Дима и Школа Волшебства

Глава 1. Утро, которое изменило все.

Дима проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкался мокрым носом ему в ухо.

— Бася, ну хватит… — пробормотал он, не открывая глаз, и попытался натянуть одеяло на голову.

Но Бася — крупный рыже-белый кот с наглой мордой и привычкой будить всех в доме ровно в семь утра — не собирался сдаваться. Он потоптался по подушке, зацепил когтем край одеяла и утробно мяукнул прямо в лицо.

— Ладно, ладно, я встал…

Дима сел на кровати и протёр глаза. Солнечный свет пробивался сквозь синие шторы с рисунком планет — мама повесила их ещё два года назад, когда Дима увлекался космосом. С тех пор увлечения менялись раз двадцать, а шторы так и остались.

Комната была небольшая, но своя — и это было главное. На втором этаже загородного дома, прямо под скатом крыши, так что потолок с одной стороны был чуть ниже, и папа, когда заходил пожелать спокойной ночи, всегда забывал об этом и стукался головой. Каждый раз.

У стены стояла кровать с потёртым деревянным изголовьем, рядом — письменный стол, заваленный всем на свете: учебники за четвёртый класс (давно пора было убрать), фломастеры без колпачков, пустая кружка из-под какао и планшет с треснувшим в углу экраном. Телефон — старенький, но рабочий — лежал на подоконнике, заряжаясь от провода, который вечно выпадал из розетки.

На полу у шкафа, свернувшись в идеальный чёрный бублик, спал Филя. Этот кот был полной противоположностью Баси: тихий, ленивый и бесконечно равнодушный ко всему, что не касалось еды. Филя мог проспать хоть до обеда, хоть до вечера, и если бы коты умели храпеть — он бы храпел.

Дима спустил ноги с кровати и нащупал тапки. Один тапок нашёлся сразу, второй, как обычно, утащил Бася куда-то под стол.

— Одиннадцать лет, — вслух сказал Дима и почему-то улыбнулся.

Сегодня ему исполнялось одиннадцать. Не то чтобы он ждал чего-то особенного — мама обещала испечь торт, папа намекал на какой-то подарок, но явно не велосипед (Дима видел, как папа прятал в гараже коробку совсем не велосипедного размера). День рождения летом — это всегда немного обидно, потому что друзья разъехались по дачам и лагерям, и большой вечеринки не соберёшь. Но Дима давно привык.

Он встал, потянулся так, что хрустнули плечи, и подошёл к окну.

За стеклом лежал их двор — не слишком большой, не слишком маленький. Забор из профлиста, грядки, на которых мама пыталась вырастить помидоры (помидоры пока проигрывали сорнякам), старая яблоня, под которой папа поставил скамейку. Дальше — дорога, за ней — поле, а за полем — лес, синеющий в утренней дымке. Обычный подмосковный пейзаж. Обычное утро. Обычный день.

Хотя нет. Не обычный. Всё-таки день рождения.

Снизу донёсся мамин голос:

— Дима! Спускайся завтракать! Блинчики стынут!

Бася, услышав слово «завтрак» (или, скорее, почуяв запах — коты на это способны), метнулся к двери и заскрёбся. Филя даже ухом не повёл.

— Иду! — крикнул Дима.

Он схватил телефон с подоконника, натянул шорты и футболку с динозавром, которую мама давно грозилась выбросить («Она тебе мала, Дим!» — «Нет, нормально!» — «У тебя пупок видно!» — «Это модно!»), и выбежал из комнаты. Бася рыжей молнией пронёсся между ног и первым слетел по лестнице.

Лестница в их доме была деревянная и скрипела на каждом шагу — особенно на третьей ступеньке снизу, которая скрипела так громко, что по ней можно было определить, кто идёт. Мама наступала осторожно, папа — тяжело, а Дима обычно перепрыгивал через неё, за что получал замечание.

Сегодня он тоже перепрыгнул.

На кухне было тепло и пахло блинчиками. Мама стояла у плиты в своём вечном фартуке с подсолнухами, переворачивая очередной блин. Папа сидел за столом с кружкой кофе и читал что-то в телефоне, щурясь — очки он опять оставил наверху.

— О, именинник! — Папа поднял голову и улыбнулся. — С днём рождения, старик!

— Какой он тебе старик, ему одиннадцать, — мама обернулась, и глаза у неё заблестели. — Малыш мой, с днём рождения!

— Мам, я не малыш, — привычно вздохнул Дима, но обнял её крепко, уткнувшись носом куда-то в плечо. Мама пахла тестом и ванилью.

— Садись, пока горячие.

Дима плюхнулся на свой стул — тот, который у окна, — и потянулся за блинчиком. Бася уже сидел рядом и гипнотизировал тарелку со сметаной немигающим взглядом. Откуда-то, видимо учуяв еду через сон и два этажа, бесшумно материализовался Филя и сел у папиных ног, изображая кота, которого не кормили как минимум неделю.

— Подарок после торта, — предупредил папа, заметив, как Дима покосился в сторону гаража.

— Я даже не думал про подарок.

— Конечно не думал, — хмыкнул папа.

Дима откусил блинчик с вареньем и посмотрел в окно. Утро было совершенно обыкновенным. Яблоня стояла на месте. Помидоры проигрывали сорнякам. Бася нагло воровал сметану, пока мама не видела.

Ничто — совсем ничто — не предвещало того, что произойдёт через два часа.

А через два часа в дверь постучат.

---

*Продолжение следует…*

Глава 2. Профессор Черемыш.

Стук был странный. Не как обычно стучат соседи или почтальон. Три коротких удара, пауза, и ещё два. Будто по какому-то ритму. Будто это что-то значило.

Дима сидел на диване в гостиной, листая ленту в планшете. Блинчики были съедены, мама мыла посуду, папа возился в гараже. Обычное утро катилось своим чередом, и ничего интересного вроде бы не намечалось до вечернего торта.

Бася среагировал первым. Вскочил, выгнул спину дугой и уставился на входную дверь. Шерсть на загривке поднялась. Филя, который спал на подлокотнике кресла, открыл один глаз, посмотрел на дверь, закрыл глаз обратно. Типичный Филя.

Мама вытерла руки полотенцем и пошла открывать.

Дима услышал, как щёлкнул замок. Потом мамин голос, удивлённый:

— Здравствуйте... а вы к кому?

А потом другой голос. Низкий, густой, совершенно не сочетающийся с тем, кого Дима увидел, когда выглянул в прихожую.

На пороге стоял человек. Маленький. Очень маленький. Может, метр тридцать, может, чуть больше. Широкий в плечах, с окладистой бородой каштанового цвета, заплетённой в короткую косичку. На нём было длинное пальто тёмно-зелёного цвета, явно не из магазина, потому что ткань переливалась как-то неправильно, будто не могла определиться с оттенком. На голове сидела шляпа, похожая на котелок, только чуть вытянутая вверх.

Он был похож на гнома. Прямо вот один в один, как в кино или в книжках. Но что-то подсказывало, что гномом он не был.

Может, дело в глазах. Глаза у него были ярко-зелёные, живые, с хитрым прищуром. Совсем человеческие.

— Добрый день, — сказал маленький человек и снял шляпу, обнажив копну густых, слегка вьющихся волос. — Меня зовут Велимир Игнатьевич Черемыш. Я профессор. Мне бы поговорить с родителями Дмитрия... — он заглянул в какую-то бумагу, которую достал из внутреннего кармана пальто, — Дмитрия Сергеевича.

Мама моргнула. Посмотрела на Диму. Посмотрела обратно на гостя.

— Это... по поводу школы? — спросила она осторожно. Видимо, решила, что речь про обычную школу, хотя какая обычная школа присылает профессоров ростом метр тридцать.

— Совершенно верно, — Черемыш расплылся в улыбке. — По поводу школы. Но не совсем обычной. Позволите войти? Разговор будет не короткий.

Мама, то ли от растерянности, то ли из вежливости, посторонилась.

Черемыш переступил порог, аккуратно вытер ноги о коврик (ботинки у него были тяжёлые, кожаные, с медными пряжками) и огляделся. Его взгляд скользнул по прихожей, задержался на вешалке, на обоях, на фотографиях в рамках на стене. На секунду он посмотрел прямо на Диму, и Дима почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страшный. Скорее... щекотный.

— А вот и Дмитрий, — сказал Черемыш мягко. — Одиннадцать лет, если не ошибаюсь? Сегодня?

— Да, — Дима кивнул, не очень понимая, что происходит.

— Замечательно. Значит, я вовремя.

Папа появился из гаража, вытирая руки тряпкой, пахнущей маслом. Увидел гостя, поднял брови, но ничего не сказал. Только переглянулся с мамой. Мама пожала плечами.

Они прошли в гостиную. Мама предложила чай, Черемыш согласился. Пока мама возилась с чайником, профессор сел в кресло, из которого пришлось согнать Филю (Филя ушёл с видом оскорблённого достоинства и лёг под стол). Бася, что удивительно, запрыгнул Черемышу на колени и замурчал. Бася никогда так не делал с чужими. Вообще никогда.

Черемыш почесал Басю за ухом, и тот замурчал ещё громче.

— Итак, — профессор принял от мамы чашку, поблагодарил кивком и посмотрел на родителей. — Я понимаю, что всё это выглядит... необычно. Маленький человек в странном пальто стучит в дверь и говорит про какую-то школу. Я бы тоже насторожился. Поэтому давайте сразу к делу.

Он отпил чаю, одобрительно хмыкнул и поставил чашку на стол.

— Ваш сын, Дмитрий, волшебник.

Тишина.

Папа посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Дима посмотрел на всех по очереди и потом на Черемыша.

— В смысле? — спросил папа.

— В прямом. Дмитрий обладает магическим даром. Это врождённая способность, она передаётся по крови, иногда через поколения. Бывает, родители самые обычные люди, а ребёнок рождается с искрой. Так бывает. Не часто, но и не так редко, как вы думаете.

— Подождите, — мама села на край дивана. — Вы серьёзно сейчас?

Черемыш вздохнул. Видимо, он слышал этот вопрос часто. Очень часто.

Он протянул руку ладонью вверх. Над его ладонью вспыхнул огонёк. Не из зажигалки, не фокус. Маленький, тёплый, золотистый огонь, который завертелся на месте, превратился в крошечную птицу, облетел комнату, задел крылом абажур и растаял в воздухе, оставив после себя запах летнего луга.

Бася даже не шевельнулся. Филя из-под стола приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Мама ахнула. Папа поставил кружку с кофе мимо стола. Кружка упала на ковёр, но никто не обратил внимания.

— Это... — начал папа.

— Магия, — закончил Черемыш. — Самая настоящая. Славянская. Древняя. Наша, родная, если хотите. Не заморская, не книжная. Та, о которой ваши прабабушки знали, но молчали.

Дима сидел с открытым ртом. Буквально. Он потом вспоминал этот момент и понимал, что выглядел, наверное, глупо, но ему было всё равно. Потому что золотая птица только что летала по его гостиной. По его обычной гостиной с обоями в цветочек и телевизором на стене.

— Я пришёл, — продолжил Черемыш, — чтобы передать приглашение.

Он достал из кармана пальто конверт. Не бумажный. Берестяной. Светлый, гладкий, с красной печатью, на которой был изображён знак, похожий на солнце с загнутыми лучами. Под знаком стояла надпись: «Коловрат. Школа Волшебства и Чародейных Наук».

— Коловрат, — повторил Черемыш, протягивая конверт Диме. — Старейшая школа магии на славянских землях. Основана, по разным источникам, то ли в девятом веке, то ли раньше. Мы сами точно не знаем, записи горели не один раз. Но школа стоит. И принимает учеников.

Дима взял конверт. Береста была тёплой на ощупь. Не как вещь, которую держали в кармане, а по-другому. Как будто живой.

Он открыл конверт и достал лист. Тоже берестяной, но тонкий, почти как бумага. Текст был написан от руки, тёмно-синими чернилами, красивым почерком с завитушками:

*«Уважаемый Дмитрий Сергеевич!*

*С радостью сообщаем, что Вы приняты в Школу Волшебства и Чародейных Наук «Коловрат» для прохождения полного курса магического обучения. Занятия начинаются 1 сентября. Список необходимых вещей и принадлежностей прилагается.*

*С почтением, Директор Школы — Яромир Петрович Дубровин».*

— Подождите, подождите, — Дима поднял голову. — Какое обучение? Какой курс? Я... я даже не знал, что я волшебник!

— Никто не знает, пока ему не скажут, — Черемыш снова улыбнулся. — Вспомни. Бывало ли так, что происходило что-то странное? Что-то, чему ты не мог найти объяснение?

Дима задумался. И вдруг вспомнил. В прошлом году, зимой, он поскользнулся на горке и должен был упасть прямо на железный бортик. Но не упал. Как будто что-то подхватило его в воздухе и мягко поставило на ноги. Он тогда решил, что ему показалось.

А ещё раньше, во втором классе. Мальчишки дразнили его, и он разозлился, сильно разозлился, и у одного из них лопнул шнурок на ботинке. Сам по себе. Просто взял и лопнул с хлопком. Все тогда удивились, но быстро забыли.

— Было, — тихо сказал Дима.

— Конечно было, — кивнул Черемыш. — Искра даёт о себе знать. Особенно когда страшно или когда злишься. Без обучения она так и будет вырываться случайно. А в Коловрате мы научим тебя управлять ею.

— Чему конкретно? — папа наконец подобрал кружку с пола и вытер пятно от кофе. — Что там преподают?

Черемыш просиял. Видимо, этот вопрос он любил.

— Основы стихийной магии. Это огонь, вода, земля, воздух. Каждый волшебник тяготеет к чему-то своему, и мы помогаем определить, к чему именно. Травничество и зельеварение, целительские науки, это очень важная часть. Рунное письмо. Защитные чары. История магии, куда же без неё. Обращение с магическими существами. Есть ещё предметы по выбору на старших курсах, но до этого далеко.

Он загибал пальцы, перечисляя, и с каждым новым предметом его глаза загорались всё ярче.

—

И самое главное. Мы учим не просто колдовать. Мы учим понимать, зачем ты колдуешь. Магия без головы и без сердца — опасная штука. В Коловрате это знают хорошо.

Дима слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Восторг? Страх? Всё вместе? Он не мог разобрать. Ладони вспотели, и он вытер их о шорты.

И тут до него дошло.

— Подождите. А школа далеко?

Черемыш чуть помедлил.

— Школа расположена... скажем так, не рядом. Это закрытая территория, скрытая от обычных глаз. Ученики живут при школе в течение учебного года.

— То есть я уеду? — голос Димы дрогнул. — Из дома? Надолго?

— Учебный год, с каникулами. На зимние праздники можно вернуться домой, на летние тоже.

Дима посмотрел на маму. Мама смотрела на него, и лицо у неё было такое, как будто она одновременно хочет обнять его и заплакать.

— Я не хочу уезжать, — сказал Дима. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Я не хочу далеко от вас.

Повисла пауза.

Черемыш поставил чашку и посмотрел на родителей долгим, серьёзным взглядом. Без улыбки, без хитрого прищура. Совсем другим лицом.

— Дмитрий, — сказал Черемыш, и голос у него стал другим. Мягким, но весомым. Как у деда, который много повидал и знает, о чём говорит. — Я понимаю тебя. Правда понимаю. Мне тоже было одиннадцать, когда за мной пришли. И я тоже не хотел уезжать. У меня была мама, был дом, был пёс по кличке Ухват. Я ревел.

Он сказал это просто, без стеснения. Дима моргнул. Сложно было представить этого крепкого бородатого человека плачущим мальчишкой.

— Но послушай меня внимательно, — продолжил Черемыш. — Дар, который в тебе живёт, он никуда не денется. Он будет расти вместе с тобой. И если его не обучить, не приручить... он начнёт вырываться сам. Не золотыми птичками. По-другому. Ты можешь случайно обидеть кого-то, кого любишь. Не потому что злой, а потому что не умеешь с этим обращаться. Это как... представь, что у тебя в кармане лежит спичка, которая может загореться в любой момент. Лучше научиться ею пользоваться, чем ждать, когда она загорится сама. Согласен?

Дима промолчал. Он не был согласен. То есть головой он понимал, что профессор говорит разумные вещи. Но внутри всё сжималось от мысли, что придётся уехать из этого дома, от мамы с её блинчиками, от папы, который стукается головой о потолок в его комнате, от Баси и Фили. От всего.

— Ладно, — Черемыш хлопнул себя по коленям и посмотрел на маму с папой. — Мне нужно поговорить с вами. Отдельно. Без Дмитрия. Есть вещи, которые я должен объяснить именно родителям.

Потом повернулся к Диме.

— Дмитрий, ты кажешься мне хорошим человеком. Поэтому скажу прямо: не подслушивай, пожалуйста. Договорились?

Дима кивнул. Горло сжалось. Он хотел сказать «хорошо», но не смог, поэтому просто кивнул ещё раз и поднялся с дивана.

Родители и Черемыш ушли на кухню. Дверь закрылась. Щёлкнул замок, хотя Дима точно помнил, что на кухонной двери не было никакого замка.

Он стоял в гостиной один. Бася сидел на ковре и смотрел на него, чуть наклонив голову. Филя спал.

Дима сел обратно на диван. Взял планшет. Открыл. Закрыл. Положил.

Он обещал не подслушивать. Он хороший мальчик. Мама всегда говорила, что Дима честный, и он этим гордился. Честные люди не подслушивают.

Минута прошла.

Две.

Тишина за дверью кухни была полной. Ни звука. Может, Черемыш наложил какое-нибудь заклинание? Может, там вообще ничего не слышно?

Дима встал и на цыпочках подошёл к двери.

«Я просто мимо иду, — сказал он себе. — В туалет. Мимо кухни. Случайно.»

Прижался ухом к двери.

Тишина.

Полная, ватная тишина, как будто за дверью не кухня, а пустота.

Он уже собирался отойти, когда что-то дрогнуло. Как будто невидимая стена на секунду стала тоньше. И он услышал. Обрывками, кусками, как радио с плохим сигналом.

Голос Черемыша, серьёзный, без тени улыбки:

— ...если не научится контролировать... последствия бывают тяжёлые... не хочу пугать, но вы должны знать...

Потом пропало.

Потом снова, чуть громче:

— ...были случаи... дети, которых не обучили вовремя... магия копится, как вода за плотиной... и когда прорывает...

Мамин голос, испуганный:

— ...это опасно для него?

Черемыш:

— ...именно поэтому... в Коловрате он будет под присмотром... лучшие наставники... мы за каждого ученика отвечаем головой...

Папин голос, глухой, напряжённый:

— ...а если мы откажемся?

Длинная пауза. Потом Черемыш, тихо, так что Дима еле разобрал:

— ...Сергей, я вам честно скажу... отказаться можно. Никто не заставляет. Но дар от этого не исчезнет. Он будет расти. К пятнадцати-шестнадцати годам... неконтролируемые выбросы... мебель, стёкла, это мелочи... бывает хуже... я видел...

Снова тишина. Стена снова стала толстой, непроницаемой.

Дима отшатнулся от двери.

Сердце колотилось. Ладони стали мокрыми. Он вытер их о шорты и сел на нижнюю ступеньку лестницы, обхватив колени руками.

Значит, это не просто школа. Не просто «хочешь — езжай, не хочешь — не надо». Его магия будет расти. Копиться. Как вода за плотиной. И когда-нибудь прорвёт.

Он вспомнил тот случай на горке. Что-то подхватило его в воздухе. Тогда это спасло от удара. А если в следующий раз оно не спасёт, а ударит? Не его, а кого-то рядом? Маму? Папу?

Бася подошёл и боднул его головой в коленку. Дима машинально погладил его и почувствовал, как в глазах защипало.

Не от страха. От того, что выбора, оказывается, не было. Точнее, выбор был, но только один правильный.

Прошло, наверное, минут двадцать. Может, полчаса. Дима не считал. Он сидел на ступеньке и гладил Басю, и думал. Про школу. Про магию. Про то, что он, оказывается, не обычный мальчик из обычного дома. И никогда не был обычным.

Дверь кухни открылась.

Первым вышел папа. Лицо у него было странное. Не испуганное, не радостное, а такое... решительное. Как бывает, когда он чинит что-то сложное в доме и говорит: «Ладно, разберёмся».

За ним мама. Глаза красные. Плакала. Но улыбается. Через силу, но улыбается.

Черемыш вышел последним. Увидел Диму на ступеньке и чуть прищурился. Посмотрел на него долгим взглядом. Наверное, понял, что Дима слышал. Но ничего не сказал.

Мама села рядом, обняла его одной рукой.

— Дим, — начала она и запнулась. Откашлялась. — Дим, мы с папой поговорили. И... мы думаем, что тебе нужно поехать.

— Мам...

— Подожди. Послушай. Мы не отдаём тебя насовсем. Ты будешь приезжать на каникулы. Мы будем писать. Велимир Игнатьевич сказал, что у них есть способы связи, не телефон, но что-то похожее. Мы не потеряем друг друга, слышишь?

Папа сел с другой стороны. Положил тяжёлую руку Диме на плечо.

— Старик, — сказал он тихо. — Я тебе так скажу. Если бы мне в одиннадцать лет предложили поступить в школу волшебства, я бы всё отдал. Это шанс. Настоящий. Таких не бывает два раза.

— А коты? — спросил Дима, и голос дрогнул.

— Коты будут тебя ждать, — мама прижала его крепче. — Бася и Филя никуда не денутся. И мы никуда не денемся.

Дима опустил голову. Посидел так. Потом поднял.

— Ладно, — сказал он. — Я поеду.

Мама всхлипнула и обняла его обеими руками. Папа сжал плечо сильнее.

Черемыш деликатно отвернулся и почесал Басю за ухом.

Когда обнимания закончились и мама вытерла глаза, а папа откашлялся и сделал вид, что у него просто запершило в горле, Черемыш снова сел в кресло и достал из кармана записную книжку. Маленькую, в кожаном переплёте, с закладкой из серебряной ленты.

— Значит, так, — сказал он деловым тоном. — До первого сентября у нас есть время. Но подготовиться нужно заранее. Дмитрию понадобятся вещи. Учебники, инструменты, кое-что из одежды. Всё это не продаётся в обычных магазинах, сами понимаете.

— И где это покупать? — спросил папа.

— Я помогу. Давайте договоримся так: в последнюю неделю августа я приду к вам снова. Сюда, к дому. И мы вместе с Дмитрием отправимся за покупками. Там есть место... но об этом потом. Всему своё время.

Он записал что-то в книжке, захлопнул её и убрал в карман.

— А деньги? — мама спросила осторожно. — Это всё стоит... наверное, дорого?

— Об этом не переживайте, — Черемыш махнул рукой. — У школы есть фонд для учеников. Всё необходимое будет. Никто не останется без учебников из-за денег, это не тот случай.

Мама выдохнула. Папа тоже.

И тут Черемыш посмотрел на Диму. Хитро. С тем самым прищуром, который был в начале.

— А теперь, — сказал он, — хватит серьёзных разговоров. У кого-то тут день рождения, если я правильно помню.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами.

Из его ладони посыпались искры. Не опасные, мягкие, как светлячки. Они разлетелись по комнате, кружась, и каждая оставляла за собой тонкий золотистый след. Искры сложились в слова, висящие в воздухе:

«С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДМИТРИЙ!»

Буквы мерцали, переливались и медленно рассыпались на сотни крошечных звёздочек, которые оседали на мебель, на ковёр, на Басину шерсть. Бася чихнул. Филя открыл оба глаза, посмотрел на звёздочки, попытался поймать одну лапой, промахнулся и снова уснул.

Мама засмеялась. По-настоящему, легко, как будто не плакала десять минут назад.

Папа покачал головой и улыбнулся.

— Ну вы даёте, Велимир Игнатьевич.

— Это так, баловство, — Черемыш подмигнул Диме. — В Коловрате ты научишься вещам посерьёзнее. Но иногда баловство тоже нужно. Для настроения.

Он поднялся с кресла, надел шляпу и протянул папе руку. Папа пожал. Потом маме. Мама, неожиданно для всех, вместо рукопожатия обняла маленького профессора. Черемыш слегка покраснел, но не отстранился.

Потом подошёл к Диме.

— Последняя неделя августа. Жди. И ничего не бойся.

Дима кивнул. Горло снова сжалось, но на этот раз не от страха.

Черемыш вышел за дверь, шагнул на крыльцо и обернулся.

— Да, забыл. Коты у вас замечательные. Особенно рыжий. В нём, между прочим, тоже кое-что есть. Но это уже другая история.

И зашагал по дорожке к калитке.

Дима стоял на пороге и смотрел ему вслед. Маленькая фигура в зелёном пальто дошла до конца улицы, свернула за угол и пропала. Не «скрылась за домом», а именно пропала. Раз, и нет.

Дима закрыл дверь.

На ковре в гостиной всё ещё мерцали маленькие золотые звёздочки. Бася сидел посреди них и умывался, похожий на рыжего кота из сказки.

Глава 3. Перед началом приключений.

Лето после дня рождения тянулось странно. Вроде бы ничего не изменилось. Тот же дом, тот же двор, те же грядки с помидорами, которые мама наконец победила, и они даже начали краснеть. Тот же забор, та же яблоня, та же скамейка. Но Дима смотрел на всё это другими глазами. Как будто кто-то повернул невидимый рычажок у него в голове, и мир стал чуть шире, чуть глубже, чуть непонятнее.

Первую неделю после визита Черемыша он ходил как во сне. Брал в руки планшет, открывал, смотрел на экран и не мог понять, зачем ему видео про майнкрафт, когда в реальности существует настоящая магия. Настоящая. Он видел золотую птицу. Он видел буквы из искр. Он держал в руках берестяной конверт, который до сих пор лежал на столе в его комнате и был тёплым. Всегда тёплым, в любое время суток.

Иногда по ночам он доставал конверт и просто держал в ладонях. Сидел на кровати, слушал, как за окном стрекочут кузнечики, и думал. Мысли были разные. То восторженные, то тревожные, то совсем детские и глупые. «А вдруг я приеду, и окажется, что я самый бездарный ученик? А вдруг я не смогу? А вдруг все будут смеяться?»

А потом: «Но ведь птица. Золотая птица летала по гостиной. Это было. Это правда было.»

Родители старались вести себя как обычно. Мама готовила, поливала грядки, ругалась на кротов, которые рыли ходы по всему участку. Папа чинил забор, возился в гараже, смотрел футбол по вечерам. Они не говорили про школу. Почти совсем не говорили. Иногда Дима ловил мамин взгляд, долгий, задумчивый, с какой-то грустинкой на дне, и понимал, что она думает о том же, о чём и он. Но она быстро отворачивалась и спрашивала что-нибудь обычное, типа «будешь компот?» или «ты носки в стирку кинул?».

Папа пару раз начинал разговор и обрывал на полуслове. Скажет: «Дим, вот когда ты...» — и замолчит. Покашляет. Скажет: «Ладно, потом». И уйдёт в гараж.

Они берегли друг друга. Все трое. Как будто договорились без слов: давайте просто проживём это лето. Обычное, нормальное, домашнее лето. Последнее такое.

Бася вёл себя странно.

Нет, не так. Бася вёл себя очень странно.

Раньше он был просто нахальным рыжим котом. Воровал сметану, будил в семь утра, скидывал вещи со стола для развлечения. Типичное кошачье поведение, ничего сверхъестественного.

Но после визита Черемыша что-то сдвинулось.

Началось с мелочей. Дима заметил, что Бася стал смотреть на него по-другому. Не как кот на хозяина, а как... ну, сложно объяснить. Как будто он понимал. Не просто «пора кушать» или «почеши пузо», а по-настоящему понимал. Дима сидит грустный, думает про отъезд, и Бася приходит, ложится рядом, кладёт голову ему на колено и тихо-тихо мурчит. Не требовательно, не нагло, а утешительно. Как будто говорит: «Я тут. Не переживай.»

Потом Дима стал замечать другое. Бася начал реагировать на слова. Не на «кис-кис» и «кушать», это любой кот умеет. А на обычные фразы. Дима скажет: «Бась, принеси мяч», и Бася идёт, находит мяч и приносит. Не сразу, не каждый раз, но достаточно часто, чтобы это перестало быть совпадением.

Однажды вечером Дима читал список предметов из берестяного конверта (он перечитывал его раз в десятый, наверное) и вслух произнёс: «Интересно, что такое рунное письмо». Бася, лежавший на подоконнике, поднял голову и посмотрел на него таким взглядом... Дима мог поклясться, что кот хотел ответить. Хотел, но не мог. Или мог, но не считал нужным. С Басей никогда не знаешь.

Черемыш ведь сказал тогда, на пороге: «В рыжем тоже кое-что есть». Дима всё чаще думал об этих словах.

Филя при этом оставался Филей. Чёрный бублик на кресле. Спал, ел, опять спал. Иногда выходил на крыльцо, щурился на солнце, зевал во всю пасть и уходил обратно спать. Его не волновала магия, школы волшебства, судьбы мира и прочие глупости. Его волновал ужин. И чтобы никто не занимал его кресло.

Дима любил Филю за это. За то, что хоть кто-то в этом доме остался абсолютно нормальным.

А потом начались выбросы.

Первый случился в середине июля. Дима сидел во дворе под яблоней и пытался дозвониться Лёхе, лучшему другу, который уехал в лагерь. Связь не ловила. Дима злился, тыкал в экран, злился ещё больше. И телефон завис. Экран пошёл рябью, как старый телевизор, а потом вдруг стал показывать что-то странное. Не приложения, не контакты. Картинку. Лес, густой, тёмный, с огромными деревьями, между которыми мерцали огоньки. Картинка была живой. Деревья качались, огоньки двигались. Длилось это секунд пять, потом экран погас и телефон перезагрузился как ни в чём не бывало.

Дима просидел с телефоном в руках минут десять, не двигаясь. Потом тихо сказал: «Ничего себе». Бася, лежавший рядом в тени, согласно мяукнул.

Второй случай был в начале августа. Мама попросила полить грядки, и Дима тащил тяжёлую лейку от колонки к помидорам. Лейка была здоровая, литров на десять, и Дима пыхтел и ругался под нос. В какой-то момент он подумал: «Вот бы она сама летела». И лейка стала легче. Не невесомой, но заметно легче, как будто кто-то взял на себя половину веса. Дима от неожиданности остановился, и лейка тут же потяжелела обратно. Он попробовал ещё раз. Подумал, сосредоточился. Ничего. Лейка как лейка, тяжеленная.

Но он точно не придумал. Она была легче. Секунд на пять, но была.

Третий случай напугал его по-настоящему.

Это было в середине августа. Дима поздно вечером лежал в кровати и читал книжку. За окном начиналась гроза. Небо потемнело, ветер гнул яблоню, первые капли застучали по стеклу. Дима грозы не боялся, но эта была какая-то неправильная. Тяжёлая. Воздух давил на виски, и в комнате стало трудно дышать.

А потом ударила молния. Близко, где-то за полем. Грохот был такой, что дом вздрогнул. И в этот момент все вещи на столе Димы подпрыгнули. Фломастеры, кружка, учебники, планшет. Подпрыгнули сантиметров на десять и упали обратно. Кружка скатилась на пол и разбилась.

Мама прибежала на грохот. Дима сказал, что уронил кружку. Мама поворчала, собрала осколки и ушла. Дима лежал в темноте и слушал, как колотится сердце. Бася запрыгнул на кровать, лёг ему на грудь и замурчал. Тяжёлый, тёплый, живой. Сердце постепенно успокоилось.

В ту ночь Дима понял. По-настоящему, окончательно понял.

Черемыш был прав. Магия копится. Она живёт в нём, и она растёт. И если он не научится ей управлять, в следующий раз подпрыгнут не фломастеры. В следующий раз может быть что-то такое, о чём страшно думать.

Ему нужно в Коловрат.

Не потому что его уговорили. Не потому что родители решили. А потому что он сам это понял. Своей головой, своим опытом, своими подпрыгнувшими фломастерами.

Дни после этого потекли быстрее. Дима стал спокойнее. Перестал маяться и грустить. Даже начал с любопытством перечитывать список предметов из конверта, пытаясь представить, как выглядит урок стихийной магии или что делают на рунном письме. Стал больше гулять. Ходил в лес за домом, сидел на поваленной берёзе, слушал птиц и иногда, когда был уверен, что никто не видит, вытягивал руку ладонью вверх и пытался повторить то, что делал Черемыш. Огонёк не появлялся. Ни разу. Но один раз ему показалось, что воздух над ладонью чуть дрогнул. Может, показалось. А может, и нет.

Бася ходил за ним по пятам. Вообще везде. В лес, во двор, на второй этаж, обратно. Сидел рядом и наблюдал. Иногда казалось, что кот одобряет. А иногда, что переживает. Трудно сказать точно, потому что морда у Баси была устроена так, что всегда выглядела немного нахальной, даже когда он волновался.

За неделю до конца августа, вечером, Дима спустился в гостиную.

Мама с папой сидели на диване и смотрели какой-то сериал. Филя спал у мамы на коленях. Бася сидел на спинке дивана и делал вид, что тоже смотрит.

Дима сел в кресло напротив. Помолчал. Потом сказал:

— Мам, пап. Мне надо вам кое-что рассказать.

Мама взяла пульт и выключила телевизор. Папа повернулся к нему.

— Помните, я разбил кружку в грозу?

— Ну?

— Я её не ронял. Она сама упала. Все вещи на столе подпрыгнули. Сами. Из-за меня.

Мама побледнела, но ничего не сказала.

— И ещё. Лейка, которой я грядки поливал. Она стала легче, когда я об этом подумал. На несколько секунд, но стала. И телефон... он показывал лес. Живой лес, с огоньками. Я его не включал, оно само.

Он замолчал. В комнате было тихо. Филя мурчал во сне.

— Я не рассказывал, потому что не хотел вас пугать, — добавил Дима. — Но сейчас подумал, что нечестно молчать. Вы же волнуетесь. И я волнуюсь. Но теперь я... я правда хочу поехать. В Коловрат. Не потому что вы так решили, а потому что сам понял.

Он посмотрел на папу.

— Пап, ты был прав тогда. Это шанс. По-настоящему крутой шанс. Научиться тому, что никто вокруг не умеет. Я ведь волшебник. Это же... это же круто, если подумать. Просто раньше мне было страшно, а теперь не так страшно. Ну, может, немножко. Но я хочу попробовать.

Папа молчал. Потом встал, подошёл к Диме и обнял. Крепко, по-мужски, одной рукой за плечи.

— Горжусь тобой, старик, — сказал он хрипло.

Мама подошла, обняла обоих и заплакала. Но в этот раз Дима почувствовал, что слёзы не грустные. Или не только грустные. Там было ещё что-то. Гордость, наверное.

Филя, которого согнали с колен, обиженно мяукнул и ушёл на кухню.

---

Последняя неделя августа наступила.

Понедельник. Дима проснулся рано, сам, без Баси. Оделся, спустился вниз, сел у окна в гостиной. Ждал. Смотрел на дорожку от калитки до крыльца. Каждый шорох, каждый звук за забором заставлял его вздрагивать.

Никто не пришёл.

Вторник. То же самое. Дима старался не показывать, что нервничает, но мама видела. Конечно видела, мамы всегда видят. Она ничего не говорила. Просто положила ему двойную порцию за обедом и погладила по голове, когда он выходил из кухни.

Среда. Дима не выдержал и достал берестяной конверт. Перечитал приглашение в десятый, нет, в двадцатый раз. «Занятия начинаются 1 сентября». Первое сентября через пять дней. Черемыш обещал прийти на последней неделе. Неделя идёт. Где он?

На конверте не было ни адреса, ни телефона, ни даже намёка на то, как связаться со школой. Просто печать с солнцем и подпись директора. Всё.

Четверг. Дима сидел на крыльце с утра до вечера. Бася сидел рядом. Оба молчали. Оба смотрели на калитку.

Мимо прошла соседка, тётя Люда, с собакой. Проехал грузовик. Пробежали чьи-то дети. Профессор не пришёл.

Вечером папа вышел на крыльцо, сел рядом.

— Может, задержался, — сказал он. — Мало ли. Дела.

— Какие дела?

— Откуда я знаю? Волшебные, наверное.

Дима не улыбнулся.

— А если он не придёт вообще?

Папа помолчал.

— Придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Это был слабый аргумент, и оба это понимали.

Пятница. Четыре дня до первого сентября. Напряжение в доме можно было резать ножом. Мама готовила. Когда мама нервничает, она готовит. К обеду на столе стояли борщ, котлеты, пирог с капустой и зачем-то два салата. Есть это всё было некому, но мама продолжала готовить, потому что руки должны быть заняты, иначе она начнёт думать, а думать сейчас было невыносимо.

Папа чинил в гараже что-то, что не нуждалось в починке. Дима слышал, как он гремит инструментами, роняет их и тихо ругается. Тоже нервничает. Просто по-своему.

Дима лежал на кровати и смотрел в потолок. Бася лежал рядом и тоже смотрел в потолок. Филя спал на стуле. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно.

Вечером Дима попытался уснуть и не мог. Ворочался, мял подушку, пинал одеяло. В голове крутились мысли, одна хуже другой. «Он не придёт. Это был розыгрыш. Нет никакой школы. Нет никакого Коловрата. Черемыш был сумасшедший фокусник, а мы повелись.»

Потом другая мысль, ещё хуже: «Школа есть. Но они передумали. Я им не подхожу. Искра слишком слабая. Или слишком сильная. Или ещё что-то не так.»

Бася боднул его в щёку и замурчал. Дима прижал кота к себе и наконец провалился в сон.

Суббота. Три дня до первого сентября.

Этот день начался плохо.

Точнее, он начался с кошмара.

Дима видел сон. Сначала обычный, бессмысленный, как бывает. Школьный коридор, почему-то с красными стенами, кто-то бежит, кто-то смеётся. А потом коридор исчез, и Дима оказался в темноте.

Не в комнате без света. Не на улице ночью. В настоящей темноте. Густой, тяжёлой, давящей со всех сторон. Она была живой. Дима чувствовал, как она дышит. Медленно, глубоко, с присвистом, как огромное спящее животное.

А потом в темноте открылись глаза.

Два глаза. Далеко, высоко, как два окна в чёрной стене. Не красные, не жёлтые. Белые. Мертвенно-белые, без зрачков, без радужки. Просто два белых пятна в кромешной черноте.

И голос. Даже не голос. Шёпот. Но такой, от которого хотелось закричать и проснуться. Шёпот шёл отовсюду: сверху, снизу, из-за спины, изнутри.

«Я знаю о тебе, мальчик.»

Дима хотел бежать. Ноги не двигались. Хотел закричать. Рот не открывался.

«Я уже иду.»

Белые глаза стали ближе. Темнота сгустилась. Воздух стал ледяным. Дима почувствовал, как что-то холодное коснулось его лица, его лба, как мёртвые пальцы, как...

Мокрый нос ткнулся ему в щёку.

Дима распахнул глаза и сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что было слышно. Футболка промокла от пота. Руки тряслись.

Бася сидел перед ним на подушке и внимательно смотрел прямо в глаза. Потом наклонился и снова ткнулся носом, на этот раз в нос Диме. Мокрый, холодный кошачий нос. Самая реальная вещь на свете.

— Бася, — выдохнул Дима. — Бася...

Кот муркнул. Тихо, коротко. «Я тут. Всё нормально. Проснулся. Дыши.»

Дима сел на краю кровати и потёр лицо ладонями. Сон уже уходил, рассыпался, как это бывает с кошмарами при свете дня. Но ощущение осталось. Холод на лбу. Белые глаза. И шёпот.

«Я знаю о тебе, мальчик.»

Он помотал головой. Хватит. Просто дурной сон. Нервы, ожидание, вот и приснилась ерунда. Всё.

За окном было солнечное утро. Обычное августовское утро. Птицы поют, яблоня шелестит, где-то далеко тарахтит газонокосилка.

Снизу донёсся мамин голос:

— Дима! Вставай! Блинчики!

Дима выдохнул. Блинчики. Мама. Дом. Всё на месте. Всё хорошо.

Он натянул шорты и ту самую футболку с динозавром (мама так и не выбросила, только смирилась), подхватил Басю подмышку и пошёл вниз. Бася не сопротивлялся. Обычно он терпеть не мог, когда его таскали, но сегодня позволил. Как будто понимал, что Диме нужно держать что-то тёплое и живое.

На кухне пахло блинчиками и кофе. Мама стояла у плиты в фартуке с подсолнухами, папа сидел за столом. Филя лежал на своём стуле и созерцал миску с кормом, решая, стоит ли ради неё вставать.

Дима сел на свой стул. Мама поставила перед ним тарелку. Блинчики, сметана, варенье. Как в день рождения. Как всегда.

— Ты бледный, — сказала мама, внимательно посмотрев на него. — Плохо спал?

— Нормально, — соврал Дима. — Просто жарко было ночью.

Мама не поверила. Но не стала допытываться. Только положила ему лишний блинчик.

Папа молча пил кофе и смотрел в телефон. Очки он опять оставил наверху. Щурился.

Дима откусил блинчик. Тёплый, мягкий, с малиновым вареньем. Кошмар отступил ещё на шаг. Белые глаза потускнели, шёпот стих. Тут, на этой кухне, с мамой и папой, с Басей и Филей, с блинчиками и запахом кофе, никакая темнота не могла его достать.

Он жевал и думал, что надо бы рассказать про сон Черемышу. Если тот вообще придёт. Если...

Три удара. Пауза. Два удара.

Дима замер с блинчиком во рту.

Мама замерла с лопаткой над сковородой.

Папа поднял голову от телефона.

Три удара. Пауза. Два удара.

Так стучал только один человек.

Бася спрыгнул со стула и побежал к двери. Филя открыл один глаз, оценил обстановку и закрыл обратно.

Дима посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Папа посмотрел на Диму.

— Ну, — сказал папа тихо. — Кажется, пора.

---

*Продолжение следует...*

Глава 4. Берёзовый рынок.

Дима вскочил из-за стола так быстро, что чуть не опрокинул тарелку с блинчиками. Бася уже скрёбся у входной двери, мяукая требовательно и громко.

Папа встал, одёрнул футболку и пошёл открывать.

На пороге стоял Черемыш. Тот же, но не совсем. Пальто зелёное, шляпа-котелок, борода косичкой. Всё как в прошлый раз. Но лицо изменилось. Осунулось, побледнело. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. А левая рука была обмотана чем-то вроде бинта, только бинт был не белый. Серебристый. И слабо мерцал, как будто внутри ткани тлели крошечные угольки.

— Здравствуйте, — сказал Черемыш. Голос был бодрый, но Дима заметил, как профессор чуть покачнулся на пороге, а потом выпрямился, будто поймал себя на слабости и разозлился.

— Велимир Игнатьевич! — мама выглянула из-за папиного плеча. — Мы уже волновались! Проходите, чай...

— Благодарю, Елена Павловна, но не сегодня, — Черемыш покачал головой. — Времени в обрез. Простите, что задержался. Были обстоятельства.

Его взгляд скользнул по собственной забинтованной руке. Быстро, почти незаметно. Но Дима заметил.

— Что с рукой? — спросил он.

Черемыш посмотрел на него. Секунду помедлил, как будто решал, сколько можно сказать.

— Столкнулся кое с чем в дороге. Бывает. Ничего опасного, просто... скажем так, есть в наших лесах вещи, которые не любят, когда через них ходят. Подробнее расскажут в школе, на защитных чарах. Там целый раздел про это.

Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Серебристый бинт на руке мерцнул ярче, и Черемыш машинально прикрыл его полой пальто.

Дима хотел спросить ещё, но профессор уже перешёл к делу.

— Значит так. У нас примерно два часа. Этого хватит, чтобы купить всё по списку, если не будем отвлекаться. Дмитрий, одевайся. Что-нибудь удобное, в чём не жалко ходить, там бывает пыльно. И обувь нормальную, не шлёпанцы.

Дима метнулся наверх. Натянул джинсы, кроссовки, ту самую футболку с динозавром (мама крикнула снизу: «Надень нормальную!», но он уже бежал обратно). Схватил рюкзак на всякий случай. Берестяной конверт сунул во внутренний карман. Бася попытался запрыгнуть в рюкзак, Дима аккуратно вытащил его и поставил на пол.

— Не сегодня, Бась. Я вернусь.

Кот посмотрел на него тяжёлым взглядом. Не обиженным. Серьёзным. Как будто хотел сказать что-то важное, но промолчал. Потом отвернулся и ушёл на подоконник.

Дима сбежал вниз, перепрыгнув через третью скрипучую ступеньку.

На крыльце Черемыш разговаривал с родителями. Папа стоял, скрестив руки на груди, мама теребила край фартука.

— Два часа, — повторил Черемыш. — Вернёмся сюда же, к порогу. Не волнуйтесь. С ним ничего не случится, пока он со мной.

— А с вами ничего не случится? — папа кивнул на забинтованную руку.

Черемыш усмехнулся.

— Сергей Андреевич, я тридцать лет вожу детей на Берёзовый рынок. Ни одного не потерял. Рука заживёт. Это просто царапина.

Серебристый бинт мерцнул, словно не согласился со словом «царапина».

— Ну что, готов? — Черемыш повернулся к Диме.

— Готов.

— Тогда встань рядом. Вплотную. И не отпускай мою руку, пока не скажу.

Дима встал рядом. Черемыш протянул правую руку, и Дима взял её. Ладонь у профессора была сухая, тёплая и крепкая. Неожиданно крепкая для такого маленького человека.

А потом Черемыш поднял левую руку, ту самую, забинтованную, и сделал движение. Не взмах. Скорее плавный жест, как будто рисовал в воздухе невидимый круг.

И тут мама увидела.

На указательном пальце левой руки, поверх серебристого бинта, блеснуло кольцо. Широкое, золотое, с узором, похожим на переплетённые корни или ветви. В тот миг, когда Черемыш завершил жест, кольцо вспыхнуло. Ярко, горячо, так что на секунду стало больно смотреть. Золотой свет разлился от кольца по пальцам, по руке, по воздуху вокруг.

Мама ахнула.

Папа шагнул вперёд.

А Дима и Черемыш исчезли.

Просто исчезли. Были на крыльце, и нет их. Только воздух чуть качнулся, как бывает в жару над асфальтом, и запахло берёзовой корой.

Мама стояла, прижав ладонь корту. Папа стоял рядом. Оба смотрели на пустое крыльцо.

— Два часа, — сказал папа наконец. — Он сказал, два часа.

— Я слышала, — тихо ответила мама.

— Пойдём подождём внутри.

— Я лучше здесь постою.

— Лен.

— Серёж, я здесь постою.

Папа вздохнул и встал рядом.

---

Перемещение оказалось похожим на то, как если бы тебя засосало в гигантский пылесос. Только без звука. Мир вокруг размазался, стал полосами света, закрутился. Дима зажмурился. Желудок подскочил к горлу, потом упал обратно. В ушах зазвенело, хлопнуло, и всё кончилось.

— Можешь открыть глаза, — сказал Черемыш.

Дима открыл.

И забыл, как дышать.

Они стояли на узкой улочке, мощённой старым кирпичом. По обеим сторонам тянулись ряды. Не магазины, не торговые центры. Ряды. Прилавки под деревянными навесами, маленькие лавочки с резными вывесками, палатки из грубого полотна, раскрашенные яркими узорами. Красное, синее, золотое, зелёное. Всё пёстрое, шумное, живое.

Людей было много. Они ходили, толкались, торговались, спорили, смеялись. Но не все из них были людьми.

Справа от Димы, за прилавком с горой яблок такого размера, что каждое не поместилось бы на ладони, стояла женщина. Вроде бы обычная, в платке и сарафане. Но кожа у неё была зеленоватая, а из-под платка торчали пряди, похожие не на волосы, а на речную траву. Она перебирала яблоки длинными пальцами с перепонками и напевала что-то тихое, мелодичное, от чего яблоки на прилавке начинали едва заметно светиться.

— Русалка, — шёпотом сказал Дима.

— Речница, если быть точным, — поправил Черемыш. — Русалка это простонародное. Они не любят, когда их так называют. Запомни на будущее.

Слева от них располагалась лавочка поменьше, полутёмная, заваленная пучками трав, связками кореньев и склянками с жидкостями всех цветов. За прилавком сидело существо, при виде которого Дима остановился. Маленькое, сгорбленное, с длинным носом и мохнатыми ушами, торчащими в стороны. Глаза огромные, жёлтые, как у совы. На голове что-то вроде гнезда из мха и веточек. Существо перетирало в ступке что-то бурое и бормотало себе под нос, не обращая ни на кого внимания.

— Кикимора, — сказал Черемыш, проследив за взглядом Димы. — Болотная. Лучший травник на всём рынке. Зелья у неё отменные, но характер тяжёлый. Не пялься, обидится.

Дима отвёл глаза, хотя отводить их не хотелось вообще. Хотелось стоять и смотреть. На всё сразу.

Рынок был огромный. Улочка уходила вперёд и разветвлялась, как дерево, на десятки переулков и тупичков. Над головой между крышами лавочек были натянуты верёвки, на которых сушились какие-то травы и висели бумажные фонарики. Фонарики светились сами по себе, без огня, мягким тёплым светом, хотя на улице был ясный день.

А в небе...

Дима задрал голову и замер.

В небе над рынком летали птицы. Десятки, может, сотни. Но не обычные. Среди них были и обычные голуби, и вороны, и какие-то мелкие пёстрые пичужки, которых Дима не мог опознать. Но между ними носились другие. Бумажные самолётики. Маленькие, белые, сложенные из бумаги или бересты. Они летели целеустремлённо, как настоящие птицы, ныряли между крышами, обгоняли голубей и исчезали в переулках.

— Это почта, — объяснил Черемыш. — Голубиная и бумажная. Голуби для длинных писем, самолётики для коротких записок. Быстро, надёжно, не перехватишь. Каждый самолётик знает, кому лететь. Заколдован на адресата. Если чужой поймает, бумага станет чистой.

— Круче телеграма, — выдохнул Дима.

— Чего?

— Неважно.

Черемыш усмехнулся и двинулся вперёд, ловко лавируя между людьми и нелюдьми. Дима пошёл за ним, стараясь не отставать и одновременно пытаясь разглядеть всё вокруг. Получалось плохо. Глаза разбегались.

Вот прилавок с овощами. Но какими овощами. Морковь размером с руку, свёкла, которая переливалась изнутри багровым светом, пучки зелени, от которой шёл пар, хотя она лежала на открытом воздухе. Тыквы, огромные, оранжевые, одна из которых тихо гудела, как трансформаторная будка. Продавец, дородный мужик в вышиванке, нахваливал товар зычным басом:

— Налетай ! Репа-скороспелка, посадишь с утра, к обеду выросла! Капуста-тихоня, ни один заяц не найдёт! Чеснок-сторожевой, от любой хвори и от тёщи!

Дима хихикнул. Черемыш потянул его за рукав дальше.

— Потом поглазеешь. Сначала дело.

Они свернули в переулок, поуже и потише. Здесь лавочки стояли плотнее, вывески были скромнее, а товар серьёзнее. Над одной дверью висела табличка: «Скобяные и Рунные Принадлежности. Ерофеич и Сыновья. С 1637 года». Над другой: «Одежда для учеников. Кроим по мерке, штопаем по совести». Над третьей просто: «Книги». Без имени, без года. Просто «Книги».

— Начнём с одежды, — сказал Черемыш.

Они вошли в лавку.

Внутри было тесно и пахло льном. Вдоль стен стояли рулоны ткани, на вешалках висели мантии, рубахи, накидки. За прилавком сидела пожилая женщина с седыми волосами, собранными в высокий узел, и вязала. Спицы двигались сами, без помощи рук. Женщина просто сидела, сложив ладони на коленях, а спицы мелькали в воздухе, и клубок шерсти подпрыгивал на полу, разматываясь ровно настолько, насколько нужно.

— Здравствуй, Велимир, — сказала она, не поднимая глаз. — Новенький?

— Здравствуй, Пелагея Фоминична. Новенький. Первый курс, стандартный набор.

Пелагея наконец посмотрела на Диму. Взгляд у неё был острый, оценивающий, как у портнихи, которой не нужна мерная лента, чтобы определить размер.

— Худой, — сказала она. — Вырастет за год. Буду шить с запасом.

Она встала, подошла к Диме, обошла его кругом. Ничего не измеряла. Просто смотрела. Потом щёлкнула пальцами, и с полки слетели три рулона ткани. Тёмно-серая, белая и тёмно-красная. Ножницы поднялись с прилавка сами по себе и повисли в воздухе, ожидая команды.

— Через полчаса будет готово, — сказала Пелагея. — Зайдёте на обратном пути. И скажи мальчику, чтобы не вертелся, мне нужно запомнить фигуру.

Дима замер. Стоял, не дыша, пока ножницы в воздухе начали резать ткань сами, быстро, точно, без единой ошибки. Обрезки падали на пол и тут же сворачивались в аккуратные рулончики, будто извиняясь за беспорядок.

— Всё, можешь идти, — махнула Пелагея. — Спицы, двадцать второй ряд.

Спицы, висевшие в воздухе без дела, встрепенулись и застучали снова.

На улице Дима выдохнул.

— Она даже мерки не сняла.

— Пелагея шьёт семьдесят лет, — сказал Черемыш. — Ей не нужны мерки. Она видит. Понимает ткань, понимает тело. Лучший портной на рынке. Мантии от неё носятся по десять лет и не рвутся. Ну, если специально не рвать, конечно. А мальчишки на первом курсе умудряются рвать всё.

Он сказал это с такой интонацией, что Дима понял: Черемыш и сам когда-то рвал мантии на первом курсе.

Следующей была лавка с вывеской «Книги».

Внутри оказалось больше, чем снаружи. Намного больше. Дима переступил порог и оказался в помещении размером с небольшой спортзал, хотя снаружи лавка выглядела как чулан. Стены от пола до потолка были заставлены полками, а полки забиты книгами. Толстыми, тонкими, огромными, крошечными. В кожаных переплётах, в берестяных обложках, в холщовых чехлах. Некоторые книги лежали смирно. Другие нет. Одна толстая книга в бордовом переплёте тихо ворчала, как недовольная собака. Другая, тоненькая, в голубой обложке, пыталась улететь с полки и была привязана за корешок верёвочкой.

За прилавком никого не было. Зато на прилавке сидел кот. Огромный, серый, полосатый. Он посмотрел на Диму, потом на Черемыша, потом зевнул и спрыгнул куда-то за стеллажи.

— Кот тут вместо продавца? — спросил Дима.

— Кот тут вместо каталога, — ответил Черемыш. — Он знает, где какая книга. Эй, Тихон! Набор для первого курса Коловрата!

Из-за стеллажей донеслось утробное мяуканье. Потом шуршание. Потом на прилавок одна за другой стали прилетать книги. Не падать, а именно прилетать, мягко, аккуратно, укладываясь в ровную стопку. Пять, шесть, семь штук.

Дима прочитал корешки.

«Основы стихийной магии. Ступень первая.» Автор — Г.Д. Огнев.

«Травы, коренья и зелья. Учебник для начинающих.» Автор — П.П. Муромец.

«Рунное письмо. От азов до первого слова.» Автор не указан, только значок, похожий на молнию.

«Защитные чары. Теория и начальная практика.» Автор — Е.В. Щитова.

«История магии славянских земель. Том первый.» Авторов было трое, и фамилии были такие длинные, что Дима не стал читать.

«Магические существа. Определитель для учащихся.» С картинками, судя по толщине.

И последняя, самая тоненькая: «Кольцо и Искра. Пособие для первокурсников.»

Дима потянулся к ней.

— Что это?

— Самый важный учебник, — сказал Черемыш серьёзно. — Про кольцо. Прочитаешь до начала занятий. Обязательно.

— Про какое кольцо?

Черемыш поднял левую руку. Серебристый бинт сполз чуть выше, и Дима снова увидел золотое кольцо на указательном пальце. Узор из переплетённых ветвей. Тёплый блеск.

— У каждого волшебника есть кольцо, — сказал Черемыш. — Это проводник. Без него магия дикая, неуправляемая. Помнишь свои выбросы? Фломастеры, лейка, телефон? Это искра без кольца. Сырая сила, которая идёт куда хочет. Кольцо направляет. Фокусирует. Превращает хаос в инструмент. Ты получишь своё на первом занятии в школе.

— На указательный палец?

— Всегда на указательный. Правой или левой руки, зависит от волшебника. Школа определит.

Дима посмотрел на свои руки. Обычные руки одиннадцатилетнего мальчика. Худые, загорелые, с царапиной на костяшке от того, что неудачно залез на яблоню неделю назад. Скоро на одном из этих пальцев будет кольцо. Настоящее. Волшебное.

У него закружилась голова. Не от страха. От масштаба.

Серый кот Тихон вернулся на прилавок, сел на стопку книг и посмотрел на Диму с выражением «будешь покупать или как?». Черемыш расплатился. Не деньгами, не обычными. Он достал из кармана горсть монет, тяжёлых, тускло-серебряных, с узором. Положил на прилавок. Тихон пересчитал монеты лапой, подвинул одну обратно (сдача, видимо) и снова зевнул.

Книги сами сложились в стопку и перевязались бечёвкой. Дима сунул их в рюкзак. Рюкзак стал неожиданно лёгким. Вернее, книги в нём ничего не весили.

— Это лавка так делает, — пояснил Черемыш, заметив удивление Димы. — Товар не тяжелит покупателя, пока не принесёшь домой. Удобно. Иначе бы люди надорвались после каждого похода за учебниками.

Они вышли обратно в переулок.

— Теперь рунные принадлежности, — сказал Черемыш.

Лавка «Ерофеич и Сыновья» оказалась тёмной, прохладной и пахла металлом и чем-то кислым, вроде уксуса. За прилавком стоял молодой парень с закатанными рукавами и сажей на лбу. Видимо, один из сыновей.

Здесь купили набор для рунного письма: деревянный пенал, внутри которого лежали резцы разных размеров (Дима насчитал двенадцать штук), баночка с чёрной тушью, которая пахла грозой, и набор берестяных пластинок для практики.

— Не режь по живому дереву, — предупредил парень за прилавком. — Руны на живом дереве это уже не учёба, это уже колдовство. Наставники объяснят.

Дима кивнул, хотя не до конца понял. Потом поймёт. Времени много.

Они вышли обратно на главную улицу рынка. Народу прибавилось. Было шумно, пёстро, суетливо. Где-то играла музыка, что-то вроде гуслей, но с каким-то странным гулом, будто струны были не из металла, а из ветра.

И тут Черемыш остановился.

— Нам нужна береста. Хорошая, писчая. Для записей и домашних работ. Обычная бумага в Коловрате не используется, только береста. Я знаю, у кого лучшая.

Он свернул в узкий проход между двумя лавками. Дима протиснулся следом. Проход вывел на крошечную площадку, почти дворик, зажатый между стенами. Там стоял один-единственный прилавок, грубо сколоченный из необструганных досок. На нём аккуратными стопками лежала береста. Тонкая, светлая, гладкая, как дорогая бумага.

А за прилавком сидел... Дима не сразу понял, кто.

Сначала он увидел бороду. Длинную, до пояса, не расчёсанную, с застрявшими в ней листьями. Настоящими листьями, зелёными, живыми. Потом увидел лицо. Морщинистое, тёмное, как кора старого дуба. Глаза узкие, зелёные, глубоко посаженные. На голове вместо волос было что-то вроде мха, из которого торчала тонкая веточка с тремя листочками. Одет он был в длинный балахон, сшитый из чего-то, похожего на мешковину, но при ближайшем рассмотрении оказавшийся корой. Натуральной, настоящей древесной корой, каким-то образом мягкой и гибкой, как ткань.

Существо было высоким. Даже сидя на низком табурете, оно возвышалось над прилавком. Руки длинные, узловатые, с пальцами, которые, казалось, могли обхватить арбуз целиком.

— Леший, — шепнул Дима.

Черемыш кивнул.

— Лесьян Берёзович. Старый знакомый. Лучшая писчая береста во всей Москве. Сам деревья растит, сам кору снимает, сам выделывает. Ни одно дерево при этом не страдает, он с ними договаривается. Он вообще с деревьями разговаривает лучше, чем с людьми.

Они подошли к прилавку. Леший поднял голову и посмотрел на них. Сначала на Черемыша. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Велимир, — сказал он. Голос был как скрип старого дерева на ветру. Низкий, медленный. Каждое слово как будто продиралось через кору. — Давно не заходил. Думал, помер.

— Жив пока, Лесьян Берёзович.

— Вижу. Рука.

— Пустяки.

— Врёшь.

Черемыш промолчал.

Леший перевёл взгляд на Диму. Зелёные глаза изучали его секунд десять, неподвижные, нечеловечески спокойные. Дима почувствовал себя так, будто его рассматривает не существо, а сам лес. Древний, старый, всё помнящий.

— Молодой, — сказал леший.

— Первый курс.

— Искра?

— Сильная.

Леший хмыкнул. Протянул длинную руку и взял со стопки пачку бересты. Но не ту, что лежала сверху. Он выбирал. Перебирал пластинки пальцами, поглаживал, подносил к уху, как будто слушал. Три пластинки отложил обратно, видимо, они не прошли его проверку. Остальные сложил в стопку и обвязал тонкой бечёвкой из лыка.

— Берёза-первогодка, — сказал он, кладя стопку на прилавок. — Молодая, гибкая. Чернила впитывает мягко, руны держит крепко. Для мальчишки самое то.

Потом достал из-под прилавка ещё кое-что.

Небольшой свёрток, обёрнутый в лист лопуха. Развернул. Внутри лежал кусок бересты, но не такой, как остальные. Толще, плотнее, с золотистым отливом. По краям шёл узор, будто кто-то процарапал тонкие линии, похожие на корни.

— Это не продаётся, — сказал леший. — Это дарю.

Черемыш поднял брови.

— Лесьян Берёзович, с чего такая щедрость?

Леший не ответил. Смотрел на Диму. Тяжело, долго, как тогда, когда изучал его. Потом сказал:

— Берёза сама попросила. Я дерево слушаю, не людей. Дерево говорит: отдай мальчишке. Значит, отдаю.

Он пододвинул золотистый кусок бересты к Диме.

— Это для важного. Не для уроков, не для записок. Когда поймёшь, для чего, тогда и напишешь. Не раньше.

Дима взял бересту. Она была тёплой. Как конверт из Коловрата. Как кольцо на руке Черемыша. Тёплой изнутри, по-живому.

— Спасибо, — сказал Дима.

Леший кивнул. Веточка на его голове качнулась, и три листочка на ней зашелестели, хотя ветра не было.

— Береги, — сказал леший. — И в школе слушай наставников. Не дури.

— Не буду.

— Все так говорят, — леший усмехнулся. По крайней мере, Диме показалось, что это была усмешка. С таким лицом трудно сказать наверняка. — Ступайте. У меня после обеда домовые придут за корой для крыш, надо подготовить.

Черемыш расплатился за писчую бересту (леший пересчитал монеты, прищурившись, и одну попробовал на зуб) и они пошли обратно, к главной улице.

Дима шёл и прижимал золотистую бересту к груди. Не в рюкзак. К груди. Почему-то казалось, что в рюкзак её класть не надо.

— Редкий случай, — сказал Черемыш, когда они отошли. — Лесьян просто так ничего не дарит. За тридцать лет, что я его знаю, он подарил что-то может быть раза три. И каждый раз это что-то значило.

— Что именно?

— Понятия не имею. Он же сказал: когда поймёшь, тогда поймёшь. Лешие вообще говорят загадками. Привыкай.

Они снова вышли на главную улицу. Солнце стояло высоко, рынок кипел. Над головой по-прежнему носились бумажные самолётики, один чуть не задел Диму по макушке и в последний момент увернулся, обиженно шурша бумагой.

— Так, — Черемыш достал список и пробежал глазами. — Одежда, книги, рунный набор, береста. Осталось... котёл для зельеварения, набор склянок и... да, ещё одно.

Он замолчал. Посмотрел на Диму как-то странно. С прищуром, но не хитрым, а оценивающим.

— Что? — спросил Дима.

— Есть одна покупка, которая не в списке. Но я считаю, что тебе она нужна.

Он не стал объяснять. Пошёл вперёд. Дима двинулся следом.

Котёл купили быстро, в лавке, где пахло железом и горячим паром. Маленький, медный, с деревянной ручкой и руной на дне. Продавец, здоровенный мужик с опалёнными бровями, видимо кузнец, сунул в котёл набор стеклянных склянок разного размера, мерную ложку и маленькие весы с гирьками.

— Первый курс? — спросил он.

— Первый, — кивнул Дима.

— Не вари ничего без наставника. А то был тут один в прошлом году, решил сам попробовать. Котёл расплавился, брови отросли только к весне.

Черемыш хмыкнул. Видимо, знал эту историю.

Всё уместилось в рюкзак, который по-прежнему ничего не весил. Волшебство рынка продолжало работать.

— Теперь последнее, — сказал Черемыш.

Они прошли в самый конец рынка. Здесь было тише. Лавочки стояли реже, народу почти не было. Последняя лавка пряталась в тупике, за поворотом, и если бы Черемыш не знал дорогу, Дима бы её ни за что не нашёл.

Вывеска была простая, деревянная, без краски. Выжженные буквы: «Кольца».

У Димы перехватило дыхание.

— Но вы сказали, что кольцо дадут в школе...

— Дадут. На первом занятии. Подберут, настроят, привяжут к искре. Всё по правилам. Но...

Черемыш остановился у двери и повернулся к Диме.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел. Просто посмотрел. Не трогал, не примерял. Просто увидел, чтобы понимал, что тебя ждёт. Считай это частью подготовки.

Он толкнул дверь.

Внутри было темно и прохладно. Пахло металлом и чем-то сладковатым, вроде мёда. Стены были обиты тёмным деревом, а вдоль них тянулись стеклянные витрины с мягкой подсветкой.

И в витринах лежали кольца.

Десятки. Сотни.

Золотые, серебряные, медные, бронзовые. Тонкие и широкие. Гладкие и с узорами. С камнями и без. Каждое кольцо лежало на отдельной бархатной подушечке и тихо, едва заметно, светилось. Как угольки костра, который почти погас, но ещё жив.

Дима подошёл к витрине и наклонился.

Ближайшее кольцо было серебряным, тонким, с узором из волн. Оно мерцало голубоватым светом. Рядом лежало золотое, массивное, с руной, вырезанной на поверхности. Оно светилось красным. Дальше медное, зеленоватое от патины, с рисунком, похожим на листья.

— Каждое кольцо уникально, — сказал Черемыш тихо, встав рядом. — Нельзя взять чужое. Нельзя украсть. Нельзя купить первое попавшееся. Кольцо выбирает волшебника так же, как волшебник выбирает кольцо. Это связь. На всю жизнь. Через кольцо идёт вся магия. Без него ты можешь только то, что уже умеешь: случайные выбросы, неконтролируемые вспышки. С кольцом ты становишься настоящим волшебником.

— А если кольцо потерять?

— Нельзя потерять. Оно привязано к тебе. Даже если снимешь и бросишь в реку, оно вернётся. Рано или поздно. Были случаи, когда кольца находили дорогу к хозяину через сотни вёрст. Годами шли. Но возвращались.

Дима смотрел на кольца, и внутри снова поднималось то чувство, которое он не мог назвать. Не восторг. Не страх. Что-то глубже. Что-то, похожее на узнавание. Как будто он всегда знал, что этот момент наступит.

Одно кольцо в дальнем углу витрины вдруг мигнуло ярче. Совсем на секунду. Золотое, среднего размера, с узором из переплетённых нитей. Дима мог поклясться, что оно мигнуло именно тогда, когда он на него посмотрел.

Черемыш это тоже заметил. Но ничего не сказал. Только чуть сощурился и тронул Диму за плечо.

— Пойдём. Мы уже опаздываем. Родители будут нервничать.

Они вышли из лавки. Дима оглянулся на дверь.

— Оно мигнуло, — сказал он.

— Я видел.

— Это что-то значит?

— Возможно, — Черемыш шёл быстро, и Дима почти бежал, чтобы не отставать. — Или нет. В школе разберёшься. Не торопи события.

Они прошли через рынок обратно, к тому месту, где появились. Маленькая площадка между двумя старыми домами, незаметная, ничем не отличающаяся от десятка таких же. Но Черемыш нашёл её безошибочно.

— Забыли зайти к Пелагее! — спохватился Дима.

— Не забыли, — Черемыш постучал по рюкзаку. — Пока ты пялился на кольца, мантии прилетели сами. Пелагея так делает. Не любит, когда к ней возвращаются, говорит, плохая примета.

Дима скинул рюкзак и заглянул. Сверху, поверх книг и берестяных пластинок, лежал аккуратный свёрток из серой ткани. Тёплый на ощупь. Даже через обёртку чувствовалось, что сшито идеально.

— Всё, — сказал Черемыш. — Готов. Полный набор первокурсника школы Коловрат. Учебники, рунный набор, береста для записей, мантия, котёл, склянки. Осталось только кольцо, но это первого сентября.

Он встал рядом с Димой. Поднял левую руку. Кольцо на указательном пальце блеснуло.

— Держись.

Дима схватил его за руку. Мир закрутился, размазался, хлопнул.

И они стояли на крыльце.

Мама сидела на скамейке у двери. Папа стоял рядом, прислонившись к стене. Оба подскочили.

— Два часа десять минут! — сказала мама таким тоном, каким обычно говорила «ты опять не убрал в комнате», только в сто раз страшнее.

— Прошу прощения, — Черемыш снял шляпу. — Была очередь в книжной лавке.

Мама хотела сказать что-то ещё, но увидела лицо Димы. И замолчала.

Потому что Дима улыбался. Широко, открыто, по-настоящему. Так, как не улыбался всё лето. Глаза блестели, щёки горели, рюкзак за спиной топорщился от покупок.

— Мам, — сказал он. — Там... мам, ты бы видела. Там такое...

Он не мог подобрать слов. Их просто не было. Не придумали ещё таких слов, чтобы описать бумажных самолётиков в небе, лешего с веточкой на голове, ножницы, которые режут сами, и кольцо в витрине, которое мигнуло, когда он на него посмотрел.

Мама обняла его. Крепко. Папа положил руку ему на плечо.

Черемыш стоял чуть в стороне и улыбался. Тихо, мягко. Серебристый бинт на его руке почти не мерцал. Лицо было усталым, но спокойным.

— Значит так, — сказал он. — Первого сентября, рано утром, я приду за Дмитрием. Отвезу в школу лично. Вещи собрать заранее. Не забудьте тёплую одежду, обычную, не магическую. Осенью в Коловрате бывает холодно.

Папа протянул руку. Черемыш пожал.

— Спасибо, — сказал папа. — За всё.

— Не за что, Сергей Андреевич. Это моя работа. И поверьте, ваш сын... — он замолчал. Посмотрел на Диму. — Ваш сын будет в порядке.

Он надел шляпу, кивнул маме, подмигнул Диме и пошёл к калитке. На полпути остановился и обернулся.

— Да. Берестяная пластинка от Лесьяна. Не потеряй.

И зашагал дальше. Дошёл до конца улицы, свернул за угол и пропал. Как в прошлый раз. Раз, и нет.

Дима стоял на крыльце с рюкзаком за спиной и золотистой берестой, прижатой к груди.

Бася сидел на подоконнике и смотрел на него через стекло. Зелёные глаза не мигали. Хвост медленно ходил из стороны в сторону.

Дима улыбнулся ему.

Бася моргнул. Один раз, медленно. Кошатники говорят, что так коты выражают доверие. Может быть. А может, Бася говорил что-то другое. Что-то, что Дима пока не умел расслышать.

Пока.

Он вошёл в дом, скинул кроссовки, поднялся к себе в комнату и сел на кровать. Бася тут же забрался к нему на колени. Филя спал на стуле, не подозревая, что в доме вообще что-то происходило.

Дима достал из рюкзака книги и разложил на кровати. «Основы стихийной магии». «Травы, коренья и зелья». «Рунное письмо». «Защитные чары». «История магии славянских земель». «Магические существа». И тоненькая, самая важная: «Кольцо и Искра».

Он взял её. Раскрыл на первой странице. Там было всего одно предложение, крупными буквами, по центру:

*«Кольцо не даёт тебе силу. Кольцо помогает тебе найти ту, что уже есть.»*

Дима прочитал ещё раз. И ещё. Потом закрыл книгу и положил на тумбочку.

Золотистую бересту от лешего он убрал в ящик стола, под конверт из Коловрата. Два тёплых предмета легли рядом и, как показалось Диме, чуть засветились. Впрочем, это могло быть вечернее солнце, бившее через окно.

Снизу донёсся мамин голос:

— Дима! Ужинать!

Обычный голос. Обычный ужин. Обычный вечер в обычном доме за городом. Только вот на кровати лежали учебники по стихийной магии, в рюкзаке стоял медный котёл, а в ящике стола хранился подарок от лешего, который разговаривает с берёзами.

Через два дня за ним придёт Черемыш.

Через два дня начнётся всё.

Дима погладил Басю, почесал его за ухом. Кот замурчал, прикрыл глаза и ткнулся лбом ему в ладонь.

— Скоро уеду, Бась, — сказал Дима тихо. — Но я вернусь. Обещаю.

Бася посмотрел на него. Долго, серьёзно, по-своему. Потом муркнул. Один раз, коротко.

Дима решил, что это значит «я знаю».

---

*Продолжение следует...*

Глава 5. Коловрат.

Утро первого сентября началось с тишины.

Не той уютной тишины, когда все ещё спят и дом дышит покоем. Другой. Напряжённой, хрупкой, как тонкий лёд на луже, по которому боишься ступить.

Дима проснулся сам. Без Баси, без будильника. Просто открыл глаза и понял, что сегодня. Лежал минуту, глядя на синие шторы с планетами, слушал, как за окном чирикают воробьи. Потом сел на кровати.

Чемодан стоял у двери. Собранный ещё вчера. Мама помогала, складывала вещи аккуратно, как она умеет. Тёплый свитер, запасные джинсы, носки (мама положила восемь пар, хотя Дима просил четыре), зубная щётка, полотенце. Рюкзак с учебниками и магическими принадлежностями стоял рядом. Берестяной конверт и золотистая пластинка от лешего лежали во внутреннем кармане куртки, ближе к сердцу.

Дима встал. Подошёл к окну. Двор был залит мягким сентябрьским солнцем. Яблоня пожелтела, первые листья уже упали на скамейку. Мамины помидоры отошли, грядки стояли пустые. Осень.

Бася сидел на подоконнике снаружи, за стеклом, и смотрел на Диму. Рыжая морда была серьёзной. Никакого обычного нахальства. Он просто смотрел, как будто запоминал.

Дима положил ладонь на стекло. Бася с той стороны приложил лапу.

— Я вернусь, Бась, — сказал Дима. Горло сжалось.

Он оделся, спустился вниз. Перепрыгнул через третью ступеньку. Она скрипнула всё равно, как будто хотела попрощаться.

На кухне мама стояла у плиты. Спиной. Плечи чуть подрагивали. Она не готовила. Просто стояла, держалась за край плиты и молчала.

Папа сидел за столом. Кофе перед ним давно остыл. Очки он на этот раз надел. Смотрел в одну точку.

— Привет, — сказал Дима.

Мама обернулась. Глаза красные, но она улыбалась. Изо всех сил улыбалась.

— Блинчики, — сказала она. — Напоследок.

Голос дрогнул на последнем слове. Она быстро отвернулась обратно к плите.

Дима сел за стол. Папа молча положил руку ему на плечо и сжал. Крепко. Не убирал, пока мама не поставила тарелку.

Ели молча. Дима жевал и запоминал. Вкус маминых блинчиков с малиновым вареньем. Запах папиного кофе. Скрип стула. Тиканье часов на стене. Трещину на потолке, похожую на молнию. Всё.

Три удара. Пауза. Два удара.

Мама поставила сковороду. Медленно, аккуратно. Сняла фартук. Сложила. Положила на стол.

Папа встал.

Дима пошёл открывать.

Черемыш стоял на крыльце. Другой. Не тот измученный человек с серебристым бинтом, который приходил в конце августа. Свежий, бодрый. Щёки порозовели, глаза блестят, борода аккуратно заплетена. Пальто то же, зелёное, но вычищенное, будто новое. Шляпа сидит ровно. Левая рука без бинта, кожа чистая, только тонкий белый шрам тянется от запястья к локтю, похожий на росчерк молнии.

Кольцо на указательном пальце тускло светилось в утреннем свете.

— Доброе утро, — сказал Черемыш. Посмотрел на Диму. На маму за его спиной. На папу. — Я готов, если вы готовы.

Мама вышла на крыльцо. Присела перед Димой на корточки, хотя он давно был выше неё в таком положении. Взяла его лицо в ладони. Тёплые ладони, пахнущие блинчиками и ванилью.

— Слушай, — сказала она. Голос тихий, но твёрдый. — Ты пиши нам. Этими самолётиками бумажными, чем угодно. Каждую неделю. Обещаешь?

— Обещаю.

— И ешь нормально. Не одни сладости.

— Мам.

— И если тебе будет плохо, если что-то пойдёт не так, ты скажи. Мы приедем. Мы найдём способ. Слышишь?

— Слышу, мам.

Она обняла его. Крепко, до хруста, уткнувшись лицом ему в макушку. Дима чувствовал, как она дрожит. Обнял в ответ. Стоял и не отпускал, пока она сама не разжала руки.

— Всё, — сказала мама, вытирая глаза рукавом. — Иди. Иди, а то я передумаю.

Она развернулась и быстро ушла в дом. Дима слышал, как она всхлипнула в прихожей. Потом закрылась дверь на кухню.

Папа стоял на пороге. Большой, широкий, загораживающий дверной проём. Лицо каменное. Держится.

Он протянул руку. Дима пожал. Папа притянул его к себе, обнял одной рукой, коротко и крепко.

— Ты справишься, старик, — сказал он тихо. — Я знаю.

Потом отпустил. Шагнул назад, за порог. Встал в дверях и скрестил руки на груди. Дальше порога не вышел. Стоял и смотрел.

Дима взял чемодан. Рюкзак на спину. Повернулся к дому.

Бася сидел на перилах крыльца. Рыжий, серьёзный, неподвижный. Дима подошёл, почесал его за ухом. Бася закрыл глаза и ткнулся головой в ладонь. Один раз. Потом спрыгнул с перил и ушёл в дом, мимо папиных ног, не оглядываясь.

И тут Дима увидел Филю.

Чёрный кот стоял в прихожей, за папой. Не лежал, не спал, не дремал на стуле. Стоял. Прямо, неподвижно. Смотрел на Диму.

За всё лето Дима ни разу не видел, чтобы Филя стоял вот так. Обычно он пребывал в горизонтальном положении и менял его только ради миски с кормом. А тут стоит. И смотрит.

Глаза у Фили были жёлтые, яркие, и в это утро в них горело что-то, чего Дима раньше не замечал. Не кошачье любопытство. Не сонное равнодушие. Что-то глубокое, старое, бездонное. Как будто за этими жёлтыми глазами прятался кто-то, кто жил очень, очень долго и видел очень, очень много.

Филя моргнул. Медленно. Один раз.

И Дима мог поклясться, что на одну секунду, на долю секунды, чёрная шерсть на загривке Фили вспыхнула. Тускло, едва заметно, как последний уголёк в потухшем костре. Золотым.

Потом Филя зевнул, развернулся и побрёл в сторону кухни. Обычной походкой, ленивой, вразвалочку. Как будто ничего не произошло.

Дима стоял и смотрел ему вслед.

— Дмитрий, — позвал Черемыш. — Пора.

Дима повернулся. Последний раз посмотрел на дом. Папа стоял в дверях. Поднял руку. Дима поднял в ответ.

И пошёл к калитке.

Черемыш ждал на дороге. За ним, на обочине, стоял... Дима не сразу понял, что это. Деревянный столб. Старый, потемневший от времени, по пояс взрослому человеку. Вкопан в землю. На верхушке вырезано лицо. Грубое, простое, с закрытыми глазами и длинной бородой. По бокам столба шли руны, глубоко врезанные в дерево.

— Откуда это здесь? — спросил Дима. — Вчера не было.

— Вчера его тут и не было, — ответил Черемыш. — Это чур. Дорожный столб. Древняя магия, старше Коловрата, старше всего. Чуры стоят по всей земле, от Балтики до Урала. Невидимые для обычных глаз. Сеть дорог, по которой волшебники путешествуют с незапамятных времён. От чура к чуру, как по узлам паутины. Быстро, безопасно, если знаешь путь.

Он подошёл к столбу и положил ладонь на вырезанное лицо.

— Нужно назвать место, куда идёшь. Вслух, чётко. И коснуться чура рукой с кольцом. Он откроет дорогу. Запомни на будущее, когда получишь своё кольцо, сможешь путешествовать сам.

— А без кольца?

— Без кольца чур тебя не услышит. Поэтому держись за меня.

Дима взял Черемыша за руку. Свободной рукой ухватился за ручку чемодана.

Черемыш прижал кольцо к деревянному лицу и сказал:

— Коловрат.

Глаза на столбе открылись.

Дима отшатнулся, но Черемыш держал крепко. Глаза были деревянные, вырезанные, но они смотрели. По-настоящему смотрели. Зрачков не было, просто два овала в древесине, но от них шёл взгляд, тяжёлый, оценивающий.

Руны на столбе вспыхнули. Золотом, потом синим, потом зелёным. Воздух вокруг загустел, как кисель. Земля под ногами дрогнула.

А потом мир раскололся.

Не так, как при перемещении кольцом. Не размазался, не закрутился. Раскололся, как скорлупа, и за ней оказалась дорога. Тропинка, уходящая в туман. Узкая, выложенная белым камнем, по краям поросшая мхом и папоротником. Над тропинкой свисали ветви деревьев, образуя свод, как в старой церкви.

— Иди, — сказал Черемыш. — Не останавливайся, не сходи с тропы. Что бы ни увидел по сторонам, не сходи.

Они шагнули на белый камень.

Мир за спиной исчез. Дом, дорога, чур. Осталась только тропа. И туман. И тишина, такая полная, что Дима слышал собственное сердце.

По сторонам тропы клубилась серая мгла. В ней двигались тени. Не страшные, скорее любопытные. Тёмные силуэты, похожие на людей, на зверей, на деревья. Они подходили к краю тропинки и замирали, как будто не могли или не хотели ступить на белый камень.

— Не смотри на них, — сказал Черемыш, не оборачиваясь. — Это межпутье. Место между дорогами. Здесь живут те, кто заблудился когда-то и не нашёл выхода. Они не злые. Просто одинокие. Но если посмотришь в глаза, могут потянуть к себе.

Дима уставился себе под ноги и шёл, считая шаги. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.

На двести шестом шаге впереди показался свет. Тёплый, золотистый. Туман расступился. Тропа расширилась и вывела на поляну.

На поляне стоял ещё один чур. Такой же, как первый, только больше. В рост человека. Глаза открыты. Руны горят ровным зелёным светом. А вокруг чура стояли люди.

Вернее, не только люди.

Дима насчитал человек пятнадцать, может, больше. Взрослые и дети. Несколько детей его возраста, с чемоданами и рюкзаками, с исппуганными и восторженными лицами. Кто-то жался к родителям, кто-то крутил головой по сторонам, кто-то стоял с каменным лицом, делая вид, что ему всё равно.

Черемыш отпустил Димину руку.

— Добро пожаловать на Сборную Поляну, — сказал он. — Отсюда до Коловрата рукой подать. Подождём, пока все соберутся, и пойдём.

Он отошёл к группе взрослых, видимо, других преподавателей. Дима остался один. С чемоданом в руке, рюкзаком на спине и ощущением, что ноги стали ватными.

Он огляделся.

Поляна была большая, окружённая лесом. Не обычным подмосковным лесом с берёзками и осинами. Деревья здесь были огромные. Дубы, такие толстые, что их не обхватили бы и пять человек. Сосны, уходящие верхушками в облака. И между ними, у самых корней, мерцали огоньки. Те самые, которые Дима видел на экране телефона тогда, летом. Маленькие, тёплые, как светлячки, только неподвижные.

Он смотрел на огоньки и не заметил, как кто-то встал рядом.

— Первый раз?

Дима повернулся.

Рядом стоял мальчишка. Высокий, выше Димы на полголовы. Худой, но не болезненно, а жилистый, как те пацаны, которые много бегают. Волосы светлые, почти белые, коротко стриженные, будто под машинку. Лицо узкое, скуластое, с россыпью веснушек на носу. Веснушки были неожиданные, потому что всё остальное в этом мальчишке было строгое, подтянутое, как по линейке. Ровная спина. Руки по швам. Чемодан стоит у ног идеально прямо. Даже шнурки на ботинках завязаны одинаковыми узлами.

Но глаза портили всю картину. Глаза были живые, любопытные, с хитринкой. Серые, с зелёными крапинками. Глаза, которые явно хотели смеяться, но их приучили этого не делать.

— Первый раз, — кивнул Дима.

— Видно, — мальчишка чуть дёрнул уголком рта. Не улыбка, но почти. — Ты так на огоньки смотрел, будто в жизни ничего подобного не видел.

— А ты видел?

— Я в лесу вырос. У нас дом на заставе, за Вологдой. Там этих огоньков полно. Болотники зажигают, они территорию метят.

— Болотники?

— Мелкие такие духи. Безобидные, если не злить. Ты что, из простых?

— В смысле?

— Ну, родители не маги?

— Нет. Обычные.

Мальчишка посмотрел на него с интересом. Как будто заново оценил.

— Тогда понятно. Меня Матвей зовут. Матвей Озеров.

— Дима. Дима Сергеевич... тьфу. Просто Дима.

На этот раз Матвей улыбнулся. По-настоящему, быстро, как будто украл улыбку и тут же спрятал обратно.

— Нервничаешь?

— Немного.

— Я тоже, — сказал Матвей. И тут же добавил, тише: — Только не говори никому. Отец узнает, что я нервничал, будет лекция на три часа про то, что Озеровы не нервничают.

— Строгий?

Матвей помолчал. Ровная спина стала ещё ровнее, если такое возможно.

— Он военный колдун. Застава «Северный рубеж». Охраняет границу. От того, что за границей, в смысле. Не обычную.

— Магическую?

— Ага. Там, за Вологдой, лес старый. Очень старый. В нём живёт всякое, что лучше не выпускать. Отец этим занимается. Двадцать лет на заставе. Он... хороший. Просто... — Матвей запнулся, подбирая слова. — Просто он считает, что слабость это болезнь. Что мужчина не должен бояться, не должен сомневаться, не должен плакать. Что Озеровы всегда были стражами и должны быть достойны рода.

Он сказал это ровным, заученным тоном. Как будто повторял чужие слова, слышанные сотни раз.

— А мама? — спросил Дима.

— Мама умерла. Давно. Мне два года было. Не помню её.

Дима замолчал. Не знал, что сказать. Ему захотелось рассказать про свою маму. Про блинчики, про фартук с подсолнухами, про то, как она сегодня утром плакала и обнимала его до хруста. Но это показалось жестоким. Как хвастаться тем, чего у другого нет.

Матвей, видимо, почувствовал неловкость.

— Не грузись. Я привык. Расскажи лучше, как узнал. Ну, что ты маг.

— Ко мне пришёл Черемыш. Профессор. Вон тот, маленький, с бородой.

— Велимир Игнатьевич? — Матвей поднял брови. — К тебе лично? Он обычно не ходит по домам, он в школе преподаёт. К нам приходила Калинина, из приёмной канцелярии.

— Ну, ко мне пришёл он. Показал магию. Золотую птицу из огня, прямо в гостиной. Мама чуть в обморок неупала.

Матвей присвистнул. Тихо, сдержанно, по-озеровски.

— Слушай, а скажи, — Дима понизил голос. — Кольцо. Его правда выдают на первом занятии? Или это не так?

— Не на занятии. На церемонии. Купель Сварога. Это в первый вечер, после пира. Ну, так отец рассказывал. Он тоже в Коловрате учился.

— А что это за купель?

— Чаша с огнём. Каменная, древняя. Суёшь руку в пламя, оно определяет твою искру, и из огня выходит твоё кольцо. Отец говорил, что это самый важный момент в жизни волшебника. Важнее даже, чем выпускной.

— А если огонь обожжёт?

— Не обожжёт. Это не обычный огонь. Это Сварогов огонь. Он не калечит. Он узнаёт.

Дима вспомнил лавку на Берёзовом рынке. Кольца на бархатных подушечках. И то, золотое, с узором из переплетённых нитей, которое мигнуло, когда он на него посмотрел.

— А бывает так, что кольцо... ну, не то? Что человеку дают не его кольцо?

Матвей нахмурился.

— Не слышал о таком. Огонь сам выбирает. Ошибиться он не может. По крайней мере так говорят. А почему спрашиваешь?

— Да так, — Дима пожал плечами. — Просто думаю.

Чуры на поляне вспыхивали каждые несколько минут. Из тумана выходили новые люди. Дети с чемоданами, взрослые с серьёзными лицами. Поляна заполнялась.

Дима разглядывал первокурсников.

Недалеко от них стояла девочка. Невысокая, плотная, с толстой тёмной косой до пояса и круглым румяным лицом. Она что-то быстро записывала на берестяной пластинке, бормоча себе под нос, и периодически поправляла очки, сползающие на нос. Рядом с ней стояла женщина, похожая на неё как две капли воды, только старше и без очков. Мать, видимо. Она гладила девочку по голове, а девочка отмахивалась, не отрываясь от записей.

Чуть дальше, у самого края поляны, стоял мальчик, при виде которого Дима моргнул. Огромный. Для своего возраста просто огромный. Широкоплечий, с копной чёрных кудрявых волос и добродушным круглым лицом. Рядом с ним на земле сидел рюкзак размером с Диму. Мальчик грыз яблоко и оглядывался с выражением спокойного, бесконечного любопытства. Как медвежонок, впервые вышедший из берлоги.

У чура появилась ещё одна фигура. Девочка, тонкая, высокая, с короткими серебристыми волосами. Лицо бледное, острое, с раскосыми серыми глазами. Она стояла одна. Без взрослых, без чемодана. Только маленькая холщовая сумка через плечо. Смотрела на поляну холодным, оценивающим взглядом, как будто решала, достойно ли это место её присутствия.

— Озерова, — тихо сказал Матвей.

Дима повернулся к нему.

— Что?

— Северова, — поправился Матвей быстро. Слишком быстро. — Ярослава Северова. Старый род. Очень старый. Ведут линию от кого-то из древних. Они все такие. Бледные, холодные. И сильные.

Дима заметил оговорку. Хотел спросить, но Матвей уже смотрел в другую сторону. Лицо закрытое, жёсткое. Тема закрыта.

Ярослава, словно почувствовав взгляд, повернула голову и посмотрела прямо на Диму. Секунду. Потом отвернулась, потеряв интерес.

— Приветливая, — сказал Дима.

— Ага, — Матвей скривился. — Душа компании.

Ещё один мальчик стоял чуть в стороне, прислонившись к дубу. Смуглый, черноволосый, с быстрыми тёмными глазами, которые бегали по сторонам, подмечая всё. Он постоянно двигался: то переминался с ноги на ногу, то крутил в пальцах какую-то палочку, то чесал затылок. Энергия из него буквально била, как из пружины, которую сжали и забыли отпустить.

Рядом с ним, на корне дуба, сидел мальчик полная ему противоположность. Тихий, бледный, с мягкими каштановыми волосами и круглыми внимательными глазами. Он читал книгу. В этом хаосе, среди десятков людей, мерцающих чуров и тумана межпутья, он просто сидел и читал книгу. Невозмутимо перелистывал страницы, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что мир вокруг не рухнул, и возвращался к чтению.

— Двадцать, — сказал Черемыш, вернувшийся к группе первокурсников. — Все на месте. Идёмте.

Он повернулся и зашагал по тропинке, уходящей от поляны в лес. Не в туман, не в межпутье. В обычный, настоящий лес. Ну, почти обычный. Деревья здесь были по-прежнему огромными, и огоньки мерцали у корней, и в кронах что-то шуршало, что-то живое, за чем следили десятки невидимых глаз.

Дима пошёл рядом с Матвеем. Чемодан стучал по корням, рюкзак бил по спине. Матвей шёл молча, прямой, как палка. Военная выправка. Отцовская школа.

Тропинка петляла минут десять. Лес редел. Свет становился ярче. И потом деревья расступились, и Дима увидел Коловрат.

Он остановился. Чемодан выпал из руки.

Школа стояла на холме, на берегу широкого озера, в которое золотистым столбом падало вечернее солнце. Не замок. Не крепость. Что-то между. Что-то невозможное.

Основание было каменным. Серый, грубый камень, поросший мхом, древний, видавший столетия. Но выше камня начиналось дерево. Тёмный дуб, светлая берёза, золотистая сосна. Деревянные стены, деревянные башни, деревянные переходы между ними. Резьба покрывала каждый сантиметр. Фигурная, затейливая, бесконечная. Птицы, звери, цветы, солнца, луны, руны, лица. Резьба жила. Дима мог поклясться, что деревянная сова на ближайшей башне повернула голову, когда он на неё посмотрел.

Башни. Их было много.

Семь больших, по кругу, как лучи звезды. Каждая своего оттенка: одна потемнее, дубовая, тяжёлая, основательная. Другая светлая, берёзовая, лёгкая, с резными наличниками на узких окнах. Третья красноватая, из какого-то дерева, которого Дима не знал, с крышей, загнутой вверх, как носы у старинных ладей. Между большими башнями теснились маленькие. Башенки, надстройки, переходы с крытыми галереями, лесенки, балкончики. Всё из дерева, всё в резьбе. Кое-где из стен росли настоящие ветки с живыми листьями, как будто здание не стояло на земле, а вырастало из неё.

Над главной башней, самой высокой, той, что в центре, развевался флаг. Красный с золотом. Тот самый знак, который Дима видел на печати конверта. Солнце с загнутыми лучами.

Коловрат.

Дима стоял и смотрел. И чувствовал что-то странное. Не восторг. Не испуг. Что-то глубже, тише, древнее. Как будто он уже видел это место. Не в жизни, не во сне. Раньше. Намного раньше. Как будто кто-то внутри него, кто-то, кто жил в его крови задолго до рождения, узнал эти стены. Эти башни. Эту резьбу. Узнал и выдохнул: дом.

Ощущение было мимолётным, как вспышка. Пришло и ушло. Но Дима запомнил. Такое не забывается.

— Красиво, да? — сказал Матвей рядом.

Голос у него был тихий. Не сдержанный, как обычно. Просто тихий. Он тоже смотрел на школу. И строгое озеровское лицо на секунду стало мальчишеским, открытым, восхищённым.

— Отец рассказывал, но я не думал, что настолько, — добавил он.

— Да, — сказал Дима. — Красиво.

Слово было слабое, негодное, но другого он не нашёл.

Черемыш собрал всех у подножия холма.

— Слушайте внимательно, — сказал он, и голос его стал другим. Не домашним, не мягким. Преподавательским. — Сейчас мы поднимемся к главным воротам. За воротами вас встретят старшекурсники, они проводят вас в гостевые комнаты. Там переоденетесь в мантии, которые вам выдали. Мантии надеваются только сегодня и в последний день учебного года, на торжественные пиры. В остальное время носите что хотите, главное, чтобы прилично. После переодевания вас поведут в Трапезную. Это главный зал школы. Там будет пир. После пира — Купель Сварога. Вопросы?

Девочка с косой и очками подняла руку.

— А можно посмотреть библиотеку до пира?

— Нет, — сказал Черемыш. Подумал. — Но ваше рвение отмечаю. После церемонии можете хоть ночевать в библиотеке, Ульяна Морозова. Только не говорите об этом библиотекарю, он не любит, когда дети спят на книгах.

Кто-то хихикнул. Ульяна покраснела, но блокнот не убрала.

Они поднялись по широкой тропе, выложенной камнем. Вблизи школа оказалась ещё больше, чем казалась снизу. Стены уходили вверх на десятки метров. Резьба была повсюду. Дима проходил мимо и видел деревянных драконов, переплетённых с виноградными лозами. Видел волков, бегущих по кромке крыши. Видел лица, десятки лиц, вырезанных в наличниках, каждое со своим выражением. Весёлое, суровое, хитрое, печальное. Одно лицо, над боковой дверью, показалось Диме знакомым. Старое, с закрытыми глазами и длинной бородой. Как чур на поляне. Как чур у его дома.

Главные ворота были дубовые, в три человеческих роста. На створках вырезаны два дерева с переплетёнными кронами. Когда Черемыш подошёл и коснулся их кольцом, деревья шевельнулись. Ветви разошлись, кроны раздвинулись, и ворота медленно, беззвучно открылись.

За воротами был двор. Широкий, мощёный камнем, с колодцем посередине. У колодца стояли старшекурсники. Человек десять, постарше, лет пятнадцать-шестнадцать. Обычные лица, обычная одежда. Джинсы, кроссовки, толстовки. Никаких мантий. На пальцах у каждого блестели кольца. Разные. Золотые, серебряные, медные. У одного парня, высокого, светловолосого, кольцо было зелёным, как трава.

— Первый курс! — крикнул светловолосый. — За мной! Вещи оставляйте здесь, домовые разнесут по комнатам!

— Домовые? — шёпотом спросил Дима у Матвея.

— Ну да. Они тут за хозяйство отвечают. Ты что, не читал «Магические существа»?

— Не успел. Я «Кольцо и Искру» читал.

— А, это правильно. Это важнее.

Они оставили чемоданы и рюкзаки у колодца. Дима на секунду заколебался, вспомнив про бересту от лешего в кармане куртки. Потом решил оставить при себе. Снял куртку с рюкзака, перекинул через руку.

Старшекурсники повели их через двор, через крытую галерею с резными столбами, мимо маленького сада, в котором росли деревья с серебряными листьями, мимо фонтана в виде огромной рыбы, из пасти которой лилась вода цвета молока, и наконец остановились перед дверями.

Двери были огромные. Не такие, как ворота, но близко. Тёмный дуб, с золотыми петлями и ручками в виде медвежьих лап. Над дверями, в полукруглой арке, была вырезана надпись. Старым, красивым шрифтом, с завитками:

*«Входи с миром, учись с огнём, уходи с мудростью»*

Дима прочитал. Перечитал. Слова были простые, но от них по коже побежали мурашки.

Матвей стоял рядом. Руки по швам. Спина прямая. Но Дима видел, как у него на скуле дёрнулся мускул. Нервничает. Как и все. Как и он сам.

Справа тихо бормотала себе под нос Ульяна Морозова, что-то записывая на бересте. Слева огромный кудрявый мальчик доел яблоко и засунул огрызок в карман. Девочка с серебряными волосами, Ярослава Северова, стояла чуть позади всех и смотрела на двери с выражением, которое Дима не мог прочитать. Смуглый мальчик крутил палочку между пальцами так быстро, что она размазывалась в воздухе. Тихий мальчик с каштановыми волосами закрыл книгу и убрал в сумку. Впервые за всё время.

Двадцать первокурсников. Двадцать пар глаз, смотрящих на дубовые двери.

Изнутри доносился гул. Голоса, звон посуды, музыка. Там, за дверями, шла жизнь. Другая, новая, неизвестная.

Черемыш вышел вперёд. Повернулся к ним. Маленький, бородатый, серьёзный. Кольцо на указательном пальце горело тёплым золотом.

— Готовы?

Никто не ответил. Все просто смотрели.

Черемыш кивнул. Повернулся к дверям. Поднял руку.

Медвежьи лапы на ручках шевельнулись, сжались, разжались. Двери дрогнули.

И начали открываться.

---

*Продолжение следует...*

Глава 6. Первый пир

И начали открываться.

Не распахнулись, не грянули, не заскрипели театрально, как в фильмах. Просто медленно, тяжело пошли в стороны, будто за долгие века научились открываться сами, без лишнего шума. Между створками лёг тёплый золотистый свет, и оттуда пахнуло хлебом, дымком, воском, осенними яблоками и старым камнем, который пережил больше зим, чем можно сосчитать.

Дима замолчал на вдохе.

За воротами лежал внутренний двор. Большой, мощёный, с колодцем посередине, с арками, переходами и галереями, с окнами, в которых уже двигались люди. Всё было деревянное, каменное, резное, настоящее — и всё равно казалось немного невозможным. Над двором пронеслась стайка птиц, и только через секунду Дима понял, что это не птицы, а берестяные журавлики. Они мелькнули над головами, нырнули под крышу одной из башен и исчезли.

— Не зевать, первогодки, — сказал незнакомый голос.

На ступенях внутри ворот стояли трое старшекурсников: двое парней и девушка. Все в тёмных мантиях, но у каждого они сидели по-своему: у одного рукава были потёрты, будто он вечно лазил не там, где надо; у другого на вороте серебрился строгий узор; у девушки застёжка на плече была в виде листа рябины. Они не выглядели грозными, но рядом с ними сразу становилось ясно: это люди, которые здесь уже свои.

— Прибывших встречает старший круг, — сказал Черемыш, и голос у него стал совсем другим. Не домашним, не добрым, не тем, которым он объяснял Диме рынок и котлы. Голосом преподавателя. — Вас проводят в гостевые комнаты, помогут переодеться и выведут в Трапезную. Если заблудитесь — стойте на месте. Школа не любит, когда по ней мечутся.

— А если школа сама любит? — пробормотал кто-то сзади.

Старшекурсница усмехнулась.

— Тогда она отведёт тебя туда, где ты точно не хотел оказаться.

Первокурсники после этого, кажется, разволновались ещё больше.

Черемыш окинул их быстрым взглядом. На Диме задержался на секунду — ровно настолько, чтобы тот успел почувствовать: его заметили, о нём помнят. Потом Черемыш коротко кивнул, развернулся и ушёл в боковой переход, быстро, собранно, по-школьному. И Дима вдруг понял, что всё. Здесь Черемыш уже не принадлежит ему одному. Здесь у него своя жизнь, свои обязанности, свои тайны.

— Ну что, птенцы, — сказала старшекурсница. — Я Веста. Это Мирон и Прохор. Кто сам держится на ногах — идёт. Кого надо поддерживать, лучше предупредите заранее. Я не люблю ловить падающих.

— А падают часто? — спросил большой кудрявый мальчик.

— После Купели? — Веста чуть приподняла бровь. — По-разному.

Непонятно было, шутка это или нет.

Они вошли внутрь школы.

И сразу стало ясно: Коловрат снаружи большой, а внутри — больше.

Коридор за воротами уходил далеко вперёд и высоко вверх. Под сводом плавали светильники, похожие на стеклянные капли с живым огнём внутри. По стенам шла резьба: солнечные колёса, корни, птицы, звери, волны, руны, переплетённые так, что взгляд за них цеплялся и не сразу отпускал. Каменный пол под ногами был тёплым, словно его нагрело солнце, хотя солнца тут не было.

Дима крутил головой так часто, что едва не налетел на Матвея.

— Под ноги смотри, — тихо сказал тот. — А то решат, что тебя из леса только вчера вынесли.

— Я не из леса.

— Я образно.

Матвей шёл, как и раньше, слишком прямо для обычного мальчишки. Но Дима уже видел, что эта ровная спина — не только гордость, но и способ не показать, как сильно он сам волнуется.

Они поднялись по широкой лестнице, прошли через длинную галерею с окнами на внутренний сад, где между кустами шевелился туман, хотя день стоял ясный, потом свернули в другое крыло. По дороге мимо них сновали старшие ученики. Кто-то нёс берестяные пластины, перевязанные шнуром. Кто-то спорил на ходу о травах. Девочка с ожогом на щеке так спешила, что чуть не врезалась в Елисея, пробормотала «извините» и исчезла за углом. Где-то за дверью грохнуло так, будто об пол уронили железный сундук, а потом послышался чей-то невозмутимый голос:

— Я же сказал: мешать по часовой.

— Что это? — шёпотом спросил Дима.

— Или зелья, или второй курс, — сказал Матвей. — Иногда это одно и то же.

Им отвели две соседние гостевые комнаты: мальчикам и девочкам. Комната, куда вошли мальчишки, уже была готова к их нашествию: вдоль стен стояли сундуки, на лавке поблёскивал медный таз с водой, в камине горел небольшой огонь, а на крючках висели полотенца, как будто кто-то заранее знал, сколько сюда придёт растерянных первокурсников.

— Переодеваться быстро, — сказал Мирон, веснушчатый и широкоплечий. — Не перепутайте, где перед, где зад. У Пелагеи мантии умные, но не бесконечно терпеливые.

И вышел.

На секунду в комнате повисла неловкая тишина. Потом все разом зашевелились.

Дима достал свой свёрток осторожно, как будто разворачивал не одежду, а что-то важнее. Серая ткань легла на руки мягко и тяжело одновременно. Он встряхнул мантию, и та сама расправилась, будто проснулась.

— Ничего себе, — выдохнул Савва, тот тихий мальчик с книгой.

— Не бойся, — сухо сказал Матвей, стягивая куртку. — Обычно они не душат.

— Обычно? — переспросил Елисей.

— Я сказал «обычно», чтобы у нас сохранялось здоровое чувство опасности.

Дима просунул руку не туда, ворот завернулся, ткань поехала на голову, и на пару секунд он оказался внутри мантии, слепой, жаркий и совершенно беспомощный.

Кто-то фыркнул.

— Не смейся, — пробормотал Дима из ткани.

— Я и не смеюсь, — ответил Матвей голосом человека, который именно этим и занят.

В следующую секунду мантия сама вдруг скользнула вниз, легла на плечи, расправилась по спине, а застёжка у горла мягко щёлкнула, вставая на место.

— Ага, — сказал Дима.

— Пелагея решила тебя пожалеть, — сказал Матвей.

Дима подошёл к маленькому зеркалу в углу и замер.

Это был он. И не он.

Те же вихры. Те же уши. Тот же нос, который мама называла «вредным». Но мантия вдруг собрала его в какую-то новую фигуру. Сделала старше, тише, чётче. На груди проступал вышитый солнечный знак. Неяркий. Но живой.

— Тебе идёт, — неожиданно сказал Савва.

Он сказал это без неловкости, просто как факт.

— Спасибо, — смутился Дима.

Елисей, стоявший посреди комнаты, воевал с рукавами.

— Почему тут четыре дырки? — трагически спросил он.

— Потому что две из них карманы, — ответил Матвей, подходя к нему. — Дай сюда руку. Нет, не эту. Другую. Да нет же, другую.

Дима не удержался и хмыкнул. Напряжение чуть ослабло.

Когда они вышли в коридор, девочки уже ждали. Ульяна в мантии казалась ещё тоньше и ещё серьёзнее; коса лежала по спине как по линейке, а блокнот, разумеется, был у неё в руках. Ярослава стояла чуть в стороне. Серебристые волосы на фоне серой ткани выглядели почти белыми. Она быстро посмотрела на Диму — не оценивающе, не смущая, а как будто проверяя что-то своё.

— Что? — не выдержал он.

— Ничего, — сказала она. — Просто у тебя такое лицо, будто ты уже что-то услышал, а мы нет.

— Ничего я не слышал.

— Вот и странно.

И отвернулась.

— Великолепно, — сказала Веста. — Никто не сросся с мантией навеки. Для первого курса успех. Идём.

Теперь они шли к Трапезной.

И школа постепенно переставала быть просто красивым местом. Она начинала делаться настоящей.

Дима замечал подоконники, где рос живой мох. Берестяные таблички с рунами возле дверей. Каменную птицу в нише, чьи глаза слишком уж внимательно следили за проходящими. Тонкий запах сушёных трав из одной комнаты, тёплого молока из другой, сырого дерева из третьей. Из-за приоткрытой двери донёсся смех. Из-за другой — строгий голос наставника. Где-то наверху звякнуло так, будто по воздуху пробежала ложка.

И ещё он заметил взгляды.

Не все. Не открытые. Но несколько раз кто-то из взрослых или старших учеников смотрел на него чуть дольше, чем нужно. Старшекурсник с перевязанной кистью. Женщина в тёмно-синем платье, несущая свитки. Худой старик с таким лицом, словно он помнил всех на свете и ничего не забывал. Их взгляды не были враждебными. Это было хуже. Они были внимательными.

— Ты тоже это чувствуешь? — тихо спросил Дима у Ярославы, когда они на секунду поравнялись.

Она не повернула головы.

— Да, — так же тихо ответила она. — На тебя смотрят так, как смотрят на знак. Не на человека.

После таких слов стало почему-то холоднее.

Веста остановилась у двух огромных створок, украшенных резьбой. Солнце в центре. Лучи вокруг. Колосья. Корни. Птицы. Всё сплетено так тесно, что узор почти двигался.

— Трапезная, — сказала она. — Здесь происходит половина того, что вы запомните на всю жизнь. Про вторую половину вам пока рано.

Створки распахнулись.

И Дима забыл, что хотел вдохнуть.

Зал был громадный. Настолько, что первое чувство было даже не восторг, а растерянность. Высокий свод уходил в золотистый полумрак. Под потолком плавали маленькие солнечные огни — не свечи, не фонари, а будто крохотные тёплые светила. Они двигались медленно, лениво, как живые.

Длинные столы тянулись почти через весь зал. Белые скатерти, тяжёлые кувшины, блюда с пирогами, рыбой, мясом, грибами, кашей, яблоками, мёдом, ягодами — у Димы мгновенно заурчало в животе. После дороги и волнения он вдруг понял, что голоден просто ужасно.

Впереди, на возвышении, стоял преподавательский стол.

И Дима сразу понял: туда лучше не смотреть слишком долго. Но, конечно, посмотрел.

Там сидели взрослые, и каждый выглядел так, будто за ним можно написать отдельную книгу. Высокая женщина с чёрной косой. Седой мужчина с лицом, на котором не было ни одной лишней черты. Сухой старик с длинными пальцами. Несколько других, которых Дима ещё не умел различать, но уже хотел запомнить. И среди них — Черемыш. Всё тот же, в зелёном. И совсем другой. Никакой уютной рыночной лёгкости, никакой домашней улыбки. Только собранность и внимательность.

Первокурсников усадили ближе к середине длинного стола. Дима сел между Матвеем и Саввой. Напротив оказались Ульяна и Елисей. Ярослава — чуть дальше, но в поле зрения.

Едва все расселись, по столам пробежала лёгкая дрожь. Кувшины повернулись носиками. Блюда сдвинулись ближе. Ложки подпрыгнули и чинно легли рядом с тарелками. На Димину тарелку сам собой подъехал румяный пирожок и остановился точно в центре.

— Руками ничего не хватай, — быстро сказал Матвей. — Здесь это считается дурным тоном.

— Я бы и так не—

Второй пирожок уже катился к нему.

— Ладно, — сказал Дима. — Возможно, хватал бы.

Матвей коротко фыркнул.

Первые минуты были шумными, тёплыми и почти счастливыми. Даже самые бледные начали есть и понемногу оживать. Ульяна успевала жевать, оглядываться и что-то записывать под столом. Елисей обжёгся картофелиной и стойко сделал вид, что ничего не произошло. Савва ел тихо, но смотрел по сторонам с таким выражением, будто попал в сказку, о которой мечтал с пяти лет.

— Ты правда из обычной семьи? — спросила Ульяна, наклоняясь через стол.

— Правда.

— И тебе ничего не рассказывали?

— Совсем.

— Поразительно, — сказала она честно. — Я бы умерла от любопытства.

— Это очень похоже на правду, — заметил Матвей.

— А ты не язви, Озеров. У тебя лицо такое, будто тебя с детства воспитывали в сундуке с правилами.

— Не в сундуке. На заставе.

— Это почти одно и то же.

Дима невольно улыбнулся. Ему было легче, чем он боялся. Даже странно легко. Будто страх, который с утра сидел под рёбрами, на время отступил, дал поесть и оглядеться.

И именно тогда он снова почувствовал взгляд.

Не детский.

Взрослый.

Он поднял глаза — и встретился ими с женщиной за преподавательским столом. Высокая, сухая, с тёмными волосами, убранными в узел. Лицо спокойное. Глаза внимательные, цепкие. Она смотрела на него так, словно не просто замечала мальчика за столом, а проверяла, совпадает ли увиденное с чем-то, что она уже знала заранее. Через секунду отвернулась и заговорила с соседом.

Дима опустил взгляд к тарелке.

— Что? — спросил Матвей.

— На меня смотрят.

Матвей не сразу, будто мимоходом, глянул к преподавателям.

— На всех смотрят.

— Нет. Не так.

Матвей помолчал.

— Может, потому что к тебе приходил Черемыш, — сказал он наконец. — Я тебе уже говорил: это странно.

Это не помогло совсем.

На возвышении поднялся директор.

Дима узнал его мгновенно, хотя никогда прежде не видел. Просто понял, что это он.

Яромир Петрович Дубровин был из тех людей, которых не получается описать одной чертой. Не старый и не молодой. Не высокий и не низкий. Не мягкий и не жёсткий. Но весь зал, гудевший ещё секунду назад, стих сам собой. Не потому, что его заставили. Потому что иначе нельзя.

— Добро пожаловать в Коловрат, — сказал директор.

И от этих четырёх слов по спине у Димы побежали мурашки.

— Для кого-то из вас этот день был ожидаем с детства. Для кого-то он пришёл внезапно. Кто-то рос среди магии, кто-то увидел её впервые лишь недавно. Но с этого вечера вы входите в один дом.

Голос у него был негромкий. Именно поэтому его хотелось слушать ещё внимательнее.

— Запомните простую вещь, — продолжил он. — Магия не делает человека лучше только потому, что она у него есть. Она делает его ответственнее. Здесь вы научитесь не только зажигать огонь и выводить руны. Здесь вы будете учиться держать слово. Держать страх. Держать себя. Потому что сила без меры калечит прежде всего того, кто ею гордится.

В зале стало совсем тихо.

— Коловрат старше каждого из нас. Старше наших побед и ошибок. Старше наших обид. Школа переживёт и вас, и меня. Но пока вы здесь, она будет вашим домом. А дом требует не только любви. Он требует памяти.

Памяти.

Это слово почему-то ударило Диму сильнее остальных.

Перед глазами вспыхнуло всё сразу: мигающее кольцо в витрине, золотистая береста во внутреннем кармане, белые глаза из сна, и то острое, невозможное чувство у ворот, когда ему почудилось, будто кто-то в его крови уже знает эти стены.

Директор на миг перевёл взгляд на первокурсников.

И задержал его на Диме.

Совсем чуть-чуть. Чужой бы, может, и не заметил. Но Дима заметил.

— Ешьте, — сказал Дубровин мягче. — Через час вам понадобится ясная голова и крепкие ноги.

Он сел.

Шум вернулся не сразу. Сначала зал выдохнул. Потом зашептал. Потом зажил снова.

— Он всегда так говорит? — спросил Дима.

— Кто? — не понял Елисей с полным ртом.

— Директор.

— Если бы мой отец так говорил, — сказал Матвей, — я бы маршировал даже к умывальнику.

— Ты и так маршируешь, — сказала Ульяна.

— Неправда.

— Правда, — тихо заметила Ярослава.

И к удивлению Димы, Матвей не огрызнулся.

Пир шёл дальше. На столе появились ватрушки, ореховая паста, ягодный морс, мёд в маленьких мисочках. Дима ел и всё время чувствовал себя сразу в двух состояниях: очень живым и очень настороженным.

Потом откуда-то сбоку дохнуло холодом.

Едва заметно. Но в тёплом шумном зале этот холод был как ледяной палец под воротником.

Дима вздрогнул и обернулся.

Никого.

Только тёмное стекло высокого окна в дальнем конце зала, в котором дрожали отражения огней. И на миг ему показалось, что среди золотистых бликов есть одно пятно темнее других. Не тень даже. Просто что-то, чего там быть не должно.

Он моргнул — и всё исчезло.

— Ты чего? — спросил Савва.

— Ничего.

Но Ярослава уже тоже смотрела туда, куда смотрел он.

— Было холодно, — сказала она тихо.

Матвей поднял голову.

— Где?

— Уже нигде, — ответила Ярослава.

На преподавательском столе Черемыш вдруг чуть шевельнул левой рукой. Рукав сдвинулся, и под ним серебристо блеснул бинт. Черемыш тут же опустил руку обратно и резко поднял глаза.

Они встретились взглядами.

Всего на секунду.

Но этого хватило: Дима понял, что ему не показалось. Черемыш тоже что-то почувствовал.

В следующую минуту огни под потолком начали медленно опускаться ниже. Не гаснуть — просто становиться спокойнее, серьёзнее. Разговоры один за другим смолкали. Блюда на столах сами сдвигались к середине, освобождая пространство, словно пир действительно кончался не потому, что еда закончилась, а потому, что наступало время чего-то важнее еды.

Веста появилась у края стола уже без прежней усмешки.

— Первокурсники, встаём, — сказала она. — Пир окончен.

Стулья заскрипели. Кто-то вскочил слишком быстро. Кто-то побледнел. Елисей уронил ложку и едва не полез под стол её искать.

— Сейчас? — шепнул он.

— А когда ещё? — сухо отозвался Матвей, но голос у него стал заметно тише.

Дима поднялся вместе со всеми.

И в этот момент внутри у него шевельнулось то же чувство, что возле витрины с кольцами. Не просто страх. Не просто волнение. Что-то глубже. Как будто давно начатая вещь наконец дошла до самого главного места.

Веста окинула первокурсников взглядом, словно пересчитала.

— Идём, — сказала она. — На Купель Сварога.

И Дима вдруг совершенно ясно понял: через несколько минут случится что-то, после чего назад уже не будет.

Глава 7. Купель Сварога

Из Трапезной они вышли уже не той же компанией, какой входили туда час назад.

Те же самые дети, те же мантии, те же лица — а всё равно другие. Пир с его огнями, пирогами, смехом и тёплым шумом остался за высокими створками, как будто принадлежал какому-то более простому миру. Здесь же, в коридорах старой части школы, шаги звучали глуше, огонь в стенных чашах горел ниже, и даже разговоры сами собой стихали, не дожидаясь окрика.

Веста шла впереди быстро и прямо, словно вела не перепуганных первокурсников, а отряд, которому просто пора узнать что-то важное о себе.

— Это хотя бы не больно? — шёпотом спросил Елисей, ни к кому особенно не обращаясь.

— Вероятно, — так же шёпотом ответила Ульяна.

— Великолепно, — буркнул Матвей. — Очень успокаивает.

Матвей держался так ровно, что это само по себе выдавало волнение. У Димы вдруг мелькнула нелепая мысль, что Матвей, наверное, и боится по правилам — аккуратно, собранно, с прямой спиной.

Ярослава шла чуть позади.

— Здесь холоднее, — тихо сказала она.

И Дима понял, что она права.

Холод был не от сквозняка и не от камня. Просто эта часть школы была старше. Намного старше. Здесь почти физически чувствовалось, что стены помнят больше, чем способны рассказать, а огонь в чашах горит не первый век.

Они свернули в узкий проход, потом спустились по нескольким ступеням, потом снова поднялись. В конце коридора ждала круглая дубовая дверь, стянутая тёмным железом. Веста приложила ладонь к бронзовому знаку в центре — солнцу с загнутыми лучами — и дверь отворилась без звука.

За ней был зал.

Не такой огромный, как Трапезная, но от этого не менее сильный. Стены уходили вверх почти отвесно и терялись в полумраке. Камень здесь был не гладкий, а будто пронизанный тёмными прожилками, как старая древесина. По кругу горели восемь высоких чаш с огнём, и свет от них ложился на пол не просто пятнами, а узорами: кольцами, линиями, древними знаками, которые хотелось разглядывать и одновременно не хотелось.

Посреди зала стояла Купель.

Дима ожидал чего угодно, только не этого. Купель Сварога была широкой тёмной чашей на низком каменном основании. Её борта покрывали такие густые узоры, что взгляд скользил по ним и всё равно не успевал понять до конца, что там вырезано: корни, лучи, птичьи перья, руны или всё сразу. Внутри лежала гладкая, почти чёрная поверхность — не вода и не металл, а что-то между ними. И от неё шёл очень тихий, едва уловимый свет.

Вокруг Купели уже стояли взрослые.

Директор Дубровин. Черемыш. Высокая женщина с тёмными волосами, собранными в узел. Седой преподаватель с лицом сухим, как кора. Ещё двое незнакомых взрослых. За преподавательским столом все они казались просто важными. Здесь — старыми силами школы.

— Первокурсники, полукругом, — распорядилась Веста. — Не толкаемся. Не хватаем соседей. Не теряем сознание без уважительной причины.

Кто-то нервно хихикнул и тут же замолчал.

Вперёд вышел директор.

— Это Купель Сварога, — сказал Яромир Петрович. — В первый год каждый ученик проходит через её отклик. Купель не решает за вас судьбу и не делит вас на сильных и слабых. Она лишь отвечает на то, что уже живёт в вас: к чему тянется сила, как она звучит, насколько чисто слышит зов школы.

Он обвёл взглядом детей.

— Иногда отклик бывает ясным. Иногда — слабым. Иногда — неожиданным. Бояться этого не нужно. Достаточно подойти, коснуться края Купели и назвать своё имя.

— И всё? — не выдержал Елисей.

— Для начала — всё, — ответил директор, и этого хватило, чтобы по ряду первокурсников прошла новая волна напряжения.

Дима заметил, что Черемыш стоит чуть в стороне и смотрит не на детей, а на саму чашу. Левая рука у него была спрятана в рукав. Почему-то именно это сразу заставило вспомнить серебристый бинт и тот холод, что дохнул из окна в Трапезной.

— Начинаем, — сказал директор.

Первой вызвали светловолосую девочку. Она подошла, словно боялась спугнуть тишину, коснулась пальцами борта и произнесла:

— Алёна Ветрова.

Тёмная гладь дрогнула. По ней побежали круги, мягкие и ясные, а потом в центре поднялась тонкая прозрачная лента воды — не настоящей, а будто сотканной из света. Она изогнулась и рассыпалась каплями, так и не упав на камень.

— Вода, — кивнула высокая женщина. — Чистый отклик.

Алёна выдохнула так громко, что полукруг детей едва заметно ожил.

Потом вышел Савва. У него по краю Купели вспыхнули весёлые рыжие искры и пробежали по узору так быстро, будто давно ждали этого момента.

— Огонь, — сказал седой преподаватель. — И довольно шустрый.

— Я и сам шустрый, — шёпотом заметил Савва, отступая.

После него одна девочка вызвала мягкое зелёное свечение, похожее на разворачивающийся лист. У тихого мальчика с книгой над тёмной гладью проступили светлые знаки, и Ульяна рядом с Димой так резко вдохнула, будто ей самой хотелось выбежать к чаше прямо сейчас.

— Руны, — одними губами сказала она.

Теперь Дима понял, зачем нужны были эти первые отклики. Купель отвечала каждому по-разному, но отвечала понятно. Мир был волшебным, однако в нём чувствовался порядок. Вот вода. Вот огонь. Вот знаки. Вот зелёная сила роста.

И именно поэтому, когда подошла очередь Ульяны, а потом Матвея и Ярославы, Дима смотрел уже не только с любопытством, но и с растущей тревогой.

Ульяна рванула к Купели с таким видом, будто её одновременно зовут и знания, и бездна. Поправила очки, коснулась чаши.

— Ульяна Морозова.

По тёмной глади сразу вспыхнула тонкая сеть линий. Они расходились, пересекались, складывались в узор, похожий на письмо, которое кто-то пишет прямо на воде.

— Знаки и мысль, — негромко сказал директор. — Хорошо.

Ульяна отошла сияющая и растерянная сразу.

Потом вызвали Матвея.

Он подошёл так, будто всю жизнь тренировался именно к этому шагу.

— Матвей Озеров.

На одно мгновение Купель будто задумалась. А затем по краю чаши вспыхнул ровный золотистый обод, и из глубины одна за другой поднялись четыре световые нити: красноватая, синяя, белая, зелёная. Они не рвались, не смешивались, не метались — просто встали ровно и спокойно, как если бы сила сама знала своё место.

Кто-то из взрослых одобрительно хмыкнул.

Матвей отступил с почти невозмутимым лицом, но Дима успел заметить, как у него дрогнули пальцы.

— Показушник, — шепнула Ульяна.

— Зависть — дурная привычка, — отозвался Матвей.

Дима даже хмыкнул. И в ту же секунду понял, что его собственная очередь слишком близко.

Сначала он решил, что просто нервничает. Но ощущение под рёбрами быстро стало другим. Там будто разворачивалось что-то горячее. По затылку, наоборот, пополз холодок. Воздух сделался тяжёлым.

— Ты побледнел, — сказала Ярослава.

— Спасибо, — шепнул Дима. — Очень вовремя.

Она посмотрела на него искоса.

— Я не пугаю. Я замечаю.

Потом вызвали её саму.

Ярослава подошла к Купели бесшумно. Назвала имя — и тёмная поверхность не вспыхнула светом, не подняла огонь, не выдала знаков. Она просто покрылась тонким белёсым инеем. По краю чаши пробежал узор, похожий на зимние ветви на стекле.

В зале стало чуть прохладнее.

— Редко, — очень тихо произнёс кто-то из взрослых.

Ярослава отступила, словно ничего особенного не случилось.

И тогда директор сказал:

— Дмитрий Власов.

У Димы внутри всё разом сжалось.

Он шагнул вперёд. Потом ещё. Зал сделался слишком тихим. Пол — слишком твёрдым. Он чувствовал на себе взгляды всех сразу и почему-то сильнее всего боялся не опозориться, а подвести Черемыша.

Подойдя к Купели, он посмотрел в её тёмную глубину и не увидел отражения. Только глубину. Слишком глубокую для такой чаши.

Воздух вокруг неё был живым. Ждущим.

Дима поднял руку.

На мгновение ему показалось, будто Купель ждала именно этого.

Он коснулся борта.

— Дмитрий Власов, — сказал он.

И мир дрогнул.

Свет рванул вверх слишком резко, слишком сильно — не золотой, не синий, не зелёный, а сразу всеми цветами и ни одним из них. Узоры на бортах вспыхнули так ярко, что заболели глаза, побежали, задвигались, собираясь в знак, который Дима уже видел — в витрине с кольцом.

Кто-то вскрикнул.

И тут же залом ударил холод. Не прохлада — настоящая зимняя пустота.

За ним — жар. Резкий, печной, невыносимый.

Оба ощущения налетели сразу.

Дима хотел отдёрнуть руку, но не успел.

Тёмная глубина внутри Купели вздулась, будто вода перед бурей, и в ней на одно короткое, страшное мгновение проступило лицо. Не лицо даже — только намёк. И белые глаза без зрачков.

Дима дёрнулся.

Свет хлестнул в стороны. Огонь в чашах по стенам качнулся. Несколько первокурсников отшатнулись. Ульяна закрыла рот ладонью. Елисей налетел спиной на Савву. Матвей шагнул вперёд так резко, будто собирался сделать что-то сам, не дожидаясь взрослых.

— Назад! — рявкнул кто-то из преподавателей.

Но Черемыш уже был рядом.

Он положил ладонь Диме на плечо, и из-под его рукава коротко, остро блеснул серебристый бинт. По Купели словно ударила невидимая волна. Свет не погас — схлопнулся внутрь. Узоры ещё секунду пылали по краю чаши, потом один за другим стали гаснуть.

Наступила тишина.

Такая плотная, что в ней слышалось чужое сбившееся дыхание.

Дима стоял, не чувствуя пальцев. Сердце колотилось в горле. Прямо под его ладонью на борту Купели медленно умирали последние белёсые линии.

Он поднял глаза.

Все смотрели на него.

Не как на нового ученика.

Как на знак беды.

Матвей был бледен. Ульяна — тоже, но у неё сквозь страх уже горело беспощадное любопытство. Ярослава смотрела слишком спокойно, будто увидела не подтверждение чужого ужаса, а подтверждение какой-то собственной догадки.

Директор Дубровин не двигался.

Лицо у него осталось собранным, но теперь в этой собранности легла тяжесть.

Он перевёл взгляд с Димы на Купель, потом на Черемыша.

— Церемонию завершить, — сказал он негромко.

И от этого спокойствия стало страшнее, чем от любого крика.

Никто не спорил.

— Велимир Игнатьевич, — продолжил директор, — после окончания приведите Дмитрия ко мне.

— Да, Яромир Петрович, — ответил Черемыш.

Дима хотел спросить что-нибудь. Хоть что-нибудь. Что это было. Почему он это увидел. Почему стало так холодно. Почему на него теперь смотрят так, будто он сам принёс сюда что-то чужое.

Но во рту пересохло, и слова не вышли.

Его отвели в сторону. Ноги слушались плохо.

Обряд продолжился. Кто-то ещё подходил к Купели. Она отвечала. Взрослые говорили положенные слова. Но после Димы всё уже стало другим. Дети старались не смотреть на него слишком явно — и всё равно смотрели. Савва украдкой. Елисей круглыми глазами. Ульяна — так, будто сдерживалась из последних сил, чтобы не подбежать и не засыпать вопросами прямо здесь. Матвей посмотрел всего один раз, но этого хватило: в его взгляде было не только потрясение, но и мрачное подтверждение чему-то, чего он давно опасался.

И только Ярослава, проходя мимо, очень тихо сказала:

— Ты тоже видел?

Дима вскинул голову.

— Что?

Но она уже отошла.

Когда церемония закончилась, Веста быстро собрала первокурсников и повела их обратно. Никто не шумел. Страх отлично учит молчанию.

Дима остался у стены вместе с Черемышом.

Взрослые расходились не сразу. Высокая женщина с тёмным узлом волос что-то тихо сказала директору. Седой преподаватель бросил на Диму тяжёлый, неприязненно-тревожный взгляд. Потом и они ушли.

Зал опустел.

Огонь в чашах горел ровно. Купель стояла неподвижно, как будто не она только что показала белые глаза из его сна.

Черемыш долго молчал.

Потом Дима всё-таки выдавил:

— Это... плохо?

Черемыш повернулся к нему.

И в этот миг Дима впервые увидел на его обычно тёплом, насмешливом лице не тревогу, не усталость, не осторожность.

Страх.

Настоящий, взрослый, не спрятанный.

— Пойдём, — тихо сказал Черемыш. — Директор ждёт.

Глава 8. Разговор у директора

До директорского кабинета они шли молча.

После Купели школа будто выдохлась и насторожилась сразу. Коридоры, ещё недавно полные голосов, теперь стояли почти пустые. Огонь в стенных чашах горел ровно, без треска, и от этого тишина казалась только гуще. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Из открытого проёма на повороте тянуло дымом, воском и сушёными травами. Тени по углам лежали неподвижно, но Диме всё время чудилось, что они слушают.

Черемыш шагал рядом коротко и быстро, чуть подавшись вперёд. Обычно рядом с ним становилось легче, даже когда всё вокруг шло наперекосяк. Сейчас — нет.

— Велимир Игнатьевич, — не выдержал Дима. — Что это было?

Черемыш даже не сбился с шага.

— Не здесь.

— А где здесь вообще можно что-то спросить?

— У директора, — отозвался он.

Ответ вышел таким, что лучше бы он не отвечал вовсе.

Они поднялись по узкой лестнице, вышли в длинную галерею с высокими окнами. За стёклами лежала ночь. Внизу темнел двор, а дальше, между башнями, белела полоска воды. В конце галереи ждала дверь из тёмного дерева. В середине её был вырезан знак — солнце с загнутыми лучами.

Тот самый.

Дима сам замедлил шаг.

— Я его видел, — тихо сказал он.

Черемыш взглянул на знак, потом на Диму.

— Знаю.

Вот и всё.

Он постучал.

— Войдите, — отозвался изнутри спокойный голос.

Кабинет директора оказался не парадным и не строгим в обычном школьном смысле. Скорее — очень старым, очень живым и очень собранным.

Вдоль стен поднимались шкафы с книгами — не одинаковыми, а всякими: в коже, в полотне, в деревянных дощечках, в берестяных футлярах. На широком столе лежали раскрытые карты, стопка листов с рунными пометками, тёмная чернильница и маленькая бронзовая чаша, от которой шёл тонкий можжевеловый запах. У окна стояло кресло с высокой спинкой. За окном мерцали редкие огни школьного двора.

Ничего лишнего. Но именно здесь особенно остро чувствовалось, что Коловрат стоит давно. Слишком давно, чтобы в нём что-то происходило случайно.

Яромир Петрович Дубровин сидел за столом. Когда они вошли, он отложил перо и посмотрел на Диму спокойно, внимательно, без нажима. От этого взгляда хотелось не съёжиться, а наоборот — сесть ровнее и говорить точнее.

— Проходи, Дмитрий, — сказал директор. — Садись.

Дима сел на край стула. Черемыш остался стоять сбоку, у шкафа, будто не хотел нависать и в то же время не собирался отходить далеко.

Директор несколько мгновений молчал, словно давая Диме время просто оказаться здесь, а не в Купели, не в зале, не под десятками чужих взглядов.

Потом сказал:

— Прежде всего запомни: в том, что произошло сегодня, твоей вины нет.

Дима вскинул голову.

Он не ждал этих слов. И именно потому они ударили сильнее, чем если бы его сразу начали расспрашивать.

— А что произошло? — спросил он. — Потому что все выглядели так, будто я сейчас развалю полшколы.

— Нет, — спокойно сказал директор. — Так выглядели не все.

Это было сказано без упрёка, просто точно. И от этой точности Диме стало ещё неловче.

— Хорошо, — буркнул он. — Не все. Но многие. И я, честно говоря, тоже был бы не против понять, почему.

Дубровин чуть склонил голову.

— Тогда начнём с простого. Что ты почувствовал у Купели?

Вопрос был спокойный, обычный почти. Но Дима сразу понял, что ответить “испугался” не получится.

— Сначала... будто она ждала меня, — сказал он медленно. — Потом стало жарко. И холодно. Одновременно. А ещё... — он замолчал.

— Продолжай, — мягко сказал директор.

Дима посмотрел на стол, на карты, на бронзовую чашу, только бы не смотреть в глаза взрослым.

— Я видел лицо. Или не лицо. Не знаю. Просто... в глубине. И глаза.

— Какие?

Дима сглотнул.

— Белые.

Тишина в кабинете стала плотнее.

Он всё-таки поднял глаза.

Дубровин не вздрогнул. Черемыш тоже. Только они очень быстро переглянулись — и этого хватило, чтобы по спине у Димы снова пошёл холод.

— Тебе снилось что-нибудь похожее раньше? — спросил директор.

— Да.

Слово вылетело слишком быстро. Значит, он и сам давно ждал, что его об этом спросят.

— Не всегда, — добавил Дима уже тише. — Но бывало. Как будто кто-то идёт за мной. Или смотрит. Лица почти не видно. А глаза — иногда да. И в последние недели стало чаще.

— После встречи с Велимиром Игнатьевичем? — уточнил директор.

— Кажется, да.

Черемыш поморщился едва заметно, будто эту мысль уже успел сам себе предъявить.

Дубровин сцепил пальцы.

— Хорошо. Теперь другое. На рынке было что-нибудь странное, связанное именно с тобой?

У Димы внутри что-то щёлкнуло.

Не “что-нибудь вообще”. Не “тебе показалось”. Связанное именно с ним.

Лавка колец всплыла в памяти сразу: бархат, блеск металла, переплетённые узоры и одно золотистое кольцо, которое мигнуло ему так явно, что теперь уже невозможно было списать на игру света.

— Да, — сказал он. — Кольцо.

Черемыш чуть напрягся.

— Расскажи.

— В лавке. На рынке. Там лежали кольца. Я просто смотрел — и одно как будто отозвалось. Мигнуло. Я сначала подумал, что показалось. Потом спрашивал Матвея про церемонию, про кольца... Он сказал, что Купель не ошибается и выбирает сама.

— Ты кому-нибудь ещё об этом говорил? — спросил директор.

— Нет.

— Хорошо.

Это “хорошо” прозвучало не утешающе, а как галочка в каком-то длинном внутреннем списке.

Дубровин немного помолчал.

— И последнее. Подарок лешего.

Дима невольно коснулся кармана мантии. Береста внутри лежала тихо, но от одного упоминания показалась тёплой.

— Он со мной, — сказал Дима.

— Покажи.

Он достал золотистый лист бересты. При кабинетном свете тот казался почти светящимся изнутри. Директор протянул руку, но не взял сразу — несколько секунд просто смотрел. Потом всё же коснулся.

И едва заметно отдёрнул пальцы.

Черемыш тут же выпрямился:

— Яромир Петрович?

— Ничего, — тихо сказал директор. — Просто подтверждение.

Он перевёл взгляд на Диму.

— Эту вещь ты никому не отдаёшь. Никому не показываешь без необходимости. И лучше носи её при себе.

— Да что это вообще всё значит? — вырвалось у Димы.

Он сам услышал в своём голосе не только страх, но и злость. На Купель. На сны. На кольцо. На взрослых, которые задают правильные вопросы и всё равно не говорят ничего толком.

— Все знают, о чём спрашивать, — продолжил он, уже не очень выбирая слова. — Про сны, про кольцо, про эту бересту. А я сижу как дурак и должен из ответов сам догадаться, что со мной происходит.

Черемыш шевельнулся, явно собираясь его одёрнуть, но Дубровин слегка поднял руку — и тот замолчал.

Директор не выглядел ни сердитым, ни обиженным.

— Имеешь право, — сказал он. — Ты в школе первый день. Для тебя это не тайна с историей. Для тебя это просто лавина, которая свалилась сразу.

Он произнёс это так просто, что у Димы внезапно пропало желание спорить.

— Поэтому скажу то, что могу сказать сейчас, — продолжил Дубровин. — Отклик Купели у тебя не похож на обычный. Это не про стихию в чистом виде. Не про одну склонность. И не про то, что ты “сильнее” других детей. Такие вещи так не работают.

Дима сидел, не шевелясь.

— Тогда про что? — спросил он.

Директор сделал короткую паузу.

— Про более древний дар. Или более древнюю связь. Пока я не скажу точнее, потому что сам не хочу соврать раньше времени.

Это был, наверное, первый по-настоящему честный взрослый ответ за весь вечер. Не “потом узнаешь”, не “тебе пока рано”, а — я не хочу соврать раньше времени.

И он почему-то подействовал сильнее успокоения.

— Такое уже бывало? — тихо спросил Дима.

— Давно, — ответил директор. — Очень давно.

— И что было с теми, у кого такое бывало?

Дубровин не отвёл взгляда.

— Некоторые справились. Некоторые нет.

Холод под рёбрами вернулся мгновенно.

— А я? — спросил Дима, и голос у него предательски сел.

Черемыш посмотрел на него почти с болью, но не вмешался.

— Это зависит не только от дара, — сказал директор. — И не только от школы. Это зависит от того, научишься ли ты вовремя замечать, где страх, а где правда. Научишься ли говорить, когда тебе плохо. И не полезешь ли один туда, где одному делать нечего.

Последняя фраза явно предназначалась не только Диме, но и Черемышу. Тот отвёл глаза.

— Я опасен? — спросил Дима прямо.

На этот раз тишина длилась чуть дольше.

— Сейчас? — переспросил Дубровин. — Сейчас ты испуганный мальчик, у которого слишком рано спросили больше, чем он успел понять о себе. Опасность не в тебе самом. Опасность в том, что нечто уже отозвалось на тебя. А мы ещё не видим всей картины.

Слова не успокоили. Но в них не было главного ужаса — того, что он сам уже стал чудовищем.

Это значило больше, чем Дима был готов признать.

Он молча сжал бересту в ладони.

— С этого вечера, — продолжил директор, — ты особенно внимательно следишь за двумя вещами. За снами. И за любыми предметами, которые рядом с тобой начинают вести себя не так, как должны.

Кольцо снова вспыхнуло в памяти.

— А если это лицо появится опять?

— Запоминай всё, — сказал Дубровин. — Запах. Холод. Жар. Слова, если услышишь. Даже мелочи. Иногда они важнее всего. И сразу говори Велимиру Игнатьевичу.

Черемыш коротко кивнул.

Потом директор добавил:

— И ещё одно. То, что случилось в Купели, ты никому не пересказываешь.

— Но все видели.

— Все видели всплеск, — ответил Дубровин. — Свет. Страх. Реакцию взрослых. Но не знают того, что видел ты. И не должны знать, пока мы сами не поймём больше.

— Почему?

— Потому что дети боятся быстро. А взрослые делают выводы быстро не медленнее детей. И то и другое сейчас ни к чему.

Это было разумно. И всё равно обидно.

Дима опустил взгляд.

Теперь он был тем, на кого уже смотрят иначе. И одновременно тем, кто должен молчать.

— Ясно, — сказал он.

— Неясно, — мягко поправил директор. — Но пока достаточно.

И вот за это Дима почти был ему благодарен.

Неясно. Да. Наконец-то хоть кто-то назвал всё как есть.

Дубровин поднялся из-за стола.

— Ступай отдыхать, Дмитрий. Завтра школа начнётся уже по-настоящему.

— После такого? — вырвалось у него.

На этот раз директор действительно чуть улыбнулся.

— В Коловрате многое начинается именно после такого.

Черемыш подошёл к двери.

Дима тоже встал и машинально убрал бересту обратно в карман, проверив дважды, на месте ли она. Уже на пороге директор окликнул его:

— Дмитрий.

Он обернулся.

— Ты не сломан, — сказал Дубровин. — Постарайся запомнить это раньше, чем за тебя начнут решать другие.

Дима кивнул.

Сказать было нечего.

Они вышли в галерею. Дверь за спиной закрылась мягко, почти бесшумно. Несколько шагов прошли молча. Потом Черемыш кашлянул и сказал с той обречённой бодростью, на которую способен только человек, понимающий, что утешать уже поздно:

— Ну вот. Видишь? Всё не так уж страшно.

Дима остановился и уставился на него.

— Не так уж страшно? — переспросил он. — Я увидел в древней чаше белоглазую дрянь, директор расспросил меня про кошмары, кольцо и подарок лешего, сказал, что у меня какой-то древний дар, и велел молчать. Это у вас называется не страшно?

Черемыш потёр переносицу.

— У меня это называется “могло быть хуже”.

И, судя по его лицу, он не шутил.

Они дошли до поворота. Там Черемыш вдруг задержал его за плечо.

— Дима.

— Что?

— Что бы тебе ни снилось дальше, не лезь один. Никуда. Ни из любопытства, ни из упрямства, ни из желания кому-то что-то доказать. Понял?

В голосе у него прозвучало такое усталое, тяжёлое знание, что Дима не стал спорить.

— Понял.

Он пошёл к лестнице.

Уже на первой ступеньке за спиной мягко открылась и закрылась дверь кабинета. Голоса донеслись приглушённо, но каменная галерея подхватила их и бросила вперёд, как холодный ветер.

— ...слишком рано, — это был Черемыш.

— Я тоже надеялся, — ответил директор.

Короткая пауза.

Потом тише, но так отчётливо, что Дима застыл:

— Главное, чтобы оно не узнало его раньше, чем мы успеем понять, кто он такой.

Он медленно повернул голову, но за спиной уже была только тёмная дверь с вырезанным солнцем.

Дима стоял на ступеньке и чувствовал, как по коже снова ползёт холод.

Потом очень тихо выдохнул — и пошёл вниз.

Глава 9. Комната над озером

Когда они вышли из директорской галереи в жилую часть школы, Коловрат снова стал похож на школу.

Почти.

Где-то внизу смеялись старшекурсники. По лестнице с топотом промчались двое мальчишек, один тащил под мышкой свёрток так бережно, будто спасал от смерти пирог. Из открытой двери на повороте донёсся сердитый женский голос: кому-то велели немедленно убрать сапоги с каминной решётки, пока те не превратились в уголь по своей дурости. Огонь в чашах на стенах горел тёпло, медово. Деревянные перила блестели от старости и от множества ладоней. Всё было живое, обжитое, почти домашнее.

И всё-таки после разговора с директором Дима шёл так, будто под этим тёплым домом пряталась глубокая тёмная вода.

Черемыш довёл его до узкой башенной лестницы.

— Третья площадка, левая дверь, — сказал он. — Комната вашего крыла.

— “Вашего крыла” звучит красиво, — буркнул Дима. — Лучше, чем “место, где меня будут разглядывать”.

Черемыш бросил на него быстрый взгляд.

— Будут, — честно сказал он. — Но не все со зла.

Они поднялись выше. Здесь стало тише. Окна выходили не во двор, а к воде; оттуда тянуло прохладой. На стене висела резная дощечка с выжженным знаком — солнце над волной. Под ней три двери.

Черемыш остановился.

— Дима.

— Что?

— Спишь сегодня. Ни в какие исследования, обходы, подвиги и “я только посмотрю” не лезешь.

— Мне кажется, вы с директором собирались повторять это по очереди, пока я не усну от скуки.

— Если это поможет, могу начать прямо сейчас, — невозмутимо сказал Черемыш.

Дима фыркнул бы в любой другой вечер. Сейчас получилось только выдохнуть.

Черемыш помолчал и добавил уже тише:

— Если станет плохо — зови. Если увидишь что-то странное — зови. И не молчи только потому, что тебе неловко.

После этого он развернулся и быстро ушёл вниз, словно боялся задержаться ещё на минуту.

Дима остался один.

Постоял у двери. Толкнул её.

И на секунду просто забыл обо всём.

Комната была хорошая. Настоящая.

Не огромная, но и не тесная: четыре кровати, четыре сундука, полки, шкаф, тёмные балки под потолком. Дерево везде было светлое, тёплое, с живыми прожилками. От него пахло смолой, шерстью, сухими травами. На каждой кровати лежало плотное покрывало, у каждой — свой резной столбик в изголовье. В глиняном блюдце на подоконнике тлел маленький огонёк без копоти.

А вся дальняя стена была почти окном.

За стеклом лежало озеро.

Ночью оно казалось гладким тёмным металлом. Луна растянула по воде дрожащую светлую дорожку. На другом берегу темнели деревья.

Если бы Дима увидел эту комнату утром, при солнце, он, наверное, сразу решил бы, что здесь можно быть счастливым.

— Наконец-то, — сказал знакомый голос. — Мы уже решили, что тебя у директора оставили в качестве учебного пособия.

Матвей сидел на кровати у окна, не у самой лучшей, но у самой удобной, как будто и тут выбрал не то, что красивее, а то, что разумнее. Его сундук уже стоял открытым, и внутри всё лежало с той аккуратностью, от которой хотелось либо восхищаться, либо немедленно что-нибудь туда бросить назло.

Савва, кудрявый и добродушно растрёпанный, стоял у шкафа и безуспешно пытался запихнуть туда сразу три вещи.

— Я говорил, что он вернётся, — добавил Матвей.

— А я говорил, что если нет, то его хотя бы покормят, — сказал Савва. — Это был более человечный вариант.

— Спасибо, — отозвался Дима.

— Не за что. Мы теперь соседи. Нам положено создавать иллюзию приличного общества.

Четвёртая кровать пока пустовала, но на сундуке лежали книга и шарф. Значит, сосед уже определён.

Дима поставил саквояж у свободной кровати ближе к двери.

— Эта твоя, — сказал Матвей. — У окна уже занято.

— Как я теперь жить буду.

— Мужественно, — отрезал Матвей.

Дима открыл сундук. Вещи были уложены аккуратно, почти слишком аккуратно — явно не им самим, а мамиными руками. Свёрток от Пелагеи. Новые тетради. Тёплая рубашка. Маленький мешочек с домашними мелочами, который мама, наверное, сунула в последний момент. Увидев его, Дима вдруг так остро вспомнил дом, что на секунду захотелось просто сесть на сундук и никуда не идти дальше.

Но рядом уже ждали вопросы.

— Ну? — спросил Савва, обернувшись. — Что тебе сказал директор?

Матвей не поднял головы, но прислушался так явно, что можно было и не скрывать.

Вот оно.

— Что мне надо спать, — сказал Дима, вытаскивая рубашку.

— И всё? — удивился Савва.

— И ещё что завтра начнётся школа.

— Невероятно, — сказал Матвей. — Поистине тайное знание.

Дима захлопнул сундук чуть резче, чем хотел.

— А что ты хотел услышать?

Матвей посмотрел прямо на него.

— Правду.

Слово повисло в комнате, как натянутая нитка.

Савва неловко кашлянул.

— Это, конечно, красиво, — заметил он, — но для первого вечера слегка колюче.

— Зато честно, — отозвался Матвей.

У Димы внутри снова шевельнулось то самое тяжёлое чувство, которое он уже успел возненавидеть: когда на тебя смотрят не как на человека, а как на возможную проблему.

— Я не могу пересказывать весь разговор, — сказал он.

Это была правда. Не вся, но правда.

— Не можешь или не хочешь? — тут же спросил Матвей.

— Озеров, — раздался голос от двери, — тебе бы в дознаватели. Ты бы там цвёл.

В проёме стояла Ульяна с узлом вещей в руках и блокнотом под мышкой. За ней — Ярослава, как всегда тихая, почти бесшумная, будто сумерки сами приняли человеческий вид.

— Девочки в этом крыле не живут, — заметил Матвей.

— Спасибо, я заметила, — сказала Ульяна. — Мы не переселяемся. Веста велела передать, что завтра подъём на рассвете. Кто не успеет к умывальням, сам виноват и может потом жаловаться луне, совести или кому ему ближе.

— Трогательно, — сказал Савва.

— Это ещё сокращённо, — ответила Ульяна и посмотрела на Диму уже без шуток. — Ты как?

Простой вопрос. И от него вдруг захотелось не отмахнуться.

— Живой, — сказал Дима.

— Пока этого достаточно, — быстро ответила Ульяна, но глаза у неё остались серьёзными.

Ярослава стояла у двери и смотрела не на людей, а на окно.

— У окна ночью не стой долго, — сказала она.

Матвей нахмурился.

— Почему?

Она чуть пожала плечами.

— Просто не стой.

— Великолепно, — буркнул Савва. — Я люблю советы, у которых нет объяснения.

— Не все объяснения надо любить, — тихо сказала Ярослава.

И от этих слов по комнате будто прошёл сквозняк.

Ульяна раздражённо закрыла глаза.

— Ярослава, иногда мне очень хочется выдавать тебе карточки с надписью “не сейчас”.

— Поздно, — сказала та.

Матвей скрестил руки на груди.

— В последнее время вокруг Димы вообще слишком много “не сейчас”, “не здесь” и “не спрашивай”.

— Потому что вокруг Димы слишком много странного, — отозвался сам себе через секунду, уже без язвительности.

Вот теперь это прозвучало по-настоящему.

Не как укол. Как страх.

Дима выпрямился.

— Я этого не просил.

— Верю, — неожиданно сказал Матвей.

И вот от этого стало ещё хуже.

Потому что в голосе у него не было ни насмешки, ни злорадства. Только напряжённая честность человека, который не любит опасность и не умеет делать вид, что всё в порядке.

— Но просил ты или нет — это уже случилось, — продолжил он. — После Купели все видели.

Ульяна шумно выдохнула.

— А давайте не будем в первый же вечер вести себя так, будто нас заперли в комнате с будущей бедой.

— Спасибо, — сказал Дима.

— Я не ради тебя, — честно ответила она. — Я ради общего душевного равновесия.

Савва прыснул.

Даже Матвей отвёл взгляд.

Ярослава ещё раз посмотрела на Диму.

— Если ночью услышишь что-то странное, не думай сразу, что показалось.

— Всё, — сказала Ульяна. — Хватит. Ты замечательная, но иногда ты говоришь как предсказание, которое никто не просил.

— Я не предсказываю, — ответила Ярослава. — Я слышу.

После этого они ушли.

Когда дверь закрылась, Савва медленно выдохнул:

— Ну что ж. Теперь точно уютно.

Обычные дела, как всегда, спасли положение лучше длинных разговоров. Савва наконец разобрался со шкафом. Дима разложил вещи. Матвей повесил мантию так ровно, будто уже служил в ней лет десять. Пришёл четвёртый сосед — тихий мальчик с книгой, которого звали Мирон. Он вошёл, поздоровался с такой спокойной вежливостью, что всем сразу стало неудобно шуметь, и принялся расставлять книги по размеру.

— Ты читать приехал или башню строить? — спросил Савва.

— Сначала читать, — ответил Мирон. — А там видно будет.

Это почему-то всем понравилось.

Постепенно комната стала жилой. Скрипнула кровать. Где-то звякнула пряжка. Савва объявил, что место у двери стратегически лучше всего, потому что ближе к утреннему побегу на завтрак. Мирон уточнил, что это не побег, а разумная траектория. Матвей даже перестал выглядеть так, будто готов в любой момент допрашивать кого-нибудь официально.

Дима поймал себя на том, что ему почти хорошо.

Почти.

Он незаметно сунул золотистую бересту под подушку. Не потому, что верил в неё как в оберег. Просто так было спокойнее. Ближе. Правильнее.

Потом все по очереди сходили в умывальную комнату по коридору, где вода в каменных чашах была прохладной и пахла мятой. Когда Дима вернулся, огонёк на подоконнике уже погасили. За окном лежало озеро.

— Эй, — подал голос Савва из-под одеяла. — А если завтра нас заставят превращать жаб в кого-нибудь полезного, я заранее против.

— Жабы и так полезные, — сказал Мирон.

— Ты понял, о чём я.

— Да. Но формулировка была небрежная.

Савва тихо простонал.

Матвей лежал, закинув руки за голову.

— Завтра будут основы, распорядок и обход школы. Не жабы.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дима.

— У нас дома про Коловрат говорили.

Вот оно снова. “У нас дома”. Как будто для Матвея школа была не чудом, а старым семейным словом.

Повисла короткая тишина.

Потом Савва всё-таки спросил:

— Купель часто так... работает?

— Нет, — ответил Матвей сразу.

И больше никто ничего не сказал.

Через какое-то время за стеной засмеялись, потом стихли. Снизу донёсся плеск воды о камень. Ветер едва слышно тронул окно.

Дима лежал на спине и смотрел в темноту. Под подушкой чувствовалась тонкая тёплая жёсткость бересты. Он думал о доме, о маминых руках, о словах директора, о белых глазах в глубине Купели. И о том, что завтра надо просто встать, надеть мантию и идти на уроки, как будто это всё ещё обычная школьная жизнь.

— Я не думаю, что ты сделал это нарочно, — вдруг сказал в темноте Матвей.

Дима повернул голову.

— Что?

— Всё это.

Матвей говорил неохотно, словно каждое слово приходилось вытаскивать отдельно.

— Я не думаю, что ты специально устроил то, что было в Купели. Но я думаю, что это не кончилось. И если рядом с тобой будет опасно, я хочу понять это раньше, чем кто-нибудь пострадает.

Под словами слышалось не высокомерие.

Страх. И упрямое чувство ответственности.

Дима долго молчал.

— Я тоже хочу понять раньше, — сказал он наконец.

Матвей не ответил. Но и не стал спорить.

Понемногу комната затихла. Савва засопел первым. Мирон ещё какое-то время шуршал страницей под одеялом, потом и он успокоился. Матвей долго ворочался, но наконец замер.

Дима уже почти уснул, когда услышал звук.

Тихий.

Скребущий.

Сначала он был такой слабый, что разум тут же подсунул простое объяснение: ветка. Ветер. Ничего.

Дима открыл глаза.

За окном была вода. Каменная стена башни. Никаких веток.

Скреб.

На этот раз явственнее.

Он медленно приподнялся на локте. В комнате стоял лунный полумрак. Соседи спали.

Скреб-скреб.

Теперь уже прямо по стеклу.

Сердце ударило сильнее.

Дима сел. Под подушкой сразу отозвалась береста — тёплая, даже сквозь наволочку.

Очень осторожно, чтобы не разбудить остальных раньше времени, он спустил ноги на пол и подошёл к окну.

Стекло было тёмным, с лунным отсветом. За ним лежало спокойное озеро.

Ничего.

Он уже почти решил, что правда показалось.

И тут снаружи по стеклу очень медленно провели чем-то тонким.

Сверху вниз.

Как ногтем.

У Димы внутри всё обмерло.

Он не отшатнулся только потому, что страх пришёл слишком резко и тело не успело выбрать движение.

На стекле осталась мутная белёсая полоска.

Дима вдохнул — коротко, беззвучно — и в тот же миг вспомнил о бересте. О том, что она лежит за спиной, под подушкой. Тёплая. Живая.

Царапанье повторилось.

Уже тише.

Будто не с силой, а с упрямством.

И в ту же секунду звук оборвался.

Сразу.

Так резко, словно снаружи кто-то понял: его услышали.

Или что ему ответили.

Глава 10. Белые глаза

Царапанье повторилось.

Дима проснулся сразу, будто звук провёл не по стеклу, а по самому краю сна. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, не понимая, где находится.

Тёмные балки под потолком. Широкое окно во всю дальнюю стену. Блюдце на подоконнике, где к ночи почти догорел маленький огонь. За стеклом — озеро, чёрное, как чернильная яма, с тонкой дрожью лунного света.

Комната над озером.

Шррр.

Теперь он не мог убедить себя, что послышалось.

В комнате спали. Савва тихо посвистывал носом. Мирон лежал на спине так спокойно, словно не спал, а хранил тишину. Матвей, отвернувшись к стене, дышал коротко и ровно. Елисей что-то невнятно пробормотал и снова затих.

Шррр.

Слишком ровно. Слишком настойчиво.

Не ветер. Не ветка. Не птица.

До окна не доставала ни одна ветвь, а комната висела так высоко над водой, что мысль о чьей-то руке снаружи казалась невозможной. Наверное, именно поэтому от неё становилось так страшно.

Дима сел.

Пол под ногами был холодным, будто кто-то заранее впустил сюда зиму. Он сделал шаг, потом ещё один. Сердце стучало тяжело, глухо, как если бы и внутри него кто-то скрёбся из темноты.

Шррр.

Совсем рядом.

Он подошёл к окну и сперва увидел только своё отражение — бледное лицо, взъерошенные волосы, глаза слишком большие для ночи. Потом отражение дрогнуло.

По стеклу снаружи скользнули пальцы.

Длинные.

Белёсые.

Слишком тонкие, как корни, ободранные водой.

Они двигались медленно, почти лениво, оставляя за собой мутный след инея.

У Димы перехватило дыхание.

Он отшатнулся, но крик не вышел. Застрял в груди, как и весь воздух.

За пальцами проступило лицо.

Или не лицо — только попытка им стать. Смазанный овал, будто туман попробовал принять человеческие черты и не справился. Бледный лоб. Пустой провал рта. Влажная, бескровная поверхность вместо кожи.

Но глаза были ясными.

Белыми.

Не светящимися. Не волшебными. Просто белыми, как вода под первым льдом.

Лицо придвинулось ближе.

Стекло в том месте затянулось тонким морозным узором.

И Дима ясно, до ломоты ясно почувствовал на правой ладони холодное касание.

Не потом.

Сразу.

Как будто то, что было за стеклом, дотронулось до него сквозь него.

Только после этого мир пошёл трещинами.

Лунный свет потёк вниз, как вода. Чёрное озеро за окном стало лесной темнотой. Деревянная рама вытянулась в стволы. И Дима провалился.

Он стоял в лесу.

Не в обычном, где можно потеряться и всё-таки выйти к дороге. Этот лес не был местом для людей. Здесь деревья росли слишком близко, корни ползли по земле, как живые, а туман не стлался — слушал.

Дима уже бывал здесь.

Раньше, в первом кошмаре, он видел только темноту и глаза в ней. Теперь его пустили глубже.

Под ногами чавкнула холодная грязь. Он сделал шаг назад — просто чтобы проверить, двигается ли ещё вообще, — и тут же услышал впереди тихий хруст.

Кто-то был там.

И знал, что он здесь.

— Нет, — сказал Дима, хотя никто ещё не показался. — Нет. Я не хочу.

Туман впереди дрогнул.

Между стволами обозначился высокий силуэт. Он не шёл. Не раздвигал ветви. Не приближался по-человечески. Просто становился ближе каждый раз, когда Дима моргал.

Белые глаза не отрывались от него.

Сейчас Дима видел больше, чем раньше, и лучше бы не видел. Вокруг глаз было что-то вроде лица — не настоящее лицо, а его пустое место. Влажная бескровная поверхность, словно к ней прилипли тень, вода и старый мох. Руки висели слишком низко. Пальцы были длиннее, чем должны.

— Кто ты? — выдохнул Дима.

Ответ пришёл не в уши.

Под рёбра.

— Я уже рядом.

Те же слова. Только теперь без далёкого шёпота. Почти спокойно. Почти ласково.

Дима попятился. Пятка ушла в мягкую, холодную землю.

Он подумал о доме так резко, будто это могло защитить. О мамином голосе. О папином смехе. О своей комнате со шторами в планеты. О Басе, который всегда приходит, когда страшно. На миг ему даже почудилось короткое знакомое мурчание.

Белые глаза сузились.

— Не здесь, — прошелестело в лесу.

Существо подняло руку.

Пальцы были те самые — белёсые, длинные, как утопленные корни.

Они потянулись к нему.

Дима выставил ладонь перед собой, защищаясь по-детски, бессмысленно, и чужие пальцы коснулись его руки.

Это было хуже боли.

Боль хотя бы горячая.

А тут в кожу вошёл живой холод, будто кто-то не царапал её, а оставлял на ней свой знак.

Дима закричал.

Он сел так резко, что покрывало слетело на пол.

В комнате было серо. Рассвет только начинал растапливать ночь. За окном лежало обычное озеро — тихое, тусклое, пустое. Никаких пальцев. Никакого лица.

Только в одном месте на стекле ещё таял узкий полумесяц инея.

Дима уставился на него.

Вот.

Значит, не всё приснилось.

— Ты чего?.. — хрипло пробормотал Савва, приподнимаясь на локте.

Матвей уже сидел на своей кровати и смотрел прямо на Диму. Злой со сна, но проснувшийся слишком быстро для простой досады.

— Ты орал, — сказал он.

Дима не ответил.

Правая ладонь ныла ледяным холодом.

Он посмотрел вниз.

От основания большого пальца к запястью тянулись три тонкие белёсые полосы. Не царапины — кожа не была разодрана. Следы лежали под ней, как морозный узор под стеклом. И от них расходился холод.

Дима осторожно коснулся полосок пальцами левой руки и вздрогнул.

Настоящий.

— Что у тебя? — сразу спросил Матвей.

Дима сжал ладонь в кулак.

— Ничего.

Матвей спрыгнул с кровати.

— Очень похоже.

Савва уже сел, щурясь и пытаясь понять, ругаться ему или бояться. Мирон тоже приподнялся на подушке. Только Елисей всё ещё лежал, натянув одеяло почти до подбородка.

Потом он резко дёрнулся.

Одеяло сползло. Лицо у него было мокрым от пота.

— Не смотри, — пробормотал он. — Не надо... у воды...

Голос был чужой. Глухой. Как будто он говорил не из сна, а сквозь него.

Дима застыл.

Матвей первым шагнул к Елисею.

— Эй.

Тот открыл глаза, но не совсем. Взгляд скользнул по комнате мимо всех, словно он видел здесь что-то другое.

— Белые... — выдохнул он.

И его затрясло.

Тут уже вскочили все.

Савва слетел с кровати, едва не зацепив сундук. Мирон, наоборот, двигался быстро и тихо, что почему-то пугало сильнее. Матвей держал Елисея за плечи, не давая ему завалиться обратно. Дима стоял в двух шагах и чувствовал, как холод в ладони становится сильнее с каждым словом.

В дверь постучали почти сразу — видно, шум уже ушёл в коридор.

На пороге появилась Веста.

Волосы собраны. Лицо резкое, собранное, будто она умела просыпаться уже одетой и сердитой.

— Что случилось?

— Ему плохо, — сказал Матвей.

Веста подошла, тронула Елисея за лоб и коротко выдохнула.

— Жар.

— Он бредит, — сказал Дима раньше, чем успел подумать.

Веста подняла на него взгляд.

— А ты откуда знаешь?

Вопрос был короткий. Но от него Диме вдруг стало ясно, как легко сейчас сказать лишнее — и как трудно потом будет затолкать слова обратно.

— Он сам сказал, — ответил он.

Это было не совсем ложью.

Веста смотрела ещё секунду, потом кивнула.

— Все остальные — умываться. Быстро. Матвей, помоги.

Матвей не спорил. Только перед тем как повернуться к Елисею, ещё раз посмотрел на Диму — не обвиняя, но так внимательно, словно пытался сложить в голове две половины одной тревожной задачи.

Коридор пах мокрым камнем, мятным мылом и ранним завтраком. Из дверей выползали сонные первокурсники, кто-то застёгивал мантию на ходу, кто-то нёс башмаки в руках, кто-то уже шептался, уверенный, что взрослые ничего не услышат. Школа жила своим распорядком, и от этого становилось почти жутко: будто ей было всё равно, что ночью к одному окну кто-то приходил.

У лестницы уже говорили вполголоса:

— Из комнаты у озера одного в лазарет увели.

— Кого?

— Елисея.

— Почему?

— Кричал во сне. И жар у него.

— Про глаза говорил.

Последнее Дима услышал очень ясно.

Рядом сразу оказалась Ульяна — умытая, бодрая, с блокнотом под мышкой.

— Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь пытались варить без воды, — сказала она без вступления. Потом прищурилась. — И я, кажется, не так уж далека от истины.

— Спасибо, — пробормотал Дима.

— Пожалуйста. Что случилось?

— Ничего.

— Врёшь хуже, чем вчера.

Сказано было без злости. Просто как факт.

С другой стороны коридора шла Ярослава. Тихая, светловолосая, будто вся состояла из утреннего холода и невысказанных мыслей. Она задержалась рядом с Димой на одно мгновение и посмотрела на его правую руку, которую он старался держать неподвижно.

— Ночью здесь был не осенний холод, — сказала она вполголоса.

Ульяна чуть прикрыла глаза.

— Ярослава...

— Я не загадку говорю, — спокойно ответила та. — Я почувствовала. Будто открывали не окно. Будто открывали куда-то.

И пошла дальше.

Несколько секунд они молчали.

— Иногда я её боюсь, — честно сказала Ульяна.

— Иногда я тоже, — сказал Дима.

И понял, что больше ждать нельзя.

В Трапезной было слишком тепло после ночного холода. Пахло кашей, хлебом, мёдом, печёными яблоками. За длинными столами уже шумели, спорили из-за кувшина с узваром, зевали и смеялись. Солнце ложилось на столы такими спокойными полосами, будто в мире не случилось ничего странного.

Дима сел, но есть не смог.

Ладонь ныла.

Напротив опустился Матвей.

Сегодня без обычной колкости. Почти деловито.

— Покажи.

— Что?

— Ты понял.

— Не сейчас.

— А когда? После того как ещё кому-нибудь станет плохо?

Сказано было тихо. Не зло. Но жёстко.

Дима поднял на него глаза.

Матвей смотрел прямо, не мигая. В этом взгляде не было готового обвинения — только желание понять, насколько всё плохо и касается ли это остальных.

И от этого стало ещё тяжелее.

— Я сам не знаю, — сказал Дима.

Матвей выдержал паузу и кивнул.

— Ладно. Этому я верю.

Ульяна села рядом, поставила перед Димой кружку узвара.

— Пей. А то свалишься, и у меня будет слишком насыщенное утро.

Она наклонилась ближе:

— Веста увела Елисея в лазарет. Говорят, он повторял: “не смотреть” и “у воды”. Несколько раз. Девочка из соседней комнаты слышала.

У Димы внутри всё неприятно оборвалось.

Он поднял голову.

У преподавательского стола стоял Черемыш. Разговаривал с высокой наставницей, но слушал, казалось, не только её. Лицо у него было усталым и слишком собранным. Левая рука опять спрятана глубже обычного в рукав.

Дима встал.

Лавка скрипнула.

— Ты куда? — спросила Ульяна.

— К Черемышу.

Матвей поднялся тоже.

— Я с тобой.

— Не надо.

— Надо, — спокойно сказал Матвей. — Хотя бы чтобы потом никто не решил, что ты сам себе это придумал.

Колко. Но честно.

И, пожалуй, справедливо.

Они догнали Черемыша у двери из Трапезной в боковой коридор.

— Велимир Игнатьевич!

Черемыш обернулся сразу. Увидел Диму — и в лице уже мелькнуло беспокойство.

— Дмитрий? Что такое?

— Мне нужно вам показать.

Черемыш на секунду перевёл взгляд на Матвея. Тот не отступил.

— Хорошо, — сказал Черемыш. — Показывай.

Дима разжал пальцы.

На ладони лежали три белёсые полосы. Утренний свет делал их не ярче, а страшнее: они казались совсем настоящими, как след, оставленный не поверх кожи, а в ней самой.

Черемыш сперва просто посмотрел.

Потом его лицо изменилось.

Это случилось мгновенно. Ещё секунду назад он был взрослым, собранным, готовым успокаивать, расспрашивать, разбираться. А теперь из его лица ушло всё лишнее. Осталось только узнавание.

И страх.

Настоящий.

Не тот, который показывают детям, чтобы они были осторожнее. Тот, который взрослые прячут до последнего.

Он побледнел и почти шёпотом спросил:

— Где ты это взял?

И вот тогда Дима понял по-настоящему: белые глаза пришли к нему не случайно.

Глава 11. Первый урок

Черемыш не стал ни расспрашивать Диму при всех, ни успокаивать пустыми словами.

Он только быстро оглянулся на коридор, словно проверяя, кто может услышать, и сказал:

— За мной. Матвей — тоже.

Матвей дёрнул бровью, но пошёл без спора. В такие минуты даже он понимал, что колкость — роскошь.

Черемыш отвёл их не в учительскую и не к директору, а в маленькую комнату за лестницей, где пахло сухой мятой, золой и горячим железом. На столе уже стояла низкая бронзовая чаша с углями, рядом — коробочка с серой мазью и тонкая деревянная палочка, похожая на щепу от берёзы.

— Ладонь, — сказал Черемыш.

Дима протянул руку. Белёсые полосы на коже теперь видели все трое.

Матвей побледнел сильнее, чем в Купели. Но глаз не отвёл.

Черемыш коснулся следов мазью. Та оказалась не холодной и не горячей, а странно ровной, как будто у неё вообще не было собственной температуры. Ломящий холод под кожей чуть отступил.

— Это что? — тихо спросил Матвей.

Черемыш молчал несколько секунд.

— Плохой знак, — ответил он наконец. — И очень старый.

— Вы это уже видели, — сказал Дима.

Черемыш поднял на него глаза.

И не стал врать.

— Да.

— Когда?

— Давно.

Такой ответ только сильнее разжигал внутри всё неприятное и острое.

— “Давно” — это не ответ.

— А “сейчас” не время для долгой правды, — сказал Черемыш, и в голосе впервые за всё утро прозвучала усталость. — Через четверть часа у вас первое занятие. Его отменять нельзя. Наоборот. После такого — особенно нельзя.

— Очень утешительно, — буркнул Дима.

Матвей посмотрел на чашу с углями.

— А это зачем?

Черемыш взял берёзовую щепу, опустил в угли, и она не загорелась, а тихо засветилась изнутри.

— Потому что без кольца сегодня нельзя, — сказал он. — Я и так слишком долго надеялся, что успеем по правилам.

Дима моргнул.

— Кольца же получают…

— По распорядку. — Черемыш криво усмехнулся. — А жизнь, к сожалению, любит свои распорядки.

Он поставил чашу ближе.

— Дмитрий Власов, руку над огнём.

Дима подчинился.

Сначала ничего не происходило. Потом в ладонь, как раз под белёсые полосы, толкнулось знакомое чувство — то самое, от которого уже дрожали рёбра возле витрины на Берёзовом рынке и у Купели. Узнавание. Будто что-то давно своё наконец перестало прятаться.

Над углями дрогнул воздух.

Из тепла медленно поднялось кольцо.

Не выпрыгнуло, не вспыхнуло, не упало. Просто вышло из огня так спокойно, словно всегда там было. Золотое. Средней ширины. С узором из переплетённых нитей и корней. То самое.

Дима даже не понял, как выдохнул.

Кольцо легло ему на указательный палец правой руки. Металл оказался горячим лишь первое мгновение, а потом будто подстроился под него — как если бы он не надел его впервые, а вернул на место.

Белёсые полосы под кожей дрогнули и на секунду посветлели.

Матвей очень тихо сказал:

— Корневое…

Черемыш бросил на него взгляд.

— Ты знаешь этот узор?

— Слышал, — ответил Матвей так же тихо. — Дома. Как о плохой старой сказке.

— Потом, — отрезал Черемыш.

Он выпрямился, и маска обычного школьного утра снова легла на лицо. Почти.

— Идёте на урок. Ничего никому не рассказываете. Дмитрий — особенно внимательно держишь себя в руках. Если почувствуешь холод, звон в ушах, чужой голос, желание смотреть в воду, стекло или пламя дольше обычного — сразу зовёшь взрослого. Любого. Понял?

— Понял, — сказал Дима.

Матвей кивнул первым.

Первый урок проходил в зале стихий — светлом, круглом, с высокими окнами и длинными столами из тёплого дерева. На стенах висели медные круги, сосуды с водой, пучки трав, камни, похожие на куски грозы. Всё было так интересно, что в другой день Дима забыл бы про сон, следы, страх и вообще про всё на свете.

У доски стояла преподавательница — сухощёкая, высокая, с рыжей косой, закрученной так туго, будто на ней можно было подвешивать дисциплину. На пальце у неё блестело широкое медное кольцо.

— Злата Мироновна Руднева, — представилась она. — Стихийная магия. Не цирк. Не фокусы. Не “смотрите, как у меня красиво хлопнуло”. Всё, что вы будете делать здесь, должно быть не эффектным, а точным. Эффектное обычно лечат долго.

Савва рядом с Димой шёпотом сказал:

— Уже люблю.

— Озеров, уберите выражение лица “я вас предупреждал”, — не оборачиваясь, сказала Руднева.

Матвей даже не вздрогнул. Ульяна за спиной фыркнула.

Первое упражнение оказалось простым: разжечь над медной пластинкой искру не больше ногтя и удержать её ровно три вдоха.

У Саввы искра вышла кривой и сразу убежала к потолку. Ульяна, наоборот, зажгла слишком тонкую, но идеальную. Матвей сделал всё так ровно, что Руднева только коротко кивнула, будто именно такого и ожидала. Ярослава не зажгла огня вовсе — над пластиной у неё проступил белёсый узор инея, и преподавательница заметно задумалась, но ничего не сказала.

Потом дошла очередь до Димы.

Он поднял руку с кольцом.

На миг стало легче. Кольцо было живым. Настоящим. От него шло не могущество, а ощущение правильности, как от двери, которую наконец нашёл в тёмном коридоре.

— Спокойно, — сказала Руднева, уже внимательнее, чем к остальным. — Не тяните силу резко. Найдите её и дайте форму.

“Найдите её”.

Как будто Дима и сам не мечтал именно об этом.

Он коснулся медной пластинки.

Сначала всё шло правильно. В пальце собралась тёплая искра. Маленькая, послушная. Потом под кожей шевельнулся холод, и две силы столкнулись не снаружи, а прямо в нём.

Над пластиной вспыхнул не огонёк.

Белый тонкий свет рванулся вверх и тут же рассыпался по меди узором. Не хаотичным. Осмысленным. Тонкие линии побежали одна к другой, складываясь в знак — тот самый, который он видел в Купели и на своём кольце, только теперь в центре проступило ещё кое-что. Слово.

ОТВОРИ.

В зале стало холодно.

Совсем ненадолго. На один вдох. Но его хватило, чтобы все почувствовали.

Руднева оказалась рядом так быстро, будто заранее стояла в шаге.

— Никому не трогать! — резко сказала она.

Никто и не собирался.

Даже Савва молчал.

Белые линии на медной пластине медленно таяли, как иней на солнце. Но слово держалось дольше всего.

ОТВОРИ.

Дима смотрел на него и чувствовал ужасную, липкую ясность: это не он придумал.

Это было обращено не к уроку.

И не к пластине.

Руднева накрыла знак ладонью с кольцом. Металл у неё на пальце вспыхнул красноватым. Узор шипнул и погас.

Тишина в зале стала неловкой и тяжёлой.

Руднева выпрямилась.

— Урок продолжается, — сказала она ровно. — Дмитрий Власов останется после занятия. Все остальные — снова к пластинам. Ошибки бывают у каждого. Не у каждого они такие разговорчивые, но это уже вопрос вкуса.

Класс послушно зашевелился, однако теперь на Диму не просто смотрели. Теперь его боялись.

Матвей смотрел иначе.

Не мягче.

Но уже без прежней уверенности, что рядом с Димой просто ходит неприятность. Теперь рядом с ним ходило что-то, чего Матвей тоже не понимал.

После урока, когда остальные вышли, Руднева долго молчала, разглядывая погасшую медную пластину.

Потом спросила:

— Кто ещё видел это слово раньше?

Дима вспомнил белые глаза за стеклом. Ледяные полосы на ладони. Лицо Черемыша.

И понял, что утро только началось.

Глава 12. Библиотека и запретная запись

Руднева отвела Диму не к директору, как он ожидал, а в библиотеку.

— Потому что пугаться без сведений — пустая трата сил, — сказала она на ходу. — А пугаться со сведениями уже можно профессионально.

Библиотека Коловрата оказалась не комнатой, а целым миром.

Высокие своды. Тёмные стеллажи. Лестницы на колёсах. Окна, в которых плавал мягкий серый свет. Запах пыли, свечного воска, старой кожи и сухой бересты. Здесь даже тишина была не пустой, а наполненной — шорохом страниц, чьими-то давними голосами, чужими мыслями, оставшимися между переплётами.

За широким столом сидел библиотекарь.

Он был похож на человека, которого когда-то сделали из очень строгой закладки и потом забыли расколдовать. Высокий воротник, тонкие губы, седые волосы, зачёсанные назад, узкие очки на носу.

— Авдей Семёнович, — сказала Руднева. — Мне нужен свод по редким откликам Купели и всё, что у вас есть по Белогляду.

Библиотекарь поднял голову.

— Детям?

— Этому — да.

Авдей Семёнович перевёл взгляд на Диму. Потом на его руку с кольцом. Потом на белёсые следы, которые даже мазь Черемыша скрывала плохо.

— Вот и дожили, — сухо сказал он. — Сначала я тридцать лет объясняю первому курсу, что книги нельзя слюнявить. Потом мне начинают приносить такое.

— Вы всегда так ободряете? — спросил Дима.

— Только тех, кто приходит с бедой и ещё сохраняет остроумие, — ответил библиотекарь. — Значит, не совсем пропащий.

Руднева ушла, велев Диме никуда не деваться и не открывать без спроса ничего, что “хотя бы выглядит так, будто может укусить”. После этого рядом, конечно же, немедленно возникла Ульяна.

Никто не видел, как она вошла. Вернее, все увидели бы, если бы не были слишком заняты книгами и тревогой.

— Я не подслушивала, — сказала она. — Я очень внимательно проходила мимо и случайно услышала почти всё.

— Это называется “подслушивала”, — заметил Дима.

— Нет, если я делала это из научного интереса.

Авдей Семёнович даже не поднял головы.

— Морозова, если вы опять собираетесь “из научного интереса” лезть в закрытый ярус, оставьте записку заранее, чтобы мне не пришлось искать вас по шороху.

— Я всего один раз туда полезла.

— И застряли между “Летописью заливных духов” и “Практикой берестяных узлов”.

— Это был очень познавательный день, — ничуть не смутилась Ульяна.

Библиотекарь всё-таки посмотрел на них обоих.

— Сядьте. Молчите. Читайте. Не умрите у меня среди каталога. Это плохая примета.

Он принёс три книги и тонкую папку из тёмной бересты.

Первая книга называлась: “О редких откликах Купели Сварога”. Вторая — “О стылых проявлениях на территории школ и мест силы”. Третья — “Словарь старых названий порубежных явлений”. От одной только обложки последней хотелось закрыться пледом и не открывать её никогда.

Ульяна уже развернула папку.

— Ого, — шёпотом сказала она. — Это не перепись. Это внутренние записи.

Дима подсел ближе.

Внутри лежали тонкие листы с неровным почерком и пометками на полях. Записи были старые. Очень старые. Бумага потемнела по краям, чернила местами расплылись.

Они читали долго.

Про учеников, чьи отклики выходили за рамки стихий. Про странные слова, проступающие на воде и металле. Про редкий дар, который не создаёт, а узнаёт. Про кольца с корневым узором, появляющиеся не чаще раза в несколько поколений.

Ульяна ткнула пальцем в строчку.

— Вот. Смотри.

Дима наклонился.

“...у носителя корневого кольца замечены явления не вещественного, а именующего свойства. Знак не вызывает силу прямо, но связывает, называет, удерживает. В случае соприкосновения с порубежным холодом требуется немедленное наблюдение...”

— “Именующего”, — повторил Дима.

— Это уже интереснее, чем просто “ты странный”, — шепнула Ульяна.

Дальше было ещё хуже.

В одной из записей говорилось о случае почти сорокалетней давности. Ученик второго круга увидел у воды белоглазую фигуру, после чего на его руке проступил “стылый знак под кожей”. Потом в старой части школы начались ночные холода, бред у детей и пропажа голосов — люди просыпались и не могли говорить до рассвета.

На полях стояла пометка другим почерком:

“Не сущность в прямом смысле. Пороговый остаток. Ищет имя и ход”.

— Ход, — тихо сказала Ульяна. — Как будто ему надо пройти.

— Или чтобы его провели, — ответил Дима.

Они оба замолчали.

Авдей Семёнович вернулся со стопкой карточек и положил перед ними ещё один лист.

— Этого вам читать не следовало бы, — сказал он. — Поэтому, раз уж вы уже здесь, прочтите аккуратно.

Это был не отчёт.

Личное свидетельство.

Без заголовка, без печати, только дата и подпись, почти стёртая временем.

“...в ту ночь Купель ответила корнем и стужей сразу. Я видел узор, которого прежде не было, и слышал слово, произнесённое не ртом. Белогляд не приходит сам по себе. Его всегда кто-то слышит первым. И если услышал ребёнок, взрослые уже опоздали.”

Подпись внизу была короткая:

В. Ч.

— Велимир Черемыш? — ахнула Ульяна.

Дима почувствовал, как внутри что-то тяжело перевернулось.

Черемыш.

Не “слышал про такое”. Не “видел давно”. Писал сам.

И никому не сказал всей правды.

Он перевернул лист.

На обороте был рисунок — узор, похожий на переплетённые корни. Точно такой же шёл по его кольцу. А в середине стоял тот самый знак из Купели.

Под рисунком одно слово:

СТУДЕНЕЦ.

— Что это? — спросил Дима.

— Похоже на старое название места, — сразу ответила Ульяна. — Или источника. Или...

— Или хода, — закончил он.

Авдей Семёнович тихо кашлянул.

— Студенцом в старых текстах называли не просто холодный родник. Иногда — место, где вода граничит не только с землёй.

— А с чем ещё? — спросил Дима.

Библиотекарь посмотрел на него поверх очков.

— С тем, куда детям лучше не лазить.

Ульяна осторожно коснулась записи.

— Авдей Семёнович... а почему это было не в общем своде?

— Потому что не всё, что знают взрослые, полезно для длинной и счастливой жизни школы, — сухо сказал он. — И потому что после того случая часть документов убрали из обычного доступа.

— После какого “того”?

Библиотекарь помолчал.

— После того, в котором один мальчик не вернулся из старой части Коловрата.

Слова легли между ними тяжёлой плитой.

Даже Ульяна на секунду потеряла быстрый, уверенный вид.

— Его... нашли? — спросил Дима.

— Нет.

— И это было связано с Белоглядом?

— Это было связано с тем, что взрослые иногда слишком поздно признают опасность, — ответил Авдей Семёнович. — На сегодня вам хватит.

Он протянул руку за папкой.

Но было уже поздно.

Дима успел увидеть внизу последнего листа ещё одну приписку — совсем мелкую, почти на сгибе:

“Если отзовётся снова — искать не только тень, но и того, кто хочет ей открыть”.

Дима поднял голову.

Ульяна уже поняла то же, что и он.

Белые глаза, Студенец, старый пропавший мальчик, молчание Черемыша — всё это было страшно.

Но ещё страшнее было другое.

Кто-то в школе мог хотеть, чтобы слово “отвори” однажды сработало по-настоящему.

Глава 13. Ссора с Матвеем

Новость о том, что Диму после первого урока водили в библиотеку, разошлась быстрее обеда.

К тому времени, как он вошёл в Трапезную, разговоры не смолкали полностью, а только делали вид. Кто-то слишком резко опускал глаза в тарелку. Кто-то, наоборот, смотрел откровенно. Савва попытался начать беседу о пирожках с творогом, но даже он быстро понял, что пирожки сегодня школу не спасут.

Матвей сел напротив.

Не сразу заговорил. Ждал, пока вокруг станет чуть тише.

— Ты мне скажешь, что происходит? — спросил он наконец.

— А ты мне скажешь, почему считаешь, что я обязан?

— Потому что это касается не только тебя.

Ульяна закатила глаза.

— Великолепно. Мы снова в клубе “два упрямых мальчика против внятной интонации”.

Но Дима уже чувствовал, как внутри всё натягивается.

— Я сам ещё не знаю всего.

— Зато ты знаешь больше, чем говоришь.

— А ты знаешь меньше, чем думаешь, — огрызнулся Дима.

Матвей прищурился.

— Вот это очень удобная фраза для человека, вокруг которого второй день творится что-то ненормальное.

Савва сделал вид, что крайне увлечён кашей.

Мирон тихо опустил глаза.

Дима отложил ложку.

— Ты хочешь, чтобы я сказал? Хорошо. Мне снится белоглазая штука. Она оставила след на руке. На уроке у меня на пластине вылезло слово “отвори”. Этого тебе хватит? Или надо ещё написать объявление и повесить на входе?

За столом стало совсем тихо.

Матвей побледнел.

Но отступать было поздно.

— А теперь ты послушай меня, — сказал он, глядя прямо на Диму. — Если рядом с тобой что-то ходит и ищет вход, ты не имеешь права молчать и ждать, пока оно выберет следующего.

— Я не молчу! Я просто не понимаю!

— Тогда начни понимать быстрее!

Стул громко скрипнул по каменному полу.

Дима встал.

— Сам понимай!

Он вылетел из Трапезной так быстро, что едва не врезался в косяк.

Коридор встретил его прохладой, гулкой тишиной и острым чувством стыда, которое всегда приходит после злости слишком поздно. Он шёл, не глядя куда, только бы подальше от взглядов и от Матвея с его правильными словами.

Через несколько поворотов шаги догнали его.

Конечно.

— Стой, — сказал Матвей.

— Не хочу.

— А я не спрашиваю.

Дима развернулся.

— Что ещё?

— То, что ты не один здесь, — отрезал Матвей. — И хочешь ты или нет, если это лезет в школу через тебя, это моя проблема тоже.

— “Через тебя”. Отлично. Значит, всё-таки виноватый я?

Матвей застыл.

И именно в эту секунду коридор стал холоднее.

Они оба почувствовали это сразу.

Не обычная прохлада камня. Не сквозняк из окна. Тот самый неживой холод, который не касался кожи, а входил под неё.

Матвей оборвался на полуслове.

— Ты тоже?..

— Да, — выдохнул Дима.

Из боковой ниши, где висело длинное тёмное зеркало, донёсся очень тихий скребущий звук.

Оба повернули головы.

На поверхности стекла проступил белёсый след.

Сверху вниз.

Как ногтем.

Дима сделал шаг назад. Матвей — вперёд.

В зеркале на миг отразились не они.

Там было что-то другое. Коридор тот же, ниша та же — только гораздо темнее, словно по ту сторону уже наступил поздний вечер. И в глубине стояла высокая бледная фигура с белыми глазами.

Матвей выругался шёпотом и вскинул руку с кольцом.

Его кольцо вспыхнуло золотисто-белым. Воздух перед зеркалом задрожал, собираясь в тонкую полупрозрачную плёнку, похожую на стекло внутри стекла.

Белые глаза в отражении дёрнулись ближе.

Скребущий звук стал резче.

— Не смотри долго! — крикнул Матвей.

Дима и так уже хотел отвернуться, но не успел.

Из зеркала словно пахнуло водой и старым мхом. Внутри его головы чужой шёпот попытался сложиться в слова. Не громко. Очень ласково.

Я уже рядом.

Кольцо на пальце Димы вдруг обожгло.

Не больно. Будто разбудило.

Он вслепую вскинул руку, не зная, что делает, — просто защищаясь.

И в воздухе между ними и зеркалом вспыхнула тонкая золотистая линия. Потом вторая. Потом третья. Они переплелись, как корни на его кольце, и легли прямо на поверхность стекла крест-накрест.

Белёсый след зашипел.

Отражение дёрнулось и пошло рябью.

В следующую секунду зеркало стало обычным.

Только по нему ещё медленно стекала тонкая капля воды.

Дима и Матвей стояли молча.

Сердце колотилось так, что заглушало мысли.

— Это… ты сделал? — хрипло спросил Матвей.

— Не знаю.

Матвей шагнул ближе к зеркалу, но не коснулся.

И тут из дальнего конца коридора донёсся звук шагов.

Не детских.

Тяжёлых. Взрослых.

Они оба инстинктивно отступили в тень у стены.

За поворотом мелькнул край тёмной мантии.

Всего на секунду.

Но этого хватило, чтобы увидеть руку — мужскую, широкую, с серебряным кольцом на среднем пальце. Кольцо блеснуло знаком защитных чар, который Дима уже видел в учебнике.

Фигура исчезла.

Шаги затихли.

Матвей медленно выдохнул.

— Это был взрослый.

— Я заметил.

— Он шёл сюда.

— Или отсюда.

Матвей резко повернулся к Диме.

— Я не беру назад всё, что сказал за обедом. Но это — не только ты.

Дима нервно усмехнулся.

— Спасибо. Очень вовремя.

— Не привыкай.

Матвей посмотрел на каплю воды, стекающую по стеклу.

— У нас дома говорили про такие вещи, — сказал он после паузы. — Что тени редко ищут дверь сами. Им обычно помогают. Кто-то ослабляет защиту, кто-то открывает проход, кто-то просто слишком сильно хочет услышать то, что слышать нельзя.

— Ты сейчас меня успокаиваешь или пугаешь?

— Смотря что подействует лучше.

Это было почти похоже на их обычный разговор. Почти.

И именно поэтому следующая фраза Матвея прозвучала особенно серьёзно:

— Один ты дальше не ходишь.

— Это приказ?

— Это здравый смысл. Для тебя непривычно, понимаю.

Дима хотел огрызнуться.

Но не огрызнулся.

Потому что в глубине коридора, там, где мелькнула взрослая мантия, ему вдруг очень ясно представилось другое: кто-то действительно идёт сюда не случайно. Кто-то взрослый. Кто-то, кто знает про зеркала, проходы и слово “отвори” гораздо больше них.

И если Матвей это тоже понял, значит, их ссора кончилась не миром.

А чем-то хуже.

Общей тайной.

Глава 14. Береста для важного

Вечером в комнате над озером никто не говорил слишком громко.

Даже Савва, который обычно умел болтать так, что вокруг становилось теплее, сегодня только пару раз пошутил про то, что “школа, конечно, прекрасная, но в рекламном буклете не хватало раздела про белоглазые неприятности”. Мирон читал. Матвей делал вид, что читает. Дима лежал поверх покрывала, чувствуя под подушкой тёплую жёсткость золотистой бересты.

После истории с зеркалом он уже не мог думать о ней как о странном подарке.

Лесьян Берёзович сказал: “для важного”.

Ну что ж.

Похоже, важное наконец пришло.

Когда в комнате затихло совсем, Дима осторожно вытащил бересту.

Она была такой же, как прежде, — золотистая, лёгкая, чуть тёплая. Но стоило кольцу на его пальце коснуться края, как по поверхности пробежала едва заметная волна света.

Дима сел.

— Ты тоже не спишь, — донёсся из темноты голос Матвея.

— Ты тоже.

— Я просто не доверяю тишине, которая так старательно делает вид, что всё нормально.

Дима поколебался.

Потом сказал:

— Иди сюда.

Матвей поднялся почти сразу. Без лишних вопросов. Это тоже было новым.

Они сели у окна, прикрыв бересту от лунного света ладонями, как будто та могла испугаться чужого взгляда.

— Это подарок лешего, — тихо сказал Дима. — С рынка. Он сказал, что она для важного. И с тех пор она всё время тёплая.

Матвей смотрел так, как смотрят на вещь одновременно редкую и опасную.

— Живая береста, — шепнул он. — Я только слышал.

— Отлично. А пользоваться ею ты тоже только слышал?

— К сожалению.

Дима перевёл дыхание и провёл кольцом по поверхности.

Сначала ничего.

Потом на золотистом фоне проступила тонкая тёмная линия. За ней вторая. Третья.

Береста не просто отзывалась.

Она писала.

Буквы появлялись медленно, как если бы их выводил невидимый палец:

СТУДЕНЕЦ.

Матвей втянул воздух сквозь зубы.

— То же слово, что в библиотеке.

Дима только кивнул.

Слово дрогнуло, расплылось, и береста вдруг стала не листом у них в руках, а окном.

Не по виду.

По ощущению.

Комната пропала.

Они увидели другое место.

Круглый каменный зал под землёй. Корни, вросшие в стены. Чашу или колодец посередине — тёмный, холодный. Вокруг стояли люди в мантиях старого кроя. Моложе. Черемыш — совсем молодой, без седины в бороде, без усталости в лице. Рядом с ним — высокий темноволосый мужчина, похожий на Матвея резкостью скул и взглядом, только старше. И ещё один — совсем мальчишка, лет четырнадцати, бледный, упрямый, с корневым кольцом на пальце.

У Димы холодно сжалось внутри.

— Это...

— Тот случай, — выдохнул Матвей.

Голоса не звучали ушами. Но смысл доходил.

Мальчик с корневым кольцом стоял у тёмной чаши и говорил что-то — быстро, напряжённо. Воздух вокруг него дрожал. Белёсый холод поднимался из глубины.

Молодой Черемыш шагнул вперёд.

Темноволосый мужчина схватил его за руку.

Слишком поздно.

Из чаши рванулась белоглазая тень — не полностью, только лицом и рукой из стылой мглы. Мальчик с кольцом отшатнулся. Его дёрнуло к краю. Молодой Черемыш успел схватить его за плечо, но в следующую секунду всё смешалось: холод, свет, крик.

На бересте проступили новые слова.

НЕ ОТКРЫВАЙ ДО КОНЦА.

Потом:

ИЩИ ПОД КОРНЯМИ.

Видение оборвалось так резко, что у Димы заложило уши.

Они снова сидели в комнате над озером. За стеклом лежала чёрная вода. У Саввы во сне что-то тихо звякнуло в сундуке.

Матвей смотрел на бересту так, будто она могла ответить ещё.

— Темноволосый мужчина, — сказал он. — Это был не кто-нибудь.

— Ты узнал?

Матвей медленно кивнул.

— Почти уверен. Ратибор Ильич Ланской. Преподаватель защитных чар. Он учил моего отца когда-то. А мальчик... — Он сглотнул. — У Ратибора Ильича был младший брат. Данила. Дома говорили, что он погиб очень давно. Но без подробностей.

Теперь стало ясно, почему Черемыш молчал так тяжело.

Это была не просто древняя страшилка.

Это была живая вина.

— “Не открывай до конца”, — повторил Дима. — Значит, кто-то всё-таки пытается открыть.

— И делает это не впервые.

Матвей выпрямился.

— “Ищи под корнями”. Старые уровни школы.

— Те, которых нет на обычных планах?

— Именно.

Дима хотел сказать что-то ещё.

В этот момент из коридора донёсся крик.

Не громкий.

Обрезанный, будто человеку закрыли рот на середине.

Они вскочили одновременно.

Береста на секунду обожгла Диме пальцы, и на ней мелькнула последняя строка:

ПОЗДНО.

Через мгновение слово погасло.

Дима с Матвеем уже бежали к двери, и оба знали, ещё не успев увидеть:

в эту ночь важное снова решило не ждать до утра.

Глава 15. Исчезновение

Крик шёл со стороны лазарета.

По коридорам уже бежали люди — ученики в наспех наброшенных мантиях, Веста с распущенной косой, кто-то из преподавателей. Ночной Коловрат, обычно тёплый и деревянно-уютный, вдруг стал похож на дом, который услышал о беде раньше своих жильцов.

Дима и Матвей влетели в лазарет почти одновременно с Черемышем.

Там пахло мятой, горячей водой и страхом.

Одна из целительниц держала за плечи маленькую первокурсницу, у которой дрожали губы. Веста закрывала дверь в дальнюю палату. Милица Аркадьевна — круглое лицо, строгие глаза, белый передник поверх тёмной мантии — коротко распоряжалась так, что все слушались без спора.

— Никого внутрь. Старшие — по стенам. Не топчитесь.

Но было уже ясно, что главное случилось.

Палата Елисея была пуста.

Одеяло сброшено. Подушка на полу. Окно закрыто изнутри. На каменном полу возле кровати — тонкая белёсая полоса, как иней, проведённый чьим-то пальцем.

У Димы заныла ладонь.

Черемыш увидел это тоже. Мгновенно.

— Назад, — тихо сказал он.

Но поздно.

У дальнего края полосы, прямо у ножки кровати, белый след дрогнул и сложился в знакомый знак — корни, переплетённые в круг. Точно такой, как на кольце Димы.

За спиной кто-то судорожно вдохнул.

Кто-то шёпотом сказал:

— Это же...

И не договорил.

Дима не знал, что хуже — увидеть знак или почувствовать на себе взгляды.

На этот раз они были не просто тревожными.

Подозревающими.

— Я этого не делал, — сказал он быстро. Слишком быстро. И услышал, как жалко это прозвучало.

Никто не ответил.

Милица Аркадьевна первой подняла на него глаза.

Не обвиняюще. Но очень внимательно.

— Я уверена, что не делал, — ровно сказала она. — Вопрос в другом: почему след хочет, чтобы мы так подумали.

Эти слова спасли его от немедленного падения во что-то совсем чёрное.

Но не от шёпота.

Уже через полчаса школа знала главное: Елисей пропал из закрытого лазарета. На полу остался знак, похожий на знак Диминого кольца.

Шёпот полз по лестницам, как мышь по стене.

Наутро за завтраком никто не садился к Диме слишком близко, если мог выбрать иначе.

Савва пытался держаться по-старому, но тревога у него проступала сквозь все слова. Мирон молчал ещё сильнее. Ульяна поставила рядом с Димой кружку так решительно, будто спорила со всей школой разом. Ярослава села напротив и просто посмотрела — холодно, пристально, без жалости.

Матвей не сел вовсе.

Он стоял у окна, скрестив руки.

И это ударило почему-то особенно сильно.

После завтрака Диму вызвали к директору.

Дубровин ждал его не один. В кабинете были Черемыш, Руднева и Ратибор Ильич Ланской.

Теперь Дима видел его ясно.

Высокий. Тёмные волосы с проседью. Усталое лицо, на котором упрямство сидело так давно, что стало почти чертой кости. На пальце — серебряное кольцо с узором защитных чар.

То самое.

Дима вспомнил мимолётную фигуру в коридоре.

Ратибор Ильич встретил его взгляд спокойно. Слишком спокойно.

— Садись, — сказал директор.

Дима сел.

Дубровин не пугал голосом и не давил взглядом. Но рядом с ним почему-то особенно трудно было врать даже мелко.

— Дмитрий, — сказал он, — ты понимаешь, почему сейчас всё особенно тяжело?

— Потому что знак был похож на мой.

— Да.

— Но это не я.

— Это я тоже понимаю.

Ратибор Ильич шевельнулся едва заметно.

— Понимать — мало, — сказал он. — Школа обязана думать о безопасности.

Черемыш резко повернул голову.

— Ратибор.

— Я не обвиняю мальчика, — сказал тот всё тем же ровным голосом. — Я говорю, что совпадений уже слишком много.

Дима смотрел на него и чувствовал странное. Не страх. Не злость.

Несоответствие.

Как будто этот человек говорил правильно, но внутри слов у него стояло что-то другое. Что-то, натянутое слишком туго.

Директор медленно сложил пальцы домиком.

— До выяснения обстоятельств Дмитрий не остаётся один. Перемещения — только с наставником или с однокурсниками, которых мы назначим. Никаких ночных прогулок. Никаких самовольных поисков.

— Я и не собирался, — буркнул Дима.

Ульяна на его месте сказала бы: “собирался, но не признаюсь”.

— И ещё, — продолжил директор. — Если что-то снова попытается с тобой говорить, показываться, писать через твою магию — ты немедленно сообщаешь взрослым. Не через три часа. Не после попытки “сперва самому понять”. Немедленно.

— Хорошо.

Ратибор Ильич посмотрел на его руку.

— Кольцо отозвалось слишком рано, — сказал он. — Иногда такие вещи случаются не от силы, а от внешнего давления.

— Иногда, — сухо заметила Руднева, — стоит сначала найти пропавшего ребёнка, а потом уже философствовать над кольцами.

Он не ответил.

После разговора Черемыш вышел вместе с Димой и не сразу свернул к лестнице. Они шли молча, пока вокруг не стало совсем пусто.

Только тогда Черемыш сказал:

— Слушай внимательно. И не перебивай.

Это прозвучало так непривычно жёстко, что Дима сразу насторожился.

— Сейчас тебе нельзя верить полностью никому.

Дима остановился.

— Даже вам?

Черемыш закрыл глаза на один короткий миг.

— Мне тоже лучше верить осторожно, — тихо сказал он. — Потому что я уже один раз ошибся молчанием.

Слова ударили сильнее, чем любой шёпот в коридорах.

— Это про того мальчика? — спросил Дима. — Про Данилу?

Черемыш резко посмотрел на него.

— Кто тебе сказал это имя?

— Никто. Береста.

На лице у Черемыша дрогнуло что-то совсем человеческое. Боль. Усталость. Вина, с которой живут слишком долго.

— Значит, времени и правда почти не осталось, — сказал он.

— Почти не осталось до чего?

Но Черемыш уже шагнул ближе и заговорил ещё тише:

— До того, как тот, кто открывает, решит открыть до конца.

Он ушёл прежде, чем Дима успел спросить ещё хоть что-нибудь.

А у окна на повороте коридора стояли двое второкурсников и резко замолчали, когда он прошёл мимо.

Вот теперь всё было по-настоящему.

Пропал ученик. На полу остался его знак. Черемыш боялся опоздать.

А кто-то взрослый в Коловрате, возможно, уже перестал бояться и начал действовать.

И от этой мысли даже тёплые стены школы показались вдруг слишком тонкими.

Глава 16. Удобный виноватый

Оказывается, быть удобным виноватым — это не когда тебя хватают за руку и кричат на весь зал.

Гораздо хуже, когда кричать не нужно.

Когда люди просто начинают разговаривать тише при твоём появлении. Когда на уроке соседи по столу невольно отодвигают ладони подальше от твоей медной пластины. Когда второкурсник на лестнице смотрит на твоё кольцо и тут же перестаёт улыбаться. Когда в комнате Савва по-прежнему старается шутить, но уже не бросает в тебя подушкой просто так, как делал накануне, потому что где-то внутри боится: вдруг ответишь чем-нибудь не тем.

Дима понял это к вечеру второго дня после исчезновения Елисея.

Школа не обвинила его вслух. Но школа уже сделала то, что умеют делать любые люди, когда рядом возникает непонятная беда: выбрала самую заметную точку и уставилась в неё.

Ульяна держалась рядом нарочно. Так нарочно, что это было даже трогательно.

— Если кто-нибудь ещё посмотрит на тебя так, будто ты лично решил испортить им кашу, — сказала она после урока истории магии, — я начну делать заметки и потом напишу очень неприятную, но научно выверенную статью о коллективной глупости.

— Лучше две, — сказал Дима.

— Две я напишу после сессии.

Ярослава шла чуть позади и молчала. У двери в башенное крыло она вдруг тихо сказала:

— Сегодня ночью холод сдвинулся.

— Куда? — сразу спросила Ульяна.

— Ниже.

— Это опять из тех ответов, за которые хочется тебя слегка потрясти, — вздохнула Ульяна.

Ярослава спокойно посмотрела на Диму.

— Под школой кто-то не спит.

Эти слова засели в голове и не уходили.

На уроке защитных чар было ещё хуже.

Ратибор Ильич объяснял построение простого щита вокруг свечи. Голос у него был ровный, сильный, убедительный. Он говорил как человек, который привык, что его слушают. И всё-таки Диме всё время чудилось: половина сил этого человека уходит не на урок, а на то, чтобы держать внутри нечто, чего никто не должен заметить.

Когда очередь дошла до Димы, Ратибор Ильич подошёл ближе остальных.

— Сосредоточься, — сказал он.

Свеча дрогнула.

Дима поднял ладонь с кольцом. Тонкая золотистая плёнка щита почти собралась… и тут за пламенем на миг проступило белое лицо.

Не полностью. Только отражением, как в воде.

Дима дёрнулся.

Щит сломался.

Свеча погасла.

По классу сразу прокатился шёпот.

Ратибор Ильич накрыл свечу ладонью и снова зажёг её одним коротким движением кольца.

— Вот что бывает, когда внимание гуляет, — сказал он громче, для всех. — Магия не любит рассеянности.

Слова были правильные. Но смотрел он при этом только на Диму.

После урока Матвей догнал его в коридоре.

— Подожди.

Дима остановился, не оборачиваясь.

— Что?

— Он тебя провоцирует.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, — сказал Матвей после короткой паузы, — что он очень хочет, чтобы ты ошибся на глазах у всех.

Дима резко обернулся.

— И ты это говоришь так спокойно?

Матвей тоже уже устал. Это было видно.

— А как мне говорить? Весело? — огрызнулся он. — Думаешь, мне нравится всё это? Половина школы шепчет, что ты ходячая трещина. Взрослые знают больше, чем говорят. Черемыш — тоже. Елисея до сих пор нет.

— То есть ты всё-таки решил держаться подальше.

Матвей замолчал.

И именно молчание ответило вместо него.

Дима почувствовал, как что-то внутри неприятно оседает.

— Понял, — сказал он. — Очень удобно.

Он ушёл прежде, чем Матвей успел подобрать слова.

Вечером в комнате было особенно тихо. Савва делал домашнее задание так сосредоточенно, будто от этого зависело его выживание. Мирон читал не поднимая глаз. Матвей вернулся поздно и лег, ничего не сказав. Только один раз, когда Дима проходил к окну, он как будто хотел окликнуть его — и не окликнул.

Это оказалось хуже всякой ссоры.

Ночью Дима долго не мог уснуть.

Озеро за стеклом лежало чёрным металлом. Кольцо на пальце то согревалось, то делалось почти прохладным. Под подушкой тихо шуршала береста, будто хотела напомнить о себе и не решалась.

Потом в дверь очень тихо постучали.

Не как стучат друзья. Как стучат люди, которые не хотят быть замеченными.

Дима сел.

Савва сопел. Мирон спал на боку. Матвей лежал к стене неподвижно — слишком неподвижно. Может, не спал. Может, просто решил не вмешиваться.

Стук повторился.

Дима вышел в коридор.

Там было пусто.

Только у порога лежала узкая полоска бересты.

Не золотой. Обычной. Но на ней белёсым, будто инеем, проступали слова:

ТЕБЯ ВЫБРАЛИ НЕ СЛУЧАЙНО.

Он не успел ни крикнуть, ни позвать кого-то.

Из дальнего поворота коридора потянуло стылым воздухом. Где-то внизу, под камнем и деревом, очень тихо прозвучал знакомый скребущий звук.

Дима сжал берестяную полоску так сильно, что та хрустнула.

Теперь дело было не только в том, что школа начинала от него отворачиваться.

Что-то под школой явно переставало ждать.

Глава 17. Тайна раны Черемыша

Утром Черемыш сам нашёл его.

Не в коридоре и не после урока, а прямо у лестницы к башенному крылу, где обычно всегда кто-нибудь ходил. Сегодня там почему-то было пусто.

— Идём, — сказал он.

— Куда?

— Туда, где меня хотя бы не перебьют на середине.

Это оказалась старая оранжерея за северной галереей. Стёкла там были высокие, мутноватые, по рамам вился дикий виноград, а внутри пахло сырой землёй, травами и чем-то очень летним, даже несмотря на осень. В дальнем углу журчала вода в каменном корытце. От этого места веяло не уютом, а передышкой.

Черемыш долго молчал, трогая пальцами сухой стебель какого-то растения. Потом сказал:

— Рану я получил в лесу за месяц до того, как приехал к тебе домой.

Дима ничего не ответил. Просто ждал.

— Я поехал не по поручению директора, — продолжил Черемыш. — Сначала — не по поручению. Я поехал потому, что снова почувствовал то, чего не чувствовал много лет. Холод не погодный. След. Нечто, что не должно было выбраться за школьную черту.

Он чуть отодвинул рукав.

На запястье и выше действительно лежал старый, плохой шрам — не красный и не белый, а сероватый, словно кусочек зимы навсегда остался под кожей.

— Оно ударило меня не когтем и не зубами. Оно ударило, как бьёт чужой проход, когда ты суёшься слишком близко. Я едва успел уйти. И понял главное: старый запечатанный ход опять ищет, через кого открыться.

— Белогляд, — тихо сказал Дима.

Черемыш кивнул.

— Это имя-ярлык. Так его звали в школе. Но на самом деле это не человек и не зверь. Это порубежная дрянь. Остаток прохода, который когда-то не закрыли до конца. Он может говорить чужими голосами, показывать знакомые лица, вытягивать в себя страх и горе. Сам по себе он слабее живого человека. Но если живой человек начинает ему помогать — становится очень скверно.

— Как тогда, сорок лет назад?

Черемыш посмотрел на него долго и тяжело.

— Тридцать два года назад, — сказал он наконец. — Мне было пятнадцать. Даниле Ланскому — четырнадцать. У него тоже было корневое кольцо.

Дима молчал, чувствуя, как слова укладываются одно на другое, как камни.

— Мы были уверены, что умнее взрослых, — криво усмехнулся Черемыш. — Это вообще любимая болезнь подростков во все времена. Под корнями Коловрата уже тогда лежал старый Студенец — трещина, залатанная, но не исцелённая. Данила слышал его. Не всё время. Иногда. Ему казалось, что если понять правильно, можно не только укрепить запор, но и узнать древнюю часть школы глубже всех.

— А что сделал Ратибор Ильич?

— Пытался его остановить. Потом — спасти. Потом — никогда себе не простил, что не успел.

Черемыш закрыл глаза.

— В ту ночь мы втроём спустились под корни. Я, Данила и Ратибор. Данила хотел “только проверить один знак”. Белогляд уже тогда был рядом. Когда стало ясно, что дело плохо, я должен был либо схватить Данилу и дать проходу распахнуться, либо захлопнуть трещину, пока она ещё слушалась. Я выбрал школу.

Слова прозвучали спокойно. Но от этого ещё страшнее.

— И Данила...

— Ушёл за край вместе с частью разлома, — тихо сказал Черемыш. — Не умер у нас на глазах. Не спасся. Просто... исчез в том месте, где обычные слова кончаются.

Дима не знал, что говорить.

— После этого Студенец запечатали заново, — продолжил Черемыш. — Запретили доступ. Записи убрали. Мне велели молчать. И я молчал. Потому что был виноват, потому что боялся, потому что очень хотел верить, будто всё кончилось.

— А Ратибор Ильич?

— Сначала ненавидел меня. Потом — только себя. А потом, похоже, нашёл более опасный способ жить дальше: начал надеяться, что Данилу можно вернуть.

Черемыш повернулся к нему.

— Именно поэтому я не хотел верить до конца. Даже когда увидел след в лесу. Даже когда Купель ответила на тебя так, как ответила. Даже когда понял, что корневое кольцо пришло снова. Потому что если прав я — значит, в школе есть взрослый, который не просто знает про Белогляда. Он может сам расшатывать печати.

— Вы думаете, это Ратибор.

— Я думаю, — медленно сказал Черемыш, — что видел его у лесной черты в ту ночь, когда получил рану. И думаю, что он слышит не Белогляда, а обещание вернуть брата. Для человека, который тридцать лет живёт с одной невылеченной дырой, этого может хватить.

Снаружи по стеклу оранжереи мягко застучал дождь.

— Почему вы не сказали директору всё сразу? — спросил Дима.

Черемыш не отвёл взгляда.

— Потому что слишком долго думал не как наставник, а как виноватый мальчишка. Потому что надеялся сначала проверить сам. Потому что не хотел второй раз ломать Ратибора, если ошибся. Глупых причин всегда много. Правильная — одна.

— Какая?

— Надо было говорить сразу.

Они стояли среди влажной зелени, и Диме вдруг стало ясно: Черемыш не просит прощения словами, потому что знает — сейчас не время для красивых извинений. Сейчас время исправлять то, что ещё можно.

— Что делать? — спросил он.

Черемыш посмотрел на его кольцо.

— Найти Студенец раньше, чем его откроют до конца. И понять твой дар до того, как Белогляд научится говорить через него слишком уверенно.

— Отличный план, — пробормотал Дима. — Очень простой, вообще без дыр.

— На твоём месте я бы тоже поворчал, — сказал Черемыш почти по-старому. — Но времени нет. И ещё одно.

— Что?

— Если ты решишь пойти под корни без меня, я тебя всё равно поймаю.

Дима хотел ответить что-нибудь достойно язвительное. Но в эту секунду у самой двери оранжереи мелькнула тонкая серебристая тень волос.

Ярослава.

Она стояла там так тихо, будто выросла из сырого света, и смотрела не на них, а куда-то вниз, под каменный пол.

— Уже поздно, — сказала она. — Ход нашли не только вы.

И ушла, прежде чем Черемыш успел её окликнуть.

Глава 18. Трое против тайны

— Я не понимаю, как у неё получается всегда уходить до того, как её начнут спрашивать, — сказала Ульяна.

Они сидели в библиотеке между двумя дальними стеллажами, куда Авдей Семёнович разрешал заходить только “тем, кто умеет не ронять редкости и собственные головы”. Это означало, что разрешал он, по сути, только Ульяне, и то с внутренним вздохом.

На столе лежали планы Коловрата. Старые. Очень старые. Настолько старые, что часть помещений уже обозначалась словами, которых никто из них толком не знал: “корневой обход”, “нижнее хранилище стужи”, “студёный затвор”.

Матвей стоял, упершись ладонями в край стола.

— Если Ярослава сказала, что ход нашли не только мы, значит, у нас вообще нет времени.

— Спасибо, успокоил, — буркнул Дима.

После разговора в оранжерее он не собирался рассказывать всё однокурсникам сразу. Но выбора не осталось. Ульяна уже знала половину по библиотеке. Матвей — ещё половину по собственным догадкам и видению на бересте. Складывать их порознь было уже просто глупо.

И всё-таки, когда Дима рассказал про Данилу, рану Черемыша и подозрение на Ратибора Ильича, в воздухе стало заметно теснее.

Матвей выпрямился так резко, будто его дёрнули за спину.

— Если это правда, — сказал он, — то всё ещё хуже, чем я думал.

— Поздравляю, — сказала Ульяна. — У нас в команде теперь две специальности: тревожный и тревожнее.

Матвей бросил на неё взгляд, но не нашёл в себе сил спорить.

Потом повернулся к Диме.

— Я был неправ.

Это прозвучало так неожиданно, что Дима не сразу понял.

— Что?

— Я был неправ насчёт тебя. Не во всём, — тут же честно добавил Матвей. — Осторожность всё ещё нужна. Но... я думал, что ты в центре из-за собственной неуправляемости. А ты в центре потому, что кто-то взрослый, возможно, решил использовать твой дар.

— Очень утешительное уточнение, — сказал Дима.

— Я стараюсь.

Это было почти извинение. Для Матвея — почти героическое.

Ульяна быстро перевела разговор на планы.

— Вот, смотрите. На новых схемах этого нет, а на старой есть. Под западным крылом библиотечной башни обозначен “служебный лестничный спуск к корневому обходу”. Потом его зачеркнули. Но не заложили — просто перестали отмечать.

— Потому что после Данилы закрыли доступ, — сказал Дима.

— Именно.

— А как туда попасть? — спросил Матвей.

Ульяна с торжеством ткнула в маленький знак на полях.

— Через кладовую старых переплётов.

— Конечно, — вздохнул Дима. — Как я сам не догадался.

Дверь за стеллажом скрипнула. Все трое резко обернулись.

Это была Ярослава.

Она вошла бесшумно, как всегда, и остановилась у стола.

— Я иду с вами, — сказала она.

Ульяна моргнула.

— А можно хотя бы сделать вид, что мы обсуждаем это и принимаем решение коллективно?

— Нельзя, — ответила Ярослава. — Под корнями я услышу раньше вас.

Матвей нахмурился.

— Услышишь что?

— Где холод настоящий, а где он только для страха.

Это прозвучало так спокойно, что спорить с ней сразу расхотелось.

Авдей Семёнович подошёл неслышно для человека его возраста и сухости.

— Я не знаю, о чём вы тут, конечно, шепчетесь, — сказал он. — Но если кто-нибудь из вас собирается сделать что-нибудь недопустимое, постарайтесь хотя бы не разбиться насмерть на библиотечной территории. Это плохо влияет на отчётность.

Ульяна виновато кашлянула.

Библиотекарь положил на стол маленький бронзовый ключ.

— Кладовая старых переплётов запирается на него, — сказал он. — И я ничего вам не давал.

— Авдей Семёнович... — выдохнула Ульяна.

— Я стар. Я устал. Я слишком хорошо помню прошлый раз. Ступайте уже, пока я не передумал и не позвал директора.

Они пошли вечером, когда в школе зажглись стены-огни и все решили, что первый курс наконец загнан по спальням.

Кладовая старых переплётов оказалась тесной комнатой за библиотечной лестницей. Пахло клеем, кожей и сухой пылью. На полках лежали стопки обложек, деревянные дощечки, мотки нитей, железные уголки.

У дальней стены, почти скрытая за старыми коробами, обнаружилась узкая дверца без ручки.

Ключ вошёл в скважину так легко, будто его ждали.

Дверца открылась внутрь.

Оттуда пахнуло сырым камнем. И тем самым холодом, который не спутаешь ни с чем.

Ярослава закрыла глаза.

— Да, — тихо сказала она. — Здесь.

Ульяна сжала ремешок сумки так крепко, что побелели пальцы. Матвей засветил на ладони мягкий золотой огонёк. Дима посмотрел вниз.

Лестница уходила под школу.

Каменная. Старая. Никем не отмеченная на современных планах.

И внизу, в непроглядной темноте, очень тихо, будто сквозь толщу корней и лет, прозвучал шёпот:

— Уже идёте.

Глава 19. Корни Коловрата

Лестница вела долго.

Сначала вниз. Потом будто вбок. Потом снова вниз.

С каждым витком становилось тише. Привычные звуки школы — шаги, далёкие голоса, гул Трапезной, даже скрип дерева — остались где-то наверху. Здесь были только их дыхание, свет от кольца Матвея и слабый шорох корней в камне.

Да, именно корней.

Они проходили прямо через стены. Толстые, тёмные, будто Коловрат стоял не на земле, а рос из неё.

Ульяна один раз тихо сказала:

— Если мы выживем, я хочу отдельную экскурсию без смертельной части.

— Я запомню, — ответил Дима.

— Главное — дожить до мемуаров, — буркнул Матвей.

Внизу лестница закончилась низкой аркой. За ней открывался коридор, стены которого были уже не только каменными. Между плитами виднелась старая древесина, чёрная от времени. В нишах стояли погасшие чаши. На полу кое-где лежал тонкий белёсый налёт, будто здесь когда-то выдыхали мороз и забыли забрать обратно.

Ярослава шла первой. Не потому, что так решили. Просто у неё это получалось естественно. Иногда она останавливалась, прикрывала глаза и выбирала путь так уверенно, будто слушала кого-то невидимого.

Они миновали две запечатанные двери, коридор с обвалившимся потолком и узкий зал с пустыми стеллажами, на которых когда-то, видимо, хранили что-то важное и неприятное.

Потом вышли туда, от чего все четверо замолчали.

Это был круглый подземный зал.

Почти тот самый, который Дима видел через бересту.

Корни в стенах. Тёмная чаша посередине. Каменный пол, испещрённый узорами, похожими на переплетённые ветви и волны.

Студенец.

Теперь он знал это без подсказки.

Чаша была не глубокой, но казалась бездонной. На её гладкой тёмной поверхности не отражался свет. Лишь иногда внизу пробегала слабая белая зыбь, будто под водой кто-то очень медленно открывал глаза.

Ульяна опустилась на корточки у борта.

— Здесь есть надписи.

Матвей сразу сказал:

— Ничего не трогай.

— Я не трогаю. Я читаю. Между прочим, это у нас разная профессия в команде.

Дима подошёл ближе. Надписи были древними, вырезанными в камне. Большую часть он не понял бы. Но стоило кольцу на пальце чуть согреться, как смысл начал проступать не глазами, а где-то глубже.

НЕ ДАВАТЬ ИМЕНИ ТОМУ, ЧТО ХОЧЕТ ВЫЙТИ.

НЕ СЛУШАТЬ ГОЛОСОВ ИЗ ВОДЫ.

ЗАТВОР ДЕРЖИТСЯ НА ПАМЯТИ ЖИВЫХ.

Дима повторил последнее вслух.

— “На памяти живых”, — шёпотом сказала Ульяна. — Красиво. И отвратительно.

Матвей смотрел по сторонам.

— Мы здесь не первые.

На полу у дальней стены лежала свежая восковая капля. Не старая, не столетняя. Совсем недавняя. Рядом — тонкая серебряная нить от защитного плетения и обрывок пергамента с недописанным знаком.

Ярослава присела рядом с чашей.

— Холод здесь будили несколько раз, — сказала она. — Последний — недавно. Сегодня или вчера.

У Димы внутри всё стянулось.

Ульяна уже разворачивала обрывок пергамента.

— Здесь не законченный щит, — сказала она. — Это не закрывали. Это… наоборот. Как будто снимали слой за слоем.

Матвей поднял серебряную нить и тут же побледнел.

— Это плетение Ланских.

— Уверен? — спросил Дима.

— Абсолютно. Нас дома учат по-разному вязать щиты. У каждого рода свой почерк. Это их.

Тишина в зале стала почти звенящей.

Значит, подозрение переставало быть только подозрением.

У дальней стены стоял каменный столб, на котором темнел круглый знак. Дима подошёл ближе — и сердце ударило сильнее.

Это был именно тот знак, который он видел в Купели, на медной пластине и во сне.

Но теперь он видел больше.

В центре корневого круга шла тонкая трещина. Настоящая. Будто в камне однажды попробовали прорезать дверь.

Кольцо на пальце стало горячим.

Береста, спрятанная во внутреннем кармане, шевельнулась сама собой.

Дима вытащил её.

На золотистой поверхности проступила одна строка:

ЗДЕСЬ ОН УСЛЫШАЛ В ПЕРВЫЙ РАЗ.

— Данила, — сказал Черемышевым голосом кто-то у них за спиной.

Все четверо обернулись так резко, что Ульяна едва не поскользнулась.

В проходе никого не было.

Только тьма.

Потом голос повторился, чуть ближе, почти ласково:

— Данила, я здесь.

Матвей выругался. Ярослава побледнела.

Дима понял главное сразу: это говорит не тот, кого зовут.

И в ту же секунду из глубины чаши медленно поднялись два белых пятна.

Глаза.

Они открылись под чёрной водой, как если бы кто-то снизу наконец заметил, что к нему пришли.

Глава 20. Бася знает

Первым среагировал Матвей.

Он вскинул руку, и перед чашей вспыхнул щит — тонкий, золотистый, туго натянутый, как струна. Белые глаза под водой не исчезли, но будто отпрянули чуть глубже.

— Уходим, — сказал он.

На этот раз никто не спорил.

Они отступали быстро, но не бегом. Почему-то именно здесь, под корнями Коловрата, бег казался почти признанием, что ты уже добыча. Ярослава шла спиной вперёд, не сводя глаз с тёмной чаши. Ульяна прижимала к себе обрывок пергамента. Дима чувствовал, как береста в кармане греется почти горячо.

Когда они наконец захлопнули узкую дверцу кладовой старых переплётов, у всех четверых дрожали руки.

— Больше никогда, — сказал Матвей, пытаясь отдышаться. — Никогда не говорите мне фразу “пойдём, только быстро посмотрим”.

— Это ты сказал первым, — напомнила Ульяна.

— Значит, никогда не давайте мне говорить её второй раз.

Авдей Семёнович ждал их с таким лицом, будто заранее знал исход.

— Ну? — спросил он.

— Под корнями правда Студенец, — сказала Ульяна. — И кто-то его расшатывает.

— Я тоже не первый день живу, — сухо отозвался библиотекарь. Потом посмотрел на Диму. — А вы?

— Он смотрел, — честно сказал Дима. — Снизу.

Авдей Семёнович на секунду закрыл глаза.

— Вот и чудесно, — сказал он. — Всё именно так плохо, как мне и не хотелось.

Черемыша они нашли сам. Вернее, он нашёл их. После короткого, тяжёлого разговора с директором доступ к башенному крылу первокурсников на ночь ограничили ещё сильнее, а под дверью комнаты над озером поставили дополнительный защитный знак. Всё это выглядело успокаивающе только для людей, которые никогда не слышали белый шёпот из воды.

Перед сном Дима получил письмо из дома.

Толстый конверт из обычной бумаги, но внутри почему-то лежала и тонкая узкая полоска бересты. Мама писала неровно, спеша.

“Димочка, у нас всё хорошо, только Бася вчера исчез на полдня, а потом вернулся весь в грязи, будто лазил по канавам или лесу. Сидел у старой берёзы за домом и так орал, что папа сказал: если это не магия, то тогда у нас кот — очень странный участковый. Ночью он стащил с подоконника карандаш и исцарапал коробку из-под чая. Я сначала ругалась, а потом посмотрела и решила отправить тебе эту бересту, которую он тоже откуда-то притащил. Не смейся. Мне самой от этого неспокойно. Ты там, пожалуйста, держись ближе к людям и ешь нормально. Любим тебя. Мама.”

На дне конверта действительно лежала рыже-белая шерстинка.

И кусочек бересты, на котором кривыми, но упрямыми царапинами было выведено:

НЕ ПУСКАЙ.

Дима долго смотрел на это слово. Потом сунул письмо под подушку, бересту — рядом с золотистой, и наконец уснул.

Во сне он оказался не в лесу.

На кухне дома.

Синие шторы с планетами на окне. Мамин фартук на спинке стула. Папина кружка у раковины. Даже трещинка на плитке под столом была на месте. И от этого стало так хорошо, что Дима едва не заплакал сразу.

На столе сидел Бася.

Обычный на вид. Рыже-белый. Наглая морда. Хвост кольцом. Только глаза у него были слишком умные.

— Ну наконец-то, — сказал Бася человеческим голосом. — Я уже думал, ты там совсем без меня одичаешь.

Дима уставился на него.

— Ты… говоришь.

— А ты во сне меня, оказывается, понимаешь быстрее, чем наяву. Это приятно.

Бася сел удобнее, как хозяин кухни и вообще всей ситуации.

— Слушай внимательно, Димка. Времени мало, а я не люблю длинные речи. От них шерсть портится.

— Кто ты такой?

— Кот, — с достоинством сказал Бася. — Берегун. Домовой хвостом наружу, если по-простому. За вашим родом присматриваю давно. Ещё твою прабабку будил так же бессовестно, как тебя. Она, между прочим, тоже умела слышать правильные имена. Не так сильно, как ты. Но умела.

Дима сел на табурет, не сводя с него глаз.

— То есть ты всё время… всё знал?

— Почти всё. Не зазнавайся, мир и без тебя сложный. Но да, почуял, когда в тебе кольцо зашевелилось. А когда этот белоглазый мох полез через сны, и вовсе понял, что скучная жизнь кончилась.

— Это Белогляд?

Бася прижал уши.

— Да. Только помни: он любит быть не собой. Любит брать чужой голос, чужую жалость, чужую надежду. Самое удобное для него — не испугать, а уговорить. Он не просто хочет тебя убить, Димка. Ему нужно, чтобы ты открыл.

— Студенец.

— Именно. Старый ход под школой. Не дверь для людей, а трещина между “здесь” и “там”. Такими штуками занимаются не огнём и не молнией. Их держат именем.

Бася прыгнул на стол ближе.

— Вот твой дар, если по-честному: ты не про стихию. Ты про узнавание. Ты слышишь, как вещи называются на самом деле. И если назовёшь правильно — они обязаны слушаться. Потому Белогляд и тянется к тебе. Ему нужен такой, как ты. Сам он выйти не может. А ты можешь нечаянно сделать ему дверь.

— Или не сделать, — тихо сказал Дима.

— Молодец. Именно. Но для этого придётся понять, что он такое, а не просто бояться его морды.

Дима сглотнул.

— А Елисей? Он живой?

Бася моргнул медленно, почти по-человечески грустно.

— Пока да. Его не съели и не убили. Его ведут, как приманку. Белогляд любит брать тех, кто уже посмотрел в него слишком долго.

— И Ратибор Ильич...

— Слышит не Белогляда. Слышит того, кого хочет услышать, — сказал Бася. — Это вообще самая старая беда людей. Им покажи надежду — они сами дверь добьют.

За окном кухни вдруг пошёл снег. Нелепый, ранний, слишком тихий.

Бася обернулся на него и сказал уже серьёзнее:

— Запомни ещё одно. Когда будет совсем плохо, держись не за страх, а за живое. За дом. За друзей. За тех, кто тебя по имени зовёт по-настоящему. Белогляд силён на пустоте. На одиночестве. На незакрытой боли. А живое ему поперёк шерсти.

— Ты всегда был таким мудрым?

— Нет, иногда я просто красивый. Но сегодня день ответственный.

Он спрыгнул со стола и вдруг стал больше. Не огромным, но каким-то древним. Спина выгнулась дугой, шерсть засветилась тёплым золотом, а на лапах мелькнули тонкие знаки, как на бересте.

— Осенины скоро, — сказал Бася. — Праздник огней, воды и памяти. Когда свет пускают по озеру. Для Коловрата это красиво. Для Студенца — удобно. В отражениях проход слушается легче.

— Значит, он попробует тогда?

— Ага.

— И что мне делать?

Бася посмотрел прямо в него.

— Не пускать.

Дима проснулся в темноте, с колотящимся сердцем.

Под подушкой лежало мамино письмо. В кармане тёпло светилась золотистая береста. А за окном над озером уже вставала очень тихая, слишком ясная луна.

До Осенин оставалось два дня.

Глава 21. Праздник и прорыв

Школа упрямо делала вид, что жизнь продолжается по обычному распорядку.

Это был особый талант Коловрата: древние стены не любили паники и потому в ответ на беду словно становились ещё привычнее. Уроки шли. В Трапезной пахло хлебом и мёдом. Веста гоняла первокурсников так же строго, как всегда. Даже директор накануне Осенин сказал на общем сборе ровным голосом, что праздник не отменяется, потому что “школа не отдаёт традиции страху”.

Звучало красиво. Но все понимали: за этой красотой дрожит напряжение.

Осенины начались с заката.

Во дворе зажгли чаши-огни. Старшекурсники развесили над арками венки из сухих колосьев и красных ягод. В Трапезной подали пироги с яблоками, тёплый узвар и медовые лепёшки. На берегу озера приготовили маленькие светильники в деревянных чашечках — их полагалось пустить по воде в память о доме, о тех, кого любишь, и о дороге, которая привела тебя сюда.

У Димы от этой традиции сразу заныло внутри. Слишком красиво. Слишком про память. И слишком близко к воде.

— Я ненавижу, когда древние праздники оказываются идеально удобны для древних ужасов, — сказала Ульяна, поправляя шарф. — Это очень плохая организация мира.

— Мир вообще редко советуется с тобой, — заметил Матвей.

— И зря.

Ярослава, стоявшая рядом, почти не слушала. Она смотрела на озеро.

— Он уже здесь, — сказала она.

Ульяна закрыла глаза.

— Конечно. Конечно он здесь. Где ещё ему быть в такой прекрасный символический вечер.

Черемыш должен был стоять недалеко от преподавателей, но Дима несколько раз оглянулся и не увидел его. Это не понравилось сразу.

Ещё меньше ему понравилось другое.

На другом конце берега, среди старшекурсников и целителей, шёл Елисей.

Живой.

На вид — целый.

Бледный только слишком. И шёл как-то не так. Слишком ровно. Слишком спокойно. Будто тело его помнило про шаг, а душа в это время стояла далеко.

— Матвей, — тихо сказал Дима.

Тот уже смотрел туда же.

— Вижу.

Елисей подошёл к краю воды. В руках у него была маленькая чашечка со светом. Он опустил её на поверхность озера.

В этот миг по воде прошёл тонкий белёсый круг.

Не от ветра. Не от движения. От отклика.

Ярослава резко втянула воздух.

— Сейчас.

И сразу всё случилось.

Огонёк на воде не поплыл. Он остановился. Потом второй светильник рядом с ним. Третий. Вся гладь озера на секунду стала похожа на зеркало, в которое снизу смотрели белые глаза.

Несколько детей у берега шагнули вперёд, будто их позвали.

Елисей обернулся.

Теперь это было видно всем.

Глаза у него остались своими — но слишком пустыми. Лицо не выражало ничего. Он поднял руку и очень тихо сказал:

— Идите.

Голос был его. Но не только его.

У берега началась паника. Кто-то закричал. Кто-то дёрнул младших назад. Огни в чашах вокруг дрогнули от сильного сквозняка, которого не было.

Ратибор Ильич появился будто из ниоткуда и бросился к Елисею.

— Нет! — крикнул он так страшно, что Дима впервые услышал в его голосе не силу, а отчаяние.

Но было поздно.

Елисей шагнул прямо в воду — и не провалился.

Под его ногой на миг проступил белёсый мостик, будто лёд, которого здесь не могло быть.

— За ним! — крикнул Черемыш с другого конца берега.

Он наконец появился, мокрый до колен, как будто уже бежал через камыши откуда-то сбоку.

Матвей среагировал первым. Щит вспыхнул вокруг ближайших первокурсников, отталкивая их от воды. Ульяна схватила за руку девочку, которая уже тянулась к светящемуся озеру. Ярослава с силой ударила ладонью по деревянной чашечке, и та, перевернувшись, погасила один из “неправильных” огней.

Дима смотрел не на Елисея. На Ратибора.

Тот бросился не спасать детей и не закрывать озеро. Он побежал за Елисеем к западной тропе, ведущей за школу, в лес.

— Он ведёт его туда, — сказал Дима.

— Кто? — быстро спросил Матвей.

— Не Елисей. Белогляд. И Ратибор идёт за ним сам.

Черемыш уже понял то же самое. Их взгляды встретились на одно короткое мгновение.

— В лес! — крикнул он. — К западной черте! Веста, берег держать! Злата Мироновна, детей в школу!

Дима сорвался с места. Матвей — за ним. Ульяна выругалась шёпотом и побежала тоже. Ярослава скользнула вперёд, как тень.

За спиной шумел берег, кричали взрослые, гасли огни. Впереди между чёрных стволов мелькнула белёсая полоска, как след по воздуху.

Лес за Коловратом уже не был просто лесом. Он ждал.

Глава 22. Лес за школой

Тропа за школой быстро кончилась.

Дальше начался настоящий лес — сырой, глубокий, с чёрными стволами и корнями, торчащими из земли, как спящие змеи. Под ногами хлюпала листва. Между ветвями метался лунный свет. Иногда впереди мелькал силуэт Елисея — слишком прямой, слишком бесшумный. Иногда казалось, что это уже не он, а просто белый отблеск между деревьями.

Черемыш догнал их у старого валежника.

— Назад никого не отправляю только потому, что не успею, — бросил он, задыхаясь. — Держитесь кучно. Не смотреть в воду. Не отзываться на голоса, даже если услышите своих.

— Отлично, — выдохнула Ульяна. — Мне всегда нравились инструкции, которые начинаются после позднего момента.

Лес становился холоднее с каждым шагом. Не ночной прохладой. Тем самым стылым, подводным холодом, который шёл от Студенца.

И вдруг впереди вспыхнул мягкий зеленоватый свет.

На тропу вышел Лесьян Берёзович.

Как будто лес просто решил на секунду принять его форму.

Высокий, корявый, в мхе, с веточкой за ухом и глазами цвета тёмной коры. Он посмотрел сначала на Диму, потом на Черемыша, потом глубже в чащу — туда, где скрылись Ратибор и Елисей.

— Долго шли, — сказал он своим тяжёлым, древесным голосом.

— Как смогли, — ответил Черемыш.

Лесьян качнул головой.

— Оно уж у берёзы.

— У какой? — спросил Дима.

Леший посмотрел на него почти сочувственно.

— У первой.

Скоро стало понятно, что это значит.

Они вышли на маленькую круглую поляну, посреди которой росла старая белая берёза. Не огромная, не сказочная. Но такая живая, что рядом с ней даже воздух казался плотнее. У корней шёл круг из старых камней, а между ними чернела вода — узкий, неправильный, очень тёмный родник.

Студенец. Но не школьный затвор. Источник.

Ратибор Ильич стоял у воды на коленях. Елисей — рядом, неподвижно.

— Данила, — говорил Ратибор тихо, хрипло, как больной человек. — Я здесь. Слышишь? Я пришёл. Хватит. Хватит уже. Выходи.

Из воды ему отвечал голос. Мальчишеский. Молодой. Слишком живой для мёртвого и слишком пустой для живого.

— Ещё немного, — говорил голос. — Ты почти открыл.

Черемыш шагнул вперёд.

— Ратибор! Это не он.

Ратибор резко обернулся.

Лицо у него было страшное — не злое, не безумное, а разорванное между надеждой и знанием.

— Ты молчи, — сказал он. — Тридцать лет молчи. Я уже достаточно слушал твою правду.

— Это не Данила, — повторил Черемыш. — И ты знаешь это.

Ратибор дрогнул.

Всего на секунду. Но Белогляду хватило и её.

Вода в источнике поднялась белёсой рябью. Елисей шагнул ближе к краю, как к хозяйскому зову. Дима почувствовал, как кольцо на пальце раскаляется.

И тут что-то тяжёлое мягко толкнуло его в ногу.

Бася.

Настоящий. Грязный. Мокрый. Рыже-белый, с репьями в шерсти и таким видом, будто всё это страшное безобразие — исключительно чужая вина.

— Пришёл наконец, — выдохнул Дима.

Бася поднял хвост. И в ту же секунду вокруг его лап пробежали золотистые знаки, как во сне.

Лесьян Берёзович посмотрел на кота с полным уважением.

— Дом держит, — сказал он.

— А как же, — проворчал Бася. Только теперь его голос услышал не один Дима. Ульяна замерла с открытым ртом. Матвей моргнул так, будто вот сейчас уже был готов признать, что удивляться в этой школе бессмысленно.

Лесьян подошёл к Диме.

— Подарок мой взял? — спросил он.

Дима достал золотистую бересту.

Старая берёза на поляне едва заметно зашелестела, хотя ветра не было.

— Она живая, — сказал Лесьян. — Из первой коры. Для тех, кто имя слышит. Не для огня, не для битвы. Для узла.

— Какого узла?

— Межи, — ответил леший. — Что разошлась, ту звать надо. Правильно звать. Тогда стянется.

Ратибор дёрнулся, будто его ударили словом.

— Звать? — хрипло сказал он. — Тридцать лет вы все только и делаете, что зовёте правильно. А моего брата это не вернуло.

Бася выгнул спину.

— Потому что не брата ты слышишь, дурень, — сказал он без всякой котячьей мягкости. — А дыру в себе. А дыра охотно откликается, когда ей обещают любимое.

Ратибор побледнел. Голос из воды тут же стал мягче, почти нежнее:

— Ратибор…

— Не слушай! — крикнул Черемыш.

Но в этот миг Белогляд сменил цель.

Белые глаза поднялись из родника и уставились на Диму.

Не на Ратибора. На него.

Внутри Димы словно дёрнули невидимую нить.

— Теперь понял? — тихо сказал Бася, прижимаясь к его ноге. — Ему ты нужен. Не учитель. Не пропавший мальчишка. Ты.

Дима смотрел в белую воду и вдруг очень ясно понял две вещи сразу.

Во-первых, Бася прав: Белогляду нужна не кровь и не смерть. Ему нужен открывающий. Во-вторых, закрыть это снаружи до конца уже не выйдет.

Лесьян положил деревянно-тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Имя силы узнаешь только рядом, — сказал он. — Почти внутри.

— Это вы называете поддержкой? — выдохнул Дима.

— Я лес, — спокойно ответил леший. — Я не для утешения.

Источник вдруг вздулся белым светом. По поляне прошёл ледяной ветер. Где-то далеко, за деревьями, ударил школьный колокол.

Черемыш резко поднял голову.

— Нет, — сказал он.

Дима понял раньше слов.

Это был не просто всплеск у родника. Главный прорыв начинался не здесь.

Под Коловратом.

Белогляд использовал лес, чтобы отвлечь их, а настоящий удар возвращался к школе.

И если его останавливать, то уже не на поляне.

В самом сердце затвора.

Глава 23. Имя силы

Они бежали обратно так, будто лес пытался удержать их ветками и корнями.

Колокол Коловрата бил редко и тяжело. Не тревожно — хуже. Так бьёт что-то очень древнее, когда напоминает: пришёл час, о котором предупреждали слишком долго.

У самого школьного двора Руднева встретила их в вихре красноватого света. За её спиной Веста и ещё несколько старшекурсников держали защитный круг, не пуская младших к западной галерее.

— Озеро взбесилось, — бросила Руднева. — Вода лезет в корни. Директор у Студенца. Быстро!

Елисей уже не шёл с ними. Он рухнул у лесной черты, как кукла, у которой обрезали нитки. Милица Аркадьевна утащила его в лазарет, на этот раз под три печати сразу.

Ратибор бежал вместе с ними. Не впереди. Не сзади. Рядом. И это было самое страшное доказательство: он наконец понял, что всё это время шёл не за братом, а за чужой пастью. Но понимание не лечит в одну секунду.

Студенец под корнями уже не был тихой чашей.

Белый холод клубился над водой, как дым. Узоры на каменном полу горели и гасли. По стенам ползли морозные прожилки. Дубровин стоял у самого края и держал печать на одной только силе воли и кольца — это было видно даже Диме. Черемыш сразу шагнул к нему, Руднева — влево, выстраивая огненную дугу. Матвей поднял щит. Ульяна, белая как мел, всё равно раскрыла тетрадь. Ярослава остановилась чуть в стороне и закрыла глаза, будто слушала саму глубину.

Белогляд поднялся над чашей.

Теперь уже не только глазами. Вытянутое бледное подобие лица, руки, похожие на мокрые корни, пустой провал вместо рта. Он не был огромным. И именно поэтому от него делалось так плохо. Огромное чудовище можно хотя бы представить. А это выглядело как что-то, что почти смогло стать человеком — и навсегда остановилось за шаг до этого.

— Дмитрий, — сказал Белогляд голосом мамы.

У Димы всё внутри оборвалось.

— Дима, домой.

Бася зашипел так, что эхо прыгнуло по стенам.

Голос тут же сменился. Стало говорить папой:

— Разберёмся. Иди сюда.

Потом — тонким мальчишеским голосом, которого Дима не знал, но Ратибор отшатнулся как от удара.

— Брат...

— Хватит! — хрипло крикнул Ратибор.

Белогляд не обратил внимания. Он смотрел только на Диму.

— Открой, — сказал он уже своим, стылым, гладким голосом. — Ты можешь. Ты правильный.

Кольцо на пальце Димы жгло. Береста в руке нагревалась всё сильнее. Но дело было не в жаре. Дело было в том, что он действительно слышал.

Слышал не только голос. Слышал, как эта штука внутри себя называется. Не словом из книжки. Не школьным прозвищем. Слышал трещину. Недозакрытый ход. Пустое место, которое привыкло отвечать чужими именами, потому что своего целого имени у него нет.

Ульяна вдруг быстро сказала, не поднимая глаз от записей:

— “Не давать имени тому, что хочет выйти”. Значит, нельзя назвать его чем-то не тем. Нельзя сделать его живым словом.

— А что можно? — крикнул Дима, не сводя глаз с Белогляда.

Ярослава открыла глаза.

Они были очень светлыми и страшно спокойными.

— Правду, — сказала она. — Только правду. Не больше.

И тут Дима понял.

Не “монстр”. Не “Данила”. Не “тень”. Не “дух”.

Правда была другой.

Белогляд — это не тот, кто пришёл из тьмы. Это сама незакрытая межа, научившаяся хотеть. Порог, набравший голоса из чужой боли. Холодный остаток Студенца, который столько лет кормили памятью, страхом и надеждой.

И если назвать его правильно, он станет не сильнее — а уже. Станет тем, чем и является.

Береста в руке Димы вспыхнула золотом. На ней проступили слова, но не готовой фразой — местами, кусками, будто она ждала, что он соберёт сам.

НЕ БРАТ. НЕ ЧЕЛОВЕК. НЕ ГОЛОС. СТУДЁНАЯ МЕЖА.

— Чтобы закрыть, нужен узел изнутри, — тихо сказал Бася.

Черемыш резко повернул голову.

— Нет.

— Да, — так же тихо ответил Дима.

Он уже знал. С того самого момента, как услышал в себе это имя. Снаружи он может только отбиваться. Изнутри — связать.

— Дмитрий, даже не думай, — сказал Черемыш. И в его голосе впервые не было наставника. Был только человек, который второй раз в жизни видел, как мальчишка с корневым кольцом подходит слишком близко к краю.

— Вы мне сами говорили, что дар надо понять до того, как он поймёт меня, — сказал Дима. — Я понял.

Матвей шагнул к нему.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Почему это “нет”?

— Потому что кто-то должен держать меня здесь, если я начну слушать не то.

Матвей побледнел, но кивнул.

Ульяна стиснула тетрадь так, что бумага хрустнула.

— Мне очень не нравится, что разумный план снова выглядит как худшая идея на свете.

— Зато ты потом сможешь написать об этом неприятную, но научно выверенную статью, — сказал Дима.

Она зло всхлипнула и засмеялась одновременно.

Ратибор опустился на колени у чаши.

— Если Данила там...

— Его там нет, — сказал Дима мягче, чем ожидал от себя. — И вы это уже знаете.

Ратибор закрыл лицо ладонями.

Белогляд поднялся выше. Студёный воздух хлестнул по залу. Печать Дубровина треснула в одном месте.

Времени больше не осталось.

Дима подошёл к краю Студенца. Береста светилась в его руке. Кольцо жгло так, будто само становилось словом.

— Чтобы спасти школу, — сказал он, глядя в белые глаза, — мне придётся войти туда, откуда ты лезешь.

Белогляд улыбнулся провалом рта.

Он ждал именно этого.

Но теперь Дима знал то, чего тот не ждал.

Он шёл не открывать.

Он шёл назвать.

Глава 24. Ночь Коловрата

Когда Дима шагнул в Студенец, холода не было.

Вообще.

Была пустота.

Такая, в которой сначала кажется: вот сейчас станет страшно. А потом понимаешь — страх уже произошёл раньше, просто здесь ему не за что зацепиться.

Вокруг не было ни леса, ни школы, ни воды. Только сероватое пространство без верха и низа. И в нём — обрывки.

Чей-то смех. Мамин голос из кухни. Папины шаги в коридоре. Саввин смешок. Данилино “брат”. Елисеева дрожь.

Белогляд собирал себя из чужого. И потому казался живым.

— Домой, — сказал он маминым голосом.

— Поздно, — сказал Черемышевым.

— Открой, — сказал своим.

Дима сжал бересту.

— Нет.

Слово прозвучало слабо. Но здесь, в серой межи, даже слабое слово было чем-то.

В ответ пустота пошла рябью. Перед ним возник Данила. Такой, каким был в видении: худой, бледный, с корневым кольцом на пальце. Глаза живые. Настоящие.

— Если ты закроешь, — сказал он, — я исчезну окончательно.

Это было сделано умно. Почти без нажима. На жалость. На ту самую мягкую часть, которую Бася велел беречь для живых.

Дима закрыл глаза. И вспомнил Басю на кухонном столе. Мамино письмо. Матвея, который всегда орёт, когда боится. Ульяну с её тетрадью. Ярославу, слушающую холод. Черемыша с виной, которую он всё-таки не сбросил на детей.

Живое. Надо держаться за живое.

Он открыл глаза и посмотрел на Данилу внимательнее.

Тот был слишком ровный. Слишком удобный для боли. Не человек, а обещание человека.

— Ты не Данила, — сказал Дима.

Лицо перед ним дёрнулось. На миг под ним проступили белые глаза.

— Ты не брат, — сказал Дима громче. — Не человек. Не память. Ты — то, что держится на чужой памяти.

Береста вспыхнула. Слова на ней побежали сами, но теперь уже слушались не только её — его тоже.

Снаружи, за пределом межи, Коловрат бился за каждую секунду.

Матвей держал щит над чашей так, что по виску у него текла кровь из носа. Ульяна вслух читала древние строки, не давая себе сбиться от страха. Ярослава стояла у края и говорила, где холод настоящий, а где Белогляд врёт проходом. Руднева жгла огненную дугу по корням, чтобы стылый дым не расползся по всей школе. Дубровин держал главный запор. Черемыш стоял на самом краю чаши, готовый прыгнуть следом, если Дима не вернётся. И Ратибор, бледный как полотно, уже не открывал. Наоборот. Он встал рядом с Черемышом и вложил своё кольцо в общую печать.

— Прости, Данила, — сказал он глухо. — За то, что всё это время слушал не тебя.

Внутри межи Белогляд взвыл. Не голосом. Трещиной.

Дима поднял бересту обеими руками.

Теперь слова были ясными полностью. Не по отдельности. Одним правильным узлом.

— Ты не брат, — сказал он. — Не голос. Не гость. Не живой и не мёртвый. Ты Белогляд, стылый остаток Студенца, незакрытая межа. Тебе имени живого не дам. Тебе ход — только до границы. И дальше нет.

На последнем слове кольцо на его пальце вспыхнуло так ярко, что серое пространство треснуло золотыми корнями.

Белогляд рванулся к нему. Белые руки, лица, голоса — всё сразу.

Но поздно.

Потому что узнанное уже нельзя разузнать обратно. Потому что названное перестаёт притворяться другим.

Серая межа начала стягиваться. Не с громом. Не со взрывом. Как рвущаяся ткань, которую вдруг схватили за правильные края и потянули в узел.

Белогляд ещё пытался говорить чужими голосами. Маминым. Папиным. Данилиным. Потом — никаким. Потом остался только холод. Потом и он стал уже.

Дима понял, что падает.

Очнулся он от боли в коленях и чьих-то рук на плечах.

Студенец снова был чашей. Тяжёлой. Тёмной. Молчаливой. По каменному кругу вокруг неё тлел новый золотистый узор — плотнее прежнего, с вплетёнными волнами и корнями.

Матвей сидел рядом на полу и всё ещё держал его за ворот мантии так крепко, будто боялся, что тот выскользнет обратно.

— Отпусти, — хрипло сказал Дима.

— Нет, — ответил Матвей таким голосом, будто одновременно хотел рассмеяться и дать ему по шее. — Ещё минуту нет.

Ульяна плакала и сердилась на это сразу.

— Ты невозможный, — сказала она. — Ужасно невозможный человек.

Ярослава стояла чуть поодаль, очень бледная, но спокойная.

— Он закрылся, — сказала она. — Пока да.

“Пока”. Слово было честное. И потому хорошее.

Черемыш помог Диме подняться. Лицо у него было такое, будто он за последние десять минут прожил лишние десять лет.

— Больше так не делай, — сказал он.

— Постараюсь, — выдохнул Дима.

Ратибор Ильич стоял у чаши и смотрел в тёмную воду. Потом снял своё кольцо, прижал к камню и сказал очень тихо:

— Я останусь у печати столько, сколько понадобится.

Дубровин кивнул. Ни упрёка. Ни оправдания. Только усталое принятие того, что цена у этой ночи будет для каждого своя.

Когда они поднялись наверх, над Коловратом уже шёл первый настоящий снег. Редкий. Крупный. Неспешный. Он ложился на перила, на крышу, на тёмную воду озера, где больше не было белых кругов.

Бася сидел у двери башни, мокрый и гордый, будто всю школу только что спас лично и теперь ждёт благодарности в виде двойного ужина.

Дима взял его на руки.

— Ты был прав, — шепнул он.

Бася ткнулся холодным носом ему в подбородок.

— Конечно, — муркнул он. — Я вообще редко ошибаюсь. Особенно когда красивый.

Школа была спасена. Главный прорыв — остановлен. Студенец — снова затянут узлом.

И всё же Дима знал: уничтожить Белогляда они не смогли. Только загнали обратно в границу, где ему и место.

А значит, история не закончилась. Она только впервые назвала себя вслух.

Эпилог. Первый снег

Через три дня Коловрат снова стал похож на школу.

Не сразу. Сначала — на дом после грозы: всё цело, но воздух ещё помнит удар. Потом — на место, где люди слишком устали, чтобы шуметь. И только потом — снова на Коловрат.

На окнах башенного крыла лежал снег. Озеро стало свинцово-серым и честным, без белых кругов и лишних голосов. В Трапезной опять спорили из-за мёда. Савва окончательно решил, что если в школе каждый месяц такое, то он имеет право требовать дополнительные пироги за моральный вред. Мирон стал говорить чуть чаще. Елисей спал почти двое суток, а когда проснулся, ничего толком не помнил, кроме холода и очень далёкого зова.

Ратибор Ильич остался преподавать, но теперь каждый вечер уходил под корни вместе с директором и Черемышом — укреплять печать. Лицо у него стало старше. Зато в глазах исчезло то натянутое безумное ожидание, которое Дима раньше не мог назвать.

Черемыш больше не молчал, когда молчание становилось удобным. И это, пожалуй, было его главным изменением.

Матвей однажды вечером без всякого вступления сел рядом с Димой у окна и сказал:

— Если в следующий раз ты решишь прыгать в древнюю межу, предупреждай заранее.

— Чтобы ты успел отговорить?

— Чтобы я успел пойти и орать на тебя уже по делу.

Они помолчали. Потом Матвей добавил, не глядя:

— Ты всё-таки мой самый раздражающий товарищ.

Для него это звучало почти как дружба.

Ульяна принесла толстую тетрадь и объявила, что начала систематизировать всё, что можно знать о корневых кольцах, Студенце и порубежных проявлениях, “но в литературной форме, потому что если уж сходить с ума, то красиво”.

Ярослава просто сказала:

— Теперь у школы твой голос внутри узла. Она тебя запомнила.

Это было и приятно, и немного тревожно.

В первое по-настоящему снежное утро Дима сел писать домой.

Он долго подбирал слова. Не потому, что не знал, что чувствует. Наоборот. Слишком хорошо знал.

Он писал маме про снег на башнях. Папе — про то, что в Коловрате деревянные лестницы скрипят почти так же упрямо, как дома. Про Савву. Про Матвея, который делает вид, будто дружить — это разновидность тяжёлой службы. Про библиотеку, в которой можно прожить тысячу лет и всё равно выйти с пылью в волосах. Про то, что скучает. И про то, что теперь у него, кажется, и правда два дома.

Бася спал рядом на подоконнике, поджав лапы. Как ни в чём не бывало. Словно не говорил во сне человеческим голосом, не бегал через лес и не помогал запечатывать древнюю мерзость.

Дима дочитал письмо, улыбнулся и уже собирался поставить точку, когда за окном снег вдруг мягко соскользнул с ветки.

В белом отражении стекла на одно короткое мгновение ему почудился корневой узор. Не угроза. Скорее напоминание.

А где-то глубоко под школой, там, где лежал затянутый узлом Студенец, что-то очень тихо шевельнулось и снова замерло.

Не Белогляд. Что-то другое.

И Дима, ещё не зная почему, вдруг ясно понял: это была не последняя тайна Коловрата.

Только первая, которую он сумел назвать.