Девятиэтажка - часть шестая

Предисловие

Владимир сидел у окна.

Окно было большое, с широким подоконником из струганного дерева, и выходило во двор. Он сидел здесь каждый день — фактически с утра и до вечера, — смотрел на то, как проходит без него жизнь.

Он не жаловался. Потому что не привык, да и незачем было. Он сам выбрал такой путь. Выбрал быть мертвым для всех, для всего мира, кроме очень узкого круга.

Владимир, великий князь киевский, креститель Руси, умер, а остался лишь призрак, который ещё не понял, что он не настоящий.

Нет, его не бросали. Каждый день к нему кто-нибудь заходил: то Андрей — справиться о самочувствии, Инга — она носила еду и убиралась. Воевода, когда мог, когда было время. Примерно раз в седмицу спускался князь Пётр, всегда с бутылочкой — они подолгу сидели на кухне, выпивали, курили табак и рассуждали на разные темы.

Иногда Владимир через окно видел внука, и вспоминал себя — того, каким он был когда-то: молодой, злой, голодный, не жалеющий никого и ничего. Он знал, что Володя другой: мягче, добрее. Хорошо это или плохо — Владимиру было неведомо, но он знал, что доброта в этом мире равна слабости, а слабых здесь не жалели. Хотя Володя, наверное, слабым не был — он был другим.

Дважды за все эти месяцы Владимир видел правнука — тоже из окна, мельком. Он смотрел на него и думал: «Ты ещё мал и пока не знаешь, кто ты, не знаешь, что тебя ждёт. Ты просто живёшь, ни о чём не думая, и, наверное, это самое лучшее, что может быть».

И нет, Владимир никому не завидовал. Он был вполне доволен своей судьбой, и вполне отдавал себе отчёт, кто он такой, кем он был, кто есть. Он помнил всех, кого убивал, помнил всех, кого предавал. Помнил, что сколько жил — никогда себя не спрашивал: «Что потом?» Потому что «потом» не было. Было только сейчас: цель, власть, трон.

Но тут ему случайно попалась книга. В один из дней — точнее, ночей, — когда он поднимался с воеводой на крышу, он заметил её. Она лежала забытая кем-то на деревянном ящике. Убедившись, что никто его не видит, он сунул её под плащ и позже, уже у себя в комнате, открыл её — и не смог оторваться.

Это была история Руси. История его страны, его народа. Написана она была людьми, которые жили через тысячу лет после него. Людьми из будущего — и из того будущего, откуда пришли обитатели каменной крепости.

Многие буквы были ему незнакомы, какие-то слова он не понимал, что-то разбирал с трудом, но суть — главное — он понял. Он прочитал про себя: про то, как он крестил Русь, строил города и храмы, как воевал, про то, как умер. Как после его смерти сыновья передрались за престол, разорвав страну на части. Читал про то, как пришли монголы, и сожгли всё дотла. Про то, как Русь попала под иго на целых двести лет. Про то, как её унижали, грабили, убивали. Про то, как медленно, веками, выбиралась из этой тьмы.

Он читал и сначала не верил. Понимал, да, что всё правда, но поверить не мог, не хотел. Но чем больше он перечитывал, тем больше убеждался: так было, и так будет, если ничего не изменить. А еще он понял про людей с каменной крепости — про то, зачем они здесь.

Понял то, что их цель изменить ход истории так, чтобы спасти Русь от ужаса, который ждал её впереди. Он читал про их оружие, про их машины, про их знания. Читал про войны, в которых они побеждали, и которые проигрывали. Читал про своих потомков — плохих и хороших, злых и добрых, умных и глупых. И тогда он понял. Понял главное: зачем он выжил, зачем он здесь. Он понял своё предназначение.

Не дождаться, когда всё уляжется. Не просто выжить.

Он — великий князь Киевский. Он — тот, кто объединил земли, кто построил державу, кто дал народу веру. Он — тот, кого будут помнить через тысячу лет. Тот, чьи памятники будут стоять по всей огромной Руси. Тот, чьё имя всегда останется в народной памяти. Но чтобы всё это случилось, он должен спасти свою родину. Спасти — не ради себя и не ради власти, а ради тех, кто придёт после. Ради тех, кто будет жить на этой земле через сто, двести, пятьсот, тысячу, две тысячи лет. Ради тех, кто будет читать про него в книгах и, может быть, даже не поверит, что когда-то он был живым человеком, а не просто картинкой на странице школьного учебника.

Перечитывая книгу, он чувствовал, как внутри его что-то меняется. Что-то, о чём он даже не подозревал, не знал за собой. Что-то, что было сильнее страха, сильнее гордости, сильнее всего, чем он жил. Это было понимание. Понимание того, что он — часть чего-то большего. Что он не просто Владимир, не просто сын Святослава, а часть — огромной, бесконечной цепи, которая тянется из прошлого в будущее. И он — ключевое звено этой цепи. Если он порвётся — порвется всё.

Он знал, что Ярослав хотел его смерти. Знал, что он захватил Киев. Знал, что если тот узнает правду — попытается убить его снова. Но теперь он понимал что это не главное. Ярослав, Святополк — вообще неважно, кто сидит на троне. Важно только то, что будет с Русью дальше. Важно не допустить, чтобы сейчас или потом пришли монголы. Не допустить ига. Не допустить нашествия европейских завоевателей. Сделать так, чтобы народ его не просто выживал, а жил. Чтобы страна его росла, не распадалась. Чтобы вера его крепла, а не гнила.

Он думал о воеводе. О человеке, которого так и не смог понять до конца — но которому, вопреки всему, доверял. Наверное, потому что видел: воевода делает не то, что выгодно, а то, что должно. Так же, как сам он делал всю свою жизнь. И так же, как намерен делать дальше.

И он понимал — уже не как великий князь, не как правитель, а как тот, кто знает суть. Тот, чьё последнее слово ещё не сказано.

Он поднялся, закрыл книгу, сунул её под матрас. Снова подошёл к окну. Там кипела жизнь: носились дети, сновали люди, дышало море.

А он стоял и ждал.

Ждал, когда придёт его время выйти.

Глава 1 Змеиный

Ветер дул слабый, но попутный. Пароход шёл ходко, почти не качаясь. Сергей стоял, в рубке перед лобовым стеклом, и смотрел вперёд. Там, километров в пяти, уже виднелся Змеиный — тёмный бугор и скалы с белой полосой прибоя у подножия. Ещё минут сорок — и они будут на месте. Рядом с Сергеем стоял Гаврилов, он держал штурвал, широко расставив ноги, и напевал себе под нос какую-то старую песенку.

Сергей по-прежнему не любил море. Не любил, но привык: его уже не тошнило от качки, даже от сильной, он не обращал внимания на ветер и на то, что пол, то есть палуба, всегда куда-то движется. Правильно говорят: ко всему привыкают.

Пароход этот назывался «Утёс». Это был второй из построенных девятиэтажниками. В честь чего дали такое название, Сергей не интересовался — поначалу как-то не до того было, а потом вообще про это не думал.

Он был немного больше первого, названного «Первопроходцем»: в длину почти пятьдесят метров, в ширину — восемь с половиной, осадка — четыре.

В основе тот же дубовый корпус, обшитый медными листами, по бортам — шесть казнозарядных орудий-соток, по три на каждую сторону. Главный калибр — родной брат того, из которого Сергею довелось стрелять, 130-мм. На корме две шестидесятки, плюс фальконеты на вертлюгах вдоль бортов. Рубка деревянная, обшитая железом, с четырьмя стеклянными створками; стёкла толстые, с лёгкой зеленцой, отлитые в мастерской Цоя. В бою они закрывались железными заслонками; сейчас были открыты. Труба чуть выше, чем у «Первопроходца», — для того чтобы не дышать дымом. Дымом всё равно, конечно, дышали, но чувствительно меньше.

Внизу, в чреве парохода, — машина и топка, в которую прямо сейчас кочегары швыряли лопатами уголь. Котел был чуть мощнее, чем у первого парохода, — двадцать атмосфер, и аж с четырьмя предохранительными клапанами. Гребные колёса такие же деревянные, обитые по кромке сталью: они также боялись ударов — бревно, камень, всё что угодно; лопасть могла сломаться.

Позади цепочкой выстроились три длинные, под завязку гружёные баржи. На них везли цемент, кирпич, доски, железные заготовки — всё то, что нужно для строительства и производства на острове.

Чуть в стороне, справа, шёл «Первопроходец». Он тоже тащил баржи, только две: с углем и ядрами для пушек. Змеиный вооружали как только могли. В текущей ситуации этот остров был их последней надеждой, поэтому не скупились — ни на материалы, ни на всё остальное.

С другой стороны, отстав примерно на километр, шёл третий пароход — «Гроза». Его спустили на воду месяц назад. Он был родным братом «Утеса» и тащил три баржи, груженные исключительно цементом.

Вскоре должен был вступить в строй ещё четвёртый пароход — он пока оставался на стапелях. Сергей видел его перед отходом: почти готов, недели две, максимум три. Вот и получается: за семь месяцев с того дня, как он застрелил Зою, — построили три, и еще четыре были заложены и находились в начальной степени готовности.

Он хорошо помнил тот день. Дождавшись, когда сотник с оставшимися в живых скроется из вида, они подъехали ближе. Сергей спешился, опустился на колени рядом с девушкой, закрыл ей глаза. Он не знал, что сказать, и надо ли было говорить. Когда он поднялся, Артём с Коляном закинули тело на лошадь, и отвезли на дракар.

Похороны были пышными, как и положено по статусу. О неопределенности ее "похищения" не объявляли: для всех она была убитой подлыми изменниками — женой князя, матерью его сына и принцессой ромеев.

Зою не сжигали — похоронили неподалёку от девятиэтажки, на обрыве. Когда хоронили, Володя должен был сказать речь, но не стал. Потому что знал правду. Знал, что Зоя не защищала сына. Что она сама открыла дверь, сама впустила предателей, и так же сама ушла.

Этого почти никто не знал. Володя сказал лишь Сергею.

Той ночью Володя проснулся от скрипа двери. Увидел Зою — она стояла и говорила с кем-то. Он подошёл, и единственное что запомнил — были её глаза. Злые, безумные — как у сумасшедшей. Она кивнула кому-то за спиной Володи, и его ударили сзади.

Сергей, когда выслушал парня, подумал, что это вполне могло быть колдовство. Не в том смысле, какой вкладывают в это слово, а что-то… может, опоили чем-то, или внушили. Потому что когда он разговаривал с ней незадолго до этого, ничего такого не было, он бы заметил. Она явно раскаялась и как будто даже сбросила груз, когда всё рассказала.

Он спрашивал Анну: может, она что-то читала в книгах? Но та только пожимала плечами, говорила, что возможно всё, наверняка есть люди, которые умеют такое. Может, и правда околдовали.

Задумавшись, Сергей не заметил, как подплыли к острову. Бухта открылась внезапно: только что по борту тянулась серая скалистая стена — и вот она кончилась, открывая впереди широкое, почти круглое пространство воды, защищённое с трех сторон от волн и ветра.

В бухте, у самого берега, на песке, вытащенные носами вверх, стояли три драккара. Старые, потрёпанные, с облупившейся смолой на бортах, с заплатами на парусах, они выглядели как вышедшие на покой ветераны.

Чуть дальше, на якорях, покачивались два дромона. Эти были посвежее, но тоже отнюдь не новые.

Сама бухта сильно изменилась: в начале, и сейчас, — небо и земля. Теперь здесь всё было ровно, аккуратно и продумано: два дебаркадера из толстых брёвен, на сваях, вбитых глубоко в дно, со свежим, ещё не потемневшим от воды настилом; к каждому вели сходни с перилами, чтобы народ не срывался. Между ними, чуть дальше от воды — каменные склады с толстыми стенами и бойницами в них. Они были спроектированы так, чтобы в случае чего стать дотами. В принципе, почти у всего, что строилось на острове, было двойное назначение. Рядом со складами расположились пакгаузы — поменьше, из дерева, но тоже достаточно крепкие.

Пароход подходил медленно, постепенно сбавляя ход. Гаврилов вёл «Утёс» точно к левому дебаркадеру. Машина работала на малых оборотах, едва вращая колёсами.

— Травить пары! — скомандовал Гаврилов в переговорное устройство.

Из трубы тут же ударил белый пар, с шипением ушёл в небо и растворился там. Дым почти пропал.

«Утёс» мягко ткнулся бортом в дебаркадер. На причале уже ждали: подхватили брошенные концы, накинули, затянули. С парохода спустили сходни на настил.

Сергей не спешил сходить, смотрел как «паркуются» баржи: к ним подходили с берега лодки, вязали канаты и подтягивали к берегу. Плоскодонные, они с разгона втыкались в песок.

Наблюдая за процессом, Сергей думал, что хоть и сделано уже очень много, но нужно больше, гораздо больше.

Он смотрел на дебаркадеры, на склады, на башни, которые возвышались над скалами, и в голове его сам собой складывался бесконечный список того, что ещё предстояло сделать.

То, что укрепления пригодятся, он не сомневался. Последние полгода из-за хитрости с «Божьим гневом» прошли относительно спокойно, но всё это было временно. Василевс хоть и сидел в своих границах, но он не сдался — просто ждал и копил силы. Строил новые дромоны на верфях Константинополя, нанимал норманнов, болгар, арабов. Его люди сновали по всем дворам — от Киева до Кордовы, — искали союзников, покупали, обещали, плели интриги.

Князья тоже были пока заняты.

Ярослав сел в столице, но уверенности в том, что его не подвинут, у него не было. Святополк был пока у себя — в Турове, — но готовился к походу на Киев. Он не мог смириться с тем, что Ярослав занял трон, который по праву должен был достаться ему. Он собирал дружину, искал союзников среди разбежавшихся от орды поляков, отправлял гонцов к печенегам. Он ждал момента, когда Ярослав ослабнет, и можно будет ударить.

Остальные — Олег, Глеб, Святослав — понимали, что захват столицы не потянут. Поэтому увлечённо грызлись между собой. Делили земли, спорили о границах, жгли друг другу сёла, уводили скот, убивали людей.

Вся эта суета дала отсрочку девятиэтажке. Но это не будет длиться вечно, — рано или поздно они очухаются, и придут снова.

Тем более что секрет пороха окончательно разошёлся по свету, и теперь буквально повсюду варили селитру в ямах, жгли уголь, толкли серу, отливали пушки, лили ядра, рубили картечь. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже.

Но к войне готовились все.

С ордой тоже было не всё гладко.

Умер дед кагана — советский танкист, который держал всю эту степную свору в кулаке.

Внук же его был горяч и неопытен. Он хотел славы, добычи, побед. Он метался между Русью, Византией и Европой, не зная, куда повернуть. Европу захватить не вышло — по крайней мере, всю. Но награбили они прилично. Венгрия, Польша, Чехия — всё это было разорено, разграблено, обложено данью. И теперь орда встала посредине — на границе между тем, что уже взято, и тем, что ещё можно взять.

Ханы тянули кагана в разные стороны. Кто во что горазд.

Одни хотели на север — на Русь. Убеждая его что Русь слаба как никогда. Что князья грызутся между собой, и лучшего момента ударить просто нет.

Другие хотели на запад — на Византию. Они говорили: «Византия стара. Её троны шатаются. Если сделаем все правильно, станем новым Римом».

Третьи хотели на восток — на Волгу, на Каспий, на Хорезм. Там были караванные пути, там были богатые города, там была торговля, которая кормит и одевает.

Каган слушал всех, не зная, что выбрать.

И пока он думал, пока ханы спорили, пока орда стояла на месте, девятиэтажка получала время.

Сойдя с парохода на дебаркадер, Сергей смотрел на баржу, которую сейчас подтаскивали к берегу. На ней под промасленным чехлом стояла паровая машина. Не самая большая — с котлом на семь атмосфер — первая машина для Змеиного. Предназначалась она для кузницы: мехи для горна, точильный круг — то, что нужно, чтобы ускорить и упростить процесс ковки металла. Единственное, что напрягало, — уголь. Даже для такой малютки его требовалось ой как много. Возить баржами с девятиэтажки — не вариант, с Белгорода ближе гораздо, но там пока не были настроены поставки. Этим занимались, да, но до полноценного снабжения острова было ещё далеко.

Тут бы сам город удержать. Как могли, они, конечно, его укрепляли: вот сейчас повезут туда порох, дополнительные пушки, ядра, картечь, два десятка мушкетов, пищали. Но если случится серьёзный набег, то, конечно, Белгороду не выстоять. Стены там пока ещё так себе, гарнизон жиденький, а вокруг неспокойно: разъезды орды по степи кружат, норманны топчутся, польские дружины иногда мимо пробегают, русские князья, половцы тоже. Но, конечно, город не бросают: стройка идёт не прекращаясь — как укреплений, так и жилых помещений. Не до того, конечно, чтобы назваться крепостью, но уже кое-что. Живой, большой, растущий город с новыми домами из крепкого леса на каменном фундаменте, местами даже покрытых черепицей, вымощенные камнем улицы — тоже местами.

Да и сами люди сильно изменились: они уже не жались к стенам, когда видели чужого, ходили прямо, глаза не прятали, не боялись.

Постояв на дебаркадере, Сергей сошёл на берег. Слух к нему так и не вернулся, и слуховой аппарат по-прежнему привычно давил на ухо, но он давно перестал обращать на это внимание. Андрей только руками разводил, говорил, что это не физическая, а уже психологическая травма. Да и Сергей уже не ждал, привык. Даже нашёл ещё один аппарат на всякий случай.

На берегу его встречали, смотрели с почтением, уважительно. Впереди всех стоял командир гарнизона — не молодой, но и не старый, коренастый, крепкий мужик по имени Герасим. Шагнул навстречу, приложил руку к груди, поклонился:

— Здрав будь, воевода.

Сергей поздоровался в ответ, поправил аппарат за ухом.

Герасим повернулся, и пошёл чуть впереди, словно показывая дорогу.

Пока шёл, рассказывал, что долго ждали цемент, что он очень нужен. Ибо всё что у них было, уже ушло в дело. Говорил он много и часто, Сергей половину не слышал, но суть улавливал. Главное — вокруг зачастили чужие корабли: близко не лезут, — объяснил Герасим, — но издалека нервируют.

Поднявшись выше, они прошли через дубовые ворота, поднялись, и оказались на открытой площадке.

Там Сергей остановился, отмечая, что с его последнего визита месяц назад, остров опять изменился так, что глаз радовался. По периметру — башни, в количестве восьми штук. Четыре из них недавно отстроенные, каменные, массивные, с толстым основанием, очень высокие, двенадцатиметровые. Наверху — площадка для наблюдателя, чуть ниже — пушечный бастион под два орудия, ещё ниже — бойницы в два яруса для стрелков, узкие, но с широким обзором. Четыре башни пока деревянные, с площадкой наблюдения, без пушечных бастионов.

За башнями, рядком, расположились казармы: шесть длинных зданий, каждая способна вместить сотню человек, все бревенчатые, на фундаменте из камней.

Дальше большие склады — вперемешку каменные и деревянные, местами уже под черепичными крышами. Здесь располагались запасы в основном продовольствия: зерно, крупы, солонина, масло — из расчёта, чтобы можно было продержаться минимум год. За складами расположилась баня, большая, на полсотни человек. Ещё дальше — кузница, для которой они привезли паровую машину. Чуть в стороне — лазарет на полсотни коек. Рядом с лазаретом — пока совсем небольшое здание школы. Небольшое, потому что детей было мало, но в планах, конечно, её хотели расширить. Возле родника — крохотная часовенка. Сказать, что местные сильно нуждались, Сергей не мог: они ещё не совсем отошли от язычества, но кто-то уже действительно верил, поэтому лишней часовня не была. Неподалеку строили мельницу, пока возведя фундамент и подняв часть сруба.

Сейчас на острове было пятьсот с небольшим человек. Из них половина гарнизон, остальные — жители: часть освобождённые из разных мест рабы, часть те, кто захотел перейти сюда из Белгорода, ещё сколько-то мастеровых девятиэтажки.

Многие поначалу боялись переселяться, не знали, что их ждёт, шли с опаской, с недоверием, постоянно ожидая подвоха. Но теперь освоились. Пока Сергей поднимался сюда, не встретил ни одного не то что недовольного лица, но даже ни одного просто грустного. Людям было весело. Никто не прятал глаза, все смотрели прямо, кивали, здоровались, махали руками. Вообще вели себя не так, как раньше, когда каждый их день был мучительным выживанием.

Здесь же они жили по-настоящему. Да, нужно было много работать, но эта работа не шла ни в какое сравнение с тем, чем они занимались там. Здесь они не пахали от заката до рассвета. Работали посменно, от восьми до десяти часов. Кроме того, что их бесплатно кормили, выдавали одежду и прочие необходимые для жизни вещи, — им ещё и платили. Обычный разнорабочий за месяц работы получал серебром эквивалент стоимости коровы. Это было очень прилично не только для десятого века, но и для двадцать первого. Тот же учитель или врач где-нибудь подальше от Москвы, явно не мог купить корову с одной зарплаты. А здесь мог.

Дружинники гарнизона также получали фиксированную оплату, и выглядели вполне счастливыми. Жизнь на острове воспринималась ими чем-то вроде отпуска: сиди себе на стене, на море поглядывай, да вниз поплёвывай. Завтрак, обед, ужин — по расписанию. Баня раз в неделю, вещи постирают в прачечной — не надо возиться самому. Есть трактир, где можно после дежурства выпить, закусить. И даже — Сергей при мысли об этом поморщился — публичный дом.

Вот он, следом за баней. Большой сруб, два крыльца, черепичная крыша, узкие зашторенные окна.

Он хорошо помнил, как впервые увидел освобождённых от норманнов женщин. Тогда он думал: ну всё, теперь они будут свободны, выйдут замуж за кого-нибудь из местных, организуют новые ячейки общества — так он представлял себе их будущее. Но вышло иначе. Часть девушек действительно бросила свой промысел, только было их немного — может, треть, а скорее даже меньше. Они выбрали себе спутников, вышли замуж, многие уже родили детей. Но основная масса продолжила заниматься тем же, чем занималась, — правда, теперь за деньги, и довольно неплохие.

Как бы ни относились девятиэтажники к этому делу, но публичный дом на острове — необходимость.

Да и куда здесь было тратить деньги?

Кормили бесплатно, одежду выдавали. Тем же дружинникам оружие, доспехи и всё необходимое для службы тоже доставалось за казённый счёт. Жильё было, баня была, лечили бесплатно. Оставались трактир, всякие мелочи, которые привозили с материка, ну и женщины.

Вот там серебро в основном и оседало.

Зарабатывали девушки хорошо. Иногда даже очень хорошо. Тут всё определял рынок: желающих много, а самих женщин мало. Поэтому иная за месяц получала больше дружинника.

Хочешь — трать. Хочешь — копи. Хочешь — бросай всё это дело и выходи замуж. Несколько так и сделали. Другие ушли работать в прачечную, на кухню, помогали в лазарете. Можно было вообще перебраться на материк или в девятиэтажку — никто никого на острове не держал.

Но большинство пока оставалось, наверное, потому что здесь платили хорошо, а может, просто не видели ничего страшного в том, чем занимались.

Сергей поначалу этого не понимал. Ему почему-то казалось: вот освободили женщин из рабства — сейчас они обязательно начнут новую жизнь. Выйдут замуж, заведут детей, забудут всё прежнее как страшный сон.

Но оказалось, что люди вообще редко живут так, как кто-то другой считает правильным. Девушки получили свободу — и распорядились ею по-своему.

Сергей мог относиться к этому как угодно, но запрещать им только потому, что ему самому подобный промысел не нравился, было бы странно. Получалось бы совсем замечательно: сначала освободить человека, а потом тут же объяснить ему, как именно он обязан пользоваться полученной свободой.

Поэтому договорились просто.

Никакого принуждения. Захотела уйти — ушла. Захотела сменить работу — пожалуйста. Деньги получает сама. За отказ клиенту никто слова не скажет. Поднял дружинник руку — ответит как за нападение на любого другого жителя острова. Медики тоже присматривали, хотя поначалу саму идею регулярных осмотров местным пришлось объяснять долго.

А дальше — их дело.

Тем более что промысел этот существовал всегда. В двадцать первом веке кое-где его запрещали, кое-где разрешали и облагали налогами, а человечество всё равно так и не пришло к единому мнению, как к нему относиться.

Сергей и сам не собирался решать этот вопрос за всё человечество, ведь кто он такой для этого?