Дикий граф. Кабальеро

Глава 1

Ново-Архангельск встретил нас ожидаемой суматохой, в трубу было видно, как забегал народ. Оно и понятно, все по-прежнему опасались визита эскадры Фрейзера.

Но в трубу я отметил и приятные изменения: появилось несколько новых бараков, пара печей и новые дровяные сараи. Но главное — на верфи стояла почти собранная канонерка, покуда безымянная, просмолённая и уже просящаяся на воду.

— Орудия нет, — заметил Резанов, едва мы сошли на берег.

— Рассчитана под карронаду, Ваше превосходительство. Двадцатичетырёхфунтовую, — выговорил Сукин с почтением и без радости. — Ставим ближе к корме. Стрелять будет назад.

— Позвольте! — камергер приподнял бровь. — Военное судно — и палит в сторону, противную ходу?

— Так способнее, Николай Петрович, — вмешался Лисянский. — Карронада стреляет назад, отдача толкает лодку вперёд. А вперёд ей всяко сподручнее идти.

Рядом построили новый стапель, на котором пока была только заготовка под киль.

— Тут тендер станем строить! — пояснил Баранов. — На пятьдесят тонн примерно.

— И это поплывёт? — усомнился камергер.

— Всё в руце Божьей, — ответил Сукин. — Потому и предлагаю его «Авось» назвать. Авось да поплывёт.

Лисянский отвернулся к воде и стал очень внимательно изучать горизонт. Баранов хмыкнул, но усмешку спрятал. Резанов сперва не разобрал, смеются над ним или вместе с ним, подумал — и решил, что имя славное, морское, и одобрил!

А меня вдруг накрыло острым чувством нереальности происходящего. В прошлой жизни даже те, кто слыхом не слыхивал про Баранова и Резанова, всё равно знали про рок-оперу «Юнона» и «Авось». А я так даже сподобился Караченцову руку пожать и рюмку коньяку с ним выкушать. И тут на тебе! На какое-то время я выпал из реальности и пояснения про кораблики прослушал.

Следом показали картечь, свинцовые пули и кирпич-сырец, всё собственного изготовления. Первые кривоватые чугунки, в язвах и пузырях, Кусков выставил на видное место и хвастал ими, будто купец новой вывеской. Ядер они пока не лили.

— Отчего же?

— Ядро точности требует, батюшка Николай Петрович. Пущай сперва на чугунке да на противнях руку набьют.

Тут Резанов с некоторым недоумением поинтересовался:

— Вы же жаловались, Александр Андреевич, что рук нет. Откуда ж они взялись?

Баранов с явным удовольствием передал слово Кускову. Работа вокруг шла всерьёз. Тлинкитские женщины рядами перебирали ягоду и водоросли, мужики таскали землю в корзинах, наши следили за коптильнями. Двое парней, которых весной я видел с ружьями в бате напротив, теперь волокли на слегах бочку и лаялись с компанейским приказчиком из-за очереди к весам.

— Сети, батюшка Николай Петрович, — сказал Кусков. — Прежде рыбу брали в главный ход, в марте, и едва дотягивали до следующего года. Прочие ходы тянутся до августа, только рыба идёт другая. И пожиже. Старыми снастями такой ход не возьмёшь, а новые сети и с него дают приличный улов.

— Стало быть, рыба идёт с начала весны и до конца лета?

— Так и есть, батюшка! С перерывами, понятное дело, но идёт! — подтвердил Кусков.

— И всё же, — Резанов вернулся к своему допросу. — Работники! Откуда?

— Два рода отошли от Котлеана, но поздно, к лову мы их не допустили! — ответил Баранов. — Кормиться им нечем стало, вот и пришли к нам.

Оказалось, нанятые за еду колоши как раз и валили лес, рубили дрова, помогали варить соль, набивали ледники, собирали ягоду и ставили новые срубы. Благодаря варнице и льду запасы выросли вдвое, а прокормить теперь можно было втрое больше народу. Вин-вин, как говаривали лысеющие коучи в моей прошлой жизни.

***

— За мысом две печи для меди поставили! — гордо доложил Александр Андреевич. — Почти весь кирпич, что сделали, туда и ушёл

Тут же влез Кусков с пояснениями:

— Скоро первая руда придёт, так в первой печи её обожжем, а во второй — металл получим. Почему за мысом, а не в крепости? Так больно вонючее это дело, выбрали место, где всю гадость в море уносить станет. Вокруг небольшой острожек поставим. От малого нападения отобьются, если что…

Зря они про медь упомянули! Нет, я понимаю, что Баранов этой темой давно занимался, ему не терпелось похвастаться. Но ведь сейчас и тема другого металла, как пить дать, всплывёт. И точно!

— Рук нынче в избытке, батюшка Николай Петрович.

Затем Баранов вкратце перечислил, что еще сделано за время моего отсутствия: наняли индейцев, они работают, доложил и постройках, которые я уже заметил. Ну и о прочем — лес валят, ледники загружают…

— В середине июня? Чем?! — поразился Резанов.

— Так мы ещё по весне здоровенные кучи сгребли на северных склонах, укрыли лапником и мхом, их до сих пор хватает. Пополняем старые ледники и новые набиваем! — пояснил Баранов, как нечто обыденное, и продолжил: — Тепло стало, вымораживать воду до крепкого рассола уже не получается, так мы из медных листов, что с обшивки «Клео» сняли, изготовили противни, и предварительно выпариваем. А рассол уже по старому — в чугунные котлы идёт…

— Один-то противень мы упустили, — вставил Кусков честно. — Оставили на время без досмотра, вода выкипела, пайка и разошлась. Всё наново переделывали, три дня потеряли. Работников много, мы уж думали их и на золото поставить…

Резанов поперхнулся на первом же глотке.

— На какое золото?

Ну вот! В конторе настала хреновая тишина. Кусков осёкся и уставился на носки своих сапог, будто там писано спасение. Правитель вздохнул — коротко, как вздыхают над битой посудой.

Камергер обвёл нас взглядом. Умный, чёрт: ему хватило нескольких секунд, чтобы выстроить всю картину. На Ситке есть дело, о котором ему нарочно не доложили.

Оправдываться я, разумеется, не стал.

— Признаки, Николай Петрович. Знаки в породе и в песке. Промысла нет, залежи не разведаны, счёту никакого. Заведём дело — доложу первому.

Формально я не соврал ни в одном слове. Впрочем, кого это, к чёрту, когда спасало? Резанов кивнул с придворной любезностью. По глазам было ясно: не поверил.

Ну и ладно, Я ведь скрывать золото и не собирался, просто думал удобный момент для такого деликатного разговора выбрать.

— Одно плохо. — сказал Баранов. — В лес ходу нет. Ближний лес мы за зиму выбрали подчистую: частокол, срубы, обжиг да варница. Крупный — за перевалом и по дальним берегам, туда ходят партией, а бревно сплавляют водой. На воде и на тропах наших и бьют.

Резанов сразу нехило так поднапрягся.

— Много ли бьют?

— Троих на прошлой неделе. Артель бросила снасть и ушла. Обложили со всех сторон.

Вот это уже хреново! Без дров не выпарить рассола и не сохранить улова. Исчезнут запасы — нечем будет кормить работников и союзные роды; те с голоду откочуют либо вернутся к Котлеану, прихватив наши ружья. Следом встанут верфь, кирпичный обжиг и кузня.

Котлеан оказался умнее, чем мне хотелось, вот же поганец. Крепость ему брать незачем. Достаточно сидеть в чаще и снимать с нас понемногу, как рэкетир с ларька, пока тот сам не закроется.

— И что же вы намерены предпринять? — снисходительно спросил Резанов.

Камергер уже смекнул, что дело дрянь, и заранее радовался: расхлёбывать не ему.

— Вышибем, — сказал я. — Настоящие воины-лесовики, атна, уже идут к нам. Пока рубите на нашем острове, что можно взять без дальнего выхода. Недолго потерпим.

Баранов быстро поднял на меня глаза. Он-то понял, о ком речь, и помнил, что я жду их со дня на день.

Резанов ничего этого не знал и услышал, стало быть, обычное графское бахвальство.

— Дай-то бог, Фёдор Иванович! Дай-то бог.

* * *

Договорить нам не дали. С вышки забил колокол: три раза, пауза, снова три. Тревога.

Я развернулся к бухте. Из-за мыса выходили семь или восемь бат, за ними шёл компанейский бот под грязным парусом. Все набиты людьми, а с такого расстояния ни фига не разберёшь: ни лиц, ни знаков.

Тут началось то, ради чего, если честно, я всю зиму и портил людям нервы.

Караул захлопнул ворота, не дожидаясь приказа. Бабы с ребятишками привычно потянулись за частокол, словно на работу: эту эвакуацию мы гоняли до тошноты ещё по снегу. Расчёты уже разбирали банники у крепостных пушек. Канонерские баты отвалили и пошли навстречу широким веером, а Кетль со своими встал мористее, откуда удобно отрезать отход чужакам.

Сукин рявкнул на боцмана, и «Елисавета» начала разворачиваться так, чтобы прикрыть рейд бортовыми двенадцатифунтовыми.

Резанов открыл, было, рот — что-то насчёт распоряжений и порядка. Его попросту не услышали: каждый уже нёсся туда, где ему по расписанию быть.

Такой порядок радовал меня больше всех кирпичей и коптилен. Люди знали своё дело и не ждали начальства. Вот это была служба; парада с меня хватило ещё утром.

— Атна! — крикнул с воды Кетль и добавил что-то ещё, длинное.

Тыгак, стоявший рядом, кивнул:

— Его знак. Медная река знак. Не колоши.

— Не стрелять! — гаркнул я. — Тревогу не отменять, пока сам не увижу, чёрт вас дери!

Мало ли кто нацепил чужие знаки, хрен разберёшь.

Оказалось — свои. Отлично! Бот подошёл к пристани, и на доски первым шагнул Акаитчо: в русской рубахе поверх кожаной, с новым ружьём за плечом и с физиономией гостя, заставшего хозяев не в духе. За ним посыпались воины, следом выгружали мешки, оружие и псов — рослых, лохматых, с наглыми жёлтыми глазами.

Первым делом эти твари обошли пристань и обнюхали Резанова. Камергер стоял соляным столбом.

Акаитчо оглядел закрытые ворота, бегущие расчёты и жерла, глядящие в его сторону, и вынес вердикт:

— Русские любят бояться!

Мезенцев перевёл, добавив от себя «извольте не серчать». Какое там! Я ржал в голос.

Самое занятное выяснилось потом: по дороге они завернули в Ново-Российск и перепугали его до икоты. Зазвонил колокол, испуганный народ забегал по двору кругами, ровно тараканы при свете.

— Будь мы враги — всех убить можно! — гордо заключил Акаитчо.

Твою мать! Я ведь Ларионова предупреждал! Своей рукой писал, что с севера пойдут числом немалым союзники и встречать их надо без пальбы. Ларионов завёл колокол и выставил караул. Научить людей действовать по набату руки не дошли. Такой позор комендант месяц будет помнить, коли не задубеет вовсе.

Акаитчо тем временем закончил осмотр нашей суеты и подобрел:

— Тут хорошо. Тут воины.

— Стараемся, — сказал я. — Ворота отворить, гостей кормить!

* * *

Пока их вели к кострам, я считал по головам. Насчитал пятьдесят два и мальчишку при собаках.

Полсотни! А уговаривались мы на полторы.

Вот тут во мне проснулся тот прежний я, который очень не любил когда его держали за лоха.

— Спроси его, — сказал я Мезенцеву. — Где остальные сто? Уговор на сто сорок был!

Акаитчо выслушал и окаменел. Он обиделся по-настоящему, отвернулся вполоборота и заговорил быстро, куда-то мимо меня.

Перевод потянулся через двоих. Акаитчо выучил десятков шесть русских слов, и короткие фразы рубит сам. Длинные переводит сперва толмач-алеут, затем Мезенцев; половина смысла теряется по дороге. Эллочка, помнится, обходилась тридцатью словечками и покрывала все случаи жизни. Акаитчо имел вдвое больший запас, но он — живой, ему не на всё хватало.

Короче, смысл такой. Атна идут тремя отрядами. Первая полусотня пришла на Ситку, вторая должна быть где-то в районе Ново-Российске, а третья выйдет к устью Медной через неделю. Разделились они, чтобы не окочуриться с голоду: в лесу крупным отрядам трудно прокормиться, а провианта им из Якутата так и не подкинули.

Вот сукин сын этот Ларионов!

Так или иначе, а по уговору, воинов Акаитчо надо было вооружить. Вздохнув, я велел открыть оружейку — при нём, при Кетле и при всех, кто хотел смотреть.

Подарками тут и не пахло. Это была уплата по уговору, и расплачивались при всех, чтобы завтра никто не отказывался от своих слов. Кусков вносил в ведомость каждый ствол, Сукин щёлкал замками и заглядывал в дула. Два ружья он отставил сам, не дожидаясь просьбы.

— Эти в починку! Гостям не дам, стыдно.

Акаитчо взял одно из отобранных, глянул в дуло, вернул на место и сказал что-то короткое, судя по лицу — про мать этого ружья. Мезенцев перевести не решился.

А Кетль стоял в стороне и смотрел, как я наделяю пришельцев-атна ружьями, теми самыми которые Баранов не дает даже союзникам-тлинкитам.

Вождь приберёг собак напоследок. Зимой я считал их тягловой скотиной для нарт и грузов: пятнадцать вёрст в день. Снега нынче нет, а псов они притащили — стало быть, чего-то я не понимаю.

По знаку вождя один кобель лёг у мешков и перестал существовать. Второго послали по следу мальчишки, ушедшего за сараи; пёс дошёл до угла и сел, не гавкнув. Третий вдруг поднял морду и весь подобрался: с подветренной стороны, шагах в сорока, стоял Кетль.

Пёс не лаял и не рычал: шерсть дыбом, глаза уставились в одну точку. Попробуй теперь спрячься.

— Засада, — сказал Акаитчо. — Собака чует раньше человека. И молчит.

А вот это дело! Служебные собаки нам пригодятся!

* * *

Я сразу выложил свои соображения, пока они не остыли. Медлить было нельзя.

— Надо за остальными идти. Пятьдесят атна — мало, нужно собрать силы в кулак. Давайте заберем их Елисаветой и быстро довезем на Ситку, а уж отсюда пойдем на тлинкитов. И канонерку с собой возьмём, заодно испытаем.

Резанов повернулся ко мне всем корпусом. Когда он заговорил, было видно, что он старается не взбесить «дикого графа», но и не потерять лица при подчинённых.

— Фёдор Иванович, позволю себе напомнить, что сейчас я представляю здесь Государя, военное же дело требует единоначалия!

Ой, да хрен с тобой, золотая рыбка, командуй! Всё равно то же самое и прикажешь.

*.*.*

Собрались у Баранова: весь ситкинский офис, шесть душ и один самовар. Планёрка с акционерами, как сказали бы в прошлой моей жизни.

Первые полчаса Резанов был хорош, надо отдать ему должное. Он выяснил, сколько людей останется оборонять Ситку, чем кормить пришедших, и кто отвечает за суда. Потом спросил, не кроется ли какая хитрость в том, что атна разделились на три отряда, и как мы собираемся сноситься с постами. Тут я мысленно снял шляпу: вопрос был дельный, я сам его себе задавал.

Потом камергера понесло, чёрт бы драл эту властную вертикаль. Он принялся определять даже число мешков с сухарями, начальников лодок, ночлеги и состав обоза. Ещё бы ведомость на портянки завёл, ей-богу. Задолбал!

Я сидел и слушал, как штатский, ни разу не нюхавший пороху, объясняет лейтенанту флота, чем крепить груз.

Злиться было глупо. Резанову война была даром не нужна, но самоустранения в Петербурге ему тоже не простили бы. Ситуацию там прочтут просто — был при мятеже и отошёл в сторону. Поэтому победой он решил командовать сам, а виноватых в возможном поражении заранее решил искать среди исполнителей. Схема вечная: успех приписывают себе, провал вешают на того, кто делал. Главный менеджер, чтоб его.

Спорить с таким клиентом в лоб не стоило. Проще было продать ему его же мысль, слегка причёсанную. Чем я и занялся.

— Стало быть, по вашему намерению сперва надобно собрать союзные силы и обеспечить сообщение с постами?

Резанов насторожился. Он ждал подвоха. От моего согласия камергер на минуту завис, как дешёвый компьютер.

— Разумеется.

— Тогда Сукин берёт суда, я — отряд атна, Александр Андреевич удерживает Ситку. Вы, Николай Петрович, руководите общим ходом отсюда и получаете донесения.

Резанов долго молчал. Я почти слышал, как в камергерской голове раскладывается пасьянс: начальство над всей войной при нём, лезть в чащу не надо, а донесения поедут в Петербург за его подписью.

— Вы удивительно прозорливы, граф. В этом и состоял мой замысел, — сказал он, наконец.

Баранов немедля подпёр решение цифрами: людей довольно, харчей до зимы хватит, и без «Невы» крепость выстоит. Лисянский добавил, что морская часть должна быть за Сукиным, а команду свою он не разбрасывает.

В общем, порядок вышел такой: камергер ведёт войну из Ситки, правитель держит крепость и роды, Кусков берёт снабжение, суда за флотскими, на мне атна и переговоры.

— И выходить надобно завтра, — сказал Сукин. — Не позже.

— Отчего же такая спешность?

— Оттого, ваше превосходительство, что вторая полусотня дикарей сидит в Ново-Российске, а порядка там нет!

Резанов подумал, утвердил экспедицию и остался в уверенности, что заставил-таки меня подчиниться. Ну и хрен с ним.

Пусть забирает, на здоровье, все лавры, мне не жалко — их ещё вырастить надо. Мне важно, чтобы победа случилась, а кого за неё погладят в Петербурге — дело десятое.

* * *

Вышли наутро, едва развиднелось.

Со мной пошли Сукин с командой «Елисаветы» и Акаитчо с десятком лучших воинов и тремя собаками. Кетль взял горстку тлинкитов; присоединились Мезенцев, Тыгак и Ефимка. Прочие атна остались на Ситке под началом свояка вождя: оголять поселение перед войной глупо, да и лагерь для подходящих отрядов кому-то ставить надо.

В поход вышли три судна: «Елисавета», безымянная канонерка без орудия и союзная бата для мелководья.

С карронадой Сукин решил по-своему.

— В трюм её. На место поставим в Якутате, в тихой воде.

— Ты же её месяц ждал!

— Ждал. И ещё неделю подожду. Выходить в открытое море на этакой скорлупке при такой волне в грузу никак нельзя, мы её сами утопим, без Котлеана. А ждать — нежелательно!

Сборы шли ходко и буднично. Проверяли замки и кремни, а припас делили между судами — тогда всё разом не утонет. Собак Акаитчо в тесный трюм не пустил, велел стелить им на палубе. Кусков вынес товар для Баженова, который уже перебрался на Медную, добавил на расчёт с союзниками и заставил меня расписаться в ведомости.

Архипыч выдал Сукину ром под запись, и рожа у старика была такая, будто он по второму разу налоги платит.

Моана и Тея пришли на пристань вдвоём, обе уже кругленькие. Тея вцепилась мне в рукав.

— Ты обещал прийти раньше маленького!

— Успею вернуться! Я всегда успеваю.

Моана молча сунула мне в карман сушёную рыбину и посмотрела так, что выбросить её презент я потом не смог.

Резанов явился к отходу в полном облачении и произнёс речь. Он объявил, что поход предпринимается по его замыслу, а исполнителям надлежит быть достойными доверия. Чистой воды презентация будущих подвигов! Я не спорил: мне ещё донесения ему строчить.

Потом было море: три дня серой воды с редким солнцем. Ветер заходил то с юга, то с запада; на трудных участках канонерку тащили на буксире, потому что своим ходом она отставала. На вторую ночь одна из собак села на носу и уставилась в туман. Через четверть часа из мглы выползла чужая бата, увидела «Елисавету» и убралась восвояси.

Кстати, никто в неё так и не выстрелил. Зато с этой минуты собак на палубе зауважали все, включая Ефимку.

Впереди по курсу лежал Якутатский залив.

* * *

Дым мы увидели раньше, чем берег.

К заливу подходили в девятом часу, при слабом ветре. Над мысом стояла обычная сизая муть, какая бывает над всяким жильём. Постепенно она загустела и сместилась левее, к самой воде.

— Не очаги, — сказал Сукин. — Горит, Фёдор Иванович.

Сукин заорал на палубу. В общем, началось.

Команда заняла места без суеты, точно репетировала это неделю. Комендор сдёрнул чехол с бортовой двенадцатифунтовой, из крюйт-камеры подали заряды, кто-то волок ящик с картечными жестянками. Канонерку и бату Сукин держал у борта и вперёд не пускал: пока не видно обстановки, соваться туда глупо.

В прошлой моей жизни на такой случай выла сирена, а тут вся тревога — колокол да глотка часового. Я взял трубу.

Ново-Российск горел с трёх углов. Ни пожарной команды, ни огнетушителей тут отродясь не водилось — тушат вёдрами и молитвой. Пылали внешние сараи и баня. С северной стороны в ограде зиял пролом шагов в десять. На отмели лежали чужие баты, вытащенные носами на песок. Внутри стреляли. У ворот шла свалка, и там же мелькали атна — дрались вместе с нашими, не подаваясь назад.

Защитники сидели в середине поста, вокруг казармы и конторы, и вроде бы отбивались.

— Кетль! Что за твари там на наших нападают?

Тлинкит долго смотрел на баты, знаки и одежду. Потом коротко ответил. Это был тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Не Котлеан, но тоже ничего хорошего. У этих свои счёты — с Ларионовым, с постом и со всеми нами разом.

Потом я разглядел такое, что меня продрало по хребту.

Нападавшие действовали продуманно, они сразу пошли к кладовой и казарме, где стояли ружейные стойки, не задерживаясь ни у изб, ни у скотины. Значит, кто-то подробно растолковал им, где что лежит. Знать такое мог только свой, просидевший внутри не первый месяц.

И третья партия уже подходила к пороховому погребу, а стоял он снаружи ограды, у самой воды.

Ларионов, хрен ему в глотку, разделил запас надвое. Одну часть увёз наверх, другую оставил внизу, где удобнее выгружать с лодок.

— Дистанция? — спросил я.

— Три кабельтова. Наши близко, — Сукин не отрывался от трубы. — Заденем своих.

— А если они возьмут порох?

Он молчал одну секунду. Для меня она растянулась на полчаса.

Мы оба понимали, что дело дрянь! Унесут порох — получат общак на всю осеннюю войну. Взорвут — не станет ни поста, ни защитников, ни атна, ни разговора. Ждать было нельзя.

— Картечью. По тем, у погреба!

— Есть картечью.

Сукин сам подправил поворот, чтобы борт лёг вдоль берега и залп ушёл от казармы к воде. Расчёт выкатил пушку. Всё это заняло меньше времени, чем моё решение.

Одновременно за бортом стучали вёсла: Акаитчо со своими, Тыгак и Кетль перебирались в канонерку и бату. Сразу после выстрела они пойдут на берег, отсекут чужих от лодок и пробьются к нашим.

— Готово!

— Пли!

Ударило так, что палуба подпрыгнула, и весь мир на секунду заволокло белым. Капец врагу, хана ушам.

Картечь ударила по берег. У погреба людей смело, как ветром: трое так и остались лежать, прочие брызнули врассыпную — кто за угол, кто в воду, кто просто побежал. За частоколом закричали, и крик был радостный: там поняли, что пришли свои.

Всё, поспели вовремя!

Ветер отнёс дым. В пяти саженях от погреба, с наветра, горел сарай. Искры уже сыпались на дранку кровли, у двери тлело раскиданное тряпьё. Рядом на песке валялись два пороховых бочонка, брошенные при бегстве.

Сукин опустил трубу.

— Если там осталось хотя бы половина прежнего запаса…

— В шлюпки! Живо!

Канонерка и бата отвалили от борта. До берега оставалась половина кабельтова вязкого мелководья, где вёслами не разгонишься.

Огонь уже полз по кровле погреба.

А там порох!

Глава 2

Гребцы налегли на вёсла, стараясь быстрее подойти к берегу и помочь пылающему Якутату.

«Елисавета» уже не могла поддержать нас огнём. Над водой тянулся дым, видимость упала, и картечь ударила бы по своим. Сукин держал борт вдоль берега, чтобы всякий на песке видел выкаченную пушку и думал о ней, а не о нас.

А дальше пошла потеха. Индейцы с криками бросились в бой: Акаитчо со своими атна — налево, Кетль с тлинкитами — направо. А мы с Ефимкой и десятком моряков бросились прямо к погребу, с вёдрами и баграми, словно пожарный расчёт, только без единого огнетушителя.

На берегу царила неразбериха: всё горело, стреляли из-за каждого угла, кто-то полз к воде, оставляя за собой тёмную борозду, а за частоколом наши палили в белый свет, не разбирая, кто перед ними.

Вскоре мы оказались у погреба. Горели кровля и навес перед дверью. Сам порох лежал внутри, в закрытых бочонках, а у порога валялись разбитая тара и чёрная дорожка зерна, растянутая шагов на пять.

— Целые бочки катить к воде! — заорал я. — Заливайте их водой. Кровлю растаскивай баграми, всю, к чёртовой матери!

Тут из-за крайнего сарая дважды ударили выстрелы. Пуля щёлкнула по бревну возле Ефимкиной головы. Парень присел, не выпустив ведра. Стрелка тут же снял из лука Тыгак, остальных бандитов отбросили индейцы Акаитчо. Мы тем временем начали выкатывать из горящего склада бочки.

И тут огонь дошёл до рассыпанного пороха.

Дорожка вспыхнула разом и огонёк побежал по земле шипящей, как по запалу у петарды. Шла она прямо к вытащенным нами бочкам. Люди шарахнулись. Ефимка дёрнул меня за рукав так, что чуть не вывернул плечо.

Спасла нас только сила и быстрая реакция Фёдора Толстого. Стремительно рванув к пороховой дорожке, я ударом ноги прервал её, взрыхлив песок. Огонь добежал до моего сапога, полоса зашипела, выпустила облако вонючего дыма и погасла в трёх шагах от бочек с порохом. Порох был спасён!

Только теперь я смог оглядеться. Дела шли скверно. Напавшие тлинклиты успели войти за внешнюю ограду, занять два строения у ворот, запалить несколько изб и лабазов, положить кого-то из работников и отрезать берег от середины поста. Двоих наших они уже вязали, чтобы увести с собой.

Но появление воинов-атна, промышленных людей и моряков переломило ход боя. Тлинклитов начали теснить, выбивая их из городка. К тому же Сукин картечным огнем запер берег, а моряки с «Елисаветы» сошли на песок и встали цепью между водой и постом. Акаитчо двинул к своим, соединился со второй полусотней и начал выдавливать чужих из внешних строений.

Когда до нападавших дошло, что море закрыто, они бросили лодки, оставили добычу и быстро начали отходить по суше. Кетль пошёл за оставленными батами.

Акаитчо развернулся ко мне, мимикой показывая. что надо преследовать. Я запретил.

— Не гнаться! Сначала разберёмся с пожаром.

Конечно, очень хотелось переловить этих сукиных детей всех до единого. Но пришлось взять себя в руки. Якутат горит, надо его тушить, а отступление в такой войне частенько оказывается приглашением в засаду.

Постепенно стрельба замолкла.

Убитых оказалось восемь: трое русских, четверо местных работников и один воин атна, которого нашли у самого лабаза, — он лез внутрь, где кричали. Раненых было втрое больше, среди них хватало тяжёлых. Двоих связанных мы отбили у самых ворот, а четверых жителей нападавшие увели ещё в самом начале.

Затем я разыскал коменданта и принялся выяснять, как он дошёл до жизни такой. Выяснилось, что мои указания были выполнены ровно наполовину. Сигнал тревоги комендант завёл, усилил караул. Учения гонял раза три за зиму, «когда позволяли работы». Злоупотребления промышленных разбирал медленно. В общем, сделал всё наполовину, и результат вышел соответствующий.

Наши разборки прервало появление пленных. Было их двое: молодой воин с простреленным бедром и другой, постарше, которого замели возле вражеских бат. Говорили с ними через Кетля и Фрола.

Первым делом получили подтверждение того, что это не Котлеан. Напал тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Дальше пошёл длинный и путаный список жалоб, из которого мне надо предстояло выцедить правду. Короче, знакомая история.

За работу не платили вовсе, а случалось — совали табак или дрянные, испорченные товары. Улов из устья местной речки отобрали, сославшись на компанейское право. Женщину, взятую промышленным алеутом «до разбирательства», родне так и не отдали. Ну и главный повод: склады на Якутате богатые, ограда дырявая, а порох и ружья — они всегда нужны.

Ларионов слушал, багровел и вставлял реплики, точно адвокат на процессе. Про табак, мол — ложь. Про улов — не отбирали, а «забирали в счёт долга». Про женщину — сама не хочет уходить.

Возможно, он и не врал, просто каждый из этих рассказов был раздут вдвое, как всякая обида. Мне, в общем, было плевать. Меня занимало другое: показал ли кто-нибудь из обиженных дорогу к погребу. Обиженный работник, знающий, где лежит твой порох, легко становится вражеским разведчиком, причём обученным за твой же счёт.

— Обвинять сейчас не стану, — сказал я Ларионову. — Отбились — уже хорошо. Но садитесь в осаду. За ограду без охраны не ходить, оружие держать при людях, порох снова в одну кучу не собирать. Я вернусь с войском. Второй раз вам так не повезёт.

Он кивнул с облегчением. Рано радуетесь, батенька!

— И вот ещё. Бесплатные работы прекратить нынче же. За всё, что взято, — расплатиться или записать долг в ведомость, при свидетелях. Женщину вернуть родне либо разобрать дело при её родичах, при мне и при попе. Работников, которых держите силой, отпустить.

— Ваше сиятельство, эдак они решат, что нас можно бить!

— Они уже решили, Сергей Фёдорович. Мы видели это сегодня утром. Теперь придётся отучать. Долго! А после войны мы с вами сядем и поговорим отдельно. Обо всём.

* * *

На другое утро мы проверили бочки и убедились, что, несмотря на водные процедуры, порох уцелел. Дерево разбухло, обручи сели плотнее, а внутри было сухо. Погиб лишь порох из битой тары у порога, залитый водой во время тушения, да и хрен бы с ним. Ларионов ходил вокруг штабеля счастливый, как школьник, которому вернули отобранную рогатку.

Пока комендант занялся восстановлением сожжённого, я вернулся на «Елисавету». Тут, в якутатской гавани, за косой, мы наконец поставили на канонерку карронаду.

Тали завели с рея «Елисаветы», и полторы тонны чугуна медленно поплыли над водой, будто кит на верёвочке. Сукин командовал шёпотом: на такелаже орать бессмысленно. Орудие село на кильблоки, лодку повело, корма ушла в воду на добрых полфута.

— Припас вперёд, — сказал лейтенант. — И троих гребцов с кормы убрать. Она у нас теперь дама с характером.

Командиром на канонерку я поставил боцмана Ерофеича — того самого, что придумал подрезать канат «Клео» верпом на поплавках. Крепление Сукин проверил дважды, откат просчитал, а после взял нового хозяина лодки за пуговицу и объяснил ему основы предстоящей службы: без нужды не палить, борт не перегружать, в свежую погоду держаться за «Елисаветой», на волне не геройствовать. Лодка низкобортная, а море тут дурное.

— Ясно, Иван Андреевич.

— Ни черта не ясно. А ну повтори!

Боцман оттарабанил ответ. Лишь с третьего раза Сукин был удовлетворён.

Захваченные баты законопатили и привели в божеский вид. Мы тем временем думали, что предпринять далее. Конечно, очень хотелось добить гадов, напавших на Якутат. Но разведчики-атна, ушедшие в лес, сообщили, что противник рассеялся в лесах в глубине континента. Ловить их там — это терять темп, а Резанов потребовал немедленного наступления, причём такого, о котором не стыдно отписать в Петербург.

Но тут выяснилось, что нападавшие были все, как один, из прибрежных кланов.

— Дайте мне пару пушечных кораблей, — попросил Ларионов, — и я их загоняю. Сами уйдут из этих мест, или каяться придут.

Так и сделали. Погрузили союзников-атна в захваченные баты, оставили канонерку, чтобы отбиться от тлинкитов, если они вернутся под Якутат, и отплыли на Ситку. Майору пообещали прислать оттуда ещё пару кораблей.

* * *

Домой я явился в палёном сюртуке, с обожжёнными бровями и в полной уверенности, что заслужил почетную встречу. Ага, щаз!

Моана взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету. Тея зашла с другого боку и стала считать вслух:

— Раз дырка. Два дырка. Три…

— Это сажа, а не дырка.

— Сажа тоже считать?

— Сажу не надо.

— Тогда я сажа отдельно считай, — решила Тея.

Затем в обстановке осуждающего молчания они стащили с меня сюртук. Моана осмотрела на свет рубаху, нашла прожжённую дыру на плече и показала Тее. Та поглядела и сказала что-то по-своему, коротко и, судя по лицам обеих, крайне обидное.

— Что она сказала?

— Она сказала: твой ум остался на корабле, — перевела Моана.

— Плохо переводить, — заметила Тея. — Я говорить: в вода.

— Девочки, когда я вижу вас, сразу теряю разум! — попытался отшутиться я.

Тут дверь толкнули снизу, и в комнату протиснулся Черныш.

Пса со стрелой под лопаткой я оставил на попечение своих женщин и, честно говоря, простился с ним. Но нет, жив бродяга! Островитянки выхаживали его всю весну, и вот он стоял теперь, живой-здоровый и явно довольный жизнью.

Черныш обнюхал мне сапоги, поднялся на задние лапы и упёрся передними в грудь.

— Он тебя ждать, — сказала Тея. — Каждый день у дверь сидеть. Утро сидеть, вечер сидеть. Кушать плохо.

— Мы кормить, а ждал он тебя, — сказала Моана. — Теперь твоя собака.

Я нашёл под шерстью бугор от стрелы, твёрдый, как узел на канате. Пёс терпел. Потом лёг мне на сапог и заснул. Так и пришлось ему оставить сапоги.

Наутро меня взяли в оборот со всех сторон разом. Резанову нужна была быстрая победа, Баранов стонал, что полторы сотни воинов-атна нам не прокормить, да еще с полсотни промышленных людей заняты войной в самый что ни на есть охотничий сезон. Да и мне хотелось придавить гада побыстрее.

Три дня я ходил вокруг этого дела и не находил, за что ухватиться. Логово Котлеана могло стоять где угодно на сотне вёрст сырого бурелома, и посылать туда людей наугад — никуда не годная тактика.

А на четвёртый день я вышел с Чернышом на берег. Пёс сунулся в кучу плавника, повёл носом и пошёл вдоль воды ровной ниткой, никуда не сворачивая и не слушая, как я его зову. В конце этой нитки, под перевёрнутой батой, обнаружилась крыса.

Я стоял и смотрел на эту крысу, чувствуя себя недоумком. Вот же решение, под носом было! Собаки могут найти этих гадов по следу. Больше того, Акаитчо прямо говорил, что для того они своих собак на войну и взяли, те специально выучены стеречь, искать чужих людей в лесу и идти по следу Только и осталось, что этот след организовать. Не нужно нам искать Котлеана, пусть он сам нас найдёт. А дальше мы постараемся его не упустить.

Дальше план сложился будто сам собой. Котлеан нападает на наших на берегу, бьёт лесорубов — значит, дадим ему лесорубов. На том самом участке, где он положил троих наших, снова застучат топоры, на берегу лягут баты под вывоз, и всё это будет выглядеть как обычная русская жадность. Он придёт: ему надо показать своим, что война идёт хорошо, а для такого дела напасть на русских — милое дело.

Вечером я собрал Сукина, Акаитчо и Кетля, и изложил им свои мысли. План-капкан таков: мы посылаем людей на заготовку леса на континент. Атна засядут в глубине леса, за спиной у гостей. Люди Кетля укроются ниже по течению, а пара бат с пушками встанет у выхода из мелкой реки и закроет море; морскую часть, как и прежде, ведёт Сукин.

Всех убивать нельзя: часть должна уйти, а следом за ней пойдут наши следопыты с собаками. Лесорубами, разумеется, нарядим вооружённых добровольцев, не работников с топорами.

На том и порешили. Резанов пришел от военной хитрости в восторг, сказав, что я новый Сципион и Ганнибал Барка в одном лице. Баранов сначала отнекивался, опасаясь потерь, но затем под давлением Резанова согласился.

Общее «добро» на засаду получено.

* * *

Место выбрали то самое, где месяц назад положили троих наших: узкая падь, ручей и хороший строевой лес по обоим склонам. Тут и устроили нашу «лесозаготовку». Ружья спрятали под лапником, за брёвнами и в лодках; мой штуцер ждал в двух шагах под мешковиной. Ефимка изображал подручного, хоть и носил воду раз в двадцать чаще, чем требуется нормальному человеку.

Расставились с ночи. Акаитчо с основными силами ушёл в глубину леса, за спину будущим гостям, Тыгак сидел где-то впереди, а Кетль со своими залёг ниже по течению, в тростнике. Баты стояли в прибрежных камышах у выхода из речки в море.

Затем началось самое тоскливое — ожидание. Сначала я играл с Чернышом, гоняя его туда-сюда по берегу моря. Затем нам обоим это наскучило, и я просто сидел на перевёрнутой бате, философски покуривая и размышляя, как бы половчее уломать Резанова пробить в Петербурге разрешение на добычу золота. К исходу шестого часа я почти решил, что Котлеан нас раскусил, и я зря блефую, как в покере против шулера.

И тут всё переменилось. Первым врага почуял Черныш. Поднял голову, вытянул морду и дважды коротко потянул воздух, будто пробуя его на вкус. Затем повернулся ко мне и тихо зарычал.

Из-за валежника выскользнул Тыгак, присел на корточки, взял из моих рук ковш, отпил и сказал буднично, ровно про погоду:

— Люди. Много. Две стороны.

Сигнала я не дал. До зуда в ладонях хотелось ударить первыми, пока они не развернулись. Но если начать сейчас, они откатятся в лес нетронутыми и Акаитчо останется у них сбоку, а не за спиной. Пускать надо было глубже.

— Передай всем: пока ждём, — тихонько приказал я Ефимке. — Пусть ближе подойдут.

Вдруг раздались выстрелы. Хлопнуло справа, затем слева, а следом сразу три раза. Ванька Косой, стоявший с топором у крайней сосны, сел на землю и удивлённо уставился на своё плечо; двое поволокли его за брёвна.

У меня аж руки зачесались взять штуцер и кого-нибудь завалить. Но нельзя. Надо было выманить их ближе.

— Лежать! — скомандовал я. — Прячься за брёвна! К воде не сметь! Никому!

И враги поверили. Когда противник прижат к берегу и толком не отвечает, это читается сразу, значит, надо дожимать.

И гости пошли смелее, в полный рост, с двух сторон, уверенные, что до победы осталось немного. Между деревьев замелькали их силуэты с деревянными масками, ружьями, луками и топорами.

И в этот момент я дал сигнал Акаитчо. Атна не пошли толпой, они возникли небольшими группами сразу в шести местах, перекрывая стёжки для отхода, — здешние тропы они выучили лучше хозяев. Кто-то обернулся, кто-то заорал, и весь их грамотный мешок за минуту вывернулся наизнанку.

Сражение развивалось стремительно: хлопали выстрелы, тут и там в лесу разгорались молниеносные схватки. Я выстрелил из штуцера, снова его зарядил, но второго выстрела не потребовалось. Люди Котлеана, оказавшись между атна, берегом моря и рекой, бросились сначала к реке. Как оказалось, они подошли на лодках и теперь хотели так же уйти. Но к ним из тростника выскочили наперерез баты Кетля: две чужие лодки он взял на абордаж с ходу, третью перевернул. Часть тлинкитов уже полегла, четверо бросили оружие и сели на землю, прочие стали разбегаться по лесу, уходя вверх по течению реки, в чащу. Атна долго гонялись за ними, пока я не приказал возвращаться.

Всего мы насчитали с две дюжины убитых колошей, собрали двенадцать ружей и семь луков. У нас обошлось без невозвратных потерь. Раненых набралось семеро, Ванька Косой в их числе, и, судя по всему, с его плечом предстояло возиться долго.

Теперь пришло время выследить остальных. Тыгак прошёл по склону, посидел у каждого мятого куста и вынес приговор: ушли раненые, идут одной ниткой, по сторонам не расходятся. Значит, надо их выследить.

В погоню отправились семеро: я, Акаитчо, Тыгак, двое его следопытов, Кетль и Фрол — толмач в таком деле нужнее лишнего ружья. Прочие остались подбирать раненых и стеречь пленных.

С собой взяли четырех собак, и повёл их Черныш. Тыгак довел нас до опушки, а там встал. Беглецы прошли по сухой осыпи, спустились в ручей и шагали по воде столько, сколько хватило духу. Вода унесла всё, что могла унести.

Тогда я спустил Черныша. Пёс прошёл вдоль осыпи, дважды вернулся, ткнулся носом в мокрый мох под кустом и сел. Тыгак присел рядом, поглядел и молча показал мне два тёмных пятна на листе. Так и есть. Кровь!

Дальше собаки работали, а мы шли следом. Трижды след раздваивался, и всякий раз Черныш садился на верной стёжке и ждал, пока подойдут люди. Один раз он сел вовсе на пустом месте, у поваленной ели, и Тыгак долго не соглашался, ходил кругами и хмурился, а потом отвернул палую листву и нашёл следы крови: там раненого клали отдыхать. После этого он перестал спорить с собакой.

Первые вёрсты шли ходко, затем начали красться. Чем ближе была их нора, тем меньше говорили следопыты, а через час перешли на одни знаки. Собакам обвязали тряпьём морды, и они брели, косясь на нас с укоризной, но молча.

Тут Тыгак показал нам класс, указав столько следов и примет, сколько я сам не увидел бы и за неделю. Начал он с затёсов на стволах — старых и подновлённых. Показал боковые тропки, заложенные валежником так, чтобы чужой прошёл мимо. Затем нам попались признаки близкого жилья: сложенные впрок дрова, тропа, набитая мелкими босыми ногами, и свежая, пахнущая смолой щепа.

Щепа была главной новостью. Стройка! Тут что-то поставили нынешним летом.

Мы переползли гряду на брюхе, и я взялся за трубу. Внизу, в мелкой долине, стояла… крепость!

Вот так на тебе. Пока мы гонялись за ним по проливам, Котлеан строил тут укрепленный лагерь. Видимо, им понравилось, как держались стены их крепости на Ситке, и здесь они решили повторить опыт.

Подняв штуцер, я внимательно рассмотрел в прицел произведение тлинкитской фортификации. Ничего так, добротно. Частокол из свежего толстого леса поднимался в два человеческих роста. Над воротами стояла вышка, изнутри вдоль стены тянулись помосты для стрелков. Перед оградой шагов на полсотни вырубили всё: ни куста, ни ямки, подходи и получай своё, если хочется! Дерево сырое, земля мокрая — поджечь эту красоту не выйдет. Из-под стены бежал ручеёк, а стало быть, вода у них внутри. И народу — как на ярмарке!

И что с этим делать? «Елисавета» сюда не пройдёт: речка мелкая, а до крепости ещё вёрст пять сушей. Пушку через бурелом не дотащить и за неделю, да и стрелять оттуда некуда — никакой гаубичный расчёт не поможет. С ходу такую стену не берут, а внутри вода, дрова и запас на всю зиму.

И в эту секунду ветер переменился, потянул из леса нам в спину, и Черныш развернулся мордой назад. За ним повернули остальные три собаки. Тыгак крутанулся на месте.

Чужой дозор стоял шагах в семидесяти за нами. До этой минуты ветер шёл нам в лицо, из распадка, и уносил их запах назад, в лес, так что собаки взять его не могли. Тлинкиты держались под ветром с умыслом: останавливать нас они не собирались — пропустили вперёд и брели следом, высматривая, куда мы полезем.

Акаитчо знаком показал: "Отступаем!"

И тут внизу ударили в подвешенную колоду — дважды, гулко, на весь распадок. И крепость проснулась! Люди побежали к стенам, ворота поползли, раскрываясь, а на помостах прибавилось стрелков. Котлеан развернулся и стал смотреть точно в нашу сторону, будто видел нас сквозь ветки.

Логово врага мы нашли. И тут же сообщили о себе…