Дилемма Дискобразов

ВСТУПЛЕНИЕ

ТРЕЗАМИКА

Мы — дети рода эмиронского. Как и остальные, мы носим благое проклятие человеческого бытия: мы любим и теряем, совершаем ошибки, но не перестаём грезить и верить в чудеса. Сердца наши часто противостоят разуму, а потому мы никогда не перестанем лить слёзы, которые сможет понять лишь другой человек и никто иной. Но мы, дети западного материка, отличаемся верой, которую носим уже не одно столетие.

Наши сердца опоясано восемью божествами, которых мы зовём Вездесущими. Они — это тот удивительный мир, что нас окружает: цветение и смерть, ливни со штилями, грёзы с явью, трагедии и чудеса — Вездесущие с нами повсюду и всегда. Как новорожденный привязывается к материнскому запаху, так мы связаны с ними, и нет среди рода нашего тех, кто вспомнит о Вездесущих с безразличием или злобой.

Они создают естественный ход вещей вокруг нас, а мы питаем их своей верой и молитвами. Потому я стою на коленях — руки мои сложены, а сердце трепещет. Лишь думаю о четырёх лучистых божествах, и по коже пробегает весна. Знаю, что много светлого ещё впереди и я обязательно вкушу каждый лучик, каждый счастливый момент. И только мысли переключаются на четырёх плотных божеств, как сердце моё покрывается коркой. Я понимаю — впереди целая жизнь. Эта непростая, непредсказуемая жизнь с ошибками, падениями и трагедиями. Но как деревья стоят даже в самую суровую осень, чтобы потом расцвести, так выстою и я.

Я верю в светлую эпоху и счастливое будущее для каждого из нас. Вы, дети иных земель, думаете, что Трезамика — это лишь слепая нерациональная вера в восемь сущностей, но наших сердец вам не расшифровать. На самом деле это о том, чтобы заставить своё сердце отстукивать как можно громче. И моё сейчас стучит так, что аж уши закладывает.

Предисловие

В 54-ый год новой эпохи главный персонаж серии “Плюс-минус”, Мия, прибывает в замок Орторус, что становится её домом. Здесь она встречает множество людей со своими индивидуальностями, особенностями и мечтами, после чего решает искать свой путь, свою жизненную дорогу и то, что зовётся “Бесконечностью”.

Двое из этих людей — Эйдан и Тесс. Первый — молчаливый и закрытый молодой человек, что часто говорит витиевато, подолгу сидит в своей комнате и видит пророчества, что нашёптывает ему голос в голове.

Вторая — рассеянная девушка, которой с животными и природой часто общаться легче, чем с незнакомыми людьми.

В 57-ом году новой эпохи Мия отправляется навстречу голосу, который зовёт её. Дорога лежит за непонятные даже учёным цветные облака, что застыли в небе почти десятилетие назад, подарив людям особые способности, называемые “ароматами”.

Это приключение развивается параллельно двум остальным историям.

ПРИЯТНОГО ПОГРУЖЕНИЯ.

Глава 25. КАИН УБИВАЕТ КАИНА

Я знаю. Знаю, что скоро наступит момент, когда величайшее из божеств снизойдет к людям и примет хрупкую физическую оболочку. Зрачки тысяч людей расширятся от увиденного, а невидимая всемогущая рука одновременно коснется голов каждого из наблюдателей. Их сердца будут биться подобно дятловому клюву об древо, они ощутят крылья за спиной и желание оторваться от земли. Трое суток будет лить дождь, а после человечеству во плоти явится Сайрро, именуемый Незримым. Я буду одним из тех, кто станет свидетелем богоявления и настоящего чуда. Само воплощение гроз, океанского дна и свирепых наводнений, этот Вездесущий принесет с собой тайну, ведь вся его природа соткана именно из неё. Сайрро не разомкнёт уста, чтобы ронять слова, не обратится к толпе, но передаст всё через одно длительное касание невидимой руки. Немыслимый, прекрасный и воистину незримый, он расскажет тайну человеческому роду, а его появление станет событием незабываемым для каждого.

И в этот самый момент, когда божественное коснётся человеческого, я отсеку богу голову. Я умертвлю его и лишу наш мир куда большего, чем дивного силуэта перед тысячеликой толпой. Когда голова Вездесущего упадёт на пол, я заберу с собой секреты и естественный ход вещей, заберу хладный норов природы и заставлю её ненавидеть род людской. Это я одним движением поставлю крест на той жизни для всех нас, которой мы наслаждались веками. Это я заберу у людей и Вездесущих того, кто приносит тайны и откликается эхом в сердцах миллионов. Я украду молитвы и спокойствие, украду момент, эпоху и здравый смысл.

И всё равно я рассмеюсь. Только бездыханное тело Вездесущего рухнет, только пойму, что лишил жизни целое божество, я расхохочусь как ненормальный. В этот момент я буду счастлив, пусть и утоплю весь мир в хаосе и трагедии. И миг этот наступит несмотря ни на что. Я знаю это ясно, подобно тому, что захочу дышать, если сожмут моё горло, подобно неизбежному желанию воды или сна. Мне хватит смелости отсечь голову и назад я уже не поверну.

Ты только дождись, человечество, когда я выверну знакомый тебе мир наизнанку. Этот момент абсолютно точно наступит, потому остаётся считать часы, надеяться на лучшее, верить в наивное, но помнить — я отниму жизнь божества и переверну твою. Я погружу тебя в такую темноту, которой ты ещё не видело. И ни одно другое божество, каким бы великим оно ни было, мне не помешает — клянусь всей своей кровью, душой и сутью.

Но время ещё не пришло. Пока я наслаждаюсь диско: проветриваю свою голову, чтобы не думать о том, как рублю чужую. Утопаю в миллионах огней беззаботности и сочувствую тем, кто о диско знать не знает. А мне вот повезло — достаточно сжать большой и указательный пальцы посильнее и вдохнуть гарь, которая повалит меж ними. И тогда не тошнота к горлу подступает, а счастье в голову бьёт. Я смотрю на диско-шар и понимаю, что светит он не хуже солнца.

Поэтому решающее слово будет за мной. Я снесу голову божеству и буду играть и с огнём, и на нервах, и даже в ящик, если понадобится. Но пока единственная игра, что мне под силу — молчанка.

ГЛАВА -1. ТИХИЙ И БЕЗОБИДНЫЙ

ЖУЧОК

Если история должна начинаться с первой главы, то не стоит идти у истории на поводу. Раз есть что важного сказать, но это ещё не часть чего-то большого — не нужно заштопывать себе рот, сразу переходить к главному и экономить слова. Оттого появляются предисловия, нулевые и даже минус первые главы.

Вот, например, человек, шутник, куряга, тихоня, грубиян, сам себе и лекарь, и пациент, что выбирает пилюли на глаз и пьёт в случайных количествах. Его несёт течение жизни и чудом носит земля, пока единственное, что способен нести он сам — это чушь и бремя.

У человека этого был любимый цвет — мягкий голубой оттенок, которым его затхлая комнатушка была обклеена со стен и до потолка. Может, нежным цветом он успокаивал остатки нервов, что расшатывались всё больше и больше, словно молочные зубы. Может, просто прятал за красивыми обоями тайны так же умело, как умел прятать мерзкий табачный дым в своих лёгких. Эйдан, этот человек из комнаты, не ломал бы голову над такими вопросами — подкинул бы монетку, и выбрал бы ответ в зависимости от стороны. Ему-то самому говорить часто нечего, а вот о нём что сказать хватало.

Он слыл одним из тех, кому было плевать на большие истории. Эпопея, судьба человечества, миллионы жизней на кону — всё это совершенно мимо и не о нём. Масштаб его историй был совсем крохотным. На планете Виоландо был материк, на том — город-государство, на юге которого стоял замок. И даже так — слишком масштабно выходило. Эйдан жил в комнате на четвёртом этаже этого замка, пол которой был забросан подушками, и стены заклеены голубыми листами. Где-то на других этажах жили дорогие ему люди, каждый со своей историей, принципами и решениями. И чтобы узнать о них, нужно было выходить из комнаты и увеличивать масштаб истории. Но шепот в голове говорит:

— Какая же нелепая глупость.

— Да. Мне и моей комнаты хватает, — соглашался Эйдан.

Быть домоседом — непозволительная роскошь, ведь когда в распоряжении весь дом (или, глядишь, целый замок), то не так уж ты прячешься от внешнего мира. В моменты обострений Эйдан был заядлым комнатоседом, причём даже в комнате северная часть, та, что подальше от двери, была его любимой. Эйдан лишь сидел и думал, как одной сахаринке повлиять на вкус целой чашки чая, как превратиться в птичий клин одной-единственной птице, как стать полем, будучи одиноким цветком, и как такой маленький псевдочеловек как он, сможет отсечь голову великого божества.

Глава - 0.5 ВОЛЧОНОК

И ОПЯТЬ ЭТОТ ЖУЧОК

Эйдан считал себя неотъемлемой частью любимого замка, но никак не отдельной единицей. Всего их в замке было двадцать один, и он — строго одна двадцать первая, но никак не один. Даже объясни ты ему про индивидуальность, вычеркни других людей и целый день говори про его неповторимость и уникальность, он только сделает вид, что поймёт.

— У тебя есть проблемы, как и у всех нас. Но ты личность, Эйдан, — не раз говорил ему самый близкий его друг. — В первую очередь человек, а не довесок замка. Не одна двадцать первая, а единица, понимаешь?

— Конечно, — отвечал тот расслабленно. — Спросил бы что посложнее.

— Тогда напиши. Напиши это на бумаге, пожалуйста.

И Эйдан, вместо гордой и красивой цифры “один” выводил:

1/1.

Он не понимал, в чём здесь ошибка, ведь результат-то выходил одинаковый. Но 1/1 и правда больше описывала его природу и суть. Его разум был разделён именно в этой пропорции, где каждая единица — полноценная личность. У Эйдана было одно тело, но сознание было расколото на две равноценные половины. Давно в нём поселился разум куда более хаотичный и полноценный, чем он. Он не вытеснял личность и сознание Эйдана целиком, хотя тот был уверен, что мог бы. Но нет — однажды он заполнил собой пустоголового человека ровно наполовину, затёк во все полые щели и без слов дал понять, что он здесь навсегда. Эйдан пришёл в замок уже таким — настолько располовиненным, насколько мог быть располовинен живой человек. Тогда парень протянул свою руку основательнице этого места, прочистил горло, чтобы назвать своё имя и неожиданно для себя выпалил:

— Ошитсунэ.

Вторую сторону Эйдана звали именно так. Именно тогда, из-за этого неподконтрольного случая, парню впервые показалось, что они с Ошитсунэ, конечно, полностью равнозначны, но Ошитсунэ поравнозначнее будет.

ВОЛЧОНОК

Облака проплывали над головой, а Волчонок лежала на крыше, жевала мармелад и была уверена, что они любуются ею так же, как и она ими.

После плотного завтрака все в замке разбрелись — сегодня многим хотелось побыть наедине с собой. Как ни люби дорогих людей, сколько с ними ни вой от веселья, но и от них порой приходит пора отдыхать. Волчонок всерьёз думала, что облака в этом похожи на людей — порой отделяются от одного потока ваты, и висят высоко в небе одиноким пятнышком. Возможно ли, что оно так же лежит у себя на небе и наблюдает за толпами людей, что бродят по земле?

— Ну и людячит сегодня, — подумала Волчонок, представляя себя уставшим облаком. — Повыходили кучками, плывут себе куда-то на своих двоих…

Не так давно дорогая её сердцу Мия отправилась в экспедицию прямо сквозь дивные и неподвижные облака в небе, но у Волчонка планы были куда менее крупные. Вечером она планировала поехать в родной край и устроить родителям сюрприз, только и всего. Небольшое личное приключение длиной в несколько дней приятно щекотало внутри, как будто колоском кто-то игрался.

— Сперва нужно связаться с извозчиком. Но перед этим вещи собрать. А ещё перед ним искупаться хорошенько. Но прежде всего — нормально поесть. — Она выстраивала план в обратном порядке.

Мысли плыли безостановочно, но медленно и расслабленно, прямо как облако в отпуске. День был совершенно спокойным. Как и ветер, и настроение, и ползущий по колену жук, и сегодняшний обед.

Из всех, кто сидел за столом, наверняка наелись все, особенно те, кто признался в этом вслух. Таких было много, потому и мысли вокруг них крутились не долго. Куда интереснее были исключения — те, кто не пришли. Волчонок всегда норовила узнать причину, потому что с детства была уверена, что нарушенный аппетит — это крошечная, но всё же беда, а у каждой беды есть своя причина.

В этот раз в трапезную, не считая тех, кого в замке пока вовсе не было, не пришёл только один человек.

— Наверное, у Эйдана опять настроение бултышится, — подумала она и обратила внимание на сладости в руках.

Мармеладные гусенички в сахарной кислой пыльце были её любимой сладостью. Вилсон не любил свой марципан так, как Волчонок обожала блины, хороший крепкий чай и этих замечательных малышей.

У неё была целая куча не особо важных планов и с полтора десятка собеседников на весь замок. Будь на её месте другой человек, вообще кто угодно, он бы сказал про себя, что это так в духе Эйдана — есть позже остальных и отдельно от всех. Но Волчонок встала и оставила крышу, ведомая своими домыслами.

— Вдруг Эйдан сейчас голодный, только и думает, что о мармеладных гусеницах? У меня их с головой, а он сидит, молчит…

Из-за своей логики, которую в замке понимали далеко не все, на четвёртом этаже Волчонок не спустилась вниз. Она свернула в левое крыло и направилась к самой дальней двери в коридоре. А после вошла в комнату, пока даже не подозревая, что ни к каким родителям она уже не поедет.

ЖУЧОК

У него были карие глаза (у Эйдана?) и от рождения смуглая кожа (или Ошитсунэ?). Он не так часто расчёсывал свои (чьи?) волосы, носил флайо[1] нараспашку и часто ходил босиком. Жители замка приняли его (Ошитсунэ, все же?), каждый по своему.

Он был человеком с ампутированной свободой, но чтобы не плакать над своей инвалидностью, он пытался над ней смеяться. И этот человек (однозначно Эйдан) с каждым мог быть в меру искренним. Все его собеседники смотрели на чёрные капельки в его глазах, смеялись над шутками и однозначно слышали о диско, про которое он рассказывал даже насекомым на подоконнике. Кто-то в упор не видел отличий в поведении Эйдана и Ошитсунэ (какая разница?), другие же замечали разницу даже от того, как оттягивались уголки губ при улыбке. Один разум мог соскользнуть, и его подменяла другая сторона (но по сути же — едины?). Никто не кричал:

— Теперь это не Эйдан, теперь это Ошитсунэ говорит с тобой.

Но обычно всё происходило так глубоко в голове, что зачастую другие не замечали. Ошитсунэ называл себя Эйданом и не любил, когда его выводили на чистую воду или называли по имени. Знал, что при подмене слегка меняется тон и повадки, и всё пытался замаскировать даже крошечные отличия.

Эйдан и Ошитсунэ были самым взаимоневыгодным дуэтом, который только можно представить. Первый когда-то подвинулся и вместил ещё один разум в и без того нестабильное тело. Не мог не вместить, потому что Ошитсунэ его не спрашивал. С тех пор сожитель являл Эйдану знания — когда посредственные, когда необычайно редкие, но всегда без исключения хаотичные и правдивые. Не наваждения, не видения, а самые настоящие знания. Эйдан узнавал обо всём грядущем нехотя: что булка в хлебнице уже завтра зачерствеет, что цены на масло зимой упадут, а родной человек со дня на день сломает пальцы, упав со склона. Остановить Ошитсунэ человеку было не под силу, потому оставалось лишь решать — шелуха это или нет, стоит ли знание вмешательства или пусть всё идёт своим чередом.

Среди череды дней один оказался особенным. Эйдан сидел и думал, как бы выскоблить из головы увиденное грядущее, пока Ошитсунэ жизнь готов был отдать, лишь бы оно не выскользнуло из памяти. Хотелось провести в этой комнате вечность, хотелось немедленно рвануть с места и действовать. Он собрал свой идиотский пазл почти тысячу раз, выкурил с сотню папирос, чтобы найти ответ или альтернативу, высверлил взглядом с десяток дыр на каждой стене. Эйдан надеялся, что всё решится и без него, а Ошитсунэ не понимал, откуда хоть какая-то надежда в настолько безнадёжном человеке. И случилось так, что в немыслимо шаткий для них момент, в этой прокуренной конуре оказался гость. И только гость произнёс первое слово, как невольно стал частью маленькой истории, которая, как оказалось, куда шире одной крохотной комнаты. И Эйдан, и Ошитсунэ мгновенно поняли — план меняется.

ВОЛЧОНОК

Волчонок впервые пришла в замок уже после Эйдана. Они познакомились не в самый теплый и солнечный из дней, когда самым правильным решением было бы вернуться в свою комнату, попросить дополнительное одеяло и залезть под покров в надежде, что на следующее утро распогодится. Но Тесс не могла сдержаться и заглянула в домик на дереве, что росло на внутренней территории замка. Выглядел он слегка обветшало, но чудно, прямо как в Таратсуме, где дома строили прямо на деревьях. Она поднялась по лестнице наверх и поняла, что совсем не одна симпатизирует этому месту.

Возникла неловкая пауза двух людей, которые видели друг друга впервые в жизни. Молчание, а потом, ни с того ни с сего, анекдот. Не до колючек в животе смешной, едва забавный, скорее, но работу свою он выполнил на все сто — они разговорились, а не перебросились парой слов.

Тогда-то они и поняли, что каждый из них со своими причудами. Волчонок видела взъерошенного, криво сидящего молодого человека, который заперся от мира в домике на дереве, но открылся ей. Это был самый настоящий Эйдан, который болтал с такой же настоящей Тесс. Тогда они ещё не успели прослыть “Волчонком” и “Жучком”, но догадывались, их дуэт — что-то очень разное, противоречивое и оттого притягательное. Её волосы были солнечными, его — цвета шелковицы, ей досталась светлая кожа, а Эйдану — оттенок корицы. Даже глаза — те тоже отличались, и формой, и палитрой: ей достался цвет кожуры авокадо, Эйдану же — потускневшая косточка этого самого плода.Взволнованность заставляла её немного хмуриться, его — грызть ногти. Разнился и взгляд на мир, и форма улыбки, и даже то, что способно вызвать слёзы.

Прошел не один год. Она постучала в дверь и, перед тем как войти, взяла из пачки гусеницу с любимым медовым вкусом, чтобы именно ей и поделиться. В одинокой комнате пол настолько был завален подушками, что ни за что не увидишь его цвет. Пришлось медленно пробираться вперёд. Стены как всегда были прикрыты синими листами, а меж ними — широкий серый скотч, который их соединял. Ещё окно, подоконник, и больше в этой комнате не было ничего примечательного.

— Привет, — бросила она, пока Жучок игрался со своим странным пазлом.

Тот был весь из треугольных кусочков, которые соединялись меж собой. Пазл слегка потертый, если касаться руками, и почти однотонный, если оценивать его глазами. Глупое развлечение — это пазл, что был и давно собранным, и несобираемым вовсе. Один из тысячи кусочков всегда был откреплен и, прежде, чем поставить его на своё место, Эйдан отделял случайный фрагмент рядом с недостающей частью. Только отсутствующий пазл переставал быть последним недостающим элементом, как тут же ложился на своё место. И так по кругу — сначала Жучок игрался с рамкой, а потом переключался на следующий ряд. Но брешь размером в один пазл была всегда, оттого эта картина складывалась сотни раз, но ни разу так и не сложилась полностью.

Она вырвала Жучка из цикла и вернула в реальный мир самым, как ей казалось, приятным вопросом.

— Смотри, хочешь медовую сахарную гусеничку?

_____________________________________________________________________

[1] Фла́йо — верхняя одежда, популярная во всех уголках материка. Напоминает собой полуприлегающую накидку, но зачастую кроится из плотных тканей, а иногда и из кожи.

ГЛАВА 0. Я и Я

ЖУЧОК

Чтобы описать жалящее черно-жёлтое жужжащее насекомое трёмя буквами, придумали слово “оса”. Сложнее описать что-то куда более многогранное — пшеницу, что заплетена в косу и пахнет чайными листьями, двух зелёных светлячков, что на свету переливаются любопытством и спокойствием. Редкую, но неподдельную улыбку, простодушие, сонливость и прогулки по лесам, из-за которых в приятно пахнущих и растрепанных волосах постоянно застревали веточки. Половник инфантильности, эмоциональную незрелость, лишь щепотку серьёзности, постоянно холодные пальцы, даже большой аппетит — это ведь тоже важно. И вот подумать только, такое неповторимое существо можно было описать всего четырьмя буквами:

Настолько полноценный образ человека, выраженный столь коротким и удобным словом, что будь в мире другие Тесс, Эйдан бы попросту отрицал их существование. Он не готов был верить, что у Виоландо может быть спутник помимо Йеталь, что светить может не Терсида, и что есть какая-то теоретическая другая Тесс. Протяни ему кто-то руку и представься этим именем, Эйдан через силу бы хохотнул, увел протянутую руку в сторону и сказал:

— Подделка, вот кто ты. А я с подделками бесед не веду, уж прости. Для Эйдана она была настоящим человеком. Совершенно точно полноценной и неповторимой единицей, а не позорной 1/1.

Эта самая неповторимая Тесс зашла к нему, чтобы поделиться мармеладом, а заодно и рассказать о своём уезде к родителям. Она стояла перед ним, держа руки за спиной и покачиваясь с пяток на носки, а потом обратно.

Человеком Тесс была противоречивым — так же, как в Эйдане сочеталось хаотичное и чуть менее хаотичное, в ней переплетались едва проблёскивающая зрелость и всецело детское естество. Тесс была чуть старше его, но спроси любого из замка, кого они считают самым младшим — все назовут одно и то же имя из четырёх букв.

— Так что, Эйдан, ты хочешь сахарную гусеничку?

Волчонок приблизилась и не разглядела, что в этот момент в этой комнате их находилось трое. Детский глаз никогда не заметит, что Ошитсунэ мельтешит как катаракта и не стремится исчезнуть. Наивная рука просто тянется вперёд и делится тем, что есть. Дрожащая рука берёт то, что предлагают, и старается не выдать тремора.

— Спасибо. Потом съем, — он бросил угощение себе в карман. — Аппетит пока не ахти.

Внутри него было паршиво, и остаться наедине с собой оказалось бы худшим решением. Он бросил теплое, простое и ничем не вызывающее подозрений:

— Поболтаем?

И дальше слово за слово: Тесс принялась рассказывать сперва об уезде, затем об отце, и чем дальше, тем сильнее её сердце оказывалось нараспашку. Эйдан держался достойнейшим из всех молодцов. Они сидели друг напротив друга на мягких подушках, и кто-то делился с Эйданом искренностью, а кто-то — навязчивыми мыслями.

— Решено. Она пойдёт с нами. Понимаешь? — Ошитсунэ звучал в голове как будто шептал сквозь барабанные перепонки — чем уши не закрывай, а звук уже словно был внутри. — Верни ей мармелад.Обжирать своих друзей вздумал, а? Она же так любит своих сахарных червей.

— Замолчи, — Эйдан смотрел на Тесс и следил, чтобы ни одно лишнее слово не слетело с языка. — Закрой свой рот, иначе я тебя пришибу, клянусь.

— Бей на здоровье. Вдарь так, чтобы посильнее. Испорти нам лицо, ну же.

— Тебе тоже достанется.

— Я так и подумала! — Тесс звучала заглушённо, главное было не подавать виду. — И папа так скучает… Я ему рассказывала, как нашла целое гнездо этих смехишей, но он понятия не имеет, как они выглядят! Ну это те, которые ещё с синими лапками. Олуши, помнишь?

— Не достанется. Ведь нет никакого “тебе”. Мы. Есть “мы”. Мы — это когда вместе. Ты и я, Эйдан. Ты. И я. Вместе, но словно одно, понимаешь? Как ты и ты. Ты, как Эйдан. Ты, как Ошитсунэ. Ты и я, ты и ты, даже я и я — всё одинаково, понимаешь? Это всё Эйдан. Это всё Ошитсунэ. Ты. И. Я.

— Конечно помню. Значит, к родителям поедешь? — проронил он, а Тесс радостно закивала и даже что-то ответила.

— Ты, Эйдан. Я, Эйдан. Ты, Ошитсунэ мой маленький. И я, Ошитсунэ твой маленький. Свой маленький. Я твой маленький, Эйдан. Я — мой маленький Эйдан, слышишь, Ошитсунэ? Мой Ошитсунэ, ты себя, ты меня, ты нас-то слышишь? Ты и я, Эйданёнок. Я и я.

Он незаметно для Тесс прикусил себе язык. Не знал наверняка, связан ли Ошитсунэ с его мозгом и рецепторами, но тот всегда останавливался, когда Эйдан начинал калечить своё тело.

— Хватит. Она не пойдёт с нами.

— Но что если?.. — нашёптывала его тёмная грань.

— Нет, она не подойдёт. Нисколько. — Эйдан возражал про себя, параллельно слушая слова Тесс. — Никак. Без “если”.

— Какая же у тебя убогая и дырявая башка. Ей аромат даётся куда лучше, чем тебе способность думать. Она подходит.

— Ты сам решил взять Сандера. Нам нужен Сандер.

— А мы поменяем план. И это не просьба, Эйдан.

— Значит…— он со всей теплотой улыбнулся Волчонку, ни на секунду не переставая затыкать гадкий голос, — это что-то важное для тебя, да?

— Ничтожество. Просто ничтожество.

— Да. Мне очень дороги папины сказки. Знаешь, с самого детства у меня есть мечта. Хочешь, поделюсь ей? Но если нет времени, то лучше в другой раз. Это… Это кое-что очень важное для меня.

— Хочу.

Когда человек говорит такие слова, одним лишь словом “нет” можно сжечь крайне важный мост в своей жизни. Если речь идёт о близких людях, разумеется. Этих двоих до сих пор связывала парадоксальная близость — Тесс наивно верила, что они не на шутку важны друг другу, а Ошитсунэ просто не отрицал этого, хоть по-настоящему близкими они не являлись. Эйдан же и вовсе старался избегать столь тяжелых мыслей.

Он был уверен в своих силах — сейчас соберётся как следует, заглушит Ошитсунэ и выслушает родного человека. Жучок хотел быть ближе к ней. Хотел узнавать секреты и хранить их, хотя совершенно точно не планировал делиться своими. Хотел быть из числа тех, кому доверяют то, что не каждому можно рассказать. Для этого нужно уметь слушать, и в этот раз он готов был продемонстрировать это на максимум.

Но сейчас он аж вперёд подался, чтобы небезразличие долетело до собеседницы. До этого Эйдан пропускал мимо половину слов и всё приценивался. Сейчас же понял, что это ключевой шаг навстречу человека к человеку.

— Да. Конечно хочу. Расскажи.

Эта мечта показалась Ошитсунэ абсолютной чепухой, а Тесс — самым искренним и важным, чем она только могла поделиться. Но именно с неё и началась их история.

ГЛАВА 1. АКРАСИЯ? СУМАСШЕСТВИЕ? ШУТКА? НАВЯЗЧИВЫЕ МЫСЛИ? СЛАБОХАРАКТЕРНОСТЬ? ЧТО?!

ЖУЧОК

Абсолютнейшая катастрофа. Сравнимо с войной, из которой ты планируешь выйти победителем. Пережить вражеский штурм, отбить атаку, перегруппироваться, наступить и задавить немыслимое вражеское войско. Шансы малы, но если собрать волю в кулак, то всё обязательно получится. Этот случай оказался равноценен тому, когда ты погибаешь от наугад пущенной стрелы вражеского новобранца, который просто хотел научиться стрелять из лука.

Сейчас период был такой, который наступает раз в несколько месяцев. Ошитсунэ не сдерживается и наглеет, а Эйдану всё сложнее его сдерживать, спорить с ним и заглушать шепот. Появляются мысли, что, может, и не нужно слушать внешний мир, пока есть шепот в голове. Что нет никакого Эйдана, если нет Ошитсунэ. Что всем и так очевидно, кому лучше быть у штурвала этого больного тела.

— Конечно, Волчонок. Закрыл глаза и представляю это. Как сказку.

Изнутри поедало что-то больше, чем тревога, но человек пытался отвлечься, слушая спокойный голос.

Это всё Скай. Он придумал ей прозвище — Волчонок. Скай редко обращался по именам и придумывал каждому своё странное прозвище, которое, как ни смешно, всегда приживалось. Многие казались странными и глупыми, но случай с Тесс можно было назвать идеальным попаданием. Ошитсунэ и Эйдан оказались в восторге от того, насколько же это простое, но подходящее для Тесс слово. Какое-то время даже пытались придумать что-то ещё более уместное, но переплюнуть “Волчонка” было невозможно. Она и правда была волчонком, во всей своей сути. Глупый наивный щенок, который пачкается в листве и не умеет пользоваться клыками. Человек и его тёмная грань взяли прозвище на заметку и сами стали так обращаться к ней.

Эйдану же досталось прозвище “Жучок”. Идиотское и совершенно непонятное, но он даже не оспаривал его. В такие моменты даже улавливался символизм — жучок грелся рядом с волчонком, слушал его тёплую мечту, но в глубине думал совершенно о своём: жучьем, насекомистом и хитром. От жуков мало кто был в восторге.

Мысли разрывали, становилось физически больно. Тревожность заставляла пальцы сжиматься и разжиматься. Тогда Эйдан приоткрыл глаза, чтобы увидеть двух зелёных светлячков, но пожалел. Закрыть он их больше не мог.

— Чушь, разве нет? Это ведь абсурд, завёрнутый в себя же.

Он видел себя в отражении окна. Там точно был кто-то другой — похожий на Эйдана снаружи, но совершенно другой внутри. Отличие между ними было в деталях: У Ошитсунэ под ногтями были синяки, в пальцах постоянно крутилась папироса, а на лице то и дело проступала неуместная ухмылка. Но основное отличие было во взгляде — в нем читались скука и усталость, к которым он до смерти привык. Он редко нервничал, никогда не любил и не боялся, поэтому зрачки его сужались плюс-минус никогда. Когда паразит завладевал телом, именно по этому взгляду его и различали самые наблюдательные жители замка. К счастью, Тесс была настолько далека от них, что ворохом слов не опишешь.

— Бросай ты этот театр. Мы берём её с собой и идём прямо сейчас. Всем планам план.

Эйдан переводил взгляд с Тесс на отражение в окне и думал — если сейчас поднести ладонь к губам и незаметно прикусить себе палец до крови, кто из них отреагирует первым?

— Мы же обещали делать вместе всё. Решили взять Сандера. Уже решили.

Ошитсунэ улыбнулся, обнажив зубы.

—Если ещё раз захочется открыть рот, сожри гусеницу, что тебе дали. А пока цветение, паникёр ты мой, мне решать.

Он затянулся папиросным дымом, ухмыльнулся напоследок и вернулся домой, в тёплую черепную коробку, исчезнув с отражения.

— Воображение разыгралось. Приключения, море — это ведь совсем другая жизнь, Волчонок. Суровая морская сказка и нам, сухопутным, не понять. Просто не верится!

— Ещё бы! Даже папа однажды говорил…

Приближалось время, когда Ошитсунэ полностью возьмёт вверх.Сам он называл такое время “Цветением” и смаковал это слово каждый раз, как произносил. Психическое состояние становилось слишком шатким, идеи и шепот Ошитсунэ — непоборными, комплексы, страхи и сомнения превращались в нераспутываемый ком и оставалось только пережить этот период, оставив себя на затворках подсознания. Настоящий Эйдан куда-то пропадал и полноценно возвращался только после этого самого “Цветения”. В периоды перед ним, как сейчас, всегда опускались руки, ведь бороться — всё равно что взбираться на скалу по тонкому длинному волоску вместо троса. Ноль шансов при лучшем из раскладов — Ошитсунэ знал как жить, как действовать, каким быть. Знал всё, чего не умел Эйдан и даже думать не смел о чём-то, что не сходилось с его взглядами. Это мрачный период, период неизбежный и замкнутый, крайне болезненный психологически, но кратковременный, к счастью. Всего-то нужно пропасть на десяток дней.

Эйдан ждал лучшего момента, чтобы встрять и меж тем пытался согреть руки. Так и быть, в этот раз Ошитсунэ победил. Именно он до этого рассказал Эйдану о громадной трагедии, потому и ему было выбирать, как эту трагедию решить. Оставалось смехотворно мало — найти друга, который разделит с ним путь. Из-за этого в последние дни он выкурил больше обычного. В каждой папиросе Эйдан видел свой ответ, как нумерологи видели ответы в числах. Он загадывал себе потенциального партнёра из замка, доставал папиросу и, прежде чем окурок касался пепельницы, знал, разделят ли они приключение или нет. Была пара кандидатур, но почему-то только Тесс вошла, Ошитсунэ так сильно потянул одеяло на себя, настолько поверил в гениальность своего решения, что ни одно слово Эйдана больше не могло бы переубедить его. Мгновенное и абсолютно безапелляционное решение.

— Однажды я всей душой хочу сделать это, — закончила Тесс мечтательным выдохом, но охнула, лишь услышав ответ.

— Слушай-слушай… внимательно, ладно? Вдруг однажды уже наступило?

— Прости?

— Прощаю, конечно. — Ошитсунэ оскалился, но такая улыбка всегда казалась ему лучезарной. — Я хочу отыскать кое-что важное. Вдруг настал момент по пути проведать этого твоего бравого Тёрмандó, Волчонок? Я как представлю нашу с тобой дорогу, где мы вместе, плечом к плечу и сердцем к сердцу… Это было бы невероятно. Вдруг скоро мы отыщем то, что до этого не решались? Всегда ведь есть лазейка, а?

Она отреагировала ярче, чем представлялось: прикрыла рот рукой, не веря покачала головой и не знала куда себя деть.

— Ты… Ты что это… Шутишь, да?

— Ничуть. Скоро я собираюсь отправиться в далёкую дорогу. И хочу взять тебя с собой.

— А когда? А расскажешь мне? — Тесс подалась вперёд и взгляд загорелся, но друг тут же её пресёк. — Пожалуйста. Расскажешь, куда идёшь?

— С удовольствием. Но сперва, — он выставил указательный палец между их носами, — завари-ка нам чайку на разговор, а? Мой любимый, с жимолостью. А я пока пораскину, как здравый смысл на ноль разделить и найти твоего дедушку, идёт?

ВОЛЧОНОК

То ли чайник оказался холодным, то ли это температура Тесс подскочила выше некуда. Она заваривала листья в утреннем зале, что находился недалеко от входа в замок, и поверить не могла свалившейся на голову новости. Сама возможность, сама мысль о таком спонтанном походе за дедушкой заставила её прыгать по залу и готовить чай вприпрыжку. Но справилась Волчонок быстро, а с готовым чаем уже не попрыгаешь.

По дороге к Жучку Тесс отвлеклась. Всему виной был водоворот из листьев, который она увидела прямо за окном. Чайник, сервиз и немного сахарного масла уже лежали на подносе, любимые сладости были в кармане, но ветер решил поиграть и отвлёк её. Он щёлкнул по окну, чтобы Тесс выглянула наружу, а потом принялся резвиться. Прямо на её глазах одинокие листочки с округи начали собираться в один ком, подбрасываемый ветром. И всё это длилось не несколько секунд, даже не полминуты, вовсе нет. Это продолжалось с несколько минут и разница между повседневным дуновением ветра и маленьким чудом была очевидна.

Тесс мигом выбежала из утреннего зала и поспешила на улицу. Красота никуда не пропала и дождалась любопытного человека. В танцующих на месте листьях Тесс разглядела силуэт маленькой выдры, но после тот сменил форму и на секунду стал ключом необычных птиц с острыми крыльями, а после пугалом со сложенными на поясе руками.

Формы менялись, а Тесс так и стояла на месте, застывшая и зачарованная. Уже какую минуту красно-оранжевый вихрь танцевал, а каждая новая форма вызывала улыбку. Вот и она, пора плотных Вездесущих[1]! Кто бы что ни говорил, а эти минуты Тесс считала осенним подарком, подаренным только ей. Маленький ураган чуть сменял местоположение, но Тесс делала небольшой шаг и снова оказывалась на расстоянии вытянутой руки от этого зрелища.

И только когда вихрь упёрся в ясень, который рос поодаль от замка, Тесс отвлеклась от зрелища и осмотрелась. Нехорошо.

— Пока, листеворот! — она помахала и быстрым шагом устремилась обратно домой.

Чай остыл не так, как она опасалась. Поесть времени не оставалось, поэтому Тесс быстро взяла поднос и выпорхнула из утреннего зала. Её уже сколько времени ждали, а она опять задержалась. Дорогая её сердцу Кейтлин[2] всегда злилась на такие опоздания, пусть даже небольшие, поэтому каждый раз щипала Тесс за эти маленькие проступки. Получалось чуть ли не сильнее, чем это делали уховёртки.

— Оп! — она открыла дверь спиной и занесла поднос внутрь. — Извини, что опоздала. Я засмотрелась на листья. Чай совсем немного остыл, но это даже хорошо. Я вечно обжигаю язык, если сразу начинаю пить.

Комната Эйдана была почти такой же, как и двадцать минут назад. Всё то же, даже подушки ничуть не сдвинуты, но везде, этот чёрный дымок, который неприятно пах и очень долго выветривался. Не гадкое посредственное курево, а особенный вид дыма, который Эйдан называл “диско”. Именно его вдыхал в углу комнаты тот, кто попросил сделать вкусный и ароматный чай.

— Спасибо.

— Опять ты?

— Опять? — притворился, что не понимает.

— Опять этим своим “диско” баловался? Ну неужели нельзя было просто подождать меня без этой глупости?

— Упаси Вездесущие, Тесс. Это оно балуется мной, а не наоборот. Будь ситуация под контролем, сделал бы я так?

Она поставила поднос на пол и протянула горячую кружку. Эйдан сомкнул указательный и большой палец, и те стали костяшками. Парень затянулся не с жаждой, скорее демонстративно. Выдохнул, и вместо серого дыма вылетел черный и вязкий пар. Вёл он себя забавно, как шаровая молния — непредсказуемый, невероятный и смертоносный. Только вот Тесс знала, что этот вид курения, это его “диско”, даёт Эйдану и смелость, и спокойствие, но забирает куда больше.

Жучок оскалился, смотря в пол. Такое острое выражение лица, будто открытая булавка. Чай он налил, пока его зубы оставались обнажёнными. Венди[1] рассказывала, что все эти повадки и развязное поведение означали, что компания у неё поменялась. Скорее всего сейчас перед ней был Ошитсунэ, но она никогда не умела определять наверняка.

— Какой невероятный вкус, ого! Дай угадать, что это. Стой, — он налил себе и рассмаковал, — никогда такого не пил. Точно. Это что, голубика?

— Жимолость. Как ты и просил.

— Вот так да… Никогда бы не угадал. Я даже не знаю как у неё выглядят ягоды, у этой жимолости. Вот этот оттенок, интересный такой… Жимолость это дерево? Это фрукт?

— Ягоды. Они выглядят как синие слизни.

В основном пил Ошитсунэ, Тесс посмаковала лишь одну чашечку. Ей не было тревожно, но в такие моменты она была начеку. Пить чай расхотелось из-за гадкого запаха “диско”, которым тут всё пропахло.

— Что ты? Планируешь, значит, сегодня к родителям поехать, так?

— Да. Но я на несколько дней, а потом свободна буду. И тогда смогу составить компанию.

— Отлично, — он цокнул языком. — Есть две вещи, о которых я бы хотел попросить перед твоей поездкой. Напутствие, так сказать.

Собеседник отложил чашечку в сторону. Продолжать он не спешил и оставлял в воздухе слизкую недосказанность, как улитка оставляет за собой длинный скользкий след.

— Первое — хотел попросить беречь себя. Ну, чтобы случайно не поскользнулась в самый ненужный момент или не упала на кактус. Чтобы без казусов, в общем. И без кактусов. Аккуратной будь и передавай привет маме с папой.

Тесс кивнула, тем самым дав обещание беречь себя.

— Во-о-от. А второе, тха! Чуть противоречит первой моей хотелке, — Хитрый, он пытался говорить так, словно речь о мелочах. — Но в этом есть смысл, наверно. Хотел попросить никуда не ехать. Вообще забыть об этих поездках ненадолго и рвануть со мной в гущу событий. Думал, что можно подождать, но времени впритык. Впритычище просто. Но ты не подумай, — он задорно помахал пальцем из стороны в сторону, как будто хвостик змеи предупреждал об опасности. — Это не просто забавы ради. Ради неё я бы тебя не звал, потому что мы веселимся слишком по-разному. Тут вопрос масштабнее.

— Но ты говорил о моём дедушке. И что мы его навестим, да?

— Да, к дедушке мы заскочим по пути. Есть пара идей как это провернуть.

— Но он ведь очень далеко отсюда. Разве центр мира нам по пути?

— План зреет. Главное, что это будет наш поход, Тесс. Наш. Детали я тебе ещё нашепчу, уж поверь, успеется. Тут же вопрос не в деталях, а в шепоте, — тонкий палец коснулся грудной клетки и пару раз по ней постучал. — Что оно говорит? Пойдёшь со мной прогуляться?

Тесс в такой же манере постучала пальцем по своей грудной клетке и нарочно сделала вид, что прислушалась.

— Пусть Эйдан ко мне обратится, говорит. И тогда я решу.

— Что? — он прыснул от удивления. — А сейчас ты с кем говоришь? С птичкой додо что ли? Или сорняком? Или курягой-доходягой? — Жучок повеселел ещё сильнее и начал жестами пытаться показать всё, что называл. — Всё по существу, так-то, но этого пернатого сорнякурильщика перед тобой зовут Эйдан. Такие дела выкручиваются. Так что выбрасывай колкости и шуточки вот туда, в пепельницу. Ну так ты как, в деле?

Говорил он уверенно, сладко и запутанно. Но перед Тесс стоял лжец и слова его наслаивали болючую пыль. Хитрец решил показаться искренним — это оказалось не весело и не тепло. Пока что он не уколол словами до крови, но зачем вообще было доставать лезвия и крючки рядом с теми, кто дорог?

— Пусть тогда поможет Пракси[2].

— Он поможет, — мерзавец неестественно подавился ненастоящей улыбкой. — Потом. Не в этот раз.

— Я боюсь идти с незнакомцами в дальнюю дорогу. А я не уверена, что мы близки, Ошитсунэ. Но искренне надеюсь, что ты допархаешь туда и обратно без происшествий.

— Ух ты! Это ты у Венди научилась, да? Ты и прямолинейность… Держишься умницей, но сердечко выдаёт беспокойство. Я-то его слышу, — он насмешливо покачал головой. — Тук-тук. Оно в твои слова не верит. Не твоё это, прямолинейность.

— Я… — стало настолько неуютно, что Тесс напрягла живот. — Я пойду.

Выйти она не успела. Близких Волчонок никогда не перебивала и дослушивала до конца, не важно, бредни, искренности или сказки те плели. Лишь иногда она засыпала раньше времени, если разговоры затягивались допоздна. Она редко могла разглядеть Ошитсунэ, но в этот раз удалось — ничего близкого в нём не было.

Жучок стукнулся головой о стену и остановил её этим звуком. Вдохнул пару раз и потупил взгляд. Ему нужно было собраться с мыслями. Свою речь в такие моменты он не любил и говорил, что она ломкая. А Тесс всегда представляла проросшие саженцы, когда слышала эти его прерывания. Медленные слова, но ни одно из них не было фальшивым.

— Есть срочное дело, в котором я не справлюсь один. Никак, Волчонок. И Пракси мне не поможет. Тут он меня совсем не поймёт. Не поймет, понимаешь? Пракси не подойдёт. Я попросил именно тебя, потому что… Порыв, понимаешь? Спонтанность. Есть одно место, очень ласковое, которое я хочу тебе показать. Невероятно хочу. Хочу там быть только с тобой, когда ты глазам своим поверить не сможешь. Но только после того, как победим или хоть попытаемся. Сперва бы решить мою проблему. И твою, с дедушкой. Вряд ли у нас получится в одиночку, поэтому решил нырнуть вместе. Чтобы ты, я и одно небольшое путешествие. Вдвоём мы могли бы дать жару. Это тебе говорит Эйдан, если вдруг сомневаешься. Не Ошитсунэ.

— Знаю. Это тебе отвечает Тесс.

— Ну хватит. Давай ещё начнём бросаться очевидностями, — Жучок стыдливо поджал губы. — Ты просто… подумай, ладно? Подумай и дай знать, что выберешь.

— Только можно замечание?

— Валяй. Постараюсь не разрыдаться от обиды.

— Ты иногда задаёшь глупые вопросы. Что я могу выбрать между близким человеком в беде и просто приятной поездкой? Когда меня просишь ты, ответ и так понятен.

Тесс улыбнулась и неприятный вопрос оказался закрыт, только они соприкоснулись ладонями. Волчонок ощутила, что голова немного кружится, а едкий запах становится сильнее.

— Только скажи, мы далеко отправимся? Это где-то в Стеоксе?

— Ну… Нет, не то чтобы прямо в самом Стеоксе-Стеоксе. Это буквально, Тесс, буквально за соседней действительностью.

— А-амн… А вещи? Вещи… собирать? — это было лучшее, что удалось выдать.

— Вряд ли. Мы на пару часов туда, поэтому поскорее бы убраться отсюда. Лучше прямо сейчас, без сборов.

Эйдан, не отрывая взгляда от Тесс и не выпуская чашку из рук, содрал синий листок со стены, а там, за ней, какая-то его, мало кому понятная невидальщина. Обычно он исчезал и известным ему образом оказывался там, за гранью. Но в этот раз действительность за синими листами почему-то устремилась наружу, а не ждала гостей, как обычно.

— Ой!

Из небольшого отверстия хлынуло так, что Тесс отпрянула и совершенно растерялась. Она видела, с какой немыслимой скоростью густая жидкость наполняет комнату — счёт шел на секунды. Это тот редкий случай, когда Тесс одолел страх, но один неоспоримый плюс не позволял перейти на крик — водица сперва была чёрной, а потом начала менять цвет. Красное, жёлтое, зеленое и синее! Все начало окрашиваться в яркие цвета, и это, как ни бойся, было восхитительно красиво. Природа невероятного и загадочного буквально коснулась её колен. На одну четвёртую она уже утонула в нём.

— Ч-ч-что?! Что это такое?

— Не стой, глупая! — Эйдан был навеселе и, что удивительно, даже пританцовывал. — Утопай в танце, а не как бревно!

— Эйдан!

— Просто хохочи, пляши и веселись, говорю тебе. Не воспринимай действительность. Не воспринимай её и всё.

— Как тут… Как не воспринимать? Я её кожей чувствую!

Тесс подумала было открыть дверь, но никакой двери, никакого окна, ни единой трещинки в стенах уже и в помине не было. Эйдан же был навеселе.

— О, моя милая, милая леди, в тебе совсем нет энтузиазма.

— Нет, я просто не люблю такие сюрпризы!

— Любовь ведь там, где ты её находишь. Слушай своё сердце!

Он смотрел на неё с улыбкой и даже не пытался всплыть вверх. Как Эйдан плясал с чашкой у рта, как отхлёбывал вкус жимолости, так и пропал под огромным слоем разноцветной жидкости. Через считанные секунды неизвестность покрыла целиком и саму Тесс. Но никакого удушья или агонии. Только вода полностью заполнила комнату, как не стало ни жидкости, ни самой комнаты Эйдана. Ей почудились разноцветные огоньки.

________________________________________________________________________________________

[1] Плотные Вездесущие — четыре божества, воплощающих собой осень и приносящих людям извержения, ливни, ветра и бодрость. Они противопоставляются четырём другим, лучистым Вездесущим, которые ассоциируются с весной и несут в себе спокойствие, плодородие и цветение.

[2] Кейтлин и Парадокс — близкие друзья Тесс, вечно тянущие её за собой в авантюры. Они — шумная и любознательная часть жизни Волчонка, которой интересно познавать этот мир. Бережливой рукой они ведут Тесс за собой, ни на секунду не погружаясь в рутину или серость. В их связи преобладает интерес к жизни и жажда движения.

[3] Венди — одна из самых близких подруг, которую Тесс воспринимает как наставницу в серьёзных вопросах. Волчонок считает Венди своей старшей сестрой и многому у неё учится. Зрелость, ответственность, умение отстаивать границы и прямолинейность — лишь некоторые из черт, которые нравятся Тесс в Венди. В их связи преобладает душевность и тяга к природе.

[4] Самый близкий друг и важный человек для Эйдана в замке, Эмиронии и всём Виоландо.

ГЛАВА 2. НЕВЕСТЬ ГДЕ, НЕВЕСТЬ ЧТО

ВОЛЧОНОК

Тесс ощутила как теряет равновесие и падает, но крепкая рука вовремя её словила. Повезло оказаться в объятиях, а не на полу. Беспокойный взгляд Эйдана сразу подарил воспоминания из детства — она часто падала и билась затылком о пол, родители тут же метались к ней и обеспокоенно смотрели на испуганное лицо. Точно так же, как Эйдан сейчас, но тогда, смотря в родные глаза, она ощущала легкую тошноту. Сейчас же её окутала паника.

— Что… Что?! — Волчонок завертела головой и всё равно ничего не понимала. — Где мы?!

— Идиот. Знаю, знаю, что полный олух, Тесс. Только ты не бойся. Главное — не бойся сейчас, пожалуйста. Дай объяснить, — Эйдан говорил впопыхах, но чистосердечно, даже сомневаться не приходилось. Переживал он не меньше её. — Это так глупо получилось! Ты надышалась дыма от диско и у тебя сознание поплыло. А я не думал, вот поверь… Я просто не думал, что тебя зацепит. Ты ведь даже не вдыхала его напрямую, я такое первый раз…

— Так что, мы не захлябли там?

— Нет, конечно! — тут же успокоил Эйдан. — Мы в Невести, перешли как и всегда. Это всё диско навело шороху в твоей голове, понимаешь? Тесс осмотрелась по сторонам. Несколько раз ей уже довелось оказаться за голубыми листами, которыми её друг облепил стены своей комнаты. И туда, и обратно они прыгали по одной и той же схеме: Эйдан брал Тесс за руку и просил закрыть глаза. Она на всякий случай даже дыхание задерживала, чтобы не случилось чего. А потом менялся звук и само ощущение в пространстве. Тесс понимала, что находится уже невесть где, но не открывала глаза, пока Эйдан о том не просил. И хоть в этот раз всё сработало не так гладко, сейчас оба стояли посреди неприятного и скомканного места со множеством углов, неестественных искривлений и непрямых плоскостей, которое Ошитсунэ однажды отыскал и нарёк “Невестью”.

Название как нельзя лучше отображало его суть — переходя сюда, Эйдан и правда оказывался невесть где. Если его нет ни в замке, ни в своей комнате, то он наверняка блуждает тут, по невероятно долгим тропам. У него были свои способы прийти и выйти из этого места, но Тесс была уверена, что голубые листы точно играют в этом ключевую роль.

— Ужас. Если меня так расплавило, что же с тобой происходит, когда ты вдыхаешь эту дрянь?

— Ай, я привык, поверь. У меня бредней от диско не случается.

— Никогда?

— Никогда. Только спасение и безмятежность.

— И всё равно. Можешь, пожалуйста… Эйдан, можешь больше не курить это твоё диско, когда я рядом? Кажется, у меня непереносимость.

— Да я хоть поклясться тебе готов. Уж поверь, сам испугался как никогда раньше. Больше никакого диско, — он замотал головой, будто даже мысль о таком варианте не рассматривал. — Главное — что ты в порядке.

— В порядке. Вот только… только…

Тесс ответила машинально, потому что внимание было сосредоточено на другом. Она ощупывала свои карманы, хоть и уже знала — беда. Резкие события, полная неподготовленность и, как итог, напрочь плачевный результат. И ведь Венди столько раз говорила ей: “Когда чего-то по-настоящему хочешь — действуй. Не колебайся, иначе прозеваешь всё, что только можно”. Прислушайся Тесс к этому совету всерьёз, желудок бы не кололи воображаемые иголочки.

— Я не завтракала. И даже еды нам не взяла. У меня с собой разве что гусенички, — она с тоской посмотрела на вынутый из флайо небольшой пакет и решила заесть тоску мармеладной крохой.

— Это хорошо. Даже прекрасно. Недалеко естьодно неповторимое место, там и поедим.А заодно и момент один обсудим. Ну, потопали?

Как же хотелось вернуться! Еда была ох как важна — Тесс любила вкусно поесть и терпеть не могла чувство голода. Ещё с утра её ждал любимый сырный суп с мясными колечками, который теперь так и останется покрываться плёнкой несвежести. И вот сейчас была самая прекрасная возможность возразить, сказать, что сперва сытный завтрак, а потом любые свершения. Как сильно это звучало в голове, насколько же уверенно она произнесла каждое слово. Про себя она уже обедала в замке и наедалась до отвала, но вслух смогла промямлить только совсем невпечатляющее:

— Ну… тогда… да, потопали.

* * *

Оставалось только идти за своим другом-проводником и ненароком не съесть всех гусеничек. Невесть было скучным, но необычным местом — всё в этом мире было свёрнуто подобно фантику, кроме них самих. Это было особенное пространство, которое разворачивалось прямо перед ногами и оставалось нормальным везде, где они уже ходили. Нужно было потратить невероятно много времени, чтобы обходить всё поперёк и развернуть место полностью: это как зайцу весь лес обскакать или даже сложнее: скорее, как кузнечику прыгнуть через озеро, как корове дать реку молока или даже как пчеле опылить всё поле в одиночку. Может, и возможно, но очень, очень трудно.

Здесь были разные уровни, высоты и направления, потому можно было сперва идти вперёд-вперёд, а потом резко повернуть в сторону и двигаться уже вперёд-в-небо подальше от вперёд-в-пропасти. Глупость несусветная, но пока Тесс шла прямо за Эйданом и не врезалась в какие-то внезапные углы, нечего было жаловаться. Вот случись с Эйданом что, потеряй он сознание или превратись ненароком в часть фантика — Тесс ни то что б выход не нашла, а даже сделать шаг в сторону неизвестности не рискнула бы.

За ними тянулся шлейф прямой, понятной человеческому глазу чёрно-белой местности. Не как будто глаза перестали видеть цвета, а словно сама местность складывалась с сочетаний черного, белого и серого, как в каких-то безумных рисунках карандашом. Но позади хотя бы оставалось понятной формы. Остальное, куда их нога ещё не ступала, так и оставалось смятым.

— А ты когда-то обходил Невесть полностью?

— Нет, что? Это невозможно.

— Почему? Она такая громадная?

— Потому что когда я выхожу из неё, она снова полностью сминается. И каждый раз приходится разминать всё с самого начала. По памяти.

— А она может тебя зажевать? Чтобы ты всмятку был, как и всё тут?

— Так, тут направо. — Эйдан искал дорогу и параллельно отвечал. — Нет. Пока мне везло. Путаться — путался, но всегда оставался целёхоньким.

Место было скучным и безжизненным, потому интереснее было спрашивать о его возможностях, чем наслаждаться местными красотами. Жучок объяснил ей, что суть этой Невести в зависших прямо в воздухе разломах, подобных тому, который находился у Эйдана в комнате за голубыми листами. Достаточно стать перед ним, провернуть кое-что и оказаться уже не невесть где, а в конкретном далёком уголке мира. Но запомнить все эти углы в углах, повороты и наклоны было чем-то непосильным даже опытнейшему картографу, потому Эйдан был единственным, кто мог не потеряться в этом хаосе.

— Ну ты, конечно, и удачник, Жучок.

— Удачник? — он снова был сосредоточен на выборе нужного направления.

— И удачливый, и счастливчик, и всё вместе. У тебя нет аромата, но Ошитсунэ даёт тебе особые знания. У тебя есть диско, которое… Скажем, оно искажает реальность, так?

— Только для того, кто вдохнет.

— Ну вот. Ещё эта Невесть есть. Ну, она жуткая слегка, но полезная. Любой аромат скучно выглядит на фоне того, что умеешь ты. Как обычный фикус на фоне клёна. Фикус, конечно, хороший, да и фикусы разные, есть побольше и попышнее, но даже он, конечно, не клён. А если бы и был…

— Так, так, Тесс, — он замахал руками. — Остынь. Не романтизируй всё это. Будь моя воля, Ошитсунэ бы я навеки заткнул, а Невесть навсегда запечатал. Но у меня свобода выпала в юном возрасте, как молочные зубы. Считай, я безвольная сволочь, поэтому сосуществую со всей этой чушью. А аромат человека — это его выбор. Его свобода, улавливаешь?

— Ага. Но от диско ты ведь можешь отказаться и никогда больше не вдыхать его?

— Слушай, Волчонок, — он остановился и ласково улыбнулся ей, — Я не дискозависимый, просто без него моя жизнь теряет смысл. Так что нет. Ты лучше сюда посмотри.

Они остановились у одного из разломов, в который Эйдан попросил заглянуть. С расстояния Тесс видела что там есть небо, есть ряд чего-то золотого, но слишком близко не приближалась.

— Хочешь, научу переходить? Подойди ближе, словно в глазок смотришь.

Её сердце начало стучать быстрее. Здесь всё куда серьёзнее еды — точно не соглашаться, но и сил отказать будто не было. Буква “э”, была единственным, чем можно было сражаться.

— Э-э-эй? Ты в порядке?

— Н-нет. Ну да, но не совсем. Неловко говорить, но мне страшно смотреть в глазки́ или что-то такое… маленькое. У меня фобия. Сразу кажется, что глаз вот-вот цапнут. Я однажды нашла теплорастущий кедр, у которого сердцевина ствола светится зелёным. Заглянула в небольшую щель, а оттуда вылетел жук и… кажется… — Тесс проморгалась и посмотрела на свою руку. — Турцнул меня немножко. Я с тех пор чуть хуже вижу правым глазом.

— Оу... Ну, это точно был не я. — Эйдан погладил её по плечу. — В калейдоскопы ты тоже не сморишь?

— Это самое страшное! Кажется, что деталька выпадет и поцарапает мне сетчатку, — Её передёрнуло. — И когда закрывала глаз, чтобы целиться из револьверов Кейтлин, тоже было не по себе. Думаю, я просто люблю смотреть на мир сразу двумя глазами.

— Запомнил. Тогда закрывай оба — мы уходим отсюда.

* * *

В какой-то момент пространство и правда менялось. Живые звуки стали долетать до неё, по коже пробежал ветер и стало понятно, что они уже не невесть где. Эйдан видел часть наружности в этих разломах, а потом смотрел на неё под таким углом, что оказывался на другой стороне. Какие-то свои чудачества, но ей не обязательно было знать все его секреты.

— Можно?

— Да, открывай.

Тесс тут же убедилась, что угловатое и мятое осталось далеко позади. Сюрреалистичное и странное прошло, а перед глазами появилась аллея с салатовыми деревьями по сторонам. Листья дышали весной даже под ногами и словно прокладывали путь вперёд. Как странно было видеть на земле не оранжевую или красную тропу, а полностью салатовую. Настоящая красота Лучистых Вездесущих, вот только откуда было взяться весне? Когда приходила пора года, она всегда охватывала весь материк, потому не мог Стеокс оставаться оранжевым, а другой город — зелёным.

— Ух ты! Из осени и сразу в весну[1] — как это возможно? Куда это мы попали?

— Сюрприз! Всего несколько минут, а мы раз, и на другом конце материка. Талант, да? Почему я ещё, спрашивается, не зарабатываю на этом? Всех извозчиков обанкротил бы, клянусь.

— И правда, почему? Стой! — он махнул — снова куда-то торопился. — Эйдан, ну почему? Мы каждый раз по много часов ездим на задания, а можем же просто вот так! Прыг, и в невесть. Скок, и из неё!

— Да-а-а, если бы, — Эйдан почему-то всё это воспринимал как шутку. — Но Ошитсунэ так себе с людьми работает. Мы тут только потому, что ему позарез нужно. Но на комфорт и удобство других ему плевать, такие вот делишки выходят.

— Но на твои ведь не наплевать?

— Ты сколько его знаешь? — прыснул тот. — На мои ему вообще глубинно и чистосердечно начхать.

Эйдан взял её за рукав и они пошли быстрее. Прямо, ведь больше здесь идти было некуда. Можно было юркнуть между деревьев, но это если бы Тесс гуляла сама. А так лишь зелень, зелень, зелень!

Но только они дошли до конца, деревья кончились. Здесь было несколько лиственных куч, а посреди небольшой площадки стоял единственный столик с четырьмя стульями вокруг. На нём стояли четыре чистых блюдца, столько же чашек, тарелка с пряниками, чайник на самом его краю и больше ничего. Столик этот стоял точно на пересечении аллей, укрытых ярко-зелёными листьями.

— Недавно нашёл это место. Тут чайник и тарелка с пряниками самонаполняются со временем, а чашки и блюдца всегда чистые. Кто бы подумал, что иногда за чудо может сойти и такое. Ну и… чай, пряники, весна, природа — сама понимаешь, сразу подумал о тебе. Пил этот чай и, честно, ты была в каждом глотке.

— И правда ласковое место. Ты не соврал! Здесь даже тепло по-особенному.

Стоило только проникнуться чувствами к происходящему, Эйдан тут же начал отнекиваться и суетиться.

— Что? Нет! Это не то самое ласковое место, что я обещал показать. Мы здесь просто налопаться пряников и поговорить. Просто мне нужна была тишина, но нет-нет-нет, ты перепутала. Туда мы пойдём потом.

— Здесь тоже ничего. Спокойно.

— То, что я покажу, будет еще лучше.

— Намного?

— На очень много.

— В тристаллион раз?

— В два тристаллиона. Сама увидишь.

Они отшутились и сели друг напротив друга. Эйдан принялся наливать чай Тесс, а потом себе. Ветер задувал сюда мягко, птицы нежно чирикали меж зеленью, листья летали туда-сюда и ни на одной из аллей не было видно живой души. Место поспокойнее ещё нужно было отыскать. Тесс сняла флайо и положила на свободный стул, но всерьёз задумалась о том, как было бы хорошо сидеть в такую погоду вовсе без одежды. Эйдан повторил за ней, но вряд ли подумал о том же.

— Не знаю кто, но они молодцы, — Сказала она после того, как рассмаковала напиток. — Вкусный вышел. Передержали листы, но смягчили марангом. Такой вкус, который можно долго смаковать и не переживать, что он выветрится.

— Умницы какие.

По виду Эйдана нельзя было сказать, что эти тонкости впечатлили его. Он принялся жевать пряники, потому что не умел наслаждаться одним лишь вкусом чая. Запивать им мучное и слишком сухую еду — да, но не постичь вкус отдельно. Тесс же не прикасалась к еде, пока её чашечка оставалась полной.

— Так вот, о важности. Есть разговор. Это ты уже знаешь. Эйдану было отчего-то неловко начинать, потому он крутил сигаретную пачку в руках. И только набрался смелости, как положил её на стол и легонько стукнул по ней.

— Скоро пик “Цветения”, Тесс. Буквально с… с момента на момент. Но сейчас у меня кристальное сознание. Он разрешил.

Жучок нервничал. Он ногтями сцарапывал кутикулы, совал сперва один ноготь под другой, а после наоборот. Будь у него шерстка, точно бы ощетинился.

— Я думал дать штурвал Ошитсунэ. На время. Но нам очень понадобится твой аромат. Впереди нас ждёт крайне странное место и там мне просто позарез нужен носитель. Поэтому когда я попрошу, будь добра, подыграй. Я прошу вас не ссориться с Ошитсунэ, пока мы всё не решим. Договорились?

— Хорошо. Но к чему это всё?

— К чему это всё, да. Есть одно дело абсолютной, — он подчеркнул это слово, — абсолютной важности. Для меня, Ошитсунэ и Фриды[2].

— Она тебя о чём-то попросила?

— Да. Да, но…

Не получилось подобрать слова, потому Эйдан взял пряник и думал, пока его уплетал.

— Немного не так. Когда-то Фрида стала вторым человеком, после разговора с которым моя жизнь разделилась на новую эпоху и то, что было до неё. Очень сложно испытать настолько яркие чувства, говоря с человеком впервые. У тебя был с ней похожий разговор?

— Не знаю. Но когда мы нашли мёртвых оленей, Фрида была рядом и обняла меня. И ей тоже было грустно, так же, как и мне. Я это почувствовала и тогда появился наш первый яркий узелок.

Эйдан тянул руку к очередному прянику, но пальцы замерли у самой тарелки. Он посмотрел пару секунд в пустоту и улыбнулся.

— Представляю. Вы переплелись в лесу, а мы поднялись на крышу замка подышать воздухом. Я тогда не планировал никакого диалога. Я даже не жил в этом замке, только гостил. Мы каким-то чудом обошли скуку, о которой говорят с незнакомыми людьми. Очень быстро прошли момент, когда люди прицениваются и знакомятся друг с другом. И знаешь, Тесс, знаешь, вырвалось у меня тогда такое, что ты сначала говоришь, а только после понимаешь, что выдал самое искреннее нечто за всю свою жизнь. Мы заговорили о моих проблемах с головой. Об Ошитсунэ. О том, что, скорее всего, меня надолго запрут в лечебнице. Очень надолго. И я выпалил:

— Я бы хотел найти людей, которым моё сумасшествие покажется просто плохим чувством юмора. Я бы тогда и шутить лучше стал.

Тесс чувствовала вкус чая, но не глотала. Шум при сглатывании мог помешать расслышать слова, а в таких разговорах совсем не до пауз и переспрашиваний.

— А она, Волчонок, она восприняла это всерьёз. Поначалу смотрела вдаль, думала над сказанным, а после слезла с парапета и посмотрела мне в глаза. Так, как я сейчас вижу твои. Когда даже солнечные блики не помеха. Посмотрела и сказала:

— “А если я подарю тебе людей, которые окажутся тебе ближе себя самого — сможешь их защитить? Сможешь мир вывернуть наизнанку, чтобы твой дом и твоя семья были в безопасности?”

Эйдан смотрел мимо стола, словно опять окунулся в тот момент. Тесс знала, как это — плавать в тёплом прошлом, наслаждаясь каждой секундой, которая убежала много дней назад.

— Вот тогда я замялся как десятилетний. Сначала пронеслись мысли Ошитсунэ, потом мои, и мы оба хотели бросить ей: “Ты это шутишь так?”. Но в тот момент, может из-за того, что взгляды намертво прилипли друг к другу, мы поняли, как ломать горизонты. Ей не было противно сумасшествие в моей голове, да и мне самому оно тогда ощутилось странным, но не отвратительным. А просьба Фриды мне показалась лучом. Лучом, без которого я не смогу. И тогда мы с Ошитсунэ, Тесс, вместе вытянули руку вперёд.

— “Если у меня появится дом и важные люди — я переверну наизнанку здравый смысл, чтобы их защитить, — сказал я. — Мир в пепел сотру, но их в обиду не дам, если только такие люди и правда появятся в моей жизни”. И она так легко протянула руку в ответ. Так, словно я просил поклясться, что её имя — Фрида, и не более того. Мы переплелись пальцами и она произнесла:

— “Теперь ты дома, мой дорогой Эйдан. И теперь у тебя есть смысл жизни”.

— Но ты ведь их нашел. Это же мы, правда?

— Конечно, — непонимающе протянул он. — Что ты такое вообще спрашиваешь? Точно так и случилось. Я не знаю, как она нашла людей, которые так тесно переплелись. Я до сих пор не знаю, что это — аромат, везение, судьба или дело случая. Но для меня Фрида не только мой человек, но и символ. Людское вмешательство в мою жизнь, которое оказалось куда важнее божественного. Мы как-то признались в шутку, что видим друг в друге больше божественного, чем в Вездесущих. Посмеялись, помахали ладонями, мол, ладно тебе, и поняли, что шутка-то и не шутка вовсе.

Удивительное всё же место. Посуда здесь оказалась такой красивой. Чай — идеальным, деревья — высоченными, а Эйдан — всецело искренним. Та ещё редкость, если задуматься.

— И вот, момент наступил, а меня понесло невесть куда. Ошитсунэ дал мне знание о том, что может навредить нам. Замку, его жителям и самой Фриде. Впервые я сталкиваюсь с тем, что кто-то тянет свои лапы в наш дом. Но у нас есть план. Поэтому пока наш замок стоит, а мы дышим, я из кожи вон трижды вылезу, лишь бы так и продолжалось.

— Значит, пришло время исполнять клятву?

Жучок кивнул и Тесс зааплодировала.

— Тогда да, да! Это так по-нашему! Все лапы прочь от Орторуса!

— Скажу сразу, что план… — он прищурился, чтобы подобрать слово, — запутанный и сложный. Поэтому просто доверься мне, хорошо? Я не заведу тебя в беду, клянусь.

— Хорошо!

— А потом и место ласковое покажу, то самое. И к дедушке заскочим на огонёк. — Он подмигнул ей так, что со стула от радости хотелось вскочить, но почти сразу нахлынуло совершенно другое чувство.

— Да. Это прекрасно, но…

Сейчас у них было лишь одно недопонимание. В эту самую секунду речь была не о высоких целях, не о важном для Эйдана или готовности Тесс идти за ним. Не о том, что их ждёт впереди и тёмных лапах, которые тянутся к замку.

— Ты… Эйдан, извини, ты можешь оставить мне хоть один пряник? Я же не ела.

Он посмотрел на свою руку, которая уже готова была забрать две оставшиеся вкуснятины.

— Конечно, — опомнился он и подвинул тарелку ближе к Тесс. — Забирай, оба твои.

Волчонок смотрела на него с благодарностью. Это была первая возможность в её жизни узнать хоть что-то о своём дедушке. И радость от того, что именно она поможет защитить своё родное место, была неописуемой. Совершенно спонтанный шаг навстречу многим, кого она любит: Эйдану, дедушке, приключению и всем из замка, если вдруг их и правда кто-то решил обидеть. Тесс делилась самой искренней из всех своих улыбок, а Жучок словно не понимал — что она так счастлива из-за каких-то пустяков?

— Спасибо тебе. Огромное спасибо.

— Да… Пожалуйста? Ничего такого, это ведь всего лишь два пряника.

___________________________________________________________________

[1] На Эмиронии год имеет строгий порядок: весна, первое лето, осень и второе лето. И хоть количество месяцев весны и осени в каждом году всегда разнится, их обязательно разделяет лето, не давая им соприкоснуться.

[2] Фрида — основательница замка Орторус, под крышей которого пересеклись судьбы каждого из его жителей. Ведомая мечтой о близких людях и месте, где те жили бы в безопасности, она привела в Орторус каждого, кто в нём сейчас живёт.

ГЛАВА 3. ТОЛЬКО НЕ ЗА БОЧОК!

ВОЛЧОНОК

Пока Тесс жевала мягчайшие пряники и допивала чай, собеседник сидел в тишине. Ошитсунэ совершенно внезапно мог забрать штурвал сознания, а Эйдан временно залечь на дно, с этим ничего не поделаешь. Во время “Цветения” такие вещи происходили особенно быстро, даже два пряника с чаем не успеешь доесть. Венди лучше всех видела такие моменты и учила Тесс следить за мелочами, чтобы выявить фальшивость. Ошитсунэ Венди не признавала и четко разделяла своего друга на два — его настоящего и не его вовсе. Волчонок научилась далеко не всему, но старалась помнить слова своей сестры.

Иногда Эйдан всё ещё мог возвращаться, но это подобно блику в темноте или пчеле в цветочном поле. Можно очень стараться, но крошечному лучу мрак не осветить, а пчеле не опылить всё поле. Успокаивало то, что после “Цветения” уже Ошитсунэ предстояло быть тенью в яркой комнате, постепенно поглощая всё больше и больше пространства. И так до самого следующего “Цветения”, пока Эйдан не станет лучом в тёмной комнате. А потом всё по кругу.

— Ладно, допила? Тогда поспешим, нужно идти.

Жучок достал из кармана свой медальон, через который нырял в Невесть за пределами своей комнаты. Тесс никогда его не открывала и не смотрела, потому что знала — что за синими листами, что в медальоне — неизвестность, в которую лучше не всматриваться. Иногда лучший выход — закрыть глаза и ждать.

— Но! Но… я думала мы походим немного. Осмотримся.

— Да ну, — Жучок закатил глаза вверх, — ты это серьёзно? Лесов своих не хватает?

— Это же другое! Там один щебет и стрекотание, даже запах другой. А здесь видишь, как небо сквозь салатовые деревья просвечивается? Решёточкой. Может, это фантазия так расщекоталась, но я вижу разные силуэты из веток. Такое нельзя пропускать, ни тебе, ни мне, ни тем более нам!

Тесс не умела точно читать взгляды, но показалось, что собеседник был не против. Они оставили флайо и решили пройтись по одной из аллей.

— И всё же как? Не может же сейчас материк быть таким зелёным, а?

— Может быть сложно воспринять. Тебе точно нужно?

— Ну интересно же! Я никогда из осени в весну ещё не ныряла.

Эйдан повернулся к ней и будто приценивался: поджал губы, прищурился и, в конце концов, как-то хитро улыбнулся.

— Давай я тебе скажу так… есть несколько Виоландо. Как есть, честно. Их несколько, и мы сейчас на соседнем, а не родном. Смекаешь?

— То есть как это? Как будто виноградины в ряд?

— Нет, они находятся друг над другом.

— Тогда как вишенки на шпажке?

— Вот это теплее. Нет, даже горячо, молодец! Восемь вишенок, что вертикально висят на шпажке. Представляй это так, да. Да. Лучше этого ты объяснений не найдёшь, поверь.

— И они отличаются между собой?

— Относительно. Местами нет, местами обкошмаришься, насколько сильно. Здесь вот весна, как заметила, а у нас дома осень. Здесь чай снова появляется в чайнике, а у нас дома этого чайника, скорее всего, вообще не существует.

— Ты это всё выдумал, чтобы на реакцию посмотреть, да?

— Не представляешь, как бы я хотел покивать, — лукаво улыбнулся Эйдан. — Но увы.

Даже если это и было правдой, тайфуна внутри это не вызвало. Сложно оценить масштаб триллиона, пока не увидишь его воочию, сложно понять страх темноты средь бела дня и максимальную глубину океана, гуляя босиком по лесу. Так было и здесь. На наличие нескольких Виоландо Тесс отреагировала так же, как если бы ей сказали, что на неизвестной планете есть целая сотня лун. Счастья им тогда, лунам. Счастья и здоровья. Но какой же красивой была весна в этом месте! Удивительно, словно природная сетка и целая картина из двух цветов — цвета неба и цвета деревьев.

Тесс чувствовала себя одним из опавших листочков, залитых этим благородным салатовым цветом. А если остановиться и медленно начать крутиться вокруг своей оси, то всё превращалось в сплошную зелёную полосу!

Лишь чёрный блик мелькнул сбоку, словно промчался черным огоньком за столбами. Волчонок была уверена, что ей не померещилось. Они шли дальше по аллее — Тесс с раскинутыми в стороны руками, а Эйдан держа их в карманах штанов.

— Такое место! Ты же путешественнее всех на свете, знаешь? Если Невесть ведёт в такие места, то у Ская появился достойный соперник.

— Я комнатосед. Где бы ни оказался, меня тянет обратно в мою клетку, а любое приключение начинается с мысли: “Ну когда уже обратно?”. Так что да, я мог бы стать величайшим из путешественников. Но стал самым безнадёжным из них.

Тесс подняла голову, чтобы увидеть небесный узор снова, и это спасло им жизнь.

— Мамочки!

Морда огромного создания оказалась прямо над ними. Оранжево-белое, как мандарин на снегу! Злобное, но завораживающее и величественное существо летело на них сверху, тараня высокие ветки, и уже раскрыв свою пасть. Оно не зарычало, но издало звук, который Тесс никогда до этого в своей жизни не слышала и даже не догадывалась, что хоть кто-то может так звучать. Зубы уже почти касались их голов, челюсть вот-вот должна была сомкнуться, но рука Тесс машинально поднялась вверх и дала волю аромату. Движения существа стали чрезвычайно медленными, словно оно застыло прямо над макушкой — теперь челюсть двигалась не как молниеносная ловушка, а как солнце, которое садилось за горизонт — медленное и почти неподвижное, но на деле оно ни на секунду не замирало на месте.

— Волчище! — бросила она с укором. — Ты что кидаешься на нас?

Тесс не сдвинулась с места, ведь у неё было целых несколько секунд, чтобы рассмотреть дивное существо. В пасти его и она, и Эйдан уместились бы с комфортом, даже не поджимая ноги. Все четыре глаза были больше любого блюдца, которое доводилось держать в руках, а внутри некоторых из них плавала радужка — словно в голубику попало много горошков чёрного перца. Уши длинные, уходящие назад, а на белой волчьеподобной морде и языке кто-то, видать, вздумал краской рисовать — там остались оранжевые полосы и непонятные символы. Волк был слегка не в форме и в глаза бросалась пара деталей, которые делали его не таким красивым.

Но это настоящая мелочь. Невиданное существо выглядело настолько величественным и устрашающим, что Тесс захотела найти для него отдельный лес. Чтобы жуки и бабочки садились ему брюхо, пока оно спит, а белки прятались, пока оно точит зубы о древесную кору. Если ему будет в лесу плохо, Тесс бы нашла какую пустыню, озеро, или пещеру — лишь бы это чудо ощутило себя в безопасности и комфорте. Великолепное создание, жаль, опасное.

— Тва-а-а!!!

Эйдан упал на землю, настолько всё резко оказалось для него. Он сполна ощутил, как смерть едва его не коснулась.

— Тварь! Это что ещё за мудачьё?!

Тесс оттянула Жучка в сторону так, что если бы челюсть резко сомкнулась, их бы точно не задело. Он рассматривал существо с ужасом в глазах, словно ничего завораживающего в животном не было.

— Не знаю. Может, тут живут настолько большие волки?

— Какие ещё к херам волки?! Подохнуть мне сейчас же, если перед нами волк. Это выкидыш природы, не иначе!

Эйдан не придумал ничего лучше, как выругаться и полезть в карман. Гадкий грязный язык, который плевался неприятными словами.

— Что нам делать? Медальон для Невести у тебя? Мне нелегко держать…

Ответом стала единственная наполовину поломанная папироса, выпавшая прямо на ладонь. Он кое-как смог её раскурить.

— Сейчас, сейчас.

— Брось ты это курево! Подумай своей головой. Ты оставил медальон на столе?

— Здесь он, у меня. — спутник раздраженно махнул рукой, мол, стоило помолчать. — Но мы возвращаемся к столику. Пачка там.

— Да нас твои сигареты…

— Папиросы, Тесс. Не сигареты. Я без пачки отсюда никуда не уйду.

— Эйдан! Соберись! — она постаралась крикнуть построже, но тот сразу разбил её возмущения:

— Там твои мармеладные гусеницы. И флайо. И, мать твою, моя родненькая пачка! Нельзя без них, милая моя, ну нельзя.

В моменте Тесс поняла, что её напарник был тем, кого бесполезно переубеждать, особенно когда времени в обрез. Жучка она бы не переплюнула ни по настойчивости, ни по аргументам, ни по красноречию.

— Ладно! Так мне… Мне отпускать его?

— Наоборот, ускорь как можешь. Пусть он себе шею переломает.

— Тогда ему ведь будет больно.

Эйдан мигом подхватил Тесс на руки, и та даже ойкнула от неожиданности. Он бежал обратно, держа во рту переломанную сигарету, стараясь не потерять равновесие и не дымить ей в лицо.

— Ну, давай, понежничай. Понежничай с тварью, которая нас сожрать хочет! — хрипло и со злобой процедил Жучок. — Всем планам план, умница!

Привычная скорость вернулась к волку и тот упал. К счастью, не на морду, а на бок. Теперь тело животного полностью показалось из листьев и было оно таким же большим, каким Тесс его представляла. Вырисовывался полный образ. Зверь с красотой благородного волка, размером с кита, весь сотканный из волшебства, словно откусил кусок закатного неба и оно окрасило шерсть в свои цвета.

Сложно было оторвать взгляд, даже когда ситуация назревала не из приятных. Существо двигалось быстро, но красиво. Ему потребовалось с пять секунд, чтобы нагнать убегающих. Тесс совсем не видела смысла бежать. Представилось, как дождевой червь пытается ускользнуть от кошки, и от этой мысли на лице сразу проступила улыбка.

Едва зверь их догнал, как снова застрял в невидимом потоке и стал медленным. Существо снова практически полностью остановилось, а Тесс спустилась наземь и, выставив руку перед собой, попятилась назад. Масса у волка была огромной и амарантин тратился с сумасшедшей скоростью.Тесс с каждой секундой окутывало всё большее чувство страха, в то время, как Эйдан, напротив, становился раскованнее и болтливее.

— Умница. Только давай без нежностей. Всё же придётся переломать ей пару костей.

— Исключено.

— Родненькая, ну не время. Иначе мы просто не добежим.

— Так помоги мне!

— А что я сделаю-то? — Эйдан виновато пожал плечами и четыре раза поспешно затянулся, словно хотел полностью насытить лёгкие дымом. На выдохе он сдавленным голосом добавил: — У меня из оружия только папироска и скудоумие.

— Ошитсунэ? Что он?!

— М-м-м… — вяло протянул тот, словно это была точно не лучшая идея. — Постольку-поскольку.

— Тогда готовь ноги. И не упади.

В животе появился водоворот — как не хотелось ошибиться! Пострадать или умереть от столь прекрасного существа всё равно было не лучшим окончанием приключений. Пока они пятились, Тесс принялась вслух отсчитывать:

— Итак, раз… два… Бежим!

Они развернулись и рванули изо всех сил. Волчище освободилось, но их движения стали ощутимо быстрее — ноги двигались непривычно, но за годы опыта Тесс уже привыкла. Сейчас они чуть уступали зверю в скорости, но столик был уже слишком близко, чтобы проиграть эту гонку.

— Хватай свой флайо и сразу закрывай глаза!

Рука крепко схватила одежду, но Тесс обернулась, чтобы в последний глянуть на мчащееся за ними существо. Как было жаль, что таких созданий ну никак не приручишь.

— Тесс!

И лишь она закрыла глаза, всё изменилось куда, куда быстрее, чем в прошлые разы. Эйдан превзошёл себя и это был самый быстрый переход, который помнила Тесс. Они снова оказались в Невести, пусть и ничком. Чистейшая работа.

Оба пытались отдышаться. Этот смятый скучный мир внезапно показался таким желанным и безопасным, что совсем не хотелось подниматься.

— Хорошо… погуляли. Прошлись. Подышали. Развеялись!

— Шутки шутками, но что это за зверище такое? Неужели весь чужой Виоландо ими кишит?

— Сом… сомневаюсь.

— А чего оно к нам тогда прицепилось?

Эйдан сел и тревожно покачал головой, смотря на маленький разлом, из которого они вынырнули.

— Нашла кого спросить. К счастью или нет, а я понятия не имею.

— Нисколечко?

— Абсолютно. И, надеюсь, нам не понадобится искать ответ.

По Эйдану было видно — не врёт. В такой ситуации не обманешь, как ни старайся.

ЖУЧОК

Конечно он обманул. Са-мо со-бой. И пусть найдётся тот, кто его в этом обвинил бы. Лучше невинной душе и дальше смотреть через свои наивные очки на мир и видеть дивное создание вместо полуразложившегося чудовища. Тварь осталась позади, а всё, что позади, то не впереди, внезапно. Потому лучше забыть, упустить, умолчать и спрятать.

Они шли вперёд. Шли, а Эйдану становилось всё страшнее и страшнее от того, что несло грядущее. От последствий, которыми всё может обернуться и того, что предстояло сделать. Когда они пришли, в разломе ждал странный мир, который Эйдан открыл совсем недавно. Он молился, чтобы всё прошло гладко и никто не наломал дров. И если всё пройдет на ура, тогда и лишь тогда он совершит самый позорный и страшный поступок в своей жизни, о котором всю свою жизнь будет жалеть. Какой вариант ни выбери, даже получись всё глаже некуда, всё приводило к трагедиям разного масштаба. И раз им всё равно быть, оставалось выбрать прекраснейшую из них. Пришло время спрятать переживания и нырять в разлом.

НО.

Когда Тесс перед переходом взяла дрожащую руку и спросила, все ли с ним в порядке, Эйдан в последний раз выбрал ложь вместо правды. Волчонку что ни скажи — она никогда не различит лукавое от честного, потому что привыкла верить чистосердечно и безусловно. Врать такому человеку — как ударить кого-то, кто не может дать сдачи. Кто просто упадёт на пол и будет смотреть на тебя, не веря, что такое бывает. Про нож в спину родного человека никто и не говорил, но что, если это всего лишь иголочка? Считалась ли игла в родную плоть предательством?

— До сих пор под впечатлениями от волка. Жуткий оказался, не могу.

Эйдан поклялся себе, что больше не соврёт Волчонку, но Ошитсунэ это только позабавило. Он лишь разлился туманным хохотом в голове и тут же разклялся обратно.

ГЛАВА 4. МИР, ЧТО ПОХОЖ НА АПЕЛЬСИНОВЫЕ ДОЛЬКИ

ВОЛЧОНОК

Они нырнули в один из разломов и распрощались с тем, что можно было назвать хоть сколько-то привычным.

Мгновение, другое, как двоих занесло в совершенно незнакомое и странное место, покрытое в один сплошной цвет. Они стояли на плато без гор, обрывов и неба. Что бы это ни был за мир, они точно оказались на отшибе, именно там, где находился его край. Рядом стояло несколько маяков, под ногами оказался плотный песок, а перед глазами много островков, похожих друг на друга лодок и большое оранжевое море. То ли это лишь оттенок был как при закате, то ли оно и вправду было оранжевым, словно куркумы насыпали.

— Ты как облепиха, Эйдан.

— Ты тоже. Тут все как облепиха. Только аккуратно, не навернись назад.

Позади, совсем недалеко от них — сплошной обрыв. Строений помимо старых маяков здесь не было, шум голосов не резал уши, ведь прохожих оказалось не так много. Большинство болталось в лодочках — те были и близко, и далеко, словно здесь любили больше качаться на волнах, нежели стоять на ногах. Но каждый, кто бы ни плавал, двигался от окраины к центру этого мира. Даже отсюда можно было разглядеть высокий город, на пути к которому было море и десятки, если не сотни, лодок и судов, что медленно к нему плыли. Расстояние было не больше луча[1] и что-то подсказывало, что мир этот совсем крохотный, и похож на блюдце. Скорее уж так, чем клубочкоподобный.

Тесс развернулась, ступила к краю и аккуратно глянула вниз — под ярусом, на котором находились они с Эйданом, были такие же блюдца, но сколько именно, сосчитать не получалось. Словно несколько таких же ярусов, а ниже — вовсе не интересная темнота, простирающаяся невесть откуда в неведомо куда. Если с края просто смотреть вперёд, то виднелась она же. Этот мир был словно свечка, которую засунули в тёмную коробку неизвестных размеров.

Были люди, которые думали, что Виоландо — как апельсин, но не целый и круглый, а как плоская долька. Были и те, кто думал, что их планета похожа на сферу, словно только сорванный плод. На деле же у Тесс была своя теория из-за того, что все материки были чужды друг для друга. Она считала, что их планета — это и персик, и яблоко, и апельсин, сшитые в один, со странной твердой косточкой в виде Акинора. Оставалось гадать, от какого фрукта была эта косточка и почему туда никто не может попасть.

— Да. Здесь всё многослойно, как видишь. Тоже своего рода вишенки на шпажке.

— Нет, скорее цельные дольки апельсина. Здесь же всё рыжим-рыжо.

— Слушай, честно, есть что-то ненормальное в том, что ты любую экосистему сравниваешь с едой. — Жучок довольно хмыкнул от удачного сравнения. — Но так-то да. Это восемь апельсиновых долек, а мы на восьмой из них. Умница.

Отсюда, с края, и правда было понятно, насколько все просто. Восемь апельсиновых кружочков парили друг над другом, по бокам и внизу них витала настоящая тьма. Оставалось запрокинуть голову.

И аж до воя грустно было, что вместо яркого неба здесь не синь с тучами и удивительными птицами или летающими небылицами, а настоящая чёрная звезда. Именно из-за неё всё здесь казалось облепиховым и оранжевым.

Каждый житель этого места находился под большим солнечным затмением, которое всё не проходило и не проходило. Отсюда, с края яруса, были видны только золотой контур и огромное чёрное пятно посредине него. И раз уж звезда прямо перед глазами — это что-то из ряда вон, Тесс решила, что глядит на огромный неподвижный и не моргающий зрачок какого-то существа, которое без устали наблюдает за ними. Этот образ ей казался менее несуразным, чем солнце, на которое можно смотреть и не щуриться.

— Да, это местное солнышко, всё правильно. Как ты для нас в замке, только в больших масштабах.

Край плато не был ничем огорожен и Эйдан подошёл к бездне ещё ближе, чем Тесс. Сделай неправильный шаг — и долгое падение в темноту обеспечено. Жучок сделал полшага — пятки стояли на земле пока носки оставались невесомыми. Но такие, как он, не становятся на край, если могут с него сорваться.

— Пошли? Даже не представляешь, как нам нужно торопиться.

— Да. Удивительно место, а? — Тесс отшагнула от края, но ещё не перестала осматривать что только могла. — Но такое блеклое, жуть. Я бы тут не поселилась. А как оно называется?

— Я хотел рассказать всё по пути, а не пялясь в абсолютно бесполезное ничего. — Эйдан взял её за руку и потащил за собой к одной из лодок. — Не засматривайся ты так, мы всё равно сюда не вернёмся.

— Почему?

— А зачем? Если захочу тебя удивить или сделать твоей душеньке приятно, то отведу не в такую дыру. А в ласковое место, как и обещал. Сюда ходят только по делу, а оно у нас одно и мы сейчас с ним разберёмся. Не будь ситуация срочной, я бы даже не глянул на эту дыру.

— Никакая это не дыра. Но и за красивыми видами сюда, уверена, вряд ли ходят.

— Конечно, — многозначительно протянул тот. — Сюда ходят за тем, что больше нигде отыскать не могут.

* * *

Эйдан дотолкал лодку до воды. Заверил, что она ничейная и ничего незаконного они не проворачивают. Тесс устроилась на тонкой перекладине, Жучок же принялся управляться с веслом: он грёб длинной деревяшкой и объезжал небольшие островки суши, которых тут было как овощей в салате. С водой было что-то не так. Не прошло и двух минут, как Эйдан запыхался.

— Так какое название? Оранжерея, наверное?

— Что-х? Брось, оранжереям не обязательно быть оранжевыми.

— Это снаружи. А внутри, разве нет?

— Нет, Волчонок. Нет. Настолько же “нет”, насколько голуби не связаны с голубым цветом.

— Да. Они сизые, — Эйдан выпрямился, а Тесс ещё раз окинула взглядом прозрачно-апельсиновое море, чёрное солнце высоко над головой и оранжевое свечение вокруг него. — Просто “оранжерея” звучало бы гармонично и правильно. Над нами словно лампа большая, мы — бабочки, а всё оранжевое — это солнечные лучи. Только море бабочкам не нужно. Ну и как тогда?

— Вот это всё, — Эйдан выпрямился и широко раскинул руки, будто пытался обнять чёрное солнце. — Медузятник. И то, где мы, и все остальные ярусы под нами — один большой Медузятник.

— Даже солнце?

— Ну конечно, — их лодка остановилась, будто застряла в слизи. — Медузятник похож на восемь Виоландо на шпажке. Но здесь вместо шпажки — одно море на всех, которое стекает вниз и проходит через все ярусы. Съедобное, к слову. Попробуй сама.

Тесс улыбнулась, но когда Жучок попросил ещё дважды, поняла, что тот не шутит. Он настаивал, и в таких случаях возражать было сложно, потому оставалось согласиться. Это можно назвать компромиссом, где для неё не было никакой выгоды.

Стоило только зачерпнуть немного моря в руку, как структура показалось странной и стало понятно: это “что-то” куда более плотное, чем вода, оно всё такое слизкое и воде приходится максимум седьмой водой на киселе. Такое даже не выпьешь, скорее отсербнёшь как густой суп.

[1] Луч — приблизительно равен двум с половиной километрам.

— Хлюпательная тут вода, конечно. Это огромное море… из медуз? — охнула она.

— Кто знает? Но с лодки лучше не падать — пойдёшь на дно и вряд ли всплывёшь. А вот пообедать можно только так. Только не накидывайся, если вкус понравится.

Едва Тесс попробовала жижу, как потеряла её во рту и случайно проглотила. Она закашлялась, упала на колени и почувствовала, как по гортани скользит что-то холодное. Забавное, как кусочек желе, только пекучий.

— Я же пошутил, прекращай!.. — Эйдан выронил весло и подскочил к ней. — Волчонок, я думал, ты просто швырнёшь слизь в меня.

— Порядок, — она испачкала флайо остатками желе, но встала. — Вот, кха! Кх-кх! Вот, значит, почему Медузятник.

Эйдан принялся грести только когда убедился, что всё хорошо. Тесс опять сидела позади и принялась рассматривать лодочки, которых становилось все больше. Словно все выплыли из разных мест, но двигались к центру этого яруса. Проплывающих мимо зевак становилось больше; у каждого был свой транспорт и вид. И что лодочки, что местные обитатели, что город посреди этого яруса — всё хотело украсть твоё внимание.

— Тут хоть одно море на всех, но сами ярусы ещё как отличаются. Говорят, на каждом ярусе свои законы и правители, всё вокруг отличается. Здесь такая знать, что твоё воображение сразу скукожится, пока не увидишь их лично. А внизу, слыхал, всё совсем иначе. Жаль, так и не разобрался, как по морю спуститься на ярусы пониже. Не местный я, да и не слишком стремлюсь им быть.

Эйдан ещё что-то буркнул, но Тесс не разобрала слов. Она не смогла сдержать своего внимания, и то улетело к ближайшим лодкам и кораблям. На каких-то были люди, на других же — странные существа, похожие на анвальтов[1], если верить рассказам Ская и других ребят, которые их видели. Причин сомневаться откровенно не было. Тесс была и сама рада увидеть что-то настолько необычное и немыслимое для Стеокса, в котором она провела столько времени — тусклый человеческий образ за штурвалом, невысокую и неморгающую глиняную женщину с веслом и кого-то крылатого, наверно, всё ещё походящего больше на человека, чем на синичку.

— Ещё и эти паскудоумные… Вот денёчек… Опять, ну… — и снова не было понятно, что там Эйдан себе ворчит.

Тесс не решалась привлечь внимание, чтобы рассмотреть существ поближе, но на её памяти это был первый случай, когда она находила не дивных животных или существ, а совсем другие расы. Те, в свою очередь, не сказать, что глазели на них с Эйданом, и это было прекрасной возможностью запомнить кого-то из них хотя бы поверхностно.

Словно кого бы сюда ни занесло, он считался в этом месте своим, а значит, и глазеть на незнакомцев не было причин. Даже сама Тесс ощутила, что на них смотрят как на местных, пока самой ей приходилось сдерживать желание рассмотреть каждого проплывающего мимо проходимца.

Волчонок зачарованно смотрела по сторонам, когда сзади к ним подплыла крохотная лодочка, точно одноместная, на которой находился старик. Не анвальт, не какое-то дивное существо или чья-то фантазия, а самый простой человек. И только нос лодки должен был коснуться их кормы, тот ловко затормозил веслом о желе. Едва не врезался.

— Простите, блаженные! Ох, я сам прибыл недавно! Разрешите маленький вопросик? Вот как…

— Нет! Никаких вопросиков. Ни маленьких, ни больших — вообще никаких! Чапай, чапай вон отсюда, — Эйдан тут же вспылил, оттолкнул подплывшую лодку с дедушкой и сам начал грести под углом, чтобы тот отстал.

Он посжимал, порасжимал пальцы и кинул через плечо ещё более раздраженно:

— И только подплыви ко мне ещё раз, червячьё. Пожалеешь.

Тесс поняла, что у них с этим стариком личные счёты. И всё равно считала, что не стоило бы так грубо выражаться. Читать мораль она никогда не умела, потому оставалось промолчать. Уже через полминуты впереди показалась лодка побольше, которая словно специально сбавила скорость. Оттуда махал дружелюбный малец, очень похожий на пластилинового человечка. Судя по описаниям Ская, это существо можно было назвать анвальтом.

— Новоприбывшие? Как и я, знаете! Подумать только, ещё вчера обречённые, а уже сегодня — блаженные. Родненькие, не находите…

— Не нахожу. Я и не искал, знаешь. Слушай, плесень, а ты чего, дно морское ищешь, да? Решил проверить, какая тут глубина? Если да, то попытка у тебя будет всего одна.

Эйдан шлепнул веслом по желе, якобы приглашая на глубину, но незнакомый анвальт только шагнул назад и покачал головой. Их лодка и лодка незнакомца проплыли очень близко друг к другу, и в тот самый момент, когда Эйдан стоял напротив анвальта, спутник сжал зубы, прищурился и пугающе спокойно процедил:

— Вот и плыви себе дальше, родненький.

— О! Секунду, секунду! — попросил ещё один путник, но Эйдан выставил перед собой весло и грозно им замахал.

— И ты пшёл туда же! Подплыви ещё ближе, и я принципиально втаранюсь в тебя. Оба пойдём на дно, понимаешь?!

Тесс словила себя на мысли, что ещё со встречи с каждым проплывающим мимо поведение Эйдана всё больше походило на выходки Ошитсунэ. Когда он нахамил уже третьему незнакомцу, у Тесс пропало сомнение, что гадкий слизняк вытеснил Эйдана и взял верх. Тот не боялся обращаться к незнакомым на “эй ты”, хамить, нелепо шутить и вести себя непредсказуемо. А гласные, особенно в конце слов, он тянул — так Тесс обычно и определяла кто сейчас держит весло его сознания.

Кто-то встрял и сделал замечание, но Ошитсунэ лишь ступил на перекладину и принялся причитать ещё громче:

— Щёлкаем ртом! Разворачиваемся. И плывём, плывём отсюда, черви! Нам с вами не о чем говорить. Вон!

— Ты почему такой бухтелка? Они что, тебе как-то насолили?

— Если бы ещё и насолили, я бы вырывал вёсла из их рук и бросил тонуть. Представила рожи тех, кто остался посреди моря без весла? Безвесельные лица. — Тесс не отреагировала улыбкой, но Ошитсунэ всегда шутил только для себя. — По типу как без весла. И без веселья. Забудь.

— Ошитсунэ…

— Просто Эйдан.

— Эйдан, что с тобой? Зачем ты так с ними?

— Потому что они — перхоть паршивая, вот и всё. А вот я — чернь. Чистокровная. Чернь голубых кровей, Волчонок. Сколько дружим, а ты всё никак не запомнишь. Жаль.

Разговор явно не шёл, потому Тесс отвернулась, бросив напоследок:

— Ну нет. Не записывай меня к себе в друзья.

— Хорошо. Сколько не дружим, а ты всё никак не запомнишь. И всё равно жаль.

С битую минуту они не понимали друг друга. В моменты недоразумения время тянулось дольше обычного. Ошитсунэ хотелось поострить и попререкаться, ей же — получить ответ на такой простой вопрос. Чтобы никто не пытался самоутвердиться удачной колкостью. Зачем же? Ну зачем же?

— Хорошо, давай так. Ускорь нашу рухлядь слегка, а я тебе расскажу. Без шутовства.

Она молча послушалась. Гости так и подплывали к ним, и чтобы Ошитсунэ не продолжал брань, лучше было вырваться вперёд.

— Самое то. Ты понимаешь, несмотря на миловидные рожицы, все они — фанатики. Сектанты, дегенераты и помешанные, Тесс. У них там в голове крутятся свои шизотопы и отдают паранойей, так что незачем с ними любезничать. Вердикт — вкрай малахольные ребята, которые считают себя и нас блаженными. Повод знаешь? А я тебе скажу, повод этот.

Ошитсунэ плыл вперёд и орудовал веслом быстрее, чем до этого. Из-за этого удалось хорошенько оторваться от местных. Лодочник и его единственный пассажир находились друг к другу спиной: один тратил выносливость, другой — амарантин. Пока Тесс наблюдала за лодками и корабликами позади них, слова Жучка волей-неволей долетали на неё.

— Объясню, что это вообще за место такое. Параноики здесь тянут одну… одну хохму, давай назовём это так. Эдакая шутейка, под названием Неизбежная Глобальная Энтропия. Пафосно? Безусловно. Будто я придумывал названьице, а? Я думал, что всё несерьёзно, пытался вывести местных на чистую воду — никак. Верят так сильно, что нашим трезамичным[2] ещё поучиться нужно, ага.

Только Тесс повернулась, как проронила испуганное “Ой-ой!” и чуть не покатилась вперёд. Лодка села на мель на совсем крохотном острове — тот так вцепился своим песком в днище, будто хотел избавиться от одиночества и уплыть с ними. Куда угодно, лишь бы не томиться здесь, посреди желеобразного моря. Ошитсунэ чуть повозился, подтолкнул, а Волчонок снова подсобила ароматом. Они уплыли, а островок принялся ждать кого-то менее равнодушного.

— Вот дрянь. Мы словно по каше плетёмся, а не волны рассекаем. Но лучше уже не трать амарантин — я так догребу. Доковыляем как-то.

Стоило только попросить продолжить историю о фанатиках, как Ошитсунэ протянул нелепое “э”, учтиво жестом попросил подождать и достал свое мерзкое курево из толстой пачки. Он старался дымить так, чтобы на неё не попадало, а пепел сбрасывал прямо в желеобразное море.

— Да. Да, прости. Есть, представляешь, бородатая байка, что Виоландо неизбежно поглотит энтропия. Хаос. Некое событие приведёт к тому, что Виоландо всё, — он присвистнул. — Пока. Нашлись уникумы, которые утверждали, что видели величайшее знамение о конце всего. И нашлись ещё большие идиоты, которые в это поверили. Сторонники этой теории каким-то образом нашли, как им показалось, выход. Они бежали с разных концов мира, искали землю спасения, до которой Энтропия не достанет. А если она должна поглотить весь Виоландо, можешь… Можешь делать выводы, скажем так. Результат ты видишь сама — они создали мир на отшибе, которому даже название придурошное дали. Медузятник? Медузятник?! Что? — Он начал говорить не своим голосом, передразнивая наивных блаженных. — Это Земля Священная! Убежище от Энтропии! Место, куда нас привели знамения и пророчества! Или голоса в голове какого-то помирающего бредящего старика, который в порыве сдохновения услышал мнимое знамение и отправил невесть куда всех своих потомков. И видишь? Нашлись те, кто пошел.

— А Медузятник… находится совсем за пределами Виоландо?

— Абсолютно. Сепарировано, но говоря на твоём языке, это как аппендикс, что парит не в кишках, а рядом с тобой. Жители каждой планеты создали свой ярус. Это как если бы каждому Виоландо досталось по аппендиксу.

— Тогда это очень особенное место. Знамение слышали во всех мирах, и если бы не оно, никакого Медузятника не существовало бы.

— Место-то — само собой. Феномен, я бы сказал. Но ты ещё раз внимательно осмотрись. Удивительный, просто неповторимый Медузятник портит не вязкое море, а мусороголовые жители, которые решили переждать конец Виоландо здесь, в месте, которое сами выдумали. В этом то ли убежище, то ли уже маленьком городе. Каждый верит, что когда и если падёт Виоландо, это будет именно их Виоландо, именно их вишенка. Эта вера в свою исключительность и одновременно пророчество вызывает у меня отвращение, тошнотный смех и жалость. И изжогу.

— А ты что, совсем не веришь? Не думаешь, что Виоландо может пропасть навсегда? Клац, и всё.

— Какой из восьми, а? Да и я тебя умоляю… Ты название катастрофы помнишь, Волчонок? — он цокнул языком. — Глобальная Неизбежная Энтропия. Они тысячелетиями эволюционировали, росли, сменяли поколения и укрепляли умы, у них были века, чтобы воспарить так высоко, как только можно. И знаешь, что они делают во время Неизбежной Энтропии?

Ошитсунэ прыснул как ни в себя. Он выронил весло, расхохотался и с наполненными насмешкой лёгкими выдавил из себя:

— Они бегут!

ЖУЧОК

Наконец они приплыли и оставили деревянное корыто у причала. По пристани бегали дети и только подошли, только открыли свой рот, Эйдан их как следует припугнул, как и положено с фанатиками.

— Зря ты так. Мне кажется, они просто хотели продать нам цветы…

— Так всегда. Сегодня ты покупаешь один цветок, завтра уже букет, а послезавтра становишься сектантом и называешь себя блаженным. Не дай себя обмануть.

Плевать было на мелочь и их слёзы. Перед глазами простирался этот маленький мир, что рос вверх куда сильнее, чем вширь. Всё начиналось с нескольких улиц снизу, но впереди ждала дорога по серпантинам. На одной из самых высоких улиц и находилось место, куда они всё это время направлялись. Но как и много где, в Медузятнике любой путь нужно было начинать с низов.

Всего две минуты после прибытия, и их занесло на подобие блошиного рынка со всякого рода живностью. Люди и анвальты здесь раскинулись кто на подстилках, кто на креслах, а перед ними была целая куча аквариумов со всем, от животных до закусок, от вполне привычной еды до полной неразберихи, которую в Виоландо ещё поискать нужно. В зависимости от предмета, менялась и форма, и размер аквариума, и цена. Шум был такой, что вслушиваться в членораздельную речь было сродни аудиальному самоубийству.

Иными словами, это место — целое скопище тех, кто привык называть себя благородным словом “щепетильник”. На деле же каждый из них — втюхиватель обыкновенный, mercator callidus, который хочет продать подороже то, что самому досталось почти задаром. Все здесь были такими. Все, кроме одного — самого пришибленного, недалёкого и неудачливого из всех, кого Эйдан встречал раньше.

Местный человекоподобный белый ворон был тем еще простофилей. Другие торгаши следили за ловкими руками прохожих — он зевал как не в себя, все сидели на стульях или креслах, а пустоголовый воронёнок устроился на своей убогой широкополой шляпе. Здесь у каждого, даже самого захудалого торгаша была пара презентабельных аквариумов и мало-мальски презентабельный вид. Кроме одного, разумеется. Этот ограничился старой накидкой, смятой шляпой и уродливой здоровенной сумкой.

— Что, птенчик? Ворон считаем, за клиентами не следим? — Эйдан подкрался и зажал шею существа локтем, что тот аж каркнул.

— Аг-гха! А вот и вы, ваше Пророчество. Я уж было запереживал, два дня вас тут жду!

— То туда заносило, то оттуда. И вот я здесь. Но я не один, так что формальности сейчас не нужны. Ты достал, что я просил?

— Достал и припрятал, чтобы только вам досталось!

Тот принялся рыться в сумке и искать нужный предмет, параллельно проговаривая:

— У меня же тоже скоро будет свидание, так? Вот, даже шляпу покрасивее прикупил. В ней я не Ветерок, а настоящий ураган, вы бы видели! Только разгладить её нужно где-то, и поверьте, поверьте…

— А вы Ветерок? Это ваше имя? — Тесс поджала губы и ей эта новость показалась просто замечательной.

— Ага-а-а. Я настолько бесшумный, что даже когда прыгаю, слышен один лишь ветерок. Отсюда и имя взял.

— Это потрясающе! — в голосе прозвучал восторг и спутница начала говорить еще быстрее: — Какое имя! А меня близкие люди называют Волчонком! А Эйдана — Жучком! Это не настоящие имена, но все они звучат так ласково и неповторимо! Кто вам дал это имя? Это не художник-бумажник в шляпе как блюдце?

— Говорю же, я сам себе его придумал. Мой талант вылился в то, что я сменил себе имя. Все меня здесь знают и Ветерок — это уже имя нарицательное. А вот же ж ты где!

И своими маленькими руками он вытащил из сумки большой халат, напоминающий шубу в пол. Смотрелась одёжка однозначно броско, по-оранжевому, как и всё здесь, но это как раз то, что нужно. Уже через минуту Эйдан стоял в мятом халате с толстым расписанным поясом, несколькими дешёвыми кольцами на руках и пенсне, что болтались на груди.

— Чудно. Волчонок, как тебе? Шик или я похож на невменяемого?

— Ну это одеяние, оно как…

— Ка-а-ак? — подначивая, улыбался Эйдан.

— К-а-а-к… скорлупа орешка. Можно и скушать вместо мякоти, но зачем?

— Я принял это за комплимент. Ворончик, есть что-то на мою спутницу? Нам нужно соответствовать друг другу.

— Вы знаете, у меня здесь вещи на все случаи жизни… — Ветерок потер голову и принялся искать что-то похожее. — Перчатка на мизинец, нет? Есть тяжеленный ключ, но под него так и не создали замок. Шляпа-неведимка была.

— Шляпа-неведимка?! А ну давай, доставай и показывай.

— Как? Она же абсолютно невидимая и неосязаемая. Я даже не уверен, в сумке ли она ещё.

— Она не… — Эйдан сбился. — Не делает тебя невидимым?

— Нет-нет. Мне продали за триптих и сказали, что когда придёт час, она явит себя. Вам бы я отдал её за половину цены.

— Дальше.

— Есть зелье посредственных снов, его принимают, когда сны совсем не снятся. Глоточек, и вас гарантированно мучают посредственные кошмары, а отсутствия снов как ни бывало. А есть музыкальная шкатулка, но она беззвучна и я вам её не отдам. Перестала работать что-то.

— Лучше на этом закончим. Тесс, ты пойдешь так, без обид. А теперь об оплате, воронёночек. Твоя очередь получить обещанное.

— Самое интересное, да! — тот немедленно отложил свои вещи и осмотрелся, никто ли не наблюдал за ними. — Пожалуйста, ваше Пророчество. Без удачи и смелости я свою мечту за хвост не поймаю. Даже за пёрышко не ухвачу!

— Именно. Тесс, могла бы отойти? Есть слова, которые для чужих ушей не предназначены.

Долго уговаривать не пришлось — она уже переключилась на экзотические сладости и насекомых в аквариумах. Волчонок принялась заглядывать внутрь, держа руки за спиной и стоя на носочках. Эйдан заговорил холодно и пронзительно, оставив шутки позади.

— За твою помощь я дарую тебе смелость, юный ворон. С этим ты перестанешь бояться. Откинешь страх, и больше не будет ничего, что бы тебя остановило на пути к своей мечты. Проглоти это, но ни в коем случае не жуй.

Рука достала из кармана мармеладную гусеницу, которую когда-то дала Тесс. Ворон приоткрыл рот от удивления и принялся глазеть на чудо, что должно было изменить его жизнь.

— Что это?

— Плод дерева грёз, которое я отыскал в самом низу Медузятника. Не рассматривай. Глотай.

Он немедленно послушался и уголки его глаз счастливо растянулись.

— Чувствуешь?

— Наконец… Наконец я другой. Я больше не неудачник.

— Больше нет. Но помни, что всё зависит от тебя в первую очередь. Ветерок — это имя порицательное, помни это.

— Нарицательное. Я буду помнить об этом!

— Именно. Даже плод грёз в тебе не изменит ничего, если ты останешься слаб духом.

— Я не останусь! Не останусь, обещаю. Благодаря вам, ваше Пророчество, я навсегда другой.

Эйдан наклонился и шепотом произнёс особенные слова, которых Ветерок раньше не знал.

— Запомнил?

— Д… да…

— Старый добрый заговор на испуг. Просто скажи это любому, на кого хочешь навлечь страх. Чётко и внятно, тогда они обязательно отступят. — Эйдан положил руку на плечо и подмигнул. — Ты смел не по годам и всё у тебя получится. А нам пока нужно идти — путь зовёт.

— Счастливейшей дороги, ваше Пророчество. Надеюсь, вам повезёт в нём так же, как повезло мне!

* * *

— Ветерок тоже любит сахарных гусениц?! — спросила Волчонок, пока они искали выход с рынка.

— Да. Самый преданный их фанат.

— И даже преданнее меня?

Было не до пустых разговоров — вскоре после того, как они отошли от ворона, Эйдан заметил слежку. Видел, как уродоголовые плетутся следом, а мерзколицые стараются незаметно их окружить. Пришлось ускорить ход и даже петлять между рядов, чтобы спрятаться за кучей аквариумов побольше. Тесс заметила неладное, резко замолкла, начала оборачиваться и лицо её вмиг посерьёзнело.

— Ой-ой… — Напарница на миг повернула голову, но вместо того, чтобы ускоряться, чуть замедлилась. — Плохо дело. Очень.

— Тоже заметила, да?

— Ага. Законно, что они держат выдрят в аквариуме без воды? Так ведь нельзя, им сложно целый день на воздухе.

— Тесс, за нами хвост. — Но осознав, что спутница его странна не по годам и оборачивается на свой копчик, Эйдан перешёл на её язык. — За нами шуршалки увязались. И мы от них сейчас упетливаем так, понимаешь, невзначай. Не отставай только.

— Да? Я… Я вижу их. А что им нужно? И что делать с выдрами тогда?

— Шагу.

Одного слова хватило, чтобы Волчонок замолкла со своими глупыми идеями. Недоброжелатели позади засуетились, и стоило обернуться, как не приходилось сомневаться — это в них с Тесс они тыкают своими подоночными пальцами и смотрят фанатичными глазками. Толпа существ с одиннадцать начала догонять их, и слишком уж хотелось им поговорить — Эйдан взял спутницу за руку, ускорил шаг и преследователи тоже решили не плестись улиткой.

— А ну-ка постойте! Постойте-постойте, вы, да! Да, вы!

Никто глупые крики не слушал. Убегающие юркнули в ближайший переулок и выиграли было несколько секунд, но преследователи уже не пытались оставаться незамеченными. Всё было таким доставуче-оранжевым, что тени становились втрое гуще, а под ноги нужно было смотреть с особым вниманием. У них было несколько секунд, пока уродцы пробирались меж торговых рядов, и ни секунды нельзя было упустить.

— Тесс, аромат, сейчас!

— Что аромат?

— Примени его.

— Х-хорошо… Но что…

— Скорее!

Тесс растерянно крякнула, но реализовала аромат практически сразу. Вышло из ряда вон плохо: движения Эйдана ускорились настолько, что тот сделал пару неестественно быстрых шагов и повалился наземь, рефлекторно потянув за собой и глупого Волчонка. Она завалилась сверху и рассекла своим лбом губу напарника.

— Твою мать… — Он начал ворочаться и сплёвывать кровь, которая затекала в рот. — Что ты творишь? Нужно было постепенно!

— Просто я… Я… Извини! Извини, пожалуйста. Тебе больно?

— Подыграй. И главное не бойся, Тесс. Не бойся. Тебя не обидят. — Пришлось заканчивать уже шепотом.

Толпа злопыхателей тут же подоспела и наткнулись на неожиданную картину: девушка тихо лежала, а парень рядом с ней корчился и стонал, будто его хорошенько огрели об асфальт. Недодюжина приблизилась.

— Это вообще он?

— Да! Да, это он самый!

— Он что, отключился? Да я же видел, что он только что ворочался!

— Не важно! Нужно отдавить этот язык! Поднимай его, давай! — Сначала врежь ногой, а потом поднимай. Ну, врежь ему!

Эйдан простонал и не без труда поднялся на четвереньки. Несмотря на боль и текущую кровь, парень встал, отрусился и даже не думал бояться. Когда говорила тёмная его грань, звучали ругательства и грубости, звучали холодные и обидные слова, но трусость и неуверенность — никогда.

— Вы кто ещё такие? —пошатываясь и держась за голову одной рукой, вяло спросил он.

— Мы те, кого ты грязной руганью поливал, подонок.

— Как… Какой грязью?

— Не придуривайся, мышь. Ты прекрасно…

Лицо Эйдана вмиг изменилось. Он посмотрел на преследователей так, словно те преподнесли к его коленам неожиданнейший из даров.

— Значит, вы… видели?! Нейя, просыпайся. Они нашли! Нашли!

Он принялся трясти напарницу, и Только Тесс встала, даже не пытаясь выглядеть подбитой, Эйдан продолжил так, словно нельзя было ни секунды терять.

— Вы видели меня до этой встречи? Немедленно говорите!

— Мышь, ты что, смеёшься над нами?

Ответил самый дюжий из анвальтов, но Эйдан не разрывал визуального контакта с другим — мягкосердечным на вид, не слишком привлекательным джентльменом провинциального вида. Его заданный вопрос смутил куда больше.

— Говорите, где вы меня видели. Нельзя терять ни секунды.

— На лодке! На лодке, у причала, а потом на рынке. Как же…

— Не вздумайте разбредаться — вы мне нужны. За мной на рынок! — Эйдан зашагал так, чтобы не казалось, что тот убегает. — Кто-то из вас умеет драться?

Отозвались пятеро. Отлично. Ответить на этот вопрос — значит согласиться на чужие правила. Туда же провинциальный уродец и парочка тех, кто просто шел следом и боялся вслух сказать об абсурдности происходящего.

— В блаженную гавань вместе с нами пробралась дрянь, которая казалась нам подконтрольной. С нами она решила даже не церемониться, потому смотрите внимательнее.

Двое из недодюжины прищурились, чтобы осмотреть незнакомцев.

— Вот это вам влетело нешуточно. Девочке ещё ладно, а тебе…

— Не это главное сейчас. Смотрите внимательнее! — он показал на рынок. — Вы видите кого-то, кто выглядит точь-в-точь как мы?

— Вы, например, — сострил самый недоверчивый — тот старик, который подплывал к ним первым. — Вы похожи на тех, кто оскорблял нас.

— Разве? Не сказать, что сходство стопроцентное.

— Ну и не скажи. Но вы на них очень даже похожи.

— Скорее они похожи на нас.

— Это всё детали уже.

— Да и нужно чтобы не похожи, а точь-в-точь были. Похожих искать негоже.

— Готов поклясться, вы как две капли воды!

— И что же? Снежинки тоже по своей сути капли воды, но на сто процентов одинаковых не бывает. Вы на себя тоже похожи, но я же к вам без предвзятостей. Вы ищите не похожесть, а точь-в-точность. Даже если она не стопроцентная, поняли?

— Чуется мне, язык мой в косу заплести хочешь. Вы — это вы, и не нужно мне тут.

— Вот поймаем наших двойников и тогда проверим каждого на наличие точь-в-точности. А пока без резких выводов, попрошу.

И только анвальт прищурился, чтобы разглядеть кого-то среди толпы, Эйдан трепыхнулся так, словно ему удалось заметить невидимое. Он ткнул пальцем куда-то вдаль, подпрыгнул и немного рванул вперед.

— Вон же он, обратно на свою лодку рвётся. Сбежать хочет! — парень сложил руки и добавил уже убегающему: — Стой! Не уйдёшь!

Из одиннадцати вперёд ринулись девять. Одному, судя по внешнему виду, было противопоказано бегать, а другой, тот, что самый недоверчивый, оказался не к месту уж смышлённым.

— А откуда ты знаешь, что оно приплыло сюда на лодке? — спросил этот ничтожный показушник и, не дожидаясь ответа, крикнул своим: — Стоять!

— У нас связь, понимаете? Ментоловая. То есть, миндальная. Знаю всё, что знает он, — Жучок травил уже просто чтобы поабсурднее звучало и не передать, как ему это нравилось.

— Но не знаешь, где искать своего двойника, так?

— Ну… Нет, мы не настолько близки. Он мне тройник по отчимской линии, — к этому моменту орава уже собралась вокруг них с Тесс, но Эйдан ни в коем случае не думал переставать гнуть свою линию. — И то, двоюродный, он мне двоюродный. Вы не так поняли, клянусь вам.

Вперед вышел анвальт, который во многом походил на человека. Настоящий дылда, каким человек редко бывает, с довольно большими зубами, позеленевшими склерами глаз и потемневшими губами, как у собак. Во всём остальном уродец походил на человека.

— Чйето-о-о? Соврал нам! — провопил дылда, но кто-то позади него перевёл мычание.

— Значит, пора отвечать за ложь!

— И за то, что мы слова не сказали кривого, а ты нас всех обругал!

Ситуация накалялась и решить всё авантюрой, увы, не получилось. Продавцу, который стоял ближе всего к переулку, было совершенно плевать на происходящее. И жаль, конечно, ведь Эйдан бы в долгу не остался. Купил бы у него кунёночка-другого, а так… и зверятам торчать за стеклом неведомо сколько, и голове придется что-то новое придумать.

Здоровый анвальт сжал кулаки, но страх не проснулся. Лишь росло то, что ему отчаянно хотелось назвать артистичностью, а не болезнью. У этой стороны Жучка уже не было мыслей, как отвязаться от местных, поэтому решил идти от одиозного.

— Папаша, — он говорил так эмоционально, как редко это делал. — Папаша, я просто дефективный попался. Ну простите меня. Простите меня ради всего блаженного. Хотите, я вам ноги расцелую? Каждому и по много раз, хотите? — Эйдан кинулся было к ногам, но анвальт отскочил.

— Ненормальный! Что ты бросаешься?

— Вы, папаша, не бойтесь. Обувь можно не снимать — я прямо так, прямо в ней могу.

Анвальты, как бы они ни пытались слиться с людьми, не умели в чистую ненависть, жестокость и злость. Даже самый опасно разодетый и агрессивный анвальт зарядит тебе пощёчину, в то время, как шайка людей не в настроении либо хорошенько исколотит, либо познакомит с прадедами, в зависимости от региона.

Дылду это шутовство разозлило — малахольный взял обидчика за грудки, приподнял и толкнул в сторону. Тот упал нарочно и артистично, будто всю жизнь учился терять равновесие. Он перевернулся раза четыре, а когда вставал, то кряхтел так, словно выродки набросились на дедушку и поколотили его. Всё это вызвало ещё какое недоразумение. Они поверили его плаксивому тону, поджатым губам, словно Эйдан вот-вот разрыдается, тяжелому дыханию и приподнятым бровям. В эти секунды он чувствовал эйфорию, понимал, что он — актёрище с большой буквы. Со всех больших букв, раз уж на то пошло. Все прописные и покрыты золотом.

— Эйдан, что… Что ты вообще делаешь?

Тесс задала глупый вопрос. Неспособная разглядеть артистизм, а уж тем более подыграть, она смотрела на него так приземлённо. Жучок где-то там называл свою вторую сторону посмешищем, но публика стояла в ступоре и не знала как действовать: не могли ни рот открыть, ни поднять руку на лежачего. А значит — триумф. Весь испачканный в пыли, с рассечённой губой и в глупом халате, он наслаждался своим часом славы.

— Да что с ним? Он у тебя вообще вменяемый или бешеный напрочь? Мы просто хотим получить своё извинение!

Растерянный анвальт гаркнул на Тесс, которая оставалась ошарашенной и просто вертела головой, наблюдая за говорящими. У неё не было времени вставить слово, но даже замолчи каждый на минуту, она бы просто не осмелилась встрять в разговор. Такой уж она была, этот Волчонок — умела высказать когда всё уляжется, но во время чьей-то ссоры оставалась молчаливее спящей медузы, тише облаков, запутаннее ниток в старой бабушкиной коробке, беззвучнее любого слова на языке жестов и потеряннее самого забытого из всех носков. В сухом остатке, трусишкой он был, этот волчонок по имени Тесс. Просто не умела она заявить о себе в самый напряжённый момент. Бездарность, зато какая удобная.

— Ну, что молчишь?!

— Я… Я… Простите…

— Бери-ка ты своего дружка и пока вам рожи не поразбивали…

— Не напрочь, любейший. — Эйдан принялся тяжело подыматься, держась за невидимую рану на несуществующей части тела возле плеча. — Не напрочь бешеный, а лишь немного с бешенцой. Но ещё раз крикнешь на неё, я сорвусь с цепи, папаша.

Он выпрямился, отрусился и заговорил весьма складно, словно вовсе и не чудил до этого. Каким бы шутовство не было весёлым, оно лишь растягивало всю ситуацию. Пора было заканчивать, потому что каждая минута и правда была на счету.

— Из-за тебя я вывихнул шестое чувство. Почти сломал его, выродок ты такой. Но давайте так — я не распускаю бешенцу, а вы — руки. Потому теперь серьёзно, без драк и ругани вы уходите откуда пришли.

— Мы пришли за извинениями! И мы его получим.

— Доблестным покаянием! По очереди!

— Да, только доблестным покаянием! — поддакивали остальные.

— Ты стольких обидел, а за что? Кто тебе кривое слово хоть сказал? Кто хоть косо глянул в твою сторону? Я плыл чтобы искренне поделиться радостью, поговорить о Неизбежной Энтропии, а вы что?

— Как хам повёл себя!

— Мне нахамили, Таммеонсиони нахамили, Дельяжну. Потому немедленно извинитесь, если у вас хоть сколько-то совести осталось. Не обязательно на коленях, но уж точно искренне.

— Хорошо. Ваша взяла.

Эйдан всхипнул, поджал губы и потупил взгляд. То ли вывихнутое шестое чувство так болело, то ли он научился притворяться ещё лучше, но голос дрожал.

— Вы правы. Я искренне каюсь перед теми, кто стоит передо мной. И будь я проклят, если совру хоть одному из вас. Я обязуюсь больше никого не задирать, заботиться о чувствах безразличных мне и разговаривать с каждым, кто подплывёт ко мне без моего желания. Обязуюсь похоронить своё личное пространство прямо сегодня. Я стану сам подплывать к вашим лодкам, если вдруг вам будет лень грести веслом в мою сторону. Торжественно обязуюсь быть вашим лучшим другом, сутками обсуждать Великую Энтропию и стать таким же никчёмным, как каждый из вас.

Эйдан плюнул дылде под ноги, а вместо клятвенного жеста, который публично показывали после обета или прилюдного обещания, согнул пальцы в вульгарном жесте и вмиг от этого оскалился.

Ни о каком компромиссе речи не шло. Он помнил о козыре в рукаве, и с его наличием в раскаянии и извинениях просто не было необходимости. Можно было ругаться, плеваться и вытворять вообще что хочешь. А уж искренне извиняться перед фанатиками — это моветон даже перед самим собой.

— Других извинений не будет, поэтому пшли вон, червячьё. Хоть вздёрнитесь на вере в свою исключительность, я и так каждого первого из вас на петле видал. Только где-то в стороне, чтобы мне не мешать.

Рокот, гул, возражения, на которые было феноменально легко наплевать. Терпение дылды окончательно разлетелось в щепки. Он уже сделал шаг вперёд, но Эйдан сразу принялся улыбаться ещё шире и махать указательным пальцем из стороны в сторону.

— Матриарх! — крикнул он, и, когда кулак остановился, принялся насмешливо и обрывисто тянуть слова. — А-а-а, умник, не вздумай. У нас личная аудиенция с матриархом. Не советую обижать настолько значимых гостей. Не советую их даже задерживать, потому что мы уже должны быть во дворце. Но я твою физиономию запомнил, а значит жди визита от влиятельных персон. И обязательно принарядись в день, когда тебе назначат петлю.

И этот шут с большими руками и вправду остановился. Сладость была в идеально подобранном моменте — ещё бы чуть-чуть, и уродец бы ударил. Даже тогда бы Жучок выдавил из себя слезинку, а потом бы пошутил, что жизнь его обидчика обречена на то, чтобы её скомкали и выкинули. Матриарх вернётся за тем, кто обидел её почётных гостей. Сперва за ним, а после — за родными. Вот тогда бы малахольный пожалел о слепом приступе ярости и агрессии. Пару дней бы не спал, а Эйдан бы щерился до самого конца и напоследок выдал бы какую-то отпадную колкость. Лишь только после того, как они с Тесс выберутся с этой вшивой дыры, малахольный поймёт, что его надурили. Может, даже посмеётся, раз уж худшее позади. Чего не говори, а так было бы даже насыщеннее и интереснее. Значит, нужно было всё-таки подставиться под удар.

— Ты и матриарх? Чушь, не смеши меня.

— На петле похохочешь, папаша. Сейчас попридержи коней.

— Врешь же. Врёшь, хамло. Вижу, что утаиваешь что-то и врёшь.

— Пятьдесят на пятьдесят. И лишь одна попытка проверить, — Эйдан указал на свою щёку пальцем, а потом шлепнул себя по лицу. — Я-то так могу сделать. А ты?

— Прекрати!

Это был первый раз за весь конфликт, когда Волчонок нарушила свою немоту. Слово прозвучало испуганно, но сильно — цепляло. Захотелось поаплодировать и сказать: “Вот так смелость, особенно для тебя-то, трусливое ты создание”.

И эта грань Жучка, которую Тесс замечала не каждый раз, часть, которая тоже называла себя Эйданом, но именовалась другими иначе, всё же послушалась. Она тоже любила Тесс и мало какая шутка и показуха стоили волчьего страха и грустного выражения лица. Предотвратить комедию и абсурд на пике — задача абсолютно непосильная. Но вовремя остановиться ради близкого человека Ошитсунэ мог. Каждый из замка был для него таким человеком, хоть и единицы отвечали на это взаимностью. Ничего. В этом было что-то смешное, наверно. Ошитсунэ ещё просто не придумал, что именно.

Забияк успокоили пожилые и уговорили просто уйти. В какой-то момент один из них бросил:

— Надеюсь, наши пути больше никогда не пересекутся. Прощайте.

И они просто пошли в другую сторону, говоря друг с другом и словно забыв о конфликте. Никакие извинения им уже были не нужны. А раз не так важно, раз не дождались, так зачем, спрашивал себя Ошитсунэ, вообще было подходить?

— Больше так не делай. Никогда.

— Это и моё тело, Волчонок. Имею полное право.

Тесс остановилась и показалось, что она прожжёт Ошитсунэ этим обиженным взглядом, как вонючий чёрный дым прожигал его гортань, когда он затягивался очередным самоубийственным клубком. Но такие люди, как Тесс, только так и могут. Они мечтатели, они божие одуванчики и пушинки, никчёмные неопытные волчонки, но никак не опасность. Тесс никогда не произнесёт слова, которые смогут ранить Ошитсунэ, но вот от взгляда стало не по себе. Это Пракси мог поставить его на место и даже на колени за полминуты. Но где Тесс, а где Пракси? Где Эйдан, а где Ошитсунэ? Где птицы, а где цветы?

— Хорошо, хорошо. Больше никаких самоповреждений, только прекрати думать, что этот взгляд хоть как-то может меня просверлить, умоляю тебя.

_____________________________________________________________

[1] Анвальты — человекоподобные существа, которые иногда вовсе не похожи на людей. Анвальты были бестелесны, но из-за трагедии на Йортэйле, вынуждены были покинуть материк, придать себе физическую форму и жить среди людей. У одних это вышло блестяще, другие же внушают смесь страха и смеха при одном лишь взгляде на них.

[2] Вера в Вездесущих называется в Эмиронии “Трезамикой”. Некоторые люди почитают конкретного Вездесущего и зовутся “нерушимыми”, другие же воздают почести каждому из богов и зовутся “ступающими”. Однако и те и другие зовутся трезамичными, ведь хранят веру в своём сердце и следуют Трезамике.

ГЛАВА 5. ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ ИЛИ НАОБОРОТ?

ВОЛЧОНОК

Тесс было стыдно за это странное поведение своего друга. Пусть он говорит глупости, пусть вечно травит странные совершенно непонятные шутки, и болтает о том, что ей недоступно. Пусть! Но когда Эйдан так легко делал себе больно, значит наружу нагло лез Ошитсунэ. А он всегда нарушал рамки приличий и норм поведения. Это именно он как надоеда цеплялся к проходящим людям и из-за странного поведения быстро тех пугал, хоть и был безвреден. В такие моменты досада хватала Волчонка за горло. Строгих замечаний Ошитсунэ даже не ждал, потому что Тесс не умела их делать, а на мягкие реагировал вальяжным движением кисти, мол, не до того, прекращай. Он умел отталкивать и близких, и чужих, и даже себя, но на каждого была своя тактика. Одно было ясно наверняка — отталкивать он умел куда лучше, чем смешно шутить.

За этой неприятной оболочкой притаился тот, кто от Ошитсунэ натерпелся больше остальных. И этот человек хоть ничего не знал о лесах и был другим, Тесс считала его одним из крайне тёплых людей. Ещё с первых разговоров в домике много лет назад, где она поняла, что странностям Эйдан не удивляется, а понимает их. И когда Тесс облизнула ему руку, Жучок не вытер, а начал играть следом на свету.

— Ничего, что так? — спросила она тогда, смотря на мокрый след.

— Если язык шершавый то, конечно, плохо. А если гладкий, то однозначно хорошо. У тебя — гладкий.

— Гладкий, да. Как яблочная кожура. Но я спрашивала про странности.

— Брось. Если для других это странности, а для нас нормальности, то это и не странности вовсе.

Тесс часто приглашала Эйдана к себе на чай или поднималась к нему — то на домик, то в голубую комнату. Волчонок угощала Жучка ягодами, он — предлагал ей затянуться, но в итоге каждый оставался при своём. Эйдан хорошо умел рассказывать сказки и при нём не нужно было выдавливать из себя какую-то из тем. Не нужно было принимать решения и вести себя как люди ведут себя во внешнем мире. Тесс утыкалась в шею и засыпала, обнимая что попадётся под руку и слушая какую-то из историй. С ним было спокойно и естественно, потому и поладили. Вдыхала запах его тела, самый тяжелый и резкий их тех, к которым она привыкла. Эстер пахла цветами, постоянно разными. Кейтлин — цитрусами, так, что кончик языка мокреет ещё при первом вдохе. Венди — землёй и пряностями, а Парадокс — ирисками. Но вот Эйдан… он и правда пах хитророждённым дымом, и почему-то этот запах нравился куда больше, чем от дымящей папиросы.

Сейчас Жучок не хотел объяснять свои выходки, но ценного было куда больше, чем каких-то обид за странное поведение. Всё-таки, это даже не Эйдан был тем неприятным самодовольным трескунчиком. Оттого Тесс не умела подолгу держать обиду или злиться — теплое просто перевешивало холодное и сердце возвращалось на своё место. Любые сомнения окончательно развеяло неожиданное чириканье, которое было так же удивительно услышать, как смешную шутку от Ошитсунэ. Даже не полноценное “кря”, а жалостливое “пли-и-и”. Значит, та ещё беда приключилась.

ЖУЧОК

Природу этого места искусному языку описать проще некуда — плато, что отчаянно тянется к черному солнышку и никак не может дотянуться. По краям лишь равнины и море, но чем ближе к центру, тем больше спиралей и завихрений, тем меньше прямоты. Любая улица здесь похожа на штопор, потому оставалось лишь спиралить, и спиралить по ним, пока не окажешься на одном из плато, где так же много спиралей, которые ведут ещё выше. Чтобы оказаться на самой вершине, куда они и держали путь, нужно было наспиралиться по самое не хочу, но ноги Эйдана были к этому готовы.

Дело было за малым: держать Тесс за руку и идти по длинному петляющему серпантину, где по бокам то бродяги, то знать, то торгаши какие-то, то толпы, то одиночки. Из целой кучи этой плесени никто не догадался установить ограждения, чтобы не свалиться с серпантина. Точно думали, что раз уж ты прибыл в это место и насмерть поскользнулся при подъёме, то даже в Медузятнике у таких неудачников шансов нет. Если не можешь просто подняться, куда тебе от Неизбежной Энтропии бежать?

— Ой-йой!

Тесс освободила руку и засмотрелась на одно из самых неприметных мест по пути. В углу возле треснутого камня, у одной из статуй, сидел утёнок, такой же оранжевый, как и всё здесь. Он трепыхнул крыльями и нагло крякнул, будто просил подойти.

— Потерялся, — грустно сказала Тесс.

— Не потерялся. Он тут работает, я его уже видел. Пошли, мы почти поднялись. Увидишь, как наверху красиво.

— Это же птенец. Он не умеет работать. — Тесс взяла его на руки и прислонила к груди. — Ты как сюда забрел, дурашка? Не бойся, я не обижу.

— Он не боится. Я учил утиный, он нас просит просто идти и не обращать на него внимания. — Спутница была всецело сосредоточена на птице и не слышала его. — Ладно, клади его в карман и пойдем, пожалуйста.

Птенец дёрнулся в сторону, откуда они пришли, словно хотел полететь, но не смог.

— Мама там?

— Цвинь!

— Да, она же так скучает по тебе… Ты что, убежал? Тебя похитили? Мы идём, всё хорошо.

Нет. Это так было похоже на Волчонка, но худшее, что можно было сделать — начать спускаться обратно, когда осталось всего ничего. Эйдан не стал молчать.

— Оставь птенца, Тесс.

— Как это? Он же такой запундыхнутый, посмотри сам. — Во взгляде читалось это глупое, неуместное и слабохарактерное беспокойство.

— Нас ждут.

— Его тоже мама ждёт.

— С чего бы? — он не убирал холодных нот в интонации.

— Потому что у любого птенчика должна быть мама.

Птенец ещё раз подался вниз по спирали, и Тесс сорвалась с места.

— Не бойся, не бойся! Ты щебечи мне куда идти, хорошо? Я тебя отнесу к семье.

Тесс снова переключилась на животное и, всерьёз болтая с ним, устремилась в обратном направлении. Эйдан сжал зубы и готов был прямо сейчас вырвать этого утёнка из рук да просто швырнуть вниз с высоты. Он смотрел на него с ненавистью, на это никчёмное животное, что так не вовремя попалось на пути. Смотрел, но сдержался. Подавил разрушение, потому что оно бы привело к гарантированному концу путешествия. А Волчонок ему ещё ох как нужна была.

Если на то пошло, у него часто проскакивали мысли, что у Тесс эти облака в голове связаны с легким дымком психических отклонений. Может, это можно назвать лёгким флёром чего-то аутистичного, сомнительным складом ума, может, ещё как-то, но этот человек часто был оторван от объективной реальности. Он мог следуя за бабочкой забрести в медвежье логово и упасть три раза на ровном месте, смотря на форму облаков. Всё это со стороны звучало романтично и забавно, но настоящую странность поймут только те, кто с ней сталкивался. В самые важные моменты Волчонок была склонна делать самые легкомысленные вещи. Тут не накричишь, не переубедишь и не донесёшь — для Тесс и правда в этом утёнке сейчас была вся ценность настоящего момента. Эйдан бы сказал, что у человека явные беды с головой, если сам бы не занимал первое место в этой сомнительной номинации.

Нужно было постепенно сближаться. Он и так оттолкнул её своей руганью до этого, потому сейчас стоило помягче, без резких действий. Эйдан стерпит. Стерпит, никуда не денется.

— К морю? — он побежал следом, бросая вопрос своей напарнице.

— К морю идём? — Волчонок понимала животных, неоднозначные символы и кряканья часто лучше людей, потому в таких вопросах не было ничего непривычного. — Да, щебечет, что к морю.

— Глупая ты уточка. Ходим из-за тебя как полоумные то вверх по спирали, то вниз.

— Оу, не переживай только, очень прошу. Мы просто на секундочку расспиралимся, отнесём его в безопасное место, а потом заспиралимся обратно, я тебе обещаю.

— Само собой, — он изо всех сил старался сдерживать тембр голоса и не выдать раздражение. — Но что у нас вообще на пути делала клятая утка?

— Правда же удивительно? Как кита в пустыне найти. Там есть оазисы, конечно, но, наверное, даже там нет китёнышей. Может, разве что призрачный, как мираж. Я… Я совсем не сильна в пустынях, не знаю.

Они вышли на рыночную площадь, и пернатый сразу потянулся к причалу, с которого они пришли.

— Не думала просто всучить его какому-то из торгашей?

Щебет заглушал любые слова и именно он вёл Волчонка вперед.

— Говорит, что не хочет. А вот и пристань уже, видишь?

Бестолковая птица начала брыкаться, как только они приблизились к воде. Так ей хотелось вырваться из рук, так норовила она коснуться земли, что Тесс аж ойкнула. Только животное оказалось на земле, как принялось мельтешить между ног спасительницы и тереться о них. Это продолжалось не больше десяти секунд, после чего она крякнула, а после побежала в сторону густой желеобразной воды.

И эта драная утка, сколько всего Эйдан знал, видел и понимал в этой жизни, смогла таки его удивить. Она прыгнула в медузообразную вязкую воду, полностью окунулась и… полетела вниз. Полетела так, словно по ту сторону было небо, а не желе. Утка быстро отдалялась, но эти три-четыре секунды, которые она совершенно свободно рассекала просторами желе, врезались в голову похлеще всего прочего.

— Так… может это была медуза, а не уточка? — ойкнула Тесс.

— Совершенно точно эта была утка.

— Но утята разве летают в океане из желе? Они по небу-то так себе летают, а тут… Может, тут утки как рыбы? Им кажется, что они летят по небу, но на самом деле они плавают в океане? И вообще, она полетела или поплыла?

— Да хоть утонула. Пусть её там даже зажарят и сожрут — мы об этом никогда не узнаем. А теперь возвращаемся — почётным гостям не принято опаздывать.

* * *

Они вернулись туда, откуда пришли. Эйдан шел первым, чтобы, если какое ещё чудо попадется им на пути, быстренько отпихнуть его в сторону ногой или сунуть в карман. Потому что дурная голова Тесс не даст им спокойствия: если попадется богомол, она станет искать дерево или траву, если располовиненный извивающийся червь, она будет пытаться заполовинить его пока тот не умрет. Но в этот раз повезло по-крупному — на пути не попалось ни одного страдальца, которого нужно было спасать. Из минусов — плато с десятком спиралей вверх, на которое они поднялись, оказалось поразнообразнее — было чему зацепить внимание.

— Смотри, тут вишня, — она подошла к одиноко стоящему дереву.

— Ага.

— Видишь? — пальцы её аккуратно коснулись плодов. — Птицы погрызли. Значит, тут есть не только утки? Утки бы не достали.

Когда Волчонку что-то было интересно, она общалась скорее с собой, размышляя вслух. Взгляд всегда был внимательно прикован к объекту любопытства, а голос становился зачарованным. Отвечай, не отвечай — изменится только ответ Тесс, но не её поведение.

— Может, это они взлетели и погрызли.

— Нет, вишню уточки не едят. А ещё, она же созревшая. Значит, в Медузятнике сейчас поздняя весна? Такое может быть?

Спросить любого здравомыслящего — каждый бы ответил, что их окружало оранжевое странное месиво, со специфической архитектурой, но без привычной природы. О временах года, небе, космосе, нормальном море и полях здесь речи и не шло.

— Наверное, и правда конец весны. Значит, скоро голубика должна цвести.

— Значит, должна. Насмотрелась?

— Да.

Они двинулись дальше и понадобилось с минут десять, чтобы оказаться на самом высоком плато из всех, что тут были. Ноги изрядно ныли, но оно того совершенно точно стоило.

— Опа. Наша остановочка.

Они остановились перед дворцом в виде громадного кокона, точно как у насекомых, но многоэтажного и весьма, весьма густонаселённого. Вот оно — самое высокое место на всём ярусе и первая ключевая цель их путешествия. Здесь правила лишь одна династия, которая имела немалый вес во всём Медузятнике. Эйдан досконально зазубрил знания об этой династии и как же хорошо, что явился сюда не как чужак или проходимец.

На входе во дворец стояло множество вооружённых стражей. На вид они были точно неуклюжие гусеницы в человеческий рост, сквозь плоть которых проростали крылья бабочек. Эти гусеницы-переростки, которые умудрились протиснуться в мощные доспехи, отрастить широкие пёстрые крылья и длинные усики, повернулись в сторону гостей. Удивляться было ни к чему, ведь скорее это они с Тесс были диковинкой для местных, нежели наоборот.

Внутри взыграло предвкушение. Эйдан прекрасно знал, что широкая лестница Коконодворца — роскошь, на которую не каждому позволено ступить. Но они с Тесс сегодня в числе элит, а значит — никакой неуместной любезности. Хотелось глупостей просто потому, что можно было себе позволить.

— Братцы, ребятки, ребятишки, а нам наверх нужно, — заговорил Эйдан с парой стражей, которые находились ближе всего. — Нас ждут.

— Ждут, говорите?

— Ждут, как никого не ждали. Скажите, что Ош из Тсуны наконец прибыл и просит аудиенции.

— Документ?

— Матриарх сказала просто назвать своё имя. Этого будет достаточно.

— Не пойдёт.

— Я здесь из-за её… проблемы. Поэтому ещё как пойдёт.

— А ну полети, узнай, шанге-ронге, — тут же сказал один бугай другому, — скажи, что уважаемые Вошь и Тсуне просят аудиенции.

— Нет-нет, Ош, — поправил гость, — из Тсуны. Это крохотный остров на юге. Так и скажите, иначе не поймут.

— Господин Ош из Тсуны и… — страж вежливо указал рукой на Тесс, но представиться та не успела.

— Итсуне, — встрял парень. — Она со мной.

— Просто скажи, — распорядился главный страж, — что господа Ош и Итсуне из Тсуны…

— Она не из Тсуны. Она родилась в Ошитсуме. Селение на севере.

— На севере чего?

— Да просто на севере. Там никто особо не уточнял, так бывает.

— По порядку, шанге-ронге, — растеряно бросила гусеница, но это только больше раззадорило.

— Прошу простить. Запоминайте: Ош из Тсуны и Итсуне с Ошитсумы просят аудиенции. Срочно.

Стражи переглянулись и один из них направился ко входу во дворец, пока второй остался снаружи.

Казалось, его ждала долгая дорога по лестнице, но несколько пар крыльев на спине оказались на удивление грузоподъёмными. Невысоко, но страж умудрился полететь над землёй.

— А пока прошу вас отойти в зону ожидания. Вас позовут.

ВОЛЧОНОК

Зона ожидания здесь оказалась неказистой и находилась даже не в самом дворце. Не было ни пряников, ни чая, ни даже обыкновенной воды. Эйдану было плевать на это — он уселся на здоровенный мягкий блок из пенопласта и закинул ноги на точно такой же стол. Только Жучок достал пачку из кармана, как к ним подошёл гвардеец и лязгнул доспехами, чтобы привлечь внимание.

— Это у вас курево?

— Точняк. Оно-родимое.

Руки Эйдана замерли. Тесс видела, как его взгляд опасливо проскользил вверх, скрестившись со взглядом подошедшего.

— А у вас не будет лишней? Одной, может, трёх или максимум пяти. О большем не прошу.

— Да если бы, — Жучок раздосадовано поджал губы и открыл пачку — там лежала последняя. — Одна осталась. Было бы две — отдал бы обе, но лишаться последний — малость перебор.

— Понимаю. Я как-то попробовал разок, так до сих пор жду, чтоб кого-то с куревом сюда занесло, — посетовал местный. — Но последняя есть последняя.

Эйдан устало кивнул. Стражник же решил не терять время и вернулся на пост. Только после этого Тесс села на табуретку из пенопласта рядом. Ей всё казалось, что не так уж хотелось Эйдану раскуривать свою сигарету: он без предвкушения поглядел на неё, выждал несколько секунд и закрыл коробок с какой-то надеждой, что ли.

— Что такое? Жалеешь, что не поделился сигаретой, да?

— Нет, Волчонок. Не жалею. Просто задал пачке вопрос и получил на него ответ.

И только после Эйдан достал своё сокровище из пачки. В глаза бросились чёрные неровные буквы, написанные на жёлтой бумаге вдоль всей сигареты.

— А у тебя… Эй, у тебя что, сигарета с автографом? Особенная какая-то?

— Нет. Нет, не сказать, что особенная. Очередная.

Венди учила, что Ошитсунэ часто выдаёт себя. Он зачастую говорит витиевато, но когда пытается не выдать себя, речь становится сладкой и искусственно доброй. Суть была в повадках, поведении и даже речи. “Папироска, наивная душа. Не сигарета”, — ответил бы сейчас Ошитсунэ, цепляясь за мелочи и оттягивая момент. Предложениями бы он увёл разговор в сторону, сокрыв то, ради чего прозвучал вопрос.

Когда одни гадают кто там, за штурвалом жучьего сознания, другие смотрят на взгляд и вслушиваются в голос. Но Тесс не умела читать собеседника, зреть в корень и улавливать тонкости. Ей лучше, чтобы такие вещи говорили напрямую. Сейчас был редкий случай, когда Тесс интуитивно показалось, что Эйдан вынырнул обратно. Именно он сейчас был рядом с ней, а не его гадкая вторая сторона.

Собеседник протянул ей дымящуюся сигарету и, пока первая буква ещё не сгорела, показал надпись.

— Шиворот-навыворот?

— Да. Я как-то пришёл к выводу, что Ошитсунэ нельзя доверять все решения подряд. И себе нельзя. Вот предстоит тебе… — он затянулся и закачал головой. — Не знаю… ну, допустим…

— Оседлать овцу.

— Да, оседлать овцу. Предстоит тебе оседлать овцу, и ты не знаешь, довериться себе и тихонько подкрасться, или послушать Ошитсунэ и идти в лоб. Две разные точки зрения, в целом. Что тогда делать?

— Подкинуть монетку.

— Монетку кидают трусы или хитрецы. Там можно кинуть так, что выпадет как нужно тебе. Уж я-то знаю.

— О! Искать ответ в звёздах? У друзей спрашивать? Прятать себя в диско?

— Нет уж. На первых мне глубоко плевать, на вторых слишком не плевать, чтобы все карты на стол выкладывать. А диско — это особые случаи. Это не решение ситуации.

— Тогда как же?

Эйдан кинул в руки Тесс пачку, которая без сомнений была сделана вручную. Никаких штампов, эмблем, строгих шрифтов или красивого дизайна. Просто белая пачка с твёрдой крышкой и надписью на каждой из шести сторон. На торцах были слова “неизбежное” и “необходимое”, сверху и снизу — “благо” и “наказание”, а спереди и сзади пачки — “незнание” и “знание”.

Над этими шестью словами Жучок, видать, много думал. Здесь откуда хочешь, оттуда и читай, где хочешь — там и ставь тире. У Тесс вышло три варианта, до того, как Эйдан продолжил. Самым понятным из них показался вариант: “Знание — неизбежное наказание”. У него же самого, наверняка, этих вариаций было куда больше.

— Я обратился к Ошитсунэ и он даже не обиделся на то, что я не готов ему доверять. Решил помочь мне и сделал идеальные папиросы. Такие, вкуснее которых я просто не могу представить. Сделал он тысячу, если не две. И все они не только о вкусе, а о конкретном решении. О том, что к овце всё же нужно подкрадываться, а не бежать сломя голову, пытаясь оседлать. Каждую из них я подписал словами “шиворот-навыворот”.

— Аверс, значит. Одна из вероятностей.

— Да, именно. Догадываешься, что случилось потом?

— Ошитсунэ создал столько же других папирос, но с призывом бросаться на овцу, а не красться?

— Блестяще, солнышко. Противоположный смысл. И вкус совсем другой. У “шиворота-навыворота” вкус поначалу такой, что я едва сдерживаю тошноту. Но последние два-три затяга — то, что меня почти до слёз доводит. Настолько мне они нравятся, понимаешь? А вторые — наоборот. Начинаем за здравие, практически растворяемся в эйфории, но заканчиваем рвотными позывами.

— Лучше бы ты дышал маслами, а не этим. Или сортами чая.

— И как тогда мне принимать важные решения? У меня такое работает только с папиросами. Или ты знаешь, как с чаем провернуть подобное?

— Ну… Чай, он не о том. Совсем не о решениях.

— Значит не знаешь, увы, — словно не ожидая другого ответа, заключил Эйдан. — Но ничего. Незнание — это неизбежное благо, понимаешь? Но суть в другом — в удобстве. Я открываю пачку, а там пятьдесят на пятьдесят, либо с одной надписью, либо с другой. Но всегда одна. У меня ещё никому не удалось из-под носа последнюю папироску свистнуть. И пока эту не докурю, следующая не появится, понимаешь? Он, этот Ошитсунэ, сделал как я и хотел — помог не просто узнать результат, а и принять его. Когда я выкуриваю папиросу, я принимаю результат, который мне выпал. Это процесс, которого с монеткой просто не произойдёт. За эти пару минут, пока льёт дым, я принимаю решение сердцем, я… я…

Тесс отвлеклась от пачки и увидела, что глаза Жучка стали мокрыми. Он улыбался и делал последние затяги. Может выбор, выпавший ему из пачки, и не понравился, но вкусом Эйдан наслаждался вовсю.

— Что ты загадал?

— Спросил, всё ли во дворце пройдёт гладко, и надеялся, что шиворот не выпадет. Увы.

Они не продолжили разговор, потому как почти сразу после этого их позвали. Всё тот же страж, который клянчил курево, подтвердил, что всё в порядке и можно подниматься. Перед тем, как они встали, Тесс приоткрыла бездонную пачку — там появилась новая сигарета. Ещё не сбылось завещание прошлой, потому Эйдан вряд ли думал о том, чтобы искать в пачке новый ответ. Но, может завтра, может даже сегодня, Жучок откроет пачку, а там его будет ждать ответ из прошлого. Возможно, сделай он это лично, и ответ был другим, но теперь придётся принять именно тот, который вытянула для него Тесс.

— Ничего-ничего, — не возражал парень. — Главное — мне не показывай. До сих пор не знаю, зависит ли то, какая именно папироса выпадет от того, когда ты её вытянешь. Как вообще может появиться ответ, когда я ещё вопрос толком не придумал? Но пока я его не знаю — пялься сколько хочешь.

Тесс чуть отвернулась от друга и неумелым движением полностью достала единственную сигарету из пачки. На жёлтой бумаге всё тем же почерком было написано:

“Выворот-нашиворот”.

* * *

— Я отдаю штурвал обратно Ошитсунэ, хорошо? — произнёс Эйдан перед тем, как встать. — Предстоит важный разговор, а я могу и глупостей наделать.

— А от моего ответа что-то зависит?

— Волчонок… ты прости, что так. Сейчас он правда нужнее. Спасибо, хоть дал нам поболтать полноценно.

Тот поджал губы и виновато посмотрел. Они с Ошитсунэ умели подменять друг друга быстро, но редко когда последний заявлял о себе напрямую. Немного погодя появилась эта его улыбка. Раньше Тесс казалось, что просто добродушная, но Венди научила её различать такие тонкости.

— “Не подпускай близко хитрого змея, который пытается сойти за друга, — говорила она, и Тесс очень хорошо запомнила эти слова. — Но и Эйдана в вечных предрассудках и подозрениях тоже не потеряй. Смотри на мелочи и запоминай их”.

Волчонок прекрасно помнила теорию, но на практике была не такой уверенной. Вот сейчас, когда он шёл к стражу и держал руки за спиной — это ведь был Ошитсунэ, что пытался выглядеть спокойно? Словно просто осматривается и не нервничает, словно пчёлка в улье, а не хитрая журчалка, словно он — ящерка, а не лишь её отвалившийся хвост. Точно он! Ошитсунэ плохо маскировался, потому будь Тесс хищником, сразу бы отыскала кто есть кто и сцапала хитреца.

Спутник пожёвывал окурок и всего в нескольких шагах от стражей закинул руки за голову.

— Здесь нет права на ошибку, — тихонько бросил он Тесс. — Нужна харизма, понимаешь? Харизма есть. Ты главное не мешай этой харизме.

— Стоп, — взъелся страж. — Никакого курева во дворце.

— Что-что? — Уже громко, с возмущением. — Она же не дымит, что вы так, в самом деле?

— Не дымит, зато тхнёт ужасно.

Ошитсунэ понюхал окурок и сморщился.

— Запах и правда из ряда вонь, признаю.

— Значит, бросайте или прячьте.

Ошитсунэ раздраженно закатил глаза, поддел языком окурок и попросту проглотил его. Потом кашлянул разок, широко открыл рот и протянул: “А-а-а”.

— Вы… вы чего? Просто могли выбросить. Или хотя бы мне отдать, чего уж!

— Хохмите, гусенёныш достопочтенный? Моим окуркам место в пепельнице, а не в ваших вшивых карманах. Всё моё остаётся со мной. — Он холодно махнул рукой и начал идти дальше. — Разговор заканчивается прямо здесь. Ведите к матриарху.

В сопровождении второго стража они прошли через остальных гвардейцев и довольно долго брели длинными спусками и подъёмами. Ступеней, как и на входе, здесь не было, лишь гладкие спиральные дорожки. Помимо перил, картин, множества подвешенных коконов и шелковых лож особо и разглядывать было нечего. Путей здесь было столько, что не запомнишь с первого раза.

— Так, теперь дружеская просьба, Волчонок. Нужно очень с холодным видом стоять позади меня, держа руки за спиной. И лицо такое, будто ты не выспалась и сейчас живьём съешь любого, кто тебя разозлит. И постоянно, вот прямо не моргая почти, смотреть на того, кто будет сидеть напротив меня. Как будто ты — само бедствие, понимаешь?

— Дружеская просьба, говоришь?

— Она родимая.

— А разве мы с тобой такие уж друзья?

— Брось. Хватит вот этих делений на плохое и хорошее. Сейчас договоришься, и нас с тобой пустят не в королевские покои, а на фарш. — Хитрец замешкался. — Ну, в общем, кончится всё не очень. Нет, ну вообще плохо, понимаешь? То есть совсем, совсем так себе. А я прямо против такого конца. Давай, впереди твой звездный час. Есть время подготовиться.

Но Тесс и не думала готовиться к очередной глупости. Пока они шли, она словила себя на мысли, что у всех в замке к Ошитсунэ было разное отношение. Хлоя его обожала. Тесс ни с кем не делилась этой мыслью, но казалось, что с Ошитсунэ Хлое куда проще общаться, чем с Эйданом. Пракси как-то умудрился завести себе двух отдельных друзей в одном человеке, ведь с Ошитсунэ ему тоже было о чём поговорить. Даже Мия любила подолгу слушать витиеватые рассказы и отвечать на странные вопросы. Кто Ошитсунэ совсем не любил, так это Венди. Она не скрывала свою неприязнь и считала того паразитом, поселившимся в разуме хорошего человека. Ни в какое сосуществование Венди не верила, а считала, что Эйдану нужно любой ценой вытеснить заразу из головы и снова стать полноценным собой. Тесс не была столь категоричной просто потому, что не умела кого-то по-настоящему ненавидеть. За всю жизнь она ещё не встречала тех, кто вызывал бы открытую ненависть. Но к словам и мнениям близких людей Тесс волей-неволей прислушивалась, а Венди была для неё той, с кем её связывало неприкрытое некровное сестричество.

Но своего полноценного отношения к Ошитсунэ у неё до сих пор не было. Тесс была с ним холодна из-за того, что была холодна Венди. Это казалось правильным и привычным, ведь она не умела иначе. Взаимное тепло между ними не появлялось, а вот между ней и Эйданом оно не раз проскакивало. Тесс шла по коридору и всё думала о том, что её холод не настоящий. Словно из пенопласта, на котором она лишь недавно сидела.

— Всё такое гусеничное… — прошептала она Жучку, с чьего лица всё не сходила ухмылка.

Она не успела разглядеть и осознать, что стала свидетелем полноценной цивилизации, которая жила наверху Медузятника. Здесь и правда было много жителей, что озирались на них, и каждый — гусеница размером куда больше тех, какими Тесс привыкла их видеть.

— Прошу вас, — страж вырвал из потока мыслей и указал на огромную занавесь, за которой слышался шум. — Мать ждёт вас внутри.

— Лицо кирпичём, — бросил Ошитсунэ с самодовольной улыбкой, прежде чем войти. — Не то скажу, что ты ешь их мармеладных собратьев. И тогда тебе конец.

ГЛАВА 6. КОКОНОДВОРЕЦ

ВОЛЧОНОК

Хитрец только раздвинул занавески и зашёл в помещение, как тут же изменился в лице и поведении. Сейчас рядом с ней стоял скорбящий, который едва оправился после величайшей трагедии.

— Приветствую вас, мать Асеретри́н!

Дивно, но завораживающе — в середине помещения стояла самая настоящая гусеница тутового шелкопряда, облачённая в роскошные и массивные одежды. Та, кого Ошитсунэ назвал матерью Асеретрин, была больше любого человека, но ни рук, ни ног у неё не было — лишь множество коротких лапок вдоль большого тела. Гусеница находилась в стоячем положении, и лишь конец её брюшка касался пола. Глаза — чернота, просто множество больших стёклышек, так непохожих на глаза человека. Даже корона на голове и одеяния у матери всех гусениц были самыми что ни на есть королевскими и аристократическими, но привычными скорее гусеничному глазу, нежели человеческому.

Вокруг и позади неё — целая свита тех, кто был похож на стражников у входа, но куда более грозных. Мать тщательно охранялась и ждала гостей, в то время, как десятки других жителей дворца, не столь броских, сидели за большим прямоугольным столом. Что бы там ни случилось, ясно было одно — намечалось пиршество и, скорее всего, затеяно оно было в честь гостей. Мать-гусеница подняла лапки и радостно произнесла:

— Здравствуйте, мудрейший Ошитсунэ и его спутница. Ваш визит — моё спасение, моя единственная надежда и моя радость. Вы, должно быть, устали после двух десятков дней путешествия, поэтому чувствуйте себя в нашем дворце как в собственном коконе.

Ошитсунэ шагнул вперёд, встал на колено и склонил голову перед матриархом. Тесс неуверенно прошла следом и повторила за ним — мало ли, какие тут обычаи.

— Я выражаю глубочайшее сочувствие вашему горю. Но я здесь, пред вами во плоти, мать Асеретрин Яргельхат, узревшая Неизбежную Энтропию, — Ошитсунэ выпрямился и Тесс сделала то же самое. — Мы здесь, что изменить жизнь друг друга. Я явился с тем, что вы просили, как и клялся вам явиться.

Мать Асеретрин была выше своих гостей. Тесс бы никогда не подумала, что умеет читать эмоции таких существ, как гусеницы, но матриарх этого места казалась взволнованной, счастливой и в то же время… глубоко опечаленной?

— И наш клан своё обещание сдержал. Однако же прошу, давайте не начинать со столь волнительной ноты. Вопрос срочный, но мне так хочется, чтобы вы знали о чистоте нашего дружелюбия. Потому давайте сядем и отметим ваш благой визит!

Волчонок растерялась. Уж больно быстро все менялось, и ситуация с каждой минутой становилась только запутаннее. Пока Ошитсунэ и матриарх любезно разговорились, один из слуг, следуя своей логике насекомого, решил проявить гостеприимство. Он был больше похож на статную прямоходящую бабочку, нежели гусеницу, потому протянул тонкую лапку и произнёс:

— Вйи вендь тожех говоритех на йетраггех-янтэх[1]?

— Да. Это мой родной язык.

— Чуден-ндеснох. Позвольтехь я помогус сньять вам одеждух?

— А? Конечно. Спасибо, — Тесс протянула свой флайо, но столкнулась со взглядом, полным недоумения.

— А остальнох?

— Простите?

— Вы н-не будете сниматьсь всьух остальнуюх одеждух-х?

— У вас так принято? — она принялась стягивать гольф, но остановилась сразу после слов ухажера.

— Еслих не ошибаюсьхь, так принято у васх-х.

— В-вы… ошибаетесь.

Тот понял, что, вопреки своим намерениям, произнёс что-то неуместное. Гостья замешкалась и не знала, как поступать дальше. Пара секунд, наполненных неловкостью так, что аж за край переливалось.

— Я новенькихь, — откланялся слуга. — Прошунс прощениях.

— И вы извините. Просто не поняли друг друга.

— Этот бабочкавалер так акцентничает, — подумала Волчонок, пока садилась за стол. — А матриарх — нет. И даже гусеницы в доспехах нет. Интересно, почему так вышло? Вдруг я тоже для них говорю так же скомканно, как бабочкавалер для меня?

_____

[1] Йетрагге-янтэ — язык, используемый на родном для Тесс и Эйдана континенте — Эмиронии.

Когда Тесс села за стол, перед ней оказались зелёные листья вишнёвого дерева. Казалось, вот и тарелка, чтобы накладывать на неё еду, но местные дали понять, что разум насекомого и человека смотрит по-разному даже на самые простые вещи. Этот лист и был первым блюдом как для жителей дворца, так и для гостей.

Им с Ошитсунэ достались места у одного из краёв, по сторонам от матриарха. Позади них находилось огромное количество стражи: они переговаривались на гусеничном, лязгали, буквально нависали над головой, отчего чувство комфорта неприятно щекотало где-то там, внутри, откуда его не достать.

— О, нет-нет, мы шли к вам не двадцать дней. Лишь восемнадцать, за которые я успевал спать едва ли пять часов в день. Как видите, фамильная одежда на мне износилась, а моя спутница и вовсе её лишилась.Мы исколесили половину материка и оба чуть по глупости не утонули в зыбучих песках нашего мира. Но уверен, что эта встреча того стоила. Я просто понимал — нужно дойти любой ценой. Минусов во мне много, да та же зависимость от курения, понимаете? Но если я сказал, что почту визитом, значит я им почту. Меня, как видите, даже охотники за головами на причале не остановили. Хотя, поверьте, это было что-то.

— Да, это место не так безопасно, как кажется. Главное, что вы справились с напастью. Я могла встретить вас достойнее. Вот только… как вам удалось? — Матриарх слушала Ошитсунэ с интересом. — Охотники ведь опасны, а у вас даже своей стражи нет!

— Вы правы, — его слова лились как густой мёд лился на любимые оладьи Тесс. — Но лишь касательно охотников. Вот только стража у меня есть. Присмотритесь — человек-армия в одном лице.

Собеседник учтиво указал на Тесс, и от этой неожиданной новости аж дыхание перехватило. Учитывая, сколько у гусениц глаз, трудно было даже догадаться, сколько взглядов нацелились на Тесс в эту секунду. Она растерялась и укусила край листа, чтобы никого не расстраивать.

— Да. Я — Тесс.

— Вы не скромничайте, почтенная, — учтиво махнула лапками мать гусениц. — Я знаю, что обычные люди сюда никогда бы не добрались, потому могу лишь представлять, на что вы на самом деле способны.

— Тэссория, — с улыбкой и каким-то издевательским прищуром добавил Ошитсунэ, — Представляйся своим полным именем, будь любезна.

Матриарх почти сразу произнесла речь, потому у Тесс не было и шанса опровергнуть брошенные своим другом глупости. Слова матери были сильными, искренними и громкими. Она видела в своих гостях спасение, а сегодняшний день не раз назвала надеждой всей династии. Люди после торжественно сказанных слов обычно хлопали в ладоши, местные же шевелили крылышками, какого бы размера те ни были. Хоть маленькие, но они были почти у каждого в этом зале, потому синхронное порхание после сильной речи выглядело весьма завораживающе, хоть и тихо.

Все сели, шум вновь окутал помещение, а гостей спросили, почему же они не едят. Ошитсунэ так и продолжал нести несуразицу, но в этот раз она спасла их обоих. На столе было очень много разного нектара, было много зелени, плодов и даже древесной стружки, приготовленной совершенно по-разному. Как бы красиво это ни выглядело, угощения были совершенно не предназначены для человека: фрукты были не нарезаны, а раздавлены, чтобы из них вытекал сок, посуды не было как таковой, а манера приёма пищи не казалась такой уж аристократичной. И Ошитсунэ это прекрасно понимал.

— Вы мало знаете о нашей кухне, верно? Мы едим другое, совершенно другое, понимаете? У вас вот имеются бутерброды с электричеством? Особенно с острой посыпкой из тока — я таких три сразу съем. Или вакуумные яблоки, а? Кожура есть, а внутри ничего. Почему, спрашиваю вас, все так эту мякоть любят? Мы мякоть осуждаем. Вы кожуры когда-то яблочной объедались до отвала? А яйцо с эхом — вы знаете такое? Вы его хрум, а оно вам изнутри: “хрум-рум-ум”...

Он не останавливался, но матриарх почему-то его слушала. Вопрос с едой и угощениями отпал — Ошитсунэ наплёл так, что мать и не думала обижаться и воспринимать на свой счёт. Празднество продолжалось около часа, пока гусенички и бабочки по одному не начали покидать стол и выходить из помещения. Тесс это напугало, но Жучок мимолётным кивком показал, что всё хорошо. И затем, когда вышли все жители и подавляющая часть стражи, Ошитсунэ и матриарх заговорили на других тонах. Словно все это были любезности, а сейчас — настоящее взаимопонимание. Тесс молча наблюдала.

— Что же. Я увидела, что вам по-настоящему можно доверять. Приступим, если не возражаете.

— Вы принесли свою часть уговора?

— Да. Наша фамильная реликвия здесь, — двое слуг шагнули вперёд и показали большой шёлковый футляр. По размеру и форме там бы мог уместить маленький полумесяц, размером с человека. — Мы останемся один на один или…

— Нет. Тэссория останется здесь. Доверие доверием, но мне нужно чувство безопасности, как и вам. Не вижу причин оставаться наедине.

— Согласна. Да будет так.

Гусеница вежливо кивнула Волчонку, затем Жучку, а потом они уселись за роскошный стол поменьше, предназначенный для переговоров, а не трапез. Тесс стояла за спиной Эйдана, позади матриарха же находилось несколько стражников и подобие гусеницы-старика, у которого поседели даже волоски на лапках и теле. Тесс подумала, что это некто очень близкий матери-гусенице, кто-то наподобие отца или дедушки, если такие связи вообще были у насекомых.

Посреди стола находился маленький кокон с крохотной гусеничкой, которая по мановению лапки подлетела вверх. Именно такого размера Тесс и привыкла видеть этих животных.

— Не сочтите за предрассудки, но я попрошу вас проглотить этот сок. Он не позволит солгать, если вы удумаете лихое.

— Нравится ваша осторожность. Чувствуется лапа сильной правительницы.

— Поймите, я не имею права рисковать. В такой тяжёлой ситуации я бы попросила об этом и незнакомца, и того, кому слепо доверяю.

Ошитсунэ отнёсся с пониманием и какая-то неведомая сила прямо в воздухе перемолола ползучую бедолагу в сок. Жучку оставалось лишь открыть рот, чтобы глотнуть этот экстракт гусеницы. Не прошло и десяти секунд, как матриарх попросила переходить к вопросам.

— Давайте же начнём, — серьёзнее, чем сейчас, Ошитсунэ за всё их приключение не звучал. — Я сразу предупрежу, что у вас есть три вопроса на всё, мать Асеретрин. Мои знания — одна из самых ценных валют в моём мире, и являются они мне через сильный ущерб здоровью. Потому три вопроса — достаточно много, если знать, что спрашивать.

— Верно. После этого реликвия ваша. Разойдёмся, как и договаривались. А пока начнём.

От былого праздничного настроения не осталось ничего и сейчас матриарха полностью поглотили сосредоточенность и сдерживаемое волнение. Первый вопрос существо задало практически сразу, ведь подготовлен он был заранее.

— Мой потомок, он мёртв или жив?

Ошитсунэ задумался, закрыл глаза и начал что-то бормотать. Он потёр нос, чуть покачался на кресле, провёл пальцем по виску и выглядел так, словно ему чуть не по себе. Собеседница ждала, будто зная, что так и должно быть.

— Выдыхайте. Он совершенно точно не мёртв. Очень слабые, но явные признаки жизни — плоть его шевелится, а клетки не распадаются. Это здоровый плод, который очень долго спит. И невероятно хочет проснуться.

Матушка-гусеница кивнула. Одну треть своих возможностей она потратила на то, чтобы все дальнейшие вопросы имели смысл. Лапки дрожали, будто каждое слово даже самому матриарху давалось со страхом, трудом и болью.

— Как мне вылечить моего потомка и сколько у него осталось времени?

— Это два вопроса в одном. При всём уважении.

Существо за столом посмотрело на Тесс, но после перевело взгляд обратно на Ошитсунэ. Секунды напряженности. Мать признала, что проявила наглость.

— Хорошо. Как мне вылечить моего потомка?

И всё та же пауза, когда Ошитсунэ сперва чуть вертел головой, ворочился, замирал, закрывал глаза. Сперва он кряхтел, потом начинал постанывать и терпел что-то, что со стороны казалось весьма болезненным. Лишь после этого его осеняло.

— Во внешнем мире, в лесу города Чароит, есть могущественная сущность. Для смертных она носит имя Нэринэ. Вам нужно просто зайти в лес и она сама найдёт вас. Эта сущность способна забрать любое проклятие. Любую болезнь.

— Как же?! — испугалась королева. — Это не следующий вопрос, не подумайте, но… позвольте, позвольте мне уточнить. Прошу, позвольте уточнить!

— Конечно.

— В любой момент может случиться Неизбежная Глобальная Энтропия. Внешний мир в любую секунду может погибнуть. Это единственный способ спасти моего потомка? Ведь поймите, что вы не оставляете мне выбора, кроме как вернуться в мир, который обречён. Который может пропасть в любой момент, вы это понимаете? В любой момент!

— Матриарх… — Ошитсунэ сейчас тщательно балансировал между дружелюбием и хладнокровностью. — Способ, который я назвал — не единственный. Но самый действенный, в этом вы можете быть точно уверены. Знаю, что вы думаете, ведь я так же опасаюсь Неизбежной Энтропии. Вот только вам всё же придётся рискнуть ради того, кто способен спасти целый род Яргельхат. Хотите вы или нет, но вам придётся отправиться в экспедицию и надеяться, что хаос не поглотит вас, пока вы вдали от дворца. Иной путь гарантированно потребует вашей жизни и не останется даже шанса, что ваш потомок хоть когда-то вас увидит. В этом мы друг друга поняли?

Матриарх нехотя кивнула и извинилась. Она принялась думать над последним вопросом. Чёрные стёклышки-глаза не двигались и если бы не шевеление маленькими лапками, Тесс бы подумала, что с королевой творится что-то неладное.

— У меня получится спасти его, если я сделаю всё возможное? Если сделаю всё, что только смогу, если нисколько не буду жалеть себя, у моего потомка ещё будет шанс?

— Это простой вопрос, но, думаю, вам важно услышать его именно от того, кто знает истину, — тут же ответил Ошитсунэ.

Эти секунды тянулись даже для Тесс. Почему-то хотелось узнать правду о чьей-то совершенно неведомой ей судьбе. Только Ошитсунэ снова заговорил, как самой Тесс стало легче, словно речь шла о её потомке.

— Да, вы сможете. Да, шанс его спасти высок и у вас получится, даже если вы будете немного мешкать. Но лишь немного — не советую шутить со временем и судьбой.

— Спасибо вам. Я соберу экспедицию и лично отправлюсь в лес Чароита, пока ещё не поздно. И тогда всё обязательно получится. Тогда мой малыш будет жить, так?

Ошитсунэ кивнул. Существо выпрямилось, склонило голову и глубоко вдохнуло, словно начало молиться. Затем прозвучал высокий звук и двое носильщиков позади вышли вперёд — посреди стола оказался большой футляр. Ошитсунэ заполучил-таки этот странный полумесяц.

Послышался трескучий звук. Футляр приоткрылся, а Жучок заглянул туда лишь одним глазком — из-за ракурса и расстояния Тесс не могла сказать наверняка что там лежит.

— Всё как и договаривались. Спасибо, что держите слово, мать Асеретрин.

— Это вам спасибо, мудрейший Ошитсунэ. Я просто не знала, что делать, но вы подарили мне надежду, когда весь мир от меня отвернулся. Вы спасли всю династию.

Тесс с три раза поклонилась, прежде чем они покинули помещение. Матриарх проявила эмоцию, которую Тесс сочла за улыбку. Если так, то эта улыбка отчего-то предназначалась именно ей — молчаливой и скованной гостье, которая за всё время ни слова не проронила. Странное вышло прощание, но оттого не менее теплое.

* * *

Им не раз предложили остаться отдохнуть, но Эйдан говорил о судьбе близкого человека и недостатке времени. Когда они вышли из покоев, Ошитсунэ выглядел серьёзным и даже мрачным. Тесс скользнула взглядом на картины, потом на гусенично-бабочные затылки провожавших их страж, а затем искоса на своего спутника. На его лице была сдерживаемая улыбка, такая, какой Эйдан бы никогда не смог улыбнуться. Он шёл сдержанно, но позволил торжеству отразиться на лице. Гусеницам было не видать, но Тесс повезло заметить эту усмешку. И чем ближе они приближались к выходу, тем меньше эта улыбка пряталась, тем громче кричала, что её хозяин обманул всех в комнате, как простофиль. В его руках было желаемое, а в лапках тех, от кого они уходили, не осталось ничего.

— Легко было? — спросила Тесс, и ей стало не по себе от предстоящего ответа.

— Легчайше, Волчонок. Вот так.

Ошитсунэ нырнул пальцами ей в карман, достал мармеладную гусеничку и бросил себе в рот. Пока он ухмылялся и жевал мармелад, Тесс вмиг окутал страх и странное чувство, будто кто-то посолил рану внутри. Хотела заесть его лакомством из кармана, но поняла, что даже любимая сладость не лезет в горло.

— Сейчас покажу тебе трюк один, когда лодка по волнам ходуном идёт. Нужно правильно раскачиваться. Ты любишь крутые трюки, а?

Почему-то разыгралась фантазия. Тесс думала не о том, что её друг пошёл на обман, не о том, что без спросу лез в её карманы, а о маленькой безызвестной истории. Они выйдут из этого места и уплывут по своим делам — так оно вот-вот и произойдёт. Будут пререкаться или молчать, не важно. А жизнь какой-то там гусеницы прервётся. И многим будет ровным счётом наплевать на её имя, то, чем она могла бы жить, насколько хотела найти спасение и насколько боялась умирать. Как бы ни старалась её мать, никакого спасения для своего потомка она не найдёт. И любая трагедия окажется не такой страшной, если не знать самой истории. Просто где-то на подкорке будет крутиться мысль: “Где-то там умрёт какая-то там юная гусеница”. Но рано или поздно эта мысль выпорхнет из головы у всех, кроме её семьи. Ведь на самом деле не было никого, кто мог бы вылечить потомка. Но разве это так важно? Разве это важно хоть сколько-то?

Зато Ошитсунэ дойдёт до своей странной и секретной цели. Скажет, что ускорил неизбежное или бросит, что если бы он этого не сделал, то обязательно бы сделал кто-то ещё. Что у гусеницы изначально не было шансов и он просто воспользовался. И ни к какой смерти он не причастен даже косвенно. Это, ровным счётом, даже не трагедия, ведь умер не человек, а просто гусеница.

Вот только закралось это солёное, болезненное “почему?”, что расплылось внутри. Шаг за шагом, а Тесс спрашивала себя, почему незнакомое и далёкое от них существо заслуживало того, чтобы стать обречённым. Этот вопрос перевесил все другие ответы и аргументы. Волчонок решила, что никто не должен прощаться с заветным раньше времени. Лишь когда гусеница всё своими лапками разрушит — тогда пусть и прощается с жизнью. Пусть жалеет, когда упустит все шансы, которые у неё были. Но не раньше.

— Наверное, мы всё-таки не подружимся, Ошитсунэ. Наверное, нет.

Тот не успел задать встречный вопрос, как Тесс побежала назад. Жучок понял всё сразу, лишь бросил раздражённое “не вздумай” и метнулся за ней. Ещё секунда-другая, и он бы схватил её за руку, но Тесс тут же применила свой аромат. Движения Эйдана замедлились, реакция притупилась и он просто плавно двигался за ней по подъёму вверх. Гусеницы-стражи обернулись и Тесс ограничилась одной лишь фразой, чтобы те помогли, а не мешали.

— Забыла! Забыла сказать!

Сейчас Тесс бежала впереди всех и не на шутку волновалась, как же рассказать матриарху о случившемся. Волновали не последствия, не какой-то там гнев и обида, а разговор по душам.

— Ох, я просто… понимаете, я просто вам искренне верила, — ответила бы матриарх, с досадой наклонив свою голову вниз. — Зачем же вы мне соврали? Я ведь просто хочу спасти того, кто мне дорог.

И вот спроси мать-гусеница о таком, Тесс скорее всего провалится сквозь землю. К искренности она была не готова, когда на ней незаслуженно висело клеймо лгуньи. Она ведь должна была знать, с кем заявляться сюда.

Уже перед занавесью путь Тесс перегородили двое элитных стражников, но аромат не оставил им шанса и Волчонок легко проскользнула меж них. Сейчас взгляд был устремлён только на матриарха. Другие гусеницы обратили на вошедшую внимание, и на пару секунд в помещении повисла опасная и гнетущая пауза.

— Почему ты вернулась сюда?

— Простите, почитаемая мать. Я вернулась сказать, что мой друг немного вас обманул. Не со зла, но он солгал вам.

— Обманул? В чём именно обманул? — матриарх насторожилась и выпрямилась, став выше. Вся её свита последовала примеру хозяйки и устремила взгляд на Тесс.

— Мне кажется, что вообще во всём, — грустно заключила Тесс. — Во всём, в чём только можно обмануть. Но вы только не расстраивайтесь, пожалуйста. Хорошо?

ГЛАВА 7. …---... …---... …---...

ЖУЧОК

Волчонок выделялась среди других людей, и чем дольше с ней общаешься, тем сильнее эта её волчистость бросается в глаза. Дикое и странное она в себе не скрывала и не подавляла, поэтому оставалось лишь привыкать.

Она часто ходила на цыпочках, держа руки за спиной, но стоило остановиться, как начинала покачиваться с носков на пятки и обратно. К неприятным людям она вовсе не прикасалась, а близких любила легонько кусать, чтобы выразить свою симпатию в полной мере. Она хорошо чувствовала запахи, а зрение у неё было хоть сам вожак завидуй. Не повезло ей только с внимательностью, которая оказалась недоразвитой и дефектной. Когда приближалась опасность — Тесс любовалась облаками, но иной раз могла почуять угрозу там, где о её существовании даже подумать не могли. Было в ней что-то хаотичное и странное, из-за чего понимаешь, что человек этот — не самый типичный представитель своего вида. И сейчас Эйдана как никогда эти странности раздражали: каждый рассеянный взгляд, каждое покачивание вперёд-назад, каждый глупый вопрос и никчёмный поступок.

Эйдан не делал ставку, что она его настолько блестяще прочитает, а уж тем более побежит обратно. Не было ставки ни на такой неуместный укол совести, который обречёт их обоих, ни на план Б. Сейчас мысли крутились лишь вокруг сожалений. Возьми он с собой не бестолковую Тесс, а хоть кирпич или камушек, назови его любым именем, проблем было бы меньше, чем появилось сейчас. Намёки и победоносные заигрывания с Тесс оказались равнозначны самосожжению, и это был единственный просчёт в блестящем и идеальном плане.

Жаль, что Волчонок оказался бесполезным и ненадёжным. Жаль, что её пустая голова не понимала всех последствий. Что она вот-вот разрушит то, что Эйдан выстраивал много дней. Жаль, что это Тесс обрекла замок и этой своей совестью самолично перерезала глотку каждому и тех, кем они оба дорожили.

Когда аромат напарницы ослаб, Эйдан бежал наверх и всерьёз думал, что если и сбегать, то сейчас. Прыжок в Невесть и будь что будет, главное — трофей у него. И чем ближе к матриарху, тем навязчивее становились мысли, будто ответ нашептывали стены и пол. Если воспринять Тесс как жертву ради всеобщего блага, то не такая уж и страшная картина вырисовывалась.

Но Жучок не решился на побег. Он вбежал в зал за своей подругой, но даже слова бросить не успел. На него навалились с такой силой, что сопротивляться получилось только первые две секунды. До смеха странно, сколько же мощи было в этих мерзких склизких неказистых существах.

Эйдана уложили прямо спиной на стол. Пока он лежал на столе и пытался пнуть ногой чью-то тупую морду, Тесс рассказала матриарху всё как на духу. После мамаша-гусеница склонилась над беззащитным пленником и выглядела её морда жутко как никогда.

— Я ведь лично впихнула в твою глотку сок правды. Ты не мог солгать. Такого просто не бывает. Это неслыханно. Как ты сумел меня провести?

— Я просто подготовился как следует, — прохрипел Эйдан и выкашлял на язык окурок, который глотнул ещё на входе в Коконодворец.— Мой рот — пепельница с двойным дном, понимаете? Думаете, я бы явился сюда неподготовленным?

Она не верила настолько, что хотелось торжественно расхохотаться. Облапошить её величество тоже нужно уметь.

— Что же… хитрый приём вышел. Низкий. Позорный. И хитрый. Но я правительница гостеприимная. И я настаиваю, чтобы мой гость наелся досыта.

Откуда ни возьмись, перед лицом появилось с пять маленьких гусениц. Гады взяли ни в чём неповинных бедолаг и прямо в воздухе перемололи их на сок.

— Что с совестью, шелкопрядные наши? Взяли безобидное существо, явно без крови на лапках или тёмной предыстории, не переростка, как все вокруг, а кроху со своей невинной судьбой. — Всё это рвалось наружу, но едва оставалось внутри. — Взяли и перетёрли гусеничку в труху. Когда уколы совести ждать? Или это не-совсем-убийство не-совсем-себеподобных? Вот так грязь. Вот это лицемерие. Вот это анекдот!

Недавно пушистые, гусеницы стали свежевыжатыми. Бейся хоть ногами, хоть чем колотись о стол, вырваться не получалось. Длиннотелые решили лечить Эйдана незнакомыми методами и залили жижу прямо ему в рот силой. Стало тепло и вязко — не более того.

Эйдан лежал спиной на столе, загусениченный по рукам и ногам. Даже шею сдавило так, что в голову пришла блистательная мысль — душить людей нужно гусеничками, а не удавками и петлями. То ли это какой-то особенный вид, то ли мышц в этих гусеницах столько, что аж бабочки в животе, но из-под такого никак не выбраться. Приходилось прилагать усилия, чтобы не захлебнуться своей сладкой слюной и бросить фразочку-другую.

— Ну х-хватит вам… Не видите, что ли? Что до… слёз меня довели? — И правда, по вискам текли слёзы. — Ослабьте, скха…! Скажу....

Немыслимо. Какими же эти гусеницы оказались мягкотелыми — и правда перестали душить. Ему дали шанс выговориться — нельзя было упустить такую роскошь. Хвататься, хвататься что есть силы, пока лёгкие не отказали! Ставка высока, каждое слово должно быть взвешено и выверено. Не дай Вездесущие сыграть в ящик и упустить возможность.

— В общем, заходят… — он прокашлялся, а потом начал тараторить. — Заходят в таверну волчонок и слонёнок. Повар спрашивает кто что будет заказыватхь-хь-ь!

Никто не хотел слушать его шутки. Даже половины анекдота рассказать не дали — гусеницам было не до того. Где-то внутри Эйдан пожалел о том, что перегнул палку. Так бы хоть отпустили, а сейчас ни конечностями, ни даже головой двинуть.

— Ответы, которые ты нам дал, оказались ложью?

— Все, кроме первого.

Откровенно. Он аж сам удивился, откуда набрался такой смелости. Даже выкрутиться не пытался. Быстро же работал этот клятый гусеничный сок. С таким не поюлишь и не обманешь. — Хотите честно? Выложить вам всю правду, так что ли? Нет никакого яйца с эхом! И хлеба с электричеством ник-т-тхх…

Шею сдавила чья-то хватка, а терпение матриарха лопнуло. Каждый стражник достал из-за спины тонкий шип и занёс оружие вверх.

— Убейте его.

Но неприметный пустоголовый человек и его аромат оказались быстрее шипов и уж тем более скованных слов. Теперь шипы двигались так, что точно бы не пробили кожу.

— Нет! Никаких убийств! — крикнула Тесс, и Эйдан увидел, как головы обернулись на неё. — Немедленно прекратите это безумие!

— Если ты станешь на пути у династии Яргельхат — будешь следующей, — возразила мать-гусеница.

— И тогда вы навсегда потеряете возможность спасти своего потомка. А я этого не хочу. Убив нас, вы не получите ответов на вопросы, — они с Тесс пересеклись взглядами. — Дайте мне поговорить с ним. Угрозами вы к нему не достучитесь.

Оружия были наготове, но Матриарх не возразила. Её настроение было на грани, и расскажи Эйдан шутку до конца, точно бы похоронил и себя, и Тесс. Та принялась медленно приближаться к нему, осматриваясь по сторонам, словно проверяя, не проткнёт ли её кто. Гусеница-мать осталась на своём месте, но её голова была уже не так близка к лицу Эйдана.

— Он не уйдёт отсюда, — холодно пообещала матриарх. — Это я обещаю. Я не отпущу лжеца, который оставил меня ни с чем.

— Он был вашим последним шансом, так ведь?

— Был.

— Тогда я могу представить ваши чувства. Но отчаиваться не нужно, прошу вас. Просто всем нужен подход. Каждому свой, понимаете?

Тесс нельзя было доверять в вопросах авантюр и внезапных идей. Танцевать ему босиком на обугленных костях, если Тесс когда-то хватит смелости всех окутать ароматом, забрать футляр и сбежать через окно, оставив гусениц с носом. Вместо этого она лишь снова с подобострастием обратилась к владычице и попросила подойти.

Волчонок остановилась у изголовья Эйдана и коснулась висков. Не хотелось больше изворачиваться, ёрничать перед монархом и отвечать колкостями. Ошитсунэ мог бы быть таким же острым, как шипы этих гусениц. Мог бы. Самая колкая из всех оболочек, что можно встретить. Вот только где же в этой ситуации он, сам Эйдан? Не может ведь водиться пустота за такой цветастой и колючей обёрткой. Так ведь?

— Милый мой Эйдан, ты слышишь меня?

— Слышу, — сейчас он обращал внимание не на скованность, а на приятный и тихий голос Тесс.

— Извини меня, пожалуйста. Я не могла не вернуться сюда. Но я не хочу, чтобы тебе из-за этого было грустно.

— Справлюсь. Всегда же справляюсь.

— Тебе страшно?

Хотелось заорать от того, насколько сильно. Все эти шутки, колкости и глупости лились не через владение ситуацией, а через полное отчаяние. Кто-то внутри проскребался наружу и хотел ответить честно, но его тень сидела и травила совершенно неуместный и опасный для жизни абсурд. Сложно было сказать, кто сейчас говорил с Тесс — то ли человечный Ошитсунэ, то ли бесчеловечный Эйдан.

— Мне страшно. Более чем.

— Я успокою тебя. Ты не умрёшь, правда-правда. Но скажи, ради меня ты сможешь ответить на вопросы мамы-гусенички без шуток и глупостей? Мне это очень важно. Пожалуйста.

И в этот момент всё в сплошной ком. Планы, хитрости и шутки — всё это в ком, а потом толчком с обрыва. Особенно последнее — его подонский юмор. Сейчас не отшутиться и не отделаться от навязчивой мысли, что зря он с собой взял именно Тесс. Глупо было тащиться с ручным солнышком так далеко от здравого смысла. Она наивная, она слепая и не понимает шуток. Но она искренняя настолько, что не мог, просто не мог он уколоть её за то, что Тесс — это Тесс. Он ещё давно знал, на что идёт, и принял её такой, какая она есть.

— Послушай мой анекдот, пожалуйста. Настолько навязчивая мысль его рассказать, что голова сейчас лопнет.

— Хорошо. Ты знаешь, я плохо их понимаю, но я слушаю.

— Итак, — пока по виску катилась вода, Эйдан не отрывал взгляда от двух лазурных лепестков перед собой, что смотрели на него так пристально. — Заходят в таверну слонёнок и волчонок. Повар спрашивает их кто что будет заказывать.

Слонёнок говорит: — Знаете, я голодный как волк.

Трактирщик: — Волчонок, а ты сильно голодный?

Волчонок: — Я голодный настолько, что целого слона бы сейчас сожрал.

Трактирщик смотрит на слонёнка, грустно кивает и говорит:

— Ну… попотеть нам с тобой, конечно, придётся…

Она была не из юморных. С самого начала знал, что не поймёт, как и все здесь. Но Тесс выслушала и этого сейчас хватало. Странная зацикленность в голове спала, только он выговорился.

— Слонёнка съели. Но это совсем не смешная шутка.

— Зато сам придумал… Ладно. Теперь я на всё отвечу, как и обещал. Но пусть они сперва меня отпустят. Я не животное, как они. Буду разговаривать только как человек.

Тесс кивнула королеве и вскоре ничего не давило на его конечности. Матриарх задала вопрос, от ответа на который зависела безопасность и Эйдана, и Тесс.

— Теперь говори мне правду, ничтожество. Ты можешь спасти моего отпрыска или нет?

Его отпустили и можно было вволю откашляться. Эйдан упал на колени и давился кашлем так, словно хотел выкашлять лёгкие вместе с мокротой. Гадость внутри заставляла говорить все как есть. На него было нацелено множество шипов, и Эйдан знал наверняка — кольнёт его хоть одна, и он больше ни одной шутки никогда не выдаст.

— Эй, по-людски решаем вопросы, понятно? По-людски.

Матриарх тут же отдала приказ и все опустили свои оружия.

— Я даю тебе минуту, чтобы ты спас свою жизнь.

— C головой. Слушайте меня внимательно — то, что я скажу, знает не так много живых существ.— Эйдан жадно принялся хватать ртом воздух и тараторить, бросая взгляд то на монарха, то на других гусениц. — Я ищу одну реликвию. Вещица такая, значит, что выглядит как обоюдоострая платиновая игла. Она даже называется так, потому что это самая что ни на есть игла из платины с двумя острыми сторонами. Никаких подвохов, клянусь. Ради этой иглы я сюда и сунулся, а у вас в футляре именно то, что помогло бы мне её заполучить. Иголка эта, хотите верьте, хотите нет, что-то из разряда мифическо-небывалого, если не знать, где её искать.

Тесс его торопила жестами. На её лице застыло волнение, но ещё попробуй разобрать, что она там хотела донести. Крутила пальцами, махала руками, словно играла с ним в шарады, а когда осталось меньше полуминуты, Тесс не сдержалась:

— Суть, Эйдан! В чём суть? У тебя совсем мало секунд!

— Суть! — он опомнился и смотрел уже на матриарха. — Одно остриё иглы способно забрать что угодно у того, во что её уколешь, другая же — способна что угодно подарить. Принципиально разные две стороны, как мундштук и кончик папиросы. Никаких аллегорий, всё исключительно в прямом смысле: забрать жизнь и подарить её, украсть чувства, память, желание, волю, страхи, бессмертие, да что угодно. Забрать что-то одно и что-то другое подарить. И вот моё предложение — мы делим иглу пополам. Умирать я не хочу, да и одной стороны иглы мне хватит с головой. Я пожадничал, признаю, покусился на два острия сразу. Поэтому нас вы оставляете в живых, а я перестаю быть эгоистом и даю вам один кончик иглы. Вы в праве выбрать какой — тот, что лишает или же тот, что дарит.

Матриарх ещё ни одной лапкой не двинула, а Эйдан уже видел, что угроза позади. Что ради своего ребёнка та, кому поклонялась каждая гусеница и бабочка, пойдёт на что угодно. Маленькие паразиты правды внутри Эйдана лишь укрепляли её надежду в лучшее.

— Ты лжёшь мне?

— Нет. — Жучок выпрямился и решил додавить. — Ни словом не слукавил. Да, перед вами никакой не мудрейший, хоть тайными знаниями я и обладаю. Но я не дипломат, не просвящённый и не тот, кто хотел помочь вам по доброте душевной. Воспринимайте меня как мерзкого, лицемерного и жалкого шута со странными шутками. Но к моему счастью, болтливый я вам куда нужнее, чем мёртвый.

— Я слышала об этой игле, но была уверена в том, что это миф. Такой вещи не может существовать. Все, с кем я об этом говорила…

— Да-да-да, я понимаю вас. Услышь я со стороны такую шутейку, я бы его под руку взял и аккуратно бы в лапы санитарам так, раз. Лечитесь, милок, а то совсем беда. Что говорите, игла? Игла, да, естественно она есть, она есть! Теперь пейте, пейте вот эту пилюлю, милок, а потом поищем вашу иглу. Но спросите ещё раз, лгу ли я, и я снова произнесу то, что уже произнёс. Не будь её, меня бы к вам не занесло — ваш этот эликсир правды внутри меня не даст соврать.

Матриарх задумалась. Просто молчала и стояла, как монумент. А потом её легкое движение, и каждый страж спрятал свой шип за спину. Эйдан выпрямился и издал громкий вздох облегчения.

— Тогда скажи мне, где находится эта платиновая игла?

— Недалеко отсюда, в переулке не вашего дела. Прямо в конце улицы, которая вас не касается и упирается в площадь, куда вам не следует совать свой нос. Простите за грубость, но у вас нет ни малейшего шанса отыскать её, хоть всю свиту пошлите. Именно для этого мне нужна ваша реликвия и очень много аромата, которым вы не обладаете. Вот вам и чистейшая правда, которую вы так хотели.

И тогда поднялся самый последний вопрос, самый болезненный и нежеланный. Вопрос доверия. Он мог доверять гусеницам, какими бы противными те ни были. Но это не было взаимно. Как ни верти словами, сложно убедить в правдивости намерений тех, кого ты обманул несколько минут назад. И когда Эйдан уже придумал слова послаще, внезапно для него вмешалась Тесс. Она должна была хоть немного спасти ситуацию, но вместо этого сделала её безвыходной.

— Эйдан никогда не нарушает клятвы, правда. Он очень ответственный и всё сделает, чтобы сдержать клятву, — произнёс наивный, но глупый, глупый, глупый,

ГЛАВА 7. …---...…---... …---... (2)

— Вам нужно просто заключить клятву между собой, чтобы никто никого не обманывал. Только потом Эйдан получит футляр, а мы будем в безопасности. Да? Жучок, правильно же я говорю?

Голову тотчас заполонили рискованные версии спасения. Можно было схватить сперва футляр, потом Тесс, сигануть через окно и в полёте сбежать в Невесть. Можно было сорвать шип со спины стражника и проткнуть матриарха, чтобы сбежать во время шороха и трагедии. Он думал даже сбежать самому, а потом искать метод вытащить Тесс и отыскать футляр. Бросить! Бросить глупый футляр — значить уже не отыскать его. Спасти бы Тесс, а уже после себя. Если Эйдан погибнет сейчас, Тесс никогда не найдёт выход из этого паршивого Медузятника. Ни о какой клятве и речи быть не могло. Глупость, какая же глупость! Уж лучше смерть, чем становиться на колени и связывать себя чем-то настолько весомым, как клятва. Только кому умирать? Уж точно не ему. Не Тесси даже не матриарху. Пусть тогда гибнут его планы, стратегии и надежды на лучшее. А иначе никак. Никак.

— Правильно говоришь. Клятва — самый надёжный вариант. Ты умничка, Волчонок.

— А почему ты тогда принагрустился немного?

— Потому что ты просто не представляешь, насколько всё усложнила. — Эйдан поджал губы и с тёплым нежеланием произнёс: — Ты просто даже представить себе не можешь, Волчонок.

* * *

Эйдан стоял на коленях и следовал всем условиям — пришлось поунижаться на публику, но другого выхода не было. Клятва оказалась вкрай невыгодной, и дело было не в позорной позе, а в условиях. Когда один из матриарших лизоблюдов поклялся своей жизнью, он ожидал того же взамен. Но даже это можно было переиначить в свою пользу.

— Я скрепляю клятву своей жизнью, — начал прислужник, с которым он и заключал клятву, — и подкрепляю слова делом, что если обоюдоострая игла спасет потомка, мы дадим вам уйти в безопасности и мире. Иначе меня настигнет смерть.

Тот надрезал лапку и пролил в чашу пару капель своего сока, а после передал слово Эйдану. Он проколол палец и пара алых капель смешались с прозрачным соком прислуги.

— Я скрепляю клятву своей жизнью и подкрепляю это кровью. Я клянусь, что половина иглы, которую я буду искать, станет вашей. Я клянусь, что эта игла существует, и принесу её вам, как бы сложно это ни было. И пусть Неизбежная Глобальная Энтропия заберёт мою жизнь, если этого не случится.

— Три дня, — вмешалась матриарх. — Ты сделаешь это за три дня.

— Я сделаю всё как можно быстрее, увидите.

Асеретрин подошла к нему вплотную, а Эйдан уже распрямился, словно клятва закончилась и они обсуждали что-то с ней не связанное.

— Ты сделаешь это за три дня.

— Это что, принцип какой-то? Ну нечестно выходит, что…

Он мгновенно понял, что эти слова были лишними.

— Ты будешь меня обвинять в нечестности, мудрейший Ошитсунэ?! Осудишь, что я нечестно с тобой обошлась после всего, что было?! — Асеретрин Яргельхат нависла над ним и лязгнула жвалами так, что Эйдан пожалел о сказанных словах. — По всем нашим законам ты должен быть мёртв, изменник. Цепляясь за последний шанс советую не забываться.

Сейчас как никогда раньше стало понятно, почему именно Асеретрин была матриархом. Человек моментально закрыл свой рот и отдал должное этому её хладнокровию. Если откажется сейчас — это вполне может стать его последней ошибкой.

— Я клянусь, — без особого желания продолжил Эйдан, прокалывая палец еще раз, — что исполню свою клятву не позднее, чем через три дня. Иначе меня настигнет смерть.

ГЛАВА 9. НОЧНЫЕ ШАЛОСТИ

ЖУЧОК

Как бы ни нужно было спешить, но гостям разрешили остаться, отоспаться и привести себя в порядок. По обоюдному согласию путешествие было отложено до утра.

Во дворце все помещения были большими, а потолки и окна высокими. Даже чуланоподобные комнаты на самой верхушке дворца, где им предстояло ночевать, поражали размахом и размерами. Им выделили две комнаты с коконами-ложе, но Жучок с Волчонком прекрасно понимали, что спать порознь они не будут.

Когда пришло время ложиться, Эйдан ждал Тесс в её комнате у окна, пока та искала способ принять душ. Весь остаток вечера они не разговаривали, а пересекаясь взглядами сразу разрывали эту связь: один — презрительно, другая же — стыдливо.

Ни он, ни его темная сторона не знали, что теперь делать со столь отчаянно брошенной клятвой. То, что Тесс назвала “ответственностью”, на деле было легким помешательством и делом нездорового принципа— когда Ошитсунэ клялся кому-то, его не на шутку замыкало на том, что эту клятву нужно исполнить любой ценой. У него было множество навязчивых мыслей и избавиться от них было не так просто, как казалось в теории. Сейчас он зациклился на том, что просто сбежать — это конец перед самим собой. Клятву близкому человеку Ошитсунэ исполнял в полную силу, но от клятвы мерзкой гусенице не мог просто отмахнуться и сбежать. И сейчас, когда тот ненадолго дал штурвал человеческой своей стороне, Эйдан чувствовал ответственность за всё на свете.

Нужно было выполнить клятву, не отвлекаться от основной задачи и что-то делать с Тесс.Жучок досадно хохотнул от навалившихся проблем и пальцем поддел спящего на стекле мотылька. Тот оказался везунчиком и сразу нашёл узкую щель, чтобы вылететь наружу. Взгляд проследил за насекомым, опустился вниз от отдаляющихся крылышек и замер в страхе. Не показалось? Нет. Совсем не показалось. Увы.

Эйдан закрыл глаза, стараясь совладать с эмоциями, и шепотом выругался. Ещё раз и ещё раз, пока снова не открыл их, чтобы рассмотреть. Не показалось.

Огромный бело-оранжевый волк, что едва не сожрал их с Тесс, каким-то немыслимым образом пробрался прямо в Медузятник. Он был не один — с высоты, когда до чёрного солнца оставалось рукой подать, Эйдан точно видел три больших силуэта, что шли по морю и каким-то чудом не тонули в нём. Три твари вынюхивали след и ни одно судно не решалось подплыть к ним ближе. Расстояние до них было смешным, с луч[1], может, даже меньше. И так хотелось верить, что оно между ними не сократится, что волки понюхают, понюхают, и утонут где-то в медузообразном море. Хоть бери и одалживай сердце у Тесс, чтобы со всей наивностью, со всей искренностью верить в то, что это поганое зверьё забрело сюда по ошибке.

Его передёрнуло. Будто смотрел с хрупкой башни на что-то страшное и непобедимое, что ползёт снизу к нему и скалится. Смотришь на мерзость и спокойно на сердце, ведь она так далеко. Но вдруг, что если вдруг она доползёт на своих изогнутых мерзких лапах дальше? До рынка. До входа во дворец. До самой вершины. До нужного ей коридора и до двери, которая уж точно её не остановит.

Показалось, что один волк смотрел прямо в их окно, пока двое других продолжали вынюхивать. Эйдан спрятался за углом и осел на пол. Тварь точно его видела. Точно видела, потому он сразу подумал о том, чтобы выпрыгнуть через окно и перестать бежать раз и навсегда. Три секунды думал о том, чтобы оборвать череду выборов, везений и невезений. Когда доходит до подобных тем, три секунды — это уже больше, чем шутка или мгновение. Но перед ним оказался волк поменьше, безобиднее и без клыков, что с виноватым видом решился спросить:

— Эйдан, ты… злишься на меня, скажи?

Печального за последнее время было столько, что хотелось просто лечь в позу эмбриона и взяться за голову. Ведь зря он посмотрел в окно и проглотил этих смертоносных гусениц, зря выдал себя по пути из дворца, зря не выкинул тупую утку и ввязался в потасовку с местными, зря зашёл на волчью территорию и рассказал Тесс о своей клятве. Зря он вообще взял именно её, поддавшись мимолётной навязчивой мысли. Казалось, весь этот поход был одним сплошным “зря”.

Лишь проблема с гусеницами показалось самой большой из всех, как обглоданные голодные твари пробрались в Медузятник, в котором ни Эйдана, ни Тесс уже подавно не должно было быть. Сейчас не было уверенности ни в одном пункте. Ни в од-ном. И невольно представился сожённый дом, сгоревший огород и полная разруха, непроизвольно вызванная одним глупым Волчонком. А он стоит, хлопает глазами, и спрашивает, обижен ли ты на него. Скажешь “да” — протянет свой мармелад, чтобы извиниться. Скажешь “нет” — протянет, чтобы отблагодарить. Ошитсунэ куда-то улизнул и будто оставил расхлёбывать всё за него. Эйдан прикрыл лицо ладонями и дал себе несколько секунд. Все горит. Все рушится. Всё катится тьма знает куда. Но пусть хоть родному сердцу сейчас не будет больно. Волчонок ведь и правда всё рушила без злых умыслов.

— Подойди, — Жучок протянул руки и только Тесс приблизилась, он её приобнял. — Не злюсь, Волчонок. Просто настроение паршивое. Но между нами всё хорошо, честно.

— Как тебе его поднять? Хочешь мармеладную гусеничку?

— Нет. Давай полежим вместе, можно?

— Спрашиваешь ещё? — неожиданность вызвала на лице улыбку. — Разве у тебя есть настроение на тепло?

— Найдётся.

— Тогда полежим. А ванну я так и не нашла, представляешь? Пришлось лить на себя питьевую воду.

— Здесь не бывает ванн. Это же гусеницы.

— Да, гусеницы ведь не моются. Они ползают и линяют. Даже жуются и глотаются, я знаю, но… Я думала, что эта династия живёт по привычным людским законам. Оказалось, нет.

— Ох уж эти гусеницы, что не живут как люди, — произнёс Эйдан, стараясь прийти в себя и не думать о плохом. — Ну, пойдём?

Перед тем как лечь, ему подарили такую легкую и теплую улыбку, что Эйдан невольно увёл взгляд. Странно это было — смотреть на подобную чистосердечность. Улыбка эта была не хитрая, не победоносная, не насмешливая или вызванная смехом, а настолько же простая, как солнечный зайчик. И то, и то — красиво и удивительно, но только в глаза попадёт, так сразу отворачиваешься.

* * *

Они лежали вместе в мягком коконе, крепко-накрепко соприкасаясь телами. Волчонку было очень тяжело засыпать одной. Родной человек, которого она может держать за руку — необходимая часть её спокойного сна. Днём Тесс могла заснуть за считанные минуты, но с ночным сном всё работало иначе. Тесс была из тех, кто не стеснялся просить тепла и со всей искренностью мог его отдавать тому, кого любит.

Особенность её засыпания появилась давно и была частью той самой волчистости, что делали Тесс собой. Тягу к физическому теплу привили родители, а время не смогло эту тягу забрать. Тесс не пыталась найти методы борьбы с ней, а просто приняла эту особенность. За свою жизнь Волчонок редко оставалась одна, а значит, всегда находился близкий человек, кого она может обнять и заснуть без тревоги и переживаний. Кто-то из замка молчал, держа её за руку, кто-то гладил по голове, кто-то рассказывал сказки, кто-то — говорил о незабываемых приключениях и местах. У всех был свой подход и каждый из них работал. Так тепло окутывало Тесс и она постепенно засыпала.

Сейчас она лежала на боку, обнимая своими руками руку Жучка, обхватывая обеими ногами ногу того, кто рядом, и вдыхая запах его шеи. Волчонок была из тех, с кем подобная физическая близость не казалась странной, не пробуждала неоднозначных чувств и не перетекала в нечто большее. Близких людей она могла поцеловать в щёку и то же получить в ответ. С облизыванием кожи для неё тоже всё было просто, но на него куда реже отвечали. Любое проявление такой нежности, будь то поцелуй, объятие, укус или облизывание, означало, что вспыхнуло что-то воздушное и приятное под рёбрами.

— Ну какую ещё сказку? Я же не сказочник, ты знаешь. Пусть Мортимер[2] тебе их рассказывает.

— А кто мне тогда сказал, что мы на пару часов сюда? Сколько мы тут уже, сказочник?

В её словах не было упрёка, потому и сдерживать свою улыбку никто не видел смысла. Они начали играть в эту игру близости, когда любая претензия произносилась с лаской. Жучок всячески отгонял мысль, что это она виновата в их задержке.

— Пару часов — очень даже растяжимое понятие. Ну а ты? Сколько раз говорила, что ходила во сне с закрытыми глазами?

— А я и ходила, правда. Это бывало после того, как я одна засыпала. Ты мне что, не верил всё это время?

— С переменным успехом, Волчонок. Сейчас вот верю как никогда, вчера был уверен, что ты та ещё обманщица.

Они потешались безобидными фразами, и на лице Тесс большую часть времени была улыбка. Подумалось, что продолжить утопать в грузных мыслях и бросить эту затею — это тоже выбор, тоже “да” или “нет”. Эйдан покосился на смятую пачку и решил не тянуться за ответом. Сам принял важное решение, без перекладывания ответственности и дыма. Жалким оно было в той же степени, сколько было и самостоятельным. Не молодец ли?

— Ну или стих. Хоть что-то расскажи — хочется слышать голос.

— Т-а-ак, ну давай… Расскажу тебе о своём старом друге.

Жучок успокоился и даже вынырни сейчас волчья пасть из ниоткуда, он бы так и продолжил гладить ладонью пшеницу. Пока вторая рука не затекла, но минут десять-пятнадцать, — и рука станет колючей, будто внутри ток скопился. И даже тогда ведь не двинется. Начать вертеться ради своего удобства с засыпающей под рукой Тесс было так же невозможно, как вскочить с кровати, когда на твоём животе спит кот.

— Тебе знакомо такое имя — Хемалион?

Тесс произнесла два отрывистых “М”, что означало отрицательный ответ.

— Это жаль. Но ты знаешь меня, я знаю Хемалион, поэтому косвенно, считай, познакомились. Собственно, все знамения о Великой Неизбежной Энтропии — дело рук Хемалион. Здесь, в Медузятнике, каждый оказался по хемалеоньим подсказкам, поэтому уважают эту хитрую морду здесь как ни одного Вездесущего не уважали.

— Но это тоже божество?

— Да нет же, слушай дальше. Когда-то, еще до того, как я пришёл в замок, меня и Хемалион связала одна общая цепь. Но про связанное не будем, это серь и скука, так что сразу к моменту, когда нас эта цепь развязала. Наступил момент, когда мы, я и Хемалион, прощались. Уходя я подарил самую интересную из забав — умение играть в прятки по-крупному. То есть создавать воронки и шастать у реальности под исподним. Неприлично, вульгарно, я знаю, но не представляешь как увлекательно.

— В Невесть научил нырять что ли?

— Именно. Я научил Хемалион нырять в Невесть. И в ответ я получил подарок ничуть не хуже. Игра называется “Бессмыслица”, сейчас объясняю на пальцах. Бредятина та ещё, если слушать правила, но сама гениальность, есть научиться играть. Суть в том, что Хемалион обожает обходить правила и путать наивные головы.

Эйдан размял свободную ладонь, покрутил кистью и демонстративно показал Тесс пять пальцев. Средний он скрестил с безымянным, мизинцем накрыл часть большого, а указательный поджал.

— Это — Роджер, — кивком указал он на безымянный палец. — Если дать безымянному имя, указательным ни на кого не указывать, средний увести в бок, а маленьким пальцем накрыть большой, то, понимаешь, ничего в корне не изменится. Пальцы не поменяются местами. Но Хемалион умеет удивить иным — подарить другое видение в самой очевидной ситуации. В этом-то забава: и в мелочах, и в судьбоносном найти другую сторону. Я назову половинку апельсина тарелкой и ты скажешь, что я идиот. А я вычищу мякоть, налью себе немного супа и напишу на бумаге: “Эйдан-Тесс 1:0”. — В голову ударило осенение, и он тут же замахал свободной рукой. — Нет-нет! Игра ведь — “Бессмыслица”. Значит, я напишу обратное: “Эйдан-Тесс 0:1”, но на деле я буду уже на два шага впереди, что бы там ни показывал счёт. Противовес здравому смыслу, понимаешь? Вот же ж, Хемалион, ну и коварная ты дрянь.

— Абсурд какой-то.

— Именно, Тесс, именно. Как и то, что не имея никаких доказательств, в Медузятик сунулись целые династии и поколения, покинув родной мир. Но все живые дуреют с этой вкуснятины, которая называется абсурд, понимаешь? Всем он нравится, а значит, всем нравится и Хемалион. Имя, к слову, не склоняется, лично спрашивал.

— Я всякие игры люблю, но эта какая-то совсем бессмысленная.

— Так-к... — Эйдан постучал пальцем по виску. — Название помнишь? В этом и смысл, не строить на эту игру особых планов. Просто играть.

— Лучше бы ты сказку рассказал… — Тесс устало выдохнула и закрыла глаза. — А как же веселье? Игра ведь должна быть весёлой, чтобы в неё играли?

— А-а-а… Ну, это да. Здесь тяжёлый порог вхождения. Сложно играть в “Бессмыслицу” по-настоящему хорошо.

Такую досаду никак не скроешь. Не поиграют они ни сегодня, ни когда-то ещё. Даже быстрая партейка им не светила. Жучок надеялся как-то заинтересовать, но, кажется, Тесс разочаровалась и даже попробовать не захотела. А вот Пракси был одним из тех, кто хорошо играл в эту забаву.

— А ты хорошо играешь в неё?

— Да нет. У Хемалион получается дать жару, а у меня — так-сяк.

Хемалион — бесспорно талантище, а не игрок. Маэстро во всех существующих пространствах. Бессмысленное внутри подсказывало, что “Бессмыслица” жива как игра, как память, как философия и взгляд на вещи. Она происходит прямо здесь, прямо сейчас, и время не забрало её с собой. Но где Хемалион, чей разум создал это великолепное искусство? Никаких доказательств, никаких новостей — Эйдан, может, даже скучал. И только благодаря самой игре, только вовсю играя в неё в эти самые секунды, Жучок понял, что поступил так же, как когда-то Хемалион — объяснил правила игры новичку в надежде, что можно будет поиграть в “Бессмыслицу” вдвоём. Но правила услышали лишь вскользь и не больно ими воодушевились — та же реакция была и у Жучка, когда он в первый раз услышал об этой игре. Значит, всегда есть просветитель, а есть наследник, всегда есть гипотетический Эйдан в обличии Тесс, а есть он — гипотетический Хемалион. И сейчас он в роли не Эйдановичка, как когда-то, а в роли Хемалионаставника. Выходит, ему нет равных? Выходит, он даже в какой-то мере обнимал сам себя сейчас?

— Хотя ты знаешь, нет. Если подумать, я — лучший игрок из всех, что есть.

ВОЛЧОНОК

Бессмыслица какая-то, но Тесс снилась эта самая игра. Снилось, что она загибает пальцы, как Эйдан, что говорит абсурдные вещи и обыгрывает себя в “Бессмыслицу”. Она не заметила, когда Жучок ушёл, потому что даже когда сон забирал Тесс, тёплый человек всё ещё был рядом.

Но когда открыла глаза, Жучка и след простыл — он отправился ловить сны в свои покои. Проснулась Тесс от того, что кто-то щекотал ей лицо своими лапками. Стоило лишь открыть глаза, чтобы моментально забыть о сне. На неё, словно копья, были направлены шипы, что стражи-гусеницы носили за своей спиной.

Только заложница накинула флайо, как ей завязали глаза и вывели из комнаты. Всё твердили, чтобы та и не пыталась сбежать. Тесс и не думала о побеге, это бы было чересчур неуважительно по отношению к каждому из них. Она шла куда говорили и не сопротивлялась, но парочка гвардейцев всё равно вела себя так, будто им было за что сердиться на гостью.

За неё заступился один из стражников. Они пререкались на своём совершенно непонятном гусеничном языке, но даже так Тесс тут же узнала защитника по голосу.

— Ух ты! Это же вы вчера сторожили вход во дворец? А потом вели нас к матриарху, да?

— Ага. А это вы не поделились сигареткой с уставшим солдатом? — он рассмеялся, только заложница замялась. — Шучу! Что мне та сигаретка? Ты, девчушка, можешь не волноваться, поверь. Наша матриарх хочет с тобой поговорить самую малость. Но уж без твоего странного дружка.

— Если попытаешься поднять хоть лапку на матриарха — на месте похороним, — встрял второй.

— Совсем рехнулся? Ты видел её, шанге-ронге? Какая ещё лапка?

Проводники начали ссориться. В шутку или нет — так и не скажешь, ведь Тесс почти не знала ни культуры, ни характеров этих дивных существ. Стражника, который заступался за неё, звали Гьялло, и он так часто говорил слово “шанге-ронге”, что было непонятно, то ли это имя гусеницы ворчуна, то ли какое-то слово-паразит.

Гьялло узнать было просто — в отличие от остальных, из его тела росло совсем мало крыльев бабочек, он был крупнее остальных и почти весь зелёный, если не считать цветных полосок на теле. Уж больно он был похож на гусеницу сиреневого бражника, если в этом месте такие сравнения вообще уместны.

— А далеко нам ещё гулять?

— Не твоё дело. Тебе нужно просто идти. Молча.

— Почти пришли, — объяснила самая дружелюбная из всех гусениц. — Не бойся только.

— У меня сейчас будет личная аудиенция с её Высочеством?

— Можно и так сказать.

— А… А я разве правильно для этого одета? — тут же сообразила Тесс, но, оказалось, зря опасалась. — Как у вас аудиенничают?

— Девчушка, не переживай зря. Главное в разговоре с матерью говорить не в чистой одежде, а с чистым сердцем. Не нужно глупостей, очень тебя прошу.

Её вели столько, столько петляли по коридорам, что Тесс подавно забыла как вернуться в свои покои. Эйдан бы запомнил каждый поворот даже с закрытыми глазами, ведь раз в Невести мог разобраться, то дворец ему показался бы не более, чем шуткой. В конце концов повязка слетела с головы.

Тесс оказалась в просторном светлом помещении, стены и пол которого были покрыты пухом и шелком. Здесь не было окон, но присутствовали неизвестные пылинки в воздухе, которые ярко светились и не щипали глаза. Темнотой здесь и не пахло. А в центре помещения ожидала она. Мать.

Матриарх скрутилась вокруг столба молодого дерева, словно владычица восседала на троне. Позади находились другие представители династии, которые молчали, скрутившись вокруг своих деревьев. Была юная, совсем ещё молодая гусеница, которая смотрела на Тесс с любопытством. Был и старик, который по виду так и мечтал, чтобы эта аудиенция поскорее закончилась и он пошёл спать дальше.

Мать окинула пришедших довольным взглядом и вскоре выпрямилась, оставив растение. Её Высочество направилось к пришедшим не ползучими движениями, как это зачастую делали маленькие гусеницы, а перебирая ножками нижней части туловища, словно паря над землёй навстречу.

Стражники отчитались, отошли от Тесс, но помещение не покинули. Мать застыла в спокойной и ровной позе.

— Здравствуйте, матриарх.

— Здравствуй, пришедшая снаружи. Прости, что потревожила твой сон, — её голос звучал холодно. — Мне стало любопытно, знаешь ли ты, что тот мир скоро перестанет существовать? Знаешь, что согласно Знамению, целая планета превратится в ничто?

— Мне совсем недавно рассказывали об этой Энтропии.

— И что же ты? Боишься? Ждёшь её? Планируешь от неё сбежать или в ней раствориться?

— Я и не знаю, что думать о ней, ваше Высочество. Я просто живу как живётся.

— Человек, — произнесла матриарх ещё строже, — если ты вернёшься домой, то рано или поздно погибнешь с вероятностью в пятьдесят процентов. Не только ты, а вообще всё живое. Ты понимаешь это?

— Да. Но смутно.

— Хорошо. Если я предложила тебе убежище от смерти здесь, в моём дворце, как бы ты действовала?

— Я…

Она не представляла себя частью гусеничного мира, не представляла, что любимые зелёный и голубой навсегда сменятся оранжевым. И что, жить теперь без теплых пирогов и замка, без родителей и мармеладных гусениц, что плавать теперь ей в желе вместо воды. Вот уж нет.

— Я бы надеялась на другие пятьдесят процентов. И молилась кому только можно, чтобы никакой Энтропии не случилось.

Трудно было разобраться, что это была за эмоция на лице матери, но Тесс будто нутром почуяла — разочарование. Тема словно сразу исчерпала себя. Гусеница направилась к какому-то котелку вдалеке. Даже без слов было понятно, что отставать нельзя.

— Я заставила привести тебя сюда, чтобы в открытую сказать — я не доверяю вам. Твой отвратительный друг сыграл на моей искренности, и не будь вопрос настолько важным для меня, вы бы оба уже были мертвы. Я считаю, что вы, а в особенности твой спутник, заслужили этого. И видя теперь какой он, я уверена, что он найдёт способ и нарушить клятву, и переиначить всё так, как выгодно ему.

Тесс произнесла “простите” из-за нахлынувшего чувства вины. Венди бы наверняка сделала ей замечание — негоже извиняться, когда твоей вины нет. Но обстоятельства давили так, что против них не пойдёшь. Волчонок скорее готова была разделить эту вину с Эйданом, а не спорить и что-то доказывать.

— Но я вижу разницу между вами. Твой дружок стал мне бесповоротно противен и я никаких разговоров вести с ним не буду. Но ты вернулась, — существо повернуло голову в сторону Тесс. — Ты вернулась тогда, когда у меня не осталось ничего. Потому как, признаю, я даже не думала об обмане или интригах. Покинь вы Дворец и Дом Медуз, я бы действительно собрала экспедицию во внешний мир и в итоге не нашла бы ничего. А сейчас из-за тебя я чувствую унижение, чувствую себя обманутым и пустоголовым насекомым, а не мудрой королевой. Но из-за тебя же я чувствую и надежду. Надежду, от которой меня пробирает дрожь последние несколько часов.

Королева дала возможность вставить реплику-другую, но гостья не воспользовалась этой возможностью. Она хотела слушать и украдкой заглянуть в котелок, изнутри которого что-то светилось. Нечто необычное, невиданное человеческому глазу и очень гусеничное.

— Я не знаю, что заставило тебя вернуться и даже не уверена, что хочу знать. Мне кажется, в тебе есть некая доля чистосердечности и не хочу разочаровываться, узнав, что это не так. В твоём друге я тоже видела чистосердечность. Но ошиблась. Увы, — они вдвоём стали вокруг котла, внутри которого слышалось копошение. — Я спрошу как живая душа живую душу, а не как матриарх свою пленницу. Скажи мне, пришедшая снаружи, твоё возвращение тогда — это лживость или искренность?

— Это искренность, — Тесс понадеялась, что звучала достаточно убедительно.

Матриарх смотрела еще пару секунд, словно хотела просверлить враньё и увидеть истину. Только вот сверлить было нечего, ведь слова и мысли Тесс были словно на ладони.

— Тогда вот как мы поступим. Если твой дружок меня проведёт во второй раз, моему роду конец. Я могу верить в его клятвы, но одной веры недостаточно, когда речь заходит о целой династии. Я не готова положиться на одну лишь клятву, поэтому я хочу, чтобы мы играли на равных.

Из котла показалась одна маленькая алая гусеница. Она воспарила вверх, словно это Мия где-то спряталась и подняла кроху своим ароматом. Насекомое двигалось и извивалось на уровне глаз Тесс.

— Это тихолапка ненасытная. Если ты честна, я хочу, чтобы ты проглотила эту гусеницу. Я связана с каждым из династии, даже с такими малышами, как этот. Если вы добудете иглу и ускользнёте, если обманите меня, то рано или даже ещё раньше я это пойму. Если никакой иглы на самом деле нет, я тоже это очень скоро пойму, можешь быть уверена в этом. И как бы тяжело мне ни было, я заставлю этого малыша ценой собственной жизни пожирать тебя изнутри, пока она не лопнет. А когда лопнет, это будет весьма, весьма болезненно. Как ни крути, а твоя жизнь в обмен на будущее нашей династии — это меньшая плата, которую я могу предложить. Потому что я хочу… Я мечтаю и живу тем, чтобы мой потомок родился живым. Любой ценой.

Матриарх дала сиюсекундную слабину. Сейчас она говорила не как властный и сильный лидер, а как переживающая мать, уверенность и смелость которой треснула. Она рассказала, что из-за необъяснимого проклятия, её единственный наследник заперт в коконе и никак не может появиться на свет. Согласно её словам, если не снять его как можно скорее, смерть для малыша окажется неизбежной. Это уже не раз случалось раньше с другими потомками, потому дитя в коконе было последним, у кого была ещё хоть какая-то надежда. Последним, кто ещё не родился, но и пока не умер.

— Потому услышь меня, прешедшая извне. Я знаю, что ты никогда не слышала о нашем клане и забудешь о нём, как только наши пути разойдутся. Я знаю, что тебе дела нет до какого-то там нерождённого младенца. Но последствия твоего обмана или твоей помощи будут иметь огромную роль, поверь. На кону целая династия. Если у меня не будет потомка, гусеницы исчезнут как вид. Полукровки не смогут породить потомство, а пары для новых выводков у меня нет. Ты можешь представить обычный кокон, жизнь которого ничего не стоит, но для меня существо внутри — самое важное, что только можно отыскать. Продолжение не только давнего рода, но и меня самой. Его жизнь важнее моей жизни, важнее жизни каждого в нашей династии. Потому я не имею права его потерять. И потому я ставлю условия, а не надеюсь, что ты меня поймёшь. Ты съешь эту тихолапку, пришедшая снаружи, хочешь ты того или нет.

— Простите… А где находится ваш потомок сейчас? Как он выглядит?

— Нет. Это уже не твоё дело, — королева произнесла это так, словно услышала в этих словах угрозу.

Они смотрели друг другу в глаза. Матриарх одним лишь взглядом говорила, что она отнимет чужую жизнь и пожертвует своей, если это поможет уберечь потомка. Тесс хотела как-то донести, что сейчас речь не о смерти, а о доверии и искренности. Если будут они, то смерть не доберётся ни до кого.

— Здесь вы правы, не моё. Но в одном вы ошибаетесь, — матриарх сощурилась, но ни лапкой не повела. — Понимаете, я верю, что жизнь каждого существа стоит куда больше, чем многие привыкли думать. И ваша жизнь, хоть вы и матриарх, так же ценна, как и жизнь вашего малыша. Не больше и уж точно не меньше. А его жизнь так же важна, как моя. И нет на самом деле никаких менее и более ценных жизней. Есть лишь те, ради которых мы готовы рискнуть своей, и те, ради которых нет. Поэтому я тогда вернулась и рассказала правду — поняла, что не готова закрыть глаза и отобрать единственную надежду. Но не у вас, ваше Величество, и не у вашей династии. А у малыша, спящего в коконе.

Теперь уже её Высочество воздержалось от того, чтобы перебить. Она слушала, а у Тесс, бывает же, даже язык не заплетался.

— Мы с ним не связаны, но я чувствую, что ваш потомок заслуживает шанс. Вы могли не раз ошибиться за свою жизнь. И я могла, и мой странный друг так тем более. Но малыш ещё ничего сделать не успел, чтобы отбирать у него единственный шанс. И ради этой беззащитной жизни я готова рискнуть своей.

Тесс сама взяла маленькую гусеницу перед собой и проглотила её. Не раскусывала, потому что привыкла только к одному вкусу гусениц во рту — со сладкой присыпкой. Эта отличалась, а значит и начинка там была не та, которую хотелось почувствовать во рту.

— Я не знаю, получится ли у меня, но знайте, что я сделаю всё возможное. Только скажите, вы всё равно накажете меня, если я вернусь и скажу, что ничего не получилось? Если я сделаю всё, что смогу, но у меня ничего не выйдет?

— Тогда я проверю тебя на правду, как сделала это с твоим другом.

— А если я не солгу вам?

— Мы посмотрим по делу.

— Хорошо, — Тесс перевела взгляд на собеседницу. — Значит, скоро мы будем либо обе плакать от радости, либо вы одна будете плакать от ужасной потери. У меня не выходит плакать, когда мне грустно. Только когда счастлива, представляете? Звучит как какое-то проклятие, но так уж повелось.

Тесс всем своим наивным сердцем верила, что обойдется без жертв. Не хотела даже думать, что придётся умереть либо ей, либо маленькой гусенице, либо кому-то ещё. Сердце так и кричало, что всё получится и малыша в коконе ждёт светлое будущее.

Лгало. Лгало страшно, но сладко-то как — такую ложь ещё попробуй распознать.

* * *

Удивительно, но разговор, который должен был закончиться сразу после обещания Тесс, продлился до самого утра. Идти спать, с час ворочаться или будить Эйдана казалось не самой притягательной перспективой. Им с матриархом удалось разговориться. Солнце в Медузятнике всегда было на одном и том же месте, поэтому само понятие утра и вечера здесь казалось расплывчатым. Мать всех гусениц, её свита и любопытный человек извне находились в подобии трапезной, когда диалог был в самом разгаре. Узнать за пару часов разговора удалось не на шутку много — Скай и остальные ребята из замка будут в восторге, если, конечно, вообще поверят ей.

Остаться с матриархом наедине не было и шанса — здесь было бабочусениц (больше напоминающих крылатых насекомых, но с признаками гусениц), и гусебочек (тех, кто преимущественно походил на гусеницу, но пару-другую крылышек и усиков имел) ничуть не меньше, чем насекомых во всей оранжерее возле замка. Все неподвижно стояли у стен и были настороже — охраняли свою мать. А мать эта была мудрой, стоило с ней лишь заговорить и послушать, что та ответит. Она не спешила и ей нравилось думать перед ответом. Сейчас Тесс ни за что бы не сказала, что существо это вообще способно вспылить, но помнила о реакции на Ошитсунэ. Тот каким-то образом нащупал самое болезненное место матриарха и начал скакать на нём. Но зачем, если кому-то от этого больно?

— Получается, ты тоже живородящая, пришедшая? — вопросов о людской природе было много, и Тесс раз за разом на них отвечала. Матушка Гусеницыня и не думала останавливаться.

— Да. Выходит, так.

— Сколько поколений ты уже породила? Ты уже возвышена или…

Её высочество сделала неоднозначную паузу, но гостья не понимала о чём речь и куда возвышаются гусеницы, чтобы ответить наверняка. Она даже не знала, куда возвышаются люди, и что вообще может значить этот вопрос. Неловкость не позволила уточнить — Волчонок прижала колени друг к другу, поджала губы и почувствовала, как горячее облачко коснулось лба и щёк.

— Поколений? Знаете, ноль. Ноль поколений. И вообще, наверно, в целом ноль. У меня нет… — Она не произнесла слово “дети”, видимо, незнакомое для гусениц, и только подумала о термине “потомок”, как произнесла сущую глупость. — …нет живорождённых.

Конечно, Тесс наверняка и сама задавала вопросы, которые казались местным странными и очевидными. Казалось удивительным, что чем красивее представитель династии был, чем ярче и шире его крылышки были, чем больше он походил на бабочку, тем ниже статус за ним был закреплен. Все, кто держались впереди и носили на себе роскошные одежды, эти существа с большим количеством крыльев, идеальной осанкой, длинными тонкими лапками, на деле были прислугой, советчиками и начинающими солдатами, но никакого отношения к королевской династии не имели. Никто здесь не являлся бабочкой полностью, были лишь те, кто в выдуманной шкале бабочности находились почти в самом верху. Красота этих представителей была неоспорима — они были облачены в одежды с широкими рукавами, отдалённо походили на высокого человека с прямой спиной, самого настоящего аристократа, божественного наследника или даже бога. Бедолаги вызывали и восторг, и сочувствие — с такими крыльями, нарядами и изяществом, только и оставалось, что кланяться и служить. Тонкие, хрупкие, прекрасные, но обречённые страдать из-за своего великолепия.

Суровых воинов гусеничных кровей было отличить легко: они были ниже и потолще, но выглядели так, что чем ни ударь, а переломить их не получиться. Точно как Гьялло. Гусеничного в них было куда больше, но ни один из них не был лишён пусть лёгкой, но бабочности: кому-то природа дала пару крылышек на голове, кому за брюшком, а кого-то наградила длинными усиками и хоботком, которые не спрячешь, как ни старайся. Существа эти были в доспехах, кто-то длинные шипы держал перед собой, кто-то за спиной, но была удивительна сама природа столь необычного оружия.

Чуть позже матриарх рассказала Тесс, что у чистокровных мужских представителей их династии по всему телу растут острые шипы, крайне ядовитые для всех, кто не принадлежит к роду. Так дворянство давало могущественное оружие воинам, чтобы те могли их защищать. Они не полагались на привычные Тесс мечи, сабли, клинки и прочие колючки, знакомые каждому человеку. Оружие было одно — удивительное! Восхитительное! Судя по тому, как рассказывала о нём матриарх, оно ни разу не подвело династию. Такое легкое и безобидное на вид — сплошной обман. Как поцеловать распустившийся одуванчик и тут же умереть от немыслимого количества яда.

Представителей королевской семьи тут было трое и каждый — самая, что ни на есть, полноценная и разумная гусеница без единого крылышка, усика или хоботка. Матриарх, как и остальная аристократия, имела полноценное гусеничное тело: большое сморщенное лицо, жвалы, десятки коротких ножек, среди которых не было ни пары длинных лапок, как у бабочек. Было у них и разделённое на сегменты тело: затылок и часть брюшка закрывало подобие накидки, сделанной из сотен крыльев стрекоз, а на голове красовался простой венец. И одно лишь это сочетание значило куда больше, чем самые броские и завораживающие костюмы и ткани на других, менее высокопоставленных гусеницах. Матриарх и её семья выглядели проще, но не возникало сомнений, кто именно в этом коконе особенный — они или десятки пёстрых, но похожих друг на друга созданий. Это не был тёплый дружеский разговор, но любопытство с обеих сторон было видно невооруженным взглядом.

— Вы так прекрасны, — зачарованно бросила Тесс, вновь осматривая королеву. — Извините, может, это здесь так немного не принято говорить, но вы так величественны. Я никогда подобных вам не встречала. А вы, вы… кажетесь неуязвимым! — обратилась она к стражнику, но тут же устремилась дальше, желая поделиться эмоциями с каждым. — А вы такой хрупкий, так страшно ваше крылышко случайно задеть. Но ваша одежда, в ней… в ней вам так хорошо. И ваша спутница, мисс, мэм, вы… простите, а в какие из глаз вам смотреть? Как правильно? Понимаете, я никогда… Нет, простите, если это невежливо.

Тесс никогда не ожидала, что окажется лицом к лицу с насекомыми, которых так любила. Не ожидала, потому что у них и лица толком не было, если уж говорить о малышах, которых она находила в лесу. Даже когда она ловила кузнечиков, разрешала гусеницам поползать по своей руке и смотрела на них с близка — всё это не то. А сейчас этих существ, где каждый прекрасен по-своему, нельзя было назвать просто насекомыми, а их лица — мордами. Ладно ещё жевать гусеничные мармеладки прямо перед их живыми собратьями, но Тесс захотелось кого-то коснуться, а это уже очевидно пахло наглостью даже для неё самой.

Она вернулась на место и сложила ладошки в просьбе.

— Простите, прошу вас, извините меня. Сможете уделить мне ещё немного времени? Я вас никогда не видела и не знаю, увижу ли, но всегда вами восхищалась.

— Из-за волос ты напоминаешь мне маленькую канарейку. Всё сидишь, каркаешь и любопытно крутишь головой. — Удивительно, но большие гусеницы тоже умели сверкать взглядом, точно как люди. — Спрашивай. Что тебе интересно?

Волнение никак не проходило, потому что внезапно для себя Волчонок осознала, что никто не учил её общаться ни с аристократией, ни с говорящими гусеницами. Она каждую секунду думала, нужно ли кланяться, правильно ли не уводить взгляд, что думают о ней другие, более бабочные гусеницы и когда же подвернётся удачный момент, чтобы нарисовать кого-то из местных, чтобы запечатлеть. Можно ли в этом месте вообще отыскать листок с карандашом?

— Знаете, я… Сама не ожидала, — Тесс помахала ладонями перед собой, — но мне интересны вы. Ваша династия и то, что у вас случилось. И ваш вид. И ещё то, что же произошло с вашим наследником. Сможете рассказать мне об этом?

— Нет, ну это не ваше дело, не находите? — встряла одна полубабочка в красной робе и двумя парами крыльев за спиной, но вовремя поняла ошибку. — Но это как посмотреть. Лично мне кажется, что очень даже и ваше.

Мать приблизилась. Не пыталась запугать или надавить, скорее надеялась, что они говорят об одном. Этот тон можно было назвать настойчивым, но не агрессивным.

— Это целая история. Я расскажу её при нашей следующей встрече, когда игла будет у вас. Если не нарушите слово, думаю, диалог получится ещё более тёплым и открытым. Поэтому лапки на стол и ничего, кроме чистосердечности. Верно я представляю наш следующий разговор?

Тесс задумалась. Были вещи, которые можно было пропустить в разговоре, но сейчас мысли крутились явно не вокруг одной из них. Волчонок думала, сказать ли как есть и не воспримет ли матриарх эти слова как нахальство. Думала и всё же решилась.

— Конечно. А еще, знаете, канарейки не каркают. Вы знали, что они щебечут? Это вороны обычно каркают. Каркают, а иногда даже говорят, представляете?

ЖУЧОК

Гениальнейший. Сложно бывает, когда в голове бриллиант, а не обычный мозг. Мог бы, Ошитсунэ бы облизал этот сморщенный комок в собственном черепе, чтобы насладиться первосортным вкусом одарённости. Едва бы удержался, чтобы не запихнуть эту вкуснятину в рот полностью, рассасывая великий ум, вкушая и вкушая неповторимые идеи. Он нашел выход, лазейку, ответ, решение, идею!

Когда Тесс уснула, уже Ошитсунэ вернулся в свои покои, что не по соседству, а через четверть коридорного пролёта. Здесь не было голубых листов, как в его комнате, а пёстрые цвета и большие окна нервировали. Он думал, что бы такого вычудить с иглой, и дельная мысль нашлась только после полуночи.

На ум пришёл человек, который ассоциировался с дорогой и тёмной стороной роскоши: перчатками, кольцами и тростями, дорогими запонками и дублетами, непритягательными картинами, седыми волосами, чистыми отросшими ногтями и умением сочинять сказки. А ещё иглами, булавками и нитками, которые он сортировал по разным полкам в зависимости от редкости и цвета. Из миллионов различных вещей Мортимер выбрал себе пару десятков и крепко связал свою индивидуальность и внешность вместе с ними.

Спокойному сну Ошитсунэ предпочёл быструю и спасительную вылазку обратно в Орторус. Стоило глянуть в свой медальон под правильным углом, чтобы оказаться в Невести. Без Тесс всё было легче и быстрее — дорогу к замку он нашёл за считанные минуты. Комната Мортимера была закрыта — здесь можно было клясться хоть всей своей кровью. Незваных гостей, непрошенных уборок и беспорядка Морти не любил никогда. Потому чтобы не тратить время и уж тем более не выдать себя, Жучок скользнул не в свои покои с голубыми листами, а сразу в комнату своего угрюмого друга.

Коморка его была ухоженной, чересчур незахламлённой и гротескной до тошноты. Морти притягивали портреты людей, что точно оттолкнули бы случайного прохожего. Жучок включил свет и принялся искать, где здесь хранились булавки, кнопки и прочая мелочь. Действовать нужно было аккуратно — забудь прикрыть хоть одну шухляду, этот дотошный сказочник заметит и будет искать виновника.

Нужные вещицы оказались на верхней полке в длинной шкатулке. Из всех иголок Ошитсунэ взял ту, что побольше и попрезентабельнее.

— Моя ж ты красотища. Не платиновая, конечно, но выглядишь солидно.

Кто-то дёрнул ручку снаружи и попытался войти.

— Морти?

Голос Венди узнать было легко, ещё легче было его игнорировать. За несколько секунд неподвижности, Ошитсунэ дюжину раз отдал себе должное за то, что не прогадал — дверь и правда оказалась заперта.

Она постучала напоследок, но, не получив ответа, ушла. Жучку тоже нужно было уходить. Он наспех положил иглу в карман и уже схватился было за медальон.

Вот только спешка и переживания — гадость и тот ещё яд. Из-за них взгляд словно специально не может зацепиться за нужный угол и отринуть окружающую действительность. Взгляд бегает от ненужного к бесполезному, пока не цепляется за что-то, что действительно заслуживает внимания. Большой черный круг на полу с множеством символов сложно было проигнорировать. Диско с ней, с этой спешкой — в этом случае просто нельзя было не осмотреться.

Закралась необычная мыслишка, которую Эйдан не мог вот так выкинуть из головы. Он всё ходил кругами и всё разглядывал. Понимал, зачем этот символ нужен, потому что и самого Мортимера он знал достаточно хорошо. Это был переход из очень далекого места в родной дом — ровно как у Эйдана была Невесть, у Морти была грязь, которую он называл “Сумрачной Сказкой”. Будь Жучок Скаем, называй он всех дурацкими прозвищами, Мортимера бы назвал “таракашкой”. Это даже хуже “Жучка”, но тоже в яблочко — Морти умел появляться из ниоткуда, и делал он это поразительно тихо, словно его болото вообще не издавало звуков. Он любил и лелеял эту живую грязь, это Сказку, в которую Морти бесшумно погружался и из которой так же бесшумно выходил. Только замахнёшься — он уже в Сказке, не достанешь, а едва потеряешь бдительность, едва отвернёшься — снова мозолит, гад, глаза. Только не усиками шевелит, а кольца на руке крутит и тросточку свою наклоняет.

Одним словом, Сказка Мортимера полностью тараканизировала. А символ на полу — это широкий шаг, из далёкого логова в логово родное. И очевидно одно — не трогай ничего, Эйдан, потому что не знаешь, потому что не твоё это — грязь и сказки. Только Ошитсунэ убавлял уверенности и здравомыслия. Не просил портачить, а навязывал глупую, несвоевременную игру в “Бессмыслицу”.

— А если отсюда вылезет тварь, что наш замок в пыль сотрёт, что тогда? Если отсюда выйдет не Морти, а целая стая голодных тварей, что тогда? Я ведь знаю, какая дрянь там водится, — шептал он сам себе. — Вот что, сыграем в Бессмыслицу и просто выкурим папироску, а? Пусть она решает.

Очень просто пойти на поводу параноидальному и неоднозначному. Вот человек не видит смысла играть в “Бессмыслицу”, а вот он уже в игре. Вдруг этот круг станет надеждой Морти на спасение?

Значит, это его спасательный круг чтобы не утонуть? Забавно? Забавно.

Вдруг это просто рисунок?

Тогда почему ровно так? Сказочник стал художником? Талантливый сильно?

Вдруг из-за него вынырнет какая-то мерзость, которых там полно?

Их там полно!

Вылезет и в следующий раз перегрызёт Венди горло?

Об неё лишь зубы все переломаешь.

Вот Эйдан (Кто?) уже играет в бессмысленное и у него ничего так получается. Но нет. Нет, не играет. Он думает, что не играет.

Ещё как играет на самом деле.

Он отринул все около-мысли, хитрости, двойные смыслы и ошитсуидальные идеи. Достал из кармана то, что всегда даст однозначный ответ. Только не смотрел на надпись, а по вкусу решил понять, что ему попалось.

— Если Шиворот-навыворот, — подумал Эйдан, — значит вкус поначалу будет мерзким. Но решение будет что ни на есть здравым — уйти. Просто уйти.

Пятьдесят на пятьдесят, но он большей частью своего сердца уповал именно на то, что так и случится. Поднёс зажигалку к кончику папиросы и поджёг. Не спешил затягиваться, всё рассматривал символ и думал, стоит ли отдавать ситуацию воле случая.

А потом коснулся губами заветного и вдохнул. Вкус там, конечно, такой, что любого некурящего соблазнить мог. На Виоландо, да и на какой бы то ни было планете, такой вкусноты не делают. Ну не делают, хоть на крови, хоть жизнью клянись. Эйдан закрыл глаза, наступил на нарисованный круг и стёр часть знака своей подошвой. Не жалел. Если так выпала папироска, то чего уж там жалеть?

_____________________________________________________

[1] Луч — расстояние, приблизительно равное двум с половиной километрам.

[2] Мортимер — один из жителей замка Орторус, аромат которого заключается в карманной вселенной, под названием “Сумрачная Сказка”. Скай однажды нарёк Мортимера сказочником и это прозвище накрепко закрепилось за ним.

ГЛАВА 10. ПРИШЕЛ, УВИДЕЛ, ПРИУНЫЛ

ЖУЧОК

— Скоро ваш потомок покинет свой кокон. И пока вы будете радоваться своему чуду, я буду вершить своё, — бросил Жучок на прощание, зная, что больше они в Коконодворец не вернутся.

Матриарх найдёт половину иглы под шелковой подушкой ближе к полуночи, когда заподозрит, что возвращаться никто и не собирается. Кольнёт ею кокон, поймёт горькую правду и сочно так взгрустнёт. Её стражи начнут осматривать покои, в попытках найти ещё хоть что-то, пока Асеретрин будет ломать голову над тем, как можно было поклясться на крови и нарушить своё обещание.

И никакого нарушения.

Я клянусь, что половина иглы, которую я буду искать, станет вашей.

И ведь он и правда искал.

Я клянусь, что эта игла существует, и принесу её вам, как бы сложно это ни было.

И он принёс, как и клялся.

И пусть Неизбежная Глобальная Энтропия заберёт мою жизнь, если этого не случится.

Смешно от самой мысли, что для них это событие значило так много.

Драгоценный футляр был в руках, клятва оказалась выполнена — можно было уходить. Взяв купленную еду и провизию, они прыгнули в Невесть и отправились на поиск настоящего сокровища. Сокровища, которым ни Ошитсунэ, ни Эйдан и не думали делиться.

* * *

Наедине он бы верещал вовсю от радости. Рядом с Тесс приходилось сдерживаться. Мысли роились, разветвлений становилось больше, но топографическая память Эйдана была однозначно его сильной стороной.

Тесс шла рядом и жевала мармеладную гусеницу. Замечательно, если бы молча, но даже у такого глупого Волчонка неизбежно становилось все больше вопросов.

— Куда бренчикляем теперь?

— Что?

— Ну, куда мы? И на что тебе иголка? И что за вещица в этой куколке? Ты так и не рассказал ничего.

— Это не куколка, а футляр. Просто выглядит похоже. Слушай, интерес иногда нужно на заднюю полочку, так, раз, — он понарошку переставил предмет из одного места в другое, — и положить. И на замок потом — щёлк!

— А вот и никаких щёлков. Рассказать тебе, как я делю людей?

— Волчонок, дели лучше числа. В крайнем случае эмоции или имущество, но не людей.

Она не обратила никакого внимания на его болтовню. На колкости, сарказм и специфический юмор Тесс реагировала по-своему. Часто она не обижалась на них, не уточняла и даже не пыталась понять. Просто игнорировала, будто фраза была сказана на другом языке.

— Я просто спрашиваю себя, доверяем ли мы друг другу, — так же нейтрально продолжила собеседница. — Я тебе доверяю, поэтому и пошла за тобой сюда. А ты все бурчишь и бурчишь, бухтелка. И ничего мне не говоришь. Неужели не доверяешь?

— Бро-о-ось. Не в доверии же дело, чего ты?

Пробирали сомнения, стоит ли игнорировать просьбу близкого человека. Самые неприятные темы можно и обойти стороной, нет? Эйдан вытряс папиросу из пачки и, прежде чем закурить, прочёл написанное на папиросе слово. Надеялся, что вытянет “Выворот” и можно будет промолчать, но всё как нарочно не по плану. Жучок с судьбой нежно так, с уважением, а она ему в ответ всё самое вшивое отдаёт. Совсем не то слово на бумаге, которое хотелось увидеть, но хоть как действовать теперь понятно. В момент, когда хотелось идти с зашитым ртом, папироска явно сказала, что секретничать не стоит.

Эйдан отомстил этой вкуснятине и раскурил её. Старался не пыхтеть Тесс в лицо и всё надеялся, что ей в голову подует ветерок и выдует оттуда эту любознательность. Но она всё жевала своих глупых гусениц и было видно — ждёт. Жучок курил не спеша, только вот папироса, увы, неизбежно становилась всё короче и короче.

— Ладно. Давай-ка чуть устаканим, — и последние затяжки перед объяснением — оттянуть бы ещё момент, но куда уже там оттягивать. — Платиновые обоюдоострые иглы находятся в специфических местах. В очень странных местах, Тесс. Мы, вот, идём копаться внутри огромного кита, потому что именно там она и должна прятаться. Как тебе, прояснилось?

Тесс остановилась и принялась пристально, с несвойственным ей удивлением, смотреть на него. Тот не понял, махнул ей рукой, но она не пошевелилась.

— Ты… ты только что сказал кита?

— Китище, просто здоровенный. Но может быть это косатка или даже дельфин. Я не разбираюсь.

— Нет, так нельзя! Что значит копаться внутри? Почему аккуратно иглу не достать, чтобы отпустить кита на волю?

Тесс выглядела растерянной, речь начала путаться, поэтому пришлось просто остановить её жестом. Как только она замолчала, ожидая объяснений, он заговорил спокойно, отбросив все нелепости в сторону.

— Неувязочка, виноват. Кит мертв, Тесс. Это мёртвое животное, которое долгое время торчит на берегу. Я обещаю, что тебе даже касаться его не придётся.

— Мёртв… — Волчонок никак не могла успокоиться и отпустить ситуацию. —Тогда это странно. Точно мёртв?

— О-о-о, мертвее мёртвых, — голос отдавал полным спокойствием. — Он не первый год торчит на пляже, куда мы сейчас и идём. Мертвёхонький.

— Но… как мертвёхонький?

— Окончательно.

— И… И ему точно никак нельзя помочь?

— Нет. Он сдох, Тесс.

— Да, но… прямо совсем-совсем?

— Да, совсем и бесповоротно! — сердито протянул Эйдан. — Давай лучше по существу. Этого кита выкинуло на сушу и он сдох, совсем-совсем. Так уж вышло, что кит не разлагается, находится на одном месте и, что логично, совсем-совсем никого не пугает своим запахом разложения. Так что не сказать, что событие из ряда вонь. Но место стало заброшенным — людям внезапно перехотелось отдыхать рядом с этим увальнем. Они не понимают, что с ним делать и совсем-совсем не могут его убрать, потому что он весит как… — Эйдан начал быстро произносить “па-па-па”, в попытках найти нужное слово.

— Кто весит больше кита? Быстро!

— Кит, который съел кита, которого съел кит, — она тут же выпалила полную глупость, но попадание было в точку.

— Именно. И вот так ещё раз, наверно… пять? — тот пожал плечами. — В пятикитовой степени, в общем. Вот и выходит, что захочешь сдвинуть тушу — облом, захочешь разрезать — ещё один, а если чудом удастся, так этот кит залечит себя практически сразу. Как та клятая статуя Застывшей Струны[1]. Этот кит лежит до сих пор и в нём обязана быть игла. В животе, если прямо копать-копать. Но мы не будем копать-копать, мы будем резать-резать. Вот этой красотой.

Жучок положил футляр на пол Невести, потёр руки и раскрыл его.

ВОЛЧОНОК

История с китом напоминала лающего котёнка — всё это можно было представить, но больно неправдоподобная картина рисовалась в воображении. Вот если есть стрекочущие цветы или полосатые облака, то и такой удивительный кит, о котором говорил Эйдан, может, и существует. Но только странно это, даже если ты со странностями пытаешься общаться на “ты”.

Футляр в виде куколки открылся. Внутри лежал лук с плечами жёлтого цвета и тонкой, почти прозрачной тетивой. Оружие не выглядело примечательным, но Тесс подозревала, что оно несло в себе неимоверную ценность.

— Сокровище. Тетива — это натянутая нить шелкопряда, которая способна разрезать почти всё на свете. Ты подозревала, что самой острой вещью в мире окажется шелк?

Эйдан взял оружие за рукоять так, чтобы тетива была как можно дальше от руки. Дальше достал одну гусеничку из мешочка сладостей и сбросил её на тетиву. Под ноги упали две половинки некогда чистой сладости. Эйдан поднял и кинул в рот сразу обе.

— Эй, с пола нельзя кушать!

— То же будет хоть с деревом, хоть с камнем, хоть с китом. Считай, не хуже, чем Флавитон[2] у Сорроу. Тебе доводилось увидеть эту красоту в действии?

Оружие Сорроу, которое нельзя было назвать ни клинком, ни мечом, ни даже холодным оружием, Тесс ещё давно отнесла к волшебным вещам. Она не уточняла как работает это искусство, не спрашивала о ширине лезвия и о его наличии как таковом. Потому Тесс просто приняла как данность то, что в момент сражения Сорроу держит в руках сказку и волшебство, суть которой не описывается словами. Объяснять суть шутки, чудес или символизма Тесс считала полной глупостью, потому даже не спрашивала о таких вещах.

— Никогда. Будто Флавитон воздухом режет и никакого лезвия нет.

— Ну так с какой-то стороны его и правда нет. А с какой-то — есть. Бессмыслица, прямо как Хемалион завещал. Но игрушкой этой только Сорроу и умеет пользоваться, а вот лук — бери да режь.

Они пришли к нужному разлому — настало время выбираться из Невести в реальный мир. Эйдан вернул оружие в футляр, накинул его на плечо и взял Тесс за руку.

— Стой. Скажи, а ты не думал взять Сорроу с собой? Чтобы он тебе разрезал кита как хочешь. Он бы оказался полезнее меня и не пришлось бы к гусеницам даже идти.

Эйдан зыркнул на неё и улыбнулся с каким-то больно подозрительным прищуром.

— Давай лучше другой вопрос.

— Думаешь, не разрезал бы?

— Скажем так — я бы не всё захотел рассказывать Сорроу, а он из тех, кому нужна максимально полная картина. Обвести вокруг пальца таких, как он… Я ещё не дорос, поэтому довольствуюсь луком. Знаешь, есть орешки с треснутой скорлупой, есть с обычной, а есть с металлической. Вот он — из последних. И ты диву даёшься, на кой Хемалион такие странные орешки вообще существуют. Но как есть. Как есть.

— А мне, значит, ты поэтому ничего не говорил? Думаешь, что я — орешек с треснутой скорлупой?

— Нет, конечно, — Эйдан приобнял её так, что и сопротивляться не хотелось. — Ты, Тесс — то ещё чудо из чудес. У тебя вообще скорлупки нет.

* * *

Тесс открыла глаза и оказалась немыслимо далеко от своего родного дома. Их занесло на давно заброшенную пристань. Маленькая и ничем не примечательная, она не давала уйти вот так сразу. Волчонок осмотрелась, сделала пару шагов к краю и засмотрелась. Редко ей доводилось оказаться на пристанях со своими мыслями наедине. Сейчас она смотрела вдаль, слушала, как волны обращаются к ней и представляла себе трагичную сказку.

О морском льве, который, может, однажды стоял прямо здесь, на её месте. Он был из тех, кто смотрел в самые далёкие пучины и не боялся, ведь знал, что сможет покорить самую высокую волну. Ветер пытался его спугнуть, волны — прогнать, но смелое сердце билось ради того, чтобы рассечь море.

Тесс не знала, где именно сейчас находится. Не знала, но думала, мог ли там, за десятком горизонтов, застрять человек, покоривший океан? Напуганный и забытый всем миром, ждал ли он какого-то чуда или давным-давно сдался? Она представила взгляд человека, оплывшего весь мир, вкусившего водную стихию, но пропавшего без вести. Представила, как расширяются лёгкие перед последним криком о спасении, но звук навсегда остаётся внутри. Вдруг там, в сердце океана Тесс ждал любимый морской лев, её легенда, её дедушка, носивший имя Тёрмандо и однажды поклявшийся вернуться на пристань? Шанс был крохотным, но почему-то с детства Тесс искренне верила именно в самые безнадёжные вещи. Она верила в то, на что даже сказочники скептически махали рукой, в гадких утят, белых ворон и людей, от которых отворачивался целый мир. Внутри смешались любовь, вдохновение и тоска по родному человеку. Хотелось шагнуть вперёд и побежать прямо по воде.

— Эйдан, а когда мы отправимся к дедушке?

— Тут важен строгий порядок. И твой дедушка далеко не на последнем месте, но сперва нужно закончить с иглой, хорошо? Я ночью уже набросал пару идей.

Она поделилась улыбкой с океаном. Тесс верила, что по его глади улыбка может пробежать, как электричество по металлу. Может быть, один морской лев чудом разглядит её и поймёт, что не один. Может, учует, что о нём кто-то помнит и кто-то ему улыбается даже сквозь безнадёжность.

— Спасибо тебе.

Они оставили пристань и шли по острову со множеством зелёных деревьев и песчаных дорожек. Эмоции от любования океаном остыли, но Жучок решил устроить представление: перед тем, как они дошли до нужного места, он прикрыл ей глаза и вёл вперед.

— Ну-ка, смотри, на какие чудеса седьмой Виоландо способен. Оп!

И только Тесс открыла глаза, как впервые ощутила, что находится точно не на своём родном материке. Словно здесь произошло что-то по-настоящему волшебное или страшное, необыкновенное настолько, что предопределило все дальнейшие события этой Эмиронии. Увиденное казалось невозможным на родной планете даже при вмешательстве Вездесущих.

— В нём-то и лежит основа всего, ага.

Картина перед Волчонком была без преувеличений удивительна даже по её меркам. Зрелище вызывало нечто похожее на трепет перед божественным — когда видишь немыслимое, не знаешь, как это работает, но дыхание всё равно учащается от увиденного. Что-то подобное Тесс чувствовала, когда смотрела на Статую Застывшей Струны в Мейярфе, гуляла по Перистому Полю или поднималась к Пепельной Чаше[3]. То, что показал ей Эйдан, было не столько красивым, сколько необъяснимым и будоражащим.

Прямо перед ними находился не кит, а огромных размеров нарвал. Рог этого нарвала был глубоко вонзён в песок, а само тело оставалось на весу, словно животное упало с неба прямо на макушку. Песок вокруг его рога и песком трудно было назвать — он затвердел, правильнее даже сказать окаменел, и по твёрдости напоминал скорее бетон, чем привычную сыпучую массу. Тело существа и правда ничуть не разложилось, его не коснулись падальщики и выглядело оно так, словно свалилось невесть откуда пару минут назад.

Тесс впервые видела нарвала вживую, но знала, что они куда меньше этой особи. Она была уверена, что даже толстяки-нарвалы, которые объедают других и не следят за собой, не должны были вымахать до таких размеров, как этот. От земли и до верхушки хвоста точно было не меньше двух дланей[4].

— Это что… — она сказала первое, что пришло в голову. — …прародитель всех нарвалёнков?

— Повтори-ка.

— Это нарвал, а не кит. Ты говорил, что мы идём к киту. А это самый обыкновенный неразлагающийся и необъяснимо большой нарвал.

— Не важно. Рыбёшка есть рыбёшка. Ты лучше на рог глянь, а.

— Бивень, а не рог. И это ведь не рыба. Нарвалы — млекопитающие. А что…

— Считай, что они из одного семейства, — отмахнулся рукой Эйдан и бросил футляр на пол.

— Что здесь вообще произошло? Как такое возможно?

— Нашла кого спросить. Если я знаю многое, это не значит, что я знаю вообще всё. Наверняка скажу только то, что сейчас буду пытаться разрезать его рог, чтобы он упал. Ты, главное, не переживай, правда, — он мёртвый. Лежит здесь уже не первый год.

— Я не переживаю. Почему я должна переживать?

— Я знаю твоё отношение к браконьерам.

— Да, я их презираю.

— А я-то как, — Жучок начал доставать лук.

— А его браконьеры убили?

— Что? При чём тут… А-а-а, отцепись, Волчонок. Иногда тебе даже с элементарным сложно.

Величественное существо, хоть и мёртвое. Тесс осматривала животное и пыталась найти хоть какую-то рану, пятно или то, что могло послужить причиной смерти. Но с какого угла ни посмотри — тело было идеальным.

— Постой, а разве мёртвые существа могут заживлять свои раны? Это ведь невозможно.

— Что вы заладили с этими громкими словами? Неизбежная энтропия, а они все бегут от неё. Невозможно заживить раны, а этот твой нарвал взял, да смог, — с издёвкой кинул Эйдан, а после куда серьёзнее добавил: — Значит, не так уж и невозможно, правильно?

Она кивнула и принялась распаковывать вещи из небольшой сумки, которую они взяли из дворца. Там было немного съестного, теплый плед, немного припасов и вода. Оставалось гадать насколько быстро Эйдан справится со своей целью. Только Тесс решила сесть на песок, чтобы подождать, на неё крикнули:

— Вот ещё! Никаких посиделок, шагай сюда.

Дело оказалось в бивне. Тесс попробовала обнять его, чтобы проверить, насколько он большой в диаметре, но руками соприкоснуться не удалось.

— А ты недотрога, Волчонок. Ну, ты же не смогла дотронуться руками, дошло? Ладно, теперь очень аккуратно. Просто помоги ароматом и поддай мне скорости.

Эйдан досчитал до трёх и вонзил тетиву в бивень. Та вошла довольно мягко, но не так быстро, даже при использовании аромата. Тонкий разрез, который шёл следом за тетивой, практически сразу исчезал. Когда тетива остановилась посредине бивня, позади уже не было шлейфа. Давить дальше не получалось — рукоять лука начала упираться в бивень, потому Эйдан потянул лук на себя. Через несколько секунд в его руках снова был лук с невероятной тетивой и бивень — целый и невредимый.

— Ну не сволочь, а? Меняем тактику. Лучше не меня ускоряй, а замедли регенерацию как можешь.

Сперва нужно было перекусить тем, что они прихватили с собой. Эйдан отказался составить ей компанию и просто ждал — он знал, что когда Тесс голодная, то всё валится из рук и ничего не выходит, но всё равно подгонял. Волчонок решила не жевать остальных гусениц наспех и положила парочку в карман флайо.

— Всё, всё, я готова!

— Скажешь.

Тесс сосредоточилась, применила аромат и бросила уверенное: “Давай!”. Напарник принялся давить ещё сильнее, чем до этого, но резал по диагонали. Когда тетива дошла до середины, он выдернул тетиву и бегом принялся резать с другой, цельной стороны. Бивень сопротивлялся до последнего, постепенно заживал, но их с Эйданом усилий оказалось достаточно. Он что было силы надавил на одну сторону и попросил Тесс помочь.

— Аккуратно! — крикнул он, только нарвал начал падать.

Словно огромное срубленное дерево валилось вниз. Тесс была спокойной лишь поначалу. Они стояли в безопасном месте, но в один миг возникло ощущение, будто эта огромная туша упала ей на голову, прямо на самую макушку. Когда проскочила мысль, что аромат бы помог, было уже поздно. Туша завалилась прямо на припасы с едой, похоронив под собой всё, что они прихватили с собой.

— Как же… Как так…

— Как же аромат, солнышко? Ты просто стояла и глазела.

— Я бы… Я бы его не удержала. И я растерялась. Почему он упал именно под этим углом? Это совпадение?

— Хемалион бы с ним, а? Совпадение не совпадение, а мы не тормозим и начинаем с головы. Уверен, игла именно там.

Перед ними лежала огромная неподвижная туша. Оба понимали, как пройдут ближайшие часы.

— Хорошо. Но пока выглядит даже сложнее, чем иглу в стоге сена отыскать.

— Конечно. Этот здоровяк больше любого стога. Но я знаю, что игла в голове, а значит, справимся.

— А если там вообще не будет иглы, что тогда?

— Будет, — холодно возразил Эйдан и направился к нарвалу. — Я десять папирос подряд выкурил. Все до единой сказали, что будет.

* * *

Они провозились до вечера, исполосовали голову вдоль и поперек, полезли ещё дальше, но никакой иглы в нарвале не оказалось. Вонь стояла жуткая, хоть тело не разлагалось и регенерировало вовсю. Эйдан весь измазался в какой-то слизи, крови и лимфе, которые вытекали из разрезов. И если Волчонок помогала со стороны, Жучок с ног до головы пропитался не лучшим из существующих запахов.

Тесс выжала себя на максимум, но ситуация всё равно была хуже некуда. Из-за неудачи сейчас не существовало ни одного слова, которое бы смогло помочь Эйдану успокоиться. Было так тоскливо, что из-за какой-то иголочки их путешествие оборачивалось именно так. Тесс пыталась делать то, что ей совершенно несвойственно и в чём хуже неё только немой — подбирать слова, чтобы успокоить. Жучок совсем не был похож на себя. Тесс сидела рядом, сыпала песок через пальцы и жалела, что не умеет выводить из подобных тупиков.

— Ну… Это же не повод. Чего ты? Эйдан… Эйдан, пожалуйста.

Ничего. Тот сидел сгорбившись, процеживал отвратительные ругательства, прятал лицо за руками, а сам словно излучал ядовитый тёмно-красный цвет. Похожий на привычный Эйдану чёрный дым, но совсем не то, если присмотреться. Как слёзы, что притворяются обычной водой в стакане, как палочник, который прикидывается обычной веткой — между ними заметна разница, если всматриваться.

Разговориться не получилось. Может, это Тесс не смогла найти подходящих слов. Может, это Эйдан взял с собой худшего из всех спутников.

— Её правда нет. Нигде. Просто нет.

— Давай попробуем ещё раз? У меня есть немного сил. Я не устала, правда.

Жучок не показывал своё лицо.

— Я распотрошил эту тварь вдоль и поперёк. Но иглы нет. Её там просто нет.

— Может, это недопонимание? Может…

— Все было бы так просто!

Парень с размаху ударил кулаком по туше нарвала, а потом упал на колени и принялся бить ещё и ещё — отчаяние взяло верх.

— Так просто! Так просто! Всего одна игла, разве это так много?!

— Я… Я… — Тесс не знала, как реагировать на столь острое состояние. — Н-не нужно так, пожалуйста. Ну разве мы не найдём выход, скажи? Эйдан. Эйдан, ты слышишь?

Жучок ударился головой о мёртвую тушу, замолчал, апосле зарычал и сдавленно рассмеялся. Колючий и очень нездоровый смех, словно гортань смазали крапивой. Интуиция подсказывала, что когда так смеются, уже поздно что-то говорить. Тебя не услышат и тебя не поймут.

— Выход есть. Вопрос цены, Тесс. Вопрос цены. А вот вход… Вот он — бесценный. И он у меня всегда с собой.

— Постой ты!

Тесс метнулась к нему, чтобы отговорить и не позволить совершить глупость. Думала, что уже столкнулась с худшим из всех сценариев, но сколь же наивен был этот взгляд. Она бы применила аромат, но на него совершенно не осталось сил. Мёртвый нарвал сыграл злую шутку — не позволил отыскать чудо, но и предотвратить кошмар не дал. И дальше всё как всегда: пальцы Эйдана смыкаются, становясь костяными, он смотрит вверх и глубоко вдыхает смоляной дым.

Снова он убегает так глубоко, как только может. Волчонок касается его, но Жучку уже всё равно. Тяжесть на лице сменяется неестественной улыбкой. Сложная ситуация превращается в катастрофу, реальность окончательно плавится, а Эйдан пропадает

ВНЕ ДИСКО

ВОЛЧОНОК

Прошло с треть часа, а ситуация не поменялась. Эйдан лежал возле мертвой туши, не отрывая взгляда от чего-то, что было невидимо Тесс. Жучок улыбался и плавно двигался, но был не с ней. Окликнуть его не получилось, но только Тесс потрясла Эйдана за плечо, как он отреагировал. Взгляд не перестал быть стеклянным, а легкая улыбка не спала с лица, но общаться он был способен.

— Попробуй, — Он протянул два костяных пальца, зовя за собой на глубину. — Не пожалеешь, честно!

— Нет.

— Даже если пожалеешь, то на утро не вспомнишь об этом, обещаю.

— Нет, спасибо. Я тебя подожду.

— Жаль. Я бы глянул на твой внутренний мир, Тессёночек. Я бы так его полицезрел и вылицезрел его, даже не представляешь.

Волчонок уже думала было отойти, чтобы дождаться окончания выдуманной вечеринки, но лукавый голос Жучка её заинтриговал.

— А знаешь, что будет дальше, Волчонок,Тэссёныш, Солнышко? Ты знаешь, что будет дальше?

— Что?

— Полетят головы! — она не успела что-то ответить, потому Эйдан продолжил. — Но всё будет классно. Всё в порядке. Могло бы быть мягче и легче, но Хемалион с ним. Достанем мы иголку. Любой ценой достанем. Не дрейфь только.

Фразы, брошенные под воздействием диско, Тесс решила делить и делить пополам, пока не выходила единица. Стоило отстраниться, как Эйдан опёрся спиной на нарвала, как-то печально рассмеялся и запрокинул руку за голову. В глазах были огоньки, а рука мягко гладила мёртвое громадное брюхо. Он произнёс уже куда мягче и ласковее:

— Ты, братишка, прости, что я так с тобой обошелся. Ты ни в чём не был виноват, правда. Просто жертва кошмарных обстоятельств.

* * *

Лишь ещё через полчаса её друг стал таким, каким Тесс его знала. Он извинился, что хорошо, но был настроен озлобленно. И это перечеркивало все достоинства.

— Меня обманули, веришь? Клянусь тебе. Вот подонок... Да он меня просто нагрел, подонок вшивый!

— Что случилось? Расскажи.

— Но я его найду. Ничего-ничего… Клянусь, Тесс, так и запомни. Клянусь жизнью, что найду эту плесень.

— Кого? Просто, может…

Эйдан вскочил: усталый, провозившийся в мёртвой плоти с целый день и сгоревший от укусивших его эмоций, он постепенно приходил в себя. Он принялся говорить о своём и на вопросы так и не ответил. Наверное, просто не услышал того, что несколько раз прозвучало вслух. Злопыхал он по пути к воде, пока обмывал себя от грязи и даже после.

— Решено. Мы идём к подонищу, который соврал про кита. Который, мать его, сказал мне, что внутри есть игла. Мы придём, и тогда я его грохну. Пусть против меня потом хоть весь Медузятник ополчится — я его всё равно грохну, обещаю. Как можно, скажи мне? Как можно просто надурить того, кто тебе ничего плохого не сделал? Не перхоть он после этого, а?

Вот уж странными существами были лжецы. Эйдан сейчас ругался как не в себя, хотя сам не так давно хотел обмануть маму-гусеницу и оставить её ни с чем. Почему лжецам так нравится водить за нос даже безносых, а самим так неприятно оставаться с пустыми руками? Вот бы все хоть на день стали честными, а если бы и соврали, то сразу бы извинялись. Было интересно, все ли лгуны отвечают одной и той же фразой, если их в чём-то уличить. Самый колючий из всех интересов дернул её спросить.

— Но ты ведь сам недавно обманул матриарха, разве нет?

— Ну нет уж, это совсем другое. Совершенно разные вещи, — Тесс угадала. — Можешь даже не пытаться сравнивать, потому что я не лжец. Я — стратег. И стратегия моя такова: мы идём к вшивому информатору, чтобы я мог его придушить. Надеюсь, что удастся выудить что-то новое, но если нет — тогда тут же уходим из Медузятика. Тогда нам предстоит задачка посложнее. На грани. Но пока у нас есть лук — не пропадём. И поесть где-то нужно, не то я скопычусь прямо здесь.

Ошитсунэ пошёл дальше, но Тесс не двинулась. Внутри разгорелись тревожность и испуг. Она и слова не сказала, но их планы уже были выстроены. Удивительно?

— Уходим из Медузятника?

— Я что-то соображу. Точно соображу, но сперва выбью дурь из того подонища.

Назревало плохое. Она чувствовала это, но не могла сдвинуться.

— Что ты стоишь?

Ей стало страшно — некто во всём этом плане точно умирал. Справедливо ли?

— Пошли уже.

— Подожди, — было боязно произносить эти слова, но отчего-то тихий скованный голос всё же смог прозвучать. — А как же малыш в коконе?

_______________________________________________

[1] Статуя Застывшей Струны — одно из трёх чудес Эмиронии. Как и остальные чудеса, она считается продуктом не человеческой деятельности. Статуя эта неразрушима: если её разбить, она на глазах приобретает изначальную форму, если её запачкать, она обрастает своей первозданной структурой. Что бы с ней ни произошло, хоть разнеси её в щебень, через несколько секунд она вернёт себе первозданную форму. Осколки этой статуи Мейярф использует как альтернативный и уникальный источник энергии.

[2] Флавитон — холодное оружие Сорроу, одного из жителей Орторуса. Почти всё время его “лезвие” находится в специальных ножнах, которые не дают Флавитону разрушиться. Сорроу обнажает оружие лишь в момент удара, а после прячет его обратно в чехол. Само лезвие являет собой скорее цепочку плотно выстроенных молекул, которые повреждают объект на молекулярном уровне, но не наносят видимых физических повреждений. Сорроу, как носитель, способен контролировать плотность Флавитона в момент удара, что позволяет сверхтонкому лезвию, невидимому человеческому глазу, не разрушиться.

[3] Три чуда Эмиронии, раскинувшиеся в центре, на юге и на севере Эмиронии соответственно. Перистое Поле — священная земля лучистых Вездесущих, усеянная огромными пульсирующими перьями персикового цвета. Пепельная чаша — святыня плотных Вездесущих, выглядящая как огромная чаша с пульсирующим пеплом внутри. Пульсация пепла и перьев помогает людям общаться с божествами, которых они почитают. Статуя Застывшей Струны всегда остаётся немой и человек не может услышать её, ведь Застывшая Струна — судья, а не одна из Вездесущих.

[4] Длань — мера длины, равная примерно тринадцати с половиной метрам.

_______________________________________________________________

ГЛАВА 12. ЕСЛИ Я ОТКРОЮ СВОЁ СЕРДЦЕ…

ЖУЧОК

Он бы палец отдал за то, чтобы всё было иначе. Чтобы ему послышался этот абсурдный вопрос, чтобы Волчонок поняла какую глупость сказала и они разминулись на шутке. Сейчас Эйдан готов был поплатиться любым пальцем, лишь бы Тесс заткнулась и молча шагала следом. Но кто-кто, а этот человек шутить не умел. Если Тесс произносила какую-то несусветную глупость, от которой хочется покрутить пальцем у виска и усомниться в её здравомыслии — значит она искренне в эту чушь верит.

— Какой к сучьей матери малыш, Тесс? Какой малыш, ты совсем тронулась?

Она сделала шаг назад. Видно было, что опасалась холода в голосе и не решалась смотреть в глаза. Но на самые глупые и бездумные из всех существующих слов её хватало.

— Мы пообещали матриарху. Если мы уйдём, мы обманем её и единственный потомок гусеницы умрёт.

— Шутишь? Скажи, ты шутишь?

— Нет.

Он закрыл глаза ладонью, и вместо того чтобы сдержать эмоции или выкричаться, неожиданно даже для себя рассмеялся. Забавно это было — всерьёз думать о ничтожестве в коконе, когда у них ни иглы, ни причины возвращаться во дворец. Оттого не накричишь, но и эмоции свои проглотить просто так не выйдет. Ошитсунэ видел, что этот смех его спутнице непонятен, но хохотать не переставал. Тесс умела ждать куда лучше, чем думать своей головой. И когда смех выпорхнул из него, он всеми силами пытался говорить не сквозь сжатые зубы.

— Сейчас внимательно, Тесс. Не просто послушай, а услышь меня. Услышь, ты поняла? — с трудом получалось сдержаться, но Волчонок и этот тон назвала бы злым. — Есть два вшивых десятка жизней, с которыми я связан клятвой. Двадцать людей, я тебе говорил в самом начале. Неужели кажется, что этого мало? Это два десятка историй, два десятка путей и… и… — он жадно набирал воздух. — Твою мать, да какого я вообще тогда дал эту паскудную клятву? Любишь, ценишь и даже помыслить боишься о том, чтобы его потерять. И вот таких мне нужно уберечь двадцать сучих человек!

Спутница ещё сделала шаг назад и он взял в себя в руки. Желание достучаться на время взяло верх над злобой.

— Я спокоен. Только услышь меня, пожалуйста. Двадцать жизней, которые могут в один момент просто погаснуть. Ради которых я готов распотрошить и кита, и естественный ход вещей, и здравый смысл. Мне нужно спасти их, Тесс, ты понимаешь? Мне нужно спасти все двадцать. Но ты спрашиваешь меня про… про какого-то… про какую-то бессмысленную гусеницу, Тесс, которая всё равно рано или поздно сдохнет.

Волчонок стояла, будто разучилась говорить. Смотрела на него обиженно, будто Ошитсунэ не её жизнь спасал, а чью-то ещё. К чему была эта неблагодарность сейчас? Смотрела она с сожалением и непониманием, словно своим отношением он предавал, а не из кожи вон лез, чтобы сберечь важную ему жизнь. Пустоголовый слепой наивный Волчонок.

— Пошли, пожалуйста.

— Нет. Зачем мы тогда обещали матриарху, что все будет хорошо?

— Да плевать мне! — он нарочно процедил каждое слово сквозь зубы, а потом заговорил отчаянно. — Плевать мне и на обещание, и на эту тварь. Он — пыль в этой истории, он — просто декорация, на которую мне непередаваемо похер. Как и на его скорбящую мать, и на каждую тварь, которая в этом убогом Медузятнике водится. Если на моих глазах все они разом помрут — мне не будет до них дела. Пусть хоть весь мир загорится — не нужно вешать на меня высокую мораль и ношу защитить каждого. У меня есть двадцать человек. И только ради них я буду выворачиваться наизнанку, ты поняла?! Остальное меня не касается. Не касается! Ты меня поняла, Тесс?

— Он… он не декорация. И я не думаю, Ошитсунэ, что Эйдан бы так сказал. И нечестно, что…

Тот перебил и жестом показал, что не интересно. Что угодно, только не её идиотские слова о нечестном. Он процеживал каждое слово, а потом пару секунд старался говорить спокойно. И так по кругу, от злости к разрушению.

— Эйдан бы вообще ничего не сказал. Потому что когда доходит до решений — ничтожнее его нет никого. Каждый хорош в своём. Он надёжный друг, эмпат, вся высокая тошнота, которую ты почему-то готова жрать ложками. Но когда нужно действовать — эта плесень будет скулить в своей комнате, не в силах выйти. Поэтому выкини ты его из разговора. Он никогда не примет решение сам. И гусениц этих клятых ты тоже забудь уже, потому что мы с ними никогда больше не пересечемся.

Он всецело осознавал, что между ними произошёл первый большой разрыв. Ошитсунэ попросту не умел находить подход к людям. Какой тут вообще можно было найти подход, когда в голове собеседницы пустота и сквозняк? Хотелось молча уйти самому, но оставить Тесс в настолько далёком месте было бы слишком. Он готов был хоть упасть на колени и ноги целовать, лишь бы она молча пошла за ним. Оставалось выдавить из себя хоть что-то.

— Хорошо, стой! Стой. Извини, если я тебя задел. Вспылил. Правда. Тесс, ты часто опираешься на мнение Венди, так? Это ведь не секрет?

— Что… Что за вопрос? — с досадой и подозрением спросила та.

— Просто скажи, прошу. Что бы она сказала, будь на моём месте?

— Она? — Тесс уже была не так скована, как в начале разговора. — Ей бы точно было не всё равно на гусениц. И на детей. Она бы никогда не сказала, что ей плевать.

— Да, но что бы она сказала? Вот в этой самой ситуации, а? Что?

— Наверное, — не хотела говорить, было видно, но всё же отважилась произнести правду вслух, — что мы здесь за другим, как бы нам не хотелось обратного.

— Да. Так вот, хоть мне наплевать на тупых гусениц, а тебе нет — мы здесь за другим. Я хочу спасти всех на свете, но не могу, как бы ни хотелось обратного. Прими это как должное, пожалуйста.

Он словил момент. Поддел этот крючок неуверенности, который сработал, и потянул. Оставалось поставить ультиматум, чтобы было именно так, как он говорит. Победа была почти в кармане.

— Потому смотри, как мы поступим. Я не командую, но знаю, что это лучший из всех вариантов. Пути назад во дворец точно нет — вычеркни его. Сейчас мы наведаемся к одному умнику, который оказался вероломной тварью и обманул меня. Наведаемся и зададим пару вопросов. Даже драк не будет, обещаю. Я спрошу, а тебе нужно будет просто подождать. А потом, — он держал руки на весу и говорил всё спокойнее, — мы отдохнём в одном заведеньице, я тебе покажу. За столом мы мило побеседуем и решим, что делать дальше. Иначе близкие нам люди могут погибнуть. Говорю как есть и не преувеличиваю. Ладно?

Так хотелось верить, что её голод загорится и та спросит о забегаловке. Тесс любила поесть и могла слопать порцию больше самого Эйдана. Кто-то считал это аномалией, другой — прекрасным обменом веществ, но сейчас это было не так важно. Огня в глазах так и не появилось. Уже не обида, не холод, а какое-то непонятное смятение.

— Наверно это плохо… Но нам в любом случае нужно вернуться во дворец.

— Нет, не нужно, Тесс.

— Нужно, — стыдливо настояла спутница. — Я… Я проглотила какую-то гусеницу, которая меня съест изнутри, если мы обманем матриарха. Я… просто не хотела её обманывать. И до сих не хочу.

— Что… что они ещё с тобой…

— Я сама съела её.

Эйдан (?) вдохнул, сел прямо на песок и впился пальцами в волосы. Чем больше Волчонок пыталась оправдаться, чем больше рассказывала о ситуации, тем безнадёжнее казалось происходящее. Все крючки, которые он выстраивал, его планы и надежды на хороший вечер рухнули с огромной высоты. Не на что больше было надеяться, но и ругать было некого — таким уж Тесс была человеком. Такую спутницу он позвал с собой.

Волчонок переживала, произносила его имя и даже потрясла, чтобы Эйдан хоть как-то отреагировал. Хотелось со всей искренностью сказать ей, что такое солнышко должно светить и озарять надеждой, а не лить дождь и делать несусветные глупости. Странная ему досталась путеводная звезда, но он прекрасно знал, что и сам не самый приятный из всех подарков.

— Хорошо. Вернёмся во дворец и будем думать, — безнадёжно ответил он. — Но сначала — разговор с тем, кто решил меня надуть.

— Только без драк, хорошо?

— Обещаю. Никаких драк.

Эйдану не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, встать и нырнуть в Невесть вместе со своей спутницей. И только двое людей исчезли с пляжа, песка коснулись десятки огромных волчьих лап. Они рыскали вокруг нарвала, шли по следу и всё ярче чувствовали запах, который искали столько лет.

* * *

Знания в голову Эйдана приходили случайным образом. Зачастую как хаотичный поток, который заполнял голову во время любования чем-то. Он смотрел на облака, собственную руку или голубые обои, и видел сон, который растягивался от нескольких секунд, до пары минут. Что дарил ему Ошитсунэ, то человек и принимал.

Возжелай Эйдан какое-то конкретное знание — никогда бы его не получил, если бы на то не было воли тёмной грани. Но сторона эта знала и видела не всё. С иглой было вкрай сложно и откровение о том, где её искать, не приходило. Ошитсунэ знал про её силу, знал и про громадного нарвала, но никак не мог связать их меж собой. Потому пришлось ломать голову и наводить справки где только можно, лишь бы не идти на крайние меры. Он начал копать, прикидывать как провернуть задуманное, и прямо здесь, на самом краю Медузятника, нашел информатора, который сшил частички его плана воедино. Глупого совершенно — этот информатор и сам не понимал, какой силой мог бы овладеть, но именно такой простофиля и был нужен.

Когда они оказались в Медузятнике, паскудника не было на своём месте. Жучок и не думал оставлять такое безнаказанным — вопрос за вопросом, и он быстро навёл справки. Уродец зачем-то уплыл на лодке через Медузье Море, к маякам, что находились на самом краю яруса. Были те, кто видел, как уродец садится в лодку, как пытается грести своими хилыми ручонками, как затаскивает лодку на сушу. Так и было — гадкий ворон прятался за одним из маяков.

Эйдан влетел в него и вдарил так, что послышался хруст. Из рук выпала бумажка, а уродец упал и тут же схватился за клюв. Жучок знал, что тот никогда не ответит, потому и дракой такое никогда не назовёшь, а значит, слово своё он не нарушил. Кричать на подонище не было нужды, достаточно было говорить так, чтобы лживая ворона расплавилась от страха.

— А ты у нас обманщик, Ветерок? Зачем же ты так со мной?

— Что?.. — тот прикидывался, что не понимал, и с якобы страхом осматривал кровь на своих пальцах. — За что?

— Сидишь тут, дураком притворяешься и опрокидываешь, да? Вот только я не из тех клиентов, кто забудет и простит.

— Да кого я опрокидываю? — Ветерок прижимал руку к ссадине и едва держался, чтобы не расплакаться. — Я тут только на выходных работаю! И ничего даже заработать не могу! Кого я…

— Прекрати! Что ты делаешь?

Тесс пыталась вмешаться, но к чёрту сантименты, когда на кону так много. Палку можно было перегибать сколько угодно — главное было её не сломать. Поднять руку ещё раз было бы большой ошибкой, потому Жучок додавливал ничтожную ворону и хотел получить ответы прямо сейчас.

— Откуда ты взял это пророчество про иглу? Ты своим поганым клювом мне лично прокаркал, что оно нашептано самой Ноксео. Да или нет?!

— Да-а-а, — никчёмыш всё же расплакался.

— Эйдан, пожалуйста…

— Кто тебя надоумил? Ты бы сам эти слова никогда не придумал.

— Никто. Я же говорил вам уже… — вытирая слёзы, Ветерок подполз к сумке и достал оттуда музыкальную шкатулку. — М-мне её дали как подарок. Я крутил ручку и оттуда зазвучал голос. Но потом… эта шкатулка просто затихла навсегда. Я клянусь. Я клянусь, что это так!

Жучок повторил вслух строки, потому что те крепко отпечатались в его памяти. Услышав их впервые, он тут же понял, что эти слова не могут быть выдумкой ни в какой из вселенных. Даже призрачного процента нет, что ворон придумал это сам, чтобы выдать чушь за пророчество.

Лишь Ошитсунэ и единицы во всех мирах знали, что Обоюдоострая Платиновая Игла хранится внутри Вездесущих. Сомнений не было, но равно как человек не может вскрыть себе грудь, чтобы узреть сердце, так и иглу было не разглядеть в живых богах. Эта сама суть, последнее издыхание и бессознательная воля, которая созидала и разрушала. Обоюдоострая игла являла собой плотность и лучистость, разрушение и созидание, весну и осень, она несла в себе всю ту дуальность, что олицетворяли сами Вездесущие.

Другое дело было эту самую суть отыскать и взять в руки. Если даже он не знал, где её найти, что было говорить о придурковатом вороне. Ошитсунэ с самого начала был уверен, что это всё Хемалион заигрывает с ним и направляет. Узнать величайший секрет от безнадёжнейшего из неудачников — разве не похоже на бессмыслицу в чистом виде? Хемалион ведь многим дарит знаки и знамения, порой настоящие, порой абсурдные — всегда пятьдесят на пятьдесят. Но с Ошитсунэ шутить не станет. Не станет. Не станет ведь?

— Лишь в умершем теле раскрывается суть, бла-бла. А потом? Внутри там игла, что конец и начало. Вот только там ничего нет, я эту тварь вдоль и поперёк изрезал.

Здесь нужно быть дураком, чтобы не подумать об огромном нарвале и сломя голову не побежать рыться в его кишках. Очевидно же, что Ошитсунэ дураком не был.

— Да, это слова шкатулки! — начал кивать ворон. — Только клянусь вам, я говорил не “внутри”, а “в нутре”. Только не бейте, пожалуйста! Я докажу, докажу. Смотрите.

Ветерок показал листок, где было записано это знамение. Всё точно по его версии, никакого “внутри” на листке не было и в помине.

Лишь в умершем теле раскрывается суть,

Что наземь с вершины когда-то упало.

И зиждется мир, но не смеет вдохнуть.

В нутре том игла, что конец и начало.

— Я точно говорил “в нутре”, клянусь. Поэтому если эти строки вообще правдивы, игла может быть где угодно. Нутро — это ведь больше про суть, про внутренний мир, а не органы и ткани. Может, вам просто нужно было заглянуть в суть?

— Не заливай мне тут, клюворылый. Что в нутре, что внутри — одно и то же.

— Было бы одно и то же — нашли бы. А хотите, я пойду с вами? Крылья-то у меня не сильные, но я смекалистый, нет-нет, да выручу.

Он пытался помочь, но своими стараниями делал только хуже. Самое страшное в такой ситуации — понять, что малец действительно обычное простодушное ничтожество. Что он не хотел обмануть, не хотел что-то спрятать, забрать себе или обвести вокруг пальца хоть ради чего-то. Нет. Хныкал он так, что будь в нём хоть тень хитрости или лукавства, Ошитсунэ бы заметил. Но тени этой не было, сколько взглядом ни прожигай. Как ни прискорбно, Ветерок не лгал.

— Знаешь, я то ещё ничтожество. Но на фоне с тобой понимаю, что есть куда падать. Определенно есть. Спасибо за приподнятое настроение, уродец.

Жучок отошёл к самому краю яруса и свесил ноги, уставившись в чёрное ничто перед ним. Тесс не спешила следом — принялась нянчиться с пернатым неудачником.

Насколько же одураченным он себя чувствовал в эти секунды. Ни на миг сейчас не сомневался, что никакой иглы в ките попросту нет, хоть в нутре, хоть где-то еще. Всё это чудовищное самодурство и в крайней мере абсурд. Видимо, Хемалион хотелось похохотать, пока Ошитсунэ копается во внутренностях нарвала и теряет свой единственный шанс.

Оставалась крайняя мера. Ошитсунэ видел наверняка, как отсекает голову божества и из мертвой плоти того выпадает игла. Смерть живого Вездесущего точно бы дала плоды — это не в мёртвом нарвале копаться. Жучок это знал, но всеми силами хотел избежать и найти иной путь. И отсюда, из этой глупой надежды в иной исход, и бралась наивная вера в нелепое стихотворенье и весь план “Б”, завязанный на матриархе. Может Ошитсунэ недостаточно искал, может не так истолковал слова шкатулки или ворона, но платиновая игла так и не попала в руки. Он отказался от плана “Б” и решил забыть о нарвале, как о пике собственной никчёмности или неудачной хемалионьей шутке. Никто другой бы просто не думал превращать такие важные вещи в фарс и бессмыслицу.

Было страшно, тошно и вкрай паршиво, но отступаться было нельзя. Ошитсунэ сидел, смотрел в темноту и думал, как будет отсекать Сайрро голову — горизонтально или наискосок.

ГЛАВА 13. …ТЫ РЕШИШЬ, ЧТО Я СУМАСШЕДШИЙ

ВОЛЧОНОК

Ветерок промокал кровь пустыми листами своего блокнота. На него больно было смотреть, поэтому Тесс вмешалась и применила аромат, чтобы ссадина срослась и кровь остановилась.

— Простите. Не знаю, что вам сказать ещё. Его иногда очень сложно остановить. Я без понятия, почему он так.

— Ну его. Вам спасибо за доброту. Хоть не кровит уже.

Ветерок собирал листы с земли и очень тоскливо произносил слова. Ещё до всей заварушки Тесс заметила то, что Эйдан в порыве ярости заметить не успел. Один из листков оказался исписан, а глаза Ветерка были мокрыми ещё до удара.

Тесс подобрала упавший лист и протянула его владельцу.

— Вы пишете стихи?

— Никогда даже не… не думал.

— В этом же нет ничего стыдного, — Тесс улыбнулась, радуясь, что врать воронёнок совсем не умел. — У меня близкий друг пишет иногда.

— Ну… Да, бывает. Когда нахлынет.

— Я никогда не писала, но читать их мне нравится. Долго думаю над строчками и рифмы плохо подбираю.

— Ох, ну… я много в чём плох. Пожалуй, во всём понемногу. Но хоть с поэзией на ты.

— Не против, если я взгляну?

— Ну, ну… не лучшая идея, наверное? Они о чувствах, а это же личное. И стих еще не закончен, но… но… — Ветерок посмотрел виноватым взглядом, но решился произнести: — Я был бы очень рад. Если бы не поэзия, я бы считал себя совершенно бездарным. Так хоть душу на листы могу вылить.

Ветерок сел и опёрся локтями о колени. Тесс не хотела стоять над ним и села рядом. Читала про себя.

“Я тебя люблю,

Прожить я не смогу,

Без смеха твоего

Для сердца моего.

И плещет во мне кровь,

Когда живёт любовь.

И пусть придут морозы,

С тобой мы словно розы.

И я хочу летать,

Смеяться и кричать,

О том как жизнь ценю,

Как я тебя люблю.

___

И хоть меня ты знаешь,

В упор не замечаешь.

А я живу надеждой.

Что будет что-то между

Тобой и мной однажды.

Хоть шансов нет, мне важно

Мечтать, что стану нужным.

Когда-то стану нужным…

нужным.

Последнее слово было подчёркнуто и украшено тремя мокрыми следами.

— Влюблены, да?

— Всем сердцем. Пока влюблён, но однажды буду любим. Я… Я не местный. Просто собираю разные вещи, но все они почему-то бесполезные. Так хотел продать побольше, чтобы купить подарок одной… одной невероятной особе, от которой без ума. За две дюжины дней я накопил только двенадцать кругляшков, но сегодня их у меня украли вместе со шляпой.

Они разговорились. Кажется, Ветерок был из тех, кому по жизни везло чуть чаще, чем никогда. Разговор шёл между ними ещё легче, чем завязался, и чем дольше они болтали, тем больше Тесс понимала, что Ветерок не заслужил такого обращения. Ни струйки крови, которая стекала по клюву, ни украденных монет.

— Скоро всё наладится. Во-первых, я уже ищу работников. Верных, опытных и стрессоустойчивых. — Уверенно клекотал он. — А во-вторых, я ищу работу. Хоть какую-то, даже за еду первое время готов поработать. Может, есть что предложить?

Было интересно слушать о маленьких приключениях этого воронёнка, так же, как и приятно было быть услышанной. Тесс рассказала о замке, в котором живёт. Рассказала, что миры на самом деле как восемь вишенок, но Ветерок и так это знал. Сам он был с седьмого Виоландо, и хоть планеты их были разными, хоть человек разговаривал с человекоподобной вороной, между ними было и взаимопонимание, и обоюдный интерес.

Тот рассказал, что Медузятник так и не стал для него домом, как и любое другое место. Ветерок бродил по разным местам, пока не остановился здесь, в месте, где кто только не собирался.

— Может, вам стоит уйти из Медузятника? Искать новое место, которое могло бы стать вашим домом.

— А если она согласится быть моей невестой? Уходить с ней, думаете? Но у неё там, снизу, целые владения, вдруг она не согласится?

— Вы так грустно всё рассказали, что мне кажется, она вас совсем не любит. Простите, если неприятно.

— Нет-нет, в таких вопросах, понимаете… важна честность. Честность, да. Она ведь баронесса, в конце концов.

— Но не теряйте шанс. Покажите ей стихи и признайтесь, как если бы это было в последний раз.

— А если не сработает? Ну да, тогда и уйду. Тогда и только тогда. Да, решено. Смысл мне без неё тут торчать? Я думал, честно, но… — воронёнок досадно выдохнул, — но не с кем было посоветоваться. Спасибо. Волчонок, да?

— Да.

— Знаете, вот... Это вам, — Воронёнок положил шкатулку на ладонь Тесс и прикрыл своей рукой. — Я верю, что неудачная череда однажды сменяется белой полосой. Вдруг это сейчас шкатулка замолчала, а потом вы раскроете её тайны? Вдруг сможете расшифровать? В моих руках это то ещё барахло, но мне так хочется верить, что в ваших оно станет настоящим чудом.

— Это… подарок?

— Да. Отдайте своему другу, вдруг ему повезёт? Он грубый, но не безнадёжно плохой парень, раз вы с ним путешествуете.

— Он просто не умеет под другими углами смотреть. А я вот верю, что шкатулка с вами разговаривала.

— Жаль только, что разучилась. Может, рукоять заела? Сейчас. Если вот потянуть, и так… крутануть… вроде идёт, вроде… Оп!

Ветерок прокряхтел и вырвал рукоять из музыкальной шкатулки.

Сейчас в одной его лапе была сама шкатулка, а в другой то, что принято было крутить. Воронёнок посмотрел на свою ошибку сначала с испугом, затем недоумением, а после — неподдельным удивлением.

Кончик рукояти был с одной стороны острым, а с другой, за которую принято было держаться при прокрутке, закрывался круглым наконечником. Но Ветерок, каким бы глупым его ни называли, начал раскручивать наконечник и тот в итоге спал. В лапах оказалось то, что нельзя было спутать ни с чем другим.

— Это ведь… то, что я думаю?

— Да… Это оно. — согласился Ветерок, не отрывая зачарованного взгляда. — Бракованная! Кончики не спилили. А если бы кто-то укололся?

— Ветерок, это игла. Обоюдоострая, видите?

Тесс шепотом рассказала про иглу всё, что говорил Эйдан. Она не могла быть уверена, что именно так выглядит это чудо, но всё внутри кричало, что это вовсе не бракованная вещица, а чудо в вороньей лапе. Такая находка стала бы для Ветерка победой всех побед и шансом перечеркнуть все неудачи разом. Стала бы, если бы воронёнок не мыслил совершенно в другом ключе.

— Тогда не вся моя коллекция бесполезна, так выходит? Вот вам и исключение из правил, — обрадовался ворон, а потом скрытно протянул иглу Тесс. — Тогда берите. Берите, сказал.

— Вы… Вы что? Она ведь чудотворная!

— А зачем мне такая сила? Ну коснусь я возлюбленной — зачем мне сердце, взятое насильно? Одним чудом я все свои неудачи ну никак не перечеркну. Мне остаётся либо втюхать незнакомцу за миску еды, либо однажды проснуться совсем без иглы. Так почему не отдать той, кто вообще заметил меня в толпе и протянул руку, когда я давился кровью?

— Но я тоже её не достойна. Ветерок…

— Никаких ветерков, нет. Я вообще хотел подарить вам невидимые капли, надеялся, хоть для чего-то понадобятся. Но наконец я отдаю что-то, что не полнейшая чушь и может помочь хорошему человеку. Пожалуйста, возьмите. Дайте мне хоть раз в жизни поступить смело, ладно?

Ветерок обмотал иглу в чистый листок, загнул края и буквально всучил Тесс этот подарок. Вскоре тот оказался в кармане.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, Волчонок. Что вообще заговорили со мной. Я… Сейчас я хочу летать. Летать и дописать свой стих, чтобы потом признаться моей бархатной.

— Допишите, — Тесс встала, понимая, что нужно прощаться. — И не верьте в тех, кто не верит в вас, Ветерок. Вы обязательно будете летать выше всех.

Прощанием стала взаимная искренность. Оставалось гадать, пересекутся ли они ещё хоть раз и чем закончатся их приключения. В этом наивном воронёнке было много искренности, но совсем мало жизненного опыта, потому они с Тесс оказались похожи. На прощание она дала ворону гусеницу и тот её с удовольствием прожевал. Всё же, для воронят гусеницы — вполне естественный рацион.

Куда-то улетучилась та легкость, которая вела её за своим другом. Чем ближе Тесс приближалась к Эйдану, тем черствее становилось её сердце. В кармане находилось чудо, которое он так грезил найти, но внутри не было ни малейшего желания это чудо подарить. Как бы ни хотелось обратного, а недоверие росло, заглатывая её со спины. Тесс не готова была закрывать глаза и молча идти следом. Хватит хамства, увиливаний и недосказанности. Волчонок шла, чтобы задать все накопившееся вопросы, не подозревая, что её друг не был готов ответить ни на один из них.

ЖУЧОК

— Мне не понравилось, что ты ударил Ветерка. — сказала она, оказавшись рядом. — Хотела выразить это вслух.

— Почему?

— Ты обещал без драк.

— Драка — это когда оба машут кулаками. А этот щегол отхватил и замолк.

— Он не заслужил этого.

— И? Я тоже много чего не заслужил. Но жизнь всё пинает, ей нормально.

— Эйдан, давай… Давай поговорим тепло? Мы словно в загадки играем и чем дальше идём, тем сильнее я чувствую отстранённость.

Волчонок села, думая, что искренность убережёт его от падения в точку невозврата. Эйдан молчал, она подначивала на разговор. Он закрылся, но Тесс пыталась разговорить, словно худшее, что можно сделать — молчать.

— Ну же, возьми, — она положила ему в руку шкатулку. — Ветерок сказал, что это ценная вещь, хоть и уже не звучит.

— Чем?

— Вдруг это загадка, которую нам нужно разгадать? Вдруг есть шифр?

Он уставился на шкатулку. Как же печально, что Тесс была присуща эта святая простота. Даже самая глупая голова должна иногда работать, но Волчонка это словно не касалось. Она наивно брала кусок хлама в руки, так же наивно верила неудачникам, тащила хлам отчаявшемуся человеку и уверяла, что хлам должен помочь. Уверяла так же наивно, как и всё до этого, а может и многократно больше. И вот он, Эйдан или Ошитсунэ, не так важно — терпеливый и любящий человек. Не накричит, хотя хотел бы, даже зубы от злости не сожмёт. Вообще постарается виду не подавать, но выкинуть сожаления из головы не сможет. А он жалел, что его выбор так необдуманнопал именно на Тесс. На нарвала. На Ветерка. На весь этот клятый Медузятник. Жалел, как никогда.

— Как думаешь, получится нам вдвоём разгадать?

Тесс самой было паршиво, но та зачем-то пыталась приободрить. Смотрела на него и, небось, надеялась на улыбку. Жучок лишь запрокинул руку и небрежно бросил подаренную шкатулку в бездну перед ним. Та мгновенно исчезла в чёрном цвете.

— Наверное, нет. Наверное, Тесс, не получится.

Ошитсунэ встал. Именно Ошитсунэ, а не Эйдан. У того бы не хватило смелости, дай ему волю, тот бы лишь хныкал и принялся курить шиворот за выворотом и наоборот, смотря в одну точку и не зная как поступить. Нужно было перекрывать осадок Волчонка от выброшенной шкатулки, ведь Жучок знал, что это её ещё как укололо.

— Ладно, Тессория. У меня есть специфическая просьба. Если выручишь, взамен расскажу всё, что захочешь.

— И что за просьба?

Он замялся всего на несколько секунд — всё же странно было просить о столь бесстыдном.

— Помоги мне отрезать Вездесущему голову. По-братски.

ВОЛЧОНОК

Её передёрнуло от услышанного. Тесс сразу не нашла что ответить, а собеседнику нечего было добавить. Уже было совсем не разобрать, нёс ли Ошитсунэ глупость ради глупости или говорил всерьёз. Дважды хотелось проронить хоть что-то, но вышло только на третий.

— Ты потащил меня с собой… чтобы сделать такой кошмар?

— Конечно нет. Это не самоцель, а элементарное отсутствие другого выбора. Хотел иначе, но не получилось. Слушай, Сайрро заслуживает умереть, поверь. Не просто так я выбрал именно его.

— Это ведь божество. Божество. Ты вообще в своём уме?

— Я не ради веселья. Обстоятельства.

— Какие?

— Давай мы их… Я скажу, честно, просто не сейчас.

— Не пойдёт. Не сейчас? Ты что, шутишь? Нет! Прости, но я не готова идти дальше вслепую. Мне не по себе от того, что ты сам себе на уме. Ничего мне не говоришь, бьёшь ни в чём неповинных существ, врёшь и огрызаешься на всех. Я верила и шла следом, но чувство, будто…

— … будто ты придаток?

Она виновато выдохнула — не хватало сил вот так прямо это сказать.

— Я всё меньше чувствую, что это наше приключение. Ты просто идёшь вперёд и насильно волочишь меня за собой. Будто не доверяешь мне.

— Это не вопрос доверия. Я ведь уже говорил. Но если в суть глянуть… Если глянуть в суть…

Собеседник собирался с духом и пытался согреть конечности. Как бы плохо ему ни было, сейчас не хотелось помочь Жучку. Оставалось наблюдать, как его холодные пальцы давят на виски и пытаются втиснуть туда хоть немного решительности.

— Если хорошенько так в суть глянуть, то я могу рассказать всё как есть, — он впервые за весь разговор посмотрел ей в глаза. — Но тебе не понравится правда. Она сделает больно, поверь.

— Пусть. Это лучше, чем не понимать вообще ничего.

— Нет, — он с враждебным оскалом покачал головой. — Ты чудовищно ошибаешься. Знания — это неизбежное наказание. Аксиома, что кровью тысяч написана. Только я в душе не чаю, как это тебе объяснить.

— Всё равно. Я хочу знать правду. Думаю, за столько времени заслужила.

— Твой выбор. Тогда… — оскал начал переплывать в кривую и уставшую улыбку. — Тогда у меня лишь одно условие — мы обсудим всё за роскошнейшим из ужинов. И его ты запомнишь навсегда.

* * *

Ошитсунэ тут же сказал, что они идут в ресторан, который в этих краях считался одним из лучших. Тесс просила вернуться в Коконодворец, чтобы оставить вещи и объяснить ситуацию матриарху, но напарник лишь улыбался и отрицательно качал головой. Это он помнил здесь все дороги и сейчас просто-напросто отказывался вести Тесс куда-то, кроме местной своей наедаловки. Снова это оказалось не тем ласковым местом, которое Эйдан обещал показать ей в порыве чувств. И логика, и интуиция подсказывали, что оно было прекрасным предлогом отправиться в дорогу, но не существовало на самом деле. Тесс напрочь вычеркнула это несуществующее ласковое место из головы.

Они шли рядом: одно сердце искрило переживаниями, другое делало всё, чтобы то, зачем-то, вспыхнуло. Полюбоваться, небось, хотело.

— Ты только на счёт Сайрро не волнуйся, ему даже больно не будет. Это как комар укусит. Даже как комар комара укусит, представила? Ты не задумывалась, почему они не воруют кровь друг с друга?

— Нет.

— А как тебе идея детского трактира? Знаешь, что определяет ребенка?

— Нет.

— Молочные зубы. Открыть забегаловку, где только молочными зубами можно рассчитываться, есть вкусные блюда, но терять своё детство. Как тебе идея? Как думаешь, малышня бы тогда воровала друг у друга зубы? Выбивала бы? Или подделывала бы? За фальшивозубничество стоит давать по зубам?

— Ошитсунэ… — Там, куда мы идём, не будет никаких детей. Будем кушать медузу, фаршированную креветками. Вообще сама медуза не кушается, ты не подумай. Только креветки. Медуза пьётся, и то, пятьдесят на пятьдесят. Ты поняла? Если пить медузу, то запивать водой всё равно желательно. Так что вообще медуза сёрбается. Это что-то из по типу как а-ля крем-суп.

— Не превращай всё в балаган. Пожалуйста.

— Прости. Ты права. Что-то меня от предвкушения не на шутку так бесоёбит.

— Давай о важном, ладно?

— Конечно. В ресторане мы обязательно поговорим о важном. Пока тебе нужно знать лишь то, что можно пить медузу, а можно сёрбать, ничего стыдного в этом нет. Я достану тебе креветки и даже почищу их. Чур, все головы мне.

— Я…

Разговор никак не становился лучше. Жук скакал на нервах как сумасшедший. Впервые за долгое время Тесс испытывала злость по отношению к кому-то. Какое же странное и тяжелое чувство. Зачем люди живут с ним? Зачем носят в себе и как избавляются, когда это так нужно? Почему хочется накричать на того, кому готов был признаваться в любви? Зачем оно человеку? Так неестественно. Неестественно! Почему двери сделаны из медузьей слизи?

— Ну проходи, Тессёночек, — спутник жестом позволил пройти первой. — Не задерживайся.

Двое оказались перед заведением с огромной вывеской:

Ф А Н Т А С М А Г О Р И Я

С посредственной красной улицы они зашли в без преувеличения роскошное заведение с огромным количеством фонтанов, сцен с певцами и порхающих над головами медуз. Гостям достался столик в комнате на первом этаже. Они оказались почти закрыты от главного зала и сидели словно в маленьком коробке с прорезями и столом по центру.

Пока новоприбывшие общались с персоналом, между ними затянулась эта показательная дружеская пауза. Но неповторимая архитектура и лучшие голоса Медузятника сейчас не интересовали Тесс. Ей было не до запахов, местных обитателей и непревзойденного меню. У Ошитсунэ было великолепное настроение, и Волчонок бы рада им заразиться, но даже близко не получалось. Аппетит совсем пропал, и чай был единственным, что Тесс заказала. Когда его принесли, он был холодным, как её конечности и тон Ошитсунэ. Все наслаждались атмосферой, а ей было холодно, будто её без одежды вышвырнули на улицу. Широкая штора окончательно отделила их от остальных.

Она знала, что колких слов и уловок ей не хватит, чтобы переиграть собеседника. Красиво говорить Тесс не умела, поэтому оставалось только смотреть и надеяться, что с ней, наконец, заговорит не лицемерная сторона её друга, а искренняя.

— Тесс, можешь не смотреть на меня так… трагично. Я не расплачусь.

— Я просто жду. Жду, когда сдержишь обещание.

На неё прищуром глянуло хитрое существо, мало напоминавшее её друга. Ошитсунэ улыбался, прикусывал свой палец и напрочь забыл о еде. Говорил он так, словно они оба шли на очень тяжёлую сделку с совестью.

— Я сдержу. Это Эйдан бы побоялся, а я против трусливости и, хочешь — смейся, против притворства. Мы с ним договорились, что я ни за что не выдам секретов. Знала бы ты, как он трясётся над каждым словом, которое может раскрыть наш план. Но я распутаю клубок — это мой шаг навстречу тебе. Цени.

— И если ты расскажешь что-то — предашь его?

— Зато тебя — нет. Сейчас мы в одной лодке, и Эйдан в ней слегка не уместился. Но тогда я надеюсь на взаимопонимание, где ты безукоризненно помогаешь мне, а я — показываю тебе картину целиком.

— Эйдану будет больно от того, что ты расскажешь мне?

— Что? — Ошитсунэ прыснул и протянул руку ладонью вверх, согнув все пальцы кроме мизинца и указательного[1]. — Нет конечно. Как комар укусит, я тебе обещаю.

Интуитивно ей было до того противно идти на подобную сделку, словно она соглашалась на нечто худшее, чем измена, вероломство и предательство. Но, как бы Тесс ни корила себя за это решение, она протянула руку и переплелась пальцами.

— Теперь к сути. Представим, тебе нужно отнять жизнь у одного из Вездесущих. Что бы ты сделала? Это лишь теория, поэтому просто ответь как есть.

— Я бы искала другой выход.

— А если это невозможно?

— Тогда… Ни малейшего понятия.

— Правильно. Любой человек и любой из Вездесущих — существа абсолютно разные по широте мысли. У них куда больше углов, понимаешь? Представим, разговоров нет. Слова не долетают, всё, конец. Если бы ты сказала, что планируешь проткнуть Вездесущего ножом, я бы рассмеялся тебе прямо в лицо. Ты как самая заурядная гусеница, которая ползет и думает: “Я сейчас так укушу, так цапну эту заразу, что мало не покажется”. Но гусеница не подозревает, что очень маленькая, что её зубы — смех, да и только, а гора, по которой она ползёт — не шея жертвы, а её опавший лист. Она просто не подозревала, что божество может предстать не в форме человека, а в форме дерева, например.

— Я никогда не представляла Вездесущих как людей.

— Умница. А дурак подумает, что отнять жизнь у божества это чуть сложнее, чем убить человека. Но Вездесущего способен одолеть лишь такой же Вездесущий или кто повыше. А человек им ничегошеньки не сделает, точно гусеничка.

— И… что?

— И вот, только мы выстраиваем логическую цепь, как… бам! — Ошитсунэ перебил и продолжил свой рассказ. — Появляются “странные представители”, для которых уже Вездесущие если не такие же гусенички, а жучки, скажем. С крепкими хелицерами и даже ущипнуть могут, но не более того. Вездесущие смотрят на этих представителей и не могут постичь, как их сразить по-настоящему. “Странные представители” вне системы их понимания и восприятия. И даже больше, скажу тебе. В каждом из них обитает какая-то мерзость, до сих пор непонятная самим богам. Непонятная и, услышь, что я сейчас скажу, — Ошитсунэ приблизился и опёрся ладонями о стол, — по-настоящему опасная для божеств. Вездесущие не знают, как её подчинить, какой у неё потенциал и как человек в результате поменяется, соприкоснувшись с ней. А называется эта гадость как? Давай вместе: “А…”?

— А…?

— Ама…?

— Ама… — она решила сказать наобум, — ни…ты..? На… Мо…?

— Аманитынамо? Солнышко, ты уверена, что сама не гусеница? Амарантин, Волчонок. Амарантин. И, мои поздравления, ты тоже им заражена. Как и все, даже я. — Собеседник постучал пальцем по столу и улыбнулся — видел он в этом факте какую-то забаву. — Эти “представители” владеют им настолько хорошо, что несут опасность для божеств, на которых мне наплевать. Но вот на кого мне не наплевать, так это на Фриду и тех, кто живёт в нашем замке. И на такое же непостижимое существо, связанное с амарантином, я и охочусь. Оно — мощнейший источник опасности. В потенциале Вездесущие для него — гусеницы, а наш замок и вовсе пыль. И чтобы убить его, мне понадобится обоюдоострая платиновая игла, ради которой мне придётся отсечь голову какому-то божку. Закрутилось так, что я знаю как это провернуть, можешь похлопать.

— Ошитсунэ…

— Ты хотела истины, Тесс? Я открою её тебе, потому что это то, что я умею лучше всего.

Тесс стало не по себе и она поняла — этот разговор не шутка. Сколько бы Ошитсунэ перед ней ни дурачился, ни называл её Волчонком, ни смеялся и ни пытался сделать этот разговор лёгким — всё это иллюзорно. Он смотрел на неё с жаждой во взгляде, которая не была свойственна Эйдану. Существо открывало секрет, о котором Тесс могла пожалеть. Если эта тайна сидела в голове Эйдана уже не один день, можно было лишь гадать, насколько она сводила его с ума. Тесс интуитивно понимала, насколько всё плохо, но до последнего хотела верить, что она ошиблась.

— Я долго думал, как же остановить того, кого я считаю своим другом. В какой-то день я ощущал себя обезумевшим дураком, которому только и остаётся, что броситься в жерло вулкана с ножом, чтобы остановить извержение. Но есть тот, кого не убить выстрелом, лезвием, рукой божества или другим заурядным путём. Долго, очень долго я ломал голову над главным вопросом, Тесс — как отнять такую жизнь. И недавно я схватил невероятно редкое знание за хвост. Оказалось, нужную мне реальность можно сшить обоюдоострой платиновой иглой.

Голодный взгляд, наполненный нездоровой жаждой. Не должно было дойти до того, что он произнесёт эти слова. Но Ошитсунэ улыбался так, словно смаковал каждую букву, саму суть того, что говорил.

— Ошитсунэ, ты что…

— Конечно, Тесс. Я ищу иглу чтобы раз и навсегда разнести Мию в щепки. И я сделаю это любой ценой, чего бы мне это ни стоило.

__________________________

[1] Жест клятвы/обещания для двух людей, используемый у эмиронцев. Клятва или обещание для двух, трёх и большего количества людей отличаются между собой. Так при клятве двух участники переплетаются мизинцами и указательными пальцами, а при клятве трёх используют указательный и средний, соприкасаясь ими в форме трилистника. В остальных же случаях участник сжимает ладонью большой палец правой руки и оттопыривает большой палец левой, чтобы уже другой участник мог сделать то же самое с ним. Последний участник не оттопыривает палец, а накрывает им, тем самым закрепляя обещание.

ДИЛЕММА ДИСКОБРАЗОВ. ГЛАВА 14

ЖУЧОК

Выродок. Он всё же рассказал о том, на что даже намекать было нельзя. Всё случилось из-за того, кого даже по лицу не ударишь. Колотить бы его и колотить, пока костяшки из-под кожи не покажутся. Колотить и смеяться. Смеяться так, как Ошитсунэ смеётся над остальными.

После брошенных слов, Тесс захотела немедленно говорить лишь с Эйданом. С ним и только с ним. Тварь изворачивалась, но в конце концов спряталась и затихла. Эйдан не смел поднять голову, всё искал взглядом, куда бы можно было провалиться. Подумал даже схватить Тесс, связать ей глаза и в спешке сбежать обратно домой. А как они окажутся в его комнате, он натянет улыбку, снимет с волчьих глаз повязку и что есть радости крикнет: “Сюрприз! Что, неужели поверила, да? Как я тебя разыграл, а, Волчонок?”.

Она не оценит таких шуток. Сейчас бы разобраться с собой за очень длинный язык. Хотелось просверлить в черепе дыру, чтобы оттуда вытекла вся чернота. Хотелось расцарапать язык резцами до крови, чтобы налёт от дыма оставил его в покое. Хотелось снять ногтями кожу и выкачать кровь, чтобы Ошитсунэ убрался навсегда. Как сбежать от самого себя? Как сломать себе ключицу так, чтобы было больно и ему? Как выскоблить из радужки черный цвет? Как пальцами дотянуться до сердца, чтобы нащупать, осталось ли от него хоть что-то? Кто проживал эти мысли? Кто понимал, что всё вкрай безнадёжно?

Ошитсунэ читал тираду о Мие и надвигающейся катастрофе, но Тесс его не слышала. Это Ошитсунэ по глазам и реакции видел, что все произнесённые слова стали шумом и разбились, так и не долетев. А Эйдан прятался, лишь бы не заметили. Лишь бы Эйдана не нашли, лишь бы Эйдана не увидели. Он скрутился новорожденным полумёртвым плодом в темноте и не хотел появляться на свет, не хотел поднимать голову и отвечать ей.

Но Волчонок ждала. Волчонок смотрела на него. Вроде неприметным взглядом, но катастрофой пахло даже в воздухе. Её ребячество и воздушность пропали, лишь бы не навсегда. Тесс словно пыталась разглядеть что-то в глазах, но Жучок понятия не имел, что же она там ищет.

— Это ты?

— Я.

— Ошитсунэ сказал правду?

В ответ Тесс достался лишь мягкотелый стыдливый кивок.

— Ты… Неужели ты совсем себя потерял? — И лучше бы она кричала в ответ, лучше бы разбила посуду о его голову, чем так спокойно, с презрением и полным разочарованием. — Где ты, Эйдан? Что с тобой? Что с тобой происходит? Ты… Ты позвал меня охотиться на близкого мне человека под предлогом приключений? Ты понимаешь, насколько это нездорово звучит?

Он чувствовал, что нечто важное между ними рухнуло в пропасть. Где-то там, внутри Тесс, маленький огонёк погас, и сейчас никчёмыш никак не мог на это повлиять. Если тёмная грань не справилась, значит, не существовало слов, которые можно было подобрать. Зачем безнадёжныйподбирал слова? Зачем ничтожный надеялся на чудо?

— Это идея Ошитсунэ. А я просто ему не мешаю. Дай мне объяснить причину.

— К-какую ещё причину? Ты хочешь убить близкого нам человека. Ты обманул меня с дедушкой и хочешь убить Вездесущего. Мать твою, Эйдан, какую причину ты хочешь объяснить?! Ты вообще в своём уме?

— Послушай, — он принялся успокаивать жестами, но на него даже не смотрели. — Умоляю тебя, послушай. Дай минуту, и я всё объясню.

Тесс не кивала. Ей сложно было реагировать хоть как-то, но Эйдан всё равно начал говорить. Перед началом Эйдан провёл зубами по языку, словно там налёт грязи был. Словно сгусток нефти проглотил. В голове сейчас переплёлся громадный клубок из образов, шумных жуков, кривых предложений и неполноценных фраз, ему едва удавалось вязать их друг за другом. Представлял, как его тошнит насекомыми. Вспоминал, как недавно обнимал Волчонка перед сном. Постоянно двигал пальцами ног и рук под столом, чтобы согреться. Решил, что отрубать голову Сайрро будет наискосок, а десерт здесь заказывать не будет. Понимал, что за ним идёт волчья стая и от страха хотел завыть. Если он найдёт платиновую иглу, он подарит Тесс ложные воспоминания и вернёт её домой. А второй разорвёт не тело Мии, а саму её суть. Эйдан принялся говорить совершенно хаотично, иногда несвязно и запинаясь:

— Если Мию не убить, то я тебя потеряю. И не только. На самом деле всё совсем плохо. Совсем. О-Ошитсунэ, он… показал мне образ, клянусь. Я видел что будет, если Мия пойдёт навстречу своему второму “я”. Навстречу тому существу, что живёт внутри неё. Я не знаю когда, но на пути к своему голосу она изменится. Не в видениях, не во снах. А по-настоящему. Она станет другой. Ты даже не можешь себе представить насколько, Тесс. Ошитсунэ показал мне её, и это был не человек. Я видел разрушение, которое она принесёт с собой. Я видел, как Стеокс и наш замок превратятся в выжженную землю. Как оборвётся множество жизней, в том числе и твоя. Она просто за секунду сжала твою грудную клетку и пробила сердце. Хочешь, опишу как каждого умертвят или изуродуют? Хочешь, Тесс? Или хватит того, что тебя вывернет наизнанку? Ты! Ты. Ты умерла практически на моих глазах. Поэтому Мию нужно убить не просто поскорее, а срочно. Как бы я её ни любил. И как бы ни любила ты. Её нужно вычеркнуть из реальности, пока она не сделала того же с нами.

Тесс спросила почти сразу:

— Где гарантии, что именно так и будет?

— А тебе гарантии нужны? Будешь ждать, пока звёзды сложатся в грёбаное созвездие черепа? Или подождём кто подохнет первым, а там посмотрим? — он прикусил себе палец и понял, что нужно успокоиться. — Прости. Прости, пожалуйста. Сложно держаться. Гарантий нет. Но я и не хочу их ждать.

Не помогало. Каждое слово ей было хоть бы что. Эйдан читал раздосадованный взгляд Тесс и до своего скомканного откровения, и после него. Она смотрела, будто подталкивала произнести что-то важное, а он больше не знал, что говорить. Не знал, умолять ли её согласиться на это убийство или это уже переход за рамки здравого смысла.

— И ты правда готов отнять жизнь божества, чтобы затем забрать ещё одну жизнь? Жизнь той, кто тебе верит и не сделала ничего плохого?

— Легко, — тут же выпалил он. — Легко, Тесс, хоть десять жизней, хоть сколько. Их, этих жизней, в мире тысячи, так что мне…

Собеседница встала перед ним, уперев руки в стол. Казалось, ей так хочется увидеть дно двух колодцев.

— Да миллионы этих жизней, Эйдан. Разве важно, сколько их всего? Но какую ни выбери — тебе придётся начать с одной-единственной. Отнять сперва её, а затем идти по головам других. Поэтому ответь мне— Эйдан, ты и правда готов забрать полноценную чужую жизнь, чтобы предотвратить то, чего может даже не случиться?

Вот если бы, если бы Тесс не повторяла вопросы, которые уже задавала. Она могла выделить любое слово из сказанного. Выдели Тесс слово “чужую”, он бы тут же ответил: “Легко, Тесс, запросто. И не одну”. Какое бы ударение не легло на слово “правда” или слово “жизнь”, тот бы ей ответил: “Готов. Готов уже давно и поверь, я не передумаю, даже придётся пожертвовать тысячами чужих жизней”. Но Тесс говорила с тем, кто мог лишь открыть рот, ища спасение, как карп в рыболовной сети. Мягкий голос произнёс его имя так, что Эйдан, этот довесок Ошитсунэ, почувствовал себя полноценным.

Этот вопрос посвящался другу, а не его темной стороне, которая придумала весь этот план. Люди и правда делились на тех, кто способен перешагнуть порог чужой жизни и кто даже подумать о таком боится. Ошитсунэ смог бы забрать чужую жизнь, и не одну, чтобы достичь желанного. Сорроу смог бы. Моника или Хлоя. Да каждый из замка бы пошёл на зверство, если бы обстоятельства связали его, отсекли альтернативы и душили с каждой секундой сильнее. Каждый, даже Тесс.

Но первые пару мгновений Эйдан даже звука не проронил. И в этой секундной немоте был протест всему, что Ошитсунэ нёс в себе. В чем же был ответ — в молчании или следующими за этим молчанием словах? Кто знал? Кто говорил? Кто?

— Готов. Любая цена, Тесс, только бы знать, что ты не попадёшь под руку несчастному случаю. Знать бы, что ты будешь в безопасности. Целая. Странная такая. Неповторимая, пусть даже смотрящая на меня с отвращением. Чтобы дальше беззаботно жевала своих тошнотворных мармеладных гусениц, касаясь их тёплыми руками. Такой крохотный шаг от ещё живого человека, до уже мертвого. По одному только отблеску в глазах всё можно понять. И мне нужно, чтобы в отблеске любимых людей читалась жизнь. Чтобы Фриды не коснулась трагедия, чтобы наш замок остался стоять, а ты готовила свой ароматный чай. Чтобы Венди держала тебя за руку по ночам и не сошла с ума от потери тех, без кого не сможет жить. Чтобы Сказка Мортимера росла, а Вилсон каждый вечер забивал свою паршивую вонючую трубку. За это я готов стать чудовищем, готов, чтобы Ошитсунэ меня сожрал и сделал по-своему. Готов ходить по земле, пока ноги в кровь не сотру и не упаду замертво. Вечность бы терпел немыслимую боль, Тесс, такую, чтобы меня по всему Медузятнику слышно было. Выл бы от одиночества, пока ты смотришь на меня с отвращением, неприязнью и холодом. И если надо — исчез бы, словно на один слой в нашем замке стало меньше. Но только бы знать… — он замешкался, едва не сказав лишнего. — Только бы знать, что всё получилось.

— Что именно получилось?

Тесс спросила холодно, даже в глаза не смотрела. Он переспросил, надеясь, что она бросит остывшее: “Да нет, ничего”. Но смелость возросла. Тесс задала вопрос увереннее и Эйдан прикусил язык.

— Получилось исполнить клятву Ошитсунэ перед Фридой? Или защитить тех, кем дорожишь?

— И так, и так. Разницы, по сути, и нет.

Но разница была. Неимоверная разница, которую Эйдан всецело понимал. Пусть итог один, мотив оставался совершенно разным. Ошитсунэ была куда важнее сама клятва. Когда непоборная опасность настигнет Тесс, он изогнёт здравый смысл пополам, отгонит тьму и посмотрит в напуганные глаза с тем самым насыщенным жизнью отблеском на них. Улыбнётся, а после гордо скажет Фриде, что клятв он не нарушает.

Но Эйдан — он неотёсанный, никчёмный, искренний и слабый. Ни коим образом он не сможет отогнать непоборное, даже заслони Тесс своим телом — не поможет. Но если он найдёт немыслимый способ и всё же укроет своё солнышко от неизбежного, то реакция будет другой. Только страшное уйдёт, он забудет о Фриде, забудет о клятвах, благородстве и чести. Будет смотреть в эти изумрудные камешки, пропадающие лишь тогда, когда Тесс моргает. Зацелует её в лоб и щёки, ещё с десяток минут не в силах будет разомкнуть объятия и не устанет повторять несвязное: “Кошмар… Оно… Оно почти, но нет. Кошмар…”. И Тесс было важно не то, убережёт ли он её или нет. Ей было важно, кто именно это сделает и какой ценой.

— Есть. Разница огромная, и мне страшно, что ты её не видишь.

Разговор лился болезненной смолой. Не оставалось сил спорить. Тесс успокоилась и её ровный голос рассекал Эйдана изнутри. Ответить было нечего, а когда он решался перебить, она просила дать договорить. Кто он такой, чтобы не уважить?

— Я не так это представляла. Извини меня, может быть, глупая и бестолковая я всё себе напридумывала. Но в самом начале ты сказал, что это Волчонок, Жучок и их небольшое приключение. Я почему-то была уверена, что мы будем гадать, думать, путаться и… и идти вместе, Эйдан. Ломать свои головы в поисках ответа, но не идти по головам других. Не рушить чужие судьбы ради того, чтобы пытаться сохранить те, что нам дороги. Думала, что мы будем искать решение, и скорее всего всё равно ошибёмся в конце. Но только это было бы нашим решением. И нашей ошибкой. Я с самого начала понимала, что дедушку мы не найдем, но ты даже представить не можешь, как мне важно было просто попытаться. Попытаться сделать с тобой то, что я сама боялась сделать всю жизнь. Ведь я их тоже люблю. Я тоже очень люблю нашу семью, только вот… Я не готова отбирать жизни невиновных, чтобы защитить родных от опасности, которая не настала. Не готова убить друга, чтобы однажды он не стал моим врагом. И не готова смотреть, как это делаешь ты. Для тебя судьбы других — это пыль под ногами, для меня даже история маленькой гусеницы — такая же полноценная, как и собственная. Я шла за тобой, чтобы дарить шансы, а не отнимать их. Потому хватит. Пусть на этом наши пути разойдутся.

Как только Тесс встала из-за стола, он понял, что проиграл. Знал, что счёт на безнадёжные секунды, потому давил тем мерзким, чем мог давить — притворной уверенностью и холодом.

— Мы доведём дело до конца, а потом будем обижаться друг на друга.

— Нет. Нам лучше попрощаться сейчас.

Согласись она из страха, уступчивости или простого нежелания спорить до вечера — всё бы подошло. В одиночку у него не было ни шанса рассечь Сайрро. Эйдан принялся бить пальцем о стол и давить ещё сильнее. Каждое слово он разделял холодной и вовсе недружелюбной паузой, смотря в глаза.

— Я сказал. Мы. Доведём. Дело. До конца.

Она почему-то не треснула. Эта мысль и согрела, и огорчила. Тесс осталась собой, пусть и переломала все планы. А он-то? Он-то когда последний раз собой был? Может, он пропал много лет назад? Кто знает? Кто?

— Нет, не доведём. Верни меня домой.

И в эту самую секунду, когда хрупкий человек нашел в себе силы отказать даже под давлением, и Эйдан, и Ошитсунэ знали, что это конец. Пусть каждый в замке относится к нему как есть, но когда доверие утрачивает человек, сердце которого невинно и наивно от края до края, сложно не посчитать себя выродком. Сейчас Тесс, которая зачастую пряталась за других и держала своё мнение при себе, холодно настояла, чтобы приключение закончилось здесь и сейчас. Сколько раз он свернул не туда? Кто знал ответ? Хоть кто-то его знал?

Ему нужен был носитель, но в первую очередь ему нужен был некто, который скажет: “Это безумно, это совершенно не имеет смысла, но я тебе верю как самому себе. И я буду рядом”. Абсурд, потому что не заслужил. Бессмыслица, потому что сам бы так никогда не сказал. Но в отвратную игру Хемалион он сейчас был готов играть во всю. Ему нужен был этот человек любой, даже самой грязной ценой.

И Эйдан чувствовал вину за то, что такого человека потерял. За то, что мерзость внутри открыла поганый рот и нарушила договорённость. За то, что из-за неё Волчёнок ощетинился и зарычал. В нём вскипело это, вскипело настолько, что Ошитсунэ хотелось ногтями выцарапать из-под грудной клетки или черепа, если бы он там обитал.

— Хорошо, домой так домой. Расплачусь только за еду.

Он вышел на улицу и случилась небольшая неприятность, которую не хотелось бы видеть на утро в заголовках Медузятника. Всё стало туманом, треснутым стеклом и пролитой кровью. Он повредил голову, а когда пришёл в себя, смутно видел солнышко. Глаза заливал красный, но Жучок смотрел на источник света, который просил успокоиться. Почему он ни разу за жизнь не сказал, что любит этого человека? Можно ли найти иглу, чтобы породить в себе смелость произнести такие искренние слова? Почему Тесс плакала лишь в моменты счастья, а он — наоборот? Почему Ошитсунэ однажды выбрал именно его? Почему? Почему так, почему? Кто-то знал ответ? Хоть кто-нибудь. Кто-нибудь?..

Только они окажутся в замке, шансов найти иглу не останется вовсе. Эйдан не перестанет видеть покойников в живых людях, которые сидят с ним за одним столом. Тесс вернётся и тем самым подпишет смертный приговор себе и половине замка. Он всем своим нутром не хотел возвращаться в замок. Думая об этом, Эйдан нашёл выход там, где его априори не было. Он не мог изменить объективную реальность, но мог от неё сбежать. Провалиться в никуда прямо сейчас, отказаться отвечать, отказаться действовать, признавать вину, доказывать правоту, просить прощения и обвинять. Отказаться быть. Как и всегда, указательный и большой пальцы лишились плоти и стали костяными, только он сомкнул их, чтобы отдаться счастью.

Он бросил что-то про безрассудство и сделал первый глоток чёрного дыма. Вдыхал с особой жадностью, чтобы поскорее растоптать реальность о пол. Окружение оставило его, и он лишь слышал шепот Ошитсунэ, что злорадно повторял:

— Это самое правильное решение. Стыдно признавать, но реальность вздёрнула нас обоих. Жаль, конечно, что от неё ты не сможешь сбежать навсегда.

— Не смогу. Но хоть попытаюсь, — подумал Жучок и погрузился в самое яркое диско, которое только мог.

ГЛАВА 14. ДИЛЕММА ДИКОБРАЗОВ

ВОЛЧОНОК

Глаза Эйдана были чёрными, словно две ямки с бесконечной пустотой. Но каждый раз, как Тесс в них смотрела, верила, что хоть немного сможет эту пустоту заполнить. Оказалось, родной человек не ждал, когда кто-то посветит сверху. Он ждал, пока кто-то прыгнет к нему в бездну.

Сейчас, только она услышала слова об убийстве Мии, ей было поразительно, насколько быстро может вырасти пропасть между людьми. Сколько они знали друг друга, сколько понимали обоюдные странности, а Тесс никогда бы не предположила, что внутри этого человека что-то настолько сломается, что он пойдёт на сказанное. Что речь даже в шутку зайдёт о той, кого они любят.

— Молчишь. Я почему-то не сомневался.

Она и правда не могла произнести ни слова. Её рука была запущена в волосы и внутри всё сжалось. Лишь когда Ошитсунэ обратился к ней в третий раз, Тесс помотала головой и бросила первое, что хоть как-то сложилось в слова.

— Ты и правда чудовище. Венди была права.

— Нет. Просто меня легче всего обвинять в чём-то, Волчонок. Не ничтожного и жалкого Эйдана, не наивную тебя, верящую в добрые сказки, а паразита, что сидит внутри и щерится без причин. Это всё Ошитсунэ бедному мальчику жизнь рушит. Это всё он — грязь под ногами. Поэтому так его, лишь пнуть посильнее остаётся. Но пока Эйдан прячется в углу, я нахожу решения и действую. Чтобы потом его похлопали по плечу и сказали, какой он молодчинка. Так и есть, Волчонок. Так и есть.

— Я для тебя не Волчонок.

— Удобно злиться на меня, понимаю. Но мои знания — неизбежное благо. Просто я — реальность, а реальность — это очень больно. Уж прости.

В этот момент их разделило очень многое: пауза на несколько долгих минут, расстояние за столиком, которое показалось огромным, её паника и страх на фоне жучьего неуместного спокойствия. Руки и ноги окоченели, а лоб чуть ли не горел. Предложения больше пяти слов никак не вязались.

— Верни Эйдана.

— Ты же понимаешь, что я не по прихоти это сделаю. И уж точно не ради забавы.

Тесс сжала кулаки и посмотрела в обезумевшие глаза, которые только казались игривыми и спокойными. Она как никогда сомневалась, что способна разглядеть хоть что-то родное в двух чёрных пятнышках.

— Верни Эйдана. Немедленно.

— Он не вывезет этот разговор, уж прости. Он сломается. Я его изогнул так, что он на грани. Потому не добивай его, будь добра. Давай так, Волчонок…

— Никогда, — перебила она. — Никогда не называй меня так. Никогда. Мне противно слышать это от тебя.

— Хорошо, Тесс, — он принялся выделять её имя, чуть протягивая гласную. — Хочешь, я уйду из замка после всей этой мерзости, Тесс? Хочешь, одним кончиком иглы заберу жизнь у Мии, а другим — подарю тебе, Тесс, другие воспоминания? Где нет меня, Тесс, нет глупых выборов, внезапных озарений и игр в паранойю. Я и на это готов, поверь, Тесс. Но знай, Тесс, что свой план я выполню. Мия должна умереть и она умрёт — это я тебе обещаю.

Пальцы были такими холодными, что о них могли греться покойники. Они по привычке хотели прильнуть к рукам родного человека, но в этот раз Волчонок не спешила. Подумала, что пусть мёрзнут. Пусть мёрзнут, пока она не разберётся в происходящем. Она не умела говорить холодно и уверенно. Ей всегда хотелось научиться у других, как говорить так, чтобы голос не дрожал. Сейчас она едва выдавила из себя максимум, но он был жалким, хоть ноги вытирай о него. Ошитсунэ такое не пугало.

— Верни. Мне. Эйдана.

И это в итоге сработало. Через минуту-другую, как Ошитсунэ затих, вернулся тот, кто не разбрасывался колкими фразами, не пестрил жгучей улыбкой и насмешливым взглядом. Этот человек избегал прямого взгляда и смотрел на стол так, словно Тесс ударила его по лицу и тот не мог с этим ничего поделать. Сейчас он был способен только на слова.

Они разговорились, но совершенно о разном. Тесс выслушала искренности, но даже после них задумка Ошитсунэ и обман Эйдана казались ей чудовищными и жестокими. Было так странно внутри, когда друг сказал о готовности идти по головам. Так странно, когда произнёс “любая цена” и сказал, что никакой разницы в итоге нет. Хотелось проснуться и закричать, но губы почему-то изгибались в улыбке. Странной, неестественной, как у Ошитсунэ до этого. Совсем не такой, какой хотелось делиться с окружающими и самой собой.

— Не верю, на что ты готов пойти, ради того, чтобы… вот так отнять жизнь, а не искать альтернативы.

— Альтернатив нет, — он произнёс эти слова, будто уже десятый раз их повторял. — Ошитсунэ искал — их нет. Я не знаю почему и как скоро это случится, если ничего не делать. Но чем ближе Мия к голосу в голове, тем ближе катастрофа, которую она принесёт с собой. И пока Мия жива — эта катастрофа неизбежна. Вот тебе практически и клятая Глобальная Энтропия. Но клянусь тебе, её ещё можно предотвратить. Пока ещё можно.

Они говорили ещё несколько минут. Один и тот же диалог на совершенно разных языках. Их мораль, их цели и взгляд на одну ситуацию — всё оказалось вмиг таким разным, что тяжело было поверить в реальность этого разговора. Ей хотелось достучаться, но сердце Эйдана оставалось заколоченным. В какой-то момент ей стало не по себе настолько, что Тесс поняла — не услышит, хоть на колени становись. Её искренность, страх, поиск альтернативы, её негодование — всё так и останется незамеченным. Ей тяжело было произносить последние слова, но их приключение заканчивалось здесь.

— Потому хватит. Пусть на этом наши пути разойдутся.

Тот сразу похолодел. Тёмная грань вылезла наружу — Тесс поняла эта по интонации.

— Мы доведём дело до конца, а потом будем обижаться друг на друга.

— Нет. Нам лучше попрощаться сейчас.

— Я сказал. Мы. Доведём. Дело. До конца.

Каждая реплика — кто кого перекричит не повышая голоса. Он давил, давил неприятно и так враждебно, как близкие люди это делать не должны. В другой ситуации Тесс бы кивнула, чтобы не показаться эгоисткой и не обидеть близкого человека. Но сейчас она думала о Венди, которая учила быть категоричной в вопросах совести и сердца. Если сердце было не на месте, Венди умела возразить мгновенно и пойти против десятка людей, которые готовы засмеять её. Никакое давление не работало в таком случае, чего нельзя было сказать о Тесс. Но нутро подсказывало, что вот он — момент проявить себя, а не бояться. Она представила себя рядом с Венди и это придало ещё больше уверенности. В мыслях Венди закрывала собой Волчонка лишь до тех пор, пока он не соберётся с силами выйти вперёд и зарычать. И эти силы появились:

— Нет, не доведём. Верни меня домой.

После этих слов Эйдан резко замолчал и перестал отвечать. Просто увёл стыдливый взгляд и даже свет не мелькал в его зрачках. Эйдан был глух к вопросам и просьбам. Если обычно она подолгу могла ждать ответа, то сейчас она пыталась достучаться и повторяла: “Верни меня, пожалуйста”. И пока Эйдан молчал, она думала, кем этот человек станет через пару дней: убийцей, клятвопреступником или оболочкой, которая просто не стала вмешиваться в трагедию?

— Хорошо, домой так домой. Расплачусь только за еду.

Она согласилась, и человек вышел наружу. Его не было с минуту. Тесс услышала, как кто-то за соседним столиком сказал что-то про драку. Вскоре атмосфера стала потише, музыканты перестали играть и выглядело это так, словно что-то назревает. Перешептывания, снова слово “драка” и посетители, что с тревожным видом покидали заведение. Только Тесс почувствовала неладное, что-то снаружи выбило окно рядом со столиком. Раздался чей-то визг, да и сама Тесс не сдержалась, чтобы не крикнуть и не соскочить со стула. Она попятилась, смотря на разбитое окно, а потом услышала крики снаружи. Все больше и больше посетителей либо смотрели на происходящее с верхних этажей, либо стремились к выходу. Чувствуя страх, уже сама Тесс устремилась на улицу. Пришлось пробираться меж зевак, чтобы увидеть — прямо за углом заведения разверзлась по-настоящему зверская драка, за которой с опаской наблюдали местные.

Тесс не могла поверить в то, что видит — Эйдан дрался с собой же без какого-либо инстинкта самосохранения. Он сперва выбил головой окно, а теперь колотил свое тело со страшной силой: как мужчина мог ударить кого-то другого, так же он бил себя по телу. Одна рука защищалась, другая что было силы наносила увечья. Эйдан скалил зубы, тягал себя за воротник, наносил себе удары и сам же от них прикрывался. Поднялся шум, но Эйдан перекрикивал каждого.

— Ты обещал! — заорал он сам на себя. — Ты же мне обещал, тварь! Тварь! Ты клялся мне!

Эйдан падал, будто боролся с невидимым существом, вертелся, вцепившись в свою одежду и своим поведением распугивал всех, кто наблюдал со стороны. Он падал на колени, плашмя, подымался, а потом в порыве злобы наносил себе новые и новые увечья. Тесс будто оцепенела — она сложила руки у губ и лишь произносила имя своего друга, в надежде, что тот обернётся. Сердце начало разрываться и из головы вылетело всё, даже самое элементарное. Она не применила аромат, хотя могла остановить этот ужас своими действиями, не попросила кого-то помочь и даже подойти ближе. Лишь повторяла имя, которое, наверняка, даже не было слышно в гуле толпы. Надеялась, что её друг повернётся к ней и устало рухнет на землю. Надеялась, что своим трусливым шепотом сможет докричаться до него. Но чуда не произошло.

За это время Эйдан рассёк себе бровь и губу. Он лежал на полу, держа себя за горло, шлепал по лицу, и хохотал со стекающими по вискам слезами.

— Ты же не Фрида, чтобы я клятвы перед тобой исполнял. Прости, дружище. Нужно было, чтобы ты повзрослел. Как тебе взрослая жизнь?

— Заткнись! — рявкнул он в воздух и тут же ответил иной своей стороной.

— Отыграйся, отыграйся на себе, ничтожество. Искалечь так, чтобы навсегда был прикован к кровати. Откуси себе язык. Бей так, чтобы мог лишь лежать и мычать. Сделай из себя овоща и выбрось свою жизнь в мусорку, давай!

Зубы сжались с такой силой, словно Эйдан готов был их раскрошить, лишь бы сделать хуже Ошитсунэ. Когда пальцы одной руки полезли вверх, к глазам, а другая максимально этому противилась, Тесс поняла, что может случиться совершенно непоправимое. Именно тогда она протолкнулась через остаток толпы и метнулась вперёд. Зрительный контакт спас ситуацию. Не крики, не физическая попытка остановить, а два пересёкшихся взгляда.

— Эйдан, Эйдан! Это я. Прекрати! Умоляю тебя. Умоляю… Умоляю… Я здесь. Я здесь…

— Тесс…

— Не делай себе больно. Всё хорошо, я здесь. Успокойся, прошу… Успокойся…

Избитый сглотнул, и смотрел так, словно за её спиной находился громадный волк. Эйдану было страшно и дышал он жуть, как быстро. Хотел грязными руками стереть кровь с лица и рта, но Тесс промокнула всё своим рукавом. Помогло это не надолго.

Ошитсунэ вмиг улизнул. Была надежда, что кто-то из толпы может оказаться доктором. Всё было кувырком в голове, Тесс думала, как излечить разбитое тело и собрать по кусочкам разлетевшийся вдребезги разум. Столько мыслей в голове, и каждая — зря, ведь бесповоротное уже произошло.

— Тесс, прости меня. Это жуть, как безрассудно, — парень сомкнул пальцы и из них повалил чёрный дым, — но это и правда конец.

— Нет, не нужно, — Эйдан не прекратил подносить пальцы к губам. — Оно же тебе точно не поможет. Не нужно, прошу. Я представляю, как тебе сейчас больно и тяжело. Но мы всё решим, я обещаю. Ты ведь не сможешь сбежать от реальности навсегда.

Эйдан с досадой кивнул и поджал губы. На секунду Тесс даже поверила, что удалось.

— Не смогу. Но хоть попытаюсь.

Одной глубокой затяжки чёрного дыма хватило, чтобы стало понятно — Эйдан сейчас очень далеко. У Тесс так и не получилось подобрать нужных слов. А может, их просто не было, этих слов — кто знает?

ГЛАВА 15. ДИСКАТАСТРОФА

ВОЛЧОНОК

Волчонок плакала только от хороших эмоций. Когда доходило до плохого — её пробирал мандраж, крутило желудок и становилось холодно. Сейчас, думая о смерти близкой подруги и странных мотивах её друга, который пропадал прямо на глазах, думая об опасностях этого места и том, что даже домой вернуться Тесс не может, её конечности были такими же холодными, как любимый ею ум Венди.

Если бы только она была здесь… Такой ум даже в снежном лесу не отыщешь. Он из тех, к которому приятно прильнуть горячими, обожжёнными свежезаваренным чаем губами. И если бы Венди хоть пару словечек бросила, хоть жестами показала, что делать дальше, Тесс бы мигом… Всё и сразу. А так совсем не разобрать, за что хвататься.

Сил было не так много, но она попыталась взять Эйдана на руки. Мало того, что вышло совсем плохо, так ещё и управляющий только показался — моментально принялся отчитывать. Казалось бы, вот он, человек, редкое привычное лицо на всём Медузятнике, но откуда столько желчи?

— Ваш малахольный кавалер разбил окно, а значит, вы платите по двойному тарифу. А ещё вы распугали посетителей и я прямо сейчас вызываю гвардию шипов, вам понятно? Попытаетесь сбежать — будете отвечать перед законом.

— Он надышался! — встрял кто-то из гостей.

— Простите, что встреваю, но да! Это было курево, совершенно точно! Я видела дым! Но здесь же нельзя курить!

— Так, вы что, и вправду курили здесь? — совсем вспылил управляющий. — Здесь не нельзя, здесь запрещено курить! Это же “Фантасмагория”, как вы вообще могли додуматься до такого?!

Пара вопросов, затем пара ловких движений, и в руках Тесс оказался штраф на родном ей йетрагге-янтэ. Валюта была эмиронская, но у Тесс с собой не было ни монетки.

— Послушайте, я… я…

Волчонок нервничала и не знала, что тут вообще скажешь. Управляющий принялся смотреть то на неё, то на Эйдана, и так по очереди. С каждой секундой лицо становилось подозрительнее и рисовался совершенно абсурдный, но неоспариваемый вывод.

— Позовите кто-нибудь гвардейцев! Слушайте, если вы его чем-то накачали, вас кинут живьём в Медузье Море. У нас тут таких не жалуют!

Тесс внезапно засомневалась в том, что способна расплакаться лишь от позитивных эмоций. Все разом налетели на неё совсем уж по-хищному. В обычных ситуациях оправдаться ещё куда ни шло, но внутри было слишком многое, чтобы связать слова правильно.

— Вы… ошиблись. Всё совсем не так. Мы… Мы просто говорили, но это сначала. А потом…

Ситуация в корне изменилась, когда в перепалку встрял один из гвардейцев. Им оказался Гьялло — лучший из стражей Коконодворца, который сегодня отдыхал от работы. Тесс узнала того самого курягу и самого человечного из всех стражей, которые вели её к матриарху. Здоровяк посмотрел на разлёгшегося Эйдана, потом на напуганную Тесс, и сразу же переместил центр внимания на себя.

— Ай-айяй! Руки, лапки, щупальца прочь! Бросьте их донимать, я знаю их обоих.

— Вот этих вот? Откуда вам из знать, ваше гусейшество?

— Они гостят у матриарха в Шелковом Дворце. Девчушка и вовсе одуванчик, а парень… — он запнулся, — со своими странностями, конечно. Но оба совершенно безобидные, как шмели.

— Ну всё, всё, дорогие мои гости! Отдыхайте! Пусть это недоразумение не испортит ваш вечер! — лжелюбезно бросил распорядитель и злобно прошипел Тесс: — Расплатитесь, я вас так просто не отпущу. Платите и немедленно уходите.

Для Гьялло вся эта ситуация была пустяком — он взял бумажку с рук Тесс, что-то пересчитал и расплатился. Здоровяк оттащил Эйдана крепкими лапками, Тесс впопыхах забрала чехол с луком, и уже через пару минут они втроём отошли прочь от элитного, но страшно недоброжелательного заведения.

— Ужас какой… Знаете, мне кажется, вы спасли нашу жизнь.

— Я и понял, что вы встряли по самые усики. Вам же разрешили пожить во дворце, зачем забрели аж сюда?

— Честно, я не знаю, что вам сказать, — это прозвучало грустнее, чем она хотела.

— А что с парнем?

— Он… Ему нужно отоспаться. Надеюсь, он проснётся. Но не знаю когда.

— Перебрал? Ну, тогда разреши немного подсобить. Сама ты вряд ли дотащишь этого курягу.

— А вы… А вам… Не тяжело будет?

— Брось. Этот твой друг, он же тощий как брюшко стрекозы. Конечно не тяжело. Хо-оп!

Гвардеец подкинул Эйдана повыше и нёс того как брёвнышко. Летать он не умел, потому что его небольшие крылья бы не подняли такое крепкое и массивное тело. А гусеницы без крыльев — существа не самые быстрые. Но Тесс это вовсе не заботило. Скорее было страшно, что своей меланхолией она испортит настроение и своему спасителю. Так хотелось отвлечься и быть обычной собой.

— Спасибо вам, Гьялло. У вас доброе сердце.

— Ну-ц, давай на чистоту. Если с вами что-то сделают, то беда нашей династии. А я этого ой как не хочу. Ещё больше, чем выходить завтра на смену.

— Понимаю.

Гьялло прикрыл один глаз, покосился на неё.

— Но вообще, это я только сейчас придумал. Так-то я по твоему лицу понял, что вам оттуда точно без драки не выбраться.

— Да…

Не получилось улыбнуться, хоть это было бы так естественно. Тесс лишь вежливо кивнула.

— Спасибо.

— Пустяк. Может, лезу не в своё дело, но что-то ты не такая весёлая, как вчера была.

— День такой.

— Кто обидел? Эти богемные выскочки?

— Нет. Просто мне кажется… — стало ещё грустнее от того, что такие слова и пришли в голову, и сорвались с языка. — Что я потеряла кого-то очень важного мне. Как будто думала, что знаю его, а оказалось, что ничуть.

Случилось так, что по пути во дворец они разговорились не как пришедшая извне и житель Медузятника, а как две жизни, вне зависимости от пола, расы, количества конечностей и роста. И вот он, неповторимый Гьялло, который не любил оставаться наедине с собой, не понимал вреда курения, знал очень много песен, не стеснялся их петь и надеялся, что единственный потомок династии родится здоровым. У него была любимая маленькая гусеничка, которая ждала его дома. И даже так, любил он её не меньше, чем матриарх любила своих потомков. Тесс делилась проблемой поверхностно, куда охотнее слушая здоровяка. Понимала, что эта сиюминутная связь — не что-то, что останется в её голове навсегда. В конце концов, так можно было отвлечься от произошедшего. Потому Гьялло всё говорил и говорил, а Тесс с удовольствием слушала. Никто себя не пересиливал.

Они прибыли во дворец, поднялись на верхний этаж, зашли в покои и гвардеец положил Эйдана на кровать в его комнате. Лук положил рядом, чтобы Тесс потом забрала тот с собой. Только здоровяк махнул ей на прощанье и собрался уходить, Волчонок остановила его.

— Извините, всё никак не могу выкинуть кое-что из головы. Можно… можно небольшую поправку?

— Поправку? Ну давай. Поправляют меня не часто. Это я поправляюсь за последнее время, но то уже другое!

— Вы сказали, что мы безобидные, как шмели. Но вы скорее всего имели в виду журчалок — это они не жалятся и щекотно бегают по коже. А шмели могут и ужалить, если чувствуют опасность.

— Что ж, спасибо. Я обязательно запомню, хоть знаю и тех, и тех только из сказок.

— А ещё это вам. В знак благодарности.

Она вынула из кармана Эйдана смятую пачку и достала сигарету, на которой было написано: “Выворот-нашиворот”. Она лежала и ждала, когда же её вытянут и подожгут кончик.

— Вы будете кашлять и давиться дымом, но раз уж вам так они нравятся, то берите.

— Но… Ох, приятно, конечно, но разве это не последняя? Последней не принято делиться — это первое правило курильщиков.

— Видите ли, это не совсем последняя. Она последняя, но внутри есть и другие последние. Понимаете?

Гьялло в замешательстве глянул на курево, а потом на Тесс.

— В общем, я точно могу взять её?

— Совершенно точно.

Гвардеец обрадовался, поблагодарил её и покинул помещение. Тесс прочла надпись на пачке. Слова “Знание”, “Незнание”, “Благо” “Наказание” “Необходимое” и “Неизбежное” путались между собой, но взгляду как-то удалось зацепиться за три главных слова.

Необходимое благо — незнание.

Это был хороший девиз для Эйдана. Ошитсунэ рассказывал ему слишком много. Излишек секретов и информации постепенно сводил его с ума. Не просто так он ускользнул в диско. Эйдан хотел тишины, хотел забыть все секреты и смотреть на небо, не зная, что находится за его пределами. Вот почему его настоящим благом стало бы незнание всего, что нашёптывал Ошитсунэ. Ведь только в диско он мог проветрить голову.

Но рано или поздно он вернётся, и все мысли, все знания снова осядут в голове. Он будет знать, что Мия вскоре лишится жизни, а Тесс будет лишь надеяться, что этого не случится. Но, увы, надежда на лучшее редко когда способна перевернуть ход событий.

* * *

Вместо того, чтобы спать, Тесс предпочла составить компанию матери Асеретрин. Обнимать было некого, уснуть бы попросту не вышло, а гусеницы во дворце словно вовсе никогда не спали. Посреди ночи Волчонок прогуливалась по дворцу как почётная гостя, рядом с матриархом и её личной охраной. Она решилась рассказать всё как есть — и про пляж, и про выходки Эйдана, и про огромного нарвала. Думала рассказать и про иглу, но понимала, что нужен момент. Хотелось просто подарить её матушке, но Тесс старалась мыслить не порывами, а глобально.

Формальность в разговоре улетучилась не из-за мягкотелости правительницы. Просто страх одинаково сильно терзал и солнечное человеческое сердце, и стальное, как казалось, сердце матриарха. Он сковывает, когда ты один, но как же быстро он способен снять маски, когда напуганы вы оба.

— Скажу как есть — я рада сказанной правде и твоей компании, Тэссория. Не удивляйся. Твоё имя я помнила, но нарочно не произносила его до этой встречи. Я никогда не произношу имена тех, к кому я холодна, кого считаю врагом или кто пришёл в мой кокон как нежеланный гость. Твоё возвращение и извинения — жест большой дружбы для меня, поэтому сейчас я не побрезгую произнести имя, которое мне нравится. Как и ты сама. Я расскажу тебе и свою историю, как ты меня просила. Она трагична, как бы мне ни хотелось обратного. Но я верю, что её конец возможно изменить.

Тесс безусловно радовало, что тема живородящих и порождения потомства в этот раз обошла их стороной. Медленно идя по одному из коридоров, Владычица гусениц начала говорить о своей династии, носящей имя Яргельхат. Ничего подобного Волчонку слышать не доводилось, хотя устоями семей, государств или народов она интересовалась редко.

Матриарх рассказала, что каждый в роду рождался гусеницей из куколки, а уже потом принимал те или иные черты бабочки. Кто-то едва отличался от гусеницы, кто-то же почти полностью походил на бабочку. И тех, и других здесь любили и почитали, но у каждого была своя роль и своё место в семье. Лишь потомки матриархов не были подвержены превращению вовсе — представители королевской семьи оставались гусеницами до самой старости, и это являлось прямым проявлением богоизбранности.

— Не считалось, дорогая Тэссория, а именно являлось им, — подчеркнула Мать. — Раньше наш род умел напрямую общаться с тем, кого мы называли Новым Цветом и кто оберегал наши судьбы. Но ты человек, а значит, эта сущность тебе не знакома. Ведь так?

— Никогда даже не слышала о нём.

— Высшая сила и одновременно наш дом. Я использовала связь с ним, чтобы уберечь свой народ. В этом дар нашей династии — носить первозданную форму гусеницы и взывать к Новому Цвету.

Но время не стояло на месте. Оказалось, другое могущественное существо нашептало матриарху об огромной катастрофе, называемой Неизбежной Глобальной Энтропией, суть которой была одна — неведомо отчего, но вскоре должен был погибнуть целый мир. Это существо не брезговало мелочными напутствиями, но самым громким его знамением стала именно Энтропия. С этим нельзя было бороться, в этом нельзя было убедиться наверняка, можно было лишь прислушаться или проигнорировать. Знамение прозвучало на всех восьми Виоландо и, как и говорил Ошитсунэ, каждый был уверен — именно их мир постигнет катастрофа, именно им нужно спасаться как можно скорее. Пропади только твой мир или же все восемь сразу — нужно было искать спасение где-то за гранью, где-то за рамками всего существующего. И вышло так, что каждый пошёл своей дорогой — одни остались на родной планете, другие же повели свои семьи и народ за собой.

— Я едва успела породить потомство, когда ко мне впервые явилось это существо. Оно носило имя Хемалион. Именно оно дало мне знание об Неизбежной Энтропии, когда Новый Цвет оставался немым.

— Как? Неужели просто постучался вам в голову и неслышимым для всех голосов произнёс то, что хотел?

— Нет. Хемалион общается через окружающий мир. Я не раз убеждалась в мелких его знамениях, но в один из редких дней, когда я вышла под открытое небо, что-то сильно ударило меня по голове. Рядом я не нашла ничего, кроме выцарапанной надписи на единственном дереве, которое росло рядом. Там было написано:

ТЕБЕ НА ГОЛОВУ УПАЛ КУСОК НЕБА, НО СКОРО ОНО УПАДЁТ НА ВСЕХ ЦЕЛИКОМ !

БЕГИТЕ ЗА ГОРИЗОНТЫ !

Это звучало как полная бессмыслица, но Тесс не произнесла это вслух. Слушала дальше.

— И мы побежали. Я бросила родную землю и повела свой род сюда. Нас вёл сам Хемалион, и пусть за мной пошли не все, я стала первой гусеницей, кто рискнул и шагнул за грань. Чем больше Хемалион являлся ко мне, тем больше я понимала, что и нашему роду, и всему Виоландо действительно грозит страшнейшая из опасностей. Предатели стыдили меня, отступники сбежали, но мой народ цеплялся за жизнь — так мы навсегда покинули родной дом и поселились здесь, в Доме Медуз. И когда пришла, я увидела не пустыню, а сотни таких же беженцев и народов, оставивших родные земли. Тех, кто как и я шли за посланиями, за знаками на небе и перед собой, за невидимой нитью Хемалиона, которая, в конце концов, привела сюда. Тогда я и поняла, что уберегла и народ, и род Яргельхат от страшного вымирания, а Энтропия — лишь вопрос времени.

По словам Асеретрин, Хемалион вёл не голосом или видением, а знамениями, которые просто не могли быть чередой совпадений. Как в случае с матерью Асеретрин, это были кем-то высеченные слова на древесной коре, больно необычная форма облака, что натолкнула на нужную мысль, обведённое в круг слово на листке, который ты мог бы поклясться, что выбросил ещё несколько дней назад.

Подкинутая монетка — это всегда аверс или реверс, всегда пятьдесят на пятьдесят, всегда вопрос вероятности, пока она не упадёт реверсом пятьдесят раз подряд. Ты задаешь один и тот же вопрос, получаешь одну и ту же сторону, а только спрашиваешь о другом, монетка выскальзывает и закатывается невесть куда. Ты ищешь её, но находишь только доказательство того, что монета не врала.

И в какой-то момент ты перестаёшь верить в случайности и понимаешь — с тобой общается нечто особенное. Вера любого скептика в подобное — это лишь вопрос количества совпадений. Потому Хемалион, если и существовал, а здесь пятьдесят на пятьдесят, был скорее философией нахождения немыслимого, чем кем-то вроде Вездесущих. Порой казалось, что Хемалион не создавал эти совпадения, а самолично был их чередой. Потому он считался слишком неочевидным, чтобы признать его существование наверняка, но чересчур назойливым, чтобы отправить его в небытие.

Однако Хемалион не покидал владычицу гусениц и здесь, в Медузятнике. Оказалось, знамения могли найти своего адресата вообще где угодно. Они просто падали сверху или в самый неожиданный момент оказывались прямо под ногами. Проследить откуда на голову мог упасть засохший каштановый листок с парой слов не было под силу никому. Теперь Асеретрин была старшей не потому, что Единый Цвет говорил с ней, а из-за того, что именно в её короткие лапки падали послания удивительного существа, которого назвали Хемалион.

— Незадолго до того, как я решила увести свой народ, произошёл удивительный, единственный в своём роде случай. С него и началось то горе, которое зацепило всё потомство Яргельхат. Как ты помнишь, лишь чистокровные гусеницы без признаков бабочки могут стать преемником. Так заведено с давних пор. Маленькая гусеница рождается, растёт, и в зависимости от того, насколько сильно её тело начинает напоминать бабочку, ей даётся и роль в нашей династии. Но однажды произошло немыслимое, — Тесс показалось, что матриарху стало не по себе и она даже пожалела, что упомянула этот случай. — Из куколки вылезла гусеница, которая к совершеннолетию целиком превратилась в бабочку. Впервые за всю историю нашего рода. Ему дали имя Альвеанси́р.

Имя накрепко осело в памяти. Может, на подкорке сознания Тесс было заложено, что бабочка из куколки — это вполне естественное событие, оттого и запомнить его было легче. Она никогда не видела это существо, но была уверенна — Альвеансир был единственным, не одним из многих.

— Он с детства вёл себя не как другие, но к нему относились с пониманием, хотя он всё больше и больше выделялся своим телом. Выделялся тем, что именно он говорил и как себя вёл. Когда в мире появился амарантин, Альвеансир проявлял к этой энергии нездоровый интерес. Мальчик был… особенным, я это видела, но верила, что всё временно. Во время нашего ухода из родных земель, он сперва воспротивился, но мне удалось уговорить его пойти с нами. И каждый день Альвеансир менялся, Тэссория. Становился всё дальше от нас, но всё ближе к соблазну. Он много оставался наедине, уходил во время наших привалов и всё неохотнее выполнял приказы.

Спокойный тон треснул и покрылся презрением. Голос матушки стал холоднее и она не скрывала отвращения от всего, что случилось дальше.

— И в переломный момент, когда мы были совсем близки к Дому Медуз, Альвеансир открыто выступил против меня и всей нашей династии. Он заявил, что амарантин — не напасть, не опасность, а способ предотвратить любую энтропию, стоит лишь им досконально овладеть. С безумием в голосе и ересью внутри себя, он призвал нас не укрыться в безопасном месте, а рисковать всей династией и пытаться побороть энтропию, если та явится. Разумеется, я отказала. Даже думать не хотела, чтобы рисковать нашим народом, а не оберегать его. И тогда Альвеансир решился на то, из-за чего заслуживает смерти и по сей день. Он покусился на один из восьми коконов, в котором развивался плод моего дитя.

Тесс так легко было представить это существо: вопиюще наглое, богохульное, но красивое. Мать говорила о ком-то мерзком, но ведь и мерзкое могло быть бесстрашным. Она называла Альвеансира порочным, и Тесс не сомневалась в этом, но понимала — как и во всех, в нём есть что-то ещё. Пока ненависть лилась в сторону того, кто отличался от других, воображение представляло высокого рыцаря-бабочку, который отрёкся от всех и отказался бояться Неизбежной Энтропии. Словно у него была другая природа, словно он — другой этап эволюции, непостижимый для гусениц и навеки ими непонятый.

— Разверзлось сражение между династией Яргельхат, и отступником, который хотел украсть одного из моих детей. Вся моя свита оказалась почти бессильной против того, кто постиг немыслимое знание, которое называл амарантином. Прямо на моих глазах эта бабочка меняла суть вещей и творила то, что доселе не умел творить ни один из рода Яргельхат. Мы до последнего думали, что между нами есть родство, но он оказался совершенно чужим существом.

— И непонятым, — промчалось в мыслях Тесс.

— Тот, кого я хотела уберечь от смерти, выбрал путь отступничества.

— И одиночества.

— Альвеансир отказался от каждого из нас.

— Чтобы найти себя самого? — внутренний голос закончился именно на вопросе.

— С помощью своей омерзительной силы, отступнику всё же удалось схватить один из коконов. Он окропил его своей пыльцой и готов было взлететь, но ход сражения поменялся. Мой супруг остановил и ранил Альвеансира ценой собственной жизни. Я… я не лишилась своего дитя, но потеряла того, кем дорожила не меньше. Альвеансиру удалось улететь, а мой народ смог добраться и поселиться в Доме Медуз.

Матриарх остановилась и посмотрела прямо на неё. Каждое слово было аккуратно, но всё же произнесено вслух. Раны внутри владычицы не давали сдержаться и не поделиться историей до конца. Казалось, ей хочется обнажить их не ради того, чтобы ощутить жалость или соболезнование. Хотелось хотя бы сейчас не прятаться и позволить себе произнести: “Мне больно. Чудовищно больно и я не знаю, как эту боль унять”. Королева держалась на грани: предТесс стоял непреклонный лидер и в то же время уязвимая душа.

— С тех пор мы выбрали разные миры и разные пути. Я презирала и ненавидела его так сильно, что появись Альвеансир передо мной тогда и умоляй о прощении, я бы немедля оборвала эту ничтожную жизнь. Но смерть моего супруга была невыносимой ношей лишь до той поры, пока не пришло время рождаться моему первенцу. Именно тогда я утратила надежду и поняла, что династия Яргельхат обречена окончательно.

ГЛАВА 16. ДИСКОНЕЧНОСТЬ, ПЛЮС-ПЛЮС

ВОЛЧОНОК

Тесс и матриарх долго гуляли по нижним этажам, пока Мать не решила поделиться большим. Они спускались в самое глубокое помещение дворца, называемое Колыбелью. Тесс всем сердцем надеялась, что не ошиблась и ей удастся увидеть самое сокровенное.

— Мой первенец появился на свет мёртворождённым, — холод в голосе скрывал боль. — В нём не было жизни, как не было и в других коконах. Снаружи это было незаметно, но внутри уже давно не теплилась жизнь. Таким же на свет явился и мой второй потомок. Мёртвым. Как и третий. И четвёртый. В час своего рождения, в самый важный момент моей жизни, ни одна гусеница не вылупилась живой. Тогда я ощутила на себе весь гнев Единого Цвета, словно он разом пролился на мой род за то, что я оставила родную землю.

— Но ведь он мог разозлиться именно на вас… В чём же виноваты ваши потомки? Они ведь тогда даже не родились.

— Месть работает совсем не так, как ты описала, наивная Тэссория, — Матушка опечаленно помахала головой. — Как только мы шагнули за грань, мы и правда предали Единый Цвет. Выбрали знаки Хемалиона, а не родной нам глас. Лишь его гнев мог добраться так далеко, иного объяснения я просто не нахожу.

Они шли по длинному коридору навстречу просторному помещению с тусклым светом. Тесс поджала губы. О каком вопросе ни подумай, он казался неуместным. Глупым, случайно режущим сердце ещё сильнее.

— Я лишилась всех потомков, кроме одного. Того, кого Альвеансир коснулся своими подлыми лапками. Кого окропил своей отвратной пыльцой. Плод внутри был жив, но он так и не появился на свет — кокон не разошёлся, а, напротив, начал покрываться твердым хитином. Прямо на моих глазах произошло то, что противоречит эволюции и здравому смыслу. Мой последний наследник оказался в клетке, из которой не может выбраться до сих пор.

Они оказались в зале с множеством отверстий в каменных стенах. К отверстиям попросили не подходить, поэтому единственным, что вызывало интерес, была роскошная колыбель посреди помещения.

— Это на меня не похоже, но сейчас моё доверие к тебе берёт верх над здравым смыслом. Не подведи меня, Тэссория. И не предай, в столь важный момент.

— Я клянусь вам, мать Асеретрин. Мне даже от мысли о таком совсем не по себе.

Матриарх кивнула и первой подошла к колыбели. Тесс аккуратно ступила за ней, а стража отступила. Самое сокровенное в этой комнате находилось на расстоянии вытянутой руки.

— Смотри. Вот он, мой смысл. Мой наследник, запертый в загадочной клетке.

— Такое… безмятежное создание. Неподвижное. Беззащитное…

— Коснись его, если желаешь.

— Правда, позволите?.. Вы… разрешаете дотронуться до него?

— Да. Лишь прошу быть предельно аккуратной.

Кокон был ростом с годовалого ребенка. Новорожденные гусеницы, судя по всему, были больше людей. На вид ничего особенного, простой тёмно-красный овал, укутанный в одеяло из самых мягких шёлковых нитей. Но дело было в тепле. Жизнь и жар ощущались даже сквозь белое покрывало. Тесс захотелось обнять этот маленький комок и согреть, когда тому станет совсем худо.

— Невероятный. Я чувствую, какой он тёплый. Значит, живой.

— Живой. Почти украденный предателем, загрязнённый им, но… но, — эти слова давались матриарху с трудом. — Иногда думаю, что им и спасённый. Ведь почему-то проклятие Единого Цвета не коснулось этого плода. С ним произошло что-то, что я не могу осознать. Во что никак не могу поверить. Хемалион почтил его своим вниманием. Но совсем не тем, каким бы хотелось.

Матриарх легонько отодвинула шелковое одеяло, рядом с которым лежало разбитое зеркало с непонятным текстом на нём. Символ, что либо внезапно падает на голову, либо оказывается под ногой или лапкой. Игра Хемалиона, которую мать ей перевела на родной язык.

ЖИТЬ ТЕБЕ В ОДИНОЧЕСТВЕ !

— Можешь себе представить? Единый Цвет ненавидит меня, а Хемалион словно насмехается над моим горем. Я даже не могу ответить, почему не разбила это стекло сразу, как увидела. Эти слова настолько меня сломали, что я решила пойти на что угодно, лишь бы они не стали правдой. Я решила действовать и зацепиться хоть за что-то. В Доме Медуз никто не мог помочь, но моя династия нашла способного мудреца извне, который знал ответы на все вопросы и тайны.

— И что он вам сказал? Ему удалось помочь?

— Это был твой подлый друг, — объяснила матриарх. — Попробуй сама ответить на этот вопрос.

— Простите. Не сразу поняла.

— И вот мы здесь… Уже и не знаю, во что верить. Я столько думала, столько… мучилась в попытках понять, как же его уберечь. И ничего, — она наклонилась и коснулась своего малыша. — Лишь понимаю, что это мой последний шанс. И других уже не будет.

— Думаете, их тоже проклянет Единый Цвет?

— Нет. Просто меня одолевает время. Мне не посчастливилось продолжить род раньше, а сейчас уже поздно. Мой возлюбленный погиб. Я больше не могу производить потомство, а бабочки не способны породить чистокровную гусеницу. Поэтому вся надежда на это дитя. И на чудо, — Тесс коснулась иглы в кармане, но мать ненадолго отвлекла её задуманного. — Посмотри сюда, Тэссория. Только посмотри.

Из-под секретного разъёма она достала запечатанное письмо. Следующие слова мать Асеретрин были такими хрупкими, что Тессне сомневалась — она первая из людей, с кем матриарх делится подобным. Речь оказалась неподготовленной и недопустимо уязвимой, как для королевской персоны. Но эта речь жгла Волчонка изнутри с такой силой, что она каждое слово чувствовала.

— Я мечтаю, что когда придёт его час, мой потомок родится живым. Здоровым. Счастливым. Я уже не молода и не смогу быть с ним так долго, как хотелось бы. Поэтому я написала письмо, которое он бы раскрыл, когда станет старше. Хочу рассказать его историю, хочу, чтобы он помнил, что хоть меня однажды не станет — я навсегда останусь рядом. Вы… Скажи, вы ведь тоже так делаете?

Тесс кивнула.

— Утешает. Это не наша традиция, но когда я узнала о ней, мне стало так легко внутри. Я принялась писать нужные слова и переписывать, ища лучшие из них. Сейчас почему-то наивно верю, что проклятье отступит. У меня нет ни фактов, ни доказательств, ни причин испытывать такую надежду. Как королева я сделаю всё, чтобы наша династия процветала. А как… как живое существо, я мечтаю, что лапки маленькой гусеницы однажды откроют это письмо и… она возрадуется. Она вспомнит, что всё не так уж плохо. И мне будет тепло, где бы я ни была. Вот и вся моя мечта.

Тесс взяла письмо на неизвестном языке. Каждое слово, каждая неизвестная буква здесь были выжжены такой любовью, какая не остынет даже спустя годы. Мать Асеретрин открыла Тесс так много, доверила что-то настолько значимое, что благодарность тут была неуместна.. Страх больше не терзал Тесс, ведь внутри победило что-то куда более могущественное. Она сжала иглу в кармане, готовясь её достать.

— Ваша мечта сбудется, ваше Величество. У меня есть для вас подарок. Знаете, я…

Тесс прервал немыслимой силы визг из коридора, что вёл к Колыбельной. Так не кричал ни человек, ни гусеница, ни одно живое существо. Это был крик боли, агонии и чистой злобы. Молчание на миг застыло в воздухе — стражники боялись издать даже тихий лязг. Но тишина не затянулась — после рёва послышался лишь обезумевший рык, приближающийся из единственного коридора. Все в испуге повернулись в сторону выхода и съёжились — из темноты показались сразу несколько огромных волков, глаза которых вращались неестественно быстро. Их вело само воплощение ненависти, что хотело поглотить этот мир целиком.

ГЛАВА 17. ХИАТУС

ЖУЧОК

Стоило только вернуться в наружность, как ужас возобладал над остальным. Плохое предчувствие разрывало изнутри: невозможно было шевелиться, произнести слово или дышать как обычно. Взгляд застыл на потолке, словно боялся посмотреть на отвратнейшее из всех возможных существ, что притаилось рядом. Казалось, угроза везде. Всё могло его порезать, задушить, раскромсать и раздавить. Он повернул голову так, словно шея давно заржавела.

За окном — зияющее кровоточащее черное солнце, что исказило привычный оранжевый цвет и окрасило всё в алый. Солнце набухло, оно рыдало, оно мучительно пульсировало, став не звездой, а болезненным нарывом над головой. Эйдан всем нутром чувствовал, что наступил конец и бежать больше некуда.

Он принял сидячее положение, коснулся ладонями лица, но то словно онемело. Дверь в покои была приоткрыта, и Эйдан был готов поклясться, что там, за крошечной щёлочкой, где-то в темноте таится смерть. Там прячется то, что убьёт его. То, против чего не было шансов. Эйдан упал с кокона и оказался на коленях. Позади мир был окрашен в предсмертный оттенок красного, а спереди, в ту тьму, которую ни его тело, ни его психика не осилит.

Какая же глупость — сделать робкий шаг навстречу двери. Ступить, вопрошая себя:

— “Но ведь не может там быть смерти? Откуда ей там появиться?”.

Он шёл к двери, шатался, и не мог поверить, что умрёт лишь прикоснувшись к ручке. Это был не интерес, не глупость, хоть любой здравомыслящий трус спрятался бы за занавеской и ждал рассвета. Им двигала жажда убедиться, что вся эта паранойя надумана. Достаточно лишь открыть дверь, осмотреться и спокойно выдохнуть. Или же пропасть? Мгновенно или мучительно? Успев разглядеть смерть или нет? Не хотелось пропадать.

Не хотелось ли?

Эйдан осторожно посмотрел в щель и ничего разглядеть не смог. Тогда он прислушался и высунул голову. В смрадном коридоре лежало несколько тел гусениц стражей — они были разорваны на ошмётки, а их останки оказались даже на стенах. Он услышал крики и лязг внизу, звук разбитого стекла и отвратительную вонь от мертвых гусениц перед собой. Всё это перебил один единственный звук — чавканье. Зубы огромного волкоподобного чудовища жевали оставшегося стражника, пока тот едва-едва хрипел. Не было видно чёткого образа, лишь силуэты в тусклом тёмно-красном свете. Каждый лязг доспеха отдавался мыслью, что Эйдан следующий. Дальше хрипеть ему. Дальше его движениям становиться медленнее, его телу ломаться под волчьими зубами.

Волк тихо, но жутко зарычал, словно подтверждая его мысли. Эйдан не мог думать рационально, поэтому потянул дверь на себя — та закрылась, издав тихий звук. Знал, что тишина не спасёт — его уже нашли по запаху. Его искали так долго, и наконец, нашли. Эйдан лёжа попятился от двери, которая с секунды на секунду разлетится в щепки.

— Она нашла, — он расплакался и всё шёпотом придыхал: — Как? Как она нашла?

Некому было видеть его слёзы, страх и слабость. Некому было ответить на вопрос. Но был тот, кто слышал каждое его слово, даже не слетевшее с языка.

— Ошитсунэ, — он намеренно произнёс это шепотом, словно молился единственному, кто может услышать его. — Нет, п-пожалуйста, пожалуйс-ста… Я не смогу... Я… не хочу, чтобы все кончилось вот так. Пожалуйста…

— Я знаю, что ты не сможешь. Я всегда это знаю.

— Пожалуйста… Пожалуйста…

Чудовище внутри молчало.

— Пожалуйста, спаси…

В комнату протиснулось само уродство, против которого у человека не было шансов. Каждый дикий шаг растаптывал сознание и делал тело ещё более ватным.

— П-помоги… Помоги мне…

— Тогда я хочу тебя целиком, Эйдан. Сейчас и навсегда.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты перестал бороться. Чтобы цветение никогда не кончалось.

—Ты… Что? Что ты… Ошитсунэ…

Эйдан расплакался. Ему было не победить в гонке сознаний. Человек отчаянно и наивно цеплялся за свою идентичность и то крохотное, жалкое явление, которым он называл своё “я”. Сколько ни вытесняй они друг друга, никто в итоге не победит, ведь человек возьмет верх над хаосом, а после — наоборот. Но победы не будет лишь до поры, пока кто-то окончательно не признает поражение. Тогда останется либо только Эйдан, либо Ошитсунэ.

Человек чувствовал животный страх, будто над его головой занесли топор и всё томят. Каждую секунду может оборваться его жизнь, каждую секунду думается: “Вот сейчас”. Ошитсунэ мог обречь на смерть обоих, ради того, чтобы попытаться выхватить главный приз. Эйдан всем нутром чувствовал, как ему тошна эта клятва, эта жизнь, это вечное противостояние. Он хотел покоя, навсегда вырвав и утопив человеческую сторону сознания в себе.

— А Тесс… Тесс…

— Клятву я не нарушу. Потому решай.

Волк приближался не спеша, словно крался и хотел вызвать страх у человека. Он знал, что в запахе перед ним амарантина нет — жертве нечего противопоставить. Эйдану предстояло либо навсегда исчезнуть в чужом желудке, либо из своей головы.

Тогда не будет больше никаких 1/1, никаких пятьдесят на пятьдесят, делящих одно тело пополам. Эйдан знал весь потенциал Ошитсунэ, знал его цену, и готов был пойти на жертву только в одном случае — если несущаяся на крыльях катастрофы Мия доберётся до замка, а Ошитсунэ станет единственным шансом остановить её.

Ещё вчера даже сказочник с найярчайшей фантазией не придумал бы за что ещё человек отдал бы себя на съедение Ошитсунэ. Это должно быть что-то большее, чем просто угроза его блеклой жизни. Волчья пасть — бархат, по сравнению с полубезумной сущностью в голове, с которой Эйдан годами пытался совладать. Но теперь он пропадёт и даже эхом, даже во взгляде не проявится, пока Ошитсунэ того не позволит. А значит, не проявится никогда, ведь тёмная и единственная грань этого просто не допустит.

Понял, что рвет тоска от того, что хрупкая жизнь передробится под острыми зубами. Понял, что ему жаль и себя самого, что хотел бы умереть дома, а не здесь. Понял, что отчаянно и безумно хочет жить, несмотря на то, какой сволочью иногда бывает. Он — трус и подонок, но разве заслужил, чтобы его тело превращали в месиво и проглатывали? Он ошибался, лгал, разочаровывал, предавал, и он заслуживал осуждения, но не заслуживал смерти. Но стоило только представить невинного растерзанного Волчонка, чтобы отказаться от этой мысли.

Эйдан никак не мог помочь Тесс: у него стекала слюна по подбородку, он никчёмно плакал и отползал от смерти, давая себе ещё несколько бессмысленных секунд. Стоило ли неполноценности прожить ещё дольше, чтобы стать ещё неполноценнее? Не знал. Он был слабым даже на словах, чего уж говорить о поступках. И пока у Эйдана не было ни шанса спасти дорогую жизнь, Ошитсунэ готов был растереть здравый смысл по полу, чтобы Тесс осталась жива.

Поэтому пусть. Пусть живёт Волчонок, а не совершенно бракованный и слабовольный трус, который готов прятаться под юбкой диско всю свою жизнь. Пусть в обмен на жизнь крохотного человека, у Волчонка появится маленький шанс радоваться каждому утру. Есть мармеладных гусениц. Пахнуть чаем, а не мертвечиной. Греть свои холодные пальцы о тёплых людей. Засыпать в обнимку и вдыхать запах тех, кого любит. Не понимать странный юмор и носить маленьких утят на своих ладонях. Этот шанс был целиком её. Жаль лишь, что она запомнит его мерзавцем. От этого хотелось кричать не меньше, чем от собственной пропажи, но и эта боль скоро должна была пройти.

— Забирай, — он не заикнулся на этих словах. — Сжирай, только не дай ей умереть. Она обязана жить, ты понял меня?

— Мир наизнанку выверну, как и обещал. Всё ради любви. Прощай.

Волк скалился, но на миг перестал приближаться. Перед ним встал заплаканный, но хохочущий человек, словно тот умел скалиться так же, как это делают хищники. Он захлопал в ладоши и первым шагнул вперёд.

— Будет ярко. Будет незабываемо. Сегодня у нас большой праздник — этой ночью мы едим волчатину.

Ошитсунэ перестал сдерживаться.

Волк перестал скалиться.

А Эйдан перестал бороться.

И чтобы не сгинуть в волчьем чреве, он навсегда пропал в нутре своей кромешной усмешливой темноты.

ОШИТСУНЭ

Шелковая тетива разрезала морду существа, и верхняя челюсть упала на пол. Затем движение за движением, она рассекала волчью голову по частям, пока тварь не рухнула замертво. У неё не было ни шанса на победу. Ошитсунэ думал запачкать только лук и руки, но измазался в крови почти с ног до головы. Вскоре волчье сердце оказалось у него под подошвой и лопнуло так же, как до этого лопнула гусеница-страж в зубастой пасти. Ошитсунэ тут же рванул из комнаты. Как бы ни хотелось позлорадствовать, сейчас нужно было спешить так, как никогда.

В своих покоях Тесс не было. К счастью, не было в ней и тварей. Ноги несли вниз, пока в голове зарождались идеи. Сталкиваться с каждой тварью и из раза в раз выходить победителем — почти невозможная морока. Здесь этих волков бродили десятки, поэтому надеяться на одну и ту же не самую быструю стратегию было бы самоубийством. Ошитсунэ рванул туда, где слышались звуки боя.

Шесть гусениц пытались побороть одного волка, ещё трое замертво лежали под его лапами. Энергии и злобы было хоть отбавляй — оставалось воспользоваться моментом. Момент наступил, когда волк отвлёкся на одного из гвардейцев и схватил его своей пастью. Пока тот становился бесповоротно изуродованным, Ошитсунэ разбежался, прыгнул и отсёк существу половину морды. Пока оно выло, он не ждал и не давал опомниться: лапа, затем вторая, остатки пасти, уши и так по частям, пока не дошёл до сердца. Лишь когда тетива разрезала чудовище на щепки, Ошитсунэ выпрямился.

Даже после того, как волк упал замертво, некоторые стражники принялись тыкать в мёртвое тело свои бесполезные колючки.

Раненый страж кричал от боли. Местные бабочки и гусеницы способны были вопить так же, как люди, когда тело вот-вот окончательно откажет. Трое принялись помогать калеке, остальных двоих Ошитсунэ и не думал отпускать.

— Я тебя знаю! Я принёс тебя сюда, пока ты в отключке был.

— Где моя… подруга? —спросил Ошитсунэ запыхавшись. — Отвечай, где?

— О-она была с матриархом! Говорила, что хочет поговорить с ней. Вот только где матриарх? Кто-то видел нашего матриарха?! Что это за твари такие вообще?!

— Эй. Эй, на меня смотри. Не бойся… смотри на меня, здоровяк, — невооруженным взглядом было видно, насколько туше в доспехах страшно. — Думай. Думай, где матриарх. Не скажешь, я вас всех так же располовиню, клянусь.

— Я не знаю! Меня вообще… в-вообще здесь быть не должно! Я… Я… Гьялло! Гьялло, не закрывай глаза, дружище!

Стражник кинулся к раненому, прихватив все свои наивные надежды на лучшее. Ошитсунэ рванул дальше. Бежал он интуитивно, будто понимал, что шанс найти Тесс в какой-то из башен куда меньше, чем в главном зале. Много где шли сражения и таких мест нужно было избегать как только можно. Волки разбрелись по одному, но даже так запросто могли одолеть дюжину гусениц в доспехах. Коридоры и комнаты, куда твари захаживали парно, становились кровавой безжизненной равниной — ни у кого не было шансов победить двух существ одновременно.

Что бы ни происходило — нельзя было останавливаться без необходимости. Когда на повороте появился волк, Ошитсунэ бросился на него, и лишь коснулся, как перенёс их обоих в Невесть. Тварь растерялась и это стало для неё концом — Ошитсунэ по очереди отсёк лапы и скользнул обратно во дворец. Знал, что скончается.

Нужно было ещё, ещё быстрее. Он нёсся по коридорам, усеянным мёртвыми стражниками, выстраивал дорогу прямо на ходу и боялся не успеть. Полумёртвые просили его остановиться: одни молили помочь, другие просили добить. Просто взять выпавшее из их лап оружие, до которой они не дотягивались, и прекратить мучения. Ошитсунэ пропускал всех и даже не думал поворачиваться, чтобы тратить секунды на декорации.

Лишь один случай стал исключением. Ошитсунэ уже перепрыгнул безнадёжное тело, но остановился. В одном из захлёбывающихся в агонии удалось разглядеть не стражника, а представителя аристократии — полноценную гусеницу, которая приходилась матриарху родственником. Он был молод. У бедолаги было распорото брюшко настолько сильно, что даже боковым зрением стало понятно — шансов нет.

— Пожалуйста… П-П… помогите, по… жалуйста… Не уходите. Не уходите…

Ошитсунэ стал на колени и взял его за лапки. Аристократ тяжело дышал и говорил прерывисто, слогами и всхлипывая, будто только что нарыдался вдоволь. Почему-то возникла уверенность, что он понятия не имеет, кто такая Тесс и не сможет сказать ничего дельного. Ошитсунэ пошёл от обратного, надеясь, что не ошибся.

— Скажи мне, где матриарх? Пожалуйста, скажи мне. Ты должен знать.

— Пом… Пом…

— Я помогу. Я помогу тебе, только скажи мне, где матриарх. Я должен её спасти.

— Мать… в… внизу… где… где… где…

— Не бойся. Говори, пожалуйста.

— …где… потомок. Кокон и… ко.. лы… колыбель. Помогите…

Тетива отсекла голову, и остатки жизни оставили раненое тело. Ошитсунэ знал совершенно точно — такую рану вылечить невозможно. Это была не прихоть, а необходимость. Оставалось лишь отнять ложные надежды, жизнь, а с ней и агонию. Ошитсунэ был уверен, что так правильно, что это самое милосердное, что можно было сделать в такой ситуации. Объективно и совершенно неоспоримо.

Нельзя было пропускать этажи. Опасно, может, глупо, но нужно было хоть половину помещений на этаже обойти, хоть пару раз крикнуть “Тесс”, чтобы спускаться ниже. Ошитсунэ услышал двух визжащих прислуг, которые прятались от одного из волков в коморке. В идиотском дворце, архитектор которого помешался на гигантизме, такие коморки имели самые маленькие двери, но даже здесь нельзя было укрыться от голодной громадной твари.

Волк нырнул в коморку и принялся терзать своих жертв, которые и защититься-то не могли. Ошитсунэ залетел следом и прежде, чем воспользоваться Невестью, пустил в ход тетиву. Когда хищник взвыл и выпустил одного из слуг, тогда-то волка и закинуло в смятую реальность. Через несколько секунд единственный выживший вышел из ниоткуда и окровавленной рукой зачесал волосы назад.

Одной прислуге крайне не повезло, вторая же бабочка чудом уцелела. Она обнимала мертвеца и не могла прекратить рыдать. Не слышала слов, пока человеческие руки насильно не отвернули её голову от покойника.

— За что?.. За что всё это?.. Он же был жив минуту назад. Минуту… Как мы могли не успеть?

— Отвечай мне. Отвечай на вопрос.

Выжившая не знала где Тесс, но смогла подсказать, где находится Колыбель. Тут что ни говори, как ни дави, а заставить её провести или хотя бы сдвинуться с места было просто невозможно. Оставалось надеяться, что он правильно понял, что отыщет это клятое подземелье, а вместе с ним и Волчонка.

Третий и второй этажи он пропустил, но с тварями столкнулся. Их было сразу трое — волки вылезли из разных помещений, услышали топот и быстрое дыхание. Сразу стало ясно, что на этом этаже не осталось никого живого — он находился в эпицентре мессива и пожирания. Сам умирать он не спешил. На спуске, прямо перед тем, как волки налетели на него, Ошитсунэ нырнул в Невесть.

Против трёх гигантов шансов не было никаких, потому он надеялся переждать. Время тянулось недопустимо долго. Двадцать секунд казались двадцатью упущенными возможностями. За это время Тесс могла умереть на двадцать раз больше. Затяни он со временем — и Волчонку конец, а клятва перед Фридой будет нарушена. Вылези слишком рано — он станет объектом самой чудовищной и жестокой мести, какую только мог себе представить.

Ошитсунэ вылез через двадцать семь секунд — волки не ушли далеко, но спуск был открыт. Они помчали за ним, но тот принялся петлять как сумасшедший: скидывал статуи перед дверьми, чтобы задержать преследователей, бежал по огромным столам и пытался запутать волков каждым своим действием. Впопыхах, но Колыбель он нашёл. У входа лежало то, что осталось от растерзанных гвардейцев.

Тело невольно замерло. Перед глазами был единственный коридор, который вёл в помещение, называемое Колыбелью. Но в конце этого коридора находилось самое страшное, что Ошитсунэ мог увидеть. Все, кроме него видели лишь вожака изуродованных, изголодавшихся и обезумевших волков. Но пред ним стояло само воплощение отчаяния и ненависти, которое он сам когда-то породил. Воплощение это расслышало шаги, медленно повернулось, заживо сгорая в безумии, которое не угасало много лет. И когда оно заметило Ошитсунэ, по всему дворцу раздался вопль боли и абсолютной злобы. Злобы, обращённой ко всему сгнившему и извращённому миру, что хотела утопить в собственном отчаянии и не оставить ни одной, ни одной живой и здоровой души, которая не познала горя.

Оно кричало так, словно десятки лет находилось в заточении. Медленно убиваемое другими, истязаемое и постепенно сходящее с ума, оно молчало. Оно менялось, мутировало, теряло себя, год за годом, год за годом, не произнося ни звука. И сейчас, когда они увидели друг друга вдалеке, все замки разлетелись в щепки. Существо слишком долго молчало, но теперь у него была возможность говорить. Но то, что накопилось в этой сущности, не могло быть выражено словами. Годы сумасшествия, годы боли, ощутимые в одном безумном крике:

Гул не успел пройти, а существо уже понеслось на него, желая сожрать ненавистное тело целиком. Ошитсунэ ринулся навстречу и чувствовал — Невесть тут не поможет. Ничего уже не поможет.

ВОЛЧОНОК

Она мечтала, чтобы в эту секунду мир замер насовсем. Руки были протянуты вперёд и Тесс выложилась на максимум, каждым уголком своей души стараясь не дать произойти страшной трагедии. Волк перед ней оказался едва подвижен. Получилось сдержать само порождение ненависти, но этого было ничтожно мало. Почему? Почему происходят трагедии? Кого они делают сильнее? Почему умирают те, кто не должен был умереть?

Другой волк ринулся вперёд и одним укусом изувечил судьбу всей династии Яргельхат. Тесс своими глазами видела, как плоть матриарха лопается под острыми зубами. Волк снёс Асеретрин с места и перевернул колыбель — кокон и его мать упали наземь.

Немыслимо. Плоть гусеницы разгрызли пополам — она должна была умереть мгновенно. Её безвозвратно сломали одним укусом, но она всё тянула свои лапки навстречу смыслу своей жизни. Кокон лежал невыносимо близко к матриарху, и пока её тело вновь и вновь разрывали безжалостные зубы, она протягивала к нему свои уцелевшие лапки, чтобы коснуться его ещё хотя бы раз. Асеретрин смотрела своими глазами-камушками не на чудовище перед собой, а на символ её надежды, которому так много хотелось сказать. Её дитя, ещё более беззащитное чем она сама, лежало на полу недалеко от её головы. Она хрипела из последних сил. Тянулась, жертвуя остатками своего тела. Ползла, с невыносимой болью преодолевая расстояние. Не могла уже ни говорить, ни кричать, ни бороться за свою жизнь. Ползла просто чтобы положить лапку и уйти навсегда.

Но так и не смогла дотянуться. Матриарху не было суждено обнять своего потомка, снять проклятие или защитить его. Тело Асеретрин обмякло, и вскоре волк его проглотил.

— Нет!

На её глазах рухнуло что-то настолько важное, что на колени упала и сама Тесс. Она не могла моргнуть. Не могла повернуть голову и даже сказать хоть что-то. Волки пожирали оставшихся стражей, а воплощение зла вопило, разрывая стены дворца и сознание самой Тесс.

Всё растянулось на секунды. Дрожащая рука Тесс сжала письмо в руке. Боковым зрением она заметила, что из коридора бежит Эйдан. Сердце понимало — ни у кого в этой комнате шансов нет. Гвардейцы протыкали зверей своими шипами и тут же платились за это жизнью. Она остановила второго волка, но визг, рычание и крики тех, кого заживо разрывают, никуда не пропадали. Вопли и ощущение полной безнадёжности поглотили Колыбель целиком.

Она удерживала волка, который игнорировал всё происходящее и вопреки всему хотел приблизиться к ней. Зверь скалился, а Тесс использовала остатки амарантина, которого почти не осталось. Хотелось платиновой иглой заставить волка стать ласковым, хотелось спрятаться и сохранить любимую жизнь. Но маленький луч надежды всё никак не давал покоя. Он лежал себе, будто не живой, непричастный к этой кровавой резне. Настоящий. Тёплый. Забытый.

Он заслуживал шанс. Взыграло что-то необъяснимое и Тесс метнулась к кокону. Любой ценой нужно было взять его в руки, любой ценой обнимать до самого последнего момента. Аромат пропадал, но казалось, что схвати это маленькое чудо, и она станет бессмертной.

К ней бежал Эйдан, а за ним волки и само воплощение ненависти. Оно рыдало, горело заживо, изнывало от боли и постоянно издавало звук, похожий на мучительный стон. В самом центре горело что-то крохотное и зелёное, но грязный серо-оранжевый цвет тут же прятал сокровенное. Он полыхал и постоянно находился в движении, пытаясь уничтожить и поглотить всё, за что зацепится.

Существо кричало так, что хотелось упасть на землю и скрутиться в абсолютный ноль. Тесс съёжилась, но не остановилась. И она, и Эйдан сделали ставку на скорость. Но каким-то чудом именно он оказался быстрее. Может, Хемалион его в лоб поцеловал сегодня, может, все шивороты-навывороты сложились удачно как никогда, но он прыгнул тогда, когда волчья стая уже открыла пасти, чтобы растерзать его на части. Прыгнул, и потянул руку, чтобы коснуться Тесс. И когда она уже подушечками дотронулась до кокона, Эйдан перенёс их в Невесть, ускользнув от океана ненависти в самую последнюю секунду.

Эйдан повалил её вниз и они коснулись пола в этом мятом, однотонном и чуждом мире. Он нависал над ней и победно улыбался. Думал, что у него получилось. Не понимал, что произошла неисправимая трагедия.

— Нет! Нет, верни! Верни меня!

— Ц-ц-ц-ц, — пытался успокоить он. — Нельзя обратно — слопают.

— Я бы успела! Я почти его коснулась!

— Считай, нам повезло, а им — нет. Это просто кокон, Волчонок. Не кипятись.

Тесс вырвалась и оттолкнула его. Тело дрожало. Она едва стояла на коленях, потому что те были ватными как никогда до этого. Что-то внутри ломалось, трещало, рвалось. Она всю жизнь любовалась цветами и насекомыми. Было хорошо. Было беззаботно и так тепло. Но сейчас ей хотелось пожирать сырое тухнущее мясо. Чтобы желудок растягивался от боли, чтобы её тошнило, а она ела эту отраву ещё и ещё. Почему?

Её тяжелое сбивчивое дыхание, каждый вдох и выдох — точно шило, вонзённое меж ребер. Она посмотрела на Эйдана снизу. Взглядом, где усталость и тоска затмили ту наивность и любопытство, к которым он давно привык.

— Что это за существо… — А дальше то ли вопрос, то ли утверждение: — Оно пришло за тобой?

— Я пока без понятия, что происходит.

— Ты лжешь. Лжёшь.

— Я клянусь тебе, я не знаю.

— Лжешь. Лжешь… Не смей смотреть мне в глаза и лгать.

Она прошептала эти слова, пока по щекам катились слёзы. Тесс не узнавала себя. Почему она плакала не от радости, как всегда? Почему ей хотелось стать таким же отвратительным волком и сожрать сперва человека перед собой, а затем себя? Кто сейчас стоял на коленях? Кто стоял перед ней самой? Что с ними стало?

— Что было… то прошло, Тесс. Мы в безопасности и лучше нам сейчас не думать о плохом.

— Оно убило всех, кто там был. Всех. Даже если кто-то выжил, династии больше нет. Никого нет. — Тесс быстро дышала, испуганным шепотом выдавливала из себя слова и словно не верила, что произносила их вслух. — Оно гналось за тобой. Почему?

Почему он не слышал отчаянный крик в эти секунды? Почему родной человек не слышал, как ей больно? Почему смотрел на то, целы ли кожа и кости, когда внутри она сгорала заживо? Лжец вёл свою игру и всегда был уверен в своей правоте. Даже когда собственноручно перерезал горло того, кого считал родным.

— Тебе причудилось. Я в первый раз её вижу.

— Тогда что нас связывает? Что вообще нас связывало все эти годы, если ты смотришь мне в глаза и врёшь? Зачем ты взял меня с собой? Почему ты так далеко? Кто ты, Эйдан? Кто ты вообще такой?

ОШИТСУНЭ

(я — ничтожество)

— Выдохни. Давай...

— Когда мне паршиво, я делюсь с тобой. И с теми, с кем самое сложное решение вдруг покажется не таким уж невозможным. Я делюсь, чтобы стало хоть немного теплее, сукин ты сын. Почему ты не способен на то же самое, Эйдан?

Он вцепился взглядом, чтобы та всё поняла. Тесс заметила это, тут же уткнулась, а после вовсе замерла. Смотрела на него снизу, только думала продолжить, но это соприкосновение взглядами рассказало слишком много. Он не знал, как донести ей, что гусеницы, кровожадное существо и недоверие — шелуха на фоне того, что произошло. Тесс задышала быстрее, её голос дрогнул ещё сильнее. Оставалось только перетерпеть реакцию.

— Что… Что произошло? Эйдан…

— Всё. Эйдан — всё, — заключил он.

— Нет. Не говори так.

— Я вытащил тебя оттуда, откуда вытащить было почти невозможно. Последнее желание было самым благородным.

— Нет. Нет, Эйдан…

Тесс все смотрела снизу, повторяя слова и надеясь, что происходящее вот-вот окажется шуткой. Сердце Ошитсунэ стучало спокойно, но ёкнуло, когда Тесс закрыла лицо ладонями и закричала. Ему казалось, всё слишком медленно, всё вовсе не всерьёз. Словно умирающий волчонок скулит тому, кто не знает, каково это — мучиться и погибать. Волчонок всё скулил и произносил имя человека, которого утратил. Повторял бесполезные слова, боль в которых стоило просто пропустить мимо ушей. Это было жестоко, но Ошитсунэ считал, что ей пора взрослеть. Через боль и травмы, через факты, к которым она не была готова. Через смерть матери гусениц и друга, из-за которых на её сердце становилось тепло. Как визжащая тварь во дворце, так и реальность не щадила ни мягкотелых жучков, ни невинных волчат. Он был уверен, что поступил правильно, позволив жалкому волчонку пусть через боль, но вырасти.

Эта вера казалась несгибаемой все время, пока Тесс пыталась смириться с утратой. Но сколь же жалкой и ложной она оказалась, едва Ошитсунэ услышал рыдание. Тихое, сдерживаемое — оно было из разряда невозможного. Рыдание это появилось тогда, когда крики не помогли, просьбы остались неуслышанными, а связь между ними окончательно пропала. Разумеется, как и любой человек, она умела плакать не только от счастья, но и от ран, оставленный внутри. Нужно было лишь отыскать того, кто сделает их достаточно глубокими и болезненными, чтобы полились слёзы.

Тесс медленно подняла голову. Смело, не боясь показаться уязвимой. Как легко на заплаканном лице было читать усталый взгляд человека, переставшего бояться. В нем уже не было ни сил, ни испуга, одна лишь боль, которую Тесс превозмогала каждым сказанным словом. Какой яркой и опасной была эта улыбка прощания: так улыбаются, когда провожают в долгий путь и наивно надеются когда-то увидеться. Когда любимого человека отправляют в безвозвратное или находят его на последних секундах жизни с раной в теле. Так улыбаются перед тем, как любимый вот-вот заснёт, исчезнет или отвернётся. Навсегда.

— Ты — чудовище. Самое опасное из тех, которых я встречала. Потому что не рычишь, как то, во дворце, а улыбаешься мне. Говоришь, что дороже семьи у тебя никого нет. Ты чудовище, которое и дальше будет нестись вперёд ради своей клятвы. Будет терять нас одного за другим, оправдывая тем, что хочешь защитить. Чудовище продолжит обманывать невиновных и отрекаться от тех, кто захлёбывается в собственном горе. Но однажды спроси себя, зачем защищать того, кому ты готов солгать и поклясться, что сказал правду. — Ошитсунэ словил себя на мысли, что на коленях должен стоять он, а не Тесс. — Я бы пошла за тобой и без обещаний про дедушку. Но ты с самого начала врёшь, чтобы я согласилась. У нас на глазах пропадает целая цивилизация, а ты лишь говоришь, что им не повезло. Мы теряем друг друга, но ты говоришь, что всё хорошо. Мне больно от того, что в тебе умер человек. Что постоянно хочешь кому-то причинить боль и принести смерть. Мие. Ветерку. Вездесущим. Но с Эйданом иначе. Его ты уже забрал.

Усталость победила её. Хотелось надеяться, что сон и бессознательное поглотят её быстрее, чем она закончит. Но силы на слова нашлись. Нашлись и на взгляд, который доказал — Тесс умеет презирать. Она умеет ненавидеть и смотреть на живое существо как на врага, без доли наивности и сказки в глазах. Никогда и ни на кого она не смотрела таким взглядом, как сейчас.

— И вот за это я тебе не прощу. Никогда, Ошитсунэ, не прощу. Никогда.

ТЕСС

Она ускользнула от одного чудовища, но оказалась в объятиях другого. Изнутри разрывало что-то настолько чёрное и опасное, что не удавалось описать знакомыми словами. Чувство не прожигало, не отравляло, не резало, а отрывало куски её самообладания изнутри. Зубы сжимались с такой ненавистью, что хотелось завыть. Её убивала тоска по тем, кто остался съеденным на той стороне. Её терзала та пропасть, которая появилась между ней и тем, кому до этой самой секунды хотелось довериться. Пропасть росла, росла с каждой секундой, и они становились дальше и дальше, не сделав ни шага. Тесс не вставала с коленей и применила свой аромат на всю силу. Напитанный ненавистью он сковал тело Эйдана так сильно, что тот мог лишь моргнуть.

И тогда она достала из кармана иглу, направив её на чудовище, что притворялось её другом. Пока Ошитсунэ стоял и смотрел на неё совершенно чужим взглядом, Тесс всерьёз поверила, что готова навредить ему. Она походила на обезумевшего волка, который готов был сожрать своего сородича живьём, если тот хоть немного приблизится.

— Верни его! Верни, иначе я не буду сдерживаться.

Амарантина в ней было мало, но Тесс, отдавая свой рассудок и здоровье, не давала Ошитсунэ даже пошевелиться. Она сковывала и сковывала монстра перед собой ради каждой секунды. Знала, что если он вырвется и ринется навстречу, она не испугается пронзить иглой его плоть. Внутри пылало лишь одно желание — вернуть того человека, который был ей дорог. Тесс тянулась к этому моменту так отчаянно, так стремительно, так наивно, словно человек, пытающийся достать луну.

Она чётко представила, как колет человека перед собой и всё возвращается на свои места. Представила, что одна сторона иглы вернёт Эйдана, а вторая прогонит голодных волков, как только они вернутся. Она бы смогла достучаться до Эйдана, смогла бы убедить, что ещё не поздно спасти хотя бы одну жизнь. Эта вера была ярче молитвы Вездесущим и надежды на чудо. Сейчас Тесс горела в огне самопожертвования, тянулась к границе невозможного и пыталась зацепить бесконечное хоть краем своего пальца. Она хотела поговорить с тем, кем дорожила. И у неё могло бы получится.

Но оно оказалось позади неимоверно быстро. Тесс услышала надменный смешок и рука со всей силы сжала хрупкое горло и надавило на руку. Обоюдоострая игла упала на пол.

— Не знаю как, но спасибо, что принесла мне само чудо.

Тесс обернулась, но тень каждый раз была позади неё. Чудовище смеялось, и сколько ни крутись, оно каждый раз оказывалось за спиной. Она тонула, задыхалась и пропадала, пока со всех сторон сыпались благодарности.

Волчонок не любила диско, даже от затяжки становилось дурно, но Ошитсунэ швырнул её на самое глубокое дно. Вместо одной или пары затяжек, он подарил ей забвение — в лёгких попросту не осталось ничего, кроме смоляного дыма. Время мгновенно пошло своим чередом и тот призрачный шанс, то блеклое чудо, которое бы могло спасти хоть кого-то во Дворце, окончательно испарилось. Это погружение умертвило всё, у чего был шанс выжить.

ОШИТСУНЭ

(А я?.. А как же я? Почему он, а не я?) (Потому что если “я”, то неясно кто. “Я” — это кто такой?)

Хватило возможности представить Невесть, чтобы прыгнуть туда и появиться за спиной. Волчонок выжимала себя до предела и даже подумать не могла, где этот предел находится у Ошитсунэ. Он дал ей столько дыма, чтобы та заснула наверняка и надолго.

Тесс летела вниз, в объятие огней и громких звуков, он же — оставался в объективной реальности. И последнее, что связывало их — это взгляды. Ошитсунэ появился перед Волчонком за секунды до того, как она закатила глаза. Оба понимали, что Жучок скормил её бездне взамен на иглу. Что он взращивал её, заботился, обнимал по ночам, подставлял щеку для поцелуев и привязывал к теплу, чтобы в одну ночь это всё забрать. Такова цена спасённого будущего, но по взгляду было видно — Тесс не могла поверить, что он её заплатит.

Волчонок смотрела всего пару секунд, и уже не было никакой дерзости, обиды или злости. Это глаза, которые не верят, что так бывает в жизни. Мир — он непонятный, пусть даже злой и жестокий, но не бывает так, чтобы родная рука, защищавшая тебя от мира, бросила тебя в клетку страха, чтобы завладеть желанным... Этого не бывает. Пусть чужие люди убивают друг друга, торгуют, завоёвывают, издеваются, пытают, продают, пусть. Пусть вешают друг друга, пусть презирают, ненавидят, сжигают, пусть, пусть сходят с ума эти безумные, чужие и неправильные люди. Но что должно случиться, чтобы рука, гладящая тебя тысячу раз, перерезала твоё горло во сне? Если и такое возможно — почему этот мир вообще существует? Почему?

Она падала в пространство, которого так боялась, а потому они были наравне. Ошитсунэ реальный мир был столь же противен, сколько Волчонку диско. Пытка и там, и там, просто для каждого своя. Ей — изнасилование искусственной беспечностью, ему — неизбежной ответственностью. Идеальный дуэт. Идеальный.

— Всё ради любви, Волчонок. Всё ради любви, поверь мне. Ошитсунэ произнёс это и знал, что точка между ними поставлена окончательно. Тесс не поверит. Она уже не была Волчонком для него, а Ошитсунэ сомневался, можно ли всё это назвать любовью.

Тесс потеряла сознание. Первые несколько секунд в глазах Ошитсунэ было полное спокойствие — он не сомневался в своём решении. Подобрал иглу, но так на неё и не мог перевести взгляда с заснувшего Волчонка. Боялся. Ошитсунэ понимал — он настолько боится момента, когда Тесс откроет глаза, что всерьёз задумался об изуродованной, вырванной из здравого смысла мыслью — подарить бы бесконечное диско ей. Уколоть её одной стороной иглы, подарить вечные огоньки и оставить здесь, вдали от всего, что существует, живёт и хоть куда-то движется.

Он сможет притворяться до самого конца. Будет сидеть в своей голубой комнате с подушками, ворчать и хихикать, пока дверь не приоткроется и родной ему человек спросит:

— Эйдан, ты, случайно, Тесс не видел?

Эти слова — лишь вопрос времени. Тогда Ошитсунэ прикинется глупым, отшутится про долгие прогулки в лесу и дверь снова отгородит его от внешнего мира. После он запросто выдавит из себя панику, запросто начнёт искать Тесс вместе с другими, а когда поймут, что дело дрянь — в два счёта расплачется.

— Волчонок бы сказала кому-то, куда собирается уйти. Она бы просто так не ушла. — Он бы при всех назвал её ласково, и пусть бы кто угадал, сколько правды в этих словах.

Ошитсунэ станет единственным, кто будет знать, что Тесс не найдётся. Ни в окрестностях замка, ни у родителей. Нигде. Он уже представил, как расплачется, как замкнётся в себе, но не выдаст того, что произошло на самом деле. Даже когда посмотрит в глаза Фриде или матери Тесс, он покачает головой так, что у тех не закрадутся сомнения. Где-то пропал человек, если бы он только знал где.

А Тесс станет ловить самые яркие грёзы здесь, не помня своего замка. Не помня ни матери с отцом, ни дедушки Тёрмандо, ни даже Эйдана. Будет танцевать, наивная, под пёстрыми огоньками с самыми близкими незнакомцами. И будут рядом с ней прыгать волчата, будет расти спелая вишня и колоски перестанут колоть кожу. Вечное диско для неё — это далеко, далеко не худший вариант.

И именно после этой мысли цветение дало неожиданную трещину. Произошло то, чего не должно было случиться. Незапланированная осознанность? Глупость. Слабая сторона никогда раньше не стучалась из своей клетки с такой наглостью.

Взгляд упал на собственные руки. Сердце начало тараторить так, словно дым убил человека перед ним. Кто смотрел на свои руки и отказывался верить, что это произошло в самом деле? Кто не верил в то, что только что подумал? Ошитсунэ мог поклясться на крови, что это лишь его сентиментальная часть. Именно из-за неё он опустился на колени, из-за неё, а не из-за Эйдана.

— Что… что ты наделал? — голос задрожал не меньше ног. — Тварь, что ты наделал?!

Он положил руку себе на шею и легонько сжал. Некто внутри просто не позволял сделать это сильнее. Голос звучал спокойнее — значит, тварь из утробы говорила.

— Паршиво. Я знаю, как паршиво. Но я отнесу её в замок. И доведу дело до конца.

Эйдан ненавидел эти слова и того, кто их произносит. Он(?) упал на пол и принялся от злобы выкручивать пальцы. Всё это — не его поступок, не его цель и не его приключение, потому сейчас нужно было бороться за свою жизнь: кричать, кусать себя, ворочаться и отрицать то, что второй половине разума казалось правильным. Зубы впились в кожу, кулаки принялись бить по телу, а горло резали крики ненависти, но хохотал он как не в себя.

— Вон, тварь! — Он принялся царапать виски ногтями, чтобы боль дала ощущений. — Вон из моей головы. Вон из моей жизни. Хватит! Хватит отнимать то, что я люблю! Вон!

Тёмная часть подсознания говорила: она выслушает крики, она потерпит, а потом пойдёт и разнесёт Мию в щепки. Сейчас цветение, а значит, альтернатив не будет. Слишком многое потеряно, чтобы отказываться.

— Ты всё забрал! Ты забрал у меня ту, кто мне верил. Ты забрал её!

Светлая мысль проскочила в разуме так громко, что её важно было прокричать:

— Я больше не хочу делать им плохо. Я не хочу!

То человечное, что осталось внутри, хотело быть услышанным хоть кем-то.

— Что ты? — Ошитсунэ с улыбкой ответил то ли на эту мысль, то ли на последнюю фразу своей никчёмной стороны.

Отвратительная рука подняла с пола лук. Пальцы сжимались нарочито медленно, словно принадлежали чудовищу, а не человеку. В этом моменте было наслаждение, смакование и насмешка, но только для одного из них. Второго терзал ужас, пока он видел, как пальцы слушаются кого-то другого, ненастоящего. Того, кто забирал у него полноценную жизнь, ржавыми зубами разрывал нити с близкими людьми и захлёбывался в отвратительной улыбке. Это он сделал шаг навстречу Тесс. Это он взял Тесс за волосы и оттянул, чтобы шея была обнажена. Не Эйдан занёс лук, а худшее внутри него. Позорное, грязное, самонадеянное, но непобедимое. Оно держало тетиву так близко к беззащитной шее, что Эйдан сорвался на плач.

— Не вздумай…

— Так закончи это сейчас, ничтожество, — одно и то же тело кусало нижнюю губу и натянуто улыбалось. Тетиве нужно было всего ничего, чтобы перерезать шею.

— Не вздумай…

— Ей и так конец. Если Мия останется в живых, это неизбежно. Как ты всё не поймёшь, никчёмный? Она умрёт из-за тебя, бездарность. Её раздавит. Выжмет, как лопнувший пакет с водой. Так не томи. Забери. Забери у неё то, что у неё и так отнимут.

Казалось, одна грань разума давит рукой вперёд так же сильно, как другая пытается её отвести. Оттого ладонь оставалась почти на месте. Дрожала она не из-за холода или усталости, а потому что оба с равной силой хотели своего: отнять жизнь и сохранить её.

— Режь. Режь! Забери то, что я так пытаюсь сохранить. Режь ей горло и говори, что любишь маленького волчонка, лицемер ты мерзкий. — Что-то внутри пошло по слишком крутой наклонной и полились ещё больше слёз. — Согрей её лживыми словами, когда её жизнь вытечет из тела. Скажи, что пытался защитить. Не томи, давай! Забирай то, что и так почти мертво.

Зубы впились в мизинец свободной руки так сильно, словно Эй?ан всем своим естеством понимал, что если не откусит себе палец, произойдёт что-то хуже смерти. Он не ответил мерзости внутри потому, что всю свою волю и осознанность потратил на то, что даже звучит жалко. Э???н просто укусил себе палец.

Он перепрыгнул самосохранение, боль и страх поломать зубы о кость. Укус вышел таким, что в будущем каждый, кто глянет на его левую руку вопросительно приподнимет брови и уведёт взгляд. Сейчас главное другое — лук отлетел в сторону, а умирающее человеческое сознание вдохнуло. Сделать подобное во время цветения — это то, что у него не получалось ни разу в жизни.

Он повалился, сжал зубы сильнее и нижняя губа треснула. Ошитсунэ хотел выжечь его навсегда прямо сейчас. Игра в услужливость кончилась — Э???? растворялся и пропадал. Это было невыносимо. Он кричал, царапал голову ногтями и молился, чтобы через струи крови вытек этот отвратительный разум.

ПОМОГИТЕ. ПОМОГИТЕ МНЕ. ПОМОГИТЕ МНЕ.

Одно тело разрывало себя надвое: рука боролась с рукой, зубы кусали щёки и губы, чтобы железный вкус попал на язык. Плач превратился в истерику, и он принялся верещать, потому что боялся. Боялся момента, когда Тесс откроет глаза. Боялся, что Ошитсунэ и вправду может отправить её в бесконечность, думая, что там будет безопаснее. Боялся, что никогда не вернётся ни в замок, ни в своё тело. Боялся навредить Мие и Сайрро. Он боялся каждого уголка всего существующего мира, каждого из будущих последствий, потому кричал отчаянно, разрывая связки и царапая кожу всё сильнее, чтобы отвлечься на боль.

НИКТО. Я ЗНАЮ, ЧТО Я — ЭТО НИКТО. ПОТОМУ ЛИШЬ НАЩУПЫВАЮ ПЛАТИНОВУЮ ИГЛУ, ДО УПОРА ВОНЗАЮ ЕЁ В СВОЙ ВИСОК И ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ НАШЕГО БЫТИЯ.

РЕСЕНТИМЕНТ

Я.

ГЛАВА 24. ТЫ СМОЖЕШЬ МЕНЯ ПОЛЮБИТЬ? (часть 1)

Мы посвящаем эту главу каждому,

кто хоть раз в жизни переплетался

сутями или неистово об этом мечтал.

ЭЙДАН

Их занесло почти в полный мрак. Ночь съела всё, что можно съесть, но луна была не согласна с кромешной темнотой. Она делилась тусклым светом, заливая его в щели, порезы и дыры шатра, внутри которого находилось двое людей.

В центре шатра стояла исповедальня для молодожёнов. Непримечательная, забытая всеми живыми, пыльная и слегка перекошенная. Эйдан помнил тягу к свадебной тематике — одна из немногих вещей, которые врезались в память.

Потому что каждый раз, как Тесс делилась своей любовью к чему-то, Эйдан эти откровения пропускал. Торопил, когда заходил разговор о её мечте, и куда-то торопился сам, только речь касалась свадеб, редких птиц, праздников и всего, от чего зрачки Тесс расширялись. Она могла сказать про десяток любимых вещей, но запомнить ему удавалось от силы пару — всё остальное отправлялось на задворки внимания и памяти. Но про свадьбы запомнил, пусть и не с первого раза.

Через маленькие отверстия в высокой перегородке Эйдан увидел, что Тесс проснулась. Она медленно осмотрела свое тело, не понимая ситуации. Он — спросил совет у четырёх папирос подряд. Все сказали, что шанс есть, но никто не разъяснил какой именно. — Вот и то ласковое место, куда я обещал тебя привести. Надеялся на другие обстоятельства, но уж как есть. Здесь безопасно.

Тесс медленно осматривалась, пробуждаясь от затяжного цветастого сна. Обратила внимание на кокон с наследником под её ногами. Ничего не сказала.

— Дай мне всего минуту, пожалуйста.

Эйдан не знал, считались ли пролетевшие секунды частью этой самой минуты. Нервничал как сумасшедший. Не знал, что сейчас прячется внутри неё, и гадал, возможно ли подобрать правильные слова после всего, что случилось. Сердце хотело вылиться через рёбра от сожалений и волнения, но Эйдан не позволял.

— Я не хочу тебя потерять. И я сделал всё, чтобы это произошло. Сжёг между нами всё, что только можно было. Запутался во всём так, что не понимаю как распутывать. Но.

У Ошитсунэ бы сейчас голос не дрожал. Он бы не делал пауз. Но вдруг именно из-за этого холода он бы, в конце концов, и проиграл?

— Но я хочу распутать всё. Распутать, хоть и не представляю как. Хочу думать над тем, как сохранить чью-то жизнь, а не отнять её. Хочу попытаться узнать тебя лучше, потому что прослушал почти всё, чем ты со мной делилась. Мечту твою прослушал, если честно. Про свадьбы и чаи тоже… многого не помню. И про птиц почти ничего. Но если вдруг ещё расскажешь мне что-то, я запомню это до конца жизни. Даю своё ничего не стоящее слово.

Ему не отвечали. Выходил не диалог, а самое настоящее признание. Такие вещи ощутимо колют душу и могут оказаться очень опасны. Ни крови тебе, ни раны или синяка, как на теле — даже не поймёшь, когда окажешься в решето.

— Если честно… у меня нет плана. Я пока не придумал, что делать. Совсем. Поговорить с тобой по-настоящему — единственное, чего я сейчас хочу. И… — он прятал глаза, хоть его жалкого вида сквозь отверстия в темноте никто и не разглядит, разве что луна подсмотрит и рассмеётся от ничтожности картины. — Что-то щёлкнуло. Я нашёл себя даже сейчас, когда идёт цветение.

— Но Ошитсунэ рано или поздно проснётся.

Это был её голос. Небо, это был тот голос, который он столько слышал и не ценил. В последний их разговор он был совсем не таким мягким, а после него Тесс надолго замолчала. И вот, всего пара слов, а сердце так наивно обрадовалось. Мягкий и тихий, он был неповторимым. Спокойный, но совсем уже не тёплый. И даже так… даже так — куда более важный, чем казалось раньше.

— Мы нашли общий язык. Когда он проснётся, я тоже не стану спать. Оказалось, я способен на больше, чем мне казалось.

Молчание. И не поймешь, ожидала ли Тесс этих слов. Быть может, в тишине было разочарование, быть может — нейтралитет. Точно не что-то большее, учитывая обстоятельства.

— Эйдан, скажи, я — наивный человек?

— Самый наивный из тех, кого я знаю.

— И мне так кажется. Это потому, что мне нравится такой быть. Смотреть на вещи под непривычным углом и видеть удивительное. Такие люди очень уязвимые. Они не ждут, что кто-то предаст их и поступит с ними низко. Мы уязвимы лишь потому, что нам нравится быть такими перед своими людьми. То, что ты сделал, это… Это не то, чего я ожидала от того, с кем делю свой дом.

— Я знаю.

— Рациональная и хладнокровная часть меня прячется глубоко. Она есть, она жива, но я не очень её люблю, если честно. С ней мне тяжело любить жизнь и видеть простую красоту. Но сейчас она здесь и она не чувствует к тебе любви. Я говорю как есть. А Ошитсунэ она и вовсе презирает. Поэтому пусть она скажет то, что должно прозвучать. Иначе я никогда этого не забуду. Я хочу произнести это вслух и не делать вид, что между нами было лишь недопонимание.

— Я понимаю, — хотелось надеяться на мягкость холодных слов, но брошены они были с немыслимой остротой.

— Ты первый человек в моей жизни, который предал меня. Это — предательство, и я его не забуду. Больно, оказалось. Больнее самого глубокого диско.

— Я знаю. Каждое слово, правда.

Хотелось крикнуть, что это Ошитсунэ во всём виноват. Эйдан был уверен, что сразу после этого станет легче. Но всего один выкрик — и целая война проиграна. Значит, он ничего не понял, и торжества человека над хаосом не случилось.

Тесс замолчала. Оставалось ждать.

— Твои слова прозвучали искренне. Но так уж вышло, что с тобой я не до конца знаю, что правда, а что нет. Я всё ещё верю, что ты сильнее Ошитсунэ. Уже не чувствую это, как раньше, а просто верю. Если ты не соврал, я и правда хочу, чтобы ты нашёл свою дорогу.

— Я не соврал.

— Тогда Эйдан… Я не могу сделать, чтобы тепло внутри появилось насильно. Давай мы просто попробуем быть настоящими? Не такими, как до этого. Просто держи в голове, что ещё на один удар в спину меня не хватит. Услышь меня, пожалуйста. Меня точно не хватит. Совершенно точно. Запомни это.

— Я запомнил. На всю свою жизнь, обещаю.

— Тогда больше мне здесь делать нечего.

И время ускорилось, словно резко стекающие вниз минуты полетели как маленькие кометы. Эйдан уловил в её голосе что-то пугающее, из-за чего захотелось разорвать этот шатёр и вылить на Тесс все лунные лучи, чтобы, наконец, рассмотреть лицо.

— Куда ты?.. Ты… ты шутишь?

Но она не ответила. Словно исчезла, и больше ни шевеления ни звуков. Он повторил её имя, но никакой реакции не последовало. Тогда Эйдан приблизился к отверстиям и всмотрелся как мог. Никого. Совершенно никого.

— С чего мне шутить о таком? — послышалось за спиной, на входе в помещение, где находился Эйдан.

Эйдан обернулся. Ни мыслями, ни словами не передать, как хотелось ощутить запах человека, когда он едва его не потерял. Хотелось коснуться его кожи и поблагодарить, что глаза у него именно такого цвета, какие есть. Ты ненавидишь древесные запахи до тех самых пор, пока не настаёт такой момент. А потом ты вдыхаешь, вдыхаешь и навсегда понимаешь, что всегда любил кедровый аромат, потому что ими пахнет важный человек. И ни другого запаха, ни цвета глаз не может быть, потому что вот он — идеал перед тобой. Пшеничное поле и два северных сияния. Она улыбалась искренне, пусть и не самой тёплой своей улыбкой. Тесс нужно было время, чтобы прийти в себя — люди так быстро не идут на поправку.

— Отдай мне мою иглу, пожалуйста.

— Иглы больше нет, — он стыдливо надеялся на понимание, своровав обоюдоострое чудо из родных рук.

— Совсем?

— Совсем. Наш разговор состоялся… он случился благодаря ей. Я потратил обе стороны.

— Тогда пусть, — бросила Тесс, чтобы струсить нарастающую панику. — Потратил и потратил. Не в сено всё-таки уронил. Но ты ведь всё равно меня обманул, знаешь?

— Почему?

Пугала, глупая. Играла со страхом и стучала своим шутливым молоточком по хрустальному сердцу. Тесс несла свои глупости и примеряла на себя другие, несвойственные ей роли и интонации. Не важно. Не важно, пока она не избегает взгляда глаза в глаза.

— Потому что ты вначале попросил всего минуту. И не уложился.

ТЕСС

Они вышли из небольшого свадебного шатра, в котором молодожёны исповедовались пред святыми сёстрами и Вездесущими, а после связывали свои жизни друг с другом. Перед глазами Тесс оказался мир настолько крохотный, но настолько прекрасный, что она поняла — в таких местах положено или находить что-то немыслимо важное, или терять.

Снаружи их ждал маленький пляж, который и был целым миром. Под ногами находился песок, а над головой — ночь, выкрашенная в самые запоминающиеся цвета. С ними, в этом крохотном мире, был тихий рокот волн, были спутники, которых Тесс никогда не видела раньше, и сияние куда более прекрасное, чем обычное северное.

— Я хотел привести сюда после всей этой нашей неразберихи. Вот.

— Это далеко от дома?

— Неимоверно.

— Дальше, чем Медузятник?

— Оно дальше чем всё, где мне доводилось бывать.

В тот момент внутри Тесс разгорелась уверенность: сколько бы ни длились здесь сутки — они полностью состоят из ночи. Здесь не существовало ничего, кроме вырванного из далёкой реальности кусочка пляжа и людей, которые волей случая на нём оказались. Эйдан и так был босым, а вот Тесс сразу принялась снимать обувь, чтобы коснуться песка ногами. Сперва она дрогнула от холода, но постепенно привыкла.

Они принялись неспеша прогуливаться по этому маленькому, но праздничному месту. Скамьи на песке, пёстрые ленты, несколько свадебных зонтов, как водится на Эмиронии, небольшая трибуна в самом центре шатра и куча когда-то свежих венков для гостей — всё это было неотъемлемой частью бракосочетания. Только людей и шума не хватало, чтобы окончательно поверить в то, что свадьба в самом разгаре.

— Странно. Зонтики ведь не сожжены. — Он запомнил то, что Тесс когда-то ему рассказывала. — Их же поджигают, когда влюблённые выходят из шатра уже как молодожёны, если я ничего не путаю. Или всё же путаю? Неувязочка, да?

— Всё правильно. Почему-то свадьба не состоялась до конца. Или гостям было жаль сжигать зонтики. Но сомневаюсь. Скорее, что-то произошло.

—Так и вижу лица тех, кто месяцами готовился к этому событию, всё тщательно планировал, а потом приезжает к шатру, а там — конец света в рабочую смену.

— Да. Это грустно звучит. Но мне всё равно спокойно в таких местах. Очень ласковое тут сияние. А ещё тихо-о-о… — её голосок не исчез сразу, а тянулся как плод карамельного дерева. — И эхо-о-оу… И откуда здесь эхо?

Хотелось осмотреть всё повнимательнее. Пока Тесс разглядывала узоры на зонтиках и ходила вокруг шатра, Эйдан оставался рядом. Выглядел так, будто совсем не понимал, чем отличаются рисунки на зонтах, и стыдился этого. Их с Тесс взгляды пересеклись. Через несколько минут он уже по памяти старался вспомнить какой узор что значит.

— …уверен только, что шипастый такой — это пожелание торжества.

— Эйдан…

— Тогда преданности. Преданности, а не торжества.

— Правильно. Знаешь, я думала ты приведёшь меня в какой-то чайный дом, честно. А здесь куда красивее.

— Почему именно чайный дом?

— Я ведь у большинства с чаем ассоциируюсь. С лесами. С насекомыми. Это всё хорошо, но очень поверхностно. Как думать, что дятлы стучат по дереву, лишь для того, чтобы заявить о себе другим дятлам. А они вообще-то так и еду ищут.

— Значит, моей дырявой голове повезло запомнить, что ты от свадебных церемоний без ума.

Тесс прекрасно помнила, с кем и о чём говорила. И всегда делала большую ставку на то, что человек слушает и запоминает — сама она всегда делала так же.

— Меня часто в шутку спрашивают, когда я свой чайный дом открою. Так, будто ничего кроме чайного листа им не приходит на ум. Но это лишь кора на дереве.

Тесс коснулась пальцами скамьи, потом одного из зонтов, и даже с открытыми глазами словно видела этих влюбленных, которые так и не попали в исповедальню. Хотелось верить, что такая мелочь не разорвала связь между ними.

— Скажи, ты видишь меня церемониймейстером?

— Это ты скажи, Тесс. Ты себя им видишь? В таких вопросах не стоит полагаться на других.

Она села рядом с Эйданом на скамью. Не потому что стоять было тяжело, а из-за того, что стопы замёрзли от песка. Можно упереться ногами на скамью перед собой и не мёрзнуть, наконец.

— Я часто думаю об этом, но словно… уверенности нет. Будто у меня уже есть привычный образ, и он плохо вяжется со свадебными церемониями. Но иногда вспоминаю, что люблю яне сами церемонии. Мне нравится воздушная пена, которая внутри людей в этот важный для них момент. И клятвы, которые они дают друг другу. Тепло внутри может появиться ведь не только от чая. А от настоящей клятвы. И от искреннего обещания. Для меня в этих понятиях есть что-то особенное. Поэтому когда ты сказал о клятве Фриде, я сразу загорелась.

— И ты всё ещё думаешь, что не твоё это — быть церемониймейстером?

— Скорее сомневаюсь, моё ли. Надеюсь, однажды пойму это.

Эйдан встал и на удивление повеселел. Он посмотрел на неё с таким видом, будто Тесс вовсю утверждала, что ядовитый плющ можно прикладывать ранам, чтобы полегчало.

— Ты ведь в курсе, что церемониймейстер должен знать торжественные клятвы и обеты, которые молодожёны будут повторять за ним?

— Конечно.

— Сколько этих клятв?

— Двадцать две.

— И сколько из них ты знаешь на память?

— Все до одной, — с пониманием к чему клонит собеседник, ответила она.

Эйдан просто принялся улыбаться и махать головой. Не сказал ни слова, ни одного вывода не произнёс вслух. Вместо этого вывод нарисовался безмолвно, но очень ярко и в крайней степени громко. Может, нужно будет поинтересоваться, когда вернутся в Стеокс, ищет ли кто церемониймейстеров без стажа работы.

Жучок стоял и смеялся, лил свои жучьи слова, а Тесс чувствовала, как может болеть сердце, неподготовленное к порезам. Вроде улыбаются друг другу, вроде легко болтают, а расплакаться от счастья не выходит. Подумалось не детское и не шуточное — что, если души их разные и всегда такими были?

Тесс могла поклясться, что её душа ещё с детства пушистая и тёплая — бери и грейся любой прохожий, если приглянётся. Её можно порезать и сжечь, а можно коснуться и моментально согреться. Волчонок любила тот безобидный комочек, в который её душа в конце концов превратилась.

И в эти самые секунды Тесс смотрела на близкого человека, а видела сквозь него, будто за лицом и мимикой могла рассмотреть всю суть. Она смотрела и понимала, насколько же у этого человека гладкая душа. Без единой пушинки. Холодная, как снежок и твёрдая, как платина. И грустно в одно мановение осознать, что вы вроде два близких человека, и шутки друг друга понимаете, и общаться вам не сложно, даже чай одинаковый любите, а невидимые комочки там, где-то очень глубоко, у вас совершенно разные.

Жучок замолчал, заметив, что улыбка с её лица пропала. Продолжал смотреть в глаза и там столько сожаления таилось, словно через десятки забавных фразочек и сомнительных шуток, всё доносилось неутихающее “прости”. И Тесс всё смотрела и смотрела на него с тоской, всё думая об этой разнице душ. Её ведь не перекроишь, даже если очень постараешься, а извиняться за то, что душа твоя такая, как есть и вовсе глупо. Просто так бывает, что людям вроде хорошо вместе, но сути их тянутся в разные стороны.

И, может, звёзды как-то неестественно отблеснули, но Волчонок увидела больше, чем прежде. Показалось, что сплошная гладь — это душа всё-таки Ошитсунэ, а не самого Эйдана. И раз уж они делили одно тело, значит и душа их имела потайной кармашек или двойное дно. Тесс посмотрела по-новому на этот, очевидно гладкий комок, и мурашки пробежали по всему телу одновременно.

Тесс словно осенило — душа Эйдана пушистая внутри. Да. Она совсем не такая, как у других. Это стальной холодный шарик, внутрь которого мало кто решался заглянуть. Но если вывернуть его наизнанку, если смотреть в самое-самое нутро этой съёжившейся души, то там она была тёплой и пушистой, точно как у Тесс. О чем мечтала эта спрятанная душа? Хотела ли вырваться или ей было тепло и так, внутри металлической оболочки? Захотелось вылить на неё тепло, ведь Тесс знала, что такие души отвечают тем же.

Собеседник к концу любования его душой совсем запутался и было видно, что он не знал паниковать ли, извиняться или вовсе не принимать всё это близко к сердцу. Какое бы слово ни придумали для ледяной воображаемой иглы, царапающей сердце Тесс изнутри все эти минуты, игла эта начала постепенно таять. Волчонок лишь подалась вперёд и обняла дрожащую руку.

— Ты даже не представляешь, какой на самом деле пушистый внутри.

ЭЙДАН

Сомнительный комплимент был однозначно добрым знаком. Когда они закончили обниматься, взгляд упал на песок под ногами — там оказалось много чужих следов. Тесс это заметила и принялась идти за ними: они покрутились, обошли шатер и наткнулись на двух мечтателей, что держались руками и смотрели вверх.

— Ой-ой, — с досадой произнесла горе-детектив. — Покойнички.

— Это скелеты. Покойничками они были давным-давно.

— И что они тут, просто на звезды смотрят?

— Видать да. Вдруг это молодожены, которые пропустили свою свадьбу?

— Тогда… — Тесс лишь грустно выдохнула. — Жаль их. Но, кажется, они были счастливыми в последний момент.

— Надеюсь на это.

Нечего было долго смотреть на этих мечтателей и они ушли. Разговорились о простом. Она сидела на песке, и разрешила прилечь на свои колени. Звучало столько фраз и Эйдан всё пытался ощутить, насколько они теплые. Сколько секунд на коленях нужно простоять, чтобы услышать искренность и ласку в голосе, которые невозможно купить или выпросить? Легкий ветерок, тихий шум волн, а внутри страх, что в сердце Волчонка никогда не будет так, как раньше.

Эйдан старался дышать медленно, чтобы не спугнуть. Боковым зрением заметил комету вдалеке, но зрачок так и не соскользнул в сторону.

— “Не уходи. Не спеши. Не поднимайся. Мне так хорошо в тепле твоей души, Волчонок.”

Слово в слово, но каждое про себя. Одна яркая ночь — это так много, чтобы загореться сотнями мыслей, но немыслимо мало, чтобы дотянуться хоть до одной из них. Тесс смотрела прямо на море, пока Эйдан любовался ей. Как заслужить доверие, которое успел утратить? Как достучаться до человеческого сердца, о котором раньше даже не думал? Сердце стучало как ненормальное и в каждом стуке слышался вопрос:

Давай как-то посвятим целый день тому, чтобы сходить к морю?

Давай попробуем не общаться словами, пока солнце не сядет?

Давай ходить по крышам, держась за руки, давай уснём в высокой пшенице и будем искать выход с закрытыми глазами?

Если я захочу выть как волк — ты научишь меня?

Согласишься взять меня в лес навстречу другим хищникам?

Если я неумелыми пальцами попробую заплести тебе волосы, ты подпустишь меня или сделаешь всё сама?

Тебе будет грустно, когда эта ночь закончится?

Разрешишь ли переплетаться с тобой пальцами и имею ли я на это право?

Выслушаешь мои сны и захочешь ли рассказывать свои?

Я выслушаю и запомню все твои истории. Но расскажешь ли ты их?

Сможешь показать, как делать чай?

Я бы тоже хотел смотреть на мир детскими глазами. Научишь меня?

Ты знаешь, как люди любят других людей?

Ты умеешь так же, и если да, научишь меня этому?

Моё море, прошу тебя, не выплюни меня на берег, ладно?

Можно я буду греть твои руки даже в самый жаркий из дней?

Ты правда говоришь со мной не из жалости, а по любви?

Давай купим растение и вместе будем о нём заботиться?

Хочешь, мы… будем заботиться друг о друге? Хочешь?

Тесс встала.

— Уходишь?..

— Сейчас. Посчитай пока песчинки в кулаке.

— Уже давно. Сорок семь тысяч ровно.

— В моём, глупый, — помахала она кулаком, возвращаясь в шатер. — В своём-то совсем легкотня считать.

Он посмеялся, но что ответить не нашел. Тесс много времени не понадобилось. Вскоре она вернулась с полуживым зародышем наследника всего гусеничного рода.

— Вот. Хотела сказать тебе спасибо. Даже не представляю, чего это стоило. Но очень ценю. Потому что он особенный, — Теперь уже Тесс легла головой ему на колени, обнимая кокон. — А еще матриарх посвятила ему письмо. Оно осталось у меня, только я понятия не имею, что там написано.

— Может, найти того, кто знает?

— Может. Если такие ещё остались, — было слышно, что Волчонок погрустнела. — Мне кажется, это приятно, получить письмо от той, кто тебя любит. Только сначала нужно родиться. Я надеялась, что вне Медузятника проклятие пропадёт. Оказалось, нет. Слушай, только давай сегодня без сигарет, а?

— Ты не переживай, — буркнул он, вынув из пачки одну, — от болезни лёгких я не умру, потому мне можно дымить не сдерживаясь.

— Что мне твои лёгкие, Эйдан? Я за атмосферу переживаю. Вот-вот упорхнёт.

Он понюхал кончик папиросы, неторопливо сунул пачку обратно в карман и покосился на собеседницу.

— Ты права. Прости. Ну, успел? Атмосфера еще здесь?

— Полетела, — выдохнула Тесс, а потом добавила с улыбкой: — Но я в последний момент успела схватить её за хвостик.

ТЕСС

Одно из самых удивительных чувств — это словить себя на мысли, что прямо сейчас проживаешь мгновения, которые никогда не повторятся. Сколько не пытайся их потом вернуть — это невозможно, смешно и в какой-то мере отчаянно.

Те, кто впервые танцуют под радугой, промокают под дождём, кто забирается повыше, чтобы насмотреться за горизонт, кто встречает рассветы посреди озера и предпочитает звездопады снам — лишь они и поймут неповторимость этих моментов. Жучок с Волчонком в этот раз оказались такими же — оба отдали себя холодному песку, смотрели наверх и постепенно начинали верить, что если два человека любуются северным сиянием, то между ними не может быть секретов. Возможно ли, что оно проводит искренность так же, как серебро проводит ток?

Их согрел разговор о свадьбах и церемониймейстерах. Отстранённость таяла, как морская пена перед ними. Тесс ещё не решалась назвать его Жучком, но чувствовала: его тёплая рука, нагретый песок, горячее свечение северного сияния. И раскалённое сердце под ломкими рёбрами. Человек рядом с ней произнёс:

— Он тоже хочет тебе кое-что рассказать. Но только с твоего позволения. Я знаю, как ты относишься к Ошитсунэ, но в нём тоже есть… настоящее. Я его контролирую и если скажешь, он замолчит на всю ночь, но… сейчас он просит искренне.

— Метеоритный дождь. Посмотри.

Полило, как из ведра, но каждая капля — комета, которая неслась по косой линии небосвода. Невозможно? Точно невозможно, если говорить о небе родного мира. Слишком много огоньков, не уследить за всеми. Каждый вспыхивал и затухал — неужели ни один не долетал до края этой маленькой обители? Было ли в этом ласковом мире что-то, кроме маленького уголка, на который их занесло? Казалось, они находились на ночном летающем острове и даже море здесь стекало в неизвестную пропасть. Метеоры пролетали куда ближе обычного. Ветер ласкал, а северное сияние завораживало как никогда. Волчонок простодушно кивнула, и когда зазвучал голос Ошитсунэ, с первого слова стало ясно, что перед ней кто угодно, но не враг.

ГЛАВА 24. ТЫ СМОЖЕШЬ МЕНЯ ПОЛЮБИТЬ? (часть 2)

1

МГНОВЕНИЯ, В КОТОРЫХ ПТИЦА РАСКРЫЛА ЦВЕТОЧНУЮ КРАСОТУ

ТЕСС

Ему понадобилась пара минут, но он рассказал историю, спрятанную глубоко в его сердце. Нежные человеческие уста произносили слова слишком тяжелые для любого из людей. Тесс сидела на песке и смотрела на танец метеоров, когда Ошитсунэ произнёс своё настоящее имя — Cайрро. Рядом с ней сидел некогда незримый плотный бог, многоножка, обвивающая подземное пространство, тот, кто покровительствовал адептам и учёным, кто нёс людям озарение, кто видел тайны и предсказывал грядущее.

Тот, кто поднял руку на себеподобного.

Сайрро рассказал, как в битве за будущее седьмого Виоландо, восемь Вездесущих выступили против Пророка Нового Времени. Это Цеталь могла держать небосвод одним взглядом, это Фолеста способна была отнять чью-то жизнь, лишь осознав её ценность. Сайрро же не был опытным бойцом. Он лишь видел, что случится, если жизнь Пророка оборвётся и то, каким станет мир, когда Пророк восторжествует. В смерти своего врага Незримый увидел и смерть каждого из носителей амарантина. Смерть эта заглатывала десятки тысяч тех, кто каждый день возносил молитвы своим покровителям и защитникам. Тех, кто назывался “человек”.

Сайрро увядал в противоестественных мыслях, не смея делиться этим даже с самым близким своим существом — Бескрайней и необъятной, вечной, незаменимой, паляще-солнечной и ласково-хладной. Она носила имя Цеталь и была первым лучистым божеством. Сайрро, плотный и фиолетовый, существовал напротив её сути, но видел, как ласкова Цеталь с этим миром и теми, кто им восхищался. Людям она дарила понимание красот, необъятность живой природы, тягу к морю, жизнь в лесу, жажду взобраться на гору и оказаться в чистом небе. Сайрро она дарила свою суть — он, закрытый от повседневного, научился любить простоту этого мира лишь благодаря ей.

Но своим опасением Незримый не поделился, потому что знал Бескрайнюю истинно. Он уповал на чудо и лишь ему рассказал о задуманном. От первого плотного божества не было ничего более далёкого, чем четвёртое лучистое. Но она, носящая имя Ноксео, и стала тем чудом, тем немыслимым, кто не осудил противоестественную идею, а согласился с ней. Два связанных, но далёких по своей сути божества заключили союз, на который бы не согласился никто другой.

И в момент, когда жизнь Пророка Нового Времени висела на волоске, он воплотил самое немыслимое чудо из всех виданных ранее. Ноксео и Сайрро ударили в спины тех, кто об этом не мог подумать. Ноксео лишила божественности свою сестру Фолесту, веря в то, что сохраняет целостность этого мира. Та больше не могла осознавать жизнь, а значит и смерть нести не могла. Сайрро же ударил в самую суть своего брата Адмоэ, в те же секунды лишив его жизни. Это он, опасаясь конца Виоландо, упал наземь в виде великого нарвала. Это он, не сумев сохранить внешний мир от Пророка, создал внутренний, чтобы позволить спрятаться тем, кто Нового Мира не желал.

Жизнь Пророка застыла, но не прервалась — у оставшихся Вездесущих не хватило сил умертвить ненавистного врага. Катастрофы не наступило, а Ноксео и Сайрро осталось лишь бежать через Невесть. Их дороги разделились в смятом пространстве, и в какой бы уголок планеты Сайрро ни бежал, новая катастрофа, которую он принёс этому миру, следовала за ним по пятам. Каждый новый день он встречал с мыслью, что его ищут те, кто не простят ему предательство. Каждый день слышал слёзы тех почитателей, чьё божество он умертвил, каждый день понимал, что нет больше никаких Вездесущих, сменяющих друг друга каждую осень и весну. На его родной планете наступила эпоха Вечной Весны, а спокойствие навсегда растворилось в прошлом.

И тогда он нашел иной мир. Похожий, точно такой, но без совершённой ошибки. Сайрро был чуждым и противоестественным восьмому Виоландо — он шел по земле не как Вездесущий, ведь только ступил на неё, как утратил почти всю свою божественность. В естественной форме его сознание выгорало на чужеродном солнце, а тело не могло обрести чёткий контур. Он поглощал человеческие жизни десятками, надеясь найти себе пристанище, но каждый раз выпархивал из безжизненной измученной оболочки. Так продолжалось до момента, пока одно тело не выдержало божественного вмешательства. Кареглазое. Свободолюбивое. Оно почему-то приняло его во вред себе. Непокорное тело, которое не разрешало полностью завладеть собой. Послушное тело, которое так и не могло выбросить Сайрро вон. В тот же день Сайрро отрёкся от прошлого и взял себе новое имя, а Эйдан научился говорить на языке цветов, ведь сам стал им. Зародился противоестественный, но работающий дуэт. Оба перестали быть похожи на прошлых себя.

Годами он нашёптывал себе же то серьёзное, то мелочное, но когда увидел катастрофу, окрашенную в кровавый цвет, решил не жалеть никого на пути к цели. Он знал про платиновые иглы, но всей сутью надеялся найти её в мёртвом брате. Знал, что не выйдет, потому что предвидел это. Скорее, человеческое в нём надеялось на ещё одно чудо, которого так и не случилось. Сайрро знал, что он заслужил наказание. Знал, что остановит Мию любой ценой, а потому ясно видел, как отлетает его божественная голова. Не пришедшего извне, а того, кто был истинным Незримым этого Виоландо. Того Сайрро, который вроде и был им, но являлся чем-то обособленным. Это была бы и извращённая месть себе же, и способ получить иглу, ведь к богам прошлого он даже приближаться не имел права — история минувшего осталась навсегда позади.

Сайрро вернулся спустя столько лет на родной Виоландо и думал, что его перестали искать. Но только услышал волчье рычание, как понял, что Цеталь вечно будет бродить по планете, ища незабываемый запах. С иглой в нарвале ничего не получилось, потому оставалось лишь вернуться на восьмой Виоландо и начать с себя. Другого себя, который ещё не совершал страшных ошибок. Ошитсунэ считал, что и Эйдан, и местный Сайрро — это практически он и есть. Дело было в нюансах.

Но теперь всё было не так. Это донесла до него оболочка, к которой он редко относился всерьёз. Человеческая. Хрупкая. Но самодостаточная.

Эйдан не придумал иного выхода, но теперь понимал, на что точно не пойдёт. Ошитсунэпринял, что решение остаётся за человеком, каким бы оно не оказалось. Тогда, услышав эту историю до конца, Тесс поняла, в чём таится цветочная красота.

А Жучок понадеялся на взаимность и получил её в ответ. В словах Волчонка не было сожалений или стыда. Это была история, наполненная гордостью и любовью.

МГНОВЕНИЯ, В КОТОРЫХ ЦВЕТОК РАСКРЫЛ ПТИЧЬЮ КРАСОТУ

ЭЙДАН

Волчонок поделилась историей о дедушке, потому что в первый раз Эйдан не услышал почти ни слова. Он ждал, но говорить её заставило море. Всякий, кто видел в Тесс лишь лесного беззащитного волчонка, ошибался. Она могла бегать по волнам, а не только меж деревьев. Вода звала волчонка, но тот не решался отправиться навстречу, ведь думал, что морями колесят лишь настоящие герои. И только ступив на самую буйную волну, лесной волк может стать морским бесстрашным львом. Таким, каким был её дедушка Тёрмандо.

Ещё с детства он был героем для маленького Волчонка. Его называли морским львом не просто так — пока моряки опасались моря, дедушка рычал на него, набрасывался подобно льву и любил всем сердцем. Он понял, что без любви здесь никак — лишь к любимцам и жертвам у воды особое отношение, лишь из них способны выйти настоящие герои.

Сердце его знало, когда с водой нужно быть нежнее, а когда можно на неё нарычать. Тёрмандо всё свободное время проводил там, на покачивающихся волнах и голубой глади, а не скучной для него суше. Люди думали, что морской лев — это тот, кто охраняет суда от опасностей и грабежей, кто добропорядочных людей ставит выше негодяев. Но дедушка знал — морской лев, это тот, кто без воды никуда и никак.

Он, этот человек-шторм, который не мог усидеть на одном месте, не был примерным семьянином, потому и морю, и ему самому было удивительно, откуда же у него мог взяться сын. Но он появился в ночь, когда море было спокойно, а человеческое превозмогло над морским.

Страсть к воде, любовь к запаху соли, тяга к ветру в волосах — всё это передалось сыну, а от него и самой Тесс. Оттого часть детства Тесс сама словно провела не в лесу, а покачиваясь на воображаемом корабле, прыгая на деревянной доске, крутя тяжелый штурвал, расправляя паруса и наблюдая за миром из вороньего гнезда.

Матёрый Тёрмандо редко возвращался домой, но каждый раз делал это неожиданно. Он заботился о сыне и супруге, но не понимал, как же это — всегда видеть те же стены, всегда сидеть на месте. Лев пытался забрать их с собой, но тогда неспокойно было уже им — в море они могли продержаться столько же, сколько дедушка мог сделать это на суше — не больше месяца.

Пусть море слышит и ветра несут эту историю — такой человек и правда видал мир! То на своём судне, то на чужом, не меняющий честь на монеты и не слагающий лживые легенды о себе. Отец рассказывал Тесс, как дедушка находил морских тварей разных видов и с разной глубины, как сражался под ливнями и грозами, как штурвал ему пальцы переломал, как ласково утреннее солнце и как зловеща морская ночь, как прекрасны киты, которые выныривают из глубины и сколь противно на вкус мясо катрана. И пусть с детства сердце Тесс было наивным, но она готова была поклясться, что это были не выдумки, а настоящая морская жизнь.

Сейчас Волчонок шагала вперед, волны касались кожи, а воображение рисовало её там, с дедушкой. Хоть бы на день в такое приключение, чтобы взять воду за шкирку, чтобы откусить хоть ломоть волны, чтобы прыгать по очень тонкому льду, желая поскорее его пробить. Тесс мечтала сделать то, чем жил легендарный морской лев, пока другие заверяли, что вода — это лишь вода.

Во тьме наверху, немыслимо далеко над головой, мелькали огоньки. Метеоры пролетали и сгорали, а Тесс только смотрела восхищенным взглядом, как те вспыхивают и меркнут за секунду. И она, касаясь стопами воды, сама представляла себя древним океаном, на глазах которого сгорают жизни сотен моряков.

— Был человек, который смог понять волны! — крикнула она в порыве. — Он был, я знаю это!

И с уст как-то совсем случайно слетел восторг. Её дедушка тоже был таким метеором, может, одним из самых ярких. Он начал светиться ещё на родном Хейванте[1], а продолжил уже на Виоландо. Колесил незнакомый океан, открывая волну за волной, море за морем, горизонт за горизонтом этого нового и незнакомого мира. Тёрмандо плыл вперёд с бушующим сердцем, с ним же он и отправился в своё последнее путешествие.

Новый мир оказался слишком непонятным даже для величайшего из путешественников. Заплыв слишком далеко от сухопутных глаз, дедушка замер у самого центра мира, как и сотни других судов, как и тысячи других морских львов, навсегда застрявших на кладбище кораблей. Он угодил в ловушку, непосильную даже для океана — полный ноль. Ни пустота, ни наполненность, не движение, но его отсутствие — Ноль-насквозь запечатлел матёрого Тёрмандо навсегда таким, каким он вошёл в безвозвратность.

Так называли огромную область вокруг центрального материка, Акинора. Это была величайшая аномалия и загадка для каждого жителя Виоландо, открытая теми, кто оказался безвозвратно утерян. Будь то птица, судно или сама вода — скорость чего бы то ни было стремительно падала, пока не достигала полного ноля. Словно центральный материк накрывал купол, невидимый человеческому глазу, неразличимый по запаху и недоступный для осознания. В Ноле-насквозь остались тысячи птиц, судов и моряков, которые не умерли, но давно забыли, что такое жизнь. И даже самый опытный морской лев так и не смог выбраться из этой пасти, в которой даже зубов не было.

Но ещё с самого детства, слушая истории отца, Тесс представляла, что дедушка всё так же сияет, скрытый от всего мира. Он не погас, не умер, не утонул, его не поглотило море, не одолела болезнь, нет! Его съело что-то куда более необъятное, чем самая большая на свете рыба, и мир тут же забыл о нём. Его больше не было для других, но на деле-то никуда старый Тёрмандо не делся.

И Волчонок рассказала, что из этой истории и взялся её аромат — ещё будучи совсем маленьким волчонком, она верила, что сможет освободить того, кто несправедливо заперт в нуле. Наступит такое время, когда лесной волчонок поможет морскому льву и ступит лапой на волну. Оно обязательно наступит! Когда-то она хотела подчинить время ради этого, но то ни в какую не далось. Тогда пришлось подумать о другом аромате — скорости. Чтобы успеть протянуть руку, когда наступит момент, чтобы не прозевать жизнь кого-то, кого хотелось назвать дорогим. Чтобы вытянуть того, кому не по силам справиться в одиночку.

Ласковый материнский голос твердил, что опасные случаи лучше обходить стороной, отцовский голос вторил, но им так и не удалось привить эту черту. Волчонок упорно видела живую сказку в том, чтобы дотянуться до человека, которого от жизни отделяет расстояние вытянутой руки.

По щекам Тесс потекли слёзы, а значит, она представляла счастливую историю о настоящем герое. Она любила его, пусть никогда и не видела вживую, но тянулась и верила в его волю. И хоть человеческие жизни своей скоротечностью напоминают метеоритный дождь, а ночное небо походит на океан, порой и один метеор может удивить. Стоит только представить, что он замер в момент пика своего падения. Хвост пылает, но метеор ближе к земле не становится. Простой человек посмотрит и скажет, что такое невозможно и огненного хвоста просто не должно быть, раз нет скорости. Но случилось так, что у этого мира были не совсем привычные правила, а у Тесс был не самый обычный дедушка. Прохожий не поверил бы, если бы она сказала, что над головой видит целое созвездие из одного неугасающего метеора над головой. Что на вид оно как маяк, по вкусу точно морская соль, запахом горчит, тронешь — мокрое и шершавое, но прислушаешься — рычит, как и раньше. Значит живой, хоть и неподвижный. Однажды он станет свободным.

Тесс стояла по щиколотку в воде и быстро дышала. В море стало на несколько капель больше. Эйдан стоял рядом и представлял, как наглый ветер треплет волосы, волны бросают вызов твоей смелости, а мышцы натягиваются в тандеме с парусами.

Эта история заслужила второй шанс. Она должна была прозвучать именно сейчас, под открытым небом, а не в серо-голубой тюрьме, набитой подушками. Тесс должна была смотреть на манящее море, а не хитрые глаза, чувствовать во рту не нежный чай, а соль. Нужен был шум волн и рокочущее сердце — лишь теперь эта история зазвучала по-настоящему.

Вода касалась ног Тесс, и ей наивно верилось, что капля за каплей, вода соединяла её с дорогим человеком. Кому была рассказана эта история? Эйдану ли? Пролетающим над головой метеорам или морю, которое передало бы каждое слово застывшей легенде? Волчонок призналась, что однажды, когда будет готова, она направится навстречу бушующему морю, чтобы дойти до края, где оно вовсе неподвижно. Однажды она бросит вызов немыслимому и тоже станет морской. Пусть не львом, даже не котом, как её отец, а волчицей. Однажды она поймёт море, но пока не знает даже очевидных его секретов. Море засветилось, а пугливый Волчонок от неожиданности отпрыгнул назад. Поверить только, когда-то её клыки раскусят целый океан!

[1] Хейванте— название родной планеты Эмиронии, на которой та существовала до Амальгамы и появления Виоландо. Виоландо же — новая планета, немыслимым образом созданная около полувека назад из четырёх совершенно разных материков.

ГЛАВА 24. ТЫ СМОЖЕШЬ МЕНЯ ПОЛЮБИТЬ? (часть 3)

СВЕДИ МЕНЯ С ЛЮБВИ

ЭЙДАН

Тесс охнула, как только опустила голову. Смешно — неужели она никогда такого не видела?!

— Ай, светится! — Волчонок попятилась к берегу, оставляя за собой яркий шлейф на воде.

Она растерялась от хлынувшего смеха Эйдана — её удивление превзошло то, как люди реагировали на подобные вещи. Сперва любопытный взгляд осмотрел ноги, но на них ничего примечательного не осталось. Тогда с удивлением упал на воду, будто сомневался в правдивости увиденного. Зачарованные леса, мерцание листьев, иные планеты — всё это словно было привычно Волчонку, но свечение воды никак не укладывалось в её голове.

— Это чудо? Как такое возможно?

— Ну какое чудо? Ты что, не знаешь, что планктон, он… — Эйдана вовремя осенило. — А знаешь что? Давай, я покажу?

Он принялся уговаривать. Клялся, что это сойдёт за все подачки до конца жизни, что научится делать вкуснейший чай и будет мыть чашки и чайники целый год. Тесс не отрывала взгляда от воды, но волновалась, что станет холодно и они заболеют. Пусть она замерзала куда быстрее остальных, Эйдан готов был поставить свою жизнь, что в этот раз не оплошает.

— Поверь мне один раз, прошу. Ты не намочишься, а я не замёрзну. Это странно, но просто поверь мне.

Её согласие не было мгновенным, словно нужно было мнение самой воды. А потом Тесс всё с тем же восхищением в глазах перевела взгляд на Эйдана и кивнула — она не могла отшагнуть от прекрасного, не могла не коснуться волшебства перед собой. Тогда флайо почти сразу слетели с них и остались лежать на берегу. Эйдан посадил Волчонка себе на шею, и, держа за ноги, направился в воду. Он объяснял ей банальную природу свечения, но каждое слово вызывало неподдельный восторг. Ноги двигались медленно — хотелось удивить и растянуть этот восторг до конца ночи. Люминесценция был прекрасна, как был прекрасен звездопад, мягкие руки на голове и даже холодная вода. Они остановились, когда вода доходила до пояса.

— Лесом тебя уже вряд ли удивишь. Но пусть этой ночью лесной волчонок станет морским. Никогда! Никогда не забывай то, что сейчас увидишь!

Рука под водой двинулась так быстро, как могла, и за ней последовал ярко-синий шлейф, который даже самому скептичному человеку показался бы внеземным.

Руки касались воды хаотично: Эйдан шлепал по волнам, касался сперва нежно, а после — резко. И кружился, а на его плечах кружилась и Тесс, видя перед собой не какой-то планктон, а созвездия, миллионы светлячков и искорок, которые рождались посреди темной воды. Все они зарождались пусть и простым, но в то же время совершенно непостижимым способом. Двое кружились посреди двух миров: опусти голову, и увидишь танец миллионов крохотных искр, скрытых от заурядного глаза. Но стоит её поднять, как сам почувствуешь себя этой искрой — незаметной, такой никчёмной в пределах всего мира, но очень, очень яркой.

— Мамочки! — повторяла она то с восторгом, то со смехом. — Мамочки, быть не может. Не верю!

— Мне?

— Что это просто планктон не верю! Что это так красиво! Почему это так просто?

— Я не знаю! — отвечал он в ответ на её крики.

— Мы светимся!

Первую секунду хотел сказать, что это планктон светится. Дурак. Ярче них сейчас не было ничего.

— Не верю! Не верю!

— Придётся, ведь это существует!

— Я не верю, что всё это есть! И что делаю это!

Тесс завалилась назад, и из-за этого трюка Эйдан потерял равновесие. Они оба упали на спину и тут же стали куда мокрее, чем планировали. Только Волчонок поднялась, как по её улыбке и настроению удалось разглядеть — не подвёл и не предал, хоть вода страстно поцеловала их обоих. Тесс поправила волосы и говорила, быстро дыша:

— Что не знала об этом всю свою жизнь. Не верю. Что сейчас всё так, как есть тоже не верю. Что я кружусь, а оно всё светит и светит, куда бы я ни пошла. Не верю, не верю!

Два человека и не думали о том, что выглядят друг для друга откровеннее обычного. Она была ребёнком, который готов бить по волнам в надежде, что океан первый сдастся и устанет светить. А Эйдан смотрел на неё и убеждал себя, что он-то точно не ребёнок. Что вырос, что давно оставил волшебные мысли и наивность позади. Он думал об этом, пока Тесс тратила последние силы. Думал, а в голове ярко, как фосфорящийся планктон, всё всплывала фраза, брошенная счастливым человеком:

Не верю.

Он слушал, как стучит собственное сердце и, пока Тесс кружилась, про себя задавал глупые вопросы:

— Неужели пока цветение, я — это я? Неужели я слышу свой, а не чужой голос внутри? Неужели я тебя не потерял? — и отвечал себе же, но уже вслух: — Не верю. Я не верю.

Эта странная ночь была посвящена странным людям. Они отогревались в шатре, укрытые в единственное тепло, которое у них осталось — их флайо. Одной накидкой они укрылись спереди, другой — сзади, потому оказались в одной лодке тепла, чтобы согреться быстрее. Сидели друг рядом с другом, соприкасаясь коленями и руками. Вся одежда, которую дозволено было снять, сушилась снаружи, но она была последним, вокруг чего крутились их мысли. Завязалась игра в гляделки, которая сопровождалась короткими фразами.

— Красиво было.

Эйдан произнёс это и без слов благодарил за то, что она согласилась пойти. Это действительно было красиво. Свечение. Они. Вместе и по отдельности. Движения пальцев под водой. Свечение перед глазами и над головой. Грудная клетка, которая жадно расширяется от ночного воздуха.

— Накричалась.

Она не отрывала взгляда от черных глаз и признавалась, что дала волю чувствам так, как редко это делала. Жучок замечтался, что стал редким свидетелем крика Волчонка. Ему хотелось верить в то, что настолько редкую для неё эмоцию удалось увидеть не в последний раз.

— Не мерзнешь?

— Так — нет.

Как прекрасно смотреть в глаза человека и хотеть не утонуть в них, а выбраться из своего омута. Зелёную бесконечность даже под тусклым светом было видно — взгляд той, кто не воровал человеческое сердце, а насыщал его.

И пока он смотрел в самую безобидную и безопасную из всех глубин, ему удалось разглядеть собственное отражение в отрыве от мира, от Ошитсунэ, и осознать: он настоящий, он живой, он почти, почти полноценный. Пусть расколотый пополам, сомневающийся, двойственный — это его сердце бьётся под рёбрами, это всё ещё он. И понял, смотря на пшеницу под северным сиянием, что никогда, как бы ни хотел, не перестанет любить человека, который сейчас касается его коленей. Сейчас всё сильнее хотелось оказаться в пышном лесу, а не смятой Невести, хотелось научиться различать жуков по окрасу и птиц по их щебету, хотелось есть спелые яблоки, а не окурки.

Эйдан смотрел и не знал, что мог предложить свободному волку взамен. Ребёнку, в волосах которого листочки и колоски из-за того, что он спал прямо на них. Мог подарить ей хаос, всего ничего, не больше горстки, но разве это равноценно? Она ему смысл, а он?..

Он понимал, насколько глубоко нужно нырять каждый раз, когда тёмный океан забирает его. Тесс никогда не была из тех, кто умеет нырять на глубину. Но ей и не нужно это — она просто стоит прямо на воде. Стоит и светит, чтобы было понятно куда всплывать. А дальше — дело рук утопающего, которым Эйдан всеми фибрами не хотел становиться.

Захотелось сказать больше, чем он осмелился бы произнести в любой другой момент. Даже перемолотые гусеницы не выжали бы столько правды.

— Не отворачивайся от меня, пожалуйста. Я странный. Будто по швам трещу уже давно. Но сейчас я… я… Тесс, я чувствую, что мой голос важнее, чем когда-либо. Что есть моя дорога. И где-то есть мой выбор.

— Я не хочу отворачиваться от тебя, — она тихо рассмеялась и от этого звука сладко кольнуло в сердце. — Но можно сказать честно, Эйдан? Ты ведь кое-чего не знаешь.

— Говори. Пожалуйста, говори.

— У тебя зрачки красивые. Широкие такие, как листочки ореха. Замечал?

Тот смог лишь улыбнуться. Верил ей, но не представлял, что красивого можно рассмотреть в такой темноте, да ещё и при тусклом свете. Что, если Волчонок не различает ночное время и вся жизнь для неё — один долгий день?

— Ты тоже странная. А моё сердце, кажется, детектор странных людей. Бьётся вовсю.

Лёгкая рука легла на его грудь, чтобы ощутить, как внутри бьётся жизнь. Банально, но от эмоций пробирало сильнее, чем от холода. Хотелось завыть от того, какую веру в себя придал запах чей-то кожи, теплая рука на груди и тихие слова. Дураку повезло оказаться на пляже со своим человеком, повезло подобрать нужные слова.

Они переплелись руками. Эйдан захотел произнести что-то короткое и сильное. Чтобы прозвучала какая-то сильная фраза, которая запомнится им двоим. Но ничего он не смог выдавить, даже жалкого словечка, потому что Волчонок его переиграла — сперва посмотрела на волосы, насупилась, стряхнула песок и смотря своими наивными огоньками, спросила:

— Хочешь, мы навсегда сольёмся клятвами у алтаря?

ТЕСС

— Что?

— Что? — это была совершенно другая интонация.

— Я бы сейчас все папиросы в пачке переломал, лишь бы ты сказала, что не шутишь.

— Я не шучу.

— Как… это пришло тебе в голову?

— Всё просто. Я хочу увидеть твоё сердце, Эйдан.

— И поклясться на алтаре для молодожёнов?

— А разве не всё равно? Я люблю брачные церемонии за чувства, которые люди испытывают, когда переплетаются. Прямо как морские пена и рассвет, если так понятнее. Я хочу проводить свадьбы, чтобы переплетались настоящие чувства и звучали искренние клятвы.

Ей хотелось донести Жучку, что дело не в зонтиках, не в гостях, статусе или роскоши. Важно даже не то, как брошены слова, а что лежит за ними в этот момент. В искренности не приходилось сомневаться, здесь играла роль лишь степень открытости.

— Я верю, что наша клятва станет поддержкой, а не бременем. Поэтому не настаиваю.

— Верю, — сказал он. — И хочу этой клятвы.

Они стали перед алтарём друг напротив друга, но руками не соприкасались. Нужно было пообещать единственное, что точно не нарушишь. Тесс знала, что произнесёт и надеялась, что Жучку тоже есть что сказать.

— Буду первой.

И сколь же в эти секунды стало понятно, что слова звучат не из-за жалости, а из-за веры. Волчонок тянула руку навстречу и верила в светлую сторону человека перед собой. Думала, что быть может она не волк по природе, а он — не пропащая душа. Верила, что два человека, если всё взаимно — это чувства шире любого леса и глубже самого диско. Сердце чуяло, что мир изменится, но губы не хотели произносить страшное вслух. И в эту самую секунду Тесс верила, что родной цветок научит её летать там, где она так не привыкла — в ночи, мраке и холоде. Если именно он снова ударит в спину, если он утащит на дно и задушит волю, это станет её первой и последней клятвой в жизни. Но сейчас между ними кипела взаимность и клятва.

— Прежде всего знай: я не скажу тебе как поступать, но буду с тобой до конца. Какое бы решение ты дальше ни принял, я хочу, чтобы это было твоё решение. Знаю, ты уже не выбросишь из головы ту картину, которую тебе показал Ошитсунэ. Ту, где ты не смог сберечь любимых людей. Но что бы ни случилось впереди — останься человеком, каким я вижу тебя сейчас. Я клянусь своей кровью и сутью, что поддержу и не оставлю тебя. Клянусь, что если всё обойдётся, я буду радоваться с тобой чистым сердцем. Клянусь, что не оставлю, даже если сотню раз ошибёшься. Только останься собой.

И он ответил моментально, застав волчьи чувства врасплох. Тесс не думала, что Эйдан знал эти слова, не верила, что он обращал внимание на столь от него далёкое.

— Храня всю ту любовь, что есть у меня в сердце сейчас, обещаю, что я её не утрачу. Любовью я клянусь, что буду дорожить твоей клятвой. Любовью клянусь, что не запятнаю сказанного. Любовью благодарю за клятву твою и клятвой своей укреплю эту любовь.

— Ты знаешь свадебные обеты! И даже не самый короткий из них.

— Очень много раз повторяется слово “любовь”, вот и запомнил. Но ещё учиться и учиться.

— Научу, если будет интересно. Но пока я слушаю тебя.

Пальцы рук переплелись в ожидании. Тесс слышала его сердце, но всё равно ждала слов. Не жалела о сказанном, ведь отдавала своему человеку ровно столько, сколько готова была отдать.

ЭЙДАН

— Теперь ты произнеси клятву.

Оставались мгновения до откровения, а он стоял перед Тесс, словно стёртый в звёздную пыль. В эти самые секунды понимал, что перед собой не умел быть таким же настоящим, каким сейчас был перед ней. Стихия перед глазами роняла слова, а тот слушал и чувствовал, как из сердца словно рой птиц вылетает. У неё были зелёные глаза и в них какая-то сказка, которой она умела делиться и которую умела не выпускать из себя. Сейчас улетучилось её ребячество и его глупые шутки, выпорхнули бабочки из волчьей головы и тёмный голос из жучьего сознания. Эйдан словил себя на мысли, какое же это редкое удовольствие — вот так стоять и просто смотреть на родное. Замечать, что этот важный человек моргал медленнее остальных. Смотреть, как переливается зелёная радужка. Брови и ресницы таких людей кажутся неповторимыми. И даже их прическа, даже то, как они забавно косятся вверх, прежде чем поправить волосы, которые лезут в глаза.

Его конечности переплавились в жидкий металл, а сердце прорастало пшеницей. Эйдан ощущал тепло из этого самого камня, который никогда доселе не представлял мягким. Он, странный такой, понял, что если всё закончится хорошо, то наестся мармеладных гусениц до потери сознания. Но пока слушал мягкий как мелок голос и впервые за долгое время не пытался заткнуть надоедливый шепот в голове.

Он закрыл глаза и представил сердце в своей грудной клетке. Фантазия рисовала как в нём по артериям птицы летали, как созвездие волка, такое далёкое, но уже не чужое, светилось и указывало путь. На деле же знал, что в его груди стрекочет саранча, а в её — звучит волчий вой. И больше погони за грядущим, больше исполнения данной Фриде клятвы, захотелось услышать его, распознать, понять, расшифровать, полюбить, чтобы потом быть способным завыть и самому.

Тогда Эйдан словил себя на мысли, что с этим человеком ему идти до конца своего пути, где бы тот ни кончался. Он расшифрует волчий язык, хоть до недавнего времени не отличал волков от собак. Однажды, может, даже научится слышать утиный плач посреди галдящего рынка.

И тогда он прознёс клятву. Жизнью готов был поклясться, что в эти самые секунды ничего так сильно не хотел, как то, чтобы клятва эта сбылась.

— Я клянусь кровью и своим смыслом, что помогу вернуть твоего дедушку Тёрмандо обратно. Где бы он ни застрял, как бы невозможно это ни было, я клянусь, что не брошу тебя, Волчонок.

Она посмотрела взглядом, которого хватает, чтобы придать смысл даже самой бесполезной жизни. Их неловкости, стеснения, малейшее “ты не должен”, любое “не стоило”, ирония и шутки остались там, снаружи, на мокром песке. Сейчас была лишь одна клятва, лишь одна церемония, лишь один шанс. И только он произнёс это, как испытал, что что бы ни случилось, хоть мир превратится в сажу, хоть Ошитсунэ ещё сто раз исполосует его разум, но эта клятва будет выполнена.

— Я верю тебе, ведь мы подобны… — Тесс впервые замялась, произнося церемониальный текст, — …нити. Два конца переплетаются и становятся прочным узлом. Но только развязываются, как становятся одной нитью. Наш путь разделю я сердцем разумом… и духом…

Волчонок едва договорила и отбросила слова. Им было много о чём помолчать. Она смотрела в глаза того, кому не стыдно было смотреть в ответ. У неё они были такими счастливыми. Удивлёнными. Оленьими. Волшебными.

Но в конце концов их одолела вода. Поразительно, как много она могла забрать, рассказать и подарить. Она могла засветиться в самый нужный момент, могла стать настоящей сказкой, могла капнуть на голову и раскрыть глубинные тайны, могла навсегда спрятать в себе человека, поодаль от любых глаз. Вода могла выпасть своевременным дождём и снести целое поселение, придя наводнением.

Для её триумфа много не нужно. Иногда это просто две капли, что стекают с уголков глаз и собираются на подбородке. Иронично вышло — Эйдан почти никогда не плакал, потому что Ошитсунэ к слезам не привык. Но почему-то в этот раз парень даже не вспомнил о нём — прикосновение рук, глаза в глаза, нужный человек в нужном месте, и он нагло, самодовольно, с удовольствием и азартом, с невероятной легкостью на душе, вдыхая полной грудью, летя вольно, словно мыльный пузырь, светясь внутри как планктон в море, он счастливо, желая жить, желая дышать, бежать, раствориться в человеке напротив, нарушил это правило с улыбкой на лице. Вода победила его, и принесла такие чувства, что Эйдан готов был проигрывать вечно.

— А теперь можно ломать папиросы.

— Что, прости?

— Ты сказал, что если я не шучу с клятвой, переломал бы все свои папиросы.

— Но их же там несколько тысяч, — тот пытался схитрить, но Тесс было что ответить.

— Тогда можно просто сжечь пачку или выбросить её в море, а?

Волчонок говорила не всерьёз, потому он и улыбнулся. Эйдан отважился изменить свою суть за одну ночь — неужели нельзя было хоть вредные привычки себе оставить?

— Так, ты не перегибай. Мы же не обвенчались всё-таки. Просто душами переплелись, подумаешь.

* * *

Пока северное сияние светило, оба негласно верили, что их ночь продолжалась. Возможно, сияние радовало дольше положенного, а ночь не спешила угасать. Это и славно — в таком месте не грех застрять на одну бесконечность дольше запланированного.

После обмена клятвами они подсохли, и вернулись на пляж. Сидели теперь уже рядом, а не друг напротив друга, и от звёзд их отделяли лишь флайо. Два взгляда пересеклись, и в них читалось доверие, которое ни на люмен ни угасло. Сердце отстукивало десяток раз, прежде чем раздавался новый шум прибывающей морской воды. Пальцы Эйдана переплелись с пальцами Волчонка и он понял, что недооценивал её щенячью силу и не думал, что Тесс с такой силой способна потянуть вниз. Никогда он не видел в ней хищника, оттого и повалился на спину, позволив нависнуть над собой.

Он смотрел в глаза и понимал — не улыбается, но щурится, даже не собираясь обрывать взгляд. Тогда Эйдан аккуратно протянул одну руку к щеке, но запястье тут же схватили. Позади остались все голоса в голове, запах табака, волшебные леса и насекомые. Тогда стало ясно — её мирному сердцу хватало клятвы на алтаре, но хищные зубы всё равно чесались из-за своей волчьей природы. Только Жучок протянул вторую руку к губам, как Тесс, странная такая, медленно прокусила кожу у запястья и начала лакать тонкие струйки красного сока. То ли запах, то ли вкус ударили ей в голову — не хотелось гадать, потому что мысли загорелись вокруг движений безобидного языка по коже. Но только Волчонку начало надоедать, как она подтянула к себе и коснулась его губ своими. Вишнёвые гусеницы давно кончились, но несколько секунд подряд ощущался настолько сладкий вкус, что навсегда захотелось отпечатать его в своей памяти.

Эта девушка с маленькими ветвями в волосах, с запахом листьев и сладостью на губах — она явилась ему многогранной: в ней и уют, и дивные вещи, и детская наивность, и изредка волчья настойчивость. Невозможность кого-то ударить, невозможность на кого-то накричать и тяга кусать только любимых людей. Эйдан видел на своём теле отпечаток зубов и знал, как тот расшифровывался — это шифр тепла, любви и привязанности. Знал, что таким шифром переплетаются те, кто дорог друг другу. Она любила ощущать только важный запах и касаться родной крови, любила прикусывать и облизывать кожу лишь любимых людей, которые позволяли ей это.

Оба оказались друг перед другом, она чуть ближе к луне, он же — спиной на песке.Флайо спало с волчьих плечей, но она не обратила внимания, равно как волк не посмотрел бы на пролетающую стрекозу во время погони. Тесс грела руки о его шею, а Эйдан — о её такой же тёплый живот. Меж ними зародилось тепло, с которым ночному ветерку было просто не справиться.

Волчонок любила тактильность и физический контакт, но правила мира требовали ограничений и человеческих рамок приличий. Не каждый даже близкий человек мог понять облизывание кожи, как акт тепла, не каждый принимал её желание вдыхать запах шеи, держаться за руки или тягу оставлять легкие укусы на коже, как проявление привязанности. Эйдану она открылась полностью и он отвечал: нежно, уважительно и ласково, ведь такие губы, как у неё, будь ты даже самым законченным идиотом, не прокусишь до крови. Сейчас даже убийство родного человека не казалось такой чудовищной затеей, как причинить Волчонку боль или воспользоваться её уязвимостью.

Хотелось расчёсывать её волосы всю ночь и сломать восходящее солнце, если то решит их прервать. Волчонок касалась шеи и вдыхала аромат, словно тот был жизненно необходим. Оттого её глаза, в которых зачастую читалось любопытство, сейчас были полуприкрытыми. Она прятала стыдливый человеческий взгляд — запах, касания и шепот заставляли поджимать губы и закатывать глаза. Если Эйдан шептал лишнего, её волчья природа кусала его, чтобы замолчал. Два человека таяли, как тончайшая паутина, попавшая под ливень — струна за струной лопались, и не было шансов устоять, не было даже мысли и желания это делать. Они были подобны солнечному зайчику в Тораксе, были сброшенной с облака фарфоровой вазой, сладкой ватой, тонущей в мировом океане и конфетой, оставленной на поверхности голубой звезды.

Все знакомые комплименты казались ему абсурдными и неуместными. Скажи вслух, что она прекрасна, что принимает её безусловно и всецело, что подобное поведение сводит с ума — это было бы несусветной глупостью, совершенно далёкой от реальности. Любое слово казалось слишком грязным и земным, чтобы быть брошенным вслух. Он попросту не мог оценивать её привычными критериями и стандартами. Лишь чувствовал, что каким-то образом совершил чудо и всё, абсолютно всё стоило того, чтобы этот момент наступил. Та, кто так часто сомневалась, не решалась на первый шаг, доверяла другим больше, чем себе, подпустила его так близко. Удивительно было видеть человека таким, каким даже не думал его представлять. Наблюдать за взглядом, которого никогда при тебе не было и слышать вдохи, которые от удивления не издают. До крика приятно было увидеть ту сторону зрелости, которой она делилась с единицами, узреть Волчицу, а не привычного всем Волчонка. Передо глазами была не наивная робкая девочка, которая жила в своём мире и вечно верила, что добро всегда должно побеждать. Это была девушка со своими слабостями, которая не знала как победить, но отказывалась отдавать победу равнодушию, бесчеловечности и безысходности.

Словно самая ярко-жёлтая на свете птица, которая улетала из окутанных мраком мест. Она мигрировала в одиночку и, сама того не зная, так ярко светила на небе, что вела других за собой. По маленькому шарику света можно было ориентироваться, как по звездам, и понимать, что альтернатива есть. Что раз маленькая жёлтая птичка куда-то летит, значит, где-то есть клочок земли со смешными жуками, чарующими лесами и безмятежностью. А значит, как бы он ни был далеко, но выход есть. Он есть, потому лети, плыви, ползи, беги или пари — что хочешь делай, но окажись там, вместе с ней.

Когда дикое ушло, он накрыл Волчонка флайо. Чувствовал жар, но не такой, каким заболевают люди, прозябнув на холоде. Это значило, что птице тепло и она готова светить.

— Знаешь, если верить в теорию птиц и цветов, то я, кажется, нашёл, кто ты.

— Расскажи.

— Путеводная птица, — мгновенно ответил Эйдан и ощутил, что прозвучали правильные слова. — Не представляю, что могло бы тебя изуродовать. Сломить или изменить. Я знаю, что скоро мир вывернет наизнанку, но ты останешься собой. Я чувствую, что внутри тебя совершенно нет темноты. Ты светишься в небе и словно не может быть по-другому. Щебечешь цветам, и тем хочется расти в твою сторону. Мне так точно. Но сама ты словно никогда не сядешь вниз, не коснёшься грязи и земли. Много кто из птиц может потерять себя. Утонуть внизу в погоне за своим цветком. Но ты… ты, мне кажется, никогда. Понимаешь?

— Да. И что я за птица такая?

— Канарейка. С горящими и яркими перьями.

— Канарейки хорошие, — Тесс улыбнулась, но глаз не открыла. — Я их люблю, они как пернатые желтки. Тогда я буду ценить это имя так же сильно, как ценю имя “Волчонок”. Но мне лишь предстоит понять как это — быть этой птицей. Я пока птенец, а ты — росток. И нам предстоит стать удивительными.

— Уже. Мы уже стали. Нам предстоит научиться оставаться ими.

Канарейка закрыла глаза. К счастью или нет, но сам Эйдан был вьюнком — сочетанием красоты и заразы. Надоедливый сорняк и непримечательный цветок в одном лице — лучше сравнения и не отыщешь. Но он ещё зацветёт. Зацветёт, когда все другие цветы, самые яркие и пёстрые, сгниют и завянут. Тогда-то и раскроется вся красота.

ГЛАВА 24. ТЫ СМОЖЕШЬ МЕНЯ ПОЛЮБИТЬ? (часть 4)

А ПОМНИШЬ, КАК МЫ СО ЗВЁЗДАМИ СИЯЛИ?

ЭЙДАН

Она спала так тихо и спокойно, что даже ветер снаружи слышался сильнее её дыхания. Это всё ещё была их ночь: ночь пёстрого вьюнка и огненной канарейки. У него были сотни дверей в Невести, пара сомнительных вариантов как найти иглу и ещё столько же, как ей распорядиться. Никакого чёткого плана и всё та же боязнь свернуть не туда. Думал, вот-вот услышит ядовитый шепот, который подскажет самый легкий вариант. Самый быстрый и эффективный, в котором чужая голова летит под откос.

Только Ошитсунэ молчал. Сперва они общались чувствами, а не внятными словами. Человек ощущал, что иная грань его молчала — она не считала себя проигравшей, но прежний фанатизм пропал. Целая лавина из образов, но аккуратных и мягких — если он ахнет от неожиданности, то Тесс может проснуться. Ошитсунэ не мог этого допустить так же сильно, как не мог и Эйдан. Тогда зашептал задумчиво:

— Ты всё же вернул её. Это чудо, в которое даже мне сложно поверить.

— Чудо. И один из самых страшных моментов в моей жизни, — произнёс Эйдан про себя.

— Ты знаешь, как отыскать её дедушку? — Ошитсунэ смотрел на северное сияние через человеческие зрачки.

— Пока нет.

— Тогда помогу. Я помогу, — он подчеркнул это слово, — а не поведу за собой, как раньше. Но сначала… сначала, нам нужно будет попросить прощения перед тем, кто это заслужил. Пожалуйста.

Эйдан понимал, что они поладят. Он впервые услышал, чтобы последнее сказанное своей иной стороной слово прозвучало настолько легко и естественно. Ради такого хоть на самое глубокое дно из всех существующих сунешься.

ТЕСС

Последняя комета так ярко сгорела в небе, что у канарейки закружилась голова и она уснула. Сны показывали её жизнь во всех красках.

Тесс хорошо разбиралась в лесах. Ради еды зубами плоть не прокусывала, как братья и сёстры, а только когда очень кого-то любила. Когда была голодна, то ела мармеладных гусениц, ягоды, лепестки и ещё много чего. Её мама — охотница получше Тесс и всякого другого волчья. Она знала, как жить благородную жизнь и уметь постоять за себя. Они жили в лесу, и Тесс ещё девочкой училась жить по совести, ещё щенком видела, когда и как нужно рычать, а когда ластиться. Ближе и теплее существа, чем мама, у неё не было, оттого девочка выросла привязанной: они вместе, две волчицы, любили лес больше города, щебет и шелест больше человеческих голосов, а маленькие уютные дома больше высоких зданий.

Её папа был другим — человеком с человеческой натурой, но уважающим и любящим природу. Он, как и дедушка Тёрмандо, пристрастился к водной стихии и море звало его так же, как маму звал лес. Родители девочки были разными — папа показывал внешний мир и какое-то время жил с ними, аккуратно касался леса, но возвращался к морю, а мама — наоборот.

Дочь у них получилась лиственно-морской: её глаза были зелёными, но сердце шумело как волны. С самого детства она ощутила тягу прикасаться к тому, кем дорожит, потому её неумение спать одной стучится ещё с тех пор, как родное тепло отделяло девочку от тяжелого странного мира, которого та боялась и который не понимала. Когда рядом был папа, она чувствовала морскую соль и представляла себя посреди океана, среди морских волков, а не обычных. Когда приходила мама, Тесс не забывала про лесных родичей и хотела подскочить к окну, чтобы завыть и услышать то же в ответ. Морской кот учил её фантазировать, не бояться людей, но не верить им слепо, привил мечту путешествовать и учил, каким нужно быть человеком. Волчица нежно шептала, как важно не забыть лес, не разменять своё сердце на звук дребезжащей монеты, уважать природу, любить её и остаться собой. Лесное и морское, человеческое и волчье, хищное и мягкое смешались в девочке, и она стала той, кем была.

Тесс не довелось стать такой же сильной волчицей, как мама. В стае она бы была слабым волчонком из-за морской пены в её крови. Но и морской львицей она была бы никудышной — море бы сразу поняло, что она чужачка, стоило ей только приоткрыть свою рассеянную дикую сторону. Ведь девочка бы смотрела на луну, а не штурвал, оттого и пропала бы в морской пучине.

Она оказалась такой, какой оказалась, на стыке аквамарина и изумруда. Когда Тесс покидала берлогу, то очень боялась людей и не знала, как быть собой среди них. Мама тепло обнимала её и говорила, что настало время искать свою стаю, пусть и маленькую. Папа гладил по голове и уверял, что нужно начинать с крохотных волн.

Волею нюха она нашла замок, который стал для неё домом. Во Фриде она увидела юную волчицу, с такими же острыми зубами и отважным сердцем, как у её матери. Так тяга и восхищение новым человеком перетянули плед на себя — Тесс тоже захотела научиться быть такой полноценной, потому осталась в замке.

Шло время, и страхи Волчонка развеивались — люди здесь не смотрели на неё странно из-за того, что она хотела их обнять, прикоснуться к ним или лизнуть их щеку. Люди принимали то, что Тесс ходила на носочках, засыпала в неположенных местах, часто теряла слова и не умела быть той, кем быть не умела. Волчонок же полюбила их странности и особенности, какими бы колючими, шершавыми или шелковыми они ни были.

Её волчица говорила, что грустные истории лучше обходить стороной. Помогать стоит лишь единицам, просто потому, что охотников и хитрецов в мире больше, чем тех, кто действительно в беде. Когда родной человек делился счастливой или грустной своей гранью, она становилась и частью Тесс, потому что она запоминала такое сердцем. Папа людей с большими проблемами внутри называл проржавевшими якорями, а мама — ядовитыми грибами.

Они не раз твердили о людях, которые потащат на дно, испортят, утопят и умертвят, стоит лишь потянуться в их сторону. У них в этой жизни опыта больше, но вот Волчонок искренне верила, что самый глубокий якорь можно вытащить со дна, если сам якорь того хочет. Она возьмётся зубами, да как рванёт наверх, как оторвёт ядовитый гриб, как приготовит его хорошенько, что всё будет в порядке! Ей хотелось отдать тепло даже тем, кого все обходят стороной и даже взглянуть не удосуживаются.

И этой ночью Тесс поняла, что не нарушила заветов матери — никаких ядовитых грибов она не ела, разве что гладила их по шляпке и проходила мимо. Но вышло так, что вместо ядовитого гриба Волчонок нашла ядерный. Сперва удивилась, а потом проглотила его целиком. И ей так понравился вкус, что чем бы всё ни закончилось, она уже ни о чём не жалела.

ЭЙДАН

Жучок всегда будет на шаг позади Волчонка, всегда. Потому что он не умеет любить свободу и жизнь так, как удаётся ей. Но теперь он знает, он как никогда уверен, что будет на десятки шагов впереди того, для кого Тесс останется просто наивным неприметным человеком. Эйдан был из тех, кто обретал себя только рядом с самыми важными людьми, ради которых не задумываясь выкинешь свою никчёмную жизнь в мусорник.

На него нахлынуло, и он сам себя не узнавал. Подумал, что молодой гусенёныш, который захлёбывался прямо на глазах во дворце, не должен был умереть. Ещё бы жил и жил, если бы Эйдан не пришёл в его дом. Он не знал ни имени гусенёныша, ни имён десятков растерзанных стражей, которые просто казались ему декорацией происходящего. Ошитсунэ бы сказал, что какие-то волки пообедали какими-то гусеницами, только и всего. А Эйдан не находил, что сказать, но почему-то не мог выкинуть из головы мысль, что сохранить чужую жизнь куда сложнее, чем её отнять. Что каждая неподвижная гусеница на полу — огромная трагедия для таких же незнакомых гусениц где-то там. Как если бы у Жучка отняли Волчонка и всех, кого он любит. Другие махнут, что это просто ход событий. Что это просто строчки на бумаге, просто предложение и образ в голове. Но как же они изменятся, когда сами коснутся своей трагедии и лишатся всего.

Может быть ветер стал слишком холодным, поэтому его начали заботить чужие жизни. Странно, но впервые на большой гусеничный кокон Эйдан взглянул с теплотой. Кокон этот лежал на холодном песке рядом, ни мёртвый, ни живой, и будто был одним из тех, кто очень, очень многое пережил. Наследник внутри так и не погиб, но понятия не имел, как начать жить.

Кокон напоминал Эйдану его самого. Сколько лет он прожил, сколько осеней и вёсен увидел, а до сих пор не знал, в каком направлении двигаться. Не самая теплая ладонь легла на кокон сверху и погладила его.

— Твоё время ещё придёт, слышишь? Мы с тобой ещё всем покажем.

Это были единственные слова, которые Эйдан произнёс вслух за остаток ночи. Каждым из них он мог гордиться.

Казалось, что утро совсем близко, словно достаточно моргнуть сотню раз, и сияние исчезнет. Он начал прощаться с зелёным светом над головой. Сколько раз мерещилось, как голова ещё живого Сайрро отсекается от тела, сколько раз виделось, как она касается пола. И человеческие руки, запачканные во что-то куда более немыслимое, чем кровь, доставали обоюдоострую иглу из безжизненного тела. Эйдан не раз убивал божество, не раз просыпался в разрушенном Орторусе, оплакивал ушедших и обещал найти тех, кто пропал. Не раз видел, как красный цвет забирает у него всё. И знал каждый шаг, знал, как важно следовать чужому плану, чтобы предотвратить трагедию.

Но плана больше не было. Как не было больше Цеталь, матриарха или власти Ошитсунэ над ним. Была лишь Канарейка, которая вывела его из глубокого леса, где тот пророс. Был кокон с гусеницей, которая до сих пор не мертва вопреки здравому смыслу. И был сам Эйдан — без плюсов, минусов, напрочь разбитый и идеально склеенный. Пока еще ноль, но без одного штриха бесконечность.

Сидел, раскрывал свои чувства перед самим собой, а светать не начинало. И тогда он понял — здесь не дни сменялись ночами, здесь люди сменялись людьми. Ночь никуда не денется, сколько не просиди, но следов на песке станет больше. Это место — тот же эскапизм, всё тот же побег от реальности, но с зелёным сиянием над головой вместо стробоскопов. Два скелета неподалёку — очередное доказательство того, что диско правит всем и вся. И так будет, пока человеку неспокойно на сердце и дурно в голове, а значит, так будет всегда. Разница лишь в том, что скелеты заигрались, а он, касаясь руками золотой спящей канарейки, заигрываться не планировал. Ему хватило этого маленького неповторимого диско, длиной в одну крепчайшую человеческую связь.

Жучок ласково смотрел на наивность, что спала на нём. Испытывал тепло к ней, вину перед теми, кого предал, и себя на прочность. Впереди ждало много скорби и извинений, которые он не имел права произносить. Повезло, что он не диско-шар, чтобы вечно крутиться на одном месте.

Оказалось, новый день начинался не тогда, когда проходила ночь. Эйдан бы так и сидел под мерцающей темнотой на пляже, которого никогда не коснутся солнечные лучи. Но Канарейка открывала свои сонные глаза. Значит, пора было касаться жизни и идти навстречу новому дню как полноценный человек.

Глава 25.

ГЛАВА 25, КОТОРОЙ ТАК И НЕ ДОВЕЛОСЬ СТАТЬ РЕАЛЬНОСТЬЮ, ВЕДЬ КАИН ОСОЗНАЛ, ЧТО ОН КТО УГОДНО, НО НЕ КАИН ВОВСЕ.

ГЛАВА 26. СТАРИНА, ТЫ ЧТО ЛИ?

ВОЛЧОНОК

Их дорога началась с лучшего, что мог сделать Ошитсунэ — покаяния. Несмотря на искаженных волков и опасность, пришла пора вернуться к громадному нарвалу. Не чтобы снова резать его плоть, искать иглу или пинать из-за скверного настроения — Сайрро захотел сделать то, о чём раньше и думать не смел.

Так он сказал, но на деле же оставался непредсказуемым. Если с Эйданом её связала эта ночь, про Сайрро сложно было сделать хоть какой-то вывод. Он всё ещё был тем хитрецом, манипулятором и эгоистом, способным перехватить штурвал сознания в худший момент. Божественное и столь хаотичное существо не может поменяться за одну ночь, потому доверия ему не было, но и откровенного отторжения тот пока не вызывал.

Страшно это — всецело довериться тому, кто это доверие раскусил, словно черешню. Когда они нырнули в Невесть, несвойственный ей рационализм окутал её тенью, будто издалека вопрошал, правильно ли она поступает. Не слишком ли добродушно и слепо по отношению к тому, кто за ночь не сказал ни слова? Не слишком ли наивно надеяться и на смелость Эйдана, и на честность его темной стороны? Она умела смотреть на мир холодно и прагматично, подобно волчонку, окровавленные клыки которого сжимаются на ещё пульсирующей тёплой шее ягнёнка. Никто за такое не осудит, даже за смелость похвалят, но сама Тесс чувствовала, что не её это — быть плотоядным волчонком. Пусть наивность останется и в этот раз.

Они вернулись на пляж с нарвалом, и словно ничего не изменилось: животное всё так же лежало на земле, песок не стал мягче, а шелковый лук, как и прежде, находился у Эйдана в руке. Впервые здесь был лишь кокон, который чудом попал в руки Тесс.

— Будь настороже, но не подслушивай.

Сайрро стал перед мордой своего брата на колени, но даже начать не успел, как послышался гулкий звук, словно рядом прорвало огромную канализацию. Послышался странный шум и Тесс не сразу поняла, что он исходит прямо из нарвала. Они с Ошитсунэ испуганно переглянулись, медленно попятились, но гул становился сильнее, глубже и намного, намного громче!

И затем что-то совсем уж странное, неожиданное и вкрай немыслимое — огромного мёртвого нарвала прямо на глазах Тесс стошнило громадной чёрной лужей и человеком, который испачкался в ней с ног до головы. Этот человек едва поднялся на четвереньки, тяжело откашлялся и тогда чёрным цветом стошнило уже его. Лишь когда он упал без сознания, Ошитсунэ вытер запачканное лицо бедолаги и удивился так, как не удивлялся даже при виде громадных волков:

— Да разорвите меня пополам… Сдохнуть мне прямо здесь, если мне чудится… М-мортимер? Какого, мать его, дьявола?

* * *

Им не почудилось: на земле в черной луже действительно лежал их хороший друг. Из нарвала Мортимер вывалился нагим, но большая часть его тела была покрыта густым мазутом, словно тот прирос к телу. Ошитсунэ как мог отмыл этот мазут и окутал друга в свой флайо. Привести Морти в чувство никак не получалось, даже легкие шлепки по лицу не помогали. Единственное, что можно было сказать — он крайне, до страшного медленно дышал, но был жив.

Тесс не раз погружалась в Сумрачную Сказку Мортимера и видела, что ни одна из чёрных луж не напоминала содержимое желудка млекопитающего. Запах у лужи был сказочный, вид тоже, потому пока Ошитсунэ возился с грязевым найдёнышем, Тесс успела рассмотреть в грязи вещицу, которую Мортимер изверг наружу прежде, чем отключиться. Эта находка стала не меньшим удивлением, чем сам Морти. В руки Тесс попала та самая миловидная шкатулка, которую Ошитсунэ швырнул с края Медузятника вниз. Если никто не умел подделывать такие вещицы столь досконально, то это совершенно точно была именно она.

Напарника эта новость не удивила. Он лишь покрутил шкатулку в руках, вернул её Тесс и безынициативно спросил:

— Ну что мне твоя шкатулка? Тут бы молиться, чтобы наш Сказочник не окочурился прямо здесь…

Такие находки словами не объяснить, поэтому она сунула трофей в карман. О том, что вещица охотится на них, было рано говорить, но ей эта находка точно не казалась случайностью. Спустя полчаса после происшествия, Ошитсунэ, наконец, смог уединиться перед мордой нарвала. Пообещал, что нужно всего несколько минут, поэтому Тесс, Мортимеру и кокону оставалось ждать у хвоста животного, чтобы не мешать. Часовая суета выкачала из них куда больше сил, чем целая ночь, но Мортимер был в порядке, хоть и не приходил в себя. Тогда Тесс достала письмо матриарха, с несколько минут читала и думала, где же можно расшифровать текст. Ни малейшей идеи, разве что в Медузятник вернуться. Может, волки уже ушли из Коконодворца и оставили несколько выживших гусениц?

Мысли улетучились в иную сторону — внезапно сказочник начал страшно давиться и кашлять, но даже это не привело его в сознание. Казалось, он задыхался и что-то больно рвало его горло. Легкая рука била его по спине, но ничего не помогало. Кашель стал рвущимся и более тяжёлым, словно вот-вот придется сплюнуть кровь. Тесс уже думала было бежать к Эйдану и нарушать всю важность атмосферы, но бедняга, наконец, выкашлялся. Ещё одна чёрная лужа, после которой ему стало легче: Мортимер измученно простонал и затих. А Тесс попросту не верила тому, что разглядела в чёрной луже.

Сомневаться не приходилось — это была вторая обоюдоострая платиновая игла, попавшая ей в руки. Она легонько сияла, словно неподвластная чёрному цвету. Два острых конца, длина с безымянный палец и свечение, от которого сердце стучало быстрее.

Тесс не знала, как поступить. В руках оказалось то, что она никак не ожидала даже увидеть, потому с минуту оставалось лишь смотреть и наблюдать, как волшебное переливается на фоне ночи. И это было невероятно. Через что Мортимер прошел, чтобы заполучить её? Правильно ли вообще было касаться чужой иглы?

— Тесс? — Это была та нездоровая интонация Ошитсунэ, когда он притворялся спокойным и любезным. — Ко мне. Прямо сейчас.

Она сунула иглу в карман флайо, что был надет на Мортимера. Каким бы образом тот ни добыл это чудо, оно принадлежало именно ему. Не Жучку с Волчонком отбирать право Сказочника уколоть то, что он посчитает нужным, когда проснётся. Не понимала, как с головы нарвала Жучку удалось увидеть что происходит у самого хвоста. По голосу всё было слышно — это звучал Ошитсунэ, а не Эйдан. Куда же пропал тот, кто обещал бороться?

— Тесс? Тесс, твою мать.

— Что? — неуверенно крикнула она, не поворачивая головы.

— Сюда. Сей-час.

Игла не просвечивалась сквозь одежду. И по голосу чувствовала, и всем своим нутром знала, что сейчас ничего хорошего не произойдёт. Тесс медленно встала, не зная, что сулит следующая минута, и обернулась. Насколько бы стало легче, если это было сквернейшее из всех настроений Ошитсунэ.

Он стоял один-одинёшенек перед стаей волков, которые скалились, но не приближались из-за поднятого лука в его руке. Зверей было с десяток, но все словно немые, даже тихого рыка слышно не было. Тесс казалось, хищники появились прямо из ниоткуда, ведь она не слышала ни бега, ни рычания, ни шороха малейшего. Даже жёлтых огоньков не видела. Как же могли они так быстро, совершенно беззвучно сюда подкрасться?!

Волчонок не дёргалась, хоть зверью сейчас и нужна была одна-единственная цель. Тесс, видать, планировали слопать позже, поэтому сейчас даже не смотрели в её сторону. Того чудовища, что стояло в главе стаи, не было, но ситуация от того лучше не становилась. Окруженный зверями человек говорил аккуратно, без резких движений и скачков в голосе. Мортимер же начал тихонько стонать, словно ему кошмар снился.

— Я когда просил посторожить меня, — Эйдан не сводил взгляда с волка, который находился к нему ближе всего, — я имел в виду, мать его в пекло, посторожить. Присмотреть, Тесс.

Аромат мгновенно ринулся в бой. Привычная скорость исказилась в огромной области — так Тесс устанет за считанные секунды, но времени должно было хватить.

— Сейчас, давай!

Напарник мигом бросился, но не на утёк, а на волка, что стоял прямо перед ним. Ароматом удалось задеть лишь верхнюю часть тела, но так зверю было ещё сложнее скоординироваться. Эйдан скользнул под лапы твари и махнул тетивой так, словно не раз тренировался до этого. Одного из волков удалось располовинить пополам и Тесс пожалела, что это увидела. Она прекрасно помнила, что те сделали с матриархом, но даже так смотреть на убийство полуживотного было больно.

— Нам нужно бежать, не сражайся!

— Они не отстанут! Может, пока главной не видно, их…

— Нет, на стольких у меня сил не хватит! Тяжело!

Эйдан без слов побежал к ней, попутно отрезав лапу тетивой одному из волков. Напрасно, ведь такие существа наверняка боли не ощущают и хромать из-за обрубленной лапы не станут. Они жадно будут щёлкать зубами, даже отрежь ты все четыре конечности.

Тесс обернулась на Мортимера — тот начал стонать ещё громче, словно сон причинял ему физическую боль. Сказочник дышал громко и неравномерно. Казалось, вот-вот снова стошнит.

— Уходим. Главное — не отпускай их, — Эйдан подбежал к ней, а после тут же метнулся к своему другу. — Ему паршиво. Я в Невесть и обратно.

— И… И кокон. Пожалуйста.

Тесс сжала зубы. Аромат давил намного сильнее обычного. Она насчитала тринадцать волков, громадных, сильных, каждый из которых хотел вырваться. И чем больше дикости ощущалось в движениях, чем шире бралась область, тем сложнее её становилось контролировать. Тесс была уверена, что минуту точно сможет продержаться, но уже на семнадцатой секунде начало нешуточно темнеть в глазах.

— Ну? Ну как?!

— Пытаюсь всмотреться в медальон, — ответил друг из-за спины. — Ты подожди, подожди.

Она отсчитала ещё пять секунд. Жаль, что такие существа были смертельно опасны. Отпустить бы их. Покормить обычным мясом, а не собой. Хотя бы попытаться дотронуться. Бедные создания, обречённые на нескончаемую ярость.

— Порядок?

Эйдан не ответил, а значит порядок. Значит перешёл. На всякий случай она обернулась. Не могла не улыбнуться, когда не увидела ни Мортимера, ни кокона. Но радость быстро сменилась переживаниями, когда аромат начал делать ей больно. Кожу сперва щипало, но после появились ощущения, что маленькие надрезы по всему телу становятся больше. Пульсируют. Кровоточат. Болят. Пара не было, а значит и кипением амарантина это не назовёшь. Но Тесс было достаточно больно, чтобы начать сомневаться.

Ошитсунэ остался с иглой Мортимера наедине. Он и игла.

“Что, если…”

Глупые мысли! Что за бредни скачут по голове?

Тесс не могла отдышаться и попятилась. Превозмогать боль и изнеможение она умела плохо, поэтому никогда до кипения амарантина не доходила. Пришлось опустить аромат. И тогда волки так быстро рванули к ней, что Тесс поняла: не продержится сейчас, не выжмет из себя максимум — ей конец.

“Почему он предложил перенести Мортимера первым? Почему?”

Волчонок словно смотрела на застывшие пугала в двадцати шагах от себя, но стоило дать малейшую слабину, и расстояние сократилось больше, чем вполовину. Она снова применила аромат и далось это с большим трудом.

— Ну где же ты? — Тесс попятилась, и принялась говорить с собой из-за страха отключиться. — Вернись. Давай же, вернись… Пожалуйста.

“Эйдан просто не может сосредоточиться. Поэтому и не возвращается. Точно. Точно.”

Но он должен был вернуться через каких-то десять секунд, а прошла уже минута. Если Ошитсунэ заметил иглу во флайо, никакого Эйдана уже могло не быть.

“А он точно заметил. Как резко он решил отступать, а не сражаться. Не просто так Мортимера забрал первым. Точно не просто так. Почему, почему я не спрятала иглу в свой флайо?”

— Только попробуй… меня здесь бросить, Жучок. Я тебя…

Она была на грани. Носитель превращался в трусливого и напуганного человека, когда его аромат становился пылью. По глазам хищников было видно — не отпустят, ни за что не дадут сбежать. Если не ненавистный Сайрро, то хоть его наивная подруга им достанется. Тесс смотрела в эти глаза, на их медленные движения, и понимала, что у неё в лучшем случае десять секунд. Никакого кипения амарантина не случится и она просто отключится. Десять секунд — это высочайший порог, которого физически можно достичь.

“Мы ведь поклялись. Даже худшие из людей так быстро клятвы не нарушают.Но… но… ведь всегда могут быть исключения?”

— Не вздумай… Не вздумай меня оставить… Эйдан-н-н…

Но он не пришёл. Когда страх смерти разрывает на части, когда она смотрит на тебя десятками пар хищных лютых глаз — ты всего лишь просишь кого-то в другом конце здравого смысла вернуться. Даже наивным людям нужен запасной план, но у Тесс его не было.

Аромат пропал и хищники ринулись вперёд. Волчонок принялась бежать, но от усталости и боли сразу рухнула на землю. Она проскулила имя того, кому уже было совсем не до неё, как бы ей этого ни хотелось.

ГЛАВА 27. ЧУДО НА ЧУДЕ

ЖУЧОК

Только он занырнул в Невесть, как не успел даже выругаться или выдохнуть. Адреналин сработал и сохранил ему жизнь — Ошитсунэ уклонился от укуса и отскочил в сторону. Ни он, ни Эйдан не хватались за штурвал сознания, чтобы забрать его и кому-то что-то доказать. Оба понимали — любая ошибка или полумера означали неминуемую смерть. Темная сторона негласно попросила право принимать решение и это право ей было дано.

Всё поменялось слишком, неописуемо быстро: Мортимер рухнул у разлома рядом с брошенным коконом, а на пути к ним стояла тварь, которая нарушила все законы логики, здравого смысла и личного пространства. Цеталь немыслимым образом удалось забраться в Невесть.

— Да ты, мать его пополам, шутишь...

Тварь снова надрывала свою глотку, разрывая тихое место своим отвратным визгом. Ошитсунэ попятился и взял в руки лук — человеку против такого чудища важен был каждый шаг. Он понятия не имел, можно ли убить уже мёртвое. Главное — торопиться. Торопиться как ни в себя! Его ждали там, на другой стороне.

— Как же не вовремя… Как же не вовремя, что б тебя!

Как ни кричи — прозвучишь ничтожно на фоне твари, что превосходит в размере. Его крик лишь царапал собственное горло, её же — резал всю Невесть своей ненавистью. Когда Цеталь принялась рычать, её сгнившие лапы согнулись, пылающая оранжево-чёрным шерсть ощетинилась и зубы готовы были стереться в пыль, лишь бы посильнее изувечить ненавистную плоть. Если бы Ошитсунэ попал к ней в пасть, она бы не глотала, а жевала так, чтобы тело перемололо в мел.

Тварь не приближалась, а это означало, что дела плохи. Слишком близко она находилась к Сказочнику и кокону, слишком сильно закрывала собой разлом. Ступи лапой в сторону, и плоть его друга просто лопнет, чего уж говорить о коконе.

— Ну давай! Ты же долго меня искала, тварь ты такая!

Каким бы смелым ни был голос, в голове всё сильнее пульсировали страхи и поедающие мысли. В месте, которое всегда было неприкосновенным, оказалась эта болезнь. И Мортимера, казалось, ненароком раздавили, и от Тесс уже не осталось даже локона.

Цеталь зарычала и сорвалась с места, когда Ошитсунэ ждал этого. Тетива была наготове. Человеку страшно было бежать на огромную обезумевшую пасть, но божественное внутри придавало смелости. Важно вовремя прыгнуть. Важно не потерять равновесие. Важно не замешкаться, отталкиваясь от земли.

Ошитсунэ нутром чуял, что в последний момент уклониться в сторону или попытаться проскользнуть меж лап — дохлый номер. Не поможет, ведь его успеют раскусить пополам раньше. Пошёл в лоб, Хемалион его подери.

* * *

Он прыгнул в идеально подобранный момент. Невесть была свидетельницей, что дело не в просчёте, не в стратегии, а в сплошном везении. Волчья морда наклонилась набок, сделала выпад вперёд и укусила так, что попадись — точно не выживешь. Ступня Ошитсунэ легла на уже сомкнутые волчьи зубы, а когда те разомкнулись, он уже перескочил выше к переносице. Повезло избежать участи быть раскушенным, и сколько бы госпожа удача не пинала его доселе — этот случай окупал все, абсолютно все провалы прошлых дней.

Вторым достижением стало то, что Ошитсунэ не выронил лук. Одной рукой держал его, другой что было сил вцепился в холку изуродованной твари. Та принялась труситься, гасать и пытаться достать ненавистного пастью, но в ход пошли ноги Ошитсунэ и даже зубы — ни за что, ни за что нельзя было упасть! Одни “нельзя”, от которых зависело так многое: нельзя было зацепить себя тетивой, нельзя вернуться к Тесс с огромной тварью на хвосте. В таких ситуациях нельзя медлить, но и спешить нельзя, если жизнь дорога. Лишь ждать, впиваясь зубами в прогнившую волчью плоть, просовывая ноги между ребёр и держа равновесие изо всех сил. Но ожидание себя окупило. Волчица завыла и оказалась в самом уязвимом положении.

Удар оказался максимально точным, но тетива зашла под плоть очень туго. Словно тупой нож резал затвердевшую гниль и с каждой секундой становился всё тупее. Руки пытались перерубить шею, но голова понимала — тетива не справляется. Жучок давил что силы не жалея рук, но волчий позвонок он так и не перерезал.

В плоти безумной блеснуло чудо. Оно находилось точно в первом шейном позвонке, называемом атлантом, и пусть Эйдан сомневался, Ошитсунэ знал — не показалось. Вездесущие и правда носили внутри себя чудо, хоть раньше об этом и не знали. Прямо из кости торчала половина платиновой иглы, словно однажды проросла сквозь неё.

— Что же ты никак не подохнешь? Давай! Давай! Сдохни ты уже!

Ошитсунэ направил удар, чтобы срезать видимую половину иглы. Надеялся, что только та сломается, как волк упадёт замертво от потери сути внутри себя. Скольких же усилий стоила злосчастная игла. Едва не упав, не раз поранив руки об рукоять лука и выжав себя на максимум, Ошитсунэ удалось попасть по игле, которую он так давно желал найти.

Одновременно с тем, как хрупкий человек полез вперёд, чтобы не дать упасть своему сокровищу, чудовищная плоть начала покрываться наростами. Пальцы успели схватить половину иглы и едва не утонули в плоти, которая восстанавливалась с удивительной скоростью. Шея волчицы срослась, а в ней навсегда осталась тетива — сколько ни дави или ни тяни на себя, у шелка уже не было шансов перед наростами, которых становилось больше и больше.

Ошитсунэ впился в рукоять лука, крепко сжав иглу зубами. Его шатало по сторонам, но в конце концов он оказался прямо перед хищной мордой: ноги упирались в лоб, от пасти отделяло всего ничего, а напуганный взгляд соприкасался со взглядом ненавистным. Сражаться уже было нечем. Стоило Цеталь струсить его лапой и следующее столкновение он уже не переживёт. Вся надежда была именно на то, что тетива не разорвётся и Ошитсунэ не свалится наземь.

Оно брыкалось, оно почти дотягивалось до него и визжало так, что едва получалось держаться. Уши закладывало и резало от таких частот, но страх в сердце волновал куда сильнее.

Сколько он уже в Невести? И сколько Тесс находится там, в наружности?

Почему лишь половина иглы? Почему она не цельная?

Как вытаскивать теперь Канарейку без лука? Как вытаскивать себя?

А если зубы достанут — сразу на части?

Какой шанс у человека перед таким чудовищем?

Эйдан дал о себе знать и попросил немедленно остановиться. Эта смесь волчьей агонии и человеческого превозмогания попросту не могла длиться долго. Время и критичность ситуации заставляли предпринимать крайне сомнительные и безрассудные меры. Ошитсунэ сложно давались трюки по типу тех, который он задумал в этот раз. Если бы он был носителем, то такие фокусы без преувеличений бы вызвали кипение и амарантина, и его внутренностей. Но он из тех, кто умел выходить за рамки, когда ему это нужно было. Ошитсунэ не был волчонком, канарейкой, он даже вьюнком сейчас не был. Он — кусучий и хитрый жук-вредитель, клятый надоедливый хрущ собственной персоной, что задумал неладное.

— Верь, — приказал тот Эйдану, не бросив ни слова. — Как никогда, мать его, верь.

Пальцы Ошитсунэ соприкоснулись и стали костяными — повалил чёрный дым. И когда Цеталь начала трястись сильнее, он сильнее упёрся ногами в шею, одной рукой сжал рукоять что было сил и по-волчьи так, словно в последний раз, затянулся. Ему нужна была уверенность в невозможное, а не побег. Гарь навеяла, что он стратег, а не самоубийца, что его план не провальный, а просто труднореализуемый. Что он участвует в скачках на миллион триптихов, а не борется за свою жизнь с чудовищем, которого ни один человек не осилит.

— Обидчивая какая попалась. Всё никак не можешь отстать!

Он закрыл глаза и выжал максимум, чтобы оказаться с Цеталь на целый луч[1] выше того места, где оставил Тесс. Перейти без разлома в нужное место всё равно, что нарушить естественный ход вещей. Кого ни спроси — все подумают, что невозможно. Но для тех, кто диско в своей жизни повидал, дилемма не в том, нарушать здравый смысл или нет. Вопрос в том, как и когда это делать.

— Ты — водишь, — Ошитсунэ оттолкнулся от волка, полетев вниз ещё быстрее. — Ну давай, догоняй!

ВОЛЧОНОК

Когда амарантин кончился, Тесс решила убегать. Не удалось и трёх шагов сделать, как она упала — ноги совсем не держали. На памяти не было ни одного случая, когда сознание что было сил верещало: “Сейчас, с секунды на секунду будет настолько больно, настолько невыносимо, что даже крик не поможет”. Сейчас это чувство окутало её столь сильно, что даже крикнуть было страшно. Самый, что ни на есть, страх смерти, который испытывает брошенный оленёнок, убегающий от волчьей стаи. Вот он оступается и ломает ногу, судорожно падая на землю. Вот он ждёт те две секунды, пока его плоть ещё цела, надеется на несбыточное. Но трава всё равно покроется красным, как бы сильна ни была его молитва.

Следующее, что ощутила Тесс — как мягкий раскалённый нос врезается в её затылок и начинает обнюхивать так, словно хочет вырвать волосы. Затем ещё и ещё один. Каждый хищник хотел быть поближе, каждый вдыхал так сильно и быстро, что шевелились и одежда, и волосы. Каждый из носов был очень горячим, даже обжигающим. Тесс съёжилась и в недоумении лишь наблюдала, надеясь, что от кого-то из стаи не последует неожиданного укуса. И его не последовало.

Непонятно почему, но они изучали её: крутились, поддевали лапой, не переставали нюхать, но не хотели навредить. И когда один из волков поддел носом её руку — не получилось сдержать оха. У неё не было ни одного объяснения тому, что происходило. Если они не любили только Эйдана, зачем съели матриарха? А если не любили всех, почему же Тесс не кусали?

— Ну что, что ты хочешь, вредный? Спасибо, что не фурфычишь больше, но… я пока не понимаю, что тебе от меня нужно.

Она положила ладони на морду, которая была не такой раскалённой. Другие не были против. Тогда взгляды обычного человека и дивного волка соприкоснулись так близко, как никогда до этого. Она смогла разглядеть в выжженной шерсти и обезображенном виде нечто родственное.

Для всех людей Эмиронии волк был символом Вездесущего сновидений, носившего имя Лойтэ. Сотканные из пурпурного тумана вместо шерсти, с созвездиями вместо клыков и сердцем в форме полумесяца, они приносили людям и благие сны, и кошмары. Но сейчас на неё смотрел зверь, воля которого была изуродована и подавлена. Как и остальные, этот волк был украден у своего хозяина и изувечен до неузнаваемости. Он больше не дарил сны и не забирал их, а лишь слепо гнался за человеком, ненависть к которому стала смыслом его существования. Словно волк, что гонится, гонится за добычей, стирает лапы в кровь, покрывается рубцами и наростами, убегает из родного леса, лишь бы догнать того, кого приказано ненавидеть.

Но каждый зверь, который сейчас окружал Тесс, оставался волком, пусть и едва похожим на настоящего себя. Тот ужас, который провозгласил себя вожаком, бесповоротно лишил их воли, но сейчас, когда нет ни живого кошмара, ни ненавистной жертвы, становилось видно, кем они были когда-то. Их судьба была искалечена до неузнаваемости, её — имела лишь небольшие царапины. Так зрелые волки разглядели в человеке Волчонка, приняв его за своего. Между ними были тысячи различий, но лишь одно из них порождало родство — старые волки уже отвыли своё, Волчонку же ещё предстояло доказать, что её голос чего-то стоит.

— Что же с вами наделали?

Тесс погладила морду одного волка и осмотрелась. Всем хотелось этой нежности, пока огонь в глазах снова не зажёгся. Пока вдруг удалось вспомнить, кто они такие.

Не успела Тесс коснуться кого-то ещё, как над головой послышался немыслимых сил рваный визг. Из мыслей вылетело всё, кроме нахлынувшего ощущения ужаса и желания бежать так далеко от него, как только можно. Но и волки, и Тесс подняли головы.

— Мамочки…

На неё летел Эйдан, а вслед за ним, чуть в стороне, падала Цеталь. Жучок мчался строго вперед, словно хотел разрезать воздух, в то время, как существо падало нелепо, пытаясь найти опору под лапами. Эйдан стремительно приближался, и Тесс всё пыталась рассмотреть жив ли он, но в чувство привёл крик, брошенный что было сил:

— Замедляй! За-мед-ляй!

До неё сразу дошло. Было бы ужасно засмотреться и прозевать такое. Как с нарвалом и похороненными припасами, но в сто сотен раз хуже. Пришлось выжимать остатки амарантина, эти крошки, песчинки, эти обгорелые зёрнышки размером с пыльцу, чтобы получилось. Эйдан летел вниз, был всё ближе и ближе, но постепенно терял свою безумную скорость. Волки начали рычать, смотря на него, затем принялись лаять, но большего не могли.

— Ещё! Так! Стой! Глаза! Гла-за!

Тесс не отпрыгивала, да и из-за волков прыгать было некуда. Снова сработало взаимопонимание — что-то дурацкое, что-то неразумное и странное, а значит — Эйдан знает, что делает. Только они соприкоснулись, как вместе оказались в Невести — это был самый быстрый переход в её жизни. Они летели вниз, попутно расправляя окружающее их пространство, и здесь уж Эйдану можно было бы промолчать — слишком очевидные вещи, чтобы не понять их.

— А теперь тормози, тормози нас, не то укокошимся! Просто мягенько летим! Да, мать его, мягенько!

— Не бренчи на ухо!

Они упали далеко не как пёрышко, но были целы. Никогда Тесс не была измотана так сильно. Она лежала на спине, не в силах посмотреть на человека рядом, но понимала — это самые феноменальные, самый яркие и запоминающиеся пять минут в её жизни. Кожу покрыл пот, тело пронзило изнеможение, а дыхание было быстрым и до смешного сбивчивым. Всё, что получилось, это переплестись пальцами. Будь силы, укусила бы Жучка от счастья, но сейчас даже пальцы сжать было непосильно.

— Ты… потрясающий.

— Почему они… не трогали тебя?

— Видимо, волк волчонку никогда не навредит.

Никто не уточнял деталей, и это было к лучшему. Вот он — предел, после которого телу необходимо отдохнуть. Недалеко лежал Мортимер вместе с коконом. Тесс закрыла глаза.

— Могла умереть, — проносилось в голове. — Могла быть съеденной, могла разбиться или ненароком убить Жучка. Но хоть телу больно, на душе так легко…

За это стоило поспать. И когда Волчонок начала проваливаться в этот сладкий сон, чтобы забыть реальный мир хотя бы на несколько минут, Эйдан тихонько, так нежно и с любовью произнёс её имя:

— Тесс…

Не открывая глаз, она подарила ему улыбку. Он вернулся за ней, а значит, мог назвать её хоть Волчонком — она бы не была против.

— Тесс…

Снова прошептал Эйдан, словно ему нравилось произносить её имя. Так легко было, будто они в лесу под кипарисом. Там, где никто не услышит, там, где он сможет шептать её имя сколько вздумается, пока деревья осыпают их листьями.

— Тесс… Тесс, тут Морти кровью захлёбывается. Вставай.

* * *

Этот поход затеялся лишь двумя людьми, но теперь та ещё компания получалась: нерождённый наследник великой династии, куряга-доходяга с застрявшей в себе божественностью, немая шкатулка-преследователь, новорожденная канарейка с чудо-горе-иголкой в кармане и неведомо чем заболевший нагой сказочник. И вот именно с тем, кто писал прекрасные сказки, сейчас творилась совершенно кошмарная явь.

Бедный давился кровью, но кровь та была не клюквенной, а отчего-то ежевичной. Сознание к нему не вернулось даже сейчас, когда под бледной кожей Мортимера бурлила какая-то страшная болезнь, разрывающая его на части. Тесс наклонилась, потому что думала, что такой ужас не может передаваться по воздуху.

— Его срочно нужно в замок. Срочно!

— Ни в коем случае, — Эйдан делал массаж сердца. — Морти, ну я же знаю, что ты меня слышишь? Ну открой же ты глаза! Давай, давай!

— Фроуд ведь врач, он…

— Она проникла в Невесть, Тесс. Эта тварь, что искала меня.

— Цеталь.

— Это уже не Цеталь. Да как хочешь называй, это и не важно. Если она сюда забралась, то и выбраться рано или поздно сможет. Учуяла след и теперь не оставит в покое.

— Думаешь, она может пойти за нами аж в замок? Там ведь даже не её родной Виоландо.

— Ну давай проверим, а? — тот волновался сильнее обычного. — Тебе Коконодворца не хватило?

Тело Мортимера ломало всё сильнее. Жижа сочилась сквозь зубы, а каждый хрип и стон отдавали такой болью, что Тесс задерживала дыхание. Эйдан отчаянно прикрикнул на него, но тот и не думал просыпаться. Нельзя было больше тянуть.

— Так… скажи мне, ты её видел?

— Она сломала лук и чуть не сожрала меня. Как думаешь, я её видел или вслепую боролся?

— Иглу, Эйдан. Ты видел иглу? Быстрее!

Тот отвернулся от друга и с непониманием уставился, не сказав ни слова. Сейчас было не до долгих взглядов и замешательств, потому пальцы Тесс потянулись в карман мужского распахнутого флайо. Лишь когда маленькое чудо показалось перед глазами, удалось угомонить нездоровые и сомнительные мысли. Эйдан бы не украл её после клятвы — зачем же тихий голос в глубине навеивал опасения?

— Его стошнило вот этой иглой. Я нашла её прямо там, рядом с Адмоэ.

— Чушь, — замотал головой тот, не открывая взгляда от иглы. — Рыбу стошнило человеком, а человека — иглой? Это даже звучит нездорово.

— Морти сейчас поможет только чудо. Нужно срочно уколоть и подарить ему полноценное здоровье. Вот только это его игла. Он не разозлится, что мы спасли ему жизнь?

— Мы обязательно извинимся за такое свинство, ладно? А пока — коли.

Он смотрел растерянно и взволнованно. Что-то было не так, это читалось во взгляде, с которым Эйдан смотрел на иглу. Дело было не в недоверии — после всего произошедшего ему тут места не было. Но спутник смотрел на иглу так неуверенно, потому лучше было спросить напрямую. Признался, что и правда беспокоился:

— Только Тесс, ты… лучше используй лишающую сторону. Просто забери болезнь, а не подари здоровье, хорошо?

ЖУЧОК

Да, да и да. Это было важно сказать и потеряй они единственную созидающую сторону, всё могло возыметь печальнейший из всех печальных поворотов. Эйдан понимал, сколь же опрометчиво потерять созидание и остаться с двумя сторонами, что способны лишь разрушить. В крайнем случае отдаст свою половинку Морти, чтобы вышла целая игла, но обязательно, просто обязательно нужно иметь плюс и минус.

Язык не спешил рассказать то, что удалось найти в теле изуродованной волчицы. Всё же это жизнь Сказочника висела на волоске, оттого половина его же иглы — справедливая плата за спасение от неизвестной чумы. Ошитсунэ знал, что Волчонок всё ещё невольно может его подозревать, поэтому старался себя вести естественно, точно пьянь, которой нельзя выдать себя в толпе трезвых людей. Никаких резких движений и высказываний, тогда-то рана и зарастёт.

— Тут во многом как с ароматом. Думай в деталях о том, что болезнь его полностью оставляет.

Жучок стал на колени и наблюдал за сосредоточенным Волчонком. Она закусила нижнюю губу и быстрыми повторяющимися движениями то подносила, то отдаляла иглу от кожи Мортимера.

— Может, ты? А то вдруг натворю что-то?

— Исключено. У меня же в голове хаос — мысль соскочит в последний момент и Мортимер разлетится на куски. Надеюсь, у тебя в мыслях поспокойнее.

— После того как ты сказал… — Тесс не спешила. — Посложнее стало. Сейчас тогда, я… справлюсь.

Эйдан понимал, почему её рука так дрожала. Это куда сложнее, чем кажется — уколоть кого-то настолько важного чем-то настолько значимым. Но Тесс высунула кончик языка и, наконец, проколола бледную кожу.

— Мамочки… — охнула она, наблюдая за результатом. — Что это? Почему?!

Оба предвкушали, как больной человек открывает глаза, однако произошло чудо-наоборот. От этого соприкосновения меняться начало не тело, а игла. Она стала покрываться чёрным налётом, а следом пениться и стекать вниз, будто проигравший высокой температуре металл. Игла коснулась нездорового и больного, с чем не могла справиться. Хоть в ней таилась суть божественного, эта суть не справлялась с чёрным цветом, окутавшим человека. Эйдан не раз выругался, Тесс же не стеснялась произнести имена всех Вездесущих по несколько раз. Разная реакция на один итог — то, что считалось абсолютной силой, таяло прямо на глазах. Черный цвет поразил чуть больше, чем половину иглы.

Они сидели без мыслей, что делать дальше и что сказать. Если бы не Мортимер, это замешательство затянулось ещё сильнее.

— Как же так? Я думала…

— Я тоже. Я тоже так думал.

— И что теперь? Просто надеяться на чудо? А если его не случиться, Морти умрёт, так что ли?

И его озарило. Волчонок и дальше выла от замешательства, а Ошитсунэ знал, что могло сработать. Он так зацепился за слово “чудо”, что начал прокручивать его у себя в голове снова и снова. Чудо, его можно найти. Чудо, оно существует. Чудо, оно ведь не вымышленно, если знать больше обычного человека. Чудо, чудо, чудо — оно существует не только для глупых романтиков с ветром в голове. Какая же бессмыслица — пытаться отыскать чудо где-то кроме среды его обитания.

— Всё! — Воскликнул Эйдан, не зная, как передать нахлынувшее озарение. — Всё, всё на своих местах!

— Ау?

— Чудо, да. Да, мать его!

— Остаётся ждать его?

— Нет. Мы не будем ждать чуда, а просто найдём его.

— Это как?

— А так. Мы сами, — в эти самые секунды его гениальность казалась совершенно непомерной, — сами найдём чудо. Я вообще-то знаю, где оно обитает.

____________________________________________________

[1] Луч — единица расстояния, равная примерно двум с половиной километрам.

ГЛАВА 28. НЕ ЖУЧОК И НЕ ВОЛЧОК, НЕ ПТЕНЕЦ И НЕ ЦВЕТОК

Было в Невести целое множество переходов, в которые Ошитсунэ не заходил, потому что делать на той стороне было нечего. Но существовал и один особенный, не такой, как все другие. Ошитсунэ прекрасно помнил, что там находится, но сам перед собой то и дело корчил незнающего дурака.

— “Видать напридумывал лишнего, — заверял он себя. — Видать приснилось, а может диско в голову ударило. Да и нет никого уже в этом разломе давно”.

Но за все годы правда так и не вылетела из головы. Ошитсунэ знал, что такие места, как это, просто так не покидают. Если бы не Мортимер, Волчонок бы взъелась за эти его умалчивания. Сейчас объяснить всё было даже сложнее, чем тащить протекающего сквозь пальцы друга.

— Он постепенно растекается… Эйдан, смотри, он же течёт.

— Почти пришли.

— Но Морти же, он… всё капельнее и капельнее.

— Когда настолько плохо, соскребать с пола — не лучшая идея. Нужно просто надеяться на чудеса.

* * *

В разлом нырнули три человека, но вынырнули они по отдельности. На той стороне их ждал оазис, который ширился от края до края озера. Он был безопасным, но вовсе странным: птицы здесь застыли, но рыба продолжала плавать, вода не колыхалась и не тянула вниз, но кожа ощущала дуновения ветра. Здесь травинки дрожали на ветру, а листья так и застыли в воздухе. Казалось, это место застряло прямо в центре Ноля-насквозь, но не до конца подчинялось его правилам.

Три человека осматривались и понапрасну произносили имена друзей, желая их отыскать. На парящем маленьком островке им отвечал лишь легкий шелест и плеск. Оставалось идти по воде к самому центру, где находился маленький клочок суши. А на суше той волчьи глаза видели холм, сказочные — овраг, жучьи же — лишь равнину. Они направлялись с трёх совершенно разных сторон, но в каждом из случаев там стояла статуя, напоминающая женский силуэт. И кто-то бежал, кто-то шел и даже тёк ей навстречу, думая о своём чуде. Статуя ощутила каждого из гостей: чья-то ладонь тянулась неуверенно, чья-то же — со всем любопытством. И вот, три человека дотрагиваются одновременно. Пальцы касаются застывшего лица. Пальцы касаются виска её. Пальцы касаются затылка. И каждый видит настоящее чудо перед собой. Каждый молвит одно слово и перестаёт говорить.

— Хемалион! — кричит Жучок и смотрит прямо.

— Лилиан? — вопрошает Сказочник, глядя вниз.

— Мама… — шепчет Волчонок, не в силах опустить взгляд.

И истина в том, что каждый из них оказался прав. Я стояла перед каждым из них. Я действительно была с ними и с ними пребуду, если они того захотят. Им дивно видеть чудо, а мне — настоящих людей. Это я колыхаю траву и не могу сдвинуть листья с места. Это я оживила всю рыбу, но не смогла спасти птиц. Так гордо заявляю им о себе, так властно произношу единственную букву, но до сих пор не могу ответить на этот лукавый и рвущий на части вопрос:

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Я действительно знал, что птицы во всём мире начнут умирать. Я знал, зачем вставать на ноги и куда мне следует идти. На своей ладони я держал ребёнка — малую часть триединой сущности. Может быть, хлам. Может быть, чудо. Отвечать было слишком рано и не мне это было делать. Я, Сказочник, понял, что ждало Лилиан — она была подобна маленькой полной луне, новому настоящему, которому пришло время светить, пусть и в тысячи раз слабее, чем раньше.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

И я вижу, что ты всё ещё осталась волчонком, моя хорошая. Слышу, как заикаешься, молчишь или мечешься, когда доходит до твоего мнения. Ты до сих пор опираешься на решения других, на их бесконечности и мнения. Но меняются времена, а вместе с ними и мы. Когда ты рычала на самоуверенного жука, который возжелал смерти своей близкого человека, я слышала уже взрослую волчицу. Когда ты предложила ему клятву, я поняла, что не ошиблась. И я хочу верить, что пришла пора маленькому зверю вырасти и перестать бояться принимать решения. Время сделать выбор, моя хорошая.

Но лишь тебе решать, когда взрослеть и взрослеть ли вообще. Ты стала моим единственным человеком, я же стану твоим единственным чудом, передав себя через кожу. Ведь лишь через кожу ты сможешь меня понять. Я уложусь всего в одно касание. Там, под тонким гибким пергаментом, ткани, нервы и кости формируют наше внутреннее “я”. В одном лишь касании я увековечу себя — твоим телом коснусь ноля и скажу ему “нет”. И пока ты видишь во мне слово “бог”, сути которого понять не можешь, в тебе я вижу спасение и свой последний крик. Я хотела исчезнуть уже давно, но мне не было куда. Знай, волчица моя — я отпустила тебя из родного дома, чтобы ты стала по-настоящему свободной. Знай, человек извне — я навсегда пропала в нуле, чтобы суметь его побороть.

Я потянулась к материнской руке и коснулась её. Осознала, что если чудо может случиться, ни в коем случае нельзя ему мешать. Я поняла, что ждало Ноксео — она была безвозвратно утерянной, подобна убывающей луне, которая вот-вот навсегда останется в прошлом.

* * *

Голос перестал звучать ровно тогда, когда Тесс поняла — этому месту тяжело жить и ему хочется исчезнуть, но до сих пор воля к жизни не позволяла просто перестать быть. Сейчас уже не было той, кто эту волю хранил до конца.

Тесс осмотрелась. Эйдан и Мортимер стояли на краю этого маленького мира и разговаривали. Она бежала к ним, а те не оборачивались, всё смотрели вдаль. Казалось, мираж. Казалось, вот-вот исчезнут. Но оба оказались настоящими. Эйдан вернул себе свой флайо, а Сказочник был одет в привычную одежду и даже трость в руках держал. Неужели всё было на своих местах? Неужели?

Они с Мортимером обнялись и тот позволил себе улыбнуться. Решила пока не кусать его от радости — здесь это было неуместно. Сказочник рассказал свою историю и показал, что белая шкатулка у него. А потом Эйдан, всё держа руки в карманах, заговорил настолько легко, с настолько распахнутым спокойствием, словно они снова оказались на ночном пляже.

— Мы тут поговорили. О важном.

— И о чём же именно? Почему меня не подождали, а?

— Прямо сейчас седьмой Виоландо бесповоротно меняется. И Мия в самом центре этой заварушки. К счастью, наш Морти знает, где именно. Замечательно, не находишь? Нам, скажем прямо, по пути, понимаешь? Нужно только заглянуть по мелочи в одно место.

— И подождать, пока Мия вернётся в замок не вариант, да?

— За глупые вопросы не ругаю. Но только сегодня, — невесело улыбнулся он. — Она вряд ли вернётся в замок, если мы не вмешаемся.

— Тогда почему стоим, как вкопанные? Это место вот-вот исчезнет! Мне сама Ноксео сказала.

Неужели Эйдан влюбился в горизонт, что всё улыбался ему и взгляда оторвать не мог?

— А ещё пустяк такой — мы пойдем вдвоём. Я и Мортимер.

— Почему это? А я?

— А тебя ждёт величайший из всех морских львов, Тесс. Уже очень давно.

Жучок достал из кармана половину иглы, что была способна отнять почти всё, что существует. Ей тут же стало непонятно, что говорить.

— Эйдан, ты… Не сейчас же…

— Не Эйдань мне тут. А когда еще, если не сейчас? Бери иглу, давай. Бери, сказал. Я лично её добыл, так что не бойся.

Пальцы послушались. Руки взяли невероятный кусочек металла. Он был холодным, а чужие ладони на щеках — очень тёплыми.

— Как раз сейчас, Тесс. Ты полноценна. И ты заслуживаешь своего отдельного приключения, поняла? Пора становиться волчицей. Не когда-то там, а сегодня. Поэтому ты достойна этой иглы не меньше других, поняла?

Она кивнула, но этого было мало.

— Вслух, пожалуйста.

— Я достойна этой иглы.

Она уставилась на подаренное. Как это — взять и вырасти прямо здесь и сейчас? Хотелось, ещё как. Но как же привычно было просто следовать за теми, у кого есть высокие цели, ставя свою позади.

— Ответственность.

— Конечно ответственность. И я знаю, что ты с ней справишься. Поэтому вытащи его из небытия. Вытащи старика и познакомь нас. Пусть лично мне расскажет о самых безумных своих приключениях. Пусть мы оба будем думать о море ещё месяц после разговора с ним, поняла?

— Поняла.

Такое не дарят, когда не уверены. Ошитсунэ это отдал или Эйдан — ничего крепче этого решения быть не могло, потому играть в сомнения могли Жучок с Волчонком, но не канарейка с вьюнком. И правда — пора было вырасти. Они начали одно приключение вместе, но теперь это приключение разделялось на два и не имело ничего общего с тем, что они затеяли с самого начала.

— Я запомню это. Спасибо.

Все трое обменялись и каждый словно обрёл то, что должен был обрести: сказочник обрёл музыкальную шкатулку, канарейке досталась половина иглы, а вьюнок вернул свой флайо с вечным запасом курева. Всё оказалось на своих местах.

— Ноксео тебя нулю не отдаст. А вот нам бы лучше убираться уже.

— Да. Только можно я кокон в Сказку положу? Думаю, там ему будет безопаснее. Главное — не скармливай его никому, Морти.

Тот кивнул. Они попрощались, Мортимер стукнул тростью и огромная лужа грязи стала расплываться под ногами. Пугаться было нечего, ведь Тесс не раз погружалась в Сумрачную Сказку[1]. Эйдану нужно будет лишь почти утонуть, чтобы проснуться в одном из мест, которые Мортимер помнил. Вьюнок был не в восторге: тонул он медленно, спиной к низу и дышал быстрее обычного. Сказочник и кокон ждали его уже там, внутри.

— Холодная жижа у этого Морти. Мы справимся, как думаешь? Не мы с ним, а мы с тобой.

— Только от нас и зависит.

— Слушай, Тесс… Тесс, пока не ушёл… Я хочу кое-что сказать.

Эйдан бросил это так, что автоматически задерживаешь дыхание и прислушиваешься к каждому слову. Каждое может быть важно. Каждое.

— Получается если ты его спасёшь и подаришь ему жизнь… У тебя будет новорожденный дед, так что ли? Новорожденный дедуля, ты вообще осознаешь ситуацию? Вроде как грудничок-старичок в самом закате сил, получается. В диско только молодёжь, а в джазе только дедушки. Вижу цель, не вижу препятствий без очков, понимаешь?

Он рассмеялся и замолчал лишь когда в рот затекла грязь. Эйдан быстро пропал под черным слоем и навсегда покинул пространство Четвёртой Лучистой Богини, оказавшись в Сумрачной Сказке[1].

Тесс осталась одна. Думала, что в этом месте остался хоть отголосок Ноксео. Общалась с крохотным искусственным миром, но всё больше убеждалась, что никто её не слышал. Даже когда покрутила письмо матриарха в руках, чуда не произошло и текст так и остался непонятным.

Это место постепенно начало растворяться, словно покрывалось туманом. Оставалось лишь выйти за рамки оазиса и дать ему раствориться навсегда. Тесс подошла к пропасти. Далеко внизу виднелось много чёрных точек — великое кладбище судов. И она, погодя ещё пару секунд, сорвалась вниз, навстречу абсолютному нулю. Понадеясь на чудо, которое обещало уберечь. И оно своё слово сдержало.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

[1] Сумрачная Сказка — живое карманное измерение Мортимера, которое выглядит как лужа из грязи. Сказка позволяет окунуться внутрь и вынырнуть в любом месте, где есть знак Сказочника. Один из таких знаков Эйдан ранее стёр в комнате Мортимера.

ГЛАВА 29. ВСЕ МЫ — НЕУГАСАЕМЫЕ

ЭЙДАН

Сказка изменилась до неузнаваемости: раньше здесь был маленький грязевой мир, с людьми, строениями и растениями. Маленький город, слепленный из грязи, пропал. Сейчас здесь была пустая равнина, словно весь мир намертво выжгли. Но Эйдан смотрел не на сказку. Он смотрел на хозяина этого места.

В молчании и тьме Эйдан смог разглядеть, что теперь они со Сказочником различались ещё сильнее. Разница эта стала непреодолимой — пока первый всю жизнь пытался сбежать от своей темноты, Мортимер искал её и поедал, слой за слоем. Сейчас Эйдан смотрел на него и понимал — Сказочник нашёл своё слово-стихию и постиг темноту до основания. Он осознавал её в глубину, по буквам, каждый угол и градус, он знал каждую часть тьмы и понимал её целиком. Мортимер искал ужас, от коего люди бегут, чтобы покорить его и явить человеческое торжество себе же. Эйдан смотрел на свои глаза в зеркальном отражении и стыдился черноты, мечтал, чтобы они стали голубыми или серыми. Мортимер же жалел, что склера не такого же насыщенного чёрного, как зрачок.

Он видел человека, в котором поселилось нечто размером с целый разум и целую суть, словно Ошитсунэ. Он видел цветок, который не убежал бы от Торакса, как Венди, кто не играл бы в притворство всю свою жизнь, как Хлоя, не стыдился своей природы, как сам Эйдан и не позволил бы жизни себя изуродовать, как Сандер. Мортимер готов был проглотить каждый лоскут и каждый атом темноты, наполнив себя ею от края до края, но не дав себя покорить. С неба он настолько похож на нефть, что такой цветок не подберёт ни одна птица, оттого Мортимеру вовек не слиться с кем-то светлым и пернатым, ведь сама его природа чужда Сказочнику. Единственный на памяти Эйдана цветок, который оброс чёрными лепестками и усердно рос под землю, а не тянулся к небу.

Когда они вынырнули из сказки, то шли по сотворённому на деревьях городу, названным Таратсумом. Сюда, на седьмой Виоландо, кровавый след привёл Мию, и именно здесь, под божественным древом высотой в два луча[1], вершилась дальнейшая судьба этого мира. Здесь великий Лойтэ являлся людям и озарял их небывалыми снами, здесь сотни деревьев росли вокруг центрального, переплетаясь корнями и держа на своих ветках детей новой цивилизации. Мортимер своими глазами видел, как на вершине древа восседало фиолетовое сияние, сам Вездесущий, наблюдая за своими жителями сверху.

Сейчас от старого миропорядка не осталось ничего. Место было мертво, листья Великого Древа завяли, а ветви опали, похоронив под собой дома, сотни жителей, поселения и саму цивилизацию. Остались единицы, что оплакивали тысячи тех, чья жизнь упорхнула. Некоторые малые деревья, величественно росшие вокруг Великого Древа, повалились, другие же словно лопнули, но остались стоять, и лишь те, что стояли на самом краю Таратсума, уцелели.

— Какое же невероятное место утратил этот мир… Ты даже представить не можешь, насколько другим оно было ещё недавно. Цветущее. Такое лучезарное…

— Иногда лучше и не представлять, чтобы сердцу спокойнее было. Только Мия где? Никакой шумихи, ничего.

— Её здесь и нет. Если она ещё в Таратсуме, то прячется у него под сердцем, а не снаружи. Я покажу.

— Ты уж не затягивай, Сказочник.

— Не буду. Но сейчас не в ней дело. Мы почти пришли. — Они обошли большую ветвь и попали в самый центр разрушенной цивилизации, чтобы отыскать того, кто точно выжил. — Здесь. Нашёл, наконец.

Гости подошли к телу, которое было не мертво, но находилось на грани гибели. У самого подножья сгнившего Таратсума находились только они — сказочник, вьюнок и человек по имени Фроуд. Мортимер нашел его по остаткам грязи на подошве обуви, которые он оставил заранее.

— Мать твою… — спросил Эйдан, но Мортимер не отрывал взгляд от изувеченного. — И… что прикажете делать?

Молчание. Немой диалог с не до конца усопшим.

— Он точно не мёртв?

— Нет. Он не мертв.

Сказочник смотрел на него взглядом без ласки и волшебства. Над ещё не погибшим человеком стоял человек переродившийся. Сейчас их дуальность читалась яснее, чем до этого. Не из-за белой и чёрной одежды, не из-за сказки и реальности, не из-за ровной осанки одного и небрежной позы другого, а из-за того, что оба стояли к смерти недопустимо близко, но по разные стороны.

— Скажи мне вот что, жук. Человек, который сказки и чудеса убивает — чудовище?

— Это не по моей части.

— По твоей, Ошитсунэ. Чудовище это или нет?

— Ну… — ощерился тот. — А зачем он сказки убивает? Потехи ради?

— С благой целью. От наивности, скажем, убивает. От того, что путает реальность и вымысел.

— Тогда пусть не худшее из всех, но чудовище.

— Вот как. — Мортимер смотрел на их друга с безразличием. — А чудовища — они ведь только в сказках и существуют. В реальности им делать нечего.

Стало тревожно. Мортимера сейчас нельзя было прочесть. Пришлось спрашивать напрямую, чтобы происходящее не стало неожиданной трагедией.

— Так… ты не шути. Убить его вздумал?

— Я думаю его Сказке отдать. Смотрю на него, и не понимаю, кого вижу. Касается птиц — у тех гниют крылья. Касается цветов — те осыпаются. Сейчас я вижу друга, который хотел бы воплощать сказку в явь. Но я вижу и убийцу, который уродует чудеса. Опасаюсь, что ему всё мало будет.

— Понимаю. Давай честно, — Эйдан достал папиросу и отвернулся спиной, чтобы ни на кого не дымить. — У меня есть шанс до тебя достучаться? Или ты принял решение?

— Говори, жук. А уж я решу, слышать или нет.

И слова начали вылетать легко, как и дым. Эйдан рассказал про Мию, обоюдоострую иглу и право любого человека на ошибку. И о том, как жизнь близкого человека отнять планировал, и про то, почему передумал. Он шёл в сердце перемен с пустыми руками и такой же пустой головой — само по себе это было так глупо, опрометчиво и так… по-человечески. С табачным дымом из уст выскользали слова о неоднозначности доброго и злого. Сказочнику, Вьюнку, Канарейке и каждому из людей предстояло решить, через что они готовы переступить ради достижения цели, клятвы или справедливости. Внутри Эйдана, Мортимера и Мии были голоса и каждый из них управлялся по-своему. Все они имели силы повлиять на новую эпоху и придать ей форму, вопрос был лишь в желании и методах.

Лишь Фроуд не мог с ними тягаться. Под каким углом ни посмотри, а он не видел Вездесущих, не имел аромата, голосов в голове, не носил божество внутри и не был рождён из крови. Серый человек мечтал нести чудеса и перемены на равных, но понятия не имел, как это делать. Оттого он следовал за знаками и знамениями, верил в совпадения и судьбу, верил в то, что вершителям кажется смешным и абсурдным. Оттого ошибался он как человек, мечтал как человек, отчаивался как человек и мог умереть как совершенно обычный неприметный человек.

— Сказочник убийце сказок — не друг, да. Но человек человеку кто, а?

Мортимер смотрел всё таким же застывшим взглядом, но покосился, когда его толкнули в плечо.

— Дай старику право ошибиться, Морти. И тогда он ещё всех нас удивит, я уверен.

Тот приподнял трость и нерешительно коснулся наконечником солнечного сплетения Фроуда.

— Он помешался на знаках и попал в путы Хемалиона. Накрепко.

— Хемалион не склоняется, дурень. Это во-первых. А во-вторых — значит, пятьдесят процентов, что он пропащий и пятьдесят, что клятый гений. Правильно?

— Неправильно. Слепо идти за всеми знаками и знамениями — невежество и бессмыслица.

— Но в Бессмыслицу тоже нужно уметь играть, поверь. У Фроуда вроде как отлично получается. Просто не вини других из-за забав, которые тебе не по душе.

Сказочник пристально смотрел, а после достал из кармана шкатулку и взглядом попрощался с ней. Думал, долго думал, но не метушился. В конце концов положил её на грудь Фроуда и выпрямился.

— Пусть надеется на чудо. У них особая связь. Непонятная мне, но сказочная. Но что же ты, Эйдан?

— А что я?

— Там, куда мы идём, опасно. Если Мия вышла из-под контроля, что будешь делать тогда?

— Да нет здесь ответа, — он пожал плечами. — Глупо, но я надеюсь на искренность. Я надеюсь, что человек услышит человека. Буду подбирать слова так, как никогда не подбирал. Главное — успеть до того, как применит силу.

— Это малоэффективно и может кончиться трагично.

— А я на сухой уверенности и иду. Иногда мы делаем глупые вещи, знаю. Но я всё подбираю нужные слова. Вот-вот что-то гениальное точно стрельнет в голову.

Они развернулись и только начали идти, как Мортимер остановился и прищурился. Словно оценивал и растягивал момент.

— Ты пока даже представить не можешь, что там, в сердце древа находится. У тебя будет одна попытка и всего несколько секунд. Ты говоришь, что человек может ошибаться и это нормально. Но это не всегда так. Здесь последствия ошибки обернутся катастрофой. Такое простой человеческой ошибкой не оправдаешь.

— Сделаю всё возможное.

— Я хотел её остановить, но больше мне нечего ей сказать. Потому я прикрою и расчищу дорогу, но главный шаг за тобой. Если я дам тебе это — не пожалею потом? — Сказочник показал созидающую половину своей платиновой иглы.

— Ты… дружище, что-то ты темнишь.

— Нет. Каждый сам себе сказку пишет, но мне для этого ни иглы, ни боги с удачей не нужны. Ответь на мой вопрос, Эйдан. Если я отдам тебе иглу — ты знаешь, что с ней делать?

— Знаю. С ней куда больше шансов.

Сказочник всучил ему половину платинового чуда и не дожидаясь пошел в направлении единственного места, где могла находиться Мия.

— Спасибо. Это что, значит, если я без иглы, ты во мне не очень-то уверен? Я же парень способный, ты знаешь.

— Я могу быть уверен только в себе. На остальных я просто надеюсь, но часто этого недостаточно. А сейчас помолчи и хорошенько подумай, что эта игла сотворит. В этот раз ты просто не имеешь права ошибиться, вьюнок.

__________________________________________________________________________

[1] Два луча равны приблизительно пяти километрам.

КАНАРЕЙКА

Впервые человеческая нога ступила на статичную воду, впервые человек смог вырваться из клетки Ноля-насквозь и не стать частью этого безжизненного места. Вес здесь играл минимальную роль — морская гладь лишь едва прогибалась под ступнями, но провалиться под воду Тесс не грозило.

Здесь, практически в самом центре Виоландо, находилась величайшая его достопримечательность — кладбище замерших судов. Десятки кораблей и бригов были расположены в один широкий ряд. Ни один парус на них не шевелился, ни одной птицы не было над головой. Картина была совершенно статичной, будто засахарилась подобно старой мармеладной гусенице. В воздухе прямо над судами и не так далеко от них находились такие же неподвижные изобретения — Тесс понятия не имела, что это, но полагала, что какие-то изобретения с другого материка, Дамон-Тарра.

— Ты здесь, Ноксео? Со мной?

Ответа не последовало. Видимо, она и правда исчезла навсегда. Девушка принялась ступать все ближе к отважным героям старой эпохи. Лишь приблизившись было видно, как каждое из судов гордится своим именем. На флагах самых больших посудин название красовалось не только на борту, а на каждом из парусов.

— Имя мне — Барон Ламантин! — словно кричало громадное судно с серо-синими парусами.

Никому бы в голову не пришло ставить под сомнение его величие. Тесс бегала взглядом по разным парусам, а они беззвучно представлялись ей:

— “Стрелец А*“ к вашим услугам!

— “Огнедышащий Медоед”!

— И “Закатник”!

— И я! — его имя было написано на незнакомом Тесс языке, потому скорее всего этот великан был из Дамон-Тарра.

— И, конечно, “Мейярфский скоморох”!

— И “Знатный Вельможа”, хоть размер мой меньше остальных!

Будто по волшебству, хоть один из парусов был виден полностью, чтобы можно было прочесть имена навсегда здесь застывших. Тесс думала, что десятки бравых судов рады увидеть подвижного человека перед собой. Пусть они и не живые, пусть не видят глазами, но чем-то чувствуют её присутствие и восхищение.

Тесс долго шла и любовалась громадинами и небольшими судами, но проходила мимо каждого из них. Она искала родное имя, которое папа много раз произносил в детстве. Наверняка это судно было не такое большое, как “Барон Ламантин”, но точно не маленькая лодочка. Пока ожидания и надежды крутились в голове, Тесс всё высматривала героя с ярким именем: “Неугасаемые”.

Лазурные паруса с бочкой посреди! Он и правда не был громадиной. А ещё оказался хорошенько потрёпанным миром: одна из палок, на которой висели паруса, была сломана, корпус был подран и разломан, а само судно будто успело уйти под воду больше остальных. Но это был он. Это точно был он!

Хорошо, что папа не переиначил название. Не назвал такое судно “Чух” или “Шмых” для краткости. Детям порой так легче. Но нет. Тесс годами представляла “Неугасаемых” и сейчас видела его вживую.

Тесс поднялась на судно — с такой крохой не возникло проблем. Волновалась она неимоверно. Найти бы дедушку, узнать бы его, понять бы, что она ничего не перепутала и не напридумывала. Это чувство съедало её так редко, но сейчас казалось, что в её руках ключ к немыслимому. Оставалось лишь искать неизвестный замок и найти его было так же страшно, как и не отыскать. Воздушная беспечность выпорхнула из её головы и сейчас она была куда серьёзнее, куда менее беззаботной, чем обычно. Как же сковывало это чувство: хотелось долететь, допорхать к своей цели и вести себя так же свободно, как синички вьют свои гнёзда. Но Тесс шла к ней иначе, как человек доходит до сокровенного — неуверенными, робкими шагами.

Она осмотрела первую группу людей посреди судна. Таких волков, как её дедушка, попробуй ещё не найти: смотришь на спокойные лица, чистые костюмы и всё не то, все нежные, как цветущие одуванчики. Она помнила лицо дедушки по портретам и тому, как отец был на него похож. Тесс не походила на них, больше смахивала на мать, но это, наверно, ей бы не пошло — быть похожей на морского, а не лесного волка.

За бортом картина оказалась грустной — некоторые из пассажиров намеревались спрыгнуть вниз, но замерли, так и не успев пролететь даже одной пятой пути. Отчаянное желание выбраться из неразрушаемой петли не помогло. Ноль не оставил им и шанса.

Ещё одна большая группа столпилась на самому носу судна, но среди них не было родного ей лица. Пришлось медленно, тщательно контролируя каждый шаг, двигаться к другому скоплению людей, которое находилась в трюме. Но и там дедушки не оказалось. Многие двери были закрыты и совладать с ними было невозможно — это была территория Ноля, и что-то подвинуть, открыть или повлиять на окружение он просто не позволял. Закрались волнения, что если дедушка остался в одной из закрытых кают, значит совсем беда — никак его не вытащить. Но она искала его дальше, осматривая каждый уголок.

Потому что ни в одной сказке, ни в одной из историй не было человека, которого Тесс бы романтизировала как дедушку. И завидев своего героя в самом конце кормы, она ринулась к нему. Глаза не обманули. Папа не обманул! Столько искала, но ведь нашла, нашла!

Дедушка Тёрмандо был перед ней — и вправду волчище, морское чудовище, которое давно покорило воду, но так и не смогло покорить скорость. На голове рыжая грива, настоящая копна, точно перед ней не дракон, даже не волчище, а человек-лев. Борода и усы были частью этого клубка. Со стороны казалось, что такой излишек волос может мешать, но дедушка своим видом давал понять — никакого излишка для легенды морей, для морского льва, волка и дракона одновременно быть не может. На фоне полуспавшего серого шарфа выделялся красный камзол с серебристым орнаментом, а под ним — чистая, безукоризненно чистая сорочка. Можно было бы подумать, что человек этот из аристократии, если бы не запачканные штанины и босые ноги.

В левый висок дедушки упиралось дуло револьвера. Он держал оружие своей крепкой рукой, а указательный палец зажал на крючке. Не было понятно, нажал ли он его или вот-вот это произойдёт — крючок и палец находились будто на самой середине пути в тот самый момент, когда время замерло окончательно. Вторая рука была сжата на груди, а меж пальцев торчали два тонких кожаных ремешка, соединяющихся на шее. Сокровенное, что бы то ни было, осталось с ним до конца.

Тесс смотрела на него и не могла оторвать взгляд. Мужчина пятидесяти лет грустно ухмылялся, отчего его рот был приоткрыт. Такие острые зубы наверняка для того, чтобы есть рыбу сразу после поимки. Хищный и дикий человек — негодный для родного Стеокса, но совершенно свой в морских просторах. Глаза его были прикрыты, но Тесс знала, что они серые, а не зелёные, как у неё и папы.

— Легенда моря, — подумала Тесс и коснулась дедушки. — Я нашла тебя, мой морской волк.

Она вспоминала его похождения и истории, рассказанные отцом. Сейчас перед ней стоял кто-то по-настоящему могучий, единственный из экипажа, у кого был шанс выиграть у Ноля-насквозь. Грела мысль, что эти сильные руки не обижали других людей, что дедушку тянули волны и синь, а не мордобои и грабежи. Что в его сжатых зубах, его стиснутом кулаке — воля к жизни, а не ненависть к последнему моменту. Тесс поднесла к Тёрмандо иглу, которая вот-вот заберёт у того неподвижность.

И на миг остановилась. Снова представляла былые времена, ту эпоху, когда мир, почва под ногами и морское полотно таили ещё больше секретов и опасности, чем сейчас. Человек перед ней был одним из первопроходцев, который наступал на риск своей огромной подошвой. Искал. Странствовал и преодолевал. Нырял глубже, чем кто бы то ни было другой, плавал в ледяной воде и мог заглотить сырую рыбину целиком, как тюлень. Называл суда развалюхами, но каждому придумывал имя, каждое любил по-своему. Быстро спускался по канатам, иногда горланил, а иногда пел вульгарные морские песни. Когда ещё ароматами и не пахло, он умудрялся вершить маленькие чудеса. Планета зашевелилась именно благодаря таким пышногривым, кто не испугался её просторов.

Но сейчас она уколет его и легенда оживёт. Сколько лет он прятался от смерти здесь, сколько лет водил её за нос и оставался неугасаемым. Человек из старого мира, но умудрившийся до сих пор остаться в живых. Тесс ощутила, как пред ней стоял великий человек своей эпохи, а не персонаж сказок для детей. И даже он умел бояться.

Может быть, пуля лишит его жизни, только игла коснется плоти. Тёрмандо до последнего пытался сбежать от Ноля, пытался не даться ему — удивится ли, если спустя полсотни лет у него это получится? Быть может, внучка всё же вытащит льва из петли в новый мир, совершенно непонятный и странный для людей того времени. И Тёрмандо продолжить жить: в отрыве от своей эпохи и чужой для эпохи новой, пока смерть окончательно его не догонит.

Волчонку было велено уколоть свою мечту и вернуть ей жизнь. Волчонок должен был сделать это. Но дана была не игла. Она понимала — не в игле было дело.

ДАНА БЫЛА НЕ ИГЛА, А ВОЛЯ.

Именно так. Мне была дана не игла, ради исполнения задачи. Мне дана воля и мой выбор, оттого я, ещё молодая волчица, с болью говорю — нет здесь жизни. Нет в этом настоящего. Мы из разных миров и эпох, и как бы я ни любила дедушку, понимаю — морские истории, на которых я росла всё детство, навсегда минули.

Дни Тёрмандо прошли, но не значит, что должны были забыться. Как бы неизбежно время ни бежало вперёд, представления о моём дедушке несли в себе былое, но живущее до сих пор. Укачивания, соревнование в ловле рыбы, опасные танцы на доске, и первые шаги навстречу Виоландо — для мира сущая ерунда, но для меня это детство, которое я понесу другим. Прошлое поколение навсегда останется здесь, с ним. Не сотрётся и не погибнет, ведь легенда морей и не думала умирать. Потому револьвер в руке дедушки никогда не выстрелит, а игла так и не коснётся плоти. Пусть мой герой так и останется в шаге от жизни и десятилетиями преследовавшей его смерти. Как и раньше, он будет бесконечно далёк от них обеих.

Я касаюсь родной щеки и солёная морская вода увлажняет мои глаза. Верю, что моя легенда не злится и всё понимает. Я хочу, чтобы писались новые истории для новых волчат. И как бы ни изменился мир снаружи, чем бы всё ни закончилось — здесь всегда, во веки веков будет мой герой Виоландо, морской волк, капитан судна “Неугасаемые” и любимый дедушка Тёрмандо, которого никогда, никогда не поглотит море.

ГЛАВА 30. Я ОТКАЗЫВАЮ СМЕРТИ

ВЬЮНОК

Думаю, “Я” появляется, когда мы принимаем важные решения или смотрим на мир сквозь обыденность. Не было никакого “я”, когда мы перешагнули на лунную сторону Таратсума, что была изнанкой настоящего. Там небо было окроплено лунным светом, а титаническое древо сияло серебром. В отличие от настоящего, оно было живо. Тогда никакое “я” не крутилось в моей голове. Все мысли вокруг того, что здесь вершилась история куда большего, чем весь Таратсум и даже седьмой Виоландо.

Ступенчатой дорогой мы шли вниз, в гнездо Первоутробного, который не должен был пробудиться. Я ступал по мёртвым теням, которые неподвижно лежали на земле. Что-то умертвило их, человеческие тени, что кажутся обычному глазу подвижными до тех пор, пока подвижен человек. Эти же были растерзаны и убиты, но чем глубже вниз мы шли, тем больше живых теней мы встречали.

— Не по себе мне, — честно признался я.

— Есть куда большая глубина, — отрезал Мортимер. — Там страшнее.

Тогда я не осознавал себя как “я”, но боялся как настоящий человек. Понимал, сколько всего может пойти не так, и знал, что есть неиллюзорный шанс остаться здесь навсегда. Но даже живые тени указывали нам пальцами лишь в одном направлении, потому мы шли дальше по тонкой лестнице, вмурованной в скалу.

Одна тень схватила меня, еще две — Мортимера. Я чувствовал хватку, но только попытался отмахнуться, как рука прошла сквозь. Тень исчезла, но перед нами их были ещё десятки. Мне не нужно было говорить, Сказочник и сам понимал, что нужно бежать. Тени нырнули за нами: они не желали вмешательства, не ждали незваных гостей, потому рычали, стонали, тянули конечности и даже невнятно произносили слова. Мы проносились мимо тех, кто оборачивал головы, и те становились частью большой лавины, что хотела нас догнать.

Не мог поверить, что Мортимеру удавалось ещё и отбиваться от них. Не тростью, разумеется, а Сказкой: ей как-то удавалось сковать и отпугнуть нематериальное. Под нашими ногами начало появляться всё больше болота, и я понял, что чистым мне добраться не удастся. Я знатно запачкался, но эта грязь останавливала тени, что мчались за нами. Пока мы бежали поверх, наши преследователи проваливались на дно и чувствовали всю глубину Сказки.

Отдышаться нам не удалось. Мы оказались в месте, которое Мортимер назвал утробой Лунного Таратсума. Ещё не войдя, я слышал шум — здесь-то всё и происходило. Я покрепче сжал иглу. Я затаил дыхание и вошел.

Мои глаза подтвердили всё, что представило воображение. В самой глубокой точке этого мира была куполообразная пещера, где ожила великая сила. Свет здесь был ярким, но не природным. Под ним купались сотни теней, десятки людей, кто на коленях и в слезах, кто благоговейно раскинув руки. Здесь были и вовсе странные существа, которых проще было бы назвать анвальтами. Всё это напоминало войну, где каждая из сторон замерла, наблюдая за её окончанием. Кто-то безнадёжно в эти секунды проиграл, кто-то обрёл мечту, но все последователи стояли в стороне. В самом центре было всего двое.

Первоутробный, что до сих пор спал непробудным кошмаром. Он был перерождён, хоть и слаб. В нём я видел того, кто за собой способен повести миллионы, я видел пророка для всего человечества. Он склонил свою голову и смотрел на ту, кто ему эту жизнь даровала.

Напротив пророка сейчас стояла вовсе не Мия, а само воплощение солнца, чьи радужки пожелтели, а красные волосы покрылись черным цветом и отросли. Кожу её оплетали лучи, спиралью вращаясь по конечностям и пальцам. Существо лишь выглядело как нагая женщина, но человеческого в нём было намного меньше, чем в любом из Вездесущих.

Моё “Я” появилось, когда я сорвался с места. Ответственность ударила мне в голову и в этот раз хотелось не напортачить. Вот я бегу и стараюсь не думать о тенях, что рванули следом. Я прогоняю мысль о пророке, от одного взгляда на которого мне так не по себе. Он летит на меня, но мои мысли стараются быть настолько аккуратными, насколько могут. Каждую из них я вкладываю в иглу. Это я, Эйдан, сейчас имею куда больше, чем хотелось бы. Это я, Ошитсунэ, имею куда больше, чем заслужил. Я закладываю в иглу искреннее, но сбыточное — ведь как добра всему миру ни пожелай, оно никогда не произойдет.

Я не останавливаюсь, когда ослабленный пророк направляется мне навстречу, чтобы остановить. Я не останавливаюсь, когда Мортимер вытягивает трость и они оба покрываются грязью, словно неостановимой заразой. Я не останавливаюсь, когда оба пропадают в болоте, а все остальные замирают, не веря в происходящее. Понимаю, что я единственный во всей утробе, кто движется.

Я несусь и в какой-то момент она поворачивается ко мне: вижу солнечные затмения в её глазах, что пробирают до озноба, вижу чёрные, как мой дым, волосы и иные черты лица. Но всё равно представляю Мию. Сквозь лик вершителя я, человек, вижу такого же простого человека. Я вспоминаю её болтливость, вопросы и визиты в мою комнату. Сам перед собой признаю, что cмерть красного или золотого станет катастрофой. Потому прокалываю её плоть созидающей иглой, отбрасывая мысль навредить.

И вместо этого дарю историю. Всю ту, которая началась со стен моей комнаты и до этого самого момента. Я дарю ей всё: дворец с гусеницами, каждый мой гадкий поступок, каждую слезу и узелок, что связал меня с Волчонком. Я дарю своему другу знание того, что хотел отнять его жизнь, но поверил в альтернативу. Вершительница видит всё: трагичные последствия своих действий, мою ненависть к будущей ней и любовь к текущей.

Она падает на землю, а я нависаю сверху. Её волосы покрываются красным, как раньше. Я всё больше узнаю человека, которого не боюсь, и с кем хотел бы быть ещё ближе, чем сейчас. Мы смотрим друг другу в глаза как Эйдан и Мия. Где-то там, за спиной, мой ненормальный шёпот и её жёлтые глаза, что поселились у нас в голове. Где-то там Сказочник с Первоутробным скрылись в сказочных просторах. А пока мы один на один, и я взглядом прошу, говорю снова и снова: “Пожалуйста”. Прошу остаться собой и вернуться в родной замок. Прошу принять решение человека, а не того, кто в нём таится. Она смотрит и быстро дышит — не может поверить в реальность, будто только проснулась.

— Ищи свой путь сколько хочешь. Только себя не потеряй.

— Я… и правда всё это сделаю? — забвенно произносит она, осознавая реальность. — Всё родное разрушу… своими же руками?

Мия ясно осознавала то, что столько мучило самого Эйдана. Грядущее, где коснулись друг друга человечное и противоестественное, где красное и жёлтое слились практически в одно. Она видела момент, когда родной Орторус постигает та же участь, что и чуждый ей Таратсум. Я боялся лишиться родного дома не меньше её. Но я свою роль сыграл, оставалось лишь со спокойствием или опаской смотреть в будущее, что было непредсказуемым, словно Хемалион. А значит, пока что всё на своих местах и у каждого своя роль. Справился ли я со своей?

— Я не знаю, Мия. Думаю, только от тебя зависит. Ведь всё-таки ты человек.

КАНАРЕЙКА

И вот, канарейка спускается с корабля на водную гладь, ступает по мёртвым волнам и не тонет в них. Вот она проходит сквозь неприступное пространство, окружённая одиночеством. Свечение канарейки увидят только те, кого большинство назовёт второстепенными. Оно невидимо для матери Асеретрин, которая крадёт внимание каждого, кто переступит порог дворца. Невидимо для каждого, кто сочтёт, что чья-то жизнь важнее, а чья-то — невзрачнее. Но не зацикливайтесь на одном и присмотритесь — вы поймёте, откуда и для кого канарейка светит.

Её заметит застрявший в коконе наследник гусениц, чья история должна была закончиться, ещё не начавшись. Снегирь с перебитым крылом, которому удалось выжить. Шкатулка с детским голосом, у которой были все шансы остаться забытой. Это свечение распознает каждый, кто разглядел в Тесс отдельную историю, каждый, кому мечта встретиться со своим дедушкой показалась такой же полноценной, как желание её друга защитить родных людей. Сейчас канарейка светила не для чудовищной Цеталь, которая оставила здравый смысл навсегда, а для тех, кто невольно стал её довеском.

У погибшего нарвала лежал неподвижный женский силуэт. Изувеченные волки проснулись и не находили себе места: они угрюмо скулили, пытались поддеть свою хозяйку носом и разбудить её лапами. Как опрометчиво это — подумать, что каждый из них исчез сразу после того, как главная опасность перестала существовать. Нет же. Хозяйки с ними больше не было, но изуродованные волчата никуда не исчезли. Это из-за Цеталь плоть волчат гнила, это из-за неё волчата потеряли себя, но сейчас, видя свою поработительницу неподвижной, каждый из них терял хоть какой-то смысл. Она была так же далеко, как и их прошлый хозяин, имя которого волки давным-давно забыли. Больше не нужно было бежать, охотиться, вынюхивать и ненавидеть. Даже существовать им было больше не нужно.

Но они как никто другой способны были увидеть сияние канарейки. Не имевшие породы, имён, цели и даже жизни — сейчас их мало что отличало от простой подвижной декорации. Оттого эти волки были немыслимо близки к наследнику гусениц, дедушке Тесс, музыкальной шкатулке и самой Ноксео. Никто не делал на них ставки, ведь все они — олицетворение жизни в безжизненном.

И потому они подняли головы, навострили свои уродливые уши и направились в сторону воды. Сперва медленно, но только свет попал им в глаза, как побежали так быстро, что даже морская гладь их не останавливала. Они неслись и слышали вой — непривычный, неродной для них вой взрослой волчицы, а не наивного щенка. Он ли гнал их всё дальше от берега? Волчата бежали свободно и ничто их не сковывало, точно как на звездных полях в детстве. Они игриво бежали друг за другом, неслись навстречу удивительному звуку, потому что хотели познакомиться. Быть может, кто-то родной их ждал там, вдалеке? Быть может, кто-то незнакомый, но важный? Волки бежали на яркий свет впереди, словно это был солнечный зайчик, которого хотелось словить своими лапами. Они неслись за ним как раньше гонялись за кометами и астероидами, как за птицами и насекомыми гоняются обычные земные волки.

Преодолев так много, волчата увидели человека с характером волка и птичьими крыльями за спиной. Человека, что чудом сумел зайти за немыслимую для других грань. И они бежали к нему до последнего, даже когда Ноль-насквозь начал забирать своё. Свобода читалась в каждом движении, и вот он, человек с волчьими корнями перед ними, вот их сородич, такой неизвестный, такой близкий, такой яркий!

Волчья стая неслась к вытянутой им руке, пока сознание её не остановилось на отметке ноль. Им не хватило всего ничего. Стая замерла недалеко от неподвижных кораблей, почти достав до загадочной птицы. Но тонкая рука сама коснулась каждого из волков, когда они навсегда распрощались с движением. Каждого изуродованного, каждого пленённого и навсегда замершего — я, канарейка, с нежностью коснулась всей стаи.

И когда каждый из волков достигал своего ноля, его история, наконец, заканчивалась. Я закрыла глаза и представила стаю маленьких волчат. Я прекрасно видела эти нелепые щенячьи движения, чувствовала мягкость их подшерстка и детский взгляд на громадный мир. Маленькие хищники служили Лойтэ, бегали со скоростью кометы и оставались невидимы человеческому глазу. Они дарили порой сны, порой кошмары, а когда свободного времени было достаточно, играли на облачных полянах и кувыркались на тучах.

Они росли и слышали, как их земные сородичи выли по ночам. Вовсе не на луну, как многие думали, а обращаясь к своим небесным собратьям. Шли столетия, шерсть их становилась длиннее, лапы крепче, и они могли унести с собой куда больше снов, чем раньше. Я представляла, сколько раз стрелка часов обернулась за время их жизни, сколько снов доставило каждое из этих прекрасных существ.

Когда Цеталь украла их с небесных просторов, боялся каждый, даже самый матёрый волк. Тогда они начали меняться и очень быстро потеряли себя. Волки перестали дарить сны и лишь гнались, гнались, гнались за тем, чей запах их заставили ненавидеть.

Когда-то этим волкам подарили чужую жизнь, сейчас же пришло время эту жизнь забрать. Пришла пора умереть тем, кто изначально не был живым.

Знайте — я светила до тех пор, пока в нуле не утонул последний из волков. Знайте это и не ненавидьте их за каждую отнятую жизнь. Эти волки не были второстепенными, плохими или хорошими. Давным-давно у них была своя эпоха и история, такая же полноценная, как моя или ваша. Но эпоха ушла, ноль растворил в себе измученные тела, потому волкам больше никогда не издать ни звука. Но я…

Почему кажется, что этого “Я” появляется всё больше? Может, мы меняемся сами и оттого меняем своё лицо? Может, приближается время, когда в каждом проснётся осознанность? Знаю лишь то, что каждому предстоит своя роль. Кто-то будет открывать секреты мироздания и переворачивать его. Кто-то зачеркнёт божеств и сам станет им. Кто-то запутается в паутине решений, ответственности и последствий. Но я не стану вершителем и не буду менять новый мир. Всё, что я хочу — это светить для тех, о ком совсем забыли. Чтобы не было безымянных, ненужных и второстепенных. Хочу, чтобы тихим сном засыпали даже самые страшные чудовища. И потому я, золотая канарейка, буду щебетать и светить до последней секунды своей недолгой жизни.

ГЛАВА 31. Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ БЕСКОНЕЧНО. ПРОЩАЙ.

ВЬЮНОК

Мия была в безопасности. Эйдана ждало своё завершение, меня — своё. Разорви его златоокое солнце там, в Лунном Таратсуме, может и не пришлось бы сейчас смотреть в глаза стыду и страху. Но бежать настолько надоело, настолько тошно было нести это удушье с собой годами, что пришла пора от него избавиться.

Я вернулся на пляж, на котором лежало тело моего мёртвого брата. Меня ждал песок, который волки сотни раз истоптали лапами, чтобы найти предателя. Ждал у мёртвого нарвала: стоял на коленях и отдавал мёртвому Адмоэ то, что в прошлый раз отдал наспех. Извинения. Признания. Искренность. Я касался его рукой, ждал с закрытыми глазами и знал, что скоро послышится вой. Решил, что всё должно произойти у тела того, кого мы всей сутью когда-то любили.

И вот, раздаётся вой, а волчица несётся ко мне со своей стаей. А я сжимаю большой и указательный так сильно, что вся кисть становится костяной. Не затягиваюсь, а вдыхаю чистый воздух и встаю. Вижу — сама ненависть мчит на меня. Мчит, а я гадаю, почему же так тяжело залечивать сердца, которые собственноручно исполосовал.

Ненависть несётся, а я смотрю на неё и думаю о живых сердцах. Том, что тихонько стучало в груди Тесс, и пережило обман. О брошенном на растерзание нулю сердце Ноксео, и предательски проткнутом сердце Адмоэ, что любило меня до последней своей секунды. О сердце самого Эйдана, которое мне хотелось растворить в себе. О её сердце, которое я растоптал, разрезал, изуродовал и попытался забыть.

Ненависть смотрит в мои глаза, а я весь в романтике. Немыслимо сложно это — беречь родные сердца. Настолько же, насколько тяжело быть птицей, когда корни не дают даже колыхнуться. Когда хочешь согреть, но обжигаешь, когда пытаешься коснуться как можно аккуратнее, и безвозвратно изувечиваешь. Так странно это — идти столько времени с уверенностью, что за тобой расцветает поле, но, обернувшись, увидеть пепелище.

И вот я стою перед ней за секунды до конца. Постигший столько секретов, знающий тайны, неведомые другим, но не нашедший ответ на простейший вопрос: — как уберечь родное сердце? Я не имел понятия, но человек, с которым я был неделим, откуда-то знал это. И я ему поверил. А значит, как бы нелепо и противоестественно это ни звучало, я чему-то учился у человека.

Волки были выше меня, но я был готов. Давил костяшками друг на друга ещё сильнее. Поднёс руку к губам и затянулся. Надеялся, что Капелька не предаст. А после выдохнул душистый дёготь и оказался окружён широким чёрным ореолом, который становился больше прямо на глазах. Настоящая пелена, которая по всем законам никак не могла вылететь из легких человека. Но из моих вылетела. Видно перед собой не было абсолютно ничего. Оставалось ждать. Как бы быстро на меня ни мчалась стая, ни один волк не вынырнул из тумана и не дотянулся до меня. Животные потерялись внутри чёрной реальности, но я ещё немного выждал. И только разжал пальцы, как туман почти мгновенно исчез, словно растаявший на огне снег. Предо мной лежало два десятка хищников, сознание каждого из которых упорхнуло очень далеко.

Но дело было не в волках, а в той живогорящей, кто годами меня искал, чтобы разорвать на части. Я подошёл к самому крупному существу — вовсе не волку, а изуродованному нечто, которое даже отвратные хищники сочли бы чудовищным, имей они свою волю. Оно было единственным из всех, кто не закрыл глаза. Словно опьянённое, оно лишь смотрело на меня, едва рычало, но даже челюсть сжать было не способно. Я стал на колени и сунул руку в пасть. Там, за рядом зубов, за диким сгнившим языком и нёбом, находилась хрупкая плоть с изувеченным сознанием. Ради неё я не боялся залезть в пасть к чудовищу, и не боялся оказаться раскусанным пополам. Из недр злобы на меня смотрели давно безжизненные, но некогда самые родные глаза. Что-то куда более важное, чем Фрида, чем лучший друг с нелепым шарфом, чем родной Волчонок или чудотворная сестра. Так много было в дрожащем теле, которое скрывалось за беспросветной злобой, что я не мог это отпустить. Я залез глубже, коснулся руки первой лучистой богини и потянул.

Я вытаскивал её из оскверненного тела медленно, словно отрывал тому важнейший орган, который давно сросся с телом. Тварь не боролась за жизнь, даже челюсть не смогла сомкнуть, потому что диско не позволяло ей реагировать на реальность. Так всё для неё и закончилось — я вырвал у вожака сердцевину, и тот мгновенно погиб. Нагое, окровавленное и неподвижное тело оказалось на моих коленях.

В ней не осталось ничего от Цеталь, в суть которой я мог когда-то заглянуть. Моя весна потеряла себя куда сильнее меня, Ноксео и даже Адмоэ. На моих руках лежало скопление злобы и непреодолимой ненависти, облачённых в женский силуэт. Сейчас только диско не давало ей изувечить моё тело. Стереть меня. Сжечь, разорвать, раскрошить или съесть живьём. Цеталь не могла забрать жизнь того, кому некогда готова была подарить свою. Я же не был способен ни вернуть родную жизнь, ни оборвать эту. Уже нечего было возвращать. Мы бесповоротно потеряли друг друга.

Измученная плоть лежала прямо у меня на коленях, но вместо того, чтобы бежать, я гладил лучистые волосы. В её глазах — дым, а не осознанность. Пустой взгляд был направлен вверх, и Цеталь почти не моргала. Там, за чёрным дымом в зрачках — сладкие грёзы, которые дарило диско. Но даже сквозь эйфорию, сквозь непробиваемую скорлупу и танец всевозможных цветов, она смогла произнести вопрос, который сводил её с ума все эти годы:

— Почему… почему ты предал меня?

— Не предал. Я не предал, просто… Просто… Иначе было нельзя.

Я всегда чувствовал её куда сильнее остальных Вездесущих. Цеталь была моей дуальностью, ведь первое лучистое и первое плотное божество — это немыслимая связь. Совсем не враждебная, не противоборствующая, как представляли многие люди. Я знал, что я — золотой по своей сути, тихий и мирный, но её зелёный цвет был мне родным. Каждый раз, как я видел её силу и красоту, каждый раз, как смотрел на поля и волны океана, как передо мной простиралось небо, я восхищался её красотой и бескрайностью. Цеталь была той, в чью суть я мог смотреть без остановки, ведь она была моей весной. Она была моей весной, а я был её осенью. Когда-то я был её осенью. Когда-то.

— Почему предал… меня?

В её холодной безжизненной речи послышалось едва заметное ударение. Словно губы пытались выделить последнее слово. Мне было больно слышать как шепчет та, кто хотел этот вопрос прокричать.

— Разве бы ты меня поняла? Стала бы на мою сторону, Цеталь? Любовь сделала нас прозрачными друг для друга. Я знаю, что ты бы не согласилась. Мне оставалось лишь надеяться на чудо.

— Предал меня… почему… почему?

— Но, может… доверься я тебе, всё было бы… было бы иначе. Мы бы вместе мир перевернули. Мы бы остались собой.

Сейчас я понимал, что когда пронзил суть своего брата, одним этим ударом я убил сразу четырёх: Адмоэ, Ноксео, Цеталь и самого себя. Разве так бывает — коснуться одного сердца, но разорвать сразу четыре? Может, это Хемалион шутила надо мной еще до того, как появилась на свет?

Но Цеталь всё шептала, обращаясь в пустоту.

— Почему… почему ты предал?

— Потому что тогда во мне впервые проснулся человек. А людям свойственно делать ошибки.

Не было здесь верного ответа. И слов подходящих тоже не было. Я взял свою весну за руку и наши пальцы переплелись. Взгляд её оставался пустым и был направлен вверх. И вся ненависть Цеталь, всё её горе, божественность, все тёплые воспоминания, её могущество и хрупкость, весь внутренний крик и отчаяние приняли форму капли, которая устремилась вниз по виску.

— Сайрро… вместе бы мы… мы…

Мы бы дарили друг другу снег и таяние, весна моя. Мы бы открывали друг друга бесконечно, как всегда умели делать это. Ты бы поражала меня инеем на своих ресницах и слушала бы, как я смеюсь ливнем по крышам человеческих домов. Я бы вечно любовался твоими глазами, где один зрачок словно полнолуние, а второй — затмение. Твоими лучами и моими каплями мы бы рисовали радуги над человеческими головами, сливаясь в одно.

Но этого больше никогда не случится. Поэтому я достаю созидающую половину иглы из твоей шеи, до которой не мог дотянуться раньше. Я сжимаю её кончиками пальцев и колю тебя прямо в сердце. Мои губы касаются твоего лба и я последний раз смотрю в пустые глаза, которые освещали меня ярче солнечных лучей.

— Больше тебе не будет больно. Я клянусь.

Я дарю тебе бесконечное диско и хочу, чтобы хотя бы там ты перестала утопать в ненависти. Я дарю тебе то, где недавно хотел раствориться сам. В чёрном тумане осталось то тёплое и сокровенное, что мы утратили с приходом Скрежета. Не будет больше никаких волков, безумства, убийств и ненависти. Ты не познаешь предательства и останешься вечноцветущей владычицей пространства — первым лучистым божеством, носящим имя Цеталь. Мы снова будем сплетены одним корнем и соединены одним небом. Ты заслужила эту бесконечность, весна моя.

На этом кончается наша история для всего остального мира, но не для нас самих. Я поворачиваю голову и вижу, что не один. Поэтому затягиваюсь чёрным и от всего сердца прошу: сказочник ты или читатель — не иди за нами. Есть личное настолько, что другим не положено его видеть. Я не замечу, если нырнёшь следом, поэтому лишь чистосердечно, прошу как человек и как его изнанка. Не нужно идти за нами, пожалуйста. И хоть сам доверия не заслуживаю, наивно верю, что ты не предашь.

А после я ныряю к тебе, моя весна, предвкушая всю ту боль, которая меня ждёт.

КОНЕЦ.

ГЛАВА 32. ЗДРАВСТВУЙ. Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ БЕСКОНЕЧНО.

КАНАРЕЙКА

Когда всё закончилось, я забрала из Сказки Мортимера самое сокровенное. Мы вернулись в замок, и ночью я заперлась в своей комнате — было так интересно, так волнительно, но руки не дрожали. Я достала иглу и сделала свой выбор — коснулась кокона остриём. Тот треснул и проклятие отступило прямо на глазах. Трещина за трещиной, и кокон осыпался. Я не могла оторвать от тебя взгляд. Как же красиво. Беспечно. Как беззащитно.

В коконе мирно спал наследник рода гусениц. Ты явился мне человекоподобной бабочкой, в которой не было ни признака своих потомков. Ты родился непохожим ни на кого другого. Из кокона на свет появилась бабочка — сейчас это казалось мне таким же немыслимым, как и естественным.

Забота о тебе была лишь вопросом опыта и времени. Я так и не нашла способ перевести письмо твоей матери, которое до сих пор хранила. Один Сказочник сказал, что гусениц искать нет смысла, потому что никакого Медузятника больше нет. Я смотрела на тебя до полуночи. Смотрела, а потом приняла удивительное решение.

Не переводить старое письмо, а написать своё. Никогда до этого руки такого не делали, но я принялась выводить буквы. Сердце осталось наедине с чернилами и бумагой. Я выводила каждое слово, пока рядом спал наследник рода, которого больше не существовало. И оно получилось само собой настолько, насколько могло. Глаза пробежались ещё раз.

Самой прекрасной бабочке.

Мы совершенно разные. Я, человек, пишу это письмо и смотрю на спящего тебя. На существо прекрасное, не похожее ни на кого другого. Ты ещё маленький и я не знаю, получится ли тебе выучить наш язык, понять нашу логику и ужиться в нашем замке. Но я верю, что мы, такие разные на первый взгляд, станем связаны между собой ещё сильнее, чем сейчас. У тебя крылья за спиной, но у меня их нет, так от чего же такое чувство, что я вот-вот встану и взлечу? Почему я смотрю на тебя, и небо мне кажется не таким уж далёким?

Неспроста мы появились в жизни друг друга. Мне хочется защитить тебя, маленькое чудо, хоть я пока почти не знаю, кто же ты такой. Лишь уверена, что ты — не безымянная бабочка на фоне чьей-то истории, вовсе нет. Скоро у тебя появится своя: тебе придётся выбирать, тебе обязательно придётся ошибаться, принимать сложные решения и пожинать их последствия. Главное, не бойся оступиться.

Я не смогу заменить тебе мать, которая немыслимо и безгранично любила тебя. Я не смогу сделать тебя наследником рода, не смогу сказать с уверенностью что правильно, а что нет. Сейчас я сама ищу ответы на эти вопросы, сама сомневаюсь. Но знай — я буду рядом, чтобы ошибки не были такими болезненными, а моменты счастья были ярче. Я не представляю, как выглядят слёзы бабочек, но надеюсь, что когда ты будешь плакать, они будут капать мне на ладони, а не пол.

Я верю, что ты полюбишь жизнь, как её люблю я. Надеюсь, однажды настанут дни, когда мы будем восхищаться ею вместе. Моя эпоха, может, уже уйдёт, но я так же буду бродить по ночным лесам, зная, что за спиной у меня целая история. Я покажу тебе, как прятаться в грудах листьев, покажу редких жуков и птиц, покажу, как говорить с деревьями так, чтобы они тебя понимали. Сейчас я этим живу — ищу чудеса и понимаю, что ты — самое яркое из них. Я люблю жизнь, моя маленькая бабочка. Я люблю и надеюсь, ты тоже её полюбишь.

И даже в самое тёмное время, когда покажется, что надежду поглотила тьма, когда тебя предадут и ты решишь, что чудес не бывает, помни — ты и есть чудо. Ты и есть волшебство: каждое крылышко, которым ты шевелишь, каждый твой вдох, твой крик, твои слёзы и смех. Твоя жизнь и твоё появление на свет — самое настоящее чудо, которое не победила ни беспросветная тьма, ни самое страшное проклятие.

Вьюнок не верил, что ты познаешь жизнь, а Сказочник назвал тебя Сыном Человеческим и поведал, что тебе никогда не будет видана истинная смерть. Целиком я не поверила ни сказочному, ни реальному, но доверилась своему волнистому щебечущему сердцу. Знаю лишь, что твои лапки смогут удержать целый мир, пока мы, люди, будем менять и переосмысливать его. Грядёт небесное и земное, цветочное и птичье, где единственной бабочке предстоит найти свою роль и место.

Но пока что спи, Альвеансир. Отдыхай, набирайся сил и ничего не бойся. Когда-то я расскажу тебе много сказок и покажу тебе море. Познакомлю с волками, лесом и расскажу про своего друга, которого выплюнул огромный нарвал, что свалился с неба. Однажды ты создашь свою сказку, я уверена. Каждому своя сказка, каждому свои решения, выборы и сомнения. Каждому свой финал. И сейчас я уверена, маленькое моё чудо, уверена, как никогда, что у твоей сказки будет самый волшебный финал. Но пока она только началась.

Я кивнула и запечатала письмо. Однажды я расскажу, что игла коснулась именно тебя не потому, что твоя жизнь дороже. Пусть я научу тебя письменности и хорошим манерам, но как научить тебя любви, Сын Человеческий? Знал бы ты, как я горю этим чувством, но сколь же оно неподвластно ни Человеку, ни Вездесущим. Любовь можно лишь проявить и поделиться, но не овладеть ею. Морской лев хранил любовь в сердце всю свою жизнь, ты же — пока даже не знаешь, что это такое. Но ты заслужил этот шанс.

Хочу однажды посмотреть на мир твоими глазами. Моё тело знает лесное пространство, воображение всегда останется с волнами, но я никогда всерьёз не поднимала голову. А что, если никогда не поздно представлять себя в небе? Волки не бегали по тучам — так было во веки веков. Но я хочу быть первой, чья лапа ступит на облачную гладь. Ведь всё возможно пока рядом с нами тот, кто захочет научить нас невообразимому.

Смотрю на тебя и осознаю, я — самое родное, что у тебя есть. Письмо твоей мамы кануло в прошлое, но, надеюсь, моё однажды будет прочитано. И ничего, что несколько капель упали на бумагу. Это не признак слабости, а экстракт счастья, которого не нужно стыдиться. Когда-то я научу тебя этому, как учил меня мой отец, cын легендарного морского льва, рассекателя волн и моего дедушки, о котором ты услышишь ещё много историй.

_____________________________________________________________________________________________________

Сводка по платиновым обоюдоострым иглам

ЧУДЕСНАЯ ПЛАТИНОВАЯ ИГЛА

Платиновая игла была найдена в сути Ноксео, которую та заключила в новую себя — молчаливую шкатулку, что смогла проникнуть из Ноля-насквозь в реальный мир. Разрушительное остриё пронзило левый висок Эйдана и лишило его жизни. Созидательное — пронзило правый и дало ему новый шанс.

РИТМИЧНАЯ ПЛАТИНОВАЯ ИГЛА

Эта платиновая игла была найдена в сути Адмоэ, которую Мортимеру удалось поглотить. Разрушительной стороной Эйдан и Тесс пытались спасти Мортимера, однако она сказочным образом была утрачена. Созидательное остриё Мортимер вручил Эйдану, так как сам не нуждался в чудесах.

ПЛАТИНОВАЯ ИГЛА ПРОСТРАНСТВА

Эта игла была найдена глубоко в сути Цеталь. Разрушительная сторона таилась в её одичавшей стороне, созидающая оставалась в той, кем Цеталь когда-то была. Первое остриё Эйдан отдал Тесс, с помощью которого та сняла проклятие Альвеансира. Второе остриё он достал из человекоподобной Цеталь, подарив ей бесконечное диско.

КОНЕЦ.

ДЛЯ ВАЛЬСА НУЖНЫ ДВОЕ

Ты погрузилась в мир из тысячи странных огней. Я нырнул за тобой. Вокруг шум, пляс и тысячи силуэтов, но нам все равно. Мы сидим друг напротив друга за маленьким столом посреди танцпола и сути друг от друга не можем оторвать. Смотрим, улыбаемся как дураки и не можем налюбоваться. Не замечаем этой шумной музыки. Не замечаем танцоров, толпы, броские наряды и диско-шар над головой.

— Ты… ты невероятно красиво выглядишь.

Говорю я и сразу краснею. Стесняться, взаправду? Когда лгу, шучу, клянусь и юлю, никогда никого не смущаюсь, но здесь, при тебе… При тебе я словно старался хотя бы выглядеть не как идиот от тревожного чувства первой влюблённости. Ты улыбнулась шире и мне показалось, что эта улыбка способна оживить выжженный лес.

— Спасибо. Я скучала по тебе. Так рада, что ты пришёл.

— Успела освоиться?

— Да. Это солнышко над головой светит во все стороны разноцветными огоньками. А ещё костюмы тут у всех глупые. Но вот очки бы тебе пошли.

Я тут же достал и напялил их. Неподдельный смех заглушил для меня все остальные звуки. Я слушал, как ты смеёшься, пока смотришь на моё глупое лицо в очках-сердечках. Твой смех я буду помнить до последней своей секунды, потому что он похож был на шелест. Я снял очки и ты продолжила, всё так же тепло:

— Натворили мы, конечно.

— Ещё как.

— И даже так, спасибо, что рассказал мне как есть. Мне больно, что остальные считают всё это предательством. Пока сложно бороться с тоской. Но я справлюсь.

— Я понимаю.

— Мне главное, что ты не отворачиваешься. Я не знаю их чувств и не могу разобраться со своими. Но тебе я верю безусловно. И это отгоняет любые тревоги.

Сижу и понимаю, насколько бы всё было иначе, если бы я выбрал тебя, а не Ноксео. Ты переживаешь, а я наблюдаю так много эмоций на живом лице. Лёгкое движение бровями, почти незаметный прищур, то как поджимаются губы при сомнении и голова, что наклоняется вбок — всё это бесценно. В таких мелочах и читается жизнь. Сейчас ты была взволнована, но всецело жива. Решила приободрить нас обоих:

— Весна и осень со всем справятся, пока они вместе. Так ведь?

— Конечно правда.

— Значит мы всё равно будем счастливы, даже если другие осудят. Тогда научишь меня танцевать в этом странном месте, а?

— Обещаю. С тебя лишь готовность одеться в дурацкий костюм и немного доверия.

— Глупая моя осень, — ты потянулась вперёд и поцеловала меня в лоб. — Я себе так не доверяю, как доверяю тебе. И ты это знаешь.

Протягиваешь руку, глядя на меня весенней улыбкой. Вижу, что хочешь танцевать, но не диско, а спокойный парный танец. Я жажду того же, поэтому касаюсь твоих рук и мы обнимаем друг друга прямо посреди разноцветного хаоса. Всё цветастое, а мы — желтое и бесцветное. Мы крутимся и я чувствую запах, который не смогу передать другим. Я могу описать ароматы, но не родство, которое они в себе несут. Я смотрю на лицо твоё и клянусь сам себе, что не было у меня лица дороже. Кожей касаюсь той, кто мне намного нужнее диско. Млею, пока дышу родным, словно зависимый Волчонок. И жалею, жалею, жалею.

— Почему плачешь? Что-то случилось?

Ты привыкла, что слезы мои — вечно дурной знак и ничего хорошего не предвещают. А меня просто съедает тоска от того, что помню тебя маленькой весной. Каждый этап, каждую весну под твоей дланью в Эмиронии помню. Наше детство, знакомство, наше подземное и небесное, твою усталость от человеческих капризов и благодарность за молитвы, рисунки древесными корнями по мокрой почве. Мне больно, что такое ласковое создание так преобразилось, мне больно, словно вместо красивого любимого тела выношу из горящего леса обугленный труп. Твоя форма, облик, голос, хитрости и цели, твои сомнения и слабые места, твоя душевность и искренность — не осталось ничего из-за одной проклятой ошибки.

— Кое-кто научил меня плакать от счастья. Обязательно научу.

— Я же умею, глупый. Давным-давно умею. Значит, сейчас ты счастлив?

— Тут как посмотреть, моя весна. Как посмотреть.

И вот она — квалиа, когда не хватит никаких описаний, чтобы в точности передать ощущения. Я не услышал тебя в самый важный момент, а после разучился слышать недругов, любимых людей и даже себя. А ты для меня пепельно-жёлтая, ты ярче всего в этом диско, но красоту эту я не передам, ведь самолично отнял у тебя цвета, голос и смысл. Внутри меня тоска, надежда на грядущее тепло и безмерное сожаление, которые не получится описать ни одним ясным разумом и грудой слов — это квалиа, это моё ядро отчаяния и абсолютная вина, что делают меня самым немым в этой дыре. Не заслужил я этого танца, твоей улыбки и давно ушедшего голоса.

Но кружусь, как ни в чём не бывало. Осознаю, что я — это я. Мне пришлось вывернуть себя наизнанку, чтобы осознать эту фразу, а не просто сорвать её с губ. Я — тот, кто паршиво шутит, когда всё катится под откос. Я и предатель, и друг, и шутник, и трус, и человек, и быль, и чудовище, и вымысел. Я Эйдан и я Ошитсунэ, которому предстоит научиться проявлять любовь не только на словах. Я тот, кто всегда будет носить тебя в сердце, весна моя. А мы — это сказки, каждый из нас. Твоя кончается здесь. Нашу никто никогда не узнает. А моя продолжится. И как бы ни было наивно, я надеюсь на достойное её завершение.

Жизнью своей клянусь, что буду помнить, как мы дарили людям дожди и яркие лучи, образуя радуги, как ты одаривала деревья листьями после того, как я заставлял их опасть. Буду помнить, как мы тонули в моментах: я дарил тебе тайны, а ты показывала особенные места, закрытые от остальных. Ты никогда не понимала осеннего естества, равно как и я не мог в полной мере постичь красоту весны. Но мы тянулись друг к другу. Тянулись не рукой, чтобы просто прикоснуться, как это делали люди, а своей сутью. Словно молния низвергается в озеро, чтобы раствориться в нём, словно водяная длань стремится вверх и хватает молнию, чтобы насытиться новой стихией. Всё это навсегда останется моей частью.

Чувствую, как ты прижимаешься головой к моей груди и закрываешь глаза. Мы заканчиваем танцевать. Омелы над головой не оказалось, поэтому мы соприкасаемся сутями под диско-шаром. Я достаю из пачки папиросу и советуюсь, что дальше. Говорит, раствориться здесь с тобой. Достаю еще, а та вторит.

— Не счастлив, — признаюсь я. — Но обязательно буду.

Невыносимо сердцу, но я смотрю на тебя. Я, ненавидевший своё тело и свою суть, я, бесповоротно дискозависимый, смотрю на тебя и мыслю:

ВСЁ ЖЕ ЧЕЛОВЕК Я, И НИКТО ДРУГОЙ.

И ЗНАЧИТ ЛЮБОВЬ, А НЕ ВЕЧНАЯ ВИНА.

ЗНАЧИТ ЖИЗНЬ, А НЕ ДИСКО.

ПОТОМУ Я УХОЖУ В МИР ОШИБОК, ЧТОБЫ СОВЕРШАТЬ ИХ И НА НИХ УЧИТЬСЯ. УХОЖУ И ЗАВЕЩАЮ ПАЧКУ НЕСКОНЧАЕМЫХ ПАПИРОС ТЕБЕ, ХОТЬ ТЫ И НЕ КУРИШЬ.