Диагноз: хищник

Глава 1 "Пульс 140"

Лайна сортирует папки на рабочем компьютере: закрывает одни истории болезней, открывает другие, сверяет списки. Бумажная возня не кончается никогда. Из кружки с коричневыми кругами от налёта она делает глоток – чай давно остыл, но она не замечает.

Дверь открывается.

Охотник входит как к себе домой. Не здоровается. Они оба – молчуны, никогда не любили эти пустые ритуалы. Он просто появляется на пороге, сутулый, высокий, и уже этим занимает полкабинета.

Седая щетина – три дня не брился, Лайна замечает это автоматически, как врач. Брови – густые, лохматые, нависают над глазами так, что если не всматриваться, непонятно, смотрит он на тебя или дремлет. Ей всегда казалось, что если их подстричь, он станет выглядеть добрее. Но она никогда ему этого не говорила.

– Садись, Хенли, – жестом показывает на стул. Не встаёт. Они тоже давно прошли эту стадию.

Он садится. Тяжело, с кряхтением, которого раньше не было. Или было, просто она не замечала.

– Что на этот раз? – спрашивает она.

Он молчит. Смотрит в окно. Потом говорит:

– Голова. Не болит, нет. Но как будто... не моя.

– В каком смысле?

– В прямом. – Он трогает висок. – Думаю одно, а выходит другое. Иду за чем-то и забываю, зачем. Слова теряю.

– Давно?

– Недели две. Может, три. Я не помню.

Лайна отставляет кружку. Берёт блокнот. Она уже знает, что это может быть, но не говорит. Сначала – факты.

– Как ты спишь?

– Плохо. Просыпаюсь в три утра, не могу заснуть. Лежу, смотрю в потолок. Иногда кажется, что я не один в доме.

– В каком смысле – не один?

– В прямом, – снова говорит он, и в голосе появляется раздражение. – Чувствую кого-то. А никого нет.

Она кивает, записывает. «Сонные галлюцинации – возможный ранний симптом».

– Ты терял вещи в последнее время?

Он усмехается.

– Ружьё искал вчера два часа. Оно в сенях висело, где всегда. Я мимо проходил раз пять – не видел.

– А ключи? Документы?

– Всё, – говорит он. – Всё теряю.

Лайна откладывает ручку. Смотрит на него.

– Я хочу провести несколько тестов. Простых. Ты не против?

– Давай, – он пожимает плечами. – Всё равно уже ничего не теряю, кроме времени.

Она просит его назвать три слова, которые она только что сказала. Он называет два. Третье вертится на языке, но не выходит. Он злится, стучит пальцем по столу.

– Забудь, – говорит Лайна. – Это не страшно.

– Я не хочу забывать, – отвечает он. И смотрит на неё так, что у неё сжимается сердце.

Она просит его нарисовать циферблат часов и поставить стрелки на определённое время. Он рисует. Цифры съезжают в одну сторону, стрелки показывает неправильно. Лайна смотрит и ничего не говорит.

– Плохо? – спрашивает он.

– Тебе нужно сделать МРТ, Хенли, – говорит она. – И сдать анализы.

– Не юли, девочка. Я старый, я всё выдержу.

Она молчит.

– Это то, что у моей матушки было? – спрашивает он. – Деменция?

– У твоей матери была деменция? – тихо говорит Лайна. – Этот факт собирает пазл вместе.

– Прогнозы не утешительные, да? – скорбно говорит он.

Он смотрит в окно. Долго. Потом говорит:

– Она перестала узнавать меня за два года до смерти. Смотрела и спрашивала: «Вы кто?» Своему сыну.

Лайна не знает, что сказать.

– А я ей говорил: «Я тот, кто не даст тебе залечь в могилу». Она недоумевала, а я только улыбался ей и молча уходил.

Он замолкает. В кабинете тихо. За окном темнеет.

– Я приду за результатами, – говорит он, вставая. – Если не забуду.

Он идёт к двери. Останавливается. Смотрит на дверную ручку, будто видит её впервые.

– Налево? – спрашивает он.

– Направо, – говорит Лайна. – Ты здесь сто раз был.

– Направо, – повторяет он. – Точно.

Он выходит. Лайна смотрит на закрытую дверь. Берёт кружку. Чай остыл.

Она не пьёт. Просто держит в руках.

Мысленно Лайна перенеслась во времена, как сидела у него на кухне. Она пришла не поговорить, а выспросить про следы зверей для школьного проекта. У неё в руках блокнот, она засыпает его вопросами, не поднимая глаз.

Он кормит её яйцами с беконом. Она не говорит спасибо, потому что думает о данных. Ей стыдно, но она не умеет иначе. Он ставит перед ней кружку и говорит: «Ты на людей не похожа, Лайна. Ты как рысь. Не притворяешься. Не гладишь, если не хочешь гладить. С тобой спокойно, потому что знаешь: ни в спину, ни в душу не прыгнешь исподтишка. Ты своё сразу показываешь. Мне с тобой спокойно, потому что ты не врёшь. И да: волк ходит „на цыпочках“ – в отличие от медведя, опирается только на пальцы, а не на всю стопу, поэтому его след гораздо уже и изящнее».

Она тогда не поняла, что это комплимент. Она только записала в блокнот: «Волк опирается на пальцы». А потом «Рыси на спину людям не прыгают», но сразу зачеркнула.

Он разрешал ей быть «ботаном» без масок. Она никогда не притворялась с ним доброй – просто задавала вопросы и иногда молчала рядом.

Стук в дверь ударил по ушам, и воспоминание рассыпалось. Лайна моргнула.

В проёме стояла пациентка. Пятая за смену. Женщина с плотно сжатыми губами – такие приходят, когда уже пробовали всё, кроме врача. Она переминалась с ноги на ногу, и кафельный пол под ней жалобно скрипел.

– Доктор, у меня там... ну... – она махнула рукой куда-то в сторону низа живота.

Лайна сжала ручку блокнота. Скоро вечер, а у неё ничего нет на ужин.

На улице уже стояла плотная темнота. Лайна сходила в магазин, купила полуфабрикаты – их она будет разогревать в древней микроволновке, которая гудит как турбовинтовой самолёт, – и пачку дешёвого печенья для ночной медсестры. Теперь она возвращалась на своё рабочее место. Ночное дежурство только начиналось.

В ординаторской пахло остывшим кофе и перекисью. Лайна скинула куртку на спинку стула, достала контейнер с едой. Крышка открылась с влажным хлопком.

За стеной кто-то громко застонал – пациент из третьей палаты. Лайна сделала пометку в листе наблюдения: «Усиление боли в 23:40». Она не знала, что стонет не он. Что звук доносится с улицы, прямо под её окном.

Вилка зависла над контейнером. Она смотрит в монитор, где открыта программа с результатами анализов того старого охотника, которые пришли только что. Она видит: уровень лимфоцитов повышен, что-то с белком. Она хмурится.

Пальцы сами тянутся к телефону – позвонить ему. Но часы показывают начало первого. Она убирает телефон.

Она слышит шаги в коридоре. Тяжёлые, но неуверенные. Она откладывает вилку, прислушивается. Плечо напрягается. Она не встаёт – думает, что санитар идёт.

Нет. Санитар топает. Этот – крадётся.

Не вежливый «тук-тук», а глухой удар кулаком, от которого звякает ложка в кружке. Лайна смотрит на дверь. Сквозь матовое стекло – силуэт. Слишком высокий. И он не уходит.

Она вздрагивает, но быстро берёт себя в руки. Поправляет халат на вороте и только потом открывает.

На пороге стоит человек. Высокий. Лайне приходится поднять голову, чтобы увидеть лицо.

Длинные патлы закрывают половину лица. Грязные. Спёкшиеся. Под ними – глаза. Слишком яркие для больничного коридора. Белки красные, будто лопнули сосуды.

Это не санитар. Не родственник. Не пациент, которого она ждала.

Она не ожидала этого. Совсем.

Сердце пропускает удар. Потом второй. Потом бьёт где-то в горле, так часто, что становится трудно дышать. И впервые за семь лет работы врачом она думает: «Беги».

Он не входит. Стоит в дверях, держась за косяк. Пальцы белые – так сильно сжимает. Лайна замечает, что они длиннее, чем нужно. И ногти тёмные. Не грязные – другие. Слишком тёмные.

– Мне нужна помощь. – Что с вами? – Не знаю. Всё болит. Я... я не могу...

Она подходит ближе. Она всегда подходит. Это её работа – идти туда, где страшно. Хочет взять его за руку, проверить пульс. Он отшатывается, но не потому что агрессивен – потому что боится.

– Не подходите. – Я врач. Я хочу помочь. – Вы не понимаете. Со мной... что-то не так.

Она всё равно подходит. Берёт его запястье. Пульс – бешеный, сто сорок. Температура – рука горит. Под пальцами – не просто жар. Так горит печка, которую долго не тушили. Она смотрит в глаза – зрачки расширены, взгляд мечется.

– Я не должен был сюда приходить, – говорит он. Тихо. Словно сам себе. – Я знал, что не надо. Но я... я испугался.

– Чего?

Он смотрит на неё. И вдруг Лайне становится не по себе. Потому что он смотрит не как пациент, который хочет, чтобы его вылечили. Он смотрит как человек, который знает, что умрёт, и пришёл попрощаться.

– Себя.

Лайна не знает, что на это сказать. Она никогда не училась отвечать таким словам. Вместо ответа она сильнее сжимает его запястье. Так, будто может удержать его здесь своим прикосновением.

– Давно это с вами?

– Недели. Месяцы. Я перестал считать.

– И вы не обращались к врачу?

– А что бы я сказал? «У меня внутри волк»?

Лайна моргает. Ей показалось. Не может же лицо... двигаться само по себе.

Секунда – он ещё человек. Секунда – под кожей что-то идёт волной. Она видит это. Она не верит своим глазам. Врачебный ум лихорадочно перебирает варианты: судороги? галлюцинации? редкая неврологическая патология?

Такого не бывает.

Она не отпускает его руку. Это её ошибка. Она не знает, что через секунду поймёт: иногда единственный способ спастись – это разжать пальцы.

Он пытается вырваться. Кричит – не от злости, от ужаса: – Уходите! Уходите сейчас!

Но поздно.

То, что происходит дальше, Лайна не может объяснить. Ни через год. Ни через десять лет.

Его тело ломается. Не мгновенно – медленно, неправильно, так не должно быть. Кости хрустят – она слышит этот звук и потом будет слышать его в тишине ещё много ночей. Пальцы скрючиваются, из-под ногтей лезут когти. Он падает на четвереньки, рвёт одежду, кричит – и крик переходит в рык.

Лайна застыла. Она не может пошевелиться. Не потому что ей страшно – хотя страшно. А потому что её мозг отказывается обрабатывать то, что видят глаза.

Человек не может превратиться в волка.

Но он превращается.

Волк смотрит на неё. В его глазах – паника. Боль. Стыд. Она не понимает, почему у волка могут быть такие глаза. Волки не должны так смотреть.

Он не хочет. Она видит это. Но зверь уже вышел, а он слишком слаб, чтобы его остановить.

Один прыжок. Она падает, прикрывая лицо руками. Клыки входят в плечо. Коротко. Неглубоко – будто он уже в момент укуса пытается сдержаться.

Боль приходит не сразу. Сначала – толчок. Потом – жар, разливающийся по руке. И только потом – осознание: он вцепился в неё. Тот, кому она хотела помочь.

Она кричит. Он отскакивает. Смотрит на неё секунду – и убегает. В окно? В дверь? Неважно. Он исчезает.

Лайна остаётся на полу. Кровь течёт по руке, капает на кафель. Она смотрит на дверь, в которой только что стоял человек, а потом – волк.

Человек. Волк.

Эти два слова не складываются в одну мысль.

Она сидит, прижимая к плечу кусок бинта, и смотрит в пустой коридор. И ничего не понимает.

Пульс зашкаливает. Боль острая, но не главная. Главное – что она только что видела. Человек превратился в волка. У неё в кабинете. И укусил её. Человек, который боялся себя. Который просил её не подходить. Который сказал «У меня внутри волк» – и оказался прав.

Она не верила. А надо было.

Глава 2 "Правильный вкус"

Она с трудом разлепила глаза. Взгляд уперся в скомканную гору одежды на полу – джинсы, оранжевый свитер, всё перекручено, словно их сдирали в дикой спешке. «Вот я неряха», – вяло кольнула мысль. Стыд был почти привычным, уютным на фоне вселенского раздрая.

Она сделала резкое движение, чтобы потянуться, а потом вслух у неё вырвалось: – Ауч!

Вспышка боли в плече. Рука дернулась к нему чисто рефлекторно, как у врача к ране пациента. Пальцы натыкаются не на кожу, а на шершавую, сухую ткань.

Бинты.

И тут же страх – липкий, холодный – кольнул под дых, скрутив внутренности в тугой, тошнотворный узел. Это не могло произойти взаправду.

Лайна посмотрела на будильник на полу. Похоже, он мешал ей спать, и она швырнула его на пол. Странно. Она совсем не помнила этого. Как и многое другое этой ночью.

Тем не менее эта ситуация отняла у неё время на завтрак, и нужно было торопиться на работу. Лайна часто пропускала завтраки.

С крыльца она шагнула прямо в густой, влажный туман, какие в их городке бывали только в октябре. Где-то вдалеке, за пеленой, ухнул выстрел – одиночный, глухой. Пристреливают оленя или проверяют патроны. Здесь это было таким же обычным звуком, как лай собак по утрам.

Лайна поёжилась. Жизнь здесь, на северо-западе, всегда была такой: между туманом и деревьями, которые никогда не спят. Она давно привыкла. Почти.

Она шла по тротуару, и ветви нависали над головой, образуя зелёный, вечно мокрый туннель. Кое-где ели так плотно обступали дома, что казалось – это не город построили в лесу, а лес милостиво позволил людям здесь поселиться. Временно.

Она прошла мимо доски объявлений у почты. На выцветших листках – «Продам капканы», «Ищу напарника для охоты на пуму», «Внимание: медведь-гризли замечен у ручья». В любом другом городе это вызвало бы тревожность. Здесь – лишь деловую пометку.

Она собиралась рассказать ему всё. По-человечески. Не «вам нужно МРТ, Хенли», а «ты болен, и я не знаю, как тебе помочь».

Но он стоял у крыльца больницы в своей вечной куртке, которую носил ещё до её рождения, мял в руках кепку и смотрел куда-то сквозь туман. И Лайна вдруг поняла: он не помнит, зачем пришёл.

– Хенли. – Она подошла ближе. Он вздрогнул, как очнувшийся ото сна. – Ты хотел узнать результаты.

– Результаты? – Он моргнул, посмотрел на кепку, потом на неё. – А. Да. Ну говори, чего тянешь.

Она достала из кармана сложенный вдвое листок. Значения, стрелки, заключение. Она могла бы прочитать их вслух. Но Хенли смотрел на неё, и Лайна понимала – он не поймёт. Или поймёт, но через пять минут забудет.

– У тебя деменция, Хенли. Начальная стадия. – Она сказала это прямо. Он заслуживал правды. – Мы не можем её вылечить. Только замедлить.

Он кивнул. Один раз. Потом ещё.

– А ты... ты выпишешь мне таблетки, да? Я буду их пить.

– Да.

– И всё будет как прежде?

Лайна не ответила.

Хенли постоял молча. Потом натянул кепку, поправил воротник куртки – так, будто собирался в лес, а не домой.

– Я пойду, – сказал он. – Мне надо... Мне пора. Ты только это... скажи им, ладно? В лесничестве. Что я не могу больше в патруль. А то заблужусь там один. – Он усмехнулся. – Потеряюсь, как тот щенок, помнишь?

Она не помнила никакого щенка. Но кивнула.

– Я скажу, Хенли.

Он отвернулся, сделал несколько шагов в сторону леса – и остановился. Посмотрел на деревья, на дорогу, снова на деревья. Лайна видела, как его плечи напряглись. Он не знал, куда идти.

– Направо, – тихо сказала она.

Он обернулся. Кивнул. И пошёл направо. К городу. К дому, который, возможно, через год тоже станет чужим.

Сдерживая слезы, которые предательски хотели упасть вниз, Лайна выдохнула. Она не могла показаться перед коллегами с красным носом. Открыв тяжелую железную дверь, Лайна вернулась в больницу.

Лайна стояла у раковины в ординаторской, намыливая руки.

Вода из крана текла едва тёплая – старый бойлер опять барахлил. Лайна машинально отметила: надо выбить у мэрии новый. Впрочем, какой там. В их забытую богом дыру деньги не доходили даже на нормальные бинты.

Она уже собиралась ополоснуть пальцы, когда заметила.

Под ногтями. Тонкая тёмная полоса. Словно засохшая кровь.

Она потёрла сильнее. Ещё. Мыло, щётка, горячая вода. Полоса не смывалась. Напротив – стала будто бы шире.

Лайна поднесла ладони ближе к глазам. Ногти темнели у самого основания. Не грязь. Не синяк. Что-то внутри.

– Доктор Лайна.

Она вздрогнула и резко выключила воду. В дверях стояла Марша. Старшая медсестра. Руки скрещены на груди, на лице – та особая смесь заботы и недовольства, которую Марша оттачивала годами.

– Я вас ждала в девять. Вы должны были передать мне анализы пациента. Где они?

Лайна вытирала руки, стараясь не смотреть на ногти. Бумажное полотенце она скомкала быстрее, чем следовало.

– Я... кажется, забыла их на столе.

– Забыли? – Марша шагнула ближе. – Вы ушли с ночного дежурства, не отметившись. Я звонила вам трижды. Это не похоже на вас.

– Голова разболелась. Мигрень.

Лайна попыталась обойти Маршу, но та вдруг прищурилась. Взгляд медсестры скользнул по её лицу, задержался на глазах.

– Мигрень, значит. – Марша склонила голову набок. – А зрачки-то у вас... Лайна, вы что, из аптечного шкафа что-то украли?

– Что?!

– Не мне вам рассказывать, как выглядят расширенные зрачки. Если вы что-то принимаете...

– Марша, вы в своём уме?

Лайна почти рассмеялась. Истерически, нервно. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Если бы она сама не понимала, что её зрачки расширены вовсе не от морфина.

– Это от мигрени, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Светобоязнь. Такое бывает. Вы же медсестра.

Марша помолчала. Потом кивнула – медленно, всё ещё изучая её лицо.

– Анализы. На моём столе через десять минут. И, Лайна...

Она помедлила в дверях.

– Если это не мигрень – обратитесь к кому-нибудь. Выглядите вы паршиво.

Дверь закрылась. Лайна осталась одна.

Она медленно развернулась к зеркалу. Поднесла пальцы к лицу. Ногти. Зрачки. Что-то чужое проступало сквозь её собственное лицо, как проступает вода сквозь старую ткань.

Десять минут. Найти анализы. Вести себя нормально. И никому не показывать руки.

Лайна, после того как немного посверлила отражение взглядом, оторвалась рывком от зеркала – как от пропасти. Подлетела к столу, оперлась на него дрожащими руками, едва не смахнув стопку бумаг на пол. Пальцы нашарили чистую тетрадь.

Она открывает и не знает, как начать. «Дневник превращения» – нет. «Моя болезнь» – нет. В конце концов она пишет одну фразу: «Я не знаю, что со мной». Крупно, кривым врачебным почерком, как будто это крик. А потом переворачивает страницу и начинает писать сухо: «День 1. Пульс 48. Обоняние усилилось. Слышу сердцебиение Марши за стеной».

Ей было страшно. По-настоящему, до дрожи в пальцах. Но где-то под этим страхом, глубоко и стыдно, шевелилось что-то ещё. Одержимость. Та самая, что когда-то заставляла её зубрить анатомию ночами, вскрывать трупы без брезгливости, задавать вопросы, на которые не было ответов. Всю жизнь она посвятила тому, чтобы понимать, как работает тело. А теперь тело преподносило ей загадку, которую не описать ни в одном учебнике. Это пугало. И – она едва осмеливалась в этом признаться – это было интересно. Что дальше? Что станет с ней завтра?

Лайна шла домой после смены. Туман рассеялся, но воздух оставался влажным и тяжёлым, как мокрая простыня.

Плечо ныло. Не так, как утром, – глубже, будто боль просочилась под мышцы и застряла где-то у кости. Домашние бинты не помогали. Йод не помогал. В больнице она могла взять что угодно – но тогда пришлось бы объяснять, зачем ей обезболивающее. Марша бы спросила. Потом ещё кто-нибудь.

Аптека была на углу. Она прошла мимо – и остановилась.

«Заодно», – подумала Лайна. И зашла.

Войдя, она разглядывала полки, пестрящие разноцветными упаковками, и несколько фигур людей, стоящих в очереди. Она сделала шаг внутрь – и тут же кого-то задела плечом.

– Извините, – бросила машинально, даже не обернувшись.

– Лайна?

Голос остановил её. Холодный, чуть растянутый, как жевательная резинка. Лайна узнала бы его из тысячи. И не потому, что хотела.

Дэниз стояла у стеллажа с витаминами, прижимая к груди сумочку. Пальцы торопливо застёгивали молнию – не успели, бутылёк с таблетками мелькнул в проёме и исчез. Лайна не разобрала название. Только цвет флакона – мутно-оранжевый, больничный.

– А ты не изменилась, – Дэниз наконец подняла глаза. – Всё так же одеваешься, будто собиралась в гараж, а попала в люди.

Лайна пропустила её колкие слова мимо ушей, для неё они ничего не значили. Раньше Лайна пыталась понять. Долго думала, перебирала в голове их общее прошлое – она не могла вынудить Дэниз рассказать, что случилось. Почему она начала так презирать её после того, как она отучилась на врача в другом городе.

«– Ты обижена из-за того, что не смогла поступить, как я? – Нет. – Ты грустила из-за того, что у меня не было времени писать тебе? – Мне всё равно, Лайна».

Всё это сбивало с толку. Обида Дэниз была как заноза, которую невозможно вытащить, потому что она сидит слишком глубоко, и каждый раз, когда Лайна тянулась к ней, Дэниз только сильнее зажимала рану.

Лайне хотелось промолчать и идти дальше, но, сжав кулак, до Лайны дошло осознание, что она больше не хочет терпеть эти игры.

– А ты всё ещё ведёшь себя как ребёнок, – тихо говорит Лайна. – Чего ты дуешься на меня до сих пор?

Дэниз усмехается. Отворачивается, поправляет волосы – чёрные, вьющиеся, уложенные так, будто на обложку.

– Что ты там бормочешь?

– Знаешь, Дэниз, я устала. Устала гадать, чем тебя обидела. Если не хочешь говорить – не говори. Но хватит смотреть на меня так, будто я предала твою веру в человечество.

Дэниз молчит. Слишком долго. Её пальцы вцепляются в кожу её сумки.

– Ты сама себе придумала сладкую мечту, – говорит она наконец. Голос ровный, без выражения. – И что, Лайна? Довольна? Сбылось? Твоя большая жизнь привела тебя обратно в этот чёртов город.

– Я никогда и не думала вас бросать.

– Не думала она.

Напряжение повисло между ними, как натянутая струна. Лайна боялась пошевелиться – казалось, любое движение заставит её лопнуть.

– Ты видела много людей. Ходила во многие места. – Дэниз смотрит в окно, на туман, на деревья. Её голос становится тише, почти безжизненным. – А я здесь. В нашем прекрасном городе. Куда ж я денусь.

В её голосе появляется что-то, чего Лайна раньше не слышала. Не злость. Не горечь. Что-то тяжёлое, лежащее на дне, куда не достать ни словами, ни лекарствами.

– Дэниз, – Лайна делает отчужденный шаг назад. – Ты что, завидуешь мне?

Дэниз медленно поворачивает голову. Смотрит на Лайну так, будто та сказала что-то не просто глупое, а невозможное. Будто зависть – это слишком маленькое слово для того, что у неё внутри.

– Ты даже не знаешь, о чём говоришь.

Она разворачивается. Выходит. Дверь хлопает. Лайна остаётся стоять посреди аптеки, чувствуя, как в груди разрастается холодное, тяжёлое недоумение. Очередь к тому времени уже рассосалась, и она наконец подошла к кассе за долгожданным обезболивающим. Стоило ли оно того?

Уже дома Лайна поняла, что хочет есть. Не просто хочет – воет от голода. Она заставила себя не думать о том, как оказалась в лавке охотника. Как смотрела на стейки из оленины. Как её рука потянулась к самому красному, самому сырому куску.

Она купила его. Принесла домой. Она разорвала упаковку. Оленина была тёмно-красной, почти бордовой, с тонкими белыми прожилками жира, которые поблёскивали в свете кухонной лампы. Края стейка чуть потемнели от времени, но внутри мясо оставалось упругим, прохладным, живым. Оно пахло железом, травой и чем-то ещё – тем, чему у Лайны не было названия. Может быть, лесом. Может быть, кровью.

Она вдохнула этот запах – и слюна заполнила рот. Неотвратимо, как прилив. Она сглотнула, чувствуя, как желудок сжимается в требовательном спазме.

Лайна разогрела сковороду, бросила кусок сливочного масла.

Оно легло на разогретую поверхность и начало плавиться – медленно, неохотно, а потом потекло золотистой лужицей, зашипело, выпуская тонкий ореховый аромат. Лайна взяла стейк пальцами – мясо было податливым, влажным – и опустила его на сковороду.

Кухню заполнил звук. Громкое, яростное шипение. Масло брызнуло в стороны, корочка схватилась мгновенно, запирая внутри все соки. Запахло жареным, глубоким, дымным – так пахнет осенний лес, если подойти к нему слишком близко.

Она не стала ждать долго. Сняла стейк раньше, чем следовало бы по всем кулинарным правилам. Переложила на тарелку, посыпала крупной солью – кристаллы ещё не успели растаять, блестели в свете лампы. Она отрезала кусок. Мясо поддавалось легко, волокна расходились почти без усилий. Лайна прожевала и почувствовала – не то.

Вкусно. Но не то.

Приготовленная оленина казалась сухой, как губка, из которой отжали воду. Не хватало того – влажного, живого, что она чувствовала, когда резала сырое мясо. Тот вкус стоял перед глазами: солоноватый, металлический, правильный.

Она доела стейк. Но знала – он не утолил того голода. Только раззадорил.

Разочарование оборвал внезапный страх. Лайна ощутила его спиной – навязчивый, чужой взгляд, который скользнул по затылку, как холодная рука. Она резко оглянулась.

Она медленно подошла к окну, отдёргивает штору.

У стены здания стоит человек. Высокий, в тёмной одежде. Лица не видно. Он смотрит прямо на неё.

Лайна замирает. Сердце бьётся где-то в горле. Она хочет отойти, но не может.

Человек делает шаг назад – и исчезает в темноте.

Лайна закрывает шторы. Долго стоит, прижавшись спиной к стене. Потом берёт дневник и пишет:

«За мной следят. Я не знаю кто. Я не знаю зачем. Но он был там. Я видела».