Дикая.

Глава 1

1996 год. Лёгкий ветер ласково шелестел в кронах деревьев, навевая умиротворение. Ветер тёплый, приятный, и листва зелёная, яркая. Лес это место, где можно дышать полной грудью и наслаждаться чистым свежим воздухом. Дима на природу редко выбирался и обычно к этим вылазкам так и относился, как к отдыху. Сейчас же не видел ни зелени, ни красоты. А теплый ветерок не навевал умиротворения. Он холодил липкую от холодного пота кожу и покрывал ее мурашками.

Дима и сам не понял, как сознание начало уплывать, а к горлу поступила тошнота. Случилось это в самый неподходящий момент, когда они трое стояли возле свеже-выкопанной прямоугольной ямы. И дело было почти что сделано. Осталось только закопать. Диму для этого и взяли, для тяжелой грязной работы. А он поплыл. Смотрел на горчичного цвета ветровку лежавшего в яме человека и чувствовал, как головокружение ведет его в сторону.

Человек в ветровке буквально пару минут назад был живым, плакал, что-то доказывал, умолял, ползая на коленях, хватал за ноги Горелого и что-то обещал, разбрызгивая слюну. А теперь тихо лежит на дне ямы и не спорит. И человеком его уже не назовешь.

Дима был готов, конечно же, готов! Он знал род деятельности человека, которому поклялся в верности, немало уже поручений выполнил, за которые полагался крупный срок. Знал, зачем в лес едут вчетвером, если считать человека в багажнике. Бывало, конечно, что людей в лес вывозили только для устрашения. Заставляли копать яму, а когда человек, обливаясь слезами и потом от страха, клялся продать родную маму, возвращались в том же составе. Но сейчас был не тот случай. Дима сразу знал, что вернутся они втроём. Он всё понимал и даже надеялся, что ему дадут сделать решающий выстрел. Ему пора, он готов!

Оказалось — не то, что выстрелить не готов, даже закопать не в состоянии. Раскиселился в самый неподходящий момент, когда Горелый, шевеля кустистыми бровями, посмотрел на него и заявил:

— Ну, Димон, твой выход. Лопату в зубы и пошел.

А Димона уже вело, вело прочь от ямы, пахнущей мокрой землей, прямо в куст, оказавшийся колючим шиповником. Там парня начало обильно тошнить. Столь обильно, что вроде бы и не ел он столько с утра.

— Вот тебе и помощник! — подколол Горелого третий мужчина. — А ты еще думаешь его своей правой рукой сделать. Что теперь, сами закапывать будем?

— Подожди, оклемается. У тебя, что ли, не так в первый раз было? — осклабился Горелый. — Будет из него толк, будет, я чувствую.

Горелый — известный человек в Волгограде. Ему старались дорогу не переходить. А Димон «из кожи вон лез», чтобы приблизиться к авторитету. Приблизился, называется! Теперь блюет в кустах и проклинает свой слабый желудок. Ничего же такого не увидел. Всё знал, знал... И вот, надо же! Теперь Горелый не будет ему доверять.

Димон постарался побыстрее взять себя в руки. Сделал несколько глубоких вздохов, вытер лицо носовым платком, найденным в кармане кожаной куртки. Хотел он было этот платок выбросить, но оказалось, Горелый следил за ним боковым зрением.

— Димон, ты платочек-то прибери. Ни к чему здесь такие улики оставлять!

Дима чертыхнулся про себя. Вновь он совершил ошибку, точно не будет ему больше доверия. Тут же он бодро схватил лопату и начал прикапывать яму, стараясь не смотреть, как черная жирная земля присыпает горчичного цвета ветровку, как падает на волосы с сединой. И прочь от себя надо гнать мысли, что сюда-то они везли человека с черными волосами, а теперь он почти седой. Это уже не человек, это дело, с которым Димон не справился.

Меньше, чем через час из леса вышли трое мужчин разных возрастов, похожих между собой одинаковыми черными кожанками и манерой поведения. Самый молодой сел за руль БМВ, что стоял прямо возле леса. Диме было не по себе. Он слегка прокашлялся, хрипло сказал:

— Горелый ты это, не подумай чего... Съел я что-то не то.

— Жизнь покажет, — усмехнулся Горелый. — Первый раз, он всегда самый сложный. Посмотрим, как дальше будет. Сейчас бы похавать. Заедем в этот городишко.

— Что-то совсем какое-то захолустье, — с сомнением произнес Димон, въезжая на окраину провинциального городка с серым, безликим частным сектором. — Может доедем? Тут всего-то тридцать километров до Волгограда.

— Неее, давай здесь. Давно я в подобных местах не бывал. Давай в центр и найди кафешку.

Ехать долго не пришлось. Несколько кварталов и вот он — так называемый центр города. Площадь с неизменным памятником Ленина, магазины. Есть и кафе с претензией на незаурядность. Даже стеклянные двери имеются. Большая вывеска — «Льдинка», обвешанная лампочками. Видимо, по вечерам светится.

— Видать, самое козырное место здесь, — хмыкнул Горелый. — Давай, паркуйся. Надеюсь, кормят здесь вкусно.

В «Льдинке» было пусто, ни единого человека. Лишь официантка в белом чепчике на волосах с огромным начесом скучала возле стойки. Девчонка яркая, молодая, но не дура, потому, что сразу распознала серьезных клиентов. Поправила фартук, подбежала, растягивая пухлые губы в улыбке.

— Ну, что тут у вас. Давай посмотрим, — не глядя на официантку, протянул Горелый руку, чтобы взять меню.

Он-то на официантку не смотрел, зато заметил, как Димон с девчонки глаз не сводит. Вот, что значит молодость! Только что потом обливался и в кустах блевал, а уже на девку пялиться. Горелый сделал заказ и хитро сощурился на Диму.

— Что, так и будешь зенки таращить, или пойдёшь познакомишься, если уж девка приглянулась? Чего теряться, позови её с нами, я не против.

— Да, если что, в багажнике место освободилось, — поддержал третий мужчина. — Откажет, так нечего с ней церемониться.

Братки часто так делали. Непокорных девчонок вывозили в багажнике, пользовали, а потом выбрасывали, где-нибудь на обочине. Самое интересное, никто не жаловался. Девчонки боялись пикнуть, радуясь, что остались живы. Диме случалось участвовать в подобных мероприятиях и спокойно он к этому относился. Но сейчас так не хотелось. Девчонка реально зацепила. Вроде обычная, на башке начёс, ярко-красные губы, чёрная подводка на глазах. Но даже эта чернота не портила огромные зелёные глаза, а пухлые губы с красной помадой манили Диму, притягивали. Возможно, это была своеобразная реакция организма. Столкнувшись только что с ужасами реальной жизни, его потянуло к красоте, молодости.

Официантка по имени Юля отнесла заказ и вернулась к барной стойке. Облокотилась на неё, слегка выпятив попу. На кухню не ушла, чувствуя на себе взгляд самого молодого посетителя. Серьезных клиентов она почувствовала сразу. Кожаные курки, толстые цепи на шеях намекали на принадлежность к криминальным структурам. Понятное дело, что не местные. Наверное, из самого Волгограда. Местная шантрапа может и пыжится, косит под деловых, но от них провинцией за версту несёт. Один раз Юля уже обожглась.

Парень красивый, молодой, прожигает её уверенным оценивающим взглядом. Как же жалко будет, если пообедает и уедет. Юля старалась, как могла. Выгибалась возле барной стойки, стараясь, чтобы и так короткая юбка задралась повыше, чтобы парень заценил ее стройные красивые ноги. Она не увидела, почувствовала, как парень поднялся из-за столика и пошел по направлению к ней. Когда приблизился, сделала вид, что удивилась. Заморгала густо накрашенными ресницами с комочками туши.

— Как зовут тебя? — парень достал из кармана ключи от БМВ, поигрывал ими, подбрасывал на ладони.

— Юля, а чё?

— Да ничё, а я, Димон. Что вечером делаешь?

— Ну, не знаю, — вытянула ярко-красные губы в трубочку Юля. — Может, с подругами по городу прошвырнемся.

— По городу? — криво улыбнулся Димон. — Это ты ваше захолустье городом называешь? Как насчёт клубешника в Волгограде? Хочешь, заеду за тобой, часам, скажем, к семи?

— Заезжай, коль не шутишь. Только меня потом назад привезёшь.

— Привезу, привезу, — ухмылялся Димон. — В общем, в семь жди меня тут, возле кафе.

Димон заспешил, увидев, как Горелый и другой мужчины поднялись из-за стола и направились к выходу, небрежно бросив на стол пару купюр.

У Юли глаза расширились, когда увидела, сколько ей «на чай» оставили. Она ликовала, но ее восторг не поддерживал мужчина, что стоял за барной стойкой и слышал весь разговор с новым знакомым.

— Юлька, ты чего удумала? — неодобрительно спросил он. — Ты хоть представляешь, что это за люди? По ним же видно. Не вздумай ехать с ним в Волгоград. Найдут тебя потом где-нибудь, возле дороги.

— Да даже если и так! — огрызнулась девушка. — Это мой шанс и я не собираюсь его упускать. А здесь-то меня что ждёт? И вообще, знаешь что, не учи меня жить! Я на сегодня отработала. У меня голова заболела, я домой.

Юля начала скидывать с себя фартук, сдернула с волос чепчик.

— Ты что творишь, тебя же уволят, — возмутился мужчина.

— Да и шут бы с ним! Задолбалась я уже здесь. Все равно клиентов нет, если что, сам обслужишь.

Юле не терпелось домой. Ей надо готовиться к вечеру. Нужно выглядеть на все сто, не хуже девчонок из большого города. Она бежала по улице и думала, что нужно одолжить у подруги розовые лосины, они шикарно смотрятся с чёрной короткой юбкой. Бежать Юле пришлось недолго, центр города быстро сменился унылым частным сектором. Она свернула в переулок и оказалась в месте, где асфальт лежал только местами. К невысокому дому вела утоптанная тропинка, которая в сырую погоду становилась непролазной. Слава Богу, сейчас сухо.

Юля сморщилась, когда калитка под ее руками начала заваливаться. Тут все так — разваливается на части без мужской руки. Девушка приладила полусгнившую калитку из штакетника на место и зашла в дом.

По мере приближения к двери ее шаг непроизвольно замедлялся. Знала, что безрадостная картина в доме ждет. Мама сейчас снова разноется, что нет у нее сил сидеть с ребенком Юли. Она старая и больная, а двухлетняя Ника слишком подвижно.

Как же Юля каялась, что родила Веронику! Молодая была, настолько глупая, что не поняла, что забеременела. Очнулась, когда аборт делать было поздно. Теперь вот мучайся с девочкой. Хорошо еще, мама с ней сидит. Ноет, но сидит. Деваться-то некуда. Юля сама не верила, что два года назад была так глупа, что поддалась на уговоры приезжего парнишки. Он уламывал её, клялся в любви. Где теперь эта любовь? Как узнал, что Юлька беременна, свинтил по-быстрому в родной город и дорогу сюда забыл.

Девушка вошла в дом, включила свет в тёмном коридорчике без окон. Уже оттуда услышала, как плачет Ника. Из единственной комнаты, где они ютились втроем, выглянула мама.

— Юля, ты пришла уже? А что сегодня так рано? Ну, это даже хорошо. У меня так голова разболелась. Я, наверное, полежу, а ты сегодня побудь с Никой.

— Мам, я не могу, слышишь, не могу, — сразу начала психовать Юля. Ты что, думаешь, я просто так домой пришла? Сейчас переоденусь и снова уйду. Вечером в кафе закрытое мероприятие. Я буду обслуживать гостей.

— Что еще за новость? — удивилась мамы Юли.

Женщина еще не старая, но очень болезненная с виду. Юле всегда казалось, что мама притворяется. Ей пятидесяти ещё нет, а выглядит, как старуха. Стонет вечно, лопухи к голове прикладывает. Придуривается, по-любому!

Глава 2

Заходящее солнце заливало лоджию желтым светом. Дневная жара немного отступила, а вечер, как бы, даже обещал прохладу. На лоджии, слегка свесившись, стояла молодая девушка. Волосы влажные, после ванны, на лице ни грамма косметики. Юлю было не узнать, без своего обычного, боевого начеса и ярко-красной помады. Ненакрашенная она выглядела моложе. Такая миленькая, невинная девчушка. Сроду не скажешь, что она старше Димы на целых два года. Того самого Димы, в квартире которого сейчас девушка находилась. Находилась не один день, а уже целую неделю.

Неделю назад Дима забрал ее вечером от кафе и привез в большой город. Повез в закрытый клуб, где персонал разговаривал с ним уважительно, выделил отдельный столик. В ярко-розовых лосинах, занятых у подруги, с боевым начесом на голове и жвачкой во рту, Юля чувствовала себя там несколько неуместно. Но у нее слегка кружилась голова от счастья. Она чувствовала — это он! Димон, именно тот парень, которого она ждала в своей провинции, за которого хотела зацепиться. Сейчас важным было его не отпугнуть. Самым важным для Юли.

Димон заказал для нее бутылку шампанского, и Юля медленно цедила напиток из прозрачного фужера, делая вид, что это ей привычно. Хотя куда более привычным было пить самогон из пластиковой стаканчика в кирпичном недострое, в компании девушек с такими же начёсами на голове, как у неё, и парней в вытянутых трениках. Да, Юля оттуда, из провинции, где пьют самогон, а потом «отрываются» в здании клуба. Там дерутся и девушки, и парни. Делят друг друга, как неандертальцы, решают, кто с кем проведёт вечер. Юля оттуда, она тоже дралась, за неё дрались. Димон, видать, тоже не царских кровей, глаза его поблёскивают опасно. Но это другой уровень, совсем другой. До смерти боясь отпугнуть парня, Юля старалась не выпить залпом шампанское и думала. Весь вечер думала, как ей поступить. Остаться с ним на ночь или начать строить из себя недотрогу. Если останется, он подумает, что Юля доступная. А начнёт строить недотрогу, он может больше к ней и не приехать. Да и вообще, опасно шутить с таким парнем. Он её угощает шампанским, а, как говорится, «кто девушку кормит, тот её и танцует». Неизвестно, как отреагирует на отказ. До боли сжимая тонкую ножку фужера, Юля всё ещё размышляла, когда Димон лукаво ей подмигнул.

— Ну что, поедем ко мне?

— Куда к тебе? — протяжно спросила девушка. — Ты что, живёшь один?

— Конечно, один.

Димон вытащил из кармана ключи от БМВ, вдел в колечко палец и слегка крутанул. Любил он ключики засветить, хотя Юля ещё не поняла, его ли эта машина. И с квартирой решила уточнить.

— Что, совсем один? У тебя своя квартира?

— А как ты думала? Да! — выпятил нижнюю губу парень. — Ну так что, мы едем?

Юля хотелось взвизгнуть — «конечно, едем, конечно». Но она напустила на себя задумчивость.

— Я даже не знаю. Так сразу, я никогда…

— Да понял, я понял. Я не такая, я жду трамвая… — ухмылялся Димон. — Решай уже. Либо ко мне, либо везу тебя назад в твой город.

И таким тоном это было сказано, что Юле стало страшно. А вдруг и правда сейчас отвезёт ее к «Льдинке». И что тогда? Поплетётся она по унылой улице к себе, в свой приземистый домик. Будет там выслушивать мамино нытьё, плач Вероники и думать, приедет ли он к ней ещё. А ведь он не приедет! Юля посмотрела парню в глаза и отчётливо это поняла. Если сейчас откажется, он больше к ней не приедет. Надо ему больно мотаться в соседний город, за тридцать километров, за обычной девчонкой, когда и здесь, в Волгограде таких навалом.

— Ну, поехали к тебе.

Квартира у Димона оказалась хорошая, двухкомнатная. А когда утром Юля вышла на лоджию, у неё дыхание перехватило. Квартирка-то почти в центре. Вид из окна, закачаешься! Известный на всю страну монумент, как на ладони.

Юля стояла утром на лоджии, приняв ванну. Чистая, помолодевшая. Только что проснувшийся Димон вышел к ней, почесывая ногу. Что-то хотел сказать, но взглянул на Юлю и будто передумал. У него в глазах мелькнуло такое удивленно восторженное чувство. Девушка тогда поняла, что такая — ненакрашенная, она ему нравится парню гораздо больше. Скорее всего, он хотел предложить отвезти ее домой, а сказал совсем другое.

— Мне нужно уехать по делам. А ты, если хочешь, оставайся. Продукты в холодильнике есть, а вечером снова куда-нибудь сходим.

«Вот оно, вот!!! Первый шаг сделан», — ликовала Юля.

Но лицо её осталось безразлично.

— Я даже не знаю... Ну ладно, может, задержусь. Ты только ключи мне оставь от квартиры. Хочу по городу прогуляться. Живу вроде бы недалеко, но давно в Волгограде не была.

А потом Юля наблюдала, как прыгнул внизу Димон в черный БМВ и уехал, в неизменной кожанке, несмотря на дневную жару. Эта куртка, как и толстая цепочка на шее, скорее атрибут. Показывают, что Дима, парень опасный, с ним лучше не связываться. О машине и говорить нечем.

Вечером, когда они ехали сюда, в эту квартиру, Юля ненавязчиво поинтересовалась, его ли это автомобиль. Ответ получила расплывчатый:

— Как бы, не совсем, но я на ней всегда. Можешь считать, что моя. По крайней мере, скоро точно будет.

Ответ непонятный, но Юля им удовлетворилась. Всё равно, большего объяснения Дима ей не даст. Он и так давал ей очень много. Разрешил остаться в квартире. День, второй, третий.... Юля прожила с парнем неделю, и страшно было ей представить, что творится у неё дома. Мама, наверное, паникует, уже в милицию побежала. Надо ехать домой, надо! Юля стояла на лоджии и думала, что завтра попросит Диму отвезти ее. Она хотела надеяться, что теперь Дима без нее не сможет. Очень хотела! Мечтала, как он позовет ее переехать сюда.Только, кое о чем он знать не должен. То, что Юля старше на два года, это ерунда, а вот то, что у неё дочка есть.... Эта тема его отпугнёт, сто процентов! Такому, как Димон, чужие дети явно не нужны. И хоть они об этом не разговаривали, Юля это поняла. О Нике говорить нельзя. Надо как-то маму убедить...

Юля не успела свою мысль закончить. Стоя на лоджии, в лучах жёлтого вечернего света, она увидела, как из-за угла выбежал Дима. Да, это именно он в своей кожаной куртке, но как-то странно он движется. Бежит, наполовину согнувшись и размахивая одной рукой. Только одна рука свободна, вторая прижата к животу. Юля мало что поняла сверху. Поняла только одно, с Димой что-то неладно. Он нырнул в подъезд, наверное, уже поднимается. Юля хотела уже пойти встречать парня в прихожей, когда увидела, как из-за угла вынырнул жёлтый милицейский УАЗик с сиреной. Притормозил, и выскочивший милиционер спросил о чём-то неизменных бабушек, сидевших на лавочке возле другого подъезда. Те уверенно показали на дверь, за которой только что скрылся Димон.

И тут Юле сразу стало всё понятно. Она побежала ко входной двери, распахнула её. Дождалась, пока из лифта вывалится Дима. Бледный, державшийся за бок, он практически дополз до квартиры, а за ним оставался след из капель крови.

— Юлька меня ранили, — простонал парень. — Помоги, сейчас квартиры шмонать будут.

Юле не надо было долго объяснять. Она метнулась на кухню, схватила кухонное полотенце. Слегка смочив его, выбежала в подъезд и вытерла все, до единой, капельки, ведущие к их квартире. После этого закрыла дверь и посмотрела на сползшего по стене парня. Он сидел в прихожей, низко наклонив голову. Юля испугалась, что потерял сознание.

— Эй-эй-эй! — потрепала она Диму. — Ты в порядке! Давай я отведу тебя в комнату.

В комнате Юля уложила Диму на диван, предварительно сняв с него куртку. Задрала светлую футболку и осмотрела ранение. Оно не выглядело опасным, с самого краешка в боку. Вряд ли какие-то органы задеты, но кровь не останавливалась.

— Надо тугую повязку наложить, — вслух сказала Юля, теряющему сознание Диме.

— Менты... не пусти их в квартиру... слышишь.

— Не пущу, не переживай.

Когда милиционеры позвонили в дверь квартиры, Юля открыла с мокрой головой, обернувшись большим махровым полотенцем. Весь вид девушки говорил о том, что она только что принимала ванну. С волос течет, сама невинная, смотрит растерянно.

— В квартире есть еще кто-то, кроме вас? — милиционер старался говорить строго, но девушка выглядела слишком смущенной. Оно и понятно, почти нагишом, в одном полотенце.

— Нет, что вы. Я сама еле услышала, как вы звоните. Я ванну принимала.

— Ладно, ладно, понятно все. Здесь его точно нет. Девушка, будьте внимательны, в ваш подъезд забежал опасный преступник. Не открывайте никому дверь, предварительно не убедившись, кто звонит.

— Хорошо, я поняла, — невинно моргнула Юля, молясь об одном, как бы не застонал из комнаты, потерявший сознание в очередной раз Дима.

Она не удивилась, когда милиционер сказал ей, что Дима преступник, глазом не моргнула. Она и так это знала. С самого первого дня, когда увидела Димона в «Льдинке» с двумя мужиками криминального вида, знала. Именно его хотела, такого уверенного, обеспеченного и пусть даже преступника. А кто, кроме преступников, сейчас хорошо живет?

Юля дождалась пока милиционеры на УАЗике, «не солоно хлебавши», уедут со двора и помчалась по адресу, который сказал ей Димон. Там живет «лепила». Врач, для таких как Дима, для людей вне закона. Юле пришлось взять такси, чтобы быстро доехать до нужного адреса. Неприметная дверь на первом этаже, которую открыл невзрачный мужичок в круглых очках. Выслушав Юлю не удивился. Молча прошел в квартиру, не закрывая дверь, и тут же вышел, с небольшим чемоданчиком. Вообще без вопросов сел с Юлей в такси.

Оказав Диме помощь, сказал, что рана не опасна, ранение сквозное. Теперь главное лежать и набираться сил. Что Дима и делал, с благодарностью поглядывая на Юлю.

— Слушай, ты настоящая боевая подруга. Как ты ловко спровадила ментов, целый спектакль разыграла.

— Да, я такая,— горделиво отвечала девушка.— Я никогда не теряюсь в стрессовых ситуациях.

— Понял уже. А ты не хочешь спросить меня, что за ранение? Почему менты преступником меня обзывали?

— Знаешь, нет, — став серьёзной, Юля присела на кончик дивана, на котором «набирался сил» Дима. — Не хочу. Ты для меня мужчина, и твои дела — это твои дела. Я не собираюсь в них лезть. Могу только всё время быть рядом и помогать, если ты захочешь. Всегда поддержу, плечо подставлю.

Непривычно серьёзные слова для такой, с виду легкомысленной девушки, как Юля. Дима аж замер, обдумывая их. Она только что сказала, что будет с ним рядом в любом случае, кем бы он ни был, что бы ни творил. Она всегда готова быть рядом, готова поддержать. Вот эта девушка! Дима восхищался Юлей всё больше и больше. Если быть честным, он планировал провести с ней время и увезти в её родное захолустье, когда наиграется. Увезти и забыть. А вот сейчас смотрел и понимал, что забыть не сможет. Да и не стоит такую забывать. Она красотка. Приодеть её, и будет не хуже местных. Бойкая, «за словом в карман не полезет». Но главное — надёжная. Настоящая подруга криминального авторитета, в которого Дима собирался «вырасти» со временем. Горелый приблизил его, доверял. Собирался сделать своей правой рукой.

— Ну что ж, будь рядом, Юлёк, — положил руку на колено девушки Димон. — Будь рядом.

Глава 3

БМВ остановился возле кафе «Льдинка», но из машины никто не выходил. За тонированными стеклами ввёлся жаркий спор. Димон никак не мог понять, почему Юля заставила его остановиться тут.

— Давай я отвезу тебя до дома. Не понимаю, в чём проблема? Я уже понял, что ты живёшь небогато. Меня местными халупами не испугаешь. Говори адрес.

— Не надо, Дим, я тебя прошу, не надо. Я выйду тут. Да, мне стыдно за свой дом, но кроме этого, ты не представляешь, что у меня за мама. Она очень скандальная особа. Выскочит, будет орать. Не хочу, чтобы ты все это наблюдал.

— Блин, ну уж коль мы решили жить вместе, мне все равно придется с ней познакомиться.

— Зачем? — потупилась Юля. — Вот зачем, скажи мне? Тебе нужна я, а не моя мама. Я свои проблемы решу сама. Дай мне несколько дней, и в субботу, в семь вечера, приезжай сюда же, к «Льдинке». А я буду ждать тебя с вещами.

— Я все равно не понимаю, на что нужно несколько дней? Ты могла бы собрать вещи прямо сегодня, — ворчал Димон, уже понимая, что Юлю не переспоришь.

— Всё-всё, — потянулась к нему девушка.

Перегнулась через ручник, обвила шею руками, поцеловала жарко, прошептала на ухо:

— Жду тебя в субботу, буду скучать.

И тут же выпорхнула из машины. Дождалась, пока Дима отъедет, помахала вслед БМВ рукой. Посмотрела победно на двери кафе и, задрав носик, пошла в сторону своего дома. Очень Юля хотела, чтобы из кафе её увидели бывшие коллеги. Увидели, из какой машины вышла, с кем приехала. Пусть завидуют! У неё получилось выбраться из родного захолустья. Дима приедет за ней, в этом девушка была уверена. Осталось только уладить проблемы с мамой. Хотя, это не только, это очень серьёзные проблемы! Неизвестно, как всё обернётся.

Юля шла уверенно, дошла до калитки, увидела, что она совсем развалилась и дрогнула. Страшно стало входить в дом. Всё-таки мама — человек непредсказуемый.

Надежда, мама Юли, сидела возле окна и тихо плакала, прикрывая слёзы ладошками, чтобы не увидела маленькая девочка, игравшая на полу с яркими лоскутами тканей. Конечно, Вероника ещё слишком мала и не сможет понять бабушкиного горя, но всё равно Надя скрывала от неё свои слёзы. А плакать было над чем. Юли не было уже почти две недели. Дочка уехала, не пойми куда, непонятно с кем и, как в воду канула. Надя подозревала плохое, подозревала, что дочери нет в живых. Подтверждение своих подозрений она видела на лицах милиционеров, когда подала на розыск дочери. В милиции тоже так думали, что Юля уже не найдется. Сколько таких молодых девчонок пропадает сейчас с концами. Была девочка и нет её, словно испарилась, исчезла с лица земли, не оставив после себя следа. В милиции отводили глаза, заверяли, что ищут, но видела по их лицам Надя, видела, что ни черта они не ищут. Списали уже её дочку со счетов.

Надя плакала и не понимала, как дальше жить. Последняя пачка сосисок лежала в холодильнике. В остальном картошка. Картошка вареная, картошка жареная, картошка толченая. И это только благодаря тому, что Надя выращивала ее сама, из последних сил, на своем небольшом огородике. Женщина чувствовала себя слабой, насквозь больной. Казалось, она болела всегда, но не было времени ходить по больницам, обследоваться. Ни времени, ни денег. Сейчас, вообще край! Несколько дней они с внучкой еще продержатся, а потом все, кормить девочку будет нечем. Заказов в этом месяце крайне мало, хватило только коммунальные услуги оплатить и купить Веронике курточку на осень.

Когда Ника родилась, Надя с дочкой решили, что с работы уйдет Надежда. Она всю жизнь на швейной фабрике проработала. Платили там сущие копейки, а последние годы стали задерживать зарплату. Вот и решили они, что Юля пойдет работать официанткой в «Льдинку», а Надежда дома будет сидеть, с ребёнком. Тем более, была у неё какая-никакая, но подработка. Надя шила на дому, были постоянные клиенты. Но с такой подработкой то густо, то пусто. У людей денег совсем мало стало, в городе только швейная фабрика и завод. Завод окончательно захирел, а на швейной фабрике зарплату годами не платят. Тут уж не до заказов.

Надя плакала возле окна и вдруг увидела сквозь пальцы фигуру дочери. Этого не может быть. Неужели это Юля входит в проем, что остался от обвалившейся калитки? Боже мой, живая, здоровая и даже не побитая! Где она шлялась все это время? Надя не заспешила навстречу. Так и осталась сидеть возле окна. Глядела теперь не в мутное стекло, а в комнату. Ждала, пока дочка зайдёт. Слышала, как замешкалась Юля в тёмном коридорчике, как споткнулась о пластиковое ведёрко, брошенное Никой. Наконец, вошла. Уставилась на мать наглыми глазами, сказала спокойно:

— Привет!

— Привет?!! — взвыла Надя. — Это всё, что ты можешь сказать? Где ты была, Юлька?!! Тебя милиция ищет. Я уже думала, что всё.... и милиция и так думает.

— Мама, успокойся.

Юля стояла, едва зайдя в комнату. Она не кинулась обнимать дочку, не поцеловала мать. Маленькая девочка сама оторвалась от лоскутков ткани, что бабушка когда-то принесла со швейной фабрики. Оторвалась, поднялась на ноги, и, дойдя до вернувшейся матери, обхватила ее за ноги.

— Привет, что ли, — обратила Юля внимание на ребенка. Взяла Нику на руки. — Господи, какая ты чумазая! Мам, ты что, совсем ее не умываешь?

— Умываешь? Тебя сейчас только это волнует. Ты объяснишь или нет, где ты была?

— Всё, иди, иди, играй, — Юля донесла дочку до лоскутков, опустила её на пол. — Мама, у меня к тебе серьёзный разговор. Я встретила парня, и он хочет, чтобы я с ним жила. Он серьёзный, понимаешь. У него своя квартира, машина. Со временем сделает мне предложение. Он из Волгограда.

— Боже мой, — выла Надежда. — Я всё это время изводила себя, сходила с ума. Мысленно, уже пять раз тебя похоронила, а ты была с парнем! Дочь, как ты могла вырасти такой бесчувственной? У тебя ребенок, ты о ней-то подумала. Где этот твой парень? Почему он не приехал вместе с тобой, чтобы познакомиться со мной, с Никой?

Надежда резко поднялась, шагнула к стоящему в центре комнате столу. На нем швейная машинка, графин с водой, а рядом с граненым стаканом неизменный флакончик корвалола. Привычным жестом Надя налила из графина воды, накапала несколько капель корвалола. Выпила, глядя, как морщится ее дочь.

— Мама, может, ты перестанешь при любом случае свой корвалол лакать? Ты молодая женщина, в твоем возрасте еще замуж выходят, а ведешь себя, как старуха. Хватит уже строить из себя инвалида. Что касается моего парня, я никогда не приведу его сюда, слышишь? Он не знает ничего о Нике и не должен знать, иначе никогда на мне не женится.

— Что? — охнула Надежда машинально, хватаясь за сердце. — Как ты себе это представляешь? Как ты собираешься скрыть дочку? Ты что, собираешься оставить ее со мной? Я не потяну. Не потяну физически, не потяну материально.

— А если так? — Юля тоже шагнула к столу, покопалась немного в своей коричневой сумочке и небрежно швырнула на стол несколько крупных купюр.

— Что это? Тут ведь три твоих зарплаты из «Льдинки». Где ты взяла эти деньги, Юля? Твой парень, он что, бандит?

— Мама, бандит, не бандит, какая разница? Главное, он хорошо живет, и он щедрый. Я не собираюсь бросать вас с Никой на произвол судьбы. Буду регулярно привозить деньги. Только не ломай мне жизнь, я умоляю. Если он узнает, что я скрыла от него дочку, это конец. Я вернусь сюда, вернусь в кафе. Мы снова будем «сводить концы с концами». У меня появился шанс выбраться, и все теперь зависит от тебя.

— Но ты не сможешь, не сможешь ее скрывать, — простонала Надежда.

— Почему, мама? В паспорте у меня Вероника не записана. О том, что она моя дочка, знают только здесь, в нашем городе. А здесь мы с Димой будем бывать по минимуму. Если сделать всё с умом, он никогда не узнает.

— Но ведь я не вечная, — продолжала причитать Надя, — я болею.

— Ты ещё молодая, — отрезала Юля, — и болезни сама себе выдумываешь. Ты была в поликлинике, сдавала анализы, у тебя нет ничего серьёзного. Ты уже привыкла чувствовать себя больной. Встряхнись. Ты сможешь вырастить Нику, с моей помощью, естественно. Мам, ну все, давай обе успокоимся и немного передохнем. Я не прямо завтра уезжаю, несколько дней с вами поживу. Мы все обдумаем, обговорим. А сейчас давай поедим. У меня сегодня крошки во рту не было.

Юля круто развернулась, ушла на кухню. Там облокотилась на холодильник и, прежде чем открыть дверцу, сделала несколько глубоких вдохов. Все прошло лучше, чем она ожидала. Мама пока в шоке, но она смирится, точно смирится. Она всегда была такая, немного мягкотелая. Ее можно убедить. Важно надавить на нужные места. Надо больше повторять — «ты сломаешь мне жизнь, ты всё испортишь». Это помогает. Юля услышала, как сзади мягко ступает мать. Рванула на себя дверку холодильника. Белые полки сияли пустотой, лишь на одной из решёток лежала одинокая пачка сосисок.

— Да, Юля, это всё, что у нас осталось. Я экономила из последних сил. Заказов нету.

— Всё, дальше можешь не продолжать. Я за продуктами, — захлопнула холодильник Юля.

— Нет, ни в коем случае, — начала спорить Надя, которая уже успела прибрать деньги со стола. — Ты не умеешь тратить. Сейчас опять наберёшь всякой ерунды, которая уйдёт за день, и которой особо не насытишься. Я сама пойду. Деньги надо тратить с умом, и продукты покупать тоже с умом. А ты лучше иди, пока с дочкой побудь. Она ведь скучала по тебе.

— Ладно, — Юля незаметно ухмыльнулась.

Похоже, победа уже одержана. Мама деньги забрала, значит, смирилась. Может, вслух это пока не признает, но в уме точно смирилась!

Вечером Юля легла пораньше. Разобрала кресло и улеглась. В комнате имелась всего одна кровать, на ней спала мама с Никой. Юле же приходилось слегка отодвигать стол и разбирать кресло. Она спала на нем всегда, сколько себя помнила. Лежала, уставившись в темноту. Думала, насколько здесь всё мрачно, тягостно. И как же ей повезло вытянуть счастливый билет в виде Димы.

На кровати мирно сопела во сне Вероника, вздыхала мама. Она тоже не спит, тоже думает. Как всегда, страдает. Заколебала уже, делать из всего трагедию. Что для неё изменится? Она и раньше сидела с Никой. Почти ничего не поменяется, кроме того, что денег станет больше.

Через несколько дней, когда Юля собралась уезжать, между ней и мамой разгорелся нешуточный спор.

— Ты должна дать мне свой адрес в Волгограде, просто должна.

— Зачем, мама, зачем тебе этот адрес? Ты что, приезжать собралась? Я тебе уже сказала, что это невозможно. Я не знаю, что от тебя ожидать. Мало ли, что на тебя накатит? Вдруг ты приедешь и расскажешь Диме о Нике.

— А если, не дай Бог, конечно, что-то случится,? Ника ребёнок, она может заболеть, а я не смогу даже сообщить тебе. Это ненормально, Юль. Ты что, сама не понимаешь? Оставляй адрес, иначе я тебя никуда не пущу.

Юля собралась уже. Вещей у неё немного, одна среднего размера дорожная сумка. Старая, с длинной перешитой лямкой. Эту лямку девушка уже на плечо закинула, собираясь уходить, а тут мама с ее претензиями. Перегородила дверь, требует адрес.

— Хорошо, ладно! — отшвырнула сумку Юля. — Я оставлю тебе адрес, мам. Оставлю в том случае, если ты поклянёшься не приезжать, не беспокоить меня по пустякам и держать существование Ники в секрете. Клянись, мама!

— Клянусь.

— Нет, так не пойдёт. Клянись тем, что тебе дорого. Клянись жизнью Ники!

— Юлька, какая же ты всё-таки плохая мать! Кто же клянётся жизнью ребёнка? Так нельзя.

— Клянись, говорю, иначе адреса не будет.

— Хорошо, я клянусь жизнью Ники, что я никогда не выдам тебя перед твоим парнем. Довольна? Пиши адрес.

— Ладно, сейчас.

Юля дернулась, достала из старого серванта тетрадку, еще свою, школьную. Вырвала последнюю, неисписанную страницу, положила ее на стол и на секунду замерла. Появилась мысль обмануть маму, написать первый попавшийся адрес. Мысль, конечно, заманчивая, но так тоже нельзя. Она же вроде поклялась. Эх.... Юля качнула головой и написала настоящий адрес.

— Всё, ты довольна? Я могу уходить.

— А что же ты Нику на прощанье не поцелуешь?

Надя всё никак не могла отпустить дочку. Сердце сжималось в предчувствии беды, с ощущением того, что неправильно они поступают. Не выйдет из лжи счастья.

Юля такая порывистая, нетерпеливая, чмокнула быстро Нику в чумазую, как всегда, щёчку, и выскочила.

И вот уже вновь Надежда смотрит в окно, как дочь, уверенно шагает прочь. Навстречу своему счастью.

Глава 4

1999 год. Вороны. Огромная стая ворон спустилась на землю и идет, переваливаясь с ноги на ногу, без своего обычного громкого карканья. Такая ассоциация была в голове у Юли, когда она смотрела на длинный черный ряд людей, пришедших проводить в последний путь Павлуху костлявого. Это не вороны, это люди! Они шли, перешёптываясь между собой, обсуждая нелепую кончину молодого парня, одного из братков.

Гибель братка не была редкостью, или чем-то из ряда вон выходящим. Жившая с Димоном Юля за три года успела побывать на четырёх похоронах, но обычно братки гибли по-другому — на разборках, пытаясь приструнить зарвавшихся новичков, либо от ментовской пули, но не так. Не так, как Павлуха!

Юля шла в самом начале процессии, поддерживая скорбящую вдову Танюху, с которой не так давно «отрывалась» на Новый год. Уже тогда было понятно, что с её мужем что-то не так. Собравшиеся в квартире Димона братки косились на него, а когда дошли до нужной кондиции, базарили «по душам», вытащив на задымленную сигаретным дымом лоджию. Павлуха глупо улыбался и спорить не пытался, хотя алкоголя не пил. Улыбка была дебильная.

У Димона от Юли секретов не было, она знала, в чем проблема. Павлуха контролировал торчков и как-то с ними «закорефанился» до такой степени, что сам начал превращаться в торчка.

Конечно же, все пробовали. Пробовала и Юля вместе с Димоном. Состояние, когда «отрываешься от земли» и будто паришь над всеми, ощущение кайфа ей понравилось. Слишком понравилось для того, чтобы продолжать.

— Голову на плечах иметь надо, — говорил тогда Димон. — Эта гадость быстро затягивает.

Павлуху затянуло быстро. Затянуло до такой степени, что это стало всем известно, и в первую очередь Горелому. Горелый выставил приближенному ультиматум. Либо заканчивает торчать, либо плохо кончит. После этого Павлуха не прожил и месяца. Официальной версией считался передоз. Парня нашли утром, в собственном автомобиле, с уроненной на руль головой. И, возможно, так оно и было.... Но ведь Павлуха не прислушался к словам Горелого. Он продолжал торчать, и Татьяна, жена погибшего, как и многие в толпе провожавших в последний путь, подозревали другое.

В чёрном платке, из-под которого торчали засаленные, недавно не мытые волосы, Таня судорожно озиралась по сторонам, крепко вцепившись в локоть Юли при этом.

— Нет, ты видишь? Его нет! — шептала она, покусывая губы. — Паша столько лет на него работал, а он... Это точно он сделал.

— Тш-ш-ш! Тихо! Нет и нет! Может, дела у человека.

Таня говорила о Горелом, а Юле было страшно. Димон намекнул, что на эту тему лучше язык не распускать. Горелого на похоронах не будет. Юля это заранее знала. Павлуха перестал быть «близким» в тот момент, когда не подчинился требованию. И, возможно, да, вполне возможно, погиб он вовсе не от передоза. Горелый не мог оставить в живых человека, знавшего так много и ставшего ненадёжным.

Но Юля боялась разговаривать об этом с Танюхой. Она проводила молодую женщину до свежего холмика земли и дождалась, когда Татьяна отцепилась от ее локтя, который до этого сжимала больно вцепившись жесткими напряженными пальцами. Таня отцепилась и завыла над гробом, но тут в локоть Юли вцепились другие пальцы.

— Поехали отсюда. У нас дела, — зашипел Димон в ухо девушке.

Она подчинилась. Выбралась осторожно из толпы и быстрым шагом пошла за Димой до черного БМВ, что стоял за оградкой кладбища. Села в машину и непонимающе уставилась на парня. Он сурово заводил машину, сердясь непонятно на кого.

— Дим, почему мы уезжаем? Мы разве на поминки не пойдем? Танюху надо поддержать.

— Родня пусть теперь ее поддерживает, — скрипел зубами Димон. — Павлуха сам виноват. Сам! Я ведь ему говорил... все ему говорили...

— Господи, да мало ли народу торчит! Дима посмотри вокруг. Только в нашем подъезде...

— Все, цыц! Мало ли, кто колется в нашем подъезде. Пусть делают, что хотят. В бригаде Горелого это недопустимо. Он умный человек, умный... Правильно всё делает.

— А что, это правда? — замерла Юля. — Это он Павлуху?

— Цыц, дура! Рот закрой и язык не распускай!

Димон был дёрганый, слишком дёрганый, и у Юли начало закрадываться подозрение. В ночь, когда Павлухи не стало, Димы тоже дома не было. Он вернулся под утро, такой же злой, как сейчас, неразговорчивый. А что, если...

Юля не хотела продолжать свою мысль. Даже если так, что это изменит? Она свою жизнь выбрала. Жизнь рядом с Димоном, а он живет по волчьим законам. Значит, будет и она. Ей не жалко Павлуху. Жалко его жену. Танька нормальная девка и у них ребёнок. Когда братки погибают, Горелый оказывает материальную помощь семьям погибших. Получается, Танюхе ничего не перепадёт... Всё-всё, надо выбросить из головы, отвлечься.

— Куда мы едем? — спросила Юля, завертев головой.

За своими раздумьями она не заметила, как БМВ выехал на окраину города, свернул в частный сектор, чем-то напоминавший родной город Юли.

— Куда-куда... — буркнул Дима. — Теперь я буду контролировать торчков, доставлять им. Ну, ты понимаешь. Эээх, Павлуха подкинул ты мне проблем!

— А как же видеосалоны? — замерла Юля. — Горелый что, отобрал у тебя видеосалоны?

— Нет, салоны тоже на мне. Эти торчки, это лишняя головная боль. Но ведь не откажешься. Горелый намекнул, что если справлюсь, два видеосалона будут принадлежать лично мне.

— Ой, это же прекрасная новость, — обрадовалась Юля. — Ты станешь официальным бизнесменом, легальным.

— Справиться ещё надо. Усмирить этих утырков. Они тут с Павлухой скорефанились, по-любому выделываться будут.

Димон остановился. Подогнал машину вплотную к дому казавшемуся заброшенным. В одном окне выбиты стекла, во дворе свален хлам. О том, что дом жилой, можно было понять только по полузасохшему цветку на подоконнике и еле слышной музыке, доносившейся из распахнутой двери.

— Ладно, пошел я, — неохотно, выдохнул Димон, засовывая руку под свое сиденье. Пошарил там, достал маленький сверток. — Сиди здесь, я скоро.

Дима хлопнул дверцей, вошёл во двор частного дома. Юля смотрела на его крепкую фигуру в чёрной кожаной куртке. Кожанку свою он сейчас надевал нечасто, надел из-за похорон. А так Дима давно ходит в ярком пиджаке, либо в модной джинсовке. Серьезный человек — ее парень. Если Горелый сдержит обещание, у Димы будет два видеосалона. Вообще, бизнесмен!

Юля размечталась, приоткрыла окно машины и только благодаря этому услышала громкие крики. Похоже, в доме не все гладко. Орут несколько, а Дима пошел один. Грохнут его сейчас в этом притоне и имени не спросят.

Как всегда, в стрессовых ситуациях, Юля долго не раздумывала. Рванула на себя пластиковую створку бардачка, вытащила оттуда пистолет. Он газовый, но ведь торчки в доме об этом не знают. Юля уверенно побежала в дом и, как оказалось, очень вовремя. Дима лежал на полу, в коридоре. Ему не дали даже зайти в комнату. Рядом с парнем валялись остатки обшарпанной табуретки, бывшей когда-то синей. Картина ясна. Димона огрели по башке, отобрали сверток. Торчков тут пятеро, а он один. Юля ворвалась, направила на них пистолет не дрогнувшей рукой, и заорала.

— А ну-ка стоять. Замерли все, я говорю.

Долговязый парень стоял ближе всех, со свертком в руках. Тем самым свертком, что принёс Димон. Он вроде бы растерялся, а Дима начал приходить в себя. Выхватил у Юли пистолет, подошёл к долговязому, направил ствол в голову. Резким движением забрал свой свёрток и начал пятиться к выходу. Меньше чем через минуту они оказались в БМВ. Димон рванул с места и неожиданно развеселился.

— Нет, Юлька, в сотый раз убеждаюсь, что ты у меня золото. А я дурак, сунулся к ним с пустыми руками.

— А что теперь, что же будет? — выдохнула Юля. — Ты не справился?

— Да и вот ещё, не справился, — ухмылялся Димон. — Теперь будем разговаривать с ними по-другому. Без этого, — парень кивнул на свёрток, что бросил на заднее сиденье, — они станут, как шёлковые. Придётся им теперь платить больше. Я такого не прощу! Ладно, тебя это не должно заботить. Юлёк, я давно хотел тебе сказать, и мне кажется, что сейчас самый подходящий момент. Выходи за меня замуж. Никогда не был в этом так уверен, как сейчас.

— Серьезно? — замерла Юля. — Прямо официально, с росписью, в белом платье? Прямо так?

— Конечно, так! Гулянку закатим, чтобы город вздрогнул. Думаю, Горелый не откажется прийти, если я справлюсь. А я справлюсь! — Димон уже, можно сказать, разговаривал сам с собой. — Сейчас за парнями съезжу, и мы разотрем их в порошок. Юлёк, я тебя до подъезда довезу, а сам отъеду. Не вздумай ходить на поминки, слышишь? Поднимайся в квартиру и сиди дома.

— Да поняла я уже, поняла.

Юле самой было уже не до поминок. Горе Тани отошло на задний план. Димон только что сделал ей предложение. Дождалась, наконец-то! Они три года вместе живут, но пока ее можно считать кем-то, вроде боевой подруги. А жена — это совсем другой статус. Она была так счастлива, что хотелось прыгать на месте и визжать. Сейчас это и сделает, когда поднимется в квартиру. Выразит свое счастье визгом и начнет обдумывать свадьбу. Все должно быть на высоте. Ее платье будет шикарно. Если сам Горелый придет! Вау!

Юля выскользнула из машины, забыв про Димона и его проблемы с торчками. Про все забыв, думая только о предстоящей свадьбе. Она не помнила, как поднялась на лифте, не обратила внимания на сидевшую на ступенях женщину.

«Алкашка, наверное, какая-то», — мелькнуло в голове. «В доме все больше и больше неблагополучных».

Женщина суетливо поднялась, уставилась на Юлю знакомым лицом.

— Юлька, ты, что ли? Еле дождалась. Несколько часов тут сижу. У матери твоей на столе бумажка с адресом. До конца не была уверена, что адрес твой.

Юля стояла, воткнув ключ в замочную скважину и так и замерев. Она смотрела на лицо дальней маминой родственницы и чувствовала, как холод заползает в грудь. Вот так всегда — не бывает безоблачного счастья. Эта бабеха с платком на голове, в цветастой плиссированной юбке, бывшей модной лет пять назад, приперлась не просто так. Она приперлась, чтобы разрушить Юлины планы. Что-то случилось, по-любому.

— Да говорите уже! — выдохнула она, прерывая бессвязную речь женщины. Речь о том, как та нашла на столе адрес, как долго искала, как потратилась, добираясь сюда.

— Говорите, что с мамой.

Юля ждала чего угодно — мама попала под машину, оказалась в больнице, на крайняк Ника заболела. Чего угодно, но не того, что сказала эта крепкая бабенка.

— Нету больше твоей мамы, Юля, нету. И никто не знает, что случилось. Вообще, все очень ужасно. Почтальонша принесла перевод от тебя, наверное. Достучаться не смогла, вошла в дом, а там... Представляешь, запах! Сколько бедная Надя пролежала, непонятно. Но самое страшное, девчонка-то при ней была Всё это время твоя дочка была в доме с умершей бабушкой. Страсти-то какие!

Глава 5

Димон вернулся домой поздно. Вернулся довольный, с пакетом в руках. Пакет не очень большой, но по стоимости дорогой. В нем сервелат, икра и красная рыбка. Все как любит Юля. Сегодня у них праздник. Может, день и начался с кладбища, но вечером нужно отметить другое событие — предстоящую свадьбу.

Да, день у Димона выдался очень непростой и насыщенный на события. Утром простился с Павлухой, ближе к обеду получил по голове, сделал предложение девушке, лишний раз убедившись, что она та самая. А потом, вообще, пошла «веселуха». Димон снова поехал в частный сектор, в полуразвалившийся дом, но теперь не один. И разговор там пошел совсем по-другому. Самого борзого торчка быстро успокоили, успокоили навсегда. И поехал он в багажнике БМВ в лесополосу. Поехал тихий и мирный... Больше Димона не тошнило в кустах, не кружилась у него голова и лопату в руках теперь держал не он, а новый молодняк.

Димон все «разрулил» и поехал отчитываться перед Горелым. Тот похвалил за решенную одним днем проблему, спросил какие видеосалоны хотел бы подручный в собственность. В общем, день шикарный! Такой день, конечно же, стоило отметить. Парень знал места, где можно закупиться деликатесами.

И вот, с пакетом этих деликатесов, отпер дверь квартиры и увидел темноту.

«Этого не может быть», — подумал. «Юлёк не могла завалиться, дрыхнуть в такой день. По-любому должна была дождаться меня. Во дает! Я-то думал, она в окно все глаза проглядела. А она спит».

Димон ворвался в спальню, как ураган. Щелкнул выключателем и уставился на аккуратно застеленную кровать.

«Где она? Что происходит вообще?» — думал Димон, чувствуя, как начинает психовать. Психовать из-за того, что Юлька ослушалась его и пошла к Тане. Сочувствует вдове, может, даже ночевать там осталась. А Таня теперь персона нон грата. К ней соваться не стоит, Горелый это ясно дал понять.

Все еще с пакетом в руках Димон забегал по квартире. Заскочил на кухню, зажег свет и увидел листок на столе. Записка, она оставила записку. Наверное, пишет, что к Таньке ушла. С нехорошим предчувствием подошел парень к столу, прочел написанное.

«Дима, у меня умерла мама. Я уехала ее хоронить. Постараюсь справиться дня за три. Думаю, у тебя возникнут вопросы. Почему я уехала одна и так далее. Вернусь, все объясню. Я взяла немного денег из комода. Надеюсь, ты не против?»

Димон был не против того, что Юлька взяла деньги на похороны матери. Он был против этой ситуации. Неестественно и странно. Они вместе уже три года, но за все это время Юля так и не удосужилась познакомить его с мамой. Дима начал подозревать, что там не мать, а монстр какой-то. Но уж сейчас-то, когда эта мать умерла, Юля могла бы взять его с собой. Ведь ей требуется помощь, поддержка. Глупо как-то все.

Дима поймал себя на мысли, что хочет прыгнуть в машину и помчаться к Юльке. И он бы так и сделал, если бы знал её адрес. Но она ведь ни разу не позволила подвезти её до дома, заставляла высаживать около «Льдинки». Да, Юльке много придётся объяснить, когда она вернётся! Дима сердито отшвырнул записку, написанную девушкой.

Эту записку Юля писала несколько часов назад. Писала, очень тщательно выбирая слова, и при этом торопясь, так как по квартире шныряла тётя Галя. Тётя Галя — особа беспардонная. Пока Юля писала закуску на кухне, она успела всю квартиру обойти, в наглую, не спрашивая. И всё время повторяла:

— Ну ты даёшь, Юлька, ну даёшь. Так хорошо устроилась, а дочку на мать скинула. Бедная твоя мама и пожить-то не успела.

Юля писала записку и всё ещё не верила, что мамы нет. Может, это спектакль, может, мама специально тёти Галю сюда прислала, чтобы напугать, заставить приехать? Такими вещами не шутят. Ну, а вдруг?

Первой мыслью Юли, когда тетя Галя заявила о смерти матери на узком лестничном пролете, было — «мама все-таки не притворялась. Неужели на самом деле болела? А чем?»

— От чего она умерла? Что случилось? — спросила Юля дальнюю родственницу.

— Да кто ж знает? Вскрытие вроде было, но ты самая ближайшая родственница, вот ходи и выясняй.

— Я не могу, мне некогда, — в первую секунду вырвалось у Юли.

— Как это некогда? — опешила тетя Галя, — а кто с похоронами-то заниматься будет? Лично у меня денег нет, мамку твою хранить. И девчонку свою забирай. Она пока у меня, но неладно с ней.

Тогда Юля пропустила слова о Нике мимо ушей, не задумалась над тем, что говорит тетя Галя. Поняла все гораздо позже, когда приехала в родной город и пришла в дом родственницы. Тётя Галя была троюродной сестрой матери Юли. Общались они крайне редко, но всё-таки Юля помнила, что у женщины трое детей. Двое взрослых давно женились и ушли из дома, а самая младшая — старшеклассница. Полная девка, которую Юля вообще не знала. Так, как тётя Галя была единственной родственницей Надежды, ей пришлось забрать Нику к себе, до того момента, пока Юля найдется. Муж работал, и с ребенком пришлось сидеть дочери. Она-то и выскочила навстречу Юле, когда та вошла в дом. Полная девушка переводила взгляд с Юли на мать и кричала:

— Заберите уже эту дикарку, я больше с ней не могу. Она меня укусила. Она ненормальная.

— Сама ты ненормальная, — грубо сказала Юля и, оттеснив в сторону полную девушку, пошла разыскивать Нику.

Слышала, как зашушукались за её спиной тётя Галя с дочерью. Обсуждают новую Юлину джинсовку, красную юбку. Одежда модная, но не к месту. Что-то Юля, не подумавши, надела на себя первое, что под руку попалось.

Веронику она нашла в небольшой комнате, по всей видимости детской. Удивилась тому, как девочка подросла с последнего раза, что видела ее, и в то же время ужаснулась. Взгляд у Вероники был абсолютно безумный. Она сидела на кровати, соорудив кокон из одеяла, из которого которого торчало только маленькое личико. Безумное личико. Глаза Ники широко раскрыты, бегают из стороны в сторону, как у зверька. Казалось, она абсолютно не узнает вошедшую в детскую мать.

— Иди ко мне, — протянула Юля руки, но Ника не тронулась с места.

Девочка не смотрела на маму, не могла сосредоточить взгляд. Юле стало страшно. Как долго она не видела свою дочку? Первый год жизни в Волгограде Юля часто навещала маму. Пару раз в месяц точно приезжала. Мама каждый раз ворчала, требовала, чтобы Юля познакомила ее со своим парнем. А еще, всегда придуривалась. Юля не могла перестать так считать, что мама именно придуривалась. Хваталась за сердце, за голову. Вечно больная мама... Этим своим ничьем, постоянным недовольством она вынудила Юлю приезжать реже. На второй год девушка бывала дома раз в месяц, а сейчас стояла, смотрела на безумный взгляд Ники и вспоминала, когда же была в последний раз. Сколько месяцев прошло, четыре-пять?

Но ведь Ника была не такой. Ей уже пять лет, и она абсолютно нормальный ребенок. Очень бойкая, разговаривает, рассуждает. Иногда Юле казалось, что рассуждает даже лучше, чем положено в ее возрасте. Мама жаловалась, что Ника слишком подвижная, что она с девочкой не справляется. Жаловалась, мама всегда жаловалась....

Юля смотрела на безумную девочку, а сзади все еще шептались тетя Галя с дочерью.

— Пусть забирает уже, — говорила полная девушка. — Она меня достала, эта дикарка.

— Да куда она сейчас ее заберет? Ей похоронами заниматься нужно. Там еще дом в порядок приводить, прежде чем тело туда привезут.

— В смысле, дом в порядок приводить? — резко обернулась Юля. — А что, там бардак?

Галя удивленно воззрилась на нее.

— Я ж тебе говорила. Ой, да что объяснять. Поезжай сама, посмотри. Сначала в морг, потом туда. Пусть девчонка остается, но только до похорон. Слышишь, Юлька, только до похорон. Потом заберёшь.

Юля вышла, ни разу не оглянувшись на Нику. Ника — это огромная проблема, но о ней она подумает потом. Юля торопилась. Больше всего она боялась, что Дима не удовлетворится её запиской и сам припрётся сюда. Хорошо, что адреса не знает, но при желании его можно узнать в «Льдинке». В кафе Юлю все знают и с радостью поделятся этими знаниями. И о Нике расскажут. Зависть — плохое чувство, а здесь, в родном городе, Юле многие завидовали. Она вырвалась, у неё получилось!

Юля спешила. Сначала поехала в морг, и там ей чётко дали понять, что хоронить маму можно только в закрытом гробу. Зрелище не из приятных. Потом ритуальное агентство. И везде плати. Тут плати, там плати. С такими тратами Юля не была уверена, хватит ли ей денег, взятых из комода. Дима не жадный, он от Юли никогда деньги не прятал. И сколько она брала, не считал. Она спокойно могла переводить маме каждый месяц довольно-таки приличную сумму. По крайней мере, больше той, чем раньше в кафе зарабатывала. Может, и не приезжала часто, но ведь деньгами не обижала! Хотя бы этой мыслью можно заглушить чувство вины, что терзало Юлю. Да, оно было, это чувство вины! Она ведь не чурбан бесчувственный. Вина перед мамой, не перед Никой. Дочка маленькая, она ничего не понимает. Ей с бабушкой лучше было. Она ее больше любила. А Юля? Ну, что Юля? Можно считать, что она на заработках, она их обеспечивала.

«Эх, мама, мама! Если ты на самом деле болела, почему не пошла обследоваться, почему не лечилась? Деньги же были».

Горько об этом думать, ох, как горько. Сотрудник морга, после вопроса Юли о причине смерти сунул несколько бумаг, читая которые, она ничего не поняла.

— Вы можете сказать мне своими словами, от чего умерла моя мама? —отодвинула она заключение о вскрытии.

— Своими словами? — приветливо улыбнулся сотрудник морга.

«Почему он улыбается? Почему люди работающие в таком месте вообще могут улыбаться?!!»

— Ну, если своими... У вашей мамы были конкретные проблемы с сердцем, сердечная недостаточность. Вы же не могли об этом не знать? Не думаю, что ее смерть стала внезапной. Скорее всего, у нее было время обратиться в больницу, вызвать скорую. Не понимаю, почему она этого не сделала.

А Юля понимала. Как бы ни гнала от себя мысль, все равно понимала, почему мама не вызвала скорую. Побоялась, что в больницу заберут, а Нику не с кем оставить будет. Не надо об этом....нет, не надо.

Нужно ехать домой. Завтра ритуальное агентство привезет туда тело. Что там тетя Галя говорила насчет дома? Нужно приводить его в порядок. Что в доме не так Юля поняла, едва перешагнув порог. Запах, ужасный, удушающий запах. Незнакомый, вызывающий тошноту... Господи, сколько дней назад умерла мама? Что здесь вообще происходило? Зажав нос Юля вошла в единственную комнату и со страхом посмотрела на кровать. Тут же отвернулась, увидев зеленоватые пятна. Мама лежала на кровати. А Ника?!! Что всё это время делала Ника? Думала, что бабушка спит, ждала, пока проснётся. Она же не могла понимать? Или могла? Почему не вышла из дома, почему не попросила помощи, ведь ей уже целых пять лет!

Прижав ладонь к нижней части лица, Юля полетела к двери, попутно успев заметить бардак на кухне. Ника искала себе еду, раскрыла холодильник и раскидала посуду. Девочка старалась выжить, ждала, пока бабушка выспится.

«Боже мой, Боже!»

Чувствуя, как кружится голова, Юля сползла по уличной стене. Села на низкий крылечек и впервые, с момента известия о смерти мамы, разрыдалась. Сама не понимала, о чем плачет. О маме, о свихнувшейся дочке, или о своей разрушенной жизни? А жизнь будет разрушена, если она приведет к Диме ненормальную дочку. Он не простит ей такой лжи. Юля плакала и ненавидела себя за те мысли, что приходили ей в голову. Нику забирать нельзя, ни в коем случае нельзя! Девочке уже всё равно. Она так и так маму не узнаёт. Какая ей теперь разница, где и с кем жить! Пусть живёт в детском доме!

Глава 6

Средних лет женщина сидела за письменным столом и что-то быстро писала, на разложенных перед ней бумагах. Сердилась, хмурилась, морща и без того, морщинистый лоб. Светлане Дмитриевне — директору одного из волгоградских детских домов всегда давали больше, чем ей было на самом деле. А всё из-за многочисленных морщин, коими было испещрено её лицо. Светлана Дмитриевна считала, что это специфика работы. Никому не нужные, брошенные дети так изматывали нервы, что директор старела раньше времени. Каждую свою морщинку она приписывала им, детям, некоторые из которых были хуже взрослых.

Женщине было уже и не вспомнить себя молодой девчушкой, восторженной, любившей деток до безумия. Такой она поступила в пединститут, и такой вышла на работу, в школу. В школе были дети домашние, но и они начали казаться Свете чертенятами. А уж какой контингент в детском доме! Хоть вешайся!

Светлана Дмитриевна не замечала, как с годами ее восторженность перерастала, чуть ли не ненависть. Вот почему эти дети не могут быть поспокойнее, почему обязательно творят дичь? И вечно им всего мало. Ей, как будто, хватает! Светлана «выросла» до директора, но сидит в скромном кабинете со стенами давно требующими покраски, скрипучими деревянными полами и старым письменным столом. Детдому нужны спонсоры, нужны новые вливания, а где всё это взять?

Светлана Дмитриевна заполняла очередные бумаги, где перечисляла нужды детского дома, когда к ней в дверь постучали. Заглянула нянечка, коротко сказала:

— Привезли.

Директор, с тяжелым вздохом, отодвинула бумаги. Очередная новенькая. Совсем еще малышка, пять лет. Привезли из провинции. Светлана Дмитриевна о девочке пока ничего не знала. Маленькая совсем, значит и мать молодая. Скорее всего, спившаяся, или наркоманка. Маргиналка. Большая часть детей в детском доме у таких мамаш изъята.

Светлана Дмитриевна, тяжело ступая, пошла за нянечкой. Девочку сопровождал молодой милиционер. Но Светлана Дмитриевна ничему не удивлялась. Чего только сейчас не бывает. Она требовательно протянула руки.

— Давайте. Сопровождающие документы, давайте. Так, Кошкина Вероника Павловна. Надо же, отказница. Что мать из неблагополучных?

— Очень даже из благополучных.

Молодому милиционеру хотелось посплетничать. Он приблизился к директору детского дома и зашептал громко, так, что даже нянечка слышала.

— Там такая жуткая история. Девочка жила с бабушкой, бабушка умерла и несколько дней...

Дальше милиционер понизил голос, а директор детского дома хмурилась всё сильнее и сильнее. Морщины на её лице стали походить на складки шарпея. Она слушала милиционера, а смотрела на ребёнка. Пятилетняя девочка была одета хорошо, очень даже хорошо. Модная юбочка, яркая ветровка. Но выглядела она не как обычный ребёнок. Напряжённая, как струна, девочка всё время озиралась. Её карие глазёнки бегали по лицам бессмысленно и испуганно.

Светлана Дмитриевна отодвинула милиционера.

— Я всё это прочту в бумагах, — сказала она.

Решив проверить свое подозрение, шагнула к девочке.

— Ты, значит, у нас Вероника?

Слегка наклонившись, Светлана Дмитриевна попыталась погладить девочку по голове. Её вскрик совпал с выкриком милиционера:

— Осторожней, она кусается!

Директор детского дома зажала укушенную ладонь, яростно оглянулась на сопровождающего.

— Что значит, «кусается»? Вы кого мне привезли? У меня в детском доме только нормальные дети, а тут явное психическое отклонение! Я не приму её! Везите в специнтернат!

— Ну уж нет, — заупрямился милиционер. — Это вообще в мои обязанности не входит. Меня попросили доставить. По документам девочка здорова. Принимайте и решайте сами, куда дальше. Хоть в интернат, хоть к чёрту на куличики. А мне ещё больше тридцати километров до своего города пиликать. Вы мне только бумаги подпишите, что я вам девочку доставил.

Светлана Дмитриевна не хотела подписывать, не хотела девочку принимать, не хотела отпускать милиционера. Но видела, что он уйдет, независимо от того, подпишет она или нет. А неприятности директору были не нужны. Как не нужна была здесь эта психическая Вероника. Милиционер сбежал, а Светлана Дмитриевна не знала, что делать дальше.

— Веди её к нашей новенькой медсестре, — сказала она нянечке.

— В смысле, веди? Как, веди? — недовольно пробурчала пожилая нянечка. — Она ведь нас даже не слышит.

— Как хочешь, так и веди, — рявкнула директор.

Медсестра Лилия Николаевна работала в детском доме совсем недавно. Молодая и восторженная, какой когда-то была и сама Светлана Дмитриевна. Дети казались ей ангелочками, и она с радостью обрабатывала их разбитые коленки, смазывала синяки, не видя пока реальных проблем, что существовали в детском доме. Поэтому Светлана Дмитриевна помчалась к медичке впереди нянечки. Ей нужно было Лилию Николаевну подготовить.

— К нам психическую привезли, — вошла она в медпункт. — Слышите, Лилия Николаевна, девочка явно умственно отсталая. Вы должны написать заключение, для скорейшего ее перевода в интернат.

Лилия Николаевна перебирала лекарства в стеклянном шкафу. Аккуратно прикрыла хрупкую дверцу и моргнула на директора.

— А заключение есть? Почему ее к нам тогда привезли?

— Вот бумаги, — кинула на стол сопровождающие документы Светлана Дмитриевна.

Лилии Николаевне двадцати пяти еще не было. Маленькая хрупкая девочка против сердитой директора. Она не чувствовала себя уверенно в детском доме. Проработав не больше недели, ей начало казаться, что детей тут не любят, ущемляют. От этого и они озлобляются. Детям не свойственно быть злыми, их такими можно только сделать, — считала Лилия Николаевна.

Она бегло просмотрела бумаги, что кинула ей на стол директор, удивлённо подняла глаза.

— Но ведь девочка нормальная. Вот карточка из поликлиники, никаких отклонений нет.

— А вы почитайте дальше. Почитайте, после каких событий девчонка к нам доставлена. Там и взрослый свихнётся, не то что ребёнок.

Лилия Николаевна перелистнула страницы дела и еле слышно вскрикнула, зажав ладонью рот.

— О Боже, — простонала она, и тут увидела девочку.

Маленькую Веронику подталкивала в спину нянечка, буквально заставляя войти в кабинет. Лилия Николаевна во все глаза смотрела на девочку. Длинные неубранные волосы, которые не помешало бы расчесать, падали девочке на лицо, и она вращала под них глазками, похожими на глаза загнанного животного. Сложно представить, что этот ребенок пережил.

— Пишите, пишите заключение, — настаивала Светлана Дмитриевна.

— Сначала я должна поговорить с девочкой. Убедиться, что она такая, как вы говорите. Оставьте нас, пожалуйста, — ни с того, ни с сего уперлась медичка.

— Ладно, хорошо, — выплюнула директор, — но имейте в виду, Лилия Николаевна, она мне тут не нужна.

Директор говорила, не стесняясь, при девочке, а Лилии Николаевне от этого было не по себе. Она дождалась, пока все уйдут и оставят её наедине с ребёнком.

— Привет! — улыбнулась ласково. — Ты к нам долго добиралась, наверное, голодная. Давай я тебя покормлю. Смотри, у меня есть пирог. Ты бы села на стульчик, Вероника.

Лилия Николаевна говорила, говорила без остановки и видела, что девочка её слышит. Через несколько минут Вероника села на стул, жадно схватила кусок пирога.

«Она все понимает, понимает», — радовалась медсестра. «Ее поведение всего лишь последствия стресса».

— Мне сказали, что ты не разговариваешь. Но я знаю, что тебя зовут Вероника. Вероника, а давай мы расчешем твои красивые волосы? Смотри, какая у меня есть массажка!

Медсестра потянулась к голове девочке, но та резко дёрнулась, уронила пирог.

— Хорошо, хорошо, Вероника. Ты не хочешь расчесываться. Но знаешь, с убранными волосами было бы намного лучше. Но, как хочешь, я не буду настаивать, Вероника.

— Ника, — еле слышно прохрипела девочка.

— Что? Что ты сказала? — затаила дыхание медсестра.

— Ника, я Ника.

— О, поняла. Значит, ты у нас Ника, а имя Вероника тебе не нравится. Хорошо, я буду тебя называть так. Все-таки, Ника, может быть, мы с тобой расчешемся? Хочешь, я дам тебе расчёску, и ты расчешешься сама?

Светлана Дмитриевна злилась, сидя в своем кабинете. На улице вечер, а медсестра никак не шла к ней. Заперлась в своем кабинете, вместе с ненормальной девчонкой и сидит там битый час. Время позднее, становится понятно, что сегодня девчонку уже не увезешь. Да и вообще, сложно будет избавиться от нее на основании заключения медсестры. Ну хоть что-то! И чего там Лилия Николаевна возится? Ждёт, пока психическая ей все руки искусает?

Наконец медсестра появилась. Вошла к директору и тихонько прикрыла за собой дверь.

— Лилия Николаевна, а вы с кем её оставили? С кем оставили ненормальную девчонку? — забеспокоилась директор.

— Она нормальная. Вероника абсолютно нормальная. И, кстати, она привыкла, чтобы её называли Никой.

— В смысле, нормальная? — замерла Светлана Дмитриевна. Так и знала она! Так и знала, что с этой медсестрой будут проблемы.

— Она же абсолютно дикая. Вот, смотрите, — директор продемонстрировала свежий укус на ладони. — Она меня укусила. Нормальный ребёнок будет так делать?

— У девочки стресс, — медсестра взволнованно повысила голос. Это просто стресс. Ей сейчас нужны забота и внимание. А вы хотите сплавить её в интернат для отсталых. Светлана Дмитриевна, вы же не можете не понимать, что если отдать сейчас Нику туда, она такой и станет. Там нет нормальных детей. Нормальные попадают туда по ошибке, но это очень быстро исправляется, и они становятся именно отсталыми, неполноценными. Не нужно для Ники такой судьбы. С ней просто нужно позаниматься.

— Заниматься? — зло прошипела директор. — А кто же с ней будет заниматься? Не вы ли? Если что, это в ваши обязанности не входит. И мне не нужен этот геморрой, в виде дикой девчонки. Вот, как я сейчас могу поместись ее в комнату девочек? Дети есть дети, они подойдут к ней знакомиться, общаться, а она всех перекусает. Вы возьмете на себя такую ответственность? Что это? Что?

Директор напряглась, услышав скулёж. Сначала тихий, потом всё громче и громче, по нарастающей.

— О, Боже! — взмахнула руками медсестра. — Мне не нужно было оставлять её одну. Конечно же, она боится одиночества.

Лилия Николаевна метнулась в коридор, добежала до своего кабинета. Светлана Дмитриевна поспешила за ней. Войдя в медпункт, они застали странную картину. Ника забилась под кушетку и скулила оттуда, как раненый щенок.

— И это вы называете нормальным ребенком? — перекрикивая скулеж, закричала Светлана Дмитриевна.

Ника, услышав человеческие голоса, сразу же замолчала. Выглянула из-под кушетки на присевшую на корточки медсестру. Лилия Николаевна протянула вперёд руки.

— Иди сюда, иди ко мне. Не бойся, я больше не оставлю тебя одну.

Она протягивала руки, но сама не ожидала, что Ника откликнется. А девочка, неожиданно, выбралась из-под кушетки и нырнула в объятья доброй тёти. Прижалась крепко-крепко, и медсестра почувствовала, как часто бьется детское сердечко.

— Да, это я называю нормальным ребенком, — поднялась Лилия на ноги, держа Нику на руках. — Вы видите, Светлана Дмитриевна, немножко доброты и уже такой прогресс. Не надо ее отправлять в комнату к девочкам. Пусть она сегодня переночует в медпункте. Вот прямо тут, на кушетке. А я останусь с ней. Дайте мне несколько дней, всего несколько дней, и я гарантирую вам, что девочка адаптируется тут.

— Если она кинется на кого-нибудь или покусает, отвечать будете вы! — сердито сказала директор, и ушла, громко хлопнув дверью.

— Никого ты больше не будешь кусать, правда, Ника? — провела медсестра по спутанным волосам девочки. — Слушай, ты у нас такая хорошенькая, давай все-таки тебя расчешем, что бы стало видно твоё миленькое личико.

Когда на улице стемнело, Вероника уснула на кушетке. Лилия не стала выключать свет, видела, что девочка боится темноты. Ника много чего боялась, у неё животный страх. Но уже начинает потихоньку разговаривать. Нужна доброта, только доброта. Жаль, что здесь совсем не то место, где девочка может получить эту доброту.

Медсестра сидела, откинувшись на стуле, смотрела, как Ника спит. Сердце сжималось от жалости. Сколько здесь таких деток с искалеченными судьбами! Лилия Николаевна уже понимала, что не сможет работать в детском доме. Слишком близко к сердцу принимает их боль, слишком тяжело ей смотреть в истерзанные тоской детские глаза. Она бы всех их усыновила и удочерила, и эту маленькую Нику тоже. К сожалению, Лилия Николаевна не имела такой возможности. Она была замужем, а муж категорически против чужих детей. Более того, Лиля уже была беременна и знала, что в детском доме ей недолго осталось работать. Скоро уйдет в декрет. Но ей должно хватить времени на то, чтобы адаптировать Веронику. Уж лучше пусть девочка живет тут, в детском доме, чем в интернате для умственно отсталых.

Глава 7

Утро в детском доме началось с переполоха. Вместо обычного завтрака детей согнали в актовый зал и начали «отбраковывать». Светлана Дмитриевна следила за этим лично. Стояла возле дверей и командовала нянечке.

— Так, Павлова увести. Увести в комнату, я говорю. Этого тоже и этого. Пожалуй, и Кошкину.

Светлана Дмитриевна задержала свой взгляд на Нике. Девочка заходила в актовый зал скромно потупив взгляд. Волосы убраны в хвостик, чистая юбочка с футболкой. Ну, не ребёнок, а просто ангелочек. Уж очень хорошенькая.

Ника жила в детском доме год, и за ней крепко закрепилась кличка «Дикая». Лилия Николаевна адаптировала девочку к детскому дому, как могла. Вероника бойко разговаривала и хорошо соображала, но оставалась немного буйной. Даже старшие девчонки предпочитали с ней не связываться. И тут уж, не поймешь, либо это характер такой бешеный, либо психическая травма. Скорее всего, и то, и другое. Характер у девочки, несомненно, был. И на него произошло наложение обстоятельств, при которых она попала в детский дом. Выглядела девочка чудесно — большие карие глаза смотрели с худенького личика. Так невинна, что и предположить нельзя, что девочка в любой момент может кинуться в драку. В ход пойдут и ногти, и зубы. Все в детдоме помнят расцарапанную и покусанную Таньку, которая старше Ники на целых три года.

Но сейчас Ника заходила в актовый зал просто с ангельским выражением лица, и Светлана Дмитриевна засомневалась. Ей нужны именно такие лица, чтобы спонсоров умилить.

Детдом находился в крайне плачевном состоянии, требовалось всё, вплоть до постельного белья. Светлана Дмитриевна оббивала пороги, писала докладные. А помощь пришла, откуда не ждали. Детскому дому решил оказать спонсорскую помощь известный в городе человек — Павел Андреевич Рыбин. Правда, имя этого человека мало кто знал. Люди знали его под кличкой — «Горелый».

Горелого боялись. Шепотом обсуждали, сколько на нем загубленных жизней. Этот человек беспредельщик. Но он уже не молод, а под старость лет люди смягчаются. Может, хочет грехи свои замолить с помощью детей.

Светлана Дмитриевна, директор детского дома, к такому способу скептически относилась, но хваталась за любую соломинку. Горелый должен приехать лично, хочет увидеть невинные лица деток. Пусть смотрит! Светлана Дмитриевна их невинными не считала. Это не дети, это черти! Но ведь Горелому не видеть знать изнанку, где драки, воровство, побои. Директору казалось, что здесь каждый второй может вырасти в потенциального Горелого.

Нужно было создать красивую картинку, поэтому в актовый зал допускались только самые смирные, самые хорошенькие. Ника вызывала огромное сомнение директора. С одной стороны от неё веет невинностью, а с другой не знаешь, чего от этой девчонки ожидать.

Светлана Дмитриевна всё-таки запустила девочку в актовый зал и даже усадила в первый ряд, но приказала нянечке следить за ней. Ника уселась, положила ладошки на колени и лукаво посмотрела по сторонам. Слишком лукаво. Этот взгляд Светлану Дмитриевну насторожил, но времени уже не оставалось.

— Идут, идут, — одна из воспитательниц замахала возле двери руками. Активно замахала, как птица, крыльями. — Ой, коробки несут!

— Коробки они несут, — прошептала себе поднос директор, — лучше бы денег дали. Мы сами знаем, что детям необходимо.

Широким уверенным шагом в зал вошел Горелый. Рядом с ним шел молодой мужчина. Эти двое шли с пустыми руками. Коробки несли трое парней, что семенили следом. Они выставили свою поклажу на край сцены и испарились. Горелый же подошел к директору, представил своего спутника Дмитрием и заявил, что хочет пообщаться с детьми.

— Пожалуйста, пожалуйста, — показала на сцену Светлана Дмитриевна.

Но происходящее дальше ей совсем не нравилось. Горелый «толкал речь», заявлял, что дети — это будущее города. Словно начальник какой, а не криминальный авторитет. А его спутник, по имени Дмитрий, тем временем раскрывал коробки.

— А сейчас будут подарки, — провозгласил Горелый, указывая рукой на своего спутника.

Дмитрий извлек из коробки красивую куклу и сказал:

— Подходим по очереди, разбираем.

И тут началось! Светлана Дмитриевна, много лет проработавшая с детьми, знала, что так поступать нельзя. В корне неправильно говорить этим чертенятам — «подходите и разбирайте».

Так как первой игрушкой была кукла, с места повскакивали все девочки в зале. Первой на сцену взлетела маленькая, да удаленькая Вероника. Вцепилась в куклу, а другие девочки пытались игрушку вырвать. Нику схватили за хвост. Она начала отбиваться, как всегда, стала кусаться, царапаться. В первые секунды мужчина по имени Дмитрий растерялся. Потом понял свою ошибку, вмешался в свару девочек. Захотел забрать куклу, но не так-то просто было это сделать — отобрать что-то у Ники. Ника отбивалась и не видела разницы, от кого. В протянутую мужскую руку она вцепилась зубами. Дмитрий вскрикнул, отдергивая укушенную ладонь. Отдернул и удивленно воззрился на укусившую его малышку. Вот эта девочка! Димону на ум пришла его Юля. Неожиданно пришла, хотя девочка мало на жену походила. Если только характером, такая же боевая. При мысли о Юле у Димона вырвался тяжкий вздох. Но девчонка определенно ему нравилась. Вот из таких вырастают настоящие бойцы. За ними будущее! Хотя, тут из детей ничего хорошего слепить не смогут. В этом Димон убедился, когда директор жестко крикнула:

— А ну-ка, быстро все разошлись! Расселись по местам, я говорю! Подарки распределят воспитатели.

После этого директор, совсем другим голосом — льстивым, лебезящим, обратилась к Горелому:

— Может быть, пройдем в мой кабинет?

Горелый согласно кивнул. Взглянул напоследок на рассаживающихся по своим местам детей и пошёл в кабинет директора. Через полчаса он вместе с Димоном, покинул детский дом. А Светлана Дмитриевна осталась с заветным конвертом во внутреннем кармане пиджака.

Она понимала, что Горелый опасный человек, но её чаяния насчёт этого немолодого мужчины сбылись. Кроме подарков детям он оказал денежную помощь детскому дому. Светлана Дмитриевна погладила пиджак ладонью. Погладила в том месте, где лежал конверт. Размышляла, что же делать? Этим детям чего не дай, все время мало будет, а она столько лет на своем посту! Она-то больше заслужила денег, чем эти черти. Директор — это статус, а у нее даже машины нет. Добирается на работу на автобусе, точно так же, как воспитатели и нянечки.

С одной стороны, она смело может забрать себе деньги. Ведь никто не знает об этом конверте, кроме Горелого и его помощника. А, с другой, с Горелым шутки плохи! Так что, придется все-таки приобрести что-то для детдома. Может быть, самые дешёвые постельные комплекты? В случае чего будет, что предъявить!

Горелый с Димоном вышли из детского дома. Возле ржавых, огромных ворот стояло две машины. В одной сидели парни, что заносили коробки, и им Горелый дал отмашку, чтобы уезжали. Сам же сел в иномарку Димона. Это уже не БМВ, а другая машина — солидная, шикарная. И молодого мужчину называет «Димоном» только сам Горелый. Для остальных он — Дмитрий Петрович Туркин. Солидный бизнесмен, владеющий популярными видеосалонами. Видеосалоны, как красивая обложка книги. Книги с криминальным содержанием. Димон «на широкую ногу» живет. Видеосалоны явно столько не приносят, основной источник дохода совсем в другом.

О случившемся совсем недавно Димон старался не думать. Достаток заставил его расслабиться. Димон возомнил, что он приличный человек, семейный. Как только они с Юлей поженились, сразу начал уламывать ее на ребенка. Ну а почему нет? Они молодые, живут в достатке. Дима очень хотел сына. Юля после похорон матери какая-то странная была, но согласилась. У неё уже был красивый аккуратный животик, который Дима любил поглаживать перед сном.

А потом это покушение... Покушались на него, на Димона. А пострадала Юля. Она до сих пор в больнице, в тяжелом состоянии, и ребенка у них больше не будет. О спасении ребенка в тот момент речи не шло, стоял большой вопрос, выживет ли сама Юля. Димон почти не пострадал. Вот такая вот абсурдность!

Горелый пришел в ярость. Покушались на его «правую руку», а значит на него самого! Кто это сделал, было понятно и теперь у ментов очередной «висяк». Пять человек, положенных на стрелке. Горелый «стрелку забил» и жестоко расправился с покушавшимися на Димона и власть. Он все еще жесток этот немолодой человек, но уже видны первые симптомы слабости, старости. Взять, хотя бы, этот детский дом!

Димон прекрасно понимал, почему Горелый его сюда притащил. Почему жертвует деньги и с надеждой смотрит на детские лица. И главное, это сразу после расправы на «стрелке». Замаливает грехи, понятное дело! Надеется, что помощь детям ему зачтется. Он и в церковь начал захаживать. Димон уже чувствовал, что власть Горелого заканчивается. Скоро придётся всё брать в свои руки.

Горелый сел в машину к Димону, крякнул по-стариковски, глянул напоследок на детский дом и неожиданно спросил, четвёртый раз за утро:

— Ну что, как там твоя Юля?

— Пока в тяжёлом состоянии, — нахмурился Димон.

— Но она выживет? Что врачи-то говорят? — настаивал Горелый.

— Она-то может и выживет, а кто ребёнка моего вернёт? Ублю.дки! Какие ублю.дки! — яростно стукнул по рулю Дмитрий. — Хотели меня убрать, сделали бы по-другому, когда я был один.

— А ты никогда не задумывался, почему у меня нет семьи? — прищурился Горелый. — Именно поэтому! Таким, как мы, семьи противопоказаны. Я, конечно, соболезную тебе из-за ребёнка, но лучше детей не заводить. Видел, вон, полный детский дом. Где у них родители? Вот и мы, сегодня есть, а завтра нас нет, с нашим то образом жизни. А дети страдают. Они пока ещё невинны, но что из них вырастет?

— Не так уж они невинны, — криво усмехнулся Димон, глянув на свою укушенную ладонь. — Видели ту кареглазую девочку? Маленькая такая, с тёмными волосами, которая за куклу схватилась? Вот это боец, я понимаю!

— А мне она не понравилась, — хмурился Горелый. — Дети должны быть детьми, а не зверятами. Мне больше по душе тихие и спокойные.

«Странно» — подумал Дмитрий, покосившись на Горелого. «Как такому человеку могут нравиться тихие и спокойные дети?»

Горелый продолжал:

— Ну вот, раз уж так случилось и вы с Юлей потеряли ребёнка, может, задумаешься об усыновлении? Забери из детского дома кого-нибудь. Доброе дело сделаешь.

— Нет, точно нет! — яростно помотал головой Димон. — Они чужие, а я своего хочу. У большей части этих детдомовских родители либо алкаши, либо торчки. Неизвестно, что из них вырастет. А мы с Юлькой еще заделаем. Выйдет она из больницы и все будет нормально. Мы еще родим!

Дима давно отъехал от детского дома. Собственные мысли и заботы поглотили его с головой. Он и думать забыл о маленькой кареглазой девочке из детского дома. А Ника сидела на подоконнике, крепко обхватив руками с боем добытую куклу. Кукла уже не была безупречна. В драке ей порвали голубое платьице и вырвали клок жёстких синтетических волос. Но Ника баюкала ее, разговаривала с ней. Круглолицая кукла с безжизненными бусинами голубых глаз казалась ей самой лучшей игрушкой на свете.

Глава 8

Теплым июньским утром Юля выскочила из подъезда. Она торопилась, в радостном предвкушении, зажимая в руке ключи от БМВ. За завтраком Дима торжественно вручил жене эти ключики и сказал, что она теперь сама водитель.

— Машина, конечно, не новая, но на первое время тебе сойдет. Чтобы ездить хорошо научиться, — подмигнул Юле муж.

Он недавно себе приобрел новую машину, а БМВ так и стоял во дворе, под окнами, покрываясь пылью. Юля как-то не надеялась, ей и в голову не приходило, что она сама может водить автомобиль. Хотя права у неё были. От нечего делать отучилась. А тут такой подарок!

— Хотел продать, — пожал плечами Дима, — но вспомнил, что ты у меня тоже водила. Так что, пользуйся. В женскую консультацию теперь сама гонять будешь.

И вот Юля выбегает из подъезда, а сзади идёт муж.

— Ты куда так разбежалась? Не торопись, — говорит он поглядывая на аккуратный животик жены.

Но Юле живот не помеха, она с улыбкой коснулась его и заспешила к машине. Это беременность легко проходит, в отличие от первой... Но первой не было... не было.... надо о ней забыть, вычеркнуть из памяти! Они с Димой ждут первенца и на этом точка!

— Так, заводи машину. Выжимай педаль газа. Плавно, Юля плавно, — командовал муж.

— Я еду, еду, — ликовала Юля.

Она не боялась. Она, вообще, мало чего боялась. Доехала до перекрестка и остановилась на светофоре. Ни она, ни Дима не обратили внимания, как, где-то за полтора квартала от них, тронулся с места огромный самосвал. Тронулся и резко начал набирать скорость.

Юля начала кричать, когда самосвал был в нескольких метрах, и стало понятно, что он не успеет затормозить. Многотонная махина неслась прямо в водительскую дверь, туда, где сидела беременная Юля. Она успела закричать, успела понять, что произойдет непоправимое. А потом скрежет, звон, ужасная боль и темнота. Но вдруг из этой темноты выплыла Ника. Её маленькая сумасшедшая дочка — Ника. И почему-то показалось Юле, что она не выплыла, а вышла из-за руля самосвала. Сначала девочка укоризненно, по-взрослому качала головой, а потом протянула руки и закричала:

— Мама!!!

Резко, пронзительно закричала.

Юля схватилась за живот, дёрнулась от боли и проснулась. В который раз проснулась, подозревая, что этот сон будет теперь сниться ей вечно. Возле больничной кровати сидел ее муж Дима. Сидел, глядя на Юлю виновато, как побитый пес. Каждый раз он приходит в больницу с таким выражением лица.

Да, Дима чувствует свою вину, ведь покушались на него. Самосвал въехал именно в водительскую дверь. Устроившие покушение предположить не могли, что за рулем БМВ может ехать кто-то другой. Но именно в это утро, именно в это...

Самосвал был угнан со стройки. После аварии водитель сразу сбежал. Юля все это знала, муж не стал от нее скрывать. Рассказал сразу, как ее выписали из реанимации и перевели в палату.

Дима не стал скрывать, он был честен. А вот Юля нет. Еще в реанимации, первый раз схватившись за живот и ощутив резкую боль под повязкой, она поняла, что лишилась ребенка. Но это было еще не все.

— Матку пришлось удалить, — отводил глаза немолодой врач. — Другого выхода не было. Правда, не было.

— Что вы натворили? — кричала Юля. — Что?!! У меня никогда теперь не будет детей?

На этот вопрос врач не ответил. А что тут скажешь, когда и так все понятно?

— Мужу не говорите, не говорите моему мужу. Я сама, я все сама...

Оказалось, это сделать очень сложно — рассказать Диме. Он приходил к ней по два раза за день, сидел возле кровати и даже не будил, когда Юля спала. Ждал, пока сама проснется. Он чувствовал себя виноватым, но всё время повторял:

— Ничего, Юлёк, ничего. У нас ещё будут дети, всё будет нормально.

Юле хотелось закричать — «Нет, ничего уже не будет нормально. Посмотри на меня, я вся в шрамах, на теле нет живого места. И детей у нас больше не будет».

Хотелось, но она выдавливала из себя слабую улыбку, будто соглашаясь с мужем. Он сейчас с ней и останется с ней, хотя бы из чувства вины. Но надолго ли его хватит? Юля видела, как Дима хотел сына, как ждал ребёнка. А он ещё молод, он так молод!

В очередной раз Юля проснулась в больнице, от кошмарного сна. В очередной раз увидела мужа возле кровати. И не могла она понять, почему сон всегда оканчивается Никой? Почему она вообще ее видит. Где связь между покушением и ее свихнувшейся дочкой?

Больше года прошло с тех пор, как Юля отказалась от Вероники. Старалась не вспоминать и не думать. Почему же девочка постоянно снится? Есть, значит, чувство вины, где-то в глубине подсознания, есть! И именно в глубине подсознания постоянно всплывала мысль, что Юля получила то, что заслужила. Это, видимо, наказание за отказ от дочери, расплата. Но слишком жестоко Юля заплатила. Слишком! Ведь Ника жива, а ребёнка нет и никогда не будет.

— Что, опять кошмар приснился? — взял Дима за руку жену.

— Давно сидишь? — не отвечая на вопрос, просипела Юля.

— Да нет, только зашёл. Я бы разбудил тебя, но ты вроде бы спокойно спала. Я разговаривал с твоим доктором. Завтра тебя могут выписать. Дальше лечиться будем дома. Всё будет хорошо, Юлёк.

— А что с теми? Что с теми подонками, которые всё это устроили?

Давно Юлю терзал этот вопрос, но она не решалась спросить у мужа. Боялась ответа. А сейчас не выдержала.

— Их больше нет. Пяти человек, — отвёл глаза Дмитрий.

— И того, кто был за рулём самосвала? Того тоже? — с болезненным остервенением, спрашивала Юля.

— Да, и его.

— Их уже похоронили? Дим, ты знаешь, где? Я хочу сходить, хочу плюнуть на их могилы, хочу...

— Не надо, Юль, я тебя прошу, не надо.

Дмитрий крепко сжал руку жены, до боли. Иногда Юля его пугала. Понятно, что она с характером, но вот такие вспышки злобы вводили Диму в замешательство, очень не нравились.

— Не надо, Юлек. Все, их больше нет. Нужно перевернуть страницу и жить дальше.

Дмитрий еще много чего хотел жене рассказать. Он привык ей все рассказывать, все доверять. Почему-то, про детдом умолчал. Не хотелось сейчас про детей, не хотелось...

Но, как только вышел из больницы, Дмитрий снова поехал в детский дом. Во второй раз. На заднем сиденье его новой машины стояли две коробки, для детей. На этот раз в них были сладости. Дмитрий ехал не по своей инициативе. Горелый распорядился. Мужчине не понравилась директор детского дома — Светлана Дмитриевна. Глаз у Горелого наметанный, нечистых на руку людей он видел сразу. Поручил Дмитрию узнать, как распорядилась Светлана Дмитриевна деньгами, что он дал. Чтобы не расслаблялась и не подумала себе в карман денежки положить.

Дмитрий приехал в детский дом неожиданно, без предупреждения. По-хозяйски прошел к кабинету директора, и никто из попавшихся на пути воспитателей не посмел его остановить. В кабинет вошел без стука, с двумя поставленными друг на друга коробками. Увидел, как поменялась в лице Светлана Дмитриевна, что сидела за старым письменным столом. Первым на её лице проступил испуг. Женщина быстро постаралась взять себя в руки, но Дмитрий успел заметить испуганное выражение.

— Здравствуйте! Вы снова к нам? — Светлана Дмитриевна «натянула» улыбку.

— Вы знаете, да, — поставил коробки на пол Дмитрий. — Павел Андреевич поручил мне узнать, какие покупки были сделаны на выделенные им средства.

— Даже так? — обиженно поджала губы Светлана Дмитриевна. — Не думала я, что это будет контролироваться.

— Да вы не обижайтесь, — Дима улыбался, но глаза его смотрели холодно. — Павел Андреевич безо всяких подозрений. Ему просто хочется знать, что было приобретено для детей. Человек он немолодой, сами понимаете. Такая у него блажь.

— Ну, хорошо, — задергалась директор.

Рывком открыла ящик своего стола, вытащила кипу бумаг, нервно начала их перебирать.

— Вот, смотрите, вот накладные. Я заказала постельные комплекты. Сами понимаете, они еще не доставлены. Времени мало прошло.

— Ага, понятно.

Если Светлана Дмитриевна надеялась, что Дмитрий не будет накладные перепроверять, то она ошибалась. Он взял бумаги и стал очень внимательно их изучать. В принципе, долго изучать не пришлось. Стало понятно, что комплекты самые дешевые и по сумме близко не сходится.

— С комплектами понятно, а на что потрачены остальные деньги?

— Остальные? Ну, что остальные? — дернула плечом Светлана Дмитриевна. — Остальные пока у меня. Я не решила, на что их потратить. Слишком много нужд у детского дома.

— А вот мне, кажется, нужно потратить их на мебель, — спокойно сказал Дмитрий. — В прошлый раз я мельком заглянул в комнату мальчиков. Возле кроватей нет элементарных тумбочек. А где есть, те совсем разваливаются. Мне кажется, у каждого ребенка должен быть собственный уголок, в виде тумбочки. Да и самые плохие кровати можно заменить.

— Нууу, не знаю, надо подумать, — протянула директор, и обожглась о ледяной взгляд Дмитрия. Поняла, что это не совет, это распоряжение. — Хорошо, мебель, так мебель.

— Я еще через недельку загляну, возможно, даже с Павлом Андреевичем. А где сейчас дети?

— Они в столовой, время обеда.

— Как удачно совпало. А я им сладости привез. Покажете где столовая?

— Вы снова хотите раздавать сами? — ехидно спросила директор.

— Разберёмся, — кивнул Дмитрий, поднимая с пола коробки.

Дети заканчивали обед и разбредались из столовой по коридору. Дмитрий, конечно же, не решился снова сам им что-то раздавать. Занёс коробки в столовую и передал женщине в белом халате и высоком колпаке.

— Раздадите после ужина.

Женщина молча кивнула. Дмитрию ничего не оставалось, как уйти. Но, прежде чем уйти, он намеревался сделать еще кое-что. В барсетке Димы лежало две пачки импортной жвачки, плитка шоколада и набор ярких, разноцветных фломастеров. Все это он купил по дороге сюда, повинуясь внезапному порыву. Купил не для случайного ребёнка, а для той шустрой, кареглазой девочки. Выходя из столовой, он высматривал именно её, но так и не увидел. Возле двери высмотрел девочку постарше, тоже участвующую в борьбе за куклу, совсем недавно. Хотел спросить, но сначала нужно было спровадить дышащую ему в затылок Светлану Дмитриевну.

— Спасибо вам, — кивнул он директору. — А можно мне немного пообщаться с детьми?

— Да-да, конечно, общайтесь, — застыла на месте Светлана Дмитриевна.

— Как бы вам это сказать, при вас дети будут стесняться. Вы можете идти, а я немного пообщаюсь и уеду.

— До свидания, — Светлана Дмитриевна, кипя злостью, как чайник на плите, пошла в свой кабинет.

«Это, надо же! Что за люди! Их только пусти, и они уже свои порядки наводят», — думала она. «Зачем мне вообще нужна такая спонсорская помощь, если они каждую копейку контролировать собираются?»

У женщины была причина для досады. Все полученные от Горелого деньги она уже успела распланировать на собственные нужды. Хорошо, хоть потратить не успела.

Дмитрий остановил показавшуюся ему знакомой девочку.

— Слушай, а где ваша мелкая, что за куклу дралась тогда, на сцене? Помнишь?

— Дикая, что ли? — исподлобья взглянула девочка.

— Дикая? Это она Дикая? А что, подходит! — рассмеялся Дмитрий. — Так где она?

— Да вон же, с куклой своей сидит, — ткнула пальчиком девочка и убежала.

Дмитрий посмотрел, куда она показала, и удивился, что раньше не заметил. Кареглазая девочка, которую здесь называли Дикой, сидела на подоконнике, в конце коридора. Расческой с поломанными зубьями она пыталась расчесывать куклу.

— Привет! — подошел к ней мужчина.

— Здравствуйте! — бойко ответила девчушка и уставилась на мужчину, без стеснения.

— Ты в прошлый раз так за эту куклу сражалась, что мне захотелось тебе еще что-то подарить. Вот, держи.

Дмитрий расстегнул барсетку, отдал подарки. К шоколаду и жвачке девочка равнодушно отнеслась, а вот на фломастеры глянула с восторгом. Схватила, начала открывать прозрачную упаковку и, казалось, забыла про Дмитрия, что подарил ей такую прелесть.

«Спасибо здесь, очевидно, не принято говорить» — кивнул сам себе Дмитрий и начал уходить. Обернулся через пару шагов.

— А зовут-то тебя как, Дикая?

— Ника, — ответила девочка, не глядя, продолжая распаковывать фломастеры.

Глава 9

— Где мой зелёный карандаш? Кто взял? Кто шарил у меня в тумбочке? — громкий крик донёсся из комнаты девочек.

Он был так громок, что его услышал весь детский дом и даже Светлана Дмитриевна, в своём кабинете. Директора вздрогнула, прошептала ругательство, но не вышла. Пусть воспитатели с Дикой разбираются. Это их работа.

Десятилетняя Ника кричала, стоя посередине комнаты. Взлохмаченная, сердитая, она по очереди пронзала взглядом каждую из девочек в комнате. Кто-то поеживался под этим взглядом и лишь двенадцатилетняя Танюха, что тоже «за словом в карман не лезла», язвительно ответила:

— Сама потеряла свой карандаш, теперь вопит. Кому больно надо в твою тумбочку лезть?

— Нет, я не теряла. Я точно помню, как карандаши убирала. Тогда все на месте были.

Цветные карандаши были для Ники богатством, ее ценностью. Она их очень аккуратно точила, стараясь не ломать яркий грифель и не тратить карандаш попусту. Четыре года назад девочка открыла для себя рисование. В тот самый день, когда незнакомый на тот момент дядька подарил ей фломастеры. Они были такими яркими, оставляли сочный, насыщенный штрих. Девочка забыла на подоконнике куклу и пошла искать тетрадку, чтобы рисовать.

С тех пор Ника рисовала всё свободное время. На бумаге, на ткани и даже на стенах, пока воспитательница не ударила её по пальцам железной линейкой, заставив выронить фломастер. Те фломастеры давно высохли, но дядька приезжал в детский дом ещё. Как-то он даже сказал Нике, что его зовут дядя Дима.

— Дядя Дима, привези мне альбом и карандаши, — смело попросила Ника.

— Что, рисовать любишь? — усмехнулся мужчина. — Ладно, привезу.

Обещание он свое сдержал. Так у Ники появился толстенный альбом, несколько коробок цветных карандашей и акварельные краски. Девчонки Нике завидовали, когда дядя Дима привозил ей личные подарки, пытались даже побить, отобрать фломастеры. Но они зря это сделали, и сами потом поняли, когда разбрелись с расцарапанными лицами.

— Дикая, и есть Дикая, что с нее взять! — фырчали недовольно девочки.

Давно это было, очень давно. И давно не приезжал в детский дом дядя Дима. Ника ни разу не сказала ему спасибо, за подарки. Но не потому, что не была благодарна, просто не умела выразить благодарность словами. Её она выразила рисунком. Нарисовала доброго дядьку на альбомном листе. Очень даже похоже нарисовала, и ждала, а он всё не ехал.

У Ники оставалась последняя коробка цветных карандашей, да и карандашами их можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, цветные огрызки. Именно поэтому Ника их так берегла, так тряслась за них, и так раскричалась, увидев, что зеленого огрызка не хватает. Она кричала, хотя и понимала, что в ее тумбочку, на самом деле никто, не полезет. Девочки из комнаты не стали бы с ней связываться. Если только старшаки, которым уже больше четырнадцати, но они на втором этаже живут и ни к чему им зеленый огрызок карандаша.

— Что тут за крик? — заглянул в комнату девочек Сашка Павлов.

Сашка — известный хулиган. Его тут все боятся, даже директор опасается, называя бандитом. Он, конечно, маленьких девчонок трогать не будет, но с Никой ему пришлось «схлестнуться» несколько дней назад.

В детдоме появился новенький. Маленький мальчик лет шести, худенький, испуганный. Любопытные дети уже подслушали у воспитателей, что его изъяли у матери-алкашки. Мальчика завели в столовую во время обеда. Усадили за стол, и он жадно накинулся на еду. Ел одной рукой, а вторую прижимал к карману своих коротких штанишек. Так прижимал, что всем, кто на него смотрел, становилось понятно — там у ребенка какая-то «ценность». У каждого эта ценность своя. У Ники карандаши, у Танюхи календарики, а у этого мальчика были вкладыши от жвачек. Но дети об этом еще не знали, а главный хулиган Сашка Павлов заинтересовался. Не дав мальчику доесть, навис над столом.

— Что там у тебя? А ну-ка показывай.

— Нет, — испуганно сжался новенький. — Это мое, не отдам.

— Вытаскивай, я говорю, — цыкнул Павлов.

— Не тронь его, — раздался звонкий девчачий крик.

Рядом с мальчиком неожиданно возникла Ника. Невысокая, для своего возраста, худенькая, она задрала подбородок, свела ровные брови и смело уставилась в глаза Павлову.

— Не тронь его!

Хулиган Сашка Павлов смотрел на Дикую с крайней степенью изумления, словно таракан, которого можно раздавить одним движением ноги, внезапно взбунтовался и заговорил. Конечно, Сашка был в курсе, что это за пигалица. Видел, как яростно она кидается на обидчиков, как отвоёвывает личное пространство, и кличку её знал — Дикая. Но чтобы вот так, на него…

— А ну-ка, пшшшла отсюда!

— Нет! Не трогай его, не надо ничего отбирать, — снизу вверх смерила взглядом долговязого Сашку Ника.

Не в первый раз девочке приходилось заступаться за новеньких. Она сама еще невелика, всего десять лет. Но целых пять лет детского дома наложили свой опечаток. Про прошлую свою жизнь девочка почти не помнила. Это был сон, прекрасный сон, а закончился он плохо. Как плохо, Ника тоже не осознавала. Задвинула подальше в памяти и жила только в детском доме. Новеньких тут часто «щемили», отбирали личные вещи. А у Ники в такие моменты «вскипала кровь», и она бросалась на защиту малышей. Особенно малышей. Но чтобы вот так, против Сашки Павлова! Ника, ни разу не дрогнув, смотрела снизу вверх на хулигана и чувствовала, что сейчас ей «прилетит». Пусть «прилетит», но она подерётся, лицо ему расцарапает, точно.

— Быстро разошлись! Это что ещё за свара? — вмешалась воспитательница, и впервые Ника была ей благодарна.

Новенький, быстро доел второе, прицепился к девочке, словно хвост. Он бы так и ходил за ней, если бы ему не объяснили, что комната младших мальчиков в другом конце коридора.

Ника ждала, все время ждала, что Сашка Павлов ей отомстит. Но он будто забыл. Ходил и не обращал на девочку внимание. А тут заглянул в комнату, после крика Вероники, спросил, что за шум. Очень внимательно и задумчиво на нее посмотрел, но предпринимать ничего не стал. Ушел.

Занятая поиском своего карандаша Ника, подумала, что Павлов успокоился и забыл о ее поступке. Но он не забыл! Аккуратно закрыв дверь в комнату девочек, парнишка пошел в кабинет директора. Светлана Дмитриевна вздохнула, отложила бумаги, увидев вошедшего после стука хулигана. Она не любила Павлова, как, впрочем, и всех детей в детском доме. Но Павлова больше. Асоциальный элемент, склонный к побегам... Мальчишка убегал неоднократно, но сам возвращался через какое-то время, Светлана Дмитриевна заявила в милицию только после первого побега. Потом просто ждала, зная, что Павлов вернется. Подвергала его наказаниям, запирая в маленькой комнате без окон, которая была чем-то вроде карцера для детей.

Как-то Павлов, вернувшись после очередного побега, пришел прямо к директору. Не дав Светлане Дмитриевне начать на себя орать, молча положил на ее стол деньги.

— Что это? — моргнула опешившая директор. — Павлов, откуда? Ты что, воруешь?

— Ничего я не ворую, Светлана Дмитриевна. Я работаю. А это вам. Каждый раз буду приносить, если будете меня отпускать время от времени.

— Где это ты, интересно, работаешь, в четырнадцать то лет? Врёшь, небось?

Светлана Дмитриевна поглядывала на деньги на своём столе. Ей они сейчас, ой, как бы пригодились! Но брать их у воспитанника женщина не решалась. С, так называемых, спонсоров директору не удалось ничего поиметь. Горелый подкидывал деньги, но его подручный контролировал все траты. Да, в детдоме появились новые кровати, тумбочки, постельные комплекты, а в столовой был свежий ремонт. И, что с этого Светлане Дмитриевне? Ей такие спонсоры вообще не нужны. Детям всё равно, в какой столовой питаться. Они и этот ремонт загадят. Дай волю одной только Дикой, так она все стены обрисует. Так что, ни ремонт, ни мебель Светлану Дмитриевну не радовали, если не получалось копеечку себе в карман положить. А тут Павлов швырнул на стол деньги, как барин. Может, деньги и небольшие, но на пакет продуктов для семьи Светланы Дмитриевны хватит.

— Что за работа? Рассказывай правду! — рявкнула она на воспитанника.

— Ну, хорошо, правду так правду, — нагло ухмыльнулся Павлов. — Это не совсем работа, в привычном понимании, но, как видите, копеечку приносит. Я в электричках и на вокзалах побираюсь. «Подайте бедному ребенку на пропитание». Жалостливых людей у нас много.

— А если тебя задержат за этим занятием? — психовала директор. — Что тогда?

— Светлана Дмитриевна, если что, вы «ни сном, ни духом». Я только что сбежал, а вы не успели заявить. Клянусь вам, так и будет. Ну, это если попадусь, а я не попадусь.

Павлов ухмылялся слишком нагло. В Светлане Дмитриевне боролись ненависть к воспитаннику и жадность. Жадность победила.

— Хорошо, ладно, посмотрим, — бросила она, не ответив конкретно.

Но в следующий раз молчала и никуда не заявляла, когда Павлов сбежал. И воспитателям велела молчать. В тот раз пацана не было целых два дня, и денег он принёс директору прилично. Она молча смахнула их в ящик своего стола и кивнула. Были у неё подозрения, что Павлов не только побирается в электричках, но об этом женщина старалась не думать.

А Сашка подворовывал. Он довольно-таки здоровый лоб с наглой физиономией, и подавали ему неохотно. Поэтому, львиная часть его заработков приходилась на воровство. Два дня назад, когда Дикая встряла за новенького, пришла пацану в голову отличная идея. Он сильно сомневался, что получится, что Светлана Дмитриевна разрешил, но все-таки пошел к ней в кабинет. Быстро постучал и сразу зашел.

— Светлана Дмитриевна, мне Дикая нужна. Будете отпускать ее со мной?

— Что значит, Дикая? Как это, нужна?

— Ну, Ника эта, из комнаты мелюзги.

— Я знаю, кто у нас Дикая. Не поняла, куда я должна ее отпускать?

— Светлана Дмитриевна, вот, смотрите, — Павлов соскользнул на стул, стоящий перед столом директора, смиренно посмотрел ей в глаза, — смотрите, я уже не маленький. Мне, конечно, подают, но мало. Некоторые вообще говорят, что мне работать пора. А если Дикая? Вы видели, какие у неё глаза? Если она состряпает жалостливый взгляд и пройдётся по электричке? Представляете, как сердобольные бабки раскошелятся? Конечно же, всё под моим присмотром. Надолго уходить не будем, ночевать всегда в детском доме. Если получится, я вам в два раза больше приносить буду.

То, что предлагал Павлов, было ужасным. В первый момент Светлана Дмитриевна сначала испугалась, а потом подумала, ну, чем она рискует? Кому нужны эти брошенные дети? Даже если сгинет Кошкина, Светлане Дмитриевне нужно будет только написать заявление о побеге. В детдоме все знают, какая девчонка психическая. А если получится у Павлова? А ведь может, чёрт возьми, получиться! Ника какая бы психованная ни была, выглядит, как настоящий ангелочек. И притворяться наверняка сумеет.

«Она ж натура творческая», — хмыкнула про себя Светлана Дмитриевна.

Недавно к ней приходил учитель рисования и долго распинался о том, что Вероника Кошкина талантлива.

— Она уже сейчас рисует намного лучше меня. У девочки несомненный талант, она может нарисовать точный портрет, едва взглянув на человека. У меня никогда, за долгие годы работы, не было такой ученицы.

— Что вы предлагаете? — злилась Светлана Дмитриевна. — Ну, допустим, она талантлива. Ко мне вы зачем пришли?

— Девочку непременно нужно отдать в художественную школу. Или, на крайний случай, в какой-нибудь кружок по рисованию. Такой талант не должен пропасть, — волновался седовласый учитель.

— Какая художественная школа? — засмеялась тогда Светлана Дмитриевна. — Это детдом! Вы чего-то недопонимаете.

Директор выпроводила взволнованного, немолодого учителя рисования, а сейчас вспомнила об этом разговоре.

«Ну что ж, талантливая Ника должна быть талантлива во всем».

По долгому задумчивому молчанию директора, Сашка Павлов понял, что одержал победу. Так легко одержал, что и сам не ожидал. Директор молчит, она же не может согласиться вслух. Пацан кивнул и вышел из кабинета. Сразу же направился к комнате младших девочек. Позвал Нику в коридор. Она вышла, нахохлившаяся, ожидающая худшего. А Сашка улыбался.

— Ну что, нашла свой карандаш?

— Нет еще, но я найду, обязательно найду.

— А хочешь новые карандаши, краску, гуашь, что там тебе нужно? Хочешь, у тебя все это будет? Ты сама сможешь купить. Тебе нужно будет завтра после школы не возвращаться в детдом, а уйти со мной.

Глава 10

На журнальном столе, стоявшем возле дивана в большой комнате, была раскидана целая кипа бумаг. Молодой мужчина, наверное, в сотый раз брал в руки каждую, пробегал глазами и раздраженно откидывал в сторону. Злился, не понимая, почему они до сих пор эти бумаги хранят. Большая часть этих документов, просроченных справок, счетов за коммунальные услуги должна была отправиться в мусорку. Они с Юлей, как старики, складываются в одно место, а перебрать руки не доходят.

Дима торопился и злился. В машине, возле подъезда, его ждал Горелый, от которого сегодня поступило предложение. Предложение очень Дмитрию польстило, и, признаться, он его ждал. Горелый давно намекал, что пора переходить на легальный уровень. Нужен свой человек в администрации города. Дима хотел надеяться, что этим человеком станет он. И вот свершилось!

Сегодня Горелый вызвал его к себе. Вызвал рано утром. Лукаво поглядывая из-под набрякших, морщинистых уже век проронил:

— Ну что, Димон, готов работать в администрации?

У Димы сладко засосало «под ложечкой». Конечно же, он готов! Темно-синий, дорогой костюм давно ждет в шкафу, как и светлые рубашки. Дима ждал этого предложения, но не стал выказывать радость слишком явно. Сделал вид, что задумался.

— А что вы сами не думали туда пойти?

— Ой, не смеши меня, Димон. В городе не поймут, если я буду сидеть в администрации. Слава, знаешь ли, не даёт. Да, к тому же, мне уже и не надо. Хочется покоя, что ли. Я вырастил тебя, своего преемника. Знаешь, а ведь в тебя многие не верили. Говорили, что слаб, что кишка у тебя тонка, а я видел, всё видел!

Горелый, с видом умудрённого жизнью старца, поднял вверх палец. Дмитрию, внезапно, это стало неприятно. Слишком быстро Горелый сдал, начал превращаться в старика. Одряхлел, ударился в религию. Сначала была активная помощь детскому дому, теперь строительство храма. Горелый начал носить крестик. И не золотой, а самый простой, самый дешевый. Почему-то пожилому человеку казалось, что так он ближе к Богу. Думалось ему, что построит он храм, и все грехи с него разом снимутся.

«Разве отмолишь такие грехи?» — думал про себя Дима. «В начале девяностых Горелый так лютовал, что и подумать страшно. Интересно, он сам помнит, сколько на нем загубленных жизней?»

Дмитрий сам далеко не ангел, но с Горелым он и рядом не стоял. И известности такой в городе нет. Он всегда был за спиной Горелого, все его деяния приписывали немолодому криминальному авторитету. Дима был лишь исполнителем. Но не сейчас...

Сейчас и он, и сидевший перед ним Горелый прекрасно понимали, что управляет всем Дима, а пожилой авторитет только «снимает сливки». У него имя, власть, деньги. Дима тоже станет известным, но не так, не в криминале. Он мечтал быть властью, законной властью в своем городе. И первый шаг к этому сделан. Почти сделан.

— Поехали, — сказал Горелый, — я отведу тебя к нужному человеку. Сегодня уже трудоустроишься, а с завтрашнего дня можешь обживать кабинет в администрации. Костюмчик-то прикупил?

— Прикупил, — не стал скрывать Дмитрий.

Как бы не был стар Горелый, он все еще видел своего подручного насквозь.

Пока ехали до квартиры Димы, чтобы он взял там документы, Горелый интересовался:

— Надеюсь, наши общие дела не встанут, после того, как ты перейдешь в администрацию? У тебя люди-то есть надежные?

— Есть, как же нет! Вы не переживайте, на деньгах это не скажется. Меньше я в общак приносить не буду.

— Надеюсь, надеюсь. Ты не расслабляйся, — по старчески прошамкал Горелый и остался ждать, пока Дима поднимется в свою квартиру и соберет документы.

А вот с документами вышла полная засада. Дмитрий собрал все, кроме одной бумажки, очень даже нужной бумажки. В который раз перебирал лежащие на журнальном столике бумаги и не мог найти. Вспомнил внезапно про бумажную папку с Юлиными медицинскими заключениями. Она лежала в спальне, в большом шкафу, положенная под аккуратные стопочки вещей. Юля говорила, что специально ее подальше засунула, видеть не может. И Дмитрий был с женой солидарен. Юля тяжело пережила аварию, трудно восстанавливалась, но больше всего угнетала потеря ребенка. Так что, выписки из больницы — это лишняя боль.

Дмитрий вспомнил про папку и вдруг подумал, а вдруг туда затесалась нужная бумажка, случайно. Так иногда бывает. Не хотелось, конечно, заходить в спальню и тревожить Юлю, но Горелый все еще сидел внизу, в машине, и ждать он не любил.

Юля крепко спала, откинув сторону одеяла, разметавшись по кровати и слегка постанывая. Она часто стонала во сне. Дима хотел надеяться, что жене перестали сниться кошмары про аварию. Хотел, но не спрашивал. Чувство вины жило в нем постоянно. Он и сейчас, зайдя в спальню и увидев полуобнажённую жену, отвёл взгляд от её шрамов на ногах, на предплечье. Знал, что самые ужасные отметины прикрыты тоненькой ночной сорочкой на узких бретельках. Юля выжила каким-то чудом. Можно сказать, что её собрали по кусочкам. Собрали, сшили, но тело никогда не будет таким, как прежде. Дима страшился смотреть на него.

После выписки Юли из больницы муж очень долго боялся к ней прикасаться. Она сама настояла, испугавшись, что не вызывает больше желания. Возможно, так оно и было. Дима часто ловил себя на том, что начал заглядываться на молодых, красивых женщин. И в то же время знал, что с Юлей не расстанется. Она не виновата в случившемся, виноват только он!

Кровать в спальне была огромна. Как бы Юля не раскинулась, она казалась на ней маленькой, ранимой. Она не работала и любила спать до обеда. Дима вообще старался жену не перенапрягать. Пару лет назад купил огромную квартиру в новом доме. Убираться в ней нанял немолодую женщину. Клавдия Михайловна приходила два раза в неделю. Драила тут все до блеска, стирала. Юле оставалась только готовить. Но и на этом муж не настаивал. Часто они ужинали в ресторане.

На цыпочках Дмитрий обошёл огромную кровать. Тихонько приоткрыл дверцу высокого шкафа. Папки не было видно. Юля вновь её куда-то переложила. Сама сказала, что хочет убрать подальше, а сама постоянно перекладывает с места на место. Значит, достаёт, значит переживает до сих пор! Вот она, теперь на нижней полке, под яркими летними блузками жены. Мужчина не стал шуршать бумагами в спальне, аккуратно потянул на себя папку и ушел просмотреть ее в большой комнате. Кинув на журнальный столик, начал перебирать. Эпикриз, выписка, еще одна выписка. Почему он надеялся, что его документ может оказаться здесь? Это глупо. Дмитрий вроде бы быстро перебирал, но в один момент задержался глазами на строчке. В глаза бросились два слова — «удалена матка».

«Что это? Что значит, удалена? Чьи это вообще бумаги?» Дима взял выписку, впился глазами. Прочитал один раз, второй. Руки машинально смяли листок, и он рванул в спальню. Побежал громко топая, не боясь больше разбудить жену. Наоборот, он хотел поговорить с Юлей. Немедленно поговорить. Она проснулась, когда Дима хлопнул дверью. Сонно приоткрыла глаза, желая улыбнуться. Окинула взглядом напряженное, застывшее лицо мужа, сердитые глаза. Увидела смятую бумагу в его руках и моментально проснулась. Юля почему-то сразу поняла, что это за бумажка. Столько раз порывалась сжечь, выкинуть все выписки из больницы, но так и не сделала. Она же хотела рассказать мужу. Собиралась это сделать. Просто выбирала нужный момент. Шесть лет выбирала и так и не выбрала...

— Что это, Юля, что? — звенящим от напряжения голосом спросила Дима. — Это выписка из больницы. Тут написано, что тебе удалили матку. Это правда?

Юлин голос был хрипл после сна, но звучал уверенно. Она решила, что лучшая защита — это нападение.

— А почему ты взял мои медицинские документы? Взял, не спросив. Это же моё личное.

— Личное?!! Что ты говоришь? Мы столько лет пытаемся с тобой зачать ребёнка, а ты, зная, что это невозможно, скрывала от меня. Я поверить не могу. Юля, скажи, что это неправда. Скажи, что это не твоя выписка, что тут ошибка, опечатка. Ты не могла так со мной поступить.

— Вот именно, что зачать ребенка, — Юля села, подтянула к себе колени и, кажется, даже заплакала, уронив на них голову.

— Вот именно! — теперь ее голос звучал глухо. — Я хотела тебе рассказать. Хотела, но боялась, что тогда вообще перестану тебя интересовать. Ты что думаешь, я не вижу, с каким страхом ты смотришь на мое изуродованное тело? Тебе неприятно, и ты спишь со мной только потому, что хочешь ребенка. Да, Дима, да, я скрывала от тебя. Потому, что боялась тебя потерять.

— Но ты не имела права так поступать! — мужчина все еще злился, все еще кричал, но уже не так уверенно.

Юля плакала, а это было очень непривычно. Она даже в больнице, когда было больно, не плакала. А сейчас сидит, уронив голову на колени, и ее блестящие, постриженные под каре волосы полностью закрывают лицо. Она плачет, и, в принципе, ее слова звучат логично. Она чувствовала, что муж не хочет к ней прикасаться. Делает это, чтобы у них появился ребенок.

— Скажи мне, скажи, что это не так, — глухо стонала Юля. — Скажи, что хочешь меня, как раньше, до аварии. Разве это будет правдой? А в чём я виновата, в чём?

— В том, что молчала, — сдался Дмитрий.

Сдался, подошёл к кровати, присел рядом с женой. Протянул руку, погладил ее по лодыжке.

— Перестань, не надо плакать. Виноват в случившемся я. Но тебе не надо было молчать. Шесть лет обмана, Юля! Я бы не бросил тебя. Я люблю тебя. Просто все могло сложиться по-другому. У нас огромная квартира, я купил ее в надежде на детей, в надежде на то, что когда-нибудь нас будет здесь не двое. А ты молчала. Зная правду, мы могли бы усыновить ребенка, в конце концов. Да, а что в этом такого? Горелый как-то говорил мне, что можно взять ребёнка из детдома, но я отмёл это предложение. Я надеялся на своего, надеялся...

Дмитрий выдохнул, плечи его опустились, словно из него вышел весь воздух. Мужчина обмяк.

Юля, почувствовав нужный момент, резко дёрнулась, обвила мужа за шею, начала целовать, прижимаясь мокрыми щеками.

— Прости меня, Димочка, прости. Ты прав, я виновата. Столько раз я думала тебе рассказать, выбирала момент. Если хочешь, мы возьмём ребёнка из детдома. Всё, как скажешь. Ты же хотел сына! Мы можем взять маленького мальчика, грудного, и вырастить его, как своего.

Да, Дима очень хотел сына, но когда думал о детях из детдома, перед глазами всё время вставала маленькая Ника. Дикая. Пока Горелый спонсировал детский дом, Дмитрий часто там бывал. Кареглазая девчонка нравилась ему всё больше и больше. И чувствовал он, что и Ника к нему привязывается, ждёт. А зачем? Зачем рвать душу и так обездоленной девочке? Горелый охладел к детскому дому и занялся строительством храма. У Димы больше не было поводов приезжать к детям, и он перестал. Перестал, хотя часто вспоминал Нику, дикую малышку. Сейчас она уже не малышка. Сколько ей? Где-то около одиннадцати? Большая девочка, слишком большая для того, чтобы ее удочерить. Если уж брать ребенка, то, на самом деле, грудного. Чтобы он не помнил прошлого, чтобы считал их родными родителями.

Глава 11

В детском доме было непривычно тихо. У младших сончас, старшие сидят по своим комнатам и даже не шумят. Никто не дерется, не вопит. Такие моменты были редкостью. Директор детского дома достала из ящика стола круглое зеркальце, подошла к окну и при дневном свете посмотрела на свое отражение. Тяжело вздохнула. Она еще не старуха, но выглядит именно так. И все из-за этих проклятых морщин. Светлана Дмитриевна считала, что морщины появились из-за нервной работы, из-за неугомонных детей, с задатками воров и уголовников. Они трепали нервы, вытягивали все соки и заставляли стареть раньше времени. Женщина, держа зеркальце одной рукой, попыталась разгладить глубокие морщины под глазами. Да, будет чудо, если крем хоть чуть-чуть их расправит.

Этот хвалённый чудо-крем, стоящий бешеных денег! Он лежал на столе директора. Вернувшись к нему, женщина аккуратно нанесла на палец белую, крошечную капельку крема и начала яростно втирать под глаза. Она — женщина, ей хочется выглядеть лучше, хочется лучше жить. Наконец-то смогла себе позволить дорогой крем, в кои-то веки! Вот если бы раньше, когда морщины не были такими глубокими. Но только сейчас у директора появились лишние деньги. Только сейчас у неё получалось немного откладывать, купить себе плотный деловой костюм, соответствующий статусу. Она могла себе позволить приятные любому женскому сердцу мелочи.

В дверь кабинета постучали, и директор быстро спрятала крем, убрала в ящик зеркальце. Нянечка вошла, не дождавшись разрешения.

— Светлана Дмитриевна, там этот... Дмитрий, кажется. Помните, несколько лет назад часто приезжал. Который из бандитов.

— И что ему нужно? Чего опять? — нахмурилась директор, и тут же, вспомнив о своих морщинах, расслабила лоб.

— Не знаю, хочет с вами поговорить. Он, вообще, в наглую заперся. Хотел сразу к кабинету пойти. Я сказала, что так не положено.

— Правильно сказала. Нечего здесь посторонним шастать. Ладно, веди его, все равно ведь не отвяжется.

Светлана Дмитриевна Дмитрия видеть не хотела. Она была рада, когда несколько лет назад мужчина перестал приезжать. Такие спонсоры директору были не нужны. Мало радости, когда деньги вроде есть, и в то же время их нет. И ведь настоящие бандиты, привозили кро.вавые деньги, но требовали отчет за каждую копейку. Директор выдохнула, когда эти криминальные элементы потеряли интерес к детскому дому. Проще родное государство обманывать, выделявшее иногда средства на детские дома. Там и то легче документы подправить, чем с этими уголовниками связываться. Одного директор не могла понять, чего это Дмитрий опять приперся.

Он вошел, как всегда, уверенно, будто к себе домой. Но выглядел совсем по-другому. В дорогом костюме и белой рубашке, гладко выбритый, Дмитрий походил на крупного начальника, и уж никак не на бандита, как его только что назвала про себя Светлана Дмитриевна. Но она же знала, что это за человек. Дорогой обёрткой её не проведёшь!

Дмитрий зашёл, улыбнулся Светлане Дмитриевне, будто доброй знакомой. Без спроса пододвинул к письменному столу новенький стул и присел.

— Здравствуйте, Светлана Дмитриевна. Как давно мы с вами не виделись, — радостно так говорит.

А чему радоваться? Светлане Дмитриевне улыбаться не хотелось, но неприязнь к этому человеку нельзя проявлять.

— Здравствуйте, Дмитрий. Какими судьбами вы снова к нам?

— У меня к вам серьёзный разговор, Светлана Дмитриевна. Личный разговор. Не буду ходить «вокруг да около», скажу сразу. Мы с женой думаем об усыновлении. И, конечно же, я сразу вспомнил про ваш детский дом. Знаете, у меня из головы никак не выходит одна девочка. Она уже не маленькая, ей, наверное, около одиннадцати. Но, знаете, такой бойкий характер у неё, что мне прямо по душе. Хотел узнать, как она сейчас. Её Ника зовут, а дети — Дикой называют.

Светлана Дмитриевна похолодела. Этот холёный тип хочет удочерить Дикую. Этого нельзя допустить, ни в коем случае нельзя.

— Вы, наверное, о Веронике Кошкиной говорите? — сухо спросила она.

— Кошкина, надо же! — обрадовался Дмитрий. — Никогда не знал фамилию Ники, а она ведь однофамилица с моей женой. У той тоже девичья фамилия — Кошкина.

— Это, конечно, всё здорово. И всё равно я не могу понять, зачем вам нужна проблемная, больная девочка с уже сформировавшимся характером, непростым, злым характером, в то время, когда вы можете усыновить младенца и слепить из него что хотите.

— Почему вы называете Нику больной? — напрягся Дмитрий. — Я много общался с девочкой, и она мне показалась вполне нормальной. К тому же, очень умной. А как красиво она рисует...

— Да, да, она рисует и она умная. Очень часто дети с психическими проблемами обладают острым умом, но это не отменяет того факта, что их нельзя назвать нормальными. Ника постоянно принимает лекарства, и все равно у нее случаются психические приступы, припадки эпилепсии. Мне кажется, она даже вас укусила при первом знакомстве, или я ошибаюсь? И тогда девочка еще была спокойна! У Вероники куча диагнозов. Если честно, ей не место в нашем детском доме. Была у нас здесь одна жалостливая медсестра, попросила Веронику оставить, а я, дура, пошла ей навстречу. Вы не представляете, сколько проблем мне пришлось из-за этого хапнуть! Девочка психически неустойчива, я еще раз вам повторяю. Мне, конечно, все равно. Вы можете заняться ее удочерением, но смотрите, как бы потом не пришлось горько плакать, когда она кинется на вас, или на вашу жену. А если у нее случится припадок в общественном месте? То еще удовольствие!

Дмитрий был ошарашен. Ему казалось, что они говорят с директором о разных девочках. Ника не может быть такой, она бойкая, умная, и ни в коем случае не злая. Когда он общался с этой девочкой, чувствовал в ней внутреннюю доброту. Чувствовал, несмотря на укушенную при первой встрече ладонь, несмотря на кличку — Дикая. Мужчине казалось, что Ника отстаивает так свои интересы. Дерется и кусается, потому ,что по-другому не умеет, потому, что обладает характером. А оказывается это не характер, а заболевание.

Мужчина задумался, молчал. Светлана Дмитриевна видела, что он потерял уверенность и сомневался. Надо было давить дальше.

— Знаете, Дмитрий, я много раз думала о том, что надо перевести Веронику в специнтернат. Оставляю её только из жалости. А вам советую обратиться в дом малютки, там много грудных отказников, маленьких и здоровых. Удочерение же Вероники счастья не принесёт, и как бы ни разрушило ваш брак. Ника мастер всё разрушать.

— Хорошо. Спасибо вам за информацию.

Уходя, Дмитрий был благодарен Светлане Дмитриевне за предупреждение. Все-таки, не такая плохая она женщина. Могла бы смолчать про диагнозы Ники. Ей было бы только лучше. Спихнула бы проблемного ребенка. А она предупредила! Зря он о женщине плохо думал. А Ника... Жалко её, конечно.... но кто бы мог предположить....

Директор шла за Дмитрием до самого выхода. Убедилась, что он покинул стены детского дома, и только тогда выдохнула с облегчением. Светлана Дмитриева и сама удивилась, как ловко у нее получилось соврать про девочку.

Заикнись Дмитрий об удочерении раньше, когда приезжал в детский дом с подарками и деньгами, директор была бы счастлива. Она бы, не задумываясь, выпихнула Кошкину из детского дома. Но не сейчас! Сейчас Дикая стала для женщины «золотой жилой».

Когда-то директор язвительно подумала, что талантливая Кошкина должна быть талантлива во всём. Так и оказалось. Первый же раз, когда Павлов увёл Дикую на свой «промысел», он вернулся с горящими глазами и с карманом полным мятых купюр небольшого номинала. Небольшого, но их было много.

— Я не ошибся, — радостно заявил хулиган, проскользнув в кабинет директора. — Дикой подают все. Когда она идет по вагону электрички, состряпав жалостливую мордашку, раскошеливаются даже мужики-работяги, от которых мне обычно прилетали подзатыльники. Я ее научил, и она, знаете, может так слезу пустить, что мне самому ее жалко становится.

Светлана Дмитриевна привычным жестом смахнула смятые купюры в ящик стола. При Павлове она не будет их расправлять, пересчитывать. Это женщина сделает потом. Она не спешила радоваться, сурово смотрела на пацана.

— Я надеюсь, она не рассказывает всем, что из детдома? В электричке же по-любому расспрашивают, почему такая маленькая девочка побирается?

— Обижаете, Светлана Дмитриевна, — залихватски подмигнул Павлов. Он вообще с каждым разом вел себя наглее и наглее, чувствуя сообщника в директоре. — Я Дикую научил, как нужно отвечать. Конечно, расспрашивают, в основном бабки. Начинают ахать, охать. Ника на это глаза опускает, губами подрагивает. Нет, она все-таки артистка! В общем, рассказывает она, что живет с мамой. Мама заболела и нужны деньги на лекарства. А папа их бросил, ушел к другой тете. Что в этот момент с бабками происходит! Они сразу за кошельки начинают хвататься.

Это был самый первый выход Сашки Павлова с Никой, и он был в восторге. Поначалу, конечно, все шло не очень хорошо. Парнишка привел девочку на вокзал, они сели в электричку, и он сунул Нике в руки небольшую коробочку. Девочка быстро сообразила, чего Сашка от неё хочет. Но вдруг заупрямилась.

— Нет, не пойду. Это нехорошо. Тем более, не буду врать. Нет у меня никакой больной мамы.

— Послушай, ты же хочешь новые карандаши, хочешь альбом?

— Хочу, но врать не буду. Давай коробку, я попрошу денег. Но если меня спросят, я буду говорить правду, что из детского дома и хочу купить себе карандаши.

— Тогда нас тут же загребут в милицию. Слышишь, загребут! Отвезут в детский дом и закроют в «карцере». Ты когда последний раз там сидела? А сколько по времени? Вот я один раз сутки просидел. Думаю, за то, что мы сейчас делаем тебя закроют дня на два.

— Я не хочу врать!

Они стояли в тамбуре электрички. Павлов раздраженно смотрел на девочку. Она такая маленькая, до груди ему не достает. Ну, пигалица просто! И ничего не мешает сейчас дать ей затрещину и пинком заставить выполнять то, что он требует. С другими детдомовскими детьми Павлов так и поступил бы, но знал, что с Дикой нельзя. Её невозможно заставить силой. Она развопится, кинется в драку. Какие там у неё коронные приёмы? Царапается, кусается! К ней нужен другой подход, совсем другой. Только уговоры.

— Послушай, Ник, — мягко сказал пацан, — мы с тобой не делаем ничего плохого. Мы просим денежку, и да, немного привирая при этом. Ты что думаешь, если бы ты начала рассказывать, что ты живешь в детском доме и хочешь купить себе карандаши, тебе бы не дали? Ещё как дали! Детдомовских жалко ещё больше, чем домашних. Только при этом, нас с тобой сразу отведут в милицию. А когда домашняя девочка собирает на лекарства маме, это совсем другое дело. Ее тоже жалко, но в милицию не поведут. Вот и вся разница. Ник, я же не прошу тебе отбирать у людей деньги. Не хотят давать, пусть не дают. Мы только просим. Смотри, а вдруг уже сегодня получится купить тебе новые цветные карандаши. Кстати, ты нашла потерянный карандаш?

— Нет, не нашла, — набычилась Ника. — Ладно, давай свою коробочку, я попробую. Ты будешь рядом?

— Лучше тебе ходить одной. Я зайду в вагон первым и сяду где-нибудь с краю. Я буду контролировать так, чтобы никто не понял, что мы вместе. Поняла, Ника?

Девочка выхватила коробку у долговязого хулигана. Когда вошла в вагон, ее голос дрожал от стыда.

— Подайте, пожалуйста, кто сколько может.

Потом Ника, как научил ее Сашка, молча пошла по проходу. Медленно пошла, с опущенной головкой. А люди в вагоне оживились. Девочка такая хорошенькая! Не цыганка какая-то, обычная девчонка, бедно, но чисто одета. Одна старушка сразу же спросила:

— Деточка, а что у тебя случилось? Тебе зачем денежки нужны?

— Мама болеет, — всхлипнула Ника. — Мы с ней вдвоем живем, папа нас бросил, у него тетя...

Ника уже плакала. Она плакала от стыда, от своего обмана, но люди подумали другое.

Сойдя с электрички через пару станций, Сашка Павлов поверить не мог, глядя в полную коробочку.

— Ну ты даешь, ну даешь! — повторял он. — Что ты там хотела? Карандаши и альбом? У тебя будут самые лучшие, самые дорогие.

Глава 12

В вагоне стояла непереносимая духота. И это еще рано утром, а что будет ближе к обеду, и подумать страшно! Мужчина в светлой рубашке с коротким рукавом часто промокал лоб аккуратно сложенным, выглаженным носовым платком и тяжко вздыхал, сидя у окна. Хотелось открыть окно вагона, но врождённая интеллигентность не позволяла Юрию Аристарховичу это сделать. Напротив сидела старушка в шерстяной кофте и платке. Ей, по всей видимости, не жарко, и она начнёт возмущаться, если по вагону будет гулять сквозняк. Юрий Аристархович, убрав платок в карман, тоскливо глядел в окно на проносящиеся мимо пейзажи. Он гадал, куда по утрам едут все эти бабушки, почему в вагоне так много народу, и что им нужно утром в городе. Вопросы чисто риторические, ими мужчина задавался каждое утро. Просто, от нечего делать, пока добирался на электричке. С ним то все понятно. Юрий Аристархович с ранней весны жил на даче. Городская жара, с её раскалённым асфальтом и горячим воздухом, угнетала мужчину. То ли дело дача!

Дача у Юрия Аристарховича шикарная, в два этажа. И её и дачей-то сложно назвать, скорее уж приличный загородный дом, на краю дачного посёлка, рядом с лесом. Лес «шагнул» на участок дачи, раскинулся там своими березами и кедрами. Скользко Юрий Аристархович помнит, жена его всегда пилила, чтобы он убрал эти деревья. Они не плодовые и негоже им на участке расти. Но Юрий упирался. Можно подумать, они на даче что-то выращивали! Это, скорее, место отдыха, а летом и место постоянного проживания. Жалко, что мужчина живет один. Жена не выдержала, бросила его, обозвав интеллигентным нищебродом. В ее устах даже слово «интеллигентность» звучало, как ругательство. Она часто повторяла, что, может, пора сбросить с себя эту интеллигентность и начать зарабатывать деньги. А как зарабатывать, Юрий не знал. Кроме преподавательства он в своей жизни ничем не занимался. Сейчас ему пятьдесят, и он уже профессор. Преподает в университете искусствоведение, написал две научные работы. Жена считала, что живи они за границей, Юрий был бы «в шоколаде», но здесь, в этой несчастной, нищей стране искусство не ценится, никому не нужно.

— Ты хотя бы в такси тогда пошел подрабатывать, — кричала жена.

Она все еще надеялась, непонятно на что. Заставляла работать в такси. И машина была у Юрия — новенькие жигули. Их он все-таки смог себе приобрести на деньги, вырученные со своих трудов. Только машина пылилась в гараже. Юрий не любил садиться за руль, не любил встречаться на дороге с хамоватыми водилами, которые не слушали аргументов, а главным их аргументом были слова:

— И чё, чё?

Понятное дело, что такому человеку, как профессор, в такси работать было не то, что сложно — нереально! Жена махнула на него рукой, обозвала нецензурно, и, забрав сына, свалила к родственникам за границу. Она так и сказала:

— Я сваливаю отсюда. Был бы ты умнее, поехал со мной. Нет, так нет! Живи и наслаждайся своим патриотизмом и нищетой.

В принципе, Юрию не казалось, что он живет в нищете. Приличная квартира в центре города, дача, как загородный дом, даже автомобиль в гараже. Но, если быть до конца честным, мужчина заработал только на автомобиль, а квартира и дача перешли к нему по наследству. Юрий — потомок дворян, и даже после революции его предки не остались совсем уж нищими. Дачу, конечно, пришлось обустраивать, но со стороны мужчина казался вполне обеспеченным человеком. Продолжал преподавать и, можно сказать, наслаждался жизнью. Хотя, какое тут наслаждение, когда в душе тоска от одиночества? Может быть, и правда, надо было уехать вместе с женой из этой страны, где хорошо живут только бандиты, и самое страшное, эти бандиты становятся властью, где рабочий человек едва сводит концы с концами, всё время чего-то боится, где детям приходится побираться в вагонах. Последняя мысль пришла Юрию Аристарховичу в голову, глядя на девочку с картонной коробочкой. Она шла по проходу, потупив глазки, сказав одну только фразу:

— Подайте, пожалуйста, кто сколько может.

Бабка напротив Юрия Аристарховича сразу оживилась. Умильно глядя на девочку, расстегнула шерстяную кофту. Под кофтой было сатиновое платье с яркими цветами и объемными карманами. Один карман заколот булавкой. Бабка, недоверчиво косясь на Юрия, расстегнула булавку и начала перебирать что-то в кармане. Достала одну купюру, тут же засунула назад. Потом извлекла самую мелкую и подозвала девочку.

— Иди-ка сюда. Ну что, доченька, туго совсем с денежкой?

— Мама болеет, ей на лекарства...

Девочка говорила почти искренне, но заинтересовавшийся происходящим Юрий Аристархович ей не верил. Тарабанит заученный текст! Мужчину интересовало другое. Из кармана своих тщательно отутюженных брюк он достал мелочь, подозвал ребёнка. Юрий не собирался спрашивать, почему девочка побирается. Это глупый вопрос. Он спросил:

— А почему ты не в школе? Тебе сколько лет?

— Мама болеет, — «завела шарманку» девочка, но тут же поняла, что спросили ее про другое. Подняла глаза, и взгляд был такой лукавый, хитрый взгляд. Ответила, правда, честно.

— Прогуливаю.

— Я так и подумал, — улыбнулся Юрий Аристархович.

Он не любил всех этих попрошаек, но внезапно понял, что девочка ему нравится. И даже не потому, что она выглядит, как куколка, очень красивый ребёнок, а потому, что честно ответила. Захотелось с ней поговорить.

— Присядь, — кивнул на место рядом с собой Юрий Аристархович.

Девочка села.

— Прогуливать нехорошо. Учиться — это очень важно. Вот ты, как учишься?

— На одни пятёрки, — бойко ответила девчушка. — Это несложно. Мне даже учить не приходится. Только с математикой...

Девочке не дали договорить. Напротив неё, на место рядом с бабкой в шерстяной кофте, плюхнулся парнишка лет пятнадцати, с наглым выражением лица, хамоватый. Из той породы людей, что так недолюбливал Юрий Аристархович. Недолюбливал и опасался, не желая связываться.

— Эй, мужик, тебе чё надо? Ты чё к девочке пристаёшь?

Бабка сразу нахохлилась, отодвинулась от пацана. Девочка звонко сказала:

— Он не пристаёт, мы про школу разговаривали.

— Знаю я таких. Про школу он разговаривал! Скажите, да? — парнишка почему-то решил сделать бабку свидетельницей. Жался к ней, подталкивал локтем. Бабка недовольно отодвигалась, практически вжавшись в обивку вагона под окном.

Юрию Аристарховичу становилось очень неприятно. Пассажиры вагона заинтересовались, от скуки начали прислушиваться к разговору.

— Ладно, пойдем, — внезапно очень резко поднялся парнишка, схватил девочку за руку. — Пойдём в другой вагон, где нет таких любопытных мужиков.

Юрий Аристархович выдохнул с облегчением. Но поведение пацана показалось ему очень странным. Подсел «с наездом» и очень резко передумал, быстро удалился.

Сашка Павлов тащил Нику до тамбура, чувствуя сопротивление со стороны девочки. В тамбуре вагона электрички она резко выдернула свою ладошку и заверещала:

— Кошелёк верни! Я всё видела! Видела, как ты залез бабушке в карман.

— Тебе показалось, — начал отпираться Павлов. — Ни в какой карман я не лез.

Ему и самому не верилось, что он оправдывается перед этой пигалицей, но, тем не менее, он это делал.

— Сашка, верни кошелёк. Мы с тобой об этом разговаривали. Если ты будешь воровать, я не буду с тобой ходить. Бабушка добрая, она и так дала мне денег. А ты украл, украл у неё всё!

— Ладно, чёрт с тобой, я не буду больше. Но этой-то бабке я вернуть уже не смогу. Как ты себе это представляешь? Я что, зайду в вагон и скажу — возьмите, я у вас украл?

— Дай мне кошелёк, дай сюда, — протянула ладошку Ника.

Сашка раздражённую кинул в ладонь девочки коричневый древний кошель с двумя капельками круглых застежек. Он и предположить не мог, что Ника с ним сделает. И остановить не успел, когда она, зажав в руке кошелек, рванула в вагон. Ника добежала до бабки и протянула кошель.

— Возьмите, это ваше, у вас выпало.

Бабка выпучила блеклые глаза, схватилась за карман. Поняла, что булавку-то она расстегнула, а заколоть обратно забыла.

«Эта девчонка отвлекла! Отвлекла, чтобы ее подельник вытащил кошелек» — мгновенно смекнула старуха.

Выхватила свою вещь у девчонки и завопила на весь вагон:

— Люди добрые, это что ж делается! Вы посмотрите, это ж ворюги! Мы им сочувствуем, денежку подаем, а они воруют на пару. А вот я тебя сейчас в милицию сдам.

Бабка крепко вцепилась в предплечье Ники.

— Отпустите, я не крала, — вырывалась девочка. — Я же вернула вам.

Юрию Аристарховичу происходящее было абсолютно ясно. Девочка на самом деле ничего не крала. Украл ее знакомый, компаньон, мужчина, не знал, как назвать парнишку. Теперь становилось понятным поведении пацана и его быстрый уход. Подсел, чтобы вытащить кошелек, и резко испарился. А девчонка молодец. Она заметила воровство и решила вещь вернуть. Юрий Аристархович почувствовала, как маленькая девочка вновь начинает ему нравиться. Она не похожа на лгунью, бойкая такая и кажется честная.

— Вы чего вцепились в ребёнка? — немного грубовато сказал профессор. Он и сам не ожидал от себя такой грубости. — Ясно же, что украла кошелёк не она. Хотите сдать в милицию вора, идите, ловите этого парнишку.

— Ишь чего! Умный какой! Может, тоже в сговоре с ними, — пробурчала бабка, но Нику отпустила.

Произошло это как раз в то время, когда электричка, мерно покачиваясь, остановилась на станции, на которой Юрий Александрович обычно выходил.

— Идем отсюда, идем, — мужчина начал легонько подталкивать Нику в спину. — Пошли, пока она милицию не позвала.

Девочку не надо было упрашивать. Она рванула вперед мужчины и тоже сошла с электрички. На перроне подождала Юрия Аристарховича. Глядя снизу вверх, честным взглядом сказала:

— Спасибо вам, дядя. Я не брала этот кошелек.

— Знаю я, понял. Его взял он.

Мужчина кивнул на долговязого парнишку, что околачивался на перроне, пытаясь спрятаться за спины пассажиров. Прятался, но далеко не уходил, присматривая за девочкой.

Юрий Аристархович хотел уйти, но что-то не отпускало его. Не отпускали честные, карие глазки девчушки. Ее было жаль, очень жаль. Она еще так мала, ей нужно сидеть сейчас в школе, за партой. А то, чем она занимается, попахивает криминалом. По крайней мере от парнишки, им так и веяло. Пацан ворует и рано или поздно вовлечет в это девочку. Любого, даже самого честного и хорошего человека, можно сломать. Вот так мы все спешим, проходим мимо людей, которым требуется помощь, стараясь ни во что не вмешиваться, никуда не встревать. Обычно Юрий Аристархович так и поступал. Он не любил проблем и разборок. Но почему-то именно сейчас никак не мог уйти.

— Кто он тебе? Он тебя заставляет этим заниматься?

— Нет, не заставляет, — покачала головой Ника, понимая, что ей не хочется врать. Дядька добрый, он помог. Рассказывать ему про больную маму Нике не хотелось.

— Мы с Сашкой из одного детского дома. Мы только просим деньги. Мы же не делаем ничего плохого.

— Ты, может, и не делаешь, а он ворует. Это же видно, посмотри на него. И вообще, как вы можете тут находиться? Что, в детском доме за вами не следят? И зачем тебе деньги? Там же всем вас обеспечивают.

— Сашка больше не будет воровать. Правда, он мне обещал. А деньги мне нужны на краски и альбомы. Сейчас я хочу купить себе мольберт. Настоящий, как у художников. Я люблю рисовать.

— Что, правда? — изумился мужчина? — Ты любишь рисовать? Не зря я почувствовал в тебе родственную душу. Очень хотелось бы посмотреть твои рисунки. Ты в каком детском доме живешь?

Ника не отвечала. Она смотрела куда-то за спину мужчины. Туда, где, стоя за колонной, показывал ей кулак Сашка Павлов. Девочка сразу же вспомнила все его наставления.

— Не скажу, — насупилась она резко. — Не скажу, в каком детском доме. Я вам лучше рисунки покажу. Вы когда в следующий раз на электричке поедете?

— Каждое утро и каждый вечер, в семь часов. Я живу на даче, — ответил Юрий Аристархович.

Глава 13

Серебристая длинная иномарка плавно подъехала к полузаброшенному строению промышленной зоны города. Возле кирпичного одноэтажного здания валялась старая разломанная инвалидная коляска. Кирпичный проем, предполагавший, что когда-то здесь будет дверь, был неожиданно широк, а вход был обложен досками. Доски грязные, со следами узеньких колес. Сюда часто заезжали инвалиды. По большей части, конечно, это были мнимые инвалиды, но попадались и настоящие.

Иномарка подъехала близко ко входу, но из нее не спешили выходить. В машине сидел солидный молодой мужчина и красивая девушка. Мужчина работал в администрации, а девушка явно не была его женой.

Как-то навалилось всё в последнее время на Дмитрия. Новая должность, потрясение от вранья жены. Он метался из крайности в крайность. Решился было на усыновление, хотел забрать Нику из детского дома. И снова облом. Ника оказалась совсем не такой, как Дмитрий о ней думал. Она больна! Это тоже выбило мужчину из колеи. После такой информации не хотелось ничего, даже младенца из Дома малютки. Если он ошибался в Нике, с которой так часто общался, то как можно «обжечься» на маленьком ребенке! Тот вообще может оказаться «ларцом с сюрпризами».

Дмитрий резко передумал усыновлять чужого ребенка. Он ушел «с головой» в работу. В работу, и не только... В администрации ему по должности полагалась секретарша. Когда он увидел Анжелу первый раз, захотелось присвистнуть. Такой только по подиуму вышагивать, а не сидеть за столом и отвечать на телефонные звонки. Анжела настоящая красотка — ноги «от ушей», белоснежная улыбка и зеленые с томной поволокой глаза.

Секретарша с самого первого дня начала «строить глазки» Дмитрию, и он не устоял. Кинулся, как в омут с головой. Никогда до этого Юле не изменял, а тут, как с привязи сорвался. Может быть, сказывалась обида на жену. Дмитрий не хотел анализировать, он просто жил и наслаждался Анжелой. Скорее всего, Юля догадывалась. Дулась, но устраивать истерики ей пока не позволяла собственная вина. Дима понимал, что это до поры до времени. Буйный нрав Юли всё равно даст о себе знать, она не сдержится. И даже понимая это, он не мог оторваться от Анжелы. Везде её с собой возил, как когда-то Юлю. Единственная разница была в том, что Юля была в курсе всех его дел. Анжела просто была рядом, не задавая лишних вопросов.

Дима подъехал к полузаброшенному строению, неохотно убрал свою руку с коленки Анжелы. Поболтал с ней еще пару минут и, попросив подождать его, вышел.

Длинное кирпичное здание только казалось заброшенным. На самом деле в нём жили люди. Жили постоянно. Питались тут, ночевали и пили. В основном пили, потому, что на трезвую голову сложно выдержать такое существование. Здесь обитали попрошайки всех мастей — бомжеватые спившиеся личности, мужчины в инвалидных колясках и полосатых тельняшках, выдававшие себя за жертв былой войны. Кто-то выдавал, кто-то таким и являлся. Ранним утром попрошайки растекались по городу, под пристальным надзором нескольких крепких парней. Эти же парни вечером подсчитывали выручку, забирали ее, и снабжали алкоголем попрошаек. Пусть пьют и едят, не задумываясь о жизни.

Главным тут был Серый. Серому под сорок, его жилистое тело, как расписная картина, всё в тюремных татуировках. У Серого за спиной несколько ходок. Один раз он сидел с самим Горелым. Горелый его и поставил главным над попрошайками, но сейчас Серый отчитывался перед Дмитрием. Дмитрий, сейчас казавшийся солидным человеком, не мог так просто смахнуть с себя бандитское прошлое.

Он вошел в кирпичное строение, прошел несколько пустых коридоров, потянул за ручку новенькой двери. Дверь была здесь слегка неуместна, а комната за ней, и вовсе, ввела бы в замешательство неожиданно пришедшего сюда человека. Комната жилая, с холодильником, телевизором и новым современным диваном. Серый валялся на диване в обуви, закинув ноги на подлокотник. Смотрел по телеку юмористическую передачу и громко смеялся. Увидев Дмитрия, встал неохотно, выключил телевизор, протянул руку.

— Давно что-то ты не приезжал. Много дел на новом посту?

Дмитрий на слегка ехидные замечания не ответил. Молча ждал, пока Серый откроет огромный ржавый сейф и протянет перетянутую резинкой пачку денег.

Дима небрежно сдёрнул резинку, пересчитал.

— Да, я давно не приезжал, но тут что-то маловато.

— А что ты хочешь, Димон? — Серый, по привычке, продолжал называть Дмитрия «Димоном». — У людей у самих жрать нечего, подают очень неохотно. Конкурентов еще развелось...

— Каких конкурентов? — нахмурился Дмитрий. — Ты что, Серый, нюх потерял? Хочешь мне сказать, что от пришлых не избавляешься?

— Да я не успеваю, — развел руками в татуировках Серый. — Тут только одних отвадишь, новые нарисовываются. Ещё и дети. Вот, кстати, из-за детей большие проблемы. Детдомовские повадились по электричкам шастать. Люди охотнее им подают, чем нашим инвалидам.

— Детдомовские? — удивился Дмитрий. — Они что, сбегают, что ли? Я бывал в одном из детдомов, у них там распорядок. Как они умудряются по электричкам шастать? Ну, ты разберись как-то, я не знаю... Мне что ли тебя учить?

— Разберусь, разберусь, — ухмыльнулся Серый. — Есть у меня одна идея. Они будут работать на нас!

Юрий Аристархович сошел с электрички, привычно промокнув платком лоб. Все еще жара, но осталось потерпеть несколько часиков. Время вечернее, скоро зайдет палящее солнце и можно будет посидеть на открытой веранде, увитой виноградными лозами, в своём любимом плетеном кресле. Насладиться хоть и не прохладой, но хотя бы свежестью и чистым воздухом.

Юрий любил свою дачу и, сойдя с электрички, хотел туда пойти, когда услышал звонкий голос.

— Дядя!

Девочка с красивыми карими глазами улыбалась, снимая с плеч потёртый школьный рюкзак.

— Вы говорили, чтобы я рисунки показала. Вам правда интересно?

— А я тебя не заметил, — растеряно сказал Юрий Аристархович. — Ты что, сегодня не ходила по вагонам?

— Ходила, но до вашего не дошла. Так вы будете смотреть мои рисунки?

— Что, прямо тут? Знаешь, до моей дачи пять минут, вдоль леса. Пошли, я тебя чаем с пряниками угощу.

— Я не могу, — девочка оглянулась. — Я же не одна.

— Это даже хорошо, — выдохнул Юрий Аристархович, глядя на парнишку, что стоял в отдалении, засунув руки в карманы и делая равнодушный вид. — Зови своего напарника. Я как раз купил пакет свежих пряников.

Пацан не стал отнекиваться. Когда девочка позвала его, он немного виновато взглянул на Юрия и кивнул. И вот они идут вдоль леса, втроем.

— Давайте познакомимся. Меня зовут Юрий Аристархович. Я преподаю в университете. Есть такой предмет — искусствоведение.

— Я Ника, а это Сашка.

Девочка общалась охотно, с улыбкой. И не скажешь по ней, что из детского дома. А вот Сашка — типичный детдомовец. Неразговорчивый, смотрит исподлобья, все время ожидая подвоха. Только на даче немного оживился. Осмотрелся с восторгом, спросил:

— А вы что, один тут живете? У вас, наверное, семья, дети.

— Есть все есть, — неохотно кивнул мужчина, не желая на эту тему разговаривать. — Но живу я один. Так получилось. Я сейчас поставлю чайник, а ты пока доставай свои рисунки.

Выкипавший чайник выключил Сашка. Он же стал неумело заваривать чай, в то время, как Юрий Аристархович не мог оторваться от альбома Ники. Не мог оторваться и не мог поверить.

— Ты меня обманываешь, Ника? Этого не может быть. Скажи, кто это рисовал?

Мужчина перелистывал альбомные листы, впивался глазами в каждый рисунок, а Ника счастливо смеялась.

— А что, вам нравится? Правда нравится?

— Нравится — это не то слово!

Юрий Аристархович захлопнул альбом, сердито посмотрел на Нику. Кажется, он вновь в ней ошибся. Вроде бы честная девочка. Честная, открытая. Так ему показалось. Зачем же сейчас она врёт? Для чего выдавать профессиональные рисунки за свои? Чего она этим хочет добиться?

Ника, всё ещё смеясь, увидела рассерженный взгляд. Тут же «выпустила колючки», как ёж.

— Вы что, думаете, я вру? Думаете, это не я рисовала? Ой, а я думала, вы нормальный. Сашка, пошли отсюда, мы уходим.

— Докажи! — внезапно сказал Юрий Аристархович. — Если рисунки твои, докажи. У тебя много портретов, нарисуй меня.

В альбоме не было ни одного свободного листа, поэтому мужчина, порывисто встав, принес чистый лист. Обычный лист и обычный грифельный карандаш. Ника схватила карандаш. Молниеносно глянула на мужчину и начала делать набросок. Юрий смотрел и забывал дышать. Каждым штрихом девочка подтверждала то, что это ее рисунки. Она глянула на мужчину всего пару раз и нарисовала настолько точный портрет, что профессор обомлел.

Сашка налил себе чаю, умял полпакета пряников. Ему неинтересно было всё это рисование. А Юрий Аристархович уже и забыл о существовании парнишки. Мужчина во все глаза смотрел на Нику, только на Нику.

— Ты серьёзно живёшь в детском доме? Кто научил тебя рисовать, ты посещаешь какой-то кружок?

— Не-а, только на урок рисования хожу. У меня был учитель, ему тоже нравились мои рисунки, но он уже на пенсии. Сейчас новая учительница, а с ней мы рисуем только вазы с цветами. Мне неинтересно.

— Еще бы, вазы с цветами тебе были интересны! Но нельзя же, нельзя так оставить, — профессор разговаривал сам с собой, — нельзя такому пропасть... — Скажи мне, в каком детском доме ты живешь?

Сашка судорожно закашлялся, будто подавившись пряником. Ника поняла его предупреждение, насупилась.

— Не скажу. Неважно.

— Но тогда, хотя бы, обещай мне, что ты придешь ко мне еще. Вы придете, — мужчина быстро посмотрел на парнишку. — Я хочу как-то поучаствовать в твоей судьбе. Пока не знаю как, но я что-нибудь придумаю. Ты же придешь?

— Саш, мы придем? — посмотрела Ника на пацана.

— Придем, — неохотно кивнул тот. — А сейчас нам пора, а то в город не успеем вернуться. Пошли.

Ника убрала свой альбом в рюкзачок, искоса посмотрела на пряники, которые ей так и не пришлось отведать. Юрий Аристархович понял ее взгляд, сложил оставшиеся пряники в пакетик, протянул.

— Забери, потом съешь.

Сашка с Никой стояли на станции и лопали пряники из открытого рюкзака девочки.

— И чего он к тебе пристал? — бурчал парнишка. — Чем он сможет тебе помочь? Не пойдем к нему больше!

Дощатый перрон станции был пуст. Здесь ходили только дачники, но они редко ездили в город в это время. Стояла невдалеке какая-то машина, полностью затонированная, но ни Сашка, ни Ника не обратили на нее внимание.

В салоне автомобиля сидели двое крепких парней, а за рулем мужчина постарше, в светлой футболке. Его руки были сплошь покрыты татуировками. Он внимательно смотрел на детей.

— Они? Точно, они! Я же говорил, они здесь сошли. Всё, давайте, быстро их в машину!

Подростки не замечали до последнего, как двое парней подошли к ним. Первым схватили Сашку Павлова. Он растерялся, а Ника не убежала. Она начала драться. Схватила с перона расстегнутый рюкзачок и стала лупить им незнакомцев. Это выглядело смешно. Нику сгребли, как мышонка, а из раскрытого рюкзачка упали в пыль последние два пряника.

Юрий Аристархович, пришедший на утреннюю электричку, сразу увидел эти пряники. Подумал ещё, что это не могут быть его. Ника с Сашкой с удовольствием их уплетали и не стали бы выбрасывать. Но тут в глаза мужчине бросился знакомый альбом, с корабликом на обложке. Альбом лежал с краю дощатого перона, сиротливо свесив листы с крайней доски. Он запылился за ночь и выглядел, как выброшенный мусор. Только Юрий Аристархович понимал, что девочка по имени Ника не могла выбросить альбом со столь ценными ее сердцу рисунками. Тревожно стало на сердце мужчины.

Глава 14

Холод пронизывал до костей. Когда на улице целый день стоит удушающая жара, даже и не верится, что где-то может быть так холодно, как было в этом подвале, в который бросили детей. Бросили, как щенят, на земляной пол и захлопнули, неожиданно в этом месте оказавшуюся массивной, крепкой, деревянную дверь.

Детей везли сюда в багажнике. Сначала Нику усадили в салон, но она не переставала сопротивляться. Кидалась на зажавших её с двух сторон здоровенных молодых мужчин. Одному расцарапала щёку, и он психанул. Вытащил девочку за шкирку и запихнул в багажник к Сашке, который изначально оказался там.

В багажнике было тесно и очень страшно, но Ника не плакала. Наоборот, она пыталась что-то придумать. Тормошила Сашку предлагала раскрыть багажник ногами. Девочка не задумывалась, зачем они понадобились этим страшным дядькам. Об этом она спросила Сашку, оказавшись в сыром подвале.

— Чего они от нас хотят, Саш? Чего? — глаза Ники были огромными, влажными, но она не плакала. Все-таки не плакала!

— Мешаем мы им.

Сашка сел на старый полосатый матрас с зелеными пятнами плесени. Матрас был единственным, что валялось на земляном полу подвала. Пацан сел, обхватил голову руками.

— Видела, когда нас сюда затаскивали, мужика в инвалидном кресле? Он на вокзале побирается, а мы мешаем. Понимаешь, Ник, мы для них конкуренты.

В отличие от Ники, Сашка сразу всё понял, когда их схватили на пустынном дощатом перроне. Ведь к нему уже подходил один из этих парней. Подходил на городском вокзале и вполне дружелюбно советовал испариться и не попадаться больше на глаза. Дружелюбность была неискренней, а глаза злыми. Сашка сообразил, что его предупреждают. Сообразил, но не придал значения. Они с Никой дети, что им могут сделать? А оказалось, могут! Этим людям всё равно, кто перед ними — ребёнок, взрослый человек. Любой может оказаться в багажнике, если пойдёт против.

В подвале было влажно. Стены из старого кирпича, с цементного потолка свисает тусклая лампочка. Под этим же потолком тянется проржавевшая труба, с которой капает вода.

Кап... кап... кап... Капли стучали равномерно об валяющийся на полу здоровый кусок темного пластика. Ника начала считать капли. Считать, чтобы убить время до того момента, пока их выпустят, и разъяснят, что от них нужно. Их же выпустят когда-нибудь? Девочка не слышала, как захлопнувший дверь подвала молодой мужчина спросил Серого:

— А зачем закрываем? Им уже и багажника хватило, они перетрухали. Давай базарить.

— Перетрухали, говоришь? Ты эту девчонку видел? Подпусти её поближе, она тебе глаза выцарапает! Чтобы она перетрухала, нужно что-то посерьёзнее, чем багажник. Пусть посидят до утра. Тогда станут, как шёлковые.

—До утра? — с сомнением посмотрел на напитавшуюся влагой массивную дверь парень.

У него недавно ребёнок родился, поэтому детей было жаль. Вернее, нет, не детей. Девочку. С пацаном-то всё понятно, он уже сейчас прожжённый ворюга, и ясно, что из него вырастет. А вот девчонку, какая бы бешеная она ни была, всё-таки жаль.

— Холодно там до утра сидеть, застудятся они.

— А ты чего, этих детдомовских зверят пожалел? — оскалился Серый. — Ничего им не будет, пусть сидят.

Серый был главным, и ослушаться его парень не мог. Но всё-таки заглянул в одну из комнат, в которой спали попрошайки, нашёл огромный, засаленный, неприятно пахнущий бушлат. Спустившись в подвал, кинул его детям. Приоткрыл дверь и молча швырнул, не сказав ни слова.

Сначала ни Сашка, ни Ника на бушлат не отреагировали, но спустя какое-то время, застывший на матрасе парнишка поёжился. Посмотрел на сидевшую рядом Нику. У девочки «зуб на зуб не попадал». Тогда Сашка поднялся, взял с земли бушлат и накинул его на Нику. Девочка под ним утонула. Только макушка осталась торчать. Пискнула:

— А ты? Саш, тебе же тоже холодно. Садись. Мы вдвоем уместимся.

Пацану было неловко, но уж очень холодно. И вот он садится рядом с девочкой. Она прижимается к нему спиной. Они укутываются в бушлат и сидят, потеряв счет времени. Ника шепчет:

— Саш, а что они с нами сделают?

Она говорит это таким тоном, что Сашку будто пронзает насквозь. Бандиты правильно про него подумали. Сашка Павлов — прожженный хулиган, не знающий ни к кому жалости. Ни разу он не посмотрел на Нику, как на человека. Рассматривал девочку, как источник дохода. И вдруг пронзило его непонятное и незнакомое чувство. Чувство вины.... Ника вроде бы обычная детдомовка. Дикая, необузданная, привыкшая отстаивать свое, драться. И в то же время, она другая. Она ходит по вагонам и просит деньги не для того, чтобы обожраться сладостями или купить себе модную шмотку и похвастаться ею перед девчонками. Ника рисует, она увлеченный человек. Павлов трясся под грязным бушлатом и представлял Нику за мольбертом, как настоящую художницу. Она не должна сейчас сидеть здесь, в подвале, она не должна жить в детдоме. Её место рядом с таким папой, как тот мужик с дачи. Она достойна быть домашней девочкой. Достойна, наверное, больше всех детей из детского дома. Так сейчас казалось Павлову.

Он успел понять, какая она — Ника. Она Дикая, но отстаивает не только свои интересы. Ей не по душе воровство. Она заступается за всех новеньких в детском доме и не боится, когда противник явно сильнее ее. Сашка помнил, как обратил внимание на Нику первый раз. Эта пигалица вступилась за сопливого новенького. Как маленький боевой петушок она наскакивала на Павлова, защищая незнакомого ей мальчишку. Вот такая она, Ника... И, может быть, она — единственное светлое пятно в жизни детдомовца Сашки Павлова.

— Ника, ты это... прости меня. Ага? Это я же тебя втянул.

— Саш, ты что, — изумилась девочка, — ты плачешь?

Дети сидели, прижавшись друг к другу спинами, и Ника не видела лица Сашки, но услышала дрожащий голос. Первый раз такой голос у него услышала.

— Нет, ты чего? — басом ответил Павлов. — Вот еще, плачешь! Ты давай держись. Мне кажется, нас тут до утра продержат.

— Тогда в детском доме нас хватятся, будут искать.

— Не хватятся, — тяжко вздохнул парнишка, помня о жадной директрисе. Светлана Дмитриевна всем воспитателям «рот заткнет» и не позволит поднимать шум из-за отсутствия Павлова и Кошкиной.

Утром Серый проснулся в своей комнате, полностью обустроенной под постоянное проживание. Конечно, у мужчины был собственный частный дом, но он предпочитал ночевать тут. Присматривать, так сказать, за своими подопечными. Он проследил, как они разбрелись по обычным местам промысла, и только тогда распорядился привести из подвала детей.

Парнишка вошел, выглядя полностью сломленным. А вот девчонка снова брыкалась, извивалась в руках человека, тащившего её в комнату. Серый поразился, откуда столько силы духа у маленькой щуплой девочки. Такой тип людей сложно сломить, но и на них есть меры воздействия.

Плавной походкой хищника Серый приблизился к парнишке и, неожиданно для всех, ударил его под дых. Так ударил, что Сашка глухо вскрикнул, согнулся и упал на пол.

— Не тронь его, не тронь! — завизжала девчушка.

Если бы ее не держал крепкий молодой мужчина, она бы кинулась на Серого, расцарапала бы все лицо, как маленькая дикая кошка.

— Не трону, — ответил Серый, — если ты успокоишься. — Я ударил его из-за тебя. Веди себя смирно, и твой друг больше не пострадает.

Ника обмякла, затихла. За всю ночь она ни разу не заплакала, а сейчас глаза были полны непролившихся слез, когда она смотрела на Сашку. Он лежал на полу, держась за живот. Серый присел перед парнишкой на корточки.

— А сейчас слушай меня внимательно. Оба слушайте. С этого дня вы будете работать на меня. Каждый день, в назначенное время будете встречаться вот с ним, — Серый ткнул пальцем в одного из парней. — Будете встречаться и отдавать половину всего, что насобираете. Но этого мало. Вы уже причинили мне ущерб. Огромный ущерб! И должны заплатить. Сколько у тебя есть?

Серый толкнул в плечо только-только начинавшего ровно дышать Павлова. Все еще держась за живот пацан поднялся.

— Ничего нет. Сейчас ничего. Я тратил.

Не говорить же было Сашке, что половину он уже отдаёт директору детского дома.

— Так дело не пойдёт, — зло ощерился Серый. — Совсем не пойдёт. Я смотрю, диалога у нас не получается. Сейчас вы вернётесь в подвал и будете думать дальше. Думать, где взять деньги на первый, так сказать, взнос. Уведите их.

— Стойте, стойте! — судорожно вскрикнул Сашка. — Я знаю, знаю, где взять. Вчера был на даче, там такие часы антикварные. Они по-любому очень дорого стоят. Я принесу их вам, только отпустите Нику.

— О, процесс пошел, — оживился Серый. — Рассказывай, что за дача и что там ещё есть, кроме часов.

— Молчи, Сашка, молчи, — всё-таки расплакалась Ника.

А Павлов на неё не смотрел. Не смотрел, но слышал слёзы девочки. Именно из-за неё он начал говорить. Говорить с надеждой, что кражей часов откупится от бандитов, и они отпустят Нику.

— Вчера один дядька приводил нас к себе на дачу. У него там такие огромные часы стоят на камине, в форме лошади. Сразу видно, что очень дорогие. Дядька каждое утро уезжает, а возвращается по вечерам. Я заметил у него на первом этаже открытую форточку. Я залезу туда и вытащу часы. Отпустите девочку, пусть она уйдет.

— Форточка, говоришь? — ухмыльнулся Серый. — Что-то ты велик для форточки. Она полезет, а ты пока в подвале посидишь, для верности.

— Ни за что! — закричала Ника. — Я не полезу в форточку, не буду ничего воровать.

— А если вот так, — прервал протест Ники Серый, вновь ударив Сашку.

На этот раз ударил в челюсть. Ника захлебнулась своим криком, с ужасом глядя на разбитую губу Павлова.

— Ага, я смотрю, до нашей дикарки начинает доходить! — рассмеялся Серый. — Делай, что тебе говорят, иначе твоему другу будет плохо, очень плохо. Он будет сидеть в подвале и ждать. Сделаешь, как нужно, уйдёте оба. Нет, пострадает он.

Ника молчала, с застывшим взором. Серый понял, что девочка сделает всё, что ей скажут. К таким людям нужен особенный подход. Они за других больше боятся, чем за себя. Девчонка мала, а характер имеется. Но сопротивление сломлено, и бывший уголовник начал распоряжаться. Обратился к своим парням:

— Шкет дело говорит. На той станции, где мы их взяли, хорошие дачи, для элиты. Думаю, там есть чем поживиться, кроме часов. Вы сидите в машине, пока девчонка лезет в форточку. Пусть проверит, точно ли хозяин ушел и дача пуста. А потом откроет вам дверь или окно. Машину не светите, спрячьте. Благо, там рядом лес. В общем, поезжайте, проверьте информацию.

На этот раз Нику не стали заталкивать в багажник, разрешили ехать в салоне. Она сидела на заднем сиденье, заплаканная и непривычно тихая. Девочка ненавидела себя за то, что ей предстояло сделать. Дядька, Юрий Аристархович, был хорошим человеком. Он заинтересовался рисунками Ники, привёл её к себе домой, угощал. А она поступает, как последняя крыса! Но всё равно девочка знала, что сделает это. Очень страшно было за Сашку. Когда его били, Ника будто сама почувствовала боль. Он не был ей близким человеком, не стал другом, но девочка не могла смотреть, как Сашку обижают.

Ехать пришлось долго. Ехали по трассе, и за весь путь Ника не проронила ни слова. Она была так подавлена, что даже не заметила, как машина подъехала к дачному поселку и остановилась возле леса.

— Дача где? Слышь, малая, где дача?

Ника молча показала пальчиком на прилегающий к лесу забор.

— О, шикарно! — оживился, сидевший за рулем. — Расположение очень удачное. Можно будет перелезть через забор со стороны леса. Так, малая, твой выход. Если проникнешь на дачу и хозяин окажется дома, про нас молчи. Сама что-то заприметила, сама захотела украсть. Нас рядом нет! Нас вообще нет. Понимаешь? Надумаешь проболтаться, вспомни о своем друге.

Глава 15

Электричка остановилась возле дощатого перрона, и Юрий Аристархович поспешно сошел. Сошел, начал озираться, в надежде увидеть девочку Нику. Может быть, она, как в прошлый раз, окликнет его уже на перроне. Хотя глупо было на это надеяться. На этот раз мужчина не сидел в одном вагоне. Он обошел их все. Обошел, всматривался в лица, искал. А в кожаном портфеле у него лежал альбом с корабликом на обложке. Тщательно очищенный от пыли альбом Ники.

Утром он испугался, найдя его на досках перона. Весь день отвлекался на эту мысль, но успокаивал себя. Что могло случиться на станции, где сходят только дачники? Скорее всего, Ника с её компаньоном опаздывали на электричку и альбом просто выпал из рюкзачка девочки, как и два пряника.

Мужчина очень надеялся встретить Нику в электричке или на перроне, как в прошлый раз, но ее не было. Юрий Аристархович решил не отчаиваться. Девочка обещала прийти к нему еще. Значит, нужно ждать. Ждать и хранить альбом.

Он поспешил по тропинке вдоль леса, к своей даче. Думал, как придет сейчас, и, теперь уже не спеша, внимательно рассмотрит каждый рисунок Ники.

А на даче мужчину ждал огромный «сюрприз». Такой «сюрприз, что он забыл и об альбоме с рисунками, и о детдомовской девочке. Калитка была закрыта, и во дворе никаких признаков посторонних людей обнаружено не было. Юрий Аристархович поднялся по ступенькам на открытую веранду, не глядя, достал из портфеля связку ключей и вдруг замер. Дверь приоткрыта. Неужели он стал настолько невнимательным, что оставил незапертую дверь? На это хотелось надеяться. Ровно до того момента, пока мужчина не перешагнул порог и не вошел в самую большую комнату на первом этаже, что была чем-то вроде гостиной. В глаза бросился даже не бардак, не выдернутые ящики письменного стола, а отсутствие больших часов в виде лошади, что стояли на камине. Стояли много-много лет, сколько себя помнит Юрий. Еще когда родители привозили его маленьким на эту дачу. На самом деле эти часы не имели большой ценности. Они были дороги Юрию как память, память о родителях, о детстве.

Хозяйничавшие на даче грабители зря прихватили часы, за них много не дадут. Гораздо ценнее картина, висевшая на втором этаже. В надежде, что ее не тронули, Юрий Аристархович побежал по деревянной лестнице с красивыми витыми перилами и разочарованно вскрикнул. Картину тоже украли! Забрали что-то из вещей — почти новый тёплый костюм, в котором Юрий Аристархович ходил в университет зимой, несколько рубашек, ну и, естественно, деньги с ящика письменного стола, что стоял в гостиной. Денег было немного, их не жаль. Чего действительно жаль, так это дорогой картины и, всё-таки, часов.

Поначалу мужчина совсем растерялся, не знал, что делать в таких случаях, куда бежать. Сообразил, что надо вызвать милицию. Вряд ли, конечно, грабителей найдут, но заявить следует. А вдруг повезёт?

Юрий Аристархович знал, что на соседней даче есть стационарный телефон. Дачу «отгрохали» совсем недавно. Кирпичный особняк с двумя колоннами за версту отдавал безвкусицей. Строивший его бизнесмен стремился показать свой достаток. Они все такие — эти внезапно разбогатевшие бизнесмены, которых не любил Юрий Аристархович. В общей массе они рвачи, малообразованные рвачи, не прочитавшие в жизни ни одного серьезного романа. Но, тем не менее, у таких есть деньги.

Бизнесмен построил дачу и привез сюда на лето свою семью. Молодую жену и двух детей дошкольного возраста. Сам хозяин приезжал только по выходным, а жена явно скучала и, по наблюдению профессора, выпивала от скуки. Когда он встречал красивую женщину возле дачи, она всегда была слегка навеселе, хотя, может, это было обманчивое впечатление. К ней, к соседке, пошел Юрий Аристархович с просьбой позвонить по стационарному телефону. Женщина вроде даже обрадовалась визиту соседа. И, да, она действительно была нетрезва.

— Позвонить? Да, конечно, проходите. Телефон там.

Женщина показала на небольшую комнату рядом с прихожей, а сама не отставала.

— Слушайте, здесь такая скукота, я скоро сойду с ума. А может быть, после того, как вы позвоните, немножко выпьем? У меня есть хороший коньяк.

— Нет, спасибо. Вы знаете, я не пью алкоголь.

После ответа Юрия Аристарховича у соседки недовольно вытянулось лицо. Она бестактно стояла и слушала, куда звонит мужчина.

В милиции звонку явно не были рады, ехать далеко. Но и не отреагировать не могли. Сказали ждать, наряд прибудет.

Молодая соседка, слышавшая весь разговор Юрия Аристарховича, заметно оживилась.

— Вас ограбили? Вот это да! Какой ужас! Надо сказать мужу. А то он уверен, что здесь безопасно. Привез нас с детьми, а сам приезжает только на выходные. Говорит, что детям нужен свежий воздух. А здесь, оказывается, бандиты шныряют. Слушайте, вы, наверное, тоже теперь будете бояться привозить сюда дочку? Или это ваша внучка? Извините, а вам сколько лет?

— Мне пятьдесят, — вздохнул Юрий Аристархович, смирившийся с бестактностью соседки. — Честно говоря, я не понимаю, какую дочку вы имеете ввиду. Я живу на даче один.

— Ну как же, а девочка, что сегодня была у вас? Я подумала...

Соседка вдруг замерла, резко скрестила руки на груди и сдвинула брови, задумавшись.

— Знаете, я подумала, что это ваш голос. Но вы ведь такой интеллигентный, вы бы не стали так кричать. Это что же получается?

— Да расскажите уже, что вы видели! — нервничал Юрий Аристархович. — Что за девочка? Кто кричал?

— В общем, дело было так, — затараторила соседка, почувствовав себя важным свидетелем. — Где-то часов в двенадцать я возвращалась от станции. Мне нужно было в город съездить.

Женщина быстро посмотрела на профессора, и он понял, зачем она ездила в город. Видимо, спиртное в доме заканчивается, и она иногда, втихаря от мужа, осуществляет за ним вылазки на электричке.

— В общем, неважно. Я шла мимо вашей дачи, и тут из ворот выходит девочка, грустная такая, заплаканная, и тут же крик — «Ты зачем вышла, зайди немедленно!» Я подумала, это вы. Но вы ведь никогда не кричите. И, вообще, вы всегда один! Как же я не сообразила...

— Как выглядела девочка? — перебил мужчина соседку. — Опишите мне ее, вы ее рассмотрели?

— Прекрасно рассмотрела. Волосы темные, собраны в хвост. Неряшливый такой хвост, «с петухами», будто она с утра не расчесывалась и так и спала, не распуская волосы. Росточка невысокого, худенькая. Примерно лет десять. Может больше, может меньше. Я не очень хорошо понимаю в возрасте детей. Одета она была в бежевую футболку с олимпийским мишкой...

— И в серую юбку до колен, — гробовым голосом закончил за соседку Юрий Аристархович.

— Так вы что, её знаете? — удивилась молодая женщина. — Это что, всё-таки не грабители были?

— Нет, не грабители. Можно я позвоню ещё раз?

И вновь профессор звонит в милицию. Долго объясняет, что он ошибся и никто его не грабил.

— Родственники приезжали, навели в доме бардак. Извините меня, пожалуйста, что так получилось. Нет, наряд не надо. Извините ещё раз.

— Ну вы даёте! — расстроилась соседка. Она уже собиралась звонить мужу, говорить, как опасно жить на даче и просить забрать её с детьми в город. — Может, всё-таки выпьем?

— Нет, не надо ничего. Спасибо вам.

Юрий Аристархович выглядел абсолютно потерянным. Вышел на улицу, задумчиво побрёл к своей даче. Как только соседка сказала, что видела девочку, мужчина сразу понял, кто этот ребёнок. Описание внешности и одежды подтвердили догадку. Маленькая и талантливая Ника вернулась на дачу, чтобы ограбить странного дядьку. Пока он вчера разглядывал рисунки, парнишка по имени Саша высматривал, чем можно поживиться в доме. А он, получается, старый дурак. Расчувствовался, обомлел от рисунков. Так ему и надо! Не будет в дом посторонних приводить, даже если это дети! Но ведь это дети!!!

Юрий Аристархович отменил приезд милиции импульсивно. Сразу, как только понял, что ограбили его Ника с Сашкой. И даже сейчас, входя в свою разгромленную гостиную, профессор был уверен в правильности этого решения. Он не будет писать заявление и не будет заявлять о краже. Не станет ломать жизнь талантливой девочке. В скором времени она и сама это сделает, если продолжит «идти по скользкой дорожке». А ведь он хотел ей помочь, хотел как-то поучаствовать в судьбе талантливого ребёнка. Очевидно, таланты Вероники не ограничиваются рисованием! Она еще и хорошая актриса.

Юрий осмотрелся, решив начать уборку, и не зная, с чего начать. Поднял ящики письменно стола, вставил их на место. И вдруг порывисто схватил с пола свой портфель, уроненный при входе. Достал альбом Ники, положил на стол и медленно начал перелистывать, всматриваясь в каждый рисунок, в каждый портрет. И сердце просто кричало, что эта девочка не может быть законченной негодяйкой, воровкой, никак не может! В электричке она вернула бабушке украденный кошелек. Вернула, зная, что старушка рассердится и может ее обвинить. Ника не хотела брать чужого. Что могло измениться за один день? Она стала другим человеком? Нет, это всё подлец Сашка! Непонятно как, но он заставил Нику проникнуть на дачу. Что-то случилось ещё вчера, на перроне. Что-то, от чего девочка потеряла свой альбом.

«А вдруг он её бьёт?» — мелькнула мысль, от которой профессору стало дурно. «Точно, он ведь мог ударить Нику, и от этого она выронила альбом. Её надо найти, просто необходимо».

Юрий Аристархович не знал, сколько в Волгограде детских домов, но уже знал, что завтра же начнёт обходить их все. Все до единого обойдёт, но Нику найдёт!

Юрию пятьдесят. Большая часть жизни позади! И что хорошего он сделал за свою жизнь? Тихо жил, преподавал, писал научные работы. Кому все это нужно? Кто вспомнит добрым словом, когда профессора не станет? Может быть сын, но он теперь за границей. Там другой менталитет и папу парню не понять. Всю жизнь Юрий предпочитал избегать конфликтов, не связывался с проблемными людьми, и вдруг понял, что пора этому правилу изменить. Ради худенькой девочки с честным открытым взглядом он выйдет из зоны комфорта. Только не нужно с этим тянуть, чтобы не передумать, не испугаться. Надо начинать завтра.

На следующий день Юрий Аристархович входил в детский дом, третий по счету. Этот был самым неприглядным, самым бедным, если так можно выразиться. Деревянный, двухэтажный, с рассохшимися створками двойных дверей. Внутри не по-детски мрачно. Стены до половины выкрашены в темно-зеленый, неприятный цвет, рассохшиеся полы давно облупились, зияют слоями коричневой краски разных оттенков. Здесь требуется капитальный ремонт и Юрию Аристарховичу не верилось, что в таком здании могут содержаться дети. Возле двери мужчину остановила то ли нянечка, то ли воспитательница. Спросила о цели визита. Мужчина держал в руках альбом с рисунками и начал показывать их.

— Смотрите, я ищу девочку, которая нарисовала вот это. Возможно, она живет в вашем детском доме. Это очень важно. Посмотрите.

В двух других детских учреждениях, где успел побывать Юрий Аристархович до этого, приветливые воспитательницы сразу же улыбались и отвечали, что нет, у них таких талантливых детей нет. Это абсолютно точно, они бы знали. Эта же нахмурилась, уставилась на рисунок. Буркнула:

— Откуда я знаю, кто как рисует? Я же не учитель рисования. Не знаю я ничего. И вообще, посторонним здесь не положено находиться. Покиньте, пожалуйста, помещение.

— Подождите, если вы не знаете, отведите меня к тому, кто знает. Я же говорю, это важно.

— Вам к директору надо, но я не поведу. Мало ли, кто вы такой! Стойте здесь. Я спрошу, не выйдет ли она к вам.

Директор соизволила выйти. Такая же недовольная, как и воспитательница. Лицо директора испещрено ранними морщинами, ещё и сама хмурится. На не совсем чистый альбом посмотрела презрительно.

— Это не наша воспитанница рисовала. Абсолютно точно, не наша. Подождите, а кто вы такой? Чего вы хотели?

Юрий Аристархович не собирался объяснять. Он быстро покинул неприглядное здание детского дома. Несмотря на столь агрессивное отрицание директора, профессор понял, что нашел место жительства Ники. Она из этого детского дома!

Чтобы окончательно убедиться, Юрий Аристархович на ходу перелистнул альбомные листы. И вот оно — морщинистое лицо. На предпоследней странице недовольное лицо директора. Ника рисовала столь точно, что Юрий Аристархович узнал женщину сразу, когда она еще только приближалась к нему, шагая по облупившемуся полу коридора.

Глава 16

По улице ведущей к детскому дому уныло брели две детские фигуры. Хмурая девочка в бежевой футболке с олимпийским мишкой и долговязый подросток. Оба шли низко склонив головы. Их одолевали невеселые мысли. Ника не могла прийти в себя после ограбления дачи. Она притихла и угас ее бойцовский пыл. Один раз только девочка «взбрыкнула» и на минуту стала похожей сама на себя, когда кинулась на Серого и сильно расцарапала ему щеку.

Случилось это после того, как Нику привезли с дачи два парня, участвующие в ограблении. «Улов» был невелик, и при ближайшем рассмотрении часы в виде лошади оказались подделкой. Такие можно купить в любой сувенирной лавке, и никакой это не антиквариат. Денег на даче тоже было немного. Особые надежды Серый возлагал на картину, хотя и в этой области был не знаток.

Вернувшиеся с дачи парни с восторгом отзывались о Нике. Она мелкая, юркая, в любую щель пролезет. Нырнула в форточку, как мышка. Сделали всё очень быстро, без шума и пыли.

— Вот, — многозначительно потряс пальцем Серый. — На это я и надеялся. Девчонка — просто клад. А дачи там неплохие, с её помощью мы их пошерстим.

Бандиты разговаривали при Нике, будто забыв о её существовании. А девочка вдруг поняла.

— Нет! Вы же обещали! Обещали, что отпустите нас. Я больше никуда не полезу.

— Полезешь, как миленькая, — Серый поступил опрометчиво, склонившись над девочкой с угрожающей улыбкой.

Она впилась в лицо бандиту своими острыми ноготками, и он взвыл, отталкивая Нику. Замахнулся на нее, но тут его руку перехватил один из братков. Тот самый, что кинул ночью детям бушлат.

— Не надо, она же еще ребенок.

— Ребенок? — Серый схватился за щеку, почувствовав сильное жжение. Посмотрел на руку, увидел кровь. — Ребенок?!! Это не ребенок, это дикарка какая-то. Ты что, придурочная, забыла, что твой друг до сих пор в подвале?

— Вы обещали, обещали его отпустить,— шептала Ника.

Ее запал быстро прошел. Девочка была угнетена и очень подавлена. Подавлена тем, что натворила.

— Вы только отработали свой долг. Слышишь, это был ваш долг!

Серый нашел несвежую тряпицу на большом ржавом сейфе, приложил к щеке.

— А теперь вы будете работать на меня. Я выпущу твоего друга из подвала, но ему недолго оказаться там вновь. Хотел отпустить вас прямо сейчас, но теперь вы еще поработаете. Поедете сейчас на вокзал.

После этого Серый велел привести Сашку и детей вновь повезли, теперь уже по городу, к вокзалу.

День был особенно удачный. Ника так грустна, что ей подавали много. Со стороны за детьми следил один из братков. Зорко следил и отобрал все, до единой копейки. Сказал, что на сегодня они свободны, но завтра должны явиться.

Сашка повел Нику в детский дом. И больно ему было смотреть на девочку. Никогда он ее такой не видел. А ещё страшнее было осознавать, что они встряли. Так встряли, что не выбраться. Бандиты их не отпустят, заставят побираться, воровать. А что говорить Светлане Дмитриевне? Сашка уже сейчас шел с пустыми карманами, и это после двухдневного отсутствия! Директор детского дома ждёт денег. И что ей говорить? Если сказать про бандитов, Светлана Дмитриевна испугается. Возможно, запретит выходить. Но их всё равно разыщут, эти люди не отцепятся. Сашка Павлов не знал, как поступить. Впервые в жизни он думал не только о себе. Если бы дело касалось только его, он бы работал на бандюков. Работал с надеждой когда-нибудь стать одним из них. Так же разъезжать на крутых тачках, носить толстую золотую цепь на шее. Но Ника не должна быть в такой среде, ей там не место, она сломается. Она уже сейчас страшно притихла и не похожа сама на себя. Единственное, что услышал от нее парнишка за весь день, были два слова:

— Есть хочу.

Девочка сказала это на вокзале, и, не обращая внимания на пристально следящие глаза одного из братков, Сашка метнулся в буфет. Купил Нике булочку с повидлом. А она её всего пару раз откусила и вернула пацану. И теперь идёт такая же грустная, молчаливая.

Они вышли из-за угла, поворачивая к детскому дому. Показалось серое, неприглядное здание, которое Павлов считал своей тюрьмой, но в которое сейчас был очень рад вернуться. И вдруг пацан резко дернул Нику, делая шаг назад. Затащил ее за угол и испуганно посмотрел на девочку.

— Ты видела? Видела, кто вышел из ворот?

Глядящая всю дорогу под ноги Ника отрицательно помотала головой. Она никого не видела, всё время в землю смотрела. Зато Сашка прекрасно разглядел выходившего из детского дома. Это был ограбленный мужик, как его там, Юрий Аристархович, хозяин дачи. Он выскочил торопливо, не замечая детей. Не замечая потому, что перелистывал что-то в своих руках. Кажется, это был альбом Ники. В этом Сашка мог ошибаться, зато не ошибался с человеком. Это был точно он! Мужчина не просто так явился в детский дом. Скорее всего, уже написано заявление в милицию и Нику ищут. Искать пришлось недолго, раз мужик уже оказался в детском доме. Сашки на ограблении не было, поэтому ищут только Нику.

Именно она, та, которая больше всего на свете не хотела воровать, пострадает! Что будет с девочкой, Сашка не знал. Скорее всего, Ника его не выдаст. Она такая, она будет молчать! А если скажет про бандюков, будет только хуже.

— Уходим, уходим отсюда. Нам нельзя возвращаться в детский дом.

Павлов схватил девочку за руку и быстрым шагом пошёл прочь.

— Стой! Куда мы пойдём? Отпусти меня! Если это Юрий Аристархович, я подойду к нему. Я хочу сказать, что это я сделала.

— Да он, походу, и так уже знает. Нельзя, Ника, нельзя! Нам нужно спрятаться. Мы уедем отсюда, поедем к морю.

Сашка болтал первое, что в голову пришло, и вдруг понял, что так они и сделают. Они уедут подальше. Туда, где нет бандитов, где нет директора детского дома, где их никто не знает. Они смогут прожить одни! Уж на кусок хлеба себе точно насобирают. До моря не так далеко, а там отдыхающие. Они богатые и, скорее всего, щедрые. К тому же, там, где много народу, легко затеряться. До моря недалеко, но добираться туда на электричках нельзя. Надо уехать незаметно.

Товарный состав, плавно набирая ход, покидал город Волгоград. Взмокший от жары машинист радовался наступлению вечера. Наконец-то, станет попрохладнее, и вообще, в ночное время машинист любил работать больше. Он увидел две фигуры, стоящие на крупном гравии железнодорожной насыпи. Подросток и невысокая девочка внимательно следили за товарняком. Машинист помахал им рукой. Дети любят глазеть на поезда. Скорее всего, старший брат привёл сестрёнку полюбопытствовать.

Застывшие фигурки проплыли, и машинист уставился вперёд. Он уже не видел, как подросток взял девочку за руку, и они побежали к пока еще не набравшему ход товарняку.

— Давай, давай быстрее, — торопил Нику Сашка. — Вон, смотри, смотри, приоткрытая створка. Я сейчас тебя туда подкину, а ты цепляйся и ползи внутрь. Ползи внутрь вагона, слышишь? Давай!

Ника оживилась, выполняя все, что говорит Сашка Павлов. Она забралась в деревянный, абсолютно пустой вагон, потом помогала забраться туда подростку. И вот они оба в вагоне. Ника улыбнулась, почти радостно, высунула мордашку, подставляя ее ветру. Хотела руки раскинуть, но Сашка оттащил девочку от края.

— Осторожнее. Ты что? Смотри, мы ускоряемся. Эх, жалко еды не прихватили. Сейчас бы ту булку из буфета! Хочешь есть?

— Ага, — кивнула Ника.

— Ну, ничего. Вот доберемся до моря, насобираем денег и устроим себе «пир горой». Нам не нужно будет ни с кем делиться. Мы накупим вкусностей, а потом пойдём купаться. Ник, ты когда-нибудь купалась в море?

— Нет, не купалась, — с предвкушением жмурилась Ника.

Ей начинало нравиться это приключение. Чувство вины перед Юрием Аристарховичем никуда не ушло. Ника думала, что оно останется с ней навсегда. Но впереди новая жизнь, море и только радость. Сашка же большой, он знает, что делает! Нике прямо до коликов захотелось рисовать. Как только у нее появится новый альбом и карандаши, она нарисует портрет Юрия Аристарховича!

Когда Юрий Аристархович покинул детский дом, покинул в спешке, Светлана Дмитриевна сильно занервничала. Вероника Кошкина начинала доставлять ей проблемы. Что за ажиотаж такой вокруг этой девчонки? И что за мужик с альбомом девочки? Директор очень испугалась, увидев рисунки Ники, и врала уже по инерции. Мужчина ничего не объяснил, убежал. И Светлана Дмитриевна внезапно осознала, что зря она врёт. Что-то, видимо, случилось. Этот визит неспроста, а ведь Кошкиной с Павловым нет в детском доме уже почти три дня. Так надолго они никогда не пропадали. Наверное, уже стоит заявить о побеге. Стоит, но Светлана Дмитриевна боялась. Как ей было не бояться, если в детский дом придет милиция, станут расспрашивать детей и воспитателей. Ну, воспитателям-то еще можно рот прикрыть, а вот детям вряд ли. Они расскажут, что Павлов с Кошкиной уходят постоянно, и это вызовет огромные вопросы. К тому же, когда детей найдут... если найдут, возможно, они и сами не станут молчать.

Светлана Дмитриевна поёжилась, понимая, в какую яму она себя загнала, почти что безвыходную. Оставалось надеяться только на то, что Павлов с Кошкиной вернутся, и всё будет как раньше. Нет, не будет как раньше! Светлана Дмитриевна пересилит свою жадность и запретит детям отлучаться. С этим надо заканчивать. Что-то нездоровое творится вокруг девчонки. Сначала бандюган по имени Дмитрий очень хотел ее удочерить, теперь этот мужчина.... Он так быстро ретировался, при этом странно посмотрев на директора, будто не верит ей. Светлана Дмитриевна решила подождать до утра. Если утром дети не появятся, она заявит о побеге. Заявит, ведь другого выхода нет...

Юрий Аристархович убежал с альбомом Ники в руках. Он еще не до конца понимал, что будет делать. Мысль не вполне сформировалась. Единственным желанием было помочь Нике, выдернуть девочку из той грязи, в которой она очутилась. Увидев недовольную директора, мужчина только укрепился в этой мысли. Директор едва глянула на рисунки Ники, сразу поняв, чьи они. И тут же начала отрицать проживание девочки в детском доме. Что это? Почему? Но, кажется, Юрий Аристархович начал догадываться. Дети бродили по электричкам, считай, что ежедневно. Такое не могло остаться незамеченным. К тому же, Ника в момент знакомства сказала, что прогуливает школу. Ясное дело, это кто-то должен покрывать. Картинка вырисовывалась, и она была очень неприглядная.

Когда Юрий Аристархович привёл Нику на дачу и увидел её рисунки, он заявил, что хочет помочь. И он действительно хотел помочь Нике с обучением. Ей обязательно надо развивать талант. Мужчина думал, что устроит девочку в художественную школу, будет опекать, бывать в детском доме. А сейчас понимал, что не получится. Не получится только опекать. В таком месте и рядом с такими детьми, как Сашка, Ника не сможет вырасти достойным человеком. Ее нужно отсюда забирать, забирать немедленно!

Быстро отдаляясь от детского дома, Юрий Аристархович впервые четко сформировал свою мысль. «Я должен удочерить Нику!»

Глава 17

Крупный солидный мужчина расстегнул пуговку пиджака и опустился на стул возле массивного стола. В его кабинете все такое — серьезное, солидное, как и сам мужчина. Он любил окружать себя дорогими вещами, ему по статусу положено. Он же ни кто попало, а ректор университета! Очки сползшие на кончик мясистого носа, тоже в дорогой оправе. Мужчина снял эти очки, машинально протёр. Хотел положить на стол, но вновь водрузил на переносицу, с недоумением уставившись на своего посетителя, преподавателя искусствоведения Юрия Аристарховича. Недоумение было и во взгляде, и в словах.

— Юра, глупость какая-то. Я тебя не узнаю. Зачем тебе понадобилась какая-то детдомовская девочка? Ты теперь у нас мужчина одинокий, холостой, можно сказать. Как ты собираешься один растить ребенка? А самое главное, зачем? Да и не отдадут ее тебе.

Юрий Аристархович и сам это понимал. Он же не просто так к ректору обратился! С Геннадием Ильичом он много лет дружил и был в курсе многочисленных связей ректора. Связи у Геннадия во многих сферах, а не только в сферах образования. Он в министерство, как к себе домой заходит. Посодействовать в удочерении Геннадий может одним только звонком. И Юрий знал, что вынудит ректора это сделать. Не зря же они дружат еще с институтской скамьи.

— Поэтому я к тебе и обратился, — нервничал Юрий Аристархович. — Геннадий Ильич, для тебя это ничего не стоит. Помоги! Я все понимаю, что одинокого мужчине вряд ли девочку отдадут. Но так-то мы с женой развод не оформляли. Я попрошу её приехать в страну на время удочерения. Думаю, она не откажет.

— Даже так? Ты готов дёрнуть Людмилу? Настолько всё серьёзно? Чем же тебя так зацепил этот ребёнок? А самое главное, зачем тебе я? Если Люда приедет, вы вполне себе солидная семейная пара. Вам не должны отказать в удочерении.

— Ну, во-первых, отвечая на твой вопрос, почему меня зацепила именно Ника, смотри, — Юрий Аристархович выложил на стол ректора альбом, с которым с некоторых пор практически не расставался. — Смотри, это она рисовала. Это рисовал одиннадцатилетний ребенок. Не верится, правда?

— Ну да, рисунки неплохие, очень неплохие.

— Гена, будь объективен, девочка талантлива. Но даже не поэтому я решил забрать Нику из детского дома. Отвечу на второй твой вопрос. Зачем мне ты? В этом детском доме творится какая-то дичь. Дети побираются в электричках. А когда я обратился туда, мне сказали, что девочка там не живёт. Директор мутная, очень мутная.

— Так, — ректор вновь снял очки, окончательно решив, что новая оправа ему не подходит, — в каком детском доме она живёт? Как фамилия, дата рождения?

— Да в том-то и дело, что я не знаю, — тяжело вздохнул Юрий Аристархович. — Я знаю только имя — Ника. Я почти уверен насчёт детского дома, но директор отрицает, что у них есть такой ребёнок. Говорю же, там что-то нехорошее происходит.

— От меня ты тогда чего хочешь? — развёл руками ректор. — Ты не знаешь фамилию девочки, которую хочешь удочерить. Хорошо, я помогу, посодействую. Но ты хотя бы узнай её данные.

— Узнаю, я всё узнаю, но тогда мне нужен отпуск. Я несколько лет не был в отпуске, хочу уйти с завтрашнего дня.

— Что значит с завтрашнего? А две недели отработать?

— Гена, нет у меня двух недель. Я в отпуске с завтрашнего дня.

— Да иди уже, шут с тобой, — махнул рукой на друга ректор.

Столько лет он Юрия знал, а в подобном состоянии первый раз увидел. Спокойный, невозмутимый мужчина, не любивший перемен в жизни, никогда не вступавший в конфликты даже с самыми рьяными студентами, сейчас наставил, спорил и выглядел, как человек твердо уверенный в своем решении.

Выйдя из университета, Юрий Аристархович дошел до автобусной остановки. Он собрался ехать в гараж. Пожалуй, пора сесть за руль немолодых по техпаспорту, но выглядевших, как новенькие Жигулей. Пора смахнуть с машины пыль и перестать бояться дорог. Юрий Аристархович не представлял, как он узнает что-нибудь о Нике. Единственное, что можно сделать, это поговорить с самой девочкой. Она, скорее всего, будет его чураться, побоится, что странный дядька заявит о краже. Надо убедить Нику, что он не желает ей зла. Но для этого нужно хотя бы ее найти. Была мысль подежурить возле детского дома. Она появилась еще после беседы с директором. Дети не могут безвылазно находиться в здании. Они ходят в школу. А что касается Ники с Сашкой, то они побираются в электричках. Должны же они выйти или вернуться когда-нибудь! Дежурить возле детского дома легче в автомобиле. Сидя внутри салона, не будешь привлекать внимания. Для этого и понадобились Юрию Аристарховичу его Жигули.

Поздним утром в двери здания городской администрации впорхнула молодая красивая девушка. Ее длинные ноги и стройную фигуру подчеркивал приталенный брючный костюм. Блестящие, модно постриженные волосы красиво уложены. Анжела знала, чего хочет от жизни, и для этого нужно было прекрасно выглядеть всегда. Она встречалась с Дмитрием, очень серьезным человеком. На него у девушки были огромные планы.

Дима женат, но его жена, по мнению Анжелы, ничего из себя не представляет. К тому же, в семье нет детей, и это немаловажный факт. Ведь Анжела, общаясь с Дмитрием, давно поняла, что он хорошо относится к детям. Анжела не строила иллюзий по поводу того, кто такой Дмитрий. Вне всякого сомнения, он «по уши» в криминале, но при этом сидит в одном из кабинетов администрации и у него очень большое будущее. Девушка наметила себе цель и шла к ней, можно сказать, напролом. Ей предстояло сообщить Дмитрию важнейшую новость, и она немного побаивалась, не зная, как мужчина отреагирует.

Девушка процокала каблучками модных туфель до кабинета. Тут было ее рабочее место — стол с двумя телефонами, высокий, запирающийся на ключ шкаф с документами. Но Анжела не собиралась приступать к работе. Она постучала в дверь и тут же заглянула. Убедившись, что Дмитрий один, радостно вошла. Манерно протянув руки с длинными тонкими пальцами попыталась поцеловать сидевшего за столом мужчину. Дима слегка поморщился.

— Анжел, мы на работе. Давай не будем здесь себе такого позволять. К тому же, сейчас у меня должен быть важный звонок. Ты не могла бы выйти?

Улыбка сползла с лица девушки. Раньше Диму не смущало, что они на работе. Он сам заводил её в кабинет и запирался. Неужели охладевает? Но это ничего, у неё есть козырь в рукаве, очень серьёзный козырь!

— А у меня к тебе разговор. Он не менее важный, чем твой звонок. Дим, я не хотела говорить, пока не буду уверена. Теперь, я уверена — я беременна!

Дмитрий ошеломлённо поднял глаза. Новость действительно важная, если не сказать — сногсшибательная! Что он почувствовал в первую секунду? Радость? Да, конечно же, радость! Неужели он всё-таки станет отцом? Жаль только, что матерью ребёнка будет Анжела. Она успела Дмитрию надоесть. У неё только красивая внешность. Одной внешностью нельзя удержать возле себя человека. Внешность приедается, её перестаёшь замечать. Так и Дима уже не замечал красоты Анжелы, чувствовал только её навязчивость. Страсть к ней, как вспышка. Вспыхнула очень ярко, но так же быстро погасла. А ребёнок это очень серьёзно, это предполагает ответственность.

— Ну, чего ты молчишь? Скажи что-нибудь, — нервничала Анжела. — Ты рад?

— Знаешь, да, я рад.

Дмитрий не хотел врать. Лучше сейчас сразу поставить все точки над i.

— Я рад потому, что, как ты сама знаешь, у меня нет детей. Я хочу ребенка. Но, Анжел, ты должна понимать, что я не буду разводиться с женой. Если ты родишь, а я хочу, чтобы ты родила, я никогда тебя не оставлю. Ребенка запишу на себя и буду обеспечивать. Вы ни в чем не будете нуждаться. Я хочу его воспитывать, но еще раз повторяю, моей женой останется Юля.

— Но почему, почему?!! Она даже не родила тебе детей. У вас не полная семья. Ты можешь помогать ей, ее обеспечивать, а жить со мной. Со мной и нашим ребёнком.

— Почему, говоришь? Может быть, потому, что Юля была со мной с самого начала? Она видела столько, что тебе и не снилось. Она близкий человек, и, вообще-то я не обязан перед тобой отчитываться. Слезь с моего стола и иди на рабочее место. Говорю же тебе, сейчас должен быть важный звонок, соединишь меня.

Дмитрий был рад и обескуражен одновременно. Перестал ли он надеяться на собственного ребёнка? Нет, скорее всего, не перестал. Был момент, когда узнал о том, что Юля не сможет родить, и настроил себя на то, что родных детей у него не будет. Задумался об усыновлении, но благодаря директору детского дома быстро перегорел. Время шло, и Дима начал понимать, что по сути он молодой мужчина. И детей ему родить сможет не только Юля. Немного жаль, что это Анжела, но теперь никуда не денешься.

Дима специально строго с ней поговорил. Пусть придёт в себя и смирится с тем, что он готов ей дать полное материальное обеспечение и участие в жизни ребёнка. Не более того. И уж ни в коем случае не законный брак. Юля не только жена, она ещё и боевая подруга, если можно так выразиться. Юля в курсе всех его дел, в курсе до сих пор. Она знает Горелого, поименно помнит почти всех братков, и всегда может дать дельный совет. Бросить ее не то, что нельзя — невозможно.

Анжела в кабинет больше не заходила. Поработав до обеда Дима вышел, увидел недовольное лицо девушки и передумал звать ее с собой на обед. Раз дуется, пусть дуется дальше. Может быть, до вечера придет себе и будет готова к диалогу. Тогда и поговорят.

Вечером Дмитрий должен был заскочить к Серому. Решил сделать это сейчас, раз вечер будет занят важным разговором с Анжелой. К Серому можно сгонять в обеденный перерыв. Тем более, что от кислой мины секретарши у Дмитрия аппетит пропал.

Полузаброшенное строение вновь было пустынно. Днем тут почти никого не бывает, кроме самого Серого, заседавшего в обустроенной комнате и ждавшего своих попрошаек и братков. Первое, что бросилось Диме в глаза, когда он вошел в комнату Серого, были часы. Большие часы в виде лошади. Уголовник водрузил их на сейф и, видимо, думал, что они очень круто смотрятся. Дмитрий стало от этого смешно, а когда Серый повернулся к нему лицом, мужчина и вовсе расхохотался.

— Вот это да! Что у тебя с мордой? Это тебя твои калеки так подрали? Или ты завел себе необузданную женщину?

— Смейся, смейся, — скривился уголовник, машинально дотрагиваясь до неглубоких, но широких царапин на лице. — Детдомовка проклятая! Помнишь, я рассказывал тебе про детдомовских детей, что побираются в электричках? Оказалось, у них есть еще таланты. С их помощью можно легко хаты обносить. Вон, первая добыча, — кивнул Серый на массивные часы. — Мы их пристроили в дело, теперь дети будут работать на нас. Но уж больно бешеная девчонка попалась.

— В детдоме, наверное, много таких, — продолжал улыбаться Дмитрий. — Я тоже знал одну девочку, у нее даже кличка была — Дикая. Помнишь, когда Горелый ударился в благотворительность, мне пришлось часто в детдоме бывать? Девчонка неплохая, но уж коль что не по ней, так царапалась и кусалась...

Улыбка медленно начала сползать с лица Дмитрия. Он внимательно смотрел на царапины на щеке Серого и следующий вопрос задал совсем другим тоном.

— Слушай, а поцарапавшую тебя детдомовку как зовут?

— Зовут? — наморщил лоб Серый. — Да я имени у неё не спрашивал. Вроде пацан обращался как-то. Блин, не могу вспомнить...

— Ника? — деревянным голосом спросила Дима.

— А, точно, Ника. Я ещё подумал, имя какое-то странное.

— Ника — это уменьшительное имя от Вероники. У девочки темные волосы и карие глаза?

— В глаза я ей не заглядывал, а волосы, да, темные. Что, хочешь сказать, ты тоже эту девку знаешь?

— Не девку, а девочку! Она ребенок! Одного я не могу понять, как она могла оказаться на улице? Почему побирается? Светлана Дмитриевна, директор детдома что, совсем «мышей не ловит»? Больной ребенок ходит по улицам, просит милостыню, а она не в курсе? Слушай меня внимательно, Серый. Нику ты оставишь в покое. Даже если она снова появится на улицах, ни ты, ни твои люди к ней не приблизятся! Давай уже, что насобирал. У меня возникло неотложное дело.

Серый психовал, провожая Димона взглядом. Много, конечно, он на себя берет, но ведь не ослушаешься! Поговаривают, Димон займет место Горелого. Серому было досадно. На детей он возлагал большие планы. Собирался с помощью Ники обнести квартирку одного зарвавшегося комерса. Что ж, придётся действовать без девочки...

Дмитрий выскочил из кирпичного здания взбешённым. Ему не терпелось нанести визит директору детского дома Светлане Дмитриевне. И это будет далеко не визит вежливости!

Глава 18

Черная ручка стеклоподъемника заела и не поддавалась. Юрий Аристархович изнывал от духоты в салоне и не понимал, что случилось со стеклоподъемником. Машина почти новая, и сначала он боялся прилагать силу, но, не выдержав, крутанул что есть мочи. Стекло жалобно хрустнуло и начало опускаться. Оказывается, даже бережное хранение в гараже не на пользу автомобилю. Мужчина решил, что теперь будет ездить на нем. Хватит уже бояться дорог. В университет, на дачу, везде он будет ездить на машине! Тем более, предстоит столько волокиты с удочерением.

«А предстоит ли?» — внезапно подумал мужчина.

И не то, чтобы Юрий Аристархович окончательно разуверился в правильности своего решения относительно нахождения Ники именно в этом детдоме. Нет, пока нет, но появились очень сильные сомнения. Мужчина приехал к Детскому дому с самого утра. Водитель он очень аккуратный и законопослушный, но тут нарушил таки правила, чуть-чуть заехав на газон, чтобы машина оставалась в тени, под кроной раскидистого каштана и не бросалась в глаза. Юрий Аристархович видел, как детдомовских детей повезли в школу, видел, как они вернулись. Ни Ники, ни Саши среди них не было.

Совсем недавно выскочила директор. Манерно прошагала к стоящему возле ворот детского дома Форду, при этом озираясь по сторонам, видит ли кто-нибудь, в какую машину она садится. Юрий Аристархович вжался в руль, чтобы женщина не заметила его и только потом подумал о том, что директор детского дома — обеспеченная женщина, раз может позволить себе такой автомобиль.

Дежурство в Жигулях начинало напрягать. Профессор осознал, что если на него обратят внимание, это будет выглядеть странно. Мужчина часами сидит в автомобиле, возле детского дома и высматривает детей. Впору милицию вызывать и выяснять, что нужно такому дядьке! Сомнения одолевали все сильнее и сильнее. С чего он вообще взял, что Ника живет в этом детском доме? Да, рисунок, да это именно директор. Но Ника могла увидеть женщину в другом месте. Лицо не старой, но сильно морщинистой женщины могло заинтересовать девочку.

Юрий обмахивался листком бумаги, думая, что у детей через несколько дней наступят каникулы, и тогда Нику найти будет еще сложнее. Дети перестанут посещать школы. Надо менять тактику. Беспрестанное нахождение в машине, скорее всего, ничего не даст.

Форд директора не успел отъехать, как к детскому дому подъехала другая машина. Эту марку автомобиля Юрий Аристархович не знал, но понимал, что она очень дорогая. И мужчина из неё вышел, хоть и молодой, но солидный. В тёмно-синих брюках, светлой рубашке и галстуке. Походкой хозяина жизни мужчина направился к воротам детского дома, а Юрий Аристархович потянулся на заднее сиденье Жигулей. Там, в кожаном портфеле, лежал альбом Ники. Ну, конечно же, он не ошибся! Вот он, этот мужчина из дорогого автомобиля! Ника рисовала его не один раз. Юрий нашел четыре портрета с разных ракурсов. В отличие от директора детского дома, которую девочка рисовала сердитой, с колючими глазами, мужчина в галстуке смотрел с портретов приветливо, на двух улыбался и глаза были добрые. В очередной раз Юрий Аристархович поразился, какой же талантливый ребенок Ника. Одним только портретом она могла выразить свое отношение к человеку, и к этому мужчине девочка явно относилась хорошо.

Мужчины не было буквально несколько минут. И вот он выходит из ворот детского дома. Уезжать почему-то не спешит. Подходит к своей машине, достает из нее пачку сигарет. Прикуривает и стоит, широко расставив ноги и сурово глядя на дорогу, что ведет к воротам детского дома. Ждет кого-то.

Юрий Аристархович понимал, что нужно подойти. Мужчина точно знает Нику. Четыре его портрета в альбоме — тому подтверждение. Понимать-то профессор понимал, но не решался. Кто может ездить на такой дорогой машине? Как вообще можно заработать на подобный автомобиль? Пошлёт его сейчас этот человек, весь вид которого говорил о высокомерии, наглости и презрении к обычным людям. По крайней мере, такое впечатление создалось у Юрия Аристарховича. Но Ника рисовала мужчину улыбающимся, и профессор решился. Взял альбом, медленно подошел к человеку, стоящему рядом с серебристой иномаркой.

— Здравствуйте.

Мужчина не ответил. Из-под полуопущенных век он смотрел на Юрия вопросительно, с явным высокомерием.

— Здравствуйте, — повторил профессор. — Извините, что я к вам обратился, но я пытаюсь найти девочку. Вот это ее рисунки. Мне кажется, что это вы.

Мужчина сразу оживился, выхватил альбом у профессора. Глядя на свой портрет, улыбнулся. Но к Юрию Аристарховичу обратился без улыбки в голосе.

— Откуда у вас альбом Ники, и зачем вы ее ищете?

— Уф! Значит, я не ошибся, и она живет в этом детском доме. Знаете, я познакомился с Никой совсем недавно. Это долгая история...

— А я не тороплюсь. Я приехал к директору, а ее не оказалось на месте. Но я ее дождусь, обязательно дождусь.

Последние слова мужчина выплюнул со злостью, скривив губы. Потом протянул ладонь Юрию Аристарховичу.

— Дмитрий. Давайте сядем в машину, и вы мне расскажете историю знакомства с Никой.

История оказалась не такой уж долгой. Юрий Аристархович рассказал ее меньше, чем за пять минут. Дмитрий иногда перебивал его, задавал вопросы.

— То есть вы хотите сказать, что вашу дачу ограбили, а вы не заявили об этом?

— Сначала я хотел, но когда понял, что это сделали Ника с Сашей... — профессор запнулся. — Знаете, у девочки и так нелегкая судьба. Увидев ее рисунки, я захотел помочь, очень захотел. После ограбления понял, что Нику нельзя оставлять в детском доме. Она открытый, честный ребенок, несмотря ни на что. Но кем она станет здесь... В общем, скажу прямо — у меня есть желание удочерить Нику. Я смогу ее обеспечить, вы не подумайте! Я преподаю в университете, у меня есть машина, — Юрий нервно кивнув в сторону своих Жигулей. — Я хочу развивать ее талант.

Профессор нервничал и не замечал, как на последних его словах занервничал и мужчина по имени Дмитрий. Закашлялся, будто поперхнулся, забарабанил напряженными пальцами по рулю.

— Удочерить, говорите? Ну хорошо, откровенность за откровенность! Когда-то я тоже хотел забрать Нику из детского дома. В отличие от вас, у меня есть жена, я не одинок. Ника умеет затронуть какие-то струны в душе, вы, наверное, уже поняли. Я пришел в детдом с твердым намерением, но испугался, когда директор сказала мне о диагнозах Ники.

— Диагнозах? Каких диагнозах? Она показалась мне абсолютно здоровым ребёнком.

— Вот и я так думал, — горячился Дмитрий. — А директор сказала, что у Ники серьёзные психические отклонения. Я сразу пошёл на попятную. Зря, конечно зря... Возможно, это лечится...

— Подождите, подождите, какие психические отклонения? Я работаю с молодежью, через меня прошли сотни молодых людей. Чего я только не насмотрелся. Вероника ершистая, с характером, но она абсолютно нормальная, я почти в этом уверен. Директор соврала вам, как соврала мне, когда я спросил, живет ли девочка в этом детском доме.

— Соврала мне? — приподняв одну бровь, Дмитрий посмотрел на профессора с долей высокомерия. — Она бы не посмела! Да и зачем ей это надо? Ника проблемная. Директор только рада была бы от нее избавиться.

— Ну, не скажите. Я проанализировал ситуацию и сделал кое-какие выводы. Эта женщина врет не просто так. В детдоме творится какая-то дичь. Вот смотрите — дети побираются в электричках, прогуливают школу, пропадают целыми днями, и при этом их никто не ищет. Вывод напрашивается только один — руководство в курсе.

— Оно не в курсе, оно в доле! — Дмитрий яростно стукнул кулаком по рулю. — Как же я сразу не понял? Почему поверил ей на слово! Вот ведьма! Да я ее в порошок сотру! А вот и она! Как вовремя!

Дмитрий, крепко сжав зубы, смотрел, как паркуется возле ворот Форд Светланы Дмитриевны.

— Машинку себе прикупила ведьма! Хорошо живет на детские деньги. Идёмте! Сейчас мы выведем её «на чистую воду». Идёмте со мной!

Давно Дмитрий так не психовал. В сущности, кто он такой? Что у него за спиной? Бандитское прошлое и такое же настоящее, только теперь в белой рубашке и строгом костюме. Дмитрию смешно было вспомнить, как когда-то его тошнило под кустом. Самый первый раз... С тех пор столько всего произошло, столько сме.р.тей он видел, кого-то уби.вал сам. Больше не тошнило, и угрызений совести не было. Дима жил в волчьей стае, добивающейся пропитания любой ценой. Они загрызали всех, кто слабее, чтобы урвать жирный кусок. Но даже в волчьей стае не грызут детенышей и не стараются выжить за их счет, как это делала Светлана Дмитриевна! Возможно, Дмитрий давно оброс панцирем равнодушия, даже по отношению к детям. Он же спокойно отнесся, когда Серый сказал, что вовлёк в дело детдомовцев. Спокойно до той минуты, пока не понял, что это Ника. И сейчас бешенство клокотало в нём, прорываясь резкими порывистыми движениями. Он с силой захлопнул дверь своей машины и, раздувая ноздри, направился за Светланой Дмитриевной. Юрий Аристархович за ним еле поспевал.

Директор заметила мужчин уже взявшись за ручку двойной двери детдома. Сначала обернулась с удивлением, перевела взгляд с одного лица на другое и испугалась. Это было очень заметно. Женщина не могла до конца скрыть свои эмоции.

— Вы ко мне? — стараясь говорить равнодушно, обратилась она Дмитрию.

— Именно к вам, Светлана Дмитриевна, — прорычал мужчина. — Разговор у нас будет долгий и неприятный. Здесь будем разговаривать или пройдем к вам в кабинет?

— Идемте в кабинет. А это кто? Он здесь зачем?

— Нужно, — рыкнул Дмитрий.

Оттеснив Светлану Дмитриевну он первым вошел в дверь. Пошел по коридору, как хозяин, заставляя директора и Юрия Аристарховича спешить за ним. У Светланы Дмитриевны подрагивали пальцы, когда она ключом открывала кабинет. И опять Дмитрий вошел в него первым. Вошел и уселся за директорский стол. Уселся так нагло, что оставалось только ноги на этот стол закинуть.

— Так, слушай меня внимательно, Светлана!

Мужчина перешел на «ты», его лицо стало жестоким. Была сброшена маска солидного человека, занимавшего пост в администрации города. Сейчас это было лицо бандита, у которого руки «по локоть в кро.ви».

— Сейчас ты положишь вот на этот стол личное дело Вероники Кошкиной со всеми ее диагнозами и историей жизни. Я хочу знать о ней все.

— Да что вы себе позволяете? — лицо директора покрылось красными пятнами. — Я не обязана вам его показывать. Более того, я не имею права. Это противозаконно.

— Да что ты говоришь? — Дмитрий подался вперед, опёршись локтями о стол. — Противозаконно? А по-твоему, законно присваивать денежные средства, выделенные государством на детей? На что машину купила, Света? Ты знаешь, где я сейчас работаю? Я могу заставить тебя отчитаться за каждую копейку. «Зуб даю», что детям из выделенных средств ничего не перепало. Чтобы это понять, достаточно пройтись по детскому дому. Ты воруешь, Света, но я приехал сюда не из-за этого. Я собирался удочерить Веронику. Помнишь, что ты мне сказала? Что девочка больна! А теперь твоя больная девочка побирается в электричках. Ее нет в детском доме целыми днями, и никто не поднимает шума. Как такое может быть? Не можешь мне объяснить?

Светлана Дмитриевна молчала. Она уже понимала, что это конец, ей не выкрутится. Кошкина с Павловым отсутствуют уже четыре дня, а она так и не заявила об их побеге. Страх всё нарастал и вылился в истерику.

— А ты-то кто такой? — выкрикнула женщина. — Кто такой, чтобы меня попрекать? Думаешь, не знаю, как поднялся. Достаточно вспомнить, с кем ты впервые пришёл в детский дом. Ты бандит, и не тебе меня жизни учить.

— Вот как мы заговорили!

Резко, словно распрямившаяся пружина, Дмитрий подскочил. Оказался возле женщины, схватил ее за горло.

— Да, я бандит, — зашипел ей в лицо, — поэтому советую выбирать выражения, когда со мной разговариваешь. Я буду думать, как мне с тобой поступить, и молись Богу, если ты сегодня благополучно вернёшься домой, но я не гарантирую...

— Перестаньте! Что вы творите! — Юрий Аристархович, что до этого тихо стоял возле двери, вмешался, попытался оттащить Дмитрия от директора. — Не надо так, мы же цивилизованные люди!

— Да, точно, что это я? — ухмыльнулся Дмитрий, отпуская Светлану.

Глядя, как она пытается отдышаться с выпученными глазами, сказал:

— А сейчас быстро пошла и принесла мне дело Вероники Кошкиной и ее медицинскую карту.

Директора будто «ветром сдуло». Она вылетела из кабинета.

Юрий Аристархович, окончательно разобравшийся, с кем он имеет дело, всё повторял.

— Но так нельзя, нельзя! Надо цивилизованно. Если вы можете найти доказательства растрат, происходящих здесь, вы должны обратиться в милицию. Директора должны наказать законно.

— Западло ментам стучать.

Дмитрий, преобразившийся в «Димона», никак не мог вернуться в образ серьезного, солидного человека, коим ему теперь надо было быть. Временами этот образ слетал, особенно в моменты сильного волнения или злости.

— Ментам стучать не буду, но я разберусь. Я точно с ней разберусь!

Глава 19

Лифт полз вниз со скоростью черепахи. Молодая, хорошо одетая женщина смотрела на загорающиеся циферки с тоскливым безразличием. Лифт едет медленно и пусть... Там, в просторной квартире на девятом этаже, Юлю не ждет ничего хорошего. Вроде бы Дима дома, его машина стоит возле подъезда. И что с того? Он больше не муж для Юли, в полном понимании этого слова. Он друг, товарищ, как говорили ещё совсем недавно, но ни в коем случае не муж!

Год назад Дима заявил, что им лучше спать раздельно, что он не высыпается рядом с женой, потому, что она мечется во сне. К тому же он часто возвращается поздно и не хочет Юлю будить.

Почему муж возвращается поздно, Юля не спрашивала. И так всё понятно! А спросишь, чего доброго, он ответит честно. И что тогда? Семьи больше нет. Дима живет с Юлей по инерции. Он до сих пор продолжал обсуждать с женой дела, брал ее на все мероприятия и, скорее всего, не планировал с ней разводиться. До последнего времени...

Юля — женщина с характером. Когда муж начал погуливать, она сразу догадалась. Она успела обзавестись знакомствами. Жены многих братков считали её подругой, так что, о том с кем Дима гуляет Юля узнавала первой. Сначала была девушка с дурацким именем Лёля, потом Оксана, теперь вот Анжела. Анжела, пожалуй, самая красивая из тех, кто был у мужа. Юля срочно завела дружбу с одной «серой мышкой», работавшей в юридическом отделе администрации. Выглядела сотрудница, как «серая мышь», но «ухо держала востро». Всегда в курсе, кто с кем и где. Она Юле и доложила, что Анжела начала хвастаться своей беременностью от Дмитрия Романовича. Говорила, что ребенка обязательно родит. И вообще, Дмитрий ей много чего обещал. Это «много чего» звучало туманно...

Может быть, Юля и не думала, что Дима хочет уйти. Может, и не хочет. Но ребенка он не оставит, это понятно.

Стоя возле лифта, Юля машинально провела рукой по своему плоскому животу. Когда-то Дима тоже любил его поглаживать, когда в нем зарождалась жизнь. А теперь там ничего зародиться не может. А Дима так хотел, так мечтал...

Юля уже и не помнила, когда последний раз она радовалась жизни. Год назад, когда Дима стал поздно возвращаться, она обратилась к врачу по поводу своего угнетенного состояния. Это была самая настоящая депрессия. Жуткая, непрекращающаяся, сводящая с ума, толкающая на дурные мысли. Жизнь как-то перестала доставлять удовольствие. Юля вспоминала себя, ту молоденькую официантку с боевым раскрасом и жестким начесом на голове. У нее не было ничего. Для первого свидания с будущим мужем она одолжила лосины у подруги. Тогда она умела радоваться жизни. Да, ещё как умела! Теперь же шкафы ломятся от модных шмоток. Есть собственные машина и куча свободного времени. Юля даже в квартире не убирается на это есть приходящая домработница. Всё есть, а радости нет! Только депрессия и зелёные пилюли, выписанные врачом, что едва ли спасают от тоски. Но при муже Юля старалась не хандрить. Их брак и так держится на волоске, а если она ещё всё время будет ходить с постной физиономией, Дима точно её бросит.

Она дождалась лифта, как сомнамбула шагнула в него, поднялась на девятый этаж. Встряхнулась перед дверью квартиры, и через порог переступила совсем другая женщина. Прежняя Юля, с улыбкой на губах, крикнула:

— Дима, ты дома?

Ответа не было, как и света ни в одной из комнат. Хотя на улице начинало темнеть и в квартире царил полумрак. Юля было подумала, что она ошиблась, и возле подъезда стояла вовсе не машина мужа, но тут же качнула головой. Нет, это точно машина Димы. Она в депрессии, а не сошла с ума. Хотя кто знает, кто знает...

Мужа Юля нашла в зале. Он сидел, не включая света, закинув ноги в блестящих лакированных ботинках на журнальный стол. На этом же столе лежала какая-то бумажка, но на неё Юля не обратила внимания. Судя по напряжённой позе мужа, по тому, что он прошёл, не разуваясь, женщина поняла, что что-то случилось. Щёлкнула выключателем и на белоснежном потолке ярко засветилась огромная люстра, переливаясь бликами в своих многочисленных хрустальных подвесках.

— Дим, ты чего?

— Садись, — хрипло сказал муж, указывая на кресло у противоположной стены.

Он не позвал жену присесть рядом, на диван. Указал на кресло, чтобы сидеть лицом к лицу, чтобы видеть глаза друг друга. Юле это сразу показалось странным, как и тон супруга. Но она села. Села очень прямо, не касаясь спиной кресла.

— Что-то случилось?

— Да, случилось. Скажи мне, Юль, ты рожала когда-нибудь?

Вопрос был задан без подготовки. Резко, как удар, как пощечина. Юля и дёрнулась словно от пощечины. Такой вопрос без повода не задашь!

Сколько времени, сколько Юля ждала, что Дима всё узнает. Вернее, не ждала, боялась! Но продолжала молчать. Потом успокоилась по этому поводу. А Ника постоянно ей снилась, снилась чуть не каждую ночь. Маленькая девочка, какой она была, когда была еще нормальной, еще не свихнулась от шока. Видно, была между ними связь и Ника не отпускала предавшую её маму.

Но, Дима!!! Что делать? Впрочем, чего уж там?

— Ты узнал о Нике?

— Надо же, она даже не пытается отрицать, — короткий смешок Димы больше походил на скрежет. — Да, я узнал о Нике. Представляешь, узнал! Я тебе больше скажу, я знаком с твоей дочкой не первый год. Когда-то я даже хотел ее удочерить. Помнишь, узнав о том, что ты не сможешь больше родить, я рассказывал тебе о девочке из детдома?

— Но это не может быть Ника, не может! — вскрикнул Юля. — Ты рассказывал мне о нормальном ребенке. Говорил, что она одарённая, умная, а моя Ника сумасшедшая. У неё произошёл какой-то сдвиг в голове. Она перестала разговаривать, перестала узнавать людей. Вела себя, как зверёк. Стоило к ней приблизиться, кусалась. Это что-то психическое.

— Вот и директор так о ней говорила. Тогда, несколько лет назад, когда я пришёл в детский дом, желая удочерить девочку. Она тоже мне врала, что Ника психическая. А это неправда!

Дима помнил, как несколько часов тому назад Светлана Дмитриевна дрожащей рукой положила перед ним личное дело Вероники Кошкиной. Первым делом он стал рассматривать медицинскую карту девочки. Ветрянка, скарлатина, простудные заболевания — обычный набор детских болячек. А больше ничего. Чтобы не ошибиться, Дмитрий подозвал Юрия Аристарховича.

— Посмотрите вы.

Профессор пролистнул карту и торжествующе сказал:

— Я же говорил вам, что Ника нормальная. Зачем вы вводите людей в заблуждение? — обратился он к директору.

Светлана Дмитриевна стояла, словно воды в рот набрав. Ее глаза покраснели, веки набрякли. Женщина понимала, что «выйти сухой из воды» не удастся, точно не удастся.

— Понятно, что Свете нечего сказать.

Дмитрий специально издевался над директором, нагнетая обстановку. А сам, тем временем уже листал личное дело девочки. Интересно ему стало, что с ее родителями. Нашел место рождения и снова ухмыльнулся, подумав, что девочка не только однофамилица его жены, а еще и землячка. Читая дальше, окаменел. Отца у Ники не было, но мама-то, мама известна! Та самая мама, что написала отказную от девочки. Дима взял эту бумажку, прилагавшуюся к делу, впился глазами в знакомый почерк. Посмотрел дату и понял, что в это время они с Юлей уже были вместе. Именно в это время умерла её мама, и она уехала на похороны, одна, на неделю.

«Этого не может быть, не может», — пульсировало в голове, но в душе Дима уже знал, что это правда. Не зря его так зацепила Ника. Внешне они с Юлей не похожи, у них было что-то общее, во взгляде, в характере. Несомненно было! Вот только Ника — добрая девочка, а Юля.... Кто она вообще такая?

Дима перечитывал отказную снова и снова, не веря своим глазам, пытаясь убедить себя, что это галлюцинация. А Юрий Аристархович в это время расспрашивал директора:

— А где Ника сейчас? Почему она не ходит в школу с остальными детьми?

— Ника пропала. Ее нет в детском доме, — выдавила из себя Светлана Дмитриевна с огромным трудом.

— Что, что ты сказала? — медленно поднял на директора бешеные, налившиеся кровью глаза Дмитрий. — И сколько уже ее нету?

— Четыре дня, — директор машинально сделала шаг назад. Подальше от стола, за которым сидел этот проклятый бандит. Как она его ненавидела в эту минуту! — Четыре дня, как ее нет. Она пропала не одна, с пятнадцатилетним подростком. Они часто вместе сбегали.

— С Сашей, — кивнул Юрий Аристархович и схватился за голову. — Боже мой, что могло с ними случиться? Конечно, то, что они бродили одни по вокзалам, по электричкам, не могло довести до добра. Вы же написали заявление в милицию? Детей ищут?

— Собиралась. Сейчас поеду и напишу.

После этих слов директора Дмитрия окончательно перемкнуло. Его злость на Юлю, обманывавшую не первый раз, злость на Светлану Дмитриевну соединились воедино. Он кинулся на женщину, орал и, наверное, угрожал. Плохо помнит, что говорил. Помнит только, как вывел его из детского дома новый знакомый. Профессор тоже был расстроен, взбудоражен и все равно убеждал Дмитрия не «рубить сгоряча».

— То, чем вы сейчас грозились, не выход! Поймите, действовать надо по закону. Вот вы говорили, что можете доказать присвоение денежных средств, а я могу подтвердить, что воспитанники детского дома побирались в электричке. Директор должна ответить по закону. Но не это сейчас важно, важно найти детей. Я так понимаю, что пропали они сразу после того, как обокрали мою дачу. Возможно, испугались и прячутся. Хочется на это надеяться. Давайте поедем в милицию и заявим об их исчезновении. И насчет директора, подумайте. Не надо физической расправы.

— Хорошо, — гаркнул Дмитрий, — я не буду трогать эту морщинистую жабу. Она и так уже в штаны наложила. Она сядет, я клянусь, она сядет! Короче, я тебя сейчас довезу до ментов. Иди и заявляй. Запиши мой номер телефона и дай свой адрес. Мы найдем Нику. А сейчас у меня возникло срочное дело.

Дима высадил Юрия Аристарховича возле милицейского участка. Тот посмотрел, в недоумении, на круто развернувшийся автомобиль. Что сейчас важнее розыска Ники? Видел же Юрий, что Дмитрию небезразлична судьба девочки. А еще видел, что что-то поразило этого человека в личном деле Вероники. Что-то он там такое вычитал, после чего перестал себя контролировать.

Когда Дмитрий приехал домой, Юли там не оказалась. Жену пришлось ждать долго, мучительно долго. Мужчина успел не то, чтобы остыть, но как-то успокоиться, осмыслить произошедшее. Поэтому, когда Юля все-таки пришла, он начал разговаривать с ней почти спокойно.

— Кто ее отец? Кто отец Ники?

— Да какая теперь разница, Дим? Можешь считать, что никто. Я молодая девчонка, он молодой парень. Вскружил голову, я поверила. Он исчез. Даже фамилии его не знаю. Я родила и сразу вышла работать в «Льдинку». С Никой сидела моя мама. Когда мама умерла, ее не сразу нашли, и все это время Ника находилась при ней. Она свихнулась, Дим, понимаешь, свихнулась!

— Да это ты свихнулась! — мужчина все-таки не выдержал, перешел на крик. — Зачем ты мне врала, зачем от нее отказалась?

— Можно подумать, ты бы обрадовался, узнав при нашем знакомстве, что у меня есть дочка! — тоже закричала Юля. — Вспомни, что бы ты тогда сделал? Отвез бы меня домой и забыл! А я влюбилась в тебя, понимаешь, влюбилась! Мне очень хотелось быть с тобой. И потом, когда мама умерла, допустим, я вернулась бы с Вероникой. Что бы ты сделал? Молчишь? Вот то-то же! Не надо сейчас корчить из себя святого, Дима! Я столько с тобой навидалась! Помнишь, как нашла у тебя в багажнике тело? Помнишь, как помогала избавиться от него? Да что я говорю, ты и сам все знаешь. Мой грех по сравнению с твоими ничтожен. Я всего лишь отказалась от проблемного ребенка. Это можно простить.

— И я бы простил! Простил, если бы это случилось до моего появления в твоей жизни. Я не могу простить тебе твою ложь. Ты права, ты много со мной прошла. Столько обо мне знаешь. Я был с тобой честен до конца. Мне казалось, нет ближе человека. И вдруг такая огромная, грандиозная ложь! Причём, не первая с твоей стороны. А знаешь, Юля, я сплю со своей секретаршей, и она от меня беременна. Ещё сегодня утром я говорил ей, что никогда не уйду от жены. Тебя не брошу, слышишь, Юль? Ещё сегодня утром я считал тебя самым близким человеком. А вот сейчас смотрю и мне кажется, я тебя не знаю. Я долго сидел тут, ждал тебя. Если бы ты оказалась дома, избил бы. Честное слово, избил. У меня прямо руки чесались.

— Ну, избей, — дёрнулась в кресле Юля. — Давай, сделай это. Ударь, вымести свою обиду, а потом прости.

— Простить? Нет! Теперь точно нет. Я ухожу от тебя. Ты можешь оставаться в квартире, пользоваться моими деньгами, но жить я с тобой больше не буду.

Юля не побежала за мужем, когда он ушел. Не пошевелилась, сидя в кресле. Только почувствовала, как тоска железной рукой сдавливает ее горло, не дает дышать. Женщина поднялась, когда стихло эхо от грохота захлопнувшейся входной двери. Взяла с журнального стола отказную от Ники. Перевернув листок черкнула несколько строк.

Прошла в коридор, высыпала на пол содержимое своей сумочки, не желая искать пузырек с пилюлями. Вот он, стеклянный пузыречек с зелеными таблетками! Они ей нужны сейчас, чтобы не свихнуться. Одной будет мало. Юля сыпанула на ладонь несколько штук и проглотила без воды. Таблетки застряли в горле, но запить их хотелось не водой. Она прошла в большую комнату, рванула откидывающуюся створку стенки. Не глядя на тёмные пузатые бока дорогого алкоголя, достала первую попавшуюся бутылку. Выпила залпом половину. Выпила, как воду, не ощущая ни жжения, ни крепости. С бутылкой в руках поплелась на балкон, забралась на перила и села на них, свесив ноги. Страшно не было. Смотреть вниз не страшно. Страшно продолжать жить.

Только что она кричала мужу, что оставила дочку из-за любви к нему. В то время, несколько лет назад, Юля так не считала. Тогда казалось, что она хочет хорошо жить, хочет денег, квартиру, машину. Сейчас у нее все есть. Можно жить и радоваться. Только без Димы. Но внезапно Юля поняла, что без него не хочется. Она на самом деле его любила. Любила такого, как он есть — жестокого бандита. Любила и потеряла интерес к жизни, когда муж отвернулся от нее. И это произошло не сейчас. Нет, это произошло раньше, гораздо раньше. Из-за этого она носила в своей сумочке пузырек с зелеными пилюлями.

Теперь таблетки не помогут, ничто не поможет! Юля сделала еще несколько больших глотков из бутылки, бросила ее на балкон и отпустила перила. Почему-то последняя мысль, когда женщина оторвалась и полетела вниз, была не о Диме. Она была о Нике. Маленькой пятилетней Нике, ведь Юля помнила дочку именно такой!

Глава 20

— Что вам еще от меня надо?!!

Светлана Дмитриевна с лютой ненавистью смотрела на двух мужчин, зашедших к ней в кабинет. Одного из них она знала. Интеллигентный мужчина, что оттаскивал Дмитрия, когда бандит накинулся на женщину. Мужчина-то вроде интеллигентный, но он вновь пришел с каким-то неприятным молодым человеком, с широкими плечами и жестким взглядом. Светлана Дмитриевна их ненавидела. Она ненавидела сейчас всех вокруг. Милиция в детском доме уже была. Допросили всех воспитателей и детей. Оказалось, воспитатели не готовы молчать и покрывать своего директора, которая с ними не делилась. Они все рассказали — сколько дней в детском доме отсутствуют дети и, как часто они отсутствовали до этого.

Светлана Дмитриевна еще удивилась, что ее сразу под стражу не взяли. Но это впереди. Намечается грандиозная проверка. Бандит сдержал свою угрозу и натравил на директора соответствующие органы. Будут выяснять, куда делись деньги, выделенные детскому дому. Сначала Светлана Дмитриевна заметалась, собиралась продать Форд, потом поняла, что это ее не спасет. Ничего ее уже не спасет....

А тут еще эти двое явились, просят непонятно чего.

— Нам нужны фотографии Вероники Кошкиной и Александра Павлова. Самые свежие фотографии.

— Откуда я вам свежие возьму? У меня только те, что есть в личном деле. Было общее фото, но его милиция забрала, — огрызалась директор.

Решила вдруг, что фотографии ей не даст. Почему она должна им помогать? Ей уже нечего терять. Семь бед, один ответ, как говорится. Посмотрела злобно на интеллигентного мужчину, но тут вперед выступил второй, с широкими плечами. Так глянул, что Светлана Дмитриева осела.

— Ладно, будут вам фотографии.

Через несколько минут Юрий Аристархович вместе с молодым парнем вышел из детского дома, сжимая в руке две маленькие фотокарточки. Молодого парня звали Руслан. Сначала этот парень представился какой-то кличкой, от чего Юрий Аристархович поморщился и попросил назвать имя. Руслан оказался самым адекватным и, по мнению Юрия Аристарховича, человечным, из всей той братьи, что окружала Серого.

Когда Дмитрий поручил Серому помогать профессору, тот был явно недоволен. Недоволен, но отказать не мог. Он отвез Юрия Аристарховича к кирпичному зданию в промзоне города и собрал несколько своих братков, которые на тот момент были на месте. Объяснил задачу. Молодой человек по имени Руслан сам вызвался ходить везде с Юрием Аристарховичем. Профессор не мог знать, что именно Руслан кинул когда-то детям бушлат в сырой подвал, что это он не дал Серому ударить Нику. У Руслана был маленький ребенок, и девочку ему ему было жалко. Именно девочку, а не наглого подростка, из которого вырастет такой же, как они.

Серый не знал, с чего начать поиски, он такими делами никогда не занимался. Именно Юрий Аристархович сказал, что сначала нужно найти фотографии детей, размножить их и раздать всем, кто бывает на вокзале, кто побирается по городу. Саше с Никой нужно как-то выживать, нужно питаться. А деньги добывать они умеют только одним известным способом. Рано или поздно они должны объявиться на вокзале. Должны... Юрий Аристархович очень на это надеялся.

События закрутились быстро и очень неожиданно для профессора. Спокойный мужчина оказался в среде, что раньше избегал. Вокруг люди, с которыми он не мог найти общий язык. Профессор понял, что из себя представляет Дмитрий, но, как ни странно, сочувствовал ему и почему-то видел в нем человека. Может и бандит, но человеческое Дмитрию не чуждо. Ведь только человек может проникнуться судьбой чужого ребенка.

Фотокарточки детей были получены, размножены. Юрий Аристархович вместе с Русланом практически жили на вокзале. Два дня активных поисков ничего не принесли. Тревожность Юрия Аристарховича нарастала. Вечером второго дня он сидел в зале ожидания. Сидел, погрузившись в невеселые раздумья. Он не собирался отчаиваться и прекращать поиски, но появлялось стойкое ощущение, что ищут не там. Что нет рядом ни Ники, ни Саши. Дети не появятся там, где их будут искать. Расчет был сделан неверно.

— Профессор, — незаметно появившийся Руслан тронул мужчину за плечо.

Он называл Юрия Аристарховича профессором, как и все братки, во главе с Серым. Им так удобнее, чем обращаться по имени-отчеству.

— Профессор, кажется, что-то есть. Нашли бомжа одного, он не из наших. Говорят, он немного того. Я не знаю, верить ему или нет. Идёмте, сами с ним поговорите.

Юрий Аристархович вскочил поспешно, пошёл за Русланом. Идти пришлось до лесополосы. Здание вокзала и перрон остались позади, а в лесополосе, возле железнодорожных путей жил бомж. Неопрятный, оборванный мужчина с грязной бородой и безумным взглядом соорудил что-то вроде шалаша из досок и картонных коробок. Туда же он стаскивал разный хлам с мусорных баков, со свалки.

— Говорю же вам, он немного того, — покрутил пальцем у виска Руслан, увидев вопрошающий взгляд Юрия Аристарховича. — Поэтому он и не из наших. Такого в дело не пристроишь.

— Что вам надо, вы чего таскаетесь сюда? — бомж был агрессивен, загораживал собой кучи хлама, будто боялся, что его обворуют.

— Здравствуйте! — попытался улыбнуться Юрий Аристархович. — Мне сказали, что вы видели детей. Вот этих, смотрите, — профессор показывал фотографии.

— Почему я должен с вами говорить? Вы чего сюда таскаетесь? Уходите!

— А если так? — Руслан помахал перед носом бомжа денежной купюрой небольшого номинала. — Если так? Может, посмотришь фотографии?

Бомж выхватил купюру, но на фотографии не посмотрел.

— Откуда я знаю, они это или нет? Я лиц не видел, далеко было. Дети и дети. Побежали за товарником, прыгнули в вагон. Я сразу подумал, что сбегают. Сбегааают, — многозначительно тянул бомж. — Я бы тоже сбежал отсюда.

По безумному взгляду неприятно пахнущего человека Юрий Аристархович понял, что его уводит в сторону от основной мысли.

— Хорошо, вы не видели лиц, но во что они были одеты? Вы можете это вспомнить? Что было на девочке?

— Девочка, как девочка. Юбка, футболка. Далеко было, говорю же. Футболка светлая, юбка темная.

— Это они, это точно они, я уверен, — взволнованно сказал Юрий Аристархович Руслану. — Я чувствовал, что их не тут надо искать. Конечно, они уехали, испугались и уехали! Надо узнать, куда шел товарный поезд и объехать все ближайшие города. Раздать фотографии Ники и Саши в каждом отделении милиции.

— Ого! — коротко бросил Руслан, с сомнением скривив губы. — Мне кажется, Серый не будет этим заниматься.

— Я буду, я! И очень хотелось бы, чтобы вы, Руслан, мне помогли. Поедете со мной?

— Я бы поехал, да только Серый не отпустит.

— Этот ваш Серый, я так понимаю, подчиняется Дмитрию? Значит, отпустит.

Долговязый подросток нерешительно вошел в аптеку. Приблизился к стеклянному окошку, высыпал мелочь под пристальным взглядом немолодой фармацевта в круглых очках.

— Мне бы это, что-нибудь от простуды.

— Что конкретно, мальчик? Какие тебе нужны лекарства?

— Откуда я знаю? — нервничал Сашка. — От температуры, от кашля. Такого кашля, хррр-хррр, — Сашка изобразил хрипы.

— Да кто болеет-то? У тебя рецепт есть? Почему взрослые за лекарствами не пришли?

— А вам какая разница? Вы можете дать мне что-нибудь от температуры?

— Да, пожалуйста! — надулась фармацевт, пересчитывая мелочь. — Вот, возьми.

Выложила на прилавок аспирин и самые дешевые таблетки от кашля. Сашка схватил их, побежал в парк. Там, на лавочке, ждала его Ника. Она была больна. Так больна, что не могла сидеть. Улеглась на лавку, подогнув под себя ноги.

Ника простыла в самую первую ночь, проведенную под пирсом, на влажном песке. К вечеру начала жаловалась, что у нее болит горло. Начала покашливать, но все еще оставалась бодрой. Сейчас же девочка выглядела ужасно — бледная, с темными кругами под глазами. Она уже не кашляла, она жутко хрипела, морщась от боли. Была горячей. Настолько горячей, что Сашка испугался, дотронувшись до девочки. Ноги ее не держали, все время хотелось прилечь. Вот и легла на лавку, пока друг пытался раздобыть лекарство.

— Ник, вставай. Не надо тут лежать, на нас уже обращают внимание. Пойдем, купим тебе водички и выпьешь таблетки. Идем, Ника.

Сашка с трудом стащил с лавки девочку. Поддерживая ее за плечи, повел по аллее. Он волновался, понимал, что Нике нельзя оставаться на улице. Ей нужна сейчас кровать, теплое питье и лекарства. Настоящие лекарства, а не то, что сунула эта аптекарша.

— Слушай, Ник, — остановился парнишка, заглянул девочке в лицо, — сейчас ты выпьешь аспирин и пойдешь к столовой. Нужно еще просить. Я понимаю, что сложно, но ты должна. Если у нас будут деньги, я что-нибудь придумаю. Точно придумаю.

— Я не могу. Мне больно вот тут, — хрипела Ника, дотрагиваясь до груди.

Вечером того же дня пожилая женщина в платке с яркими цветами стояла возле автостанции с табличкой в руках. На табличке было написано «Сдам комнату». Она разочарованно смотрела на отдыхающих, выходивших из автобуса и проходивших мимо. Понимала, что вновь не найдет жильцов в свою комнату. Даже если кто-то подойдёт к старушке с объявлением, дойдя до жилья, может отказаться. Так бывало не раз. Мария Никифоровна сдавала одну-единственную комнату в доме, где жила сама. Дешево сдавала, но отдыхающие хотели отдельное жильё. А ведь у неё такая чистенькая комната, с двумя кроватями. На кроватях перины, взбитые подушки, и тщательно покипячённое постельное бельё! И чего их не устраивает? Мария Никифоровна недовольно поджимала губы, когда отдыхающие проходили мимо неё.

— Бабушка, почём сдаёте? — спросил незаметно подошедший подросток, неопрятный, в грязноватой одежде. Он держал за плечи невысокую девчушку, очень бледную и тяжело дышавшую.

— Кому сдавать-то? Родители твои где?

— Мы вдвоём, с сестрёнкой. Родители позже подъедут. Так получилось. Почём вы сдаёте?

Мария Никифоровна назвала цену. Подросток заметно обрадовался. Деньги у него, правда, были какие-то странные — большей частью мелочью, мятыми мелкими купюрами.

Мария Никифоровна тоже обрадовалась. Дети так дети! Какая разница, если деньги дают! Только надо забрать сразу, а то и эти ещё передумают.

— Идёмте, — сказала старушка после того, как забрала оплату. — А вещи-то ваши где?

— Потом родители привезут, — как-то уклончиво ответил подросток.

И вот тут у Марии Никифоровны появились сильные сомнения. Что это за дети такие, без вещей, без багажа? А самое главное — без родителей. Но деньги она уже взяла, так что придётся новых жильцов определять. К том же, вечер на улице, куда им податься-то?

Домик у Марии Никифоровны небольшой, но уютный. Во дворе беседка оплетённая виноградными лозами. И комната для отдыхающих неплохая. Мария Никифоровна завела туда детей, и девочка упала на кровать. Не легла, а именно упала, с натужным хрипом.

— Эй, да она у тебя болеет.

— Да, сестренка приболела. Продуло ее во время дороги. У меня лекарства есть. Вот, — парнишка достал из кармана грязных брюк две помятые упаковки таблеток.

— Аспирин? Такие хрипы разве аспирином вылечишь? Я сейчас ей травок заварю. Но и лекарства посерьезнее нужны.

— А вы купите? — с надеждой посмотрел подросток на бабушку. — Я денег дам, у меня есть. Только купите все, что нужно.

— Я-то куплю, — сузила глаза Мария Никифоровна, — куплю! Только, что-то мне все это не нравится. Твоя сестрёнка серьёзно больна, а вы одни. Что это за родители у вас такие, что одних отпустили, и в таком состоянии?

— Вот такие родители. Они скоро приедут. А вы лекарства купите. Пожалуйста

Глава 21

— Что вам еще от меня надо?!!

Светлана Дмитриевна с лютой ненавистью смотрела на двух мужчин, зашедших к ней в кабинет. Одного из них она знала. Интеллигентный мужчина, что оттаскивал Дмитрия, когда бандит накинулся на женщину. Мужчина-то вроде интеллигентный, но он вновь пришел с каким-то неприятным молодым человеком, с широкими плечами и жестким взглядом. Светлана Дмитриевна их ненавидела. Она ненавидела сейчас всех вокруг. Милиция в детском доме уже была. Допросили всех воспитателей и детей. Оказалось, воспитатели не готовы молчать и покрывать своего директора, которая с ними не делилась. Они все рассказали — сколько дней в детском доме отсутствуют дети и, как часто они отсутствовали до этого.

Светлана Дмитриевна еще удивилась, что ее сразу под стражу не взяли. Но это впереди. Намечается грандиозная проверка. Бандит сдержал свою угрозу и натравил на директора соответствующие органы. Будут выяснять, куда делись деньги, выделенные детскому дому. Сначала Светлана Дмитриевна заметалась, собиралась продать Форд, потом поняла, что это ее не спасет. Ничего ее уже не спасет....

А тут еще эти двое явились, просят непонятно чего.

— Нам нужны фотографии Вероники Кошкиной и Александра Павлова. Самые свежие фотографии.

— Откуда я вам свежие возьму? У меня только те, что есть в личном деле. Было общее фото, но его милиция забрала, — огрызалась директор.

Решила вдруг, что фотографии ей не даст. Почему она должна им помогать? Ей уже нечего терять. Семь бед, один ответ, как говорится. Посмотрела злобно на интеллигентного мужчину, но тут вперед выступил второй, с широкими плечами. Так глянул, что Светлана Дмитриева осела.

— Ладно, будут вам фотографии.

Через несколько минут Юрий Аристархович вместе с молодым парнем вышел из детского дома, сжимая в руке две маленькие фотокарточки. Молодого парня звали Руслан. Сначала этот парень представился какой-то кличкой, от чего Юрий Аристархович поморщился и попросил назвать имя. Руслан оказался самым адекватным и, по мнению Юрия Аристарховича, человечным, из всей той братьи, что окружала Серого.

Когда Дмитрий поручил Серому помогать профессору, тот был явно недоволен. Недоволен, но отказать не мог. Он отвез Юрия Аристарховича к кирпичному зданию в промзоне города и собрал несколько своих братков, которые на тот момент были на месте. Объяснил задачу. Молодой человек по имени Руслан сам вызвался ходить везде с Юрием Аристарховичем. Профессор не мог знать, что именно Руслан кинул когда-то детям бушлат в сырой подвал, что это он не дал Серому ударить Нику. У Руслана был маленький ребенок, и девочку ему ему было жалко. Именно девочку, а не наглого подростка, из которого вырастет такой же, как они.

Серый не знал, с чего начать поиски, он такими делами никогда не занимался. Именно Юрий Аристархович сказал, что сначала нужно найти фотографии детей, размножить их и раздать всем, кто бывает на вокзале, кто побирается по городу. Саше с Никой нужно как-то выживать, нужно питаться. А деньги добывать они умеют только одним известным способом. Рано или поздно они должны объявиться на вокзале. Должны... Юрий Аристархович очень на это надеялся.

События закрутились быстро и очень неожиданно для профессора. Спокойный мужчина оказался в среде, что раньше избегал. Вокруг люди, с которыми он не мог найти общий язык. Профессор понял, что из себя представляет Дмитрий, но, как ни странно, сочувствовал ему и почему-то видел в нем человека. Может и бандит, но человеческое Дмитрию не чуждо. Ведь только человек может проникнуться судьбой чужого ребенка.

Фотокарточки детей были получены, размножены. Юрий Аристархович вместе с Русланом практически жили на вокзале. Два дня активных поисков ничего не принесли. Тревожность Юрия Аристарховича нарастала. Вечером второго дня он сидел в зале ожидания. Сидел, погрузившись в невеселые раздумья. Он не собирался отчаиваться и прекращать поиски, но появлялось стойкое ощущение, что ищут не там. Что нет рядом ни Ники, ни Саши. Дети не появятся там, где их будут искать. Расчет был сделан неверно.

— Профессор, — незаметно появившийся Руслан тронул мужчину за плечо.

Он называл Юрия Аристарховича профессором, как и все братки, во главе с Серым. Им так удобнее, чем обращаться по имени-отчеству.

— Профессор, кажется, что-то есть. Нашли бомжа одного, он не из наших. Говорят, он немного того. Я не знаю, верить ему или нет. Идёмте, сами с ним поговорите.

Юрий Аристархович вскочил поспешно, пошёл за Русланом. Идти пришлось до лесополосы. Здание вокзала и перрон остались позади, а в лесополосе, возле железнодорожных путей жил бомж. Неопрятный, оборванный мужчина с грязной бородой и безумным взглядом соорудил что-то вроде шалаша из досок и картонных коробок. Туда же он стаскивал разный хлам с мусорных баков, со свалки.

— Говорю же вам, он немного того, — покрутил пальцем у виска Руслан, увидев вопрошающий взгляд Юрия Аристарховича. — Поэтому он и не из наших. Такого в дело не пристроишь.

— Что вам надо, вы чего таскаетесь сюда? — бомж был агрессивен, загораживал собой кучи хлама, будто боялся, что его обворуют.

— Здравствуйте! — попытался улыбнуться Юрий Аристархович. — Мне сказали, что вы видели детей. Вот этих, смотрите, — профессор показывал фотографии.

— Почему я должен с вами говорить? Вы чего сюда таскаетесь? Уходите!

— А если так? — Руслан помахал перед носом бомжа денежной купюрой небольшого номинала. — Если так? Может, посмотришь фотографии?

Бомж выхватил купюру, но на фотографии не посмотрел.

— Откуда я знаю, они это или нет? Я лиц не видел, далеко было. Дети и дети. Побежали за товарником, прыгнули в вагон. Я сразу подумал, что сбегают. Сбегааают, — многозначительно тянул бомж. — Я бы тоже сбежал отсюда.

По безумному взгляду неприятно пахнущего человека Юрий Аристархович понял, что его уводит в сторону от основной мысли.

— Хорошо, вы не видели лиц, но во что они были одеты? Вы можете это вспомнить? Что было на девочке?

— Девочка, как девочка. Юбка, футболка. Далеко было, говорю же. Футболка светлая, юбка темная.

— Это они, это точно они, я уверен, — взволнованно сказал Юрий Аристархович Руслану. — Я чувствовал, что их не тут надо искать. Конечно, они уехали, испугались и уехали! Надо узнать, куда шел товарный поезд и объехать все ближайшие города. Раздать фотографии Ники и Саши в каждом отделении милиции.

— Ого! — коротко бросил Руслан, с сомнением скривив губы. — Мне кажется, Серый не будет этим заниматься.

— Я буду, я! И очень хотелось бы, чтобы вы, Руслан, мне помогли. Поедете со мной?

— Я бы поехал, да только Серый не отпустит.

— Этот ваш Серый, я так понимаю, подчиняется Дмитрию? Значит, отпустит.

Долговязый подросток нерешительно вошел в аптеку. Приблизился к стеклянному окошку, высыпал мелочь под пристальным взглядом немолодой фармацевта в круглых очках.

— Мне бы это, что-нибудь от простуды.

— Что конкретно, мальчик? Какие тебе нужны лекарства?

— Откуда я знаю? — нервничал Сашка. — От температуры, от кашля. Такого кашля, хррр-хррр, — Сашка изобразил хрипы.

— Да кто болеет-то? У тебя рецепт есть? Почему взрослые за лекарствами не пришли?

— А вам какая разница? Вы можете дать мне что-нибудь от температуры?

— Да, пожалуйста! — надулась фармацевт, пересчитывая мелочь. — Вот, возьми.

Выложила на прилавок аспирин и самые дешевые таблетки от кашля. Сашка схватил их, побежал в парк. Там, на лавочке, ждала его Ника. Она была больна. Так больна, что не могла сидеть. Улеглась на лавку, подогнув под себя ноги.

Ника простыла в самую первую ночь, проведенную под пирсом, на влажном песке. К вечеру начала жаловалась, что у нее болит горло. Начала покашливать, но все еще оставалась бодрой. Сейчас же девочка выглядела ужасно — бледная, с темными кругами под глазами. Она уже не кашляла, она жутко хрипела, морщась от боли. Была горячей. Настолько горячей, что Сашка испугался, дотронувшись до девочки. Ноги ее не держали, все время хотелось прилечь. Вот и легла на лавку, пока друг пытался раздобыть лекарство.

— Ник, вставай. Не надо тут лежать, на нас уже обращают внимание. Пойдем, купим тебе водички и выпьешь таблетки. Идем, Ника.

Сашка с трудом стащил с лавки девочку. Поддерживая ее за плечи, повел по аллее. Он волновался, понимал, что Нике нельзя оставаться на улице. Ей нужна сейчас кровать, теплое питье и лекарства. Настоящие лекарства, а не то, что сунула эта аптекарша.

— Слушай, Ник, — остановился парнишка, заглянул девочке в лицо, — сейчас ты выпьешь аспирин и пойдешь к столовой. Нужно еще просить. Я понимаю, что сложно, но ты должна. Если у нас будут деньги, я что-нибудь придумаю. Точно придумаю.

— Я не могу. Мне больно вот тут, — хрипела Ника, дотрагиваясь до груди.

Вечером того же дня пожилая женщина в платке с яркими цветами стояла возле автостанции с табличкой в руках. На табличке было написано «Сдам комнату». Она разочарованно смотрела на отдыхающих, выходивших из автобуса и проходивших мимо. Понимала, что вновь не найдет жильцов в свою комнату. Даже если кто-то подойдёт к старушке с объявлением, дойдя до жилья, может отказаться. Так бывало не раз. Мария Никифоровна сдавала одну-единственную комнату в доме, где жила сама. Дешево сдавала, но отдыхающие хотели отдельное жильё. А ведь у неё такая чистенькая комната, с двумя кроватями. На кроватях перины, взбитые подушки, и тщательно покипячённое постельное бельё! И чего их не устраивает? Мария Никифоровна недовольно поджимала губы, когда отдыхающие проходили мимо неё.

— Бабушка, почём сдаёте? — спросил незаметно подошедший подросток, неопрятный, в грязноватой одежде. Он держал за плечи невысокую девчушку, очень бледную и тяжело дышавшую.

— Кому сдавать-то? Родители твои где?

— Мы вдвоём, с сестрёнкой. Родители позже подъедут. Так получилось. Почём вы сдаёте?

Мария Никифоровна назвала цену. Подросток заметно обрадовался. Деньги у него, правда, были какие-то странные — большей частью мелочью, мятыми мелкими купюрами.

Мария Никифоровна тоже обрадовалась. Дети так дети! Какая разница, если деньги дают! Только надо забрать сразу, а то и эти ещё передумают.

— Идёмте, — сказала старушка после того, как забрала оплату. — А вещи-то ваши где?

— Потом родители привезут, — как-то уклончиво ответил подросток.

И вот тут у Марии Никифоровны появились сильные сомнения. Что это за дети такие, без вещей, без багажа? А самое главное — без родителей. Но деньги она уже взяла, так что придётся новых жильцов определять. К том же, вечер на улице, куда им податься-то?

Домик у Марии Никифоровны небольшой, но уютный. Во дворе беседка оплетённая виноградными лозами. И комната для отдыхающих неплохая. Мария Никифоровна завела туда детей, и девочка упала на кровать. Не легла, а именно упала, с натужным хрипом.

— Эй, да она у тебя болеет.

— Да, сестренка приболела. Продуло ее во время дороги. У меня лекарства есть. Вот, — парнишка достал из кармана грязных брюк две помятые упаковки таблеток.

— Аспирин? Такие хрипы разве аспирином вылечишь? Я сейчас ей травок заварю. Но и лекарства посерьезнее нужны.

— А вы купите? — с надеждой посмотрел подросток на бабушку. — Я денег дам, у меня есть. Только купите все, что нужно.

— Я-то куплю, — сузила глаза Мария Никифоровна, — куплю! Только, что-то мне все это не нравится. Твоя сестрёнка серьёзно больна, а вы одни. Что это за родители у вас такие, что одних отпустили, и в таком состоянии?

— Вот такие родители. Они скоро приедут. А вы лекарства купите. Пожалуйста.

Глава 22

На автостанции курортного города Юрий Аристархович полной грудью вдохнул солоноватый морской воздух.

— Геленджик! Как давно я тут не был! — зажмурился профессор. — Живу вроде не очень далеко, но так редко позволяю себе отдых. Одному как-то и не хочется. Последний раз был здесь ещё с женой, когда сыну было лет семь.

— А я вообще не был, — пробасил Руслан. — Профессор, это уже четвёртый город, может хоть здесь искупаемся? Давайте немного задержимся, что мы мечемся как бешеные кролики.

— Хорошо, Руслан, хорошо, — улыбнулся Юрий Аристархович, — мы обязательно с тобой искупаемся, но только после того, как обойдем все отделения милиции Геленджика. Мне нравится этот город, с ним связаны счастливые моменты моей жизни.

Профессор разговаривал с Русланом по-простому, по-доброму. За то время, что они занимались поиском детей, мужчины, можно сказать, подружились. Скажи кто-нибудь Юрию Аристарховичу еще пару недель назад, что он будет вот так по-свойски общаться с «братком», профессор бы не поверил. А Руслан и есть «браток». Здоровый, бритоголовый, с тяжелым взглядом и широкими плечами. Оказалось, что и среди таких типажей есть люди. Юрий Аристархович, всю жизнь страдающий от собственной интеллигентности и даже робости, внезапно понял, после того, как пообщался с Дмитрием, что он больше не боится этих людей, а с некоторыми из них прекрасно находит общий язык.

Только не с Серым! Эта личность была профессору глубоко неприятна. Перед тем, как уехать из Волгограда, Руслан повел Юрия Аристарховича к Серому. На этот раз они общались не на улице, возле полуразрушенного здания. Руслан провел профессора внутрь, в жилую комнату, которую Серый высокопарно называл своим кабинетом. Профессор вошёл туда и обомлел. Обомлел не от того, что в казавшемся со стороны заброшенном здании была вполне себе жилая комната, а от вида своих часов, стоящих на высоком сейфе.

Эти часы Юрий узнал бы, наверное, даже с закрытыми глазами, на ощупь. У лошади, вставшей на дыбы, был слегка отколот кончик хвоста. Никто посторонний это не смог бы заметить. Один Юрий знал, с самого детства, с тех самых пор, как уронил часы с камина, спрятал крошечный кусочек и долго переживал, как бы не заметили родители.

Юрий Аристархович вошел в комнату Серого, не моргая уставился на часы, в то время, как Руслан объяснял, что дети уехали из города и что профессор хочет проехать по всем ближайшим населенным пунктам. Серый, вроде бы, выдохнул с облегчением. Дал Руслану разрешение на поездку. Уголовник с радостью «умывал руки». Раз детей в городе нет, то они спокойно могут войти в обычный режим, не противореча указанию Димона.

Профессор разговор не слушал, не сводя глаз с часов. Он так и стоял, пока Руслан не тронул за плечо.

— Профессор, что с вами?

— А ничего, — встрепенулся мужчина. — Вот стою, любуюсь на собственные часы, что украли с моей дачи.

Серый поперхнулся. С этими часами уголовник нарушил одно из правил — никогда не оставлять себе краденые вещи, вовремя от них избавляться, и уж тем более — не хранить на виду. Но кто бы мог подумать... Часы стоили недорого, а на сейфе смотрелись солидно. Вот Серый и расслабился.

— А знаете что? — продолжал профессор. — Я не буду спрашивать, откуда у вас мои часы. Я просто заберу их. Да, заберу!

Обхватывая руками массивную фигурку лошади, интеллигентный преподаватель выглядел очень воинственно. Готов был дать отпор любому, кто ему помешает. Но никто не мешал. Серый молчал, а Руслан предложил свою помощь, как только они вышли из здания.

— Профессор, они тяжелые, давайте я понесу.

Часы пока не вернулись на дачу, не заняли свое место на камине. Они остались в городской квартире Юрия Аристарховича. Не было времени. Мужчина очень торопился. Волнение и страх за Нику гнали его из города, заставляли спешить.

Только в поезде у профессора получилось немного расслабиться, и он задумался о том, как украденные часы оказались у Серого. Пролить свет на это обстоятельство мог Руслан, но будет ли он разговаривать?

Руслан лежал на нижней полке плацкартного вагона, закинув руки за голову. Тяжело вздохнул на вопрос профессора, будто ожидал его, и коротко ответил:

— Я не знаю.

Видно было, что врет. «Колоться» у таких, как Руслан, считалось «не по понятиям».

— Вот и я, не знаю, — будто сам с собой начал рассуждать Юрий Аристархович. — Мою дачу обокрали Вероника с Сашей. Подозреваю, что это подросток девочку заставил. Он нехороший и дурно на Нику влияет.

— Да с чего вы это взяли? — внезапно оживился Руслан.

Опустил ноги, сел, уставившись на профессора. Руслан не испытывал теплых чувств к подростку по имени Сашка, этот парнишка напоминал его самого в молодости, но и несправедливые обвинения слушать не мог.

— С чего вы это взяли, что это он девочку заставил? Все совсем не так было! Хорошо, я расскажу вам. Вы ведь не собираетесь обращаться в милицию?

— Не собираюсь, — усмехнулся Юрий Аристархович, — как там у вас говорят, — «зуб даю».

— Ладно, я скажу. На дачу навел пацан, скрывать не буду, но только потому, что за девочку переживал. Подробностей тоже выкладывать не собираюсь, кто вашу дачу брал и как. Скажу одно — дети не виноваты. Они не собирались этого делать. А пацан за девчонку вовсю впрягается. Может он и нехороший, по вашему мнению, а по мне, так чёткий парнишка. И девочку никогда не обидит. Если уж на то пошло, его на даче вообще не было. Он сбежал потому, что за Нику боится, её спасает.

Руслан договорил и снова плюхнулся на полку. Прикрыл глаза и опустил уголки губ, будто сожалея о чем-то. Возможно, он сожалел, что наболтал лишнего. Скорее всего, так и было, но профессор был очень благодарен молодому мужчине за столь откровенную, пылкую речь. Она открыла глаза на многое, и на Сашу Павлова, и на самого Руслана.

Поэтому, оказавшись в Геленджике и видя жгучее желание Руслана искупаться в море, Юрий Аристархович пошел ему навстречу.

— Задержимся, Руслан, обязательно задержимся! Но сначала дело.

В отделение милиции, как правило, Юрий Аристархович входил один. Руслан оставался ждать на улице. У него была стойкая антипатия к подобным местам. Впрочем, так было и лучше. К интеллигентному мужчине, преподающему в университете, в милиции больше прислушивались к одному, чем если бы он завалился туда с откровенным «братком».

Юрий Аристархович объяснял ситуацию, рассказывал о сбежавших из Волгоградского детдома детях, о том, что их видели уезжающими из города, и повсюду оставлял фотографии Ники и Саши. Милиционеры записывали номер телефона, по которому следует позвонить, если наткнутся на детей, и вежливо выпроваживали Юрия Аристарховича. Своих дел по горло, а тут еще этот тычет фотографиями. Иногда Юрий Аристархович отмечал откровенные пренебрежение к его просьбе и тяжело вздыхал. Впрочем, это все, что он мог сделать. Сделать и надеяться...

В отделении милиции города Геленджика происходила пересменка. Один дежурный милиционер сдавался и уходил, второй принимал пост. Юрий Аристархович обратился к тому, что только заступал. Обрисовал ситуацию, выложил фотографии.

— Хорошо, я покажу фотографии всем патрулирующим город.

— Это дети, понимаете, дети! Отнеситесь к их поиску со всей ответственностью, — взывал Юрий Аристархович.

Милиционер, собиравшийся уходить, закончил заполнять бумаги, пошёл к выходу. Услышал взволнованную речь профессора и внезапно обернулся.

— Дети, говорите? А какого возраста эти дети? Просто сегодня утром звонили из больницы. Туда, по скорой, привезли девочку одиннадцати лет. С ней подросток, представляется старшим братом. Про родителей молчит, как партизан. Звонившая медсестра толком ничего не объяснила. Ни откуда доставили детей, ни почему она решила обратиться к нам.

— По скорой привезли?!! — закричал Юрий Аристархович. — Что с девочкой?

Профессор почему-то был уверен, что это именно Ника. Ему сердце подсказывало. Сердце, которое сжалось от страха, едва мужчина услышал про скорую.

— Не знаю, ничего не знаю. Надо ехать туда и разбираться.

— Так ты что, никого не послал еще? — с возмущением спросил дежурный, принявший пост. — И меня не предупредил!

— А почему я должен предупреждать? Я все оформил. Ты бумаги-то читай. Не послал потому, что машин свободных пока нет. Все, я домой. Спать хочу, аж с ног валит.

— Какая больница? Из какой больницы звонили? Скажите мне, я поеду туда сам, — злился Юрий Аристархович.

Злился на то, как медленно перекладывает дежурный бумаги, как вчитывается и задумчиво поглядывает на взволнованного заявителя, будто раздумывая, давать ему адрес или нет.

— Ну, звонили-то, допустим, с 1-й городской, но вам туда ехать не следует. Сейчас я узнаю, освободилась ли машина, и направлю туда...

Дежурный милиционер говорил последние слова в пустоту. Профессор убежал сразу, как только услышал номер больницы. Он ехал туда на такси, настолько разнервничавшись, что это волнение передалось даже Руслану, хоть молодой мужчина и старался успокаивать профессора.

— Что вы так трясетесь? Ещё не факт, что это они. Может быть, совсем другие дети. И вообще, ну, попала девчонка в больницу, что тут такого? Может быть, фруктов местных переела, грязных к тому же. Несварение желудка у неё, или, как там это называется. Не обязательно же должно быть что-то серьёзное.

Руслан говорил рассудительно, стараясь сохранять спокойствие, и вдруг как рявкнул на таксиста:

— Ты чего плетешься, как черепаха? Ты бы успел на зеленый проехать, нафига тормозил? Мы ехать сегодня будем, или нет?

Таксист дернулся и, не глядя на пассажира, прибавил газу. А чего на него глядеть? Таксист оценил внешний вид широкоплечего молодого мужчины и его бритую голову еще когда тот садился в машину. Таким отвечать не следует и спорить нежелательно. Сказано ехать быстрее, он поедет!

Юрий Аристархович ворвался в приемный покой. Размахивая руками, сбивчиво начал объяснять про детей, про скорую.

— Вы можете говорить внятно? Вы из милиции, что ли? Да, привезли девочку сегодня ночью. Что с ней, я не знаю. Её брат вон сидит.

Женщина в белом халате указала куда-то влево. Юрий Аристархович резко крутанулся. Как же он сразу не заметил Сашу, пролетел мимо него. Хотя неудивительно. Подросток скрючился на углу деревянной скамьи, вжался в неё. Спина сгорблена, лица почти не видно, оно прикрыто ладонями. Можно было подумать, что Сашка дремлет, если бы не вздрагивающие плечи. Юрию Аристарховичу стало дурно. Почему Саша плачет? Мужчина подошел, начал тормошить парнишку.

— Что с Никой? Что, Саша, говори!

Подросток поднял на профессора красное припухшее лицо. Вряд ли он вообще соображал, кто перед ним стоит, и как здесь мог оказаться Юрий Аристархович.

— Я не хотел, правда. Я не думал, что это так серьезно, не думал...

Глава 23

Сашке казалось, что это он бредит. После бессонной и такой страшной ночи, подросток плохо соображал. Смотрел на мужчину, что стоит перед ним и не узнавал его. Это не может быть тот дядька с дачи, ему неоткуда здесь взяться. Наверное, это галлюцинации, такие же, были ночью у Ники.

Галлюцинации, бред, что это было, Сашка не понимал. Понимал одно — так страшно ему еще никогда не было. Когда Ника, лежа на кровати, широко распахнула глаза и произнесла «Мама, не оставляй меня в детдоме, я пойду с тобой, не бросай меня снова», Сашка подпрыгнул и выронил из рук мокрую тряпку. Бабушка, которая велела парнишке называть ее Марией Никифоровной, заставила его смачивать тряпку холодной водой и прикладывать ко лбу Ники. Тазик с холодной водой стоял возле кровати.

Дети оказались у Марии Никифоровны вечером, аптеки уже не работали. Но, наверное, как у любой бабушки, у пожилой женщины была своя аптечка. Мария Никифоровна почти насильно усадила Нику на кровати, заставила выпить горячего чая, дала жаропонижающее.

— Хорошее жаропонижающее, — сказала она Сашке. — Температура должна спать. И все равно, утром надо вызвать врача.

Сашка сделал вид, что соглашается. Врача, так врача. Главное, чтобы Нике сейчас полегчало, а утром они могут уйти от навязчивой квартирной хозяйки. Главное, не забыть свои деньги, что за квартиру уплачены. Несмотря ни на что, Сашка заметил, куда Мария Никифоровна их положила. Дверь в ее комнату была полуоткрыта, когда женщина, скрипнув дверкой серванта, ссыпала мелочь в пустой чайник от чайного сервиза. Сашка всё видел. Если они с Никой надумают и отсюда сбегать, своё надо забрать. Ну, может и не только своё.... Нике об этом знать не обязательно.

В тот момент парнишка ещё думал, что всё будет нормально. Нике полегчает за одну ночь, если она выпьет нормальное лекарство поспит на мягкой постели, под настоящим одеялом.

Девочка приняла жаропонижающее, выпила хваленый чай с травами, откинулась на высокую подушку и вроде уснула. Сашка тоже собирался лечь спать, однако Мария Никифоровна, что время от времени входила в их комнату и прикладывала руку ко лбу девочки, хмурилась.

— Ты чего разлёгся? Не видишь, сестрёнке твоей лучше не становится. Огнём горит. Сейчас тазик с холодной водой принесу, будешь тряпочку ей на лоб класть, только почаще смачивай.

Сашке очень хотелось спать, его «рубило» на ходу. На улице стояла непроглядная тьма, и громко стрекотали цикады в раскрытое, затянутое марлей окно, а Сашка всё смачивал и смачивал тряпку. Основной свет в комнате он выключил, оставил гореть только бра на стене с красивым красным абажуром. И это очень страшно выглядело, когда в красном свете Ника открыла глаза и начала разговаривать с мамой. Сашка выронил из рук мокрую тряпку и рванул за Марией Никифоровной. Старушка спала чутко. Она и сама уже спешила проверить девочку, услышав ее голос. Вошла в тот момент, когда Ника говорила, что не хочет жить в детдоме и умоляла маму забрать её оттуда.

Услышав про детдом Мария Никифоровна сердито покосилась на Сашку. Обсуждать это не стала, не время сейчас. Потрогала лоб девочки, взмахнула руками.

— Да что ж такое! Неужели совсем не снизилась? Бредит ведь, бедняжка. Скорую надо вызывать.

— Не надо скорую, — по привычке попытался спорить подросток.

— Как это, не надо? — вскрикнула Мария Никифоровна. — Ты уж определись, что тебе дороже, сестренка твоя или эти ваши тайны. Сгорит ведь сердешная!

— Как это, сгорит? — шепотом, испуганно спросил Сашка.

— Да очень просто. Вот градусника у меня нет, разбила я его пару лет назад и так и не купила. Но я и без градусника вижу, что дело плохо, раз заговариваться начала.

— Вызывайте скорую, — Сашка не закричал, он завыл. — Быстрее, пожалуйста, быстрее!

На скорой приехал мужчина—врач. Сашке казалось, что ехал он мучительно долго, еще и шептался пару минут с Марией Никифоровной, когда вошел в дом. К тому времени Ника бредить перестала. Закрыла глаза и, кажется, вновь спала. Только дышала с хрипами. Поговорив с Марией Никифоровной, врач не стал задавать Сашке никаких вопросов. Сказал только::

— Девочку мы госпитализируем.

Поднял Нику на руки, как пушинку, и забрал, не дожидаясь водителя с носилками. На выходе недовольно сказал Марие Никифоровне:

— Сразу надо было нас вызывать, еще вечером. Ладно они, но вы-то взрослый человек!

— Стара стала, глупа, — сокрушалась женщина. Сашка молча шмыгнул в буханку с красным крестом. Пока ехали, не сводил глаз с лица Ники. И столько мыслей в голове, так страшно! Набатом били по черепу слова Марии Никифоровны — «Сгорит ведь сердешная».

Врач сделал укол сразу, в машине скорой помощи. Потом, когда девочку на каталке завозили в лифт, Сашка клещом вцепился в белый халат.

— Вы же поможете ей, да? Вы поможете?!!

— Сиди в приемном покое и жди, — вместо ответа сказал доктор.

И Сашка сидел. Сидел, потеряв счет времени. Сначала каждый раз дергался, когда открывалась дверь ведущая к лифтам. Смотрел с надеждой, мечтал, как выпорхнет оттуда здоровая Ника. Один раз ему показалось, что это случилось. Ника подошла, взяла за руку, а Сашка начал сползать с лавки, понимая, что заснул и видит сон. Временами он проваливался в дрему, поэтому Юрия Аристарховича не смог воспринять адекватно. Не сразу понял, что мужчина с дачи реален.

Юрий Аристархович ушел, а рядом с Сашкой на лавку опустился другой, тоже знакомый и куда более опасный. Этого мужчину подросток видел, когда их держали в подвале. Логика отсутствовала. Обворованный дядька вместе с одним из тех, кто его же обворовал. Но разве сейчас должно быть что-то логичное? Что логичного в том, что Ника где-то в этом здании сейчас умирает? Или уже?...

Плечи Сашки вновь затряслись, а слез не было. Сидевший рядом мужчина молчал. Руслан не знал, как успокоить, что сказать. Да и вообще, стоит ли успокаивать? Ведь в милиции так ничего и не объяснили, что случилось с девочкой. Может, и не зря парнишка рыдает.

Юрия Аристарховича долго не было, а вышел он «темнее тучи». И все равно попытался успокоить подростка.

— Ну, ты чего расклеился? Посмотри на меня. Хорошего, конечно, мало. У Ники воспалений легких, и это не шутки. Но она в больнице, ее лечат.

— Она не умрет? — с надеждой поднял глаза на Юрия Аристарховича Сашка.

— Что за мысли? — ужаснулся мужчина. Сделал Руслану знак рукой, чтобы тот отодвинулся и подсел вплотную к подростку. Легонько толкнул его своим плечом. — Ника не умрёт! Она очень сильная девочка. Температуру ей уже сбили, колят антибиотики, ставят капельницы. С ней всё будет нормально. А вам, молодой человек, не мешало бы выспаться. Мы сейчас все втроём поедем в гостиницу и там ты отдохнёшь. Я взял номер телефона, мы будем звонить и узнавать о состоянии Ники.

— Я не поеду, не поеду с вами.

Немного, совсем чуть-чуть, подростка отпустил страх за девочку, и тут же появился другой. Обворованного дачника бояться не стоит, а вот этого... Сашка с опаской покосился на Руслана.

— Не дрейфь, — подмигнул молодой мужчина. — Никто тебя не тронет. Отдохнешь в гостинице и мы с тобой уедем в Волгоград. Профессор, думаю, останется здесь до полного выздоровления Ники.А тебе придется вернуться в детский дом.

— Нет, нет, я не вернусь! — отчаянно замотал головой с сильно отросшими волосами подросток.

Юрий Аристархович неправильно понял его отрицание.

— Послушай, Саша, я знаю, что ты боишься директора. Того, что творилось в вашем детском доме больше не будет. Светлану Дмитриевну уволили и, скажу тебе по секрету, арестовали. Детским домом теперь будет руководить другой человек. Будем надеяться, что хороший.

— Не в этом дело, — вздохнул Сашка. — Я отсюда никуда не уеду, пока Ника не выздоровеет. Вот вы мне говорите, что все будет хорошо, а сами расстроились. Я же вижу.

— Да, я расстроился, — не стал отрицать Юрий Аристархович. — Саша, я же сказал тебе, что воспаление легких — это очень серьезно. Как не расстроиться? Но мы будем надеяться, надеяться на лучшее. Доктор у Ники очень хороший, я сейчас с ним пообщался. Лекарств, конечно, не всех в больнице хватает, но я куплю и привезу. Нику будут лечить только самыми лучшими.

— Вот поэтому и я не уеду отсюда, пока она не выздоровеет.

— Руслан, послушай, — обратился к молодому мужчине профессор, — можно ведь сделать так, чтобы Александр остался здесь, со мной? Под мою ответственность.

— Вряд ли, — повел широкими плечами Руслан. — Сами знаете, сейчас менты приедут, будут разбираться. Они обязаны вернуть беглеца в детский дом.

— А Дмитрий? Я думаю, он может как-то посодействовать? Сделать так, чтобы Сашу не отправляли сразу в детский дом. Мы вернемся в Волгоград втроем, я, Саша и Ника, когда выздоровеет.

— Димон то? — ухмыльнулся Руслан. — Он может, он много чего может. Не знаю только, стоит к нему сейчас обращаться.... Как-то он расклеился.

Молодой мужчина намекал на гибель жены Дмитрия. Юрий Аристархович это понял и все равно уверенно кивнул.

— Обращаться стоит. Дмитрий просил меня держать его в курсе дела. Поехали в гостиницу, я оттуда ему позвоню. Поехали, поехали, молодой человек, — Юрий Аристархович потянул за собой упирающегося Сашку.

В гостинице профессор так же, почти насильно, уложил подростка на чистую, пахнущую свежестью постель. Сашка чувствовал, как его «рубит», как когда-то Нику под пирсом. Казалось, закроет глаза и сразу уплывёт в мир сновидений. Но всё-таки один вопрос не давал парнишке покоя.

— Юрий Арих... Арит...

— Юрий Аристархович, — с грустной улыбкой сказал мужчина, присаживаясь на край кровати. — Что ты хотел спросить, Саша?

— Юрий Аристархович, почему вы нам помогаете и откуда взялся этот?

Руслана в номере не было. Молодой мужчина так хотел искупаться в море, что ушел сразу, как только они устроились в гостинице.

— Руслана имеешь ввиду? Он, кстати, не такой плохой, каким кажется. Я уже понял, что ваше с Никой знакомство с людьми Серого может внушать только страх. Я и сам их побаиваюсь. Но знаешь, я забрал свои часы. Те самые, что вытащили с моей дачи. Не смотри на меня так, я все знаю. Я сразу догадался, что это вы с Никой поспособствовали ограблению. Не бойся, я не обращался в милицию. Буду честен, не из-за тебя, а из-за Ники. Не хотел портить девочке жизнь. Она хороший, талантливый ребёнок. Знаешь, Саша, я хотел бы её удочерить.

— Здорово!

У Сашки сон «как рукой сняло». Он схватил профессора за короткий рукав светлой рубашки и тряс, трепал его, не замечая этого.

— Вы только обязательно это сделайте. Заберите Нику из детского дома. Она хорошая. Она очень не хотела грабить вашу дачу. Её заставили.

Рука профессора тряслась, а Сашка всё теребил и теребил. Юрий Аристархович молчал, глядя задумчивым взглядом. Вот и в этом парнишке он ошибался! Так же узок был его кругозор, когда он избегал общения с такими людьми, как Дмитрий, как вот этот Саша. Стойкие, сложившиеся стереотипы не давали профессору приближаться к подобным людям, не хотелось их даже узнавать. И вдруг, что Дмитрий, что Саша поворачиваются к нему неожиданной стороной. В них тоже есть благородство, любовь, если хотите. Детдомовский парнишка Саша Павлов испытал огромную радость, узнав, что не его, а девочку, по сути, чужую ему девочку, хотят удочерить. Он безумно рад от того, что ей будет хорошо. Как назвать эту черту характера?

Глава 24

Стоя в телефонной будке, Юрий Аристархович слушал длинные гудки. Он набирал уже не в первый раз и немного сердился. Этой секретарши никогда нет на месте. Еще ни разу профессор не дозванивался с первого раза. Мужчина недоумевал, почему Дмитрий, который обычно строг с подчиненными, не может приструнить собственную секретаршу. Наконец в трубке раздался томный, слегка запыхавшийся голос.

— Алло, приемная...

— Соедините меня с Дмитрием Романовичем, пожалуйста.

— Хорошо, сейчас.

Девушка уже не спрашивала, кто звонит и по какому вопросу. Научилась таки узнавать голос Юрия Аристарховича за бесчисленное количество раз, когда он звонил из Геленджика. Дмитрий просил держать его в курсе дела. Порывался выехать сам, но профессор сказал, что это не требуется. Ника уверенно идёт на поправку.

— Слушаю, — раздался в трубке уверенный баритон Дмитрия.

— Здравствуйте, мы в городе, — сказал Юрий Аристархович.

— Дети сейчас с вами?

— Нет. Я отвёз их на дачу, а сам звоню из таксофона.

— Зря, конечно. В любом случае, нам с вами нужно поговорить. Не по телефону, лично. Скажите мне где вы сейчас находитесь, и я подъеду.

Юрий Аристархович вышел из телефонной будки немного волнуюсь. Чувствовал, что разговор предстоит нелёгкий. Дмитрий принимал такое живое участие в судьбе Ники. Возможно... Да что там возможно, скорее всего, этот молодой сильный мужчина хочет забрать девочку себе. И кто знает, как будет лучше на самом деле! С Дмитрием Ника будет жить в роскоши. В материальном плане она будет более чем обеспечена. А в духовном? Сможет ли Дмитрий развивать её талант? Будет ли у него время этим заниматься? И вообще, профессор чувствовал — Дмитрий что-то недоговаривает относительно девочки. Есть там какая-то тайна.

Профессор размышлял об этом, глядя, как неподалеку паркуется дорогой автомобиль Димы. Он уже поспешил к машине, но Дмитрий вышел ему навстречу. Протянул руку.

— Разговор у нас с вами предстоит длительный, а я еще не обедал. Может, посидим где-нибудь?

— Тут за углом есть хорошая столовая.

— Столовая? — насмешливо приподнял бровь Дима. — Давненько я в столовых не бывал. Не траванемся?

— Не переживайте, там вполне прилично кормят.

Через десять минут Дмитрий наворачивал пельмени, удивлённо поглядывая на профессора.

— И правда, пельмени очень даже ничего...

— Дима, давайте уже поговорим о деле. Мы же не есть сюда пришли. Я немного волнуюсь. Почему вы сказали, что я зря увёз детей на дачу?

— Вижу, что волнуетесь, — хмыкнул Дмитрий. — Поговорить можно, только я же ем. Как там у вас, у культурных? Неприлично разговаривать с набитым ртом? Ещё решите, что я — быдло с улицы, а мне теперь тоже нужно становиться культурным, должность обязывает.

— Дима, перестаньте ерничать.

— Ну, хорошо, — отложил вилку Дмитрий. — О деле, так о деле. Вы зря увезли детей на дачу, потому, что пацана нужно вернуть в детский дом. Там сейчас каждый день проверки, шерстят по полной. Я, конечно, позаботился, чтобы проверяющие закрыли глаза на отсутствие двух воспитанников. Только зачем? С Никой-то все понятно, а парня надо возвращать.

— А что вам понятно с Никой? Вы знаете о моем желании удочерить девочку, но сами-то передо мной карты не раскрыли. Дима, простите, что напоминаю, но в вашей жизни произошла трагедия — вы потеряли жену. Любому другому человеку, на вашем месте, стало бы не до какой-то детдомовской девочки, а вы, даже самый тяжелый момент, во время похорон, подумали о ней. Нашли людей мне в помощь, постоянно были на связи, оказывали содействие. Дима, вы хотите забрать Веронику? Вновь думаете над ее удочерением?

Юрий Аристархович затаил дыхание, ожидая ответа, а Дмитрий отвечать не спешил. Отвернулся, смотрел на витрины столовой, водил глазами по выпечке на металлических, натертых до блеска подносах. Он думал. Вздохнул, наконец, приняв решение.

— Хорошо, я расскажу вам. Расскажу с самого начала, как познакомился со своей женой. Вы будете единственным человеком, кто это знает. Только не перебивайте и не спрашивайте, какое отношение к Нике имеет моя жена. Вы все поймете.

Дмитрий рассказывал о Юле надрывным голосом, временами прерываясь. Видно было, что тяжело ему, что слишком свежа рана. Как-то незаметно его рассказ переместился в детский дом. Первое знакомство с Никой, укус на руке и желание удочерить девочку. И вот момент, когда Дима читает личное дело Вероники и понимает, чья она дочка.

— Я виноват в смерти Юли. Я не должен был так на нее наезжать. Ведь это я, я ее убил!

Дмитрий, впервые за время своего монолога, посмотрел в глаза Юрию Аристарховичу. Посмотрел с надеждой, будто только этот человек может снять с его плеч груз вины.

— Дима, вы действовали на эмоциях, как любой нормальный человек. Вашей вины в случившемся нет. Я, конечно, не был знаком с вашей женой, но мне кажется, что она сама себя винила, подсознательно. Она съедала себя изнутри за свой поступок. Потому, что не может один скандал вылиться в столь ужасное действие.

—Юля оставила записку. Вот.

Нервным движением Дмитрий достал из кармана бумажку, которую всегда носил с собой. На одной стороне отказная от Вероники, на другой предсмертная записка. Юрий Аристархович прочитал, понимающе кивнул.

— Глупо мне теперь надеяться на удочерение Ники. Конечно же, вы имеете на это больше прав.

— А вот и не глупо. Вы даже не представляете, как я хочу забрать девочку! Но, вы внимательно прочитали записку Юли? Она просит позаботиться о Нике. Это значит, я должен сделать так, как будет лучше ребёнку, понимаете? Я же не дурак и прекрасно знаю, что с вами Нике будет лучше. Я могу дать ей только деньги, но я это и так сделаю, оставаясь просто хорошим знакомым. А девочке нужны вы. В качестве наставника, отца, во всех смыслах. Вы один и будете жить только ею. Хотя, конечно, это может стать проблемой, что вы одинокий. Я помогу. Придется кое с кем перетереть...

— Спасибо, Дима.

Юрий Аристархович отвернулся, чтобы Дмитрий не видел, как заблестели его глаза. Что-то он стал слишком чувствительным, а ведь еще не старый человек! Не глядя на Дмитрия, он сказал:

— Вы очень благородны.

Дима расхохотался.

— Вот как-как, но благородным меня еще никто не называл.

— И напрасно! — кипятился профессор. — Вы благородны, и ваше решение об этом говорит. Чтобы унять чувство вины перед погибшей женой логичнее было бы забрать Нику. Но вы думаете в первую очередь о ребёнке, и вы правы. Я буду жить ею, её интересами. Да что там говорить, — профессор нервно рассмеялся, — я уже это делаю. У Ники талант не только в рисовании, у неё талант цеплять сердца людей, и она прочно меня зацепила. О родном сыне я столько не думаю, сколько о ней. И что касается Саши Павлова. Ну, мальчика, что сбежал из детдома вместе с Никой. Его я хочу забрать тоже.

— В смысле, забрать? Вы что, и пацана хотите усыновить? — Дмитрий посмотрел на профессора с неодобрением. — Не стоит этого делать. Я бы не хотел, чтобы он жил с Никой. Вы не справитесь, профессор. У мальчишки уже сложившийся тип поведения. Он сбегает, ворует, попрошайничает. Вы не сможете с ним совладать.

— А я попытаюсь, — настаивал Юрий Аристархович. — Вы не общались с Сашей, вы его не знаете. Он не такой законченный мерзавец, каким вы его представляете. В мальчике очень много хорошего. Еще не поздно направить его по нужному пути, сделать так, чтобы хорошее в нем победило. Саша пустился в бега из-за Ники. Он ее спасал, заботился о девочке, как мог.

— Ну, не знаю, — хмурился Дмитрий. — Мне кажется, это будет большой ошибкой. Не обижайтесь, но вы слишком мягкий человек, для того, чтобы совладать с таким, как этот детдомовец. Опять же, с Никой я вам помогу, тут проблем не будет, но чтобы забрать двух детей одинокому мужчине нужно очень постараться.

— Вот поэтому я уже связался со своей женой и попросил ее срочно прилететь. Чему вы удивляетесь, Дима? Я не рассказывал вам, что мы с женой не оформляли развод? Она забрала сына и уехала в Германию, но мы все еще состоим в браке. Она приедет, и я попрошу мне помочь. Думаю, Люда не откажет, мы расстались не врагами. У нас растет общий сын, мы созваниваемся, общаемся.

Дмитрий был убежден в том, что Юрий Аристархович совершает ошибку, но переубедить профессора не смог. Сколько таких Саш повидал Диму на своем веку! Он сам когда-то был почти таким же Сашей! Если профессор уверен, пусть забирает детей. Дима не собирался оставаться в стороне. В любой момент можно вмешаться, если увидит, что этот Саша дурно влияет на Нику!

Сашке не сиделось на даче Юрия Аристарховича. Неспокойно было на душе подростка. Он всё время ждал, что вот-вот за ним придут и вернут в детский дом, а так не хотелось разлучаться с Никой. Она все еще слаба после болезни. Девочка исхудала, пока лежала в больнице чужого курортного города, и Саше хотелось ее накормить. Профессор привез детей на дачу вечером, а утром, перед тем как уехал в город, успел сварить куриный суп. В холодильнике лежала ароматно пахнущая палка колбасы. Сашка жмурился, когда доставал ее. Отрезал себе тонюсенький кусочек и рубанул еще один, толстый, для Ники.

— Юрий Аристархович сказал, что тебе нужно есть. Я погрел суп.

Сашка пододвигал к Нике тарелку, подкладывал колбасу. Девочка, не окрепшей еще, слабой рукой подносила ложку ко рту.

— Саш, ну не могу. Аппетита нет. Не хочу я, попозже...

— Ешь я сказал! Надо. Попей хотя бы бульона. Тебе еще пить таблетки, а их нужно принимать только после еды.

Нике было смешно смотреть на Сашку. Обросший, с длинными, спадающими на лицо волосами он походил на кудахтающую наседку. Хотелось продлить эти моменты, сделать их бесконечными. На уютной кухне Юрия Аристарховича не было духоты, в раскрытое окно задувал легкий ветерок. За окном шелестела листвой высокая яблоня. Было хорошо, хорошо на сердце. Хотелось верить, что неприятности позади. Но ведь это не так! Сколько верёвочке не виться, как говорится, а в детдом предстоит вернуться! Поэтому Ника наслаждалась моментами счастья, с нотками грусти.

Сашка не открыл девочке, что профессор хочет её удочерить. Юрий Аристархович попросил молчать, и подросток молчал. Надеялся только на одно — лишь бы не сорвалось, лишь бы у странного дядьки получилось! А он, Сашка, что? Он привычный! Вернётся в детдом, но будет убегать, чтобы навещать Веронику.

Занятый попытками покормить девочку, Саша не услышал, как вернулся хозяин дачи. Юрий Аристархович вошёл на кухню, и подросток вздрогнул. Его взгляд выражал испуг, но Юрий Аристархович этого не заметил. Мужчина смотрел на полную тарелку супа перед Вероникой.

— А кто это у нас тут отказывается есть? Я все слышал, пока заходил. Ник, ну что ты, как маленькая? Помнишь, что доктор сказал при выписке? Тебе нужно хорошо питаться, чтобы быстрее набраться сил!

Дети молчали, и вдруг профессор осознал, как напряженно они на него смотрят. Что Ника, что Сашка замерли и глядят, не моргая. Более откровенная и не привыкшая юлить девочка озвучила их сомнения.

— Дядя Юра, а нам сегодня нужно вернуться в детский дом, или можно еще побыть у вас?

— Вот оно что, — заулыбался профессор. — А я-то думаю, чего вы так смотрите на меня! Вам не нужно возвращаться в детский дом. Вас не ищут. Ник, ты же помнишь дядю Диму? У тебя в альбоме много его портретов. Так вот, он имеет влияние и позаботился о том, чтобы вас пока не искали. И вообще, у меня есть к вам серьезный разговор. Саша, Ника, как вы смотрите на то, чтобы остаться со мной навсегда? Я хочу попробовать вас усыновить.

— В смысле, вас? — вскрикнул Сашка. — Вы же говорили только о Нике.

— Говорил, — кивнул мужчина. — Но я познакомился с тобой поближе и понял, что ты тоже неплохой мальчик. Так, как вы на это смотрите?

Сашка замер с открытым ртом. У него не было слов. Ника тоже не отвечала. Девочке было некогда. Она пододвинула к себе тарелку и быстро ела суп. Внезапно проснулся просто волчий аппетит. Осознание того, что не надо бояться возвращения в детский дом, что они могут остаться здесь, с дядей Юрой, пробудило в Нике жажду жизни.

Глава 25

Тик-так, тик-так, — тикают злосчастные часы на камине. Сашка уже давно живёт на даче, но не замечал, что они тикают так громко. Каждый их «тик» сейчас отдаётся в голове нехорошим предчувствием. Это предчувствие появилось у подростка с того самого момента, как на дачу приехала жена профессора и его сын. Они оказались совсем не такими людьми, каких можно было представить рядом с Юрием Аристарховичем.

Профессор казался Сашке человеком глубоко взрослым, если не сказать пожилым, и он никак не мог ожидать, что его жена окажется такой молодой с виду женщиной, а сын — восемнадцатилетним парнем. Заносчивым, высокомерным парнем по имени Марк. Марк! Что за имя дурацкое? Сашка сразу его возненавидел, и имя, и парня.

Марк был внешне очень похож на Юрия Аристарховича, но выражение лица другое. Красивый парень с вычурной стрижкой смотрел высокомерно изначально, едва переступил порог дачи. Нику с Сашкой он не воспринимал, их будто не было, они пустое место!

На первом этаже дачи в большой комнате громко тикали часы, и можно было подумать, что комната пуста. Тем не менее там находились три человека. Марк, Сашка и Ника. Ника почти утонула в огромном кресле, худенькая, как птичка, и куда-то испарилась вся ее смелость, под насмешливым взглядом Марка. Он поглядывал на нее изредка, как на экзотическую зверушку, с нескрываемым презрением. Сашке хотелось броситься на Марка, поколотить его, хотя силы явно были неравны. Марк высок, широк в плечах, видимо занимается спортом, а Сашка обыкновенный долговязый детдомовец. Единственный его спорт — подворовывать на вокзалах. Но видит Бог, как он мечтал стереть эту насмешливую ухмылку с лица Марка. Пусть как угодно смотрит на него, но он не смеет так глядеть на Нику! Они молчали, все трое, ожидая окончания серьезного разговора, что происходил сейчас на втором этаже между Юрием Аристарховичем и его женой. И вдруг в этой гробовой тишине раздался отчетливый крик:

— Нет, Юра, даже не думай! Я никогда на это не соглашусь.

Жена Юрия всегда была эмоциональной, импульсивной. Они, как две противоположности, сошлись, но всё время отталкивались друг от друга в бытовых вопросах. Юрий спокойный, невозмутимый, а Люда вспыльчивая, резкая. Она приехала, потому что муж не стал ничего объяснять по телефону. Сказал, что случилось что-то серьезное, и жена должна срочно прилететь в страну. Люда испугалась.

Она никогда не задавалась вопросом, продолжает ли она любить своего мужа. Какая уж любовь в их возрасте! Но привязанность, несомненно, была, и, переезжая в Германию Люда всегда надеялась перетащить туда и Юру. Она женщина успешная, и доказала это, уехав из страны. Там стоматологи ценятся, их труд оплачивается достойно. Люда могла обеспечить и себя, и сына, да и Юру, в конце-то концов, когда он надумает к ним присоединиться!

Женщина ждала, когда серая реальность, бандитизм и безденежье заставят Юру отбросить ложный патриотизм и воссоединиться с семьёй. Когда муж попросил срочно приехать, она могла предположить всё что угодно — что он заболел, его ограбили, хотят посадить за политические взгляды. Да что угодно, кроме того, что он сказал на самом деле. Что он хочет усыновить двух детдомовцев и для этого ему нужна помощь жены. У семейной пары не должно возникнуть проблем с усыновлением. Вот тогда Люда и закричала — «нет», не заботясь о том, что ее могут услышать дети на первом этаже.

— Ты спятил, да? Окончательно сбрендил от одиночества? Зачем тебе это нужно? Ты можешь поехать с нами, заниматься научной деятельностью, там это достойно оплачивается. Сколько можно тебя уговаривать?

— Люда, не кричи, пожалуйста, не кричи.

Мужчина пытался утихомирить жену, переживая, что Ника с Сашкой могут услышать. Люда в своем репертуаре. За те несколько лет, что они не виделись, жена практически не изменилась. Все так же молода и хороша собой. Она моложе мужа на пять лет, ей всего-то сорок пять. Но Люде даже сорока не дашь. Видимо, хорошие там косметологи, в Германии. Характер ни капельки не изменился. Зато Марк вымахал. Сына не узнать, взрослый парень. Только не нравилось профессору, как Марк свысока смотрит на Нику с Сашкой. Да что там говорить, он и на отца родного смотрит с налетом высокомерия.

— Люда, тихо, не кричи. Выслушай меня, пожалуйста. Наша семья может воссоединиться только в одном случае, если вы вернетесь. Я же понимаю, что этого не случится. Ты вот говоришь, что я свихнулся от одиночества. Да, я один. Но не в этом дело. Я показывал тебе альбом Ники. Девочка талантливая. Ей нельзя жить в детском доме. Ты только представь, какое её ждёт будущее, если развивать талант. Кроме этого, Ника — прекрасный, добрый ребёнок.

— Боже мой, Боже мой!

Людмила схватилась за голову, бегала по спальне. Чуть ли руки не заламывала. Она умела эффектно выражать эмоции.

— Ну, хорошо, девчонка талантлива, — вновь громогласно начала вопить женщина. — Возможно, что-то в ней есть, я не отрицаю. Я могу согласиться и помочь тебе с удочерением девочки. Если надумаешь приехать к нам, когда надумаешь, ты можешь сделать это и с девочкой. Она маленькая и, смею надеяться, что жизнь в детском доме не успела её испортить. Но парень точно нет! У него взгляд, как у волчонка. Он обворует тебя, спалит дачу, сломает тебе жизнь. Тебе не справиться с таким пацаном. Это уже сложившаяся, сформировавшаяся личность. Причём эта личность прёт из него со всех щелей. Нет, ещё раз нет!!!

Сашка всё слышал, от слова до слова. Он не слышал тихий голос Юрия Аристарховича, но громкую женщину было слышно по всей даче. Подросток не догадывался, что последними словами у профессора было «Я всё равно это сделаю, с тобой или без тебя». После этого взрослые спустились на первый этаж.

Приближалась ночь, а места для всех не хватало. На диване первого этажа, там, где раньше спал Сашка, решил разместиться Марк. Сашка вызвался переночевать на открытой веранде.

— Ночи сейчас тёплые, не замерзну, — сказал он профессору.

И одна только Ника видела отчаяние подростка. Одна она его понимала. Перед тем, как лечь спать, выскочила к другу на веранду, и горячо зашептала:

— Саша, если у дяди Юры не получится забрать нас обоих, я вернусь с тобой в детский дом. Я уйду с тобой.

Ника не могла знать, что как раз этого Сашка и боялся. Что именно из-за него разрушится жизнь девочки. Изначально он радовался, но не был уверен, что у странного дядьки получится. Ну, не мог Сашка поверить в свое счастье! Так не бывает. Не для такого, как он! И он не должен, не имеет права ломать жизнь Нике.

Лёжа под толстым стёганым одеялом, что дал ему Юрий Аристархович, Сашка ждал. Ждал, пока на даче всё утихнет, все уснут. Потом побрёл в темноту. Дойдя до ворот дачи обернулся, тоскливо посмотрел на виднеющийся в темноте дом. Тяжко вздохнул и ушёл.

Юрий Аристархович проснулся раньше всех. Рядом на кровати сопела Людмила. Жена, не задумываясь, легла с ним вчера вечером. Она все еще его жена, пусть и живут они не вместе. Люда всегда стремится это подчеркнуть, что они не в разводе, они, как бы, семья. А как можно быть семьей, живя в разных странах? Мужчина оделся, на цыпочках вышел из комнаты. Сквозь приоткрытую дверь второй спальни было видно Нику. Девочка спала, разметавшись по кровати. Беспокойно спала, стонала во сне. Когда у этого ребёнка будет нормальный сон, не омрачённый переживаниями? В очередной раз Юрий поклялся себе, что будет, совсем скоро будет! И у Ники, и у Сашки будет новая жизнь!

Профессор спустился на первый этаж. Едва взглянув на спящего сына, пошел проверить Сашу. Как он там, не замерз ночью? На длинной деревянной лавке было пусто. Ватный матрас наполовину сполз на деревянный пол, под откинутым стеганым одеялом. Подростка не было. Юрий Аристархович не удивился. Наверное, Саша пошёл побродить по дачам, или возле леса. Такое бывало и до этого. Профессор не поднимал паники первые пару часов, пока на даче все проснулись, позавтракали. И только потом мужчина обратил внимание на грустную, непохожую на себя Нику. Бойкая обычно девочка неохотно ковыряла вилкой яичницу, не проглотив ни кусочка. Не было слышно её звонкого голоска. Сначала профессор думал, что Марк своим высокомерием угнетает девочку. Но было что-то ещё.

— Ника, ты почему такая грустная? Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Юрий Аристархович, оставшись с девочкой наедине.

— Сашка, он же сбежал, — подняла Ника на мужчину свои карие, грустные глазёнки.

— С чего ты это взяла? Он, наверное, снова гуляет возле леса. Первый раз, что ли?

— Нет, он точно сбежал. Ваша жена вчера сказала...

— Вы что, слышали о чём мы говорили на втором этаже? И вы подумали.... О, Господи!

Через пару минут профессор уже стучал в огромные кованые ворота соседской дачи, очень надеясь на то, что сосед не вывез жену с детьми, как она хотела. Молодая соседка вышла не сразу, и ее пошатывало. И это с утра! Юрий поразился, как сосед не замечает, что его жена спивается. Впрочем, это их дело, а профессора волновало совсем другое.

— Извините, пожалуйста, что беспокою вас. Мне очень срочно нужно позвонить. Можно?

Пока соседка пыталась сфокусировать на мужчине свой взгляд, он уже прошмыгнул мимо неё, не дождавшись разрешения. Знал, где на соседской даче стоит телефон, знал, кому будет звонить. На этот раз секретарша ответила сразу. Не задавая лишних вопросов, соединила с Дмитрием.

— Саша сбежал с дачи, он снова сбежал, — забыв поздороваться, взволнованно заговорил Юрий Аристархович.

— Я знаю, — ответил Дмитрий. — Мне из детского дома позвонили. Доложили, что Александр Павлов пришел туда сам. Может, расскажете, что у вас случилось? Я уже в курсе, что ваша жена с сыном приехали.

— Да, они приехали, — грустно вздохнул профессор. — Вчера у нас с женой состоялся серьезный разговор. Она категорически против того, чтобы я усыновлял Сашу. На Нику как-то согласилась, но что касается Александра, тут просто полное отрицание. Она так кричала, что я не справлюсь с подростком, что он неблагополучный. И, возможно, Саша это услышал.

— И тут я с ней согласен. Вы же слышали мое мнение, мне тоже кажется, что с этим парнем вам не справиться. Вы должны сосредоточиться на Нике, только на ней. Я много думал над этим. Раз уж сложилась такая ситуация, я сам заберу из детского дома Павлова. Сначала возьму под опеку, а там посмотрим. Это очень неплохо для моей, так скажем, репутации.

— Вот о чём вы думаете! — уязвлённо сказал Юрий Аристархович. — О своей репутации? Да, конечно, в глазах народа вы будете выглядеть героем. Да только вот до Саши вам нет никакого дела. Вы говорите, что я с ним не справлюсь. А вы справитесь. У вас будет на это время и желание?

— Не обижайтесь, профессор, но я справлюсь. Это реально так. Я этого пацана понимаю намного лучше, чем вы. Это во-первых. А во-вторых, если я возьму на себе ответственность за ребёнка, то буду её нести.

— А время, Дима, у вас будет время? Днём вы работаете в администрации, по вечерам у вас другие, так скажем, дела. Саша будет целый день предоставлен сам себе.

— Профессор, я не говорил вам, но у меня скоро родится ребёнок. Вот такой я нехороший человек, гулял от жены, спал с собственной секретаршей. Анжелу я вижу насквозь. Всё, что ей нужно, это захомутать меня. Она обычная посредственность с шикарной внешностью. Пока жива была Юля, я мыслей не допускал жениться на ней. А теперь, чего уж там! Зачем ребёнок должен расти без отца? Скорее всего, я женюсь на Анжеле, чтобы он родился в законном браке. Так что, семья у меня будет полноценная. И если Анжела этого хочет, то должна будет приглядывать за подростком, кормить его, следить, чтобы посещал школу. А уж воспитанием я сам займусь. Ещё раз повторяю, профессор, я справлюсь!

Глава 26. Заключение.

Возле деревянного забора с распахнутой калиткой стояла женщина средних лет, в старых трениках и вытянутой футболке. Возраст женщины определить было сложно. Вроде бы спортивное трико на ней, и в то же время на голове старушечьи повязан платок. На лицо то ли шестьдесят, то ли пятьдесят. Ранние морщины, обветренная, огрубевшая кожа. Все признаки того, что женщине приходится много работать и много времени проводить на воздухе. Глаза щурятся, смотрят сурово. Смотрят вслед полной женской фигуре, ведущей за руку маленького мальчика.

Галина вышла проводить дочь с внуком. Она, как всегда, недовольна, как всегда ворчит. А чему ей радоваться, если младшая дочь столь неудачно вышла замуж? Муж дочки — алкоголик и дебошир. Поколачивает иногда жену. И это при столь разной комплекции! Галя часто дочке говорила:

— Да двинь ты ему! Ты же одной левой размажешь этого доходягу.

А дочка всё терпела. Ещё и ребёнка повадилась на маму скидывать, будто у Гали своих дел нету. Она целыми днями вертится, как белка в колесе!

Галя пробормотала что-то недовольно и собралась заходить. Потянула калитку, когда возле нее остановилась длинная серебристая машина. Женщина таких машин в городе не видела. А, впрочем, она по машинам не специалист. Придерживая калитку, Галя смотрела, как из автомобиля вышел солидный молодой мужчина. Очень солидный и холеный. Даже не по машине, по виду этого человека становилось понятно, что в их городе проездом.

Дорогу, наверное, спросить хочет. Едет куда-то вдвоем с дочкой. Из открытого окна пассажирской двери высовывалась любопытная девчачья мордашка. Галя на девочку не смотрела. Глядела на мужчину, ожидая вопроса.

И он спросил:

— Здравствуйте! Вы Галина Дементьева?

— Я-то да, а вы кто? — ещё сильней сощурилась женщина.

Рядом с этим мужчиной, она чувствовала себя замарашкой. Впрочем, плевать она хотела на таких белоручек на дорогих машинах. Вот только чего ему надо?

— Меня вы знать не можете, а девочку, скорее всего, знаете. Посмотрите на неё.

Галина внимательно присмотрелась к девочке и ахнула. Юлькина девчонка! Конечно, подросла за прошедшие годы, но не настолько же, чтобы Галя, у которой девочка жила целую неделю, ее не узнала. Красивая растет девчонка, и не скажешь, что у нее с головой непорядок. Может, вылечили?

Картинка, хоть и не сразу, но начала складываться у Гали в голове. Она перевела взгляд на мужчину.

— А вы, наверное, Юлькин муж? А сама-то она где? Вот ведь люди, брешут, как собаки! Говорили, что Юлька от дочки отказалась. Я никогда в это не верила, — яростно замотала головой Галина, хотя несколько лет назад именно она была в этом уверена больше всех.

После похорон матери Юля забрала Нику молча. Сцепила зубы и молчала. Галя сразу неладное заподозрила.

Мужчина вздрогнул, когда Галина заверещала про Юлю и отказ от ребенка.

— Тихо-тихо, — покосился он на Нику. — Девочка не должна этого слышать. Вы правы, я Юлин муж, но Юли больше нет.

— О Божечки! Такая молодая! Что же случилось?

Галина всем своим видом выражала потрясение, но больше всего ей хотелось в этот момент знать подробности. А вот мужчина, по всей видимости, в подробности вдаваться не хотел.

— Несчастный случай, — коротко ответил он. — Я знаю, что вы родственница, и, скорее всего, знаете, где похоронена бабушка Ники. Вы можете нас туда проводить?

— Куда? На кладбище? А, да, могу, конечно. Переодеться только надо.

Галина со смущением посмотрела на свои трико с вытянутыми коленями.

— Да не нужно, — махнул холёной ладонью мужчина. — Я вас потом сюда же и привезу. Только это....

Мужчина приблизился к Гале вплотную, добавил шепотом:

— Нику ни о чем не расспрашивайте и ей не рассказывайте. У девочки тяжелый период. Все, что нужно, я скажу ей сам.

Дмитрий не хотел, чтобы Ника знала подробности. Узнает, но не сейчас, постепенно. Такую информацию надо подавать дозированно.

Веронике двенадцать. Она красивая и модно одетая девочка с открытым, смелым взглядом. Она ничего не боится, умеет отстаивать свое мнение. Сейчас никому и в голову не придет назвать ее Дикой. Она не дикая, она напористая и цельная! Цельная натура, в формировании которой принимает живое участие ее приемный папа — Юрий Аристархович. «Папа Юра» называла его сейчас Ника.

Папа Юра столь активно взялся развивать талант приемной дочки, что Нике выдохнуть некогда. Впрочем, она этому только рада. Папа Юра не ограничился художественной школой. Он вызвал из Москвы профессионального художника. За немаленькие, между прочим, деньги, которые заплатил Дмитрий. Работы Ники уже выставлялись, печатались в местном журнале.

Дмитрий смеялся, что если продолжать такими темпами, не за горами, персональная выставка. Это в двенадцать-то лет! В одном сомневаться не приходилось — у Вероники Кошкиной большое будущее.

И, может быть, так было нужно, может, это ее судьба заставила побираться в электричках. Судьба толкнула ее навстречу Юрию Аристарховичу, она их свела. Возможно, она же отвела Дмитрия от удочерения Ники. Разве смог бы он разглядеть столь явно талант девочки и приложить столько усилий на его развитие? Нике нужен был именно профессор, а она ему!

Совсем недавно Юрий Аристархович сказал Дмитрию:

— Знаете, Дима, мне кажется, я раньше не жил. Плыл по течению, боялся любых нововведений, и меня все устраивало. С появлением Ники я стал другим человеком. Смелее, активнее, общительнее, если хотите. Я знаю, за что мне бороться, знаю, чьи интересы отстаивать. Оказывается, это не так сложно.

Что касается Ники, то она в папе Юре души не чаяла. Грустила первое время, что профессору не удалось усыновить и Сашку. Потом, убедившись, что у друга всё хорошо, ожила.

Хотя с Александром Павловым, если честно, было не всё так гладко. При взятии над ним опеки Дмитрий пообещал профессору, что вырастит из парня честного человека и не будет, ни в коем случае не будет, втягивать его в криминал. Однако, этот криминал уже жил в парнишке! Сашка никак не мог перестать воровать.

В новой семье Димы родился ребенок, и Анжела закатывала истерики, когда в очередной раз звонили из милиции по поводу Саши. Диме не было легко. Анжела долго не могла смириться. Пыталась уговорить мужа вернуть проблемного подростка в детский дом. Она сама еще очень молода, у них с Сашей не такая большая разница в возрасте. Она бесилась и психовала, пока муж не намекнул, что ему легче развестись. А после развода новорожденный сын останется с ним.

Дмитрий не собирался приводить свою угрозу в исполнение, но приструнить жену как-то было нужно. И она притихла. Ей пришлось налаживать общение с Сашкой. Сейчас все вроде бы не так плохо.

Юрий Аристархович Дмитрию признался, что он меняется, а сам Дима промолчал про свои изменения. А ведь с момента знакомства с профессором он тоже становился другим. Они общались часто, каждые выходные. Сашка просился на дачу и постепенно это стало традицией. На дачу профессора они ездили всей семьёй. Анжела вроде фыркала, но видя, как благотворно влияет на мужа общение с профессором, как спокойнее становится Дима, смирилась. Зато, как счастлив был Сашка, встречаясь с Никой!

Глядя на детей, Дмитрий начал понимать, что он ошибался еще в одном. Не может Сашка дурно повлиять на Нику. Она натура цельная. Скорее наоборот, это она меняет парнишку. Рядом с девочкой у Саши появляется желание становиться лучше.

Недавно Дмитрий с Анжелой покрестили своего ребёнка. Как бы не хотелось Диме взять Нику в крёстные, сделать это не получилось. Крёстными малыша стали другие люди, нужные люди. Нужные для дел.

Зато появилась у Дмитрия одна мысль, которая никак не выходила из головы. Он ведь тоже может стать для Ники отцом, крёстным отцом. Осталось только узнать, крестили ли девочку в младенчестве. При желании сделать это несложно. В родном городе Юли по-любому должны остаться родственники, знакомые.

Сначала Дмитрий хотел поехать в родной город жены один. Но тут так совпало, что именно в этот момент Юрий Аристархович привез Нику к ним на пару дней. Профессор поехал в Москву, повез работы Вероники на конкурс талантов. Вот и пришло Диме в голову взять Нику с собой. По пути он много думал. Ника все детство провела с бабушкой. Значит бабушка ее любила. Девочка должна знать где бабушка похоронена, должна знать о своих корнях.

Когда-нибудь он всё расскажет ей и о Юле, о родной маме. Расскажет, покажет, где она похоронена. Но не сейчас, позже. Для такой информации Ника должна повзрослеть.

В провинциальном городке время будто застыло на месте. Ничего не поменялось. Кафе «Льдинка» всё еще функционировало, только здание стало более облезлым и неухоженным. Зато появилась новая неоновая вывеска над входом.

Дима не очень надеялся, что в кафе не сменился персонал и Юлю кто-то помнит, но ее помнили. Стоящий за стойкой мужчина не только помнил Юлю, он узнал и самого Дмитрия. Непонятно было, как.

— Вы же Юлин муж? Да, да, я в курсе. Что, вы на самом деле не знаете, где они жили? Как такое может быть?

Мужчина был слегка ошарашен, но адрес Юли дал.

Дом не был заброшен, в нем явно жили, но на длительный Димин стук в окно никто не вышел. Соседка все разъяснила.

— Так тут молодые живут, дочка Галины с мужем-пропойцем и ребенком. Их сейчас дома нет. Родственники они дальние бывшей хозяйки. Это вам к самой Гале надо, она все объяснит.

Вот так Дмитрий вышел на Галину, которая согласилась поехать с ним на кладбище и показать место, где похоронена бабушка Ники.

Могила была крайне запущена. Холмик давным-давно обвалился, его никто не поправил и вмятина в земле заросла высокой травой. Крест покосился и почти лежал на земле. Дмитрий с огромным трудом поправил его, чтобы Ника могла посмотреть на черное-белое фото своей бабушки.

— Что, серьезно? Это моя родная бабушка? Дядя Дима, а вы откуда ее знаете?

Много вопросов, ответы на которые Дима пока не готов был дать.

— Я всё тебе расскажу позже, когда чуть-чуть подрастёшь. Но ты должна тут бывать. Сам тебя буду привозить. А сейчас мне нужно поговорить с вот этой тётей.

Галина, показавшая место захоронения, скучающе стояла в сторонке на кладбищенской аллее. Дмитрий сердито приблизился к ней и зашипел:

— Насколько я понял, в Юлином доме живёт ваша дочка с мужем и ребёнком?

— И что? Что с того? — воинственно вскинулась женщина. — Юлька сама мне разрешила. Она сказала, что ей этот дом не нужен.

— А вам, значит, нужен? А за могилой приглядеть никак?

— А почему я-то? У Люды родная дочь есть.... была, — поправилась Галина. — Я же не знала... Юлька ни разу не приехала. Это её обязанность — ухаживать за могилой матери.

— А вы же, значит, безвозмездно должны пользоваться чужим жильём? Да что я с вами разговариваю! — Дмитрий поморщился. — Сейчас вернёмся в машину и дам вам денег. Наведите тут порядок и закажите памятник. Хороший памятник. Мы с Никой будем приезжать. Я вам на полном серьёзе говорю, что мы будем приезжать. Сделайте то, о чём я прошу.

Галя уже прикидывала в уме, сколько денег мужик даст и где можно купить самый бюджетный памятник, чтобы сэкономить. Но тут наткнулась на взгляд Юлькиного мужа. Наткнулась и замерла. Мысли о выгоде мигом улетучились. С чего она это решила, что этот мужчина приличный? Говорили же, что Юлька за бандита вышла! Вот и есть бандит! Нормальный человек так смотреть не будет. Шут с ними, с деньгами, потратит их все на обустройство могилы Люды. И чеки сохранит. С таким человеком лучше не шутить.

— У меня к вам есть еще разговор, собственно, ради которого я и приехал, — продолжил Дмитрий, понимая, что его немое предупреждение до женщины дошло. — Я хочу узнать, крестили ли Нику в младенчестве? Крещеная ли она?

— Ника-то? Да нет, конечно, вы что? Людмила же наша идейная была до мозга костей. По молодости все в партию рвалась вступить. Какое уж там крещение!

— Это точно?

— Абсолютно точно.

— Ну вот и хорошо. Ника, пойдем, — обернулся Дмитрий и махнул рукой девочке.

В машине передал деньги неприятной женщине и сказал, обращаясь к Нике:

— Мы еще приедем с тобой сюда, совсем скоро приедем. Ты же хочешь навещать могилу бабушки?

Про себя Дмитрий думал, что наступит момент, когда Ника будет ходить на могилу мамы. Обязательно наступит!

Меньше чем через месяц в Волгоградском храме произошло таинство Крещения рабы Божьей Вероники. Крестным отцом девочки стал Дмитрий, а крестной матерью молодая девушка, родственница Юрия Аристарховича. Ее Ника еще не знала, но девушка подошла к роли крестной матери со всей ответственностью. Обещала часто приезжать и наладить общение. Возможно, она была не самой подходящей кандидатурой, но других всё равно не было. Зато у Ники появился второй папа. Дядя Дима так и сказал, что он теперь будет крёстным папой.

Дмитрий улыбался, глядя, как счастливо фыркает Вероника после того, как её голову окунули в чан с водой. Все улыбались, кроме Сашки. Дмитрий обратил внимание, что парнишка почему-то грустит. Очень странно в такой день.

Вышли из храма, и мужчина отвел Сашу в сторонку.

— Что-то случилось?

— Ничего, нормально все, — Сашка ковырял носком кроссовка камушек, выкапывая его из земляной тропинки. Делал это сосредоточенно, не поднимая глаз.

— Посмотри на меня. Я же вижу, что ты какой-то не такой. Мне кажется, Ника тоже заметила. Ты же не хочешь своей постной физиономией испортить ей такой день.

— Не хочу. Ладно, не буду грустить. Буду стараться улыбаться.

— Саш, ну не в этом дело. Просто скажи мне, что случилось.

— Да ничего, говорю же, ничего, — дернул плечом Сашка. Довольно-таки агрессивно дернул. Прорывалась еще иногда эта агрессия бывшего детдомовца. — Ника счастлива, значит все хорошо. У нее все будет хорошо.

— Мне кажется, я начинаю что-то понимать. У нее будет хорошо. А у тебя что, плохо?

— Нормально будет, но не так. Она такая.... такая талантливая, красивая. Все говорят, что далеко пойдет. Рано или поздно ей неинтересно станет со мной общаться.

— Ах, вот в чем дело! — Дмитрий захохотал, покосился на храм, не зная, можно ли смеяться громко в таком месте. — Теперь я точно уверен, что разобрался, из-за чего ты киснешь. Ника считает тебя другом, почти что братом, а ведь ты в нее влюблен. Я это сразу понял. Нас, мужчин, в таких делах не проведешь. Правда ведь?

Дмитрий лукаво подмигнул парнишке и положил руку ему на плечо.

— Ника еще маленькая для таких вещей. Ей нужно подрасти. И вообще, с чего ты взял, что ты будешь ее недостоин? Ты ведь из-за этого киснешь?

Сашка угрюмо кивнул.

— Как я могу быть ее достоин? Она будет известной художницей, а я? Я кем буду?

— Вот тут большой вопрос. Все в твоих руках. Хочешь стать достойным Ники, так стань. Кем бы ты хотел быть?

— Военным, — внезапно оживился Сашка. — Я всегда мечтал быть военным. Офицером.

— Значит, станешь! Станешь. Я помогу. Будешь офицером, и Ника посмотрит на тебя другими глазами. Все в твоих руках!

— Ну что вы там застряли? — к Дмитрию с Сашкой подошла Анжела с ребенком на руках. — Мне уже кормить пора. Юрий Аристархович с Никой на жаре изнывают, вас потеряли.

— Да, что это мы? Пошли, Саш.

Дима не убрал свою руку с плеча заметно повеселевшего Сашки, они так и пошли рядом.

— Ну что, едем на дачу, как и планировали? — спросил профессор.

— Конечно на дачу! Сейчас закупимся разными деликатесами и едем праздновать. Нам ведь есть, что отпраздновать! Можно сказать, двойное событие. Крещение Ники, а тут еще наш Александр определился со своим будущим. Так что, да, празднуем!