Дхарма (черновик)

ГЛАВА 1 / Терпение

Почему все снова так вышло? Она смотрела ненавистного мальчишку сквозь влажные волнистые пряди, ниспадающие на лицо. Молоко медленно стекало по волосам, застывая белыми каплями на каштановых кудрях, рвано сползая по завиткам, от тряски мелко подрагивающих плеч. Мокрое пятно расползлось по белой блузе, сверху был темный жилет школьной формы, он уберег девушку от большего позора. Виновник стоял прямо, расправив плечи и надменно смотрел на ссутулившуюся одноклассницу, что осела на пол и хватала ртом воздух, словно рыба на суше.

— Вы оба, прекратите немедленно! — от этих слов столпившиеся в столовой зеваки расступились, робко отводя взгляды и пропуская вперед тучную фигуру завуча. Алисе эта женщина всегда напоминала акулу. Огромную, жирную акулу, от одного появления которой весь школьный риф замирает и бросается в укрытия. Мокрая, она вздрогнула от визгливого голоса и едва заметно обернулась. Волосы неприятно липли к лицу, а несколько струек белой жидкости соскользнули со лба, оставляя мокрые дорожки на щеках.

Ярость клокотала в груди. Прекратить? Прекратить что? Прекратить быть униженной, прекратить жадно хватать воздух, пытаясь прийти в себя, прекратить желать провалиться сквозь землю? Прекратить злиться на него?

— Приношу свои извинения, Татьяна Викторовна, но вы, верно, нас не так поняли, — с мягкой учтивостью произнес мучитель, указывая на сидящую на полу Алису. Он сделал шаг к ней, протягивая руку в благородном жесте. — Мы лишь столкнулись подносами с Васильевой, боюсь, это моя вина, я не удержал свой.

Алиса закусила губу, чтобы не высказать все, что она об этом думает, и неуверенно приняла предложенную руку. Он поднял ее рывком, без лишних церемоний, и устоять на ногах стоило немалых усилий.

— Васильева, когда от тебя уже не будет проблем? — мертвые акульи глаза выражали презрение, придирчиво осматривая испорченную форму.

— Я же сказал, Татьяна Викторовна, это моя вина. Я резко обернулся и напугал Алису, а заодно не удержал поднос, — бледные, ледяные пальцы стиснули руку девушки, приказывая ей прикусить язык. Она упрямо смотрела в его невозмутимое лицо. В ее влажных карих глазах бушевали злость и обида, а зеленые глаза напротив не выражали ровным счетом ничего, словно он рассказывал самый скучный параграф про митоз луковых клеток, а не плел очередную ложь.

— Она не поверит, — одними губами прошептала брюнетка, пытаясь высвободить свою руку.

Принимая игру, он улыбнулся и перевел взгляд на педагога. И словно по щелчку, в его взгляде блеснуло беспокойство и раскаяние.

— Думаю, мне стоило бы проводить девушку в медпункт и общежитие, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Все же это моя вина, и...

— Конечно-конечно, Мишенька. Васильева, смени форму и сдай эту в прачечную. Если еще хоть один комплект окажется не подлежащим восстановлению, я больше не выдам тебе сменный. Спасибо тебе большое, Мишенька, что вызвался сопроводить даму. Возможно, поучишь ее основам интеллигентности, — интересно, каким по счету в этих основах шел пункт «красить губы настолько вычурно-красной помадой, чтобы снегири смущенно отворачивали свои грудки»?

Мишенька учтиво перехватил Алису под руку, прижимая ее к себе предплечьем, словно уже не боялся измараться в молоке. Двое покинули столовую, оставив свидетелей перешептываться. Васильевой не было до них дела. Никто из них не скажет правду, даже между собой. Никто не заступится. В народе приживется Мишина версия, и даже те, кто все видел, столько раз перескажут именно ее, что и сами в нее поверят.

Михаил Ковалёв. Её личное проклятие. Третья кальпа. Второе пришествие. Сколько Алиса себя помнила - Миша её ненавидел.

Её ненавидел Мишенька в песочнице, ненавидел Мишка на секции кендо, ненавидел Миша на уроках в школе-пансионе, ненавидел Михаил, стискивая её руку, почти волоча по внутреннему дворику в сторону общаги, испоганив очередной комплект формы. Девушка была даже готова поверить, что помнит полный ненависти взгляд из соседней люльки в третьем родильном отделении и принадлежал он именно мальчику с бирочкой "Михаил К. 3,400".

Дернул, брезгливо отталкивая от себя, как только листва аллеи, через которую пролегал путь в общежитие, скрыла их от чужих глаз. Наклонился к уху и насмешливо прошептал:

– Если я однажды расскажу ей историю о том что ты сама дважды с разбега напоролась на мое колено переносицей она поверит. Она хочет в это верить. – Алиса же верить не хотела. Её покорность – личный выбор. Осознание пришло: в тени его лжи меркнет и её унижение, словно она добровольно приняла правила игры. Может, Акула Викторовна и не была так уж неправа, требуя прекратить этот фарс. В тот миг, когда ложь слетела с языка этого элегантного подхалима, она перестала быть жертвой, сбросила оковы унижения. Никто не запомнит её стыда, никто больше не вспомнит, повторяя «официальную версию».

– Почему ты меня так ненавидишь? – она замерла, пряча за ухо влажные, слипшиеся пряди. Пытливый взгляд впился в ответный, в котором тоже промелькнуло любопытство.

– Почему ты решила, что я тебя ненавижу? – ухмылка змеей скользнула по его тонким, потрескавшимся губам, и он по-птичьи склонил голову набок.

– Можешь врать им всем, можешь десятилетиями притворяться, будто тебе не доставляет удовольствия измываться надо мной, Ковалёв, но мне-то зачем лгать? Ты не великий факир, превращающий ложь в истину. Ты – мерзкий чирей на моей заднице, и я жду, не дождусь, когда тебя разорвет от собственной гнили, и ты исчезнешь. А пока я потерплю это неудобство и позволю тебе гнить. – Она толкнула юношу плечом, нарочно припечатав мокрые волосы к рукаву его накрахмаленной рубашки. И поспешила скрыться в дверях женского корпуса – оплота безопасности.

Как бы много ни прощало руководство школы Ковалёву – медалисту, отличнику, олимпиаднику и сыну главного спонсора пансиона – путь в женское общежитие был закрыт для всех, кто не был женщиной.

Алиса

Лифта пятиэтажка не знала, и я, юркнув мимо бдительного ока вахтерши, взлетела по лестнице, как испуганная птица, чтобы раствориться в тишине комнаты 543.

Общежитие наше, надо признать, баловало излишествами, я оставалась наслышана о присущих ужасах общежитий, как явления. Нашим непревзойденным излишеством были человеческие условия. Душ и санузел в каждой комнате, да и не более четырех человек на помещение.

Мне повезло вдвойне: две старшие соседки, отучившись, съехали еще в прошлом году. Остались я и Ольга.

Подругами нас назвать язык не повернется. Однокурсницы, почти одноклассницы, мы жили словно на разных полюсах. В глазах общественности, по официальной версии, я была той, что вечно впутывает Михаила Ковалёва в сомнительные истории. Ольга же принадлежала к армии девиц, тайно вздыхающих по нему, ловящих каждый взгляд на студенческих вечерах и горячо спорящих, кому же он все-таки улыбнулся. Честно говоря, она даже переплюнула преданный фан-клуб Михаила, выбившись в его заместители и с горделивым видом демонстрируя подругам каждую минуту, проведенную вблизи объекта обожания.

"Ты просто завидуешь," – Олька каждый раз выдыхала эти слова с раздражением, замечая, как я кривлюсь, слушая бесконечные причитания и восторги о том, что предмет её воздыханий удостоил её разговором чуть дольше минуты и даже доверил какое-то важное комитетское поручение.

И чему, спрашивается, завидовать? В рейтинге учеников я всегда дышала ему в спину, и причиной его отрыва была вовсе не моя интеллектуальная ущербность, а, скорее, благосклонность судьбы к фамилии Ковалёв, а также отсутствие в его личном деле вороха дисциплинарных взысканий за систематическую порчу казённой формы.

Погрузившись в размышления об этом отвратительном типе, я продолжила приготовления к душу. Торопливо расплела три тонкие косички, что прятались в хаотичной копне волнистых волос. Сбросила кашемировый жилет с вышитым гербом школы и белоснежную блузку. Окинула взглядом однотонную флисовую юбку землистого оттенка, длиной ровно на ладонь ниже колена – строгая дань школьному уставу. Повезло, никаких пятен. Чистую форму аккуратно сложила на кровать, а грязную, скомкав, бросила в пакет и юркнула в ванную, защелкнув за собой шпингалет. Скоро вернется Оля.

Вскоре я уже выскользнула из душа, скручивая влажные волосы в небрежный пучок на затылке. Влажная кожа тут же облачилась в привычные серые спортивные брюки, еще в ванной натянула темно-синюю футболку, на спине которой красовался герб школы, словно клеймо.

— Мне начинает казаться, ты влюблена в Ковалёва, — прилетело прямо в лоб. Оля, словно сошедшая с обложки декадентского журнала, восседала на подоконнике, затягиваясь тонкой ментоловой сигаретой. Травяные, такие обычно используют актеры на съемках, да и травы вроде как скорее полезные, чем вредные. Привезла она их с собой из отпуска в Индии прошлым летом.

"Знаешь, как люди носят очки без диоптрий, так и я буду курить. Это образ, понимаешь, дурочка, стиль... мои сигареты без диоптрий"- сказала тогда Оля, с придыханием в манере Литвиновой. С тех пор датчик дыма в нашей комнате был неизменно укутан влажной тряпкой, которую мы по очереди смачивали и водружали на место. Иногда я терялась в этом каскаде пафоса, изливающегося из такой простой девчонки. Вот и сейчас, она застыла в полуобороте у приоткрытого окна, зашторенного жалюзи, и томно выдыхала дым трав в призрачном свете, просачивающемся сквозь щели запахнутых занавесок.

— Мне начинает казаться, что ты сбежала из кино-пародии на нуарный фильм. Знаешь, если уж выбирала драматичную фразу на сегодня, могла бы хоть немного приблизиться к реальности, — парировала я, подойдя к прикроватной тумбочке. Из выдвижного ящика извлекла палочку благовоний, зажгла и укрепив в небольшом неприметном отверстии в статуэтке Будды. В нововведении от соседки был свой плюс, теперь мне представилось возможным окуривать благовониями свой угол комнаты. Полынь - всё что действительно помогало мне справиться с головной болью.

— Сама посуди: ты вечно путаешься у него под ногами, не прошло и первой учебной недели, а вы уже дважды столкнулись лбами, сегодня он тебя даже провожал... Ты явно работаешь над привлечением его внимания. Но разве можно быть настолько беспардонно навязчивой?

— Могу с радостью уступить тебе это место и даже подсказать пару трюков.

— Не живи я с тобой, может, и поверила бы в эту чушь, но я-то знаю, что ты замышляешь! Решила столкнуть его с пьедестала через дисциплинарные взыскания, да? — Оля преобразилась, став по-настоящему жуткой. Взгляд, прежде лукавый, теперь горел серьезным и раздраженным огнем, будто я плела козни лично против нее. Тьфу, какая глупость! Никому я гадостей не делала.

— Моя очередь в рейтинге меня волнует меньше всего. Гордыня — грех, знаешь ли, а я к такому не стремлюсь.

— Все еще надеешься замолить грехи? — с нескрываемой иронией поинтересовалась соседка. Вопрос, скорее, был риторическим, и отвечать на него я не собиралась.

— Мне пора на тренировку. Уберешь, когда догорит? — кивнула я в сторону тлеющей аромапалочки. Дождавшись подтверждающего кивка, схватила сумку с формой и пакет с грязной учебной одеждой.

Сперва в прачечную, а потом на стадион. Сушить волосы не было смысла. В первую неделю сентября еще стояла августовская духота. Пока доберусь до места, сами высохнут, если распустить.

Стадион лихорадочно готовили к очередному... представлению. Если простым школам хватало линейки на первое сентября, наш закрытый пансион такой роскоши был лишен. В наш обиход то и дело вторгались помпезные мероприятия. Смысл всегда один: потрясти перед спонсорами ярким фантиком, завлечь новых, удержать старых, напустить столько мишуры, чтобы ни у кого не осталось сомнений – кровные-проспонсированные вложены в статус и благоденствие учебного заведения.

Толкнула дверь – поддалась. Стадион казался заброшенным, так стоило ли отменять тренировку? Ни души в коридорах, никто не суетился с украшениями, не вывешивал фотографии триумфов прошлого года и спортивных побед. Словно все вымерли.

Переодевшись в пустой раздевалке, прошла по гулкому коридору в такой же безлюдный зал. Надевать полную экипировку не было смысла, броня До и Тарэ на упражнениях с манекеном не понадобится. Но без Мэн и Коте не обойтись. Тяжелый шлем, больше похожий на клетку, плотно фиксировался на голове, а перчатки, скорее рукавицы, помогали держать правильный хват и не давали мечу выскользнуть. Ткань кэндоги приятно холодила кожу. Свободные рукава верхней рубахи и широкие юбка-брюки в эту душную погоду были лучшей униформой, какую только можно представить. Воздух вольно скользил в рукавах и штанинах, ничего не липло, не облегало, не сдавливало грудь и не сковывало движения. Босые ступни ощущали приятный холодок пола. Этот зал мы делили с секцией гимнасток, поэтому вдоль правой от двери стены тянулось огромное зеркало в пол. В нем отражалось гладкое каучуковое покрытие цвета зелёнки, отвечавшее нуждам обоих видов спорта; для гимнасток была нанесена разметка. Их инвентарь и спортивные снаряды были аккуратно сложены вдоль левой стены. Наши подставки под мечи скромно ютились в углу, почти незаметные с порога. Класс кендо был одной из самых малочисленных секций, и рассчитывать на большее не приходилось даже в такой школе, как наша.

В центре дальней стены, словно мрачный страж, возвышался манекен, угрожающе сжимая в в фиксаторе Боккэн*. Выбрав из подставки свой экземпляр Боккэн, отмеченный алой кисточкой с узлом мидзухики**.

_______________________________ *Боккэн- деревянный макет японского меча , используемый в различных боевых искусствах , в том числе айкидо , для тренировок.

**Узел Мидзухики - это старинная техника вязания декоративных узлов шнурами из бумаги васи (washi). _______________________________

Брелок с узлом и кисточкой – эхо минувших дней, привезенный матерью из совместной поездки с отцом. Настоящий японский узел, сплетенный чьими-то умелыми руками в изящную бабочку. Мама тогда прошептала, что каждый виток этого узла – нить пожелания счастья. Я бы уточнила, что в мануфактурном производстве сувенирных побрякушек искренность пожеланий перестает котироваться. Можно было бы решить, что моё замечание цинично, но спустя месяц на мою семью навалилось одно лишь несчастье.

Глубокий вдох, как нырок в омут. Терпеть. Усмирить бушующее сердце. Медленный выдох, отпускаю напряжение.

Дыхание – фундамент искусства боя. Нельзя встречать противника с сердцем, колотящимся в панике, нельзя сжигать силы в лихорадочных вздохах.

Закрываю глаза, и в памяти всплывает горьковатый запах полыни. Выравниваю дыхание. «На путь меча нужно ступать твердо» – звучал голос тренера из юниорской секции, когда, разъяренная колкостями Миши, я теряла бдительность и спотыкалась о собственные ноги, пытаясь уйти от удара. Синай обрушился на предплечье, оставив пылающий синяк. Мама, тогда еще живая, долго растирала его вонючей и жирной мазью.

Вдох. Выдох. Шаг. Еще шаг. Плавно перебирая ногами, медленно, как в танце, замахиваюсь, подвожу боккэн к тренировочному манекену, но не наношу удар – лишь едва касаюсь полированной древесиной. Еще несколько подобных «поцелуев» клинков, резкий поворот – и тишину пустого стадиона пронзает треск скрестившихся мечей.

Полтора часа проносятся как мгновение. Ноги пылают от непрестанного скольжения по каучуковому ковру, пот струится по лицу, но передышка – непозволительная роскошь. Стоит сбить дыхание, и ускользнувший ритм уже не вернуть.

В голове – звенящая пустота. Молниеносный замах слева, резкий выверт запястий, и траектория меняется, обрушивая удар справа. Не удержав меч, я сама выбиваю его о тренировочный клинок. Оседаю на пол, принимая позу лотоса. Восстановив дыхание, опускаю ладони на колени, расправляю плечи и устремляю взгляд вперед. Медленный наклон головы вправо, шумный вдох через нос. Возвращаю голову в исходное положение и с облегчением выдыхаю через рот. Повторяю наклон влево.

Вдох-выдох.

Поднимаюсь, возвращаю тренировочный меч на подставку. Провожу пальцами по шелковистому узлу с кисточкой, словно прощаясь. Низкий поклон манекену – благодарность за спарринг. Да, возможно, со стороны это выглядит странно, но такова моя философия. Благодарность – один из краеугольных камней буддизма. Странное, древнее течение, в которое я невольно погрузилась, увлекшись этим спортом. Именно над этим и подтрунивала Оля. Но мне было не до смеха.

Я не питала иллюзий об очищении кармы, но этот ритуал помогал мне принимать ту реальность, в которой я оказалась. Я шла своим путем, как умела, находя утешение в простых вещах: учебе, тренировках, довольствовалась тем, что имела, и старалась уважать окружающих. Даже с этой вечной скандалисткой Олей мы ужились, несмотря на кардинально разные интересы и кумиров. Единственным камнем преткновения на моем пути был Ковалёв. Он, казалось, нарочно испытывал меня на прочность, мешая сохранять уважение ко всему сущему.

Ноги сами принесли меня на крышу – место, ставшее убежищем после изматывающих тренировок. Здесь, над мирской суетой, рождалась тишина, необходимая для медитации, для бегства от бесконечных Ольгиных причитаний.

Железная дверь, неизменно гостеприимно распахнулась и пропустила меня на террасу, так и не ставшую полноценным местом отдыха. Казалось, когда-то здесь грезили о классе йоги – недостроенный навес и массивная деревянная подставка для обуви хранили призраки той задумки. Заброшенным это место назвать было нельзя, но я не помнила здесь ни занятий, ни чьего-либо присутствия, и исподволь считала его своим личным оазисом. Теплый ветер ласково коснулся лица, играя с выбившимися из прически прядями. Я бережно сняла с головы Мэн, уложила его рядом и уселась на прогретый дневным солнцем бетонный парапет. Тепло, исходящее от бетона, приятно растекалось по напряженным мышцам, успокаивая их. С высоты открывался вид на всю территорию учебного заведения, простирающуюся внизу, словно на ладони.

Многие университеты могли позавидовать тому, как была обустроена территория нашей школы. Несколько корпусов, все по три этажа. В первом проходили лекции по гуманитарным наукам. Здание, выкрашенное в тошнотворный фисташковый цвет, ощетинивалось гипсовыми вензелями над каждым окном. Вуальные шторы с парчовыми ламбрекенами, подобранными в тон этой приторной зелени, казались вульгарными.

Гуманитарный корпус, словно крикливая безвкусица, выпирал на фоне сдержанной архитектуры технического, источая приторную зефирность и напускную утонченность, как и девицы из литературного кружка. От фальши и напыщенности обеих категорий меня мутило. По соседству с фисташковой катастрофой, словно в противовес ей, возвышался угрюмый светло-графитовый корпус естественных наук. Многие классы напоминали хорошо оборудованные лаборатории, готовые к химическим опытам и масштабным практическим работам по физике.

Но моим сердцем безраздельно завладел ботанический сад, гордость школы, живое научное пособие, любовно взращенное ученическими руками. Он дышал, благоухал и процветал, являя собой торжество жизни. В третьем, административном, корпусе была дирекция, столовая и актовый зал, там часто занимались участники театрального кружка или школьный оркестр.

Именно здесь, в лабиринтах канцелярии, нужно было выбирать обязательные секции и подавать список предметов на текущую четверть. Каждый ученик волен был сам определять свою образовательную траекторию, выбирая профильные предметы. Существовал лишь минимальный порог часов, своеобразный образовательный минимум, который приходилось посещать, однако возможность сгруппировать расписание, сделав акцент на любимой дисциплине, давала ощущение свободы. Впрочем, и вовсе обойтись без профильного предмета было нельзя. Мой выбор пал на ботанику.

Аллея, асфальтированной нитью, соединяла корпуса, укрывая в своих хвойных объятиях белок, чьи рыжие хвосты часто мелькали за окнами кабинетов. Рыжее братство процветало, благодарно принимая угощения от учеников. Уход за палисадником и искусственным парком так же входил в юрисдикцию ботанического кружка.

Вдоль аллеи тянулись фонари, отбрасывая по вечерам мягкий желтоватый свет на лавочки на которых многие проводили свои большие перерывы. Казалось, каждый уголок учебной территории был окутан заботой: освещен и наблюдаем. И все же, эта всепроникающая безопасность, эта вездесущая слежка, почему-то не дарила чувства покоя, а, напротив, вызывала тревогу.

Аллея протянулась до четырех корпусов общежития, один из которых полностью принадлежал педагогам, как я слышала от старших соседок, для них были оборудованы полноценные квартиры, многие приезжали со своими детьми, что еще не доросли до возраста поступления в наш пансион. Такие преподаватели проживали здесь круглогодично, вместе с персоналом. Второй корпус отводился для остальных сотрудников с семьями или супружеских пар, хоть и апартаменты там были скромнее, чем в педагогическом.

По обе стороны от них, словно рассаженные в разные концы класса дети, раскинулись корпуса женского и мужского общежитий. Стадион и корпус спорта, были в максимальном удалении от жилых корпусов, к нему вела узкая полоса асфальтированной дороги, прямо через природный ельник. Там всегда дышалось легче, свежее, а между крон сновали крупные, важные вороны, словно стражи этого зеленого царства.

Самое оживленное скопление учеников сейчас наблюдалось у корпуса администрации. Обступив лавочки и беседки, гудящая толпа учеников замерла в томительном ожидании открытия столовой. Двое охранников и трое учителей, казалось, безуспешно пытались упорядочить этот хаотичный рой, выстроить по классам. Их фигуры казались такими незначительными, почти комичными, на фоне неугомонного моря детских голосов. Издалека вся эта сцена напоминала оживленный муравейник, но среди пестрой массы выделялся один узнаваемый ориентир – басистый голос преподавательницы и яркое пятно лазурного банта, неизменно украшавшего ее шею. Всегда лазурный или небесно-голубой, менялись лишь фактура атласных шарфов и их оттенки.

Сверившись с часами в телефоне, убеждаюсь, что пропустила ужин. До заветного часа оставалось меньше двадцати минут. Теоретически, можно было успеть, но только если приложить неимоверные усилия. Мама бы точно не одобрила такую беспечность. В животе болезненно скрутило, словно в ответ на уколы совести. Так часто бывало, когда мысли о родителях настигали в моменты уязвимости.

Я почти перестала бередить прошлое, но эхо маминого голоса нет-нет да и шептало в голове. Три года без них пролетели, словно в тумане. Опекунство оформили на дедушку. Он решил оставить меня в старой школе, и я не возражала, стараясь не обременять его своим присутствием. Из-за формы обучения мы виделись лишь по праздникам и на каникулах, создавая иллюзию, что ничего в наших жизнях не изменилось.

Громкие голоса учеников тонули в неожиданно низком, почти мужском тембре голоса преподавательницы литературы, ее миниатюрная комплекция создавала еще больший резонанс. Несколько воронов сорвались с ограждения на крыше главного корпуса и унеслись в сторону темневшего ельника.

Наверное, подобные предполагались и здесь, но почему-то их постройка не ушла дальше заливки бетонных поребриков. Если честно, это действительно казалось странным. Впрочем, странным казалось многое.

Ходили слухи, что и ограждения эти появились не сразу. Говорили, лет десять назад с крыши администрации бросилась ученица. Решила, видно, что исключение из школы – конец жизни. О том что именно стало причиной отчисления прижилось много версий, самой популярной была – тайная подростковая беременность, которую шепотом передавали младшие классы. В памяти всплывали первые вечера в общежитии, когда все девочки, одиннадцати-тринадцати лет, собирались в одной комнате перед отбоем. Гасили свет, и в тусклом свете уличных фонарей, заползавшем в окно второго этажа, рассказывали страшные истории.

Школьная легенда гласила: призрак несчастной явится за тобой, если ты повторишь ее ошибку. В десять лет, будучи наивной первогодкой, я впечатлялась и боялась даже смотреть в сторону мальчишек в столовой, как и многие мои одноклассницы. Но в тринадцать мне казалось, что такая трактовка легенды – не что иное, как инициатива нашего завуча. Как бы то ни было, эта трагедия осталась темным пятном на истории школы. Репутацию, конечно, не запятнала, прямой вины администрации или травли от других учеников доказано не было, но парапеты все-таки установили.

Я никогда трагедии этой истории не понимала. Меня никогда не посещали мысли о самоубийстве. Сдаться, вот так просто прыгнуть в пропасть? Абсурд. Сдаться – значит, позволить одержать верх кому-то или чему-то: жалости к себе, ледяному безразличию окружающих, отголоскам старых травм или обид, гнусным издевательствам Миши. Это означало бы, что он сломал меня.

Конечно, хотелось другого, большего – такова уж слабость человеческой натуры, вечное стремление к недостижимому. Но практика благодарности и принятия – вот что действительно помогало. Словно целительная сила, она день за днем выстраивала стержень внутри.

Терпение - истинная благодать. Раз уж Ковалёв решил донимать меня в этом году с удвоенным рвением, это отличная возможность отточить эту добродетель.

Если раньше наши стычки случались раз в полтора-два месяца, то в предвыпускном классе в первую неделю учебы мы столкнулись уже дважды. Научиться понимать и принимать его выпады – это одно, но искренне пропускать язвительные насмешки мимо ушей, не возвращать злобу и не впускать её в сердце – пока не удавалось. Это сложно было назвать обидой, обидно не было. Но был в этом какой-то фатализм. Есть я, есть Ковалёв, и мы обречены отталкиваться, словно два одноименных полюса магнита. Инициатором этих столкновений всегда выступал он, а мне лишь оставалось гадать: "За что?". Ведь всему есть причина, у всего есть начало, своя точка отсчета. Вспомнить, что бы мы когда-то так крепко рассорились, я не могла. Да и длится это уже целую вечность. Возможно, когда-то я нечаянно уселась на его куличик в песочнице или раздавила любимую гусеницу сандалией, когда неслась за дворовым котом по диагонали игровой площадки. И он до сих пор не может мне этого простить.

Рассмеявшись от собственных мыслей, поднялась с нагретого солнцем бетона, прижимая шлем к боку. Освободив волосы от плена резинки, ощутила, как прохладный ветер игриво рассыпает пряди по плечам, а кожа головы блаженно покалывает, наслаждаясь долгожданной свободой.

По пути к раздевалке я не встретила ни единой души. Даже беглый взгляд на поле не выявил ни намека на украшения, ни признака праздничной подготовки. Разочарование из-за отмененной тренировки отодвинуло на задний план опасения быть застигнутой в закрытой зоне. Переодевшись в спортивный костюм, я бережно уложила Кендоги в сумку. Ступни, словно отвыкли от плотного плена обуви, шнуровать кроссовки туго не хотелось. Шлем остался в шкафчике – та малая толика личного, что у меня было в этой школе.

Наушники в уши – неспешные прогулки после тренировок были ритуалом восстановления внутреннего равновесия, хрупкой передышкой перед возвращением в бурлящую, конфликтную реальность. Уже у дверей по спине пробежала ледяная дрожь, давящее предчувствие сковало грудь. Дверь не поддавалась.

Заперто.

Черт.

Краем глаза замечаю движение за спиной, оборачиваюсь. Если лицо так и осталось невозмутимым, то зрачки точно меня выдали. Я ощутила как глаза открываются шире от удивления, а сердце учащается от страха. Не понимаю как я продолжала удивляться чему-то, почему меня вообще застало врасплох то, что позади меня стоял Ковалёв. Кто же ещё? Никто другой с таким идиотским розыгрышем на ум и не приходил.

— Смешно. А теперь доставай ключ, где бы ты его ни стащил, и отпирай дверь. У меня нет ни малейшего желания провести с тобой этот "чудесный" вечер, — я сняла наушник, и музыка, оборвавшись, утонула в мертвой тишине коридора. Каждый звук, казалось, обретал двойника, отражаясь от голых стен с леденящим душу эхом.

— Что? — в его глазах плескалось искреннее замешательство, будто внезапное осознание запертой двери вмиг сбило спесь. На лбу выступила испарина, челка, обычно идеально прямая, слиплась неряшливыми завитками от пота. Пятна влаги проступили на плечах и подмышках, беговые шорты, гетры и не снятые утяжелители на ногах — вид выдавал человека, измотанного тренировкой. Как мы умудрились не столкнуться раньше?

— Миш, хватит ломать комедию, открывай, — нет, верить ему не хотелось, даже если его растерянность казалась подлинной.

— Я не запирал дверь. И понятия не имею, кто это сделал, — нахмурившись, он шагнул вперед и дернул ручку, словно не доверяя моим безуспешным попыткам.

— Ты правда думаешь, я не умею открывать двери? — Ковалёв обернулся, раздраженно закатывая глаза и скрываясь в глубине коридора. Отчего-то от этого стало тревожней. Переминаясь с ноги на ногу и бросив взгляд на запертую дверь, я поспешила за ним, надеясь, что за самоуверенным шагом скрывается хоть какой-то план.

– Ковалёв, куда ты? Нам нужно выбираться отсюда!

– Меньшее, что нас ждет – ночевка здесь, либо наивная надежда на случайного спасителя, только бы не охранник или уборщица с гипертрофированным чувством справедливости,, – в его словах сквозила горькая правда. Если нас поймают, проблем не оберешься – сразу доложат администрации, и тогда серьезный выговор в личном деле неминуем. И если я уже давно перестала строить воздушные замки, то для него такая перспектива была настоящим кошмаром, способным разрушить мечту о красном дипломе.

У нас были очень строгие правила относительно коммуникации разнополых учеников. Оля однажды в сердцах сравнила это с пуританством. Принимали сюда с пятого класса, на самой грани полового созревания, поэтому разграничения взаимодействия разнополых подростков были довольно строгими. Если классы по полу не делились, то за свободным время провождением наблюдали строго. Нет, надзирателя к каждому не приставляли, но не оставляли возможности свободного проведения досуга.

Каждый ученик был обязан посещать как минимум два кружка, заполняя все свободное время после уроков. Минимум трижды после занятий отмечаться в общежитии до отбоя. Пропуск сканировался на входе в корпуса, в столовой, в библиотеке, в каждом кружке или кабинете. Условно, ты расписывался за каждый свой шаг, а в каждом месте дежурили бдительные стражи: минимум двое преподавателей или тренеров. По итогам четверти каждый отчитывался за большие пропуски, вездесущие камеры и яркое освещение двора помогали уличить забывчивых лжецов.

И вот теперь мы оба влипли по самое не хочу. Осмелюсь предположить, Миша тоже не отсканировал свой пропуск и если алиби про индивидуальную тренировку - прошло бы для нас обоих, то факт нахождения в замкнутом помещении, вдвоем, с местами не оборудованными камерами, да, благо в раздевалках сохранялась приватность - могло доставить проблем.

– Ночевать? Нас после отбоя начнут искать, мне кажется, лучше покаяться, сдаться администрации и не создавать большей... двусмысленности – я запнулась, подбирая слова, и эта нерешительность прозвучала почти жалко, вызвав у него усмешку.

– Если мы не попадемся – проблемы не будет. А если попадемся, тогда и покаемся. Камеры подтвердят, что мы не пересекались на территории стадиона до самой встречи у двери. Скорее влетит охраннику, который так «качественно» обходил территорию перед закрытием, что не заметил двух учеников. И на какую еще двусмысленность ты намекаешь? – сощурившись оглядывается на меня, уязвлённо прикусываю губу, поправляя на плече спортивную сумку. Мы продолжали углубляться в коридор, двигаясь в сторону арены.

– Если все так радужно, то почему бы нам просто сразу не сдаться?

– Вся соль именно в этой самой «двусмысленности». Думаешь, эта история не выплеснется за пределы учительской и не обрастет целой вереницей слухов и домыслов? Понимаю, что для того что бы ценить свою репутацию, её нужно заиметь, о у меня нет ни малейшего желания пачкать свою в подобной грязи.

Вдох-выдох. Глубокий вдох через нос, воздух с шипением выходит сквозь стиснутые зубы. Пусть эти ядовитые, пассивно-агрессивные уколы больше не ранят. Пора выработать иммунитет к этой мерзости, что периодически лилась из Мишиного рта.

— И что ты тогда предлагаешь?

— Ждать, — ответил он, ступая на арену. Свернул к лестнице и начал подниматься на трибуны. Остановился в третьем ряду сверху, опустил сумку на кресло под номером 108 и сел рядом. Я поднялась на ряд выше, проскользнула вглубь, оставив между нами не меньше дюжины сидений.

Молчание сгущалось, давило. Ситуация напоминала слащавый роман, которые обожала Оля, не упуская возможности поделиться впечатлениями о только что "проглоченной" книге про сопливую любовь. Возможно, эта соседская страсть к приторной литературе тоже сыграла свою роль в моем выборе профиля.

Сама литература меня не отталкивала, но литературный кружок и ореол томной нежности, загадочности и возвышенности, источаемый его участниками, вызывали отторжение. Почти все члены кружка были, разумеется, девушки. На вечерах, организуемых Августой Валерьяновной, той самой хрупкой басистой преподавательницей с нелепым бантом, они с придыханием читали стихи о любви или романы вроде «Гордости и предубеждения». Возможно, лазурный атлас, опоясывающий её шею, был символом вознесения чуткой лиричной души над прозой жизни. Этакая метка "литературной дурочки", как я давно окрестила их про себя.

Оля, к примеру, носила загадочную брошь в викторианском стиле, клялась, что это подарок таинственной кузины прабабушки, которая, несомненно, была какой-нибудь знатной француженкой. Маринка щеголяла в кружевных черных перчатках, Света – в бусах из крупного жемчуга. По странному совпадению, в основной состав фан-клуба Ковалёва входили именно эти "литературные дурочки". Да и сам Миша выбрал профилем "Литературу и языки", правда, в клубе не состоял.

Тихий смешок вырвался сам собой, стоило представить Мишу, рассуждающего о проблематике отношений с мистером Дарси, в умопомрачительно розовом атласном шарфе, завязанном крупным бантом, и, конечно же, в черном берете.

В первом ряду возникло какое-то движение. Кажется, мой неуместный смех привлек его внимание. Он обернулся, бросив на меня, хихикающую без видимой причины, немного опасливый взгляд.

— Я подозревал, что у тебя не все дома, но неужели настолько?

— Просто представила тебя в самом... нежном амплуа и не сдержалась.

Он нахмурился, во взгляде появилось замешательство. На переносице пролегла складка, и бедный Миша, казалось, силился представить хоть что-то близкое к тому, что я имела в виду. Сейчас он выглядел даже безобидным, без своей обычной напыщенности и нарочитой невозмутимости. Мне стало искренне интересно, в какие дебри способно завести его воображение. Можно ли считать это маленькой победой? Издевка была парирована, а удар пришелся по монолитному образу ледяного мальчика. И монолит дал трещину. Сейчас надменность расплылась на моём собственном лице.

Мое ликование и его смятение прервал хлопок входной двери и приглушенная ругань охранника, донесшаяся эхом из коридора. И снова мы поменялись ролями.

Он резко вскочил с места, схватил сумку и закинул ее на плечо, в миг становясь собраным и угрюмым. Я тоже сорвалась с места, оставаясь в полном замешательстве. Ковалёв достаточно красочно обрисовал прелести последствий капитуляции перед педсоветом. Слухов мне точно не хотелось, как и думать о том, что после таких слухов устроит Олька со своими литера-дурами за опороченную честь своего идола.

— Какая же ты дура... — прошипел парень сквозь стиснутые зубы, сокращая разделявшее нас расстояние и впиваясь пальцами в моё предплечье. Рывком потащил вниз по лестнице трибун, прочь от света, затягивая в сумрак под пластиковые сиденья.

Мы оба замерли, вслушиваясь в шаги в коридоре. Охранник отчитывал сменщика по рации, тот не обесточил здание и это явно вызывало вопросы о том как он вообще проводил вечерний осмотр. Свет во всём здании погас, видимо, мужчина наконец-то добрался до щитка. Луч фонаря разрезал темноту коридора и скользнул в дверном проёме почти рядом с трибунами.

Паника жадно выедала остатки критического мышления. Мише тоже было не по себе, он сжал моё предплечье еще сильнее, до боли. Инстинктивно хотелось вырваться, убежать, но ледяной голос самосохранения шептал: замри, не дыши, не выдай себя.

Луч фонаря, словно ощупывая, скользнул по полу и прошелся по противоположному ряду трибун. Охранник застыл в дверях, окидывая арену беглым взглядом. Свет на мгновение задержался на разноцветных сиденьях, потом мужчина вышел, продолжая свой путь по коридору к другим тренировочным залам, решив, наконец, завершить обход. Свет он, вероятно, отключил, чтобы у бдительного начальства не возникло вопросов, почему здание оставили не обесточенным после закрытия. Разумеется, отключался лишь основной щиток; призрачный свет пожарных вывесок "выход" едва пробивался сквозь сумрак коридора.

Время перевалило за шесть вечера, сумерки сгущались, и закрытое пространство спорткомплекса, с его редкими окнами, постепенно погружалось во тьму.

— Идём, — прошипел Ковалёв, дернув меня за руку. Его пальцы медленно разжали ноющее предплечье и он скользнул к дверям, убедившись, что шаги охранника затерялись в тишине пустого комплекса.

Озираясь по сторонам, в блеклом, зеленоватом свете аварийных табличек, мы пробрались к выходу. Как и ожидалось, страж школьного порядка не стал запирать дверь, пока сам оставался в помещении. Миша, стараясь не потревожить тишину звяканьем ключей, придержал дверь, давая мне выскользнуть наружу. Я же, в свою очередь, замерла, удерживая ее, пока он не оказался рядом по другую сторону стеклянных дверей.

Каждый вдох казался предательским, и я затаила дыхание, лишь бы рука, сжимающая дверную ручку, не дрогнула. Выдох пришел лишь тогда, когда он протиснулся в узкий проем. Тихо прикрыв дверь, мы, не сговариваясь, свернули с асфальтированной тропы, прочь от яркого света аллеи, и растворились в сумраке ельника, разойдясь в разные стороны.

ГЛАВА 2 \ Самоконтроль

С тех пор, как мы с Мишей разошлись у кромки ельника, наши пути больше не пересекались.Соседка осталась равнодушна к моему исчезновению, и я была ей за это благодарна. Лишь в комнате, зарывшись под одеяло и свернувшись калачиком, я чувствовала, как пережитое напряжение медленно отступает. О повторном походе в душ и думать не хотелось, тем более что завтра меня ждал такой желанный выходной.

Шестидневная учебная неделя даровала этот единственный день свободы. Но и его часто омрачали субботники, визиты спонсоров, школьные "отчетные концерты" — гротескные парады мнимых достижений. Странная, раздражающая солянка, где дилетантские стихи соседствовали с песнями советской эстрады, спортивные секции боролись за призрачное первенство, а юные химики, словно бродячие циркачи, демонстрировали свои нехитрые опыты. Иногда на эти "концерты" съезжались и члены спонсорской комиссии, в основном, чтобы полюбоваться успехами собственных отпрысков.

На этой неделе больших катастроф не предвиделось. Но все тяготы завтрашнего дня меня уже не тревожили. Мягкая подушка приятно холодила щеку, а тяжесть одеяла сковывала нежной, непреодолимой негой. В голове роились обрывки мыслей, словно бабочки, бьющиеся о стекло. Пусть все остается там, за пределами этой комнаты, за границей этого дня.

Воскресное утро так и не подарило долгожданного сна. Оля разбудила меня вестью о том, что нашему этажу выпала честь преобразить аллеи парка. Группа девчонок рассредоточилась по отведённому квадрату : одни несли на плечах пестрые мотки флажных лент, другие цепляли их за предусмотренный в этой конструкции крюк. Разноцветные флаги пестрящие цветами школы внахлест раскинулись над тропой, озаряя ее сине-белой символикой школы. Оля, растворившись в компании подруг из литературного клуба, сгруппировавшись подальше от остальных они чем-то переговаривались. Надежда на помощь от этих воздушных созданий таяла с каждой минутой.

Едва успела подхватить пятиклассницу, робкую первогодку, едва не сорвавшуюся со спинки лавочки в отчаянной попытке дотянуться до заветного крюка. В ее глазах плескалось разочарование. Так сильно ее огорчило то, что она не могла помочь старшим.

— Давай сюда. А ты меня подстрахуй, работа все-таки рискованная, — стараясь придать голосу как можно больше дружелюбия, я ободряюще улыбнулась, принимая ленту. Это подействовало: в глазах девочки вспыхнула искорка надежды, и она робко улыбнулась в ответ. Крепко вцепившись в мои лодыжки, она старательно удерживала меня, пока я цепляла украшение.

Пятиклассница, наблюдая за результатом, робко улыбнулась. В ее глазах больше не было разочарования, лишь тихая гордость за свой вклад в общее дело.

— Меня Ирка зовут... — смущенно пробормотала она, протягивая крохотную ладошку. Она казалась меньше всех своих сверстниц. Хрупкие плечи, тонкие птичьи ножки и бледное личико с впалыми щеками. Взгляд ее серых, потерянных глаз беспокойно метался по сторонам, словно ища опору в этой суматохе. Подруг она явно еще не успела завести, и оттого казалась еще более одинокой.

— Я — Алиса. Пойдем со мной, поможешь гирлянды принести? — Глаза девочки тут же засияли. Она крепко ухватила меня за руку, словно боясь потеряться, и, торопливо перебирая ножками, засеменила за мной в подсобку.

Солнце поднималось все выше, пробиваясь сквозь хвойные лапы. Детский смех и оживленные разговоры создавали атмосферу праздника, контрастируя с моей утренней сонливостью и ощущением бессмысленности происходящего.

Ковалёва я на неделе не видела, кроме тех уроков, где у нас совпадало расписание. Он словно решил, что лимит моего общества был исчерпан и будто бы вовсе меня избегал. Это не могло не радовать. Ира привязалась ко мне, мы часто возвращались с обеда вместе, она находила меня в столовой, уже после трапезы, так же доверчиво бралась за мою руку и мы уходили. Она говорила много, казалось, что я знала уже всё о её любимых мультиках и персонажах, цветах, строгом папе и слабом здоровье. Это от чего-то не раздражало. Девочка была искренней и её рассказы казались увлекательнее многих монологов в которые меня любила завлекать Оля. От общения с ней, если это вообще можно было так назвать, я заразилась какой-то теплотой. Находить спокойствие, словно стало проще, да и раздражение посещало меня всё реже, даже щебетание соседки репетирующей презентацию своего нового стихотворения, пока я пыталась заполнить этот дурацкий дневник — не вызывало злости.

— Глаза, как хвоя за моим окном,

И я их вспоминаю каждый вечер,

Что опускается вуалью мне на плечи

И входит кошкой в одинокий дом.

Когда же ты услышишь мои стоны,

Я вою зверем о утраченной любви... — и вот дёрнул меня черт вслушаться в её бормотание. Меня слабо впечатлила её трагедия лесоповала с брачным воем, но смеяться над ней не хотелось. На девичьем лице довольно явно проскальзывала какая-то тоска при повторении этих строчек. Оля заметила моё внимание и выглядела уязвлённо, хотя не понятно на что она рассчитывала репетируя вслух.

— Довольно...честно. — пожимаю плечами и перевожу взгляд на окно за которым действительно колышутся лапы хвойных веток.

— Спасибо, жаль этого не услышит тот о ком это...хотя, возможно, он посетит нас в лирический вечер...— складываю в голове 2+2 и перевожу потрясённый взгляд на соседку.

— Оль, ты правда что ли в Ковалёва? — по её покрасневшему лицу понимаю ответ. Мне всегда казалось, что это просто увлечение или какой-то фанатизм, вполне присущий девушкам нашего возраста в отношении всяких красавчиков, но глубина её чувств меня поразила. Хотелось рассказать ей обо всех примерах подлости и лицемерия Миши, что накопились за годы, прикусываю язык что бы не наговорить лишнего. В конце концов особая ненависть всегда доставалась только мне и не имели отношения к Оле.

— Прости, я...просто не думала, что ты серьёзно. — почему-то было желание оправдаться за своё недоверие.

— Я тоже...— неожиданное откровение. Пересаживаюсь на её кровать, всем видом давая понять, что могу выслушать, если это требуется.

И она рассказывает. Как заметила бабочек в животе, когда он коснулся её руки, передавая журнал посещаемости. О снах, что стали её посещать всё чаще, где Ковалёв корчится от боли и тянет к ней руки, но она не может сдвинуться с места, о чувстве опустошения по утрам после этих снов. Об их с Мишей поцелуе в конце прошлого года на последнем субботнике, как она неловко клюнула его в губы в подсобке где хранились принадлежности для уборки и убежала, ничего не почувствовав. Испугалась, что сама себе это обожание придумала. И о прекратившейся летней переписке. После этой выходки она избегала его до конца четверти, а летом он больше не написал. О том как ненавидит себя за то, что убежала и оттолкнула его и как это разбило ей сердце. Как терзало её и мучало то, что она спугнула это "нежное чувство".

Рассказывая, она придвинулась ближе, постоянно заглядывая мне в глаза в поисках поддержки. Разделить с ней ни переживаний о Мише, ни этого "нежного чувства", как явления, я не могла, но стараюсь не выдать растерянности. Прекрасно понимаю почему ей оказалось легче поделиться этим признанием со мной, чем с литеро-дурным клубом. Приобнимаю за плечи и говорю что-то ободряющее, мол ещё одумается, сам прибежит. И в этот момент я поняла, что не имею права лишать ее этой надежды. В конце концов, каждый должен пройти свой собственный путь, даже если он ведет к разочарованию. А в голове вертится только один вопрос, а мог ли и правда Миша разделять Олино "нежное чувство".

Вечер четверга.

У Оли рутинный СПА, я снова пытаюсь писать в своём дневнике. Четверг один из моих любимых дней, две пары ботаники и тихий "девичий" вечер. Соседка сама раскуривала палочку благовоний в такие дни, доставала из-под кровати доски Садху, игнорируя то, что и благовония, и доски это моя собственность. У Брюлловой это выходило так обыденно и элегантно, что я не противилась, лишь иногда посмеиваясь с её попыток устоять на гвоздях как можно дольше. Взамен мне всегда перепадала какая-нибудь из новых тканевых масок , что вполне хватало на уплату четверговой аренды моей собственности.

Мы зашторивали окна по четвергам что бы непривычный свет и дым в окне не выдали нас. В такие дни включались гирлянды, которые обычно мы прятали от комендантов в бельевом ящике комода, обернув носками. Включалась тихая полу-попсовая музыка из плейлиста "для медитаций", который всегда собирала Оля, мой опыт в медитации был возмущён как кто-то вообще мог под это медитировать. Но она правда пыталась, перемазанная масками и кремами со смешным и растрепанным хвостиком в который кое-как собиралось её удлинённое каре. Я и сама удивлялась как нам могло везти и не один из наших вечеров, нарушающих все нормы пожарной безопасности в общежитии, не был прерван неожиданным рейдом. Наверное, потому, что мы никому и никогда не упоминали о таких вечерах. Мне было некому говорить, а Оля благоразумно не хвасталась хоть чем-то перед своим кружком по интересам. Традиция досталась нам по наследству от старших соседок, как и проверенный перечень правил, позволяющих уберечь тайну четверга. И мы следовали им, даже было немного жаль, что нам, возможно, не удастся её передать. Общая тайна сплачивала и в четверг мы с Олей могли сойти за настоящих друзей, ну, это если смотреть со стороны. Привычную идиллию прервал неуверенный стук в дверь.

Это оказалась Ира, с покрасневшими от слёз глазами и растрепанными косами. По её же рассказам я знала, что ей повезло и поселили девочку с такими же сверстницами первогодками. Что же могло случиться с чем ей не смогли помочь новые подружки ?

— Эй, ну ты чего? — пропускаю девочку в комнату и прикрываю дверь. Оля тоже оставляет свои попытки выстоять на Садху и подходит к нам. Ира уже бывала у нас в комнате, напросившись со мной. Источая всей своей натурой доброту и искренность, она успела покорить и мою соседку.

— Кто ? — строго спрашивает Оля, словно сразу понимая в чём дело, мне всё ещё трудно поверить, что кто-то мог обидеть такого ребёнка.

— Девочки...они...они...говорят, что я жалкая и вы просто меня жалеете. Что такую юродивую можно только пожалеть и что мне вообще тут не место — всхлипывая Иришка боязливо косится на нас, словно мы сейчас действительно выставим её за дверь. У неё был порок сердца и астма, бледная, худенькая и низкорослая она не участвовала в играх во дворе и не посещала физру. Вопросов почему ребёнку так легко в ядовитые слова одноклассниц поверилось —не было, она и так постоянно ощущала себя чужой и слабой среди них. Хочется пойти к этим маленьким язвам, что из зависти к дружбе Иры со старшими решили её затравить и надавать по заднице. Хватаю Олю за руку, не давая воплотить в реальность собственные желания расправы. Даже разделяя это чувство —воевать с пятиклассниками казалось идиотской затеей. Ирке была нужна наша поддержка, а не расправа.

— Отпусти. — зло шипит на меня соседка.

— Не отпущу, ты останешься с ней, а я заберу её вещи.

— Вещи? — удивлённо спрашивают меня обе.

— У нас две свободные кровати, если там тебе нет места —здесь ты можешь выбрать любое. — строго смотрю на Олю в которой всё еще бушует злость, я чувствую как повышен её пульс под моей рукой. Она понимает, что я хочу ей сказать, высвобождается из некрепкой хватки и садится на колени, обнимая девочку за плечи что бы успокоить.

В комнату 4о3 я вхожу без стука и три, болтавшие до моего появления, девчонки замолкают испуганно уставившись на меня. Молча подхожу к единственной пустой кровати, достаю из-под неё сумку и собираю в неё вещи из тумбочки. Страх исходящий от пятиклассниц парит в воздухе, но мое появление удивления не вызывает.

— Что уже наябедничала ? — подаёт голос самая высокая из них. С рыжими волосами и россыпью веснушек на щекастом лице, по всей видимости она и является их негласным лидером.

— Я бы на вашем месте радовалась, что "наябедничали" мне, а не в администрацию или комендантам. Что легко можно исправить. Думаю, ваши родители обрадуются уведомлению о выговоре в личном деле уже на второй неделе обучения. — бегло осматриваю комнату, стараясь угадать что из вещей могло бы еще принадлежать Ире. Аптечка, Ингалятор, постельное белье снятое с кровати, новый комплект формы, что лежал подготовленным на завтра и пара личных тетрадей, скорее дневники или запасные. Никто из девчонок больше не решается язвить, каждой уже объяснили насколько дорого и статусно здесь обучаться еще до поступления, от перспективы подобного подарка родителям все стихли.

— Соберёте остальные её вещи и я вернусь за ними завтра, тогда администрация не узнает о ваших нападках на учеников. — забираю сумку и спешу покинуть комнату, запугивать детей не приносит никакого удовольствия.

Помогаю Ире застелить постель на выбранной кровати, она соприкасается изголовьем с изголовьем Олькиной. Свой выбор немного виновато и сбиваясь объясняет тем, что так ближе к батарее и подальше от форточки. Слабо улыбаюсь, утешающе поглаживая по голове. Я бы даже не предала значения тому, что кровать не рядом с моей, но переживания ребенка о моих чувствах казались милыми.

— Располагайся где тебе комфортней, я взяла самое важное из твоей тумбочки, остальное принесу завтра.

Четверг снова удивляет своей предрасположенностью к уюту. Оля раскопала где-то подарочное издание Маленького Принца и принялась читать вслух, что бы убаюкать нашу новую соседку. Мы разбрелись по кроватям, Ира задавала вопросы, а Оля с охотой ей отвечала, придумывая ответ даже на самые наивные запросы детского пытливого ума. Под их тихие переговоры и отрывки сказки я тоже чувствую как засыпаю.

Неделя почти подошла к концу, а нам предстояло уладить ещё одно дело. Ира жила и ночевала с нами, припугнутые выговорами девчонки собрали вещи и держали язык за зубами о том, что в комнате проживало теперь на одну первогодку меньше. Нас выручало отсутствие камер по периметру жилых секций, они были только на входе и на общих кухнях. Но везти бесконечно нам не могло и пора было как-то озаботиться официальным переселением с дозволением комендантши и акулы-завуча. Если такое самоуправство всплывёт —нам грозило по персональному выговору, благо ни на один обход мы пока не попали.

Пока я старалась хотя бы начать свой реферат, который необходимо было сдать уже завтра, в субботу, Ира с любопытством исследовала нашу комнату, постепенно обживаясь. Её вопросы отвлекали меня и даже немного начинали раздражать.

"Какие же у вас потрясающие обои!" —воскликнула она, глядя на стену над Олькиной кроватью, украшенную яркими плакатами с какими-то смазливыми парнями. Это заставило меня усмехнуться и устало закатить глаза. Вот бы скорее пришла владелица этих "обоев" и отвлекла маленькую любопытную девчонку от обследования всего и вся. Меня удивляла её способность находить новые поводы для своего восторга, привычная за годы комната уже слилась в какой-то монолитный образ. С Иркиными лепетаниями я и сама вспомнила, что у нас необычные "ух ты за ними не видно солнышка" шторы, оставленные в наследство от бывших соседок и явно отличающиеся от стандартных школьных, но старательно подобранные в такой же тон цвета варёной сгущенки. По-мне так наша комната скорее напоминала номер в каком-то средне-бюджетном отеле со стандартизированным мебельным набором, двумя столами зажатыми между наших с Олей кроватей. Шкафом-пеналом для учебников и тетрадей, служившим разделителем между этих двух рабочих мест, комплектом койка-тумбочка, глубоким скрытым шкафом во всю длину коридора—прихожей с зеркалом на центральной отъезжающей дверце и всё это в молочно-ореховом цвете, явно отработанное какой-то мебельной фабрикой как один комплектный заказ. Но Ирка искала детали, что стерлись от моего взгляда бытом : маленькую наклейку единорога в углу зеркальной дверцы, её прилепила Олька ещё в свой первый год, большой и ужасный розовый плед "травку" с длинным плюшевым "мехом", который принадлежал мне. Розовый я переросла и теперь он доживал свой век в нижней полке шкафа, но по всей видимости сыскал публику и новую хозяйку. Выволокла розовое безумие, и завернулась в него целиком. В ней ощущался непередаваемый живой азарт — ей все было интересно, и это заряжало окружающих. Уютное спокойствие прервала облачная взвесь пыли, поднимающаяся от забытого пледа. Ира начала кашлять. Сначала слабо, а затем все громче, пока не закатилось в горле. Ужас проснулся в моём сознании — приступ астмы. Она хваталась за дыхание, каждый вдох был драгоценным. Взгляд, полный страха и боли, блуждал по комнате в поисках утешения. Стараясь не терять времени я поспешила к её тумбочке за спасительным лекарством. Стянула с девочки плед, отбрасывая его к придверному коврику, чёртова пыльная дрянь, не хотелось что бы приступ повторился.

— Я здесь. Просто вдохни медленно, вот так... — передаю трясущимися руками ингалятор и дожидаюсь впрыска лекарства. Крепко обнимаю и поглаживаю по спине, успокаивая и вслушиваясь в дыхание. Глубокие вдохи, которые она пыталась сделать, стали чуть легче. Успокаиваю саму себя, что всё обошлось, я успела, не уследила и не подумала сразу, но успела. Надеюсь что моё спокойствие передастся и Ирке.

Да и к чёрту этот реферат, еще успею перекрыть оценками. Осторожно беру девочку на руки и переношу в кровать, после приступа она кажется бледнее обычного, дышит глубоко, иногда заходясь кашлем. Укладываюсь вместе с ней, продолжая поглаживать по спине. Чувствую потребность держать с ней контакт, словно под рукой пройдет какой-то импульс, если что-то снова пойдёт не так. Жмурится и сворачивается калачиком, ей самой сейчас страшно и наверное холодно. Укрываю нас одеялом, стянув его с Олиной кровати, думаю она простит нам такое вторжение.

Ира засыпает, но мне всё еще не хочется отходить от неё далеко. В голову лезут неприятные мысли и старые воспоминания и сейчас, когда я не напугаю её своим состоянием —даю им над собой власть.

Почти пять лет назад Алиса лишилась всего, что казалось ей важным.

Вечно занятой работой отец наконец смог выкроить время и поездка обещала быть весёлой. Девочка вертелась на заднем сидении пытаясь смотреть в оба окна одновременно. Сегодня родители отпустили на выходной семейного водителя и решили совершить путешествие к загородным конюшням. Любимая лошадь, выпрошенная у отца еще девятилетней Алисой содержалась там под присмотром конюхов и личного тренера, который обеспечивал выгул, поддержание формы, тонуса и правильного рациона. Девочке не терпелось скорее оказаться там и снова объездить свою любимицу, от того она и металась от окна к окну, высматривая заветные ворота. Она была из тех избалованных детей, что родились с золотой ложкой у рта. Лучшие секции, лучшие подарки, лучшее образование. Именно из-за образования ей и пришлось отказаться от верховой езды, школа-пансион, выбранная отцом из-за своего статуса и широкого профиля обучения, разлучила её с родителями и гнедой любимицей. Редко ей удавалось выпросить время у семьи на дальнюю поездку в и так короткие каникулы.

Сегодня на её сторону встала мама, отчитав мужа за его бессердечность быстро вынудила на нежеланную и долгую поездку. Отец бывал дома редко, по крайней мере, в светлое время суток. Работа отнимала большую часть его сил и времени, но мама всегда оставалась довольна материальными компенсациями за это не-участие в быту. Алиса не могла вспомнить чтобы они ругались, хотя, возможно, они просто никогда не делали это при ней. Но точно знала, если мама скрещивала руки на груди и отворачивала искривлённое в страдальческой эмоции лицо —папа делал.

Этот мамин приём и подарил ей такой чудесный день, внутри всё дребезжало от восторга и усидеть на месте становилось всё сложнее.

— Лошадки!—только и успела радостно воскликнуть девочка, подскакивая на месте, хватаясь за спинки обоих родительских кресел. До конюшни оставалось всего ничего и лошади, словно привечая, широким табуном выбежали на дорогу.

Меня долго и ритмично трясли. Открыв глаза, я почувствовал влагу на щеках, что помогло мне быстрее прийти в себя. На меня смотрели две пары испуганных глаз.

Причина тряски — вернувшаяся с литературного вечера Ольга. Она крепко сжимала моё плечо. Рядом с ней стояла Ира, тоже испуганная, и держала меня за предплечье. Видимо, они долго пытались меня разбудить.

— Что случилось? — мой голос предательски дрожит, когда я пытаюсь сесть в кровати.

— Ты кричала и плакала. — Соседка, всё ещё в вечернем наряде, поправляет растрепавшиеся волосы и оглядывает комнату.

— У Иры был приступ, и, кажется, после этого мне приснился кошмар, — я встаю с кровати, ощущая слабость в ногах, и иду к своему спальному месту. Краем глаза замечаю электронные часы — всего семь вечера.

В воздухе ещё ощущается аромат моих ароматических палочек — пачули и сандал. Вероятно, о них тоже стоит забыть, ведь рядом с Ирой лучше не использовать сомнительные ароматерапии. Мысли кружатся в голове, но сосредоточиться на чём-то одном не получается.

Оля выглядит грустной и очень взволнованной. На её лице слишком много эмоций, чтобы можно было подумать, что она просто переживает обо мне или о девочке. Ира возвращает на её кровать одеяло и скрывается под своим, оградившись от нас телефоном.

В комнате воцаряется тишина. С тяжёлым вздохом Брюллова уходит в ванную —макияж сам себя не смоет. Из-под двери ванной сочится тёплый свет. Вместе с ним пробивается запах пряных трав — значит, кто-то курит. Сегодня никто не стал включать основной свет в нашей комнате. Закончив, она тихо уходит в свою кровать и прячется в одеяле, прячась от вопросов и обсуждений.

Ощущение усталости после пробуждения и головная боль побуждают к тому, чтобы последовать их примеру и укрыться от всего мира за непробиваемой для тревог защитой одеяла.

Утром я проснулась последней, и никто из моих соседок не спешил меня будить. На часах было 6:45 — вполне достаточно времени, чтобы собраться. Но я не могла понять, как пропустила наш общий будильник, который обычно звенел в 6:30.

Обычно, когда звонил будильник, на наших электронных часах раздавалась пронзительная трель, судя по пронзительности взвывала она в предсмертной агонии, пока кто-то из нас не добирался его отключить. Мы оставляли будильник в открытом шкафу на одной из верхних полок, чтобы его невозможно было отключить, не проснувшись окончательно.

Видимо, вчера вечером никто из нас не позаботился о том, чтобы завести будильник.

Иры в помещении уже не было. Оля сообщила мне, что она покинула комнату примерно четверть часа назад, объяснив, что ей необходимо попасть в медпункт до начала завтрака.Брюллова всё ещё выглядела подавленной, но отказалась говорить о том, что произошло вечером.

Она довольно резко предложила мне позаботиться о себе, учитывая мои проблемы с нервами. Мне хотелось ответить ей тем же, но я промолчала, понимая, что на литературном вечере что-то явно пошло не так.

На завтрак я так и не встретила Иру, и это показалось мне странным и необычным. Никто не остановил меня в дверях столовой и не попросил проводить в кабинет, который находился на другом этаже.

Вторая неделя сентября близилась к завершению, и вместе с изнуряющей жарой ушла духота, уступив место унылому и влажному туману. Утро казалось ненастоящим: небо было затянуто тучами, и солнце словно не всходило. В окна столовой проникал жёлтый свет уличных фонарей, и этот контраст со стерильно-белым светом линейных ламп в помещении резал глаза.

Первым уроком была литература, и мне нужно было быстро добраться до корпуса, потому что погода, которая с самого утра была хмурой, испортилась окончательно. Когда я доедала овсянку, услышала, как с наполненных почти чёрных туч начали падать капли дождя. С неба моросил мелкий и противный дождь, гулко отбивая по стеклам из-за каждого порыва ветра.

Казалось, миру было недостаточно того, что в комнате 543 царила угрюмая атмосфера, и он решил испортить настроение всему пансиону. Я видела, как лица учеников, которые как обычно мило болтали, менялись: губы поджались, а взгляд стал почти скорбящим.

Радовало одно: по общему смятению я поняла, что не одна не обратила внимания на признаки надвигающейся непогоды — тяжёлые тучи — и не взяла зонт, который обычно лежит в дальнем углу шкафа. Закралось подозрение, что наша преподавательница, человек с тонкой душевной организацией, увлекающаяся поэзией, может быть в упадке из-за плохой погоды. А я так и не успела закончить свой реферат, и мне казалось, что сейчас всё против меня.

Чтобы сократить путь и не толкаться на ступеньках, которые облепили и те, кто входил, и те, кто просто прятался под козырьком от дождя, я решила пробежаться по пандусу. С лёгкой надменностью замечаю, как школьники жмутся друг к другу, боясь даже намочить мыски своих оксфордов.

Я ищу глазами наш курс. Очередь, словно живая змейка, пытается быстро продвинуться через толпу ребят. Оля уже здесь, она о чём-то тихо говорит с подругами. Они проходят мимо меня, но растущая толпа не так легко пропускает их внутрь.

У одной из них в руках зонтик-трость в бело-синих цветах с гербом нашего пансиона. Кажется, её зовут Алина, и она держит его над головами двух других подруг. Толпу девчонок окликает высокий парень. Он только что забежал на крыльцо, а следом за ним и его друг, такой же хранитель драгоценного зонтика. И все они теперь застревают на крыльце.

Недовольство входящих растёт, и слышны раздражённые возгласы. Преподаватель пытается выбраться через проходную, чтобы скорректировать поток детей, но выхода, как и входа в здание, больше нет — только море негодующих подростков.

Пандус оказывается ужасно скользким, и тут же приходит осознание, почему никто не решился на такое же очевидное действие по избежанию затора. Уже падая, я встречаю язвительный взгляд с зелёных глаз. Миша тянет руку, чтобы поймать меня, но лишь хватает за предплечье и отталкивает вправо, в сторону большой лужи, собравшейся в земле между корней ели. Я падаю в грязь и ушибаю руку. Злобно ищу знакомые глаза в толпе, но его уже и след простыл.

Мне пришлось изменить свой путь и вернуться в административный корпус. От влаги волосы распушились и стали разбиваться на мелкие кудри — локоны — это плохой знак, скоро промокнут насквозь. Я прижимаю руку к груди и ускоряю шаг, чтобы как можно скорее добраться до медпункта. Правая рука, которая приняла на себя основной удар, сильно болит. В таком виде пойти на урок кажется не лучшей идеей.

В нос ударяет резкий запах лекарств, который проникает даже за закрытые двери. Я неуверенно стучу и вхожу только после разрешения. Ощущаю себя притворщицей, травма не такая серьёзная, но пропустить урок без справки у меня не выйдет. А последнее, что я хочу, бегать между корпусами что бы переодеться и оправдываться за опоздание. В размеренном гуле рециркулятора слышится скрип стула о кафель.

Аня, наша медсестра, поднимается с места и внимательно осматривает мою травмированную руку. Удивительно, как в нашу больницу попала такая молодая девушка. Ей было не больше 25 лет, казалось, что она только окончила колледж. Медсестра всегда была добра ко всем и просила обращаться к ней на «ты». Я часто напоминаю себе об этой формальности, что бы девушке вновь не пришлось исправлять меня.

— Что произошло? Расслабь руку, — говорит она и начинает аккуратно сгибать и разгибать её, наклоняя в разные стороны. Я шиплю от боли, которая возникает из-за её действий, но замечаю, что сильнее всего боль усиливается, когда она перехватывает моё предплечье ближе к локтю.

— Упала на кафельном полу у гуманитарного корпуса, — говорю я, стараясь отстраниться от холодных пальцев, которые меня удерживают.

— Очень больно.

Анна словно пропитана лекарственным ароматом. Её ухоженные светлые волнистые волосы, собранные в высокий хвост, которые у других девочек обычно пахнут розами или ванилью, обдают меня ароматом, напоминающий сироп корня солодки, стоит ей отвернуться к стеллажам.

Девушка скорее похожа на карикатуру на медицинского работника: на её кроссовках изображены стетоскоп и сердечко с красным крестом, в нагрудном кармане белого отутюженного халата лежит авторучка, а короткий, но аккуратный маникюр придаёт ей ухоженный вид. Однако, несмотря на всю эту вычурность образа, она быстро и умело сделала перевязку из эластичного бинта. Теперь рука почти не сгибается в локте, но боль уже значительно уменьшилась.

— Анна, ты напишешь мне записку для Августы Валерьяновны? Мне уже точно не успеть на урок к началу.

— Почему вы решили пойти туда? — с удивлением спросила она, глядя на меня, как будто я сказала что-то неразумное и кивком указала на кушетку.

— Я же её испачкаю.

— На ней одноразовая простынь и у меня достаточно антисептиков для обработки. Садись и сохни, я точно не желаю лечить тебя потом еще неделю и делать обходы. — медсестра включает чайник и мне приходится сдаться.

Я и не заметила, как прошло полчаса. Одежда успела высохнуть, чай был допит, но Аня всё равно настояла на том, чтобы проводить меня с зонтом до общежития. Она пообещала, что передаст информацию о моём отсутствии и занесёт справку лично завучу.

С рукой всё в порядке, но пока я не могу пользоваться ей в полной мере. Раздеваться не очень удобно, но я справляюсь и ложусь под одеяло, так же кое-как натянув на себя пижаму. В груди всё ещё осталось неприятное чувство.

Когда мы уже подходили к корпусу, я спросила у Анны и про Иру. Она удивилась и уточнила, не было ли нового приступа. Ира точно не была в медпункте сегодня, но зачем ей было врать нам?

Вдох носом, выдох ртом.

Не допускать осуждения, не думать о плохом. Вот сама и расскажет, когда вернётся с учёбы.

Я решила почитать старую книгу о техниках дыхания, которую одолжил мне тренер по кендо. Хотя я и не уверена, что найду в ней что-то новое для себя, мне всё же хотелось освежить воспоминания. Сейчас всё равно не выйдет заняться чем-то ещё, моя правая рука сильно болит, а от некоторых проектов меня освободили.

Пока я читала, основы единения с оружием и путей меча тесно переплетающихся с какими-то наставлениями из буддизма, меня посетила мысль, что, возможно, Ковалев — моя карма. Я не сделала реферат, и это было плохо, но я не сделала его, скорее, ради благой цели. И вот теперь, в лице Ковалева, меня наказывает судьба — не сильно и с некоторыми преимуществами.

Эта идея показалась мне смешной, ведь я знаю, что буддизм — это мирная религия, которая не предполагает наказаний. Но всё же, я вспомнила, что читала о чём-то похожем на привычное выражение «Карма». Начинаю искать это слово в книге, лихорадочно перелистывая страницы. И вот оно: Дхарма.

Если Карма —это только связь между действиями и поступками человека с его дальнейшей жизнью и будущим перерождением. То Дхарма означает «порядок», «норму» существования и развития как космоса, так и общества. Это регулятивный духовный, социальный и нравственный «закон», который каждый член общества должен стремиться выполнить.

Понятнее от этого не становится, если закон четок, то и выполнять его легче, если закон четок, но строгость правил индивидуальна, то как вообще это бы стоило понять ? Значило ли это что я могу ... судорожно пробегаюсь по тексту взглядом и нахожу список заповедей, вот, могу ли я никогда в жизни ничего не украсть и всеми силами порицать воровство, быть самым честным человеколюбом, избавиться от алчности, но быть, к примеру, живодером. Зачтется ли мне мой успех в следовании догмам, если я сочла именно это не важным? Или это уже имеет связь с жестокостью, а если убивать зверей во благо человеколюбия, виновата ли я в спросе на норковые шубки, если являюсь частью этих торгово-рыночных отношений.

А что если Ковалев переродится существом выше моего потому что счел менее важными меньший процент из свода десяти догм, чем я. Сверяюсь со списком и понимаю, что понятия об этом не имею, но, кажется, что я сильно в этом лажаю. Терпение, честность и смиренность не самые мои сильные качества, думаю, я еще долго буду вздрагивать, если услышу эту фамилию, даже когда мы закончим школу и я окончательно вырасту.

Раздраженно отбрасываю книгу на стол и поднимаюсь с кровати. Выгребаю из тумбочки благовония, старательно перематываю пищевой пленкой, заталкиваю в старый металлический пенал. Открываю крышку целой рукой и последний раз вдыхаю запах полыни, кардамона, сандала и пачули. Резкие мускусные ароматы все разом кажутся тяжелыми, как углекислый газ, опускаются в легкие и заполняют их, вытесняя кислород. А я продолжаю жадно вдыхать их, хотя голова уже начинает кружиться, словно я и правда в них тону. Закрываю пенал и скрепя сердце подхожу к мусорке.

В ней вижу ткань носков с отвратительным коровьим принтом. Оле их еще года три назад подарила одна из кузин, вероятно, сочтя это уморительным. Кончик каждого носка —розовый, а пальцы расшиты по отдельности, так что, кроме своей непрактичности, эти носки явно оскорбительно превращают ноги в "вымя", чего вынести пухловатая, по собственным заверениям, Оля просто не могла.

Она хранила в них свои секреты, в одном сигареты, во втором свои четверговые гирлянды, в принте коровьих пятен —личные комплексы. Знакомая ткань в мусорке могла означать одно — травяных сигарет из Индии в их комнате больше не будет. Это придает решимости и я избавляюсь от благовоний.

Серость за окном словно подчёркивала всю грусть этого момента, но мы обе понимали, что нельзя больше допускать повторения Ириных приступов.

Оля всегда говорила, что курение помогает ей снять стресс, и я была очень рада, что в этом году она перешла на травы. Я даже не хотела думать о том, где она раньше брала сигареты, ведь это совсем не соответствовало интересам её лебединого окружения в клубе. Где она брала стресс я тоже не знала, Брюллова всегда казалась такой весёлой и надменной, словно могла откусить тебе пальцы, стоило только полезть.

После сотрясения мне почти не помогали таблетки от головных болей, и я чувствовала себя вялой. Но пара палочек, которые Оля привезла из Индии после каникул, открыли для меня новый мир без боли. Так я узнала, что мне становится легче от запаха полыни.

Дверь в комнату резко распахнулась, и на пороге возникла завуч с папками в руках и Ирка с чемоданом. От неожиданности я дернулась и инстинктивно прикрылась, хотя и была одета. Присев на край кровати, начала лихорадочно перебирать в голове возможные варианты объяснений. Вид чемодана в руках Иры внушал страх.

Если из-за нашей самовольной миграции её выгонят из школы, я никогда себе этого не прощу.

ГЛАВА 3 / Честность

Сердце замерло, и я ощутила неприятное чувство, словно меня застали на месте преступления. Серые глаза завуча придирчиво сканировали мою съежившуюся на кровати фигуру, а красные губы скривились в неясной эмоции.

— Ты здесь, Васильева? Да, Анна Валерьевна упоминала об этом, — раздражённо вздохнув, махнула рукой, указывая на перебинтованную руку.

Татьяна Викторовна пропустила Иру вперед себя, подталкивая девочку в спину с такой брезгливостью, что я могла видеть ее ужимистый жест с которым она отерла о бок юбочной ткани свои пальцы, делая вид что оглаживает какую-то несуществующую складку.

— Вот, принимайте, будет вашей новой соседкой.— я выдержала пристальный взгляд преподавателя, прежде чем посмотреть на «новую» соседку, дождалась, пока взгляд "акулы" сместится на нашу комнату.

Ира напоминала нашкодившего щенка: она старательно отводила взгляд, уставившись куда-то себе под ноги, и нервно теребила ручку чемодана. Казалось вот-вот жалко заскулит, вымаливая прощения. Да было бы еще за что. Обвожу взглядом комнату, стараясь понять куда именно сейчас смотрит Татьяна Викторовна и замечаю, что место Иры старательно вычищено, все спрятано в тумбочку, а кровать заправлена без постельного белья. Вот же маленькая лиса, она успела подготовиться.

Губы женщины снова скривились, и я поняла, что эта эмоция вызвана плакатами Оли. Брезгливость была перманентной эмоцией на лице этого человека, казалось, что чувство тошноты у нее могло вызвать что угодно, даже хвалить ударников ей было присуще с таким выражением лица, словно ее вот-вот вывернет на очередного дипломника-медалиста. Меня точно так же тошнило от взгляда на нее.

— С чего бы это? — прерываю я затянувшееся молчание, пока её снова что-то не насторожило и не привело к тому, что комендант лично пришёл бы к нам с проверкой. Думаю, отрицание — это неплохая тактика, чтобы не выдать себя.

— На этом настояла её семья. У девочки слабое здоровье, и ей лучше быть под присмотром старших. Её брат настоятельно рекомендовал Ольгу, как свою хорошую знакомую, которая способна взять на себя ответственность. — теперь её внимание полностью сосредоточено на мне, и хотя её голос остаётся спокойным, ей тяжело скрыть раздражение которое вызывают мои пререкания.

— Брат? Не думаю, что Оля обрадуется такой перспективе, — одёргиваю я себя и нервно сжимаю покрывало. Не хотелось бы переубедить Акулу Викторовну, от идеи переселения. Впрочем, возможно, моё нежелание лишь укрепит её уверенность.

— Не все такие, как ты, Васильева. Многие люди умеют сочувствовать и проявляют сострадание. Между некоторыми из них возникает доверие и желание помогать. Думаю, объяснять тебе значение слова «ответственность» нет необходимости. — поджимает напомаженные губы, бросая короткий взгляд на испачканную после падения форму, которая так и осталась лежать на полу.

— Меня не интересует твое мнение по этому вопросу. Решение принято педагогами и родителями девочки. И не смей, слышишь меня, не смей, Васильева, приобщать ребёнка к своим сомнительным эзотерическим взглядам. Прошу любить и жаловать - Ирина Ковалёва.

Знакомая фамилия бьёт по ушам, и я забываю дышать. Краем глаза я вижу, как Татьяна Викторовна разворачивается и направляется к выходу. Она элегантно, насколько это возможно с её пышной комплекцией, огибает притихшую Иру. Девочка старается не шевелиться, и мне начинает казаться, что пугает её вовсе не присутствие завуча.

— Кстати, предупреждение о порче школьной формы не теряет актуальности, даже учитывая случившееся. Безвозвратно испорченные вещи школа больше выдавать не будет. На твоём месте я бы уже начала застирывать юбку. Ира, располагайся и не забудь сообщить отцу о своём новом месте жительства, — её тон смягчается, когда она обращается к Ковалёвой. Мне остаётся лишь смотреть на неё сердито. Да уж, это действительно забавно — стирать одежду вручную. Словно почувствовав, что я вспомнила о нём, ушиб отозвался тупой болью.

Как только в коридоре стихли шаги, Ира подбежала ко мне. Брошенный чемодан, издал гулкий звук, по которому я поняла, что он пуст. Вот ведь маленькая хитрюга, как же она это провернула!

— Прошу прощения, я не думала, что ты здесь! — произнесла она, подбегая к моей кровати и присаживаясь на самый край. Её взгляд был направлен куда угодно, только не на меня.

— Давайте начнём с самого начала. Что это было? — наконец-то я могу получить ответы. Пообещав самой себе не злиться и дать ей возможность высказаться, я пристально смотрю на Иру, ожидая,гда она решится взглянуть мне в глаза.

— Кстати, о твоём брате, почему ты это скрывала...Я хочу сказать, что никогда не видела вас рядом.

— Он... Миша просил, чтобы я не подходила к нему в школе, при людях, мы как будто не знакомы. — Возможно, если Ковалёв предпочитал не замечать её существования в школе, то ему было безразлично, с кем общается Ирка.

Это могло бы объяснить часть вопросов, но появлялись бы другие. Кем нужно быть, чтобы так избегать родную сестру? Неужели её болезненность так сильно повредит его репутации? Вместо того чтобы оберегать и защищать её, он решил игнорировать? Какие у них отношения, раз Ирка согласилась на такие условия?

— Хорошо, но всё же, что это было? — задаю я вопрос, и она наконец поднимает на меня взгляд, полный смущения. Её тонкие бледные пальцы нервно перебирают край тёмно-синего жилета, и я почти вижу, как ей хочется снова опустить глаза, спрятать яркие васильковые лужицы за ресницами что бы не расплакаться. Но она берёт себя в руки и, собравшись с мыслями, выпаливает:

— Ох... Я рассказала ему всё, что произошло, и как я оказалась у вас. Конечно, он сказал, что я глупая и что такими темпами меня исключат из школы. Но потом он предложил план: спрятать вещи и обратиться в администрацию, чтобы меня официально переселили. Чтобы казалось, что я готовилась к переезду только после того, как они примут решение, он придумал эту историю с чемоданом. Миша намекнул отцу, что не сможет быть рядом в общежитии, а мои сверстники вряд ли помогут мне в сложной ситуации. Так появилось предложение доверить меня Оле. Наши родители — партнёры, и для моего отца она была достаточно авторитетным поручителем.

— А сама Оля знает о своих новых обязанностях? — улыбнулась я, представив лицо Брюлловой, когда она узнает, что стала официальной нянькой.

— Не могу сказать точно, но брат был очень уверен в своих словах. Мне кажется, он не обсуждал это с ней, но, вероятно, всё же предупредил её.

— Да уж, твой брат...

— Ой! Тебе помочь замочить одежду? У тебя же рука больная, кстати, что случилось? — спросила она. Мне очень хотелось рассказать ей, что это тоже результат усилий её брата. Даже если бы я и упала, то точно не оказалась бы в клумбе без его помощи. Но я прикусила губу и сделала неопределённый жест здоровой рукой.

— Не бегай по мокрому кафелю и всегда бери с собой зонт, тогда не попадёшь в такую же ситуацию, как я. Спасибо, но думаю, что справлюсь, — хотя я понимала, что Ира не была виновата в поведении брата, почему-то раздражение, связанное с ним, теперь переносилось и на эту светлую девочку.

Я отругала себя за подобные мысли, но моё уязвлённое эго пока сопротивлялось объективному восприятию. Кроме того, всё ещё были свежи огорчение и шок от этой тёмной стороны Ирки. Маленькая и хитрая, она действительно напоминала своего братца, и только сейчас я стала замечать похожий разрез глаз и вздёрнутый нос с небольшой горбинкой.

—Не ври мне больше никогда, ладно? Врать для достижения пусть и благих целей —плохо, хотя бы со мной и Олей будь, пожалуйста, честна. Любая из нас могла бы испортить твой план.

— Но ты же сама говоришь, что врать плохо, я не хотела втягивать в это вас обеих.

— Но втянула. Мы всегда защитим тебя и поймём, тебе не нужно делать вид, что ты не существуешь для нас. — в отличие от отношений с твоим братцем. Стараюсь как можно доброжелательней улыбнуться и легонько щелкаю девочку по кончику носа, та смешно хмурится и тоже улыбается.

— Хорошо, обещаю !

Возможно, было ошибкой отказываться от помощи, но пока что я не могла быть объективной. Замочить одежду оказалось не так сложно, а вот со стиркой возникли проблемы. У нас не было ничего, похожего на стиральный порошок. Все привыкли отдавать одежду в прачечную, чтобы её высушили, отутюжили и надушили парфюмированным кондиционером с ароматом морской волны. Впервые в жизни я использовала мыльные наборы, которые ежегодно администрация школы презентует всем девушкам к 8 марта. Я внимательно осмотрела брусочки разных цветов. Использовать самые яркие из них было страшно, поэтому я остановилась на брусочке цвета топлёного молока. Когда я открыла плёнку, то почувствовала аромат сливок и кокоса — вполне сойдёт.

Оля вернувшись с учёбы застает меня в ванной, старательно натирающей въевшееся пятно грязи единственной целой рукой. Периодически чертыхаясь и бубня ругательства себе под нос, я скорее напоминаю шаманку бухтящую проклятия на чьи-то портки. Именно это вежливо замечает Брюллова и тут же получает пригоршню ледяной воды.

— Да ну чёрт тебя дери, Васильева! — Темноволосая макушка быстро скрывается за дверью.

Я заканчиваю свой ритуал, тщательно смыв остатки мыла горячей водой. Теперь в ванной комнате стоит тяжёлый сладкий аромат.

Развешиваю жилет и юбку на «змейке» для полотенец. К сожалению, мне не удалось сохранить бинты сухими, и теперь влажная шершавая ткань неприятно натирает кожу.

В комнате царила оживлённая беседа. Я поняла, что Ирка опередила меня и уже рассказывала Оле о событиях этого дня. На лице Оли читалось замешательство, вероятно, вызванное новостью о родстве Ирки и Миши.

— Подождите, а почему он выдвинул такие требования в школе? — каждый раз удивляюсь Олиной прямоте. Мне так и не хватило смелости спросить у девочки о том, как сложно у них складываются отношения.

— Он сказал, что я пойму это позже, а пока мне лучше сосредоточиться на уроках, — пожимает плечами Ира, закрывая рабочую тетрадь и убирая её в общую стопку с учебниками. Нам бы стоило поучиться у неё такой прилежности в выполнении заданий.

От размышлений меня отвлекает поражённый вздох Оли, вызванный этими словами. Честно говоря, я даже не подумала, как это может её шокировать. У них с Ковалёвым были «нежные» и приятные воспоминания, которые, конечно, в её глазах были окутаны розовой приторной дымкой усилиями самой девушки. В моём представлении такое отношение, хоть и казалось странным, вполне вписывалось в характер Миши.

— Кстати, о занятиях. Как прошла защита рефератов? — однокурсница резко меняет выражение лица, словно собирается рассказать анекдот, её глаза уже смеются.

— Ты бы видела, какое представление устроила Августа Валерьяновна, — слышу как прыскает от смеха Ирка услышав имя преподавательницы по литературе.

— Вы только представьте! Она бегала из одного конца класса в другой, приговаривая, что на солнце были сильные вспышки, и в такую пасмурную погоду обязательно будут магнитные бури, не мудрено потерять сознание. Новость о твоём падении так её впечатлила, что она чуть сама не упала. До защиты так и не дошло — она просто собрала работы в начале пары. Видимо, просмотр будет проводиться в свободное от "вспышек" время. «Ох, деточки, вам точно никому не дурно? Не мудрено, не мудрено...» — рассказывала она, активно жестикулируя и цитируя преподавателя. Хотя представить Августу суетящейся, как клуша, было не сложно. Эта женщина всегда была гиперактивной, а стоило представить эти причитания с басистым голосом - было сложно удержаться.

Ирка от души смеялась, а Оля, явно довольная произведённым эффектом, тихо посмеивалась.

— Кстати, что с тобой всё же произошло? — немного успокоившись, спрашивает Оля. Я пытаюсь сдержать улыбку, но у меня не получается. Я нервно закусываю губу, меня пугает проницательность Оли. Я не привыкла, чтобы она задавала вопросы о моём состоянии, и мне становится страшно, что она видит меня насквозь.

— Я так торопилась, что поскользнулась на кафельном пандусе. Если бы ты не спешила так спасти свой макияж от дождя, то могла бы стать свидетелем этого потрясающего падения. — пытаюсь перевести всё в шутку, что бы усыпить бдительность и уклониться от ее эмпатии.

— Эх, а я думала тебя покусала Татьяна Викторовна и теперь ты располнеешь, начнёшь натирать губы кайенским перцем и растеряешь остатки вкуса в одежде, — все снова захихикали, и мне стало легче, словно я нашла нужную ячейку в сапёре. Дернула нужную ниточку и распутала узел напряжения, которым скрутило нутро, спутала проницательный Брюлловский взгляд.

И все же этой ночью я опять задыхалась.

Воздух сделался густым и оседал накипью в грудной клетке, глаза слиплись, спутались густыми ресницами, точно кто-то вылил на них что-то густое и вязкое. Немеющие пальцы пытались ухватиться за складки хлопковой простыни, но проскользнули они сквозь что-то густое и склизкое, вязкое и ледяное. Рыбий хвост хлестнул по щеке, царапая кожу грубой чешуей.

Странный трескучий звук с приглушённым эхом разносился в непроглядной толще, давящей со всех сторон. Заметавшись в ужасе, я наконец-то смогла разлепить тяжелые веки. Темнота, в которую меня продолжало засасывать, душила цепкими листьями водорослей, резкий йодистый запах которых лился в мой рот и нос вместе с мутной водой. Мяла, тащила и волокла, приближая к тому самому рокочущему звуку. Плавники, хвосты, колкие чешуйки жгли и надрывали кожу, их серебристые проблески метавшиеся туда-сюда все за что удавалось зацепиться взгляду.

Голову заполняют стрекочущие глубокие звуки, то, что некогда приближалось - начало метаться вокруг, постепенно сокращая расстояние. Я отчаянно стараюсь разглядеть очертания этого чего-то в бесконечных серебристых всполохах, последние силы уходят на то, что бы крутить головой в этих бесплотных попытках.

Цепкие и когтистые пальцы хватают меня за плечи, оно добралось до меня и теперь ласково потрескивает где-то над ухом. Длинные и крепкие ногти впиваются в мясо, а рыбы в секунду растворяются в этой толще удаляющимися отблесками чешуи. И я рвусь за ними, резко и отчаянно. Вывернуться, выкрутиться, выдрать собственное тело, оставив обрывки того во что уже впилась мертвая хватка.

Пальцы хищника размыкаются, отпуская, сжаливаясь и любопытство берет верх над разъедающим ужасом. Оборачиваюсь и понимаю, что темнота расступается перед враждебной сущностью. Из огромных глаз льется зеленый приглушённый свет, который теперь кажется ослепляющим для привыкших к темноте глаз. Нечто больше не атакует, выжидает терпеливо, точно рассматривает меня. Черты существа начинают вырисовываться более четко, я часто моргаю пытаясь привыкнуть.

И я узнаю эти черты, узнаю потому что каждый день могу видеть их в зеркале. Но кожа у существа белая, точно мел, а родные темные локоны - светлее с тошнотворным болотным отливом или мне так кажется из-за этого странного свечения. Скулы еще более резкие и впалые, под широко раскрытыми остекленевшими глазами пролегают темные круги, а на губах, таких же обескровленных, как их обладательница, играет лукавая хищная ухмылка.

Пытаюсь пятиться, пинаю ногами воду, изворачиваюсь и трепыхаюсь, отталкиваясь от уродливой озлобленной копии как можно дальше. Тварь приближается заглядывая в глаза и от этого мертвого взгляда немеют и руки и ноги, но я пытаюсь рваться и дергаться, как ухваченная за загривок гадюка. Она льнет лбом ко лбу, ластится точно кошка, а из ее груди тянется гулкое размеренное стрекотание. И только теперь я могу разобрать в этом слова.

" Обещанный, обещанный, обещанный, обещанный."

Шепчет существо, почти трясясь от возбуждения, снова грубо хватает за плечи и дерет прежние раны. И я не знаю, что она требует, я не ведаю что или кто , да и кем, этой твари обещан. Бессильно повисаю в цепких когтях, пока она рвет меня, продолжая ластиться и клянчить свое.

Новый день начался тоже кое как , если облака и не выглядели такими грозными, я всё равно прихватила складной зонт перед выходом. Завуч выловила меня на выходе из столовой и посвятила в великую миссию участия в организации осеннего бала.

Она привела убедительные аргументы: от многих предметов меня освободили, я не могла посещать свои кружки, и мне было бы полезно научиться быть более участливой.

Сегодня в 12 часов должна была состояться встреча совета старшеклассников. Я слышала, что участие в подобных мероприятиях может давать некоторые привилегии перед преподавателями, но сбор в середине дня показался мне странным. Я не была близко знакома ни с кем из совета, знала только пару его участников из-за ведения каких-то мероприятий. Но становилось интересно каким образом это место себе можно было заслужить.

Первым уроком была история. Когда я вошла в класс, некоторые однокурсники обратили на меня внимание. Я бы удивилась, но понимала, что это из-за вчерашнего концерта преподавательницы литературы.

Мне было немного неловко под их пристальными взглядами. Некоторые парни особенно долго смотрели на мою макушку, будто искали там антенну, чувствительную к магнитным полям на Марсе. Казалось, они ожидали увидеть меня в шапочке из фольги.

Приятно было заметить, что некоторые смотрели на меня с сочувствием. Правда, это сочувствие исходило в основном от участников спортивных секций, которые понимали, как трудно наверстывать упущенное в спорте. От этого мне самой стало немного грустно, ведь я не хотела пропускать соревнования.

Все 45 минут, кроме пристальных взглядов, меня беспокоил влажный бинт. Возможно, эти взгляды были вызваны моими нервными попытками почесать сопревшую кожу под партой. Я даже не сразу осознала, что машинально делаю это с помощью края ручки, пытаясь ослабить тугой слой эластичной ткани. К концу урока, кроме дискомфорта я ощущала неприятное жжение на расчесанной коже.

С огромным облегчением я услышала звонок с урока, быстро собрала вещи в сумку и поспешила к медицинскому кабинету. Аня, словно ждала меня, громко произнесла: «Входите!», когда я ещё только подходила к дверям. Обычно она сидит в наушниках и поэтому, чтобы привлечь её внимание, я стучу минимум трижды.

Как всегда, на Ане был идеально отглаженный халат, и она выглядела как Барби, только что вынутая из пластиковой коробки и украшенная всеми аксессуарами из набора «Доктор». Мне всегда казалось, что её внешность не совсем соответствует выбранной профессии.

Она была очень недовольна, сразу обратив внимание на растрепавшийся край повязки, который открывал покрасневшую и опухшую кожу.

— Ну вот, что ты наделала, могла бы сразу прийти, хотя бы перед завтраком или уроком. — холодные пальцы нежно коснулись зудящей кожи, распределяя мазь. Пантенол мгновенно облегчил жжение, быстро впитываясь и не оставляя жирного следа, как это обычно делают крема.

Закончив обработку, она ещё раз внимательно осмотрела свою работу и кивнула на кушетку.

— Присядь, пожалуйста, дайте коже отдохнуть и впитать крем.

— Спасибо.— тихо отозвалась я. Она уже включила чайник и показала мне четыре пакетика чая с разными вкусами. Я отрицательно покачала головой и невольно взглянула на настенные часы, чтобы понять, сколько времени у меня ещё есть до начала следующего урока.

— Можешь не торопиться, если хочешь, я освобожу тебя от уроков, — с кипятком раскрылся аромат ромашки и смешался с запахом лекарств. Это сочетание показалось мне удивительно гармоничным.

— К сожалению, сегодня у меня ещё есть дела. Мне нужно попасть на собрание совета старшеклассников. Я бы с радостью воспользовалась твоим предложением, но Акула ни за что не простит мне, если я нарушу её планы. — Анна понимающе кивнула, делая глоток ромашкового чая. Она часто использовала это прозвище в общении с нами, и я думаю, что для многих из нас она была как старшая сестра. В моем случае она помогла отделаться от многих предметов в первый год обучения, после тех ужасных каникул.

— Знаешь, я никогда не любила такие собрания. Обычно туда выбиваются те, кто хочет законно скинуть с себя учебные обязательства.

— А мне казалось, ты была активисткой или старостой. Может быть, даже королевой школы, разве нет? — спрашиваю я, вспоминая нашу негласную "королеву" — Свету. Отличница, ударница, блондинка с прямыми волосами, она была лидером литературного кружка, членом совета учеников, дочкой очередного спонсора пансиона.

В ней было что-то от карикатуры на принцессу, и, возможно, именно эта карикатурная образность и напоминала Аню. Но ничем, кроме эффектной внешности эти девушки не совпадали. Услышав мой вопрос, девушка рассмеялась и достала из верхнего ящика письменного стола старое фото какой-то девочки.

Фотография выглядела потрёпанной, видимо, Аня давно носила её с собой. На фото у девочки были тугие и тонкие косы, а половину лица закрывали крупные очки с толстой оправой и линзами. Вероятно, с такими диоптриями сложно подобрать что-то более изящное. На щеках виднелась россыпь угрей, но больше всего в глаза бросались довольно большие уши, которые забавно топорщились.

— Это я, примерно в твоём возрасте, — так легко и невозмутимо произносит она, все еще не переставая улыбаться. Сходство, безусловно, есть, но поверить в это довольно сложно. Как будто желая подтвердить свои слова, она отодвигает боковые пряди удлиненной челки, которая всегда аккуратно обрамляет ее лицо, и демонстрирует те самые уши.

– К сожалению, избавиться от них так и не удалось, – она легко и непринуждённо смеётся, словно не делится со мной своими самыми тайнами. Я лишь недоверчиво сравниваю нашего Барби-Доктора с её фотографией, пытаясь отыскать ещё какие-то общие черты.

— Говорить, что красота в глазах смотрящего — это неправда. Красота — это то, что ты сам позволяешь увидеть другим, — с уверенностью произносит она, и я понимаю, что это не просто слова, а ее неоспоримая истина. Ей так легко говорить об этом, потому что она не скрывает свои мысли и не стыдится того, какой была в старших классах.

— Мне бы немного твоей уверенности, — говорю я прежде, чем успеваю обдумать свои слова. Меня охватывает беспокойство от мысли, что я буду мешать уже сложившемуся "обществу" членов совета, буду для них лишней, особенно учитывая мою нынешнюю «подвижность».

— Боишься, что им не понравишься? — словно прочитав мои мысли, спрашивает Анна, бережно убирая фотографию обратно в альбом и поднимаясь из-за стола.

— Пожалуй, я не самый подходящий кандидат для клуба очумелых ручек, — с лёгкой улыбкой замечаю я, наблюдая за медсестрой. Она достаёт новую упаковку эластичного бинта, и я вытягиваю руку, чтобы ей было удобнее сделать перевязку.

— Никто не мешает тебе предлагать идеи, у тебя вроде отшибло локоть, а не мозги. — С этими словами медсестра снова туго забинтовала мою руку, и локоть оказался неподвижным.

Она вручает мне тюбик с мазью и инструктирует снимать бандаж перед сном, обрабатывая пятна с раздражением сверху. Также вручает распечатанную инструкцию БЖД, чтобы я могла делать перевязки самостоятельно.

Киваю болванчиком, стараясь запомнить все рекомендации, и поглядывала на часы. Скоро должен был прозвенеть звонок, а мне ещё нужно было успеть добежать до кабинета. Я быстро скрылась за дверью. Уже сидя за партой, я осознала свою неумелость в общении, и стыд охватил меня. Я так и не поблагодарила ее.

Сидеть на лекциях без конспекта было невероятно скучно. Время тянулось мучительно медленно, и каждый взгляд на часы только подтверждал это ощущение.

К третьему предмету наш курс успел перетасоваться достаточно, и все, с кем нас связывала литература, успели посмотреть на меня с сочувствием и интересом. Некоторые из них, казалось, впервые узнали о моём существовании в этом классе, что не удивительно, ведь я всегда сторонилась литературы. Я всеми силами избегала конфликтов с преподавателем, писала сочинения по шаблону и не участвовала в дебатах.

Мне казалось странным находиться на уроке математики, и я уже пожалела, что не приняла предложение Анны. Сейчас, не имея возможности нормально вести конспект, я старалась записывать основные формулы левой рукой, но, взглянув на свои записи, поняла, что разобраться в них будет сложно.

Нервно отбросив ручку, я стала рассматривать, чем заняты остальные ученики, стараясь не смотреть на часы.

Многие также не вели конспекты, поэтому моё лёгкое чувство стыда быстро прошло. Заметила, как одна пара студентов постоянно обменивалась записками, а двое других пинали друг друга под партой после каждого победного удара в морском бою. Оля прилежно конспектировала лекцию, и это меня ещё больше успокоило.

Я быстро нашла взглядом двух ребят, которые входили в ученический совет. Один из них, широкоплечий и высокий атлет, сидел рядом с невысокой и пухлой Олькой. Они оба сосредоточенно вели конспект, лишь изредка переговариваясь, вероятно, по теме урока.

Поёрзав на стуле, я перевела взгляд на второго парня из совета. Удивительно, но я не могла вспомнить, чтобы встречала его на каких-либо "отчетных концертах". А ведь членство в клубах было обязательным, и избежать его было невозможно. Единственные места, где я видела его — это уроки по паре предметов и общие фотографии ученического совета на доске почёта. Он скучающе смотрел в окно и даже не пытался делать вид, что усваивает материал.

Ощутив на себе чей-то взгляд, я посмотрела на соседа скучающего парня, сидящего рядом. Это был не кто иной, как Ковалев. Он удивленно смотрел на меня, поймав за разглядыванием с поличным, затем бросил взгляд на своего соседа и снова посмотрел на меня. На его губах появилась насмешливая улыбка.

Миша толкнул локтем парня, которому, казалось, было всё равно. Он был так увлечён наблюдением за белками за окном, что Ковалеву пришлось подтолкнуть его ещё раз, прежде чем он лениво обернулся. Тот тут же придвинулся ближе и что-то шепнул ему на ухо.

Сгорая от стыда, я снова уткнулась в конспект. Оставалось потерпеть ещё немного, хотя это уже не казалось таким утешительным. Кто знает, что этот идиот мог ему сказать? Посещение Совета уже не казалось спасением от нудных лекций.

Наконец-то долгожданный звонок. Время словно решило перестать издеваться надо мной и ускорило свой ход. Впереди обед и собрание в актовом зале.

Не успела я выйти из кабинета, как кто-то подхватил меня под руку. Небрежность, с которой меня поймали, словно намекала на то, что мне невероятно повезло, что поймали меня за уцелевшую руку. Я замерла, боясь даже взглянуть на того, кто меня схватил, но кожей ощутила прикосновение плотной и гладкой ткани пиджака через рубашку.

— Привет! — раздался бодрый мужской голос слева от меня. Его обладатель, не обращая внимания на моё оцепенение, потянул меня за собой, и ноги сами понесли меня вперёд. Мне было сложно произнести хоть слово, я всё ещё не могла прийти в себя от шока. Подняв взгляд, я увидела перед собой парня, которого только что рассматривала в классе. Полный капец.

— Меня зовут Илья, а тебя, как я понимаю, Алиса? Я слышал, что тебя ждут сегодня в совете. Даже не знаю угодила ли ты так Акуле или наоборот впала в немилость.— Он говорил без умолку, словно не ожидая ответов на свои вопросы. Трудно было поверить, что это был тот же человек, что был равнодушен к происходящему во время лекции, когда он больше интересовался видами школьного двора, чем самим уроком.

— Ну же, не тормози, нам нужно как следует поесть перед собранием. Иногда там приходится проводить по 5-6 часов. — его слова лишь усилили моё беспокойство. Неужели он собирался провести со мной весь обед? Мои надежды на то, что я успею собраться с мыслями перед предстоящей самопрезентацией, рушились с каждой минутой.

Не успела я оглянуться, как Илья заполнил собой всё пространство и не оставил моему мозгу ни секунды для отдыха. Казалось он был везде, в каждом глотке воздуха, токсичным инертным газом занимал все доступное пространство. Он буквально засыпал меня информацией: рассказывал о членах совета, об общих чертах и так и не определившейся теме предстоящего бала, делился своими хобби и даже упомянул любимый цвет, хотя я не успела понять, чей именно.

— Стоп! — вскрикиваю, резко останавливаясь и вырывая руку из его цепкого захвата. Сердце забилось быстрее, к горлу подступил ком, в нос ударили десятки ароматов. Только сейчас я осознала, что мы уже в столовой и стоим в очереди за своей порцией. Кажется, вышло громче, чем следовало, и на нашу компанию обернулось несколько человек.

Илья стоял, улыбаясь. Его легкость и общительность могли бы показаться дружелюбными со стороны, но при близком рассмотрении я видела, что его взгляд оставался холодным. Сейчас он напоминал мне горностая, я помню, как смотрела передачу про животных, где рассказывали о тактике охоты этих маленьких проныр. Они словно сходили с ума, когда замечали подходящую добычу, начинали скакать вокруг, выписывая невероятные гипнотизирующие и беспорядочные пируэты, постепенно приближаясь к жертве. Пока бедный кролик оставался в растерянности, завороженно наблюдая за этим танцем, на его шее смыкались зубы хищника.

Ночной кошмар отдался в голове болезненным отголоском, меня вновь морочили и загоняли, дурили и путали. Я ощутила себя кроликом, прижала руку к груди и начала делать дыхательные упражнения, чтобы успокоить сердце. Ощущение паники неприятно окутало меня, но с тишиной постепенно отступило. Видимо, произведенный на меня эффект его позабавил, и до моих ушей донесся тихий смешок.

— Идём, — снова заговорил он, как только мы наполнили подносы. Я уже было подумала, что интерес ко мне потерян и я смогу уйти. Он больше не хватал меня за руки, но бежать не имело смысла: это было бы глупо, учитывая, что мы всё равно встретимся в течение получаса.

Следуя за ним, я прошла мимо нескольких столов и почувствовала облегчение, когда мы оказались вдали от компании Миши. Не раз замечала этих двоих вместе, и мне совсем не хотелось сидеть за одним столом с двумя такими пронырливыми хищниками. Мы остановились у столика в самом углу, далеко от окон и в стороне от остальной массы обеденных мест.

— Добро пожаловать, это мой любимый столик, можешь приходить сюда в будущем, — парень махнул рукой в театральном жесте, будто предлагал разделить с ним трон, а не типовой столик из ДСП. Я стараюсь держаться от него подальше, но за круглым столом это проигрышный вариант, и мы оказываемся друг напротив друга. Илья снова улыбается.

— Я думал, что ты совсем не умеешь давать отпор, — с лёгкой насмешкой говорит он, нанизывая на вилку салат и отправляя его в рот. Не понимаю, почему я так пристально смотрю на него, и быстро отвожу глаза, утыкаясь взглядом в свой поднос, приступая к еде.

— В каком смысле ?

— Ты обычно не возражаешь Ковалеву. — его будничный тон раздражает даже больше, чем само сказанное. Я нервно сжимаю вилку, так что костяшки пальцев белеют.

— А ты часто за мной подглядываешь ?

— Боже упаси, просто я стал свидетелем нескольких ваших конфликтов и подумал, что тебе нравится быть «мальчиком для битья», — Он слегка улыбается, и я слышу, как скрипит его стул, когда он придвигается ближе.

— Ты преувеличиваешь серьёзность этих конфликтов, бить себя я точно никому не позволю. — совсем не хочется поднимать глаза, кусок не лезет в горло, и я откладываю вилку, нервно прихлебывая из стакана компот из сухофруктов.

— И все же, сколько комплектов формы он тебе испортил, что ты теперь на карандаше у Акулы ? — снова слышу я скрип и пытаюсь отодвинуться, перемещаясь на край стула.

Да, заметить, что услуги прачечной для меня приостановлены, несложно. Я выгляжу менее опрятно, чем остальные ребята с отутюженными складками юбок и отпаренными воротничками. Мне не хочется отвечать на этот вопрос, да и, честно говоря, я никогда не считала, сколько раз это происходило.

— Ладно, я даже благодарен ему, тебе подходит кокос, — слышу я приторный голос рядом с ухом и в ужасе отстраняюсь, чуть не падая со стула. Он ловко удерживает меня за плечо, но в этот раз неудачно, и я чувствую, как он касается моей больной руки. Все эмоции быстро исчезают, сменяясь острой болью, но вскоре меня отпускают, снова усадив на стул.

— Прошу прощения, я не хотел причинять тебе боль, но и новые ушибы тебе ни к чему, не так ли? — он поглаживает меня по спине, может этот жест и призван утешить, но я только цепенею в ужасе.

— Убери от меня руки, — произнесла я тихо, стараясь не привлекать внимания находившихся поблизости учеников и дежурных преподавателей.

— Не стоит беспокоиться, я здесь и не так девчонок лапал. Для дежурных этот стол — слепая зона, — говорит он, но, заметив мой раздражённый взгляд, поднимает обе руки и отступает, всем своим видом показывая, что не намерен причинять мне вред.

— Если ты пытался произвести впечатление, то поздравляю, оно дерьмовое.

— А я-то думал, что приглянулся тебе, ты так смотрела на меня на уроке.

— Может мне себе глаза выколоть? Я не переживу, если меня начнет хватать каждый парень на которого я посмотрю. — шутить я не пыталась, но Илья рассмеялся. И от этого смеха голову сжало тугим обручем в приступе мигрени.

— Туше, но я же старался быть не отразимым.

— Тебе бы в театральный кружок, думаю ты бы даже справился с ролью сложнее дерева.

— Жуй давай, я не шутил, когда предупреждал, что собрание может затянуться и мы пропустим ужин. И не переживай, в совете не все такие козлы, возможно, тебе даже у нас понравится.

— Один к пяти — всё равно удручающая статистика, — ощериваюсь, допивая компот и с трудом запихивая в себя пару ложек пюре. Делать всё левой рукой — ужасно непривычно.

Илья, глядя на мои усилия, предлагает покормить меня с ложечки. Но теперь почти всё, что он говорит, кажется мне пошлым, и это окончательно убивает мой аппетит. От мигрени начинает подташнивать и от его улыбок желудок сводит судорогой. Отодвигаю от себя поднос, и парень, как истинный джентльмен, забирает его, чтобы отнести на мойку.

— Зачем ты вообще потащил меня в столовую? — спросила я с лёгкой обидой в голосе. Продолжая изображать у себя наличие манер, взял мою сумку и, не говоря ни слова, закинул её на то же плечо, на котором нёс свою.

— Потому что сейчас обед? — что бы не реагировать на его балагурство глубоко вздыхаю. Вести содержательные беседы с Ильей явно не получится. Мы медленно движемся по коридору, и я всё ещё стараюсь держаться подальше, следуя за ним к месту собрания.

Несколько девушек в коридоре бросают на нас странные взгляды. Видимо, он не соврал, что обнимал кого-то в столовой: в их взглядах читается смущение и обида. Сейчас мне даже удивительно, как я могла игнорировать существование такого болтуна. Возможно, многое могла объяснить наша перетасовка с основными предметами, почти каждый год мы собирались разными составами, но даже это не объясняло почему он оставался незаметен для меня, словно ловко ускользая из виду, каждый раз. Задумываюсь и понимаю, что и Олькиного соседа я до этого не замечала. Знала по фотографиям со стендов, но вот в школе...

— Мы прибыли, — поднимаю взгляд на дверь рядом с которой остановился мой провожатый. Я хмурюсь и оглядываюсь. Позади нас находятся большие двустворчатые двери актового зала, над которыми висит именная табличка, подтверждающая этот факт.

— Но разве нам не туда? — спрашиваю я, указывая на двери позади нас. И тут же чувствую, что сказала какую-то глупость: ведь не стоит доказывать участнику совета, где состоится собрание.

— Вот и узнаешь, — говорит Илья, открывая дверь. И за ней открывается целый новый мир.

На напольных вешалках расставленных в строгом порядке, пылились пышные архивы театральных костюмов: моря парчи, бархата, золотистых тесёмок и шнуров, кружевные жабо и блузы, бязевые юбки и шляпки. По углам комнаты возвышались декорации и ширмы, а в центре располагалась старая громоздкая аппаратура, которую, видимо, никто не решился убрать.

На одной из колонок сидела девушка с блокнотом и сосредоточенно что-то записывала. У окна, задумчиво глядя на улицу, стояла знакомая мне Света, а рядом с ней — парень из секции лёгкой атлетики, который что-то печатал в своём телефоне, удобно устроившись на полу и облокотившись спиной на колонку, где сидела девушка.

Илья, оставив наши сумки у входа, присоединился к атлету, привлекая его внимание тем, что провёл пальцем по экрану телефона. Его жертва тут же возмутилась и шутливо толкнула его в плечо.

— Ох, ты уже тоже здесь! — воскликнула девушка, замечая меня и отвлекаясь от своих записей из-за суеты, которую устроили мальчишки. Я была немного сердита на Илью за то, что он оставил меня у входа, и на себя за то, что стояла как истукан.

— Да, меня попросила поучаствовать Татьяна Викторовна, — ответила я, подходя ближе и стараясь придумать, куда бы уместиться.

— Викторовна? Попросила? — рассмеялась девушка, слезая со своего постамента и подходя ближе, начиная вводить меня в курс дела.

Оказалось, что в блокноте она собирала идеи для предстоящего бала. Общий сценарий уже был готов, но с визуальным стилем мероприятия так и не определились. В процессе обсуждения я узнала, что идейную девушку зовут Инга, а её соседа-легкоатлета — Вадим. Свету мне тоже представили, но её, казалось, не интересовали наши разговоры, она так и осталась стоять у окна, игнорируя происходящее. Даже мальчишки, отобрав блокнот и ознакомившись со списком, высказывали своё недовольство.

— Почему ты вообще добавила в список восьмидесятые и шестидесятые? — Илья был искренне возмущён этими вариантами и сразу же их вычеркнул.

— Боишься, что у тебя отберут весь бриолин? — не удержалась я от колкости, сами то ничего не предлагают, зато возмущаются. Он машинально пригладил и без того прилизанные гелем волосы и хитро прищурился.

— Разумеется, но для тебя, Кокосинка, я оставлю баночку. — от такого прозвища меня передернуло, но щеки предательски вспыхнули от его наглости.

— Не обращай на него внимания, он у нас флиртует со всем что движется, а что не движется - двигает и флиртует. Нет, правда, даже со швабрами.— пытается вмешаться Вадим, явно надеясь помочь мне преодолеть смущение, но тушуется под грозным взглядом Инги.

— Ну, я не в том смысле, что ты швабра, просто...ну...— глядя на его сконфуженное лицо, я не могу сдержать смешок, который заставляет крупного парня ещё больше смутиться.

— О боже, моy шери, не ревнуй, пожалуйста. Ты же и сам знаешь, что моя любимая швабра, это ты .— Илья посылает воздушный поцелуй, и лицо Вадима краснеет до самых ушей.

— Какие же вы кретины. — наконец-то подает голос Света, отстраняясь от окна. Она подходит к нам, берет блокнот и начинает внимательно изучать варианты. Её прямая спина, блузка с пышным жабо, светлые волосы, собранные в пучок, и нарочно завитые пряди, аккуратно обрамляющие лицо, — всё это создаёт утонченный образ, дополненный крупными жемчужными бусами на тонкой шее.

— А что, если сделать бал Наташи Ростовой ?— неожиданно для себя предлагаю я, явно под впечатлением от Светиного образа. Она лишь легко улыбается, идея ей явно нравится. Вернув блокнот Инге, Света тихо закрывает за собой дверь, оставляя нас в растерянности. Растерянно оглядываю ребят, от такого перфоманса становится не по себе .

— Замечательная идея! Если она понравилась даже нашей «принцессе», то стоит её рассмотреть. Я набросаю несколько идей для украшений, и мы сможем разместить объявление с дресс-кодом. — Я уже не удивляюсь бодрости и воодушевлению Инги. Обычно она выступала ведущей на всех мероприятиях, и теперь я убедилась, что это не просто образ.

Она делает ещё несколько заметок в блокноте и тоже начинает собираться. Все по-доброму прощаются, и Вадим с Ингой, оживлённо обсуждая что-то, уходят.

— Ну вот, а ты переживал, что не попадём на ужин, ещё успеем на занятия. — мне даже нравится подшучивать над Ильёй. Моя идея значительно сократила время мозгового штурма совета.

— Ты, кажется, ещё не поняла, как здесь всё устроено. Мы не идём на занятия.

ГЛАВА 4 \ Святость

Что ж Илья был прав, я действительно ничего не понимала и это непонимание холодной липкой лапой давило мне на плечи.

— Чего?— неуверенно спрашиваю я и начинаю пятится, но упираюсь спиной в колонку.

— Ты правда думала, что мы все состоим в совете что бы ходить на уроки как только действительно поболтаем по полчаса ? Стой, ты чего ? — он запоздало замечает мою попытку отступления и начинает смеяться. Чувство смятения скручивается где-то в желудке и мне не приходит в голову ничего умнее, чем показать язык.

— Идём, нужно ещё где-то отсидеться и не отсвечивать преподавателям. Раз уж так вышло, что я тебя курирую —придётся всему учить.— снова берет обе сумки, и, еще раз оглянувшись на странный и пыльный другой мир, я следую за ним.

Мы перебежками крадёмся по лестницам, у проходной Илья забалтывает вахтершу административного корпуса, давая нам шанс проскочить без сканирования пропусков. Язык у него подвешен, он даже придумывает важную причину почему совет взял перерыв для каких-то не менее важных согласований и планирований. Мысленно зарекаюсь трижды отфильтровывать в голове то, что льётся из его рта.

Странная тропинка от корпуса администрации —наша новая цель. Мне кажется, что я прежде никогда не замечала её. Она поворачивает налево от спортивного комплекса и спускается вниз. За ельником я и не замечала большой низины, в которой была притоптана трава и одно из старых деревьев, вероятно , предназначалась для сидения.

— Слушай, я всё понимаю, и согласна, что место укромное что бы "потеряться", но мы как минимум разного пола. — мне тяжело подбирать слова так, что бы он смог меня понять, но не выдать своей трусливости.

— Васильева, я скоро сам начну тебя бояться, тебе словно везде мерещится пошлость.

— Дурак ты, Илья, это не я, есть же школьные правила, что такими группами нельзя ... уединяться.

— Ну, во-первых, пока нет доказательств —нет проступка, а во-вторых, не забывай, что ты со мной.

— А что не так с тобой ? — стараюсь не обращать внимания на "во-первых", но кажется, мне предстоит узнать еще много нового о социальной жизни, которую я считала строгой в пансионе.

— Ну, я же, в конце концов Зимин. — смотрю на него как на последнего идиота. В голове не всплывает ни одной схожей фамилии в списках публикуемых спонсоров. Тех с кем доводилось вести дела отцу - вспомнить было сложно.

— Привет, а я Васильева. Может, построимся по алфавиту? Или может ты из этих?

— Вот и правда не пойму, ты совсем дура или только притворяешься. — фыркает он и садится на поваленный ствол, гладя шершавую кору, приглашая меня присесть рядом.

Сажусь рядом, выдержав расстояние между нами. Мы молчим, и вдруг становится уютно. В воздухе витает запах прелой хвои, а солнце проникает сквозь густые ветви елей золотыми лучами, каждый из которых можно рассмотреть. Я украдкой взгляну на Зимина и понимаю, что он закрыл глаза, подставив лицо под теплые лучи. Они бережно облизывают его лицо, делая рыжими ресницы и выбившуюся прядь челки. Но стоило мне подумать, что он выглядит безопасно и даже симпатично боль простреливает в перебинтованную руку, сжимает ушиб в крепкие тиски и я отвожу взгляд, пытаясь ее сморгнуть.

— А откуда ты знаешь это место ? — он лениво открывает один глаз, словно убеждаясь, что это действительно спрашиваю я, осматривает с головы до ног и снова жмурится тяжело вздыхая.

— Ладно, не притворяешься, ты действительно не очень умная.

— А тебе так нравится меня оскорблять ?

— Об этом месте не знают разве что некоторые первогодки, и те не все. Его не сложно найти, если ты ходишь где-то кроме асфальтированных аллей. Но так делает всё меньше и меньше людей, сейчас о нем обычно узнают от старших. Ты вообще разговариваешь с кем-то, кроме семьи Ковалевых? — не могу скрыть удивления его осведомлённости о родстве моей новой соседки и Миши, но игнорирую вложенную в триаду колкость.

— Конечно, у меня есть кружки, да и Оля, в конце концов.

— Я имел в виду не просто обычные приветствия и прощания, а о чем-то более глубоком, о об общих тайнах, о переживаниях. Тех, с кем ты "эмоционируешь".

— А я с Ковалёвым секретничаю?

— "Эмоционируешь", вы иногда следите друг за другом как влюблённые.

Последнее слово холодком пробегает по моей напряженной спине, и мне снова начинает казаться что я слышу стрекот из своих кошмаров. И мне тяжело не согласиться с этим чувством - это сравнение для меня настоящий кошмар.

— Тут правда нужно что-то оспаривать? Ты, вроде, не плохо осведомлён о нашей "доброй " и старой "дружбе". — это заставляет меня задуматься, насколько часто я обращаю внимание на этого дурацкого Мишу, хотя он мне совершенно не нравится, и это задевает мою гордость.

— Да, я заметил, возвращаясь к теме, почему ты терпишь ? — сейчас он выглядит искренне заинтересованным и даже осторожным, говорит неторопливо. Голова откинутая назад, немного поворачивается ко мне, Илья смотрит прямо в глаза не изучая и не рассматривая, он просто ждёт.

— А почему ты не вмешиваешься ?

— Потому что ты не просишь помощи. — хмурюсь, переваривая его слова и повторно прокручивая их в голове.

— Знала, что у подростков в среднем по 4-6 друзей, а общение с ними помогает справляться со стрессом, комплексами и выстраивать базовые навыки общения?

— У тебя у самого найдется столько? — уязвленность проскользнула на мое лицо, и я начала защищаться, не понимая, куда ведет этот разговор.

Подумав немного, он произносит имена Ковалёва, Инги и Вадима почти шепотом, но достаточно разборчиво, каждое сопровождая загнутым пальцем. После третьего имени он хмурится, усиливая драматизм ситуации.

— Будешь четвёртой ?

— Что?

— Будешь моим четвёртым другом ? Мне нужен еще один друг, а тебе, кажется, стоит с чего-то начать. — он махнул рукой, словно это ничего не значит, усугубляя моё замешательство.

— У вас с Мишей какой-то план-капкан что бы как-то более извращённо меня унизить? — напускная небрежность на его лице сменилась разочарованием, он выглядел обиженно, и мне стало неловко. Он заметил изменение на моем лице, тяжело вздохнул и протянул мне руку.

— Если ты постоянно будешь говорить про своего Ковалёва я начну ревновать и наша дружба может пострадать. — пожимаю тёплую ладонь, закрепляя это соглашение. Почему-то от этого глупого обещания становится тепло где-то внутри. Наверное, Илья и прав, это что-то другое, но приятное чувство тут же прерывается судорогой и я неловко высвобождаю ладонь из его хватки.

— А мы сейчас секретничаем или эмоционируем ? —спрашиваю, стараясь вернуть веселую атмосферу. Зимин улыбается и я снова отвожу глаза, вслушиваясь в стрекотание запаздавших цикад и шум хвойных веток, почему-то сейчас все во мне рвется подальше от этого уютного места.

В голове в рокочущем стрекотании всплыл голос отца: «Алиса, помни, целомудрие для женщины то же, что храбрость для мужчины». Тогда я даже не знала, что значит быть целомудренной. Но отец, словно понимая моё замешательство, всегда уточнял: «Даже если тебе покажется, что ты влюблена, не делай ничего, о чём не смогла бы рассказать мне».

Отец ошибался лишь в одном: мне никогда не казалось, что я влюблена.

В глазах потемнело, и я услышала, как громко бьётся моё сердце. Этот гул отдавался в ушах, и мне казалось, что я ощущаю, как кровь движется по венам. Дышать стало тяжело, словно что-то застряло в горле, мешая свободному дыханию.

Я вцепилась пальцами в горло, нервно сглатывая и пытаясь протолкнуть этот фантомный ком и сделать вдох. Но ничего не получалось. Страх наполнил меня, липкий и скользкий, словно выползая из тела вместе с потом.

Хотя мне было ужасно холодно, на лбу уже выступила испарина. Рука, сжимавшая горло, ослабла, и я почувствовала, как онемели и заледенели пальцы. Я не могла понять, трясло ли меня от оглушающего сердцебиения или от влажного ужаса, который сковывал меня. Горло разрывал кашель, словно там теперь была пустыня. Каждое прикосновение спутника, каждая его попытка обжигает кожу, словно кислота. Шиплю и вырываюсь из цепких рук, а потом, потом только пустота.

Прихожу в себя я уже в комнате, когда Оля и Ирка старательно выбирают из моих кудрей длинные сосновые иглы. Глаза не хотят фокусироваться даже на перемотанном тряпкой датчике дыма, но я чувствую бережные прикосновения их пальцев, чувствую как дергают волосы, когда какая-то из игл оказывается слишком впутанной.

— Что...— хрипло выдыхаю я, надеясь узнать что же все-таки произошло. Но звонкий и раздраженный голос Оли прерывает меня.

— Молодец, Васильева, в этом году ты не только решила выйти из своего панциря, но и сделала это с фанфарами, — у её ног уже собралась небольшая кучка хвои. Попытки прочесать мои непослушные кудри оказались тщетными, и, оставив их в покое, она поднимается на ноги, сверля меня злобным взглядом.

— Послушай, не стоит общаться с ним. Я знаю, что ты фригидна, как кактус на подоконнике, но о нём такого бы никто не сказал. От этого общения не оберешься проблем. Ты разве не слышала поговорку: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты»? Вот и всё. Васильева, я не собираюсь тебя защищать. Но я тебя предупредила. И мне дела нет до того, почему он притаскивает тебя на руках к общежитию, но я бы на твоем месте не доверяла ни одному его слову, когда спросишь об этом.

В каждом жесте я могу прочитать раздражение и какой-то намек на сочувствие. Ирка ретируется быстро, прячась за учебниками и тетрадями.

— Как давно ты была у Константиновны? — спросила меня соседка с явным раздражением в голосе. Я не посещала школьного психолога уже полгода, и с тех пор у меня не было подобных приступов.

Не дожидаясь моего ответа, она уходит на свою кровать, усаживается, поджав ноги и затыкает уши наушниками. А я, поднявшись на негнущихся ногах, поспешила в душ, чтобы привести себя в порядок. Хорошо, что Ира ещё не вернулась с секций.

Я решила последовать совету Оли и уже на следующий день стояла под дверью психолога. Оксана Константиновна была удивлена, увидев меня снова. Она пообещала отправить мне расписание консультаций на почту позже и ушла на обед. Я надеялась, что меня не заставят посещать групповые сеансы. Возможно, это было бы уместно в сообществах, подобных «анонимным алкоголикам», но оказаться в группе и откровенничать с кем-то, кого ты знаешь и видишь каждый день, казалось мне отвратительным.

Весь день я не могла сосредоточиться ни на одном уроке, меня преследовало удушающее чувство паники, накатывающее волнами в самые неожиданные моменты. Пару раз меня окликал Илья, но я старалась игнорировать его, держась ближе к преподавателям. Мне удавалось избегать решительных попыток привлечь моё внимание. Удавалось почти весь перерыв.

В женском туалете было пусто, уборная на последнем этаже использовалась нечасто. В корпусе естественных наук находился рай для нашего ботанического направления. На застеклённой крыше, куда можно было попасть из одного из технических помещений, располагалась оранжерея. Она служила для проведения практических работ и хранила десятки образцов экзотических растений.

Этаж был разделён на общий кабинет биологии, аудиторию ботаники и несколько технических помещений с удобрениями, торфом, рабочим инвентарём и другими расходными материалами. В конце длинного, почти всегда безлюдного коридора, соседствуя с пожарным выходом, скрывались туалеты.

Первые полтора года обучения я часто проводила здесь время, скрываясь от сочувствующих взглядов. Хотя туалет был общественным и имел несколько кабинок, популярностью он не пользовался. Возможно, именно поэтому здесь всегда пахло хлоркой, смешанной с ароматом свежего лимона, как будто кроме меня и уборщицы его никто не посещал.

Сейчас я отчаянно боролась с накатившей волной. Лимонный воздух обжигал лёгкие, пока я изучала своё отражение в зеркале. Расширенные зрачки, побелевшее лицо, всклокоченные волосы — всё это выдавало моё состояние. Я расстегнула верхние пуговицы рубашки, как будто это могло облегчить дыхание.

Саморефлексия в попытке упорядочить события, которые привели к рецидиву оказалась паршивой идеей. В глазах защипало, и я часто заморгала, стараясь сдержать подступающие слёзы и вернуть себе прежний вид.

Вдруг я заметила тень, мелькнувшую за моей спиной. Это заставило меня задержать дыхание, и я снова вцепилась пальцами в горло, обернувшись.

— Долго ты будешь от меня бегать? — Илья стоял, прислонившись к перегородке между кабинками. Я было хотела что-то ответить, но вместо слов получился только странный хрип. Казалось он только сейчас заметил моё состояние и переменился в лице. Он схватил меня за плечи, сильно встряхивая и отрывая мою руку от горла.

Лимон снова ворвался в лёгкие, я закашлялась, пытаясь сфокусироваться на чужом лице.

— Какого чёрта ты здесь делаешь, Зимин? — спросила я, и мой голос снова сорвался.

— Ты единственный, кто бегает от меня весь день. Мне казалось, мы друзья.

— Друзья не преследуют друг друга, Илья. Друзья не заставляют чувствовать себя загнанной в угол крысой. — хватка ослабла. В его глазах промелькнула тень, похожая на раскаяние.

Голоса за дверью заставили нас обоих вздрогнуть. Мы поспешили отстраниться друг от друга, мысли начали метаться в голове, нужно было срочно спрятать Илью.

Прежде чем я успела понять, что делать в очевидной дерьмовой ситуации, парень заволок меня в одну из кабинок. Рванул вверх за свободную руку и мы оба забрались на унитаз, еле уместив ноги на ободке.

Дверь отворилась пропуская топот нескольких пар обуви, в одном из голосов я смогла узнать Свету. Два других голоса не показались мне знакомыми, эти девушки активно спорили, но пока мне не удавалось уловить суть их спора.

— Хватит, – резко оборвала их Света. Судя по всему, они устроились рядом с окном, всего в двух кабинках от нас. Спорщицы покорно затихли.

— Ты же знаешь, что он снова отвергнет её, зачем давать ей надежду? – не выдержав тишины, заговорила девушка с густым и глубоким голосом. Она звучала уверенно, что выделяло её в споре.

— Пусть он лучше отвергнет ее и она отпустит эти надежды из своей головы. Чем лелеет призрачное чувство.

— Или ты просто ревнуешь и хочешь поглумиться ?

— Глумиться ? Мы же должны помочь нашей дорогой подруге.

— Именно, а вдруг она права и у них вовсе все сложится. —включилась в разговор вторая неизвестная с писклявым голосом. В ее интонации чувствовалось упоение, словно она искренне верила в такой итог.

Мы с Ильёй переглянулись, и Зимин изобразил тошноту. Мне пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться и не выдать себя. Развернувшаяся сцена напоминала какой-то комедийный сериал.

— Именно ! —снова отозвалась Света, в ее голоса не было искреннего восторга, как у второй подруги, но был таким же уверенным и размеренным, как и у единственной разумной участницы спора.

— Я вхожу в комитет и возьму на себя сбор и подсчет голосов, нам ничего не будет стоить устроить избрание Оли королевой. Как видишь, я даже готова уступить ей это место, о каком глумлении вообще может идти речь. Оля и Миша должны провести остаток вечера вместе, разве это плохо помочь ей ?

Когда я осознала, что речь идёт о моей соседке, меня охватило возмущение. Неужели нельзя дать этим двоим разобраться во всём самостоятельно? Илья тоже напрягся, перестав кривляться и прислушиваясь к разговору девушек. Похоже, имя Миши привлекло и его внимание.

Та, что была против этой идеи, раздражённо вздохнула и вышла из туалета первой.

— Как она не понимает, что каждой истории любви нужна своя фея-крестная? — посетовала девушка с высоким голосом, недовольно топнув ногой.

Света явно не собиралась присоединяться к её сладким мечтам, поэтому проигнорировала вопрос. Зашумела вода, Илья уже терял терпение, раздражённо сверля взглядом дверь кабинки. Девушки ещё о чём-то тихо переговаривались, но разобрать слова было невозможно. Наконец шум воды прекратился, и они обе вышли из туалета.

Ноги ужасно затекли от неудобной позы, в которой нам пришлось прятаться. Я раздражённо сдула с лица выбившуюся прядь волос, которая лезла мне в глаза и щекотала нос последние несколько минут. Зимин первым слез и принялся по очереди трясти ногами, разгоняя кровь в затекших конечностях. Вежливо подав мне руку, он помог мне слезть, пропуская вперёд.

— Видишь, к чему приводят твои выходки? Я не для того училась здесь столько лет, чтобы вылететь как пробка в предпоследний год.

Злость захлестнула меня полностью, сложно было понять, на что именно я сейчас злюсь: на то, что мы чуть не были пойманы, на готовящуюся для Оли подставу, на грозящее мне опоздание или, возможно, на всё и сразу. Толкаю Илью в грудь, и он отступает на шаг назад.

— Васильева, хватит распускать руки. Пока ты со мной, никто тебя не исключит.

— Так ты говоришь всем девицам, чтобы лапать их в столовой? — меня снова начинало трясти, почему-то его слова не внушали доверия, а противный голос в голове потешался, что теперь меня возьмут на крючок.

Илья проигнорировал мои выпады и обошёл меня, подходя к окну, у которого стояли девушки. Сначала это вызвало новую вспышку гнева, но когда противному голосу стало не за что зацепиться, злость начала отступать. Нам осталось самое сложное — покинуть женский туалет так, чтобы никто и не узнал.

Парень предпочёл отмалчиваться, скорее всего общий тон разговора и подслушанная сплетня выбили его из колеи. проверила телефон убеждаясь, что мне осталось менее пяти минут до начала профильного предмета.

Окликаю его, но он не реагирует, устало вздохнув, я выхожу из туалета, точно зная, что коридор сейчас почти пуст. Не явиться на пару было бы странно, тем более я уже отнесла в аудиторию сумку и разложила свои вещи. Илья так и остался стоять там, это были исключительно его проблемы, ведь он сам пробрался за мной, вот и выбирается пускай тоже сам. Замечаю камеру в коридоре и по спине пробегает рой мурашек, она хитро моргает своей красной лампочкой, словно говоря: " А я всё знаю.". Меня всегда приводила в ужас вездесущесть этих устройств натыканных по всей территории, видимо я переоценивала их вездесущесть.

Вечером никто из представителей администрации не ворвался в мою комнату, никто не снял меня с последней профильной пары, никто не косился утром следующего дня в коридорах, казалось, никто и не узнал о грубом дисциплинарном нарушении двоих учеников.

За завтраком ко мне снова подсел Зимин, хотелось возмутиться, что я сама села за столик который он представил как свой любимый. Его спокойствие и задумчивость начинали пугать, но начинать разговор я не спешила, уныло размазывая остатки овсянки по дну тарелки.

—Ты не должна говорить ей про то, что мы вчера слышали. —неожиданно нарушил тишину парень, когда я уже начала собирать посуду на поднос и собиралась уйти.

— И почему же ? Это больше похоже на издёвку, она имеет право знать.

— Имеет? И почему ты не рассказала ей ещё вчера ? —он поднял на меня насмешливый взгляд, словно это действительно что-то доказывала. Признаваться, что я провела остаток дня в страхе отчисления не хотелось, пусть наслаждается собственными выводами.

— Миша вроде как твой друг, почему бы тебе не предупредить его.

— Миша большой мальчик, он переживет.

— А еще Миша ничего не чувствует, но Оле это может разбить сердце.

— И давно вы стали такими подругами ?

— Причем здесь дружба ? Это просто по-человечески не правильно.

— Тогда расскажи и Ковалёву. Ну так, по-человечески.

— А может и расскажу. —снова закипая от раздражения, я ухожу. Скорее бы вернуться к тренировкам, возможно они помогут мне стабилизироваться, а пока я ощущала себя пороховой бочкой, рядом с которой все решили почиркать спичками.

Подготовка к балу протекала спокойно, на собраниях я старалась держаться рядом с Ингой, Илья не предпринимал активных попыток общаться. Мы просто ели за одним столом, иногда он пересаживался ко мне на смежных уроках, но мы больше не говорили. Ни о друг друге, ни о том, чему стали свидетелями. Я так и не решилась рассказать Оле, ему удалось посеять сомнение в моей голове.

В один из дней комната, где собирался совет, стала местом встречи всех старшеклассников. Девушки тщательно выбирали платья из запасов костюмерной, а парни с легкой скукой рассматривали слишком яркие для современного мира сюртуки и камзолы. Меня и Влада поставили вести списки, мы отмечали фамилию и номер костюма, который забирали, чтобы позже по тем же спискам принять их обратно. Это дало нам возможность стать невольными свидетелями ссор из-за платьев и шляпок, разговоров о том, что концепция таких балов устарела, и милых сцен, когда смущающийся подросток решался пригласить на танец одну из своих одноклассниц, а многие девушки и сами не стеснялись пригласить понравившегося кавалера.

— А ты с кем собираешься пойти? — спросил меня Влад после очередной сцены.

— Ни с кем, насколько мне известно, это не запрещено правилами.

— Хочешь, пойдём вместе? — предложил он, и что-то в этом показалось мне неправильным. Нет, не сам факт предложения — он предложил это без смущения или волнения перед отказом, как будто делился чипсами, непринуждённо и только из вежливости. Странным мне показалось то, что такой симпатичный спортсмен всё ещё был без пары.

Не похоже было, чтобы ни одна из девушек не предлагала ему свою компанию. Скорее всего, он отказывал, рассчитывая пригласить кого-то конкретного. Но что произошло? Ему отказали или он так и не решился?

— Влад, а с кем ты на самом деле хотел бы пойти? — спросила я, и мой вопрос вогнал его в краску. Я уже почти привыкла, что такой высокий и мускулистый парень мог смутиться от любого пустяка, но это даже казалось немного милым.

— Да так... не важно, — ответил он уклончиво, стараясь не встречаться со мной взглядом. Но его реакция сразу же стала очевидна, как только в комнату вошли девушки из литературного кружка. Света приготовила для них несколько платьев, и им оставалось только забрать их, ведь их фамилии уже были внесены в списки.

Я заметила, как его взгляд, блуждая, остановился на Оле, а розовые щёки окончательно покраснели. Чтобы скрыть своё смущение, он поспешил к нескольким ребятам, которые уже выбрали костюмы, чтобы внести их в списки.

Если бы Брюллову кто-то пригласил, она бы уже всем об этом рассказала. Но и огорчённой она не казалось, возможно её одиночество на празднике входило в план Светы и та старательно обработала мою соседку на тему одиночества на балу. Парчовое платье кремово-золотого цвета, расшитое искусственным жемчугом, которое предназначалось для Оли, выгодно выделяло её на фоне остальных девушек из клуба. Оно словно было более утончённым и действительно подходило именно для «королевы». Я заметила, как заблестели глаза соседки при виде этого великолепия, но никто из сопровождавших её девушек не проявлял зависти, значит, все они уже знали об этом сговоре.

Когда Оля отделилась от группы, чтобы немного полюбоваться собой, приложив новый наряд к груди, я решила действовать.

— Привет... – мне было неловко начинать разговор, ведь мы редко общались вне комнаты, а бытовые разговоры обычно не начинались с приветствий.

— Алиса? Привет... – она была растеряна, но моё появление её заинтересовало, и это было на руку.

— Прости, Влад очень хотел пригласить тебя, но у нас столько работы... – я махнула рукой в сторону напарника, которого облепили ученики, желающие записаться на костюм и поскорее покинуть тесное для такого количества людей помещение.

— Я боюсь, что он не успеет это сделать, поэтому... ты не против пойти с ним? – она заметно смутилась, задерживая взгляд на парне, и неуверенно кивнула головой.

— Отлично, обещаю, он сам всё сделает по уму, как только сможет. – и я поспешила вернуться к рабочему столу, чтобы спасти парня от наплыва учеников.

Вдвоём мы справились заметно быстрее, и когда у нас появилась свободная минута, я решила раскрыть ему карты.

— Кстати, она сказала да.

— Что?

— Брюллова согласна пойти с тобой на бал. Только не забудь пригласить её по всем правилам, иначе она может подумать, что я её разыграла, — пожимаю плечами и замечаю, как его уши снова краснеют.

— Спасибо, ты настоящий друг, — Влад тут же поднимается со своего места и оглядывает комнату в поисках девушки. Но ожидать, что она будет терпеливо ждать, пока мы закончим с делами, было бы глупо. Её отсутствие, пусть и очевидное, явно его расстроило.

— Я тебя подменю, беги, Ромео, — Илья, в своей обычной пренебрежительной манере, плюхается на освободившийся стул, заставляя нас обоих вздрогнуть. Я готова была проклясть всё на свете: почему именно он всегда оказывается рядом? В то время как Инга хлопочет над тем, чтобы согласовать музыку с оркестром и хором, а Света участвует в подготовке, пусть и только своего литературного клуба, Зимин просто ошивается то тут, то там и греет уши.

— Как думаешь, это не разобьёт ему сердце? — спросил Илья, когда окрылённый любовью атлет скрылся в коридоре.

— О чём ты?

— Разве ты не замечаешь иронию? Оля любит Мишу, но идея свести их кажется не лучшей. А вот свести Влада с Олей, которая, очевидно, его не любит — это отличная идея.

— Я не уверена, что слово «любовь» точно описывает чувства Оли. Влад действительно хороший человек, и мне кажется, он сможет расположить её к себе, даже если она сначала его отвергнет.

— А это не разобьёт ему сердце? — он повторил свой вопрос, но не дожидаясь моего ответа, принялся что-то записывать в блокноте со списками костюмов.

— Не придуривайся, этот список не для каляк-маляк, — я уже собиралась забрать блокнот из его рук, но он жестом остановил меня.

— Я вношу наши костюмы, — пояснил он как ни в чём не бывало.

— Наши?

— Ты же не позаботилась о платье, а идти в костюме крестьянки или какой-нибудь Марфуши не хочется.

— Может быть, я так и планировала.

— В те годы крепостных на балы не пускали.

— Думаю, я бы и сама разобралась.

— Возможно, но мы же друзья. Разве я хуже Светы? — шутливо скривил обиженное лицо, которое выглядело уж слишком карикатурно.

Я легонько толкнула его плечом и улыбнулась.

— Я думала, ты со мной больше не разговариваешь.

— Все вы, девчонки, одинаковые, Васильева. Это ты от меня бегаешь, а я виноват.

Небрежное обвинение почему-то задело меня.

— Я думаю, что вечеринка на этом окончена. Я передам Инге списки. — Илья посмотрел на настенные часы, и я невольно проследила за его взглядом. Было около пяти часов вечера. Костюмов почти не осталось, и он оказался прав: остались только те платья, которые совершенно не соответствовали тематике вечера. Он поднялся, забирая с парты оба блокнота. Нам ещё предстояло вернуть её и пару стульев в библиотеку, если Влад мог самостоятельно утащить её, то Илье точно нужна была моя помощь. Я даже успела пожалеть, что мы его отпустили.

В комнате царила суматоха. Ира с легкой завистью наблюдала за Олей, которая готовилась к балу. Окрылённая девушка уже надела платье и теперь занималась макияжем, постоянно бегая от косметички к большому зеркалу, чтобы подобрать нужный тон очередной косметической штуки.

— Почему нас не берут на такие мероприятия? Я тоже хочу на бал, – надувшись, произнесла девочка, сидя на кровати и обнимая подушку.

— Ещё пара лет, и ты тоже попадёшь на бал. Возможно, к тому времени ты даже не захочешь туда ходить, как Васильева, – проворчала Оля, подкрашивая слизистую глаз каким-то карандашом. От этого действия меня передернуло — оно показалось мне неприятным для века.

Я поднялась с кровати. Мне тоже следовало бы начать собираться. До начала оставалось ещё два часа, но организаторы уже собирались через полчаса. Олю можно было понять: им нужно было встретиться с девочками, заплести причёски и обсудить последние сплетни, как объяснила сама Брюллова. Было бы неплохо, если бы совет тоже собирался раньше для обсуждения сплетен, а не для того что бы при параде возиться с аппаратурой. Я представила, как Илья и Влад шепчутся в уголке, по очереди расчёсывая друг другу волосы гелем, и обсуждают, какой безвкусный галстук у того мальчика из девятого «А».

— Васильева, ты вообще собираешься на бал? — спросила меня соседка, оторвавшись от макияжа и критически осматривая мою растянутую пижаму с бежевыми сердечками.

— К сожалению, в этот раз у меня нет выбора, — ответила я, доставая из чехла платье, выбранное Ильёй. Я так и не открывала чехол со вчерашнего дня.

— Ого! — воскликнули соседки в один голос, хотя я не совсем понимала причину их восторга.

Платье оказалось простым белым, чем-то напоминающим ночнушку своим кроем. Ткань была приятной на ощупь и украшена мелким кружевом. Юбка, начинающаяся прямо под грудью и чётко ограниченная дымчато-розовой атласной лентой, не была очень пышной, но представляла собой несколько слоёв тонкой, почти прозрачной ткани, похожей на тюль, и мягких кружев. Мне это скорее напоминало кухонную занавеску, но я не могла не признать удачное сочетание молочной ткани и акцентной ленты.

— Действительно, ого, я буду тюлью. Отложили, так отложили. —и почему я даже не посмотрела что мне навыбирал Илья. Я начала переодеваться, и, хотя платье казалось мне странным, оно сидело хорошо: швы были мягкими и нигде не давили. Я повернулась спиной, чтобы Оля помогла мне завязать аккуратный бант.

— Серьёзно, ты даже не смотрела в каком платье идёшь ? Дура ты, Алиса, только вот теперь кисейная.— ворчала она, стягивая широкую атласную ленту, ещё раз оборачивая её под грудью и затягивая тугой бант. Теперь платье стало немного теснее, но в нём по-прежнему было комфортно.

— Кисей..что? — спросила я, подходя к зеркалу, чтобы проверить, как оно смотрится сзади. Лента оказалась очень длинной, и даже собранная в бант, она доходила до середины моего колена. Но, наверное, так и должно быть.

— Кисейная, — повторяет Оля, пожимая плечами, как будто это само собой разумеющееся.

— И что же в этом платье такого особенного?

— Ты попала в самую эпоху. Вот, посмотри. — девушка достает с полки второй том «Война и мир», быстро перелистывает несколько страниц, долго читает, затем снова листает. Наконец, протягивает мне книгу и указывает пальцем на нужную строчку.

«...она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была ещё счастливее. Они были в белых кисейных платьях с розовыми лентами...»

Понять значение слова мне это не помогло, но стало понятнее, что выбор Ильи пал буквально на платье из книги. Было ли это совпадением?

— А ну иди сюда, отпускать тебя так будет просто преступлением.— сказала Оля, откладывая книгу на свою кровать и подзывая меня к себе. Она усадила меня рядом и, не теряя времени, начала быстро собирать мои волосы в какой-то необычный хвост. Повозившись с прической, она попросила Иру подать с тумбочки пару невидимок. Благодаря тому, что Оля не стягивала волосы слишком туго, причёска получилась почти невесомой. Наконец закончив, она вручила мне небольшое зеркальце, чтобы я могла оценить результат. Её стараниями на моей голове красовался пышный пучок, а мелкие кудри у лица аккуратно висели по бокам.

— Спасибо, — получилось действительно неплохо и в сочетании с прической платье не казалось таким уж и странным.

Время поджимало, и мне не хотелось быть единственной опоздавшей. Остановившись у больших дверей, я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь умерить дыхание.

— Да входи уже, твой топот и так все слышали, — донёсся из-за двери неизменно фривольный голос Ильи. Его слова вывели меня из оцепенения, и, хотя мне хотелось провалиться сквозь землю, я всё же решилась войти.

— Я тебя за штаны прямо с этой стремянки и спущу.— возмущается Инга, защищая меня. Она занимается подключением аппаратуры, пока ребята пытаются закрепить искусственный плющ над основным дверным проёмом.

— Дамы, руки прочь от моих прекрасных штанишек, я храню себя до брака ! — притворно возмущается Илья, активно жестикулируя. Стремянка под его ногами шатается, и он с ужасом в глазах резко хватается за неё. Мы все смеёмся, и я чувствую как собственное раздражение растворяется в общем веселье.

— Смотри не упади с высоты своего достоинства, — ворчит Влад, который теперь в одиночку держит всю конструкцию. Его явно раздражает, что им никак не удаётся справиться с этим плющом.

Я присоединяюсь к Инге, помогая распутывать и подключать кабели. Сначала мне казалось, что времени на последние приготовления у нас предостаточно, но теперь, собирая, наверное, тринадцатый пюпитр для оркестра, я сожалею, что мы не собрались сразу после уроков.

Влад уходит чуть раньше, ему ещё нужно встретить Олю и проводить её до зала. Илья, чертыхаясь, торопливо развешивает отрезы атласа у сцены, закрепляя стыки искусственными бутоньерками.

— А ты не идешь за своей дамой? — удивленно напоминает ему Инга, заканчивая с размещением канделябров с электрическими свечками.

— Я надеялся, что вы с Алисой поборетесь за мою руку и сердце. — в него тут же отправляется несколько жменей искусственных лепестков, которыми девушка украшала постамент с коронами для победителей.

Зал постепенно наполнялся учениками. Младшие участники оркестра с любопытством рассматривали мероприятие, пока им недоступное. Мне казалось очень милым решение Инги не лишать старших ребят праздника, и дети были в восторге от возможности увидеть его.

Оля, в компании Влада, выглядела вполне довольной. Они о чём-то весело болтали и смеялись, и, судя по всему, Влад рассказывал ей о наших небольших проблемах с оформлением, указывая на различные элементы декораций.

По пути в закулисье я невольно засмотрелся на сверкающие короны, которые переливались в свете софита, направленного на постамент. Ещё раз взглянув на Олю и Влада, я услышал, как Зимин окликнул меня, напоминая, что время готовности пять минут и нам пора уходить со сцены.

Скрывшись за драпированным занавесом, я глазами нашёл нашу главу совета.

— Инга, мне нужно тебе кое-что сказать.

ГЛАВА 5 / Контроль над чувствами

Инга слушала меня внимательно, не сводя взгляд, словно пытаясь разглядеть на моем лице хоть какие-то признаки лжи.

— Ты можешь сама провести подсчет до того, как передать голоса Свете, а потом увидишь результат.

Я почти ощущала отчаяние, казалось, что девушка отмахнется от меня, в конце концов, я была для них практически никем. Какое-то время она молчала, и мне казалось, что вся суета закулисья отошла на задний план. Мир затих, словно ждал ответа вместе со мной.

— Хорошо, — медленно кивая, наконец-то ответила Инга, потирая переносицу и поправляя очки.

Меня захлестнуло чувство радости. Девушка же, сдержанно поджав губы, поспешила на сцену. Только сейчас я поняла, что Илья окликнул нас, сообщая о начале мероприятия, уже дважды.

Парень казался раздраженным, думаю, ему не составило труда догадаться, о чем был наш внезапный разговор. Подаюсь вперед, но он качает головой, предупреждая не подходить, и скрывается где-то в закулисье.

На этом наша работа была завершена, ведение мероприятия полностью взяла на себя Инга. Публичные выступления, казалось, были её стезе́й. Девушка держалась на сцене уверенно, словно это была не наша заучка-староста, а кто-то другой.

Я спустилась к остальным ученикам, осторожно обходя скопление ребят у сцены. До меня урывками долетали слова Инги с планом мероприятия и наставлениями к культуре поведения на самом балу. Взгляд зацепился за компанию девушек, которые не слушали заготовленную речь и активно о чём-то шептались между собой. Видимо, они были из младшего класса, ни одно из лиц не показалось мне знакомым, но недоброе предчувствие неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Осторожные взгляды, которые они периодически бросали на остальных, отрываясь от активной беседы, вызывали у меня подозрения. Я останавливаюсь у дверей, не выпуская эту компанию из вида.

Заиграла неторопливая музыка, в угоду общественному мнению выбор пал на оркестровые каверы знакомых ученикам современных песен. Это вызвало шквал споров в совете: Илья активно сокрушался о том, что его лишили шанса танцевать мазурку, в которой он, по личным заверениям, был очень хорош. Даже Света не поддержала идею сохранения музыки, соответствующей эпохе. Но при поддержке преподавателей эта инициатива была воплощена в жизнь. По реакции ребят, узнавших знакомую мелодию, можно было считать эксперимент удачным, что, к сожалению, означало, что такая практика может закрепиться. Младший состав оркестра тоже лучился от восторга, но на лицах старшего состава, выступавшего гостями на балу, было сложно не уловить раздражение. Вот тебе и "Отцы и дети".

Школьники постепенно разбрелись по парочкам, и я поняла, что потеряла странную компанию из виду. По углам зала, подобно мне, дежурили преподаватели, и, справедливости ради, это была их забота. Я скучающе изучала пытающиеся вальсировать парочки, суетящуюся на сцене Ингу, которая что-то объясняла парню, отвечающему за освещение, постоянно указывая на что-то на своем планшете, а он лишь устало кивал. Света кружилась в танце с капитаном команды пловцов, его лицо мне было знакомо по стенду с фотографиями в спортивном комплексе. Оля пыталась научить правильно вальсировать Вадима, у того уже покраснели уши, и он внимательно слушал её наставления.

— Это обычно моё место, — раздался знакомый голос где-то справа, заставляя вздрогнуть. С ужасом я обернулась: Миша стоял в немного нелепом гусарском мундире, удерживая подмышкой головной убор, названия которого я не знала, с длинным белым пером. Тёмно-зелёный китель выглядел не так вычурно, как несколько похожих красных, что я приметила в толпе, на его поясе покоилась декоративная шпага, что меня озадачило.

— Почему шпага? — спросила я, проигнорировав его замечание.

— Потому что сабли в вашей коморке отсутствовали, — в его тоне было пренебрежение, словно в этом действительно была вина совета.

— Вот и не брал бы вообще ничего, как остальные.

Он хохотнул, машинально накрывая ладонью рукоять, словно оберегая её от моих нападок. Находиться рядом с ним было неуютно: бинт я перестала носить только вчера, но от этой близости фантомная боль вернулась, словно предупреждая об опасности. Я одернула подол платья, удерживая его у пояса, чтобы не оставлять его в опасной близости к Мише. Он испортил мне достаточно формы, чтобы беспокойство за сохранность платья не казалось предвзятым. Я пыталась найти взглядом фигуру Ильи, словно его присутствие могло бы меня спасти.

— Чего не танцуешь? — всё ещё выискивая взглядом Зимина, я старалась не упускать Ковалёва из вида с помощью бокового зрения.

— Музыка не та.

— Надеюсь, твоя дама не сильно расстроилась твоей притязательностью.

— О нет, она предпочитает быть здесь со мной, — его нераспознаваемое движение отвлекло меня от поисков и заставило обернуться. Он похлопывал шпагу по ножнам, словно представляя её мне своей спутницей. Невозмутимость на лице вводила в заблуждение, но, полагаю, это было шуткой.

— Не сомневалась в твоей любви к спортивным девчонкам, но что, если об этой измене прознает Синай*?_____________ Сина́й — бамбуковый спортивный снаряд, симулирующий меч. Используется для тренировок в кэндо, а также других видах боевых искусств. Обычно имитирует японский меч—катану. _____________

— Ей не стоит волноваться, азиатки симпатичны мне больше испанок, — неловко переминается с ноги на ногу и снова нежно поглаживает шпагу.

— Снимите себе уже номер, — фыркаю, снова переводя взгляд в толпу.

— Мы и так хотели уединиться, но наше место заняла ты.

— Могу уйти, кстати, этим и займусь, — отпускаю подол, уже делая шаг в сторону сцены. Скорее всего, Илья так и остался за кулисами, сейчас находиться там казалось хорошей идеей: отстранённо от праздника и таких встреч.

— Ладно, я пришёл сказать спасибо, — Миша перехватил мою руку, удерживая на месте.

— Говори, — пожимаю плечами, стараясь не выдать своего замешательства и страха. Вот и что ему вообще от меня нужно, и без его спасибо живётся неплохо, да и за что вообще ему благодарить?

— Спасибо, — разжимает пальцы, отпуская. Молчание повисает между нами, он не собирается дополнять свою благодарность ничем. Поддаюсь и оборачиваюсь, проявляя заинтересованность.

— За что не расскажешь? — скрещиваю руки на груди, всем своим видом показывая скуку, расстояние между нами теперь кажется безопасным, и держаться уверенно становится легче.

— Что рассказала о планируемом цирке. Оле это не нужно. Мне тем более.

Вероятно, Илья успел предупредить его. Это словно объясняет все сегодняшние странности, наверное, мне бы стоило переговорить с ним. Ясно становится только то, что Зимина за кулисами уже не найти, решение предупредить Ингу было верным, а Миша почему-то принял это на свой счёт.

— Старалась я, конечно, не для тебя, но рада, что ты оценил, — почему-то из-за поддержки Ковалёва стало совсем одиноко.

Илья явно дал понять, что против такого вмешательства, сбежал куда-то, поболтав с Мишей и, видимо, старательно избегал меня. Выйти он бы не смог, мы давно стоим у единственного выхода, а значит, прячется где-то в толпе. Бегать за ним по залу, вглядываясь в танцующие пары, казалось ещё более унизительным. Уйти казалось мне лучшим решением.

Свежий ветерок поднял полы платья, вздымая легкую ткань. Раздраженно собираю её руками, удерживая и оборачиваясь на здание. Из закрытых окон льётся приглушенный свет и доносится тихая музыка, на таком расстоянии тяжело даже разобрать мелодию.

Сумерки лениво расползались по аллее, из-за облаков закат напоминал о себе только багровыми полосами на ватных комьях. Идти в общежитие не было никакого желания. Всё ещё удерживая подол, я собрала немного ткани, делая юбку выше, чтобы ни в чём не испачкать, и свернула с асфальтированной дорожки, следуя по знакомому пути к низине за спортивным комплексом.

Поляна казалась совсем тёмной и немного пугающей, но я уверенно шагнула к поваленному бревну.

Стоило остаться в тишине хвойной лощины, как стало грустно. Я снова начала задыхаться. Раньше меня преследовало раздражение или злость от выходок того же Ковалёва, но сейчас хотелось разреветься. Знание правильности своего поступка, признание этого поступка правильным от Инги и от ненавистного Миши, радость, захлестнувшая меня поначалу, — всё это будто бы больше ничего не значило. Было чувство, будто мы страшно разругались с Ильёй, хотя оба не сказали друг другу после моего разговора с девушкой ни слова. Меня злило то, что он избегал меня, и злило то, что это вообще меня злит. Мы столько раз вздорили с Олей, я много раз была зла на Ковалёва, я злилась на Иру за её враньё, я злилась на себя, но так — никогда. Это скорее походило на смесь обиды и ярости. Время для разговора с другом у него нашлось, а от меня убегал, словно в миг оказаться рядом стало чем-то противным.

Что-то упало на сжатый в руках подол, тёмные пятна расползлись по белой ткани, а на подбородке неприятно зачесалось. Кажется, я плакала. Хотелось взвыть и колотить руками землю, но я упрямо стояла на поляне, сжимая кисейную юбку уже побелевшими пальцами, жадно хватая воздух ртом. Нос заложило густой слизистой массой, и она стекала по гортани, заставляя шумно сглатывать.

И что меня так задело в его отстранённости? Мы и так не разговаривали почти неделю. Доброжелательность Ковалёва словно подливала масла в разгорающийся во мне огонь. Мерзкое и грязное чувство, что я сделала что-то невыносимо неправильное и только этим заслужила от него одобрения. Хотелось сорвать эти рюши и розовый бант, ряженная в принцессу, так и осталась никем. Никем для каждого из присутствующих в этом огромном зале, никем, кто решил вмешаться в обычный цикл школьной жизни. Наверное, я походила на призрака, хрипящее и сопящее белоснежное чудовище.

Сбрасываю с ног балетки и ступаю на сухую хвою, ступни погружаются в рассыпчатое и немного колючее. И почему-то становится легче, чувство прохлады поднимается уже выше колена, и обида со злостью растворяются в ней. Беспокойные мысли уходят следом, словно лес высасывает их в почву. Поднимаю глаза, рассматривая появившуюся луну между мясистых сосновых лап, и чувствую, как солёные капли продолжают сползать по шее, неприятно пощипывая кожу.

— Я надеялся, что найду тебя тут, — голос парня выводит меня из транса. Вадим медленно обходит меня и присаживается на бревно. Провожаю его пустым взглядом, чуть склонив голову. Он выглядит подавленным, даже в этом сумраке я могу различить красные пятна на его лице, словно его смущение превращается в аллергию.

— Илья говорил, что тебе тут нравилось. — Реакции от меня не ждут, мой вид тоже не отталкивает атлета, хоть он и отводит глаза, стараясь на меня не смотреть.

— Ты пропустила скандал. Инга поймала Свету на подтасовке голосов, она хотела пропихнуть Олю на победу, впрочем, ты и так знаешь. — Мне действительно нечего ему ответить, но у меня нет понимания, к чему он вообще затеял разговор, зачем он вообще меня искал.

— Она простит тебя, простит, когда поймёт, если поймёт, — громко вздохнув, парень закрывает лицо обеими руками, и я улавливаю в его голосе подступающий всхлип.

— Оля зла на меня? — Собственный голос кажется чужим, хриплым и тихим, он кажется ниже, чем обычно.

— И на тебя, и на Свету, и, кажется, на меня.

— А на тебя-то за что? — Мне казалось, что я научилась понимать свою соседку за столько лет, но это ставит меня в ступор. Хлюпаю носом, пытаясь вернуть носу возможность дышать.

— Я сказал кое-что очень глупое, — бурчит он куда-то в ладони. Я осторожно похлопываю его по плечу, пытаясь выдавить из себя хоть какую-то поддержку.

— Сказал, что это же хорошо, что ты рассказала об этом, она сможет провести со мной остаток вечера.

Видимо, её самолюбие было задето слишком сильно, раз она не смогла согласиться с ним. Сажусь рядом, устало положив голову на его плечо. Кажется, у нас у обоих был тяжёлый вечер.

— Мне кажется, ты правильно поступила, и надеюсь, что она тебя поймёт.

— А я надеюсь, что она поймёт, что её счастье прямо под носом. Я видела вас на балу, мне она казалась вполне счастливой.

— Мне тоже, но теперь я не уверен. Почему вы все так зациклены на этом Ковалёве? — отнимает руки от лица и осторожно вытирает влажный след на моём подбородке. Поднимаю голову и пытаюсь разглядеть в его лице признаки того, что это была шутка. Вадим серьёзен, губы поджаты, красные пятна сошли с его лица, он хмурится и выжидающе смотрит.

— Мы все? — нервный смешок вырывается вместе с вопросом, парень только щурится, пытаясь понять, чем вызвал мою насмешку.

— Ты же сама проговорила с ним весь вечер, пока не сбежала реветь сюда. — Пусть мы все привыкли к не редким и иногда нетактичным словам Вадима, я ощущала себя сконфуженно из-за выводов, что он сделал.

"Он решил поблагодарить. Илья рассказал ему, кто предупредил Ингу о готовящейся выходке. А потом прятался от меня, как идиот", — разумеется, я не стала говорить этого вслух. Думать о том, как тебя поглощают почти забытые чувства, и ощущать себя перемазанной в этой грязи из негативных мыслей и размазывать их по себе, показывая "вот смотри, какая у меня есть бяка" — казалось ещё более жалким, чем жалеть себя саму.

— А плакала-то ты чего? — силы постепенно возвращаются в его голос, он становится бодрее и приобретает оттенки привычного от Вадима смятения.

— Думаю, это сенсорная перегрузка, да. Константиновна говорила, что такое вероятно из-за шума, света и людных мест, — и становится легче.

Будто бы я наконец-то подобрала верный ответ не только для друга, но и для самой себя. Вадим согласно качает головой, словно действительно понимал то, о чём я говорю. Он смотрит на меня, словно пытается прочитать мои мысли. В его глазах плещется какая-то непонятная мне смесь обиды и надежды.

– Как думаешь, могла ли Оля тоже просто перенервничать? – Кажется, он пытается найти в моих словах правду, убедить себя, что всё не так плохо, как кажется. Но я вижу, как тяжело ему даётся эта попытка.

– Возможно, – кладу руку на его плечо, стараясь хоть немного поддержать. Беспокойство о чувствах этой странной парочки отвлекает меня от собственных.

– Ладно, я пойду, – говорю я, стараясь звучать непринужденно, – тебе нужно побыть одному. Но не засиживайся, помни про отбой.

Вадим кивает, не поднимая глаз. Видно, что ему сейчас совсем не до меня. Нахожу на ощупь свои балетки и торопливо покидаю поляну: совсем не хочется быть Золушкой.

В коридоре нашего этажа становится еще более душно и неуютно. Кажется, стены давят на меня, а воздух спертый и тяжелый. Я иду к своей комнате, надеясь, что Оли там нет.

К счастью, дверь оказывается запертой, а за ней тихо. Я достаю ключ и тихонько открываю дверь. В комнате темно и прохладно, Ира мирно сопит на своей кровати. Оля, видимо, еще не вернулась.

С облегчением падаю на кровать, чувствуя, как усталость накатывает на меня. Кажется, этот день никогда не закончится.

Как только вернулась Оля, все услышали, даже Ира проснулась и растерянно хлопала глазами, пытаясь узнать нашу соседку. Оля шмыгнула носом и, не глядя на меня, сбросила туфли в угол комнаты. Ткань пышного платья зашуршала, когда она, неловко спотыкаясь, подошла к кровати и рухнула на нее лицом вниз. Я тихо прикрыла дверь и присела рядом, не зная, что сказать.

Я понимаю ее злость. Стать "парой года" с Мишей было для нее чем-то большим, чем просто титул. Это было подтверждение ее красоты, ее значимости в глазах окружающих и, конечно, знак внимания от самого Миши. Но Миша...

Оля резко села, красные от слез глаза уставились на меня.

— Ты завидуешь! — выпалила она, и я почувствовала, как мои слова, мои благие намерения разбились о стену ее обиды.

В горле пересохло. Завидую? Это обвинение прозвучало настолько нелепо, что я на мгновение потеряла дар речи. Я? Завидую Оле, с ее вечными метаниями и неспособностью довести начатое до конца? Я глубоко вздохнула, пытаясь унять волну возмущения, захлестнувшую меня.

— Оля, послушай… — начала я, но она перебила меня, жестом остановив мои слова.

— Нет, это правда! Ты всегда критикуешь меня. Ты всегда смотришь на меня так, будто снисходительно, как родители смотрят на поделку ребёнка, даже если это просто пластилиновое месиво. Ты подсунула мне несчастного Вадима в надежде отвлечь меня на него? Почему ты вообще решила, что у тебя есть право подталкивать меня к кому-то в чувствах? Ты — самый высокомерный человек из всех, кого я знаю, — её голос дрогнул, и я поняла, что она сейчас снова расплачется.

В ее словах была доля правды. Но высокомерие ли это? Или просто желание уберечь ее от разочарований? Этот вопрос повис в воздухе, медленно опускаясь между нами бронебойной стеной, не требуя ответа.

В 10:15, в свободное окно между уроками в пятничном расписании, я сижу в уютном кресле, обитом мягкой тканью, в кабинете школьного психолога. Теплый свет лампы создает ощущение защищенности, контрастирующее с бурей, бушующей внутри меня. Она внимательно слушает мои скомканные ответы на уточняющие вопросы о моём текущем состоянии и старательно записывает каждый из них в небольшой ежедневник.

Меня сильно пугает вчерашняя вспышка. Если обычно я ощущаю панику, которая выбивает меня из ритма, но кажется предсказуемой, то в этот раз это было что-то другое. Мне было почти физически больно от злости и обиды.

После смерти родителей я не плакала. Ольга Дмитриевна говорила, что мой мозг вытесняет травмирующие воспоминания. Я помню, как она объясняла, что это защитный механизм, способ справиться с невыносимой болью. Но я не ощущала боли. Только пустоту. Холодную, всепоглощающую пустоту, которая поселилась внутри и отказывалась уходить.

Вчера же эта пустота, казалось, наполнилась кипящей лавой. Малейшая искра – небрежное слово, случайный взгляд – и все выплеснулось бы наружу, обжигая меня и всех вокруг.

Психолог отрывается от своих записей и смотрит на меня с мягким сочувствием в глазах.

– Тебе нужно научиться проживать эти чувства, а не подавлять их, – говорит она тихо.

– Боль, злость, обида – все это часть жизни. И отрицать их – значит отрицать часть себя.

Я опустила взгляд на свои руки, переплетая пальцы в замок. Я совершенно не знаю, как. И как, например, вести себя, когда ощущаешь обиду? Мне не хочется обсуждать с психологом вчерашние слёзы. Первый шаг – признать её наличие. Дать себе право чувствовать.

Школьный звонок и шум в коридоре сообщают, что время вышло. Я стараюсь как можно медленнее подняться с мягкого кресла, чтобы не выдать своё желание сбежать поскорее.

– Увидимся во вторник, Алиса, – мягко произносит она, вновь склоняясь над своими записями, словно вынося мне заочный приговор.

– Да, вторник. До свидания.

В столовой ко мне снова подсел Илья. Молчаливый, как и почти всю минувшую неделю. Во взгляде его плескалось раздражение, словно само мое присутствие за этим столом вызывало у него чуть ли не физическую неприязнь. Демонстративно развернув свой поднос, он принялся накрывать стол, оккупировав львиную долю пространства. С педантичной точностью разложил приборы, тесня мою скромную трапезу. Осторожно сдвигаюсь, так что часть моего подноса уже не на столе. Но я принимаю свою обиду и своё желание быть здесь – принимаю.

Резким движением возвращаю поднос на место, сдвигая его корзинку с хлебом. Пусть так. Я приму эту неприязнь, но своего права на это место не отдам.

Илья, мой некогда друг, теперь избегал любого контакта, словно я была заразной. В его глазах читалось нечто среднее между разочарованием и упрёком. Каждая встреча в столовой превращалась в холодную войну. Мне казалось, что я оказалась в эпицентре дурацкой пьесы, где все роли перепутались.

Иногда я ловила себя на мысли, что лучше бы проглотила обиду, оставила все как есть. Отстала от его несчастного стола и смирилась с нежеланием больше терпеть моё присутствие. Но каждый раз мне вспоминались его слова на той поляне: "Потому что ты не сопротивляешься".

И эта фраза, словно заноза, сидела в голове, не давая покоя. Сопротивляться. Но как? Как сопротивляться человеку, которому только начала доверять, человеку, который приучил к своему присутствию, почти насильно внедряясь в мою рутину?

Психолог на повторной встрече решила больше молчать, давая мне выговориться, предлагала вспомнить, похожи ли мои приступы на те, что были сразу после аварии. Они не были похожи: раньше я чувствовала только беспомощность и вину, сейчас меня разрывало от обиды и злости.

Оля предпочла настолько меня игнорировать, что при одном из приступов просто ушла, забрав с собой сопротивляющуюся Ирку, которая постоянно предпринимала тщетные попытки вовлечь нас в какой-то общий разговор, почти каждый день. И хотя мы обе знали, что ничего страшного со мной от очередного приступа паники не случится, меня злило чувство, что меня бросили. До ужаса было жаль младшую Ковалёву, которая разрывалась между нами, и, хотя ни одна из нас не ставила её перед выбором и не отказывала в помощи, ей приходилось тяжело.

С каждой новой встречей со школьным психологом становилось только хуже. Она постоянно твердила про важность проживания чувств, про необходимость принимать свои чувства и говорить о них. Кажется, теория о важности проживания своих чувств разбивается о факт того, что у других они тоже есть.

Все её ответы на вопросы: "А как же быть, если оба обижены, кому-то ведь нужно уступить, кому-то проживание этих чувств менее важно?" — были одинаковыми по своей сути, сокращённые до смысла, они скорее значили, что уступить кому-то значит подчеркнуть его важность или "кто больше любит, тот и просит прощения".

Мне ближе было понимание чувств без сложных и витиеватых выражений Оксаны Дмитриевны. Третий закон Ньютона работал всегда: сила действия равнялась противодействию. Эта глупая война была платой за моё желание поступить правильно, как оказалось, правильность тоже была относительной.

Больше я к ней не приходила.

В один из дней после трапезы с Ильёй меня подкараулил Миша, поймав за локоть, оттащил к лестничной площадке.

— За вами смотреть смешно, — начал он вместо приветствия.

— Что, прости?

— Вы с Ильёй как два идиота, может, вам стоит покидаться йогуртом и выпустить пар? — пренебрежение в его словах начинало меня злить. Как всё для него было просто, даже поразительно.

— Не знаю, насколько тебе помогают битвы едой, но тебе не кажется всё это не твоим делом?

— Почему же, он мой друг, меня волнует его благополучие, но я не могу отрицать, что его выбор вызывает сомнения. Перестань упрямиться и поговори с ним.

– А сам-то чего не поговоришь, зачем тебе вообще приставать ко мне? – Я фыркнула, вырвала локоть из его хватки и направилась к лестнице.

Со мной он сейчас тоже отказывается говорить, но думаю, у тебя это получится лучше.

– Может, стоило бы перестать кидаться едой с теми, кто тебе симпатичен? – бросила я через плечо, спускаясь по ступенькам.

– Хм, думаю, я учту это замечание.

Он, конечно, всегда был прямолинеен, но его внезапная забота об Илье казалась скорее неестественной, чем искренним беспокойством.

Миша молчал, наблюдая за мной сверху. Чувствовала, как его взгляд прожигает спину. Мне не нравилось это ощущение, будто я под микроскопом. Его слова заставили задуматься, но признавать его правоту не хотелось.

Остановившись на площадке между этажами, я обернулась.

– И вообще, займись лучше своими отношениями, – сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность.

Видимо, Миша действительно моё замечание учёл и за ужином терпеливо ждал меня за нашим с Ильёй столом. Стараясь подавить раздражение, я села напротив.

Зимину не оставалось выбора, он мог просто пойти за соседние столы, но в затянувшейся борьбе за право сидеть здесь — капитулировать означало проиграть.

Оба парня сверили друг друга взглядами, казалось, что тут был чемпионат по игре в гляделки. Медленно Илья опустился на стул, не сводя глаз с Миши. Я оказалась слева от него, и меня даже радовало то, что сегодня смотреть будут не в мою тарелку.

Напряжение повисло в воздухе, как наэлектризованная пыль. Я чувствовала, как покалывает кожу от их невысказанного соперничества. Вилки скребли по тарелкам, никто не осмеливался начинать беседу. Я чувствовала себя марионеткой в их негласной игре, и это вызывало лишь злость.

Внезапно Илья встал из-за стола, бросив короткое: «Я закончил». Его взгляд задержался на мне лишь на мгновение, и я не смогла прочитать, что в нём было – разочарование или злость. Что ж, это первое слово за всё это время, но почему-то меня не радовала эта подвижка.

– Ты доволен? – спросила я, стараясь сдержать гнев. Мишино лицо выражало искреннее непонимание.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, наклонив голову. Его брови сошлись на переносице, образуя складку.

Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями.

– Результат, у тебя отлично вышло наладить диалог. Как думаешь, теперь мы все снова станем подружками? – уточнила я, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. Сарказм лился из меня в жалкой попытке выпустить свою злость.

Он ничего не ответил, продолжая избегать моего взгляда. Я чувствовала, как внутри меня нарастает гнев, готовый вырваться наружу.

Тишина давила на уши. Каждый стук моего сердца отдавался в голове набатом. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и поднялась из-за стола.

— Почему ты устраиваешь этот фарс, но даже не пытаешься поговорить со мной? — увидев его лицо, слова застряли в горле. В глазах стояла такая же боль, такая же растерянность, как и в моих. Внезапно весь гнев схлынул, оставив лишь изматывающую пустоту.

— А ты? — отстранённо спросил он, опуская взгляд. Сейчас он выглядит почти беззащитным, понуро опустив плечи.

Вместо ответа я лишь покачала головой и сглотнула, пытаясь вернуть себе голос. Как я могу объяснить ему тот хаос, что бушует внутри меня? Как рассказать о страхе, который сковал каждое движение, каждую мысль?

Тишина повисла в воздухе, давящая и мучительная. Казалось, время остановилось, оставив нас наедине с нашей неловкостью. И в этот момент я поняла, что этот фарс – не его, а мой.

С каждым следующим днем этого фарса мы собирались за столом уже втроём, привлекая всё больше взглядов. Порой я сама хотела выскочить из-за стола посреди обеда – настолько гнетущей и тяжелой была атмосфера между этими двумя. Единственным хорошим сдвигом было то, что Илья словно забыл о раздражении ко мне и каждый день фокус его внимания всё больше концентрировался на Ковалёве.

Инга с Вадимом поймали меня в коридоре в начале декабря с предложением войти в постоянный состав совета вместо Светы. Меня кололо чувство вины, что человек из-за меня лишился своего места в клубе, но ребята настояли, что всё и так шло к её исключению, а рук для организации новогодних мероприятий катастрофически не хватало. Я согласилась, хоть и чувствовала себя немного не в своей тарелке. Со Светой я была знакома шапочно, но понимала, что ей, наверное, обидно.

В тот вечер я старалась не встречаться с Ильёй взглядом. В напряжённой тишине мы с ним молча обменивались распечатками – грудой референсов, посвящённых тематике праздника. Вадим, казалось, уже был ознакомлен с наработками и нервно перебирал в руках один из листов; парня почти потряхивало от возбуждения.

Новогодние мероприятия маячили пугающей горой проблем, требующих немедленного решения. Бюджет, программа, место проведения, музыкальное сопровождение – список множился в геометрической прогрессии, как снежный ком, катящийся с горы. Внутри меня росло ощущение, что я ввязалась во что-то непосильное. Совет клуба, конечно, звучал солидно, но на деле означал ночные бдения за чаем и бесчисленные компромиссы, на которые приходилось идти, чтобы хоть что-то сдвинуть с мёртвой точки.

Илья, как назло, был немногословен. Он сосредоточенно изучал материалы, изредка бросая на меня быстрые взгляды, которые я не могла расшифровать. Чувство вины и собственной некомпетентности душило меня. Я понимала, что должна оправдать оказанное мне доверие, придумать что-то действительно стоящее, но голова была забита хаотичными обрывками идей, которые никак не складывались в единую картину.

— Ладно, что там у тебя?

В голосе Ильи была такая вальяжная лень, но я понимала, что он нарочно проявил интерес к изнемогающему от припасённой идеи Вадиму лишь тогда, когда я оторвала взгляд от листков, готовая что-то предложить.

— Снежная Королева! — объявил он, словно это и так должно было всё объяснить.

Инга и я переглянулись, обменявшись непонимающими взглядами. Вадим, так долго свербивший нас восторженным взглядом, наконец вздохнул и принялся за объяснения.

Как я смогла понять, концепция самого праздника заключалась в том, что система конкурсов была задумана и для девушек, и для парней. Победа в определённых конкурсах приносила каждому конверты, в которых были спрятаны сердечки разных цветов. Если какого-то цвета было больше половины и у парня, и у девушки — они становились Каем и Гердой друг для друга и командой для последнего конкурса.

— Весьма… — Инга чуть нахмурилась, пытаясь подобрать нужное слово.

— Прозаично, — подсказал ей Илья и, не давая никому из нас возразить, продолжил: — А если за одну Герду придётся бороться двум Каям, ну, или наоборот?

— Согласен! Очень сказочно должно выйти… Ну, я думаю, что можно рассчитать так конкурсы, чтобы не вышло подобного.

— Да, конкурсы можно организовать в нечётном количестве для каждого проходящего испытания.

Инга быстро включилась в обсуждение идей для организации. А мне было искренне интересно, обладал ли Вадим подобным самообладанием или действительно не знал значения слова "прозаично"?

Остатки собрания прошли как-то мимо меня. Оживившийся Илья окончательно выбивал меня из колеи, и я даже чуть отползла из общего круга, в котором мы расселись на полу. Все смешалось в голове в какой-то неразберихе. Я понимала, что нужно взять себя в руки и перестать думать о несправедливости ситуации. В конце концов, я сама согласилась на эту роль в дерьмовой Мишиной постановке.

Казалось, только что я была вовлечена в процесс, полна энтузиазма, предлагала идеи. А теперь я чувствовала себя совершенно чужой, наблюдающей за происходящим со стороны. Как будто я смотрела фильм, в котором играли мои друзья, а мне отведена роль безмолвного зрителя.

Илья тем временем увлеченно жестикулировал, что-то объясняя Инге. Она внимательно слушала, кивая и задавая уточняющие вопросы. Независимо от причин моего внезапного отчуждения, собрание нужно было закончить. И чем скорее, тем лучше.

— Значит, Королева? — мой неуверенный голос прервал их бурные обсуждения.

Инга вскинула брови, словно ее вырвали из интересного занятия. Илья перевел взгляд с нее на меня, в его глазах плескалось неприкрытое раздражение. Вадим, как всегда, оставался невозмутимым, лишь слегка приподнял уголки губ в подобии улыбки.

— Да, Королева, — подтвердил он. — Твоя задача — создавать препятствия Каю и Герде на последнем этапе. Не слишком сложные, но достаточно интересные, чтобы добавить драматизма.

Я постаралась сосредоточиться на предстоящей работе, отгоняя навязчивые мысли. Роль злодейки, конечно, не предел мечтаний, но лучше уж так, чем совсем остаться в тени. Нужно придумать что-то запоминающееся, чтобы хоть как-то проявить себя.

— Хорошо, я подумаю над этим, — ответила я, стараясь придать голосу уверенность. — Может, у меня будут какие-то предложения позже.

— Отлично ! — оживилась Инга, собирая все листы в папку. — Я поищу похожие сценарии и распечатаю, думаю, нам будет проще собрать что-то уже опираясь на какую-то базу.

— Погоди, а если я Королева, то кем будут остальные?

Вопрос повис в воздухе, заставив Ингу замереть с папкой в руках. Илья нахмурился, словно я задала самый глупый вопрос в мире. Вадим же сохранял свою загадочную полуулыбку.

— Конечно же, Илья будет Каем: он возьмёт на себя организацию конкурсов для мужской половины, Инга — Гердой, а я проведу мероприятие.

— Вадим, но ведь веду всё обычно я, — возмутилась девушка, поправляя очки на переносице и прижимая папку к груди. Казалось, что выбор роли её смутил.

— Думаю, тут дело в том, что ни я, ни Вадим не подойдём на роль Герды, — пожал плечами Илья, поднимаясь с пола и указывая пальцем на своего соседа. — А ещё он боится, что темпераментная Олька не стерпит его в этой роли в окружении двух каноничных любовниц.

— Эй! Я тебе не любовница. — Инга фыркнула, отвернувшись к выходу.

Вадим вздохнул, чувствуя, как назревает очередной спор. Он, как и все мы, прекрасно понимал Ингу: после стольких лет организации мероприятий ей было непросто отдать бразды правления кому-то другому. Да ещё и Илья, известный своими эксцентричными идеями и любовью к импровизации, которая порой выходила из-под контроля.

— Любовниц своих ты можешь водить щупать где хочешь, а у нас сценарий. — мне больше всего сейчас хотелось осадить в нём это распалившееся нахальство. Это не был Илья, по которому я скучала, это был тот, о ком ходили слухи по всей школе. Может, такой Илья и был настоящим.

— По сценарию — ты вообще бесстыжая совратительница.

— Да ты… она ему сердце заморозила, чтобы он дом родной забыл, это уже скорее киднеппинг.

— Вижу, что тебе нравится давать отпор мне. А ему опять и слова против не сказала.

Это обвинение заставило меня отпрянуть, словно от пощёчины. О чём он вообще сейчас говорит? Взглядом не нахожу ребят, видимо, они решили ретироваться, оставив нас выяснять отношения. Конечно, уже несколько месяцев вся школа наблюдала эту драму в столовой. Я даже ощущала досаду, что перешёптывания в коридорах смолкали, стоило мне подойти достаточно близко; было бы интересно послушать.

— Ты о чём, Илья? Какое ему "слова против не сказала"? Не думал, что Ковалёв тоже о тебе переживает. Ладно со мной, предала твои благочестивые убеждения, но он то тебе чем не угодил ? — выпалила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Мне вдруг стало невыносимо стыдно, как будто он вытащил наружу какую-то грязную тайну, о которой все знали, но молчали. Я и сама не знала, почему не оказала должного сопротивления этому перформансу со стороны Миши, не знала, почему не попросила его прекратить приходить к нам за стол. Возможно, мне и правда было легче, когда он работал, как громоотвод для злости Зимина.

Илья усмехнулся, и эта усмешка была чужой, злой.

— Ты думаешь, что он обо мне беспокоится ? Или что я взъелся на то, что ты растрепала план Светы и испортила паре человек праздник ? — он нависал надомной, плотно сжав губы и смотрел выжидающе, словно у меня были ответы на каждый из его вопросов, были, но я отказывалась ему сознаваться.

— Перестань! Ты бредишь, — я почувствовала, как к глазам подступают слезы. Ненавижу, когда меня загоняют в угол. И ненавижу этот его тон, эту самоуверенность.

И он отступает с тихим вздохом, на секунду мне даже кажется, что ему жаль. Шаг назад, пошатыватся и опускает глаза.

— Я не бредю, Алис. Я просто… разочарован. Ты всегда казалась мне редким оплотом искренности, честности какой-то, что ли.

В его словах было столько горечи, что я невольно отшатнулась. Будто он говорил не со мной, а с каким-то призраком из прошлого, с той Алисой, которой я когда-то была, но которую, видимо, потеряла по дороге.

— Что ты несешь, Илья? Какая правда? Какое разочарование? Ты сам себя накрутил и теперь ищешь виноватых. Я ничего тебе не должна, и я никогда не лгала тебе. — прошипела я, чувствуя, как гнев снова берет верх.

Он покачал головой и медленно отвернулся, направляясь к выходу.

— Тогда когда ты собиралась рассказать, что вы с ним обручены?

— С кем?

— А ты много с кем обручена? С твоим драгоценным Ковалёвым?

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Все мои аргументы, вся выстроенная защита рассыпались в прах. Почувствовала, как краска приливает к лицу, а сердце бешено колотится в груди. В горле пересохло, и проглотить этот воздушный ком, чтобы вымолвить в ответ хоть слово, у меня никак не выходило. Что за бред он несёт? Какое, к чёрту, "обручена"?

Илья остановился у двери, не оборачиваясь. В его позе чувствовалась усталость и какое-то обречённое смирение. Он словно ждал приговора, зная, что он неизбежен. Я судорожно пыталась найти хоть какое-то оправдание, хоть что-то, что могло бы смягчить удар.

— Я слышу об этом первый раз в жизни, — наконец выдавила я из себя, хотя голос прозвучал неуверенно, даже для моих собственных ушей. Страх, как ледяные когти, сжал моё сердце. Страх потерять Илью, страх осознать, что я действительно обманывала его, и самое страшное — страх понять, что я обманывала себя. Могла ли я забыть что-то подобное, могли ли мне забыть рассказать о чём-то подобном… или не успеть?

Илья медленно обернулся, и в его глазах я увидела такую боль и разочарование, что меня словно окатили ледяной водой. Он не верил мне. И как я могла его винить? Слишком много недомолвок, слишком много тайн между нами.

— Думаю, вы будете отличной парой, он хорошо тебя выдрессировал, — голос Ильи был тихим, но в каждом слове звучал упрёк.

— Выдрессировал? — прошептала я, чувствуя, как ком в горле душит меня.

— На свадьбу хоть позовите.

В его глазах мелькнула искра сомнения, но тут же погасла. Он развернулся и вышел, оставив меня одну.

ГЛАВА 6 \ Здравый смысл

— А ну, стой! — стоило мне лишь заприметить макушку каштановых волос в утреннем коридоре, как я рывком протягиваю руку, вырывая Ковалёва из плена его компании.

На секунду он кажется удивлённым, но взгляд его быстро становится равнодушным. С таким же безразличием он даёт манерную отмашку оторопевшим друзьям, чтобы те продолжили путь без него.

— Не терпелось до обеда увидеться? А, кстати, почему не почтила завтраком? — в этих словах можно было уловить даже подобие заботы, но я-то знала истинную причину: сорвалось запланированное представление. Вся школа, затаив дыхание, ждала утренней потехи в столовой. И я ненавидела себя за то, что начала её. Но пока я вынуждена была играть по правилам. Поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.

— Мило поболтали с Ильёй в моё отсутствие, надо полагать?

— Отнюдь, он тоже не почтил нас своим присутствием.

От этой вычурности меня слегка мутит, но новость не удивляет. Я почти не сомневалась в подобном исходе. Какая жалкая драма.

Трое негритят в зверинце оказались, Одного схватил медведь, и вдвоем остались.— Вот как, и неужели никто не скрасил твоё скромное одиночество? Или такое не пристало почти женатому человеку ?

— Что ты несёшь, Васильева? — шипит он, и мне даже немного весело от того, как меняется его взгляд. От былой надменности не осталось и следа – теперь он выглядит словно затравленный зверь, взгляд мечется, он озирается по сторонам и, словно боясь быть замеченным, тащит меня за руку в самый темный угол коридора. Лицо его наливается пунцовым, сливаясь с цветом пожарного щитка. Кажется, еще секунда, и из ушей у него повалит пар.

— Нет, это что несёшь ты? Что ты наплёл Илье?

— Вот оно что. Думаешь я это сам себе это выдумал ? Думаешь, я настолько глуп, чтобы сознательно разрушать свою жизнь? — он сжимает мою руку так сильно, что я чувствую, как кости начинают ныть. Смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в его глазах. В них плещется страх, смятение и что-то еще, что я не могу сразу определить. Возможно, это отчаяние.

И если какую-то часть его чувств я могла разделить, то почему это так страшно для него? Я бы не хотела быть импульсивной, ссориться на одних эмоциях не было моей привычкой. Наверное, поэтому обычно в подобных конфронтациях Миша всегда срывался первым.

— И ты хочешь сказать, что это правда?

Мой голос срывается на вскрик, мне даже кажется, что мои щеки краснеют от возмущения, и он затаскивает меня дальше в угол, зажимая рот ладонью. Стараясь не привлекать внимания, озирается на проходящих мимо девушек и зло шипит:

— Хватит кричать об этом, Васильева.

— Ох, прошу прощения, но это ты начал распространять столь щекотливую информацию.

— Хватит, — голос его кажется ниже обычного, я могу услышать в нем легкую хрипотцу, и отчего-то мне даже кажется, что он сейчас заплачет, но лицо его остается холодным. — Расспроси своего старика на каникулах, понятия не имею, когда тебе собирались об этом рассказать.

— Дед не стал бы так поступать со мной. И… я не допущу этого в любом случае, — отталкиваю его ладонь от собственного лица и продолжаю изучать его лицо, я всё еще не могу быть уверенной, что он говорит правду. И лучшее, что я могу, — наблюдать.

Взгляд его становится осоловелым, а губы расплываются в полубезумном подобии улыбки.

— Ох, как же я на это надеюсь.

Сердце бешено колотится в груди, пытаясь прорваться сквозь ребра. Его слова, словно ядовитые шипы, проникают под кожу, врезаясь и пуская корни сомнения. Дед, пусть мы и не были особо близки ни до утраты родителей, не после неё, но он всегда мне казался суровым, но упрямо честным человеком. Неужели он мог так поступить? Неужели мог скрыть от меня такую важную часть моей жизни?

Пытаюсь найти в его глазах хоть малейший намек на ложь, но вижу лишь усталость и какую-то обреченность. Его полубезумная улыбка пугает меня больше, чем крик или злость. Словно он знает что-то, чего не знаю я, и это знание тяжким грузом давит на него. Миша молчит, лишь сильнее сжимает губы, словно боясь выпустить наружу не правильные слова. "Да что же еще может быть не так ?"

– Неважно, – наконец, выдыхает он, отворачиваясь. – Просто расспроси своего деда. Он тебе всё расскажет. Или не расскажет. В любом случае, это не мое дело.

Кажется, я высказала свои сомнения вслух. Кончики моих ушей становятся пунцовыми, когда я замечаю, как много людей сейчас косятся на нас. Что он вообще имеет в виду? Как это вообще может быть не его делом, если он в этом по уши, как и я?

Но я понимаю, что мне не дождаться от него никаких ответов. Ковалёв замыкается, его лицо каменеет и становится непроницаемым у меня на глазах. Сейчас он похож на привычного мне Мишу, от чего-то эмоционального и живого не остаётся и следа, хотя только недавно его голос был готов сорваться на приглушённый всхлип. Не может человека так пугать простая родительская договорённость о браке, нельзя же так смириться с превратностью судьбы, мы же не в каменном веке. Так чего же он так боится?

Даже через напускную маску безразличия взгляд, который он бросает на последок, кажется мне загнанным, но тут же меняется в окружении его компании. Сейчас должен быть общий урок, и я знаю, что где-то в толпе этих перешептывающихся в коридоре макушек стоит Илья. Наверное сейчас, больше, чем за всё время я бы не отказалась от его совета. Олька горделиво вздёрнув нос, о чём-то шепчется с литеро-дурами. Хотя почему о чём-то, их взгляды метаются от меня к Ковалёву, даже дурак легко бы понял о чём.

Пожалуй, сейчас мне одиноко, как никогда. Соседка так и не остыла после осеннего бала и ведёт себя особняком, впрочем, советы, связанные с Ковалёвым, принимать от неё я бы и так не стала. Ярость и обида борются во мне, пытаясь вырваться наружу. Хочется кричать, топать ногами, крушить всё вокруг, лишь бы хоть как-то выплеснуть это ощущение вселенской несправедливости. Но вместо этого я просто стою, прижавшись спиной к холодной стене, и наблюдаю, как Миша растворяется в толпе, унося с собой такие нужные мне ответы. Нужно собраться. Просто нужно собраться.

Любой другой человек на моём месте уже давно бы звонил, писал в мессенджерах, но с дедом это всегда было бесполезно. Он ненавидел телефоны, почему — я никогда и не спрашивала. Чудаковатый старик, конечно, носил с собой старый затёртый кнопочный агрегат, но носил его всегда без батареи. Я неоднократно была свидетельницей тому, как он достаёт её из другого кармана и вставляет в корпус. Дозвониться ему почти никогда не представлялось возможным, хотя пару раз мне доводилось слышать в доме трель не своего рингтона. Выходит, выбора у меня и не было.

После уроков меня выловил один из младших товарищей по группе кендо. Его явно прислал тренер, чтобы узнать, когда я вернусь к тренировкам и как идёт моё восстановление. Мне не оставалось ничего, кроме как пожаловаться на остаточные боли, которых не было и в помине, и сослаться на занятость в ученическом совете. Мальчишка ушёл понурым. Раньше мы часто тренировались с ним в спарринге, он был куда сильнее своих ровесников, и я была единственной из старших, с которой он мог встать в спарринг из-за весовых категорий.

Если честно, я сама была готова запутаться в этой иерархии административных групп. Как мне растолковала Инга, мы были советом учеников и занимались вопросами организации внутренних мероприятий и кое-каких сплочающих активностей. А был совет школы, куда, собственно, входили Оля и Миша, они занимались всеми внешними мероприятиями, такими как отчётные концерты или выездные соревнования. Наш совет также привлекался к работе над этими мероприятиями из-за их масштабности, но на моё замечание, что из-за частоты внутренних мероприятий их бы тоже можно было привлечь для участия в организации, Инга лишь посмеялась. Скорее всего, кто-то и пытался, но аппетиты совета школы были явно больше наших, как и их гонор.

К моей удаче, в коридоре появились Инга и Вадим, приветливо махнувшие мне рукой, это дало мне ещё один повод откланяться, отстраняясь от необходимости уточнять сроки своего возвращения. Хотя Инга и выглядела растерянной, когда я спешно подбежала к ним, Вадим, казалось, понял, что мне следует подыграть.

– Да-да, дела совета не ждут, Васильева, давай ноги в руки, у нас собрание, – нарочито громко отчеканил он и получил недовольный взгляд от нашей главы.

– Вы двое, иногда мне кажется, что у вас одна извилина на двоих.

Грубость Инге была не свойственна, но она явно ждала объяснений тому, в чём её принудили участвовать. Как только за нами закрылись двери нашей коморки, молчавшая Волкова потребовала объяснений. Но в чём-то она была права, мы с Вадимом не плохо понимали друг друга.

– Я так понял, что Алиса хотела поскорее отвязаться от этого парнишки, мы же друзья, отчего не выручить, всё равно нам не повредят лишние руки.

Вадим, как обычно, сохранял свой непринуждённо-радостный настрой, и всё же я каждый раз удивлялась то его глупости, то проницательности, хотя он упорно строил из себя безобидного простачка. Волкова хмурилась, поправляя очки, но всё же заговорила:

– Ладно, нам нужна помощь с тем, чтобы перебрать декорации, лишние руки действительно будут очень кстати. Но, боже, Ковалёва, почему все твои проблемы связаны с парнями? Я была уверена, что от тебя-то их ждать не стоит.

— Не думаю, что ты правильно поняла: меня просто спрашивали, когда я вернусь на занятия кендо. — Я спешно присоединилась к парню, принявшемуся разбирать коробки. Он доставал их из кучи по одной и принимался перебирать украшения внутри, выбирая подходящие нам по тематике.

— И что, ты так и не была на них? Твоя рука, вроде, восстановилась?

Дружеская беседа за работой… Я не была уверена, что это приглашение к какому-то глубокому разговору. Если честно, я сама не могла себе ответить, почему избегаю спорта, которым многие годы жила, не брезгуя брать дополнительные тренировки или заниматься на каникулах самостоятельно. Даже отстраненный отец принимал мои успехи в этом спорте и обещал отправить в летний лагерь для тренировок непременно в Японию, но чему не суждено… Наверное, просто переросла это, если так вообще можно выразиться. Если раньше меня не останавливали ни травмы, ни язвительные подножки от Ковалёва, да и в целом его присутствие, то сейчас, пожалуй, я хотела просто лежать, вглядываясь в стену. Рутинная жизнь давалась мне просто, но каких-то желаний или идей словно не было сил испытывать. Пока я не хотела отказываться от тренировок, но и не чувствовала в себе никакого желания к ним вернуться.

— Земля вызывает Алису, Земля вызывает Алису, приём! — Влад махал руками перед моим лицом, а на его голове был бутафорский шлем космонавта, правда, больше он напоминал дуралея, который зачем-то засунул голову в аквариум.

— А? Что? — удивлённо моргаю и отстраняюсь от Вадима. Инга смотрит с недоверием, словно ей есть что сказать, но упрямо вздыхает и отводит взгляд.

— Если ты не хочешь говорить об этом, мы не можем тебя заставить.

Киваю и отсаживаюсь, не только отстраняясь от парня в аквариуме, но и отползая на приличное расстояние, и принимаюсь за новую коробку. Отползаю на безопасное расстояние и принимаюсь за новую коробку, а внутри разливается странное, сосущее чувство. Это не смущение, нет, скорее, гнетущий дискомфорт от осознания близости Вадима. Пальцы машинально перебирают вещи, а взгляд то и дело украдкой скользит в сторону оживлённо беседующих ребят. Прежде меня нисколько не тревожило их общество, но сейчас… Хм. Задумчиво протягиваю руку и словно ненарочно касаюсь той же игрушки, что перекладывает Инга. Она не замечает моего движения, и соприкосновение кажется невинной случайностью.

— Ох, прости, хотела переложить, — девушка вздрагивает и поправляет очки, сквозь стекла которых проглядывает легкое смущение. Мне же неловко от осознания намеренности своего поступка.

Ничего похожего на тот дискомфорт я не чувствую, но всё ещё хочу проверить.

Мы продолжаем перебирать игрушки, небольшие фигурки и элементы костюмов, и время тянется незаметно. В какой-то момент Инга водружает мне на голову ободок с тонкими лучистыми полосками, больше похожий на нимб, нежели на корону. Ребята предполагают, что это реквизит из какой-то религиозной постановки, но стоило лишь перекрасить поблекшее золото в холодное серебро, и он идеально вписался бы в наш замысел. Я торопливо поблагодарила Ингу за находку, бережно поправляя сияющий ореол в непокорных каштановых кудрях.

Решаю, что пора развеяться. Под предлогом поиска скотча поднимаюсь и направляюсь к дальней полке. Взгляд невольно зацепился за зеркало. Да уж, Снежная Королева из меня, как из кактуса – роза. Бледность кожи, конечно, на месте, но упрямые каштановые кудри и каре-зеленые глаза предательски напоминали о лете. Даже Инга, с ее прозрачными, словно льдинки, голубыми глазами, казалась более зимней… Ох… А ведь и правда. Инга!

Стоило мне обернуться, и я понимаю, что ребята заметили, что я замерла перед зеркалом. Они переглядываются, но вместо того чтобы вдаваться в объяснения, я осторожно снимаю с головы ободок.

– Инга, примерь-ка, – выпаливаю я, стараясь придать своему голосу как можно больше непринужденности. Она вопросительно вскидывает брови, но послушно берет украшение из моих рук. Мне остается только стянуть с неё очки, удостоившись осуждающего взгляда. И вот оно! Как будто пазл сложился. Аккуратный нимб идеально гармонирует с ее ледяным взглядом, подчеркивает фарфоровую белизну кожи. В ней есть что-то неземное, отстраненное, завораживающее.

– Ай! Сердце заморозила! – Вадим притворно прижимает ладонь к груди, наткнувшись на её колючий, от такой вопиющей кражи, взгляд, и поваливается чуть на бок. С нами он был раскованнее, чем в вечных баталиях с Ильей, и порой напоминал изнеженного вниманием щенка. Словно от его извечного смущения почти ничего не осталось. Его рука, вскинутая в каком-то драматичном жесте, задевает мою голень, пока он изображает падение.

По телу пробегает дрожь, словно меня не коснулись, а ошпарили из чайника. В желудке, по ощущениям, скручивается колючая проволока, врезаясь во все органы. Я даже жмурюсь от боли, неловко отступая назад. Отшатываюсь, словно от огня, а он, не замечая моей реакции, продолжает свой спектакль. Вадим, хохоча, валяется на полу, как выброшенная на берег морская звезда. Его смех заразителен, и я чувствую, как уголки моих губ предательски ползут вверх. Но боль в животе не дает мне полностью расслабиться и поддаться общему веселью.

– Ты чего такая бледная? – кажется, Инга замечает, что со мной что-то не так. Ее повеселевший голос звучит на удивление обеспокоенно.

Я пытаюсь выдавить из себя улыбку и заверить, что все в порядке, но слова застревают в горле. Я неловко кошусь на ребят, делая ещё один шаг назад, и только когда между мной и Вадимом расстояние превращается примерно в метр, становится легче.

– Да так, голова немного закружилась, – бормочу я, отводя взгляд. Ложь дается мне с трудом, особенно когда Инга смотрит на меня своим пронзительным взглядом, словно сканируя на предмет скрытых мотивов. Точно так же она смотрела на меня тогда, за сценой, вот только в этот раз она мне точно не верит.

Передо мной возникает обеспокоенное лицо парня, который, перестав изображать из себя страдальца, решил проявить участие. Его ладонь касается лба, и становится еще хуже.

Прикосновение обжигает, словно раскалённое железо. Хочется отшатнуться, вырваться из этой близости, но ноги словно приросли к полу. Инга хмурится, приближаясь ко мне.

– Тебе точно нехорошо, – констатирует она, прищуриваясь. – Может, в медпункт?

Последнее, что я слышу, в глазах резко темнеет, а внутренности скручивает тугим узлом. Боль, всепоглощающая, нестерпимая, будто меня заживо варят в кипящем котле, вытесняет все остальные чувства. И в этой агонии я наконец проваливаюсь в спасительное беспамятство.

Ну вот, снова запах лекарств и слишком яркий белый свет. Наверное, он был самым неприятным из всего, что можно было найти в медкабинете.

Барби-доктор говорила с кем-то по телефону. Говорила тихо, и голос её показался мне даже встревоженным. Нас отделяла ширма, и она не могла заметить, что я уже пришла в себя, тем более что я не торопилась подняться.

До меня долетали лишь обрывки её слов, словно доносящиеся издалека, но голова была тяжелой, словно набита ватой, и я едва ли могла что-то разобрать. Во рту пересохло, а по телу разливалось неприятное, жгучее ощущение. Это напомнило мне, как мы были на отдыхе на море, и моя кожа обгорела, покрываясь волдырями и облезая, ещё несколько дней её пекло точно так же. Осторожно оглядев собственные руки, я с удивлением отметила, что они целы, и на коже не было даже намёка на красноту.

«Да, это началось», – слова явно предназначались не мне, и я, согнав излишнюю мнительность, решила дать о себе знать. Вежливо откашлялась, привлекая внимание к тому, что уже пришла в сознание. Медсестра поспешила завершить разговор и заглянула ко мне с обеспокоенным видом.

– Как ты, принцесса?

Обращение несколько смутило меня, но, учитывая дружеский настрой между нами, всё ещё казалось уместным.

– Пить хочется, но в остальном не так плохо, – я постаралась выжать из себя подобие улыбки, кажется, она не поверила.

– Конечно хочется, ты пролежала здесь сутки. Не знаю повезло или нет, что тот парнишка сумел тебя сюда дотащить.

Сутки ? Я не полагала, что всё обстоит так плохо. Но если изначально мне стало плохо от близости Вадима, то факт, что он нёс меня на руках сюда объяснял, хоть и частично, продолжительность обморока, а так же остаточные ощущения во всём теле. Меня передёрнуло от мысли, что вероятно, мне ещё повезло, что в медпункте так же работала девушка. Или быть может, эта проблема не связанна с полом ? Вроде бы утром при разговоре с Мишей я не заметила ничего такого.

Осторожно касаюсь локтя Анны, от чего она смотрит на меня ещё более подозрительно. Ничего.

– Прости, будто бы плохо понимаю расстояние. – наглая ложь, что бы скрыть собственную подозрительность.

– Такое возможно. У меня нет здесь достаточного оборудования, так что мы связались с твоим опекуном. Тебе правда лучше отправиться домой пораньше и пройти нормальный осмотр.

Она говорит уверенно, но мне всё ещё тяжело представить, что до деда каким-либо образом удалось дозвониться. Хотя, возможно, юрист тоже значился контактным лицом.

Осмотр… мне сложно сформулировать хоть одну конкретную жалобу. Думаю, меня точно отправят на МРТ в этот жуткий громыхающий гробоподобный аппарат. Как представлю — дрожь берёт. Но это всё впереди, а пока…

— И… каковы мои дальнейшие действия? — стараюсь звучать уверенно, хотя у самой трясутся пальцы. Мне приходится сжать их второй рукой, чтобы спрятать дрожь. Наверное, стоило бы предупредить ребят, что я подведу их с мероприятием.

— Всех твоих учителей и кружки об отсутствии оповестит администрация. Думаю, тебе бы стоило собрать вещи, но я не рекомендую никаких физических нагрузок, поэтому просила бы, по возможности, воздержаться от сборов. Если это возможно.

Я кивнула, чувствуя, как беспомощность сковывает меня изнутри. Собирать вещи? Да я и встать-то боялась, а уж тащить свой неподъемный рюкзак с учебниками казалось подвигом. Анна, видимо, заметила мое замешательство и добавила, смягчив тон:

– Если тебе нужна помощь, я могу позвать кого-нибудь. Или подождать, пока приедет твой опекун.

Мысль о деде, бродящем по школьным коридорам в поисках меня, вызывала легкую панику. Обычно лохматый старик с длинной седой бородой напоминал раздражённого лешего, которого выдернули из его глубинки, каждый раз, когда ему приходилось сталкиваться хоть с немного городской средой. Из всех объектов, которыми владел отец, мы осели в небольшом загородном доме с озерцом. Насколько я знала, без меня он часто в нём рыбачил и иногда охотился, обзаведясь странным хобби по выделке убитых животных. Характер у него был подозрительный, я бы даже сказала, скверный, старик наверняка бы устроил разнос в поисках виноватых в моём состоянии. Так он проявлял заботу, видимо, когда не стало матери, он принялся за это дело с тройным усердием. Он и так дремуч, как тайга, будут потом ещё младшие рассказывать, как видели домового. А юрист… ну, он хотя бы не станет устраивать допрос с пристрастием на глазах у всей школы.

– Думаю, я справлюсь, – выдавила я, стараясь придать голосу уверенность. – Просто… немного кружится голова.

Анна нахмурилась, но спорить не стала.

– Хорошо. Тогда я оставлю тебя ненадолго. Но если станет хуже, сразу зови.

Она вышла, оставив меня наедине со своими страхами и смутным ощущением, что что-то идет не так. Что-то гораздо хуже простой слабости. Надо собраться. Надо понять, что происходит. И, главное, надо как-то предупредить ребят.

Сделав глубокий вдох, я заставила себя подняться. Ноги подкосились, и пришлось опереться о кушетку, чтобы не рухнуть обратно. В голове шумело, словно рой встревоженных пчел, а в глазах плясали черные мушки. "Держись, тряпка!" – мысленно одернула я себя, отчаянно пытаясь вернуть контроль над телом.

Жжение понемногу отступало и передвигаться становилось легче. Не знаю, может, это кровь отлила у меня от головы, когда я вернулась в вертикальное положение, но жжение на лице постепенно сходило на нет. Оставаться здесь без Анны казалось странным, не ужели она не боится, что я что-нибудь натворю ? Хотя, пожалуй, ей стоило бы больше беспокоиться что бы я не рухнула в обморок ещё раз, приложившись головой об какую-нибудь тумбу.

Добравшись до двери, я почувствовала, как мир вокруг начинает плыть. Схватившись за косяк, я попыталась удержать равновесие, но тщетно. Достаточно мудрым решением мне показалось сдаться и присесть на небольшой табурет у входа, мы обычно оставляли на нём рюкзаки при посещении кабинета.

За мной всё же явился Юрист. Я так и не выучила его имени, впрочем, это и никогда не было моим делом. Я лишь знала, что он давно был вхож в дом отца и был вроде как семейным адвокатом. Он помогал деду с бизнесом, не оставляя нашу семью. Если честно, мне было тяжело понять его мотивы.

Юрист всегда напоминал мне пингвина: черный костюм-тройка, белая рубашка и такое простое лицо, что любой прохожий на людной улице показался бы похожим на него. Он оставался хмур, о чем-то тихо ведя беседу с сопровождавшим его завучем. Та выглядела словно её обескровили, вероятно, у школы могли быть проблемы из-за прошлых инцидентов, которые, как могло бы показаться, привели к этому.

Я слабо стою на ногах, но он не решается меня касаться, даже для того, чтобы оказать поддержку. И мне не так тяжело понять эту профессиональную дистанцию. Так же, как я могу понять его присутствие — если бы они действительно смогли дозвониться деду, это было бы настоящим чудом. Если честно, я даже рада, что за мной приехал именно он. Никаких вопросов, нравоучений, комфортная дистанция.

Он молча ведет меня к машине, открывает дверь. Я опускаюсь на сиденье с тихим вздохом облегчения. Внутри тепло, пахнет чем-то нейтральным, успокаивающим – кожей и легким ароматизатором "свежесть". Он садится за руль, включает двигатель. Поездка начинается без единого слова. И это то, что мне сейчас нужно больше всего. Тишина.

Закрываю глаза и прислоняюсь головой к подголовнику. Усталость накатывает волной. Не физическая, скорее моральная. Все эти события последних дней, этот бесконечный круговорот надежд и разочарований, отчаяния и смирения, вымотали меня до предела. И он это видит. Чувствует. И не требует от меня ничего. Просто везет.

Я благодарна ему за эту деликатность. За то, что не пытается вытянуть из меня слова, утешить банальными фразами. Он знает, что иногда лучшее, что можно сделать – это просто быть рядом, молчаливо поддерживать, предоставить возможность собраться с мыслями, прийти в себя.

Всё, что он говорит мне по итогу многочасовой поездки, в которой я даже успеваю задремать: "Будь с ним помягче".

В глазах потемнело от злости, теперь я действительно могла понять, к чему была эта немногословная просьба. Откровения деда не просто выбивали из колеи, меня словно обдало грязью, чувства метались от желания убежать и желания закатить совершенно детскую истерику. Но я выбрала всё же бегство.

Пусть мы и не были со стариком достаточно близки, мне было тошно от того, что я была так слепа, тошно, что не заметила, как дед окончательно потерял остатки рассудка. Мне, пожалуй, стоило стать его опекуном, казалось, он вовсе не в состоянии оценивать реальность объективно.

На улице было холодно. И хватило же мне ума выбежать в чём попало. Даже на фоне снега окоченевшие руки казались бледными, мороз кусал пальцы, пробирался под наспех накинутый на плечи плед. В дедовых резиновых сапогах с тканевым подкладом было не так уж и холодно, хотя бы ступни могли остаться в тепле. Я уныло брела подальше от злополучного коттеджа — как выяснилось, это всё, что осталось от большой коллекции отцовской недвижимости.

В детстве, да даже ещё пару дней назад, я совершенно не задавалась вопросом, что же стало с моим наследством. Некогда огромным приданным, о котором так часто упоминала мама. Дед сам завязал этот разговор, поведал, что имущество было распродано для поддержания бизнеса на плаву. Старик никогда не занимался им лично, надеюсь, наш юрист имел хоть какой-то контроль над происходящим. Было даже страшно представить, во что с годами обратилась отцовская империя.

Искусственное озеро с одинокой плакучей ивой отражало круг полной луны в мутной оледенелой поверхности. Длинные ветви-нити шуршали по корочке льда с каждым порывом ветра, и звук этот казался почти пронзительно громким в зимней загородной тишине.

Сказанное дедом стучало в висках, словно эхо от частых и гулких ударов сердца. "Ты мавка, стала мавкой, это я, дурак старый, с тобой сделал, я. Так терять не хотел, что сделал". Точно рехнулся, сам себе выдумал сказку. Возможно, сказка эта и помогла ему пережить утрату, заставить себя верить, что сделал всё наиболее возможное для моей судьбы. Вот же выдумал, замуж в семнадцать. Договорился он, видите ли, со старшим Ковалёвым, что мы поженимся с его дорогим сыночком. Это, конечно, могло объяснить пустые вливания денег в загибающийся бизнес отца - он был ценой уговора, тем, на что этот корыстный человек выменял жизнь семнадцатилетнего сына.

Пожалуй, теперь я могла его понять. Понимала, что дед просто потерял голову от горя и хватался за призрачные надежды, что он нашёл выход, что он помог. Понимала, что Миша скорее ненавидел не меня, а то, что я была жирной чёрной точкой в книге его жизни. Я обрывала его надежды, увлечения, возможно, даже надежду на настоящие чувства.

Наверное, дед всегда был таким безумным. Мама редко говорила о нём, о собственном родителе. Бабушка вовсе не говорила о нём. Если я и спрашивала, то она лишь отмахивалась, говоря, что писатели – люди тяжёлые, и вообще, мне не стоило бы связываться с любыми творческими людьми. Было даже что-то ироничное в том, что вопреки заветам почившей бабушки именно дедовыми руками меня пристроили будущей женой человека, который предпочитал своим профильным предметом литературу.

Раньше я всегда боялась этого озера, предпочитая не приближаться даже на сотню метров и выходить в яблоневый сад. Скованное льдом, оно не вызывало прежнего ужаса, и я с любопытством ступила сапогом на лёд. Ива тихо шептала что-то неразборчивое, выбивала шелестящей морзянкой и звала к себе на другой берег. И я шла, шаркая резиновыми подошвами по крепкому льду.

Сад казался пустым и жалким, и если бы я не знала, что по весне на голых, чернеющих на фоне заснеженной земли ветвях разбегутся нежные розоватые цветы, решила бы, что всё яблочное хозяйство погибло в зиме. Интересно, хватит ли мне сил так же распуститься сладким цветом из ничего?

Что-то предательски хрустнуло под сапогом. Мой испуганный вскрик оборвался в пучине пугающих вод. Толща сомкнулась над моей головой, вливаясь в глаза, уши и лёгкие. Вода, казалось, вскипала, быстро обращаясь шуршащей наледью, казалось, что кто-то глухо рассыпал крупу где-то сверху. Пузыри ускользавшего от меня воздуха, что вырывался из моих лёгких в жалкой попытке кричать, мгновенно промерзали, вспениваясь на поверхности, и ломались с хрустом в всплесках ледяных волн.

Словно проваливаясь в кроличью нору, в чёрный непроглядный мрак, я пытаюсь дышать – это было ошибкой. Вдыхаю илистую, казалось бы, такую же чёрную воду, чувствуя, как начинает щипать в носу противный пресный привкус, какой бывает у рыбы. Теперь вокруг было по-настоящему тихо, я больше не слышала того, что происходило наверху, видимо, ушла слишком глубоко. Я и представить не могла, что это озеро могло быть настолько глубоким.

Уши неприятно закладывало, глаза будто ослепли в этой непроглядной пустоте. Я продолжала биться и барахтаться, чувствуя, как меня затягивает всё глубже и глубже.

Плед сковывал движения и начинал душить, обернувшись вокруг моей шеи тяжёлым и липким полотном. Последние силы ушли на то, чтобы от него избавиться. Собственные волосы напоминали водоросли, пугающе колыхаясь где-то рядом с лицом, путались и пробирались в раскрытый в немом крике рот. Паника понемногу отступала, и приходило смирение. Вот так, наверное, умереть было бы и не так плохо: дед бы остался в этом доме без нужды поддерживать прогорающий бизнес, а Миша смог бы просто жить той жизнью, которую бы захотел. Но как же глупо это было сейчас, как же глупо было умереть так, спустя годы после чудесного спасения в страшной аварии, от простой прогулки у ненавистного озера. Быть может, дед и не так безумен, если это и правда судьба, и страх перед большими водоёмами мне в голову вложил какой-то ангел-хранитель.

Вода казалась мне кипятком, кожу жгло от холода, а мышцы сводила судорога. Двигаться было тяжело и больно, словно я пыталась карабкаться в кипящем на плите густом киселе, а не в привычной такой текучей воде.

Тяжёлые сапоги сползли с ног под собственным весом, босые ноги коснулись чего-то мягкого, будто бы даже тёплого. Ил со дна приятно обволакивал ноги, согревая холодные пальцы. И, словно очнувшись от этого нового, заземляющего ощущения, я с ужасом поняла, что я дышу. Дышу, фильтруя в лёгких ледяную воду с привкусом трясины и водорослей, оседающим на языке.

Делаю ещё несколько глубоких вдохов, убеждаясь, что у меня и правда получается дышать, ступая босыми ногами по илистому дну. Попытки хоть что-нибудь разглядеть не увенчиваются успехом, и лучшее, что приходит мне в голову — оттолкнуться. Встаю на обе ноги покрепче и отталкиваюсь вверх, чувствуя, как взлетает моё тело в густой невесомости. И если недавно мне казалось, что время замерло, то сейчас оно словно ускорилось и несло меня обратно к слабо брезжущему и едва различимому свету луны. Где-то сверху всё отчётливее становился зов ивовых веток.

Ладони упёрлись в ледяную корку, к счастью, глубина осталась позади. Встаю на обе ноги, ощупывая такое же мягкое дно ступнями, стараясь принять наиболее устойчивое положение. Выдавливаю всеми последними силами хрустящий покров, делая наконец-то такой желанный вздох морозного чистого воздуха.

Вода, мутная и почему-то тёплая, выливается изо рта. Срыгиваю пресную жидкость, чувствуя, как подкашиваются ослабевшие ноги, и опускаюсь на колени, сжимая в руках крупный речной песок, словно это поможет мне притупить неприятное жжение в глотке. Меня начинает трясти, и я чувствую, как на лбу проступает испарина, а глаза увлажняются.

Ива продолжает что-то шептать, перебирая ветвями на ветру. И этот шёпот словно становится разборчивее, я наконец-то могу попытаться к нему прислушаться, когда вода перестаёт из меня выходить. Он зовёт меня, теперь я почти уверена, что он действительно обращён ко мне.

"То, что мертво — умереть не может. То, что мертво — умереть не может…" — заискивающе шепчут ветви. Я поднимаю взгляд и пытаюсь хоть что-то разглядеть в густой кроне между длинных, звенящих от мороза прутьев. Никого. Видимо, это большое потрясение, почти утонуть, мне мерещится, что со мной говорит дерево.

Прибрежная вода в разбитой мной полынье тихо шуршит ледяной крошкой на промёрзшей поверхности воды, словно поддакивая этому шёпоту. От злости на это я сильнее сжимаю горсть каменистого песка и чувствую, как что-то распарывает мне ладонь. Ржавый рыболовный крючок — ну конечно, словно мне мало. Пытаюсь вытащить его за обрывок лески и только сильнее повреждаю руку. Крепко стиснув зубы, резким движением вырываю его из мягкой кожи, сдерживая крик.

Стекающая по ладони кровь ощущается другой, мне сложно определить её в темноте, но я чувствую, что по руке стекает что-то другое — холодное, вязкое, даже немного сыпучее. Пытаюсь вглядеться и понимаю, что вместо привычного красного из раны сочится грязь. Возможно, мне кажется, но сердцу становится тяжелее разгонять это что-то по венам, густое и мёртвое. Меня не покидает чувство, что это нормально, так и должно быть. Мне кажется, что ничего уже не могло бы стать прежним, а значит, всё неправильное — правильно.

Из разрыва медленно и лениво сочится глина, мерзкой зеленоватой субстанцией выползает на раскрытую ладонь. И я не сразу осознаю, что мне теперь удивительно легко удаётся различить в темноте цвет, а мёртвая тишина наполняется звуками: трепетом птичьих крыльев, мышиным писком, шорохом мелких лисьих хвостов о снежный покров, уханьем сов и далёким трепещущим дедовым сердцебиением где-то за стенами дома.

Двигаюсь мягко, словно кошка, в пару прыжков мне удаётся преодолеть озеро, в этот раз лёд даже не хрустнул под босыми ногами, словно теперь это набитое густой глиной тело стало невесомым.

И вот я уже стою под железной дверью, борясь с желанием вцепиться в неё ногтями, продирая себе дорогу. Сердце за ней трепещет так громко, так дразнит, как аромат свежей выпечки в кофейне, соблазняет так, что почти невозможно отказаться от того, зачем ты и явился сюда.

Дед, казалось, заметил меня. Понять это было просто – бедное сердце забилось ещё чаще, стук этот заметался по первому этажу, то приближаясь, то вновь отдаляясь, словно в поисках укрытия. Почему-то мне это кажется ещё более аппетитным. Рот быстро наполняется слюной, а желудок сводит от острого чувства голода. Глаза застилает ярость, а пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются, словно пытаются ухватить что-то невесомое. Вырвать это что-то прямиком из грудной клетки и вцепиться в него зубами. Высосать из трепещущей плоти горячую сладкую (а я почему-то не сомневаюсь, что она будет сладкой, как карамель) кровь.

ГЛАВА 7 \ Знание

Рот наполнялся слюной, и мне было всё сложнее сопротивляться какому-то новому инстинкту. Я всё меньше вспоминала, что стою под дверью собственного дома и нацеливаюсь на сердце родного деда. Тело становится напряжённым, стянутым, словно тугая пружина. Кажется, всё, что сейчас удерживает меня от броска, — остатки сознания.

Дверь распахивается, и яркий свет ослепляет меня на короткое время, я прихожу в себя от яркого запаха полыни. Из кастрюли, которую держит дед, протягивая перед собой, с обрывками пламени и коптящим дымом поднимается стойкий маслянистый аромат, смешивается с морозным воздухом и заползает в ноздри. Меня от него почему-то тошнит.

Я сжала руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Нужно взять себя в руки, не поддаваться эмоциям. Он протянул кастрюлю ближе, и я почувствовала, как волна тошноты накатывает с новой силой. Ярость вновь вскипела во мне, обжигая горло и застилая глаза. Дед сделал еще шаг вперед, и запах стал невыносимым, сродни запаху гнили и смерти.

Ноги задрожали и подкосились. Всё погрузилось в темноту.

Очнулась я утром. На моей шее была верёвочка, удерживающая на груди небольшой холщовый мешочек. Понюхав его, я поняла, что это снова была полынь. В этот раз запах показался мне успокаивающим, сладковатость была приятной, а не удушающе-приторной, как вчера. В комнату осторожно вошёл дед.

Переведя взгляд на вошедшего, я увидела осунувшегося мужчину. Его лицо казалось измождённым и постаревшим на несколько лет. Глубокие морщины пролегли на его загорело-жёлтом лице, а седые брови словно всегда оставались нахмуренными. Поблёкшие от времени глаза казались ещё меньше из-за толстых линз в его очках.

– Здравствуй, дочка, – прохрипел он, садясь на краешек моей кровати. Его взгляд был полон тоски и какой-то вины. Он протянул руку, но словно побоялся коснуться меня, и оставил её висеть в воздухе.

Я села на кровати, ощущая лёгкую слабость. Запах полыни и правда успокаивал.

– Лучше, чем вчера, – ответила я, стараясь не вспоминать ночной кошмар. – Что это было?

Дед вздохнул, опустив взгляд на свои загрубевшие руки. Он замолчал, словно подбирая слова. На несколько мгновений мне даже показалось, что в уголках его покрасневших глаз начали собираться слёзы, но ни одна капля так и не упала на его щёки.

– Я ведь говорил, что всё не так просто. Чем старше ты, тем меньше будет тебя.

– И что же со мной будет? Я окончательно сойду с ума и сожру тебя, а потом кого-то ещё? Ты вообще думал, что будет, если такое случится, например, в школе?

– Не случится. Там рядом твой Обещанный.

Слова резанули мне слух. Я уже слышала это в своих снах. Замечая мою задумчивость, дед решил продолжить:

– Обещанный – что-то вроде ошейника.

Так просто и всё ещё непонятно.

Дед всегда казался мне сложным человеком, он совершенно не умел говорить по-человечески. Мне доводилось однажды читать его черновики, в них он использовал довольно высокопарные формы изъяснений. Бабушка, браня его за глаза, язвительно вспоминала, как он заваливал её "стишками", когда только начинал ухаживать.

Дед отлично умел писать, но вот говорить с людьми давалось ему особенно натужно. В жизни его письменное красноречие испарялось, и он начинал говорить сухо, ёмко и очень односложно, никогда не утруждая себя тем, чтобы объяснить выбранное им сравнение, как сейчас. Ты никогда не мог знать, лягушка она как яблоко, потому что оба зелёные или потому что оба в его кармане. Но и к такому можно было привыкнуть. Признаваясь самой себе, мне часто не хватало той же прямой честности в разговорах с другими людьми. В желудке снова стянулся колючий ком, заставив поморщиться. От всех этих рассуждений я невольно вспомнила лицо Ильи.

– Обещанный – Миша? Ковалёв, – сопоставив несколько фактов, начала я. – Что это означает для меня?

– Что тебе не нужен никто, кроме. Он тот, кого хочет то, что в тебе.

– И тогда оно не навредит другим?

– Если они не будут мешать.

– А если он сам будет против?

– Ты его съешь.

Я подняла испуганный взгляд на старика. По его лицу было ясно, что он не шутит, а от этого его спокойствия у меня засвербело в желудке.

– Съем? Либо его, либо всех что ли?

– У меня нет ответов на все твои вопросы. Я лишь годами собирал общую картинку из обрывков баек и сказок, что-то пробовал и проверял, работает ли оно, – взгляд его скользнул по холщовому мешочку на моей груди. – Я не могу быть уверен, что твое единение с обещанным гарантирует спокойную жизнь. Но могу сказать точно, что если он отвернётся от тебя – ты выпьешь его досуха и человеком больше не останешься.

Больше всего мне сейчас хотелось залепить деду пощёчину, нет, ударить со всей силы, чтобы стереть с его лица это заботливое выражение. Как вообще можно ради призрачной надежды на… что? Выбрать для другого человека почти гарантированную смерть.

В горле засвербило, воспоминания о вчерашней жажде сильно иссушили мне глотку. В горле словно раскалилась шершавая пустыня, не дающая даже сглотнуть слюну, которой начал наполняться рот. Мотаю головой, чтобы прогнать это наваждение, и подношу к носу полынный мешочек, делая глубокий вдох.

– Меня убить можно? – после недолгого молчания, когда удалось взять себя в руки, я нахожу силы снова продолжить разговор. Старик хмурится и качает головой, опуская потускневший и виноватый взгляд.

– Запереть?

– Ты убьёшь того, кто запер, и отправишься за обещанным. Год это даст, возможно, два, но когда ты окончательно перестанешь быть собой, тебя не остановят замки. И моли Бога, чтобы оно не сочло это заточение его предательством.

Он больше не смотрит на меня, боится даже поднять глаза, лицо его быстро перестаёт быть таким сожалеюще-скорбным, и на нём можно разглядеть раздражение. Словно я докучаю ему самыми глупыми на свете вопросами, как, например, почему собачка гавкает.

– Что это, оно?

Взгляд старика проясняется на секунду и снова становится утомлённым. Понять, что за собой несёт эта эмоция, у меня не выходит.

– Ты и не ты. Мавками становятся не только утопленницы-обиженки, но и некрещёные дети. Чтобы отделить тебя от неё, тебе и дали обещанного. Этого могло бы быть достаточно, но…

– Но я утопилась?

Дед молчит, а значит, добавить ему к моим выводам нечего.

– А если бы умер он?

Моя смерть стала точкой старта к пробуждению этой сущности. Пускай такой интерес и мог показаться циничным, но у меня не оставалось выбора, кроме как сохранять прагматизм.

– Ты бы тоже умерла. Для жизни нужно сердце. Живое.

– Значит, убить меня всё же можно. И, выпив его, я так же умру. Это твой план Б?

Лицо старика исказилось в болезненной гримасе, и он резко встал. Я не совсем понимала его злость, этот план стоило бы брать в расчёт, тем более он не сильно отличался от случая плохого исхода. Словно поняв мои мысли, дед бросил на меня свирепый взгляд и вышел, хлопнув дверью.

Почему он так остро отреагировал на моё предложение. Ведь я всего лишь пыталась предусмотреть все возможные сценарии, обезопасить нас от неожиданностей. Или, может быть, дело было не в плане, а во мне? Возможно, в его глазах я все еще оставалась наивной девчонкой, не способной понять всю серьезность ситуации.

После разговора со стариком больше всего хотелось проснуться, чтобы вся эта нелепица просто оказалась каким-нибудь температурным бредом. Слова деда, словно осколки стекла, врезались в память, оставляя за собой лишь раздражение и недоумение.

Если подумать, то я бы смогла понять деда: его упрямая логика в какой-то мере работала. Ему просто было жаль меня, было жаль меня потерять. Но именно его ошибки и его повёрнутость на подобных вещах, скорее всего и лишили его когда-то времени с дочерью, лишили времени со мной.

Но что-то во мне совершенно ему не сочувствовало. Если он всегда был таким упрямым и радикальным в своих решениях, то я могла понять и бежавшую от него семью.

Всё, что я понять не могла – за что такой пласт "счастья" выпал на долю Ковалёва. Наверное, только его мне сейчас было искренне жаль.

Поджимаю ноги ближе к груди и обнимаю себя. Внутри всё ещё клокочет злость ко всему происходящему. Замечаю, что в каждом углу моей комнаты почти под потолком висит по небольшому пучку сушёных трав, перетянутых бечевой. Такие пыльные и хрупкие на вид. Интересно, насколько давно они здесь? Как долго я предпочитала даже не замечать это?

Раньше мне казалось, что я хороший человек, по крайней мере, я старалась быть им. Неприятно, наверное, во всём этом было не оказаться человеком вообще.

Смотрю на собственные руки, вытянув их перед собой. Пальцы подрагивают, кожа на них в лёгких царапинах, но на месте вчерашней раны осталось только небольшое покраснение и полоса кожи, будто чуть более гладкая, с не таким чётким рисунком. Коленки точно такие же, как обычно. Палка, палка, огуречик – вот и вышел человечек. Смешно.

Поднимаюсь рывком, открываю створки шкафа. В нём, в самом дальнем углу, стоит старый тренировочный меч. Он уже совсем не подходит мне по росту, но для разминки сойдёт.

Вечер казался не таким жутким, как раньше. Окна моей комнаты всегда выходили на это чёртово озеро. Оно пугало меня сколько я себя помню, особенно с наступлением темноты. Казалось бесконечно глубоким. Но больше я в себе этого чувства не находила, всё ещё сторонилась его, но больше не боялась.

Сейчас я смотрю в зеркало, и только край окна с зловещим озером попадает в поле моего зрения. Многие мои ровесницы проводят время перед зеркалом, выискивая в себе червоточины или, наоборот, любуясь достоинствами. Сейчас мы действительно похожи: я пытаюсь найти в своём лице признаки того, что со мной что-то не так, что-то, что выдаёт во мне самозванца. И я не нахожу.

Люди тоже, скорее всего, не замечают этого. Они сторонились меня из вежливости, когда я вернулась в школу после аварии, они часто замолкали, переставали смеяться и шутить, стоило мне войти в класс. В их глазах всегда было это уродливое сочувствие, такое перемешанное со страхом и неловкостью.

Я начала избегать их, чтобы не доставлять им лишних неудобств. А потом это стало взаимной привычкой. Это никогда не расстраивало меня, меня вообще мало что расстраивало.

Школьный психолог говорила, что это нормально – просто у меня такой способ проживать эту травму. Способ, наверное, тоже стал привычкой.

Я не чувствовала себя одинокой или того, что мне не хватает общения. В конце концов, у меня всегда была хаотичная и бестактная Оля.

Она никогда не чуралась скандалить со мной из-за мелочей или делиться сплетнями, которые мне очевидно не были интересны. Даже когда старшие соседки делали ей замечания, стараясь быть со мной обходительными, словно я хрупкая китайская ваза, Оля могла просто взять моё печенье, к которому я бы сама даже не прикоснулась, и скормить его мне, рассказывая, в кого влюбилась в этом году Кристинка, её подружка детства.

И я слушала, даже не замечая, что я вообще без понятия, кто такая эта Кристина, и что добрые две трети этого печенья проглотила сама Оля. Она не замечала, что я самозванка и не давала замечать это мне. Её болтовня, обычно раздражавшая, стала моим спасительным кругом.

Мне стало смешно. Из груди рвался злой истеричный хохот. Какой толк был в том, чем я так старательно окружала себя? Паршивый живой мертвец. Бомба замедленного действия. Когда умер дважды, разве может быть страшно умереть в третий ?

Линия жизни Ковалёва была перечёркнута ещё в тот день, когда он стал обещанным для мёртвой. Но смогу ли я сама убить его ? От подступившей жажды снова стало дурно.

Вопрос, от которого зависело всё, и ответ на который я боялась услышать. Ведь если нет, то что тогда? Продолжать жить в этой липкой паутине долга и обречённости, наблюдая, как жизнь Ковалёва медленно, но верно угасает, отравленная проклятием, предназначенным мне?

И всё же, выбора не было. Отказаться от своего предназначения означало обречь себя и Ковалёва на мучительную смерть. Это был жестокий парадокс: чтобы спасти его, я должна была его убить. И именно эта мысль вызывала во мне новый приступ истерического хохота, ещё более злого и отчаянного, чем прежде.

Каникулы начались и закончились почти незаметно.

Из комнаты я выбираюсь редко, говорить с дедом совершенно не хочется. Он предпринимает редкие попытки завязать со мной разговор, но я старательно игнорирую их. Мне хватает того, что он уже успел рассказать. По его реакции на мои вопросы еще в первый день я понимаю, что он и сам знает не так много, а в том, что знает, он не до конца уверен. От этого его неведения меня распирает злоба.

Зачем он вообще затеял всё это, не имея никакого понятия о том, с чем связался и во что втянул меня?

Чувство голода посещает меня редко. Не могу сказать точно, связано ли это с произошедшими изменениями или дело в остатках моей человечности, и организм оправляется от случившихся потрясений.

Я часто разминаюсь и тренируюсь со своим старым мечом и всё равно не теряю в весе. Это не может не радовать; не так важно почему, главное, что есть силы для таких тренировок. Они помогают вернуться в форму, помогают справиться с приступами злости, которые подкатывают к горлу каждый раз, когда я начинаю размышлять о том, что делать дальше и как так вообще вышло.

В школу меня везёт наш юрист. Скорее всего, дело в том, что дед не умеет водить сам. Для меня всё ещё остаётся загадкой, как эти двое поддерживают связь. Я наблюдаю их деловые отношения годами, возможно, у нашего юриста есть какие-то экстрасенсорные способности, или они используют голубей, может, выходят в какой-то астральный скайп? Перебирать варианты способов связи кажется мне забавным, и я провожу за этим занятием несколько часов, наблюдая пролетающий мимо меня пейзаж, лишь иногда поглядывая на мужчину на водительском сидении, чтобы примерить к нему очередную догадку. Моя любимая теперь - что у них есть призрак на побегушках, который мотается туда-сюда, играя в сломанный телефон с этой странной парочкой. Именно поэтому эти двое всегда говорят так коротко и односложно - привычка из-за способа связи.

Понимаю, что я приехала одной из первых, и спешу к завучу. Снять с себя обязанности клуба за долгое время раздумий кажется лучшей идеей, как и вернуться к тренировкам. Я не нахожу лучшего выхода для того животного, которое теперь мне приходится сдерживать в себе.

Раньше она не доставляла проблем, даже мою невлюбчивость относительно других девчонок и кроткость к нападкам Миши можно было объяснить более приземлёнными вещами. Но, задумываясь сейчас, я бы сказала, что она тоже приложила руку к этому, в конце концов, так приглянувшаяся и пригретая мной Ира была сестрой моего обещанного, бывают ли такие вещи просто совпадениями? За эти почти три недели я могла сказать только то, что я не верю в совпадения. Больше не верю.

Завуч, как всегда, сидела в своем кабинете, утопая в бумагах. Ее взгляд взметнулся к двери с явной угрозой прожечь дыру в том, кто решился ее побеспокоить, но, заметив меня, злость сменилась удивлением.

– Рада видеть, что ты вернулась, – произнесла она, отрываясь от чтения. – Не думала, что ты так быстро решишь вернуться к учебе.

Я коротко изложила свое желание сложить полномочия члена совета и вернуться к обычным занятиям. Ее брови поползли вверх, но спорить она не стала. Видимо, мои проблемы – это мои проблемы, а у нее своих полон кабинет.

Завтра начнётся учёба, но возвращаться в комнату не хочется. Я уехала налегке, оставив здесь все вещи, поэтому возвращалась тоже без багажа. Кротко потупив взгляд, мне не составило проблем выпросить у завуча ключи от тренировочного зала: красивая история про то, что нужно восстанавливаться после травмы как можно скорее, ведь на носу первые сезонные соревнования. Она не могла отказаться от призового места в женской сборной и легко согласилась.

В пустоте спортивного комплекса каждый удар по тренировочному манекену или его мечу звучит почти как раскат грома. Быстрые и точные удары, главное — держать дыхание ровным. Даже если бьёшь с такой частотой, дышать чаще нельзя. Дышать ртом тоже нельзя. Отводить взгляд от соперника нельзя. Даже если твой соперник — манекен, стоять тоже нельзя. Шаг вперёд и два маленьких назад, вбок, вперёд — удар.

В голове — лишь отсчет ударов, мерный стук сердца, эхом отдающийся в ушах. Нужно продержаться еще немного, до конца тренировки. Тело горит, мышцы ноют, но разум должен оставаться холодным. Отвлечься — значит проиграть. Манекен не прощает ошибок, он лишь безмолвно принимает град ударов, но в настоящем бою ошибка может стоить жизни.

Пот заливает глаза, щиплет кожу. Игнорирую. Боль — лишь сигнал, напоминание о том, что я жива. Жива и должна бороться. Бороться с усталостью, со страхом, с самой собой. Ведь самый опасный враг — внутри. "Она" ждёт моей слабости, желания сдаться, отдохнуть. Но "Ей" нельзя верить. "Ей" нельзя давать волю.

Очередной выпад, удар, еще один. Движения становятся автоматическими, почти рефлекторными. Тело работает на пределе возможностей, но разум держит ситуацию под контролем. Я — машина, оружие, инструмент. Лишь воплощение собственной воли, направленной на достижение цели.

Сейчас я могу лишь представлять, что воздух такой же густой, какой была озёрная вода, что дышать быстрее не выйдет, даже если очень хочется. Врать самому себе — лучшее, что придумало человечество, высшее достижение развитого интеллекта. Обмануть инстинкт — подавить в себе животное.

Под моим напором бамбуковый меч манекена даёт трещину и ломается пополам. Одна из его половин всё ещё зажата в креплении, вторая отлетает к стене. Прежде чем остановиться от нового замаха — шаг вперед, прокрутиться на пятке, отступ влево. Меч крепко сжат в обеих руках, корпус немного отведён назад. Замах замирает рядом с чужой головой, до удара меньше пяти сантиметров, и я вижу ужас в глазах непрошеного гостя.

Ковалёв. Он стоит, широко раскрыв глаза, и я вижу, как его лицо бледнеет и даже становится немного зеленоватым. Мы бывали с ним в спарринге, но он часто выводил меня на эмоции, вынуждая делать ошибки. У меня часто страдала техника дыхания, и в ярости я быстро теряла темп.

– Подкрадываться не стоило.

Я стараюсь держаться холодно, даже если сейчас мне приятно от того, что я смогла напугать его. "Она" рада тому, что в глазах избранного, несмотря на страх, мелькает восхищение. Я продолжаю упрямо отделять "Её" от себя, в конце концов, именно из-за "Неё" мы остановили атаку.

– Акула сказала, что ты здесь, и попросила проверить, точно ли ты тренируешься.

– Штаны сменные нужны?

– Он смотрит злобно, теперь из колеи его выбиваю я.

– Узнала, что хотела?

– Узнала достаточно. И что об этом думаешь ты?

– Что меня отдали замуж по расчёту, как какую-то средневековую принцессу.

Фыркаю и опускаю меч, вежливо кланяясь. Миша хмыкает и присаживается в реверансе. Я довольно поздно замечаю меч в его руках. Он достаёт деревянный клинок из-за спины, изящно перехватывая его обеими руками, и делает выпад вперёд. Успеваю отклониться и нанести ответный скользящий удар по его синаю. Мы не совсем в равной позиции. Мой боккен мягче и тяжелее, у синая более динамичная форма, и ему легче развернуться для нового удара.

Отступаю назад, почти упираясь в тренировочный манекен. Сейчас нужно изменить позицию, заставив его кружить. Шаг вправо.

Сейчас меня пугает не его внезапная атака. В его лице нет злости или раздражения, он веселится. Сейчас парень скорее похож на радостного ребёнка, который наконец-то нашёл себе партнёра по игре и может ею насладиться. Сейчас меня пугает "Она". От каждого размашистого удара, от каждого нашего парирования "она" злится. Каждый удар - дразнящая пощёчина, уши начинает закладывать, будто в них затекает вода.

Я чувствую, как сердце становится свинцовым, от хорошего боя появляется чувство, словно каждая стычка наших клинков обливает моё сердце грязью. И даже если я думала о том, что убить Ковалёва тоже выход, убить его на "Её" условиях было бы ужасно. Я сомневаюсь, что животное во мне ограничится каким-нибудь милосердным способом, если такое слово вообще применимо. Всё, что я могу - отступать. Если я пойду на ответную атаку, я могу уступить "Её" ярости.

– Хватит! – кажется, я крикнула громче, чем собиралась. Отбрасываю клинок на пол, демонстрируя безоружность. Он замирает и опускает свой синай.

– Хорошо держишь удар, но почему не атакуешь? – он дышит тяжело, продолжая широко улыбаться. Медленно подходит к моей бутылке воды и делает несколько глотков. Дыхание сбивается, сердце колотится в груди, как птица в клетке. А в его смеющихся глазах — не усталость, а удовлетворение.

Возвращаю свой клинок обратно в подставку и спешу уйти. В груди тянет и жжёт, непроизвольно касаюсь её ладонью и нащупываю мешочек. Первый раз я рада Ковалёву, а "Она" только и мечется от ярости к своему избранному. Он догоняет меня в дверях, мягко хватает за предплечье и говорит:

– Прости. Я не хотел тебя ранить.

Высвобождаюсь рывком и оставляю его в зале. Всё-таки всё как обычно. Я ненавижу Ковалёва, не считающего меня соперником. "Она" млеет от его извинений.

В своей комнате я захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, пытаясь удержать хоть какой-то контроль. "Она" во мне бушует, требуя вернуться, требуя коснуться Ковалёва, заглядывать в его смеющиеся глаза с раскрытым ртом. Но я знаю, что если дам "Ей" волю, то пути назад не будет. Дело даже не в том, что я стану какой-то безвольной марионеткой, дело в том, что я больше не стану человеком. Мне хочется разреветься, потому что сколько бы я ни разделяла "Её" в своей голове от собственной личности, сколько бы я ни ограждалась от "Её" симпатий, я недостаточно наивна, чтобы не понимать простую истину: "Она" — это я. Я знаю только одно: если я не справлюсь, то "Она" поглотит меня, и тогда уже ничто не сможет спасти ни меня, ни Ковалёва.

Ошарашенные соседки смотрят на меня со своих кроватей. Мне даже сложно представить, как же нелепо моё появление. Взмокшая, с раскрасневшимися от мороза щеками, я падаю в коридоре и почти реву, что-то бормоча себе под нос. Ира кажется немного напуганной и оглядывается на Олю, словно советуясь, что делать.

Брюллова смотрит на меня с каким-то теплом, от её презрения почти не осталось следа. Осторожно поднимается и садится рядом с пачкой печенья. Она ловко берёт одно и тычет мне в губы, заставляя открыть рот. У неё рот больше не закрывается, она рассказывает, как они встретили Новый год, как она гуляла с Ковалёвым и они выяснили отношения, она больше не зла на меня и… много чего ещё. Мне всегда было сложно слушать её истории, когда она скачет от одной мысли к другой. К нам присоединяется Ира, вытащив печенье из цепких рук Оли, она довольно жуёт его, тоже иногда включаясь в разговор о том, как прошёл её Новый год.

Кто-то на моём месте был бы обижен, но я благодарна, что ни одна из них не спрашивает о том, как он прошёл у меня. Я не в состоянии придумывать что-то, сейчас я рада расплыться в белом шуме их разговора, послушно пережёвывая печенье.

Смиренно киваю в знак согласия, хотя не понимаю ни слова. Я просто существую в этом моменте, растворяясь в чужой радости, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом зыбком мире.

Может быть, завтра будет лучше. Может быть, завтра я смогу улыбнуться искренне, без боли и сожаления. А пока я буду слушать их истории, жевать печенье.

— Илья искал тебя, кстати. Ещё до каникул, сегодня в холле просил передать, что ждёт тебя на поляне, если я тебя увижу. Совсем забыла об этом, — нервно хохотнув, говорит Оля. Я знаю, что забыла она и правда без злого умысла, но было ли ей хоть немного стыдно за это? Конечно, нет, это же Оля.

На мгновение я дёргаюсь, чтобы подняться, но останавливаю себя. От Ильи мне лучше держаться подальше, да и от кого угодно. Встаю, чтобы взять полотенце и пойти в душ, не могу представить, как от меня воняет.

— Ну прости, я правда не хотела, надеюсь, ты успеешь к нему.

— Думаю, он уже ушёл, к чему спешить, мне нужно в душ. Спасибо за печенье.

Оля хочет сказать ещё что-то, но я закрываю дверь. И искренне надеюсь, что Илья действительно не станет меня ждать.

Ночью мне не спится. За эти три недели я обратила внимание, что мне хватает пары часов раз в двое суток, чтобы выспаться. Если у себя я могла тренироваться прямо в комнате или что-то читать, то сейчас я осторожно выбиралась из-под одеяла, стараясь не разбудить своих соседок. Кровать предательски скрипит, и Оля недовольно ворчит, перевернувшись на другой бок.

Тихо крадусь к двери, стараясь не дышать. Пол под ногами отзывается еле слышным скрипом, но, кажется, мои старания не напрасны – Оля снова засыпает. Выбираюсь в коридор, теперь самое сложное - выбраться из корпуса. Стараясь держаться в тени коридора, я выбираюсь к лестнице на крышу. Мне везёт, только опечатано - не заперто. Я осторожно поддеваю бумажку ногтем. Тот, кто решил, что крепить опечатывание на клей ПВА - святой человек. Позже я смогу вернуть печать без последствий.

Выбираюсь на крышу, продолжая ступать мягко. Я пробовала это не так часто, да и дом деда не был таким высоким. Подойдя к самому краю, делаю глубокий вдох, расслабляясь. Начинаю дышать реже, представляя, что воздух — вода, и, правда, это помогает мне. Честно говоря, именно так я и нашла этот способ. Чувствую, как конечности холодеют, такое лёгкое онемение с чувством холода часто бывает, если ногу отсидеть. Холод ползёт от ступней и кистей к телу, но холод нельзя пускать глубоко. Делаю шаг вниз, совсем немного толкнувшись вперёд.

Ноги мягко приземляются на самую макушку сосны. Ни одна ветвь на ней не шевельнулась, и я толкаюсь снова, перепрыгнув на следующую. Ни одна птица не пугается моего приземления, ни одна иголка не падает от моего прыжка. Кажется, что как бы сильно я ни оттолкнулась, всё это не имеет значения. От таких прогулок есть странное чувство невесомости, словно ты ступаешь по твердеющему воздуху, словно воздух теперь не просто вода, а густая трясина, жидкая, если не ступать по ней уверенно, зыбучая, если остановиться. Поэтому я быстро перебираю ногами, продолжая свой странный побег, прошмыгиваю над всеми камерами наблюдения, как какой-то Питер Пэн.

Внутри меня чистый восторг. Яблони были ниже, как и дом. Я ещё не бывала на такой высоте, и мне действительно на доли секунды кажется, что я куда-то лечу. Но приходится напомнить самой себе, что моя сказка не добрая.

На земле так же не движется ни одной хвойной иглы, не хрустит ни одна снежинка, я продолжаю быть невесомой, не оставляя следов на тонком снежном покрове. В темноте низины на поваленном бревне кто-то лежит. Поза его расслаблена, руки висят и сначала мне даже кажется, что человек без сознания. Но он просто спит.

Илья… Почему он такой упрямый ? А если бы я не пришла он бы решил замёрзнуть здесь насмерть или заработать воспаление лёгких ? Вот же чёрт. Если я и стала хуже чувствовать холод, то другие нет. Илья, конечно спит, но это совершенно не безопасно для него.

Трогать его страшно, я помню как было тогда. Стоит мне протянуть к нему руку, как желудок скручивает и пронзает тысячей игл. Я открываю рот от боли стараясь дышать, непроизвольно из моего рта капает слюна, словно кто-то хорошо мне врезал, выбивая из меня дух. "Она" в ярости, потому что мы не можем касаться других, "Она" не хочет касаться других. Хочется взвыть, потому что все внутренности словно раздирает. Я слышала про такую пытку, когда крыс оставляли на человеке и накрывали ведром, а потом грели это ведро, что бы грызуны выедали себе путь наружу. По ощущениям действительно похоже.

- Хватит. Прекрати.

Я не знаю как давно я начала говорить с ней. Но иногда это помогает. Я снова пытаюсь протянуть к нему дрожащую руку и сейчас мне словно кто-то разбивает костяшки в ней молотком. Я смотрю на собственные пальцы с ужасом, но понимаю, что каждый из них цел.

- Если он умрёт обещанный расстроится.

Боль становится чуть тише. "Она" думает.

- Мы должны помочь, если друг обещанного заболеет, а друг обещанного ждал здесь нас - Обещанный нас не простит.

Снова пытаюсь дотянуться до спящего, в этот раз мне не выламывает кости, но рука горит, будто я пытаюсь потрогать раскалённую конфорку.

Аккуратно, чувствуя как плавит кожу, я касаюсь его плеча, Собираюсь с силами и толкаю его. Приходится закусить губу что бы не зашипеть от боли. Но она всё ещё остаётся терпимой. Я чувствую, что у меня горят щёки, а на лбу выступает испарина.

-Пожалуйста, нам нужно его разбудить. - упрямо торгуюсь я, толкая снова, боль отступает, но жжение остаётся. Илья вздрагивает и открывает глаза, сонно хлопая ресницами. В его взгляде сначала проскальзывает растерянность, затем узнавание и, наконец, облегчение.

– Ты… пришла, - шепчет он, пытаясь приподняться на локте. – Я думал, замёрзну тут к чертям.

Я молча киваю, не в силах произнести ни слова. Голос словно застрял где-то глубоко внутри, скованный болью и страхом. Вместо этого я протягиваю ему руку, предлагая помощь. Илья смотрит на мою ладонь с сомнением, но это мне должно быть страшно, я всё ещё пытаюсь торговаться в своей голове, думаю, он не поймёт, если я продолжу делать это вслух.

– Что с тобой? Ты вся бледная, - спрашивает он, нахмурив брови.

– Всё в порядке, - лгу я, стараясь улыбнуться. – Просто немного замёрзла. Пойдём, нам пора.

И когда он решается взять предложенную руку, я сдаюсь и одёргиваю ладонь. Только от его решения коснуться "Её", ярость и жжение возвращаются в каждую конечность. Смотрю на собственные босые ноги: от них не остаётся даже следов в снегу, но мне кажется, что снег должен таять на добрые пару метров вокруг.

Он смотрит растерянно и хмурится, наверное, со стороны это выглядит как насмешка. Илья пытается что-то сказать, но его лёгкие раздирает приступ кашля. Он почти задыхается, а в уголках его глаз собираются слёзы. Мне страшно коснуться его, эту боль действительно тяжело выносить.

— Да хватит! Он же правда так помрёт! — от злости я говорю это вслух. Зимин смотрит на меня со страхом, не знаю, ему страшно от того, что он сейчас выплюнет свои лёгкие, или от того, что я кричу непонятно что и непонятно кому.

Илья качнулся и начал падать. Поймать его вышло инстинктивно. Я хватаю его за ворот куртки быстрее, чем успеваю подумать. Тяну на себя и обнимаю, чтобы удержать его обмякшее тело и не дать ему завалиться. Тяжело дыша, парень обмяк в моих руках, словно большая кукла. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а губы посинели. Я боялась, что он перестанет дышать прямо сейчас.

К моему удивлению, боль не усиливается. Лишь лёгкое жжение, словно от прикосновения к тёплому камню. "Она" смирилась. "Она" позволила. "Она" внутри меня молчала, словно зачарованная. Может быть, "Она" тоже хотела спасти Илью? Может быть, даже "Она" понимала, что он не враг? Я не знала, но сейчас это было неважно. Мы с "Ней" поднимаем Илью и, поддерживая его, медленно двигаемся в сторону корпуса.

Зимин был неподъемным, и с каждой секундой казалось, что его вес увеличивается вдвое. Но я не могла его бросить. Не сейчас. Не после того, как "Она" затихла. Это был мой шанс доказать себе, что я сильнее, чем эта темная сущность внутри.

Наконец, мы добрались до двери общежития. Толкаю её плечом, и мы вваливаемся внутрь. Здесь намного теплее, чем снаружи, и это немного ободряет. Я опускаю Илью рядом со столом дремавшей вахтёрши. И что дальше?

Я в одной пижаме и босая приволокла в мужское общежитие какого-то парнишку без сознания. Отличное начало четверти, просто блеск. Сейчас я ужасно злилась на эту выходку Ильи. "Она" была в восторге, сразу же приумножая моё раздражение, злиться вдвойне всё ещё было для меня странно.

Вдох. Выдох.

Голова гудела, как растревоженный улей. Нужно было что-то придумать, и быстро. Вахтёрша, казалось, не собиралась просыпаться, утонув в мире сновидений. И это, пожалуй, к лучшему. Мне не хотелось объяснять, что я делаю в мужском общежитии в столь неглиже.

Осторожно оглядываюсь и нахожу аптечку на стене за спиной вахтёрши. Главное, чтобы Илья просто потерял сознание, а не… Не хочу даже думать об этом. "Она" шепчет что-то ехидное, но я стараюсь её игнорировать. Осторожно открываю окно настежь. Беру Илью и подтаскиваю его к аптечке, из последних сил приподнимаю его, едва отрывая его ботинки от пола. Как бы "Ей" ни был неприятен Илья, я прекрасно понимаю, что без "Её" помощи я бы даже не сдвинула парня с того бревна.

Сбиваю аптечку рукой Ильи и бросаю его на пол, мысленно бормоча извинения за такое жестокое обращение. Грохот. Прыжок, и я снова чувствую себя невесомой, выскользнув в окно.

Вахтёрша поднимает шум, вскрикивая и включая свет. Начинается паника, и она срочно куда-то звонит. Я сижу на макушке близстоящей ели и наблюдаю за происходящим. Вижу, что Илья в порядке, он даже открывает глаза и пытается подняться. Беспомощно оглядывается под визгливые причитания перепуганной женщины. Ищет меня. Усмехаюсь, но желудок снова скручивает, не так сильно, как обычно, но "Она" настаивает, что очень этим недовольна.

Спасибо, — только и отвечаю я, мягко поглаживая живот, который перестаёт болеть.

Может быть, у мёртвого ещё есть шанс на что-то человечное.

_________________ Примечание автора: для понимания разницы в тренировочных мечах.

Глава 8 / Правдивость

Утром следующего дня по школе пополз слух, что один из учеников пропал. Его соседи быстро подняли шум с утра, и, якобы, никто из администрации не ответил им ничего внятного. Несмотря на нарушение школьного устава пропавшим, ребят лишь попросили не поднимать шум, не выказав никакой озабоченности этим исчезновением. В такой небогатой на события школе, как наша, эта история быстро обросла домыслами и слухами.

Умирая от скуки на очередной литературе, я отсчитываю минуты до звонка. Избегать прямых контактов оказалось не так сложно, даже немного привычно. Только растерянный взгляд Инги преследовал меня весь день. Я даже не могла припомнить, чтобы мы с ней раньше пересекались так часто.

Время тянулось словно патока, каждая секунда отдавалась гулким эхом в пустом пространстве моего сознания. Я машинально перелистывала страницы учебника, не в силах сосредоточиться ни на строчке.

Вадим снова сидел с Олей. Было даже что-то милое в том, как он вздрогнул и принялся собирать свои вещи, когда девушка последовала за ним. После ссоры на осеннем балу девушка категорически отказалась сидеть с ним, выгнав бедного Вадима с привычного места. Сейчас же, когда он принялся суетиться, готовый к новому изгнанию, она мягко остановила его и принялась раскладывать свои вещи на парту.

Покрасневшие уши выдавали Вадима с потрохами, должно быть, он сейчас улыбался. В позах этой парочки чувствовалась легкость и непринужденность, словно и не было никакой ссоры. Меня вдруг посетило чувство легкой зависти. Я даже была благодарна Оле за этот манёвр, сейчас голова друга будет забита чем-то более важным, чем вопросами, почему я начала избегать их компании и покинула совет.

Этот последний урок тянулся предательски долго.

Илья, как и полагалось, отсутствовал, а без него Миша вёл себя отстранённее, чем обычно. Если быть честной, он не подавал никакого вида, что хоть сколько-нибудь озабочен отсутствием друга. Возможно, они так и не помирились в течение каникул, но даже если и так, неужели можно оставаться таким безразличным? Это даже немного злит.

Все в школе сейчас шептались об этом, а кто-то и вовсе вспомнил эту дурацкую байку о призраке административного корпуса. Только на этом уроке я передала больше трёх записок, любители сплетен всё никак не могли успокоиться.

Наверное, в этом году Илья был полноправной звездой. Всё самое обсуждаемое было связано с ним, так странно, ведь раньше он никогда не был участником каких-то больших историй, что потом пережёвывали и перевирали всей школой.

Краем уха я даже слышу, как пара девчонок позади меня шепчутся о том, чтобы навестить его позже в медкорпусе. Кажется, девушки плохо понимают, как устроены изоляторы.

Миша закатил глаза и отвернулся к окну, видимо тоже уловив трёп соседок. Этот жест показался мне таким фальшивым, что я невольно фыркнула.

Бедной Августе Валерьяновне пришлось шикать на всех шептавшихся, постоянно отвлекаясь от своего восторженного выступления с интерпретацией "Грозы" Островского.

С таким обожанием и трепетом она рассуждала о строгости жизни и хрупком девичьем сердце, роковых встречах и других тяжбах судьбы. Мне было даже немного тошно слушать такое зефирное трактование.

Пробегаюсь глазами по тексту, следуя за её пересказом прочитанного. И мне начинает хотеться принять душ, чтобы вышоркать с кожи то, во что меня втягивает этот урок. Спорить с трагичностью пьесы или гениальностью автора не хотелось, вся эта драмма передаётся им отлично, в конце концов мне ведь и правда захотелось отвернуться что бы не подглядывать в такую глупую человеческую трагедию.

Августа попросила нас высказать своё мнение каждого из присутствующих. Первой вступить в эту дискуссию решила Света.

Преподаватель слушает её точку зрения очень внимательно, чуть приоткрыв рот и картинно приложив руку к груди. Свете Катю было жаль: жаль её любовь к Борису, жаль преданного Кабанова. А мне ещё больше хочется помыться, когда Августа соглашается с ней, поправляет свой атласный шарфик и манерно смахивает с уголка глаз незримую слезинку.

Уши Оли, сидевшей на первой парте, краснеют, и я понимаю, что это из-за её искреннего негодования. Девушка почти готова взорваться и разразиться злой тирадой. Такие девушки, как Брюллова, не выносят подобных героинь. Ей ближе и понятна гордая верность Татьяны Лариной, мне даже сложно представить, как тяжело было сдерживать возмущение, выслушивая открытое одобрение и оправдание такой легкомысленной героини.

Влад мягко касается её руки, и девушка немного успокаивается, это можно понять по опустившимся плечам. От такой милой идиллии меня отвлекает чей-то нервный смешок.

По аудитории прокатывается волна шепотков. Кто-то поддерживает мнение Августы, кто-то возмущенно фыркает, пряча усмешку за ладонью. Я ловлю себя на том, что барабаню пальцами по столу, пытаясь хоть как-то выплеснуть нарастающее раздражение. Нет, мне не жаль ни Катю, ни Бориса, ни тем более Кабанова. Мне жаль потерянное время, потраченное на обсуждение бессмысленной драмы.

Преподаватель продолжает с упоением разбирать мотивы героев, не обращая на оживившийся класс внимания. Чтобы хоть немного себя развлечь, я принимаюсь разглядывать других ребят, пытаясь угадать их мнение по теме.

Ковалёв смотрит в окно с какой-то неразумной сосредоточенностью. Вот кого действительно должна потешать "безысходность" героини. Он наверняка чувствует эту безысходность почти каждый день, когда видит меня. Даже не подозревая, что уготованное ему несколько хуже простого договорного брака.

Наблюдая за ним сейчас, я, наверное, впервые думала о нём как о простом мальчике-подростке. Интересно, была ли у него возлюбленная? Нравился ли ему кто-нибудь? Убежал бы он, узнав всю правду?

Звонок отвлекает меня от этих мыслей, но я успеваю заметить, как от звука вздрагивает сам Ковалёв. И о чем только он мог так задуматься, не о том же, чтобы утопиться от несчастной судьбы?

Наспех побросав вещи в сумку, я сразу ускорила шаг, чтобы раствориться в толпе, чувствуя, как легкий румянец заливает мои щеки. Нужно было уйти, пока меня не заметили. Пока не начали задавать вопросы. Пока не пришлось объяснять, почему я прячусь. Но Инга окликает меня у самых дверей, и я замираю, как олень в свете фар. От вопросов друзей всё равно бы не вышло бегать вечно. И я уже была готова сдаться, когда кто-то крепко схватил меня за под руку и потащил за собой из кабинета.

"Идём уже, мы и так опаздываем на тренировку", – нарочно громко произносит этот "кто-то", и Инга замирает в проходе между парт с озадаченным видом.

Миша почти волочит меня по коридорам, выводя из корпуса. Он больше не говорит ничего, просто продолжает идти, лавируя между другими школьниками. Я даже несколько раз задеваю кого-то плечом, но "Она" не возмущается, кости не выкручивает от боли, кожу не плавит и не жжёт, возможно, дело в том, что меня под руку держит "обещанный".

Сердце на мгновение сжимается, так хочется рассказать ему, попросить его спрятаться, но я всё ещё помню слова деда о том, как "Она" обидчива, и ничего хорошего это бегство ему не принесёт. Но всё равно почему-то так хочется, чтобы он был спасён от моего "проклятия".

Солнце слепит глаза, и я жмурюсь, стараясь разглядеть что-нибудь, кроме ярких пятен. Миша не отпускает мою руку, и это немного успокаивает. Меня окутывает лёгкое чувство нежности к происходящему, но я быстро одёргиваю себя, понимая, что это скорее "Её" чувства, чем мои.

Вокруг нас кипит жизнь: школьники смеются, разговаривают, торопятся по своим делам. Они не подозревают о том, что рядом с ними идёт человек, в котором живёт нечто ужасное. И я завидую им. Завидую их беззаботности, их нормальной жизни.

— Что ты делаешь? — наконец выдавливаю из себя слова, сквозь застрявшие в глотке мольбы бежать от меня как можно дальше.

— Хочу поговорить.

— О чём же таком важном тебе хочется поговорить, что это важнее моих разговоров с Ингой?

— О, так ты хотела с ней поболтать? Прости, мне так совсем не показалось.

Сейчас он выглядит надменно, словно посмеиваясь над моей реакцией на попытки поговорить. Его отстранённость кажется мне явной глупостью, но отчего-то он всё ещё мне подыгрывает.

— Мило, — заключаю я раньше, чем успеваю подумать, что произношу это вслух.

— Что?

— Мило, что ты решил меня выручить.

От моих слов он выглядит сбитым с толку и немного смущённым. Это странно и мне самой. Пытаюсь прислушаться к "Ней", но она молчит, странным образом я почти не ощущаю её присутствие сегодня. Если это не её влияние, то, возможно, я и правда нахожу милым его желание меня выручить.

Забавно наблюдать за его растерянностью, на бледных мальчишеских щеках выступает слабый румянец. Но в отличие от Вадима, смущённый Миша мило не выглядит. Смущение расползается на его лице странными красноватыми пятнами и выглядит скорее болезненно, чем забавно. Словно у него аллергия на это смущение. Но если смотреть на него как на обычного мальчишку, в нём и правда есть что-то милое.

Я смотрю на Мишу, на его покрытое пятнами лицо, и понимаю, что должна защитить его. Я не могу позволить "Ей" навредить ему. Даже если для этого мне придется пожертвовать собой. Я решаю, что расскажу ему все, как только мы окажемся в безопасном месте. Я должна предупредить его, чтобы он был готов к тому, что может произойти.

— Так о чём ты хотел поговорить?

Миша прокашливается, словно прочищая горло от невидимого препятствия. Пятна на его щеках становятся чуть бледнее, но не исчезают полностью. Он избегает моего взгляда, рассматривая что-то за моим плечом.

— Да так, ничего особенного, — бормочет он, словно не уверен, стоит ли продолжать. — Просто хотел узнать, как ты себя чувствуешь. После… всего.

Я киваю, стараясь выглядеть непринужденно, хотя внутри меня бушует смятение. Его забота трогает меня, но в то же время заставляет насторожиться. Ведь я знаю, что "Она" может использовать его против меня.

— Все в порядке, — отвечаю я, стараясь придать своему голосу уверенность. — Просто немного устала.

Миша хмурится, словно не верит моим словам. Он делает шаг ближе, и я чувствую, как меня охватывает волна тепла. Его присутствие кажется мне одновременно спасительным и опасным. Я должна быть осторожна, чтобы не поддаться его обаянию, но и не оттолкнуть его, ведь он может оказаться единственным, кто сможет мне помочь.

— Ты уверена? — спрашивает он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Ты можешь мне доверять.

Доверять. Даже звучит смешно. Если я и знаю, что он единственный, кому я должна довериться, кто имеет право знать обо всём происходящем, потому что невольно был в это втянут, то о чём думает он? Неужели, по его мнению, годы стычек и пренебрежения — отличный фундамент для построения доверительных отношений?

Заметив моё замешательство, он прочищает горло и уточняет:

— Мы же с тобой в одной лодке. Я раньше злился, что ты знаешь, но не подаёшь виду, что живёшь так, словно за нас ничего не решили. Я даже надеялся, что тебя просто это устраивает и стоит тебе меня возненавидеть, как помолвку отменят, но… Прости, я не знал, что ты и сама не была в курсе этого.

Его слова заставляют меня вздрогнуть. Он действительно думает, что я знала? Все эти годы я жила в неведении, ощущая лишь смутное беспокойство, словно надвигающуюся грозу, но не понимая, откуда она придет. И теперь, когда буря разразилась, он упрекает меня в том, что я не пряталась от нее заранее.

— Ты не понимаешь, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я ничего не знала. Ничего. Если бы я знала, я бы… я бы что-нибудь сделала.

Мы продолжаем говорить о разном: он говорит о дурацкой навязанной свадьбе, я говорю о том, что он, скорее всего, будет мёртв вскоре после того, как мы закончим школу. Если он вообще успеет её закончить. Я не могу осуждать его за невозможность принять меня или невозможность относиться ко мне хорошо, я могу понять его. Я могу, но "Она" — нет, и мне страшно, ведь скажи он хоть что-то, что "Она" сочтёт предательством, — ему конец.

Тишина повисла между нами, густая и липкая, как патока. Он смотрит куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть там ответ на все свои вопросы. Я молчу, давая ему пространство. Знаю, как ему тяжело.

Я боялась за него. Боялась того дня, когда "Она" решит, что он зашёл слишком далеко. Боялась его смерти, хоть и говорила о ней с пугающей легкостью. Потому что за этой легкостью скрывалась отчаянная надежда — надежда на то, что он выберет жизнь.

В его глазах мелькает тень сомнения, но он быстро берет себя в руки. Он подходит ещё ближе, так что я чувствую его дыхание на своей щеке. Хочется отстраниться, но я терплю, мне важно услышать его видение сейчас.

— Я запутался. Я не знаю, кому верить и что делать.

Поднимаю на него взгляд. В его глазах плещется боль, такая знакомая и понятная мне. Я вижу в них отражение собственных страхов и сомнений. Хочется обнять его, сказать, что все будет хорошо, но я знаю, что это ложь. Ничего не будет хорошо. По крайней мере, не сейчас.

— Просто будь осторожен, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Он усмехается, горько и безнадежно, отступает на шаг, словно обжёгся о моё присутствие, о ту правду, которую я невольно транслирую.

— Осторожен? С кем? Со всеми?

В его голосе слышится отчаяние, неприкрытая мольба о помощи. Я понимаю, что он ищет во мне опору. Но я не могу ему её дать. Я сама тону в этом хаосе, едва удерживаясь на плаву. Он словно маленький ребенок, потерявшийся в огромном лесу. И я, стоящая рядом, не могу протянуть ему руку, не могу вывести его на свет.

Я не знаю, что сказать. Как объяснить ему, что мир вокруг нас – это далеко не всё, что существует на самом деле. Могу ли я действительно рассказать ему о том, что знаю? Сможет ли он вообще поверить мне? Он ждет ответа, и я чувствую, как давит на меня этот груз ответственности. Я не могу обмануть его, не могу дать пустых обещаний. Парень все еще ищет во мне опору, но, кажется, начинает понимать, что её нет.

— Идём. — Я перехватываю его руку, переплетая наши пальцы, и сворачиваю с общей аллеи. Говорить с ним об этом в школе было бы совсем глупо.

Его пальцы судорожно сжимают мои, словно боясь, что я исчезну, растворюсь в воздухе. Здесь, под сенью вековых деревьев, кажется, время замедляется, а звуки внешнего мира приглушаются. Хочется верить, что здесь, в этой тишине, будет легче найти нужные слова.

Мы останавливаемся у высокого бетонного забора, который отрезает территорию школы от леса. Смотрю на него, пытаясь понять, готов ли он услышать то, что я хочу сказать. Его глаза по-прежнему полны надежды, но в них появляется и тень сомнения. Я знаю, что сейчас решается многое. Если он не поверит мне, если отвергнет то, что я хочу ему рассказать, я потеряю его навсегда. И это не глупое преувеличение, ведь "Она" не простит, если он от нас отвернётся. Но я не могу солгать ему, не могу продолжать делать вид, что всё не так страшно.

— И что здесь? — он с недоверием озирается по сторонам, касается шершавого бетона рукой, чуть надавливая на стену. — Нам, по-хорошему, уже пора переодеваться на тренировку. Куда ты меня притащила-то?

Сейчас он обычный Миша, немного задиристый и раздражённый. Он нервно отбрасывает мою руку, хмурится и отступает от меня на шаг. Я почти готова передумать, в таком настроении он точно не поверит, но выхода уже будто и нет. Если я отступлю сейчас, он точно решит, что я совсем не дружу с головой. Если итог один — пусть хотя бы знает правду.

— Прости, но мы прогуляем тренировку.

Набираю в грудь побольше воздуха и крепко хватаю его за предплечье. Сжимаю крепче, делаю глубокий вдох и подскакиваю. Тело, как и прошлой ночью, становится невесомым, и Миша тоже взлетает вместе со мной. Нет никакого сопротивления, словно не поднимаю какой-то груз следом. Ковалёв лишь растерянно смотрит себе под ноги, перебирая ими в воздухе.

Я наблюдаю за ним, как в замедленной съёмке: он барахтается в воздухе, как обычно перебирают руками и ногами в воде. С ужасом он крепче сжимает мою ладонь, и на мгновение мне кажется, что он сейчас закричит, но вместо этого он сглатывает и смотрит на меня с немым вопросом. Ветер свистит в ушах, напоминая о том, что мы всё выше и выше от земли. Его взгляд такой невинный и пронзительный, что мне хочется рассмеяться.

Мы с лёгкостью перемахнули через забор и несколькими лёгкими прыжками отдалились от территории школы. В этом полёте, против всех законов природы, он казался таким беззащитным, таким далёким от того задиристого мальчишки, которым я привыкла его видеть на переменах. Ветер трепал его непослушные волосы, и я заметила, как побледнели его губы.

— Какого чёрта? — как только мы останавливаемся и крепко встаём на ноги, он одёргивает свою руку, отступая на несколько шагов назад. Озираясь, широко раскрыв глаза, я вижу, что сейчас он готов сорваться с места и броситься куда глаза глядят. Правильная реакция, ему бы стоило бежать. В его глазах плескался страх, и я понимала, что переступила черту. Я разрушила его привычный мир, в котором существовали законы физики и здравого смысла.

Я сделала шаг вперед, протягивая руку, но он дёрнулся, как от удара.

— Не бойся, — прошептала я, — лучше не делай ничего резкого. И сначала выслушай.

Я двигаюсь быстро, легко оказавшись за его спиной. Он шумно выдыхает, оборачиваясь. Его кадык подрагивает, и парень нервно сглатывает, продолжая пятиться.

— Что?

— Просто помни, что я не хочу вредить тебе. И попроси вернуть меня к тебе.

— Что…

Его изумлённое лицо тонет в темноте, и я больше не могу разглядеть на нём ни одной эмоции.

Миша

— Вернуть? Кому вернуть? Что вообще происходит? — снова пячусь назад, девушка передо мной замирает, и её плечи мелко подрагивают.

Именно тогда я и увидел первые признаки метаморфозы – зловещие изменения, превращавшие её в нечто чуждое и пугающее. Кожа её засветилась бледным сиянием, пальцы стали длиннее, с острыми когтями, которые блестели, как лезвия. Стоило ей поднять на меня свой взгляд, я увидел, как вытянулось её лицо, кожа приобрела неприятный синеватый оттенок, а глаза приобрели едкий зелёный оттенок. Движения стали рваными и неестественными, каждый поворот головы был резким. Алиса сейчас походила на кошку, вертя головой и рассматривая меня с подозрительным прищуром.

Почувствовал, как по спине пробегает ледяная дрожь. В голове отчаянно пульсировала только одна мысль: "Бежать". Но ноги словно приросли к земле, скованные ужасом. Алиса, или то, что от неё осталось, медленно приблизилась. От неё исходила волна холода, обволакивающая меня и лишающая сил.

— Обещанный, — прошептала она, и её голос теперь звучал, как шелест листьев на ветру. — Почему ты боишься меня? — приблизилась, и её дыхание, холодное, как ночной ветер, коснулось моей кожи. Зеленые глаза впились в меня, прожигая насквозь. Когтистая рука потянулась ко мне, холод её прикосновения обжёг кожу, и в глазах потемнело.

Она просила не быть резким, не делать чего-то глупого, но сейчас всё, что я хотел, это убежать. Убежать с воплями, не оглядываясь, как можно дальше. Думаю, именно этого мне делать и не стоило, и, собирая остатки воли в кулак, вместо этого я протянул руку, касаясь её лица. Её белые, обескровленные губы растягиваются в нежной улыбке.

— Обещанный, — прошептала она, и её губы, тонкие и острые, как лепестки, приблизились к моим.

В этот момент все чувства обострились до предела. Запах сырой земли и чего-то древнего, чуждого заполнил мои легкие. В её взгляде, в этой зелёной бездне, я увидел не Алису, а что-то иное, что-то, что лишь притворялось ею. Но страх отступил, сменившись странным, почти болезненным любопытством.

Её губы коснулись моих, и по телу пробежала новая волна холода, на этот раз – пронзительная, обжигающая. Я закрыл глаза, позволяя этому прикосновению завладеть мной. В голове проносились обрывки воспоминаний: смех Алисы, её тёплые руки, её светлые глаза. Но эти образы меркли, заглушаемые ледяным шепотом, проникающим в самую душу. Этот хриплый, лишённый всяких эмоций шёпот заполнял меня изнутри. Все мысли в моей голове заполняло только одно слово, произнесённое её безжизненным шёпотом: "Обещанный".

Когда губы оторвались, я открыл глаза. Алиса… или не Алиса… стояла передо мной, все так же бледная и словно не настоящая.

– Ты не боишься? – прошептала она, и в её голосе прозвучала едва уловимая дрожь.

Я покачал головой, не в силах произнести ни слова. Боюсь ли я? Да, конечно. Но страх больше не был парализующим. Теперь это была смесь страха и… сострадания.

– Кто ты? – наконец выдохнул я, чувствуя, как пересохшее горло болезненно сжимается.

Вместо ответа она протянула руку, и ее ледяные пальцы коснулись моей щеки. От этого прикосновения по коже побежали мурашки, но я не отшатнулся. В ее глазах промелькнула тень – мимолетная искра человечности, которая тут же погасла. От того, каким опустошенным снова стало ее лицо, меня пронимает дрожь. Втягиваю воздух глубже в легкие и замечаю, что ее грудная клетка не движется, плечи не приподнимаются. Она больше не дышит. На моих губах проступает явный илистый привкус, и желание убежать снова переполняет меня.

Где сейчас Алиса, которую я знаю? Куда она исчезла из собственного тела? Как может это тело не дышать? Будет ли она в порядке, если сердце перестанет биться?

— Можешь вернуть ее?

— Я не достаточно хороша для тебя? — прошептала она, и ее голос стал глубже, почти звериным рыком она произносит свой вопрос, и я чувствую, как на спине проступают капельки пота.

Мавка по-птичьи наклоняет голову. Ее движения плавные, как у змеи. Приближаясь ко мне, она едва касается носом моей щеки. Я чувствую исходящую от нее опасность, и мне хочется отстраниться. Почему-то сейчас я уверен, что вместо привычных белоснежных зубов в опасной близости от меня находятся звериные клыки. И этого зверя мне не стоит провоцировать.

В горле пересохло, и я с трудом сглотнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Передо мной стояло нечто, облаченное в ее облик, но чужое, враждебное. Ее глаза, еще недавно полные тепла и света, теперь горели холодным, нечеловеческим огнем.

— Ты думаешь, ты можешь сопротивляться? — мавка, прячущаяся за маской Алисы, засмеялась. Звук был неприятным, словно скрежет веток по стеклу.

Рык, прорвавшийся сквозь её губы, заставил меня вздрогнуть. Её прикосновение обжигало кожу, а запах сырой земли и мертвых листьев душил. Инстинкт самосохранения вопил, приказывая бежать, спасаться от неминуемой опасности. Но я не мог. Что-то держало меня на месте, прикованного к ней невидимыми цепями. Надежда? Вера в то, что внутри этой оболочки всё ещё есть Алиса?

— Мы опаздываем на тренировку, и нам пора возвращаться. Если нас накажут, я не смогу снова увидеть тебя.

Жалкая ложь, но я стараюсь держаться уверенно и естественно. Голос дрожит, но это не так плохо, стараюсь говорить нежнее, и так, вроде бы, даже естественней.

Мавка замерла, словно услышав мои мольбы. На мгновение в её глазах мелькнула растерянность, будто сквозь пелену зла пробился слабый луч света. Словно она боролась сама с собой, с той Алисой, что ещё цеплялась за остатки своей личности. Но это длилось лишь мгновение. Звериный оскал вернулся на её лицо, и она снова наклонилась ко мне, готовая поглотить меня целиком, её глаза сверкали, как угли.

— А что ты предложишь взамен? — её голос был шёпотом, который проникал прямо в душу, заставляя сердце пропустить удар.

— Себя?

— Себя… — в ее глазах появилось замешательство, словно она пыталась вспомнить что-то очень важное, но не могла. На мгновение мне показалось, что я вижу ее настоящую, Алису, испуганную и растерянную.

Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах. Я смотрел в её глаза, пытаясь найти там хоть искру прежней Алисы. Эта ставка была последней, отчаянной попыткой вернуть её.

Тишина повисла в воздухе, давящая и зловещая. Мавка не двигалась, словно статуя, высеченная из тьмы. Её взгляд метался от моих глаз к губам, словно она пыталась прочитать в моем лице правду. В этот момент я почувствовал, что время остановилось. Мир сузился до этой поляны, до её обжигающего взгляда.

Внезапно её лицо исказилось гримасой боли. Девушка отшатнулась от меня, схватившись за голову. Из горла вырвался хриплый, полный отчаяния стон. Казалось, внутри неё разворачивается жестокая борьба. Мавка металась из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить с себя невидимые оковы.

Передо мной стояла Алиса. Бледная, испуганная, дрожащая, но Алиса. В её глазах стояли слезы. Она смотрела на меня с ужасом и пошатнулась, теряя равновесие. Я поймал её, крепко прижимая к себе. Она лишь судорожно вцепилась в мою куртку, словно я был единственным, что удерживало ее от падения в бездну. Дыхание было прерывистым, как у загнанного зверька. В голове билась одна мысль: что вообще это было?

Глаза девушки, еще мутные от последствий одержимости, медленно фокусировались на мне. Она выглядела потерянной, как ребёнок, проснувшийся в незнакомом месте. Увидев меня так близко, её лицо залилось румянцем. Девичьи пальцы сжали мою руку, и я почувствовал, как её кожа теплеет, возвращаясь к жизни.

Присутствие нечисти всё ещё витало в воздухе, как запах гниющих листьев. Я понимал, что не она любила меня — мавка, не Алиса. Наверное, сейчас ей было не по себе.

— Прости, я… — отстраняюсь, давая ей пространство, сейчас ей нужен воздух и немного прийти в себя.

— Это ты прости, — голос девушки звучит хрипло, в глотке у неё пересохло, после всего пережитого — неудивительно.

— Хватит говорить глупости. Просто дыши.

— Что… что случилось? — спросила она, и в её голосе была нотка тревоги, смешанная с любопытством. Её пальцы поднялись к моему лицу, и я почувствовал, как её дыхание становится глубже, теплее.

Я не ответил сразу. Вместо этого я наклонился ближе, и наши губы едва не коснулись. Мне было спокойно ощущать её дыхание, ощущать, что она действительно жива. Только сейчас я понял, как сильно боялся, что она уже не вернётся. Она немного отодвигается, словно пытаясь лучше рассмотреть меня, и я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки.

Знал, что сейчас она нуждается не в объяснениях, а в подтверждении реальности происходящего. В том, что я здесь, рядом, и всё действительно закончилось.

— Ты была… не собой, — осторожно произнёс я, стараясь подобрать слова. — Какое-то время. Но сейчас всё хорошо. Всё позади.

Она кивнула, словно ожидала этих слов, и её взгляд стал более осознанным. В нём промелькнула тень страха, но она быстро угасла. Алиса снова смотрела на меня. А потом начала объяснять. Иногда она замолкала, словно собираясь с мыслями, а я терпеливо ждал, не перебивая.

Если бы она просто притащила меня сюда и рассказала всё это — я бы не поверил. Но я видел, как знакомая мне столько лет девушка меняется во что-то не человеческое, вытягивается, сереет и теряет этот ненавязчивый цветочный запах, обращаясь в илистый смрад прелой листвы.

Слушая её тихий, дрожащий голос, я пытался сложить пазл из обрывков фраз, воспоминаний, чужих ощущений, которые она, словно заражённая, передавала мне. Сейчас мне было до ужаса любопытно, знал ли мой отец о том, в какой брак продал меня, неужели его не волновал ответ на вопрос, для чего этот брак вообще потребовался старику. Из рассказа Алисы я мог понять, что он был довольно прямым и не скрытным человеком, значит, возможно, отец прекрасно всё понимал, но едва ли отнёсся к его словам серьёзно.

Внутри меня закипела ярость, с каждым её объяснением на сердце становилось всё тяжелее. Кусаю губы, пытаясь сдержаться и не прервать её рассказ. Бежать — всё, что я хочу, это бежать от этой судьбы и всего ужаса, на который меня обрекли. Бежать, пока со мной спокойная и понимающая Алиса, а не это чудовище.

— Так ей нужен я? И неважно, согласен я или отказываюсь, она всё равно меня достанет? А сейчас ты чувствуешь её? — уточняю, скорее для самого себя, подводя итог.

— Нет, она словно спит. Так тихо, — она выглядит так умиротворённо, говоря об этом, словно мы не говорим о чём-то столь глобальном для наших жизней.

— Отлично, думаю, ей хватило поцелуя на какое-то время.

Лицо Алисы краснеет так, что смущение расплывается на коже алыми пятнами, напоминая крапивницу. Из её рта вырывается писк, и она закрывает лицо ладонями, заваливаясь назад и сворачиваясь в позу эмбриона на земле.

— Ты опять испортишь форму.

— Да на кой мне эта форма, как ты мог забрать мой первый поцелуй?

— Вечно ты винишь меня. Это всё твоя подружка. Если тебе станет легче, я чуть от страха не умер, — она смотрит на меня недоверчиво, но быстро её губы искажаются в лукавой ухмылке.

— И как ты убедил её вернуть меня? Я была права, и она не может противиться твоей воле?

— Пришлось наплести ей что-то о тренировке, влюблённые девушки очень доверчивы.

— Всегда знала, что ты ушлый ловелас, — девушка толкает меня в плечо, и хотя её слова злые, она продолжает улыбаться.

— Вообще-то это был и мой первый поцелуй. Видишь, твой и не такой ужасный: на меня напала любвеобильная хтонь, готовая сожрать моё сердце в случае отказа, — парирую я, стараясь скрыть собственное смущение.

— Ну, а тебе подавай хтонь целомудренную, решившую сначала установить эмоциональную связь? — предполагает она, подпирая подбородок рукой. — Ладно, признаю, ты меня уел, но это не отменяет того факта, что ты лишил меня важного опыта. Теперь мне придётся наверстывать упущенное.

Я закатываю глаза, но про себя соглашаюсь. В её логике есть какая-то странная убедительность.

— И она тебе позволит? Ну, быть с кем-то кроме меня, — сейчас мне даже немного завидно, ведь у меня такого выбора уже явно нет. Я вспоминаю этот звериный взгляд, жаждущий моей крови, и вздрагиваю.

— Нет. Мне кости выворачивает, стоит лишь коснуться кого-то из мальчиков. Даже случайно, — её улыбка такая грустная, наверное, это доставляет ей массу проблем. Если задуматься, как часто приходится невольно контактировать с кем-то — становится страшно. Как она вообще переносила всё это? Бедняжка.

— И как ты вообще справляешься? — искренне спросил я, стараясь представить себя на её месте.

Её взгляд стал пустым, словно она на мгновение отстранилась от реальности, улетев в воспоминания, полные боли и разочарований.

— Привыкаю, наверное. Иначе никак, — тихо ответила она, возвращаясь в здесь и сейчас. — Но ты прав, иногда это невыносимо. Особенно когда… когда это неизбежно.

В воздухе повисла тяжелая тишина, я пытаюсь представить, что она имеет в виду, но ничего не приходит в голову.

— Неизбежно? — переспросил я, надеясь, что она объяснит, что имеет в виду.

Она вздохнула, словно собираясь с духом.

— Да, тащить бессознательного Илью было проблемно, когда тебя выворачивало.

Во мне вскипает что-то нехорошее, что-то злое. Это коктейль из ярости, отвращения и жгучего желания, чтобы этого просто не было. Конечно, Илья, ради кого она ещё станет терпеть что-то подобное.

— Что именно ты делала, когда тебя «выворачивало»? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Каждый мускул напряжен, словно готовясь к удару.

Она отводит взгляд. Её щеки слегка порозовели. Неужели ей стыдно?

— Тащила его с улицы в тепло. Даже удалось уговорить "Её" немного сжалиться, — она говорила это так, будто это было самое естественное дело в мире. Она вздохнула, её глаза метнулись в сторону, и это движение, это мгновенное избегание моего взгляда, заставило мою кровь закипеть.

Вот же. Даже "Она". Да что такого в этом чёртовом Илье, что даже привязанная ко мне нечисть уступила ему? Сам не замечаю, как начинаю хмуриться. Наверное, это так злит меня, потому что моя невеста спуталась непонятно с кем, даже не питая к ней чувств, и я ощущаю себя униженным таким порядком вещей. Проклятая нечисть разорвёт меня, если я предам её, но ей она уступила.

— Ты ревнуешь, — наконец прошептала она, и в её голосе была какая-то странная смесь удивления и… чего-то ещё.

— Ревную? — я наклонился ближе, моё дыхание смешалось с её, и я почувствовал, как чужое тело напряглось. — Ты даже не представляешь, насколько. Это довольно безответственно с твоей стороны.

— Моей?

Мои глаза прикованы к Алисе, к её губам, которые когда-то уже касались моих, но не её, а её второй личности. Та, другая Алиса, была смелой, хищной и решительной. И я ненавижу себя за то, что не могу забыть тот поцелуй. За то, что хочу его повторить. На этот раз — с ней настоящей.

Придвигаюсь ближе, ощущая, как воздух между нами наэлектризовался. Её глаза расширяются, но она не отстраняется. Я вижу, как её грудь поднимается при глубоком вдохе, как её пальцы сжимают край юбки.

Её губы слегка приоткрываются, и я вижу в её глазах борьбу. Страх. Она хотела что-то сказать, но я не дал ей шанса. Моя рука скользнула к её щеке, пальцы вцепились в её волосы, и я наклонился, чтобы коснуться её губ своими. Она замерла на мгновение, а затем ответила. Мягко, неуверенно, но ответила.

Глава 9 / Отсутствие гнева

В середине следующего дня за нами зашла странная женщина. Держась нерешительно, она чем-то напоминала воробья, робкого и коричневого, немного квадратного в своем странном костюме-тройке. Она осторожно постучала в дверь класса, прерывая лекцию, и попросила преподавателя отпустить меня и Мишу с ней. Мы оба неуверенно покосились друг на друга, но не смеем перечить или задавать вопросы.

Сейчас, следуя за ней по стихшим коридорам, я могла бы задуматься о происходящем. Могла ли наша странная вылазка вчера попасть на камеры, или кто-то мог нас заметить? Или это было связано с тем "уговором", в который нас втянули драгоценные родственники, или просто кто-то из "опекунов" решил нас навестить? Нет, маловероятно. Кажется, эти мысли заставляют меня впадать в панику. Наверное, лучше просто подожду.

Женщина идёт немного шатко, кажется, для неё очень непривычно ходить на каблуках, хотя они не казались мне высокими. Её юбка-карандаш тоже выглядит узковатой для того, чтобы держать устойчивый шаг, и её высокая причёска покачивается в такт этих маленьких, прыгучих шажков.

Миша идёт чуть позади, и я не могу видеть эмоций на его лице, но понимаю, что он тоже нервничает, потому что он осторожно хватает меня за край рукава рубашки и чуть ускоряет шаг, чтобы не отпускать. Мне хочется одёрнуть руку из-за того, как странно это сейчас выглядит со стороны, но, понимая, что нас сейчас никто толком и не увидит, я могу немного расслабиться. Осторожно поглаживаю пальцами тыльную сторону его руки в попытке немного приободрить. Он пытается переплести наши пальцы, и я вздрагиваю от этого действия, убирая свою руку. Кажется, это было важнее для него, чем мне казалось, от моей отстранённости его плечи опустились, а взгляд устремился в пол. Я чувствую его разочарование, когда он снова замедляет шаг, отступая назад.

Женщина останавливается у двери, постучала и, дождавшись приглушённого "Входите", открыла её, пропуская нас вперёд. У самой двери я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и, ободряюще посмотрев на Мишу, вхожу первой.

В кабинете у противоположной двери стене за большим столом из тёмного дерева сидит немного тучный мужчина лет пятидесяти, просматривая какие-то бумаги в странной крафтовой папке. Он не отвлекается от них и не поднимает на нас взгляд. Это заставляет меня немного нервничать, как и общая атмосфера в его кабинете. Шторы не пропускают свет и запахнуты плотно, единственный свет в кабинете выглядит приглушённым из-за жёлтого света настольной лампы и винтажного торшера позади него.

Женщина тихо представляет нас, оставляет на его столе ещё одну папку и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Мужчина кивает ей, продолжая просматривать бумаги. Мы стоим в тишине и ждём. Теперь Миша справа от меня, и мы иногда переглядываемся. Он выглядит растерянным, но не похоже, что сильно нервничает. Возможно, он уже бывал здесь не один раз, и атмосфера не кажется ему такой уж гнетущей. Я точно бывала здесь раньше, но не более одного раза, возможно, при поступлении, но не могу вспомнить, чтобы было так мрачно, видимо, я уже не могла узнать кабинет.

Признать в мужчине директора было несложно, пусть обычно всеми административными нарушениями разбиралась завуч, и ученики не так часто воочию встречались с ним в кабинете. Директор обычно появлялся перед нами на линейках или общественных мероприятиях, но фойе и стенды пестрели его фотографиями. В его взгляде казалось что-то знакомое, его глаза не поднимались на нас, неотрывно пробегаясь по строчкам печатного текста. Он потянулся к новой папке и принялся просматривать бумаги в ней.

Бросив ещё один нервный взгляд на Ковалёва, я принялась изучать стены. Почти кожей я ощущала раздражение, которое источает парень, и я могла его понять, директор игнорировал нас уже довольно долгое время. Миша начал переминаться с ноги на ногу, выдавая нашу общую нервозность.

Мой взгляд скользнул по деревянной табличке на столе директора: "Зимин В.Т.". Вот же… вот что показалось мне таким знакомым в этом демонстративно игнорирующем взгляде. Теперь слова Ильи о том, что с ним нам точно не грозит каких-то наказаний за нарушение правил, приобретали смысл. Значит, всё это время Илья был просто балованным сыном директора и потому так легко избегал каких-либо наказаний и оставался таким непринуждённым, выкидывая всякие глупости. Меня же разбирало любопытство и лёгкое раздражение. Неужели он действительно думал, что в случае чего его положение неприкосновенности распространится и на меня?

Директор, наконец, поднял глаза. Его взгляд всё так же скользил мимо нас, не задерживаясь ни на ком.

– Итак, вы двое, вам есть что мне сказать? – произнес он сухим голосом. Он явно хотел поскорее отделаться от нас, вернуться к своим бумагам, к своей важной директорской работе.

Я откашлялась, собираясь с мыслями. Директор Зимин продолжал смотреть сквозь нас, словно мы были прозрачными. Миша тут же стал собранным, от его прежней раздражительности не осталось и следа.

Мы продолжали стоять молча, не переглядываясь, вероятно, мы оба выглядели озадаченными, но никто не спешил отвечать на такой абстрактный вопрос.

— Может, у вас есть более конкретный вопрос? Нас сняли с занятий, и, думаю, мы бы оба хотели вернуться обратно до окончания урока, чтобы не пропускать лекции — это важно для нашей успеваемости. Голос Миши казался незнакомым, таким низким и язвительным.

Ковалёв, я бы на твоём месте поубавил гонора. Что вы оба знаете о случившемся с Ильёй?

Я нервно сглатываю, переводя встревоженный взгляд на Мишу и вижу, что его взгляд остаётся невозмутимым, он словно смотрит сквозь директора. Мне не хочется вмешиваться в разговор, мне кажется, он и сам отлично справляется.

— Только то, что болтают все вокруг. А в чём дело?

— В том, что болтают все. У вас был конфликт в последнее время?

В кабинете повисла напряженная тишина. Я чувствую, как пот проступает на лбу, а сердце бешено колотится. Я не могла назвать наши бодания конфликтом, это скорее было скорее наше общее упрямство.

— У нас троих действительно было недопонимание до каникул, не думаю, что вы сами не были об этом осведомлены. Но к его ночным прогулкам ни один из нас не имеет никакого отношения.

Меня удивляет, как сдержанно и лаконично сейчас говорит Миша, я боюсь даже рот раскрыть, ведь понимаю точно — у меня так не выйдет, и я сморожу какую-нибудь глупость. Я выдаю себя с головой, нервно перебирая в пальцах края плиссированной юбки и старательно разглядывая картины на стенах кабинета.

Директора явно не удовлетворил такой ответ, он перевёл на меня строгий взгляд и немного нахмурился.

— А что об этом скажет юная леди? Думаю, она-то уж точно знает, что ожидал вне корпуса Илья, именно её.

Неожиданный выпад в мою сторону застаёт врасплох. Не стоило ожидать, что мы первые, с кем он говорит. Илья передал свою просьбу через Олю, это мог слышать кто-то ещё, могли растрепать в кругу свежих обсуждений.

Потупляю взгляд в пол, пытаясь подобрать в голове правильные слова и невольно вспоминаю о камерах, которыми утыкан периметр школы. Я не особо заботилась о них, когда возвращала Илью в общежитие, могло ли это быть причиной для его подозрений?

Вот же чёрт, конечно, он отсмотрел камеры, речь, в конце концов, шла о его собственном сыне. И что же тогда мне следует говорить? Как вообще можно объяснить то, что он мог там увидеть?

Алиса не столь коммуникабельна, но думаю, что у меня есть некоторое право говорить за неё. В конце концов, вам на руки уже поступили эти документы?

Хмурюсь и перевожу взгляд на Ковалёва, пытаясь сообразить, что он имеет в виду, но в голову ничего не приходит. Однако директор явно понимает больше меня.

— Поступили. Именно из-за них я и рассчитываю, что она сама расскажет мне об этом, не хочу быть подстрекателем, — мужчина делает непринуждённый жест рукой, словно лениво отмахиваясь от меня. Этим он тоже напоминает мне Илью.

— Я…

Но Миша обрывает меня раньше, чем я успеваю раскрыть рот. Он знает, не в деталях, но знает правду, знает, что я видела Илью перед всем этим, знает, что я притащила его в корпус, чтобы он мог получить помощь.

— Я и так знаю о том, что он просил её о встрече, но так же знаю, что она не явилась на встречу. Если ему хватило ума просидеть там всю ночь, я не думаю, что в этом есть вина Алисы, особенно в её нежелании нарушать правила ради этой встречи. Или с Ильёй это бы не считалось нарушением?

О чём только думает этот идиот? Плеваться ядом точно не было хорошей идеей. Неужели он даже не думает о том, что он мог видеть камеры или что он просто сейчас сорвётся после таких неуместных слов. Я дёргаю его за край пиджака, но Ковалёв лишь раздражённо стряхнул мою руку. Я чувствую, как в груди нарастает отчаяние. Слова Миши – это плевок в лицо, удар ниже пояса. Как он не понимает, что сейчас не время для выяснения отношений и сведения личных счетов?

Мужчина не реагирует на его нападки. Лишь взгляд становится ещё более тяжелым и мрачным. Он смотрит на нас обоих с каким-то разочарованием, словно мы – неразумные дети, которые не понимают всей серьезности ситуации. И он прав, мы просто дети, к чему сейчас этот сомнительный допрос с недомолвками и гнетущей атмосферой.В голове у меня пульсирует одна мысль: "Заткнись, Миша, заткнись!". Но он, словно одержимый, продолжает гнуть свою линию, не замечая, как с каждой секундой ухудшает ситуацию. Воздух в комнате сгущается от напряжения, кажется, его можно потрогать руками. Зимин старший, сохраняя каменное спокойствие, кажется ещё более зловещей фигурой

Пытаюсь уловить хоть какой-то намек во взгляде мужчины, понять, что он думает, что собирается делать. Но его лицо – маска, непроницаемая и пугающая.

– Простите, но как он? – нарушаю их "обмен любезностями", голос какой-то хриплый и не звучит так уверенно, как мне бы хотелось.

– Вы не ходили к нему?

– Нет, это всё как-то… странно. Я знаю, что он в изоляторе, и, думаю, я бы не решилась навестить его.

Опускаю взгляд, смотреть на мужчину мне тяжело, особенно после поведения Миши. Вижу, как кулаки парня раздражённо сжимаются. Мне сложно понять, почему он настроен так враждебно. Даже если у них остались какие-то недопонимания с Ильёй, то разве стоило так плеваться ядом с его отцом? Не думаю, что это вообще уместно, даже упуская то, что мы стоим в кабинете директора.

– Сможешь навестить его, если появится желание, – выражение лица мужчины не меняется, но взгляд немного смягчается.

– Мы можем быть свободны? – раздражённо вмешивается Ковалёв, педантично одёргивая полы своего пиджака.

– Можете, просто имейте в виду, что причуды вашей семьи не меняют школьных правил, как и ничьи другие. Даже с официальной регистрацией вас не переселят в одну комнату и никаких привилегий вы не получите. Пока вы находитесь в моём учебном заведении, правила распространяются на всех, – последнюю фразу он говорит с нажимом, подчёркивая смысл сказанных им слов. Илья тоже пострадает за это нарушение.

Миша хватает меня под локоть и выводит из кабинета, дверь за нами закрывается с хлопком, и я вздрагиваю от этого звука.

– Отпусти меня. Это было мерзко, – одёргиваю руку, обращаясь к нему шёпотом.

– Что именно?

– Твоё поведение. Ты будто бы нарочно нарываешься.

– У него ничего нет, на тебя ничего нет, полагаю, он даже не подозревает, что ты как-то в этом замешана. Ты ему нравишься, Илье, я так понимаю, тоже, – его шёпот больше похож на злобное шипение, градус повышается с каждым словом, словно он вменяет мне обвинение.

– Ты с ума сошёл? Какое "нравишься"? Ты вообще слышишь, что несёшь? – я тоже перехожу на шипение, стараясь не привлекать внимания. Коридор пуст, но за дверями кабинетов кипит жизнь. Здесь нельзя устраивать сцены.

Миша делает шаг ко мне, сокращая и без того небольшое расстояние между нами. Его глаза мечут искры, в них плещется что-то тёмное, пугающее. Он хватает меня за плечи, впиваясь пальцами так, что становится больно. Морщусь и пытаюсь скинуть его руки с моих плеч, но он только сжимает их сильнее.

Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко. То, как он сейчас на меня смотрит, не может не пугать: зрачки расширены, мне кажется, что он перестал моргать, просто смотрит куда-то за меня, сравнявшись глазами.

— Отпусти, — почти жалобно скулю я на выдохе, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне очень больно, вообще-то.

Смотреть в его пустые безумные глаза становится невыносимо, и я опускаю взгляд, сосредотачиваясь на галстуке, который он сегодня надел. Галстук в мелкую полоску, совсем не в его стиле. Обычно он выбирает что-то более строгое, классическое и однотонное. Мысли о его вкусах в галстуках помогают расслабиться, и когда плечи не напряжены, его хватка уже не кажется такой сильной.

— Прости, я… я сам не знаю, что на меня нашло, — выдыхает Миша, опуская руки и делая шаг назад. Его голос хриплый, словно до этого он долго кричал. Взгляд немного проясняется, и теперь парень выглядит скорее напуганным, чем пугающим.

Боль пульсирует, напоминая о том, что только что произошло. Поднимаю глаза и вижу его смятение. Впервые за долгое время вижу в нём не гнев и раздражение, а искреннее сожаление.

— Всё в порядке, — отвечаю тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё ещё дрожит, но я отчаянно пытаюсь взять себя в руки. Нельзя показывать ему свой страх, нельзя давать ему понять, как сильно он меня напугал.

Я не могу списать что-то подобное на ревность, хотя он и кажется мне сегодня необычайно тактильным. Может ли всё так измениться из-за поцелуя? Нет, не думаю. Остаток дня и всё утро он не проявлял ко мне никакой необычной заинтересованности, даже после него.

Не могу утверждать, что дело не в расстоянии или "уединении": когда мы попали в кабинет, достаточно долго находились ближе друг к другу, чем в течение всего утра, а также в кабинете и по пути в него было меньше людей на квадратный метр, исключая нас; такое вполне можно посчитать за уединённость. Разумеется, не для нормального человека. Я не так глупа, чтобы не понять, что Она что-то сделала. Или Её поцелуй сделал. Миша не просто выглядел странно, когда вспылил, Миша совершенно не выглядел собой.

Парень подходит ближе, но на этот раз не хватает меня, а просто стоит рядом, опустив голову. Он выглядит таким потерянным и уязвимым, что во мне просыпается жалость. Жалость к человеку, который минуту назад причинил мне боль. Парадокс, но именно это чувство сейчас преобладает.

— Думаешь, на меня это теперь тоже работает? Я про ну…

Влюблённость. Он не договаривает именно это слово. Мне самой от этого не по себе, но я смотрю, как его бледные щёки заливаются румянцем. Наклоняется ближе, и я могу слышать, как он втягивает воздух с тихим свистом, начиная дышать через рот. Кажется, сейчас он нюхает мои волосы. Кудри немного колышутся от его дыхания, раскачиваясь и стряхивая с себя нежный аромат ромашки. Я чувствую, как мои собственные скулы начинают гореть от смущения. Внутри меня разливается что-то тёплое, мягким котом оно урчит от этой близости, но я не пускаю Её, оставаясь собой, пока могу, даже если то, что Ей нужно, так близко.

Звонок застаёт нас обоих врасплох, вынуждая вздрогнуть. Шумно выдохнув через рот, Ковалёв отшатывается от меня, словно обжигаясь. И само это действие становится ответом на его вопрос. Я стою, вжавшись в стенку коридора, будто пытаюсь с ней слиться, пробиться под слой нитрокраски и выползти через швы кирпичной кладки на другую сторону стены.

Тишина после звонка кажется оглушительной. Все вокруг словно замерло, ожидая чего-то. Я вижу, как Миша пытается собраться с мыслями, его взгляд мечется по сторонам, избегая моего. Он приглаживает волосы, одергивает пиджак, словно заново собирая себя по частям. Но я вижу, как предательски дрожат его руки.

"Прости," – выдыхает он, и я чувствую, как к глотке подступает тошнота.

"Мне пора," – говорит он, глядя куда-то сквозь меня, только в этот раз он делает это нарочно.

Коридор заполняется звуками за какое-то мгновение. Из классов появляются десятки учеников, и парень, который, казалось, был так близко всего секунду назад, растворяется в этой толпе, оставляя меня одну в этом коридоре, наедине со своими мыслями и чувствами. Я остаюсь стоять, прижавшись к стене. Думаю, стоит навестить Илью.

Ноги не слушаются, отказываясь сдвинуться с места. Я словно вросла в этот проклятый коридор, став его частью, его неотъемлемым элементом. Вокруг меня ускользают обрывки фраз, чужой смех, юбки и галстуки, цветные рюкзаки и сумки. Тошнота снова даёт о себе знать, и у меня подгибаются колени. Кажется, кто-то спрашивает, в порядке ли я. Кто-то осторожно трогает меня за плечо, и его тут же пронзает боль. Значит, этот кто-то – парень.

Меня сгибает пополам, я чувствую жжение в каждой руке и где-то в районе лопаток. Я вижу несколько пар ног, тут не только мальчики, но девичьих рук я не чувствую в этой расползающейся по мне боли. Голова немного кружится, и я не могу поднять голову, чтобы увидеть, кто стоит рядом. Мне хочется свернуться в позу эмбриона, крепко обнимая колени и отогнать от себя всех.

Слёзы подступают к глазам, но я усилием воли заставляю их остановиться. Собрав остатки сил, отрываюсь от стены, ускользая от чужих прикосновений, приносящих режущую боль. Медленно иду по коридору, пробираясь сквозь толпу учеников, разогнуться так и не получается. Меня тошнит, я почти не слышу шум коридора или то, что мне пытаются сказать другие ученики.

В голове стоит пронзительный и режущий визг, Она в бешенстве, наверняка приняв поведение Миши за отказ или предательство. Я пытаюсь спорить с ней, но не слышу даже собственных мыслей за Её душераздирающим воплем. Мне кажется, так кричат в какой-то предсмертной агонии, мне самой сейчас хочется закричать точно так же. Наконец-то меня рвёт. Тошнота немного отступает, но всё, что выходит из меня, – это воздух. С каким-то странным хрипом он вырывается из меня, но я упрямо пытаюсь идти дальше, придерживаясь за стену одной рукой. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, кажется испепеляющим.

Мне страшно оттого, как все на меня сейчас смотрят. Но больше всего я боюсь, что она сейчас вырвется из меня и навредит кому-нибудь, навредит Мише. Кто-то снова хватает меня под руку, коридор замирает, я вижу, что ноги больше не движутся. Все смотрят, и я чувствую себя обнаженной, а потом в глазах темнеет.

Я чувствую, как меня подхватывают на руки. Чьи-то голоса доносятся словно сквозь толщу воды, неразборчиво и приглушенно. Пытаюсь сфокусировать взгляд, но в глазах темнота. Хочется провалиться в неё, исчезнуть, лишь бы прекратить этот кошмар. Но это роскошь, мне нельзя оставлять тело без сознания. Мне больно, до ужаса больно. Тело сводит судорогой и выкручивает кости. На лице ощущается какая-то влага, и я не знаю, слёзы это или проступивший пот.

Меня опускают на что-то мягкое, кажется, это кушетка в медпункте. В нос бьет резкий запах лекарств. Кто-то прикладывает к виску холодное полотенце. Становится немного легче, но головная боль не отступает, чувство, что кто-то скребется в моей голове изнутри, пытаясь расколоть мне черепную коробку, как птенцы раскалывают скорлупу, чтобы родиться. Она все еще там, внутри, бурлит и клокочет, беснуется и хочет вырваться наружу.

"Что с ней?" – слышу обеспокоенный женский голос. Я пытаюсь что-то сказать, но язык не слушается. В горле пересохло, и слова застревают, не находя выхода. От прикосновений обладательницы этого голоса мне становится легче. Жгущие меня мужские руки больше не касаются меня, запах чужих резких парфюмов тоже рассеивается. Чувствую запах лекарств и солодки, чувствую касания прохладных ладоней. Анна.

Рта раскрыть не выходит, но я чувствую, как пересохшие губы растягиваются в подобие улыбки. Сейчас её холодные "врачебные" руки так приятно остужают горящую кожу. Я чувствую, как она нежно убирает мокрые пряди волос со лба.

Меня поят водой. Небольшими глотками, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты. Жидкость приятно остужает горло, немного возвращая к реальности. Я чувствую, как ко мне возвращается контроль над телом, как отступают паника и страх. Но где-то глубоко внутри затаилась Она, готовая в любой момент вырваться наружу.

Пытаюсь кивнуть, но любое движение отзывается эхом боли в голове. Стараюсь дышать ровно, концентрируясь на прохладе полотенца на виске. Тишина медпункта окутывает меня, словно кокон, кажется, ей удалось выпроводить всех зевак. Я чувствую себя в безопасности, в руках Анны. Запах лекарств уже не кажется таким резким, а скорее – успокаивающим. Запах солодки становится слабее, и в лёгкие проникает тяжёлый и густой запах полыни, обволакивающий, успокаивающий. Я чувствую, как Анна гладит меня по руке, ее прикосновения - словно якорь, возвращающий меня в реальность.

Полынь.

Сажусь рывком, резко открывая глаза.

Анна встревоженно смотрит на меня, ее голубые глаза полны беспокойства. Нахожу взглядом небольшой пучок, дотлевающий в небольшом блюдце. Тело снова пробивает дрожь. Может ли это быть просто совпадением? Раньше я не замечала за ней какой-то особой любви к благовониям или чему-то подобному.

Нужно уйти. Сейчас же. Здесь небезопасно. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Медсестра пытается меня удержать, но я вырываюсь. Я должна бежать. Всё, что я чувствую сейчас, это то, что я должна бежать. Анна всё знает. И я не хочу знать откуда или почему так вышло. Мне нужно бежать, мне нужно к Мише, чтобы "Она" успокоилась, и этого хватит. Девушка всё ещё выглядит обеспокоенно, удерживая меня, на её лице не мелькает даже тени раздражения или враждебности. Словно она действительно здесь, чтобы помочь.

Полынь. Запах преследует меня, проникает в каждую пору, пропитывает одежду. Будто метка. Будто напоминание о том, что я не могу убежать. Что "Она" всегда будет рядом.

– Это не ты хочешь уйти, это Она. Не поддавайся. Ещё немного, и она уснёт, не поддавайся ей, слышишь, Алиса? – Анна говорит успокаивающе и размеренно, словно объясняя что-то капризному ребёнку.

Анна берет мое лицо в ладони, ее взгляд пронзительный и полный сочувствия. Ее слова — как глоток свежего воздуха. Мне хочется в это верить. Я пытаюсь сосредоточиться, ухватиться за ее слова, как за спасательный круг.

Вдох. Выдох. Глубокий вдох.

"Она" пытается прорваться, вырваться на свободу. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на прикосновениях Анны, на ее голосе. Дыхание выравнивается, тело расслабляется. Вижу перед собой лицо Анны, полное облегчения. Запах полыни все еще витает в воздухе, но он уже не кажется таким угрожающим.

– Я позову его, ладно?

Киваю, не находя в себе сил говорить. Горло сдавлено, как будто там застрял ком тины, мне кажется, что я чувствую этот привкус. Но теперь, благодаря Анне, он немного отступил, позволяя мне дышать. Она отходит, оставляя меня наедине с моими мыслями, и я надеюсь, что она скоро вернётся. Оставаться наедине с собой — последнее, чего я хочу.

Шаги Анны возвращают меня в реальность. За ней появляется Миша. Сейчас парень выглядит обеспокоенным, кожа на лице посерела, он кажется обескровленным. Медленно и неуверенно подходит ко мне, осторожно присаживаясь на край кровати. Его взгляд полон вины и какой-то потерянности. Он берет мою руку, его пальцы холодные и дрожащие.

– Прости, – выдыхает он, осторожно касаясь щекой моей ладони. Прямо на моих глазах его лицо наливается краской.

– Что, и тебя зацепило? – мне сложно скрыть собственное злорадство. То, что плохо было не мне одной, немного радует.

– Не то слово, но тебе явно пришлось хуже. Рада, что мне тоже плохо?

– Вроде того.

Он ухмыляется, словно это какая-то локальная шутка. Сначала меня это раздражает, но, задумавшись, я понимаю, почему он так реагирует. Юмор – неплохая защита, думаю, это помогает ему смириться с тем, что происходит. Слабо улыбаюсь в ответ. Сейчас я чувствую себя лишь пустой оболочкой, выжатой до последней капли. Но его слова, пусть и немного неуклюжие, согревают меня.

– Хочешь чего-нибудь?

Отрицательно качаю головой и немного сдвигаюсь к стене, освобождая место на кушетке. Я думала, что он просто присядет рядом, но он забирается на неё целиком, осторожно приобнимая меня за плечи.

– Нас исключат из-за тебя прямо сегодня, – с наигранной злостью говорю я. На самом деле, мне становится намного легче от такого контакта. Всё ещё ощущаю неловкость от происходящего, но боль во всём теле отступает, и я не могу отказаться от этого чувства лёгкости и свободы от ощущения, что из меня наживую вырывают кости.

– О, не волнуйся, я ничего не слышала и не видела. У вас 30 минут, – голос Анны возвращает меня в реальность снова, но сейчас это неприятное заземление, как шлепок лицом о землю.

Дёргаюсь непроизвольно, пытаясь оттолкнуть парня от себя, но Миша лишь обнимает меня крепче, удерживая рядом. Медсестра подмигивает и, машет связкой ключей, испаряясь за дверью. Я слышу, как ключ поворачивается в замке, и с каждым оборотом моё сердце падает вниз.

Чувствую, как потеют мои ладони, стоит осознать смысл её действий и слов. Нас заперли. Заперли наедине без камер. У меня слишком много вопросов к этой девушке. Кажется, меня опять мутит, но теперь это скорее связано со смущением от такой близости.

С одной стороны, прикосновения Миши действительно облегчают физическую боль, меняя её на приятную ломоту в мышцах, как бывает после долгого сна. С другой – я совершенно не готова к такому развитию событий. Меня пугает то, что произошло в кабинете, одержимость распространяется на нас обоих, и если я могу бороться с ней, просто оставаясь собой, – с ним происходило что-то действительно странное. Его "одержимое" словно не отделяется от него.

– Мне это не кажется хорошей идеей, – произношу я дрожащим голосом, стараясь сохранить хоть какое-то подобие контроля над ситуацией. Он не отвечает, лишь сильнее прижимает меня к себе, утыкаясь носом в мои волосы. Его дыхание обжигает макушку, и я невольно вздрагиваю.

– Пожалуйста, – шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает очередной ком, я почти готова разреветься сейчас.

Миша, кажется, улавливает моё замешательство. Он медленно отстраняется, заглядывая мне в глаза. В его взгляде я вижу нежность и какую-то необъяснимую грусть. Осторожно берёт мою ладонь в свою, и я чувствую, как по телу пробегает слабая дрожь.

– Я знаю, – тихо говорит он. – Я просто хотел, чтобы тебе стало легче.

Его слова звучат искренне, и я, кажется, начинаю немного успокаиваться. Но дверь, запертая на ключ, продолжает напоминать о том, что мы здесь одни. У этой странной игры есть правила, которых я пока не понимаю. Анна знает и, явно, знает что-то большее или просто потешается над нами, проверяя на прочность.

Парень молчит, лишь сильнее сжимая мою ладонь. Его взгляд становится осоловелым, словно он смотрит сквозь меня, видя что-то, чего не вижу я.

То, во что мы оказались на этот раз, раздражает меня. Вся эта щекотливость сложившейся ситуации меня злит. Я не совсем дремучая, и как бы я ни плевалась на высокопарное воспевание чувств, как бы ни была устойчива к какому-то сердечному трепету, я могу осознать, в какой мы ловушке.

Я видела фильмы, читала пару девичьих романов, бывала на ресурсах с фанфикшеном, и я прекрасно знаю, к чему обычно приводят ситуации, если два подростка оказываются запертыми в небольшой комнате. Особенно, если это два одержимых похотливой хтонической силой подростка.

— Это какой-то дурацкий омега-верс, — раздражённо выдыхаю я куда-то в Мишину ключицу, утыкаюсь лицом в его плечо, пряча смущение от того, что произношу это вслух.

— Омега что?

— Ты не хочешь этого знать, — кажется, он примерно улавливает суть по моему смущению, и я могу слышать, как ускоряется его сердцебиение под моей щекой.

Его ладонь, обвивающая мою, становится влажной. Я чувствую, как он сглатывает, и этот звук в замкнутом пространстве кажется оглушительным. Кто бы мог подумать, что я произнесу это вслух? Это как признать поражение, как подписаться под всеми этими клише, которые я так презираю. Но отрицать очевидное глупо.

Мы заперты, между нами натянуто электричество. Я чувствую его покалывание на коже и прекрасно понимаю, что он не может не думать о чём-то подобном сам. В конце концов, даже игнорируя его связь с мавкой внутри меня, он просто пубертатный мальчишка.

Миша молчит. Он все еще смотрит куда-то сквозь меня, словно пытается разглядеть на стене ответы на вопросы, которые мы оба боимся задать. Потом он медленно поднимает вторую руку и касается моего лица. Его пальцы прохладные и слегка дрожат.

— Может, нам попробовать найти способ выбраться? — предлагаю я, хотя прекрасно понимаю, что это бесполезно.

Это скорее способ отвлечься, короткое и бессмысленное развлечение. Нас всё равно отопрут в течение получаса, не думаю, что Анна решит издеваться, да и это, в первую очередь, медкабинет, он не может оставаться закрытым для посещения слишком долго. Кажется, он тоже понимает это, бросая немного разочарованный взгляд на дверь.

— А если не получится? — шепчет он, и я чувствую его дыхание на своей коже. Его голос хриплый, как будто он долго молчал. И я знаю, что он имеет в виду совсем не выход из комнаты. Он спрашивает, что будет, если мы поддадимся.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его пальцы нежно очерчивают контур моей щеки. Мне хочется вырваться и хочется остаться одинаково сильно. Меня словно тянет к нему неведомой силой, против которой нет смысла сопротивляться. Делаю глубокий вдох, пытаясь вытянуть из воздуха как можно больше запаха дотлевающей полыни, но это не сильно помогает.

Он снова выдыхает мне куда-то в макушку, и это скорее похоже на всхлип, чем на вздох. Мне страшно спрашивать его о том, что у него на душе, думаю, его внутренняя борьба с собой настоящим и одержимым не легче моей. Объятия немного ослабевают, и я поднимаю на него взгляд.

Сейчас его глаза кажутся какими-то прозрачными, остекленевшими и пустыми, его пальцы подрагивают. Он борется прямо сейчас. Думаю, он очень хочет отстраниться от меня, оттолкнуть и убежать, но так нельзя, мы уже проходили, чем может обернуться "Её" обидчивость. Я не уверена, смогу ли снова удержать "Её".

Я кладу свою ладонь поверх его дрожащей руки, пытаясь передать хоть немного уверенности. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу отражение собственного страха, смешанного с отчаянным желанием. Желанием быть свободным, быть собой, не зависеть от "Её" капризов.

— Не делай того, чего сам не хочешь, если тебе станет лучше — можешь уже не держать меня, мне легче. Больше не нужно.

Он молчит, лишь крепче сжимает мою руку. Его дыхание постепенно выравнивается, дрожь в пальцах стихает. Кажется, буря внутри него немного утихла. Я чувствую, как он расслабляется, как его тело становится менее напряженным. Чувствую, как его взгляд прожигает меня насквозь, словно ища ответ на какой-то мучительный вопрос. Вопрос, который он не может или не хочет задать вслух.

Его пальцы переплетаются с моими, сжимая мою ладонь с такой силой, словно боясь отпустить, словно я – единственный якорь, удерживающий его от падения в бездну. И я позволяю ему держаться, позволяю ему черпать из меня ту уверенность, которой ему так не хватает сейчас.

– Можно я тебя поцелую? – он наконец нарушает тишину, и его взгляд становится более осознанным, наконец фокусируясь на моём лице.

Такой вопрос застаёт меня врасплох. Я могу только открывать и закрывать рот в попытке подобрать слова. Я хочу и не хочу этого. Меня смущает сам вопрос и то, что он вообще решил завести об этом речь. Перспектива поцелуя сейчас пугает меня. Не сейчас, не когда мы заперты, не когда мы оба запутаны и напряжены, не когда воздух между нами почти искрится.

– Не сейчас, – словно озвучивая мои переживания, он немного разжимает пальцы, в которых держит мою руку, – когда я буду уверен, что этого хочу я…

Медленно киваю в ответ.

Глава 10 / Прощение

Состояние Миши сильно осложняет пребывание в пансионе для нас обоих. Олька всё чаще косится на меня с подозрением, когда я возвращаюсь с тренировок позже обычного. Косится, но вопросов не задаёт, пускай наши отношения и наладились, но прежними они уже точно не будут.

Мне часто приходится задерживаться после тренировок. Восстановление после травмы даётся нелегко. Она сильно улучшает мою выносливость и силу, но я изо всех сил стараюсь не демонстрировать своей настоящей физической формы на основных тренировках – это было бы слишком подозрительно. Да и потерять поблажку от тренера в виде допуска к самостоятельным тренировкам после основных было бы опрометчиво.

Официально Ковалёв тренируется вместе со мной в качестве спарринг-партнёра. Неофициально, у него стал быстрее исчерпываться ресурс, не позволяющий его одержимости влиять на него. Сейчас ему нужно очень много контактировать со мной, чтобы оставаться в ясном рассудке достаточно долго. Почему-то после "закрепления" с Обещанным мне наши разлуки даются намного легче, словно теперь не Мавка преследует Обещанного, а он гонится за ней.

Большую часть дня мы стараемся сохранять приемлемую дистанцию, на самом деле мы просто стараемся находиться как можно дальше друг от друга во избежание каких-либо триггеров. И эта осторожность выдаёт нас почти с головой. Сторонним наблюдателям не составляет труда заметить, что наши отношения меняются. То, как мы старательно друг друга сторонимся, не остаётся без их внимания: людям нравится судачить о разной ерунде.

Сейчас, растянувшись на спортивных матах, как ленивый кот, он щурится в лучах вечернего солнца и играет с моими волосами: перебирает пальцами непослушные локоны и смотрит. Я чувствую его взгляд, и стоит мне повернуть голову влево, безо всякого сомнения, наши взгляды встретятся. То, что он пялится всякий раз, почти не моргая, начинает меня раздражать. В конце концов, что такое он всё надеется там увидеть?

Едва ли он вообще может различить моё лицо за гнездом кудрявых волос, или он просто рассматривает странные переплетения спутанных завитков, как рассматривают ковры на стене. Совершенно без всякого смысла.

Перебирая и распутывая их, он никогда не делает мне больно, разделять пряди на аккуратные локоны у него выходит на удивление аккуратно. Выпутывая кудряшки по одной, он медленно оттягивает их за кончик и опускает, наблюдая, как они медленно стягиваются обратно в небольшие пружинки. А потом плетёт из них тоненькие косички, которые теряются в остальном буйстве волос почти бесследно. Теперь я всегда хожу лохматая лишь наполовину.

Интересно, он уже плёл их до этого? Возможно, Ирке и плёл. Было бы любопытно узнать, но я не спрошу.

Мы не разговариваем. Даже если теперь мы и видимся чаще и дольше, говорить друг другу нам нечего, не о чем. Странная из нас получается "парочка": друг в друге нас мало интересует даже простое "как прошёл твой день?". О познаниях про любимый цвет или фильм не идёт и речи.

Не могу сказать, что мне не приходит в голову поболтать с ним о чём-то простом, например расспросить о тех же косичках. Узнать о нём хоть что-то как о человеке. Я никогда прежде не интересовалась его жизнью, возможно, и начинать не стоит. Обо мне он тоже не расспрашивает.

Да и всякий раз, когда вопрос готов сорваться с моих губ, я натыкаюсь взглядом на его совершенно пустые и безжизненные глаза.

Эта опустошённость делает его льдисто-серые глаза совсем уж неестественными, напоминающими мне глаза рыбы на прилавке магазина, мёртвые и подёрнутые тонкой пеленой бельма. Говорить с одурманенным Мавкой парнем у меня нет никакого желания. Что об этом думал в минуты просветления он сам, я тоже не знала.

Сейчас он дышит ровно, играя с моими волосами, но взгляд его остаётся заворожённым, туман в глазах немного проходит, но он остаётся лишь слабой тенью самого себя.

Прихожу к выводу, что я даже скучаю по его простым и осознанным действиям, по его раздражению во взгляде и кривой надменной ухмылке. Даже во время основных тренировок, когда день уже близится к концу, ему всё сложнее и сложнее становится следить за выпадами оппонента, движения становятся заторможенными. Зато выбор его как партнёра для дополнительного спарринга не вызывает у тренера подозрений. Он сейчас вообще согласится на что угодно, и его мало радует, что оба его лучших спортсмена остаются не у дел накануне больших соревнований.

Но с каждым днём мне кажется, что чем больше мы проводим времени вместе, тем меньше от Миши, настоящего Миши, остаётся.

В течение первых двух-трёх недель ему вполне хватало получаса раз в два-три дня после дополнительной тренировки. В то время мы ещё действительно тренировались. В спаррингах со мной его заторможенность уходила, и мне самой было приятно наконец-то атаковать в полную силу.

Но сейчас… Сейчас все отведённые под нас полтора часа мы проводим лёжа на матах. Он изредка касается моего лица, заправляя за ухо выбившиеся пряди, перебирает мелкие косички. То, что он всё дольше и дольше остаётся заторможенным и пытается касаться меня всё больше и чаще, не может не вызывать беспокойство. И нам приходится отказываться от тренировок, чтобы успеть восстановить его силы. Возможно, дело ещё и в том, что Мавке этого мало. Миша остаётся джентльменом и не позволяет себе ничего больше, чем случайные прикосновения к щекам и игры с волосами. Но пока этого хватает, чтобы он мог оставаться стабильным.

Обычно к концу тренировки он снова напоминает себя, уставшего, отстранённого, но всё равно себя. Со стороны может казаться, что у него наблюдаются все симптомы выгорания. Ему даже назначают принудительные сеансы у школьного психолога, подозревая нервный срыв. Ни на одном из них он так и не появляется.

Многие в школе, в том числе и преподаватели, легко связывают его состояние с навалившимся стрессом из-за предстоящей свадьбы. Немудрено, что от таких переживаний в семнадцать легко потерять и сон, и аппетит, и самого себя.

С Ильёй всё сложнее. Он возвращается в класс спустя две недели и, сказать честно, выглядит едва ли лучше Миши.

Из тех же слухов я узнаю, что ничем хорошим для него этот ночной променад не закончился. Кроме времени, проведённого в больнице после воспаления лёгких, он оказался на грани отчисления: ещё хотя бы один мелкий проступок с его стороны, и его запросто исключат.

Он сторонился и меня, и Ковалёва, покинул поле боя за наш странный стол в слепой зоне всех учеников и дежурных. И, как я опять же слышала, отказался от участия в совете.

В этом, конечно, были и свои плюсы, например, мне не пришлось выдумывать никаких оправданий, отвечая на его вопросы о случившемся. Не пришлось объясняться за странные встречи с Ковалёвым и то, что мы с ним используем завтраки и обеды как возможность для его подзарядки, осторожно переплетая пальцы под столом. И не пришлось снова терпеть это ужасное чувство, словно кто-то срывает плоть с костей.

И несмотря на все плюсы, что я смогла для себя найти, мне всё ещё было грустно. Почему-то казалось, что Илье можно было доверить нашу странную тайну. Можно было бы спросить совет, вместе было бы легче придумать, как и чем помочь Мише. Но, разумеется, всё это было лишь моим желанием, просто я хотела, чтобы мне так казалось.

Из размышлений меня возвращают звуки копошения со стороны Ковалёва, он ерзает и вроде бы пытается подняться, видимо, подбирая более удобное положение. У меня самой уже всё затекло, но я упрямо смотрю в кем-то старательно выбеленный потолок, всё ещё не в силах обернуться на то, чем становится высасываемый Мавкой парень.

Сухие, заветренные губы касаются моего виска, холодные и такие шершавые, что появляется чувство, что кто-то просто царапает кожу. Жмурюсь и терплю это непривычное прикосновение. Доверяю, наверное, так нужно.

Мавка во мне заходится от восторга, но я учусь, каждый день стараюсь отличать её от себя. Новый лёгкий поцелуй чуть ниже скулы, и я чувствую, как начинают гореть мои щеки, сердце колотится чаще. Рот наполняется слюной, и внутри всё скручивает от отвращения к самой себе.

Хищная дрянь, она хочет поглотить, сожрать или высосать остатки жизненных сил. Не хочет для него ничего плохого? Ха. Она не хочет для него ничего по-настоящему хорошего. И с каждым днём мне всё больше кажется, что Ковалёву живым из этого не выбраться.

Остаётся призрачная надежда, что брак ублажит её, и тварь наконец-то насытится тем, насколько Обещанный станет принадлежать "Нам". Головой я, безусловно, понимаю, узнавая её звериную натуру, что нужно Мавке вовсе не венчание, а то, что за ним обычно следует.

Меня передёргивает от третьего поцелуя куда-то в щёку, достаточно близко к губам, шумно выдыхаю от того, как исходит патокой блаженства Она, и резко сажусь, трусливо отступая.

Хищная дрянь, она хочет поглотить, сожрать или высосать остатки жизненных сил. Не хочет для него ничего плохого? Ха. Она не хочет для него ничего по-настоящему хорошего. И с каждым днём мне всё больше кажется, что Ковалёву живым из этого не выбраться.

Остаётся призрачная надежда, что брак ублажит её, и тварь наконец-то насытится тем, насколько Обещанный станет принадлежать "Нам". Головой я, безусловно, понимаю, узнавая её звериную натуру, что нужно Мавке вовсе не венчание, а то, что за ним обычно следует.

Меня передёргивает от третьего поцелуя куда-то в щёку, достаточно близко к губам, шумно выдыхаю от того, как исходит патокой блаженства Она, и резко сажусь, трусливо отступая.

– Прости, – его выцветший голос с лёгкой хрипотцой звучит действительно виновато.

– Ничего, – отвечаю торопливо и всё равно поднимаюсь на ноги, отступая от сваленных в кучку матов на несколько шагов.

Ложь. Меня трясёт от страха, трясёт от того, чем становится Миша и как ему становится мало, трясёт от понимания, что даже позволь я ему большее, нет никакой гарантии, что это поможет ему, что это не станет последней ступенькой к тому, чтобы Мавка поглотила его окончательно.

Ему требуется всё больше и больше времени со мной. А это начинает становиться почти невозможным. Свадьбу торопливо назначили уже на лето, торопился, разумеется, дед, Ковалёв старший этой спешке не противился. Но во мне с каждым днём прорастало семя сомнения, что такими темпами Миша вообще дотянет до неё.

Собрав остатки воли в кулак, оборачиваюсь к нему. Он лишь растерянно смотрит на меня, даже не поднявшись с колен, замерший так же, каким был, когда я оттолкнула его. Кожа на когда-то румянном и надменном лице приобретает сероватый оттенок, под глазами намечаются синяки. Если за его лечение решат взяться серьёзно, то страшно представить, чем обернётся для него вынужденная разлука.

Подхожу к нему и глажу парня по голове, а затем мягко целую в макушку. Мне страшно за него и горько, что я не могу ничем помочь ему. Его глаза немного проясняются, а губы расползаются в мягкой виноватой улыбке. Видимо, он принимает этот жест за прощение, и я не хочу с ним спорить, мне легче от осознания, что ему стало немного лучше.

Сажусь напротив, осторожно сжимая в руках его ладони, лбом касаюсь его лба и прикрываю глаза.

Я долго думала, что ещё сделать для него было бы в моих силах. Думала, но так и не нашла варианта, хоть сколько-нибудь лучше. Ничего в нашем случае не подходило больше, чем решение уйти.

Сбежим в какое-нибудь ближайшее к нам поселение. Нет, в самое дальнее, в противоположную городу сторону. Уедем на первом же междугороднем пазике. Найдём, где ночевать, обязательно придумаем.

Согласие Миши мне и не нужно, он согласится. Он пойдёт за ней без пререканий. Иначе у нас не выйдет оставаться рядом столько, сколько теперь ему было нужно.

– Пойдёшь со мной?

И я чувствую, как он кивает в ответ, чуть сильнее сжав мои руки.

Мы встретились снова в полночь следующего дня.

Для меня не было проблемой улизнуть из комнаты, как выбрался он — я не знала, но это дало мне очередное подтверждение, что он, как послушная кукла, сделает всё, о чём попросим мы. Даже если это выше его обычных талантов.

На его исхудалых плечах болтается полупустой рюкзак, хорошо, что он вообще оделся по погоде. На улице всё же стоял февраль.

Осматриваю парня ещё раз с ног до головы, сейчас то, будет ли ему тепло, волнует меня намного больше, чем камеры на территории школы. Когда нас хватятся — мы будем уже достаточно далеко.

Сверяю время на телефоне: 00:01, четырнадцатое февраля

Отличное завершение дерьмовой истории о Ромео и Джульетте. Даже если ничего со спасением Ковалёва не выйдет — мы просто сгинем вдвоём в каком-нибудь овраге или старом покосившемся срубе, давно оставленном хозяевами. Возможно, люди поверят, что его задрал дикий зверь, и хотя бы дед останется доживать своё оставшееся время тихо.

Забираю у Миши мобильный и кладу на дорожку рядом со своим. Выбираю камень побольше и разбиваю оба смартфона в какую-то кашу из осколков и плат.

Позади ломается ветка, кто-то наступил на иссохшуюся хвою, привлекая моё внимание. Оборачиваюсь резко, непроизвольно ощетинившись. Я не чувствую половины своего лица. Вижу только усмехающееся лицо Ильи.

Чёрт.

— Далеко собрались?

Он делает ещё несколько шагов в нашу сторону, полностью выходя на свет. А у меня сердце уходит в пятки.

Зимин выглядит довольно бодрым, хотя и лицо его кажется мне бледноватым, губы у него сухие, почти обескровленные, но от Миши его сильно отличает взгляд. Взгляд у него живой.

Парень смотрит на нас насмешливо, совсем не излучая угрозы. За его спиной так же болтается рюкзак, забитый значительно сильнее, чем наши. Казалось, что молния на нём вот-вот разойдётся, и всё содержимое выпадет наружу.

— Какое тебе дело?

Нападать сейчас кажется мне лучшим решением. Нам нельзя оставаться здесь, нельзя втягивать в это Илью. Совершенно точно нельзя передумать.

— Я понаблюдал за вами, и у меня появились вопросы. Начнём с простого. Что с ним?

Парень скрещивает руки под грудью и закрывает мне путь к бетонному забору. Тоже мне простой вопрос. Я и сама не знаю.

Он молчит, продолжая сверлить меня взглядом. Напряжение между нами сгущается, становится почти осязаемым. Я чувствую, как внутри меня нарастает паника. Нужно что-то придумать. Нужно как-то его отвлечь, выиграть время.

— Ладно, видимо, всё сложнее, — прервав затянувшееся молчание, он поднимает перед собой ладони в примирительном жесте.

Миша никак не реагирует на его появление, слова и даже попытки окликнуть. Даже не поднимает глаз, не смотрит в его сторону, просто ждёт, когда мы снова подскажем, что ему нужно делать.

— Пропусти. У меня нет времени на эти игры. Хотя бы ради него. Пропусти.

Зимин переводит задумчивый взгляд на Мишу, долго всматривается в его отрешённое лицо, словно оценивая серьёзность моей просьбы, и наконец-то выдыхает, сдаваясь. Илья достаёт из кармана телефон и кладёт рядом с нашими. Я не успеваю ни о чём спросить, как он разбивает и мой собственный.

От стопки разбитых смартфонов начинает валить дым. Облако разрастается очень быстро, а лёгкие заполняет отвратительный запах.

— Тащи нас отсюда. Вот же...

Илья срывается на ругательства, но я уже не слушаю его. Мы должны убрать отсюда Обещанного. Забрать с собой Мишу. Оставить Илью.

Мне становится тошно от такого инстинктивного выбора. Хватай — беги. И раньше, чем всё, рука сама собой хватает Ковалёва за локоть, и я отталкиваюсь от земли, снова ощущая невесомость под ногами.

Как в замедленной съёмке я встречаюсь взглядом с Ильёй. Он улыбается одними глазами, смотрит так доверчиво и тянет ко мне свою ладонь.

Она предупреждающе опаляет болью мою свободную руку, но сейчас меня мало волнуют эти угрозы. У Неё просто нет другого выбора — все или никто. Крепко хватаю Зимина за протянутую руку, всё ещё ощущая покалывающее кожу жжение, и взмываю над бетоном. Ноги обдаёт волной жара, вспыхивают повреждённые аккумуляторы.

Лицо Ильи искажает гримаса боли, но останавливаться сейчас нельзя. Такое фаер-шоу наверняка привлечёт ненужное нам внимание. Нас точно начнут искать раньше, всё пошло не по плану.

Мы взмываем над лесом, оставляя стены пансиона позади.

Мавка сдерживается, жжение в руке, удерживающей Илью, терпимо. Пока что.

Ковалёв кажется спокойным и покорно плывёт следом, наш новый компаньон лишь беспомощно перебирает ногами в воздухе в жалкой попытке нащупать хоть какую-то опору. Уверенно ступаю по макушкам вековых деревьев, стараясь двигаться быстро, прыгать дальше, чем обычно, но с таким грузом это даётся не так просто.

Когда мы оказываемся на достаточном расстоянии, я начинаю постепенно снижаться. Первым я отпускаю Илью. Его приземление сложно назвать приятным: он валится кубарем, всё ещё перебирая ногами с высоты чуть более метра. Я стараюсь удержать его как можно дольше, но чем ближе земля, тем более невыносимой становится эта боль. Мишу мне удаётся опустить мягче, впрочем, ему нет до этого дела.

– Прости, – я стараюсь отдышаться и оборачиваюсь к Зимину.

У меня снова перехватывает дыхание, когда я понимаю, что он держится за ногу, а его лицо кривится от боли. Мне становится не по себе, что по моей вине он получил травму. Порываюсь на помощь, но тут же скручиваюсь на земле от боли.

– Помоги ему. Быстрее, – почти скулю команду, но Миша нас слушается.

Боль понемногу отступает, и у меня получается сесть, облакотившись спиной о широкий ствол, и наблюдать, как Ковалёв осторожно снимает с Ильи ботинок, сдвигает края обугленной штанины. Из рта Зимина вырывается хриплый, растерянный вздох боли.

Ожог. Просто ожог, небольшой, едва ли больше спичечного коробка

Я с трудом поднимаюсь на ноги, чувствуя ноющую боль в спине, но тут же забываю о ней, увидев лицо Ильи. Он смотрит на свою обожженную ногу. Ожог и правда выглядит не лучшим образом: кожа вокруг покраснела и вздулась, корка по краям покрыта оплавившейся синтетической тканью.

Мне становится немного легче, что причина не во мне. Ковалёв поднимает на меня растерянный, всё ещё подёрнутый поволокой взгляд, словно спрашивая, что ему делать дальше.

— Травы. Возьми это. — Стягиваю с себя куртку, а затем и хлопковую футболку. Холода я, к счастью, не чувствую.

Миша хмурится, берёт футболку и, немного поразмыслив, тянет носом воздух и скрывается где-то в чаще.

— Что происходит? Где мы вообще? — измученно спрашивает Илья и касается пальцами своего ожога. Снова шипит от боли.

— Не трогай. Тебе лучше не заносить туда никакой заразы.

— Я пытаюсь понять, что там. Болит, будто нога сгорела целиком, — голос его уставший и раздражённый.

— Ожог не такой большой. Миша с ним справится.

— Где он? Как ты вообще хоть что-то видишь?

Действительно, как? Мне кажется, что в лесу достаточно светло, что-то скорее напоминающее сумерки. Но сейчас я понимаю, что это почти невозможно. Я осматриваюсь. Вокруг высокие, тёмные деревья, сплетающиеся ветвями в непроглядную стену. Где-то за ней бродит Миша в поисках чего-то полезного, к сожалению, сейчас не самый подходящий сезон. Видит ли он в этой чаще хоть что-то?

— Вижу и всё.

— Вот как. У меня в рюкзаке есть палатка, там ещё должны быть спички. Возьми у меня.

Но стоило мне сделать шаткий шаг в сторону парня, как боль вернулась.

— Не могу, — опускаю взгляд, чувствуя себя виноватой за эту беспомощность, — правда, не могу.

— Ты тоже ранена?

— Нет, я в порядке. Сможешь бросить его в мою сторону?

Я вижу, как на его лице отражается искреннее недоумение. Но он старательно стягивает с себя рюкзак, продолжая морщиться от боли. Получается у него плохо, но этого достаточно, чтобы перетерпеть и дотянуться. В рюкзаке и правда оказывается палатка, спички, какой-то походный котелок и больше ничего. Ничего для самого себя. Хмурюсь.

— Боюсь спросить, к чему ты готовился.

— К чему-то вроде этого, — раздражённо цокает и крутит головой, видимо пытаясь определить по голосу, где я нахожусь.

Разбираю и натягиваю палатку, это на удивление несложно. С костром чуть сложнее: разводить большой нельзя, а разжечь его рядом с Ильёй не выйдет.

Собираю немного сухих хвойных иголок и средние ветки, сооружая кострище. Как только огонь разгорается, поляну заполняет приятный треск горящей древесины и тёплый свет.

— Понимаешь? — спрашивает парень, пытаясь подобраться к костру.

— Не могу. Прости, но придётся подождать Мишу.

— А где он?

— Ищет, чем бы тебя подлатать.

— И давно он так хорош в ботанике? — Илья морщит нос, выказывая недовольство, но остаётся на месте. Кажется, холод и усталость берут верх над его импульсивностью. Он ёжится, обхватывая себя руками за плечи, в попытке хоть немного согреться.

— Он справится.

Тишина повисает в воздухе, нарушаемая лишь потрескиванием костра и шорохом листвы. Время тянется медленно.

Наше молчание нарушает возвращение Ковалёва. Миша опускается на колени рядом с Ильёй и начинает осматривать его раны. Я отхожу в сторону, чтобы лучше видеть, что там происходит.

Светловолосый парень всё так же не проявляет эмоций, лишь перевязывает ногу Зимина компрессом из каких-то перетолчённых трав и моей футболки.

Вот же…

Торопливо застёгиваю молнию на пуховике, скрывая свой неприглядный вид. И как я могла забыть об этом, не хватало ещё в белье перед ними щеголять. Чувствую, как краснеют кончики моих ушей. Слышу только тихое фырканье нашего пострадавшего и невнятное бормотание вроде: "Да я уже всё запомнил". Хорошо, что у него хватает сил шутить. Показываю ему язык, ничего умнее сейчас в голову мне не приходит.

На мгновение мне кажется, что мы нормальная компания простых друзей.

— Подтащи его к костру.

И Миша тащит, берёт под руку, позволяет на себя опереться и ведёт прихрамывающего парня к теплу. Лицо его остаётся таким же опустошённым, а движения неестественные, рваные и топорные. Сейчас он больше напоминает куклу с плохо смазанными шарнирами, каждое действие заторможено.

Илья наблюдает за ним с опаской, словно ждёт, что мы оба сейчас разразимся смехом, что это всё розыгрыш. Ковалёв замирает чуть поодаль от него, закончив выполнение нашей просьбы.

– Иди, садись со мной, – подманиваю рукой мягким и плавным жестом, старательно отводя взгляд от Ильи. Из-за того что костёр невелик, мы сидим достаточно близко друг к другу, чтобы жжение вернулось в тело. Но я знаю, что сейчас поможет.

Обещанный садится рядом, и я беру его за руку, переплетая наши пальцы под вопросительным взглядом Зимина. Боль медленно отступает, а Миша издаёт тяжёлый вздох и устало прикрывает глаза, устраивая голову на моём плече. Это первое, что он делает сам, безо всякой команды.

Где-то в уголке моего сознания брюзжит совесть. Я впервые так командую им, используя эту новообретённую возможность, и это ничуть меня не радует. Мне становится грустно от осознания его безвольности рядом с нами. И даже если это и звучит ужасно, мне сложно отрицать, что это здорово выручило нас сегодня.

Теперь мне страшно просить его о чём-либо. Остались ли у него какие-то осознанные желания?

– Что… с… ним? – кажется, это уже раз третий, когда он задаёт этот вопрос.

Не знаю. Знаю, но не знаю.

То, что ты говоришь — бред. Ещё недавно он был не так плох.

— Угу, — угрюмо киваю, понуро опустив голову. — Был, но стало хуже.

— Так зачем бежать? Ему врач нужен. — Илья подаётся вперёд, по-видимому, пытаясь разглядеть лицо парня, утопающего в копне моих волос.

— Нет. Ему лучше, когда он со мной. Если нас разлучат, я не знаю, что с ним может случиться. Но точно ничего хорошего, — машинально сжимаю переплетённые пальцы. Это уже не Мавка, мне действительно страшно отпустить его.

— Ты вообще слышишь себя, Алиса? Я понимаю, навязанный брак, вспыхнувшие чувства, вы оба запутались, но не пуповинами же вы друг с другом перевязаны?! — голос Зимина срывается на крик, и я вздрагиваю, немного отшатнувшись.

Миша на моём плече ёрзает, зарываясь лицом в мои волосы, словно пытаясь там спрятаться от повышенного тона собеседника, скрыться от чужого раздражения.

Я молчу, не поднимая глаз, и выдерживаю его выжидающий взгляд. Меня успокаивает мирное сопение на моём плече. Ковалёв выдыхает тёплый воздух мне в шею.

— Пуповинами? Да, знаешь, что-то вроде того.

Мы с Ильёй вздрагиваем, услышав это едкое замечание, сказанное почти шёпотом. Миша шумно втягивает запах моих волос, выдыхая через стиснутые зубы. И я могу почувствовать, как теплеют его ладони.

После нескольких глубоких вдохов он отрывается от меня и устремляет прояснившийся взгляд на Зимина. Тот выглядит растерянным; улучшившимся состоянием Миши или осознанием своих слов — остаётся загадкой. Смотрит на нас загнанным волчонком, недоверчиво, хмуро.

— Просто доверяй ей, ладно? Я бы без неё и правда подох.

В голосе Ковалёва слышна горькая насмешка. И мне будто становится легче дышать, когда он снова обретает себя.

— Ну, не было бы меня, может быть, и не оказался при смерти вообще.

— С таким-то папашей?

И мы оба тихо смеёмся. В этом смехе нет ничего весёлого, но для нас обоих это что-то вроде локальной шутки. Что-то вроде того, что напоминает нам, что мы обычные подростки.

— Не хочется вас прерывать, но, может быть, вы объясните мне хоть что-то? — парень ёрзает, потирая компресс на лодыжке. Ему явно неловко.

— Может быть, ты тоже объяснишь, какого лешего ты забыл на улице в полночь? — немного ощетинивается Миша. Дружба этих двоих всегда строилась на каком-то соперничестве, и по реакции Ильи я понимаю, что его не задевает этот выпад.

— Я за ней пошёл. Прости, конечно, но выглядел ты последние дни крайне паршиво, будто сидишь на чём-то. Я наблюдаю за вами где-то с неделю, понять, что вы двое что-то задумали, было несложно. Но ты с каждым днём выглядел всё хуже, а она возилась с тобой как мамочка. Сначала я не понимал, что с тобой и как ты уговорил её таскаться за собой, ведь она тебя на дух не выносит. Я не мог не волноваться. Но… — Зимин замолкает, бросая на Мишу опасливый взгляд, сомневаясь, стоит ли ему продолжать.

— Но увидел, что парадом командует она? Да, наверняка, это выглядит жутко со стороны. — Ковалёв усмехается, мягко поглаживая пальцами тыльную сторону моей ладони. Обычно, когда он ограничивается волосами, на восстановление уходит больше времени, прямой контакт помогает ему насытиться быстрее, нужно будет запомнить. А может быть дело ещё и в месте, где мы сейчас находимся, здесь Миша может быть рядом в любое время и связь это пронимает.

С моих плеч падает камень, от того, что Ковалёв относится к своему положению даже с небольшой шутливой иронией, он хотя бы осознаёт, что с ним происходит.

— И что у вас двоих теперь что-то вроде... любовь ?

Мы оба морщимся от вопроса Ильи, переглядываясь и подбирая правильное объяснение. Парень выдерживает серьёзное выражение на своём лице, терпеливо ожидая нашего ответа.

— Не совсем, — осторожно начинаю я, всё ещё косясь на товарища по несчастью в поисках поддержки. — Мне тяжело начать с чего-то конкретного и есть страх, что ты попросту не поверишь...

Ковалёв обрывает моё жалкое блеяние и принимается объяснять всё сам. Я изредка поглядываю на Илью, трусливо пряча лицо в копне волос. Выражение его лица становится всё мрачнее, а брови сходятся на переносице. И я не могу осуждать его недоверие

— Всё это звучит как настоящий бред, вы оба из этого леса грибы по ночам таскаете?

— Если это бред, то как, по-твоему, мы сюда добрались? А как Алиса тебя тащила в общежитие, ты посмотри на неё — 45 килограмм костей, — рявкает на него Миша.

— Не знаю, паук из её любимой биологии укусил, — бурчит уже не так угрюмо и впивается в меня глазами, прикидывая, как же мне это удалось.

— Трогать тебя я тоже не могу, — подаю тихий голос, ёрзая под его изучающим взглядом и прислоняюсь плечом к Мише, его поддержка успокаивает. — Она мне кости выломает, если меня касается кто-то, кроме Обещанного, поэтому прости, что пришлось помёрзнуть.

Илья глупо хлопает глазами и заваливается на спину, начиная хохотать, надрывно и почти истерично. Мы даём ему время, ему действительно нужно осознать всё, что ему теперь известно.

— Вы не шутите, да? — голос его приглушён ладонями, он закрывает своё лицо, продолжая лежать на холодной земле.

— Нет, поэтому тебе будет лучше вернуться.

— А толку, — он поднимается, и я вижу, что щёки его блестят от влаги. — Мне всё равно грозит исключение, отец сгноит меня в какой-нибудь армейке по контракту, отобрав самые тяжёлые войска, как только мне стукнет восемнадцать, то есть месяца через три. А вам не помешает кто-нибудь совершеннолетний.

— Илья… с нами будет не лучше.

— Но и не хуже, и наверняка веселее. Должен же кто-то за вами приглядывать.

— Спасибо.

Но Илья больше не отвечает, задумчиво всматриваясь в темноту чащи. И я не знаю, о чём он думает, но чувствую, что Мавка теперь будет хоть немного терпимее к нему.

На этом, символично в русалью неделю, завершается первая часть этой истории.

Последняя глава далась мне крайне тяжело, всё и везде шло не так, сопротивляясь завершению.

Следующий том "Карма" уже начинает собираться, но публикация начнётся только в конце октября.

В течение лета будут выходить дополнения с изображениями персонажей и ассоциативные плейлисты. Маленький спойлер: Оля тоже ещё вернётся в эту историю.

♡ Всем прекрасного лета и спасибо, что были рядом. ♡