Девять жизней Deja Vu

Жизнь седьмая: Это мы уже видели, это мы знаем… или нет?

Я открыл переноску, лег на пол (или что это на самом деле было вместо пола) и заплакал. Ну никак не мог удержаться, а плакал я от счастья, от того, что котики мои снова были со мной. Таффи села рядом с моей головой и вылизывала мне щеку, а Тимка примостился на груди и гладил меня лапой по лицу. Аккуратно гладил, чтобы случайно не поцарапать: было видно, что ему так очень неудобно, ведь без когтей ему на мне держаться было трудно, но он – старался. Видел, что мне плохо – и успокаивал, как умел. А я никак слезы остановить не мог, ведь со звериками я и на самом окончательно простился…

А хищники мои ведь даже до лотка не добежали, сразу меня утешать бросились! И – спасибо им огромное за это, но все же и мне совесть надо иметь, так что я слезы рукавом утер, сел, поставил на пол лоток, пеллет в него насыпал. И достал миску, после чего потянулся за пакетиками с кормом. И в этот момент «эти» и проявились, причем впервые они меня по-настоящему смогли удивить:

– Ты это, извини, мы просто не ожидали, что у вас друг к другу такая сильная привязанность.

– Какая такая?

– Такая. Сильная.

– А поподробнее можно?

– Ему не нужно знать. Нужно. Не нужно, но можно. Да, можно. Но не очень нужно. Если ты только очень хочешь…

– Хочу.

– Когда котик-женщина легла рядом с уже неживым котиком-мужчиной и перестала жить, ты лег радом с ними, обнял неживых котиков и тоже перестал жить. Не сразу. Но очень скоро. Да, очень скоро, но сначала тебе было очень больно. Мы не стали тебе чувствовать, как тебе было больно. Да, не стали. И не стали котикам чувствовать, как им было плохо. Но мы не знали. Да, мы раньше не знали, зато теперь знаем. Теперь вы с котиками не потеряете так друг друга. Да, не потеряете, теперь мы знаем.

– Что знаете?

– Мы пока не знаем. Мы не знаем, как сделать, чтобы вы не умирали, но мы знаем, как сделать так, чтобы котики жили столько же, сколько и люди. Да, это мы знаем. И мы уже почувствовали котиков правильно. Нет, еще не почувствовали. Да, но скоро почувствуем. Да, скоро. А пока тебе надо ждать. Недолго. Мы не знаем сколько. Да, мы пока не знаем, но недолго.

– И вы нас снова отправите… обратно?

– Мы не можем отправить вас в прошлую реальность, мы отправим тебя на Землю. Да, в то же место.

– А можно узнать, что в той реальности, куда мне уже не попасть, случилось с моей семьей? И Малиной, с детьми?

– Да, узнавай.

– И что, это все, что вы мне можете сказать?

– Нет, не все. Малина… ей очень не понравилось, что ты перестал жить, но она очень хотела, чтобы люди о тебе помнили. Да, и о котиках тоже. И она стала делать все дела, о которых ты ей рассказать успел. Очень хорошо делать, да. Но она успела не все. Да, но она рассказала своим детям и внукам, что нужно доделать. Она прожила больше ста лет и сделала очень много. Теперь люди считают Малину основательницей науки химии. И твоих двух детей тоже. А твой старший сын привез из-за океана то, что ты у него просил. Не сразу. Да, не сразу, он пять раз пересек океан, но привез все, что ты просил. И много того, что ты не просил, тоже. Да, но во время шестого путешествия он сильно заболел: то, что мы сумели тебе почувствовать, ему не передалось и он заболел очень сильно. И обратно уже не вернулся. А его старший сын стал старейшиной старейшин, твой сын своего сына поставил старейшиной, еще до четвертого путешествия за океан, и теперь твоя цивилизация… Это не его цивилизация. Нет, уже именно его цивилизация. Нет, не его, но она сейчас занимает и все земли, которые раньше занимала твоя страна, и все земли за океаном. И даже большую территорию на Луне. Да, и на Луне, но там только твоя цивилизация обосновалась. Это не его цивилизация. Только эта цивилизация на Луне обосновалась. Но пока мы больше ничего не увидели. Да, не увидели, мы уже много лет как потеряли ту реальность из виду. Больше чем двести лет по твоему счету, да. Да, мы не можем много реальностей не терять одновременно.

– А мою-то вы еще не потеряли?

– Нет. И мы туда тебя направим. Мы уже научились даже точно определять время. Да, очень точно. Это будет по твоему счету год тысяча триста сороковой, двадцатого мая по твоему календарю. Да, двадцатого мая, около десяти часов утра. На то же место.

– Так, что мне с собой брать?

– Мы скажем, когда нужно будет брать. Мы знаем, когда тебя отправим там. Да, знаем, но не знаем, когда отправим тебя здесь. Нужно ждать. Но недолго. Мы не знаем сколько. Но не очень долго. Да, не очень.

– Так, а здесь мне чем заниматься? И как насчет продовольствия?

Однако на этом общение с «этими» пока закончилось, и я, все еще ощущая себя буквально на седьмом небе от счастья из-за того, что Таффи и Тимка снова были со мной, все же огляделся, стараясь разобраться, чем меня на этот раз «эти» решили облагодетельствовать. То есть пока здесь облагодетельствовать, что мне обломится после «возвращения на Землю», было непонятно совершенно. Ведь «эти» иногда мне и особняк подкидывали, а иногда… впрочем, обычно «прожиточный минимум» они мне все же обеспечивали, и за это им спасибо. А здесь и сейчас…

Не знаю, насколько искренними были их «вербальные извинения», но в «материальной форме» «эти» точно решили у меня прощения заслужить, хотя местами эта форма и выглядела… странновато. Сбоку стояла моя плетеная из ивовых прутьев кровать из «позапрошлой жизни», покрытая одеялом, сшитым и множества подстилок из переноски. А чуть дальше за кроватью в этом месте стояла печка, то есть все же половина печки с плитой, и возле этой половины (трубы не было, только одна стенка от трубы стояла за плитой) располагалось ведро, полное углей, древесных углей, думаю, что березовых. И в печке горел огонек – несильной, но именно что горел – но куда из нее девался дым, я так и не понял. Но мне было достаточно и того, что рядом с этой недопечкой стоял самовар, три чугунка (один литра на полтора и два маленьких, полулитровых), сковородка чугунная, одна штука…

А на припечке – небольшой горшок с глиняной крышкой (и с мукой внутри, пшеничной, я тут же проверил), маленькая, кривенькая, мутная но стеклянная бутылочка с рыжиковым маслом. Соль в деревянной коробочке (немного, но мне столько больше чем на месяц должно хватить), еще одна деревянная коробочка с сахаром (ну, его только пару раз чайку хлебнуть было) и небольшая глиняная же коробочка, в которой я с огромной радостью увидел дрожжи: я все же научился эти дрожжи отдельно выращивать и народ их стал массово применять для выпечки хлеба. Но здесь мне печь было просто негде: от печки-то только плита мне тут досталась, да и не очень и хотелось А вот блинов напечь… Между прочим, Тимка почему-то очень блины на рыжиковом масле любил. Не то, чтобы он их предпочитал разным мясным продуктам, но когда я раньше их пек, то он обязательно приходил, сидел рядом со мной и глаз от сковородки не отводил. То есть отводил, но только чтобы укоризненно на меня поглядеть: я, мол, тут уже давно сижу, а ты мне блина все еще не дал – и свой кусочек блина всегда получал. Небольшой, я давно уже знал, сколько он съедает (причем никогда лишнего он даже съесть не пытался), так что котика побаловать – дело нужное. А вот Таффи блины полностью игнорировала, зато вареное яйцо (желательно порезанное, но ей резьба только для пущего удобства трапезы нужна была) съедала целиком, не оставляя даже крошки. Но опять же: норму она свою знала туго и всегда поглощала лишь одно яйцо. Я ее несколько раз «обмануть» пробовал, нарезав в миску хотя бы полтора яйца – но Таффи мне обмануть так и не получалось, она «добавку к порции» оставляла в миске и больше к миске не подходила до тех пор, пока я ее не вымою. Но здесь с яйцами… нет, «эти» вкусы моих славных котиков тоже внимательно изучили, и Таффи меня подвела к стоящей почему-то под кроватью небольшой корзинке, в которой три куриных яйца лежало. Живем! И живем довольно неплохо…

Но это «здесь» живем, а вот как мы будем жить «там», мне пока было понятно не очень. То есть на этот раз я точно знал, что вокруг происходить будет, все же детские влюбленности иногда приводят к получению некоторых абсолютно ненужных в жизни знаний. В обычной жизни не нужных, а вот в моем случае, думаю, очень даже нужных и полезных. Когда моя любовь школу покинула (вместе с родительницей, понятное дело), к нам в школу пришла новая учительница: тетка суровая и непреклонная – на предмет своей науки непреклонная, но вот науку эту она нам давала свою так, что почти все мои одноклассники не только ее уроки не прогуливали, но и приходили на все ее «факультативные занятия». Она как-то очень доходчиво объяснила всем нам, что на ЕГЭ получить лишнюю отличную оценку будет крайне полезно, а если выбрать в качестве предмета по выбору именно историю, то заполучить больше восьмидесяти балов по даже «непрофильному» предмету при поступлении куда угодно будет вообще делом плевым, но крайне полезным. Ну мы и «плевали»: в классе почти все выбрали именно историю, и, насколько я помню, вроде бы ни один человек меньше девяноста баллов по истории не набрал. Конечно, народ не одну историю выбирал, но раз уж «лишние баллы не помешают»…

И именно эта училка нам начала историю преподавать с забавного заявления: «все, что вы учили в шестом классе – вранье от первого и до последнего слова. Но так как в это вранье верят и те, кто экзамены принимают, мы с вами изучим историю так, как оно было на самом деле и отдельно изучим, как ваши знания следует подавать экзаменаторам». И именно благодаря ей я очень многое по истории родной страны узнал: она нам ее рассказывать стала с времен совсем уже древних. А я теперь на собственной шкуре выяснил, что очень многое из того, что она говорила, в целом истине соответствует. Не все, конечно – в смысле, моя шкура далеко не все прочувствовать успела, но я теперь ее рассказам доверял гораздо больше. Потому что эта тетка историю Древней Руси знала действительно очень неплохо, а ее муж (о чем она тоже неоднократно упоминала) работал в институте археологии каком-то, но не археологом, а занимался там генетическим анализом того, что археологи нарыли. И наанализировал там столько, что, по словам училки, если бы все эти анализы широко опубликовать, то девяти из десяти историков следовало бы пойти и повеситься с горя. Но они-то вешаться не хотели, а хотели сладко есть и мягко спать, а потому продолжали нести ахинею в массы. Но я-то уже знал!

То есть, надеюсь, что кое-что из рассказанного училкой и впоследствии узнанного из публикаций «Куликова поля» все же окажется правдой. Большая часть кое-чего, и на этот случай у меня уже и кое-что припасено. Правда, пока лишь в голове… ну и в руках: за последние пару сотен лет я на самом деле многому научился. Правда, и местный народ уже многое освоил, но, надеюсь, им и мои знания и умения не помешают. Потому что то же поле Куликово – это хорошо и в чем-то даже духоподъёмно. Но спустя немного придет Тохтамыш – и окажется, что уж лучше бы Дмитрий, который был Донском, сам Москву сжег: дешевле бы обошлось. Так что если я не подготовлю для Тохтамыша противовес в виде могучей Тохтакошки, то пользы от победы на поле Куликовом, кроме вреда, ни малейшего не будет. А какого я смогу подготовить котика, я уже даже придумать успел, причем еще в седьмом классе. Но вот получится ли это, было непонятно совершенно. Впрочем, если не попробую, то и не узнаю – а узнать мне уже захотелось очень сильно…

Я стал тщательно историю вспоминать: поле Куликово случилось в тысяч триста восьмидесятом, и Дмитрий там Мамаю знатно навалял. Правда, историки про битву наврали чуть больше чем полностью: они-то рассказывали, что наши сто пятьдесят тысяч с какашками смешали армию Мамая в триста тысяч рыл, но биология – наука довольно точная, и она выяснила, что на месте этого поля в том году рос густой и дремучий лес. А на единственной полянке в окрестностях, где можно было развернуться, народу от силы тысяч десять могло разместиться. Так что историки быстренько аппетиты поумерили… но в том, что Донской победил, оснований сомневаться все же ни у кого не было, и про Пересвета с Ослябей скорее всего не наврали. Вот только победа оказалась Пирровой: когда через два года на Москву пришел уже Тохтамыш (который, кстати, Мамая и уконрапупил), город защищать оказалось просто некому. Дмитрий Донской по такому случаю из города заранее свалил, а вот москвичи и многочисленные гости столицы… в город-то народ со всех окрестностей сбежался, так как армия Тохтамыша по пути просто всех поголовно убивала «в назидание»… так вот, армия Тохтамыша пошла на приступ, и москвичи и гости столицы приступ относительно легко отбили. И это у тоже верить можно Кремль-то уже стоял, а стены его белокаменные огого какие высокие и прочные!

А вот дальше… рассказам историков может поверить только совсем уж… интеллигент. Потому что официальная история гласит: Тохтамыш всех обманул. То есть к воротам города подошел его гонец и сказал, что татаромонгол пришел не грабить всех, а только Дмитрию объяснить, что не платить дань – дело плохое. А вот против москвичей у него никаких дурных мыслей нет, так что, ребята, открывайте ворота, угощайте его как гостя дорогого – и мы поедим и дальше пойдем Дмитрия догонять, а вас точно никто не тронет. И москвичи ему якобы поверили: ясно же, что агрессор просто так, от незнания и вообще по ошибке на штурм армию послал и пару тысяч человек уже перебил… не суть: татаромонгол город взял и население в нем перерезал поголовно. Уже вроде как в шестидесятых, когда Красную площадь ремонтировать стали, обнаружилась, что вся она, да и Манежная тоже – это сплошное кладбище как раз из тех времен. Ну, от останков-то территорию быстренько расчисли, и тогда же даже возникла теория о том, что поле Куликово – на самом деле именно Красная площадь и есть. Но теория сразу же и заглохла: среди останков слишком уж много было женских и детских… а историки, изучая разные летописи спорят о том, сколько народу в Москве Тохтамыш перерезал: двадцать тысяч или всего десять (потому что вывезенные с площадей останки даже не пересчитали). Но главное заключалось в том, что жителей там вырезали поголовно, а потом вернувшийся Дмитрий Тохтамышу ранее зажатую дань выплатил, причем с процентами, признал себя вассалом Орды и ему даже ставку налога… то есть дани в полтора раза подняли. Вот тебе и все «поле Куликово»… но ведь это и изменить можно, у меня на подготовку сорок лет будет! Ну, если меня там в процессе междоусобиц никто не пристукнет: как раз началось то, что у историков называлось политкорректным термином «феодальная раздробленность». Это когда каждый прыщ на… в общем, каждый начал считать себя Эверестом или на худой конец Монбланом – просто потому, что у главного прыща не было сил объяснить гражданам политику партии. А не было потому, что этот главный прыщ свои «куликовы поля» выстлал телами собственных дружинников, выясняя с родственниками, кто из них прыщавее… то есть кто самый главный. Мы такое вроде как в девяностых заполучили, но, что называется, «просто повезло»: локальные прыщи друг друга вовремя сожрали… И опять не суть: я примерно представлял, что делать надо, чтобы до такого не скатиться, потому что в битвах прыщей хуже всего приходится простому народу. А если народу будет худо, кто мне поможет котиков моих славных холить и лелеять? Вот то-то же!

Но пока я каждое утро находил полный горшок муки, две бутылки молока (в пакете, пакеты я предусмотрительно складывал и прятал в свой рюкзачок, а пустые бутылки выкидывал в место, где все исчезало), новую коробочку с сахаром (и я даже начал сахарок потихоньку копить, так как чая не было, а для блинов мне и половины содержимого коробочки хватало), месил тесто для блинов (в стальной кошачьей миске), пек блины (на рыжиковом масле вообще объедение получалось, а я еще его и в тесто добавлял). Иногда (но вроде бы не каждый день) «эти» подкидывали мне мяска кусочек, и я его жарил – а разделывать его мне приходилось своим ножом-мультитуом, так как другого мне здесь не дали. Котиков кормил: коробки с кормом мне постоянно подкидывали. В общем, делать было вообще нечего, и я даже примерно не представлял, сколько времени я тут провел. Потому что из занятий у меня было лишь котиков покормить, лоток очистить, себе еду сготовить – и все, так что я после этого «цикла» валился в кроватку и засыпал. А вот спал я ночью или днем, было и вовсе непонятно…

Еще я заметил – ну, потому что на самом деле мне казалось, что времени я тут провел уже очень много – что котята мои как-то слишком уж медленно росли, или даже вообще не росли. И это меня уже по-настоящему беспокоить стало: мне вдруг в голову пришла мысль, что «эти» – чтобы котики жили столько же, сколько и люди – вообще им развитие остановили. Но как эта мысль пришла, так и ушла: я у «этих» ничего и не спрашивал, но внезапно они сами прорезались и заявили:

– Здесь котики не растут и не стареют, и ты тоже не стареешь. Потому что здесь стасис. Нет, и он этого слова не знает. Знает, но не понимает, что оно значит. Не надо ему объяснять. Надо. Он все равно не поймет. Не поймет, но сказать надо. Здесь ты каждый день повторяешься. И котики повторяются. Но мы каждый день тебе чувствуем, что с тобой было вчера. Да, чувствуем, и тебе кажется, что время проходит. Но оно не проходит, оно повторяется. Да. Нет, оно просто не заканчивается. Да, оно не заканчивается, хотя и проходит. Он все равно не поймет. Да, но можно объяснить и проще. Нужно. Да, нужно. Ты вернешься точно таким, каким ты к нам попал. Не таким. Да, не таким, потому что мы тебя почувствуем. И котиков тоже. И котиков, да. Котиков мы почти закончили чувствовать. Да, и завтра ты отправишься обратно. Или послезавтра. Или через неделю. Скоро отправишься, готовься.

– Всегда готов, что нужно брать?

– Ничего, только котиков.

– Котиков в переноске и рюкзак?

– Да, можно рюкзак тоже взять. Больше ничего не бери, тебе больше ничего не понадобится. Мы дадим все, что котикам будет нужно.

– А что нужно будет мне?

Но «эти» ответить мне уже не сочли необходимым. И у меня закралось смутное подозрение, что они насчет времени вообще ничего не понимают: ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю я никуда не «вернулся». А ведь теперь я очень внимательно следил за временем и дни вроде бы правильно считал! И насчитал их уже больше дух десятков, но когда мне это дело окончательно надоело и я считать просто перестал, «эти» снова прорезались:

– Посади котиков в переноску, возьми переноску. Да, переноску с котиками. И рюкзак свой тоже можешь взять, хотя он тебе будет и не нужен. Но взять можешь. Собрался? Да, он собрался…

И – всё. То есть я снова оказался в лесу, и лес был густым и смешанным. Я увидел и елки, и сосны, и березы, и осины. И прямо в этом лесу среди деревьев стоял «трактир», но не тот, в который я в прошлый раз попал, а другой. Совсем другой: невысокий бревенчатый домишко с единственной комнатушкой размером примерно три на три метра. С печкой-голландкой, занимающей четверть комнаты. И с крошечным погребом-ледником рядом с домиком – и на этом «обстановка» заканчивалась. Одно утешало: в домике было окно (окошко, с двумя стеклами размером с тетрадный лист), а под деревянной кроватью без матраса валялись разные «бытовые мелочи», кучей валялись: чугунок литра на четыре, мой любимый поварской» топорик, «крепостной» арбалет со стальными дугами и… маленькая стальная пушка, а к ней – небольшой, примерно ведерный бочонок с порохом. Еще кое-что по мелочи я в леднике обнаружил, но это только чтобы сразу с голоду не помереть…

И меня сразу озарила догадка: ведь сделать так, чтобы котики жили столько же, сколько и люди, проще всего сократив людям время существования. А если эти решили пойти простым путем… Хотя вряд ли, им почему-то котики очень важны. Котики и мне важны, потому что это мои котики, члены моей семьи (ну, или я член их семьи, что одно и то же), и вряд ли «эти» решили и котикам жизнь подсократить. Ну а чтобы я сам свою жизнь не сократил нужно сделать что? Нужно прежде всего понять, что происходит вкруг и как я смогу обеспечить котиков и себя хотя бы пропитанием. Ведь съедать ценное зерно, которое в леднике стояло в четырех ведерных горшках, я точно не собирался. Его сеять надо, а не жрать!

Когда котята мои наелись, забрались на мою кровать и заснули, я решил еще раз проверить свалившиеся мне на голову «богатства» – и внимательно осмотрел то, что было спрятано в леднике. Ну, «эти» оказались настоящими садюгами: в горшках было зерно, верно – но «не то». В одном лежала полба, в другом мелкий ячмень, явно к сортовым не относящийся, рожь – но тоже «скорее дикая, чем домашняя». А в четвертом просо было насыпано. Так что, подумал я, мне еще предстоит пару лет «восстанавливать урожайность» – но когда я сунулся в карман переноски, оказалось, что там пакетика с семенами «кошечьей травы» нет. Ну что еще сказать: сволочи! А в рюкзачке того, что я туда напихал «в том месте», тоже не было, и многого из имевшегося у меня ранее не было, а лежали – что называется, «и за это спасибо» – трое джинсов, три рубашки, три футболки и трое трусов. Но ведь «эти» даже носки запасные мне не положили! А тщательнейшее обследование запасной одежи показало, что и помидорную семечку мне решено было не давать…

Ну и с чем я буду к нынешним хронотуземцам выходить? У меня ведь даже инструмента для оборудования хоть мало-мальски годной кузницы нет! А пушка калибром в пять сантиметров – ну и зачем она мне? Ведь к ней порох-то был, а ни ядер, ни даже чугунной дроби положено под кровать не было. И с охотничьей оснасткой было никак, и даже для рыбалки мне ничего не дали!

В тяжких раздумьях я вышел на улицу, свежим очень прохладным воздухом подышать и немного успокоиться. Вокруг был обычный лес, густой и дремучий, никаких следов присутствия человека: все вокруг завалено разными ветками опавшими, рухнувшими сухостойными деревцами. И у меня было сложилось впечатление, что тут даже звери не бегают: обычных звериных троп и тропок, которые я умел уже очень хорошо замечать, не было. И подумалось, что мне снова придется какое-то время в одиночку «строить себе локальную цивилизацию», но возвращаясь в дом, я буквально краем уха услышал очень тихий и далекий, но явно человеческий голос. Который мне очень не понравился…

Жизнь седьмая: А мужики-то не знают!

Голос, который я услышал, был женским, и это был истошный женский крик, полный боли и отчаяния. Но не понравился он мне не из-за того, что женщина кричала: мало ли по какой причине бабы вопить могут? Мне очень не понравилось то, что крик этот внезапно прервался, а я за свою довольно долгую жизнь успел повидать причины такого резкого прекращения ора. А так как женщина эта орала где-то недалеко, мне точно следовало выяснить, что там на самом деле произошло: да, моя «избушка лесника» стояла в чащобе и вокруг никаких следов человеческой деятельности видно не было – но если я в этом лесу услышал человека, то человеки тут все же довольно близко водятся, и было совершенно неизвестно, чего от этих человеков можно ожидать. А ведь я рядом с моей избушкой даже прокорма котикам не найду, мне всяко придется подальше от дома куда-то за прокормом ходить – а там мне почти наверняка придется и с местными встретиться. И я должен точно понимать, насколько мирной может оказаться эта встреча…

Так что я посмотрел на спокойно спящих на моей кровати зверят, взял «станковый» арбалет, все болты для него захватить не забыл… Вообще-то этот агрегат весом у меня получился больше семи килограммов, да и выпирающие дуги удобства при хождении с ним по лесу явно не добавляли – но это было моим единственным оружием (если поварского топорика не считать), а в свете услышанного я решил лишний раз не рисковать. А пройти незаметно по лесу для меня было нетрудно: еще Бых научила меня по дебрям незаметно шастать. И «слышать лес» тоже она меня научила: на моей памяти она была единственным человеком, кто мог в тихом лесу найти по слуху пасущегося оленя и выпустить в него стрелу метров так с пяти, причем олень до последнего момента вообще не подозревал о ее существовании. Да, мне до мастерства младшей в этом деле никогда даже не приблизиться, но большинство-то людей на планете все равно вряд ли меня в лесу хотя бы заметить смогут. Ну, если я сам этого не захочу, конечно…

А я точно сейчас этого не хотел. Но все же навыки, полученные от младшей, я почти и не растерял за прошедшие годы… уже столетия, так что, выйдя на свежий воздух, я еще раз внимательно «оценил обстановку» и направился к тому месту, откуда, по моим ощущениям, раздавался крик. Спокойно отправился: лес я тоже «выслушал» и пока что ничего опасного или хотя бы подозрительного не услышал – но арбалет я на всякий случай заранее взвел. Все же этот агрегат с шестереночным взводом мгновенно привести в боевое положение невозможно, а тут всякое может случиться…

По моим прикидкам женщина кричала километрах максимум в полутора-двух, ниже по течению Яузы: наверняка звук именно по реке до меня долетел, в лесу он так далеко не разносится. Хотя это зависит и от того, насколько истошно человек кричал… но сидящие спокойно птицы намекали, что людей поблизости точно не было. Так что я выбрал направление и пошел – напрямки через лес пошел, стараясь все же не шуметь – но и котиков я оставлять одних надолго не собирался, так что двигался довольно быстро. И минут через пятнадцать (по ощущениям, я все же время не засекал) убедился в том, что двигаюсь в правильном направлении: в лесу проявилась тропинка, причем явно не звериная. Звери-то тропы свои буквально вытаптывают, а тут за земле даже следов никаких не было видно – но это точно была тропинка: все «лишние» веточки с деревьев и кустов вокруг нее были аккуратно убраны и при нужде по ней можно было и пробежать без риска себе глаз выколоть. Но те, кто тропинку прокладывал и расчищал, были людьми разумными: в отличие от любой звериной тропы эта все же петляла так, что ее дальше, чем на десяток шагов вперед и разглядеть было почти невозможно.

И я пошел по тропинке: да, шансов встретиться с людьми так было побольше, но по этой тропе и с тяжеленным арбалетом можно было пройти практически бесшумно – а идущего мне навстречу человека я точно услышу задолго до того, как увижу, и уж тем более задолго до того, как человек меня заметит. И из-за таких моих мыслей голос человеческий меня застал врасплох: какой-то, очевидно, ребенок тихо обратился ко мне откуда-то из мелкой еловой поросли:

– Дяденька, не ходи сейчас в деревню, там татары пришли.

Голос был очень тихий и спокойный, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности: я ведь вообще не слышал, что в лесу еще кто-то, кроме меня, есть. И не выстрелил на голос лишь потому, что болт в арбалет не вложил, но если ребенок этот меня решил предупредить, то стрелять в него точно не стоит. Конечно, разные ребенки бывают – но этот меня убивать точно не желал. И я так же тихо поинтересовался:

– Ты это точно знаешь?

– Да, татары в деревню пришли. А я утёк и спрятался, они меня не найдут.

Насчет татар я голову все же не поверил: ну какие тут ордынцы-то в мае? Но ведь тут точно ребенок, мог и напутать…

– Понятно. Ладно, прячься дальше, а я пойду все же посмотрю, что там происходит. Не люблю я татар, которые по деревням шастают…

– Дяденька, не ходи. Татар много пришло, тебе с ними не справится. Ты лучше завтра приходи: татары утром уже уйдут, а ты мне и поможешь тогда.

– В чем помогу? – несколько удивился я, ведь ребенок точно говорил, что не он мне помогать собрался, а меня в качестве помощника видит. – Почему ты говоришь, что они завтра утром уйдут? И вообще, ты кто? С тобой поближе-то познакомиться можно?

– Они всегда утром уходят, сейчас поснедают, потом запас наш искать будут. А утром завтра снова сначала поедят, но потом уйдут: тут им больше делать нечего. А ты большой, ты мне поможешь людей похоронить: один-то я очень долго могилы копать буду. А если у тебя еще и лопата найдется… ты не ходи в деревню. А лопата у тебя есть?

– Лопата… посмотреть нужно, я точно не… не помню.

– Иди, смотри. А далеко тебе идти? Я-то тебя тут смогу только до завтра ждать, у меня еды нет – а в деревне может что и останется.

– Еды, говоришь, нет? Тогда пойдем со мной, у меня еда кое-какая все же найдется. Тут недалеко…

– А у тебя точно еда есть? А то я последний раз вчера ел…

– Точно есть, пошли. Ты вообще где? Вроде рядом, и слышу, откуда голос – но я тебя вообще не вижу.

В стороне от того места откуда шел голос, раздвинулись ветки куста – боярышника, колючего – и я увидел мальчишку, лет, может, десяти, не старше. Тот на меня смотрел с опаской: я чувствовал, что он готов мгновенно убежать и спрятаться, но мне он был нужен для прояснения кое-какие очень непонятных моментов, так что я изо всех сил постарался его «не спугнуть»:

– Пойдем, кашу сварим. У меня проса на кашу точно хватит, а пшенная каша быстро варится. Вот только из проса сначала нужно будет пшено сделать, вот ты мне и поможешь. Сегодня ты мне поможешь, а завтра я тебе помогу, договорились?

– Хорошо, пошли. Только ты меня не убивай: если ты меня убьешь, то кто наших в деревне хоронить-то будет? Ты же не басурманин, нет?

– Я что, на басурманина похож?

– Не знаю, я басурман не видел… Но ты меня все равно не убивай…

Возвращались мы к дому в тишине: мальчишка на мои вопросы не отвечал, молчал всю дорогу. Но когда мы вышли к дому, он голос все же подал:

– Дяденька, а ты не колдун? Я тут по лесу ходил, никогда дома не видел, а этот… ему же лет сто!

– Нет, ты просто мимо проходил, вот и не замечал его. Так, – я на всякий случай решил хищников своих предупредить, а то они появление чужого человека могут неправильно понять: – Я вернулся, и со мной еще один человек. Но он свой и хороший, на него шипеть и нападать не стоит.

– Ух ты! – мальчишка стоял в дверях и смотрел на проснувшихся котят, которые смотрели на гостя с неодобрением. Точнее, все же с недоумением: он ни на кого из ранее из знакомых людей похож не был. – А ты не один живешь, а со зверями! Это что, маленькие рыси? Но у рысей хвост точно не такой…

– Это котики, зовут их Тимофей Павлович и Таффимай Металлумай. Рыжая кошка – это Таффи, а серый кот – Тимка.

Мальчишка котам поклонился глубоко, и представился:

– Здравствуйте, уважаемые котики, я – Есеня. Буду вам служить верой и правдой.

А затем, повернувшись ко мне, тихо уточнил:

– Довольно ли уважаемым котикам слов моих почтительных?

– Довольно. – я посмотрел на котят, которые уже успокоились и очень узнаваемым взглядом смотрели уже на меня. Ну да, сколько меня тут не было, часа два? А кормил я их когда? Так что я взял котовью миску, вывалил в нее пакетик с кормом: это меня ведь «эти» обделили, а корма для котиков под кроватью запасено было немало. То есть мало: всего четыре коробки влажного и три пакета с сухим кормом, но этого должно было почти на месяц хватить даже если зверята мои не найдут способа местной живностью подкормиться. А они наверняка найдут, да и я им в этом непростом деле очень постараюсь помочь: «эти» на меня явно рассчитывали, правда почему они мне под кровать пакетов с пеллетами положили два десятка, я так и не понял – но это намекало, что котики мои будут много кушать… и гадить. Но сейчас все же требовалось и о собственном прокорме позаботиться. И первым делом приготовить кашу: я решил, что беречь зерно, какого тут уже и без меня более чем достаточно, явно не стоит. Так что взял маленький чугунок (в печке два стояло, маленький внутри большого просто заныкан был), насыпал в него со стакан проса из горшка в леднике, кинул парочку там же запасенных камней и передал эту импровизированную крупорушку Есене. Хреновенькая у меня получилась крупорушка, но мальчишка сразу понял, чего я от него жду и принялся «девайс» трясти. И, судя по тому, что крутил он его, как мне показалось, очень привычным образом, подобная технология тут уже была в ходу. А чуть позже я понял, что мне не показалось: Есеня как-то ловко частично обрушенное просо вывалил на простынку, лежащую на кровати и буквально несколькими движениями разделил просо от уже очищенного пшена. Пшена получилось маловато, с четверть стакана всего, но мальчонка снова просо в чугунок ссыпал и продолжил свой трудовой подвиг – и минут через сорок у нас появилась кучка пшена, которую не стыдно было и варить поставить…

Ну что я могу сказать: в прошлой жизни трактиры у меня строились правильно: в леднике (а почему в леднике, я так и не понял) и коробочка с солью была (соли, правда, хорошо если с полкило в ней запасец лежал, но пока мне и его хватит), и небольшая бутылочка с маслом (конопляным, рыжиковое слишком дорогим считалось, чтобы его неизвестно кому дарить), так что каша у меня получилась… съедобной. А Есеня пшенку на воде с парой ложек маслица ел так, как будто ему деликатес с царского стола подали – но когда каша закончилась, я понял почему:

– Благодарствуйте, боярин, за кашу с солью, век милость вашу помнить буду.

Ну да, соль-то нынче дефицитом считалась… ну да ничего, если я в этот мир впишусь, то дефицит точно ликвидирую. Просто потому, что котики мои любят, чтобы мясцо им варили в подсоленном бульоне. Да и себя все же держать в черном теле не стоит, а то ослабну – а кто котиков защищать станет?

На ужин я поставил в печку котелок уже с полбой томиться: эта зараза варится очень долго, но полбяная каша – она довольно сытная, а мне, как я понял, завтра предстоит тяжелая физическая работа. Так что и кашу я поставил томиться в большом чугуне – и пока она там варилась (а это действо минимум часа четыре длилось) я потихоньку заканчивал «инвентаризацию». Результаты которой меня не особо и порадовали и даже в чем-то удивили: болтов для арбалета мне дали дюжину, а вот стрел для лука (причем «бронебойных») за печку засунули два полных тула – но вот лука вообще никакого мне не оставили. Впрочем, лук я сделать смогу, даже с наличным «набором инструментов» смогу – но вот все остальное… Я больше ничего из нужных мне вещей ни в доме, ни в леднике не нашел, так что придется мне заново все «богатство» себе самостоятельно обеспечивать, и если мне местное население в этом поможет, то будет хорошо. Вот только то, что Есеня собрался хоронить все население соседней деревушки, мне очень не понравилось: если тут так деревни зачищаются от народа, то ведь и помогать мне просто некому будет…

Утром мы с мальчишкой не спеша позавтракали: Есеня сказал, что в деревню надо «позже идти, когда татары уйдут», но я, когда насытился, решил резину в долгий ящик не тянуть: надо бы на этих татар все же глянуть, хотя бы и издали. Мальчик сказал, что все они «конные», а в лесу пеший против конного имеет массу преимуществ, по крайней мере убежать и спрятаться мне будет нетрудно. Так что я быстренько покормил котиков и начал собираться к новому «походу в деревню»: проверил арбалет, поудобнее распихал болты за поясом… И когда я уже полностью к вылазке подготовился, мои зверята, поняв, что я снова собрался куда-то уходить, с кровати, где они уже наладились спать, соскочили и с мявом забрались ко мне на плечи, заняв свои привычные места. Я, конечно, попробовал их уговорить остаться и дом поохранять, но котики – это звери такие, не зря девизом котов было «я кот, гуляю сами по себе и хожу, где вздумается», так что если котикам вздумалось прокатиться у меня на плечах, то кто я, чтобы им в этом отказать? Ну, с точки зрения котиков, так что я спорить с ними уже не стал. Правда, отдельно их предупредил, что они должны сидеть тихо и мне в делах не мешать – но это было уже пустой формальностью, звери и сами знали, что и когда в таких случаях делать…

Шли мы до деревни где-то с полчаса, чуть больше, и Есеня постоянно мне говорил, что мы «слишком рано вышли», но оказалось, что вышли мы как раз вовремя. Последние метров сто лес сменился густыми кустарниками, малиной пополам с мелкими осинками и березками, и шли мы очень осторожно – а когда из-за кустов стало видно деревеньку, я не смог не обратить внимания на то, что там что-то интересное происходит. Даже уже заканчивало происходить: какие-то конники в красных кафтанах увлеченно рубили других конников, одетых гораздо более разнообразно. И Есеня мне тут же тихим голосом сообщил, что в красном – это «княжья дружина»:

– Наверное, кто-то еще, кроме меня, утечь смог и в город добежал, про татар сказал – вот князь дружину-то и послал…

А спустя буквально несколько секунд я увидел, как один конник, с явно не княжьей формой одежды, вырвался из деревеньки и поскакал к лесу. Как раз к нам поскакал и мальчишка чуть ли не закричал:

– Боярин, это тать, он мою мамку убивал!

Ну, с татями у меня разговор короткий… а котики, которым очень щелчок спускаемой тетивы и визг блочков арбалета не нравился, предусмотрительно спрыгнули на землю. Но не убежали, рядом со мной на землю уселись…

Двое бросившихся за бегунцом дружинников уже не спеша к покойному подъехали, внимательно на него посмотрели, палочкой потыкали, а затем тот, который тыкал, прокричал в нашу сторону:

– Выходи мирно, человек, татар тут более живых не осталось, ты последнего порешил!

Есеня тут же вскочил и пошел навстречу к дружинникам, ну и я подумал, что прятаться смысле уже не имеет – и выдвинулся за мальчишкой. И, когда подошел ко все еще стоящим возле поверженного татарина дружинникам, увидел, что тыкал в него «наш» не палочкой, а короткой пикой. Но смотрел я только на дружинников, ну и краем глаза за конем татя: его другие дружинники уже поймали и к нам вели. А еще к нам подъехал на коне совсем уже мальчишка, лет, навскидку, двенадцати-тринадцати. Вот только сабля у него была заметно красного цвета…

Мальчишка остановился в нескольких шагах от нас, внимательно на меня посмотрел:

– Что же ты, боярин, людишек-то своих не сберег и деревню свою в разор оставил?

– А это не моя деревня и люди не мои. Я тут вообще случайно оказался…

– Княжич, – в разговор вмешался Есеня, причем сначала он мальчишке земной поклон отбил, – боярин истину глаголет, у нас в деревне его никто никогда раньше и не видел. Но татар он люто не любит, когда вызнал, что к нам татары пришли, собирался один их всех тут же и похоронить. Но вы раньше пришли…

– Да, – заметил я, – и с татарами поступили… – я внимательно посмотрел на валяющуюся не земле тушку татя, с густой светло-русой бородой и русыми же волосами… – и какое же это татарин? – удивился я до невозможности.

– Знамо какой, резанский. Тут все татары резанские… были, а это их вожак. И ведь ушел бы, не подстрели ты его… – мальчишка окинул взглядом «поле битвы», прикинул, откуда я стрелял и сам удивился: – Ты, боярин, на двести шагов стрелы пускаешь? Теперь верю, что один хотел татарву эту порешить, такому богатырю и такое под силу. Но ты же без брони… ладно, пошли в деревню, там договорим: в ногах правды нет.

Я повесил арбалет за спину, а мои пушистики, сообразив, что я стрелять больше не собираюсь, дружно полезли мне на плечи. Уж скорее бы они вырастали! Когти их, конечно, менее острыми не станут, то тогда они мне на плечи просто запрыгивать будут, а не карабкаться по ногам и спине, изрядно добавляя мне бодрости. Но пока я просто терпел: любимым зверикам я и не такое простить мог. Но когда у меня на плечах возникли два пушистых комка, этот мальчишка-княжич аж отпрянул:

– Это кто?

– Это мои котики, мне поручено их защищать, холить и лелеять. Ну что, пошли в деревню?

Ну что, в деревне было… печально. Татар (все они были русыми мужиками) княжьи дружинники большей частью на околице порубили, а в деревне лежали уже, как я понял, местные жители. Не очень много их тут было, но и деревня размерами не поражала: три… нет, четыре домика, довольно скромные по размеру огороды за ними, поле – гектара на четыре максимум – от деревни и до реки протянулось. Но это в любом случае были живые люди, до вчерашнего для живыми были, но пришли татары… И чего им у себя в Орде-то не сиделось, в мае с деревень ведь и взять нечего…

Княжич с четырьмя уже дружинниками неторопливо ехал верхом, я – и тоже особо не торопясь – шел рядом с ними пешком. И смотрел вокруг, и запоминал увиденное… И котики смотрели, и внезапно оба дружно с меня спрыгнули и подбежали к лежащей у плетня молодой женщине. Лицо которой представляло просто кровавую маску, а вот одета она была в «джинсовый» сарафан: в таком же моя вторая дочь чаще всего ходила… в прошлой жизни ходила. А тут…

Но котики, хотя зрение у них совсем не орлиное, быстро свою ошибку поняли. Однако, замерев на несколько секунд возле тела, вдруг бросились вдвоем на несчастную жертву татей и начали ей вылизывать лицо. И Тимка еще ее и лапой по лицу бить стал, причем вовсе не так, как меня обычно стучал: он явно когти прятать не собирался. Княжич, глядя на это, нехорошим голосом у меня спросил:

– Твои котики мертвечиной питаются?

Но я ему даже ответить не успел: женщина вдруг дернулась и попыталась рукой котиков от себя отогнать. Все же, хвала всем богам, эти татары ее не до конца убили, а раз так… Я прокричал Есене:

– Тащи воду в крынке и тряпицу какую захвати, ее умыть надо! Быстро, даю тебе минуту, время пошло!

– Это Анка, – сообщим мне мальчонка, протягивая крынку с водой и какую-то тряпку, которую он на бегу оторвал от одеяния одного из татей: колодец, а точнее, небольшая бочажина, была как раз у околицы, где в основном агрессоры теперь и сгрудились. Реально сгрудились: их дружинники успели в кучу собрать…

Я постарался аккуратно – ну, как мог аккуратно – лицо женщины от крови протереть – и через минуту выяснил, что у нее на голове, на лбу под волосами, была здоровенная ссадина, кровью из которой все лицо и была залито. Неприятная ссадина, края уже воспаляться начали – но я-то, собираясь в потенциально опасный поход, йод захватить не забыл. Конечно, мазать йодом открытые раны – тот еще экстрим и нарушение всех медицинских правил, но тут вопрос стоял просто: помрет она от заражения или нет. Так что я, вздохнув, сказал двум дружинникам, чтобы они держали этой Анке руки и ноги, а сам, тихо прошептав ей «сейчас будет больно, но ты потерпи», намазал ей рану йодом. Мог бы и не шептать: тетка явно была без сознания, но…

Йод на открытую рану по эффективности воздействия превосходит соль с перцем, так что тетка ожила вообще мгновенно. И заорала так, что один из дружинников ее даже выпустил – но я что-то подобное предвидел и ноги ей коленом прижал, так что «ни одно животное не пострадало». А тетка еще с минуту подергалась и успокоилась: когда спирт из йода улетучивается, он уже почти совсем не жжет.

А вот княжич даже спешился, подошел к нам (ко мне с котиками) и низко котикам поклонившись, тихо у меня спросил:

– Твои котики… они любого оживить могут? А то у меня один дружинник совсем плох… не здесь, в Москве.

Я поначалу даже не понял, о чем мальчишка спрашивает, а потом как понял! И тут же решил случаем воспользоваться:

– Это котики, они гуляют сами по себе и ходят, где вздумается. И сами решают, кому еще не пришло время помирать. А дружинника своего сможешь, так привези сюда: котики отсюда точно никуда не уйдут. Я не обещаю, что котики его вылечат, но если они захотят… а вот заставить их что-то сделать просто невозможно, даже и пытаться не стоит: хуже будет.

– Котики… они Маре служат?

– Знаешь, княжич, я котикам очень давно уже служу. И думаю, что это Мара котикам служит. И Жива им служит, и Лада…

– Лада? Кто такая?

– Сам узнаешь, когда вырастешь и уже внуков заведешь.

– Так ты не христианин?!

– Заповеди Христовы чту, им следование людям во благо. Но ты и сам видел: кое-кто чудеса посильнее Христовых творить способен. И я служу котикам… а служба это Христу не противна. А пока… ты прикажи, чтобы дружинники твои эту женщину в мою обитель перенесли: это не очень далеко. И дружинника хворого все же сюда доставить постарайся, а что с ним даже будет, нам загадывать – дело пустое.

– Хорошо, боярин. А ты пока позаботишься о деревне?

– Да тут в живых-то всего двое осталось…

– Трое, но тоже люди живые. Скоро привезут и человека, кто нам о татарах весточку принес. Ты здесь его дождешься?

– А долго ли ждать?

– До полудня привезут.

– Ну, до полудня времени немного осталось. И княжич, могу я взять немого мяса, хоть бы с коней побитых, для котиков?

– И с коней можешь, и с коровы: там одна убитая лежит. Теперь это твоя деревня, пока что моей волей тебя тутошним боярином назначаю, а князь – он воле сына противоречить, надеюсь, не станет. Дело-то не особо и важное, деревенька в три души… Владей! А я распоряжусь, пока мы человека твоего ждем, и еду сготовить. Котики твои то, что не ты сготовишь, съесть ведь не откажутся? Только ты уж сделай милость, расскажи, как их лучше подчевать…

Жизнь седьмая: Нам, боярам, хорошо…

Еще одного «человека» действительно привезли, причем еще до полудня привезли. Девчонку лет двенадцати: оказалось, что именно она вчера «утекла» и добежала аж до Москвы с вестью о том, что на деревню напали «татары». А причина, по которой она вообще жива осталась, стало то (мне об этом Есеня рассказал), что она «в грубой форме» отказалась выходить замуж за какого-то Свибла, аргументируя это тем, что у того «уже две жены померли» – и за грубость ее отец выпорол, причем там, что сидеть девчонке уже стало невозможно. И она, обидевшись, убежала куда-то «в укромное местечко» за деревней, откуда и увидела нападение татар – а так как на ее памяти эти татары уже третий раз на деревню нападали, долго раздумывать она не стала.

Однако мне, можно сказать, «повезло»: еще три человека в деревне живы остались. Две тетки (точнее даже, две довольно молодых женщины, которых мужья затолкали в какие-то захоронки) и один мальчишка годиков так трех – сын одной из спасшихся женщин. И я нынешних мужиков очень зауважал: они близких первым делом сберечь постарались, ну а то, что от татар этих отбиться не смогли, так это же мужики были, не воины – но они хотя бы старались: всех мужчин убитых в деревне я нашел именно «погибшими в бою» каждый в руке если не топор держал (топоров-то было отнюдь не изобилие), то хотя бы рогатину деревянную. Просто рогатина против лука не очень помогает, особенно если луков куда как больше, чем рогатин…

Мальчишка-княжич сразу после того, как девчонку (по имени Ветка) в деревню доставили, вместе со своей дружиной тут же и ускакал. Правда, мне он двоих дружинников «временно оставил в подчинение» – но это, как я понял, для того, чтобы погибших побыстрее похоронить. Причем он даже какую-то денежку на похороны выделил (я чуть позже узнал, что сейчас оплата похорон – это «княжья обязанность»), причем дружинникам своим он, передавая мне деньги, распорядился ничего не платить. Правда, я даже не представлял, как можно было разделить между деревенскими и этими двумя парнями переданную мне одну монетку, и уж тем более не знал, много это денег или мало. Но меня порадовало уже то, что мне оставили лошадь пристреленного мною татарина и все его имущество – а имущества-то было немало! И княжьи дружинники мне его так скопом и передали, все передали, включая небольшой кошель, в который никто даже заглянуть не попытался, так как, как мне оставшиеся парни сказали, «это было моей добычей».

Из «добычи» меня заинтересовал только лук. Паршивый, но другого-то у меня пока не было, а если эти татары из него человека могли убить, то уж я… А я ничего, просто мимо проходил: как-то подзабыл, что снова в этот мир пришел «городским студентиком, успешно поднимающим сразу две бутылки с молоком одной рукой». А чтобы снова спокойно натягивать лук вроде того, что я для младшей сделал, мне минимум год еще нужно будет мышцу качать. Но ведь накачаю, а лука такого у меня все равно пока нет, да и когда будет, тоже неизвестно: чтобы такой лук сделать, мне нужен рог как минимум тура, длиной сантиметров семьдесят, а я что-то туров пока тут не видел. Впрочем, я тут вообще второй день, так что…

Княжич мне дружинников оставил не тех, которые рядом с ним во время нашей беседы стояли, а двух мужичков покрепче да постарше, и они ко мне в мой дом и Анку притащили. Я специально из двух попон, с убитых татарских коней снятых, носилки сделал. То есть я их сделал еще до того, как княжич трофеи делить начал, и вроде ему это не очень понравилось – но увидев, зачем я попоны беру, промолчал. Но я же не насовсем их взял… хотя то, что я в них дыры проделал чтобы ручки вставить, было, наверное, не совсем уместно. С другой стороны, я же не кто-нибудь, а настоящий боярин, меня сам княжич этим титулом пожаловал!

Я еще раз «восстановил в памяти» прошедшую «битву» и меня удивило то, что Есеня который вчера и сегодня с утра меня называл просто «дяденькой», вдруг – и еще до того, как этот мальчишка прорезался – тоже меня боярином назвал. Ну, может, ему мои пуговицы показались «драгоценными»? Обычные пуговицы, точнее, кнопки на китайской джинсовой рубашке, с голограммами внутри каждой – да, они, пожалуй, не хуже бриллиантов каких сияли. Ну, если никогда в жизни бриллиантов не видеть, то уж точно не хуже. И я вспомнил, как эти кнопки сильно нравились младшей, а когда моя рубашка окончательно в тряпки превратилась, она с нее эти кнопки переставила на свою боевую кожанку. То есть я ей лично переставил, она даже понять не смогла, как они крепились… сразу не смогла. А теперь и рубашка была новая… почти новая, и я этими пуговицами сверкал – но я и Есеню встретил в этой рубашке, и был для него «дяденькой» – а парень он точно глазастый. И вообще в жизни уже многое знающий и умеющий: он мне рассказал, как он «говорил их другого места»: если говорить в трубку из березовой коры, которая остается после того, как вся древесина сгниет внутри, то так оно и получается. Только вот надо заранее труху из сгнившей березы достать и то, что останется, в нужное место положить – но, оказывается, здесь все деревенские такой трюк знали и много было в лесу устроено тайных схронов с такими «березками» на случай прихода татар…

Так что версия с пуговицами показалась мне несколько… сомнительной, и поэтому, когда уже дружинники ко мне обратились как к «боярину», я поинтересовался:

– А с чего это вы меня боярином кличите?

– А ты что, дружинник? А боярин тогда твой кто? Уж не из резанских ли ты будешь?

– Точно не из резанских, тутошний я. А я вас вот о чем спросить хотел: полбяную кашу будете? Я вчера много наварил, полный большой чугун. Она, конечно, подостыла, но и подогреть ее недолго…

Да, нынешняя цивилизация до концепции чугунка еще не доросла. Дружинники – Фрол и Путята – на чугунок смотрели так, будто я им показал истребитель реактивный: вещь что-то смутно напоминает, но непонятно зачем она нужна и из чего вообще сделана. Впрочем, на кашу они посмотрели с аппетитом (хотя миски из нержавейки у них и вызвали глубочайшее уважение: они решили, что я их с серебра угощаю). Правда, когда я котикам своим воды налил, они мнение свои первоначальное поменяли. Не в смысле, что миски у них «статус» потеряли, нет: они поначалу на котиков смотрели как на «блажь боярскую», а когда я котикам миску поставил и зверики из нее пить стали (ну да, умаялись они, на моих плечах путешествуя), то они просто подскочили и стали хищникам моим кланяться и извинения просить, что «сразу вежество должное не проявили»…

На а уже после этого слово за слово, и рассказали они мне довольно много интересного. И я узнал, что боярин – этот вовсе не чин высокий, а название воина, который не дружинник. То есть или предводитель дружины, или – чаще – воин-одиночка. А я-то как раз один воевать пошел, и с арбалетом, и с топором… с поварским топориком. А так как Есеня увидел, как я болт на арбалет кладу, я для него сразу именно «боярином» и стал, а что до княжича – так он ко мне и обращался, если на русский перевести, примерно как «эй, солдатик»…

Вот только так как я от «назначения» боярином деревни не отказался, то сразу стал «ответственным за мирное небо над головой местных жителей». Ну да, мне только этого и не хватало, теперь буду оберегать трех баб, девицу, мальчонку и младенца. Зато за это мне и плата положена: оказывается, мне – пока я буду местным боярином – князь будет жаловать аж по два алтына! Только плата тут не понедельная и даже не помесячная, а платить мне будут три раза в год. Озолочусь же! Точно озолочусь, мне же, оказывается, еще была дарована великая милость: так как мужиков в деревне не осталось, с меня князь дань брать пока не станет. Ну что сказать, подлинный он благодетель… вот только на вопрос «а кто у нас князь» мне дружинники ответили… уклончиво. И я узнал, что русские народные образные выражения уже в ходу.

Впрочем, мне сейчас точно не до князя было: деревня разорена полностью, а мне же надо котиков кормить, им пакетиков надолго точно не хватит. Правда, я от убитой татарами коровы немаленький такой оковалочек в свою пользу отрубил, и часть аккуратно в ледник запрятал. То есть на ближайшую неделю нам с котиками мяса хватит, и даже на эту Анку хватит – а все оставшиеся в деревне уж сами себя пусть как-то прокормят. Ледника в деревне не было (это я сразу уточнил), но татары все же горшки не побили, а у них еще шустрые бабы и три неплохих топора прибрать успели – так что я просто сказал им, что пусть все мясо, которое только они сумеют по горшкам распихать, в этих горшках и варят непрерывно.

Кстати, оказалось, что словом «татары» тут не народ какой именовали, а разбойников, причем независимо от национальности, так что блондинистость порубанных княжескими дружинниками «татар» просто объяснилась. И слово это было непростое: «татары» – это была «множественная форма», а в единственном числе слово звучало как «тать». Ну а «татарва» – это в переводе означало «банда», из таких татар состоящая. И мне дружинники рассказали, что в соседнем резанском княжестве тамошний князь с такими «татарами» вообще не борется, так что оттуда довольно часто мелкие банды налетают на мирные подмосковные деревни. Но с тамошним князем все понятно было: у него и дружина худосочная, да и город – плюнуть и растереть. То ли дело Москва: в городе народу уж скоро тьма наберется, даже во Владимире – и то людей живет вдвое меньше…

Но мне не до городов было, тут о «своей» деревне нужно было как-то позаботиться. Ладно, уцелевшие бабы пока сами с заботами справятся, а вот Анка… у нее, судя по разнокалиберным зрачкам, было сильнейшее сотрясение мозга, а заставить ее спокойно лежать и ничего не делать оказалось очень непросто. Впрочем, когда рядом есть могучие помощники, любое дело получается: зверики мои, когда эта Анка пыталась дергаться, тут же прибегали и начинали ее лапами по морде бить. Да еще Есеня, похоже, этой тетке рассказал, что ее как раз «котики оживили», так что она, получив лапой по физиономии, дергаться переставала. Но и тут мелкая проблема возникла: я-то не подумал, а Анка эта через некоторое время чуть не плача ко мне обратилась с просьбой котикам объяснить, что она не просто так вскочить хочет, а ей очень сильно «до ветру» выйти нужно. Ну, с хищниками я на эту тему договорился… на один раз, но сообразил, что пока эта Анка не ноги не встанет, мне даже от дома далеко уйти не получится. И как в таких условиях о деревне заботиться?

Впрочем, самостоятельно ходить (и не только «до ветру») Анка уже для через три смогла. Недалеко, но котики, видимо почувствовав, что дама же не помирает, ее тиранить перестали. Что мне свободу передвижения вовсе не облегчило: звери от меня старались теперь вообще не отходить. Однако, видимо осознав, что они «снова маленькие», пушистики теперь спокойно со мной в переноске, повешенной на пузо, катались, так что я все же до деревни добрался. И доставшееся мне «наследство» оценил по достоинству…

В деревне было пять домов: два я сразу просто не заметил, а одно из тех строений, что я принял за дом, было амбаром. Дома были такими, какие в моем прошлом будущем именовали «полуземлянками»: сруб в три-четыре бревна над землей, еще на метр с небольшим бревенчатые стены в земле продолжаются (уже не срубом, а просто из подпертых деревянными столбиками бревен «внавал»),крыша из уложенных на пару стропил бревнышек, покрытых берестой и сверху на которую еще и дерн положен. Те два «дома», которые я не заметил сразу, были почти целиком еще и землей засыпаны по стенам, там все травой заросло и я думал, что это просто холмики такие… И в каждом доме – печка. Не очаг, как в «домах» тех же неандертальцев, а именно печка-каменка, которая топилась «по черному» – но я уже твердо знал: это не потому, что люди трубу выстроить не могли, а по двум другим причинам. И первая заключалась в том, что такая печка просто быстрее дом грела при меньшем расходе топлива, а вторая была куда как интереснее: в доме, где печь по черному топится, не заводятся никакие мыши и даже вредных насекомых вроде клопов и тараканов нет! Да и блох тоже в нем не водится…

Я когда-то видел разные реконструкции «древнеславянских домов», и некоторые из них были даже немного похожими на то, что я увидел. Но у всех тогдашних реконструкторов все же не хватило умишки сообразить, что бревна древние славяне не пилили. Потому что пила – вещь до изумления простая, но чтобы она могла хоть что-то распилить, требовалась очень даже качественная сталь. Нет стали (хотя бы типа У8) – нет пил. Не потому что пилу из простого железа сделать нельзя, это-то как раз дело несложное. Но чтобы пила могла хоть что-то распить, требовалось заточить у нее зубья, а для этого нужен напильник. Причем желательно треугольный – но это уже дело вкуса. В смысле, и ромбический подойдет – но напильник ведь – это не только хорошо закаливаемая сталь, это еще и зубильца, и… в общем, нужна неслабая такая мануфактура как минимум, а лучше уж сразу металлургический завод. Но заводов в окрестностях явно не наблюдалось, поэтому бревна во всех домах были рублены топором, с разнокалиберными кривыми торцами. А полы в этих домах были, естественно, земляными. Потому что пока нет нормальных пил, на одну доску уходило целое бревно, и уходило оно очень неторопливо и мучительно. В смысле, вытесать доску из бревна было работенкой мучительной и долгой – а у народа времени не хватало, чтобы важнейшие жизненные потребности хоть как-то удовлетворить, так что на подобное баловство люди время просто не тратили. Да и топоры у них были не на такую работенку заточены.

Впрочем, топоры у них по крайней мере были, а вот больше почти ничего железного в деревне не было. То есть все, что мне выжившие бабы показали – это один железный нож и что-то вроде шила, сделанного пьяным пионером из вырванного из гнилого забора ржавого гвоздя. Я специально поинтересовался: железных иголок в деревне не было, никто о таких даже и не знал. А знали, что «в монастыре у монасей есть иголки бронзовые, больших денег которые стоят». Странно, но, наверное, деревня эта была из слишком уж небогатых. Хотя сейчас особо богатых деревень и не было, особенно поблизости: на мои расспросы тетки ответили, что в трех соседних деревнях кузнецов нет, да и не было никогда, а если что-то сковать нужно очень, то лучше уж сразу в Москву идти, там кузниц много. Три кузницы, а может и пять…

Железных вещей в деревне не было, а вот руда имелась: оказывается, ее местные мужики прошлой осенью специально набрали огромную кучу. Они хотели подковать коня: в деревне была одна лошадки и ее жеребенок-годовичок, и мужики решили коника продать. Но подкованный жеребец стоил раза в три дороже неподкованного, и дело тут было не в стоимость подков: такой конь уже был к процедуре привычен. Но денег на закупку подков в деревне не имелось вовсе, однако некоторые кузнецы в качестве платы брали и готовую руду. Но руда-то была, в большой куче возле одного из домов сваленная, а больше ничего и не было, так что у меня пока возможности «наладить металлургию» не проглядывалось. Впрочем…

Вся посуда в деревне была глиняной, а вот ложки – деревянные. Хорошие, ровные, топором такие не сделать. Я поинтересовался у старшей из женщин, Ёлки, (которой, вообще-то, девятнадцать было):

– Ложки покупные?

– Да на что покупать-то? Вторак делал. Вон тот – ока показала рукой в сторону деревенского кладбища, – а ежели тебе нужна такая, то Есене скажи: у него, может, и не такая ладная выйдет, но Втораку он уже помогал иной раз, знает, как делать. Только сразу сделать не выйдет: лен-то мы посеяли, а масло разве что осенью с него будет…

Вспыхнувшую у меня надежду мальчишка развеял сразу: я-то думал, что он покажет тайную захорнку хоть с какими-то инструментами, а он лишь подтвердил сказанное Ёлкой: Вторак эти ложки именно одним топором и делал, и даже уточнил, что за день неведомый мне мужик их делал аж по дюжине. Но после его работы ложки были еще к употреблению не годные, их еще отдельно (и долго) шлифовали каким-то камнем (и Есеня пообещал, что камень этот он для меня отыщет), а затем несколько часов варили в льняном масле. И только после того, как вареные ложки остынут и с неделю посохнут, их можно уже по прямому предназначению использовать.

Впрочем, с ложкой проблема для меня решилась быстро: вторая женщина, Дуня, услышав, что я про ложки расспрашиваю, просто вынесла мне откуда-то новенькую: ложки тут были вещью ценной, и у каждого была своя, чужой пользоваться не полагалось. Но она сказала, что это «для гостей приготовлена» и она – совсем новая. А трактире-то ложек вообще не было, там для каши держали что-то вроде небольших лопаток, а лопаткой супчик не похлебаешь. Я бы и сам мог себе ложку вырезать, но не пришлось. А заодно я кое-как начал в нынешних ценах разбираться: та же ложка – она была ценной, но недорогой, дюжина на рынке за полкопейки шла, а не вареные в масле – вообще по четверти копейки за две дюжины. То есть это я в уме пересчитывал, а цены были другими: шесть дюжин ложек за алтын, а алтын-то… пятиалтынный – это пятнадцать копеек, считать просто. Вот только пока что никаких копеек вообще не существовало, как и русских денег, тут пользовались ордынскими монетами. Впрочем, и ордынских монет было, скажем, немного, мелкая торговля, как мне пояснила Ёлка, была в основном «меновая», да и товары дорогие, вроде крупной скотины, чаще в обмен на что-то другое продавалось – правда тут уже в ходу были и шкуры, и серебряные слитки. И вот эти «денежные эквиваленты» считать было уже непросто: стоимость шкур сильно от качества зависела, а серебро… просто мало его было. Но все равно в конечом итоге все пересчитывалось именно на серебро. Хотя довольно странным образом.

Почему почти всегда с попадаю к людям у которых система счета была шестеричная или двенадцатеричная, мне было не совсем понято: считать-то удобнее пальцах! Но… действительность нужно принимать такой, какая она есть… а потом ее менять, чтобы она стала такой, какой уже хочется. Менять в той степени, в какой получится – а здесь… Ну что с того, что я боярином стал? У меня в подчинении, точнее даже, под моей защитой три бабы от шестнадцати до девятнадцати лет (причем Анка еще и беременной оказалась), девчонка двенадцатилетняя и мальчишка , которому осенью десять стукнет. Так что боярь – не хочу!

И на самом деле не хочу, но котиков-то надо кормить, холить и лелеять, а без людей такого не сделать. А чтобы у меня поблизости появились эти самые люди надо сделать что? Надо сделать так, чтобы люди очень хотели поблизости поселиться. А люди, как я уже прекрасно знал, селятся там, где им живется спокойно, мирно и сытно, а для этого нужно очень многое подготовить, и для подготовки нужно много людей… Знакомая ситуация, вот только времена-то изменились, и изменись они довольно существенно. По крайней мере тут народ железным ножичком не заманить, такого добра у народа и без меня хватает. Не хватает, конечно, но все же с железом народ уже знаком. Насчет сытой жизни – так у меня семян-то «из будущего» нет, «Общество гигантских растений» по примеру Незнайки тут не организовать, а чем еще людей заманивать, я пока себе представлял довольно паршиво.

То есть паршиво, но представлял, и начинать нужно было с того, что можно сделать с имеющимся контингентом. Потому что если ничего не делать, то ничего и не сделается, а вот если потихоньку начинать пыхтеть в желаемом направлении, то, глядишь, что-то и получится. А если учесть что у меня уже была какая-то база – хиленькая, но куда как более хорошая, чем в первом моем переселении. У меня были топоры!

Один топор, который в деревне изначально имелся, а еще бабы деревенские ловко заныкали три топора у убитых татар. Не лесорубные топоры и не плотницкие, а боевые – но – я специально это проверил – топоры были стальные. Сталь, конечно, так себе – но все же сталь, по крайней мере она не сомнется, как кованое железо, если по ней посильнее чем-то железным ударить, и тем более не сомнется, если ей ударить по железяке. В смысле, не сразу сомнется, но я и не собираюсь долго топорами этими по железякам стучать, а на то, что я затеял, мне их точно хватит.

Правда, чтобы было по чему стучать, мне нужны были те самые железяки – но как их обрести, я уже знал: чай, не первый раз на свете живу. Так что я, убедившись, что поля засеяны, огороды засажены, обломившихся мне баб отправил в лес. Недалеко, а так, по краю березы вырубать. Баб – три, топоров армейских – три. Была во всем этом одна, так сказать, заковыка: бабы еще и жрать хотят периодически, а в деревне закрома уже пустыми стояли и поля с огородами едва зазеленеть успели. Но в лесу хотя бы крапива растет, а рядом речка, в которой можно рыбы наловить…

Но главное, что княжьи дружинники коней-то, оставшихся от татар, с собой увели, даже сильно раненых увели – а вот самих татар в деревне оставили. И бабы тушки татарские обобрали до нитки, в буквальном смысле этого слова. А у этих татар среди одежды нашлись и пряжки металлические, и прочая мелочь: побрезговали дружинники тушки обыскивать. А бабы, за что им отдельное спасибо, все собрали, и среди этого всего нашлось два аркана из конского волоса. Я такие когда-то уже видел, но не арканы, а нитки, из этого волоса скрученные: довольно жесткие, но прочные – и оказалось, что арканы эти расплести на нитки не очень-то и трудно. Так что прежде чем рубить дрова, бабы расплели арканы и сплели их полученных ниток «браконьерский» рыболовный инструмент под названием «бредень». Орудие лова получилось, конечно, с клеймом «рыдать и плакать»: меньше метра в высоту, метра четыре в длину – но оказалось, что и таким за три-четрые захода в Яузе поучается наловить рыбки достаточно, чтобы с голоду не помереть. А если еще от души в уху крапивки добавить, то жизнь становилась уже не особо грустной. А еще как я выяснил, в лесу водились зайцы – а как длинноухих в котел оправлять, я уже знал хорошо.

Так что, решив первую проблему выживания, я приступил к созданию того, что поможет Москве победить Орду. Конечно, один я все нужное не сделаю, а для того, чтобы собрать народ, у меня пока ничего не было. Так что я – вспомнив, что мне бабы рассказывали – решил начать с малого. С очень малого – но такого, какое поможет мне нынешних специалистов заставить сделать мне все необходимое. И поможет в самое ближайшее время…

Жизнь седьмая: Все не так, как на самом деле

Я, осматривая барахло, доставшееся от неудачливых рязанских татар, выбрал из этой кучи небольшую пригоршню разных металлических предметов. Очень небольшую: пяток пряжек железных и, что меня отдельно порадовало, бронзовых, несколько железяк, о которых я понял лишь то, что они именно из железа сделаны, а зачем они вообще нужны, я даже и не спрашивал: мне они точно ни для чего не нужны были. Правда, про одну мне Есеня сказал, что она нужна чтобы наконечники к стрелам приделывать – но как железяку использовать, он и сам не знал. Но мне было важно лишь то, что все это (за исключением двух бронзовых пряжек) было железным (не стальным, а именно железным), и народ мне популярно объяснил, что такие железяки и стоят недорого, и в Москве у кузнецов их приобрести вовсе просто. Правда, за деньги, а у меня денежка имелась в единственном экземпляре и, как пояснила мне Ветка, это был как раз алтын. Который я сейчас тратить не собирался…

Правда, в доставшемся мне в виде трофея кошеле тоже какие-то штучки, монетки напоминающие, имелись – но три были вообще медные (а про медные деньги ни одна их доставшихся мне женщин и не слышала никогда), а вот серебряных монеток в нем не было – правда, были там какие-то, думаю, украшения серебряные, по виду небольшие разукрашенные гирьки напоминающие. Что за украшения – я на всякий случай у теток спрашивать не стал, а вещицы эти на будущее заныкал, но мне для того, чтобы начать тут резко богатеть, серебро пока что и не требовалось: железа более чем хватит. А раз железо имеется (причем уже перекованное, относительно чистое), то по моим «технологическим возможностям» лучшего и желать не надо. Потому что я уже точно знал, что нынешним людям необходимо настолько, что они мне денежек кучу отсыпят. И куча будет, хочется надеяться, достаточно большой… вот только если даже в Москве народу «скоро будет тьма», то есть пока что в городе меньше десяти тысяч проживает, то кучка, боюсь, не очень быстро увеличиваться станет. Однако, кто там говорил, что даже самая долгая дорога начинается с первого шага?

И я этот шаг сделал, точнее ногу занес уже, чтобы шагнуть. И даже обе ноги сразу занес, но так как человеку такой акробатический трюк проделать довольно сложно, вторую ногу я занес уже не свою, а бабскую, тем более что нынешние женщины, оказывается, насчет пожрать приготовить – мастерицы непревзойденные. Я-то думал, что вчетвером или впятером (если малыша за человека считать с точки зрения прожорливости) они даже корову не сожрут и большая часть ценного мяса испортится – а они и корову, и обеих убитых лошадей смогли сохранить в относительно съедобном виде. Просто тетки нарезали это мясо тонкими полосками и в печи высушили, а затем основательно эти сухие полоски прокоптили. И из такого мяса можно было даже вполне съедобный суп сварить, я один раз его даже откушал… ну, когда жрать нечего, то очень даже неплохо пойдет, а что вкус горький – так люди специально, вон, горчицу придумали и перец горошком, так что не особо и противно получилось. Но пока что вся живность эта была весенняя, довольно худосочная – в смысле, жирность скотины оставляла желать лучшего, да и в любом случае потенциальный пеммикан хранить было не в чем. Но и уже насушенного мяса «моей деревне» минимум на год хватит, так что можно было бы и не надрываться – но с тремя и даже с четырьмя бабами я тут точно много не наделаю, в если новый народ появится, то и их ведь кормить придется. Так что первым бабским шагом стала лепка новой глиняной посуды.

Посуду тут именно лепили, про гончарный круг в моей деревне точно никто не знал, но для начала мне и такой вполне хватит. А чтобы самому мне сделать свой первый шаг, требовались деньги (хотя я пока и не знал, сколько именно), так что я именно деньги ковать и начал. Все же в чем-то общая нищета определенную пользу приносит: тетки с коровы и лошадей не только все мясо «законсервировали», но и шкуры аккуратно собрали и даже «предварительно обработали». Хреновенько, но что с ними делать дальше, я уже и сам прекрасно знал. Правда, у меня закралось подозрение, что тетки меня «не так поняли», а чуть позже мне показалось, что они решили, будто я вообще спятил – но мне было плевать и после нескольких довольно увесистых оплеух все они начали мочиться в большую кадушку: вымачивание в моче шкур – дело, конечно, чрезвычайно вонючее, но потом кожа получится гораздо более качественной. И в кадушку я положил коровью шкуру отмокать и «ферментироваться», а из одной лошадиной сыромяти сшил небольшие меха. И слепил небольшой горн, после чего, используя один стальной топор в качестве небольшой наковальни я отковал на нем с десяток небольших железячек. Первым я отковал небольшой пробойничек, а пока занимался остальными изделиями, пробойник этот у меня в небольшом глиняном пенале, заполненном толченым углем, неторопливо превращался из железного в стальной. Хорошо, когда в ноже имеются небольшие плоскогубцы, которыми можно небольшую раскаленную до желтого свечения железку все же удержать: да, «эти» в этот раз дали мне минимум, но все же достаточный, чтобы уже самостоятельно и «максимум» себе изготовить. Не сразу, но ведь я-то никуда не спешил.

Совсем не спешил, и двадцатого июня продемонстрировал своим женщинам «выдающееся достижение советской власти»: дюжину стальных иголок. Полированных, красивых и прочных: я отковал иголки, конечно, железные, затем их в таком же глиняном пенале зацементировал, отполировал (а для полировки сделал деревянный «гриндер»). Сложнее всего во время этой работы мне было отобрать у теток кусочек воска, а полировал я иглы именно воском, в котором была намешана железная окалина. Окалина, конечно, будет похуже той же пасты ГОИ, но на первое время и она годится…

Вот только мою идею отправить в Москву на рынок иголками торговать кого-то из женщин коллектив отверг, причем я много ранее известных мне слов от баб услышал, так что после долгих препирательств мы сошлись на том, что в Москву пойдет одна Ёлка, причем взяв с собой единственную иголку, которую покажет каким-то там местным купцам. А чтобы она до Москвы вообще дошла и даже живой обратно вернулась, мне пришлось с ней сначала сходить в соседнюю деревню и договориться, что тамошние мужики отправят с ней парочку провожатых. Причем за услуги провожатых пришлось отдельно заплатить, но тут я отделался «малой кровью» мужики согласились работу эту сделать всего за две иголки, причем простых железных…

Иглы тут народ знал прекрасно, но именно народ пользовался иглами костяными или, чаще, вообще деревянными. Причем кожу шили исключительно последними, по предварительно проделанным шилом в коже дырочкам. Собственно, я таким манером и меха сделал – а вот стальных игл или хотя бы железных у народа вообще не было, мои тут стали первыми. И все дело было в том, что пока здесь просто не умели в железе изготавливать ушко, а я эту нехитрую (или, наоборот, очень хитрую) науку давно освоил. И чтобы такое ушко нитку не рвало, его мне Анка полировала: дело, конечно, небыстрое, но зато и не особо тяжелое – а я просто боялся ее после сотряса сильно нагружать. Так что молодуха аккуратно вставляла в ушко узенькую тряпочную ленту (которая отдельно под каждое ушко «ткалась»), затем лента макалась в расплавленный воск, ее еще густо посыпали окалиной (нагревая, чтобы эта окалина к воску получше прилипла) – а затем она просто сидела себе спокойно и тряпочкой этой так вжих-вжих туда-сюда, периодически ее снова окалиной посыпая. И где-то за час ушко у иголки оказывалось полированным…

А получив в руки столь полезный и высокотехнологичный инструмент, Анка еще нашила в перерывах между иглами (я просто не успевал ей готовые на полировку подтаскивать) себе новый сарафан (или как там ее платье называется) и мне что-то вроде новой куртки. Длинной, она ее назвала «кафтаном», но по-моему эта одежа точно на кафтан похожа не была. Зато этот кафтан был с пуговицами! С настоящими, в четыре дырочки!

Когда я был молод и глуп, искренне считал, что Ильф с одноименным Петровым название конторы придумали «чтобы смешнее было». Но теперь-то я уже хорошо знал, что и рога, и копыта на самом деле были ценнейшим и, откровенно говоря, остродефицитным сырьем. Но раз уж рязанские татары обеспечили нам двумями рогами и двенадцатью копытами, то глупо было бы не воспользоваться случаем. Я и воспользовался, показав Анке, как от копыта отрезать (пилкой из моего универсального ножичка) тонкую пластинку, как ее правильно распарить, как в ней дырочки буравчиком из того же ножичка просверлить – и как пуговице пришить, а затем как ее застегивать и расстегивать. Для неокрепшего разума деревенской девчонки это было чем-то вроде божественного откровения, а когда я ей буквально приказал к новому сарафану пришить две лямки на поясе, которые с помощью пуговиц нужный размер талии (быстро в этом месте толстеющей девице) регулировать, то отговорить ее от серийного изготовления пуговиц стало практически невозможно. Но пришлось, все же избытка копыт у нас не было, а на них у меня и несколько иные планы сформировались…

Я вообще-то уже знал, как можно для моих затей и кости приспособить, но пока «индустриальная база» возможности воплотить свои знания не обеспечивала, так что я просто запретил оставшиеся копыта на пуговицы тратить. Но, как выяснилось, я просто недооценил хитрож… хитрость нынешнего бабского населения: запретил-то я это делать именно Анке, а когда спохватился, то оказалось, что Ёлка с Дуней и Веткой уже все оставшиеся копыта на пластины распилили. И когда успели, ночами, что ли, пилкой копыт занимались? Днем с нож с собой носил, вечерами… ну, Анке я разрешал им пользоваться за то, что она котикам еду готовила, но утром-то я его снова забирал! Ну да и пес с ними, с копытами: чай, не последние в стране…

Но пока я общался со «своими» бабами, узнал, что называется, много нового и интересного. В частности, когда я «увлекался историей», видел множество картинок, на которых «быт простого народа» времен «ордынского владычества» изображался, и там бабы в ярких сарафанах и платках нарисованы были, мужики в разноцветных рубахах – а вот оказалось, что ничего и близко похожего не было. Основной бабской одёжей были сарафаны из «джинсы», мужики тоже если что цветное и носили, то опять-таки «джинсовое». Конечно, это – если вблизи разглядывать – на именно джинсовую ткань похоже не было, обычное полотно – но вот основа у него была льняная (и «белая», то есть их отбеленного льна, светло-серая), а уток использовался из «материи» (то есть из конопляных ниток), окрашенных в синий цвет. Дуня мне пояснила причину популярности именно такой ткани: лен был очень прочным, но «жестким», а материя была мягкой, а окрашивание ее в голубой цвет корой ясеня делало нитку прочнее и она после такого окрашивания от пота не разваливалась.

Бабы знали еще пару десятков всяких растений, которыми можно было ткани красить, но с корой ясеня было проще всего работать, так как почти все прочие «красители» были очень нестойкими и к тому же требовали специального «закрепления» дорогими и полностью «импортными» квасцами – а у простого народа на «импорт» просто средства не было.

Меня несколько удивило то, что парочка красителей была вполне доступна, например красный и коричневый, причем для окрашивания ими тканей было достаточно в качестве «закрепителя» поташ использовать. Но почему-то красная одежда тут была только у дружинников и простой народ ее, мягко говоря, игнорировал, а коричневая – ее в разных вариантах использовали только мужики для окрашивания порток…

Другие красители (не требующие использования квасцов) для окрашивания ниток все же бабы применяли, но довольно «избирательно»: желтые нитки шли на праздничные платки, а все прочие цвета (которых было довольно много) – на вышивку именно «праздничных» одеяний. Вот только праздники тут были… несколько непривычными: в красивые одежды тут покойников одевали (если у них при жизни какие-то средства оставались после того, как они обеспечивали себе пропитание и минимальный набор одеяний для «прикрытия наготы» уже имели), а еще для младенцев тут ткались разноцветные… не одеяния, а пеленки и одеяльца. Причем ткались они строго матерью молодой мамашки, и ткались уже после того, как ребенок рождался – а цвета выбирались для меня несколько неожиданные: мальчикам ткалось одеяльце красное, а девочкам – зеленое, обычно в них еще добавлялись полоски или клеточки черные, а вот пеленки всегда ткались желтые и «матерчатые». Ну да, понимали нынешние тетки, что пеленки обязаны быть мягкими…

Ну а пока пеленок не было готово, младенцев тут «одевали» в длинные полотенца-свивальники, причем обязательно «изрядно поношенные» именно в качестве полотенец. И перед использованием их в качестве пеленки их обязательно стирали… с мылом. Правда, не кусковым, тут до такого еще цивилизация не доросла, а «зеленым мылом», которое делалось из какого-то растительного масла (чаще всего конопляного) и поташа. Получалось что-то вроде зеленого (гнусно-зеленого) шампуня, но отстирывала эта жидкость всякую грязь просто замечательно. Но так как избытка масла в стране точно не наблюдалось, то нам народ таким пользовался крайне редко…

Ну да, с нынешними «техническими средствами» даже конопляное масло отжать было проблемой: давилки делались из дерева (и почему-то не из дуба, а из яблони), и КПД такой был удручающим. Ну да ничего, вот пройдет еще немного времени… я только не очень хорошо себе пока представлял, сколько именно. Точнее, я теперь точно знал, сколько у меня времени осталось, чтобы все это представить: вместе с каким-то купцом из Москвы приехали еще два уже знакомых дружинника, которые привезли мне интересную грамоту. Меня в грамоте удивило лишь то, что на ней стояла печать самого Ивана Калиты – впрочем, тут меня память не подвела и Путята подтвердил, что «князь Иван помре», а вот кто вместо него князем будет, пока что никому неизвестно. А на грамоту мне печать поставил тот самый княжич, но он уже «уехал в Орду вслед за братом» – на что мне, откровенно говоря, было вообще плевать. А не плевать было на то, что в грамоте было написано, что меня назначили тутошним боярином (о чем я и так уже знал) и что мне, в связи с «полным разором» деревни на четыре года отменяются все подати, как торговые, так и ремесленные. Как раз с двадцатого мая и отменяются…

Четыре года – это немного. Но и немало, с моим-то опытом создания промышленности с нуля на ровном месте за четыре года можно очень многое успеть сделать. Тем более, что Фрол с Путятой сказали, что если я их не прогоню, то «до возвращения княжича» они могут и моими дружинниками побыть. Естественно, с определенной оплатой, но и оплата мне представилась вполне подъемной: прокорм их самих и лошадей, по половине алтына в месяц на брата – а у меня денег на это должно было уже хватить: московский купец купил у меня все двенадцать иголок за восемнадцать алтын. Правда, пока новые иголки мне делать было просто не из чего – но имея в подручных пару крепких мужиков, эту проблему можно было решить вообще, что называется, «не приходя в сознание». То есть я сначала все же спросил у них, что они могут делать кроме того, как саблями и бердышами махать – и они ответили, что «дело крестьянское знают». Ну а мне большего-то от них и не требовалось!

Парни мне достались… солидные товарищи мне достались. Фролу было сорок лет, Путяте – тридцать восемь, и оба были вдовцами. А дети у них считались достаточно взрослыми, у обоих они «княжью службу справляли», правда, какую именно, мне они не сказали, но я и не интересовался особо. А вот то, что оба были сильными и достаточно проворными, мне оказалось на руку: с ними я всего за пару недель выстроил две печи. Одну – «угольно-смоляную», и одну – простенькую «железную». Товарищи, когда я железную печь строить начал, на меня все же покосились: оказывается, здесь и сейчас для такого требовалось у князя отдельную лицензию покупать – но, во-первых, князя в Москве пока что не было, а во-вторых, я же на четыре года от любых податей вроде как освобождался, так что выглядело все так, что я «был в своем праве». Если очень предвзятым взглядом смотреть – но вот дружинникам вообще сюда смотреть «не по чину было», а то, чем они занимались (то есть копали глину) пока что, слава богу, никак еще не лицензировалось.

А копали они… неплохо копали, особенно если учесть, что копали они глину вообще деревянными лопатами. А когда копание закончилось, как раз наступила пора уборки урожая – и им вообще стало не до того, чем я занимался: урожай в целом вырос не самый плохой, но вот собирать его было сущим мучением. На улице уже четырнадцатый век – а в деревне для уборки урожая всего два серпа, причем на которые вообще без слез не взглянешь: лезвие длиной сантиметров в двадцать пять, без зубцов. И – железные, не стальные!

Хорошо еще, что тетки мне о своих серпах рассказали примерно за неделю до уборочной, так что я у них столь ценные орудия отобрал, напильничком из своего ножика зубья небольшие нарезал, отбил как мог (на топоре другим топором, ага!), затем провел цементацию лезвий (получилось не то, чтобы хорошо, но в принципе терпимо), а затем, оседлав коня, отправился в Москву, зажимая в потном кулачке полученные за иголки денежки и захватив обнаруженные в кошеле серебряные украшения. И со мной оба дружинника поехали: я-то вообще не знал, где в городе хоть что-то найти, а они – по крайней мере знали, где в городе кузнецы водятся и что у них там почем. А лошадка мне досталась замечательная: иноходец, так что ехать на ней было просто удовольствием… ну, по сравнению с теми лошадьми, на которых мне в прошлых жизнях ездить доводилось.

Котикам своим я все же смог объяснить, что уезжаю ненадолго, а пока а ними Анка присмотрит. И они, хотя и посмотрели на меня недовольно, но решили не возбухать – тем более, что я добыл неплохого такого зайца кил на пять весом, а зайчатина (приготовленная) им нравилась. А лошадка мне действительно досталась резвая и выносливая, шли мы легкой рысью (то есть дружинники рысью шли) и через пару часов после отправления я приехал в столицу нашей Родины. Ну да, удивила меня белокаменная: никаких белых камней я поначалу и не увидел: Кремль был целиком деревянный… а уж что внутри него творилось – ни в сказке, ни пером. У меня о городе сложилось впечатление как о каком-нибудь среднеазиатском или африканском городе «эпохи колониализма», где вместо глинобитных домов понаставили изб деревянных: улочки узкие, на улицах грязюка непролазная и вонища такая, что хоть святых выноси.

Но в городе мы пошли только к одному то ли купцу, то ли к мастеру: я решил сначала украшения на деньги поменять. И глубоко осознал, что два дружинника в красных кафтанах с саблями и боевыми топорами торговле очень способствуют «в положительном смысле»: сначала мне этот купец предложил их просто поменять на серебряные монетки по весу, но появление у меня за плечами Фрола, поинтересовавшегося, а уж не попутал ли торговец берега, картину враз изменило, и за каждую из шести «гирек» я получил аж по двадцать алтын!

А заодно я узнал, что эти «гирьки» именуются «пуговами» и их назначение – с одной стороны украшать одежду (для застегивания их не использовали), а с другой – более важной – отпугивать злых духов. Ну а те которые мне достались – они были очень дорогими, как мне вернувшийся в берега торговец пояснил, «со сканью, импортной работы», а Путята мне даже намекнул, что я их вообще зря продал потому что узор на них – «самый крепкий против злых духов». Но я товарища успокоил, сказал, что мои котики, которым сама Мара служит, меня – да и всех «моих людей» – от любых духов защитят.

Ну а после того, как мой кошелек изрядно распух, мы пошли к кузнецам, которые вообще не в городе все находились. Вышли мы из города через ворота, противоположные тем, через которые вошли, то есть в сторону Москвы-реки – и тут, на Подоле, изб было чуть ли не больше, чем внутри Кремля. И это меня, скажем, несколько удивило, ведь река-то периодически разливалась так, что весь Подол должен был затапливаться – а вокруг Кремля с других сторон домов почти и не было. Но, наверное, людям виднее, где дома свои строить…

А вот про кузнецов все было понятно: город-то весь деревянный, только несколько церквей каменные стояли, полыхнет – и вообще все сгорит нафиг, так что кузнецов предусмотрительно отодвинули подальше, где-то на километр от города, на берегу речки Неглинной она разместились. И, так как кузницы были выстроены по обеим берегам речки, через Неглинную и мост был выстроен, деревянный. А все это сборище кузниц мои провожатые назвали «кузнецкой слободой», и кузниц там работало…

Да, тетки мои точно наврали: их не три было, и не пять: минимум с десяток, и в каждой (я на взгляд определил, не считал) только кузнецов не меньше дюжины трудилось. И трудились они качественно, в смысле, ваньку не валяли: грохот стоял как будто всем им задание дали стучать как можно громче по всему, что под руку подвернется. И они ковали, ковали, ковали… разное. За серпами мы (с подачи Путяты) зашли в две таких кузницы – и я узнал, что сидя «в далекой провинции», несколько недооценил производственные возможности нынешних металлургов. Серпы они ковали как на конвейере, много серпов было, причем разных. Но довольно для нынешнего мужика дорогих – однако дефицитом серпы не были. Деньги были дефицитом… и я понял, почему мои иголки так быстро продать получилось. Иголки кузнецы тоже ковали (правда, только на заказ), и ковали они иголки даже такие, до которых мне еще лет… много опыта набираться. То есть очень тоненькие, для, как мне они сказали, «для золотошвей» – но цена иголок была тоже «золотой». И почему-то они иглы выпускали… кованные: не шлифовали их, не полировали, так что мои тут точно оказались конкурентоспособны. А вот если я начну серпы ковать, то они конкурентоспособными точно не будут… в смысле, если я железные серпы ковать буду. Потому что нынешние кузнецы серпы ковали недорогие, и с помощью кузнечной сварки как раз самое режущее лезвие желали стальным, причем не просто плоское лезвие, а заковывали в железо что-то вроде маленькой гребенки из стальных гвоздиков, изображавших зубья серпа. Но раз пока что напильников у кузнецов не было, а камни точильные у мужиков имелись, зубья эти быстро «заканчивались»…

Кузнецкая слобода мне показалась еще больше похожей на восточные средневековые города из детских фильмов-сказок: там и кузницы, и нечастые жилые дома были огорожены заборами, которые я иначе, чем дувалами и назвать не мог. Но оно и понятно: у каждой кузницы кучи угля, рядом печи для выплавки железа… кстати, довольно большие, поэтому брандмауэры – первейшая необходимость. Но куда как более первейшей для того, чтобы металлургия могла давать массовый дешевый и востребованный продукт, были напильники, а чтобы напильники появились, нужна была высокоуглеродистая сталь. А чтобы такой стали стало много, мне требовалось откуда-то добыть много денег для того, чтобы тех же кузнецов и прочих металлургов на работу нанять. А как заработать денег…

Я купил три серпа (по числу взрослых жителей деревни, сам я хлеб косить не собирался), приобрел еще парочку железяк неясного назначения, но довольно недорогих, и мы не спеша отправились обратно домой. А по дороге я думал о том, что здесь и сейчас все абсолютно не так, как мне рассказывали историки и почти все мои «предварительные задумки» требуют срочной и глубокой переработки. Но я уже понял, в какую сторону их «перерабатывать», а вот как быстро задуманное получится реализовать…

И да, князя в Москве не было. Не то, что он отъехал куда-то, его вообще не существовало, а руководили городом с дюжину каких-то московских бояр, а за главного был тысяцкий по имени Протасий. Про которого Фрол мне сообщил, что «ему уж поди лет сто будет» и что городом управлял не недавно померший Калита, а именно этот старик. Полностью и единолично управлял, князь ему вообще не указ был – а когда я с некоторым удивлением поинтересовался, «а зачем тогда князь нужен», он, вздохнув и пробормотав что-то вроде «да, видать из очень далекого далека ты, боярин, к нам перебрался», оставшиеся два часа дороги к дому рассказывал мне о структуре нынешней власти. Не самой простой структуре, но очень много вопросов, на которые я ответов в учебниках истории не находил, наконец прояснились. Ну а что с этим «новым знанием» делать, я уже ловя ринувшихся мне навстречу котиков, для себя определил…

Жизнь седьмая: А кто у нас нынче князь?

Строго формально, если смотреть очень издали и на мелкие детали внимания не обращать, структура власти нынешней Руси была простой и понятной: наверху стоял Великий Князь, под ним князья простые, а на следующем уровне стояли разные бояре (тоже образующие три уровня «властной иерархии»). Но такая картина власти к реальности отношение имела… да никакого она отношения к реальности не имела, а реальную власть тут как раз бояре и составляли.

Боярин – то есть профессиональный воин, в обязанности которого входила защита какого-то населенного пункта от «внешних угроз» – на подведомственной территории власть имел абсолютную, и это полностью объяснялось его «обязанностью», так как времена были простыми и в отсутствие такой защиты от внешних врагов любое поселение оказалось бы разграбленным буквально в течение нескольких недель. Но вот именно профессиональных воинов было все же немного, так как его подготовка и экипировка было слишком уж дорогой, и большинство деревень просто оказывалось не в состоянии ее обеспечить. Даже для одного воина, а для защиты от врагов бойцов требовалось как минимум несколько. Поэтому, как правило, такой воин в своей деревне (или в городе) еще готовил какое-то ополчение, а если населенный пункт был достаточно большим, чтобы прокормить «профессиональное войско», то кроме ополчения он еще набирал (а чаще выращивал из подведомственного населения) и несколько воинов попроще, то есть дружинников. Которые в основном занимались именно защитой населения, но для этого их нужно было и прокормить, и вооружить, и амуницией обеспечить, и конями – в общем, потратить очень немаленькие ресурсы, который в одной деревне, как правило, не было. И боярин в таком случае начинал окучивать несколько смежных деревень – но все равно ресурсов не хватало: больше деревень – это больше дружинников, потребности в оружии и прочем тоже больше – и возникал соблазн «взять под защиту» и соседские деревни, а ведь там уже свой боярин сидел. И чтобы все же как-то вопросы эти урегулировать, сами бояре выбирали из своей среды того, кто урегулированием займется без перехода к боевым действиям. А выбирали они того, кто мог нарушителей конвенции быстро привести в чувство уже своей, самой могучей дружиной…

Ну а за то, что такой боярин занимался урегулированием, все прочие ему платили некую денежку, ведь каждому понятно, что главному боярину нужно и очень большую военную силу на что-то содержать. И всеми такое положение дел воспринималось как норма, но тут следовало учитывать и еще один момент: воины, тем более профессиональные, в деревнях, как правило, сами по себе не нарождались, так что бояре почти везде были «пришлыми». А приходили они уже «по распоряжению более высокостоящего» боярина – а так как с разных деревень на поддержание штанов можно было очень разные средства с населения содрать, назначение сильно зависело от того, сколько он «начальнику» был готов отстегнуть от собранного на подведомственной территории, и «лучшие куски» получали как раз те, кто мог (не хотел, а именно мог) заплатить за место больше прочих.Но довольно много небольших деревень вообще никакого интереса с точки зрения материального обеспечения бояр не представляли, и они как бы без защиты оказывались – и вот уже такие деревни защищал «самый главный из бояр», который обеспечивал хоть какую-то защиту «безбоярских деревень» несколько иными средствами. Тоже не бесплатно обеспечивал, просто с них плата оказывалась копеечной, но, как говорится, с миру по нитке…

Так вот, самым главным на Руси считался князь – обычно боярин, у которого самая мощная дружина имелась, но вот князь на самом деле вообще никакой власти над своим княжеством не имел. Потому что он тоже был «назначенцем», его как раз «руководство государства» на должность ставило, а государство это называлась «Орда». И единственной заботой князя была своевременная оплата «страхового полиса», защищающего подведомственный участок территории от набегов… как раз ордынского войска. Но у князя «своих средств» на оплату не имелось, он как раз распределял страховые полисы между бояр – и вот те, кто вовремя и полностью их выплачивал, как правило «жили в мире». А если кто-то платить не желал… руководство Орды князю помогало, в том числе и военной силой, объяснить боярам неуместность такой «экономии».

Ну так вот, на «своей земле» боярин был как раз полновластным правителем, то есть способы, какими он средства на положенный взнос с подведомственного населения собирал, вообще никого не интересовали. Но тут другое было еще более интересным» цена «страхового полиса» была фиксированной (в течение довольно большого времени фиксированной) и Орду не интересовало, куда деваются средства, собранные сверх заранее определенной мзды. Поэтому и бояре «собирали» средств больше, чем их платить требовалось, и уж тем более князь, который мзду с большинства бояр на «своей» территории брал. А ведь полис был именно «страховой»: его сначала нужно было оплатить (как правило, на год вперед), и только после этого предъявлять претензии при наступлении «страхового случая». Конечно, были какие-то правила, запрещающие население полностью обирать (так как «руководству» сокращение податного населения было страшно невыгодно, поскольку это снижало размер «кормовой базы»), но фокус тут заключался в том, что после выплаты своей доли «дани» боярин до следующего платежа вообще никаких обязательств по отношению к князю уже не имел. Принципиально никаких обязательств, то есть он не был обязан в случае чего предоставлять в распоряжение князя свою дружину или ополчение, да и вообще мог – по закону – «все бросить» и уйти в другие места, где другой князь ему предлагал «более выгодные условия службы».

Но главным было то, что вообще никого (ни бояр-соседей, ни тем более князя) в принципе не волновало, чем боярин на своей земле занимается. Мзда уплочена – и все свободны… а я оказался в ситуации, когда у меня «плата» была фактически «на четыре года вперед» внесена, и то, что я у себя делаю, никого уже не касалось. То есть не должно было касаться «вышестоящих бояр» – и было понятно, почему мне такая «льгота» предоставлена. Мне уже Путята сказал, что с таких «разоренных деревень» обычно дань не собирается вообще по пять лет – но это если жителей поголовно выкосили, а у меня все же несколько человек живыми остались, так что и «льготу» мне подсократили. Но взамен ожидалось, что я как-то деревеньку восстановлю до уровня, когда с нее снова будет дань брать не стыдно. Ну а чтобы не ждать, пока новые жители сами народятся и вырастут, мне руководство должно было еще и определенную помощь оказать. Даже «две помощи»: прислать в деревню переселенцев, прибывающих в Московское княжество по «программе переселения соотечественников», которую еще Иван Калита начал, а еще и материально помочь было обещано. Но не деньгами, а скотиной… одной скотиной, лошадью пахотной, но уже в следующем году.

Правда, с тяглом помощь была обещана только в случае, если переселенцы со своей скотиной не придут, так что особой надежды на помощь тяглом у меня не было, но в любом случая поля хоть как-то вспахать получится. А чтобы лучше пахалось, нужно было что? Так что я – сразу после того, как урожай полбы был собран (довольно скудный, на мой погляд, но бабы говорили, что «очень богатый»), я приступил к производству сельскохозяйственного инвентаря. С помощью, естественно, дружинников приступил…

Ну а бабы (а так же Ветка и Есеня) занимались заготовкой «незернового» провианта на зиму. То есть в основном грибы собирали и сушили, ягоды всякие, репу с огорода в подвалы складывали. Еще желуди, орехи и яблоки в лесу собирали (последние на корм скотине). И еду на текущие нужды готовили, причем теперь рыбу они полностью самостоятельно ловили. Ну и я им время от времени помогал слегка стол разнообразить уже мясцом. Все же не зря меня в свое время младшая охотиться учила, я почти каждый раз, когда в лес на охоту ходил, какую-то дичь приносил. Чаще всего зайцев приносил, иногда (редко) – птичку какую-то подстрелить у меня получалось. С птичками все просто было: я же зайцев из арбалета все же стрелял, из лука кого-то подбить не получалось так как «силушку еще не нагулял», а стрелять из арбалета остродефицитными болтами в уток и гусей было просто жалко: болт с вероятностью явно за девяносто процентов при этом «безвозвратно терялся». Ну да, такой болт даже гуся насквозь пробивал, а искать его после этого где-то в воде было делом априори бесполезным. Так что птицей получалось полакомиться только если какой-то дикий глухарь или тетерев мне под выстрел сам прилетал, но такое случалось все же очень нечасто: птички-то побоязливее зверей были. Да и по лесу шастать у меня избытка времени точно не было: стране требовалось железо, и требовалось его много. А ведь у меня-то только две руки в наличии имелось…

Конечно, у меня еще и довольно немаленькие деньги имелись… раньше имелись, потому что надежды на активную помощь со стороны властей у меня все же не было и мне пришлось позаботиться и о животноводстве. Точнее, о нем сначала Ёлка позаботилась: она как-то с соседями договорилась о том, что «боярин купит у них корову». Да, недешевая покупка оказалась, но «очень выгодная»: корова была стельной – а это значит, что зимой у нас молочко все же будет. Ну. если мы все же сможем корове подходящие условия создать и, в частности, накосить достаточное количество сена на прокорм и коровы, и ее будущего теленка. Правда, сама Ёлка думала, что теленка мы зимой просто съедим, но у меня на него возникли уже совсем другие планы, а насчет того, что мы зимой есть будем… тоже планы имелись. Потому что я очень внимательно изучил, что же мне в «боярство» досталось…

А досталась мне, по сути, только «земля»: баб и детей можно и не считать было. А вот земля… от деревеньки на юг «моя» территория протянулась между Яузой и Чермянкой метров на пятьсот, может чуть больше – тут просто непонятно было, кому «принадлежала» большая гарь, поросшая мелколесьем между нашей деревенькой и другой, в которой как раз Свибл старостой был. То есть на ней грибы все собирали, но ведь и «всех» было меньше полусотни человек, так что никто об этом участке и не спорил. А вот на север относящаяся к деревеньке территория тянулась аж до Клязьмы расширяющимся клином, и, насколько я прикинул, общая площадь земельных угодий превышала шестьдесят квадратных километров. Заметно превышала, точнее, могла превысить: за Клязьмой вообще чуть ли не до Волги был «нераспределенный земельный фонд». То есть там, дальше, просто вообще вроде никто и не жил пока…

Но это пока не жил, а если у меня получится проделать все, что я задумал… А скорее всего, получится – если мне и дальше никто мешать не станет. Потому что ближе к концу августа у меня с населением произошли серьезные такие изменения. Только я не сразу понял, насколько серьезные: в деревню прискакал гонец (какой-то дружинник) и сказал, что у Протасия ко мне появился вопрос: присылать в деревню полдюжины новых переселенцев или я и полторы дюжины переварю? А на мой вопрос он ответил, что «мужики обозные, со своей скотиной и имуществом», так что я сказал, что и полторы дюжины мне много не будут.

Ну да, язык-то я местный вроде знал, но вот понятия не имел, что сейчас люди под разными словами подразумевают – и спустя всего четыре дня ко мне в деревню приехала огромная толпа народа. Ровно полторы дюжины… семей, и в каждой людей было около десятка: то есть собственно мужик, его жена, парочка родителей, по паре братьев и сестер несемейных, ну и детей человек… несколько. Всего – чуть меньше двухсот человек, потому что кроме семейных, там еще почти два десятки сирот было – то есть детей в возрасте от восьми до двенадцати, оставшихся вообще без какой-либо родни. И имущества, кроме того, что на них надето было, у сирот этих тоже не имелось – а ведь всех «пришельцев» я должен был хоть как-то зимой прокормить и обогреть…

И единственное, что мне тут понравилось – они с собой привели все же действительно скотину: три лошадки убогих в телеги запряженные, один жеребенок, два теленка (коровки), четыре овцы и барашек (маленький совсем). Но главное – они с собой кур привезли, чуть меньше десятка кур и одного петуха – а это было уже… еще бы придумать, чем кур зимой кормить…

Так что моя «металлургия» на некоторый срок было отложена, пришлось обустройством переселенцев заниматься. Ну, с жильем я решил особо не заморачиваться и просто погнал всех взрослых кирпичи лепить, и из необожженых кирпичей заставил из дома себе ставить – и этим занялись в основном бабы и подросшие дети. А мужики лес рубили, но и они вовсе не «строевой» рубили, а пока что деревца толщиной сантиметров по пятнадцать-двадцать, чтобы стропила на крыши хоть какие-то положить. И меня сильно радовало то, что «пришельцы», сами прекрасно понимая, что без приложения максимальных усилий они зимой просто замерзнут нафиг, все же вкалывали от рассвета и до заката, а потом еще немножко. Хотя все были очень сильно недовольны тем, какие дома я их строить заставил – но я-то знал, что других, достаточно теплых, чтобы за зиму им в них не замерзнуть, они просто построить не успеют.

Простые получились дома: шириной в четыре метра (внутри) и длиной метров в десять, с односкатной крышей (там просто одна стена ставилась на метр выше другой и стропила на эти две стены и укладывались), внутри ставилась простая печка, но с трубой: конечно, если печь топить по-черному, то вроде в доме и теплее, и мелкая живность в нем не заводится – но когда крыша просто камышом укрывается, шанс такую крышу подпалить был явно близок к ста процентам. Потому что высокие стены класть было некогда, а если от печки до крыши расстояние всего в пару метров, то вариантов и не было.

И к концу сентября строительные работы были закончены, а еще через день Фрол и Путята отбыли «на постоянное место дислокации»: в Москве появился новый князь. Которого звали Семеном (а я про такого вообще никогда и не слышал), и вернулся он из Орды с младшим братом (как раз тем княжичем, который ко мне тогда приезжал с дружиной татар воевать) – а я остался с толпой мужиков, с их чадами и домочадцами – и буквально «с голым задом». Потому что «ради сохранения ценного поголовья» я потратил вообще все имеющиеся у меня деньги, закупив много пшена и несколько телег овса. Овес – это чтобы лошадок в тяжкую зимнюю пору хоть немного подкормить, а пшено – это в основном для кур. Ведь если получится кур до следующего лета сохранить, то жизнь точно станет повеселее.

Но еще нужно было сохранить и корову с телятами (у купленной еще одна телочка родилась), свинюшек тоже явно зимой поедать не стоило – а с сеном на зиму было все же хреновато. Его-то теми же серпами пока косили, а когда пришли «пришельцы», траву косить было уже поздновато, да и у них своих серпов тоже не имелось. А новые купить было уже просто не на что…

Кроме новых домов в деревне мужики выстроили возле уже моего дома четыре новых сооружения. Отдельный курятник: я всех кур себе забрал, как бы в уплату за то, что пришельцев во время стройки кормили. Правда, кормили-то они большей частью сами себя, грибами да рыбой, которую тоже сами ловили, но и грибы рвали, и рыбу ловили они все же «в моих владениях», а сейчас за такое полагалось минимум половину собранного и пойманного отдавать. Так что даже сами переселенцы считали, что отдав мне кур, они «за прокорм недорого заплатили»…

Еще был выстроен хлев, куда я купленную корову с теленком-сосунком поставил, а еще была выстроена кузница. Я все же успел «до морозов» выплавить с полтонны железа, а за зиму собирался все необходимое для весенней посевной изготовить. И последним (по порядку строительства) был построен небольшой дом, в котором я поселил «обслуживающий персонал». В нем я помести Анку (она со дня на день родить должна была), Ветку (ее я пристроил к уходу за котиками), Есеню (он помощником Ветки был назначен) и четырех сирот из нового пополнения. Двух мальчишек – ровесников Есени и двух девчонок – ровесниц Ветки, в их обязанности входила добыча дров и приготовление еды на всю мою команду. Ну а то, что я для своей команды забрал три «боевых» топора (в то время как в деревне осталось, кроме ранее имевшегося, еще четыре железных, которые с собой пришельцы принесли), деревенских уже не касалось: мне они нужнее были. И не потому, что тремя топорами дрова сподручнее и проще добывать, чем одним, нет: я с помощью этих топоров собирался как раз всей деревне обеспечить «светлое будущее».

И как только народ окончательно обустроился (и приступил к выполнению моего «нового поручения»), я ковать это «будущее» и начал потихоньку. Не из «своего» металла, а из купленных в Москве железяк. Просто потому что для выделки нормальных иголок железо кричное нужно было перековать несколько раз, а у меня ни инструмента не было, ни времени. А нынешние кузнецы все же железные вещи делали из металла уже неплохо обработанного…

Вот сколько зверики мои со мной уже живут, а к грохоту молота (или даже в стуку молотков) они так и не привыкли. И утром, когда я в кузницу шел, они меня до ее порога провожали, а затем, высказав мне все, что они по тому поводу думают, уходили обратно домой. Не сразу уходили, они еще немного по лесу вокруг дома шастали – но в лесу для них дичи было маловато, им мыши только иногда возле речки попадались, но они и птичек каких-то часто ловили, и даже… нет, лягушки еще в сентябре закончились. Так что основой едой для них теперь была «зайчатина по-новозеландски»: девчонки поочередно следили за большим чугуном, в котором зайчатина вообще непрерывно варилась. А иногда варилась и не зайчатина: я как-то подстрелил косулю, а уже в самом конце октября мне там настоящий тарпан попался. Не сказать, что мясцо тарпанье деликатесом мне показалось, но с голодухи и не такое сожрать можно – а вот хищникам моим тарпанятина очень понравилась.

Но лично мне в тарпанятине понравилось лишь то, что мяса с него вышло много – и я почти две недели в лес за дичью не бегал: ночи были холодными, иногда уже и заморозки случались, так что дней десять мясо не портилось. Почти не портилось, его все же в последние пару дней приходилось в уксусе вымачивать, но оно все еще вполне съедобным было (ну, маринованное все же не для Тимки и Таффи, им и «по-новозеландски» еще мяса хватало). И меня даже не особо опечалило то, что об тарпана я сломал болт – а ведь без нормального токарного станка сделать новый, даже имея сохранившийся стальной наконечник, было почти невозможно. Но болты новые я все же сделаю, хотя и не сразу, а вот то, что я мог на обеспечение пропитания котикам долго не отрываться, было куда как важнее.

И я как раз к ноябрьским успел изготовить три десятка иголок. Несколько штук я бабам деревенским отдал, чтобы они всякого сшили (мне, например, из уже «зимних» заячьих шкур неплохую куртку сшили и меховые штаны из косули) – и я съездил в Москву, где две дюжины иголок поменял на деньги. Однако обратно я вернулся уже без денег: на всю выручку я у тамошних кузнецов всякого накупил. То есть купил пару молотков, один большой молот и вещь, которую я в принципе изготовить мог, но на нее потратил бы слишком уж много времени: кузнечные клещи. А когда уже есть клещи и молотки (и особенно большой молот), то стало возможно уже и к «настоящей работе» приступать.

Особо выпендриваться я все же не стал и наковальню себе отковал самую примитивную, кривенькую и весом всего килограммов в шесть, но мне и такой (укрепленной на большом дубовом бревне) вполне хватило. Ну а как это бревно было добыто, меня интересовало крайне мало, я деревенским просто сказал, что мне от них нужно – и бревнышко они мне и притащили. Между прочим, с радостью притащили: наличие кузнеца в пешеходной доступности сейчас везде считалось великим счастьем, а уж кузнеца, способного сделать настоящую стальную иголку… Но это деревенские еще не знали, насколько это счастье станет для них всеобъемлющим. Впрочем, я им это говорить не спешил, пусть для них такое счастье станет приятной неожиданностью.

Но они и без грядущего счастья себя чувствовали осчастливленными: за зиму в деревне никто не помер. Ну да, древних стариков в ней не было (там самому старому «родителю мужика» было слегка за сорок), а с простудами у них не сложилось: я же всех заставил (чуть ли не пинками) изготовить кровати. Для детей – и вовсе двухъярусные, но и для взрослых вполне себе нормальные, так что на земляном полу никто в домах не спал. Да и полы теперь были сухими: я же народ заставил (за что получил кучу проклятий, хотя и не в лицо) сначала в домах песку на полметра насыпать, затем уже на эту подушку глиняный пол сантиметров на пятнадцать в толщину уложить на «гидроизоляции» из березовой коры. Но в деревне решили, что никто не помер потому, что их «котики оберегают»: историю о том, что звери мои вообще Анку «из мертвых подняли», им еще в Москве рассказали…

И, вероятно, из-за котеек моих все мои поручения с каждым днем воспринимались со все возрастающим энтузиазмом. Так что я не особо удивился и тому, что за зиму они в деревне выстроили пять довольно обширных ледников. Сами выстроили, а я ведь только двум мальчишкам-сиротам рассказал, какая от ледника людям польза образуется. Но переселенцы, оказывается, пришли довольно издалека с юга, там, оказывается, про ледники в принципе вроде и знали, но обустраивали их крайне редко. Но не потому редко обустраивали, что не догадывались о том, что еда в холоде дольше хранится или им лень было их делать, а потому, что хранить «скоропортящиеся продукты» они просто опасались: ордынцы на территориях, с которых князья дань не платят, часто ту «дань» сами забирали, причем выгребая все, что гвоздями не прибито было. А что было прибито, забирали вместе с гвоздями – но вот то же зерно или рыбу сушеную можно было и спрятать, а ледник-то не спрячешь!

А раз у боярина ледник имеется, значит, он не опасается, что его ограбят. И людей, которых он защищать должен, тоже, скорее всего, грабить побоятся. Просто потому что боярин точно людей своих в обиду не даст, ведь его котики защищают, которым сама Мара служит! Да и людей своих он все же и самих себя защищать учит…

Не то, чтобы я кого-то там специально воевать учил, я просто всем мальчишкам в возрасте от десяти и до четырнадцати где-то показал, как «очередями» из лука стрелять, точнее, как очень быстро из тула стрелы выхватывать и их потом куда-то в направлении цели пускать. И потом просто велел всем им самостоятельно стрелять по камышовым чучелам до тех пор, пока они с тридцати шагов в чучело это не меньше, чем половиной стрел попадать научатся. И на том пока «обучение» и закончил. Потому что других дел хватало, и мужики у меня постоянно в этих делах помогали, ворочая в горне и на наковаленке разные раскаленные железяки.

И наворочались мужики аж до того, что в конце марта у меня было готовы уже четыре плуга, настоящих, железных, оборотных и с предплужниками. И я даже успел двоим показать, как таким плугом поле можно вспахать. Я-то всех хотел научить «правильной пахоте», но не успел: когда снег на полях окончательно сошел и можно было уже приступать к «полевым работам», в деревню примчались снова Фрол и Путята. Которые привезли пренеприятнейшее известие: меня в гости к себе очень ждет князь Семен. Причем ждет уже завтра к обеду…

Жизнь седьмая: Бег на месте

Когда большая стая баб дружно мочится в бадью, окружающую атмосферу это не оздоровляет. Но ведь не обязательно там рядом стоять и ароматами наслаждаться – а вот выделать шкуру качественно подобная практика очень даже помогает. И я несколько шкур как нужно обработать успел, а конкретно из шкуры тарпана я себе даже новые кожаные штаны сшил. Не сам сшил, бабам это дело поручил, но бабы – существа вообще рукастые в этом мире получались, а со стальными иголками и прочными нитками из крапивы и штаны сшить оказалось делом не самым сложным. Ну а чтобы им легче шилось, я им еще и парочку шил изготовил – в общем, штаны у меня получились замечательные. А так как я бабам в качестве образца свои джинсы отдал, и покрой вышел довольно забавным: бабы-то именно «как указано» все сделали, и не только накладные карманы к заднице пришили, но и боковые сшили «как надо», из какого-то очень прочного полотна, специально для этого сотканного самостоятельно. И даже «часовой кармашек» сделали, а вот чего на штанах не было, так это молнии, и тут они простыми пуговицами обошлись (я им отдельно рассказал и даже показал, как ширинку с пуговицами сшить). И вот когда я с проклятиями пытался новенькие штаны застегнуть, как раз и явились по мою душу Фрол и Путята.

Это были далеко не первые мои кожаные штаны, но раньше-то у меня всегда был запас джинсов, а молнии наши китайские друзья научись делать очень хорошие, они у меня не одни штаны без потерь переживали – а вот в этой жизни избытка штанов как-то не образовалось и пришлось прибегнуть к более древней технологии. А такие штаны я вовсе не ради выпендрежа использовал, в них можно было и в дремучем лесу без риска ноги разодрать об острые сучки бегать, и от непогоды они защищали лучше тряпочных. И особенно полезны они были при работе в кузнице – но у меня в этот раз даже пуговицы были все же, скажем, не самыми передовыми, и тетки с ними работать еще не научись, так что застегнуть штаны оказалось очень непросто и гонцы меня застали в состоянии крайнего раздражения. Впрочем, я давно уже научился раздражение свое на других людей не выплескивать, так что просто распорядился, чтобы бабы «дорогих гостей» накормили, и пока эти «гости» снедали, я все же штаны застегнуть смог. Ну а в процессе застегивания модных порток успел и весть принесенную ими обдумать.

И мысли у меня получились… разнообразные: все же сам князь в гости приглашает. Ждет, причем «к обеду», то есть вроде как с уважением – но у меня посевная на носу, а мужики местные с ней без меня точно не справятся. Потому что одно дело – это раз под моим приглядом за плугом пройтись, и совершенно другое – поля полностью распахать. А ведь и полей нужно вспахать куда как больше, чем их раньше в деревеньке было: народу-то в ней стало довольно много, двести рыл с трех гектаров точно прокормить не получится. А вспахать новые поля – это сейчас вообще дело, на которое люди годы буквально тратили – и это точно не было «формой речи». Сейчас, как я успел узнать, расспрашивая «пришельцев», основным способом обустройства новых полей было то самое «подсечно-огневое земледелие». И это ведь тоже было делом исключительно небыстрым: в первый год на участке с деревьев кора сдиралась чтобы они высохли, на следующий год все, что можно было срубить, срубалось, и только на третий год высохшие завалы сжигались, после чего безо всякой пахоты на новом «поле» рассыпались семена. Причем о корчевке пней сгоревших деревьев никто даже и не думал, так что урожай на таком поле можно было лишь вручную серпами сжать. Но мне и о сборе урожаев думать было еще слишком рано, рядом с деревенькой вообще не было леса, который можно было выжечь. Правда, за зиму мужики по моему приказу почти полностью вырубили гектаров десять мелколесья с опушки большого бора – но там-то всё срубленное в дома перетаскали в качестве дров, и на «освободившейся площади» даже жечь было нечего, а без пала что-либо сеять смысла вообще не было: огонь-то не только деревья убирает, но и выжигает всякие сорняки. А если деревья просто срублены, то как раз сорнякам самое раздолье и наступает.

И единственным в данной ситуации реальным способом все же поля под пахоту подготовить был тот, который я несколько раз применял в прошлых жизнях – но чтобы его осуществить, мне нужно было с утра и до поздней ночи нынешних баб и мужиков гонять на очень непонятную для них работу, да и всю «молодежь» тоже работать заставлять – а без присмотра никто ничего нужного просто не сделает. Ну не знали нынешние, что «так можно было», поэтому я просто иных вариантов не видел. И, когда я все это тщательно (и еще раз) продумал, то с гонцами разговор повел… несколько для них неожиданно:

– А вы вообще знаете, зачем меня князь-то приглашает? У него заболел кто или иная кручина приключилась?

– Князь, слава богу, здоров, да и иной какой кручины вроде не случилось. Он вроде просто поговорить хочет, познакомиться: все же новый боярин в княжестве Московском. А таких давно у нас не было…

Затем Путята задумался, помолчал немного и добавил:

– Купцы сказывают, что за зиму у тебя в деревне вообще никто не помер. А такого уж никто и не припомнит…

Ну да, купцы зимой пару раз в деревеньку заезжали, два купца, как раз те, которым я иголки стальные толкал. И благодаря им я даже небольшой денежкой разжился, еще одну коняшку даже прикупил, но, понятное дело, не «дружинную», а сугубо крестьянскую. Но достаточно молодой конь мне достался и все же упитанный, на нем пахать как раз будет очень хорошо. Но все равно: один, даже самый хороший и сильный конь деревню провиантом сам не обеспечит…

– Понятно. Тогда вот что князю передайте: мне для сберегания было отдано две сотни душ христианских, это если детей и стариков считать. И я их сберегу, но для сбережения мне нужно поля обустроить чтобы на следующую зиму зерно собрать для прокорма. И мне котики мои рассказали, что знают они, как такое проделать – но люди-то языка котиков не понимают, так что придется мне их слова переводить на людской язык. И следить, чтобы люди поручения котиков верно исполняли – так что отлучиться из деревни мне пока ну никак не получится. Пока все поля не засеем, не получится, но когда работу мужики сделают… Как только в поле работу в деревне всю сделают, котики меня отпустят в Москву, они уже пообещали, и я тут же к князю и приеду. А пока они меня просто не отпускают, ну а я, как сами знаете, против котиков идти не могу.

Ну, насчет «не отпускают» – тут дружинникам и объяснять ничего дополнительно не потребовалось. Хищники мои в деревню вместе со мной прибили, на плечах сидя, перед домом они с меня соскочили и на крыльце разлеглись, как бы дом охраняя и в него посторонних не пуская. И на всех, кто к крыльцу подходил, шипели недовольно: они пока из всех местных только Ветку и Есеню… терпели, так будет правильно выразиться.

– А ты договориться с ними никак не можешь? Все же если отъехать на пару дней всего…

– Рад бы, ведь и мне работать придется с рассвета и до заката. Но – никак, котики велели уже завтра работы в полях начинать…

– Да уж, тяжек, боярин, твой крест. Но раз уж взялся, так тебе его и нести, – протяжно высказался Фрол. А затем шепотом, хотя рядом вообще никого постороннего не было, спросил:

– А котикам твоим помощь никакая не нужна? А то нынче в дружине княжича дел нет, так те, кто тогда татар в деревне побил, спрашивали…

Ну да, конечно, они же все своими глазами видели, что котики мои совсем убитую девчонку оживили! А я еще им тогда говорил, что звери мои сами решают, кому помогать на этом свете оставаться – а если котикам какое доброе дело сделать, так они ведь это запомнят? И помогут в трудную минуту? Заманчивое, конечно, предложение, но – нет: и княжич может обидеться, и если с дружинником таким что-то на самом деле случится, а котики его «проигнорируют»…

– Спасибо, Фрол, но пока котики мне о помощи от других людей не говорили.

Когда я уходил из деревни обратно к себе в «трактир», Путята и Фрол с легкой жалостью и сочувствием посмотрели, как два уже очень немаленьких зверя ловко взобрались к мне на плечи (хищники, усевшись, еще стали друг на друга лапами махать, а со стороны это, наверное, выглядело, будто они меня по голове лупят), и когда я дошел до опушки леса, они уже уселись на своих коней и поскакали в Москву. И, надеюсь, они князю объяснят причину, по которой я с ними не поехал, вполне доходчиво…

Посевная началась, как я княжеским дружинникам и сказал, на следующее же утро. Точнее началась «подготовка полей к пахоте», а сеять и даже пахать еще была все же рановато. Но поля готовить – самое время наступило: снег весь уже растаял, а трава разная еще все не заполонила. Так что было довольно легко «поля готовить» на месте вырубленного мелколесья, не очень легко из-за некоторых местных «особенностей», но все же проще, чем лес готовить к выжиганию. Мелколесье-то чем характеризуется: деревья в нем все же еще маленькие были, так что и пеньки от них получились небольшими, да и стояли они все же в некотором отдалении друг от друга. Так что все взрослое население бросилось вокруг этих пеньков ставить небольшие глиняные… пусть будет печки: невысокая (в полметра) стенка диаметром сантиметров в тридцать с тремя-четырьмя маленькими поддувалами – а трудность тут была лишь одна: земля вся представляла из себя легкий суглинок, из которого ничего толком слепить было нельзя, так что глину для этих «печек» таскали с одного расположенного где-то в полукилометре холмика. Но нард нынешний был телом крепок, на одну печку в корзинах глины любой мужик без труда притаскивал за раз, а не любой (то есть каждый второй как минимум) и на две «печурки» глины приносил. Печки-то не капитальные «на века» ставились, тут и пятисантиметровой стенки было достаточно, а бабы с глиной работать неплохо умели. И эти «кувшинообращные» печки лепили быстро, с небольшой трубой диаметром и высотой сантиметров в пятнадцать. Ну а после того, как очередная «печка» была построена, ее прикрывали снопом из камыша (который еще осенью и зимой был вырублен в радиусе пары километров от деревни). Правда, камыш для других целей рубился, но его все же очень много осталось – а такие «крыши» нужны были даже не столько в качестве «защиты от дождя», сколько для того, чтобы глина высыхала не очень быстро: при быстрой сушке она просто растрескивалась вся. Печки как раз бабы лепили, ну а дети – они таскали из лесу всякий хворост и шишки: шишек для моей затеи особенно много требовалось.

Не сказать, что местное население выполняло эту работу с радостью, но раз боярин сказал… А боярин – он человек хороший, зимой, вон, с десяток кабанов разных для деревни в лесу добыл. А перед началом этой работы так и вовсе целого лося подстрелил, так что всем еды хорошей досталось помногу. И когда работа сделана будет, обещал еще мяса настрелять, так что работать – надо. И все работали, делали, что велено…

Печкостроение продолжалось примерно недели полторы – и за это время гектаров шесть вырубленного мелколесья было полностью печками застроено. Но печки ставились только у пней диаметром от десяти сантиметров и больше, ну а мелкие – их просто топорами мужики вырубили. Не все вырубили, но все же большую часть, а затем началось собственно действо: в печки насыпался мелкий хворост, вырубленные из земли мелкие пеньки (тоже на куски порубленные), затем печка поджигалась… Поддувала бабы делали просто: они на землю клали пучки камыша, такие, чтобы двумя пальцами их обхватить, и когда камыш быстро прогорал, поддувала эти «открывались» и тяга в печке получалась уже вполне достаточной чтобы огонь в ней жарко горел. А чтобы он не затухал, дети (в основном именно дети) через трубу в печку подбрасывали новые хворостины и шишки. Ну и время от времени мужики с небольшими переносными мехами из печек через поддувала золу выдували.

И огонь в печках поддерживался минимум сутки: по опыту (поему опыту из прошлых жизней) за сутки даже совсем мокрые пеньки успевали прогореть достаточно, чтобы потом пахоте особо не мешать. Ну а затем народ переходил к следующей печке, еще примерно сутки печка остывала, потом ее мужики разбивали в мелкие куски и на освобожденном месте лошадки уже землю распахивали особо не спеша. Некуда было спешить: пока пни в первых печках выгорали, все старые поля уже успели распахать и даже засеять (в основном рожью, по моим наблюдениям по гари такой рожь самые хорошие урожаи давала). И вся посевная уложилась недели в три…

Но на этом работа в поле вовсе не закончилась: урожай мало посеять, его еще и вырастить нужно. Причем не только в поле, но и на огороде. Причем еще не совсем понятно, где работа более важна для того, чтобы зимой следующей прокормиться: хлеб-то здесь и сейчас был сугубо «вспомогательной культурой», а летом народ как раз с огородов и кормился: та же репа начиная с конца июня вообще чуть ли не единственной пищей в деревнях была. Конечно, не репой единой жив был нынешний пейзанин, он и рыбкой не брезговал, и охота ему чуть ли не половину калорий добавляла. Ну не половину, четверть, но все равно огороды были исключительно важны. Потому что тот же горох выращивался тоже на огородах, лук и чеснок были совершенно огородными культурами, а еще народ тут выращивал нечто, именуемое «капустой». На капусту растение похоже не было: никаких кочанов, но толстые листья по вкусу были именно капустными и щи из этой капусты настоящие очень даже напоминали. Еще бы ее наквасить на зиму – но вот с солью проблемы были довольно серьезными и я пока решить их не мог. То есть я знал, как солью разжиться, ее в Москве вполне себе продавали – вот только цены на нее выглядели неподъемными. А добраться до мест, где солью было нетрудно недорого разжиться, было, очевидно, очень трудно: государство-то, в которое я попал, называлась Орда, а ордынские власти точно не стремись ко всеобщему благоденствию. А поменять тамошние власти было пока не в моих силах. Но ведь это лишь пока…

Но и потом я смогу соляную проблему полностью решить только в том случае, если меня власти уже местные в этом поддержат – так что я решил, что пора уже и с князем нынешним, как его, с Семеном пообщаться. Так что я решил, что как только с огородами закончу, сразу в Москву и поеду. Но деньги – вперед! То есть сначала все же огороды: с ними, как я думал, возни будет даже побольше, чем с полями. Но оказалось, что я ошибся: все огородные работы мужики провели заметно быстрее, чем я ожидал – но тут, скорее, новый огородный инструмент заставил их мои указания выполнять быстро и с настоящей радостью. А сделал-то я всего лишь обычные лопаты…

Лопаты нынешнему населению были известны, однако современные лопаты были изделием дорогим и редким, ведь делали их и дерева, а дерево бралось кленовое (чаще всего, его просто проще обрабатывать было), дубовые и самые хорошие делались из ясеня. Но когда обычная доска уже является вещью довольно дорогой и трудоемкой, то деревянная лопата становилась чуть ли не предметом роскоши. И в моей деревне их было целых две – но использовались они только для выкапывания могил соплеменникам. Во-первых, потому что землю на кладбище копать было проще (там очень легкий суглинок, почти песок был), а во-вторых потому, что копать ей что-то еще было просто… нерационально. Маленькая была лопата, «лезвие» шириной сантиметров в пятнадцать (и для изготовления такой нужно было как-то срубить дерево толщиной в четверть метра), и несмотря на то, что длиной это лезвие было сантиметров сорок, копать лопатой можно было хорошо если на пятнадцать сантиметров, иначе просто кусок земли поднять уже не получалось. Ручка-то у лопаты была сбоку, а не посреди лезвия, а с другой стороны был сделан уступ для ноги (и я понял, почему лопату именуют заступом: на ней одна «ступенька» была для одной ступни).

Ну а я сделал обычные штыковые лопаты, железные, с деревянной ручкой – и ей копать землю было на порядки удобнее. И было удобнее и быстрее даже так, как я мужикам велел, огороды обустраивать – а я-то им предложил очень непростой путь повышения урожаев. Во-первых, от них требовалось сначала с грядки всю землю на штык снять, затем еще на штык в глубину вскопать нижний слой земли (а в оптимальном варианте еще под вскопанным вторым слоев накидать мелких веток, и лучший вариант предусматривал, что грядка на глубине в два штыка будет лапником вперемешку с высохшим камышом выслана), ну а в конце землю так же послойно обратно на грядку вернуть. И верхний слой уже перемешать с компостом всяким и навозом (а за зиму такого добра очень много накопилось, особенно дерьмокомпоста с торфом: я же в приказном порядке распорядился людям использовать «пурф-клозеты» (то есть гадить в большие горшки, а чтобы в доме не воняло, все в горшки наваленное сразу сухим торфом присыпать). Ну а чтобы дома столь ценное добро не копить, горшки опорожнялись как раз в компостные кучи: туда же и неизбывная соломенная (или, чаще, камышовая) подстилка с полов выкидывалась по мере превращения ее в труху.

А народец-то сейчас был довольно крепким, один мужик одной лопатой за день по такой технологии мог примерно сотку грядок на огороде подготовить. И для меня оставалось загадкой: если простая железная лопата так сильно облегчает труд, а с железом тут проблем вроде бы и не было, так какого хрена именно такие лопаты не использовались? Ведь для их изготовления даже не было нужды железо десятки раз перековывать, фосфористое железо (а из болотной руды только такое изначально и получалось) при изготовлении лопат было не хуже плохонькой стали!

Впрочем, я об этом долго думать не стал: некогда было. Мужиков, годных для копания, у меня в деревне набралось десятка три, а лопат я успел изготовить только десяток: маловато будет, и с, убедившись, что мужики «копают правильно», вернулся в кузницу для изготовления недостающего шанцевого инструмента. Причем подмастерьем у меня в кузнице была Ёлка: мужики были заняты все на тяжелых работах, а бабы – они обеспечивали мое производство топливом (ну а дети, что постарше, дрова превращали в уголь). А я же не пудовые изделия ковал, а Ёлка уже привыкла «правильно» ворочать раскаленные железяки, зажатые в клещи. Точнее, она уже освоила мой «кузнечный лексикон» и очень быстро и качественно мои распоряжения выполняла. Вообще-то все это как бы не соответствовало «традиционному гендерному разделению обязанностей», но «боярину виднее, кому что и как делать» – и вместо баб с палками-копалками огороды перекапывали мужики, а бабы таскали дрова и даже, вон, в кузнице раскаленное железо ворочали. Очень все это было для народа непривычно… но ведь и очень эффективно, и это все замечали!

Ёлка на самом деле долго не соглашалась мне в кузнице помогать, и не потому, что ей сама идея работы бабы в кузнице поперек традиций казалась. Ей «поперек традиции» было то, что я заставлял ее перед началом работы надевать кожаные штаны: искры же и раскаленная окалина с железа во все стороны летит, а нынешние льняные или матерчатые платья очень даже неплохо горят – а нам такой хоккей точно не нужен. Но уговорить ее мне сильно помогли мои зверики: мы же с ними уже вместе больше века вроде прожили, они мое настроение неплохо улавливали. И когда я начинал на кого-то сердиться, хищники просто старались объект моего негативного внимания «перевоспитать»: так они сначала Анку по лицу лупили, а теперь, видя, что я заводиться начинаю, они просто с моих плеч спрыгнули и начали эту строптивую девицу бить. Лапами, и по ногам – но мы давно уже с котиками «договорились», что людей царапать категорически не стоит (если только дело до драки не дошло) и били они Ёлку без когтей – а та решила, что хищники ее просто поглаживают и уговаривают не спорить со мной. Или подумала, что они ей здоровья добавляют, как когда-то Анке, я не уточнял, мне было достаточно, что она штаны все же надела. А с ней (именно потому что она прекрасно понимала мои команды) я за день успевал минимум две лопаты изготовить. То есть иногда я еще и мелочь всякую ковал, типа ножей например, или «поварских топориков»: такими древесную поросль рубить было даже легче, чем обычным топором, а дров требовалось много. Или – но это уже в качестве отдыха – я рыболовные крючки мальчишкам ковал или наконечники для охотничьих стрел: жрать-то люди каждый день хотели и многое как раз мальчишки и добывали в реке или лесу. Но мальчишки – они все же мелкие, крупного зверя им точно не добыть, так что примерно раз в три дня, когда они замечали крупную дичь, я работу в кузнице прерывал и зверя для деревни добывал. Почти всегда добывал, все же «школа» младшей любую нынешнюю на порядок превосходила. А мышцы я за зиму накачал так, что теперь не слабее большинства нынешних мужиков был. И, хотя я на зверей ходил со своим арбалетом, мне очень хотелось все же лук нормальный сделать – но для лука мне требовался тур. И, крайне желательно, несколько осетров, хотя терпимый рыбий клей я и из других рыб мог все же сделать. Но без тура, точнее, без турьего рога хороший лук сделать было нельзя, а туров в окрестных лесах никто и не видел…

Впрочем, я как-то мальчишкам на отсутствие туров пожаловался, а спустя пару дней они мне сказали (видимо, старших расспросили), что туры водятся даже в соседнем резанском княжестве, где-то на юге – и я задумался на предмет устройства сафари на сопредельной территории. Ну, если оттуда к нам «татары» приходят, то почему бы благородному боярину не компенсировать свои потери благородной охотой? Мечты, мечты, где ваша сладость… Я подумал, что относительно правил браконьерства в чужом княжестве я у того же Путяты спрошу или у Фрола. Кстати, вроде весенние сельхозработы уже к концу подошли, так не пора ли мне в гости к князю заехать? Вроде он меня приглашал…

Я, конечно, в тот раз приглашение, мягко говоря, проигнорировал, но ведь у меня была очень веская причина: котики меня не отпускали. А теперь вроде должны были отпустить, а если князь вдруг занят, так на моей савраске иноходной до Москвы всего-то час добираться, ну, полтора максимум. Да и дороги теперь не такие грязные, как в марте, так что в худшем случае просто прокачусь, на лес полюбуюсь. Мысль меня вдохновила, так что на следующее утро я проснулся пораньше (то есть как всегда, с рассветом), приоделся. Коняшку оседлал…

Но вот насчет того, что котики меня должны теперь отпустить, я крупно ошибся: эти звери, пока я собирался, делали вид, что мирно спали. Но когда я полез в седло, оба зверя мгновенно вскочили и буквально в долю секунды оказались у меня на плечах. И на любые попытки уговорить их вернуться домой, где им Ветка даст много вкусного, они отвечали такими взглядами, что было понятно: уговорить их не получится. А ведь котики-то с утра еще и не позавтракали!

Ну что делать: пришлось с коника слезть, вернуться в дом, положить им в миски холодной зайчатины (которую они буквально за минуту изничтожили). Потом я еще подождал пять минут, пока они от излишков продуктов не освободятся (оба зверика это всегда именно после завтрака проделывали), а когда они со всеми своими делами покончили, я вздохнул и сказал:

– Ну что, вы тоже готовы? Тогда пошли…

Иноходец чем хорош: на нем особо не трясет даже когда он очень быстро бежит. Точнее, если он бежит не очень быстро, то котиков у меня на плечах трясет не сильнее, чем если бы я пешком шел. В принципе, можно было и побыстрее двигаться, но тогда хищники мои стали бы за меня крепче держаться, а когти-то у них очень острые! Так что до Москвы мы ехали часа два, не меньше. Зато в городе мы сразу проехали к княжьему терему, а там какой-то дружинник, у ворот стоящий, оказался как раз из группы, которая когда-то мою деревню от татар… частично сберегла, и он меня узнал. Правда, думаю, не морду мою вспомнил, а двух сидящих у меня на плечах котин – и с криком «боярин котиков приехал» убежал внутрь терема еще до того, как я спешился и собрался его попросить доложить обо мне князю. Но тут же из ворот выскочили два мужика (не дружинника, судя по одежде), ворота распахнули, коняшку под уздцы во двор завели, помогли мне спешиться. И лошадку отвели в стоящей во дворе привязи с кормушкой с сеном и кадкой со свежей водой. И как только я спешился, из двери в терем тот же дружинник выскочил и пригласил меня войти:

– Заходите, боярин, гостем дорогим будете!

В сенях меня еще какой-то мужик встретил, видимо из домашней прислуги, он вообще был одет в штаны полосатые и какой-то халат, правда, халат довольно красивый. А на ногах у него были кожаные тапки, почти такие же, в каких мой дед чуть ли не всю жизнь рассекал. Но кроме этого мужичка меня встретил и очень даже «городской» аромат, причем даже более ядреный, чем на улице. И я не удержался:

– Уважаемый, ну как ты это терпишь? Все же княжий терем, а пахнет тут хуже чем в свинарнике! Как будто вы тут вообще все на пол гадите! Несолидно же…

– А у тебя, боярин, дома что, аромат лесной опушки весенний?

– Именно такой, и сделать это не трудно. Если хочешь, я расскажу как.

– Расскажешь. Ну что, пошли в терем?

Он прошел впереди и завел меня в довольно небольшую комнату, где за столом (обеденным, тутошняя цивилизация вроде до письменных еще не доросла) сидел молодой княжич. Который при виде меня (точнее, при виде котиков) вскочил и принялся кланяться:

– Уважаемые Тимофей Павлович и Таффимай Металлумай, счастлив служить вам в нашем доме! – интересно, кто ему полные имена-то моих котяток-то сообщить успел? – Не устали ли вы в дороге, не делаете ли откушать? Семён, ты-то котикам вежество свое показал?

А мужик, тоже поклонившись в сторону котиков, хотя и не глубоко, сказал:

– Мы вас на обед приглашали, и то, что вы соизволили нас навестить раньше, обеду не помешает. И я счастлив, что уважаемые котики тоже наше приглашение приняли. Что твои котики откушать пожелают? Ты, боярин, их ответы переведи, не дается нам речь столь славных котиков… Садитесь за стол, гости дорогие! А котикам блюда серебряные уже несут…

Жизнь седьмая: Знакомство с предком

Да уж, неудобненько получилось. Хорошо еще, что я «уважаемого» не послал пивка мне принести. Впрочем, пива сейчас народ еще вообще не знал, хотя уже и слово такое было, да и напитки алкогольные народ знал и даже, можно сказать, уважал. Однако в ассортименте нынешних алкомаркетов напитки были совершенно другие, и самым массовым был «хмельной квас» – напиток, изготавливаемый из ржаной муки, ржаного же хлеба и некоторых приправ (в список которых хмель как раз не входил). И хмельной квас был и крепостью, на мой вкус, где-то в районе одного градуса – но вот жажду в жару он утолял великолепно. Следующими в ряду алкопойла стояли, сколь ни странно, «квасы ягодные» – это было что-то вроде ягодной «бормотухи» крепостью градуса в два, и по всему данный напиток стоял в ряду обычных бормотух, то есть начавших бродить ягодных соков, прилично так водой разбавленных. Но этот напиток был по понятным причинам строго сезонным и очень скоропортящимся: от момента, когда сок начинал бродить до того, когда пойло превращалось в малосъедобную кислятину, проходило всего дня три, а если его все же в ледник ставили, то максимум неделя. Но вот в пору сенокоса и особенно жатвы он становился основным напитком косцов: и жажду неплохо все же утолял, и силушки немного добавлял, и усталость им снималась (точнее, маскировалась). И последними в ряду «отечественных напитков» стояли разные медовухи, и вот их было много разных – по вкусу разных, но все они крепостью были не выше градусов так четырех. И тоже они были скоропортящимися, но сам-то мед хранится сколько угодно, поэтому медовухи делались круглый год, однако, в связи с тем, что мед был лакомством довольно редким и дорогим, они тоже считались напитком, который готовился исключительно на праздники.

Еще имелись – но только на столе у людей очень богатых – «фряжские вина», то есть натуральные, и, как я решил, главным образом сухие виноградные вина. Может и какие-то еще были, но тут на стол подали именно сухое белое вино, которое на мой вкус было не очень, но иных вообще, как мне княжич молодой сказал, не бывало. Но я его лишь попробовал, как, впрочем, и сам князь Семен, а за обедом мы больше как раз на медовуху налегали. На медовухи, которые, правда, на те, что я в своей исходной жизни пробовал, вообще были непохожи ни разу. Во-первых, они все были мутными, а «чистая медовуха», то есть в которую никакие ягоды не добавлялись, была ярко-желтого цвета и по виду напоминала мутный янтарь. Еще была медовуха темно-фиолетовая («с черникой», как мне княжич подсказал), оранжевая («с малиной»), зеленая – княжич какой-то слово произнес, которого я просто не понял, но по запаху в ней точно анисовое семя при приготовлении насовали. И ярко-красная, которая, что меня очень сильно удивило, была «яблочной». Но по вкусу и запаху они все же друг от друга отличались мало (кроме, понятное дело, анисовой) и пились легко, так что за обедом мы все больше именно пили, чем если.

Точнее, пили и ели мы за «застольной беседой», а зверюшки мои только ели: им на обед принесли – именно в серебряных больших мисках – «уху из стерляди». Я уже знал, что тут ухой называли вообще любой суп с мясом или рыбой, но это была именно настоящая уха, причем, судя по рассказу княжича (который подробно описал, что котикам предлагается), тройной. И миски с этой ухой для них служка какой-то поставил, естественно, на стол – но я-то котиков чуть ли не сотни лет приучал на стол не лезть (безуспешно, конечно, но я хотя бы старался), так что я в бульоне самих стерлядок раздавил на мелкие кусочки и поставил им миски на пол:

– Князь, у котиков лапы, а не руки и ноги, и за столом им сидеть неудобно…

Стерляди не то что в Москве-реке водились, они иногда и в Яузе попадались, но редко, так что, думаю, простонародью рыбки эти не доставались. И не потому что простой люд и поймать не мог, они ловили – и тут же бежали их продавать в терем к князю или к тысяцкому: цена на рыбешек было очень немаленькой, а просто сжирать довольно солидные деньги среди народа дураков было мало. Так что то, что котикам стерлядей подали, выглядело знаком очень серьезного уважения – но хотя стерляди и невелики, за один присест ни Тимка, ни Таффи ее целиком съесть точно не могли – а я уже знал, что тут знаком уважения к хозяину считается поедание всего гостям поданного. Поэтому я котикам в их миски положил примерно по четверти рыбки, а остальное отложил на отдельное, поставленного на стол, блюдо – и хищники меня не подвели. То есть Тимка, как всегда, несколько кусков в миске оставил, а Таффи, как всегда, вылизав свою миску, и Тимкину затем опустошила и вылизала – и князю это, как я заметил, очень понравилось: его котики «уважили». А мы (котики ведь очень быстро едят) не спеша трапезу продолжили, причем совершенно забыв правило насчет «когда я ем». Хотя сейчас наоборот считалось, что за трапезой в гостях молчать вообще неприлично, так что князь меня расспрашивал о всяком, а я ему на его вопросы отвечал и сам интересовался мелкими деталями нынешнего быта. Ну и вопросы с ответами обильно запивая – так что когда хищники мои завозились и Таффи даже на меня недовольно мяукнула пару раз, а я сказал, что «котикам нужно срочно выйти и облегчиться», князь Семен сам обрадовался и предложил «пойти продолжить обед в саду». Где мы еще пару часов просидели, беседуя о разном, после чего я, полный новой информации, взгромоздился на своего иноходца и с котиками на плечах неторопливо отправился домой. В сопровождении полудюжины дружинников, которым князь поручил «боярину Котикову во всем помогать». То есть меня и деревню мою охранять и одновременно обеспечивать быструю «курьерскую» связь «города с деревней»…

Да, теперь я официально носил фамилию «Котиков», и у меня была уже именно «своя» дружина. Вообще-то нафиг мне не нужная, к тому же дружинников и кормить теперь стало моей обязанностью – но я все же про существование «резанских татар» помнил, да и других «татар», оказывается, вокруг бродило немало, так что дружина все же лишней – по крайней мера не первое время – не окажется. А прокормить я шесть человек (которые пока без семей ко мне переселялись) я как-нибудь смогу…

С трудом смогу, но с трудом даже не своим, эти дружинники тоже у меня без дела сидеть не будут. Не знаю уж как они себя проявить смогут в крестьянском деле, но мужики они крепкие, я им и другую работенку найду, много у меня такого задумано, где такие крепкие товарищи очень пригодятся. Впрочем, сейчас тут почти все мужики достаточно крепкие, средний рост у них под метр-семьдесят, ну, может на пару сантиметров поменьше – но и среди них дружинники выделялись и ростом, и шириной плеч. Вот только чем их кормить пока что-то в полях и огородах не поспеет, я пока не очень понимал. То есть мясца я для них в лесу все же наловлю, но вот как они смогут нужную мне работу без меня делать… ну, посмотрим, чай, не в первый раз. И я на этом думать о ближайшем будущем временно закончил и стал размышлять о ближайшем прошлом. То есть о разговоре с князем и княжичем – а разговор получился, как я успел уже сообразить, взаимно интересным. И я князю на его вопросы ответил, и он на мои…

Вообще-то у князя Семена вопросов было, по сути, только два. Первый – насколько я могу котиками управлять в плане «оживления людей», ну а второй – кто и почему меня приставил за котиками ухаживать. И я, отвечая не первые вопросы, ему врать не стал: сказал, что котики гуляют сами по себе и ходят, где вздумается, и сами же решают, о ком им заботиться. А на второй – точно так же честно ответил, что я понятия не имею, кто меня за ними ухаживать поставил, потому что я их не видел. Да и вообще, по их словам, люди их увидеть не могут. А слышать – слушать могут только те, кого определившие меня на эту службу решат заслуживающими такого… то ли снисхождения, то ли уважения. А вот котики с ними как-то общаются, но мне они ничего про них не рассказывают.

На дополнительный вопрос князя я ответил менее, что ли, определенно: да, в деревне за зиму ни один человек не умер, и даже почти никто и не болел – потому что я делал, что положено (котиками положено). И, надеюсь, там люди и впредь болеть и умирать будут редко, потому что, по моему мнению (а котики мне этого не говорили, я сам додумался), что заботу они проявляют о тех, кого знают хорошо. Вот в деревне они каждого посмотрели, со всеми познакомились, сами решили, что люди там живут хорошие – и результат налицо. Но насколько я в курсе, котикам нужно, чтобы о человеке хорошо заботиться, о нем знать как можно больше – и под этим предлогом уже и я начал князя о всяком расспрашивать. И это было проделывать даже проще, чем я поначалу думал: Таффи уселась ко мне на колени и тихонько так мяукала время от времени. То есть я-то знал, что её мявы означают одно: «чеши меня за ушком, не отвлекайся», но у Семена-то опыта общения с котиками не было, так что мои вопросы он воспринимал как «переводы с кошачьего» и отвечал на них очень подробно. И княжич (которого Иваном звали) тоже по мере возможности подробностей добавлял. И мне стало интересно то, что князь-то, оказывается, очень неплохо знал свою генеалогию, вот только то, что он мне (то есть котикам) о предках своих говорил, несколько отличалось от «известной мне истории», зато очень неплохо соответствовало тому, что рассказывала (в качестве «дополнительных материалов) моя вторая училка-историчка. И тому, что я знал вообще неизвестно откуда (подозреваю, что это «знание» мне «эти» в голову вложили вместо со знанием нынешнего языка).

Ну, во-первых, вся генеалогия была князю известна вплоть до князя Георгия (то есть Юрия Долгорукого), но фокус заключался в том, что согласно его «информации», к тому же Мономаху он отношения не имел, а стал князем Суздальским посте того, как его местные бояре выбрали из среды ростовских бояр за то, что он со своей дружиной весьма успешно уконтрапупил волжских булгар, которые были «экзистенциальными врагами» всех русских княжеств. И, во-вторых, пока еще никто вообще ничего не слышал о каком-то там Рюрике. Ну, последнее-то было понятно, его имя вообще впервые было упомянуто в «младшем изводе» Новгородской первой летописи, который только лет через сто возникнет, а в «старшем», который как раз сейчас писался, никакого упоминания о «призвании варяг» не было. Да и вообще про Рюрика стало известно из летописей, составленных при Иванушке нашем Грозном, и тогда же появились «древние родословные» царей, которые, как я уже точно знал, ни малейшего отношения к реальности не имели.

Ну, начать хотя бы с того, как историки притягивали за {вычеркнуто цензурой} «нормандское происхождение русских князей». Печатая во всех своих «изысканиях» информацию о том, что у всех «обследованных рюриковичей» найден «нормандский ген». Ну да, был там ген N1a1, но только не «нормандская версия», а вообще «южносибирская» группа N1a1a-M178. Вот откуда я это знаю? Да плевать, суть в том, что не были никакого Рюрика, и норманнов не было. И Рюриковичей как таковых тоже не было, гаплогруппы примерно десятка «официальных Рюриковичей» показывали, что все эти ветви «великого рода» друг другу даже не дальние родственники. Там и какие-то балканцы были, и монголы, и вообще чуть ли не кавказские аланы – в общем, можно на все истории о родстве князей до Юрия Долгорукого… воспринимать индифферентно.

Но мне вся эта генеалогия была интересна лишь с той точки зрения, что все русские люди являются друг другу родственниками в шестом колене, то есть и Семен был моим каким-то предком (хотя, скорее всего, не по прямой… впрочем, кто знает), а родственникам все же помогать нужно. И я, откровенно говоря, надеялся, что он мне кое в чем поможет, по крайней мере я уже смог его заинтересовать, когда мы про оружие (мое оружие) разговор завели. Точнее, завел этот разговор княжич Иван, поинтересовавшись, почему я к ним в гости ехал не со своим арбалетом, а с «трофейным» луком – но я не стал им рассказывать, что мне просто лень было тяжеленную железяку с собой тащить. А вот про луки (когда я сказал, что мне и трофейный годится, хотя он полная дрянь по сравнению с нормальными луками), мы уже с Семеном поговорили относительно «нормальности» луков и он даже пообещал мне турьих рогов прислать сколько-то. Однако мы больше все же про разную сталь (точнее, про железо всякое) разговаривали, и, в частности, князь поинтересовался моими чугунными котлами: что-то подобное, но и вида иного, и качества вроде уже у ордынцев имелось, но откуда они такое богатство брали, никто тут и не знал). И я честно ответил, что чугунки я сам сделал (хотя уверенности в том, что мне достались именно мои изделия у меня не было, я даже был уверен, что это уже ми ученики или ученики учеников их отлили), ну а затем мы еще поговорили, как именно мне производство чугунков наладить. И я с некоторой горечью узнал, что поселение в района известной мне Тулы существует, там даже какой-то острог уже построен небольшой – но сам поселок является частью княжества рязанского (а заодно выяснил или «уточнил», что сейчас буква «юс малый» читалась, причем в зависимости исключительно от чтеца, или как «е», или как «я», так что и произношение «Рязань» тоже было довольно распространенным. Точнее, звуки не совсем привычным мне «е» и «я» соответствовали, а были какими-то гнусавыми, но я все же понял, отчего город так по-разному именовался. Именовался-то он одинаково, читался на разных диалектах по-разному…

Да и плевать, мне не понравилось то, что не получалось быстро и легко добраться до тульских месторождений: тут границы княжеств определялись не самими князьями, а Ордой, и за нарушение границ можно было нехило так схлопотать. Но ведь можно было и с Ордой договориться – вот пусть Семен и договаривается. Тем более, что в Орде его назначили «великим князем», но не «Московским и Владимирским», как писали историки, прочитавшие летописи, написанные через полтораста лет, и в которых они половину слов вообще не поняли, а «Великим Князем Руси» – а под Русью ордынцы понимали все податные земли, заселенные славянами. Почти все, честь все же пока еще полностью под ними была и как раз «податными» те территории не считались, их ордынцы грабили по своим внутренним законам…

Но меня-то не месторождения руды интересовали, болотную руду можно было и на территории нынешнего Московского княжества наковырять в количествах, которое я за всю жизнь переработать не успею. Меня тамошний уголек интересовал. Да, бурый. Да, паршивый – но с его помощью я столько угля древесного сэкономлю! И мне, откровенно говоря, тут вообще леса жалко не было, просто древесный уголь «добывался» куда как медленнее бурого, и металлургия моя не так быстро развиваться будет. А времена-то настали явно плотоядные, орудие для защиты от… да ото всех, нужно быстро ковать. И отливать, а в княжестве просто людей не хватает, чтобы потребное количество угля нажечь…

Хотя насчет людей кое-что внушало оптимизм: отец Семена был из тех, кто точно «умел глядеть в завтрашний день» и он очень активно народ в Московское княжество привлекал, и, по примерным прикидкам, за время своего правления успел тысяч сто народу в княжестве поселить – их тех, кто туда из других мест перебрался. И в основном народ к нему с юга шел, как раз с территорий, где Орда бесчинствовала, ну и из земель булгар волжских, а так же из-под половцев. И поток переселенцев пока еще не прекращался, так что Семен мне пообещал, что если я в свих землях сумею еще «людишек обустроить», то он мне пришлет… Если навскидку, то получалось, что я тысяч на двадцать новых поселенцев могу рассчитывать. Не сразу, конечно, а примерно лет так за десять или даже за двадцать – но он согласился с моим предложением в мое «боярство» передавать все земли, которые я освоить смогу. В смысле от моей деревеньки и аж до самой Волги…

А так как все же примерно половина территории будущей Тульской области уже была частью его княжества, я начал и другие варианты развития рассматривать. В перспективе, конечно, мне пока что и имеющегося «богатства» вполне хватало. Но – хватало в перспективе на следующий год, максимум на два. А вот год нынешний что мне (и народу) дать сможет, было нужно еще посмотреть – но я все же надеялся на лучшее. И определенные основания для оптимизма у меня уже точно были. Правда, ширнармассы моего оптимизма не разделяли, но ведь это только пока, и я был абсолютно уверен, что уже нынешней осенью «общественное мнение» резко изменится.

Но оказалось, что я в своих предположениях относительно «общественного мнения» серьезно так ошибся: все поменялось, пока я в Москву ездил. Ну да, я-то уехал, когда «посевная» закончилась и мужики с утра занялись уже другими полевыми работами. А конкретно – они пошли сено косить, но я-то для них с десяток новых «высокотехнологичных инструментов» для такого занятия успел сделать – и за день они всего лишь десятком кос сена успели накосить больше, чем обычно они за неделю успевали серпами нарезать. А так как годных сенокосов поблизости было чуть больше, чем дофига (то есть на заливных лугах вдоль рек на многие километры трава очень неплохо росла), но народ сделал простой вывод: можно будет в хозяйстве гораздо больше коров и свиней держать, то есть еды зимой будет много больше – и на следующее утро к мне из деревеньки пришла целая делегация с просьбой «им побольше кос дать». Ну что, косы выковать – дело, в принципе, вполне возможное, у меня еще необработанного железа килограмм сорок оставалось, куй ­ не хочу… вот только мужики эти потому князьями московскими и не стали, что пока еще не научились «смотреть в завтрашний день». Потому что да, накосить сена они могли и в десятке километров от деревни, а вот там его сохранить и доставить потом в собственные хлева…

А еще ко мне явилась делегация ходоков из деревни Свибла: они вроде числились за боярином Медведкой (имя у боярина такое было), но Медведка, оказывается, уже два года как помер, а на деревеньку никто из прочих бояр не позарился – и тамошние селяне «челом били» с просьбой приписать их деревеньку к моему «боярству». Но вот это лично мне было нафиг не нужно, хотя Фрол (а он с Путятой как раз ко мне в дружинники сам попросился) и сказал, что так сделать вообще труда не составляет, раз деревня третий год «ничьей» числится. Однако с этой деревни мне уже точно придется «дань» князю отправлять, а тамошний народ ко мне и просится потому, что сами они на дань средств найти не в состоянии и надеются, что я за них как-то заплачу.

Ага, вот прям все брошу и платить за них побегу! Но и тут имелся вариант поинтереснее: пока ведь крестьянство крепостным не было, каждый мужик мог со всем своим семейством куда угодно идти. Другое дело, что большинству идти просто было некуда, Иван-то, Калита который, тем переселенцев и сманивал, что сразу им и землю выделял, и даже какие-то деньги на постройку жилья и на «обзаведение» выделял. Точнее, позволял им самым себе древен нарубить и землянки для себя выстроить – но по нынешним временам и это было немало – особенно, когда альтернативой было лишь горбатиться на ордынцев или булгар с весомыми шансами до следующей весны не дожить.

Так что я соседям совершенно другую альтернативу предложил, и им вроде даже понравилось. Особенно понравилось, что им я вообще не предлагал «все бросить», а заранее к переселению подготовиться и только когда новое место будет обустроено, туда и перебираться. Ну а то, что их подготовка к переселению будет и для «моих» мужиков очень даже в струю – это уже чисто попутный бонус получался. Так что спустя всего два дня после моего возвращения из Москвы и люди Свибла присоединились к «построению светлого будущего»: они (вместе, конечно, с несколькими мужиками и кучей баб из моей деревни) начали прорубать «дорогу на Север». И не просто прорубать, а именно что строить «нормальную дорогу», и на текущий год я наметил выстроить километров десять дороги, причем дороги, по которой без труда телега проедет. Пока что «одноколейную» они прорубали, но мне было нужно чтобы они хотя бы сено по ней смогли осенью перевезти, а для этой цели и такая сгодится. А вот уже потом ее и расширить будет можно… нужно будет расширить. Но уже когда и людей у меня станет побольше, и особенно деревень. Потому что как ни крути, при нынешнем «технологическом укладе» деревня с населением больше дюжины семей себя просто прокормить не сможет. Сельское-то хозяйство максимум половину кормовой нормы обеспечить сможет, а чтобы с голоду не помирать, нужны и рыба, и мясо, причем мясо пока еще большей частью «дикое»: домашняя скотина раньше точно мясом деревню обеспечить не могла. С косами да, полегче станет, но все равно не вовсе уж прекрасно, ведь мужик и в поле, и на покосе работает в одну мужицкую силу, а силушки этой хватит хорошо чтобы на пару скотин корма на зиму запасти. При условии, что с весны и до поздней осени эта скотина сама будет на вольном выпасе – а если все вместе подсчитать, то выходило, что деревня от деревни должна сейчас располагаться в оптимальном варианте километрах в пяти, не меньше, а лучше – больше. Но у меня были сильные сомнения в том, что народ на самом деле такую дорогу выстроить за лето и осень успеет, поэтому новую деревеньку я наметил строить где-то в районе невыстроенной еще Северной ТЭЦ. Не потому, что я сам там ТЭЦ строить собирался, в тех краях, как я хорошо знал, глина для выпечки кирпичей была превосходная. А на глину (и особенно на кирпичи) у меня были весьма обширные планы.

Но чтобы все планы реализовать, нудно было еще дофига чего сделать – а чтобы все сделать, мне, кроме всего прочего, были нужны деньги. Много денег – но я уже придумал, где их взять. И для того, чтобы деньги заработать, я опять засел в кузнице. Надолго засел, и кроме Ёлки я еще пяток мальчишек в подмастерья взял. Парней лет по четырнадцать: такие уже сейчас считались вполне взрослыми, хотя пока еще «мышечную массу» они не набрали. Но – наберут, а молодых все же учить было проще. И я – учил, в дружинники, хотя и недоумевали, зачем я из попросил кое-что сделать, все же принялись за нужное мне строительство. Глина нужная неподалеку имелась, а я особо и не выбирал: заранее знал, что эта печка хорошо если пару сезонов прослужит, да если и только один, то мне хватит. Сельскую молодежь я отправил уголь жечь из тех деревьев, которые «дорожники» валили – и хотя большая часть деревьев было для металлургии не особо хороша (там в основном всякое чернолесье рубилось, да и пока что рубили деревья не особо толстые), но мне на первое время и такого угля вполне должно было хватить. Но выжиганием угля в основном мальчишки занимались, в девчонки с бабами – они больше руду добывали. И к середине сентября у меня все было готово для существенного пополнения моего кошелька.

В процессе подготовки мне пришлось еще несколько лосей в лесу завалить, на мясо – но в основном все же ради шкур. И когда народ (все же дорогу уже прорубивший и даже частично ее обустроивший) снова занялся «заготовкой кормов» (травка успела к середине сентября подрасти достаточно, чтобы ее можно было косить на сено), я разжег в печке огонь. Ох и проклинал де меня народ, когда я самых крепких мужиков (а на самом деле вообще всех, кто не выглядел дистрофиком) погнал меха качать! Но проклинали они большей частью все же шепотом и «про себя», а когда «сессия» закончилась, все с настоящим уже удивлением осознали, зачем я их так корячиться заставлял. И в начале октября (вроде как ближе числу к десятому, я опять со счета сбился) в Москву отправился обоз с ценным грузом. Три телеги с грузом, в сопровождении всех дружинников и десятка вооруженных разным дрекольем мужиков. И мужики эти сами обоз сопровождать решили: груз, по их понятиям, был «ценности неимоверной».

Ну да, обратно в деревню дружинники привезли целых шесть гривен серебряных, да и обозы вернулись не пустыми, они одного пшена привезли пудов под полторы сотни. Сейчас, правда, пуды тоже, как и гривны, были очень разными, но пшено они измеряли в «пудах больших», за тридцать кило каждый, так что светлое будущее очень близко подошло не только к жителям деревни, но даже к деревенским курочкам. А в конце октября ко мне лично товарищ Семен приехал, и задал он единственный вопрос:

– Боярин, а ты сможешь в следующем году продать нам уже возов десять твоих чугунных горшков? Если сможешь, то я тебя кроме денег и многим иным одарю. Всем, о чем ты давеча просил…