Дикий граф. Эмиссар

Глава 1

На подходе к Охотску Елисавета вдруг легла в дрейф. Я уже собрался спросить Сукина, чем не угодил её капитану русский берег, когда тот указал на мутную светлую воду у побережья.

— Мелко. Охотский порт очень скверно устроен, кругом отмели. Дождёмся прилива! — объяснил он.

Пришлось ждать, пока уровень воды позволит войти в гавань. Китайский капитан послал к нам лодку с толмачом: хотел знать, где его судну встать и кто будет принимать груз. Ответить на второй вопрос я пока не мог. А ответ на первый он проверил по своему разумению и только тогда повёл джонку следом.

Охотск действительно выглядел непрезентабельно. Свинцово-серое осеннее небо, и под ним — такие же серые домишки, окутанные сизым дымом. Только корпуса строящихся на местных верфях кораблей чуть оживляли этот унылый вид.

Сойдя на берег, я оставил суда на их капитанов, а сам отправился с грузовыми записями по купцам. Северцева рядом не было: у устья Амура я отправил его к Нерчинску, пока дорогу не заперла зима. Прежде он взял бы на себя весь торг, теперь же приходилось вспоминать, какие расходы мы уже внесли в книгу, а какие ещё только собирались сделать.

Купцы, как оказалось, толпились в местной портовой конторе. Как обычно бывает, местные воротилы тут же начали ломать меня по цене. Первый же, худой купчишка с аккуратно подстриженной бородой заявил:

— По рублю за пуд, Ваше сиятельство. Двести пудов возьму хоть сегодня.

И смотрит, гад. А глаза добрые-добрые. Понятное дело. За такую цену я бы тоже любого полюбил.

— По рублю? А продавать почём собираетесь?

— Как Господь даст.

— Может Господь и мне чего-то даст? Скажем, три рубля за пуд?

Начали торговаться. Но этот тип — звали его, кстати, Прохор Лукич, — не уступал ни на грош.

Нормально. Китаец протащил свою джонку через полморя, мы провели оба судна у Сахалина, сделали нехилое такое географическое открытие…, а теперь этот благодетель предлагал мне едва покрыть расходы на закупку и перевозку.

У Гаврилы Емельяновича, краснощёкого здоровяка в распахнутой шубе, разговор вышел ненамного длиннее. Тот обещал взять триста пудов. Цену, что характерно, назвал ту же самую, тютелька-в-тютельку.

— А две тысячи?

— Помилуйте, куда мне столько? Зима на носу. Вы погодите до весны, Ваше сиятельство.

— До весны сами погодите. С покупкой.

Забрав образец, я вышел на улицу. Под сапогами хлюпала охотская грязь, от моря тянуло таким холодом, что хотелось немедленно вернуться в Калифорнию. Утром мы стали на якорь, и я первым делом отправился искать покупателя. На русскую землю сошёл в отличном настроении. Теперь хотелось кого-нибудь обругать, а может быть, и на дуэль вызвать.

Десять тысяч пудов! И зерно хорошее, сухое. Продавать его здесь можно было по четыре рубля, а то и по пять. Конечно, не всю партию сразу. Но рубль, который предлагали мне, был уже откровенным хамством.

Я обошёл ещё несколько купеческих домов. Просо всюду рассматривали охотно, но стоило заговорить о цене, как мне опять предлагали рубль за пуд. Хоть бы для приличия кто-нибудь гривенник накинул!

У очередного покупателя я решил немного приврать:

— А мне Прохор Лукич два рубля даёт. Что же я вам за рубль отдам?

Купец расхохотался.

— Ни в жисть не поверю! Да чтобы Прохор Лукич за просо два рубля дал? Не бывать такому, Ваше сиятельство!

— Сами у него спросите.

— Чего ж спрашивать? Знаем мы Прохора Лукича!

Он всё ещё посмеивался, когда я забрал свой мешочек. Даже вид делать не стал, будто опасается упустить выгодную покупку.

Сговорились, сукины дети! У всех одна цена, и каждый уверен, что сосед больше не предложит. Рассчитывают, что мне некуда деться с двумя гружёными судами и придётся уступить.

Ну, уж хрен. Можно пока сложить хлеб в амбар, а с продажей разобраться позже. Китайца пора было отпускать: он свою работу выполнил и не нанимался торчать здесь до весны.

Однако с поисками склада дело застопорилось. Нам раз за разом отвечали, что свободного места нет. За одними воротами действительно виднелись груды товара, другие хозяева даже открывать не желали.

— Всё занято, Ваше сиятельство. Под самую крышу!

К середине дня я приметил возле пристани большой амбар под добротной тесовой крышей. Пожалуй, лучший из всех, что мы сегодня видели. У широких ворот работали грузчики.

— А это чьё хозяйство? — спросил я у встречного.

— Российско-американской компании.

Я повернул к амбару, нашел тут приказчика.

— Кто у вас хлеб закупает? Мне с ним поговорить надо.

— А сколько хлеба-то? Сто пудов, двести?

— Десять тысяч.

Приказчик вылупил на меня глаза.

— Тыся-а-ачь? Ну, это к самому важному начальству вам надоть! Михаил Матвеевич нынче в конторе. Ежели не уехал к начальнику порта.

— Какой Михаил Матвеевич?

— Булдаков. Первый директор наш.

Вот это да! Сам Булдаков в Охотске? Я знал, что он сидит в Петербурге, и рассчитывал в лучшем случае передать ему письмо с оказией. А тут можно было просто пройти за амбар и постучать в дверь.

— Доложите, что граф Толстой желает его видеть.

Приказчик указал мне на крыльцо. На ступеньках пришлось соскрести с сапог налипшую грязь. Мешочек с просом я держал в руке и теперь очень надеялся, что не зря таскал его по городу.

Из кабинета послышалось:

— Толстой? Фёдор Иванович? Что же вы его в сенях держите! Просите немедленно!

Булдаков встретил меня посреди комнаты. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с коротко остриженными седеющими волосами, он протянул мне обе руки.

— Наконец-то! Михаил Матвеевич Булдаков. Рад знакомству, граф. Очень рад!

— Взаимно. Признаться, не ожидал застать вас в Охотске.

— А я не ожидал увидеть здесь вас! Садитесь, прошу. Да бросьте вы этот мешок, никуда он не денется.

Просо отправилось на подоконник, меня усадили возле стола. Хозяин велел подать чаю и сел напротив.

— Молодой какой! По письмам Александра Андреевича я вас совсем иначе представлял.

— Баранов жаловался?

— Хвалил! Да как хвалил! Хотелось самому посмотреть, что за человек у него объявился. С колошами воюет, пленных возвращает, хлеб добывает… А ведь вам и четверти века нет?

— Пока не успел.

— Надо же!

Он выдвинул ящик и достал связку писем. Несколько листов были исписаны знакомым барановским почерком.

— Здесь про вашу первую войну на Ситке. Александр Андреевич ранен, приступ отбит, крепость взять не могут. А вы ночью подбираетесь к колошам и стреляете их вождя Скаутлельта из штуцера. После чего они бросают укрепления и уходят!

— При свете дня я бы к ним не подобрался.

— Ещё бы! Ведь убить могли!

— Они пытались, Михаил Матвеевич.

Булдаков оторвался от письма. Несколько мгновений он разглядывал меня, а потом рассмеялся.

— «Пытались»! Хорош ответ. Баранов пишет, что вы ему после этого ещё и стены крепости перевезти предложили. Брёвна-то готовые, чего их жечь!

— Хорошие были брёвна. Жалко.

— Вот именно! У нас там на всякое дело людей не хватает. Срубить, вывезти, поставить… А тут столько леса уже собрано! В других руках всё пошло бы огню на потеху.

Я откинулся на спинку кресла. Нравился мне этот Михаил Матвеевич. Пока из его рассказа получалось, что на Ситке объявился совершенно замечательный граф, и возражать не хотелось.

Слуга принёс чай и тарелку с нарезанным хлебом. Я взял кусок, а хозяин уже нашёл следующее письмо.

— А потом тот английский разбойник! Как его… Бриггс. Триста тысяч за наших пленников захотел. Вы ведь к нему на борт сами пошли?

— Фамилия капитана была Хейг. Но вы правы, все переговоры вёл суперкарго Бриггс. И мне надо было взглянуть, кого оно привезли.

— Александр Андреевич пишет, вы так его прижали, что всех отдал без выкупа. Ни копейки не получил!

— Ему оставили корабль. Он и этому в конце обрадовался.

— Ещё бы не обрадоваться! Но ведь он мог приказать вас связать, граф. Одним пленником стало бы больше.

— Его суперкарго остался у нас на берегу. Пока я беседовал с хозяином, «Нева» заняла выход из бухты. А с батареи дали предупредительный выстрел. Тут британцы и приуныли.

— Значит, вы ещё на берегу обо всём условились?

— Разумеется. Он пришёл деньги за пленников требовать, а я ему ещё и себя бесплатно подарю? Нет уж.

— Хорошо! Очень хорошо!

Булдаков хлопнул ладонью по письму. Чай у него остывал; про свою чашку он, кажется, совершенно забыл.

— Сколько писем было об этих пленниках! Родственники спрашивают, что с ними, а мне и ответить нечего. Живы ли вообще? И вдруг известие: людей отбили, привезли в селение. Вы не представляете, как я обрадовался!

Я положил недоеденный кусок на тарелку.

— Всех тогда вернуть не удалось. Некоторые по рукам ушли далеко на юг. Потом ещё искать пришлось.

— Знаю. И о пороховом мастере знаю. Рыжем. Его ведь тоже нашли?

— Савву? Нашли. И второго с ним, Ивана. Оба живы.

— Вот за это вам особая благодарность, Фёдор Иванович.

Пока он говорил, перед моими глазами на мгновение встал корабельный трюм, из которого выводили пленных. Продолжать рассказ об англичанине расхотелось.

Булдаков убрал письмо под связку.

— А с колошами теперь как? После гибели Котлеана полегче стало?

— С теми, с кем договорились, торгуем. Два рода продолжали воевать, пришлось ещё раз дать им бой. После поражения они вернули похищенное и дали аманатов.

— Об этом Александр Андреевич тоже писал. Сначала читали про войну, потом про мир, потом у вас уже артели вместе работают. Только успевай разбирать!

— Пусть лучше работают. Мне работники нужны.

— Выходит, теперь и у вас та же забота, что у компании.

— И людей мало, и кормить их чем-то надо.

— Вот! Хлеб!

Михаил Матвеевич сразу оживился. Выбрав из пачки другое письмо, он развернул его передо мной.

— А это Баранов сообщает о доставкепровианта на шхуне «Эбигейл». Рис, кукуруза… Господи, как вовремя вы тогда привезли продовольствие! Баранов перед тем писал такое, что я ночей не спал. А следом приходит известие о вашем грузе.

— Это вы капитана Уоткинса благодарите. Я с ним договорился, а вёл шхуну он.

— С Уоткинсом договориться тоже надо было! И товар закупить. Когда хлеб уже в амбаре, всякий скажет, что дело нехитрое. А пока его нет, Александр Андреевич по бухте бегает и каждый парус высматривает.

— Он за зерно рассчитался со мной исправно. Два года прошло, а я до сих пор тот торг помню.

— Ещё и ром был!

— Ром тоже был. Должны же у меня оставаться какие-то удовольствия.

— Судя по письмам, удовольствий вы себе не отказываете.

Он засмеялся и наконец, отпил чаю. Я воспользовался передышкой и намазал хлеб маслом. После утренних похождений по охотским благодетелям есть хотелось зверски.

Хозяин подвинул ко мне тарелку.

— Вы ешьте, ешьте. С дороги ведь! Я вас расспрашиваю, как будто вы ко мне после завтрака заглянули.

— Продолжайте, Михаил Матвеевич. Мне нравится. Особенно там, где меня хвалят.

— Есть за что. Скажите только: лёд вы и вправду продавали?

С куском хлеба во рту отвечать было неудобно. Я кивнул.

— На Сандвичевых островах? Их королю?

Проглотив, я подтвердил:

— Камеамеа. И впредь намерен продавать.

— Читал и поверить не мог. Лёд! У нас им зимой всё завалено, а вы за него сандаловое дерево берёте!

— А у Камеамеа круглый год жарко. Он попробовал ледяной ром, и понравилось. Двору тоже.

— И много доходит?

— Хватает, чтобы торговать. Часть, конечно, тает.

— Неудивительно! Я бы скорее удивился, если бы такого не было!

— В Кантоне сандал хорошо берут. Меха тоже. Обратно можно везти провиант.

— Вы там уже торговали, я знаю. Александр Андреевич про китайские ваши обороты писал. Но из Калифорнии вывезти хлеб… Вот это меня, граф, поразило не меньше вашей войны.

Он отставил чашку и посерьёзнел.

— Ведь гишпанцы иноземцев к торговле не допускают. Хлеб у них есть, скот есть, а купить нельзя. Мы с голоду мучаемся, они со своими запасами сидят. И тут вы оттуда отправляете суда с продовольствием!

— С комендантом удалось поладить. С некоторыми другими господами вышло похуже.

— Мешали?

— Старались. Но кукурузу мы купили и мясо заготовили. «Нева» ходила на север с грузом, а потом и остальные суда загрузили.

— Именно! Загрузили! Пока другие объясняют, почему у испанцев ничего купить невозможно, у вас трюмы уже полны.

Припомнив Сан-Франциско, я усмехнулся. Дон Эстебан охотнее рассказал бы, как наши алеуты били морского бобра в гишпанских водах. Кукуруза его куда меньше занимала.

— Савва там, кстати, пригодился. Испанский порох перебирал. У коменданта немало негодного нашлось.

— Тот самый, которого вы из плена вызволили?

— Он. Хороший мастер.

— Значит, и человеку жизнь вернули, и дело ему нашлось! А вы всё «удалось поладить»… Фёдор Иванович, я коммерцию не со вчерашнего дня знаю. За морем, среди чужих людей, да ещё под запретом, такой груз собрать — немало умения требуется.

Приятно, чёрт возьми! Я уже успел привыкнуть, что очередной капитан сначала хватается за голову, едва я открываю рот. А здесь первый директор РАК сам вспоминал мои дела и просил рассказать ещё. Я с удовольствием заказал вторую чашку чаю.

— Вы и сами сейчас с китайской стороны пришли? — спросил Булдаков.

— Именно так!

— Чем на этот раз торговали?

— Мехами и сандалом. Обратно взял олово, селитру и просо.

Он посмотрел на мешочек, оставленный на подоконнике.

— Так вот что вы мне принесли! Давайте сюда.

Я развязал тесёмку и высыпал немного зерна на чистое блюдце. Хозяин подвинул его ближе, провёл пальцем по просу.

— Хорошее. Не подмокло?

— Нет. Можете проверить в трюмах. Потому я и пришёл: предлагаю компании купить.

— Разумеется, посмотрим. Сколько привезли?

— Десять тысяч пудов.

Он поднял голову.

— Десять тысяч?

— Всё моё. На продажу.

— На одном корабле?

— На двух. На «Елисавете» часть, остальное на китайской джонке. Я её нанял.

Булдаков встал так стремительно, что задел коленом стол. Чашка звякнула о блюдце.

— Китайская джонка здесь, в Охотске?

— На рейде. Рядом с нами.

— Так это ваша! Мне утром сказали: какие-то китайцы пришли. Я ещё подумал, что опять напутали. Вы и китайское судно сюда привели!

Он подошёл к окну, пытаясь разглядеть рейд за крышами складов. Пришлось объяснить, где стоят наши суда.

— Десять тысяч пудов хлеба из Китая… Позвольте, Фёдор Иванович, но там же вывоз запрещён!

— Потому и покупали через китайских контрабандистов. Груз принимали на стоянке в стороне от таможни. На «Елисавету» всё не поместилось, вот я и нанял второе судно.

— И китайский капитан согласился идти сюда?

— За хороший заработок согласился. Ему тоже семью кормить надо.

— Конечно, надо! Только я здесь китайских кормильцев прежде не встречал!

Михаил Матвеевич рассматривал рассыпанное зерно и всё улыбался. Потом вдруг зачерпнул целую горсть.

— Вот он, ваш хлеб! Сначала из испанских владений, теперь из китайских. Оба места закрыты, всюду нельзя — а у вас можно! И привозите столько, что здесь на пристани разгружать устанут.

— Могу избавить ваших людей от этой тяжёлой работы. Шестаков с Меньшиковым уже интересовались.

— Успели! Почём же предлагают?

— По рублю. И берут понемногу.

Булдаков поморщился.

— Хотят на вас нажиться. Сами дороже продадут.

— Обещают Божье содействие.

— Чего?

— На мой вопрос о цене ответили: как Господь даст.

Директор фыркнул и ссыпал просо обратно на блюдце.

— Ну, с этими господами всё ясно. А нам почём отдадите?

— По два рубля за пуд. За всю партию.

— Двадцать тысяч, стало быть.

— Верно.

— Компания возьмёт всё!

Сказал он это сразу, даже не потянувшись за счётами. Я невольно расправил плечи. Вот и закончились мои утренние хождения с мешочком! Десять тысяч пудов больше не нужно было пристраивать по двести, выслушивая советы зимовать в Охотске.

— Только устроим приёмку по качеству. Вы ведь не возражаете?

— Напротив. Велите хоть сейчас.

Булдаков позвонил. Вошедшему приказчику он распорядился найти людей для осмотра груза и подготовить амбары.

— Всё просо с обоих судов берём у графа. Принимать без задержки. О весе и качестве мне доложите.

Тот поклонился и вышел. Ни слова про то, что склады заняты до весны.

— Теперь о плате, Фёдор Иванович. Двадцати тысяч серебром я вам здесь сразу не выдам. Но могу предложить каланьи шкуры у Александра Андреевича, в счёт всей суммы. С моим распоряжением.

Я поставил чашку на стол.

— По американской цене?

— По нашей тамошней оценке. В зависимости от качества, от десяти до двадцати рублей за шкуру. В Кантоне вы их продадите на иных условиях. Сами лучше меня знаете.

Ещё как знал! Перед глазами сразу возникли китайские покупатели, щупающие мех. До Ситки мне всё равно было нужно дойти, там ждали мои дела, и туда ушла семья. А потом можно снова в Кантон.

— Это мне подходит.

— Вот и прекрасно. Письмо Баранову получите вместе с документом на принятый хлеб. Остаток, если не сможет отпустить всё сразу, останется за компанией. Вы свою сумму получите полностью.

— Договорились, Михаил Матвеевич.

Мы встали и пожали друг другу руки. На этот раз Булдаков удержал мою ладонь.

— Рад, что вы зашли, граф. Очень рад. Мне именно с вами и нужно было поговорить, я ради этого даже столицу покинул, не дождавшись возвращения «Надежды» с «Невой»[1].

— О следующей партии?

— И об этом тоже. Но прежде хочу кое-что понять. Что вам помешает повторить такой рейс?

Я вернулся в кресло.

— Мне понадобятся ещё суда и люди. С перевозчиком надо договариваться заново, да и «Елисавету» следует привести в порядок.

— Пострадали в дороге?

— В Китае пришлось отбиваться от ландронов. Отбились, но двоих потеряли. Шестеро ранены. Корабль подлатали, чтобы мог идти, теперь Сукин осматривает его с плотниками.

Хозяин нахмурился.

— Об этом я ещё ничего не слышал.

— Так я сам только приехал. До Баранова известие тоже ещё не дошло.

— Верно… Про раненых скажите, что понадобится. С приказчиком поговорю.

— Благодарю. Пока ими Тилезиус занимается.

Булдаков придвинул к себе чистый лист, но пера не взял.

— Вы поймите, Фёдор Иванович: мне важно знать, сможем ли мы впредь получать хлеб из Китая. Сколько я из Петербурга ни напишу распоряжений, сами собой суда сюда не придут. А вы нашли продавцов, наняли китайца и доставили десять тысяч пудов! Я именно о таком человеке и мечтал, читая жалобы Александра Андреевича.

— Я намерен работать с ними и дальше. Не сам, разумеется. Свою задачу вижу в том, чтобы организовать регулярные рейсы.

— Вот о чём и надо толковать! Александр Андреевич в каждом письме просит снабжения. Я читаю и думаю, как ему помочь. А потом среди тех же жалоб нахожу вашу фамилию: то груз пришёл, то с кем-то договорились, то новое дело затеяли. Хочется, наконец, услышать от вас самого, что нам делать дальше.

Утром мне советовали сидеть здесь до весны и продавать хлеб понемногу. Теперь весь груз куплен, и Булдаков сам спрашивает, чем компания может помочь с новым рейсом. Я придвинул кресло ближе к столу.

— Замыслов у меня хватает. Только вам, боюсь, придётся ещё чаю заказать.

— Чаем нас не разорите. Вы лучше расскажите, как сюда шли.

— Прошли между Сахалином и материком. Через пролив к Амурскому лиману, потом на север. Сахалин — остров, Михаил Матвеевич. Мы проверили это своими судами!

Он помолчал.

— Вы сейчас серьёзно?

— Вполне. Нивхи, или как их тут называют, гиляки показали проход. Сукин с Тилезиусом промеряли глубины. Записи у капитана, он их портовому начальству предъявит.

— А вы мне только теперь говорите!

— Я пришёл хлеб продать.

Булдаков развёл руками и рассмеялся.

— Хлеб! Да у вас что ни разговор, то новость. И с большим судном пройти можно?

— Мы прошли. Дальше нужно смотреть по осадке и воде. Сукин объяснит лучше меня. А я ещё отправил приказчика с местными вверх по Амуру, к Нерчинску. Попробуем выяснить дорогу для перевозки.

— От устья до Нерчинска?

— Именно. Северцев уже в пути.

Булдаков отодвинул письма, освобождая стол.

— Ох, Фёдор Иванович! Нет, наскоро мы это обсуждать не станем. Приходите, как капитан определится с ремонтом. И его возьмите, хочу послушать про Сахалин.

— Обязательно придём.

— С вашими замыслами. Не забудьте!

— Их-то я всегда при себе держу.

Он взял шапку и велел принести шубу.

— А сейчас пойдёмте. Хочу посмотреть на вашего китайца и на оба судна.

До пристани мы дошли вместе. По дороге Булдаков расспрашивал о Кантоне, о сандале и о том, охотно ли китайцы берут наши меха. Встречные снимали перед ним шапки, уступали дорогу на узком настиле. Хозяин отвечал на поклоны, но разговора не прерывал.

Шестаков попался нам у амбара. Увидев меня рядом с директором, он придержал за локоть Меньшикова, собиравшегося идти в другую сторону.

— Ваше сиятельство, мы тут насчёт проса…

Булдаков ответил за меня:

— Компания приобрела весь груз. Фёдор Иванович, с этого места вашу джонку лучше видно?

— Да. Вон она, рядом с «Елисаветой».

Прохор Лукич проводил нас взглядом. Спрашивать цену он не стал.

На пристани Михаил Матвеевич остановился, разглядывая непривычное судно. На джонке как раз убирали парус, и китайцы перекликались над водой. Хозяин корабля заметил нас и подошёл к борту.

— Позовите толмача. Хочу поблагодарить капитана. И чтобы знал: такому товару у нас рады.

Я помахал китайцу. Тот узнал меня и отдал распоряжение спустить лодку.

Осмотр и приёмку мы оставили компанейским служащим. К следующему дню весь груз перешёл РАК, а я получил распоряжение Баранову выдать мне каланьи шкуры на шестнадцать тысяч рублей и четыре тысячи — серебром. Закупка проса с фрахтом обошлась в девять тысяч восемьсот. Меха предстояло получить на Ситке, куда я всё равно собирался вернуться.

Капитану джонки я выплатил из этого серебра остаток положенной платы за фрахт и причитающуюся ему четверть прибыли сверх того. Он пересчитал деньги и через толмача спросил, где искать меня для следующего разговора о перевозке.

— Пока я здесь. Прежде чем уйдёте, зайдите ко мне, потолкуем.

Китаец поклонился. Теперь он улыбался куда охотнее, чем возле сахалинских мелей.

Сукин успел предъявить портовому начальству записи нашего прохода у Сахалина. Вернувшись на «Елисавету», я застал его у снятой доски обшивки. Плотник расколол её вдоль. Снаружи дерево выглядело крепким, а внутри оказалось изъедено ходами.

Сукин указал на червоточины.

— Морской червь. Надо снимать и соседние доски. Пока не узнаем, насколько он разошёлся, срок ремонта я вам не назову.

Я присел возле обломков и попробовал пальцем край одного хода. Дерево выкрошилось.

— Меняйте всё, что съедено. С таким бортом я назад через море не пойду.

— Вот и я о том же, Фёдор Иванович.

— И ещё, Иван Андреевич. Как разберётесь с ремонтом, пойдём к Булдакову. Возьмите записи прохода у Сахалина. Он хочет услышать ваш рассказ.

Капитан поднял на меня глаза. Кажется, эта новость пробила броню его самообладания.

— Сам директор?

— Лично! А мне он велел принести все мои прожекты.

Сукин грустно усмехнулся.

— Тогда про ремонт ему, прежде всего, расскажите. «Елисавета» серьезно повреждена!

******************************

[1] В реальной истории Булдаков встретил корабли первой русской «кругосветки» в Санкт-Петербурге, и в августе 1806 года был награждён орденом за заслуги в её организации.

Глава 2

Доска, которую Сукин держал в руках, выглядела так, словно её долго расстреливали самой мелкой дробью. Снаружи — несколько дырочек, на которые я бы и внимания не обратил. Зато на сколе обнаружились целые ходы, уходившие вдоль волокон и сворачивавшие в стороны.

Плотник сунул в один из них тонкий пруток. Тот вошёл почти целиком.

— Червь, Ваше сиятельство. Морской.

— Такой маленький, а жрёт как слон!

Мастер усмехнулся, но капитан шутки не поддержал. Какая-то морская сволочь тихо обедала нашим кораблём, пока мы торговались с князьями и открывали проливы.

— Откуда он взялся-то? В Китае подцепили?

— Могли и раньше, в тёплой воде, — отозвался судовой плотник. — Снаружи не всегда заметишь, ваше сиясьво. В теплых морях, сказывают, это прям беда. Добрался до обшивки — дальше ему простор!

— Что потребуется?

Мастер объяснил, какие доски придётся заменить. Чтобы добраться до повреждённого участка ниже ватерлинии, надо облегчить судно, подвести к берегу и накренить так, чтобы можно было работать с бортом. С процедурой я был знаком еще по Англии.

С береговыми мастерами работа пойдёт скорее, а своими силами провозимся долго.

— И сколько времени это займёт?

— Неделю… Или две. Как повезёт.

Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт! Хреново-то как! Страшно захотелось тут же вызвать кого-нибудь на дуэль и застрелить его к чертовой бабушке! Но вокруг были или лица недворянского звания, или весьма полезный Сукин. Чтобы хоть как-то одолеть охватившую меня злость, я взял какой-то железный штырь и, поднатужившись, согнул. Уф-ф! А теперь разогнуть! И снова… На седьмой раз железяка жалобно хрустнула и распалась на две половинки.

— Ну, вашсиясь… — растерянно-уважительно бросил мастер. — Вы могёте!

— Могу! — рассеянно бросил я. - Ладно, берите людей. Только сначала договоритесь насчёт цены.

— Да не волнуйтесь вы так, Фёдор Иванович! — попытался утешить меня Сукин. — Охотск — лучшее из мест для ремонта корабля. Тут и мастера знатные, ведь каждый год по одному-два на воду спускают!

А вот это интересно! Стоит, пожалуй, посмотреть на русский центр судостроения на Тихом океане.

*.*.*

— В три святителя, двенадцать апостолов и мучеников Козьму с Дамианом! — донеслось из портовой конторы окончание фразы. Я уважительно присвистнул: ни одного матерного слова, но по экспрессии явно не уступает пресловутому малому загибу Петра Великого.

— А то! — уважительно поддержал меня Сукин. — Сам я с новым начальником порта не сталкивался, но наслышан…

Если верить его краткому рассказу, капитан первого ранга Иван Николаевич Бухарин был достоин звания человека-легенды. Уже дважды он приводил с Балтики в Охотск «морские команды» из молодых офицеров, флотских унтеров и опытных матросов, причём мало того, что делал это на удивление быстро, так ещё и не потерял при этом ни одного человека.

— Правда, крутенек он. Сами понимаете, в «медвежьих углах», через которые путь пролегал, чиновники частенько себя высшей властью считают. Да и купцы, как прознают, что обстоятельства чрезвычайные, начинают цену ломить.

— Мне ли не знать! — хмыкнул я, вспомнив вчерашние мытарства в попытках пристроить наше просо.

— Во-о-от! А он в таких случаях под арест брал да на гауптвахту сажал. И тут уже было пару случаев, он нескольких купцов да одного чинушу в полузатонувшем корабле несколько дней на сухарях и воде подержал.

Я неопределённо хмыкнул. С одной стороны, местные купчишки такого обращения вполне заслуживали, я бы и сам… А с другой — а ну как найдёт коса на камень? Я ведь тоже не финик в меду! Ладно, там посмотрим.

*.*.*

Сей грозный начальник принимал нас в тёплом кафтане, который ещё не успел снять, на его столе чернильница прижимала край портовой ведомости. Выслушав капитана, начальник спросил, глубоко ли повреждение, и обещал помочь с мастерами.

— Заодно суда покажите! — попросил я. — Есть у вас что-нибудь на хлебные перевозки?

Сукин, уже собиравшийся уходить, задержался у стола.

— Вам для какой надобности?

Я пояснил, что договорился с китайцами насчет регулярных поставок. Но они согласны возить зерно до Сахалина, а дальше — мы, своими силами.

— Надо будет перевалочный пункт там устроить. Да и поселение неплохо бы. Мы с гиляками договорились часть оплаты лодками проводить, вот пусть их на месте и строят. А при удаче неплохо бы и земледелием заняться. Климат там лучше здешнего, может, что-то и удастся самим вырастить.

Портовый начальник дружелюбно рассмеялся и велел служителю проводить нас на верфи. Сам он обещал подойти, как только разберёт бумаги.

***

Оказалось, что покупать корабли здесь придётся с тем же тщанием, с каким в девяностых покупали подержанные машины. Особенно те, которые продавец называл «почти новыми».

Небольшое судно возле берега сначала мне понравилось. Широкое, с невысокой кормой, оно казалось вполне пригодным для мешков с просом. Забравшись вслед за капитаном на борт, я уже прикидывал переход от Сахалина до Охотска, когда тот остановился возле люка.

— Давно воду откачивали?

Сторож, помогавший нам подняться, замялся.

— Вчерась, ваше благородие.

— И сколько?

— До вечера помпой работали. Утром ещё придётся, — признался сторож.

Сукин спустился вниз, вернулся и предложил пройти дальше.

Второе судно оказалось заметно крепче, зато — маленькое. На палубе матрос в потрёпанной шапке латал парус, придерживая полотно коленом. Он показал нам трюм, мой спутник осмотрел крепления, расспросил о последнем плавании и уже не торопил меня на берег.

— Для сахалинского хлеба подойдёт? — оживился я.

— Для какой партии?

— Тысяч на пять пудов, — ответил я, поделив объём привезенного проса надвое.

Иван Андреевич предложил ещё раз заглянуть в люк, а затем объяснил, что с провизией и водой это судёнышко в лучшем случае осилит тысячу пудов. Пять рейсов вместо одного! На жалованье да припасах разоришься.

Пошли к верфям, где возвышались корпуса строящихся кораблей. Оказалось, все они — компанейские, частных — нет. Качество постройки тоже не особо радовало.

— А что вы хотите, Фёдор Иванович? — вроде бы благодушно спросил нагнавший нас Бухарин. — Хорошего железа тут нет, везём аж с Урала. Якорь приходится на три, а когда и на пять частей разбивать, иначе и не довезёшь! Потом здесь в одно целое сковываем, но качество, сами понимаете, хромает! Даже якорную цепь для крупного судна на части делят. И канаты…

М-да-а… Как всё оказывается запущено! А ведь к нам на Ситку корабельное железо и «медяшку» через Охотск и доставляли!

Чем больше я смотрел на все это безобразие, тем яснее становилось: надо налаживать кораблестроение у себя. На Ситке. Ну, или в Калифорнии, на Гавайях, где угодно. Мне надо много кораблей, хороших, быстроходных и крепких. И все снасти, металлические детали и прочее по возможности «отдать на аутсорсинг» китайцам, японцам и прочим, кому удастся.

Иначе в океане нам просто нечего делать. В таких мыслях я оставил Сукину деньги на первые работы по ремонту Елисаветы и отправился к Булдакову, велев догонять, как справится тут с делами.

*.*.*

Михаил Матвеевич ждал меня с чаем. Рядом с его креслом стояла дорожная укладка: видимо, уже планировал возвращаться в Петербург.

— Что у вас с кораблём, Фёдор Иванович?

Я рассказал про червя и срок, который мастер выговорил себе с оговорками.

— Хорошо, что обнаружили здесь, — заметил хозяин. — На море он может таких бед натворить!

— Я это понимаю, но утешает плохо.

Он налил мне чай и спросил о следующем хлебном рейсе. Я выложил перед ним лист с наброском наших тихоокеанских маршрутов, который приготовил утром. До полноценной карты моему рисунку было далеко, но Сахалин от материка отличить можно было.

— Китайский хозяин готов говорить о новой перевозке. Доставлять до Охотска ему неудобно, а до Сахалина — запросто. Или до устья Амура.

— В устье нельзя! — нахмурился Булдаков. — Нерчинский договор запрещает, там оба берега — китайские.

— Да? — удивился я. — А мне говорили, что левый берег везде наш. Ну тем более, надо на Сахалине базу найти. Где-нибудь уже севернее найденного Сукиным пролива, его на джонке проходить способнее. Там можно принимать хлеб и вести сюда своим судном.

— Своим — вашим или компанейским?

— Мне лично все равно. Это не корысти ради, а для снабжения края. Я и просо-то продал вдове дешевле, чем мог бы, для того в том числе, чтобы не дразнить китайцев слишком уж высокой прибылью. Пусть возят товар подешевле, а мы будем наших зверобоев кормить.

— Слишком дешево тоже не надо. Этого китайца надобно удержать на маршруте!

— Он получил обещанное, теперь знает, что русские платят по уговору. Удержим!

Изложил я и прочие планы: строить на месте лодки для расчёта с нивхами, возить людей и грузы по Амуру, выращивать из еды, что получится.

Булдаков улыбнулся.

— В этом году вы сделали удачный опыт. Следующий рейс можно готовить с участием компании. За нами — покупка хлеба по твердой цене и доставка к нашим складам. За вами китайский уговор и морская перевозка до согласованного места. Сахалинскую факторию и прочие темы обсудим отдельно.

Затем разговорились про торговлю с Китаем и вообще, на Тихом океане. Булдакова интересовало, казалось, все: он жадно расспрашивал о ценах, навигации, конструкции кораблей. Немало рассказывал и сам. Как я и предполагал, основную прибыль компания получала от торговли каланьим мехом.

Тут я его огорчил:

— Если мы будем продолжать бить калана так, как привыкли алеуты, через несколько лет истребим его полностью. И Компания потерпит крах!

Михаил Матвеевич помрачнел.

— Вы правы, граф. Я и сам это знаю. Но что же делать?

Тут я начал рассказывать свои идеи, которые вынашивал уже давно:

— Диверсифицировать. Сиречь — разнообразить источники прибыли. Не одним каланом единым можно поднять этот край!

Булдаков тут же приободрился.

— Это интересно, право же, крайне интересно! Расскажите, что вы думаете, граф!

Тут я начал излагать все свои проекты. Рассказал об американской меди, в Кантоне её берут охотно, если металл чистый. Тему золота удалось обойти, зато поведал о других товарах: про рысьи шкуры, медвежьи лапы, панты северного оленя, женьшень — все это берут в Китае с удовольствием. Туда же пойдет моржовый клык. Рассказал про сандал, копру, пальмовое масло и лед. Последнее особенно удивило директора. То, что можно зарабатывать деньги на мороженой воде, даже его много чего познавший ум не сразу смог постичь.

— На Гавайях вообще рай земной. Там можно выращивать и продавать что угодно, вплоть до сахарного тростника, ананасов, хлопка и индиго. В Калифорнии — море рогатого скота, там мясо и кожу можно брать почти бесплатно. Если наладить производство нашей русской юфти, ее можно было бы продавать по всему Тихоокеанскому побережью!

Когда речь дошла до японцев, я рассказал о беседе с князем Со.

— Прямо торговать с ними нам пока не позволят. Но через китайцев и жителей островов Цюсимы проникнуть к ним можно. Та же кожа пойдет на ура. Еще я спросил про китовое мясо. Князь согласился.

— Мясо? — переспросил директор. — Жир я понимаю, ус тоже. Но довезти мясо до Японии…

— Будем солить и охлаждать льдом.

— А добывать где намерены?

— Для начала думаю узнать, где добывают другие. У вас ведь всё Охотское море перед глазами. Неужто никто не бьёт кита?

Булдаков кивнул.

— На Камчатке его много бьют. Мне рассказывали, и Баранов о здешних промыслах сведения собирает. В Петропавловской гавани сможете расспросить, куда ехать к охотникам.

Я перестал вертеть в пальцах ложечку. Вот оно! Японского покупателя мы нащупали, а теперь выяснилось, что за добычей можно идти почти по нашему пути. Жир тоже пригодится, китовый ус покупают — про него я помнил хотя бы по дамским корсетам. Не хватало только самой малости: понять, как это все наладить. Кит — это вам не калан! Его забить ох как непросто…

— А сами видели охоту, Михаил Матвеевич?

— Нет. К Охотску они не подходят, тут мелко. За подробностями вам придётся обратиться к промысловикам.

— Обращусь. Но сперва скажите: компании такое дело интересно?

— Конечно же! — горячо подтвердил Михаил Матвеевич. — Что вы готовы взять на себя, граф?

М-да… Только недавно я сокрушался о том, что ремонт задержит меня на неделю-другую, а теперь сам, по доброй воле планирую задержаться, чтобы расспросить, как бьют китов аборигены Камчатки. Ладно, погрустить я могу и позже!

— Постройку кораблей на Ситке и организацию дела. Первым делом посмотрю местную охоту, найду опытных людей — гарпунеров, резчиков. Выберу суда с капитанами и мастерами, устрою снабжение. Китайскую продажу могу вести сам, по Японии придётся сперва проверить, как уговор работает. Компания даст средства и примет предприятие на свой счёт.

Михаил Матвеевич развернул мой набросок берегов и провёл пальцем от Камчатки к американским колониям.

— Компании нужны новые промыслы. Вы уже нашли покупателей в Китае, хлеб привезли, с Барановым дело ведёте. Медь и железо — тоже хорошо! Если возьметесь за масштабную торговлю по Тихому океану да за китов, я готов вложить средства Компании в судостроение. С этим у нас беда: сами знаете, как на Уналашке сотни тысяч шкур пропали оттого, что не смогли их вывезти. Даже самые срочные перевозки сейчас приходится откладывать: свободного корабля нет.

Я слушал и старался не перебивать. Похоже, директор давно присматривался к этому делу, а теперь нашёл человека, которому мог его поручить.

— Вот и моя цель — устроить межконтинентальную торговлю. Представьте себе, корабль из Ситки везет шкуры, юфть и лед в Китай. Оттуда грузится чаем и движется в Петербург. Обратно на Ситку везет уральское железо, железные изделия, ситцы, оружие, корабельный товар — якоря, корабельные блоки, парусину. И поселенцев — осваивать край. Это принесет немыслимые доходы!

— Но как же каперы? Сейчас море неспокойно, французы объявили Континентальную блокаду, английские каперы гоняются за французами и голландцами…

— Поэтому надо строить быстроходные корабли, способные уйти от любого капера. Как небезызвестные «балтиморские шхуны». Кстати, одну такую мы уже строим на Ситке!

Последнее сразило директора наповал.

— Постойте, граф. Сейчас я подведу баланс и скажу вам, на что можно рассчитывать — произнес он и углубился в расчеты.

Булдаков долго думал, что-то подсчитывая на осьмушке бумаги. Затем решительно отодвинул чашку и торжественно назвал сумму:

— Ну, граф, держите! Миллион рублей компания на такое предприятие выделит.

Я даже охрип, когда переспрашивал:

— Миллион?

— Именно! — подтвердил директор. — Мелочиться в таком деле нельзя!

Сердце у меня радостно запрыгало. Сколько я нынче выручил за просо? Двадцать тысяч, да и те шкурами, которые еще надо будет продать. А тут человек спокойно предлагал сумму, с которой можно всерьёз заняться флотом! Молодой Федька внутри меня уже готов был крикнуть «по рукам!», Ярослав же требовал сначала узнать, что именно кладут ему в эти руки.

— На приобретение судов, устройство новых факторий и промысла?

— Да. С вас за эти деньги стребую поселение на Сахалине и факторию по закупке китайского продовольствия, плавание по Амуру, факторию на Сандвичевых островах, и торговый флот в пятьдесят этих ваших «шхун».

— Тогда не хватит, Михаил Матвеевич!

— Чего не хватит — добавите из прибыли! И все необходимые расходы на людей и снаряжение — тоже из этой суммы и прибыли. Это вложение компании, так что купленные на её деньги суда будут компанейскими.

— Отлично. Какие у меня полномочия?

— В пределах назначенной суммы будете действовать по своему усмотрению. Вы назначаетесь главным управителем всей Тихоокеанской торговли. Баранов будет вам помощником и управителем северо-западного края с центром в Ново-Архангельске. Конечно, мне еще предстоит уладить это с директорами, но, полагаю, препятствий не будет. Ваша репутация, граф, говорит сама за себя!

Булдаков продолжил объяснять условия. Как выяснилось, миллион серебром в сундуке мне никто передавать не собирался! Его еще предстояло «обналичить». То есть, мы с Барановым везем шкуры в Кантон, продаем, но серебро не отправляем в доход Компании, а оставляем себе и тратим на масштабное кораблестроение.

Что же, не так шоколадно, как я поначалу решил, но все равно неплохо!

Затем я вернулся к собственному шкурному интересу и предложил считать устройство промысла отдельным поручением, за которое мне полагается вознаграждение сверх обычного дохода по акциям. Директор принял это без обиды.

— Конечно. Такой высокий пост будет должным образом оплачен. Полагаю, годового жалования в двадцать тысяч рублей серебром вам будет достаточно?

— Предлагаю другую схему! — ухмыльнулся я. — Твёрдое жалование можно даже слегка уменьшить, но добавим премию, если я буду справляться с поставленными передо мной задачами

Писец вывел сумму. Я следил за его пером с удовольствием, которое никакой дворянской воспитанностью скрыть бы не сумел. Миллион рублей на предприятие, пятнадцать тысяч жалования и ещё столько же — возможная премия!

Разумеется, суда будут принадлежать компании, зато выбирать их, собирать команды и пускать в работу предстоит мне. До сих пор я пытался выжать из «Елисаветы» всё, что она могла увезти. Теперь можно было строить корабли по своему вкусу и назначению.

— Камчатку посмотрю по дороге к Баранову, — окончательно решил я. — Там и начну расспрашивать. Если местный промысел устроен иначе, чем нам требуется, поищем китобоев в других местах.

— Американцы умеют, — заметил хозяин. — Англичане тоже.

— Знаю. Придётся убедить их работать на русскую компанию.

— Хорошему гарпунёру поскупиться на жалованье нельзя. А с плохим добычи и вовсе не дождётесь!

Когда Булдаков подписал бумагу, я попросил второй экземпляр и копию распоряжений для компанейских контор.

— О хлебе тоже не забудьте, — напомнил директор, отдавая мне документ. — Баранову киты муки не заменят.

— Понимаю! Хлебные рейсы готовим отдельно. Китайцу до ухода передам, где искать меня для следующего уговора.

На верфь я вернулся в самом наилучшем настроении. Найдя Сукина — он так и не закончил свои дела, всё наблюдал за работами — сразу сообщил ему о своем успехе:

— Иван Андреевич, компания даёт миллион на новое предприятие.

Лейтенант впечатлился.

— На какое?

— Китобойное. С покупкой судов. Вот поручение.

Он изучил бумагу, придерживая край, который трепал ветер.

— Главный управляющий Тихоокеанской торговли, — прочёл он. — Поздравляю! Что намерены делать сейчас?

— Зайти на Камчатку по пути к Ситке. Булдаков говорит, там кита бьют. В Петропавловской гавани узнаем, где найти охотников. Посмотрю, как работают, и поговорю с ними.

— Охоту на «Елисавете» устраивать будете? — с подозрением в голосе спросил лейтенант.

— Нет. У нас для неё ничего нет, а новое предприятие я с утопленного корабля начинать не намерен.

Сукин заметно повеселел.

— Это успокаивает. Камчатку по пути посетить можно. Но надолго задерживаться не станем: как бы навигация не закончилась раньше, чем мы до Ситки доберёмся!

***

Несмотря на то, что повреждение оказалось ограниченным, плотники сняли больше обшивки, чем мне бы хотелось. Бухарин помог достать нужные материалы, а Сукин заставил мастеров сделать свое дело на совесть, и не затягивая.

В результате неделя ремонта прошла у меня в сплошных в хлопотах. С китайским капитаном я всё обговорил до его ухода. Сделал предложение о следующей доставке и объяснил, что окончательные условия согласуем после возвращения на юг. Мы условились, как разыскать друг друга, но конкретного срока не назначали. Бухарин, узнав, что у нас в балласте было олово, не отставал от меня, пока не купил для портовых мастерских шестую часть. А Прохор Лукич, тот купчина. что первым предложил мне рубль за пуд проса, удивил меня предложением весьма приличной цены на кедровые орешки. Нет, везти ему их из Орегона я не собирался, а вот попутным грузом от нивхов - почему бы и нет?

Но больше всего времени отняли сахалинские дела: разместил заказы на три лодки "по нивхским техзаданиям" в разобранном виде и договорился с Булдаковым, что как начнётся навигация, он отправит корабль в то поселение нивхов, куда должен был вернуться Северцев. Основная задача: дождаться моего человека, одного или с переселенцами, и доставить в Охотск. Вспомогательная: во время ожидания отыскать удобные места для фактории, описать их и нанести на карту. Кто ж его знает, как быстро Егор вернётся? Мало ли, мог и в пути зазимовать, так что нечего им даром время терять.

*.*.*

Когда «Елисавету» снова поставили на ровный киль и загрузили оловом, я простился с Михаилом Матвеевичем и поспешил на борт.

Убрав бумаги в каюте, я вернулся на борт. Осенний ветер уже забирался под воротник, и при мысли о тёплом Кантоне хотелось поскорее закончить все северные дела. Ещё сильнее тянуло на Ситку, обнять Моану с Теей и узнать, как они добрались с Ноортом.

Но сперва — Камчатка!

Иван Андреевич окликнул рулевого. «Елисавета» поворачивала к выходу в море, и я посторонился, пропуская матроса с концом. Предстояло познакомиться с местными китобоями. Очень надеялся, что эти господа подойдут мне больше, чем корабли, найденные в Охотске.

Глава 3

Охотское море оказалось туманным и бурным. Лишь у мыса Лопатка, самой южной оконечности Камчатского полуострова, наконец, показалось солнышко. До того Камчатка несколько дней пряталась за такой плотной серой завесой, что я начинал подозревать: берег придумали картографы, а Сукин поддерживает обман чисто из уважения к их труду. Теперь на северо-востоке открылись заснеженные склоны, над которыми ещё висели клочья облаков, и море сразу повеселело. По длинной волне бежали светлые полосы, даже заледеневшие за ночь верёвки на палубе выглядели наряднее.

Черныш лежал у моих ног, подставив бок солнцу. Он давно усвоил, что вмешиваться в корабельные дела лучше после завтрака, и сейчас лишь приоткрыл глаз, когда с носа закричали:

— Кит! По правому борту!

За фальшбортом поднялся белый столб, рассыпавшийся наверху блестящей пылью. Солнечный свет прошёл сквозь неё, и на мгновение над водой возникла маленькая радуга. Пока я любовался этим бесплатным представлением, дальше показался другой фонтан, а ближе к нам из моря выступила широкая чёрная спина.

Вот они, мои источники мяса для японцев, осталось совсем немного: взять эту скотину, разделать и довезти до покупателя в приемлемом виде.

Спина скрылась, оставив на поверхности гладкое пятно. Черныш поднялся, поставил передние лапы на борт и заворчал. Что именно не понравилось псу, понять было трудно. Возможно, размеры животного. А может , отсутствие у него желания познакомиться.

— Спокойно, брат. Сегодня обойдёмся без тебя.

Капитан стоял возле кормового люка с трубой, укрыв подбородок поднятым воротом, и рассматривал воду впереди.

— Там лодки, Фёдор Иванович.

Сначала удалось различить лишь несколько чёрточек между волнами. Потом одна чёрточка выросла в лодку с приподнятым носом. Гребцы работали короткими вёслами, стараясь подойти к тому месту, где только что показался кит. За ними держались ещё две лодки.

— Ну-ка, дайте трубу!

В окуляре всё прыгало вместе с качкой. Поймав, наконец, лодку в поле зрения, я разглядел сидевшего на носу человека, который держал длинное древко. Остальные пригнулись, налегая на вёсла.

— Охотятся?

— Похоже на то.

— Вот и славно! Иван Андреевич, подойдём поближе. Посмотрим, как работают.

Капитан прикинул расстояние до берега, затем отдал распоряжение рулевому.

— Вплотную не поведу. Лодкам мешать будем, да и кит может выйти под самый нос.

— Мне вплотную и не надо. Лишь бы видно было.

Булдаков советовал искать промысловиков на Камчатке. Сейчас посмотрим, как приканчивают добычу, потом предложим нескольким пойти с нами на Ситку.

Одно только смущало: лодки были небольшими. Сравнив ближайшую с показавшейся китовой спиной, я невольно усмехнулся. Самая настоящая охота на слона с кухонной табуретки. Правда, для этих мужиков всё происходящее явно было привычным.

На палубе собрались свободные от вахты матросы. Тау вытянул шею над чужим плечом, но после окрика боцмана освободил проход. Тилезиус вышел с записной книжкой, на ходу застёгивая верхнюю пуговицу. Учёный устроился рядом, придерживая книжку, чтобы ветер не переворачивал страницы.

— Вы намерены присоединиться, граф?

— Чем? Багром? Нечем у нас кита добывать!

Он улыбнулся. Репутация, мать её. Даже когда занимаешься коммерцией, от тебя ждут очередного безобразия.

Ближайшая лодка вдруг сбавила ход. Впереди неё медленно выступило тёмное, отливающее мокрым серебром тело. Охотник на носу поднял древко, подался вперёд и ударил.

Разглядеть, насколько глубоко вошло оружие, я не успел. Из моря поднялся хвост. Гребцы дружно заработали вёслами, уводя лодку в сторону, и белая вода закрыла её почти до бортов.

— Уходи! — вырвалось у кого-то из матросов.

Лодка выскочила из пены. Человек на носу уже сидел, держась за борт. Второй гребец вычерпывал воду. Кит нырнул, море ещё несколько мгновений побурлило в том месте, затем всё успокоилось. Я перевёл трубу на остальных. Они тоже отходили. Странно. Кита вроде зацепили, а теперь бегут от него, как злостные должники от кредиторов.

Минуту спустя неподалёку поднялся фонтан. Охотники не бросились туда. Старший в первой лодке что-то прокричал товарищам, махнув древком в сторону суши. Гребцы повернули.

— Не заметил, чтобы они отпускали линь, — сказал капитан.

Я тоже. Только ударил — и назад.

Промысловики шли к берегу. Ни погони, ни попытки сблизиться повторно. Добыча тем временем показалась гораздо дальше, до неё было уже порядочно, и я не понимал, почему за ней не идут.

— Иван Андреевич, давайте их окликнем. Надо узнать, что у них случилось.

— Если подойдут сами, поговорим. За лодками к берегу я не пойду.

— И не прошу.

По моему распоряжению матрос поднял над фальшбортом кусок белой парусины. Я помахал шапкой. Нас заметили: ближайшая лодка изменила направление, а в двух других гребцы перестали работать, ожидая решения товарищей.

Пока охотники приближались, капитан убавил ход. У борта приготовили конец и верёвочный трап. Черныша пришлось отвести: он встретил незнакомцев таким рыком, что человек на носу схватился за своё древко.

— Архипыч, придержи зверя. Сейчас он мне всю торговлю разгонит.

Захар отвёл пса к мачте, удерживая за ошейник. Под бортом остановилась дощатая лодка, низкая и узкая. На её носу сидел пожилой бородатый мужчина в тёмной меховой одежде. Вода стекала с волос на щеках, на рукаве свежей светлой полосой выделялся разорванный шов. Древко он положил поперёк колен.

— По-русски понимаете? — крикнул я.

— Понимаю!

Чудесно, одной головной болью меньше!

— Поднимайтесь. Поговорим!

Гость передал оружие товарищу и полез по трапу. На палубу выбрался босиком, мягкую обувь снял ещё в лодке. Увидев Черныша возле мачты, остановился подальше от него.

— Кусает?

— Когда разрешу.

Мужчина удовлетворённо кивнул. Такой порядок ему, похоже, был понятен.

— Кита задели? — спросил я.

— Задел.

— А чего же бросили? Ушёл с оружием?

— Ушёл. Так надо.

Пришлось расспрашивать медленно и подробно. По-русски гость говорил с заметным усилием, но вопросы понимал, а там, где не хватало слов, помогал себе руками. Заодно выяснилось, что русские суда он видел неоднократно, бывал у торговцев и табак любит вполне по-нашему.

Старик передал пса матросу, принёс кружку горячей воды, а я достал табак. Охотник сначала согрел ладони о кружку, потом уселся на предложенный ящик. Его товарищ из лодки передал наверх оружие.

Он показал конец древка, на который насаживали съёмный наконечник. Тот теперь находился в ките. Верёвка к нему не крепилась.

— А удерживать чем? — уточнил я, показывая на древко.

Гость покачал головой и вытянул руку к морю.

— Уходит. Потом берег.

Он попросил товарища принести свёрток. В тряпице лежал запасной каменный наконечник, тщательно оббитый и острый. Мужчина держал его за основание, предупредив, чтобы я не трогал остриё. Затем произнёс местное название травы, которого я не понял.

Тилезиус попросил повторить название. Гость объяснил, что острие смазывают ядом из корня, а растение показал руками, пытаясь изобразить цветки. Учёный несколько раз переспрашивал.

— По всей вероятности, аконит, — предположил учёный. — Корень употребляют для отравления оружия.

— И кита этим берут?

— Как видите.

Впрочем, видеть мы пока могли только убегающую добычу. Я попросил объяснить всё с начала.

Оказалось, охотники ищут удобный случай для подхода, наносят удар и отступают, предоставляя яду сделать своё дело. Животное ещё какое-то время плавает, потом погибает. Если море принесёт его к берегу, можно разделывать.

— А если не принесёт?

Пожилой промысловик развёл руки. Судя по спокойному выражению лица, такое случалось достаточно часто и особенного удивления не вызывало.

— Другого бить.

— То есть этого ты уже не увидишь?

— Может, увижу. Или другой человек увидит.

На запасном наконечнике была метка охотника: по ней можно узнать, кто поразил найденного кита. Добычей делились с нашедшими.

Подойти к такой громадине они, конечно, умели. Наш гость спокойно рассказывал об ударе, после которого я ожидал увидеть перевёрнутую лодку. А я всё мысленно возвращался к судьбе добычи.

Удар нанесён. Кит стоит целое состояние. Но добыча уходит, и ты остаёшься в лодке с мокрыми штанами, ожидая, не вернёт ли море твою прибыль. В моих прежних делах тоже встречались люди, обещавшие: «Ты пока вложись, потом всё придёт!» Обычно после этого приходили только неприятности.

— Долго ждёте? — спросил я.

Он показал несколько пальцев, потом добавил ещё. Точного срока не было. Погода могла помочь, могла унести тушу далеко от жилья. Охотники знали свой берег, смотрели, куда идёт вода, и надеялись на удачу. А главное, кит к берегу наверняка приплывал уже основательно протухший. А оно мне надо? Что про это скажут японцы, просвещенный князь Со? Что северные варвары привезли тухлятину? Нет уж, нахер-нахер!

— Это не дело, — пробормотал я. — Надо сразу бить наглухо.

Тилезиус поднял голову от рисунка наконечника.

— Животное весьма велико, граф.

— Я заметил. Только мне потом покупателю отвечать. Что я ему скажу: что мол, клиент вчера только плавал, хвостом махал? А что с душком — так это вам кажется?

Учёный улыбнулся, а наш гость, уловив, что мы говорим о торговле, оживился. Жир у него был на берегу, можно купить. Мясо тоже найдётся. Он даже принялся объяснять, где стоять, чтобы высадиться.

Я поблагодарил и отказался. Что-то не уверен, что аконит полезен для желудка. К тому же мне нужно было не китовое мясо, а люди, которые помогут устроить промысел. Пригласить этого старика на Ситку можно, но что он станет делать там? Травить китов аконитом, а потом вместе со мной гадать, куда его прибьет ветром?

Оставшийся табак я высыпал гостю в ладонь. За полезный разговор платить не жалко. Он спрятал подарок за пазуху и попросил кусок ткани. Получив лоскут, охотник остался доволен. Наконечник снова завернул сам, не подпуская к нему любопытных матросов, и спустился в лодку. Гребцы дружно оттолкнулись вёслами от нашего борта.

Капитан вернул «Елисавету» на прежний курс. Вдали ещё появлялись фонтаны, а я уже не представлял, что предложить этим охотникам на Ситке. Булдаков предупреждал, что сам промысла не видел. Здесь китов действительно били, но для моего предприятия этого было мало.

Пёс, освобождённый из-под опеки, ткнулся носом в ладонь. Почесав его за ухом, я наконец убрал трубу.

— Ладно, брат. В Петропавловске поспрашиваем.

До гавани шли под низкими облаками. На открытом море налетал холодный ветер, а с берега тянулись снежные полосы, за которыми временами совершенно пропадала суша. Вахты несли строго, и праздное любование океаном быстро потеряло привлекательность.

В такие дни о Ситке думалось особенно охотно. Там меня ждали дела, предъявление бумаги Баранову и, главное, известия о Моане с Теей. Добрались ли? Все ли здоровы? Ноорт был толковым моряком, за его судно я особенно не тревожился, но всё равно хотелось поскорее увидеть своих. От охотских прожектов я уже начинал уставать. Каждое дело требовало новой поездки.

Когда «Елисавета» вошла в Авачинскую губу, капитан заметно повеселел. После открытого моря вода здесь казалась почти неподвижной. Снежные горы открывались над низкими облаками, и на их фоне наше судно выглядело игрушечным. У Петропавловской гавани темнели деревянные дома, возле берега лежали вытащенные лодки, а на склоне между строениями протянулась тропа, по которой с трудом тащили сани.

Город и порт не выглядели центром цивилизации, но после холодного перехода радовал даже вид дыма над крышами. Там топят печи. Там можно сидеть за столом, не придерживая кружку локтем.

— Воду пополним, — распорядился Иван Андреевич, когда якорь был отдан. — И посмотрим, что найдётся из свежей провизии. Долго здесь стоять не следует.

— Знаю, Иван Андреевич. Пока ваши закупают, я узнаю про китобоев.

— Только сперва к начальству зайдём и вместе предъявим бумаги.

Архипыч принёс мне тёплый кафтан и шапку, внимательно осмотрел сапоги. Черныш, заметив приготовления, встал у трапа раньше всех. Пришлось взять и его: иначе весь корабль слушал бы жалобы покинутого зверя.

На берегу нас встретил служивый, который больше занимался лодкой с бочками, чем прибывшим графом. Услышав фамилию, он одёрнул одежду и повёл к начальству. Пёс трусил впереди, периодически проверяя, достаточно ли быстро мы идём.

Служебные разговоры заняли больше времени, чем хотелось. Нужно было объяснить, откуда пришли, почему заходили в Охотск, что случилось в китайских водах. При упоминании Булдакова принимавший нас офицер распрямился, а подписанную бумагу читал медленно, возвращаясь глазами к отдельным строкам.

Я не мешал. Пусть ознакомится, звание Главного управляющего Тихоокеанской торговли должно было пригодиться хоть для чего-нибудь помимо будущих головных болей. При этом миллион рублей в моём кармане не лежал, да и суда для новой флотилии пока существовали только в планах. Зато разрешение действовать имелось. Можно было начинать искать людей.

— Хотел бы расспросить о китобойном промысле! — сказал я, когда бумага вернулась ко мне. — Кто у вас этим занимается?

Офицер удивился.

— Здесь, Ваше сиятельство?

— Здесь. Или по соседству.

— Живого кита у нас не бьют.

— Совсем?

— Не слыхал, чтобы били. Когда море принесёт, жители режут. Мясо едят, жир берут.

— А если море не принесёт?

Он неуверенно улыбнулся, предполагая, что я шучу. Пришлось объяснить: требуются промысловики для будущих судов. Гарпунеры, умеющие подойти к животному и удержать его после удара. Людей, способных разделать тушу, тоже придётся нанимать, но сперва её надо получить.

— Тогда вам лучше с промышленниками говорить. Они по разным берегам бывали. Велеть позвать?

— Сделайте одолжение.

Лейтенант тем временем договорился о воде и провизии. Пока искали сведущих людей, мы успели закончить портовые хлопоты. Мне объяснили, в каком доме его ждать, а Сукин отправился к лодкам.

— К вечеру буду на борту, — пообещал я.

— Буду ждать, — ответил моряк. — Расскажете, что узнали.

Разговор с промышленником устроили в доме возле гавани, где мне предложили чай. Хозяин, Яков, оказался сухим пожилым человеком с криво сросшимся пальцем. Наливая кипяток, он придерживал крышку чайника здоровой рукой. Промышленник уже знал, о чём я хочу расспросить, и встретил без обычных долгих любезностей.

— Из Охотска идёте, Ваше сиятельство?

— Оттуда. Теперь вот хочу с китами разобраться.

— Здешние только выброшенных и режут. Как море принесёт — кому повезёт, тот и берёт. Иногда лодками ещё на воде успевают подойти.

— Про это слышал. А самим добывать?

Я рассказал о встреченных у Лопатки охотниках. Собеседник подтвердил, что на юге такой способ известен, и принялся объяснять, на какой берег чаще приносит туши. Но мне эти сведения были бесполезны, всё равно такое мясо японцам не продать!

— Яков, мне ждать не годится. Судно денег стоит каждый день. Если отправлю его на промысел, оно должно привезти добычу. Капитану и команде простаивать тоже невыгодно: жалованье составляет меньше половины их доходов, им нужна премия за добычу!

Промышленник усмехнулся, наливая себе чай.

— Всё привезти никто не пообещает, разве что пустобрёх какой. Это - море!

— Это понятно. Но к гарпуну-то можно верёвку привязать? Чтоб после удара не терять?

— Так чукчи бьют. На севере.

Вот теперь я придвинулся к столу.

— Сами видели?

— При деле не был. С людьми, которые у них жили, говорил. Привозили оттуда и носки гарпунные. С ремнём. В звере носок повернётся — назад его так просто не вытащишь.

Он взял со стола ложку, прикрыл её ладонью и потянул за ручку. Затем развернул поперёк. Наглядно, ничего не скажешь.

— К нему долгий ремень. В байдаре складен, чтобы свободно уходил. Кит нырнёт — отпускают. Выйдет — подгребают ближе, ещё бьют.

— Лодку за собой таскает?

— Таскает. Байдары у них большие. По нескольку вместе ходят. Пузырь яркий привязывают, чтобы видеть, куда зверь ушёл.

Постепенно выяснялась вполне разумная последовательность. К добыче оставались привязаны, следили за ней, повторяли удары. Когда она слабела, можно было приблизиться и добить. Для этого служило другое оружие, старик назвал его копьём.

Сразу наглухо, стало быть, и у них не всегда получалось. Но кит хотя бы не отправлялся умирать в неизвестном направлении. Между ударом и разделкой работали люди, умеющие довести дело до конца.

Мне нужны были именно такие.

— Где этих охотников искать? — спросил я.

Яков перечислил несколько северных берегов и заливов. В названиях я путался, поэтому достал бумагу и попросил повторить. Он заметил мою спешку, но вместо нового рассказа указал пальцем на окно, за которым по стеклу ползла мокрая снежная крупа.

— Только нынче поздно, Ваше сиятельство. Пока туда дойдёте, ещё похолодает. А вам, я слышал, ещё на Ситку нужно поспеть.

— Охоту всю зиму ведут?

— Где вода открыта, и зверь есть, там промышляют. А где лёд встанет, лодкой не выйдешь. Точное место знать надо. Лучше у тех спросить, кто туда недавно ходил.

Хотя бы не хвастался, что знает весь северный берег. Я был ему благодарен уже за это!

— Найдётся такой человек в гавани?

— Поищем. Только надобно понять, куда именно ехать изволите.

— К тем, кто кита гарпуном бьёт. И ещё мне нужны олени.

Собеседник перестал разливать чай.

— Олени?

— Для Америки. На Аляску перевезти. Со стадом людей, которые умеют его пасти. Здесь ведь есть, у кого купить?

— Купить можно. Довезти труднее.

С перевозкой ещё предстояло помучиться. Но без пастухов я бы и начинать не стал.

— Потому и спрашиваю, — ответил я. — Если привезти одних животных, а пастухов оставить, с них толку не будет. Мне нужен уговор с людьми.

Хозяин отодвинул чайник, освобождая место для моей бумаги.

— Только те, кто на байдарах в море ходит, могут и не уметь держать стада. Оленные в других посёлках живут.

— Значит, с одними о китах поговорим, с другими — об оленях. Всех в одну лодку сажать не собираюсь.

Промышленник рассмеялся и, наконец, долил чай. Разговор стал гораздо интереснее. Требовалось выяснить, кто может представить меня нужным людям, какой товар они охотно возьмут и что заставит опытного охотника оставить свой берег. Отдельный вопрос — семья. Если человек согласится пойти на моё судно, это ещё не значит, что его домашние отпустят без возражений.

Нанять гарпунера в чужом селении с тем же удобством, что грузчика у пристани, явно не выйдет. Предстояло познакомиться со старшими, объяснить дело и показать, что я собираюсь платить. Возможно, придётся сперва походить с ними на промысел. Такой вариант меня устраивал гораздо больше, чем слушать рассказы в тёплой комнате.

— Умелому охотнику заплатим щедро, — пообещал я. — Но сперва хочу видеть его работу. И пусть он увидит, куда зову.

— В Америку вы зовёте, — напомнил хозяин. — До неё далеко.

— Далеко. Потому людей и ищу заранее. На новом судне хватит места и для охотников, и для их пожитков. Условия обсудим. С пастухами придётся отдельно решать, сколько оленей можно взять.

Попросив Якова разыскать человека, знакомого с северным берегом, я оставил адрес корабля и вернулся в гавань. За время разговора снег успел припорошить тропу. Черныш бежал впереди, с удовольствием обнюхивая следы, а мне пришлось идти осторожнее: под снегом скользила мокрая земля.

У лодок работали наши матросы. Наполненную бочку подводили к воде на коротких досках, и боцман ругался всякий раз, когда она грозила съехать боком. Купленная рыба уже лежала под парусиной. Всё шло своим порядком, корабль готовился к океанскому переходу, пока босс присматривал себе новые приключения.

На «Елисавету» вернулся к сумеркам. Архипыч встретил у трапа и первым делом проверил, сухие ли у меня ноги.

— Нашли своих промышленников, батюшка?

— Здесь не нашёл. На севере есть.

Старик помолчал, придерживая Черныша, чтобы тот не сбил меня с трапа.

— Ещё севернее?

— Ещё.

— Господи, помилуй. Мы уж и так от тепла отъехали порядочно.

Он произнёс это без осуждения, скорее с хозяйственной тревогой: придётся добывать одежду потеплее. В каюте я снял кафтан, позвал капитана и разложил записанные названия. Сукин выслушал рассказ до конца, не перебивая. При словах об оленях спросил, где я собираюсь разместить их на корабле, но, узнав, что пока речь лишь о переговорах, развернул карту.

— Вы хотите идти к чукчам, — произнёс он.

— Хочу найти гарпунеров. Здесь их нет. У Лопатки мы сами видели, как работают, а для наших судов такой промысел не подходит.

— Мы собирались после короткого захода идти на Ситку.

— Помню.

— Фёдор Иванович, вы сами так торопились к семье, что аж железо руками на части рвали!

Это уже было больнее, чем рассуждения о сезоне. Моана наверняка ждала. Тея тоже. И я хотел быть там, а не забираться в ещё более холодные места. Однако послать вместо себя приказчика тоже не мог: Северцев сейчас где-то на Амуре, да и договариваться с незнакомыми охотниками мне предстояло лично.

— Тороплюсь и теперь, — ответил я. — Но на Ситке мы начнём строить суда. Потом придётся возвращаться за людьми. Лучше разобраться с ними заранее.

Капитан провёл пальцем вдоль берега.

— Здесь немалый переход. Нельзя выбрать любое селение и рассчитывать, что удастся подойти. Надо знать место высадки. Если ветер усилится, к открытому берегу шлюпку не спустим. А если лёд прихватит…

— Яков обещал поискать того, кто там бывал. Завтра узнаем, нашёл ли. Вы его расспросите о подходах, я — о людях. Без этого курс не меняем.

— Это разумно.

Он не улыбался. Служебный тон был вполне понятен: одно дело терпеть хозяйские прожекты за чаем, другое — вести ради них корабль в позднюю навигацию.

— Ещё нужно понять, на сколько времени вы там задержитесь, — продолжил моряк. — Ежели пригласить промышленников, можно и письмом начать.

— По письму я не разберусь, кого нанимать. Надо увидеть, как работают. Купим хорошее железо, смастерим гарпуны — а потом выяснится, что без опытного человека ими только палубу царапать. Нет, Иван Андреевич, поеду сам.

— А «Елисавета»? — спросил капитан.

— На берегу всё посмотрю, тогда решим. Держать корабль возле меня месяцами не стану. У вас и без этого есть куда идти.

— Распоряжение о дальнейшем рейсе потребуется определённое.

— Получите. Пока мы в Петропавловске. Завтра выясним, куда можно добраться.

Иван Андреевич сложил карту. Разговор ему явно не понравился, но спорить с решением он больше не стал. Я же ещё некоторое время сидел над листком с северными названиями.

В дверь просунулся Черныш и, получив разрешение, улёгся возле стола. Вот кому перемена маршрута была совершенно безразлична! Я мог ехать на Ситку, к чукчам или хоть обратно в Китай, псу требовалось только не остаться на корабле без меня.

Хороший мальчик.

— Поедем на север, брат, — сказал я, опуская руку ему на голову.

Пёс тяжело ударил хвостом по полу. Согласен. Хоть один член экспедиции одобрил новый маршрут без замечаний!

Глава 4

Яков привёл обещанного человека под вечер, когда мы с Сукиным прикидывали, сколько дней можно потерять на северном крюке. Капитан хотел домой, я — к семье. Только без хороших гарпунеров мой будущий китобойный промысел грозил остаться прожектом, о котором приятно поговорить за пуншем.

— Вот, ваше сиятельство, Игнат, — представил гостя Яков, стягивая рукавицу с криво сросшегося пальца. — Сказывал вам про него. Северные берега знает, с тамошними людьми торгует.

Гость оказался широколицым мужиком лет сорока, с редкой бородой и светлым рубцом возле уха. Меховая одежда потёрлась на плечах, на поясе висел добротный нож. Сняв шапку, он терпеливо ожидал, пока начальство его рассмотрит.

— Отец русский, мать корячка, — добавил промышленник. — По-коряцки говорит как по-нашему.

— А по-чукотски?

— Договорюсь, — ответил гость. — Слова у них свои бывают, да я там бывал. И у морских, и у оленных.

— Когда последний раз?

Игнат назвал прошлую весну, рассказал, у кого менял табак на моржовый клык и где пережидал непогоду. На вопросы отвечал обстоятельно, сразу обозначая, что понимает сам, а где придётся переспросить. Такие специалисты мне нравились.

— Мне нужны китобои. Хорошие, со своими снастями. Покажешь таких?

— Покажу. Только сразу на службу они не пойдут. Сперва посмотрят, что за человек к ним приехал.

Сукин придвинул к проводнику карту.

Тот развернул лист к себе и провёл пальцем вдоль берега, сверяя нарисованные изгибы с привычной дорогой. Оленные попадались и в устье Анадыря, и дальше в глубине земли. Люди, которые постоянно били кита, жили севернее.

— Как они себя называют?

— Анкалыны. Береговые. Оленные — другое дело, у тех стада.

— Сначала идём к «анкалынам», — решил я. — Олени от нас в море не уплывут. А китобоев после ледостава будем искать уже пешком.

— Если сами прежде того не ляжем на зимовку, — отозвался моряк.

Нанять человека «в проводники» оказалось проще, чем уговорить капитана на лишний переход. За дорогу и переводы условились заплатить серебром, часть сразу, остальное — на последней стоянке.

— Как выбираться будешь?

— У знакомых останусь. Зимним путём уже ездил. А как снег ляжет, сам доберусь, но вы уж мне оплатите.

Перед уходом Яков ещё раз напомнил про северную распрю. Игнат подтвердил, что слышал о ней от оленных, приезжавших на обмен.

— Из-за пастбищ?

— Из-за зимних мест. Кто раньше туда ходил, теперь не всякого пускает. Родня собирается, думают, где зимовать.

— Нам из-за этого неприятностей ждать?

— Пока не полезем в их спор, разговаривать будут. А вот оружие возле жилищ увидите, не удивляйтесь.

Товары, полученные в счёт предварительных переговоров, сложили отдельно. Капитан проверил, что я не прихватил к ним судовую муку. Судовой запас должен был дойти до Ситки. Раздавать его будущим партнёрам наш капитан не позволял.

***

Север встретил нас низким серым небом и волной. Черныш устроился под прикрытием надстройки и только провожал глазами матросов, явно не понимая, зачем они лезут туда, где мокро и качает.

Когда показалось селение, капитан прошёл вдоль берега, выбирая стоянку. В трубу я различал низкие жилища и перевёрнутые лодки. Причала там не имелось.

«Елисавета» стала на якорь в стороне от прибоя. До берега пришлось добираться в шлюпке, прихватив Игната и нескольких матросов. Черныш влез следом за мной, заставив одного из гребцов подвинуть ноги.

Иван Андреевич остался на судне, назначив время возвращения шлюпки.

— Захотите ночевать, пришлите человека. Коли переменится ветер, лодка за вами придёт раньше. Тогда все разговоры бросайте и садитесь.

Встречали нас исключительно мужики. Копья они держали вполне деловым образом, двое имели ружья, а у троих поверх одежды были надеты кожаные доспехи с нашитыми пластинами. Издали металл на них блестел тускло, как на старой, плохо чищенной сбруе.

Женщины с детьми виднелись дальше, возле жилищ. Между нами и ими стояли вооружённые хозяева, и эта расстановка мне совершенно не понравилась.

Выскочивший на гальку Черныш басовито гавкнул. Один из встречавших сразу подал копьё остриём вперёд.

— Рядом!

Пёс уселся у моей ноги. Сам я держал руки на виду: пистолеты под одеждой придавали уверенности, однако начинать знакомство с лондонского арсенала было бы дурной идеей.

Игнат заговорил первым. Человек с копьём внимательно его выслушал, потом окликнул стоявшего сбоку рослого охотника. Тот приблизился и, узнав нашего спутника, широко улыбнулся. Напряжение сразу ослабло, хотя оружие никто не унес.

— Тэвъян, — представил его проводник. — У него лучшая байдара. Я вам про него сказывал.

Этот «герой-охотник» оказался почти моего роста, крепким, плечистым мужиком. Прямой разрез глаз совершенно не соответствовал моим представлениям о жителях севера, хоть с русским его всё равно не спутаешь. Особенно запомнились тяжёлые рабочие руки со старым шрамом поперёк ладони.

Я приветствовал хозяина и передал ему табак. Рядом матрос положил чай и железный нож, который охотник немедленно проверил большим пальцем.

— Скажи, что приехал посмотреть их охоту. Если умеют хорошо бить кита, будет разговор о работе.

— Мы морских зверей бьём, однако, — передал Игнат его ответ.

— Знаю. Потому к вам и приехал. И об оленях хотел бы поговорить.

— Оленные живут в тундре, однако.

Тэвъян объяснил настороженность: на путях обмена происходили ссоры. Чужие люди с оружием выясняли, кто кому помогает. Увидев неизвестный корабль, хозяева предпочли сперва разобраться.

— Вы с ними воюете?

— К нам родня приходит, однако. Мы своих людей не отдадим, однако.

— Мы приехали торговать, — повторил я. — И учиться вашему промыслу. Пусть скажет это всем.

Охотник обратился к встречавшим. Мужчина с ружьём отвёл ствол в сторону. К нам подошла пожилая женщина, потрогала мой рукав и с хозяйской уверенностью велела идти за ней.

***

Тэвъян увёл меня к большой лодке, вытащенной далеко от воды. Двое придерживали край кожи, пока третий протягивал шов. Хозяин с удовольствием показывал своё имущество.

Деревянный остов был связан, поверх него натянута кожа со свежей заплатой на боку. Получив разрешение, я потрогал борт и удивился, как мало дерева требуется, чтобы возить столько здоровых мужиков.

— Волна ударит, борт играет, однако, — объяснил старший. — Жёстко свяжешь, сломается, однако.

Он надавил на борт, затем показал места гребцов и своё, возле гарпунов. Подскочивший молодой парень немедленно начал что-то доказывать, но старший оборвал его.

— Кэйву, — пояснил наш переводчик. — Тоже меткий. Только торопится больно.

Молодой на всякий случай показал мне плечо, словно там находилось удостоверение китобоя. Возле него сушились длинные ремни. Я хотел взяться за снасти, но хозяйка уже звала нас к угощению.

Старые полуземлянки с крытыми дёрном боками напомнили виденное на Аляске. Огромные китовые кости поддерживали крышу одной из них. Здешний зверь исправно снабжал людей строительным материалом. Чуть дальше стояли яранги, знакомые мне по картинкам из прошлой жизни. На одной мужчина расправлял покрышку, а возле входа сушились оленьи шкуры.

— Уф-ф! — выдохнул я. — По крайней мере, китов они добывают, причём достаточно регулярно! А сами яранги чем накрывают?

— Моржовыми шкурами, вашсиясь! — ответил он и н потрогал толстый край покрышки. — У оленных — оленьи.

Для гостей разложили шкуры и принесли варёное китовое мясо. Оно оказалось вполне съедобным. Хозяин, наблюдавший за мной, велел положить ещё, а матросы уже уплетали за обе щёки. Чернышу тоже перепало.

Расспросы об охоте развеселили публику. Один мужчина показал, как подползает к нерпе по льду, прикидываясь своим среди животных. Моржа брали на воде, несколькими байдарами. Когда заговорили о ките, все указали на Тэвъяна.

Мясо, которым нас угощали, было от недавно добытого кита. Последнего в этом сезоне или почти последнего — тут перевод вышел не вполне ясным, но сезон истекал.

— Как заканчивается? — неприятно поразился я.

— Кита и моржа берут летом и осенью, однако!

— А остальное время?

— А весной и летом — нерпу и тюленя, однако!

— А что, летом с осенью их брать нельзя?

Тот переспросил. Старший охотник ответил подробнее, сердясь уже на нашу непонятливость.

— Он говорит, что в ту пору всякого зверя брать можно. Но кит с моржом — интереснее! — пояснил Игнат. — А зимой по льду за нерпой ходят. Станет лёд — байдару уже не спустишь.

— А сейчас ещё можно на кита сходить?

— Можно, но это богов дразнить, однако!

Кэйву сразу заговорил, указывая на море. Лично у него с богами никаких разногласий пока не было. Старший заставил его замолчать, а сидевший возле входа старик добавил что-то своё.

Весь крюк затеян ради охоты, а мне предлагают есть прошлую добычу. Очень познавательно. Только на Ситке этим знанием кашу не сварить.

— Подать сюда водки!

С появлением бутылки старик сплюнул, а Тэвъян отодвинул кружку. Несколько раз прозвучало резкое «э’к’имыл».

— Они говорят: «плохая вода», — перевёл Игнат вполголоса. — Или «дурная вода». Это они про водку. Ещё говорят: «вода, что делает дурным».

— Да я вижу, что про водку. Не про чай же!

— Скажи им, что я ещё готовить не начал. Напиток готовить будем. Найдётся у хозяек ягода? Брусника, например?

Хозяйка принесла деревянную посудину с мочёной брусникой. Ягода оказалась кислющей. Показав сахар, я попросил котёл, и женщина сразу перестала смотреть на меня как на человека, который собирается испортить еду.

Пока грелась вода, я растолок бруснику, добавил сахар и заваренный отдельно чай. Хозяйки помогали с посудой, с интересом наблюдая за непривычным приготовлением.

В конце я плеснул немного водки, хорошо размешал и велел переводчику предупредить, что пить нужно горячим, понемногу.

Тэвъян отхлебнул из первой кружки и передал её старику. Тот попробовал осторожно, однако второй глоток сделал уже без раздумий.

— Горячее хорошее, однако, — передал его вердикт Игнат.

Пунш пошёл по кругу вместе с мясом. Кэйву приложился к кружке раньше, чем позволили, и получил подзатыльник от пожилой родственницы. Матросы прыснули, а молодой вскоре уселся рядом с ними.

С наступлением темноты я отправил шлюпку с известием, что останусь до утра, и попросил привезти личный штуцер. Утром хотелось показать хозяевам кое-что из собственного ремесла.

С последней лодкой явился сам капитан: осмотрев берег, он решил познакомиться с охотниками. Пунша отведал немного и отставил кружку.

Из жилища вынесли бубен. Мужчина возле огня запел, ему стали подпевать женщины. Две девушки вышли на свободное место, двигая плечами и руками, их мягкая обувь почти не стучала по земле. Кэйву полез танцевать следом, вызвав смех.

Усевшийся рядом Тэвъян расспрашивал о моей добыче. Историю с бурым медведем слушали охотно, в белого сперва не поверили. Потом старик у входа заговорил, показывая на себя.

— Этот белого добывал, — перевёл проводник. — Иногда их сюда заносит!

Рассказы о дальних странах тоже пошли хорошо. Особенно всех поразило, что на одном острове люди ходят почти голые. Женщина попросила переспросить: совсем не замерзают?

— Совсем. Там море тёплое. В него можно зайти по шею и сидеть.

Про обезьян объяснять пришлось руками. Слушатели решили, что Министр — хитрый ребёнок, который умеет таскать чужие вещи. Зря оставил его жёнам и детям! Сейчас мартышка принесла бы больше пользы, чем письмо от самого императора.

— Ваше сиятельство!

Игнат присел рядом, стараясь говорить тихо.

— Молодёжь напилась, будьте осторожнее! И другим скажите.

— Подерутся?

— Не о том речь. Насчёт женщин.

Проводник объяснил: хозяева иной раз приглашают почётного гостя к своим женщинам. К кому можно идти, решает конкретная семья, с замужними следовало особенно смотреть, кто и зачем зовёт.

— Не страшно! — пробормотал я. — Доводилось уже!

— А незамужние сами выбирают. Только у них тут сейчас веселье, наши тоже разошлись. Уже чужую одёжу примеряют.

— Ну и ладно!

— Ладно-то ладно. После пунша ещё перепутают чего. Я уж лучше заранее скажу.

Мне хватало забот без этого «возможного конфуза». Подозвав своих, я предупредил их самым понятным образом:

— Сами ни к кому не лезьте! Ну, а уж если девка захочет и сама приставать начнёт… Тут и вопросов не будет!

Вскоре хозяин заговорил с женой и обратился к переводчику. Приглашение оказалось именно таким, как я успел подумать, только касалось оно не хозяйки.

— Невестка, — тихо сказал Игнат. — Сына его жена. Хозяин так решил. Муж не против.

Женщина, слышавшая разговор, спокойно встретила мой взгляд и сама приподняла полог у входа. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо узкое, скулы высокие, глаза тёмные и совсем не бегающие. Волосы заплетены туго, на лбу выбилась одна прядь. В меховой кухлянке она казалась шире в плечах, чем была на самом деле. Когда полог упал за спиной, и кухлянка осталась у входа, выяснилось, что под ней женщина ладная, крепкая и, чёрт возьми, красивая: без пудры, без жеманства, с тёплой кожей, умелыми ласковыми руками и прочими частями тела.

Мы сразу перешли к делу. А когда дело дошло до самого интересного, я, видавший и весёлые дома, и пномпеньские номера, на секунду потерял всю свою бывалость. «Там» оказалось удивительно узко, туго и тепло, совсем не так, как я привык.

В разгар процесса полог за спиной шевельнулся и внутрь, пригнувшись, вошёл сын хозяина. Муж, стало быть. Меня это несколько напрягло. Чукча, однако, вовсе не собирался скандалить. Совершенно невозмутимо он сел у самого входа, подобрал под себя ноги, достал трубку и набил ее табаком, — явно моим, подаренным утром его отцу. Прикурив от жирника, он выпустил дым в низкий полог и устроился смотреть с таким видом, с каким в ложе смотрят недурной спектакль.

На секунду я остановился.

— Ты чего вылупился?

— Интересно, однако, — невозмутимо произнёс тот.

И совершенно спокойно сказал жене несколько слов по-чукотски. Она коротко что-то ответила, даже улыбнулась уголком губ и вернулась к процессу. Муж у входа попыхивал трубкой, изредка ронял жене слово и получал ответ. Подбадривал он или обсуждал, пойдёт ли дело на пользу дому, осталось без перевода. Игнат за пологом благоразумно не появлялся.

Когда всё кончилось, она накинула на плечи мех, муж выбил трубку о камень и вышел с видом человека, достойно исполнившего свой долг.

— Присмотрите за нашими, — попросил я капитана, выбравшись к огню. — Чтобы к утру хоть половина была годна к работе.

— Постараюсь сохранить всех, Ваше сиятельство, — сухо ответил Сукин. — Шлюпку пришлю к рассвету.

Оставив со мной матросов, капитан отправился к воде. На корабле работы хватало и ночью. У меня в ушах всё ещё стояло спокойное «интересно, однако», и спорить с ним было уже поздно

***

Проснулся я с больной головой и сперва решил, что брусничный пунш оказался крепче, чем следовало. Потом понял, что во рту сухо, а глаза щиплет так, будто я всю ночь смотрел в дымовую трубу.

Жирник за пологом чадил, а плотная покрышка удерживала дым возле спящих. Тэвъян, уже поднявшийся, приоткрыл наружный вход. Хозяйка занялась сбившимся фитилём.

Женщина ещё звала меня к угощению, а я уже выбирался наружу, едва не запутавшись в одежде.

Про жилища «приморских» я успел составить лестное мнение и теперь поспешно его пересматривал. В тёплом пологе хорошо, пока остаётся чем дышать.

Ничего, Поплавский и после более тяжёлых ночей умел выходить к партнёрам с улыбкой. Подумаешь, «дыма надышался». На ногах держусь, поговорить сумею. Значит, продолжаем «обаять».

Первым на работу вышел Черныш. Пока я пил горячий чай, вокруг него собралась целая стайка ребятишек. Взрослые тоже остановились посмотреть, что делает чужая собака, которой хозяин разговаривает почти как с человеком.

По команде пёс сел, лёг, а потом терпеливо держал кусок мяса на морде, кося глазами так уморительно, что женщины засмеялись. На слово «можно» подбросил угощение и поймал пастью.

Тэвъян помог поставить вдали от жилищ толстую доску. К ней я вышел с топорами, оставив привезённый штуцер возле матроса.

Первый топор вошел, как следует, второй лёг чуть ниже. Третий я посадил рядом с первым. Кэйву перестал смеяться и подошёл рассмотреть доску.

В качестве мишени для стрельбы выбрали светлый обломок дерева и укрепили его у пустого склона, куда никто не ходил. На нём углём нарисовали чёрный круг. Игнат отвёл зрителей за меня, а матрос проследил, чтобы ни дети, ни собаки не побежали в сторону цели.

Расстояние было таким, что с обычным гладкоствольным ружьём я бы не стал выпендриваться. Нарезной Бейкер давал совсем другие возможности.

Прежде чем заряжать, я дал Тэвъяну рассмотреть нарезы. Отойдя от охотника, отмерил порох и вложил пулю с промасленным лоскутом. Шомпол шёл туго; Кэйву вытянул шею, наблюдая за работой.

— Оттого и летит точнее, — объяснил я проводнику. — Только заряжать труднее. Пуля плотно идёт.

Приложившись, я выбрал середину круга. Выдохнул. Кремень высек искры, у полки вспыхнул порох, и грохот выстрелараскатился по берегу.

Кэйву сорвался первым, но старший гарпунер придержал его за плечо, пока я не опустил оружие. Потом к цели побежали сразу несколько человек. Вернулись с деревяшкой, торжественно поднятой над головой.

Пуля прошла через круг, чуть в стороне от середины. Хозяева передавали друг другу мишень, просовывая палец в пробоину. Для человека, которому утром хотелось лечь и умереть, весьма неплохо.

— Такое ружьё отдашь, однако? — спросил старший гарпунер.

— Это моё. На обмен другие привёз, без нарезов. Зато их заряжать легче.

Охотники ответили собственным показом. Тэвъян метнул гарпун в свёрнутую шкуру так сильно, что она сдвинулась, а молодой попал следом, уже без прежней суеты.

Наконечник держался в гнезде свободно. Вдавив его в плотную шкуру, хозяин вытащил древко и потянул за ремень. Оставшаяся внутри деталь развернулась поперёк. Вот она, штука, ради которой мы тащились на север.

— И обратно не выходит?

— Плохо войдёт, выйдет, однако. Хорошо войдёт, держит, однако.

К ремню привязали надутый кожаный поплавок и бросили его на воду. Он оставался хорошо заметным на мелкой волне.

Мы выменяли два гарпуна с ремнями и поплавками. Одного ножа оказалось мало: хозяин потребовал ещё табаку, сославшись на хороший ремень. С собственной товарной ценой он был знаком прекрасно.

— Давно железо у вас покупают?

— Давно уже, — ответил Игнат. — Сколько себя помнят. А раньше и в набегах добывали!

В общем, это я уже заметил. Здешние ножи и топоры были в хорошем состоянии. Железо знали достаточно, чтобы отличать годное от дряни. Готовое ружьё интересовало хозяев гораздо больше медной побрякушки.

— Ну что, покажете завтра охоту? Если погода позволит. За выход заплачу отдельно.

Старший снова ответил отказом. Игнат передал его слова:

— Поздно выходить ради гостей, однако. Байдары можно потерять, однако.

— Добавим ружьё. И пороха к нему.

Предложение выслушали и снова отвергли. Кэйву полез спорить, но старик его одёрнул. Я начал злиться: подарки приняты, за снасти заплачено, а кита мне по-прежнему показывают только в котле.

— Спроси его прямо, сколько хочет.

Тэвъян подозвал женщину, помогавшую вчера с пуншем. Та указала на двух детей возле яранги и их отца, одного из гребцов.

— Ружьё им даёшь, однако, — перевёл Игнат слова старшего. — Кто с ним пойдёт, если отца не будет, однако? Старикам в тундру идти, однако?

Промышленник пояснил: в голодные годы бывало, что старики уходили умирать в тундру без припасов. Или просили родню убить их. Сидящий передо мной человек помнил такое время. А я требовал рискнуть теми, кто мог снова принести еду. Вот что означало для них «дразнить богов».

Пришлось раскошелиться. Я предложил оставить семьям муку, а за сам промысел дам ружьё с порохом.

— Муку-то у вас едят?

— В похлёбку кладём, однако. На жире лепёшки хорошие, однако.

— А крупу знают? — спросил я проводника.

Крупу тоже покупали, когда получалось обменять выгодно. Травяные настои делали сами, поэтому за чай хорошую шкуру отдавали неохотно. Но еду, которую можно хранить, ценили.

После моих обещаний охотники начали обсуждать, сколько муки потребуется разделить между семьями гребцов.

Тэвъян созвал гребцов. Пока они говорили, я отправил матроса на корабль с запиской капитану. Попросил приготовить товарную муку и одно из ружей для осмотра.

Еще я предложил идти вместе с ними, а корабль держать поблизости: он поможет вернуться, если люди устанут или начнёт портиться погода.

— Капитан поведёт корабль, — пояснил я. — Байдарами командуешь ты. Скажешь идти назад — возвращаемся!

Старший переспросил, не потребую ли я продолжать, когда увидим кита. Пришлось обещать, что нет.

— И в лодку сядешь, однако? — уточнил он.

— Сяду. А ты скажешь, куда.

Кэйву, услышав перевод, немедленно поднялся со своего места. На этот раз старший его не одёрнул.

***

После полудня капитан прибыл с товарами. Охотники проверили ружьё и порох, разделили муку.

Сукин расспросил старшего о месте поиска и сразу отверг предложение подвести корабль слишком близко к берегу. Впрочем, киты редко заходят на мелководье.

— Завтра посмотрим море, однако, — сказал владелец байдары. — Хорошо будет, пойдём, однако.

— На один выход, — подтвердил я. — А дальше поговорим о работе.

Согласия на службу я ещё не получил. Старший позволял увидеть промысел и проверить его людей. Одновременно собирался поближе посмотреть на меня.

Перед вечером я спросил Игната, можно ли позвать к морю оленных. Если у них всё равно намечен обмен, хотел бы поговорить и с ними, пока корабль стоит здесь.

У одного из мужчин утром было своё дело в той стороне. Через него передали приглашение торговым знакомым, так что отправлять матросов наугад по тундре не потребовалось.

Между тем возле лодок началась настоящая подготовка. Кэйву проверял ремень, пропуская его между пальцами, и остановился на потёртом месте. Показал старшему. Тот сразу отложил снасть, достал другую.

Я хотел помочь расправить длинную петлю, однако охотник перехватил мою руку и объяснил через Игната, как ремень будет уходить из лодки. Прищемит, затянет — и человек отправится за борт прежде, чем успеет сообразить, что случилось.

Поплавки оставили полежать, проверяя, держат ли воздух. Рядом уложили копьё с узким острым лезвием. Тэвъян отодвинул его от любопытного мальчишки, затем указал мне место в лодке.

— В море ты сначала слушай, однако.

— Буду слушать.

Сказать это на берегу оказалось довольно легко. Завтра предстояло выполнить!

Глава 5

Черныш считал, что в байдару должен садиться первым. Когда его придержали за ошейник, пёс недовольно заворчал, а увидев меня в лодке, принялся лаять так, словно я собирался уплыть навсегда.

— На корабль его! — велел я матросу. — Капитану передай, пусть оставят под присмотром.

Охотники ждали, пока мы разберёмся с собакой. Стоявший у носа Тэвъян успел проверить снасти, потом оглядел море и дал знак садиться. Даже Кэйву на этот раз не лез с предложениями: занял место во второй байдаре и положил гарпун вдоль борта.

За ночь ветер ослаб. Пологая волна приподнимала лодки, над берегом ещё висели клочья тумана, однако дальше видимость была хорошей. Сукин разрешил выход с одним условием: начнёт погода меняться — немедленно назад.

Мне отвели место поближе к корме. Игнат сел рядом, чтобы переводить команды, а не кричать через головы гребцов. Штуцер пришлось оставить на «Елисавете»: длинное ружьё мешало бы и мне, и соседу, а толку от него здесь старший охотник не видел.

Пистолет под одеждой я всё же оставил. С ним было спокойнее, хотя при встрече с китом уверенности он добавлял примерно как складной ножик против танка.

Три байдары подошли к кораблю за буксирами. Тэвъян показал, куда крепить концы, затем пересадил одного гребца, чтобы лодка не кренилась. Ремни гарпунов уложили свободно, поплавки держали под рукой. Копьё для добивания лежало вдоль борта.

— Когда начнём подходить, не вставайте, — перевёл Игнат. — И поперёк лодки не тянитесь.

— Понял.

— Коли крикнет, делайте сразу. Я потом объясню.

Прошлым вечером я легко обещал слушаться. Теперь, сидя на мокрой коже в нескольких пальцах от холодного моря, уже пожалел, что не расспросил, чего именно от меня потребуют. Вдруг велят прыгать за борт?

Первый фонтан заметили слева. Охотник из соседней лодки поднял весло, указывая, куда смотреть. Над водой на мгновение повисло белое облачко, а потом показалась тёмная спина.

Отдали буксиры. Матросы выбрали концы на палубу, а байдары вместо броска к зверю начали обходить его стороной.

— Чего ждём? — спросил я Игната.

Тэвъян указал за кита. Там волна ломалась белыми полосами над камнями.

— Туда не пойдём, однако.

— А с этой стороны взять?

Один из гребцов что-то бросил соседу, и тот засмеялся.

— Что сказал?

— «Кит с грузилом». Такой, если убить, утонет. До берега не дотащим.

— Ладно. Ищем другого.

Кормовой развернул байдару. «Елисавета» шла параллельно; пока ветер позволял капитану держаться рядом.

* * *

Следующего зверя высмотрели не сразу. Мы отошли от опасного берега, а я всё пытался заметить фонтан среди белых гребней.

Тэвъян поднял руку, и вёсла почти одновременно замерли. Далеко впереди выдохнул кит, показал спину и снова ушёл вниз. Пока наша байдара ещё скользила по инерции, гарпунер коротко переговорил с кормовым. Тот подправил курс, и вторая лодка пошла в сторону, а третья осталась чуть позади. Даже Кэйву, которого на берегу приходилось постоянно останавливать, сидел неподвижно, следя за водой.

Кит всплыл ближе, чем я ожидал. Над тёмной спиной поднялся влажный выдох. Глядя на эту тушу, я живо представил, как она одним движением переламывает нашу байдару вместе с гребцами.

Тэвъян поднялся на колено. Сзади навалились на вёсла, подавая нос к киту, затем кормовой придержал байдару, и старший метнул гарпун.

Ремень зашуршал по краю борта. Охотник сразу подался назад, древко выскочило из наконечника и показалось на воде. Зверь дёрнулся, поплавок с плеском ушёл следом за снастью. В теле остался наконечник, соединённый длинным ремнём с кожаным пузырём.

Гребцы так быстро отвели нас в сторону, что я даже не разобрал команды. Возле самого носа вспорола воду тёмная спина, затем мелькнул хвост. На поверхности остался поплавок: его потянуло вниз, но вскоре пузырь снова вынырнул, подпрыгивая на волне.

Пока сосед подхватывал древко, Тэвъян уже приготовил новый наконечник. К нему подвели следующий ремень.

— Попал хорошо, — пояснил Игнат.

По поплавку следили за добычей. Байдары расходились, стараясь перехватить кита при всплытии, над далёким бортом корабля виднелся матрос с подзорной трубой. С его места всё наверняка выглядело прекрасным развлечением.

Когда зверь показался снова, с другой стороны подошёл Кэйву. Молодой охотник привстал, дождался, пока гребцы подадут его вперёд, и бросил. Гарпун вошёл в тушу, второй поплавок ушёл вслед за первым. На берегу парень и половины этого терпения не проявлял!

Зверь нырял, мы гребли за пузырями и ждали нового выдоха. На одном из подходов опоздали: старший придержал гарпун, а кормовой сразу увёл нас из завихрившейся воды. В следующий раз Тэвъян успел. Ещё один поплавок запрыгал возле спины, и кит потащил за собой уже три снасти.

С третьей байдары тоже попробовали ударить, но ремень оборвался. Их пузырь остался далеко в стороне, гребцы бросили его и поспешили за остальными.

Сидевший рядом мужчина переменил хват, расправляя затёкшие пальцы. Игнат, тоже взявшийся за весло, дышал носом и больше не тратил сил на пояснения.

— Дай, — попросил я соседа.

Старший разрешил поменяться. Гребец отодвинулся, я принял тяжёлое, скользкое от воды весло и с первой попытки едва не ударил по соседней лопасти. Игнат указал на спину мужчины впереди. Подстроившись под его движения, я наконец попал в ритм.

Грести оказалось значительно труднее, чем представлять будущие барыши. Через несколько минут стало жарко, плечи начало ломить, а кит всё никак не желал подыхать. Вот зараза! Я поглядел на его спину и прикинул, сколько бочек жира из неё выйдет. Ради такого барыша стоило ещё помахать веслом.

Зверь выдохнул левее. Кормовой повёл байдару на сближение, и сосед снова забрал у меня весло: на подходе от моего усердия было больше помех, чем пользы.

Теперь кит всплывал чаще и дольше оставался наверху. Возле носа байдары появилась широкая спина. Гарпунер поднялся на колено, но зверь вдруг круто повернул, и прямо на нас пошла огромная голова.

Кормовой заорал. Вёсла ударили по воде, байдару рвануло вбок.

— Ниже! — крикнул Игнат.

Я пригнулся. Мокрая спина прошла вдоль борта так близко, что захотелось оттолкнуть её рукой. Над водой взметнулся хвост — чёрный, широченный. На миг он заслонил серое небо.

Гигант ударил по пенистой воде с оглушительным хлопком. Ледяные брызги хлестнули в лицо. Я зажмурился, хватая ртом воздух; следом на нас навалился тяжёлый вал. Байдару накренило, через борт плеснуло мне за ворот. Сзади кто-то выругался.

Гребец схватил меня за рукав. Упершись ладонью в поперечину, я удержался, а лодку уже тащило дальше, прочь от взбунтовавшейся туши. Удар пришёлся совсем рядом с кормой — ещё немного, и хвост попал бы прямо по нам.

Когда смог открыть глаза, кит уходил под воду. Мы сидели на своих местах, байдара была цела, только воды в ней прибавилось изрядно.

Твою мать! А ведь мог просто купить готовый жир!

Игнат потрогал мой локоть, спрашивая, цел ли. Я кивнул, отплёвываясь. Щёки горели от солёных брызг, по спине текло холодное.

Кэйву выдержал расстояние и зашёл следом за зверем. После нашего разворота его гарпун вошёл в бок кита, и за тушей потянулся четвёртый поплавок. Пятый добавили с третьей лодки.

Охотники больше не лезли вплотную. Ждали, пока зверь выдохнется, и мне такой порядок очень понравился. Я теперь не собирался возражать против лишних десяти минут.

Наконец Тэвъян отложил гарпун и взял копьё с длинным узким лезвием — настоящее «перо». Из памяти полезло: «Пером не бьют, перо суют!» Хорошая песня, только петь сейчас не хотелось.

Мы подошли сбоку. Кит лежал близко к поверхности, тяжело выдыхая. Кормовой удержал байдару, а старший подался вперёд и вогнал копьё глубоко, всем весом. Выдернул оружие, и гребцы сразу отвели лодку.

На воде расплылось красное пятно. Зверь резко дёрнулся, я вцепился в поперечину, но охотники уже ждали этого движения. Дали ему уйти вниз, а когда пузыри снова вышли на поверхность, приготовились к новому подходу.

На этот раз я следил за кормовым. По его знаку гребцы подвели нос к туше и придержали лодку, пока Тэвъян бил копьём. Пришлось повторить ещё раз, прежде чем кит перестал двигаться.

Охотники проверили добычу и стали крепить её для буксировки. Яда на наконечники здешние китобои не наносили, мясо можно брать. А людей, которые всё это умеют, надо нанимать немедленно, пока не явился конкурент с кошельком потолще.

* * *

Добыть кита оказалось лишь половиной дела. Туша, которую мы теперь пытались сдвинуть, весила столько, что наши байдары рядом с ней смотрелись игрушками.

С третьей лодки подобрали потерянный поплавок. Для буксировки Тэвъян велел достать другие ремни: гарпунные оставили для охоты. По его знаку с корабля спустили шлюпку с пеньковым канатом. Матросы помогли завести его на тушу, а свободный конец доставили к «Елисавете».

Сукин подвёл судно со стороны открытой воды, не приближаясь к камням. Пока лёгкие лодки висели на буксирах, капитану хватало обычного хода; теперь пришлось осторожно ложиться на курс, чтобы огромная туша не стянула корабль к берегу.

Канат натянулся. Кит медленно развернулся и двинулся вслед за «Елисаветой». Вот это уже другое дело! Мой корабль, мои матросы — хоть здесь от графа польза, а то весь день болтался лишним грузом.

Не доходя до мелководья, буксир передали в шлюпку. Матросы доставили конец на берег, где мужчины принялись выбирать канат, а байдары удерживали тушу. Из селения сбежались остальные, детей от натянутой снасти отгоняли.

Мокрый, усталый, с болью в плечах я выбрался из лодки и едва не сел прямо на гальку. От пальцев до локтей руки ощущались чужими. А ведь грести мне позволили совсем немного.

Хозяйка вчерашнего жилища оглядела меня, сказала что-то насмешливое и сунула в руку чашку. Я жадно, обжигаясь, выпил горячий отвар до дна. Из какой травы его сварили, меня совершенно не интересовало.

Кита уже разделывали. Мужчины оттягивали длинную полосу жира, женщина проходила ножом по перемычке. Кусок укладывали на расстеленную кожу, рядом принимали мясо.

Тэвъян подозвал меня к отложенной доле.

— Тебе и людям корабля, однако.

— Благодарю. Скажи, что возьмём с удовольствием.

Возле Кэйву лежал большой кусок мяса. Старший добавил полосу жира, и парень довольно заулыбался.

— За хороший бросок, — пояснил Игнат. — Теперь ему есть с чем прийти домой.

Молодой ухватил добычу, но поднять её сразу не смог. Позвал одного из гребцов, и вдвоём они уволокли кусок, продолжая спорить о сегодняшней охоте.

Потом отделили долю для семьи мужчины с перевязанной рукой. Тот помогал на берегу, подтягивая ремни здоровой рукой.

— Этот в вашей лодке ходит?

— Ходил прежде, — ответил Игнат, выслушав объяснение. — Сейчас рука не позволяет. Ему тоже дают.

Кто-то поспорил из-за размера куска и получил добавку. Старик возле жилища велел принести нож получше. Дети пытались урвать обрезки для собак, их опять прогоняли.

Я поглядел на гребцов, вернувшихся помогать у туши. Нанять одного ловкого гарпунера и усадить его среди случайных матросов — хорошая экономия. До первого кита.

* * *

— Хочу нанять тебя с людьми на сезон, — сказал я Тэвъяну. — Поедем на Ситку. Будете бить кита и учить моих. Содержание за мной. Плата — сорок рублей серебром каждому.

Старший поставил возле себя ружьё, которым мы рассчитались за сегодняшний выход, и подозвал двух опытных охотников. Кэйву тоже пристроился рядом. Сукин, сошедший проверить погрузку мяса, остался послушать.

— На Ситке? — переспросил Тэвъян через Игната. — Но на кита сейчас не охотятся, однако!

— Там, куда мы отправимся, самая охота! А не будет кита — займёмся снастями. Мне нужны свои экипажи. Научишь русских и алеутов?

— Лодки у тебя есть?

— Будут. Покажете, какие нужны.

— На плохой лодке учиться нельзя, однако!

— Так возьмём вашу.

Тэвъян указал на байдару, а капитан оглядел её с берега.

— С мастером посмотрим, как уложить, — ответил Сукин. — Не поместится — на Ситке построим. Девятерых возьму. Больше — отдельно решать надо.

Гарпунер заговорил с товарищами. Выбрали его самого, двух опытных мастеров, Кэйву и пятерых гребцов. Среди последних были люди, которые ходили кормовыми.

— За обучение тебе ещё сорок рублей, — добавил я. — Ученики выйдут сами, когда разрешишь. Раньше их не пошлю.

Тэвъян перевёл взгляд на кита.

— За зверя что получим?

— Десять рублей каждому. Довезли до разделки — девяносто на артель.

Старший повторил сумму товарищам. После короткого разговора один из них спросил, когда выдадут основную плату.

— Половину на Ситке. Остальное — перед возвращением.

Гребец подозвал жену. Та выслушала переводчика и сразу спросила, с чем они останутся до возвращения мужа.

Я подозвал Сукина. Мука уже ушла в селение, но по товарной записи у нас оставались два ружья с порохом, табак и железные вещи. Часть железа предстояло сберечь для оленных.

— Товары получите до отплытия, сверх платы, — пообещал я. — Между семьями сами поделите.

— А домой когда? — спросила женщина.

— В следующую навигацию. Как море позволит, привезу за свой счёт.

— Если задержится?

— Буду кормить до обратного рейса. Раненого тоже не брошу: лечение и дорога за мной. Погибнет человек — семье заплачу за весь сезон.

Жена гребца ещё раз расспросила о товарах. На этот раз отвечал Тэвъян, называя тех, кто останется в селении. Договорившись с ним, женщина потянула мужа за рукав, и оба отошли.

— На корабле слушаются меня, — предупредил капитан. — В море на охоте — тебя!

— Согласен, — передал Игнат ответ старшего.

Я записал договорённость, переводчик ещё раз прочёл её на языке охотников. Ружья и часть пороха передали сразу, с остальными товарами условились закончить до отплытия.

Тэвъян положил ладонь на копьё.

— Людей твоих научим, однако.

Девять человек! Теперь и у меня будут собственные китобои.

* * *

На следующий день к берегу приехали оленные чукчи — торговать и сватать невест. Привезли выделанные оленьи шкуры, одежду и прочие поделки из них. Пока мы шли мимо, один мужчина прижал край покрышки камнем и отправился за следующим к отдельной куче.

— Зачем здесь склад булыжников? — спросил я Игната.

— Для приезжих. Места знают, пользуются гостевыми камнями, чтоб своих не трогать.

У меня в прошлой жизни возле конторы даже парковку для гостей постоянно занимали свои, а тут заранее отложили приличные камни. Надо же!

Тэвъян подвёл меня к молодому оленеводу с чистым меховым воротом и узким лицом. Тот внимательно осмотрел мою одежду, затем кивнул в сторону корабля.

— Рынтын, — представил его старший охотник через переводчика. — К Амравэ родня, однако.

На обмен он собирался и без того, но весть о русском корабле заставила поторопиться. Себя приезжие называли «чаучу» — люди, у которых есть олени. У меня имелись корабль и немалые замыслы, а вот скотина для будущих пастбищ пока существовала только в разговорах.

Рынтын развернул две шкуры голубого песца. За них предлагали табак и железо, он требовал добавить моржового клыка. Женщины рядом обменивали меховую одежду на жир и ремни из морского зверя.

За пыжиковые рукавицы я отдал нож и табак. Оленевод попробовал выговорить ещё, но я отложил покупку и попросил другие. Эту речь он понял без перевода, так что сторговались.

В его яранге нас угостили едой с заготовленным щавелем. Над очагом было дымовое отверстие. Здесь у оленных я, пожалуй, сумею поесть, не выкашляв себе лёгкие.

— У тебя своё стадо? — спросил я.

— Есть. У старшего родича больше, однако.

— Своего хватает?

— Хватало. Пока к зимним местам ходили.

— А теперь не пускают?

Рынтын заговорил сердито. Соседние хозяева перекрыли привычный проход и требовали оленей за право пройти, у родственника уже увели часть стада.

— Они говорят, там их олени кормятся, однако. Наши всегда туда ходили.

Извечная история: вчера всем места хватало, сегодня появился шлагбаум и мужик с тарифом. Я прекрасно помнил, чем подобные дела оборачиваются, когда одна сторона решает платить, а другая — стрелять.

— Что делать собираетесь?

— К Амравэ люди едут. Будем говорить, однако.

Сбор назначили заранее: родне и соседям предстояло решить, где зимовать и как отвечать на требования. После обмена Рынтын возвращался к Амравэ.

— На другом берегу пролива тоже есть тундра, — начал я. — Можно поискать место для стад.

— Чьи там олени?

— Не знаю. Надо смотреть.

— Кто пустит?

— Договоримся с хозяевами. Если место хорошее, помогу перебраться и со снабжением. Только ваши люди нужны, которые оленей знают.

Рынтын указал в сторону моря, уточняя, о каком береге идёт речь.

— Севернее, — пояснил я. — Далеко от Ситки, где моя семья. Сперва найдём пастбища, потом решим.

Оленевод ещё расспрашивал о земле за проливом, затем подошёл к спутникам. Выслушав его, те обернулись ко мне.

— Амравэ с тобой поговорит, однако, — передал Игнат. — Пойдёшь с нами?

— Пойду. Только срок надо определить.

Капитан, к которому я явился с новой просьбой, смотрел на барометр. При моём появлении он ещё раз проверил показание, будто надеялся найти там причину запретить всё немедленно.

— Можем застрять!

— Это на восемь дней. Туда и обратно.

— Вы уже знаете дорогу?

Переводчик назвал срок пути и места, где встретятся торговые знакомые. Один из них собирался возвращаться на побережье и мог принести известие раньше нас.

— К исходу восьмого дня вы здесь, — потребовал Сукин. — Начнёт портиться — пошлю людей предупредить. На том сборе за меня сроки не меняйте.

— Договорились.

Капитан занялся размещением байдары, Тэвъян — подготовкой артели. Черныша вернули с корабля, и наутро мы вышли с оленными. Пёс обнюхивал дорогу и оглядывался: не собираюсь ли я опять отправиться без него.

Рынтын указал в сторону низких холмов.

— Там будем говорить, однако.

Судя по тому, сколько хозяев он ожидал увидеть у Амравэ, торг предстоял знатный. Главное — закончить прежде, чем погода запрёт море. Чукчанки, конечно, офигенны, но зимовать здесь я отказываюсь категорически!

* * *

В первую ночь на дороге, уже засыпая, я подумал о другом: по всем расчётам Сукина «Нева» и «Надежда» должны были добраться до Кронштадта. Интересно, как там мои денежки, дошли ли до отца, не потерялись ли? Не потопил ли их вместе с кораблём какой-нибудь лихой капер?

Девятерых китобоев я нашёл. Может, и в Петербурге найдутся люди, которым захочется заработать в Америке?

Ведь первая же русская «кругосветка»! Их встречать должны почти как Гагарина после его полёта. Награды, почести, рассказы о трудностях путешествия и всякой встреченной экзотике. Свет должен бурлить, молодые офицеры — активно обсуждать подробности.

И я очень надеялся, что рассказ о сотнях тысяч, присланных молодым повесой Федей Толстым из далёкой Америки, «ляжет в струю». Глядишь, это добавит нам десятки молодых флотских офицеров, предприимчивых приказчиков да и просто людей, которые готовы служить за большие деньги. Нам все нужны, мы всех примем!

Вот только… Как бы моя мерзкая репутация не испортила нам всю «малину»!