Дикий на гражданке I

Глава 1. Бар "Пятый угол"

— Повтори.

Бармен был смуглый, с бейджиком «Рустам» на кармане взмокшей рубашки. Он глянул на пустую стопку, потом на меня и спорить не стал. Горлышко звякнуло о стекло. Водка к девяти вечера нагрелась, как всё в этом подвале. Дрянь была такая, что Шмель обозвал бы её палёнкой и выпил бы всё равно, морщась и поминая Грозный.

Спиной к залу я обычно не сажусь. Здесь сел, потому что за бутылками во всю стену висело зеркало, мутное, в рыжих пятнах по краям. Подвал помещался в нём целиком, от железной двери над семью бетонными ступенями до длинного стола у стены, где праздновали день рождения. Между ними теснились столики поменьше, а в дальнем углу на продавленном диване двое парней с пивом спорили про футбол. Кирпичный свод под лаком нависал так низко, что мне всё время хотелось пригнуть голову. Первой, ещё со ступеней, я отметил кухонную дверь. До неё от моего табурета было два шага вправо. За ней гремели кастрюлями, а за кухней, раз из-под двери тянуло помойкой со двора, был чёрный ход. Следом шёл нож для лимона. Короткий, с белой пластмассовой ручкой, он лежал у Рустама на разделочной доске, и достать его можно было не слезая.

Спускаясь, я прочитал вывеску «Пятый угол». Бежать мне было некуда, так что название подошло. У кассы торчала табличка «Оружие сдать бармену», захватанная пальцами, с загнутым краем. Сдавать мне было нечего, разве что руки.

Из зеркала я не выпускал двоих в светло-голубых форменных рубашках с нашивкой на рукаве, сидевших у края большого стола, поближе к ступеням. Буквы на ней в зеркале шли задом наперёд, так что разобрать её я так и не смог. Наёмная охрана. Свои люди сидели бы в середине стола с водкой, а эти с краю цедили сок.

Пробка хлопнула у них за спинами. Меня качнуло вбок и вниз, прочь с линии огня, раньше, чем я успел подумать. Пальцы правой руки уже держали белую ручку ножа для лимона на доске у Рустама. Только потом в зеркале выплеснулась пена, женщина в красном взвизгнула, мужики захлопали. Шампанское… Гражданские палили им в свод. Под лопатками ещё стоял холод. Я разжал пальцы, сел ровно и подвинул к себе блюдце с орешками.

— Орешков ещё? — Рустам смахнул тряпкой мокрый круг из-под моей стопки. — Сразу говорю, бесплатно не насыплю. Хозяин у нас каждый орех в лицо знает.

— Насыпь.

Он сыпанул в блюдце с горкой, сдвинул доску с ножом подальше от края и покосился на мои руки. На костяшках у меня белели плоские мозоли. На мои мятые сотни в начале вечера он так не засматривался.

Голова у меня к этому часу была пьяная, а руки трезвые. Поделать с этим было ничего нельзя. Хмель брал меня медленно, нехотя, зато память от каждой стопки только громче лезла в голову. Мысли, которые трезвым я ещё мог держать строем, теперь лезли без очереди, и все про лёд…

Весь день я трогал вещи: горячие перила в подземном переходе, тугие полосатые арбузы, до самого вечера летевшие ко мне по цепочке из кузова. Теперь вот трогал стойку, липкую от пива и отполированную локтями. Первые часы, пока не дошло до арбузов, я держался одной версии. Я лежу на льду, тело расползается, а всё это последняя картинка, которую мне показывает умирающий мозг. Бреду незачем сочинять бригадира, недодавшего мне полтинник за разгрузку. Да и такую водку не придумал бы ни один покойник. По газете у ларька я проверил число. Среда, двадцать восьмое июля две тысячи десятого. Тот самый день, из которого я ушёл двадцатилетним…

Свои остались на Белой Игле. Шмель лёг за минуту до конца боя, в трёх шагах от меня, у меня на глазах. Я так стиснул стопку, что донышко скрипнуло по стойке. Пальцы пришлось разжать, пока стекло не лопнуло. Остальных разглядеть было некогда. Я держал небо над хребтом, и глаза у меня всё время были наверху. Потом меня выдернуло оттуда сюда с пустыми руками. Сколько я ни прислушивался кожей, фантазма тут не было ни капли. Рухни печати, он хлестал бы и в московскую жару вместе со всеми тварями, что сидят в Пласте. Гражданские за большим столом открывали бы тогда вовсе не шампанское. Значит, Прорыв закрыли без меня? Кто там остался стоять и чьи прозвища уже вписывают тессаром в список павших на стене, я не узнаю… Дороги обратно нет, и спросить не у кого.

Подняв стопку на уровень глаз, я подержал её и выпил за отряд молча. Чокаться было не с кем, да за павших и не положено.

Потом я опустил глаза и обнаружил, что, пока думал, разложил орешки в блюдце кучками, по горке на каждого из группы, как перед выходом в глубину мы делили последний хлеб. Делить было не на кого, так что я сгрёб горки ладонью и съел все разом. Жрать хотелось с самой битвы, а за день мне перепали только полбатона и ломоть арбуза, расколотого о борт.

До утра я отложил два вопроса: где тут спать и куда делся мальчишка, вышедший сегодня спозаранку на этот самый проспект. Принимать решения на пустое брюхо и после бессонных суток я запрещал молодняку. Запретил и себе.

Рустам тем временем в который раз ткнул пультом в кондиционер над полками.

— Ну давай, родно-ой, — уговаривал он. — Хоть дыхни.

Агрегат щёлкнул, подумал и не ожил. Судя по пыли на решётке, этот гроб сдох ещё в начале лета. Все лица, какие помещались в зеркале, повернулись к нему. Любви в них не было. Я тоже покосился на него. Из всех в подвале один этот ящик не представлял для меня угрозы.

Узкие окна под сводом, похожие на бойницы, были заклеены крест-накрест скотчем, но гарью тянуло и сквозь них. От этого запаха у меня с полудня сводило челюсть. Стоило дыму сгуститься, как я начинал искать глазами, где горит. Каждый раз потом вспоминалось, что это горят торфяники под Шатурой… Грузчик на рынке рассказывал, что весь город так дышит вторую неделю.

К тому времени, как ко мне подсела девица в блёстках, бутылка, из которой наливал мне Рустам, похудела на треть.

Из-за большого стола она поднялась, когда я как раз смотрел в зеркало, так что весь её путь прошёл у меня перед глазами. Голые плечи в блёстках, лицо скучное до зевоты. Пока плыла через зал, она дважды оглянулась туда, где сидел именинник, смотрит ли. Он ел и в её сторону не глядел.

— Ой, а что это у тебя написано? — Она забралась с бокалом на соседний табурет и, не спросясь, ткнула ноготком мне в плечо. — Я Вика. А это чего, китайское? Каракули какие-то.

Ноготь у неё был длинный, в розовых блёстках под стать плечам. Палец на коже мне не понравился. Вреда от него, впрочем, было как от комара, так что я дал ей смотреть. Майка на мне была чужая, безрукавка, отчего наколка на левом плече открывалась целиком. Вика обвела ноготком кольцо из семи разомкнутых звеньев, задержалась на клинке, проткнувшем его остриём вниз, и съехала к строке угловатых знаков под ним.

— А это что, ветрянка? — Она провела пальцем по светлым пятнам вокруг кольца.

— Кислота.

Вика прыснула в соломинку и придвинулась ближе, решив, видно, что я шучу.

— Слушай, а ты военный, да? Или моряк? У меня дядька моряк, у него русалка вот тут, во такая, с хвостом. — Она бы не дослушала ответа, даже если бы я его дал, и уже тянула меня за запястье. — Пошли к нам, а? Там одни мужики, про бензин да про выборы, скукотища. Торт скоро вынесут. Аркаша не обидится.

Тут она оглянулась на стол и фыркнула себе под нос:

— Хотя пусть бы и обиделся.

Я снял её пальцы со своего запястья, аккуратно, двумя пальцами, будто репей с рукава.

— Ну ска-ажи, чего написано! Ты чё такой серьёзный? Сидишь, как на поминках.

— Ан-кхар вэлл'тэс.

— Чего-о?

— Стража Спящих. — Я взял стопку. — Да ты всё равно не поймёшь...

— Это я-то не пойму? — Соломинка выпала у неё изо рта и повисла на краю бокала. — Я, между прочим…

Пока я пил, Вика надувала губы. Чтобы это видеть, головы поворачивать не требовалось. Она подержала обиду на лице подольше, чтобы я успел оценить. Так ничего и не дождавшись, она сползла с табурета и застучала каблуками к своим.

Девчонка была красивая, живая. А мне было всё равно… Радоваться тут было нечему. Таких выгоревших, как я сейчас, Оссиан снимал с передовой и отправлял на север, на фермы, отогреваться, пока снова не начнут оглядываться на девушек. Отсюда меня ссылать было некуда. Весь этот город и так был одним большим тылом.

В зеркале Вика тем временем уже вилась за спиной именинника. Сухой и загорелый до черноты, с перьевой ручкой в нагрудном кармане, он ел гречку с котлетой, пока вокруг за него поднимали рюмки. Шашлыка на столе было завались, так что гречку он, скорее всего, ел из-за язвы. Брюхо у него, видно, командовало строже любого начальства.

— За Ильича! — гаркнул с середины стола толстяк в лиловой рубашке. — Чтоб язва его боялась!

Про язву, выходит, знал весь стол. Вика наклонилась к уху именинника и зашептала, поглядывая в мою сторону. Он дослушал, промокнул губы салфеткой и посмотрел поверх очков сперва мне в спину, потом на двоих в форменных рубашках. Кивнул им едва-едва, одним подбородком.

Поймав кивок, я перевернул стопку донышком вверх. Больше я пить не собирался, пока не кончится драка, на которую он их сейчас пошлёт.

Двое поднялись сразу. Рыжий пёр первым, напрямик, раздвигая плечом воздух. Седой держался на шаг сзади и левее, с пустыми руками, и смотрел на мои. В зеркале я вёл обоих всю дорогу, так что, когда они выросли у меня за спиной, оборачиваться было незачем.

Молодой и конопатый, рыжий был на голову ниже меня и шире всех в подвале. Уши у него были сбиты на ринге в пельмени, а из-под расстёгнутого ворота лезла тельняшка. Десантура, значит, и гонору на двоих. В кулаке он тискал «Нокию». Когда телефон зажужжал у самого моего локтя, я скосил глаза и прочитал на экранчике «Оля». Рыжий стиснул челюсти и сбросил вызов большим пальцем с такой сноровкой, что звонила ему эта Оля явно не в первый раз за вечер. Потом он сунул телефон в нагрудный карман. Седой, плотный и невысокий, с усами щёточкой, замер у меня за левым плечом, сцепив руки у ремня так, что в зеркале я разглядел его левую кисть без двух пальцев.

Рыжий навис над стойкой и упёрся в неё кулаками, так что перевёрнутая стопка подпрыгнула.

— Слышь, шкаф! — Он орал на весь подвал, чтобы слышал свой стол. — Ты девушку обидел. Пошли выйдем.

Я смотрел перед собой.

— Чё молчишь?

Я поддел ногтем орешек, прилипший к блюдцу.

— Выйдем, говорю! По-мужски, один на один. Или ты только с девчонками такой храбрый? Оглох, что ли? Э-э!

Повернув голову, я глянул на него и вернулся к зеркалу. Смотреть было не на что. Рыжий раздувал ноздри, а мне вспоминался Клёст из группы Оссиана, который встретил меня ровно так же.

Из джунглей я выбрался к ним заросший, в шкурах, с копьём из бедренной кости. Клёст, задира с речных барж, ткнул меня кулаком в грудь, проверить, твёрдый ли. Потом он до икоты ржал над копьём: «Гляньте, дикарь пришёл! Дикарь!» Через два года он остался у очага держать проход, пока группа отходила, и обратно не вышел… Клёст тогда тоже быковал от страха показаться слабым при своих. Кем станет этот рыжий, показал бы только очаг, а прорывов здесь не было. Этого так никто и не узнает, даже он сам.

Рыжий побагровел до самых ушей, когда до него наконец дошло, что я его не слушаю. Он сунул руку в карман, щёлкнул складнем и выставил лезвие мне под рёбра. Пугал, не более, раз локоть у него был прижат к боку, а глаза то и дело бегали к своему столу.

Хмель вышибло из головы разом, как пробку из той бутылки шампанского. Я оторвал взгляд от зеркала и упёрся им в нож.

* * *

Бутов слышал жалобу не хуже самого Ворона. Вика шептала ему в ухо так, что разбирал весь край стола:

— Арка-аш, он меня дурой назвал! Сидит весь в каракулях, хамло такое, и говорит, я не пойму! Я к нему по-человечески, а он…

Никто её дурой не называл. Со своего места Бутов видел, что громила и головы к ней толком не повернул. Пил да глядел перед собой. Вика скучала с самого начала вечера. Скучающая же Вика всегда находила, чем развлечь стол.

Ещё принимая зал, Бутов приметил этого здоровяка и с тех пор держал его краем глаза. Рустам кого попало в «Пятый угол» не пускал. А этот сел у стойки так, чтобы в зеркале у него были разом и ступени, и кухонная дверь. Бутов и сам так садился, как и ребята, с которыми он прошёл обе Чечни. Сидели они смирно, пока их не трогали.

Ворон выслушал до конца, отложил салфетку и поднял глаза на Бутова.

— Сергей Петрович, — сказал он так негромко, что Бутову пришлось нагнуться. — Там фраер девушку обидел. Молодой человек, то есть. Проводите его. И объясните по-хорошему, как себя вести.

И чуть повёл головой в сторону стойки.

Бутов ещё рта не открыл, а Ляхов уже вскочил.

— Я сам! Я вежливо, честное слово!

Вежливо Ляхов умел только с Олей, да и то не сегодня. Весь вечер она обрывала ему телефон, они ругались, а свадьба в сентябре зависела от одного её условия. До загса ни одной драки. Отпусти дурака одного, и объясняться потом придётся и с Олей, и с ментами.

— Не мельтеши, — бросил Бутов ему в спину и двинулся следом, держась у него за левым плечом.

Ещё когда Ворон кивал, Бутов успел заметить, как здоровяк у стойки перевернул стопку донышком вверх. Бутов нехорошо подобрался. Кивок, значит, здоровяк видел. В зеркале, ни разу не обернувшись!

Обходя стулья, Бутов оглянулся на Ворона, склонившегося над гречкой. Пятнадцать лет назад Аркадий Ильич Ворожцов, которого полгорода звало Вороном, сам ходил с битой по тушинским авторынкам. Теперь у него были рестораны и договор с «Редутом». Пьяных из его бара выводил майор запаса с удостоверением частного охранника в кармане. Наверное, это и называется прогресс, подумалось Бутову. Ворон платил вовремя, а «Редут» второй год сидел в долгах у банка. Хорев, хозяин фирмы, лечил сердце на даче и подписывал бумаги, а всё остальное тянул на себе Бутов. Терять такого клиента было нельзя. Потому он и вышел на эту днюху старшим смены сам, а ссориться с Вороном из-за пьяного в безрукавке не собирался.

Вблизи здоровяк оказался ещё крупнее, от стола он так не смотрелся. Майка с чужого плеча трещала на нём по швам, на босых ногах болтались шлёпанцы. Только бомж так сидеть не стал бы, а студент тем более. Надо лбом, при лице лет на тридцать пять, торчала седая прядь, а под ней бровь была рассечена надвое, и шрам до самой скулы давно побелел. По шее справа почти вкруговую шла тонкая белая полоса, след удавки. Такие Бутову попадались. На правом предплечье спиралью сидели круглые рубцы размером с пятак. Откуда берутся такие рубцы, он гадать не взялся, и это нравилось ему ещё меньше. Костяшки у парня были набиты до рогового блеска, как у каратиста, годами лупившего макивару.

Пока Ляхов басил своё «выйдем», Бутов разглядел наколку на левом плече. Кольцо из звеньев и клинок, а под ними строка мелких угловатых значков. Легионерскую гранату с огнём он видел у двоих наших ещё в девяносто девятом. Тут картинка была другая. Зоновские купола и звёзды Бутов читал с полувзгляда, этого тут тоже не нашлось. Чья же тогда?

Глянув на Ляхова с такой скукой, что Бутову стало обидно за своего, громила снова отвернулся к бутылкам. Это парня и добило. Рука у Ляхова поехала к карману. Ой, зря, подумал Бутов.

Щёлкнул складень. Тот, у стойки, перевёл взгляд на нож. Глаза у него сделались жёсткие. Бутов мог поклясться, что зрачок дрогнул и вытянулся. Или показалось? Свет у Рустама дрянной.

Ляхов ткнул ножом, пугнуть. Бутов видел это по прижатому локтю. Самого удара он не разглядел, только услышал хлёсткий шлепок по кисти и сразу за ним сухой стук у кухонной двери. Бутов дёрнул головой на звук. Складень сидел в шве кирпичной кладки по самую рукоять и ещё подрагивал. Когда Бутов снова глянул на стойку, Ляхов уже хрипел. Громила держал его одной рукой за горло, пальцы лежали на гортани. С табурета он толком так и не слез, только развернулся на нём вполоборота. Ляхов, кандидат в мастера по боксу, стоял на цыпочках и цеплялся обеими руками за чужое запястье, как ребёнок за перила.

Громила поднял глаза на Бутова.

* * *

Старший стоял в полутора шагах и держал руки на виду, ладонями ко мне, на уровне груди.

— Боец, — сказал он. — Слышишь меня? Отпусти. Молодой он, тупой, зря быканул. Я его сам потом выпорю. Не убивай.

Он попросил буднично, вполголоса, глядя мне в глаза. На мою руку на горле своего парня он даже не покосился. Слово «боец» он выговорил легко, как своё.

— Твой? — спросил я.

— Мой. — Руки у него так и остались на уровне груди, ладонями ко мне. — Третий год с ним мучаюсь.

Гортань рыжего ходила у меня под пальцами. Ещё немного, и я раздавил бы ему гортань, без всякой злости. Кто доставал на меня нож, живым от меня обычно не уходил. Старший успел раньше.

Пока он говорил, я его разобрал. Ни ствола, ни ножа при нём не было. Рубашка заправлена, под ней на ремне ничего не топорщится. Седой встал под углом, так, что прыгнуть на него, не бросив рыжего, у меня не вышло бы. Угол этот он выбрал с умом. Если что, положу обоих за пару секунд, рыжего первым, он ближе, и злость у него в руках. Напоследок я глянул на его левую кисть. Мизинец и безымянный срезаны под корень, кожа на культях гладкая, старая, от осколка или от гранаты, рванувшей в руке.

Дурак с ножом, за которого вовремя попросили, был мне выгоднее живым. Мокрое дело в подвале, полном свидетелей, обошлось бы дороже, чем весь этот рыжий вместе с его Олей и пельменными ушами.

Разжав пальцы, я отшвырнул рыжего от себя. Он отлетел спиной к ближнему столу и поехал вместе с ним по полу, роняя стаканы. Потом он осел между стульев, кашляя и хватаясь за горло.

Подвал замолчал с опозданием. Пока я держал рыжего, гул стоял прежний. За большим столом договаривали тост, у дивана двое спорили про «Спартак». Только когда загремели стаканы, до зала наконец дошло. Разговоры оборвались все разом. Стало слышно даже, как за кухонной дверью капает кран.

Нож напряг меня меньше, чем эта тишина. Когда целый зал смолкает враз, значит, все уставились в одну точку, и заходить пора оттуда, где никто не смотрит. Я слушал. Кухня за дверью перестала греметь, на большом столе скрипнул стул, а именинник даже вилку не положил. Наверху, за железной дверью, было тихо, ни шагов, ни голосов. Двое у дивана сидели с открытыми ртами, с пивом в руках.

— Звонить? — Рустам держал у уха трубку стационарного телефона и смотрел мимо меня, на старшего.

— Кому звонить, ментам? — бросил седой, не оборачиваясь. — Хозяину оно надо? Положи.

Рустам опустил трубку на рычаг. Руки у него, видно, просили дела, так что он опять ткнул пультом в кондиционер. Тот щёлкнул, как во все прошлые разы, впустую. Парень у дивана нервно хохотнул, за ним второй. Гул пополз обратно, сперва у дальних столов, потом у большого.

Только после этого я перевернул стопку и подвинул её Рустаму. Горлышко застучало о стекло, водка плеснула на стойку. Выпив, я поднял глаза на старшего и дёрнул подбородком: чего надо?

Старший пристроился у стойки через табурет от меня, так, чтобы руки оставались на виду. Он попросил у Рустама томатного сока, а получив стакан, посолил его, помешал соломинкой и только тогда спросил:

— Где служил?

Можно было соврать, только язык у меня к этому давно не поворачивался. В отряде за враньё расплачивались свои, и отучили меня от него давно. Стоило открыть рот, как само полезло название отряда, на общем, которым я говорил последние триста лет:

— Дэор-кхарн, тайр-гаст… Тэс-Ормэ…

В переводе вышло бы «второй передовой штурмовой отряд Мира Крепости», да только объяснять это было некому. Оборвав себя на полуслове, я качнул головой и уже по-русски буркнул в пустую стопку:

— Нет таких мест на картах.

Тоска по своим отозвалась под рёбрами, тупо и знакомо, как разбитое колено к дождю.

Рыжий от стола, держась за горло, выдавил сипло:

— Наёмник…

— Цыц, — шикнул на него старший и сказал уже мне, понизив голос: — Секретка, понятно… Недавно с войны?

— Считай… сегодня как.

Чистая правда. По тому, как старший хмыкнул в усы, верить в неё он не собирался. Помолчав, он повертел в пальцах стакан. В зеркале, над его плечом, именинник отодвинул гречку и смотрел нам в спины.

— Шибко тебя накрыло… раз сразу бухать… не надо так. Такие как ты могут и в иных местах пригодиться.

Он выудил из нагрудного кармана визитку и положил на стойку передо мной, прижав большим и указательным. На запястье у него сидели чёрные «Касио», пластмассовые, со стёртым стеклом. Разбить такие о броню или о камень было не жалко, за это он их, видно, и носил.

— С такими руками в телохранители иди. Карьеру сделаешь. Людей спасать будешь, и платят, между прочим, по-взрослому.

Визитка была простая, белая. Сверху стояло «Редут», частное охранное предприятие, ниже «Бутов Сергей Петрович», два телефона и мелким шрифтом про метро «Войковская». Бутов, значит.

Смех у меня вышел короткий и злой, сквозь зубы.

— Людей спасать… — Я отодвинул визитку пальцем, на ладонь от себя, но со стойки не убрал. — Куда мне в телохранители. С моей-то головой.

— Голова у всех наших после такого… — начал Бутов.

— Мирная жизнь не для меня. — Я покатал пустую стопку по стойке. — Я войной жил. Там и лечь должен был, со своими.

— Стерпится — слюбится.

Он выдал поговорку легко, по-отцовски, будто отмахнулся. Меня этим и подбросило. Я грохнул ладонью по стойке так, что подпрыгнули стопки, а Рустам отшатнулся к полкам.

— Я вернулся, а они нет!

Вышло на весь подвал, так что за большим столом опять смолкли. Выдохнув через нос, я убрал ладонь со стойки. Сорвался на пустом месте, при гражданских… Оссиан за такое отправил бы меня на неделю чистить котлы.

Бутов промолчал, сунул руку в карман ещё раз и выложил рядом с первой визиткой вторую, поменьше, бежевую.

— Врач, — сказал он. — Знакомая моя. С нашими работает, с ветеранами. Сходи. Поможет. — Он постучал пальцем по бежевому картону. — Сам не ходил, врать не буду. А двоих моих вытащила.

На бежевой значилось: «Левина Анна Сергеевна, врач-психотерапевт», ниже фонд «Плечо», адрес на Бакунинской и телефон. Лекарь для моей головы, выходит? В Крепости тех, у кого после боя ехала голова, лечили сном и следующим Прорывом, а чаще не лечили вовсе.

Визитки лежали передо мной на мокрой стойке. Раз уж я отказался, правильно было бы оставить их здесь. Только у меня не было ни паспорта, ни угла, и разбрасываться телефонами я не мог. Я сгрёб обе. Прилипший к потной ладони картон отправился в карман штанов вместе с рукой. Другой я выгреб из второго кармана мятые сотни, всё, что осталось от арбузных денег, и бросил на стойку. Мелочь, рублей сорок, оставил себе.

— Добро, — буркнул Бутов в свой стакан, ни на меня, ни на визитки не глядя.

Потом я встал и, не тратя лишних движений, плавно двинулся к ступеням, мимо большого стола, мимо рыжего, которого как раз ставили на ноги. Именинник проводил меня взглядом, покручивая в пальцах свою перьевую ручку. Вика смотрела в бокал.

За спиной Бутов вполголоса втолковывал рыжему:

— Вишь какая школа! Пьяный, а вон как стелется… не простой мужик, не простой.

Сквозь гул я слышал каждое слово. Оборачиваться не стал, только бросил через плечо:

— Студент я, студент…

Не держась за перила, я поднялся по ступеням, толкнул железную дверь и вынырнул в дымную муть ночного Ленинградского проспекта. Наверху оказалось не прохладнее, чем в подвале. Асфальт отдавал дневной жар, как печной под. Я постоял у стены, спиной к кирпичу, пока глаза не привыкли к фонарям, и только потом зашагал вдоль проспекта.

* * *

Бутов вернулся к столу со стаканом сока в руке. Ляхов плёлся следом, растирая горло. Ворон сидел над отодвинутой тарелкой с недоеденной гречкой, сложив руки на скатерти, и смотрел на Бутова поверх очков, ничего не спрашивая.

— Не наш уровень, Аркадий Ильич, — доложил Бутов.

Ляхов рухнул на стул и захрипел:

— Наёмник! — Он закашлялся, отдышался и провёл ладонью у себя по лицу от брови до скулы, потом поперёк шеи. — Шрамы видели? Во! Весь штопаный. Легион, Сергей Петрович, точно вам говорю, у него на плече эмблема. Студент он, ага. Это как в анекдоте, приходит, значит, студент в военкомат…

— Ляхов, рот закрой, муха залетит. — Бутов опустился на стул и отхлебнул сока. — У легиона эмблема другая. И не факт, что наёмник вообще. Может, из спецназа какого. Навыки у него для наёмника больно высокие, я наёмников видал, они попроще.

— Да какой спецназ, он же пьяный был! Меня, кандидата в мастера, одной рукой, с табуретки… — Ляхов осёкся и потёр горло. — Ну, то есть я ж не ждал.

— Вот именно, что пьяный.

Ляхов открыл рот, подумал и закрыл. В нагрудном кармане у него опять зажужжала «Нокия». Глянув на экран, он сбросил вызов и сунул телефон обратно, не поднимая глаз.

— Сергей Петрович, — просипел он, — вы только Оле не…

— Сам скажешь.

— Да я ж не…

Бутов уже повернулся к Ворону:

— Лучше такого завербовать, чем во врагах иметь.

Ворон промолчал. Покосившись на кухню, Бутов увидел, что нож всё ещё торчит из стены. Рустам дважды подкрадывался к нему с полотенцем, брался за рукоять и отпускал, будто она могла укусить. А табличка «Оружие сдать бармену» так и стояла у кассы.

Ворон думал. Бутов знал эту его паузу. Так Аркадий Ильич замирал над договором и над человеком, прежде чем решить, сколько тот стоит. Потом, не сказав Бутову ни слова, Ворон поднял палец. С края стола тут же встал его водитель, неразговорчивый парень в чёрной футболке, весь вечер просидевший над минералкой. Ворон обронил ему несколько слов, не поворачивая головы. Сидя в двух шагах, Бутов не разобрал ни одного.

Водитель кивнул и скользнул к ступеням, туда, где только что скрылся громила.

Бутов проводил его взглядом и глянул на «Касио». Было без пяти одиннадцать. Куда клиент отправил водителя, Бутова не касалось. Он глотнул пересоленного сока.

Глава 2. Двор общаги

В чёрном стекле обувного салона, за решёткой, опущенной до половины, мне навстречу шагал здоровый мужик в чужой майке, тесной в плечах. Шлёпанцы его хлопали на весь Ленинградский проспект. За его спиной у самого бордюра ползла машина без фар, с погашенными даже габаритами. Она держалась вровень со мной, ведь этим мужиком был я. И ехала она пешим шагом, как бомбила возле метро, высматривающий клиента. Только бомбила свет не погасил бы, ведь ему-то как раз нужно, чтобы его заметили. Кожу на затылке у меня стянуло холодком. Ветра на проспекте при этом не было никакого.

Я шёл тем же шагом, глядя перед собой. За обувным шла закрытая «Евросеть» с плакатом про телефоны в рассрочку. В её стекле машина нашлась снова. Тёмная «девятка», стёкла затонированы в ноль. На задние колёса она осела так, будто в багажнике лежал мешок цемента, какого в такую ночь никто не возит. Значит, в салоне сидели люди, человека четыре, а то и полный салон.

Майка липла к лопаткам, жара так и не спала. Табло над аптекой на углу, мигая, показывало мне то время, то градусы: двенадцатый час и плюс двадцать пять. Дым над проспектом висел с вечера, фонари расплывались в нём мутными рыжими ореолами, и уже за вторым фонарём улица тонула в мути. В этом мареве тёмная машина делалась почти невидимкой. На это водитель, должно быть, и рассчитывал.

Пешего я разглядел позже, у ларьков перед «Соколом». Парень в чёрной футболке и кепке, надвинутой на брови, топал за мной по той же стороне. С дистанцией у него выходило хуже некуда. То отставал на целый квартал, то, испугавшись, что потерял, подбегал шагов на двадцать и тут же принимался изучать афишу на столбе. Чёрная футболка была мне знакома. Весь вечер её хозяин просидел с краю большого стола в подвале над стаканом минералки. Единственный трезвый на всём празднике, если не считать охраны. На улице парень, видно, нацепил кепку для неузнаваемости. Про футболку он не подумал.

Для проверки я встал на пустом перекрёстке у светофора и простоял весь зелёный свет. «Девятка» в стекле аптеки замерла тоже. А парень в кепке присел перешнуровывать кроссовки, которые в этом явно не нуждалась. Хвост из них вышел старательный и бестолковый, слежку им явно поручили впервые. Выждав для верности ещё один красный светофор, я двинулся дальше.

Хмель ещё сидел в голове. Мысли от него ходили медленно, по одной, каждую можно было повертеть. В подвале меня выпустили целым, на глазах у всего зала. Захоти они поквитаться, били бы сразу, пока злость горячая. Эти же тянулись за мной уже третий квартал и сократить расстояние даже не пробовали. Выходит, послал их тот, кому я стал интересен. Глазели на меня из-за большого стола многие, но кивал там охране один именинник. Значит, и ударить они собирались там, где я остановлюсь на ночь, у подъезда, или когда я лягу и повернусь спиной…

Пусть идут: мне их лица были нужнее, чем им моё. Меня их человек рассмотрел ещё в подвале при лампах. А из них я пока знал одну кепку.

Шмель заворчал у меня в голове, хрипло, с той ленцой, с какой рассказывал про девяносто четвёртый год. Ну чисто Грозный под Новый год, брат. Окна настежь, народ шарится, все чего-то ждут. Только не шмаляют пока…

«Не накаркай», — буркнул я ему про себя.

Шаг у меня был широкий, и редкие парочки, гулявшие по жаре допоздна, расступались передо мной на тротуаре, глянув мне на плечи. У переходов я не сбавлял ходу. Пару раз я замечал, что иду в ногу, левой, левой, под команду, которой никто не подавал. Будто за спиной у меня тянулась колонна… Тогда я нарочно сбивал шаг. Проспект казался почти незнакомым. Мальчишка, которым я был, ходил тут каждый день. А мне эти обменники и подземные переходы с запертыми ларьками были в новинку. Стоять на месте было невмоготу, вот я и пёр, не разбирая дороги.

Хмель выходил вместе с потом. К полуночи от водки во рту остался только привкус, сивушный и тёплый. Чем дальше, тем сильнее мне хотелось смыть его хоть водой из-под крана. Злость же, которую девать было некуда, вся осталась при мне.

Так, с «девяткой» позади и кепкой в квартале за ней, я вернулся по проспекту к «Соколу» и нырнул во дворы.

Во дворах Москва спать по квартирам и не собиралась. Стоило мне задрать голову, как на балконах обнаружились гражданские, выгнанные туда жарой. Люди спали на раскладушках и прямо на расстеленных одеялах. Проёмы были завешены мокрыми простынями, которые висели тяжело, не шелохнувшись. С каждого балкона двор лежал как на ладони, позиции лучше не придумаешь. И все эти позиции спали… Отметив это машинально, я тут же поймал себя на том, что выбираю, с какого из них удобнее держать проход в арку.

Пока я шёл вдоль подъездов, из распахнутых окон доносился то бубнёж телевизора, то запах жареного лука. На лавке у крайнего подъезда две старухи в ночных рубашках обмахивались газетами. Вполголоса они обсуждали, кого из соседнего дома вчера увезли с сердцем.

— …а я ей говорю: какое тебе давление, ты на градусник глянь... — донеслось мне вслед, и старухи тут же перешли на шёпот.

Обогнув трансформаторную будку, я наткнулся на четверых мужиков в трениках. Под фонарём они резались в «дурака» на капоте «копейки», шлёпая картами о нагретую жесть. На асфальте у колеса потела трёхлитровая банка с пивом. Один, в майке-алкоголичке, поднял на меня глаза, оглядел целиком, не меняясь в лице, и снова уткнулся в свой веер.

— Бито, — бросил он партнёрам.

— Чем бито-то? Козыри трефы, а он пиками кроет! Колян, ты глянь на него!

— Сдавай давай, глазастый.

Громила в шлёпанцах на ночном дворе ему, похоже, был неинтересен. Двор был занят своим. Меня это вполне устраивало.

Ночной ларёк у арки торговал водой. На картонке за стеклом фломастером было выведено «Вода 0,5 — 40 р.». Сорок явно переправили из двадцати пяти. Мелочи у меня в кармане хватало ровно на одну бутылку. Я придержал мелочь. Последние деньги я берёг на билет в метро, до адреса с какой-нибудь из визиток. А воду в городе можно было добыть в любом дворе, нашёлся бы кран. Возле шаурмы, закрытой на ночь железным ставнем, у меня в животе заурчало. Пришлось пообещать брюху, что подождёт.

Через два двора я выбрел к колонке, чугунной, облупленной до ржавчины, с ручкой, отполированной чужими ладонями до блеска. Давить на неё пришлось с силой. Чугун под рукой отзывался стоном. Сначала колонка захрипела и плюнула воздухом с ржавыми брызгами. Потом пошла ледяная вода с глубины, такая, что заломило зубы. Я хлебал из горсти, долго, пока горло не перестало драть. Напоследок сунул под струю голову и держал её там, покуда холод не пробрал череп насквозь. Вода стекала за шиворот, по спине и по шрамам. Мне стало почти хорошо…

Разогнувшись и отфыркиваясь, я покосился на арку. «Девятка» уже стояла там с заглушённым мотором. Кепка пристроилась на лавке у соседнего подъезда и закурила. Огонёк то разгорался, то пропадал за ладонью.

Ночлег нашёлся в дальнем конце того же двора. Выбирать его пришлось так же, как стоянку перед рейдом в глубину. Вдоль задней стены тянулся ряд кирпичных гаражей с плоскими крышами, крытыми рубероидом. Я обошёл его с обоих концов. Залезть наверх можно было в одном месте, с торца, по железной бочке и трубе водостока. Спрыгнуть же можно было хоть во двор, хоть на заросшую полосу за гаражами, где в лопухах валялись старые покрышки. Подъём один, спусков два. Оссиан такое место одобрил бы не глядя.

Рубероид ещё держал дневное тепло и, когда я лёг, грел мне спину, как бок спящей собаки. Ножа у меня не было, зато на крыше валялся обрезок арматуры в локоть длиной, с наплывом бетона на конце. Я пристроил его под правую руку и повернулся лицом к торцу. Так, открыв глаза, я первым делом увидел бы край крыши и того, кто на неё лезет.

Над торцом в дыму еле проступала луна, мутная, цвета спитого чая. Звёзд вокруг не нашлось ни одной. По такому небу я не взял бы ни направления, ни часа. Две визитки в кармане штанов тёрлись друг о друга при каждом движении, белая и бежевая. До света я отложил решение, по какой из них звонить и звонить ли вообще.

Остаток ночи прошёл урывками. Минут сорок сна, потом хлопок подъездной двери или визг тормозов на проспекте. И вот я уже сижу с железкой в кулаке, проснувшись сразу и целиком, слушаю, ложусь снова. Спать до утра без просыпу мне не доводилось лет триста, если не больше…

Лёжа, я вспоминал фронт. На Сухом Плече мы ночевали в песчаных ямах, закутавшись в плащи от ночного холода. Танкист с Сапёром, которые у себя дома палили бы друг в друга через нейтралку, ложились там спина к спине. Ночь на фронте была тише здешней. Там у каждого звука был смысл, который мы знали, будь то шорох по песку или сорвавшийся камень. Тут звуки не значили ничего: ругань на третьем этаже про дачу, мотоцикл на проспекте. Проверять приходилось каждый, а толку от проверки выходило ноль. Оттого гражданская ночь и казалась мне громче окопной.

Кепка снялась с лавки на третьем моём просыпе, ещё затемно, и ушла пешком в сторону проспекта. Я проводил её одним глазом. «Девятка» осталась.

К рассвету двор стих. Угомонились балконы, замолкли даже картёжники за будкой. От этой тишины я проснулся вернее, чем от любого хлопка, и сел рывком, ещё толком не разлепив глаз. У нас такое затишье всегда было к засаде. В нём кто-то полз, а кто именно, выяснялось только потом.

Посидел, вслушиваясь. Солнце из-за домов ещё не вылезло. В торце двора, в сером дыму, я с трудом различил «девятку» с выключенным мотором. Стекло у водителя было приспущено на палец, и из щели время от времени стряхивали пепел. Там тоже не спали. Мне самому за ночь набралось сна часа полтора, кусками, больше было и не нужно. С едой было хуже. Голод, который я с той закрытой шаурмы уговаривал подождать, к утру сосал под рёбрами всерьёз. Обещаниями его было уже не унять…

Обрезок арматуры остался на крыше. С таким в руке я ушёл бы по Москве недалеко, тем более в пятом часу утра. Вниз я полез нарочно с того края, который просматривался из «девятки», чтобы им не пришлось меня искать.

Дальше я брёл наугад, дворами, сворачивая туда, где дым был пожиже. Опомнился я, только когда упёрся в крыльцо. Серая кирпичная пятиэтажка с козырьком над входом, на котором ржавела велосипедная рама, и нижняя ступень с отбитым углом. По этой раме и по ступени я и узнал общагу автодорожного.

Узнал… и ничего не почувствовал. Дом смотрелся как соседский, мимо которого я годами ходил, ни разу не заглянув внутрь. Два года мальчишка поднимался по этим ступеням и сидел на этом крыльце с пивом после сессии. Всё это лежало во мне, как чужой чемодан, который сунули подержать на вокзале, а сами не вернулись. Меня это злило сильнее, чем вся ночь с хвостом. Разве своё место не должно отзываться хоть скрипом ступени? Ступень под шлёпанцем даже не скрипнула.

Дверь стояла настежь, подпёртая половинкой кирпича. Сквозняк в такую жару тут, похоже, ставили выше любого режима. Шагнув в тамбур, я первым делом поискал глазами другой выход. Кроме лестницы за жестяной вертушкой, его тут не было. Сбоку, за низкой перегородкой, помещалась вахта. На столе крутил головой вентилятор, гоняя тёплый воздух от окна к двери. Всякий раз он приподнимал листы раскрытого журнала, придавленного кружкой с недопитым чаем. На тумбочке с выключенным звуком работал маленький телевизор. Синоптик водил рукой по красной карте, над Москвой горела цифра «+38». Днём, выходит, город совсем изжарится. А прятаться от этой жары мне было некуда… На стене под стеклом белело расписание душа, мужской по чётным, женский по нечётным. Мальчишка сверялся с ним каждый вечер, чтобы не сунуться с полотенцем в женский день.

Вахтёрша, грузная женщина за шестьдесят, в цветастом халате и с мокрым носовым платком на шее, дремала сидя. Она очнулась, когда я вырос в дверях и загородил собой свет. Стоило в тамбуре потемнеть, как она вскинула голову, ещё не открыв глаз. Лицо у неё было знакомое, из той жизни, где у меня на четвёртом этаже была своя дверь. Имя так и не всплыло. Помнилось только, что она всех звала «милок».

— Вам кого в такую рань? — спросила она хрипло, со сна.

— Мне Ракитина, — сказал я. — Артёма. Из четыреста двенадцатой.

Фамилия пошла из меня туго, как прикипевшая гайка. Вахтёрша разглядывала меня долго, снизу вверх, от шлёпанцев до брови, рассечённой до самой скулы. В своей общаге она, видно, повидала немного громил в шрамах. Среди своих она меня не искала, это читалось по глазам.

Потом она оглянулась на обитую дерматином дверь с табличкой «Комендант» и заговорила почти шёпотом, будто за стенкой лежал больной.

— Тёму-то? — Она стянула с шеи мокрый платок и скомкала его в кулаке. — Нету Тёмы, милок… Вчера утром сбило его. На переходе у «Сокола», «Газель». Рано-рано куда-то побёг, летом они ж все по подработкам…

Она повела пальцем по вчерашней странице журнала, будто проверяла, не ошиблась ли. Я разобрал вверх ногами её круглый почерк: «412 опечат. Ключ у коменд.».

— Кто опознавал?

— Так комендант наш и ездил. — Она так и держала платок в кулаке. — Вернулся, заперся у себя и с тех пор не выходит, вон, и сейчас там сидит. Комнату опечатали. На двери бумажка с печатью, всё как положено. А родных у Тёмы никого, детдомовский он. Тихий был, вежливый, «здрасьте» всегда скажет… Хоронить, видно, город будет.

Вентилятор доехал до окна и пополз обратно. Листы журнала приподнялись и опали.

Ожидая горя, я даже плечи подобрал, как под близкий разрыв. Слова «сбило» и «опознавать» прошли через меня, ничего не задев, как сквозняк через комнату, из которой вынесли мебель. Внутри было пусто и ровно… В Крепости про такое сказали бы «начал заново» и больше не вспоминали. Тут говорили «сбило». А тётка в халате горевала по мальчишке, которого мне жалеть не получалось, потому что я слишком плохо его помнил. От него у меня осталось немного: как он мёрз зимой в этом тамбуре, дожидаясь, пока откроют, да как робел перед комендантом.

— А вы ему кем будете? — спросила она.

— Я... Я старый знакомый его, — сказал я. — Только давно не виделся с ним...

Сказал я это тем голосом, каким в отряде докладывал потери, и смотрел при этом в стену над её головой, в календарь с котятами. Вахтёрша задержала взгляд на белой полосе у меня на шее и переспрашивать не стала. Поджала губы, придвинула к себе кружку, будто я на неё покушался. Пьяных и тронутых с горя через эту вертушку, видать, ходило немало, и с ними она давно не спорила.

— Наверх всё равно не пущу, — объявила она по-казённому, хотя я ни о чём не просил, и положила ладонь на перекладину вертушки. — Опечатано. И вы, милок, тут долго не стойте. Комендант выйдет, начнёт спрашивать, кто да зачем, а мне до восьми досидеть надо, и чтоб без нервов. У меня давление.

Я глянул поверх вертушки на лестницу. Перила там красили всё в тот же больничный зелёный, что и при мне. На четвёртом этаже, за дверью с бумажкой, остался сопромат с загнутыми уголками и кеды под кроватью, больше я ничего не помнил. Остальное ушло, и тянуть его из памяти не хотелось. Перешагнуть вертушку, не задев тётку, и выдавить плечом дверь наверху заняло бы минуту. Только за сорванную печать мне светила статья. А с вещами покойника в руках я оставил бы след, по которому ко мне потом пришли бы с вопросами. Брать мне там было нечего.

Кивнув ей, как благодарят за услугу, я вышел обратно во двор.

На крыльце я сощурился. Пока я стоял у вахты, солнце поднялось над крышами. Видно от этого стало немногим лучше, потому что дым к утру опустился низко, почти к асфальту. Тополя у мусорных баков стояли в нём серые, будто нарисованные карандашом. От запаха торфа, сырой горелой земли, челюсть мне свело намертво. Я стал тянуть воздух носом, мелкими глотками.

Под тополями лежала сухая листва, скрученная трубочкой, хотя на дворе стоял июль. Дворник в оранжевой жилетке, таджик с седой щетиной, гонял её метлой по одному и тому же квадрату асфальта у баков. По привычке я глянул ему на руки, но в них была одна метла. Он не поднимал головы. Смена у него была своя, асфальт тоже. До остального во дворе ему дела не было.

Сойдя с крыльца, я обвёл двор взглядом и только тогда разглядел «девятку», которую до того от меня закрывали баки. Она стояла носом к выезду, с заглушённым мотором. За те десять минут, что я провёл на вахте, она успела вкатиться во двор и встать. Взяв её на заметку, я двинул к выезду, не меняя шага. Захотят показать, кто они, пусть показывают.

Шорох метлы оборвался на полувзмахе.

Эту тишину я услышал раньше шагов. Меня собрало разом, всего, от пяток до затылка. Только потом за спиной заскрипели по асфальту кроссовки, а у «девятки» хлопнули сразу три двери. Я обернулся.

Двое вынырнули из-за баков, трое вывалились из машины. Четверо сразу растянулись веером, забирая меня в полукруг. Три биты, у одной рукоять обмотана синей изолентой. У четвёртого нож, короткая выкидуха, опущенная низко, к бедру. Все трое держали биты бейсбольным хватом, двумя руками, и заносили их далеко за плечо, теряя на замахе лишние полсекунды. Пятый, постарше, в рубашке навыпуск, остался у машины, сунув правую руку под полу.

Дворник постоял, глядя на нас поверх метлы, будто на тучу, которая всё равно пройдёт стороной. Потом он снова зашаркал по своему квадрату. Сквозь шорох я уловил сухой щелчок предохранителя.

Ствол первым. Биты и нож мне ничем не грозили. Махать ими ребята умели, а драке, похоже, учились по кино. Убивать тут было нельзя... Только что вахтёрша видела громилу, который спрашивал про Ракитина, того самого, кого вчера опознали мёртвым. Любой труп в этом дворе привёл бы сюда розыск. А меня, без единой бумаги, розыск довёл бы до клетки.

Тот, что с изолентой, пошёл в замах первым. Бита у него ещё уходила за плечо. А я уже стоял перед старшим, оставив левый шлёпанец лежать посреди двора. Я перехватил ему руку прямо через рубашку, вместе со стволом, и довернул. Кисть хрустнула у меня в ладони, коротко, сухо. Пистолет выскользнул из-под полы мне в подставленную левую, тёплый от его живота. «Макаров». Пока старший набирал воздуху, чтобы заорать, я крутанулся к остальным.

Дальше вышло быстро. Того, что с изолентой, удар сбоку по колену, по самому суставу, усадил на асфальт вместе с битой, которую он так и не опустил. Второго, который успел сунуться, ждало то же самое. Выкидуха звякнула о бордюр. Её хозяин осел рядом, прижимая к груди руку с переломанным запястьем. Последним был самый здоровый, бритый, с битой над головой, которому досталось ребром ладони по ключице. Он рухнул плашмя, всей тяжестью, с глухим шлепком, который отдался мне в босую ступню. Бита укатилась под баки.

Все пятеро дышали. Гипс им светил на месяц, кому и подольше, зато в морг не ехал ни один.

На ходу я выщелкнул из «Макарова» магазин, передёрнул затвор и, не глядя, поймал в воздухе выскочивший патрон. Подолом майки стёр отпечатки с рукояти, затвора и патрона. Магазин вместе с патроном полетел в ближний бак, пистолет в дальний, через весь ряд. Мёртвому по бумагам, да ещё со стволом в кармане, мне дали бы срок без долгих разговоров. Следователю и думать бы не пришлось.

Потом я сходил за шлёпанцем.

Они перхали, кто сидя, кто лёжа, и хватали ртом дым, мешая ругань со стонами. Дыша редко и неглубоко, как учил Иса, я даже не запыхался. Сердце толком разогнаться не успело. Первая за всю ночь понятная минута! Ребята с битами читались у меня от первого замаха до последнего, куда яснее тётки с её журналом. Злость, с которой я ходил с вечера, отпустила меня, как плотника, у которого доска с первого раза легла в паз.

Дворник мести так и не перестал. Метла ходила по асфальту в прежнем ритме и огибала лежащих, как урны. Бритый с ключицей провожал её глазами и молчал. Ни дворник им слова, ни они дворнику. На втором этаже общаги отодвинулась занавеска и, помедлив, задёрнулась обратно. Стёкол во дворе никто не бил, так что звонить в милицию тут, похоже, было не с чего.

Старший сидел на бордюре у «девятки» и баюкал сломанную кисть у живота, раскачиваясь взад-вперёд. Он из последних сил пытался держать лицо, кривил губы в ухмылку, щурился. Только пот по вискам у него тёк ручьями, и жара тут была ни при чём.

— Ты попутал, братан, — выдавил он, и голос у него сорвался на сип. — Ты вообще в курсе, чьи мы?! Да тебя за эту руку от Сокола до Тушина найдут и закопают…

Он дёрнул кистью, зашипел сквозь зубы и замолчал. Когда заговорил снова, блатного у него поубавилось.

— Короче. Проверка это была. Проверка, понял? Ильич велел… Ворон, короче, велел передать: работа есть. Если ты, конечно, не…

Он поднял на меня глаза и сбился на полуслове. Рот у него так и остался приоткрытым.

— Слы-ышь… а у тебя с глазами чего? Линзы, что ли?

Я знал, что он там разглядел. Зрачки после драки у меня возвращались в нормальное состояние медленно. Сейчас они у меня, должно быть, ещё стояли ромбом. Я отвёл взгляд на баки.

— Ты чей вообще? — Старший не унимался. Молчать с такой рукой ему было, видно, невмочь. — Не тушинский, тушинских я всех знаю. Спортсмен? С Чечни, а? Мне ж докладывать, я ему чего скажу-то?

Я промолчал.

— Кисть держи выше сердца, — я кивнул на его руку. — Меньше опухнет.

— Выше сердца… — тупо повторил он, будто не расслышал.

Он заморгал, открыл рот, закрыл и послушно поднял кисть к плечу. Больше он спорить не пытался.

Со стороны выезда заурчал мотор, низко и ровно, сытым голосом дорогой машины. Метла у баков снова замерла. Я повернул голову.

В проезде между домами стояла чёрная машина, длинная, с глухой тонировкой. «Мерседес» в двести двадцать первом кузове, всплыло из студенческой головы, которая когда-то разбиралась в машинах лучше, чем в людях. За лобовым стеклом, за рулём, торчала знакомая кепка.

Развернувшись к машине всем корпусом, я опустил руки. С битами всё было ясно. А вот зачем хозяин приехал сам, да ещё прячется за чёрным стеклом? На всякий случай я перенёс вес на носки.

Заднее стекло поползло вниз и остановилось, опустившись на ладонь. В щель я разглядел только седой ёжик, сухой загорелый лоб да глаза над очками для чтения, сползшими на кончик носа. Мне хватило. Именинник из подвала изучал меня поверх очков долго, поджав губы, как покупатель на рынке разглядывает арбуз, прежде чем по нему постучать. По мне уже постучали… битами. Теперь я знал, как выглядит Ворон.

Он кивнул мне, коротко, одним подбородком, как кивал в подвале охране. Стекло поднялось. «Мерседес» тронулся, не прибавляя газу, и уплыл на улицу, в дым.

У баков снова зашуршала метла.