Дикополье. Слово Шубина

Пролог

Двое мальчишек встретились возле стадиона “Шахтёр”. Здесь возвышался самый знаменитый террикон — у подростков считалось делом чести вскарабкаться на него ночью. В прошлом болельщики, которым не хватило билетов на матч, следили за игрой любимой команды отсюда.

— Ну что, готов? — спросил один из парней.

— Да!

И они побежали. Быстро, не жалея лодыжек, по которым то били камни, то хлестали ветки.

Друзья не боялись боли, потому что любовь к приключениям была сильнее. И эта авантюра была у них далеко не первой. Они уже ездили в недостроенную шахту посёлка Буроз, спускались в заброшенную штольню у села Чермалык, смастерили своими руками кирку. И каждый раз их фантазия разыгрывалась всё больше. Один из ребят любил сочинять истории. Другой — играть в них главные роли. Каких только существ они не выдумывали, к каким сюжетным поворотам не приводили их игры! И вот теперь — они забрались на самую вершину террикона и под ногами их раскинулся Донецк.

Запыхавшиеся, усталые, все в грязи, но довольные, они уселись на траву и уставились на звёзды.

— Смотри, Малая Медведица. Её редко увидишь.

— А Большая где?

— Должна быть где-то рядом… А, вон!

— Вижу!

И они смотрели, и не было людей их счастливее. Тот, кто любил истории, сочинял об этих медведях и говорил, что Малая Медведица — дочь, Большая — мама, а папа — он живой медведь, он по волшебному Донбассу ходит.

Они не подозревали, что за ними следят. Наблюдают, глядя снизу, из земли, сквозь километры недр.

…Они не подозревали, что спустя несколько минут под одним из них разверзнется бездна.

Глава 1. Знакомство с Мишей

В едином миграционным центре города Москва (находится он не в столице, а под деревней Сахарово) я снова встретил Мишу. Он ждал электронной очереди на получение вида на жительство и выглядел умиротворённым. Только взгляд янтарных глаз, устремлённый в пол, так и норовил пробурить тоннель в бездну.

Решив, что обознался, я моргнул четыре раза. Мало ли людей, предпочитающих всем рубашкам именно такую — красную с жёлтыми квадратами? И столь тщательно заправленную, что шея сзади оголена чуть более положенного. Таких тысячи!.. Ведь да? Миллионы? Ох, кого я обманываю… Миша существует в единственном экземпляре. И, вопреки здравому смыслу, там стоял он.

Я чуть не выронил из рук капучино — эту грязь, с трудом извлечённую из вендингового автомата. Охранник посмотрел на меня, мол, лучше мне отдай, с радостью выпью восемнадцатую чашечку за день. Отдам, дядя охранник. Только спрячь меня куда подальше и защити. Пользоваться дубинкой не запрещается.

Подходить к Мише, спрашивать, как это возможно, что он по меньшей мере существует да плюс ко всему — явился в Москву, мне не хотелось. Я опасался, что в его чемоданчике — том самом, кожаном, с застёжкой-кочергой — окажется коготь Длинной леди. А может, лепесток царицы Конгломерата. Или антрацит из Шубинской шахты? И тогда всё, от чего я убегал последние годы, окажется правдой. Быть может, даже Шубин. А это — нельзя. Это — катастрофа.

Миша меня не заметил. Я сел в другом конце зала ожидания и достал какую-то модную книгу — из тех, что вся Москва читает. Чтобы и я такой был — из “всей Москвы”, свой в доску. Затем я прошёл медкомиссию, сдал дактилоскопию и вышел из огромного здания. На выходе из МФЦ меня и других мигрантов встречали бомбилы. Самый высокий и шумный из них предложил цену — 250 рублей до Москвы.

— Одно место, сразу едем! — крикнул он мне в лицо. Эта фраза напомнила о Шахтёрской площади в Донецке, где человек заглядывал на остановке в маршрутку и громогласно объявлял: “Одно место до Горловки!”.

Я обрадовался, что ждать не придётся, и отправился к его старой “Daewoo Lanos”. Каково было моё удивление, когда, открыв дверь, я обнаружил на заднем сидении Мишу. Он меня узнал и улыбнулся. Деваться было некуда — я сел рядом. Не проваливаться же сквозь землю…

Опять.

— Почему не едем? — спросил пассажир, сидящий впереди, рядом с водителем.

— Ещё одного найдём и поедем.

— Вы же говорили, сразу едем! — воскликнул я, но водитель просто пожал плечами. Тогда я протянул ему 500 рублей и сказал: — Поехали сразу, пожалуйста.

Водитель снова пожал плечами, и мы, нарушая все мыслимые законы ПДД, помчались по Варшавскому шоссе в сторону Подольска. Первое время Миша молчал, а я делал вид, что пишу кому-то длинное сообщение, хотя на самом деле поглядывал на его чемоданчик.

Потом Миша повернулся и сказал:

— Давно из Дикополья?

Вопрос я услышал с трудом. Он доносился сквозь ближневосточную попсу из радио уважаемого водителя и сквозь эту необъяснимую ауру Миши, которая умела расположить к себе любого незнакомца, не говоря уж о друзьях. Но был ли я ему другом?

— С тех пор, — сказал я, — как переехал из фантазий в реальный мир и прописался в нём. Давно, Миш.

— Понятно… — задумчиво проговорил Миша и слегка погладил свой коричневатый, уже изрядно потрёпанный чемоданчик, словно лампу джинна — авось то, что я называю “фантазиями”, явится ему на помощь в этом диалоге?

Водитель, чтобы обогнать пробку, выехал на обочину и помчался по грунтовке. Мне стало не по себе: я много раз готовился умереть, но так, кажется, и не сумел смириться с самим фактом существования смерти. Впрочем, страх этот — ерунда по сравнению с тем, что я много лет назад испытал в маленьком доме “Гладкого княжества” (а вернее — старой доброй Гладковки). Незадолго до того как пол обвалился и в гостиную вошли…

— Миш?.. — нарушил я молчание.

— Да?

— А всё, что было с нами там…

— В Дикополье?

— …это правда?

— Правда, — подтвердил Миша.

— Но тогда… Как ты…

— Благодаря тебе.

— А?

— Странное у тебя произношение. Когда мы виделись в прошлый раз, ты звучал по-другому. Да, время беспощадно к нашей речи. Увы! Ах!

— Миша. Тебя не должно быть здесь. Никак. Это невозможно. Когда мы виделись в последний раз, ты, ты… Я ведь помню, я помню всё…

— Видимо, нет. Видимо, ничего ты не помнишь.

И воспоминания унесли меня на пятнадцать лет назад, когда я заканчивал школу и незнакомый человек спас меня от компании гопников. Кто бы знал, чем это обернётся! Кто бы знал.

* * *

После покупки диска с квестом “Шорох” на книжном рынке я почти вприпрыжку направлялся домой. О потраченных двенадцати гривнах, сэкономленных на булочках с маком, нисколечки не жалел.

Да, от хоррор-игр у меня давно не ёкало, но на войне с самим собой все средства хороши. И всё-таки, проходя мимо торгового центра, а точнее, пахнущего кожаными куртками советского универмага “Маяк”, я решил поиграть по-взрослому.

Как известно (не знаю насчёт “всем”, но мне — точно), в районе “Маяка” земля вибрирует и, если поймать её неуловимый ритм, можно увидеть что-то, чего другие не видят.

Короче говоря, дождался я красного сигнала светофора для пешеходов — и побежал ловить вибрации. Бип! Звуки тормозов! Крик: “Ты что творишь?!”. Матюки. И вот — я на другой стороне. Дышу с трудом, но ситуацию контролирую.

— Дороги детям не игрушки, — сказал мне какой-то дяденька.

Я обернулся. Подверг незнакомца фирменному анализу. Почти услышал, как в голове заскрипели механизмы. Зовут дяденьку наверняка Алексей. Чувства юмора у него нет, смеётся над анекдотами про Петьку и Василия Ивановича. Разведён. Причём не с супругой, а с мечтами. Это грустнее.

— А вы в детстве в самосвал любили играть, — ответил я. — Возвращаясь из садика, всю дорогу думали, как будете насыпать в кузов песок. Но во дворе песка не было, поэтому вы насыпали грязь. И когда делали это после дождя, мама ругалась.

Дяденька что-то буркнул и ушёл. Значит, я попал. Как всегда. Надеюсь, Алексей не заявит на меня в полицию, где у него работает троюродный брат.

Я дождался следующего светофора. Рванул, как на физкультуре. Снова сигналы! Ругательства! Крики! Один “шевроле” промчался буквально у меня под носом. Ух-х!

На сегодня хватит. Задача выполнена. Вибрирующая земля мне всё показала: этот “шевроле” — призрачный! Водитель погиб в автокатастрофе год назад. И никто, кроме меня, его не видел, только Солнце, остальные звёзды — и те ослепли.

Довольный собой, я решил, что на сегодня приключений достаточно. Ха! Как будто это нам решать, когда приключениям быть, а когда — заканчиваться! Они нас находят, хотим мы этого или нет. Вот меня и нашли без моего ведома и желания.

Ко мне подбежал человек и сказал:

— Привет, остановись, пожалуйста.

Небольшого, как и я, роста, с конопатым лицом и встревоженным взглядом. Неприятный. Из тех, кто предпочитает тушить сигареты о побелённые стены в подъездах, а вечерами — осквернять могилы.

Я остановился. Сложно сопротивляться тем, кто заведомо сильнее тебя. А учитывая, что я не самый спортивный школьник, сильнее меня практически все. Раньше-то меня Илюха защищал, но…

— Ты с рынка идёшь? — спросил конопатый.

— Да…

— А чего бегаешь? От кого-то бежишь?

— Да нет…

К моему собеседнику подошли ещё двое. Стали чуть поодаль, держа руки в карманах. Такие же — жуткие персонажи криминальных сводок, граждане демонических царств.

— Слушай, я просто проверить кое-что хочу. А ты шо делал на рынке?

* * *

Мы проехали пробку и мчались по трассе на всех парах. Неприятное воспоминание навеяло тоску и тяжесть в сердце. Миша прав: я давно отучил себя от “шокания”, “гэкания” и прочих прелестей суржика[1] и, наверное, теперь звучал для него как-то неправильно.

Ещё я отучил себя перебегать дорогу в неположенном месте и искать неприятности. И, главное, придумывать несуществующие вещи. Какие вибрации земли у “Маяка”? Что за самосвал и хозяин его Алексей?

Миша посапывал рядом, словно убаюканный динозавр: пришелец из далёкого прошлого. Тогда, на рынке, я не был с ним знаком, и, честно говоря, хотелось бы, чтобы это произошло при других обстоятельствах. А лучше, чтобы не происходило вовсе.

* * *

— Я диск покупал, — ответил я конопатому.

— А-а-а… А какой, где?

— В магазине “Аркона”. Там, чуть дальше, — я указал рукой. — “Шорох”.

— А продавцы смогут это подтвердить, если что?

— Ну да.

— Понятно. Короче, ситуация такая: у меня мать телефонами тут торгует. Своя точка. У неё украли один, новый, с камерой…

Книжный и радиорынок — главные центры в городе с куплей-продажей подержанных гаджетов. Об их происхождении ходило много слухов — якобы все воришки зарабатывали здесь сбытом краденого, кражей краденого, сбытом украденного краденого и далее по списку. А если знать, где искать, можно было обзавестись и более экзотичными вещами: волшебными изумрудами или шлемом сильнейшего из богатырей — Святогора. Но я, разумеется, тайными знаниями не обладал.

А Конопатому я ничего не ответил, и он продолжал:

— Ты пойми меня правильно, я ж за мать лицо отгрызу, понял, да? Она сказала, что украл паренёк какой-то. Где-то твоего возраста. Я тебя ни в чём не обвиняю, но ты тут бегаешь, ведёшь себя как вор, ну реально. Сходи со мной к ней — она скажет, ты это или нет. Лады?

— Да я тороплюсь… — неуклюже пробормотал я, глядя по сторонам. Прохожие нас не замечали. И наверняка они не делали вид, что не замечают, просто мы стали невидимыми, в этом всё дело.

— Я тебе говорю — за мать я что хочешь сделаю, — как-то резче сказал Конопатый, и его друзья сделали два шага, вытащив руки из карманов. — Она тебя описала, понял, да? Сказала ещё, что надпись на спине какая-то была…

Он обошёл меня, посмотрел на футболку с китайскими иероглифами в районе лопатки и округлил глаза:

— Есть надпись… — сказал он, да так искренне, что я даже готов был поверить в неопровержимое доказательство моей вины — надпись на одежде. — Слушай, давай без этих, лады? Сходим проверим. Телефон у тебя есть? Покажи.

Я показал “Нокию”, которую родители подарили мне на день рождения. Конопушки Конопатого побагровели, даже количество их увеличилось:

— Это тот телефон… — он взял меня за локоть и агрессивно сказал: — пошли. Она недалеко, во дворе. Заходить не будем, она с первого этажа посмотрит, и всё. Закумарил[2].

И повёл меня через дорогу. На зелёный. По правилам. Дружки, закурив, последовали за нами. Я не мог развернуться и уйти, эту функцию внутри меня поразил вирус боязни, и я просто смотрел прямо перед собой.

Недалеко находилась городская больница. Не милиция. Хотя что бы я сделал? Пусть даже блюститель порядка мимо прошёл? Ну? Что? Попросил о помощи? Да куда там. Даже не подмигнул бы, давайте честно. Я не Святогор. Уж он бы — ух! Взял бы их, да за головы, да как треснул бы об асфальт, а потом ещё и старушку бы через дорогу перевёл. Жаль, я не он. И никогда таким не стану.

А может, и не нужна мне помощь? Может, мне нравится, что эти чуваки ко мне доколебались! Это острее, чем красный светофор, опаснее, это хоть что-то новенькое…

Мы обогнули какую-то пятиэтажку и зашли во двор, широкий, но пустой, точно заброшенный и никому, кроме Конопатого, не интересный. Одна только мокрая рубашка, сушившаяся на одиноком турнике, выдавала в царстве пыли и песочных кирпичиков наличие местных жителей. И ещё, быть может, надпись “Шахтёр — чемпион!” на бордюре.

Конопатый подвёл меня к крайнему подъезду и встал рядом со сломанной пополам лавкой. Не хватало тут только облезлого коня, припаркованного в ожидании не менее облезлых рыцарей.

— Покажи ещё раз телефон, — потребовал Кон.

— А где ваша мама? — спросил я.

— Ты мать мою не трожь, понял? Телефон показывай!

Я извлёк “Нокию” и крепко сжал в руке.

— Новенькая, — сладострастно проворковал Конопатый и агрессивно почесал шею обеими руками. — Давай сюда. Красть — нехорошо, понял, да?

Понял, отчего же. И тебя понял, Конопатый. Зовут тебя, наверное, Семён. Ты рос в семье алкоголиков, обожал “Спокойной ночи, малыши”, только заяц тебя подбешивал. В школе тебя недолюбливали, поэтому ты обозлился. На всех сразу, но в большей степени — на самого себя. Общество не дало тебе реализовать таланты, и гоп-стоп стал единственной профессией, в которой ты хоть как-то сумел себя проявить.

Я протянул руку с телефоном. Зажмурился… И подставил лицо под удар. Не могу быть как Святогор, значит, буду как святой библейский. Может, оно и к лучшему.

— Бей, Семён, — сказал я.

— Что? Какой я тебе…

Вдруг дверь в подъезд открылась. Я это услышал, не увидел, так как продолжал жмуриться. А когда открыл глаза, то и увидел тоже. Парня наверняка по имени Миша, с чемоданчиком.

— Так, Горыныч, — сказал он. — Ты мне установленные порядки не нарушай. Шубин недоволен. Когда Шубин недоволен, я тоже недоволен. А когда я недоволен, все вокруг тоже должны быть недовольны, а тебе как будто бы всё нравится. Мальца в покое оставь — и уходи восвояси. Не нравишься ты мне.

Когда он назвал меня “мальцом”, я удивился. Миша выглядел моим ровесником. Только осанка его, красная рубашка с жёлтыми квадратами, заправленная в строгие брюки, и какое-то неуловимое умение прямо держать подбородок выдавали: у него много больше жизненного опыта, чем у меня.

— Че-е-е-во-о… — ошарашенно проговорил Конопатый, оскалился и, сжав кулаки, двинулся на странного незнакомца. — Да я твоего Шубина…

Миша не дрогнул. Он быстрым движением постучал по чемоданчику, и в его правой руке, словно по мановению волшебной палочки, оказалась…

— Это кочерга, — объявил Миша.

Конопатый в ужасе отшатнулся. “Что за кочерговая фобия?” — подумал я. Дружки Конопатого таращились с таким же страхом, как их вожак, и явно ждали команды.

— Но ты знаешь её под другим именем… — Миша поднял странное орудие над головой, и мой мир перевернулся.

* * *

Мы чуть не врезались в синий внедорожник. Водитель даже не выругался, вырулил с безразличным лицом и сделал музыку громче. Миша проснулся, громко зевнул, посмотрел на меня и снова закрыл глаза.

— Миш? — я толкнул его локтем. Мне жутко хотелось кое-что у него спросить.

— Ага?

— А Кладенец ещё с тобой?

Миша улыбнулся и почему-то похлопал себя по животу.

— Со мной, дорогуша. Где б ему ещё быть.

И опять уснул.

* * *

Двор изменил цветовую гамму. Стал оранжевым с примесью бордового и какого-то… такой цвет принимает сильно раскалённая сковородка, на которую не дай бог капнуть водой. Тела гоп-троицы тоже менялись: кожа их зеленела, из-за этого возникал ядовитый контраст с фоном, а под трескающейся одеждой росла чешуя. Языки удлинялись, вываливаясь изо ртов, и раздваивались.

Конопатый кашлянул огоньком и выругался. А один из его товарищей отгрыз половину чересчур длинного когтя и сплюнул. Единственное, что не изменилось, — запах. Троица всё так же пахла смесью алкоголя, грязных носков и замшевого чехла от телефона.

Миша смотрел на них равнодушно, я — очарованно. Но не испуганно, зафиксируйте это. Люди боятся высоты, темноты и ядерных ракет, а к тому, что происходило сейчас, эволюция органы чувств не готовила.

Перед нами стояли три ящера ростом с представителей баскетбольной команды. Позади Конопатого Семёна — а конопушки сохранились, только в виде болотно-зелёных тёмных пятен на чешуе — мотылялся хвост. А дружки его скорее походили на тираннозавров с длинными, выдающимися вперёд пастями.

Они вдруг разом зашипели — и ринулись на Мишу. Когти-сабли, зубы-рапиры — в бой! Я подумал: ну, всё. Был спаситель — нет спасителя. После него переметнутся на меня и я всё-таки получу по голове. Интересно, в каком месте её проткнут: на макушке или в области виска?

Однако рефлексы Миши оказались богатырскими. Святогорскими! Он уклонился от Семёна, сделал шаг, крутанулся и стукнул его по затылку. Ящер с грохотом повалился на землю. Двое других попытались напасть скоординированно: один — снизу, другой, подпрыгнув, сверху. Миша этот трюк разгадал. Подсел, сделал апперкот — бум! Ящер в воздухе взлетел ещё выше. Кочерга описала широкую дугу, красивую, как по циркулю, и сшибла с ног последнего врага.

У меня отвисла челюсть со всеми тремя пломбами, вставленными в прошлый вторник, — от такого-то мастерства. Я срочно должен научиться орудовать кочергой так же круто!

— Горыныч… — выдохнул Миша, покачав головой, — ещё одно происшествие — и ты будешь изгнан. Я не шучу. И Шубин не шутит, — понимая, что никто его не слушает по причине отключки, он повернулся ко мне. — Миша.

Двор приобрёл былые краски. Воздух разрезали детские крики и стук мяча со стороны футбольного поля. Перед нами лежали три человека в спортивных костюмах, избитые и никакие тебе не ящеры. В окно первого этажа выглядывала старушка по имени… дайте угадаю… Авдотья Агаповна, бывшая гимнастка и любительница вышивать пингвинов на носочках.

— Саша, — сказал я и пожал протянутую руку. — А ты правда Миша?

Так здорово, что я угадал. Подумал — Миша, а он и впрямь Мишей оказался.

— Ну да. Чего ж мне шутки шутить? Приятно познакомиться. Пойдём отсюда, Саша. А то набегут…

Мы вышли на улицу Тайных Университетов, и только там, возле магазина тортов “Лучиано”, я задал волнующий меня вопрос.

— Так это был, я так понимаю…

— Горыныч.

— …не Семён?

— Горыныч, говорю ведь. Та ещё погань. Но сердце доброе. Иногда.

— Но ведь это… из сказок… — неуверенно сказал я.

— Ты не удивляйся, Саша. А впрочем, говорить, что тебе делать и как себя чувствовать, я не вправе. Дикополье — край удивительный. Горыныч не может здесь быть злобным драконом, не по-нашенски это. А вот троицей бандитов — пожалуйста.

— Дикополье? Это что?

— Это край наш так называется, ежели под правильным углом на него посмотреть, — блестящие глаза Миши игриво бегали туда-сюда, словно показывая, как это — смотреть «под правильным углом». — У всякого города есть обратная сторона — та, в которой обитает волшебство. Обычным топонимом обзывать её нельзя — отпугнёшь. Даже улицу…

— Я все улицы по-своему называю.

— Вот и молодец! Ну, пока, Саша! Мы ещё с тобой увидимся. Совсем скоро. Нынче в Дикополье неспокойно, и твоя помощь мне придётся очень кстати.

Он поклонился и запрыгнул в подъехавший троллейбус. А я так и остался стоять, глядя на статую шахтёра с куском угля в руке. Всё произошло так быстро, а я, как обычно, стормозил и не успел задать ни одного толкового вопроса. Дикополье, блин. Про Дикополье! Про это я и у мамы спрошу!

Зато много чего додумал самостоятельно. Если вкратце, я осознал, что Миша — иллюзионист из Румынии с восемнадцатью братьями, я — сошёл с ума, а мир — он, в общем, то же самое, что и я.

Глава 2. Горнячок и Водянов

Мы приехали на станцию метро “Аннино” и вышли из машины. Приложение сообщило, что до дома на такси — полтора часа из-за пробок. Придётся ехать под землёй. После всего пережитого (хоть и не взаправду) — моя самая нелюбимая часть жизни в Москве.

— Почему? — раз за разом спрашивал у меня психотерапевт.

— Мне кажется, я снова падаю в бездну… — раз за разом отвечал я, и так по кругу, бесконечному серпантину к центру Земли.

Пока я пытался понять, где спуск, ко мне подошёл Миша.

— И ни одного безголового монстра, скажи? — сказал он. — Скучновато.

Настроение у меня было ни к чёрту. Хотелось ответить, что таких у нас полгорода — безголовых, сплошная генеральная репетиция зомби-апокалипсиса. Нет, я люблю людей, уж что-что, но гуманизм в себе воспитал, но, наверное, долг каждого человека — хотя бы иногда беситься из-за всего.

Миша своим прикидом, лицом, вот этой способностью быть старым и молодым одновременно, а главное — дурацкими вопросами не вписывался в столичный ландшафт, пусть и стояли мы где-то на отшибе.

— Миша, я не…

Мимо прошла молодая пара: брюнетка с длинной, по пояс, косой, и парень в кожаной куртке, джинсах и дорогущих туфлях-оксфордах. Они молча всучили Мише сторублёвую купюру и пошли дальше.

— Это ещё зачем? — спросил я. — Ты же не просил вроде?

— Не просил, — сказал Миша. — Не знаю. Жалеют меня местные. И всё тут.

— Раньше к тебе иначе относились.

— Так то раньше!

— А что изменилось?

— Тебе ли не знать. Саша, а ты-то с Горнячком давно беседы водил?

Тут я и взорвался.

— Слушай, Михаил, давай честно: я был мелким и к этому возвращаться не намерен. Если хочешь знать ответ: давно. Сто лет. С тех пор как уехал. А если совсем честно: никогда. Потому что нет никакого Горнячка. И не было. Доволен?

Мне почти сразу же стало неловко за свои слова, но что сказано, то сказано. Хоть Мишу и не смутил мой тон, но всё-таки развивать диалог он не стал. Только протянул мне руку, как тогда, в первый раз, и такую же всю в мозолях, и сказал:

— Не забывай, Саша. Никогда нельзя забывать, откуда ты.

— Рад был видеть, Миша. Будь здоров.

Я ехал в метро и вспоминал те годы. Алину, наши с ней ночные переписки о всякой ерунде и иногда — о фильмах. В ту пору был популярен сериал Lost, мы смотрели его в пиратском переводе. Сейчас я “Вконтакте” практически не включаю: лишь изредка, чтобы назло одноклассникам выложить фотки из путешествий.

Я открыл телегу и принялся листать новостные каналы, погружая себя в пучину стресса. Но буквы в голову не лезли. Воспоминания оказались сильны и даже материальны. Тем более что я вот-вот должен был увидеть (или выдумать?) Горнячка.

* * *

Когда после случая с гопниками я вернулся во двор, меня словно окружили стены княжеского форта, ров и стрельцы в бойницах — настолько безопасным показалось это место. Горыныч — крутилось у меня в голове. Горыныч… Нет, правда? Серьёзно? Горыныч?

Я поздоровался со стариками, сидящими за железным столом у подъезда. Мне, как и всегда, кивнул только один из них — бывший шахтёр по имени дедушка Валя. Однажды я в задумчивости прошёл мимо и он устроил мне нагоняй, что, дескать, не уважаю старших, так вот с тех пор я здороваюсь. И да — он правда бывший шахтёр и правда дедушка Валя. Без домыслов.

Дома никого не было: мама уехала к подруге, а папа — в командировку, в Алчевск, что в Луганской области. “По претензии…” — как он говорил. Отец работал на Донецком металлургическом заводе в отделе контроля качества, и такие командировки были для него привычным делом.

Я поднялся на третий этаж, зашёл в квартиру и кинулся к компьютеру в своей комнате. Желание поиграть оказалось сильнее истории с телефоном и трёхглавым драконом, в которую я мало-помалу переставал верить. Я поставил игру на установку и зашёл “Вконтакт” проверить сообщения.

Кроме спамеров, мне написала только Алина:

“Как дела?”

“Да такое…” — ответил я.

“Опять не получил письмо из Хогвартса?”

“Получил”

“Да? И когда в Лондон?”

“Через час. Поедешь со мной?”

В ответ Алина перекинула запись о какой-то крипипасте[3] из паблика под названием “Жуть Дикополья”. Интересно, подумал я. Второй раз за день слышу название, с которым раньше никогда не сталкивался. Люблю такие совпадения.

…и жуткая фотография той самой Длинной леди, сделанная из окна старой многоэтажки. Я проглотил комок страха и написал: “Круто, Алин. Ещё один Слендермен[4], только тётка. Этого мне не хватало”. В этом — конёк Алины. Вечно она находит какие-то страшилки и кидает мне, считая, что я не могу потом уснуть и шугаюсь каждой тени. А мне в этой истории не хватило финала. Или хотя бы имени загадочной леди, чтоб взять — и поверить.

Алина не ответила, а у меня дико чесались руки: хотелось испытать игру и попытаться заглушить ещё живые эмоции от потери Илюхи. Я выключил браузер и только навёл курсор на новый ярлык с “Шорохом”, как вдруг за моей спиной прозвучал голос:

— Ты того этого, самого-тамого, не балуй, ишь, слышь?

Я вскочил со стула и развернулся. На кровати сидел старик. Точнее — маленький старичок ростом с кролика. За широкой его спиной, как ведьмачий меч, торчала маленькая кирка. Седая борода закрывала половину измазанного в саже лица. Старичок смотрел на меня светлым и чистым взглядом, как будто это норма — появиться тут в моей постели.

— Ты кто? — спросил я.

— Как — кто? Горнячок. А ты кто, старичок?

— Чего это я старичок?

— А тогой-то.

Ха!

Так нелепо, что даже забавно. С места я не двигался и до конца не понимал, как действовать. Инструкцию бы…

— Ты чегой-то удивлённый такой? Прям удивительный. Сам меня позвал — сам теперь того-этого-самого.

— Когда это я вас звал?

— Ты мне подсоби для начала, а потом разговоры разговаривай.

— К… Как вам подсобить?

Я начинал припоминать. Горнячок — моя детская фантазия. Я придумал его, когда в начальной школе наш класс ездил в шахту на экскурсию. Рассказывал потом родителям о маленьком бородатом человечке, работающем на Шубина[5].

— Да как! Простым работящим способом. Подойди.

Я подошёл. Встал в боксёрскую стойку.

— Ты шо делаешь?! — спросил он строго.

— А что?

— Опусти меня. Ниже опусти. Не дело это — копателю далеко от земли находиться.

Надеюсь, Горнячок не просит меня взять его на руки и поставить на пол. Оказалось — просит. Нагленько. Вернуться, что ли, в боксёрскую стойку? Горнячок пах землёй и, наверное, углём, и несмотря на то, что уголь не имеет запаха, какие-то флюиды по воздуху носились как окаянные.

— Нет! — рявкнул Горнячок. — Не то!

— Что — не то?

— Ниже. К земле неси.

Я пошёл в спальню родителей, взял чемодан, посадил в него Горнячка и, с трудом перекатывая по ступеням, выволок на улицу. “Ниже!” — донёсся приглушённый голос. Дворовые дедушки (каюсь: так я их про себя и называл) слышали плохо и не отреагировали, разве что дедушка Валя снова со мной поздоровался.

— Куда ниже? — прошептал я. И добавил громко: — Здравствуйте!

Дедушка Валя кивнул.

— Ниже, — буркнул Горнячок.

Я вернулся в подъезд и спустился к железной двери в подвал. Горнячок тихо засмеялся. “То! То!” — в восторге повторял он. Я расстегнул молнию на чемодане. Маленький человек ловко из него вышмыгнул и сказал:

— Недостатошно глубоко, конечно, но Шубин с ним. И, к слову моему придётся: Миша велел передать, дабы завтра с утра ты удобную одежду на себя того-этого, крепко поел кашу, в идеале — местную, а также поупражнялся руками.

— Зачем? — не понял я.

— Того не ведаю. Но я приду к тебе ещё. Сам меня придумал — теперь отдувайся.

— Я не понимаю. Тебя хоть Анатолий зовут?

Горнячок увидел в земле узкую щель, хлопнул в ладоши, наступил и провалился, так и не ответив. Весело, подумал я.

Примерно через час меня наконец-то накрыло. Я бегал по квартире как контуженный и отказывался признавать сегодняшние события реальными. Выбил могучими (так мне казалось) ударами из подушки всю дурь, помедитировал. Что-то сказал иконам в комнате родителей. А как успокоился, открыл в яндекс-картинках изображение Святогора и долго вглядывался в его лицо. Мой пример для подражания. Всю свою былинную жизнь Святогор делал дела как полагается, ничего и никого не боялся и помогал людям, даже если они того не заслуживали.

Заказать, что ли, постер с ним на всю стену?

Потом вернулась мама. Я сел за стол, пока она варганила котлеты.

— Ма.

— А.

— Знаешь, что такое Дикополье?

— Дикое поле — знаю. Дикополье — нет.

— И что такое Дикое поле?

— Так наши земли в прошлом называли. Во время Золотой орды… А может, ещё раньше…

— Что такое Золотая орда?

— Ты это в шестом классе проходил, забыл, что ли? Золотая орда — это государство, образованное после завоеваний Чингисхана.

— Понятно. А Дикополье — это что?

— Не знаю, Саш. Наверное, какая-то производная от Дикого поля. Где ты это услышал?

— Ма.

— А.

— Почему полиция Илюху не ищет?

— Саша, не начинай, ладно? С Ильёй всё в порядке.

— Не считая того факта, что он полетел в бездну вниз головой!

— Саша!!!

— Что?! Позвони его родителям, они подтвердят!

— А вот знаешь что? Возьму и позвоню.

Я этого не ожидал. Растерялся, чего уж греха таить. Прижался к спинке стула. Думал — поспорим с мамой, да и делу конец. Как обычно. Пожалуй, её неверие давало надежду и мне, что всё на самом деле хорошо, я всё выдумал, а сейчас она позвонит и правда материализуется, станет настоящей, и не вырубишь её топором, как бы ни хотелось.

Мама притащила трубку радиотелефона и набрала короткий городской номер. Я смотрел в чёрные дырочки с опаской, руки дрожали. С каждым гудком, что доносился из трубки, я скукоживался, как апельсин в вазе для фруктов. Мама поглядывала на меня и улыбалась: сейчас, мол, всё станет на свои места.

— Не берут, — в конце концов сказала она и дала отбой.

— Ну? — я как будто даже выдохнул. — Что я говорил?

— Да господи, Саш. Они уехали. Наверняка. Света вообще говорила как-то, что они переезжать собираются. А может, я не знала, что всё-таки решились. В конце концов, не так уж близко мы общались…

— Не веришь — не надо, — обиделся я и отказался от ужина.

Мама удостоверилась, что температуры у меня нет, но на всякий случай поставила на тумбе возле кровати порезанный чеснок, потому что от ужина я не отказывался никогда, и я лёг спать.

Ворочаясь в голодном бреду, я медленно уносился в какую-то муть. Мне приснился гроб на вершине холма, обмотанный стальными цепями. Одна за другой они с громким лязганьем обрывались. И тени кругом, сонмы теней, и деревья — мёртвые. Во сне я был уверен, что стал Святогором, и всё в моей власти, и сразить я кого угодно сумею. И тем не менее это было настолько страшно, что я не решался подходить ближе к гробу, хотя давно научился смотреть беде в лицо. Кто внутри — я не знал. И не хотел узнавать. Только чтоб этот гроб так и оставался на том месте, где он есть, — вот и всё, чего мне хотелось.

Утром я с трудом, как ржавые двери лифта, открыл глаза, а после чистки зубов пальцем (ненавижу щётки!) сделал всё, как велел Горнячок. Правда, из упражнений руками я знал только отжимания и сделал их где-то восемь раз, зато на кулаках. Пресс, раз не просили, качать не стал, но поднял над головой компьютерное кресло.

Устал.

Школа номер 47 находилась на расстоянии троллейбусной остановки от дома, и ходил я туда пешком. Первым уроком стояла биология, вторым ещё что-то с тем же учителем — значит, химия, но я не вникал. Всё думал о том, что случилось с Илюхой. Это событие настолько повлияло на мою жизнь, что даже знакомство с Горнячком его не перебило.

Илюха был главным человеком в моей жизни после мамы и папы с тех пор, как мы переехали в новый район. Единственный, кто не отказывался слушать мои истории. Он даже записывал их на диктофон! Мы обсуждали “Звёздные войны”, ходили на турники, точнее, один раз только сходили, я тогда разбил губу о перекладину, и Илюха больше меня не звал. Сам он был крутым парнем, с такими ребятами я никогда не дружил и вряд ли подружусь впредь.

Несколько месяцев назад он позвал меня взобраться на глыбу-террикон возле стадиона “Шахтёр”, место, где концентрируются силы глубин и Земного ядра. Мы с ним болтали, смотрели на звёзды, а затем — пух! — я просыпаюсь у себя дома. И ничего не помню. А Илюхи нет. Нигде его нет. Трубку не берёт, дома его нет. Пропал. И никого не волнует, что был человек — и нет человека. И шлют меня на все четыре стороны с моей паникой. Тогда-то я и начал бегать через дорогу… Наверное, чтобы вспомнить, что произошло там, на терриконе.

Затем я познакомился с Алиной. Она жила в Гладком княжестве недалеко от Планетария. Как и я, любила сочинять истории. Но из дома не выходила. Мы общались исключительно по переписке. Илюху она мне не заменила, но хоть немного скрасила унылые ночи.

— Саш?

— А?! — вскочил я от неожиданности.

Надо мной нависал Виталик Корбуненко, здоровенный одноклассник, который с другими такими же громилами вечно сидел в углу и обсуждал машины и видеокарты radeon.

— Слушай, — он почёсывал немытую голову и подбирал слова, — мы тут с ребятами подумали, а ты не хочешь сходить с нами в кино? “Человека-паука” показывают. Прикинь, фильм сняли, судя по рекламе, там полный атас.

Я посмотрел на него. Виталику Корбуненко и других имён придумывать не надо — он прям вот Виталик Корбуненко, совершенное олицетворение своего имени. Его предложение мне не понравилась, даже взбесило немного. В голосе сквозила жалость, а это меньше всего мне надо.

— Да, конечно, — сказал я.

— Лады! Тогда после уроков встретимся во дворе и пойдём.

После уроков я просидел в туалете, а когда вышел, никто меня не ждал. Хотя опоздал я на каких-то двадцать минут. Что и требовалось доказать.

Зато во дворе я встретил Мишу. Он сидел на чёрном железном заборчике, положив ноги на чемоданчик. Махал мне и лыбился во весь рот.

* * *

Насколько я знаю, Виталик тоже живёт в Москве. Женился, вроде ребёнок даже появился, судя по фоткам в соцсетях. Но я никогда ему не писал. Хоть и понимал, что в тот день в кино он позвал меня без всякой задней мысли… Виталик жутко тогда на меня обиделся и не заговаривал до самого выпускного. На выпускном он, собственно, тоже со мной не заговорил.

Когда я вошёл в лифт своего подъезда, то увидел на стенке написанное от руки объявление:

И телефон.

Не знаю, хороший ли я человек. Давно не думал о себе в этой системе координат. Проще, наверное, сказать, что я — никакой. Просто есть. Был — переехал. Где зло, а где добро — не знаю, не различаю. Спотыкался на этом столько раз, а один раз — и вовсе — критически…

Так или иначе, я взял маркёр и исправил “Домбаса” на “Донбасса” — потому что это производное от “Донецкий бассейн”. Мелочно, неправильно, но кто они такие, чтобы коверкать это слово, от которого ёкает сердце всякий раз, когда случайно слышишь его в трамвае или по радио в парикмахерской? Пусть они ничего дурного и не имели в виду. Я тоже не имел.

Лифт приехал. Я вышел. С надеждой, что вместе со мной вышла и совесть, не оставшись навеки в том лифте.

* * *

— Дело у нас с тобой, Саша, — сказал Миша. — Тебе послание передали?

— То, что я должен поупражняться? Передали.

— Чудово[6]. Ты, как мне удалось понять, опасность котируешь?

— Ну… Есть такое.

— Я предлагаю тебе лучший риск. Отборный! Ибо в опасности наше с тобой Дикополье. Тебе понравится.

— И что мне грозит, интересно?

— Увидишь. Главное — мать свою и отца предупреди, что вернёшься ближе к ночи, скажи, что гулять пойдёшь или с девушкой встретишься… В общем, сам придумай.

Ага, с девушкой. Рассмешил.

Мы ехали на троллейбусе по центральной улице города — имени Архимага Артёма — до площади Ленина, которой я так и не придумал альтернативного названия. Ленин — он Ленин везде. Вышли напротив драматического театра, а затем спустились по брусчатке к Усу Кальмия — главной реке… Дикополья. Не считая, пожалуй, Днепра Широкого.

— А можно спросить?

— Ты уже спросил, Саша.

Я замолчал.

— Ладно, спрашивай.

— А кто, кроме Горыныча, бывает?

Хоть я ещё не до конца не верил в произошедшее, на всякий случай решил, что называется, прощупать почву.

Миша призадумался. Он так сильно махал чемоданчиком, что прохожие обходили нас стороной.

— Да всё бывают. Богатыри. Гремучий дедушка. Ты бываешь. Я бываю. А кого пока не придумали — того ещё придумают. Правда, здесь, на нашей земле, они не такие, как ты привык считать.

— А какие?

— Местные, — коротко ответил Миша.

Я всмотрелся в воды Уса Кальмия.

— Что, и водяной есть?

— Конечно. Мы, к слову, к нему и идём, — тут Миша очень театрально прыснул в руку, — только не называй его водяным! Здесь он привык к другому величанию — по фамилии. Водянов. Так и говори — Водянов. А лучше — ничего не говори. Сложно с ним беседы беседовать.

Набережная Уса Кальмия — место средоточения прогрессивной молодёжи города.

Здесь тусовались все: поэты, юные политики, олимпиадники-физики. Да и простая шантрапа. Главный плюс этого места — разрешение на распитие алкоголя, но только тем, кому есть восемнадцать. Мне ещё не стукнуло, поэтому я не пил, да и в принципе на тусовках Набережной бывал лишь однажды — Илюха приводил, у него здесь было много знакомых. Я тогда не нашёл с ними общий язык и вернулся домой. Илюха остался.

— Ладно, я тогда тут немного ещё потусуюсь, — сказал он тогда, а я только и повторил за ним эхом:

— Ладно.

Про Водянова я тоже слышал. Мужичок, помогающий всем подряд с написанием курсовых, дипломных и рефератов задарма. Он называет это — “Налить водицы”. Кто бы знал, что Водянов — настоящий водяной! Впрочем, Миша мог меня и разыгрывать. С другой стороны, я припоминал загадочные слухи вокруг фигуры Водянова: мол, он всегда сидит на Набережной, а иногда исчезает, поминай как звали, и никто не в курсе куда, пока не возникнет на одной из скамей откуда ни возьмись.

— Миша, всё это какая-то хрень, — высказал я то, что вертелось на языке.

Миша рассмеялся.

— Хрень не хрень, а с Водяновым будь осторожнее!

Мы подошли к пухлому парню. Закинув ногу на ногу, он изучал лист с партитурами. Рядом стоял чехол — не то от гитары, не то от виолончели (я слишком далёк от мира музыки, чтобы различать их чехлы).

— Здоровенькi були! — жизнерадостно поздоровался Миша.

— О, привет, — музыкант пожал руку Мише, потом мне. — Как оно?

— Та ну такое… — Миша очень живо изобразил лёгкий украинский акцент. — Водянова ищу. Видел?

— Видел. Там толпа вон. Он в ней. Ты как вообще?

— Говорю ж — такое.

— Ага… Слушай, а… Ты кто?

— Потом как-нибудь расскажу. Ну, давай.

Мы отошли.

— Я не понял, вы знакомы или нет? — спросил я.

— Не знакомы, — звонко ответил Миша. Голос его снова изменился, вернулся к благородным ноткам.

Мы протиснулись сквозь толпу. В центре её разглагольствовал Водянов, человек с круглым лицом, не менее круглым носом и такими же круглыми глазами.

— Ой, да я тебя умоляю — Красное море! — говорил он кому-то. — То ли дело Адриатическое, я его называю — “Потомственное”, потому что досталось оно нам в дар от сил, нам неподвластных. Попомните моё слово: ещё грядёт миссия “Розетта”[7]! Озёра озёрам — рознь, а реки — нет, так и знайте, дети болот.

Несмотря на то, что слова Водянова при рассмотрении не имели никакого смысла, люди слушали его с интересом. Завораживало, как он говорил: словно ручеёк льётся, журчит, и синтаксические волны такие — бух, бух о берег спокойствия.

— Хватить лить воду, Водянов! — воскликнул Миша, и все покосились на него. Сначала с неудовольствием, а затем, когда узнали (или не узнали на самом деле?), — с улыбками. — Всем привет! Можно украсть оратора на пять бесконечно быстрых минут?

Описать походку Водянова хотелось одним словом: он плыл. Широкие, на пять размеров больше положенного, брюки, подпоясанные дряхлым ремнём, болтались, как мешки с песком, а выглаженная рубашка синего-синего цвета отчего-то хрустела, как галька на черноморском пляже. Когда мы остановились у воды, я увидел под глазом Водянова фингал подводного цвета.

— Кто это тебя? — спросил Миша.

— Это у тебя мне спрашивать надо! Подобно тому, как…

— Стоп, стоп, — Миша, очевидно, знал, что давать Водянову волю на разговор не стоит, заболтает водянистыми словами да обтекаемыми фразами. — Говори по делу: кто?

— Шубин-то твой защиту сулил. Оберегать нас обещал. Ан не уберёг, не защитил, обещанное не исполнил, клятву не…

— Водянов! — строго сказал Миша, включив выражение отца перед двоечником-сыном.

— Понял, понял. Это я ещё сбежать сумел, дождь-то покатил, укрыл. А кто то был — не ведаю. Как выглядел — не знаю. Одно понял: опасный чёрт. Я бы с такими не якшался. Ах да… Без головы он.

— Без головы?! — воскликнули мы с Мишей хором.

— А я так и сказал! Без головы на плечах, а значит — неоткуда у него мозгам взяться и думать… Короче. Ты Шубину так и передай: обещанная защита надобна, как никогда.

— Мы потому и здесь, — мягко сказал Миша и положил ладонь на плечо Водянова. Тот кивнул и оглядел меня с ног до головы.

— А школьник кем будет?

— Помощником.

— Шубин никак армию набирает, а? — ухмыльнулся Водянов. — Войско, орду?

— Нет, — сказал Миша. — Поведай лучше, Водянов, о чём тут молодёжь толкует? Что нового? Шубин чувствует: нечто на нас наступает, большое и опасное. Молодые такое ощущают, наверняка обсуждают.

Мне было странно слышать, как Миша о других говорит: “молодёжь” и “молодые”, учитывая, что и сам он двадцати лет не прожил, дай бог достиг совершеннолетия.

Водянов воодушевился.

— А что, расскажу! Толкует молодёжь, и много толкует. Аж рябь по воде идёт. Да только чушь они всякую несут несусветную… — Водянов сплюнул, посмотрел на реку и вздохнул. — О нечисти всякой. Один из них работу пишет, как это называется, научную — никак кандидатскую. Вадичкой Писаренко зовут. Подходил ко мне, советовался, я-то водички полить люблю, сам знаешь. О смертоносном Ваське-убийце пишет, что ночами приходит в ложе к младенцам. О Цветочном монстре, итить его. О Длинной леди…

Я встрепенулся. Миша тоже.

— Длинной леди? — спросил он.

— Ага. Я им говорю: вы ерунду-то не городите, итить вашу, забор чуши не воздвигайте! Вон, знаете ли, нормальная нечисть существует себе — и хорошо, и нормально! Ан нет, выдумывают. Ты Шубину скажи: с этими новичками строго надо. Не пущать. А лучше — изничтожать, как Чингисхана когда-то.

Миша задумался, почесал подбородок.

— Подскажи-ка, Водянов, кто тот студент, что работу пишет? Где его найти?

— Я его с неделю не видал. А найти известно где — на этом самом… филфаке, во.

— На Университетской?

— А я знаю?! Я у речки токма улицы запомнил: проспект Ильича, бульвар Шевченко и ещё — с десяток.

— Ясно. Спасибо, Водянов. Шубин защиту обещал — будет тебе защита. Но ты и сам осторожнее будь.

— Да чего ж не быть… Буду, Миша. Буду. Ну, штиля тебе в нутро. Бывай!

* * *

Мы медленно шли по Набережной. Нас обдувал приятный Ветерок Ветерокович родом с запада; по мосту неслось такси “Фаэтон”.

— Миша.

— Да?

— А почему Водянов ждёт от Шубина защиты?

— Видишь ли… Есть особый род представителей… Сейчас попытаюсь сформулировать. Короче говоря, нечисть и прочие сказочные существа — они на месте не сидят. Тоже по миру ездят. Это потому что о них рассказывают. Переходят из уст в уста и переезжают, множатся. Вот явился Водяной и помог ему Шубин… как это говорят сегодня… ассимилироваться. Но приехал Леший — и не прижился, поскольку, сам знаешь, на Донбассе не так всё хорошо с лесами… В Щуровских жил-был, Лехой его там звали, да так и убежал восвояси. Не дал ему Шубин пожить-попоживать.

— А почему Шубин этим занимается?

— Потому что он единственный тут — изначальный. О нём каждый шахтёр знает. Вот Шубин одним приезжим помогает, других — прогоняет, а с третьими — борется. Но грядёт то, с чем бороться нужно нам всем. Проклятье невиданное… Потому-то я тебя и нашёл. Только ты поможешь мне — и Шубину — справиться с Длинной леди. А затем — и со всеми остальными. И обнаружить источник проклятья.

— Почему я?

— А потому что.

Я подумал-подумал, да и спросил:

— А ты-то кто?

Но Миша, увы, не ответил.

Глава 3. Длинная леди

Мы перешли мост и оказались в районе Рыжей Калины. По левую руку на добрых пару километров тянулся забор, за ним — областная хирургическая больница, диагностический центр и кампус медицинского университета. Алина мечтала сюда поступить. А Илюха, занимаясь карате, приезжал на соревнования — главный тренер ДОАТК[8] одновременно был заведующим кафедрой физподготовки будущих медиков.

— В доме — домовой, а в морге — морговой, — вдруг сказал Миша.

— Что? — не понял я.

Он кивнул в сторону забора.

— Так патологоанатомы шутят. Тут-то за клиникой морг, бывал я там по поручению Шубина. Морговой пугал одного санитара. Палкой по кушеткам стучал, подвывал, ну не дебил? Приструнили мы моргового. Вручили халат, указку и отправили на кафедру — пущай студентов накануне экзаменов морально поддерживает и хирургам руки — чтобы не дрогнули. А затем возвращается себе в морг и делает что хочет. Да вот только после проделанной работы ничего, кроме спать, хотеться ему не будет.

Что-то в Мишиных историях было настолько родное, что я слушал его с благоговением. Роднее даже той игрушки трансформера, что у меня с шести лет, папа из командировки привозил. А ещё от его историй нестерпимо хотелось есть.

Мы купили по шаурме, я тут же откусил приличный кусок, и соус полился мне на кроссовок.

— Мы уже недалеко, — сказал Миша, деликатно объедая лаваш. И впрямь: минут через пять мы протиснулись меж двух девятиэтажек, из тех, что вечно воняют мусоропроводами, и остановились у подъезда в большом дворе. Этот двор отличался от того, куда привёл меня Горыныч, — здесь властвовал незримый огонь, из-за него казалось, что в воздухе жарче положенного, хоть бери и делай дополнительный прогноз погоды.

— Кто тут живёт? — спросил я.

— Один паренёк по имени Никита. Славный малый. Родился в…

— Подожди, дай угадаю. Родился в Дзержинскстане, фамилия — Доленко. Любит копаться в технике и мечтает изобрести самолёт нового поколения. Ну? Сколько попаданий?

— Сказать по правде, ни одного. А чего это ты?

— Люблю угадывать.

— И как, часто получается?

— Так да. В десяти случаев — железно.

— Из скольки?

— Из миллиона.

— Понял. Это интересно. Только сейчас ты немного промахнулся. Никита Коваленко…

— Блин! Коваленко! Точно.

— …родился в Снежном.

— Блин! Только не в Снежном, а в Заснеженном.

— Ага. Родители переехали в наш дикопольный град, когда ему было четыре. Чем увлекается — я не знаю, но точно не изобретательствами, он гуманитарий до мозга костей, как и ты. С детства Никиту дразнят за маленький рост — сначала в садике, а теперь — в школе.

— И Длинная леди… — прошептал я.

— Именно. Терроризирует его, окаянная.

— Но откуда она взялась? Это всего лишь легенда из интернета, её кто-то придумал. К слову, не очень хорошо. Я бы придумал лучше.

Миша присел на корточки, оторвал кусок травинки, пожевал и выплюнул.

— Не люблю разговоры об этом разговаривать, — сказал он. — Как оно, мол, появилось, и всё такое прочее. Что было сначала — нечисть или рассказ о ней? Всё взаимосвязано, и одно без другого существовать не может. Данность такова, что Длинная леди явилась на земли Дикополья, а уж каким образом — то не нам выяснять. Нам необходимо решить, что с ней делать, и только. Ты взял тормозок[9]?

— Нет. Горнячок об этом не говорил.

Миша набрал полную грудь воздуха, чтобы тяжело вздохнуть. Затем вздохнул. А после этого переступил через ограду на клумбу, чудом не оборвав цветок, и стукнул два раза ногой по земле:

— Горнячок! А ну сюда иди, негодяй! — ничего не последовало. — Горнячок? Дважды повторять не буду. Шубину расскажу.

Я услышал ворчание. Утробное, словно кто-то, заживо в гробу захороненный, решил причитать на судьбу, а не орать “Помогите!”. Над землёй показалась кирка. Р-р-раз! — она взрыхлила землю, и перед нами возник Горнячок собственной персоной.

— Забыл я! Запамятовал! — вопил он. — Много поручений для Горнячка! Привет, Саша.

— Привет.

— А ну кыш пошли с моего палисадника! — закричала с первого этажа старушка, Валентина Петровна. — Сейчас милицию вызову!

— Извините, пожалуйста, — сказал ей Миша, взял за шиворот Горнячка, и мы втроём зашли в подъезд.

* * *

Дверь с мягкой коричневой обивкой была исцарапана снизу кошачьими когтями. Миша посадил Горнячка в чемодан, что вызвало волну протестов, но спорить с помощником Шубина, видимо, — себе дороже.

— Особых правил и указаний от меня не будет, — серьёзно сказал Миша. — Главное — не пугай Никиту. Мы его друзья, помочь пришли. Будь дружелюбным.

— Понял, — сказал я. — Но я всегда дружелюбный.

— Добро.

Миша позвонил в дверь. По ту сторону раздалось неприятное стрекотание, и через минуту хриплый голос спросил:

— Кто?

— Мы из ППДЛ, подразделения по борьбе с Длинными Леди, — Миша заговорщически мне подмигнул, — пришли помочь. Никита Коваленко здесь живёт?

«Как официально!» — подумал я. Ещё бы удостоверение сделать, и, считай, новое подразделение готово. Дверь открылась. На пороге стоял худой парень с неестественно вытянутым телом, судя по лицу — лет пятнадцати. Пижама, явно не по росту, смотрелась нелепо: штаны — по колено, кофта — по локти, виден пупок.

— Какой ты высоченный! — воскликнул Миша.

— Да? — немного смутился парень и попытался натянуть кофту на живот. — Вы заметили?..

— Конечно. Саша, заметил?

— Заметил, — подтвердил я.

Никита обрадовался. Он отошёл в сторону, давая нам пройти, и закрыл дверь на замок.

— А родители ничего не заметили. Валера, друг мой, тоже заметил, он, кстати, в комнате сейчас, вы вот заметили, я тоже, а родители нет. Офигеть, да? Вы обо мне откуда узнали?

— Шубин подсказал.

— Шубин?

— Да. Слышал о таком?

— Естественно. У меня папа шахтёр. Рассказывал о Шубине много всякого. Он его вроде как спас однажды, от обвала отвёл… Но я думал, это просто байки.

Миша улыбнулся, но ничего не ответил. Его фирменная харизма работала без перебоев — Никита совершенно не смущался незнакомцев (нас) в квартире. Мол, раз пришли, значит, так надо.

Хорошо, что Миша не пользуется этим ради грабежей! Или пользуется?.. Будем надеяться, что нет.

Мы разулись. Я повесил на тремпель ветровку и уловил со стороны кухни запах разогретого борща. Несмотря на съеденную шаурму, во мне пробуждался аппетит, и я буквально чувствовал, как сметанно-бурячная юшка льётся мне в рот. Решил, что Никита если предложит, то перекусим, а если нет — то нет.

— Куда идти? — спросил Миша.

— А куда нам надо? — не понял Никита. Его бледное лицо почти сливалось с ландышами на обоях.

— Туда, где ты увидел Длинную леди впервые.

— Тогда в мою комнату. По коридору и направо.

Никита предложил нам тапки. Миша отказался, а я надел — не люблю пачкать носки, хотя, помню, в детстве бегал по терриконам чуть ли не босиком.

Впереди шёл Миша, за ним — я, замыкал шествие Никита. В конце коридора стояло трюмо с кучей косметики, феном и узким, но высоким зеркалом. Когда Миша завернул в комнату, я бросил взгляд на отражение, и увидел, что за Никитой следует женщина — худая, как спичка, чёрная, как фон на заставке Star Wars.

Я обернулся, но никого не обнаружил. Снова посмотрел в зеркало — пусто.

— Что-то не так? — спросил Никита. Он возвышался надо мной маяком или каланчой какой-нибудь.

— Всё не так, — честно признался я.

— Согласен. Ты из какого класса?

— Из десятого.

— И я. Школа — говно.

— Согласен.

В комнате творился настоящий кавардак: разбросанные всюду конфеты, фантики, какие-то крошки, печенье, даже кусок недоеденного торта на блюдце. В центре комнаты на табуретке стоял парень в жёлтой футболке с дырой в рукаве и чёрных джинсах. Он подвязывал к люстре верёвку с бантиком на конце.

— Только не говорите, что Матюкливого гнома вызываете, — покачал головой Миша.

— А почему нет? Я прочитал, что он может не только матюкаться, но и помогать… — сказал Никита.

— Ясно. Вот только в Дикополье не так его вызывать надо.

— А как?

— Ник, кто это? — парень, сделав своё дело, слез с табуретки.

Мы познакомились. Валера, друг детства Никиты, учился на класс старше. Выглядел он заряженным на свершения.

— Бант не на верёвку, а на дрот[10] нужно подвязать, — объяснил Миша. — Баять[11] громко нельзя, даже заклинания. Наш гном тишину любит. К слову-то, называют его тут иначе — Халабудный Стервец. Стало быть, если вы планировали покрывало на себя накидывать…

Миша вопросительно посмотрел на ребят. Те кивнули.

— …это не сработает. Халабуду построить надобно, простую, с четырнадцатью прищепками с жестяными кольцами. А затем — выключить большой свет. Вместо свечи — фонарик. У меня есть, но нужен, Никита, твой, раз Стервец тебе помогать будет. И три раза повторить: “Халабудный Стервец, приди, полакомись…”. Вопросы?

Никаких вопросов. Никита и Валера принялись безропотно исполнять поручения Миши, а я присел на край кровати.

— Зачем нам Матюкливый гном? — спросил я, когда они вышли из комнаты в поиске необходимых артефактов.

— Всяка помощь не повредит, — ответил Миша. — Поглядим.

Из-за шевелящихся занавесок по комнате гулял мерцающий свет. Я дёргался от каждой тени, шороха за окном, стука веток о стекло. Ощущалось чьё-то присутствие, но спокойный вид Миши, восседающего на кресле, компенсировал мои переживания.

Уже тогда я подумал, что хорошо бы Мише всегда быть рядом — успокаивать своей беспечностью и уверенностью и, возможно, хоть как-то наполнять пустоту, оставленную во мне с исчезновением Илюхи.

Вскоре необходимые предметы были собраны. Сложность составили только прищепки, за которыми пришлось стучаться к соседям. Мы быстро соорудили маленький шалаш и утрамбовались в него вчетвером. Никита, сгорбившись, прижал острые коленки к подбородку.

— Днём как-то и не страшно, — сказал Валера.

— А дня быть и не должно, — с ударением на первую “о” сказал Миша. После чего дважды хлопнул в ладоши, и сквозь покрывало перестал пробиваться солнечный свет. За окном в мгновение ока наступила ночь.

— Это как так?! — воскликнул дрожащим голосом Валера. Я сам как будто захлебнулся наставшей одномоментно ночью и не смог вымолвить ни слова.

— Спокойно, — Миша положил ему ладонь на плечо, и Валера быстро взял себя в руки и глубоко вздохнул. Я тоже успокоился, хотя очень крепко выругался про себя. — Ночь только у нас. Остальные дикопольцы всё ещё ловят лучи.

— Магия какая-то? — заинтересованно спросил Валера.

— Всего-лишь одолжение, — улыбнулся Миша. — Караульщик огневого камня — твой, кстати, тёзка, Никита, — забирает и отдаёт свет, когда это требуется Шубину или мне.

— Что ещё за караульщик?

— Смешной дядька! Камни угольные своими считает, а они на солнце блестят, вы бы видели. Вокруг него вихрь чёрный вьётся. Кафтан грязный, изгвазданный, да ермолка на голове. Вот всё, что я о нём знаю. А как он свет себе подчинил — того не ведаю. Возможно, так с углями сроднился, что подземную тьму себе подчинил.

— А Шубин не подчинил?

— А Шубину это не надо. С тьмой он в друзьях ходит, а не в хозяевах.

— Мне отец рассказывал о Шубине… — сказал Валера.

Обстановка к историям располагала, это правда. Было в ней что-то из детства, оно как будто возвращалось с каждым словом и движением рядом с Мишей, и хотелось укутаться в неё, словно в одеяло, нависающее над нашими головами. Казалось, даже тени здесь оживают, только не злые — добрые, на защиту нашу встают, от Бабая стеречь, от всего того, что только детская фантазия способна себе накрутить.

Появление Миши переселило меня в загадочное Дикополье. И я зацепился за свой новый дом и всеми силами просил, чтобы это мгновение не заканчивалось. Кого просил? Да кого угодно… Пусть даже и Шубина, о котором продолжал рассказывать старшеклассник Валера.

— Шубин был рабочим на шахте в царское время.

— Просто рабочим? Не духом?

— Да нет! Духом он потом стал!

— А кто был царь?

— Не знаю, какой-нибудь Константин, наверное…

— Ну какой Константин, мы ж не в Византии!

— Да неважно! Ну Александр пусть. Или Екатерина. Я там знаю? Так вот, как-то шахтёры устроили забастовку против маленькой зарплаты. И Шубин был их предводителем! Вот.

— И что?

— Ну, царские солдаты его в кандалы и заключили. И прибили прямо на дне шахты. А когда вернулись за трупом, никого не нашли.

— Жуть, — сказал Никита и ещё крепче обнял колени.

— Зато теперь Шубин помогает всем шахтёрам, которых обижают.

— Цари? — спросил я.

— Да кто угодно.

— И такое рассказывают, — подтвердил Миша.

Я, к слову, слышал совсем другую историю, но рассказывать её не стал. Мало ли — может, она неправдива, а у Валеры — правдива и я сейчас попаду впросак?

— Не будем терять времени, — сказал Миша. — Никита, фонарик хороший, добротный. Положи его вот здесь, нехай наверх светит. И-и-и… Берёмся за руки!

Мы взялись.

— Халабудный Стервец, приди, полакомись… — произнёс Миша. Мы повторили. А затем все хором, но тихо: — Халабудный Стервец, приди, полакомись! Халабудный Стервец, приди, полакомись!

И притихли, вслушиваясь. Просидели так минут пять, но ничего не произошло. Никита разочарованно вздохнул, и мы выбрались из своего убежища.

— Надо было по-моему вызывать, — сказал Валера. — Никто не пришёл.

— Он придёт, когда время придёт, — философски заметил Миша, включил настольную лампу (солнечный свет пока что нам не нужен, мол) и попросил Никиту рассказать, что с ним случилось, ничего не утаивая.

Но Никита вдруг как скрючился, как взревел — и за шею схватился!

— Больно! — крикнул он и больше ничего ни крикнуть, ни сказать не сумел. И без того длинный и худой, он начал вытягиваться прямо на наших глазах. Точно цилиндр теста в руках пекаря.

К Никите подбежал Валера, но незримая сила оттолкнула его, и парень пролетел через всю комнату, пока не стукнулся о стену.

Миша, стремительно отщёлкнув замки чемоданчика, извлёк шахтёрскую каску с закреплённым на лбу фонариком, навёл луч на Никиту…

И мы увидели Длинную леди.

Голова под потолок. В чёрных лохмотьях. Подранные окровавленные ступни. С тяжёлым взглядом, направленным сквозь грязные ошмётки волос. Страшная. Чудовищная.

Сердце моё запрыгало. Миша был прав: такая опасность мне и не снилась! А если и снилась, то в тех снах, что утекают под утро и никогда не возвращаются.

Длинная леди завизжала, точно в её гортани сидела тысяча свиней. Свет спугнул её, и спустя мгновение она растворилась. Никита беспомощно повалился на пол. Валера пришёл в себя, и мы втроём вернули худого школьника в сознание. Длинная леди вытянула его голосовые связки настолько, что говорить Никита больше не мог.

— Недолго ему осталось, — сказал Миша. — Ждать нельзя.

— Ты достанешь свою кочергу и отмутузишь Длинную леди? — с надеждой спросил я, оглядываясь по сторонам. — Дай мне тоже, хочу драться.

— Не так всё просто, — покачал головой Миша. — И не торопись драться с противником, которого не познал до конца. Выманим её. Явись она в следующий раз по своей воле — обязательно застанет нас врасплох. Нам нужен кто-нибудь низкий. В качестве наживки.

Миша бросил взгляд на чемодан. Оттуда донёсся голос Горнячка:

— Я высокий.

— У вас там кто-то сидит?.. — спросил Валера.

— Кроме того, нам потребуется помощь, — проигнорировав вопрос Валеры, сказал Миша. — Есть у меня на примете одна весьма привлекательная женщина.

* * *

Горнячок насупленным воробушком сидел посреди коридора, сжимая в руках кирку. Я наблюдал за ним через зеркало, на котором Валера рисовал помадой Никитиной мамы дверцу и лесенку.

— Матюкливый гном не явился, — сказал Валера. — С чего вы взяли, что Пиковая дама придёт?

— Она всегда приходит, — ответил Миша. Вокруг рисунка Валеры он чертил какие-то знаки куском угля. — И не Пиковая дама, а Вальяжная Сменщица. Тут у неё легенда иная. Вальяжная Сменщица не в игровой карте живёт, а в карточке-пропуске на завод, без подписи, с фотографией никому не знакомой женщины. Рабочие говорят, что найти такую карточку где-нибудь под станком — не к добру, сменят тебя или уволят.

— Круто, — сказал Валера.

Я вспомнил, что один папин коллега якобы видел такую карточку, но подбирать не стал — от греха подальше.

Миша в четвёртый раз пересказал план. Мы должны прочитать заклинание (оно не очень отличалось от вызова Халабудного Стервеца — нужно сказать три раза: “Вальяжная Сменщица, приди”) и спрятаться в комнате Никиты. А Горнячок должен при этом жаловаться на маленький рост, громко и жалобно.

Горнячок, к слову, долго не соглашался — “Нормального росту я, нормального!” — но под натиском Миши и угрозой, что тот позовёт Шубина и всё ему расскажет, маленький человечек сдался.

— Готовы? — спросил Миша.

Мы с Валерой кивнули.

— Что ж!

— Вальяжная Сменщица, приди. Вальяжная Сменщица, приди. Вальяжная Сменщица, приди! — разом сказали мы и забежали в комнату.

Горнячок принялся фальшиво причитать:

— Я низкий! Я кроха! Я как пенёк! И все надо мною смеютсо! Смеютсо надо мной! Низкий я, ох, голова моя короткая!

Поначалу ничего не происходило, и я подумал, что всё это было напрасно. Илюха ненавидел слово “напрасно”: как-то я пришёл в компьютерный клуб сыграть в контр-страйк, а Илюха там. Думаю: здорово, сыграем вместе. А клуб оказался забит, мест нет, очередь. Говорю Илюхе: напрасно я припёрся… А он громко так ответил — в наушниках был — “нет ничего напрасного!”. И ушёл курить, освободив мне своё место. Да, один грешок за ним водился — он пыхтел, как паровоз.

…Вдруг и без того чёрный коридор сделался ещё чернее. Компьютерный клуб из воспоминаний растворился.

В проходе появился силуэт Длинной леди. Движения дерганны, точно плёнку на куски нарезали. Она приближалась к Горнячку, медленно, угловато, какими-то дьявольскими траекториями… Горнячок умолк. Почувствовал, видать, затылком приближение врага.

Он медленно развернулся и промолвил без тени страха:

— Моё кайло[12] ждало тебя, окаянная!

Это, конечно, заявка на битву! Но Длинная леди церемониться с Горнячком не собиралась. Она подскочила — и ударила его ногой. Горнячок отлетел к зеркалу. По стеклу побежали трещины. Миша включил фонарь на лбу и выбежал в коридор с кочергой-кладенцом наперевес.

— Именем Шубина заклинаю тебя, Длинная леди, подчиниться! — торжественно объявил он и замахнулся.

Длинная леди издала пронзительный звук, от которого у меня заложило уши. Готовая к сражению, она слилась с тенью на стене, после чего вытянула неестественно бледную, длинную, как будто нарисованную руку и раздавила фонарь.

Стало темно. Лишь очертания, непознанные контуры мелькали в густой тьме. Миша ударил. Кочерга воткнулась в стену, а Длинная леди выползла из противоположной, схватила Мишу за шею и швырнула на пол.

Ещё один боец выведен из строя…

…Тут она и посмотрела на меня. Тогда я понял: вот он — конец. Вытянут и меня — и Митькой звали. И стану я как палка. Как тот дрын, что я принёс в нашу последнюю с Илюхой встречу.

— Саша! Слушай голос земли своей! — прохрипел Миша откуда-то снизу, когда я принял боксёрскую стойку.

Что слушать? Не понял.

— Что слушать?.. — шепнул я уголком рта, косясь на Длинную леди.

Не знаю, закатил ли Миша глаза из-за моего вопроса, но он завёл песню. Прекрасным чарующим голосом и с такой мелодией, от которой так и веяло детской люлькой для взрослых.

— На Донской земле привольной

Нашли уголь-антрацит.

Там порыли ямы-норы,

Где работают шахтёры…

И по-хорошему на песню эту, на строки, на мягкие ноты, требовалось время.

Логично, что, пока Миша её пел, Длинная леди должна меня убить, намотать на чей-нибудь ус, как тряпку… но что-то произошло. Время встало в позу — и отказалось следовать правилам. Первое слово, спетое голосом Миши, замедлило его — время — как машинку.

И тогда я ощутил родной край — всем телом. Подземные ходы, глухие отзвуки в штольнях, перезвон инструментов на заводских конвейерах, перекати-поле в степях. Все эти “шокания” и “поперёд батька́ в пекло”, все эти “ни бэ, ни мэ, ни кукареку” и угрюмую доброту в автобусе, что развозит шахтёров по домам после ночной смены…

Это проникло в меня.

Я увидел.

Я услышал, как где-то глубоко-глубоко под землёй стучит Сердце Дикополья.

* * *

Когда Длинная леди протянула ко мне костлявые руки, моя кожа обросла угольной рудой и обожгла пальцы злодейки, точно лава извергающегося вулкана.

Монстр взревел.

Я обрёл доселе невиданную решимость. Неужто я овладел силой Святогора, что способна передвигать горы?.. Никогда не дрался по-настоящему. Боксёрская стойка — всё, чему я научился у Илюхи. Но я выкинул вперёд руку и стукнул Длинную по лицу.

Она отшатнулась и уставилась на меня, готовая разорвать на лохмотья.

Но я, я Саша, Саша Святогоров внук, я планировал дать бой не на жизнь, а на смерть!

Я бросился вперёд, и Длинная леди отшвырнула меня в сторону. Моя кожа вернулась в прежнее состояние. Я ударился копчиком. Болью прострелило от копчика до мозжечка.

— Не теряй головы, Саша! — крикнул Миша.

Я встряхнул ею, головой-то. Вроде на месте. Но наполненная растерянностью вместо серого вещества. Извините, я снова не знаю, что делать!

Длинная леди летела ко мне, чтобы добить. Но тут из коридора послышался треск разбиваемого стекла. На трюмо неуклюже вывалилась тучная дородная женщина с румяными щеками. Она подошла к Длинной леди, схватила её за волосы и гаркнула, точно вахтёрша — на опоздавших в общагу студентов:

— Ах ты сучка!

Монстр, в свою очередь, попытался таким же образом ухватить женщину за волосы, но коричневая крашеная стрижка у той была короткой. Они стали бороться, но преимущество было на стороне родной и понятной всем нам Вальяжной Сменщицы. Миша подобрал кочергу, ударил Длинную леди по затылку, и та повалилась на пол.

Миша одобрительно мне кивнул. Захотелось борща.

— Капец у вас тут весело, — донёсся из угла голос Матюкливого гнома, или Халабудного Стервеца, поедающего остатки торта. Причём, конечно же, он сказал не “капец”.

Глава 4. Меня ненавидят

На кухне, за настоящим круглым, хоть и квадратным столом с облезлой белой поверхностью, полотенцем с розами и следом кофейной чашечки собрался совет. Розы — важный цветок для нас, не зря наш город называют городом миллиона роз: они растут кругом, и в парке Щербакова, и на площади Ленина, и в парке Ленинского комсомола, и, пожалуйста, извините меня за все эти коммунистические фамилии. Не выходит у меня придумать для них подлинно дикопольные названия.

Мы с Валерой ели борщ, Валера громко сербал[13]. Возле плиты упражнялись в кулачных боях Горнячок и Халабудный стервец — они друг другу поначалу не понравились, а затем ещё больше не понравились и решили выяснить отношения по-мужски. Вальяжная Сменщица делала толченку[14], обернув вокруг себя фартук, тоже с розами. Никита, вновь обретший нормальный рост, дремал в комнате: такое счастливое лицо я видел только в отражении в зеркале, когда в 2001-м году вернулся из кинотеатра “Звёздочка”, где крутили “Гарри Поттер и философский камень”. Это была моя первая встреча с большим экраном. Книжку я тогда прочитал всю, кроме последней главы, и финал узнал в исполнении Дэниэла Рэдклиффа, так не похожего на Поттера из моего воображения, и Эммы Уотсон, очень даже похожей на Гермиону. Ей я затем строчил письма по найденному в интернете почтовому ящику.

На стуле с поникшей головой сидела Длинная леди. Слушала обвинительную речь Миши. От её угрожающей силы, мистической опасности и вот этих хоррор-прибауток не осталось и следа. Она была просто худой женщиной с трагическим прошлым и неверно избранной линией поведения.

— Шубин ясно дал понять, — строго вещал Миша. — Дикополье — не место для хухров-мухров! Правило номер один: нельзя делать того, что причиняет вред местным жителям, а также гостям края и тем, кто худого обращения не заслужил. Правило номер два: со своим уставом в наш монастырь не лезь. Коли обосновалася тут, будь добра стань его органической частью. Правило номер три: нельзя вытягивать школьников до смерти!

Длинная леди кивала и всхлипывала. Я доел борщ, отодвинул тарелку, и Вальяжная Сменщица погрозила мне пальцем, мол, не всё выхлебал, и тогда я, наклонив тарелку, доел всё без остатка — уж не с ней-то мне спорить.

— Решать, что с тобой делать, будут присяжные заседатели, — Миша обвёл взглядом комнату и всех присутствующих. — Я выступлю в качестве арбитра, и только. Мы можем наказать тебя. Можем заточить в шахту “Мария-Глубокая”. Можем просто взять и отпустить, а впрочем, нет, не можем. Ваше право, друзья, предложить иной выход из ситуации.

— Наждак ей в ж**у, и делу конец, — сказал Халабудный Стервец и получил кулаком в глаз от Горнячка.

— Воспрещено ругаться при отроках! — воскликнул тот, и на полу возобновилось сражение. — Воспрещено!

Длинная леди ещё глубже зарылась в тонких ладонях, дёргая плечами.

— Сам-то что думаешь, Горнячок? — спросил Миша, взял Горнячка в две руки и посадил на край стола. Горнячок замотылял резиновыми сапожками, а Стервец, пожав плечами, вернулся в комнату Никиты, к сладостям.

— Проучить-то её, проучить надо… Однако смотрю я на неё — и не могу! Вдосталь настрадались женщины. Вдосталь! Пора и на мировую идти. Я как про Павлу милую вспомню, что в бабу каменную обратилась, так всё моё угольное сердце трепетать начинает. Айда простим её, Миша, а? Простим, но — запретим отныне на землю дикопольную ступать.

— Идея ясна, — кивнул Миша и повернулся к Вальяжной Сменщице. — А вы что думаете?

Та отодвинула кастрюлю с картошкой и голыми руками отбивала свиное мясо. Мука разлеталась по всей кухне, хоть миска с ней и стояла поодаль.

— Работать ей надо.

И больше ничего не сказала.

— Поскольку труд облагораживает человека, — снова кивнул Миша. — Вы, ребята, какого мнения?

Мы с Валерой, хоть и доели борщ, продолжали делать вид, что у нас ещё полные тарелки — не хотелось сболтнуть чего лишнего. Тем более что Длинная леди, пусть не выглядела опасной — мало ли, вдруг включит берсерка да как нападёт?

— Я… я не знаю… — не поднимая глаз, сказал Валера.

Для него лучшим решением было избавиться от всех монстров раз и навсегда без права на помилование. Это понятно. Миша настаивать на ответе не стал.

— А ты, Саша?

— А я…

Я замешкался, но тут подумал, что у меня есть прекрасный повод ничего не говорить.

— Пока не узнаю, что произошло со мной в коридоре, ничего не скажу! Мне нужны объяснения!

И только когда я это произнёс, оно на меня и накатило. Действительно: что это за магия? Почему пение Миши так на меня повлияло? И я высказал свою догадку:

— Это сила Святогора, да?

Миша не понял:

— Почему Святогора?

И все на меня как-то уставились, и даже Стервец выглянул из коридора.

— Не знаю… Подумалось.

— А что ты знаешь о Святогоре?

— Знаю то, что он всегда всё делает правильно.

— Что, например?

— Помогает всем.

— Кому?

— Всем, кому надо помогать.

— А кому надо помогать?

— Он бьёт врагов!

— Понятно, Саша. Нет, дело не в Святогоре. Бывал он когда-то в наших краях, но те времена давно минули, и никто его здесь больше не видел. То, что случилось, и есть причина, по которой Шубин попросил меня с тобой связаться, — Миша сделал многозначительную паузу и выдал: — Ты — Исконный сказитель.

— Кто? — спросил я.

— Кто? — спросил Валера.

— А я знал! — воскликнул Горнячок, вскарабкался на стол и подбежал по нему ко мне. Я почувствовал запах… Будем считать, проведённого боя. Ну и пота — да.

Миша набрал полную грудь воздуха и выдал:

— У всякой истории есть некто, кто рассказал её первым. Кто не понимает, но тонко чувствует природу вещей и, как это говорится, улавливает, что иные уловить не способны. Он может быть косноязычным, с трудом составлять слова в предложения, но дело не в богатстве языка. Он стоит у врат, отделяющих тех и других. Сказку от несказки. И когда он начинает фантазировать, он на самом деле видит происходящее, и это отличает его от обычного сказочника. Ты, Саша, Исконный сказитель. Истории тебя душат, но и лечат. Ты призвал Горнячка. А может, ты просто первым узнал о его появлении. И, я уверен, в детстве случалось то, что ты не мог объяснить.

Я так сильно стукнул по столу, не со злости, а просто от накативших эмоций, что тарелки подскочили, а ложка Валеры упала на пол.

* * *

Когда вспоминаешь о том, как о чём-то вспоминал раньше, и память реальная смешиваются с домыслами, волей-неволей начинаешь верить, что в твоём прошлом было нечто, чего на самом деле с тобой никогда не случалось.

В тот день Миша впервые назвал меня исконным сказителем. Сейчас я не придаю значения громким терминам, ярлыкам. Я в принципе скептически отношусь к концепции избранного. Смотрю в окно, вижу другие окна. Вот — тёмные шторы, за которыми живёт печальный. Его печаль — ключевая в мире, потому что он избранный. Вот мелькает гирлянда у любителя праздников, чьё желание праздновать стоит превыше других, неизбранных, кто праздновать ничего не хочет. Кому не до праздника.

Однако тогда, за “круглым-квадратным” столом, я как давай вспоминать! Миша ведь глаза мне открыл! Как однажды, например, я рассказал мягкой игрушке — тигру из “Винни-Пуха” — его историю, и он мне улыбнулся. Или как вообразил, что в момент выключения света из-за технической аварии в дом проникает отряд матёрых солдафонов размером с пчёл — и, хоть убейте, я вспомнил, как они жужжали надо мной, когда я пытался уснуть.

Как это работает с точки зрения Миши — я не знаю. Когда я пытался выяснить механизм оживления историй, Миша всякий раз вредничал. Дескать, рассказ о паранормальном и рождение паранормального происходят одновременно.

Теперь-то я не пытаюсь это осознать, но в то время меня по-настоящему завораживали эти размышления.

* * *

Всё стало на свои места. Миша, как психолог какой-нибудь, объяснил мне меня. И это было офигенно.

— Каким же будет слово Исконного сказителя? — спросил Миша.

Я распрямился. Негоже человеку с такой, как это сказать, должностью сидеть ссутулившись! Все вокруг — и даже Длинная леди с её пронзительным и жутким взглядом — смотрели на меня с неприкрытой надеждой. И слова полились из меня против воли:

— Была на свете одна девочка, Офелия. Самая высокая в своём классе. Благодаря росту она единственная из женской половины коллектива играла в баскетбол и волейбол наравне с мальчишками. Поначалу её пытались дразнить, называли шваброй, но в обиду она себя не давала. Девочка была не только добрейшей души, но и сильной! В какой-то момент она поняла, что будет защищать всякого, кого незаслуженно оскорбляют за его рост, и спустя время все хулиганы школы — а затем и окрестных школ — стали ходить с тумаками и фингалами под глазами. С тех пор прошло много лет. Однако Длинная леди, умерев от старости в окружении любящих высоченных детей, вернулась. И продолжает помогать добрым коротышам и не по возрасту высоким детям.

По мере моего рассказа Длинная леди менялась. Её чёрные волосы обретали цвет молочного шоколада, они становились яркими и чистыми. Чёрные глаза — выразительными и блестящими, неначе[15] солнце. Тело вместо обносков грязных одеяний обволакивал стильный деловой костюмчик. А на лице играла улыбка — детская, наивная, заразительная.

— Ого… — прошептал Валера, когда я закончил. На кухне повисла пауза, восторженная и какая-то… светлая. Первой её нарушила Вальяжная Сменщица. Она подошла к Длинной леди, обняла сзади и поставила перед ней тарелку с картошкой.

— Ешь, дорогая, — сказала Сменщица. — Совсем кожа да кости…

Какой подъём сил я испытал! Такой, что хоть тысячу шахтёров с глубины в тысячу метров поднимай на поверхность! Захотелось ещё рассказать историй, лучше этой, и не прекращать рассказывать, потому что на меня сквозь крышу хрущёвской пятиэтажки светили звёзды Дикополья: созвездие горняка, галактика трудяг, вселенная раскалённой стали!

— Молодец, Саша! — Миша вскочил со стула и подбежал к окну. — Вот это я понимаю — Исконный сказитель с совестью и сердцем. Радуйтесь, дикопольцы! — А потом, успокоившись, достал из чемодана очки, надел и сообщил профессорским тоном: — Оно ведь как получается: многие истории сказители выдумывали с одной лишь целью — детей напугать. Дабы спать ложились или слушались. А напуганное дитя — оно управляемо. Но времена изменились. Больше нет причин бояться. Только жить, радоваться и играть!

— Ты в детстве боялся органной музыки, а твою бабушку зовут Тося, — выпалил я.

Миша снял очки.

— Нет. Но ты всё равно молодец.

— Вкусно, — тихим голосом сказала Длинная леди, распробовав пюре Вальяжной Сменщицы.

— Ещё бы! — ответила та и, вернувшись в коридор, растворилась в зеркале. И Длинную Леди с собой взяла — показать, как ей живётся, да готовить научить. Короче говоря, миссия наша подошла к концу. Сделали всё как полагается.

— Пойдём посмотрим, как там Никита, — сказал Миша. — А ты, Валера, ступай домой. Твоему другу больше ничего не грозит, а родители твои волнуются наверняка.

Мы распрощались с Валерой — он напоследок обнял нас обоих — и вернулись в комнату Никиты. Тот дремал с открытым ртом.

— Миш? — сказал я.

— Да?

— А сколько тебе лет?

Миша усмехнулся.

— А что, угадывать не станешь?

— Не в этот раз.

— Скажем так: на свой возраст я не выгляжу.

— И всё-таки?

— Скажем так: я старше тебя.

— И всё-таки?

— Скажем так… О, Никита, проснулся?

Никита, укутанный в плед, смотрел на нас заспанными глазами.

— Она ушла?

— Ушла, Никит… Ушла.

— Спасибо. Я думал, не переживу этот вечер.

— Благодарить нас не за что, а для Шубина можешь посадить деревце на ближайшем терриконе. Расскажи-ка теперь, как ваши пути сошлись? Почему Длинная леди к тебе явилась?

— Всё началось с драки. Пацаны из одиннадцатого класса подкараулили меня в курилке, сказали, что я гном. Я что-то ответил, они оскорбились и напали, но я убежал. Вернулся домой, увидел, что мне ВКонтакте написал какой-то человек из закрытого аккаунта.

— Имя?

— Там какие-то цифры стояли, его имени я так и не узнал. Человек написал, что разделяет мою боль и что он тоже маленького роста, как и я. И что не так давно ему кое-кто помог. А потом скинул запись из паблика “Жуть Дикополья”.

— О Длинной леди?

— Ага.

— Я тоже её читал, — сказал я. — Мне подруга скинула, Алина. Она постоянно сидит в этом паблике.

— Что было дальше? — спросил Миша.

— Незнакомец стал рассказывать, как он вырос на глазах, как его перестали обижать в школе. Я ему поверил. И поверил, что Длинная леди существует. А позапрошлой ночью она ко мне явилась. Вот, собственно, и всё.

— Понятно, — сказал Миша. — Вера, если глаза закрыты, — штука опасная.

— Я плохо поступил, да? — спросил Никита.

— Почему плохо? Нельзя разговаривать с незнакомцами, вот и всё. Это нам ещё Михаил Афанасьевич Булгаков завещал. А мы можем посмотреть ту вашу переписку?

— К сожалению, нет. Она исчезла.

* * *

Когда мы вышли из подъезда, было уже темно. По домам возвращались рабочие с тёмными от угольной пыли глазами. На спортивной площадке местные пацанчики распивали пиво “Добрый Шубин”[16]. Горнячок сказал нам “До скорого!” и побежал в окошко подвала.

— Длинная леди не одна, — сказал Миша.

— Что, есть ещё одна Длинная леди? — не понял я. — Ещё длиннее?..

— Нет. Но есть иные создания с тёмной душой. Лезут и лезут…

— Откуда?

— Да ты ж поди пойми! Всё началось с малого: где-то крыса сделала яйцо железным и на голову кошке скинула. Где-то заговор от зубной боли не так сработал. Люди говорили: “Месяц ты, месяц, серебряные рожки, златые твои ножки” — ну, понимаешь, да? И затем: “Вот зуб, вот два, вот три, все твои, возьми мою скорбь”. Всё как обычно. Вот только зубы после этого выдёргивали по-настоящему, сами себе, плоскогубцами.

— Зачем?

— Саша! — Миша посмотрел на меня, как на шестилетку. — В том-то и дело — незачем. Но что-то их заставляло. Зло — всегда загадка. Иногда оно безумно, но притворяется логичным. Иногда кажется, что оно имеет логику, но в нутре его творится хаос. Горыныч вот! Ишь ты — заделался. Раньше-то по струнке ходил. И с каждым днём всё страшнее… Ты, может, пока этого не видишь. Нам надо найти источник этих бедствий, иначе… Я даже не знаю, что — иначе. Благо разговор с Никитой дал мне одну подсказку.

— Какую?

— Я думаю, есть ещё один Исконный сказитель. Помимо тебя. Тот, в чьём сердце вспыхнула тьма. Его-то мы и поищем.

— Каким образом?

— Во-первых, поговори со своей подругой, Алиной. Может, она чего знает про эту… “Жуть Дикополья”. Во-вторых, сходим на филологический факультет, поспрашиваем студента, о котором говорил нам Водянов.

— А в-третьих?

— А никаких “в-третьих” я пока не имею. Возможно, Шубин мне что-то подскажет, если сумею выйти с ним на связь, конечно… — тут он задумался и посмотрел на меня серьёзно. — А теперь, Саша, я хочу, чтобы ты сказал окончательно. Будешь мне помогать?

— Буду. Только…

— Да?

“Помоги мне узнать, что с Илюхой”, — хотел добавить я. Найти его. Куда он пропал? Почему я обо всём забыл?.. Но я не решился. Возможно, было ещё не время. А может, я боялся чего-то, о чём и сам пока не догадывался. Тем не менее я понял, что знакомство с Мишей — мой шанс найти друга. И я его не упущу.

— Нет, ничего.

— Ну тогда встретимся завтра возле филфака. Приходи, когда занятия твои в школе закончатся.

* * *

Пересаживаясь на остановке Рынка, скрытого-от-потусторонних-глаз, в низкую маршрутку, я неосознанно взял телефон и позвонил Илюхе. Номер, конечно, был заблокирован: “На даний момент абонент не може прийняти ваш дзвiнок”. А мне просто хотелось с ним поделиться: тем, как я изменил историю Длинной леди. Тем, как меня назвали Исконным сказителем… Да в конце концов, тем, как я стал силачом! Илюха, может, ничего бы и не ответил. Или сказал бы, что я крутой. Он умел поддерживать минимальным набором звуков, но так крепко и искренне, что мне хватало этого на неделю.

Во дворе меня окликнул дедушка Валя:

— Мальчик!

— Я Саша…

— Здравствуй, Саша.

— Здравствуйте.

— Вот молодец, паренёк, а? Всегда здоровается! — дедушка Валя обернулся к своим дедушкам-друзьям, мол, вы видели, какой паренёк молодец вообще-то? Двое из них что-то заворчали, один принялся перемешивать колоду карт, остальные посмотрели на меня и отвернулись. Не больно-то и хотелось. — Саша, а твой отец на шахте работает, да? Не стесняйся! Мы тут все шахтёры.

— Нет, он металлург.

— А-а-а… Ну, тогда хорошо. А то хворь какая-то по шахтам ходит, вот я и интересуюсь.

— Хворь?

— Да вот у меня товарищ один зрения лишился.

— Потому что ему на пенсию пора! — крикнул другой дед, в старом коричневом костюме. Он сидел непосредственно возле дедушки Вали, но всё равно кричал. — От старости ослеп!

— Может, и от старости, — кивнул дедушка Валя. — Но я доверяю внутреннему чутью. Не раз оно меня выручало, в том числе на глубине. Ладно, Саша, беги домой. Отцу передавай привет. С металлургами мы дружим.

— Хорошо, — сказал я. — До свидания.

— Вот молодец паренёк, а? Всегда здоровается, прощается, вежливый… — донеслось позади.

Как всё-таки просто заработать авторитет среди дедушек. Ходишь, здороваешься, оп — герой.

Надеюсь, дедушка Валя никогда не узнает о моих недавних размышлениях, почему стариков обязательно надо уважать, просто потому что они старше. А если этот старик (не дедушка Валя, а другой какой-нибудь) в прошлом крал мороженое у детворы или, например, развязывал войны?

Я зашёл в квартиру. Мама готовила картофельную запеканку, но аппетит мой дрых, как крот в зимний период. Борща и толченки я объелся на годы вперёд, и мама, конечно, заподозрила неладное: говорит, завтра пойдём в больницу.

— Мам, а ты меня любишь? — вдруг спросил я. Даже для меня это было “вдруг”, а для неё — тем более. Она покосилась на меня, сжимая в руках полотенце.

— В смысле? Конечно, люблю. А почему ты спрашиваешь?

Я пожал плечами. Почему этот вопрос возник в моей непутёвой голове — не представляю. Может, хотелось услышать её ответ, а может, проверить, не будет ли он противоположным… Мама подошла ко мне, поцеловала в лоб.

— Так трупов целуют, — сказал я. Аж самого передёрнуло от моей вредности.

— А ну марш спать! — сказала мама и полезла в духовку.

Я посидел ещё пару-тройку секунду, а затем встал и ушёл в комнату.

Ушёл, чтобы увидеть стоящий у стены гроб.

* * *

Разница между фантазиями, галлюцинациями и реальностью заключается в том, что фантазиями управляешь ты, галлюцинации — тобой, а реальность ждёт, когда ты выберешь к ней подход между первым и вторым вариантами.

Включив свет, я убедился, что у стены стоит кровать. Глаза это увидели. Сердце — нет. Откуда явился столь жуткий сигнал в мозг, почему я по-прежнему не мог дышать, зная, что органы чувств просто-напросто немного пошалили?

Я снова выключил свет. Снова включил. И решил немного отвлечься.

Открыл ВК и написал Алине:

Я открыл “Жуть Дикополья”. Стену усеивали жуткие изображения и истории. Мне в глаза бросилась одна — о Первоклашке-убийце, который наказывает всех, кто не смеётся над его шутками. Среди админов значился один аккаунт с именем Сергей Петров. На его странице — никакой информации. Возможность написать в ЛС закрыта. Даже традиционное “По вопросам рекламы пишите туда-то” отсутствовало.

Тогда я написал под записью о хохмаче-первоклашке комментарий: “Как связаться с админом?”, после чего пожелал Алине спокойной ночи и лёг спать. Ворочался. Не мог уснуть миллиард времени. Всё мне казалось, что лежу я в гробу и вот-вот меня застегнут цепями и увезут куда-нибудь далеко-далеко, где мир ещё несправедливее, чем этот.

А утром началось…

* * *

Я спросонья плохо дружу с конечностями. Дёргаюсь, как робот, и сбиваю предметы со стола, пытаясь что-нибудь взять. Дверь на кухню я открыл с грохотом, с трудом разлепив глаза, но мама на меня даже не посмотрела и не пожелала доброго утра (уже фигня!). А потом спросила, строго так:

— Есть будешь?

— Да, наверное…

— Ешь.

И, ничего в тарелку не положив, вышла с кухни. Неужели обиделась за мой вчерашний вопрос? Я взял печеньку “Киев-конти” и отправился в школу.

На лавочке сидел дедушка Валя, один, и, когда я с ним поздоровался, он просто сплюнул и ничего не ответил. Да что с вами сегодня такое? Я, конечно, расстроился и зашёл в магазин за колой. Там прозвенел третий звоночек, что что-то неладно:

— Нет колы, — отрезала продавщица, тётя Мария, всегда такая миролюбивая и отзывчивая, и повернулась к следующему покупателю за моей спиной. Будто её подменили. Её-то я чем мог обидеть? Кола вроде бы безалкогольной всегда была.

— Как — нет? — предпринял я последнюю попытку. — В холодильнике вот же стоит…

Тётя Мария цокнула, буквально швырнула в меня бутылкой и заявила, что сдачи у неё не будет и чтобы я шёл в школу, нечего, мол, шнырять школьникам в такое время.

— Спасибо, — сказал я, немного ошарашенный.

И последний звоночек прозвенел в школе. Но не в том смысле, как обычно перед выпускным…

Ей-богу, я б даже уволился, будь у меня такая опция.

Мне влепили двояк по математике, стоило на секунду замяться. Причём правильный ответ я знал! Все эти логарифмы я вызубрил и щёлкал, как тыквенные семечки. Просто разволновался. Спорить с учителем было бессмысленно — он погрозил поставить неуд ещё и за поведение. На втором уроке от меня отсел Ваня Лиганченко, и я остался один. А на перемене все на меня смотрели, смеялись и даже кинули мокрой тряпкой.

Может, я просто не создан для социума? Перед тем, как переехать в этот район и пойти в эту школу, я в принципе в школу не ходил. Из-за всяческих болезней (сейчас уже всё в порядке, я в норме худо-бедно) меня перевели на домашний формат обучения. Друзей детства у меня не было, да и родители не общались ни с кем, у кого был бы ребёнок моего возраста. Короче… Надо будет попросить маму вернуть меня домой.

Если она будет готова меня слушать, конечно.

С другой стороны, я предполагал, что все эти перемены как-то связаны с Мишей и моей новой ролью Исконного сказителя. Поэтому на филфак я ехал хоть и подавленным, но полным решимости разобраться в ситуации. По пути купил колу у ещё более неприятного продавца, чем тётя Мария, и всем своим видом оскорбил бомжа, который зачем-то стал материться, когда я проходил мимо.

Миша ждал меня у входа в дряхлое зеленоватое здание в четыре этажа. Он мотылял чемоданчиком и улыбался проходящим мимо студенткам. Они улыбались ему в ответ, а меня напрочь игнорировали — словно Миша забрал всю мою харизму (если таковая имелась) и вобрал, как оливье — майонез.

— Саша! — воскликнул он. — Что с тобой? Лица на тебе нет. В маршрутке вместо мелочи расплатился?

— Ха-ха, обос***аться.

— Нет, ну правда. Что-то стряслось?

Я рассказал Мише о своих злоключениях. Размахивал руками и почему-то представлял, что вместо Миши передо мной стоит Илюха и я делюсь с ним переживаниями, всё как в старые добрые времена. Миша выслушал меня внимательно.

— Нехорошо… — сказал он после минутного молчания. — Нехорошо, Саша. Не должно так быть.

— Вот уж да! — воскликнул я. — Но почему это всё?

— Уверен, мы найдём причину. Сходу я тебе и не скажу, в чём дело.

— Ясно.

— Прости, но, к сожалению, я не всеведущ. Ты давай, Саша, не отчаивайся и не огорчайся.

Спасибо за чудесный совет.

— Миша, можно серьёзный вопрос?

— Конечно.

— Кто такой Шубин на самом деле? Расскажи о нём. Как ты к нему попал? Как он стал тем, кем стал? Где он живёт? Можно мне с ним пообщаться? Он смотрел “Звёздные войны”?

— Пойдём внутрь, — сказал Миша и стремительным шагом двинулся к дверям.

Я крикнул ему что-то вслед и двинулся следом. Нет, ну что за манеры, а? На факультете как раз прозвенел звонок на пары.

Я ещё добьюсь от тебя правды, Миша. От меня так просто не отделаешься.

Мы поднялись на третий этаж, встали у высокой деревянной двери с надписью “Кафедра русской литературы”. Внутри, за одним из преподавательских столов, сидел человек в костюме, чёрных ботинках и с пышными седыми усами.

— Пётр Алексеевич? — спросил Миша.

— Здравствуйте! — преподаватель поднял на нас взгляд и лучезарно улыбнулся. — А вы чьих будете?

— Мы ищем Вадима Писаренко, вашего студента. Он на факультете сейчас, не подскажете? Где у него пара?

— Он уже вторую встречу по научной работе пропустил и, насколько мне известно, в университете сегодня не появлялся, — преподаватель даже не стал спрашивать, почему мы интересуемся и кто мы вообще такие. Мощной силой обаяния обладал Миша! — Последний раз он звонил мне пару дней назад, извинялся, говорил, что у него дела дома, в Харцызске. С исследованием связаны. Как же он сказал… — Пётр Алексеевич задумался, поправляя усы. — Ах да: “Я следую за лисой” — и трубку положил. Думаю, он просто влюбился и выдумывает ребусы. Сегодня планирую связаться с ним через деканат, диссертацию писать надо, а парнишка он талантливый.

— Я следую за лисой… — повторил Миша и повернулся ко мне. — Идём?

— Уже?

— Ну да. А ты ещё что-то хотел спросить?

— Вообще-то да. Пётр Алексеевич?

— Да?

Он вроде не испытывал ко мне ненависти. Это не могло не радовать.

— А кто такой Шубин? Миша не раскалывается, а мне интересно до жути.

Алексеев засмеялся.

— А вы, молодой человек, фольклором, никак, интересуетесь, а? Буду рад видеть вас на кафедре! Когда поступать?

— Через год.

— Отлично! Есть время подготовиться. Шубин, говоришь? Я вот давеча книжку издал, — он открыл ящик и извлёк оттуда большую белую книгу с яркой суперобложкой. — “Протёкших дней очарованье” называется. Неделю назад в библиотеке презентовал. Тут у меня и Шубин, и песни, и частушки. Всё от первых лиц собрано, по городу, по деревням окрестным, студенты-практиканты помогали. В общем-то, лучше меня расскажет о Шубине сам носитель.

Он нашёл нужную страницу, прочистил горло и прочитал:

— Значит, обозлился на людей, — сказал я, когда мы с Мишей снова оказались на улице Тайных Университетов. — То выброс устроит, то обвал, да, Миша? А говоришь, добрый он, помогает. Что-то ты темнишь.

— От человека зависит, будет Шубин добрым или нет, — многозначительно ответил Миша. — А нам пора. До Харцызска путь неблизкий. Будем охотиться за лисой.

— До Харцызска… Что за название такое вообще?

За пять минут до этого Мише с большим удовольствием предоставили домашний адрес студента в Харцызске. Мы прыгнули в маршрутку и отправились на вокзал. Гарантий, что Вадим Писаренко в чём-то нам поможет, не было никаких. Но попытка не пытка.

Глава 5. Нам нафига на канатный завод?

До Харцызска мы ехали в тишине. Вернее, молчали мы с Мишей (я был занят тем, что повторял про себя название “Харцызск” по буквам, медленно теряя веру, что такие слова в принципе существуют), а водитель попался тот ещё шутник. Он всю дорогу развлекал дяденек анекдотами про тёщу и пересказами выступлений Владимира Винокура.

Потом я сверлил взглядом Мишу, пытаясь пробить в нём брешь, — авось расколется и наконец-то скажет, кто он такой и откуда взялся.

Не вышло.

Миша уснул в обнимку со своим чемоданчиком. Я совсем замаялся. Хотелось приехать прямо сейчас. Мы миновали какой-то город, затем — реку и наконец-то въехали в Харцызск. По обе стороны протяжённостью в километр громоздились заводы. Слева, как я затем узнал, — Канатный, справа — Трубный.

Почему-то именно в тот момент Дикополье напомнило мне, что я — Исконный сказитель.

Балабольство водителя, ворчание мотора и расстояние до ближайшего цеха — логично, что из-за всего этого я физически не мог бы уловить хотя бы отзвуки индустриального жерла. Однако, закрыв глаза, я так ясно увидел станки — каждый в отдельности. Искры-светлячки, сваленные доски в углу. Я услышал лязг металла, гул голосов в гигантских амбарах. Там шастали стальные духи. Они поддерживали тех, кто утомился после смены, и подхватывали руки, скользящие близ вертящихся дисков.

— Мне нравится Дикополье, — сказал я и открыл глаза. Сказал даже не Мише и не водителю, да и не себе, но — пространству вокруг себя. — И если Шубин властвует над ним, он заслуживает уважения. Наверное.

Миша не проснулся.

Зато дедуля, сидящий впереди, обернулся, что-то просвистел сквозь недостающие зубы и сказал:

— А я встречал Шубина, малой! Я-то в молодости в Ирмино жил, в шахте тридцать первой вкалывал как окаянный. И вот, значит, пропускал я в лаве уголь — работка непыльная, у нас и женщины этим занимались. Рядом — никого… И вдруг слышу: кто-то кашлянул! Оглядываюсь — пусто. Страшно стало, я даже в штерк не полез, хоть смена заканчивалась. И тут мне — ба! — кто-то в лицо плюнул! Я как выскочил, а позади меня уголь повалился, лаву засыпал. Ежели б не Шубин, и меня бы засыпало. Такие вот дела.

— Дед, ты всех уже задолбал этой фигнёй, — сказал мужчина, очевидно, сын старого шахтёра (или просто случайный попутчик). Другие пассажиры, правда, поддержали дедушку: объявили, что история достойная, шахтёрский труд — уважаем, а женщина с заднего ряда в розовом берете угостила деда вафельной конфетой “Джек”.

Миша проснулся и спросил, что было интересного. Я сказал, что он храпел на весь автобус. А дед, хрумтя “Джеком”, зачем-то это подтвердил, но Миша, увы, не смутился. Вскоре нас высадили в районе Белой Черёмухи, и Миша уверенным шагом двинулся вдоль череды однообразных коричневых девятиэтажек.

— Ты здесь был уже? — спросил я.

— Конечно! Я-то всё Дикополье исходил, — ответил Миша. — На первый взгляд города выглядят однообразно, но в глубине своей таят неповторимый стержень.

— Да, стержней хватает, — согласился я, споткнувшись о штырь.

— А знаешь ли, Саша, что Харцызск назван так в честь славного партизана по имени Харцыз, а Зуевка, что в нескольких километрах отсюда, — в честь его друга Зуя? Они с малочисленными отрядами устраивали набеги на татар и в конце концов погибли.

— Это во Вторую мировую было?

— Ну какая Вторая мировая и татары, Саша? Шубин с тобой.

Я не очень хорошо знал историю.

— Всё равно непозитивный твой рассказ какой-то.

Миша рассмеялся и легко толкнул меня, из-за чего я споткнулся о следующий штырь.

— От правды никуда не деться! Впрочем, от лжи тем более…

— А я бы вот историю получше рассказал, что Харцыз и Зуй торговали мороженым в фургончиках и носили японские кимоно, и у каждого из них было по десятку Харцызиков и Зуиков.

— Так расскажи.

— Так я рассказал.

— Вот молодец! Настоящий Исконный сказитель.

— А бывают ненастоящие?

— Ну… — Миша задумался. — Наверное.

— Очень продуманная у тебя теория.

— Саша.

— А?

— Всё.

Мы пришли на улицу Старого Чумака, спустились к садику “Колобок”, куда, по словам Миши, отдавали детей шахтёров. Рядом нас ждал старенький невзрачный панельный дом. Дверь в квартиру на третьем этаже открыла красивая женщина с прямыми белоснежными волосами и запахом полевых цветов и спросила:

— Вы друзья Вадика? Здравствуйте! Чай будете?

— Будем! — ответил Миша. — Я чёрный, Саша — фруктовый. Если есть, конечно.

— Найдётся, — улыбнулась женщина.

И с чего Миша решил, что я люблю фруктовый? Нет, я-то люблю, но блин. Мы прошли на кухню. Женщину звали Маргарита (я, кстати, угадал). Она угостила нас сдобными булочками собственного приготовления и налила чай. Я попросил блюдце, потому что не могу пить горячее прямо так. Со мной она общалась более-менее, и о ненависти окружающих я стал понемногу забывать. Учитывая, что и в маршрутке, например, на меня никто не кинулся с ножом.

— Вадик уже неделю дома не был, — сказала Маргарита. — Хотя на выходных я его ждала… Но диссертация, дела в университете, я понимаю. Он у меня мальчик умный, первый в семье в науку пошёл, так-то мы все из рабочих. От бабушки, мамы моей, с детства впитывал сказки, как губка, а теперь решил изучить их под микроскопом.

По водоотливу за окном (вы ошибочно называете это подоконником) бегали воробьи. Они тырили друг у друга хлебные кусочки, а прилетевший голубь пытался вникнуть в их вечеринку, но всё тщетно. Глуповатая птица.

После слов Маргариты я подумал, что мне будет о чём поговорить с Вадимом. Любовь к сказкам многое говорит о человеке — он не прощается со своим детством, лелеет его, бережёт, не это ли путь к солнцу в глазах на всю жизнь?

— Дома, говорите, не был? — нахмурился Миша, держась за чашку всеми пятью пальцами. Я тоже нахмурился. И так мы оба сидели нахмуренные. Настоящая команда. Маргарита откусила от булки, сказала: “Ага!” и объявила, что не досыпала нам сахару.

— Сахару в самый раз, — заверил Миша и тут же перестал хмуриться, — булочки самые вкусные на весь Харцызск, зуб даю! Скажите, а вы нас не пустите к компьютеру Вадима? Он обещал прислать общие фотографии, а нам для выпускного альбома ой как надо…

— А чего б нет? Не думаю, что он был бы против. Пойдёмте провожу вас. Чашки и блюдце можете взять с собой.

“Ну, Миша! — подумал я. — Молюсь, чтобы о тебе какие-нибудь грабители банков не прознали, а то будет: “Можно я к вам в сейф заскочу? Мне просто надо денежку посмотреть!” Мы прошли в детскую комнату с тремя стеллажами, набитыми книгами, как полки ручной клади — чемоданами.

На одной из двух кроватей, той, что поменьше, с божьими коровками на наволочке, сидела девочка лет десяти. Пухлыми ручками она гладила кукле волосы и бездумно глядела в ковёр на стене. Туловище куклы лежало отдельно.

— Это наша младшенькая, Оксана. Оксаночка, познакомься с друзьями Вадима.

— Голову можешь приделать? — спросила девочка, непонятно к кому конкретно обращаясь.

— Могу! — сказал Миша и постучал по чемодану. — У меня как раз инструменты с собой. Саша, а ты тогда за компьютер садись.

— Ладно, — ответил я.

Маргарита попросила Оксану “Не обижать мальчиков” и ушла в свою спальню. Миша схватил куклу и принялся что-то крутить-вертеть. Девочка смотрела на него с восхищением. Я же включил комп, подождал, когда старенькая материнская плата соизволит подгрузить виндовс, и вот уже елозил курсором по рабочему столу.

— Что конкретно мне искать? — спросил я.

— Что угодно, что может нам помочь, — сказал Миша, уже расправившись с куклой и приступив к починке кукольного дома.

— Спасибо.

— Обращайся! Только не мешай. Тут у крыши поломка серьёзная, не дай бог дождь…

Оксана с радостью взвизгнула: наконец-то дом её барби сможет принимать гостей, да ещё с головами! Как в старые добрые времена.

На компьютере Вадима всё было разбито по папкам — не в пример моей хаотичной тысяче ярлыков. Названия по большей части касались учёбы, но и банальным “Музыка”, “Игры” и “Фильмы” нашлось место. Тогда ещё не придумали облачных сервисов и удобных подписок на контент, его приходилось гигабайтами держать на жёстком диске.

Хотелось избежать копания в научных статьях, монографиях, рефератах и прочих хитромудрых docументах, к тому же это в принципе гнусно — лазать по чужому компьютеру. Поэтому я сделал ход конём. История с Длинной леди началось с сообщества ВКонтакте — так, может, и сейчас мне следовало его проверить в первую очередь?

Я проверил.

В личных сообщениях за несколько дней отсутствия Вадима накопилось с десяток непрочитанных веток. Я прищурился, чтобы ненароком не прочесть что-то чересчур личное (иногда я таким образом заглядываю в последнюю страницу книги, чтобы узнать, сколько этих страниц всего, но при этом не словить спойлер), но это не помешало мне увидеть конец ниточки, за которую можно дёрнуть, чтобы распутать клубок.

Последней из открытых была переписка с Сергеем Петровым, тем самым скрытным администратором сообщества “Жуть Дикополья”. Неужели детективные способности и чуйка меня не подвели?

Я принялся изучать диалог. А вернее — спам со стороны Петрова. Все сообщения, сколько я ни скроллил вверх, содержали одно и то же: фотографию лисицы в поле и с разных ракурсов, и сообщение: “Следуй за ней”. Интереса ради я долистал до конца, это заняло минуты три, и не увидел ни единого отличающегося словечка.

Я зашёл в сообщество и проверил, не появился ли ответ на мой комментарий. Помните, я писал: “Как связаться с админом?”. Так вот. Ответ появился.

В виде фотки лисы.

И угадайте каким текстом.

“Следуй за лисой”, конечно!

Мне поплохело, захотелось чайку и ящик сдобных булок.

— Думаю, на этом всё, — сказал Миша у меня за спиной.

— Всё?

— Ну да. Тебе ещё что-то надо?

— Мне — нет… Но разве мы что-то узнали?

— Конечно.

Вошла Маргарита. Комнату наполнил приятный запах цветов, и я решил ничего больше у Саши не спрашивать. Узнали — значит, узнали. Доверюсь его интуиции.

— Нашли фотографии?

— Нашли, спасибо! Всё скачали.

— Молодцы. Вы там Вадику передайте, чтоб домой почаще приезжал, мы ведь скучаем. Да, Оксанкин?

— Дя!

— Передадим обязательно. А, кстати! Не хочу пользоваться вашим гостеприимством, но у нас есть ещё малюсенькая просьба.

— Какая? — спросила Маргарита.

— От Вадика мы слышали невероятные истории о вашей маме и её сказках. Вы, кстати, и сами о них упоминали. Знакомство с ней здорово помогло бы в нашей фольклорной практике. Не подскажете, где она живёт?

— Мама?.. — медленно повторила Маргарита.

— Ну да! — улыбнулся Миша и повернулся к девочке. — Оксан! Любишь истории от бабушки? А? Уверен, ты от них в восторге!

И тут произошло странное. Девочка выпустила из рук все десять игрушек, что держала до сих пор, и закричала. Закричала так, воплем, с придыханием, что у меня затряслись колени. И даже Миша отступил на два шага и схватился за портфель.

* * *

Оксану удалось успокоить благодаря печенью “Конти” и мультикам по ТРК “Харцызск”. Мы оставили её в покое, Миша напоследок извлёк из чемоданчика красивый камешек, найденный, по его словам, в шахте, вручил Оксане, и мы вернулись на кухню.

— Извините… Но Оксаночку можно понять, — начала Маргарита и поведала нам о причинах такой реакции.

Её мама всегда была гением по части воспитания и буквально мастером спорта по сказкам на ночь. Вадим не мог вспоминать детство, не вспоминая о бабушке. Но не так давно что-то с ней стряслось. “Старческое, что ли…”, — прокомментировала Маргарита, наливая в кружку красного вина. А может, просто депрессия. Или настроение такое? Суть в том, что сказки от бабушки стали настолько ужасающими, мерзкими, противными и ещё тысяча плохих эпитетов, что Маргарита приняла решение больше никогда не приводить к ней Оксану.

Но адрес её мы узнали, тут талант Миши не подвёл. Мы распрощались, вышли из дома к детскому саду и двинулись в сторону центра.

— Миша, я всё у тебя спросить хочу, — я подобрал каштан и кинул в дерево.

— Так?

— Почему тебя все любят?

— Что значит — “все любят”?

— В смысле, что значит? Ты издеваешься? Мы куда ни придём, тебе везде рады. Поесть предлагают, чай, в квартиру пускают, как сантехника, адресами делятся. С детьми ты играешь! И никто не задаётся вопросом, кто ты вообще такой. Любого другого просто выставили бы за дверь. Или хотя бы попросили удостоверение.

— А, ты об этом…

— А о чём ещё?

Миша подобрал мой каштан и сунул в чемоданчик.

— Я понял твой вопрос, Саша.

— Это уже хорошо?

— Вот ты говоришь: “Все тебя любят”. Но, во-первых, не все. Только те, кто к малой родине с уважением относится, ибо я — вестник Шубина, а он… Ну, ты знаешь.

— А во-вторых?

— А во-вторых, не любят, а считают своим. Как это говорится — “в доску”. Представь, как было бы здорово, если бы все мы были “свои”. Ты мог бы стучать любому дикопольцу в дверь, и, будь у него время, он налил бы тебе чаю, а ты угостил бы его конфетой, хоть вы и не знакомы, и вы поболтали бы о том, о сём. Ты попросил бы его о помощи, и он посредь ночи выбежал бы и вступился за тебя против того же Горыныча. Он попросил бы у тебя укрытие, и ты нашёл бы для него уголок. Даже если бы уехал далеко-далеко, в другой город, в другую страну, ты бы всё равно нашёл там своих и…

Миша, не закончив фразу, подмигнул. Что ж, каких-то рациональных объяснений я от него и не ожидал. Меня смущало другое. Словно подмигивал он не мне, а сквозь меня…

* * *

Потому что подмигивал он мне. Сквозь года. И понял я это только сейчас. Знал ли Миша в тот момент, что история способна рассорить дончан? Что не будут не только чаем поить, но и на порог не пустят? Что будут сторониться друг друга, словно приехали из разных мест…

Я зашёл в квартиру и громко хлопнул дверью. И этот неожиданный грохот что-то внутри меня перещелкнул. Оказалось, что я очень даже разозлился. От этого объявления в лифте, от этих воспоминаний и манипуляций, что устроил мне Миша. Кто он вообще такой? Какое право имел? Какое имеет?

Я живу так, как хочу. Я — хозяин своей судьбы. Понятно? Запустив робот-пылесос, я заказал в приложении сет с роллами “Филадельфия” и включил на проекторе ютуб-шоу. Потому что — что? Правильно: полезные миграционные делишки сделал, пора немного поразлагаться.

О Мише и всей этой кутерьме, в которой не пойми — что правда, а чем меня угощают наивные воспоминания ребёнка с фантазией и под стрессом, я больше не думал. “Здесь и сейчас” — так нас учат жить, и учат по делу. “Лови момент”, “Цени настоящее” — вот подлинная философия современности, с которой попробуй поспорь.

В телеграм пришло сообщение от Никиты: “Позвоню? Не занят?”. Да-да, того самого Никиты, что якобы стал длинным и худым, а потом снова коротким и пухлым. После того случая мы с ним много общались, но в 2014-м я улетел в Москву. Он остался в Донецке, и наши пути разошлись. Никита обожал вспоминать, как было хорошо, звал меня в гости, утверждал, что Длинная леди реальна и, изменившись, она в самом деле помогла ему обрести популярность в школе.

Первое время я любил поболтать… Но в какой-то момент пришлось признаться самому себе: с Никитой говорить мне не о чем. Мы слишком разные. Нас разделяют теперь не только расстояния, но — интересы, ценности, взгляды. Да даже шутки! Тогда мой круг общения сильно изменился и мои новые московские друзья постепенно вытеснили старых донецких.

Я ничего не ответил и не стал заходить в переписку. Чтоб Никита не говорил потом, мол я прочитал и отморозился. Потому что я не… Потому что я отморозился. И сделал это осознанно.

* * *

Через дорогу от Дворца культуры с его широкими колоннами, статуей Ленина и двумя палатками с мороженым пролегал бульвар Шевченко. Он будто принадлежал другому городу. Взяли — и перетащили сквозь листву иных галактик. Двухэтажные многоквартирники с чуть потёртой багровой краской, скамейки на центральной аллее, магазинчики и кофейни на первых этажах с креативными вывесками. И тишина… Хотелось предъявить кому-нибудь визу — мы, мол, из другой страны, из другого мира, нам, в общем-то, можно?

Миша вдохнул полной грудью и затянул песню:

— Стало ясно солнышко

Припекать, припекать.

Землю словно золотом

Заливать, заливать.

Ой ты, ясно солнышко,

Посвети, посвети.

Хлеба, Земля-матушка,

Уроди, уроди.

Мелодия Миши возрождала воспоминания, принадлежащие не мне, но кому-то другому. А может — всем сразу. Коллективному бессознательному, духу всех нас, всеобщему знаку отличия. И так мне стало трепетно, что я заговорил:

— Однажды по земле харцызской бродил один-единственный олень с золотыми рогами, и он…

— Стой, Саша, погодь, — Миша пощёлкал пальцами перед моим лицом. Весь шарм ситуации словно веником смело. И слова песни показались странными, особенно это — уроди. Как уроды. Я встряхнул головой.

Вечно ты, Миша, всё портишь.

— Историю эту сохрани до лучших времён, — сказал он. — Не время сейчас…

— А когда будет время?

— Ты удивишься, но с “когда” и “где” в этом вопросе есть некоторые казусы и нюансы.

— Я так понимаю, с тобой казусы и нюансы в принципе не расстаются. Где они у тебя? В чемоданчике?

— Смешно, мне понравилась эта шутка, Саша.

— Спасибо. Ты, кстати, понял вообще, что там за лиса, о которой написывал Вадиму Сергей?

Мы шли по звёздам на тротуаре, похожим на голливудские из “Аллеи славы”, — в честь спонсоров реставрации бульвара. Вокруг гуляли мамы с колясками, дети бегали наперегонки, и, не поверите, абсолютный ноль по части алкоголиков.

— Немного, — ответил Миша. — О, вот и “Зёрнышко”!

Бабушка Оксаны (она же мама Маргариты) работала в кофейной лавке. Торговля ароматной арабикой была прикрытием для более прибыльного бизнеса — гадания на кофейной гуще и толкования сновидений.

Когда мы, по-ребячески толкая друг друга, подходили к двери с надписью “Закрыто”, оттуда, вся в слезах, выбежала девушка. Она остановилась перед Мишей, сказала: “Це капець!” и попыталась потерять сознание. Не вышло. Миша пожалел девушку и погладил её по спине.

— Пора сваливать из этого тупого города, — объявила она и перекинула сумочку с левого плеча на правое. — Поеду в Питер, там сейчас все. А вы кто такие, придурки?

— Мы в “Зёрнышко”, — сказал Миша. — Рады познакомиться. Там ведь открыто на самом деле?

— Пошёл на фиг.

И ушла. Миша весело посмотрел ей вслед, а потом, не менее весело, — на меня:

— А ты говоришь, все меня любят.

— Любовь проявляется по-разному.

— Думаешь? А твоя, Саша, как проявляется любовь?

— Давай какую-нибудь принцессу спасём и посмотрим.

— Обещать не могу.

Дверь, противореча табличке, открылась. Зазвенели колокольчики. За прилавком стояла эффектная женщина с седыми волосами, в длинном чёрном платье и в шали с помидорно-красными розами. Она подносила маленькую чашечку к окну и внимательно разглядывала содержимое.

— Точно ведь — волки… Не обманула я… — бормотала она. А увидев нас, спросила: — Шубин?

— Нет, — ответил Миша. — Но от его имени.

— Поняла. То-то, думаю, лицо знакомое, хотя в жизни тебя не видала, — женщина сполоснула чашечку в раковине. — Ты моим расположением-то не пользуйся. Я в своём уме. Для меня важны поступки, а не звания.

— Не буду пользоваться, — пообещал Миша.

— Хорошо. А друг твой кто?

— Я Саша.

— Саша так Саша, — пожала плечами женщина. — Я Клавдия Петровна. Так меня и называйте. Клавдия Петровна, с отчеством. Не Клава, не Клавушка — Клавдия. Петровна. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо, что пришли. Раз от Шубина, то должны знать, что творится.

Она подошла ко входной двери и закрыла её на защёлку. Мы сели в два удобных кресла. Над нами простирались полки с яркими упаковками кофе. Аромат по магазинчику витал поистине волшебный.

— Добрые сказки исчезли, — Клавдия Петровна опустила жалюзи, и на комнату опустился полумрак. — Уже пару месяцев как пытаюсь рассказывать то, что рассказывала сотню раз, — и не выходит. Иные слова льются, без разрешения и согласия. Сказки могут быть разными, с разными финалами, и я почему-то рассказываю худшие из них. Иногда сама себя бояться начинаю… С дочерью поссорилась. А клиенты так и вовсе меня ненавидят. То смерть им предсказываю, то рак.

— Ну рак уж не надо, — попросил Миша.

— А смерть надо?

— Смерть тоже не надо. Предсказывайте людям деньги и женихов с невестами. Они иного не ждут.

— Дак пытаюсь! — Клавдия всплеснула руками. — Но знаешь что получается? То, что, мол, идеальный муж помер лет как десять, а деньги — прокляты, и лучше их вам не видать. Как вам такое?

— Сомнительно.

— А дело в чём? Расскажете наконец?

Миша заёрзал.

— Я, хоть от Шубина, но в чём дело — не знаю. Как раз и хотим это выяснить.

— Оксанку видели?

— Видели.

— Ох, довела я бедного ребёнка! Историю о волке рассказала. Знаете сказку “Ваня и волк”? Нашу, дикопольную.

— Конечно, — улыбнулся Миша.

— Нет, — сказал я.

— А тебя как звать, посыльный Шубина? — спросила Клавдия Петровна.

— Миша.

— Вот что, Миша. Расскажи-ка сам эту сказочку. В двух словах, да не увлекайся. А затем уж я поведаю, что за чернота из меня рвётся, будь она трижды неладна.

Я с интересом посмотрел на Мишу. Он-то сказочник тот ещё, но конкретно сказок до сих пор не рассказывал. Миша, кажется, немного растерялся и смутился — не каждый день его о подобном просят. Тем не менее он прочистил горло и начал:

— Значит, там было так… Были дед да бабка, и внук у них — Ваня. Ушёл он как-то в лес, а его там волк схватил, а затем и отпустил. А как к деду с бабкой вернулся, так сказал им, что пообещал волку козлёночка дать. И там было, вроде как, что привели они волку козлёночка, а он их затем стал защищать от опасностей всяческих.

— Рассказчик ты скверный, — сказала Клавдия Петровна.

— И сказка так себе, — сказал я.

Клавдия Петровна ругнулась.

— Это ты ещё мой вариант не слышал! Готов?

— Давайте…

— А вот и слушай! Там так случилось, что волк на глазах у деда, бабки и Вани растерзал козлёночка, затем на глазах у деда и бабки растерзал Ваню, затем на глазах у деда растерзал бабку, а затем оставил деда в живых, чтобы мучался. Ну? Как вам?

Мы опешили и ничего не ответили.

— Представьте, каково было Оксанке! Ещё когда я под конец взяла, да и добавила, мол, мораль сказки в том, что нельзя козлят волкам скармливать.

— Зерно истины в этом есть, — сказал я и вспомнил: — я слышал, что в сказках братьев Гримм, в их оригинальных версиях, вообще жесть творится. И убивают всех, и расчлененка сплошная.

— Уж небось что-то у них там, в Германии-то, похожее происходило.

— То времена другие были, — сказал Миша.

— Не могу я иное говорить… Не управляю словами. Против меня они восстали. Даже сейчас — я ведь попыталась пересказать сказку в точности как ты её пересказал. И — на тебе. Растерзал, мучался… Холера!

— Клавдия Петровна, может, вы ещё что знаете? С чего начались ваши неурядицы? Видели чего? Слышали? Может, сны какие? Нам всё поможет, любая информация.

— Информация… — перекривляла его Клавдия Петровна. — Вашему поколению абы информацию. Было. Было нечто, только вспоминать о том не хочу.

— Сделайте уж одолжение.

— Так! Я тебе что сказала? Расположением моим не пользуйся, понял? Шубина не приплетай.

— Понял, Клавдия Петровна. Если не хотите — не рассказывайте.

Миша мне подмигнул, мол, не будем настаивать.

— То-то. Не хочу, но расскажу. Я тогда до ночи работала. Клиентов много, устала жуть. Как магазин закрыла, выхожу — темнота, а перед дверью смотрю — гроб стоит, цепями увитый. Оглядываюсь по сторонам — никого! А потом снова на гроб — а он и исчез. Думаю, с тех пор и началось.

— Гроб, говорите? С цепями, говорите?

— С цепями, с цепями. Чёрный как смерть. Прямо на улице. Мне под семьдесят, но я в своём уме.

Больше мы ничего друг другу не сказали. Только вяло пообещали с разобраться с ситуацией, да и вышли. Горе-полицейские.

* * *

Погодка на улице была всё та же чудная и солнечная. Но что-то изменилось. И лицо Миши, и походка его, и в целом — словно туча незримая нависла, и всё дождь собирается, только не обычный, водяной, а какой-то крепкий, как камень, как земля, в которой кто-то похоронен, вечный, траурный дождь…

И я тут ещё масла решил в огонь подлить.

— Миша.

— Да?

— Я тоже видел гроб.

— Да ты что? — с тревогой спросил Миша.

— И, думаю, тот же самый. С цепями…

Он остановился и посмотрел мне в глаза.

— Во сне… А потом в комнате… Думал, мне показалось.

Миша ещё немного смотрел на меня, словно выбирая — говорить или нет. А потом он отвернулся.

— Знаешь, Саша… Не думал, что об этом придётся сказать сейчас, а впрочем, пожалуй, самое время. Есть истории, которые нам следует забывать. Иногда — насильно. И никому их никогда не рассказывать. Да-да! Помнить — полезно, но есть исключения из правил. История про гроб с цепями — одно из них. Шубин сам вычеркнул её из летописи Дикополья, и вряд ли даже он помнит, о чём там речь. Но коль скоро она преследует нас и наших людей, придётся всколыхнуть землю и извлечь худое на поверхность.

— Откуда ты тогда знаешь о гробе? Если Шубин заставил всех о нём забыть?

Миша растерялся. Снова на меня взглянул. Глаза его бегали туда-сюда, чемоданчик в руке дрожал. Ну? Что? Сейчас последует ещё одно откровение? Что ты от меня скрываешь, Миша? А Миша взял, да и выпалил:

— Пойдём на канатный завод.

И как засеменил по бульвару! Быстро, как учитель, что на урок опаздывает, ещё чемоданчик этот. Я за ним с трудом, деревья мелькают, почти бежим.

— Миша, подожди, стой! Миша! — а он всё не останавливается. Я ему: — Миша! Я хотел спросить кое-что! Подожди! Спросить же, да остановись ты! Это очень важно!

— Да, Саша?

Миша наконец остановился. Я отдышался и спросил:

— Нам нафига на канатный завод?

Глава 6. Он должен был оставаться сказкой

Гробовая тишина — фраза, от которой я отныне отказываюсь.

Гробовой грохот — вот, что стояло над Дикопольем.

И наша цель — найти источник этого грохота.

В детстве я ненавидел громкие звуки. Мультики смотрел на минимуме, а когда научился читать — просил маму включать субтитры. Мне было уютно в маленьком, одиноком и тихом мирке.

Однажды я увидел девочку в магазине игрушек. Настоящую, живую, не мультипликационную! Мне так захотелось с ней поговорить! Но я испугался. И всё-таки, когда мама стояла на кассе, я сказал девочке: “Привет!”. А она раз — и закрыла лицо плюшевым медведем, и в сторону отошла. Наверное, впервые я именно тогда осознал, что со мной что-то не в порядке. Не то глобальный недочеловек, не то просто лицом не вышел.

— Смех без причины — знаешь кого признак? — сказал Миша и вернул меня в настоящее. На самом деле своё я отсмеялся минут пять как, но он только теперь решил мне вставить эту колючку.

Дело в том, что я долго не мог поверить в объяснение, зачем мы идём в Цех № 4 и как это связано с лисой. А как узнал… Уму непостижимо!.. Я скорее принял бы факт, что Земля плоская, или пирамидальная, или в форме бурундука с женой его бурундучихой, но Миша смотрел без тени улыбки, даже с каким-то вызовом, особенно когда я начал хохотать, разбрызгивая слюни.

Скоро и вы узнаете, что рассказал мне Миша. Потерпите немного.

Мы прошли через турникет на проходной с охраной, как обычно, ничего не предъявляя, миновали грузовики и гудящие здания, и оказались в самом величественном из них. За высокими железными дверьми нас окружило царство станков и огромных катушек; отовсюду доносился лязг, точно в небесной кузнице, стуки, жужжание. Громкие звуки не повергли меня в шок; напротив: я наслаждался ими, зная, что заглушают они: что заглушают они гробовой грохот.

Сотни две рабочих трудились с проволокой в шлемах со стеклянной прорезью для глаз.

— Это катанка, а не проволока, — Миша с трудом перекрикивал рапсодию металлов. Переспрашивать я не собирался, мне эти тонкости и в помине не сдались. Здороваясь со всеми встречными и получая приветственные улыбки в ответ, мы вошли в маленькую каморку, где за столом обедали бутербродами с докторской колбасой пожилые мужчина и женщина. Наши “клиенты” — так сказал Миша.

— Свят, свят, свят! — перекрестился мужчина. Кусок колбасы вывалился прямо у него изо рта.

— И вам здравствуйте, — ответил Миша. Я же зачем-то поклонился и с вожделением уставился на последний бутерброд на тарелке.

— Ты чого сюды?

— Где? — только и спросил Миша.

— Шо — где? — спросила женщина, закрывая мужчине рот, чтоб и лишнего не сболтнул, оставшуюся еду не обронил.

— Вы знаете что. Или кто, — Миша отчего-то был настойчивым как никогда.

— Знаемо… Да тилькы показувать не хочем[19]!

— Это почему ещё?

— Потому шо нэфиг. Зрозумил?[20]

— Нет, не зрозумил. Я вам справиться с ним помог. Обуздать. Специальность ему определил, на работу устроил. А вы!.. А вы — если спорить будете — я же его всё равно найду. А потом расскажу, как вы себя ведёте на старости лет. Шубина на вас нет, ясно?

Но они всё равно спорили. Миша — по-взрослому и агрессивно, женщина с мужчиной — немного истерично, на суржике. В конце концов Миша всё-таки победил и мы услышали заветное:

— На Колосничке он…

— Проводите?

— Ни. От нас убёг — ну и пэс з ним[21].

* * *

— Миша, это бред, просто бред, — говорил я, пока мы шли вдоль дороги по направлению к речке. — Ты меня обманываешь, и ты подговорил тех деда да бабку, чтоб они меня тоже обманывали.

— Да, Саша. Весь мир против тебя сговорился.

— Это не смешно.

— Прости. Ляпнул не подумав. Что ты ешь?

— Бутерброд, — сказал я, запихивая в рот свой трофей. Колбаса была что надо, а хлеб мягкий, свежий, видимо, тоже с завода какого-нибудь местного. Я не эксперт, но наверняка существует харцызский хлебобулочный завод.

До Колоснички путь составлял минут двадцать. Всё это время мы болтали ни о чём. Мне нравилось болтать ни о чём, это отвлекало от насущных мыслей, не давало закопаться в себе в самые недра, пути наружу из которых нет… И когда мы стояли на противоположном от общественного пляжа берегу, я впервые посмотрел на Мишу с благодарностью. С его появлением моя жизнь обрела новые краски — хоть и безумные, но всё-таки отличные от чёрной.

— Куда дальше? — спросил я. — Я бы искупался. Тут змеи водятся?

— Времени у нас на плаванье нет. Рекомендую закрыть уши.

Миша извлёк из чемоданчика какой-то металлический слиток и начал водить по нему кочергой-кладенцом. Хоть я и последовал совету и закрылся ладонями, звук был настолько мерзким, что сводило челюсти. “Акхррр!” — разносилось по округе.

И вот не прошло и десяти секунд, как из-за дерева к нам выкатил шар с полметра в диаметре — моток проволоки и катанки. Роль глаз у него выполняли две красные лампочки, которыми он уставился на Мишу.

Шар объявил:

— Негоже так с металлом поступать. Неприятно!

Повисла пауза. Я смотрел то на одного, то на другого, то просто в пространство, и наконец не выдержал и сказал:

— МИША! ЭТО НЕПРАВИЛЬНО! КОЛОБОК ДОЛЖЕН ОСТАВАТЬСЯ СКАЗКОЙ!!!

* * *

У памяти много удивительных свойств. Скажем, бывают периоды, которые кажутся тебе худшими в жизни, а спустя каких-нибудь десять лет вспоминаешь их с удовольствием. А ведь у меня до сих пор в одной из картонных коробок на балконе лежит кусок проволоки, якобы снятой с Колобка. Или нет? Или это очередной мой глюк?

Я решил проверить. Закопался в старые вещи, подавляющее большинство которых было связано с жизнью в Москве: вот фитнес-трекер, купленный мной на первую зарплату. Вот мой первый билет в Большой театр, с программкой. Какой-то блокнот…

О! А вот и проволока!

Я потянулся к ней, но, прикоснувшись, ощутил острую боль — то ли от горячего, то ли от острого. Я осмотрел руку — цела. Ни ожога, ни царапинки. А кусок проволоки как будто забился ещё глубже в коробку.

…зазвонил телефон, и я, немного запутавшись в занавеске, вернулся в комнату. Звонила моя начальница, Ирина, директор по маркетингу в сети тренажёрных залов, в чьём отделе я трудился уже третий год.

— Саша? Как там твои миграционные делишки? — спросила она фирменным весело-настырным голосом.

— Нормально, всё сделал.

— Значит, наконец-то тебя официально трудоустроим?

— Ага! Через пару неделек, когда патент на работу получу.

— Хорошо, я рада. Ты подумал над моей идеей?

— Эм… Ну да.

Идея Ирины, человека за мир во всём мире и глобальную дружбу всех со всеми, исходила из того, что команда у нас многонациональная, сотрудники съехались со всей России и ближайшего зарубежья. Был даже тренер из ЮАР по имени Майло.

Неделю назад Ирина предложила провести ежегодный весенний корпоратив, связав его с нашими городами. Чтобы и оделись аутентично, и приготовили что-нибудь национальное, и, может, какие-нибудь игры предложили в духе своей культуры.

— Не воодушевился?

— Нет-нет! Идея супер, правда.

— Но?..

Считывала она меня всегда с полуслова.

— Я думаю, провести это надо. Многим будет приятно и прикольно. Но лично я, пожалуй, пас.

— Почему? Наварил бы нам борща украинского, байки донецкие рассказал, шахтёрские. Может, сувениров бы каких-то принёс.

— Да, да… Я…

Я нажал на отбой и выключил телефон, типа разрядился. Ненавижу так делать, но иногда приходится. Ирина была старше меня всего на год и с самого начала питала ко мне какие-то тёплые чувства, иначе как объяснить, что она кругом меня продвигала и помогала, даже если я сильно косячил?

Я вернулся на балкон и снова прикоснулся к проволоке. Нормально. Током не ударил… Эх. Знала бы только Ирина, что за “байки” я мог бы привезти из Донецка!..

* * *

— Я от бабки ушёл, от деда ушел, от вас уйду, в запой уйду, за рамки уйду, куда хотите уйду, дайте только катанки немного, голодный я, можно огурец.

Миша протянул Колобку, а вернее — Колостальку, как его правильно, дескать, называть, кусок железяки, предварительно взятый у пожилой четы с канатного завода. Колосталёк принял подношение с благодарностью, впихнул его куда-то в ядро и, как мне показалось, стал чуть больше. Я во всей этой вакханалии участвовать не собирался. Ладно Горнячок, ладно Пиковая или как там ее дама, но Колобок, или Колосталёк, — это извините.

— Нам нужно, чтобы ты отвёл нас к лисе, — сказал Миша.

— Э-э-э, нет, к лисе не пойду и вас не покачу.

— Почему это?

— А то ты не знаешь! С лисами у меня туго.

— Так это раньше было. А сейчас она тебя съесть не сможет. Ты же ей нос раздавишь.

— Уйду от тебя, и от тебя уйду, и от тебя уйду, и от тебя уйду, и от тебя, — Колосталек водил глазами-лампочками то по мне, то по Мише, и меня от этого мутило. Я отвернулся посмотреть на воду, на отблески солнца. Хотя бы оно, солнце, нормальный человеческий шарик…

— Так, Колосталек. Не пойдёт это твоё упрямство нам на пользу. Давай договоримся: ты отведёшь нас к лисе, а я попрошу Шубина добыть для тебя самого вкусного железа, целый килограмм.

— Килограмм?..

Я слышал, как вся конструкция существа зашевелилась в экстазе. Или в раздумьях — не знаю. Так или иначе, он сказал:

— Полтора кило! И тогда я поеду. Только перед лисой будет кто-то ещё, так и знайте. Мне всегда по пути кто-нибудь да встречается.

— Нам это и надо, — улыбнулся Миша, встав передо мной и перегородив обзор на речку. Я обернулся и взглянул на Колосталька. Сверху на нём выросло два металлических сидения.

— Вы запрыгиваете или как? А то уйду без вас.

* * *

Мы мчались с такой скоростью, что встречный ветер теребил мои щёки, как на мотоцикле.

Я был в восторге. И даже к Колостальку стал лучше относиться. В конце концов, он хоть как-то меня развлекает, возит вот. Не то что некоторые. Не то что все на свете. Только и знают, как бы поддеть и в кино из жалости позвать.

Когда мы перекатили через трассу и стали давить полевую траву, Миша сказал:

— К Угольщику едем.

— К кому? — не понял я.

— Не к кому, а куда. Это посёлок такой. Вугляр его ещё называют.

— Вугляр! Вугляр! — объявил Колосталек и ускорился.

— Вугляр! — сказал я, но Колосталек не ускорился. Я просто подумал, что это такая команда, типа педали “газ”.

Через пару минут нам навстречу выбежал заяц. Встал, уши растопырил, глаза растопырил, смотрит, изучая местность, на триста шестьдесят градусов, и не моргает.

— Опять по кругу… — сказал наш шофёр, он же транспортное средство. Остановился и обратился к зайцу: — Может, уйдёшь с дороги, а? А я от тебя уйду. Разойдёмся без обид, так сказать.

Я, никак, попал в народную сказку. Вывалился из реальности, словно яблоко из телеги. Сейчас какая-то бабушка просто-напросто рассказывает обо мне историю внукам, а те только и мечтают, когда включатся мультики, — не нравится им этот растерянный балбес.

Заяц ничего Колостальку не ответил. Жевал себе морковку, держа лапой её, как рукой. Хрустел на всё поле. Я, кстати, успел упомянуть, что был он синего цвета? Глубокого, как небесный свод, яркого, как свет монитора; и прекрасного.

Миша прошептал:

— Кому Синий заяц покажется, того ждёт счастье.

— Это что за примета такая?

— Шахтёрская, — пожал плечами Миша. — Хорошо, что мы с Колостальком поехали. Иначе бы и не встретились.

— Но мы же не в шахте…

Однако Миша уже слез с Колосталька, медленно приблизился к зайцу и погладил его по ушам. Заяц не сопротивлялся. Обнюхивал чужака, продолжая вертеть глазами. Один раз стукнул задними лапами по траве.

— Мы едем дальше или как? — крикнул Колосталек. — А то сейчас от вас уйду, а потом от всех несчастий уйду.

— Подожди минутку! — Миша открыл чемоданчик и извлёк каштан, подобранный на бульваре Шевченко. Заяц заинтересовался: ноздри заходили ходуном — неплохой подарок!

Затем, приняв решение, аккуратно вручил Мише огрызок моркови, а сам, взяв в зубы каштан, убежал восвояси.

— Только не говори, что ты будешь это есть, — сказал я Мише, когда тот вернулся.

— Я — нет. А ты — будешь, — он отдал мне овощ и уселся рядом. — Когда в том нужда случится.

— Зачем? Какая нужда?

— Увидишь.

— Не советую, — сказал Колосталек, не дав мне возможности тоже что-то с частицей “не” ответить. — Лучше уйди от него куда подальше, а потом и от тех уйди, к кому придёшь. Не то сожрёт тебя кто, и поминай как звали, я-то знаю.

— Ой, Колосталек! Хватит своей философией раскидываться, — строго сказал Миша. — Она, кроме тебя, никому не уместна. Поехали дальше. Любопытно, кого мы встретим ещё.

— Я предупредил, — сказал Колосталек, и одна из его красных лампочек, повернувшись, подмигнула.

Волшебный запах пропитывал наш путь, как арахисовое масло — хлеб. Поля вокруг обменивались зелёными и оранжевыми цветами; ни единого домика, только стройными рядами исполинских воинов возвышались вдали электрические башни. Дикая степь проникала в уши, в ноздри, в рот, и доносилось посвистывание сурка-байбака то ли слева, то ли справа.

— Саша, — Миша вдруг повернулся ко мне, и лицо у него было… не то загадочным, не то растерянным. — А давай поговорим про курочку Рябу.

— Вот ещё. Зачем?

— Я уже давно пытаюсь понять. Вот есть такая сказка, да? И там дед да бабка пытаются яйцо разбить. Золотое. Сразу же вопрос: зачем пытаются? Золотое ведь! А потом мышь бежала, хвостом махнула, яйцо разбилось. Сразу же вопрос: почему разбилось? Оно ведь золотое! Перестало таким быть при виде мыши, испугалось? И главное: плачет дед, плачет бабка. Почему плачут? Они ведь сами пытались его разбить!

— Уйду от ваших разговоров… — вклинился Колосталек, продолжая катиться. Но Миша не обратил на него внимания:

— Как мне кажется, тот Исконный сказитель был немного подшофе.

— Подшофе — это как? — спросил я.

— Пьян.

— А.

— Так что ты думаешь?

— Я думаю, дед тот тоже шахтёром был, а курочка Ряба — это метафора шахты. Как-то дед нашёл в ней кусок чистого золота, принёс домой. А что с ним делать — бабка с дедом так и не решили. Продать? Кому? Переплавить? Как? И дальше что? В итоге пришла мышь и сожрала кусок.

— А ты над финалом точно подумал?

— Миша, я на заказ не работаю.

— Ну… Если вдруг придёт в голову, чем это всё закончилось, — дай знать.

Но вместо ответа я только закричал:

— Вот это крутота!!!

Колосталек дал по тормозам. Мы чуть не вывалились вперёд.

Потому что на нашем пути сидел волк.

* * *

Волчара.

Серый, пышный, скалится. И тоже: уши врастопырку, глаза врастопырку, как у зайца, только в этот раз ещё когти врастопырку. Красавец!

Я наклонился и тихо сказал:

— Подъезжай к нему, Колосталек. Заглянем ему в пасть!

— Ты нормальный? — возмутился Колосталек.

А что не так-то? Нормальный, конечно. Но оказаться лицом к морде с убийцей из мира животных — это ведь идеальный способ вернуть память о важных событиях!

— Тихо, — одёрнул нас Миша. Он не выглядел впечатленным и тем более испуганным, но глаз с волка не сводил. — Уж не тот ли это волк, о котором я сказку сказывал?

— Не знаю… Я себе его не таким представлял.

Вдруг Колосталек зажужжал весь, затрясся и медленно покатился к прадедушке собак. Я вжался в сидение, будто это хоть как-то выручит от возможного нападения.

— Так и хочется подъехать, чтобы потом уйти, — объяснил Колосталек. — От волка я, знаете ли, поболее остальных уходить люблю.

Я почему-то рассмеялся. Наверное, от нервов и немного — от восторга. Мы приблизились. Волк дышал с открытой пастью, я отчётливо различал каждый клык размером с айсберг.

— Миша… — сказал я.

— А?

— Где волк — там и стая.

— Ты прав… Но в сказках обычно не так.

— А мы в сказке?

Миша, оторвав взгляд от волка, повернулся ко мне:

— Если и так, — сказал он. — Надеюсь, не в “Курочке Рябе”.

— Ну да, — поддержал я. — Не хочется плакать на ровном месте.

— Вот именно.

— Ты не собираешься что-нибудь сделать?

Я думал, Миша сейчас откроет чемоданчик, достанет оттуда кусок говядины или, там, каштан, протянет волку, и мы поедем дальше.

— Нет, — ответил Миша.

— Почему? А объехать волка мы не можем?

— Нельзя нарушать течение истории. Перед лисой должно быть ещё двое, и что-то у героя должно с ними случиться. Таков закон. Выйдем за его рамки — попадём в другую историю, и лисы нам не видать.

— А кто герой-то?

— Я от тебя уйду, — вдруг сказал Колосталек волку, словно приманку кинул, почву прощупал. А волк перекинул хвост слева направо, и так и сидит.

Волк.

Надо же тебе — волк! Сколько дел он натворил — и поросятам избы разнёс, и козлят съел, и Красную шапочку напугал, и с Петькой в сказке вон не церемонился. А все — волк. Как будто один и тот же.

— Но ты же не можешь быть тем самым… — сказал я вслух. И волк, закрыв пасть, удивлённо на меня посмотрел, точно белку заприметил. — Ты не тот самый…

И что-то такое на меня нашло — степной ветер в груди поднялся, и загудел, загудел! Что с волком этим знаком я тысячу лет, и всех вокруг я знаю столько же, если не дольше, и товарищи мы, и делим друг с другом мёд и грецкие орехи.

— Васька ты.

Я встал с Колосталька. Сделал шаг к животному. Глаза эти — да в них можно было лететь, как сквозь галактики. Его столько раз неоправданно оболгали! И мало того — личности лишили. Волк, волк, волк, твердят, гомонят, не спрашивают имени.

Собирательный образ… Да ну вас.

Без разницы, что таковы законы жанра.

Я исправлю эту несправедливость.

— Да, ты Васька. У тебя были мама и папа, и у них тоже были имена, — я медленно приближался к волку. — Ты любишь тополь. Как увидишь — сразу прикорнёшь в его тени, до самого вечера порой спишь. Среди сородичей ты — самый сильный. Недавно обогнал Фёдора из харцызского леса. Соловьи тогда спели гимн в твою честь — про Ваську молниеносного. Волчихи без ума от твоей шерсти. Это мы не в состоянии разобрать всех оттенков, а вы — ещё как можете! Тебе нравится чесать под правым ухом. В детстве ты всегда просыпался вторым, после младшего брата. Ты спокойный, и ты не боишься огня.

Я подошёл практически вплотную.

— Да, я человек. Но я — Саша. А ты — волк, но ты — Васька. Один такой в Дикополье.

И я обнял его. Шерсть оказалась неожиданно мягкой и пахла отчего-то можжевельником. Я утонул в ней и ощутил, как бьётся волчье — нет, не волчье, Васькино! Я ощутил, как бьётся Васькино сердце. И моё застучало сильнее.

* * *

В соседней квартире сосед начал что-то сверлить. А я взял — и завыл, как самый настоящий волк! Сосед аж дрель уронил, за стеной что-то грохнулось — надеюсь, сам хоть на табуретке удержался. Тут и я, в общем-то, спохватился, что дурака валяю. Однако из всех моих воспоминаний о приключениях с Мишей это — одно из самых тёплых. Жаль, что вымысел.

А про репку я только сейчас придумал окончание. Дед да бабка не потому, собственно, плакали, что яйцо разбили. Наоборот — они пытались его разбить, чтобы был повод поплакать. Так мы и живём: сами волей-неволей портим себе жизни, а потом жалуемся. Самая правдоподобная сказка.

* * *

Миша улыбался, как дурачок, брови полетели ракетами вверх. Колосталек тоже — по крайней мере, один из прутьев под лампочками характерно выгнулся. А Васьки и след простыл.

— Теперь он на помощь к тебе придёт, когда нужда будет, — сказал Миша. — До того, что сделал ты, я и не додумался. Вот тебе и ответ на вопрос, кто герой. Шубин будет тобою гордиться.

— Ага, — ответил я, всё ещё чувствуя запах можжевельника. И желая хотя бы ещё разок встретиться с Васькой. Я представил, что однажды он будет ждать меня возле школы. Я выйду, и все испугаются, а я скажу: “Всё в порядке, он со мной…”.

Путь наш продолжался. Колосталек травил анекдоты про мужей, которые уходят от жён, и про жён, которые уходят от мужей, и про хомяков, которые уходят из жизни через два года после покупки.

Было весело.

Пока Миша не сказал:

— Смотрите, змееяды и орлы-могильники.

— …и она от него ушла, — закончил очередной анекдот Колосталек.

Миша указывал на птиц в стороне. С этого расстояния я их не разобрал — с крыльями, с перьями, а уж какие там виды, фиг разберёшь. Может, и змееяды. Брр, от одного названия плохеет.

— И что? — спросил я.

— Ежели кружат они где-то, клекочут, следовательно неподалёку лежит мёртвое животное. Айда к ним, Сталек.

Шофёр повиновался. Через минуту, отогнав птиц (некоторые до последнего не хотели улетать), мы стояли около трупа. Мёртвого бурого медведя. Освежёванная огромная туша, утыканная стрелами, возвышалась холмом, а кровь образовывала вокруг неё жуткое озеро.

— Откуда тут медведи? — только и сумел вымолвить я, борясь с приступом тошноты.

— Его здесь быть не должно, — ответил Миша. — Как и стрел. Таким образом у нас не охотились последние лет пятьсот.

— Жалко его…

— И мне, — Миша вытер слезу. — Похороним?

— У нас на это сутки уйдут…

Ничего не ответив, Миша достал кочергу и дважды стукнул по камню. Я не сразу понял зачем. Может, он так настраивается на работу? Вдруг из норки, рыхля землю, показалась мордаха с маленькими глазками и длинным розовым носом. Через секунду в метре вылезла ещё одна. Затем — ещё и ещё, пока вокруг нас не стала пищать добрая сотня кротов.

— Помощь понадобится ваша, друзья… Медведь пал в бою. Судя по всему — нечестном. Похороним его с почестями!

Кроты принялись за работу. Они рыли слаженно, тихо и аккуратно. Скоро перед нами была вспаханная земля да медведь под нею. Не иначе — могила неизвестного солдата. Миша сказал прощальное слово: “Я тоже Миша… миша”.

И я в очередной раз подумал об Илюхе. Какими были мои последние слова, сказанные ему? Хотелось бы вспомнить… Вот — я на терриконе, говорю ему: “Смотри, Большая Медведица!”. И вот — туман. Не могли же мы после этого молчать, верно? Что-то ещё наверняка было сказано.

Мы прыгнули на Сталька и поехали дальше, удручённые, тихие. Думаю, Миша остро переживал каждую смерть. Интересно, что обо всём этом говорит Шубин? Как объясняет гибель людей? Как объясняет их исчезновение? Наверняка у него, такого могучего, есть своя убедительная теория. Его тень маячит вблизи, то тяжёлая, то лёгкая, но всегда безмолвная, и услышать его я не могу.

А так хотелось бы.

…на холме вдалеке показался крест. Высокий, металлический, немного проржавелый. Увидев его, я вынырнул в действительность и снова услышал скрип Колостальковых пружин.

— Знаю этот крест, — прокомментировал Миша. — Его поставил начальник смены, чьи коллеги погибли во время аварии на шахте. Они приходили к нему во снах каждую ночь, пока он не почтил их память этим сооружением. Но кто это там?

Рядом с крестом танцевала девушка. Рыжая, но вроде не бесстыжая, в ярко-рыжем платье да с не менее рыжими глазами. Она кружилась вокруг оси, а пышный хвост с белым кончиком едва за ней поспевал. Я чуть не потерял сознание от этой красоты, ей-богу.

— От всех ушёл… А от судьбы не ушёл, — обречённо сказал Колосталек. — Эй, рыжая, хитрая! Может, мне тебе на нос запрыгнуть? А? Как ты на это смотришь?

Девушка… Стоп, теперь это была не девушка. Мы подъехали ближе, вкатились на холм, и перед нами предстала статная глумливая лисица.

— Следуй за лисой… — проговорил я.

— Именно, — Миша слез на землю. — Спасибо тебе, Колосталек. Привёл-таки. Дальше мы сами.

— Да? Ну ладно.

И он с бешеной скоростью укатил в обратном направлении.

Ушёл.

Как и обещал.

— Мы ещё встретимся! — крикнул ему Миша вдогонку.

* * *

Лиса снова обратилась в девушку с хвостом. От неё можжевельником не пахло. И чем-либо ещё — тоже. Наверное, это всё потому, что я в принципе ничего, кроме своего страха и трепета, не чувствовал. Уж лучше б вместо неё тут стоял какой-нибудь монстр!

Я никогда не умел общаться с красотками. Хотелось спросить у неё, как дела, но Илюха как-то упомянул, что этот вопрос их бесит. Типа говорит о том, что у меня нет фантазии. А как надо — я не запомнил. Продемонстрировать фантазию? Сказку придумать? Что? Спросить: “Откуда у тебя хвост?”. Так понятно, откуда, она ж лиса, мать-природа постаралась. Ну и просто мать — тоже.

Пока я метался, раздумывая над планом действий, Миша взял ситуацию под контроль и сказал:

— Веди нас.

Вопреки моим ожиданиям (никогда бы не подумал, что “Веди нас” — это нормальная альтернатива вопросу “Как дела?”), девушка кокетливо поманила нас пальцем и обошла вокруг креста по часовой стрелке. Мы — за ней. Затем обошла против. И мы — тут как тут.

Следовали за лисой. Как и студент Вадим. По пятам; не раздумывая. Хвост её мелькал перед нами; а когда она слегка подпрыгивала, он тоже подпрыгивал — и я тоже за ними подпрыгивал. Потом лиса обошла два раза по часовой и три — против.

Так мы и ходили, пока в один момент лиса не остановилась. Я увидел деревянную дверь, какие обычно ведут в подвалы, прямо среди травы под ногами, на вершине холма, где мы стояли. Раньше её здесь не было.

— Кто первый спустится? — спросил я у Миши.

— Куда?

— Сюда, — я указал на дверь.

— В землю? Яму рыть, что ли?

— Почему яму? Вот же дверь.

Миша посмотрел на меня, потом на дверь (по крайней мере, бросил взгляд в её сторону), потом — на лису. И сказал:

— Я не вижу никаких дверей.

— Как — не видишь?

…в этот момент откуда-то снизу донёсся крик. Мужской вопль отчаяния и боли.

— А это ты тоже не слышишь? — похолодев, спросил я.

— Это слышу.

— А дверь не видишь?

— Дверь не вижу.

Снова крик. Ещё более отчаянный. Сковывающий…

— Тебе придётся пойти через дверь без меня, — сказал Миша. — Тайные подземелья открывают двери не всем. Сейчас ты, видимо, более достоин, чем я.

— Уверен?

— Абсолютно. Ступай, Саша.

— А вот и ступлю.

— Вот и ступай.

— И ступлю.

— И ступай.

Так ещё раза четыре, и я потянул дверь на себя. Вниз вела дряхлая деревянная лестница. Перед тем как я поставил ногу на верхнюю ступеньку, ко мне подошла рыжая (в человеческом виде) и поцеловала в щёку.

Я чуть кубарем в этот подвал не свалился!

— Миша, ты до сих пор не видишь дверь? — крикнул я снизу.

— Нет. Зато вижу, как ты проходишь сквозь землю.

— А.

— Саша, я знаю, тебе страшно…

— Мне не страшно.

— Помни, ты — Исконный сказитель. В твоих руках — сила. И в твоих устах. А я… Я посижу здесь. Подумаю.

* * *

Было сыро и холодно. Пахло землёй, да так ядрёно, словно кто-то пшикнул освежителем “Чернозём”. В конце тоннеля, метрах в ста, что-то блестело. Оттуда доносился человеческий вой. Я медленно двинулся на свет и добрался до комнаты, которая затем навсегда отпечатается в моей памяти.

Сокровищница. Драгоценности — в каждому углу, сложенные сверкающими кучками. Золотые монеты, кроваво-красные и зелёные камни, богатые доспехи. Невообразимые богатства, вокруг которых витало лишь одно чувство — жажда обладания. Мои зрачки уже наверняка превратились в рубины, и хотелось только одного — прикоснуться, взять, спрятать в карман и остаться здесь навсегда…

Здесь же, в сокровищнице, я увидел человека, вопящего от боли. Я узнал студента Вадима по фотографии с рабочего стола его компьютера. Русого, с узким подбородком и несбритыми усами. Его интеллект нельзя было скрыть даже за гримасой страданий. Всякий раз, когда Вадим прикасался к золоту, он кричал. Но почему-то не прекращал это делать.

— Эй! — окликнул я Вадима. Он повернулся и уставился на меня тупым взглядом. Затем дотронулся до толстой монеты, и пещеру снова пронзил его крик. — Стой! Зачем ты?..

— Я не могу… Это проклятые сокровища, собранные Харцызом и Зуем в разбойничьи времена. Каждый, кто увидит их хоть раз, захочет дотронуться, и ничто не сможет его остановить. Его будет мучить боль, как от ударов топором по сердцу.

— А почему я себя сдерживаю? Пусть и с трудом…

Студент снова прикоснулся к золоту. И снова закричал. А когда я попытался его оттащить, он ударил меня в висок, вернулся к груде и промолвил:

— Потому что ты проклят и так. И проклятье твоё сильнее стократ.

Глава 7. А не врёшь ли ты мне?

Слова Вадима ударили бревном. Сместили с рельс. А может, я давно был перевернувшимся поездом. Просто теперь мне на это указали. Хотя я, в общем-то, не просил.

Когда-то я и сам задумывался о проклятиях. Как ещё назвать эти взгляды, когда идёшь себе по улице, а тебя буквально сбивают с ног острым прищуром и недовольным покачиванием головы? Как назвать этот вечный туман вокруг меня и людей, что только смеются, когда я всеми силами стараюсь не казаться смешным? В один такой момент я познакомился с Илюхой. Мы переехали в новую квартиру. Я ходил вокруг вечерней школы, в которую мне предстояло пойти на следующий день, и не мог унять дрожь в коленях. Как меня примут? Что скажут? Опустив голову, я шёл вперёд и в один момент случайно зацепил плечом какую-то женщину. Не сильно, так, дотронулся. Но для неё этого было достаточно, чтобы смешать меня с дерьмом и объявить невоспитанной дрянью.

Недалеко на скамейке сидел и кого-то ждал Илюха.

— Забей на неё, — сказал он мне. — Взрослые — самый злой народ, из-за них весь капец и происходит.

— Да, — ответил я, — это потому что, когда взрослеешь, с тобой в один момент знакомится Тень забвения. Она каждый день говорит тебе в ухо, что всё однажды будет забыто: и ты, и все сказанные тобою слова — навеки. И всё, что тебе остаётся, — это срывать досаду на тех, кто помладше, кто не встретился ещё с Тенью забвения.

— С чего ты это взял?

— Просто знаю, — сказал я.

— Прикол, — только и ответил Илюха. А потом предложил “пересечься” как-нибудь, чтоб я ещё ему всякого интересного поведал. Я лежал на земле перед тем, как он поставил меня на ноги. А теперь? Где-то и сам он лежит? Главное, что я знаю, — никакая Тень забвений не заберёт у меня воспоминания о лучшем друге. Никогда и ни за что.

Вадим позабыл о моём присутствии. Его крик стал глухим, едва слышным. Либо это я — я стал для крика недостижимым, как пентхаус в самом дорогом районе Нью-Йорка.

В голову полезли гадкие истории, тараканы верхом на змеях. О паразитах, выведенных ополоумевшим учёным с ручной лисицей, что скачут с рубинов прямо в ноздри и заставляют страдать. О Королеве Лис, что превращает врагов в золотые слитки. О Златом генерале, чьё бессмертие питается болью забредших в его сокровищницу нерях.

Я ощущал свою силу. Пусть и проклятую, но могучую, Святогорову. Возникло непреодолимое желание рассказать одну из этих историй… Вбить словом гвоздь в происходящее. И кто знает, что бы тогда случилось. Но в дело вмешалась судьба. Либо Шубин.

Из моего кармана что-то вывалилось.

Поведя рукой, я наткнулся на огрызок моркови Синего зайца. Что, если его дар лишит меня проклятия? Я поднёс овощ ко рту, когда, заорав в очередной раз, Вадим забился в конвульсиях.

А истории всё лезли и лезли, и не было им конца: чудовищные и кровавые, людоедские… Я видел разорванные людские органы, плач родственников, ужас в глазах детей. И переводил взгляд с моркови на студента, со студента — на морковь. Эти истории уйдут. Я стану свободным. Но если стану… То тоже не смогу сопротивляться тяге сокровищ. Верно?

— Помоги… — из последних сил прошептал Вадим, и я наконец взял себя в руки. Я подбежал к груде золота и сунул морковку Вадиму в рот.

Он поперхнулся, закашлялся и затих. Затем отшатнулся и буквально отлип от слитков. Медленно прожевал волшебный обед и с удивлением уставился на меня.

— Это у тебя откуда? — спросил он.

Сокровища его больше не манили. Таблетка подействовала моментально. Вадим оглядывал ладони как нечто новенькое, чем доселе не владел, и жевал морковь, не веря, что всё закончилось.

— От Синего зайца, — ответил я.

— Натурально? Прям зайца?

— Ну да. А что?

Вадим сел на землю и улыбнулся.

— Вообще, Синий заяц — это скорее метафора, — сказал Вадим, спокойно и весело, словно не он корчился тут от боли всё это время, а я. — Я изучал этот образ. Он связан с ситуацией, когда в шахте из газоносного пласта выделяется и воспламеняется метан, и облачко синего пламени скачет по выработке. Шахтёры и прозвали его — зайцем…

— Логично. Ты как? Ничего?

— Вроде нормально. Как будто только из дома вышел. И выспался в кои-то веки.

— Может, пойдём отсюда?

Я помог Вадиму встать, и мы двинулись в сторону выхода.

Пока наш путь не преградили разбойники.

* * *

Я расстелил постель и включил электронную книжку. Наполненный воспоминаниями, я не мог воспринимать ничего литературно выдающегося, поэтому выбор пал на какой-то скандинавский детектив. Зимние образы, стужа и гнетущая атмосфера обволокли меня, как ОЗК на занятиях по военной обороне, и уже на третьей странице я стал медленно засыпать. Матёрый сыщик из романа обрёл черты Миши, а поиск убийцы превратился в дело о неупокоенном духе донецкой зимы.

Так бы я и уснул, если бы не услышал шорох со стороны книжного шкафа. Я разлепил глаза и увидел человеческий силуэт. Маленький, меньше ребёнка. С киркой в руках. Поначалу я решил, что это одежда так висит, игра теней и сонного сознания. Но силуэт начал двигаться. А кирка — сверкать в лунном свете.

* * *

Вооружённые палашами, мечами и копьями, разбойники ругались на непонятном языке, скалились гнилыми зубами, тыкали в нас пальцами и смеялись, как черти в аду. На лицах было написано: “Убивать”. А главный среди них — раскосый гигант, облачённый в кольчугу, поглаживал грязную бороду и будто бы размышлял, кого из нас казнить первым.

Мы попятились. Разбойники притихли. Главный дал приказ, и они двинулись в нашу сторону, растаптывая пыль. Когда мы вернулись к золотой груде, Вадим тихо сказал, что прикасаться к ней нельзя, ведь вряд ли же у меня за пазухой завалялась ещё одна волшебная морковь. Да. Вряд ли.

«Куда же нам деться?» — взглядом спросил я. Вадим пожал плечами.

Оставалось надеяться на Мишу, но он всё не появлялся, а счёт шёл на секунды. И когда стальные клинки уже мелькали в метре от нас, а вонь из средневековых ртов вызывала тошноту, я понял: вот и конец. Тут уже боксёрскую стойку не примешь, без толку. Может, песню спеть, как Миша тогда? Так я слов не знаю.

Как ни странно, в тот момент я испытал вовсе не страх. Нет, и его, конечно, тоже. Но в первую очередь — жалость. Жалость, что рядом нет Илюхи, с которым мы могли бы так славно, бок о бок, пасть в бою.

— Может, мы как-нибудь договоримся? — спросил я. Разбойники загоготали. Согласен, глупо, но грех было не попробовать.

— Нечего с этими крысами разговоры вести! — сказал Горнячок.

— Тут ты прав, Горнячок, — согласился я. — С террористами… Горнячок?!

Старичок возник из-под земли. Рядом с ним — выстроенные в боевом порядке и сжимающие кирки — пятеро помоложе, таких же маленьких и отчаянных молодцев с горящими углём глазами.

— Я да сыновья мои, — ответил мне Горнячок, а затем коротко кивнул и бросился в атаку. Не добежав нескольких сантиметров до разбойников, он исчез под землёй и спустя мгновение возник за их спинами. “Сыновья” провели аналогичный манёвр.

Отряд коротышек застал разбойников врасплох. Те надеялись, что сражение будет недолгим, и вряд ли рассчитывали на продырявленные в нескольких местах ноги. Началась суматоха. Я пытался понять, как помочь семейству коротышек, но кроме как взять кусок грязи и кинуть кому-нибудь в живот, ничего в голову не пришло. Можно было бы взять золотое копьё, но оно, увы, околдовано.

В воздухе стоял лязг металла.

Трое разбойников лежали на земле, держась за раненные лодыжки. Горнячок с сыновьями в боевом запале орали на всю пещеру. Причём цензурно! Хорошо Халабудный Стервец не явился. Наконец-то сокровищница познала боевой клич вместо страдальческого.

Но радость моя была недолгой. Враги сориентировались быстро. Они стали перебегать с места на место и кружить с клинками, направленными вниз, как циркули. Козырный приём Горнячка и команды потерял элемент неожиданности.

— Сволочи! — воскликнул Горнячок. И после этого произошла катастрофа.

Гиганту надоело якшаться с теми, кто был ниже его раз в пятьсот. Он так сильно ударил ногой одного из шахтериков, что тот отлетел в стену и ударился головой. А затем огромными лапищами поймал ещё двоих и стукнул друг о друга, точно медными тарелками.

На стороне добра осталось трое солдат, в том числе сам Горнячок. А злых — не меньше семи. Мы с Вадимом сжались в углу, ожидая расправы.

…и тогда я услышал вой.

* * *

— Горнячок! — воскликнул я. — Это ты? Ты что здесь делаешь?

Спросонья я не мог поверить глазам. Подумал, это галлюцинации или игра света и тени. Чересчур виртуозная игра, надо сказать. Горнячок не ответил. Он спрыгнул с полки и помчался в сторону кровати с киркой наперевес, издавая злобные нечленораздельные звуки.

Я подскочил и включил свет.

Никого.

Я быстро оделся и вышел из квартиры. Мне надо во что бы то ни стало отыскать Мишу в огромной Москве. Иначе — зуб даю — не миновать беде!

* * *

— Васька! — обрадовался я, когда огромная пасть шерстяного товарища вцепилась в руку разбойника. Тот заверещал и выронил палаш.

Тогда Гигант швырнул в волка копьё. Орудие, летящее с невероятной скоростью, не пробило шерстяную броню. Васька развернулся, зарычал и вцепился в шею обидчику. Через секунду главарь шайки истекал кровью и больше не мог командовать.

В конце концов на ногах не осталось ни одного бандита.

От вида крови меня замутило. Я сдержался, а вот Вадима вырвало.

— Славно! — сказал Горнячок, похлопал студента по плечу и принялся приводить в чувства сыновей.

— Все живы? — спросил я.

— Все как один! — ответил Горнячок и решил познакомить меня с боевым семейством. — Це Федька, це Бамбур, це Лоботом — потому шо лобы бьёт, — це Тимур, а це — Богдан — потмошо Богом данный. Ушибся, молодчик?

— До сватьбы заживеть! — весело отозвался тот.

— Какая тебе свадьба, негодяй, работать надо!

— Приятно познакомиться, — сказал я. Горнячки синхронно улыбнулись, забросили кирки за спины и, махнув руками, провалились сквозь землю.

Васька что-то выкусывал из задней лапы как ни в чём не бывало. Я подошёл к нему и погладил загривок.

— Спасибо тебе, Васька.

Волк посмотрел мне в глаза, ткнулся носом в колено и направился к выходу.

— Хорошие у тебя друзья, — придя в себя, сказал Вадим.

— Ага! — согласился я.

Честно так согласился, искренне. Мне очень понравилось то, что сказал Вадим. Выходит, у меня есть друзья? Правда? Самые настоящие? И с исчезновением Илюхи жизнь не закончилась?.. Ох… Чувствую себя предателем.

* * *

Сквозь туннель мы шли медленно. Сначала — потому что не хотели задеть трупы разбойников. Затем — потому что я рассказывал Вадиму о наших с Мишей злоключениях. Вадим ничему не удивлялся, но слушал внимательно и не перебивал.

— Шубин, говоришь?.. — проговорил наконец он, когда я закончил.

— Шубин.

— Всегда верил, что он существует, — Вадим поправил очки и ещё раз поправил — наверное, так он делал всегда, когда вдвойне о чём-то задумывался.

— А что ты о нём знаешь? — спросил я.

— Многое. Но самой интересной мне кажется история о главном инженере на шахте, самом добром из начальников. Он всегда помогал рабочим, поддерживал, закрывал глаза на незначительные промахи… И вот однажды, когда смена спускалась в забой, начальник почувствовал, что все могут погибнуть, и последовал за ними. Внизу произошёл выброс метана, сближение пластов, и его предсказание сбылось. Тот инженер отдал свою душу, чтобы спасти всех, и рабочие вышли из шахты. С тех пор он и предупреждает всех об опасности. Начнёт кровля падать — так все и понимают: Шубин их предупреждает. Добрый Шубин, так его называют чаще всего.

— Понятно.

— А про Исконного сказителя — вот это, уж прости, ерундистика какая-то. Надеюсь, вы Петру Алексеевичу не сказали, он бы вас на смех поднял. Не может быть первого. Истории создаёт народ, сообща, но не сговариваясь. Есть свидетельства о былинах с одинаковым сюжетом, сочинённых в противоположных частях Руси без каких бы то ни было коммуникаций между ними.

— Ну это ты Мише поспорь, мне без разницы. Скажи лучше, с чего ты взял, что я проклят?

Я остановился и посмотрел на Вадима. Он тоже остановился.

— Проклят? Когда я такое сказал?

— Когда рядом с золотом сидел.

— Правда? Я не помню такого… Прости. Конечно, ты не проклят. Проклятий не бывает.

— Угу… Ладно.

* * *

Миша дожидался на поверхности. Лисица тоже. Помахала мне рукой, затем, превратившись, лапой, а затем снова рукой. Я помахал в ответ и подошёл. Она обняла меня, будто поздравляя с тем, что я сумел выбраться из пещеры живым. В животе защекотало из-за крыльев бабочек. Хотелось обнимать её целых полгода!

— Ну, как делишки, как детишки? — спросил Миша, когда я всё-таки оторвался от Рыжей.

— Детишки Горнячка, ты имеешь в виду? Нормально, живы. А ещё там было проклятое золото, разбойники и волк Васька.

— Ваську я видел, — подтвердил Миша. — Он в холм прыгнул, как в воду, лапы растопырил. Но о каких сокровищах речь?

— О тех, что собрали Харцыз и Зуй во время набегов на блокпосты и караваны татар, — объяснил Вадим. — Татары в конце концов нашли тайник. Их отряд и отряд зуевцев сражались, пока не погиб последний, а потом и пещера взорвалась. Никто до сих пор не знал, где находится это место.

— Какие-то сплошные разбойники, — сказал я. — Людям заняться было нечем?

— А чем? Не диссертации же писать, — ухмыльнулся Вадим. Мне нравилось, что в нём после пережитого сохранилось чувство юмора. Или в морковке от Синего зайца было что-то наркотическое?

— Но кто проклял это золото?

— Кто знает? Возможно, оно само.

— А напал на нас кто? — Спросил я. Не столько, чтобы действительно узнать, просто вопросы успокаивают.

— Как я успел понять, это были как раз-таки золотоордынцы, восставшие, извините, из мёртвых, — в тоне Вадима сквозили нотки учёности, и поэтому мне так легко было ему верить.

— Ты был первой жертвой?

— Я полагаю, да.

— Хорошо б, если б и последней. И чтоб это золото снова забыли навеки.

— Для этого нам надо сделать то, что должно, — сказал Миша и посмотрел на лису. Та приблизилась к нам и с интересом разглядывала. Особенно меня.

— А вот что это за лисица — я знаю… — покачал головой Вадим. — Её обаяние каждого застанет врасплох. Но я бы не верил первому впечатлению, потому что на самом деле она…

— Стой, — сказал я. — Не рассказывай.

Миша с Вадимом посмотрели на меня вопросительно. А я вдруг вспомнил о Люде Каульской, бывшей однокласснице. Она проучилась у нас всего ничего, но успела вскружить мне голову похлеще аттракциона “Сюрприз”. Люда казалась хорошей и доброй. А однажды завела меня в какой-то закуток недалеко от общежитий на Розы Люксембург. Там нас ждали незнакомые парни, очередные Горынычи. Они забрали у меня деньги — жалкие копейки, в общем-то, но всё-таки. И отправились с Людой покупать на них перекус в “Бургерной”. Потом она пыталась меня прилюдно обзывать тряпкой, а потом перевелась в другую школу. Когда я рассказал эту историю Илюхе, он пообещал разобраться с теми парнями. Но я сказал — не надо. Ещё хуже будет…

— Мне надоело обжигаться о людей, — произнёс я. — И пусть она, — я показал на лису, — не то чтобы человек, но всё-таки я мечтаю, чтобы хоть иногда кто-то, кто выглядит хорошим, таким и оказывался. В моей жизни случались разочарования. Давайте хоть раз попробуем это исправить?

— Как? — Не понял Вадим. А Миша понял. Он улыбнулся и жестом показал, чтобы я говорил. Говорил как можно больше и искреннее, говорил так, чтобы слова мои проникали под самую землю и переворачивали всё то злое, что могло бы ещё совершиться.

— Ну… Ты не веришь в Исконных сказителей. А я знаю историю этой девушки, я буквально слышу её. Её зовут Мария. Она была влюблена в одного женатого шахтёра по имени Евсей. Однажды, чтобы жена не взревновала, он увёл девушку подальше от рудника, к старому шурфу[22]. И убил. Когда об этом прознали местные жители, его наказали по всей строгости, а ближайшую шахту назвали именем девушки — “Мария-Глубокая”. Но Мария не умерла. Она обратилась в лису, ибо последним, что увидела Мария перед смертью, была лисица, что стояла за холмом и наблюдала за творящимся ужасом. Мария знала, что за тобой, Вадим, приду я. А за мной придут Горнячок с сыновьями и Васька. Поэтому она и впустила нас вниз, так как разбойников бы становилось всё больше с каждым днём и убивали бы они не только медведей. Она сожалеет, что причинила тебе столько боли… Со времени своей гибели Мария вселяет надежду в тех, кто её потерял. В меня вселила. А в вас?

Миша опустил голову, и тут же поднял. В глазах его стояли слёзы.

— Это печальная история, Саша. Печальная, но одновременно и прекрасная. Теперь я полон надежд, честное слово!

— Я бы не смог рассказать её, знай я то, что знает Вадим.

— Теперь я знаю только твою версию, — сказал Вадим.

Я посмотрел на Марию-лису. Она стояла неподалёку. В животном обличии. А рядом с ней, намываясь, сидел Васька-волк. Мои добрые мохнатые друзья.

* * *

Маргарита постелила матрасы в комнате Оксаны и Вадима. Саму Оксану забрала спать к себе. Я позвонил маме сообщить, что переночую у друзей, она ответила: “Как знаешь” и положила трубку. Я поделился этим с Мишей, но тот лишь пожал плечами.

Мы улеглись, я — рядом со столом, Миша где-то там, Вадим на своей кровати, и втроём мы шептались добрых пару часов после выключения света. Сначала Вадим травил байки (он оказался большим знатоком фольклора) и анекдоты.

— Не знаю, как теперь ко всему этому относиться, — признался он, — зная, что половина может оказаться правдой.

Потом Миша попросил его рассказать что-нибудь, что может быть нам полезно.

— Полезно? Даже не знаю… Вы же читали мою переписку с админом “Жути Дикополья”?

— Там было одно сообщение, — сказал я. — Хоть и написанное тысячу раз.

— Какое это?

— “Следуй за лисой”.

— Странно… Нет-нет. О лисе он один раз написал. Чтоб я искал её у Креста в Угольщике, а затем следовал за ней.

— Что он писал помимо этого? — поинтересовался Миша.

— Ну, например, саму историю лисы, но она уже неактуальна благодаря Саше. Также делился тем, что мы все неправильные и мыслим неправильно, но там как-то общими фразами обошлось. А, ещё… — Вадим зашелестел в своей кровати, перекладываясь на другой бок. — Он сказал, что в своей жизни помнит только последние два месяца.

— Это как?

— Вот так. Всё, что было до, — точно в тумане.

— Интересно, — сказал Миша. — Не иначе что-то сталось два месяца назад, и это на нашего друга незнакомого повлияло… Понять бы что. Есть идеи, Саш?

— Не-а, — буркнул я. — Давайте уже спать.

— И то верно…

На самом деле спать я не хотел. Меня пронзила жутковатая предательская догадка. Два месяца назад пропал Илюха. Неужели появление загадочного администратора сообщества может быть с этим связано? Или это тупое совпадение? Я долго ворочался и весь вспотел. Подушку перевернул восемьсот раз, ударился головой о ножку стола. Где-то через час толкнул Мишу локтем.

— А? — встрепенулся тот.

— Там, в пещере, Вадим сказал, что я проклят.

— Так и сказал?

— Да. Сказал, а потом забыл.

— Подумаем об этом, Саша. Утром. А теперь спи.

Проще сказать, чем сделать. Когда Миша захрапел, я тихонько включил компьютер Вадима и зашёл в свой аккаунт ВКонтакте. Сначала ответил Алине (она переживала, куда я подевался), мол, всё хорошо, я в Харцызске, бился с разбойниками.

Потом я увидел сообщение от администратора паблика “Жуть Дикополья”. Указательный палец на миг застыл над левой кнопкой мыши, но я всё-таки клацнул мышкой и открыл сообщение.

* * *

Теперь у окна в маршрутке из Харцызска сидел я. Изучал лицо Миши, округлое и розовощёкое, и никак не мог понять, врёт он мне или нет. Разумеется, я не прыгал от радости, что какой-то псих в личной переписке якобы открыл мне глаза на мир. Но а вдруг? Почему бы хотя бы на миг не допустить, что это правда? Нет, не буду таким наивным. Всё-таки Миша ещё ни разу не дал повода в себе сомневаться.

— Что тебя так гнетёт, Саша? — вдруг спросил он.

— Миша, я… Я хочу рассказать тебе кое-что. О том, что случилось два месяца назад.

Глава 8. Нет смелее удальцов

Я отчётливо помню, как начиналась та суббота. Я проснулся в семь утра, хотя можно было спать до часу, и лежал в кровати, тупо глядя на потолок. Планов у меня никаких не было, разве что бездельничать всласть. И когда я шнырял по комнате из угла в угол, придумывая различные небылицы, в комнату зашла мама и сказала, что мне звонит Илюха.

— Алло? — сказал я в трубку.

— Саша, здарова, — отозвался Илюха. — Как насчёт взобраться сегодня на террикон? А? А?

— Да я как-то…

— Давай! С тебя — удобные кроссовки и пара-тройка историй. Ну, тех, которые ты любишь того-самого. Встретимся в девять у стадиона “Шахтёр”, будет весело!

— Думаешь?

— А то!

— Ладно…

Я, конечно, сделал вид, что мне не очень хочется выходить сегодня из дома, но на самом деле от очередного приключения у меня захватило дух сразу, авансом.

И теперь я снова тут. На этом терриконе. Взбираюсь с другом на вершину, только на этот раз — засветло и не с Илюхой, а с Мишей. Сил у меня как будто бы меньше — наверное, потому что сильного желания нет. Перед глазами так и всплывают образы того дня…

Миша, когда я рассказал ему обо всём, долго молчал. А потом сказал, что связи между исчезновением Илюхи и всеми тёмными делами, что происходят в Дикополье, быть может, и нет. Но проверить определённо стоит.

На вокзале я заставил Мишу согласиться с тем, что постоять в очереди за беляшами — это отличная идея. Он не согласился, но мы всё-таки постояли. Беляш тем не менее я есть не стал, потому как масла в нём оказалось больше, чем всего остального, и выкинул его в урну.

— Балуефся? — спросил Миша с набитым ртом.

— А что ещё делать?

Миша проглотил все разом.

— А в школу не пойдёшь? Не хочу нарушать твою рутину.

— Нет, — отрезал я как можно более убедительно. — Ни в школу, ни домой. Раз меня нигде не ждут… Раз никому я не нужен… Обойдутся! И я обойдусь.

— Уверенность в твоём голосе присутствует, — сказал Миша и выбросил остатки беляша.

— Как и вредный фастфуд в твоём желудке.

— Констатировали.

— Констатировали.

На вершине террикона я лёг на спину, пытаясь отдышаться, и пролежал так минут десять, пока меня не позвал Миша.

— Что? — спросил я, подойдя к нему. Миша стоял у большого камня и разглядывал его сквозь лупу, извлечённую из чемоданчика. — Нашёл след крови или типа того?

— Нет… Дело не в том, что я нашёл, а в том, чего я не нашёл.

— И чего же?

— Меча Сварога. Этот камень охранял его на протяжении веков, Шубин заковал его здесь, дабы никто не мог взять его в свои руки…

— Что ещё за Меч Сварога?

Миша встал и, глядя на камень, сказал:

— Самое опасное орудие на земле. То, что со светом дружит. И с тьмою… И тьму способно освободить вовеки веков.

— Так чего вы его на видном месте-то оставили?

— Не на видном. Нечисть не способна взобраться на этот террикон и не способна увидеть своими глазами Меч, — Миша повернулся ко мне. — Саша, мы напали на след. Думаю, ты был прав, и твоя история с другом имеет ко всему этому самое прямое отношение.

— Но куда пропал Илюха? И почему я ничего не помню?

— Есть вещи, которые разум всеми способами пытается удалить из памяти…

— Как с тем гробом?

— Да. Как с гробом. Постой-ка. А это что?..

Он сделал два шага в сторону и подобрал светящийся кусок не то металла, не то камня, ярко-оранжевый и прекрасный.

— Что это? — спросил я.

— Это яхонтовый антрацит. То, благодаря чему держится наше волшебство, — тихо проговорил Миша и спрятал находку в чемоданчик.

— Яхонтовый? Антрацит[23]?

— Покопайся в словаре, Саша. Не в духе я…

— Ну ты зануда.

— Зато я знаю, куда нам теперь следует пойти.

* * *

Мы запрыгнули на автобус, вышли на остановке “Промстройниипроект” (не пытайтесь выговорить вслух) и двинулись по улице Терневых ветвей вниз. Миша повёл меня в какие-то гаражи, и я подумал, что тут-то он со мной и разделается (да, настрой у меня был пессимистичный). После ночного сообщения я следил за ним — глаз да глаз, однако, честно говоря, он вёл себя как и раньше — правильно, не по возрасту по-взрослому, и всем нравился, даже контролёрам, которые не стали нас штрафовать за отсутствие билетов.

Мы перепрыгнули через серый забор — Миша элегантно, крутанув сальто, я как мешок — и вышли к железной дороге. Прошли немного вдоль, и перед нами открылось зелёное пространство с хрущевками на горизонте, ближе — полями, деревьями и высоким заросшим терриконом. Казалось, рельсы буквально разграничивают цивилизацию с миром Дикополья.

И тут я поймал флэшбек. Я был уже здесь. Был — определённо! Ходил с какой-то палкой, бил ею по веткам… И было это после того, как исчез Илюха. В тот же вечер! Да! Точно!

— Миша, я был здесь! Тогда!

— Правда? И что ты тут делал?

— Я… Я не помню. Кажется, ничего особенного. Ходил. А потом домой ушёл. Я тут недалеко живу…

— Мы ещё вернём тебе память, Саша. Я обещаю. А пока — смотри. Мы с тобой сегодня между терриконами путешествуем. Этот, — он указал пальцем, — в народе называют “Чёрный лапоть”.

— Почему?

Миша расхохотался как никогда.

— А кто его знает!

Мы быстро спустились с холма.

— Миша, а у Шубина есть жена?

— Насколько мне известно, нет.

— А почему?

— Ну… Видимо, не нашёл пока ту самую.

— И только?

Я остановился. Миша тоже.

— Саша, что случилось? — видимо, он уловил неосознанную перемену в моём голосе.

— А может, у него нет ни жены, ни друзей, потому что он опасен? Потому что позволяет погибать хорошим людям? Шахтёрам? Ты мне говорил, что от человека зависит, будет ли Шубин добрым или злым, но… но… Но как же тогда так?

— Саша, Шубин не всемогущ. Было бы несправедливо винить его во всех трагедиях и грехах.

— Да что ты?

Ответ Миши показался мне бессмысленной отмашкой. Аж смешно стало.

— И друзья есть у каждого, — добавил он.

— Нет. Не у каждого. Мой друг, например, исчез, и исчез он там, где, как ты говоришь, Шубин сделал самое безопасное место на свете. Пойдём, куда ты там меня ведёшь.

Меня разрывало на части. С одной стороны, Миша появился в моей жизни как нельзя вовремя. С другой — это ли не подозрительно? Будто бы он сам — виновник перемен, виновник пропажи Илюхи…

Под тенью дуба мы увидели кострище и остатки чьего-то пикника, но — ни единой живой души. Мы стояли у подножья террикона “Чёрный лапоть”, не глядя друг на друга. По крайней мере я не смотрел на Мишу, а он, может, и смотрел. Я остыл, мне было немного стыдно; наверняка я выглядел как капризный ребёнок, устроивший истерику на ровном месте.

— Саша, тебе лучше отойти от той ямки. Мне придётся спеть две несмешные частушки. Но так надо. Поверь.

Делай, что хочешь, хотел сказать я, но промолчал. Миша почему-то покачал головой, уставился на вершину террикона, подняв подбородок, и пропел:

— Нет смелее удальцов,

Чем шахтёров-удальцов.

Шахтёр голый, шахтёр босый.

Шахтёр курит папиросы.

— Класс. Бомба, — сказал я. — Папиросы курит, да?

— Саша, тш-ш-ш. Между частушками говорить нельзя. Теперь надо сначала.

— Ну здорово, ещё раз посмеёмся.

— Я предупреждал, что частушки несмешные.

Он поставил на землю чемоданчик и снова запел:

— Нет смелее удальцов,

Чем шахтёров-молодцов.

Шахтёр голый, шахтёр босый.

Шахтёр курит папиросы.

— Бомба… — сказал я себе под нос.

— Саша, даже шёпотом нельзя! Ты как маленький, в самом деле.

— Ладно, ладно! Молчу.

Я показал, как застёгиваю невидимую молнию на рту, затем поворачиваю невидимый ключик и выкидываю его в кусты. Миша кивнул и пропел частушку в третий раз. И практически сразу, пока я не стал искать ключик, затянул:

— Шахтёр пашенки не пашет,

Косы в руки не берёт,

Только кайлушком помашет,

Зато денежки гребёт.

Я думал, что и теперь ничего не произойдёт, но террикон вдруг весь загудел, захрустел, завыл и начал медленно вращаться вокруг своей оси, колыхая траву. Миша наблюдал за этим со скукой, я — с открытым ртом. Почти гора оживала прямо на наших глазах! Как огромная черепаха перед Атрейо в фильме “Бесконечная история”.

— Ух-х-х ты-ы-ы… — вымолвил я.

Когда террикон сделал оборот в 180 градусов, всё изменилось. Из земли выросли рукотворные строения. Кругом сновали люди — как измазанные углём в шахтёрских спецодеждах, так и одетые официально, в костюмы. Кто-то командовал, кто-то катил в вагонетке камни. Двое слонов заходили в шахту через высокий вход в терриконе.

…стоп, что? Слонов?!

— Миша, откуда тут слоны?!

— Как, откуда? Саша, ну ты верно как маленький.

* * *

В тот день я так и не понял, что на стройке делают слоны, ежи, жабы и кто знает кто ещё. Миша объяснять не стал, для него это было в порядке вещей. Это потом, по прошествии времени, я узнал, что в нормальном мире шахтёры называют — просто называют! — “слонами” слесарей по ремонту горно-шахтного оборудования. Людей, в общем-то.

А вот на той шахте…

Удобно, конечно, вам об этом рассказывать, бредя практически без смысла по ночной Щербаковской улице в Москве и размышляя, где может быть сейчас Миша и существует ли он на самом деле. Но прошу потерпеть мои объяснения, без них не всё станет понятным.

* * *

Вдруг загудели гудки. Тревожно загудели, словно возвещая о долгой зиме, и протяжно, как вопль старухи-плакальщицы. К шахте густой толпой повалил народ — сбивая друг друга, наступая на ноги и вопя непристойности. Мы с Мишей тоже побежали. Точнее, он рванул, я — за ним. Протиснувшись, мы увидели человека с разбитой головой, молодого и высокого; за носилками медленно шествовал вороной конь.

— Зачем ты торопился, парень? — спросил у пострадавшего один из шахтёров. — Коня зачем так быстро гнал? Десятника боялся, что ли? Задолжал в контору? Понять никак я не могу.

— Не боялся я десятника, — просипел тот. — И конторе ничего не должен.

— Но зачем тогда?..

— Товарищи попросили. Быстрее коня гони, Валерка! Я и погнал. Ох, шахта-шахта, теперь ты — моя могила, сгубила меня… Прощайте! Не увижу вас больше.

Знал бы я тогда, что попал в экранизацию шахтёрской песни! Я потом как услышал её где-то, “Коногон” называется, так и припомнил все эти лица, и парня этого всего в крови. Её, кстати, перепели танкисты, немного изменив слова, но была-то она про шахтёра, коногона…

— Плюнь! Живой ты. Хоть и покалеченный. Несите в здравпункт, да побыстрее.

— А коня куда? В табун? Под землю?

— Не место коню под землёй, коли коногон раненый. Пусть тут побегает, развеется…

— Что произошло? — спросил Миша у шахтёров.

— А то… — сказал один из них, держа в руках лягушку.

Я едва уловил продолжение его речи, потому что лягушка с большим усатым шахтёром в грязном комбинезоне у меня не вязалась. А это потому, что в нормальном мире “лягушкой” называют насос для откачки воды, а в Дикополье она сидела прямо в грязных руках шахтёра и пила воду литрами.

— А то, что коногон наш, Валера, не сачок, не бокопор какой-нибудь. Работает как надо. Рванул на коне, свалился… Мог бы случиться гаплык, да обошлось. Тут другое странно, — лягушка квакнула и перепрыгнула шахтёру на плечо. Он похлопал её по голове и сказал мягко: — Сейчас пойдём… — и снова нам: — Так вот. Валерка говорит, что ослеп за секунду до того, как коня погнал.

— Как — ослеп? — не понял Миша.

— Перестал видеть. Как ещё? Оттого авария и случилась. И Шубин не выручил.

Последнюю фразу шахтёр бросил, посмотрев Мише прямо в глаза. Затем развернулся и ушёл. Миша выдержал этот взгляд стойко, но чемоданчик в его руке дрогнул. Остальные тоже стали расходиться.

— К деду сходите, к штейгеру нашему. Может, ещё чего расскажет.

Миша выглядел подавленным и встревоженным. Я особо вопросов не задавал, хоть таким его и видел впервые. Спросил только, что это за место такое.

— Шахта, Саша, да только не обычная она. Шубин сам её создал, её так и прозывают — “Шубиновою”. А добывают здесь не простой уголь, а антрацит яхонтовый.

— Так вот зачем мы здесь?

— Верно. Тот, кто принёс кусок антрацита к месту вашей с другом встречи, определённо явился отсюда. А поскольку просто так выносить самый драгоценный материал из шахты нельзя, быть может, нам что-нибудь полезное да сообщат…

Начальник участка, или штейгер, или “Дед” (хотя и было ему лет сорок, не больше), дожидался нас в небольшом строении с пластиковым окном, но без двери. Он восседал на кожаном кресле как король, за богатым дубовым столом, в коричневом, чуть великоватом костюме. Широченные штанины почти полностью закрывали вытянутые носы чёрных туфель.

— О-о-о, да это же наш!.. — Дед защёлкал пальцами, глядя на Мишу, вспоминая его имя.

— Миша я. Миша.

— Миша, да. А я так и хотел сказать. Миша. Помощник товарища Шубина, полное имя — Михаил. Как по батюшке?

— Полно, без надобности это.

— А напарник ваш?.. Не имею чести.

— Саша.

Мы пожали руки.

— Вы, штейгер, в курсе ситуации с коногоном? — спросил Миша. — Что на участке вашем творится? Стоило на день вас оставить…

— Мне доложили. Сказать по существу ничего не имею.

— Он ослеп, начальник!

— Ослеп. Признаю. Но сказать по существу ничего не имею, говорю ить. Однако… К этому шло.

— В каком смысле?

— Беда грядёт. Шахтёры, те, что поболтливее, страсти о подземьях сказывают. А это градусник — ежели болтают добро, то добро и будет, а ежели худо — ну, тут всё ясно, Миша и Саша. Тревожно нам. На глубине в километр до́лжно быть как угодно, только без тревоги.

— Вы ещё, штейгер, скажите, что гробы им мерещатся всякие, — закинул удочку Миша.

— Мерещатся. Особливо Илье нашему мерещатся. А вы почём знаете?

— Илье?! — воскликнул я. Мне на мгновение подумалось, что речь о моём друге и мы вот-вот его отыщем. Однако Дед тут же развеял мои надежды.

— Ну да. А чего удивляться? Силач наш, Илья, лучший шахтёр во всех сменах. Он-то про гроб как вспомнил с неделю назад, так не угоманивается. Точно с прошлым его связано, с тёмным прошлым…

— Вот как? — вскинул брови Миша. — А где нам его найти?

— Через Бабу Лену до восьмого участка к нему доберётесь. Он с ночи там впахивает. Вы, к слову, вовремя — уболтайте Илюшу нашего к Неподъёмной Кирке сходить.

— Куда?

— А вы не слыхали? Хо-хо-хо! Что же это вас Шубин в известность-то не ставит? Образовалась у нас, значит, на третьем участке Кирка, прямо в угле. Говаривают, защитит она от зла. Да вот одна закавыка — вытащить её никто не может, хотя на вид кажется, что торчит не так уж крепко. На Илью надежда, не зря рекордсмен… А он — ни в какую! Не буду, говорит, время тратить. Мне моего Понедельника[24] достаточно.

— Вот оно как… — Мы с Мишей переглянулись. Где-то уже слышал я об орудии, что невозможно вытащить из камня. — Нас кто-нибудь проводит?

— Конечно. С ёжиком вас отправлю. Идите пока в нарядную[25].

— Хорошо, — Миша повернулся ко мне. — Саша, выйди на минутку, подожди снаружи. Мне со штейгером ещё кое-что обсудить надо.

Он мне подмигнул, мол “по делу” собирается спросить, а поскольку меня попросил выйти, дело это, видимо, деликатное. Вряд ли штейгер будет рад узнать, что кто-то вынес сокровище из его шахты.

У входа ждали двое шахтёров. Когда я вышел, один из них спросил:

— Дед у себя?

— Ага.

— С Мишей?

— Да. Знаете его?

— Кто ж его не знает… Слушай, а раз ты с ним, ты Шубина-то видал?

Шахтёр, который это спрашивал, был большим и толстым. Я подумал, что с такой комплекцией в узкие проходы не пролезть. Потом оказалось, что он работает мастером-взрывником, а для создания бада-бума не обязательно иметь кубики на прессе.

— Не видал, — честно признался я.

— Понятно. Но если встретишь, привет ему передай и попроси к нам прийти. Стремнота какая-то, аж работать не хочется.

— А вы?

— Что — мы?

— Видали?

— Какой там! Не показывается.

— А вы знаете, как он выглядит?

— Всяко представляют его. Кто стариком с чёрной бородой до пояса, злым и дюжим непомерно, кто мужиком с тяжёлым заступом. А кто Шубиным его называет, потому шо, мол, шерстью густою покрыт.

— Так он и покрыт, — сказал другой шахтёр, не в пример коллеге, худой и высокий, с длинными чёрными усами и узкими плечами.

— Да како же он покрыт, ежели он человек?

— Какой там человек! Шубин — он Дух шахтный.

— Ага, а кашляет, как старик.

— Хорош старик, с копытами вместо ног!

— То ты газом передышал, дружище, раз так говоришь. Глаза у него горят — что верно, то верно. И пошутить любит, и посмеяться. Как человек. У нас так и говорят — Шубин шалит. И хлопцев выручает, коли нужда в том есть…

— Угу. Выручает. Да только хлопцы так и гибнут один за другим.

— Если б не Шубин, гибло бы больше. Он — хозяин наш. И полно болтать.

В этот момент вышел Миша и обвёл шахтёров подозрительным взглядом. С лица его не сходило встревоженное выражение, и сейчас оно, казалось, усилилось.

— Здравия желаем, Михаил, и начальнику вашему, милсдарю Шубину, — сказал Толстый.

— И вам доброго здравия, товарищи шахтёры. Не обессудьте, но нам пора, — слегка поклонился Миша и повёл меня к другому строению — нарядной.

— Выяснил что-нибудь? Насчёт куска антрацита?

— Не-а… Не признаётся штейгер. Однако что-то он знает, скрывает только. Но мы с тобой ещё докопаемся до правды.

— А что за Илья, которого мы ищем? — спросил я.

— Ты не догадался? Конечно, Муромов! Ох и вредина. Надеюсь, пойдёт нам навстречу.

Муромов… Неужто, богатырь Муромец? Эх, жаль, не Святогор!

* * *

Пустынные улицы Москвы навевали тоску. За все эти годы я не сумел к ним привыкнуть. Хотя старался. Засиживался в барах, знакомился с местными, возвращался домой под утро. Но тоска не уходила. Когда я только переехал, то ощутил, буквально всем телом, что обилие домов и людей стало причиной изгнания отсюда исконных обитателей мира. Той породы, за которой мы с Мишей “охотились”: водяных, леших, горнячков. Не справились они. Ушли.

А может, это типичная меланхолия мигранта? Так она давно прошла, я адаптировался. Как говорил Миша — ассимилировался. Со мной-то всё в порядке, даже более того — я здесь стал наконец-то счастлив. Сто процентов.

Хотя метро в это время должно быть закрыто, я подошёл ко входу в “Семеновскую” — где ещё искать Мишу, как не в подземельях? Я дёрнул дверь. К моему изумлению, она поддалась. Надеюсь, я не сильно нарушаю закон? Я медленно зашёл. Внутри ни полицейских, ни работников.

Помещение выглядит странно, непривычно: окна касс забиты гнилыми досками, в воздухе витает неуловимый запах земли, а откуда-то снизу доносится гул, который я так и не смог идентифицировать. Вместо эскалатора во тьму ведёт деревянная лестница, а вдоль стен висят факелы, еле-еле освещая путь в неизвестность.

* * *

К сооружению под названием «копёр» нас отвёл ёжик[26]. Колючий всамделишний зверёк с потешным носом. Он ничего не говорил, но вёл себя уверенно и кивал маленькой каской встречным шахтерам.

В копёре нас ждал лифт (правильнее — “клеть”). Я невзначай подумал, что у шахтного лифта есть шахта лифта, и заулыбался своим лингвистическим находкам.

— Боишься? — спросил Миша.

— Чего бояться?

— И хорошо, что не боишься.

— Фыр-фыр, — сказал ёжик.

Нас встретил рукоятчик-сигналист по имени Семён. Миша объяснил, что он подаёт сигналы для подъёма и спуска клети. Такая вот непыльная работёнка.

— Здравствуйте, Миша. Здравствуйте… — Семён посмотрел на меня.

— Саша.

— Здравствуйте и вам, Саша. Стволовой разрешил спуск?

Ёжик кивнул.

— Жетоны есть?

— Где-то были… — Миша закопался в комбинезоне, который надел в нарядной пять минут назад. Я тоже был в комбинезоне. — Вот, пожалуйста.

— Серебряные! — воскликнул Семён.

— Можешь оставить себе.

— Здорово… Спасибо! Вообще упряжка[27] у меня закончилась, но спущу вас, так и быть. Встретите Шубина — передайте моё почтение. И, это… Скажите, чтоб снова добрым стал. А то злой последнее время.

— Почему злой? — не понял Миша.

— Так говорят…

Когда за нами закрылась железная решётка, на меня накатил лёгкий приступ клаустрофобии. А когда клеть загудела и мы двинулись вниз по стволу, неприятное чувство обволокло всё тело.

— Держись, Саша. Первый раз всегда так бывает. Можешь закрыть глаза.

Я закрыл. И это действительно помогло. Я представил, что падаю в бездну, и кровь моя стала теплее; восторг, почти мурашки. Предтеча их. Предмурашки. Ехали мы так долго, минут пять — точно. И когда решётка поднялась, нас встретили бесконечные оттенки чёрного, дымка и подземная музыка. Отовсюду доносились звуки кирок, ударяющих о горные породы; скрип колёс вагонеток; ржание лошадей; смех и перекрикивания шахтёров. Желтоватый свет фонарей навевал мысли о средневековой тюрьме. И всё-таки здесь царила какая-то настоящая свобода в замкнутом пространстве.

Мне заправили горючим и нахлобучили на голову шахтёрскую лампу. Миша достал из чемоданчика свой фонарь. После этого мы подошли к деревянной двери. Человек возле неё с мечтающим видом смотрел на потолок, как на звёзды. Ёжик кольнул его в пятку, но тот не отреагировал.

— Эй, дверовой[28]! — окликнул его Миша, и человек встрепенулся. — Дверь откроешь?

— Да-да, конечно!

Как швейцар, он схватился за ручку, открыл, и с той стороны въехал конь, тянущий за собой партию из четырёх нагруженных вагонеток.

— Извините, товарищ Миша… Замечтался я!

— Это бывает.

— А можно вас попросить? — робко сказал дверовой, когда мы вошли в проем.

— О чём?

— Можно ли попросить… Чтобы вы попросили Шубина или хотя бы товарища штейгера об одолжении?

Ёжик сурово посмотрел на шахтёра, мол это слишком нагло, но Миша воспринял просьбу благосклонно.

— Ты скажи для начала, в чём нужда, а там посмотрим.

— Видите ли, я люблю одну девушку, откатчицу. Но наши смены никогда не совпадают. Пусть хотя б разок совпадут, а? Чтоб мы увиделись наконец.

— А вы не виделись, что ли?

— Неа.

— Дак как же ты в неё влюблён тогда?

— А я голосок её единожды слышал… А потом — по рассказам узнавал…

— Интересный ты парень. Как зовут?

— Николай.

— Ещё скажи, Николай, что жениться на ней собрался.

— Женюсь!

— Смотри, чтоб братьев у неё не оказалось… — сказал, проходя мимо, шахтёр с длинной, пышной, ярко-синей бородой[29].

— Я поговорю с Шубиным, — пообещал Миша, и Николай расплылся в улыбке.

Ёжик завёл нас в маленькую комнатку. В ней заправляла Баба Лена[30], женщина с измазанными сажей седыми волосами, белыми, как иней, глазами и мускулистыми плечами. На деревянных брусах вдоль стен начерчены цифры — от одного до девяти. Сама Баба Лена сидела на низенькой табуретке и смотрела исподлобья.

— Нам в восьмой, — сказал Миша. — Дело безотлагательное.

— В восьмой, в восьмой… — передразнила та. — Безотлагательное… Илью встретите — передайте от меня пинка. Он там как раз.

После чего встала, охнула, держась за поясницу, подошла к брусу с цифрой “8”, стукнула по нему ровно восемь раз, и в стене, рассыпая камни, образовался проход. За ним — широкий штрек.

— Идите, ну! Шо встали? Дело-то безотлагательное.

Ёжик прыгнул в проход первым. За ним — Миша, следом я. Навстречу шли шахтёры. Кто улыбался, кто отводил взгляд. Наверняка от меня. Никому не нравятся люди с проклятием. Разве что извращенцам, но среди шахтёров таковых нет. Даже среди тех, кто с зелёными[31] лицами, острыми ушами и длинными зубами.

Илью Муромова мы заприметили издалека. Он нёс на обоих плечах деревянные брусы весом с тонну. Как Шварценеггер в начале фильма “Коммандос”. За широченной спиной его висела гигантская кувалда — Понедельник. Таких могучих людей я в жизни не встречал, даже по телеку. Казалось, у него и скулы обладают невиданной силой, не говоря о ногах и руках.

— Кого вижу, батюшки! — воскликнул Илья, пристраивая брусы в выработке, между потолком и полом. — И чего это вас сюда занесло? Как Шубин поживает?

— По делу мы, Илья. А вернее, по нескольким делам. Шубин поживает неплохо.

— Шалит он. Вы если к кирке этой чудной отправить меня хотите, так не пойду я никуда, дел невпроворот, а там и без меня справятся.

— Мы здесь не только за этим, — сказал Миша. — Первым делом я хочу, чтобы ты Сашу потренировал немного. Опасными стали наши будни, а опыта у Саши немного…

— Что? Зачем? — не понял я. На тренировки я не подписывался!

— Это сделаем. Хоть сейчас в стойку становись!

Сопротивляться его командному басу я не решился. И встал в стойку. В боксёрскую.

— Вторым делом… — Миша продолжал мысль, словно боясь её упустить, а Илья показал мне большой палец, — должен я у тебя про гроб узнать.

— Про гроб не скажу, — отрезал Илья.

— Это почему?

— Потому что — не хочу!

Тут его окликнул гоблин из дальнего конца штрека:

— Илюх! Помоги, а? Тут сиська[32].

— Иду!

Илья развернулся и длинными шагами потопал к коллеге. Мы засеменили следом.

— Нельзя от всего отказываться, — строго сказал Миша. — Ты обещал Шубину помогать, значит — помогай!

— А я что, не помогаю?

Илья схватил одной рукой за огромный кусок угля и выдернул его, как прыщ.

— Спасибо, — похлопал его по плечу гоблин-шахтёр и вернулся к работе.

— Я помогаю, — нахмурился Илья. — Работаю по двадцать часов в смену. Налево хожу, направо хожу, прямо хожу, куда скажут — туда хожу, что попросят — то несу. Мало этого?

— Немало! Слушай. Уж хоть с одним делом посопутствуй, а? А я расскажу, как с Горынычем давеча расправился.

Илья заинтересовался.

— Ходит, окаянный?

— Ходит. У Саши вот пытался телефон отобрать.

— Ух, я ему!

— Поздно, батенька. Уже готово.

— Молодец. Ты, Миша, молодец, я это знаю. А тебя, малый, натренируем так, что сто Горынычей за раз ложить будешь. Ладно, Шубин с тобой. Пойдёмте в мойку. О гробе кумекать не стану, а кирку, так и быть, извлеку. Стало быть, и впрямь друзьям моим помощь пригодится… Нехорошее гуляет по шахте.

— И на том спасибо.

Мойка — помещение, в котором шахтёры промывают водой уголь. Сейчас они умывались сами, тщетно оттирая чёрные щёки. Илья тоже умылся и ехидно на меня посмотрел:

— А что, Саша, давно с этим якшаешься?

— Пару дней, — сказал я.

— Ну-ну! Дело это хорошее, доброе. Только следи, чтобы Шубин с катушек не слетал. Плохо это кончиться может. Помню, как он меня в шахту устраивал, когда я токма приехал в Дикополье. Мне-то всё хотелось с разбойниками схватываться, с нечистью инородной, а он мне говорит — работай, говорит, на шахте, тут такие, как ты, надобны. А с нечистью уж он сам как-нибудь разберётся. Я с ним спорить стал, даже драку затеял, честно говорю! А он как взбесится, как сбросит на меня тонну угля… Еле выбрался. Шалит он иногда так, что всем на голову шалит.

— Не без этого… — тихо сказал Миша.

— А Святогора вы знаете?

— Святогора?.. А почто спрашиваешь?

— Я бы хотел с ним познакомиться!

— Я давненько его не видел, малыш. Но ежели встречу — обязательно расскажу о тебе!

Мы вернулись к бабе Лене. Она неожиданно лягнула Илью ногой по ягодицам и объявила:

— Чтобы не возникал больше!

— А я разве возникаю, баб Лен!

— Цыц! Куда?

— В третью.

Баба Лена немного смягчилась.

— Тогда осторожнее. Там у шурфа наклон больно острый стал, крепче держитесь.

Третий участок оказался гораздо менее приятным, чем восьмой, хотя и тот не блистал. Сделав пару шагов по рыхлой земле, мы оказались возле узкого прохода. Дальше пришлось ползти. Моя клаустрофобия достигла бы апогея, если бы не Илья. С ним поспокойнее — как-никак, богатырь, не хиханьки-хаханьки.

Когда мы выползли на открытое пространство, увидели столпившихся человек тридцать рабочих. А за ними, в дальнем углу — предмет наших поисков, дивной красоты кирку. Она торчала из угля и словно твердила: я — легенда, а вы — нет. На деревянной рукояти красовались узоры, металлическая часть блестела, как солнце. Я взвизгнул от восторга.

Шахтёр под улюлюкание попытался вытащить кирку из угля. Мышцы на оголённом торсе взбухли, вены надулись, он весь вспотел, но усилия не привели к результату. Кирка даже не пошевелилась. Его очередь занял следующий… В стороне принимали ставки, но желающих особо не наблюдалось.

— Ребята, да тут же Илья! — воскликнул кто-то. — И Миша с ним! Может, мы эту штуковину эцсамое наконец-то? С Шубиновой помощью.

— Здорово, парни, — сказал Илья Муромов.

— Здарова, богатырь!

Рабочие расступились. Илья поплевал на ладони и с самоуверенной улыбкой схватился за загадочную кирку.

— Ну? Готовы? — самодовольно спросил он.

— Готовы, Илюха! Давай!

Илья дёрнул.

И все охнули.

Кирка осталась на месте.

Она не сдвинулась ни на сантиметр!

Илья подёргал ещё. То же самое. С его лица слетела краска. Вот это крах веры в собственные силы!

Богатырь не мог понять, что делать. Отойти? Или пытаться вытащить до победного? Или пошутить? Или — что вообще? Растерянный, Илья просто стоял в нелепой позе.

— Дела-а-а… — перешёптывались тем временем шахтёры.

— Даже если Илья не смог, то кто сможет?

— У меня предложение, друзья-шахтёры! — объявил Миша, и все уставились на него. — Пусть Саша попробует.

— Что? — не понял я. — Я?

— Ты. Иди к снаряду.

— Ты издеваешься? — сказал я Мише в самое ухо. — Меня засмеют! Или, может, мне рассказать историю о Короле Артуре по имени Саша? Придумай что-то другое, пожалуйста.

— Не надо ничего придумывать, — сказал Миша. — Иди — и выдерни кирку. Поверь мне.

Десятки насмешливых взглядов, и все — в меня. Слово Миши, конечно, весомо, но что может школьник, если богатырь не сумел? Бесят. Все бесят. Я сделал тысячу коротких шажочков. Илья тяжело дышал мне в ухо. Я улыбнулся и встал немного с другой стороны, чтоб он случайно не пришиб меня неаккуратным движением мизинца.

— Давай, Саша! Всё получится! — сказал Миша. И больше никто ничего не сказал.

Все наблюдали, что же будет дальше. Ставок не делали…

Я опустил ладонь на рукоять.

Кирка выскочила из отверстия и упала на землю.

Под гробовую тишину я подобрал её и поднёс к глазам. И понял, что уже держал её… Обрывистые картинки замелькали перед глазами. Кирка, меч, палки, сражение… Сражение, которое не то состоялось, не то — нет. Это было тогда, с Илюхой? Или нет? И что было? Когда же я держал эту кирку?..

Но мне не удалось хорошенько сосредоточиться на своих мыслях.

Я услышал шёпот.

— Убей его… — твердил он зловеще. — Убей! Убей! Убей Шубина!

И тут же — истошный вопль Ильи Муромова. Он держался за глаза и размахивал руками. Ударил шахтёра, который тут же свалился с шишкой на голове. Ударил второго. Угомонили его толпой. Усадили на землю.

— Не вижу, друзья, — жалобно говорил Илья. — Помогите! Не вижу!

Глава 9. Вор зрений

То, что смотреть и видеть — разные вещи, это, в общем, всем понятно. Другое дело, что люди и видят порой разное, хотя смотрят на одно и то же. Наверное, это и стало подспорьем моего проклятия. Я всегда видел то, чего не видели другие, и за это получал взрыв непонимания, а порой — негодования.

В Шубинской шахте всё было иначе. Мир для тамошних шахтёров в точности совпадал с моим, и от этого на сердце было светло — до сих пор один Илюха (ну, пожалуй, и Миша) в точности знал, что рисуют передо мной глаза, и верил в это так же, как и я.

Однако для некоторых здесь, в шахте, вдруг наступила темнота… И я хотел помочь её развеять больше всего.

В здравпункте стоял галдёж. Фельдшер отгонял любопытствующих грозным “Больным нужен покой!”. Только кто ж его послушает: шахтёры — народ дружный, им бы каждому подойти, узнать, здоров ли, жив ли, когда работать пойдёт, хватит отдыхать.

И подходили. К Илье Муромову незрячему. К коногону Валере, тоже незрячему. К дверовому Николаю… Его через пять минут после богатыря притащили. Бедного. Муромов-то стойкий духом, а Николай рыдал и всё тёр и тёр глаза, авось пыль угольная сойдёт, и снова будет видно, и узрит он возлюбленную.

— Ну-ну, Николай… Полно тебе, полно… Справимся уж как-нибудь, — говорили шахтёры.

А те, что стояли поодаль, перешёптывались:

— Я видел, как тварь к нему приблизилась!

— Не тварь — дымок! Чудом разглядел, а может, почудилось… Но кажется, что не почудилось.

— Ага! Коснулась евойного и восвояси дёрнула! Без глаз оставила, сволочь.

— Да с глазами они, с глазами, — пытался успокоить всех Миша. — А зрение мы вернём.

Он настоял, чтобы больных до поры до времени не везли в больницу. “Покуда не поймём, что произошло, пусть здесь полежат”. Миша в шахте обладал так называемым “кредитом доверия”. К нему прислушивались. Однако то оттуда, то отсюда я слышал, как что-то обрывается, трещат канаты и слетают колёса, и вот уже кто-то говорит: “Шубин это сделал… Злой он теперь… Шалит Шубин! И Миша запутать нас только хочет”. Его-то одёрнули, сказали, чтобы чушь не нёс. Но иные задумались.

Среди тех, кто задумался, был я. Сжимая в руках Киркалибур, я размышлял о том, что единого хозяина шахт быть не должно. Больно все на него уповают! Что власть Шубина зашла далеко и обратилась в тиранию, а Миша — в его цепного пса. На эти мысли меня натолкнул и загадочный шёпот. Он закончился в тот же миг, когда начался, но из головы не выходил. Плюс — слова администратора “Жути Дикополья”. Как-то всё одно на другое…

— А я знаю, что случилось, — сказал один из шахтёров. Старенький, но крепкий, с чернющими ладонями и маленькими ушами. — Знаки, друзья мои. Знаки.

— Какие такие знаки, Юр Лексеич?

— Те, что с ночи началися… — он сделал шаг и с громким “ух!” уселся на свободную кушетку. — Я сегодня во сне обувку порватую увидел.

— Да ты что! — воскликнули шахтёры. Кто-то перекрестился, кто-то снял каску и к груди приложил.

— К беде? — спросил старик.

— К беде! — подтвердили шахтёры.

— А это ещё чепуха. Игорек вон — сегодня по пути в шахту женщину в белом платье встретил. Было? — Он посмотрел на молодого шахтёра в углу.

— Ну, было. И что?

Кто-то покачал головой.

— А то, что чтить традиции надо, — жёстко сказал шахтёр и снова встал с кушетки, — не должен ты был идти сегодня в шахту, беду навлёк! А Санек наш — забыл тормозок из дома взять. И это бы ничего, но он ведь яблоком угостился! От Игорька того же. А то тебе, Саня, не известно, что голодным работать надобно, ежели тормозок забыл.

Шахтёр прошкандыбал туда-сюда, посмотрел на Мишу, отвернулся, уставился в потолок.

— Диких голубей, малиновок, все видели сегодня? Мы, когда Валерку выносили, так они над шахтой кружили, собаки! Зачем мы вернулись в недра? А? Пошто? Мне вот сегодня… Жёнушка моя… Удачи пожелала, как на шахту уходил. Я ей говорю: “Ты что творишь, дурёха?! “С Богом” — надо говорить… Или: “Шубин в помощь”.

Он резво подбежал к маленькому шахтёру, пытавшемуся раствориться в толпе:

— Васек! Чего прячешься, а? Расскажи нам всем, что ты вчера в ванной делал? А? Что?

— Я же тебе по секрету сказал…

— Спину мыл! Сам себе мыл! Идиот! Прибежал ко мне, напуганный, мол боится теперь, не случится ли чего? А? Не случилось?! Спина у него чесалась, ишь. Так раньше надо было думать.

Старик весь расстроился и поник.

— Думаете, это всё? Нет, не всё. Слышал я, как кто-то слово “кошка” произносит. Вслух! Или вот — кресты я на стенах сегодня видел. Талдычу молодняку, что галочки рисовать надо. Нет же — малют! В церковь, что ли, явились? И потом… Пятница сегодня… А вы знаете, что…

Договорить он не успел. Вдруг, откуда ни возьмись, горчичное облако налетело на старого шахтёра и скрылось ещё быстрее, чем появилось.

— Быстрее чем взгляд!.. — вымолвил шахтёр и схватился за глаза. Миша среагировал молниеносно — в его руке мелькнула кочерга-кладенец, но этого оказалось недостаточно. Я так тем более всё пропустил — махнул Киркалибуром, когда всё закончилось.

— Что это было?! Что, чёрт его дери?

Большинство шахтеров с трудом, но сдержали панику. Остались. Остальные умчались из здравпункта в сторону копёра, быстрее наверх, наружу, к свободе, подальше от знаков и чертовщины.

Старого шахтёра уложили на ту самую кушетку, на которую он садился, произнося свою речь. Он не сказал больше ни слова. Все смотрели на него. И косились по сторонам. Поглядывали с надеждой на Мишу. Может, выдаст решение, наконец? Но стояла тишина. Лишь издалека доносился грохот отбиваемого от стенок яхонтового антрацита.

— Я клешни видел… — вдруг нарушил молчание Игорек. — Здоровенные…

— А я — лапищи, — поддержал его Васек.

— И рога там были.

— И копыта… Вроде…

— А я видел чёрный круг.

— И рога там были!!!

— Вы что хотите… А я шубу увидел…

После последней фразы Миша поднял руку вверх и попросил тишины.

— Клешнёй, лапищ и копыт одновременно быть не может. И шуба вам почудилась. За нос вас водят, господа шахтёры. И нам нужно поймать этого засранца.

— Как, если оно быстрее молнии? — спросил я.

— Придётся обратиться к тем, кого опаснее в шахте не сыскать.

* * *

Я спустился по деревянной лестнице вниз, туда, где должно было быть метро. В свете факелов и так трудно ориентироваться, а в игре теней казалось, что кто-то меня поджидает. Я ещё не определился, как относиться к этой ситуации: больше, чем на сон, всё это походило на нервный срыв. Только — по какой причине?

Я долгое время метался, задавался вопросом, кто я, откуда, почему оказался там, где оказался. Я словно был иным человеком, случайно завёрнутым в кожу Саши, как мясо пельменя. Вроде бы — из Донецка, а как будто и нет…

Это странное чувство лучше всего проявлялось в чьих-то вопросах. Когда спрашивали: “Как твои дела?”, я думал: а чего я вообще должен отвечать? Как дела у того, у кого вы спрашиваете, не то что не касается вас, это меня не касается. Но хуже всего на меня влиял вопрос: “Ты где?”, когда договаривались с кем-то встретиться и я опаздывал. Мой внутренний голос всегда отвечал: “Я не знаю…”.

И к психологу я долгое время не решался пойти. Что я ему расскажу? Как я в школьные годы спускался в мистическую шахту, где один за другим слепли шахтёры? Что с потерей лучшего друга я потерял себя? Миша бы знал, что мне ответить. Миша знал ответы на все вопросы. И он в мою жизнь вернулся. А я не то чтоб был рад его видеть.

Я подошёл к платформе. Справа в дневное время каждую минуту приезжает поезд. Сейчас я даже рельс не разглядел. Точнее — как. Разглядел.

Но они были у́же.

— Моника, — улыбнулся я. Так шахтёры называют монорельсовую дорогу.

А затем я услышал стук и скрип. Посмотрел. Из туннеля ко мне приближался одинокий свет фонаря.

* * *

— О ком ты говоришь? — спросил я.

— Четверо их, — ответил Миша. Глаза его, снова горящие, бегали туда-сюда, как школьники, которые никак не могли определиться, где всё-таки спрятаться в жмурках — на дереве или в подвале. — Шустряк, например, поможет нам выманить врага. Бархатная Злодейка пометит его, чтоб не мог более скрыться. Красная Изуверка свяжет движения. Ну, а Гремучий Дедушка пригрозит так, как только он грозиться умеет.

— Какой-то пенсионный спецназ… — проговорил я, и тут же пожалел. Шахтёры отшатнулись и заозирались по сторонам. Ляпнул, блин!

— Ты так, малый, не говори, — одёрнул меня старый и теперь уже слепой шахтёр. — Разозлишь. А вот кого бы лучше не злить, и с кем бы дел не иметь, так это вышеназванные господа.

— Полностью с вами согласен, — сказал Миша. — В хорошее время их стоит остерегаться. Но сегодня — случай особый. Так что, друзья? Кто поможет нам найти Злодейку, Изуверку, Шустряка и Гремучего? А?

— Гремучего Деда помочь найти? Серьёзно? Ты, Миша, спятил! — воскликнул шахтёр, который накануне — о, ужас! — мыл сам себе спину. — Прыгнуть в пропасть — и то вернее будет!

Шахтёры одобрительно загудели.

— А Красная Изуверка, — сказал шахтёр с чёрными повязками на руках, — в прошлом году так меня пожгла, что я до сих пор в бинтах хожу.

Миша и его план вызвали резонанс. Я уже начал было думать, что останемся мы одни (не считая Киркалибура и навязчивых мыслей об убийстве), как слово взял до сих пор молчавший человек. Он выбивался из коллектива по многим параметрам — прежде всего, статной, как черенок лопаты, осанкой; строгими, как уголовный кодекс, чертами лица. Звали его Вадим Николаевич. Маркшейдер, или горный инженер, обладатель двух высших образований и аккуратной стрижки.

Он вышел вперёд и сказал.

— Ваши сомнения, друзья, понятны. И первым делом я склонен с вами согласиться, да и, что уж там… Друг мой Михаил! Простите за прямоту и, наверное, наглость. Но моя вера в вас, как и в Шубина, поколебалась, — выражение лица Миши оставалось бесстрастным, ни один мускул не дрогнул. — Однако! Не следует упускать из виду важный факт. Как маркшейдер, я до сих пор не разгадал тайны Неподъёмной кирки. Она явилась из ниоткуда, нарушая законы физики, инженерии, да здравого смысла, наконец! Я знаю: наша шахта и сама по себе далека от логики, как глаза Игорька — друг от друга, но кирка заставила меня пересмотреть свои взгляды во второй раз… Первый был, когда я вместе с Толиком Филиным спустился в шахту, но к делу это отношения не имеет. А имеет вот что… — и он вдруг посмотрел на меня. — Я видел, как мальчик, совсем ещё юный, вытащил Неподъёмную, когда этого не сумел сделать сам Илья Муромов. Наш мир состоит из возможного и невозможного. Обычные люди копошатся в возможном. Выдающиеся — идут дальше и расширяют его пределы. В общем, я, не только как инженер, но как шахтёр по призванию, буду надеяться на этого мальчика всем своим угольным сердцем. Он нас спасёт, я в этом уверен.

Чего я не ожидал, так это что в мою честь однажды будет пламенная речь! Да ещё такая, такая!.. С теплом церковной свечи, ароматом бенгальских огней и остротою нового топора. Такое я испытал лишь однажды, когда мы с Илюхой пришли на секцию по плаванию. Точнее — он пришёл, а я прибился — тоже, говорю, хочу попробовать. Потом его взяли, а меня нет. Но Илюха после этого как расхвалил меня при всех — “Да возьмите его, смотрите, как забавно барахтается!”, и тренер смилостивился. Конечно, я сходил всего пару раз, мне действительно в воде было не место, но я успел понять, насколько это здорово, когда чужие слова выступают в роли твоих собственных крыльев.

Сегодня, в тысяче километрах под землёй, почувствовать такую поддержку и ответственность… Я только и сумел, что улыбнуться и кивнуть. А Миша, хоть и был последнее время сам не свой, и хоть я ждал, что он обидится на слова маркшейдера, он тем не менее тоже улыбнулся и сказал:

— Мы все на него надеемся.

* * *

Первым делом мы отправились на поиски Бархатной Злодейки. Маркшейдер вёл нас по штрекам и шурфам. Где-то пришлось пробираться ползком. Встречаемые шахтёры, гоблины и ёжики косились на Киркалибур с благоговением. Сами помещения казались всё мрачнее, чёрный усугублялся, но мне это было по нраву. В отличие от Миши.

— Что-то, Саша, мне страшно, — ни с того ни с сего признался он.

Мы отряхнулись и оказались на открытом пространстве, где вполне можно было подпрыгнуть. Вдоль стенок стояли ульи, вокруг как ни в чём не бывало кружили пчёлы.

— …каждый раз боюсь, что ужалят! — закончил фразу Миша и расхохотался. Маркшейдер шутку оценил, я — нет. Что здесь делают пчёлы? Какой нектар добывают? Какой мёд делают? Угольный? Его можно добавить в чай?

— Вот и пасека. Лучшее место, чтобы вызвать Бархатную Злодейку, — объявил маркшейдер и подошёл к большому — с метр ростом — мухомору.[33] Грибу с круглыми и добрыми глазами, как у героев диснеевских мультфильмов.

Мне понравился Мухомор. Нет, не в плане еды, мухоморы есть нельзя, это и ребёнку известно. А своим характером. Такой он общительный и лучезарный! Как звёздочка в мрачном космосе шахт. Белые кружочки на красной шапке напоминали о детских раскрасках.

— Сделаю, шо скажете! — объявил он, когда выслушал просьбу Миши и маркшейдера.

— Тогда за дело.

Мухомор распорядился, чтобы из свежей выработки выгнали шахтеров.

— В коптёрку идите, отдыхайте. Внеурочный сонный час, хы-хы-хы! Пингвины, готовьсь!

Местные пингвины, в отличие от неуклюжих полярных собратьев, были огромными, с мускулистыми — я не шучу! — плавниками. Они подпирали стенки и на счёт «три» выскочили. Из-за этого случился небольшой обвал и пространство заполнила угольная пыль. Я расчихался. Маркшейдер вручил мне респиратор.

— Прижми ладонью, сейчас ещё хуже будет, — посоветовал он.

Пингвины, эти атланты, двинулись следом за шахтёрами, и Мухомор скомандовал:

— Пчёлы! За работу, мои дорогие!

Жужжа, ринулись жёлто-чёрные к потолку, и давай дробить его жалами в виде свёрл. Пыли, как и обещал Вадим Николаевич, прибавилось, и я уже кашлял сквозь респиратор. Миша при этом дышал как ни в чём не бывало и с интересом наблюдал за развернувшимся действом. Спустя минуту мне стало казаться, что сверлят не потолок, а мои виски, а жужжание доносится прямо из моего носа. Потом пчёлы разделились: вторая половина принялась собирать частички пыли и утаскивать в ульи.

Мухомор руководил процессом, как самый настоящий генерал. Он отдавал приказы, следил, чтобы ни одна пчёлка не отлынивала, указывал на хрупкие участки, глубоко вдыхал воздух, что-то при этом понимал и требовал от пчёл ещё больше работы.

Я не понимал, зачем это всё (мне, как обычно, ничего не объяснили), пока не увидел, как пыль на глазах формируется в человеческий силуэт.

— Стоп работы! — объявил Мухомор, и пчёлы разлетелись.

— Ух, и напрашиваетесь вы!.. — заявил яростный женский голос.

* * *

Единственное упоминание о Бархатной Злодейке я увидел в книге “Байки, сказы и бывальщины Старого Донбасса” Евгения Коновалова. Вот что он пишет: “Видишь верхняк? А на верхняке что? — угольная пыль. Вот она и есть! <…> Когда воздушная струя развеет эту пыль, упаси боже ей огня! Рванёт! От взрыва пыли подымается ещё больше — тогда вторая волна будет покрепче первой, и так до той поры, пока над стволом не рухнет копёр. Вот тебе и бархатная злодейка! Проживает она не только в шахтах, но также на мельницах, в амбарах — в тех местах, где пыль водится. Понял?”

* * *

Бархатная Злодейка оказалась классной тёткой и, как по мне, никакой не злодейкой. Просто немного вредной и себе на уме, но с кем не бывает. Выглядела она как чёрное парящее облако с людскими очертаниями.

Злодейка выслушала рассказ Миши и объявила, что взрывать ничего не станет. И с поимкой вора поможет. При условии, что Шустряк участвовать в деле не будет, потому что он её “кумарит[34]”. Миша с этим не согласился, и Злодейка сказала, что тогда всё-таки что-нибудь взорвёт. Быть может, пингвина или Мухомора. Это совсем никому не понравилось, особенно Мухомору, чьи круглые глаза стали ещё круглее, и Миша сказал:

— Ладно. Тогда жди, Бархатная Злодейка, условного сигнала, и явись туда, где будем мы.

— Какой будет сигнал?

— “Шубин”, — улыбнулся Миша.

— Ох мне этот ваш Шубин… Тоже меня кумарит.

Сказала, и растворилась, и на прощание похлопала Мухомора по голове. Тот отпросился у маркшейдера на сонный час, закрыл глаза и, не меняя вертикального положения, захрапел.

* * *

— Почему ты согласился? — спросил я Мишу, когда мы, снова заглянув к бабе Лене, направлялись к Красной Изуверке.

— Ты про Шустряка?

— Ну да. Он же должен выманить вора. Ты сам сказал.

— Ох, Саша! Не сыпь мне соль на рану. Не решил я пока, как мы с этой неразберихой разберёмся. Но что угодно лучше, чем злить Бархатную Злодейку.

— И Шубина… — добавил маркшейдер. Он решил следовать за нами до конца. — Потому что, если Шубина разозлить, то и все остальные разозлятся. Ох, слышал бы меня мой научный руководитель…

Очередной дверовой открыл перед нами двери, и температура воздуха изменилась. Стало жарко, как летом; многие шахтёры в этой местности работали голыми по пояс.

— А вы видели Шубина? — поинтересовался я у маркшейдера. Интересно. В то время я ещё не знал про Юрия Дудя, но у меня, как и у него, был фирменный вопрос всем, с кем я общался.

— Нет. Только слышал. Я потому и попал сюда, что поверил в Шубина. Несмотря на доводы рассудка и образования. Было это лет десять назад. Проходил учебную практику в Луганской области. Работали мы отбойными молотками, и вдруг стало потрескивать. Гул нарастал, как будто кто-то топал ногами по потолку. Работать прекратили. Поняли, что сейчас всё обрушится, и бросились к выходу. Тогда Шубин ещё добрым был. Тогда ещё в наших краях зрение у шахтёров не воровали.

Он ускорил шаг, и я понял, что диалог на том закончился. И контраргументов ни от меня, ни от Миши никто выслушивать не станет. Мы пришли в участок номер шесть. Вдоль него, как река в три метра шириной, текла настоящая лава.

* * *

Вообще-то “лавой” в шахте называют просто очистную выработку, ни о какой вулканической массе речи не идёт. Это слово ещё в XIX веке сельские шахтёры занесли. Добывая уголь, им приходилось сидеть на низких скамейках, подперев подбородок коленками. В деревнях подобные скамейки называли “лавками”, вот откуда название.

Но в Шубинской шахте, как вы понимаете, всё наперекосяк… Корабль у них — очень большой кусок угля, “приплывший” по лаве на расштыбовку. Фиалка — уголь с водой в обводненных лавах. И так далее. Чудеса, да и только!

* * *

По лаве плавали фиалки и корабли. Бутчики работали обушками, им помогали лягушки. Настоящая идиллия! Не хватало только одинокого рыбака с газеткой-треуголкой да ребятишек в плавках. Как вообще можно трудиться в таких условиях? Пот ко мне уже катил градом, а представить десятичасовую смену — и вовсе невозможно!

И вдруг:

— Изуверка, выплывай! — воскликнул Миша и зашёл в лаву по колено.

Я было подбежал, чтобы оттащить его, но жар окатил мне лицо, как чан с кипятком. Я невольно отшатнулся и упал. Маркшейдер подхватил меня, поставил на ноги и облил холодной водой. Стало чуть легче.

— Выплывай, кому говорят! — Миша хлопнул руками по лаве, не иначе — младенец в ванне. Шахтёры вокруг оставили свою работу и с любопытством наблюдали за ситуацией.

— Как они это делают? — спросил я, глядя на Мишу и на других шахтёров.

— Опыт, — пожал плечами маркшейдер.

— А можно мне немного опыта?

— Конечно. Сколько взвесить?

— Полтора кило, пакет не нужен.

— Не забудьте сдачу в виде отшлифованных навыков.

Переговариваться с маркшейдером было весело. Следить за работой обтекающих потом шахтёров — не очень. А за отчаянными попытками Миши призвать Красную Изуверку — совсем нет. Он барабанил по лаве, требовал, умолял. Никто ему не помогал, да и, по словам маркшейдера, никто б не сумел:

— Слишком она себе на уме — Изуверка… Мишу уважать перестала. А с ним и Шубина. В тяжёлое время живём, ох, в тяжёлое…

И, словно в подтверждение его слов, в лаве промелькнула чья-то голова, за ней — руки, и руки приняли форму двух металлических труб. Они окатили Мишу лавой с головы до пят и снова скрылись в глубинах.

Миша воскликнул от неожиданности.

А затем — закричал от боли.

Он хватался за лицо, смахивая с себя маково-пылающую жидкость с оттенком заходящего солнца, и пятился к берегу. Я ринулся к нему, прямо в лаву.

— Миша!

Маркшейдер не смог меня удержать.

В лаве горячо — наверное, как в аду. Через секунду, когда я приблизился к Мише, мне показалось, что моя кожа плавится и растекается. Я оттащил его к оставленному на берегу чемоданчику. Не жалея ладоней, стал смахивать раскалённую лаву. Со стороны реки послышался дикий хохот. Нас обступили шахтёры. Рукам было так больно, что темнело в глазах. Миша стонал, почти плакал, его всегда беспечное и блаженное лицо исказилось.

— Миша, всё хорошо, Миша! — говорил я, чуть не теряя сознание. А потом, когда он упал на одно колено, я увидел краем глаза, как над лавой восстала она — Красная Изуверка. Теперь я понимал, почему её так называют.

— Ха-ха-ха-ха! А ты его друг, да? — сказала она тонким и как будто бы раскалённым дотла голосом. — Мальчиш-плохиш! И Шубину друг, да? Да? Да?

И снова она обратила руки в две трубы и направила на нас. Не отдавая отчёт в своих действиях, я подобрал брошенный мною Киркалибур. По ладоням растеклась приятная прохлада. Во мне бушевал гнев Святогора.

— Да. Я его друг, — сказал я. И замахнулся, как никогда не замахивался. И пронзил волну лавы, что притекла к моим ногам. И Красная Изуверка взвыла.

* * *

— Спасибо тебе, Саша, — сказал Миша, глядя, как Изуверка, подчиняясь нашей воле, уплывает по течению, чтобы дожидаться сигнала “Шубин”. — Ты спас меня.

— Это Киркалибур, — ответил я. — Он придал мне сил.

— Это орудие было создано для тебя.

— Кем?

— Не знаю.

— Шубиным?

— Да, Саша. Шубиным.

— Молодец, парень! — Похлопал меня по плечу маркшейдер. — Не зря я в тебя поверил.

И другие шахтёры стали аплодировать и выкрикивать моё имя. Я почувствовал небывалый подъём сил. И уверенность, что всё мне по плечу. И не всё потеряно.

— Куда теперь? — спросил я.

— К Шустряку, — ответил Миша. — Будем думать, как не обозлить Бархатную Злодейку.

* * *

Мы прибыли на вокзал. Вокруг сновали ушлые шахтёры с папиросами в зубах. Грузили в вагонетки яхонтовый антрацит и отправляли по разным направления — с лошадьми и без. В углу дремал молодой коногон.

Миша подошёл к распорядителю, толстому мужчине, пребывающему в состоянии извечной суеты, и сказал:

— Нам партия[35] нужна.

— Партия есть! Только зачем вам партия, коли вас трое? Три вагонетки дам, четвёртую, пустую, не дам. Донбасс порожняк[36] не гонит. И вы не гоните.

Наши транспортные средства сцепили один к другому. Миша, деловой вообще, уселся в носовую часть. В среднюю, как в кабриолет, прыгнул маркшейдер. Я замкнул цепочку. Не то чтобы это был комфортабельный СВ-вагон, но колени уместились.

— Сзади больше тряски, — крикнул Миша. — Но и веселья больше! — и рассмеялся. Ну, зараза. Уже и забыть успел, как от боли с ума сходил и как я его спас. Издевается!

— Ну, Шубин вам в дорогу, — распорядитель похлопал по плечу меня, лошадь — по попе, и мы двинулись в путь. — Монику не обижайте.

Поездка напоминала комнату страха в парке аттракционов. Только люди-скелеты из тьмы не выскакивали, в остальном — один в один. Мне даже стало нравиться, когда вдруг мы остановились у наклона, где железная дорога уходила вниз, в глубокую тьму. Там нас поджидал дежурный коногон. Он отцепил лошадь, пристегнул к задней вагонетке натянутый канат, и мы продолжили путешествие.

— Я же сказал, весело! — объявил Миша.

— Ага, спасибо, — только и ответил я, ожидая, что канат вот-вот оборвётся и тогда действительно станет весело.

* * *

…он и оборвался.

Раздался громкий треск, и мы помчались вниз со скоростью ветра.

— А-а-а!!! — орал я как резаный, не то от восторга, не то потому, что любой нормальный человек в такой ситуации орёт. Но Миша (так и знал, что он НЕнормальный!) хохотал, словно всё под контролем.

Что грело его уверенность — стало понятно уже через пять секунд. Откуда ни возьмись к нам прилетели орлы. Ухватились когтями за края вагонеток, и скорость падения замедлилась. Широкие крылья едва касались стенок, а один из орлов, словно хихикая, поглядывал на меня, то открывая, то закрывая клюв. Мы парили[37]. И это было здорово.

— Саша! — окликнул меня Миша. — Весело?

— Весело!

Так мы и веселились, пока Моника не вернулась в горизонтальное положение. Орлы как возникли ниоткуда, так и улетели в никуда. Когда же мы полностью остановились, Миша объявил: “А вот и старый вокзал!” и вышел из вагонетки. На широком плато были беспорядочно разбросаны гнилые доски, ржавые колёса, переломанные рельсы и негодные инструменты. Настоящая свалка.

— Шустряк! Выходи, ищем тебя, — сказал Миша развесёлым голосом. Но, как и в случае с Красной Изуверкой, его ожидало молчание в ответ. Только сквозняком подуло… — Что-то не везёт нам. А? Саш?

— Ага.

Я изучал предметы, надеясь найти что-нибудь необычное. Какое-нибудь очередное орудие, например, волшебное. Или кольцо редкое, чтоб маме подарить, а то сколько можно ни во что меня не ставить. Но — ничего. И пахло тут не заброшенностью, а смертью, и холод скукоживал мышцы, и хотелось размяться, а лучше уехать.

— Шустряк! — всё кричал Миша. — Давай сюда. Тебе привет от Злодейки Бархатной.

Против такого аргумента, по идее, не попрёшь. Но Шустряк попёр. Не вышел. А тишина всё сгущалась и сгущалась. Казалось, даже колёсики, которые до сих пор поскрипывали под редкими порывами ветра, вдруг умолкли. К поискам присоединился и маркшейдер. Мы углубились в груды жестяных конструкций.

— Нехорошее у меня предчувствие, — сказал Миша.

И после его слов мы обнаружили тело.

Почти сразу — голову.

Отрезанную.

Лежащую внутри старой вагонетки.

* * *

Когда она, такая же, как в Шубинской шахте, подъехала к платформе вместо поезда, я невольно отпрянул и тяжело задышал.

— Я не буду садиться! Только не снова!

Но она стояла. И мигал тусклый огонёк её фонаря.

Я знал, что без меня она не уедет.

И обратного пути больше нет.

Глава 10. Ловля на живца

Я не знал Шустряка.

Наверное, поэтому, прежде чем рухнуть без сознания, я ощутил всего-навсего безграничный ужас и тошноту. Но не потерю, например. Ничего такого. Но во мне и так жила дыра от потери размером с вселенную.

Рисковать жизнью — может, это не так увлекательно, как мне казалось, пусть и делал я это с одной единственной целью — вспомнить? Когда кто-то умирает где-то там, тебе по большому счёту побоку. Да, грустно. Тревожно. Но когда ты видишь это своими глазами, когда понимаешь, что умер не абы кто, а обладатель своей истории…

Я не знал Шустряка.

Но я мог предполагать. Предполагать, какой фрукт из экзотических — его любимый. Какое лицо он сделал, когда впервые попробовал незрелое манго и спелый арбуз. Он засыпал до полуночи. Спал до победного. Не надевал тапки, предпочитал босиком, пятки топтать. Любил осязать шершавую поверхность дивана. А когда доедал конфету, он нюхал обёртку, без ума от запаха орехового пралине. Пугался резкого голоса. Испугался и перед смертью. Испугался. И умер.

Я не знал Шустряка. И никогда теперь не узнаю. Не выведаю его настоящую историю. Не сделаю смелых предположений. Потому что кому-то так захотелось. Его история обрела печальный финал, и, увы, не я был его автором.

Пришёл в себя я в узком пространстве. Как только понял, что деревянные стенки, скручивающие шею и плечи, — это бортики вагонетки, а скрип — он не в голове, а в колёсах, мне захотелось провалиться сквозь землю. При том, что я уже, уже провалился. Я и так находился под землёй. Но, может, ещё глубже? Ведь есть куда. Да?

Впереди маячила вытянутая стальным брусом спина маркшейдера. Перед ним — немного сгорбленная фигура Миши. А где-то впереди коногон и его верный питомец медленно и тихо везли состав по монорельсовой дороге. Шахтёр насвистывал мелодию старой песни, затем подключил и слова:

— На Донской земле привольной

Нашли уголь антрацит.

Там изрыты ямы-роны,

Где работают шахтёры…

И повторял их, эти четыре строчки, как заклинание. А может, как молитву.

— Проснулся? — спросил, не оглядываясь, Миша.

— Да.

— Сегодня прискорбный день, Саша. Смерть не одолеть. Она — наша вечная спутница. Наше пристанище. Бесконечная станция. Но того, что с Шустряком сотворилось, никто не заслужил.

Я не знал, что ответить, и только продолжал слушать песню коногона. Потом мы остановились и вышли на очередном участке Шубинской шахты, маленькой версии главного вокзала.

Маркшейдер подошёл к распорядителю и что-то спросил.

— К Бабе-Яге вам надо, — ответил тот громко. — А дальше она скажет.

Потом они ещё что-то обсуждали, а я смотрел на Мишу. Из меня рвались слова.

— Эта тварь только зрения лишала… — выговорил я. — А теперь… Теперь…

— Тварь, говоришь?.. — Ответил Миша. — Да. Ты прав. Тварь. Вот только — иная тварь. Не та, что зрение отбирает. Иная… Развелось их. А связана она с Исконным сказителем, которого мы ищем. Зуб даю. Чувствую, — и добавил: — Не хотел этого говорить, но, по крайней мере, теперь нам не придётся ссориться с Бархатной Злодейкой. Шустряк был… славный парень. Но и он многих покалечил. Срывал вагонетки с рельс, ржавыми делал болты…

— Любил нюхать обёртки…

— Что?

— Ничего. Что мы будем делать?

— То же, что и планировали. Наша задача — поймать вора зрения. Потом уже займёмся всем остальным.

— А как без Шустряка?..

— Что-нибудь придумаем.

К нам вернулся маркшейдер.

— Гремучего Дедушку видели в полузаброшенном участке номер четырнадцать. Я попросил, чтобы прислали черепах на случай… На всякий, в общем, случай. Чай не на чай идём.

— Черепах и к Шустряку надо, — сказал Миша.

— Разумеется. Собственно, к нему они уже выдвинулись.

Маркшейдер указал на трёх больших черепах[38] с чёрными панцирями, в касках и респираторах. Они ловко взобрались на вагонетки и отправились по шурфу, из которого мы только что приехали.

— А что за Баба-Яга? — спросил я.

— Не бойся, — улыбнулся Миша. — Наша детей не ест.

— А я и не ребёнок.

— А, да? Тогда никаких гарантий не дам!

“Вот гад!” — подумал я, после чего попытался найти поддержку у маркшейдера, но тот углубился в свои мысли и мой вопрос, действительно ли некая Баба-Яга может меня съесть, как буженину на завтрак, проигнорировал.

Не буду описывать, как мы добрались туда, сюда и так далее. Скажу только, что перемещения очаровывали меня и в какой-то момент мне захотелось, чтобы мы не пришли пока к Бабе-Яге, чтобы ещё немного надо было поработать ногами. Несмотря на весь тот ужас, что мы успели увидеть, я как будто гулял по волшебному лесу. И это придавало мне сил.

Шубинская шахта дышала и жила по своим законам. Совсем как капризный взрослый. Бывало такое, что коридор вроде бы вёл налево, а в итоге оказывалось, что направо. Ни с того ни с сего рядом раздавались хлопки. Под ноги — хоп! — и падал кусок угля. Чернота здесь блестела, яхонт манил. Можно было ожидать чего угодно! Я поймал себя на том, что здесь мне и место. Дома меня никто не ждёт, а здесь и не надо, чтобы кто-то ждал, потому что вот он я, вот он, в Шубинской шахте. И попробуйте только мне что-то сказать.

Дело омрачалось тем, что дикий шёпот периодически продолжал просить меня убить Шубина, но чары его, кому бы они ни принадлежали (а не тому ли существу, к слову, что убил Шустряка? Или тому, что ослепил Илью и других шахтёров?), работали всё слабее.

— Какой сладкий малыш! — сказала Баба-Яга и потрепала меня по щекам. Из-за этого я — ну естественно! — вынырнул из размышлений, как из ванны, и вскрикнул. Передо мной в тёмном коридоре стояла старушка в чёрном платке.

— Ну-ну, не бойса, не бойса, бойтьса не надо!

— Нам бы в четырнадцатый, — сказал Миша, не выказывая никаких признаков беспокойства и даже не пытаясь меня спасти.

— В четырнадцатый — это можно, — Баба-Яга стала меня дёргать за волосы. — В четырнадцатый — можно, боятьса — можно, но не надо.

— Не будем, — пообещал Миша. — Не будем же, Саша?

Я покачал головой в тот момент, когда Баба-Яга собрала мне щёки вперёд, как коту.

— Ути какой! Ладно! Вас трое, да я одна, перемещатьса будем на Розочках. Розочки, фьить!

Баба-Яга отпустила меня и свистнула. Только сейчас я её разглядел: вместо ожидаемых юбок и платьев-лохмотьев — вполне себе рабочий комбинезон с дырой на коленке, длинный нос с бородавкой и грязные рукавицы. Последний элемент одежды я почувствовать успел, но только теперь осознал, что превратился в чумазика. Это подтвердило хихиканье Миши. Маркшейдер, хвала ему, воздержался от ехидства.

— А вот и Розочки! — объявила Баба-Яга, глядя на подлетевшие глубокие бочки. — Усаживайтес, прошу. Боятьса не надо. Садитес. Есть не стану. Повезти — повезу.

Мы сделали как она сказала; слаженно, без толкотни и споров. Маркшейдеру эта поза была не к лицу, я сразу заметил. Но вслух не сказал. При том, что Мише она тоже не шла. Ладно: она никому в принципе не шла. Глупо человек в бочке смотрится, как вообще это можно было изначально придумать?

Хорошо, одноклассники меня не видят.

Баба-Яга снова свистнула, дала бочкам указания щёлкающими звуками языка, и вот мы полетели вперёд, как по трубе в санном спорте. После орлов мне это развлечение уже не казалось из ряда вон: ну, летим и летим, чего уж. Я даже придремал. Глаза закрыл, покрепче вцепился в край дерева. Баба-Яга[39] там что-то рассказывала впереди, но слушать её мне не хотелось.

* * *

Миша протягивал мне шубу.

Шуба воняла гарью, потом и затхлой землёй, и походила на ту, что сам Миша надел минуту назад.

— Я пойду со свечой, — сказал он. — Впереди. Не думаю, что Гремучий Дедушка решит напасть, но бережёного Шубин бережёт. А мы к нему нынче как никогда ближе…

После короткого перелёта мы протиснулись сквозь катакомбы с будками-развалинами, там и сям разбросанными касками и ржавчиной. Немногочисленные шахтёры кололи уголь и грузили в вагонетки, но здесь их было в разы меньше, чем на других участках. Один из них подсказал, где видел Гремучего Дедушку.

— Шубную комнату подготовили? — спросил Миша.

— Конечно! — подтвердил шахтёр.

В ней мы и находились. Я пытался выбрать менее вонючую и более плотную шерсть, но пришлось довольствоваться тем, что есть. Около выхода стояли наготове черепахи. На случай, если свеча всё-таки соприкоснётся с газом и нас придётся вытаскивать. Нам предстояло встретиться с Гремучим Дедушкой, и судя по глазам шахтёров, которые слышали это имя, ничего хорошего подобная встреча за собой не несла.

— Удачи вам, друзья, — сказал маркшейдер. — Верю, что всё получится. Ты, Саша, герой!

* * *

О Гремучем Дедушке тоже писал Коновалов: “Газ это! Только без воздуха не страшен он. Страшен, когда в воздухе рассеян. Рвёт — не дай бог!”

Вот точно Коновалов на Шубинской шахте подрабатывал, нет у меня другого объяснения, как он так тонко завуалировал столько смертоносного обитателя недр!

* * *

Впереди, в полном мраке, маячил огонёк свечи. Едва освещал путь и шубу на плечах Михаила (да, я впервые назвал его не Мишей, просто и так из-за шуб этих обилие шипящих, не находите?); воистину казалось, что не шуба это, а шерсть, густая, слипшаяся, и внутренний взор сам по себе подрисовывал копыта, рога и всё остальное. Но аргументов, что это сто процентов фантазия, у меня не имелось.

Двигались медленно; я то и дело жмурился, точно ныряя в глубины мёртвого моря. Поначалу надевать шубу было мерзко. Но теперь казалось, что вся она — часть меня, словно сам Шубин пришёл, и обнял, и напасти от меня отводит. Я бы с радостью ускорил шаг, но темп задавал Михаил. Сколько метров мы прошли — я не знаю. Может, пять, а может, и тысячу. Пока вдруг не услышали старческий, полный скорби, глубокий голос, из тех голосов, что в низком регистре в церковном хоре поют:

— Я видел того, кто Шустряка умертвил.

И свеча погасла…

— Не нужен вам свет. Я — его предтеча. Я — его отец.

— Здравствуй, Гремучий Дедушка, — сказал Миша почтительно. Возможно, и поклонился при этом.

— Здравствуй и тебе, Миша. И тебе, Саша, здравствуй.

— Вы меня знаете? — спросил я.

— Знаю. Давно тебя знаю, Саша.

— Откуда?

Я почувствовал рядом с собой движение. И голос сказал прямо мне в ухо:

— Отовсюду. Мои знания горят ясно, как рассвет.

— Почему ты не остановил убийцу? — спросил Миша.

— Не успел, — голос снова от меня отдалился. — Я знаю, почему вы здесь. Вы ищете Темноглазье, что разгуливает по дому моему, не оглядываясь, не испрашивая дозволения. Поймайте его для меня. Поймайте! И я скормлю его древним жителям подземелий!

С последними словами Гремучего Дедушки я увидел вспышку зеленоватого цвета. Запахло газом. Он злился…

— Правду говорят древние жители: времена мрака грядут. Чудовища покинули клети; исчадия вырвались из пут. Такие, каковых вообразить дитя лишь способно. Оно и воображает… Дитя. Как ты, Саша.

— Я не дитя.

В темноте раздался грустный смех. Миша вытянул руку, нащупал моё плечо, подошёл ближе и тихо сказал:

— Значит ли это, что второй Исконный сказитель тоже подросток?..

— Исконный сказитель… — повторил Гремучий Дедушка, не дав мне ответить. — Он — ключ, он — знак, он — ветер перемен. Вам решать, каких перемен. Вам двоим.

— Что нам делать?

— Бояться, друзья мои.

— Чего бояться?

— Не Темноглазья. Не Отрывателя голов, чей приход звучит как колесо старой вагонетки. Хозяина их. Хозяина их надо бояться. Потому как даже я его боюсь…

Мишу словно кто-то подменил. Не ведая страха, он сделал резкий рывок во тьму и, видимо, схватил Гремучего Дедушку (не могу сказать, за какой предмет одежды, не видел я ничего).

— Хозяин? Кто хозяин им? Кто?!

— Отпустил бы ты старика, Миша, — сказал Гремучий Дедушка. — Моё обитание — воздух. Я везде. Где-то меня больше, где-то — меньше. Воздух тоже умеет шептать. Он шепчет о том, кто грянул первобытным громом, грянул, дабы погубить нас всех. Отпусти, Миша. Помочь хочу.

— Как нам найти этого хозяина? Где он?

— Не ведаю. Он скрыт от моего взора. А остальные — пока — скрыты от его. Не дайте ему узреть себя.

Бывают ли у сказочных существ психологические проблемы? Не знаю, я пока не закрыл этот гештальт. Но Гремучему Дедушке опытный психиатр точно бы поставил шизофрению. Либо деменцию. Слушать его, а тем более пытаться понять было настоящей пыткой. Тем не менее инструкции от Миши дедушка выслушал и принял благосклонно. И кодовое слово “Шубин” оценил. Сказал, что на Шубина положиться можно, хотя могущество с приходом таинственного “Хозяина” он теряет. Эта информация усугубила и без того мрачное настроение Миши, и в обитаемые места шахты мы возвращались в полном молчании. Маркшейдер обрадовался, что мы живы, но вопросов задавать не стал.

Когда мы ожидали экипаж Бабы-Яги, из земли вылезли Горнячок и сыновья и слегка разбавили мёдом позитива наш дёготь. “Я скажу!”, “Нет, я!” — спорили они между собой и толкались. О чём хотели сказать — оставалось только догадываться. В конце концов Горнячок заявил, что он старший, лет ему — в обед и сказать должен он.

— Гхм, Саша, доброго вечера… — он подошёл ко мне, явно чего-то стесняясь.

— Привет, Горнячок, — сказал я. — Как дела?

— Очень хорошо! Очень даже, очень замечательно дела мои, Саша. И у сыновей моих — тоже! Очень замечательно.

Я смотрел на Горнячка, он — на меня, сыновья что-то ему говорили и подталкивали вперёд.

— Ладно! Ладно! — сдался он. — Подарок у нас для тебя, Саша… Подарков в жизни мы никому не подаривали, а тебе — решили. Потому как неудобно живёшь. И, в общем, вот.

И он протянул мне ножны — кожаные, красивые, с узорами, чтобы вешать на пояс Киркалибур. Сыновья принялись скреплять вокруг меня ремешки, подпрыгивая и всё так же толкаясь.

— Спасибо, Горнячок. Это очень круто!

— А ну, вложи! А теперь извлеки! Ну, как? Удобно сражаться?

— Удобно.

— Славно. Просто, этсамое… Пригодится тебе. Нехорошо там, куда вы идёте. Нехорошо.

Ох, как прав был Горнячок! Нехорошо. Вернее — плохо, полная катастрофа! На центральной площадке, с которой началось наше путешествие по Шубинской шахте, лежали шахтёры. Иные — ходили взад-вперёд, вытянув руки, нащупывая стены и друг друга. Стонали. И звали на помощь. И беспорядочно светили фонарики на их касках, и раздавались их мольбы:

— Шубин! Помоги!.. Где ты подевался?

Ослепли, понял я.

Они все ослепли.

* * *

Я сел в вагонетку с тяжёлым сердцем и обнаружил внутри окровавленный меч Сварога. Уже смирившись с тем, что всё это — настолько реалистичный сон, что от него зависит моя реальная жизнь, я тихо сказал:

— А ведь тебя мы так и не поймали…

Ей сказал. Вагонетке.

Словно в ответ фонарь на носу замерцал. Мы поехали вперёд. И тени вокруг ожили, и в них я увидел очертания того, о чём столько лет пытался забыть.

* * *

— Думай! — говорил Миша. Он сидел на земле в позе лотоса и раскачиваясь взад-вперёд.

— Я думаю!

— Думай, Саша!

— Да думаю я!!!

Я так привык, что Миша знает, что делать, но теперь вокруг него кружило отчаяние. Оно, словно армия муравьёв, переходило ко мне, заползало за шиворот.

— Думай… Пожалуйста… Думай! Ты — Исконный сказитель!

— Да знаю я! Миша, помолчи, пожалуйста.

Мой мозг разгонялся, как вагонетка в свободном падении. Я лихорадочно размышлял, сопоставлял факты и анализировал. Как выманить чудовищного монстра без Шустряка? Что делать? Просто взять, сказать “Шубин!” и дождаться прихода Гремучего Дедушки с компашкой? Нельзя. Второй раз они не явятся.

У нас лишь один шанс…

Шахта. Она придавала мне сил. Даже разорённая, Шубинская шахта дышала полной грудью. Огромный медведь, в чрево которого мы забрались. Мысли становились ясными, как солнце, чьи лучи никогда не достигали этих мест, и вдруг меня озарила идея.

— Миша, слушай.

— Да? Что? Что мне слушать? — возле Миши, моля о помощи, полз шахтёр, сжимая в руках кирку.

— Что говорил Илья, когда на него напали?

— То, что он ничего не видит.

— А ещё?

— Не помню…

— Вернёмся в здравпункт.

— Зачем?

— Зададим Илье вопрос.

* * *

Шахтёры в здравпункте дремали. Илью Муромова пришлось тормошить. Его сон был сильным, как и он сам. Я пристукнул его по животу Киркалибуром (легонько). Илья дёрнулся так, что кушетка чуть не сломалась, и заревел, поняв, что всё ещё не видит ничего вокруг.

— Спокойно, Илья. Всё хорошо, — сказал я.

— Саша?

— Да, это я. И Миша здесь. Расскажи, что ты видел в момент нападения?

Илья громко выдохнул.

— Зло. Я видел зло… И я… Сам не ведаю почему! Осознал, что в друге врага не разглядел. В том и есть наша кара, — он вдруг повернулся ко мне, точно зрение снова к нему вернулось. — Вы должны знать, где друг, а где враг. Вы должны знать, Саша! Только так мы победим… Только так. Гроб-то… Гроб…

И снова уснул.

Миша вопросительно посмотрел на меня.

— Ты ещё не понял? — сказал я шёпотом, чтобы никого больше не разбудить. — Помнишь, что говорил коногон, когда его несли? Он коня погнал, потому что товарищи попросили. Будто слепо в них верил. Дверовой никогда не видел свою девушку, но всё равно был влюблён в неё по уши. Слепая любовь. Старый шахтёр слепо верил в поверья и следовал традициям. Илья не разглядел в каком-то друге какого-то врага. А все остальные… Почему-то поверили в меня. Хотя я пока что ничего не сделал.

— И что ты предлагаешь?

— Мы сможем выманить чудовище слепой верой в кого-то. Раз на таких людей оно охотится. Но, боюсь, я ни в кого больше не верю…

— А я — верю, — сказал Миша и наконец-то улыбнулся. — Пойдём. Пойдём, Саша! Ты — умница!

* * *

Мы стояли у обрыва. Внизу — километры бездны. Такой необузданной, чёрной, словно бесконечность вселенной.

— Падать туда — минут пять, не меньше, — весело сказал Миша. — Мы её с десять лет назад обнаружили, но так и не освоили.

Кусочки камней летели вниз. Голова шла кругом. Я, конечно, придумал крутую штуку, но что там в голове Миши — я и догадаться боялся.

— Что ты собираешься делать?

— Все говорят, что Шубин уже не тот, — сказал Миша. — Что теряет силы. А я в него верю. Вот хоть ты тресни — верю! Шубин не оставит нас в беде.

Он посмотрел на меня.

Глаза его искрились надеждой.

А затем он сделал шаг.

Полетел вниз.

И крикнул:

— Шубин!

* * *

Время замедлилось. И я испытал очередное дежа вю. Мальчик, что летит вниз. Мальчик, что смотрит с надеждой. И шахта… Шахта кругом. Где я видел это? Почему мне так это знакомо?..

Киркалибур на поясе стал горячим, как пламя. Но я не почувствовал боли. Шахта наделяла крыльями. Чувствуя, что я делаю это как будто не впервые, я полетел к обрыву. Схватил Мишу за шкирку и вытащил наверх одним махом.

Наваждение закончилось. Всё закончилось. Это было самое крутое перебегание через дорогу в моей жизни. Неподалёку что-то происходило, какая-то возня. Мы упали на спины и рассмеялись. Немного разным смехом. Миша — от радости. Я — истерично. Но всякий смех в тот момент был целительным.

— Всё-таки он спас меня! — сказал Миша.

— Шутишь?! Вообще-то это я был!

Он засмеялся сильнее и чуть не задохнулся от смеха. А потом успокоился и сказал:

— Конечно, Саша. Конечно, это был ты. Спасибо!

— Неблагодарный…

— Я же поблагодарил!

— Да ты Шубина поблагодарил!

— И его поблагодарил, и тебя!

— А его за что?!

Так мы и пререкались, пока Бархатная Злодейка, Гремучий Дедушка и Красная Изуверка крепко держали двух чудовищ, на мерзких животах которых красовалось по гигантскому глазу.

Глава 11. Конгломерат розовощёких

Вагонетка ехала неспешно — сквозь тоннель, в котором, казалось, не было и следа цивилизации. Словно в пещере проложили рельсы и на том остановились. Я старался ни о чём не думать, не анализировать. Будь что будет. От меча Сварога отворачивался, а крови на нём становилось всё больше и больше…

В один момент слева показалась платформа. Судя по направлению — станция “Электрозаводская”. На ней стояли шахтёры, все те, с кем я познакомился на Шубинской шахте. Коногон, Дверовой, суеверный старик. Вагонетка не останавливалась. А заметив меня, шахтёры все как один отвернулись.

Моё проклятие никуда не исчезло. Может, поэтому я снова встретил Мишу в стенах миграционного центра?

* * *

— В эту клеть не сажайте… — сказал надзиратель изолятора, стараясь не глядеть в гигантские глаза монстров. — В ту сажайте. А Изуверка пруты нехай околдует, шоб не вылезли, горячо шоб було.

— Почему в ту не сажать? — не понял Миша. — Она самой надёжной кажется.

— Дык и нам казалась! Пока из неё Вендигин не сбежал. Потому и говорят: когда, значит, кажется, креститься надо…

— Вендигин! — воскликнул Миша. — И впрямь, нет его. Как упустить умудрились? Шубин его так и эдак, я ж Вендигина целый месяц ловил, охламона несчастного.

Изолятор напоминал скорее пещеру, нежели шахту. Вместо угля телом местных стен являлись крупные камни с воткнутыми крепко-накрепко стальными прутьями. “Клеток” я насчитал четыре. В одной доедал кожаный ботинок безумный шахтёр. Во второй дремало несколько крыс размером с ротвейлера. Оставшиеся пустовали.

— Не хотели тебе казаты, шугались… — боязливо пробормотал надзиратель. Он работал здесь один, и, кажется, работёнка его была не шибко пыльной. Знай себе подавай крысам корм, а шахтёру — старые ботинки. Его историю я вам как-нибудь ещё расскажу, если интересно будет.

— И когда это произошло? — спросил Миша, строго, как завуч, к которому вызвали двоечника.

— Два месяца как.

— Два месяца…

Миша задумался и уставился на пустую клетку. И я задумался. Уж больно много чего, судя по всему, случилось два месяца назад.

— Что за Вендигин? — спросил я.

— Это такой вонючий… Неважно, — Миша добавил тише: — Есть у меня подозрение, что именно он и был на том терриконе и Меч Сварога он украл. Давно он за ним охотился, да всё никак найти не мог.

— А может, окаянных уже в клеть, а? — проревел Гремучий Дедушка. — Попались ить, которые кусались, а вы всё разговоры разговариваете. Нехорошо! — Дедушка, хоть и стоял на свету, всё же был скрыт большим чёрным покрывалом без прорезей для глаз. Лишь две руки в чёрных перчатках торчали, чтобы крепко держать Темноглазье. Нельзя газу со светом соприкасаться.

А Темноглазье — это уж отдельная история… Слизь текла такая, что мама не горюй. Глазища эти — хоть провалиться, лапки кривенькие, уродливые, маленькие. И всем невдомёк, как такие неказистые твари могли перемещаться со скоростью болида.

— Ладно, — сказал Миша. — Давайте в ту, соседнюю, их посадим. Сказитель должен историю о них рассказать. Новую. Может, никаких клеток и не понадобится. А ты, Изуверка, сделай как сказал шахтёр, — и добавил, — пожалуйста.

— Угу… — буркнула Красная Изуверка, всё ещё обиженная и на меня, и на Мишу за тот эпизод в лаве. Я заметил, что на Киркалибур она смотрит с ужасом, и отчего-то мне это было приятно. Словно в моих руках — настоящая власть. Царский скипетр.

Темноглазье закрыли и опечатали в клетке. Существа не пытались ни бежать, ни рычать, даже не брыкались. Только смотрели своими глазами на всех, и дрожь от этого бежала по коже. Я не мог остановить на них взгляда. Аж больно становилось.

— Итак, — промолвил Миша. — граждане присяжные заседатели. Будем решать, что делать с пойманными негодяями. Обвинение: Темноглазье осквернило Шубинскую шахту проклятием невидения. Вам слово!

— Взорвать, — только и сказало чёрное покрывало.

— Сжечь, — пожала плечами Красная Изуверка.

— Согласна с предыдущими ораторами, — хихикнула Бархатная Злодейка.

— Оставить в клетке, — сказал маркшейдер. — Авось исправятся. Может, и от них будет польза.

— Замечания приняты, — сказал Миша. — А вы, надзиратель, что думаете?

— А мне таких говнюков в тут не надобно. Пущай валят с земли дикопольной, вот что я думаю. Мне этого, с ботиночками, хватает. Никакой от них пользы!

Миша подошёл ко мне.

— Что ж… Мнения на этот раз практически не разделились. Слово за Исконным сказителем. За тобой, Саша.

И выжидательно уставился на меня. И все на меня уставились. И Темноглазье, конечно. От этой ответственности мне стало неловко, даже плохо. Ничего говорить не хотелось. С Длинной леди как-то попроще удалось, само получилось. Я прокашлялся, хотя горло и не хрипело.

— Темноглазье — оно, на самом деле… — попытался я, но запнулся.

— Не переживай, Саша. Говори, что думаешь. А лучше: говори, что сердце подсказывает. Как раньше.

— Хорошо… Темноглазье пришло издалека, потому что оно грустило, ну, и… Родители у него были такие себе… И… — я запинался и заговаривался. История не выливалась ручейком, я буквально заставлял себя порождать слова по отдельности. — И они, в общем-то, неплохие ребята…

Что-то было не так. Что-то не сходилось. Я не верил в то, о чём говорил. Будто лишний я здесь со своими выдумками. Я попробовал ещё раз, сказал, что Темноглазье — это близнецы из Горловки, которые смотрели на мир широко раскрытыми глазами, и всякую подобную чепуху. Но ничего не вышло.

— Ничего, Саша. Это ничего, — сказал, похлопав меня по плечу, Миша. — Видимо, мы что-то упустили. И не время сейчас для историй. Как судья данного процесса, я принял решение оставить заключённых под стражей в изоляторе. На месяц. А там — посмотрим.

— Зря, — сказала Красная Изуверка. — Но тебе виднее.

На том и порешили.

Миша сказал “Большое спасибо” Дедушке, Злодейке и Изуверке, и те разбрелись по местам своего обитания, ни слова не говоря. Я подумал, что буду по ним скучать. Особенно по дедушке… Как будто он и впрямь был моим дедушкой.

* * *

Из-за своего провала я расстроился, но ненадолго. В конце концов, я новичок в этом деле. Не думаю, что другие Исконные сказители делали всё как надо с первых секунд. Да и Миша не волновался. Заклинание Красной Изуверки, сказал он, надёжно, как работа пингвинов на восьмом участке. И мы покинули изолятор.

После того как Темноглазье был (или были?) схвачен, зрение к шахтёрам вернулось. Работы по добыче яхонтового антрацита восстановились. Маркшейдер сказал, что отгул попросило лишь пять человек, остальные привыкли к форс-мажорам, хоть и не такого масштаба. Более всего серчали на Шубина.

— Если бы не Сашка да Мишка, что бы с нами стало?..

Илья Муромов говорить отказался. Всё, чего мы от него добились, — “Не мешайте работать”. А он наверняка знал что-то важное!

— Так что за Вендигин? — спросил я. — Это он… м-м-м… оторвал голову Шустряку?

— Нет. Вряд ли. У него иные методы. Вендигин пришёл к нам из дальних краёв. До сих пор не понимаю, каким образом. Слышал о Вендиго?

— Об индейском людоеде?

— Да. Его образ возник не случайно. Те люди жили в страшное время, когда в порыве голода из-за раздирающих племена войн они порой поедали друг друга… Сказители объясняли этот ужас существованием духа Вендиго.

— Так Вендигин…

— Нет. Людей он не ест. Говорю ж, у него другие методы, на Донбассе он изменился, хоть приятным и не стал. Потому он, собственно, и отсиживался в клетке, напялив на глаза несуразную кепку. У меня есть идея, как его найти. Но для начала мы с тобой отдохнём. Я вот устал. А ты?

— Я тоже, — признался я.

На Шубинской шахте функционировал жилой квартал. Место, где ночевали шахтёры между сменами. В горной породе вырубили кельи, как в пещерах Киево-Печерской лавры. Я лёг на маленькую, застеленную чистой белой простынёй кровать. От земли шёл холод, но одеяло оказалось таким тёплым, что, укутавшись в него, я почувствовал, как меня клонит в сон. Миша лёг неподалёку.

— Всё думаю о словах Ильи, — сказал он, глядя в чёрный потолок. — О друге, что оказался врагом. Кого он имел в виду? В толк не возьму…

Я не ответил. Меня скорее заботило, что, говоря эти слова, Илья смотрел на меня. Будто намекал не на своего друга, а на моего. На Илюху… Что, подумал я, если он всё-таки жив? И пусть с этим связаны какие-то тёмные делишки, мы это преодолеем! Меня обуяли радость и надежда.

— Ну, Поповича и Никитича мы знаем, — продолжал тем временем Миша. — Но они на Донбассе не появлялись. Был ещё один — твой любимчик — Святогор. С ним Илья путешествовал когда-то по нашим землям. Этот великан однажды исчез… Самый добрый великан из всех! Хоть и самоуверенный донельзя. Бахвалился, что мог бы небо и землю перевернуть, представляешь? Однако не могу я представить, чтоб в душе его поселились тёмные силы.

— Святогор… — повторил я с благоговением.

Потом мы болтали о том о сём. Миша рассказывал мне о верблюдах, о козах, бочках, баранах и кошках — и прочих других фантастических обитателях Шубинской шахты. А затем он захрапел. Обогнал меня. Я думал, что усну первым. Перевернулся на правый бок. Подумал о бездне. О тех образах, что явились мне, когда Миша падал во тьму. О мальчике. О странных воспоминаниях, принадлежащих как будто не мне… И я стал падать сам. Глубже, глубже и глубже…

Стал падать.

…пока не вспомнил.

* * *

Я сидел на траве и смотрел на дерево. Вот оно какое — древнее, неподвижное, и всё ему нипочём. Стой тут, кору отращивай и не переживай… Я ведь помню тот день, когда, подобно дереву, я тоже собирался быть неподвижным, но всё-таки срезал корни и вышел гулять. Помню, как мчался на остановку; как заставлял про себя водителя маршрутки ускориться; наверняка улыбался как дебил.

Теперь к этим воспоминаниям добавились те, что отсутствовали до сих пор. Да, я вспомнил не всё. Я по-прежнему не понимал, как это произошло. Я не понимал, чем занимался после. Да и вообще… Но того червя, что вылез из норы памяти, было достаточно, чтобы всей душой желать остаться здесь, рядом с деревом, и общаться с ним одним годы напролёт.

Трава холодная. Словно и не весна сейчас. По ноге бежит муравей. Слева, на листе дуба, сидит божья коровка. Журчит речка. Шубинская шахта осталась далеко позади; она снова скрылась от человеческих глаз. Когда я вернусь туда снова?

— Саш? — окликнул меня Миша. Он стоял поодаль и не вмешивался в моё одиночество. Но, видимо, времени прошло уже достаточно, чтобы вернуть меня в текущее положение дел.

— Что?

— Ты что-то вспомнил. Я прав? Раз рванул так из шахты.

— Бездну, — ответил я.

— Бездну?

— Да. Бездну. Там, на том терриконе, тоже была бездна, похожая на ту, в которую ты прыгнул в Шубинской шахте. Только, наверное, глубже… И я… я вспомнил, как… как Илюха…

Я встал. Нет, я не плакал. Ни к чему это. Меня обуревали другие эмоции.

— Миша. Я должен отомстить. Вендигину. Если это правда он виноват. В том, что Илюха свалился в бесконечную яму и будет падать в неё целую вечность, я должен, должен…

— Постой, Саша. Не горячись. Скажи сначала: откуда там бездна-то взялась? Не было её никогда.

— Я не знаю! Не помню… Помню только, что мы лежали, на Медведицу смотрели… А потом она разверзлась. И чернота… И падающее тело. Я помню падающее тело Илюхи. А потом — что я хожу где-то здесь. И это всё.

Миша взял в руки божью коровку и аккуратно погладил её указательным пальцем.

— А с чего ты взял, что она бесконечная?

— Просто я это знаю. О той бездне говорят: “Съест — и глазом моргнуть не успеешь”. Ты будешь падать в неё и не достигнешь дна, пока не умрёшь от голода и жажды, — я смахнул с ноги муравья, — и всё, что у нас остаётся, — это месть.

— Нет, Саша, постой. Не сгущай краски. Может, мы пойдём ещё раз туда и попробуем что-то сделать? Открыть проход? Позовём кого из шахтёров? А?

— Как ты не понимаешь, Миша? Дело-то не в том, что я вспомнил саму по себе бездну. Дело в том, что я вспомнил свои чувства. И они твердили мне, что хуже быть ничего не может. Из той бездны спасения нет, понимаешь? Что Илюху я потерял навсегда… И, если мы пойдём туда снова, случится нечто ужасное.

Миша помолчал, а затем спросил:

— Ты как? Готов двигаться дальше?

— Готов. Наверное, все эти дни я только и занимался тем, что пытался смириться.

* * *

Мы приехали на остановку “Площадь великих шахтёров”. Миша — с чемоданчиком, я — с Киркалибуром. Рукоятка волшебной кирки, мотыляясь, то и дело ударяла мне по коленке. Чтобы всё это не выглядело подозрительно, я повязал на поясе пайту, закрыв железную часть Киркалибура.

— Привыкнешь ещё, — прокомментировал Миша.

Мы прошли мимо моего дома — сто девятого по улице Тайных университетов. Из подъезда выходила мама.

— Всё в порядке, дорогой? Как дела в школе? — спросила она. Вся такая добрая и лучезарная. Я ответил, что, конечно, всё в порядке, а про себя подумал: “Даже несмотря на то, что не ночевал дома двое суток и весь испачкан в угле”.

— Это, видимо, при тебе ко мне нормально относятся, — сказал я Мише, распрощавшись с мамой. — Хоть и ведут себя странно… — добавил я, увидев, как дядя Валя улыбается широкой и настолько неестественной улыбкой, что, казалось, челюсть его вот-вот отвалится.

— Ты себе накручиваешь, — ответил Миша. — А мама у тебя очень красивая.

Мы миновали магазин “Дончанка” и перешли через дорогу к чугунному шахтёру, держащему в руке здоровенный кусок угля. Памятник этот назывался “Слава Шахтёрскому труду[40]” и весил 22 тонны — чуть меньше, чем эмоции, что я пережил за последние пару дней.

— Аккуратнее здесь, — попросил Миша. — Смотри под ноги. Наступишь на розу — все наши планы пойдут по швам.

Я остановился и чуть не потерял равновесие.

Не наступить на розу — миссия практически невыполнимая. Они росли кругом. Всех оттенков красного и розового: огневидно-пожарные, закатно-румяные, искрящиеся, как уголёк в мангале, и нежные, как шёпот мамы, когда она не ведёт себя странно. Это место очаровывало, хоть я и проходил мимо сотни раз. Неужели мы и впрямь не обращаем внимания на волшебство? Как такое возможно?

— А какие у нас планы? — спросил я.

— А вот слушай…

— О нет, ты опять частушки будешь петь?

— Частушки не буду, обещаю.

— А что тогда?

— Считалку.

— Это какой-то прикол?

— Прикол, — подтвердил Миша. — Я просто прикалываюсь.

Шахтёр стоял в центре кольцевой дороги, на островке, и единственные, кто мог бы над нами посмеяться, это водители. Но им пришлось бы ехать медленно (а это точно не про дикопольцев), да ещё и с открытыми окнами.

Миша аккуратно присел на корточки. Погладил лепестки самой крупной розы. Уколол палец левой руки о шипы той, что слева, и палец правой — о ту, что справа, после чего стал искать розу, цвет которой совпадал с оттенком крови. Я, хоть и продолжал стоять на месте, в этом деле Мише помог. Уровень моего цветовосприятия возрос, и необходимый красный бросился в глаза сразу.

С трудом перешагивая, Миша добрался до цветка, коснулся его, встал и наконец запел, с каждым ударением указывая на случайную розу:

— Как у нас на нашей грядке

Столько цветиков-цветов:

Розы, маки, ноготки,

Астры, пёстрые цветки,

Георгины и лёвкой.

Выбираешь ты какой?

Эту считалку я сразу вспомнил: читал её в журнале “Почемучка”, когда в садик ходил. Мы потом её на протяжении всего года использовали. Кто же знал, что она оживляет розы, если провести необходимый ритуал!

— Георгины не нужны, только розочки важны! — пропела роза, на которой остановился указательный палец Миши. Она стала расти, как в ускоренной съёмке. Элегантные ручки, словно облачённые в зелёные перчатки, и личико с красивыми аккуратными глазками сформировались из ярких лепестков.

Я обомлел.

— Столичное отделение Конгломерата розовощёких приветствует тебя, Миша, и тебя, незнакомый мальчик. Волею Грядки сегодня я — блистательная Мария Курикова — буду говорить с вами под светом солнца. Восхищайтесь моей красотой.

— Приветствую и я тебя, Мария Курикова, — Миша поклонился, — и восхищаюсь твоей красотой. А незнакомого мальчика зовут Саша.

Я улыбнулся “розовощёкой”, а она улыбнулась мне.

— Восхищайся моей красотой.

— Восхищаюсь твоей красотой… — сказал я.

— Прелестна, чарующа, удивительна, роскошно-блистательна, незабываемо-нарядна. Это я!

— Не могу не согласиться с тобой, потрясающе великолепная розочка, — сказал Миша, тщательно подбирая слова. Я понял, что это какая-то игра, и проиграть в ней, как только у тебя закончатся эпитеты, очень просто. Поэтому Миша поспешил перейти к делу. — Мы ищем Вендигина. Знаю, что…

Тут у розы в мгновение ока выросли раза в четыре шипы. Лепестки побагровели. Она наклонилась вперёд.

— Сволочь! Сволочь ваш Вендигин! Мы — такие умилительные, а он — такой гадкий.

— Бессовестный и безобразный, — подтвердил Миша, — он сбежал из своего заключения.

— Сбежал! Этот негодяй, подонок! Восхищайся моей красотой!

— Восхищаюсь твоей красотой. Я знаю, что у Конгломерата с ним личные счёты.

— Конечно! Личные!

Мария бы топнула ножкой, если бы таковая у неё имелась.

— Мы — отличные, а он — неприличный. Когда Вендигин явился в Дикополье, он, гадюка, положил глаз на яркость и очарование наших лепестков. Стал их… их… похищать… и есть… Восхищайся моей красотой!

— Восхищаюсь твоей красотой, Мария, однако я помню, что он не похищал цветы как таковые. Он словно… высасывал их красоту.

— Так и было… — Мария погрустнела. — Областные отделения Конгломерата превращались в серые унылые клумбы… Да, вы его поймали. И мы обрадовались, что к нам снова явились мир и красота на веки вечные. А вы посмели его отпустить! — Мария снова разозлилась. — И теперь он забирает цвет у людей, и превращает их… превращает в… в… Восхищайся моей красотой!

— Восхищаюсь твоей красотой. В зомби? В машины?

— В зомби! В машины! Без эмоций! Он собирает из них армию, армию! Скоро он примется за нас. О горе на мой солнцеподобный бутончик…

— Как нам его найти, о, живописная?

— А-а-а! — заверещала роза. — Не скажу, пока не защитите нас от… от… от них!

Мы обернулись.

Дорогу переходила подозрительная троица. Один — в спортивном костюме с белыми полосками, другой — толстяк с красным лицом, а третья — девушка с длинными ногтями и ухоженными волосами, без макияжа. Их всех объединяло одно: полное отсутствие эмоций и пустые лица. Словно кто-то выкачал из них цвет и свет и, наверное, жизнь. Они не пытались пропустить автомобили, и дорога наполнилась гудками и возмущёнными криками.

— Мы пришли встать на защиту роз от агрессора, — сказал тот, что в спортивном костюме, когда они приблизились к нам.

— А кто агрессор? — не понял Миша.

— Вы. Мы защитим розы от вас, — он сделал ещё один шаг и раздавил жёлтую, как мальдивский песок, маленькую розочку.

— Сволочи! — пискнула Мария Курикова и вновь превратилась в цветок.

— Мы ни на кого не нападаем, — сказал Миша троице, поставил на землю чемодан и поднял руки в знак примирения. Девушка подошла к нему практически вплотную, смяв ещё две розы, из-за чего у Миши задёргался глаз.

— Вы — агрессоры, — сказала девушка. — Розы беззащитны. Посмотрите, как они страдают. Посмотрите…

Она сорвала оранжевую розу и поднесла её к лицу Миши.

— Посмотрите.

Теперь у Миши дёргались оба глаза. Если так пойдёт и дальше, то никаких глаз не хватит! Не говоря уж о цветах. Об этом же, видимо, подумал и Миша.

— Бей плашмя, Саша… — сказал он, чем пресёк дальнейшие споры.

— Что? — не поняла девушка. А я понял. Когда спортсмен рванул вперёд, я сбросил пайту, ловко извлёк Киркалибур, сделал пируэт и стукнул его по спине.

Девушке досталось от Мишиной кочерги. Она ещё смешно крякнула, когда Миша её подхватил, чтобы, упав, она не попортила цветы. Этим воспользовался толстяк и навалился на Мишу всем телом. Я не сумел среагировать из-за плотной рассады цветов, пришлось делать круг. Когда толстяк оказался сверху, пытаясь задушить Мишу, я стукнул его по позвоночнику, и свиная туша обмякла. Миша освободился, подхватил кочергу и убедился, что вся троица лежит без сознания.

— Хороший удар, — похвалил меня Миша. — Хоть и в спину.

— Издеваешься?

— Нет. Ты всё правильно сделал.

— Но ты издеваешься вот этим “Хоть и в спину”, да?

— Я не издеваюсь! Но по факту-то так и есть же? Ты по спине его шмякнул.

— Да, но я сделал всё правильно и ударил хорошо.

— Правильно, я и не спорю. И удар хороший.

— А к чему ты тогда говоришь, что…

Между нами снова выросла Мария.

— О, горе! Горе! Серафима! Алёнушка! Что они с вами сделали…

— Жизни этих роз ничего не угрожает, — успокоил Миша Марию, ловко переключившись с диалога со мной. — Я попрошу садовников прийти как можно скорее. Мария, времени нет. Помоги нам найти Вендигина.

— Ему надо это, — бросила розочка.

— Что?

— Вот это, — она прикоснулась лепестком к Киркалибуру. — Для хозяина своего. Меч Сварога у него теперь есть. А это, — она снова прикоснулась к Киркалибуру, — единственное, что может дать бой Мечу Сварога.

— Кто его хозяин?

— Не знаю. Знаю, что огромный и сильный.

— Как Святогор?.. — спросил я.

— Саша! Не знаю я! Сказала!

— Может, Вендигин сам нас найдёт? — предположил Миша. — Раз Киркалибур ему нужен.

— Найти-то найдёт. Но, во-первых, он тупой. А во-вторых, трус. К вам не подойдёт. Даже с войском своим.

— Тогда оставим Киркалибур, притаимся и…

— Почует всё равно. Дыхание ваше почует — и убежит. Трусы — они такие: всё чуют.

Миша задумался.

А я, подчиняясь непонятному порыву, вытянул руку и погладил Марию по красному лепестку. Она сказала кокетливое “хи-хи-хи” и кольнула меня в ладонь.

— Восхищаюсь твоей красотой, — сказал я.

— И правильно! Восхищайся!

— А у меня есть идея! — сказал Миша. — Раз Вендигин почует наше дыхание, значит, нам надо притвориться неживыми! Ха!

— И как ты планируешь это осуществить? — не понял я.

— Увидишь.

— Миша, значит так! — сказала Мария. — Во-первых, поймай Вендигина и больше не отпускай. Во-вторых, восхищайся моей красотой. А в-третьих… Убери куда-нибудь этих никчёмных.

Мы посмотрели на троицу. Незаметно перетащить их через дорогу — никаких шансов. Но над этим вопросом Миша практически и не задумался.

— Горнячок! — крикнул он. — А ну выходи наружу, негодяй! И сыновей своих прихвати!

* * *

Мы прыгнули в “двойку” на остановке “Северный” (названной так в честь автовокзала, которого уже лет двадцать как не существовало, в отличие от Южного) и доехали до Царь-пушки возле мэрии. Я потихоньку привыкал к Киркалибуру на поясе, хотя это и стоило мне нормальной уверенной походки.

Здесь начинался сквер и одна из главных достопримечательностей города — Парк кованых фигур. С 2001 года в результате международного фестиваля кузнечного мастерства парк ежегодно пополняется невообразимыми скульптурами. Встретить здесь можно что (и кого) угодно. Муху-Цокотуху, восточного дракона, Железного дровосека и даже Эйфелеву башню.

— А всё просто, — сказал Миша, когда я спросил, что мы здесь делаем. — Посмотри вот на Колобка.

Он указал на гладкий железный шарик с близко посаженными глазками, в очках, с ножками-ручками, волосами и табличкой “Колобок”.

— Не похож на нашего Колосталька, — сказал я. — Хоть и миленький.

— Вот именно! Эти скульптуры — скорее идеи о нас да память. Но не мы сами. Это идеальное место, где хотя бы на время мы сумеем лишиться своей индивидуальности.

— Что?

— Поймёшь ещё, Саша. Надоело мне всё объяснять словами, ты можешь наконец-то мне довериться, и всё?

— Могу. А чего это ты злишься?

— И вовсе я не злюсь.

— Ну, хорошо… Что надо делать?

— Рано пока. Дождёмся, когда люди разбредутся, и ближе к вечеру возьмёмся за дело.

До заката оставалось часов пять. Мы могли бы заняться чем угодно, даже в кино сходить, в “Звёздочку”, благо она на расстоянии вытянутой руки. Но Миша сообщил, что нам не повредит подумать, поглядеть по сторонам — авось в этой столице идей какая-то идея упадёт прям на голову. После чего возложил на большие железные розы красный лепесток — дар от Марии (так она попросила воздать почести всем розочкам Донбасса).

— Встретимся в шесть часов у фигуры Кузнеца, — сказал Миша и затерялся среди толпы, железа и деревьев. Я пожал плечами. Слинял, значит, слинял. Побыть в одиночестве мне не повредит. Я сел на скамейку, и в следующий миг ко мне подлетела старушка с остервенелым лицом и выплюнула:

— Сидит тут, ноги развесил, а бабушке уступить место?! Повырастали, никакого уважения к старшим.

— Так садитесь…

Я на всякий случай огляделся. На скамейке — полно места, садись не хочу. Я-то всегда уступаю, кодекс у меня такой. Да и в парке с десяток пустых лавочек.

Но старушку моё замечание только раззадорило.

— Никакого воспитания, бессовестный… Бессовестный!

Я ушёл. Старушка что-то кричала вслед, но так и не присела. Отсутствие Миши всё-таки отворачивает от меня людей. Теперь это доказано. Об этом проклятии наверняка и говорил Вадим, там, в пещере Харцыза и Зуя.

Размышляя об этом, а также о других вещах, не относящихся к делу (о том, например, почему и зачем существуют вареники с капустой), я приблизился к одной из главных скульптур Парка.

Шубин.

Маленького роста старичок, чьё лицо полностью закрывали железная борода, круглые стекляшки и кепка, явился из мира сказок Дикополья, чтобы расставить все точки над всеми i. В левой руке железный Шубин держал фонарь, в правой — кирку, воткнутую в щебень. Возле Шубина стояла небольшая группа учеников младших классов с двумя учительницами. Одна из них воодушевлённо рассказывала:

— Шубин — это собирательный образ всех шахтёров, которые пожертвовали жизнью, чтобы помочь другим шахтёрам. И даже так: все погибшие шахтёры становятся Шубиным… И предупреждают живых товарищей об опасности.

Её рассказ подхватила вторая учительница:

— А я, перед тем как прийти в школу, поработала немного на шахте. Работала я на плитах в ночное время. Мы с напарницей сели отдохнуть, и я задремала. Как сон, ко мне подходит мужчина, толкает ногой в ногу и говорит: “Уходите отсюда!”. Я сразу открыла глаза. Толкнула подругу и всё ей рассказала. Мы быстро с ней поднялись и отошли от того места. Произошёл обвал, завалило нишу, а мы остались живы. Мне сказали, что это был хозяин шахты.

Детей история не заинтересовала. Они толкались, бегали, пели что-то и клеили жвачки друг другу на рюкзаки. А когда они отправились на остановку (видимо, экскурсия закончилась), я подошёл к Шубину и тихо спросил:

— Кто же ты всё-таки такой?

«Кто ты такой, Шубин?» — всё так же думал я спустя годы. Почему стал такой значимой частью моей жизни? Почему от упоминания твоей фамилии внутри меня становится теплее, но одновременно с этим мне так срочно хочется тебя забыть? И почему Киркалибур в тот момент, когда я оказался рядом с твоей фигурой в парке, вдруг весь изошелся и я снова услышал тот дикий, зловещий шёпот?

«Убей, убей Шубина!» — твердил голос. И давил, как сотня строгих учителей, как чеснокодавка давил мою голову и проворачивал сквозь мясорубку. Вот-вот — и я поддамся этому зову и выхвачу Киркалибур! Я начал пятиться, и, когда Шубин исчез из поля зрения, неведомая сила ослабла.

Я поразглядывал Дюймовочку, Биг-Бен, Лесовичка, Золотого Петушка, Золотую Рыбку. Купил мороженое, попытался познакомиться с девушкой, кинул камень в сторону полицейского, мастерски притворившись, что вообще не при делах. И наконец подошёл к гигантской богатырской голове. “Святогор” — значилось на табличке. Святогор… Великий и сильнейший.

— Убей Шубина, — снова сказал голос, и мне почудилось, что исходит он из чёрных дыр, на месте которых — я точно это помнил — ещё неделю назад светились глаза.

* * *

Все те, кого я видел в Парке Кованых фигур, теперь попадались на пути моей вагонетки. Они лежали вдоль рельс — расплавленные, разбитые, и колёса проезжали сквозь них. Вот — они обрезали крылья петушку. Вот — располовинили очки Колобка. А когда перед нами возникла фигура Шубина, я просто закричал. И эхо моего крика разнеслось по бесконечному тоннелю, из которого выхода больше не было.

Глава 12. Вендигин

— Глаза вроде на месте, — сказал Миша, разглядывая голову Святогора.

— Их здесь не было! Ещё пять минут назад, — чуть не клялся я.

Неверие Миши в мои слова огорчало. Илюха вот всегда с полуслова всё понимал. Помню, я как-то позвонил ему посреди ночи и сказал, что призраки летают вокруг меня, не давая уснуть. Он ответил, что против таких негодяев действует махание подушкой. Я тогда минут пятнадцать махал, бегая по комнате, даже разбил вазу и, утомлённый, вырубился в мгновение ока. Понял, что меня надули, только утром.

— Кстати, я могу встретиться с Шубиным? — спросил я.

— Конечно, можешь! — сказал Миша. — А зачем тебе?

— А я, как его скульптуру увидел, так понял, что мы обязаны поговорить.

— Поговорите ещё, — подмигнул Миша. — Шубин всегда приходит в нужный момент.

— Этот момент — самый нужный.

— Ну, раз Шубина здесь нет, значит, это не так.

— С тобой, Миша, и поспорить толком нельзя.

Потом мы бродили среди скульптур. Наваждение в виде голосов больше не проявлялось, да вот только затвердевало и укоренялось решение навредить Шубину. Как инстинкт. Как естественная часть моего существа. Словно убийство Шубина — неизбежный процесс, с которым остаётся смириться. Но я сопротивлялся. Говорил себе, что чушь это собачья и никто меня не заставит. Никогда. Совсем-совсем никогда.

— И всё-таки, — задумчиво сказал Миша, — имя Святогора всплыло не впервые. С ним определённо что-то да связано. Понять бы что! Святогор — порождение света. Ничего худого он творить не может. И всё-таки, — повторил Миша. — И всё-таки…

Когда начало темнеть, он перестал копаться в своём портфельчике (он ничего не искал, просто от скуки перебирал предметы) и сказал:

— Если что, не бойся. И стой тут.

— Опять ритуал?

— Почти.

Миша показал большой палец и сделал угрюмое, обиженно-озлобленное лицо. Я подумал, что это я его достал вконец, но нет: вокруг Миши образовалась грозовая туча. И люди, в страхе оглядываясь, спешно попятились к выходам из парка. Спустя минуту мы остались одни на добрых пару километров в диаметре.

— Свидетели нам ни к чему, — пояснил Миша, и его лицо разгладилось обратно.

— Хорошая способность. Полезная.

— Нависая над городом, туча заставляет людей бежать. Надеюсь, та туча, что ты увидел, будет последней для Дикополья. А теперь — втыкай Киркалибур рядом с киркой Шубина. Он станет приманкой для Вендигина.

Расставаться с волшебным орудием — дело пикантное, но спорить я не стал. Киркалибур вошёл в гравий, как нож в жареную индейку, и на миг мне показалось, что скульптура Шубина улыбнулась.

— Молодец, Саша, — сказал Миша. — А теперь идём к Кузнецу.

— А зачем нам Кузнец?

— Он нам нужен. Только, знаешь, не шути при нём. Шуток Кузнец не любит.

— Хороших или плохих?

— А Шубин его знает. Любых, наверное.

Скульптура Кузнеца, серьёзная и внушительная, нависала над наковальней с молотом в руке. Кузнец словно олицетворял труд, сопряжённый с искусством, — мужественный и брутальный, но при этом тонкий. Я подумал, что моя “специализация” — рассказ каких-то там историй — гроша ломаного не стоит в сравнении с его умениями.

— Здравствуй, кузнечных дел мастер, — сказал Миша, — преклоняясь пред твоим мастерством, я и мой друг Саша пришли к тебе за помощью.

Миша вытащил из чемоданчика кусок яхонтового антрацита и положил на наковальню.

— Это — дар тебе за то, что ты сделаешь.

— И за то, чего не сделаешь… — сказал я. Вернее как “сказал” — сорвалось это, глупость сморозил, бес попутал, короче. Миша посмотрел на меня с укором.

Я приготовился, сам не зная к чему. Чёрная туча над нами так и нависала, точно в последнюю секунду перед дождём. Только дождь так и не начинался… Поначалу вообще ничего не происходило. А затем глаза Кузнеца засветились жарким пламенем. Скрипя, он расправил плечи и замахнулся молотом.

…и я потерял контроль над сознанием.

* * *

Если бы какой-то человек, допустим, шахтёр по имени Иннокентий, невзирая на необъяснимое чувство страха, витающее в воздухе — Иннокентий, к слову, никогда и ничего не боялся! — всё-таки зашёл в Парк кованых фигур, он бы обратил внимание на появление здесь двух новых изваяний (это при условии, что все изваяния он знал наизусть). Первое называлось “Помощник Шубина”. Оно изображало молодого человека в рабочем костюме, с кочергой в руке и железным чемоданчиком (прямо как у Колобка). Второе — “Исконный сказитель” — выглядело как школьник в клетчатой рубашке, пишущий в блокноте загогулины. Ох, и удивился бы Иннокентий!

— Манька! — позвонил бы он своей жене, которую скорее интересовало бы, когда Иннокентий вернётся домой, потому что по пути надо купить палку “Докторской” и сырки с клубничным джемом для ребятишек.

Иннокентий услышал бы, как верещат соловьи. Обратил бы внимание на бездомную собаку, пробегающую мимо Золотого петушка. И присел на скамейку. Несмотря на то, что дома его ждут уже пару часов.

Затем Иннокентий увидел бы странного человека с мертвецки бледным лицом, в джинсах, коричневых потёртых туфлях и в растянутой белой майке-алкоголичке, входящего в Парк со стороны Тайных Университетов. Да не одного! Стройным шествием, под единый ритм, за ним вышагивало бы с десяток человек. “У них украли улыбки! — подумал бы Иннокентий. — А у меня ничего никогда не крали…” Двигались они целенаправленно, не просто абы как, к любимой скульптуре Иннокентия на выставке под открытым небом.

К хранителю шахт.

К Шубину.

Иннокентий верил в Шубина. У него в загашнике была своя собственная удивительная история, о том, как голос старичка однажды спас его от какой-то подземной оказии.

И в момент, когда шествие во главе с Бледным приблизилось бы к Шубину, Иннокентий бы увидел, что интересует незнакомцев некий загадочный объект, воткнутый в землю. Чудесного вида кирка, от которой веяло потусторонней силой. “Тоже такую хочу! — подумал бы Иннокентий. — Где бы её купить? Потому что красть — нехорошо”.

Бледный неуверенно протянул бы к ней руку, его кодекс чести не совпадал с кодексом Иннокентия.

И тогда…

И тогда перед Иннокентием развернулся бы последний акт необыкновенного действа. Две новые скульптуры — вы ведь о них не забыли? — ожили бы, скинули с себя стальную кожу и ринулись бы к группе незнакомцев. Смело, верно? А они и выглядели смелыми. И отважными.

Бледный, заметив их, попытался схватить бы волшебную кирку, но поднять бы её не сумел. “Она словно вросла в землю! — пронеслось бы в голове Иннокентия. — И с ядром Земли соединилась…” Тот, кого назвали Помощником Шубина, размахнулся бы кочергой да как стукнул бы воришку по голове!

— Ай! — вскричал бы тот, держась за макушку, как ребёнок, которому на голову свалилось яблоко. Но другие члены отряда не растерялись, нет-нет, ни в коем случае. Их вообще невозможно было напугать. Они бы ринулись в бой, и завязалась бы тяжёлая битва.

Вы бы видели, с каким мастерством сражались пацаны! Исконный сказитель, без труда вынувший кирку из ядра (Иннокентий бы запомнил эту пословицу), был бы похож на Ахиллеса у ворот Трои. Он бы крутился вокруг оси, наклонялся, чтобы ударять по коленям, подпрыгивал, чтобы бить по голове, и увёртывался от крепких кулаков. Напарник сказителя не отставал: ловко орудуя кочергой, он действовал быстро, решительно, он подключал бы удары пяткой с разворота, как Чак Норрис.

“Это кино…” — не мог бы поверить глазам Иннокентий. Манька бы не поверила!

Но безэмоциональные люди не проигрывали. Неведомые силы питали их. И несмотря на то, что тела их усеивали синяки и кровоподтёки, а троим бы сломали руки, они несмотря ни на что пытались бы достать отчаянных парней ногами. А те, кому повредили ноги, ползали бы и хватали за голени.

А Бледный — ох, этот мерзкий негодяй — смотрел бы на всё с удовольствием и рукоплескал.

Исконный сказитель и Помощник Шубина не теряли бы самообладания. Но они уставали. Мало каши ели, наверное. Ещё немного — и над ними одержат верх… Иннокентий бы так разволновался, так весь извёлся! Но на помощь бы не побежал — а вдруг и он получит по тыкве?

Пацаны бы начали отступать. Что противопоставить тупой силе врага?

И вот тогда-а-а… После первого, второго и, пожалуй, третьего удара, что получили ребята, кое-что бы случилось.

Сначала Исконный бы сказитель закричал. Громко. Истерично.

А потом бы начал бормотать. Будто сказку рассказывает. И скульптура Золотого Петушка подлетела бы к Бледному и клюнула бы его в макушку. А затем бы прилетела Муха-Цокотуха да и забрала бы одного из помощников и улетела бы с ним, куда там обычно летают мухи. Ожили бы и другие скульптуры и так помогли бы расправиться с зарвавшимися расхитителями, что мало бы им не показалось.

А сам бы Исконный сказитель так сильно хрястнул врага, что у того сломалась бы рука, словно мстил за что-то, за самое страшное, что в жизни его случилось, а затем подбежал бы к скульптуре Шубина и замахнулся, чтобы уничтожить…

Всё бы это Иннокентий увидел.

Но он так и не зашёл в Парк кованых фигур.

Иннокентию всё-таки по неведомой причине было страшно.

И он поехал домой.

* * *

— Саша! Саша, очнись! Саша! Ты снова Саша.

Я лежал на земле. Миша нависал сверху, прижимая мои руки к земле, словно я преступник.

— Что случилось? — спросил я. Язык ворочался с трудом. — Где кузнец?

— Саша, у твоего превращения в скульптуру случились побочные эффекты, — тупо заявил Миша.

— Какие это?

— Ты пытался навредить Шубину…

— Шубину? Он здесь?

— Точнее, его железной версии. Но всё равно это плохо!

Миша ослабил хватку и встал. Я тоже поднялся. Тело болело, как после трёх физкультур подряд.

— То есть, ты хочешь сказать, что я пытался начистить репу статуе, — я отряхнул штаны. — Так?

Миша подумал пару секунд.

— Так.

— Ясно.

— Не нравится мне, что ты не огорчён этим фактом. Однако пойдём. Нам следует допросить бандита.

Вендигин сидел, прислонившись к дереву спиной, и держался за голову, по которой сочилась струйка крови. При виде нас его тоненькие губки растянулись в широкой улыбке, а в глазах отразился страх. С выражением эмоций у мужичка беда бедой.

— А я-то всего-то розочек люблю, розочек, — сказал он противным голосом.

— Кому служишь, Вендигин? — спросил Миша. — Отвечай, ибо однажды ты уже нарушил наши законы. Шубин не так добр с теми, кто вредит другим.

— Я-то? А я-то всего-то розочек…

— Говори, Вендигин!

Мужичок скрючился и закрыл голову, хотя Миша и не замахивался.

— Не могу сказать…

— Кому? Святогору? — напирал Миша.

Вендигин пару секунд изучал его, а затем как рассмеялся! Смех его был ещё более мерзким и скрипучим, чем слова.

— Святогор? Святогор?! Ха-ха-ха! Э-э-э, нет. Святогор слаб.

— Что ты несёшь?

— Слаб, слаб! Но, как там у вас говорится… М-м-м… На этом-то языке, многие тут так говорят, розочки вот тоже… Уроды не уроды… Нет, подожди. А! А-а-а!!!

Вендигин схватился за глаза.

Мы с Мишей и понять ничего не успели.

Сквозь его пальцы потекла густая кровь. Настолько густая, что с трудом просачивалась. А потом он заверещал, точно свинья резаная. Выглядело так, словно его и впрямь кто-то режет. Колет невидимым кинжалом.

Я оглянулся на голову Святогора.

Вместо глаз — чёрные впадины. Снова.

А когда мой взгляд вернулся к Вендигину, тот уже лежал замертво. Я и не успел спросить, что он сделал с Илюхой…

* * *

Миша сказал, что устал за эти пару дней и ему пора побыть одному. Я хотел обидеться, но не удалось — потому что я тоже устал, в том числе от Миши, и мне тоже хотелось побыть одному. Если и он обидится, будет странно, поэтому никто ни на кого не обиделся.

Мы мало поговорили. Последние слова Вендигина оставили больше вопросов, чем ответов. О каких “уродах” он там мёл, о каких пословицах? С головой Святогора снова всё было в порядке, стоило Мише посмотреть. Так мне и не поверил.

Мама готовила на кухне картошку (судя по запаху), папа сидел там же, вертел в руках пепельницу. Мой приход они проигнорировали — ну явился и явился, Бог с ним. Я решил не лезть на рожон, пробрался в комнату и съел пару заныканных печений. Уверенный, что Алина оставила мне уже с сотню сообщений, мол, как я там, где я и всё такое, включил компьютер.

К моему удивлению, Алина ничего не написала. В сети последний раз была вчера, когда мы переписывались. Я, конечно, огорчился, но дальше — больше. В паблике “Жуть Дикополья” не появилось ни единой новой записи! Уснули они там всё, что ли? Или второй Исконный сказитель почувствовал за собой слежку в лице меня и Миши и решил спрятаться?

Я вырубил комп, свет и лёг под одеяло. В сон провалился практически сразу. Приснилось, что я уже взрослый и мчусь на вагонетке сквозь мрачный тоннель…

* * *

Я напрягся всем телом и душой и всё-таки вывалился из вагонетки за секунду до того, как она наехала на железную скульптуру Шубина.

Вагонетка остановилась, оставив позади себя железные ошмётки, которые когда-то были копией (с точки зрения кузнечного мастера) Шубина. Я понял, что путь мой ещё не завершён. Вернулся к вагонетке, сел, взял в руки меч Сварога, и мы поехали дальше. Сквозь мерцающие чёрным светом лабиринты. Сквозь жизнь, которая скорее напоминала клетку.

* * *

Я проснулся, оттого что свалился с кровати. Как во сне — с вагонетки.

Вчера договорились с Мишей, что он будет ждать меня во дворе в 11 утра. В 9 я уже бодрствовал. У меня было немного времени позаниматься ничем. Слова из книги не лезли, идти на кухню не хотелось. Вдруг мама резала помидор, то есть была с ножом? Нетушки. Вряд ли она бы мне навредила даже в гипнотическом трансе, но я школьник — шампанского не пью, а следовательно — не рискую.

Я зашёл в “ВК”. Авось в “Жути Дикополья” что-то изменилось? Если нет, поиграю во что-нибудь, в “Шорох”, например, не зря ж купил несколько дней назад. Или позалипаю в мемы.

Но — да.

В сообществе появилось с сотню новых публикаций. Я начал лихорадочно их листать, и меня бросило в пот. Даже не читая сопроводительных текстов, хватало беглого взгляда на картинки и подписи… Сиамские близнецы-садисты, терроризирующие школу в районе Дикого Куйбыша. Серная кислота, текущая из кранов в Ленинском. Покалеченные люди. Без вести пропавшие детсадовцы. Пепельные коты-мутанты с наполненной кровью пастью. И публикации об отрубленных головах… “Знакомый почерк”, — подумал я, и сам ужаснулся, что подумал так спокойно. Точно следователь какой-нибудь с двадцатилетним стажем.

Таинственная сущность отрубала головы не людям, но другим потусторонним созданиям. Семи маленьким мужичкам из горловской шахты. Емеле, что работал на доменной печи на металлургическом заводе. Деревянному ребёнку. И прочим… И прочим… И пока я пытался сообразить, что делать и как бы вызвать Мишу, чтобы встретиться поскорее, мне в личку пришло сообщение.

Писала Алина.

* * *

Не только любви все возрасты покорны, но — дружбе. Дружба не знает этих водоворотов, когда в порыве ревности или обиды ты способен на страшные вещи. Дружба чище, она чиста, как мирное небо. Иметь настоящего друга — это благословение. Но кто ставит рамки, как понять, что вот оно — настоящее?

Дикополье давало мне множество ответов. Но ещё больше оно задавало вопросов. В этой сказочной среде хотелось разбираться и разбираться, но Дикополье требовало полного погружения, с головой, без памяти, а мне-то хотелось лишь одного в ответ — чтобы друзей не отбирало, чтобы оставались вера хоть в кого-нибудь и чувство, что есть плечо, рядом с которым я могу поставить своё.

— Как твои родители? — спросил Миша, когда мы мчались во весь опор мимо планетария к частному сектору района Гладких Княжеств. Я всё ему рассказал, и Миша согласился, что нельзя терять ни секунды. Он выглядел свежо и весело. Я, наверное, нет. Все мои мысли были направлены на Алину. Она в опасности, и мой долг — её спасти.

— Ну, как, — ответил я. — Утром мы с ними пересеклись. Папа сказал, что я — позор семьи. А мама — что я… Ну, короче, тоже позор семьи. Как-то так.

Потом я засмеялся (а что оставалось? что? впадать в уныние?) и добавил:

— В семье не без урода!

— Не без урода… — повторил Миша.

И мы на ходу переглянулись.

Не эту ли поговорку пытался вспомнить Вендигин? Мы оба поняли, на что он намекал.

…что, если у Святогора есть родственник?

Глава 13. Вагонетка

— Не помню, чтобы у Святогора были родственники, — заключил Миша.

— Думаешь, Вендигин что-то другое пытался вспомнить?

Вообще я именно так и считал. Просто надумали подходящий смысл и рады. Давайте вокруг имени Святогора не будет ничего негативного, пусть даже и другой человек, пусть даже далёкий, через восемь коленей, родственник? Лады?

Но голос Миши звучал уверенно.

— Нет. Мы всё расшифровали верно. Буду думать, Саша. Память уже не та.

— Это да. А сколько тебе лет, кстати?

— Ты уверен, что это дом твоей подруги? Кажется, никто тут не живёт.

— Ты видишь на этой улице другой ярко-красный дом с зелёной крышей?

— Не вижу, Саша. Ты прав.

— Вот.

— Но это не отменяет того, что выглядит дом заброшенным.

С этим я не спорил.

Район Гладкого княжества больше походил на деревню, чем на близкую к центру часть города-миллионника. Полуразрушенные хибары соседствовали с современными богатыми усадьбами; разбитая дорога, ямы, кочки, насыпанные там и тут горки песка, какие-то тележки и вой коровы — я словно уехал на лето к бабушке и она вот-вот испечёт тазик сахарных плюшек.

Я не был у Алины в гостях. Собственно, и вживую я её не видел. Но однажды она описала мне свой дом и я представил его ровно таким, каким видел сейчас, за исключением пары незначительных деталей. Отец Алины с дядей всё спроектировали и построили своими руками.

— Давай зайдём и узнаём, — сказал я. — Заброшен он или нет. Калитка вроде открыта. И вообще, у тебя есть другой план? Кто из нас должен знать о зятьях Святогора или о его, там, бабушке?

— Почему бабушке-то?

— Не знаю. Просто я о своей бабушке подумал.

— Чудной ты, Саша.

— На себя посмотри.

Я как это сказал, так вспомнил эпизод из детства — мне было года три, ей-богу. Какой-то пацанёнок говорит: “На себя посмотри” (по какой-то там детской причине), а я взял, опустил подбородок и посмотрел. Это всё. Такая вот великолепная история. Хорошо в детстве!

Мы толкнули скрипучую калитку и проникли во внутренний дворик. Возле дома стояла пустая будка. Чуть дальше — самодельные качели.

— Дверь закрыта, — подёргав, сказал Миша.

— Через окно?

— Ох, Саша! Неприятности на нас навлечёшь.

— Какие неприятности? Милиция приедет, ты им свою харизму покажешь, так они сами нам в дом помогут пробраться.

— Тут ты прав, — ухмыльнулся Миша. — Подсади-ка.

Я сел на корточки и подставил руки.

— Сколько ты весишь?!

— Не больше тебя.

— Да уж конечно! Я пёрышко.

— Так и я, Саша! И я — пёрышко!

Миша ввалился в окно и подал мне руку. Я не удержался, упал и ударился копчиком. Потом всё-таки собрался с силами и влез в дом, в зал с угловым диваном, старым ламповым телевизором, советской люстрой и паутиной в углах.

— Заброшен, — констатировал Миша.

— Пойдём наверху посмотрим. Комната Алины наверняка там.

Я не мог в это поверить. Как так — заброшен? А Алина тогда где живёт? Откуда мне пишет?

Мы обшарили дом вдоль и поперёк. Никаких тебе фотографий в рамках, записных книжек и продуктов питания, даже испорченных. Пусто. Из реальных следов человеческого существования — лишь старый советский плюшевый мишка.

Наверху обнаружилась детская комната. Но то, что она детская, мы поняли исключительно по обоям с мультяшными героями, больше в ней не было ни единого предмета.

— Не понимаю… — сказал я, выйдя на улицу. — Это очень странно. Алина не врала, она не могла врать. Да и дом этот существует, но почему он заброшен? — и тут меня осенила догадка: — Что, если… есть какой-то монстр, который забирает жизнь из комнат, оставляя после себя одну пустоту?..

— Может быть и такое, — согласился Миша. Он изучал дом под разными углами, иногда приседал и что-то рассматривал на земле. Я тоже изучал. Только не дом, а свои соображения.

В отличие от Илюхи, который был совсем не таким, как я, Алина, напротив, была точной моей копией. А моя копия если и врёт, то для красного словца, но не глобально. Из серии — однажды Алина сказала, что в её комнате завелось десять мудрых пауков. Я понял, что пауки действительно имеют место и их больше чем один, но явно меньше десяти. А насчёт мудрости — да кто вообще способен определить чёткие критерии ума и доказать, что в пауке мудрости ни на грамм?

Так что да — лёгкие, допустимые преувеличения и украшательства. Но так, чтоб вся история про дом оказалось вымыслом — нет-нет, это нонсенс. Так что же приключилось с ней?.. Где Алина?

— Какой-нибудь, не знаю, Мойдодыров, — предположил я. — С ума соскочил, работая в отделе дезинфекции на заводе каком-нибудь, на чистоте помешался и убирает на своём пути всё, даже людей? А?

— Ну, во-первых, Мойдодыр — это авторская история, не народная.

— Какая разница?

— …а во-вторых, Алина писала тебе о некоей вагонетке.

— Верно. Мойдодыров может ездить на вагонетке. Как у Бэтмена — бэтмобиль, у Мойдодырова…

— Саша. У нас мало данных. Давай думать.

И мы принялись думать.

Пока нас не отвлекли.

— А что вы там делали, малыши-карандаши? — крикнула соседка, глядя через забор.

Я разволновался.

— Подругу мою искали. Алину. Не знаете, где она?

— Точно не здесь. С чего вы взяли, что она здесь? Хозяева года три как уехали, я с тогда и не видела их. В Днепропетровск перебрались, что ли…

— Как — года три?

— А вот так. А как ещё?

— А с ними школьница была?

— Может, и была. Что я, помню, что ли. Так, малыши-карандаши, милицию вызывать не буду, вы вроде хорошие. Но давайте-ка кыш отсюда, хозяев-то нет, но территория частная.

— Конечно, — сказал Миша. — Уже уходим.

— Ага. Мне тут не с руки с вами беседовать. Не выспалась я… — женщина зевнула. — Вагонетка эта…

— Что вы сказали?

— А?

— Последнее слово.

— “Эта”.

— А предпоследнее?

— Да вагонетка же, ну…

* * *

Женщина (звали её Любовь Алексеевна, учитель информатики в гимназии) заварила травяной чай и поставила на стол тарелку с подсохшим зефиром. Я пытался найти удобную позу в дряхлом кресле. Миша — разглядывал книги в серванте за стеклом.

— У нас на районе шахты близко к поверхности, — объясняла Любовь Алексеевна. — По ночам периодически слышно, как вагонетка где-то внизу едет. Страшно — жуть берёт. Хотя почему, казалось бы? Шахтёры наши люди ведь. Раньше такого не было… Оно только последние пару дней. Муж говорит, что нет тут никаких шахт. А что за звуки — не знает.

Интересно, какая связь между рельсами под домом учителя информатики и исчезновением Алины? И есть ли она — связь эта? Да как, собственно, не быть! Алина писала, что её всю ночь преследовала вагонетка. Я прихожу — Алины нет. Жильё заброшено. И теперь соседка её говорит, что слышит вагонетку. И явно боится…

Однако не могу не отметить, что вагонетка — последнее в мире, что кажется мне страшным.

— Не даёт вам спать? — спросил я.

— Кто? Муж? — не поняла Любовь Алексеевна.

— Вагонетка.

— Ага! И мне, и дочке моей. Она и так плохо спит — как начитается на ночь глядя. Ереси всякой… А муж — как убитый. Ему всё по барабану, хи-хи-хи. Хоть из автомата стреляй — не проснётся.

— Из автомата не надо, — сказал Миша. Он взял одну книгу, со скрипом отодвинув стекло серванта, и с интересом её листал.

— И всё-таки, что такого страшного в вагонетке? — смело спросил я. Ох, нарываюсь, что выгонят сейчас! — Ну, скрипит себе…

— Да мне почём знать что? Но внутри всё неспокойно так становится… Знаете, будто жизнь до сих пор была на твёрдой земле, а как вагонетка проезжает — земля рыхлится и кажется, в любой момент с тобой худое произойти может… И как будто преследует она…

— Любовь Алексеевна, а вы нас на ночь не приютите? — Миша захлопнул книгу и подошёл к столу. — Дело в том, что эти звуки могут быть не от вагонетки. Нам бы проверить — вдруг от чего плохого… Мы с Сашей, знаете ли, всем таинственным занимаемся.

— Как в “Битве экстрасенсов”?

— Как в ней.

— О, это я смотреть люблю.

— Так приютите?

— Приючу, какие вопросы. Муж против не будет, я ему всё объясню.

— Спасибо вам огромное. — Миша подошёл ко мне и дал знак, чтобы я поднимался. — А книжечку не дадите на время? Мы с моим другом одно дело сделаем, а к вечеру вернёмся.

— Забирайте. Это дочкина. Я такое не читаю.

* * *

Дикополье открывалось передо мной с большей силой и с новых сторон. Температура отличалась от реальной. Морозило… Боковым зрением я всё чаще замечал, что вместо ветви дуба к соседней крыше тянется щупальце; а какой-нибудь камень отбрасывает тень в форме человека. И эти неуловимые предчувствия. Словно катимся мы к бездне, в которую свалился Илюха, и ничто не может нас замедлить хотя бы на немножечко…

Где-то на горизонте маячил зловещий гроб.

Где-то погибали сказочные создания.

Где-то нас ждал враг.

— Что за книга? — спросил я, едва поспевая за Мишей. — И куда мы так срочно идём?

— “Вий”, — ответил тот. — Николая Васильевича Гоголя. Проходил в школе?

— Давно ещё. Я даже с родителями фильм смотрел, но он старый и не очень.

— Понятно. Как говорится, тиха украинская ночь… А идём мы, Саша, в Шубинскую шахту. Возвращаемся, дабы встретиться с Темноглазьем.

— Не понимаю.

— Видишь ли, я тут припомнил кой-чего. Вий — тёмное существо, нечисть, противопоставленная всему, что нам любо и дорого. Его слепота, веки, закрывающие очи — они неспроста. Так Вий поглощает свет тьмою, или, вернее, тьму выставляет поверх света.

— По-прежнему ничего не понимаю.

— У Святогора был отец, — терпеливо втолковывал Миша. — О нём мало что известно. Но иногда его называют Слепым богатырём.

— И?

— Я подумал — а что, если Слепой богатырь подобен Вию, что несёт в наш мир темноту?

— Ты можешь просто закончить мысль?

— Что, если Темноглазье — и есть его глаза? Если я прав, Саша, ты мог бы узнать от них больше. Приблизить нас к разгадке происходящего. Взглянув на мир “глазами” отца Святогора, ты поймёшь, где он скрывается. Пришла пора рассказать самую жуткую из своих историй. В прошлый раз ты не сумел. Но теперь, зная, кому принадлежит Темноглазье…

— А я думал, я сам решаю, каким будет мой рассказ.

— Э-э-э, нет. Исконный сказитель транслирует то, что чувствует, то, что скрыто в душе мира. Саша, хватит умничать, мы это уже обсуждали.

— Сам ты… умничаешь.

Свою версию Миша притянул за уши. Увидел какую-то книжку, провёл в голове аналогии и выдал. Это меня встревожило. Миша ярче, чем я, видит, какими терниями обрастает Дикополье. Что за мрачные тучи нависают над ним, какие монстры рвутся на свободу… Миша на грани отчаяния. Это очевидно. И это плохо.

Знакомые лица на шахте выглядели родными, хоть и усталыми. Работа шла своим чередом. Словно и не случилось накануне никаких слепых катаклизмов. Коногоны вели под уздцы лошадей, дверовые открывали двери, ёжики бегали как неприкаянные. В лазарете мирно спали шахтёры. Илья Муромов храпел так, что, казалось, это гром гремит или обвал происходит.

— Готов в изолятор спуститься? — тихо спросил Миша, чтоб никого не разбудить.

— Готов… — так же тихо ответил я.

Темноглазье сидело в клетке, околдованной Красной Изуверкой. Растопырив глаза, неподвижное, угрожающее… Спустившись в изолятор, хотелось одного: подняться обратно.

— Как у нас дела? — спросил Миша у надзирателя.

— Уволюсь, — безрадостным голосом ответил тот, держа жестяную кружку с чайным пакетиком внутри. — Или повешусь. Что выберете?

— Ни то, ни другое. Надеюсь, всё это закончится совсем скоро.

— Эти глаза будут со мной до конца моих дней, Михаил… Делайте что должно. И уходите, пока оно не очаровало и вас.

Пока Миша и надзиратель разговаривали, я смотрел на Темноглазье и пытался настроиться на нужную волну рассказчика историй. Ловил из космоса слова, фразы, нырял в повествовательное море, чтобы выплыть из него в одну из рек. И когда Миша сказал мне:

— Ну, Саша, давай.

Я честно признался:

— Не могу.

— Что?

— Не могу, — повторил я.

— Почему же?

— Это не глаза Святогорова отца. Но теперь я вижу — они действительно чьи-то. Миша, я не могу этого понять, но они как будто принадлежат и кому-то одному, и сразу всем. Они — словно здесь и сейчас, и вместе с этим — где-то далеко. Миша.

— Да?

— Нам кабзда.

* * *

С каждым воспоминанием я всё глубже и глубже проваливался в своё детство. Всё отчётливее видел себя, такого смешного, неловкого и нелепого, и не мог поверить, что это я был таким, что это не другой человек какой-то. Мне казалось, я совсем забыл о себе тогдашнем, но связь с ним крепла с каждой секундой, Саша взрослый снова обретал Сашу ребёнка.

Однако двигаясь вперёд на вагонетке, я всё-таки задавался вопросом: действительно ли всё было так, как я помню? Что я додумал и домыслил спустя год? Два? К настоящему моменту? И главное: что, если я попал в это жуткое место, в эту ловушку, потому что стал так часто думать о минувшем? Может, мне всё-таки пора забыть обо всём? И начать жить как нормальные люди — сегодняшним днём?

* * *

На Дикополье опустился вечер. Гладкие княжества затихли — и в небе показались первые звёздочки. Блестящие, как глаза любимой, которой у меня никогда не было, разве что в мечтах. Мы сидели в гостиной. Любовь Алексеевна приготовила ужин — не самый, сказать по правде, вкусный, но кто я такой, чтобы давать ему оценку. Никчёмный подросток с проклятием на плечах.

За столом собралось всё семейство: Пётр Николаевич (супруг и охранник из торгового центра) поначалу не мог вникнуть, что эти двое школьников тут забыли, но Миша быстро его обработал и они превратились в лучших друзей. Также за столом сидела и ничего не ела (Любовь Алексеевна по этому поводу злилась) девушка по имени Марьяна — моя ровесница, но из другой школы. Она не особо обращала на нас внимание — читала ужастик Роберта Стайна.

Ведя какие-то формальные беседы и поедая пережаренные куриные ножки, мы ждали, когда услышим движение вагонетки. Она оставалась единственным крючком к происходящему, пусть и не шибко надёжным; особенно теперь, когда теория Миши с Темноглазьем провалилась. Что предпринимать, когда вагонетка себя проявит, мы, правда, не знали. “Импровизируем! Как и всегда, — сказал Миша. — Ничего другого не остаётся”.

— А вы, ребята, чем будете заниматься после школы? Уже решили? — Спросила Любовь Алексеевна. Она накрутила себе кудри и сидела в ярко-красном домашнем халате с жёлтыми цветочками. Видно было: с трудом себя сдерживает, чтобы не уснуть — вагонетка её доконала.

Миша посмотрел на меня, мол, отвечай, ну я и сказал:

— Я пока не очень. Либо в ДонНУ, либо в ДонНТУ.

— Это правильно! Я сама ДонНУ оканчивала, матфак. А ты на какую специальность?

— Не знаю… Мы с Мишей недавно были на филологическом факультете по… по… делам. Мне там понравилось. Может, к профессору Алексееву поступлю, буду фольклором заниматься.

— Чем?

— Устным народным творчеством.

— Ой, гуманитарных наук я никогда не понимала.

— Ага, и я! — хрюкнул Пётр Николаевич и продолжил есть, низко наклонившись над тарелкой.

Я посматривал на Марьяну. Она так внимательно читала книгу, что тонула в ней, хоть круг бросай, спасательный. И вот когда я попытался объяснить хозяевам дома, в чём смысл фольклора и вымышленных историй, она встала и вышла из комнаты. А затем — из дома.

— Обиделась? — спросил Миша, не привыкший, чтоб в его присутствии кто-то на кого-то обижался, а тем более — ни с того ни с сего выбегал из комнаты.

— Она у нас такая, — сказал Пётр Николаевич. — Подростки, что с них взять.

— Пойду узнаю, что случилось, — сказал я.

— Да бесполезно это всё. Вернётся.

— Пусть сходит, — возразила Любовь Алексеевна, — нам-то она мало чего рассказывает, а со сверстником, может, и поделится. Иди, Саша, поди сходи.

Я встал из-за стола и удалился.

Марьяна сидела на крыльце. С короткой стрижкой, красивая, но мрачная, и мрачнота эта затмевала все другие возможные описания Марьяны. В нескольких метрах от неё лежала книга.

— Ты чего? — я сел рядом.

— Не понимаю… — ответила Марьяна, хотя, честно говоря, я ожидал, что она так и будет молчать.

— Я говорю: “Ты чего?”.

— Я вопрос поняла. Я другое не понимаю. Эту книгу, — она махнула рукой, — я читаю в третий раз, хоть она и… для маленьких, — Марьяна почему-то смутилась, но я не понял, что в этом такого — на мой взгляд, умение быть маленьким хотя бы иногда — одно из высших благ. — Я купила её в “Буклете” на книжном рынке.

— Я тоже там книги покупаю, — сказал я. — Правда, никогда ничего не перечитывал.

— А зря. При каждом новом прочтении открываешь что-то новое… Будто читаешь новый текст. Но дело не в этом. Сейчас происходит что-то очень странное.

— Ты даже не представляешь насколько! — вырвалось у меня.

— А?

— Ничего. Прости. Продолжай, пожалуйста.

— Текст оказался действительно другим. Добрые персонажи стали злыми. Злые стали ещё злее. Кровавых событий — в пять раз больше. Но главное — книга перестала быть художественной. Я будто читаю документалистику или газету, словно всё в ней — на самом деле.

Мне нравилось, как говорила Марьяна — гладко, выверено, красиво. Не то что я — каждое слово подбирать приходится, чтоб более-менее неглупым казаться. Из-за того что я наслаждался речью Марьяны, я упускал из виду суть сказанного и догонял туго.

— Знаю, да, бывает такое, ощущение, когда ты как будто, ну, проваливаешься в книжку…

Я говорил всё это до невозможности долго и нудно, и как Марьяна только не уснула? Тоже мне — Исконный сказитель…

— Не в этом дело. Как бы тебе объяснить… Мне кажется, вот-вот произойдёт нечто дурное. Сбудется всё, о чём я только что прочитала, пока ты рассказывал моим родителям про фольклор.

— Что конкретно?

Она впервые повернулась и посмотрела на меня.

— Кое-что ужасное. В книге появились существа, чудовища… Безголовые. Их нельзя одолеть простым оружием. Их как будто в принципе невозможно одолеть. Они являются к людям, у которых нет целей в жизни. К тем, кто лишил себя будущего нежеланием расти и развиваться.

— И?

— И убивают, отрубая головы. Делают их подобными себе.

— А про вагонетку там что-то было?

— Про вагонетку? Вроде, нет…

— Ясно. Понятно. Безголовые… Слушай, а ты случайно не подписана на паблик “Жуть Дикополья”?

— Подписана, конечно. Мне нравится. Я и с создателем общаюсь. А что?

— С Сергеем Петровым?

— Ха! Сергей — это псевдоним. Ты не знал? Однажды он… а точнее она… написала с настоящего аккаунта. Потом быстро удалила сообщение, правда, но…

— Подожди, что?! ОНА?

— Ага. Эти истории придумывает девушка. Имени я, правда, не знаю. А ты чего удивляешься? Разве девушка не может быть талантливым рассказчиком?

— Может, конечно, просто…

— Ребята! — на крыльцо вышла Любовь Алексеевна. А ну-ка возвращайтесь, ужин остыл, а вы и не поели толком!

* * *

Мы выехали на закруглённые рельсы, и вагонетка повезла меня по кольцу. С каждым кругом я говорил себе: хватит, хватит, хватит! Я — житель Москвы, житель своего настоящего. Закончить с этим, вырваться из тупика, найти наконец-то туннель, который выведет меня к будущему без вечного блуждания по минувшему!

Давай, Саша, пора. Пора закончить с этим.

Пора закончить — и двигаться дальше.

* * *

— Марьяна, а ты чем будешь заниматься после школы? — спросил Миша, когда Марьяна спустя пятнадцать минут молчания (после того как мы вернулись в комнату) всё-таки решила съесть кусок “бородинского”. Пётр Николаевич, уже задремавший, проснулся, налил в рюмку пятьдесят грамм и воскликнул:

— О-о-о, планы у дочи наполеоновские! Как и у нас, да, дорогая?

Любовь Алексеевна кивнула и показала жестом, чтоб ей супруг тоже подлил водки “Благов”. Щёки хозяев порозовели. Уверен, в Конгломерат их бы взяли с руками и ногами, хоть и без лепестков.

— Мы тут на отдых в пятизвездочном отеле в Турции скопили… — продолжал Пётр Николаевич, нюхая огурец. — Летом поедем. А в следующем году пристроим к дому две новые комнаты. Бильярд поставим. Экой, а?

— Ого, как здорово! — сказал Миша. — А Марьяна?

— Она у нас по музыке, и мечтает…

— Папа!

— Что?! Рассказывай сама тогда.

— Ну… Я хочу написать концерт. Чтобы его сыграли в филармонии, а потом — по всей Украине…

— И сыграют! Марьяночка у нас умница. Уже поступила в музыкальное училище. Ей там пророчат славу земляка нашего Сергея Прокофьева.

— Надо же! — воскликнул Миша.

…и его прервал долгожданный звук — тягучий скрип, доносящийся из преисподней и оседающий в стенах, в шкафах, в ушах и головах — в обычной ситуации ничем не примечательный, но теперь — пронзающий до последней клетки спинного мозга.

— Вагонетка… — прошептала Любовь Алексеевна. И звук исчез. Мы и сообразить толком не успели.

— Не вагонетка это, — сказал Пётр Николаевич уверенно.

— А что тогда?

— Да хрень какая-то! Что вы всполошились?

Посидели немного, вслушиваясь, не прокатится ли снова. Я смотрел на Мишу — почему ничего не сделал? Ведь была возможность! Что конкретно — не представляю, но и я — не Миша.

— Так… Что там с музыкальным училищем? После него, наверное, в консерваторию? — спросил я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Да нет… — ответила Марьяна. — Не знаю. Не вижу смысла. Уже что-то умею. Этого достаточно.

— А как же концерт?

Марьяна не ответила. Она снова взяла книгу, испачканную в грязи, но открывать её не стала.

— Филармония — это здорово, конечно, — заявил Пётр Николаевич, — но и деньги зарабатывать надо. Ты вот, как там говорил, на устное это творчество хочешь?

— Да это я так… Не хочу, конечно, — сказал я. — Глупости это.

О чём мы говорили? Почему с такой лёгкостью отказывались от своих планов? И как будто действительно — есть ли смысл двигаться дальше, если дальше может и не случиться в принципе?..

Вагонетка проехала ещё раз. Теперь Миша вскочил и прижался ухом к полу, пытаясь вычислить её местоположение. Подбежал к выходу из комнаты, но там потерял след и вернулся к столу.

— И правильно, что не хочешь, Саша, — сказал он. — Толку от мыслей о том, чего не случилось, нет никакого. В следующий раз как вагонетка проедет — помоги мне проследить её путь.

— Не пойду завтра в смену, — сказал Пётр Николаевич. — Не понимаю, зачем мне отрабатывать сверхурочно. Дорогая, ты не помнишь, зачем я вообще это затеял?

— Нет, — сказала Любовь Алексеевна.

Марьяна подошла к пианино и начала играть. Я взял ножку со стола. Вагонетка проехала ещё раз, но ни я, ни Миша, никто другой не обратили на неё внимания. А зачем? Что с того, что проехала? Проехала — и уехала.

* * *

Наконец вагонетка покинула кольцо и свернула в хорошо освещённый, уже более современный туннель. Фух, подумал я. Ближе к цивилизации спокойней. Сейчас приедем к какой-нибудь станции метро, выйду на поверхность, а там — дай бог проснусь, пойду на работу, и всё будет хорошо.

— Саша! — услышал я голос позади, но оборачиваться не стал. — Саша!..

Нет, нет, увольте. Не буду я на вас реагировать.

— Саша…

— Я не буду! — крикнул я.

Не буду.

— Саша…

Я всё-таки обернулся.

* * *

Ещё секунду назад в комнате нас было пятеро. А потом — провал, вспышка молнии. И — бац! — нас уже больше. Возле каждого стоит безголовое чёрное существо. Скользкое. Мерцающее. Рождённое в безвестности. Там, где ни за что не должна ступать нога человека.

Вокруг Мишиной шеи смыкаются когтистые лапы…

— Миша! — кричу я.

Он смотрит на меня. Безучастно. Лениво.

— Саша… — шепчут его губы.

Чувствую, как и вокруг моей шеи смыкаются холод и смерть. И вокруг шеи Марьяны. И вокруг шей хозяев дома. Я пытаюсь пошевелиться. Толкаю ногой Мишин чемоданчик. Тот падает и раскрывается.

— Саша… — шепчут Мишины губы. Он хрипит. И я хриплю. Усилием воли освобождаюсь от цепкой хватки и беру Киркалибур. Размахиваюсь. Бью по врагу, что вот-вот убьёт моего товарища. Но тому — хоть бы хны. Словно пёрышком погладил.

Монстры всё давят. Слышу тяжёлые шаги, с которыми ко мне приближается чудовище. Глаза Миши закатываются. Ещё чуть-чуть, и он перестанет дышать. Я понимаю, что оружием здесь не поможешь. Но мою силу забрали. Нечто существенное, бесконечно важное — отобрали. Но навсегда ли?

— Саша… — шепчут губы Миши.

— Миша! — с трудом говорю я.

И меня валят обратно в кресло.

* * *

Я слышал своё имя. Саша! Саша! — говорил отчаянный голос. Мне не хотелось, ни за что не хотелось возвращаться. Я не выберусь, если сделаю хоть шаг назад. Но голос был таким убедительным и, главное, родным, что не было никаких сил ему сопротивляться.

И даже злополучная вагонетка больше не могла меня удержать. Я выпрыгнул из неё и побежал вдоль рельс, как ребёнок, бегущий за воздушным змием. Только неба здесь не было — лишь чёрный землянистый потолок.

— Саша!

Ближе, отчётливее. Я прибежал на слабо освещённую станцию. Казалось, сама жизнь покинула это место.

— Саша!

Голос доносился сверху. Полный боли и безысходности. Прямо здесь, надо мной! И теперь уже я, набрав полную грудь воздуха и начхав на все правила логики, которые сам себе установил, теперь я крикнул:

— Саша! Я здесь! Я всё ещё с тобой!

* * *

Я очнулся.

Комната снова наполнилась красками. Я обрёл себя — снова, и утраченные силы вернулись не только в кулаки, но и в мою голову, мой язык.

— Марьяна! — сказал я, хоть лапы и пытались забрать у меня эту возможность. — Ты поставишь лучший концерт программы! Дикополье будет тобой гордиться! — хватка на шее Марьяны ослабла. Она ослабевала и на моей шее — с каждым сказанным словом. — Пётр Николаевич! Вы построите роскошный дом и отдохнёте с Любовью Алексеевной в Анталье. Не забывайте о своей цели! Миша… Миша!

Он посмотрел на меня, едва открыв глаза.

— Миша! Шубин будет жить!

И монстры исчезли.

* * *

Что влияет на нас сильнее? Прошлое, что сквозь года напоминает обо всём, через что мы прошли? Или нарисованное нами будущее, к которому мы движемся шаг за шагом?

Мы смотрели на дыры в полу, в которые провалились монстры после последней фразы, сказанной мною на выходе. Пять молчаливых бездн, пустых глазниц, чёрных провалов.

Как они сумели заставить нас позабыть о своих стремлениях?..

— Вагонетка уехала? — произнесла Любовь Алексеевна. Она, как и все остальные, ещё не до конца понимала, что произошло. Но Миша, подходя то к одному, то к другому жителю дома, наполнял их спокойствием и новыми силами.

— Нет, — сказал я. — Она где-то там. Но больше она вас не потревожит.

Вагонетка… Кто проезжал на ней? Я не мог представить себе Безголовых, уютно устроившихся в вагонетке, подобно мне, Мише и маркшейдеру в Шубинской шахте.

— Заделаем… Заделаем… — повторял Пётр Николаевич, отворачивая дрожащими руками крышку бутылки.

Миша подошёл ко мне.

— Саша… — тихо сказал он. — Я видел то будущее. Будущее, в котором нет Шубина. Нет его там, понимаешь? Как это так выходит? Как это так получается? Нам нужно спуститься вниз, в эти дыры. Там нас будут ждать все ответы.

Пётр Николаевич внезапно рассмеялся.

— Шубин, говорите? А я знаю о Шубине… Мне друг рассказывал. Как-то раз на забое бригада работала. Были какие-то толчки, грохот. Чувствовали — дело труба. Завал! Будет обвал в забое. И был среди рабочий с фамилией Шубин. Он им и говорит: “Ребята! Так и так, я пойду и посмотрю, в чём дело. А тогда шахтёры носили с собой миски, в которых стояли свечи. И Шубин говорит: “Если я крест проведу светом, значит, всё в порядке. А если круг, то всё, смывайтесь”. И он провёл круг. Бригада успела дойти до лифта, благополучно поднялась наверх, а доброго Шубина завалило в шахте. Вот такая история…

Пётр Николаевич откинулся в кресле и уснул.

— Саша, ты правда веришь, что я дам концерт? — спросила у меня Марьяна.

— Да, — сказал я. — Только не верю. Я знаю это.

Марьяна светилась своими мечтами. Глаза её — в них была не одна Марьяна, а несколько, несколько разных Марьян. Среди них и те, кого ещё не случилось, но которые сорвут однажды овации целого зала… Она — Марьяна, что стояла передо мной, — обняла меня.

— Как я могла об этом забыть? — спросила она.

— Дурилка потому что, — засмеялся я.

И она тоже засмеялась и в шутку легонько меня толкнула.

— Я думаю, ты очень хороший друг, — сказала Марьяна. А я подумал: ну уж, конечно. Сказала бы ты так, если бы рядом не было Миши? Очень вряд ли. Из-за моего проклятия никто никогда не будет считать меня другом. И никто не знает, где теперь тот, кто считал по-настоящему…

Мы спустились в дыру и оказались на платформе незнакомой станции метро (если вы не знали, в Дикополье были вырыты огромные тоннели, но метро так и не открылось, потому что наличие в городе шахт такого смелого шага не предполагало).

— Как у тебя это вышло? — спросил Миша. — Как ты взял себя в руки? Я думал, нам конец. А впрочем, в тот момент я даже и не думал уже ни о чём.

— Я услышал голос.

— Голос?

— Да. Не самый приятный, но всё-таки голос из Прекрасного далека.

— И как оно — правда будет прекрасным?

— Я уверен, что да. В конечном счёте. Но до тех пор нас ждёт то, чего и врагу не пожелаешь.

— И что же?

— Мы покинем свои дома. Нас ждёт жизнь без Шубина.

* * *

Я сидел в тени, не обнаруживая себя.

Наблюдал за тем, как Саша и Миша спускаются в это странное место, на эту странную станцию метро, нарушая все законы расстояний и географии.

Но удивляло меня не это. Нет-нет, встретить такого молодого, такого полного сил и надежд себя было радостью! Я всё-таки думал о другом. И никак не мог это обосновать.

Прав был студент по имени Вадим.

Я — проклят.

И, возможно, из-за меня погибнет Шубин. Кем бы он, в конце концов, ни был. Кем бы он ни был… Ибо монстром вагонетки всё это время был я. Безголовые — они лишь воплощение, но не суть. Забирая своё прошлое, я лишал прошлого себя своего будущего.

Вот такое запутанное и бессмысленное зло.

Всё как обычно. Всё как обычно…

Глава 14. Переполох в Диком поле

Станция метро заросла травой и бурьянами. Стебли лезли сквозь щели, буквально на глазах становясь всё больше и больше, пока рост не оборачивался вспять и стебли не уменьшались до первоначальных размеров. Так повторялось раз за разом.

— Кхе-кхе. Миш? — сказал я.

— А?

— У меня по биологии шесть баллов. Это три с плюсом[41]. Это значит, что я в чём-то разбираюсь, но не очень хорошо, а так, по верхам. Но даже моих знаний достаточно, чтобы понять: это какая-то хрень.

— А как ты ожидал? Мы во Всеподземье! Скажи спасибо, что сквозь пятку не проросло.

— Мы во где?

— Во Всеподземье. Идём. Всё-то тебе вопросы спрашивать.

Миша уверенно потащил меня к железной двери. Мы налегли на ручку, с трудом отворили и оказались в просторном помещении, с балками и фонарями вдоль стен. Пройдя немного вперёд, остановились в самом центре.

— Хочешь фокус? — спросил Миша.

— Нет, — без колебаний ответил я.

— А может, всё-таки хочешь?

— Нет, Миш. Давай без фокусов.

— Ладно. Зря, конечно. Но ты упёртый, а спорить лишний раз с тобой — только и без того шаткие нервы травмировать.

— Ишь как ты запел!

— Слушай, значит. Рассказываю. — Миша встал на камень, как на пъедестал: — Всеподземье — это территория всех! И ничья. Она — сейчас! И никогда. Это сакральное место для связанных с недрами. Это — наша большая родина. А родина — это святое. И я так рад, что мы здесь! — Миша сошёл с камня, подошёл ко мне почти вплотную и тихо добавил: — сюда нельзя войти по своей воле. Всеподземье само открывает двери, когда считает необходимым. Сегодня посчитало…

— То есть оно вне времени и вне пространства?

— Типа того, — кивнул Миша.

— Просто это более понятная формулировка, чем “всех и ничья” — и вот это всё.

— Да, но, Саша, она притом и клишированная.

— Так что у тебя за фокус?

— Ага, готов, значит? Тебе понравится!

Миша подошёл к табличке, на которой углём от руки кто-то написал: “Переулок блеклого света”. Стёр рукавом второе и третье слова, подобрал с земли кусок угля и дописал: “…подземных птиц”.

И вдруг — вж-ж-жух! — у меня над ухом пронеслась птица, вереща голосом дельфина. Фонари погасли, но пространство теперь освещали яркие, как солнечный свет, клювы диковинных созданий.

— Это как? — не понял я.

— Я же говорил — Всеподземье существует сейчас и всегда. Мы можем попасть в любой тоннель, любой штрек или отдельную комнату из любого отрезка времени и пространства, если таковая существовала в прошлом или будет существовать в будущем. Представляешь, как здорово?

— Ух ты! А если я, допустим…

— Не обольщайся, — Миша погладил хохолок птицы, усевшейся на его предплечье. — У всякого фокуса есть пределы. Всеподземье не допустит неуважительного отношения. Поэтому «компьютерной комнаты, полной медведей Барни», тебе, скорее всего, не видать.

— Не хочу я «Медведей Барни», я хочу «Супер-Джек».

— Тогда можно попробовать. Но не нужно.

— Ясно. Всё-то с тобой, Миша, как тебе хочется, а не мне.

— Это как посмотреть…

Вот оно какое — Дикополье. Улицы, проспекты, небоскрёбы и парки. Небо, розы, солнце и терриконы. Вендигин, Водянов, Муромов и Конгломерат. Шахты. Шубин. И Всеподземье… Дикополье — не просто территория, но мир. Куда ни глянь — со своими законами. Куда ни зайди, наткнёшься на что-то волшебное.

— Что мы будем делать? — спросил я.

— Всеподземье даст ответ, коль скоро оно впустило нас в свои владения.

— Да только не даёт, как видишь…

…в этом я ошибался.

* * *

— Друзья ослепительных улыбок! — услышали мы и обернулись на звонкий голос и не менее звонкий смех.

С противоположного входа в тоннель к нам направлялся рыжий школьник с глумливым лицом, в клетчатой грязноватой рубашке и зелёных брюках. На его поясе висела деревянная пивная кружка, а на голове нахлобучилась зелёная шляпа с острым концом.

— Уж не меня ли вы здесь обыскались, уж не я ли — ответ, что вы ждёте, в неловких позах застыв?

Он подошёл и внимательным взглядом рассмотрел сначала Мишу, затем меня; серьёзнее только отличники изучают задачи под звёздочкой.

— Секретов только не стоит таить! И сразу скажите мне честно: кто из вас Шубин, мой старый приятель-товарищ, кто из вас дух Дикополья и таковым по праву считается все эти годы?

— Эм… Вообще-то Шубина среди нас нет, — я согнал птицу, усевшуюся мне на макушку. — И сам бы рад его встретить.

Школьник вылупился на меня. А затем погрозил пальцем:

— Пущенный в шахтёрскую вотчину газ — вот что такое обман. За версту я чую его, а подвох, быть может, за две. Шубин — мой добрый знакомец; я знаю давно: тайн он хранить не умеет, минуты четыре разве что. Может, немного подольше. Так будем ли ждать? Засекать ли мне время? Или скажете тут же — кто из вас Шубин, друзья?

— Если Шубин ваш старый приятель-товарищ… — медленно проговорил я, — то почему вы спрашиваете? Знаете ведь, как он выглядит.

Школьник нахмурил брови.

— А что я — дьявол рыжебородый, хочешь сказать? Похож на него? Или узрели во мне толстяка? С глазами, горящими пламенем, ярким, как солнечный свет? А может, по-вашему, я парнокопытный, с рогами в количестве одиннадцать штук?

Он бредил, это очевидно.

— Вроде нет… — ответил я, хотя порывало сказать: да, на «парнокопытного с рогами в количестве» — похож, очень даже.

— Так что ж говорить! Носить одинаковый облик — кто нам позволит? Вы сами уж посудите… м-м-м… Как я вам и сказал — сами уж посудите — кто нам позволит! Никто… А то — запомнят лицо, а потом нарисуют, а потом — глядишь, на бирдекель[42] оно попадёт… и… всё. Узнавать нас будут потом… Всею… Толпою…

Вдруг он буквально взорвался. Схватился руками за волосы, и как заорёт:

— О НЕТ!!! Невыносимо на этом языке говорить речкой, речушкой, ручейком! Что ж это делается, а! Не могу подобрать правильных слов! Увольте.

— Послушайте, — наконец сказал Миша. — Я — Миша. А это — Саша. Шубина среди нас нет. А вы ведёте себя странно и, извините, вызывающе.

То, как Миша это сказал, не звучало, словно он действительно недоволен или удивлён. Для галочки вот это — про «странно» и «вызывающе». И школьник успокаивался. Отпустил свои волосы и бороду и сказал:

— Будет вам, друзья, хотите и дальше играть в маскарад — будем играть. Игры люблю я с тех пор, как появился на свет. Имя моё… — он сделал длинную паузу. — Никель. Но Шубин всегда называл меня… — ещё одна длинная пауза. — Николай. Вот такое потешное имя.

— Откуда вы? — спросил я.

— Из Германии родом я буду, да из Австрии тоже немного. Родился я, так сказать… О, не могу! — Николай (или Никель, я так и не понял, как правильно) уселся на камень, на котором ещё недавно стоял Миша, высунул язык, сжал его двумя пальцами, засунул обратно и посмотрел на нас снизу вверх. — Трудно-то как! В гостях я у вас, а значит, правила все принимаю. С речью, словами и всем остальным. Но родной мой язык — музыкальный, как речка, как ручеёк, а с вашим борюсь, как с быками подземного мира.

— Попробуйте мову, — посоветовал я. — Доброго ранку, мiй друже.

— Наступного разу! — Николай рассмеялся и встал. — Гутен так!

Он подошёл к стене, достал перочинный ножик и отковырнул кусок какой-то породы.

— Горняки… Ладно, скажу как есть, только никому не рассказывайте, что я позволил словам превратиться в топор, — с изменением речи у Николая даже лицо изменилось. Всё это время напряжённое, а теперь — расслабленное. И стоило ли ломать эту комедию? — Так вот. Горняки на моей родине считали, что это — медная руда. Пытались получить из неё медь, да не выходило. Носили мне пиво, — он постучал по кружке, — а я ведь другого металла фанат.

Он положил кусок в рот и с таким удовольствием пожевал, словно это был «Супер-Джек».

— Всем сердцем я никель люблю! Потому меня так и зовут, таково моё имя вовек.

— Здорово как, — сказал я, смахнув очередную птицу со своей макушки.

— Что привело вас сюда? — спросил Миша.

— Всеподземье открыло мне двери, я тут, потому что узнал: случился переполох в Дикополье. Поспешил, побежал, авось чем помочь вдруг сумею. С Шубиным дружим мы с давних времён… Но давненько я весточки не получал: грустно мне, грустно, друзья… Да вы ещё врёте. Горе моей голове!

Меня мутило. Из-за речи Николая хотелось говорить в определённом ритме, рифмовать слова и звучать как дебил, хотя Николай не казался мне дебилом, более того, он мне нравился, что-то в нём было особенное и могучее, а ещё — искреннее и честное. Но я точно звучал бы придурком.

Благо мучиться и подбирать слова не пришлось. Мы услышали стук. Глубокий, ритмичный как сердце. Это и было сердце. Миша воспрял; глаза его засветились.

— Кажется, это тот знак, которого мы ждали, — сказал он, — пойдёмте, друзья. Найдём же Сердце Дикополья!

* * *

Я вскарабкался на поверхность через дыру и вернулся в Донецк. Вот так — бум! — был в Москве, и вот я дома. Хотя был ли это мой дом? Был ли Донецк тем самым Донецком, о котором я вспоминаю каждую секунду?

Вернулся я, правда, не в то время, когда в доме злодействовали Безголовые. А в своё. Жилище Любови Алексеевны и её семьи пустовало. В комнатах никто не жил; по углам висела паутина. Я быстро покинул это место. Оказалось, что пустовал весь район. Быть может, и весь город.

Я медленно брёл по Гладковке, которую в детстве называл Гладким Княжеством; миновал детскую поликлинику, в которую мама водила меня к кардиологу. Побродил по площадке вокруг Планетария. Здесь одноклассники, выжившие после выпускного, рассказывали о своих планах. Я находился в сторонке, для приличия…

Мой подбородок задрожал. Потому что не был это тот самый Планетарий. И не была это та самая поликлиника. Донецк напоминал скорее тень, тень былой красоты; из него выкачали нечто важное. Раньше над Донецком разливался особенный свет. А теперь это — просто город.

Как вернуться в него по-настоящему?

* * *

Обнаружить источник звука — Сердце Дикополья — оказалось не так просто. Один тоннель сменял другой, в каждом по несколько дверей, и стоило нам выбрать не ту дверь, как звук угасал, отдалялся. К тому же нас сбивали с толку более тихие постукивания, источником которых Николай назвал Вихтляйн.

— То слуги мои, — объяснил он. — Источник никеля, видать, обнаружили, вот и зовут нас.

Вихтляйн — существа, похожие на нашего Горнячка и его сыновей: обитатели глубин, знающие всё о том, как и где искать полезные ископаемые.

Места Всеподземья соперничали друг с другом своей необычайностью. «Зал воинской славы» с чередой копий и арбалетов, «Музей легендарных камней», где помимо яхонтового антрацита мы обнаружили синее золото и рубин с изумрудной сердцевиной, «Штрек забвения», где каждый из нас забыл своё имя, и «Комната степеней», где мы увеличились в размерах.

Сердце же Дикополья всё никак не приближалось. Я даже не пытался спросить у Миши, что оно такое, сердце — это просто метафора или всамделишный орган?

Бесконечный лабиринт не способствовал быстрому продвижению. Мы молчали, чтобы ничего не упустить, не отвлечься и не забрести ещё дальше от цели. Болтливый Николай, хоть и давалось ему это с трудом, произнёс только иностранное ругательство, когда споткнулся о табуретку, а остальное время молчал. Хотя бы отдохнули от его речи-речушки.

Спустя часы блужданий нам-таки пришлось нарушить обет молчания и сосредоточенности. Мы увидели девушку — одетую в лохмотья, с чёрными-пречёрными волосами. Она пересекала дальний коридор. И если сначала нам стало просто жутковато, то, когда мы увидели, что она тащит за собой деревянный гроб, я заорал:

— А-а-а!!!

— Ой! — кратко выкрикнул Миша.

— Чёрт возьми, дери тебя чёрт! Кирку мне в причинное место, никель мне в самые уши! ЛОЛА!!! Что же творишь ты, что вытворяешь?.. — Запричитал Николай и добавил несколько слов по-немецки.

— Лола? — переспросил я, когда девушка скрылась и мне удалось наладить дыхание и сердцебиение. К слову, о сердцах — мерный стук усилился и стал наиболее отчётливым за минувший час.

— Чилийской истории стал ты свидетель, малыш, — сообщил Николай. — В гробу у той девушки жених её в вечном забвении спит. И бродит она, всё бродит, в поисках тех, кто его погубил, — друзей, с которыми он заблудился однажды.

— Жуть. Миша, а не тот ли это гроб, который?..

— Нет. Не тот, — с уверенностью ответил Миша.

— Однако — пойдёмте за ней! — не спрашивая, о чём мы говорим, заявил Николай. — Не зря Всеподземье её привело!

— Думаешь?

— Уверен я в том на сто четыре процента.

Хоть эта идея мне не нравилась, взамен я ничего не предложил, и мы отправились за девушкой. Хотя вру, перед этим я кое-что придумал: написать на табличке “Дом Сердца Дикополья” и никуда не ходить — само явится как миленькое. Миша и Николай поразились моей смекалке, но на практике идея забуксовала. Всякий кусок угля и мела отказывался писать необходимое словосочетание, и никакого следа на табличке не оставлял. “Видимо, это один из тайных законов Всеподземья”, — сказал тогда Миша.

— Тайные законы Всеподземья — подобны… подобны… — попробовал что-то ответить Николай, но не поймал ритм и сильно расстроился.

Короче, мы двинулись вперёд по коридору. Слежку за Лолой вели издалека: ближе чем метров на десять не приближались. Казалось, она поворачивает совсем «не в те двери», не на стук Сердца, но вскоре стало очевидным, что цель наша близка как никогда. Тук-тук. Тук-тук.

И моё сердце тоже — тук-тук, тук-тук, всё быстрее и быстрее. Мозг отказывался принимать эйфорию, разыгравшуюся где-то в груди. Ну сердце и сердце — что с того? Ок, Сердце Дикополья. Однако мурашки от этого шли, объяснимые или нет — неважно, они скатывались по рукам и ногам, как камешки по террикону.

— …подобны… подобны… — всё прикидывал Николай еле слышно, а Миша то замедлялся в предвкушении и отставал, то, наоборот, — начинал бежать впереди паровоза.

Наконец Лола мягким шагом вошла в последнюю дверь. А напоследок обернулась и сказала:

— Вы умрёте, если войдёте сюда.

* * *

Я пришёл на Шахтёрскую площадь. Розы возле памятника по-прежнему росли. Но это были лишь цветы — растения, да и только. Никакой не Конгломерат розовощёких… Затем я пришёл домой. Дедушка Валя больше не сидел на скамейке у входа. Я зашёл в квартиру, в свою комнату, погладил корешки своих книг, лёг на кровать. Постарался вспомнить, что я чувствовал, засыпая здесь перед школой. И сам не заметил, как задремал.

* * *

— На Лолу внимания обращать вам не стоит, шутки её — с примесью чёрного цвета, уж не серчайте, — сказал Николай, сжав пивную кружку.

И мы вошли. И никто не умер. Однако это могло произойти, только не от болезни и не от руки врага. От нехватки воздуха. От остановки всех чувств. Ибо сложно дышать, когда видишь такое.

Мы оказались в центре вселенной. Звёздное небо стен, усеянных мириадами разноцветных бликов, нависло над нами. Уши приятно щекотал неразборчивый шёпот, нежный, приятный; вокруг носились тени. Только не ужасающие, а спокойные, как колыбельные. Они, быть может, и были колыбельными, всеми колыбельными, что пели мамы Дикополья во все времена. Хотелось лечь и уснуть… На сутки, на двое, на месяц. А засыпая, смотреть на огромное угольное сердце, свисающее с потолка, как люстра. Цвета на стенах с каждым ударом его менялись. Настоящее световое шоу. И такое чувство гордости взяло меня, и такая благодарность, что я — часть этого удивительного места!.. И моё сердце бьётся в такт Сердцу Дикополья.

Миша подбежал к нему. Обнял. И с возгласом: “Скажи, что случилось! Дай мне ответ!” — прислонился ухом. Звёздочки погасли. Тени ушли. На лице Миши отразилась боль. Он отскочил, вопя и держась за уши, и упал на землю. Звёзды зажглись снова.

— Вас раздавит снежным комом, на вас упадёт самолёт, — сказала Лола, стоя в углу и наблюдая.

— Хватила ты лишнего, Лола, угомонилась бы, а!..

— Тебя переедет велосипед.

Николай махнул на неё рукой и вместе со мной помог Мише подняться.

— Что увидел ты, добрый приятель-товарищ? Что заставило кожу твою побелеть до уровня пепла?

— Зло, — ответил Миша, глядя на сердце. — Невиданное зло. То, что прикрывается добром. Самое ужасное из всех.

— Ты про сердце? — не понял я.

— Нет. О том, что его убивает. Сердцу Дикополья больно. Не могу сказать, сколько ему осталось. Но услышать причину в одиночестве — невозможно. Однако я знаю точно: ответ — здесь, прямо у нас перед носом.

— Так давайте попробуем вместе! — предложил Николай. Это звучало опасно, учитывая, что произошло с Мишей минуту назад, но предложение Никеля имело рациональное зерно.

Лола, правда, так не считала.

— Вас инфаркт хватит, — сказала она.

— Чур тебя! — ответил Миша и кивнул нам.

— Ладно… — вздохнул я.

Мы медленно приблизились к огромному органу.

— Если с нами что-то случится, — сказал Миша, — знайте: вы — отличные парни!

И насчёт “три” мы прислонились к сердцу.

…мне в мозг вплеснули тысячу кубиков боли. Кровавых злодейств. Страданий. Смерти. Сразу и вместе. Зло — в чистом виде, исконное и первобытное. Я посмотрел ему в глаза. Почувствовал дыхание. Жить перехотелось. Смысл жизни пропал.

* * *

Я проснулся. За окном по-прежнему не светило солнце. Его и не существовало на небосводе — только серое, гнетущее и никого не согревающее покрывало. Я встал, на автомате пошёл в ванну, почистил зубы. Нашёл на полке старый испортившийся “Супер-Джек”, откусил кусочек. Вышел на улицу.

Маршрутки по опустевшему городу не ходили. До Парка кованых фигур я отправился пешком — по Артёма, мимо “Донецк-Сити” и Детского мира, мимо Олимпийского. Скульптуры сохраняли в себе память минувшего. Их не коснулись перемены. Всё та же Эйфелева башня. Золотой петушок. Голова Святогора.

И Шубин…

— Привет, Шубин, — сказал я. — Давно мы с тобой не виделись.

Я сел на землю рядом с ним и стал раскачиваться: вперёд-назад, вперёд-назад… Где ты? Почему не явишься, не скажешь мне: Саша, всё хорошо. Тогда б я ответил тебе, что нет, не всё хорошо. Здесь без тебя нам плохо. И ты бы растворился. Снова. Вместе с Донецком. Вместе с зыбкими воспоминаниями, в которые превратился мой город и всё моё существо.

* * *

Я лежал на земле. Рядом — Миша и Николай. Такие разные. Они даже стонали по-разному. Один — громко, другой — нараспев.

— А я говорила, — сказала Лола.

— И как… как? Как — после увиденного?.. — прошептал я.

— Нормально, Саша. Николай предложил верную идею. На этот раз мне было полегче.

Что, в таком случае, он испытал в первый раз? В голове не укладывалось. Я с трудом поднялся и опёрся рукой о стену. Звёздочки согрели мне ладонь. Я выздоравливал.

— Выходит, чем больше нас здесь соберётся… — промолвил Миша. — Тем более вероятности услышать что-то толковое. И разгадать наконец зловещую тайну.

Дверь в комнату скрипнула. Мы обернулись. На пороге стоял школьник (да, снова) в национальном костюме (извините, не скажу, какой страны) с лёгким пушком под длинным носом, двумя кирками на поясе и старинной лампой в руках.

— Из Скандинавии я. Не видно, что ли? Пришёл вам помочь, — я напрягся. Хоть бы он не говорил стихами, хоть бы! — Мне казалось, стуканцы шалят, а у вас тут сердце гигантское, — и добавил себе под нос: — Выглядит нездоровым. Вплеснули бы ему противоядие какое, а то стоят, ворчат.

Фух, нет. По-человечески говорит.

— Не стуканцы, а Вихтляйн, уж тебе ли не знать, — сказал Николай. — А это — Дикопольное сердце.

— Никель? Ты, что ли?! — почему-то возмутился незнакомец. — Ну, всем пока.

И вышел, тихо поругиваясь.

— Тебе оторвёт голову! — крикнула вдогонку Лола.

— Отвали! — раздалось с другого конца тоннеля.

Я ошалело посмотрел на Мишу. Тот — на Николая. Николай заприметил кусок никеля в стене и съел, причмокивая. Лола прошептала что-то непотребное.

— Это кто был? — спросил я.

— Кобольд, — объяснил Николай. — Мы с ним немного в контрах… Разных камней мы… В общем, разные любим мы камни.

— И какой он камень любит?

— Кобальт, конечно же! Потому его так и зовут. Вот такое потешное имя.

— Всё веселее и веселее… — я уселся на камень и начал припоминать, когда там каникулы.

— Нам надо его догнать и попросить помочь, — не очень уверенно произнёс Миша.

— Э, нет, это без меня. Ещё я за Кобольдом не гонялся, — даже не пытаясь выстроить возмущение в фирменный ритм, сообщил Николай и демонстративно скрестил руки на груди.

— На обиженных воду возят! — сказала ему Лола. — И убивают!

— Лола, закрыть бы тебе уже, как его… рот!

— А я ведь могла бы помочь, мой дорогой приятель-товарищ… — ехидно парировала Лола, после чего открыла гроб. Трупа внутри не оказалось, только разнообразные фрукты. Она взяла яблоко и, сверля игривым взглядом Николая, громко откусила.

— Может, вчетвером попробуем? — предложил я.

— Мало, — отрезал Миша. — Нам нужен Кобольд. И наверняка кто-то ещё.

— А я вам не пригожусь?

Мы снова обернулись. На пороге стоял очередной персонаж. На этот раз — не школьник (и на том спасибо), а высокий сгорбленный дядька с седоватыми волосами. Его маленькие глазки, выглядывая из-под густых бровей, бегали туда-сюда, как шарики для пинг-понга.

— Меня зовут Пустецкий. Думал, Хаусшмидтляйн стучат, а это — сердце. Мне нравится сердце. Оно такое… Большое. Величественное. Как горы. Хотя я никогда не видел гор. Я в них живу, внутри, понимаете? Мы дружим с Шубиным. Вы не видели Шубина? Жизнь столь быстротечна…

— Вихтляйн… — поправил Николай.

— Что? А, нет, конечно, нет. Хаусшмидтляйн. Мне это доподлинно известно, хотя о какой уверенности может идти речь, устройства вселенной нет ничего сложнее. Это вы, Никель? Не признал вас сразу, простите. Жизнь быстротечна, а я стар… Там, откуда я родом…

— А откуда вы родом? — спросил я.

— Я-то? Из Польши. Из Чехии. Из Богемии. Из Селезии. Называйте как угодно. Я не придирчив. Это Никель поправляет всех вечно. А мне не до принципов… Красота моих родных мест…

— Вы поможете нам?

— Я здесь как раз для этого. Что нужно сделать?

— Умереть, — сообщила Лола.

Николай стукнул себя по лбу. Миша глубоко вздохнул. Пустецкий вытаращил на девушку глаза:

— Ведьма! — Объявил он. — Сгинь!

И вышел из комнаты.

— Пустецкий!.. — крикнул я.

— Нет-нет, — донеслось эхо, — жизнь и так чересчур коротка.

* * *

Я спустился по проспекту Ильича на Набережную Кальмиуса. Речка ничем не пахла; и не воняла. Ароматы города куда-то делись. Парфюм, в котором когда-то был миллион нот, с сердцевиной из угля и роз, просто-напросто испарился. Я смотрел на мутные воды, вспоминая, как раз за разом здесь звучал смех — круглые сутки! Как молодёжь играла в “Крокодила”. Как распинался передо мной и Мишей Водянов… Я отвернулся и пошёл вверх, к площади Ленина. Мне хотелось наведаться в последний пункт и вернуться туда, откуда я пришёл. Не домой, нет. Не было у меня больше дома. Пора было это в очередной раз признать.

* * *

— Это форменное безобразие, — сообщил Миша. — С такими темпами нас тут только закапывать с концами, — причитал он. — Сердце погибает, а мы так ничего и не предприняли. Пойдёмте за Кобольдом и Пустецким, догоним их!

— Мы, если выйдем, обратно путь не факт, что найдём, — покачал головой Николай. — А на Лолу снова рассчитывать я бы не стал. Она штук двадцать яблок уж съела, вряд ли захочет идти…

— Так что же нам — ждать, пока кто-нибудь вменяемый явится?! — возмутился я, разделяя негодование Миши.

— Вменяемее меня не сыщете никого, никого, никогда, — сказал новый гость. Мы лениво обернулись, и первое, что увидели, — большую голубую шляпу, закрывающую лицо незнакомца. — Меня зовут Голубая Шляпа.

— Сразу сказать поспешу: не Вихтляйн это стук, это стук Дикопольного сердца, — объявил Николай.

— Никель, ты, это ты, что ли?! Гуд морнинг тебе, и тебе тоже, и тебе. Или как там у вас говорят: гутен так? Так?

— Ты в гостях, Шляпа, так изволь на местном повторы свои изрекать.

— А, ну да. Здоровенькi були, були да сплыли. Но тебе ли, Никель, не знать, что стучат обычно Коблинай.

— О каких Коблинай идёт речь, стучат лишь только Вихт…

— Вы нам поможете? — резко сменил тему Миша. Споры подземных владык о Вихтляйн, Коблинай, Хаусшмидтляйн и стуканцах порядком ему надоели. Мне тоже. Тем более что ни одного маленького человечка мы до сих пор не увидали.

— А сделать что надо, надо-то что?

— Послушать сердце.

— А. Да не вопрос. Какие вопросы.

Голубая шляпа не стал дожидаться объяснений. Под наш дружный протест он подскочил к Сердцу и прикоснулся к нему ухом. Огоньки погасли. Шляпа слетела на пол, под ней оказался паренёк лет десяти с полными ужаса глазами.

— Вы с ума посходили? Вы меня за дурака держите, за идиота, за дуралея?! Не буду я вам помогать, сумасшедшие! Выжившие из ума!..

Он подбежал к Лоле, запрыгнул в гроб и закрыл крышку изнутри.

Кружка Николая упала на пол и громко стукнулась о камень.

* * *

Филфак пустовал. Я поднялся на третий этаж, зашёл на кафедру русской литературы. Спиной ко мне, глядя в окно, стоял Алексеев Пётр Алексеевич.

— Здравствуй, — сказал он мне, повернувшись.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич.

— Шубина обыскался, друг?

— Не знаю… Не уверен, что я его ищу.

— А зря. Найти его — самое главное, что бы ты мог сделать прямо сейчас. Самое важное.

— Но где?

Пётр Алексеевич улыбнулся.

И растворился.

Я постоял ещё немного, опустив голову, и вышел. Со стен факультета сыпалась зелёная краска. Кое-где на полу отпечатались следы грязных ботинок. В воздухе стоял предсмертный крик устного народного творчества Дикополья.

* * *

Нашему отчаянию не было границ. Уже третьего потеряли! Голубая шляпа, лёжа в гробу, не соглашался выйти ни под каким предлогом, а уж помочь нам — тем более. Если люди разные, то волшебные создания — и подавно.

— Всё пропало… — упаднически промолвил Миша.

— Прорвёмся, — сказал я.

— Короче говоря, — в комнату зашёл Кобольд. — Я помогу, только если Никель сдрыснет, — и тихо добавил: — И если вы поумнее станете, стали тут, носами крутят-вертят…

— Никуда идти я не собираюсь, а тебе рекомендую остаться, хоть это мне не по нраву.

— Ясно. Тогда уйду я.

И вышел.

— А-а-а! — потерял контроль Миша и швырнул чемоданчик в стену. Пустецкий явился спустя пару секунд. Боязливо сторонясь Лолы, он подошёл ко мне и шепнул:

— Что у неё в гробу? Чует моё сердце — там что-то дикое, какое-то проклятие, или кара небесная…

— Сумасшедшие! — выкрикнул из гроба Голубая шляпа и так напугал Пустецкого, что тот выбежал, мы и пискнуть не успели.

— Не умри там от страха! — посоветовала Лола. Не очень-то её смущало, что её гроб занял постоялец. — Хотя умри.

— Лола, может, хватит всех смущать своими выходками? — попросил я, ни на что особо не надеясь.

— Ладно, пусть Никель остаётся! — сообщил вошедший Кобольд. — Но… Нет, пусть Никель уйдёт.

Вошёл Пустецкий. Увидел Лолу. Вышел. Кобольд тоже вышел. Голубая шляпа вылез из гроба, поклонился и залез обратно. И так это всё продолжалось.

Пустая, никому не нужная театральщина. Когда начинает “пахнуть жареным”, люди разбирают роли, принимают правила игры, реплик, взглядов, набор друзей и врагов, набор родственников, с которыми не согласен более общаться… И нельзя играть сразу несколько ролей. Мир оборачивается в сцену; ты либо этот, либо — тот, шаг в сторону ступишь — испортишь всю пьесу.

И такая злость меня одолела! В жизни такой не испытывал! Что же вы творите, подумал я. Что устроили? Разве сейчас — время? Разве стоит сейчас показывать свои “бе” вместо того, чтобы стать друг с другом плечо к плечу?.. Вы бы ещё драться тут начали!

И я закричал:

— А ну вернитесь сюда! Все! быстро!

От моих слов, от крика, Сердце Дикополья вспыхнуло ярким пламенем. Николай, Миша и Лола открыли рты. Да и я открыл, наверное. Звёздочки выскочили из стены и окружили меня ослепляющей аурой. Тук-тук… Тук-тук… Стучало Сердце Дикополья, напоминая, что всё здесь, всё в этом мире — под одной крышей.

И волшебные существа вернулись.

— Неужели вы не понимаете? — сказал я, глядя на Кобольда, на Пустецкого, на Голубую шляпу, ошарашенно выскочившего из гроба. — Это очевидно. Противостоять злу можно сообща — и только так! Вы сильные. Легендарные. Вы — властители подземелий. Но вы должны быть вместе. Понимаете? Слышать друг друга. Не бояться. И не ссориться. А сейчас мы подойдём к Сердцу. И послушаем, что оно хочет нам сказать. А потом — делайте что хотите. Иначе головы пооткручиваю!

Ух как! Круто, скажите?

Мы подошли. Молча. Никаких комментариев — ни от Лолы, ни от Николая. Слово Исконного сказителя обрело силу. Мы окружили Сердце и взялись за руки, как католики — во время молитвы перед ужином. Миша сжал мою руку крепко. А затем мы прислонились…

И тихий шёпот сообщил нам:

— Темногор!.. Темногор!.. Темногор!..

* * *

Я зашёл в комнату Алины в красном доме на Гладковке.

Включил компьютер.

Открыл “Вконтакте”.

Как я и подозревал — именно здесь был центр “Жути Дикополья”. Алине принадлежали права администратора. Сообщество она не вела уже много лет, последняя запись датировалась днём, когда мы узнали о Темногоре.

Но не это вывело меня из колеи. Было ещё одно подозрение, хранящееся в дальней-дальней кладовой моего подсознания. Я нажал “выйти из аккаунта”. И посмотрел, под чьим именем ещё заходила Алина в социальную сеть.

…там был мой аккаунт.

— Ты её выдумал, — сказал знакомый голос.

Я обернулся. Рядом стоял Миша.

— В день, когда Илюха исчез из твоей жизни, ты бродил по Гладковке и увидел пустующий дом. Как Исконный сказитель, ты сочинил Алину, до последней детали — всю её. И так ярок был твой вымысел, что он начал сочинять дальше, самостоятельно. Сначала — Сергея Петрова. А затем — те жуткие истории, подчинённые воле Темногора, вокруг которого всякий сюжет обретает страшные очертания. Помнишь, как мы его искали? Помнишь, как бродили по Всеподземью?

— Я помню.

— Но помнишь ли ты самое главное?..

— Зачем ты здесь, Миша? Почему пришёл именно сейчас? Когда я уже стал забывать…

— Именно поэтому. Именно поэтому я и здесь. Чтобы не забывал. О том, откуда ты. О том, что живёт внутри тебя. О том, кем ты являешься на самом деле. Нам тебя не хватает. Ты нужен, нам. Вернись домой. Я прошу тебя. Я заклинаю. Вернись домой, Шубин!

Глава 15. Темногор

…запыхавшиеся, усталые, все в грязи, но довольные, они уселись на траву и уставились на звёзды.

— Смотри, Малая Медведица. Её редко увидишь, — сказал Саша.

— А Большая где? — спросил Илюха.

— Должна быть где-то рядом… А, вон!

— Вижу!

Вечер казался волшебным. Настолько, что хотелось вдохнуть воздуха и не выпускать его, так и оставить его внутри себя, закупорить, а то вдруг — момент уйдёт, а с ним и магия? Саша говорил сегодня меньше обычного. Он представлял себя Святогором, что совершил очередной подвиг — покорил террикон, и считал себя вправе хорошенько отдохнуть.

— Я Святогор, — произнёс он гордо.

— Что? — не понял Илюха.

— А ты Темногор!

— Не понял.

— Мы — две стороны одной силы!

— А-а-а, очередная история? — обрадовался Илюха. — Ну наконец-то! А то я уж было подумал, ты сегодня решил не баловать меня. Ну-ка, расскажешь на видео?

Илюха поднялся и достал камеру. Но Саша не поднялся — вскочил! Подобрал с земли два могучих орудия. Одно кинул под ноги Илюхе, другое оставил себе.

— Это — Киркалибур! — Саша указал на своё. — Легендарное оружие Подземелья, которое могу вытащить только я — Святогор. А это — Меч Сварога! — он указал на орудие Илюхи, что до сих пор лежало у ног того. — Легендарное, но вместе с тем страшное оружие, способное уничтожить Дикополье!

— Дикополье? Можешь повторить? — попросил Илюха, увеличивая изображение в камере.

— Это где мы живём! Дикополье! — воскликнул Саша и взмахнул Киркалибуром.

— Так, подожди, можно ещё раз? — Илья подобрал Меч Сварога и поднёс к объективу. — То есть вот эта палка — Меч Сварога. Видите, да? Дрын вот этот. А вот это… Твоя палка… Ну-ка, покажи, — Саша показал. — Кр… Как?

— Киркалибур! Защищайся!

— Да подожди! И это, типа… Сильнейшие орудия, да?

— Да!

Звёзды светили над Дикопольем. Тысячи солнц — пока ещё светили. На вершине этого террикона сходились все силы, все сплетения рисовали здесь свой узор, Саша ощущал их ярко — как никогда! Он не знал, что за ним наблюдают… Смотрят откуда-то снизу, затаив дыхание.

Маленького роста бойкий старичок с длинной бородой и фонарём сидел на выступе подземной скалы, и смотрел — как только ему это удавалось?! — на мальчишек, и чувствовал, что грядёт беда. И беда пришла…

Она пришла, когда Илюха опустил камеру. И засмеялся. И смех его прокатился над терриконом чудовищным громом.

— Чувак, я правда… я уже не могу, — захлёбываясь, сказал он. — Это слишком смешно. Я не выдерживаю. Боже, какой ты придурок! Слушай, чудик, ты вообще в курсе, что у меня даже группа про тебя есть ВКонтакте? Правда, никому больше не интересно на тебя смотреть, кажется, да и я переезжаю завтра. Короче. Ты бросай свою ерундистику. Становись уже взрослым. Давай, пока.

И он ушёл.

Саша смотрел ему вслед. А под его ногами земля трескалась и исчезала. И в один момент — бездна разверзлась.

Маленький старичок в ужасе прижал руку к губам…

* * *

Миша выглядел подавленным и, наверное, впервые — повзрослевшим. Он говорил так тихо, что хотелось всматриваться в его глаза — они и то говорили громче.

— Это не Илюха провалился в бездну. А Саша. А ты, Шубин, прыгнул следом за ним. Не мог позволить невинному сгинуть. Ты схватил Сашу, и ваши сущности слились воедино. Твоя душа. И его разум. Когда ты покинул террикон, ты не помнил о том, что был Шубиным. Не помнил о том, что случилось, ты стёр это из своей памяти.

— Миша, что за…

— Ты бродил по городу, словно заново рождаясь. По Гладким Княжествам. По Чёрному Лаптю. Там ты выбросил свой Киркалибур, и он провалился в землю, в Шубинскую шахту, где однажды ты обнаружил его снова — вместе со мной… Но Меч Сварога остался лежать на том терриконе, открытый, незащищённый. И его обнаружил Вендигин и забрал, чтобы освободить своего владыку — Темногора. Ещё будучи Сашей, ты предсказал приход Темногора.

— Миша, не говори ерунды!

— Ты осознавал себя как Саша. Но тебя грызла потеря. Потеря веры. Потеря памяти… Тебе казалось, что люди — даже родители! — отворачиваются от тебя. А когда студент Вадим сказал, что ты проклят, — ты поверил этому, потому что только так ты мог себе объяснить предательство.

— Миша. Я не падал ни в какую бездну. Я стоял на вершине террикона. С дурацкой палкой в руках. Смотрел сначала на спину Илюхи. А потом — внутрь себя. И меньше всего на свете мне бы хотелось вспоминать тот вечер. Вечер, когда я себя проклинал.

И впервые с того момента, впервые, я почувствовал, как слёзы катятся по моим щекам… И пол под нашими ногами затрясся. Через мгновение в комнате “Алины” развернулась бездна — теперь уже по-настоящему. И мы полетели вниз. И мир Дикополья окончательно смешался с миром реальным.

* * *

Представьте себе улицу города — любую, детали тут не принципиальны. Теперь представьте, что вы прохожий. Идёте себе за хлебом или энергетиком, например; и вдруг — видите группу странных школьников. Надо сказать, очень странных: один в огромной голубой шляпе, другой — с пивной кружкой, и все при этом ведут себя по-взрослому донельзя.

…да ещё и следуют за девушкой с гробом.

А? Каково?!

Вот такое впечатление мы и произвели, когда после знакомства с Сердцем Дикополья выбрались на поверхность и отправились в сторону Шубинской Шахты — вытащить наконец-то правду из Темноглазья. Теперь, когда мы знали, кому оно принадлежит…

— Англичане бы с нами поздоровались, поприветствовали, “Hi” бы сказали — и делу конец, — ворчал Голубая шляпа, закрываясь головным убором от любопытствующих глаз.

— Зато мы в центре внимания! — сказал я.

На шахте же начался настоящий фурор. Целый четыре духа подземелья собственной персоной! Не каждый день встретишь такое на смене. Штейгер и слушать не захотел, когда мы отказались от рюмок коньяка.

— Не пущу вниз, пока не! — краснея, объявил он, обнимая то Кобольда, то Николая. Лолу у него обнять не получилось — она сказала, что, если прикоснётся, на него свалится кран. В итоге мы только промочили губы (потому что алкоголь детям нельзя) горьким напитком. Этого хватило, чтобы Николая развезло и его словесные конструкции посыпались, как кубики лего:

— В Дикополье нравится мне, друзья, в Дикопольном крае — расчудесно, ха-ха!

И поднёс кружку, чтобы штейгер ему добавил. Но Миша покачал головой, и Дед повёл нас в копёр, к клети. Рядом бежали ёжики, обнюхивая наши ноги, один из них легонько уколол Николая, отчего тот свалился почти без памяти, но всё-таки сумел подняться (не без помощи Кобольда, который из вредности сначала ещё раз уронил Николая наземь и только затем поднял по-нормальному).

— Дикополье никто, вы слышите, никто не ставил на колени!

— Всё так, Николай, всё так.

Рукоятчик-сигналист Семён, разинув рот, даже жетоны просить не стал. Мы утрамбовались в клеть и помчались в подземное царство. Внизу нас встретили Горнячок с братией с куском бумаги с надписью “Добро Пажаловаць” в руках.

— Ты не Вихтляйн! — икнул Николай.

— Не хто? — не понял Горнячок, вопросительно глядя на меня. Я легко махнул рукой, мол, не обращай внимания.

— Стуканцы уже не те… — промолвил Голубая шляпа.

Дверовые раскрывали перед нами дверь за дверью, нам пришлось пообщаться, наверное, с каждым, кого я встречал при последнем посещении. Кроме Ильи. Нам сказали, что он бесследно исчез — после того, как зашёл однажды к Темноглазью.

— Ну как бесследно… — поправил штейгер. — Уволился он. Не буду, говорит, находиться рядом с этим чудовищем впредь.

— Как же так? — спросил Миша. — И вы его отпустили?

— А чем мне его, коньяком сдержать? Или кулаками? Он же со своими Понедельниками всей шахте бы вечный понедельник устроил, коли б мы хоть словом заикнулись.

— Будем надеяться, ещё вернётся… — сказал я.

— Ху из Илья? — спросил Голубая шляпа.

— Хороший человек, — ответил Миша.

— И очень большой, — добавил я.

Сказать по правде, я надеялся, что Муромов будет здесь… Учитывая, с каким противником нам предстояло встретиться, помощь настоящего богатыря ох как бы не помешала.

* * *

Темноглазье при виде нас забилось в угол. Оно знало, что мы знаем, и в огромных глазах впервые отразилась жуткая помесь страха и неистовой ярости.

— Ху из эта тварь?! — воскликнул Шляпа.

— А это глаза нехорошего человека, — сказал Миша и подтолкнул меня: — Давай, Саша. Начинай!

Я посмотрел на Темноглазье. Оно — на меня. Паззлы складывались в понятную картину. Я знал, что стоит мне начать говорить и я наконец-то расскажу историю, что расставит всё по своим местам. Но вместе с тем я снова услышал Сердце Дикополья. Его тихий жалобный стук… И с ним — тысячи криков о помощи. Беду…

— Ты что, Саша? — спросил Миша.

— Это небезопасно, — тихо сказал я.

— Почему?

— Он знает, что мы здесь… Знает, что вот-вот найдём его. Он сделает всё, чтобы нас остановить.

— У нас нет другого выбора.

— А может, есть? Зачем провоцировать зло? Мы можем… можем…

— Что “можем”, Саша? Зло — на то и зло, чтобы нести тьму, и никакие провокации не станут для него предлогом.

Зло… Я только в детстве верил в это слово, когда мама читала мне сказки. Со временем я научился понимать, что нет света и тьмы, есть только люди, которые живут в разных системах координат. И если система одних нарушает систему других, их начинают величать злом… Но теперь я понял, что Миша прав.

— Ты — глаза Темногора! — сообщил я Темноглазью. — Илья Муромов гулял однажды, как он считал, со своим другом, Святогором. Но на самом деле это был брат Святогора, тёмная его сторона. Они нашли гроб с надписью: “Кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет”. Для Ильи гроб оказался велик. А когда в него лёг Темногор, всегда и во всём желая быть первым, несмотря на доводы разума, крышка закрылась. Илья пытался разбить её своей кувалдой Понедельником, но с каждым ударом на гробу возникали непробиваемые цепи. По легенде, после освобождения Святогора вся нечисть покинет край Дикополья. Но сказители не знали, о ком идёт речь, а Шубин запретил всем помнить о Темногоре и гробе его. Ибо когда вышел Темногор на свободу при помощи Меча Сварога, он всю нечисть созвал под своё начало. И мы должны её одолеть вместе. Вместе!

— Скажи, Саша! Скажи, где нам найти Темногора!

Я упал на колени. Моему взору предстала выжженная пустыня грядущего. Тела мёртвых людей устилали её. Небо окрасилось в серый, земля — в чёрный. И посредине стояла она. Невиданных размеров тень богатыря, чьё движение рук порождало страшные тучи, а впадины глаз метали молнии.

— Где, Саша?.. — донёсся до меня голос Миши.

— Вы не поверите, но… в Святогорске, — выдохнул я. — Где-то в районе Святогорска нас ждёт Темногор. Там нас ждёт смерть.

* * *

Я лежал на холодной земле и смотрел на табличку с надписью “Комната утерянных воспоминаний”. Какая шутка судьбы! Какая ирония. Я даже (пока что) не обращал внимания на боль в спине и правом плече после падения.

— Сильно ударился? — спросил Миша, сам весь в пыли и какой-то грязи.

— Ты про сейчас? Или про тогда? Когда Илюха оказался не тем, кем я считал его всё время? Когда не о землю ударился, а о жизнь в самых лучших её проявлениях? — каждое сказанное слово возвращало меня в тот день. Я ненавидел свой голос — потому что он всё это произносил; я словно всковырнул давно засохшую болячку где-то внутри, и из неё по всему телу расползалась тоска.

— Шубин… — Миша сделал неловкий шаг вперёд, не то боясь меня, не то жалея.

— Не надо было тебе являться ко мне в Москву. Мне было нормально и без тебя. Так бы и жил себе…

— Нельзя забывать…

— А ты не видел? Мы вообще-то в комнате утерянных воспоминаний. Здесь так принято, — я вздохнул. — Помоги подняться, плечо болит ужасно.

— Не сломал?

— Вроде нет, — я пошевелил рукой. Всё работало, но движения отдавались сильной болью. — Куда дальше?

— Ты и сам знаешь.

— Угу. На Меловые горы. Помочь ребятам. Помочь Саше, — я усмехнулся. — Какой нонсенс!

— Мы живём в мире нонсенса, Шубин.

Ох, так и треснул бы по этому самодовольному лицу!

— Вот что ты заладил? — я схватил камень и бросил его в стену. — Шубин, Шубин… Хорош уже. Это ты — Шубин. Ходил за мной зачем-то. И все тебе в ноги кланялись при первом знакомстве, ибо каждый дончанин твой друг. А? Может, ты мне байки просто рассказываешь.

— Не моё это дело — байки травить, — Миша снова сделал шаг ко мне и заглянул в глаза. — А твоё.

— Ты ещё про “Исконного сказителя” заведи шарманку, — я же, наоборот, отступил. — Хватит. Наслушались. И вообще, как мы отсюда выберемся? Кто нас выведет? Лола? Или Сердце Дикополья искать пойдём?

И, словно в ответ на мои слова, мы услышали громкий стук. Тук-Тук. Тук-Тук.

— Ты слышишь, да? — спросил я.

— Слышу… — почему-то грустно ответил Миша. Лицо его никак не переменилось.

Тук-Тук-Тук.

— И я слышу…

Тук-Тук.

— Что-то не так как будто.

— Да… — повторил Миша. — Как будто не так.

Тук-Тук.

Тук…

И стук затих.

* * *

То, что происходило потом, одни назовут фантасмагорией, другие — сюрреализмом. Ибо таков он — Темногор. Всякое событие вокруг него — абсурд, в который поверить невозможно, но верить приходится.

Не скажу, что мы возвращались из шахты мимо гаражей в полном молчании. Молчали только я и Миша. Также не скажу, что мы галдели и дискутировали: галдели только Николай и Кобольд. И то — ссорились, пытаясь выяснить, чей камень вкуснее. Что-то обсуждала (правда, сама с собой) одна Лола: бухтела под нос способы наших смертей. Голубая Шляпа гонялся за кошками. Пустецкий очень громко вздыхал.

Короче — компашка всем компашкам.

В тот момент я подумал, что, может, они и есть мои настоящие друзья. Кого нашёл — и больше искать не надо. И никаких глупых одноклассников. Потому что — разве можно представить, как предаёт Николай? Способно ли воображение материализовать Голубую шляпу, забывшего, что он и меня тоже позвал на каток? А Лола? Да, прямолинейная и юмор специфический, но она никогда не бросит никого из нас стоящими голыми ступнями на углях.

И не вздумайте мне сказать, что я это навыдумывал себе друзей! Они — настоящие! Пореальнее вас так-то, ибо вас я и не вижу даже, и даже не знаю, есть ли хоть кто-то, кто читает эти строки.

Короче.

Для ситуации, в которую мы попали спустя пять минут, невозможно было придумать спутников лучше. Стоило нам выйти на улицу Тайных Университетов, наши (ладно, мои) ожидания оправдались: после моей истории о Темногоре город захватили монстры.

Сначала мы увидели девушку, в волосах которой роилась стая огромных красных ос. Тут же — трёх парней; они прирастали друг к другу кожей. Увидели мужчину, пытавшегося отбиться от собаки с бесовскими копытами, и старушку, всю в крови, которую колотили по ногам её маленькие копии.

Как по щелчку пальца, мы приняли боевые позиции.

А Пустецкий — кто бы от него ожидал! — выкрикнул боевой клич: “В бой!”.

Девушку выручил Николай. Со словами “Милых дам спасение в руках моих!” — он подбежал, собрал ос в свою чашку и высушил, точно там плескался компот. С собакой точными ударами расправился Кобольд. Он её не убил и не покалечил — после второго удара она превратилась в милого добермана. Пустецкий угомонил (сугубо словами!) старушек, отобрав у них трости и погрозив пальцем. Ну а ребят спас мой Киркалибур. Каким-то чудом он разрезал кожу, никого при этом не ранив.

— Темногор пошёл в атаку, — сказал я.

В атаку пошли и мы.

Чем дальше — тем больше плодилось чудовищ и тем более жуткими становились их методы. Всюду — кровь и оторванные конечности. Клыки. Однако наибольший ужас вызывали люди, которые, видя всё, становились на сторону тварей и бросались на своих же соседей, друзей и родственников.

— Как такое возможно, как, как?.. — повторял я, пока Киркалибур разил рогатые головы и жужжащие смертью глотки.

— Природу человека познать нельзя! — откликнулся Миша.

Как мы сражались! Никакой устали, одно мастерство — точно в азиатских боевиках. Мы пробивались вперёд, спасали одну жизнь за другой. Миша вошёл в раж берсерка, его Кочерга-Кладенец мелькала на солнечном свете блеском легенды.

Нашей целью был вокзал — оттуда мы должны были уехать на маршрутке в Святогорск, если таковые ещё ходили. Но враги становились опаснее с каждым шагом. Я начинал уставать. По щекам тёк пот, я задыхался. Вот — отбил кулак бешеной гориллы и чуть не выронил Киркалибур. А вот — выронил, но быстро подхватил.

Полицейские и военные тоже вступили в схватку, однако человеческое оружие не оказывало никакого действия на сверхъестественных существ, поэтому оборону приходилось держать нам. От вида крови меня мутило.

— Саша, хватит махать железом! — выкрикнул Миша. — Используй своё самое мощное орудие!

— Это какое?

— Слово!

Ну да, как же. Вот так — взять и рассказать историю, пока на тебя мчатся все чудища мира. Хорош ты шутник, Миша.

— Итак, раньше вы, чудовища, были цветочками! — выкрикнул я, и тут мне в щёку прилетел удар от ещё одной гориллы. В глазах потемнело. Уж лучше б в меня прилетел утюг! На помощь прибежала Лола. Она кинула горилле яблоко из гроба, зверь положил фрукт в пасть и упал от пощёчины Лолы.

— Спасибо, — сказал я.

— Ты умрёшь, — ответила та, откусив от другого яблока, — но не так.

Запрыгнув на гроб, она принялась оплёвывать врагов смертоносными косточками. А я — в общем, я убрал язык до поры до времени в кобуру.

Мы продвигались по трассе, петляя между машинами, стоявшими в пробке из-за многочисленных аварий. Люди заперлись в салонах, но спасало это не всех. Были чудища, которые, отражаясь в стекле, вдруг оказывались внутри. Были слизни, которые пробирались сквозь выхлопную трубу и терроризировали пассажиров. Стоны, крики, мольбы о помощи!

— Сидел бы сейчас в пабе… — жаловался британский хранитель подземелий, нахлобучив голубую шляпу на деда с руками-саблями, после чего тот провалился сквозь трещину в земле. — И попивал бы эль. Эль!

И когда стало казаться, что все беды нам по плечу, из леса вышли поистине жуткие создания. С длинными-предлинными ногами, зелёными и гнущимимся, как тёплый пластилин, могучими руками. Они принялись крушить машины, хватать людей целиком и подбрасывать высоко, выше деревьев.

Ближе всех к длинноногим оказался Пустецкий. Он поймал падающую женщину и погрозил монстрам пальцем, после чего получил сильный удар в живот и повалился наземь.

— Тяжёлая штука — жизнь!.. — выкашлял он.

— По ногам им дружно бьём! — скомандовал Николай.

Его план оказался тщетным: ноги монстров из-за ударов просто становились крупнее. И вот — сам Николай и Кобольд рядом с ним распластались под колёсами “Форда”. От одного из них (интересно, от кого) донеслось что-то на немецком.

— Значит, по голове… — заключил Миша.

Но и с этим возникли трудности. Так подпрыгнуть, чтобы стукнуть монстров по лбу и щекам — даже Бубка (великий донецкий прыгун с шестом) не справился бы. Мы отступали. Ногастые, продвигаясь вперёд, ломали вокруг себя и столбы, и дубы, и всех живых. Люди выскакивали из машин, но их нагоняли смертоносные клыки и щупальца других исчадий.

— Шубин, помоги!.. — прошептал я, пытаясь дотянуться Киркалибуром хотя бы до животов исполинов.

* * *

Я облокотился о стену, закрывая глаза от боли в плече. Ещё сильнее была боль внутри. Опустошение. Будто из меня вырвали сердце. На меня нахлынуло всё: всё, что пережили люди за годы моего бытия. И всё, что им только предстояло пережить.

— Шубин… — подошёл ко мне Миша.

— Заткнись! — я оттолкнул его — возможно, немного резко. Миша упал. И продолжал на меня смотреть, с горечью и грустью.

— Шубин… Я искал тебя все эти годы, — он повторял эту мантру, как заведённый, и тем злил меня ещё больше.

— Пожалуйста, Миша, замолчи…

Миша встал и принялся наворачивать круги. А затем подошёл к табличке. Как когда-то. Подобрал кусок угля и написал: “Комната изменённого прошлого”.

— Как можно решить, что было, если оно уже случилось? — спросил я, дёрнул плечом и взвыл.

— Говорящий о прошлом его и диктует. Сейчас о нём говорит Темногор, — Миша положил уголь в кармашек брюк. — Но ты — Исконный сказитель. Расскажи новую историю. Расскажи, как всё было на самом деле.

— Давай я лучше расскажу, что происходит сейчас. А? Как тебе? Так вот: Дикополья больше нет. Я поднимался наверх. Нет больше тех городов, которые я помню.

— Это не повод вычёркивать своё прошлое. Не повод забывать Дикополье.

— Миша! Ещё раз! Его больше нет! — я ударил по стене целой рукой. Ещё раз. Ещё. На меня посыпались камни. Какая-то сила поселилась во мне. Наверное, сила отчаяния.

— Дикополье есть, Шубин, — с благоговением глядя на меня, сказал Миша. — Оно есть, пока есть ты. Пока о нём говоришь ты, а не кто-то иной.

* * *

Мы услышали несколько мощных толчков из-под земли. Ноги монстров подкосились, и они с грохотом повалились друг на друга. Не дав им возможности подняться, мы принялись колотить длинноногих по голове, разбрызгивая чёрную кровь.

— Молодцы мы, да? — сказал Кобольд, когда дело было сделано. — Так сильно бежали, что устроили землетрясение! — и добавил: — Хотя вы тут просто валялись, отдыхали.

— Никель вкуснее, мой друг, — похлопал Кобольда по плечу Николай, и мы отправились в путь.

* * *

В маршрутке до Святогорска сидели водитель и пожилая пара. Они собирались на отдых, покупаться на берегу Северского Донца. А сейчас, запершись, глядели на тот ужас, что происходил на вокзале, и, скорее всего, как бы это мягче сказать, не могли поверить своим глазам. Однако когда мы зашли, все как будто успокоились (присутствие Миши сказалось) и дедушка даже спросил, когда мы наконец поедем.

— Да сейчас и поедем, — ответил водитель, выкидывая сигарету в окно прямо на макушку какому-то слизню. — Как раз салон заполнен. Ваши дети? — спросил он у Пустецкого.

— Мои, — ответил тот. — Дети — равно неприятности и благодать.

— Точно сказано, — усмехнулся водитель и завёл мотор.

Когда мы выезжали с территории, сбили парочку зомби. Водитель предварительно и по всем правилам им посигналил. Атмосфера немного разрядилась.

К гробу, набитому фруктами, дед и бабка отнеслись с пониманием.

— Тоже отдыхать едете?

— Умирать, — ответила Лола.

— Ну что вы. Молодые ещё. Это мы так… Дочь постоянно ругается, когда мы о смерти говорим, но куда деться — жизнь штука такая.

Лола заинтересовалась. Она подсела к старикам и сказала:

— Я тоже о смерти говорить люблю. А вы как умереть хотите?

— Во сне, разумеется.

Я смотрел в окно. Скоро мы выехали за пределы города и нашествие чудовищ осталось позади. Мелькали деревья, ветерок обдувал мою взъерошенную шевелюру.

— О чём думаешь, Ш… Саша? — Спросил Миша, изучая содержимое своего чемоданчика.

— Ш? Почему ты сказал Ш?

— Ну ты же СаШа. Я случайно пропустил первые буквы.

— Ну да. В твоём стиле, Ша!

— Ха-ха.

— Я думаю о том, что нас ждёт. Если с теми монстрами из леса мы справились каким-то чудом, благодаря землетрясению, которого в жизни не бывало в Дикополье, то что будет там, на Меловых горах?

— Посмотрим! Уверен, что…

— Ничего хорошего, — закончил за него Пустецкий и уснул.

Его голова на каждой кочке прыгала, как теннисный мячик.

Спустя три часа мы приехали на место назначения.

— Это нам Шубин помог, — сказал я.

— Что? — не понял Миша.

— На дороге. Это он повалил чудовищ.

— Вы сказали Шубин? — обернулся дед. — А я о нём знаю. Он был управляющим шахты, добрым и светлым. Однажды спустился в ствол и заблудился. С тех пор его призрак ходит и всячески охраняет шахтёров — помогает им, добряк, и выводит из опасных зон.

— Аминь, — сказал Кобольд.

* * *

— Я проклят…

— Саша, ты НЕ проклят. Послушай меня. Из любой, понимаешь, из любой в мире ситуации есть выход. Где бы ты ни оказался, в какой бы ловушке себя ни ощущал. Выход — есть. Ты понял?

— Понял…

— Тогда расскажи мне. Расскажи, как мы выберемся из Всеподземья и поможем одолеть Темногора!

Чёрт с ним. Вот просто — чёрт с ним, подумал я. Исконный сказитель, говоришь? Шубин, говоришь? Ой, да знаешь, фиг с тобой! Как скажешь!

— Колосталек! — крикнул я. — А ну катись сюда!

* * *

Когда мы приехали, уже смеркалось. Пели сверчки. Голубая шляпа предложил переночевать на базе отдыха “Солнечная”, мотивируя это тем, что охотиться за Темногором в темноте — самоубийство. Но его идею отвергли: каждую минуту гибнут люди, и этому нужно положить конец как можно скорее. До Святогорска мы не доехали. В районе посёлка Щурово я почувствовал острую необходимость сойти, и мы попрощались с пожилой четой. Когда я бросил на них последний взгляд через окно, то увидел, как на их лица вернулся ужас. Отправить бы Мишу с ними — всем бы спокойней было.

Это я так пошутил.

Не берите в голову.

— А дальше куда? — спросил Кобольд. — Ты знаешь точно, куда нам идти? — и добавил: — Конечно, он не знает, никто тут ничего не знает…

— Нет. Но я уверен, что почувствую.

— Почувствует он… Ишь ты, чувствовальщик… Нашёлся…

Меня правда вело чутьё. Словно какой-то рассказчик писал нашу историю, быть может, сидя где-то в тепле и уюте, и мне просто приходилось ему подчиняться. Я ведь тоже рассказчик. Знаю, как это делается.

Мы шли по лесу, толкаясь и смеясь. Группа детсадовцев на выгуле, не иначе. Пахло хвоей и полевыми цветами. Хотелось развести костёр, пожарить на нём сало и хлеб и травить байки. Я бы такие истории поведал — все бы обзавидовались моему красноречию! Но наша миссия была иной.

— Не видать Темногора, а звёзды — видать, — говорил Никель, задрав подбородок, из-за чего то и дело спотыкался о деревяшки.

Через полтора часа блужданий мы спустились к берегу Северского Донца, и Пустецкий, утвердившись в роли старшего (и старого) потребовал привал. Спорить не стали. После славной битвы в Донецке хотелось прилечь, пусть даже на траву или песок.

Мы сняли ботинки, опустили ноги в холодные воды реки, дружно попадали на спины и глубоко вдохнули свежего воздуха. И получилось у нас это хором, хоть и не сговаривался никто, особенно когда выдохнули с удовольствием, точно встретив красавицу.

— Хорошо у вас. Что ни говори… Что ни скажи, — Голубая шляпа подложил под пятую точку шляпу, чтобы не испачкать шорты, и кинул в воду камешек.

— Приезжай почаще, мой друг, — сказал ему Миша. — Тут много прекрасных мест.

— А что это за огни, там, вдалеке? — спросил Пустецкий. — Напоминают о давно ушедших временах. Смотрю на них, и внутри колотится.

— Это сердце, — сказал я.

— Вдалеке?

— Нет. Вдалеке, господин Пустецкий, — Святогорская лавра, — объяснил Миша. — Давно уж спят монахи. Надеюсь, мы их не потревожим.

— Что такое лавра? — не понял Шляпа.

— Ну, это как церковь…

— Не церковь, а монастырь. Кстати, в Киево-Печерской лавре есть пещеры, вам бы там понравилось.

— Пещеры я люблю!

— И я!

— Парни, а вы вообще в курсе, что мы одним своим существованием противоречим церкви? — сумничал Кобольд и добавил под нос: — Разлеглись тут, о лаврах говорят, деловые, ещё б помолились, может, и не помешало бы.

— Почему это противоречим? — не понял я.

— Ты — человек. Ты не противоречишь. Но мы-то… Мы — духи, а в Библии есть место только одному духу, знаете ли.

— Ну и ладно. Зато мы существуем. Это здорово — существовать, не находите?

— Это да…

Мы немного полежали в молчании. В воде что-то хлюпало — видимо, бычки резвились, речные, костлявые.

— А что там за холмы? — спросил Пустецкий. — Смотрю на них, и словно весь мир…

— Это Меловые горы, — сказал Миша. — Святогорье. Помните историю, рассказанную Сашей? С них всё началось…

Я усмехнулся.

— Когда-то мне сказали, что именно здесь упал метеорит, от которого вымерли динозавры.

— А мы тогда были? А? Я уж не помню.

— Да не было нас. Шахт не было — значит, и нас не было.

— А что, тираннозавры не копали шахты?

— У них короткие лапы, друзья. Короче, чем память вот этого хвастуна, — Николай кинул ракушку в голову Кобольда.

— Эй, Никель! — не остался в стороне тот.

— А?

— Держи! — и обрызгал Николая водой. Вода попала и на остальных, и мы засмеялись. Весело нам было. И хорошо. И хотелось, чтобы это время никогда не заканчивалось.

— Не знаю я, что у вас тут за Темногор хозяйничает. Но я как его встречу, так такого жару задам — мало не покажется, отмудохаю, побью и изобью, — заявил Голубая Шляпа.

— Он умрёт, — добавила Лола.

И мы принялись обсуждать, кто с большей доблестью одолеет врага и нанесёт решающий удар, когда Миша вдруг поднялся и уставился на противоположный берег.

— А это что?..

Мы сели и присмотрелись.

Там появились новые силуэты, с трудом различимые. А затем мелькнула молния, и ещё раз, и ещё — три продолжительные вспышки. И мы увидели целое войско чудищ — самых страшных из тех, кого мы встречали до сих пор. Даже длинноногие, которых я успел насчитать здесь не меньше десятка, терялись на их фоне, как червячки в ящике с клубникой.

За молнией прогремел гром. А за громом — рык, от которого содрогнулась земля.

— Стоим крепко, парни, — тихо сказал Шляпа и ещё тише добавил: — И девушка.

— Спасибо, — ответила Лола.

— Кажется, это конец, — сказал Пустецкий.

— Думаете, они пойдут через воду?

— Потонут ведь…

Тут горизонт зашевелился.

На наших глазах одна из меловых вершин, едва освещаемая светом Святогорской лавры, поднялась в воздух и медленно поплыла в нашу сторону. Пошёл дождь. Снова сверкнула молния. Чёрное воинство принялось топать ногами, предвкушая свой смертоносный поход. Гора нависла над центром Северского Донца, как метеорит, как рок. А затем мел начал сыпаться и тонуть, и вода стала выходить из берегов, заставляя нас делать шаг за шагом назад. Спустя пять минут между двумя берегами образовалась отмель шириной метров сто.

И монстры умолкли. И двинулись вперёд.

— Началось!

Нам предстояло сразиться с безумием в лице брызжущих слюной маньяков и убийц; с разрушениями в лице… а точнее, в морде скалистых чудовищ; с жестокими хищниками, на ком не было места, свободного от стальных зубов и когтей; с подлостью, ужасом, хаосом — со всем, о чём нормальному человеку даже говорить невозможно.

Но мы смотрели на них, не опуская взгляда.

Нам было страшно.

И — да! — нам придётся несладко. Но, в конце концов, мы тут, как бы это… Вместе? Вместе! И это — главное. Этот рецепт я ещё во Всеподземье вычислил.

Не сговариваясь, мы взялись за руки.

— Знаешь, Миш.

— Да, Саша?

— Было весело. Спасибо, что появился в моей жизни.

— Рад, что ты это сказал. Мне тоже было весело.

— И мне было весело, — добавил Голубая Шляпа.

— И мне! — сказал Николай. — И вот что, Кобольд, я скажу… Твой камень — тоже ничего! На завтрак я б его…

— Уж ешь на ужин, милый друг, — улыбнулся Кобольд. И ничего не добавил.

Я не видел его лица, но точно знал, что он улыбнулся. Знал я также, что улыбнулся Пустецкий. И Лола. И улыбки наши озарили небо. А затем небо озарила молния, и мы увидели, что адское воинство дошло до середины реки. Вонь из сотен клыкастых пастей перебила чарующий аромат леса.

— Справимся? — спросил я уверенно.

— Где наша не пропадала!

Снова молния.

Огромный мускулистый лысый исполин тащил за собой гроб, от которого расползались цепи. И все покорно держались от него в стороне.

— Прямо как твой, а, Лола? — Кобольд толкнул девушку локтем.

— Мой круче, — ответила Лола.

В ответ Кобольд захохотал.

Лола! У неё есть чувство юмора! Она тоже засмеялась. И Шляпа. И я. И все мы, но каждый — по-своему. Пустецкий умудрялся вставлять сквозь смех свои увещевания. Мы больше не слышали грома. И топота. И рыка. Мы изготовились в боевые позиции и сделали шаг вперёд, заряжаясь собственным смехом.

— Эй, братцы! Что забавного там углядели? Подавим жуков силушкой нашей!

Мы обернулись.

— Быть того не может… — проговорил Миша и добавил. — А, впрочем, это иначе быть не могло. Как дела, Илья?

На холме неподалёку стояла команда самых удивительных созданий в мире. Илья Муромов (он и кричал), Водянов, Змей Горыныч (трое парней, переодетых в полицейскую форму), Длинная Леди, Горнячок с сыновьями, Халабудный Стервец, Вальяжная Сменщица — и ещё сотня тех, кто собирался вступить в самую опасную и, возможно, последнюю схватку — стояли за нашими спинами.

— В порядке! — ответил богатырь и переложил кувалду Понедельник с одного плеча на другое. — Я пришёл, чтобы отдать должок одному мерзкому обманщику.

— Ну что же, посмотрим теперь, кто кого! — сказал я.

Гром!

И мы рванули вперёд.

Чудовища зарычали — и двинулись навстречу.

Шаги. Шелест. Бух. Бух. Бух! Река. Лес.

На мгновение время замедлилось. Я увидел всех противников разом. Я сказал: “За тебя, Шубин!”, но тихо сказал, хоть и хотел прореветь это, как военачальник. Но, думаю, меня и так каждый услышал. Потому что каждый из нас это сказал.

Киркалибур полегчал.

Первым он проткнул хвост ящера, а за ним — раздробил чьё-то копыто. Я увернулся от кухонного ножа, перекувыркнулся; меня подтолкнул пингвин из Шубинской шахты и тем спас от захвата колючей проволокой жестокого тюремного надзирателя.

— Спасибо! — сказал я.

— Саша, ну ты совсем обезумел — с пингвинами общаться? — сказало одно из мельтешащих лиц.

— Сам козёл!

Звуки битвы и криков разносились над рекой. Справа от меня сражался Миша — методично, сосредоточенно, как профессиональный военный; а слева — волк Васька. После каждой маленькой победы он подбегал ко мне и требовал, чтобы я погладил его загривок.

Я гладил.

Раз за разом.

— Молодец, Васька!

— Ар-р-р!

То и дело я видел, как падали на отмель сражённые герои сказок. Горыныч воевал в одиночку — только один, рыжий, не подпуская никого к раненым братьям. А когда его окружило десять одинаковых “кровавых медсестёр” из жуткой истории о массовом убийстве в поликлинике, Горыныч бросил полицейскую дубинку и уже через секунду превратился в дракона. Две головы беспомощно свисали по бокам, а центральная, как так и надо, пожирала демонических девушек в белых халатах.

Меня стукнуло по затылку: я мигом развернулся, увидел, как Васька вцепился в руку садиста-генерала, одну из шестнадцати. А Киркалибур закончил дело.

— Молодец, Васька.

Водянов призвал щук Северского Донца — они выпрыгнули из воды, вцепились в похожего на демона монстра и утащили с собой. Длинная леди вытягивала всех, кого видела, а Николай вместе с Кобольдом атаковали слаженно, как самые настоящие друзья.

Потом я не мог ничего видеть и анализировать — туман войны окутал моё сознание.

* * *

Я очнулся, когда твари — те, что выжили — начали отступать. Лысого громилу, охранника гроба, вырубил Илья Муромов.

— Молодцы мы, да? — проревел он. — Ну, ребята? Молодцы?!

— Да! Мы — сила! — подтвердил хор.

Теперь же настало самое интересное. Мы окружили гроб Темногора, не зная, что делать дальше. Уставшие, все в ссадинах, никому не хотелось очередного витка сражения.

— Утопим его, и делу конец, — сказал Водянов, сидя по пояс в воде. К левому глазу он, в порядке первой медицинской помощи, приложил живого окуня.

— Вряд ли это так просто… — не согласилась Лола. — Просто убьём.

— А вы, леди, простите, откуда такая красивая? Не видел вас здесь раньше.

— И тебя убьём.

Горыныч зализывал раны братьев и в дискуссии не участвовал. Не участвовал и тот, чьего мнения ожидали, наверное, все — Миша. Он даже не смотрел на гроб. Но я видел, что он дрожит. Неужели ему страшно?

— Эй, мальчик! — окликнула меня Вальяжная Сменщица. — А ну-ка рассказ давай свой. Как там, с барышней этой.

Я посмотрел на Длинную Леди. Та нахмурила брови при слове “барышня”, но потом улыбнулась мне и кивнула. И все стали просить меня рассказать историю, да вот только была проблема. Не знал я никакой истории. И не хотел ничего рассказывать.

— Не до того, — сказал я. А, подумав, добавил: — Темногор не достоин истории. Только забвения. А чтобы его злодеяния стали уроком для будущих поколений, то… Ой, да послушайте. Когда вообще чьи-либо злодеяния из прошлого становились уроком?! Вот увидите — найдётся тот, кто скажет, что он — полная противоположность Темногора, что Святогор он, а делать будет ровно то же самое! Поэтому нельзя о нём говорить. Нельзя о нём помнить. А обо всём остальном — можно.

И вдруг крышка гроба затрещала. Доски разлетелись в стороны. Грянул гром.

— Назад! — крикнул я. — Все назад!

Из гроба поднялся Темногор. Даже не так — не сказать, что он взял и поднялся. Он поднимался долго. Он был стократ больше, чем его гроб, и хотелось броситься в бегство, убежать на другой конец света, уплыть в Австралию и никогда не возвращаться. Откуда ни возьмись возникло Темноглазье. Запрыгнуло на голову чёрного богатыря. Он посмотрел на нас, и дикий холод пронзил наши кости.

Река замёрзла. Покрылась льдом с диким хрустом.

Водянов даже выбраться из неё не успел — так и застыл.

Вперёд вышел Илья Муромов.

— Ты обманывал меня, — промолвил он. — А теперь я одолею тебя.

И замахнулся Понедельником.

Но Темногор смёл его как какую-нибудь букашку, орудуя чудовищным мечом.

— Меч Сварога, — с ужасом сказал Миша.

Поражение Ильи уничтожило наш боевой дух в щепки. Один Темногор стоил всего своего войска, а то и превосходил его в своей силе и жестокости стократ. Следующий взмах — и ещё десяток героев лежит без чувств или на льду Северского Донца. Чудовища, почуяв, что их вожак вступил в бой, возвращались. Кидались на нас и теснили обратно к берегу.

Взмах — крики боли — всплеск. Взмах… Крики боли… Взмах! И на горле Темногора висит волк — висит и не размыкает пасти. Но на песок не льётся чёрная кровь. Темногор ничего не чувствует. Он отрывает Ваську от себя и швыряет с чудовищной силой о землю.

— Васька!

— Стой, Саша, стой!

Миша остановил меня. Остались только мы вдвоём.

— На счёт “три” — беги, — сказал он.

— Что?

— Раз.

Он раскроил Кочергой-Кладенцом челюсть очередного чудовища.

— Два… Три!

И Миша ринулся на Темногора и получил удар по голове. И упал рядом с Васькой.

Я выронил Киркалибур.

* * *

— А разве Водянов не лишился головы? — спросил я у Миши, вспоминая ту битву.

— Как лишился, так и отрастил! Это ты ведь, Шубин, своим забвением всех убивал. А теперь ты наконец-то проснулся.

— Ох и дураком же я был!

— И не говори!

Мы мчались, тоннель за тоннелем, сидя, как когда-то, на Колостальке, а впереди бежал, показывая нам дорогу, олень с золотыми рогами — тот самый, чью историю я когда-то собирался рассказать на бульваре Шевченко в Харцызске, но вспомнил о ней только сейчас.

А потом олень остановился. И уставился в потолок.

— Ты помнишь? — спросил Миша.

— Я помню, — ответил я.

— Наконец-то, — улыбнулся он.

* * *

Темногор не атаковал. Он, словно насмехаясь над моей неподвижностью, водил туда-сюда мечом и давил тех, кто лежал рядом. Приспешники его улюлюкали и клацали зубами. А я смотрел на Мишу. На его разбитую голову. На неподвижную грудь, в которой ещё минуту назад билось живое сердце.

Я снова потерял друга. И, казалось, с ним лежат и другие люди, которых я когда-нибудь подведу. Что? Думаете, эти мысли сейчас придадут мне сил, и я нападу на Темногора как в последний раз, и ценой собственной жизни его уничтожу? Нет. Мне больше ничего делать не хотелось. Здоровенным дрыном меня ударили по коленям, и я упал, продолжая смотреть на Мишу.

Я вспоминал, как он выручил меня от Горыныча. Как мы пришли к Никите. Как он заставил меня снова почувствовать себя нужным, интересным. Как мы путешествовали по шахте… По Шубинской шахте. Как я спас его там, у бездны. Чтобы не суметь спасти сейчас.

— Я расскажу тебе одну историю, Темногор, — с трудом вымолвил я.

Чёрный богатырь, не произнося ни слова (я сомневался, что он в принципе был способен говорить), подошёл ко мне и положил ногу на мою грудь, отчего я дышать я более не мог. Я мог произнести лишь несколько слов, пока не уйду следом за своими друзьями.

— В едином… — он сдавил меня ещё сильнее, но эти слова нельзя было сдержать, — миграционном центре города Москва… Я вновь встретил Мишу!

…и земля под моими ногами разверзлась.

Из дыры, светясь, как Луна, воспарил Шубин. Он посмотрел на меня с теплом и благодарностью. Подобрал Киркалибур, истинный хозяин его. Не к месту, не к ситуации, по мне побежали мурашки. Темногор убрал ногу, я закашлялся.

Он был и старым, и молодым — Шубин. Бородатым и рогатым. И с копытами, и с ногами. Тысячи лиц совмещались в нём, и стоило моему взору задержаться на одном образе, как он менялся. Чудовища в страхе разбежались — на этот раз окончательно. Но Темногор, хоть и каменное, неживое лицо его исказилось, капитулировать не собирался.

Между ним и Шубиным началась схватка. Две звёзды схлестнулись не на жизнь, а на смерть. От первого же удара Киркалибуром Темногор взвыл. С воем прогремел гром. Мелькнул меч Сварога; из Киркалибура, отразившего удар, посыпались искры. Обмен ударами. Два гиганта; два титана; два пути для нашей истории.

Я наблюдал за Шубиным, и казалось, нет никого на свете настолько родного. Словно и не Шубин это был, а я сам. И в череде его лиц я действительно узнавал себя, только повзрослевшего и немного грустного.

Две вещи меня тревожили. То, что я не в состоянии помочь, моё тело по-прежнему плохо меня слушалось. И то, что Шубин был ранен. От любого неловкого движения правой рукой он корчился от боли. Темногор и ударил его по плечу. И Шубин упал. Нет, подумал я. Это невозможно. Это недопустимо. Сейчас мы должны были победить! Наша очередь! Шубин ведь!.. Его нельзя одолеть…

Темногор занёс над Властителем донбасских подземелий Меч Сварога. И произнёс первые слова за эту чудовищную ночь:

— Убить Шубина!

Я закрыл глаза.

И услышал голос Миши.

— Гудки тревожно загудели…

Я огляделся. Он сидел на краю дыры, из которой недавно вылез Шубин. Резко повзрослевший, он смотрел на меня. Без единой царапины, только дико утомлённый, но всё такой же оптимистичный. Я понял, чего он хотел, этот новый Миша. Я сразу же понял.

— Народ бежит густой толпой.

— А молодого коногона,

— сквозь хрип пропел Илья Муромов.

— Несут с разбитой головой,

— закончил Николай.

И следующую строку мы спели все.

И Шубин отразил Меч Сварога.

И глаза его загорелись яхонтовым антрацитом. Он подпрыгнул, и ударил Темногора в лицо, и, не успев приземлиться, кинул Киркалибур мне. Я подхватил оружие, отбил лобовую атаку и стукнул Темногора по ноге, после чего снова передал Киркалибур Шубину.

И так мы сражались вдвоём и слушали песню, что пели для нас двоих.

— Прощай, Маруся плитовая,

И ты, братишка стволовой,

Тебя я больше не увижу,

Лежу с разбитой головой!

— Лежу с разбитой головой! — повторил Миша, когда Темногор пал, когда огромная туча тихо растворилась над песком.

Это был не тот Миша, которого я хотел услышать. Не тот, кто действительно лежал с разбитой головой. Я отшвырнул Киркалибур и подбежал к другу. Потом поговорим, Шубин, не до тебя. И ни до кого. Уйдите. Пожалуйста!

— Ты ведь живой! Не притворяйся! — я прислонился ухом к его груди. — Почему сердце не стучит, козёл? Почему?! Я тебя видел! Я видел тебя! Ты был в той дыре!

Я плакал, и плакал, и плакал, и проклинал Шубина, что он явился так поздно, и клялся себе, что никогда не допущу ничего подобного впредь, и не надо мне никакого вашего волшебства. И, наверное, я долго так обнимал Мишу, не замечая, как сверху на меня навалился Васька. Как сбоку приткнулась Лисица и принялась что-то шептать. И Синий заяц — тут как тут. И как все на нас навалились, куча мала из детства. И всем было плевать, что каждый второй тяжело ранен и лучше бы избегать лишних нагрузок.

Всем было плевать.

Потому что над Святогорской лаврой поднимался рассвет.

Потому что мы победили.

“Убей Шубина!” — услышал я в последний раз. И я исполнил приказ.

Эпилог. Шубин шалит

За тем, что происходило дальше, я наблюдал со стороны. За собой — таким молодым. За своими друзьями, о которых я молодой совсем скоро забуду.

Вот оно ведь… Прожить так, чтобы было куда нырнуть, где окунуться, в точности как в Северский Донец — это ли не главное? Только это будет река воспоминаний, светлых и добрых. Я наконец-то проснулся. Я обрёл место силы — я одолел Темногора, снова став одним целым с самим собой.

И когда маленький я, разочарованный, ничего не понимающий подросток, но нашедший единственный источник всех своих бед, подбежал ко мне взрослому и ударил что есть сил, я обнаружил, что так и стою у метро “Семеновская”, прислонившись ладонью к деревянной двери.

И Миша был здесь, рядом со мной.

* * *

Мы шли с ним по утренней Щербаковской. Долго спорили о том, что в конце концов с нами случилось.

— Ты убил в себе самое важное, — говорил Миша. — Перестал рассказывать истории, фантазировать, ты просто решил вырасти, мол так безопаснее… Укрепился в маленькой уютной реальности. Школу закончил, на выпускной фотографии был угрюмый, как Горнячок. А потом ходил тут, по чужому городу, как неприкаянный, всё-то искал, где бы приткнуться.

Я размахивал палкой и противопоставлял что-то Мише не столько с целью что-то доказать, сколько просто из веселья, из невиданной, необъяснимой радости.

— А может, я всё-таки не Шубин, а? Просто какой в этом смысл? Я знаю, что я Саша, я помню себя Сашей. А ты мне тут — Шубин, Шубин… Миша, ты как ото я не знаю.

— Ну ты достал! — смеялся Миша. — Послушай: ты-то можешь решить что угодно. Что нет никакого Шубина в принципе например. Или что Шубин — это я. А лучше — реши-ка то, что Шубин — это каждый, кто прожил на земле Дикополья и сохранил её в себе. Ты. Я. Все мы! Мы все — Шубины.

— Это ты в своём стиле. Бредишь, ха-ха! — я стукнул палкой по дереву.

— Дикополье, Донбасс, Донецк — всё это теперь не только география. Он в тех, кто остался, и в тех, кто уехал, но держит его в своём сердце. Поэтому и Шубин такой разный. Мы-то ведь — тоже разные! И каждый решает, убить его, забыв навсегда, изгнать… или нести дух Дикополья, хранить его до прихода Прекрасного далека, о котором ты мне однажды сказал. Донецк стал разменной монетой, о нём говорят всё громче те, кто ничего о нём не знает, пытаясь пробудить Темногора из спячки… Я рад, что ты оживил Шубина в самом себе, — Миша посмотрел на указатель. — Кажется, это твой дом?

— Мой дом?

Знаете… А впрочем — конечно, знаете. Во взрослой жизни такое бывает редко, но всё же. Когда просыпаешься утром. И понимаешь, что выспался. И смотришь на мир ясно. И знаешь, что делать дальше. И даже вчерашний день вспоминаешь с удовольствием. Сейчас я испытал примерно это чувство. Только стократ сильнее.

И все лица вокруг стали отчётливее. И этот открытый люк перед собой я взял — и увидел. И — что это? Неужто птицы поют? Прямо здесь, посреди Москвы? Так бывает?

— Я уже лет десять как не произносил это слово всерьёз, — сказал, и по телу побежали мурашки. — Будто и нет у меня больше дома. Но всё-таки — есть. Где-то глубоко. Он со мной и во мне. Он — всегда.

— Верно. Он — всегда. Дом — постоянно.

Я кивнул, продолжая наслаждаться не пойми чем.

— Саша.

— А?

— Ладно я скажу кое-что, как ты это говоришь, “в своём стиле”?

— Валяй. Кто ж тебя-то удержит?

— В общем. Ты можешь решить, что я — просто твоё детство. А ты — взрослый, который тоскует о том, что было когда-то и будто бы ушло навсегда.

— И?

— Так вот. Не ушло, Саша.

Я посмотрел на него. Миша улыбался. Детской, наивной улыбкой.

— Я уж это понял, — улыбнулся я в ответ. — Никуда мне от тебя не деться, — я отфутболил палкой камешек, как клюшкой. — А славно мы тогда Темногора-то, а?

— Темногор… — проговорил Миша. — Чудовищная сущность, которая силами людей окутывает мраком всё, к чему прикасается. Не давай этому случиться впредь. Говори о Дикополье как Шубин, рассказывай о нём настоящем, и тогда никакой Темногор не явится на берега Северского Донца. Он сумел добиться своего могущества, поскольку люди ему верили. Поскольку читали, что он Святогор, идеализировали его, ничего о нём толком не зная.

— Так, получается, Темногор — не Илюха?

— Конечно, нет. Илюха — только часть его, а состоит Темногор из множества частей. Из тех, кто под видом добра совершает худо. Из тех, кто смотрит на Дикополье, а видит один только Донецк — набор пустых для него звуков…

— Ну, отлично. Да-да, Миша, тут ты прав. Я про другое. Раз Илюха — не Темногор, значит, я всё до сих пор не отомстил. Сейчас вернусь домой, найду его в соцсетях, затем поеду и начищу репу так, что искры из глаз полетят.

— Нормальная идея.

— Серьёзно?

— Конечно. А ты думал, я тут в святоши заделался? Не дождёшься. Но ещё лучше — позвони-ка тем, кто в самом деле мог стать твоим другом. Никите позвони. Виталику Корбуненко. Марьяне… Ты в курсе, что она таки дала концерт в филармонии?

— Да. Я слышал. Даже лайк поставил…

— Этого мало.

— Я знаю! Не дави на моё чувство вины.

— Сам на него давишь.

— А Шубина я зачем в себе убил?

— Э, и мне интересно, на кой, блин, чёрт!

Мы посмотрели друг на друга. Несколько секунд, не мигая, оба в шоке с того, что Миша сорвался. А потом как расхохотались, что прохожие нас стали обходить, как прокажённых.

— Короче говоря, главное — не зачем, — успокоившись сказал Миша, — а как вернуть его к жизни. Этим ты и будешь теперь заниматься. Ну, бывай, Саша! И, да, спасибо тебе, что рассказал тогда мою историю. А то я и не знаю, вернулся бы я или нет.

— Да это всегда пожалуйста. Обнимемся?

— Обнимемся! Только ты с дрыном своим поаккуратнее. Москвичей пораспугал всех, так мне-то хоть глаза не выколи.

Я отвернулся на мгновение. А как снова посмотрел на Мишу — он уже исчез.

Я зашёл в квартиру. Не разуваясь, подошёл к зеркалу и долго ещё смотрел в своё отражение. Впервые за долгие годы не испытывая к себе ненависти. И поняв, кто на самом деле я есть. И, главное, откуда…

Потом я заказал в интернет-магазине шахтёрскую кирку, оранжевую каску, написал абсолютно всем нормальным, хорошим людям из своего прошлого и позвонил начальнице Ирине. Пообещал прийти на корпоратив при полном параде.

— Чего это ты передумал? — спросила она, не сумев скрыть в голосе радость.

— А я в детство с головой окунулся. Знаешь, как оно бывает? И понял, что там было здорово. Даже пришлось по ночной Москве прогуляться. Это всё ты — из-за тебя всё!

— Конечно же, я виновата!

— А то кто ж?

— И кем ты будешь на вечеринке?

— Кашляющим стариком с копытами вместо ног, — ухмыльнулся я. И увидел боковым зрением, как блестит на кровати под солнечным светом Киркалибур. И как заглядывает мне в окно волк Васька. И как Горнячок что-то ворчит у меня за спиной. И как Миша… смотрит на меня и чемоданчик свой держит при этом. — А у меня идея!

— Какая?

— Давай ты будешь лисой? — сказал я. — Такой, знаешь, сексуальной. И будешь смотреть на меня весь вечер влюблённым взглядом.

— Шалишь?

— Не я… — улыбнулся я, включая камеру и поднося фонарь к лицу. — Это Шубин всё… Это Шубин шалит!

Благодарности

Из всех сайтов в наибольшей степени — сайту miningwiki.ru — за шахтёрский жаргон, “слонов”, “Бабу-Ягу” и прочие бесконечно любопытные познания о жизни горняков.

Книге Коновалова “Байки, сказы и бывальщины старого Донбасса” — за Бархатную Злодейку, Гремучего Дедушку и других удивительных созданий.

Тимофееву Петру Тимофеевичу (1952–2017) — за восторг от рассказов о фольклоре на филфаке и за его книгу “Протёкших дней очарованье…”, из которой взяты все основные версии происхождения Шубина для “Дикополья”.

И, конечно, всем дончанам, которые даже в самые тёмные времена продолжают нести в себе дух Шубина.