Девятиэтажка - часть третья

Глава 1 Начало

Сергей сидел на Лене, и кобыла, против обыкновения, стояла смирно. То ли чувствовала важность момента, то ли просто устала, проделав под седлом долгий путь. Он рассеянно потрепал её по гриве и обвёл взглядом холм, на котором они выстроились.

Рядом, на вороных княжеских конях, замерли Владимир и Мстислав. Великий князь смотрел на городские ворота с тем же прищуром, который Сергей помнил по их первой встрече. Мстислав, напротив, улыбался открыто, почти по-мальчишески. Чуть поодаль, на гнедом жеребце, высился генерал Максимов. В парадном доспехе, с орлом на груди, выглядел он очень солидно, хотя чувствовалось что он устал, ибо верхом передвигаться не любил. За их спинами, насколько хватало глаз, стояли полки нового строя — ровные шеренги, ощетинившиеся пиками и стволами пищалей. На рейде, в утренней дымке, покачивались три десятка вымпелов.

Ворота Херсонеса медленно, со скрипом отворились. Из них вышла процессия — городские старшины, священники с иконами, военачальники без оружия. Впереди, с непокрытой головой, шёл стратиг фемы. В руках он нёс большой железный ключ на бархатной подушке. Он остановился перед Владимиром и, преклонив колено, протянул ключ. Великий князь принял его молча, с достоинством, и передал Максимову. Генерал взвесил ключ в руке, хмыкнул и сунул в седельную сумку.

Корсунь, которую в той, другой истории Владимир осаждал долгие месяцы, сдалась без единого выстрела, просто потому, что людям перекрыли воду. Знания, принесённые из двадцать первого века, сработали быстрее и чище любого тарана.

Сергей смотрел на стратига, и перед его глазами проплывали картины минувшего года. Год. Всего один год. А кажется — вечность.

Он вспомнил Тмутаракань. Дым, кровь, крики. Вадим, падающий внутрь каре с пробитой грудью. Степан Ильич, зажимающий стрелу в плече. Свой собственный, почти нечеловеческий рывок, когда он, оставшись без щита, ринулся вперёд, прощаясь с жизнью. И лицо Бородина, возникшее над ним, когда он очнулся.

Потом был долгий путь обратно. Качка, боль в простреленном плече, бред, в котором он то разговаривал с Анной, то спорил с покойным Вадимом. Дальше — Новороссийск. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, такая родная, что у него, сурового мужика, прошедшего две войны, защипало в глазах. И Анна, выбежавшая навстречу.

Потом родная квартира, и сын. Сергей усмехнулся про себя. Анна всё же определилась, остановившись на Мирославе, и он согласился. В конце концов, имя и вправду хорошее.

Он скосил глаза влево, где на фланге стояли его витязи. Вернее, те, кто от них остался. Вадима не было — его тело сожгли на погребальном костре ещё в Тмутаракани, и Сергей сам стоял у огня, глядя, как пламя пожирает доспехи друга. Магомед больше не воевал, полностью переключившись на металлургию — там его знания были нужны куда больше, чем его дубина. Цой остался дома: в том бою он получил тяжёлое ранение и до сих пор передвигался на костылях. Артём, живой и невредимый, сидел на коне с каменным лицом. Рядом с ним — Нурлан, командовавший тремя сотнями перешедших на их сторону печенегов.

Потери были страшные. Из тех восьмидесяти пяти, что высадились с первого драккара на берег Тмутаракани, больше половины остались лежать в чужой земле. А от всего гарнизона — дружинников, ополченцев, княжеских гридей — к концу боя уцелела едва ли четверть. Тела свозили телегами, и погребальные костры не тухли целых два дня.

Он перевёл взгляд на море и вспомнил верфи. Три десятка вымпелов. Половина из них — новенькие, с иголочки, с латинскими парусами, медной обшивкой днищ и пушками. А когда понадобилось идти вверх по мелким рекам, где глубокосидящие драккары были бесполезны, Бородин придумал канонерки. Плоскодонные, широкие, неповоротливые — настоящие корыта, способные ползти по мелководью, где любой другой корабль сел бы на мель. На носу каждой стояла тяжёлая пушка, и экипаж из двух десятков человек помещался в низкой дощатой надстройке, прикрытой от стрел. Впервые их опробовали на Дону, когда передовой отряд ушёл в разведку к хазарским землям. Две канонерки, тащась против течения, попали в засаду: с берега ударили лучники, и степняки попытались взять их на абордаж. Но картечь порешала, и после этого хазары прозвали их «речными драконами». С тех пор канонерки ходили по Дону беспрепятственно, расчищая путь для будущего похода.

Трофейные дромоны, захваченные в Тмутаракани и позже, переоснастили: сняли тараны, усилили такелаж, поставили орудия. И теперь этот флот, выстроившийся на рейде, внушал уважение даже видавшим виды морякам оттуда, из прошлой жизни.

Сергей вспомнил вторую домну, заработавшую через три месяца после Тмутаракани. Её сложили из своего же кирпича, на своём же цементе, с огромными кожаными мехами, которые, обливаясь потом, день и ночь крутили трофейные степные лошадки. Печь гудела так, что её было слышно за версту, и выбрасывала в небо столб густого чёрного дыма. А потом геологическая партия, ушедшая на восток, нашла каменный уголь. Настоящий, жирный, дающий жар вдвое сильнее древесного. На Донбассе, у обнажения пластов, заложили первую штольню. Теперь уголь возили телегами до кораблей, а там по воде до дома. Плюс третья домна, которую строили уже с прицелом на новое топливо, обещала быть вдвое мощнее предыдущих. Аппетиты рождающегося государства были поистине громадны: пушки требовали чугуна, ядра — железа, а строительство — сотен пудов гвоздей и скоб.

С цементом так же было весьма неплохо. Цементные мельницы работали круглосуточно, перемалывая известняк и глину в тонкую серую пыль, и из их цемента строили форты, причалы, склады, бастионы. Набережная девятиэтажки теперь была залита в бетон — ровная серая полоса, уходящая в море, с вмурованными причальными кнехтами из усиленных металлом толстенных бревен. Сергей хорошо помнил, как год назад там был только песок да деревянный дебаркадер. Теперь же от уреза воды поднималась настоящая стена, способная выдержать хоть удар шторма, хоть вражеского тарана. Вдоль всего периметра, на месте прежнего деревянного частокола, торчали бетонные доты — приземистые, с узкими амбразурами, намертво вросшие в скалу. На крыше каждого дота стояла пушка, а внизу, в казематах, хранился запас ядер и картечи. Соединённые ходами сообщения, они выглядели так, будто были здесь всегда. Врагу, который сунулся бы к этим стенам, пришлось бы иметь дело не с деревянным тыном, а с настоящей крепостью, вросшей в скалу.

Пушки. Полторы сотни стволов. Пятьсот пищалей и мушкетов. Оружейные мастерские, разросшиеся до размеров небольшого завода, работали в три смены. Тяжёлые орудия, предназначенные для бастионов, теперь устанавливали не просто на лафеты, а заливали цапфы прямо в бетон, чтобы чудовищная отдача не рвала деревянные крепления. Стволы для них ещё находились в запасе, но запас этот таял, и Дронов настоял на переходе к бронзе. Первые бронзовые орудия уже отлили в земляных формах, и они получились тяжелее стальных, зато не ржавели и не боялись перегрева. Тогда же освоили производство патронов для гладкоствола: гильзы из латуни, капсюли с бертолетовой солью. И сделали первые револьверы — громоздкие, шестизарядные, с длинным гладким стволом и барабаном, который проворачивался вручную после каждого выстрела. Сергей сам испытывал один такой: тяжеленный, отдача — будто лошадь лягнула, но на десяти шагах картечь из него пробивала кольчугу навылет. Новинку назвали «гром-палка», и в войсках за ней уже выстроилась очередь.

Полки нового строя. Их было три — почти две тысячи человек, обученных воевать по-Суворовски, не числом, а умением. Денно и нощно их гоняли по плацу, уча держать строй, слушать барабан, работать щитом и огнестрелом. Каждый полк делился на четыре батальона, батальон — на четыре роты. В каждой роте был десяток пищальщиков и десяток мушкетеров, остальные делились на щитоносцев и алебардистов. Командовали полками полковники — из тех, кто прошёл Тмутаракань и знал цену дисциплине. Батальонами — майоры, ротами — капитаны. Звания эти теперь носили не только бывшие девятиэтажники, но и выучившиеся местные, и даже пара печенегов, присягнувших Новороссийску. Полк Бабки, самый первый, так и называли — «Волчий». Его бойцы носили на шлемах волчьи хвосты, а на пряжках — серебряные волчьи морды.

Время. Как же быстро оно летело. Ещё год назад они были горсткой выживших, засевших в панельной девятиэтажке на краю мира. Теперь же Новороссийск стал столицей небольшого, но крепкого княжества. Со своей монетой, которую принимали даже в Константинополе. Со своей школой, где детей учили математике, физике, географии. Со своей картографической службой, составившей подробные карты Крыма, Причерноморья и Днепровского бассейна. Со своей политикой.

Сергей покосился на Владимира. Великий князь давно уже называл их «братьями», а будущий династический брак — Мирослав и Предслава — скрепит этот союз прочнее любых договоров.

Генерал повернулся, и по его лицу скользнула тень усмешки. Корсунь пала. Тихо, буднично, словно сама собой, — и от этого величие момента ощущалось ещё острее. Сергей тронул поводья, и Лена, всхрапнув, сделала шаг вперёд. Процессия уже втягивалась в ворота, и за ней, повинуясь короткой команде, двинулись полки.

Город открывался перед ними, как очень старая книга.

Он четырнадцать веков стоял на этом берегу, с того момента как его заложили первые греческие колонисты. В то время Рим ещё не был империей, и римские гарнизоны держали эти стены, отражая гуннские набеги. Да что там империя, сам Киев в те времена был ещё горсткой землянок, а Константинополь вообще не родился. Глядя на древнюю кладку стен и щербатые известняковые мостовые, Сергей испытывал странные чувства, он знал что через тысячу лет на этом самом месте встанет город русской морской славы - Севастополь, и от этого голова шла кругом.

Сложенные из желтоватого известняка стены, опоясывали город по всему периметру. Крытые красной черепицей квадратные башни, торчали над зубцами, и на каждой темнел силуэт баллисты. Узкие бойницы равнодушно смотрели на море и степь, а за стенами, в тесноте кривых улочек, лепились друг к другу каменные дома в два, а то и в три этажа. Их плоские крыши служили террасами; с них свисали высохшие виноградные лозы. Где-то в глубине города, над черепичными кровлями, поднимался купол местного храма — его называли базиликой — и на её бронзовом кресте, в утреннем солнце, ярко блестел золотой огонёк.

Главная улица, мощённая полированными камнями, вела от ворот к центральной площади. По сторонам её стояли лавки и мастерские, сейчас наглухо закрытые ставнями. Жители — греки, хазары, славяне, — жались к стенам, выглядывали из-за занавесей. Они слышали о «каменной крепости», о «гремящем огне», но увидеть воочию, как их город, не сделав ни единого выстрела, склоняет голову перед пришельцами, — такого они не ждали.

Первыми, под четкий бой барабана, в ворота вступили полки нового строя.

Роты и батальоны, вооруженные алебардами, мушкетами и пищалями, шли ровными прямоугольниками. Щиты их были сомкнуты, над головами колыхались знамёна: имперский флаг, княжеские стяги Владимира и Мстислава — алые полотнища с трезубцем.

Впереди первого полка, на вороном коне, ехал полковник Бабка. Его шлем был увенчан головой волка, а на пряжке плаща тускло блестела серебряная волчья морда. «Волчий» полк входил в Корсунь первым — по праву лучшего.

Следом шел «Новороссийский» полк. В отличие от разношёрстных, хоть и приведённых к единообразию волков Бабки, его бойцы выглядели почти одинаково, одетые в кольчуги мелкого плетения, со стальными пластинами на груди и плечах. На каждом щите красовалась свежая эмблема: перекрещенная мечами девятиэтажка, выписанная белой краской по тёмному дереву. Командовал полком Горохов — он ехал впереди на гнедом коне, и лицо его было суровым и торжественным одновременно.

Замыкал колонну «Владимировский» полк. Он был самым молодым, сформированным позже других, и состоял из людей князя, присягнувших Новороссийску. Снаряжение их было пёстрым, перемешанным; варяжские кольчуги, хазарские пластинчатые доспехи, части ромейских трофеев, но шаг они держали ровно, почти попадая в задававший ритм барабан. Командовал полком молодой воевода из ближников Владимира. Ехал он на белом коне, в алом плаще поверх золочёной кольчуги, и закрытом личиной шлеме.

За пехотой, цокая копытами по щербатому камню, шла конница. Всадники — княжеские гриди, дружинники, новороссийские гусары в трофейных ромейских доспехах — ехали по четверо в ряд. Кони, рослые и сытые, всхрапывали, косясь на толпу. Над головами кавалеристов колыхались пики с цветными значками. Среди всадников Сергей разглядел Артёма.

Держась в седле так, словно родился в нем, он ехал на гнедом жеребце, и его фигура выделялась даже среди закованных в железо гусар. Кольчуга, надетая поверх стёганого поддоспешника, была туго перетянута ремнями; на плечах, поверх неё, лежали пластины трофейного ромейского нагрудника, отполированные до блеска, но уже тронутые зазубринами от вражеских мечей. На левом предплечье — лёгкий кавалерийский щит с эмблемой Новороссийска. На поясе захваченный у хазар палаш. Шлема он не надел, держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с бармицей и выгравированной на налобье летучей мышью, символом разведки. Он заметил Сергея, и коротко, едва заметно, кивнул. Сергей кивнул в ответ, и Артём, отвернувшись, пришпорил коня.

За конницей, стуча по камням колесами, тянулись обозы: телеги с пушками, зарядные ящики, повозки с припасами. Последними, замыкая колонну, шли сапёры с лопатами и кирками. Впереди у них было много работы по разбору баррикад, которые начали возводить горожане, да так и не закончили.

Сергей пропускал мимо себя строй, и думал о том, что война это не всегда кровь и грохот. Что иногда бывает вот так: тихо, спокойно, с ключом на бархатной подушке и отмеряющими шаг полков барабанами.

Глава 2 Пир

После того как войско «оккупировало» город, Сергея с компанией провели в акрополь — самую укреплённую часть Корсуни, где за высокими стенами, увитыми плющом, располагался дворец стратига. Зал, в который они вошли, уже был приготовлен для пира. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями, ломились от яств: серебряные блюда с жареной рыбой, запечёнными перепелами, оливками, свежим хлебом; кувшины с вином и оливковым маслом, чаши с мёдом и сушёными фруктами. Вдоль стен стояли амфоры в человеческий рост, и на каждой — печать с крестом. Свет масляных ламп отражался в золотой и серебряной посуде. Слуги в белых туниках замерли у дверей, ожидая гостей.

Но генерал, едва переступив порог, покачал головой. Он обвёл взглядом это великолепие — скатерти, кувшины, перепелов, — и сказал негромко, обращаясь к князьям.

— Пировать будем потом. Сначала — дело. Распорядитесь собрать всех жителей на центральной площади.

Прошел час, прежде чем площадь была забита народом настолько, что места не осталось даже на близлежащих крышах. На помосте, выполнявшем роль трибуны, возились двое из девятиэтажников: устанавливали Коляновские колонки, подключали их к автомобильному аккумулятору через преобразователь. Колонки, чтобы не смущать горожан, убрали в плетёные корзины — со стороны казалось, будто на трибуну поставили корзины с припасами.

Беспроводной микрофон, крошечный, матово-чёрный, цеплялся на кольчугу Владимира магнитом — так, чтобы не бросаться в глаза. Готовясь к этому моменту, текст речи составили заранее, и то, что говорить должен именно Владимир, а не генерал и не Мстислав, решили тоже заранее: великий князь киевский, креститель Руси, был для горожан фигурой знакомой и понятной, в отличие от пришельцев из каменной крепости.

Владимир поднялся на помост. Толпа замерла. Он обвёл взглядом море голов, выдержал паузу и заговорил. Голос его, усиленный колонками, разнёсся над площадью, и люди ахнули: никогда прежде они не слышали, чтобы человеческая речь звучала так громко и так властно.

— Люди Херсонеса, — произнёс он. — Ваш город склонил голову перед силой, которую вы не можете одолеть, и в этом нет бесчестья. Скажу больше, я, Владимир, князь киевский, пришёл к вам с миром, и сейчас вы не пленники, а такие же подданные как и все жители моего княжества.

Он сделал шаг вперёд и продолжил:

— Ваша вера останется при вас. Ваши дома, мастерские, корабли — всё останется при вас. Никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Но порядок здесь отныне будет иной. Гарнизон в городе поставлю я и мои союзники. Торговля пойдёт через этот порт, и каждый купец — будь он грек, славянин или хазарин, — будет платить пошлину по закону, а не по произволу стратига.

По толпе прокатился ропот. Владимир поднял руку, и ропот стих.

— Те же, кто захочет служить, — в моей дружине или в войске каменной крепости, — получат оружие, серебро и землю. Мы не гоним вас из ваших домов. Мы зовём вас строить новый дом — вместе с нами.

Он помолчал, и в этой паузе Сергей услышал, как где-то на краю площади заплакал ребёнок и тут же смолк, испуганный тишиной.

— Время страха кончилось, — сказал Владимир негромко, но колонки исправили эту недоработку. — Начинается время порядка. Идите с миром. И помните: теперь вы под моей рукой.

Он сошёл с помоста, и площадь взорвалась криками, на удивление, криками радостными. Люди, ещё совсем недавно ожидавшие резни, расходились, переговариваясь, обсуждая услышанное. Сергей, стоя у края трибуны, посмотрел на генерала. Максимов, скрестив руки на груди, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо сказал, — произнёс он негромко. — Теперь можно и пировать.

***

Пир был обычным — насколько вообще обычным может быть пир в захваченном городе. С той лишь разницей, что блюда на столах были не местные, а с корабельных запасов, и прислугу заменили на своих людей. Сергей знал что травануть гостей, тем паче таких, в эти времена проще чем как высморкаться, поэтому не хотел рисковать

Перестраховываясь, охрану так же выставили серьёзную. «Волчий» полк в полном составе оцепил дворец, и теперь вдоль стен стояли суровые мужики с мечами и алебардами. За окнами, в сгущающихся сумерках, горели костры бивака.

Сергей сидел на почётном месте, рядом с генералом и князьями. Его авторитет после Тмутаракани взлетел до небес, и теперь он занимал место по правую руку от Максимова, уступая лишь Владимиру. Он почти не пил, поднимая кубок на автомате, когда того требовал тост, но лишь мочил в вине губы, ибо мыслями был далеко.

Корсунь это только начало, - думал он. - настоящая же война ещё впереди. Поэтому теперь, когда союзники собрались вместе, нужно было решать: куда ударить в первую очередь. Вариантов виделось несколько, и Сергей, отщипывая хлеб и глядя на пляшущие огоньки масляных ламп, прокручивал их в голове.

Первыми в его списке шли хазары. Он знал что хазарский каганат уже агонизировал, но так же знал что агония эта могла затянуться. Ведь пока они сидят на Волге, не только закрыт путь на Каспий, но еще и печенеги получают поддержку с востока. Уничтожив каганат, можно обезопасить тылы на годы вперёд. Флот пойдёт по Дону, тем более канонерки уже показали себя, пехота и конница ударят степью. Под прикрытием пушек никаких сложностей не будет, и контроль над Волгой перейдёт к ним. Это был хороший вариант. Простой и надёжный.

Вторыми шли печенеги. Они жгли сёла, угоняли людей, держали Киев в постоянном страхе. Владимир спит и видит, как разделается с ними. Мобильные отряды, пушки, тактика выжженной степи — всё это уже обкатано. Печенежские орды рассеют, часть племён присягнет, остальных отбросят за Днепр. Южные границы Руси станут безопасными. Но это была война на истощение,долгая и нудная, Сергей не любил такие.

Третий был Крым. В Сугдеи и Боспор ещё сидели византийские гарнизоны. После падения Херсонеса империя ослаблена, её флот потрёпан, её союзники разбегаются. Ударить сейчас, пока она не опомнилась, одним махом очистив Крым полностью. Заблокировать порты, высадить десант одновременно в нескольких точках. Если всё получится, Крым станет русским, а Византии тольок и останется подписать мир на условиях признания новых границ.

Четвёртым шел Константинополь. Сама мысль о нём вызывала какое-то странное, мистические чувство. Да, стены его неприступны, да, флот у империи ещё есть. Но главное — рано. Слишком рано. Пороха не хватит, людей не хватит, союзники ещё не готовы к такой войне. Этот вариант Сергей отбросил сразу. Царьград подождёт.

А ещё Сергей хотел Москву.

Да, он знал: её ещё и в помине не было. Как не было большей части русских городов — ни Владимира на Клязьме, ни Ярославля, ни Твери. Всё это появится позже, через века, когда Русь, истекая кровью в усобицах, начнёт расползаться из Киева на северо-восток, в леса, прячась от кочевников. Но здесь — а в этом уже не было сомнений — история задолго до их появления пошла по другому пути.

Взять хотя бы Владимира. В той, «оригинальной» реальности, великий князь взял Корсунь, крестился сам, крестил Русь — и умер своей смертью, оставив после себя державу и сыновей, которые передрались за престол. Здесь же всё было не так. Владимир покрестил Русь задолго до этого момента. И, что самое важное, в прежней истории к этому моменту он был уже давно и прочно мёртв. А здесь — сидел напротив, живой, поднимал кубок и обсуждал с генералом планы на завтра.

История менялась. И если она могла измениться так, что великий князь остался жив, то почему Москва не могла появиться на пару столетий раньше?

Сергей вертел в пальцах кубок и думал. Место для города он знал. Там, где Москва-река впадает в Оку, заложить крепость можно уже сейчас. Хотя бы небольшой опорный пункт, форпост на северо-востоке с бетонными стенами, пушками на башнях, канонерками на реке. Если все пойдет как надо, лет через десять-пятнадцать лет это будет не деревня, а настоящий тыловой город, который не достанут ни печенеги, ни хазары.

Но главное что Сергей знал - где-то далеко на востоке уже собиралась орда. Пока не Золотая, но лиха беда начало. Пусть Чингисхан здесь ещё не родился, но процессы уже пошли, племена во всю объединялись, выискивая новые жертвы своих набегов. Если пустить всё на самотёк, то не через полтора-два столетия, а лет так через пятнадцать-двадцать, лавина сметёт Русь так же, как смела в той истории. Но если подготовиться заранее, если выстроить линию крепостей по Оке и Волге, если вооружить и обучить войска, — орду можно встретить и остановить. И Москва в этом плане была ключом.

Но пока — пока надо выбрать что-то из четырёх. Были бы силы, он начал бы всё разом: ударил бы по хазарам, разгромил печенегов, высадился бы в Сугдее и Боспоре, а там, глядишь, и до Царьграда рукой подать. Но сил не было, поэтому нужно было выбрать что-то одно. И выбрать правильно.

Он поднял кубок в очередной раз — Бабка провозгласил здравицу за «Волчий» полк, — отпил глоток и снова погрузился в размышления.

Времени было мало. Это он знал точно. Секрет пороха пока удавалось хранить в тайне, но это ненадолго. Рано или поздно кто-то проболтается, кто-то из перебежчиков унесёт крупицу знания, кто-то из лазутчиков выкрадет рецепт. И тогда всё. О тотальном преимуществе можно будет забыть. Римляне, норманны, арабы — все они умеют воевать. Дайте им порох, и они быстро научатся делать пушки. Может, не такие хорошие, как у Новороссийска, но достаточные, чтобы сравнять счёт.

А счёт и так был не в их пользу. Сергей покосился на Владимира, который что-то втолковывал Мстиславу, размахивая кубком. Даже в союзе с князьями сил у девятиэтажки было куда меньше, чем у любой из противных сторон. Византия могла выставить сотню дромонов. Печенеги — сто тысяч сабель. Норманны — отряд, который не побежит от грохота. А у них? Три полка, три десятка вымпелов, полторы сотни пушек. По меркам этого времени — сила. По меркам империй — капля в море.

— За великого князя Владимира! — возгласил кто-то из гридей, и Сергей снова поднял кубок, снова пригубил, снова поставил.

Он думал о том, что будет, если они ошибутся с выбором. Ударят по хазарам — и оголят южный фланг. Ударят по печенегам — и оставят Волгу без присмотра. Пойдут в Крым — и Византия, оскорблённая потерей Корсуня, ответит всей мощью. Нет, нужно выбирать не просто цель. Нужно было выбирать врага, которого они могли добить быстрее, чем остальные успеют вмешаться.

Византия — оскорблённый гигант. Самая большая угроза. Но бить её сейчас — самоубийство. Слишком сильна, слишком богата, слишком хитра. Её дипломаты уже плетут интриги в Киеве, её золото уже течёт в степь, её шпионы уже вынюхивают секреты. С ней придётся драться. Но не сейчас. Сейчас — готовиться.

Степные орды — вечная головная боль. Печенеги, хазары, половцы — их можно бить бесконечно, и на место одной разбитой орды придут три новых. Как гидра — одну голову срубил, вырастают две. Единственный способ — выжечь степь дотла. Но на это уйдут годы.

Норманны? Пока они далеко, но слухи о богатстве Новороссийска уже идут по Средиземноморью. Рано или поздно и их драккары появятся на горизонте. Они не испугаются пушек — они захотят их захватить.

За столом, где-то в конце, завязалась драка. Для пира — дело обычное. Подерутся, помирятся и снова подерутся. Сергей не обращал внимания, привычно пропуская мимо ушей шум возни и звон опрокидываемой посуды. Он слишком хорошо знал эти особенности местного пирования, чтобы отвлекаться на пустяки.

Но вдруг закричали.

Сергей обернулся на звук. Это была уже не драка.

Молодой дружинник, светлобородый, в дорогой варяжской кольчуге с серебряной насечкой по вороту, стоял над телом. Кольчуга его была залита вином, оно ещё капало с железных колец, смешиваясь на полу с другой жидкостью, более тёмной и густой. В правой руке дружинник сжимал длинный нож.

На полу, в быстро растущей луже, лежал человек. Грек, судя по тонкой льняной тунике, расшитой по вороту золотой нитью. На пальцах — три перстня с каменьями, на шее — массивная золотая цепь, которую, видно, и пытались сорвать. Лицо его, ещё минуту назад, наверное, живое и, возможно, испуганное, теперь застыло маской удивления, словно он так и не понял, за что. Рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. Он был безоружен. Из горла, чуть ниже кадыка, всё ещё толчками выходила кровь, хотя сердце уже остановилось.

Сергей всё понял мгновенно. Ему хватило одного взгляда на эту картину — на нож, на цепь, на пьяное, но уже бледнеющее лицо дружинника. Тот, кажется, только сейчас осознавал, что натворил. Пальцы его разжались, нож со стуком упал на каменный пол, дружинник попятился, но наткнулся на лавку и замер, переводя взгляд с убитого на свои руки. Они дрожали.

Пьяный гул смолк мгновенно. Сначала затихли ближние столы — те, кто сидел рядом и видел всё от начала до конца. Потом, как круги по воде, тишина разошлась по всему залу, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме потрескивания масляных ламп и всё ещё капающей с кольчуги жидкости. Десятки глаз смотрели на убийцу. Кто-то из местных слуг, стоявших у стены, в ужасе зажал рот ладонью. Где-то в углу всхлипнула женщина.

Владимир поднялся.

Кубок, который он держал, глухо стукнул о дерево — великий князь поставил его, не глядя, и вино выплеснулось на скатерть, расплываясь тёмным пятном. Он обвёл зал взглядом — медленно, от одного лица к другому, — и под этим взглядом даже самые пьяные трезвели.

— Я обещал этим людям мир, — произнёс он.

Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все.

— Я обещал им защиту. Я сказал: никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Я дал слово. Слово князя.

Он шагнул к дружиннику — тот попятился, споткнулся о лавку и рухнул на колени, выставив перед собой трясущиеся руки, словно пытаясь отгородиться от неизбежного.

— А ты, — Владимир остановился над ним, глядя сверху вниз, — ты сделал меня клятвопреступником. Перед всем городом. Перед Богом. Перед этими людьми, которые теперь думают: можно ли верить князю, если его же гридень режет купца прямо на пиру?

Дружинник, захлёбываясь слезами и слюной, попытался что-то сказать — не то «виноват», не то «прости», не то «бес попутал». Но Владимир уже не слушал. Он повернулся к вставшему рядом Бабке.

— Взять его. Суд на рассвете, перед всеми. На той же площади, где я говорил о мире. Пусть каждый видит: закон один для всех. Для гридня, для купца, для смерда. Кровь, пролитая без вины, взыщется кровью.

Бабка коротко кивнул. Ни слова не говоря, он сделал знак, и двое из «Волчьего» полка, стоявшие у входа, шагнули вперёд, подхватив дружинника под руки. Тот не сопротивлялся.

По залу прокатился ропот — кто-то из гридей попытался что-то возразить, но осёкся под взглядом Владимира. Ропот стих так же быстро, как и возник. Слишком уж сурово глядел великий князь. Слишком уж ясно все понимали: он прав. Иного выхода нет.

Сергей перевёл взгляд на генерала. Он был согласен. Иного выхода действительно не было. Только так — кровью за кровь, справедливостью за преступление — можно удержать город, который только что сдался. Иначе завтра на улицах начнётся резня, и тогда её уже не остановить.

Владимир опустился на место, взял кубок, но пить не стал. Просто держал его в руке, глядя перед собой. Пир был окончен.

Глава 3 Табак

Рассвет был серым и холодным. С моря тянул влажный ветер, шевелил полотнища знамён, забирался под плащи, и вообще был крайне неприятен. На центральной площади, там где ещё вчера Владимир обещал мир, собралась толпа.

На каменном помосте возвышался грубо сколоченный деревянный эшафот. Рядом, прямой как палка, стоял осуждённый дружинник. За ночь хмель вышел, и теперь, перед лицом смерти, вчерашний мальчишка, поддавшийся пьяной злобе, превратился в мужчину, готового принять кару.

Владимир шагнул вперёд. На нём был тот же доспех, что и вчера, но лицо осунулось — видно было, что ночь он провёл без сна. Он встал рядом с осуждённым, положил руку ему на плечо и обвёл взглядом площадь. Толпа замерла.

— Вчера, — произнёс он, и голос его, усиленный колонками, разнёсся над головами, — я обещал вам мир. Я обещал вам справедливость. Сегодня вы увидите: моё слово крепко.

Он помолчал, и в этой паузе было слышно, как ветер шелестит знамёнами.

— Этот человек был моим воином. Он сражался за меня. Он делил со мной хлеб и кров. Но вчера, опьянённый вином и злобой, он пролил кровь безоружного, и нарушил не только мой закон. Он нарушил закон Божий.

Владимир повернулся к осуждённому, и тот, встретив его взгляд, опустил глаза.

— Один мудрый человек, — продолжил Владимир, — сказал мне недавно слова, которые я запомнил. Он сказал: «Есть только небо надо мной и мораль во мне». Это значит: нет над нами судьи, кроме Бога. Нет над нами закона, кроме того, что в нашей душе. Если ты украл, если ты убил — то даже если никто не видел, ты уже осуждён. Не мной. Не этими людьми. А самим собой. Потому что совесть — это голос Бога в человеке. И от него не спрячешься.

Он обвёл площадь взглядом, и голос его зазвучал громче:

— Запомните это все. И мои воины, и мои подданные. Нет такого князя, который может разрешить убийство. Нет такого закона, который оправдает грабёж. Потому что над князем есть небо. А в каждом из вас — мораль, которую вложил туда Господь. И если вы заглушите этот голос — вы перестанете быть людьми.

Он шагнул назад и коротко кивнул палачу.

Удар меча был быстр и точен. Тело дружинника рухнуло на доски эшафота, и по площади прокатился единый вздох. Закон свершился. Справедливость восторжествовала.

Сергей, стоявший у края помоста, посмотрел на генерала. Максимов, как и вчера, был неподвижен, но в его глазах читалось удовлетворение. Фраза из Канта, которую он бросил в разговоре с Владимиром, — легла в основу этой речи. И великий князь, никогда не слышавший имени кёнигсбергского философа, произнёс её так, будто она была его собственной.

Задерживаться в Херсонесе девятиэтажники не стали — для удержания города хватало и княжеских дружин. Началась погрузка. Полки, отряды, обозы — всё это втягивалось на корабли методично и без спешки, как хорошо отлаженный механизм. Владимир, прощаясь, намекнул, что неплохо бы оставить в городе хотя бы несколько пушек с расчётами — для усиления гарнизона. Генерал выслушал, покивал, сделал вид, что не понял намёка. Потом так же вежливо объяснил, что пушки все на счету и каждый ствол нужен дома. В итоге, конечно, все всё поняли — и эти неловкие паузы, и эти двусмысленные улыбки, — но князья обиды не держали. Взятие казавшейся неприступной крепости наполняло их таким воодушевлением, что мелкие дипломатические трения отступали на задний план.

Сергей стоял на борту дромона, опершись о фальшборт, и смотрел на берег. Древние стены, сложенные из желтоватого известняка, уходили в море и, казалось, вырастали прямо из скалы. Квадратные башни, крытые красной черепицей, всё так же равнодушно взирали на мир, словно не было ни осады, ни сдачи. Им было всё равно.

Он смотрел на эти стены и чувствовал странную смесь удовлетворения и тревоги. Удовлетворения — потому что дело было сделано. Быстро, чисто, без лишней крови. Тревоги — потому что он знал: это только начало. Падение Херсонеса всколыхнёт всё Причерноморье. Весть о нём уже летит в Константинополь, и василевс, получив её, придёт в ярость. И ответит. Может, не завтра. Может, через год. Но ответит обязательно.

Он подумал о Канте, о той фразе, которую генерал бросил Владимиру, а тот превратил в речь. «Звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Здесь, в десятом веке, эти слова звучали иначе — грубее, проще, но суть оставалась той же. И, стоя на палубе дромона, глядя, как удаляется берег, Сергей вдруг подумал, что Кант, наверное, никогда не видел ничего подобного. Ни этих стен, ни этого моря, ни этого неба. А если бы увидел — может, написал бы что-то ещё. Что-то про людей, которые, оказавшись на краю мира, всё равно пытаются жить по совести. Даже когда это чертовски трудно.

Шаги за спиной вывели его из раздумий. Подошёл Колян. Он не принимал участия в «походе» — не так давно упал с лошади, вывихнул ногу, и передвигался еле-еле, прихрамывая и опираясь на костыль. Но на борт поднялся сам, и теперь стоял рядом, щурясь на солнце. Достал кисет, трубку.

— Будешь?

Сергей кивнул, вытащил свою. Табак у них был в достатке — тот, с Колянова балкона, разросшийся до небольшой плантации. И это очень помогало. Да, Сергей понимал: вредно, рак, и так далее. Но так же понимал, что шансов поймать стрелу или напороться на клинок куда больше, чем умереть в своей постели, пусть и от болячки, связанной с куревом.

Они набили трубки, закурили. Дым был густым, сладковатым, с лёгкой горчинкой. Сергей затянулся глубоко, чувствуя, как тепло разливается по груди, как отпускает напряжение последних дней. Рядом закашлялся Колян — видимо сильно вдохнул, неумело, хоть трубку курил уже не первый месяц.

— Хорошо-то как, — откашлявшись, выдохнул он, откидываясь на фальшборт.

Сергей кивнул. Кроме девятиэтажников, табак-траву — так называли её местные — покуривали и князья. Сначала кашляли, плевались, морщились, не понимая, в чём смысл. А потом распробовали. И теперь Владимир с Мстиславом, сидя на советах, нет-нет да и доставали трубки, пуская дым к потолку.

Корабль качнуло, и берег начал медленно отдаляться. Сергей курил, глядя, как уменьшаются башни Херсонеса, и думал о том, что впереди — дом. Жена, сын, родная девятиэтажка. А потом — снова война. Но это будет завтра. А сегодня можно было просто стоять на палубе, курить и смотреть на море.

***

Попутным ветром морской бог их не баловал. Едва отошли от Херсонеса, как паруса обвисли. Пришлось идти на вёслах. Гребцы менялись каждые два часа, и дромон, тяжело зарываясь носом в волну, упрямо полз на восток. Благо ночь выдалась лунной, и при свете полной луны, заливавшей море серебром, они шли без остановок, меняя гребцов и надеясь, что ветер всё же проснётся. Но проснулся он только под утро, хоть и слабый, зато попутный, и паруса наконец надулись.

Сергей спал в углу кормовой надстройки, закутавшись в плащ и подложив под голову походный рюкзак. Спал крепко, без снов — сказалась усталость последних дней. Разбудил его толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел Коляна, который стоял над ним, опираясь на костыль.

— Вставай, Серег. Приплыли.

Сергей сел, потёр лицо ладонями. Сборы, как и всегда, были недолги. Он слегка размялся, разгоняя кровь, и достал из рюкзака бинокль.

Дромон уже подходил к устью. Утренний туман, стелившийся над водой, начал рассеиваться, и впереди, на высоком обрыве, проступила белая коробка девятиэтажки. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Вдоль берега, от восточного склона до западного, тянулась линия укреплений — бетонные доты, приземистые, с узкими амбразурами. Кое-где ещё белели деревянные участки стен — старый частокол, который ещё не успели заменить, — но уже сейчас было видно, что строительство идёт полным ходом. Бастионы, крытые платформы для пушек, выдвинутые вперёд, контролировали подходы с моря и суши.

За стенами, на склоне и дальше, вырос целый посад. Бревенчатые дома — десятки, нет, уже, наверное, сотни, — жались друг к другу, образуя улицы. Кое-где поднимались двухэтажные срубы, и над их крышами вились дымки. В центре посада, над серыми тесовыми кровлями, сиял медный купол небольшой церкви — той что заложили ещё в прошлом году. Сейчас она была уже достроена, и крест на куполе ловил первые лучи солнца. Чуть поодаль, ближе к обрыву, темнели корпуса мастерских и складов, сложенные из кирпича и бетона. Над ними поднимались трубы — домна, кузницы, обжиговые печи. Дым стелился над крышами, смешиваясь с утренним туманом.

Пристань тоже разрослась. Деревянные дебаркадеры, усиленные бетонными опорами, уходили далеко в воду. У причалов покачивались несколько плоскодонок, пара драккаров и один дромон.

На крыше девятиэтажки, над знакомыми очертаниями камнемётов и пушек, поднималась высокая мачта. На её верхушке горел фонарь — маяк, который зажигали каждую ночь, чтобы корабли могли найти дорогу домой.

А вообще, флот был хорош. Для этой эпохи — что-то с чем-то. Но Сергей знал: если ничего непредвиденного не случится, через год-два всё изменится совсем, кардинально. Не будучи специалистом, но являясь одним из ключевых игроков, он досконально вник в планы постройки новых кораблей.

Первым в списке шёл универсальный шлюп — быстроходный разведчик и патрульный корабль. Не апгрейд старого драккара, а полностью новая конструкция. Корпус наборный: сначала каркас, потом обшивка — так быстрее и технологичнее. Обводы оптимизированы под скорость, плоская транцевая корма, фальшкиль для остойчивости. Две мачты с гафельными парусами и кливерами на бушприте — такое вооружение позволяло управляться малым экипажем и ходить круто к ветру. Лёгкий, вёрткий, с парой пушек на вертлюгах — идеальный разведчик.

Вторым — мореходная галера-бригантина, основной боевой корабль. Гибрид парусника и гребного судна. Обшивка встык, для минимального сопротивления воды, мощный кильсон, удлинённый корпус с таранным форштевнем. Два ряда вёсел с улучшенной эргономикой — упоры для ног, подшипники в уключинах. Три мачты с латинскими парусами. На носу — платформа для четырёх пушек крупного калибра, вдоль бортов — вертлюжные орудия и ракетные установки. Экипаж — до сотни человек. Под парусами — до десяти узлов, на вёслах — до пяти. Универсальный солдат.

Третьим — плавучая батарея. Медлительная, но предельно устойчивая и мощная. Широкий корпус почти катамаранного типа, способный вести огонь всем бортом без крена. Тяжёлый дубовый набор, толстая обшивка, защита из сыромятной кожи от греческого огня. Шесть-восемь пушек по бортам, одна-две тяжёлые мортиры в центре для навесной стрельбы. Экипаж защищён брустверами. Эту посудину не поведёшь в дальний поход — её будут буксировать к месту боя. Но уж там она покажет себя.

Четвёртым — транспортный когг, снабженец. Высокий надводный борт, одна большая мачта с прямым парусом, небольшая бизань для манёвра. Ключевое улучшение — водяной балласт в дубовых бочках, заполняемых забортной водой насосом. В грузу — остойчивость в шторм, порожнем — малая осадка для захода в реки. Грузоподъёмность до ста тонн. Две-четыре вертлюжные пушки для самообороны.

И пятым — десантный бот. Простая плоскодонная лодка с носовой аппарелью, способная высадить тридцать-сорок пехотинцев или лёгкую пушку прямо на необорудованный берег. Такие будут строить десятками.

Сергей представлял, как эти корабли, построенные по современным лекалам, с наборными корпусами, стандартизированными деталями и продуманной гидродинамикой, встанут в строй. Они будут быстрее, прочнее и смертоноснее всего, что есть у ромеев. Они смогут не просто оборонять Новороссийск, а доминировать в Причерноморье. Сделать византийскую морскую блокаду бессмысленной. Открыть прямую дорогу к Константинополю.

Он усмехнулся про себя. Пока это были только чертежи. Но Бородин уже заложил первые кили. И через год-два эти корабли выйдут в море. И тогда всё изменится. Совсем.

А пока… Пока придётся воевать тем, что есть. И есть не так чтобы и мало. Не разгуляешься, конечно, но и в обиду себя не дашь.

Выгружаясь на берег, Сергей заметил генерала. Флагманский дромон причалил первым, и встречая остальных, Максимов стоял у края причала, разглядывая что-то вдали. Выглядел он, прямо скажем, не очень. Даже очень не очень. Весь черный, под глазами круги, сам горбится. Видно что поход этот дался ему тяжело — сказывался возраст.

Ещё когда собирались, и Сергей, и остальные офицеры были против того, чтобы генерал участвовал лично. И тут без всяких прикрас: прошедшие полтора года показали, что не будь у них Максимова, их давно бы раскатали в порошок. Глубокий аналитический ум генерала помогал им выходить из казалось бы безвыходных ситуаций, которых после Тмутаракани — особенно после Тмутаракани — было хоть отбавляй. Поэтому рисковать своим «стратегическим преимуществом» никто не хотел.

Но генерал говорил, что так нельзя. Мол, время такое: лидер, который не ведёт своё войско в бой, теряет уважение на раз. А без уважения как? Куда? И да, он понимал, что уже стар для подобных прогулок, поэтому обещал ограничиться этой. «Потом, — сказал он тогда, — вы меня из моей квартирки на буксире не вытащите. Даже не надейтесь».

Пользуясь тем, что на него пока не обращали внимания — все были заняты выгрузкой, задерживаться на берегу Сергей не стал.

И поднявшись по знакомой тропе, уже у самого подъезда он на секунду остановился, зажмурился, — вызывая в себе «ощущение» — то, которое иногда приходило к нему во сне. Ощущение «нормальности». Без ромеев, князей, драккаров и самодельных пушек.

Подъездная дверь с облупившейся краской и присохшим к косяку объявлением, которое никто не читал. Ступени, запах сырости, старой извёстки, вездесущих котов. Бетонная лестница. Ключ в замке, открывающуюся дверь. И сейчас, вот сейчас, из кухни выйдет Анна, вытирая руки полотенцем, и скажет: «Ну наконец-то, я уже волновалась…»

Но вместо этого — микротрещина на потолке и культя. Левая нога, вернее, то, что от неё осталось — обрубок, который он каждое утро нащупывал рукой, ещё не веря, что ноги больше нет.

Черт. Опять этот сон.

Сергей резко открыл глаза.

Ну точно сон. Но снилось так детально, что он засомневался.

Рядом, в кроватке, стоявшей у изголовья, возился Мирослав. Сын гулил, пускал пузыри и сосредоточенно пытался поймать рукой солнечного зайчика, плясавшего на стене. С кухни тянуло запахом пшеничного кофе и жареной рыбы.

Приплыли они на рассвете, а сейчас, судя по красноватому закатному солнцу, заливавшему комнату, вечерело.

Сергей встал, прошлёпал босиком в ванную, умылся. Вода была теплой, и не принесла ожидаемой бодрости. Он поплескался в тазу, и закончив умывание, опрокинул его в ванну, радуясь что хоть что-то остается прежним. В смысле — канализация. Её трубы были чугунные, поэтому для пушек не годились. Чугун хрупок, при выстреле его разорвёт, как стеклянную бутылку. Единственное применение — толочь на картечь. Но это лишнее, пускать такие вещи на слом никто не осмелился, тем более что альтернатив было предостаточно. Поэтому канализационные стояки оставили в покое.

А вот отопление уже всё. И водопровод всё. Стальные трубы — вот что являлось настоящим сокровищем. Из магистральных, толстых, в два-два с половиной дюйма, сделали почти два десятка 100-миллиметровых пушек. Так сказать оружие тотального превосходства. Из стояков и соединений, нарезали стволы для 60-миллиметровок и пищалей. Из тонких труб, в полдюйма и три четверти — квартирная разводка, полотенцесушители, — вышли мушкеты, ракетные направляющие, стволы для картечниц. Сотни единиц оружия.

Сергей прикинул в уме. Всего в двух подъездах было около полтора тысяч погонных метров труб и две трети уже ушли в дело. Оставшаяся треть — примерно пятьсот метров — ещё лежала в запасе, ждала своего часа. Это был резерв для орудий нового, пока еще только проектируемого флота. Флота, который, как надеялся Сергей, станет еще одним козырным тузом в их рукаве.

— Ты там уснул? — прокричала из кухни Анна.

— Иду уже, иду… — буркнул Сергей, «выныривая» из размышлений.

Глава 4 Городок

За завтраком — или, что вернее, ужином, потому что солнце уже клонилось к закату, — Анна, помешивая ложкой в кружке, сказала будничным тоном:

— Через сорок минут генерал собирает совещание.

Сергей оторвался от тарелки с жареной рыбой и поднял бровь.

— На тему?

— Что-то по печенегам, вроде. — Анна пожала плечами. — Петров забегал, просил передать.

В последнее время Анна почти не принимала участия в подобных совещаниях, в том числе потому что почти все они касались либо боевых действий, либо чего-то снабженческо-строительного. А она занималась другим. Перерывала научную литературу, выискивая крупицы того, что могло бы пригодиться. Они уже поняли: это место — не точная копия их прошлого. Слишком многое не совпадало. История здесь еще до их появления пошла иначе, и с каждым месяцем это становилось всё очевиднее.

Сергей и Анна склонялись к мысли, что они попали в один из параллельных миров, коих, если верить теории на основе квантовой механики, могло быть великое множество. Теория та была проста: каждое событие, каждое решение, каждая случайность создают новую ветвь реальности. Где-то там, в бесконечности пространства-времени, существовал мир, где Рим не пал. И мир, где Наполеон выиграл войну. И мир, где динозавры не вымерли. И мир, где Сергей Николаев, капитан запаса, инвалид, не попал в десятый век, а умер в своей постели от сердечного приступа — был лишь одним из бесчисленного множества. А этот — другим. Другим, но очень похожим. И раз сходство было, значит и информация, содержавшаяся в исторической литературе их мира, оставалась ценной и нужной. Пусть не как точная карта, но как компас.

Доев, Сергей вышел на балкон, выкурил трубку, и в назначенное время поднялся к генералу. Оружие не брал, железо не надевал — пошёл налегке. В трениках, старой футболке и шлёпанцах на босу ногу. В конце концов, все свои.

Народу у Максимова собралось немного. Сам генерал, Петров, Дронов, Бородин, Степан Ильич, Артём, Колян и сам Сергей.

Началось всё с привычного уже чая с мёдом. Вера Степановна расставила кружки, подвинула глиняную плошку с янтарным, густым лакомством и удалилась на кухню. Генерал подождал, пока все возьмутся за чашки, и заговорил, не вставая со стула:

— Пётр Сергеевич, прошу вас.

Петров, так же не вставая, откашлялся и изложил суть. Разведка, посланная по одной из впадающих в Тамань речек, обнаружила городок. Не самый крупный, но человек на тысячу-полторы точно. Построен недавно, на что указывает свежий, не успевший почернеть частокол, и не оплывшие земляные валы заграждений. Скорее всего, в будущем нашествии степняков он будет играть роль опорного пункта. Расстояние до него — чуть больше ста километров по прямой, а с учётом изгибов реки — сто тридцать, плюс-минус. Петров закончил и отпил чаю.

Генерал передал слово Бородину. Тот поднялся, поправил китель и доложил коротко: прямо сейчас можно отправить несколько боеготовых канонерок. Они хоть медленнее и меньше драккаров, зато проходили там, где те садились на мель. Речка, на которой стоял городок, была из таких — местами шириной меньше пяти метров, а глубиной едва по колено.

Следом взял слово Дронов — генерал и к нему обратился по имени-отчеству. Тот доложил, что с орудиями проблем нет, с порохом тоже. Пушки, пищали, — всего вдоволь. Если понадобится, можно выставить целую батарею.

Генерал повернулся к Сергею.

— А вы что думаете, Сергей Викторович?

Тот пожал плечами.

— А что тут думать? Если нашли, надо сжигать. Другого не дано.

Он помолчал, вспоминая недавнюю вылазку, и добавил:

— В месте, где стоит городок, ширина реки какая?

Вмешался Петров:

— В том-то и дело, что узко там. С воды не постреляешь нормально — берега высокие, обзор плохой. Могут в контратаку пойти, пока будем разворачиваться.

Дронов перебил его:

— Печенеги на пушки? Да не смешите, полковник. Они впереди лошадей побегут после первого же залпа.

Сергей был согласен с этим, но частично. Он уже участвовал в подобных вылазках и знал: там, где кочевники обороняли свои дома, свои семьи, вели они себя не всегда шаблонно. Если есть что защищать, кого, — иногда они дрались не хуже тех же варягов.

— Не всегда, бывают и исключения. — буркнул Петров.

— О том и речь, — поддержал Сергей. — Надо либо сделать так, чтобы они испугались, либо выставить достаточное количество бойцов для отражения контратаки.

Вмешался Бородин. Он поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в синюю извилистую линию, туда где стояла метка обозначавшая обнаруженный городок.

— Больше, чем влезет на канонерки, не взять. А влезет немного. — Он помолчал, прикидывая в уме, и заговорил снова: — У нас есть четыре лодки. Каждая берёт на борт два десятка бойцов — это вместе с гребцами и расчётом. Итого на четыре канонерки — восемьдесят человек. Плюс одна плоскодонка побольше, та, что мы переделали из трофейной хеландии. Она вместит ещё три десятка. В сумме — чуть больше сотни бойцов. Это всё, что мы можем бросить в бой с воды.

Он обернулся к Сергею.

— Сто человек против гарнизона в несколько сотен, даже с пушками это не прогулка.

Сергей кивнул. Он помнил Тмутаракань. Помнил, как варяги, потеряв половину отряда, всё равно лезли на стены. Если эти печенеги решат, что их город — последнее, что у них есть, они будут драться насмерть.

— Значит, надо сделать так, чтобы они не пошли в контратаку, — сказал он. — Или чтобы им стало нечем. Нужен отвлекающий манёвр. Или удар с двух сторон. Или…

Он замолчал, глядя на карту. Мысли уже крутились, выстраивая варианты. Генерал, заметив это, хмыкнул:

— Думайте, капитан. Думайте. Вы назначаетесь ответственным за операцию, и времени у вас — до завтра.

Легко сказать — думайте. Сергей смотрел на карту, на корявую линию реки, на красную метку городка, и мысли его текли невесело. Была бы река пошире — куда ни шло. Развернулись бы бортом, дали пару залпов картечью, подожгли частокол зажигалками. А тут — ручеёк. Раз берега высокие — с воды при всём желании не пострелять, только если по навесной, из мортир. А мортир у них с собой не будет.

Плюс у противника хоть и хлипкие, но укрытия. Частокол, земляные валы, плетёные заборы — от картечи укроет как минимум. Самим лезть на стены — самоубийство. В ежиков превратят, оглянуться не успеешь. Любят они это дело — из лука стрелять. Причём стреляют все. Не только мужики — бабы, дети, старики. У печенегов лук в руках с детства, и бьют они без промаха.

При мысли о «гражданских» Сергей взгрустнул. Он знал, что будет при штурме. Когда идёшь с мечом или пистолетом, ещё можно как-то «сортировать» — этого бьёшь, этого не бьёшь. А когда пушками, да по площадям, — тут никак. Картечь не разбирает, кто перед ней: воин с саблей или баба с ребёнком на руках. И зажигалка не спросит, чей дом поджигает.

Но вообще тут так и принято. Никто не делит гражданских и военных. Да и сами гражданские — те, кому повезёт выжить, — становятся такими же трофеями, как и всё остальное. Скот, зерно, железо, люди. Всё идёт в зачёт. Всё имеет цену. Женщин и детей продадут на невольничьих рынках — где-нибудь в Херсонесе или в Итиле, — и никто не сочтёт это за зверство. Обычай. Так жили до них, так будут жить после.

Сергей не собирался спорить с этим укладом, и не потому, что был жесток или равнодушен. Просто он давно усвоил простую истину, сформулировав ее для себя словами из песни: времена не выбирают, в них живут и умирают. Он тоже не выбирал этот мир, и теперь мог только одно: защищать тех, кто ему дорог. А для этого нужно было жечь вражеские городки. Даже если там, за частоколом, прячутся не только воины, но и их семьи.

Он подумал о Мирославе, который сейчас спит в своей кроватке. О том, что если они сейчас не выжгут это осиное гнездо, когда-нибудь оттуда придёт орда. И тогда гореть будут уже их дома. И их семьи станут трофеями.

— А что тут думать, товарищ генерал? Сделаем две ходки. Сначала забрасываем сотню бойцов, тех, что в каре могут. Потом возвращаемся за остальными. По времени дольше, но если с умом, так ненамного. По Тамани пройдём несколькими драккарами — там, где глубоко. Где мелко будет — разгрузимся и плоскодонками перетаскаем. По идее, можно даже не двумя, а тремя рейсами. Чтобы уж совсем наверняка, с запасом.

Офицеры молчали, ожидая, что скажет генерал. Максимов поднялся, подошёл к столу, взял трубку, набил её табаком. Чиркнул зажигалкой, раскурил, выпустил облако дыма и только тогда принял решение.

— Действуйте, капитан. Людей подберёте сами. Бородин обеспечит высадку. Дронов — огневую поддержку. Выступаете через двое суток.

***

Два дня прошли незаметно, будучи почти полностью отданы подготовке. Сергей мотался между верфью, арсеналом и плацем, отбирал людей, проверял снаряжение, утрясал нюансы. Спал урывками, ел на ходу. И на третий день, едва рассвело, уже стоял на борту головного драккара, глядя вдаль и слушая, как вёсла взбивают воду. Волнения не было. Дело привычное, можно сказать житейское. Доплыть, сжечь городок, взять трофеи, вернуться.

Когда доплыли до места, где наметили перегруз, — а оно было недалеко, за полдня управились, — он решил пойти с первой группой, чтобы самому посмотреть что к чему. Ещё там, в квартире генерала, что-то ему не понравилось, но он никак не мог понять что именно. Какая-то заноза сидела в мозгу, не давала покоя. А теперь, когда военная машина девятиэтажки пошла в раскрутку, он наконец уловил, в чём была проблема. За что цеплялся мозг.

Ещё в прошлом году, под конец, они выжгли всё, до чего дотянулись. В том числе и на этой речке. И вот теперь на том же месте стоит городок на тысячу человек. С частоколом, с земляными валами, с вышками.

Это не укладывалось в голове. Сергей перебирал факты, и каждый новый довод только укреплял подозрения.

Первое: расстояние. Слишком близко. Печенеги не стали бы строить опорный пункт так далеко от основной орды, если бы не были уверены в своей безопасности.

Второе: время. Обычно поселение возникает не с бухты барахты, а постепенно. Сначала землянки, через год или два некоторое количество бревенчатых изб. Может быть частокол какой-то, а скорее просто плетняк. Но здесь за это время — а получалось что с тех пор как на этом месте сожгли стойбище, прошло меньше полугода, появился целый городок с правильной планировкой, с воротами обитыми железом, с серьезным частоколом и даже вышками. Нет, обычный люд так не строит. Пусть даже и такой воинственный как кочевники.

Третье: ресурсы. Чтобы прокормить тысячу человек в степи, нужны пастбища, нужна вода, нужны охотничьи угодья. По словам разведки эта речка была маленькой, берега — глинистыми, рыбы в ней — кот наплакал. Степь вокруг выжжена — они сами её выжгли в прошлом году. Так откуда здесь взяться целому городу? Кто их кормит? Кто снабжает? Да и вообще, зачем он здесь? Если рядом — километрах в двадцати, есть большая река? Там и рыбы больше, и зверья всякого.

Четвертое: За последнее время ни один дозор не заметил движения в этом районе. А теперь — целый город. Так не бывает. Город не вырастает за ночь, как гриб после дождя.

Сергей затянулся трубкой и уставился на карту, расстеленную на планшете. Мысли крутились, как шестерёнки в часах, и вдруг — щёлкнуло. Все кусочки мозаики встали на свои места, и картина получилась тревожная.

Городок построили не печенеги. Или не только печенеги. Им помогали. Кто-то, у кого есть ресурсы, инженерные знания и стратегическое мышление

Ромеи.

Сергей выдохнул дым и посмотрел на берег, который медленно приближался. Если он прав, то этот городок — не просто опорный пункт, а что-то большее. Но что?

Подошёл Колян. Встал рядом и так же сосредоточенно уставился на приближающийся берег. Спросил:

— Что там?

Сергей повернулся к нему, переспросил:

— В смысле? Где там?

Колян усмехнулся:

— Там, куда ты так настойчиво пялишься.

Сергей ответил не сразу. Он снова посмотрел на берег, и произнёс:

— Да я не пялюсь. Задумался просто.

— О чём? — спросил Колян, и Сергей поделился с ним своими сомнениями. Тот слушал молча, не перебивая. Когда Сергей закончил, он долго смотрел на карту, потом на берег, потом снова на карту. И произнёс:

— А ведь и впрямь не сходится… Слушай, а может, это ловушка?

— Для кого? — удивился Сергей.

— Для нас. Для тех, кто сунется.

— Но зачем? — недоумевал Сергей.

— За надом, — Колян понизил голос, будто их могли подслушать. — Ты помнишь, сколько мы лазутчиков поймали только за последний месяц? Причём как чужих, ромейских, так и своих, княжеских. И ведь не просто так они сюда лезут. Им нужно то, что у нас есть. Порох. Пушки. Чертежи.

Сергей знал, что секреты вообще, и пороха в первую очередь, не дают спокойно спать сильным мира сего, но как связать городок и порох, он не понимал. Спросил напрямую:

— Допустим, они хотят порох. Но при чём здесь этот городишко?

— Да всё просто, — Колян пожал плечами. — Они ждут, когда мы сунемся туда, чтобы спалить. А там — не печенеги с семьями, а пара тысяч римских воинов. Схоронились за частоколом и ждут. Мы заходим, а они — р-раз, и захлопывают ловушку. Всяко не выдюжим. И вот мы у них — на блюдечке с голубой каёмочкой.

Он помолчал и добавил тише:

— Или ты думаешь, когда с тебя кожу сдирать будут, ты молчать станешь? Нет, Серый. Никто не молчит. Рано или поздно все рассказывают.

Колян замолчал, и Сергей вдруг явственно представил эту картину: частокол, за которым пара сотен кочевников с семьями, а закованные в железо легионеры. Да, Колян был прав. Это был не простой городок, — западня. И они идут прямо в неё.

Ну и разумеется, смысла продолжать поход при таком раскладе, Сергей не видел, поэтому дал команду на возвращение, радуясь что хоть ушли ещё не так далеко.

***

Едва ступив на берег, Сергей, не задерживаясь ни на минуту, захватил Коляна и направился к генералу.

Тот выслушал, не перебивая. Потом задумался — как всегда, надолго. Его супруга успела принести чай, расставить кружки и тихо удалиться на кухню. Наконец Максимов произнёс:

— А ведь действительно… — Он поднялся, подошёл к карте. — Если это западня, то они ждут именно нас, и подготовились наверняка основательно. То есть силы у них там, явно превосходящие наши. Иначе бы не было никакого смысла.

Они долго стояли над картой, прикидывая варианты. Сошлись на том, что без разведки никак.

— Если выйти в ночь, — генерал провёл пальцем по карте, — к утру, часикам к девяти, будете на месте, даже не сильно торопясь.

По сути, это был приказ. Откладывать не стали. Группа получилась действительно небольшой: Сергей с Коляном — на ногу он уже не жаловался, и Темир. Тот молодой дружинник с которым у Сергея когда-то вышло недопонимание. Он знал степь как свои пять пальцев, говорил на трёх языках и, что самое важное, доказал свою верность кровью. Если кто и мог провести их незаметно, так это он.

Вышли, едва стемнело. Ночь была безлунной, и это было кстати. Темир шёл первым, Сергей — следом, Колян замыкал.

К утру, как и рассчитывал генерал, они должны были выйти к реке выше по течению, оттуда — спуститься к городку и посмотреть, что там на самом деле. А дальше — по обстановке.

Так и получилось, даже немного раньше. Близко подходить не стали, остановились за сопкой в полутора километрах. Оставив лошадей в низине, сами поднялись на холм. Залегли. Сергей достал бинокль, подкрутил резкость и присвистнул. Обзор в оптику был замечательный.

Утреннее солнце уже поднялось, позволяя замечать даже незначительные детали. Внизу, в излучине реки, темнел частокол, над островерхими крышами вились дымки. Всё выглядело до удивления мирно. Бабы шли с вёдрами к реке, у берега плескалась ребятня, пастух гнал пяток овец вдоль вала. Старики сидели у ворот, грелись на солнце. Обычная жизнь. Обычный степной городок.

Колян, устроившийся справа, хмыкнул.

— Красиво живут, сволочи.

Сергей ничего не ответил. Он продолжал разглядывать городок, и с каждой минутой лицо его мрачнело.

Глава 5 Приманка

Сергей опустил бинокль, вытер испарину со лба. Внешне всё было обычно. Но, как сказал бы Станиславский, — не верю. И Сергей не поверил.

Он снова поднёс окуляры к глазам и принялся разглядывать городок методично, квадрат за квадратом. Бабы у реки — да, на самом деле стирали бельё, полоскали, развешивали на кустах. Но двигались они скованно, то и дело оглядываясь на частокол. Старики, сидевшие у ворот, расположились так, чтобы их было видно издалека, — прямо на солнцепёке, хотя рядом, в тени частокола, имелась еще одна лавка. Они сидели и смотрели в степь. Не разговаривали, не дремали. Просто сидели и смотрели. Греются? Сергей сомневался. В такую жару, да в таком возрасте — вряд ли. Дети, что плескались у берега, играли вяло, без визга, без смеха. Словно им велели изображать обычную жизнь, но забыли объяснить, как это делается.

Сам же частокол был слишком ровненький, на загляденье. Брёвна подогнаны одно к одному, заострены аккуратно, как карандаши. Ни одной щели. Печенеги так не делают — у них частоколы кривоватые, бревно к бревну тяп-ляп, была бы стена. А здесь чувствовалась рука мастера. И не простого — военного инженера, привыкшего возводить форты по чертежам.

Отсюда, с холма, толком не видать, что внутри, но кое-какие огрехи имелись. Сергей перевёл бинокль левее и замер. Краешек римского скутума торчал из-за поленницы — большой, овальный, с характерным умбоном. Его пытались прикрыть дровами, но не до конца — кто-то поленился или не заметил. Неподалёку сушилось бельё на верёвке. Разглядеть было трудно, частокол мешал, но то, что видел Сергей, явно не было обычной тканью. Очень яркая — то ли шёлк, то ли вообще пурпур. Такое не носят жёны кочевников, скорее римские офицеры.

И еще лошади. Они стояли в загоне неподалёку от реки, и Сергей, присмотревшись, хмыкнул. Это были точно не степные лошадки. Слишком высокие, лоснящиеся, мощные. Такие кони не пасутся в табунах печенегов — на таких римская кавалерия рассекает.

Он повёл биноклем вдоль частокола и заметил ещё одну странность. Не там, где ворота, а прямо посередине, сбоку, брёвна отличались по цвету. Совсем свежее дерево, ещё не успевшее потемнеть. И петли — массивные, железные, явно рассчитанные на большой вес. Целый пролёт, который можно распахнуть в считанные секунды. Для внезапности. Чтобы выскочить всем и сразу, а не толпиться возле одного входа.

И еще домики. Точнее их крыши. Так, наверное, не разглядишь, а в бинокль хорошо видно. Несерьёзные строения, бутафорские. Стены вроде настоящие, а крыши — из камыша и жердей, наспех накиданные. Для жизни не пойдет, зато прятаться — в самый раз.

Сергей передал бинокль Коляну. Тот долго смотрел, водя окулярами по городку, потом спросил:

— Как думаешь, сколько их здесь?

Сергей хмыкнул.

— Не понятно. Но разместить можно много, особенно если постараться. От полутора до трёх тысяч, вероятно.

Он помолчал, прокручивая в голове возможный сценарий, и продолжил:

— Скорее всего, план простой у них. Как только мы подплывём сжигать городок, они сразу ломанутся, и не считаясь с потерями, берут пленных, захватывают орудия и тут же уходят. Вероятно, где-то на побережье их корабли ждут, а там и до Царьграда недалеко.

— И что будем делать? — спросил Колян.

Сергей забрал у него бинокль, ещё раз осмотрел городок и ответил:

— Как минимум вернёмся и доложим.

Уходили в ночь, чтобы точно остаться незамеченными. Спешили. Слишком многое стояло на кону, чтобы мешкать. Степь, ещё утром казавшаяся пустой и безмятежной, теперь давила на плечи невидимой тяжестью.

Кони, почуяв настроение всадников, шли ходко, но Сергей знал: долго так не протянут. Пришлось сбавить темп, перейти на рысь, потом на шаг. И всё равно к рассвету, когда впереди показалась белая коробка девятиэтажки, лошади были взмылены так, что пар валил от них столбом. Едва не загнали.

Спать не хотелось. Они выспались днём, дежуря по очереди, но Сергей чувствовал себя разбитым. Не физически — морально. Перед глазами всё ещё стояли ровные брёвна частокола, краешек римского скутума, пурпурная ткань на верёвке. И лица. Лица тех, кого заставили играть роль мирных жителей. Бабы, старики на солнцепёке, дети, которые боялись смеяться.

Они поднялись к генералу. Максимов был у себя — ждал. Выслушал молча, не перебивая. Когда Сергей закончил, генерал долго смотрел на карту, потом перевёл взгляд на него.

— Благодарю, капитан. Идите отдыхать. Завтра решим, что делать.

Проснувшись утром и подойдя к окну, Сергей понял — решили.

Перед девятиэтажкой, со стороны степи, строились войска.

Это была не учебная тревога и не смотр. Это была армия, которая готовилась к походу. Сергей понял это сразу, как только увидел масштаб. Генерал, видимо, принял решение ещё затемно и теперь, не теряя времени, приводил его в исполнение.

Под окнами, на плацу, уже выстроились полки. Два из трёх — «Волчий» и «Новороссийский». «Владимирский» оставался в резерве — прикрывать крепость на случай, если ромеи всё же решатся на вылазку. Остальные уходили. Сергей прикинул в уме: около тысячи двухсот человек пехоты. Роты, батальоны — слаженные, обученные, прошедшие десятки крупных и мелких стычек.

На флангах разворачивалась конница. Нурлан со своими печенегами — три сотни всадников на низкорослых степных лошадках, в кожаных доспехах, с луками и саблями. Рядом, сверкая трофейными ромейскими кирасами, строились новороссийские гусары — ещё две сотни. Артём, сидевший на гнедом жеребце, что-то выкрикивал, выравнивая строй. Над головами кавалеристов колыхались пики с цветными значками.

За пехотой, скрипя колёсами, вытягивались обозы. Телеги с пушками — четыре батареи по шесть стволов, три гром-телеги — новое оружие, пока даже толком не испытанное. Что-то вроде «Катюши», только проще. Повозки с порохом и ядрами.

Отдельно, у речного причала, грузились канонерки. Те же четыре плоскодонки и одна переделанная хеландия, что ходили к городку-ловушке и вернулись. Бородин, стоя на мостках, отдавал короткие команды.

Сергей смотрел на всё это и чувствовал, как в груди просыпается азарт. Вчера они чуть не попали в ловушку, но на этот раз дичь поменяется местами с охотником.

Наскоро перекусив, он экипировался, вышел из подъезда и сразу попал в водоворот — люди, кони, телеги, всё двигалось, гудело, звенело. Войска уже вытягивались в походные колонны, и над плацем стоял тот особый, ни с чем не сравнимый гул, какой бывает только перед большой дракой.

Коляна он нашёл у артиллерийского обоза. Тот стоял в теньке, и дымил трубкой, наблюдая за суетой. Увидев Сергея, он кивнул, вынул трубку изо рта и сплюнул под ноги.

— О, Серый. Вовремя. А я уж думал, проспишь всё.

— Что тут у вас? — спросил Сергей, подходя ближе.

Колян усмехнулся и пустил кольцо дыма.

— А ты не слышал? Генерал, как мы ушли, спать не ложился. Собрал совет, и, короче, решили примерно наказать наглых ромеев. Полноценная войсковая операция. Почти все наличные силы бросят.

Он замолчал, провожая взглядом проходящий мимо взвод алебардистов, и добавил:

— Я так понял, решили, что навсегда отбить желание лезть к нам не выйдет, но на какое-то время мы их укоротим. И печенегов, и ромеев. Чтоб неповадно было.

Сергей кивнул. Он так и думал. Генерал не из тех, кто будет сидеть и ждать, пока враг сам уйдёт. Если обнаружилась западня — значит, её надо разрушить. Не просто обойти, а ударить. Так, чтобы запомнили.

Подошёл Петров. Увидел Сергея, поздоровался и сразу к делу:

— Сергей Викторович, вас уже ждут на плоскодонках.

Сергей кивнул. Примерно так он и понимал свою задачу. Петров заговорил снова:

— Командуете морской группой. Те же канонерки, только состав другой. Пушек вдвое меньше, и опытных воинов сменили на отроков. Ваша задача отвлечь ромеев, и потом отстреливать тех кто попытается прорваться из осажденного городка.

Сергей хмыкнул. Значит, они будут приманкой. Что ж, это было логично. Если ромеи ждали флот — они его получат. Но не так, как задумали.

На самом деле, Сергей был даже рад, что не придётся трястись в седле. Это Коляну нравились лошади — он с ними возился, разговаривал, гладил и, кажется, искренне считал, что лошадь может быть другом. Сергей же только страдал от верховой езды. После каждой мало-мальски долгой прогулки у него болело всё: спина, ноги, шея. Уж лучше палуба под ногами, пусть и качающаяся, чем эта вечная тряска и риск вылететь из седла.

— Когда выдвигаться? — спросил он у Петрова.

— Чем быстрей, тем лучше, — ответил тот, уже отходя к следующей группе командиров. — Времени в обрез.

Сергей постоял ещё немного с Коляном. Тот докурил трубку, выбил пепел о колесо телеги и сунул её в карман.

— Ну, бывай, Серый. Ты там это… не геройствуй без меня.

— Постараюсь. А ты на рожон не лезь.

Колян усмехнулся, и поплелся к своему обозу. А Сергей развернулся и двинулся к причалу, на ходу отмечая что погрузку там уже закончили. Канонерки стояли у мостков, ждали только его. Бородин стоял на головной плоскодонке, скрестив руки на груди, и смотрел на приближающегося Сергея.

— Заждались, — бросил он вместо приветствия, и дождавшись когда Сергей заберется на борт, дал команду к отплытию.

Канонерка в сравнении с драккаром шла совсем иначе. Драккар буквально резал воду, — особенно под парусом. Да и на вёслах двигался играючи, стоило гребцам задать ритм. От него веяло скоростью, опасностью, самой сутью морского боя. Сергей любил драккары. Они напоминали ему спортивные машины из прошлой жизни — стремительные, отзывчивые, готовые в любой момент сорваться в атаку.

Канонерка была другой. Широкой, приземистой, тяжелой. Каждый гребок давался с натугой, вёсла зарывались глубоко, но толку от этого было мало: плоское дно цеплялось за воду, как за густой кисель. Течение реки, едва заметное для драккара, здесь ощущалось как постоянное, вязкое сопротивление. Плоскодонка ползла, а не шла.

Зато она проходила там, где драккар мгновенно сел бы на мель. Осадка — всего полметра, а то и меньше. Узкое русло, заросшее камышом, песчаные перекаты, топляки — всё это было ей нипочём. Драккар мог сколько угодно красоваться на глубокой воде, но здесь, на этой речке, царицей была именно она — неуклюжая, медлительная, зато незаменимая.

Сергей стоял у борта, рассеянно глядя на проплывающие мимо берега, и думал о том, как было бы хорошо, если бы с этим городишкой вышло как с Херсонесом. Сдались бы без боя, без крови, открыли бы ворота. А может, и вообще на службу к ним перешли — им ведь нужны люди, обученные воины, знакомые с римской тактикой. Это был бы идеальный расклад. Красивый, как в учебнике.

Но он понимал: шанс на такое — минимален. Если не сказать ничтожен.

Во-первых, дисциплина. Римская армия десятого века — это не разрозненные варвары, которые бегут при первом же грохоте. Легионеры воспитаны в духе подчинения. Они боятся своих центурионов больше, чем любого врага. Центурион, если что, не просто накажет — он может казнить на месте, и никто слова не скажет. Самовольная сдача в плен карается смертью не только для дезертира, но и для его семьи. А семьи у многих — там, в империи. Жёны, дети, родители. Даже если солдат захочет сдаться, он трижды подумает — не ради себя, так ради них.

Во-вторых, идеология. Ромеи считают себя наследниками великой империи, а всех остальных — русов, печенегов, хазар — варварами. Сдаться варварам — это позор, который смоет только кровь. Офицеры скорее предпочтут смерть в бою, чем бесчестье. Для них честь — не пустое слово. Это то, что отличает цивилизованного человека от дикаря. И переступить через это они не смогут.

В-третьих, страх перед василевсом. Даже если они уцелеют здесь, император рано или поздно узнает. А у византийцев длинные руки и хорошая память. Предателей и их семьи найдут и накажут, где бы они ни прятались. Это не пустая угроза — из учебников истории Сергей знал, что империя умеет мстить. И мстить жестоко, показательно.

Так что нет, сдаваться они не будут ни при каких обстоятельствах.

Плыли весь день и всю ночь, и лишь под утро добрались до цели. Не прямо к городку, но уже рядом. Сергей узнал местность — те же глинистые берега, те же корявые ивы, тот же изгиб реки, за которым прятался частокол. Он стоял на носу головной канонерки и вглядывался вперёд, когда кто-то из команды негромко окликнул его:

— Воевода, гляньте. Человек.

Сергей поднёс бинокль к глазам. Точно. Из зарослей на берегу выскочил всадник — низкорослая степная лошадка, мохнатая шапка, короткий лук за спиной. Он бросил быстрый взгляд на приближающиеся канонерки, развернул коня и скрылся в кустах. Соглядатай. Ждал специально. Сейчас доложит, что всё идёт по плану и мышка сама лезет в мышеловку.

Сергей достал рацию. Отвернулся так, чтобы никто не видел, — такие вещи они старались не афишировать, хотя слухи о «говорящих коробочках» среди дружинников уже ходили. Трижды нажал на тангенту. Три коротких сигнала. Ответа не было, и это означало, что основные силы ещё не вышли на позицию.

Он дал команду к остановке. Канонерки замерли посреди реки, не прибиваясь к берегу. Гребцы подняли вёсла, и наступила тишина — только вода плескала о борта да где-то в камышах кричала выпь. Дальность радейки была не очень большой, но в степи на пятнадцать километров она брала смело. Здесь, среди холмов, — поменьше, но всё равно достаточно, чтобы не лезть впереди всех.

Рацию Сергей не выключал. Сунул в карман и стал ждать. Время тянулось медленно. Солнце поднималось выше, начинало припекать, и над водой заструился нагретый воздух. Гребцы дремали, навалившись на вёсла. Бородин, стоявший у руля, сутулился и поглядывал на берег.

Сигнал пришёл через почти три часа. Из динамика, приглушённый помехами, раздался знакомый голос:

— «Волк», я «Степь». Все на позициях. Можете начинать.

Сергей вытащил рацию, поднёс к губам:

— «Степь», я «Волк». Принял. Начинаем.

Он сунул рацию в карман, повернулся к Бородину и коротко бросил:

— Пошли. Полный ход. Играем, как договаривались.

Бородин кивнул и рявкнул на гребцов. Вёсла опустились в воду, канонерки дрогнули и двинулись вперёд так быстро, как только могли. Бородин сам встал к рулю, направляя головную плоскодонку к берегу — туда, где река делала изгиб и где их было видно лучше всего. Остальные три канонерки, следуя приказу, начали выстраиваться в линию, имитируя подготовку к высадке. Гребцы налегали на вёсла, но без фанатизма — берегли силы.

План был прост. Прибиться к берегу так, чтобы их сразу заметили, и тянуть время, имитируя высадку. Пока те, кто сидит за частоколом, не убедятся, что основная часть десанта перешла с лодок на берег, они не вылезут. А пока они ждут, основное войско обойдёт городок и окружит его, лишив защитников даже шанса на поддержку. Или хотя бы весточку.

Сергей стоял на носу, вцепившись в бинокль. Частокол приближался, и вскоре он уже мог разглядеть тех же персонажей, что и в тот раз. Бабы у реки, старики у ворот на солнцепеке. Дети, игравшие у воды. Но теперь, заметив лодки, они не просто засуетились — они забегали, заорали и стремглав бросились к воротам. Те были приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить человека, и едва все забежали, как створки захлопнулись. Сергей даже услышал глухой стук засова.

Поведя биноклем по частоколу, он наткнулся на наблюдателя. Тот сидел на крыше одного из бутафорских строений, приложив руку ко лбу на манер козырька, и смотрел прямо на канонерки. Римский офицер, судя по шлему с поперечным гребнем, блеснувшему в утреннем свете. Он что-то крикнул вниз, и со стен донеслись ответные крики.

— Заметили, — негромко сказал Бородин.

— Вот и славно, — ответил Сергей, не опуская бинокля. — Для того и пришли. Готовь высадку. Медленно, с расстановкой. Пусть думают, что мы не торопимся.

Глава 6 Осада

Они действительно не торопились. Отроки неторопливо сходили на берег, поправляли перевязи, перебрасывались короткими фразами. Артиллеристы, не скрываясь, ставили лафеты для пушек, возились с орудиями, раскладывали ядра. Со стороны могло показаться, что гости настолько уверены в себе, что вообще ничего не боятся. Ну а что — у них же грохочущее оружие, чего им бояться? Пусть видят. Пусть думают, что эти варвары слишком тупы, чтобы заподозрить ловушку.

Сергей стоял у борта канонерки и смотрел на то, как Володя пытается закрепить барабан. Мальчишка возился с ремнём, перекинутым через плечо, подтягивал пряжку, пробовал, снова ослаблял. Лицо его было сосредоточенным, губы сжаты, брови нахмурены — точь-в-точь как у Мстислава в минуты гнева. Сергей смотрел на него и жалел, что пацана взяли с собой. Знал бы — оставил бы на берегу.

Нет, парень был хороший. Храбрый, упрямый, не по годам смышлёный. Внук великого князя, сын Мстислава, наследник двух престолов — а в каре стоял наравне со всеми, не прятался за спинами, не кичился родством. Но именно это Сергея и пугало. Володя постоянно лез в бой. Не из глупости, не из мальчишеской бравады — из какого-то внутреннего убеждения, что он должен. Должен быть там, где трудно. Должен доказать, что он не просто княжич, а воин.

Сергей понимал это. И оттого ещё больше переживал. Потому что такие, как Володя, долго не живут. Они первыми поднимаются в атаку, первыми бросаются на амбразуру, первыми ловят стрелу, предназначенную другому. И ничего с этим не поделаешь — такой уж характер.

Вздохнув, Сергей посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, а за частоколом — тишина. Ни звука, ни движения. Даже наблюдатель на крыше исчез. Он хмыкнул и перевёл взгляд на Бородина, который подошёл и встал рядом.

— Может, там действительно только печенеги? — негромко спросил тот.

Сергей не успел ответить. Словно в ответ на этот вопрос, распахнулись ворота — не те, главные, что выходили к реке, а боковые, потайные, створки которых он заметил ещё в прошлый раз. И оттуда, вздымая пыль, появилась конница.

Римские кавалеристы. Полсотни всадников на высоких, мощных конях, каких не встретишь в степи. Кони шли рысью, выстраиваясь на ходу в две шеренги, и в этом построении чувствовалась выучка. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Доспехи — чешуйчатые лорики, блестевшие на солнце. Шлемы с гребнями, у офицеров — с плюмажами из конского волоса. Щиты — большие, овальные, с умбонами и выкрашенными в красный и золотой гербами. У каждого — длинное копьё с цветным значком у наконечника и меч на поясе. Кони — под попонами, с наборной сбруей, злые, всхрапывающие, роняющие пену с удил. Они не гарцевали, не красовались — они шли в атаку. Молча, без криков, без визга. Только мерный топот копыт и позвякивание железа.

Впереди, на вороном жеребце, скакал офицер. Его шлем был украшен алым плюмажем, а плащ — пурпурный, развевающийся за спиной, — указывал на высокий ранг. Он поднял руку, и кавалеристы, не сбавляя хода, начали разворачиваться в боевой порядок.

Сергей опустил бинокль и, не оборачиваясь, бросил Бородину:

— Вот тебе и печенеги. — и тут же, повысив голос, тем кто был уже на берегу — Уходим!

Бросив всё, что вытащили на берег, — кроме пушек разумеется, — спешно отчалили. Гребцы налегли на вёсла, и канонерки, подхватываемые течением, медленно поползли прочь от городка. Сергей стоял на корме и смотрел на берег. Рядом, изготовившись, замерли пушкари. Фитили тлели, стволы были наведены на приближающуюся конницу. Он ждал, что римляне, опьянённые видом бегущего врага, кинутся в погоню.

Но римляне удивили его. Кавалеристы, словно по невидимой команде, осадили коней. Кони всхрапнули, и затанцевали на месте. Всадники замерли в десятке метров от берега — ровно там, где пушки с воды еще не доставали, в «мертвой зоне».

— Вот что значит выучка, — буркнул Сергей, опуская гладкоствольный револьвер.

Он смотрел, как римляне перестраиваются. Никакой суеты, никакой погони. Офицер в алом плюмаже что-то крикнул, и кавалеристы, развернув коней, выстроились вдоль берега цепью. Они не собирались лезть в воду. Они ждали пока из-за частокола выйдет пехота, чтобы перехватить бегущих варваров ниже по течению.

Он достал рацию, нажал тангенту:

— «Степь», я «Волк». Приём.

Динамик зашипел, потом раздался голос:

— «Степь» на связи.

— Конница вышла. Полсотни римлян. В воду не лезут, ждут. Пехота пока не показывалась. Как у вас?

— На позициях.

Со стороны городка донёсся резкий, высокий звук — римская букцина, изогнутый бронзовый рог, который легионеры использовали для подачи сигналов. Три коротких, отрывистых ноты, распугавшие и так немногочисленных птиц на реке. Сигнал к отступлению. Кавалеристы, ещё мгновение назад замершие вдоль берега, развернули коней и, не нарушая строя, рванули обратно. Сергей видел, как всадники один за другим скрылись в том же потайном проёме, откуда только что появились. Последним, пропустив своих, проскочил офицер в алом плюмаже. И тут же кусок частокольной стены, заменявший ворота, встал на место, слившись с остальными брёвнами. Городок снова выглядел мирным и безобидным. Только пыль, поднятая копытами, ещё висела над берегом.

Сергей дал команду двигаться дальше. Канонерки, подхваченные течением, поползли вниз по реке, туда, где берег становился пологим и где с воды открывался хороший обзор на степь. Обогнув излучину, он наконец смог разглядеть всю панораму. То, что он увидел, заставило его хмыкнуть с мрачным удовлетворением.

Вокруг городка, на расстоянии пушечного выстрела, расположились силы Новороссийска. Они охватывали частокол широким полукольцом, и каждый сектор этого кольца был продуман до мелочей. На левом фланге, перекрывая подходы со стороны степи, выстроился «Волчий» полк. Бабка, верхом на своём вороном коне, разъезжал перед строем. Первая, стрелковая линия — пищальщики, опустившиеся на колено. За ними мушкетеры. Следом щитовики и алебардщики.

Правее, в центре, разворачивался «Новороссийский» полк. Эти стояли ровными шеренгами, выставив перед собой пики вперемешку с мушкетами. Их позиция была выбрана так, чтобы в случае вылазки встретить противника перекрёстным огнём с флангов. Позади пехоты, на пологом холме, Дронов расставил артиллерию. Четыре батареи — двадцать четыре ствола, — нацеленные на частокол. Каждое орудие было уже заряжено, и канониры ждали только команды. Рядом с пушками стояли телеги с ядрами, картечью и зажигательными снарядами. Отдельно, на левом краю батареи, темнели пусковые установки для ракет — «гром-телеги», самое страшное оружие девятиэтажников.

На правом фланге, охватывая городок с востока, расположилась конница. Новороссийские гусары в ромейских доспехах, сверкавших на солнце, сидели на высоких конях. Артём, командовавший ими, выстроил своих людей в две линии. За ними, чуть поодаль, гарцевали печенеги Нурлана — три сотни всадников на злых и противных степных лошадках. Они должны были преследовать бегущих, если таковые найдутся.

Между полками, связывая их в единую цепь, стояли отдельные роты — ополченцы из бывших рыбаков и освобождённых рабов. Они не были так хорошо обучены, как «Волчий» или «Новороссийский», но оружие держали крепко и выглядели не менее сурово. У каждого на поясе висел тесак, за спиной — арбалет или лук. Они перекрывали промежутки между основными силами, чтобы ни одна мышь не проскочила.

А за спинами войск, на дальних холмах, уже разбивали лагерь обозники. Там дымили походные кухни, ржали кони, и повара разводили огонь под котлами. Генерал явно планировал осаду.

Миссия же водной группы заключалась в том, чтобы не дать гарнизону уйти по реке. Поэтому, едва основные силы обложили городок с суши, Бородин скомандовал разворот. Сигнальщик, молодой парень из бывших рыбаков, вскинул два флажка — красный и жёлтый — и принялся работать руками, отмахивая короткие, резкие знаки. Нуждаясь в координации, девятиэтажники внедряли систему связи, что действовала до появления радиосвязи. Семафорная азбука была проста и надёжна: флажки вверх — «внимание», флажки в стороны — «стоп», флажки вперёд — «вперёд». Парень работал споро, без ошибок, и остальные канонерки, прочитав приказ, начали разворот.

Гребцы вновь ударили по вёслам, но теперь уже к другому берегу — пологому, открытому, идеально подходившему для того, чтобы выстроить пушки и рассредоточить солдат. Плоскодонки, неуклюже переваливаясь, ткнулись носами в песок. Заскрипели сходни, застучали лафеты. Три шестидесятимиллиметровые пушки, что были на канонерках, покатили по песку, разворачиваясь стволами к реке. Расчёты работали быстро, без суеты — сказывалась практика.

Через четверть часа позиция была готова. Пушки смотрели на воду, перекрывая фарватер. Стрелки с мушкетами и арбалетами залегли вдоль берега. Сергей, стоя на пригорке, окинул взглядом реку. Теперь, если римляне попытаются уйти водой — на плотах, лодках или вплавь, — их встретит картечь. Он достал рацию:

— «Степь», я «Волк». Река перекрыта. Можете начинать.

Рявкнули пушки. Три ствола, одна за другой, с интервалом в несколько секунд. Ядра с воем ушли в частокол. Сергей, стоя на пригорке, смотрел в бинокль и видел всё так, словно сам был там, настолько хорошим было увеличение. В стене, чуть левее главных ворот, образовалась рваная брешь.

Прошло ещё несколько минут. А потом из строя, медленно, шагом, выехал всадник.

Сергей узнал его сразу. Рогволд, один из «волков» Бабки, варяжский наёмник, прибившийся к Новороссийску ещё в первый год. Здоровенный мужик с бычьей шеей и ручищами, способными переломить весло. Он сидел на гнедом коне, и сам выглядел так, что никаких дополнительных атрибутов для устрашения не требовалось. Но сейчас он ехал не воевать, а говорить. В правой руке Рогволд держал длинное копьё с привязанным к нему белым полотнищем — куском чистой льняной ткани. Копьё он поднял высоко, чтобы видно было издалека. Левую руку держал на виду, пустую, без оружия. Меч и топор остались на поясе, но ножны были перевязаны — знак мирных намерений, понятный любому.

Конь шёл ровно, неспешно, и сам Рогволд выглядел спокойным, почти ленивым. Он не кричал, не размахивал флагом. Просто ехал. Его кольчуга блестела на солнце, а на плечах, поверх доспеха, еще она деталь образа — алый плащ. На голове — шлем без бармицы, чтобы лицо было открыто.

Он остановил коня в полусотне шагов от ворот и что-то крикнул. Слов Сергей не слышал, далековато, но в бинокль хорошо видел лицо переговорщика.

По идее, сейчас из ворот должен был выехать переговорщик от римлян. Сергей ждал, не отрывая бинокля от глаз. Время шло. Рогволд сидел на коне неподвижно, как изваяние, только конь переступал с ноги на ногу да всхрапывал. Прошла минута, другая, третья. За частоколом — тишина. Потом, когда Рогволду явно надоело ждать, из-за стены вылетела стрела. Она описала высокую дугу и с глухим стуком воткнулась в землю перед самым копытом его коня.

Ответ был ясен. Переговоров не будет.

Рогволд посмотрел на стрелу, потом на частокол, и так же неторопливо, не прибавляя шага, двинулся обратно к своим.

А за его спиной уже начиналось шевеление. Двое потайных ворот одновременно распахнулись, и на поле, прямо перед частоколом, начали выстраиваться римляне.

Их было много. Очень много. Сергей, глядя в бинокль, насчитал не меньше тысячи, прежде чем сбился. Тяжёлая пехота — скутаты. Они выходили из ворот организованно, когорта за когортой, и каждая занимала отведённое ей место в общем строю. Центурионы выкрикивали команды, и шеренги выравнивались с точностью, которая была визитной карточкой римской армии.

Доспехи — кольчуги до колен, усиленные пластинами на плечах и груди. Шлемы — с наносниками и нащёчниками, закрывавшими лица почти полностью. Щиты — большие, овальные скутумы, выкрашенные в красный и золотой, с гербом империи. У каждого легионера — два пилума, тяжёлых метательных копья, и короткий меч на поясе.

Первая линия выставила пилумы вперёд. Вторая, стоя, положила копья на плечи передних. Третья, запасная, держала строй чуть поодаль. Когорты выстроились в шахматном порядке, оставляя промежутки для конницы. И конница уже выезжала, занимая место на правом фланге.

Но самое главное Сергей заметил не сразу. Щиты. У передней линии были какие-то странные щиты — не обычные овальные скутумы, а гораздо более широкие и почти в человеческий рост. Они были настолько массивны, что каждый такой щит держали по нескольку легионеров. Внешне они казались очень прочными — не просто дерево, обтянутое кожей, а что-то более серьёзное. Может, усиленные железными полосами, может, склеенные из нескольких слоёв. Сергей подкрутил резкость бинокля и присмотрелся. Да, точно. Эти щиты были сделаны специально. Очередное ноу-хау римлян в борьбе против пушек и пищалей.

Он прикинул. Ядро, особенно из стомиллиметровки, пробьёт такой щит наверняка. Но вот картечь — уже под вопросом. Картечь ударит веером, рассеется, и большая часть заряда уйдёт в эти широкие, почти сомкнутые щиты. А за ними — живые люди, которые переживут залп и пойдут дальше. Да и с ядром не всё однозначно: если попадёт под углом, может срикошетить.

— Умные, сволочи, — пробормотал Сергей, не отрываясь от бинокля.

Над строем поднялся штандарт — золотой орёл на алом поле, символ легиона. Рядом с ним, на высоком древке, развевался пурпурный флаг стратига. Сам стратиг — офицер в алом плюмаже — выехал перед строем на вороном коне и что-то крикнул, подняв меч. Строй ответил единым, утробным рёвом, отдачу от которого Сергей услышал даже здесь, на другом берегу.

И тут со стороны девятиэтажников выехал еще один человек, это был первый мечник. Сергей давно его уже не видел и вообще забыл про него. Когда отказались от планов договориться с василевсом, протоспафарий как-то сместился из фокуса, а теперь вот — получите-распишитесь.

Одет он был по последней моде. Длинная кольчуга мелкого плетения с серебряными заклёпками по вороту, поверх которой сиял начищенный пластинчатый нагрудник с выгравированным крестом. Плащ — пурпурный, императорский, тот что был знаком высочайшего положения. На голове — шлем с высоким гребнем. На поясе — прямой римский меч. Конь под ним был из новороссийской конюшни — гнедой, высокий, с наборной сбруей.

Он ехал шагом, прямой, как палка, и держал в руке копьё с белым полотнищем — точно такое же, как у Рогволда. Видимо, надеялся, что римляне узнают своего.

Сергей смотрел в бинокль, как открывается его рот, как он что-то кричит, но слов было не разобрать. Римский строй молчал. Феофилакт подъехал ближе, почти вплотную к шеренгам, туда, где над строем колыхался штандарт с золотым орлом. Он снова что-то крикнул, подняв руку в приветственном жесте. И в этот момент из-за щитов вылетели стрелы.

Десяток, не меньше. Они взмыли в воздух и с шипяще-хрюкающим стуком вонзились в грудь, в плечи, в шею. Феофилакт дёрнулся, выронил копьё, схватился за грудь. Его конь всхрапнул, попятился, и протоспафарий, зацепившись ногой за стремя, рухнул на землю. Конь поскакал прочь, волоча тело за собой, пока оно не отцепилось.

И тут грохнули пушки.

Двадцать четыре ствола ударили почти одновременно. Четыре стомиллиметровки, установленные на холме, изрыгнули столбы белого дыма, и тяжёлые чугунные ядра с низким, утробным воем понеслись к римскому строю. Двадцать шестидесяток, стоявших чуть ближе, добавили свои снаряды — помельче, но не менее смертоносные. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, видел, как ядра несутся к цели. Тяжёлые летели медленнее, и их можно было проследить взглядом — четыре чёрные точки, оставлявшие за собой едва заметный дымный след, прочертили небо и врезались в гущу римских шеренг. Лёгкие, напротив, свистели, как рассерженные шмели, и ударили чуть раньше.

Первое стомиллиметровое ядро попало точно в центр когорты. Оно ударило в один из тех широких, усиленных щитов, что держали трое легионеров. Щит выдержал ровно мгновение — дерево лопнуло, железные полосы разлетелись, и ядро, почти не замедлившись, пробило навылет и пошло дальше, круша всё на своём пути. За ним следом ударили остальные. Одно ядро попало в штандарт, перебив древко, и золотой орёл рухнул в пыль. Другое разворотило строй конницы, убив коня и выбив из седла всадника. Тяжёлые орудия делали своё дело, и там, где они били, широкие щиты не спасали.

А вот с шестидесятками было уже иначе. Их ядра, поменьше, но более многочисленные, накрыли первую линию. Несколько снарядов ударили в широкие щиты — и даже пробивая, сильно теряли убойную силу. Первая линия заколебалась, но не рухнула. Кое-где легионеры падали от сотрясения, но основная масса осталась стоять, и строй, хоть и вздрогнул, сохранился.

Римляне не побежали. Сергей видел это в бинокль: бреши, пробитые ядрами, затягивались, как раны на теле зверя. Центурионы, сверкая гребнями шлемов, метались вдоль строя, выкрикивая команды. Задние шеренги подтягивались вперёд, заполняя пустоты. Широкие щиты смыкались, образуя почти сплошную стену. Пилумы опускались, вырастая над ней частоколом. И над всем этим, перекрывая стоны раненых, зазвучали букцины. Низкий, вибрирующий рёв бронзовых труб разнёсся над полем. Ему ответили барабаны. Они били мерно, тяжело, задавая ритм. Бум. Бум. Бум. И под этот ритм римский строй начал движение.

Первая линия сделала шаг. За ней, как единый организм, вторая. Третья, резервная, осталась на месте, но щиты её уже были подняты. Когорты, выстроенные в шахматном порядке, двинулись вперёд, сохраняя промежутки. Они не просто шли, они топали в такт барабанам. Сергей понимал что не может этого чувствовать, но ему казалось что земля гудит под тысячами сапог.

На правом фланге, чуть выдвинувшись вперёд, нервничала конница. Римские кавалеристы сдерживали коней, которые всхрапывали, косились на пороховой дым и рвались вперёд. Кони чуяли кровь и грохот, нетерпеливо отплясывая на месте. Всадники, закованные в чешуйчатые доспехи, натягивали поводья, успокаивая их. Офицер в алом плюмаже проскакал вдоль строя, что-то выкрикивая и указывая мечом на позиции девятиэтажников. Он явно оценивал дистанцию, прикидывал, куда ударить. Конница ждала сигнала.

Сергей смотрел на эту картину и чувствовал, как нарастает тревога. Римляне готовились к атаке, и судя по всему, безумием она не была. Используя новую тактику, они явно надеялись победить.

Глава 7 Барабанщик

И вообще ни разу не беспочвенно. Рассчитывая на орудия, девятиэтажники даже построились исходя из этого. Они готовились, осадив городок, расстреливать его из пушек и зажигалок, методично, как в тире, не ожидая, что должные деморализоваться римляне попрут в атаку. И уж конечно не думали, что здесь, за этим частоколом, окажется элита.

А это была именно элита. Сергей понял это по тому, как они двигались. Легионеры ветераны — не чета обычной, набранной из фемного ополчения тяжелой пехоте. Элита закаленная в десятках компаний. Это были не те солдаты, что дрогнут после первого же залпа и побегут, ища спасения за стенами. Эти шли вперед не смотря ни на что.

Доспехи выдавали их с головой. Поверх кольчуг — усиленные пластинчатые нагрудники с серебряной насечкой, отполированные до блеска. Такие доспехи стоили целое состояние и выдавались только тем, кто прослужил не меньше десяти лет и прошел не одну войну. Шлемы — с высокими гребнями, украшенными перьями, указывавшими на принадлежность к императорской гвардии. На щитах, помимо герба империи, красовались личные эмблемы — волки, орлы, скорпионы, — знаки отличия, которые легионеры наносили сами, гордясь своей принадлежностью к гвардии.

И было чем. «Нотарии» — имперская гвардия, личный легион василевса. Те что стояли в Константинополе, охраняя дворец, и отправлялись в поход только тогда, когда речь шла о судьбе империи. То, что они оказались здесь, в забытой богами степи, говорило о многом. Василевс не просто хотел наказать дерзких варваров — он бросил против них лучших из лучших. И эти лучшие сейчас шли на пушки, сжимая щиты и чеканя шаг под бой барабанов.

Сергей опустил бинокль и переглянулся с Бородиным.

— Похоже, у нас проблемы…

Бородин молча кивнул, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было мрачным. Он тоже понял, что бой будет тяжелым.

Грохнули пушки. Залп получился сокрушительным — ядра вспороли строй легионеров, пробив широкие бреши. Но элитная гвардия выдержала. Урон был не то чтобы минимальный, но явно не такой, чтобы остановить закованных в металл легионеров. Римляне упрямо шли вперёд, и их строй, дрогнув, снова сомкнулся.

Войско девятиэтажников же спешно перестраивалось. До этого момента они готовились к осаде, теперь же, когда римляне неожиданно перешли в атаку, приходилось на ходу менять тактику.

Запели горны, засвистели командирские свистки. «Волчий» полк, стоявший на левом фланге, начал разворот. Его шеренги, до того вытянутые дугой, смыкались к центру, образуя плотный, ощетинившийся пиками фронт. Пищальники, занимавшие первую линию, опустились на колено, уперев стволы в рогатки. Мушкетеры подняли свое оружие на уровень плеч, выцеливая приближающегося врага. Алебардисты выставили алебарды вперёд, готовясь встретить натиск. Позади подтягивались резервы, заполняя промежутки.

«Новороссийский» полк, стоявший в центре, делал то же самое. Его ровные шеренги сдвинулись, как створки ворот, перекрывая подступы к холму, где стояла артиллерия. Пики опустились, щиты сомкнулись. Над строем, перекрывая шум, забил барабан — редко, мерно, задавая ритм.

На правом фланге, где стояла конница, тоже началось движение. Новороссийские гусары, до того сидевшие в сёдлах в ожидании команды, развернули коней и начали отходить за линию пехоты, освобождая пространство для стрелков. Артём, командовавший ими, что-то кричал, указывая мечом на приближающихся римлян. Печенеги Нурлана, рассыпавшись лавой, для отвлечения внимания начали заходить во фланг атакующим.

Артиллеристы Дронова, оставшиеся на холме, перезаряжали пушки. Но теперь они переходили на картечь — ядра были хороши на дистанции, а в ближнем бою, когда римляне подойдут вплотную, понадобится другое. Расчёты работали споро, выбивая из стволов не сгоревшие остатки пороха и забивая новые заряды. Рядом с пушками разворачивали способные накрыть целую когорту зажигательными и фугасными снарядами «гром-телеги».

Сергей смотрел на это с холма и видел, как на глазах меняется строй. Осадное кольцо превращалось в оборонительную линию. И эта линия теперь выгибалась дугой, готовая встретить римскую сталь. Он не знал, выдержат ли они. Но знал другое: если римляне прорвут этот строй, дальше будет бойня. И он не собирался этого допускать.

Сергей отдал команду, и всё его воинство — те, кто ещё минуту назад стоял на берегу провожая взглядами римские шеренги, — вновь загрузилось на канонерки. Гребцы налегли на вёсла, и плоскодонки, неуклюже переваливаясь, отчалили. Через несколько минут они уже были на другом берегу.

Ничего нового Сергей не придумывал. Да и что он мог придумать? У него под рукой была горстка пацанов — отроков. Да, они прошли обучение. Да, они маршировали на плацу, стреляли по мишеням и даже участвовали в мелких стычках. Но настоящего боя, такого, как сегодня, — боя против элиты римской армии, — они ещё не видели. Ветеранов, тех, кто выстоял тогда против тысяч хазар, среди них было всего несколько человек. Остальные — зелёные. Совсем зелёные.

Внешне они мало чем отличались от обычных воинов. Те же доспехи — кольчуги, усиленные пластинами, те же полупластиковые щиты, те же алебарды и пищали. Но Сергей слишком хорошо знал, что внешность обманчива. Одно дело — стоять на плацу, и совсем другое — стоять под градом стрел, когда земля дрожит от поступи легиона. Как они покажут себя в бою, он не знал.

Переправившись, пацаны начали строиться. Без суеты, без криков — муштра давала о себе знать. Щиты сомкнулись, пики опустились. В центре, защищённые живой стеной, встали три пушки с расчётами и барабанщик Володя, надежда девятиэтажников на «своего» князя. Теперь он держал палочки наготове и смотрел на Сергея, ожидая команды.

А тот медлил.

Кто ж знал, что придётся воевать? — думал он. Осада, обстрел, демонстрация силы. А вышло — полномасштабное сражение. И теперь это каре встанет на пути римской гвардии. И Сергей, шагая вдоль строя, понимал что сегодня эти мальчишки узнают цену своей подготовки. И молился, чтобы цена эта не оказалась слишком высокой.

Разумеется, он не надеялся, что вклад его самого и его бойцов станет решающим. Слишком уж неравны были силы. Но оставаться в стороне при таком раскладе Сергей не желал. Если удастся подойти ближе, зайти с фланга и хоть несколько раз пальнуть в незащищённый монстро-щитами бок — будет счастье. Картечь с близкого расстояния, ударившая не в усиленные передние щиты, а в обычные, боковые, могла наделать дел.

Потом — да, он понимал, что будет потом. Скорее всего, они попадут под удар конницы. Римские кавалеристы только и ждали, чтобы обрушиться на дерзких, посмевших высунуться. И тогда его каре окажется отрезанным от основных сил, и придётся драться насмерть.

Но зато они отвлекут. Заставят римлян разорвать строй, перебросить часть сил на фланг, ослабить давление на центр. А центр — там, где стояли «Волчий» и «Новороссийский» полки, — мог использовать эту передышку. Мог перестроиться, подтянуть пушки, дать ещё один залп картечью.

Да и каре, даже такое молодёжное, — цель весьма и весьма трудная. Какими бы опытными не были римские легионеры, когда внутри, прикрытые щитами, стоят пушкари с картечью, — такое ядро не по зубам даже элитной гвардии. Они, конечно, попробуют. И многие из его пацанов полягут. Но прежде чем это случится, римляне заплатят очень дорогую цену.

Сергей в последний раз окинул взглядом строй, задержался на лице Володи — мальчишка был бледен, но собран, — и, выхватив меч, скомандовал:

— Каре, бегом!

Когда каре сорвалось с места, впереди ещё раз рявкнули пушки. Тяжёлые, утробные удары прокатились над полем, и Сергей краем глаза заметил, как взметнулась земля где-то у римских шеренг. Но куда попали и с каким результатом, он не смотрел. Его фланг, его каре, его пацаны — вот что занимало его сейчас целиком.

Володя бил в барабан часто, зло, задавая ритм, и этот ритм гнал их вперёд, как мотор. Сергей бежал в первом ряду, пригнув голову, сжимая меч.

Шестьсот метров. Несколько минут. Целая вечность.

Вокруг гремело, выло, свистело. С холма, где засели артиллеристы, доносились новые залпы — пушки били картечью, и Сергей слышал, как воет металл, врезаясь в римские щиты. Оттуда же, с фланга, доносились хлопки пищалей и сухие щелчки мушкетов. Горны девятиэтажников пели пронзительно, высоко, перекрывая грохот боя. Им отвечали римские букцины — низким, вибрирующим рёвом, от которого закладывало уши. Где-то справа, на центральном участке, уже сошлись в рукопашной, и оттуда нёсся лязг железа, крики, ржание коней.

Сергей не смотрел по сторонам. Он смотрел только вперёд. Туда, где римский строй начинал менять очертания. Из-за широких монстро-щитов, прикрывавших первую линию, начали выдвигаться новые отряды. Полная когорта, — не меньше сотни мечей — разворачивалась, явно нацеливаясь на его каре. За ними, вздымая пыль, уже скакала конница.

— Держать строй! — рявкнул Сергей. — Пушки, товсь!

Барабан сменил ритм — теперь он бил реже, но тяжелее, отдаваясь в груди. Каре замедлилось, перешло на шаг. Первый ряд опустился на колено, выставив щиты. Второй, стоя, положил пики на плечи первых. Внутри артиллеристы уже разворачивали стволы. Фитили тлели.

Конница обогнала когорту и вышла на финишную прямую. Сергей поднял щит, глядя поверх кромки на взмыленные морды коней и спокойные, сосредоточенные лица всадников. Они неслись молча, без криков, только топот копыт. Сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят. Сорок.

— Огонь!

Щиты раскрылись. Три ствола, наведённые почти в упор, изрыгнули столбы белого дыма. Картечь ударила в конскую лавину, как гигантская коса. Грохот залпа слился с воем вгрызающегося металла, диким ржанием лошадей и хрустом костей. Передние ряды всадников просто исчезли. Их смело, разорвало в клочья. Кони, пробитые десятками железных осколков, рухнули на землю, увлекая за собой седоков. Один жеребец, лишившийся всадника, проскакал ещё десяток шагов с развороченной грудной клеткой и рухнул, заливая песок кровью. Второй, с перебитыми ногами, бился в агонии, придавив собой кавалериста. Воздух наполнился запахом пороха, крови и конского пота.

Строй атакующих сломался мгновенно. Задние ряды, налетев на упавших, замешкались. Кони всхрапывали, вставали на дыбы, отказываясь идти вперёд. Всадники, ещё минуту назад уверенные в своей неуязвимости, пытались развернуться, сталкиваясь друг с другом. Кто-то кричал команды, кто-то звал на помощь. А каре уже снова сомкнуло щиты, и пушкари, обжигая руки о горячие стволы, забивали новые заряды. Барабан бил ровно, спокойно, отсчитывая секунды.

Но элита на то и элита, что восстановилась быстро. Сергей ожидал, что после такого залпа конница рассеется, что лошади, обезумев от грохота, понесут всадников прочь, ломая ряды собственной пехоты. Но этого не случилось. Кони всхрапывали, плясали на месте, но не разбегались. Они вели себя так, будто привыкли к грохоту. Словно их специально приучали.

Как? Сергей не знал. Может били в барабаны, грохотали железом или еще чем-то. Но факт оставался фактом: кони не боялись выстрелов. И это меняло всё.

Кавалеристы, уцелевшие после первого залпа, отступив, быстро перестроились. Офицер в алом плюмаже что-то крикнул, и всадники, обогнув горы трупов, снова выстроились в линию. Их осталось три десятка, но они по-прежнему были лучшими из лучших. Развернув коней, они, не дожидаясь отставшей когорты, снова пошли в атаку.

Сергей видел их лица. Ни страха, ни сомнения. Они неслись молча, выставив копья, и земля снова задрожала под копытами.

— Пики к бою! — рявкнул он.

Передняя шеренга опустилась на колено, уперев древки пик в землю. Задняя, стоя, выставила свои пики вперёд, положив их на плечи передних. Барабан забил чаще, громче, подгоняя сердца бойцов.

Удар был страшен. Тонны живой плоти, закованной в металл, обрушились на щиты. Треск ломающихся пик, скрежет железа, ржание коней и крики людей слились в один невыносимый гул. Передний всадник, пробив щит, влетел в строй, и его конь, получив пику в грудь, рухнул, подмяв под себя двоих пацанов. Другой, увернувшись от пик, занес над головой меч, но тут же сам был стащен с седла алебардой. Каре дрогнуло, но выстояло. Щиты сомкнулись, пики упёрлись в землю, и римская конница, потеряв с десяток всадников, вновь откатилась назад. Но Сергей знал: это ещё не конец. Подходила пехота. Бой только начинался.

Один из артиллеристов, молодой парень с перепачканным порохом лицом, тронул Сергея за плечо:

— Воевода, пушки готовы.

Сергей обернулся. Расчёт ждал. Он бросил быстрый взгляд влево, на откатившуюся конницу. Офицер в алом плюмаже снова выстраивал своих людей, готовя третью атаку. Их осталось чуть больше двух десятков — потрёпанных, но всё ещё опасных. Но до них было далеко. А вот когорта — полная сотня легионеров, сомкнувших щиты, — была уже в ста метрах. Они шли молча, мерно, выставив пилумы, и до столкновения оставались секунды.

Выбор очевиден. Хоть расстояние и предельное для картечи, другого варианта не было.

— Цельсь! — рявкнул Сергей, и канониры припали к запалам. — Огонь!

Пушки рявкнули. Три столба дыма вырвались из стволов, и картечь с воем ушла в гущу когорты. На таком расстоянии заряд уже рассеивался, но всё ещё сохранял убойную силу. Железный град ударил в щиты, в шлемы, в незащищённые лица. Первая шеренга легла почти полностью. Щиты треснули, разлетелись. Несколько легионеров рухнули, не успев вскрикнуть. Один, с пробитым нагрудником, сделал ещё два шага и упал лицом в пыль. Другой, получив заряд в бедро, закричал и повалился на бок, зажимая рану.

Строй когорты заколебался. Задние ряды налетели на передних, споткнулись о тела. Центурион в шлеме с гребнем что-то заорал, перекрывая стоны, и строй начал выравниваться. Легионеры смыкали щиты, перешагивали через убитых, упрямо шли вперёд. Но темп их сбился. И Сергей, глядя на это, успел подумать, что они только что выиграли ещё немного времени. Совсем немного. Но в бою и это — бесценно.

Когорта надвинулась. Сергей видел их лица — сухие, обветренные, с жесткими складками у ртов. Ни страха, ни злобы. Только сосредоточенность. Они не бежали, они шли, и их щиты смыкались, образуя глухую стену.

— Пушки, товсь! — гаркнул он, и канониры припали к запалам. — Пли!

Три ствола ударили одновременно, почти в упор, поверх голов передней шеренги. Картечь хлестнула по когорте, как плеть, и первые ряды римлян повалились, словно подкошенные. Но задние, перешагивая через тела, уже ломились вперёд, и их было много. Слишком много. Они врезались в каре, как волна в скалу, и началась резня.

Сергей дрался в первом ряду. Он отбил пилум, ткнул мечом в чью-то грудь, почувствовал, как клинок скользнул по ребрам, и тут же получил удар щитом в плечо. Отшатнулся, выругался, снова вскинул меч. Рядом, плечом к плечу, рубились его пацаны. Точнее умирали.

Один, совсем молодой, белобрысый, с лицом, ещё не знавшим бритвы, пропустил укол пилума в горло. Он захрипел, выронил щит и рухнул под ноги наступающим, заливая песок кровью. Другой, оставшись без оружия, вцепился зубами в руку легионера и повалил его на землю, прежде чем сразу два меча пронзили ему спину. Третий, высокий, чернявый, с обрубком алебарды, стоял, привалившись спиной к щиту, и отбивался от наседавших римлян, пока не рухнул, получив удар копьем в висок.

Сергей видел всё это краем глаза, но не мог остановиться. Он рубил, колол, уворачивался, и его меч уже стал скользким от крови. Рядом с ним, сжимая древко барабана, упал Володя. Тот, кому генерал прочил великое будущее. Стрела вошла ему в грудь. Он захрипел, схватился за древко, и его пальцы, ещё минуту назад отбивавшие ритм, заскребли по дереву. Потом замерли. Барабан смолк.

Каре дрогнуло. Задние ряды, оставшиеся без командиров, начали отступать. Передние, кто ещё держался, дрались с отчаянием обречённых. Сергей, стиснув зубы, выкрикивал команды, пытаясь сомкнуть строй, но римляне лезли со всех сторон, и на месте каждого убитого вырастали двое новых. Он понимал: ещё немного, и они лягут здесь все. До последнего. И тогда он, перекрывая шум боя, заорал:

— Каре! Держать строй! Держать строй, мать вашу!

И в этот момент, перекрывая лязг железа и крики умирающих, снова ударил барабан.

Бум. Бум. Бум.

Не тот, прежний — частый и злой, под который они бежали в атаку. Этот был редким, тяжёлым, как удары сердца, которое отказывается останавливаться. Сергей обернулся и увидел, кто подхватил палочки.

Это был мальчишка. Совсем пацан, лет четырнадцати, не больше. Из тех, кого брали в каре запасными — подносить заряды, таскать раненых. Он стоял над телом Володи, и его лицо, бледное, перепачканное пороховой гарью, было мокрым от слёз. Но руки, сжимавшие палочки, не дрожали. Он бил. Редко, тяжело, но бил. И этот ритм, этот простой, древний, как сама война, звук, разнесся над полем, перекрывая грохот боя.

Щиты сомкнулись.

Не все. Не сразу. Но те, кто ещё мог стоять, кто ещё держал оружие, — они услышали. Они повернулись на звук, и в их глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, мелькнуло что-то иное. Упрямство. Злость. Нежелание умирать просто так. Пики снова опустились. Алебарды упёрлись в землю. Каре, только что готовое рассыпаться, сжалось, как раненый зверь, ощетинившийся иглами.