Девятый Фолиант: Взмет Пепла (Черновик, в разработке)

Пролог

Из введения к труду «Сироты Мироздания: О природе незавершенного»

Автор: Мастер Приксби, Археолог, исследователь руин Дофолиантской Эпохи.

«Наш мир погружен в тишину. И не потому, что мы не умеем звать, а потому, что некому нам ответить.

Мы смотрим на величественные шпили Храмов Небесной Библиотеки, что пронзали облака за тысячи лет до нашего первого вздоха, и понимаем: здесь творилось нечто великое. Но Зодчие исчезли, бросив резец на полпути.

И этот недотесанный камень — мы.

Нас называют Бездушными не ради красного словца. Мы рождаемся пустыми сосудами. У дикого зверя в чаще есть Кристалл — очаг силы, живая нить, связывающая его с миром. У нас его нет. Наша жизненная искра тускнеет и гаснет к двадцатой зиме, ибо Тот, кто начал лепить нас из глины, не успел вдохнуть в нас вечное пламя. Мы созданы для величия, но брошены недоделанными.

Мы — хлеб, забытый в остывающей печи Создателя.

Чтобы не уйти в небытие в расцвете лет, мы вынуждены жить взаймы. Мы раскапываем древние Фолианты — темницы неведомых нам сил — и приковываем их к себе, словно костыли для хромого. Мы охотимся на тварей, вырезаем их сердца-Кристаллы и вкладываем в древние переплёты, заставляя чужую мощь течь по нашим жилам. Мы крадем то, что нам не принадлежит, лишь бы продлить свой век.

Мы не наследники этого мира. Мы — мародеры, обживающие руины величия, которое угасло, так и не дождавшись нашего рождения».

Глава 1

«Свет — это самый искусный лжец. Он убеждает нас, что тепло вечно, а уют незыблем. Но мы — Бездушные, и наша природа — тишина. Счастье для нас не награда, а лишь жестокая прелюдия к боли. Помни: тень не исчезает в полдень, она просто прячется под твоими ногами, ожидая, когда ты оступишься».

— Мастер Приксби, «Анатомия пустоты», Глава о природе иллюзий.

Утро медленно прокрадывалось в комнату сквозь едва приоткрытые занавески. Зарево наводняло помещение мягким, золотистым светом. Небольшая комната, отделанная светлым деревом, становилась ярче. Подсвеченные пылинки ночи освещали интерьер, делая его осязаемым. Лучик солнца ещё ближе подбирался к глазам, и когда, наконец, достиг своей цели, Ликс немного поморщился. Затем приоткрыл глаза, чтобы увидеть голубое утреннее небо за окном. Он глубоко втянул в себя воздух. Ароматы утренней свежести и готовящегося завтрака наполняли комнату. Утреннее солнце согревало пространство от ночной прохлады. Парень снова закрыл очи, элементарно наслаждаясь моментом, словно квинтэссенция уюта сама представлялась здесь, но мимолётно рассыпется, только если пробудится. «М-м-м, земляничный пирог», — подумал Ликс. Он неожиданно осознал, что уже настал день инициации, поэтому мгновенно и широко распахнул глаза. Парень резко встал в постели, из-за чего книга, которая лежала на краю кровати, громко хлопнулась на пол. На обложке красовалось: «Правда и домыслы в поисках Девятого Фолианта» от мастера Приксби. Он соскочил с деревянной кровати, скидывая пуховое одеяло, не обращая внимания на грохот от падения книги. Не стал даже заправлять кровать и, оставляя хаос за спиной, подошёл к туалетному столику под окном, где на подоконнике стояли горшки с душистыми травами. По пути парень наслаждался девственным небосклоном, который ни одна тучка не осмелилась осквернить, и слышал пение птиц, создававших утреннюю симфонию умиротворения. На сбитом столе из осины уже стоял деревянный таз и глиняный кувшин с водой по правую руку от таза. Керамический сосуд выглядел идеальным, хоть и был примером ручной работы, а поверхность украшена тонким резным орнаментом. «Мамина работа», — с лёгким кивком в сторону кувшина, подытожил Ликс. Вспоминая, как мать с Тией лепили каждую деталь. По левую сторону уже покоилось светлое полотенце, с вышитыми листьями клештана на окантовках, и металлическая коробочка с зубным порошком с выгравированным семейным гербом на крышке. Ликс поднял кувшин и смочил ладонь прохладной колодезной водой, которая ещё не успела нагреться под утренним солнцем. Капли воды стекали по пальцам, принося бодрящую свежесть. Ополоснув лицо, парень бросил взгляд в отражение в тазике. Юноша с едва пробивающимися веснушками, разбросанными по носу и щекам и редкими рыжеватыми усами выглядывал оттуда. Рыжие волосы растрепались после сна, придавая озорной вид. Он набрал полные ладони воды и ещё раз брызнул в лицо водой. После чего из зелёных глаз, напоминающих цвет весенней листвы, наконец, ушла дрема. Утреннее настроение, казалось, не могло быть разрушено. В момент солнце резко пропало, и комнату застелила тьма, как будто счастье покинуло мир. По помещению прошёл лёгкий холодок, заставляющий Ликса поёжиться. Он продолжал смотреть в собственное отражение и видел не юного мальчугана с едва проросшими усами, а сломленного бородатого мужчину с грязным лицом, спутанными волосами и синяками под глазами от выпитого рома. Глаза того мужчины были пустыми, наполненными болью и отчаянием. Ветер поднимал пыль и пепел вокруг него, запахло гарью и гнилью. Ликс невольно провёл рукой по плечу, чтобы хоть немного согреться, но кожа чувствовалась грязной и покрытой шрамами. Он дальше продолжал смотреть на мужчину в отражении, на что тот скорчил гримасу гнева, смотря на парня. Спустя мгновенье боль пронзила сердце словно иглами, но, будто понимая, что это лучшее решение, он просто ополоснул себя ещё раз. Когда открыл глаза, снова поморщился от утреннего солнца, вернувшегося так же внезапно, как и исчезло. И там, где-то в саду снова запели птицы и застрекотали сверчки. Глубоко выдохнув, он помотал головой из стороны в сторону, выкидывая из неё дурные мысли. Ведь день так прекрасен. Он ещё раз попробовал прикрыть глаза, чтобы окончательно прочувствовать утренние ароматы. Запах свежескошенной травы, цветов, росы, смешавшихся в неповторимый букет. Пение птиц за окном, которые помогли снова погрузиться в хорошее настроение. Ликс думал, что это небольшое видение — лишь нервозность перед сегодняшним ритуалом взросления, которого он так долго ждал. После того как он закончил все дела в своей комнате, оделся в лёгкие тряпичные штаны цвета вечернего леса и слегка пожелтевшую широкую рубаху с вышитыми на воротнике узорами. Парень уже было хотел побежать вниз, ведь запах клубники и земляники уже давно перешёл все пределы дозволенного и заставлял желать отведать кусочек всё больше и больше. Однако он осёкся возле кровати, где лежала раскрытая книга о «Девятом Фолианте». Он подошёл к труду и аккуратно поднял его, словно своё дитя. После чего поставил на полку к другим книгам, среди которых были: «Сказ о восьми фолиантах», «История древних цивилизаций. Бестиарий», «В поисках Завета», а также любимая: «Девятый Фолиант» от того же мастера Приксби. Затем он быстро направился прочь из своей комнаты. Он спустился по узкой, кривоватой лестнице, что отец обещал починить уже, наверное, пять зим подряд. Ступени поскрипывали под его ногами не так сильно, что способны разбудить домочадцев, но и при этом достаточно громко, чтобы слышать самому. Далее он отправился по небольшому коридору, который был заставлен изделиями из глины. Они были везде: на полу в виде горшков, на стенах как светильники, источающие лёгкий голубоватый свет, а также как горшки на стенах, в которых были вьющиеся растения или же маленькие цветы. Ещё на стенах располагались небольшие фрески их семьи и семейного герба на уже раскрашенной керамике. Внезапно он остановился напротив небольшой, круглой фрески, изображающей его семью. Изделие было выполнено с особой тщательностью, а также раскрашено специальными красками из долины Хайн. На заднем плане стоял его отец. Тогда он ещё мог похвастаться великолепной шевелюрой, густой и затянутой в тугой хвост, и длинной бородой, что так прижилась у лесорубов. Но сейчас он лишь может похвастать только вторым. Рядом была изображена мать, одетая в лёгкое длинное платье цвета утренней травы, что так подчёркивало её великолепные зелёные глаза. Так всегда говорил отец, а Ликс всегда соглашался с этим очевидным примечанием. Перед родителями стоял сам Ликс, которому тогда и десяти зим не стукнуло. На нём были короткие шорты с подтяжками и ненавистная ему коричневая рубашка, которую постоянно приходилось носить по праздникам. По обе стороны от него стояли две его сестры близняшки Риса и Тия, ещё совсем малышки. Девочки были одеты в яркие платья красного и жёлтого цветов, а в руках у них было по кукле. Они, как две травинки в поле, единственное, что помогало их различить, — это их цвет глаз. Риса была как его мать и Ликс, с глазами цвета изумруда. Тия пошла в отца, и ей достались его голубые, как морской лёд. «Это был очень длинный день тогда», — со смешком подумал Ликс, вспоминая, как они пытались удержать малышек на месте для портрета. Но в этот момент он услышал звук разбившейся керамики, а также небольшой хруст её осколков под ногами. Сердце ёкнуло, и парень содрогнулся от внезапного звука. Посмотрев вниз, герой увидел, как на чёрном полу лежала та самая фреска, которую он видел перед собой мгновение назад. Голоса с кухни исчезли, и было слышно лишь завывание ветра, что свистел сквозь щели разбитых и прогоревших стен. Скрип прогнившего дерева перемешивался с рыком хищников, эхом, разносившимся неподалёку. Пол и стены окрасились в серые и чёрные тона, словно все краски мира были стёрты. Горло пересохло, будто в нём не было воды веками. Плечи налились тяжестью, а колени предательски заныли, как после долгого похода. И снова будто игла пронзила его сердце, отчего по щеке потекла одинокая слеза, оставляя солёный след за собой. Но встряхнув головой и собравшись с мыслями, Ликс сел на корточки, чтобы собрать осколки, но их резко сдул холодный ветер. Они испарились словно пыль, а небо стало голубым и мирным. Ликс снова потряс головой и посмотрел на ту самую фреску, что всё так же мирно висела на стене перед ним, сияя яркими красками. Глубоко вздохнув, он направился к источнику весёлых разговоров и тёплого аромата земляники, что уже давно наполнял дом. Парень зашёл в просторную кухню, залитую светом утреннего солнца, где лучи солнца отражались от медной посуды, выпуская солнечных зайчиков по всей комнате. За плитой стояла Риса и серьёзным взглядом сверлила содержимое сковороды. «Видать, чтобы не убежало», пронеслось у него в голове. Голубоглазая Тия же стояла у небольшого разделочного столика из дуба и с небольшим отвращением разделывала рыбу, что они с отцом ловили ещё вчера вечером. Её нос был слегка сморщен, но она старательно выполняла работу, что поручила ей мать. Мама была повёрнута к Ликсу спиной и напевала «кухонную» песню, как она её сама называла. Эту мелодию он помнил с детства. Она допела куплет, надела варежки и открыла печь, откуда извлекла тот самый, самый любимый пирог Ликса, румяный и аппетитный, с золотой корочкой, а пар от ягод поднимался всё выше. И уже обернувшись к столу, обратила внимание на сына. — Доброе утро, дорогой! Ты сегодня поздновато проснулся, — проворковала она, продолжая напевать свою песню, её голос был мягким и ласковым. — Я понимаю, что сегодня твой день, но всё же отец тебя ждёт подле бани, — она немного нахмурилась, заканчивая фразу, но тут же снова её лицо переменилось на беззаботную улыбку. Она кивнула в сторону двери: — Давай, беги, он тебя ждёт. Как закончишь, я бы хотела с тобой поговорить. — Доброе утро! Как скажешь, маменька! — отрапортовал в ответ Ликс, затем крикнул в сторону сестёр: — Доброе утро, Риса, Тия! Сёстры отвлеклись от заданий на миг, лишь, чтобы ответить и махнуть рукой с улыбкой в приветствии. Риса взмахнула лопаткой, а Тия помахала ножом, с которого слетела склизкая часть рыбы в сторону Рисы, на что Ликс улыбнулся ещё шире. После чего вернулись к своим делам, погруженные в работу. Ликс обулся и вышел из дома через сени, где со вчерашнего вечера на стене висели старые рыбацкие сети и другие принадлежности. Когда парень вышел на улицу, он, наконец, смог почувствовать утреннее солнце на себе, тепло которого обнимало, словно одеяло. Оно было настолько ярким в этот день, что он аж немного прослезился от ослепительного света. Вокруг раздавались звуки пробуждающейся природы: стрекот кузнечиков, шелест листвы, да далёкое мычание коров на лугу. Всё же, собравшись с силами и нехотя отпустив момент, он отправился в сторону пристроек внутреннего двора, где всегда было полно жизни. Пока он проходил хлев и стойло, погладил их тягловую лошадь по кличке Сахарок, белоснежного жеребца с коричневой гривой. «Ну что, Сахарок, сегодня я стану мужчиной», — похвалился Ликс, поглаживая его по шее. — «Будешь теперь ты моим скакуном». На что Сахарок слегка заржал и потряс головой, словно соглашаясь, и ткнулся мордой в плечо парня. Похлопав ещё немного семейного коня, Ликс отправился к отцу. Спустя два поворота между цветущими кустами, что так любила его мама, парень преодолел небольшой мостик через ручей. Перед ним открылся вид на летнюю кухню по правую сторону от бани. Вокруг разносился аромат трав и срубленного дерева, а где-то в унисон со стуком топора слышалось постукивание дятла. Перед баней стоял высокий мужчина, чья верхняя часть была оголена, дабы удобнее колоть дрова. Мускулистое тело отца было покрыто тонким слоем пота, отражающим солнечные блики. Подходя ближе, Ликс заметил, что отец трудится уже вечность: вокруг него были сложены множество стопок дров. Его лысина и спина уже блестели от пота, суровое дыхание выходило белыми облачками изо рта, даже несмотря на тёплую погоду. Он опустил колун в очередной раз, разбивая чурку в щепки. И в этот момент он услышал приближающиеся шаги, отчего оставил топор в пеньке, лишь подобрал дрова да повернулся в сторону Ликса. — Утречко, лентяй! — ехидно проговорил его отец и подошёл почти вплотную к сыну, прикрывая широкой ладонью лицо от яркого солнца. — Я тут уже дров практически на зиму заготовил, пока ты там храпишь, — улыбнулся отец, положив руку на плечо, тяжёлую и тёплую. — Доброе, отец! — слегка замялся молодой человек, чувствуя лёгкую вину за то, что оставил отца одного за таким большим количеством работы. — Да ты не переживай! — хлопнул он Ликса по плечу так, что он слегка покачнулся. — Я просто не мог уснуть, зная, что мой сын уже в этот день станет наконец мужчиной! — его глаза засияли гордостью. — Сегодня вечером будет обряд, — слегка покраснел парень, но тут же воспылав, выпалил: — Но я его пройду с достоинством нашей семьи! — Вот это настрой! — засмеялся отец в ответ, своим хриплым, но заразительным смехом. — Так вот, хотел с тобой поговорить по поводу обряда и что тебя ожидает. Давай пройдём в тенёк, а то я снова получу нагоняй от мамы. — мужчина указал рукой в сторону беседки, где было тихо и уютно. Они вдвоём отправились к беседке с крышей из той самой черепицы, глину которой мать использует для своих творений. За лёгкими занавесками из обработанной щепы, что были нанизаны на верёвочки и создавали небольшое перестукивание от ветра, в центре сооружения был помещён стол для больших застолий, вокруг которого стояли резные деревянные стулья со спинками, украшенными узорами листьев и цветов. Ликс с отцом, раздвигая занавески, вошли внутрь и сели за ближайшие два стула, которые приятно скрипнули под ними. — Отец, о чём ты хотел поговорить? — с недоумением спросил сын, ощущая слабое волнение. — Об этом, — пробормотал он, доставая из-за пазухи предмет. Отец положил на стол книгу размером с походный дневник. Она была обтянута кожей на вид какой-то ящерицы, зеленоватой с жёлтыми оттенками, шершавой и твёрдой на вид. На фронтисписе красовался многогранный кристалл изумрудного оттенка. Лучи солнца, проходя через прозрачный камень, словно оживали, а сам кристалл мутно светился в тени. Над кристаллом была надпись на языке, который Ликс не ведал. Самое удивительное, что предмет, который каждый житель должен хранить как зеницу ока, был весь в пыли и грязи, будто он пролежал всю жизнь в какой-то грязной луже. — Твой фолиант, отец, — с осторожностью констатировал сын, глядя на книгу с интересом и недоумением. — Что с ним? — Эта книга не так проста, малыш, — с сухостью пробормотал отец, глядя сыну прямо в глаза — Чтобы не... — его слова искажались пока он говорил так, что звучали, словно как набор нечленораздельных звуков. — Вот поэтому и пришлось прикопать, что мою, что твоей матери. — Отец, — в недоумении пробормотал Ликс, — я и половины не понял, что ты сказал, ты будто говорил на другом языке! — Чёртово проклятье этих книженций, — раздосадовано стукнул кулаком по столу его отец, отчего свечение внутри кристалла будто повернулось в сторону звука. — Защитное заклятие, которое наложено на каждом из них, то есть, когда ты хочешь выдать какой-то его секрет или рассказать об этом, — от брезгливо, но с толикой тревоги махнул в сторону фолианта, на что тот, как будто оскалился. — Другой будет слышать тарабарщину. Хотя, честно говоря, я и не думал, что и это может быть секретом. В общем... Главное, что я тебе могу посоветовать в этом деле. Помни, ты выбираешь фолиант, а не он тебя. Это очень важно... но рассказать я тебе не смогу, как и почему, так как это проклято магией. Опять будешь слышать только непонятные звуки... В какой-то момент его отец осёкся и посмотрел куда-то в сторону, нахмуривая взгляд и как будто ведя невидимый диалог. Его губы шевелились беззвучно, а взгляд бегал, словно следя за кем-то невидимым. Затем махнул рукой в ту сторону, словно отгоняя муху. И немного поменявшись в лице на более нервное, повернулся к сыну. — Сын. Здесь бояться нечего, лишь единицы не проходили обряд. Будь уверен в себе и делай выбор сам. Несмотря на то, что будет происходить. Понял меня? — его голос стал более серьёзным, а в глазах мелькнула тень беспокойства. — Понял тебя, отец, — продолжая сидеть в недоумении, отозвался Ликс. Отец продолжал смотреть на сына с заботой и небольшой нервозностью. Глава семьи ничего не говорил, не отводил взгляда, просто всматривался в лицо своего отпрыска, словно пытаясь запомнить каждую его черту. Ликс же смотрел на отца, не понимая, почему он так взволнован; это было странное поведение для него, невообразимо странное. Отец всегда был крепким и уверенным, скала, но почему-то не в этот день. В очередной раз, когда Ликс моргнул, он подпрыгнул от грохота грома и вспышки молнии. Вместо утра была пасмурная ночь, в которой бушевал ветер, завывая, как голодный зверь. Дождь застилал глаза, холодные капли которого били по лицу. Отец сидел, откинувшись на спинку стула, а его лицо было в крови и искажено в гримасе смерти. Его глаза смотрели в разные стороны, пустые и безжизненные, а из брюха торчали гниющие внутренности. Парень побелел от неожиданности, а дыхание спёрло, сердце забилось как бешеное. Он смотрел на труп отца, что был перед ним, хоть и немного странным, но, без сомнения, живым за миг до этого. Ликс не знал, что сказать, лишь молча смотрел с распахнутыми глазами, охваченный ужасом. Спустя мгновение обрубленная культя коснулась его руки. Едкая и влажная гниль потекла по его штанам. Чёрный глаз отца резко повернулся в сторону сына, а разорванный челюстями монстров рот пытался что-то сказать. Ликс в этот момент забыл, как дышать, и стал задыхаться, как вдруг прогремел гром, осветив всё яркой вспышкой, и всё вернулось вспять. Отец продолжал смотреть на сына с тревожностью, хотя и нотки одобрения и гордости за сына просвечивались через тяжесть его век. Как будто ничего и не было. Затем он резко встал и сказал: — Что мы всё сидим? Давай быстро соберём дрова, потом, пока я пойду растапливать баньку, ты иди к Лании и поговори с ней. Она тоже за тебя волнуется, хоть и знаем, волноваться не за что, — бодро сказал отец, и они оба вернулись к пеньку, чтобы собрать дрова да разложить их по местам. Через некоторое время Ликс брёл обратно, утирая пот с лица, на котором всё ещё оставалось смятение. Было и правда ощущение, что отец всю ночь колол эти дрова: стопки казались бесконечными. Он думал, что они до обряда не закончат. Но вот он уже идёт в сторону дома, где ждёт мать. В животе у него урчит от работы натощак, а руки гудят от усталости. Да и утро уже подошло к концу, солнце близилось к зениту, из-за чего стало неприятно обжигать кожу, а голова кипела от жары. Уже подходя к дому, он увидел мать на крыльце. Она помахала ему рукой и пошла в его сторону. Поравнявшись с ним, ухмыльнулась: — Ну и загонял же тебя отец с утра! — её голос звучал шутливо, и с заботой в глазах она продолжила. — Давай, я взяла холодный компот и твой любимый пирог, пойдём в сад. После этих слов они пошли в противоположную сторону от той, что Ликс преодолел по пути к отцу. В этот раз их путь был быстрее и проще. Они обошли дом, любуясь цветущими клумбами, затем сели за небольшой столик с парой стульев среди кустов малины, где воздух был наполнен сладким ароматом ягод. Лания посадила сына напротив себя, сама так и оставаясь стоять. Поставила на стол корзинку, прикрытую небольшим кухонным полотенцем в цветах их семьи. Затем, подняв ткань, мать поставила ещё тёплый пирог на стол, что поднял в воздух запах клубники и земляники, заставляя живот голодного Ликса заурчать. Она слегка окинула его взглядом, выпуская смешок на звук его урчания. — Кажется, кто-то проголодался, — подшутила она, заговорщически подмигнув. Далее на столе появились два хрустальных стакана, которые были незамедлительно наполнены ледяным компотом из клюквы и чёрной смородины. И пока Ликс жадно пил компот, на столе уже появились небольшие тарелки с изящным узором по краям. Следующим пошёл нож с деревянной ручкой; им она отрезала себе и сыну по кусочку пирога и заботливо положила по тарелкам. Когда все приготовления были окончены, она, наконец, села напротив него, но не произнесла ни слова. Она молча смотрела на своего сына, затем на пирог, затем снова на сына. Во взгляде читались любовь, тревога и гордость. Тишина продолжалась уже непозволительное количество времени. Ликс подумал, что пора бы и правда помочь матери и первым заговорить с ней. Он снова посмотрел в её зелёные глаза и уже было открыл рот, чтобы заговорить, как Лания подняла руку и заговорила: — Сынок, я знаю, что это самый важный день в твоей жизни, — начала она мягко. — Он будет наполнен счастьем, вечером соберётся вся деревня. И мы отметим твоё становление взрослым мужчиной. Но, так как ты мой единственный сын и продолжение нашего рода, я не могу заставить себя не думать об этом обряде, — голос матери слегка дрогнул. — Хоть он и необходим, но при этом и ужасен. — Не переживай, мам, — постарался успокоить разволновавшуюся мать Ликс. — Я уже был у мастера Жиэри, он вкратце объяснил, что меня будет ждать, а папа дал, я надеюсь, дельный совет. Мастер говорил, что со мной проблем не будет, всё будет хорошо. — Настоятель Храма «Небесной Библиотеки» мастер Жиэри всегда спокоен, как лёд, — пробормотала Лания в ответ, слегка улыбнувшись. — Но это никак не успокаивает сердце матери, чей старший сын готовится стать мужчиной. Она отодвинула тарелки с пирогом в сторону и положила руки на стол ладонями вверх, кожа на которых была нежной и тёплой. Затем взглядом попросила его взяться за руки, на что Ликс послушно вложил свои ладони в её. — Сын мой, хоть я и волнуюсь, но готова тебе сказать, что все родители волнуются перед обрядом взросления, — её голос стал чуть громче, а глаза блестели. — Как ты сам знаешь, без фолиантов мы бы не смогли жить так долго. Не только о том, что эти книги дают нам силу сражаться с нечистью и ужасами в лесах. Но и дарят настоящую жизнь, ведь фолианты... нас, — в этот момент голос стал искажаться, и слова превратились в шёпот. Пока она говорила, небо становилось темнее, и тучи заполоняли пространство с необычайной скоростью, закрывая солнце и принося холод. — Проще говоря, бережёт нас от всего, — её лицо стало немного искажаться и становиться злым и агрессивным, черты обострились, а глаза потемнели. Пальцы сжимали ладони Ликса с необычной силой. — Фолиант тебе даст защиту, как мы давали тебе любовь, но ты! — На улице прогремела гроза и пошёл дождь, крупные капли застучали по листве вокруг, ветер поднялся так сильно, что тарелки и стаканы сдуло со стола, разбив их о землю. Лания скривилась в гримасе отвращения. Кожа матери посерела, глаза выкатились, превращаясь в белые шары, волосы начали выпадать, падая на стол. Её пальцы закостенели, всё сильнее впиваясь в руки Ликса, ногти удлинились, разрывая плоть на его руках. — Но ты трус! Предатель! Ты выкинул нас! — кричала она, приблизившись к его лицу, из её рта вырывался зловонный запах. Грязная слюна и зубы летели в его сторону, глаза выпали из глазниц, а кожа начала иссыхать, покрываясь трещинами и образовывая дыры. — Ты бросил нас здесь, и мы сдохли из-за ТЕБЯ! Убийца!

Глава 2

Ликс резко открыл глаза, выкрикнув едва законченное «Нет», и быстро сел в своем гамаке. Движение было настолько внезапным, что гамак едва не перевернулся, и он чуть было не выпал. Его сердце стучало, словно пыталось вырваться из груди, а испарина скатывалась на веки, заставляя еще сильнее жмуриться. Дыхание было тяжелым, и, переводя дух, он пытался уловить образы из своего сна. Его семья... Их больше нет. И снова горе и грусть поселились в его мозгу, заставляя перебирать картины прошлого в голове.

Он погрузился в свои мысли так глубоко, что почти не заметил сверлящий его взгляд, тартарийка уже какое-то время наблюдала за ним, хоть её выражение лица оставалось непроницаемым, но что-то в её взгляде указывало на раздражённое ожидание. Пурпурная кожа под правым веком дёргалось в нетерпении. Её фиалковые глаза с кошачьим разрезом были прикованы к лицу парня. С каждым моментом зрачки становились все уже и уже, и в итоге, не вытерпев, он посмотрел ей прямо в глаза.

— Что? — недовольно буркнул Ликс, поправляя непослушные волосы и связывая их в хвост.

Он почувствовал, как прохладный ночной ветер коснулся его влажной кожи, принося с собой запахи леса.

— Всех сверклей поразбудишь, — прошипела она в ответ, а её словно покрытые сталью заостренные зубы, напоминающие акульи клыки, сверкнули в ночи. — Я и так, пока ты спишь, слежу за их вонючей выгребной ямой. Хорошо, что у меня хватило ума заставить тебя залечь здесь в кронах деревьев.

В этот момент Ликс осознал необдуманность своего пробуждения. Он огляделся вокруг: густые ветви деревьев создавали естественный навес, скрывая их от посторонних глаз. Внизу тянулась непроглядная тьма, наполненная шорохами ночных существ. Но вместо извинений он лишь отшутился:

— Ну собрала бы мои кости да прикопала бы, — он нарочито показал руками, как бы закапывая землю лопатой.

— Очень смешно, — огрызнулась в ответ Арестейя, показав ему неприличный жест её народа. — Ты знаешь, что я не хочу превратиться в тварь, что теперь живет в твоем городе, — съязвила она в ответ, вытаскивая язык наружу и делая гримасу, которой обычно дети показывают ужасы лесов, но с серьезным видом продолжила. — Ты же как никто другой знаешь, что может произойти, если такой дуралей как ты помрет без соратника, что отнесет фолиант в храм.

— Сверкли глухие, но очень хорошо видят в темноте, или ты забыла? — парировал её выпад Ликс, довольно поглаживая длинную бороду.

— Не забыла, — сложила она руки на груди, отчего кожаный корсет слегка скрипнул, и закатила глаза. — Просто мне надоело смотреть, как тебя каждую ночь трясет словно припадочного.

— Зато наяву или когда пьян, я добр как выжлик, — улыбнулся он пожелтевшими зубами, ими же откупорил фляжку с ромом. Прилив крепкого аромата обволок их укрытие. Затем, пригубивши глоток, довольно поморщился от крепости напитка, но через мгновение расслабился, словно отпуская мысли о дурном сне.

— Боги, — её глаза еще больше сузились, а брови поднялись в осуждении. Она склонило голову набок, наблюдая за ним с явным неодобрением

— Ты опять решил идти в таком состоянии, Ликс?

— Не до моралей сейчас, Арестейя, — отмахнулся он, опуская взгляд вниз на звук приближающихся шагов. — Сверкли вернулись с охоты, — он указал пальцем куда-то вдаль, где меж деревьев замелькали светлые тени. — Ты их видишь?

Арестейя повернула голову в место, куда указывал Ликс, и сложила руки вокруг глаз, словно смотрит в бинокль. В этот момент её кошачьи зрачки расширились, дабы она могла лучше видеть в этой непроглядной тьме ночного леса, а заостренные уши слегка приподнялись, пытаясь уловить малейшие изменения.

Она видела приближающихся сверклей — маленьких человекоподобных существ, чьи тела были покрыты бледной сероватой кожей. Она блестела в лунном свете, словно покрытая маслом. Они несли в своих длинных и щуплых ручках тело животного, что они сегодня загнали в свои ловушки. Уродцы волочили тушу по земле сквозь коряги и пни, перекидывая через поваленные стволы.

В один момент один из сверклей резко остановился и посмотрел вдаль, практически в их сторону, что заставило соратников вжаться в деревья как можно сильнее, в том числе закрывая свои глаза, зная, что глаза сверклей обладали одним опасным качеством.

На их овальном теле не было шеи, а голова была присоединена к телу. У них не было ушей, только небольшие отверстия, как у змей. Но главное — их глаза. Они были огромные, их два глаза занимали почти все пространство их части тела, что можно было бы ассоциировать с головой. Они блестели в свете звезд словно два отполированных зеркала, овальные и без зрачков. Они отражали свет, как кошачьи, и казалось, были способны выслеживать любую мелочь, нарушающую спокойствие.

Ликс зажмурился еще сильнее, чуть ли не ладонями закрывая глаза, чувствуя, как холодные капли пота стекают по вискам. Арестейя аккуратно выглядывала из-за дерева поглядывая за тварью.

— Очки... — с металлическим шуршанием прошипела сквозь зубы Арестейя, не отрывая взгляда от сверкля.

На что Ликс молча кивнул и медленно полез в свой рюкзак, не открывая глаз. Он медленно ощупывал пространство вокруг себя, пытаясь отыскать рюкзак. Наконец его пальцы наткнулись на холодную кожу, и он еще медленнее стал копаться в содержимом.

— Как всегда где-то на дне, — раздосадовано прошипел Ликс, на что Арестейя лишь демонстративно закатила глаза, показывая всю его несостоятельность как охотника.

Его задача была соблюдать плавность движений, так как сверкли видят только то, что перемещается быстро. Их глаза без зрачков видят всю картину целиком, но как охотники они обращают внимание на резкие движения. Спустя какое-то время, что будто тянулось годами, Ликс все-таки извлек очки сделанные из глаз сверкля. По сути, это были отполированные линзы из глаз тварей, помещенные на костяной оправе, а дужки обтянуты кожей виверны.

Проблема заключалась в том, что магия этих созданий в том, что кто взглянет им в глаза тут же ослепнет, они как будто выжгут содержимое твоих глазниц. И второе свойство, они не видят существ и предметы как мы привыкли видеть, они видят все в черно-серой гамме, а глаза тех, кого они хотят сожрать или тех, кого они боятся будут всегда видны яркими белыми точками в их мрачной картине мира.

Ликс наконец надел очки и открыл глаза, теперь он видел мир почти как сверкль: цвета ночи, что были все еще как-то видны, испарились заменяя все серыми тонами. Он видел, как сверкли тащат добычу к своей выгребной яме медленно и методично. А их вожак озирался по сторонам в поисках хищников или соперников.

В какой-то момент где-то вдалеке хрустнула ветка и монстр быстро повернул свое тело в ту сторону. Его глаза засветились, словно само белое солнце было в его голове. Вспышка света сверкнула ненадолго, но ближайшие листья к твари, что попали под лучи из его глаз, посерели и немного оплавились. Дупло, на которое направил свой взор зверь, дымилось, а на стенке висело обугленное тело белки. Её глаза вытекли, а сквозь прожжённую шерсть виднелись кости.

— Вот и белочке конец, а кто не смотрел, тот молодец, — пошутил шепотком Ликс, хотя в его голосе сквозила грусть. Он невольно задумался о хрупкости жизни в этом жестоком мире.

На что сам сверкль открыл свой круглый рот посредине живота. Клыки располагались по спирали внутри этого отверстия, он издал довольный чавкающий гул и отправился к своим сородичам, что уже принялись «разделывать» добычу. Сверкли, не имели полноценного желудка, поэтому они просто отгрызали куски плоти жертвы и выблёвывали обратно через пару минут на свою выгребную яму. Там их будущая еда переваривалась, и они уже могли ей наконец полакомится. После того как от туши не осталось даже костей, самодовольные выродки легли спать вокруг своего места будущего пиршества.

— Отвратительные ублюдки, но за их глаза платят больше чем за кристаллы в их вонючих телах, — с омерзением констатировал Ликс, потирая указательный и средний пальцы о большой, словно пересчитывая невидимые монеты.

— Согласна, — прошептала Арестейя, и её тело немного передёрнуло от запаха гнили, желудочного сока и зловонья от грязных тел созданий. Она поморщилась, прикрывая нос тонкими пальцами с острыми стальными ногтями цвета оникса. — Ну что, какой план?

— Подождем еще один оборот, — сказал он, показывая ей маленькие песочные часы. — Чтобы удостовериться, что они точно спят, затем я их повыдёргиваю по очереди. Затем этим ножом...

Он демонстративно показал ей свой длинный охотничий нож. Рукоять из черного дерева была обтянута кожей, а само острие, тоже было уникальным. Самый кончик кожа был в обратную сторону словно небольшой крюк, при этом и внешняя часть и внутренняя были великолепно заточены. Ликс прошелся пальцем по лезвию, проверяя его остроту, затем он проверил и внутреннюю часть крюка.

— Затем ты этим ножом разделаешь их вонючие тела, — закончила за него Арестейя, довольно улыбаясь. — А я буду просто смотреть и наслаждаться как ты копаешься в их мерзких внутренностях. Наконец-то.

— Будь наготове, если запахнет жаренным, — предостерёг её Ликс и медленно начал спускаться с дерева, ощущая под ногами шершавую кору.

— Как скажешь, — она снова закатила глаза, и на этот раз они на мгновение засветились загадочным фиолетовым светом. Затем она испарилась в голубой дымке, оставляя после себя легкий аромат лаванды.

«Когда уже твои глаза не выкатятся назад», — пробурчал сам себе Ликс, спрыгивая на землю.

Он достал нож из ножен на голени. Пока он медленным шагом приближался сверклям, зловоние только усиливалось. Мужчина медленно, словно чтобы не спугнуть, поднял свой шарф так, чтобы закрыть рот и нос от этого запаха.

Остановившись, он прижался спиной к дереву с широкими и раскидистыми ветками. Это было идеальным местом для атаки. Ликс обратил внимание, что одна из веток четко находится над одним их сверклей, что лежал на самом краю группы. Он медленно прикоснулся левой ладонью к рубиновому кристаллу на своем фолианте обтянутым оранжевой чешуёй огненной саламандры.

«Проклятая цепь», — едва слышно прошептал Ликс, как из приоткрытого фолианта появилась ржавая и острая цепь с острым и кривым крюком на конце. Цепь обвивала его предплечье некоторое мгновение, словно змея. Когда его рука была обмотана в несколько слоев этой ржавой цепью, фолиант медленно закрылся, а кристалл почти перестал светиться своим мутным светом.

«Готова?» — мысленно Ликс спросил Арестейю.

«Всегда готова», — прозвучал её ответ в его голове, сопровождаемый легким эхом. Он почувствовал её присутствие рядом, хотя и не видел её.

Охота началась.

Правой рукой Ликс провел по своей груди, на ней были десятки подсумков с различными ингредиентами. Пальцами нащупав нужный, он медленно открыл его и достал небольшой стеклянный фиал с реагентом сон травы. В стеклянном сосуде находился порошок серого цвета с оттенками зеленого и фиолетового, который мерцал в лунном свете словно бисер. Парень потряс его перед своим лицом, проверяя достаточно ли содержимого.

Перед тем как открыть его, Ликс еще выше подтянул свой шарф и глубоко втянул воздух, задерживая дыхание, чтобы потом случайно не вдохнуть этот жуткий концентрат. Он осторожно откупорил фиал, чтобы ни пылинки из него не высыпалось. Затем, выбрав самый сухой палец, перевернул фиал и высыпал небольшую горку порошка на него. Он закрыл фиал и убрал обратно в подсумок.

Он, напряженно сглотнув, поднес палец ко рту, приспуская шарф, и резко подул на порошок, направляя его в сторону гнезда. Легкое облачко тут же устремилось вперед, мерцая в свете звезд. После Ликс левой рукой постучал по кристаллу фолианта и, представляя, как Арестейя снова закатывает глаза, прошептал «Бриз».

Он правой рукой направил незримый поток воздуха, что подхватил пыль сон-травы, разнося ее над спящими сверклями. Листья на деревьях тихо зашелестели, и пыль медленно осела на тела существ.

После того как пыль осела Ликс размахнулся и швырнул крюк сторону ближайшего сверкля. Наточенный крюк с чавканьем и хлюпаньем пробил светлую кожу создания, оно задрожало во сне от боли, но не проснулось. Как цель была проткнута, Ликс закинул цепь на ту самую ветку и подвесил тварь повыше. Отсоединив часть магической цепи, он принялся подвешивать сверклей одного за одним, словно в лавке мясника. Они не сопротивлялись его жутким действиям, так как действие сон травы была чрезвычайно мощным.

Подвесив последнего, Ликс отряхнул руки от их гадких потных и склизких тел. Он почувствовал, как липкая слизь стягивает кожу, и с отвращением вытер руки о широкий лист ближайшего куста.

— Отвратительные ублюдки, — проворчал он, протирая перчатки, стараясь избавиться от запаха.

— Ну что приступим? — с блеском в глазах, проворковала Арестейя, появившись из голубоватой дымки прямо на пеньке перед подвешенными сверклями. — Представление начинается, — объявила она и зааплодировала. — Я как раз проголодалась, — она демонстративно поводила ладонью по животу, что был прикрыт кожаным походным корсетом.

Она наблюдала, как Ликс готовит инструменты для разделки еще живых сверклей. Этот процесс, к её сожалению, был не быстрым. И она, быстро утомившись, зевнула и потянулась, вытягивая её гибкое тело. Руки её были со стальными ногтями, ноги были без обуви, так как на её стопах было лишь два широких пальца с черными когтями, будто из оникса. Её широкие кожаные крылья раскрылись, шелестя в ночном воздухе, и было ощущение, что она ими объяла почти всю небольшую полянку. Длинный тонкий хвост вытянулся в струну, а острый костяной нарост на кончике завибрировал.

— До сих пор не могу понять, как ты живешь с такими бесполезными отростками? — саркастично уколол её Ликс, краем глаза поглядывая на свою спутницу. Он пытался скрыть улыбку, видя её показное недовольство.

— Тебе не понять, бездушный, — огрызнулась она в ответ, кладя ногу на ногу, приподнимая подбородок с вызовом. Её глаза сверкнули опасным огнем. Затем она прикрыла рот ладонью и сделала вид, что снова зевнула, на этот раз тихо и изящно. — Вот почему вас не учат простейшим манерам? Зачем портить леди такой замечательный зевок?

— Да-да, прошу прощения у прекрасной леди, — не отводя взгляда от инструментов пробормотал он. — Сколько тебе нужно, чтобы восстановиться?

—Х-м, — она загадочно почесала подбородок, делая вид, что задумалась. — Мне хватит две души, но... — она появилась в дымке прямо перед его лицом, от чего Ликс невольно отшатнулся. Её фиолетовые глаза смотрели, казалось прямо в душу, он почувствовал легкое дуновение её дыхания и запах лаванды. — Неужели ты не хочешь стать сильнее, Ликс?

— Стать сильнее не купит мне сегодня ужин, — проворчал он, замахиваясь в первого сверкля. На что Арестейя фыркнула и спарилась, появляясь на поваленном дереве неподалёку.

Его нож зашёл в затылок твари с хрустом ломаемой кости. Из раны брызнула чёрная кровь, попав прямо на лицо парня. Он сплюнул ее на землю, чувствуя мерзкий привкус гнили на губах, и, не отвлекаясь от дела, начал аккуратно орудовать ножом внутри черепа дёргающегося создания глаза, которого мигали словно маяк в ночи.

Как только он нащупал твёрдое, он лёгкими и умелыми движениями разрезал нити вокруг этого объекта, что заставило тварь окончательно обмякнуть. Надев толстую перчатку, он полез рукой внутрь тела и извлёк все ещё дымящийся кристалл серого цвета. Он выглядел так же, как мир глазами его носителя — серый и бесцветный, словно все краски мира исчезли.

Ликс достал небольшой мешочек и тряпочку из одного из подсумков на груди. Он медленно и тщательно протер кристалл от крови и внутренностей, затем аккуратно забросил его в мешочек. Он молча повторил процедуру с тремя другими сверклями, чувствуя, как усталость накапливается в мышцах.

— Осталось еще три, — устало пробормотал Ликс, вытирая пот со лба кончиком шарфа.

Арестейя все это время покорно сидела на стволе упавшего дерева опёршись на него ладонями. Ноги были сложены одна на другую, она напевала песню на своем родном языке, подыгрывая покачиванием ноги в такт музыке. Ликс периодически поглядывал на неё из-за качающихся тел его добычи.

— Скоро уже рассвет, — меланхолично проговорила она, поглядывая на темное небо сквозь кроны деревьев, где звезды начали бледнеть. — Ты там скоро? А то я проголодалась, — проворчала она, сложив руки на груди, что откровенно выпирала из-под её корсета.

— Ладно, ладно, — устало пробормотал Ликс. Он чувствовал, как его глаза слипаются от усталости, но понимал, что нужно закончить до рассвета.

Он снял черные перчатки и положил на пень рядом с инструментами. Затем он отряхнул руки и открыл крепление, что держало его фолиант. Он поднял его перед собой, смотря в мутный кристалл на обложке, который казался бездонным.

— Тебе точно две души хватит? — с ноткой жадности в голосе спросил он, поглядывая на мешочек с кристаллами.

— Зная, какой ты жадный, попросила по минимуму, — демонстративно хмыкнув, Арестейя отвернулась от него и испарилась в голубоватой дымке.

— К сожалению, хороший номер в таверне и ужин будут стоить как раз около пяти душ сверклей, — тихо, будто сам себе, пожаловался Ликс.

После этих слов он достал один из серых кристаллов сверклей из мешочка и поднес его к камню на обложке фолианта. Затем стал медленно опускать его на камень. В момент, когда они должны были соприкоснуться, камень на фолианте завибрировал, а обложка стала как будто обхватывать его руку, будто оживая. Руку начало сдавливать и немного покалывать, но Ликс продолжал методично опускать кристалл сверкля в фолиант.

Кристалл заходил в обложку, словно погружаясь в густое желе. Камень стал светиться намного ярче, по мере вбирания в себя «угощения». Ликс аккуратно отпустил кончик кристалла, а тот безвозвратно испарился в глубине его фолианта. Когда кристалл исчез в недрах фолианта, книга будто издала звук, похожий на сытое мурлыканье животного. Обложка слегка дрогнула, словно пульсируя, отпустила его руку. Камень на обложке одобрительно моргнул мягким светом и постепенно погас.

Ликс на мгновение задержал взгляд на фолианте, ощущая прочную связь с этим артефактом. Затем он повторил процедуру еще раз. Когда второй кристалл исчез в недрах книги, он почувствовал, как легкая волна энергии прошла через его тело. Это было одновременно пугающе и завораживающе.

— Вот теперь ты довольна, — тихо произнес он, обращаясь то ли к фолианту, то ли к самому себе.

Ликс повесил фолиант на свое место и повернулся к пеньку, чтобы взять перчатки и продолжить работу с оставшимися сверклями.

— Накормил леди гадостью и доволен, — вредно пожаловалась Арестейя, появившись за его спиной. — Как хорошо, что у этих гадких кристаллов нет вкуса.

Она положила свои изящные руки на его плечи. Её пальцы были холодными, но прикосновение — мягким и уверенным. Ликс почувствовал её прерывистое дыхание на своей шее, вызывая легкий холодок, пробегающий по коже. Тонкий аромат её тела — смесь ночных цветов и чего-то неуловимо пряного — окутал его.

Постепенно её тело прижалось к его спине, и он ощутил мягкость её форм через ткань его одежды. Она наклонилась ближе, и её длинный змеиный язык медленно коснулся мочки его уха, оставляя едва заметный влажный след. Затем она провела языком по линии его скулы, задержавшись у края губ, но не пересекая эту границу.

Её руки начали медленно скользить вниз по его спине, кончики пальцев едва касаясь ткани и вызывая мурашки. Дыхание её становилось всё горячее, обдавая теплом его затылок. Она провела пальцами по его бокам, слегка надавливая, и остановилась на уровне талии.

— Может, ещё один, а, Ликс? — томно прошептала она.

— Я тебе сказал, на что пойдёт остальное, и ты из меня больше не вытянешь ни одного кристалла, развратная женщина, — отмахнулся от неё Ликс, не останавливаясь извлекать кристаллы из сверклей.

Она не сдавалась. Её пальцы продолжили свой путь, скользя по его талии и переходя на переднюю часть торса. Она слегка прижалась щекой к его шее, и он мог почувствовать, как она улыбается, наслаждаясь моментом. Её ногти слегка царапнули кожу через ткань, добавляя острых ощущений.

— Ну мы же продадим глаза, а мне можно ещё будет один кристаллик, — продолжила она, нежно поглаживая его за ухом.

Ликс вздохнул, но не отвлёкся от своего занятия.

— Не торгуйся. Ты знаешь, что нам нужны эти кристаллы для других дел.

Арестейя капризно надула губы, хотя он этого и не видел.

— Жадина, — пробормотала она, отступая на шаг.

Она испарилась в голубоватой дымке, а Ликс, слегка покачав головой, продолжил своё дело, наслаждаясь краткой тишиной.

Уже почти рассвело, когда Ликс управился с последним глазом сверкля. Он быстро сложил все твердые словно линзы глаза в специальный мешок из обработанной особым образом кожей. Затем быстро снял очки и завернул их в тряпочку, которую он достал в одном из его подсумков.

— Слава богам, я успел, — облегченно выдохнул Ликс. — Арестейя, обещаю, как войдем в город, если мы продадим глаза по хорошей цене, я тебе отдам еще два кристалла, — сказал он в никуда.

Тут его фолиант завибрировал так, будто собачка виляет хвостом, после чего перед ним появилась Арестейя с широкой улыбкой на лице, глаза её сияли, будто она получит то, о чем мечтала всю жизнь.

— Вот с этого и нужно было начинать, молодец, — дружески хлопнула она его по плечу. Спустя миг, её лицо резко переменилось на серьезное. — За нами уже идет охота.

Глава 3

Ликс застыл, словно ледяной ветер прошёлся по его спине. Слова Арестейи повисли в ночном воздухе, наполняя тишину зловещим предчувствием.

— Кто? — недовольно спросил он, сжимая рукоять ножа так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Арестейя обвела взглядом тёмный лес, её фиалковые глаза сверкнули в лунном свете. Её нос устремился по ветру. Даже казалось, что она вот-вот станет на четвереньки и будет нюхать саму гнилую землю под её ногами.

— Тяжело сказать, вонь от этих ублюдков перебивает любой запах, — прошептала она, едва шевеля губами. Хранительница бросила злобный взгляд на повешенных сверклей и на их выгребную яму.

— Согласен, от этих выродков пасет за версту другую… — сплюнул он на уже отработанного монстра. — Что тебя так напрягает? Гули часто нападают на сверклей.

— Пахнет не монстром, сборщик… — настороженно прижав уши, пробормотала Арестейя. — пахнет как твой безумный дружок из детства…

Сердце Ликса забилось чаще. Он знал — это могло произойти во время любой охоты, но надеялся, что его пронесёт и в этот раз. Воспоминания о прошлом нахлынули волной. Он схватился рукой за лицо и потряс головой, чтобы выбить из неё мысли, которые так сильно мешали сконцентрироваться.

Собравшись с мыслями, он стал поспешно собирать инструменты вскрытия. Сборщик прислушивался к лесу, из-за невозможности что-либо почувствовать в этой вони, а очки сверкля он уже давно снял, чтобы было удобнее работать. Вокруг лес казался слишком тихим, словно природа затаила дыхание перед надвигающейся бурей. Ветер перестал шептать в кронах деревьев, птицы смолкли, а тени становились всё длиннее и гуще. Неуловимые шорохи и едва заметные движения на периферии зрения заставляли его насторожиться ещё больше. Ликс чувствовал, как невидимая тяжесть давит на плечи, словно сама земля предупреждала об угрозе.

— Сколько еще до них? — прошептал он, завязывая рюкзак.

Арестейя закрыла глаза и прислушалась, её длинные уши двигались в сторону звуков, что могла слышать только она. Она продолжала внюхиваться в пространство, её дыхание было глубоким, будто бы она хотела забрать весь воздух на маленькой полянке.

— Ты это чувствуешь? — тихо спросила она, не отводя взгляда от тёмной чащи впереди.

— Я вообще-то обычный бездушный, а не великолепная тартарийка, — покачал головой Ликс. На что Арестейя презрительно фыркнула.

— Воздух наполняется странной энергией. Холодной и липкой, заставляющей мою кожу покрываться мурашками.

— Порождения гнилой магии… — недоверчиво пробормотал Ликс, хоть это и вызвало всплеск адреналина.

Он знал об этих существах на личном опыте, но никогда не сталкивался с ними в бою.

— Как мы их не почувствовали раньше? Черт! Разве за неделю мы не смогли бы их почуять!? — напряжённо спросил он, стараясь удержать голос от дрожи.

— Видимо, кристаллы сверклей светят ярче этой ночью, — ответила она, её хвост нервно подёргивался. — Мы же опять пропустили сводки о пропавших. Они могут быть мигрирующими в том числе.

Ликс прикусил губу, осознавая серьёзность ситуации.

— Нам нужно валить, и быстро, — решительно сказал он, пряча кристаллы глубже в рюкзак и поправляя фолиант на бедре.

Арестейя покачала головой, её крылья слегка распахнулись.

— Слишком рискованно. Они уже здесь. Они чуют твой фолиант и кристаллы. Вряд ли мы сможем уйти далеко.

Из глубины леса послышался тихий шелест опавших листьев и треск веточек, напоминающий зловещие перешёптывания невидимых существ. Ликс почувствовал, как окружение наполнилось мерзкой энергией, холодной и пронизывающей, заставляя его кожу покрываться морозными мурашками. Мгновение спустя воздух вдруг стал ледяным и затхлым, словно открыли дверь в старый склеп. Каждый вдох давался с трудом, будто сам воздух стал гуще и тяжелее. Ликс закашлялся. Он, не обращая внимания на спазмы, рванул клапан подсумка, выудил банку с бурой мазью из среболистого щавеля. Пальцы скользили, но он густо намазал шарф вязкой жижей и натянул на лицо. Дышать стало легче, хоть глаза и защипало.

Земля под ногами задрожала, пошла рябью. Из трещин в почве потянулись тонкие, маслянисто-черные щупальца, жадно шаря в поисках его лодыжек. Ликс отпрыгнул, натягивая боевые перчатки. Сердце грохотало в ушах набатом.

— Смотри, вот и первый уродец решил тебя потрогать, — прошептала с усмешкой Арестейя, хоть её голос и был напряжён.

Её крылья распахнулись, хвост нервно подёргивался, а когтистые пальцы сжимались и разжимались в предвкушении боя.

— А я и не заметил, — с дрожью в голосе съязвил Ликс.

Из небольшого хлюпающего болотца впереди проступили первые твари. В предрассветной мгле силуэты казались нагромождением ошибок природы. Но все же Ликс видел их перемежающиеся тела. Как мертвая плоть смешивалась грязно черной слизью на телах созданий, создавая ужасающие отростки, похожие на лишние конечности. Твари двигались дергано, с влажным чавканьем.

— Вашу мамашу, — прошептал Ликс, созерцая отвратительных существ, что скалили все что можно было бы назвать пастями. — Давай, быстро! «Проклятая Цепь»!

Арестейя метнула на него горящий взгляд. Её глаза полыхнули фиолетовым огнем нетерпения. Демонстративно цокнув языком, она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь облако лавандовой дымки, на секунду перебившей запах гнили. А фолиант моргнув тусклым рубином приоткрылся и стал обвивать его руку ржавой цепью, что противно скрежетала о металлические края переплета.

Ликс не стал дожидаться, пока твари закончат формироваться. Едва лавандовая дымка растворилась, он с животным рыком дернул лямки рюкзака, закидывая его на одно плечо, и рванул с места так, будто сама смерть дышала ему в затылок.

Ноги скользили по влажному мху, легкие горели огнем. Тяжелый, дубленый фартук, густо заляпанный бурой жижей сверклей, путался в ногах, хлопал по бедрам, словно мокрый парус в шторм.

— Черт! Черт! Черт! — шипел Ликс в ритм бегу.

Он забыл его снять. В панике, в тумане адреналина, он несся через чащу как спятивший мясник, сбежавший с собственной бойни. Вонь от фартука била в нос сильнее, чем гниль леса, но останавливаться, чтобы сорвать завязки, было равносильно самоубийству. Ветки хлестали по лицу, оставляя горящие царапины, но он лишь ниже пригибал голову, ломясь через кусты напролом.

Из его левой ладони, повинуясь мысленному приказу, с лязгом выстрелила ржавая цепь. Звенья вгрызлись в ствол вековой сосны в десятке метров впереди. Ликс дернул рукой, и его тело, нарушая законы гравитации, рвануло вперед, пролетая над глубоким оврагом. Он летел сквозь бурелом, используя цепь как спасительный трос. Выстрел — захват — рывок. Он подтягивал себя к деревьям, перелетая через ямы, отталкивался ногами от стволов, меняя траекторию в воздухе.

Это была не прогулка по парку. Тайга не прощала ошибок. Земля здесь шла волнами — то резкие, предательские провалы, замаскированные мхом, то крутые каменистые холмы.

Позади раздался влажный, чавкающий рев, от которого кровь стыла в жилах, но Ликс даже не обернулся.

И тут, прямо внутри черепной коробки, раздался её голос. Не тот громкий и властный, что снаружи, а вкрадчивый, шелестящий прямо в слуховой нерв, словно она сидела у него на плече.

«Как жаль...» — промурлыкала Арестейя с нескрываемым ядом. — «А я-то, грешным делом, надеялась, что у тебя под этим фартуком все-таки найдутся яйца, чтобы дать им бой...»

Ликс споткнулся о торчащий корень, чуть не пропахав носом землю, но чудом удержал равновесие, дико махая руками.

— Пошла ты! — выдохнул он в пустоту, перепрыгивая через гнилой ствол.

«Беги, беги, мой храбрый сборщик», — продолжала издеваться она, и он физически ощущал её ухмылку в своем сознании. — «Только фартук придержи, а то выглядишь как баба в платье, опаздывающая на бал...»

Ликс приземлился на вершине небольшого холма, ботинки проскользили по влажной хвое. Он слышал их. Они не отставали. Рык и хлюпанье звучали уже буквально за спиной. Бежать дальше смысла не было — они загонят его, как зайца, и сожрут уставшего.

Он резко развернулся, сапоги вспахали землю, останавливая инерцию бега. Грудь ходила ходуном, легкие горели.

«Хотя...» — голос Арестейи изменился, в нем проскользнуло нечто похожее на уважение. — «Смотрю, порох в пороховницах еще не отсырел. Не сдохни, сборщик».

— Заткнись, — выдохнул Ликс сквозь зубы.

Глаза лихорадочно искали просвет среди деревьев, откуда вот-вот вывалятся твари. Времени было — один удар сердца.

— «Порочные узы», — прошептал Ликс, с силой ударив левой ладонью по обложке фолианта на бедре.

Кристалл на переплете засиял зловещим, густым красным светом, окрашивая хвою в цвет крови. Из книги, словно из открытой раны, начали выползать ржавые цепи. Они напоминали оживших металлических змей — толстые, тяжелые, покрытые вековой окалиной.

Змеи скользнули по его руке, обвиваясь вокруг предплечья. Ликс поморщился: металл был могильно холодным и шершавым, оставляя на коже красные следы от коррозии, будто сама магия разъедала плоть.

Цепи с тяжелым стуком упали на землю и мгновенно впились в неё, пробивая почву, камни и корни, уходя глубоко вниз, словно корни адского дерева.

Земля вокруг Ликса вздыбилась. Металл прорезал дерн, вырываясь фонтанами грязи в небольшом радиусе. Звенья сплетались между собой с противным скрежетом, создавая сложную, хаотичную сеть — гигантскую паутину из ржавого железа. Острые лезвия и зазубренные крюки на концах цепей хищно блеснули в первых лучах восходящего солнца, готовые намотать кишки любого, кто осмелится ступить в этот круг.

— Ну, идите сюда, уродцы, — прохрипел Ликс, вытирая пот со лба тыльной стороной перчатки.

Его правая рука привычно нырнула за спину, пальцы сомкнулись на потертой рукояти. Ножны, закрепленные на ремнях между лопаток, были не простыми — Ликс давно модифицировал их под себя. Жесткая кожа была срезана вдоль внешней стороны почти наполовину. Эта хитрая «полуоткрытая» конструкция позволяла не тянуть длинный клинок вверх до самого конца, рискуя застрять в пылу драки, а буквально выламывать его вперед. С металлическим скрежетом, от которого ныли зубы, Ликс вырвал меч через боковой разрез.

Клинок хищно поймал бледный луч восходящего солнца. Это была не парадная игрушка дворцовой стражи, а рабочий инструмент — тяжелый, функциональный, безжалостный. Сталь была отполирована до зеркального блеска, но даже усердная чистка не могла скрыть шрамы.

Вся режущая кромка пестрела мелкими зазубринами. Глубокие царапины перечеркивали плоскость клинка, словно морщины на лице старика, рассказывая историю о костях, которые он дробил, и броне, которую вспарывал. Скол у гарды напоминал пыл давних сражений с монстрами, а потертая рукоять давно приняла форму его ладони, став продолжением руки.

Правая кисть предательски дрожала.

«Трясешься?» — тут же ожил голос в голове. — «Не поздновато ли для мандража, смертный?»

— Это не страх, — прорычал Ликс вслух, не сводя глаз с темной стены леса. — Это предвкушение.

И он не врал. Дрожь была электрической. Это был коктейль из дикой усталости после бега и вскипающего в крови адреналина. Мышцы звенели, как натянутые струны, требуя разрядки. Сердце колотилось о ребра не в панике, а как боевой барабан, разгоняя горячую кровь по венам.

Внезапно одинокая, грубо высеченная на стали руна — кривая, словно выцарапанная гвоздем в пьяном угаре — вспыхнула. Она отозвалась на зов фолианта, пульсируя густым оранжевым пламенем. Этот свет был живым, жадным. Он отбрасывал теплые, пляшущие отблески на бледное, перемазанное грязью лицо Ликса, делая его похожим на безумца.

«О, смотри-ка,» — хмыкнула Арестейя. — «Твоя зубочистка решила проснуться. Надеюсь, ты точил её не о свою тупую голову?»

Ликс проигнорировал выпад. Глядя на пульсирующий оранжевый свет, он почувствовал, как мир вокруг меняется.

Лишние звуки исчезли. Шум ветра, собственное дыхание, шелест листвы — всё это ушло на задний план. Остался только ритм пульсации руны и влажное хлюпанье приближающихся тварей.

Страх выгорел. Сомнения испарились, оставив после себя лишь холодную, кристаллическую ясность. Сейчас не существовало ни прошлого, ни будущего, ни долгов, ни ворчащей эльфийки в голове.

Был только этот круг цепей. Был только меч в руке. И были они.

— Давайте, — выдохнул он, чувствуя, как губы растягиваются в злой, хищной улыбке. — Идите к папочке.

Твари были близко.

Ликс левой рукой нашарил на поясе флягу. Пальцы, липкие от пота, с трудом скрутили крышку. Он запрокинул голову и жадно, в три больших глотка, осушил остатки дешевого, дерущего горло рома. Огненная жидкость обожгла пищевод, на секунду заглушив тошнотворный смрад гнили.

— За здоровье покойников, — хрипло выдохнул он, швыряя пустую флягу в кусты.

Они появились не как тени. Это была лавина больного мяса. Бледные, лоснящиеся от слизи тела двигались неестественно, дергано, словно марионетки в руках эпилептика. Черная жижа пульсировала под их полупрозрачной кожей, раздувая уродливые наросты. Они неслись к нему, хлюпая по грязи, протягивая конечности с лишними суставами и веерами костяных игл.

Когда первые уродцы пересекли невидимую черту, Ликс резко вскинул руку, сжимая кулак, будто ловил муху.

— Жрать! — рявкнул он.

Земля взорвалась. С оглушительным лязгом ржавые змеи рванулись вверх. Это была не магия из детских сказок — это была бойня.

Цепи не просто обвивали — они били наотмашь. Тяжелые, покрытые коррозией звенья врезались в мягкую плоть, дробя ребра и превращая конечности в фарш. Крюки впивались в животы, выворачивая кишки наружу. Черная, вязкая кровь брызнула во все стороны, шипя при контакте с ржавым металлом, как кислота.

Монстры визжали — звук напоминал скрежет металла по стеклу. Но ловушка была безжалостна.

— Дави их! — заорал Ликс, чувствуя, как вибрация боя отдается в подошвах сапог.

Он ударил ладонью по кристаллу фолианта, вливая в него остатки воли. Руна на мече полыхнула, отвечая на зов.

Цепи сжались. Это был звук ломающихся мокрых веток. Стальные петли стягивали уродливые тела, пока те не начинали лопаться. Острый крюк одной из цепей с влажным чпоканьем вошел прямиком в глазницу ближайшей твари, провернулся там и рванул назад, вытягивая глазное яблоко вместе с пучком нервов и черной жижей.

Ликс скривился, но не отвернулся.

Хаос нарастал. Цепи, какими бы мощными они ни были, вязли в этом море плоти. Задние твари карабкались по еще живым, дергающимся телам своих сородичей, используя их как мост. Когти скребли по металлу, челюсти щелкали всё ближе.

Ликс понимал: магия выиграла ему секунды, но не жизнь. Барьер вот-вот захлебнется.

В голове, перекрывая вопли умирающих мутантов, раздался звонкий, счастливый смех.

«Какая прелесть!» — Арестейя буквально мурлыкала от восторга, наслаждаясь каждым хрустом костей. — «Смотри, как у того лопнула башка! Давай, сборщик! Добавь красного в эту черноту!»

— Сама попросила, — прорычал Ликс.

Адреналин вперемешку с ромом ударил в голову. Он больше не мог ждать. Крепче перехватив рукоять меча, он оттолкнулся от земли и сам прыгнул в этот круговорот ржавчины и слизи.

Навстречу когтям.

Первый же замах едва не стал последним. Ликс поскользнулся на склизкой мешанине из мха и монструозных потрохов. Нога поехала в сторону, и вместо изящного рубящего удара, который он сотни раз отрабатывал в своей голове, получился нелепый, панический тычок.

Меч со звоном врезался в костяной нарост на плече твари, высекая искры, но не пробивая защиту. От отдачи руку дернуло так, будто он ударил ломом по скале.

Монстр не растерялся. Когтистая лапа метнулась вперед, целясь в горло. Ликс шарахнулся назад, спотыкаясь о собственный проклятый фартук. Ткань натянулась, и он рухнул на колени, прямо в грязь. Когти просвистели над ухом, полоснув по наплечнику и оставив глубокую борозду.

«Грация мешка с навозом!» — расхохоталась Арестейя. — «Слева! Слева, идиот!»

Ликс не думал. Он просто махнул мечом наотмашь, вслепую, перекатываясь по земле. Тяжелое лезвие нашло цель — удачно подставленную голень твари. Хрустнуло колено, монстр с визгом повалился на бок.

Ликс вскочил, тяжело дыша. Мир перед глазами плыл то ли от рома, то ли от удара затылком о корень.

Второй уродец налетел сбоку. Ликс попытался парировать, но меч оказался слишком тяжелым для одной руки. Клинок монстра и клинок человека сцепились, но тварь была сильнее. Она давила, её смрадная пасть щелкала в сантиметрах от лица Ликса. Слюна капала на щеку, обжигая кожу.

В честном бою он был трупом. Поэтому он сыграл грязно.

Ликс со всей дури врезал кованым носком сапога монстру в пах. Тварь издала булькающий звук и согнулась. В ту же секунду Ликс обрушил рукоять меча — тяжелое стальное навершие — прямо на затылок существа. Череп хрустнул, как переспелый арбуз.

— Получи... — прохрипел он, пытаясь вытереть слизь с глаз рукавом.

Бой превратился в свалку. Никаких стоек, никаких финтов. Ликс рубил как дровосек — широко, неуклюже, вкладывая в удары весь вес тела. Он пропускал удары: когти рвали рукава куртки, зубы скользили по кожаным наручам, оставляя синяки.

Очередная тварь вцепилась ему в бедро. Боль пронзила ногу, но адреналин заглушил её, превратив в тупую пульсацию. Ликс заорал и вонзил меч твари в хребет, наваливаясь всем телом, чтобы продавить лезвие через кость.

Он был медленным. Он был пьяным. Он был неуклюжим. Но он был живым.

Твари наконец кончились. Они лежали грудами дергающегося мяса, перерубленные цепями и клинком. Ликс тяжело дышал, смахивая с глаз смесь пота и чужой черной крови. Он потянулся за флягой, но рука схватила лишь воздух. Сборщик грязно выругался, поглядывая на кусты, в которые он опрометчиво вышвырнул свою прелесть.

Но тишина не наступила. Из тумана, перешагивая через трупы собратьев, вышла фигура. Она двигалась не на четырех лапах, а на двух. Это было самое страшное.

Ликс замер, опустив меч. Перед ним стоял кроманиец. Точнее, то, что от него осталось после долгой смерти в болоте.

Одежда давно сгнила, превратившись в лохмотья, прилипшие к серой, раздутой от воды коже. Но пояс... пояс Сборщика всё еще висел на бедрах, хоть и покрылся плесенью.

Взгляд Ликса прикипел к груди существа. Там, где должно быть сердце, кожа была разорвана и вывернута наизнанку, обнажая ребра. И глубоко внутри грудной клетки, вплетаясь в кости и гнилую плоть, сидел Кристалл Фолианта. Он не сиял, как у Ликса. Он тлел мутным, мертвенно-бледным светом, словно гнойник, готовый лопнуть.

— Малик?.. — выдохнул Ликс. Имя друга сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать.

Сходство было пугающим. Те же широкие плечи, тот же разворот корпуса. Перед глазами вспыхнула картина из детства: смеющийся мальчишка, который обещал стать величайшим магом, а потом... потом крики и тьма.

Существо склонило голову набок. Челюсть отвисла, обнажая ряд черных зубов, и из горла вырвался булькающий хрип, в котором не было ничего человеческого.

«Очнись, идиот!» — голос Арестейи хлестнул по сознанию, как пощечина. — «Это не твой дружок».

Ликс моргнул, наваждение спало, но холод в животе остался.

«Вот наглядное пособие, почему вы, смертные дураки, не ходите в рейды в одиночку,» — с ядовитой назидательностью прошипела она. — «Этот бедолага сдох здесь, в грязи, без напарника, который прикрыл бы спину. И его же собственный Фолиант сожрал его душу, превратив в куклу. Упокой его, Ликс. Нам нужен этот гнилой Кристалл».

Ликс стиснул зубы так, что скулы побелели под слоем грязи. Он знал эти истории. Байки у костра, от которых новички писались в штаны. "Падшие Сборщики". Те, чья магия вышла из-под контроля в момент смерти.

Он смотрел на монстра, но видел себя. Это было его возможное будущее. Одно неверное решение, одна ошибка — и он тоже будет бродить по болотам с кристаллом в груди, пока кто-то другой не придет его убить.

— Все, брат — прорычал Ликс, перехватывая рукоять меча двумя руками. Жалость исчезла, уступив место холодной, злой решимости. — Смена окончена.

Мертвец взревел — звук был похож на треск ломающегося льда — и магический свет в его груди вспыхнул ярче. Эфирная энергия, искаженная гнилью, потекла по его рукам, формируя призрачные, ядовито-зеленые когти.

Ликс сплюнул кровь на землю.

— Что станцуем? — покачиваясь процедил сборщик.

Ликс рванул вперед, занося меч для рубящего удара сверху. Это было глупо — атаковать в лоб существо, которое не чувствует боли. Но ярость застилала глаза.

Падший двигался с пугающей скоростью. Его ржавый, иззубренный клинок взлетел вверх, встречая меч Ликса с оглушительным лязгом. Удар был такой силы, что руки Сборщика онемели до самых плеч.

Мертвец не стал ждать. Он крутанул запястьем, отводя клинок Ликса в сторону, и выбросил вперед свободную руку с когтями из зеленой плазмы.

Ликс инстинктивно отшатнулся, но поскользнулся на кишках убитых ранее тварей. Ноги разъехались. Чтобы не упасть, он выбросил левую руку вперед. Ржавая змея выстрелила вперед, обвиваясь вокруг гнилой лодыжки монстра. Ликс дернул на себя, надеясь опрокинуть ублюдка.

Но Падший стоял как вкопанный, словно врос в землю. Вместо того чтобы упасть, он использовал натяжение цепи против Ликса. Мертвец резко дернул ногой, и Сборщик, потеряв равновесие, полетел вперед, прямо на выставленный меч врага.

В последний момент Ликс сумел выпустить еще одну цепь в ближайшее дерево и, дернув себя в сторону, ушел с траектории удара. Он пролетел мимо монстра, больно ударившись плечом о ствол сосны.

Не успел он развернуться, как Падший уже был рядом. Существо двигалось бесшумно, как тень. Ликс почувствовал спиной могильный холод — враг был сзади. Защищаться было нечем. Меч был опущен, инерция тянула в другую сторону.

Мертвец занес клинок для горизонтального удара, метя в шею. Смерть была делом доли секунды.

И тут воздух за спиной Ликса сгустился.

Он почувствовал резкий, сильный толчок в плечо — словно кто-то невидимый с разбегу врезался в него двумя руками.

«Шевелись, кусок мяса!» — прошипела Арестейя прямо ему в затылок, и тут же растворилась, оставив после себя лишь облачко лавандовой пыли.

Этот толчок спас ему жизнь, но не уберег от стали.

Ликс полетел вперед, падая на колени. Ржавый меч Падшего, вместо того чтобы снести голову, прошел ниже.

Звук был такой, будто разрывали плотную парусину. Клинок распорол бок Ликса по диагонали сверху до низу. Острие прорезало куртку, рубаху и кожу, оставляя длинную, дымящуюся рану.

— А-а-а-гх! — крик застрял в горле, превратившись в булькающий хрип.

Боль была ослепляющей, горячей, словно на него плеснули расплавленный свинец. Ликс упал лицом в грязь, но тут же перевернулся на спину, движимый животным страхом.

Падший нависал над ним, пытаясь выдернуть меч, что застрял в дубе во время последнего удара. Кристалл в его развороченной груди пульсировал, в нетерпении вкусить новую жертву.

Времени поднимать меч не было.

Ликс, сквозь пелену слез и боли, вскинул левую руку.

— Сдохни!

Цепь выстрелила в упор. Тяжелый, шипастый наконечник со свистом рассек воздух и с хрустом врезался прямо в центр мертвенно-бледного сияния — в Кристалл внутри грудной клетки монстра.

Удар был точным. Ржавый металл пробил оболочку камня.

Кристалл треснул. Глухой звук лопнувшего стекла перекрыл шум леса.

Секунду ничего не происходило. Падший замер, его меч завис в воздухе. Свет в его груди стал нестерпимо ярким, меняя цвет с гнилостно-зеленого на ослепительно белый. Тело монстра начало стремительно сжиматься, чернеть и ссыхаться, словно бумажный лист, брошенный в костер.

А потом рвануло.

Волна магической энергии вырвалась из разбитого сердца мертвеца. Ликса подбросило в воздух и швырнуло назад. Он пролетел пару метров и жестко приземлился на бок, прямо на свежую рану.

Свет померк. В лесу повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, сиплым дыханием Сборщика. Звон в ушах перекрывал даже шум ветра.

Ликс попытался вдохнуть, и бок отозвался вспышкой ослепляющей боли. Рана горела, одежда мгновенно пропиталась горячей, липкой кровью. Тело умоляло остаться лежать в этой грязи, закрыть глаза и отключиться.

«Подъем!» — голос Арестейи хлестнул по сознанию, не давая провалиться в забытье. — «Вставай, кусок мяса! Ты только что позвонил в обеденный колокол для всего леса!»

Ликс стиснул зубы, чувствуя вкус железа во рту. Она была права. Взрыв слышали за километры. А запах свежей крови Сборщика, смешанный с озоном, уже начал разноситься ветром, привлекая хищников пострашнее, чем этот гнилой мертвец.

Он, шатаясь как пьяный, поднялся на ноги. Мир качнулся, но устоял.

— Беги, тупоголовый, — рыкнула Арестейя уже тише, но с неподдельной тревогой. — Пока мы не стали десертом.

И он, зажимая рану рукой и не глядя назад, побежал.

Глава 4

Солнце стояло в зените. Его ослепительные лучи пробивали даже густую листву, безжалостно жаля глаза.

Ликс не помнил, как добрался до этой опушки. Он бежал все утро, спотыкаясь о корни и скользя по влажной траве, ведомый лишь животным инстинктом — убраться подальше от места взрыва.

Ноги подломились, и он рухнул в переплетённые корни раскидистого дуба, глухо ударившись раненым боком о землю. Мир взорвался белой вспышкой. Крик застрял в пересохшем горле. Из-под наспех прижатой ладони снова брызнула горячая кровь, пропитывая рубаху и стекая на землю мучительными струйками.

Лёжа на спине, Ликс тяжело дышал, чувствуя, как воздух обжигает воспалённые лёгкие. Лоб отливала испарина, а сердце бешено колотилось, словно стремясь выскочить из груди. Болезненное жжение в груди напоминало, что он пропустил далеко не один удар от порождений. Чёрная, гнилая кровь сверклей въедалась в ткань его разделочного фартука, который теперь вонял разлагающимся мясом и желчью. Несмотря на дурноту, он с трудом приподнял руку и вытер ладонью лицо, убирая липкие пятна крови и давая себе хоть чуть-чуть свежего воздуха.

Шум леса вокруг казался слишком громким: приглушённые крики птиц, неумолчный звон насекомых и лёгкое шуршание травы на ветру всё сливалось в один монотонный гул. Ликсу казалось, что в нём слышится насмешливый шёпот, который ждет пока он не умрет.

Сборщик перевёл взгляд на ветви дуба над головой: они слегка покачивались, пропуская яркие всполохи солнечного света, и от этого рябило в глазах. Несколько листьев плавно опустились рядом, скользнув по его окровавленной руке. Застонав от боли, он сжал кулаки, стараясь взять себя в руки. Внутри бунтовали усталость и желание бросить всё, но упрямая решимость, пульсирующая где-то в глубине сознания, не давала ему сдаться. Нужно было подняться — и идти дальше, пока его окончательно не настигли.

«Вставай... иначе сдохнешь здесь...» — прошептала его собственная мысль.

Он попытался шевельнуться, и новый приступ боли скрутил тело. Казалось, корни дуба впиваются в него, пытаясь утащить под землю. Мутная пелена застилала взгляд. Нестерпимый зной разжигал воспалённую кожу под слоем спекшейся крови. Он знал, что должен подняться, но тело предательски обмякло.

«Пора», — проворчал Ликс сквозь боль, сжимая зубы до омерзительного скрежета.

После этого он медленно перевалился на здоровый бок. Он медленно, дрожащей рукой залез под фартук, пытаясь нащупать на груди настойку из тимьяна, эвкалипта и розмарина, что во простонародье называлась «Бодряк». Ликс продолжал медленно нащупывать её где-то под фартуком и наконец его палец в порванной перчатке нащупал тот самый призматический фиал. Он постарался как можно быстрее вытянуть его из кармашка, но как только его рука показалась из-за границы фартука, в глазах снова потемнело, и он чуть не уронил драгоценный фиал в траву. Ликс с трудом поймал его другой рукой, за что тут же поплатился новой волной боли. Сквозь стиснутые зубы он выругался, едва сдерживаясь от громкого стона.

Ликс поднес фиал к губам и зубами выдернул пробку. Резкий аромат настойки обжёг ноздри, проникая в мозг, словно удар хлыста. Он ненадолго закрыл глаза, стараясь сконцентрироваться, но не давая себе времени на раздумья, он опрокинул содержимое в рот. Несколько капель густой жидкости упали ему на язык, оставляя за собой привкус хвои и трав, что поддерживал терпкий горьковатый оттенок.

Почти сразу же Ликс почувствовал, как тепло разливается по его телу, прогоняя онемение и возвращая способность двигаться. Настойка начала своё дело: дыхание стало чуть более ровным, а боль отступила, хотя и не исчезла совсем.

— Ещё не сдох, — прохрипел он.

Он снова попытался сесть, опираясь на ствол дерева, зацепившись пальцами за неровности коры. Тело протестовало, каждая мышца ныла, но Ликс продолжал подниматься.

«Ещё немного», — твердил он себе, чувствуя, как дрожь в ногах постепенно утихает.

Наконец Ликс сел, упершись спиной в ствол дуба. Он посмотрел на фиал в своей руке смерив количество содержимого.

«Если по две капли на каждую версту, то должно хватить, иначе несдобровать», — пробурчал у себя в голове парень.

Сборщик провёл рукой по поясу, проверяя, остались ли ещё какие-то целебные снадобья. Его пальцы нащупали небольшой свёрток с бинтами, который он, не раздумывая, извлёк. Левой рукой он достал масло из зверобоя и тысячелистника. С трудом разрывая зубами ткань, он принялся обматывать раны на боку и руках, не забывая промачивать бинты в масле, стараясь хоть немного остановить кровотечение.

Пока он перевязывался, его взгляд блуждал по поляне, стараясь уловить любой признак опасности. Лес вокруг казался слишком тихим, и это беспокоило его больше всего. Хоть он и пытался высмотреть что-нибудь, но понимая, что взгляд его замутнен быстро бросил эту идею и сконцентрировался на перевязке.

Ликс встал, как удостоверился что все бинты наложены. Мир качнулся, но устоял. Он провел пальцем по кристаллу своего Фолианта — тот был мутным, похожим на слепой глаз, и измазан грязью.

«Ты ещё не готов сдохнуть тут как потрёпанная псина», — пробормотал он себе под нос, бросая взгляд на опустевшую флягу с настойкой.

Теперь он знал, что на пути вперёд не будет больше возможности поменять бинты, однако у него не было выбора. Перед тем как выдвинуться он бросил взгляд на свой фолиант, что был измазан в грязи и крови. Он провел пальцем по кристаллу, но книга казалась совсем обычной, а мутный кристалл будто бы был еще тусклее.

«Ну и черт с тобой, без тебя не раз выбирался уже», — тихо сам себе выругался Ликс

Он побрел вперед. Лес расступался неохотно. С каждым шагом он ощущал, как жизнь возвращается в его уставшее тело. Настойка «Бодряка» все сильнее проникала в кровь и придавала энергии для движения. Листья и трава тихо шуршали под ногами, а солнце, хоть и палило беспощадно, теперь казалось не таким ярким.

Чтобы убедиться, что ноги несут его в правильном направлении, а не в очередную топь, Ликс на ходу щелкнул застежкой фолианта. Книга в его руках, словно нехотя, раскрылась. Грубый, пожелтевший от времени пергамент на мгновение потемнел, а затем по нему поползли тонкие линии живых чернил, на глазах вырисовывая контуры деревьев, оврагов и троп. В центре этой пляшущей карты, пульсируя тревожным, тускло-багровым светом, горела крохотная руна — его собственная метка. Она дрожала, словно передавая состояние хозяина, и мучительно медленно ползла к жирной чернильной кляксе на краю листа, обозначавшей таверну «Последний рубеж».

— Ещё топать и топать, — с досадой выдохнул он и с хлопком закрыл фолиант.

Мысли в голове, подстегиваемые алхимией, скакали с одного на другое, но неизменно возвращались к самому паршивому.

Этот рейд обернулся сплошным убытком. Фартук — на помойку. Фляга с остатками рома — в кустах. Бесценный «Бодряк» — почти выпит до дна. Если кристаллы в рюкзаке повредились при падении, то он не просто в минусе, он по уши в долгах.

«Хотя кому я вру?» — мрачно одернул он сам себя.

Деньги волновали меньше всего. Перед глазами всё еще стояла развороченная грудная клетка Падшего.

«Арестейя была права — это был не Малик. Просто очередной бедолага, чья удача закончилась раньше, чем заряд в кристалле. Но это проклятое сходство... Оно выбило землю из-под ног сильнее, чем удар молотом».

Ликс скрипнул зубами так, что отдало в висках. Он ведь сам недалеко ушел.

«Еще одна ошибка, еще одна секунда промедления — и какой-нибудь другой сборщик через год будет выковыривать фолиант уже из моих ребер, сплевывая от отвращения. Я был всего в шаге от того, чтобы стать частью этого леса».

Как неожиданно перед его лицом, в голубой дымке, появилась Арестейя и потрепала его по щеке.

— Здоровеньки, смотрю ты ещё не откинул коньки. Живчик, молодец! — саркастично и до боли громко поздоровалась она, еще и хлопнув по больной руке вдобавок. — И правильно мыслишь, я всегда права!

— Ты как всегда вовремя, «Хранительница», — сквозь зубы процедил Ликс, показывая пальцами кавычки.

Он не успел договорить — Арестейя, закатив глаза, резко перехватила его запястье, подняв руку с явным вызовом.

— О, а я-то думала, что ты наконец-то перестанешь ныть, — ухмыльнулась она, показывая сталь своих клыков и игнорируя его раздражение. Её пурпурные глаза сверкнули, отражая слабый свет вечернего солнца, что пробивался сквозь редкие облака. — Хранительница, говоришь? А ты бы лучше поблагодарил меня за то, что я здесь! Все «угощение» потратила на то, чтобы твоя туша не осталась гнить там в лесу.

— Благодарить тебя? За что, за то, что ты появляешься только тогда, когда мне и так хреново? — Ликс рванул руку, но её хватка оказалась сильнее. — Ты, кажется, издеваешься, Арестейя. Даже когда я почти при смерти, ты умудряешься добавить немного соли на мои раны.

— Для тебя, леди Арестейя, смерд. Ну да, что бы ты без меня делал? — с вызовом ответила она, наконец отпуская его руку. Её голос был наполовину шутливым, наполовину серьёзным. — И вообще, ты не ценишь мой изысканный юмор. Это так… печально.

Ликс тяжело выдохнул, покачав головой. Он продолжил идти, стараясь не обращать на неё внимания, но её настырность была, как всегда, неутомима. Арестейя грациозно зашагала рядом, её кожаные крылья слегка покачивались в такт шагам, а длинный хвост мог бы оставлять узоры на пыльной земле.

— Ладно, ладно, шучу, — заговорила она, изменив тон на более мягкий. — Но, если серьёзно, ты выглядишь как человек, которого только что переехал нантийский бармаглот. Может, наконец, попросишь меня помочь?

— Барма-что? Неважно, если это твой способ сказать, что я на последнем издыхании, спасибо, я понял. — Он фыркнул, бросив на неё короткий взгляд. — Твоей «помощи» я боюсь больше, чем твоего нутрейского бармачегототам.

— Эй! Это уже было обидно, — надула губы Арестейя, но в её глазах всё равно светилась усмешка. — Слушай, хочешь, я дойду с тобой до таверны, а заодно расскажу, какие у тебя планы? Тебе ведь интересно, что я напридумывала.

— Интересно, как мухе в меду, — бросил Ликс, не глядя на неё. — Но, если хочешь сопровождать, пожалуйста, только молчи.

— Молчать? — Арестейя сделала вид, что задумалась. — Ну тогда я не смогу тебе рассказать все самое интересное. Ладно, пойдём, живчик.

Она замолчала, но её ироничная улыбка не покидала лица. Ликс шёл дальше, чувствуя её присутствие рядом, и не мог избавиться от мысли, что за этой шутливостью скрывается что-то большее.

Спустя некоторое время Ликс, таки не выдержав, раздраженно спросил:

— А какие у меня могут быть планы, кроме как не сдохнуть по дороге?

— Мужчины нынче пошли бестактные донельзя, — демонстративно закатила она глаза. — Обещания для них лишь «пшик», — она издала тихий, презрительный «пшик», сопровождая его коротким движением рукой, словно стряхивая пыль с невидимой поверхности.

После этого она повернулась в его сторону, сложив руки на груди. Её хвост нервно подёргивался, говоря о серьёзности её намерений.

— Не ожидал, что ты будешь переживать за меня, — кивнул Ликс на её подёргивающийся хвост. — Да уж тем более спасешь. В любом случае, спасибо что не дала тому парню обзавестись другом по болоту.

— Я переживаю, что я не смогла бы насладиться гаденькой душонкой сверкля, если ты отбросишь свои копыта на этой треклятой поляне, — она делала акцент почти на каждое слово, повышая неистовость в голосе с каждым сказанным словом, а её костяной коготь на кончике хвоста вторил в такт её раздражению. — А еще, как я и сказала, я потратила уже все силы на бой и на то, чтобы ты хоть глаза мог открыть.

— Не переживай, не помру. Я уже принял «Бодряка». Его действия должно хватить до таверны, а там посмотрим, — устало пробормотал Ликс. И всматриваясь полуоткрытыми глазами на свою спутницу добавил. — Как продадим достаточную часть, ты получишь обещанное.

— Смотри не помри, ты должен тартарийке, а мы всегда забираем свое, — сверкнула она глазами в его сторону и растворилась в голубоватой дымке.

«Вот и поговорили, вот и прогулялись», — пробормотал Ликс, стараясь не сбавлять шага.

***

Вечер медленно накрывал таверну «Последний рубеж», мягким полотном застилая её стены и двор. Сквозь приоткрытое окно доносился размеренный стук топора — кто-то вдалеке упорно заготавливал дрова, готовясь к холодной ночи. Редкие голоса из тёмного двора перекликались между собой, добавляя едва уловимого уюта в нарастающую тишину.

За стойкой стояла молодая девушка с волосами цвета льна, небрежно собранными в пучок, из которого выбивались несколько прядей. Её лицо, освещённое тёплым светом свечей, казалось спокойным, почти отстранённым, словно она была погружена в собственные мысли. Девушка лениво протирала грубо сколоченную кружку куском потёртой ткани, время от времени бросая взгляд на входную дверь, будто ожидая чего-то, что должно было вот-вот произойти.

Пустая таверна, где дрожащие языки огня играли тенями на деревянных стенах, наполняла её чувством покоя, какого она давно не испытывала. Снаружи кто-то громко крикнул: — Заканчивайте! Скоро совсем стемнеет!

Девушка отозвалась на звук, перевела взгляд на окно и на миг задержалась, вглядываясь в тёмное небо, где первые звёзды робко пробивались сквозь сумеречный свет.

«Надеюсь, никого странного сегодня не занесёт».

Она вернулась к кружке, едва заметно усмехнувшись своим мыслям. — Как будто я верю во что-то невозможное, — пробормотала она почти одними губами.

Вдруг дверь скрипнула, заставив её вздрогнуть. Лёгкий порыв ветра толкнул створку, и та едва качнулась на плохо смазанных петлях. Девушка резко подняла голову, с испугом уставившись на вход. Но там никого не было — только шорох листвы за порогом и отдалённый стук топора. Она выдохнула, качнув головой, как бы упрекая себя за излишнюю тревожность, и вернулась к работе.

Но через мгновение раздался звук шагов. Неровных, тяжёлых. Они приближались медленно, шурша камнями и землёй. Казалось, будто снова поднялись мертвые из старого могильника. Девушка замерла, её руки инстинктивно сжали край кружки, а взгляд снова метнулся к двери.

Шаги стали громче. Теперь они звучали у самого крыльца. Девушка осторожно положила кружку на стойку и сделала шаг назад; сердце забилось быстрее, предчувствуя недоброе. Дверь медленно распахнулась под слабым толчком снаружи.

В проёме появилась фигура. Мужчина, высокий, с растрёпанными волосами и в одежде, изорванной и пропитанной грязью и кровью. Его лицо было мрачным и утомлённым, а на поясе тускло мерцал фолиант, будто его слабое свечение из последних сил пыталось подтвердить, что владелец ещё жив. Мужчина шатнулся вперёд, опираясь на косяк, и сделал шаг внутрь.

— Эй! Ты в порядке? — окликнула его девушка, забыв про страх. Он поднял голову, и его тусклые глаза встретились с её взглядом. На краткий миг она увидела в них пустоту и усталость человека, пережившего что-то невыразимо тяжёлое. Затем его ноги подкосились, и он рухнул вперёд, с глухим стуком ударившись лицом о деревянный пол. Из его руки выпал пустой стеклянный фиал с надписью «Бодряк» и, медленно катясь, остановился у её ног.

Девушка замерла, её губы беззвучно прошептали что-то невнятное. Затем, опомнившись, она бросилась к мужчине, осторожно перевернула его на спину и приложила пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс. — Эй! Ты меня слышишь?! — её голос звучал громко и резко в пугающе тихой таверне.

Глава 5

Она наклонилась ниже, ловя малейшие признаки жизни. Пульс был. Слабый, но ровный. Мирей неожиданно почувствовала, как её руки начинают слегка дрожать, и прижала ладони крепче, стараясь не выдать волнения. Она облегчённо вздохнула, но тут же сорвалась на звонкий крик:

— Папа! Мама! Быстрее сюда! Воды и бинтов!

Её тонкий голос прозвенел в пустом зале, ударяясь о деревянные стены, потом вернулся эхом. На мгновение казалось, что никто не услышал, но затем деревянная дверь на кухню распахнулась так резко, аж керамическая посуда на полке задребезжала. На пороге появилась мать Мирей — пышные каштановые волосы выбились из косы и липли к щеке от пара. За спиной матери робко выглядывали две младшие сёстры, прижав к груди деревянные ложки.

— Мирей, что случилось? — голос сорвался на высокий тон, полный тревоги.

— Здесь сборщик истекает кровью, мама! Неси бинты, пожалуйста! — не отрывая взгляда от таинственного незнакомца, быстро ответила девушка.

Мать метнулась к платяному шкафу, едва не уронив стеклянную банку сушёных трав. На ходу выдернула с верхней полки стопку полотенец и свёрток бинтов. Полотно с шелестом раскатилось по её рукам, и она почти бегом вернулась к дочери. Обернувшись на младших сестёр, резко скомандовала:

— Живо за иглой и нитками! И быстро принесите медный таз! Быстро! Девочки вздрогнули от неожиданности, бросили ложки и поспешно скрылись в кухне, тараторя друг другу, кто что возьмёт.

В этот момент со двора донеслись гулкие шаги. В таверну ворвался отец, волосы растрёпаны, на грубые ладони прилипли щепки и древесная пыль. В другой руке — топор.

— Что за шум? Что здесь происходит? — его басистый голос прозвучал грозно, больше от неожиданности, чем от гнева.

— Воды, папа! Нам нужно ведро воды, он умирает! — выкрикнула Мирей.

Отец ненадолго задержал взгляд на распростёртом мужчине и без слов развернулся обратно. Передняя дверь со скрипом захлопнулась, шаги его прокатились по двору, а вскоре послышался гвалт колодезного ворота.

Мирей и её мать присели рядом. Женщина осторожно подцепила кухонным ножом ткань рубахи, разрезая её до самого пояса. Мирей подхватила окровавленную голову раненого, поправила под ней свёрнутый головной платок, чтобы он не захлебнулся кровью. Тепло его кожи обжигало ладони, красная жидкость текла липкими струйками и собиралась в складках ткани. Металлический запах ударил в нос, перемешавшись с тяжёлым духом старого дерева и дымом из печи.

Тишина давила. Мирей слышала только собственное дыхание, хриплое и неровное, да шелест ткани, когда мать туго стягивала бинты. Каждый узел отдавался тупой болью в её пальцах, будто она сама держала верёвку жизни этого человека.

Фолиант на поясе незнакомца пульсировал мягким заревом, в такт с сердцем в груди. Свет то угасал, то вспыхивал чуть сильнее. Мирей показалось, что в отблеске что-то мелькнуло, будто по деревянному полу скользнула тень, хотя никого рядом не было. Она вздрогнула, но решила, что это усталость играет с ней. И всё же, когда её взгляд снова упал на книгу, воздух над мужчиной будто дрогнул, как над костром.

— Кто он, Мирей? — спросила мать тихо, не переставая работать руками.

— Я не знаю. Мне кажется, я видела его несколько дней назад — он уходил в лес. А теперь… он просто рухнул в дверях, — выдохнула взволнованная девушка. — И мама… книга мерцает как-то иначе. Сильнее.

Мать мельком посмотрела на фолиант. На её лице ничего не дрогнуло, но пальцы чуть сильнее врезались в бинт. Она знала, что книги иногда реагируют на грань жизни и смерти, но такое свечение настораживало. Мысль кольнула её, но женщина проглотила тревогу и крепче затянула узел.

— Мы справимся, — твёрдо сказал она, наклоняясь над мужчиной и закатывая рукава.

Никто и не заметил, как по краю комнаты скользнула тень, густеющая в углу между стойкой и камином. Арестейя ходила из стороны в сторону, обхватив себя руками. Её босые стопы с двумя широкими пальцами бесшумно вышагивали по доскам, оставляя едва заметные следы пыли. Длинный хвост нервно хлестал в воздухе, когти на концах пальцев время от времени скребли рогатую голову. Её движения были резкими, как у зверя, загнанного в клетку.

— Снова одно и то же… ещё один путь скоро закончится, — пробормотала она, наклоняя голову вперёд. Её пурпурные глаза мерцали тусклым светом. — И снова мне гнить в Небесной библиотеке... — Её голос дрогнул, перейдя в шелестящий шепот, от которого свечи затрещали.

Арестейя замерла посреди комнаты, будто налетела на невидимую стену. Её хвост, до этого нервно хлеставший воздух, поджался к ногам, а по спине пробежала волна ледяного холода, от которой шерсть на загривке встала дыбом. Она судорожно обхватила себя руками, впиваясь когтями в собственные плечи так сильно, что на коже проступили белые следы, пытаясь физически выдавить из себя этот фантомный холод.

— Только не снова... только не в эту Клетку, — прошептала она, и голос её дрогнул, сорвавшись на сип.

Она резко повернула голову к столу. Там, в свете свечей, мать Мирей продолжала орудовать иглой. Запах крови и пота был густым, тяжелым, но Арестейя жадно втянула его ноздрями. Это был запах жизни. Грязной, больной, но настоящей.

— Я помню тот холод... — она отвернулась от стола и сделала несколько быстрых, рваных шагов в темноту угла, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. — Там нет ни голода, ни усталости, но это не спасение. Это пытка.

Арестейя остановилась и с силой провела ладонями по лицу, зарываясь пальцами в волосы у основания рогов, будто хотела вычесать воспоминания из головы. Её грудная клетка ходила ходуном, воздуха в тесной таверне казалось мало.

— Там нельзя закрыть глаза и провалиться в забытьё. Сна нет, — выплюнула она эти слова, глядя в одну точку расширенными зрачками. — Ты просто существуешь. Секунду за секундой, век за веком, пялишься в пустоту. Вокруг только эти проклятые белые мраморные полки... и тишина.

Она мотнула головой, отгоняя наваждение, и снова начала мерить шагами пол, царапая когтями доски.

— Тишина такая плотная, густая, что от неё звенит в ушах, кажется, сейчас лопнут перепонки. И одиночество. Абсолютное, сводящее с ума одиночество. Ни звука, ни запаха, ни боли — ничего живого. Только я и моя память. Я прокручиваю её в голове миллионный раз, снова и снова, пока лица не стираются... пока воспоминания не превращаются в серую, бессмысленную труху.

Она подняла взгляд на Ликса, полный отчаяния и ненависти. — Я не вернусь в эту стерильную могилу. Я предпочту запах гари, вонь твоих гниющих ран, боль, страх — что угодно, только не эту тишину. Только не одиночество.

Она неожиданно остановилась и посмотрела на свет фолианта, что дрожал на поясе Ликса. В её взгляде смешались нетерпение и страх. Арестейя тихо скривила губы, будто слышала чужие голоса. Потом снова зашагала, хвост начертил дугу по кругу.

— Я ведь только-только вкусила «свободы»… всего несколько зим, и опять? — прошептала она, царапая ладонь собственными когтями. — Нет. Он выкарабкается. Должен. Иначе… снова всё повторится.

Она стиснула зубы и сплюнула, словно желая избавиться от горечи. Потом резко подошла ближе и быстро опустилась на колени прямо перед ним. Её мимика исказилась от гнева и противоречий. Она смотрела на его бледное, ослабленное лицо и прошипела:

— Слабак. Дурак! — её голос дрожал, но не от страха, а от безудержной ярости. — Я же говорила: тебе нужен ещё руфинит, что ты слишком слаб, чтобы сражаться в таком виде. Но нет! Ты никогда меня не слушаешь. Ни в жизнь! Думаешь, что знаешь лучше… а теперь валяешься здесь, едва живой, после кучки мутантов.

Её когти с силой впились в колени, оставляя тёмные царапины. Губы дрожали от презрения, но в фиалковых глазах мелькнуло нечто большее — горечь и беспокойство. — Презираю тебя за это, слышишь? — продолжила она, наклоняясь ближе. — Ты сводишь меня с ума, Ликс. Ты недоумок. И если ты посмеешь умереть здесь, я прокляну не только тебя, но и гнилые остатки твоей семейки.

Шип на кончике ударил с силой, будто подчёркивая её слова. Её дыхание было прерывистым, горячим, лицо пылало смесью ненависти и страха. Она замерла, смотря ему в глаза, даже если он их не открывал, и шепнула уже тише:

— Так что не смей. Не смей умирать, идиот.

В этот момент в переднюю дверь втиснулся отец. Держа ведро обеими руками, он с силой поставил его на пол, и вода расплескалась, оставив на досках блестящие капли.

— Держись, парень, — твёрдо сказал он. Потом, не раздумывая, сунул руки под Ликса и, словно соломенное чучело, перекинул его на широкий дубовый стол. Стол застонал под тяжестью, свежие капли крови расползлись по твёрдой поверхности, впитываясь в старые трещины. — Так, Мирей, держи голову! Девочки, тащите всё чистое сюда! — его голос гремел, как удар колокола.

Мать отшвырнула в сторону бесполезный пока сверток бинтов. Ткань, размотавшись белой змеей, упала в пыль у её ног, но никто не обратил на это внимания. Женщина схватила грубую холщовую иглу, в ушко которой уже была вдета суровая нить. — Держите его крепче! — рявкнула она, и в её голосе прорезались стальные нотки, которых Мирей никогда раньше не слышала. — Если он дернется, я порву артерию.

Пальцы матери, обычно ловкие и мягкие, сейчас напоминали крючья хищной птицы. Она не колебалась. Острие иглы уперлось в край разорванной плоти. Кожа Ликса, казалось, сопротивлялась вторжению металла. Раздался тихий, влажный хруст, от которого у Мирей к горлу подкатил горячий ком тошноты. Она зажмурилась на мгновение, но тут же заставила себя распахнуть глаза. Нельзя отворачиваться. Не сейчас.

Игла прошла насквозь, увлекая за собой пропитанную кровью нить. Ликс, несмотря на беспамятство, глухо застонал сквозь стиснутые зубы. Его тело выгнулось дугой на дубовом столе, мышцы спазматически сжались, едва не вырвавшись из хватки отца.

— Не смей! — прошипел отец, наваливаясь всем весом на ноги парня. — Лежи смирно!

Кровь, густая и темная, как переспелая вишня, толчком выплеснулась из раны, заливая руки матери. Игла скользила в липких пальцах. Женщине пришлось вытереть руку о передник, оставляя на ткани багровый след, чтобы перехватить инструмент поудобнее. В воздухе, густом от запаха старого дерева и дыма, теперь безраздельно царил металлический смрад свежей крови, смешанный с чем-то сладковатым и тошнотворным — запахом гниения.

— Слишком много... — пробормотала мать, быстрым движением стягивая края раны. Узел затянулся с влажным чавканьем. — Слишком быстро течет. И яд… трупный яд. Он уже разлился.

Ликса внезапно начало трясти, его тело выгибалось в конвульсиях. Изо рта вырвался хрип, глаза под веками метнулись, словно он видел кошмары наяву. На бинтах проступили новые пятна, чёрные и вязкие. Воздух вокруг тела словно дрожал от скверны. Мирей в ужасе вцепилась в его голову, чтобы та не запрокинулась.

Из его горла начали вырываться обрывки слов — бессвязное бормотание:

— Горит… город горит… стены рушатся… — он судорожно хватал воздух. — Беги… не оборачивайся… они идут… — дыхание сбивалось, слова обрывались на полуслове. — Не спас… никого… мама… Тия…

Арестейя резко вскочила, хвост с силой ударил по полу, когти заскрежетали по дереву. Её пурпурные глаза расширились.

— Чёртов слабак! — рыкнула она, но голос сорвался, прозвучав больше, как отчаянный крик. — Держись, слышишь?! Не смей провалиться!

Каждая новая судорога Ликса отзывалась в её теле. Она металась вдоль стен, обхватывала себя руками, потом снова склонялась над ним.

— Я знала! Я говорила тебе! — её слова были наполовину рыком, наполовину молитвой. — Нужно было больше кристаллов… ты не слушал…

Мать резко поднялась и направилась к шкафчику. Открыла тайное отделение за связкой сушёных трав. Там стояли несколько фиалов. Её пальцы дрожали, когда она выбирала два: один с густой зелёной жидкостью, другой с тёмным, почти чёрным отваром. — Настойка «Живицы» и противоядие, — произнесла она твёрдо, возвращаясь к столу. — Другого шанса у него нет.

Отец держал Ликса за плечи, Мирей поддерживала его голову. Девочки застыли в дверях, не смея шелохнуться. Мать сняла пробку, залила несколько капель зелёной жидкости на губы Ликса. Он закашлялся, тело выгнулось дугой, лицо побелело. На мгновение показалось, что он выдохнул последний раз.

Арестейя в отчаянии взревела, прижав ладони с когтями к лицу.

— Нет! Нет, не так! — её глаза сверкали багровым светом, дыхание было прерывистым. Хвост стегал пол, доски трещали под её ударами.

Ликс затрясся сильнее, по губам пошла тёмная пена, с резким запахом гнили и ржавчины. Арестейя шагнула ближе, упала на колени рядом, склонилась к его лицу.

— Не смей, слышишь? Ты мне обещал, идиот! Ты не имеешь права бросить своё обещание! — её голос дрожал, в нём перемешались ярость и страх.

Мать добавила капли тёмного отвара. Запах трав перебил смрад, воздух наполнился тяжёлой, терпкой горечью. Ликс дёрнулся ещё раз, дыхание его зашипело, словно угли в очаге. Фолиант на поясе пульсировал всё ярче, отражая борьбу внутри.

Арестейя вцепилась когтями в край стола и, стиснув зубы, склонилась ближе:

— Держись, идиот… держись…

Реакция была мгновенной и пугающей. Как только жидкости смешались в его крови, вены на шее Ликса вздулись и почернели, словно под кожей проползли змеи. Из раны с шипением, напоминающим звук каленого железа в воде, повалил тонкий струйкой едкий пар.

Мирей вскрикнула и отшатнулась, зажав нос рукавом. Запахло не просто травами, а озоном перед грозой и паленой плотью.

— Терпи! — выдохнула мать, хотя Ликс не мог её слышать.

Яд, ещё недавно пожиравший его изнутри, встретил достойного противника. По венам прокатилась волна жара, выжигая скверну. Чернота на коже начала светлеть, распадаясь на серые кляксы, которые таяли на глазах. Лицо Ликса, искаженное гримасой боли, начало разглаживаться. Мертвенно-серый оттенок сменился восковой бледностью — цветом сильной усталости, но уже не смерти.

Арестейя, которая всё это время металась по комнате, застыла, всматриваясь в его лицо. Её ноздри дрогнули, улавливая исчезающий запах гнили. Она резко выдохнула, будто только сейчас позволила себе втянуть полной грудью. Хвост её всё ещё нервно дёргался, но движения стали медленнее, как у зверя, который убедился, что добычу у смерти вырвали.

— Работает, — едва слышно произнесла мать, убирая пустые фиалы и поправляя перевязки. — Теперь главное — покой и время.

Отец вытер лоб рукавом, взгляд его стал мягче. Девочки, запыхавшиеся, стояли у двери, прижимая к груди оставшиеся тряпки, боясь пошевелиться. Мирей впервые за этот вечер позволила себе улыбнуться — устало и с облегчением.

Арестейя, всё ещё сидя на коленях рядом с ним, опустила ладонь на его грудь, будто проверяя сама, что сердце бьётся. Она сморщила нос, сделала вид, что фыркает с раздражением, но в её глазах мелькнула тень облегчения.

— Ну что, слабак… выкарабкался, — шепнула она, отводя взгляд. — Хотя бы на этот раз.

Затем она испарилась в голубоватой дымке. Фолиант на его поясе затеплился мягким, ровным светом, спокойным и устойчивым, как дыхание в крепком сне, после чего медленно погас в спокойствии.

Мать смочила чистый край полотенца в ещё теплой воде и осторожно провела по лицу Ликса, смывая грязь, копоть и засохшие брызги чужой крови. Под слоем грязи проступили правильные, заострившиеся черты. Мертвенная серость ушла, уступая место слабому, едва заметному румянцу жизни.

Отец, до этого стоявший напряженным, наконец с шумом выдохнул. Его плечи опустились. Он подошел ближе, опираясь тяжелыми ладонями о край стола, и впервые за вечер внимательно вгляделся в лицо гостя. Страх за семью в его глазах сменился узнаванием.

— А ведь я его помню... — пробасил он, задумчиво почесывая бороду. — Точно он. Был здесь дней семь назад. Стоял вон там, у края стойки, плащ в тени прятал.

Мирей удивленно подняла голову, отжимая тряпку: — Ты его знаешь, пап?

— Знаю — не знаю, а звенькнул он тогда кошелем знатно, — отец хмыкнул, и в его голосе проснулась привычная хозяйская жилка. — Взял мешок сушеных галет в дорогу, расплатился чистым серебром, даже не торговался. Сборщики — народ странный, себе на уме, вечно лезут куда не просят... Но платят исправно. Они — наш хлеб, дочка.

Он бросил еще один взгляд на Фолиант, который теперь мирно покоился на бедре спасенного. — Негоже было бы, если бы такой клиент у нас на полу кончился. Дурная слава для заведения. Так что... — он кивнул жене, — хорошо, что вытащили.

Глава 6

Вечер опускался на деревню мягким светом закатного солнца. Ликс стоял перед домом, переодетый в одежду для обряда инициации: новая льняная рубаха цвета небесной сини, пояс из кожи с вышивкой, широкие штаны, затянутые у щиколоток. На груди висел оберег из кости, сделанный матерью специально для этого дня. Его рыжие волосы были аккуратно собраны в хвост, и он чувствовал, как непривычная одежда будто давит своей важностью.

Перед ним стояла семья. Мать — в длинном зелёном платье, волосы собраны в косу, глаза блестят от сдерживаемых слёз. Отец держал ладонь на его плече, тяжёлую и уверенную, словно передавал через неё силу. По обе стороны стояли его сестры — Риса и Тия, уже взрослые, с одинаковыми улыбками, в ярких платьях красного и жёлтого оттенка. Их изумрудные и ледяные глаза сверкали в полумраке. Они держали в руках пирог с земляникой, испечённый на дорожку. Тёплый пар ещё поднимался от корочки, и сладкий запах наполнял воздух.

— Мы гордимся тобой, Ликс, — сказала мать мягко, поправляя ворот его рубахи. — Ты готов. — Ты всегда был сильнее, чем сам думал, — добавила она, чуть улыбнувшись. — Даже когда падал, поднимался быстрее других.

— Сегодня ты станешь мужчиной, — сказал отец, сжимая его плечо. — Вернись сильным.

— Удачи, брат, — наперебой сказали сёстры и протянули ему пирог. — И не смей забывать, что у нас теперь будет повод подшучивать над тобой, — добавила Риса, хитро прищурившись.

Он улыбнулся, взял угощение, но в этот миг воздух дрогнул. На долю секунды всё вокруг изменилось: лица семьи вытянулись, глаза потемнели и потекли чёрной жижей. Зубы вываливались из их ртов вместе с кусками дёсен, а кожа пузырями отходила от костей. Их тела осыпались, покрываясь язвами и ожогами, как после пожара. Пирог в его руках вспыхнул гнилым запахом, корка почернела, ягоды раздулись и лопнули, выпуская липкую массу с личинками. Черви скользнули между его пальцев, оставляя жирные следы. Картинка исчезла так же быстро, как появилась, оставив только тревожное эхо в сердце.

Ликс моргнул, и снова всё было нормально. Семья стояла, как прежде: мать гладила его по плечу, отец смотрел гордо, сёстры улыбались. Он выдавил в ответ улыбку, но холодок прошёл по спине.

— Ну что, я пошёл, — выдохнул он, делая шаг в сторону тропы.

— Мы ждём тебя, сын, — тихо ответила мать.

Он сделал несколько шагов, но за спиной раздался хрип. Обернувшись, Ликс увидел: семья больше не улыбалась. Их лица побелели, глаза пустые, а позади пылал дом, огонь вырывался из окон. Запах палёного мяса смешивался с гарью и тухлой сладостью.

— Ты нас бросил, — прошипели они хором. — Ты снова сбежал. Оставил нас гореть…

Ликс побледнел, сердце застучало. Он шагнул назад, но пламя взвилось выше, окутывая тени семьи. Из их ртов вытекал чёрный дым, а с рук капала гнойная жидкость. Мир исказился, и только в следующую секунду он снова стоял один, у тихого дома, под вечерним небом. Но вкус гнили и дыма всё ещё жёг язык.

Ликс резко отшатнулся, будто сам запах пожара ударил в лицо. Его ноги заплелись, и он, оступившись, врезался во что-то твёрдое. Перед глазами мелькнуло веснушчатое лицо с хитрой улыбкой.

— Эй, гляди куда идёшь, герой! — рассмеялся Малик, его лучший друг. Парень был сухим, словно тростинка, с долговязой фигурой и слишком длинными руками. Его глаза искрились от задора, а на носу россыпью лежали веснушки. — Ты что, уже тренируешься падать перед своей инициацией? Ну, чтоб сразу драматично смотрелось!

Он хлопнул Ликса по плечу и заговорил быстрее, чем тот успел ответить:

— Ну что, готов? Сегодня мы станем настоящими героями! Получим свои фолианты — и всё, слава, подвиги, песни! Вот увидишь: завтра весь посёлок будет только и говорить о нас. Представь, брат, как мы вернёмся — все девчонки будут ахать, старики качать головами, мол, «вот это парни!». — ...Я хочу фолиант Хладной Стужи. Представь — морозить всё вокруг! — Малик подпрыгнул и сделал вид, что скользит по льду, едва не сбив с ног проходившую мимо торговку гусями. — Замораживать врагов в глыбах, строить мосты! Или фолиант Грома Небес! Он резко остановился и ткнул пальцем в небо: — Бам! Молния прямо в темечко! Даже стража храма кланялась бы. А может, Пучины Океанов? — он снова зашагал, размахивая руками, словно плыл. — Управлять водой, затопить лагерь врагов одним движением! Ликс молчал, погруженный в свои мысли, но Малик не унимался, забегая вперед и идя спиной, чтобы видеть лицо друга: — А если мне повезёт — Тени Лесов. Прятаться в кронах, становиться невидимым... Хотя нет! Светлая Ярость! — он мечтательно закатил глаза. — Я бы сиял, как солнце, и крошил тварей пачками. Или Великая Пустыня… дюны, бури! Да уж, с таким фолиантом я бы точно никого не боялся. Он вдруг схватил Ликса за локоть и жарко зашептал, округлив глаза: — А прикинь, если Мёртвая Плоть?! Чтобы меня ни одна рана не брала! Вставать после любого удара и смеяться смерти в лицо! Ты прикинь, Ликс!

Малик тараторил без остановки, размахивая руками и перескакивая с одного варианта на другой, словно ребёнок, которому дали корзину сладостей и велели выбрать одну. Его слова текли потоком, сбивая дыхание, и Ликс только молча слушал.

— Ты бы кого выбрал? — наконец спросил Малик, даже не ожидая ответа и тут же продолжая сам за себя: — Хотя ладно, знаю, ты всегда думал дольше, чем я. Но представь: мы идём вместе, спина к спине! Я морожу, ты — бьёшь огнём, или громом, или чем там… и всё, легенды пишутся сами собой. А если я вдруг упаду, ты поднимешь. А если ты упадёшь — я стану твоей стеной. И никто никогда не скажет, что мы слабаки! Нет, скажут: «вот идут те самые парни, что прошли огонь, воду и… ну, всё остальное!» — он засмеялся своей же шутке.

Наконец, когда друг перевёл дух, Ликс глухо произнёс:

— Огненная Бездна…

Малик удивлённо обернулся:

— Серьёзно? Ну да, ты же всегда тянулся к огню… Огненная Бездна, ха! Это же вообще символ разрушения и силы. Но опасная штука, брат, не каждый справится. Хотя если кто и сможет, то ты. Я знал! Я всегда говорил, у тебя этот взгляд, будто внутри тебя уже горит пламя.

Ликс чуть кивнул, но в этот момент где-то на границе сознания пронёсся голос. Резкий, женский, наполненный яростью: «Слабак! Дурак! Ты никогда меня не слушаешь!» Он узнал Арестейю. Голос гремел эхом, будто кричал из глубины его памяти, и тут же наложился на шёпот: «Не смей умирать, идиот!»

Ликс замер, его лицо побледнело, но он сделал вид, что ничего не слышал. Малик же болтал без умолку, совершенно увлечённый своими фантазиями:

— Главное, чтобы мы оба взяли крутые книги! Тогда уж точно ни одна тварь не устоит. А может, вдвоём мы станем сильнее всех остальных. Мы будем как два крыла одной птицы, понимаешь? Они будут петь о нас баллады, а дети будут играть в «Ликса и Малика» вместо старых сказок! И даже когда мы состаримся, нас будут звать стариками-героями, клянусь! — он хохотнул и махнул рукой, будто отгонял мрачные мысли. — Слушай, а может, вообще никто из деревни ещё не получал Огненную Бездну! Представь, если ты первый! Это же будет… просто безумие! — он закатил глаза, но в них сверкал восторг.

Ликс попытался улыбнуться, но голос Арестейи ещё звенел в его голове, как раскалённый клинок по наковальне.

— Ну скажи, тебе страшно? Думаешь, справишься? А если всё пойдёт не так? — Малик заглянул ему прямо в глаза и не заметил, как друг снова побледнел. Они шагали по деревне, мимо низких домов с резными наличниками, пахло дымком от очагов, кто-то гнал скот через узкий проулок, дети визжали, играя в догонялки. Люди провожали их взглядами, но Малик, как обычно, говорил без остановки.

— Ты ведь понимаешь, если тебе достанется Огненная Бездна, всё, жизнь сразу меняется! Представь: ты выходишь — и бац, вокруг огонь, настоящий, горячий, живой! Все эти ворчуны, что раньше смотрели свысока, будут падать ниц! Я уже вижу это: ты поднимаешь руку, и весь костёр разрастается до небес, враги бегут в панике, а народ кричит твоё имя! У-ух, вот бы мне рядом стоять! Я бы тогда точно взял что-то противоположное, чтоб мы выглядели как идеальный дуэт. Ты — огонь, я — лёд! И все песни будут только о нас. Представь, через сто лет бродячие певцы будут начинать с того, как два друга взяли фолианты и перевернули историю. Ликс и Малик! Звучит же? Даже слишком круто звучит, я сам себе завидую. А ещё, если это правда твой фолиант, ты сможешь жарить мясо прямо на ладони, никогда больше не нужно будет ждать, пока костёр разгорится. Девчонки будут пищать, я уверен!

Он даже не переводил дыхание, подпрыгивая на ходу, жестикулируя, как будто уже держал в руках несуществующий меч.

— И ещё, представь: враг бежит, а ты просто поднимаешь взгляд — и весь лагерь вспыхивает. Люди будут бояться, и уважать тоже. Никто не посмеет тронуть твоих близких, потому что они будут знать: рядом с ними ходит человек-огонь. Да что там, целый вулкан! Я уже представляю, как храм будет говорить о тебе: «Выбранный Пламени». Ха, а я рядом буду подшучивать: «Не забудь остудить меня, братец, а то опять загоришься!» — он засмеялся, но тут же снова заговорил быстрее прежнего.

— И это ещё не всё! С Огненной Бездной можно не просто жечь. Ты сможешь светить! В кромешной тьме, когда всем страшно, ты просто щёлкнешь пальцами — и раз, как маленькое солнце. Все будут тянуться к тебе. А я рядом — и тоже буду ловить их взгляды. Скажу: «Да, это мой лучший друг, он тут главный факел, а я его тень». И ты знаешь, я даже не против быть тенью, если твой свет будет таким сильным. Но только не смей забывать делиться славой, слышишь? Потому что я тоже хочу, чтоб про нас пели! И чтобы потом, когда мы станем старыми и седыми, сидели у костра и смеялись над тем, как всё начиналось. Вот как сейчас. Блин, я уже хочу скорее, чтобы всё это случилось!

Ликс сжал кулаки и сделал глубокий вдох, но голос Арестейи всё равно прорывался сквозь слова Малика: «Не смей умирать, идиот!»

Малик же вдохнул и заговорил снова, словно и не было паузы:

— Знаешь, Огненная Бездна — это ведь не только сила. Это стиль! Это то, как ты входишь в любую комнату, и все понимают: этот парень — не шутки. У тебя будут плащи, прожжённые пламенем, сапоги, в которых угли догорают, и волосы, будто огненные искры. А если у нас будет драка — ха, не надо даже бить. Ты просто смотришь — и всё уже в шоке. Я думаю, ты даже сможешь заваривать чай взглядом, а это, брат, серьёзный навык! Но главное — люди будут знать, что ты способен спалить всё вокруг, если кто-то решит тебя предать. Это же шикарно! А я рядом, с ледяным щитом или копьём, и мы вдвоём, как два стихийных бога. Вот увидишь, однажды нас будут сравнивать с самими древними. Я так взволнован, что аж не могу идти спокойно! Представляешь, я тараторю, а через пару часов мы уже в храме, и всё решится… да это же сумасшествие!

Он хохотнул, закинул руки за голову и продолжил шагать, не замечая, как Ликс споткнулся, на миг прикрыв лицо рукой. В ушах у него гулко отзывался голос Арестейи, а перед глазами факелы храма горели всё ярче, будто звали его вперёд.

Они вышли на широкую улицу, впереди уже горели факелы у входа в храм. Каменные стены темнели на фоне заката, и дорога словно вела их в пасть великана. Малик шёл чуть впереди, болтая без остановки: — А после обряда, знаешь что? Мы пойдём в таверну, выпьем за наш первый шаг. И я скажу тост: «За то, чтобы мы никогда не падали!» — и все засмеются, и девчонки будут смотреть только на нас!

Ликс сделал ещё пару шагов и внезапно его тело выгнуло, словно невидимая сила сдавила изнутри. Он рухнул на колени, пальцы вцепились в землю, дыхание перехватило.

Малик не заметил, продолжал идти, размахивая руками: — А потом мы уйдём в поход, и все будут рассказывать легенды о том, как два друга покорили мир! Представь, Ликс, нас будут сравнивать с величайшими героями!

Голос Малика постепенно терял очертания и превращался в поток несвязных звуков, будто кто-то бубнил сквозь воду. Слова друга смешивались с нарастающим гулом в ушах, и Ликсу казалось, что шум этот идёт не снаружи, а раздирает его череп изнутри. Он ещё держался на коленях, но каждая секунда давалась всё тяжелее. Воздух вокруг уплотнился, стал вязким, словно сам ветер налетел с силой и закружил всё в урагане — отдельные фразы Малика, собственное дыхание, стук сердца. Всё смешалось в невыносимый хаос.

Тело предательски выгнуло дугой, спина затрещала от судороги, как сухая ветка, и Ликсу на миг показалось, что душа вырывается наружу, оставляя оболочку пустой. Из горла вырвался короткий, пронзительный крик — он звучал так, будто выскобленный болью.

В следующую секунду силы покинули его. Колени подломились, руки не успели выставиться вперёд. Он рухнул лицом в сырую землю, и холодная грязь обожгла кожу так же ярко, как мгновенье назад его обжигало пламя внутри.

Ликс заскрежетал зубами, пытаясь подняться, но тело не слушалось. Голос Арестейи обрушился на него раскатами грома: «Держись, идиот! Не смей падать!» Слова её вспыхнули внутри него, как искра в сухом хворосте, и будто сами мышцы наполнились огнём. Ликс, тяжело дыша, рывком поднялся на ноги, будто отталкиваясь от самой земли. Грязь сыпалась с его лица и одежды, колени дрожали, но он стоял в полный рост, сжав зубы и пальцы в кулаки. Его взгляд, ещё недавно затуманенный болью, прояснился, и он встретил глазами фигуру, что ждала его у подножия каменных ступеней, — настоятеля храма мастера Жиэри.

Перед ним стоял мужчина с виду не более сорока зим, худощавый и жилистый, с лицом, будто высеченным из камня. Его череп был гладко обрит, и прямо во лбу сверкал вбитый кристалл — точно такой же, как на фолиантах, но глубже, словно приросший к самому телу. Он мерцал мягким светом, будто в такт сердцу, и это зрелище вызывало одновременно благоговение и смутный страх.

Одежда мастера представляла собой длинные, тяжёлые складки серо-коричневой ткани. Рукава свободно ниспадали, открывая крепкие сухие запястья, и при каждом движении ткань колыхалась, то скрывая фигуру целиком, то подчёркивая жёсткие линии плеч и груди. На поясе висел простой тканый кушак, а края рясы были потёрты, как от долгих лет хождения по каменным плитам. Казалось, что в этом одеянии заключён целый век: оно было не роскошным, но в каждой складке жила выверенная строгость и неподвижное достоинство.

Ликс не сводил глаз с фигуры, а рядом тихо зашептал Малик, наклоняясь к самому уху:

— Поговаривали… такие, как он, не знают смерти, понимаешь? Говорят, он уже сто лет тут стоит, или двести… может, и больше, кто их считал. Их к храмам приковывают, и они тут до скончания времён — следят, чтобы никто ничего не утащил. Мол, эти кристаллы во лбу держат их души внутри, а тела просто не изнашиваются. Видал, да? Морщин почти нет, как будто не человек вовсе. Одни говорят — благословение, другие — проклятие, потому что если ты становишься таким, то забудь про семью, про друзей, про нормальную жизнь. Ты только и делаешь, что стерегёшь порог, пока мир меняется, а ты всё тот же, — друг остановил Ликса примерно в 10 шагах от мастера. — А ещё, будто они слышат всё. Даже когда спят! Ну, если спят, конечно. Скажи что-нибудь громче — и он уже знает. Мол, язык у них прямиком в Небесную библиотеку тянется. Там, говорят, они забирают фолианты — раз в сезон поднимаются, ступают в облака и исчезают, а потом возвращаются с пустыми руками. Никто не видел, что внутри, только старые сказки: будто библиотека бесконечна, и книги там сами перелистываются. — пока Малик болтал, мастер Жиэри уже поманил ребят рукой подойти. — И вот смотри на его глаза… видел? Как будто он уже видел сотню таких обрядов и ещё сотню увидит. Ни радости, ни печали. Просто равнодушие. Одни говорят — это и есть бессмертие, когда тебе всё надоедает, и ты стоишь, как статуя, веками. Другие — что они вообще не люди, а оболочки, кристаллы управляют ими, а души их давно сгнили. — лицо мастера немного изменилось, хоть и оставалось добрым и непоколебимым, но Ликс видел толику раздражения в его взгляде. — А если подумать… может, они и не хотят быть такими. Представь, вечно ходить в этих тряпках, смотреть, как мальчишки и девчонки взрослеют, становятся героями, умирают, а ты стоишь. Жуть. И кто знает, неужели он сам добровольно согласился? Или их заставляют, может, жрецы выбирают, кого обречь на вечную службу. А может, это наказание. Или награда. Никто ж не знает. — Жиэри снова поманил их жестом, но уже более серьезно. — Я слышал ещё, будто каждый такой мастер связан с самим фолиантом, что хранит храм. Что если кто-то вздумает украсть книгу, кристалл во лбу вспыхивает, и он превращается в зверя, огромного, как башня. Но это, может, сказки… хотя, с другой стороны, кто ж рискнёт проверять….

— Добро пожаловать Храм Небесной Библиотеки, — нарочито громко поприветствовал парней мастер.

— Доброго вечера мастер Жиэри! — словно в унисон отрапортовали ребята.

Жиэри кивнул, его глаза блеснули в отсветах факелов, и он заговорил ровным, глубоким голосом:

— Добро пожаловать, юноши. Сегодня особенный день для вас обоих. Вы стоите на пороге взросления, на пути, что разделяет ребёнка и мужчину. С этого момента ваши жизни изменятся, и вы станете носителями силы, какой прежде не знали. Фолианты не только награда, но и бремя. Они проверяют сердца, ломают слабых и возвышают сильных. Сегодня вы пройдёте испытание, и, если дух ваш чист и решим, вы выйдете из храма другими. Гордыми, готовыми защитить свой народ. Запомните — это не только честь для вас, но и ответственность перед каждым, кто смотрит вам в спину.

Он перевёл взгляд на Малика и слегка улыбнулся:

— Ты, юноша, присаживайся в зале храма. Подумай над тем, какой путь желаешь избрать, сосредоточься. Испытание не любит суеты. Твоё время придёт через несколько мгновений.

Малик закивал и, бросив короткий взгляд на Ликса, поспешил внутрь, будто и правда хотел показаться серьёзным. Он сел на длинную лавку у стены и, всё ещё сдерживая желание болтать, только тихо постукивал ногой по каменному полу.

Жиэри проводил его взглядом, и когда тот скрылся за порогом, позволил себе лёгкий выдох. Морщины на лбу слегка обозначились, и он невольно вытер рукавом каплю пота.

— Словно целый день ветра слушал, — пробормотал он почти беззлобно, чуть качнув головой.

Затем его глаза снова стали серьёзными. Он повернулся к Ликсу, кивком пригласил идти следом и произнёс:

— А ты — со мной. В зал инициации. Там твоя тропа начнётся по-настоящему.

Жиэри развернулся и зашагал к массивной двери, ведущей вглубь храма, а Ликс последовал за ним, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится тяжелее и тише.

Они вошли в зал, и Ликс сразу ощутил, как воздух стал гуще, словно наполненный чем‑то невидимым. Комната была восьмиугольной, её стены уходили вверх, теряясь в темноте, хотя вдоль них горели факелы. Пламя в них было странным, будто дрожало не от сквозняка, а от собственного дыхания. Руны, высеченные в камне, спускались с потолка узорами и расходились по стенам, а затем сходились в центре, где стоял постамент из чёрного камня.

На постаменте лежали восемь фолиантов. С первого взгляда они выглядели как обычные книги — разные по цвету, но всё же книги: с кожаными переплётами, затёртыми краями, местами с трещинами на обложках. Некоторые были обвязаны ремешками, другие лежали свободно. Но чем дольше Ликс смотрел, тем сильнее чувствовал — это не просто книги. В их неподвижности таилось напряжение, как у зверей, что дремлют, но готовы сорваться в любой миг.

Жиэри остановился рядом и заговорил низким голосом, что будто отражался от камня:

— Здесь лежат пути. Восемь дорог. И только ты выбираешь, по какой из них пойдёшь. Помни: это твой выбор, твоя судьба, твоя воля. Никто иной за тебя не решит.

Он задержал взгляд на книгах и, чуть сузив глаза, добавил:

— Иногда они бывают… задиристыми. Могут не сразу откликнуться, могут будто отвернуться. Но не сомневайся: это они испытывают тебя, а не ты их, — Жиэри положил руку на плечо Ликса и продолжил. — Если вдруг случится страшное и ни один не отзовётся, не сдавайся. Будь настойчив. Бери тот фолиант, что зовёт твоё сердце, даже если он молчит. Порой воля важнее отклика. — Он отстранился, дав дорогу, и тихо заключил: — Подойди. И смотри не глазами, а собой. Почувствуй, кто из них твой.

Ликс сделал шаг вперёд, и в этот момент за его спиной с глухим эхом сомкнулись тяжёлые двери. Он обернулся — зал остался пуст, Жиэри исчез, закрыв за собой каменные двери. Мастер оставил его одного в этом месте, полном шёпотов камня и колебаний воздуха. Тишина давила, словно сама комната ждала.

Перед ним, в самом центре, на постаменте лежали восемь фолиантов. Ликс подошёл ближе и встал на круглый каменный диск, выложенный в полу. Его поверхность была покрыта узорами, которые казались то рунами, то сплетением жил, и под ногами они едва заметно дрожали, будто откликаясь на его присутствие.

Он протянул руку — и то, что казалось мёртвым, ожило. Фолианты вздрогнули, словно звери, почуявшие запах крови. Крышки приподнимались, переплёты скрипели, ремни натягивались и дрожали, будто удерживая то, что рвалось наружу. Книги сдвигались, толкались, словно старались вытеснить друг друга вперёд, жадно тянулись к нему.

Сначала послышался низкий гул — будто каменные стены стонали от напряжения. Но Ликс понял: этот звук исходил не извне, а из самих фолиантов. Он не был похож на слова, но в нём слышалось что-то отголоском человеческого: плач, крики, всхлипы. Как будто сотни глоток завывали из-под крышек, как если бы внутри каждой книги заперли живое существо. Шёпот и вой смешивались, превращаясь в невыносимый хор.

И тут он заметил кристаллы. Там, где прежде был просто блеск, проступили зрачки. Нечеловеческие, но пугающе знакомые. Они смотрели прямо в него — слишком живые, слишком разумные. Казалось, что взгляд не принадлежит ни бумаге, ни камню, а чему-то древнему, голодному. Ликсу почудилось, будто его кожу ощупывают холодные пальцы, хотя никто к нему не прикасался.

Он сделал вдох, но воздух застрял в горле. Каждое биение сердца отзывалось страхом, каким пугаются дети в темноте, когда в углу комнаты мерещится что-то, чего не должно быть. Фолианты не выглядели книгами — скорее пастями, что скрывали зубы. Если бы у них был рот, он был бы полон слюны. Они дрожали в предвкушении, как свора зверей, готовых разорвать его, если он сделает неверный шаг.

«Такого не бывает… — пронеслось в его голове. — Обычно отзывается одна книга, может, две… Но, чтобы все?!»

Он ощутил, как его начинает трясти. Сердце колотилось, мысли путались. Чувствовал себя мальчишкой, слишком зелёным для подобного выбора. Слишком молодым, чтобы решать, кем быть всю жизнь. На него обрушилось то, чего он не ожидал — и он не мог поверить, что это происходит именно с ним.

Мир вокруг на миг пошатнулся, и Ликс ощутил первобытный ужас — не страх перед болью или смертью, а перед чуждой, извращённой жизнью, которая не имела права существовать, но всё же существовала. Фолианты будто улыбались без лиц, и в этом беззвучном оскале было что-то, что ломало волю.

Он колебался, рука дрожала, когда он приблизился к тому, что был переплетён в кожу, горячую даже на вид, с прожилками, похожими на лаву. В поле лицевой крышки переплёта был вделан матовый рубиновый кристалл, свет внутри которого утопал, как в темной комнате.

«Не может быть… — думал он, — почему именно я? Почему все сразу? Это неправильно…»

И вдруг, словно издалека, в его голове зазвучал женский голос, полный заботы и решимости:

— Это действует… помогает… держись.

Он не знал этого голоса, но слова звучали так, будто они были рядом. В тот же миг другой голос прорезал его мысли — яростный, знакомый, обжигающий:

— Давай! Держись, идиот! У тебя всё получится!

Арестейя. Её крик отзывался эхом внутри, как гром над горами. Ликс замер, стиснув зубы, и, собрав остатки воли, схватил фолиант Огненной Бездны.

В тот миг, когда его пальцы сомкнулись на обложке, в голове снова прозвучал голос Арестейи — тише, но с той самой издёвкой, которую он слишком хорошо знал: — Ну что, слабак… выкарабкался. Хотя бы на этот раз.

Рубиновый кристалл вспыхнул, и свет его был не просто ярким — он вырвался наружу, как пламя из раскалённой печи. Из книги выскользнула прозрачная женская рука цвета рубина. Она колыхалась, словно языки пламени, описала круг в воздухе и с силой вошла в его грудь. Призрачная ладонь коснулась его сердца, и пальцы сжались на нём, не сжигая, а присваивая.

Ликс резко вдохнул, сердце рванулось, будто его пронзили. Но вместо боли пришло тепло — густое, живое, заполняющее каждую жилу. Словно внутри него поселилось второе сердце, бьющееся в унисон с его собственным. Дрожь не уходила, но теперь она была иной — не от страха, а от силы, которой он не знал раньше.

В тот же миг всё вокруг переменилось. Другие фолианты разом стихли, словно признали чужую победу. Их переплёты сомкнулись, кристаллы потускнели, и даже свет факелов угас, уступая место новому сиянию — тому, что билось в его груди.

Он стоял, сжимая книгу дрожащими руками, чувствуя, как тяжесть и огонь слились в одно. Пот стекал по вискам, колени подгибались, но в груди уже не было пустоты. Там пульсировала печать судьбы, огненная и неотвратимая.

Глава 7

Ликс чуть приоткрыл глаза. Сначала мир плыл туманом, но постепенно очертания стали яснее. На краю деревянной кровати сидела Арестейя. Она не смотрела на него — её пурпурные глаза были устремлены в окно, где темнота ещё держала небо. В её позе не было привычной дерзости: плечи чуть согнуты, хвост спокойно лежал на полу, когти сжаты на коленях. Тартарийка казалась настороженной, и впервые Ликс ощутил в ней что-то похожее на тревогу.

Парень моргнул, а её длинные уши дрогнули в ответ. В тот же миг фигура расплылась в голубой дымке, исчезла с края кровати. Когда Ликс открыл глаза шире, хранительницы уже не было рядом.

— Ну что, не помер, слабак? — голос донёсся из угла комнаты.

Ещё сонный сборщик повернул голову — и увидел Арестейю. Босые стопы с двумя широкими пальцами легко касались перекладины стула; она вальяжно откинулась на спинку, вытянула ноги, а когтями задумчиво чертила невидимые знаки в воздухе. Пурпурная кожа поблёскивала в полосе света, пробившегося сквозь щель в ставне. Её кожистые крылья сложены, тонкий хвост лениво покачивается, кончик с костяным шипом мерно постукивает по ножке стула — тук-тук, тук-тук.

— Рад слышать твоё… искреннее сочувствие, — прохрипел Ликс, попробовал приподняться и тут же застонал: рана дала о себе знать тупой болью. — Где мы?

— В конуре, но с приличным названием, — она скосила глаза на запертую дверь. — «Последний рубеж». Очень символично для таких, как ты. Шаг — и ухнешь в пропасть глупости.

— Ты всегда так добра по утрам? — процедил Ликс в ответ.

— Это я нежничаю, — фыркнула Арестейя. — Могла бы припомнить, кто ошибочно решил полезть на выродков, как на яблоню. Кто не послушал умную... величественную женщину. Кто потом свалился в таверну лицом вниз, как мешок тухлой требухи.

— И всё же… я жив, — он осторожно коснулся перевязи. Под бинтами отозвалось тянущее тепло — словно кто-то внутри аккуратно прикладывал ладонь ко шву успокаивая. — Так, стоп, вообще-то, я хотел сбежать!

— Я, вообще-то, не люблю, когда мои должники сдыхают раньше срока, — отрезала она, словно не услышав его последних слов, и, не глядя, щёлкнула когтем по подлокотнику. — Ты обещал два кристалла. И ещё обещал не быть идиотом. С первым проще.

— Помню-помню — Ликс попытался улыбнуться, но получилось криво. — Сколько я валялся?

— Достаточно, чтобы я успела десять раз пожалеть, что не могу вытрясти из тебя душу без формальностей, — она сморщила свой аккуратный носик, словно уловила остаточный запах «трупного». — Три ночи. И немного утра. Настойка и противоядие матери этой деревенской девчонки сработали. Как там её? — она наигранно задумчиво посмотрела в потолок, почёсывая хитин на остром подбородке. — Ми… Мирей, кажется. И, естественно, моя… поддержка, — она проглотила последнее сказанное, сделав вид, что оно случайно сорвалось с языка. — Не привыкай.

Ликс хотел сказать спасибо, но только кивнул. Вкус благодарности всё равно смешивался с тем же травяным горьким налётом на языке.

— Кстати, — продолжила она, вытягивая руку, рассматривая полировку на когтях, — если ты ещё раз решишь, что можешь «переиграть» порождения без подготовки, я лично подвешу тебя над их выгребной ямой носом вниз. Чтобы ты прочувствовал эстетику момента.

— Учту, — выдохнул Ликс. — И… так стоп, вообще-то, я хотел…

— Нет, — она оборвала резко. — Не начинай. Ты вечно неловко извиняешься — и через неделю опять прыгаешь в пасть какому-нибудь мутанту. Я предпочитаю проценты, а не извинения, — потёрла она большой палец об сложенные указательный и средний. — Стань, наконец, лучше. Возьми в привычку мыслить на два шага вперёд. Мне надоело примерять траур ради тебя, а мой гардероб не бесконечен…

Больной перевёл взгляд на прямоугольное окно. На деревенской улице кто-то смеялся; гул голосов из зала снизу поднимался, если прислушаться, то можно было разобрать звон кружек и скрип скобелей в глинобитной печи. Тепло скучало за дверью комнаты, а здесь стояла серая, стёсанная тишина.

— Ты… всё это время была снаружи? — удивился он спустя миг.

Арестейя повела плечом. Лёгкая прозрачная дымка на секунду легла на крыло и тут же исчезла.

— Где же ещё мне быть? — пробормотала она, в голосе промелькнуло что-то утомлённое. — Если ты откинешь копыта, мне снова сидеть в Небесной библиотеке, тухнуть среди руфитовой пыли и переплётов, ждать ещё одного дурака, у коего хватит упрямства дожить до своего пубертата. Ты мой билет из очереди. Понимаешь? — она вскинула на него взгляд, от которого захотелось стыдливо отвести глаза. — Так что не вздумай рваться обратно туда из-за высокомерия или жалости к себе. Я это… не одобряю.

Ликс негромко хмыкнул:

— Заботишься?

От слов сборщика у Арестейи на момент сильно расширились зрачки, будто он попал в то место, в которое не следовало бы.

— Я считаю риски, — отрезала она молниеносно. — И ещё меня бесит, что ты меня не слушаешь. Это, между прочим, две разные вещи.

Сборщик кивнул. Потом подметил, как её ноги чуть поджались — животная поза перед прыжком, привычка, которую она редко позволяла себе при нём. На миг Арестейя отстранила взгляд, и в профиль её черты показались резче, будто высеченные — та самая злость, за коей скрывалась забота, то самое презрение, в каковым запрятывалась ценность.

— Что дальше? — улыбнулся Ликс. — Полагаю, у тебя было время помыслить, — кольнул он за её заботливость.

— Поглядим, — коротко фыркнула она. — Сначала ты встанешь на свои кривые ноги, перестанешь шататься, как тростинка на болоте. Потом — рынок. Я уже наметила план действий. И да, — угол её бархатных губ дрогнул, — я заберу свои два кристалла, потому что ты меня утомил. Без торгов.

— Договорились, — с лёгкой улыбкой кивнул Ликс.

— И ещё… — она откинулась на спинку и прищурилась.

Она хотела было продолжить, но за дверью послышался тихий стук. Арестейя распрямилась, как тетива, хвост застыл.

Она поднялась со скрипучего стула беззвучно. На момент потянуло лавандой — и её не стало: голубая дымка втянулась в рубиновый кристалл его фолианта, и через мгновение она уже лежит на кровати в чёрном полупрозрачном пеньюаре.

— И ещё, — протянула Арестейя, хвост вальяжно стукнул по спинке ложа, — Эта Мирей. Она смотрит на тебя, как кошка на миску сметаны.

— Да я ещё её даже не видел, — отмахнулся Ликс. — Да и бок болит так, что не до дел любовных.

— Ну так впусти её уже. Слышишь, как она ломится «поменять тебе бинты» — подмигнула она парню, показывая пальцами кавычки.

— Ладно, взглянем на неё. — проворчал Ликс, затем громко произнёс так, чтобы его было слышно и снаружи. — Войдите!

Дверь приоткрылась, и через узкую щёлку сошла полоска тёплого света из коридора. На пороге возникла Мирей — с плошкой бульона в одной руке и узелком чистых бинтов во второй. На щеке — мука, в волосах — расчёска, которую она использовала вместо заколки.

— Проснулись, — тихо проронила она. Её голос звучал, будто в комнате стало на один глоток воздуха больше. — Как себя чувствуете? — она замялась и немного покраснела.

— Живым, — ответил он. — За что могу тебя благодарить.

Мирей улыбнулась уголком губ и, заливаясь румянцем, шагнула внутрь. Парень услышал мурчание в своём правом ухе. Рука с чёрными когтями легла ему на грудь.

— Видишь? — промурлыкала ему на ушко Арестейя. — Девочка-то вся при себе, да и уже в огне.

«Согласен», — мысленно ответил Ликс: «Но мне кажется молодая она сильно».

— Ты меня принимаешь за дилетанта? — фыркнула на него Арестейя, стукнув кулаком ему по груди. — Я всё узнала, у неё в следующем году обряд, так что уже можно… порочить, — хихикнула она на последнем слове.

— Мы с вами не знакомы, — пробормотала Мирей, подступая ближе.

«Зато голенького уже видела», — ехидно вставила Арестейя.

— Как мне к вам обращаться? — опустила глаза девушка.

— Я Ликс, сборщик, — стараясь не показывать боль, представился сборщик, но с серьёзностью продолжил. — Мне кажется, когда я уходил на сбор, я не видел сводок о потерянных, просто на меня напали порождения, знаете ли вы что-нибудь по этому поводу.

— Какой же ты душный, Ликс, — она скривила лицо и рассеялась в голубоватой дымке, оставив после себя лёгкий запах лаванды и ощущение насмешки в воздухе.

«Какой уж есть, сказал же, что не до дел амурных сегодня», — проворчал в ответ Ликс.

Мирей подняла взгляд. — Когда вы уходили? — осторожно переспросила она. — Дней десять назад, — ответил он после короткой паузы. — Возможно, чуть больше. — Тогда вы не могли слышать, — кивнула она. — Сводки принесли только несколько дней назад. Отец читал вслух, когда развешивал списки у стойки. Там говорилось, что на северном тракте пропали трое сборщиков и караванщик. — Она замялась, потом добавила: — Если хотите, я могу принести. Сводки ещё висят у доски.

— Благодарю, юная дева, но не нужно, — доброжелательно кивнул Ликс. — Простите, я всё же был в отключке и не знаю имени моей спасительницы.

— Мирей, — залилась краской от услышанного девушка.

Она отвела взгляд и потянулась к бинтам.

— Позвольте, я сменю повязку, — сказала тихо. — Рана уже не кровит, но может стянуть.

— Делай, — спокойно ответил он, приподнявшись немного, чтобы ей было удобнее.

Несколько минут в комнате стояла тишина, слышно было только, как шелестят ткани и тихо капает в миску настойка.

Мирей старалась не смотреть ему в глаза, но время от времени бросала короткие взгляды, будто хотела спросить что-то важное и не решалась.

— Это тяжело, да? — наконец произнесла она. — Быть сборщиком. Постоянно в дороге с монстрами за каждым деревом.

— Тяжело, — согласился Ликс. — Но к этому быстро привыкаешь, — затем усмехнулся. — Первые пару лет ещё думаешь, что порвать могут лишь дурака. Потом понимаешь, что главное — не дать себя сожрать.

— А почему вы вообще этим занялись? — спросила она. — Ведь можно было работать в городе. Или стать смотрителем, как мой дядя.

— Потому что я плохо умею сидеть на месте, — отшутился Ликс. — И лучше вижу спиной, чем сердцем.

Он чуть прищурился. — А ты? Всю жизнь здесь?

— Да, — кивнула Мирей. — Родилась прямо над залом. С детства слушала, как гости ругаются, смеются, делят добычу. Всегда думала, что жизнь сборщика — это приключение. — Она тихо усмехнулась. — Но сейчас смотрю на ваши шрамы и понимаю — наверное, я ошибалась.

— Не совсем, — ответил он. — Приключение — оно и есть. Просто с плохим концом чаще, чем с хорошим.

Мирей улыбнулась уголком губ, обрывая старый бинт.

— А всё же… вам, наверное, нравится дорога. Вы на ней будто дома.

— Может, и так, — сказал Ликс. — Когда долго идёшь, забываешь, зачем шёл. Остаётся только переставлять ноги шаг за шагом.

Она молчала, аккуратно перевязывая свежий бинт. В её движениях была осторожность, как у человека, который боится сделать больно.

— Всё, — сказала она, отступив на шаг. — Готово.

— Благодарю, — кивнул он.

— Завтра я загляну, — добавила она, собирая бинты. — Принесу сводки. И… если захотите рассказать что-нибудь про дорогу, я буду слушать.

Фолиант на столе дрогнул. Из голубой дымки прямо на него опустилась Арестейя, грациозно усевшись верхом, так что их взгляды встретились почти вплотную. Её глаза вспыхнули пурпуром, на губах играла ухмылка.

— Ты что, так её и отпустишь? — протянула она, склонив голову набок. — Даже не попытаешься?

Ликс устало выдохнул, не отводя взгляда.

— Нет, — прошептала она, скользя пальцем по его щеке. — Я хочу, чтобы ты сейчас взял её за руку и поворковал с ней как следует настоящему мужчине! — в голосе её звенело озорство, а хвост мягко качался позади, чертя в воздухе ленивую дугу.

Ликс поморщился, но уголок губ дрогнул.

— Ты неисправима.

— И этим прекрасна, — парировала она, чуть наклоняясь ближе. — Признай, тебе нравится, когда я злюсь.

— Мне нравится, когда ты молчишь, — ответил он спокойно.

Арестейя фыркнула, но её взгляд стал мягче.

— Молчать... это скучно — прошептала она, глядя в его глаза. — Короче, давай пригласи уже малышку прогуляться вечером, а ты, — она ткнула его пальцем в грудь. — Чтобы к вечеру был как vigorella, понял?

— Да, моя госпожа, хоть и понятия не имею, что это — лениво отмахнулся от неё Ликс, после чего перевёл взгляд на Мирей. — Мирей, я слышал, что ты готовишься к обряду.

— Всё верно, мастер Ликс, — от неожиданности подскочила девушка, она уже успела уйти в свои девичьи мысли, пока Ликс был занят разговором с самим собой. — Как вы узнали?

— Догадался, — спокойно ответил он, чуть улыбнувшись. — По возрасту. И по тому, как ты о нём заговорила — в глазах сразу появляется этот блеск: смесь страха и любопытства.

Мирей смутилась, отвела взгляд. — Наверное, вы правы. Все говорят, что это честь, но мне всё равно немного страшно.

— И правильно, — сказал Ликс мягко. — Страх — лучший показатель, что мы ещё живы и чувствуем мир. Он немного помолчал и добавил: — Вечером, если пожелаешь, я могу рассказать, чего ждать. Не как в сухих книжках или от вредного мастера-настоятеля, а как оно бывает на самом деле.

— Правда? — глаза Мирей чуть расширились, она прикрыла рот ладошкой от смеха. — Было бы здорово.

— Тогда решено, — кивнул он. — После ужина. Только без лишней компании, — добавил с лёгкой усмешкой.

Мирей тихо рассмеялась, едва заметно кивнула и направилась к двери. — Обещаю, никого не приведу.

Когда дверь закрылась, Арестейя фыркнула, всё ещё сидя на нём. — Ну вот, видишь, есть ещё кристаллическая пыль в ступе! — она демонстративно хихикнула, пародируя тон Мирей.

— Итак, — прервал представление Ликс, приподнимаясь на локтях. — Тартарийцы ведь всегда получают свои долги, да?

— Наконец-то он начал учиться, — позлорадствовала она, спрыгивая с него и расправляя крылья.

Ликс с усилием сел, поморщился от боли, но в голосе уже не было усталости. — Значит, я тебе должен два кристалла, — пробормотал он. — И, похоже, ещё один — за бесценные советы.

— Можешь оплатить телом... кхм-кхм... делом, — усмехнулась Арестейя.

Ликс хмыкнул, но решил ничего не говорить. Медленно и с кряхтением поднялся с кровати, опираясь на спинку стула, и направился к своему рюкзаку. Ткань под пальцами хрустела от засохшей грязи и крови. Раскрыл клапан, и тусклый свет из окна упал на содержимое: инструменты, осколки кристаллов, мешочки с травами. После чего стал медленно перебирать каждую мелочь — проверяя, всё ли на месте, всё ли цело.

— Что ты ищешь? — спросила Арестейя, наклонив голову.

— Ищу фиал с зельем, который отбивает жадность, — съязвил Ликс, — а если по-честному, то я почему-то не помню, сколько у меня было кристаллов сверклей, да и тут вроде возле таверны должен быть рынок, нужно пополнить запасы.

— М-да, нужен как минимум «Бодряк» и мазь из змеехвоста. — поправляя невидимые очки, пробормотала Арестейя с интонацией главного бухгалтера.

— Помимо вчерашней ночи, — продолжил Ликс, игнорируя спутницу. — Я нашёл три гнездовья сверклей, и мы поймали ещё дрейнского оленя. — он сгибал пальцы, за каждого монстра, которого они ловили.

— Три гнездовья, дрейнский олень и едва не отдал богам душу. Неплохая статистика, — поддела Арестейя, облокотившись на стену.

— Вот и они, наконец-то, — поёжившись от боли, проговорил Ликс

Сборщик поднял тёмно-коричневый мешочек, расстегнул пряжку и аккуратно высыпал содержимое прямо перед собой на деревянный пол. Сухо посыпались серые, тусклые кристаллы сверклей. Они не блестели — матовые, шероховатые, будто обкатанные ветром и временем. Ликс провёл ладонью по кучке, ощущая под пальцами знакомую тяжесть, холод и едва слышное потрескивание, словно в них всё ещё жила остаточная энергия.

Последним из мешка скатился один крупный кристалл — изумрудно-зелёный, почти с кулак. Он перекатился поближе и остановился, поймав слабый свет из окна. Его глубина мерцала, но не сияла — лучи солнца в нём будто прятались, уходили вглубь, как в тину под водой.

Арестейя подошла ближе, скрестила руки на груди и прищурилась. — Не помню, чтобы у сверклей были такие крупные.

— Не было, — ответил Ликс. — Этот от оленя. Благо бедолага был уже погрызан волками, иначе не подступились бы.

— А точно… шкуру, как я понимаю, мы потеряли в бегстве, — с грустью заядлого торговца подытожила Арестейя.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Ликс. — Я всё же подумал, что ты была права. Я пока не готов к таким внезапным сражениям.

Он перевёл взгляд на кристаллы и, усевшись поудобнее, начал считать вслух, как будто разговаривал сам с собой, но громко, чтобы не потерять ход мысли.

— Так вот, что же я порешал, — начал он, перекатывая в ладонях очередной серый камень. — У меня семнадцать кристаллов сверклей. По десять, в лучшем случае пятнадцать серебряных каждый. Линз… — он вытащил маленький мешочек, покачал его, прислушиваясь к звону стёкла, — на добрую сотню. Рога… здесь не уверен в цене, но думаю, меньше пятидесяти не дадут. А кристалл этого бедолаги, — он кивнул на зелёный, — к сожалению, не такой уж и дорогой. Шкура ушла бы раза в три дороже, чем кристалл вместе с рогами.

Он на секунду замолчал, прикинув всё в уме. — В итоге, — продолжил он уже ровнее, — нам нужен большой фиал «Бодряка», две, может, три мази змеехвоста. Теперь, видимо, придётся брать ещё что-нибудь против гнили. Плюс — отель в городе и провизия на следующий выход.

Он говорил, пока пальцы машинально перекладывали кристаллы с места на место, как будто каждое движение помогало выстраивать план.

Арестейя тихо рассмеялась. — Ты считаешь, как старый лавочник. Ни грамма страсти, сплошная арифметика выживания.

— Так и живём, — пожал плечами Ликс, — арифметикой. Её хотя бы можно проверить.

Она склонила голову, наблюдая за ним, потом хмыкнула. — Когда-нибудь ты начнёшь считать и людей, а не только монстров и монеты.

— Так вот, что я пытался тебе сказать, дорогая моя хранительница, — начал Ликс, пытаясь звучать саркастически. В голосе звенела усмешка, но Арестейя прекрасно знала, что под ней скрывается. — Сегодня тебя ждёт пир, а меня, возможно, интересное представление от несравненной Арестейи.

Он на секунду замолчал, будто выбирая слова, потом добавил с тяжёлым выдохом: — В общем… семь сверклей и олень — твои. Придётся спать в дешёвой таверне на окраине, но, извини, моя тушка мне немного дороже мягкой постели.

Арестейя наклонила голову, наблюдая за ним с той самой улыбкой, в которой смешались насмешка и одобрение. — Щедро, — протянула она. — И при этом с ноткой самосохранения. Наконец-то я слышу в тебе здравый смысл.

— Не обольщайся, — хмыкнул Ликс. — Просто я не хочу, чтобы ты потом снова ныла над моими костями.

— Над костями не ныла бы, — тихо заметила она. — Но тосковала бы. Немного.

Арестейя шлёпнула его аккуратно ногтем по макушке, и Ликс тихо усмехнулся краешком губ. Но взгляд его задержался на зелёном кристалле, и в глазах промелькнула тень — короткая, едва уловимая, как память, о которой не хочется вспоминать.

После этого он отложил кристаллы, что приготовил для Арестейи, в отдельную тряпичную сумку, а остальные аккуратно пересыпал обратно в мешочек. Проверил шнурки, подтянул узлы и, убедившись, что всё на месте, бережно уложил мешок в рюкзак.

Деревянные доски под ним тихо скрипнули, когда он выпрямился. В комнате снова воцарилась тишина — только лёгкое потрескивание фитиля в лампе и шелест жадного дыхания Арестейи за спиной.

Ликс сел на кровать и положил фолиант на колени. Тихое, вкрадчивое шипение и запах лаванды дали понять, что она готова вкушать.

— Ну что, приятного аппетита, — пробормотал Ликс, затем поочерёдно опустил кристаллы в рубиновый глаз фолианта.

После каждого серого камня фолиант тихо дрожал, будто дышал — не громко, но ощутимо, как живое существо, насытившееся после долгого голода. Листы шевелились едва заметно, и каждый раз, когда кристалл исчезал, на мгновение в воздухе оставался еле слышный треск, как от лопающегося льда.

Когда очередь дошла до крупного, изумрудного, — книга задрожала по-настоящему. Рубиновое око на переплёте зажглось изнутри, словно внутри проснулся голод. Фолиант будто сам потянулся к нему, сомкнулся на его ладони, пальцы Ликса ощутили лёгкое давление — как если бы кто-то обвил их мягкой, но холодной рукой.

Когда кристалл, наконец, исчез, он почувствовал лёгкую вибрацию и покалывание в кончиках пальцев. Затем тепло, поднимающееся по предплечью, как после хорошего вина.

Фолиант ещё миг лежал спокойно, затем обложка слегка приоткрылась, и по комнате скользнул еле слышный шёпот.

«Пора открывать, Ликс. Для тебя есть новая страница…»