Девятый вагон

Глава 1. Приёмка

Из Устава перевозок, § 10: «Служебное купе неприкосновенно. Журнал есть собственность вагона».

Вагон стоял неправильно.

Матвей понял это, ещё не открыв глаз. За девятнадцать лет он привык к тому, как стоят вагоны. На станциях они гудят от чужих шагов, хлопают дверями, где-нибудь обязательно позвякивает ложка. На ночной остановке в глуши потрескивают, остывая. Этот молчал и не остывал. Он просто стоял, и всё.

Спал Матвей сидя, уронив голову на руки, в последний час смены, когда иначе не получается. Шея затекла, на щеке отпечаталась пуговица от рукава. Он потёр щёку и ещё минуту лежал с закрытыми глазами. Пока они закрыты, всё на своих местах.

Потом открыл. Откидной столик, лампа под жестяным колпаком, выцветшая шторка на окне. Служебное купе любой проводник узнает вслепую, по запаху: чай с бергамотом, мокрая шерсть, нагретый металл. Здесь пахло чаем и ещё чем-то сухим и чистым. Почти как дома, и это «почти» заставило его выпрямиться.

Первым делом он пересчитал подстаканники. В нише над столиком стояло три, мельхиоровых, с витым ободком, а гнёзд было четыре. Так он делал всегда: в любом незнакомом месте выяснял, сколько у него людей, сколько воды и сколько подстаканников. Людей, судя по тишине, не было. Вода была, медный чайник с петухом на крышке стоял на столике полный и холодный. А подстаканников три из четырёх.

Это его разозлило. Он даже заглянул под столик, вдруг подстаканник просто упал. Не упал.

Лампа оказалась керосиновая, настоящая, стекло закопчено с одного бока, на дне плещется. Электричества в купе не было совсем, ни розетки, ни выключателя, и стена там, где им полагалось быть, гладкая. Наручные часы показывали 03:12, и секундная стрелка подёргивалась на месте. Телефон лежал в нагрудном кармане, почти разряженный, сети не было. С экрана глянула Дашка в школьной форме, которую она терпеть не может. Матвей выключил телефон, чтобы он не сел совсем.

Он отодвинул шторку. За стеклом тянулся забор из серых досок, а за ним на запасных путях стояли ржавые вагоны с провалившимися крышами. Один завалился на бок. Дальше ничего не было. Там, где положено быть горизонту, висела мутная светлая полоса, и смотреть на неё было неприятно, глаз не находил, за что зацепиться.

Последнее, что он помнил, было совсем другим. Служебное купе вагона № 7, ночной поезд, глубокая ночь. Он сидел над ведомостью белья: тридцать шесть комплектов выдано, тридцать пять принято. Одного не хватало, и Матвей прикидывал, у кого из пассажиров его искать, и очень хотел спать. Лампа над столом мигнула. Он поднял голову посмотреть на часы, и в эту секунду пол ушёл вниз. Пол просто исчез, как в лифте, когда обрывается трос, и желудок остался где-то наверху. Матвей вцепился в край стола, ногти скрипнули по пластику, и в голове коротко и отчётливо прозвучало всё, что он никогда не говорил вслух. Потом в ушах стало глухо, свет сжался в точку, и всё.

Помнил он это ясно, и от этого было хуже. Ни темноты, ни провала. Только что был поезд, и вот уже эта керосиновая лампа. Сердце колотилось, ладони вспотели, во рту стоял вкус железа. Он посидел, послушал себя, потом встал, одёрнул китель и проверил колени. Колени слушались.

На столике, в двух ладонях от того места, где лежала его голова, белел лист плотной бумаги с типографским заголовком.

АКТ ПРИЁМА ВАГОНА № 9 (СМЕШАННОГО)

Ниже шла пустая строка «Принимающий» и опись в два столбца.

— Приёмка, — сказал Матвей вслух, потому что вслух выходило увереннее. — Сначала опись, потом разговоры.

* * *

Вагон принимают по часовой стрелке, от служебного тамбура к дальнему. Матвей делал это сотни раз, но никогда с чужой описью в руке.

Дверь служебного купе открылась без скрипа, значит, петли смазали недавно. В коридоре под потолком горели керосиновые фонари, тусклые и ровные. Над дверями медные цифры по зелёной краске: 1, 2, 3, 4.

Купе № 1. Четыре полки, застелены как положено: простыня, одеяло, подушка. Матвей достал акт. «Постельный комплект, полный — 4». Он сверил. Четыре. Бельё выцветшее, но целое, в углу чёрный штамп, который он читать не стал. Штамп читают, когда есть повод. Под нижней полкой пустой ящик для вещей, на столике графин. Матвей поднял его к свету. Вода должна была давно зацвести, а стояла прозрачная.

Минуты ему хватило, чтобы понять, что здесь не так. Пыли не было. Ни на поручнях, ни под сиденьями, ни на верхних полках, куда она садится первой, потому что туда никто не смотрит. Вагон, который неделю простоял среди ржавых собратьев, зарастает пылью. Этот не зарос. «Вагон не копит», — отметил про себя Матвей и пошёл дальше.

В купе № 2 ничего. В третьем нашёлся четвёртый подстаканник, он закатился под нижнюю полку. Матвей повернул его к свету. На дне мелкой гравировкой были выведены две буквы: «А. Л.». Прежний хозяин, решил он. Кто-то пил здесь чай, и вагон его не забыл, а просто убрал подстаканник в сторону. Находка отправилась в карман кителя.

Дальше шли шесть плацкартных отсеков, без дверей, с откидными столиками. Пока он шёл вдоль них, ему трижды послышалось, что кто-то идёт следом шагов за десять. Трижды он оборачивался, и трижды в коридоре никого не было, а свет лежал ровно. Эхо, решил Матвей. Вагон длинный, на собственное эхо ему места хватит.

В дальнем тамбуре стоял титан, угольный, с краном и медным боком. Матвей открыл поддувало и увидел внутри аккуратно сложенные щепки, а сверху сухие берёзовые дрова. Рядом на полке лежал коробок спичек.

Он подумал секунд двадцать. Титан топят перед рейсом, а рейса, насколько он знал, не было. Зато сам он собирался пробыть здесь неизвестно сколько, и вагону полагался кипяток. Уговаривать себя на чай Матвей умел давно и успешно.

Спичка вспыхнула. Щепки занялись с первого раза, дрова затрещали, и тут весь вагон, от тамбура до тамбура, вздохнул. Это был не звук, а тепло. Оно пошло по полу, по стенам, под потолок. Скрипнуло сразу в трёх местах, а в третьем купе мягко звякнули стаканы.

Матвей стоял в тамбуре с погасшей спичкой в пальцах и ждал, когда придёт страх и всё испортит. Страх запаздывал. Наверное, у него были дела в другом месте.

— Ну, здравствуй, — сказал Матвей вагону.

Вагон, разумеется, не ответил. Но титан загудел тоньше, как гудит чайник перед свистком. Матвей решил считать это ответом. Разговаривать с вагоном не самая странная из профессиональных привычек.

Первую воду из крана он слил в умывальню, она шла ржавая. Вторую налил в стакан и вдохнул пар. Бергамот. Именно им пахло в купе.

* * *

В служебное купе Матвей вернулся с актом в одной руке и с подстаканником в другой. Сел, разгладил лист ладонью и стал сверять опись. Чайник один, с петухом. Стаканов гранёных шесть. Подстаканников четыре, четвёртый нашёлся. Лампа керосиновая одна, запасных фитилей два. Красных флажков два, свисток латунный на шнурке, фонарь «летучая мышь». Карманные часы лежали в бархатном футляре в сундуке, заведённые. Матвей приложил их к уху, тикали. Они показывали без десяти девять. Серый свет за шторкой этому не противоречил.

Отдельной строкой в акте шёл «Журнал проводника, 1 шт., принадлежит вагону». Матвей обвёл её ногтем. У нормального вагона журнал принадлежит службе, а не вагону. С такой формулировкой можно спорить только до подписи. «Ключ — на бирке, в замке изнутри», стояло ниже мелкой сноской. Ключ нашёлся там, где сказано, с латунной биркой «Служебное. Проводник». Всё сходилось, и от этого было как-то неуютно. Оставалась подпись.

На обороте листа шёл убористый текст, какой бывает на обороте любой накладной: обязанности сторон, пункты ответственности, без красной строки. Такое читают только юристы и те, кого уже обманули. Матвей относился к обеим группам сразу и начал читать.

«1. Принимающий отвечает за вагон и за всё, что в нём находится, от момента подписи до момента сдачи…»

Пункты шли ровно: ответственность, содержание, порядок сдачи. Пятый говорил о служебном купе, шестой о Журнале, седьмой о том, что отказаться от приёма после подписи нельзя. Матвей перечитал седьмой. Ни оговорок, ни срока, а в обычных актах оговорки есть всегда. Значит, составитель либо верит, что пункт никогда не понадобится, либо знает, что понадобится. Последний абзац был залит чаем.

Пятно было давнее, бурое кольцо от донышка стакана расплылось по бумаге и съело полторы строки. Матвей разобрал только «…и вагон, в свою очередь, принимает…», а дальше шло пятно. «Принимает проводника», решил он по смыслу, так пишут во всех двусторонних формах. И всё-таки положил рядом подстаканник с «А. Л.» и немного помолчал.

Выбор был небольшой. Без акта купе ничьё, вагон ничей, а сам он человек без документа в чужом месте. С актом он принимающий, у него хотя бы есть должность. В любой службе первым делом просят подпись, остальное потом.

Он достал шариковую ручку. Колпачок щёлкнул так громко, что Матвей замер: показалось, он что-то нарушил.

«Гордеев М. А.»

Подпись вышла обычная, с точкой после «А.». Он отнял ручку.

Тишина кончилась сразу, без предупреждения. Под столиком что-то коротко щёлкнуло. По вагону от тамбура к тамбуру прошла волна, плотная и спокойная, какая бывает, когда в комнате закрывают окно после долгого сквозняка. Лампа качнулась и загорелась ровным жёлтым светом. Чайник засвистел протяжно и тонко, хотя огня под ним не было. Над окном, где минуту назад была голая стена, проступила медная табличка: «№ 9».

В акте проступила дата: «140-й год Колеи». Рядом лёг чернильный штамп с кругом и колесом, слово внутри Матвей не разобрал.

Он посмотрел на свою подпись. Чернила в ней были уже не синие, а тёмно-красные, цвета сургуча, и уходили в бумагу, не высыхая, будто подпись приняли.

— Ну, — сказал он. — Принято.

* * *

Журнал лежал в нише над столиком. Матвей видел его с самого начала и не трогал. Чёрный коленкор, медные уголки, стёртые до цвета старой монеты, тесёмка-закладка. Он взял книгу двумя руками. Тяжёлая. Раскрыл на закладке.

На жёлтой странице, в верхней строке, стояла свежая запись. Чернила ещё блестели.

Вагон № 9 принят. Проводник: Гордеев М. А. Рейс № 1 назначен: Серая Заводь — Забродье. Отправление сегодня, в 22 ч 40 мин. Г. К. 140.

Он перечитал. «Назначен». Кем? В Журнал он ничего не писал, ручка лежала на столе закрытая. Запись появилась прямо у него на глазах, буквы стояли чуть выпуклыми, и ни одну не вела человеческая рука.

— Сегодня, — повторил Матвей. — В двадцать два сорок.

Карманные часы показывали без десяти девять. До отправления почти четырнадцать часов, если здесь вообще считают время так же, как он.

Рука сама перелистнула страницу назад. Проводник, принимающий вагон, обязан знать, что с вагоном было до него. Так что это не любопытство, а приёмка.

Страницы шли плотно, почерк аккуратный, чуть наклонный, чернила тёмно-синие. Записи были короткие, больше похожие на выписки: «Принято угля — 4 пуда». «Замечание станции Малые Столбы — устранено». «Пассажир № 12 просил второе одеяло, выдано, замечаний нет». Между ними попадались курсивные строки, ровные, печатные. Итоги.

Рейс выполнен. Довезено пассажиров: 28 из 28. Замечаний: 1.

Рейс выполнен. Довезено пассажиров: 19 из 19. Замечаний нет.

Рейс выполнен. Довезено пассажиров: 31 из 31. Замечаний нет.

Матвей листал с уважением, с каким читаешь чужую хорошую работу. Ни одного исправления. Пассажиры названы по номерам мест, на полях пометки: «чай подан», «бельё заменено», «ребёнок в 6-м плацкартном плакал, угощён сухарём». Так он и сам хотел бы вести вагон, с вниманием к мелочам.

Последняя запись от руки была сделана глубокой ночью, судя по цифре в углу, «03.07», и состояла из двух слов: «Стылый. Держит». Дальше шёл курсив, и Матвей перестал дышать.

Рейс не завершён. Довезено пассажиров: 31 из 31. Проводник: отсутствует.

Под ними стояла дата: «Г. К. 129». На первой странице было «140». Одиннадцать лет. Пассажиры довезены, все тридцать один. Рейс не закрыт, потому что проводника нет и закрыть его некому.

Матвею захотелось взять ручку. Девятнадцать лет он закрывал ведомости, и для него это была не просто работа. Пока ведомость открыта, рейс не кончился, как бы поздно он ни кончился на самом деле. Одиннадцать лет кто-то не мог поставить точку.

Он закрыл Журнал, положил на стол, снова открыл и убедился, что строчка на месте.

— Лунёв, — сказал он негромко. Почему-то он был уверен в фамилии. Подстаканник с «А. Л.» поблёскивал рядом и ничего не подтверждал.

* * *

Паника пришла позже, когда он налил себе чаю. Он знал, что она придёт, и отвёл ей время. Инструктор, у которого Матвей учился в первый год, говорил: «На панику выделяется пять минут. Потом опись». Матвей сел на нижнюю полку в купе № 1, поставил рядом стакан и дал панике пять минут.

За это время он успел подумать о Дашке. Через две недели у неё экзамен, который она не хотела сдавать, а он обещал помочь и не помог, потому что стоял в рейсе. О матери, которая звонила по воскресеньям в семь и обижалась, если он не брал трубку. О бывшей жене, с которой было не то чтобы тяжело, а просто не о чем говорить. Ещё о ведомости с одной недостающей простынёй. Завтра кто-то другой закроет его рейс и в графе «проводник» напишет «отсутствует». Матвей читал такую строку десять минут назад.

На пятой минуте он допил чай. Чай был горячий и крепкий. Страх никуда не делся, но стал меньше и поместился в ладонь.

В служебном купе он нашёл в ящичке очень острый карандаш и на обороте чистого бланка набросал список:

1. Где я. Это не вопрос, а задача. 2. Кто подписал мне вагон. Или кто его назначил. 3. Что за серость за забором. 4. Чем платить за чай. Шутка, но проверить. 5. Что значит «Рейс № 1 назначен». 6. Кто такой А. Л.

Подумал и дописал внизу, мельче:

7. Как вернуться. Пока не думать.

Он подчеркнул «пока». Матвей думал списками, и это бывало слабостью, а бывало единственной ниточкой. Пора было выходить и смотреть самому.

Он открыл дверь тамбура, опустил подножку, и в лицо ударил сухой осенний холод, пахнущий мокрым железом и полынью. На торце вагона блестела медная девятка. Чуть выше, на уровне глаз, к двери был приклеен лист плотной бумаги с синей печатью.

ПРИКАЗ № 4471 О списании вагона № 9 (смешанного) Исключить из списков. Разобрать на металл. Исполнить в течение суток.Подпись под приказом была размашистая и чужая: «Брандт».

Он успел прочесть слово «суток», когда снизу кто-то с силой стукнул гаечным ключом по подножке.

— Эй, вы там! — Голос был хриплый, очень сердитый и совсем молодой. — Вы подписали? Скажите, что нет. Скажите, что просто зашли погреться!

Матвей выглянул. На шпале у колеса сидела девчонка лет шестнадцати, в тулупе до колен, с сажей на щеках и красной лентой в косе. Она смотрела на него снизу вверх, как смотрят на человека, который только что наступил на последнюю целую чашку в доме.

— Подписал, — признался Матвей. — Что, нельзя было?

— Ну тогда поздравляю, — сказала она. — Завтра на металл пойдёте вместе с ним.

Глава 2. Серая Заводь

Из Устава перевозок, § 15: «Проводник не оставляет вагон».

— Завтра на металл, — повторила девчонка, поднимаясь со шпалы, и отряхнула тулуп. — Утром, к девяти. Приедут двое с газовыми резаками, а за ними ревизор с бумагой. Это если по-хорошему.

— А по-плохому?

— По-плохому они придут сегодня.

Росту в ней было сантиметров сто пятьдесят восемь, но смотрела она так, будто привыкла, что последнее слово остаётся за ней. Ореховые глаза, курносый нос, русая коса. На подбородке белел тонкий шрам, на щеках темнела сажа, видно было, что умывалась она торопливо и не очень убедительно. Гаечный ключ в её руке был длиннее предплечья.

— Вы что делали под вагоном? — спросил Матвей.

— Буксы смотрела. — Она подумала и честно добавила: — И сидела. Когда сидишь, не так обидно.

— Обидно?

— Он тёплый был, — сказала девчонка и отвела глаза. — Я в нём спала, когда мне пять лет было. Мастера приходили, ломали о него инструмент и уходили. Три раза. Потом перестали приходить. А вчера пришла бумага. — Она кивнула на синий лист на двери. — Его спишут, и он...

Под полом что-то протяжно, обиженно скрипнуло. Матвей почувствовал это ногами: по доскам прошла лёгкая дрожь. Девчонка осеклась и воровато оглянулась на колёса.

— Не любит этого слова, — шёпотом объяснила она. — Мы с Игнатом Прохорычем говорим «убрать» или «завтрашнее дело».

— Занятный вагон.

— Он не занятный, он наш. Я Фёкла. Заводская, — прибавила она, глядя в сторону. — Это не фамилия, а место. Игнат Прохорыч так записал, когда меня нашли.

Матвей спустился на гравий и протянул руку. Ладонь у Фёклы оказалась жёсткая, в мозолях и в чернилах, причём чернила были свежие, на подушечках пальцев ещё синие. Матвей отметил это и промолчал. У человека, который пишет по ночам, есть право на секреты.

— Матвей Андреевич Гордеев. Проводник. Кажется.

— Кажется или проводник?

— По акту проводник. Подписал полчаса назад.

— А, — сказала Фёкла. — Тогда ладно.

Она явно считала, что объяснила что-то важное, но Матвей не уловил что. Он подошёл к двери и прочёл приказ целиком, от первой строки до печати. После подписи под актом это было нелепо, но привычка не спрашивала, поздно ли. Приказ состоял из трёх пунктов. Первый: вагон № 9 (смешанный), числящийся без проводника с 129 года Колеи, исключить из списков подвижного состава. Второй: разобрать на металл в течение суток с момента получения. Третий: исполнение возложить на ревизора службы безопасности движения С. И. Ларина, «который вправе привлекать станционные средства». Внизу стояла подпись «Брандт», очень ровная, и круглая синяя печать с колесом.

— Читаете внимательно, — заметила Фёкла. По тону было не понять, одобряет она это или считает подозрительным.

— Привычка. Иногда подводит.

— Чем?

— Я читаю то, что напечатано, и забываю прочесть, чего не хватает.

Фёкла посмотрела на него долгим взглядом.

— В приказе нет рейса, — сказала она и загнула палец. — Там написано «без проводника». Теперь проводник есть, это раз. Но Ларин скажет, что одного проводника мало, это два.

— Ты это на ходу придумала?

— Нет. Игнат Прохорыч вчера всю ночь вслух репетировал, а я слушала через стенку.

* * *

Было без двадцати десять по карманным часам. Серый свет лежал на депо ровно и без теней, и Матвей наконец разглядел, где оказался. Вагон стоял на запасном пути, на краю длинной ветки, которая шла вдоль забора и упиралась в тупик с буфером из шпал. Наискосок вытянулось кирпичное депо с закопчённой трубой, за ним виднелась водокачка на кривых ногах и поворотный круг, заросший бурьяном, а дальше начинался кладбищенский ряд составов: вагоны без дверей, вагоны без стёкол и паровозный тендер, в котором кто-то развёл огород. Пахло углём и мокрым железом. Людей не было, и только над трубой крохотного флигеля, прилепившегося к депо, вился дымок.

— Это контора, — сказала Фёкла. — Игнат Прохорыч там. Он вас ждал.

— Меня?

— Одиннадцать лет, — просто ответила она. — Не вас лично. Кого-нибудь, кто подпишет.

Они пошли вдоль ветки. Матвей по привычке шёл по шпалам и считал шаги, а Фёкла шагала рядом и рассказывала быстро и без пауз, видно было, что у неё накопилось. Депо называлось «Серая Заводь», и название было честное. За забором, где ржавели составы, лежала полоса, которую она называла границей. Туда не ходили, хотя дело было не в запрете. Вернуться по своим следам там ещё никому не удалось, след держался хуже, чем на воде.

— Покажу, — сказала Фёкла и свернула к забору.

Забор оказался невысокий, серый, и в одном месте двух досок не хватало, так что в проём была видна мутная полоса, которая из вагонного окна казалась просто плохим светом. Вблизи она выглядела хуже. Трава у забора вытягивалась и желтела, доходила до черты и там пропадала. Она не обрывалась, а как будто разжижалась, сначала бурая, потом светлее, потом цвета бумаги, а дальше был просто свет, ничей и без формы.

Фёкла вынула из кармана клочок картона и огрызок карандаша, послюнила грифель и написала крупно: «ФЁКЛА». Заглавные буквы вышли твёрдые. Она показала картонку Матвею, размахнулась и бросила её через забор. Картонка легла на землю, на самой границе, где трава ещё помнила цвет. Матвей хотел спросить, что будет, и не успел: буквы потемнели, потом посветлели и задрожали. «Ф» развалилась на две чёрточки, «Ё» потеряла точки, и всё слово растеклось серым и ушло в картон. Через полминуты на земле лежал чистый прямоугольник. Даже сам картон стал бледнее.

— Имя, — сказала Фёкла. — Там имена не держатся. И расстояния не держатся, и обещания. У нас в депо один сторож... — Она замолчала и добавила другим голосом: — Не буду. Короче, туда нельзя.

— А если человек?

— Человек не сразу, — тихо ответила она. — Сначала забывает, как его зовут. Потом куда шёл. Потом зачем.

Матвей посмотрел на чистую картонку. Пункт третий в его списке, «что за серость за забором», можно было вычёркивать: ответ оказался хуже вопроса.

— А Колея? — спросил он, потому что слово «Колея» с самого утра висело вокруг него.

— Колея — это то, что держит. — В голосе Фёклы на секунду появилась заученная торжественность. — Рельсы, Устав, порядок. Пока поезд идёт по записанному, серость к рельсу не подходит. Вам что, правда не объясняли?

— Я из дальних краёв. У нас по-другому.

Она оглядела его с головы до ног: китель с медными пуговицами, фуражку с номером «9» на околыше и шариковую ручку в нагрудном кармане. На ручке взгляд остановился.

— Что это?

— Ручка. Чернила внутри.

— И не капает? — Она с уважением посмотрела на колпачок. — Колейные тоже не все знают. Ладно, потом.

* * *

Игнат Прохорыч Скоков принял их в конторе, где пахло кислой капустой, печной золой и чаем. Он сидел за столом, кряжистый, с бородой лопатой, в жилете с часовой цепочкой поперёк живота. Левый глаз у него был затянут молочной плёнкой, правый смотрел тёмно, внимательно и не спеша. Говорил он так же, тяжело и неторопливо.

— Подписал, — сказал он вместо приветствия, и это был не вопрос.

— Подписал.

— Читал, что подписываешь?

— Почти.

— Почти. — Игнат Прохорыч кивнул. — Все «почти». Садись. Фёкла, чаю.

Она уже ставила на стол три гранёных стакана в мятых мельхиоровых подстаканниках, таких же, как тот, что лежал у Матвея в кармане. Он подумал, что в этом мире, видимо, всё проходит через подстаканники. Чай оказался очень крепкий, с лимонной корочкой. Игнат Прохорыч не спеша размешал в своём ложку мёда и отхлебнул, а вытерев усы, начал рассказывать.

— Вагон этот списали двенадцать лет назад. Нет, одиннадцать. Бумага тогда пришла, а исполнить её не смогли: приехали мастера, трое, с резаками, и резаки затупились. Во второй раз приехали шестеро, и кувалды ушли в щепу. В третий пришёл сам начальник мастерских, вошёл в вагон, вышел через минуту белый и сказал: «Не буду». Что он там видел, не говорит до сих пор. С тех пор вагон стоит. Приказ долго висел на двери, потом его сняли, потому что стыдно, а теперь опять повесили.

— В связи с чем?

— В связи с тем, что у Управления кончились деньги на пенсии, а за металл дают. И в связи с Лариным.

Фёкла поставила стакан слишком резко, и чай плеснул на блюдце.

— Ревизор, — сказала она. — Из службы безопасности движения. Приказ подписал управляющий, Брандт, но исполнять приедет Ларин, он всегда сам. Он аккуратный, это самое противное.

— К часу будет, — добавил Игнат Прохорыч. — Предупредил по телеграфу.

— Ревизор предупредил?

— Он иначе не умеет.

Часы в кармане сказали, что до часу осталось три с четвертью. Слева от Матвея на стене висел календарь с крупной цифрой «12» и годом «140», без дня недели, а над ним в рамке стояла фотография: высокий худой человек в форменной фуражке на фоне вагона № 9. Лицо было не разобрать, снимок выцвел и пожелтел.

— Это...

— Он. — Игнат Прохорыч посмотрел на снимок раньше, чем Матвей договорил. — Арсений Лунёв, проводник. Одиннадцать лет назад ушёл в рейс, а вагон вернулся один. Шёл ночью, в полном порядке, с тридцатью одним пассажиром и без единой царапины. Машинист дал гудок, встал у депо, и пассажиры начали выходить, как на обычной станции. Только проводника не было. Все спрашивают: «А где?» Никто не знает. Журнал лежит открытый, и в нём записано... Читал?

— «Рейс не завершён», — сказал Матвей.

Игнат Прохорыч долго молчал.

— Читал, — произнёс он наконец. — Значит, вагон допустил тебя к Журналу. Я не сомневался. Только когда не сомневаешься одиннадцать лет подряд, это тоже работа. — Он обвёл взглядом комнату, проверяя, всё ли на месте. — Лунёв мне перед рейсом сказал: «Прохорыч, если что, не давай разобрать». Я не дал. Говорили, что он вернётся, и я одиннадцать лет не давал.

— Он ещё что-нибудь говорил про рейс?

— Что рейс как рейс. Что на Стылом ему не нравится.

— На Стылом?

— Перегон. Двести сорок вёрст без единой станции. Сегодня тебе туда ехать, — сказал Игнат Прохорыч так буднично, что Матвей не сразу понял смысл. — Если поедешь.

Фёкла достала из внутреннего кармана тулупа маленькую потрёпанную книжицу с оборванным корешком, который был обмотан суровой ниткой. Матвей принял её за молитвенник или записную книжку, но на обложке стояло: «Устав перевозок».

— У вас у всех Устав с собой?

— У меня, — гордо ответила Фёкла. — Остальные знают наизусть и носить не обязаны.

Она открыла книжицу на странице, заложенной бумажкой, и Матвей придвинулся. Заглавие, под ним мелкими буквами «Из преамбулы», потом строка, густо зачёркнутая чьей-то рукой, а ниже шли параграфы: § 1, § 2, § 3. Над первым зияла строка с нулём, «§ 0.», и после номера оставалось пустое место ровно на одну строку, без слова и без прочерка.

— Опечатка?

— Нет. Так в каждом издании: нулевого параграфа нет, а место под него оставлено. Все думают, что он был. Или что будет.

— Кто думает?

— Все. Не отвлекайтесь, вот § 19: «Вагон, имеющий проводника, не подлежит списанию до окончания рейса». Это про вас.

Матвей перечитал. Короткая статья. «До окончания рейса». Он вспомнил строку в Журнале: «Рейс № 1 назначен».

— Значит, пока идёт рейс, вагон трогать нельзя. А рейс назначен на сегодня, на двадцать два сорок.

— Нельзя, — подтвердил Игнат Прохорыч. — Если рейс будет.

— А он будет?

Старик почесал бороду и посмотрел на Фёклу. Та закусила кончик косы.

— Рейс — это когда есть вагон, проводник, паровоз, бригада, станция назначения и хоть один пассажир, — сказала она, загибая пальцы. — Вагон есть, проводник есть, а дальше хуже. Паровоз у нас имеется, «Лентяй», но он второй год стоит, и на него смотреть страшно. Бригады нет. Кочегар Тит, но он ничего не скажет. Машинист...

— Ерофей Лукич, — сказал Игнат Прохорыч. — Он, может, и согласится.

— Если ему заплатить.

— Если не предлагать деньги.

— Нельзя не предлагать, — возразила Фёкла, — он гордый.

— Вот и я о том, — вздохнул старик.

Матвей смотрел на них и прикидывал: до отправления двенадцать с половиной часов, и один человек, который хотел бы просто лечь поспать. Он достал сложенный вчетверо бланк со своим утренним списком и дописал внизу:

Паровоз. Бригада. Пассажиры. Билеты. Станция назначения. Ревизор (13:00).

— Минуту, — сказал он. — Откуда пассажиры? Если рейса нет ни в одном расписании...

— А вот это, — медленно ответил Игнат Прохорыч, — ты с Лариным решишь. Ему надо, чтобы ты ошибся.

— Зачем?

Старик не ответил. Он смотрел на фотографию над календарём, и по лицу его на мгновение прошла тень чего-то тяжёлого и нежного.

— Я его не люблю, — сказал он наконец. — Но он честный. С честным можно воевать, а с нечестным приходится дружить.

* * *

К вагону они вернулись к полудню. Фёкла шла впереди и несла в охапке чайный сервиз из конторы, потому что в чужом вагоне сервиз не помешает, Матвей нёс бидон кипятка, а Игнат Прохорыч шагал сзади тяжело и, поравнявшись с вагоном, остановился. Он положил на зелёный борт широкую мозолистую ладонь.

— Дышит, — сказал он.

Матвей приложил руку рядом. Металл был тёплый, и тепло шло не от солнца, а изнутри, ровное, живое.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что одиннадцать лет он стоял холодный. Я по утрам ходил и ладонь прикладывал. А сегодня с рассвета чуть тёплый, и вижу, что титан ты затопил. Хорошо. Только... — Старик покосился на Матвея и заговорил мягче. — Ты вот что запомни, Гордеев. Подпись — это не чернила, а вычет. Всё, что ты в этом вагоне запишешь на себя, с тебя потом спросится. Не Управлением, а им самим.

— Вагоном?

— И им, и Колеёй. Пятнадцатая статья: «Проводник не оставляет вагон». Ты вчитайся. Не «не должен» и не «не вправе». Не оставляет. Был у нас один, с соседнего вагона: обиделся на начальство и уехал в город. Не в Беззаконье, а в обычный город, где просто живут. Только вагон его больше не узнаёт, кассир по три раза спрашивает, как его зовут, а к чаю не пускают, потому что он «не числится». Назаром звали. А теперь зовут, да он не откликается.

Матвей стоял с бидоном в руке. Кипяток обжигал пальцы через жесть, и он не ставил бидон на землю.

— Я думал, мне можно уйти, — тихо сказал он. — Что вы скажете: «Не твоё дело, иди». И я бы пошёл.

— Куда? — просто спросил Игнат Прохорыч.

Матвей посмотрел на серую полосу за забором, на чистую картонку у границы и на шесть слов над номером на двери.

— Некуда.

— Вот и я о том.

— Вы не бойтесь, — сказала Фёкла. Она стояла на подножке с охапкой сервиза и говорила так серьёзно, что смеяться не хотелось. — Я проверила, он не кусается. Только сердится. Вам нужно просто быть. И чай в пределах допуска.

Матвей хотел спросить, какого допуска, но сказал только:

— В пределах.

Часы показывали двенадцать сорок. Над депо тонко и плоско ударил колокол, один раз.

— Это что?

— Ларин приехал, — ответила Фёкла, не оборачиваясь. — Один удар значит «служебная дрезина у ворот». Она называется «Ласточка», хотя кресел там нет. Он всегда приезжает за двадцать минут до срока, чтобы потом никого не ждать.

— Всегда?

— Каждый раз.

Игнат Прохорыч провёл ладонью по борту и повернулся к Матвею.

— Иди встречай. Он не любит, когда не встречают. И не торопись: он читает быстрее, чем ты говоришь, но слушает всегда до конца.

Матвей поправил фуражку и одёрнул китель, потом проверил, на месте ли ручка. Ручка была на месте, и подстаканник тоже. Он спустился с подножки и пошёл навстречу человеку, который собирался исполнить приказ.

Глава 3. Ревизор

Из Устава перевозок, § 19: «Вагон, имеющий проводника, не подлежит списанию до окончания рейса».

Ревизор шёл по шпалам, шаг в шаг, и ни разу не сбился с интервала. Дрезина стояла у ворот с двенадцати сорока, но Ларин просидел в ней двадцать минут, глядя на часы, и вышел ровно в тот момент, который назначил сам.

Он был выше Матвея на целую голову, сух и прям, и чёрный сюртук сидел на нём безупречно. У него было угловатое лицо с высоким лбом, острыми скулами и тонкими губами, тёмные волосы зачёсаны назад, на висках серебро. Белые перчатки он нёс в левой руке, в правой держал чёрный кожаный портфель с медными уголками. На лацкане поблёскивал серебряный значок в виде колеса, от жилета к карману тянулась цепочка. Матвей не удивился бы, если бы часы на ней показывали время с точностью до долей секунды.

Часы он вынул, когда до вагона оставалось шагов двадцать, глянул и убрал.

— Тринадцать часов ровно, — сказал ревизор, остановившись в трёх шагах от Матвея. Голос был негромкий и без интонаций. — Савва Ильич Ларин, служба безопасности движения. С кем имею честь?

— Гордеев Матвей Андреевич. Проводник вагона № 9.

— Проводник вагона № 9, — повторил Ларин, и на «проводнике» голос его не изменился совершенно. — Позвольте уточнить. Вчера в семнадцать часов у этого вагона не было проводника. Одиннадцать лет не было. Сегодня в тринадцать он есть.

— С девяти двадцати. По акту приёма.

— Акт приёма я увижу, — сказал Ларин, и стало ясно, что видеть он собирается не только акт.

Он обошёл Матвея и остановился у подножки. Взгляд его прошёл по медной девятке, по зелёной краске с облупившейся жёлтой полосой и по синему листу приказа. Ларин не дотронулся до вагона, и Матвей это отметил: ни попытки провести ладонью по борту, ни взгляда в окно. Видно было, что вагон не любит чужих рук, и Ларин это знает.

— Фёкла, — сказал он, не поворачивая головы.

Фёкла, прятавшаяся за спиной Игната Прохорыча, выдвинулась на полшага.

— Здравствуйте, Савва Ильич.

— Здравствуй. Умылась?

— Утром.

— Это заметно, — сказал Ларин, и не понять было, шутка это или констатация. — Игнат Прохорыч.

— Савва Ильич, — прогудел старик. — Чайку?

— После вручения. Благодарю.

Матвей наблюдал за этим обменом и ловил себя на странном ощущении: перед ним стоял противник, а он не мог не уважать его. Ларин не повышал голоса, не щурился и не заводил разговор издалека.

— Позвольте приступить, — сказал ревизор. — Я должен вручить приказ № 4471 лицу, ответственному за вагон, и принять от него подпись в получении. С этого момента начинается отсчёт срока. Вы — лицо, ответственное за вагон?

— Да.

— Прошу.

Он достал из портфеля папку с завязками, развязал её, вынул три одинаковых листа и разложил на буфере последнего вагона запасного пути, предварительно расстелив чистый, тщательно сложенный носовой платок. Ветер тянул вдоль состава, и Фёкла молча подскочила и придавила углы листов гаечными ключами.

— Это первый экземпляр, он остаётся в деле. Второй — вам. Третий — начальнику депо, — пояснил Ларин. — Пункт первый: вагон исключается из списков. Пункт второй: подлежит разборке в течение суток с момента вручения. Пункт третий: исполнение возложено на меня. Подпись в получении — здесь.

Он положил рядом ручку, чёрную, блестящую, с золотым пером. Матвей не взял её, достал свою, шариковую, и щёлкнул колпачком. Ларин смотрел на эту ручку долго, дольше, чем следовало бы.

— Любопытно, — сказал он. — Чернильная?

— Да.

— Не из здешних мастерских.

— Нет, — сказал Матвей. И, потому что врать здесь было бесполезно и невыгодно: — Из дальних краёв.

— Из каких, позвольте узнать?

— Из очень далёких.

— Я знаю всех проводников Колеи по спискам, — сказал Ларин. — Действующих, уволенных, умерших, пропавших без вести. В этих списках около четырёх тысяч имён. Вашего нет ни в одном.

Он произнёс это без нажима, но Матвей понял, что это проверка и что при неверном ответе ему просто не дадут говорить.

— А должен быть? — спросил Матвей. — Я принял вагон сегодня утром. Списки составляются по итогам рейса.

Ларин не отвёл взгляда. Потом чуть наклонил голову, градуса на два-три.

— Верно, — сказал он. — Подпись.

* * *

Матвей прочёл приказ в третий раз, теперь не для себя, а для Ларина: вслух, от пункта к пункту. Ревизор слушал, не прерывая. Фёкла прикусила кончик ленты. Игнат Прохорыч стоял неподвижно, только борода слегка шевелилась, старик беззвучно ругался.

— У меня три замечания, — сказал Матвей. — Прежде чем подписывать.

— Слушаю.

— Первое. Приказ исключает вагон из списков как «числящийся без проводника со сто двадцать девятого года». Сегодня проводник есть. Основание приказа отпало.

— Основание приказа — отсутствие проводника на момент подписания. Подписан он вчера. Вчера проводника не было. Основание верно, — ровно ответил Ларин. — Но я принимаю довод во внимание: он относится не к законности приказа, а к его исполнению. Второе?

— Второе. Параграф девятнадцатый. «Вагон, имеющий проводника, не подлежит списанию до окончания рейса». Проводник есть. Рейс назначен.

— Кем?

— Журналом вагона.

— Журнал есть собственность вагона, — сказал Ларин. — Параграф десятый. Журнал не является органом Управления и не выдаёт Записи рейса. Его запись есть заявление, а не распоряжение. Мне нужна запись в станционном журнале, подпись начальника станции и билеты в продаже. Там — ничего этого нет. Вы показываете мне заявление и называете его рейсом. Я должен принять, что рейс существует, потому что вы так сказали?

— Вы должны принять, что рейс назначен, — сказал Матвей, — потому что ревизор не вправе отказать проводнику в приёме заявления о начале рейса.

Это была догадка. Такой статьи он не знал, зато знал, как устроены подобные системы: у контролёра всегда есть обязанность принимать заявления от поднадзорных, иначе контроль превращается в произвол. Большая часть мелких правил написана именно против произвола.

Ларин молчал секунд пять. Потом медленно поднял белые перчатки и положил их на платок рядом с бумагами.

— Параграф двадцать первый, подпункт «б», — сказал он негромко. — «Ревизор обязан принять от проводника заявление, касающееся исполнения Устава, и приобщить его к делу». Вы это знали?

— Нет, — честно ответил Матвей. — Догадался.

— Догадались, — повторил Ларин. И впервые в голосе его что-то шевельнулось, не симпатия и не уважение, а скорее интерес. — Вы читаете так, как читают люди, которых когда-то обманули. Хорошо. Заявление принято. Что вы хотите заявить?

Матвей посмотрел на Фёклу. Та стояла бледная, придерживая ключом угол бумаги, и беззвучно шевелила губами, он разобрал: «Говорите, говорите». На секунду ему захотелось рассмеяться, но смех ушёл, и осталось то спокойствие, которое приходило к нему в самых трудных рейсах.

— Заявляю, — сказал он, — что вагон № 9 приступает к рейсу № 1 по маршруту Серая Заводь — Забродье. Отправление в двадцать два сорок. Прошу принять заявление и приобщить к делу.

— Принято, — сказал Ларин. — Теперь о форме. Рейс — это не заявление. Рейс — это поезд. Паровоз, бригада, билеты, хотя бы один пассажир.

— К двадцати двум сорока будут.

— У вас нет паровоза.

— «Лентяй», — вставила Фёкла и осеклась, потому что ей никто не давал слова.

Ларин даже не повернул головы.

— Паровоз «Лентяй» значится на балансе депо. Он не топлен два года. Кочегар Мельников на месте. Машинист...

Он замолчал.

За его спиной, у третьего пути, стоял паровоз. Маленький, пузатый, чёрный, с красными колёсами и полустёртым номером на будке. Дым над ним не шёл. На подножке сидел старик в кожаной тужурке и кепи с очками-«консервами» на лбу и надраивал ветошью какой-то поршень. Сидел он спиной и, видимо, не слышал разговора. Но спина его, широкая, тяжёлая, окаменела.

Ларин смотрел на этого человека секунды три, потом четыре. Матвею показалось, что у ревизора переменилось лицо, хотя ни один мускул не дрогнул. С него будто ушла прозрачность, и осталось что-то плотное.

— Колоколов, — сказал он вполголоса. Не Матвею и не Фёкле. Сам себе.

— Ерофей Лукич, — подтвердил Игнат Прохорыч. — Машинист.

— Знаю, — сказал Ларин. И после паузы, уже обычным голосом: — Продолжим.

Старик на подножке так и не обернулся. Он провёл ветошью по поршню один раз, потом второй, встал и ушёл в паровозную будку, и дверь за ним закрылась мягко.

* * *

— Заявление принято, — сказал ревизор. — Я готов зафиксировать его в станционном журнале, но поставлю условие. Условие юридически законное, потому что вытекает из параграфа девятнадцатого.

Матвей подобрался.

— Если к двадцати двум сорока на первом пути не будет стоять состав из паровоза и вагона, под парами, с бригадой и хотя бы одним пассажиром, имеющим билет, — исполнение приказа возобновляется в двадцать два сорок одну. Не завтра и не после проверки, а в минуту, следующую за сроком.

— А резчики? — спросил Матвей. — Они приедут к девяти утра?

— Как запланировано. Если вы выполните условие, они вернутся ни с чем. Вы согласны?

— А если откажусь?

— Тогда условия не будет, и разборка начнётся не завтра, а сегодня ночью, — ровно сказал Ларин. — Я не люблю нарушать срок. Но я не люблю и растягивать его без причины.

Условие было жёсткое и честное, без единой лазейки, и Матвей почувствовал, что именно эта честность делает ревизора опасным. Хитрого можно перехитрить, а честного приходится обыгрывать на его поле.

— Согласен, — сказал он. — С одной оговоркой.

— Оговорки допустимы при подписи, — кивнул Ларин. — Формулируйте.

— «Подписываю в получении с оговоркой: приказ принят к сведению, исполнение — в части, не противоречащей параграфу девятнадцатому. Рейс № 1 начинается в двадцать два сорок», — продиктовал Матвей. Он сказал это тем голосом, каким когда-то диктовал акты о составе, и услышал, что голос не дрожит. — Прошу записать оговорку на всех трёх экземплярах.

Ларин взял ручку и записал, не проверяя и не уточняя, ровным мелким почерком. Закончив, он достал из жилетного кармана маленькую линейку, измерил расстояние между строкой оговорки и подписью и убрал линейку обратно.

— Подписывайте.

Матвей подписал, шариковой, в трёх местах. Чернила легли тёмно-красные, цвета сургуча, и впитались, как утром в акте. Ларин проводил этот процесс взглядом, но ничего не сказал.

— В станционном журнале запись сделаем в конторе. — Ларин собрал бумаги, перчатки, носовой платок, упаковал всё в портфель в обратном порядке и защёлкнул замок. — Игнат Прохорыч, пройдёмте.

В конторе ревизор не стал ни садиться, ни пить чай. Он стоял у стола, пока Игнат Прохорыч доставал из шкафа станционный журнал — книгу в чёрном переплёте, шире и тяжелее вагонного, с жёлтыми страницами. Ларин вписал запись стоя. Игнат Прохорыч расписался. Затем, как положено, расписался и Матвей. Запись выглядела так:

Принято от проводника вагона № 9 Гордеева М. А. заявление о начале рейса № 1 по маршруту Серая Заводь — Забродье, отправление 22 ч 40 мин сего числа. Исполнение приказа № 4471 отложено до 22 ч 41 мин сего числа. Условие: состав на первом пути, под парами, с бригадой и пассажиром по билету. Ревизор: С. Ларин.

В углу комнаты, на столике под клеёнкой, ожил телеграфный аппарат. Он застучал сам, без оператора, ровной очередью, отбил полоску ленты и умолк. Фёкла, дремавшая у печки, вскинула голову. Игнат Прохорыч, не глядя, протянул руку, оторвал ленту, пробежал глазами и спрятал в жилетный карман.

— Что это? — спросил Матвей.

— Запись ушла на вокзал, — пояснил старик. — Всякая запись в станционном журнале повторяется по линии. На вокзале её вывесят. Знаешь, зачем? Чтобы билеты продавали.

— Билеты на наш рейс?

— Теперь да. Рейс записан, значит, касса продаёт. — Игнат Прохорыч посмотрел на Ларина не то с укором, не то с изумлением. — Ты, Савва Ильич, сам себе всё испортил.

Ларин, надевавший перчатки, остановился.

— Объясните.

— Ты записал в журнал заявление проводника. Запись пошла на вокзал. Касса теперь обязана продавать места в вагон № 9. А желающих у нас в Заводи с позавчера человек сорок: ночной на Забродье отменили, «ускоренный» пошёл без остановок и без пассажиров. Люди сидят на лавках, спят на вещах. Я вчера считал.

Тишина продлилась недолго. Ревизор натянул вторую перчатку и расправил пальцы.

— Я это знал, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— Параграф двадцать первый обязывает меня зафиксировать заявление, — спокойно продолжал Ларин. — Я его зафиксировал. Последствия известны. Если вагон будет готов, мне не придётся исполнять приказ. Если не будет — придётся. Я не привык рассчитывать на то, что человек не справится. Это неэкономно и недостойно.

— Вы хотите, чтобы я справился? — спросил Матвей.

— Я хочу, чтобы Устав был исполнен, — сказал Ларин. — Если вы его исполните — вагон ваш. Если нет — разберём. Я не противник. Я исполнитель.

Он взял портфель, кивнул Игнату Прохорычу, потом Фёкле, потом Матвею — все три кивка одинаковые.

— И последнее, — сказал он уже в дверях. — Я еду.

— Куда? — не понял Матвей.

— Вашим рейсом. До Забродья. В порядке контроля. Ревизор вправе ехать любым поездом по служебному предписанию. Но я предпочитаю билет. Так мой статус — пассажир, а не помеха: я получаю чай по таксе, место и защиту Устава, а вы получаете возможность не опасаться, что в пути я составлю акт «по ходу», без вашего ведома. Купе № 1, одно место. Касса, насколько я понимаю, уже открыта.

— Вы собираетесь ехать с нами, — медленно произнёс Матвей, — чтобы убедиться, что мы не доедем?

— Я собираюсь убедиться, что рейс пройдёт по Уставу, — сказал Ларин. — Если он пройдёт, мой акт будет коротким. Если нет — длинным. Заранее предсказать не берусь. Я не гадалка.

Он вышел. Через окно было видно, как он идёт к воротам по шпалам в том же ровном темпе, не ускоряясь и не замедляясь. У паровоза на третьем пути он не остановился и в сторону будки не посмотрел, и это было заметнее любого взгляда.

* * *

— Ну, — сказала Фёкла. — Ну... Ну это же победа?

Матвей сидел на лавке у печки и не чувствовал тела. Руки лежали на коленях отдельно. Он только что выиграл день отсрочки и проиграл всё остальное: до двадцати двух сорока оставалось восемь часов сорок минут, а у него не было ни паровоза, ни бригады, ни одного даже плохонького билета, зато первый пассажир уже определился, и пассажиром оказался Ларин.

— Это ничья, — сказал он. — Ничья с отсрочкой. У меня теперь есть срок, и у меня есть ревизор в купе № 1.

— Зато честный, — сказал Игнат Прохорыч. — Не обманет.

— Вот именно. Лучше бы обманул.

— Не в этом мире, — сказал Игнат Прохорыч, и Матвей посмотрел на него. Старик говорил без усмешки.

Фёкла зачерпнула Матвею воды из ведра и сунула кружку в руки.

— Пейте, — сказала она. — Вы его обыграли.

— Не обыграл. Он сам оставил мне шанс и записал это в журнал.

Матвей пил. Вода была холодная, с привкусом железа.

— Ерофей, — сказал он. — Машинист. Как он смотрел на Ларина... и как Ларин на него.

Фёкла и Игнат быстро переглянулись.

— Они знакомы, — сказала Фёкла.

— Давно?

— Давно, — сказал Игнат Прохорыч. — Не твоё дело, Гордеев. Пока.

— Мне ехать с ним в одной бригаде.

Старик долго смотрел в окно, на третий путь, на чёрный паровоз без дыма. Потом сказал:

— Вот в этом вся загвоздка. Он не поедет.

— Почему?

— В этот вагон — нет, — сказал Игнат Прохорыч. — Ни за какие деньги. Ни за какую совесть. Одиннадцать лет не подходил к нему ближе, чем на двадцать шагов.

Матвей поставил кружку на лавку. На кружке остался мокрый круг. Он смотрел на него и считал: восемь часов тридцать восемь минут.

Глава 4. Бригада

Из Устава перевозок, § 11: «Горячий напиток подаётся пассажиру по требованию, в пределах таксы».

Паровоз «Лентяй» стоял на третьем пути, как старая лошадь в стойле, и видно было, что катать кого-нибудь ему не хочется. Маленький, пузатый, чёрный, с красными ободами колёс и отбитым краем трубы. Над будкой кто-то когда-то вывел по трафарету имя, но две буквы посередине съели дожди, и читалось теперь «ЛЕН ЯЙ». Паровоз, надо думать, не возражал.

Матвей обошёл его кругом. В паровозах он ничего не понимал: он разбирался в вагонах, в чае и в людях, которые сидят в вагонах, а паровоз был для него силой, которая приходит откуда-то спереди и тащит всё остальное. Но смазку и чистоту видно и неспециалисту. Подвески у «Лентяя» были смазаны, ободья протёрты, поручни начищены, и было ясно, что за ним ходят.

— Вы туда не лезьте, — сказал сверху голос. — Там поручень горячий.

Матвей поднял голову. На подножке будки, в пятне серого света, сидел огромный человек и ел пирог. Человек был молод, лет двадцати четырёх, и ростом уходил куда-то вверх. Лицо у него было круглое, обсыпанное сажей, глаза бурые, спокойные. Пирог он держал бережно, обеими руками, и откусывал сосредоточенно, без суеты.

— А он разве горячий? — спросил Матвей. — Паровоз не топлен.

Великан посмотрел на поручень, потом на Матвея, потом снова на поручень. Видимо, соображал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не горячий.

— Благодарю за предупреждение.

— Привычка.

— Вы Тит Мельников?

— Угу.

— Матвей Андреевич. Проводник.

— Тот самый?

— Какой «тот самый»?

— Что подписал, — сказал Тит и кивнул: само собой разумеется. Откусил пирога. — Хороший вагон. Тёплый.

Матвей понял, что разговор с Титом устроен, как шлагбаум: поднимается редко, но всякий раз по делу, и тратить слова лучше экономно.

— А машинист где?

Тит показал пирогом в глубину будки. Оттуда доносилось ворчание, такое тяжёлое и ровное, что Матвей сначала принял его за работу механизма и только потом разобрал слова.

— ...им бы только садиться на чужую шею, — говорил ворчание. — Подписал он. Подписал и поехал. А кто будет пар держать? Кто эту груду ржавчины с места стронет? Нет, ты скажи, брат, я тебя спрашиваю: должен я? Нет, не должен. Мне через год на покой, мне по Уставу полагается пенсия, а не эти... рейсы.

Матвей поднялся по лесенке и заглянул в будку. Ерофей Лукич Колоколов сидел спиной к нему на откидном стуле и разговаривал с котлом. Был он крупный, тяжёлый, с широкими плечами, в кожаной тужурке, потёртой на локтях до блеска; кепи с очками-«консервами» сдвинуто на затылок, из-под него торчала седая кайма, а выше блестела обветренная лысина. Руки у него были чёрные, огромные, и на левой не хватало безымянного пальца: ровный срез, давнишний, зарубцевавшийся. Ладонь он положил на котёл.

— Ерофей Лукич? — спросил Матвей.

— Нет, — сказал Колоколов, не оборачиваясь.

— Я проводник вагона № 9.

— Не вижу.

— Позвольте войти?

— Не позволяю.

— Тогда позвольте хотя бы объяснить, зачем я пришёл.

— А я не позволяю объяснять.

Матвей постоял. В будке пахло маслом и холодной золой. На стенке над стулом торчал гвоздь с пустой верёвочной петлёй. Матвей подумал, что причин для недовольства у этого человека больше, чем видно с порога, и решил начать с простого.

— Я ничего не понимаю в паровозах, — сказал он.

Колоколов обернулся. Лицо у него было всё в глубоких морщинах, усы седые, с желтизной, глаза маленькие, тёмные, и в них давнее, твёрдое недоверие.

— Это не новость, — сказал он. — Это видно.

— Поэтому я не буду говорить вам, что делать. Я хотел узнать, что нужно паровозу.

Глаза Колоколова на секунду дрогнули. Он, похоже, ждал любого вопроса, кроме этого.

— Паровозу, — повторил он. — Что нужно паровозу.

— Да.

— Тебе зачем?

— Чтобы ему это дать.

Колоколов долго смотрел на него, и Матвей не отвёл глаз.

— Ему нужен жильный уголь, — сказал наконец машинист, — двенадцать пудов, чистый, не пыль. Нужна вода, и чтоб не ржавая. Нужен час, чтобы разжечь, и четыре часа, чтобы вывести давление, потому что он два года не топлен, а холодный котёл от спешки лопается. Нужен кочегар, который не станет есть на ходу. Нужно, чтобы на него не кричали. И ещё ему нужно, чтобы в рейс он шёл с людьми, которые знают, для чего идут. А не с «проводником из дальних краёв», у которого в вагоне пыль не копится.

— Откуда вы знаете, что у меня пыль не копится?

— Всё депо знает. — Ерофей Лукич хмуро посмотрел на собственный палец, которого не было. — Лунёв тоже так вагон держал. Потом пропал.

— Я не Лунёв.

— Это пока.

Матвей спросил прямо:

— Вы не хотите ехать из-за вагона или из-за Лунёва?

— Я не хочу ехать, — сказал Колоколов, — потому что не хочу. Пар не терпит спешки, проводник. Сегодня утром у вас не было ни паровоза, ни бригады, а вечером вы желаете рейс. Это не рейс, а шутка. А я с шутками не вожусь.

Тит снаружи отчётливо откусил пирог.

* * *

К половине четвёртого у Матвея уже было достаточно информации, чтобы составить список препятствий. Он сидел на ящике у вагона, на котором по трафарету значилось «Хлорная известь», и записывал в уже порядком потрёпанный бланк, а Фёкла, сидевшая рядом на корточках, объясняла ему, как тут всё устроено.

— Жильный уголь, — говорила она. — Он не такой, как обычный. Его добывают из жил, они выходят под Колеёй. Горит долго и держит закрепу. Без него паровоз идёт, но вагон «стынет»: тепло не держится, имена в билетах бледнеют. Поэтому в Заводи его хранят в сарае под замком. Двенадцать пудов — это... — она посчитала по пальцам, — шесть мешков. У Игната Прохорыча один ключ.

— А кочегар?

— Тит. Он за уголь... он за уголь что хочешь. Он ест только пирожки с капустой, и у него одна мечта: чтобы никто не ругался, когда он ест.

— Тогда с ним проблем не будет.

— С ним — нет. С Ерофеем Лукичом — есть. Он у нас лучший машинист на дороге, но у него... — Фёкла помолчала и честно сказала: — У него характер.

— У нас у всех характер, — сказал Матвей. — Что именно?

— Он ненавидит «ускоренные», потому что они идут на шестидесяти, а паровоз его старого образца даёт двадцать пять. Он не ездит на Дальний Брод без нужды. А «проклятый вагон» вообще... — Она перехватила его взгляд и сказала быстро: — Я не знаю почему. Игнат Прохорыч знает, но не говорит. Я всё равно узнаю.

— Фёкла, — сказал Матвей. — Не надо.

— Что не надо?

— Узнавать то, что человек не готов рассказать. Это... Оно потом всегда боком выходит.

Она прищурилась и спросила с подозрением:

— Это у вас в дальних краях такое правило?

— В любых краях, — ответил Матвей.

От конторы к ним шёл Игнат Прохорыч, с мешком под мышкой. Мешок был небольшой, холщовый, перевязанный бечёвкой, и видно было, что старику не хочется его отдавать. Остановился перед Матвеем, развязал тесёмку и высыпал на ящик, прямо на «хлорную известь», горсть серебра. Монеты зазвенели, покатились, одна упала и покатилась в траву. Фёкла тотчас поймала её на лету.

— Девяносто целковых, — сказал Игнат Прохорыч. — Серебром.

— Что это?

— Жалованье вперёд. Ерофею Лукичу за месяц и Титу на пирожки. По Уставу нанимать бригаду на рейс можно с задатком. Положено.

— Откуда?

— Мои.

— Игнат Прохорыч, это...

— Мои, я сказал. — Старик посмотрел на Матвея здоровым глазом, и в этом взгляде не было ни жалости, ни торжественности. Только усталая решимость человека, который хочет, чтобы всё прошло быстро. — Я эти деньги откладывал на старость. Старость, видно, подождёт. Бери. Не тебе, а вагону. Он одиннадцать лет ждал, пока кто-нибудь придёт.

— Я верну.

— Не надо возвращать. Надо довезти.

Матвей хотел сказать, что чужие сбережения нельзя брать ни задатком, ни платой, и что ему стыдно. Но под тревожным взглядом Фёклы сказал только:

— Принимаю.

Он сгрёб монеты в мешок и отправился в будку второй раз.

* * *

Колоколов на этот раз не стал разговаривать с котлом. Он стоял посреди будки с тряпкой в руках и смотрел на вошедшего без радости.

— Вы пришли, потому что не поняли с первого раза.

— Я принёс жалованье вперёд, — сказал Матвей, положив мешок на откидной столик. — Девяносто целковых. Игнат Прохорыч просил передать, что это не просьба, а договор. «Нанимать бригаду на рейс можно с задатком».

— Знаю статью.

— Тогда вы знаете, что задаток нельзя возвращать после принятия. Достаточно взять один грош.

— Не возьму.

— Тогда оставлю здесь.

— Забирай.

Мешок лежал на столике, тёмный, тугой, и оба смотрели на него, как на человека, который не собирается уходить. Матвей понимал, что сила денег здесь невелика. Ерофей Лукич из тех, кого деньги оскорбляют. Это был его последний предлог.

В будку, не спросясь, протиснулась Фёкла. Она держала Устав перед собой обеими руками.

— Дядя Ерофей, — сказала она громко. — Ларин едет с нами.

Будка стала теснее. Колоколов не вздрогнул, не покраснел, даже лицом не изменился. Но очки-«консервы» на его лбу звякнули о козырёк, потому что он на мгновение опустил голову, и стало слышно, как тяжело ходит его дыхание.

— Что? — сказал он.

— Ревизор Ларин. Купе № 1. По билету. Он сказал.

— Ларин. В девятом вагоне.

— Он идёт в порядке контроля.

— В порядке контроля, — повторил Колоколов. Выдохнул. Провёл ладонью по лысине, оставив на ней чёрную полосу. Потом отвернулся к котлу и положил на него руку, ту, что без пальца, и так и остался стоять.

Матвей молчал. Он вспомнил, как Ларин смотрел на этого старика в депо. Что-то их связывало, и оба явно не хотели об этом говорить.

— Если он едет... — сказал наконец Колоколов. Голос был глухой. — Если он едет, я еду.

— Дядя Ерофей...

— Не из-за вас. — Он не поворачивался. — И не из-за деньжищ. Этот человек не поедет с чужим машинистом. С чужим он... — Он замолчал. — Он потребует ускорения. Начнёт придираться к каждой остановке, к каждой минуте. Он по минутам живёт. Ему нужен машинист, который знает цену минуте. И не стесняется её называть.

— Это... я правильно понимаю, что вы согласны? — осторожно спросил Матвей.

— Я согласен вести паровоз, — сказал Колоколов. — Не вагон. Не рейс. Паровоз. С ним можешь делать что хочешь, а я буду делать своё. Хочешь опаздывать — опаздывай, твоя подпись. Моя подпись — на давлении. Ясно?

— Ясно.

— И запомни одно. Одно условие. — Он повернул голову. В маленьких тёмных глазах не было ни просьбы, ни угрозы. Только годы. — Сорок первый разъезд мы проходим без остановки. Что бы ни было в расписании. Что бы тебе ни сказал любой начальник. Хоть сам управляющий.

— Расписание назначает станции остановок. Я не вправе...

— Расписание — бумага, — перебил Колоколов. — Паровоз — дело. Нужно будет — я проскочу его так, что у тебя уши заложит. Скажи мне, проводник: ты согласен?

Матвей посмотрел на Фёклу. Она, оказывается, перестала дышать и смотрела на машиниста во все глаза.

— Согласен, — сказал Матвей. Он понимал, что соглашается на то, чего не понимает. Но у любого проводника есть правило: условие, поставленное тем, от кого зависит рейс, лучше принять, чем оспорить. Спор можно возобновить на станции. Рейс — нет.

— Хорошо, — сказал Колоколов, и в первый раз за разговор голос его сделался обычным, ворчливым, тёплым. — Тит! Жильный в бункер. Двенадцать пудов. Воду в бак, и чтоб не ржавую. Я к Игнату за ключом. А ты, — это было Матвею, — иди занимайся своим делом. Вагоном. У меня и без тебя забот.

Он снял с гвоздя тужурку, надел, поправил очки на лбу и перед тем как спуститься, положил ладонь на холодный бок котла.

— Ну, брат, — сказал он негромко. — Поедем?

Паровоз не ответил. Но Матвею показалось, а может, так и было, что в железной груди что-то дрогнуло и стукнуло: раз, потом другой.

* * *

К четырём часам у них была бригада, топка, в которой Тит уже раскладывал растопку, и двадцать минут до того, что Фёкла назвала «приведением документов в рабочий вид».

Они стояли в служебном купе. Фёкла выложила на столик три листка: «Подсменный. Свидетельство». «Приказ о назначении». «Заявление».

— А это что? — спросил Матвей.

— Бумаги. Я всё сама написала. Только подпись нужна — ваша. — Фёкла поправила ленту. — Потому что подсменного, то есть ученика, без наставника не бывает. Игнат Прохорыч мне говорил: «Найди себе проводника, Фёкла». Я искала одиннадцать лет. Никто не подписывал.

— Ты искала... подожди. Тебе же шестнадцать.

— С пяти. — Она не отвела глаз. — Я всегда знала, что вагон ждёт. Но я не умела читать... людей. А вы пришли, и вагон стал тёплый. Я просто... — Она замолчала, прикусила кончик ленты, потом отпустила. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я напрашиваюсь.

— Не думаю.

— Хорошо. — Она подвинула бумаги ближе. — Читайте. Всё прочитайте. Там нет подвоха. Игнат Прохорыч проверил.

Матвей читал. Он читал внимательно, до последней запятой, и ловил себя на том, что раньше чужие бумаги читал по диагонали. Фёкла стояла рядом, вся напряжённая: найди он ошибку, она бы умерла на месте.

Ошибок не было. Было только то, чего он ожидал: «Наставник отвечает за подсменного как за себя в пределах рейса. Запись вносится в Журнал за подписью проводника».

— Это что значит? — спросил Матвей. — «Как за себя».

— Если я что-то сломаю, вы будете за это отвечать. Не деньгами. Записью. Если нарушу Устав, у вас в Журнале появится замечание. Если украду...

— Ты не украдёшь.

— Нет, — быстро согласилась Фёкла. — Это я для примера. — Она подумала. — Если я стану хорошим проводником, вам тоже запишут. Но это не для всех, это... это если очень.

Матвей достал Журнал. Положил на столик, раскрыл на закладке. Ниже утренней записи о приёмке было свободное место. Он взял шариковую ручку, поставил кончик на бумагу. Помедлил. «Игнат Прохорыч сказал: подпись — вычет», — подумал он.

Но он и так знал, как знает любой проводник, что вагон нельзя оставлять: любая ответственность стоит дорого, и платить за неё приходится в тот момент, когда меньше всего хочется. Он думал об этом девятнадцать лет назад, расписываясь под приказом о назначении. И в две тысячи четырнадцатом, когда расписывался под актом о смерти пассажира, для которого всё было сделано по инструкции и всё равно не вовремя. Он написал:

Подсменный: Заводская Ф. Наставник: Гордеев М. А. Рейс № 1.

И подписал.

Тут произошло то, чего Матвей не ожидал: он почувствовал вычет. Не боль, не слабость, ничего такого, что можно было бы измерить. Просто из левой ладони, лежавшей на закрытой обложке, вынули маленькую монетку тепла. Он посмотрел на ладонь: ладонь как ладонь, только чуть холоднее правой, и холод не проходил, а оседал в суставах пальцев.

— Вам плохо? — спросила Фёкла.

— Нет.

— У вас лицо стало другое.

— Это нормально. Вычет, — сказал Матвей. — Мне Игнат Прохорыч говорил.

Фёкла смотрела на него долго. Потом осторожно, двумя пальцами взяла листок «Свидетельство», в котором теперь стояла его подпись красными чернилами, и прижала к груди.

— Не думайте, — сказала она хрипло, — что я сейчас заплачу.

— Не думаю.

— Я вообще не плачу. Никогда. Это сажа в глаз.

— Понимаю, — сказал Матвей. — Сажа бывает.

* * *

Огонь в топке занялся без четверти пять. «Лентяй» не поехал, а лишь вздохнул: из трубы вылетело первое чёрное колечко дыма, за ним второе, и из-под колёс с шипением вырвалась струя пара. Тит стоял на подножке с лопатой и смотрел в топку уважительно.

Матвей вышел из тамбура и остановился на последней ступеньке. Вечер был сырой и холодный, у горизонта лежала светлая полоса. Пахло горелым углём и чаем.

— Четыре часа, — сказал рядом голос Ерофея Лукича. Старик вылез из будки, вытирая руки ветошью. — Четыре часа на давление, не меньше. К девяти я подаю его на первый путь, и ты принимаешь состав. Не раньше. Он не любит, когда его торопят.

— Я не тороплю.

— Все торопят. — Колоколов посмотрел на небо. — Давай чайник в будку, пока не остыл. Положено по Уставу, проводник обязан подать машинисту горячий напиток, в пределах таксы.

— Статья про пассажиров.

— Статья про людей, которые мёрзнут, — сказал машинист. — Я мёрзну. Давай чайник.

Матвей принёс. Ерофей Лукич принял стакан в подстаканнике двумя руками и сделал большой глоток. Лицо его слегка разгладилось. Из будки вынырнул Тит с вопросом на лице, но получил свой стакан и повеселел.

— Теперь слушай, — сказал Колоколов, когда ушёл Тит. — Только ты. Не Фёкле. Не Игнату.

Матвей ждал.

— Я сегодня сказал: сорок первый — без остановки. Ты решил, что я чудак. Может, и чудак. Но если расписание заставит нас встать на сорок первом — не слушай расписание. Слушай меня. Я дам тебе знак. Один гудок, длинный. Это значит: «Держись».

— Что значит «держись»?

— То и значит.

Он допил чай, поставил стакан на подножку и ушёл в будку, и дверь за ним закрылась без стука.

Матвей остался на ступеньке. В кармане у него лежал подстаканник с «А. Л.», а в голове — два пункта, которых не было в списке: «сорок первый — без остановки» и «длинный гудок — держись». Он достал бланк и дописал карандашом, мелко, на самом краю: Разъезд 41. Не стоять.

Потом подумал и приписал: Почему?

Глава 5. Билеты

Из Устава перевозок, § 3: «Билет не передаётся без записи».

Вокзал Серой Заводи стоял через два пути от депо и старался выглядеть значительнее, чем был. Жёлтый фасад, четыре колонны, лепной венок над входом с отбитой половиной листьев, а над венком часы с римскими цифрами, показывавшие без восьми шесть. Люди под ними сидели на узлах, на чемоданах, на перевёрнутых ящиках. Человек сорок, прикинул Матвей, те самые, о которых говорил Игнат Прохорыч: у них отняли ночной поезд на Забродье и не дали взамен ничего.

Они ждали терпеливо, давно отвыкнув от хороших новостей. Женщина в платке кормила ребёнка прямо на узлах. Двое мужчин играли в карты на крышке бочонка. В углу у печки дремал старик, положив обе руки на набалдашник палки.

Над кассой висела классная доска. Строки на ней были старые, затёртые, но в самом низу свежим мелом стояла новая:

22:40 — ЗАБРОДЬЕ. Прицепной вагон № 9. Купе — 14 ц. Плацкарт — 6 ц.— Часа четыре как повесили, — сказала Фёкла. Она стояла рядом, засунув руки в рукава тулупа, и смотрела на доску хмуро. — Зоя Петровна клялась, что рука сама вывела. Врёт, конечно. Это Савва Ильич её заставил, он вызвал по телеграфу.

— Он не заставлял, он зафиксировал, — машинально поправил Матвей. — Это разные вещи.

— Для Зои Петровны одно и то же.

У кассы стояла очередь, длинная и вялая, и Матвей отметил главное: люди не толкались. Они смотрели на окошко и не верили, что успеют. Там сидела полная женщина лет пятидесяти с жёлтым лицом и красными руками, окружённая бумажными лентами и коробками со штампами, и работала не поднимая головы: рвала, подписывала, прижимала, выдавала. Рядом, на подвешенной к стене полке, лежала раскрытая книга в синем переплёте, куда она между делом вписывала строки. Матвей занял место в очереди, и Фёкла встала рядом.

— Я думала, вы сразу в окошко, — шепнула она. — Вы же проводник. Вам положено вне очереди.

— Если я сейчас пройду вне очереди, — сказал Матвей, — то каждый из этих людей запомнит, что проводник девятого вагона с первого же часа пользуется привилегиями. А они потом будут жить в моём вагоне около трёх суток.

— Это вы так думаете? В дальних краях?

— Это я так знаю.

Фёкла помолчала. Потом, глядя на доску, пробормотала то, что Матвей не расслышал, но по движению губ ему показалось, что она сказала: «Запишу». Он не стал спрашивать куда.

Старик у печки между тем открыл один глаз. Глаз был светлый, выцветший, и смотрел не на Матвея, а на его фуражку, точнее на медную девятку на околыше. Смотрел он на неё долго, не мигая, и губы его шевельнулись.

— Девятый, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Лунёвский.

И закрыл глаз, потому что сказал всё, что собирался сказать за этот год.

* * *

Пока очередь двигалась, Фёкла учила его читать билет. Билета у Матвея не было, зато нашёлся у неё: она сунула руку в карман и вытащила замусоленный картонный прямоугольник с чернильной вязью, который, видимо, хранила на счастье. Прошлогодний, купленный для забавы, до Малых Столбов и обратно, и ни разу не использованный.

— Смотрите. Тут три части, — говорила она, водя по картону ногтем. — Верхняя — «имя». Её пишет кассир. Вот тут: «Заводская Ф.». Средняя — «штамп». Круглый, с колесом, видите? Он держит имя. И нижняя — «подпись» кассира. Без неё штамп пустой.

— А корешок?

— Корешок остаётся в Записи рейса. Это книга на кассе. Билет, который у вас в руках, — это «копия». Она держит человека только пока целая. Порвёте имя — потеряете имя.

Матвей взял билет и поднёс к лампе над кассой. Лампа была керосиновая, обмотанная фольгой, свет её лежал на бумаге ровно и жёлто. Сквозь картон проступал водяной знак: колесо, а под колесом, мелкими буквами, то же самое имя, написанное зеркально.

— Вот это да, — сказал он, наклоняясь к билету.

— Что?

— Двойная защита. Имя и снаружи, и внутри бумаги. Если кто-то подделает штамп, внутри всё равно будет другое. — Он повернул билет под лампой и увидел, что водяные буквы чуть мерцают. — А если они стираются?

— Тогда человеку плохо, — сказала Фёкла так просто, что Матвей понял: она это видела. — Сначала бледнеет водяной знак. Потом имя на лицевой стороне. Потом человек перестаёт откликаться, когда его зовут.

— А потом?

— Потом его нет.

Очередь сдвинулась. Перед Матвеем остался только один человек, мужчина лет пятидесяти в потёртом сюртуке, тихий, с лупой на шнурке. Он стоял бок о бок с женщиной в сером платке, и они держались за руки. Женщина вязала, прямо в очереди, одной рукой, а второй не выпускала ладонь мужа. Лицо у неё было светлое, чуть рассеянное.

— Два плацкартных до Забродья, — сказал мужчина в окошко. — Бродские.

Кассирша рванула ленту. Матвей, наблюдавший за её руками, ясно увидел то, чего не заметили ни мужчина, ни женщина, ни, кажется, она сама: рука у неё дрогнула. За спиной стояло сорок человек, и ей хотелось сказать «да» каждому сразу. Лента разорвалась не по перфорации, а чуть выше, прямо по строке, в которой кассирша только что вывела имя.

— Ой, — сказала она. — Простите. Дайте-ка...

— Всё в порядке? — спросил мужчина.

— Это... это ничего. Сейчас подклею.

— Подклеивать нельзя, — сказал Матвей.

Все посмотрели на него.

Он не собирался вмешиваться, но за девятнадцать лет в вагоне привык вмешиваться вовремя: невмешательство обходится дороже. Он подошёл к окошку и посмотрел на разорванный билет в руке женщины. Разрыв шёл по диагонали, чётко отрезая от имени последние три буквы. Края были не белыми, а серыми и слегка пушистыми. Водяной знак внутри бумаги мерцал и тускнел.

— Лидия, — сказал мужчина, глядя на жену. — Лида, ты что?

Женщина в сером платке остановилась. Вязание выпало у неё из руки и повисло на нитке.

— Онисим, — сказала она медленно. — Онисим. А как меня... — Она виновато улыбнулась. — Подожди. Я знаю. Я только что... Как меня зовут?

* * *

Человеку, которому плохо, объяснения не нужны, это Матвей знал точно. Нужно, чтобы вокруг всё делали по порядку и никто не суетился. Однажды он сам сделал всё правильно, и это не помогло. С тех пор порядок он ценил хотя бы за то, что тот не мешает.

— Онисим Карпович? — спросил он. Имя он взял из окошка: кассирша только что назвала его вслух.

— Да, — сказал мужчина. Лицо у него было серое, но руки он не отпускал. — Лидия не может вспомнить имя. Она никогда...

— Всё хорошо. Не повторяйте его вслух, пожалуйста. Сначала.

— Почему?

— Потому что вы будете повторять в панике, а это не поможет. Подождите. Дышите. — Матвей повернулся к Фёкле, которая уже стояла за его плечом с раскрытым Уставом. — Что у нас есть?

— Параграф третий, — быстро сказала она. — «Билет не передаётся без записи». Параграф второй: «Билет есть договор перевозки. Пассажир вписывается в Запись рейса». Билет порван, значит, имя в копии разорвано. В Записи рейса оно, наверное, ещё есть, но связь оборвалась.

— Дубликат?

— Кассир выдаёт дубликат только по заявлению проводника. Это в правилах кассы, не в Уставе. Но проводник — это вы.

— Я не вправе выписывать билеты. Это право третьего разряда, а у меня нет разряда.

— Выписывать нельзя, — быстро согласилась Фёкла. — А записывать — можно. Любую запись в Журнал вы вправе сделать на свою подпись. Если вы запишете имя в Журнал, вагон будет его держать. Вместо билета.

— Вместо.

— Пока рейс.

Матвей понял. Это была не лазейка, а самый смысл дела. Вагон принимает людей по именам, и неважно, где записано имя, в кассе или в Журнале, лишь бы кто-то поручился. Поручиться должны двое: один пишет, другой подтверждает.

— Нужен свидетель, — сказал он. — Родственник?

— Муж, — сказала Фёкла.

— Онисим Карпович, — сказал Матвей, обернувшись к мужчине. — Мне нужно записать имя вашей жены в Журнал вагона. Вам придётся подтвердить его. Громко, вслух, когда я скажу. Но не раньше. Согласны?

— Да, — сказал Бродский. — Да. Что угодно.

— Тогда пойдёмте. Не бегом. Идите спокойно, вместе.

Он взял разорванный билет, бережно, двумя пальцами. Фёкла подхватила узлы Бродских. Лидия шла между мужем и Матвеем послушно, и только пальцы её судорожно перебирали нитку с выпавшим вязанием.

Они вернулись в депо за двенадцать минут, и вагон встретил их ровным светом в окнах и приоткрытой дверью. Матвей усадил Лидию на нижнюю полку в ближайшем купе, в первом, а Онисим сел рядом, не выпуская её руки. Из титана Матвей принёс чай, горячий, с лимонной корочкой и ложкой мёда, который Игнат Прохорыч оставил у Фёклы, и Лидия взяла стакан и стала смотреть на пар.

— Расскажите ей, — тихо сказал Матвей Онисиму. — Не имя. Ей. Что она любит. Какие у неё привычки. Где вы познакомились. Чем она занимается по утрам.

— Зачем?

— Затем, что имя — это не буквы, а то, что за ними стоит. А она сейчас потеряла только буквы.

Онисим Бродский помолчал. Потом взял жену за плечо и заговорил, глядя не на неё, а в пространство между ними, потому что так, видимо, легче: она любила яблочное варенье с корицей и никогда не клала в чай больше одной ложки; она вязала шарфы для всех соседей и никому не дарила, потому что стеснялась; она носила в левом кармане кусочек сахара для лошадей и однажды накормила им станционного коня, и конь пошёл за ней полверсты. Они познакомились на водокачке в Малых Столбах двадцать пять лет назад: она потеряла калошу, а он её нашёл.

Матвей тем временем открыл Журнал. Страница с последней записью, «Подсменный: Заводская Ф.», лежала перед ним ровная, жёлтая, чистая ниже. Он взял ручку. Замер. Он знал, что делает это насовсем и что за такое придётся платить.

— Онисим Карпович, — сказал он. — Когда я начну писать, вы скажете имя вашей жены. Громко. Полностью. Один раз.

— Хорошо.

Матвей написал, а под написанным поставил число и подпись:

Пассажирка: Бродская Лидия Павловна. Билет надорван при продаже. Имя подтверждает муж, Бродский Онисим Карпович. Рейс № 1.

— Лидия Павловна Бродская, — сказал Онисим громко и отчётливо.

И тишина изменилась.

Матвей почувствовал это раньше, чем увидел. Тепло под ногами прошло короткой дрожью. Лампа дрогнула. Чайник на столе тонко, без нажима, выдохнул пар. Лидия подняла голову. Лицо у неё осталось таким же светлым и рассеянным, но взгляд обрёл вес: он снова за что-то держался.

— Лида, — сказала она. — Я Лида. Лидия Павловна. Бродская. — Она повернулась к мужу. — Онисим, ты что так смотришь? Что случилось? Я только что... Мне показалось, я...

— Ничего, — сказал Онисим. Голос у него сорвался. — Ты просто устала, Лидочка. Выпей чаю.

— Какой мёд хороший, — сказала Лидия и смущённо улыбнулась. — А где мы?

— В вагоне. Мы едем домой.

Матвей не стал дожидаться продолжения. Он закрыл Журнал и вышел в коридор, в тамбур, к титану, и сел на ступеньку. Правая рука дрожала. Теперь холодно было и в левой ладони, и в правых пальцах, мелко и колюче. К концу рейса такого будет много, понял он.

Рядом опустилась Фёкла. Она ничего не говорила, а только достала из кармана тулупа замусоленный кусочек сахара, отломила половину и протянула ему.

— Это от холода, — сказала она. — Помогает.

Матвей взял. Сахар был тёплый от её кармана.

— Вы всё сделали правильно, — добавила она, не глядя на него. — По смыслу. Не по букве. Билет — не бумага. Билет — это когда кто-то помнит человека.

— Кто-то должен помнить, — сказал Матвей. — Иначе нас всех нет.

* * *

Он вернулся на вокзал один, потому что Фёкла осталась с Бродскими: Онисим боялся отпускать жену даже в уборную, и кто-то должен был стоять с вязанием наготове. Очередь у кассы поредела. Часы над входом показывали без десяти семь, а на доске внизу, под новой строкой «22:40 — ЗАБРОДЬЕ», мелом было выведено крупно: «Билеты в кассе до 22 часов».

— Это вы, — сказала Зоя Петровна, увидев его в окошке.

Лицо у неё было красное и мокрое от слёз, и смотрела она на Матвея виновато.

— Я хотела подклеить, — прошептала она. — Простите. У меня за спиной сорок человек... Я этого двадцать лет не делала. Она жива?

— Жива. Помнит. Имя в Журнале.

— Слава Богу. — Кассирша достала платок и промокнула лицо. — Если бы она... Я бы после этого не смогла работать. Правда не смогла бы.

— Смогли бы, — сказал Матвей. — Просто тяжело бы вам было. Вы продали четырнадцать билетов?

— Четырнадцать. Все до единого. Больше не продам: остальные ждут «ускоренный». Он дороже и дольше, зато быстрее. В девятый берут только те, кому деваться некуда. — Она вытерла нос. — Вы хотите посмотреть книгу?

— Если позволите.

— Для проводника — обязана. Параграф двадцать первый.

Она отперла перегородку, пропустила его к полке. Синяя книга лежала раскрытой. Это была Запись рейса: широкая, разлинованная вручную, с аккуратным столбцом имён по левому краю, номерами билетов по центру, суммами по правому. Матвей провёл пальцем по строкам. Бродские, Лидия Павловна и Онисим Карпович: две строки, чернила свежие. Ниже — Клюева Руфина Захаровна, Кольцов Фёдор Назарович, Горбунов Пров Савельич, братья Пряхины, Ромашова... Он считал. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Четырнадцатая строка — Ларин Савва Ильич, купе, одно место, оплачено серебром, без сдачи. Он дошёл до конца страницы и остановился. Строк в книге было пятнадцать.

Пятнадцатая стояла на своём месте, ровная и разлинованная, с номером «15» слева и штампом с колесом справа. Только внутри её не было ни имени, ни суммы. Чернильная рамка вокруг пустого места, будто кто-то приготовил кресло и отлучился.

— Зоя Петровна, — сказал Матвей. — Я насчитал четырнадцать пассажиров. А строк пятнадцать.

— Знаю, — сказала кассирша. Она понизила голос. — Я не разлиновывала. Книга пришла вечером, чистая, и когда я начала записывать, она сама разлиновала лишнюю строку. Пустую, но с номером. И штамп поставился сам. Я не трогала.

— Бывало раньше?

— Двадцать лет работаю. Не бывало.

— А на «литерных» бывает?

Кассирша отпрянула. Она, видимо, хотела сказать что-то резкое, но слово застряло, и она только беспомощно махнула красной рукой.

— На девятом, говорят, бывало, — выдохнула она. — Давно. До Лунёва. Мне мать рассказывала. Что вагон сам знает, сколько в нём людей, и когда у него в книге строка пустая, значит... — Она осеклась. — Не слушайте. Бабья болтовня.

Матвей медленно закрыл книгу. На переплёте остался отпечаток его пальца: влажный, едва видный, от чая. Он вышел на перрон, где в сером воздухе зажигались керосиновые фонари, и долго стоял, глядя на путь, на котором к девяти часам должен был появиться состав.

Четырнадцать имён и одно пустое место. За девятнадцать лет Матвей боялся только цифр, которые не сходятся.

Глава 6. Посадка

Из Устава перевозок, § 17: «Оружие сдаётся проводнику на хранение».

К девяти вечера «Лентяй» подал вагон на первый путь, к самой платформе, и сделал это аккуратно. Сцепка щёлкнула мягко, без рывка. Матвей, стоявший на платформе с фонарём в руке, увидел, как дрогнул красный флажок в окне паровозной будки: Ерофей Лукич сообщал, что давление есть, а дальнейшее — дело проводника.

Давление было, и это само по себе заслуживало записи. Матвей достал карандаш, отметил в бланке «21:02 — состав на первом пути, паровоз под парами» и подумал, что в первый раз за день что-то идёт по плану. Мысль была опасная, и он поспешно её отогнал.

Платформа была старая, дощатая, с чугунными столбами и жестяным навесом, под которым горели два фонаря. Пахло углём, паром и чем-то съестным: Игнат Прохорыч, видимо, в порядке неофициального прощания распорядился разжечь у вокзального входа жаровню с пирожками. Шагах в десяти от вагона начиналась полоса, которую в депо называли границей. В темноте её почти не было видно, только фонарный свет там кончался раньше, чем следовало.

Фёкла стояла рядом на подножке со списком пассажиров, выписанным круглым красивым почерком. Рядом с каждой фамилией она заранее оставила место для галочки. Ради торжественности даже умылась, и сажа осталась только на одной щеке, видимо, из принципа.

— Ну что, — сказала Фёкла. — Начинаем?

— Начинаем, — сказал Матвей. — Только запомни: билет мы читаем вслух не для того, чтобы показать, какие мы умные. А для того, чтобы человек услышал своё имя в первый раз за вечер и понял, что он записан. Это важнее, чем кажется.

— Я знаю.

— Откуда?

— Из Устава. Где написано: «Пассажир вписывается в Запись рейса».

— Вписывается, — согласился Матвей. — А слышит ли он, что его вписали?

Она подумала и сказала, что нет, не слышит. Он кивнул, и Фёкла, как ему показалось, на секунду выпрямилась.

Первым на платформе показался старик, тот самый, что дремал у печки в зале ожидания. Он шёл с палкой, тяжело переставляя ноги, и остановился у подножки вагона. Некоторое время стоял молча. Потом приложил ладонь, всю, с растопыренными пальцами, к медной девятке на торце, постоял и убрал.

— Здравствуй, милый, — сказал он вагону. — Вот и свиделись.

— Ваш билет, пожалуйста, — сказал Матвей.

Старик достал из кармана замусоленный картонный прямоугольник. Матвей поднёс его к фонарю. Под колесом проступило зеркальное имя, и светилось оно ровно. Хорошо.

— Горбунов Пров Савельич. Плацкарт, третий отсек, нижняя.

— Верхнюю бы. Не люблю, когда подо мной ходят.

— Нижняя ближе к титану. Вам будет теплее.

— Теплее, — повторил старик и посмотрел на Матвея снизу вверх. Глаза у него были цвета выцветшей синьки, с красными прожилками и необыкновенно ясные. — А руки у тебя не те. У того были длиннее пальцы. Он ими всё время что-то перебирал.

— Кто?

— Да это я так. Не обращай внимания, старый стал. — Он поднялся по ступеням на удивление легко. — Чай у тебя будет?

— Будет.

— С бергамотом?

— С бергамотом, — подтвердил Матвей, и палка старика на мгновение замерла на верхней ступеньке.

— Ну, тогда живём, — сказал дед и скрылся в тамбуре.

Фёкла поставила в списке галочку и посмотрела на Матвея вопросительно. Он покачал головой: «потом».

* * *

Дальше пошло гуще. В половине десятого на платформу вышла женщина, и Матвей, увидев её издали, понял, что с этой минуты ему придётся перестраивать тактику. Женщина была крупная, румяная, в цветастом платке, и несла с собой два ящика, перевязанных верёвкой, из которых доносился негромкий ровный гул. Ящики были заклеены полосами сургуча, на каждом — круглая печать.

— Агафья Никитична Мохова, — пропела женщина, ещё не дойдя до вагона. — Ульи. Для сестры в Забродье. Весенний взяток, липовый. Под пломбой, мил человек, всё честь по чести.

— Под пломбой — значит, живой груз, — сказал Матвей. — В вагон нельзя. Нужно в багажную полку, у задней двери, и пломбу я осмотрю.

— Как нельзя? У меня билет! Я заплатила за ульи, как за пассажира!

— Заплатили за груз, — сказала Фёкла из-за его плеча. — Живой груз перевозится только под пломбой, и вы вправе держать его у себя в отсеке, если проводник осмотрит и подпишет. Но на полке — безопаснее, потому что пчёлы не любят сквозняка и пассажиров.

— А я, значит, должна идти отдельно от моих деточек?

— Рядом, — сказал Матвей. — Плацкарт второй, с видом на багажную полку. Вы будете слышать их всю ночь.

Мохова посмотрела на него, на Фёклу, снова на него. Потом решительно тряхнула платком.

— Умный, — констатировала она. — Умные мне нравятся. С умным хоть торговаться не надо. — Она перехватила ящики и, пока Матвей осматривал пломбы, добавила уже тише, доверительно: — Они, знаешь, серость чуют. Пчёлы-то. Если загудят сильнее — ты не пугайся, милый. Это не от злости. Это они предупреждают.

— Откуда вы знаете?

— Двадцать лет с ними езжу.

Сургуч на пломбах был цел, отпечатки круглые, чёткие. Матвей поставил свою подпись на ярлыке и приклеил его к бечёвке. Мохова одобрительно кивнула и пошла в вагон.

За ней явилась Руфина Захаровна Клюева, и без фанфар это выглядело как-то неполно. Дама лет шестидесяти, плотная, с лицом хозяйки трактира, в тёмно-зелёном пальто с лисьим воротником и в огромной шляпе. Следом за нею шёл носильщик, согнувшись под двумя чемоданами, а на руках она несла белоснежную болонку с розовым бантом.

— Купе первое, — объявила она вместо приветствия. — Мне положено первое, ближе к титану. Дюк любит тепло.

— У вас билет во второе купе, — сказал Матвей, взглянув на картонку.

— Это ошибка кассы.

— Это Запись рейса, Руфина Захаровна. Первое купе занято пассажиром, который прибыл раньше.

— Кем?

— Ревизором службы безопасности движения.

Клюева замолчала. Потом осмотрела Матвея с головы до ног и, видимо, пришла к выводу, что с ревизором не стоит ссориться ни ради лисьего воротника, ни ради тепла.

— Второе, — сказала она. — Ладно. Но титан должен быть горячий в любое время суток. Я не требую, я предупреждаю.

— Горячий напиток подаётся по требованию, в пределах таксы, — сказал Матвей. — Параграф одиннадцатый.

— И собаке?

— Собаке, пожалуй, воду.

— А билет на собаку?

Он взглянул. На отдельной картонке, подколотой к её билету булавкой, стояло: «Болонка, одна, Дюк. 1 ц.» Под колесом штампа проступало собачье имя, тоже зеркальное, мерцающее и даже более уверенное, чем у некоторых людей. Матвей улыбнулся про себя и поставил Дюку галочку. Дюк, до сих пор молча сидевший у хозяйки на руках, отвернулся от вагона и уставился в сторону, на край платформы, туда, где фонари кончались. Шерсть на загривке поднялась. Он не лаял и не рычал, а просто смотрел в темноту очень напряжённо.

— Что с ним? — спросил Матвей.

— Ничего, — сказала Клюева, укутывая собаку в пальто. — Он всегда нервничает на вокзалах. Чуткий.

Матвей запомнил это слово. Чуткий.

* * *

К десяти на платформе стало людно. Матвей шёл от пассажира к пассажиру и ловил себя на том, что узнаёт людей по тому, как они держатся.

Доктор Кольцов, худой, в очках, с потёртым саквояжем, держал его двумя руками. Он поздоровался первым, сдержанно, с лёгким поклоном, спросил, какой в вагоне запас вскипячённой воды, и добавил, что, если кому-нибудь станет плохо, он просит будить его без церемоний. Матвей поблагодарил. Это был редкий случай, когда пассажир сам предлагал помощь прежде, чем стал её требовать.

Студент Шуйский оказался круглолицым юношей в пенсне и мятой шляпе, с портфелем, набитым так, что застёжки не сходились. Улыбался он широко, даже слишком, видно было, что он заранее решил понравиться. Матвей проверил билет, штамп, имя и водяной знак, всё было в порядке. Только ботинки у студента были добротные, из хорошей кожи, начищенные, и совсем не подходили к шляпе, протёртой на полях. Матвей отметил это и промолчал. Хороший проводник замечает такие вещи, чтобы потом не удивляться.

— Аркадий Платонович, — сказал студент, протягивая руку, — к вашим услугам. Я могу помогать с записями, если потребуется. Я сам писарь, учусь на юридическом, у меня почерк хороший.

— Благодарю, — сказал Матвей. — Купе четвёртое.

— А кто вместе со мной?

— Господин Чесноков.

— Чесноков, — повторил студент. — Интересно.

Господин Чесноков, как оказалось, стоял за его спиной и слышал свою фамилию. Ему было лет тридцать пять, чернобровый, смуглый, с тонкими усиками и улыбкой, за которой легко было спрятать что угодно. Одевался он скромно и аккуратно. В руке он держал чемодан, и Матвей, взявшись помочь с подножкой, невольно оценил вес: для коробейника с иголками и пуговицами чемодан был тяжеловат.

— Захар, — сказал Чесноков. — Коммивояжёр. Иголки, ленты, пуговицы. Что в городе нужно, то я и везу, а чего не нужно — то везу тоже, потому что вдруг понадобится. — Он улыбнулся. — Чемоданчик свой могу пока держать при себе?

— Ручная кладь — на ответственность владельца, — сказал Матвей. — Вы вправе держать при себе. Оружие, острое, огонь — сдайте мне, пожалуйста.

— Нож, — сказал Чесноков и с готовностью вынул из внутреннего кармана складной нож с деревянной ручкой. — Для колбасы.

— Благодарю.

— И бритва, — добавил студент, шаря у себя в портфеле. — Простите, я не подумал.

Оба смотрели друг на друга с интересом людей, которым предстоит делить купе почти трое суток и которые пока не решили, как к этому относиться. Матвей отметил, что Шуйский глянул на чемодан Чеснокова чуть дольше, чем следовало бы, и что Чесноков заметил этот взгляд и улыбнулся ещё шире.

К подножке подошли двое молодых мужчин, до того похожих, что Матвей сначала решил, что у него двоится в глазах. Одного роста, оба русоволосые и ухмыляющиеся, в одинаковых клетчатых жилетах. Они несли на двоих один огромный сундук.

— Мы братья Пряхины, — сказал первый.

— Я Сенька, — подхватил второй.

— А я Венька, — продолжил первый, — и мы тут...

— ...коробейники. Ленточки, платочки, зеркальца...

— ...бусы, бумага писчая, нитки разных...

— ...и вообще всё, чего у вас нет.

— У нас-то есть, — сказал Матвей, — а вот билеты у вас какие?

— Плацкарт.

— Четвёртый отсек.

— Оба нижние.

— Потому что мы вдвоём не помещаемся наверху.

Фёкла прыснула в кулак, и Матвей не стал её останавливать.

Дальше потянулись остальные. Вера Александровна Ромашова, учительница, тихая, с большим узлом книг, остановилась на платформе, подняла ладонь к щеке и сказала виновато:

— Простите, у вас тут не холодно? У меня в зубах холодно.

Матвей посмотрел на неё внимательнее. Ответил, что в вагоне тепло, и попросил: если станет хуже, пусть скажет. Она кивнула, извинилась за беспокойство и пошла к своему отсеку, прижимая книги к груди.

Тихон Рагозин, страж-практикант, был бледен и подтянут, в тёмно-синей форме с серебряной нашивкой. Оружие он сдавал торжественно: кремнёвый пистоль в чехле, патронташ, нож. Матвей уложил всё в железный шкаф в служебном купе, запер на ключ и сделал запись. Рагозин следил за каждым его движением и, когда ключ щёлкнул в замке, шумно выдохнул.

Последним в этой партии шёл нотариус Корнилий Анфимович Лукашин, пятидесяти лет, с портфелем, который он не выпускал из рук. Билет он перечитал вслух от первой строки до последней, включая типографскую: «Тираж пятьдесят тысяч. Типография Дорожного Управления. Ответственность сторон — по Уставу». Дочитав, поднял глаза и сообщил, что претензий не имеет, но просит выдать квитанцию.

— На что? — спросил Матвей.

— На факт посадки. Я привык, чтобы всё было документально.

— Квитанции выдаёт касса.

— Я знаю. Но проводник вправе удостоверить, — сказал Лукашин. — Параграф первый. «Проводник отвечает за пассажира от посадки до высадки». Значит, от посадки он должен быть в состоянии засвидетельствовать посадку.

Матвей посмотрел на него с невольным уважением. Лукашин из тех, кого не любят за педантизм и без кого ничего не работает.

— Выпишу запись в Журнал, — сказал он. — Это будет удостоверением.

— Благодарю.

* * *

Ларин пришёл последним.

Он появился на платформе ровно в двадцать два пятнадцать, и Матвей понял, что это не случайность, когда над вокзалом ударил колокол: один раз, без эха. Ревизор шёл не торопясь, в пальто с поднятым воротником, с портфелем в руке. Его шаги отчётливо стучали по доскам. Остановился у подножки, достал из внутреннего кармана билет и подал.

Матвей поднёс к фонарю. Водяной знак держался отлично, имя было яркое и уверенное.

— Савва Ильич Ларин. Купе первое, нижнее у окна.

— Благодарю. — Ларин убрал перчатки в карман. — Оружия не имею. Огня не имею. Острых предметов не имею, кроме пера, которое прошу не изымать: письменные принадлежности не оружие.

— Принято.

— Чай по таксе потребую в двадцать два пятьдесят. Не раньше и не позже.

— Он будет.

— Это не просьба. Это уведомление.

— Он будет, — повторил Матвей. И, поскольку молчать было как-то неловко, добавил: — Вам не обязательно было ехать одним из последних. Могли подняться в числе первых.

— Я не хотел мешать посадке, — сказал Ларин. — Люди при посадке уязвимы: у них вещи в руках, билеты в зубах, дети под мышкой. Ревизор в это время — лишнее давление. Теперь все на местах. Я могу пройти, не создавая шума.

Сказано это было без иронии. Ларин не старался казаться деликатным, он просто был таким. Матвей подумал, что с таким человеком неудобнее всего, потому что возмутиться нельзя.

Ревизор поднялся в тамбур, прошёл по коридору и скрылся в купе № 1. Через стенку послышался сухой щелчок замка, потом звук откидываемой полки. Всё. Ни шороха больше.

Фёкла стояла, прислонившись к столбу, и смотрела на часы над вокзалом. Было двадцать два двадцать два.

— Все четырнадцать, — сказала она. — Я сверила. Все четырнадцать на местах.

— Спасибо.

— Вы бы объявление сказали. Ну, перед отправлением. Игнат Прохорыч говорил, у Лунёва... у проводников так положено.

Матвей помолчал. Потом вошёл в тамбур, встал в коридоре, где было слышно всех: пассажиров в купе, пчёл на багажной полке, скрип лежанок. И негромко, но достаточно отчётливо, как говорил тысячи раз в другой жизни, произнёс:

— Дамы и господа, добрый вечер. Говорит проводник вагона № 9, Матвей Андреевич Гордеев. Поезд отправляется в двадцать два сорок. Время в пути — около трёх суток. Чай подаётся по требованию, в пределах таксы. Вода для собак — за счёт заведения. Курить разрешается в тамбуре. На остановках просьба вагон не покидать без предупреждения. Выходить вне станции запрещено, это не мои правила, а Колеи. Если вам станет холодно, плохо или страшно — подойдите ко мне или к моей помощнице, Фёкле. Мы не кусаемся. Приятного пути.

Тишина стояла полная. Где-то в плацкарте зашуршала обёртка. Потом прозвучал голос студента Шуйского, нарочито бодрый: «А за счёт заведения — это только собакам?» И следом голос Клюевой: «Дюк — особа аристократическая!» Раздался смех, негромкий, не общий, но живой. Так смеются люди, которые начинают привыкать.

Он прошёл по вагону, как положено, в последний раз перед отправлением. Купе, плацкарты, уборная, тамбур. Лукашин аккуратно раскладывал бумаги на столике. Бродские сидели, обнявшись, и Лидия вязала. Мохова что-то шептала ульям. Ромашова читала. Пряхины играли в шашки на сундуке, переговариваясь одним голосом на двоих. Доктор Кольцов открыл саквояж и пересчитывал склянки. В четвёртом купе Шуйский и Чесноков делили верхние и нижние полки с вежливостью людей, которые уже решили, что не доверяют друг другу.

В конце вагона, в шестом отсеке плацкарта, было пусто. Нижние и верхние полки аккуратно застелены. Билетов на них не было. Пустой отсек, ничего необычного для вагона, который заполнен лишь на две трети.

Матвей остановился, окинул взглядом полки, матрас, откидной столик. Ничего. Он уже собирался идти дальше, когда за спиной раздалось негромкое, сдавленное рычание.

В коридоре стояла Клюева. Она вышла из своего купе, чтобы выгулять Дюка перед сном, и теперь пыталась удержать собаку, рвавшуюся с поводка. Дюк смотрел на нижнюю полку шестого отсека, точнее — на то место под нею, где в тени угадывалась щель между матрасом и стенкой. Он рычал, коротко, с хрипотцой, поджав хвост, но не лаял. На мышь собаки так не реагируют.

— Дюк, фу, — сказала Клюева. Голос у неё стал тише. — Это не крыса.

Собака рычала ещё секунд пять. Потом замолчала. Хвост, до этого прижатый, неуверенно дрогнул. Дюк сделал шаг вперёд, ещё один, вытянул шею, потянул воздух носом — и повилял хвостом. Один раз. Осторожно.

— Странно, — сказала Клюева. — С ним такого не бывает.

Матвей присел на корточки и заглянул под полку. Там было пусто, только тень и такая тишина, что стало слышно собственное дыхание.

Колокол на вокзале ударил в третий раз. Поезд ждал.

Глава 7. Отправление

Из Устава перевозок, § 16: «Сигналы обязательны к исполнению всеми».

В двадцать два тридцать Матвей встал на подножку тамбура с красным флажком в левой руке и свистком в правой и понял, что не знает, с чего начинать. Он делал это тысячи раз и знал, как держать флажок и как давать свисток. Но раньше у станции были начальник, расписание и телефон. А здесь станцией была доска с мелом, расписанием строчка, которую ревизор вписал в журнал, а начальник станции спал и не знал, что у него сегодня отправляется поезд.

— Я так не умею, — сказал Матвей Фёкле, стоявшей рядом на ступеньке. — Привык, когда вокруг шумят.

— А вы представьте, что шумят, — сказала она.

— Это помогает?

— Мне помогает.

Игнат Прохорыч, стоявший на перроне с фонарём, смотрел на них снизу вверх своим одним зрячим глазом, и в этом взгляде было что-то такое, чего Матвей не ожидал: старик волновался. Он держал фонарь неровно, и свет дрожал.

— Игнат Прохорыч, — сказал Матвей.

— Я тут.

— Если что-нибудь забыл...

— Нет, — сказал старик. — Я не забыл. Я сказал ей вчера. Тебе сейчас скажу. — Он подошёл ближе, положил тяжёлую руку на поручень и понизил голос, хотя на перроне никого, кроме них, уже не было. — Беззаконье не зверь, Гордеев. Оно не гонится за тобой и не кусает. Оно просто есть, как зима. Бояться не надо. Считай. Считай людей, считай время, считай вёрсты. Пока считаешь, оно не подойдёт.

— Считать я умею, — сказал Матвей.

— Вот и считай.

Старик повернулся к Фёкле. Она уже спрыгнула на перрон, с ходу и ткнулась лицом в его жилет, пахнувший кислой капустой и печной золой, и застыла. Он положил ей ладонь на макушку. Постояли. Потом он снял с шеи шерстяной шарф, длинный, серый, в заплатах, и обмотал вокруг неё дважды.

— Не трогай буксы на ходу, — сказал он. — Не лезь в разговор к машинисту, пока он сам не скажет. Слушайся Матвея Андреевича. Читай всё, что дают. Ешь, что дают.

— Ешь, что дают, — повторила Фёкла сдавленно. — А если не дают?

— Тогда просишь. — Он отстранил её на длину руки и вгляделся в лицо. — Просить не стыдно.

— Хорошо.

— Иди.

Она поднялась по ступеням, не оглядываясь, и прошла в тамбур. Матвей отвёл глаза: чужое прощание не то, на что стоит смотреть без дела.

Часы над вокзалом глухо ударили, и один из ударов пришёлся на секунду раньше, чем следовало. Матвей достал из кармана карманные часы. Двадцать два тридцать девять. Над составом висела полная тишина, даже собаки не лаяли.

В окне первого купе, за приспущенной шторкой, белела перчатка. Ларин сидел у стекла и смотрел на часы. Только на свои, на серебряной цепочке. Губы его шевелились, и Матвей с изумлением понял, что ревизор беззвучно считает секунды. Двадцать два сорок.

Матвей поднял флажок. Красное полотнище развернулось над пустой платформой, и в ту же секунду в паровозной будке коротко и звонко отозвался свисток: там только этого и ждали. Один, потом второй, пауза и третий, длинный и протяжный. Матвей приложил к губам латунный свисток и дунул. Звук получился тонкий, слабее паровозного вдвое, но Матвею он показался пронзительнее всех, какие он издавал. Это был сигнал, и вагон его принял.

Лязгнули сцепки, одна за другой, по цепочке, от паровоза к хвосту. Платформа дрогнула, поплыла назад. Игнат Прохорыч поднял фонарь над головой и стоял так, не мигая, пока ночь не закрыла его свет. Состав шёл.

* * *

Первые три минуты Матвей стоял на подножке, не веря, что едет. Двадцать пять вёрст в час, это немного. В прежней жизни поезд, который тащился медленнее шестидесяти, считался бы почти оскорблением. Здесь двадцать пять были пределом, и Фёкла объяснила это ещё днём так буднично, что Матвей запомнил. Быстрее нельзя, «натяжение падает». Кто едет быстрее, берёт у Колеи в долг, а долги Колея возвращает всегда.

Огни Серой Заводи уходили назад, мелкие, жёлтые, потом одиночные, потом ничего. Проехали стрелки, проехали водокачку, и вот уже слева потянулась тёмная равнина с редкими кустами, а справа — серая полоса.

Там темнота была не такой густой, как в других местах, и вместо ночи глаз находил пустую ровную белизну. Ни кустов, ни холмов. Только телеграфные столбы вдоль Колеи на равных промежутках, и у каждого на высоте человеческого роста дощечка с белой цифрой, номер версты.

На первой цифра читалась ясно: «3». На второй тоже: «4». Матвей достал часы и принялся засекать.

Версту состав проходил за две с половиной минуты. Он стоял на подножке, смотрел в серую полосу и считал, потому что Игнат Прохорыч велел считать. Верста пятая. Верста шестая. Верста седьмая. На восьмом столбе цифры не было.

Была дощечка. Прибитая на месте. С той же обшарпанной белой краской, с тем же ржавым гвоздём. Только поверхность была чистая, цифру будто стёрли. Матвей проехал мимо, обернулся, посмотрел в хвост поезда: дощечка осталась позади. Он видел её, и она была чистая.

— Это нормально, — сказала Фёкла за его плечом. Она вышла из тамбура, закутанная в серый шарф так, что из шарфа торчали только глаза и нос. — В Заводи они всегда так. Столбы у забора, у самой границы. Серость подступает и съедает цифры. Их потом переписывают.

— Кто?

— Обходчики. Раз в неделю.

— А если не переписывать?

— Тогда будет не «восемь». Будет «ну... где-то».

Она сказала это спокойно. Матвей подумал, что страху здесь придётся учиться по частям, сначала одну букву, потом другую.

Между девятой верстой и десятой вдоль полотна показалось дерево. Одинокое, кривое, с голыми ветками, оно росло на самой границе серости, где трава ещё помнила цвет. Матвей увидел его в окне вагона и подумал, что сейчас оно уплывёт назад, как всё остальное.

Дерево не уплывало. Оно оставалось на том же месте относительно окна, ровно в двадцати шагах от поезда, в той же позе, с той же веткой, торчавшей вбок. Матвей считал минуту, две, три. Состав шёл, колёса стучали, столбы мелькали, а дерево не двигалось. На четвёртой минуте оно стало светлее. Кора побелела, потом выцвела до серого, и кривой ствол стал растворяться в белизне, пока от него не осталось одно неуверенное очертание.

— Не смотрите, — сказала Фёкла. Она произнесла это твёрдо. — Не дольше минуты. Она запоминает.

— Кто запоминает?

— Серость. — Фёкла повернула его лицом в тамбур. — Идёмте. Чай.

Перед чаем он всё же прошёл по вагону. Пассажиры устраивались каждый на свой лад. Лукашин раскладывал по полочкам бумаги, дважды сверяясь со списком. Пряхины спорили, кто спит у стенки. Вера Александровна Ромашова сидела в плацкарте у окна, не раздеваясь, и держала ладонь у щеки.

— Простите, — сказала она, увидев Матвея. — Это глупо. Здесь тепло, а у меня в зубах... как будто я долго ела снег.

— Это не глупо, — ответил он. — Принести горячего?

— Если не затруднит.

Дальше, в третьем отсеке, у самого окна сидел дед Пров и смотрел в серость. Прямо и вдумчиво. Матвей хотел напомнить про минуту, но старик заговорил первым.

— Я её видел раньше тебя, парень. Не мешай. — Он не повернул головы. — Минуту — смотреть полезно. Знаешь, где она стоит и сколько до неё. Лунёв так делал: каждый вечер, ровно минуту, по часам. А потом отворачивался и пил чай. Больше минуты нельзя, меньше — не поймёшь. — Он отвернулся и сам, уставился на свои огромные узловатые руки. — Хороший был проводник. Только на Стылом ему не нравилось.

— Что там, на Стылом?

— Там, парень, тихо, — сказал Пров. — Слишком.

На этом он закрыл глаза и больше не отвечал. Матвей постоял, подождал и пошёл разносить кипяток: пока в тамбуре стоит титан, у проводника всегда есть дело, которое можно сделать вместо ответа.

* * *

Чай шёл по вагону тем порядком, который Матвей считал лучшей частью профессии. Фёкла разливала кипяток из титана и подавала стаканы, а он с подносом шёл по узкому коридору и называл каждого пассажира по имени.

— Руфина Захаровна. С лимоном?

— Без лимона, но дайте сахару вдвое.

— Двойной сахар — доплата грош.

— Грабёж.

— В пределах таксы, — сказал Матвей, и Клюева, фыркнув, выдала грош с видом оскорблённой королевы.

Лидия Бродская поблагодарила так тепло, что Матвею пришлось сделать вид, что ему попало в глаз. Онисим молча держал жену за руку. Мохова взяла стакан и приложила ухо к ящику с ульями: «Гудят. Чуют. Пей, ласточка, чаю, и спать». Пряхины заказали один стакан на двоих, и Матвей, поколебавшись, налил полтора. Доктор Кольцов отказался, сославшись на бессонницу, и попросил кипятка для лекарства. Нотариус Лукашин получил свой стакан и аккуратно, двумя пальцами, поставил на салфетку, которую достал из портфеля.

В четвёртом купе студент Шуйский принял стакан с чрезмерной благодарностью и тут же задал вопрос:

— А скажите, Матвей Андреевич, правда, что у вас в служебном купе настоящий Журнал? Тот самый? Я слышал, что он сам записывает...

— Журнал есть собственность вагона, — сказал Матвей. — Параграф десятый. Смотреть его пассажирам не положено.

— Я не смотреть, я просто интересуюсь. Для диплома. Я пишу работу об обязанностях проводника.

— Тогда запишите: проводник должен уважать чужие границы.

— Обязательно запишу, — быстро сказал студент.

Чесноков, сидевший напротив с чемоданом на коленях, ухмыльнулся в усы и промолчал. Последним был Ларин.

Матвей вошёл ровно в двадцать два пятьдесят и ни секундой позже, вставил подстаканник в гнездо столика и сказал: «Чай по таксе, Савва Ильич». Ревизор сидел у окна, прямо, не облокотившись на спинку, с раскрытым портфелем на коленях и стопкой листов в руке. Он не поднял головы.

— Двадцать два часа пятьдесят минут, — сказал он. — Сорок две секунды.

— Простите?

— Вы вошли в двадцать два пятьдесят и сорок две секунды. Я просил — двадцать два пятьдесят.

— Допуск десять секунд, — машинально сказал Матвей.

— Допуск — десять, — подтвердил Ларин. — Вы превысили его на тридцать две секунды. Это не замечание. Это наблюдение. Я заношу в журнал наблюдений. Благодарю, чай прекрасный.

Он взял стакан и отпил. Лицо его не изменилось, но плечи расслабились, чай был хорош. Сам он, кажется, этого не заметил. Матвей решил занести это в свой собственный журнал наблюдений.

— Вы ведёте журнал наблюдений? — спросил он.

— Веду.

— И что в нём?

— Всё, — сказал Ларин. — Подробности, пока они подробности, не опасны. Опасными они становятся позже. — Он перелистнул страницу, не поднимая глаз. — Вам, например, следует знать, что в шестом отсеке плацкарта пусто.

— Знаю.

— И что собака Клюевой там что-то почуяла.

— Знаю, — повторил Матвей, и лицо его, как ему показалось, не выдало ничего.

— Хорошо, — сказал Ларин. — Тогда спокойной ночи, проводник.

* * *

К двенадцати ночи вагон угомонился. В коридорах стало тихо, свет убавили, и горел только маленький фонарь над служебным тамбуром, жёлтый. За стенами мерно стучали колёса, та-так, та-так, и Матвей, привыкший к лязгу своих прежних поездов, находил в этом стуке что-то деликатное.

Он сидел в служебном купе с Журналом, поставив подстаканник на столик. Открыл на закладке. Под записью о приёмке и «Подсменный: Заводская Ф.» уже стояли новые строки, его собственные: «Пассажирка: Бродская Лидия Павловна». Он перелистнул на чистую страницу и написал:

22:40. Рейс начат. Состав: паровоз «Лентяй» (маш. Колоколов Е. Л.), вагон № 9. Пассажиров по Записи рейса — 14. Погода: ясно, заморозки. Серость справа по ходу, близко.

Подпись. Чернила побежали красным и ушли в бумагу.

Он собирался закрыть Журнал, когда в дверь робко постучали. Это была Фёкла. Она вошла и села на край полки, уже без сапог, в вязаных носках.

— Не спится? — спросил он.

— Нет. — Она помолчала. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— У вас там... дома. Есть кто?

Матвей не сразу понял, что вопрос обращён к нему. Он положил ручку на стол и, неожиданно для самого себя, ответил без обычной защиты.

— Дочь, — сказал он. — Дарья. Ей семнадцать. Она не любит школьную форму и любит спорить. Мать — в другом городе. Жена... бывшая.

— Вы по ним скучаете?

— Ещё не знаю, — честно сказал Матвей. — Пока не было времени.

— А вы вернётесь?

— Не знаю.

Фёкла кивнула. Потом, глядя в пол, тихо спросила:

— А если не получится, вы останетесь?

Вопрос был такой простой и такой тяжёлый, что Матвей отвернулся к окну. За стеклом, по ту сторону Колеи, серая полоса ровно светилась в темноте.

— Я подписал акт, — сказал он. — Вагон. Рейс. Ты. Я не могу уйти, пока не довезу. Это... — Он поискал слово и не нашёл. — Это называется обязательства.

— Я спрашивала не про это.

— Знаю. — Он посмотрел на неё. — Я пока не знаю ответа. Но если останусь, то не потому, что больше некуда.

Она молчала. Потом сказала:

— Хорошо. — И, помолчав, добавила так тихо, что Матвей едва расслышал: — Вагон тоже не знает. Но он умеет ждать.

Она ушла спать на служебную подсменную полку, которую Игнат Прохорыч оборудовал для неё за занавеской в углу тамбура, а Матвей допил чай, закрыл Журнал и вышел в коридор. Он шёл просто проверить, что все дышат, никто не мёрзнет, окна закрыты, а замки заперты. Ночной обход дело святое. Он шёл от купе к купе, прислушиваясь. Тихое посапывание. Чьё-то бормотание. Мерный гул ульев. Нотариус во сне пересчитывал бумаги: слышно было, как шелестят его пальцы по одеялу.

В тамбуре у титана горела единственная свеча в железном фонаре: Матвей оставил её для себя, на случай, если захочется воды ночью. Титан гудел негромко и довольно. На полке над ним стоял ряд гранёных стаканов, вымытых и перевёрнутых вверх дном.

Матвей стал считать их по привычке. Стаканы в ряд. Один, два, три... Он досчитал до пятнадцати и остановился.

Пятнадцать. Сегодня вечером они с Фёклой разливали чай на четырнадцать человек. Четырнадцать наполненных стаканов он поднёс пассажирам. Четырнадцать Фёкла перед сном вымыла и расставила на полке, он видел сам. А на полке их стояло пятнадцать.

Пятнадцатый стоял с краю, донышком кверху, вымытый до скрипа. Так ставят чашку дети, которых научили, что после чая её надо помыть.

Глава 8. Пятнадцатый

Из Устава перевозок, § 23: «Безбилетный перевозится до ближайшей станции под ответственность проводника; проводник вправе принять его на свою запись на весь рейс».

Матвей не стал будить Фёклу и не стал звать никого другого. Он взял со стенки керосиновую лампу, убавил фитиль и пошёл по вагону тихо, ставя ногу с пятки на носок и не касаясь поручней.

Стакан он забрал с собой. Это была привычка: вещь, которую не понимаешь, лучше держать в руке. Донышко ещё было тёплым.

Шаги он услышал не сразу. Они были такие тихие, что Матвей принял их за собственное эхо, то самое, что днём ходило за ним по пустому вагону. Но эхо не останавливается вместе с тобой. Когда Матвей замер у третьего отсека, шаги шагов за десять позади тоже замерли. Он медленно обернулся.

Коридор был пуст. Лампа выхватывала из темноты поручень, занавеску, угол плацкартной полки. В шестом отсеке, где вечером рычал Дюк, нижняя полка лежала застеленная и нетронутая. Только одеяло на ней сдвинулось на ширину ладони, будто под ним кто-то дышал.

Матвей подошёл, поставил лампу на откидной столик, присел на корточки и заглянул под полку. Сначала он увидел только тень, а потом тень глянула на него.

Глаза были большие, серые, почти без цвета, и в свете лампы блестели двумя серебряными пятнами. Под ними лежали тёмные круги. Мальчик сидел, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, в пальто не по росту, в чёрных от грязи штанах и в ботинках без шнурков. Лет восьми, прикинул Матвей. Может, меньше. Он был очень худой.

— Здравствуй, — сказал Матвей негромко.

Мальчик не ответил. Он смотрел не на лицо, а на стакан в руке Матвея, и взгляд его был ясный и уверенный.

— Твой? — спросил Матвей.

— ...Мой, — сказал мальчик. Голос был тонкий, шершавый, им давно не пользовались. — Тепло.

— Это правда. Тепло. — Матвей поставил стакан рядом на пол, не протягивая. — Меня зовут Матвей. А тебя?

Мальчик молчал. Брови его сдвинулись.

— Не знаю, — сказал он наконец.

— Не помнишь?

— Не знаю.

— Откуда ты?

Мальчик повернул голову к окну. Там, за стеклом, в темноте тянулась серая полоса. Он кивнул на неё, медленно, один раз. Потом смутился, потупился и сказал: «Холодно». Помолчал. «В зубах».

У Матвея самого заныла челюсть. Он вспомнил Ромашову с ладонью на щеке и собаку, смотревшую в темноту. В вагоне все чуяли серость, а самый чуткий из них сидел под полкой и объяснял это единственным способом, какой знал.

— Чаю хочешь? — спросил он.

— Чаю, — повторил мальчик. Слово ему, кажется, понравилось.

— С сахаром?

— С сахаром.

Матвей поднялся с корточек, подошёл к титану, налил полстакана, добавил кусок сахару, помешал ложкой. Оглянулся. Мальчик вылез из-под полки и стоял в проходе, переминаясь в ботинках без шнурков, и смотрел, как проводник несёт стакан. Он не просил, не тянул рук. Просто стоял и смотрел на горячий стакан.

Матвей присел, подал. Мальчик взял стакан обеими руками и глотнул, закрыв глаза. По серому лицу медленно разлилась такая благодарность, что у Матвея перехватило горло.

— Спасибо, — сказал мальчик. Он выговорил это слово осторожно.

— Не за что. — Матвей откашлялся. — Это чай. Пожалуйста.

— Чай, — подтвердил мальчик и сел прямо на пол, в проходе, подогнув ноги, не выпуская стакана.

* * *

Фёкла явилась через десять минут, босая, в шарфе поверх рубашки, с гаечным ключом наперевес. Она стояла в проходе и смотрела на мальчика, на Матвея, на стакан, и лицо её по очереди выражало подозрение, изумление и жалость, а потом стало деловитым и злым. Она понимала, что действовать надо, но не знала как.

— Он под полкой был? — спросила она вполголоса.

— Да.

— Давно?

— Не знаю. Спроси.

Она присела, опираясь на ключ, и посмотрела мальчику в глаза. Он в ответ посмотрел на неё, и Матвей отметил, что взгляд у него по-прежнему не детский: слишком внимательный, слишком спокойный.

— Здравствуй, — сказала Фёкла. — Я Фёкла.

— Фёкла, — повторил мальчик.

— Ага. А ты?

— Не знаю.

— Совсем?

— Совсем.

— Ох ты ж, — выдохнула Фёкла и села прямо на пол. — Как же это... Его никто не искал? Он что, из-за границы? Он же... Матвей Андреевич, он пришёл оттуда?

— Не знаю. Он показал на окно.

— Значит, оттуда, — сказала Фёкла и замолчала. Она потянулась, поправила мальчику воротник и сказала то, чего Матвей от неё не ожидал: — Тогда ему не надо говорить, откуда. Это не его дело.

Она вынула из кармана хлеб, которого, видимо, не доела за ужином, отломила половину и протянула. Мальчик взял, не раздумывая, и стал есть аккуратно, с серьёзным видом, откусывая понемногу и долго жуя.

— Матвей Андреевич, — сказала Фёкла, глядя на мальчика. — Это же безбилетный. Параграф седьмой, параграф двадцать третий...

— Параграф четвёртый, — произнёс в коридоре ровный голос, — к нему не применим.

Матвей поднял голову.

Ларин стоял в конце вагона. Он был полностью одет, застёгнут на все пуговицы, при белом воротничке и чёрном сюртуке. Стоял он прямо. Лицо у него было спокойное, выспавшееся, и только волосы, зачёсанные назад, чуть не так лежали на висках: видимо, ревизор только что гладил их ладонью.

— Я не спал, — сказал он, прежде чем кто-то успел спросить. — Привычка. Лёг в двадцать три десять, встал без десяти час. Услышал шаги. Они были не ваши, Гордеев: ваши тяжелее. — Он шагнул ближе и остановился в трёх шагах, на том расстоянии, которое считал достаточным для вежливости. — Мальчик. Возраст... — Он на мгновение сощурился. — Не менее восьми лет, по росту и зубам. Параграф четвёртый действует до семи.

— Он безбилетный, — сказала Фёкла.

— Это очевидно. Позвольте.

Ларин повернулся к мальчику. Тот поднял на него серые глаза, жуя хлеб, и в тусклом свете лампы Матвей увидел обоих рядом: высокого, прямого ревизора в чёрном и серого ребёнка у его ног, и ему показалось, что они одной породы. Оба смотрели на мир и ждали от него только честности.

— Как тебя зовут? — спросил Ларин.

— Не знаю.

— Где твои родители?

— Не знаю.

— Откуда ты вошёл в вагон?

Мальчик задумался. Потом протянул руку, ту, что не держала хлеб, и указал на пол, точнее, на то место, где шов между досками уходил в тень под нижней полкой.

— Вошёл не через дверь, — сказал Ларин. — Это допустимо, если вагон его пустил. Вагон не впускает случайных. — Он помолчал. Затем достал из жилетного кармана чёрную записную книжку и карандаш и записал что-то мелкими торопливыми буквами. — Безымянный. Безбилетный. Возраст около восьми. Вышел из серости. Я обязан зафиксировать.

— Савва Ильич, — сказал Матвей.

— Слушаю.

— Что вы собираетесь с ним делать?

Ларин закрыл книжку.

— Я собираюсь соблюсти Устав, — сказал он. — А вы?

* * *

Говорили они в служебном купе втроём, а мальчик остался в коридоре, у титана, под присмотром Лидии Бродской, которая, как оказалось, не спала и появилась так бесшумно, что ни Матвей, ни Фёкла не заметили, как она забрала ребёнка за руку и сказала: «Пойдёмте, милый, я вам одеяло принесу». Мальчик пошёл за ней, ступая след в след, и ни разу не оглянулся.

Ларин сел на единственный стул. Матвей остался стоять у шкафа. Фёкла устроилась на краю полки, с Уставом в руках и с лицом человека, готового к бою.

— Параграф седьмой, — начал Ларин, не повышая голоса. — «Никто не высаживается вне станции». Означает, что мы не вправе высадить его на ходу и не вправе остановить поезд ради высадки: это нарушило бы расписание. До ближайшей станции он остаётся в вагоне. Это ваша обязанность и моё ограничение. Согласны?

— Согласен, — сказал Матвей.

— Параграф двадцать третий. «Безбилетный перевозится до ближайшей станции под ответственность проводника». Ближайшая — Малые Столбы, около десяти часов пути. До Малых Столбов он на вас. Это первая часть статьи. Вторая: «проводник вправе принять его на свою запись на весь рейс».

— То есть оформить как пассажира.

— Как лицо, перевозимое по заявлению проводника. Это не билет, а обязательство. — Ларин сложил руки на колене. — Теперь позвольте изложить мои возражения. Вслух, при свидетеле, чтобы потом не говорили, что я промолчал.

— Излагайте, — сказал Матвей.

— Первое. Ребёнок безымянный. В Записи рейса ему нет места: имени нет, значит, и строки нет. Он не имеет защиты Колеи. Серость к нему ближе, чем к кому-либо из пассажиров, потому что он из неё вышел, и любое ослабление закрепы затронет его первым.

— Это я понимаю.

— Второе. Если вы запишете его на себя, вы принимаете за него ответственность. Пока он жив и цел, это ничего не стоит. Если он будет утрачен, пострадаете вы. Не штрафом и не выговором. — Ларин сделал паузу. — Вашей собственной записью. Вагон перестанет вас узнавать. Это не образ. У вас в Журнале есть лист «Проводник»; он истончится, и истончится человек. Я видел таких.

Матвей молчал. Фёкла вцепилась в Устав, и костяшки её пальцев побелели.

— Третье, — продолжал Ларин. — Статистика. По моим расчётам, перевозка безымянного лица в составе, идущем по участку со слабой закрепой, повышает вероятность аварии на двенадцать-пятнадцать процентов. Я не могу этого доказать. Но я работаю десять лет. Я видел, как рвутся записи. Они рвутся там, где лежит пустая строка.

— Какая пустая строка? — спросил Матвей.

Ларин впервые за вечер не ответил сразу.

— Я был на вокзале, — сказал он наконец. — Покупал билет. Просил показать Запись рейса: так положено, ревизору разрешено. В книге было пятнадцать строк. Четырнадцать — пассажиры, включая меня. Пятнадцатая — пустая, с номером и штампом. Я решил, что это ошибка кассира. Теперь не думаю.

— Вы мне не сказали.

— Я ждал, что вы скажете мне. — Ларин смотрел на Матвея спокойно, без упрёка. — Вы не сказали. Но я не обижаюсь. Вы узнали раньше меня, я видел ваше лицо на посадке.

Матвей промолчал. Это была правда. Он вспомнил, как стоял у окошка кассы и считал строки.

— Устав не любит пустых строк, — сказал Ларин тише. — Я не знаю, что он с ними делает. Я хотел бы знать. Но до тех пор, пока я не знаю, моя обязанность — не допускать, чтобы они появлялись.

— Вы хотите высадить его в Малых Столбах.

— Я хочу передать станции. Начальник станции вправе принять неустановленное лицо в «Комитет призрения» и занести в свою Запись. Там у него будет имя, хотя бы формальное, станционное, и своя строка. Это безопаснее для всех, включая его самого.

Фёкла рванулась вперёд:

— Это в приют! Его отдадут в приют, а там... там...

— Там тепло, там кормят и записывают, — ровно сказал Ларин. — Я говорю не из жестокости. Я говорю, что у вас есть десять часов, чтобы принять решение. До Малых Столбов он на вас. После — вы вправе решить. Я не вправе запретить. Но обязан предупредить.

Фёкла открыла рот. Матвей успел раньше:

— Фёкла. Достаточно.

— Но он же...

— Достаточно. Он прав в каждом слове.

Она замолчала и впилась в него глазами. Ему стало неуютно от этого взгляда: в нём было столько ожидания, что становилось тяжело.

* * *

Он вышел в коридор, потому что думать нужно было на ногах.

В тамбуре у титана горела свеча. Мальчик сидел на ящике из-под угля, закутанный в серое одеяло, которое принесла Лидия. Лидия сидела рядом и вязала, медленно, одной спицей, почти не глядя. Она улыбнулась Матвею. Мальчик пил чай. В третий раз, подумал Матвей. Насытиться он, видимо, не мог. Матвей присел на корточки.

— Слушай, — сказал он. — Тебе, наверное, надо поспать.

— Не хочу.

— Почему?

— Холодно там. — Мальчик потыкал пальцем в пол. — Под. А тут тепло.

— А если останешься здесь, в тепле?

Мальчик помолчал. Потом поднял серые глаза.

— Можно?

Это слово ударило Матвея сильнее, чем всё, что сказал Ларин. За ним не было ни хитрости, ни расчёта. Так спрашивает тот, кому за всю жизнь никто не говорил «можно».

Он вспомнил две тысячи четырнадцатый. Лицо и имя того человека он помнил слишком хорошо и не давал им вернуться. Зато вернулась ночь. Вагон. Пассажир на нижней полке, у которого болело сердце. Инструкция. «Вызов скорой — на ближайшей станции». Он сделал всё правильно: передал по рации, записал в журнал, измерил давление, дал таблетку. Он стоял в коридоре, смотрел на часы и считал минуты до станции, а за стенкой человек умирал вовремя, по расписанию, по всем правилам.

Правила не виноваты, это Матвей знал. Но с той ночи он начал за них прятаться и прятался девять лет.

Ларин был прав в каждом слове. Только есть вещи, которые от правоты не зависят.

— Можно, — сказал Матвей.

Он поднялся, прошёл в служебное купе, взял Журнал. Ларин, оставшийся там, встал, но не сказал ни слова. Фёкла стояла в углу и не дышала. Матвей положил Журнал на столик, раскрыл на чистой странице и взял ручку.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил Ларин.

— Да.

— Это будет записано.

— Я знаю. Я не прошу вас воздержаться от записи. — Матвей поднял голову. — Савва Ильич. Вы правы. Я не отменяю ни одного вашего довода. Но параграф двадцать третий даёт мне право, а я им пользуюсь. Это не лазейка, ради этого статья и написана. Иначе зачем «вправе»?

Ларин долго смотрел на него. Потом медленно, через силу, кивнул.

— Пишите.

Матвей написал:

Лицо, перевозимое по заявлению проводника: мальчик, около восьми лет, имя не установлено. Принят в вагоне № 9 в 1 ч 20 мин. Принято на запись проводника на весь рейс № 1 по § 23. Ответственность — на проводнике Гордееве М. А.

Он поставил подпись. Чернила легли тёмно-красные, цвета сургуча, и ушли в бумагу.

На этот раз вычет был другим. Не холод в ладони, а тяжесть. Между лопаток лёг ровный плотный груз, как лямка рюкзака. Матвей выпрямился и понял, что это надолго и что жаловаться некому.

— Записано, — сказал Ларин. — Позвольте мне закрыть вопрос и в своём журнале. — Он достал книжку, вписал одну строку. Убрал. — Спокойной ночи, Гордеев. Если что-то произойдёт, зовите.

— Вы не будете мне мешать?

— Я исполнитель, — сказал Ларин. — Не противник. Вы это уже знаете.

Он вышел. Через минуту в соседнем купе негромко щёлкнул замок.

* * *

Мальчик уже спал. Он сидел на ящике в том же положении, обхватив колени, и голова его клонилась на плечо Лидии. Та не шевелилась, чтобы не разбудить. Вязание лежало у неё на коленях, и в слабом свете свечи Матвей увидел, что она вяжет уже не шарф для соседей: из спиц выходил маленький красный рукав.

— Это ему? — спросил он шёпотом.

— Не знаю, — сказала Лидия. Она тоже шептала. — Так вышло. Рука сама. — Она подняла на него светлые глаза. — Вы хорошо сделали, Матвей Андреевич. Он ваш теперь, да?

— Мой, — сказал Матвей, и слово, сказанное вслух, оказалось не легче, чем в мыслях.

Фёкла стояла за его плечом и вдруг сказала:

— Пятнашка.

— Что?

— Пятнадцатый. В Записи пятнадцать строк, и одна пустая. А у нас на печке в депо была игра: пятнадцать костяшек и одно пустое место. Двигаешь их, пока не сложишь по порядку. Игнат Прохорыч называл её «пятнашки». — Она отвела глаза. — Он же должен быть кем-то. Пока имени нет. Пусть Пятнашка. Это не имя. Это чтобы звать.

Матвей посмотрел на спящего. На серое одеяло, на растрёпанные пепельные волосы, на тёмные круги под глазами, на руку, которая и во сне не выпустила стакан.

— Пятнашка, — сказал он тихо. — Пока так.

Мальчик не проснулся. Только вздохнул глубже, и в этом вздохе было что-то похожее на ответ.

Поезд шёл по Колее ровно. За окном, справа, светилась серая полоса. В служебном купе остывал недопитый чай, а на открытой странице Журнала сохли красные строки, и Матвей, закрывая книгу, заметил то, чего не видел раньше: в нижнем углу, под его подписью, проступила тонкая линия. Пустая рамка. Строка без имени, расчерченная чернилами изнутри бумаги.

Журнал, как и Запись рейса, отвёл место.

Глава 9. Первая ночь

Из Устава перевозок, § 5: «Ручная кладь — на ответственность владельца. Живой груз — только под пломбой».

Мальчика перенесли в подсменную нишу за занавеской, потому что Фёкла заявила, что на ящике из-под угля спят одни угли. Сказала она это шёпотом, но так решительно, что спорить было неловко. Матвей поднял мальчика на руки. Весил он совсем мало, почти как пустое пальто. Он уложил мальчика на верхнюю полку, а Фёкла, не снимая шарфа, забралась на нижнюю и вытянула руку, чтобы держать его за рукав.

— Если он встанет, я почувствую, — сказала она. — Я чутко сплю. Игнат Прохорыч за это ругал.

— За то, что чутко?

— За то, что вскакиваю сразу с ключом.

Через минуту её дыхание выровнялось, и ключ сполз на пол. Матвей поднял его, поставил в угол к буксовой вилке и постоял, слушая два дыхания за занавеской. Одно было неровное, сонное, живое, а другое слишком ровное. Какое из них чьё, Матвей решать не стал.

К двум часам ночи вагон стучал на стыках уже по-домашнему. Матвей запер служебное купе, спрятал ключ в нагрудный карман, подёргал дверь, которая и так не открылась бы без него, и подёргал ещё раз. Потом сел на откидную скамью в тамбуре у титана и стал смотреть на огонь в поддувале. Огонь был красный. Чай себе он наливать не стал, а это значило, что день вышел тяжёлый.

Вагон жил своей ночной жизнью, и Матвей узнавал её даже в чужом мире. Кто-то ворочался на нижней полке, кто-то говорил во сне. Дед Пров в третьем отсеке покашливал через равные промежутки. Из багажной ниши у заднего тамбура шло ровное гудение ульев, громче, чем вечером. Матвей подумал, что надо проверить пломбы, и вспомнил, что проверял их дважды, и они целы.

На сотой версте огонь в титане дрогнул, осел и погас.

Матвей встал и приложил ладонь к медному боку. Тепло уходило из металла медленно, с лёгким потрескиванием.

* * *

Он открыл дверцу поддувала. Угли, которые он сам засыпал вечером, лежали в поддоне под решёткой целой красной горкой, и толку от них не было. Решётка прогорела, в самой середине зиял овальный провал. Матвей посветил лампой и понял, что она одиннадцать лет ржавела и держалась из упрямства, пока не дождалась настоящего огня.

— Спасибо, — сказал он ей. — Могла бы и на вокзале.

За стенкой уже зашуршало. Первой вышла Клюева, в капоре и в ночной сорочке, поверх которой был накинут тулуп, чужой и пахнущий нафталином. На руках она несла Дюка, завёрнутого в шаль. Собака дрожала мелко и деловито.

— Проводник, — сказала Клюева, не дойдя до тамбура. — Я не требую, я предупреждаю. В купе холодно. Стёкла запотели изнутри, у Дюка нос сухой, а это, мой милый, плохой признак.

— Титан остыл, Руфина Захаровна. Прогорела решётка. Я сейчас разберусь.

— Это не ответ, а сообщение.

— Сообщение, за которым последует ответ, — сказал Матвей, и Клюева посмотрела на него с интересом.

— До рассвета Дюк простудится. У него слабое сердце. Вы знаете, что у болонок слабое сердце?

— Теперь знаю.

— И что вы с этим сделаете?

Он хотел сказать «сделаю всё возможное», но передумал: пассажиры знают, что за этой фразой ничего не следует.

— Принесу вам горячей воды в грелке, — сказал он. — Через десять минут. Потом расскажу, как будет дальше.

— Десять, — сказала Клюева. — Я засекаю.

Она ушла, шурша тулупом, а следом по коридору потянулись остальные, и скоро в тамбуре стало тесно. Лукашин вышел в халате с вышитыми инициалами и с портфелем под мышкой, даже в постели его, похоже, не выпускал. За ним шли Пряхины в одинаковых ночных колпаках и Ромашова с ладонью у щеки. Мохова была в шерстяных носках до колен, на лице у неё читалась тревога. Из плацкарта выглядывала Лидия с недовязанным красным рукавом. Последним вышел доктор Кольцов, уже в сюртуке и с саквояжем. Видно было, что он не ложился.

— Я слышал, как стих титан, — сказал он. — Сколько градусов в вагоне?

— Около двенадцати.

— К рассвету будет шесть. Для здорового человека неприятно, для прочих опасно. — Кольцов говорил мягко, не повышая голоса. — Кого вы считаете группой риска?

Матвей помолчал. Он действительно считал: ребёнка, спящего не по билету, болонку, Ромашову, деда Прова с кашлем, Лидию, у которой от долгого вязания синели руки.

— Всех понемногу, — ответил он.

— Тогда действовать надо сейчас.

* * *

— Нужна решётка, — сказал Матвей. — Плоская, с прутьями не дальше пальца друг от друга. Запасной я не нашёл, значит, придётся изобретать.

— Из чего? — Фёкла возникла у него за плечом, с красным следом подушки на щеке и с ключом в руке: вскочила всё-таки. Матвей не стал спрашивать, как она выбралась из ниши, не разбудив мальчика. — Чугуна нет, железа тоже нет.

— У меня есть рамки, — сказала вдруг Мохова.

Все повернулись к ней. Она стояла, прижав к груди сухие руки со старыми белыми следами от жал, и говорила неуверенно.

— Запасные, для сот, на два яруса. Проволока медная, ячея с палец, как раз то, что вам надо. Только они пчёлам, мил человек. Я с ними не расстаюсь.

— Они выдержат огонь?

— Медь-то? Печь на ней не сложишь, а уголь удержит, если не подкидывать лишнего. Только мои деточки и так тревожатся, а если ещё рамки забрать...

Матвей понял, что с женщиной, которая зовёт пчёл деточками, лучше говорить правду.

— Агафья Никитична, они тревожатся оттого, что холодно. Им нужно тепло так же, как вам. Рамки вернутся целыми, я распишусь.

— Распишетесь?

— Хоть кровью. Нет, не кровью, у меня чернила.

Мохова посмотрела на него внимательно. Потом кивнула и ушла к багажной нише, шлёпая носками по линолеуму.

— Пряхины! Ваши руки нужны.

— Мы готовы, — сказал Сенька.

— И ловки, — сказал Венька.

— Не пьяны?

— К сожалению.

— Тогда несите воду и тряпки, а как будет рамка, поможете ставить. Колосники горячие, по очереди.

Братья ушли, продолжая спорить, кому нести воду, а кому тряпки. Лукашин остался стоять в халате с портфелем и с видом свидетеля, которому предстоит беспорядок.

— Корнилий Анфимович, вам лучше вернуться в купе.

— Я предпочёл бы присутствовать, — сказал нотариус. — Для засвидетельствования. Если рамка гражданки Моховой пострадает, вы признаете это недоразумением? Лучше документально.

Спорить с педантом бесполезно, и Матвей согласился:

— Составьте опись. Рамок две, медные, исправные, принадлежность Моховой А. Н., временно изымаются на нужды вагона. Я подпишу.

— Благодарю, — сказал Лукашин и достал из кармана халата карандаш. Матвею показалось, что нотариус впервые за вечер выглядит счастливым.

Клюева прислала Фёклу с напоминанием, что прошло двенадцать минут, а не десять, и грелку Матвей понёс ей, ничего не поправляя.

* * *

Работа заняла сорок минут. Ставили решётку Пряхины, по очереди и с азартом, а Матвей держал лампу и подсказывал. Рамка села в гнездо с запасом на полпальца, угол пришлось подпиливать складным ножом Фёклы и подбивать клином из щепки. Вторую рамку Матвей положил сверху поперёк, и получилась частая сетка. Угли пересыпали совком из поддона, и все затаили дыхание.

Угли держались. Они подсвечивали рамку снизу, проволока порозовела, потом засветилась, и огонь поднялся над сеткой ровным столбиком.

— Будет, — сказал Венька. — Тепло будет.

— До утра хватит, — подтвердил Сенька. — А потом придётся придумывать что-нибудь ещё.

— Придумаем, — сказал Матвей.

Он собирался сказать что-то про тепло и про общее дело, но тут заметил, что гудение в багажной нише стихло и стало ровным. Мохова стояла у ящиков с поднятыми ладонями.

— Успокоились, — сказала она. — Слава тебе. Холод бы они пережили, мил человек, они от другого сбиваются.

— От чего?

— Не знаю. Двадцать лет с ними езжу, и мне всякий раз не по себе, когда мы близко к серости. Сегодня ближе обычного.

— Вагон идёт по Колее.

— По Колее. А Колея иногда лежит у самой кромки. Это не страшно, это просто так бывает. — Она сказала «просто так» очень убеждённо, и Матвей понял, что ей очень хочется, чтобы это было правдой.

В стенах понемногу оживало тепло. Запахло бергамотом. На полу у титана остались следы сажи и воды, Матвею захотелось вымыть пол, но он отложил это на потом.

В тамбур вошёл Ларин. Он был в том же сюртуке и казался выспавшимся, хотя Матвей готов был поспорить, что ревизор не сомкнул глаз. Ларин оглядел решётку, сажу, Пряхиных с чёрными ладонями и нотариуса с описью.

— Сорок минут без огня, — сказал он. — Допустимо. По § 11 горячий напиток подаётся по требованию. Прошу чай. Стакан, без сахара, не ниже восьмидесяти градусов.

— Это требование, Савва Ильич?

— Это просьба, оформленная как требование, чтобы вам было удобнее отказать, если сейчас не время.

Матвей посмотрел на него. Ларин смотрел спокойно, но было видно, что он устал.

— Время, — сказал Матвей. — Сейчас.

Чайник, медный, с петухом на крышке, стоял на титане. Матвей налил из него и только потом сообразил, что вечером оставил этот чайник в служебном купе, а купе запер. Чайник был тёплый, хотя огонь горел всего десять минут.

* * *

К четырём утра в вагоне стало тихо. Чай разнесли горячим. Клюева объявила, что у Дюка нос влажный, но настроение надо проверять. Лукашин вручил Матвею опись на трёх страницах и попросил заверить, и Матвей заверил. Мохова легла рядом с ульями, прямо в шали, и сказала, что будет слушать.

Фёкла сидела на подножке, прислонившись плечом к косяку, и клевала носом.

— Идите спать, — сказал Матвей. — Мальчик там один.

— Я уже ходила, он спит. — Она подняла красные глаза. — Матвей Андреевич, а чайник?

— Что чайник?

— Вы его в купе поставили, при мне. И заперли. А он у титана стоит и тёплый.

— Может, я сам вынес.

— Ключ у вас в кармане. Вы бы не стали мне врать про такое.

Матвей вспомнил утренний чайник, который засвистел без огня, когда он подписал акт. Вспомнил ладонь Игната на борту вагона. Потом вспомнил секунду у титана, когда вагон будто замер и чего-то ждал.

— Он помогает, — сказал Матвей. — Мне так показалось.

— Игнат Прохорыч говорил, что вагоны бывают двух видов: которые ждут помощи и которые помогают сами. Со вторыми надо осторожнее. — Фёкла зевнула. — Они потом спрашивают.

— Чем?

— Чем-нибудь. Не знаю. Ложитесь, я посижу.

Он не лёг, а пошёл в служебное купе и повернул ключ в замке. Дверь открылась. Лампа на столе горела, хотя Матвей помнил, как гасил её. Впрочем, в такую ночь он ни в чём не был уверен.

В купе пахло чаем и ещё чем-то, чего раньше не было, влажной шерстью и холодным воздухом. Журнал, который Матвей оставил в нише над столиком, лежал теперь на столе, раскрытый на последней записи. В нижнем углу страницы, там, где ночью проступила пустая рамка, темнело маленькое влажное пятно. Оно было размером с детскую ладонь, и в нём угадывались бороздки пальцев. Рядом, у края рамки, стояла карандашная точка.

На линолеуме у стола остались следы. Три маленьких мокрых отпечатка босой ступни вели от двери к столу, а оттуда к тому месту, где утром стоял чайник.

— Фёкла, — позвал он негромко, не оборачиваясь.

— Здесь. — Она, значит, пошла следом. — Что там?

— Мальчик спит?

— Спит, я только что... — Она заглянула в купе поверх его плеча и осеклась. — Ой.

— Он выходил?

— Нет. Я ходила к нему час назад, он спал. — Она осеклась. — А потом мы были у титана. Все. Он был один, Матвей Андреевич. Сорок минут. Я его оставила.

— Знаю. Мы все оставили.

Отпечаток высыхал на глазах, края уже тускнели. Но Матвей успел заметить, что ладонь лежала на пустой рамке, а точка стояла на её середине, там, где ставят имя.

— Иди проверь, там ли он, — сказал Матвей. — Не буди. Убедись и вернись. Я пока здесь.

— Вы вытрете?

— Нет, — сказал он, подумав. — Пусть лежит.

Фёкла ушла. Он смотрел на пятно, пока оно не высохло совсем, и осталась только карандашная точка. Потом достал свою шариковую ручку и написал внизу, мелко:

04:20. Следы в служебном купе. Дверь заперта, ключ при мне. Свидетель — Заводская Ф.

Он расписался. Красные чернила легли на бумагу, как всегда, а под ними, на самой грани видимости, проступила ещё одна строка, не его, чёрная, чужим мелким почерком:

Принято к сведению.

Матвей закрыл Журнал и положил на него обе ладони. Когда он открыл его снова, строки уже не было.

* * *

К шести стало светать, насколько здесь вообще светает. Солнца не было, был ровный свет без теней. Вагон шёл по Колее мягко, за стеной просыпались пассажиры. Мохова напевала над ульями, Пряхины спорили, кому первому в умывальню, а Кольцов перебирал склянки.

Матвей прошёл по вагону с чаем. В первом купе Ларин сидел уже умытый и застёгнутый на все пуговицы. Он взял стакан, поблагодарил и сказал, что хотел бы увидеть утренний список дел. На вопрос, о каком списке речь, ответил: «О любом, который вы ведёте». Во втором Клюева спала сидя, с Дюком на коленях, и Матвей поставил стакан на столик, не будя её. Чесноков, не открывая глаз, спросил с верхней полки, не нужна ли проводнику печка. У него есть, но она в багаже, а багаж на личной ответственности, он знает, § 5, и просит не спрашивать. Матвей сказал, что не спрашивает. «Вот и славно, — сказал Чесноков. — Отличный проводник, я сразу понял». Студент Шуйский вскочил, едва Матвей заглянул, и попросил разрешения помогать. В его голосе было столько готовности, что Матвей решил на всякий случай записать это в память, а не в Журнал.

Рагозин встретился ему у умывальни, одетый в мундир практиканта, и, увидев Матвея, прижал руки к бокам, как на смотру.

— Господин проводник, я хотел сказать... Я ничего не видел.

— Чего?

— Ночью. Я не... Это просто. Извините.

Он убежал. Матвей постоял, пытаясь выстроить из его слов хоть какую-нибудь картину, не смог и пошёл дальше.

Доктор Кольцов ждал у служебного купе.

— Разрешите осмотреть мальчика, — сказал он. — Это входит в мои обязанности независимо от билета.

Мальчик сидел на верхней полке, свесив ноги, и разглядывал руки. Он повернул голову к Кольцову и не отстранился, когда тот взял его запястье. Доктор считал долго. Потом приложил ухо к груди, послушал, выпрямился.

— Здоров, — сказал он. — Температура тридцать пять и два. Холодноват, но у детей бывает. Сердце...

— Что с сердцем?

— Бьётся. — Кольцов подбирал слова. — Но я не могу его сосчитать: оно сбивается. Я не знаю такого в учебниках. Я вам скажу честно, Матвей Андреевич: я не знаю, что с ним делать, кроме как кормить и держать в тепле.

— Этого достаточно, — сказал Матвей.

— Для начала. — Кольцов закрыл саквояж. — Он у вас надолго?

— На весь рейс. По записи.

— Тогда мы с вами ещё поговорим. Мне есть что рассказать о том, куда мы едем.

Мальчик переводил взгляд с одного на другого, а потом показал пальцем на чайник. Фёкла как раз вносила его на круглом подносе вместе с тремя стаканами.

— Чай, — сказал он.

На этот раз он не повторил чужое слово, а попросил сам. Фёкла замерла в дверях с подносом, и стаканы тихо звякнули.

— В пятнадцатом, — сказал Матвей. — Он выбрал.

Она поставила перед мальчиком стакан без подстаканника, с тёмным ободком по краю, и мальчик взял его двумя руками.

* * *

Около семи Матвей вышел на заднюю площадку. Холод стоял чистый, утренний, пахло углём и мокрой сталью, а справа тянулась серая полоса, которую он старался не рассматривать. По его расчёту, они прошли около двухсот десяти вёрст и до Малых Столбов оставалось ещё часа четыре пути. Нужно было успеть побриться, проверить пломбы на улье, закрыть опись и подготовить отчёт для станционного журнала.

Список ему нравился. Каждый пункт в нём можно было выполнить руками. Страшно становилось только на последней строке, которой там не было, но которая всё равно значилась: выяснить, кто приходил в служебное купе и что искал в Журнале.

Он достал карманные часы. Семь ноль три. Крышка, как и раньше, была тёплой.

Дверь за спиной скрипнула. На площадку вышел Ларин с чашкой.

— Доброе утро, — сказал ревизор. — Позвольте.

— Доброе.

— Я хотел отметить, что ночью вы действовали правильно. Это не комплимент, а констатация. — Он помолчал, глядя на серую полосу. — Вы поставили в топку чужое имущество и расписались за него, так что риск лёг на вас, а не на пассажиров. До Малых Столбов четыре часа. Начальник станции там Кривошеин, и если он потребует сбор, не соглашайтесь на словах. Требуйте запись.

— Это совет?

— Это то, что сделал бы я, будь я на вашем месте. — Он поставил чашку на перила. — Но я на своём.

Он вернулся в вагон. Матвей остался смотреть, как за стеклом проплывает очередной столб: верстовой, белый, с чёрной цифрой, которая пока ничего не говорила, кроме того, что поезд идёт.

Глава 10. Малые Столбы

Из Устава перевозок, § 9: «Сборы сверх таксы недействительны без записи в Журнале станции и подписи плательщика».

Малые Столбы показались вдали без пяти одиннадцать. Сначала над серой равниной вырос палец водокачки, потом длинный низкий вокзал из тёмно-красного кирпича, потом платформа, на которой не было ни одного человека. Матвей стоял в тамбуре с уставом в руке и смотрел, как перрон подползает к подножке. Когда вагон остановился, в окне вокзала шевельнулась занавеска.

За эти часы он успел побриться, проверить пломбы, переписать опись начисто и съесть пирожок, который подсунула ему Фёкла. Пирожок оказался с капустой и отдавал мылом. Матвей съел его из принципа.

— Значит, так, — сказала Фёкла. Она стояла у него за плечом, и в руке у неё была засаленная книжка в чёрном переплёте, Табель сборов, которую Игнат Прохорыч выдал ей перед отправлением с наставлением «читать, пока не снится». — Стоянка сорок минут, это по расписанию. Вода — три гроша за бочку, и бочек нужно две. Уголь у Ерофея свой. За стоянку сбор не берётся вообще. Ни за стоянку, ни за осмотр, ни за «приём поезда», такого сбора в Табели нет.

— А он возьмёт.

— Конечно, возьмёт. Игнат Прохорыч говорил: за любой сбор, которого нет в Табели, надо просить запись. — Фёкла листнула книжку, нашла место и, не заглядывая, продолжила наизусть: — «Станция принимает поезд по записи и отправляет его по записи. Отказ в приёме либо в отправлении вносится в Журнал станции с указанием причины и подписью начальника». Это восьмой параграф. А девятый вы знаете.

— Знаю.

— Тогда вы должны быть спокойны.

— Я спокоен, — сказал Матвей и поймал в стекле своё отражение: человек в кителе, застёгнутом на одну пуговицу выше, чем нужно. Он расстегнул её.

Пассажиры уже высыпали к окнам, потягивались и выглядывали наружу не зная, надо ли выходить. Пряхины переглядывались, учуяв рынок, и один уже достал из-под полки лоток с лентами. Лукашин вышел в полной форме, с портфелем, готовый сопровождать любой документ. Чесноков стоял у окна второго купе и разглядывал вокзал так, будто когда-то остался здесь должен.

На платформе наконец появился человек.

Он вышел из двери вокзала не спеша. Лет пятидесяти пяти, пузатый, с красным носом и рыжими усами, в форменном сюртуке, который шили когда-то на человека поуже. На груди висела цепочка с потёртым жетоном. Перед ним шёл тощий парнишка в большой фуражке и нёс жестяную коробку.

— Голубчик! — сказал человек издалека, раскинув руки, и в этом «голубчик» была такая задушевность, что Матвей сразу почувствовал себя в долгу. — Вот вы какие! Мы вас с утра ждём, всё высматриваем, ну, думаем, как же там наши, не заблудились ли. Влас Кривошеин, начальник станции. Тридцать лет здесь.

— Матвей Гордеев, проводник вагона девять, — сказал Матвей. — Прибыли в одиннадцать десять. Прошу принять поезд по записи.

— По записи, — повторил Кривошеин с умилением. — Вот молодёжь-то, всё по записи. Мы по-человечески привыкли, а нынче всё письменно. Ну идёмте, голубчик, в контору, чайку, всё оформим.

— Прошу запись здесь, на платформе. Мне нужна справка о приёме.

— Справка будет, будет. — Кривошеин подошёл ближе и положил Матвею на плечо тёплую, чуть влажную ладонь. — Только знаете, какая ситуация. Станция у нас маленькая, народ маленький, жалованье вот уж полгода задерживают, а расходы растут. Воду возим, уголь возим, караульного кормим. Так что по-человечески мы вам скажем: сбор.

— Какой?

— А такой. Сбор за стоянку, три целковых. За осмотр состава, два. За водное довольствие, один. Итого шесть. Это ещё мы вам скидку делаем, потому что вы первый рейс.

Парнишка в большой фуражке стоял за его спиной и смотрел в землю.

— Прошу записать эти сборы в Журнал станции с указанием основания и таксы, — сказал Матвей. — Я подпишу.

Кривошеин перестал улыбаться. Улыбка сошла не сразу, сначала из глаз, потом со щёк, потом с губ. Лицо осталось добродушным, только глаза стали холодными.

— Голубчик, — сказал он. — А вы, часом, не из этих?

— Из каких?

— Из пишущих.

— Я проводник, — сказал Матвей. — Я обязан записывать.

* * *

В конторе Кривошеина стояли самовар, висел портрет какого-то управляющего, а стол был завален бумагами. Журнал станции лежал на подоконнике. Кривошеин поглядывал на него с неприязнью.

— Без Журнала нельзя, — сказал он. — Это вы правы. Вот только Журнал у нас, голубчик, не в порядке. Страницы кончаются.

— Много их осталось?

— Две. Нет, одна.

— Одну запись на одну страницу, — сказал Лукашин, стоявший у двери с портфелем. — Для станции этого достаточно. Кроме того, можно приложить отдельный лист.

Кривошеин посмотрел на нотариуса. Потом на Матвея. Потом на Фёклу, которая прижимала к груди чёрную Табель. Потом снова на Лукашина и, видимо, пришёл к выводу, что в этой комнате слишком много людей, которые читали Устав.

— Это кто?

— Нотариус, — сказал Матвей. — Корнилий Анфимович Лукашин. Пассажир вагона девять. Согласился быть свидетелем.

— Я буду счастлив, — подтвердил Лукашин, и по тому, как это было сказано, Матвей понял, что нотариус действительно счастлив.

— Я просто не могу отправить вас без сбора, — заговорил Кривошеин, перейдя на задушевный тон. — Вы понимаете? Не могу. Жетон на отправление выдаётся начальником станции, а я не имею права выдать жетон поезду, у которого не оплачена стоянка. Это же логика. Это экономика.

— Это восьмой параграф, — сказала Фёкла. — Отказ в отправлении вносится в Журнал станции с указанием причины. Если вы откажете, запишите причину. Мы подождём.

— Да кто ты вообще такая?

— Подсменная. Заводская Фёкла, из Серой Заводи. — Она подняла подбородок. — У меня записано.

Кривошеин вздохнул. Потом снял с пояса ключ, отпер ящик стола, достал чернильницу и поставил её на подоконник возле Журнала. Руки у него были толстые, с короткими ногтями, и он долго вертел в них перо, прежде чем написать хоть слово.

— Что именно записывать? — спросил он.

— Основание для сбора, — сказал Матвей. — Параграф Устава или пункт Табели.

— Ну вот. — Кривошеин положил перо. — Вот в этом и вся трудность. Табель, она ведь старая. Она писалась, когда станции были богаче. А мы, значит, по-человечески... Тут по неписаным.

— Неписаные сборы недействительны, — сказал Лукашин. — § 9. Без записи и подписи плательщика. Я могу зачитать.

— Не надо.

— Тем не менее.

— Не надо, говорю! — Кривошеин вытер лоб платком. — Хорошо. Допустим. Допустим, что без записи нельзя. Но и вы без жетона не поедете. Стойте. Хоть до вечера. Я человек терпеливый.

Он сел на табурет, сложил руки на животе и закрыл глаза, и всем стало ясно, что он действительно умеет ждать.

Матвей посмотрел на часы: одиннадцать тридцать. Потом на Фёклу. Она, не дожидаясь вопроса, покачала головой: Табель тут ничем не поможет.

Выбор был небогатый. Можно заплатить шесть целковых из жалованья, которое выдал Игнат, и ехать дальше, а потом всю дорогу чувствовать, что заплатил за воздух. Можно стоять. Устав не говорил, сколько часов может продлиться спор о жетоне, а график тем временем уходил.

Он вспомнил своего первого начальника станции, старика Семёныча, у которого начинал двадцать лет назад, в другой жизни. Семёныч говорил: «Если хочешь, чтобы тебя уважали, никогда не спорь с тем, кто ничего не теряет. Спорь с тем, кто боится».

Кривошеин чего-то боялся. Он смотрел на Журнал станции со страхом.

— Влас Игнатьевич, — сказал Матвей. — Вам ведь нужны не только деньги. Вам нужно, чтобы этого разговора не было в Журнале.

Кривошеин открыл один глаз.

— Это вам так кажется.

— Потому что в Журнале записано всё. А Журнал читают. Не здесь, там. — Матвей показал на потолок. — Если в нём будет написано, что начальник станции Малые Столбы взимал сбор без основания, это увидят не только они. Это увидит ревизор.

— Какой ещё ревизор?

— Тот, что едет у нас в первом купе.

* * *

Ларин вошёл в контору через четыре минуты. Судя по тому, что чай в буфете он не допил, кто-то сообщил ему обо всём заранее. Он остановился в дверях, не здороваясь, и посмотрел на Кривошеина холодно.

— Начальник станции?

Кривошеин вскочил с табурета. Цепочка на груди дрогнула.

— Савва Ильич Ларин, ревизор Дорожного Управления, — сказал Ларин. — Следую пассажиром в вагоне девять. Мне поручено проверить его работу, а не вашу. Я хочу, чтобы это было ясно. — Он помолчал. — Но если вы настаиваете, чтобы ваша работа тоже попала в проверку, я не стану возражать.

— Я... Да что вы, Савва Ильич, я только по-человечески... У нас ведь маленькая станция...

— Журнал станции Малые Столбы утверждён на сто двадцать листов. При последней проверке, осенью прошлого года, свободными оставались тридцать два. Я это помню, потому что подписывал. Странно, что за год их стало меньше одного.

— Закончились.

— Закончились, — повторил Ларин. — Бывает. Значит, вы вправе записать приём поезда и выдачу жетона на последнем листе, а если сочтёте нужным, то и причину отказа. Я подожду.

В конторе стало очень тихо. Кривошеин переводил взгляд с Журнала на Ларина, с Ларина на Матвея, с Матвея на самовар и обратно. По лбу его катились крупные капли.

— Я вам что-то должен? — спросил он наконец.

— Нет, — сказал Ларин. — Это вы должны проводнику Гордееву справку и жетон. Остальное вас не касается.

Матвей хотел что-то сказать, но не успел. Кривошеин ловил ртом воздух. Потом рванул из ящика стола медный жетон на кожаном шнурке, шмякнул на подоконник справку с печатью и нашарил перо. Подпись вышла кривая и торопливая.

— Всё, — сказал он. — Вот. Приём и отправление, пожалуйста. Отправляйтесь с Богом. Вода за три гроша бочка, а если мало, то по таксе. Больше ничего не надо.

— Благодарю, — сказал Матвей.

— Не за что. — Кривошеин сел и вытер лицо платком, и Матвей увидел, что тот не столько испуган, сколько измотан. — Вы хоть понимаете, что такое тридцать лет подряд? Мне ведь тоже жить надо. Жена хворает. Дочери... Я не вор, голубчик. Я просто привык, что все платят.

— Я понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — сказал Кривошеин без злобы. — Идите.

* * *

На платформе Матвей остановился. Ноги подгибались. Фёкла вышла за ним и прислонилась к столбу.

— Я думала, он ударит, — сказала она.

— Не ударил бы.

— Я думала.

— Фёкла, — сказал Матвей. — Спасибо. Параграфы ты назвала быстрее, чем я успел их вспомнить.

— Я их с шести лет знаю, — сказала она. — Не все, конечно. Только те, которые Игнат Прохорыч по вечерам читал. — Она помолчала. — Он жуликом не был. Начальник. Он был просто... испуганный.

— Да.

Из дверей вышел Ларин. Он остановился в трёх шагах и сказал, глядя поверх платформы:

— Вы вывели меня в разговор, не предупредив.

— Вы сами сказали: «Требуйте запись». Я потребовал.

— Я сказал, что вы не должны соглашаться на словах. Использовать меня как последний довод я не предлагал. — Он повернул голову. Лицо у него было, как всегда, вежливое, но что-то в нём дрогнуло. — Впрочем, это было законно. Больше так не делайте без необходимости.

— Это просьба?

— Предупреждение.

— Понял, — сказал Матвей.

Ларин кивнул и пошёл вдоль состава, ровно, не оглядываясь. Матвей смотрел ему вслед. За сутки этот человек трижды сделал для него то, чего не был обязан делать, и трижды дал понять, что ничего не сделал. Сам Матвей так не умел.

— Прошка, — донёсся голос из-за двери вокзала. — Прошка, ты куда, оглашённый!

Парнишка в большой фуражке с жестяной коробкой выскочил на платформу, пересёк её бегом и остановился перед Матвеем, тяжело дыша. Лицо у него было узкое, веснушчатое, уши торчали из-под козырька.

— Телеграмма, — выговорил он. — Вам. Пришла. Только что. Подпишите.

Он протянул бланк, коричневый, с оборванным краем. Матвей взял его. Текст был напечатан бледно, с вмятинами литер:

ВСЕМ ПОЕЗДАМ НА ПЕРЕГОНЕ ЗАВОДЬ — ДАЛЬНИЙ БРОД. УСКОРЕННЫЙ № 7 ПРОХОДИТ РАЗЪЕЗД 41 В 03 10 БЕЗ ОСТАНОВКИ. ВСЕМ ПРОПУСТИТЬ. ВОПРОСЫ ПОСЛЕ. ДУ.

— И что мне с этим делать? — спросил он.

— Расписаться, что получили. Вот тут. — Прошка ткнул чёрным пальцем в графу. — «Принято к исполнению». Если не распишетесь, я записываю «не принято». А это... — Он замялся. — Начальник сказал, это плохо.

— Для кого?

— Для всех.

Матвей посмотрел на Фёклу. Она вытянула шею, прочитала и нахмурилась.

— «Всем пропустить» значит, что где-то на пути надо стоять, — сказала она. — Пока он не пройдёт. А мы приходим на сорок первый... — Она быстро загнула пальцы. — Вечером. Часов в девять. А он в три ночи. Это шесть часов стоять.

— Я сам считал. — Матвей перечитал телеграмму ещё раз. «Вопросы после». Хорошая формулировка. Управление, видимо, давно привыкло, что вопросы бывают.

— А если не принять? — спросил он у Прошки.

— Тогда придётся доложить, что вы не приняли. — Прошка потупился. — Это тоже запись.

— Понял.

Он взял перо у Прошки и расписался в графе. Красные чернила, которых в телеграфной графе не было и быть не могло, легли на бумагу сами. Ладонь стала холодной, и холод побежал к запястью, остановился и стих. Вычет оказался небольшим, как и сама подпись. Матвей потёр руку и вернул бланк.

— Хорошо, — сказал Прошка, пряча коробку под мышку. — До свидания. Счастливой дороги.

— Погоди. Такие часто приходят?

— Первая за три года, — сказал Прошка и убежал.

* * *

Вода, как и обещалось, стоила по три гроша за бочку. Матвей отсчитал шесть медных монет и расписался в квитанции, которую Кривошеин вынес на платформу сам и вручил с вымученной вежливостью. На то, чтобы выпрямить спину и поглядеть на поезд спокойно, ушло ещё полчаса. Ерофей, стоявший на подножке паровоза с замасленной тряпкой в руках, дождался, пока жетон повиснет в положенном месте, и только тогда сошёл вниз.

— Час сорок, — сказал он, подойдя. — По расписанию стоять сорок. Отстали.

— На час.

— На час. И из-за чего? Из-за шести целковых.

— Из-за принципа.

— Принцип. — Ерофей сплюнул, аккуратно, в сторону. — Отец говорил: принципы хороши, пока кишка не пустая. Я пустой кишкой тридцать лет езжу. Шесть целковых — это три дня на станциях. Это уголь в запас.

— Это шесть целковых, которых у нас нет.

— Жалованье у тебя есть.

— Жалованье вперёд — на всю бригаду. Я не буду тратить их на взятки.

— Я не про взятки. — Ерофей помолчал, пожевал усы. — Я про время. Час — это час, а у нас впереди сорок первый. Телеграмму я видел, пока ты читал.

— Ну?

— Я бы его без остановки прошёл.

— Телеграмма велит пропустить ускоренный.

— Велит. — Ерофей щурился на сизую равнину. — Только я на сорок первом стоял. Один раз. Хватило.

— Когда?

— Давно, — сказал Ерофей и, спохватившись, добавил: — Устав у тебя, ты и читай. Какая разница, что я думаю.

Он ушёл, ссутулившись. Матвей так и не понял, что за ощущение осталось после его слов. Страхом это назвать было нельзя, скорее тревога, как перед первым днём в новой школе.

Он вернулся в вагон. Пассажиры были на местах. Пряхины, к удивлению Матвея, успели распродать на платформе половину лент и получили в нагрузку сушёную рыбу, которую теперь раскладывали на газете. Мохова, не выходя из вагона, налила кому-то из местных баб полстакана мёда в обмен на сухари. Чесноков вернулся с платформы, неся в кармане что-то плоское, похожее на конверт, и Матвей на всякий случай не стал приглядываться: ручная кладь на ответственности владельца.

Поезд тронулся в двенадцать пятьдесят.

В служебном купе Матвей достал Журнал, открыл на последней записи и аккуратно, чтобы не размазать, вписал:

Малые Столбы, 11:10–12:50. Приняты по записи. Сборы не уплачены (§ 9). Телеграмма ДУ о проходе Ускоренного № 7 по Разъезду 41 в 03:10: принята к исполнению. Гордеев.

Чернила чуть пожелтели, как всегда перед тем, как стать красными. Он дождался, пока они потемнеют, и под последней строкой проступила чужая, тонкая, ровная запись:

Стоянка: Разъезд 41. Срок: до прохода. Не менее 6 ч.

Матвей прочёл, положил перо и вдруг услышал, как за спиной скрипнула дверь. Он обернулся. В коридоре стоял мальчик, босой, в сером одеяле, и смотрел на Журнал. Матвей не успел ничего сказать. Мальчик подошёл, поднялся на цыпочки, чтобы разглядеть запись, и провёл пальцем по строке, там, где стояли слова «Разъезд 41». Потом отдёрнул руку.

— Горячо? — спросил Матвей.

Мальчик не ответил. Он отступил на шаг, ещё на один, повернулся и пошёл по коридору обратно, прижимая ладонь к груди. Матвей хотел позвать его, но вместо этого посмотрел на строку. Чернила были обычные, красные, засохшие. Он осторожно коснулся их кончиком пальца.

Бумага оказалась тёплой. Чуть-чуть, будто её только что трогали.

Он сидел и смотрел на неё, пока Фёкла не позвала его пить чай.

Глава 11. Разъезд сорок первый

Из Устава перевозок, § 27: «Станция, не выславшая дежурного, отвечает за разъезд и за всё, что на нём произошло».

Записку принёс Тит, и это уже само по себе было событием. Кочегар пришёл по ходовой площадке в половине восьмого, когда за окнами погасли последние полосы заката, постучал в стекло тамбура костяшкой пальца и протянул Матвею сложенный вчетверо листок. Руки у него были чёрные, а белки глаз яркие. Он стоял и ждал, не показывая, что ждёт.

— Спасибо, — сказал Матвей. — Что-нибудь передать?

— Нет, — сказал Тит. Он подумал и добавил: — Он знает.

На этом разговор кончился. Матвей развернул листок под лампой. Почерк у Ерофея был крупный, угловатый, и пером он, судя по продавленной бумаге, давил сильно:

Гордеев. Я говорил: 41-й без остановки. Телеграмма и твоя запись против меня, их я не ломаю. На 41-м семафор будет закрыт: дежурного нет, фонаря нет. Закрытый — встану, Устав. Если увижу открытый, пройду без остановки, и ты мне не мешай. Длинный гудок — держись за что есть. Е. К.

Он прочёл дважды. Бланк с его собственной карандашной пометкой «Разъезд 41. Не стоять» лежал в нагрудном кармане, и пометка теперь выглядела детской. Красная строка Журнала весила больше. Матвей достал Журнал, нашёл дневную запись о телеграмме и подчеркнул ногтем нижнюю строку, чужую, ровную, проступившую в Столбах: Стоянка: Разъезд 41. Срок: до прохода.

— Передай ему, что открытым семафора он не увидит, — сказал Матвей. — Запись есть. Мы стоим.

— Знает, — повторил Тит.

Он кивнул, повернулся и пошёл обратно по площадке, и скоро его не стало видно в темноте.

Фёкла, видевшая всё из-за его плеча, спросила шёпотом:

— Вы ему верите?

— Кому?

— Ерофею Лукичу. Что встанет. У него такое лицо бывает, когда он решил, а потом передумал.

— Я верю Уставу, — сказал Матвей. — Семафор закрыт, значит, встанет.

— А если открыт?

— Тогда у нас будет другой разговор.

Он сказал это спокойно, но в левой ладони, там, где остался холод от дневной телеграммы, что-то слегка кольнуло.

* * *

После Малых Столбов день тянулся долго. Ровная равнина под низким небом, редкие столбы, редкие кусты, ни одной деревни. Пассажиры, отдохнувшие после ночи и побывавшие на платформе, быстро заскучали. Пряхины раскладывали на столике рыбу и ленты, Мохова рассказывала Ромашовой про клеверный мёд, Клюева играла с Дюком в какую-то игру, правила которой знали только они двое, а доктор Кольцов, вежливо ответив Матвею, что ему нужно «подумать до вечера», удалился в купе и закрылся. Лукашин переписывал в блокнот опись, которая уже была в трёх экземплярах. Лидия вязала, красный рукав стал на две ладони длиннее. Студент Шуйский сидел у окна с тетрадью и быстро писал, а когда Матвей проходил мимо, закрыл тетрадь и улыбнулся так открыто, что захотелось проверить карманы. Рагозин стоял в коридоре навытяжку уже третий час, и Матвею пришлось дважды напомнить, что практикант вправе сидеть. Ульи в багажной нише гудели ровно, но Мохова то и дело заглядывала туда и прикладывала ухо к дереву.

Мальчик почти не двигался. Он сидел на откидной скамье в тамбуре, прижавшись щекой к холодному стеклу, и смотрел на серую полосу, а когда Матвей проходил мимо, не поворачивал головы. На все вопросы он отвечал одним и тем же взглядом, в котором было слишком много внимания для ребёнка.

В пять стемнело. В шесть Матвей зажёг лампы по всему вагону и обошёл купе, проверяя запоры на окнах. Без четверти девять вернулся в тамбур и обнаружил, что Ларин ждёт его там, в сюртуке, с руками за спиной. Ревизор стоял лицом к окну и считал вёрсты по столбам. Матвей видел, как беззвучно двигаются его губы.

— Верста пятьсот девятая, — сказал Ларин, не оборачиваясь. — Через несколько минут будет сорок первый.

— Вы знаете линию наизусть?

— Я проехал её семьдесят три раза.

Он замолчал. Матвей посмотрел на его лицо, отражённое в тёмном стекле. Оно не изменилось ни одной чёрточкой, и от этого смотреть на него было неловко.

— Вы выйдете, когда встанем? — спросил Матвей.

— Нет.

— Почему?

— Я не люблю ночных перронов, — сказал Ларин и, помолчав, добавил: — Это не причина, а предпочтение. Я могу ошибаться в причинах, но в предпочтениях никогда.

Паровоз дал свисток.

* * *

Свисток был длинный и низкий, дрогнули чашки на столике служебного купе. Матвей успел подумать только: «Закрыт». И схватился за поручень.

Поезд дёрнуло. Колёса завизжали, вагон повело вперёд и вбок, из-под пола донёсся треск, а по коридору с грохотом покатилось что-то железное. Закричала Клюева: «Дюк!» Кто-то упал, Пряхины в два голоса помянули чёрта, а Лукашин, судя по звуку, уронил портфель, который до сих пор не выпускал из рук. Мохова ахнула. И через долгие секунды вагон встал.

Стало тихо.

Матвей отпустил поручень. Пальцы свело так, что пришлось разжимать их другой рукой. За окном в свете лампы белел пар, который ровными клубами уходил в темноту, а далеко впереди шипел остывающий котёл.

— Все целы? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Фёкла, обойди купе. Руфина Захаровна, Дюк?

— Жив, — отозвалась Клюева из коридора. Она говорила тонко, без обычной властности. — Не знаю, как у него с нервами. Что случилось?

— Семафор, — сказал Матвей. — Закрыт. Паровоз встал по Уставу.

— Вы нас предупреждали?

— Нет, — ответил он честно. — Предупредили меня. Виноват.

Она промолчала. Сзади подошла Фёкла, держась за косяк.

— Все на ногах, — сказала она. — Лидия уронила вязанье. Мохова говорит, в нише рамка упала, а улей цел. Ромашова ушибла локоть, но молчит. — Она перевела дыхание. — Матвей Андреевич, а где мы?

В коридор, опираясь на палку, вышел дед Пров. Он не спрашивал, где они. Он положил ладонь на тёмное стекло правого окна, постоял и сказал глухо, ни к кому не обращаясь:

— Правые окна занавесь. Сам не смотри и другим не давай. Сказал — и забыл.

— Дед Пров...

— Забыл, говорю. — Он повернулся и ушёл в свой отсек, шаркая.

Фёкла молча сдёрнула занавеску с крючка и стала задёргивать окна по правой стороне, одно за другим.

— На сорок первом мы, — сказал Матвей. — Пойду посмотрю.

Он снял с крюка фонарь, зажёг, надел шинель и спустился на подножку. Холод ударил в лицо. Изо рта вырвался пар.

Разъезд лежал в темноте. Два пути: основной, по которому они пришли, и боковой, пустой, с ржавыми рельсами, уходящий в сторону на полторы сотни шагов и обрывавшийся тупиком. Между ними торчал столб стрелки, на котором когда-то висел фонарь, а теперь висел только его обломок, зацепившийся проволокой. Справа от основного пути виднелся кирпичный фундамент: четыре низкие стенки, засыпанные щебнем, остатки будки, о которой говорила Фёкла. Рядом, на верхушке покосившегося столба, чернел семафор, и крыло его стояло горизонтально: стой.

Лампы на нём не было. Вместо неё торчали две ржавые скобы, а под ними висела на гвозде, без особой надежды, дощечка с табличкой: «41».

Вот и всё. Больше ничего на разъезде не было: ни платформы, ни сторожки, ни огонька на сколько хватало глаз. Только рельсы, щебень и тишина. А справа, шагах в трёхстах, начиналась серая полоса.

Так близко он видел её впервые. Днём это была полоса на горизонте, а теперь, в темноте, она светилась неярким ровным светом. Она лежала низко, чуть вспухшая, и над ней не было ни неба, ни звёзд. Там, где свет касался земли, земля становилась гладкой и пустой.

— Не смотрите, — сказала Фёкла за плечом. Голос у неё был ровный. — Игнат Прохорыч говорил: смотреть можно, но недолго.

Матвей перевёл взгляд на землю. Щебень под ногами хрустел. Он подумал, что хорошо бы сейчас услышать что-нибудь живое, и тут же услышал: со стороны паровоза шли двое, одна тяжёлая поступь, вторая лёгкая, и покашливание.

* * *

Ерофей и Тит остановились у фундамента. Машинист был без кепи, и Матвей не сразу понял, что в этом странного. Раньше Ерофей всегда стоял в кепи, с очками на лбу. Теперь он держал кепи у груди и смотрел на кирпичные стенки молча.

Тит стоял чуть позади, большой и молчаливый, и положил руку на плечо машиниста. Ерофей не стряхнул её.

— Ерофей Лукич, — сказал Матвей.

— Ушёл бы ты, Гордеев.

— Вы говорили: не стоять.

— Говорил. Закрытый семафор, запись у тебя на «стоять». Колея бы не пустила, и ты это знаешь не хуже меня. — Ерофей помолчал. — Против Колеи я не езжу. Ломать её не мне.

— Нужно перевести стрелку. Мы на основном пути. Ускоренный пройдёт по нему в три десять.

— Знаю.

— Вам помочь?

— Тит переведёт, — сказал Ерофей, и после паузы, подбирая слова: — Помоги ему, если можешь. Рычаг тугой, одиннадцать лет не двигали.

Матвей сходил за ломом. Вернулся. Тит уже стоял на коленях у столба стрелки и сбивал с рычага ржавчину зубилом. В свете фонаря было видно, как работают его плечи под тужуркой.

— Я придержу, — сказал Матвей, ставя лом наискосок.

— Ржа, — сказал Тит. — Сдвину.

Он сказал это спокойно. Потом поднялся, взялся за рычаг обеими руками, упёрся ногами в щебень и потянул. Рычаг не двинулся. Тит перехватил его, чуть шире, и Матвей услышал, как в груди кочегара родился низкий звук, не то стон, не то рычание, и металл ответил скрипом. Рычаг дёрнулся, подался на ладонь, на две, и вдруг пошёл легко, с грохотом упал в крайнее положение.

Стрелка перебросилась. Рельсы, неподвижные одиннадцать лет, звякнули, и боковой путь, ржавый и пустой, открылся для поезда.

— Ну вот, — сказал Тит и вытер ладони о штаны.

Матвей встряхнул руку. Он чувствовал, как у него дрожат пальцы, хотя он только придерживал лом.

— Заводим состав, — сказал Ерофей, не поворачивая головы. Он по-прежнему смотрел на кирпичи. — На боковой, до упора. Башмаки под колёса, все. И что найдёшь, то подложи. Закрепа здесь слабая.

— Закрепа?

— Тут запись не держится, — сказал Ерофей. — Не так, как на станции. Дежурный сидел вот здесь, — он показал кепи на фундамент, — и вёл Журнал разъезда. Пока он писал, поезда стояли. Нет дежурного, нет Журнала, нет закрепы. Только ты. Твой Журнал.

— Мой?

— Ну да. Вагон твой. Запись твоя. Что ты напишешь, то и будет держать.

Он сказал это без нажима. Потом надел кепи и пошёл к паровозу, и Матвей, глядя ему в спину, заметил: на кирпичном краю стенки, возле того места, где Ерофей только что стоял, были нацарапаны зарубки. Он нагнулся, посветил. Двенадцать коротких вертикальных черточек, ровных, свежих, с белыми краями, свежих.

Он выпрямился. Фёкла стояла рядом, и по лицу её было видно, что она тоже их видела.

— Не надо, — сказал он. — Потом.

— Я молчу.

— Знаю.

* * *

Состав ввели на боковой путь за двадцать минут. Под колёса подложили шпалы, которые Пряхины натаскали из кучи у тупика, и по четыре башмака с каждой стороны, найденных в тендерном ящике. Когда Матвей вернулся в вагон и сел в служебном купе, часы показывали двадцать один сорок. Не успел он расстегнуть шинель, как в дверь постучали. На пороге стоял Ларин. Он был в сюртуке, прямой и спокойный, как всегда.

— Позвольте.

— Входите.

— Я хотел бы довести до вашего сведения одно обстоятельство, которое вы, вероятно, уже знаете. — Он остался у двери. — Разъезд не принял вас по записи. Дежурный не выслан. Фонарь на семафоре отсутствует. Журнала разъезда нет. Всё это нарушения, за которые отвечает не вагон, а станция. § 27: «Станция, не выславшая дежурного, отвечает за разъезд и за всё, что на нём произошло».

— Я знаю.

— Знать недостаточно. Нужна запись. — Ларин помолчал. — Я не прошу вас вписывать мои слова. Я говорю, что если на разъезде что-либо произойдёт, ответственность ляжет на вас, потому что вы единственное лицо с Журналом. Если вы запишете, что дежурного не было, что вы приняли поезд по собственной записи и что это нарушение допущено станцией, вы разделите ответственность. Не полностью. Но разделите.

— Зачем вы мне это говорите?

— Я исполнитель, — сказал Ларин. — Не противник. Я это уже говорил.

— Говорили.

— Тогда считайте, что я повторяю.

Он едва заметно склонил голову и вышел. Матвей смотрел на закрывшуюся дверь и думал, что хотел бы ошибиться насчёт этого человека, но это ему не удавалось уже вторые сутки. Он достал Журнал, открыл на чистой странице и вписал мелко:

Разъезд 41, 21:45. Дежурный не выслан, фонарь и Журнал разъезда отсутствуют (§ 27). Поезд принят по записи вагона № 9 и поставлен на боковой путь. Закрепа — по Журналу проводника. Гордеев.

Он поставил подпись. Красные чернила легли жирно и влажно, потемнели на глазах и стали частью бумаги. А потом по телу от виска до пятки медленно прошёл холод, широкий, не острый. Матвей закрыл глаза, переждал и открыл. Руки не дрожали. Вычет за эту запись оказался больше, чем за все предыдущие, и отдавать его придётся всё время, пока вагон стоит на разъезде.

Шесть часов.

— Матвей Андреевич! — раздался из коридора голос Клюевой. — Матвей Андреевич, нам нужно поговорить!

* * *

Они собрались в тамбуре: Клюева с Дюком под мышкой, Лукашин, Пряхины, Чесноков, который привалился к стене с видом зрителя, и сзади, незаметно, Шуйский. Клюева вышла вперёд и сказала тоном победительницы:

— Я хочу знать, почему мы стоим.

— Мы ждём Ускоренный № 7, Руфина Захаровна. Он пройдёт в три десять ночи. Телеграмма ДУ.

— Телеграмма. — Она передёрнула плечами. — Вы же не ревизор. Что вам та телеграмма? Едем дальше, Ускоренный нас догонит — и пусть догоняет, мне до Забродья к воскресенью.

— Уважаемая, — сказал Чесноков с лёгкой улыбкой. — Я бы не торопился. Стоять так стоять. Мне, например, не к спеху.

— А мне к спеху.

— А мне нет, — сказал Чесноков. — Поэтому у нас с вами диалог невозможен.

— Господа, — сказал Лукашин. — Позвольте. § 13: «Расписание меняется только записью в Журнале». Запись внесена проводником. Принята к исполнению. Следовательно, для всех пассажиров вагона стоянка до прохода Ускоренного обязательна.

— Обязательна для кого?

— Для вас, сударыня.

— Я не подписывала.

— Не требуется. Подписывает проводник.

Клюева посмотрела на Матвея недовольно.

— Это правда?

— Правда, — сказал Матвей. — Но дело не только в записи. Здесь нет ни дежурного, ни фонаря, и спокойной ночь не будет. Если мы тронемся, мы нарушим запись, а чем это кончается вне станции, я проверять не хочу.

— То есть вы хотите, чтобы мы сидели и боялись?

— Нет. Я хочу, чтобы мы сидели и занимались делом. Шесть часов — это много. На это время нужно организоваться.

— Как?

— Распределить обязанности, — сказал он. — Чай. Дежурства. Дети. Больные. Окна. Кто-то должен всё время быть у входа, кто-то в тамбуре, кто-то у ульев.

В тамбуре стало тихо. Пряхины переглянулись. Лукашин достал карандаш. Чесноков, не меняя позы, вдруг сказал:

— А ведь неплохо.

— Что неплохо?

— Малый город, — ответил Чесноков, и в его голосе не было насмешки. — Вы предлагаете сделать из вагона малый город. С ролями. Это может сработать. В конце концов, мы же все люди. — Он помолчал. — Приблизительно.

— Нас четырнадцать, — сказал Лукашин. — Нас пятнадцать, считая ребёнка.

— Нас семнадцать, считая проводника и его помощницу, — поправила Клюева, и Матвей понял, что она согласна.

Он вышел на площадку, чтобы выдохнуть. Холод стоял всё тот же, пахло углём. Из-за паровоза слышался негромкий разговор, Ерофей что-то тихо говорил Титу, и Тит отвечал односложно. Потом всё стихло.

А из окна на щебень падал квадрат света, и в нём лежала маленькая тень: мальчик отодвинул занавеску и смотрел на серую полосу, и руки его были прижаты к груди.

Глава 12. Малый город

Из Устава перевозок, § 1: «Проводник отвечает за пассажира от посадки до высадки».

Доску для списка Фёкла нашла в тендерном ящике: короткая, обугленная с одного края. Лукашин взял её двумя пальцами, оглядел и объявил, что для первичной редакции годится. Мелом ему служил кусок известняка, подобранный Пряхиными на щебне. В половине десятого вечера, при свете двух ламп, в тесном тамбуре вагона началось составление плана. Матвей ещё никогда не видел, чтобы люди так радовались бюрократии.

— Первое, — говорил нотариус, выводя на доске ровную строку. — Тамбур передний, двое, смена по два часа. Тамбур задний, двое. Обход вагона, раз в час, один. Чай и титан — отдельно. Больные и дети — отдельно. Багажная ниша, то есть ульи, — отдельно.

— Пчёлы — это я, — сказала Мохова.

— Вы не можете дежурить у ульев круглосуточно, Агафья Никитична.

— А кто мне запретит?

— Гражданка Мохова, — сказал Лукашин и поправил очки. — Уважаемая. Для вас, если позволите, предусмотрена смена. С двух до четырёх. Остальное время вы можете находиться в багажной нише в качестве частного лица.

Мохова подумала и согласилась на «частное лицо».

Матвей стоял у стены и смотрел на эту работу. Час назад он сказал слова «малый город» почти наугад, надеясь только, что никто не станет паниковать. Теперь на доске появлялись столбики, и в каждом столбике кто-то был нужен.

Клюева не хотела дежурить. Она сказала об этом сразу и без обиняков: она вдова, она купчиха, она платила за билет и не нанималась стоять у дверей, как какой-нибудь сторож. Матвей помолчал, подумал и заметил как бы между прочим:

— Руфина Захаровна, а ведь кому-то надо отвечать за чай.

— Я не буфетчица.

— Я бы сказал, начальник чайной части. Это должность. Нужно следить, чтобы стаканы были чистые, кипяток не остывал и каждому досталось по справедливости. Это распорядитель.

Клюева смотрела на него долго. Матвей почти слышал, как в её голове борются гордость и желание распоряжаться. Наконец она сказала:

— У меня будут помощники.

— Конечно.

— Я сама выберу.

— Безусловно.

— Тогда запишите, Корнилий Анфимович, — сказала она, повернувшись к доске. — Начальник чайной части. Клюева Р. З. Помощники: Пряхины. Оба.

— Мы? — сказал Сенька.

— Вы, — сказал Венька, — похоже.

— Это не обсуждается, — сказала Клюева, и братья без звука повернулись к титану.

* * *

К десяти вечера выяснилось, что с обеда в вагоне никто толком не ел. Об этом первой вспомнила Мохова, достала из багажной ниши круглую буханку, которую берегла для своих нужд, и кувшин с мёдом, и положила всё это на столик в тамбуре без единого слова о цене. Пряхины принесли сушёную рыбу из Малых Столбов. Лукашин, помедлив, выложил из портфеля два яйца, завёрнутых в газету. Клюева сказала, что в её корзине найдётся что-нибудь поприличнее, и действительно нашлись копчёный окорок и банка солёных груздей, а затем всё это было разрезано, разложено и роздано под её личным надзором.

Ели стоя, в проходе, на ходу, и разговоры сами собой стали громче. Дед Пров размачивал корку в чае и рассказывал Ромашовой, как в его молодости на этом самом перегоне кормили даром, по Уставу, если поезд задерживался больше чем на четыре часа. «Не было сквалыг, — говорил он. — Были люди». Ларин взял кусок хлеба с мёдом, поблагодарил, прожевал его очень медленно и тихо спросил у Матвея, сколько стоит мёд. «Нисколько», — ответил Матвей. «Тогда это дар, — сказал Ларин. — Дары я принимаю». Это была самая человеческая фраза из всех, что Матвей от него слышал.

Рагозин получил самую почётную должность, хотя по лицу его было видно, что он ждал наказания. Практиканту было поручено «охранение входа»: стоять в переднем тамбуре, следить, чтобы дверь не открывалась без ведома проводника, и в случае чего подавать сигнал. Оружие ему по § 17 не возвращали, но Матвей выдал ему красный флажок и свисток, и Рагозин принял их обеими руками.

— Я не подведу, — сказал он.

— Я знаю, Тихон Андреевич.

— Вы меня знаете?

— Я вас записал, — сказал Матвей. — Каждого записал.

Рагозин моргнул и, стараясь сохранить лицо, пошёл к двери.

Список Лукашина Матвей переписал в Журнал, потому что распоряжение, не записанное в вагонную книгу, оставалось просто словами. Он вывел столбики, поставил подпись и почувствовал в правом локте знакомый холодок, небольшой. Красные чернила подсохли, и ниже проступили две строки чужим ровным почерком:

Порядок принят. Закрепа: слабая. Держится на именах.

Матвей посидел над ними минуту. Потом закрыл Журнал и пошёл проверять, помнят ли имена те, на ком всё держится.

Доктор Кольцов вышел из купе к десяти, как и обещал. Он не стал вносить своё имя в список, а сказал Лукашину, чтобы тот просто написал «лазарет», и вернулся в купе, где ждали Ромашова с Лидией: он велел им собрать все одеяла и подушки, какие найдутся, и приготовить место на нижних полках, на случай, если понадобится много тепла сразу. Потом позвал Матвея.

Они сели в служебном купе. Кольцов снял очки, протёр, надел, открыл саквояж и достал тетрадь в клеёнчатой обложке. Положил её на стол раскрытой.

— Деревня Пустой Лог, — сказал он. — Девять недель. Я вёл записи по одному больному.

Матвей придвинул тетрадь. Страницы были разлинованы от руки: слева даты, справа короткие строчки мелким докторским почерком. «Ложку называет „та, что в рот“. Чугунок — „тот“. Имя дочери помнит». Через неделю: «Не помнит, как зовут корову. Жену называет по имени, но с вопросом». Ниже: «Жена приходила. Смотрел на неё вежливо». Последняя строчка с текстом: «Откликается на „дядя“». Дальше шли одни даты, до самого низа страницы.

— Я продолжал их писать, — сказал Кольцов. — Не знаю зачем. Он ещё сидел у окна, ел и ходил, а писать было нечего.

— Девять недель, — повторил Матвей.

— Там, на границе. А здесь, на пустом разъезде, где нет закрепы, я не знаю. Думаю, часы. Поэтому я хотел показать вам до ночи, а не после. — Кольцов накрыл тетрадь ладонью. — Не оставляйте никого одного и называйте по имени чаще, чем кажется нужным. Я видел, как человека вернули окликом, один раз из четырёх. И если не откликается, дайте ему в руки что-нибудь своё: то, что он сам написал или сделал. Не знаю, поможет ли. У меня не вышло, но у меня не было ни вагона, ни Журнала.

— Кто первым?

— Тот, у кого имя держится слабее. Лидия Павловна, вы сами знаете почему. Остальных не угадаешь. — Кольцов убрал тетрадь. — Выпишите мне всех, с именами и отчествами. Я буду сверяться по списку каждые полчаса.

Матвей выписал на листок четырнадцать имён и пятнадцатую строку оставил пустой. Список вышел похож на перекличку, и это Матвею не понравилось.

* * *

Часам к одиннадцати вагон выглядел почти обжитым, если не помнить, где они находятся. В тамбурах горели лампы. Из титана тянуло теплом и бергамотом, а по коридору на цыпочках шёл Венька с чайником, и Клюева шла за ним, на ходу поправляя подстаканники. Мохова спала в багажной нише, положив голову на сложенную шаль, и ульи гудели вокруг неё ровно и убаюкивающе.

У правых окон висели занавески, плотно задёрнутые и подколотые булавками. Матвей прошёл вдоль них, проверяя, нет ли щели, и нашёл одну, в пальце от рамы, где ткань разошлась. За щелью виднелась тусклая серая полоса. Он заколол занавеску булавкой и подумал, что это нелепо и всё же правильно. Дыру в мире приходится затыкать булавкой.

В конце коридора, у второго купе, сидели вдвоём Чесноков и студент Шуйский. Матвей назначил их в пару не случайно: два человека, у которых были, судя по всему, секреты, должны были присматривать друг за другом. Он остановился в тени, не желая мешать.

— ...А на каком факультете, говорите? — спрашивал Чесноков, лениво растягивая слова.

— На юридическом.

— Ага. И что у вас там теперь проходят? Устав?

— Устав, — сказал Шуйский. — Естественно. И общее право.

— Занятно. А у меня двоюродный брат тоже учился на юридическом. Только он говорил, что у них Устава не читают, там сразу уложения. У вас, видать, программа свежая.

— Новая. Реформа.

— Вот оно что. — Чесноков зевнул. — Знаете, Аркадий Платонович, у меня есть правило. Я никогда не расспрашиваю тех, кто мне нравится. Вы мне нравитесь.

Шуйский помолчал.

— Спасибо.

— Не за что. Я просто к тому, что если вам когда-нибудь надо будет поговорить, а не писать, — Чесноков кивнул на тетрадь, торчащую из кармана студента, — то я здесь. До Забродья.

Матвей отошёл бесшумно. Этот разговор он не должен был слышать, а подумать о нём стоило позже. Он только отметил, что Чесноков, при всей своей лёгкости, говорит как человек, с которым привыкли договариваться.

В тамбуре у служебного купе его ждал Онисим Бродский, часовщик, высокий, тихий человек в сером жилете. На ладони у него лежали часы.

— Простите, Матвей Андреевич. Я вас не отвлекаю?

— Нет, Онисим Карпович. Что-то случилось?

— Со мной ничего, — сказал Бродский. — Но я привык смотреть на механизмы. А тут, — он показал часы, — странность.

Он положил часы на стол, открыл крышку. Потом достал из жилета вторые, из кармана брюк третьи, из внутреннего кармана пальто четвёртые. Все четыре лежали на столе.

— Это мои. Я их всегда с собой вожу, привычка. Всегда выверены по эталону. Смотрите.

Матвей посмотрел. Стрелки на первых часах показывали двадцать три десять. На вторых — двадцать два тридцать. На третьих — двадцать три пятьдесят пять. На четвёртых — ровно полночь, но стрелки стояли и не двигались.

— Все ходят, — сказал Бродский. — Кроме последних, они встали. Я их заводил два часа назад. Они не должны... — Он осёкся. — Понимаете, они не поломаны. Они просто... не согласны друг с другом. Время здесь, похоже, не одно.

— Моё время?

— Покажите.

Матвей достал карманные часы, которые нашёл в бархатном футляре в сундуке, и открыл крышку. Двадцать три сорок. Стрелки шли ровно, секундная плавно, и крышка, как всегда, оказалась тёплой.

— Вот ваши показывают правильно, — сказал часовщик, наклонившись. Он смотрел не на циферблат, а на механизм, и в глазах его была нежность профессионала. — Они единственные, которые не собьются. Не знаю почему. Я бы дал очень много, чтобы заглянуть внутрь.

— Не получится. Они не открываются.

— Знаю. Просто мечтаю. — Он вздохнул и стал собирать свои часы, одни за другими, в карманы. — Я скажу вам одну вещь, Матвей Андреевич. Моя жена сегодня за ужином дважды назвала меня «Онисим Карпович». Как постороннего, на «вы». А потом смутилась и сказала, что просто оговорилась.

Матвей почувствовал, как между лопаток, где с ночи лежала тяжесть, пробежала холодная нить.

— Она могла устать.

— Могла. Но имя ей вернули всего сутки назад, и я не знаю, насколько прочно оно держится. — Бродский поднял на него тревожные светлые глаза. — Я хочу, чтобы вы знали. На всякий случай.

— Спасибо.

— И пожалуйста, не говорите ей, что я вам сказал.

— Не скажу.

* * *

К полуночи тишина в вагоне изменилась. Матвей уловил это на обходе, когда остановился у среднего купе и услышал, что не слышит ничего. Не было ни кашля, ни шороха, ни вздоха спящих. Вместо ровного гула ночного вагона шёл только свет, лампы горели ярче обычного. Лица людей под ними казались плоскими, и Матвей поймал себя на том, что присматривается к каждому, на месте ли тот, кого он знал минуту назад.

Он потрогал ближайшую лампу. Стекло было ледяным.

Ромашова сидела у служебного купе, на откидной скамье, с мальчиком. Мальчик устроился рядом, подтянув ноги, и держал в руках раскрытую книгу, перевёрнутую вверх ногами. Ромашова не поправляла его. Она читала вслух, негромко и ровно, как читают детям, следя не за смыслом, а за ритмом:

— ...И тогда медведь сказал лисе: «Если ты не вернёшь мне мою шапку, я не вернусь в лес». А лиса ему ответила...

— Вера Александровна, — сказал Матвей.

— Да?

— Вы давно читаете?

— С десяти. — Она взглянула на мальчика. — Он слушает. Я сначала думала, что нет: смотрит в окно. А потом я остановилась на минуту, потому что в горле пересохло, и он взял мою руку и положил на страницу. Я поняла, что надо читать дальше.

Мальчик, услышав, что говорят о нём, поднял голову. Глаза у него были усталые, но ясные.

— Сказка, — сказал он.

— Да, — сказала Ромашова, и голос её дрогнул. — Сказка. А это ложка, видишь? Её кладут в стакан, чтобы чай не обжигал губы. Скажи: ложка.

— Ложка, — сказал мальчик и посмотрел на стакан внимательно.

— А это?

— Чашка.

— Нет, это стакан. Чашка с ручкой.

— Стакан, — повторил мальчик, и Ромашова улыбнулась так, что у неё стали видны ямочки.

Матвей почувствовал, что нужно сказать что-то правильное, и не нашёл слов. Он просто кивнул обоим и пошёл дальше.

Ларин стоял у окна в конце коридора, на том месте, откуда видны оба тамбура. Он был так же прям, как всегда, но Матвей впервые заметил, что ревизор опирается рукой на подоконник.

— У вас хороший порядок, — сказал Ларин, не оборачиваясь.

— Спасибо.

— Он рассчитан на шесть часов. Не на шесть суток. Не привыкайте, Гордеев.

— Я не привыкаю.

— Привыкаете. Это естественно. Человек всегда привыкает к порядку, который ему удался. — Ларин помолчал. — Я бы предложил вам вести счёт времени не по часам, а по людям. Каждые полчаса сверять число. Если кто-то отсутствует, искать немедленно.

— Пятнадцать человек. Считаю.

— Не считайте. Называйте.

Он сказал это так тихо, что Матвей едва расслышал, и сразу отвернулся к стеклу, давая понять, что разговор окончен.

Матвей хотел спросить, откуда он это знает, но не стал. Вместо этого сказал:

— Вы не хотите в список дежурных?

— Я наблюдатель.

— Это тоже должность.

— Это привычка. — Он слегка повернул голову, и Матвей увидел в тусклом отражении лицо, которое на секунду стало чужим и неподвижным. — Идите, Гордеев. Вас ждут.

Матвей не понял, кто его ждёт, пока не вышел в тамбур. Там стояла Фёкла с куском мела в руке. Лицо у неё было такое бледное, что проступили веснушки.

— Матвей Андреевич, — сказала она. — С Лукашиным плохо.

— Что с ним?

— Сидит за столом и смотрит на портфель. Я его окликнула раз, потом два. Он не откликается. — Она сглотнула. — Я сказала «Корнилий Анфимович», а он обернулся и спросил: «Простите, вы ко мне?»

Матвей достал часы. Двадцать три пятьдесят. За занавеской лежала в темноте ночь, в которой не двигалось ничего, и Матвей вдруг поймал себя на том, что вслушивается в неё, не стихло ли дыхание.

— Идём, — сказал он. — Спокойно. Как будто по делу.

В коридоре за их спиной, один за другим, начали гаснуть звуки.

Глава 13. Серая полоса

Из Устава перевозок, § 2: «Билет есть договор. Пассажир вписывается в Запись рейса и сохраняет в ней своё место, пока билет при нём».

Лукашин сидел за столиком в третьем купе, прямой, как всегда, с портфелем на коленях, и смотрел на застёжку. Он её не трогал. Лицо у него было спокойное, чуть озабоченное, и если бы не пальцы, которые мелко и бесцельно перебирали ткань халата, Матвей решил бы, что нотариус просто задумался.

— Корнилий Анфимович, — сказал он негромко.

Лукашин поднял голову и вежливо кивнул, как незнакомому.

— Простите, вы ко мне? — спросил он. — Я, к сожалению, не совсем... Мне кажется, я должен кого-то знать. Но я не уверен, кого.

— Я проводник. Матвей Андреевич. Вы едете в моём вагоне.

— Да, конечно. Вагон. — Лукашин оглядел купе, и Матвей увидел, что он узнаёт предметы по очереди: полку, окно, занавеску. Только себя среди них он не находил. — Это очень любезно. Я, видимо, пассажир.

— Вы нотариус.

— Правда? — В голосе прозвучал робкий интерес. — Как удобно. Я чувствую, что у меня есть профессия. Что-то про бумаги.

За спиной Матвея выдохнула Фёкла, а из коридора подошёл Кольцов и остановился на пороге, не входя. Он долго, по-врачебному посмотрел на Лукашина и коротко кивнул Матвею: да, то самое.

— Давно? — спросил Матвей вполголоса.

— Не знаю. Минут десять, я думаю. Началось с мелочей, он, как я понимаю, потерял очки, хотя они были у него на носу. — Кольцов говорил очень тихо. — Теперь уже имя. Дальше идёт быстро. У вас есть его билет?

— В Записи рейса.

— Этого мало. Нужно то, что при нём.

Фёкла уже шарила по портфелю. Лукашин смотрел на неё без возражений, с лёгким любопытством. Из портфеля она вынула стопку бумаг, перевязанную шнурком, серый конверт, коробочку с карандашами и маленький кожаный бумажник, а из бумажника, после недолгих поисков, достала сложенный надвое билет. Подала его Матвею.

Билет был обычный, купейный, с лиловыми штампами и номером. Матвей развернул его и прочёл вслух, чётко:

— «Билет номер четыре тысячи семнадцать. Рейс первый, вагон девятый. Пассажир: Лукашин Корнилий Анфимович. Купе третье, место верхнее».

Лукашин слушал. Лицо его оставалось вежливо-внимательным, и Матвей, дочитав, увидел, что ничего не изменилось. Имя прошло мимо него и ничего не задело.

— Очень красиво, — сказал нотариус. — Это про кого?

* * *

— Значит, не билет, — сказал Кольцов. Он взял Лукашина за запястье, привычным жестом нащупал пульс и посчитал, шевеля губами. — Пульс ровный. Зрачки в норме. Он не болен, он просто не здесь. Часть его не здесь.

— Что ещё работает?

— То, что работало у Лидии Павловны, ей помогал муж. Рассказ. Привычки. Но у Лукашина никого нет.

— У него есть мы, — сказала Фёкла.

Она сказала это неожиданно резко, и Кольцов поднял брови. Матвей промолчал. Он смотрел на бумаги, разложенные на столике: серый конверт, шнурок, карандаши с аккуратно срезанными концами. Так раскладывает бумаги человек, для которого порядок почти вся душа.

— Корнилий Анфимович, — сказал он. — Можно взять у вас эту опись? Она лежит сверху.

— Опись? — Лукашин посмотрел на лист. — Да, пожалуйста. Мне, кажется, она не принадлежит.

— Принадлежит. — Матвей взял листы. Это была та самая опись, составленная ночью в тамбуре у титана, на трёх страницах, мелким ровным почерком, который ни с чем не спутаешь. Внизу стояла подпись, выведенная с тщательностью государственного акта: «Лукашин К. А.».

Он прочитал, откашлявшись:

— «Опись имущества, временно изымаемого на нужды вагона № 9 в ночь на тринадцатое число, с согласия владелицы. Пункт первый. Рамок для сот медных, двухъярусных, исправных, в количестве двух. Принадлежность: гражданка Мохова А. Н. Обязательство проводника: возврат в целости. Пункт второй. Подпилена угловая планка складным ножом подсменной Заводской Ф. Повреждение признано допустимым и в акт не включается».

Он остановился. Лукашин смотрел на лист.

— «Ножом подсменной Заводской», — сказал нотариус. — Здесь можно прочесть, что подсменная Заводская подпилена.

Матвей замер.

— Что?

— «Ножом, принадлежащим подсменной», так надо. Иначе двусмысленно. Кто писал? — Он поднял глаза, и в них наконец появилось раздражение, живое, хорошее раздражение педанта. — Это писал я. Какая небрежность. Я писал при плохом освещении, в условиях, неблагоприятных для письма.

— Корнилий Анфимович, — сказала Фёкла. Голос у неё дрогнул.

— Да, девочка?

— Вы нас знаете?

— Разумеется. Вы подсменная Заводская. Вам шестнадцать. Вы кусаете ленту, когда считаете, это вредно для зубов. — Он потёр висок и посмотрел на Матвея уже без вежливой пустоты. — Я что-то забыл?

— Немного, — сказал Матвей.

— Мне кажется, я забыл всё. — Лукашин выпрямился. — Но это неправда. Я помню статью тринадцатую. Расписание меняется только записью. — И через секунду, очень тихо: — Корнилий Анфимович Лукашин. Нотариус Дорожного Управления. Пятидесяти лет. Холост.

— Холост? — переспросила Фёкла.

— Это существенное обстоятельство, — сказал нотариус и, сам себе удивившись, всхлипнул один раз, коротко, и тут же закашлялся, чтобы это скрыть. Кольцов отпустил его запястье.

— Вы будете спать, — сказал он. — Нет, не здесь. Идёмте в лазарет, там будет теплее. И каждые полчаса вас будут будить и спрашивать, как вас зовут.

— Это обязательно?

— Да.

— Тогда я требую, чтобы вопрос был задан в письменной форме, — сказал Лукашин, и Матвей понял, что вот теперь он вернулся полностью.

Когда нотариуса увели, Матвей остался у столика. Опись всё ещё лежала у него в руках. Он перечитал последние строки и поймал себя на том, что поправляет формулировку карандашом.

— Это был не билет, — тихо сказала Фёкла.

— Нет.

— Это была его рука.

— Да.

Она кивнула и добавила деловито:

— У каждого найдётся что-то своё. Не билет, а то, что он сам сделал.

* * *

Матвей хотел ответить, что мысль очень умная, но не успел. Из второго купе донёсся голос Клюевой, и Матвей сорвался с места раньше, чем понял, что это не крик, а вопрос:

— Дюк? Дюк, ты что? Дюк, мальчик мой!

Дюк сидел на столике, в круге света от лампы, и не двигался. Он не лаял и не дрожал, и шёрстка его, пышная, белая, с кудряшками, которую Клюева причёсывала утром и вечером, лежала гладко и ровно. Глаза были открыты. В них отражалась лампа, а больше ничего, ни вины, ни надежды.

— Он не слышит, — сказала Клюева. Она стояла на коленях перед столиком, огромная, в тулупе поверх сорочки, и голос её был тонкий. — Я зову, зову. Он знает своё имя. Он всегда откликался. — Руки её тряслись. — Что вы сделали с моей собакой?

— Руфина Захаровна...

— Что вы сделали?

— Ничего, — сказал Матвей. — Я ничего не сделал, но я помогу.

Он присел рядом, взял со стола стакан, поскольку надо было чем-то занять руки, и посмотрел на него. Стакан был гранёный, обычный, с тёмным ободком. Но грани, которые только что блестели, стали гладкими, будто их сточили, и стакан превратился в простую прозрачную трубу.

Он отпустил его. Стакан остался стоять.

— Ложку, — сказал Матвей. — Руфина Захаровна, дайте ложку.

— Какую ложку?

— Любую.

Она нашарила на столике ложку с вензелем. Матвей взял её, постучал по краю стакана. Звук получился короткий и тусклый, без звона.

— Мёд не сладкий, — сказал за дверью Венька. Он стоял в коридоре с чайником, и на лице его было детское недоумение. — Я попробовал. Не сладкий. Совсем.

— Чай без вкуса, — сказал Сенька.

— Ленты, — сказал Венька. — Посмотри на ленты. Они все серые.

Матвей обернулся. На коридорном столике стоял лоток Пряхиных. Красные, синие, зелёные ленты, которыми братья торговали на платформе, свернулись в одинаковые тускло-серые мотки. Они не потемнели, они просто потеряли цвет.

Он поднял серый моток, положил на ладонь и долго смотрел на него. Лента была не грязная и не мятая, просто ничья.

* * *

Он собрал людей в центральном коридоре у лазарета, где Лукашин, укутанный в одеяло, дремал с открытыми глазами и время от времени вполголоса произносил: «Корнилий Анфимович». В тусклом свете лица казались плоскими. Клюева пришла с Дюком на руках. Объяснять Матвей не стал, потому что объяснений у него не было, были ложка, стакан и собака, не откликавшаяся на имя. Он взял из рук Веньки банку с мёдом, поставил её на столик под лампой и повернулся к Моховой.

— Агафья Никитична, он не сладкий?

— Нет. — Она сказала это очень тихо. — Я не узнаю его. Я двадцать лет с ним, мил человек, и я его не узнаю.

— Расскажите про него. Вслух. Откуда он, как вы его собирали.

— Этот мёд, — сказала Мохова, помедлив, — с гречихи. Августовский. Мы выехали на пасеку на рассвете, было свежо, и роса лежала такая, что колёса вязли. Пчёлы шли в поле ровными нитками, и пахло... — Она закрыла рот ладонью. — Пахло гречишным цветом. Знаете как? Чуть-чуть гарью и чуть-чуть мылом. Нет, это глупость. Свежим хлебом, который ещё не остыл.

Она посмотрела на банку. Все смотрели.

— Сладкий, — сказал Венька, тыча пальцем в мёд, который только что достал из банки. — Сенька, сладкий!

— Дай сюда.

Через минуту оба Пряхины, стоя в проходе, по очереди лизали палец и повторяли, что сладкий, с таким отчаянным восторгом, что даже Клюева улыбнулась.

— Руфина Захаровна, — сказал Матвей. — Теперь собака.

— Её зовут Дюк.

— Скажите, какой он.

— Он... — Клюева вытерла лицо ладонью. — Он трусишка. Боится даже самовара. Когда я уезжаю, он сидит у двери и скулит, а когда я возвращаюсь, делает вид, что не скучал. Он ест только курицу, но говядину из принципа берёт тоже, чтобы я видела, как он делает мне одолжение. Он меня зовёт по утрам. Носом в щёку. Холодным. — Она всхлипнула. — Дюк!

Дюк повернул голову, не сразу, медленно. Потом моргнул, и в глазах его появилась отражённая лампа и что-то ещё: тёплое, мутное, живое. Он тявкнул. Тихо, хрипловато.

— Дюк! — Клюева схватила его, прижала, закрыв лицо шерстью. Плечи её тряслись. Матвей отвернулся. Остальные тоже отвернулись, вежливо, не сговариваясь.

Больше он ничего не сказал, а только положил на столик перед братьями тусклые мотки лент.

Минуту никто не двигался. Потом Сенька Пряхин взял серый моток, поднёс к лампе и проговорил с запинкой:

— Это ленточка. Голубая. Атласная. Нам её продала бабка в Малых Столбах за семь грошей, а мы её за двенадцать. Правда, Венька?

— Правда. Двенадцать.

— И мы потом всю ночь сидели и думали, что она нам переплатила, потому что...

Матвей не слушал дальше. Он видел, как в тусклых завитках проступает что-то голубое, пока бледное, но уже не серое.

* * *

К часу ночи вагон наполнился голосами. Гул был странный и не очень приятный. Кто-то перечислял предметы в своём багаже, кто-то пересказывал историю своей семьи, кто-то вслух, глядя на пуговицу, перебирал, где её купил. Рагозин в переднем тамбуре описывал свой свисток по частям, начиная от колечка и кончая шариком внутри. Дед Пров рассказывал стене про кобылу по кличке Тёмка, которая вытащила телегу из топи, и никто не мог разобрать, где в этой истории правда, но стена, судя по всему, внимательно слушала.

Вера Александровна Ромашова сидела над раскрытым букварём и читала вслух, не глядя в страницу: этот букварь она знала наизусть, и ей важно было убедиться, что знает по-прежнему. Дойдя до буквы «Ш», она подняла глаза на проходившего Матвея и сообщила, что зубы у неё больше не холодные. Или холодные, но за буквами не слышно.

Матвей прошёл по вагону, проверяя, нет ли тех, кто молчит. Молчали двое. Чесноков, который сидел на верхней полке, свесив ноги, и вертел в пальцах какую-то железку, и не сказал ни слова в ответ на вопрос, всё ли в порядке. И Шуйский, который стоял в тамбуре, прижавшись спиной к двери, и смотрел перед собой широко раскрытыми глазами.

— Аркадий Платонович?

— Я здесь, — сказал студент, не двигаясь.

— Вам нехорошо?

— Нет. Мне... — Он поднял руку и показал на свою тетрадь, зажатую под мышкой. — Я пишу, понимаете? Я записываю. Если я перестану, мне покажется, что и меня нет. Глупо?

— Нет, — сказал Матвей. — Пишите.

Шуйский посмотрел на него, помолчал и ничего не сказал. Матвей прошёл мимо.

Ларина он нашёл в конце вагона. Тот стоял у правого окна, возле самой занавески. Занавеска была отведена на ширину ладони, и в щели, прямо перед лицом ревизора, лежала серая полоса.

Он стоял неподвижно, будто его кто-то держал за плечи и не пускал отвернуться.

— Савва Ильич, вы слышите меня?

— Слышу, — сказал Ларин. Голос у него был ровный, без выражения. — Я говорю себе: меня зовут Савва Ильич Ларин. Мне сорок семь лет. Я служу в Дорожном Управлении. Я проехал эту линию семьдесят три раза. Я говорю это уже двадцать минут, и каждый раз, чтобы добраться до последней фразы, мне нужно сначала пройти первую.

— Отойдите от окна.

— Не могу. Мне ничего не мешает. Я должен смотреть. — Он повернул голову, очень медленно, и Матвей увидел, что лицо его мокрое. Он не плакал, слёзы шли сами по себе. — Я смотрю, Гордеев. Я один раз уже отвернулся.

Матвей шагнул вперёд и взялся за занавеску. Ткань оказалась холодной. Он задёрнул её одним движением.

Ларин пошатнулся. Матвей поймал его за локоть. Локоть был твёрдый и дрожал.

— Вам нужно сесть.

— Да. — Ларин не сопротивлялся. Он дал довести себя до скамейки и сел, положив руки на колени, и они долго, очень долго не могли найти положения, пока не легли наконец одна на другую, сцепленные. — Благодарю. Это было не обязательно.

— Это было необходимо.

— Это было вежливо, — сказал Ларин. — Не путайте.

Он замолчал. Минута тянулась долго. А потом, глядя в пол, не поднимая головы, ровным, обычным, почти канцелярским голосом, Ларин произнёс:

— Мне нужно с вами поговорить, Гордеев. Не здесь. Через двадцать минут, в служебном купе, если вы позволите.

— Позволю.

— И вот что. — Он поднял голову. — Не отпускайте мальчика к окнам с правой стороны.

— Почему?

— Он не вспомнит, что ему там делать, — сказал Ларин. — Он вспомнит, откуда пришёл.

Матвей обернулся. В полутьме коридора, у самого конца ряда, возле задёрнутой занавески, прижавшись к стеклу обеими ладонями, стоял мальчик. Занавеску он отодвинул сам. Серый свет лежал на его лице ровно, мальчик смотрел в него не отрываясь, и ему совсем не было холодно.

Глава 14. Я знаю это место

Из Устава перевозок, § 13: «Расписание меняется только записью в Журнале с причиной и подписью».

Мальчик не сопротивлялся. Матвей отнял его ладони от стекла по одной. Они были холодные и сухие, а на стекле остались два чистых пятна, дыхания на нём не было.

— Пойдём к титану, — сказал Матвей. — Там тепло. Там Фёкла.

— Тихо, — сказал мальчик.

Он не спрашивал и не возражал, а просто назвал то, что видел за окном. Это слово, новое, рядом с «чаем» и «спасибо», показалось Матвею тяжелее остальных. Дед Пров говорил почти то же в первый вечер: там, на Стылом, тихо, слишком. Мальчик пошёл за ним послушно, но на каждом шагу оборачивался через левое плечо, туда, где за задёрнутой занавеской светилась серая полоса.

У титана сидели Фёкла и Лидия Бродская. Лидия вязала красный рукав, Фёкла считала петли вслух и сбивалась, потому что смотрела не на спицы, а в коридор. Увидев мальчика, она подвинулась на ящике и молча подняла полу тулупа. Мальчик забрался под неё целиком и затих.

— Не отпускайте его от тепла, — сказал Матвей. — И от окон.

— А вы куда? — спросила Фёкла.

— Меня позвали на разговор.

— Ларин?

— Ларин. — Матвей посмотрел на часы. Двадцать минут, которые он обещал, истекали, и он знал, что ревизор не опаздывает и не приходит раньше. — Я потом расскажу.

— Если будет что рассказывать, — сказала Фёкла.

Лидия подняла голову.

— Он хороший человек, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь, и снова стала считать петли. — Только очень устал.

Матвей не стал спрашивать, откуда она знает. С вечера Лидия Павловна говорила такое всё чаще, и все понемногу привыкли.

* * *

В служебном купе он зажёг лампу и прибрал стол. Журнал лёг на середину. Рядом он поставил чистый подстаканник, потом вспомнил, что в купе по-прежнему один стул, и сел на полку.

Ровно в час сорок в дверь постучали. Дважды, с ровным промежутком.

— Войдите.

Ларин вошёл без портфеля. Это Матвей заметил первым: руки у ревизора были пустые, и он не знал, куда их деть. Он сел на стул, выпрямился и осмотрел купе, будто считая.

— Благодарю, что приняли, — сказал он. — Чай?

— Не по таксе, — сказал Матвей. — Просто чай.

— Тогда с благодарностью.

Матвей налил из чайника с петухом, тот был ещё тёплый. Ларин принял стакан двумя пальцами, подержал, не отпивая, и поставил на стол.

— Вы позволите без предисловия?

— Если оно короткое, — сказал Матвей, — то позволю.

— Короткое. — Ларин не улыбнулся, но уголок рта дрогнул. — Я знаю это место.

Матвей ждал продолжения. Ларин смотрел на стакан.

— Не по картам, — сказал он наконец. — По картам я знаю его давно: верста пятьсот десять, боковой путь, стрелка с ручным переводом. А ещё я знаю его шагами. От третьего вагона до этого фундамента было сорок два шага. Здесь стояла красная будка с жестяной крышей, и крыша гремела на ветру. Дежурного звали Фадеев. Он носил красную фуражку и каждые полчаса выходил на перрон. Я знаю, потому что считал его выходы.

— Когда?

— Одиннадцать лет назад. — Ларин поднял глаза. — В такую же ночь. Здесь стоял «Почтовый № 3».

Лампа горела ровно. Матвей услышал, как за стенкой, в коридоре, Лидия сказала что-то Фёкле, и тихий ответ, и как мальчик, вероятно, пошевелился под тулупом.

— Вы ехали в нём.

— Я ехал в третьем вагоне. По билету. Тогда я ещё покупал билеты, потому что не был ревизором, а служил в канцелярии, в отделе тарифов. — Он говорил ровно, будто диктовал, и Матвей понял, что только протоколом Ларин и может об этом говорить. — Мы остановились в половине одиннадцатого. Закрытый семафор. Дежурный вышел с красным флагом и объявил, что впереди ускоренный, что всем стоять. Согласно Уставу, до прохода и не менее шести часов. Мы стояли.

— Вы просили отправления.

Ларин посмотрел на него внимательно, с лёгким интересом.

— Просил. Как пассажир я не вправе, но я пошёл к Фадееву. Попросил открыть семафор и записать отправление, любой причиной. Устав я знал наизусть, Гордеев, и мог процитировать любую статью. Дежурный выслушал и сказал: «Закрыто. Имею право». И действительно имел.

— И вы стояли шесть часов.

— Мы стояли восемь. Я знаю это точно, потому что у меня были часы, и я смотрел на них. — Он замолчал, потом добавил тише: — Моя жена ехала в третьем вагоне. Её звали Ольга.

Матвей хотел сказать, что сочувствует, но такие слова годились для платформы, а не для этого человека. Он промолчал и подвинул Ларину стакан ближе.

— Не надо, — сказал Ларин. — Я не за этим пришёл. Я хотел только, чтобы вы знали, что я не говорю о месте понаслышке.

— А о чём вы говорите?

— О том, что оно повторяется. — Ларин наконец отпил и поставил стакан на блюдце точно в центр. — Одиннадцать лет я собираю записи ревизоров. Ускоренный проходит этот разъезд около трёх часов десяти минут, и не потому, что так велит расписание. Так выходит. Сегодня тоже в три десять. Вы читали телеграмму.

— Читал.

— В ту ночь он прошёл в три двенадцать. — Ларин смотрел мимо Матвея, на стенку. — У меня остался вопрос, на который я за одиннадцать лет не получил ответа. Что было бы, если бы мы не стояли? Если бы мы ушли с разъезда за полтора часа до его прихода? Мы были на боковом пути. Стрелка стояла на нас. Выходной семафор стоял в двухстах шагах.

— И вы хотите...

— Я хочу получить ответ.

Он сказал это так просто, что Матвей не сразу понял, о чём речь. Потом понял, и в груди у него стало холодно.

— Вы предлагаете уйти с разъезда.

— Я предлагаю проверить. — Ларин положил руки на колени, ладонями вниз. — Параграф тринадцатый. «Расписание меняется только записью в Журнале с причиной и подписью». Вы пишете: «02:00 — отправление». Причина: угроза утраты пассажира. Подпись ваша. Мою подпись добавляю как ревизора. Телеграмма велит пропустить ускоренный, но не говорит где. Пропустить можно и на перегоне. Мы будем идти впереди него, он быстрее, мы медленнее, и до трёх десяти мы будем верст на тридцать дальше, на перегоне. Там меньше шансов, что его... — он поискал слово и нашёл казённое, — прохождение затронет нас.

— Он догонит нас на перегоне.

— Догонит и пройдёт мимо, как проходят мимо идущего, а не стоящего. По моим сведениям, он задевает только стоящих.

— По вашим сведениям.

— Сведений мало, — сказал Ларин. — Больше их не станет, пока кто-нибудь не попробует.

В коридоре стукнула дверь. — Вечером, — сказал Матвей, — вы напомнили мне статью двадцать седьмую.

— Напомнил. Это моя должность. — Ларин не отвёл глаз. — Должность не обязана совпадать со мной.

Матвей смотрел на человека, который позавчера вручил ему приказ о списании, а сейчас предлагал нарушить расписание, и пытался понять, что именно его смущает. Предложение было толковое. Оно было, пожалуй, лучше всего, что он сам придумал бы за эту ночь. Только оно было неправильное, и он пока не мог сказать почему.

— Позвольте, — сказал он, — я попробую написать.

— Пишите.

Матвей открыл Журнал на закладке. Под последней записью оставалась чистая строка. Он взял карандаш, не ручку, потому что ручка была подписью, и написал на самом краю:

02:00. Отправление с Разъезда 41.

Карандаш шуршал. Ничего не произошло. Ларин подался вперёд, и Матвей поднял руку.

— Я не подписал.

— Подпись добавлю я.

— Не нужно. Смотрите.

Страница под рукой стала холодной, как камень в погребе. Потом строка побледнела, и под ней другим почерком, мелким и тонким, проступило:

Не принято. Дежурного нет.

Они смотрели на эту запись молча. За стенкой кто-то из пассажиров вздохнул во сне.

— Это не мой почерк, — сказал Матвей.

— Это ничей, — сказал Ларин. — Я видел его раньше. — Он потянулся к Журналу, и Матвей, помедлив, развернул лист к нему. — Позвольте.

Ревизор достал из жилета перо и подписал под запиской: Ларин С. И., ревизор службы безопасности движения. Заверяю. Рука его не дрогнула, но лицо побелело, а когда он закончил, то разжал и сжал пальцы левой руки.

Строка под подписью подождала и ответила.

Подпись принята. Отправление: не принято.

— Понятно, — сказал Ларин.

Он сидел очень прямо, и голос его остался ровным, но у него дрожали веки. Ревизор закрыл глаза и открыл, и всё стало как прежде.

— Я знал, — сказал он. — Я почти знал. Но я хотел, чтобы вы увидели сами. Не от меня.

— Вы бы не поверили мне.

— Я бы поверил. Но не люблю, когда мне отвечают словами. — Он подул на подпись, хотя чернила уже ушли в бумагу. — Тогда дежурный мог открыть и не открыл. Теперь дежурного нет, и никто не может ни открыть, ни отказать. Не знаю, что хуже.

— Я тоже, — сказал Матвей. Он закрыл Журнал. — Отправить вагон я не могу. Могу другое: не дать никому остаться без голоса. Пока ускоренный не пройдёт, в каждом отсеке кто-нибудь будет говорить, а Фёкла будет обходить вагон и слушать. Если вы потеряете голос, я назову вас сам.

— Это не отправление, — сказал Ларин.

— Нет. Это то, что у меня есть.

* * *

Они молчали несколько минут. Ларин допил чай и вернул подстаканник на блюдце. Потом достал часы на серебряной цепочке и открыл крышку.

— Час пятьдесят три. До прохода один час семнадцать минут. — Ларин посмотрел на циферблат, потом на Матвея. — Вы, должно быть, хотите спросить, почему я считаю секунды.

— Я хотел спросить в первый вечер.

— В ту ночь она стояла у окна. С правой стороны. Дежурный сказал не смотреть, и я сказал ей не смотреть, но она всё равно подошла, потому что ей стало душно. И позвала меня. Я посмотрел на часы, чтобы узнать, сколько осталось до следующего выхода Фадеева, мне хотелось спросить его ещё раз. Это заняло две секунды. — Он говорил очень ровно. — Когда я обернулся, она ещё стояла, но уже не отвечала.

Он замолчал. Матвей не спросил, что было потом. Ему казалось, что Ларин сказал ровно столько, сколько мог, и ни словом больше, и что вторую половину этой истории ревизор расскажет когда-нибудь сам или не расскажет никогда.

— С тех пор я знаю цену двум секундам, — сказал Ларин, — и считаю все остальные, чтобы ни одна не пропадала зря. Это не логика, Гордеев. Это долг.

Матвей промолчал и подвинул ему блюдце с сахаром. Ларин сахара не взял. Он сидел, держа часы в руке, и секундная стрелка шла, и Матвей слышал её отчётливо.

— Тогда, — сказал Ларин, — у меня просьба.

— Слушаю.

— Если в три десять я окажусь не в состоянии отвечать, как сегодня у окна, задёрните занавеску. Как вы только что задёрнули. Не спрашивая.

— Не спрашивая, — сказал Матвей.

— Благодарю.

Ларин встал. Он отодвинул стул на прежнее место и остановился.

— Я оставлю это у вас, — сказал он. — Если вы позволите. Мне понадобится освободить руки.

Он положил часы на стол циферблатом вниз, рядом с Журналом. Серебряная цепочка свесилась со стола.

— Вы без часов? — спросил Матвей.

— Я не буду считать, — сказал Ларин. — Не в этот раз. — И, уже у двери, не оборачиваясь: — Если я скажу, что знаю время, не верьте мне.

Дверь закрылась. Часы остались тикать на столе циферблатом вниз. Матвей убрал их в ящик, записал в Журнал короткую строку и вышел к титану.

Фёкла выслушала его, не перебивая, и сказала, только когда он договорил:

— Это перекличка.

— Нет. Перекличка бывает по списку. Здесь просто разговор.

— А разница?

— Перекличку можно пробормотать. Разговор либо идёт, либо нет.

Она подумала, закусила конец ленты и кивнула. Они разошлись по вагону с двух сторон: Матвей справа налево, Фёкла слева направо, ведя мальчика за рукав, и встретились посередине, у третьего отсека, где дед Пров рассказывал уже не стене, а Ромашовой, и на этот раз правду: как в детстве боялся грозы и прятался под кроватью с кошкой. Пряхины ссорились из-за последней корки, громко и со вкусом, и Матвей прошёл мимо, не вмешиваясь, потому что лучшего он придумать не мог. Бродский сидел с часами в обеих руках и вслух сверял их друг с другом, а Лидия, вернувшаяся к мужу с вязанием, вторила ему, называя часы по именам, которых у них не было и которые она придумывала на ходу. Мохова спела ульям что-то про липу. Ульи ответили ровным гулом, и Мохова осталась довольна.

В лазарете Кольцов сидел возле нотариуса с карточкой в руке. На карточке крупными буквами было выведено: «КАК ВАС ЗОВУТ?» Лукашин, не открывая глаз, ответил полным именем и отчеством, добавил «нотариус» и потребовал внести ответ в протокол.

— Внесу, — сказал Кольцов. — Спите.

Только в четвёртом купе было тихо. Шуйский писал, прикрыв тетрадь рукавом, а Чесноков лежал на верхней полке лицом к стене и не отвечал, хотя в этот раз его никто не спрашивал. Матвей постоял в дверях, ничего не сказал и пошёл дальше.

* * *

Ерофей сидел в паровозной будке на корточках, спиной к котлу, и латал рукавицу. Шило входило в кожу, нитка тянулась с тихим треском. Увидев Матвея, он не встал и не поздоровался.

— Знаю, — сказал он. — Телеграмма. Три десять.

— Вы ждали меня.

— Я ждал, придёшь ты или нет. — Шило вошло в кожу. — Надо было прийти раньше. Ларин у тебя был?

— Был.

— Сказал?

— Он сказал, что знает это место.

Ерофей перестал шить. Он положил рукавицу на колено и поднял на Матвея маленькие тёмные глаза, в которых отражалась топка.

— Про «Почтовый № 3» сказал?

— Сказал.

— Он ехал в третьем. А я вёл. — Ерофей помолчал. — Я его тогда не запомнил. Он меня узнал сразу, в депо. Одиннадцать лет, видно, искал. Я ждал, что он спросит. Он не спросил. Я решил: будет вежливый.

— Он вежливый.

— Это самое плохое, — сказал Ерофей. — От вежливого вреда больше, чем от крикуна. Крикуна можно послать.

— Вы поведёте поезд, когда пройдёт ускоренный?

— Я поведу, когда ты скажешь «Поехали». И ни секундой раньше. — Он снова взялся за шило. — Слушай, Андреич. Гудок я дам за секунду до него. Не за минуту, за секунду. Успей. Ты знаешь, какой: длинный. Услышишь — держись. За поручень, за Журнал, за свою фуражку.

— За что-нибудь одно?

— За то, что тебе дороже. — Ерофей усмехнулся в усы, коротко и невесело. — Это не Устав. Это я.

Матвей постоял немного, потом положил на ящик с углём пачку сахара. Он не принёс её нарочно, она лежала в кармане с вечера, и ему просто захотелось что-нибудь оставить.

— Оставь, — сказал Ерофей. — Тит съест.

Матвей вышел из будки. Ночь была чёрная, без луны, и только справа, за составом, лежала серая полоса, и в ней маячило что-то неясное: стрелка семафора, может быть, или кирпичный фундамент, или чья-то фигура, стоящая в пустоте. Он отвернулся прежде, чем стал разбирать.

Было два часа пятнадцать минут.

Глава 15. Ускоренный

Из Устава перевозок, § 22: «Во время прохода поезда по главному пути пассажиры остаются на своих местах».

К трём часам Матвей задёрнул все правые занавески и проверил каждую по два раза. Левые он оставил открытыми: с левой стороны за стёклами не было ничего, кроме станционных путей, чёрных, мокрых от мороси, и семафора без лампы. Смотреть на них было можно. У паровоза, на гравии, стоял Ерофей в кожаной тужурке, без кепи, и держал ладонь на борту паровоза. Тит стоял поодаль с ломом, и ни один из них не смотрел на часы. Матвей сказал о левых окнах пассажирам вслух в каждом отсеке, потому что в такую ночь людям надо знать, куда можно смотреть.

В первом купе Ларин сидел на нижней полке с закрытыми глазами. Матвей постучал, вошёл, увидел, что занавеска задёрнута, и хотел уйти.

— Три часа ровно, — сказал Ларин, не открывая глаз.

Матвей достал свои часы. Они показывали без десяти три.

— Не верю, — сказал он.

— Благодарю. — Ларин всё-таки открыл глаза, и под красными веками Матвей увидел облегчение. — Значит, я пока ещё помню, что мне нельзя верить.

Он снова закрыл глаза и беззвучно зашевелил губами. Матвей постоял, послушал и вышел. Белая перчатка лежала у ревизора на колене. Что он считал, Матвей угадывать не стал.

Рагозин стоял в переднем тамбуре, у двери, держа в одной руке красный флажок, а в другой свисток на шнурке. Он был без оружия, но с видом лучше всех вооружённого человека.

— Тихон Андреевич, — сказал Матвей. — Никому не открывать, на перрон не выходить, на свист не отвечать.

— Слушаюсь, — сказал страж-практикант. — А если свистнут по Уставу?

— Тогда я сам услышу.

— Понял. — Рагозин повертел свисток в пальцах. — Колечко, шарик, трубка, мундштук. Шарик внутри, горошина. Проверено.

— Отлично.

— Я вслух, — пояснил Рагозин. — Фёдор Назарович сказал, что полезно.

— Это правда, — сказал Матвей. — Продолжайте.

В лазарете горела лампа. Кольцов сидел у нотариуса и в полчаса раз показывал ему карточку с вопросом, а Лукашин отвечал, не открывая глаз, и требовал внести ответ в протокол. Доктор вносил.

В плацкарте никто не спал. Лидия вязала красный рукав и в тихой задумчивости называла каждую петлю по имени. Онисим держал её за плечо и сверял часы вслух. Мохова приложила ухо к ящику с ульями, и лицо у неё было напряжённое. Пряхины не спорили. Это было хуже всего: впервые за вечер они сидели на сундуке молча, плечом к плечу, и смотрели перед собой в одну точку.

— Вы почему молчите? — спросил Матвей.

— Устали, — сказал Сенька.

— Говорить не о чем, — сказал Венька.

— Расскажите про ленту. Про голубую.

Братья переглянулись. Венька откашлялся и начал, сперва тихо, запинаясь, потом всё ровнее: как они ехали из Малых Столбов в телеге с мёртвым колесом, как Сенька ругался с возницей из-за цены, как бабка сунула им в придачу кусок пирога, и пирог был с луком, и они съели его до крошки, хотя оба не любили лук. Матвей дослушал до конца, потому что обещал себе дослушивать до конца.

Дед Пров сидел у закрытого окна, положив на колени огромные руки, и на этот раз смотрел не в серость, а на Матвея.

— Чай, — сказал он.

— Вы просите? — спросил Матвей. — Не по таксе?

— Советую. Лунёв в такой час ставил чайник. Всем, до одного. Когда в руке горячее, рука помнит, что она чья-то. — Старик пошевелил пальцами. — Только пусть каждый берёт свой. Чужой не годится.

Матвей принёс поднос и обошёл вагон ещё раз: гранёные стаканы, кипяток, по куску сахара. Он называл каждого по имени, вкладывая стакан в руки: «Агафья Никитична. Руфина Захаровна. Онисим Карпович». Люди принимали их обеими ладонями, и никто не пошутил про таксу. Дюку Матвей налил воды в блюдце, и Клюева, принимая свой стакан, шептала: «Дюк, Дюк, Дюк». Пятнадцатый стакан он оставил у титана, для мальчика.

Фёкла ждала у титана. Мальчик сидел на ящике из-под угля, подтянув колени к подбородку, и смотрел в дальний конец коридора, откуда тянулся ровный холодный сквозняк, хотя все окна были закрыты. Серый шарф Игната Прохорыча Фёкла обмотала вокруг него дважды, и теперь из шарфа торчали только глаза и макушка.

— Он молчит, — сказала она. — С половины второго. Я ему про деда Игната рассказывала, про шарф, про сахар в кармане. Слушал, а потом перестал. Стакан налила, не притронулся.

— Куда?

— Туда. — Фёкла кивнула на коридор. — Он слушает.

Матвей присел на корточки и заглянул мальчику в лицо. Серебряные пятна глаз были на месте, но смотрели не на него, а сквозь, куда-то вдаль.

— Слышишь что-нибудь? — спросил он.

Мальчик кивнул. Не сразу, медленно, один раз. Потом открыл рот и сказал одно слово: «Идёт».

Матвей поднялся. Он почувствовал, что холод в его левой ладони, тот, от подписи, прибывает. Он вынул часы: три часа четыре минуты.

— Все на места, — сказал он Фёкле. — Ты с ним здесь. Не отпускай. Руку держи, не рукав.

— А вы?

— С Журналом. — Он повернулся к тамбуру. — Мне нужно, чтобы он был открыт.

* * *

Журнал лежал на ящике рядом с титаном, раскрытый на последней записи, и Матвей стоял над ним, положив на страницу левую руку, ту, что уже знала цену. Шариковая ручка лежала поперёк страницы. Титан гудел негромко, и в его топке на раскалённых углях лежали рядом, крест-накрест, две медные рамки Моховой, и Матвей время от времени видел, как они вспыхивают розовым и гаснут.

В пять минут четвёртого он записал: 03:05. Стоим. Пассажиры на местах, у каждого свой стакан. Ускоренный № 7 ожидается в 03:10. Подпись легла холодом в ладонь, и под строкой на секунду проступил чужой почерк, мелкий и тонкий: Принято к сведению. Потом исчез.

В семь минут четвёртого телеграфные столбы запели.

Не все сразу. Сначала один, ближайший, за левым окном, тонкий высокий звук. Потом второй, дальше. Потом вся линия вдоль путей, от горизонта до горизонта, тянула одну ноту, нарастая, и Матвей понял, что слышит это не ушами, а зубами. Мальчик втянул голову в плечи. В багажном отсеке ульи загудели ровно, и звук рос вместе со столбами, подстраивался под них и наконец слился в один, и вагон дрогнул. В топке титана зазвенели медные рамки, ровно и тонко.

— Три ноль девять, — сказала Фёкла. Она считала по пальцам, и голос у неё был спокойный и очень тонкий.

— Я знаю.

— Мне страшно.

— Мне тоже.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда нормально.

Он взял ручку, щёлкнул колпачком и застыл над страницей. Он не знал, что писать, подходящих слов не было. Он поставил кончик на бумагу, оставил маленькую чёрную точку и убрал руку.

Потом он услышал гудок, длинный, ровный, низкий, на одной ноте. Он шёл с головы состава, от паровоза, и тянулся секунду, полторы, две, и Матвей вспомнил: «Услышишь — держись. За что тебе дороже».

Он не успел подумать. Правая рука его сама протянулась и взяла мальчика за ладонь, ледяную и лёгкую, а левая осталась на Журнале, прижатая к странице. Фёкла держала мальчика с другой стороны, обеими руками. Они стояли так втроём, и Фёкла шептала, глядя на Матвея широко раскрытыми глазами: «Держитесь. Держитесь».

В левом окне стало светло: в черноте за стеклом возникла строчка света, яркая, ровная, жёлтая: окна. Ускоренный шёл по главному пути, в тридцати шагах от них, и шёл так быстро, что от паровоза Матвей успел заметить только слепящий белый круг прожектора. Потом пошли вагоны. Он считал их машинально, потому что привык считать: первый, второй, третий. Окна были освещены тёплым светом, а в каждом окне сидел человек и смотрел прямо перед собой. Они не поворачивали голов. Они не смотрели на разъезд, на вагон, на огонь в окнах девятого; они смотрели друг на друга или в собственные колени, и все до единого были гладко выбриты, причёсаны и спокойны.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Звука не было. Матвей ждал грохота, воя, ударов колёс на стыках, и ничего не слышал. Столбы замолчали, ульи замолчали, и даже титан под рукой стих, и в наступившей тишине было слышно, как у него в груди колотится сердце, и мальчик пытается вдохнуть, и вдох не получается.

Седьмой вагон. Восьмой.

Слово «Фёкла» отодвинулось. Матвей знал, что она стоит справа и держит мальчика обеими руками, знал, что это важно, и не мог достать её имя. Оно было совсем рядом. Он смотрел на веснушки, на ленту, закушенную в зубах, и повторял про себя Игнатово «считай», потому что больше повторять было нечего.

Мальчик потянул руку. Не вырывая. Он просто стал легче, и Матвей почувствовал, что держит в ладони не ладонь, а тёплое место, где она только что была. Он посмотрел вниз. Сквозь пальцы мальчика проступал узор клеёнки на ящике: синие цветочки, клетка, пятно от чая. Они были видны ясно.

— Фёкла!

— Держу! Держу его!

Она держала. Но когда Матвей перевёл взгляд на её руки, он увидел, что пальцы её сошлись в кулак, а в кулаке ничего нет. Только шарф: серый, плотный, обмотанный вокруг пустоты. Из шарфа торчали глаза. Серебряные. Пока ещё.

Девятый вагон Ускоренного. Десятый.

Матвей сжал то, что оставалось в его руке, и закричал. Не помня слов, не помня, что кричит. Что-то вроде «Пятнашка» или «стой». А левой рукой так надавил на страницу Журнала, что у него хрустнули пальцы.

Последний вагон прошёл. Хвостовой фонарь мигнул красным и ушёл в темноту.

И в тот же миг вернулся звук. Не весь: сначала далёкий, быстро затихающий перестук колёс, потом шорох, потом стон ветра в проводах. Вместе со звуком вернулось и имя: Фёкла. Матвей едва не сказал его вслух, как говорят «спасибо». Он судорожно вдохнул, воздух был густой и влажный. Лампа в тамбуре погасла, потом вспыхнула, потом разгорелась ровным жёлтым светом, но теперь свет был другой, плоский.

Мальчик стоял перед ним на ящике из-под угля. Целый. Серый шарф свисал с его шеи двумя концами, а на ящике рядом стоял пятнадцатый стакан, с тёмным ободком.

Он не плакал. Он смотрел на Матвея с вежливым вниманием.

— Здравствуйте, — сказал мальчик.

Фёкла выпустила его руку.

— Пятнашка? — сказала она.

Мальчик повернул голову и посмотрел на неё. Улыбнулся из вежливости.

— Это вы мне? — спросил он.

— Тебе, — сказала Фёкла. Голос у неё сел. — Я Фёкла. Я тебе хлеб давала. Помнишь?

— Фёкла, — повторил мальчик осторожно. — Спасибо за хлеб.

Он поблагодарил её вежливо и отстранённо.

* * *

В коридоре открывались двери. Матвей услышал это раньше, чем увидел: щёлкали замки, скрипели петли, и потом пошли голоса. Негромкие, ровные, вежливые. Он вышел из тамбура и остановился.

Они стояли в проходе по двое и по трое, одетые и полуодетые, босые, в тулупах поверх сорочек, и разговаривали вежливо и негромко. У каждого в руках остался стакан: свой, ещё тёплый. Первой он увидел Клюеву. Она держала на руках Дюка, а Дюк смотрел на неё с обожанием, и она спрашивала у Моховой:

— Простите, вы не знаете, чья это собака? Очень милая. Только она, кажется, считает меня своей.

— Не знаю, — сказала Мохова. — А вы чьи будете? Я так не помню. Я... — Она замолчала и приложила палец к губам. — Минутку.

Из четвёртого отсека вышли Пряхины. Они держались за руки. Матвей остановился. Они шли и смотрели друг на друга с огромным, совершенно детским изумлением, и один из них сказал:

— Вы тоже Пряхин?

— Пряхин, — ответил другой. — Очень приятно.

— Мне тоже. Вы... вы мне как родной.

Лукашин вышел из лазарета, всё ещё в одеяле, с карточкой в руке. Он держал её на вытянутой руке.

— Кто-нибудь знает, — сказал он, — как меня зовут? Здесь написано, что я должен ответить. — Он поднёс карточку к глазам и прочёл: — «Как вас зовут». Но это не ответ, это вопрос.

— Корнилий Анфимович, — сказал за его спиной Кольцов. Голос у доктора был чужой, ровный, но он стоял на ногах и держал нотариуса за локоть. — Вы нотариус. Лукашин.

— Да? — сказал Лукашин. — Благодарю. А вы?

— Кольцов. Фёдор. — Доктор потёр лоб. — Фёдор Назарович. Я думаю.

Шуйский стоял у стены с раскрытой тетрадью и читал её, шевеля губами, с лёгкой тревогой. На последней странице крупно, его рукой, стояло: «Аркадий Платонович». Он водил пальцем под этими словами и пробовал их вполголоса.

— Красивый почерк, — сказал он, не поднимая головы. — Кто бы это ни писал.

Бродский сидел на полке с двумя парами часов в руках. Он поднёс одни к уху, потом другие, потом посмотрел на жену.

— Лидочка, — сказал он. — Это ты?

— Это я, — ответила Лидия. Она улыбнулась, но улыбка была потерянная. — Мы едем домой. Помнишь?

— Помню, — сказал Онисим. — А как нас зовут?

Чесноков не вышел. Матвей заглянул в четвёртое купе: тот сидел на верхней полке, поджав ноги, с плоским конвертом в руках, и смотрел на него с тем же вежливым недоумением, что и остальные.

Дед Пров сидел на своём месте прямо, со стаканом в руках. На вопрос Матвея, помнит ли он своё имя, он ответил: «Помню. Только не скажу. Не люблю, когда спрашивают». Это был единственный человек в вагоне, который не удивился.

Матвей шёл между ними. Он слышал каждый голос и, куда бы ни повернулся, видел одно и то же: люди смотрели на него вежливо и ожидающе, будто он должен знать. Он был проводником. Проводник знает всё.

— Матвей Андреевич! — окликнули его сзади.

Он обернулся. Это был Рагозин. Страж стоял в дверях тамбура, всё ещё сжимая красный флажок и свисток, и лицо у него было бледное, но твёрдое.

— Колечко, шарик, трубка, мундштук, — сказал Рагозин. — Я не забыл. Я всю дорогу повторял. Вот.

— Молодец.

— Только я не помню, кто я. — Он покосился на свисток. — Зато помню свисток. Так бывает?

— Бывает, — сказал Матвей. — Подождите.

Он повернулся к вагону и посмотрел на людей, которые час назад пили у него чай и называли друг друга по именам, и не знал, с чего начать. Журнал остался на ящике у титана. Рядом была только Фёкла, которая подошла и молча взяла его за рукав.

— Он не помнит, — сказала она тихо. — Матвей Андреевич. Он совсем не помнит.

— Знаю.

— Что делать?

В дальнем конце коридора, в дверях купе № 1, стоял Ларин. Он был без сюртука, в одной жилетке, застёгнутой неправильно, на одну пуговицу ниже. Руки у него были пустые, и он не знал, куда их деть.

— Гордеев, — сказал он. Голос у него был ровный и очень отчётливый, и на секунду Матвей подумал, что он единственный, кто всё помнит. — Скажите мне, пожалуйста. Кто я?

Матвей открыл рот.

За его спиной, в тамбуре, мальчик взял со своего ящика стакан обеими руками, как в первый раз.

Глава 16. Перекличка

Из Устава перевозок, § 6: «При потере связи проводник проводит перекличку: каждый называет своё имя и место назначения».

Матвей открыл рот, но ничего не сказал. Ответ он знал: Савва Ильич Ларин, ревизор, первое купе. Только пока он собирался это произнести, ему пришло в голову, что он сам мог что-то перепутать, и в животе стало холодно. Он быстро проверил себя. Матвей Андреевич Гордеев, у него дочь Дашка, которой семнадцать и которая терпеть не может школьную форму, мать звонит по воскресеньям в семь, а подсменная Фёкла вечно ходит с лентой в зубах. Всё было на месте. Он выдохнул и почувствовал, что рубашка на спине мокрая.

— Вы Савва Ильич Ларин, — сказал он. — Ревизор службы безопасности движения. Едете в первом купе до Забродья.

Ларин дослушал и кивнул.

— Спасибо. Я слышу, что это слова, и складываются они правильно. Но про меня ли они, я не чувствую. — Он посмотрел на свои пустые руки. — Неприятное ощущение, Гордеев. Не рекомендую.

— Постараюсь не пробовать.

Шутка вышла так себе, но уголок рта у Ларина дёрнулся, и Матвей решил, что это хороший знак и можно переходить к делу.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал Матвей. — Подержите лампу.

— Лампу.

— Да. Пойдёмте.

Лампу держать было некому, это правда. Но человеку, который потерял себя, надо дать в руки что-нибудь тяжёлое и понятное. Ларин взял со скамьи керосиновую лампу, внимательно оглядел её и пошёл за Матвеем.

В тамбуре Фёкла всё ещё держала мальчика за руку, а он сидел на ящике и смотрел в пол.

— Фёкла, достань Устав. Параграф шестой.

— Я его и так помню, — сказала она сипло. — «При потере связи проводник проводит перекличку. Каждый называет своё имя и место назначения». Только это не сработает, Матвей Андреевич. Они же не помнят, что называть.

— Там написано «каждый называет». А кто подсказывает, не написано.

Она моргнула, потом поняла, и плечи у неё опустились.

— Билеты, — сказала она.

— Билеты. И список, который я давал Кольцову. И чай. У каждого в руке свой стакан, дед Пров знал, что говорил.

— А мальчик?

Матвей посмотрел на ящик, и мальчик поднял глаза, вежливо, как на соседа в трамвае, и снова опустил.

— Мальчика потом. Сначала остальные. Если получится с ними, получится и с ним.

Это было не вполне честно, и Матвей это знал, потому что никто не обещал, что получится.

Журнал лежал на ящике у титана, раскрытый на последних записях. Матвей взял его, и книга показалась тяжелее, чем днём. Он понёс её в коридор обеими руками, а Фёкла шла следом и светила ему под ноги.

Он положил Журнал на откидной столик под коридорным окном, напротив третьего купе, чтобы всем было видно, зажёг свечу в железном фонаре и вынул карандаш. Шариковую ручку он положил рядом, но брать пока не стал. Ларин встал справа с поднятой лампой и тихо шевелил губами.

— Вы что-то считаете? — спросил Матвей.

— Нет. Я пробую слова. Мне кажется, если повторить достаточно раз, они прилипнут.

— Повторяйте.

— Благодарю.

* * *

Первой Матвей позвал Мохову. Она стояла ближе всех, а ульи у неё за спиной гудели в нише громко и тревожно, и она оглядывалась на них через слово.

— Агафья Никитична, вот ваш билет. Прочтите мне вслух, что там написано.

Он положил билет ей на ладонь и придержал, пока она не взяла покрепче, и тогда она поднесла картонку к свече.

— Мохова, — прочла она и запнулась. — Агафья... Никитична. Забродье. — Она подняла голову. — Это я, да?

— Это вы.

— Ага. — Она провела пальцем по штампу. — Теперь вижу. Ульи у меня, для сестры. Надо же, ульи я помнила, а саму себя нет. А они помнят, слышите? Меня зовут.

Она повернулась к нише, и гул там действительно стал ровнее. Мохова громко, для всех, сказала:

— Агафья Никитична Мохова. — Пчёлы. До Забродья, к сестре. Записали?

— Записал, — сказал Матвей и поставил первую галочку.

Кольцов пришёл на зов, вытащил из кармана сюртука сложенный вчетверо листок и протянул неуверенно:

— Тут какие-то имена. Не знаю чьи. Но меня просили сверяться каждые полчаса, вот я и ношу.

— Это список, который я вам дал. — Матвей развернул листок. Почерк был его собственный, четырнадцать имён и пятнадцатая строка пустая. — Фёдор Назарович, вы врач. Найдите себя.

Кольцов водил пальцем по строкам долго и дошёл до своей фамилии с таким лицом, с каким находят в кармане старое письмо и не помнят, от кого оно.

— Кольцов, — сказал он. — Фёдор Назарович. Врач. До Забродья. — Он потёр лоб. — Я что-то хотел рассказать про Пустой Лог. Я там записывал.

— Тетрадь у вас в саквояже.

— Значит, это важное, — сказал Кольцов и впервые за час выпрямился.

Клюева пришла с Дюком под мышкой, а Венька шёл за ней, потому что она не отпускала его от себя и сейчас.

— Руфина Захаровна, — сказал Матвей.

— Мне говорили, что меня так зовут, — сказала Клюева строго. — Но я хотела бы видеть документ.

Он отдал ей билет, и она прочла его целиком, с типографскими строчками про тираж и ответственность сторон, потом достала из-под воротника пенсне и прочла ещё раз.

— Клюева. Руфина Захаровна. Купчиха. Забродье. — Она посмотрела на собаку. — А это Дюк. У него отдельный билет: «Болонка, одна». Неприлично коротко. У Дюка есть фамилия.

— В билете её нет.

— Значит, ошибка кассы, — сказала Клюева, и Матвей понял, что она вернулась. — Дюк, скажи, как тебя зовут.

Дюк зевнул и лизнул ей палец. Клюева заплакала, быстро, одной слезой, и тут же велела принести чай с двойным сахаром.

— По таксе, — сказал Матвей.

— Грабёж, — сказала Клюева и улыбнулась.

Пряхины подошли вдвоём, держась за один рукав, остановились перед столом и смотрели то на Матвея, то друг на друга.

— Мы это, — начал один.

— Пряхины мы, — подхватил второй.

— Это я знаю. Имена.

— Семён.

— Вениамин.

— А все зовут Сенька и Венька, — сказал Венька, и они одновременно хмыкнули. И удивились, что хмыкнули одинаково.

— Куда едете?

— В Забродье, на ярмарку. Ленты, платки.

— И нитки разные.

— И вообще всё, чего у вас нет, — закончили они вместе, и что-то в них встало на место. Венька ткнул брата локтем. Матвей поставил две галочки подряд.

Лукашин вышел из лазарета без одеяла, с карточкой в руке, прямой и очень бледный, остановился у стола и посмотрел на Журнал.

— Корнилий Анфимович, — сказал Матвей.

— Прошу задать вопрос в письменной форме.

Фёкла прыснула и тут же закрыла рот ладонью, но Матвей спорить не стал, а вырвал листок из блокнота и написал: «Как вас зовут и куда вы едете?» Лукашин прочёл, поправил очки и достал карандаш.

Рука у него сначала замерла над бумагой, а потом пошла ровно, и почерк был тот самый, каждая буква на своём месте, и он протянул листок.

Лукашин Корнилий Анфимович. Нотариус. Следую в Забродье. Прошу внести в протокол.

— Внесу, — сказал Матвей.

— Благодарю. — Лукашин выдохнул. — Остроумное испытание.

— Это не я придумал, это параграф шестой.

— Тогда я его одобряю.

Рагозин шёл по коридору, держа свисток двумя руками, остановился у стола и поднёс его к губам.

— Не дуйте, — сказал Матвей.

— Я не хотел. Я просто держу. Он мне напоминает.

— О чём?

— Что я не просто так. Мне что-то надо сказать. «Колечко, шарик, трубка», это я помню.

Матвей положил ему на ладонь билет, и Рагозин вгляделся и вытянулся по стойке «смирно».

— Рагозин! Тихон Андреевич! Страж-практикант железнодорожной стражи! До Забродья!

— Тише, — сказал Матвей.

— Простите. — Рагозин покраснел. — Оружие сдано проводнику. Я сам сдавал.

— Помню.

Шуйский стоял у стены с тетрадью и не подходил. Когда Матвей его позвал, он вздрогнул и пошёл к столу как человек, у которого в кармане дыра.

— Аркадий Платонович.

— Это написано мной, — сказал Шуйский и повернул тетрадь. — Я читал её сорок минут. Про людей, про вагон. Не уверен, что это мой почерк, но он мне нравится.

— Это ваш.

— Тогда я студент. — Он глянул в билет. — Шуйский Аркадий Платонович. Юридический. Забродье. — Помолчал и добавил, не поднимая головы: — Мне туда по делу.

Матвей подумал, что про себя он договорил фразу до конца, а вслух не решился. Шуйский закрыл тетрадь и первый раз за весь рейс не улыбался.

Дед Пров к столу не пошёл, и Матвей сам к нему подошёл. Старик сидел на своём месте со стаканом в обеих руках и смотрел на серую занавеску.

— Пров Савельич.

— Услышишь, — сказал Пров. — Я его и не забывал.

— Знаю.

— Не знаешь. — Он наконец посмотрел на Матвея. — Лунёв на Стылом перед каждым перегоном делал это самое. Всех называл по именам, вслух, через весь вагон. Я думал, чудит. А он знал. Ты пока не умеешь, но учишься.

— Пров Савельич...

— Горбунов Пров Савельич, — отчеканил дед. — До Забродья, к внучке. Всё? Чаю принеси.

Ромашова стояла в коридоре с букварём, лицо у неё было заплаканное и смущённое, а Фёкла придерживала её за локоть.

— Простите, я читала вслух, — сказала она. — Не могла остановиться. Мне казалось, если замолчу, забуду, что читала.

— Вера Александровна, это вы?

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Но я учительница. Это я знаю. И какая это буква, знаю.

Она открыла букварь на «Щ», проверила пальцем строчку и прочла вслух.

— Щука. Щётка. — Она закрыла книгу. — Вера Александровна Ромашова. Учительница. До Забродья. У меня там дети, они ждут.

Бродские стояли рядом, как всегда. Онисим держал в одной руке часы, другой придерживал Лидию за плечо и смотрел на Матвея виновато.

— Я боюсь назвать неправильно, — сказал он. — То есть я помню. Но боюсь.

— Начните с себя.

— Бродский. Онисим Карпович. Часовщик. — Он прикрыл глаза. — Я чиню часы. Это руки знают.

Лидия смотрела на мужа и гладила пальцем красный рукав, лежавший у неё на коленях.

— Лидия Павловна Бродская, — сказала она, потом повернулась к мужу. — А ты Онисим. Я вижу. Ухо у тебя оттопыренное, как у меня. Мы одинаковые.

— Мы не одинаковые, — сказал Онисим.

— Одинаковые. — Лидия засмеялась. — Мы едем домой. В Забродье.

Матвей поставил две галочки, а красный рукав у неё на коленях был уже вывязан до локтя.

— Это Пятнашке, — сказала Лидия. — Не знаю, откуда я знаю, но это ему.

Чесноков в коридор не вышел. Матвей постучал в четвёртое купе, подождал и открыл дверь. Захар сидел на верхней полке, поджав ноги, и держал на коленях плоский конверт, обеими руками. Глаза у него были спокойные и тёмные, и он ничего не говорил.

— Захар, выйдите. Нужно сказать своё имя. Вслух, для записи.

— А вы знаете моё?

— Знаю. Но сказать должны вы.

Чесноков посмотрел на конверт, потом на Матвея, и улыбки на его лице не было, оно казалось чужим.

— А это чьё?

— Ваше.

— Откуда вы знаете?

— Вы с ним сидите так, будто он ваш.

Чесноков молчал секунд десять, потом убрал конверт во внутренний карман, медленно, без суеты.

— Чесноков, — сказал он. — Захар. Коммивояжёр. Иголки, ленты, пуговицы. До Забродья. — И тут ухмыльнулся прежней ухмылкой, и Матвей выдохнул. — Что в городе нужно, то я и везу.

— А чего не нужно?

— И того тоже. Мало ли что понадобится.

Он спрыгнул с полки и пошёл в коридор, насвистывая. У стола Фёкла, шевеля губами, пересчитывала галочки в Журнале, чтобы не сбиться.

— Тринадцать, — сказала она. — Остался...

— Ларин.

Ларин всё это время стоял с лампой и слушал каждый голос, и Матвей видел, что он запоминает каждого.

— Савва Ильич, поставьте лампу.

— Могу. — Ларин аккуратно поставил её на край стола. — Вы теперь меня спросите?

— Нет. Сначала возьмите вот это.

Матвей достал из ящика служебного купе серебряные часы на цепочке и положил ему на ладонь, а Ларин смотрел на них и не открывал крышку.

— Мои?

— Вы оставили их у меня. Сказали, что не хотите сегодня считать.

— А ещё что-нибудь сказал?

— Что если вы скажете, что знаете время, вам верить не надо.

Ларин долго стоял с часами на ладони, а потом сжал их в кулаке.

— Три часа сорок.

— Не верю, — сказал Матвей.

— Благодарю. — Голос у Ларина дрогнул, и он кашлянул. — Странно. Я не помню, зачем вы это сказали. Но знаю, что это правильный ответ.

— Теперь билет.

Он протянул Ларину картонку с лиловым штампом, и тот держал её двумя пальцами и читал медленно, одними губами.

— «Ларин Савва Ильич. Купе первое, нижнее у окна. Оплачено серебром, без сдачи». — Он поднял глаза. Лицо у него изменилось. — Без сдачи. Я всегда плачу без сдачи, чтобы не ждать кассира.

— Это вы?

— Это я, — сказал Ларин уверенно.

Он убрал часы в жилетный карман, расстегнул неправильно застёгнутую пуговицу и застегнул заново, на нужную, потом поднял голову. Люди стояли в коридоре полукругом и молчали. Даже Дюк притих.

— Ларин Савва Ильич. Ревизор службы безопасности движения. Еду в Забродье в порядке контроля. Купе номер один. — Он прислушался к собственному голосу. — Сорок семь лет. Линию проехал семьдесят три раза. — Поморщился. — Не знаю, зачем это говорю. Видимо, это тоже я.

— Видимо, — сказал Матвей.

— Тогда запишите. — Ларин коротко кивнул. — Спасибо, Гордеев.

Он сказал это сухо, как всегда, но плечи опустились на два пальца, и руки перестали искать, куда деться.

За спиной кто-то громко вздохнул. Это была Клюева, и тут все разом заговорили, засмеялись, зашумели. Мохова обняла Ромашову. Венька хлопнул Лукашина по плечу, и тот с достоинством потерпел. Рагозин сунул свисток в рот, и Фёкла успела перехватить ему руку. Матвей смотрел на них и слушал, и шум этот был ему приятен.

* * *

Он дал им пять минут, чтобы все выдохнули и поговорили между собой, а потом поднял руку.

— Спасибо всем. Возвращайтесь на места, я принесу чай. Мне надо закончить одно дело.

— Какое? — спросила Клюева.

— Пятнадцатое.

Они поняли сразу. Бродские переглянулись, Кольцов потёр подбородок, Пров ухмыльнулся в усы. Никто не ушёл.

— Можно мне остаться? — спросил Лукашин. — Для засвидетельствования.

— Можно.

— И нам, — сказал Сенька.

— Остальные как хотят.

Остались все. Мальчик сидел на ящике у титана, закутанный в серый шарф. Люди остановились в нескольких шагах и смотрели на него, а Фёкла опустилась рядом на корточки, взяла его за руку обеими своими, и он руку не отнимал.

— Привет, — сказала она. — Помнишь меня?

— Нет, — сказал мальчик вежливо. — Но вы добрая.

Фёкла сглотнула и на секунду отвернулась, чтобы мальчик не видел её лица.

— Ничего. Я тебя помню за двоих.

Матвей поставил Журнал на ящик рядом с мальчиком и открыл на чистой странице под записью о перекличке, и взял ручку.

— Я сейчас тебя запишу. В Журнал. Ты будешь пассажир. Но у записи должно быть имя, иначе она не держится. Временное. Придумала его Фёкла.

— Какое?

— Пятнашка.

Мальчик задумался и посмотрел на Матвея, и в серых глазах у него отражалась свеча.

— Это игра?

— Игра, — сказала Фёкла. — Пятнадцать костяшек и одно пустое место. Двигаешь, пока не сложишь по порядку.

— Пустое место нужно?

— Нужно. Без него ничего не двигается.

— Тогда ладно, — сказал мальчик. — Пятнашка.

— На время, — сказал Матвей. — Пока не будет другого.

— Пока не будет другого, — повторил мальчик.

Матвей щёлкнул колпачком и проверил ручку на краю страницы.

— Нужен свидетель. Тот, кто подтвердит имя вслух, как у Лидии Павловны.

— Я, — сказала Фёкла.

— И ещё один, старший.

— Я, — сказал Ларин.

Он вышел вперёд. Лампы у него в руках уже не было, а руки он всё равно держал перед собой. Смотрел он на Матвея прямо, и в светлых холодных глазах было то, чего раньше не хватало: он понимал, где находится.

— Я ревизор, — сказал он. — Параграф двадцать первый, подпункт «б». Проводник вправе подать заявление, ревизор обязан приобщить.

— Вы это помните?

— Статьи остались. Я проверял, что осталось. Имя не остаётся, а статьи остаются.

Матвей придвинул Журнал ближе к свече, чтобы видеть строчки, и написал.

Пассажир № 15: Пятнашка (имя временное). Принят на запись проводника на весь рейс № 1 по § 23. Имя подтверждают: подсменная Заводская Ф., ревизор Ларин С. И. Ответственность за пассажира — на проводнике Гордееве М. А.

Он помедлил над страницей, подумал, что без этого запись будет неполной, и на следующей строке дописал.

Срок: до настоящего имени.

— Теперь вслух. Фёкла.

— Пятнашка, — сказала Фёкла хрипло. — Его зовут Пятнашка.

— Савва Ильич.

— Пятнашка, — сказал Ларин ровно и отчётливо. — Подтверждаю.

— Пятнашка, — повторил мальчик сам, тихо. — Забродье.

— Что?

— Я туда еду. Так сказано.

Матвей подписался, и красные чернила легли на бумагу и ушли в неё. Холод пришёл сразу, но не в руку, а вниз по спине. Он лёг между лопаток, где с ночи лежала тяжесть, и стал плотнее. Теперь с этим придётся жить. Матвей упёрся в ящик и пережидал, пока не отпустит.

Под его подписью, пока он ещё стоял согнувшись над ящиком, проступили две строки чужим тонким почерком.

Принято. Долг по записи: 1.

Срок: до имени.

— Что там? — спросил Лукашин.

— Вагон взял. Теперь он знает, что я никуда не уйду, пока не будет имени.

— Это плохо?

— Не знаю, — честно сказал Матвей. — Пока не понял.

Мальчик в это время потянулся к стакану, пятнадцатому, с тёмным ободком, взял его обеими руками и посмотрел на Матвея.

— Хочу, — сказал он.

— Чего?

— Чай. Сладкий.

В тамбуре засмеялись, сначала один, потом другой. Фёкла закрыла лицо рукой, плечи у неё затряслись, и Матвей не стал выяснять, смеётся она или плачет. Он взял у Лидии красный рукав и положил мальчику на колени.

— Это тебе. Лидия Павловна вязала. Почти готов.

Мальчик погладил рукав пальцем и прижал к груди вместе со стаканом.

— Спасибо. Лидия Павловна.

Лидия вздрогнула и подняла голову от рукава, который всё ещё держала.

— Ты меня помнишь?

— Не знаю, — сказал мальчик. — Так сказал голос.

Она села рядом и стала поправлять на нём шарф, хотя шарф и так сидел нормально, а потом просто осталась сидеть, придерживая его за край.

* * *

Расходились медленно, по одному и по двое, а Матвей разносил чай, и это заняло полчаса, потому что каждый хотел, чтобы его назвали по имени ещё раз, и он называл.

В четыре часа Ларин вошёл в служебное купе без стука, потому что дверь была открыта, а Матвей писал.

— Позвольте.

— Входите.

Ларин сел на единственный стул, прямо, руки на коленях. Часы лежали у него в кармане, он их не доставал.

— Я хотел сказать, что не знаю, что со мной было. Знаю только, что вы меня не оставили. По протоколу неспособное лицо сдают на ближайшей станции.

— Параграф седьмой. Только на станции, не на разъезде.

— Он у меня не стёрся. — Ларин помолчал. — Я проверил всё, что должен помнить. Приказ четыре тысячи четыреста семьдесят один, исполнение отложено до конца рейса. Резчики приедут в девять утра на пустой путь. Всё на месте. И то, что хотелось бы забыть, тоже.

Матвей не стал спрашивать, что именно. Он кивнул.

— Если нужно что-то подписать, — сказал Ларин, вставая, — я у себя.

— Савва Ильич.

— Слушаю.

— Спасибо за лампу.

— Пожалуйста, — сказал Ларин, задержавшись в дверях. — Это было полезно. Я теперь знаю, что умею держать лампу.

Он вышел, и Матвей посидел, глядя на закрытую дверь, потом вернулся к Журналу, чтобы закончить страницу, и взял ручку.

В тамбурную дверь коротко постучали костяшками, и Матвей, не успев даже поднять голову от страницы, встал и открыл.

На подножке стоял Тит. Весь чёрный, с красными глазами, с кепкой в обеих руках. Он смотрел на Матвея и молчал, потом сказал одно слово.

— Потух.

— Кто? — спросил Матвей.

— Паровоз. Ерофей Лукич велел позвать.