Дикое поле чудес

Пролог

Первыми пришли запахи — поначалу привычные: тины, брожения, водных грибов, серы; а за ними и такие, что описать было решительно невозможно. Пахло вроде свежестью, железом, дождем… но и еще чем-то, что никак не поддавалось названию, — и все это одновременно. Хорошо пахло, приятно. Потом ожили руки — забегали, зашарили по чему-то холодному. Сжались кулаками из любопытства — и между дрожащих пальцев полезло мягкое. Мягкое, но совсем не жидкое! Это тоже было приятно.

И очень хорошо было бы вот так и жить дальше — потому что чувствовалось за всем этим нечто правильное и сильное. Но тут уж проснулось и все остальное тело — продрогшее и мокрое до самых костей, — а за ним пробудился и разум.

Дан открыл глаза. Глупо и капризно, как новорожденный, он уставился на свои руки, наполовину утонувшие в темноте. Осторожно надавил — словно ожидая, что темнота вдруг завздыхает, провалится, пойдет мелкой рябью… и поглотит его всего с головой. Но ничего такого не произошло, и только тогда он наконец догадался. Это была земля! Суша. Твердь земная! Не сознавая, что делает, он инстинктивно оттолкнулся от скользкой пахучей грязи, да так отчаянно, что почти встал даже на ноги — но вдруг запутался в них и с плеском повалился спиной прямо в рыжую пену прибрежных волн.

Вода сразу встретила его едким холодным пламенем, вонзилась тысячами ядовитых иголок, скрутила члены в привычной судороге — и только тогда Дан наконец понял, как сильно было изломано и изранено его тело. Издав горлом чудной клокочущий крик, он тут же, на четвереньках, выполз обратно на сушу — да так и замер, зажмурившись в ожидании немедленного и жестокого покарания.

Но ничего не происходило. Даже наоборот — острая боль, волнами мурашек бегавшая по всему телу, начала потихоньку затухать. Подул легкий ветерок, отчего снова стало холодно; неподалеку зашумел старый иссохший очерет. Дан не стал дожидаться, пока его ходившие ходуном руки и ноги окончательно онемеют и разъедутся в стороны, и осторожно опустился на бок, подложивши ладонь под голову. Где-то позади из-за туч выглянула луна, и в ее стальном сиянии теперь можно было разглядеть берег, шедший сначала полого, а сразу затем круто задиравшийся кверху. Тут и там торчали куцые островки очерета, поблескивали выброшенные на берег рыхлые обрывки студня. Чуть поодаль чернели обломки парусной байды, а между ними — изломанные тела его товарищей, лежавшие в совершенно неестественных для людей позах. По меньшей мере для людей живых.

Дан уже видел такое раньше, и не раз. Рыбаки, чудом пережившие бурю, иногда возвращались обратно — скрюченные, какие-то словно бы вжатые сами в себя. Тогда он старался обогнуть их взглядом, поспешно вернуться к работе, оживленно заговорить с товарищем, чтобы не замечать их, — и так делали все остальные. Хуже всего приходилось их родственникам — ведь бывало, что эти несчастные протягивали целую неделю, а то и больше. Забивались в угол, поджавши непослушные ватные руки к животу, и всё глазели. Молча, с каким-то даже снисхождением.

Дан зажмурился, да так, что перед глазами поплыли разноцветные пятна; упрямо замотал головой и поднялся на ноги. А вдруг оно случится вот прямо сейчас? То, чего он так долго ждал. А он так и не узнает… Нет уж, ложиться было еще не время.

Земля под ногами совсем не качалась, не подрагивала, и вообще — казалась совершенно неподвижной. От этого приходилось изо всех сил держать равновесие, широко расставляя ноги. Но куда хуже ему пришлось дальше — когда он наконец добрался до насыпи и полез. Мокрая почва не пускала, сбрасывала обратно, сердито чавкала и ухала, но Дан все лез и лез, упрямо задравши голову вверх, к серому поблескивающему небу. Он хватался руками за гладкие, острые как бритва земляные растения и вырывал их с корнем, вгрызался ногтями в жирную черную грязь — и все-таки взобрался на самую вершину крутого берега.

Дан тысячи раз представлял себе этот самый момент. Представлял текущие вспять реки, хрустальные горные вершины, говорящие леса… Но настоящая земля оказалась совсем другой. В первую секунду у него даже перехватило дух — казалось, что прямо перед ним — слева, справа, спереди — разверзлась бесконечная пропасть. Даже не так; пропасть — это что-то черное, глухое, мертвое. А здесь было совсем по-другому.

В детстве он с друзьями часто взбирался на недостроенную каланчу и часами смотрел вдаль — туда, где вода соединяется с небом. В ясную погоду было отчетливо видно, как где-то там — далеко-далеко — водная гладь вздымается горой, поднимая линию горизонта все выше и выше; выгибается и нависает, как гребень гигантской волны. Маленький Дан оглядывался кругом, и всякий раз ему становилось страшно — ему казалось, что вода возвела вокруг него неприступную стену. Что он просто букашка, по случайности угодившая в огромный таз, в каком обычно готовят соленья.

А здесь, на суше, все было ровно наоборот: здесь на землю словно бы напирало само небо, заворачивалось где-то вдали, словно лист бумаги, изгибалось — и подбиралось чуть ли не к самым его ногам. Поэтому земля и не казалась плоской, как вода — ведь в ее бесконечных глубинах сверкали далекие звезды. Разве что совсем вблизи различалась высокая волнующаяся трава да чахлые, осунувшиеся деревца — а чуть поодаль все уже сливалось в искристое ночное небо. Дан почему-то вдруг понял, что это и есть тот самый фронтир, пересечь который он уже никогда не сможет.

В глазах потемнело, и он опустился на дрожащих от слабости ногах на землю. Оставалось одно, последнее дело. Пусть у них и не вышло, но следом обязательно приплывут новые исследователи, новые бунтари и беглецы. Ведь не может же быть, что все они пропадут зазря; не может быть, чтобы все, что они знали о земле, оказалось правдой!

Он снял с шеи маленький мешочек растительного волокна и начал старательно его трясти. По подозрительно притихшей равнине пронесся чистый мелодичный перестук. Наконец в холодном лунном свете блеснули две игральные кости сложной многогранной формы, упали на плоский гладкий камень и тут же застыли на месте, ни разу даже не перекатившись.

Дан скрипнул зубами — выпало две единицы. Он помедлил перед следующим броском, и лицо его при этом сделалось каким-то сконфуженным. На самом деле, на этом можно было уже и прекращать, но он все на что-то надеялся, сам стыдясь своего малодушия. Кости снова сверкнули своими корундовыми боками, и снова замерли, пригвожденные к камню, словно магнитом. Дан отчаянно выругался и принялся выбрасывать их раз за разом; он бросал и так, и эдак, бросал по очереди и бросал с закрытыми глазами — и каждый раз на него насмешливо смотрели две неровно выщербленные черточки. Он уже перестал проверять результаты и просто исступленно продолжал — пока наконец две кости — столь прочные, что их нельзя было разбить и большим кузнечным молотом — вдруг не столкнулись друг с другом в воздухе… и не рассыпались на мелкие осколки.

Тогда Дан вяло рассмеялся и лег прямо в колючую, остро пахнущую траву, прижавши свои ослабевшие скрюченные руки к животу.

Часть I

Водою сыт не будешь

Глава первая

В стене древнего домика на колесах, насквозь проржавевшего и истлевшего, имелось отверстие. Конечно, далеко не одно — отверстий было много; и вообще, держался он, казалось, исключительно благодаря вековым слоям краски, нанесенным один прямо поверх другого. На самом же деле краска была ни при чем — вся конструкция балансировала до сих пор по одной лишь чистой случайности.

Через отверстие внутрь домика вдруг пробился лучик полуденного солнца и улиткой пополз по склону неопределенной груды тряпья. По пути он то и дело выхватывал из полумрака застывшие в воздухе пылинки, и те сверкали, будто алмазные. Наконец лучик добился своего — добрался до крепко закрытых глаз своей жертвы, мирно посапывающей и ни о чем не подозревающей. Жертва скривила гримасу и была вынуждена сдаться.

Ми Ра рывком села, свесив ноги с койки, и первые секунды лишь неодобрительно щурилась, поправляя мятые, стоящие со сна торчком золотистые волосы. Если присмотреться, можно было заметить, что в помещении вообще все стояло торчком: растрепанные по столу листы бумаги каким-то чудом балансировали на своих торцах, сброшенные на пол кисти топорщились ворсом вверх, словно солдатики на плацу, а под небольшим мутным окошком образовалась целая башня из сухих, занесенных с улицы золотистых листьев.

Это все была вчерашняя буря, пришедшая с заката — она вынырнула из-за гребня далекой сизой воды на горизонте, скатилась с нее, словно с горки, и волной пронеслась по всему Полю. Потом, в полночь, она снова покатится обратно, в воду, — и опять вернется на сушу; так будет продолжаться три ночи и два дня. И ничего не было в этом особенного — Ми Ра знала про нее заранее и даже успела наведаться в теплицу, подготовив ее к нашествию стихии. Но уже к ночи, стоило урагану лишь на время утихомириться, стало ясно: что-то он с собой принес; что-то доселе небывалое и чужеродное. Как человека, проглотившего по случаю зловредного микроба, так лихорадило и Поле, и проявлялось это решительно во всем. Вдоволь намучившись в мастерской с неожиданно отсыревшими порошками, сбрендившими магнитами и своенравными маятниками, Ми Ра решила отложить все вопросы на завтра и как следует выспаться. Даже чая перед сном не удалось выпить — керосинка все время гасла, а крышка чайника при этом почему-то жалобно и тонко позвякивала.

Ми Ра прислушалась — и точно, из кухни и теперь то и дело доносилось тихое железное дребезжание. Тогда она резко соскочила с койки, стукнув пятками по дряхлому деревянному настилу, и домик вдруг ожил — все вокруг суетливо задвигалось, зашуршало, зазвенело, возвращаясь на приличные для себя места и положения. Одна лишь башня из кленовых листьев осталась стоять неподвижно. Ее Ми Ра решила пощадить — в качестве украшения для спальни. Чайник испуганно взвизгнул и наконец умолк.

С неохотой умываясь и приводя себя в порядок, Ми Ра отстраненно заметила, что Моки в домике не было — ни в обычном своем кресле у входа, ни на кухне.

— И охота же в такую погоду гулять, — сварливо пробурчала она, старательно моргая слипающимися со сна длинными ресницами.

И тут же, несмотря на свое собственное замечание, принялась собираться. Надела новенькие, только-только из Города, сапожки, накинула дождевик и нетерпеливо присела на дорожку. Такая была у нее традиция — очень полезная и удобная, здорово экономящая силы и время.

Но стоило ей лишь слегка приоткрыть взревевшую ржавыми петлями входную дверь, как в лицо тут же ударил яркий солнечный свет и по телу пробежала приятная теплая волна; потянуло свежим пахучим ветром, какой бывает одной лишь поздней весною. В глухой хламиде дождевика сразу стало душно, а Ми Ра все стояла и стояла, внимательно рассматривая хорошо знакомый пейзаж. На синем небе не было ни единого облачка; по нему ползли сразу два золотых солнечных диска, отчего земля под ногами уже почти высохла, — но все же Ми Ра не спешила с выводами. Сейчас совершенно точно должен был буйствовать ураган: полыхать языками пламени в глубинах черных туч, стелиться по дну оврагов серебряной паутиной молний, сносить молодые деревца косыми лучами ливня. Он должен был быть прямо сейчас — и тому имелось много, гораздо больше свидетельств, чем тому, что его все-таки не было.

И все же никакого урагана не было. Помедлив в нерешительности, Ми Ра вернулась в домик — скинуть дождевик и переобуться; заодно пришлось заново присесть на дорожку. От ее прежнего раздражения не осталось и следа. Напротив, ее глаза теперь горели любопытством — то, что раньше казалось ей всего лишь досадным недоразумением, вдруг превратилось в вызов.

Спустя несколько минут она уже бодро шагала по широкой просеке в сторону площади, помахивая перекинутой через плечо холщовой сумкой. Откуда-то из густых придорожных зарослей вдруг вывалилась Мока, поравнялась с ней шагом и деловито двинула рядом, не произнеся ни слова. Ми Ра крякнула. Вот ведь кажется — увалень увальнем: качается на ходу, как пивная бочка, тяжело сопит, просыпается с закатом… А ведь в кустах этих, из которых она только что выбралась целой и невредимой, каждый листик — лезвие; они даже позвякивают на ветру, словно хрустальные. Ми Ра сама старалась обходить эту напасть стороной — благо, рядом всегда росли папоротники; почва вокруг папоротников бродила, отчего во всей округе все начинало усиленно цвести, причем иногда и сами папоротники, а из-за этого… В общем, пропустить их было никак нельзя.

— Я вчера книгу дочитала, — с вызовом заметила Ми Ра, обращаясь к спутнице, — новую.

Мока скучающе скосила на нее глаз и ничего не ответила.

— Молчишь, — удовлетворенно кивнула Ми Ра, — Думаешь, в книгах одна ерунда. Выдумки всякие.

Тут она замялась, потому что в целом так-то оно и было, — но вчерашняя книга оказалась неожиданным исключением. Она принялась вспоминать цитаты из нее — особенно удачные и меткие, по ее мнению:

— Где тонко, там и рвется! Не было б счастья, так несчастье помогло... В тихом… эмм… болоте черти водятся!

Видя, что мудрые афоризмы не производят на собеседницу никакого впечатления, Ми Ра перешла к козырям. В ход пошла почти непереводимая «Ах, да руками мах», лаконичная «Как будет, так и будет» и даже сомнительная по смыслу «Дуракам везет».

Мока все так же молча косилась на нее одним глазом, теперь уже с какой-то унылой укоризной. Наконец Ми Ра умолкла, вконец запутавшись, потому что в книге, наряду с хирургически точными «Раз в год и палка стреляет» и «Водою сыт не будешь», попадались и откровенно бессмысленные — такие, как «Жизнь прожить — не поле перейти» и даже «Не думал, не гадал, а помер».

Они остановились перед пустынной каменной площадью. Когда-то здесь буйствовал сплошной ковер из цепкого ползучего бурьяна — он хватался за ноги, моментально запутывался в узел и намертво удерживал добычу, мучая ее своим острым мускусным запахом… Обходить все это дело было настолько неудобно, что вмешался Мэй Роун со своими шкатулками, — и с тех пор на площади вот уже который год не прорастало ни единой травинки. Остался один сплошной камень, весь в продольных трещинах и рыжих железных пятнах.

Помнится, он когда-то настаивал на том, чтобы его называли через повседневную, бытовую приставку «Ми» — Ми Роуном. Ми Ра поначалу артачилась, а потом перестала, — но не потому, что согласилась на такую фамильярность, а потому что с тех давних пор они вообще больше не разговаривали. По крайней мере вслух.

Каждый раз, навещая его, она все надеялась, что он вдруг снова откинется в кресле, закинет ногу на ногу и затянет бесконечную байку своего времени. Ми Ра не поймет решительно ничего — и все же потребует продолжения истории, а он усмехнется вот эдак и обязательно скажет: сама, мол, увидишь. Снимет с верхней полки над столом пыльную шкатулку и ювелирно точным движением что-то там подкрутит.

Вот и сейчас, когда от жилища Мэй Роуна ее отделяла лишь голая неприветливая площадь, она, как всегда, надеялась. Вот бы про ураган рассказал! Ну или хотя бы про теплицу, или даже про эти свои Нии... Пусть хоть бы и не словами, хоть как — лишь бы послушать, может, сказать что-нибудь; возразить там или добавить, неважно!

Мока качнулась и тяжело шагнула на выщербленную каменную плиту. Выходит, они уже отстояли положенные полминуты и можно было двигаться дальше.

Крепость Мэй Роуна мало чем отличалась от всех близлежащих построек. Приземистое и длинное, словно барак, строго прямоугольное здание. Серые каменные стены, чернеющие слепыми провалами окон, колышутся волнами живого плюща. На первый взгляд могло показаться, что и внутри нет ничего примечательного. Все то же, что и везде — пыльный полумрак с редкими островками света из провалившегося перекрытия, мелкая керамическая крошка под ногами, скрюченные колонны.

Но это если посмотреть снаружи — допустим, в окно. А стоило только зайти внутрь, как сразу остро чувствовалась та особая атмосфера, которой было пропитано всё в жилище Вечного. Здесь стояла вечная глухая тишина — будто бы все поверхности были обиты мягкой тканью. И запах — ветхий древесный запах старых книг.

Мэй Роун обнаружился там же, где и всегда — в просторном, ярко освещенном рядом высоких окон зале. Неизвестно, чем ему приглянулась эта комната. В ней, по большей части, ничего такого не было — большой стол с полкой, пара стульев, да все то же пыльное крошево вместо пола. Разве что на стенах каким-то чудом сохранились обои — бежевые, в мелкий коричневый горошек.

Ми Ра пригляделась повнимательнее и чуть даже не споткнулась — в руках у Роуна действительно была шкатулка! Та самая, старая и пыльная шкатулка с верхней полки, так хорошо знакомая ей с детства. И ведь и сидит так же — закинувши ногу на ногу и сгорбившись; чуть ли не носом в колени. Ми Ра шумно выдохнула инстинктивно замерший в груди воздух и уселась на свободный стул. Стул скрипнул очень тихонько и деликатно, но это он зря; осторожничать надобности не было. Когда Мэй Роун вот так вот колдует над шкатулкой, ничто на свете не способно его отвлечь. Даже Ангел. Лично однажды видела.

Ми Ра тряхнула головой, старательно разгоняя воспоминания, и принялась наблюдать за волшебством. Она примерно понимала, как работают шкатулки, но сам процесс их настройки — а вернее сказать, расчета — оставался для нее феноменом решительно невообразимым. Длинные пальцы Мэй Роуна носились по скрипучей деревянной коробочке; что-то там нажимали, подкручивали какие-то колесики — и все это с такой бешеной скоростью, что в глазах рябило.

Он сидел прямо перед ней и, казалось, смотрел на нее в упор. Но об этом можно было только гадать — голову его, как и всегда, полностью покрывало полотнище грубой ткани. Кажется, на нем был даже вышит какой-то узор, однако за бесконечно долгий срок ношения все детали смазались в сплошной неопределенный цвет.

Минуты шли, а ничего не происходило. В комнате стояла плотная мягкая тишина, в которой тем не менее различалось множество ее оттенков. Это была ненастоящая тишина: слышалось и тихонькое потрескивание, исходившее из недр шкатулки, и цоканье Моки, нетерпеливо топтавшейся у порога, и целая палитра шума деревьев за окном. Там уж и позвякивало, и похрустывало, и даже слегка подвывало. Ми Ра опять ненароком вспомнила про Ангела, — и тут же тишину, пусть и ненастоящую, разрезал высокий пронзительный свист.

Ми Ра вскочила на ноги и в отчаянии схватилась за голову. Тут же всплыла цитата из книги: «Не буди лихо, пока оно тихо». А свист все нарастал и нарастал; вот он достиг своего пика, стал захлебываться, задыхаться… Но более ничего не происходило. Роун все так же сидел, погруженный в работу; Мока равнодушно смотрела в сторону. Тогда Ми Ра осторожно заглянула в соседнюю комнату — шум исходил именно оттуда — и увидела чайник, подпрыгивающий на месте и злобно плюющийся паром. Рядом стояли две пустые чашки.

И вот так ведь здесь всегда. Едва переступая порог жилища Мэй Роуна, она как будто слепла, переставала видеть самое очевидное. Словно малое дитя, она начинала рассусоливать по малейшему поводу: «Вот случилось что-то, а дальше оно может либо так пойти, либо эдак»; одно следовало из другого и переходило в третье, превращаясь в целую простыню равновероятных и совершенно бесполезных вариантов. По итогу же она каждый раз глупила и всячески позорилась перед Мэй Роуном. Вот как теперь — ведь видел же, все видел, — даром что лицо у него прикрыто.

Он закончил со шкатулкой как раз в тот момент, когда чай остыл до идеальной температуры, и молча принялся пить — прямо так, не откидывая своего полотнища. «Ох и баня у него там», — подумала Ми Ра. Тогда он словно подслушал — да что уж там, наверняка подслушал — и откинул свою хламиду.

Глаз он, конечно, не открывал, и потому лицо его казалось совершенно обыкновенным и даже скучным. Такие вот лица, наверное, получаются со временем у любого мужчины — вытянутые, усталые, но все же довольные тем, что их наконец оставили в покое.

«Какой же он все-таки старый», — подумала вдруг Ми Ра и сама себя одернула. Конечно, старый, он же вечный; каким ему еще быть? Мэй Роун опять подслушал и подмигнул ей закрытым глазом, после чего залпом допил остатки чая и даже сказал:

— Ух!

Но на этом вся его речь и закончилась.

Они потом еще долго так сидели, молча. Роун наконец обратил внимание на Моку, и та с неожиданной для ее комплекции прытью носилась вокруг него кругами, прижав уши и размахивая огромным пушистым хвостом. От этого в комнате получался сквозняк, и из стола то и дело выпадали самые неожиданные предметы: какие-то картонки с изображенными на них страшилищами, свежие дубовые листья, прозрачные мешочки тончайшей материи. Тогда Ми Ра подбирала их и терпеливо возвращала на место.

Внезапно Мока замерла на месте, беспокойно поводя мокрым носом по ветру; деревья за окном тоже затаились — и наконец-то стало тихо. Вот теперь — по-настоящему. Ми Ра обернулась к Роуну, но тот, кажется, спал — по крайней мере ничем не выдавал обратного. Тогда она подошла к окну и внимательно вгляделась вдаль.

В саму даль заглянуть не вышло — горизонт вдруг приблизился, сделался плоским и прямым, как палка, а Поле и вовсе таяло прямо на глазах. Со стороны воды на него перла плотная серая масса тумана и все давила, подминала его под себя — как-то механически, словно огромное безмозглое чудище. Похоже, возвращалась буря, — а вместе с ней возвращался и привычный уклад вещей.

За мгновение до того, как скрылось за тучами сначала одно, а потом и второе солнце, Ми Ра зажмурилась, как будто в знак протеста — и перед ее глазами отпечаталась картина безбрежного Дикого Поля.

Глава вторая

Теперь, щедро залитая солнечным светом, земля совсем не походила ни на пропасть, ни на ночное небо. Могло даже показаться, что она немногим отличалась от воды. Все те же зеленоватые волны, лениво гонимые ветром по бесконечной глади, все та же золотистая дымка, размывающая высокий горизонт. Вон даже что-то сверкает на солнце — точно как хрустальные шпили на воде. А главное — у земли тоже не было берегов. Куда ни посмотри, как высоко ни заберись.

Но земля не была плоской. На воду сколько ни смотри, как близко ни наклоняйся — ничего такого не высмотришь. Тут же в глубинах янтарного тумана прятались широкие балки и крутые каменистые яры, гребни изумрудных волн рассыпались букетами разнотравья и яркими брызгами цветов.

Дан машинально приложил руку ко лбу, закрываясь от солнца, и острая жаркая боль выдернула его из оцепенения. Он вздрогнул и с недоумением уставился на свою ладонь. Вся в катышках облезшей кожи; пальцы перемазаны свежей кровью. Ерунда — просто ожоги от воды, раскалились под палящим солнцем. Это ничего, это заживет… «Живой», — думал Дан с каким-то недобрым злорадством, спускаясь с насыпи на берег. Там, за редкими зарослями очерета, виднелись фигуры его товарищей, слышались их тихие голоса. Он стиснул зубы. И эти живы… Теперь вечно жить будут. Всех переживут!

Кац и Кир сидели на узкой косе, устланной мертвым желтым очеретом, и тихонько переговаривались вполголоса. Кая снова спала. Нормально спала, по-человечески — руки сомкнуты на груди, под головой — скомканная на манер подушки сеть. Перед глазами у Дана тут же всплыли образы ночного кошмара — скрюченные в клубки, как у мертвых пауков, конечности, вывернутые головы на резиновых шеях… Он взглянул на открытое, совсем еще детское лицо Кира, который заметил его, и теперь оживленно махал рукой. Нет, никогда и никому он этого не расскажет — не сможет.

— Ну, что там? Видел, да? Видел, значит? — затараторил Кир, но тут же осекся, наткнувшись на застывшее лицо Дана.

— Ты, — Дан проигнорировал паренька и уставился на Каца, — что это делаешь?

Тот что-то сосредоточенно жевал, постреливая исподлобья колючими черными глазками; не спеша проглотил и объяснил:

— Кушаю, Дан, обедаю.

Теперь было видно, что в руках у него что-то расползалось и подрагивало, то и дело поблескивая на солнце. Дан вдруг рассвирепел:

— Студень?

Кац как ни в чем не бывало откусил крупный кусок мутного, с прожилками, желе и принялся жевать. На зубах у него тошнотворно заскрипел песок. Дожевав, он деловито заметил:

— У нас в семье говорят «холодец». Да ты не кипятись, его тут порядком…

И гаденько перекосился в усмешке. Тогда Кир, то и дело беспокойно оглядывающийся, решительно вмешался и начал мямлить:

— Дан, ты это хорошо, что вернулся… Потому что нельзя туда ходить! Мы проверили, — он виновато развел руками, — у Каи кости были. Мои, значит, водой того, а вот у нее остались. А тебя нет и нет — мы и решили узнать, что тут да как тут… А оно…

— Знаю, — рявкнул Дан, продолжая смотреть исключительно на Каца, — знаю. Но к чему это свинство? У нас есть нормальная еда. Я нашел сумки!

Кац хмыкнул, глядя куда-то в пространство, и принялся сооружать из камыша что-то наподобие матраса. Кир же вдруг перестал оглядываться, как-то весь сник и тихо сказал:

— Дан, дак ведь правда все. Не повезло нам, нельзя тут жить.

— Хуже, чем на открытой воде в бурю, — подтвердил Кац, — хуже, наверное, чем в руинах даже. Удивительно, что здесь холодец с неба не падает.

— Удивительно, что мы живы, — послышался вдруг резкий хрипловатый голос Каи. Она уже повернулась на бок и теперь смотрела на них в упор немигающими карими глазами. При этих ее словах Дан вздрогнул, а она между тем продолжала:

— А должны были умереть. Такие бури еще никто не переживал.

— Успеется, успеется, сестренка! — Кац наконец устроил себе спальное место и теперь с хрустом потягивался в нем.

— И поделом, — назидательно заметила Кая, повернулась на спину и уставилась в небо.

Дан устало опустился в очерет. Ладно эти двое, порода у них такая, но Кир…

— Кир. Айда за сумками смотаемся. Там провизия. Вода. Ты не боись, они недалеко совсем, тут сразу за насыпью поле — огромное! Так вот они за деревья зацепились… Вдвоем управимся!

Кир молчал. Очень ему хотелось посмотреть и на настоящие деревья, и на поле — прямо по лицу видно было. Он было уже неловко заулыбался, явно выдумав себе отмазку, но Дан вдруг вспомнил:

— Инструменты твои! Разберемся основательно, что тут к чему… Ты же так об этом мечтал!

Кир дрогнул и посерьезнел. Немного подумав, он осторожно заметил:

— Огромное — это, значит, степь…

Но тут Кая снова повернулась на бок и сказала:

— Тут солнца два.

Все задрали головы, и Дан беззвучно чертыхнулся. Кир сразу же съежился, а Кац посмотрел на сестру чуть ли не с восхищением.

— Было уже такое, — бросил Дан с притворным равнодушием, — лет десять назад. Все еще тогда думали, что они оба настоящие. Помнишь, Кир?

Кир нахмурился, припоминая, но тут же встрял Кац:

— Я вот такого не помню, — заявил он, явно довольный собой. — Не было такого.

Он помолчал, ожидая реакции; не дождался и наконец вспыхнул сам:

— Да чего ты мечешься как черт знает что! Ты ж тоже кости бросал, да?

Дан молчал. Кац махнул рукой:

— Да конечно бросал… Вот и Кир бросал. Хочешь знать, что вышло? Пожалуйста, я запомнил, — он начал загибать пальцы, — один-один. Один-два. Один-три. Один-четыре. Один-пять. Один…

— Прекрати, — глухо сказал Дан.

— Ааа, — кривляясь, протянул Кац в ответ, — ага. А знаешь, я тоже потом попробовал, — он помолчал для пущего веса, — день рождения мой выпал — три раза подряд, понял? Или, может, у тебя по-другому? Может, тебе буквами выпало? «Пожалте, мол, не извольте беспокоиться»?

— Дан, — вмешался Кир тоном уже почти просительным, — ну что мы с таким-то случаем сделать можем? Тут не то что идти куда, тут вздохнуть лишний раз боязно… А сумки, за ними лучше не ходить; они все равно уже без пользы нам будут — и вода, и еда уж наверняка попортились…

— Да улетели уже ваши сумки… — пробубнил Кац, отворачиваясь лицом к воде, — на крылышках да в сине небо.

Наступило молчание. Дан знал и понимал: все, что они говорили, — правда. Единственная и неопровержимая — та самая, против которой не попрешь. А он никуда уже и не пер. Сил у него больше не было — переть.

Дан сел, оперевшись о большой камень, и принялся его разглядывать. Никакой это оказался не камень — просто груда пленяка, слой за слоем нанесенного волнами. Верхние слои еще не успели как следует просохнуть, и слегка пружинили под пальцами. Дан закрыл глаза и постарался ни о чем не думать.

— Какие же вы сволочи, — ни с того ни с сего прошипела Кая, — только о себе и думаете. Мы вообще так не договаривались! Вот куда вы лезть собрались? Вляпаетесь во что-то, а оно потом возьмет и сразу весь город накроет… Исчезнет город, не успеет. И что тогда?

Хилые малорослые волны угрожающе шипели, ядовито пузырились и в бессильной ярости набрасывались на берег. Но в ответ им раз за разом слышался лишь звонкий молодецкий хохот очерета да сдавленное бульканье черной пахучей земли. Тогда что-то в глубине волн закипало, на поверхность вылетал небольшой фонтан горячих брызг, — и берег гоготал пуще прежнего.

— А ничего, — услышал Дан свой собственный голос словно бы издалека. — Не успеет и исчезнет. А больше — ничего.

Ему вдруг подумалось, что это с них, с него, — а совсем не с воды смеялся очерет; да и сами волны теперь шипели отчетливо издевательски. Немного поколебавшись, он поднялся на ноги и побрел к насыпи, стыдливо опустив голову. Он чувствовал на спине взгляды своих товарищей. Кац наверняка насмешливо прищурился, Кая закрыла глаза, а Кир понурил голову, — но все же никто его так и не окликнул.

Сумки никуда не улетели; все так же покачивались на голых ветвях каких-то округлых карликовых деревьев. Их там много росло — целый гай, узкой серой змеей уходивший далеко под горизонт.

В книгах, которые читал Дан, герои всегда колебались перед принятием важного решения, переходом через решающую границу, — и это обязательно оборачивалось для них какой-нибудь бедой. Он же медлить не стал — просто свесил с крутого обрыва ноги и оттолкнулся. По лицу больно захлестали упругие стебли, остро запахло примятой листвой, а он все катился и катился куда-то вниз, в бездонные зеленые пучины. Наконец, перекинувшись через бок и больно ударившись обо что-то твердое, что скрывалось в густой зелени, Дан очутился лежащим навзничь посреди дикого поля.

Со всех сторон нависали невесомые воздушные колосья; легкие нити осторожно щекотали лицо, поглаживали воспалившуюся от ожогов кожу, — и это было приятно. Казалось, они все плотнее и плотнее смыкаются своей тонкой серебряной паутиной над его головой, закрывая его от синего неба и палящего солнца. И тогда, помимо всякой воли, сработал инстинкт — Дан резко выпрямился и вынырнул на поверхность.

Насыпь, казавшаяся со стороны берега небольшим пригорком, теперь возвышалась непреодолимой громадой, за которой не было видно ни берега, ни воды, ни даже неба. А ведь про это он тоже читал в книгах, да забыл: после шага в пропасть пути назад уже не бывает.

И не зря он все-таки сравнивал землю с водой — идти по пояс в этих густых зеленых волнах оказалось ничуть не легче. Правда, чем дальше он отходил от насыпи, тем реже и ниже росла трава, тем шире и свободнее делался его шаг. Растения точно охраняли границу от непрошеных гостей, сомкнувшись у ее подножья плотными рядами.

Наконец высокая трава кончилась вовсе и Дан вышел на широкую прогалину. С высоты она казалась ему просто голой, изъеденной сероватой плешью почвой; теперь же стало видно, что все здесь сплошь заросло плотным цветочным ковром. Таких цветов он не видел ни в одной книжке — всё черные, жирные и маслянистые, будто бы вовсе не живые. Эх, сюда бы Кира; он бы уж объяснил, что это да почему оно такое. Тут Дан вспомнил, что цветы должны пахнуть, — наклонился, осторожно понюхал.

И опять почему-то вспомнились книги. Даже не то чтобы книги, а что-то про библиотеку, что-то из далекого прошлого… Он машинально вдохнул запах полной грудью. И вдруг скрутило и вывернуло наизнанку живот, что-то тяжелое зависло в груди, захотелось тонко и жалобно завыть.

Запах оказался не просто знакомым, не просто запахом городской библиотеки и старых истлевших книг. Это был совершенно определенный запах — мокрого, пропитанного маслом и дымом большого журнала «новейшей и иллюстрированной энциклопедии садовых культур».

В тот день должен был начаться новый учебный год. Пятый для Дана и Каца, а для Кира — второй. Но вместо того, чтобы корпеть над учебником по ненавистной химии — главному предмету семестра, — все они дружно и с энтузиазмом с самого утра таскали через весь город крашеные листы пленяка. Сновали между хмурыми, дергаными взрослыми и радовались всему этому совершенно бессовестно.

Это разбирали весь юго-западный квартал. Там в основном были лишь старые бараки, в которых жили своей обособленной общиной рыбаки. Ночью перед этим случилась большая гроза — и с рассветом на главной площади уже столпилось все население квартала — все как один с каменными грубыми лицами, молчаливые и неестественно спокойные. Другие взрослые сначала долго ругались и махали руками, но потом вернулась группа замерщиков. Вот тогда-то все и нахмурились, задергались.

Уже через несколько часов город бежал. Бараки на юго-западе разбирались в считанные минуты, а на противоположном его крае уже наскоро возводились керамические опоры фундаментов. Всё, от самого маленького мостика до центрального понтона площади, заполнилось деловито снующими людьми — словно муравьи, они слаженно тащили на себе листы пленяка, слюдяные пластины и грязные строительные мешки.

К вечеру от плотной застройки не осталось почти ничего. Лишь отдельные дряхлые здания, пленяк которых был уже ни на что не годен, намертво закрепленные мостики да частокол черных мертвых свай.

— Вот эту ленту, — Дан указал на красную полосу, преграждающую выход на основной мост пустующего теперь района, — я видел раньше на самой окраине. Эту вот, понимаешь? Ее просто перенесли и повесили сюда. Потом ее опять перенесут, уже на площадь, а потом — прямо к твоему дому!

— И вся недолга, — охотно согласился Кац. — Вот такой предел наших нынешних сил.

Дан с силой швырнул осколок слюды жабкой. Тот сначала прыгал уверенно, но как только приблизился к ближайшей свае, вдруг подпрыгнул вертикально вверх и бессильно плюхнулся в воду. А Кац тем временем продолжал:

— И библиотеки больше не будет…

— Ну тебя, — перебил его Дан. — Здание оставили, потому что хилое оно. А там уже новое строят, я сам видел.

Кац не сдавался:

— Здание — да, — он выдержал недобрую паузу, — а вот книги все, что интересные, тут оставили. Одну химию забрали!

— Врешь…

— Ненужные они, сказали. «Не имеют полезной ценности», вот!

— Да ну врешь!

Кац совсем не рассердился:

— А вот давай на спор! Пойдем прямо сейчас и проверим. Все равно нет никого.

Дан опешил:

— Так там же уже…

— Да ну, — Кац скорчил гримасу. — На минутку заглянем, да и все. Ты же газетчиком хочешь стать — учись рисковать! Да и вообще, рыбаки в этом деле по уши плавают целыми днями — и живые, ничего!

— Живые, — проворчал Дан, поднимаясь. — Не больно-то они живые…

И через десять минут, плотно затворив за собой дверь библиотеки, они уже осторожно зажигали масляный фонарь, который неизвестно где и как успел раздобыть Кац. Слабый зеленоватый язычок пламени всё больше трещал да сыпал искрами, чем светил. Но вот то ли фитиль в фонаре как следует пропитался, то ли просто привыкли глаза, — но вдруг из полумрака со всех сторон полезли книги. Они были везде — на столах, стульях и даже на полу; не было их в одних лишь, собственно, книжных шкафах.

Дан неуверенно шагнул к столу, протянул руку к огромному пестрому журналу, но тут пол под его ногами вдруг прогнулся и надрывно заскрипел. И сразу же после этого треснул — да так, что зазвенело в ушах; во все стороны полетели осколки пленяка, жалобно звякнул и погас фонарь, сильно запахло травяным маслом, а сам Дан полетел куда-то вниз, во внезапно наступившую черноту.

Но все очень быстро прекратилось. Только ушибленный локоть ныл и ноги жгло — чем-то холодным, колючим.

— Ты живой? — громким шепотом спросил Кац. — Ни черта не видно!

Дан хотел было жалобно замычать в ответ, но комната вдруг ярко осветилась, и по стенам забегали быстрые черные тени. Тут-то он и увидел, что пол под ним провалился и он по колено стоит в трюме, заполненном водой. Никогда до того он еще не промокал вот так — безнадежно и неотвратимо. Какое-то отчаяние овладело им; он плохо помнил, как выбрался из горящей библиотеки, как бежал по шаткому мосту, глотая слезы. Наконец, уже перед самым домом Каца, тот вдруг заметил, указывая ему на руки:

— Что ты в него вцепился? Давай выбрасывай! Будем помалкивать, и никто даже не подумает на нас. Мало ли что случается за Пределом!

Дан опустил глаза и понял, что все еще сжимает в руках большой журнал «новейшей и иллюстрированной энциклопедии садовых культур». От него сильно несло маслом, влагой и гарью.

Вот какой запах был у этих цветов.

Дан отшатнулся и принялся беспорядочно оглядываться, слепо вращая по сторонам глазами. Он все еще видел, как плавилась крыша библиотеки; слышал, как жирные огненные капли с утробным рыком падали в черную воду; чувствовал едкий запах дыма. Казалось, еще немного — и он либо задохнется, либо сгорит заживо. Но вот по полю пробежал легкий ветерок, и в лицо пахнуло влажной цветочной свежестью. Дым и гарь пожарища исчезли без следа, а на их место пришли запахи воды, утреннего холода и жженой глины. Странно… Отчего же глиной?

А оттого, что у Кира дядя — рыбак. Совсем молодой еще паренек. Только учебу недавно закончил и сразу подался на промыслы. Добровольно, не по распределению — тесно, мол, ему в городе. И вот в первый же свой длительный отдых — который им, рыбакам, строго наказан — напился пьяным да наобещал племяннику с три короба — на ялике прокатить, окрестности показать. И Кир молодчина, не сплоховал — тут же выпросил, чтобы и Дана с собой взяли.

Отплыли они спустя несколько дней; еще совсем затемно, чтобы никто не заметил. Дан к тому времени уже и надеяться перестал, — но слово у дяди Кира оказалось крепкое. Видно было, что очень не нравилась ему вся эта затея — тащить двух птенцов в открытую воду, за город. Его застывшее белое лицо то и дело беспокойно выныривало из серой предрассветной дымки, и Дан всякий раз смущенно отворачивался.

Но с каждой секундой робкое свечение на востоке все больше и больше наливалось силой и цветом. Вот уже стало видать Кира на корме — вцепился в транец обеими руками, судорожно пялится в горизонт; вот беззаботно зазеленел яркий крашеный борт. А когда кривая дуга горизонта подернулась теплым мягким золотом, тогда наконец оттаяли и пассажиры. Лицо капитана снова стало подвижным, он откинулся на лавке и принялся травить свои рыбацкие байки.

Все эти истории они с Киром уже слышали, и не однажды. Все, кроме одной. Это была странная легенда, которая ничем определенным не кончалась и ничему понятному не учила. Главным героем в ней, конечно же, оказался рыбак, ходивший в самые-самые далекие плавания.

— Ничего он на свете ни от кого не желал, не требовал и не ждал. Только чтобы оставили его наконец в покое, в тишине… Рядом с ним всегда тихо было — да так, что не только всякая жизнь вокруг него замирала, но и вся суть любого предмета. Так, вода вокруг его лодки не только успокаивалась, как зеркало, но и, говорят, даже ходить по ней можно было смело — потому что теряла она все то, что у нее от воды было. Или даже по карманам рассовать ее можно было… да. Что вода, что студень там, ну или, значит, человек — все в такой полноценный порядок приходило, что и не отличалось ничем друг от друга.

Тут дядя Кира выпрямил спину, подпер подбородок кулаком и показал на себя рукой:

— А он только и делал все время, что вот эдак садился и размышлял о чем-то — неделями, а то и месяцами. Ну а народу хоть и страшно вроде, а любопытно — дергали его постоянно, расспрашивали, просили о чем-то… Он тогда ушел далеко в воду, и построил себе хоромы гигантские — сплошь из хрусталя; целый город хрустальный возвел, еще и стражу приставил, чтобы ему думать никто не мешал. Тоже хрустальную, конечно…

Он как-то торжественно замолчал, пристально вглядываясь вдаль своим острым проницательным взглядом, и вдруг принялся возиться со шкотом, спуская парус. Дан с Киром переглянулись в недоумении и тоже устремили взгляды к горящей расплавленным золотом дуге горизонта.

А под ней ничего не было — только серая, почти черная вода. Ветер совсем стих, и лодка стояла на воде неподвижно, словно на сваях. Шли минуты, и Дан с Киром уже начали недоуменно поскрипывать своими сиденьями — да и сам капитан вид имел несколько смущенный. Но тут наконец на гребень горизонта вскарабкался первый утренний луч солнца — и по лодке прокатился дружный вздох.

Над водой будто что-то взорвалось — тысячи и тысячи неправдоподобно белых вспышек слепили глаза, тут же выбивая из них слезы. Дан зажмурился и прикрыл лицо руками, но ничего за этим не последовало — ни удара, ни жара пламени. Осторожно щурясь, он приоткрыл глаза.

Казалось, что в небо уходили высоченные шпили и башни, окутанные причудливой паутиной мостиков; что тут и там громоздились массивные крепостные стены, сплошь утыканные острыми длинными зубцами… Свет проходил через прозрачный хрусталь, спотыкался об его бесконечные грани и рассыпался на выходе миллионами ослепительных искр. А до самой воды солнце все еще не доставало, и та так и оставалась лишь темным невзрачным холстом, плоским и мутным.

— Тихо! — шикнул капитан на племянника, раскрывшего уже было рот. — Слушайте!

Дан напряг слух изо всех сил. Над водной гладью лился тихий прозрачный звон; он все усиливался и усложнялся, превращаясь как бы в музыкальную мелодию… Но тут вдруг снова поднялся ветер — яростно налетел на ялик, обдал запахом жженой глины, засвистел в ушах…

Следующий могучий порыв чуть не сбил Дана с ног. Слепящее глаза хрустальное зарево тут же рассыпалось в мелкую крошку, и та развеялась по полю, затерявшись в мягких пушистых колосьях. Но вместе с ней разлетелись в разные стороны и мысли; остался один лишь ком в груди, а он только и делал, что давил да ныл. Впереди, совсем недалеко, раскачивались на ветру сумки — и Дан, помедлив, двинулся к ним прямо через цветочное поле. Он шел, но как-то уже совсем неохотно — будто бы это была лишь формальность, никому, в сущности, не нужная и не понятная. Сухой колючий ветер дул прямо в лицо, ноги путались в толстых упругих стеблях. Те иногда рвались неожиданно легко, как волоски; иногда рассыпались в порошок при малейшем касании, а иногда обвивались вокруг ступни и сразу становились совсем деревянными — тогда приходилось нагибаться и вырывать их с корнем. Корни пахли чем-то вяжущим, сладковато-приторным. Незнакомым. Дан на секунду прикрыл глаза — поле волновалось, колыхалось перед глазами. Мешало как следует сосредоточиться.

И зря! Хищные стебли тут же обвились вокруг ног мертвой хваткой, и он с размаху ухнул лицом в маслянистый цветочный ковер. Удара почему-то не последовало, вместо него вдруг послышался отчетливый всплеск. Со всех сторон накатили тяжелые душные волны запахов, и Дан медленно пошел ко дну. Он даже не пытался барахтаться. Просто лежал, перекинувшись на спину, и жадно хватал ртом воздух — как рыба, выброшенная на берег.

Хотелось просто вернуться назад. Ведь что, в конце концов, есть? Горящая в ночи библиотека. Она точно есть — вон, все еще слышно, как кипит расплавленный пленяк, все еще бегают мурашки по обожженным водой ногам. И путешествие на ялике с Киром есть — холодина какая, аж кости ломит…

Или вот еще: из сплошной стены свинцового ливня вдруг отделяется тонкая фигурка; рваными прыжками, пригибаясь и уворачиваясь, она забегает под темные каменные своды. Сначала придирчиво ощупывает себя и только потом наконец оборачивается. Совсем еще девчонка — мелкая, щуплая. Удивительно, но она почти не промокла — даже короткие, по плечи, золотистые волосы совсем не слиплись. Дан хочет ей что-то сказать, но натыкается на ее взгляд — холодный, презрительный взгляд холодных голубых глаз — и лишь смущенно подмигивает.

Все это, наверное, тоже есть. Но вот поля — бескрайнего моря из суши, черной липкой грязи и пахучих зеленых волн — его нет… Да и быть не может.

И словно в подтверждение его слов чьи-то сильные руки резко вырвали его из зарослей и подняли на ноги. В нос ударила затхлая вонь старого забродившего студня. Это был самый неподдельный, самый настоящий запах на свете.

Глава третья

Дану снилось, что у него болит голова. Он был уверен: это оттого, что в нее вбивали гвозди. «Дон…дон…дон», — отбивал ровный ритм молот, звонко ударяя по шляпке гвоздя. Дан пытался увернуться, закрыть голову руками, — но от резких движений становилось только хуже.

— Дан. Дан… Дан. Ты меня слышишь?

Ровный, как метроном, скучный такой голос — вроде знакомый. Дан сразу понял, что голос не отступится, и принял решение проснуться.

Прямо перед ним сидела на корточках Кая, насупившаяся и в то же время безучастная ко всему вокруг. То есть самая обычная Кая — разве что ее черные жесткие волосы теперь были убраны назад и скручены в непривычный хвостик. А еще на шее висел какой-то грязный платок, от которого жутко разило кислятиной. Дан привстал, опершись на локти, и тут же почувствовал, что и у него самого на подбородке болтается какая-то тряпка.

— Не трогай, — быстро сказала Кая, предупредив его движение. — Вдруг опять понадобится.

— Что это? — Дан едва узнал свой голос, сиплый и высокий, — что называется, с петухами.

Девушка сжала губы в тонкую полоску и едва слышно процедила:

— Кирова сорочка. Мы ее на полоски порвали и холодцом измазали. Порченым.

Дан прочистил горло, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Молотки в голове с его пробуждением никуда не делись.

— Но зачем? Мерзость…

Тут уж Кая уже не выдержала и задохнулась от бешенства:

— Ага, ну конечно! Теперь тебе память отшибло?

Он привычно проигнорировал ее порыв и начал старательно припоминать, что же все-таки произошло. Вспомнил цветочное поле, душный ком в груди… И запахи! Такие, что хоть воем вой. А потом суют в нос вот эту самую тряпку, и остается одна тошнотворная вонь. И девчонка эта под ногами путается… Какая такая девчонка? Под ногами путается Кая, вот.

Дан тоскливо осмотрелся. Неизвестно, на что он вообще надеялся, но увидел именно то, что и должно — серые в предрассветной мряке холмы, весело качающие тяжелыми головами колосья, уходящую вдаль полосу гая. Деревья теперь были совсем близко; около них возились бледные фигуры Каца и Кира. Кажется, они никак не могли совладать с ремнями сумок.

— Ловко придумали, — Дан скривил лицо от очередного гулкого удара по голове, — со студнем. Дух от него, конечно, крепкий. Но все-таки мерзость. Зачем было огород городить? Вытащили бы меня быстро оттуда, да и вернулись к берегу…

Кая скривилась в ответ и вдруг стала удивительно похожа на брата.

— Вставай, — вздохнула она, — времени мало.

И посмотрела куда-то сквозь Дана.

Солнце уже вышло из-за горизонта, но еще не доставало своим светом до земли — слепо сияло белым пятном, совершенно бесполезным в окружающем мраке. Как тогда, на лодке с Киром и его дядей. Проследив за взглядом девушки, Дан обернулся.

В нескольких километрах виднелись неясные очертания насыпи. Она стеной опоясывала поле, четкой границей отделяя его от воды. Но теперь эта стена казалась жалкой и ничтожной — прямо над ней уходила в зенит колоссальная громада тучи. Темно-золотая в лучах рассветного солнца, она казалась гигантским занавесом, опустившимся с небес на землю.

Туча преследовала. Обернувшись на ходу, могло показаться, что та отдаляется, устав от погони; стоило же лишь на секунду остановиться, как мрачная непроницаемая стена тут же перла, прямо на глазах пожирая холмы, деревья и кусты. Тогда они убеждались, что туча лишь играет с ними в поддавки — она наверняка могла бы настигнуть их гигантским прыжком, да и проглотить одним махом.

Все содержимое сумок никуда не пропало и нисколько не испортилось. Кроме разве что хитроумных инструментов Кира — буря превратила их в груду бесполезных осколков. Есть совсем не хотелось, но вот вода пришлась кстати — Дан опустошил почти весь свой бурдюк. Сразу после этого голова прояснилась, молотки неуверенно стихли — и боль наконец ушла.

Под ногами пружинила низкорослая изумрудная осока — идти по ней было легко и приятно. Правда, вся она была пропитана водой, и после первых же шагов матерчатые сапоги Дана моментально промокли насквозь, но это были пустяки. Эта вода получилась из воздуха — и поэтому была совершенно безвредна. Она лишь громко чавкала да немного натирала пальцы.

Они все шли и шли, и никто не решался хоть что-то сказать. У каждого было слишком много вопросов, но ни у кого все равно не нашлось бы ни одного, даже самого жалкого, самого натянутого ответа. А туча между тем решила наступить с фланга — и мир по левую руку от них уже исчез, растворился в душной серости. Лица путников при этом помрачнели так, что уже почти сливались с ней. Тогда Дан попробовал заговорить о прошлом — ведь это лучший способ сделать людей хоть немного добрее. Хотя бы на время.

— Я вот вспомнил, как у нас голодовка была, — начал он и осекся — настолько глухо и плоско прозвучал его голос. Будто в коробку говорил.

Кац посмотрел на него с некоторым любопытством и протянул подбадривающе:

— Ага!

Дан, поколебавшись, осторожно продолжил:

— Как мы тогда дали друг другу обещание. Вы его… помните хоть? Так вот мне кажется, мы теперь можем его исполнить. Да, теперь!

Кац ничего на это не ответил, но про время голода определенно вспомнил — потому что тут же полез в сумку, извлек оттуда плитку сушеных водорослей и принялся сосредоточенно их грызть. Лицо его, как всегда при этом, сделалось очень серьезным. Он вообще к еде относился основательно — ел старательно, много и часто. И, разумеется, оставался при этом худым как щепка.

Кая рассеянно обернулась и покачала головой:

— Ты что, правда… об этом сейчас думаешь?

Дан уже открыл было рот, но тут в разговор вмешался Кир. Он сдвинул брови, и от этого его мальчишеское лицо показалось неожиданно уставшим и блеклым — то есть взрослым.

— Дан, да о чем ты? Какое еще обещание? Ты это… не выдумывай!

Дан с раздражением обернулся на Каца, а потом на Каю, ища поддержки. Оба, конечно, молчали — один священнодействовал, другая просто не хотела говорить. Не люди, а химера. Едины в двух лицах.

— Мы обещали, что дождемся, — Дан нетерпеливо махнул рукой в небо, — когда оно случится.

Тут Кац не выдержал, прыснул — и тогда Кир вдруг взбеленился. Такое происходило редко.

— Жуй молча! Обезьяна! И ты тоже… — На всякий случай обернулся к Кае, да только махнул рукой. После чего раздосадованно махнул и на Дана:

— Что ты, в самом деле, как маленький! Устроил потеху этим…

— Ну вот, — с сожалением протянул Кац, дожевав последний кусочек, — а я-то хотел узнать, каково оно будет. Ну, то, чего он ждет. Я вот лично думаю, что тогда вся вода в мире замерзнет, и все будут счастливы.

— Почему счастливы? И как так замерзнет? — глупо спросил Дан.

— Не знаю, — пожал плечами Кац, — замерзнет, и все.

Повисло молчание, и было слышно, как вода хлюпает в каждом из восьми сапог. Но Кац — он такой: пока всех не переспорит и не убедит, не успокоится.

— Что же ты так ругаешься, — заметил он укоризненно, обернувшись к Киру. — Тут, между прочим, и не такое может случиться.

— Надеюсь, что не случится, — мрачно бросил Кир, уставившись в землю.

— А я вот не надеюсь! И ты это брось, — Кац покровительственно похлопал его по плечу, — надеяться.

— Мы уже понадеялись, — удовлетворенно добавила Кая.

— Замолкните, а? — огрызнулся Кир. — Жить от вас тошно.

Немного помолчал и добавил:

— Развели черт знает что такое… Вы что думаете, волшебное тут все, что ли? Наблюдать, значит, надо. Записывать. Разбираться! Вон Дана запутали как своей дурью…

Кац вдруг пронзительно расхохотался, — словно ворона раскаркалась.

— Наблюдать-записывать? Что же, приступим к наблюдению! Как там? «Мы, полагаясь на здравый смысл и логику»…

— … «не верим в случай, но знаем, что можем его»… — подхватила Кая, но замолкла, наткнувшись на бешеный взгляд Кира.

Кац же выбежал чуть вперед и полуобернулся к товарищам.

— Я так понимаю, вон на тот холм никто из вас, конечно, не смотрел и ничего такого не замечал. — Он покивал головой, — Тогда ладно. Тогда мы вот как.

Он наклонился на ходу, вырвал с корнем несколько невысоких серебристых растений и протянул их Киру.

— Вот, разбирайся, ученый.

Кир нехотя взял в руки хворост и угрюмо воззрился на него. Долго смотрел, злобно так, а потом сказал:

— Хмм!

— Что там? — вяло спросил Дан, заглядывая ему за плечо.

Кир дернул плечом:

— Да кажись, одинаковые. Один поменьше, один побольше, а так, значит, совсем одинаковые.

— А я тебе больше скажу, — заявил Кац, выдрал из земли очередную зелень и торжественно протянул Киру.

Теперь это был не просто полевой сорняк, а скорее росток молодого дерева — с плотной коричневой корой и крупными набухшими почками. И все же все три растения каким-то образом имели совершенно одинаковое строение. Разные по размерам, но в точности идентичные в пропорциях.

Кир все больше хмурился, а Кац сиял, довольный произведенным эффектом:

— Записал? Давай сюда, посадим обратно.

С этими словами он не глядя отшвырнул сорняки в сторону. Те описали в воздухе дугу и воткнулись в землю корнем вниз, как вкопанные. Будто бы в заранее подготовленные лунки. А Кац уже указывал рукой куда-то на землю под ногами.

— Вот, вот, снова! Вот это тебе как нравится?

Дан присмотрелся. Впереди, на мокрой черной земле, между нетронутыми стеблями четко просматривались следы восьми ног. Без сомнений, их следы — вон, кое-где даже треугольный след от шляпки гвоздя виднеется. Это у него на правом сапоге такой, в прошлом месяце подбивал.

Кир ахнул:

— Наши следы! По кругу ходим…

— А вот черта с два это наши следы, — спокойно и даже любезно объяснил Кац, — не ходили мы здесь.

Кир отмахнулся от него и на секунду задержался, пристально вглядываясь в отпечатки. Удостоверившись в совершенном их сходстве, беспокойно заозирался по сторонам. Дан тоже осмотрелся. Туча была совсем близко, в нескольких сотнях метров, — но теперь замерла на месте, заинтригованная оживленным спором.

— Наши, не наши — какая разница, — пробормотала Кая, устало опускаясь на корточки.

Кир не выдержал и огрызнулся:

— Какая разница? Вечно тут бродить собралась?

— Да я вообще никуда не хочу. Я устала. Я столько отродясь не ходила.

Тогда Кир вплотную подошел к Кацу и надрывно затараторил:

— Ты давно их заметил? И что значит «не наши следы»? Чьи же они, по-твоему?

Кац усмехнулся:

— Ишь как заговорил. Как нормальный человек! — С Кира, действительно, слетела его привычная манера выражаться литературно. — Ничьи. Это даже не следы.

Тут вдруг Дан услышал свой собственный голос будто бы со стороны:

— Обычные ямки… Просто очень… Очень-очень похожи.

Кир покраснел, сделал шаг назад и прищурился:

— Ах вы так…

Дан хотел было объяснить, что он не имел в виду ничего такого; что он действительно так думает — но в его голове все еще клубился туман, и мысли расползались по углам бесформенными зыбкими клочками. Они оба — и Кир, и Кац — были решительно неправы, но Дан все никак не мог ухватить, в чем именно.

— Значит, так, — голос Кира срывался, — или вы прекращайте эти ваши…

Кац сплюнул и процедил сквозь зубы:

— Загадай число.

Кир умолк.

— Загадай любое число. Про себя.

— Хватит…

Повисла глухая тишина. Наконец Кац провозгласил:

— Сто два.

Кая громко и зло рассмеялась, а Дан вздрогнул. Он сам колебался между ста двумя и двенадцатью. Кир побагровел и медленно двинулся на Каца, сжав побелевшие кулаки.

— Закрой рот…

Но рот Каца было уже не остановить:

— Двенадцать! Тысяча двести! Пять…

Вдруг он сам замолчал и замер, вскинув руку. Позади них что-то тонко и протяжно сипело — словно воздух, выходящий под давлением из пробитого понтона.

Дан обернулся и сразу понял, в чем дело. От плотной стены тучи отделялись тонкие серебряные струйки — они били из нее ключом, разливались по полю, стремительно заполняя собой все вокруг. Как вода через пробитый борт.

Когда он повернулся обратно, Кац уже рывком поднял сестру за шиворот и впихнул в руки оторопевшего Кира тяжелую сумку. И тогда они побежали — спотыкаясь о камни, путаясь в траве, увязая во влажной земле. С каждым шагом она делалась все более зыбкой, скользкой, пахучей. Казалось, еще чуть-чуть — и она окончательно перестанет изображать твердость, пойдет рябью и просто проглотит их с протяжным бульканьем.

И ведь накаркал! На краю крутого оврага почва под ногами Дана вдруг поползла, зачавкала; не успел он как следует испугаться, как она подхватила его и потащила вниз, в мутную болотную темень.

Овраг оказался совсем неглубоким. Вот, прямо перед ним виднеются лица его товарищей — испуганные, растерянные. Белые пятна на белом фоне. Дан попробовал дернуться к ним, но не сдвинулся с места. Вся его нижняя часть тела слилась с жидкой грязью, и он не мог даже пошевелить ногами. Он беспомощно поднял голову и на этот раз увидел уже лишь одно лицо — оно стыдливо отвернулось и тут же исчезло из виду. Наверное, в этот момент оно полагалось на здравый смысл и логику.

А Дан остался один.

***

«Век живи — век учись», — сказал как-то раз Мэй Роун. Она тогда еще совсем маленькая была и даже не поспорила с ним. Век казался ей сроком решительно невообразимым. А век — это всего-то сто лет. Разве чему-нибудь толковому за это время научишься? И самое главное — кто бы говорил!

Ми Ра с силой оттолкнулась ногами от глянцевой керамической поверхности и легко заскользила по зеленоватой водной глади. От воды сильно пахло ореховыми листьями и маслом. Когда до противоположного борта оставалось двенадцать с половиной шагов, она, улучив момент, оттолкнулась от поверхности руками и ногами, вытянулась в воздухе в струнку и щучкой нырнула в изумрудные глубины.

И вдруг тело ее безвольно ослабло, широко раскрытые голубые глаза бессмысленно уперлись в клетчатое дно, а руки и ноги повисли, как у внезапно получившей свободу марионетки.

Ми Ра замерла. Постаралась исчезнуть, раствориться в темной воде. Там, снаружи, снова что-то происходило — прямо сейчас. Она буквально кожей чувствовала, как мир вдруг словно бы превратился в однородную, очень прочную, но очень хрупкую субстанцию — как стекло или, скажем, хрусталь. Аж звенел! Его будто распирало изнутри собственным давлением — слегка дотронешься — и тут же треснет. И самое главное — совсем непонятно было, что бы тогда случилось. Противное чувство.

С миром иногда такое случалось. Наверное, в такие моменты в каком-то дальнем его уголке кто-то делал какую-то ужасную глупость — и шаткий порядок на время нарушался; карточный домик начинал угрожающе покачиваться, так и напрашиваясь на роковой порыв ветерка. Было такое и совсем недавно — именно тогда, когда со стороны моря пришла последняя буря. Но на этот раз все было гораздо хуже.

Какое-то время Ми Ра умудрялась не думать вообще ни о чем. Потом начала рассматривать узор из плитки, какой было выложено дно. Странный узор — вроде как картинка, но только если издалека смотреть, и вся квадратами. Коричневые плитки на фоне бежевых. А потом и вовсе не выдержала и начала думать всерьез. Правда, на безопасную, спокойную тему — сегодняшний удачный поход.

Дело в том, что для шкатулок подходят совсем не любые детали. Ну то есть, конечно, да — у Мэй Роуна они выходят вообще из всякого хлама — но у него-то и опыт ого-го. Век жил — век учился.

Но если взять, к примеру, камень — ну на что он годен? Он только и может, что упасть — и то если перед этим его как следует поднять. Конечно, он всколыхнет воздух, когда будет проталкиваться сквозь него, разбросает песчинки при ударе, примнет травинки. Вибрации там всякие пойдут. Но ведь в целом — ничего особенного. Если, разумеется, не прямо сейчас — сейчас и камнем можно делов наделать...

Ми Ра моргнула, усилием воли переводя течение мыслей в более безопасное русло.

Именно поэтому она старалась для своих шкатулок найти что-нибудь эдакое. Что-нибудь интересное. И вот сегодня — такая удача! Вроде начиналось все как обычно — пришла она как обычно, рылась себе в темноте как обычно, а там, наверное, глаза еще не успели привыкнуть — в общем, заблукала немного.

Сначала наткнулась на комнату с большущим толстым столом посередине — над ним торчали из стены какие-то носики, а под каждым носиком — рычаг. Скучно.

Тогда спустилась по хлипкой лестнице в подвал — там тесная такая каморка, а в ней бочка. Необычная! Во все стороны от нее расходились крупные железные лепестки, да и сама посудина казалась очень прочной и тяжелой — делали ее явно на совесть. Собралась она уже уходить, как вдруг чувствует — тепло на руке, будто на солнце вышла. Она, значит, к бочке — и точно — греет! Так она даже сначала расстроилась — как же ее до мастерской дотащить?

В общем, долго она там провозилась — но все-таки смогла раскурочить несчастный сосуд и вытащить из него все самое интересное. Много было интересного, но с собой взяла лишь самую маковку — блестящую такую, узкую склянку. Она, как в руки ее взяла, сразу поняла — вот это вещь! Маленькая, в ладони помещается — но чувствуется, что штука с характером. Выбралась она оттуда счастливая, потная и грязная — аж чесалась вся — так сразу и пошла купаться.

Ми Ра осторожно осмотрелась и начала медленно всплывать. Очень хотелось поскорее приступить к работе. Тихо, без малейшего всплеска высунула голову — и облегченно вздохнула. Мир наконец-то перестал шататься; снова стал мягким и гибким.

С шумом и брызгами Ми Ра подплыла к борту и взобралась на гладкую холодную плитку. Подошла к большому напольному зеркалу и скептически покачала головой, глядя на стекающие с нее ручьи. Рановато она все-таки вынырнула — даже сухой из воды не удалось выйти.

Глава четвертая

Вся одежда промокла насквозь и оттого тут же прорвалась сразу в нескольких местах. Снова. Это была главная беда полотна из нитчатки — стоило ему хоть чуть-чуть намокнуть, так сразу и расползалось. Другое дело — рыбацкие плащи! В таких ни брызги, ни шквальные ветра не страшны — они покрыты тонким слоем пленяка, на манжетах — тугая шнуровка. Но таких было не достать. Плащ — вещь мастеровая, и каждый рыбак хранил и оберегал ее как сокровище.

А тут еще и ноги скрутились каким-то совсем уж нелепым образом — казалось, еще чуть-чуть — и ветхое убранство и вовсе разойдется по швам. Дан попробовал было расправить конечности и сесть, но уперся головой в низкий и темный земляной свод. В животе тут же что-то сжалось, комок тошноты подступил к горлу. Стараясь не паниковать, Дан пополз ногами вперед — туда, где совсем недалеко посреди темноты зияло мыльное серо-белое пятно. Пятно медленно разрасталось, становясь при этом все более мутным, грязным и серым.

Сначала Дану показалось, что отныне только так и будет — только серое однородное марево, только влажная тесная темнота. Но постепенно глаза привыкли к свету, и он начал различать детали. Серость превратилась в густую пелену тумана, а темнота и вовсе осталась позади — там, в небольшой земляной норе на крутом склоне оврага.

Само же поле вдруг стало белым. Нет, не полностью белым — скорее полосатым. Узкая полоса, в которой белела земля, клонились тяжелые поседевшие колосья и приземистые кроны деревьев, — перемежалась следующей, все еще зеленой лентой. Та же местами то ширилась на десятки метров, то почти исчезала, зажатая с двух сторон резкими белоснежными росчерками. Полосы сменяли друг друга, кривились по одним им ведомым законам, осторожно огибали холмы, смыкались расходящимися кольцами вокруг деревьев — и никогда не пересекались.

Дан осторожно протянул руку — темное пятно на слепящем фоне — и коснулся земли. Рука легко погрузилась в мелкую пыль — как показалось, невесомую и совсем сухую; от прикосновения она даже взметнулась вверх полупрозрачным облачком, да так и осталась висеть в воздухе, словно густой обрывок тумана.

Это был снег. Совсем не такой, каким он обычно бывает, — тяжелым, комковатым, пропитанным печным дымом, хлюпающим и скользким. Но Дан не успел обратить на это внимание, потому что воздух вокруг него вдруг тонко зазудел, мелко задребезжал; задрожали белые полосы, поднимая в воздух тонкие струйки снега, по телу прокатилась волна нехороших болезненных мурашек. Беспокойно зашевелились волосы на макушке, засаднили веки. В пальцы будто бы впились тонкие и длинные иглы — у самых кончиков они лишь противно свербили, затем шли дальше по руке, превращаясь в клинья, и сводили мышцы в мертвой судороге. Казалось, еще немного — и он весь застынет на месте; его припорошит белая снежная пыль, окончательно превратив в неподвижную гипсовую статую.

Но тут нетерпеливо подрагивающий воздух вокруг Дана наконец не выдержал и звонко треснул. Из-под ног взметнулись облачка снега вперемешку с яркими желтыми искрами, что-то пронзительно и тонко запищало, и по всему его телу пробежала острая обжигающая волна. Дан судорожно, рывками, втянул в грудь воздух и при этом закричал каким-то неслыханным образом — прямо так, на вдохе. Заболело все и сразу — от ушибленного колена и сорванного горла до прикушенного когда-то языка. Руки и ноги тут же яростно заходили ходуном, морозный холод впился в самые кости, легко пробравшись в изможденное тело. Но самое неприятное — наконец-то заработал рассудок, и Дану стало страшно.

Сразу захотелось забиться обратно в берлогу, из которой он только что вылез, — вжаться спиной в землю, укрыться туманом, да так и лежать — словно поваленное дерево, замшелый валун, груда грязи. Дан помнил, как он скатился в овраг — но совсем не помнил, как оттуда выбрался. Он помнил, как они бежали, скрываясь от тумана, — но никак не мог понять, куда именно. А самое главное — он все не мог придумать, куда ему бежать теперь. Куда — и зачем. Всю его жизнь что-то не давало ему сидеть на месте; все гнало и гнало вперед. И ведь каждый раз становилось только хуже! Дан даже ногой топнул — в каком-то детском, беспомощном отчаянии.

Послышался глухой всплеск. Земли под ногами уже не было — по всему бескрайнему полю разливалась огромная, но неглубокая лужа. Вода проступала прямо из земли — бесшумно, без единого всплеска или пузыря. Ровная гладь, из которой торчали голые жухлые стебли, казалась совсем матовой — в ней не отражалось ничего, кроме тумана и низкого серого неба. Это и была сама серость — густая и концентрированная. «Раствор серости», — подумал Дан с отвращением, вспомнив школьные уроки химии — и машинально зашагал вперед, свирепо разбивая сапогами ненавистную гладь на сотни мелких матовых брызг.

И сразу же стало легче. Он шагал и шагал, как заведенный, — и сам не заметил, как вода вместе со всеми его сомнениями осталась позади, а перед глазами снова замелькали белые и зеленые ленты. Снежные полосы теперь стали совсем узкими, но куда более беспокойными — воздух в них беспрестанно колыхался туда-сюда, закручивался вихрями, подхватывал невесомые снежинки и тащил их обратно в серое небо. Поднимаясь вверх на несколько человеческих ростов, они застывали и смазывались в сплошное посверкивающее марево. Иногда такие переливающиеся всполохами искр тучи нависали довольно низко, и Дану приходилось пригибаться, проходя под ними. Наконец, тучи нависли со всех сторон над самой землей, превратившись в стены — и он оказался в тупике.

Дан остановился, растерянно оглядываясь по сторонам. Пути назад не было — с двух сторон его зажимали уходящие в самое небо снежные валы. Теперь уже не эфемерные пушистые облачка, — а самые настоящие валы: плотные, неуклюже ворочающиеся и злобно потрескивающие. Тогда он пошел вперед, вдоль — по узкому зеленому коридору. В некоторых местах стены почти соприкасались друг с другом, и тогда привычные уже иглы в конечностях впивались с новой силой, а между пальцами разрасталась призрачная голубая паутина. Приходилось стискивать их в кулаки и прижимать к бедрам, горбиться и втягивать голову в плечи.

А еще зуд. Теперь он не просто противно пищал над ухом — теперь он разросся, басовито зарычал по-хозяйски, — словно сотни далеких раскатов грома слились в сплошной непрерывный гул. Иногда он вдруг полностью пропадал на несколько секунд — и внезапная тишина казалась еще более угрожающей.

И вот в очередной неожиданно наступившей паузе Дан вдруг отчетливо услышал то, к чему был меньше всего готов. Он чуть даже не подпрыгнул на месте — где-то совсем рядом, будто бы в соседней комнате — кто-то разговаривал! Даже вернее было сказать, спорил. Голоса звучали приглушенно, как за закрытой дверью, и слов было не разобрать, — но эти привычные желчные интонации он бы ни с чем не спутал.

Дан колебался не дольше секунды. В конце концов, в его пути не было никакого смысла — все линии на поле замыкались в окружности, и рано или поздно он просто сделал бы круг — сколько бы на это ни ушло времени. Мысль эту он старательно прятал, и теперь она с облегчением выпрыгнула, поставив жирную точку в его сомнениях.

Выставив вперед руки и зажмурившись, он ринулся прямо в снежную стену. Тело окатило ледяной волной, мгновенно промокла только-только высохшая от быстрой ходьбы одежда; перед глазами что-то горело и взрывалось, в ушах визжало и скрипело, но Дан упорно проталкивал себя вперед. Наверное, было очень больно, но он этого уже не почувствовал. Да и вообще он ничего не успел понять, потому что уже спустя несколько секунд все вдруг резко прекратилось.

Стало тихо — ни привычного гула, ни голосов. Только от одежды с приглушенным шипением обильно валили клубы пара, из-за которого поначалу ничего не было видно. А потом дымка рассеялась, и Дан увидел своих товарищей.

Кир сидел, прислонившись спиной к полуистлевшему пню, а Кац задумчиво ковырял тростинкой в серой матовой луже. Он мельком взглянул на Дана, вздрогнул и тут же отвел глаза, с нарочитой деловитостью принявшись поднимать со дна лужи муляку.

Дан смутился и оттого сказал почему-то шепотом:

— Эй!

Кир начал устало оборачиваться, да так и замер на полпути; все лицо его как-то вдруг перекособочилось и сжалось. Он рванулся было встать, но поскользнулся на влажной земле и шлепнулся в лужу, обдав Каца мутной жижей. Кац же отреагировал более сдержанно: тяжело вздохнул и нехотя обернулся.

— Вы чего? — Дан растерялся еще больше и все продолжал шептать. — С вами все хорошо?

Кац, поколебавшись, протянул, глядя в землю:

— Да мы-то живы… А ты, это… ты как?

Дан нахмурился. Он хорошо знал этот его тон — врастяжечку такой, будто бы ленивый. Сомнений быть не могло — Кац боялся! Боялся и храбрился. А тут еще вода захлюпала — это Кира затрясло крупной дрожью.

— Живой, — прогудел Дан вслух недовольно, — а мог ведь и там остаться! Хороши вы, конечно, — только ваши спины и видел…

— Ну, — Кац задумчиво прищурился, — мы вообще-то за тобой вернулись…

— Что-то не припомню… Кир, да черт тебя возьми, что с тобой такое?

Кир пялился невидящими глазами куда-то поверх головы Дана, его губы то и дело шевелились, но слова так и не слетали с них. Вдруг Кац с силой пнул его в плечо и бешено рявкнул:

— Хватит трястись! Смотреть противно…

Киру не помогло — он лишь опустил глаза и невнятно забормотал что-то себе под нос. Зато помогло самому Кацу — он весь как-то подобрался и с вызовом уставился прямо в глаза Дану.

— Он хочет сказать, — спокойно и даже вежливо объяснил он, — что мы за тобой все-таки вернулись, но опоздали. Что когда нашли тебя наконец, то ты уже не дышал. Хочет сказать, что ты умер.

Какое-то время Дан старался понять, что тот хотел этим сказать, но в конце концов только глупо усмехнулся:

— Прямо-таки и умер… И что же вы?

— А что мы, — махнул рукой Кац, — мы, натурально, перетрусили. Чего еще нам оставалось?

Дан совсем растерялся. Вроде бы стандартные его шуточки, но уж как-то слишком не смешно выходило.

— А я, получается, воскрес.

Кац рассудительно развел руками:

— Выходит, что да, — сказал он и добавил едва слышно. — Воскрес и пришел. И сейчас опять куда-то пойдет…

— Конечно, пойду, — возмутился Дан, — не знаю, что на вас такое нашло, но не сидеть же вечно в этой луже…

И тут наконец очнулся Кир. Он вскинулся и заозирался по сторонам:

— Опять? Опять бежать?

Глаза у него были мутноватые. Дрожать, правда, перестал, хоть все еще и сидел в ледяной воде. Кац тоскливо оглянулся на обступившие их со всех сторон снежные стены.

— Ну хорошо, — вздохнул он, — только ты сразу говоришь, куда и зачем. Идет?

Дан начал молча собирать сумки, в беспорядке разбросанные по небольшому оврагу. Свою перекинул через плечо, одну аккуратно оставил у ног Кира, одну впихнул в руки Каца.

— Да ты оставайся, если хочешь. Вот здесь. — Он с ненавистью ткнул пальцем в неподвижную водную гладь, медленно расползающуюся по оврагу. — Или здесь. — Махнул рукой на серое марево, клубящееся над землей. — Пожалуйста. Растворишься в этом, никто и не заметит.

Кац помолчал, прищурившись, а затем хмыкнул и взял в руки сумку. Другой рукой, не глядя, он потянул за плечо Кира, и тот безвольно поднялся, вцепившись в свою поклажу.

— А это кто понесет? — спросил Дан, протягивая последнюю, четвертую сумку.

— Не я, — тут же заявил Кац тоном человека, уверенного в своей правоте совершенно. — Я ее все время тащил, от самого берега. Ваша очередь!

***

Прямо сейчас на Поле расцветали вишни, узкой полосой протянувшиеся от одного берега до другого. Это должно было случиться уже давно, но они всегда так — тянут до последнего, все ждут чего-то. Вот и сейчас растолкала их только непогода, волной прокатившаяся по всей земле. Еще не ушла под землю вода, не растаяли под робким солнцем груды рыхлого снега, — а серая полоса приземистых деревьев уже торопливо розовела, словно бы смущаясь своего промедления.

На это стоило взглянуть — хотя бы на мгновение, хотя бы одним глазком. Вроде и видел уже это бесчисленное множество раз — а все одно красиво. Ми Роун легко поднялся из кресла и открыл глаза. Ничего не изменилось — его вечный друг, привычная непроницаемая тьма, никогда не покидала его. Но под ногами захрипела мягкая коридорная пыль, подозрительно напоминающая старую, истоптанную ковровую дорожку. У выхода он на секунду остановился и, какое-то время поколебавшись, все-таки кивнул в сторону бесформенной груды кирпичей. Возможно, внутри сидел сторож — тихий и невзрачный, вечно клюющий носом всеми любимый старик-алкоголик.

На улице бушевала метель. Только вышел — так сразу и навалилась, залепила липким снегом глаза, склеила буйную кучерявую шевелюру в тяжелый бесформенный куль. Пригнувшись и поплотнее закутавшись в халат, Ми Роун торопливо засеменил через площадь, лавируя между гигантскими сугробами клумб. Навалившись всем своим костлявым телом на стеклянную створку, он ворвался в вестибюль — и напоролся на низенького округлого мужичонку, который тут же решительно преградил ему дорогу.

— Ага! — закричал он как-то жалобно. — Попались!

— Я спешу, — нарочито сухо заметил Ми Роун, огибая препятствие.

Он не соврал — вишни обычно распускались очень быстро, буквально за считанные минуты. Но не тут-то было — молодец был настроен отчаянно.

— Не пущу! — выдохнул он, загораживая собой высокие двустворчатые двери. — И даже, знаете? Буду жаловаться!

Ми Роун тяжело вздохнул.

— Ну хорошо, что вы хотите?

— Бога ради… заберите вы уже от меня своих монстров! Работать не могу, есть не могу… курить даже противно! Гадость неимоверная!

Ми Роун замялся.

— Ааа… Вы про саранчат? Ммм, нет, это уж извините, мы договорились, чтобы они у вас пока пожили. А будете жаловаться — с вас в первую очередь и спросят, что за террариум вы на службе развели… Так что потерпите еще недельку. Или две.

Толстяк взвыл:

— Да они же меня сожрут!

Но тут раздался пронзительный звон колокольчика, и он дрогнул, разрываясь между долгом и отчаянием. Ми Роун решительно отодвинул его в сторону и похлопал по плечу:

— Ну, знаете, двум смертям не бывать…

И быстро зашагал дальше — через пустынные каменные залы, через коридоры с хрустящим под ногами битым стеклом — к ветхой, проржавевшей как решето лестнице. Он поднимался и поднимался, пока наконец не почувствовал под истончившимися за годы верной службы тапками острый зазубренный край. Тогда Ми Роун замер и пропасть — а вокруг него была именно пропасть — тоже испуганно замерла, ничем не выдавая своего присутствия. Какое-то время так они и стояли, и каждый думал о своем. Но вот его пальцы наконец дрогнули и потянули за край полотнища, укрывавшего его голову.

Разумеется, он опоздал. Вишни расцвели давно, еще вечером, а сейчас уже потихоньку занимался рассвет. До самого высокого горизонта поле разрезала блекло-розовая полоска, причудливой змейкой огибая овраги и балки. Он знал, что опоздает — для этого и пришел. Потому что было еще кое-что. Немного помедлив, он достал из широкого кармана шкатулку и открыл глаза.

Теплый весенний ветерок, который только-только осторожно было подул, тут же замер. Словно пригвожденный этим больным, несчастным взглядом голубых глаз, сощуренных от яркого света звезд.

Ми Роун внимательно смотрел на поле, на все его выпуклости и углубления, неровности и шероховатости; смотрел на звездное небо, на горизонт, на воздух. Конечно, это было очень больно. Но что же страшного в боли, которую ты уже пережил? А он-то ее пережил, причем давным-давно — теперь оставалось лишь немного потерпеть… Пальцы уверенно заскользили по шкатулке — расчет получался первоклассный. Оно и неудивительно — с таким-то изобилием материала!

Прямо перед тем, как снова закрыть глаза, Ми Роун заметил, как беспокойно скрутилось и задрожало небо над горизонтом — вероятно, обеспокоенное таким пристальным его вниманием. Кажется, Ми Ра называет это Ангелом. Но это было совсем неважно. Ангел, не Ангел — черт его знает что такое, но оно вообще никогда и ни на что не влияло. В этом-то и заключалась сама его суть.

Вдруг от полосы деревьев отделилась невесомая клубящаяся прядь; на какое-то время она застыла в воздухе, после чего мягко осела на землю, укрыв поле нежным розовым цветом. Но это был всего лишь ветер.

Глава пятая

Ветер — теплый весенний ветерок — все никак не мог угомониться. Он снова и снова взметал вихри сорванных с деревьев лепестков, а затем мягко и бережно опускал их на землю — похоже, старался покрыть как можно больше поля этим тонким розовым одеялом. Но каждый раз оказывался недоволен результатом и пробовал заново.

Мешал одиноко растущий цветок, чернеющий посреди поляны жирной чернильной кляксой. Мешал он и Дану — он то и дело переставал жевать галеты и подозрительно щурился в его сторону. И наконец не выдержал. Встал, похрустывая затекшими членами; воровато оглянулся на сосредоточенно двигавших челюстями товарищей и невозмутимо зашагал по поляне. Немного постоял, глядя на поле, затем наклонился — вроде как проверить завязки на сапогах — и быстро сорвал тяжелый маслянистый цветок.

Сначала показалось, что запаха нет совсем. Дан даже расстроился — ему подумалось, что цветок тут же перестает пахнуть, стоит его только сорвать. Но тут он принюхался повнимательнее и понял, что ошибался.

Цветок пах, и пах сильно. От него исходил запах цветущих розовых деревьев, влажной черной почвы, талого снега, галет из водорослей и преющей от постоянного промокания нитчатки. Другими словами, цветок разом пах, как пахло все остальное вокруг Дана. Но где-то в его глубине притаились и другие ароматы, тонкие и неуловимые.

Кажется, пыли. Сухой, мелкой каменной пыли. А еще — каких-то трав, терпких и ароматных — такие ему еще не попадались — ни на земле, ни на воде. Все верно; тогда еще было очень темно, под ногами трещала битая слюда, и то и дело из мрака выныривала какая-то напасть — то здоровенный булыжник, больно раздиравший колено, то неожиданная яма, от которой замирало в груди и подворачивалась лодыжка.

А идти приходилось быстро — его уверенно вели куда-то вперед, крепко держа за руку — сквозь затхлую застоявшуюся тьму. Маленькая такая ладошка держала, до смешного маленькая и еще мокрая от пота. Но держала намертво — захочешь, а не вырвешься. Да вырываться-то было и незачем.

Вот Дан и плелся следом, набивая шишки и чертыхаясь — пересекал гудящие эхом залы и поднимался по бесконечным винтовым лестницам — аж вымотался весь. А потом, когда уж совсем запыхался, вдруг совсем без предупреждения, появились звезды. Они весело подмигивали, будто бы приглашая Дана дальше. Тогда он послушно перешагнул еще несколько ступенек — и увидел воду. Знакомый грозный вал воды на задранном к небу горизонте, и где-то там, на вершине его мрачного гребня, в области, именуемой Центром, — маленькое, тусклое пятно грязно-бурого света.

Это был его родной гуляй-город — затравленно сгрудившиеся, тесно прижатые друг к другу блеклые огоньки посреди зловещей черной воды. Вода просто не замечала его, а если бы заметила — тут же, не раздумывая, проглотила бы, не оставив от него и лучика. Город знал это и старался занять собою как можно меньше места.

Но тут Дан поднялся еще чуть выше и вдруг понял, что и сама вода — со всей своей тяжелой, злой свинцовой мощью, оглушающим масштабом и неумолимой системностью — и она тоже боялась. От самого горизонта перед ней расстилалось поле. Дикое, беззаботное, легкое на подъем и бесшабашное; такое же суровое и жестокое, но при этом отходчивое и забывчивое. Поле совсем не беспокоилось за свои границы — ведь как вода ни старалась, как ни пыталась тайком пробраться по ночам из земли, — она никак не могла удержаться там, где начиналась воля Дикого Поля.

— Ну дела, — раздался вдруг голос Каца откуда-то из-за спины, — он опять за свое!

Он подошел и вырвал цветок из рук растерявшегося Дана.

— Не учатся ничему некоторые, и ведь учиться не хотят, — заметил он, задумчиво повертев в руках стебель. — Тащат к лицу всякую гадость, травятся! Потом мучаются всю ночь, лезет из них, извиняюсь, как только может…

И вдруг — Дан только руку успел вскинуть — поднял цветок и осторожно понюхал. Дан затаил дыхание. Какое-то время Кац молчал, а затем удивленно задрал свои густые брови.

— Странный ты человек, Дан, — наконец сказал он уважительно, — воняет же страшно!

Отбросил цветок в сторону, да и пошел обратно к Киру. И хоть бы что ему! Дан совсем уже растерялся — вот любой реакции ожидал, но только не такой.

До него доносилось деловитое чавканье, хлюпанье и прочие звуки обеда. Время от времени слышались одобрительные возгласы Каца; вот уже и Кир начал подавать голос — видать, потихоньку приходил в себя. А Дан все стоял и смотрел на уходящую вдаль розовую полосу гая. Он знал — там, за деревьями, в неглубоком овраге, бежала небольшая быстрая речка. Дальше она уходила под землю и выныривала обратно уже около берега, успокаиваясь и расширяясь. Все это он видел своими глазами, но не как сейчас, а с высоты — неестественно большой высоты; от нее захватывало дух, подгибались колени, а руки отчаянно цеплялись за острый проржавевший поручень. Можно было подумать, что он взобрался на самый горизонт, горой вздымающийся в серой далекой дымке, — но нет; всякий знает, что это не более чем обман зрения. Нет на горизонте никаких гор, никаких водяных валов.

Дан рассеянно обернулся, мысленно проводя линию, откуда он смотрел на поле, — да так и замер. Даже судорогу в круто вывернутой шее не заметил.

— Эй! — закричал он угрожающе, подбегая к товарищам. Угрожающе-то угрожающе, а голос предательски дрожал.

Кир вздрогнул и испуганно вскочил с места, а Кац только зыркнул злобно — очень не любил, когда его от еды отрывают.

— Что это, черт возьми, такое? — спросил Дан уже тихо, указывая рукой вперед — туда, где полоса деревьев вдруг заворачивала, вливаясь в небольшой смешанный лесок.

Все уставились в том направлении, и было слышно, как шумно выдохнул Кир, а еще спустя несколько секунд Кац перестал жевать. Затем он хмыкнул и пробормотал с набитым ртом:

— Как же это мы не заметили… Вот уж действительно…

— Это телескоп! — возбужденно перебил его Кир, — я читал!

— Дурья ты башка, — заметил на это Кац, возобновляя жевание, — телескоп — это трубка с линзой, на звезды смотреть. А это… ну, не знаю… это не телескоп.

Кир только рукой махнул:

— Трубка с линзой… А тебя размеры не смущают? Как бы ты это в такую трубку смотрел? Это, значит, радиотелескоп! Видишь, вот эта миска — это…

И действительно — что бы это ни было, размеры у него были чудовищные. Да это и было чудовище — рваное, увитое узлами тросов и труб, все сплошь в свисающих железных лохмотьях. Видно было, что когда-то поле пыталось все это скрыть, замаскировать — тут и там из ржавых темных внутренностей пробивались робкие зеленые побеги молодых деревьев — но по итогу просто махнуло рукой, устрашившись масштаба работ.

— … а ты что думаешь, Дан?

Дан ничего не знал о телескопах — ни об обычных, ни о радио. Про последние он и вовсе-то впервые слышал.

— Что думаю? — он выразительно посмотрел на Кира. — Думаю, что мы могли бы и раньше его заметить.

Громада нависала совсем близко, загораживая собой добрую часть неба. Так близко и так высоко, что если бы солнце выглянуло из-за туч — то и они, и вся лужайка оказались бы в ее тени.

— … и не только этот твой телескоп. Вы глаза-то разуйте наконец.

Дан повел рукой по сторонам, и все послушно завертели головами. Какое-то время они только ошарашенно молчали, впервые обращая внимание на серые остатки каменных стен и столбов, бесформенные кучи ржавчины, причудливо свернутые в спирали и дуги железные штыри… Все это было вокруг, совсем рядом — только руку протяни. Даже полянка, на которой они сидели, теперь казалась какой-то подозрительно плоской и пустоватой. А рядом с деревом, оперевшись на его тщедушный ствол, косился набок рыжий скелет некогда каменного столба.

Да что там полянка! Вон, вдалеке виднеется просека, около которой они давеча ночевали. И вот прямо там, где они обустраивали лагерь — теперь там объявилось невысокое квадратное строение с четырехскатной крышей. Торчало, словно шляпка гриба на воде.

Кац, все еще сжимавший в руке галету, нерешительно отложил ее в сторону. Лоб наморщил, помалкивал — видать, прикидывал, чего еще такого они могли пока что не заметить. И правильно прикидывал! А вот Кир — тот совсем другое дело. Он все стрекотал и стрекотал, восхищенно тыча куда-то пальцами — прямо на глазах оживал, превращаясь в прежнего себя.

— … так что это цемент. Ну или бетон, не помню, в чем там разница…

— Та не зуди ты своим цементом, — раздраженно процедил Кац, зачем-то внимательно рассматривая почву под ногами, — начитался…

— Танк! — перебил его Кир восторженным воплем, указывая рукой в сторону неглубокой канавы, сплошь заросшей густым кустарником.

Угловатые, усеянные колючками и острыми серебристыми листьями ветви сплелись в некое подобие гнезда, — а внутри, действительно, виднелось что-то крупное, ржавое, бессмысленно угрожающее.

— Дан, ты знаешь, что такое танк?

— Не знаю, — честно признался Дан, стараясь зацепиться глазом за что-то надежное; что уже никак вдруг не изменится, не выкинет никакого сюрприза.

Он старательно выслушал пространное объяснение про гусеницы и колеса, пушки, пулеметы и прочие механизмы, но так почти ничего и не понял. Зато Кац вдруг весь подался вперед.

— Во что же они собирались… ну, стрелять? — спросил он, забыв даже скрыть удивление.

— Не помню, — пожал плечами Кир. — Кажется, в людей…

— Друг в друга? — прыснул от неожиданности Кац. — Это зачем?

Он немного помолчал и уверенно махнул рукой, не дожидаясь ответа:

— Чушь. Опять же, как вообще можно было из этого стрелять? Я как понял, ядро на бешеной скорости вылетало из пушки, да? Так оно бы тут же отскочило, куда ни попади, и прилетело бы обратно, в сам танк. А еще скорее — прямо ему в дуло! Вот ему бы и конец тогда. Ты бы лучше меньше читал и больше думал…

Кир потупился, и на какое-то время все замолчали. Было отчетливо слышно, как гулко хлопают на ветру железные лохмотья телескопа. Боммм, боммм — с идеально ровными промежутками, будто большие химические часы на главной городской площади в полдень. Наконец Кир осторожно заметил:

— А знаете, хорошо все же, что теперь тут нет никого. А то все-таки поди их пойми…

Кац горько усмехнулся:

— Вот и я о том же думаю! Уж если бы они здесь были, мы бы их точно заметили, да?

Какое-то время до Кира доходил смысл этих слов. Затем он отшатнулся.

— Да ты что… это же все… это все тысячу лет назад было! Нет тут уже никого, тут вообще жить нельзя! Забыл, что ли? Мы же проверили, никак совсем…

— Да-да, — кивнул Кац, — только вот мы живем пока и не жалуемся. Почти.

И снова все замолчали. Даже телескоп на время перестал грохать своими ржавыми листами, будто задумавшись. Дану вдруг почему-то подумалось, что он может задать телескопу любой вопрос. Любой-любой. Главное, так сформулировать, чтобы тот смог ответить. И побыстрее!

Дан в панике заметался, пытаясь выудить из кипы мыслей в голове ту самую, единственно важную и ключевую… «Сколько мне лет?» — четко и ясно проговорил он в голове вопрос и сам поразился его решительной бестолковости.

Тут же поднялся легкий ветерок, и телескоп послушно забил: бомм, бомм, бомм… Отбил двадцать шесть раз — и снова затих. Дан раздосадованно пнул ногой сумку. Ответ был правильный.

Из сумки выкатилась замотанная в нитчатку галета, которую тут же ловко подхватил Кац.

— Ты не против? — вежливо спросил он, указывая галетой на свой ненасытный рот.

Дан с досадой отмахнулся, и Кац немедленно принялся жевать. Быстро разделавшись с едой, он подошел к Киру и похлопал его по плечу.

— Ты не переживай. Правильно говоришь: нет тут никого, и быть не может. И мы тоже тут особо не задержимся — еды-то у нас больше нет!

Кир растерянно пошарил рукой в своей сумке:

— И что ж нам теперь делать?

— Ну, — Кац развел руками, — можно надеяться, что за нами приплывут и заберут нас. Опять же, на берегу холодца полно…

— А… куда же мы тогда идем?

— А это ты вот у Дана спроси. Я не знаю, зачем мы вообще тут мозоли натираем.

Кир уставился на Дана, и глаза его не выражали ровно никакой мысли. Дан огрызнулся:

— Да что ты уши развесил? Нашел кого слушать!

— Вот как заговорил… Сейчас еще скажет, что надо просто идти дальше!

Дан обернулся к Кацу:

— Еще как скажу! Хочешь обожраться гнилого студня и протянуть ноги в воду — я не запрещаю…

Кир тихо спросил:

— Так а правда, Дан… куда мы идем?

Дан вздохнул, переводя дух:

— Ну вот что ты такое спрашиваешь… — и добавил, помолчав: — но я вам вот что скажу — недооценили мы землю.

— Да ну, — ехидно вставил Кац.

— Да. Кто-то догадался, почему мы все-таки живы?

— Ну, Кац вот говорит…

— Он много чего говорит, — махнул рукой Дан. — У этого реалиста даже полный стакан наполовину пуст… Я сразу как очнулся, как кости бросил — так думал, все — конец. Сейчас превратится голова в камень, или просто поскользнемся насмерть все на ровном месте, или еще там чего… Но нет, живем. А почему?

В пустых глазах Кира промелькнула чахлая, тусклая искорка надежды. А Кац, сосредоточенно прищурившись, вдруг заметил:

— Хочешь сказать, что наименьшая вероятность…

— Именно, — кивнул Дан. — Самое невероятное, что мы вообще могли сделать — это выжить. Именно потому так и случилось.

Помолчав, он едва слышно добавил:

— Ну и тогда… Если вы и правда меня нашли в том овраге, и я… а теперь вот живой, — Дан прокашлялся и нарочито энергично закончил, — то нас еще поди убей!

В сгустившихся темных тучах, молотом нависающих над долиной, вдруг что-то грохнуло и заревело — протяжно и басовито. И как показалось Дану, с гордостью и одобрением.

Глава шестая

Крыша древнего домика на колесах вдруг превратилась в барабан — застрекотала, затрещала в бешеном рваном ритме. Невидимый барабанщик старался как мог — то отстукивал дробные форшлаги марша, то переходил на медленный вальяжный вальс, а то вдруг брал да и срывался в лихую разухабистую польку. Казалось, еще чуть-чуть — и туго натянутая кожа прорвется, а концерт обернется провалом.

Ми Ра в бешенстве толкнула скрипучую дверь и выглянула наружу. Небо заволокло черными дождевыми тучами, сильно пахло свежестью и срезанными с деревьев ветками. Барабан сразу же умолк, да только поздно — она уже заметила. Крупные белые горошины града кучей лежали у порога, тихонько ссыпались с бугорков и жалобно позвякивали — ну точно хрустальные. Ми Ра хлопнула дверью и принялась думать. Снова.

Она почти уже было вспомнила, но тут влез этот — стоит признать, довольно мастерский — барабан. А теперь уже и стараться было незачем — мысль убежала далеко-далеко, забилась в угол; поди ее теперь найди…

Это все Мэй Роун — вот уже третий день, как просил ее что-то принести. Свежий урожай яблок? Прочитанные за последний месяц книги? Или, скажем, вот эти новенькие чайные кружки? Немного поколебавшись, Ми Ра махнула рукой. В конце концов, а не все ли равно? Пусть будут кружки. Все ж в хозяйстве пригодятся. Словно в подтверждение ее правоты, град отбил по крыше такую длинную и замысловатую сбивку, что сам в ней запутался, смазал конец и смущенно затих.

Плащ Ми Ра не надела из принципа и теперь досадливо ежилась, нетерпеливо отсчитывая положенные на остановку перед площадью секунды. Наконец над голым потрескавшимся камнем прокатился гулкий «бомм», и она поспешно двинулась дальше. Вот это был звук во всех отношениях полезный. К примеру, сегодня утром она спросонья забыла, какой теперь день месяца — так сразу же и пожалуйста: бомм, бомм… И так двадцать шесть раз. Удобно!

Стоило ей лишь ступить в глухую тень, которая стеной отделяла жилище Мэй Роуна от внешнего мира, как снаружи тут же затрещало, зашумело, зазвенело… Теперь градины выросли до размеров небольшого яблока, стали прозрачными и будто бы даже гранеными. Они неслись как ядра, тут и там высекая из темной ржавой площади ослепительные белые искры. Очень это было красиво и занятно, да время поджимало — наверняка, Мэй Роун уже заждался своих кружек. И на что они вообще ему сдались?

Мэй Роун, конечно же, ничего и никого не ждал. Он спал, закутавшись в полу халата, и очень при этом напоминал гигантское насекомое в бесформенном узорчатом коконе. В другую полу закуталась Мока, свернувшись калачиком у подножья кресла. В полумраке помещения саму ее видно не было — только глаза; два сияющих зеленых блюдца. Глаза радостно сверкнули, по пыльному полу заелозил пушистый хвост — но на этом приветствие и закончилось. Лень ей вставать, как же.

На кухонном столе уже стояли две кружки — ее собственная, клееная-переклеенная — и гигантский кухоль Мэй Роуна. Новоприбывших Ми Ра сначала решила поставить справа; потом поколебалась немного, передвинула на противоположную сторону. Так выходило основательнее. Она собиралась уже с чистой совестью выдвигаться, как вдруг сквозь неубедительный грозовой сумрак окна в комнату ворвался плотный, непроницаемый отблеск тьмы. Затем еще один, еще — и вот уже вся кухня замерцала, медленно растворяясь в чернильной темноте. Короткие черные вспышки следовали одна за другой так часто, что ничего не пропадало из виду окончательно — и все же смазывалось, подтекало, расплывалось.

Ми Ра никогда не сталкивалась с подобным, но ничуть не удивилась. Если происходило что-то бессмысленное, ни на что не влияющее, из которого ничего не следовало и которое ни к чему не вело — то это было дело рук Ангела. Вот как сейчас — белыми нитками шито.

Однако кое-что все-таки, казалось, произошло. Из зала донеслось приглушенное барахтанье, а затем по каменному крошеву торопливо зацокали острые когти. Мока боялась Ангела и всегда при его явлении старалась зарыться куда поглубже. Вроде и неглупая она вовсе, а все же боится. Но это у нее инстинкт, ничего с ним не поделаешь. Ми Ра вздохнула — искать ее теперь по всему подвалу… Но тут же вспомнила, что туда ей нужно было заглянуть в любом случае — подыскать немного провода для шкатулки.

Выходит, все одно там бы оказалась. Наверное, тогда и Мока все-таки нашла бы в себе силы, переборола лень — и понуро затрусила бы вслед за хозяйкой. Нет, все определенно шло своим чередом.

***

— Это бесполезно, — охнул Кац, ловко отпрыгивая от тучи мелких ледяных осколков. — Ближе, чем на метр, не подпускает. Следит, сволочь.

Сказал — и ведь ничуть не приукрасил. Стоило лишь сунуться к дверному проему, как небеса тут же давали залп и сотни ледяных снарядов летели точно в цель, со свистом рассекая воздух. Одна градина — особенно крупная и тяжелая — с грохотом влетела в дряхлое перекрытие, выбив изнутри целый столб серой пыли.

— Ну что, доволен? — накинулся Кац на никак не ожидавшего атаки Кира. — Можешь объяснить, чего тебя сюда понесло? И дураку понятно, что ничего здесь быть не может! А я говорил…

Кир задохнулся от несправедливости обвинения и даже весь покрылся пятнами:

— Да… ты… значит… — он хватал воздух ртом, не зная, с чего и начать, и почему-то решил зайти с самых слабых карт. — Здесь трансформаторы! И генератор! И… ничего ты не говорил!

Он с трудом перевел дух и закончил уже более связно:

— Если б не я, то ты бы сейчас снаружи сидел!

Кац скривился:

— Ну дурак. Да если бы мы сюда не сунулись, не было бы никакого града.

— Он рехнулся, — проблеял Кир, обернувшись к Дану.

Дан махнул рукой:

— Да кто его знает… — и быстро добавил. — Но да, тут лучше, под… цементом. Он, говоришь, крепкий?

— Бетоном, — слабо поправил Кир. — Крепким был когда-то. Теперь-то, небось, на добром слове держится.

Словно в подтверждение его слов, из темного угла, куда недавно угодил град, послышалось крайне подозрительное тоненькое поскрипывание. Дан встал и начал шарить руками в поисках сумки, которую он использовал как сидение. Только нащупывал глазами неясный силуэт в неверном сумеречном свете — и его тут же захлестывала волна вязкого мрака; и так повторялось вновь и вновь. Наконец пальцы коснулись грубой теплой нитчатки, и Дан раздраженно обернулся к товарищам.

— Что теперь за ерунда?

Серое пятно дверного проема теперь еще больше потемнело и помрачнело; судорожно дрожа, оно будто бы плавилось и все косилось куда-то вбок.

— А ты пойди проверь, — проворчал Кац. — Только зонтик не забудь.

— Ай, неважно. Что там снаружи, нас теперь все одно не касается. Кир, что ты там говорил про подвал?

— Я думаю, там есть бомбоубежище. Это такая…

Кац — темный расплывчатый силуэт на темном расплывчатом фоне — вскочил и развел руками:

— Дан, дай-ка я тебе лучше сразу проясню… Под-вал — это под землей. Под землей, понимаешь?

Кир, только что еще окрыленный мыслью повидать настоящее бомбоубежище, тут же понуро умолк. Даже голову опустил, сраженный справедливостью довода.

— И что? — холодно осведомился Дан.

— И то. Если на земле происходит вот это — он махнул рукой в сторону подрагивающего серого пятна, — представляешь, что происходит под ней?

— Не представляю, — равнодушно заметил Дан, стараясь нащупать в сумке световой браслет. — И ты тоже не представляешь.

— А я и не собираюсь, — хмыкнул Кац, усаживаясь обратно на свою сумку. — Доброй дороги.

Дан надел браслет на руку и крепко, до боли, стиснул его двумя пальцами. Хрустнула слюда, и по мутному пленяку вдруг пошли бледные зеленоватые волны света.

Ничего страшного под землей не оказалось. Не оказалось там и бомбоубежища. Там вообще ничего не было, одна лишь темнота — плотная, застоявшаяся. Световой браслет мало того что освещал лишь самого себя, так еще и периодически гас — наверное, когда до него докатывались особо мощные волны мрака с поверхности.

Дан даже расстроился — хотя совершенно ничего и не ждал от этого похода. Потоптался немного, подняв в воздух клубы мягкой пыли, походил туда-сюда да и повернул обратно.

Повернуть-то он повернул, да только обратно выйти никак не получалось. Следы вели в никуда, — а вернее, просто водили по кругу в тесном лабиринте коридоров. И нигде, совсем нигде не было ни лестницы, ни хотя бы какого-нибудь проема — лишь облупившиеся, выкрашенные некогда бирюзовой краской стены да низкий заплесневелый потолок. Стены при этом были выкрашены не полностью, а почему-то лишь до половины — и от этого и без того низкие своды надвигались все ниже и ниже.

Липкий жирный страх тесноты шевельнулся где-то за пазухой, медленно полез вверх, щекоча шею, перехватил душным обручем грудь… Казалось, что потолок вот-вот прижмется к макушке похолодевшего Дана и начнет медленно его плющить. Ему уже оставалась буквально пара сантиметров, и старался он изо всех сил, — но все-таки не выдержал. Что-то в нем как бы треснуло, и Дан сквозь барабанную дробь сердца в ушах, вдруг услышал раскатистый гулкий удар. Потолок задрожал, просыпался дождем мелких камешков и пыли и наконец отступился.

По телу пробежала волна приятного равнодушного оцепенения, ноги размягчились и поплыли. Дан уже собирался сползти по стене на пол, как вдруг волосы на его затылке снова встали дыбом.

Что-то теплое, сухое и шершавое вдруг вцепилось в его руку. Вцепилось и не отпускало; даже и не думало отпускать — чувствовалась в нем какая-то злобная решительность. И тут он вспомнил: это уже было. Только тогда он был высоко над землей, да и ладошка была холодной и влажной. И не было в той ладошке этого мрачного раздражения. Зато темнота была та же — душная, плотная, пыльная.

— Дан! Это ты? У нас это, тоже браслеты померли!

В его плечо ткнулась растопыренная пятерня Кира.

— Еле, кхм, нащупали тебя… Ну что, есть бомбоубежище?

Дан просипел, стараясь придать своему тону хоть какую-то толику человечности:

— А вы… чего за мной приплелись?

— Да потому что пошло оно все! — взорвался вдруг Кац откуда-то из-за угла.

— Не выдержало перекрытие… Кусок здоровый крыши отпал. Грохот! Пылища! А через дырку, это — темнота, хуже, чем внутри! Жуть…

Дан сглотнул. Все это время его руку лишь осторожно тянули, а теперь начали сердито дергать — сильно и резко. И говорить про это почему-то совсем не хотелось. Пришлось поддаться и сделать несколько шагов.

— Давайте за мной… Я нашел тут это, как его…

Кац даже и слушать не захотел:

— Да ты совсем сбрендил! Что ты там нашел, стен не видно…

Тут руку дернули так, что Дан чуть не растянулся на полу, застряв ногой в какой-то железной загогулине. Выбора не оставалось — приходилось повиноваться. Он едва успел хватить рукой темноту, крепко сжать полотняный край бушлата Кира и сдавленно крикнуть:

— Сюда!

Сзади послышалась возня, приглушенная ругань и торопливые увещевания, — но Дан даже не обернулся. Толку? Его тащили вперед, сквозь крошащийся камень и пыльную темень; тащили быстро и уверенно — так, как тащит баржу с глиной химический буксир. Даже звуки слышались соответствующие: фырканье, клацанье, утробное порыкивание.

И ведь не одному ему это слышалось. Дан вдруг заметил, что перебранка сзади как-то сама собою затихла и остались лишь неуверенные шаги, тяжелое хриплое дыхание, редкие ругательства вполголоса и… что-то еще. Он вдруг прямо шкурой почуял — не выдержат Кир с Кацем. Прямо сейчас. Возьмут да и дернут в разные стороны на первом же перекрестке. Слишком уж они от этого всего устали.

К счастью, никакого перекрестка на пути не попадалось. Напротив, спустя какое-то время нос сапога больно ударился о каменную ступеньку; Дан тихонько промычал товарищам что-то предостерегающее и зашагал вверх по крутой неровной лестнице. Он задыхался от быстрого подъема, ноги саднили от ушибов и царапин, но впереди — теперь он это твердо знал — впереди его ждало ночное звездное небо, высокий вал воды и крошечный лучик света на горизонте.

Из стены темноты, действительно, вдруг вырос серый прямоугольник дверного проема. Из него лился мягкий серебристый свет — клубясь, он медленно стекал вниз по раскрошенным ступеням с поверхности куда-то под землю.

— Ну, что там?

Громкий шепот Каца прозвучал вдруг неожиданно близко — как будто бы шел прямиком из головы. Дан прищурился:

— Не знаю… Слишком светло…

— А свет откуда?

Свет шел прямо из стены — высокой, гладкой, вроде как слюдяной. Глаза начали понемногу свыкаться со слепящим маревом, и стало видно широкую лестницу полированного камня с массивными железными перилами; пролет за пролетом она уходила куда-то вверх, обвиваясь вокруг квадратной ржавой колонны. Колонна, прямо как решето, была сплошь сплетена из проволоки.

— Стеклянные кирпичи, — уважительно сказал Кир, постукивая по стене, — здорово!

Дан тоже постучал по мутному пыльному квадратику — очень уж приятный получался от этого звон. Глубокий, звучный — как от керамической сваи. И только тут, глядя на свою пыльную оцарапанную руку, он вдруг осознал, что никто его больше не держит.

И тогда неожиданно горькая волна обиды захлестнула Дана. Да его же просто оставили одного на полпути, заперли в этой лестничной клетке, отгородили от мира стеной прозрачного кирпича. Чтобы не надоедал, не путался под ногами, не мешал смотреть на звезды!

Что-то в нем в тот момент сломалось. Исчезли запахи, затем звуки и ощущения, погас, вяло вспыхнув напоследок, разум.

Не видя и не слыша ничего кругом, он взбирался вверх по лестнице, а потом снова спускался с нее; заглядывал в темные длинные коридоры, заваленные обломками бетона; тонул в пыли просторных залов… Не обращая внимания на встревоженных товарищей, он слепо бродил взад-вперед, пока наконец совершенно неожиданно не оказался в очень особенной комнате — той самой, которую так долго искал.

Это было сразу ясно. Потому что в ней был блеклый матовый свет, льющийся из ряда высоких окон, черные, совершенно непроницаемые тени, глухая звенящая тишина и стены в мелкий коричневый горошек. Еще были страшные зеленые глаза в темном углу и несколько крепко сбитых стульев. Стол и разбросанные в беспорядке бумаги. Коробка на полке. Пыль. Огромное мягкое кресло. А в нем — человек.

Дан шагнул вперед. Ждать больше было решительно невозможно. Он должен все выложить. Прямо сейчас!

— Я… — пересохшее горло сипело едва слышно, но отступать было некуда. — Я знаю… Что-то вот-вот должно произойти! Совсем скоро, что-то…

Человек в кресле шевельнулся. Словно древняя мифологическая птица, он весь как-то развернулся, взмахнул полами своих бесцветных в густой тени лохмотьев, вытянулся во весь рост — и сразу как будто занял собою добрую половину комнаты. Из дальнего темного угла послышалось испуганное царапанье когтей о камень. Но тут человек снова съежился, сгорбился — и снова стал походить на бесформенный куль старых грязных вещей. Из глубин кресла донеслось приглушенное карканье. Человек смеялся.

— Что-то прекрасное? — тихо спросил он наконец.

Спокойный у него был такой голос, мягкий. Совсем не страшный.

Дан растерялся окончательно:

— Да… — и тут же спохватился. — Вы меня что, понимаете? Но как…

Тут он замялся, сообразив, что это прозвучало двусмысленно. Но человек в кресле все прекрасно понял — хмыкнул, махнул своей длинной рукой:

— Да что вы… Нет, конечно. Ни единого слова. Откуда я могу знать ваш язык?

— Но вы…

— Отвечаю на вопросы? Вы так находите? Я просто… говорю первое, что в голову придет. Знаете, набор звуков — вроде как «бла-бла-бла»... Вот так. А если уж вам там что-то это напоминает…

И снова засмеялся. Потом вдруг притих и медленно будто бы самому себе пробормотал:

— Потому что в Диком Поле языки не важны…

Дан нахмурился.

— Как бы там ни было… Оно скоро произойдет. Это вы понимаете?

Человек терпеливо вздохнул и дернул плечом.

— Это уже произошло. И довольно давно. Да, давненько…

Казалось, он о чем-то задумался, но Дан не стал церемониться — на это не хватало сил.

— Да с чего вы взяли? Кто вы вообще такой?

Ответа не последовало. Дан обернулся — из сумрака коридоров послышались глухие голоса; кажется, Кац и Кир наконец поднялись вслед за ним на этаж. Он сделал несколько нерешительных шагов в сторону проема — может, кликнуть их?

Нет. Они этого понять не смогут. Дан резко развернулся и направился к креслу.

— Послушайте меня… — начал он, но вдруг замер и отчаянно заморгал.

Над столом густо клубился пар, исходивший от ряда чашек на простом деревянном подносе. Дан сразу узнал этот запах, мгновенно наполнивший комнату, — пряный, свежий аромат диких полевых трав. Из-за завесы пара вдруг показались знакомые руки — маленькие сильные руки с коротко остриженными ногтями — и принялись расставлять чашки по столу. Тогда завеса поредела, рассеялась — и в приглушенном сером свете показалась и их обладательница. И ее тоже Дан узнал без труда. Она с ногами забралась на стул и теперь не могла дотянуться до краев стола. Стул отчаянно балансировал на двух ногах, скрипя и повизгивая.

Плечи Дана поникли.

— Так вот ты где…

Его голос прозвучал робко и неуверенно. И глаза в землю упер — боялся снова наткнуться на то презрение и даже какую-то брезгливость в ее взгляде. В ответ послышался голос человека в кресле:

— Давайте не затягивать. Чай остывает…

По комнате качнулась длинная черная тень — это он снова встал во весь свой рост и снял с полки крупную деревянную коробку.

Жалобно звякнула выпущенная из рук керамическая чашка. Дан осторожно поднял взгляд, мимоходом заметил пролитый по столу чай — и уперся прямо в пронзительные голубые глаза. Они даже сейчас были голубыми — в этом сером туманном сумраке. Но теперь в них читалось что-то совсем другое.

Не успел Дан как следует смутиться, как она медленно повернула голову и осторожно посмотрела на коробку — будто все еще до конца не могла поверить в происходящее. Казалось, она пыталась радоваться — но выходило у нее очень неумело; губы слегка подрагивали в тщетных попытках улыбнуться; она даже не моргала, чтобы не спугнуть наваждение.

Человек махнул рукой Дану и небрежно брякнул коробкой об стол. Ничего не понимая, Дан подошел ближе на негнущихся ногах. Он старался смотреть только на коробку и ни на что больше — к счастью, весь стол был затянут теплыми ароматными тучами пара. Человек протянул длинную руку к коробке и начал с треском крутить какую-то маленькую, скрытую в глубине доски ручку. Вдруг верхняя крышка бесшумно распахнулась — и Дан инстинктивно прильнул к ней лицом.

Тут же он почувствовал на своей щеке мягкие волнистые волосы; изо всех сил постарался унять барабанную дробь сердца в ушах, затаил дыхание, сощурился, сосредоточился на коробке…

Но в ней ничего не было.

Совсем ничего. Только гладкая, потемневшая от времени древесина.

Секунды шли, но ничего не происходило. В уплотнившейся до состояния камня тишине он слышал только легкое ровное дыхание у своего уха и ничего больше. Тогда Дан наконец осторожно выдохнул, потянул воздух носом и понял, что коробка все же не была пуста.

Все это время в ней хранился запах. И этот запах он не спутал бы ни с чем на свете.

Часть II

Жизнь прожить — не поле перейти

Глава первая

Страшный грохот прокатился по полю, мирно дремавшему в бледной полуденной дымке. Даже скорее не грохот, а рев — протяжный рев больного, смертельно раненого чудовища. Взметнулись густые клубы черного дыма — и все! Не стало никакого поля.

Остался один только запах. Едкая, раздирающая горло и глаза химическая вонь. В такой ничего и не оставалось, как только зажмуриться, дышать через рукав да ждать. И вот ведь что — как бы ни был неприятен запах, а все-таки было в нем что-то ядовито-соблазнительное. Нос то и дело помимо всякой воли норовил тайком потянуть тяжелый промасленный воздух.

Но вот рваный клокочущий рев затих где-то за горизонтом, увязнув в мягких колосьях и глубоких ярах; растворилась и дымовая завеса — расплавилась в полуденном, совсем не майском, зное. Вернулось поле, широкая пыльная грунтовка, окаймленная античными колоннами тополей, и человек, старательно пытающийся укрыться в их неубедительной тени.

Человек отнял рукав, которым он старательно закрывал лицо, — и стало видно, что он совсем еще молод. Судя по тому, как легко он взбежал на высокую земляную насыпь, идущую вдоль дороги, — лет двадцати пяти, не больше. На самой вершине он вдруг не удержался и остановился, несмотря на безжалостно жгущее солнце. Он совсем не походил на романтика, — но какой же молодой человек сможет устоять перед этим щедрым, бескрайним морем трав, буйным и пестрым, как сама его жизнь?

Наконец он опомнился, повязал куртку на пояс и смело прыгнул вниз. Ловко заскользил по склону, даже при этом не упав, и мягко ухнул в свежую прохладную зелень. Тут же нашел тропинку, ведомую одному лишь местному зверью, и зашагал вперед, раздвигая руками пушистые колосья ковыля.

По пути он не удержался и опять дал слабину — сорвал несколько огромных васильков. Правда, уже спустя несколько минут умудрился их обронить — поскользнулся на краю оврага и чуть было не уехал в мутную талую воду, скопившуюся на его дне. Лиловые зубчатые короны цветков медленно покатились в воду по грязному, невесть как сохранившемуся снегу.

Путь выдался неблизкий — когда молодой человек наконец вынырнул из темных зловещих зарослей на дорогу, руки его сплошь покрывали царапины, а лицо густо порозовело от нездорового загара. Зато он добрался до своей цели: тут и там в приземистых степных джунглях виднелись строгие бетонные коробки, укрытые керамическими панцирями суперграфики; чуть впереди дорогу преграждали железные ворота, некогда выкрашенные красной краской. Теперь краска выгорела на эдакий камуфляжный манер, и это выглядело уместнее. Рядом с воротами располагалась небольшая будка, похожая на самый обычный домик в миниатюре — с шиферной четырехскатной крышей, четырьмя же оконцами и непропорционально большой распахнутой дверью. К ней и направился молодой человек, решительно выбивая пыль из раскаленного дорожного бетона.

После яростного солнечного света каморка показалась совсем темной, и первое время ничего нельзя было разглядеть. Зато в нос сразу ударила целая батарея запахов — пыли, растворителя и, конечно, сушеной рыбы. Немного поморгав, юноша осмотрелся. Окна занавешены почти белыми гардинами, стены — календарями за прошлые года с фотографиями животных. Добрую половину всего помещения занимал массивный стол, сваренный из металлических уголков, — и было на нем так много всяких мелочей, что зацепиться взглядом за что-либо было совершенно невозможно.

Вторую же половину помещения занимала не менее массивная матрона в рабочей одежде, балансирующая на неожиданно субтильном интеллигентном стульчике. Она задумчиво пялилась на развернутый кроссворд, в котором было заполнено одно-единственное поле (вопрос: «Большая копна сена», пять букв; ответ: «копна»). Явление молодого человека настолько не заинтересовало труженицу, что она даже и не подумала оторвать взгляд от газеты.

— Добрый день! — вежливо поздоровался юноша, деликатно остановившись у порога.

Могло показаться, что эффекта от сказанного не было совершенно, но так мог подумать лишь невнимательный наблюдатель. На самом же деле женщина едва заметно напряглась — казалось, она сосредоточенно отсчитывает секунды. На четвертой секунде безупречно выдержанной паузы левая часть ее лица содрогнулась в такой выразительной гримасе, что молодому человеку тут же захотелось исчезнуть и больше никогда в жизни так не позориться. Правой же частью закрытого рта она процедила:

— Здрааасць.

Вот и все — разговор был закончен, даже не начавшись. Однако отступать было некуда, и юноша ухнул головой в омут:

— Меня тут ждут… Ну, то есть вас должны были предупредить… Предупредили же? Я здесь к Игорю Ивановичу… Зайду?

— … Нет.

Здесь молодой человек явно сплоховал. Что «нет»? Нельзя войти или не предупредили?

К счастью, тут вдруг пахнУло кислым, в спину слегка толкнули, и мимо него с кряхтением в будку забрался пожилой плотный мужчина в потертой охотничьей форме. Со вздохом он уселся на второй пустующий стул, и тот вздохнул в ответ. Вытирая пот со лба, охранник опасливо покосился на матрону и решил от греха подальше сначала обратиться к посетителю:

— Чего? Закрытая территория, посторонним нельзя. Гособъект!

— Да-да! Это вас, наверное, должны были предупредить… Данил моё имя, к Игорю Ивановичу я! Можно пройти?

Дед пожевал губами, полез в тумбочку за огромным засаленным планшетом и почему-то только после этого спросил:

— А? Громче говори!

— К Игорю Ивановичу! Данил меня зовут; сказали, пропустят!

— Данилов?

— Данил! Имя мое, Данил!

— … Тьфу. Данилов!?

— Да! — в бешенстве воскликнул молодой человек, которого, как выясняется, звали Данилом. Вовсе не Даниловым, а просто Данилом.

Охранник снова поводил челюстями и взялся было уже за трубку доисторического внутреннего телефона, как вдруг тётка оторвалась от своего кроссворда и томно взглянула на мужчину.

— Прибор для наблюдения за звездами?

Тот так смутился, что аж расстроился и даже руками всплеснул:

— Ну Марфа Васильна, ну что же вы! Ну нам ли такого не знать-то!

Зря он так. Марфа сверкнула глазками-щелочками и тут же принялась объяснять: кто из них штаны просиживает, а кто работает; у кого есть время на всякие книжки, а у кого забот, знаете ли… Несчастный охранник вжался в стену и каялся.

Данил тем временем начинал терять терпение. Вот позвонить бы сейчас Игорю Ивановичу — и вопрос решился бы за секунду! Но батарейка сотового умерла еще в автобусе, до последнего вздоха транслируя музыку в наушники.

От жары, запаха растворителя и особенно от глупости ситуации у Данила сильно разболелась голова, а гражданская казнь охранника только-только набирала обороты.

— Послушайте! — воскликнул юноша раздраженно и вместе с тем тоскливо. — У меня голова болит!

Разумеется, никто бы на него и не взглянул, но тут в дело вмешалась рука Фортуны. Толстый рыжий котяра с царственным видом зашел в будку и запрыгнул на стол, сердито размахивая хвостом. Ругань разом смолкла, и тетка полностью забыла о присутствующих. Она что-то сюсюкала и причитала, но кот — его, как выяснилось, звали Принц — никак на это не реагировал, продолжая злобно размахивать огромным хвостом. И Данил, и охранник — оба с благодарностью смотрели на своего спасителя. Тот между тем четко понимал, что находится на самой вершине местной иерархии, и вел себя соответствующе.

— Вот тебе… И запей!

Данил удивленно поднял брови — дед протягивал ему пачку таблеток и стакан. Таблетки оказались аспирином, стакан — грязным и граненым, а вода — желтоватой. Охранник между тем уже с треском и грохотом крутил диск красного облезлого телефона.

— … Николаич? Это! Глянь там. У меня тут пришел вот… Данилов, говорит… А? Ага. Та ну тебя! Все, давай, через час буду.

После чего забрал у Данила пустой стакан и погрозил ему пальцем:

— Нет, говорят тебе. Не ждем никакого Данилова! Выдумываешь что-то…

Данил было открыл рот, чтобы высказать наконец все, что он думает по поводу этого самого Данилова, — но тут сзади послышались шаги, и кто-то тихо прыснул. Он обернулся и увидел Игоря Ивановича. Тот выглядел именно так, каким помнил его Данил. Довольно высокого роста, не старый еще мужчина средней комплекции, клетчатая рубашка заправлена в джинсы, на ногах видавшие виды кроссовки. Он широко раскинул руки для приветствия; моржовые усы тряслись от сдерживаемого смеха.

— Здорово! Приехал-таки! А чего ты здесь стоишь?

И, не выдержав, снова прыснул. Данил вспомнил, что да, была у него такая привычка — делать вид, что все, что он делает или планирует, происходит случайно. Вот и сейчас он старательно изображал удивление, несмотря на распиравший его изнутри смех. Они поздоровались, и Игорь Иванович кивнул охраннику:

— Что, Панкрат, не пускаешь тунеядцев? Эт правильно. Но этого уж ладно, давай запишем.

Панкрат равнодушно пожал плечами, черкнул что-то в своем планшете и протянул его Данилу — на подпись. Напротив надписи «Данилов» Данил коротко черкнул «Дан» и вернул планшет.

— Все, Данилов, погнали пешочком. Я бы тебя подвез, но уж извиняй. Сто лет тут у нас ничего не ремонтировали, а тут как с цепи сорвались. Черт его знает какой погром наделали, разворотили все вокруг… И бетон! Все льют, льют, льют…

Данил смотрел на крепкого статного мужчину, энергично метавшегося по комнате, и диву давался. Ведь если так посчитать, то выходило, что Игорю Ивановичу сейчас уже… шестьдесят с чем-то? В последний раз он видел его лет десять назад, на похоронах отца, — и с тех пор тот совсем не изменился. Да что уж там — вот точно таким же он помнил его с самого детства. Они с отцом тогда часто гостили на территории комплекса — вроде как по каким-то важным инженерным делам, но на деле просто выходили в ближайшую рощицу, где и жарили шашлыки. Маленький Данил ненавидел три часа тряски в душной электричке, побаивался суровых военных, охраняющих периметр, но всегда с нетерпением отсчитывал дни до следующей поездки. Очень уж нравился ему телескоп — неправдоподобно гигантский; нависающий, как казалось, сразу над всей планетой.

— … а ты кувырком в овраг! Батька, царство ему небесное, в ужасе, да и я тоже, если честно… А у тебя рожа периодически мелькает, и довольная при этом до безобразия! Ты подходи, тут курить можно, если осторожно.

С этими словами инженер толкнул старую деревянную раму. Раздался пронзительный скрежет, крупными хлопьями посыпалась облупившаяся краска. Впрочем, под отколотой краской все равно был еще один слой, а под ним — еще один. И так до бесконечности.

В комнату ворвался густой растительный дух вперемешку с запахом раскаленной ржавчины. Данил подошел к окну и закурил, продолжая вежливо улыбаться и кивать головой в такт воспоминаниям старого друга семьи. Окна выходили во внутренний дворик админздания, и поэтому, несмотря на третий этаж, ничего особенно интересного рассмотреть или сфотографировать отсюда было нельзя. Зато было уютно. Густо насаженные вишни прикрывали плотной бело-розовой пеленой притаившиеся под ними машины сотрудников, испещренный трещинами асфальт и железные будки гаражей. И при всем этом еще и умопомрачительно пахли.

Данил высунулся из окна по грудь, вывернул голову и вдруг увидел радиотелескоп. Он тоже ничуть не изменился. Чудовищно огромная грязно-белая миска смотрит строго вверх, в далекую холодную пустоту. Ее оплетают тысячи мелких нитей-подпорок — точно скелет доселе невиданного древнего существа. Все они соединяются, срастаются в монументальный ствол, — но его уже не видать за молодой листвой щедро насаженных деревьев. Вся громада телескопа выглядит здесь неестественно — будто бы ее вырезали из бумаги и просто приклеили на зеленый степной пейзаж. Вот вам и шикарный панорамный кадр — даже выходить не придется.

И только Данил открыл было рот, чтобы попросить разрешения на фотосъемку, как его тут же перебил Игорь Иванович, вдруг хлопнувший себя по затылку:

— Точно! Еще чуть-чуть, и совсем бы забыл. Так, держи! Внутрь нельзя дымить.

С этими словами он ткнул ему в руки окурок, опрометью бросился в кабинет и скрылся в глубине шкафов. Несколько секунд скрежета выдвигаемых ящиков — и вот он уже снова у окна, позвякивает чем-то в кармане.

— Сигарету — давай, а это, — тут он сунул в руку Данила небольшую связку ключей, — держи и не теряй!

Юноша взглянул на ключи. Три ключа, простенькие, от обычных цилиндрических замков, стянуты бечевкой. Он вопросительно посмотрел на инженера.

— Дача моя. Помнишь, где?

Данил неуверенно кивнул.

— Не помнишь, — удовлетворенно кивнул Игорь Иванович, протягивая ему мятую бумажку. — Вот тебе адрес. Задание такое: я до зимы отсюда невыездной. Совсем. Заедь туда раза два-три, а? Будь другом! Воду проверь, электричество, все ли цело, ну и так далее… Ну что молчишь? Ты вспомни, как там здорово! Черешни. Мангал. Гамак! Знаешь, если хочешь, можешь вообще туда переезжать. Нет, а что? Чего вы там в этой своей конуре мучаетесь?

— Без проблем, — Данил виновато улыбнулся. — Я-то только за, сами знаете. Но…

— Понял-понял, дела семейные! Ну, пару раз заедешь?

Молодой человек спрятал ключи в карман:

— Заеду.

— Молоток! А что ты это голову выворачиваешь? Ааа, точно, ты же сюда фотографировать нашу развалюху приехал! Давай, доставай аппаратуру, а я тебе пока что кое-что расскажу.

Они отошли от окна. Данил полез в рюкзак за фотоаппаратом и объективом, а Игорь Иванович тем временем продолжал, нарезая круги по комнате спортивной ходьбой:

— Ну скучно, Данилка. Скучно ты придумал! Вот кто из твоей молодежи будет на это смотреть? Это разве что нам, старикам, любопытно — монумент прошлому миру посмотреть, слезу пустить… Но так мы в интернет нечасто ходим, знаешь же. Так что я тебе поинтереснее тему нашел. Подсуетился!

Данил щелкнул несколько довольно удачных кадров и заинтригованно вернулся к столу. Как бы старательно инженер ни болтал, — слова у него с делом обычно не расходились. Тот, заметив его интерес, хитро улыбнулся.

— Но сначала давай-ка хряпнем кофейка! У меня нет, но тут есть ларечек. Приличный! Мы долго за него воевали, и вот…

Кофе был кошмарным. Блеклая полупрозрачная жидкость цвета чая с молоком даже не имела запаха, — если не считать вони плавящегося пластикового стаканчика. Данил из вежливости старался не кривить рот, но выходило неубедительно. Игорь Иванович делал то же самое — и выходило у него это так же плохо. Однако он продолжал стоически хмуриться — наверное, ларек этот сотрудникам и впрямь обошелся немалой кровью.

Обливаясь потом, они перешли через пустынную площадь. Она удивительно походила на сковороду — такая же была плоская, раскаленная. Казалось, она даже напряженно потрескивала, готовясь лопнуть, вздыбившись чешуей бетонных плит и ржавыми костями арматуры.

Но вот исчезли и площадь, и противно зудящий куб подстанции… Мимо все текли и текли подрагивающие от жары научно-городские виды — потрепанные временем, но все еще не утратившие своей казенной монументальности. И только Данил решил наконец высказать решительный протест, как перед его глазами вырос глухой металлический забор. Очень высокий, новенький, прочный — он мог бы представлять собой серьезное препятствие, если бы он был цел. Но он не был; ему недоставало двух секций, и из проема открывался замечательный панорамный вид на лежавшую чуть внизу долину. Сами же секции — покореженные, погнутые, со сдертой краской — аккуратно лежали рядом в тени раскидистого клена. На них и уселся инженер, издав при этом явно наигранное громогласное кряхтение. Ничуть он не устал, видно же. Машина, не человек. И это он еще курит!

— Мы пришли? — слабо улыбнулся Данил, присаживаясь на теплый пахучий металл. — Я думаю, теперь я заслужил ваш рассказ… Меньше чем на инопланетян не соглашусь, предупреждаю.

— Фух, — ответил инженер, с наслаждением прислонившись спиной к дереву. — Да. Где мы, по-твоему?

И тут же продолжил, не дожидаясь ответа:

— Верно, — Игорь Иванович назидательно поднял пальцы с зажатой в них сигаретой. — Мы с тобой в ЮЦДКС. Это, значит, «Квант», а внизу, на равнине — «Сатурн-Экспресс». Ты на «Сатурне» никогда не был — а знаешь, почему?

— Потому что он лет тридцать как не эксплуатируется?

— Да, — инженер пригубил кофе и болезненно сморщился. — А теперь смотри внимательнее.

Данил как следует прищурился и принялся смотреть внимательнее. С такого расстояния комплекс «Сатурн-Экспресс» мало чем отличался от «Кванта», да и вообще — от любого комплекса такого типа. Такая же здоровая тарелка-приемник в окружении сереньких бетонных коробок, утопающих в роскошной зелени. Но вот среди крон что-то блеснуло — солнечный зайчик, отпрыгнувший от зеркальной поверхности солнечной батареи. А вон что-то быстро пробежало между пышных ветвей — должно быть, машина, едущая по дороге.

— Ааа… — неуверенно протянул Данил. — Запустили снова, значит?

— Верно!

Игорь Иванович залпом опрокинул содержимое стакана и торжественно скрестил на груди руки, искренне наслаждаясь разочарованным видом Данила. Тот же, не зная, что и добавить, вдруг брякнул, совершенно сбив при этом своего собеседника с толку:

— А почему забор-то сломали?

— Что? Какой забор? А, этот… — он покосился на искореженную груду металла под собой, — да это Голован постарался.

Настала очередь Данила хлопать глазами:

— Кто?

— Бухгалтер наш. В жизни — тишайший человек, не то что муху — листик с дерева не обидит… Но как за руль садится — все, караул, прячься. Совершенно по-зверски водит. Рычит еще при этом, лает как собака — жуть в общем. Ну и снес этот забор к чертовой матери — месяца два назад…

Данил рассеянно кивнул. И это все? «Запустили один из инструментов комплекса дальней космической связи»... «Тридцатиметровая приемная антенна снова работает — как в сантиметровом, так и в дециметровом диапазоне!»... Безнадежно. Желая скрыть разочарование, он осторожно спросил:

— Так а почему забор не починят?

Игорь Иванович наконец взорвался:

— Да черт с ним, с этим твоим забором! Что ты к нему прицепился? Ты лучше бы подумал, а зачем вообще было его ставить! Зачем делить ЮЦДКС на части? Так, все, не перебивай!

И принялся оживленно рассказывать; при этом он размахивал руками и даже однажды встал, чтобы наглядно показать, насколько огромным был какой-то толстяк, прихваченный из мэрии «для солидности».

Данил отстраненно следил за тем, как под действием жары его мозг превращался в жидкость цвета чая с молоком, и поэтому слова Игоря Ивановича долетали до его сознания с переменным успехом. Тем не менее он кое-как усвоил, что около полугода назад в администрацию комплекса вдруг заявились некие «морды» и с тех пор «житья не было». Сначала всех заставили подписать договор о неразглашении, а затем так ничего и не сообщили; от этого образовалась замкнутая логическая петля, приведшая многих сотрудников в замешательство, и они еще долго ходили подавленные, не имея возможности никому и ничего разгласить. От нечего делать они принялись разглашать друг другу все, что только можно, но условия договора нарушить так и не смогли.

Вдруг на лоб Данила опустилась мягкая холодная ладонь, а в зажмуренных глазах приятно потемнело. Он осторожно отклеил с лица гримасу, которая образовалась на нем сразу же после выхода на улицу, и осмотрелся.

Огромная грозовая туча угрожающе нависла над полем, полностью закрыв собой дневное светило. Ветер — словно только того и ждал — тут же зашуршал по асфальту невесть откуда взявшимися прошлогодними листьями, бешено завращал лопастями ветряка на крыше администрации, зачем-то опрокинул пластиковый стаканчик с кофе. Вместе с этим он сдул всю ленивую одурь с головы Данила и мысли начали медленно раскручиваться, подражая лопастям ветряка.

А выходило действительно любопытно: никому не известная компания полностью оккупировала часть государственного военного предприятия. Решительно и беспардонно установила свои порядки и полностью отгородилась не только от соседей, но и от всего внешнего мира. И никто, совершенно никто в ЮЦДКС толком не мог сказать, чем же они там, собственно, занимались — рассказы Панкрата о летающей тарелке прямо на парковке не в счет. Тем временем инженер уже заканчивал своё повествование — то багровея от притворного гнева, то улыбаясь загадочной улыбкой мудреца:

— … прихожу на проходную. Мне: «Пожалте, мол, на выход, выходной у вас сегодня». Я, конечно, язвлю: «А может, и завтра тоже?», и что ты думаешь? Они мне: «И завтра тоже». Представляешь? Три дня к работе не допускали! Исследования, мол, у «партнеров»!

Инженер поднялся и удивленно заозирался по сторонам — изображал, что только сейчас заметил резкую смену погоды, да и то — совершенно случайно. Выставил вперед руку с вытянутой ладонью и протянул:

— Оооо… Все, Данилка, сейчас начнется. Погнали в кабинет, выпьем… ну, чая. Да ты не беспокойся, у меня есть там кипятильничек!

Тяжелые капли гулко били по тонкой крыше автобуса, словно по натянутой коже барабана. В салоне все еще держалась дневная жара, но теперь, когда на поле опустилась грозовая прохлада, это было приятно. Внутри пахло именно так, как и должно — сильно и вкусно. Этот запах знаком каждому, но никто не знает, откуда он берется: то ли это запах воды, что испаряется при попадании на раскаленный мир, то ли самого мира, охлаждаемого холодными каплями. Запах мокрой кожи, чернозема и хлорофилла.

Данил сидел у окна, наблюдая за ручейками дождевой воды, струящимися по грязному стеклу, и ждал, пока водитель — грузный, низенький, в красной кепке — докурит свою сигарету, аккуратно прикрытую от дождя широкой мозолистой ладонью. А еще Данил был доволен. Игорь Иванович — золотой человек — действительно хорошо «подсуетился» со своей «темой». Даже бумажку с номером бывшего их сотрудника на прощание сунул.

— Он вообще из наших, но как-то умудрился поработать в той конторе немного и вот уволился. Ну вернее как, не то чтобы сам… Короче, не выдержали гения, слабаки! Сразу скажу — человек он… интересный. Но ты не боись, врать не станет. Ты его, главное, слушай внимательно и старайся вникать… ну попробуй хотя бы!

Автобус забился в судорогах, взревел и рывком дернулся с места, окатив близлежащие кусты мыльными рыжими волнами. Маршрут был служебный — от главного КПП ЮЦДКС до остановки электрички, — поэтому попутчиков было немного. Собственно, всего три — уже знакомая Данилу матрона с Принцем в корзинке да какой-то понурый с двумя клетчатыми сумками на сиденьях.

Дряхлая, музейного образца машина с приглушенным низким ревом неслась сквозь грозу по широкой грунтовке, салон мягко качало, и Данил начинал потихоньку проваливаться в сладкий мирный сон. Ему казалось, что он спускается с высоченной, как гора, волны; надувшийся под шквальным ветром парус стреляет, пугая обезумевших чаек, а впереди уже мерцают огни города. Земля!

Глава вторая

Огромный белокаменный дворец культуры спал. Спали массивные, тающие в темноте колонны; спал дерзкий звездчатый фронтон; тихонько поскрипывал во сне старый, повидавший жизнь квадратно-фигурный паркет. Город снаружи лишь только начинал погружаться в сумерки, но под гордыми греко-римскими сводами уже давно царила тьма. Ей гармонично вторила звонкая космическая тишина, которую лишь слегка — совсем чуть-чуть — нарушало беззвучное поскрипывание паркетных досок.

Казалось, никому, ни одному человеку в мире, не было больше дела до широких мраморных ступеней, помпезных золоченых люстр, литых чугунных решеток, барельефов, лепнины, карнизов… Дом культуры был списан. Не на бумаге — он просто был теперь никому не нужен. Дворец знал это и покорно мирился со своей участью, доживая свои последние годы в тихом умиротворении. Впрочем, стоит заметить, что все же было несколько человек, готовых скрасить его одинокие дни и иногда — ночи. Вот и даже сейчас — если хорошенько присмотреться, то можно заметить, как из замочной скважины высоченных двустворчатых дверей на втором этаже в глухую коридорную тьму пробивается осторожный лучик желтого электрического света. Но из-за дверей не доносится ни звука — ведь изнутри они плотно обшиты несколькими слоями поролона, ковролина и еще Бог весть какого тряпья. Что там происходит — загадка.

А вот вдруг откуда-то снизу, издалека, разносится совершенно неопределенный звук. Громкий, мутный, тревожный. Ага! Это человеческий голос — раздраженный, скрипучий и сонный. Разобрать слова сложно — они десятки и десятки раз отражаются от полированного бетонного пола, сталкиваются друг с дружкой и теряются где-то на высокой потолочной орбите.

— … Куда… да… да… да… — доносятся рваные обрывки эха. — Нельзя!.. зя… зя…

Ну теперь все понятно. Это женщина, в настоящий момент исполняющая роль сторожа. У нее много ролей в этом дворце — от уборщицы до заместителя администратора, но сейчас она — страж ворот, наделенный особыми полномочиями и глубиной ответственности.

Увы! Линия обороны явно прорвана — вот уже слышно чьи-то торопливые шаги, звонко отдающиеся в необъятных просторах. Звуки все приближаются и приближаются — цок, цок, цок — и вот-вот должен показаться тот, кто их издает, но нет. Здание, судя по всему, поистине бесконечно. Только спустя долгую минуту наконец из-за угла показывается темный силуэт на фоне серости уходящего вдаль пространства. Силуэт какой-то не совсем человеческий — с непропорционально узкой длинной головой и коротенькими ножками. Фигура подходит к загадочно молчащей двери и решительно толкает створку.

Каждая закрытая дверь теряет всю свою соблазнительную, манящую ароматом тайны ауру, стоит только заглянуть внутрь — даже если одним глазком. Обычно в таких случаях вы просто видите горы пыли, шины от велосипеда, батареи закатанных банок и обязательно что-то, завернутое в газету.

Высокая двустворчатая дверь распахнулась, и в комнату широким шагом вошла золотоволосая девушка столь миниатюрной комплекции, что висящая у нее за спиной бас-гитара выглядела до нелепого гигантской — по меньшей мере сопоставимой в пропорциях с контрабасом. Если бы она зашла в эту комнату впервые, то, несомненно, немало удивилась бы, не обнаружив ни шин, ни банок, ни даже чего-либо, напоминающего газеты. Пыль, правда, была — причем в изрядном количестве. Везде: на огромных колонках эпохи диско, на просторном каменном подоконнике, усыпанном проводами, на тускло переливающихся тарелках барабанов, на широком письменном столе — и даже на седой лысеющей макушке единственного обитателя этой комнаты.

Администратор репетиционной базы, всем известный и почитаемый Дмитрий Михайлович, раздраженно зыркнул на внезапную посетительницу и зачем-то отряхнул свой знаменитый полосатый свитер. Посетительница, в свою очередь, зыркнула на него в ответ и зачем-то заглянула ему за рукав. Там — ах ты черт, все-таки на газетке — стояла початая бутылка коньячку. Девушка уперла свои ледяные серые глаза в администратора и сделала первый выпад:

— Извините!

И Дмитрий Михайлович сдался. Расплылся в суетливой улыбке:

— Ааа… — тут он запнулся, но затем снова просветлел. — Милочка, забыла что-то?

— Я Мира. Ми-Ра. Мирослава.

Девушка было насупилась, но тут же вспомнила, что и сама не знает, как зовут администратора. Все на этой планете называли его просто Михалычем. Тот вопросительно смотрел на нее, и она добавила, смягчившись:

— Сотовый забыла.

— Что, прости? А… Ну, давай поищем! Что-то ты какая-то сегодня была невеселая. Случилось чего?

Не дождавшись ответа, он с кряхтением поднялся и зажег дополнительную лампочку под высоким гипсовым потолком. Светлее от этого совсем не стало, но почему-то стало уютнее. Мира яростно копалась в змеиных клубках шнуров, заглядывала под барабаны и уж совсем не пойми зачем, выглянула в окно на улицу, перегнувшись через подоконник. Сотового нигде не было. Дмитрий Михайлович просто стоял, уперев руки в откормленные бока, и сокрушенно качал головой. Девушка метнула на него тоскливый и укоризненный взгляд, и тот вдруг хлопнул себя по лбу:

— Вспомнил! Ну, Мира, это твой последний шанс, пойдем.

Он с трудом протиснулся через нагромождение микрофонных стоек и подошел к большому серому синтезатору. Очередная загадка: по какой-то причине этот инструмент был единственным предметом в комнате, полностью свободным от пыли. Впрочем, загадка тут же разрешилась: Михалыч любовно погладил серебристый бок, завороженно глядя на желтоватые клавиши и миниатюрный жидкокристаллический экранчик. Потерянный телефон лежал тут же, зажатый между корпусом и пюпитром, но мужчина, казалось, забыл обо всем на свете, наслаждаясь причудливой мозаикой разноцветных кнопок на панели управления.

Мира радостно подскочила, схватила мобильник, пробурчала что-то вежливое — и собралась уже улизнуть, но тут Дмитрий Михайлович повернул к ней свое растроганное порозовевшее лицо и мечтательно начал:

— Эх, Милочка… Ми-Ра! Вот понимаешь? Вот это инструмент. Рояль. Орган! Берешь, кнопочку нажимаешь — пожалуйста, реверберация. Можно рок играть — как вы, ребята! Потом оп — и у тебя оркестр. Ты знаешь, во сколько этот красавец мне в свое время обошелся?

Что за вопрос? Разумеется, Мира знала. «Комнату в коммуналке». Целое состояние. Этот определяющий жизнь Дмитрия Михайловича факт знали абсолютно все. Она собралась было улизнуть, но тут взглянула в блестящие влажные глаза мужчины, почти уже старика, и вдруг тяжело вздохнула.

— Во сколько?

Дверь за Мирой мягко затворилась, и коридор снова погрузился в свою привычную тьму. Девушка сделала было шаг, но тут же остановилась в нерешительности, тупо уставившись на лучик света, пробивавшийся сквозь замочную скважину. Домой нужно к одиннадцати, а сейчас только половина девятого. И ладно бы просто взять да оказаться вдруг дома, — но нет; сначала будет дорога. Дорога!

Лицо девушки болезненно скривилось, и она яростно пнула ни в чем не повинную дверь. Та за свою жизнь переживала и не такое и поэтому лишь меланхолично скрипнула в ответ. Зато Дмитрий Михайлович, как раз наливавший в большой спешке долгожданную рюмочку, вздрогнул и пролил несколько капель прямо себе на свитер. Свитер, как всегда, сделал вид, что ничего не произошло.

Весь день шел наперекосяк, — и все началось именно с дороги на репетиционную базу, а точнее, — с трамвая.

Сначала все шло нормально — трамвай исправно приехал в положенное время, принял Миру на борт, надкусил железным зубом компостера билетик, больно ткнул обломанной спинкой сиденья. Мерный грохот железных колес и меланхолическое пианино в наушниках — как назло, попадались исключительно импрессионисты — быстро убаюкали девушку, и она начала проваливаться в сон.

Ничто не предвещало беды, но внезапно в трамвае поднялся какой-то переполох. Быстрые тени замелькали перед глазами, закрывая красно-розовый солнечный свет; что-то толкнуло в плечо; какой-то истерический, с подвываниями, лай пробивался сквозь наушники, фальшиво разрешая очередной альтерированный аккорд. И тут Мира совершила две ошибки: сняла наушники и открыла глаза.

Первым, что она распознала, были белые буквы на грязно-оранжевом фоне, которые складывались в загадочное «ОБЛПАСТРАНС». Нахмурившись, девушка подняла голову и невольно вжалась в спинку сиденья. Прямо в лицо ей дышала сама ненависть — как полагается, с налитыми кровью глазами, перекошенным золотым ртом и с лицом, прошу заметить, доподлинно собачьим. Лицо вопило:

— … нельзя! С собаками! Нельзя!

Мира открыла рот от удивления, совершенно уж растерявшись, и тут вдруг заметила, что в ногах у нее испуганно жался в клубочек Персик. Это была средних размеров рыжая собачка без каких-либо особых примет. Около года назад она прибилась к ним во двор, да так и осталась на попечении одиноких сердобольных жильцов.

Девушка собралась с духом и попробовала объяснить, что собака совсем не ее, а и вовсе даже ничья, и… куда там! Контроллерша вся мигом подобралась, решительно поджала пухлые брыли, — и уже на следующей остановке Мира с Персиком были позорно изгнаны из трамвая под победный свист, улюлюканье и отдельные выкрики про блох, про свинство и даже про какое-то «хамло».

Стоило девушке только спрыгнуть на тротуар, как тут же перед ней возник какой-то забулдыга в тапочках, невероятно грязных штанах и почему-то в пиджаке. Он, судя по всему, удил бутылки в ближайшей урне, но тут увидел девушку и, разумеется, сразу же обратился к ней с каким-то замечанием. Мира, еле-еле сдерживая раздражение, вытащила наушник и тут же поняла, что расшатанное гнездо мобильника снова подвело — музыка транслировалась не только ей персонально, но и всем обитателям улицы. Скрипя зубами, девушка выключила проигрыватель и скомкала провода в клубок. Бомж, наблюдавший за всей этой сценой, неодобрительно причмокивал и цокал языком, и наконец прокомментировал неожиданно мягким баритоном, брезгливо сплюнув на асфальт желтой табачной слюной:

— Тьфу! Впечатленцы … — тут он добавил несколько красочных эпитетов. — Мазилы от музыки … — и наконец поставил жирную точку в своей речи: — Быдло!

После чего презрительно взглянул на ошалевшую Мирославу, еще раз сплюнул и побрел куда-то вдаль, периодически разражаясь злобной бранью в адрес несчастных импрессионистов.

Но и это еще было не все. Сразу же, будто не желая опускать градус издевательств над бедной девушкой, к остановке с лихим визгом подскочило маршрутное такси, хвастливо поблескивая новенькой ядерно-зеленой краской. Мира облегченно вздохнула и сунулась было в открывшуюся дверь, но водитель — мужчина неопределенного возраста с покрытыми татуировками пальцами — вдруг бешено заорал:

— Куда! Не беру пассажиров!

Мира уже ожидала чего-то подобного и потому лишь устало спросила:

— Ну и чего ж вы остановились тогда?

Мужчина тупо открыл рот; потом медленно его закрыл обратно и нахмурился. В голове его совершенно очевидно происходила большая мыслительная работа, и от этого он страдал. Тем временем воспользовавшись паузой, Персик лукаво подмигнул девушке и тихонько шмыгнул в микроавтобус, оставшись при этом незамеченным. Сразу вслед за этим лицо водителя окаменело и вдруг стало каким-то упрямо-бараньим; он уверенно гаркнул:

— Так!

И двери автомобиля захлопнулись. Мира молча повернулась и направилась в сторону дворца культуры пешком, безнадежно и неотвратимо опаздывая. Единственное, что в этой истории можно добавить, — так это то, что Персик на самом деле был сукой. Чем руководствовался человек, придумавший эту кличку, — неизвестно.

Мира оторвала взгляд от золотистого электрического пятнышка на черной стене и нахмурилась. Все, достаточно. Да, бывают плохие дни. В конце концов, можно и пройтись пешком — вечерний воздух по-майски свеж, да и вообще — полезно. Она тряхнула чехлом для гитары и уверенно зашагала по темному коридору навстречу бледнеющей впереди мраморной лестнице. Но не успела она сделать и двух шагов, как все огромное здание дворца вдруг вздрогнуло от низкого утробного рыка. Мелодично задребезжали неплотно вставленные в рамы стекла, тихонько ойкнула и перекрестилась стражница ворот, Дмитрий Михайлович снова пролил несколько каштановых капель на многострадальный свитер.

И сразу же коридоры наполнились звуками — звонких капель по подоконникам, свиста ветра в оконных щелях, встревоженного вороньего карканья. Девушка остановилась и вяло улыбнулась.

У каждого бывало так, что случается вдруг какая-то совершеннейшая ерунда, вроде пустячного ушибленного пальца ноги или забытого дома кошелька, и тогда все — держись. Мир внезапно ощетинивается, и не сдобровать тому, кто попробует брыкаться, сопротивляться череде напастей и невезений. Словно человек, увязший в болоте, он будет лишь все глубже и глубже погружаться в зловонную пучину роковых случайностей. Лучшее и единственное, что можно сделать в такой ситуации, — это банально ничего не делать. В идеале — перестать дышать, жить, существовать; безвольно поплыть по течению. Тогда мир злобно зыркнет на вашу флегматичную физиономию амебы, расслабленные тряпичные конечности — и ничего уже сделать не сможет.

И Мира поплыла. Течение неспешно несло ее по лабиринту темных коридоров и тесных залов, заставленных металлическими столами; обложенных белым кафелем и пахнущих хлоркой санузлов. На секунду девушка предприняла было маленькое, робкое действие — остановилась возле окна на третьем этаже и достала из кармана злосчастный сотовый. Кнопки набора номера разнеслись гулким эхом немудрящей мелодии — фа, ля, фа, фа… Короткий гудок — и вот механический голос укоризненно сообщает, что вызываемый абонент временно недоступен. Еще бы! На что она вообще надеялась?

Мира убрала телефон в карман и поплыла дальше, сдавшись уже окончательно. В конце концов, сдаться подчас не так уж и плохо, и более того, — довольно интересно. Бесконечные коридоры, залы и комнатушки одни за другим выдавали девушке свои сокровенные тайны, а новые и новые двери — высокие, двустворчатые, с облупившейся белой краской — все манили и манили, наполняя свежий грозовой воздух сладким ароматом загадки. Но вот девушка толкнула очередную дверь и вдруг отшатнулась. Впереди не было ничего.

Не было ни звуков, ни слабых отсветов заходящего в окна солнца; кожей чувствовалось, что внутри она не найдет ни столов, ни хлама, ни даже велосипедных шин или газет. Мира собралась с духом и как можно более беззаботно шагнула вперед, осторожно притворив за собой дверь.

Дворец культуры перестал существовать, растворившись в звенящей пустоте. Девушка осторожно шагала все дальше и дальше — неизвестно, вперед ли, вправо или влево; а может быть, и вообще — вверх или вниз? Вдруг вытянутой рукой она нащупала что-то прохладное, твердое, большое — и очень пыльное. Внимательно обшарив предмет руками, девушка ухватилась за узкую щель в деревянной панели и осторожно потянула на себя. Догадка полностью оправдалась — тяжелая деревянная крышка послушно поползла вверх. Фортепиано! А может быть, даже рояль?

Всегда, с самого детства, она испытывала какое-то странное волнующее ощущение нереальности, когда прикасалась к музыкальному инструменту. Совершенно любому — от гитары до саксофона, от маракасов до калимбы. Они казались ей волшебными, ненастоящими; не верилось, что люди вот просто так взяли — и произвели предмет, предназначенный… для музыки. Ведь его не положишь в суп, не наденешь на запястье, не выстрелишь им во врага. Как же так? Нет, не люди; определенно не люди делали их — музыкальные инструменты.

Девушка с трепетом опустила пальцы на холодную полированную поверхность и осторожно, словно бы не зная, к чему это может привести, нажала на клавишу. Нота до второй октавы, исполненная пиано пианиссимо, выпорхнула из-под пыльного молоточка. Едва не задев гипсовую потолочную лепнину, пролетела мимо гигантской золоченой люстры — и исчезла без следа в красной ткани кресел балконов. Мира по-прежнему не видела ровным счетом ничего, но акустика впечатляла. Ее вдруг осенило: да это же концертный зал! Подождите… а она на сцене?

Неожиданно, ничуть не посоветовавшись с хозяйкой, колени девушки решительно подкосились. К ногам услужливо подскочила невесть откуда взявшаяся банкетка, и вот уже пальцы по привычке нащупывают аккорд до мажор.

Все аккорды Мира у себя в голове делила по цветам, представляя клавиатуру, словно палитру. До мажор — простой, улыбчивый, немного наивный — по цвету походил на летнее безоблачное небо. Ре мажор тоже притворялся простачком, но нет — он не так прост, как кажется! Определенно — горчично-желтый. Соответственно, си минор — тоже желтый, но уже уходящий куда-то в сторону лаймового. Ре минор — багрово-красный, эдакого имперско-бархатного оттенка. И так далее. Сложнее было с расширенными и особенно — альтерированными аккордами: их приходилось представлять в виде градиентов.

Так что же такого сыграть? Что-то из их собственного репертуара? Да вот хотя бы песню, которую они сегодня с группой разбирали. Мира сместила пальцы, и непроглядная темнота зала тут же окрасилась в кроваво-красный, постепенно уходящий в бордовый. Пальцы сделали судорожное движение в попытке ударить по клавишам, но тут в голове вдруг закружился калейдоскоп каких-то нелепиц, из которых осязаемыми сохранялись лишь образы яростной кондукторши, бродяги-ненавистника импрессионистов и Персика. Мира чувствовала, что клубок отвратительного настроения, не покидавшего ее целый день, должен был вот-вот распутаться. Наконец показалась тоненькая ниточка — девушка схватилась за нее, осторожно потянула — и тут ее осенило.

Не нужно. С сегодняшнего дня, с этой самой минуты — все это уже в прошлом. Можно больше не притворяться, ведь скоро, совсем скоро все изменится. Что-то вот-вот произойдет, что-то…

Пальцы едва заметно сдвинулись и аккуратно нажали на клавиши. В зал тут же будто бы хлынул теплый солнечный свет, моментально смыв остатки ре-минорной красноты. Слева — где-то там, за балконами — едва только начала сгущаться задумчивая зелень, как сразу вслед за этим новая гигантская волна цвета обрушилась на сцену, на обитые красной тканью спинки кресел; яростными брызгами обдала роскошную люстру под потолком.

Девушка, окруженная со всех сторон величественным водоворотом красок, опасливо сгорбилась за клавишами и сосредоточенно мычала что-то нечленораздельное в унисон основному голосу. Казалось, стоит только ей сбиться — и вращение тут же замрёт; рухнут тысячетонные цветные массы, не оставив от нее и следа.

За окнами, занавешенными тяжеленными бархатными шторами, из последних сил выбивался ливень — еще совсем недавно такой грозный, теперь он судорожно выжимал из себя последние отчаянные брызги. Под широким карнизом дворца культуры стоял растрепанный человек в возмутительно грязных штанах, тапочках и насквозь мокром пиджаке. С трудом прикурив подмокшими спичками щедрый окурок в добрых полсигареты, он прижал ухо к стеклу и нахмурился. Затем его лицо неожиданно разгладилось, и на секунду с него вдруг сползла вечная скомканная гримаса презрения и желчи. Он с удовольствием затянулся, и сигарета громко затрещала в его руках в такт приглушенному роялю.

***

Самая последняя капелька дождя лениво рыскала среди облаков, тщательно подбирая себе мишень. Наконец она разогналась и с размаху шлепнулась на затылок какому-то несчастному прохожему; от этого он стал промокшим на все сто процентов — то есть прохожим, промокшим идеально.

Данил устало дотащился до подъезда и шумно отряхнулся, будто собака, вылезшая из воды. Во все стороны полетели брызги — да так, что бумажное объявление, державшееся на стене из последних сил ПВА, печально плюхнулось на асфальт перед входной железной дверью. Юноша нажал комбинацию кодового замка, и тот в ответ щелкнул нутром. Неизвестно, в чем был смысл этого защитного механизма — все три нужные кнопки так ослепительно блестели затертым глянцем, что код мог оставаться загадкой разве что для слепого.

Дверь, вопреки всяким ожиданиям, вдруг распахнулась сама собой, пахнуло дешевым табачным дымом, и из проема выскочил какой-то суетливый субъект с быстро бегающими глазками. Данил посторонился, вошел в подъезд и судорожно закашлялся. Пожар. Проводка горит. Ну не могут же люди всерьез курить такую гадость!

А тем временем виновник — он же субъект — воровато накинул на голову капюшон и вдруг вперился взглядом в оторвавшуюся бумажку с объявлением. Надпись крупными круглыми буквами объявляла: «Что-то страшное вот-вот произойдет!» Чуть ниже следовало заглавными буквами лаконичное: «ЧТО?» Субъект нахмурился, пробормотал что-то невнятное — и растерянно подобрал мокрый клочок бумаги.

В квартире было тепло и влажно; пахло чем-то химически-приятным. Из ванной доносились звуки, не вполне для нее типичные — две скрипки, поскрипывая от напряжения, яростно переругивались друг с другом; иногда поддакивая, иногда перебивая собеседника, они переплетались в причудливом полифоническом вихре. Дверь приоткрылась, и оттуда выглянула сердитая мордашка в обрамлении влажных золотистых волос.

— А, это ты, — мордашка немного смягчилась. — Привет.

— Здравствуйте…

Данил осторожно поставил растекающийся рюкзак на плитку в прихожей и раскинул руки для объятий, но Мира тут же спряталась обратно, защелкнув дверь на задвижку.

— Фу, — в голосе послышалась веселая брезгливость. — Ты как собака!

В ванной зашумела вода. Данил поморщился, но потом вдруг вскинулся и суетливо забарабанил руками в дверь:

— Мира! Оставь воду! Бойлер же не бесконечный! И не сливай!

— Что?

— Воду! Воду мне оставь! Ах ты черт…

Спустя десять минут он уже отогревался в остатках теплой воды и был бы в принципе целиком и полностью счастлив, но сильно мешали крикливые скрипки, заботливо подкрученные Мирой на максимальную громкость. И это было еще полбеды — ведь впереди его ждал экзамен, это ж будьте покойны! Когда вода стала безнадежно холодной, он неохотно вышел на кухню, где его уже ждала дымящаяся чашка чая и, разумеется, галетное печенье. Девушка сидела, бессмысленно уставившись куда-то на холодильник, и только слегка вздрогнула, заметив вошедшего Данила. Тот, заметив ее пустую отрешенность, нахмурился:

— Так, ты опять за свое? Дай угадаю, что на этот раз. Грядет новая культурная революция? Или снова обвиняешь во всем энтропию?

Мира оторвалась взглядом от холодильника, но внутренне была все еще там — в причудливой кристаллической решетке его алюминиевых внутренностей:

— Революция? — протянула она задумчиво. — Нет, что ты…

И вдруг очнулась по-настоящему. Быстро сориентировалась, грозно сдвинула брови:

— Ну как?

— Что? Ааа… — Данил уселся и с несчастным видом вгрызся в деревянно потрескивающее печенье, — ну…

Он поскорее запил чаем опилки во рту и придал голосу убедительности:

— Что тут сказать. Концерт для двух скрипок в ре миноре… Классика!

Лицо девушки вытянулось.

— Ты что… угадал? Да нет же, ты никогда ничего не угадываешь…

Данил промолчал и сосредоточился на галетах, пытаясь понять, иронизирует ли девушка. Она была права — с удачей у него было так себе. Поставь он на каждое поле в рулетке — и то проиграл бы. А тут пальцем в небо… Тогда тем более нужно было помалкивать! А еще лучше — поскорее перевести тему.

— Так серьезно, что на этот раз? Что-то важное, или так?

Девушка отхлебнула чая и тоскливо махнула рукой:

— Так! По музыке, неважно.

— Ааа, ну это мы уже проходили. Проблемы спроса и предложения, как же!

Мира сощурилась и открыла было рот, но тут же закрыла его обратно. Внимательно взглянув в поблескивающие глаза юноши, она заметила:

— А у тебя-то самого что стряслось? Сидит, сияет. А ну, рассказывай! Инопланетян увидел в телескоп?

Данил промолчал и лишь загадочно подмигнул. Этого оказалось достаточно — с девушки тут же слетела прежняя меланхолия; она снова рвалась в бой, готовая к новым открытиям. В пронзительных серых глазах затолкались локтями возмущение и любопытство, и оттого они будто заблестели в тусклом свете одинокой лампочки. Данил молчал, тщательно пережевывая очередную порцию галетных опилок. Тогда Мира угрожающе поднялась из-за стола во весь свой неубедительный рост — и юноша капитулировал.

Спустя несколько минут уже было вынесено постановление: немедленно приступить к расследованию обстоятельств рейдерского захвата комплекса «Сатурн-Экспресс»; выяснить истинные мотивы и подробности исследовательской деятельности научного персонала; широко осветить в СМИ добытую информацию. Возглавляет следствие — Мира; содействует Данил, представитель независимой прессы.

Глава третья

Квартира номер шестьдесят — та, что располагалась на третьем этаже дряхлого пятиэтажного дома всем знакомой конструкции, на самом деле была двухкомнатной. В той комнате, что была обращена во двор, находилась масса интересного: во-первых, лакированный сервант — этот вечный алтарь забытых реликвий; далее старый скрипучий паркет, зачем-то выкрашенный темно-красною краской; полусамодельный двуспальный диван; фортепиано сомнительного качества и, наконец, внушительных размеров письменный стол. Первое время обитатели комнаты обходились вовсе без стола, пока совершенно случайно не заметили, что безликий лакированный параллелепипед, стоявший у окна, на самом деле способен развернуться в просторную трехметровую столешницу. Это почетное место обитатели выделили своей главной ценности — старенькому персональному компьютеру.

А вот что было во второй комнате квартиры номер шестьдесят, выходящей окнами на улицу, — никто не знал, потому что дверь в нее была надежно закрыта аж на два солидных замка. В принципе, там могло оказаться все что угодно — от склада ковров до портала в постапокалиптическое будущее. В пользу первого предположения следует заметить, что в первой комнате ковра не было, — ну а где вы видели съемную квартиру без единого, хоть бы и самого захудалого коврика?

Эта самая закрытая дверь и стала той изюминкой, что выгодно выделяла квартиру номер шестьдесят на третьем этаже среди всего городского рынка аренды недвижимости. Хозяева понимали, что жильцам придется туго — постоянно смотреть на загадочно запретную дверь, сгорая от любопытства, — и поэтому, будто бы в извинение, поставили такую сладкую цену, что Данил не раздумывая заключил долгосрочный договор аренды. Даже не уведомил об этом Миру, — но та, впрочем, и не обратила ни малейшего внимания ни на дверь, ни на сервант, ни на отсутствие стола. Еще бы — настоящее пианино! Прямо в ее комнате!

Акустическое фортепиано в съемной квартире — штука тонкая; тут надо понимать. Есть два ключевых момента: первый связан с соседями и зависит полностью от удачи — что за люди, насколько сердобольны, насколько терпеливы. Здесь Мире, как и всегда, крупно повезло — сверху жила совершенно глухая старушка; соседей же снизу вообще никто и никогда не видел. А вот второй нюанс — это уже вещь психологическая: ни в коем случае нельзя выказывать ни малейшего интереса к инструменту при хозяевах. Иначе — увезут. Увезут, как пить дать, увезут!

И девушка старалась изо всех сил. Во время приема квартиры она ходила всюду и расспрашивала обо всем на свете; заглядывала под сервант и под диван; спрашивала что-то про льготные тарифы на газ; добилась разрешения на использование чайного сервиза… Взгляд ее так старательно огибал громоздкое, занимавшее чуть ли не четверть комнаты пианино, что Данил еле-еле сдерживал смех и от этого так кривился, что периодически ловил на себе подозрительные взгляды хозяев.

Так вот, в квартире номер шестьдесят — а именно, в комнате номер один — было очень тихо, несмотря на время. То есть несмотря ни на приближающийся полдень, ни на то, что само время сопровождало свое движение довольно громким стуком механических стрелок.

«Как в деревне, — вдруг подумалось Данилу, — нужно еще радио включить». Он, вероятно, имел в виду старую «радиоточку» — небольшую коробочку с торчащей из нее вилкой, которая прямо так и втыкалась в специальную радиорозетку. В квартире действительно была радиорозетка — на кухне, близ холодильника; наверняка имелась и сама радиоточка. Где-то на антресолях или в серванте — где же ей еще быть?

Но на дворе уже шел век двадцать первый, и поэтому Данил вдавил круглую пластиковую кнопочку с зеленым светодиодом. Комната сразу наполнилась разнообразными звуками, заглушившими и треск часов, и сладкое посапывание со стороны дивана. Сначала что-то тонко и жалобно пискнуло, и сразу же вслед за этим послышался воинственный железный клекот какого-то зловещего механизма. Дальше — интереснее: с треском прокатилась волна миниатюрных электрических разрядов, и по затененной шторами комнате разлилось мягкое голубое сияние. Еще немного — может, минута, максимум — две, и механическое пианино из динамиков протрубило свое теплое, но немного меланхолическое приветствие. Запахло жженой пылью.

Данил открыл интернет-обозреватель и молниеносным движением ввел адрес в адресную строку. Оглушительный щелчок мыши, — и вот перед ним уже громоздился огромный радиотелескоп. Еле-еле влезал в экран. Фотографии объективно хороши — тут не придерешься. Но вот сама статья… Слог у автора блога был ни к черту.

Автор растерянно оглянулся по сторонам, будто ища поддержки. Поддержки не нашлось, и поэтому он решительно отодвинул мышь в сторону, принявшись за тосты с кофе. Ну да, выходила дрянь. Так это потому, что писать решительно не о чем! Вот если бы случилось чего…

Тут же и случилось: по квартире разлилась заливистая трель, и оглушительный женский голос заорал что было мочи:

— ЧЕТЫРЕ! ШЕСТЬ! ОДИН! ОДИН! ДВА!

Все бросились врассыпную. Это был АОН — Автоматический Определитель Номера! Тост попытался плюхнуться обратно в тарелку, но промахнулся; Данил ринулся навстречу воплям, но по пути задел мышь, — и та с грохотом шмыгнула куда-то под стол.

Шипя как бешеный чайник, юноша подскочил к телефону и попытался его успокоить. В спешке он клацал все подвернувшиеся ему под руку кнопки, и на каждое нажатие АОН яростно огрызался:

— ШЕСТЬ! ОДИН, ОДИН… ДВА!!!

Наконец Данил взял себя в руки и догадался поднять трубку. Телефон тут же интеллигентно замолк, и из динамика послышалось приглушенное шипение. На том конце провода кто-то молчал, старательно дыша в трубку. Наконец немолодой мужской голос недоверчиво осведомился:

— Ммм… Куда я звоню?

Это прозвучало как обвинительный вердикт судьи — очень уверенно и очень недовольно. Растерянный Данил впервые в жизни столкнулся с таким железобетонным апломбом, и потому просто продолжал молчать, испуганно разинув рот. Допрос тем временем продолжался:

— Это райотдел милиции?

— Нет, это квартира…

— Ааа… Вон как, — голос злорадно хмыкнул, — квартира. Ну то есть я номером ошибся, получается.

— Ну, наверное… А вы какой набирали?

На том конце трубки причмокнули, вздохнули и объяснили очень терпеливо:

— Вот… вы скажите для начала, куда я звоню? Какой номер ваш?

Данил послушно назвал номер, беспокойно оглядываясь в сторону дивана. Кажется, Мира и не думала просыпаться, несмотря на весь этот сыр-бор. Таинственный абонент радостно воскликнул:

— Три–семьдесят один–пятьдесят семь? Ну так а я звоню пять–семьдесят один–шестнадцать! Это райотдел милиции.

Данил собрался уже было попрощаться и положить трубку, но тут его внимание привлек клочок бумаги, лежавший около телефона. Это была та самая бумажка с номером экс-сотрудника «Сатурна», заботливо выданная ему позавчера Игорем Ивановичем. Юноша нахмурился. Подождите-ка…

На том конце провода молчали, явно готовые положить трубку в любой момент. Вдруг Данил вытаращил глаза и воскликнул:

— Подождите!

— Да понятно все. — голос торжествовал. — До свидания!

— Эээ! Марк… Борисович! Секунду! Это же вы?

Из трубки неслось мерное шипение, перемежаемое потрескиванием телефонной линии. Данил затаил дыхание и ждал. Наконец снова послышался голос. Голос чеканил слова, тщательно выговаривая каждый звук:

— Мда. Теперь вы уже, как я понимаю, не квартира.

— Да нет же, Марк Борисович, вы не поняли, я сам вам только собирался звонить… Мне ваш номер дали, а тут вы сами…

Тут Данил понял, что нет… да и не может быть совершенно никаких рациональных объяснений тому, что знакомый Игоря Ивановича вдруг решил сам позвонить ему, называя при этом их квартиру райотделом. От этого он еще больше растерялся и совсем уж запутался. Но Марк Борисович — а это, без сомнения, был именно он, и не кто иной — сомнений не знал:

— Ну ладно… Давайте только не будем вот это разводить; четко давайте, по делу. Итак. — Из трубки послышалось шуршание бумаги. — Два месяца назад я писал, значит, в прокуратуру, от семнадцатого марта бумагу присылал. Ответил мне такой… как там его, Базика, что ли — вы понимаете, да? Фамилия Ба-зика, имя — Бо-рис, ну то есть бред больного… Бумагу мою, разумеется, спустили — обращайтесь, мол, в областную. В областную звоню — молчат. Я серьезно! Трубку берут и вот просто молчат. Ну как в таких условиях разбираться? Ну, думаю, давайте помолчим. Посидели-помолчали, мне уже просто смешно стало; бросил трубку, звоню обратно этому их Базике. Он — туда-сюда, вот этот, собственно, ваш телефон дает. Ваша фамилия, я извиняюсь, какая?

Оглушенный Данил почему-то вдруг пробормотал:

— Данил…

На том конце провода крякнули, по бумаге заелозил карандаш.

— … Ага. Данилов, получается. Ну а мне говорили, начальник райотдела будет у вас… ммм… Ма-ла-нич, прости Господи. Я, конечно, понимаю, что это он так снасмешничал, ну да кто ему судья... вы записываете?

Данил совершенно не понимал, что именно ему нужно записывать, но послушно взял в руки карандаш:

— Гэ-Эр-двенадцать от сем-над-ца-то-го марта. Это ответ, получается, должен был прийти касательно бумаги из прокуратуры, вот его как минимум сейчас нужно…

Данил слушал и слушал — а понимал с каждым словом все меньше. Наконец он заставил себя вырваться из этой трясины и попытаться развеять туман, все плотнее сгущавшийся над этой в высшей степени подозрительной беседой.

Десять минут ушло у него на доказательство того, что он все-таки не райотдел, а самая обыкновенная квартира; еще десять — на объяснение, кто он такой и откуда, пусть и заочно, знает Марка Борисовича; далее пять минут были потрачены абсолютно впустую в попытках выяснить, как вообще могло случиться столь странное совпадение. Наконец, всего за какую-то там половину часа словоблудия и демагогии Данил сумел добиться от Марка Борисовича согласия на «своего рода интервью». Звучало оно так:

— Ну хорошо-хорошо, приходите, конечно, но…

За этим последовала красноречивая… пауза? Нет, конечно! Просто небольшая история. Что-то о производственных браках, печальных последствиях деколонизации малоразвитых стран и «доении божьей коровы». И ведь надо же — история показалась Данилу цельной, с уверенным сквозным лейтмотивом и даже каким-то подобием морали. В завершение ее рассказчик вдруг оборвал себя на полуслове и без лишних экивоков положил трубку.

Данил тупо уставился на неожиданно затихший телефонный аппарат. Красные подрагивающие цифры на экранчике смущенно сообщали, что разговор длился сорок с лишним минут. Тут юноша с содроганием осознал, что не помнит практически ничего из сказанного. В панике он начал копаться в груде обрывков бумаги, на которых предусмотрительно делал заметки. Здесь было и пресловутое «Гэ-Эр-двенадцать», и философское «по пяткам били нас в Египте», и даже лаконичное «Данилов?». Наконец он выудил нужную бумажку, которая гласила: «Пятница, курятник, кабинет сто два». Сперва могло показаться, что информации в ней содержалось немногим больше, чем во всех остальных, но Данил облегченно вздохнул и торжественно понес ее в комнату — там, хлопая тяжелыми со сна ресницами, его ждала Мира, готовая выслушать отчет во всех подробностях. Увы! Ее ждало большое разочарование.

***

Тем временем на другом конце города, на пятом этаже дряхлого пятиэтажного дома всем известной конструкции, в квартире номер девятнадцать, что была однокомнатной, — вовсю кипел рабочий процесс. На невероятно крошечном письменном столе — в самом уголку, свисая над краем столешницы — стоял затертый телефонный аппарат с автоопределителем номера. Все остальное же пространство было выделено под аккуратные стопки бумажных квадратиков; на каждом из них были прилежно выведены пять цифр телефонного номера. Никаких комментариев или хоть бы пометок к этим номерам при этом не прилагалось.

Если бы Данил мог внезапно оказаться в этой самой комнате, то хотя бы одной загадкой для него стало бы меньше. Он бы увидел, как Марк Борисович задумчиво взглянул на квадратик с его — Данила — номером, лежащий в его руке, отложил бумажку в огромную кучу отбракованных номеров и сварливо пробормотал вполголоса:

— Ну понятно! Это и получается тот Данилов, про которого Игорь говорил. Про «Сатурн» он хочет узнать, ага. А я вообще-то про это уже третий месяц в прокуратуру талдычу; они, значит, молчат, потом дают номер Маланича, а он, оказывается, теперь уже и Данилов… Ну хорошо-хорошо, хотите — давайте подыграю! Мне же лучше.

Мужчина вздохнул и взялся за следующую бумажку с номером. Перед тем, как раствориться в воздухе, оказавшись снова в своей квартире, Данил мог бы напоследок крикнуть Марку Борисовичу, что странный параллелепипед, за которым тот сидел, на самом деле можно развернуть в удобный и просторный письменный стол.

Глава четвертая

А на третьем конце города, равноудаленном как от квартиры шестьдесят, так и от квартиры двенадцать, стоял еще один дом. Стоял он на этом месте уже не первый век; стоял из последних сил, жалобно заглядывая в глаза прохожим своими подслеповатыми оконцами. По-хорошему, здание следовало бы давно уже отправить на пенсию, дать спокойно дожить — как тому же дворцу культуры; но нет. Чем дольше жил на свете этот старик, тем больший груз ответственности ложился на его дряхлые деревянные перекрытия.

Во времена его бурной молодости, когда каждый прохожий заглядывался на его статный, элегантный фасад, в его стенах проживала одна семья. Двенадцать огромных комнат, не считая подсобных помещений, без труда вместили бы и вдвое больше жильцов, и никто при этом не толкался бы локтями. Сказано — сделано: уже спустя четверть века жилплощадь уплотнили практически в два раза. Исчезли столовые и библиотеки, кабинеты и гостиные, превратившись сплошь в квартиры; совершенно непонятно зачем, с фасада была снята красивая узорчатая табличка с названием улицы и номером дома.

Вскоре табличка вернулась, но стала уже почему-то некрасивой, неузорчатой, и притом с новым названием не только улицы, но и номером дома.

И это было только начало — к середине столетия вдруг заявились строители, решительно снесли подчистую все перегородки, поставили новые — и превратили просторные светлые комнаты в некое подобие кладовых для картошки. Население опять двукратно увеличилось, роскошный доходный дом обозвали «общежитием». Дом терпел из последних сил, уверенный, что на его век издевательств довольно. Ну что они, в конце концов, могут придумать? Поселить людей в санузлах? Разделить комнаты по горизонтали?

А сделали люди вот что. Первым делом они дружно взялись за молотки и электрические дрели и снесли к чертовой матери всю фасадную лепнину. От этого дом покачнулся и попробовал завалиться набок. Уж насколько были решительны предыдущие строители, но и те… Завалиться, впрочем, не вышло — дом тут же чем-то подперли, подмазали — так он и остался стоять, чуть накренившись в сторону. Место сбитой лепнины густо обмазали штукатуркой и выкрасили отвратительной персиковой краской, а поверх нее опять повесили новую табличку с новым названием. Оставался сущий пустяк — поставить гипсокартонные переборки, разделив ими кладовые для картошки ровно пополам каждую. С этим строители справились на ура, и дом стал называться офисным центром. Жители города в такое название не поверили, и прозвали его попросту «курятником». Это стало последним гвоздем в крышку гроба бывшего доходного дома.

— Ты чего?

Мира нетерпеливо подтолкнула в спину Данила, застывшего у порога. Тот встрепенулся, оторвал взгляд от персиковой дряни, еще раз окинул дом сочувствующим взглядом — и со вздохом переступил порог.

В узком, длинном и темном, словно труба, коридоре существовало всего два вида предметов, зато содержались они в поистине бесконечных количествах. Первое — реклама во всех ее проявлениях; второе — двери. Двери шли практически вплотную друг к дружке, и оставалось лишь гадать, что произошло бы в случае их единовременного открытия. На каждой из дверей имелась табличка из файла с вложенным в него листом А4.

Молодые люди с трудом втиснулись в коридор и стали аккуратно продвигаться вперед. Таким образом они пробрались мимо «Ритуального Агентства Евромрамор», «Евроремонтов под ключ», были едва не зашиблены внезапно открывшейся дверью «Евро-ассоциации развития и взаимопомощи», слегка задержались у «Обмена валют: фунт, доллар, евро» — и наконец добрались до ничем не примечательной двери кабинета номер сто десять. Листочек А4 в файле гласил: «Малое предприятие КАСКАД». По какой-то причине Данил вдруг сразу проникся каким-то доверием и к листочку, и заодно к самому предприятию, но постучать все же не решился. Собственно, для этого и была нужна Мира — вынырнула откуда-то из-под локтя, решительно ударила кулаком в дверь и тут же повернула ручку.

Места в комнате оказалось еще меньше, чем можно было себе предположить. Поэтому ее владелец поступил мудро и рассудительно — разместил в ней лишь самое необходимое, а именно: небольшой столик, простиравшийся от стены до стены, потрепанное дермантиновое кресло и, собственно, себя самого. Причем в двух экземплярах: в оригинальном и в печатном. Оригинал располагался в кресле прямо напротив окна, и поэтому рассмотреть его было проблематично; видимо, как раз для этого и существовал печатный вариант. Данил перевел взгляд на огромную фотографию, висящую на стене.

Марк Борисович оказался на удивление крупным мужчиной лет сорока пяти, с густой черной шевелюрой и не менее густыми и черными усами. Кремовый пиджак с цветастым галстуком удивительно плохо сочетался с его суровым орлиным взглядом философа-императора.

— Добрый день. Вы, я так понимаю, Данилов — по поводу Игоря Ивановича, а это, должно быть, ваша дочь. Простите, не расслышал имя?

Данил тут же смешался, перевел взгляд с фотографии на силуэт, а затем почему-то обратно на фотографию. Девушка же отчеканила ледяным тоном:

— Мира. Я контент-менеджер.

Это были ее первые и последние слова в стенах кабинета номер сто десять. Тут Данил опомнился, снова посмотрел в сторону силуэта и подтвердил — правда, неизвестно, что именно:

— Да-да! Добрый день!

А такими были первые и последние слова Данила в стенах этого кабинета. Силуэт удовлетворенно кивнул:

— Ну понятно. Контент-менеджер. Чего ж тут не понять? Мира — это, как я понимаю, Мейра? Или «Ми», как приставка к имени? Не уверен… Знаете, я все-таки буду называть вас Мейрой. А Данилов все же лучше, чем Маланич… так что присаживайтесь!

Данил вздохнул. Разговор предстоял непростой.

Сначала показалось, что над ними открыто издеваются, но затем выяснилось, что в комнате действительно имелись стулья, ранее скрывавшиеся за дверью. Более того, спустя десять минут совершенно невообразимых историй без завязки, кульминации и развязки разговор вдруг резко свернул в нужное русло. Марк Борисович торжественно сказал «так вот», оборвав себя буквально на полуслове, и начал говорить интересное.

— Приехали к нам товарищи — ну, так они себя позиционировали — как научные работники. Я сразу, чисто из интереса, решил немного прозондировать обстановку: задал им пару вопросов… Невинных таких, исключительно для проверки. Спросил немного там из истории, немного из политики — они на все отвечали односложно, не знаем, мол, не понимаем… То есть уже на этом этапе все понятно. А ведь с какой помпой заехали — секретно у них все, заборы, видеокамеры, прошу заметить! Короче — кино. И вот изначально они делали вид, что занимаются чем-то адекватным, никого трогать не планируют, и так далее — классическая такая мимикрия. Я еще шутил тогда, что сегодня они якобы астрономию изучают, а завтра под антенной «Сатурна» организуют, натурально, синагогу. А меня лично в раввины запишут.

Здесь последовала короткая пауза — видимо, для оценки шутки. Поскольку оценки не случилось, силуэт поерзал в кресле и продолжал:

— И что? Действительно, приходят эти артисты к нам в администрацию и таки приглашают меня к себе работать. То есть реально рассчитывают, что я куплюсь на этот балаган и соглашусь, — тут Марк Борисович презрительно хмыкнул. — Ну хорошо-хорошо; говорю, без проблем. И только я согласился, как они мне под руку бумажку суют на подпись. Читаю: договор о неразглашении. Ну я тут уже откровенно смеюсь, подписываю — разумеется, не своей подписью — и дальше вообще шапито начинается.

Тут Данил открыл было рот, чтобы спросить, стоит ли Марку Борисовичу продолжать рассказ, учитывая предусмотренное за это наказание, но тот бескомпромиссно продолжал:

— Бумажка эта теперь у вас в райотделе должна быть, если Базика не соврал… Тьфу! Я для начала пообвыкся там, побродил немного — они там, конечно, бардак невероятный устроили. Оборудования — КАМАЗами навезли! Охрана — ну, я сразу понял — из «блатных». Я извиняюсь, со стволами ходят. А в администрации все сплошь в пиджаках сидят. Очевидный криминал и отмыв бабла. Ну и название неофициальное у программы тоже само собой говорящее: «КАСКАД». Из семантики сразу все ясно — то есть тут и акробатика, и жонглирование — читай, жонглирование фактами. Ну еще можно рассмотреть это как «каскадер» — тоже связь с шоу-бизнесом прослеживается.

Кажется, разговор снова поворачивал в неправильное русло, и Данил снова открыл рот, вопросительно обернувшись на дверь — там, как он помнил, тоже было написано «КАСКАД». Только вот это было название малого предприятия самого Марка Борисовича, а никак не таинственной научной программы. Тот заметил жест молодого человека и удивительно верно его понял; погрозил пальцем невидимому криминалитету и злорадно заметил:

— А, как я их! Пусть попробуют теперь сунуться регистрировать бренд!

Довольный своей предусмотрительностью, он немного похмыкал и продолжил:

— А вот дальше я лучше просто зачитаю немного из своего заявления — вы-то и так должны были уже прочитать, но раз пришли…

Он назидательно продемонстрировал гостям заранее подготовленную копию заявления, торжественно откашлялся и надел дряхлые очки в толстой роговой оправе:

— Так, Борисович… прокурору… Гэ-Эр… ну вот хотя бы отсюда.

«... мошенническим способом, в соответствии со своей научной специализацией, был привлечен на службу в вышеозначенную преступную организацию. Группировка разработала глубокое прикрытие, включающее в себя ряд псевдонаучных экспериментов-фокусов.

Главным образом группировка — далее ОПГ — изображала научную деятельность в области — внимание! — фундаментальной физики. Также прошу обратить внимание, что я бы квалифицировал эту область скорее как псевдофилософскую, нежели псевдонаучную. Так, изначально они декларировали свои цели как эксперименты в области глобального прогнозирования. Как я понял — от прогнозирования погоды до прогнозирования экономических систем.

С этой целью злоумышленники собирали огромное количество данных самого разнообразного рода — графики сейсмической активности, данные метеозондов, сведения о ежегодных популяциях карасей в пресных водах, средние оценки аттестатов общеобразовательных школ и т.д. Непосредственно на месте преступления (ЮЦДКС, комплекс «Сатурн-Экспресс») преступники якобы собирали данные об излучении некоторых небесных тел, а также выполняли ряд иных радиоастрономических задач. Я, как и любой человек с научным образом мысли, сразу подумал, что они хотят просто найти инновационный способ обработки большого массива данных, но — забегая немного вперед — я недооценил уровень изобретательности главарей ОПГ.»

Тут Марк Борисович приспустил очки на нос, взглянул на молодых людей и иронически покачал головой — словно бы восхищаясь невероятной наглостью негодяев.

— Прогнозирование, — он отложил листок в сторону, — было бы на самом деле неплохим для них прикрытием; но они-то люди все-таки творческие — что называется, увлеклись, зарапортовались… Артисты, что с них взять. Это я когда-то по телевизору, лет… может, пятнадцать-семнадцать назад, смотрел одну передачу — знаете, про криминалистику; так вот там тоже была ОПГ, и занимались они своей деятельностью преимущественно в виде гастролей. Главаря звали Азраил, и…

Тут в мозгу Данила что-то щелкнуло и голос Марка Борисовича затих, сделавшись едва слышным. Юноша облегченно вздохнул и принялся переваривать. С одной стороны, самым разумным поступком сейчас было бы просто встать и попрощаться; прийти домой, набрать Игоря Ивановича и пригрозить, что за дачей тот будет ухаживать сам с такими шуточками, но… Тут монотонный будничный голос Марка Борисовича снова набрал громкости — видимо, очередной бессмысленный виток нити повествования завершался, и сюжет был готов двинуться дальше.

— … ну то есть, клиника. Вы меня понимаете? Я их моментально раскусил. Не сразу, конечно — сначала я даже подумал, что в их фантазиях есть здравое зерно. В конце концов, идея такой своего рода когнитивной компрессии — представления сложной динамики через узловые маркеры — ну, для кого-то могла прозвучать убедительно. Вот для нашей прокуратуры, скажем, точно сгодилась бы; может, и для областной тоже… Только тут им стоило и закончить — насобирали данных, и ищите себе спокойно свои узлы причинности. И никто ничего бы и не заподозрил! Но, как я уже говорил, — тут Марк Борисович брезгливо помахал заявлением, — бандиты не знали чувства меры. Давайте-ка я лучше зачитаю. Так, хмм, изобретательности… вот.

«... не ограничивались и изысканиями в области информационной топологии. Преступники окончательно вскрыли карты, неофициально* оповестив меня о ходе проводимого в данное время эксперимента. *Примечание: эта информация была сообщена неизвестным мне членом банды в доверительной беседе за обедом в столовой. По моим приблизительным прикидкам, его фамилия может быть Винокур; в противном случае (маловероятно) — Вейде.

В ходе этой беседы я выяснил, что эксперимент предполагает очередную (!) манипуляцию: сознательное управление вероятностью исхода события с сохранением статистической редкости!»

Марк Борисович отложил бумажку в стол, снисходительно посмотрел на Данила и усмехнулся:

— С сохранением статистической редкости! Вот тут все стало на свои места… Жаль, конечно, но — ни на какую зону этот криминал не поедет, им всем прямая дорога в ближайший ЛТП!

Данил тупо уставился на Марка Борисовича — а вернее, на его темный на фоне окна силуэт — и растерянно моргнул. Он просто не мог представить, как ему нужно на все это реагировать. Попытался состроить какую-то гримасу, выражающую черт пойми что — но Марка Борисовича она, очевидно, не убедила:

— Лечебно-трудовой профилакторий! Вы не поняли? Они же совершенно невменяемы — тяжелый случай так называемой психиатрии… Вот я даже пометку сделал — Данилов, это по вашей линии: «Поэтому, принимая во внимание все вышеописанное, настоятельно рекомендую органам правопорядка принять максимальные меры предосторожности во время задержания преступников».

Понятнее Данилу от этого не стало. Совсем наоборот: теперь он окончательно запутался, кто же все-таки невменяем — представители «ОПГ» или же сам Марк Борисович. А может, он сам — Данил — просто необразованный болван, неспособный понять, о чем идет речь? А что, стоит признать: вся эта научная чепуха, произнесенная столь уверенным тоном, звучала довольно убедительно… Марк Борисович будто подслушал этот внутренний монолог, потому что вдруг тяжело вздохнул и принялся терпеливо объяснять, тщательно чеканя согласные:

— Вы не поняли, что такое манипуляция вероятностью исхода с сохранением статистической редкости? Ну хорошо-хорошо, я объясню. В конце концов, это не ваша специальность… Вот, смотрите сюда.

Он взял со стола небольшой квадратный листок бумаги, на котором Данил с удивлением заметил цифры своего телефонного номера.

— Вот я его поднимаю, — действительно, поднял листок высоко над головой, — и роняю.

Листочек, покачиваясь, заскользил по потокам воздуха, готовый улететь далеко-далеко, вырваться наконец на волю… Но в комнатке было столь мало места, что он, немного поплавав над их головами, вынужденно плюхнулся обратно на стол.

— Снова беру. Снова роняю.

Листочек снова отчаянно побарахтался и снова обессиленно рухнул на стол. На этот раз — номером вверх.

— Ну то есть как в анекдоте, да? «Какова вероятность, что листок упадет цифрами вверх?» А кто-то там отвечает: «один к одному — или упадет, или не упадет»… Но! — Марк Борисович назидательно поднял палец. — Еще он может упасть на ребро, да так и замереть в равновесии, логично ведь? И вот я хочу сделать так, чтобы он всегда падал на ребро — ну, чисто из принципиальных соображений. Это возможно?

Данил старательно замотал головой, отрицая такую возможность, и собеседник энергично кивнул ему в ответ с видом полной солидарности:

— Конечно, возможно! В лабораторных условиях-то и не такое возможно… Я, кстати говоря, уже писал год назад по этому поводу в прокуратуру областную… где же эта бумажка?

Он нырнул в пучины стола и спустя минуту раздраженного кряхтения продемонстрировал Данилу какую-то толстую стопку листов. Показал — и тут же опасливо спрятал.

— Это не для вашего ведомства, конечно… Но если вкратце, здесь у меня некоторые исследования относительно создания искусственного… так сказать, ручного РНК-вируса… У меня давно по этому поводу были некие подозрения, в первую очередь связанные, между прочим, лично с нашим мэром и его аптечной мафией… так вот!

Марк Борисович уперся руками в стол и значительно замолчал. На секунду Данилу показалось, что тот просто забыл, о чем он говорил, увлекшись идеей о злостном мэре. Но нет — это была не более чем театральная пауза:

— В лаборатории можно создать изолированную среду, ну и как-то там спровоцировать стопроцентное падение листа на ребро. Ну, там конвекционные потоки всякие, эээ… да что угодно. И вот это маловероятное событие как бы вроде бы, — он издевательски протянул последние слова, — случается всегда. Получается, мы добились невероятного события по желанию?

Данил кивнул, но уже осторожно, без былого энтузиазма. И правильно сделал, потому что Марк Борисович сокрушенно вскинул руки:

— Разумеется, нет! Ведь теперь, со всеми этими махинациями, падение на ребро и есть самый вероятный исход! Вы бы сами подумали, юноша: вот возьмите само слово «вероятность», углубитесь немного в семантику…

Часть с очередным семантическим анализом Данил решил пропустить, предусмотрительно щелкнув выключателем в голове. Главный вопрос оставался прежним: в своем ли уме его собеседник?

А собеседник тем временем уже успел разложить несчастное слово по полочкам и подводил итоги своего мысленного эксперимента:

— … ну то есть получается, что это исключительно вопросы веры — или даже доверия. Кстати, имя «Вера», оно же «Верона», тут тоже косвенно пересекается, как такой себе сквозной образ… но это неважно. Так вот я и говорю: эти самозванные ученые всерьез вознамерились — тут Марк Борисович как-то несолидно хихикнул — добиться того, чтобы наш условный лист каждый раз падал на ребро, и при этом вероятность этого оставалась ничтожно малой. То есть чтобы каждый раз случался истинно маловероятный исход!

Бывший сотрудник «Сатурна» откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. Вероятно, распиравшее его презрение по отношению к столь ненаучному абсурду не могло найти выхода, и ему требовалась передышка.

Данил тоже посмотрел в потолок и вдруг задумался. Вероятнее всего, все это было выдумано сбрендившим физиком в приступе очередного семантического припадка, но… Но звучит же занимательно! Почему бы не разобраться в теме, не покопаться — авось, действительно и наберется материальца на любопытную статью в научно-популярной стилистике. А что? Вы видели, сколько просмотров у блогов о теории плоской Земли? Тут Данил сам себя огорошил, поняв, что услышанная им история все же недостаточно глупа и безосновательна, чтобы заинтересовать рядового читателя.

Марк Борисович горестно запустил руки в густую шевелюру:

— Я даже попробовал им подыграть, поговорить с ними серьезно, объяснить. Как-то ночью сидел дома, и мне вдруг мысль по этому поводу одна пришла… Мне после двух ночи часто в голову мысли лезут, это мой период интеллектуальной продуктивности. Так вот, набираю я этот КВН, полчаса гудки жду, как дурак… Наконец трубку берут, и как начинают мне просто с ходу какую-то чушь впаривать, кричать — а у самих нотки нездоровые такие в голосе… Ну я, конечно, трубку бросил, не стал этот бред сумасшедшего слушать. А я просто хотел у них спросить: «А если у вас вот чисто теоретически получится этот нонсенс, и можно будет действительно провоцировать невероятное событие, не случится ли так, что воронка дальнейшего распределения вероятностей уже сузится? То есть не будут ли все следующие варианты событий априорно невероятными относительно изначального? И хуже того — что будет через несколько таких итераций?»

Тут Марк Борисович внезапно рассердился и посмотрел на Данила в упор — словно тот лично, своими руками, собирался взять да и сузить воронку вероятностного распределения. Он угрожающе прошипел:

— А может, этот лист вам по итогу голову откусит! И очень даже запросто!

Сразу вслед за этим он опять успокоился и начал увлеченно рассказывать что-то про текстильную промышленность и про огромные откаты, которые совершенно доподлинно получал некий «гражданин А.», невероятно ловко избегая налоговой службы. Можно было подумать, что Марк Борисович просто сменил тему, но то тут, то там вдруг явственно выплывали ниточки, ведущие то непосредственно к «Сатурну», то к организованным преступным группировкам в целом.

Голова у Данила распухла и разболелась; нужно было срочно отступать, пока не поздно. Но оратор, казалось, только вошел во вкус — его голос налился мощью, и теперь его наверняка было слышно не только в «обмене валют», но и в «евроремонтах», и даже в «евромраморе». Стало ясно, что рассказ определенно бесконечный, и было совершенно непонятно, как все это дело прерывать.

Тут-то Данил и вспомнил про Миру. В самом деле, а что она? Как она все это вытерпела? Почему ни разу бесцеремонно не встряла со своими вездесущими комментариями; почему, наконец, не отправила оратора прямиком в лечебницу для душевнобольных? Может, просто уснула?

Данил осторожно перевел взгляд на Миру и оторопел. Девушка сидела на стуле ровно, вытянувшись по струнке; лицо ее порозовело, пальцы нетерпеливо шарили по быльцу стула. Губы как будто шевелились, силясь что-то спросить — но все никак не решались.

А лицо… это ее выражение лица Данил видел в последнее время все чаще и чаще. Словно у хулиганистого мальца, задумавшего слишком уж серьезную, но безумно увлекательную шалость — очень ему хочется привести свой план в действие, да страшно. И вот он мнется, мучается, зажатый меж любопытством и осторожностью, и все вокруг мешает ему принять наконец решение…

Глава пятая

Во-первых, часы. Их неуклюжие стрелки с оглушительным треском ходили вокруг да около циферблата — и это здорово отвлекало. Во-вторых — щелчки мыши. Щелк-щелк. Не в ритм и невпопад. И самое главное — дремотная утренняя дымка в голове. Но с ней уж ничего не поделаешь.

Мира отложила блокнот в сторону и попыталась собрать мысли во что-то цельное, уверенное и убедительное. Каникулы подходили к концу. Конечно, срок был условный, ни к чему конкретному не привязанный, но… Сама же придумала — будь добра соблюдать. А иначе зачем было записывать?

Это у нее была такая система. Задумал что-то сделать — запиши в блокнот; как сделаешь — вычеркнешь. Вся хитрость заключалась именно в том, чтобы правильно сместить акценты: поверить в то, что твоя цель — не похудеть к лету, не зазубрить новое произведение, не выучить иностранный язык, — а именно что вычеркнуть пункт плана. То есть буквально: карандашом. Зажав себя в такие узкие рамки, можно и не пытаться фантазировать, выдумывая себе отмазки; не переоценивать целесообразность своих целей — нет-нет, такой номер не пройдет! Не сделаешь — не вычеркнешь, и нет тебе тогда прощения.

Так у Миры повелось с самого детства — поэтому такую модную нынче проблему отсутствия мотивации она попросту не понимала.

Неделю назад она вышла из каморки Психа под большим впечатлением. Ни слова не запомнила из его болтовни, но оно и неважно; главное решение сформировалось само. Сразу же, не мешкая, озвучила его Данилу: в топку все дела! С этого дня у них каникулы. Никакого блога, никаких репетиций, никаких подработок. Полный запрет на мучительные размышления о будущем, на выдумывание новых планов… А еще — развлекательная программа. Программа составилась тут же, по пути домой, и была аккуратно переписана в Данилов блокнот.

И вот сейчас, когда лист блокнота был сплошь исполосован зачеркнутыми пунктами плана, Мира все же была недовольна. Было плохо, мало и недостаточно. Кинотеатр, концерт симфонической музыки, ботанический сад (дважды), сплав на байдарках... ну и так далее. Короче говоря — мало.

Блокнот, лежавший на быльце дивана, изможденно рухнул на подушки, и на другой его стороне обнаружился последний, еще не выполненный пункт плана: визит к Михалычу за комбоусилителем, который теперь нужно было вернуть в квартиру. Для этого дела (как, впрочем, и для всех остальных тоже) нужен был Данил — в этот раз в качестве грубой гужевой силы. Это хорошо — хоть на секунду оторвется от своего унылого сюжета. Мира потянулась, зевнула и наконец встала с дивана. Пора!

Часы пробили одиннадцать утра.

***

Стоило Данилу только нос высунуть из каменной прохлады дворца культуры, как его, груженого тяжеленным ящиком, тут же заметило Солнце — и поспешно вынырнуло из-за туч. И спряталось лишь тогда, когда задыхающийся от жары юноша взобрался на борт трамвая, но ненадолго; когда он вновь оказался под открытым небом, злорадное светило заботливо обожгло его насквозь промокшую от пота сгорбленную фигуру.

Оставался последний, решающий марш-бросок от трамвайной остановки до квартиры номер шестьдесят на третьем — эх, почему же на третьем — этаже. Нужно было срочно занять чем-то мысли, и Данил стал подводить итоги своего интернет-расследования.

Всю неделю Мира таскала его по городу — ни секунды не давала на рытье информации о таинственном «Каскаде»; возвращались они обычно так поздно, что времени и сил хватало не более чем на чистку зубов перед сном. Сама Мира после разговора с Марком Борисовичем наотрез отказалась даже заговаривать на эту тему. Данил не настаивал, памятуя о том, как легко может загнать девушку в ступор даже самый распоследний пустяк. Поэтому всю работу с блогом и «Каскадом» пришлось переложить на первую половину дня — с восьми утра до полудня. Часы гарантированной безопасности от Миры.

Но узнать удалось немногое — хотя и это немногое порядком удивляло. Самым сильным потрясением для Данила стал факт самого существования программы «Каскад» — он был практически уверен, что такое имя носит лишь одно малоизвестное малое предприятие. Но нет — «Каскад» действительно существовал. Правда, не нашлось никаких упоминаний, что одна из его научных программ осуществлялась на территории ЮЦДКС — по запросу «Каскад» и «Сатурн» поисковик не выдавал ровно ничего, кроме какого-то совершенно бессмысленного стихотворения. Звучало оно так:

«Каскадом всласть я наслажусь

С вакхическим восторгом

Колец Сатурна вкривь и вкось

Я нашвыряю пОлно.»

Но оно и неудивительно — будущая статья Данила о ЮЦДКС должна была стать чуть ли не единственной по этой теме.

Но чем больше зарывался он в подробности, тем еще менее ясной получалась картина. Судите сами: вот вам большая метеорологическая станция, собирает кучу данных о погоде; финансируется грантами какого-то зарубежного фонда — ну, глобальное потепление там, вот это все… А вот — целый небольшой НИИ, коллекционирующий гигантские массивы данных о графиках движения цен на фондовой бирже. Платит им знаменитый инвестиционный фонд. Дальше вообще небольшая частная айти-компания, собирает информацию об урожайности на отдельных посевных участках, работают они на агрохолдинг — а тот вообще сидит на госсубсидиях! Какая же между ними связь?

А никакой. Кроме одного — все они, как и тысячи других, — участники программы обмена данными «Каскад». Об этом у многих из них скромно упоминалось на официальных сайтах — или короткой заметкой в разделе новостей, или просто небольшим логотипом программы в подвале страницы. Нашлось в поиске также и несколько коротких статей по теме самой программы — в том числе и от довольно авторитетных изданий. Но и они не отличались ни полнотой информации, ни достоверностью. Так, одни утверждали, что проект занимается действительно вопросом глобального прогнозирования и обработки сверхбольших массивов данных; другие уверенно убеждали Данила, что программа на самом деле изучает вопросы модной нынче квантовой теории информации.

Дошло все до того, что он наткнулся на какой-то до крайности подозрительный форум, с ног до головы увешанный рекламными баннерами — скрепя сердце, он прошел утомительную процедуру регистрации, и перед ним открылась целая ветка, посвященная программе «Каскад». Там было такое, что даже у Марка Борисовича полезли бы глаза на лоб от столь масштабных, смелых и, главное, безапелляционно бредовых утверждений. Дочитав до «квантового моделирования систем на макроуровне», Данил решил: никогда и ни за что на свете он не станет публиковать ничего подобного у себя в блоге, окажись это хоть тысячу раз истиной.

При воспоминании о форуме Данил начал потеть еще сильнее. Пришлось усилием воли прекратить все мыслительные процессы. До живительной тени подъезда уже оставалась самая малость — нужно просто немного ускорить шаг…

Ледяной душ, словно волшебник, одним движением смахнул с Данила всю смертельную усталость, но выходить сразу все же не хотелось. Хотелось сравняться температурой со студеной водопроводной водой, превратиться в холоднокровную рептилию… Но тут из кухни раздались приглушенные вопли — АОН бесновался как никогда раньше:

— НОМЕР! НЕ! ОПРЕДЕЛЕН! — в приступе электронного бешенства заливался совершенно выведенный из себя телефонный аппарат. Кажется, у звонившего была подключена худшая из всех возможных функций — «Анти-АОН».

Данил вздохнул и принялся обтираться полотенцем — если это ЖЭК или интернет-провайдер, Мира точно не станет с ними разговаривать. Как обычно, она просто заставит собеседника ждать, пока Данил не подойдет и не разберется со скучной проблемой в одиночку.

Но когда он вышел из ванной комнаты, Мира как раз клала трубку, вид имея при этом одновременно смущенный и рассерженный. Данил обреченно спросил, отряхиваясь, как собака:

— ЖЭК?

— … Нет.

— А кто? Провайдер?

На лице у девушки отразилась целая гамма самых разнообразных чувств — от разочарования и тоски до желания кому-то врезать. Было ясно, что в ее душе происходит какая-то борьба. Она продолжала растерянно молчать, но тут телефон вдруг снова вскинулся и намекнул молодым людям о новом звонке. Мира почему-то устало махнула рукой и пропустила юношу к аппарату. Данил осторожно поднял трубку, уже начиная немного побаиваться:

— Алло…

— О! Данилка, ты? А мне Мира сказала, ты не можешь подойти…

Данил нахмурился, зыркнув на девушку, и одновременно расплылся в улыбке:

— Здравствуйте, Игорь Иванович! А я вас частенько вспоминал последние дни.

— И чего ж не позвонил тогда?

Юноша смутился и перевел тему:

— Ну… Кстати, вот хотел спросить у вас про Марка Борисовича, он…

— Кадр, да? — радостно перебила трубка.

— Это да…

— Так а что спросить хотел?

Тут Данил запнулся, не зная, как это правильно сформулировать. Вышло не идеально:

— Мммм… ну…

На том конце провода коротко рассмеялись:

— Да ладно тебе! Ну, немного со странностями человек, что же, сразу в сумасшедшие рядить? Ты бы сам подумал: как бы он у нас работал, не будь он головой что надо?

Это было резонно, и Данил облегченно спросил, немного осмелев:

— Логично! А вы сами, какими судьбами вдруг решили…?

Из трубки послышалось шипение и потрескивание. Инженер молчал, подбирая слова. Голос его внезапно из мальчишеского, звонкого, вдруг сделался усталым и скучным — вполне подходящим для его лет:

— Да у нас тут такая свистопляска пошла… И не поверишь — как раз по поводу «Сатурна» этого. Я тебя сразу предупреждаю, заруби на носу — ничего рассказывать не буду! Потому что, во-первых, тебе этого знать не нужно, а во-вторых — тут он выдавил тяжелый смешок, — потому что и сам ни черта не знаю, если честно. Ты мне давай сейчас честно скажи, ты «Сатурн» фотографировал?

Данил растерянно молчал.

— Ну, тогда, через забор… Фотографировал?

— Да нет, что вы… Я же только с разрешения…

— Ну вот и хорошо. Ты вот что — тут Игорь Иванович что-то коротко сказал мимо трубки, и заговорил быстрее, — ты просто забудь всю эту тему, не хватало еще в Интернетах разводить все это. Телескоп наш вот покажи, напиши статейку про былое величие, да и все, а?

Он снова нервно усмехнулся и, не дождавшись реакции Данила, заговорил притворно-убедительно:

— Тут милиция, понимаешь? Служба безопасности этого, как его… черт знает чего, короче. Хари крайне подозрительные. Наверняка вскрыли какой-то криминал. Все равно ничего интересного, повяжут их всех да в СИЗО — вот и вся история. А ты просто делай вид на всякий пожарный, что вообще не в курсах — ну зачем тебе пороги обивать потом, да протоколы подписывать? Так, ладно, все, бывай, меня зовут! А, стой! Дачу, дачу не забудь! Все, пока.

И действительно, это было все — трубка флегматично замычала в ухо остолбеневшему Данилу, словно скучающая корова на пастбище.

***

Пригородный электропоезд мчал сквозь бескрайние луга со скучающе пасущимися на них коровами и пряно пахнущие хвоей леса, перепрыгивал быстрые темные речушки, стрелой пронзал однообразные поселки городского типа. Во время вынужденных его коротких остановок люди на бегу — желая сэкономить поезду время — забрасывали в него тяжеленные клетчатые сумки и двухколесные тележки-кравчучки, затем запрыгивали сами — и неслись вместе с составом навстречу своим целям со средней скоростью в сорок километров в час. Цели у каждого из пассажиров были уникальны, как и наполнение их клетчатых сумок; объединяло всех их лишь одно — стремление нестись все дальше и дальше, навстречу пахнущему дизелем ветру; навстречу своим далеким мечтам.

Вагон пустовал. Сначала, еще в городе, вроде бы сидел какой-то миниатюрный старичок, опасливо обхватив свою сумку — но затем, скорее всего, исчез, растворившись в запахе мазута, хвои и колбасы. Поэтому Мира и Данил были единственными и полноправными владельцами самоходного железного зала, сплошь заставленного отполированными деревянными скамьями. Мира, совершившая невероятный подвиг, поднявшись в девять утра, тут же подложила под голову рюкзак и удобно вытянулась на скамье во весь рост. Хаотическая болтанка разбитых временем рельсов быстро укачала девушку, и теперь она с чистой совестью досыпала свои законные девять часов сна в сутки.

А вот Данилу спать совсем не хотелось. Вчерашний разговор с инженером раздул в нем уже было затухающий огонек любопытства, и теперь на его месте пылал жаркий костер жажды приключений. Весело трещали сучья предосторожностей, взмывали вверх искры здравого смысла, не оставляя Данилу ни малейшего выбора — вперед, вперед и только вперед — со средней скоростью в сорок километров в час!

Вдруг до сознания Данила донеслись звуки человеческой речи. Слова не были связаны по смыслу и не доносили очевидной законченной мысли:

— Пиво! Лучшее средство от комаров, СУШИЛКИ! Молнии, крышки для банок — на здоровье!

Голос надрывался все ближе и все увереннее — и наконец в вагон ввалился какой-то бесформенный тип, тащивший за собой свою бесформенную поклажу. Он открыл рот, готовый снова закричать что-то невразумительное, но вовремя огляделся и понял, что в этом вагоне кричать некому и незачем. Сэкономив таким образом силы, он закрыл рот и уже было деловито заспешил к следующему вагону, но тут заметил спящую девушку и замер как вкопанный.

Лицо коробейника вдруг как-то нехорошо поплыло, и он угрожающе посмотрел на Данила. После этого он демонстративно достал из своей котомки какую-то пластиковую дрянь в яркой упаковке, протянул ее юноше и изо всех сил раззявил блеснувший золотом рот. При этом он так красноречиво взглянул на сладко посапывающую Миру, что Данил невольно стиснул зубы. Мошенник же шумно набрал в грудь воздуха, готовый заорать во всю мощь своей тренированной глотки.

— Сколько? — прошипел юноша, еле сдерживая голос.

Преступный рот тут же захлопнулся и расплылся в вежливой улыбке. Сам тип, наоборот, подобрался, даже сумев принять кое-какую форму, и страшным шепотом протянул:

— Пяяяять.

Данил сунул пятерку, взял шуршащую дрянь и так бешено зыркнул на вымогателя, что тот снова растекся в пространстве и услужливо исчез.

Но тут тяжелые раздвижные двери снова распахнулись, и на пороге показался второй тип — он, надо полагать, играл роль инвалида. Тогда Данил встал, сам подошел к новому преступному элементу — и бешено сунул в его открытую сумку свою недавнюю покупку. Тот оценил такую решительность и деликатно ретировался вслед за своим коллегой.

***

Мира на удивление неплохо выспалась и потому теперь хотела есть. Стоило им только выпрыгнуть из не до конца еще остановившейся электрички, как Данил тут же юркнул в кусты — и с тех пор вот уже второй час тащил ее куда-то напролом сквозь редкий кленовый молодняк. Хоть рюкзак ее забрал, и шла она налегке… Но проблема была не в этом: Мира хотела есть!

Данил же все пер и пер вперед — увлеченно и самозабвенно; на предложение свериться с картой лишь презрительно усмехался. Наконец, когда они вышли из леса к высокому земляному валу, терпение ее лопнуло.

— Привал! — постановила она и решительно конфисковала оба рюкзака.

Запах разогретой на костерке тушенки немного привел юношу в чувство, и лицо его приобрело более или менее осмысленное выражение. Разложив карту, принял многозначительный вид — брови его грозно сдвинулись, палец внимательно шарил по полиграфическим высотам и оврагам, и даже чавкать он начал как-то более солидно.

— Нам долго еще?

Мира тоже зачем-то сдвинула брови и сурово вперилась в Данила взглядом. Судя по всему, так действует на человека тушенка, съеденная на природе — делает его серьезным и немногословным; суровым и безжалостным. Данил прямо встретил взгляд девушки и махнул рукой, промычав что-то с набитым ртом.

— Что?

Юноша запил мясо водой, злорадно подтвердил:

— Нам долго!

И принялся радостно это доказывать, размахивая картой — до самого ЮЦДКС по короткой дороге отсюда совсем чуть-чуть; через поле, продраться через кустарник — и все, вот уже и дорога к КПП. Однако встреча с Игорем Ивановичем точно не входила в их планы — поэтому они сделают приличный крюк по грунтовке, поднимутся на ближайший к комплексу холм, откуда — Данил был в этом почему-то уверен — им откроется прекрасный панорамный вид на «Сатурн».

Девушка тяжело вздохнула — как же подчас непросто вычеркнуть один-единственный пункт плана! Нужно поскорее узнать, что за ерунда там происходит, а дальше можно будет спокойно… тут Мира нахмурилась. Впервые в жизни идеи и планы не толпились очередью в ее голове, толкаясь локтями и наступая друг другу на ноги; там было тихо, сумрачно и тоскливо. Что за ерунда?

Тяжелая тень опустилась на долину, быстро пробежавшись по верхушкам кленов. Те вдруг прямо на глазах — из легкомысленных золотистых сделались вдруг сдержанными, строгими, серыми. Мрачная грозовая туча нависла над лесостепью, неодобрительно поглядывая на две человеческие фигурки, растерянные и поникшие.

Прошел час, но дождь все никак не решался начаться. Лишь отдельные капельки — из тех, кто поотчаяннее — безрассудно срывались с насиженных мест и неслись к земле в своем головокружительном последнем прыжке.

Каменистая, вся в ухабах и выбоинах, дорога медленно, но верно уходила вверх — казалось, еще немного, и они зайдут прямо в облако; оно окутает их своей молочной пеленой и скроет от глаз все загадки мира, оставив лишь непроглядный туман неизвестности. Но нет — на самом деле облако нависало гораздо выше — не было ему до этого никакого дела.

Или вот, скажем, гроза — казалось, что в любой момент небо вдруг полыхнет холодным заревом, грянет раскат — и тяжелые капли вмиг превратят грунтовку в водопад; глинистая почва превратится в вязкое болото, не давая проходу непрошеным гостям. Но нет — и грозе не было совершенно никакого дела до утомленных, беспокойных путников.

Или все-таки… Точно! Что-то там все-таки зарокотало, закашляло, зарычало. Звук все нарастал, креп, наливался басом — и шел будто бы сразу отовсюду.

И вдруг, откуда ни возьмись, из-за узкой лесополосы вынырнул старенький, доживающий свои последние деньки внедорожник. С диким визгом и скрежетом он остановился чуть впереди, перегородив им дорогу. Дверца распахнулась, и из машины выбрался субъект в дешевой куртке из кожзама и форменных брюках. Мира вздрогнула — но не от страха, а потому что субъект был подозрительно похож на их соседа с первого этажа, регулярно отравляющего воздух в подъезде гадкими дешевыми сигаретами. Его быстро бегающие глаза проворно обшарили сначала Миру, а затем и Данила. Казалось, что при этом он умудрился заглянуть им и в карманы, и даже в рюкзак.

Подозрительный гражданин опасливо покосился на грозовую тучу, достал из кармана пачку сигарет — точно, отвратительных — и быстро подошел к молодым людям.

— Добрдень, старшсержант милиции… района… — скороговоркой пробубнил он, прикуривая сигарету, и добавил уже более внятно:

— Предъявите документы, удостоверяющие личность, пажалста…

Данил с унылым видом — как и подобает любому человеку, угодившему в лапы закона — полез в рюкзак за документами, а Мира тем временем попросила показать удостоверение. Предполагаемый сержант спорить не стал и сразу достал истрепанную книжечку в донельзя замызганной пластиковой обложке. Сквозь мутный, исцарапанный и грязный пластик невозможно было разглядеть ни слова; единственное, что бросилось девушке в глаза, — фамилия «Маланич». Фамилия почему-то показалась девушке каким-то образом сомнительной, и она подозрительно сощурилась.

Маланич тем временем продолжал свой рутинный допрос, всем своим видом демонстрируя, что ответы его никоим образом не интересуют:

— Запрещенные предметы при себе есть? Наркотики, оружие?

Данил молча помотал головой и протянул паспорта. Страж закона слегка приоткрыл одну книжечку, крепко затянулся — и вернул документы обратно, даже не заглянув внутрь. С официальной частью, судя по всему, было покончено, и он наконец перешел к делу:

— Вы че тут шастаете?

— Ну, гуляем...

— Нельзя.

— Что нельзя?

Сержант молчал, раздувая потухший было уголек сигареты. Затем в его бесцветном голосе промелькнуло раздражение — или, скорее, усталость:

— Вы ленточку видели?

— Какую еще ленточку…

Он бросил окурок на землю, сплюнул и подытожил:

— Короче! Территория временно закрыта для посещения. Вы как сюда, автобусом?

— Электричкой…

— Ну вот и шуруйте обратно на остановку. Мы здесь патрулируем — еще раз увидим, готовьтесь в отделении штраф платить.

Тут из машины вылез водитель — высоченный и худющий, как ветка, детина в военной форме. Он завороженно окинул глазами свинцовые грозовые тучи, выставил перед собой руку ладонью вверх и восторженно заметил:

— Серег, да ты че… Давай подкинем, ты смотри, что тут собирается! Слышишь, зудит? Это электричество, прикинь? Щас как бабахнет!

Сержант ничего не ответил и молча двинулся к внедорожнику. Возле самой двери остановился и раздраженно зыркнул на молодых людей. Тогда военный детина откинул передние сиденья и осклабился:

— Ну, залазьте!

Немного поколебавшись, Данил кивнул девушке, и они с трудом пробрались внутрь автомобиля. Представители силовых структур с кряхтением заняли свои места, и Маланич тут же достал следующую сигарету. Устыженный оскорблениями водителя двигатель наконец завелся, и машина ловко развернулась на неширокой дороге.

Салон, пропитанный сигаретным дымом и машинным маслом, трясся и подпрыгивал настолько немилосердным образом, что уже через полчаса езды у Миры страшно разболелась голова. Перед глазами двоилось и троилось, звуки смазывались в сплошной вязкий ком, а ветер из открытого окна почему-то казался ледяным. Сквозь мыльную какофонию звуков до сознания девушки доносились отдельные фразы:

— Так а в чем дело-то? Я тут просто с детства гулял всегда, мы еще с отцом тут все поля исходили… Тут же охранять нечего!

Это говорил Данил. Тон притворно-беззаботный, веселый. Тоже мне еще Шерлок Холмс выискался… Тем не менее сразу же послышался ответ — кажется, водителя. Он с энтузиазмом подтвердил:

— Нечего! Я сначала думал, будем научную тарелку охранять, а нет! Пустое место стережем!

— Как пустое?

— Да я тебе отвечаю, сам видел. Сразу под этим НИИ, понял? Огородили колючкой посадку какую-то, свет поставили, а там — ничего!

Тут в разговор вмешался унылый голос милиционера:

— Да сколько раз тебе говорить, там еще один комплекс научный, в этой твоей посадке. Я тут жизнь прожил… — тут он доходчиво аргументировал свою правоту, — рассказывать он мне будет…

— Серега, ты глухой? Я тебе говорю: сам видел! Ничего!

Послышалось осторожное уточнение Данила:

— Как ничего? То есть совсем ничего?

Водитель добросовестно задумался:

— Ну, деревья всякие, кусты! А больше — ничего…

Наконец у милиционера лопнуло терпение:

— Все, заткнись, не трепись! Езжай молча себе!

Кажется, водитель все же не послушался и начал огрызаться, но Мира уже этого не слышала. В ушах шумело, голова нестерпимо пылала, а дороге все не было конца. Потом было обеспокоенное лицо Данила, протянутая ей бутылка воды, какие-то таблетки, которые она еле-еле проглотила; потом — холодный, продуваемый всеми ветрами перрон, а потом почему-то опять машина, но уже теплая и удобная — с закрытыми окнами и мягким ходом… За невидимыми прозрачными стеклами огненным вихрем кружились подмигивающие огоньки. До Миры вдруг дошло — не было никакой машины, да и не ехала она никуда вовсе. Был только высокий черный горизонт; он отступал и пятился от бескрайнего поля, в глубинах которого сверкали далекие звезды.

Глава шестая

Не звезды, а так — звездочки. Которые перед глазами мельтешат, если крепко зажмуриться. И совсем было не тепло, а очень даже холодно. Промозгло и сыро. Что это она себе такого навыдумывала? Мира прекратила жмуриться и открыла глаза.

Сначала показалось, что вокруг ничего нет. Дряной тусклый свет с трудом пробивался через едва прозрачные мутные окна, и оттого все вокруг сливалось в сплошную серую пелену. Так оно, впрочем, и было на самом деле — голые серые стены незаметно сливались с серым полом того же материала, плавно перетекали в дымчатую потолочную тень. И нигде — ни дверного проема, ни плинтуса, ни самой завалящей мебели… Даже окна ничуть не выступали над серой гладью и казались не более чем разновидностью стены.

Мира сердито постучала по полу кулаком. Раздался глухой звук пустоты; поверхность оказалась немного шершавой, но при этом глянцевой — будто бы взяли грязный, исцарапанный пластик да прямо так сверху и покрасили.

Коридор с обеих сторон растворялся в совершенно одинаковой бессмысленной серости, но Мира уже знала, что нужно делать. Не думая ни о чем, она безвольно ссутулилась и медленно поплыла по течению вдоль безликих берегов. Довольно скоро коридорная даль сгустилась и девушка уперлась в одинокую дверь. Не прекращая движения, она мельком взглянула на два тяжелых замка — и равнодушно повернула обратно.

Ее все несло и несло дальше, через мутные коридоры, пустые пыльные залы и выложенные обожженной глиной санузлы — и совсем ничего не встречалось на ее пути. Внезапно течение остановилось, и Мира застряла на месте. И тут же послышались первые звуки — глухие, неразборчивые; казалось, они доносились прямо сквозь тонкую неубедительную стену. «Тук-тук-тук-тук» — а затем какое-то невнятное бормотание. Иногда довольное, иногда раздраженное. И снова — «тук-тук-тук». Девушка осторожно приложила ухо к холодному шероховатому пластику — и точно, услышала бормотание удивительно четко:

— Восемьдесят семь на четыре… Нет уж, спасибо.

Гнусавый старческий голос прямо-таки сочился желчью. Снова стук — и снова комментарий:

— Двенадцать на один? Ого. Посмотрим-посмотрим…

После этого голос затих, лишь время от времени напевая вполголоса какую-то мелодию удивительно фальшивым образом. Этого Мира терпеть не стала и осторожно двинулась вдоль стены. И вот на тебе — тут же под ноги подвернулся какой-то глиняный горшок: больно зашиб палец ноги, с грохотом покатился по гулкому полу. Голос тут же пронзительно заверещал — да так, что и ухо к стене не пришлось прикладывать:

— Кто это там шляется? А ну вон отсюда!

Но Мира и не подумала убираться вон. Напротив, она быстро прошла по коридору до первого поворота, тут же обнаружила дверь, не раздумывая рванула на себя…

В лицо ударил ветер. Холодный, влажный, сильно пахнущий дождем — аж в носу зачесалось. За дверью был ветер, ледяные брызги, темная бурлящая вода вместо пола — а самого помещения больше не было. Остатки стен медленно сползали в кипящую пучину — и тут же растворялись в ней, не успевая даже утонуть. Как пенопласт в растворителе.

Впереди виднелись смазанные городские огни, но Мира не успела ничего рассмотреть — что-то легко и мягко подхватило ее под плечи и понесло обратно в здание. То ли это была внезапно поднявшаяся волна, то ли мощный порыв ветра… Дверь захлопнулась, и наступила тишина.

***

Тяжелая металлическая дверь распахнулась с театральным скрипом, и в нос тут же ударил острый запах озона. Еще минуту назад было тихо, душно и обыденно, и вот вам пожалуйста — ветер яростно гнет к земле молодые деревца, огромные толстые капли с громким плеском разбиваются о горячий асфальт; по пустым дорогам хищно рыскают пластиковые пакеты, катятся, восторженно подпрыгивая, одноразовые стаканчики… Июнь!

Возвращаться за курткой было лень, да и вообще — это же первый летний ливень в году! Нужно было как следует им насладиться. И Данил наслаждался — но только пока не переступил порога аптеки. Едва завидев его насквозь вымокшую физиономию, аптекарша бешено вскочила со стула и решительно ринулась навстречу, звонко шипя.

— Куда…

Данил робко улыбнулся и попробовал сделать осторожный шажок вперед:

— Ацетилсалициловая кислота… и эти, противовирусные нужны! А, и еще…

— Ноги… — продавщица, кажется, начинала задыхаться, — пол… только вымыли!

Молодой человек примирительно поднял руки:

— Хорошо-хорошо, я здесь тогда… Дождь там, понимаете? Так вот, еще градусник новый нужен, и…

Продавщица молча убежала в закрома аптеки, а затем вернулась с градусником и ткнула им в Данила, словно волшебной палочкой.

— Нету! Ничего нету! Градусник — последний, берете?

— Как нету?

— А вот так! Все обнесли! Чума какая-то у вас, что ли…

— … а парацетамол?

— Не-ту! Ничего нету! Говорю же, все разобрали — и все за сегодня!

И тут неожиданно в аптекарше что-то надломилось — она как-то вдруг обмякла и заметила, едва не всхлипнув:

— Туда идите… — она махнула рукой, — в сторону стадиона по улице — там еще аптека, она во дворах немного; может, хоть там что-то осталось…

Мира лежала на полу, свернувшись клубочком — должно быть, все-таки свалилась с дивана, беспокойно ворочаясь в тяжелом полусне. Ветер громко хлопал деревянной форточкой, так и норовя разбить хлипкое стекло. Стол под окном блестел, покрытый россыпью крупных капель.

Данил легко поднял девушку и вернул ее на диван. Ее пробирал озноб, липкая кожа казалась ледяной. Юноша стиснул зубы — вот вам и проветривание, вот вам и «чистый воздух — залог скорейшего выздоровления»! А тут еще и аптеки. Ни в одной из трех аптек не нашлось ничего, кроме градусника и горчичников, которые он купил уже совсем непонятно зачем — просто от безысходности. Ох, как бы не пришлось вызывать скорую…

Вот уже вторые сутки девушка лежала в тяжелом бреду, ее сильно лихорадило. Температура постоянно скакала — огненный жар так быстро приходил на смену мертвенному холоду, что Данил даже перестал доверять старенькому градуснику, найденному в бездонном серванте. Во время коротких пробуждений от горячечного сна юноша насильно поил Миру теплым — она фыркала и пыталась протестовать, но сил у нее совсем не было. Периодически, когда жар становился уже пугающим, Данил заставлял девушку выпить жаропонижающее. Это всегда помогало — она спокойно засыпала, не комкая одеяло, не перекатываясь с боку на бок, не постанывая и не мыча сквозь стиснутые зубы. Но через время болезнь возвращалась — и, казалось, уже с новыми силами.

С того самого времени, как Данил привез лишившуюся чувств девушку на такси, еле отделавшись от растерянных стражей правопорядка, у него не было ни минуты свободного времени. Кто-то с детства вбил ему в голову, что самое главное при болезни — обеспечить чистоту, свежий воздух и обильное питье. Вот он и старался на совесть — драил пол шваброй и протирал пыль мокрой тряпкой по нескольку раз в день. Сегодня утром он так разошелся, что заодно вымыл начисто и все окна. Наверное, поэтому-то и хлынул ливень.

Сначала Данил собирался красиво оформить большую статью о своем расследовании дела «КАСКАДа» — с фотографиями, со ссылками на сторонние ресурсы; подробно описать их неожиданное задержание, а особенно — загадочный разговор правоохранителей. Но в итоге — в перерывах между приготовлением чая в промышленных масштабах и поддержанием квартиры в стерильном состоянии — просто махнул рукой, опубликовав черновик «как есть». Неизвестно, что подумали читатели, наткнувшиеся на эту бессмысленную мешанину фотографий ЮЦДКС, золотых цитат Марка Борисовича и почему-то чрезвычайно подробного описания внешности милиционера.

А когда Данил проснулся на следующий день, то еле-еле поднялся с дивана. Связал воедино показания градусника, плывущую перед глазами квартиру, острую головную боль — и пришел к неутешительному выводу. Как он будет присматривать за Мирой в таком состоянии? Определенно — никак.

Тогда юноша как следует постарался и составил довольно предусмотрительный план действий. Первым делом выпил таблетку аспирина — и дождался, пока она подействует. Затем вытащил из серванта свою записную книжку и не без приключений добрался до кухни. Там он принялся старательно звонить. Звонить было особо некому — близких друзей в городе не было, поэтому в ход пошли другорядные знакомые и дальние родственники. Тут-то план и провалился, причем с треском — никто; совершенно никто так и не взял трубку. Даже Игорь Иванович, который все равно не смог бы приехать в случае чего, — и тот безжалостно оставил Данила наедине со скучающе мычащей трубкой.

Тяжело выдыхая раскаленный воздух из посипывающей груди, он в панике взглянул на Миру — она лежала неподвижно, кожа ее казалась восковой. Выбора не оставалось.

— Алло! Скорая, двенадцатая, что у вас?

Данил, едва ворочая языком, принялся описывать ситуацию, но оператор — казалось, она и сама уже хрипела на последнем издыхании — вдруг нетерпеливо прервала его:

— Вирус у вас! Молодой человек, через своего врача обращайтесь, вам номерок дадут, мы не можем!

— Какой еще номерок? Я… я говорю…

— Ну номерок! С ним — в ближайший пункт гумпомощи. Получите лекарства.

Данил замолчал, отчаянно стараясь понять, что ему уместно на это ответить.

— Ааа…

— Молодой человек! Линию не задерживайте! Все у вас?

— Да… Да какой номерок! Говорю, еле до кухни дошел… Никого нет…

На том конце провода вздохнули; оглушительно загрохотала клавиатура.

— Адрес ваш?

Данил подобрался и старательно выговорил адрес.

— Фельдшеров не будет, и не думайте даже… Если будут проезжать по маршруту, могут завезти лекарства. Ожидайте!

— Так а что… когда?

— Не могу знать. Будьте здоровы!

На этом разговор и закончился. Данил беззлобно поблагодарил гнусаво мычащую трубку, просеменил в спальню и рухнул на диван. Его угасающий взгляд в самый последний момент зацепился за дверь в соседнюю комнату — такую соблазнительную, так манящую сладким ароматом тайны…

Диван всегда был паршивым — неудобным, скрипящим, с торчащими в разные стороны пружинами. Но теперь он показался Данилу и вовсе невыносимым. Лежать на нем было сплошным мучением — твердо, плоско, холодно. Он пощупал его рукой — и с горечью понял, что все это время диван был ненастоящим. Пластиковым.

Данил с трудом поднялся, охнув от затекшей до боли спины, и подозрительно прищурился. Первое, что бросилось в глаза в мутном сумеречном свете — большая черная лужа посреди комнаты. Она жила своей нездоровой жизнью — бурлила, пузырилась, расплескивала жирные смолянистые капли. Юноша поежился, борясь с внезапно подступившей к горлу тошнотой, и отвел глаза. Лужа тоже казалась ненастоящей, пластиковой. Как и стены, потолок, дымка уходящего вдаль коридора…

Но была еще дверь — слепым пятном чернела на сером фоне стены. Осторожно обогнув кипящую лужу, Данил подошел и подергал ручку — без особой надежды на результат. И действительно — вблизи стало видно, что она надежно заперта на два внушительных замка. Оставалась одна надежда — что в темном конце коридора все-таки найдется выход. Очень уж неуютно было в этом сыром полумраке; почему-то казалось, что ему строго-настрого было запрещено здесь находиться.

Юноша обернулся, но тут же замер как вкопанный. Лужа уже разрослась, поглотив собой весь коридор. Теперь все вокруг жило, двигалось, перекатывалось темными волнами. А бурлящая кромка уже приближалась к его ногам. Еще чуть-чуть — и долетят первые брызги… Этого допустить было нельзя, и Данил отчаянно прыгнул на дверь, выставив вперед ноющее со сна плечо.

***

— Так, не буянь!

Мира ткнула в бок беспорядочно вращавшегося Данила — он так и норовил сползти с дивана и грохнуться на пол. Юноша затих, и тогда стало слышно его дыхание — тяжелое, хриплое, горячее. Выпавший во время вращения градусник недобро подмигивал блестящим жидким металлом — не бойся, мол, смотри смело! Мира, поколебавшись, посмотрела — и в глазах у нее помутилось. Серебристая змейка, задорно ускользая от взгляда, уверенно подбиралась к отметке в сорок градусов.

— Ээээ! — испуганно протянула девушка, — ты что!

С трудом приподнявшись, она нашарила в груде фольги на тумбочке нужную пачку таблеток. Все ячейки, кроме последней, оказались пустыми. Мира скрипнула зубами — картина вырисовывалась прескверная, но думать об этом нужно было после… А почему бы, собственно, и не сейчас?

— Дурак! — раздраженно ответила она почему-то Данилу, и добавила, потрепав его за плечо, — пей таблетку!

Данил не реагировал — совсем. Веки подрагивали, кожа приобрела какой-то совсем уж лимонный оттенок, пальцы беспорядочно шарили по простыне. Девушка растерялась — и что ей теперь делать? В рот ему эту таблетку заталкивать? Так подавится же! А может, попробовать растворить ее в воде и так и залить…

Но в этот самый момент тяжелая болезненная тишина, царившая в квартире вот уже вторые сутки, внезапно лопнула и рассыпалась тучей звонких осколков.

— ЧЕТЫРЕ! ШЕСТЬ! ОДИН! ОДИН! ДВА!

Данил тут же открыл глаза — ох, нехорошие, пустые глаза — и попытался встать. Словно сломанный робот, он упорно приподнимался, падал обратно и снова вставал — не произнося при этом ни звука. Казалось, он не узнавал Миру, сердито пытающуюся уложить его обратно — он хотел сразиться с телефоном. АОН тоже никак не сдавался и терпеливо голосил, раззадоривая соперника.

Наконец Данил кое-как встал и заковылял на кухню, цепляясь за все, что оказывалось под рукой. Мира тяжело плелась следом, невольно вживаясь в роль секунданта. Юноша с трудом уселся на табурет и поднял истерически повизгивающую трубку. Из нее сразу послышался невнятный мужской голос — недовольный и раздосадованный. Данил один раз хрипло промычал в ответ и после этого уже слушал, не перебивая. Лицо его сделалось вдруг строгим и внимательным. Мире стало немножко не по себе.

Улучив момент, она сунула в руку юноше стакан и таблетку, и тот — ну хоть одной проблемой меньше — тут же послушно выпил и закусил, не отрываясь при этом от трубки. Разговор длился уже не менее получаса, и Мира начала всерьез задумываться, происходит ли все это на самом деле. В самом деле, что это за разговор такой? Один тараторит скороговоркой минуту за минутой, другой еще хуже — сидит сосредоточенно, гримасы строит, согласно кивает в трубку… Она уже хотела вмешаться и насильно проводить Данила к дивану, но тот вдруг веско сказал:

— Хмм!

И повесил трубку.

Когда они вновь вернулись на свою больничную койку, Данил выглядел уже значительно бодрее. Глаза перестали быть страшными и даже слегка заблестели, от тела больше не несло раскаленным жаром. Казалось, странный телефонный разговор снова вдохнул в него жизнь. А может, просто успела подействовать таблетка жаропонижающего…

— Ну? — Мира нетерпеливо насупилась, ожидая комментариев.

Данил устало махнул рукой и хрипло пробормотал:

— Марк…

— Что… Какой еще Марк?

Девушка нахмурилась — бредит, что ли? А тот собрался с силами и выдохнул:

— Борисович…

Мира собрала в кулак все последние силы и взбесилась. Псих на то и псих, чтобы докучать нормальным людям. Но Данил-то, Данил…

Зато ему полегчало. Лежал, растроганно пялился влажными глазами куда-то поверх пианино… И вдруг сказал:

— Мира… А давай дверь откроем…

Печально так сказал, но с теплотой в голосе. Точно бредил.

Но нет — он смотрел прямо на загадочную дверь квартиры номер шестьдесят — главную ее тайну. Мира вздрогнула — действительно, идея проникнуть в закрытую комнату в последнее время посещала и ее саму все чаще и чаще. Но сейчас нельзя, сейчас постельный режим… Сейчас еще не время. Чтобы как-то отвлечь Данила от двери, она вдруг, неожиданно для самой себя, выкинула тот еще фокус: достала из тумбочки дистанционный пульт управления — весь в остатках клея от изоленты и почему-то заключенный в полиэтиленовый пакетик — и ткнула в большую красную кнопку.

Сработало — в углу что-то зашипело, затрещало, и комната осветилась мягким синеватым сиянием. Данил оторопело посмотрел на девушку — как если бы она вдруг достала из-за пазухи праздничный торт с горящими свечами. Оно и неудивительно — никто и никогда не включал телевизор в квартире номер шестьдесят; его старательно огибали взглядом; для жильцов его попросту не существовало. Мира смущенно потупилась, прибавила громкости — и с экрана скорбно заговорила девушка с крайне серьезным скуластым лицом:

— … специалисты до сих пор затрудняются ответить. Но куда более злободневный вопрос волнует граждан: когда — и вообще, можно ли — будет впоследствии снова есть свинину? Или, может быть, начинается новое время — без вырезки, ребрышек и шашлыка? Что же, мы можем выдохнуть: вирусологи сходятся во мнении, что как минимум сало без прорези…

Мира нахмурилась — это еще что за ерунда? Ладно, может быть, следующий канал…

— Вы не понимаете! — как раз перебивал собеседника здоровенный лысый дядька с откровенно подлым лицом. — У них там уже всё — конец. Так и должно быть — потому что о своих проблемах надо думать, а к другим не лезть! Развалили систему здравоохранения, идиоты, — получайте теперь. Трупы, понимаете, — сотнями тысяч вывозят фурами каждый день, и кремируют — чтобы скрыть масштабы. По старой доброй традиции. Это я вам точно говорю, у меня данные неопровержимые, они в проверке не нуждаются. И что я вам скажу — отлично это. Замечательно… Вы что же думаете, пчелы сами по себе вдруг взяли и вымерли?

Девушка опасливо покосилась на Данила — тот сидел, вытаращив глаза, в которых явственно читался ужас. Нормальная реакция организма на телевидение… Но все-таки, хоть кто-то вменяемый там найдется?

— … берете салфеточку. Вот так, — полная улыбающаяся женщина радостно показала бумажную розовую салфетку, — и вот обычные резиночки для бумаг сюда — раз — и получается вот такая классная масочка для лица. И сэкономите, и из толпы выделитесь! Опять же, ну а что делать, если нужно выйти на улицу, а маски нет? Вот вам и решение!

Мира не стала проверять, насколько хорошо самодельная маска подходит к розовому платью ведущей и обессиленно откинулась на подушки. Ну и чушь. Эпидемия, маски, трупы… И все это, конечно, — данные неопровержимые, в проверке не нуждающиеся.

Побеленный, пронизанный трещинами потолок предательски покачивался, звуки снова доносились будто бы издалека… Попробовать, что ли, снова поспать?

Да какое там спать. Одежда мокрая, хоть выжимай; по жесткому полу тянет густой мерзлотой. Это, наверное, от двери — той самой, за которой ничего не было. Вон, трещины по откосам пошли — от них, наверное, и тянет. Мира встала, зябко обхватив себя за плечи, и снова бесцельно поплыла по лабиринту коридоров. С каждым поворотом сумрак все сгущался и наконец закономерно превратился в полноценную темноту. Но девушка и не думала поворачивать обратно — раз уж доверяться течению, так до конца…

И правильно сделала. На смену свету снова пришел звук — уже знакомое ей клацанье, ровное и мерное. Тук. Тук. Тук. К счастью, течение понесло ее прямо на звук и вскоре во тьме тускло зажглась бледная полоска света, выбивавшегося из-под двери. Мира нащупала ручку, рванула — и решительно вошла в комнату.

На этот раз комната действительно была. С полом, стенами и даже потолком, смутно угадывающимся в скупом освещении масляных фонарей. Она даже не была пустой: повсюду стояли высокие стеллажи и полки — не у стен, как принято, а просто везде, рядами; между ними в причудливом порядке располагались столы и стулья. Полки были под завязку забиты книгами и коробками, столы ломились от каких-то диковинных приборов и инструментов — и тем не менее Мира не могла отделаться от ощущения, что все это ненастоящее. Будто бы имитация; внешняя оболочка, лишенная всякой сути. Откроешь такую вот книгу — и вроде и буквы там будут, и в слова сложатся, и в целый даже рассказ — а смысла в нем не будет. Вернее, смысл будет — четко выверенный, неоднократно обоснованный и доказанный — а вот толку от этого рассказа не будет никакого.

Немного присмотревшись, Мира догадалась, отчего ей это вдруг так показалось. В комнате просто царил порядок — нечеловеческий, кощунственно идеальный порядок. Каждая колба и пробирка на столе, каждая книга и полка выполняли одну-единственную функцию: равномерно и рационально распределиться в пространстве. Только одно нарушало идеальную эргономику комнаты: она сама. И об этом ей тут же поспешили напомнить:

— Что такое? — взвизгнул из-за стеллажей гнусавый тенорок. — Что тебе нужно?

Мира обернулась на голос и вдруг увидела и самого его обладателя. Часть книжек на полке отсутствовала, и получалось своего рода окошко. «И это специально, — подумала вдруг Мира, — чтобы удобнее разговаривать с посетителями». В окошке виднелось разгневанное лицо — старчески сморщенное, близоруко сощуренное.

— Ну что встала? Вон отсюда, говорю! Ленточку, что ли, не видела?

Мира насупилась и ответила вопросом на вопрос:

— А что это вы клацаете постоянно?

От такой наглости тонкие брови деда поползли вверх. Он даже растерялся и от того ответил неожиданно спокойно:

— Да что же… Кости это, конечно.

И действительно, тут же показал кости, подняв ладонь на уровень окошечка.

— Ааа… — облегченно вздохнула Мира. — Игральные кости! Понятно.

Старик горестно махнул рукой:

— Да что тебе там понятно… Вот, видишь? Опять сорок один на шестнадцать. Никакой логики, никакой последовательности! Невероятное вероятностное распределение. Математическая неожиданность. Бред! А ей понятно…

— Так а что… — заикнулась было Мира, как дед тут же заверещал:

— Что? Да если бы действительно здесь, в Центре, было такое распределение, какого и в бурю не сыщешь, ты бы уже такого не спрашивала… Ты вообще бы ничего не спрашивала, будь здесь такое распределение! И уж не шлялась бы тут почем зря, и нигде бы уже не шлялась… Будь здесь, в Центре…

Вдруг он осекся и уставился на девушку, сощурившись изо всех сил. Наконец он медленно проскрипел:

— А ты что это, где-то вымокла, что ли? Вымокла, да так сюда и заявилась?

— Здесь и вымокла, — злобно бросила Мира, — у вас тут шторм в соседней комнате!

— Кто?

Старик застыл, и взгляд его вдруг сделался каким-то пустым. Но Мира и не подумала отступать:

— Вода! Вода у вас плещется в комнатах! Вернее, вместо комнат. Черт знает что такое!

Какое-то время старик молчал, а затем, не меняя выражения лица, неожиданно громко рявкнул:

— Вон! Вон отсюда, сейчас же!

Мира открыла было рот, чтобы как следует огрызнуться, но тут вдруг услышала новый звук. Везде: вверху, по сторонам, внизу — все капало и шипело, тихонько потрескивая микроскопическими пузырьками. Что-то за ее спиной бесшумно шевельнулось; заходили ходуном неверные огоньки светильников, заплясали длинные черные тени стеллажей. По шее пробежал колючий морозный ветерок. Уже зная, что увидит, а вернее — чего не увидит, Мира медленно обернулась.

И верно — не было больше ни двери, ни стены, ни даже длинного стеллажа у входа. Вместо этого от самого порога в ночную даль уходила бескрайняя водная гладь; у горизонта она задиралась вверх, подпирая собою небо, которого даже уже и не было видно. Тут и там в густом от капель воздухе мутными пятнами светились желтые городские огни. Они гасли один за другим, по очереди — в каком-то непонятном, но вполне определенном порядке. Стоявший неподалеку уличный фонарь вдруг задрожал, затрясся — и вдруг бесшумно провалился в черноту. Огонек горел до последнего, и потому было видно, как бесшумно растворялся фонарный столб, как рябь под ним тут же схватывалась блестящей ледяной коркой. Потом послышался отдаленный звон разбитого фонарного стекла — и огонек погас.

Мира вцепилась в опору стеллажа — она оказалась из такого же глянцевого и шероховатого пластика — и искоса взглянула на старика. Тот и не думал паниковать; внимательно листал бумажки, исписанные мелким убористым почерком.

— Вы что? — Мира никак не могла подобрать нужных слов. — И это что?

Старик, не отрываясь от записей, ожесточенно заметил:

— Ничего!

— Вы с ума сошли? Да оно же…

Бумаги звонко шлепнули по столу.

— Это невозможно! Центр никогда не пересекал предела Гутта! И сколько раз тебе говорить: вон отсюда! Ты что думаешь, я здесь…

Но Мира уже ничего не думала. Пол под ее ногами вдруг мелко и мягко задрожал; послышался тяжелый низкий вздох, лязганье, звон разбитого стекла — и все наконец-то закончилось.

***

Часы громко тикали, и каждый проклятый «тик» отдавался гулкой болью в многострадальной голове Данила. Это было хуже всего — хуже температуры и озноба, кашля и ломоты во всем теле. Головная боль мучила его так долго, что уже не получалось даже сделать вид, что ее нет. Сколько уже прошло — неделя? Месяц? И каждый день, каждую секунду — безжалостные железные клешни сжимали виски, били по темени тяжелые кузнечные молотки, ввинчивались прямо в мозг длинные зазубренные шурупы. Сейчас бы таблетку… А еще лучше — капельницу! Вымыть к чертовой матери всю эту гадость, текущую по венам, наполнить свежим физраствором… С витаминами!

Данил сглотнул горькую слюну, посмотрел на мерцающий в полутьме монитор и поморщился. Виски тут же сдавило с новой силой, а красный крестик в углу экрана никуда не пропал — и, казалось, даже наоборот — издевательски расползся, вытеснив собой индикаторы громкости и раскладки клавиатуры. Что же, придется теперь привыкать к миру без интернета? Юноша задумался. А ведь не так уж он был бы и плох, такой мир. С блогом, конечно, пришлось бы распрощаться — как и с мечтами о независимом онлайн-издании… Зато можно было бы попробовать написать книгу! Данил представил себе мир, в котором люди поголовно читают книги, и на всякий случай залпом осушил стакан воды. Чего только в больную голову не придет!

Пора было возвращаться к работе. Работу эту пришлось придумать, чтобы хоть как-то сохранить волю к жизни. Заключалась она в следующем: каждый день (обычно около полудня) страшный железный обруч, круглосуточно сжимающий голову, немного слабел, поддавался — и тогда Данил писал. Интернета не было — еще с самых незапамятных времен начала болезни — и писать приходилось попросту, в блокнот. Ничего ценного или интересного в этих заметках не было. А о чем напишешь, сутками валяясь в постели? Про проклятую закрытую дверь напротив? Но все же становилось как-то спокойнее. Данил перелистал документ в самое начало и начал перечитывать.

«Телевизор включать зареклись, рассчитывая на компьютер... Да только интернета, оказывается, нет. Ну тогда черт с ними.

Сегодня Мира наконец захотела есть, и я сделал ей вермишель быстрого приготовления. Всегда ненавидел вермишель, но сейчас заходит неплохо — жидкая, горячая, соленая. Других продуктов, считай, нет, да и сил их готовить тоже нет.

В комнате у нас вот уже какие сутки подряд царит полумрак — шторы наглухо задернуты. И вот мне сегодня взбрело в голову выглянуть на улицу. Ужасная получилась глупость — вроде бы и пасмурно, а в глаза шибануло так, что чуть сознание от боли в голове не потерял. Задернул шторы поплотнее.»

Данил отвел глаза от экрана и осторожно прильнул лбом к лакированной поверхности стола. Это помогло — тут же стало легче, но буквально на долю секунды. Время передышки, отведенное на работу, явно заканчивалось — стальной обруч на голове затягивался с новой силой. Но ему вдруг почему-то стало интересно — что же он там писал дальше?

«Вообще, нам сильно повезло. Болезнь идет волнами — состояние скачет от паскудного до ужасного попеременно — то у меня, то у Миры; но не одновременно. Поэтому мы можем худо-бедно следить друг за другом. Жаропонижающие таблетки закончились, и теперь каждый приступ переживаем на нервах. При температуре около сорока я не придумал ничего лучше, чем просто протирать тело мокрыми тряпками. Вроде помогает. Также я придумал коктейль из воды, соли, сахара и лимонной кислоты — вот и пьем его целыми днями. А, и еще едим уголь, но Мира им плюется.

Трижды звонил в неотложку — не берут трубку. Работает автоответчик с каким-то сообщением, а что говорят — хоть убей, непонятно.»

Тут вдруг за окном послышалось деловитое пыхтение дизельного двигателя и уже привычный монотонный голос громкоговорителя. Кстати, когда это началось? А, вот!

«Сегодня проснулись оба довольно бодрые, температура тридцать восемь и пять. Разбудил нас новый, непривычный для нашего изолированного мирка звук. За окном, где все последнее время стояла мертвая тишина, вдруг началась какая-то возня. Чей-то недовольный голос, усиленный громкоговорителем, бубнил настолько неразборчиво, что мы с трудом уловили суть послания. Сначала он бормотал, что в ряде регионов страны введен режим чрезвычайного положения — «для поддержания общественного порядка». Вместе с ним заодно — комендантский час. На этом моменте он еще смутился, потому что точного времени этого самого часа явно не знал. Потом бубнил что-то про какие-то плавающие графики, которые при этом почему-то зависели от района города, про настоятельную рекомендацию вовсе не покидать квартир, про какую-то «сознательность» и даже про «долг» — короче, явно и откровенно завирал.

Словно в насмешку над самим собой, он тут же заявил, что продукты питания и товары первой необходимости граждане смогут получить, обратившись в мобильные пункты гуманитарной помощи, — и долго зачитывал адреса ближайших пунктов. Как граждане должны были туда попасть, не попав под комендантский час — непонятно. Впрочем, под конец голос и сам, кажется, смекнул это и устыдился. Скомкал свою пространную речь и заметил, что граждане, не имеющие возможности самостоятельно обратиться в пункт гуманитарной помощи, могут оставить заявку на доставку наборов первой необходимости на дом.

Тут-то и произошло самое нелепое — он скороговоркой протараторил какой-то номер телефона — который, разумеется, никто не то что не записал, но даже и не расслышал — и был таков. Взревел мотор, и за окном осталась лишь привычная душная тишина.»

Три дня подряд после этого случая они отчаянно пытались записать злополучный номер. На четвертый день Данил стал подозревать, что никакого номера попросту не существует — как и самой гуманитарной помощи, — а хамоватый громкоговорящий мошенник попросту увиливает. Тогда мошенник сообразил, что его разоблачили, и совсем перестал приезжать во двор со своими проповедями.

А спустя еще несколько дней наконец произошло какое-никакое событие — вот как он его тогда описал:

«Тот день был одним из худших за последнее время. Температура, правда, не выходила за рамки приличий — держалась потолка в тридцать девять. Но голова болела как никогда раньше.

И вот стоило мне наконец большими усилиями нырнуть в тяжелый полусон-полубред, где я рассчитывал хоть немного отдышаться, как какая-то наглая птица села мне на плечо и начала заливисто кричать прямо в ухо. Пришлось проснуться, но оглушительное щебетание почему-то никуда не делось. Даже Миру разбудило. Ситуация прояснилась, когда птица, внезапно замолкнув, вдруг со всей силы врезала кулаком по входной двери и заорала хриплым басом:

— А ну открывай! Милиция пришла.

Тогда я подошел к двери и заглянул в глазок. Разумеется, в глазке ничего не было видно, но чуялось там, на лестничной площадке, что-то такое масштабное, системное, государственное. Я открыл дверь — хуже уже все равно быть не могло — и сразу уперся взглядом в огромного форменного детину с красной мордой, на одну десятую прикрытой крошечной и очень чумазой медицинской маской.

— Шестьдесят? — злобно спросил милиционер, посверкивая больными красными глазами.

Я подтвердил, а затем и удостоверил этот факт собственной подписью. От этого страж закона вдруг взорвался таким страшным чиханием, что я еле от него увернулся. Он сделал вид, что ничего не произошло, и молча отошел вверх по лестнице, сосредоточенно водя пальцем по планшету. Разобравшись в хитросплетениях казенной бюрократии, он гаркнул:

— Тут четыре человека!

Тут же из-за его плеча выскочил мужичок в оранжевом жилете — невзрачный, усатый, явно любивший закусить. Он жизнерадостно поправил маску на подбородке, зачем-то поплевал на руки, сказал «Уф» — и принялся перетаскивать в квартиру номер шестьдесят какие-то тюки и коробки, бесцеремонно топчась грязными ботинками по нашему светлому коврику.

Я, еле поспевая за происходящим, попытался было объяснить, что нас тут никак не четверо, а не более чем двое, на что мужичок сморщился и деловито заметил:

— Ээээ…

Милиционер же задумчиво посмотрел на меня и согласился с мужичком:

— Дурак… Это ж еда!

Я не стал спорить и решил выудить из него хоть какую-то информацию. Для начала попытался узнать, когда можно выходить на улицу.

— Известно когда! Не скоро.

Тогда я спросил, как заказать лекарства, и получил в ответ лаконичное:

— Известно как! По телефону.

Тут же выяснилось, что сам номер телефона ему как раз-то и неизвестен.

Спустя минуту процессия уже двинулась на пятый этаж, а я так и остался стоять наедине с трофеями. Я даже…»

Со стороны дивана послышался сдавленный стон. Данил поспешно выключил компьютер и заспешил на помощь Мире — похоже, приближался очередной кризис. Грудь девушки тяжело вздымалась, изо рта вместе с горячим воздухом вырывалось какое-то подозрительное поскрипывание.

Данилу вдруг стало страшно. Почему-то именно сейчас он вдруг в полной мере осознал, как опасно и непредсказуемо было их положение. Уже какую неделю в их телах бушуют разрушительные воспалительные процессы, в вязкой густой крови копятся невыводимые токсины, отчего болит каждая мышца, каждая клетка… Молодые здоровые организмы могут бороться долго, но на одних морально-волевых такую болезнь явно не перебороть. Нужны были медикаменты, и срочно.

Юноша запустил руки в волосы, отчаянно стараясь вытащить из головы хоть какую-нибудь, хоть самую захудалую идею. Постояв так с минуту, он достал из тумбочки кошелек, пошел в прихожую и стал обуваться. В их подъезде двадцать квартир, в каждой из которых живут люди — а вдруг у кого что-то еще осталось? Можно предложить десятикратную… нет, тридцатикратную цену! Данил наскоро пересчитал банкноты, распахнул входную дверь и застыл.

Прямо в лицо ему смотрело черное отверстие ствола штурмовой винтовки. Винтовку сжимал в зеленых резиновых пальцах такой же зеленый резиновый человек. О том, что это именно человек, говорили его выпученные голубые глаза, поблескивающие за выпуклым стеклом шлема. Боковым зрением, не отводя глаз от оружия, Данил заметил, что сбоку от него стоят еще два таких же резиновых — только в отличие от первого, эти были ярко-оранжевыми.

— Тьфу ты черт, напугал! Сдурел, что ли? — прогудел зеленый из-под шлема, опуская ствол.

Оранжевые оторвались от своих дел и наконец обратили внимание на Данила.

— Ты из шестидесятой? Заждался? Ручку держи. Вот, видишь, где галочка… Это тебе по заявке. Если нужно будет дополнительно, вот здесь поставь подпись еще… та куда лезешь, дурак, вот, галочку тебе поставлю… Ну все, будь здоров!

А зеленый несмело добавил:

— И на улицу не вылазь, понял? А то во!

Он выразительно помахал автоматом перед лицом у Данила, и вся резиновая делегация поспешно удалилась, грохоча по ступеням тяжелыми ботинками. Данил ошалело смотрел на полиэтиленовый пакет, блестевший алюминиевыми упаковками, стеклом ампул, склянками и пузырьками.

***

Самая последняя, невысокая и короткая, волна бережно подхватила Миру и осторожно опустила на что-то мягкое, теплое и пахучее. Девушка инстинктивно вцепилась в него руками, сжала пальцами изо всех сил…

Это была земля. Ее родная земля — сильная, спокойная и надежная.

Мира шумно выдохнула. Из груди вместе с дыханием вылетели последние капли воды — и вдруг все прошло разом. Прошла тошнота от бесконечной болтанки на гребнях, прошел озноб, разбежались болезненные мурашки. Даже волны, омывающие ее ноги, перестали жечь колючим холодом, сводить судорогой мышцы; превратились в самые обычные прибрежные волны — теплые, мутные и пенные.

Разве что правая рука все еще ныла, отдавалась тупой болью на сгибе локтя — наверное, ее сильно ушибло при падении. Но это ерунда. Главное, что она снова дома. Дома!

Глава седьмая

Квартира номер шестьдесят на третьем этаже дряхлого пятиэтажного дома, как известно, на самом деле была двухкомнатной. В той комнате, что выходила окнами во двор, вот уже второй день царило жизнерадостное оживление. Сквозь неплотные шторы уверенно пробивался летний солнечный свет, окрашивая в мягкие теплые тона старый скрипучий паркет, подсвечивая пылинки на чернолаковом фортепиано, радостно прыгая по многочисленным хрустальным граням сервиза, гордо выставленного напоказ за стеклянной витриной серванта.

Где-то под столом сосредоточенно пыхтел компьютер, то и дело позвякивая какими-то своими шестеренками, повизгивая вентиляторами. В комнате было жарко, и лопасти вертелись на пределе своих возможностей — но от этого, казалось, становилось только хуже. Между тем никаких сложных вычислений компьютер совсем не производил — пузатый монитор просто отображал открытую интернет-страницу. Рядом с ним стоял огромный деревянный ящик с инструментами, сплошь перемазанный штукатуркой.

Данил сидел за столом и сосредоточенно работал: не глядя рылся в ящике, доставал, словно фокусник, какой-то случайный предмет и скептически сверял его с изображением на экране. Рядом уже лежала кучка отбракованных пружин, гвоздей, отверток и даже старая линейка из нержавеющей стали.

В кухне квартиры номер шестьдесят, окна которой также выходили во двор, работа и вовсе бурлила — причем совершенно буквально: бешено кипела, шипела, проливаясь на раскаленную варочную поверхность газовой печи, заполняла тесное помещение густым паром — и умопомрачительно пахла. Мира, казалось, совсем не замечала стихийного бедствия, намечающегося прямо у нее под носом. Раскрасневшаяся от пара и тридцатиградусной жары, она мирно дремала, положив лоб на широкий каменный подоконник. Она лениво слушала монотонно ворчащую радиоточку и ждала, когда очередной порыв ветра шевельнет задернутые кухонные шторки и лицо снова обдаст теплым, пыльным — но все же условно свежим дворовым воздухом.

Кроме того, она думала. Думала, что еще такого можно приготовить из куриных ножек. Ножек этих — равно как и гречки, соли, макарон, сахара и подсолнечного масла — наблюдался явный профицит. Как объяснил Данил, в их квартире было прописано четыре человека — вот они и получили четырехкратную дозу ножек. И если вся остальная бакалея преспокойно рассортировалась по ящикам, серванту и антресолям, то для ножек места в морозильной камере катастрофически не хватало.

А вот что происходило во второй комнате квартиры номер шестьдесят, окна которой выходили на улицу — сказать было трудно. Каждый знает, что за закрытой дверью может скрываться буквально все что угодно: от склада ковров до портала в прекрасное далекое будущее.

Настенные часы громко отстукивали свой скучный марш, стараясь перекричать и вздохи компьютера, и бубнение радио, и сочные бульканья из кастрюли. Вот уже Мира выключила газ, зачем-то прикрыв кастрюлю кухонным полотенцем, после чего задремала уже всерьез; вот и Данил ликующе поднял над головой идеальную, по его мнению, железную загогулину, с грохотом поставив чумазый ящик на пол — а стрелки все так же упорно щелкали, словно солдаты на плацу — кла-ц, кла-ц, кла-ц!

— Внимание! Решением городской государственной администрации всем гражданам следует оставаться в помещениях, отделенных от улицы минимум двумя стенами. Жителям многоэтажных домов не рекомендуется выходить на лестничные площадки, а также…

Мира подняла несколько опухшую от жары и сна физиономию, укоризненно взглянула на радиоточку и промычала:

— Суп готов!

В дверях появился Данил, весь перемазанный каким-то мазутом, с огромным синяком от капельницы на руке, но при этом совершенно счастливый. Он широко улыбнулся:

— У меня тоже все готово!

Задорный блеск его глаз оказался заразительным — Мира тут же вскочила и опрометью бросилась в комнату. Одним прыжком она подскочила к заветной двери, взялась за ручку, но вдруг замешкалась. Она неожиданно вспомнила, что стоит лишь одним глазком заглянуть в таинственную комнату, так долго мучившую ее больное воображение, — и загадка тут же исчезнет навсегда; развеется манящий аромат тайны, уступив место заурядному запаху гречневого супа.

Из дверного замка торчали какие-то тонкие металлические проволочки — видимо, Данил оставил их, чтобы в случае чего дверь можно было запереть обратно. Может, так лучше и сделать? В конце концов, не просто же так эту дверь хозяева закрыли на ключ — явно не хотели, чтобы туда сунулся чей-то любопытный нос. Пальцы Миры дрогнули — а она и не будет смотреть! Так, просто мельком, просто одним глазком…

В той комнате квартиры номер шестьдесят, что выходила окнами на улицу, было очень тихо и удивительно пыльно. Первое, что бросалось в глаза всякому любопытному постороннему, незаконно проникшему внутрь, было полное отсутствие каких-либо порталов в какие угодно времена. Удивленный взломщик сразу терялся, и тут на него обрушивался второй удар: помещение было совершенно чисто от ковров. Ни одного, даже самого захудалого коврика, не было в комнате — а следовательно, и во всей квартире.

А что же в таком случае там было?

Батареи закатанных банок с подернутыми ржавчиной крышками. Старые, уже бесформенные и бесцветные покрышки в углу — кажется, велосипедные. На простом деревянном стеллаже между гор пыли виднелись какие-то свертки. В качестве обертки выступали газеты.

Что и требовалось доказать!

Закатилось жаркое июльское солнце, выветрился ароматный суповой пар, забилась по углам испугавшаяся влажной уборки пыль — и сразу стало как-то легче и свободнее, но оттого и немного печальнее. А может, виной всему этому была настежь распахнутая дверь в комнату, окончательно потерявшая всю свою загадочную ауру. Новое окно, конечно, пришлось зашторить; уголовная ответственность, как-никак. Поэтому светлее не стало, но зато по квартире начал разгуливать легкий приятный сквозняк. Кроме того, теперь, сидя за компьютерным столом, Данил то и дело боковым зрением с удовлетворением подмечал, как солидно стала выглядеть квартира после расширения ее жилплощади. Он всегда мечтал, что в его будущем доме будет такая вот бесполезная комната: он поставит там фортепиано Миры да книжные шкафы. И больше ничего.

Интернет появился еще позавчера, но полноценно сесть за компьютер вышло только теперь. Интернет действительно был — взял и появился, сделав при этом вид, будто бы никуда и не пропадал. Данил сразу заподозрил неладное и не ошибся — по запросу «эпидемия» в поисковике не открылся ни один сайт из всей выдачи. Выкосили всех — не пощадили и странички толкового словаря с определением слова, и даже сайта-афиши кинотеатра, который на свою беду анонсировал показ фильма «Эпидемия страсти». Зато открывались сайты во вкладке новостей — или, если быть точным, — один сайт, полностью монополизировавший весь раздел. Работал он на совесть — предлагал Данилу занимательные статьи с гороскопами, золотыми правилами садоводства и даже секретной технологией строительства пирамид. Юноша задержался взглядом на изображении дюжих молодцев в набедренных повязках с длинными палками на фоне пальмовых листьев и почему-то представил, как они гурьбой бегут за возмущенным Марком Борисовичем, старательно колотя того по сверкающим пяткам.

Вслед за этим Данил вспомнил наконец про свой блог и быстро ввел знакомый адрес. Интернет-обозреватель слегка замешкался, задумчиво покрутил сверкающим голубым колесиком и нехотя открыл сайт. Юноша нетерпеливо прокрутил страницу в поисках своей последней статьи, даже не зная, чего и ожидать — материал он тогда выставил откровенно сырым и скомканным.

Но никакого материала он не нашел — ни сырого, ни готового, ни скомканного, ни выглаженного. Нахмурился, на всякий случай прокрутил еще раз. Статья не появлялась.

Тогда Данил, тяжело сопя, полез в недра админ-панели и спустя несколько минут обнаружил статью в разделе черновиков. Рядом с ней красовался жирный восклицательный знак с лаконичным комментарием «Жалоба». Данил открыл было рот, чтобы как следует возмутиться, но тут взгляд его упал на окошко статистики. Так он и замер — с нахмуренным лбом, выпученными от гнева глазами и неприлично отвалившейся челюстью.

Четырехзначное число просмотров, почти двести комментариев, сотни и сотни отметок «нравится» — такой активности не набрали за все время существования и все остальные его статьи, вместе взятые. Данил открыл ветку обсуждения, и на него обрушилась целая лавина информации. Люди горячо спорили и активно доказывали свою точку зрения, обвиняли друг друга во всех смертных грехах и, разумеется, ругались — причем частенько перепадало и автору. А писали они при этом исключительно отборную ерунду.

Данил потратил немало времени, прежде чем наконец нашел общее место во всех мнениях — комментаторы были почему-то совершенно убеждены, что разыгравшаяся эпидемия вируса — вместе со всеми сопутствующими ей ограничениями — каким-то образом связана с программой «КАСКАД». В качестве доказательств злодеяний этой самой программы они прикрепляли множество ссылок, и большинство из них вело на уже знакомый Данилу подозрительный форум с большим количеством рекламы и утомительной регистрацией. Правда, теперь форум и вовсе не открывался — видимо, пал смертью храбрых в жерновах цензуры. Туда ему и дорога!

Но черт с ним, с форумом — многие ссылки вели на вполне приличные ресурсы с невероятно интригующими заголовками. Вот именитое зарубежное издание с расследованием масштабного сбоя в работе гигантского дата-центра, а вот — новость об ужасном столкновении на воздушной трассе сразу четырех пассажирских самолетов. А вот вообще ссылка на сайт с государственным доменом, где служба чрезвычайных ситуаций рапортовала об абсолютном и беспрецедентном отсутствии пожаров на территории страны за последние две недели. Все это было очень интересно, но совсем ничего не проясняло и уж тем более не доказывало — ведь ни одна из ссылок так и не открылась, включая и вышеупомянутый сайт МЧС.

Тут Данил вдруг неожиданно осознал, что все эти заголовки, несмотря на всю их сенсационность, в принципе не имеют ничего общего ни с «КАСКАДом», ни с эпидемией. А самое главное — они не имели ничего общего с материалом самой его статьи. Он зацепился взглядом за особенно горячую ветку спора, в которой один комментатор убеждал второго, что никакого вируса и вовсе не существует — а придумали его лишь для того, чтобы скрыть последствия работы «КАСКАДа» от гражданского населения. Закончился ожесточенный спор лишь спустя пару дней, оборвавшись на полуслове — видимо, конспиратор наконец и сам слег в постель с тяжелой лихорадкой. Оставшийся в победителях второй комментатор тут же нашел себе нового соперника и обрушил на него целый шквал неопровержимых доказательств вмешательства в это дело нечистой силы.

А может, ну его к черту? Данил уныло уставился в пыльное пространство за неловко распахнутой дверью. Взять сейчас да и начать строчить чушь. Чудовищную, страшную — такую, чтобы неповадно было! Или еще лучше: написать автоматическую программу, чтобы поставить дело на поток. Пусть штампует себе жирные кричащие заголовки… Нет, не заголовки — картинки или видеоролики, вот. И бесконечные, чтобы можно было листать: листаешь-листаешь, а до конца так никогда и не доберешься. Может, таким оно и будет — будущее интернета?

Ну это вряд ли. Все-таки человек ищет эмоций, а где им взяться в такой вот ленте? Это ведь будет не просто чушь, не просто выдумка — потому что никто ее даже и выдумывать-то не будет. Из такого не выжмешь даже самой крошечной дозы счастья. Вот и останется в интернете один только искусственный интеллект — поселится там, закрепится… да и выдавит постепенно оттуда всех людей. А те возьмут и объявят войну вездесущему онлайну — снова выйдут на улицы, организуют клубы по интересам, начнут читать книги…

Данил одернул себя, сообразив, что зашел в своих фантазиях совсем уж далеко, — и решительно поднялся из-за стола. Наконец-то — впервые с начала болезни — ему захотелось покурить. Отвратительные гуманитарные сигареты одним своим видом вызывали тошноту, но метаться было поздно: он уже решился.

Подъезд было не узнать. Ступени исчезли, уступив место ряду цветастых, устланных ковриками сидений; на подоконниках красовались стройные ряды пустых бутылок, а на лестничной клетке между этажами и вовсе почему-то стоял небольшой деревянный стол. На нем громоздились какие-то свертки, одноразовая пластиковая посуда и — что уж было совсем чересчур — электрочайник, резиновый хвост которого несколько раз удлинялся тройником и скрывался в щели одной из дверей где-то этажом ниже.

Тщательно переступая через бутылки, подушки, коробки и прочую утварь, Данил спустился на площадку первого этажа, традиционно служившую жильцам дома курилкой. Здесь изменений наблюдалось уже меньше: добавилось лишь несколько пепельниц — банок из-под растворимого кофе — и ряд простых деревянных стульев. Кроме того, на одном из стульев еще и сидел враскоряку какой-то густобровый медномордый мужик в драной футболке. Он был настолько густобров, что его брови практически срослись друг с дружкой, а лицо при этом было настолько медного цвета, что в целом он напоминал какой-то очень сердитый и грязный самовар.

Он подозрительно прищурил черные глазки и впился недобрым взглядом в Данила. Тот в свою очередь еле заметно улыбнулся, сдержанно кивнул и полез в карман за спичками.

Тяжелый дым нехотя заклубился над высокими лестничными потолками, и Данил даже закашлялся — то ли отвык уже совсем за это время, то ли организм протестовал против низкого качества сигарет. Мужик молчал, и юноша отвернулся к окну — там, во дворе, кажется, что-то происходило. Кто-то громко и невнятно ругался, периодически срываясь и взвизгивая. В ответ недовольно бурчали, но уже совсем тихо. Кажется, спор подходил к кульминации, и Данил осторожно прильнул к грязному окну, желая рассмотреть хоть что-то.

— Слышишь, ты че? Бессмертный, что ли?

Голос за спиной — хриплый и тягучий — мог принадлежать только медномордому. Юноша вздохнул и обернулся.

— Что?

Пролетарий нахмурил бровь:

— Слышишь. А ты откуда вообще такой?

Данил ткнул горящей сигаретой вверх:

— С четвертого.

— Ага. С четвертого.

Отвечать на это было нечего, и юноша лишь едва заметно кивнул, выпуская дым. Но медномордый разговор заканчивать не планировал. Оно и понятно — с развлечениями в подъезде наверняка было не очень.

— А что я тебя впервые тут вижу?

Данил, начиная немного злиться, нервно пожал плечами. Мужику это явно не понравилось — он вдруг подобрался и принялся тянуть гласные:

— Слышишь. Я тут живу тридцать семь лет, понял? И вижу тебя тут первый раз! Ты кто такой, а? А ты вообще знаешь, что нельзя в окна смотреть? Ты понимаешь вообще, что ты творишь? Война на улице!

Медная его самоварья морда совсем уж побагровела и явно желала драки. Данил спокойно объяснил, что квартиру он снимает, курил раньше у себя на балконе, а последний месяц и вовсе не курил, потому что болел. Мужик истолковал это как собственную победу и вальяжно расплылся на стуле. Он скривился и брезгливо покрутил пальцем в воздухе:

— Ааа… Так это, это! У вас?

— Что «это-это»?

— Пианино!

— У нас, у нас…

Пролетарий хмыкнул и наконец умолк, но возня на улице все продолжалась, и Данил решил сам спросить местного жителя — ведь наверняка сидит тут днями да в окно пялится.

— А что там такое?

Мужик не раздумывал ни секунды — с чувством сплюнул на пол:

— Крысы мусорские… Пакуют кого-то опять!

Данил несколько даже растерялся сначала — может этот медный определиться для начала, кто он все-таки такой — борец против системы или бдительный ее охранитель?

— А чего?

— Чего-чего… Про людоловов не слыхал? Тебе что, вообще от хвори башку отшибло?

— Ну… Типа того.

Мужик расплылся на стуле еще больше, вытребовал сигарету и только тогда брезгливо объяснил:

— Вторжение это, Бетховен. Война. Сначала био… ну, био-оружие, вирус, то есть, распылили — с самолетов. А кто не сдох — тех в квартирах позапирали и ждут, пока все от голода окочурятся. На улицу выйдешь — они там с пулеметами тебя ждут, в спину расстреляют. Сдали нас, понимаешь? Власти с ними заодно!

Тут бы и следовало спросить, кто эти «они» и с кем заодно власти. Но Данил всегда терялся, когда слышал что-то уж совсем глупое. Вот и на этот раз лишь растерянно пробормотал:

— Так приносят же еду вроде, как мы с голоду так помрем…

Аргумент подействовал собеседнику на нервы.

— Слышишь. А тебе что, так много приносят? Давай мы, может, к тебе в гости придем? Нам вот на большую семью не хватает!

Немного пожевав губами и посверкав глазенками, он продолжил:

— А может, они вообще по спискам носят — кому больше, а кому ничего? Ну ниче… Хрен вам мы будем тут сидеть смирно, понял? Я и так насиделся уже с этой, мать ее, страной… Тридцать семь лет под домашним арестом! Ну теперь со всеми сразу разберемся, и с ними в том числе. И не с такими справлялись.

Данил открыл было рот, чтобы наконец узнать, кто же «они» такие, но вдруг передумал. Что он услышит в ответ? Демоны какие-нибудь? Инопланетяне? В лучшем случае очередные масоны или что-то в этом роде. А с него на сегодня уже довольно — эдак и сам одуреешь. Поэтому юноша молча затушил сигарету и пошел вверх — на приглушенные, еле слышные звуки пианино. Кажется, это был концерт для двух скрипок в ре миноре.

***

Кисть правой руки затекла от неумелой игры октавами, и Мира мягко и аккуратно разрешила напряженную и тоскливую гармонию в мажорный аккорд — получилось торжественно и как-то зловеще радостно. Выходило неплохо — и нет! Вовсе эта композиция не походила на концерт для двух скрипок — не смейте и говорить об этом!

Многочисленные обертоны рассыпались об обои на стене, впитались в диванные подушки, улетели далеко-далеко, в глубины коридора — и вдруг стало слышно голос, доносившийся из радиоточки. Голос был точно таким же, как и ее композиция — торжественным и зловеще радостным:

— … немедленно. Повторяю. Внимание! Всем гражданам необходимо срочно и безотлагательно выключить все автономные электрические приборы. Это могут быть: сотовые телефоны, музыкальные проигрыватели, пейджеры, игровые консоли и так далее. Напоминаем, что за пренебрежение любыми нормами безопасности, установленными на время действия карантина, предусматривается административная, а также уголовная ответственность. Кроме того, рекомендуем отойти от окон и оставаться в помещениях, отделенных от улицы минимум двумя стенами. Жителям многоэтажных домов…

Вдруг радиоточка скрипнула, как-то сдавленно пискнула и умолкла. В квартире воцарилась глубокая тишина. Лишь часы на стене громко отсчитывали секунды — три, две, одна… Входная дверь рывком распахнулась, и Мира вздрогнула.

— Концерт для двух скрипок, — заявил Данил, разуваясь, — в ре-миноре!

Глава восьмая

«Страшная жара, мучившая нас особенно нестерпимым образом последние две недели — между прочим, совершенно оправданная и соответствующая месяцу июлю — внезапно прекратилась еще позавчера. Словно выключателем щелкнули — и на ее место пришла осень со своими мрачными свинцовыми тучами, затяжными дождями и холодными ветрами. Даже пахнуть из окна стало соответственно — как минимум по-сентябрьски. От этого запаха почему-то перехватывало дыхание и сладостно-грустно щемило под ложечкой — поэтому пришлось закрыть все окна.

И я, и Мира… да что там — абсолютно все в нашем доме уже давно совершенно здоровы. Карантин же и не думает заканчиваться — и даже хуже того! Вот, например, позавчерашняя ситуация.

Дело было утром, около восьми — поэтому я еще спал, а Мира спала уже. Мне снился фантастический сон: я мчусь на электричке с бешеной скоростью — километров восемьдесят в час, не меньше; поезд проносится мимо вокзалов и полустанков, даже не замедляя хода. Наконец мы вылетаем на огромное, до горизонта, пастбище — и сотни, тысячи коров приветствуют спортивный состав оглушительным ревом. На этом месте я осознал, что сплю, и, как это обычно бывает, проснулся.

В квартире стоял оглушительный вой, от которого дребезжали стеклянные створки серванта, и даже привычный стук часов не мог пробиться через эту звуковую завесу. Какое-то время я просто метался по квартире, а потом наконец понял — это на улице орала сирена воздушной тревоги. И судя по ее громкости — размером с небольшой дом или хотя бы с автобус.

Я пожелал объяснений происходящему и включил радиоточку. Знакомый женский голос рассказывал что-то благостным тоном — кажется, о лучших рецептах маринада для шашлыка — но затем вдруг оборвался на полуслове и откашлялся. Немного пошелестев бумагой, женщина придала своему тону должную зловещесть и призвала всех жителей немедленно проследовать в укрытие, если таковое присутствует в проекте дома, в котором они живут; всем остальным девяноста девяти процентам граждан нужно было просто бегом шуровать в подвал.

Мира, все-таки проснувшаяся от назойливого воя, показала радиоточке дулю и накрылась простыней с головой. Это была ее стандартная реакция на любые замечания дикторши — и, нужно сказать, совершенно справедливая. Сами судите — ну а как еще реагировать на требование «не включать свет с десяти до двенадцати ночи»? А «не издавать громких звуков» в течение всего прошлого воскресенья? Вот так эпидемия…

Я же решил все-таки сходить и проверить подвал — чисто на всякий случай. Захватив сигареты, я спустился на первый этаж — вернее, на лестничную площадку перед ним, потому что уперся в очередь, состоящую из всего населения дома. Тут-то я и заметил впервые, что ни у кого уже нет и малейших признаков недомогания; напротив, все возбужденно толкались, голосили, а какая-то женщина с бигуди в волосах повторяла как заведенная «Ой, что же это» — причем не останавливаясь ни на секунду. При этом в ее трагическом тоне слышалось что-то лукавое.

Причина столпотворения оказалась прозаичной — на двери в подвал, разумеется, висел тяжелый навесной замок. Толпа все не затихала — а главной причиной этого был уже знакомый мне маргинал-хранитель подъезда. Он выныривал тут и там и хрипло выкрикивал провокационные лозунги, обвинял совершенно всех, кого только мог вспомнить… В общем, я решил не принимать участия в этом народном собрании; покурил и поднялся обратно наверх — благо, сирена к тому времени уже угомонилась — и инцидент был исчерпан...»

Мира вздрогнула и инстинктивно пригнулась — за окном снова стреляли. Где-то совсем близко, это она уже научилась определять — чем ближе, тем больше высоких частот и быстрее атака. Данил сидел рядом за столом, который теперь придвинули к самому дивану — подальше от окон. Он тоже вздрогнул, но от книги не оторвался.

Девушка рассеянно посмотрела на блокнот в своих руках — вроде все описанное здесь Данилом происходило еще так недавно… Как же сильно, как резко все поменялось с тех пор! Хорошо все же, что он решил делать заметки — иначе бы она и сама уже не поверила своим собственным воспоминаниям. Где-то на улице послышался приглушенный хлопок — и вслед за ним звуки сыпящегося стекла. Мира прижалась к Данилу и снова погрузилась в прошлое, изложенное неровным детским почерком.

«С тех пор сирена стала орать практически каждый день — и, что самое подлое, обычно перед самым рассветом. Мире хорошо — она с удовольствием сместила свой график сна еще на час вперед, и адские вопли по утрам служили для нее лишь своего рода сигналом к отбою. А вот мне пришлось туго, и я целыми днями клевал носом.

Вся последующая неделя прошла без особых событий. Время тянулось как жвачка, и лишь наши с Мирой бесконечные споры и рассуждения немного скрашивали наше заточение. Спорили мы, разумеется, о происходящем — что вообще происходит, зачем и почему оно происходит; наконец, как долго оно планирует происходить и к чему по итогу приведет. В каждом из этих пунктов наши взгляды, как правило, расходились диаметрально. Я отстаивал преимущественно оптимистические позиции, Мира же уверяла, что это всего лишь завязка. Так, например, однажды она посоветовала мне переписать все свои заметки с компьютера в блокнот — надежнее, мол, будет. Меня страшно бесил этот ее ничем не обоснованный апломб, но я все же зачем-то послушался.

Стоит признать, что и в целом с каждым днем мои аргументы становились все более вялыми и неубедительными, а споры — все менее горячими. Этому способствовали и учащающиеся звуки беспорядков за окном, и та информация, которую я по крупицам извлекал — из пустынных просторов интернета, монотонного бубнения радиоточки, безумных сказок в курилке. Однажды даже, набравшись смелости, попытался разговорить вооруженных служащих, доставляющих гуманитарную помощь — но в этот раз они оказались какими-то злющими и перепуганными одновременно; по итогу я только лишился нескольких пачек сигарет.

В целом, если отбросить рассказы про марсиан, про второе пришествие, про новую мировую войну и даже про перевод всех жителей планеты в матрицу — информации выходило до неприличия мало. По сути, более-менее вменяемой оставалась как раз официальная версия. Очень вскользь, очень нехотя и недовольно официальные СМИ (так а других-то и не было) сообщали, что вследствие мощной вспышки какого-то мутировавшего РНК-вируса на ряде предприятий и энергетических объектов произошла «дезорганизация», нарушившая «некоторые производственные процессы». Именно поэтому сохранялся режим карантина — хоть опасность и миновала, но населению нужно было переждать ликвидацию последствий.

Даже по такой версии дела обстояли скверно. Очень скверно! Тут сразу вспоминались сообщения о «профилактическом ремонте» на местной АЭС, о периодических «задымлениях», что-то уж сильно зачастивших тут и там в последнее время, и даже о «пресеченной попытке теракта» на крупном химзаводе. Но больше беспокоило другое: что-то слишком уж они разоткровенничались. Это что же такое на самом деле происходит, если вот это все вбрасывают народу для отвода глаз?

А тут еще и Мира перестала спорить — притихла как-то, книжки целыми днями читает да на пианино играет — и тоже тихо как-то, осторожно. А однажды и вовсе вдруг на целый день затаилась в уголку дивана, стараясь как можно меньше шевелиться и разговаривать — еще и меня заставила сидеть рядом и вполголоса читать ей какую-то книгу. Зачем — так и не объяснила. Неужели и ее нервы уже не выдерживают? Тогда мне впервые стало по-настоящему не по себе. Я, помнится, решил, что это уже какой-то апогей мрачности и неопределенности и что должно наконец что-то произойти. Прав я оказался наполовину — действительно, кое-что произошло; вот только с апогеем я прогадал.»

Мира смущенно почесала затылок — а действительно, что это за сцену она тогда устроила? Может, и вправду нервы шалят…

За окном — где-то далеко, на другом конце города — что-то застрекотало, захлопало, а потом вдруг гулко вздохнуло. Мягко толкнуло в грудь, с мелодичным звоном вогнулись и выгнулись окна — и на секунду стало тихо. Затем на улице заулюлюкали и загалдели — судя по характеру ругательств, одобрительно-восторженно.

— Пропадите вы все пропадом… — устало пробормотала девушка, ища в блокноте глазами строчку, на которой она остановилась.

«Буквально на следующее утро раздался телефонный звонок. Эффект вышел почище, чем от сирены — уж чего-чего, а такого мы совсем не ожидали. Я в большом волнении схватил трубку и тут же услышал голос Игоря Ивановича. Услышать-то услышал, а узнал не сразу — так сильно он постарел, зачерствел, выдохся за это время. Слабая искорка теплоты промелькнула в его голосе лишь в самом начале — когда он спрашивал, живы ли мы и здоровы ли.

Не успел я поинтересоваться, как дела идут у него самого, как он тут же огрызнулся, что звонит тайком с сотового, и потому на долгие разговоры по душам времени нет. После этого сразу перешел к делу: во-первых, строго-настрого запретил покидать квартиру — что бы ни случилось:

— К окнам носа не казать, шторы задернуть, уши и глаза по возможности держать закрытыми — дышать, есть и пить; а в перерывах — спать.

Вот так и сказал. Я, конечно, пробормотал, что ничего не понимаю, но он тут же бешено рявкнул:

— А нечего тебе понимать! Понимать он хочет! Сколько комиссий, исследовательских центров работает; сколько народу поумнее тебя мобилизовали; даже меня, старого дурака, мучают зачем-то… Чтобы хоть какую-нибудь жалкую зацепку отыскать! А он, видите ли, понимать хочет. Ага, щас!

Я не решился как-то это комментировать, а он немного попыхтел, переводя дух, и заметил все еще раздраженно:

— Ты меня услышал? Сидите молча, тише воды, ниже травы. А вот эту всю чушь, что по радио говорят, — свет не включай, в туалете не смывай, гимн по утрам пой — можешь игнорировать смело. Можешь разве что молиться, не помню, верующий ты или нет… Хотя нет, знаешь, — тут он, казалось, всерьез задумался, — не надо.

Тут я уже не выдержал и попросил не нагонять жути — и без того, мол, тошно. Игорь Иванович перевел дух и тяжело вздохнул:

— Ты знаешь, Данилка, о чем я в последнее время постоянно думаю? Все это для нас такое страшное, вражеское, что ли… «Катастрофа», «бедствие»... А ведь на самом деле оно… по барабану ему, в общем. Вот это-то и страшно.

Он скомкал свою речь и быстро закончил:

— Береги Миру, понял? Ну и себя по возможности. Шучу, постараюсь набрать еще. Пока!»

Мира нахмурилась. Почему-то вдруг снова явственно представилось это самое «это» — а страха при этом никакого не было. Скорее какое-то нетерпение — как от большой петарды, брошенной прямо под ноги. Фитиль подожжен; бешено шипит, плюясь красными искрами — и вот-вот должно ослепить яркой вспышкой, гулко врезать по барабанным перепонкам… А ты в этот момент не думаешь об опасности — наоборот, вопреки всякой логике, хочешь, чтобы фитиль наконец догорел — быстрее, еще быстрее!

Взахлеб кашляющий дизельный мотор пророкотал по улице, и наконец стало тихо — он увез с собой свою грязную брань, свои битые стекла, крики и автоматы. Остались лишь потеки масла на разбитом асфальте да облачко черного дыма, теряющееся где-то за поворотом улицы. Мира устроилась поудобнее, пододвинула свечу поближе — и снова взялась за блокнот.

«Сегодня я проснулся от страшной, неестественной тишины в квартире. Спросонья я не мог найти этому никакого адекватного объяснения и потому просто лежал, медленно загоняя себя в панику. Чтобы как-то стряхнуть с себя оцепенение, я тихонько поднялся и в кромешной темноте — солнце еще не встало — с трудом нащупал выключатель света в коридоре. Когда выключатель щелкнул и ничего не произошло, — я чуть не заплакал от облегчения. В квартире просто выключили электричество — вот и не слышалось ни привычного бубнения радио, ни ровного гудения холодильника. Тут сердце снова предательски екнуло — а часы? Куда пропал этот родной, привычный треск стрелок?

Да просто села батарейка. Просто так совпало. Тьфу ты, что же это такое? Я рассердился сам на себя и в бешенстве забрался обратно в кровать. Вроде ничего особо не боишься, живешь нормально, делами занимаешься, по пустякам не переживаешь — а оно, выходит, копится? Может, потому и копится, что не боишься, что не переживаешь? Может, стоит толкаться локтями в подъезде, громко кого-то обвинять, сплетничать с соседями, ругаться на шум с улицы? Не зря же люди все это дело придумали.

Стоило мне только снова, с большим трудом, заснуть, как тут же заорала сирена — ей, судя по всему, электричество для работы не требовалось. Я закрыл голову подушкой, но тут вдруг через мутное тревожное мычание прорезался звонкий треск — словно ткань, которую распарывают по швам.

— Это что, стреляют?

Мира проснулась и теперь вглядывалась в зашторенное окно, сонно щуря глаза. Я успокоил ее, объяснив, что это всего лишь предупредительная стрельба в воздух. Не уверен, что она поверила — но все же отвернулась и по привычке накрылась простыней с головой.»

Мира хмыкнула. Помнится, в тот же день соседка со второго этажа битый час голосила на весь подъезд, что этими «предупредительными» ей наделали дырок в окне спальни — хорошо хоть стекло каким-то чудом не высыпалось.

Девушка пробежала глазами страницу — там описывалось, как они спасали умирающие без холодильника куриные ножки, превращая их в тушенку — и перешла сразу к следующему интересному моменту.

«Электричество вернули, но теперь его дают по графикам. Я внимательно выслушал сбивчивое объяснение на радио, несколько раз пересмотрел в интернете специальную инфографику от компании-поставщика электроэнергии — но так совершенно ничего и не понял.

По задумке город делился на группы, группы — на подгруппы, и далее на блоки. С трудом определив свою номенклатуру — допустим, вы оказались во второй группе, подгруппе «Б» и в блоке двенадцать — и сверившись с графиком, вы терпеливо ждете своей очереди на два часа электричества — но увы! За это время графики уже поменялись и очереди снова перемешаны. Да что там очереди — теперь ваша квартира, оказывается, причислена к первой группе, подгруппе «А» и вообще черт знает какому блоку. Вы повторно сверяетесь с обновленным графиком и с удивлением узнаете, что свою порцию электроэнергии на сегодня вы уже получали — причем не дольше чем полчаса назад.

Но это все ерунда. Электричество, в конце концов, не особенно то и нужно в наших условиях — интернет и так теперь совершенно бесполезен; проблему освещения в темное время суток мы решили, откопав в недрах серванта целую гору парафиновых свечей; а после того, как мы разобрались с куриными ножками, хранить в холодильнике оказалось нечего. Несмотря на все это — на вот уже почти двухмесячное заточение, сирену по утрам, осточертевшую гречку и перечитанные по три раза книги — проблем внутри нашего изолированного мирка особо не было. Проблемы были за его пределами, и масштаб их рос с каждым днем. И нет — я говорю не об эпидемии и ее страшных последствиях, и даже не о её загадочных, почти мистических причинах. Беда пришла, как это обычно бывает, совсем не оттуда, откуда ждали.

Всю последнюю неделю я старательно пытался не верить в это — уж слишком было бы это глупо, уж чересчур по-человечески. Я пытался объяснять Мире (а на самом деле — себе), что выстрелы, доносившиеся то и дело из окон, — всего лишь способ запугать людей, оградить их от неведомых опасностей, подстерегающих их на улице. Что крики, погромы и беспорядки — не более чем горстки уголовников; мародеров, пытающихся поживиться во время карантина. Что рев тяжелых машин — это просто грузовики, развозящие гуманитарную помощь.

Но тут гуманитарная помощь прекратилась. Отдельные редкие выстрелы переросли в ожесточенные перестрелки, в которых теперь отчетливо различались бас тяжелых пулеметов и разрывы гранат. Наконец замолкла, смущенно шипя, радиоточка.

И даже тогда я еще не терял надежды. Мятеж — штука непростая и в мирное время, а на что можно рассчитывать во время чрезвычайного положения? Когда силовые структуры мобилизованы, население держат по домам под строгим запретом, а на каждой улице — вооруженные патрули? Ну нельзя в таких условиях бороться против целой государственной машины — пусть и извечно расхлябанной, растерянной, расстроенной. А самое главное — зачем?

Ответ на этот, а заодно сразу и на все остальные вопросы я получил буквально в тот же день. Прямо под окна комнаты, выходящей на улицу, вдруг подъехало что-то грузное, скрежещущее и гусеничное, и заорало изо всех сил надрывающегося громкоговорителя:

— Внимание! Говорит Народный освободительный фронт, понятно? А ну, просыпайтесь!

Не успел я сообразить, что это еще такое свалилось на нашу голову, как за окном грянул гром тяжелых отрывистых ударов — бух-бух-бух-бух! Я машинально отметил, что это уже даже не пулемет, а по меньшей мере автоматическая крупнокалиберная пушка. А еще в голову почему-то взбрело, что голос из громкоговорителя был в точности похож на голос завсегдатая курилки на первом этаже. Тем временем рассеялось звонкое беспокойное эхо, разбежавшись куда глаза глядят по улицам и переулкам; жалобно отзвенели многострадальные окна во всех близлежащих домах — и громкоговоритель продолжил излагать свою мысль:

— Что, ссыте даже к окнам уже подойти? — Тут он неожиданно весело рассмеялся. — Ну ниче! Мы вас всех сразу выпустим, сидите только тихо, не встревайте, пока мы разбираемся… И лапшу с ушей снимайте потихоньку — телевизор и радио объявляю от сегодня под запретом. Узнаем, что включаете… приедем, демонтируем оперативно, понятно? Головой думать надо, критически! Всему вас, баранов, учить надо…

Двигатель взревел, машина застонала ржавым металлом и с трудом поползла прочь, оставив после себя лишь клубы вонючего черного дыма, потрескавшийся асфальт и гнетущую недобрую тишину.»

Это было позавчера. Всего лишь позавчера! Как же быстро привыкает ко всему человек! Еще неделю назад все это показалось бы ей чем-то ненастоящим, чем-то выдуманным — сугубо литературным. Что по улице — по их улице — может вот так просто проехать самый настоящий танк; проедет — а назад так уже никогда и не вернется, сожженный бутылками с зажигательной смесью где-то в нескольких кварталах от их дома. Что соседи с первого этажа — еще недавно такие тихие, невзрачные мужички-строители, приехавшие на заработки — будут ломиться в двери ко всем подряд в поисках «шпиона», который якобы нарисовал на окнах подъезда какую-то «метку». Что приготовление еды у плиты, которая располагается у окна, превратится в опасную для жизни рулетку.

Но прошло два дня — и теперь это норма, привычный быт, мелкие жизненные неудобства. Да уж, никак не поспорить с ними — с самыми банальными истинами. Привыкает человек ко всему — но это еще полбеды; ужасно, что привыкает он как-то по-подлому, суетливо-поспешно.

Тут Мира заметила, что Данил уже выпустил из рук свою книгу и бесформенно расплылся по дивану. Может, и ей попробовать заснуть? Ну а что — все равно сирена со вчерашнего дня замолкла — и, судя по всему, навсегда. Девушка отложила блокнот и с удовольствием откинулась на мягкие диванные подушки.

***

Данил старательно вглядывался во тьму, пытаясь разглядеть циферблат часов. Они были прямо здесь, перед глазами — бодро отстукивали ровный ритм, наслаждаясь избытком энергии в свежей батарейке. Полпятого? Или это шесть? Да нет, если шесть, уже бы светало… Данил проснулся по привычке, вымуштрованный проклятой сиреной, словно дрессированная собака. Нужно было собраться с силами, встать и проверить время — если уже шесть, а сирена так и не замычала — это давало большие надежды. Вчера впервые за последние недели ничто не нарушило утренней тишины — и это еще могло быть совпадение, но два дня подряд — это уже система.

И тут вдруг в комнате стало светло, как днем. Весело заблестел сервиз в серванте, заискрились висящие в воздухе пылинки, стоящая на подоконнике ваза отбросила длинную черную тень. Циферблат часов показывал половину пятого. Стрелка неторопливо качнулась и успела на прощание щелкнуть свой последний «клац» — особенно звонкий, веселый и бесшабашный.

Сначала Данил обрадовался, что все-таки узнал время, не вставая с кровати. Но вот разъяренный Звук наконец догнал своего извечного соперника — Свет и со всего размаху врезался в ставший на его пути дряхлый пятиэтажный дом. Стекла комнат, что выходили на улицу, с истеричным звоном посыпались на дорогу, дрогнули толстые кирпичные стены, в квартире номер шестьдесят с грохотом рухнули на пол, разлетевшись вдребезги, большие настенные часы.

Но нет худа без добра — кошмарную персиковую штукатурку, что прикрывала угол четвертого этажа, словно яркая заплатка на темной ткани, — тут же снесло подчистую, и дом неожиданно приобрел более ухоженный и опрятный вид.

Глава девятая

На какое-то время наступила тишина. Слышно было лишь тихое похрустывание битого стекла под ногами, поскрипывание пенопласта да потрескивание ежившихся свечных огоньков. Мира облегченно вздохнула — наконец-то у жильцов закончились темы для склок. Хоть какое-то время можно будет спокойно подумать.

Но тишина оказалась фальшивой — тут же что-то взвизгнуло, и средневековую свечную полутьму подвала вспороло резкое, бьющее в глаза холодное сияние. Это дали свет — эх, как не вовремя! Драгоценные два часа электричества — и впустую. Но ничего не поделаешь, подниматься пока еще боязно… Жильцы оживились и сгрудились у телевизора. Да-да — кто-то действительно притащил в подвал старый пузатый телевизор; он-то и был главной головной болью — зудел над ухом, задавал темы для споров и ссор, подстрекал и подначивал. Вот и сейчас — не успело еще как следует проявиться изображение, а суровый женский голос уже звенел по всему подвалу:

— … это нельзя оправдать никак. Это геноцид! Видите, на мне красная кофта? Она не зеленая. Не коричневая. Не какая-то там… бордовая! Она красная, и все тут. А когда начинают размышлять, вот это вот «давайте подумаем, поставим себя на место, прикинем варианты…» — это все сразу понятно. Рассуждать можно в мирное время, а сейчас, когда дети гибнут каждый день, миллионы…

Первой отреагировала соседка с бигуди в волосах — она на все реагировала первой и всегда с большим энтузиазмом. На этот раз она громко всхлипнула и пропищала:

— Сволочи…

И сработало — жильцы тут же зашевелились, загалдели. Краснолицый алкоголик Сергей Сергеевич, который требовал обращаться к нему по имени-отчеству, гортанно проревел на публику:

— Ну ниче, мы теперь их по полной программе!

Тощий дерганый парень с первого этажа завращал глазами и громко шмыгнул носом; мужики-строители, сидевшие верхом на трубах, одобрительно загудели. Сергей Сергеевич же вдруг уставился на чету Володиных — как будто выжидая чего-то. Володины — приличная на вид пара средних лет, — кажется, управляли небольшим семейным бизнесом. Жена всегда молчала и смотрела под ноги; муж смотрел куда-то сквозь собеседника и разговаривал только в крайних случаях. Вот и сейчас он кашлянул и пробормотал, скосив взгляд:

— Ужас какой…

На это краснолицый лишь брезгливо сплюнул на песчаный пол и прикурил очередную вонючую сигарету. Данил, незаметно сидевший в тени, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же получил тычок в бок от Миры. Телевизор тем временем надрывался все пуще:

— … а любой нормальный человек просто хочет жить. Какое ему до всего этого дело, когда полки в магазинах пустые, а в туалетах, извиняюсь, туалетной бумаги нет? И что самое ужасное, мы же до сих пор так и не можем принять, что мы всегда были жертвами этой…

Подвал одобрительно загудел. Сергей Сергеевич так распалился, что даже завел длинную вдохновенную речь про скорую победу революции, во всех красках расписывая будущую сладкую жизнь. По его словам, буквально за двадцать-тридцать лет без промывания мозгов свободная страна поднимется до уровня самых процветающих держав мира — потому что впервые в истории людям дадут «дыхнуть».

Тут раздалось далекое утробное рокотание, и спустя секунду подвал встряхнуло, посыпав жильцов тонким слоем побелки. Соседка с бигуди тут же перебила вдохновенную речь, заойкав и заголосив как заведенная:

— Да что же это такое, да ну как так, ну что же…

Отовсюду послышалась глухая ругань, а Сергей Сергеевич, храбрясь, вальяжно выдал очередную жизненную мудрость:

— Не дергайтесь вы! Свою пулю вы не услышите. А раз слышите, значит не к нам, поняли?

Тут вдруг дерганый паренек, редко вступавший в спор, с интересом спросил:

— И ракету тоже?

— И ракету, — заверил его алкоголик.

Тогда паренек, немного повращав глазами, заметил:

— А если она в пяти метрах упадет?

Краснолицый нахмурился:

— Тогда услышишь, че тебе не понятно?

— Так… тогда убьет же все равно…

Сергей Сергеевич рассвирепел:

— Слышишь, ты…

Но он не успел договорить — подвал вдруг задрожал, потом на мгновение стало тихо… Ох… А вот это уже было близко! Сердце у Миры так громко застучало в ушах, что заглушило и крики соседки, и грохот зенитных пушек на улице, и даже бешеный мат перепуганного Сергея Сергеевича. Девушка нашла глазами Данила, подошла к нему и повисла на рукаве. Тот приобнял ее за плечо и продолжил тихо втолковывать что-то Володину, который как-то весь смялся и смотрел непонятно куда.

— … когда-когда, но уж сейчас… Я вам говорил уже, у нас знакомого мобилизовали по этому вопросу, так вот они и сами понять ничего не могут, представляете? Это что-то большее, поймите вы…

Володин так усердно косил глазами, что, казалось, еще чуть-чуть — и он сможет посмотреть прямо внутрь своей головы. Он смущенно пробормотал:

— Да-да, конечно, но…

Но тут к нему подоспела подмога в лице соседки с бигуди. Сначала сильно запахло чесноком, а потом показалась и она сама — с большим пластиковым судком в руках. Она явно хотела подойти незаметно и подслушать, но просчиталась — чеснок выдал ее с головой. Тогда она, не спрашивая никого, вручила соседям по большому пахучему бутерброду.

— Краковская!

Сказала она гордо и замолкла в ожидании продолжения беседы. Однако продолжения не вышло. Все поблагодарили ее за угощение, и Володин тут же убежал в дальний темный угол, не забыв прихватить и жену. Данил растерянно залепетал что-то про тушенку, про то, что еды у них более чем достаточно и они могут и сами поделиться, но женщина лишь довольно махнула рукой:

— Та ничего! Кушайте… Вы же слышали, что сказали: скоро оно закончится и будет снова все хорошо! Ой! Ведь это опять на работу придется ходить?

Мира вежливо улыбнулась, и соседка ушла, очень довольная своей шуткой. Данил же продолжал глупо пялиться на свой трофей, отчаянно пуча глаза. Наверняка не мог понять, как же это так — вроде и погромы, и мародерство, подъездная охота на ведьм, и прочая подлость… А тут — бутерброд!

Девушка вздохнула и с удовольствием вгрызлась белыми зубами в аппетитную колбасу.

***

Есть три степени отвратительности ракетных ударов. И нет, это зависит не от близости и громкости взрывов, совсем нет. Самые безобидные прилеты — днем. На них вообще по барабану — никто не то что не идет в подвал, но даже и не отвлекается от своих дел. Чем обусловлено такое железобетонное хладнокровие — непонятно.

Гораздо хуже, когда обстрел приходится на вечернее или ночное время. Тогда приходится спускаться в убежище, потому как время в любом случае потеряно — сидя на иголках, заняться чем-то полезным все равно не выйдет.

Но самый подлый, самый мерзкий и отвратительный ракетный удар — это тот, который тебя будит. Мозг, вырванный из глубокого сна таким бесцеремонным образом, первую минуту просто отказывается работать, — и ты просто бездумно бегаешь по квартире, чисто по инерции — точно как курица с отрубленной головой.

Именно так и началось утро следующего дня. Мира наотрез отказалась вставать с кровати и спускаться в убежище — по ее словам, обстрел был для этого слишком «жидким». И действительно — после нескольких отдаленных ударов на улице стало тихо — непривычно тихо. Никто больше не стрелял из пулеметов, не ругался грязно под окнами, не трощил асфальт тяжелыми гусеницами бронетранспортеров. Девушка зло процедила пессимистическое «все, приплыли» и тут же недовольно засопела, досыпая свою привычную норму сна.

А Данил сначала и не понял, что она имела в виду. Понял он лишь к самому вечеру, когда пришла очередь двух часов электричества для группы А, подгруппы шесть и блока четыре. В такие моменты, когда в квартире наконец включался свет, хотелось использовать его на максимум, включая подряд все электрические приборы. Так Данил и сделал — и включил совершенно все, не забыв и про радиоточку на кухне. Всю последнюю неделю она лишь тихо, уютно шипела, изредка потрескивая, но тут неожиданно ожила и бодро застрекотала несколько шепелявым образом:

— … что, начиная с завтрашнего дня, карантин официально отменяется. Временное правительство с уважением относится к конституционным правам граждан — праву на свободу передвижения, свободу слова и мысли…

Данил остолбенел. Как так? Неужели действительно все? Неужели государственная машина — бряцающая флотом, авиацией, межконтинентальными ракетами; охраняемая армией силовиков, международным сообществом и густым переплетением связей и интересов; играющая ключевую роль в жизнях миллионов ее граждан — может вот так просто взять и лопнуть, словно воздушный шарик? Еще совсем недавно она следила за урожаем картошки, ремонтировала междугородние шоссе, заключала договоры с государствами-соседями и занималась прочими важными вещами — а сегодня ее уже нет? Беспомощную и больную, ее играючи повалили на ржавый металлический бок кучка самых обыкновенных людей — вчерашних ее подопечных.

И только потом до него дошел смысл самого сообщения. Как это карантин отменяется? А как же «разрушенные города», а «сверхъестественные кровавые теракты»? Разумеется, наврали с три короба, но…

– … Но! Гражданам пока что настоятельно не рекомендуется выходить из дому — в городе действуют многочисленные диверсионно-разведывательные группы противника, и бойцы Народного освободительного фронта уполномочены пресекать всеми доступными методами их террористическо-подрывную деятельность, направленную против мирного населения. Поэтому для перемещения по городу необходимо оформить пропуск — за детальной информацией обратитесь по номеру…

По неработающему телефону? Ну, тогда понятно. Данил отсалютовал радиоточке и пошел обуваться — такие новости нужно было перекурить.

В курилке все последние недели — помимо Сергея Сергеевича — дневали и ночевали строители с первого этажа. Чем они там занимались — неизвестно, но каждый, буквально каждый раз, когда Данил выходил перекурить, эти четверо неизменно дымили и балагурили, рассевшись по ступеням. Этот раз не был исключением. Заметив спускающегося Данила, компания вдруг перестала гоготать и недобро притихла.

Юноша кивнул бездельникам и молча закурил, бессмысленно уставившись в грязное мутное окно. Что они так пялятся? Забыли его, что ли? Или опять подозревают в чем-то? Он ждал какой-то пакости, и та не замедлила последовать:

— Ура Нарфронту!

Данил решил не ввязываться в конфликт и сухо согласился:

— Ура.

Это был плохой ответ — краснолицый криво усмехнулся и обернулся к своим друзьям. Те, в свою очередь, мрачно нахмурились.

— Ты… Данил, да? А ты что, не знаешь, как надо отвечать, что ли?

Медномордый Сергей Сергеевич нахмурил свою единственную бровь, а один из строителей протянул:

— Да он просто политикой не интересуется…

Строитель начал уже потихоньку вставать, но тут со стороны улицы послышался какой-то гомон. Спустя пару секунд гремящая железом подъездная дверь с грохотом распахнулась, и какая-то шумная компания решительно ввалилась внутрь — причем удивительно уверенно и как-то очень по-хозяйски. Немного пошумев почтовыми ящиками, они наконец поднялись на лестничный пролет между первым и вторым этажами.

Сначала показался низенький мужичок с блестящим лысым черепом, в камуфляжных штанах, юркий и проворный. Завидев курильщиков, он обрадовался:

— Я же говорил, живут тут!

Это адресовалось огромному борову с круглой розовой физиономией. Боров яростно выкатил глаза и машинально попробовал застегнуть куртку — хотя и явно знал, что это ни к чему не приведет. Лысый победно потер руки и промурлыкал мужику-строителю, который так до конца и не встал со ступенек:

— Ну, жилец, давай, зови всех сюда, гуманитарная помощь приехала.

Бедный строитель, казалось, ожидал какого-то подвоха — и продолжал тупо пялиться на пришедших. Тогда Боров потрепал короткий ежик волос, надул совсем уж побагровевшие щеки и бешено заорал:

— Что ты корчишься? Дурной, что ли? Или хочешь, чтобы мы сами по этажам таскали это ваше воспом…вспомоще… жратву вашу? Ура Нарфронту!

Вот тогда у строителя в голове что-то щелкнуло, он послушно выпрямился и заорал так, чтобы слышно было в каждой квартире:

— Ура свободе!

И стремглав побежал наверх. Слышно было, как он в панике барабанит по входным дверям, отчаянно при этом ругая неторопливость соседей. Лысый тем временем сходил куда-то на улицу и вернулся с объемной сумкой — на вид довольно тяжелой. Боров же, тяжело переводя дух, уселся на сиденье сбежавшего строителя и презрительно впился глазами в Сергея Сергеевича.

— Что, сидишь?

Тот внезапно каким-то образом сменил цвет своего лица — словно не желая конкурировать с оппонентом — и очень осторожно подтвердил:

— Сижу…

— «Сижууу», — кривляясь, прорычал Боров. — Сидишь, трясешься… Ждешь, да?

Сергей Сергеевич так вжался в облупившуюся синюю краску стены подъезда, что та начала понемногу откалываться и сыпаться ему за шиворот. Он явно не мог понять, как ему правильно ответить, но тут на помощь подоспели жильцы, подгоняемые строителем. Соседка с бигуди, с интересом хлопая глазами, томно поприветствовала делегацию:

— Здравствуйте, мужчины! А мы вас тут уже заждались…

Лысый галантно указал ей на коробки, сваленные у входа в подвал:

— Вот, девушка, проходите, берите набор…

Боров заорал во всю мощь своей дюжей глотки:

— Все берут по одному набору, ясно!?

А Лысый тихо добавил, обращаясь к соседке:

— А вам можно два…

Соседка замаслилась, люди повалили, началась толкотня и галдеж. Набор Данил решил не брать — еды у них все еще было выше крыши, а с этими молодчиками дела иметь не хотелось — как бы потом на счетчик не поставили. Он выглянул в окно и сумел разглядеть сквозь пелену грязи на стекле припаркованный микроавтобус. Рядом с ним стоял какой-то истукан, зачем-то вооруженный сразу двумя автоматами. Все происходящее было до крайности подозрительным, но Данил все не понимал, в чем именно заключается уловка. А уловка, разумеется, присутствовала.

Довольно быстро жильцы выяснили, что продуктовый набор — это две пачки муки, одна пачка перловки и зачем-то целых три килограмма соли. И все. Люди заголосили, завозмущались — а Лысый будто бы только этого и ждал. Он примирительно поднял руки и завел речь:

— Граждане, будьте сознательны — откуда в нашей ситуации взяться достойным продуктам в таких количествах? Это сейчас редкость, это на вес золота, я вам скажу! Все лучшее — на фронт! Имейте совесть, в конце концов!

Толпа немного притихла, ожидая продолжения. Лысый взвизгнул молнией сумки и доверительно закончил:

— … но, если кому-то что-то очень нужно — все же мы люди, я все понимаю… У меня вот есть свои личные запасы. Тут я сигаретки отложил — сам не курю… Колбаска есть, тушенка… коньячок даже, а? Мое все, кровное, целое состояние в наши времена!

Данил тихо двинулся наверх, в квартиру. Пожалуй, придется бросить курить.

А на следующий день в дверь квартиры номер шестьдесят постучали. Снедаемый недобрым предчувствием, Данил осторожно посмотрел в глазок — и увидел всего лишь Субъекта — паренька с быстро бегающими глазами. С облегчением отворив дверь, он сразу заметил, что с Субъектом произошли какие-то фундаментальные изменения. Данил не мог понять, в чем же дело, пока тот не поднял на него свои глаза.

Паренек смотрел на него прямым и уверенным взглядом, в котором лучилось теперь какое-то непоколебимое спокойствие. Он вежливо поздоровался и, убедительно сложив на груди руки, попросил Данила и Миру поучаствовать в собрании жильцов, которое должно было состояться сегодня вечером в подвале. Несколько сбитый с толку обновленной сущностью Субъекта, Данил опрометчиво пообещал прийти.

В подвале собралось все население подъезда — Сергей Сергеевич, два мужика-строителя, чета Володиных, соседка с бигуди и, конечно, сам Субъект. Все было как обычно — горели свечи и аккумуляторные фонарики, душно пахло сыростью и пылью, уныло потрескивали под тяжестью жильцов куски пенопласта. Но тут вдруг послышался голос — новый, незнакомый голос, который неожиданно звучно загремел под низким потолком:

— Мира! Мира нет! А они будут утверждать, что это и есть мир и это есть безопасность… Мы же выйдем и начнем жить без стен, и станем легкой мишенью! Что, люди, вам это ничего не напоминает? Не узнаете?

По толпе прокатилось взволнованное «узнаем, узнаем», а проповедник, чья фигура едва виднелась в густой тени огромной трубы, воздел руки горе и неожиданно тонким плаксивым голосом начал завывать:

— Я много где был и много чего видел! Все это происходит сейчас, прямо на наших глазах — я видел страшные землетрясения, я видел, как вода текла снизу вверх, я видел… — тут он запнулся, шмыгнув носом. — Я видел, как люди возносились! Нашли в себе силы отказаться и не касаться всего этого… Это были обычные люди — такие, как вы!

По подвалу гулким эхом разнеслись одобрительные возгласы. Соседка с бигуди плакала навзрыд, мужик-строитель зачем-то ударил кулаком по столешнице, Сергей Сергеевич в глубоком душевном порыве смачно сплюнул на пол.

— Никто не верил в конец, — продолжал голос, — никто не находил силы покаяться. А теперь мы все расплачиваемся. Скоро, совсем скоро, мир изменится — верх его станет низом, а черное — белым. А под самый конец явится Ангел, способный отпереть бездну… Знаете, что тогда случится?

Повисла тяжелая тишина, и слышно было, как сдавленно икает соседка с бигуди. И вдруг в тишине раздался тихий голос Миры:

— Случится что-то прекрасное.

Глава десятая

Как-то раз, давным-давно — когда под окнами целыми днями грохотали пушки, разлетались вдребезги витрины и окна домов, а по улицам клубился черный дизельный дым — Мира мысленно взмолилась, чтобы все это уже закончилось и стало наконец тихо. И вот стало тихо. Очень тихо. Пожалуй, даже чересчур.

Дряхлый пятиэтажный дом — такой знакомый каждому — с тех пор довольно сильно изменился. Не было у него теперь ярких персиковых заплаток на боках, не прикрывала его больше листва дворовых деревьев, недоставало и многих окон. В том числе и в квартире номер шестьдесят, а если быть точнее, — то в той комнате, что выходила окнами на улицу. В той самой, в которой не оказалось ничего интересного. Начался август, а август в этом году был совсем не летним месяцем — каждый день он хмурился мрачно нависшими тучами, яростно бил градом по многострадальным жестяным подоконникам, терзал измученных жильцов пронзительным осенним холодом. Чтобы хоть как-то защититься от его издевательств, жильцы прибили гвоздями плотную и непрозрачную полиэтиленовую пленку, которую они не без труда откопали из глубин серванта. Это помогло, но квартира погрузилась в еще более унылый, безнадежный полумрак. И вот вместе с ним и пришла тишина.

Сначала это вызывало лишь облегчение. Не стреляют, не ругаются, не орут сиренами и громкоговорителями, не трощат остатки асфальта на дороге — что еще нужно для счастья? Мира полностью посвятила себя музыке, днями напролет забываясь в пучине гармонии, увлекаясь течением мелодии, ориентируясь лишь на биение ритма. Данил тоже притих и покорно слушал бесконечный концерт, поддавшись неизбежному течению событий. Мира с каждым днем играла все увереннее, все громче — и мир за пределами квартиры подавался, слабел; становился все тише и тише в ответ.

Но со временем стало ясно, что все это была лишь уловка. Игра в поддавки. Сначала умолк подъезд со своими вечными спорами, хохотом и хриплым табачным кашлем. Потом затихла природа — угомонились яростные некогда ветра, перестали барабанить свои неровные ритмы дожди. В конце концов замолкла и сама Мира — с форте она резонно перешла на меццо-форте, затем — смущенно на меццо-пиано, и, совсем уж расстроившись, — на пиано. А потом и вовсе прекратила играть. Последовала примеру Данила — взялась за книги.

Вот тогда-то и произошла окончательная победа. Не было слышно ни жужжания холодильника, ни перестука часов, ни бубнения радиоточки — все источники звука были методично и безжалостно истреблены тишиной. Даже страницы книг теперь переворачивались бесшумно — покорились, отдавшись на милость победителя.

И тут внезапно — без предупреждения, без малейшего предварительного шума — тишина лопнула и зазвенела хрустальными осколками, словно сброшенная на пол большая парадная ваза из серванта. Мира съежилась — она даже и не надеялась, что это грубое вторжение пройдет без последствий.

Звонил ее сотовый. Тот самый сотовый, который чуть было не остался навеки в келье Михалыча; который вот уже второй месяц бесполезным грузом лежал на тумбочке, покрывшись приличным слоем пыли. Как он вообще все еще сохранял заряд — загадка. Но он не просто сохранял заряд; он звонил. Данил тревожно взглянул на девушку, взял телефон в руки, принял вызов и нажал кнопку громкой связи. Динамик немного поскрипел, и наконец послышался знакомый голос:

— Мира, это ты?

Данил прочистил горло и тихо, осторожно — словно боялся нарушать тишину — ответил:

— Нет, это я… то есть, мы оба тут, на громкой… Здравствуйте, Игорь Иванович.

Трубка немного помолчала.

— Здравствуйте, здравствуйте… Это хорошо, что вы оба там, молодцы. Живы-здоровы, надеюсь?

— Да у нас все нормально. Вы там…

Инженер перебил, словно бы отмахиваясь:

— Не жалуюсь… — он набрал в грудь воздуха. — Ты знаешь, я вот позвонил, а зачем — сам не знаю. Думал, может, придет в голову, а нет. Может, ты что расскажешь?

— Да что нам рассказывать, мы дома сидим! Нет, Игорь Иванович, вы уж, пожалуйста, постарайтесь. Как успехи, выяснилось что-то? Как дела вообще идут?

— Какие у меня теперь дела… Нет, Данил, нет у меня теперь никаких дел. Все разбежались, ну и я тоже. Оно, правда, и так все по швам трещало — управления нет, финансирования нет… А самое главное — толку от этой нашей комиссии нет… Мы даже по этому поводу анекдот придумали… вот: «Заходит как-то в бар бесконечное количество математиков… Бар в щепки!»... Остроумно?

Мира прыснула — действительно, вышло довольно остроумно. Но Данил, похоже, все прослушал — только морщил свой многострадальный лоб:

— Подождите, Игорь Иванович… А вы как вообще дозвонились до нас? Связь же уже сто лет как не работает!

Вместо ответа инженер приглушенно хихикнул, и тут уж нахмурилась и Мира. Данил бросил на нее беглый взгляд и торопливо спросил:

— Вы где? С вами точно все в порядке?

Какое-то время из трубки доносилось только тихое шипение.

— Да все со мной хорошо. Меня как сюда перевели, квартиру сняли; сижу вот на балконе, курю… Хмм… эксперимент провожу. Ты знаешь, я за последнее время много всякой ерунды видел, но это прямо уже чересчур. Рассказать?

Данил, наверное, совсем запутался, потому что молча кивнул в трубку. Но инженер понял его и без слов.

— Тут… — он вдруг замялся, и голос его сделался непривычно нерешительным. — Тут вот какая штука. Сижу я, значит, тут уже около часа. А передо мной перекресток. Ну, обычный самый, с зеброй и светофорами. Машин, понятное дело, нет, но электричество тут еще местами сохранилось. И вижу — светофор мигает!

Тут он зачем-то сделал паузу, будто бы на этом история и заканчивалась.

— Да… Только вот светофор-то непростой, с характером! Мигает не случайно, а как-то… осмысленно, что ли. Я пошел, взял ручку, бумажку — и давай фиксировать. И точно! Кажись, азбука Морзе. Ну, я думаю, сейчас будет первый прорыв человечества в изучении этого вопроса. Сейчас вот возьму и узнаю ответ на главный вопрос Вселенной, и… всякое такое.

Игорь Иванович щелкнул зажигалкой, и неожиданно ясно послышался треск тлеющего табака.

— Битый час промаялся этой ерундой. Короче! Вот такое послание человечеству, зачитываю: «Давай шевелись. Голова болит, сил нет. Что же это такое творится. Куда прешь, сволочь. А мы его вот как. По полтиннику бахнем, и нормально. Валить отсюда надо, валить»... Ну что, ребята, впечатляет?

Мира задумалась. Пожалуй, послание ее не впечатлило.

— Вот и меня сначала не впечатлило. Сначала думал, что шутник какой-то странный попался — ну, знаете, в светофор схемку какую-то впаял, вот оно и транслирует. Хотя шутка, если честно, так себе. Сидел, дымил, думал. А потом вдруг, знаете, как в романах — заныло у меня, паршиво так, под ложечкой, догадка одна появилась, скверная. Сходил я к этому проклятому перекрестку, вернулся — и снова записывать.

Слышно было, как Игорь Иванович перелистнул страницу блокнота. Затем он прокашлялся и продолжил:

— И вот что получилось: «И пчелы все подохли, до единой. Как это они представляют себе продукт без продукт-менеджера. О, сигаретка. Комвзвода берега совсем попутал. На речку хочу, к родителям, на рыбалку. Проверка связи. Интересненький светофорчик.» Тут… ребята, — голос Игоря Ивановича слегка задрожал, — повторюсь, я видел много странного за последний месяц. Но здесь, признаться, струсил.

Он снова замолчал и судорожно затянулся. Данил осторожно, словно боясь его спугнуть, спросил:

— Игорь Иванович, и что же тут такого? Странно, конечно, но…

Инженер тяжело вздохнул и перебил:

— Последние две фразы в этом светофорном послании — мои. Первую — про связь — я сказал вслух, а вот вторую… Вторую я подумал про себя. Вот какие дела, ребята.

Тишина на несколько секунд отвоевала свои позиции — повисло глухое молчание. Данил молча хмурил брови; Мира невидящим взглядом уперлась куда-то в стену — на то место, где раньше висели часы; в трубке тихонько потрескивала сигарета. Наконец Данил тихо спросил:

— И… как это? Инопланетяне? Мистика какая-то… Вы сами-то в это верите?

— Ну… Знаешь, как говорят у нас? Чтобы развивать науку, нужно изрядно веры иметь. Поэтому-то мы и не преуспели, наверное… Но кое-что мы все-таки выяснили за последнее время, и этот случай это подтверждает. Если я правильно понял, то дела, Данилка, обстоят гораздо хуже. Судя по всему, этот случай, как и все другие, это…

Мира внезапно очнулась. В голове ее что-то щелкнуло, словно недостающий пазл наконец плотно втиснулся на свое место — единственное ему подходящее и правильное. Она перебила инженера, уверенно закончив его мысль:

— Совпадение.

***

Так и не удалось Данилу уговорить Игоря Ивановича приехать к ним домой — только он придумал хоть сколько-нибудь приличный аргумент, как связь тут же оборвалась. Более того, жалобно пискнув, наконец разрядился и сам телефон.

Остаток дня прошел как на иголках. Это чувство хорошо знакомо каждому — приезжает человек на отдых; распаковал вещи, наскоро перекусил — и вот уже на низком старте рвется навстречу приключениям. Но приехал он поздновато — на рыбалку уже не сходишь, в горы не поднимешься, да что там — даже магазины скоро закроются. И выходит, что делать ему сегодня совершенно нечего. И вот тогда-то он и начинает бесцельно бродить по дому, не находя себе места — что бы он ни взял в руки, тут же рассеянно откладывает в сторону; ни к чему у него нет интереса в такие моменты. Лишь к позднему вечеру человек приходит в себя, перестает дергаться и спокойно усаживается за стол с чаем и блинами, охотно поддерживая неторопливый ленивый спор.

Именно так произошло и на этот раз — вечерний чай с блинами согрел мечущуюся душу Данила, и почувствовал он себя не то чтобы спокойным, но по крайней мере не совсем причастным к происходящему. Немного оттаяла и Мира, которая на весь день после звонка инженера с головой ушла в себя — то часами сидела у слепого окна, заклеенного пленкой, то вдруг начинала горячечно метаться по квартире, беззвучно шевеля губами. Опять навыдумывала что-то. И что это еще за «совпадение» такое? На его вопросы девушка лишь молча поднимала свои огромные серые глаза, которые теперь почему-то казались светло-голубыми.

На кухне царил полумрак. Солнце село, и слабые его отсветы уже не могли пробиться сквозь привычно задернутые шторы. Их вполне можно было бы и распахнуть — судя по вакуумной, всепоглощающей тишине последних дней, запретить этого уже никто не мог. Но смотреть на внешний мир за окном не хотелось — он больше не казался родным. Что они там увидят? Истертый в пыль асфальт, разгромленные витрины и снесенные памятники? Нет, мир за пределами квартиры определенно перестал быть их домом, и с ним больше не хотелось иметь ничего общего. Остался единственный осколок прошлой жизни — автономное государство квартиры номер шестьдесят.

Обитатели автономного государства недолюбливали мир снаружи, а тот в свою очередь недолюбливал их — и старательно задувал сырым холодом в многочисленные щели старых деревянных оконных рам. Поэтому приходилось топить — газовая плита раскаляла огромную чугунную кастрюлю, наполненную песком. Что будет, когда отключится и газ, — об этом Данил старался не думать. В этом случае их маленькая страна будет обречена на вымирание.

В неровном голубоватом свете плиты Мира выглядела настолько хрупкой и измученной, что Данил передумал расспрашивать ее о чем-либо. Захочет — сама расскажет, в конце концов. Девушка словно подслушала — с трудом втиснув в себя последний блин, она тяжело откинулась на спинку стула и неожиданно спросила:

— А помнишь, когда ты только заболел, тебе Марк Борисович звонил?

Ну дела. У Миры всегда были проблемы с запоминанием человеческих имен — а тут еще и отчество не забыла! Данил осторожно кивнул.

— А что он тебе рассказывал? Ты его тогда долго слушал… Помнишь?

Данил пожал плечами. Запомнить речь Марка Борисовича с температурой под сорок — это, надо заметить, та еще задачка. Но если постараться…

— Да как обычно. Снова про какие-то распределения, про математические ожидания и математические неожиданности, про само слово «неожиданность», наверное… Ах да, каялся перед «ОПГ» и признал, что он зря искал в этом злой умысел… Доказывал, что все это было такое совпадение. Даже притчу рассказал одну по этому поводу! Там, кстати, смешно вроде было: приходит раввин однажды…

Данил вдруг запнулся, пристально уставившись на внимательное лицо девушки. Она что, думала все это время о бреднях бывшего сотрудника ЮЦДКС? «Совпадение», опять же… Мира тихо проговорила, отвечая на его немой вопрос:

— Ну а ты сам вспомни, что он рассказывал при встрече… Или тебе больше нравятся «сверхъестественные теракты» злодеев-ученых?..

В комнатушке повисла тишина — лишь тихонько шипел газ да потрескивала раскаленная чугунная кастрюля. Именно благодаря создавшейся паузе Данил смог вдруг расслышать какой-то новый звук, еле-еле доносившийся с улицы.

Такого звука он не слышал никогда в жизни. Едва слышный, он тем не менее звучал очень близко — будто бы перед самым носом. Описать его было сложно — несмотря на его однородность и монотонность, он скорее напоминал какую-то странно сжатую музыку. Очень, очень неприятную.

Мире, кажется, звук тоже не понравился — бедняжка отчаянно хмурила бледный лоб и плотно сжимала губы. Только теперь Данил заметил, как сильно сказалась на ней постоянная усталость от хронической неизвестности. Некогда круглое как блинчик лицо теперь осунулось и заострилось. Запястья, и до этого миниатюрные, теперь можно было обхватить двумя пальцами. Сразу оба. Юноша с ужасом подумал, что еще немного — и на ее щеках проявятся скулы.

Тогда он изо всех сил пожелал, чтобы все это оказалось страшным сном — длинным, безумным, бредовым страшным сном. Чтобы растворились в беззаботной утренней суете все эти карантины и вирусы, грязные броневики с их пьяными водителями, ракеты и пулеметы; бдительные соседи, что лезут в твою жизнь, и светофоры, что лезут в душу.

И тогда Вселенная услышала эту беззвучную мольбу, но истолковала ее довольно своеобразно. Раздался оглушительный «клац» — короткий, резкий, прозвучавший буквально со всех сторон и расстояний одновременно, — и на секунду снова стало тихо. Данил облегченно вздохнул и взялся за чашку с чаем. Но стоило ему лишь прикоснуться к прозрачной ручке, как вся чашка с тихим всплеском тут же рассыпалась в мелкую стеклянную пыль. Пыль эта, смешиваясь с остатками чая, начала медленно разливаться по цветастой клеенчатой скатерти.

В первые секунды Данил нашел произошедшее забавным и с любопытством наблюдал, как коричневый ручеек медленно подбирается к блюду с блинами. Еще секунда — и вот уже блины растерянно лежат на куче мелких невнятных осколков, только что бывших замечательным керамическим блюдом.

Данил отчаянно пытался придумать какой-то остроумный комментарий, но в голову, как назло, ничего такого не лезло. Пришлось ограничиться незатейливым:

— Мда…

И стоило ему лишь только это произнести, нарушив глухую тишину мира, как тот сразу же взбесился. Квартира наполнилась злым сухим шуршанием — будто из каждого угла вдруг зашипели сотни гремучих змей. Шипел холодильник и кухонная тумба, шипел сервант и шкаф в комнате; робко зашипело даже из приоткрытой двери в ванную. Но особенно отчетливым и злым образом шипело что-то за шторами. Данил осторожно раздвинул их, и в лицо ему тут же пахнуло холодом, гарью и влагой. С подоконника на улицу медленно стекал тоненький ручеек стеклянной пыли, которая еще недавно была могучим стеклом, пережившим не один десяток ракетных ударов.

Сумерки уже давно отступили и сдались — и на их место опустилась глубокая ночь. Луна скрывалась за тучами, а электрического освещения не было уже давно; и тем не менее темно на улице совсем не было.

По пасмурному небу тут и там расплывались неясной формы световые пятна — они беспрестанно то расширялись, извергаясь длинными арочными протуберанцами, то сжимались в яркую точку. Если посмотреть мельком — можно было бы подумать, что это своего рода северное сияние — мягкое, матовое, серебристое.

И Мира, и Данил, инстинктивно взявшись за руки, жадно всматривались во внешний мир, завороженные приглушенным прибоем световых волн. Вот между двумя пятнами промелькнуло что-то вроде тонкого сияющего мостика — и пятна слились воедино. А вот вдруг из одного, ничуть не примечательного тусклого пятнышка вдруг с бешеной скоростью вылетел яркий дрожащий мячик и быстро пересек небосвод, скрывшись за горизонтом. Небо жило своей нервной, хаотической жизнью, и на это можно было бы смотреть вечно, но тут неожиданно в пустой оконный проем ворвался легкий ветерок. Робкий и осторожный, он лишь слегка сдвинул со лба Миры легкую золотистую прядь, протиснулся между идущим от остатков чая паром и поспешно скрылся где-то в вентиляции.

Но на этом дело не кончилось — сразу вслед за ним в комнату вальяжно ввалился более мощный порыв, пронесся по квартире, перевернув несколько страниц раскрытой на середине книги, и ударился в чудом выжившее стекло монитора. Стекло сдалось и осело на стол горкой мелкой пыли.

А затем из узкого переулка, ведущего во двор, вдруг донесся страшный рев, и на многострадальный пятиэтажный дом обрушился самый настоящий шквальный ураган. Он с размаху впечатал кухонную дверь в стену, с легкостью задул газовое пламя плиты, лихо засвистел через замочную скважину, словно заправский разбойник. И, как обычно и бывает в таких случаях, тут же грянул гром. Утробный, идущий из самого чрева земли рокот — который несколько секунд только чувствуешь животом, а лишь потом слышишь — с силой врезал по дряхлым кирпичным стенам. Со стен посыпалась штукатурка, с гулким эхом рухнуло что-то металлическое, а побелка с потолка повисла в воздухе, словно дымовая завеса.

Данил в ужасе потащил оторопевшую девушку в коридор и принялся судорожно обуваться. Шнурки на кроссовках моментально завязались в узел и ни за что не хотели распутываться. Тут за окном послышался новый раскат — подступающий гул столь низкой частоты, что все вокруг, казалось, заколебалось с ним в унисон широкими взмахами. От этого проклятые шнурки спутались окончательно, и Данил впервые в жизни испытал острое чувство отчаяния. Лишь когда раскат наконец грянул, сбросив остатки блинов и заварки со стола, он заставил себя сосредоточиться и дрожащими руками распутал коварный узел.

Выбежав в подъезд, он вдруг вспомнил — ключи! Ключи остались в нагрудном кармане куртки, в которой он обычно выходил курить. Данил быстро цапнул с вешалки куртку и принялся было запирать дверь, но тут послышался новый подступающий удар, и Мира с неожиданной энергией потащила его вниз по лестнице. Грянул гром, и дверь распахнулась, с грохотом врезавшись в створку соседей. Продолжая отчаянно ругаться и спотыкаться о разбросанные по подъезду стулья, подушки и провода, молодые люди наконец добрались до первого этажа и привычно нырнули в тускло освещенный проем подвала.

В лицо пахнуло знакомой сырой духотой, запахом парафина и сигаретного дыма — и впервые это не вызвало у Данила рвотного рефлекса. Наоборот — теперь это казалось запахом безопасности, стабильности, надежности. Мира с треском плюхнулась на свой кусок пенопласта и вдруг растерянно заозиралась. Данил последовал ее примеру — и не понял, что ее так удивило. Вроде все как всегда — давно умолкший телевизор, старый диван, столешница, лежащая на двух толстых трубах — и, конечно, жильцы. Вот Сергей Сергеевич роется в карманах — наверное, ищет сигарету. Сейчас сделает вид, что не нашел, и начнет клянчить. Вот Володин — нашел самый безопасный, по его мнению, уголок и теперь осторожно выглядывает из-за колонны. Вот соседка с бигуди — правда, теперь уже без бигуди, — но и такое ведь бывает. Что еще?

Сверху грохнуло, и с потолка посыпалось всякое — паутина, побелка, осколки насквозь проржавевших труб. Соседка негромко завыла, Володин окончательно спрятался за колонну, а Сергей Сергеевич негромко зашипел, глядя Данилу прямо в глаза. Данил же смотрел на Миру — ей, кажется, стало нехорошо. Она не обратила на взрыв ни малейшего внимания, даже не дернулась — и лишь продолжала неотрывно разглядывать подвал и его обитателей.

И тут вдруг началось что-то по-настоящему странное. Сергей Сергеевич, медномордый маргинал, всегда казавшийся Данилу по большей части безопасным и трусоватым, вдруг вальяжно спрыгнул с трубы, на которой сидел, и медленно направился к молодым людям. Демонстративно сунув руку в карман, он тихо прошипел:

— А вы тут чего забыли? Вам тут что надо, а?

Он так старательно артикулировал «вам» и «вы», что Данил даже сначала растерялся. Но как только он наконец собрался как следует огрызнуться, внезапно к медномордому присоединился голос соседки. Срывающимся от плача охрипшим голосом она вдруг завизжала, перекрыв гул очередного подступающего удара:

— Идите… отсюдова! Просто оставьте нас в покое, идите, идите…

Она все продолжала повторять это свое «идите», постепенно стихая, словно магнитофон с севшей батарейкой, и тогда снова заговорил Сергей Сергеевич:

— Что, — он кривлялся, но голос его все-таки подрагивал. — Не нравится? Страшно тебе! А как ты там говорил? «Сохранять порядок»... «Специальная комиссия»... «Не мутить воду»...

Он наконец вытащил руку из кармана. Черт его знает, что он там достал — в полутьме подвала его самого едва было видно. Первым делом Данил поискал глазами Иуду Володина, но тот надежно укрылся за своей колонной. Тогда он встал и приготовился к схватке. Данил был совсем не боец — но отступать от алкаша, пусть даже он и вправду с ножом — это уже как-то чересчур. Пошарил рукой по грязному полу, нащупал что-то твердое, но тут в его руку мертвой хваткой вцепилась Мира. В глазах ее читался явственный ужас. Она тоже встала и дрожащим голосом тихо спросила, обращаясь в пустоту:

— А где… все?

Алкоголик гаркнул:

— Слышишь, ты мне голову тут не морочь. Валите отсюда оба, и живо!

Мира неожиданно сорвалась на крик:

— Вы что, вообще слепые? Где все люди, я вас спрашиваю?

Соседка, продолжая всхлипывать, брезгливо пробормотала:

— Кто еще все? Сама глаза разуй, все и так здесь. Кто тебе еще нужен?

Тогда Мира снова как-то съежилась и тихо пролепетала, обращаясь к Данилу:

— Двадцать одно. Тут двадцать одно сидячее место — и пять человек… Я ничего не понимаю, но… не может же во всем подъезде жить пять человек, правда? Ведь не бывает так. Я давно об этом думала — а тут сиденья…

Тут Сергей Сергеевич, внимательно слушавший эту речь, вдруг ринулся в их сторону, дико взревев трехэтажным матом, — и Мира быстро потащила Данила к выходу. Поднявшись по ступеням, она неожиданно свернула направо и решительно толкнула тяжелую подъездную дверь.

Данил даже не попробовал вмешаться — он был почему-то совершенно уверен, что это не принесет никакого результата. Что-то обязательно должно было ей помешать! Дверь или окажется заваренной и опечатанной, или просто закрытой на замок, или вообще — ненастоящей, декоративной. Откроется — а за ней стена.

Дверь театрально заскрипела ржавыми петлями, потом подалась — и наконец послушно распахнулась. В темный, сырой, пропахший плесенью и сигаретным дымом подъезд ворвался терпкий запах озона и мягкий серебристый свет. От внешнего мира жителей автономного государства квартиры номер шестьдесят теперь отделял лишь один шаг.

Глава одиннадцатая

— Ты что? Куда?

Ветер на время поутих, да и громовые удары, казалось, затаились — с интересом наблюдали за двумя человеческими фигурками, застывшими в нерешительности перед открытыми настежь дверьми своей тюрьмы.

Мира продолжала тянуть упрямо упирающегося Данила за руку. Ох, как же медленно он соображает. Сам же все видел, собственными глазами… Ну как ему такое в двух словах объяснить? Может, придумать какую-то рациональную ерунду? Скажем, что без окон они все равно замерзнут. Или что-то про соседей… Но тут в подворотне через дорогу снова завыл ветер, и она поняла, что времени ни на что «рациональное» уже больше нет. Девушка неожиданно выдернула свою руку и рванулась вперед. Сработало — Данил послушно бросился ей вслед, забыв обо всех своих опасениях.

Смекалка Миры была оценена по достоинству. Небо тут же разразилось яростными аплодисментами, и на какое-то время стало ярко, как днем. Ветер бешено завизжал, закружился в демоническом восторге вокруг молодых людей — и со всего размаху впечатал тяжеленную железную дверь так, что из рамы брызнул сноп искр.

Бедняга ринулся было обратно, крепко держа ее за руку, да поздно — дверь не поддавалась ни на миллиметр, намертво прижатая безумно хохочущим ветром. Юноша что-то кричал, указывал на пустые глазницы окон первого этажа — видать, хотел пробраться через них в дом, — но бушующий ураган насмешливо съедал каждое его слово. Не было слышно ничего — ничего, кроме истеричного рева ветра и утробного рокота разрывов в небе. И даже когда из слепого окна квартиры шестьдесят — а если быть точнее, то из комнаты, что выходила окнами на улицу — внезапно вырвался гигантский столб желто-черного пламени вперемешку с кирпичами внешней стены — даже и тогда ничто не перекрыло грохота разбушевавшейся стихии.

Огненный шар начал было превращаться в грибовидное облако с черными дымовыми прожилками, но тут подоспел очередной неукротимый порыв — и легко, играючи задул эту гигантскую свечу. Еще спустя пару секунд все было как прежде, если не считать огромного черного пролома в стене. Там, где раньше располагалась квартира номер шестьдесят — со своим лакированным пианино, старым скрипучим паркетом, монументальным сервантом и полным отсутствием ковров.

От внезапно нахлынувшего облегчения чуть не подкосились ноги; к горлу подкатил тяжелый комок. Все. Наконец-то можно больше не притворяться.

***

Напасти, обрушившиеся на Данила и Миру, накапливались долго и постепенно — вызревали в пыльном полумраке квартиры, набирались сил в глухой тишине. И вот наконец с грохотом посыпались — как это всегда и бывает — одна за другой, словно обезумевшие. Сначала стекла, потом взрывы, потом проклятые шнурки, вкрай свихнувшиеся соседи, ловушка с подъездной дверью… А теперь вот у них больше нет дома. Ладно, Мира, но как он, Данил, не сообразил выключить плиту, убегая из квартиры?

Ах да, а еще Мира. Ей совсем нехорошо. Смотрит куда-то сквозь, глаза болезненно блестят, все порывается куда-то бежать… Правда, возвращаться теперь действительно было некуда, но и впереди их уж точно не ждало ничего доброго. Одно хорошо — кажется, страшные взрывы в небе не представляли особой опасности… Черт, что же делать-то?

Девушка упрямо продолжала тянуть за руку. Данил набрал полную грудь терпкого от озона воздуха, чтобы попробовать до нее докричаться, прорвать сплошную пелену шума, но тут заметил у нее за плечом очередную напасть. Две фигуры, появившиеся вдруг из-за угла улицы — шатаясь и покачиваясь, они неуверенно приближались, держа курс прямиком на молодых людей. Вдруг один из них неожиданно рухнул на колени, отбросив в сторону что-то черное, длинное. Тогда второй, не останавливаясь, подхватил брошенный предмет — и тут же его силуэт замерцал, словно модель под прицелом фотокамер. Слышно ничего не было, но Данил сообразил и так. Стреляют! По ним! Он подхватил Миру и бросился в ближайшую подворотню, ведущую во двор на другой стороне дороги. За время бесконечных прогулок он выучил эти дворы буквально наизусть — вот сейчас здесь срежет, юркнет через калитку в заборе, перемахнет через клумбу…

Спустя минуту Данил уже стоял на небольшой улице, опершись о столб, и отчаянно пытался перевести дыхание. Очень сильно пересохло в горле — как никогда раньше. Язык сделался словно полностью высохшая губка — шершавый, колючий и совершенно деревянный. Тщетно пытаясь накопить хоть какое-то количество слюны, Данил осмотрелся. Вокруг, верно, была знакомая улица — она всегда манила его многочисленными клумбами, пышными кустами сирени на обочинах, гигантскими многовековыми липами. Но теперь что-то в ней определенно изменилось. И нет, дело было не в разбитом асфальте, не в слепых оконных рамах, не в покосившемся ажурном заборчике…

Мира, только ощутив землю под ногами, снова потянула Данила в сторону — но совсем не так, как раньше. Чуть не вывихнув ему плечо, она буквально отбросила юношу на метр в сторону, и тот с трудом удержался на ногах. Не успев даже рассердиться, Данил вдруг увидел, как что-то большое, черное, пахучее надвигается на то самое место, где он только что стоял. Неторопливо, упрямо и совершенно бесшумно.

Небо, на секунду приглушившее было свою иллюминацию, вновь осветилось мягким серебристым сиянием, и стало видно скошенный, как у лодки, железный борт, черные липкие гусеницы и тонкий длинный ствол пушки, растерянно поднятый к небу. Боевая машина была явно не на ходу — в закопченном боку темнели глубокие рваные раны, одна из гусениц держалась на последнем издыхании, пузатые задние люки распахнуты настежь. И все же растерзанный монстр упорно продолжал свое бессмысленное движение — наверное, просто по инерции, катясь с небольшого уклона.

Броневик обдал Данила жирным запахом гари, мазута и ржавчины и флегматично покатил дальше, не обращая никакого внимания на прохожих. Но далеко уехать все же не смог — вот движение его замедлилось, он начал медленно забирать вправо и наконец остановился, на прощание скосив голый куст сирени на тротуаре и захлопнув оба задних люка. Мира тут же потянула Данила, а он уже и не сопротивлялся. Идти так идти.

Что-то там шевелилось вокруг броневика. Нет, не люди, не животные — что-то неторопливое, плавное, текучее… Два световых пятнышка в облаках, на бешеной скорости вылетевшие с разных сторон горизонта, врезались друг в друга, и по небосводу разлилось огромное маслянистое пятно. Грохнуло так, как еще никогда до этого — по асфальту пошла длинная неровная трещина, снова открылись несчастные толстые дверцы люка, из дома напротив вылетела дряхлая оконная рама — но Данил не обратил на все это никакого внимания.

Между звеньями и шарнирами гусениц, в прорези бойниц и рваные отверстия в боку, вокруг антенн и шлангов — прямо на глазах неумолимо тянулись гибкие зеленые стебли. Вот уже один стебель добрался до пушки — и тут же завертелся, обвивая ее вокруг, пуская многочисленные молодые побеги. Казалось, еще минута — и от машины останется лишь зеленый холм неясных очертаний. Но нет — ползучий зеленый ковер лишь остановил и надежно зафиксировал многотонную боевую машину, а дальнейшее его не интересовало. Лишь напоследок, словно торжествуя победу, на побегах вдруг распустились многочисленные иссиня-черные бутоны.

Мира пристально, чуть ли не с мольбой посмотрела на Данила — и тихонько пошла вперед по улице — туда, куда так и не смог доехать броневик.

Они прошли мимо попавшей в ловушку машины, от которой теперь почему-то пахло чем-то цитрусовым, и неторопливо зашагали по тускло мерцающей серебристой дороге. Только тут Данил наконец понял, почему так хорошо знакомый ему пейзаж казался каким-то чужим, каким-то неправильным. Все было на месте — монументальные липы, старые трехэтажные домики с каменными балюстрадами на балконах, клумбы — а иногда и небольшие огороды — под окнами… По краям дороги тут и там громоздились смятые, изорванные остатки брезентовых тентов — на этой улице по четвергам проходили сельскохозяйственные ярмарки. Нет, передний план пейзажа определенно оставался прежним — изменился лишь его фон.

Сразу за перекрестком улица упиралась во что-то зеленое, живое и высокое — казалось, кто-то разбил огромный сад прямо в центре жилого квартала. До него оставалась еще добрая сотня шагов, но нетерпеливый ветер уже принес его запахи — влажные, свежие, ароматные. Подойдя вплотную, Данилу пришлось окончательно смириться с тем, что их район теперь пересекала высоченная — метров десять, не меньше — живая изгородь, с пышной зеленью и благоухающими бутонами цветов. Что же здесь такое было раньше… Совершенно вылетело из головы.

Усиленно напрягая память, Данил упустил момент, когда Мира, отчаявшись в попытках докричаться до него, вдруг взяла и нырнула в густую зелень — и исчезла, растворившись в ней без следа. Глупо поглазев некоторое время на сомкнувшиеся прямо перед его носом ветви, он наконец ринулся следом — и, видимо, промахнулся. Что-то тяжелое и металлическое пнуло его в ребра, вышибив дыхание — но все же пропустило вперед, и Данил, кривясь от боли, вдруг ввалился в совершенно новый мир.

В этом мире не было потрепанных войной многоэтажек, сгоревших танков и разбитого асфальта. Ноги утопали в ласковом зеленом ковре; рваными облачками, цепляясь за вершины кустов, носились обрывки свежего степного тумана. Пахло мокрыми досками и почему-то вишнями. А потом Данил поднял голову и остолбенел.

Города больше не было. Совсем. Куда ни кинь взор — до самого горизонта и во все стороны — расстилалась зеленая равнина, густо припорошенная знакомыми черными цветами. В серебристом свете беснующегося неба они поблескивали и переливались холодным мерцанием — отстраненные, гордые и высокомерные, словно далекие звезды. Данил растерянно обернулся туда, откуда только что выбрался — но тут снова задул ветер, и все вокруг заволокло густым холодным туманом. Юноша в ужасе побрел вслепую вперед, беспомощно выставив руки — и спустя какое-то время вышел на небольшую, покрытую сочной травой полянку.

На ней, обессиленно рухнув на колени, сидела Мира, сжимая в руках огромный черный букет. Данил осторожно присел рядом и положил ей руку на плечо. Девушка вздрогнула и обернулась. По ее круглым щекам текли крупные слезы, огибая широкую счастливую улыбку.

***

Высокая зеленая стена вынырнула словно бы ниоткуда и нависла над Мирой, как ей показалось, укоризненно. Стена была права — как бы ни был прекрасен преобразившийся футбольный стадион, как бы ни манил своей живой свободой — нужно было двигаться дальше. Девушка обернулась — Данил послушно плелся за ней след в след, растерянно теребя в руках пахучий маслянистый стебель. Когда же он наконец успокоится? Неужели ему никогда не хотелось пожить вот так? Так… как оно есть на самом деле.

Подхватив несчастного под руку, она подвела его к калитке. Конечно, никакой калитки в живой, трепещущей от ветра стене видно не было, но она была здесь, внутри — это уж будьте уверены. Мира пригнулась, бережно прижимая к груди дурманящий голову букет, и уверенно двинулась вперед — прямо сквозь плотное зеленое полотно.

Ветви подались, пальцы сжали что-то холодное, железное — и вот уже следом за девушкой с другой стороны изгороди показался Данил. Щека разодрана, волосы взлохмачены, а глаза выпучены — явно не ожидал, что выберется так просто. Но без потерь все же не обошлось — стоило ветвям сомкнуться у Миры за спиной, как тут же чьи-то сильные руки вцепились в букет и рывком вырвали его из объятий девушки. Она не растерялась — именно чего-то подобного она и ждала. Был мир волшебный, а был обычный, настоящий — и эти границы нужно было уважать.

Контраст между этими мирами оказался даже слишком разительным. Несколько шагов — и от свежести бушующей жизни не осталось и следа. Узкая, тесная подворотня сразу же врезала по носу тяжелым аммиачным смрадом и вывела в такой же тесный и грязный дворик, сплошь уставленный ржавыми коробками гаражей. Их металлические бока, сплошь покрытые ругательными надписями всех мастей и калибров, теперь напоминали сито — тут и там зияли рваные осколочные отверстия.

Путаясь в беспечно летающих по ветру полиэтиленовых пакетах и спотыкаясь об обломки кирпичей, Мира вдруг задумалась — а почему так? Вернее, зачем? Даже остановилась, чтобы как следует подумать. Словно бы подслушав, Данил тронул ее за плечо, и указал куда-то в сторону соседнего двора. Там когда-то было ателье по пошиву одежды — помнится, Мира долго искала нужный подъезд в длинном, словно стена, пятиэтажном кирпичном доме. Дом и теперь стоял на своем месте, но вместо нужного, шестого подъезда теперь зияла огромная клиновидная дыра. От самого подвала до самой крыши не было ничего — лишь горящее холодным огнем небо. Сверкнуло особенно ярко — и стало четко видно усыпанный кирпичами двор, обуглившиеся пеньки древних каштанов, развороченные в фарш остатки автомобилей. А еще — совершенно целый и жизнерадостно-цветастый ковер, свисающий с интимно оголившейся стены чьей-то спальни на третьем этаже. Он каким-то чудом удерживался на своем месте, развеваясь на бешеном ветру, словно какой-то страшный нелепый флаг.

И думать вдруг расхотелось. Думать, видеть, рассуждать об этом. Прямо перед ней, на ржавой гармошке искореженных гаражей, громоздилось что-то огромное и разлапистое. Транспортный вертолет — толстый и нелепый, нервно покачивающий гигантскими винтами в такт ветру. Точно паук на брюхе — лежит, пялится круглыми глазницами капотов. Девушка нетерпеливо потянула Данила за руку — прочь отсюда, прочь и не медля!

Закружились перед глазами ржавые гаражи, покосившиеся лавочки и потрепанные пристройки к балконам; они ныряли в темные мрачные арки и выныривали в освещенные мрачные дворы. Запыхавшись от собственного темпа, Мира на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание, осмотрелась — и лицо ее перекосилось от ярости. Прямо в глаза ей тупо пялился черными дырками воздухозаборников все тот же транспортный вертолет.

Данил — хмурый, бледный — взял девушку за руку и уверенно повел прочь. Город он знал идеально: открывал какие-то одному ему ведомые калитки, протискивался через щели между гаражами, однажды даже провел Миру через сквозной подъезд. В подъезде ветер завыл особенно громко и как-то надрывно — так, что чуть уши не заложило. Вот они взобрались на пригорок, скользя по черной влажной земле — и чуть не покатились обратно. Впереди, в нескольких шагах, снова маячил знакомый разлапистый силуэт, чернея на фоне беснующегося неба. Впрочем, сама Мира в глубине души ни на что другое и не рассчитывала.

Она вообще ни на что не рассчитывала; не знала, что нужно, а чего не нужно делать. Она всего лишь верила. Со всей этой беготней она забыла самое главное — то, что манило и вело ее с того самого момента, как в кухню квартиры номер шестьдесят ворвался первый неуверенный порыв ветерка.

Одернув Данила, который все отчаянно пытался разобраться со своим внутренним компасом, девушка осторожно двинулась куда-то вперед — не в подворотню, ведущую к стадиону, и не в арку, ведущую в следующий двор, — а просто вперед. Она даже глаза закрыла, вся обратившись в слух и осязание. Мягко лавируя между обломками строительного мусора, она все шагала и шагала — и ничто не преграждало ей путь.

И вот наконец через громовую звуковую пелену вдруг пробился робкий лучик — высокий и тоненький проблеск. Не то пианино, не то классическая гитара, не то вообще арфа. Что-то в районе третьей октавы, очень чистое и идеально отстроенное. Мира инстинктивно рванулась вперед, забыв о предосторожностях; ветер хлестал по лицу и рукам, под ногами что-то беззвучно трещало и крошилось, но это было неважно. Вот уже к пианино присоединился второй голос — то ли струнный, то ли духовой альт с чувством аккомпанировал первому. На секунду Мира открыла глаза, на ходу обернулась к Данилу, собираясь одарить его гордой улыбкой, но так и не успела.

Лицо юноши было перекошено будто бы от боли, глаза блестели от слез. Коротко взглянув на нее, он покачал головой и подтолкнул ее вперед. Небольшая пауза — и струнные с пианино грянули форте в унисон так, что их не смог перекричать даже очередной громовой раскат. И тогда Данил вдруг согнулся пополам, отчаянно зажимая уши ладонями. Совладав с собой, он пристально посмотрел на Миру — и молча двинулся дальше.

К пианино и струнным успели подключиться еще по меньшей мере два голоса, когда впереди наконец показалась новая арка — незнакомая, обгоревшая, с огромной мутной лужей посередине. Сразу за ней открывался вид на широкий, некогда оживленный проспект. Да что там — даже и теперь на проезжей части темнела бесконечная, замершая в вечной пробке автомобильная многоножка.

Данил, бледный и измотанный, тяжело рухнул на стоящую рядом лавку. Какое-то время он тупо пялился на пляшущие в небе огоньки, но тут его глаза блеснули, и руки забегали дрожащими пальцами по карманам куртки. Вспомнил про сигареты. Мира покачала головой, но все же уселась рядом, поплотнее запахнув куртку. Ничего у него не выйдет — с таким-то ветром. Опершись о его плечо, она смотрела, как вспыхивают и тут же гаснут желтые огоньки спичек — одна, вторая, третья… десятая… Данил все продолжал и продолжал попытки, сосредоточенно и внимательно. Он пробовал зажигать несколько спичек одновременно, оборачивал их вокруг сигареты, пытался зарыться в куртку с головой, спасаясь от ветра… и в конечном счете все-таки добился своего.

Но стоило ему лишь сделать первую затяжку, как сигарета тут же выпала из его пальцев на асфальт, брызнув снопом красных искр. А он при этом и не подумал ее даже поднять, так и застыв с выставленной вперед рукой. Мира рванулась было за сигаретой, но тут уже заметила и сама. Что-то там было, у обгоревшей кирпичной стены дома; нервно подергивалось, то расползалось в стороны, то вновь собиралось в кучу. Тут небо наконец спохватилось, услужливо засияло — и в мерцающем перламутровом свете Мира увидела три винтовочных ствола, нацеленных прямо на нее.

Даже с такого расстояния было видно, как ходуном ходят руки стрелков — казалось, еще чуть-чуть — и оружие просто вылетит из их рук по инерции. А еще было видно их лица — белые, картонные, переломанные. Они каким-то образом сочетали в себе целый букет плохо сочетаемых эмоций — бессильной ненависти, робкой надежды и отчаянного звериного ужаса. Это были еще совсем мальчишки — тощие, чумазые и оборванные. Младшему было не больше пятнадцати; он осторожно выглядывал из-за спин товарищей. Самый крупный — предположительно, главарь — решительно шагнул навстречу, нервно передернул затвор и начал что-то кричать, старательно разевая щербатый рот. Мира почувствовала, как Данил медленно поднимает руки, и последовала его примеру. Но щербатый на это лишь еще шире оскалился, а автомат в его руках задрожал совсем уж как осиновый лист.

Тем временем все трое как-то вдруг обошли лавочку и теперь медленно надвигались, жестами и беззвучными криками подгоняя Данила и Миру вперед, в сторону арки. Они что, просто хотят, чтобы мы ушли? Но отчего тогда ненависть, отчего отблеск надежды в их глазах? Мира попятилась, вцепившись в куртку Данила.

Так — медленно пятясь — добрались до арки. И стоило им только ступить под ее темный свод, как мальчишки тут же остановились, а младший даже опустил оружие и почему-то прикрыл рукой глаза. Будто бы готовился защититься от яркой вспышки взрыва. Но ничего ровным счетом не происходило. Мира пятилась и пятилась, пока наконец не уперлась спиной в грязный пыльный бок микроавтобуса на дороге.

Тогда младший, недоверчиво тянущий шею, вдруг отбросил автомат в сторону и сломя голову ринулся в арку. Его товарищи бросились за ним, и на лицах их не было уже никакой ненависти. Осталась лишь надежда, недоверие и страх. Мира видела, как Данил выступает вперед, закрывая ее собой, как стремительно приближаются темные фигуры; вот уже под их ботинками взметнулись мутные фонтаны воды из потревоженной лужи… И все. Больше ровным счетом ничего не происходило.

Сначала Мире показалось, что все трое просто застыли, словно каменные изваяния. Она тупо пялилась на закушенную губу мальца, бегущего впереди, на поблескивающую в свете неба капельку воды, парящую в воздухе, на торчащие в разные стороны, словно арматура, длинные стволы винтовок. Она помотала головой, прогоняя наваждение… и это сработало! В арке теперь никого и ничего не было. Ни людей, ни их оружия, ни даже лужи.

Девушка глупо замотала головой туда-сюда, словно китайский болванчик. Иногда ей казалось, что фигуры бегущих людей вновь возникают перед ней, но стоило ей лишь немного качнуть головой, как они тут же исчезали. Вернее, не так: ничто и никуда не исчезало, а просто переставало быть — людьми, оружием, лужей. И тут наконец страшная догадка вспыхнула в голове Миры; быстро разгораясь, она тут же разрослась в пламя уверенности.

Никакая это была не капля, магически висящая в воздухе, — это вдалеке, у лавочки, тихо дотлевала брошенная Данилом сигарета. И никакое это не оружие — если хорошенько присмотреться, это была именно что арматура. Ржавые, кривые металлические палки, торчащие в разные стороны из заросшей бурьяном земли — видимо, когда-то это был заборчик, огораживающий клумбу.

И людей не было. И лужи не было. Все это существовало лишь в мгновении — да и то под очень удачным ракурсом. Почему-то именно в отсутствие лужи Мира отказывалась поверить до последнего. Она осторожно приблизилась к арке и протянула руку в темноту. Пальцы нашарили лишь трещину в асфальте, заполненную мелким щебнем.

Они уже давно шли по широкому тротуару мимо бесконечной череды брошенных автомобилей, а Мира никак не могла поверить в произошедшее. Перед глазами то и дело возникало перепуганное мальчишеское лицо — угловатое, с россыпью розовых прыщей и неуверенным пушком над верхней губой. Оно кривилось в безмолвном крике, а в глазах отражались эмоции — настоящие, человеческие эмоции. Все это не было просто статической картинкой, нет; его лицо двигалось, страдало, жило! А между тем его глаза оказались лишь бликами на чудом сохранившемся окне первого этажа; его чувства — лишь случайными флуктуациями фона окружающего мира, которые только по глупому совпадению смогли напомнить что-то ей — Мире. Это было прекрасно.

***

Данил же более вообще не думал; он давно понял и принял то, что просто оказался лишним на этом празднике жизни. Все, что можно было обдумать, проанализировать, собрать в кучу — он уже обдумал, проанализировал и собрал. Единственное, что ему оставалось делать, это выбрать худшую из обрушившихся на него напастей. Взрывы в небе, к примеру. Страшно, да — но совершенно безопасно. Как и цветочное поле, и странный вертолет, и запутанные дворы. Все это было просто бессмысленной нелепицей, происходившей скорее по инерции, и ничем больше. Взять, к примеру, одну только стычку в арке! Что это вообще было, но главное — зачем?

А вот отвратительный, непрекращающийся визг в ушах — сверлящий голову, словно тупое зазубренное сверло — вот это уже другое дело. От него было никак не скрыться — он все бурил и бурил его виски, постепенно доводя до отчаяния. Как и во всем другом, в нем не было никакого смысла, никакой логики — одна лишь тупая упрямая жестокость.

Но хуже всего — Мира. Данил еще никогда в жизни не видел ее такой. Такой… счастливой. Как случилось так, что только в этом мрачном и бессмысленном мире она — умная, по-детски беззаботная и бесконечно добрая — наконец нашла себя?

Широкий центральный проспект вывел одиноких пешеходов на огромную, вымощенную брусчаткой привокзальную площадь. Данил остановился, отрешенно помотав головой. Хорошо знакомое с детства место было не узнать.

Больше всего это напоминало декорацию для фильма про старую мировую войну. Широкое пространство во все стороны разрезала неровная паутина рвов; тут и там торчали черные железные скалы — сгоревшие остовы какой-то военной дряни, ощетинившиеся оплавленными стволами; между этими скалами буйно разросся ржавый кустарник колючей проволоки. Данил закрыл глаза, чтобы ничего этого не видеть, но не помогло. В нос тут же ударила кислая, промокшая под дождями гарь, а в ушах вдруг явственно раздался металлический скрип и скрежет мертвых машин.

Данил прислушался. Сомнений быть не могло — он снова слышал. Он слышал шуршание колючей проволоки о брусчатку, слышал тяжелое дыхание стоящей рядом Миры, и больше — ничего. Ни плавных, перетекающих друг в друга взрывов в небе, ни бешеного воя ветра, ни отвратительного визга в голове. Тишина вернулась — без предупреждения, мягко и аккуратно, не привлекая к себе лишнего внимания. Данил медленно открыл глаза — и почти ничего не увидел. Стояла обычная ночь — пасмурная, безлунная, угрюмая. Тишина сожрала все подчистую; не пожалела и серебристой авроры в небе.

Робкая, осторожная надежда мелькнула в голове у Данила — а может, это конец? Конец тоскливому хаосу и жестокой бессмыслице? Налетели на твердыню реальности, да и разлетелись мелкими брызгами нелепостей? И двери в подъезд снова открыты, и взрыв не сильно повредил квартиру, и на столе все еще стоят остатки блинов?

— Данил… что-то я это…

Мира обхватила бок Данила и начала медленно сползать на асфальт. Ее бледное и теперь почему-то расстроенное лицо четко виднелось даже на фоне окружающей тьмы. И тогда Данил, подхватывая на руки невесомое тело, вдруг отчетливо понял — нет, буря никуда не делась. Просто они дошли до самого ее центра — ока тайфуна.

И по ушам врезало со всей силы, как никогда раньше. Теперь это отдаленно даже напоминало музыку — какой-то совершенно безумный демонический оркестр, который, что называется, урезал — и урезал по полной. В голове Данила все тут же сплавилось в какую-то вязкую массу; он плохо видел, плохо слышал, плохо понимал и чувствовал. Что-то тускло освещало его путь каким-то розоватым светом — и он просто шел вперед, держа девушку на руках. Он шел, потом спотыкался и чуть не падал в очередной ров; затем снова шел и раздирал штаны о колючую проволоку. Тогда по его ногам текло обжигающе горячее.

Мира очнулась и все время лепетала что-то ему на ухо, указывала рукой за плечо, размазывала слезы, градом текущие по лицу; пыталась остановить его и силой, и мольбами. Ни то, ни другое не помогало — Данил шел как робот, и вязкая масса в его голове ритмично колыхалась из стороны в сторону в такт его шагам.

Впереди показалась платформа — Данил бы непременно ее узнал, эту родную гавань пригородных электропоездов, если бы все еще был Данилом. Но он не был, и поэтому взобрался на высокую ступеньку без какой-либо задней мысли. Оркестр играл все тише и тише с каждым его шагом, но голова все еще отказывалась работать — для этого ей нужен был очень ощутимый толчок. И толчок не замедлил явиться.

Алая вспышка пронзила тьму, как показалось, на сотни и тысячи километров в стороны. Стало отчетливо видно все и сразу — покрытую грязью смазку на тяжелых железных колесах электрички, пробивающийся росток бурьяна в щели между плитками перрона, застрявший между шпалой и рельсом старый, размытый временем окурок. Плитки под ногами задрожали, в ужасе полезли в стороны из своих насиженных мест, и в голове Данила промелькнул последний лучик заходящего за горизонт сознания. Он диким прыжком вскочил в открытую дверь вагона и уложил девушку на грязный металлический пол тамбура. Она бессильно порывалась встать и все указывала рукой — туда, в сторону кровавого зарева. Лицо ее замерло в судороге благоговейного восторга.

Данил, стараясь смотреть себе под ноги, с размаху захлопнул тяжелую наружную дверь и отчаянно зашарил руками по защелкам, рычагам и засовам. Пальцы покрылись чем-то липким и маслянистым, сразу же перестав слушаться. Он остро почувствовал отчаяние — как тогда, когда не мог развязать запутавшиеся в узел шнурки.

Времени оставалось совсем немного. Весь вагон уже ходил ходуном — вместе с рельсами, шпалами, плиткой на перроне и самим перроном. Тогда Данил сделал то единственное, что ему оставалось, — поднял глаза, чтобы напоследок прямо взглянуть в лицо смерти.

У него не вышло. Как он ни пытался — каждый раз эпицентр кровавого сияния оказывался в области его периферийного зрения. Иногда казалось, что никакого сияния и вовсе нет, и вообще — ничего особенного не происходит. Данил зажмурился, ожидая удара…

Но ничего не произошло.

Глава двенадцатая

— А я дальше не поеду! — заявил вдруг Тошка и для пущей убедительности даже крякнул рычагом ручного тормоза, доказав таким образом окончательность и бесповоротность своего решения.

Данил рассвирепел. Он вообще в последнее время все чаще и чаще срывался на односельчан. Сразу же после этого ему становилось стыдно, и тогда он злился еще сильнее — но уже на себя самого.

— Ну и пошел к черту тогда! Выметайся и сиди жди, а я поведу…

Мира потянула его за рукав:

— Да оставь его, ты и водить-то не умеешь… Все равно сегодня сумки легкие будут, забыл?

Ничего он не забыл. Просто раздражала эта наглая самодовольная физиономия. Паразит, нарцисс и эгоист от глупости. Данил молча хлопнул дверью. Какой родился, такой и пригодился, это понятно; но зачем, зачем они до сих пор с ними возятся? Чтобы взамен получать вот это?

Сумки действительно весили немного. Никаких консервов, бутылок с маслом, сахара и прочего в этот раз не брали — только лекарства и сигареты. Спустя два часа они уже возвращались по влажной грунтовке к терпеливо ожидавшему их старенькому синему универсалу. Тошка бесстыже спал, откинувшись в водительском кресле. Спал крепко, на совесть спал. Данил забросил забитые под завязку сумки в багажник, с грохотом захлопнув дверцу.

— Езжай!

Парень вздохнул и тронул машину с места. Перед глазами замелькали однообразные ряды тополей — они стояли вытянувшись по стойке смирно, словно серые солдаты на плацу. Вообще, все было серое — грунтовка, поросшая кустарником степь, — но серее всего — небо. Иногда попадались островки еще не растаявшего снега, но он тоже был серым. Грязно-серым.

Раньше Мира часто рассказывала ему сказку — сказку про застывшие хрустальные горы, про текущие вспять реки, говорящие леса… Каждый раз в самом конце она обещала, что когда-нибудь они там обязательно побывают. Данил не верил в чудеса, но согласен был идти куда угодно, хоть к черту на кулички. Лишь бы не иметь ничего общего с ними, не видеть, как они жрут и жалуются; жалуются и жрут. Они ведь знают, что не способны выжить; знают, что беспомощны и беззащитны, — и почему-то гордятся этим, видят в своей слабости высшую форму доблести. Они ни о чем не мечтают и ни во что не верят. Вымирают, отчаянно заламывая руки, обвиняя всех и вся в своей мелочности, — и при этом украдкой подкидывают дрова в собственный погребальный костер. Данил хотел уйти куда угодно — может быть, хоть там не будет настолько серо?

Машина добралась до огромной лужи, под которой скрывался перекресток, чавкнула жидкой грязью по обочинам и свернула направо. Дорога медленно уходила вверх, и Данил заранее отвернулся, уставившись в пол. Он знал — там, на плоской, как блин, равнине, нет ничего, кроме воды. Водная гладь спокойна и ровна, как зеркало — и в ней отражается одно лишь серое небо. Там нет горизонта, нет верха и низа, там нет ничего. Когда-нибудь снова придет лето, и небо снова станет голубым, но серость все равно никуда не денется. Незачем туда смотреть.

Так он и сидел — словно страус, засунув голову в песок. Ему подумалось, что в этом — и только в этом — и была вся разница. Будучи жертвами нового мира, они наслаждались этим, а он пытался скрыть, стыдясь. Вот и все. И неизвестно, кто еще действовал разумнее! В своей абсурдной уверенности, что мир не имеет морального права на их уничтожение, они были тверды и спокойны; Данил же пыжился и метался, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство.

А вот Мира… она совсем другое дело. Она не прикрывалась образом жертвы и не стыдилась — она вообще не была жертвой. Она, наверное, и не понимала самой этой концепции. Огромными голубыми глазами, в которых всегда светилось чистое детское любопытство, она прямо и бесстрашно смотрела на новый мир — грозный, безумный и смертельно опасный. И что же? Мир тут же как-то вдруг смягчался; потупившись и неловко улыбнувшись, покорно уступал ей дорогу.

Когда они только прибыли в поселок, тот уже был на грани вымирания. Гордые мученики на фоне стресса быстро выели все свои кухонные запасы и опустошили погреба с соленьями. Жалкий ленивый урожай, вымученный неумелыми городскими дачниками за лето, пропал в считаные дни — зеленые грядки рассыпались прямо на глазах, покрывая серой пылью мертвую бесплодную землю. А потом и вовсе неизвестно откуда пришла вода, и все окрестные поля превратились в мелкие серые озера. Несколько раз собирали экспедиции из смельчаков, готовых добыть провизию в соседнем с поселком пригороде. Никто из смельчаков не вернулся.

А они с Мирой вот только что вернулись — целые и невредимые. И посевы на следующий год начали послушно всходить, иногда выныривая прямо из-под толщи воды. И только тогда, глядя на перемазанное грязью восторженное лицо девушки, он наконец понял, как ей это удается. Она была на равных с миром; она ему доверяла.

Старенький универсал охнул, подпрыгнув на кочке, и выехал на главную улицу дачного поселка. Поплыл перед глазами разноцветный профнастил высоких заборов, болезненно тонкие стволы чахлых вишен, серое небо разрезали черные нити бесполезных теперь проводов. Сквозь навечно приоткрытое боковое стекло в салон заполз острый и пряный запах дыма. Дыма видно не было — стоило ему лишь вылететь из дымохода, как он тут же растворялся в окружающей серости, сливаясь с ней в единое целое.

Взвизгнули потрепанные тормоза, и показалась Тошкина физиономия. Он будто чего-то ждал, подозрительно глядя на Данила. Тот погрозил ему:

— Сумки отдашь Борисовне. И даже не пытайся спереть чего — я пересчитал!

Тошка в ответ лишь возмущенно хмыкнул и укатил, оставив Данила и Миру перед зелеными профнастиловыми воротами. Проводив мальчишку долгим взглядом, Данил нашарил в карманах знакомую связку ключей, стянутых простой бечевкой. И, как обычно, не смог удержаться — в голове снова всплыли запахи расплавленной на солнце ржавчины и зелени, побеленные бордюры и монументальная громада радиотелескопа ЮЦДКС. Где же теперь Игорь Иванович — жив ли еще, здоров ли? Вряд ли — прагматик и технарь до мозга костей, привыкший раскладывать жизнь на атомы, наверняка так и не научился смотреть на мир глазами, полными доверия.

На следующий день Данил проснулся раньше обычного и первым делом обрадовался. За окном, прикрытым легкой узорчатой гардиной, только начинало светать — слабый отблеск теплого, желтого на темно-сером полотне неба. Проспал бы еще хоть минуту — и наивная желтизна тут же побледнела и растворилась бы без следа.

Сколько же сейчас времени? Часы на стене громко тикали, но на них полагаться было нельзя. Несмотря на свежие батарейки, они то и дело замирали, незаметно приостанавливались на одну-две секунды, а затем снова продолжали свой ход, словно бы ничего такого и не было. А иногда, наоборот, слегка набирали скорость. По крайней мере, так казалось. Миры в доме не было — должно быть, все еще не ложилась спать. А значит — сейчас около семи утра. Данил с трудом выбрался из-под тяжеленного одеяла и, ежась, распахнул скрипучую, крашеную-перекрашенную форточку. В комнату ворвался привычный рассветный запах мокрой земли.

Мира, как и предполагал Данил, отыскалась на детской площадке. Чуть в стороне от улицы, позади пустующего соседского дома — наверняка ее когда-то установили в складчину, — новенькая и свежая, она невыносимо резала глаз на фоне окружающего пейзажа. Может, именно поэтому она так и полюбилась Мире?

Девушка сидела на лавочке, подогнув под себя колени, и сосредоточенно наблюдала за своим отражением на спокойной водной глади. Вода с соседнего поля за ночь проглотила небольшую посадку и теперь наконец добралась и до площадки. И фиолетовый столик, и ядерно-желтая лавочка уже стояли в воде, а почва под персиковой горкой как-то подозрительно пузырилась. Данил остановился у кромки, прикуривая первую утреннюю сигарету. Мира, не поднимая головы, помахала его отражению и вдруг сказала:

— А представь себе мир, в котором вот так везде. Ну, планета, покрытая тонким слоем воды. Как бы там люди жили?

Данил вздрогнул и чуть не выронил сигарету. Последние годы он терпеть не мог эту тему. Он ненавидел говорить про воду, ненавидел думать про нее. Сам не знал почему — его раздражало ее бессмысленное упрямство, нелепая, обманчивая поверхностность. Наверное, он ее боялся. Не понимал, а оттого и боялся.

— Паршиво, наверное. Я лучше бы представил… Как там? Реки, текущие вспять, говорящие леса?

Мира тихонько рассмеялась:

— Ну ладно тебе, увидишь сам еще!

— Когда? Ты же сама видишь — месяц-другой — и тут будет очередное озеро. Ты что же, всерьез хочешь узнать, каково это жить в луже? Так я тебе и так сказал: паршиво, холодно, мокро.

Девушка наконец подняла на него глаза — ярко-голубые, немигающие — и сказала вдруг как-то неожиданно серьезно:

— Хорошо. Верю. Тогда сегодня.

Данил не понял:

— Что сегодня?

— Ну как что? Реки, леса, ну и так далее.

Голубые глаза смотрели прямо и открыто; в них не было и намека на шутку.

— Ты так не шути…

— А я и не шучу, — Мира мягко улыбнулась и похлопала по доскам лавочки рядом с собой. — Иди сюда!

Данил, все еще не понимая, что это на нее нашло, медленно двинулся к лавочке, но у самой кромки воды вдруг остановился, словно пригвожденный к земле.

— Пойдем домой, — неуверенно сказал он, топчась на месте, — тебе уже спать пора.

Словно в подтверждение его слов, сквозь плотную ватную пелену вдруг прорвался хилый, тоненький лучик рассветного солнца; блеснул дрожащей золотой дорожкой по жидкой поверхности — и тут же утонул, погрузившись в серую трясину.

— Не хочу я спать... Да садись ты — смотри, как красиво!

Она обвела рукой мрачный пейзаж, ощетинившийся черными ветками кустов и электрических столбов. Данил видел все это каждый день, и не было в этом ничего красивого. Впрочем, на этот раз кое-что все-таки было по-другому. И дело было не в легкой рассветной желтизне, и даже не в воде, отвоевавшей очередной кусок поселка. Казалось, что сама серость вдруг ожила — мелко дрожала, волновалась, металась, не находя себе места.

Видя, что Данил колеблется, Мира лукаво хихикнула:

— Давай-давай, не бойся! Оно вот-вот произойдет!

Данил нахмурился и пробормотал:

— Что произойдет?

Тут какая-то теплая мягкая ладонь опустилась на лицо Данила, и он растерянно зажмурился, инстинктивно прикрывшись рукой. А когда он снова открыл глаза, то серости уже не было.

Влажная пахучая земля снова была черной, рассветное небо — розовым, а вода… Водная гладь вдруг растрескалась, сбросила свой закостеневший панцирь и стала живой, гибкой, настоящей. Яркий солнечный свет рассыпался золотыми искрами по мелкой ряби бесконечных просторов Дикого Поля.

Данил шагнул вперед — прямо в дрожащее расплавленное зарево, отделявшее его от Миры. Ветер гнал и гнал все новые пенные волны, и вот наконец добрался до детской площадки, ударил в лицо — теплый, остро пахнущий талым снегом.

Вот как оно на самом деле пахло: тающим на солнце снегом. Такой запах ни с чем не перепутать.

Часть III

Дуракам везет

Глава первая

Коробка была все так же пуста, все так же клубился тяжелый ароматный пар, так же щекотал щеку локон Миры. Но вот с Даном все было совсем не так же. Теперь, когда он столько всего вспомнил, соображать стало невыносимо сложно. И хуже всего, что ведь даже не задашь никакого вопроса. Только дернешься, соберешься было что-то спросить — и тут же и сам вспоминаешь. Вспоминаешь блекло, размыто — так, что ничего толком не понятно — кроме того, что вопрос этот глупый донельзя.

Дан, все еще посекундно вздрагивая, почесал щеку, со вздохом уселся на стул и взглянул на Миру. Она сидела неподвижно, глядя куда-то сквозь. Ну, такое у нее часто бывает. Витает в облаках. Как вот недавно, когда им звонил Игорь Иванович…

Стоп.

— Мира… — позвал он почему-то шепотом девушку. — А что мы тут делаем?

Она вздрогнула, рассеянно посмотрела на него и слегка улыбнулась — все так же криво и неумело. Потом не удержалась, прыснула — и уткнулась в чашку с чаем. Ее тут же заволокло густыми клубами пара.

Тут вдруг послышался голос. Тихий, едва сдерживаемый, чтобы не сорваться на крик:

— Что ты сказал?

Дан обернулся, и точно — перед ним стоял Кац. А за ним еще темная фигура — Кир, наверное. Кац же медленно повторил:

— Дан… Что ты только что сказал?

Дан заморгал, и только спустя несколько секунд смог понять смысл сказанного.

— Да погодите вы… — он досадливо отмахнулся. — И без вас тошно.

Кац скрестил руки на груди, а Кир громко сглотнул и отступил от проема. Но Дану и в самом деле было не до этого — он вдруг вспомнил про незнакомца, который все еще был где-то здесь, в густой тени комнаты.

И в самом деле, незнакомец никуда не делся — забрался с ногами в свое кресло и осторожно прихлебывал чай, шипя и сербая. Только теперь Дан заметил, что вся его голова была укрыта большим тяжелым полотнищем, достававшим до плеч. Из-под его краев валил чайный пар.

И так они с Мирой сосредоточенно чаевничали, что Дан не выдержал, да и взял со стола ближайшую к нему дымящуюся чашку. Чай оказался терпким, слегка сладковатым и, действительно, очень горячим. Какое-то время в комнате только и было слышно, как они дуют, шипят и осторожно причмокивают. А потом, несмотря на царивший в его голове кавардак, Дан неожиданно взял и понял, что он тут делает. Чего он так долго искал и за чем он так долго шел. Он наконец понял, что на самом деле ему нужно было спросить с самого начала; с этого можно было начать, этим и закончить. Чтобы ни в коем случае не потерять долгожданную мысль, он выпалил, не мешкая:

— А можно мне здесь остаться?

Человек в кресле замер и прекратил сербать. Он медленно повернул голову к Мире, и та поставила чашку на стол. На секунду из-за пара выглянуло ее лицо. Круглое, розовое от чая и непривычно растерянное. Только тут Дана вдруг прошибло неожиданной догадкой. Ведь он, Дан, был здесь гостем, но Мира… Она же наверняка была здесь всегда. Его не было — а она была. Что же будет, если ему придется уйти?

Незнакомец извлек из-под своей хламиды чашку и равнодушно спросил у него:

— Хочешь?

— Хочу, — едва прохрипел Дан, не в силах вдохнуть воздуха.

Еще немного — и он бы начал задыхаться, но незнакомец лишь беспечно пожал плечами:

— Ну хорошо…

И продолжил чаепитие как ни в чем не бывало.

Перед глазами поплыло от облегчения; он был бы совсем счастлив, если бы не противная заноза, от которой он все никак не мог избавиться. Какое-то время он колебался; никак не мог решиться побеспокоить незнакомца еще раз. А вдруг тот передумает? Но с занозой в душе тоже ведь жить не получится… Дан допил чай, вдохнул воздуха и спросил, указывая назад, за спину:

— А они… они могут остаться?

На этот раз человек в кресле не думал ни секунды и сразу отрицательно помотал головой. Все так же равнодушно, но при этом так, что желания спорить вообще не возникало. Тогда Дан придвинулся к Мире и прошептал разочарованно:

— Но почему?

Девушка тоже допила чай, шумно, с удовольствием выдохнула и уверенно заявила:

— Да ты что… Они же не поверят.

— Во что?

Мира хмыкнула и поднялась из-за стола.

— Да ни во что! Ну что, пойдем?

Она вдруг как-то странно изогнулась и легонько щелкнула ногтем по столешнице. Не успел Дан удивиться, как от темного угла комнаты вдруг отделилась какая-то тень; послышалось знакомое клацанье, и в освещенном сером прямоугольнике вдруг показалась собака. Самая-самая обыкновенная: рыжая, толстая и неповоротливая, средних размеров и породы. Дан был готов поклясться, что уже видел ее раньше; также он был готов поклясться, что до этого момента собак он видел разве что на картинках. Но думать об этом совсем не хотелось — потому что думать не хотелось вообще. Хотелось просто свернуться калачиком, подложить руку под голову… Дан зевнул.

— Так! — Мира сердито дернула его за рукав, сдерживая ответный зевок. — Давай за мной.

И Дан пошел следом, отчаянно зевая, еле переставляя ноги. Едва хватило сил махнуть рукой товарищам, чтобы те не отставали, да буркнуть что-то невразумительное. Они, кажется, пошли — все так же сторонясь и сохраняя все то же гробовое молчание. Но сейчас Дан был только рад этому.

А человек в кресле тем временем допил свой чай и тут же принялся за оставшиеся чашки. Он заранее знал, что гости не выпьют все — но кто же откажется от лишней чашки чая? Так что он тоже был этому только рад.

Спал Дан долго, бесконечно долго. То и дело он якобы просыпался — вскидывался, бездумно обшаривал комнату взглядом, пытаясь нащупать в ней хоть какой-то образ — но тут же проваливался обратно, в вязкое болото бессмысленных кошмаров. Иногда он просыпался в темноте, иногда — в приглушенном сумеречном свете, а однажды его даже разбудил солнечный зайчик, пробивавшийся откуда-то извне. Казалось, этому не будет конца — но вот вместо очередного кошмара он вдруг угодил в теплую блаженную пустоту — и там уж наконец выспался по-настоящему.

А когда проснулся — тоже по-настоящему, — то сразу же с облегчением вздохнул. Голова его снова работала — мысли спокойно текли по заново проложенным руслам, и ничего больше не стояло у них на пути. Правда, кавардак из воспоминаний никуда не делся — просто теперь Дан не обращал на него никакого внимания. В конце концов, а не все ли равно, что с ним происходило на самом деле, а что нет? Гораздо важнее, что с ним будет теперь.

И стало ему от этой незамысловатой мысли вдруг так хорошо, что измученное долгим путешествием тело разом забыло об усталости; он резко вскочил на ноги и первым делом осмотрел свой новый дом. Хорошее это было помещение — просторное, с высоченными потолками и массивными кирпичными колоннами; имелся у него только один серьезный недостаток: совсем не было окон. Темно, конечно, не было — словно бы в извинение, все стены и даже потолок были испещрены трещинами и дырками самых различных калибров, из которых внутрь лился теплый полуденный свет. «Гараж», — всплыло вдруг откуда-то из глубин кавардака звучное название помещения. «Гараж так гараж», — с готовностью согласился Дан и принялся тщательно его исследовать.

Собственно, ничего интересного в гараже не оказалось: лишь старый сплющенный матрас, на котором он спал, ряд длинных неглубоких ям да огромные железные ворота, которые каким-то чудом держались на истлевших петлях. Дан вдруг вспомнил: именно через эти самые ворота их и привела сюда Мира; она пыхтела и упиралась, навалившись всем своим телом на створку, а ворота насмешливо скрипели в ответ. Тогда он, несмотря на дикую сонливость, еще попытался было помочь, но только получил по рукам.

Дан вдруг нахмурился. А где же сама Мира? А где его товарищи? Сколько же он, наконец, проспал? Он мучительно напряг память — и, действительно, кое-что вспомнил. Прошел в дальний темный угол гаража, нащупал руками дверь в пристройку и толкнул створку.

В глаза тут же ударил яркий свет из настежь распахнутого окна; пахнуло землей, зеленью и чем-то еще, чего Дан так и не смог сразу припомнить. Постепенно из дрожащего марева появились очертания стола без стульев и каких-то высоких стеллажей у стены; там же можно было различить несколько импровизированных кроватей из беспорядочно набросанных на пол досок и уже знакомых сплющенных матрасов.

На одном из матрасов сидел Кац и пристально смотрел на Дана; на другом, отвернувшись к стене, лежал на боку Кир. А Миры нигде видно не было.

— Доброе утро, — просипел Дан, прочистил горло и сразу перешел к делу: — А где Мира?

Кац молчал, все так же мрачно сверля его глазами. Наконец он проговорил очень медленно, четко выговаривая слова:

— Дан, я тебя не понимаю. Говори нормально, пожалуйста.

Раньше Дан обязательно бы заподозрил подвох в такой его вежливости, но теперь лишь мысленно пожал плечами — вежливый так вежливый, тем лучше. Он пожал плечами и повторил свой вопрос — так же медленно и четко. На этот раз Кац вроде бы понял и даже хмыкнул, сделавшись вдруг на секунду самым обычным Кацом:

— Мира… Нет, не знаю. Приходила, принесла вот, — он махнул рукой в сторону стола, — и ушла. А мы отсюда ни ногой.

Весь стол был усыпан плодами и корнеплодами. Здесь было все вперемешку: лук со спелыми красными яблоками, вишни с картошкой в комьях земли, абрикосы, бананы, морковка… Дан невольно прыснул, но тут же снова нахмурился:

— А сколько я все-таки проспал?

Спросил и замер. А вдруг он спал неделю? Или месяц? Или даже хуже того…

— Долго. Сутки, не меньше.

Дан вздохнул с облегчением. Всего-то?

— Ааа… а вы что делали? Тоже спали?

Все это время Кац сидел все так же неподвижно, но тут вдруг демонстративно растянулся на матрасе, продолжая неотрывно следить за Даном, и подтвердил:

— Да. И сейчас вот тоже хочется.

И прикрыл глаза. Но так — не полностью, а лишь слегка. Не мешай, мол.

Стало совершенно ясно, что разговаривать Кац не желает; более того — старательно его сторонится. Еще недавно Дан бы начал допытываться, спорить и злиться — но теперь лишь пожал плечами и вышел из комнаты, не забыв прихватить с собой несколько особенно крупных яблок. Во вновь сгустившейся полутьме гаража он тоже не задержался, а направился прямиком к воротам. Изо всех сил потянул тяжелую створку на себя…

И словно ухнул с головой в воду. В ласковую, сверкающую золотыми лучами теплую ванну солнечного света. После затхлого гаражного полумрака воздух показался уже совсем по-летнему жарким, но Дан был уверен, что на дворе все еще стоял май. Долгий, бесконечно долгий май; он пришел откуда-то с запада, да так и остался здесь навеки, не в силах проститься с просторами дикого поля.

Когда тело как следует прогрелось, выжав из себя последние капли сырости, а солнечные зайчики перед глазами наконец угомонились, приморившись, Дан открыл глаза и осмотрелся.

Тут же скрутило живот, перехватило тугим обручем грудь. Все здесь было ему хорошо знакомо. Слишком хорошо знакомо.

Вот длинная невысокая стена админкорпуса. Осыпался причудливый керамический узор, кое-где обвалилось перекрытие, а все стоит. Даже кишка надземной галереи, соединявшая два соседних корпуса, — и та каким-то чудом держалась на своих ржавых подгибающихся опорах. А вот главная площадь — почему-то совершенно голая, бетонная — ни одной травинки не видно. От нее в разные стороны расходились заросшие кленовым молодняком улицы старого научного городка. И все это накрывала чудовищная тень монстра, победившего время, — гигантского радиотелескопа.

Дан поднял голову, вгляделся в несчетные переборки его монументального скелета — и неожиданно растерялся. В самом деле, а куда он собрался? Не будет же он наобум бродить по всему ЮЦДКС в поисках Миры. Да на один админкорпус уйдет добрых полдня! И самое главное: а нужно ли ее вообще сейчас искать?

Неуверенными мелкими шажками он приблизился к площади. От раскаленных на солнце бетонных плит явственно повеяло жаром, предостерегающе взвился резкий порыв ветра… Но Дан, все еще погруженный в свои рассуждения, не обратил на это внимания и шагнул прямиком на бетонное покрытие.

Плита под его ногой тихонько заскрипела — и вдруг по всему научному городку пронесся жуткий треск рвущегося бетона; яростно завизжала летящая на бешеной скорости щебенка. Один камешек пронесся у самого уха опешившего Дана, еще несколько легко прошили железные ворота гаража, гулко и басовито прозвенел колокольный железный лист, свисающий с верхушки телескопа, — и только тогда все наконец закончилось.

Площади больше не было. Раскаленная на солнце, как гигантская сковородка, она все-таки лопнула, вздыбившись чешуей бетонных плит и ржавыми костями арматуры.

Спустя минуту Дан уже сидел на своем старом сплющенном матрасе в темном углу гаража. Правда, теперь там стало немного светлее — свет с удовольствием лился внутрь через многочисленные свежепробитые отверстия. Он мог бы перетащить матрас в пристройку; там было тепло и светло; там жили его товарищи. Но стоило ему лишь туда заглянуть, как те тут же отвернулись к стене, не проронив ни слова — сделали вид, что не проснулись, не слышали страшного грохота на улице.

Так Дан и оказался совсем один. Не было для него больше ни Центра, где он всегда был лишним, ни Поля, которое так его и не приняло. Не было ни друзей, ни Миры; он даже не мог уйти, как он это обычно делал, — но на этот раз не мог и остаться. И все же это были лишь пустяки — его собственные, никому не интересные беды. Главное же — неужели он все это время ошибался? Ошибался в том, чем жил, бредил, дышал все последние годы? Неужели и вправду ничего больше не произойдет?

Глава вторая

В старой мастерской, которая когда-то была лишь скучной пристройкой к главному админкорпусу ЮЦДКС, происходило что-то странное. Из ее сумрачных глубин то и дело доносился стук молотка, взвизги пилы, а иногда еще и непонятное квакающее треньканье. Такое гнусавое и жалобное, что толстая рыжая собака, до тех пор мужественно терпевшая шум, наконец не выдержала; понуро поджала хвост и торопливо затрусила домой — к старому домику на колесах, который когда-то назывался «бытовкой».

Но это она поспешила — потому что Ми Ра наконец-то справилась. Сама, без помощи Мэй Роуна — тут уже было дело принципа. Девушка откинулась на спинку стула и скосила слипающиеся глаза на матрас в углу. Она прямо там и ночевала — ведь нужно было успеть сделать все по памяти, пока воспоминания не потускнели, не развеялись по ветру… Да хотя что уж там юлить — ей просто было невтерпеж. Вот и сейчас, когда все наконец было готово, сонливость сняло как рукой; она вскочила, протянула руки к своему творению… Эх, сюда бы публику!

И вдруг вспомнила про Данила. Сначала даже рассердилась, чего он до сих пор не пришел — и только потом до нее дошло. Никуда он не мог прийти. Ему-то и из гаража вряд ли удалось выбраться!

Ми Ра бросила последний жадный взгляд на стол и опрометью бросилась к двери. Ох, сколько же это он ее ждал?

***

Так прошло два дня. Первый еще можно было перетерпеть — Дан верил, что вот-вот заскрипят проржавевшие петли ворот и в проеме покажется Мира; она возьмет его за руку, проведет его через площадь, а он все будет спрашивать, спрашивать… В тот же вечер он снова попробовал переехать из темного гаража в пристройку, к товарищам — но стоило ему лишь появиться рядом, как те тут же переставали шушукаться и тщательно избегали его взгляда. Дан пробовал поговорить с ними — нормально, по-человечески. Они отвечали односложно и неохотно, всякий раз находя причины прекратить диалог. А Кир — так тот и вовсе внятно ни разу ничего не сказал; знай только бубнил себе под нос, уперев глаза в землю. Дан не мог этого понять, но… если уж совсем честно — не особо-то и старался.

Что же, заставлять их, в конце концов? Они даже есть сначала отказывались — сдались лишь тогда, когда сами увидели, как Дан отужинал клубникой. И только после этого спустя какое-то время он заметил, что гора плодов на столе заметно поредела.

А вот на следующий день, когда Мира так и не появилась, стало уже по-настоящему обидно. Да он же просто в тюрьме! Что это за жизнь такая? Четыре темных угла, несколько неглубоких ям, сплющенный матрас да ржавые ворота. Уж лучше бы они с Кацом и Киром просто шли дальше по полю — вперед; туда, где еще хоть что-нибудь могло произойти…

Дан распалялся все пуще, нарезая широким шагом круги по гаражу. В порыве отчаяния он вдруг подошел к воротам и резко рванул створку на себя…

В гараж с шумом ворвалась весна — и сразу же стало стыдно. Как выяснилось, все это время все вокруг просто смеялись над ним. В шелесте листвы, в поскрипывании могучих тополей, даже в тихом шуршании травы — везде слышалась беззлобная снисходительная усмешка. Дан и сам вдруг не выдержал и рассмеялся. Тут же дал себе зарок — никогда и ни на кого больше не обижаться. Потому что в диком поле так попросту не заведено.

Прямо перед Даном — буквально в нескольких шагах — щерилась острыми кольями арматуры вздыбившаяся площадь. Как и в прошлый раз, он не знал, как и куда ему идти — но теперь он знал зачем, и этого было достаточно. Что это вообще за вопросы такие? Куда-куда — к своей цели. Как? Прямиком, по самому короткому пути. Дан не раздумывая шагнул на серую потрескавшуюся плиту.

На секунду стало тихо — это густая трава, кроны тополей и теплый майский ветерок затаились, наблюдая за одинокой фигуркой, уверенно идущей по пустому бетонному полю. Но вот он дошел уже до середины — и все наконец облегченно выдохнули.

Первую половину пути бетон тихо, угрожающе поскрипывал — но Дан просто запретил себе думать об этом. Чтобы отвлечься, он вспомнил давнюю забаву из детства — идти так, чтобы не наступать на трещины. Он принялся неловко перепрыгивать их — ускорял шаг, останавливался, балансировал на носках… Он так увлекся, что и не заметил, как подозрительный скрип тут же куда-то делся. А еще не заметил, как из-за колонны, поддерживающей галерею, вдруг вышел человек и направился в его сторону.

Дан как раз совершал особенно эффектный прыжок через всю плиту, как вдруг лицом к лицу столкнулся с незнакомцем. И откуда он только взялся! Как черт из табакерки… Это вроде был тот самый незнакомец из кресла — хотя теперь, при свете дня, не было в нем ничего таинственного. Более того — выглядел он, говоря прямо, нелепо. Его домашний длиннополый халат, казалось, весь состоял из одних сплошных заплат; не лучше выглядели и его резиновые тапочки на босу ногу. Можно было бы даже назвать его смешным — если бы не жуткое полотнище на голове да неправдоподобно высокий рост.

Незнакомец как ни в чем не бывало прошел мимо Дана, застывшего в нелепой позе. Дан не посмел его окликнуть — и стоял тихо, ожидая, когда тот уйдет. Но незнакомец вдруг обернулся, посмотрел, как показалось, прямо ему в глаза и рассеянно кивнул на ходу. Дан смущенно кивнул в ответ и быстро зашагал в противоположную сторону, чувствуя себя последним глупцом. Ну конечно, тот все видел! На что он вообще рассчитывал… Напоследок Дан обернулся — и заметил, как незнакомец переходит развороченную площадь, с завидной сноровкой перепрыгивая трещины.

Спустя несколько минут блужданий Дан вдруг понял, что неожиданная встреча полностью расстроила его внутренний компас и теперь он не имеет ни малейшего понятия, где вообще находится. Отчего-то казалось, что идти дальше некуда и незачем.

И тут за его спиной послышалось уже хорошо знакомое цоканье. Дан обернулся — и, действительно, увидел собаку, деловито перебегавшую дорогу. И только тут он наконец вспомнил, где и когда он ее уже видел.

— Персик! — радостно окликнул Дан, садясь на корточки.

Собака обреченно остановилась, обернулась и тяжело вздохнула. Поняла, что теперь ей придется возвращаться в мастерскую.

Лучи заходящего за горизонт солнца мягко освещали просторный зал с высокими, во всю стену, окнами — поблескивали багровыми зайчиками в стеклянных бутылочках, колбах и пробирках; спотыкались о разбросанные тут и там диковинные приборы и механизмы; увязали в густых клубах чайного пара. Иногда они путались в растрепанных волосах Миры, и те вдруг вспыхивали золотым сиянием. Тогда в зале становилось совсем уж светло.

Сначала, когда Дан только узнал, что Мира попросту забыла о нем, увлекшись созданием самодельной гитары, — он чуть было снова не обиделся, но вовремя вспомнил про свой зарок. Тогда он попробовал рассердиться, но тоже не смог — стоило ему лишь глянуть на ее поделку, как губы непроизвольно расплылись в улыбке. Да и все равно не вышло бы у него ничего — ведь девчушка тараторила как заведенная, на ходу вспоминая все свои музыкальные премудрости, и не давала ему вставить ни слова.

А потом она наконец-то уселась играть. Дан был готов ставить что угодно на то, что эта коробка с узким, как палка, грифом, тремя матерчатыми струнами и огромными колками не издаст ни звука. И, как и всегда, ошибся. Поначалу очень неуверенно и тихо, а затем все более и более звучно из диковинной гитары забили толчками резкие приглушенные звуки; одиночные и редкие, спустя какое-то время они заструились яркой ритмичной мелодией, эхом разносившейся под высокими индустриальными сводами.

Дан слушал и слушал, забыв про остывающий в чашке чай — и не думал ни о чем. Ему больше не хотелось задавать никаких вопросов — и даже тех, которые он так тщательно продумывал, томясь в заточении гаража. Он хотел только одного — чтобы концерт никогда не заканчивался.

Но вот мелодия пошла на спад, удары вновь стали редкими и приглушенными. Наконец в зале повисла тишина, и Дан зааплодировал. В ответ Мира широко зевнула и пробормотала что-то раздосадованно — кажется, теперь ей нужно было пианино. После чего направилась к двери, а Дан двинулся следом, собираясь с духом — ведь ему предстоял обратный путь через темноту. Около проема Мира остановилась и вдруг подозрительно сощурилась, глядя на него.

— А ты это куда собрался, на ночь глядя? Герой… — она хмыкнула, махнув рукой куда-то в угол. — Здесь спи, на матрасе. Пока время есть... Потому что завтра разбужу ни свет ни заря!

Но наутро его так никто и не разбудил. Дан очень хотел, чтобы его разбудили, и, когда проснулся, еще долго лежал без движения — ждал. Но вот солнечный зайчик, пробравшийся в зал через видавшую виды крышу, наконец дополз до его лица — и спектакль пришлось прекращать. Дан встал, с сожалением стряхивая с тела приятную теплую дремоту, и принялся осторожно бродить по залу в ожидании Миры. Чего здесь только не было! Стеллажи и полки, столы и даже стулья ломились от бесчисленного хлама — причем подчас такого, какого Дан не встречал до сих пор ни в одной из своих жизней. Поэтому он все время был начеку — мало ли откуда Мира все это натащила! Но это еще что — стоило ему лишь заглянуть в проем, ведущий куда-то в полутьму смежного зала, как он тут же инстинктивно отпрыгнул назад. Немного помешкав, он все же заглянул обратно, подталкиваемый любопытством.

И точно — прямо в нескольких шагах от порога в темноту уходила спокойная зеленоватая водная гладь. Из единственного окна под самой крышей в воду падал квадрат золотистого света; ныряя, он преломлялся, превращаясь в диковинную геометрическую фигуру изумрудного цвета. Какое-то время Дан стоял, не в силах отвести от нее взгляда. Это была совсем не та вода, к которой он привык. Эта сильно пахла йодом и какими-то травами, в ней ничего не бурлило и не пузырилось… И вот он сам не заметил, как уже стоял у самого края, ощущая стопой острую кромку керамической плитки. Дан зажмурился, зажал одной рукой нос, другой — рот… и шагнул вперед.

Ласковый майский ветерок и совсем не майское жаркое солнце уже почти высушили всю его одежду, а он никак не мог отдышаться и унять отчаянное биение сердца. Нет, вода оказалась очень даже ничего — свежая, прохладная и совершенно безвредная. Но как только он коснулся ее поверхности — такой обманчиво спокойной и мирной — тело тут же камнем пошло на дно; казалось, что какое-то чудовище схватило его за пятки и с силой потянуло вниз, в темноту. Только теперь, сидя на сухой теплой земле, он вспомнил, что плавать вообще-то не так-то просто — этому еще только предстояло научиться. Хорошо хоть под руку сразу подвернулась железная труба лестницы — а то так бы там и остался.

Зато теперь он чувствовал себя чистым — непривычно чистым. Кожа лоснилась и приятно пахла травами, волосы, высыхая, приобрели неожиданную густоту. Еще бы — никогда в жизни он еще не погружался в чистую воду с головой!

Прямо от выхода из мастерской, как ее называла Мира, тянулась хорошо протоптанная в густой траве тропинка — немного виляя, она упиралась в небольшой, едва различимый среди зелени вагончик. Недолго думая, Дан направился прямо к нему, с опаской огибая странно позвякивающие остроугольными листьями кусты. Дверь обнаружилась с обратной стороны — он поднялся к ней по импровизированной лесенке из бревен и осторожно потянул ручку на себя.

Первым делом он увидел Моку — все-таки ее звали именно так — свернувшуюся клубочком в бесформенном кресле у входа. Собака дернула ухом, но здороваться поленилась — лишь поглубже уткнула мокрый нос в густую рыжую шерсть. Дан скользнул взглядом по заваленным одеждой стульям, вазе с так хорошо знакомыми ему черными цветами, едва-едва балансирующей на кромке стола гитаре… и вдруг заметил Миру. А вернее — прядь ее волос, беззаботно выбившуюся из-под сумбурного вороха простыней.

Дан смутился. И что ему теперь делать? Будить? Ох и неловко же выйдет… Но тут вдруг странные громоздкие часы, занимавшие чуть ли не четверть стола, неожиданно перестали отбивать свой скучный ритм; стрелка замерла на отметке в одиннадцать часов. За спиной послышался суетливый шорох — и Дан едва успел заметить рыжий пушистый хвост, торопливо скрывшийся за дверью.

В ту же секунду его будто вывернуло наизнанку — казалось, что его столкнули в пропасть, и он теперь летит с бешеной скоростью навстречу неумолимо приближающейся земле. Тело швыряло из стороны в сторону, в лицо бил яростный ветер… Сам не помня как, Дан стремглав бросился вон, кубарем скатившись по бревенчатым ступеням. Его только-только высохшая одежда снова была мокрой от холодного пота; в ушах гулко стучала кровь, отчего они горели огнем.

— Доброе утро, — пробурчал откуда-то сверху недовольный сонный голос Миры. — Что же ты это не спишь… Ну заходи!

Дан приподнялся на локтях и вытаращил на нее глаза:

— Что это только что было?

— Что? А… будильник? Я просто сплю крепко — а так сразу просыпаюсь. Это Мэй Роун мне его собрал. Здорово, да?

Дан откинулся на спину, с головой нырнув в пахучую траву, и хрипло рассмеялся.

Девушка собралась удивительно быстро. Не прошло и получаса — и вот она уже стояла перед Даном, держа в руках два здоровенных рюкзака грубой материи. Он же, все это время смиренно просидевший на стуле, наконец не вытерпел и спросил, указывая на вазу с иссиня-черными жирными бутонами:

— Можно понюхать?

Мира даже удивилась:

— А зачем? — подняла брови, заморгала слипающимися со сна глазами. — Они же мои. Ну, если хочешь…

И оказалась права — цветы не пахли совершенно ничем. Дан почему-то расстроился. Мира же тряхнула головой, словно прогоняя от себя его странные вопросы, и протянула ему один из рюкзаков.

— Ну что, готов?

К этому моменту Дан уже был готов на все что угодно. Даже нести оба рюкзака.

Едва различимая в густой зелени тропинка все вела и вела их прочь от комплекса ЮЦДКС — туда, где за высокой земляной насыпью рыжие волны яростно налетали на забор шуршащего очерета. Но ни насыпи, ни самого поля на горизонте видно не было — там сгущалась мутная завеса созревающей грозы. Мира все это время шла молча, понурив голову — и лишь изредка приостанавливалась, поднимая глаза на угрожающую тучу, что-то там прикидывала себе в уме — и продолжала упорно идти вперед. Дан, к тому времени груженый уже двумя рюкзаками, следовал за ней, стараясь на всякий случай ступать шаг в шаг. И с расспросами не лез — чтобы не отвлекать от опасной дороги. Шествие замыкала Мока, которая неохотно плелась где-то далеко позади.

Они уже подошли вплотную к грозовому фронту, когда Мира вдруг замерла, вскинулась, — будто гончая, почуявшая добычу. Ее глаза заблестели, и из серых вновь сделались голубыми; она быстро осматривала поле, небо, землю под ногами — точно что-то искала. Дан, вместо того, чтобы тоже насторожиться, вдруг ни с того ни с сего подумал, что всю дорогу Мира молчала не из осторожности — а просто потому, что до конца еще не проснулась.

Теперь же она не теряла ни секунды — торопливо села на землю, подогнув под себя ноги; откуда ни возьмись в руках у нее вдруг появилась небольшая деревянная коробочка. Она с силой встряхнула ее, и тут же послышался звонкий треск — такой родной и привычный Дану. Он с любопытством наклонился — и точно, это были игральные кости. Но совсем не такие, к которым он привык — эти были в форме кубиков, и на каждом помимо привычных цифр были нацарапаны какие-то неизвестные ему буквы и символы. А еще их было много — несколько десятков.

Кубики, вместо того, чтобы рассыпаться и тут же затеряться в примятой траве, вдруг притянулись друг к дружке и вытянулись длинной змейкой, образовав собой какое-то длинное нечитаемое предложение. Мира бегло скользнула по нему взглядом, сердито нахмурилась и подняла лицо к Дану:

— Не успеваем. Это из-за тебя!

Она его не обвиняла, просто констатировала факт. Поспешно собрав кости обратно в коробку, она встала и отряхнулась, глядя куда-то вглубь грозовой тучи. Наконец беззаботно махнула рукой:

— Ладно, попробуем!

После чего схватила Дана за рукав и резко рванулась вперед.

Ураган начался моментально, без предупреждения — казалось, что они просто вбежали в него, преодолев незримую, но четкую границу. Шквальный ветер навалился изо всех сил, стараясь сбить с ног; вокруг в бешеном вихре закружились вывороченные с корнем степные растения. И чем дальше они шли, тем яростнее наваливались порывы ветра, тем мрачнее сгущались грозовые сумерки.

И вдруг ураган утих, и в неожиданно проступившей тишине послышался мерный уютный стук. Дан на секунду замешкался, перебирая воспоминания, и все никак не мог найти нужное. Почему этот звук такой знакомый и, главное — такой приятный? И тогда от туманной серой дымки впереди отделилась огромная, еще более серая тень — она надвигалась медленно и неумолимо; ритмичный перестук отдавался в ногах мощными толчками. И прежде чем Дан успел что-то сообразить, из-под его ног к приближающемуся монстру метнулась пронзительная рыжая молния. Собака грациозно изогнулась, прыгнула — и исчезла, поглощенная пепельной громадиной. Спустя несколько секунд та наконец поравнялась с ними, и Дан разглядел тяжелые железные колеса, ржавый потрескавшийся борт и зияющий чернотой проем с небольшой лесенкой под ним. Мира ловко вскочила на нее и помахала рукой — а Дан так и остался стоять, растерявшись окончательно. И только когда в памяти наконец всплыло подходящее слово «вагон» — только тогда он очнулся и инстинктивно бросился вслед, на ходу забрасывая внутрь оба своих рюкзака.

***

Ми Ра нетерпеливо подкинула в топку пучок сырых веток и захлопнула крышку. Пузатый водонагревательный титан фыркнул, но стерпел — затрещал, брезгливо переваривая сомнительное топливо. Стоять без дела в темноте было скучно, но и возвращаться не особо хотелось — потому что Данила, как и ожидалось, прорвало. Он и так молодец, долго держался — но тут наконец не выдержал и засыпал ее вопросами — как на подбор, глупыми и бесполезными.

Данил морщил лоб, тщательно вдумывался в ее слова, и оттого выходило только хуже — скажем, на одно объяснение принципа работы поезда ушло не меньше десяти минут. Да она бы и не против — сидеть вот так в мерно покачивающемся вагоне, смотреть на его смешное растерянное лицо и, наконец, говорить, говорить! Но Ми Ра боялась. Боялась говорить с ним, смотреть на него, думать о нем… Потому что одно неловкое движение, один мимолетный взгляд в неправильный момент в неправильном месте — и перед ней помимо всякой воли приоткроется ветхая завеса будущего. И, возможно, не их, а именно его будущего. А такого будущего Ми Ра знать не хотела. Но теперь деваться было некуда — Данил жаждал разложить мир по полочкам. По своим нелепым, одному ему ведомым полочкам. Когда-нибудь он отучится от этого — вернее, она сама его научит.

Титан деловито крякнул, прерывая ее рассуждения, и Ми Ра наполнила дымящимся кипятком два высоких стакана. В одном получилось чуть больше, чем в другом, но тут поезд вздрогнул, ее качнуло — и немного чая послушно выплеснулось, восстановив таким образом справедливость.

Войдя в купе — единственное купе в вагоне, в котором до сих пор сохранились мягкие сиденья — Ми Ра сразу поняла, что Данил подготовил для нее какой-то особенно глупый, глобально глупый вопрос. Он с волнением откашлялся и начал:

— Мира, мне нужно знать… Все эти наши воспоминания… Это было на самом деле?

Ми Ра вздохнула. Чего-то такого она и ожидала. Нужно ему, видите ли, знать.

— Да я понятия не имею. Какая разница, что было, — она отхлебнула кипятка, с шумом втянула ртом воздух и добавила: — Или не было. Что это, по-твоему, я такую шкатулку рассчитала, что ли? Это Мэй Роун, вот у него спрашивай.

Да, это она хорошо только что придумала. Можно ведь натравить Данила на Роуна, чтобы снова того разговорить! Но юноша продолжал гнуть свою линию:

— Я просто хочу понять. Если раньше все было по-другому. То есть вот это все, — он неопределенно развел руками, — случилось из-за одного эксперимента?

Ми Ра сначала даже не поняла, что тот имеет в виду:

— Какого эксперимента?

— Ну как… Ты что, забыла? «Каскад»!

На какое-то время в вагоне повисла тишина, а потом Мира вдруг с удивлением поняла, что смеется. Да еще и как — взахлеб, со слезами из глаз и распухшим носом. Никогда она еще так не смеялась. Да и не только так — до этого момента она не смеялась вообще.

— Данил… — пробормотала она ласково, когда наконец снова смогла говорить, — ну что ты такое говоришь… Не мог твой «Каскад» ничего такого натворить. И никто бы не смог по отдельности. Смогли бы только все разом… Все, понимаешь?

Данил, судя по его нахмуренному лбу, совсем ничего не понимал. Тогда Мира вернулась к своей идее:

— Знаешь что? А давай действительно попробуем Мэй Роуна разговорить. Уж он так объяснит, что точно поймешь!

Наконец ураган, то и дело подталкивавший поезд вперед своими бешеными порывами, затих; мир снаружи снова просветлел и стал по-майски приветлив. Какое-то время вагон катился по инерции, но вот вдруг тяжело вздохнул и замер — ровно у края истертого в бетонную крошку перрона для пригородных электропоездов.

Ми Ра, только-только спрыгнувшая на него с лесенки вагона, вдруг замерла на месте. Новое, непривычное чувство вдруг шевельнулось в ней — какая-то неприятная, зудящая в груди пустота. Перед ней были все те же хорошо знакомые руины вокзала, за которыми начинался густой лиственный лес; еще будучи совсем маленькой, она часто бродила в его чаще, подолгу рассматривая старые остовы тяжелой техники и заросшие мхом груды ржавой колючей проволоки. А потом выходила на широкую просеку бывшего проспекта, идущего в центр города…

— Мира… — голос Данила прерывался от едва сдерживаемого волнения. — Пойдем домой?

Девушка рассеянно улыбнулась и вдруг, неожиданно для самой себя, кивнула. Скоро, совсем скоро они все забудут — так почему же не посмотреть в последний раз на то, что осталось от квартиры номер шестьдесят? Той самой, что когда-то располагалась на третьем этаже дряхлого пятиэтажного дома всем знакомой конструкции…

Глава третья

Они потом еще дважды ездили в город. Как объяснила Мира, ураган таскал несчастный, протертый до дыр вагон несколько раз в месяц, — но даже ей не всегда удавалось точно рассчитать заранее дату и время рейса.

— Погода, — говорила она, — это самое сложное. Ее никто не может хорошо предсказать!

Дан тогда еще не упустил случая съехидничать:

— И даже Мэй Роун?

Мира злобно зыркнула на него и промолчала. В тот же день, в здании бывшего дворца культуры, они наткнулись на целехонькое и даже сравнительно строящее пианино. Словно в отместку, девушка закатила скандал — утверждала, что его вполне возможно довезти к ней домой, если «немного постараться». Настроена она была серьезно и на любые аргументы лишь презрительно фыркала. Наверняка, чисто из озорства — потому что в итоге все же сдалась, удовольствовавшись небольшим полуторачасовым концертом. Из-за концерта они едва не пропустили поезд.

Но если от работы грузчика у Дана еще получилось отмазаться, — то уж в теплице приходилось отдуваться за двоих. Мира, правда, всегда старательно делала трудящийся вид — кряхтела, подпирала бока черными от земли ладонями, — но все же большую часть времени попросту отлынивала. И если ей и было стыдно из-за этого, — то лишь самую малость.

Теплицей назывался длинный крутой овраг в двадцати минутах ходьбы от ЮЦДКС. Даже на фоне буйного летнего поля он всегда пестрел яркой кляксой — ведь там росло и цвело буквально все, что только может расти и цвести; многие ягоды и плоды Дан увидел там впервые. Он даже не спрашивал, каким образом на одной грядке умещались ананасы с самым обыкновенным буряком и как это он умудрился собрать два урожая смородины с одного и того же куста. Одним этим оврагом можно было прокормить небольшой город — каждый раз Дан карабкался по горячей земле из душного парника на последнем издыхании, таща за собой тяжело груженные сумки. А ведь их еще нужно было доставить — им с Мирой, Роуну и еще товарищам в гараж.

А вот с ними, с товарищами, было совсем худо. За все это время они так ни разу и не вышли из гаража — наотрез отказывались даже тогда, когда Дан предлагал их провести. Сначала он думал, что им просто нужно время — но с каждым днем они становились все менее, как выражалась Мира, «контактными». Их редкие реплики звучали все озлобленнее, а в глазах теперь читалась ничем не прикрытая неприязнь. Но тут Дан и сам хорош: подкинул дров в огонь. Кац и Кир мылись по привычке, обтирая тело мокрой тряпкой — ну он и предложил как-то сдуру сводить их в бассейн. После предложения окунуться в воду с головой они не раскрывали ртов неделю.

Но хуже всего было другое — то, что они стремительно растворялись. Прямо на глазах их лица — так хорошо знакомые с детства лица — с каждым днем казались все более пустыми, блеклыми, а слова и жесты — скучными и предсказуемыми. Казалось, еще чуть-чуть — и они начнут потихоньку просвечивать.

Какое-то время Дан старался делать вид, что ему не все равно, что он понимает их и сочувствует им, — а потом с ужасом понял, что тратить на это время ему попросту неинтересно. И когда он наконец окончательно переехал жить в мастерскую, стыдно ему уже совсем не было.

Вскоре после этого ему выдался шанс еще раз поговорить с Мэй Роуном. Вообще, они пересекались с ним довольно часто, но Мира заранее предупредила Дана, что говорить с ним без толку — разве что если сам разговор заведет. И именно так и произошло в тот раз.

Мэй Роун, как всегда, сидел в кресле, обвив его своим длинным нескладным телом, словно паук; на его коленях лежал грубо сколоченный деревянный ящик. Он сгробился так, что даже засунул туда голову, и сосредоточенно занимался чем-то там внутри. А Дан с Мирой, красные и потные после подъема тяжелых сумок с провизией, все пытались отдышаться, расплывшись по стульям. Они даже подвинули их поближе к окну, но от этого стало только хуже — раскаленный июньский воздух совсем не двигался; только мелко подрагивал, как рябь на поверхности воды. И вдруг Роун заговорил:

— Я хочу возродить популяцию пчел. — Он указал пальцем на свой ящик. — Вы знаете, кто такие пчелы?

Дан осторожно кивнул, но человек в кресле сделал вид, что этого не заметил. Он с наставительным видом поднял палец и изрек:

— Пчелы делают мед.

Мира задумчиво покивала, соглашаясь, и в комнате повисло молчание. Чувствуя, что разговор грозит на том и завершиться, Дан вдруг решился и выпалил, не раздумывая:

— Так а почему мир сломался? Ведь раньше все было по-другому.

Мока, все это время тяжело дышавшая, тут же замерла — прямо так, с высунутым языком; Мира коротко взглянула на Дана, и во взгляде этом показалось что-то вроде восхищения. Единственным, на кого этот вопрос не произвел впечатления, оказался Мэй Роун.

— Ничего он не ломался, — не поднимая головы, прогудел он из недр ящика. — Это так могло только показаться.

Дан растерялся:

— Да ведь… Послушайте! Ладно еще в Центре — там куда ни шло. А здесь же черт пойми что творится! Что, по-вашему, так всегда было?

Роун вытащил голову из ящика и повернул свою жуткую безликую голову к Дану.

— Конечно, всегда. — В его голосе промелькнула тень недоумения. — Кто же смог бы сломать целый мир?

Дан утер пот со лба и сказал укоризненно:

— Ничего не всегда. Вы нам сами показали, как оно было. Вот так было, — он щелкнул пальцами. — Раз — и все посыпалось. И нету больше ни причины, ни следствия. Что-то же все-таки произошло?

Роун усмехнулся:

— Что-то прекрасное, да? — он колюче рассмеялся, но, будто бы заметив насупившееся лицо Дана, продолжил уже более мягко: — причину и следствие вообще-то придумали для удобства. Сами придумали, сами разуверились… чтобы потом говорить, что мир сломался. Так и очки можно разбить, и обвинить мир в глобальном помутнении.

— На зеркало неча пенять… — торжественно продекламировала Мира, но так и не закончила фразу, наморщив лоб.

— Ага, — Дан сморщился. — То есть ничего нету, все иллюзия, да?

Мэй Роун вздохнул и засунул голову обратно в ящик. Спустя несколько секунд оттуда послышался неожиданный вопрос:

— Ты математику знаешь?

Дан смешался, но вопрос оказался риторическим:

— Представь, что есть просто сумма. Энергии, материи, времени… ну и прочего. Представил?

Дан представил, но получилось как-то неубедительно. Роун, словно подсмотрев, тяжело вздохнул:

— Ох… Хорошо, тогда представь, что у тебя есть пять килограммов железа и неделя времени. Ты можешь сделать из всего этого пять с хвостиком чайников. Или… триста тридцать чайных ложек. Или еще чего-нибудь. Никто же не говорит, что железо равно только пяти чайникам и ничему больше? И уж тем более не называет это объективным законом. Слышал про закон чайника?

Видя, что Дан все равно ничего не понимает, он отложил наконец свой ящик в сторону и скомкал речь:

— В общем, да. Сумма. А от перемены мест слагаемых сумма… что?

Дан смущенно опустил голову и кашлянул, а когда снова поднял взгляд, Роуна уже не было в комнате. Тогда он выглянул в коридор и увидел его быстро удаляющуюся спину. Резиновые шлепанцы выбивали клубы золотой пыли, и те зависали в неподвижном воздухе, будто замороженные.

Полученные объяснения никак не давали ответов, и даже совсем наоборот... А ведь Дан так этого ждал! Впрочем, разговор на этом не закончился — в тот же вечер Мира сама неожиданно подняла тему:

— Ты эту ерунду про сумму близко к сердцу не бери. Это все теория, — она отложила картофелину в сторону и принялась расхаживать взад-вперед по тесной кухне. — Пусть Мэй Роун сам в своей сумме витает. Нормальным людям она до лампочки.

— Ага, — мрачно зыркнул на нее Дан. — А то ты сама не витаешь. Тебе просто так везет. Каждую секунду!

— Ну да, — Мира вытащила из кастрюли сырой картофельный ломтик, откусила и украдкой подбросила обратно. — Я такая!

Потом, немного подумав, все-таки решила уточнить:

— А что ты имеешь в виду под «везением»?

— Что-что… Благоприятное тебе стечение обстоятельств. Приятную неожиданность!

Мира насупилась:

— Ты на что намекаешь? — она постучала костяшками пальцев по его голове. — Мне везет, потому что я умная и внимательная!

Дан кивнул:

— Тогда выходит, что я слепой, глухой и глупый. Справедливо.

Мира рассмеялась и потрепала его по плечу:

— Да ладно тебе! Научим, и такого научим!

— Везению?

— Удаче!

Миру можно было обвинить во многом, но слов на ветер она не бросала никогда, — поэтому тут же приступила к обучению, наматывая круги по кухне и опасно размахивая руками. Дан сразу заподозрил, что это было лишь поводом увильнуть от чистки картошки; вероятнее всего, так оно и было на самом деле, но слушать было интересно.

С ее слов выходило, что следствие все-таки имело место, а вот причины как таковые Миру особо не интересовали. Вернее, прямые причины.

— Ты за деревьями не видишь леса! — вспомнила она еще одну подходящую пословицу. — Это потому, что всюду суешь свой нос… Ну, то есть слишком близко суешь.

Что, как она утверждала, было довольно опасной затеей, потому что «кому-то так однажды нос оторвали».

— Начнем с самого простого, — продолжала Мира, заложив руки за спину. — Я сейчас беру монетку и подбрасываю ее. Что выйдет, орел или решка?

Дан опешил:

— А я откуда знаю?

— Дурак, — рассердилась девушка. — Ну ты хоть попробуй представить.

Дан подумал, вертя в руках скользкую от грязи картошину:

— Ну, смотря какая монетка… И сколько раз обернется в воздухе… — тут он понял, что и этих знаний ему бы явно не хватило, и возмутился. — Да что за идиотский вопрос!

Мира укоризненно покачала головой:

— Как есть дурак. Конечно, орел!

— Ага. И почему?

Какое-то время девушка молчала, хлопая длинными ресницами. Кажется, с таким вопросом она в своей жизни пока что не сталкивалась. Потом уголки ее бровей дрогнули:

— Да потому. Ты вокруг-то посмотри!

Дан сполоснул нож в воде и снова принялся за работу, мрачно протянув:

— Хорош учитель!

Мира сверкнула глазами и стремглав выбежала из кухни. Спустя несколько минут она вернулась, держа в руках истрепанную, наполовину истлевшую книгу без обложки.

— Видишь? — она ткнула ему в лицо желтые пахучие страницы. — Книга древняя. Ей лет триста!

Дан не стал спрашивать, почему именно триста, но согласно кивнул — как минимум потому, что новых книг не существовало вовсе. Мира открыла первую попавшуюся страницу и стала с трудом читать, то и дело останавливаясь и беззвучно шевеля губами:

— Вот хотя бы… «Много сока у березы — к дождливой весне»! «Если снег метет — хлеб уродится»... Или вот — «гуси высоко летят — много воды будет»!

Она яростно хлопнула ветхими страницами по столу и победно спросила:

— Ну, что скажешь? Объясняй, почему!

Дан замялся:

— Ну, это же народные приметы… Ничего удивительного. Люди подмечали всякое, хоть и объяснить тогда не могли. Очевидной связи не было, но все это научно обосновано…

Тут он вдруг умолк, прервав себя на полуслове. Ах вот что она имеет в виду… Мира удовлетворенно раскинулась на стуле и принялась великодушно объяснять.

Если Дан хоть сколько-нибудь правильно ее понял, то выходило, что Мира мыслила исключительно широкими мазками — размытыми образами и неопределенными концепциями. Она не обращала внимания на отдельные предметы и явления; очень уж те были ненадежными, неустойчивыми — черт знает, чего учудят по случаю. Совсем другое дело, если объединить их в систему — тут уж они никуда не денутся, зажатые друг дружкой.

— Тогда остается просто найти общую для всех точку пересечения — к примеру, летящих высоко гусей — и она расскажет обо всем сразу! О надвигающихся циклонах, о воздушных потоках и, как следствие, о предстоящих осадках… Но гуси — это ерунда! Настоящие точки притяжения — совсем другое дело. Это не одно событие, это скорее как состояние… Или переплетение. Поэтому я и называю их «узлами причинности»!

Дану название показалось нелепым, но он промолчал — во-первых, потому что было бы попросту стыдно встревать, а еще потому что девушка как раз затронула очередную интересную ему тему.

— Так же, кстати, работают и шкатулки Мэй Роуна. Ну то есть не так же, а наоборот. Он не просто ищет узел причинности, чтобы понять состояние системы — он на него давит.

— Давит? — не понял Дан.

— Ну да. Совсем легонько. Газ там какой выпустит, звук издаст или радиоволну… Понимаешь, это такое очень хрупкое место. Чуть-чуть сдвинешь — и все пойдет по-другому.

— Ааа… — разочарованно протянул Дан. — Про такое я слышал. Эффект бабочки, или как там его… Но это же ерунда получается. Даже если и знать, куда давить, то все равно не станется, как загадается.

— Да ну? — Мира снисходительно усмехнулась.

— Да, — уверенно подтвердил Дан, — потому что для этого нужно знать все. Буквально все — каждый атом во Вселенной.

Мира всплеснула руками:

— Да ты вообще не слушаешь! И не веришь мне! Конечно, ничего не выйдет, если думать, как ты!

Она так разозлилась, что схватила нож и принялась молча чистить картошку. Какое-то время в кухне стояла тишина, прерываемая редким бульканьем из кастрюли. Дан усердно думал и вроде бы даже начинал потихоньку понимать — если в ее «узлах причинности» действительно хранились сжатые донельзя знания, то объем необходимых вычислений действительно снижался… Но все равно недостаточно! Правда, если учесть, что они с Роуном мыслили таким образом с самого раннего детства… Дан тихо спросил:

— А ты умеешь… делать шкатулки?

— Сделать и дурак сможет, — пробурчала Мира. — Их еще нужно рассчитать.

— Ну а рассчитывать умеешь?

— Нет, — девушка утерла лоб рукавом и продолжила уже доброжелательнее: — Хочу, но не могу. Вернее, хочу и не хочу.

Дан не понял, и Мира вздохнула, отвечая на его немой вопрос:

— Потому что я не хочу стать такой, как Мэй Роун.

Они потом еще часто говорили об этом. Мира тщетно старалась объяснить ему законы дикого поля вновь и вновь — выдумывала пространные нескладные теории, водила на полевые эксперименты, вспоминала многочисленные истории своего детства; наконец, заставляла просто поверить… Дан отважно бродил с ней по необузданной, брызжущей шальной силой степи, с удовольствием слушал ее чудные байки и безоговорочно верил. Конечно, ничего он так и не понял, и ничему не научился — но это было неважно.

А еще он забывал. С каждым днем утекали сквозь пальцы воспоминания, навеянные чудесной шкатулкой Мэй Роуна. Забылась и запертая на два замка дверь в спальню, и сырая темнота подвала; затихли мягкие пассажи чернолакового пианино и звон битых бутылок за окном; растворилась в серой дымке статная фигура Игоря Ивановича. Почему-то до последнего держался в голове смутный образ соседа-алкоголика, но и тот сгинул, презрительно сплюнув на прощание. И вместе со всем этим забывался постепенно и язык — их общий с Мирой язык.

Но и это тоже было неважно. Пусть он не сможет нормально общаться с ней, пусть никогда не станет полноценной частью дикого поля. Дан хотел только одного — чтобы эти дни продолжались вечно.

Но ничего вечного не бывает — все закончилось резко, в один день. Он еще даже проснуться толком не успел, а сразу почувствовал, как его медленно, но неумолимо тянет в воронку катастроф. Чувство было настолько осязаемое, что Дан даже не пробовал от него отмахнуться — и принялся готовиться держать удар. Мира когда-то объясняла ему, что неудачи редко приходят поодиночке… «Беда не приходит одна» — вот как она тогда сказала.

И вот началось — небо, еще только что такое беззаботно-голубое, вдруг затянуло тучами. Черная стена перла со стороны воды — непроницаемая, глупая и жестокая. Дан оборвал себя на полуслове и остановился: он как раз подробно описывал их с товарищами злоключения по пути к ЮЦДКС. Он с сомнением покосился на Миру — может, экскурсию пора заканчивать? Все-таки стена, соткавшись будто бы из ничего, застала их прямо в открытом поле — таких маленьких и беззащитных.

Но девушка совсем не боялась; смотрела на приближающийся фронт скорее раздосадованно. Вдруг зловеще притихшую равнину разрезал пронзительный звонкий лай. Дан аж подпрыгнул — он еще ни разу не слышал, чтобы Мока подавала голос. А ведь Мира еще уверяла, что собака умеет говорить…

Переглянувшись, они двинулись к Моке — та, как обычно, плелась где-то сзади, выбирая для своего маршрута исключительно непролазные заросли. Вот и сейчас она зачем-то забралась в самую глубь монолитной стены колючего терна — и все продолжала жалобно оттуда голосить. Снедаемый дурным предчувствием, Дан сжал зубы и полез вперед, прямо сквозь шершавые хлесткие ветки.

Он прошел лишь половину пути, но уже все увидел и все понял. И все же он упрямо продолжал ломиться вперед, размазывая кровь по расцарапанной щеке.

На небольшой полянке за стеной зарослей лежало человеческое тело. Неподвижное, серое и как бы игрушечное. Удивительным образом оно будто сливалось с поляной; было ее неотъемлемой частью. Подойдя ближе, Дан понял, почему ему так казалось — прямо сквозь спутанные черные волосы, сквозь грубую полуистлевшую одежду прорастала густая молодая осока.

Это была молодая девушка. Ее тело совсем не тронуло разложение, и можно было бы подумать, что она просто спит, если бы не серая землистая кожа и совершенно бесцветные, прозрачные глаза. Глаза эти смотрели в небо равнодушно и как-то даже слегка презрительно. От этого взгляда хотелось тут же отвернуться, но Дан никак не мог себя заставить это сделать. Он много раз в жизни видел трупы, в том числе и утопленников — такие, в которых при всем желании невозможно было найти ничего человеческого… Но вот теперь почему-то окаменел.

Тут в его поле зрения вдруг появилась Мира — она присела на корточки и принялась энергично махать рукой перед пустыми глазами мертвой девушки. Она все махала и махала; иногда щелкала пальцами и хлопала в ладоши. Наконец Дан не выдержал и воскликнул:

— Ты что делаешь? Она же… мертвая!

Мира обернулась и уставилась на него с наивным детским недоумением.

— Ну и что с того?

У Дана по спине побежали мурашки. Ему вдруг пришло в голову, что Мира могла попросту не знать, что такое смерть, — и он даже зажмурился, прогоняя эту мысль. А когда снова их открыл, она уже стояла, подперев бока руками, и старательно морщила лоб.

— Да, — пробормотала она растерянно, — мертвая! Ну как хочет.

— Что ты такое говоришь… — задохнулся было Дан, но так и не смог отыскать подходящих слов в своем оскудевшем лексиконе.

— Она мертвая, потому что не хочет жить, — уверенно заявила Мира. — Ну что, пойдем?

Дан пропустил ее слова мимо ушей и усилием воли заставил себя подойти ближе к телу.

— Она наша, — наконец тихо проговорил он, указывая на одежду. — Видишь? Это… нитчатка. Она из Центра.

Мира вздрогнула и медленно повторила:

— Центра...

На какое-то время над поляной повисла тишина. Лишь изредка ее нарушало далекое утробное рычание — так подбадривал сам себя грозовой вал, медленно приближавшийся к полю. Неожиданно Мира спросила, тщательно выговаривая слова:

— А что такое предел… Гутта?

Дан, погруженный в свои мысли, принялся рассеянно объяснять, мешая в кучу все известные ему языки:

— Предел Гутта? Ну, это область относительной стабильности случая. В ней и живут люди, в ней находится Центр… Он потому Центром и называется. Это место, максимально удаленное от любой суши со всех сторон — оно постоянно меняет свои границы, и…

Тут он наконец вскинулся и уставился на Миру в упор:

— Ты… откуда такое знаешь?

Мира отвернулась и задумчиво уставилась на черную стену, в которой теперь поблескивали какие-то тонкие желтые жилы — словно золото в скальной породе.

— Мне снился сон. И там был город на воде…

Она замолчала, потом как-то странно посмотрела на Дана и вдруг схватила его за руку. Тот не успел даже опомниться, а она уже бегом ринулась прочь — туда, где на фоне бурого вечернего неба высилась громада гигантского радиотелескопа.

Пахло пылью. Сухой, мелкой каменной пылью — так пахла темнота и трещавшее под ногами стекло. А еще травами — так пахли волосы Миры. Она была где-то тут, рядом — крепко держала за руку и все вела куда-то вверх, уверенно лавируя в кромешной тьме. Дан едва успевал уворачиваться от неожиданно выныривающих из мрака бетонных глыб да перепрыгивать бездонные черные ямы. В такие моменты он боялся только одного — как бы не выпустить маленькой, скользкой от пота ладошки Миры и не остаться здесь в одиночестве.

В другой руке — сухой и холодной — он крепко сжимал скомканный лист бумаги. На нем крупным каллиграфическим почерком Кира было выведено несколько коротких предложений. Это было их прощание — отстраненное, холодное и бескомпромиссное. Дан закрыл бесполезные теперь глаза и стиснул зубы. Как же все это не вовремя!

Позади остался просторный, отдающийся гулким эхом зал, мелькнул очередной тесный коридор — и вот наконец впереди забрезжил тусклый серый свет, едва пробивающийся между ступенями крутой винтовой лестницы. Ступени скрипели под их ногами, катились вниз мелкие камешки, беззвучно падая в мягкую пыль; у Дана начала уже кружиться голова, но лестнице все не было конца. Тогда он не выдержал, посмотрел вверх — и тут же увидел звезды, кружившие в неспешном вальсе.

В два огромных прыжка, рискуя покатиться кубарем обратно, Дан преодолел последние ступени и вперился взглядом в горизонт — туда, где на высоком гребне волны должны были испуганно жаться друг к дружке бледные огни гуляй-города.

Но там ничего не было — одна лишь маслянистая водная гладь. Даже бури не было — она уже давно скатилась с многокилометрового гребня и навалилась на землю; врезавшись в берег, теперь быстро расползалась по всему полю.

— Там ничего нет, — глухо проговорил Дан, бессмысленно уставившись в горизонт.

Мира — он чувствовал, она была рядом — ничего не ответила и тихонько коснулась его рукава. Какое-то время они молчали, а потом Дан собрался с силами и спросил:

— Они все умерли? Скажи как есть.

Он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. И правда ему была нужна только для того, чтобы поставить наконец жирную точку; изгнать прошлое из памяти и просто жить дальше. Но Мира молчала.

— Скажи, — Дан повысил голос, — что никто не спасся.

Он коротко на нее взглянул — девушка уже уселась на поручень, ограждавший мостик, и медленно болтала ногами. Ни на горизонт, ни на разливающуюся по полю бурю она даже не смотрела. Наконец она подняла голову и огрызнулась:

— Я не знаю! Я не знаю всего на свете!

Вот оно как, — тоскливо подумал Дан. Не выйдет, получается, просто жить дальше. И только он это подумал, как из темного пятна лестничной клетки вдруг донесся спокойный мягкий голос:

— Почему не спасся? Много кто спасся.

Дан резко обернулся, пытаясь отыскать в полумраке призрачный силуэт Мэй Роуна.

— Прямо как ты, — продолжал между тем голос, отвечая на его беззвучный вопрос.— Сели в лодки да и приплыли.

— В такую бурю?

— Почему же в бурю? — голос Мэй Роуна был до издевательства терпелив. — Буря как раз из-за того началась, что приплыли.

Дан схватился за какое-то ржавое зазубренное ребро и осторожно посмотрел вниз.

Там уже все кипело, бурлило; жило своей нездоровой нервной жизнью. Вязкий черный воздух пронизывали тысячи золотых прожилок — то и дело они будто прорывались, и тогда тьма на время озарялась мутным сполохом оранжевого пламени. Иногда буря будто бы исчезала на несколько секунд, и тогда по оголенной беззащитной земле молниеносно разбегалась паутина тончайших, как волос, нитей электрических разрядов. После этого ураган продолжал с новой силой — скручивал воздух в плотные непроницаемые столбы; легко, будто играючи, жонглировал вырванными с корнем деревьями.

Он уже полностью поглотил собой ЮЦДКС, но так и не посмел коснуться черной громады телескопа — вокруг стояла такая мертвая тишина, что Дан отчетливо слышал тихое сопение Миры. В этой тишине он мог говорить сколь угодно тихо, хоть бы даже и беззвучно — и все равно был бы услышан и понят. Он отвел глаза от разверзшейся под ним геенны и пробормотал, едва шевеля губами:

— Ты можешь им… кому-нибудь… помочь?

Какое-то время Мэй Роун молчал. Затем, словно бы приняв некое решение, усмехнулся:

— Нет. Я не могу всего на свете.

Дан, конечно же, ему не поверил, но спорить не было сил. В конце концов, а что толку? Что он может с ними сделать? Посадить всех в гараж и кормить картошкой до конца их дней. С фальшивой жизнерадостностью, не замечая их серости, рассказывать, как им повезло в жизни. И обязательно при этом похлопывать по плечу! Да вот только не поверят они, сбегут обратно, оставив на прощание коротенькую презрительную писульку…

И вдруг в звенящей тишине послышался голос Миры.

— Ну-ну, — мягко проговорила она, — ты же все-таки попробуешь!

Дан ошарашенно оглянулся на нее:

— Попробую что?

— Заставить их поверить!

— Да во что? — Дан совсем ее не понимал и оттого вдруг разозлился. — Что им может помочь?

— Ничего, — Мира говорила кротко и спокойно — как-то совсем по-взрослому, — но ты же попробуешь.

Она коротко взглянула на лестницу, и только теперь Дан заметил там Мэй Роуна — тот сидел на ступенях; непривычно прямой, как палка, и оттого еще более длинный. Не оборачиваясь, он медленно кивнул.

Тогда Мира встала и протянула Дану руку. Он растерянно поднялся, и она повела его вперед по хлипкому мостику, ласково шепча на ходу:

— Я всего не знаю. — Она широко улыбалась. — Но знаю, что, когда ты вернешься, я обязательно исполню свое обещание. Ты же помнишь? Хрустальные горы, текущие вспять реки, говорящие леса…

Они остановились у края пропасти и какое-то время просто стояли, не думая ни о чем. А потом Мира тихонько шепнула:

— Сейчас!

И Дан шагнул вперед.

Эпилог

Сосредоточенно сощурившись, Ми Ра отсчитывала секунды. Три, две… Сейчас! Молниеносным движением она выдернула из серо-малиновой золы последнюю дымящуюся картофелину и довольно хлопнула ладонью о ладонь, стряхивая сажу. И не нужно никаких перчаток! Главное — момент подловить.

Девушка немного поколебалась и разложила свои трофеи на узком подоконнике единственного крошечного окошка — чего-то более похожего на обеденный стол в домике не было. В нем вообще ничего не было, кроме нескольких спальных полок под самым потолком и огромной, в половину помещения, толстостенной печки-буржуйки. От нее невыносимо несло жаром. И кому только в голову пришло затащить сюда этого монстра? Зачем? Ми Ра поспешно обулась и навалилась на тяжелую многослойную дверь.

Сначала в лицо пахнуло морозом — он пах водой и маслянистой хвоей. Остро защипало в носу, и Ми Ра, не удержавшись, громко чихнула. А когда утерла нос и наконец подняла голову, перед глазами зарябило. Звезд в небе было столько, что они даже не умещались на небосводе, ставшем оттого каким-то темно-сиреневым; они сверкали в тонком насте спускавшейся вниз долины, врезались в высокие ледяные пики сосен и рассыпались тучами хрустальных брызг.

Чуть в стороне от домика, балансирующего на гребне узкого горного хребта, тут и там торчали стройные поблескивающие столбы — сначала малорослые и редкие, ниже по склону они сгущались в ощетинившийся прозрачными остриями непроходимый стеклянный лес.

— Что, замерз?

Данил обернулся и с трудом перевел дух.

— Издеваешься?

Он скинул куртку и теперь остался в одной лишь сорочке; его лицо раскраснелось так, что это было заметно даже в холодном звездном свете. Рядом с ним громоздилась большая охапка дров, груда пахучего лапника и гора ледяных обломков — все, что осталось от ближайшего к домику стеклянного столба.

Данил тяжело плюхнулся в мягкий лапник и пробормотал:

— Не понимаю… — он утер рукавом пот со лба. — Разве тут не должно быть зверски холодно?

Ми Ра уселась рядом. Пушистые сосновые ветви заботливо обхватили ее со всех сторон, словно перина.

— Много хочешь!

Сидеть так было очень удобно — в меру мягко, в меру тепло. А еще перед лицом медленно покачивались нависшие со всех сторон иголки и, словно вуаль, немного прикрывали назойливое вездесущее сияние. Незаметно для себя она вдруг начала проваливаться в сон — последнее время все никак не удавалось выспаться по-человечески.

— Знаешь, что думаю? — донесся вдруг до нее приглушенный голос Данила. — Свет от этих звезд летел к нам триллионы километров. Сотни, тысячи лет — и вот первое, что встало на его пути, оказалась вот этой вот иголочкой.

Он протянул к ее лицу руку с зажатой в пальцах длинной зеленой иголкой. И действительно — она закрыла собой сразу несколько звездочек в небе.

— Вот что по-настоящему удивительно, — заключил он.

— Начинаешь рассуждать здраво…

— А ты не задавайся, я об этом еще давно думал!

Он вынырнул из хвойной перины и какое-то время медленно бродил взад-вперед, громко хрумкая настом. Потом вдруг остановился и спросил:

— Хочешь, расскажу историю?

Ми Ра умиротворенно промычала что-то утвердительное. Данил так долго собирался с мыслями, что ее снова заклонило было в сон, но тут он наконец начал:

— Я еще совсем мелкий был. Ничего толком не понимал… Так, не встревай! В общем, мы и раньше жили не очень, а тот год… Почти все время дома просидел, на улицу не пускали. Еды, считай, не было — хорошо, если раз в день перехватить что-то выходило. А главное, напуганы все были почему-то до чертиков. Каждый день, постоянно. Не пошутить, не улыбнуться — сразу по шее получишь.

Немного помолчав, он продолжил:

— Это я уже потом узнал — про то, как четверть города под воду за ночь ушла, про бури, про утопленников… Почти всех рыбаков тогда выкосило. А все только ходили и повторяли, как заведенные: «Что-то вот-вот произойдет», «Что-то скоро случится»... Это им наши кликуши-ученые насчитали — мол, самое худшее еще впереди.

Данил неожиданно рассмеялся:

— А я все это слушал и радовался! Честное слово, радовался. Наконец-то, думал… наконец-то что-то произойдет, да еще и вот-вот…

— Но ничего так и не происходило, — торопливо подхватила Ми Ра, отчаянно борясь с дремотой, — а ты все ждал и ждал; сам уже и не помнил, чего именно, — но все же ждал. Чего-то прекрасного. Дал обещание, что дождешься. А потом понял, что ждать недостаточно — и вот оказался здесь. Верно?

Данил смутился и сердито махнул рукой — вот так, мол, с тобой и откровенничай — и плюхнулся обратно в лапник.

— А потом, — как ни в чем не бывало продолжала Ми Ра, — Мэй Роун тебе объяснил, что ты уже опоздал. Ты расстроился…

— Ничего подобного, — злорадно перебил ее Данил. — Мэй Роун ошибся.

Теперь уже смутилась сама Ми Ра — настолько непоколебимо уверенно прозвучали эти его слова.

— Ааа… — неопределенно протянула она. — Что, думаешь, оно еще только произойдет? Когда-то в будущем?

— Нет, — твердо сказал Данил. — Оно происходит прямо сейчас.