Девять жизней

Жизнь исходная, без номера

Сашка попросила на некоторое время приютить ее котенка. Сашка – это моя сестра двоюродная, она меня на шесть лет примерно старше, и с месяц назад вышла, наконец, замуж – а теперь собиралась с мужем где-то в теплых краях отдохнуть. И даже не собиралась, но ее босс (или боссиха, не знаю, как правильно) внезапно расщедрилась и подарила молодоженам оплаченный тур на курорт Санья в Китае. Правда, жила Сашка все же далеко от меня, каждый день туда ездить было бы грустновато – но она попросила меня взять котика к себе, а в награду за труды разрешила мне все эти четыре недели пользоваться ее машиной. Вообще-то права я получил на следующий день после того, как мне восемнадцать стукнуло, при помощи отца, конечно: он-то меня рулить учил лет с четырнадцати. И использовал меня в качестве водителя, когда он с матерью на дачу ездил – но водил я только под его присмотром. Но водил хорошо, и Сашка это знала. Мы с ней очень дружны были: лет так с восьми (с моих восьми) мы каждое лето вместе на даче время проводили. Потому что дачу эту наши отцы как раз вскладчину и купили, чтобы было, где детей летом пасти. Так что и понимали мы друг друга с полуслова – но в этот раз я ее, как выяснилось, не понял.

Замуж Сашка вышла за парня, которого можно было назвать Сашкиной ментальной копией. Ну, во-первых, его тоже звали Александром, во-вторых, они и родились в один день (правда, все же в разные годы). А в третьих, как выяснилось, оба «всю жизнь мечтали завести котика» – и вот как раз на день рождения, будучи уже совсем самостоятельными взрослыми и ответственными людьми, они давнюю мечту осуществили. Сашка за большие деньги купила двухмесячного котенка в подарок мужу, красивую рыжую сибирскую кошечку. И вот как раз об этом котенке мы и договорились. Но когда я за зверем к ней приехал, оказалось, что Саша подарил жене на день рождения то, о чем она всю жизнь мечтала: красивого темно-серого сибирского котенка. Сашка сказала, что она мне сначала просто побоялась о втором звере сказать, а то я мог к ней за котенком и не приехать. А раз уже приехал – они же маленькие, оба в переноску легко поместятся, и вообще это ненадолго…

У заводчиц котов бывает избыток фантазии из-за излишнего образования: кошку «по паспорту» звали Таффимай Металлумай («но мы для краткости, милые мои, будем называть ее просто Таффи»). Но и у заводчиков иногда фантазия брызжет, правда уже из-за недостатка этого самого образования: серого кота официально звали Тимофей Павлович и, по словам Саши, заводчик его так в честь Хабарова назвал, чтобы дополнительно подчеркнуть его «сибирскость», а он постеснялся его поправить.

Сашка меня быстренько нагрузила всем, для выпаса котят необходимым, проводила до машины, усадила – и с мужем, даже не дожидаясь, пока я в машину все добро распихаю, прыгнула в такси и умчалась в аэропорт. Ну а я не спеша поехал через всю Москву к себе домой. А куда спешить-то? У меня каникулы, дел никаких нет, дома меня никто не ждет.

Совсем никто не ждет: после того, как я успешно перешел на третий курс, родители сказали, что я уже достаточно самостоятельный и выдали мне ключи от квартиры, которую мне завещала прабабушка. И официальным владельцем которой я числился лет так я пяти, но раньше меня в нее просто не пускали. А так как я «родителям доказал, что в состоянии хотя бы учиться отлично», то мне разрешили жить уже совсем самостоятельно. То есть совсем самостоятельно, самостоятельно себе деньги на жизнь зарабатывать и самостоятельно их тратить. А зарабатывал я методом Робин Гуда: грабил богатых и отдавал бедным. То есть покупал на Авито поломанные (в основном разбитые) телефоны, чинил их и там же, на Авито, продавал полностью исправные. Миллионов такой бизнес не приносил, но на жизнь хватало: хороший телефон, в магазине стоивший тысяч под тридцать, можно было битым взять в пределах тысячи – а целый такой со свистом улетал за пятерку. При том, что новое стекло в магазине для него стоило сотню, редко две – а отец меня руками (и паяльником) работать научил чуть ли не с пеленок.

И вот, когда я ехал домой, мне позвонил новый клиент, очень захотевший приобрести телефон незадорого, и выяснилось, что мы с ним можем уже сразу и встретиться: он сам почти по дороге находился. А телефон для продажи у меня с собой был, так что я решил сразу с него денежку слупить. Правда, пришлось его в оговоренном месте прождать минут пятнадцать, но, так как встречались мы возле магазина, я еще заскочил и купил молока пару бутылок. А потом еще несколько минут соображал, как меня сюда занесло и на чем мне отсюда домой ехать: с клиентами-то я всегда встречался, используя коммунальный транспорт. Но, слава богу, вспомнил, сел все же в машину и поехал до дому. Правда, рядом с домом припарковаться не вышло, так что я решил, чтобы два раза не ходить, сразу все из машины унести – благо переноска с котятами была с лямками и ее на манер рюкзака можно было носить.

Я поднялся на лифте на свой этаж, проклиная все (так как руки были заняты, а ставить на грязный пол вещи мне не хотелось) кое-как отпер замок железной двери в нашем холле, кое-как через эту дверь протиснулся, мощным толком пятой точки ее захлопнул…

И вот стою я с котятами в переноске на пузе, в одной руке здоровенный пакет с лотком для зверей и пакет с молоком, в другой пакет с коробкой кошачьего корма, с пакетиком сухого корма, с мешком наполнителя для лотка (хорошо еще, что дровяного, не очень тяжелого), на одном локте висит сумка с кошачьими мисками, на спине – мой рюкзачок с документами и бутылкой воды. Вот только стою я почему-то вовсе не в холле перед дверью собственной квартиры, а вообще непонятно где. И непонятно на чём – и звук такой слышу, то ли тихий визг, то ли прерывистый скрип…

Жизнь первая: начало

На чем я стоял, сразу мне понять не удалось: вокруг все было каким-то… непонятным, почти белым, с легким бежевым оттенком. Примерно такого цвета, как кофе с молоком, или даже такого, как если бы в стакан молока добавили пару чайных ложек кофе. А еще по цвету это был похоже на ту белую краску, которую я – в далеком уже детстве – тщательно размешивал по просьбе отца в небольшой банке, и размешивал я ее (а задница моя до сих пор этот случай прекрасно помнила) поднятым с земли обломком вконец проржавевшей арматурины. И все окружавшее меня как будто светилось само по себе, потому что никаких теней я вообще не заметил…

Не удержавшись, я довольно громко произнес «какого хрена?» – и тут то ли скрип, то ли визг затих и непонятный голос (непонятно даже было, мужской или женский) произнес, практически без интонаций:

– А. Это. Извини. Располагайся пока, времени много.

И я тут уже увидел, где именно мне предложено располагаться. Внизу то ли туман какой рассеялся, то ли свечение приглушилось – и оказалось, что стою я на полу, покрытым то ли линолеумом «под цвет паркета», то ли камнем – по крайней мере выглядел пол довольно гладким и с небольшими разводами. И занимал этот пол участок примерно пять на семь метров (глазомер у меня все же неплохой всегда был), а вот стены… стен по-прежнему я не увидел, там все еще что-то непонятно «светилось». Со всех сторон светилось, потому я даже тени на пол не отбрасывал. Но вот насчет времени голос вроде верно мне напомнил: котиков, Сашка сказала, нужно кормить в одиннадцать, а сейчас… я достал телефон, время уточнил – было уже без двадцати двенадцать. И скотинки уже довольно громко начали мне напоминать про опоздание.

Да, морить животину голодом – это дело последнее, так что я размышлять о странном окружении временно перестал и первым делом все, на себя нагруженное, на пол опустил. Затем достал из сумки лоток, насыпал в него «дров» из пакета, потом туда же добавил вытащенную из кармана «затравку» (ее мне Сашка сунула, горстку вытащенного из прежнего лотка наполнителя: сестра сказала, что это для людей он ничем не пахнет, а котята запах почуют и для них смена места проживания не будет столь болезненной). Мне Сашка именно с этого и велела у себя дома начинать – ну а затем я достал две миски, в одну вывалил пакетик с мягким кормом для котят, в другую… в другую нужно было сухой корм насыпать, но я решил подождать: похоже, что миску для воды я в машине все же оставил. Но и тут возникла дилемма: вода у меня в бутылке была газированная, простой не было – а молоко вроде котятам в большом количестве вредно. Но если выбора нет, то это уже и не дилемма получается, так что я все же именно молока в миску и налил. И, наконец, выпустил скотину из переноски.

Все же сестра хорошо изучила повадки столь долго лелеемых зверей: они на меня даже не посмотрели и тут же ринулись… не к миске с кормом, а к лотку. И уж затем принялись за корм. Как говорил ее муж, желудок у котенка не больше наперстка, но сожрать он в состоянии ведро корма за один присест. Насчет ведра я все же не уверен, но миску они опустошили полностью и даже ее вылизали. То есть вылизал ее серый, а рыжая кошечка, успевшая, по моему мнению, за полминуты сожрать из миски больше половины положенного в нее корма, побежала ко мне и с очень довольной мордочкой полезла вверх по штанине. Ну что я могу сказать? Разве что когти даже у очень мелких котят вполне в состоянии ногу разодрать даже через джинсы…

Но так как расцарапанным мне быть не захотелось, я Таффимай Металлумай очень аккуратно от штанины отцепил, погладил как мог ласково и выпустил на пол: там как раз Тимка миску вылизывать закончил и явно решил поиграть. И тут же нашел себе игрушку: я же, открывая пакет с наполнителем, обрывок просто на пол бросил – а эта бумажка-то очень интересная. Таффи тоже шуршащей бумажкой заинтересовалась и бросилась ее у соплеменника отнимать. Все же котята – зверики забавные, за ними наблюдать – сплошное удовольствие.

Но вдруг оба хищника бумажку бросили и, как мне показалось, буквально в панике кинулись ко мне на руки: я-то тоже решил отдохнуть, а так как сесть тут было не на что, то сел просто на пол. И Тимка вообще постарался мне за пазуху забраться, а Таффи аж в штанину полезла. Причины их испуга я и не понял, но вдруг снова раздался тот же голос:

– Маленькие нас чувствуют, а большой не чувствует. Совсем.

– Эй, вы кто? И вы где?

– Мы здесь.

– Но я вас не вижу, где конкретно?

– Здесь. Но ты нас не чувствуешь.

– Я вас прекрасно слышу.

– Нет. Мы тебя чувствуем и передаем тебе звуки которых нет.

– Ладно, а вас сколько?

– Вопрос не имеет смысла.

– Хорошо, задам его иначе: вы один?

– Нет.

– Вас двое?

– Нет.

– А сколько?

– Вопрос не имеет смысла. Ты не поймешь.

– Тогда другой вопрос: как я здесь очутился?

– Ты был там, где тебя быть не должно, и мы тебя зацепили. Случайно.

– То есть, как я понимаю, я вам не нужен. Так верните меня обратно… вместе с котиками.

– Они называются котики. Да. И они нас чувствуют. А большой их защищает, и котики это знают. А еще он их кормит. Зачем? У них энергия поступает через органические вещества, которые они помещают внутрь себя. А котикам это нравится. А большой вещества внутрь не помещает? Должен. Но не помещает. Ты почему не помещаешь внутрь себя вещества?

Я не сразу сообразил, что голос (или голоса) ко мне обращаются, но вопрос повторился, и я ответил совершенно честно:

– У меня есть еда только для котят. А для себя есть только молоко, но котам нужно что-то пить, а воды у меня для этого нет.

– Тебе нужна вода? Ему нужна вода. Воду мы ему дать можем. Но мы не знаем сколько. Он сам знает, но они маленькие, им нужно немного воды. Вот, пусть берет сколько потребуется.

Я и увидел, как буквально из ниоткуда возник странный то ли ручей, то ли водопадик: вода откуда-то появлялась, падала на пол – и там исчезала, не оставляя даже мокрого пятна. А так как котята молоко вылакали (я им и налил-то немного), то я тут же наполнил водой миску. То есть сначаласам воду попробовал, но на вкус она была… немного странноватой, напоминающей дистиллированную – но вроде отравой от нее не несло.

А затем я еще раз повторил очень волнующий меня вопрос:

– Вы меня обратно-то вернете? У меня вообще-то дома дел много…

– Вернуть не можем. Потому что там, откуда ты к нам попал, ты есть. А если будет два тебя, то там случится… – слова снова превратились в какой-то визг и скрип, но это продолжалось недолго, – да, это называется катастрофой.

– То есть вы меня здесь оставите?

– У нас есть вода, есть еда для котиков и молоко для тебя. Здесь вы скоро умрете. Мы можем… – опять начался скрип, на этот раз он длился довольно долго, но в конце концов он снова превратился в слова:

– Мы можем тебя отправить в то же место, но туда, где тебя еще нет.

– Ага, а затем я убью собственного предка и тут же исчезну. И вообще весь мой мир исчезнет, включая меня, который там есть…

– Нет. Тебе этого не понять. Он поймет, если мы объясним. Не поймет. Но мы не знаем, поэтому объясним и узнаем. Объясняй. Когда мы отправим туда, где тебя нет, возникнет новая вселенная, такая же, как старая, но с тобой. И она будет отдельной от старой. Очень похожей. Но все равно другой. И будет часто переплетаться со старой. Нет, просто старая будет влиять на новую. А новая на старую. Но недолго. Для него очень долго. Этого мы не знаем. Они не могут долго существовать. Могут, просто сами об этом не знают. А мы знаем? Уже знаем. Да, знаем, но он небольшой. И котики? Они нас чувствуют. Да. Но больше никто не чувствует. Да. Ты готов? Ты понял? – и я все же сообразил, что последние вопросы относились ко мне.

– Ну… кое-что понял. И готов: деваться мне, как я понимаю, все равно некуда.

– Мы тебя забрали неправильно и мы исправимся. Как можем. Но нужно время на подготовку. Сколько? По их отсчету времени семнадцать суток.

– Так, ребята, мне это не нравится. У меня корма котикам на столько не хватит, впрочем, это уже будет неважно, я сам раньше сдохну с голоду.

– Корма хватит, – и после этих слов неподалеку от ручья-водопада с легким стуков появилось несколько коробок с кормом для котят и с десяток бутылок молока, причем половина была уже открытой. – Этого хватит на семнадцать суток?

– А как насчет другой еды?

– Мы не знаем, какая еда другая. Но мы узнаем. Да, но только через семнадцать суток. Нам не нужно будет это узнавать. Но лучше узнать. Узнавай. Не нужно, его здесь уже не будет. Узнавай, если мы один раз промахнулись. Это сбой в предикативной системе. Случайный. Или ошибка в системе, мы не знаем. Узнаю. Тебе температура, освещение, влажность подходят?

– Да, но мне нужно… кое-что отлить, да и котики нагадят… если не выкинуть, будет сильно вонять.

– Все ненужное клади туда, куда падает вода. Мы уберем.

– А что-то еще попросить можно? Было бы неплохо получить…

– Попросить можно. Получить нельзя. Мы не знаем, как получить то, чего не знаем. Мы знаем то, что есть у тебя. Всё. То, что есть у нас, ты не можешь чувствовать. Тебе не нужно то, что ты не можешь чувствовать. Извини, мы случайно тебя зацепили. Не взяли ничего другого.

– Так… А вы знаете мою рубашку?

– Да.

– Мне нужно еще десять таких… двадцать. И наполнителя… по мешку на каждый день ожидания. Ну и молока… по две бутылки на день.

Легкое гудение, сопровождающее речь… неизвестно кого, исчезло, оглянувшись, я увидел валяющуюся на полу кучу рубашек (таких же мятых, как и та, которая на мне была) и стоящий рядом мешок с наполнителем. Такой же маленький, как и тот, который я принес, и с точно так же надорванным краем. Один мешок…

Я ненадолго задумался.

– Вы умеете делать копии всего? Э… получается, что я тоже копия самого себя?

– Нет.

– Но вы же сказали, что там я остался… Пояснить можете?

– Можем. Он не поймет. Он понял, что мы ему чувствовали до того. Не понял. Не надо спорить, надо объяснить. Хорошо. Ты – настоящий, не копия, но из того времени, которое уже прошло. Но еще не закончилось. Время не заканчивается. Спорный тезис. Не имеет значения. Имеет. Не надо спорить, надо объяснять. Он не поймет.

– Я понял, я – это я, но из предыдущего кванта времени.

– Нет, но ты думаешь в верном направлении. В неверном. В верном, но это не имеет значения. Мы не копируем вещи, мы умеет передвигать вещи из времени, которое прошло, в то, которое только началось. И все это – те же самые вещи. Мы не можем делать новые. Он все равно не поймет. Но ему хватит еды. И воды. И воды, да. Надо работать чтобы его отсюда убрать. Мы начинаем работать, ты жди…

Ждать мне пришлось именно семнадцать суток, я по часам на телефоне проверял. У меня в рюкзачке было четыре, то есть уже три телефона для продажи, два своих и пауэр-банк, с помощью которого я старался проверять покупаемые битые девайсы. И китайская зарядка с динамкой, которую ручкой крутить нужно было. И еще кое-что по мелочи, необходимое для моего «бизнеса», так что я старался хотя бы «время сохранить», чтобы в нем хоть как-то ориентироваться: вокруг меня все время сохранялся этот непонятный свет и без часов понять, сколько времени прошло, было невозможно. И спросить было не у кого: голос (или голоса) за все это время на мои призывы вообще никак не реагировали, так что общался я лишь с Таффи и Тимкой. И это меня сильно успокаивало: котики, хотя и предпочитали спать почти все время, когда не ели и не гадили, все же звериками оказались довольно общительными. Я из кучи рубашек сделал себе лежанку, разодрав несколько штук, даже что-то вроде покрывала соорудил, скрепив кое-как вырезанные из них спины выдранными из отрезанных рукавов веревочками, и котята постоянно лезли спать именно ко мне. Я тоже, довольно быстро сообразив, что тут никаких особых дел у меня нет, большую часть времени просто валялся: спал или книжки читал в телефоне, ну еще сколько-то времени тратил на подзарядку девайсов. С молоком я все же, похоже, промахнулся: голод почувствовался уже где-то на второй день – но если просто валяться и калории особо не тратить, то и его вытерпеть было можно.

А затем голоса снова возникли:

– Мы готовы тебя отправить на Землю. Только это будет много раньше, примерно на сорок тысяч лет раньше того времени, когда мы тебя зацепили.

– Ну и ни фига же себе! А там хоть люди-то вообще есть уже?

– Люди есть. И есть другая еда. Много. Людей мало. Ты будешь кормить котиков, они хорошие, чувствуют нас. Больше никто не чувствует.

– А поближе к моему исходному времени нельзя?

– Можно. Но это займет больше времени, ты умрешь. И котики умрут: мы их чувствуем, но не можем даже кормить. Поэтому отправляем туда, куда успели.

– Ясно… Мне тогда с собой корма дайте, чтобы им на пару лет хотя бы хватило…

– Нельзя. Мы можем отправить тебя с тем, что было у тебя когда мы тебя зацепили. Случайно зацепили. Это неважно. Важно. Неважно, важно то, что мы не можем дать больше еды котикам. Можем. Это нельзя. Можно, один раз попробовать можно. Мы успеем. Нет. Но все равно попробуем. Хорошо. Ты готов? Мы тебя отправляем. В то же место, только раньше. В то же время. На семнадцать суток позднее. Да позднее, но в то же время года. Примерно. Мы сможем за вами следить, но не сможем помогать. Встань и возьми котиков на руки. В переноску. Можно на руки. В переноске будет безопаснее. Да, в переноску. Взял? Успеха!

Последнее слово впервые прозвучало хоть с какой-то интонацией, но мне тут же стало не до интонаций: я стоял, с рюкзаком на спине, с переноской на пузе, со всеми сумками и пакетами… где-то. Но точно не там, где был раньше: в воздухе пахло травой… растениями какими-то, вокруг была безусловно Земля… но мне что-то окружающий пейзаж понравился не очень. Если верить голосам, вокруг была… то есть то место, где когда-то будет Москва, но пейзаж был совсем не таким, какой я ожидал увидеть: какие-то мелкие кусты буквально по колено, а кроме этих кустов до горизонта вообще ничего, за что бы глаз мог зацепиться. Хотя какие-то холмы пейзаж и разнообразили. И было довольно прохладно…

Но долго думать о том, в куда же я попал, было явно некогда. Я посмотрел на часы: одиннадцать сорок, то есть до полудня (истинного полудня), если я нахожусь на территории Москвы, еще часа два, чуть меньше – а до темноты нужно как-то все же обустроиться. Хоть как-то, ведь вокруг могут быть и разные неприятные звери. Да и насчет пожрать было бы неплохо сообразить, хорошо еще что я котят перед «вылетом» покормить успел. Да и насчет попить: на склоне холма, где я стоял, водой и не пахло. То есть как раз водой-то пахло, значит, где-то неподалеку речка какая-то или ручей протекает. Но протекает явно не вверх по холму, так что я вздохнул и пошел вниз…

Идти пришлось недалеко, хотя шел я довольно долго: все же эти кусты росли сплошняком, через них ноги буквально продирать приходилось. Но по дороге меня сильно порадовало то, что среди кустов росло много грибов, причем большинство были похожи на подосиновики и вроде бы на белые (или подберезовики, я проверять пока не стал: с таким грузом наклоняться было крайне неудобно). Где-то через полчаса я все же вышел из зарослей кустарника к берегу какой-то речушки. Немного странной: все берега были просто усыпаны камнями, а сам берег оказался довольно крутым, так что даже места приличного, чтобы к воде подойти, мне сразу найти не удалось. И пока я бродил вдоль берега, пытаясь отыскать относительно безопасный спуск, я и небольшую полянку, свободную от кустов обнаружил. Относительно свободную, на ней эти кусты просто не сплошняком росли и были какие-то хиленькие – а вот грибов там было очень много. Я что-то вроде в детстве читал про «ведьмины кольца», так что, думаю, именно на такое я и наткнулся. И спуск к воде рядом был, так что именно тут я и решил обустраиваться. Но как обустраиваться, если у меня вообще ничего нет?

Хотя все же кое-что есть, и я первым делом «утеплился»: в рюкзачке я всегда носил на случай дождя легкую капроновую куртку с капюшоном, так что сначала я ее надел. Не особо теплая одёжка, но почувствовал я себя уже получше. И уже относительно спокойно осмотрелся…

Еще у меня была коробка с кормом для котят, лоток (составной, отдельно решетка и отдельно поддон), причем совсем новый, даже бумажной ленточкой-этикеткой перевязан. В кармане – небольшой ножик (китайская имитация швейцарского армейского, но очень неплохая), в рюкзачке – всякая мелочь… среди которой лупа для разглядывания предлагаемых мне битых телефонов. Пластиковая, но легкая и довольно большая, диаметром сантиметров десять. А лупа – это для таких бедолаг как я – вообще суперинструмент! Я не курил, но в детстве баловался и знал один забавный трюк. Так что первым делом я аккуратно лупу достал, затем из обрывка этикетки от лотка свернул что-то вроде сигареты, которую набил сорванными с кустов сухими листьями. А потом взял нож и приступил к расчистке поляны от остатков кустов. То еще удовольствие – карманным ножиком поляну расчищать, но ножик был острый, а кусты – довольно мелкие, так что где-то через час у меня получилась относительно чистая площадка площадью метров в десять, на краю которой лежала приличная кучка веток. А еще я успел набрать небольшую кучку веток уже совсем сухих, и минут пятнадцать потратил, превращая самые крупные из этих веток в кучку мелких стружек.

И, когда счел подготовку законченной, приступил к таинству добычи огня. Сунул «сигарету» в рот (мерзкая была эта мелованная бумажка, но тут уж выпендриваться невозможно, речь-то о выживании идет) и с помощью лупы подпалил ее конец. На это тоже минут пять ушло, но сигарета все же начала тлеть (а во рту стало, как будто эти самые котики нагадили) и я, осторожно тлеющий кончик раздувая, постарался разжечь мелкие стружки. И у меня получилось!

Огонь – это замечательно, ведь он и диких животных всяких пугает, так что жизнь становится спокойнее. Да и еду становится приготовить несложно: я быстро нарвал грибов и… задумался: из посуды у меня имелась керамическая миска для котят, вторая – на этот раз из нержавейки (я в ней котятам воду давал) и – всё. Ни ложки, ни вилки… но ножик все же был. Подумав, я решил не выпендриваться, грибы почистил, порезал и в этой миске и сварил. То есть покипятил минут пятнадцать, а затем то, что получилось, отставил в сторону – пусть остынет. Из срезанных кустов сделал что-то вроде небольшого заборчика (ну, навалил их кучей вокруг переноски, где уже начали возиться хищники, поставил внутрь керамическую миску, высыпал в нее пакетик корма, переноску открыл… Тишка высунул нос и снова спрятался внутри. Таффи даже носа не высунула, но как она там мяукала, я прекрасно слышал. Поэтому сел рядом с переноской, миску к самой дверце придвинул…

Голодные звери рискнули вылезти и поесть еще где-то через полчаса, причем они даже вылезли хорошо если наполовину. Но когда я напротив переноски поставил лоток (с уже насыпанным наполнителем и с «затравкой) звери осмелели. Ну, или больше терпеть не смогли – и оба даже по травке несколько шагов до лотка пробежали. А потом все равно обратно в переноску залезли – ну, мне же легче, а то, если они тут бегать начнут, я их точно не отловлю. А они же маленькие, сами о себе позаботиться не смогут…

Переноску я закрыл и решил заняться строительством дома. И даже придумал, из чего я буду его строить: спуск к речке образовался потому, что там кусок глинистого берега в воду рухнул, причем совсем недавно – и я, вычистив лоток (то есть просто забрав поддон) стал в этом поддоне рыхлую глину на поляну таскать. И натаскал ее очень много, столько, что из нее получилось выстроить стену будущего дома, даже четыре стены. Вышиной сантиметров в двадцать пять…

Ну да ладно, на дворе ведь еще лето, а Москва, как известно, не сразу строится. Потому я с земляными работами завязал, в окрестных кустах постарался веток подлиннее набрать (но самые длинные, которые удалось найти, были короче метра), из них сплел что-то вроде очень плоской (и очень редкой) корзины, уложил ее на «выстроенную стену» в качестве крыши, а затем стал методично с кустов срезать ветки поменьше, но с листьями, и вываливал их сверху, создавая что-то вроде крыши. Еще бы сена поднавалить – но с сеном пока было плоховато, так что ограничился тем, что удалось нарезать.

Еще постоянно приходилось резать кусты чтобы дровишек в костер подкидывать, но с этим была даже попроще: в кустарнике действительно было очень много уже сухих веток и их вообще резать не требовалось, они легко отламывались (если раньше сами не обломились). А еще два раза я котиков подкормил: Сашка мне про необходимость соблюдения расписания их кормежки буквально плешь проела. И котики меня не подводили, все съедали, хотя в последний раз миску вылизывать Тишка не пожелал. Ну да, это, скорее всего, я виноват: думал, что если миска вылизана, то она чистая – однако запах-то «прежней» еды наверняка остается. Я тоже поел – вареных грибов, без соли вареных… но с голодухи-то и не такое сожрешь! И когда ел, подумал, что было бы лучше в варево сразу молочка плеснуть. А так как быстро приближалась ночь, я снова набрал немного грибов (чтобы еще раз миску наполнить), к воде молочка немножко все же добавил – и продолжил «строить убежище». На могучие стены или прочную крышу надеяться мне было просто глупо, так что я «пошел другим путем»: вытаскивал из костра недогоревшие прутья, тушил их (мокрой глиной) и раскладывал по краям поляны.

Уже в сумерках я нарезал мелких веточек, устроил внутри своей норки (иначе сооружения назвать было бы преувеличением) относительно мягкую лежанку. Еще притащил несколько лотков глины, обваловал кострище. Подумал, что кусты очень быстро прогорают и почти не оставляют углей, но будет нужно, так снова завтра огонь лупой добуду. А еще вдали, там где речка поворачивала, на склоне (южном) я вроде даже деревья какие-то разглядел. Но пока я не придумал, как ножиком настоящее дерево срубить, так что туда рассмотреть все поближе не пошел, а вот завтра… или еще когда-нибудь обязательно схожу.

Вообще-то на завтра у меня появилось очень много планов: я, когда укладывался спать – точнее, когда ко сну готовился – обнаружил одну давно забытую вещь. То есть она со мной уже долго была: обычная, причем еще советская, скрепка: ее я как замок на молнии когда-то поставил. Эта скрепка уже с десяток моих штанов пережила, а так как новых штанов в обозримое время мне ожидать не приходится… Опять же, скоро корм котятам закончится, а оставлять зверей голодными – нехорошо, но ведь грибы-то они есть, скорее всего, не будут. Так что будет мне чем заняться.

Забравшись в норку, вход я перегородил лотком, на лежанку из веток постелил капроновую куртку. Да, было весьма свежо, но уж лучше пусть снизу не поддувает, а сверху я как-нибудь переживу. Тем более в норке ветер и не задувал особо, так что было куда как теплее, чем снаружи. Да еще котята: когда я открыл переноску, оба тут же перебрались ко мне и вообще за пазуху залезли. Да, страшный день для звериков получился, я для них едиственным спасением очевидно представлялся. Но и мне от этого польза: котики ­– они теплые. И с мыслью о том, что я буду делать завтра, я заснул: денек и для меня выдался очень напряженным. Жаль только, что отныне все деньки такими будут… впрочем, голоса-то говорили, что люди здесь есть? Надеюсь, что есть, но вот какие? Люди-то и в моем времени были очень разными, а чего ждать от нынешних…

Но долго я об этом тоже не думал: устал сильно и заснул. А что будет завтра – завтра и решим.

Жизнь первая

За ночь я не околел от холода по одной-единственной причине. Точнее, все же по двум, но вторая (то, что я у спины поставил переноску и два набитые травой и листьями пакета, все же слегка прикрывавшими спину от мороза) была куда как менее серьезной, а главной причиной стало то, что уже перед тем, как в норку спать забраться, я – исключительно в целях «добавить мягкости лежанке» – нарезал несколько приличных охапок каких-то лопухов. Именно лопухи я нарезал просто потому, что они большие, их куда как проще было много набрать, чем травы, да и носить их было в общем-то удобнее – а когда «прохлада» стала меня окончательно донимать, я эти лопухи из-под себя переместил наверх и они все же меня прилично прикрыли. Мятые уже лопухи, довольно плотно прикрыли, хотя все же недостаточно: утром от холода меня просто колотило и я вообще едва встать смог. Но я все же встал, покормил котят (после чего они мгновенно забрались в переноску спать) и занялся «работой по собственному спасению».

Потому что до меня дошли две вещи: еще парочка таких ночей – и я просто замерзну нафиг, а еще скоро для котят корм окончательно закончится. Уже котята слопали четыре пакетика из тридцати, которые лежали в коробке, а ведь вчера-то я им только после обеда пожрать давал. Так что первым делом я приступил к «строительным работам», имея в виду, что когда мышцы окончательно окажутся мне подчиняться, и насчет провианта котикам подумать. Но стройка (относительно все же теплого укрытия) – это сейчас было самым важным.

Глину в поддоне лотка носить было не очень удобно, да и производительнось процесса удручала: лоток-то пластмассовый был, много в него не нагрузишь. А вот в тряпочную сумку из какой-то «экологческой» дерюги, в которую Сашка мне этот лоток запихнула, влезало гораздо больше – только в ней я не глину тасках, а камни. Тоже осторожно, все же порвать сумку в мои планы не входило – но до обеда я камней натаскал на свою полянку довольно приличную кучу. И начал из камней «строить новый дом», используя вчерашнюю глину для скрепления этих самых камней. Но и тут побегать пришлось: глина как-то уж очень быстро высохла, так что для лепки ее приходилось обильно смачивать. Речка-то рядом была, но пока у меня из посуды для переноски воды была лишь одна пустая молочная бутылка…

И сам процесс строительства, честно говоря, у меня особой радости не вызывал: в речке вода все же была очень холодная, так что и глина теплом не радовала, когда я ее голыми руками месил и на камни укладывал – но я помнил: еще парочка таких ночей… Но день был солнечный, да и вчерашний костер утром от росы не размок, так что я, собрав просто кучу сухих листьев и травы, огонь развел быстро (и без выпендрежа с «сигаретой»). И, хотя постоянно приходилось отвлекаться от строительных работ на добычу новых дров для костра, огонь помогал мне все же замерзшие руки греть (и еду для себя готовить тоже), так что часам к шести я выстроил новую «норку» с каменными (ну, условно каменными) стенами высотой даже больше метра. А так как сил еще камни таскать у меня уже не осталось, я занялся «вопросом пропитания котиков».

Из скрепки (из половины скрепки) сделал «рыболовный крючок», накопал (специально выструганной «палкой-копалкой», которую правильнее было бы назвать «прутиком-копалкой») несколько червяков. К моему удивлению червяков в земле было очень много, а к радости – Таффи с удовольствием этих червяков слопала. Но я все же их не для еды копал, а для рыбалки, поэтому пришлось еще одно очень непростое дело сотворить. Теоретически оно было простым: нужно было отпороть ручку от переноски (стропа-то вяжется из одной «нитки», из нее и леску можно добыть), но для меня любая нитка представляла огромную ценность, так что я ручку не отпарывал ножом, а очень аккуратно шов распускал. Час на это потратил – и получил еще и с полметра довольно крепкой нитки, но, думаю, и она на что-нибудь, да пригодится. А потом аккуратно распустил край стропы, «добыл» метров пять «лески», крючок к ней привязал. Из какой-то сухой и относительно толстой ветки выстрогал поплавок – и пошел ловить рыбу.

Ну что, рыбу я поймал, и даже не одну. Но все же выкопанными червяками, похоже, котиков кормить будет «экономически более оправдано». Три рыбешки (окунька, если я не ошибаюсь) длиной с ладонь стол котикам, конечно, немного разнообразили, но чтобы зверей рыбой накормить, мне следовало бы рыбачить по двадцать четыре часа в сутки. Или «технику рыбной ловли» поменять: я же точно видел (ну, уверен, что видел) в реке и довольно больших рыбин…

Впрочем, на ближайшее время тревога о том, что зверюшек кормить будет нечем, меня покинула: возле речки я сумел поймать (вообще-то имея в виду использовать в качестве насадки) с десяток лягушек, а затем (вспомнив кулинарные пристрастия лягушатников) я их выпотрошил и сварил – и вот вареных лягушек и Таффи, и Тимка смели буквально со свистом, а потом еще вокруг меня ходили, добавку выпрашивая. Вот только день уже заканчивался, так что на завтра я им лягушек точно наловлю – но уже завтра. Вроде я заметил место возле небольшой заводи на речке, где их много скачет…

Когда я уже снова ложился спать (заранее запася уже целый стожок лопуховых листьев), я наметил себе на завтрашний день программу более обширную. Но насколько ее получится выполнить, я додумать не успел: очень устал и заснул, едва котята у меня за пазухой угнездились. Я бы и раньше заснул, но со звериками… ведь они были единственными живыми существами вокруг, с которыми я хоть как-то общаться мог, и каждый миг такого общения был для меня на вес золота…

На следующий день я все же решил сходить к увиденным мною деревьям: топить костер ветками кустов оказалось все же довольно трудно и заготовка прутиков отнимала очень много времени. Так что я повесил переноску на грудь – и пошел, благо вдоль берега кустов было немного и идти там, по моему мнению можно было относительно легко. Но далеко я не ушел: уже за первым поворотом реки я увидел такие же (скорее всего такие же) деревья. И подумал, что идти дальше просто смысла нет. Во-первых, за поворотом росли лиственницы (небольшие, толщиной у комля сантиметров до десяти), а шансов свалить лиственницу с помощью ножика точно не было. Но меня все же не это остановило: в ближайшей «роще» – если так можно было назвать пяток хилых деревцев – одно уже было повалено, и повалено довольно давно, оно уже полностью высохло. Но меня даже не оно так заинтересовало: на оставшихся висели клочья каких-то волос. Или, скорее, длинной и грубой шерсти – и я занялся ее сбором. Шерсть явно пованивала, но я ее собирался от вони отмыть (благо было чем и где), но когда я подошел поближе, то увидел «первоисточник» шерсти: валяющиеся неподалеку куски большой туши. Уже полностью объеденной, а то, что съесть не успели, давно сгнило, но вот отдельные куски толстой (и как раз вонь издающей) кожи с этой шерстью заставили меня задуматься.

Шерсть я складывал в пакет, который захватил с собой, имея в виду грибов в него набрать, а вонь… да, воняло гадостно, котики в переноске даже орать начали – но я ее ножиком даже с этих кусков кожи старался срезать, а эти куски я в основном именно по вони и находил, так как вокруг деревьев все заросло очень высокой травой. И внезапно в этой траве я увидел то, что увидеть уж точно не ожидал: блестящий череп с двумя сохранившимися бивнями. Вот только череп этот принадлежал вовсе не мамонту, а какому-то здоровенному носорогу. Очень здоровенному. Передний бивень, если мы его поставить рядом со мной, наверняка бы был выше моего подбородка…

Но вот шерсть, которую я собирал, явно не этому носорогу принадлежала. Я, конечно, не являюсь крупным экспертом по носорогам с шерстью, но вот шерсть мамонта я в музее видел, и собирал я, думаю, именно ее. Хотя бы потому, что носорог, останки которого я нашел, явно помер лет так несколько назад, а шерсть все же была «свежая». И это я определил не по «качеству» шерсти, а по тому, что она валялась поверх старой травы, а череп был почти скрыт явно многолетними слоями травы уже высохшей и даже подгнившей. Рог меня заинтересовал, ведь из него много чего полезного сделать в принципе можно, и я даже попытался его отпилить. Маленькая пилка в моем ноже рог пилила довольно легко, и я даже решил, что за пару дней я его все же отпилю – но у меня пары дней просто не было, так что я продолжил собирать шерсть (пусть будет мамонтовой), а за рогом приду, когда время будет. Если он несколько лет провалялся, то вряд ли его за несколько дней кто-то сопрет…

Хорошо, что я с собой взял два пакета: через час я оба шерстью набил. И поспешил домой, все же отпилив от поваленной лиственницы верхушку длиной метра в три: из нее будет неплохо сделать потолочную балку для моей «норки». Правда, с этой верхушкой возвращаться было гораздо труднее, но «я успел», и вернулся к «дому» еще до того, как котята от голода возмущаться начали. Там их покормил (пакетиком), себе еду приготовил (грибы с последними остатками молока), сам поел. А пока варево остывало, набрал золы чуть больше половины молочной бутылки, долго полоскал ее с водой, затем, когда зола в бутылке отстоялась, вылил полученную жидкость в поддон от лотка и стал в ней (конечно, еще воды добавив) промывать собранную шерсть. А затем ее промыл просто в речке и разложил сушиться на солнышке.

И мне стало интересно: на небе ни облачка не было, солнце шпарило вовсю – а температура по ощущениям оставалась явно ниже двадцати градусов. Телефон показывал что-то в районе двадцати, но так как телефон температуру-то измерял «внутри себя», а программа градусника тоже процессор как-то разогревала, я был уверен, что до двадцати воздух все же не прогревался. И это уже часа в два дня летом на месте Москвы! Интересно, что тут мне ждать зимой?

Впрочем, до зимы еще дожить надо, а если тут бродят звери вроде этого носорога или мамонта… а ведь их кто-то явно ест! Я еще раз с сомнением оглядел свою «каменную норку»: да, она даже от какого-нибудь детеныша носорога не спасет. Чтобы от таких зверей спасаться, нужно что-то типа средневекового замка выстроить, да еще со рвом вокруг него – но на свершение такого подвига я точно не гожусь. Разве что найдутся обещанные голосами люди… и с этими людьми получится хоть как-то о чем-то договориться…

Однако никаких следов людей я пока что не заметил. Так что решил надеяться лишь на свои силы, и кое-чего в этом я уже достиг. На следующий день я умудрился оставить зверюшек вообще «без пакетиков»: во-первых, мне на крючок попалась рыбина уже явно больше сотни грамм весом (и ее Тимка успел сожрать целиком, пока я только готовился ее сварить), а во-вторых, я наловил лягушек столько, что у зверей случился вообще праздник живота. И у меня тоже: осознание того, что на грибной диете я не протяну долго, заставило меня рискнуть и я себе сварил с дюжину лягушачьих лапок. Наверное, с солью было бы посъедобнее, но уж очень жрать хотелось…

Мысль о том, что рядом бродят те, кто жрет мамонтов и носорогов, изрядно испортила мне настроение. Хотя оно и так было все же не очень, и мысли о доме тоже меня донимали. Но там я себя успокаивал хотя бы тем, что «там я есть» и никуда не пропал, так что и Сашка без котят не останется, и мои родители волноваться обо мне не будут. Так что мне волноваться следовало лишь о себе, любимом. Ну и в Таффи с Тимкой, однако звери на глазах «восстанавливали инстинкты». Примерно через две недели после того, как я попал в это проклятое прошлое, Тимка притащил к дому пойманную им мышь. Не серую, какую-то бурую, но точно мышь. И ее благополучно сожрал. Таффи процесс заинтересовал (скорее всего, процесс поедания мыши), и она еще через пару дней свою добычу принесла. Тут добыча была покрупнее, я для себя решил, что пусть она называется сусликом (а по виду это было что-то вроде хомяка-переростка) – и мясо котики уже вдвоем приговорили. Где они себе находили дичь, я так и не понял: сам вокруг вообще никакой живности не замечал, за исключением пролетавших где-то вдали птичек – но мне-то сквозь траву и кусты сверху мало что видно было, да и далеко от «дома» я не отходил. Зато у меня получилось выстроить вокруг своей полянки изгородь (из камня и глины, причем глины было больше, так как камни что-то быстро вокруг закончились) метра в полтора высотой. Полянка у меня вышла небольшой, площадью метров в пятнадцать, но я обратил внимание, что в мое отсутствие (специально поставил два телефона снимать происходящее) звери с нее не выходили и вообще в основном дома сидели. Ну, если сытые были и у них и еда, и вода в достатке имелись. А с водой было странно: за все проведенное здесь время я вообще не то что дождя, даже туч приличных не видел, да и легкие облачка всего несколько раз по небу проползли. И окружающая растительность довольно быстро начала высыхать…

Причем почти вся, только кусты на том холме, на котором я обосновался, все еще зеленели. Холм вообще из окружающей природы выделялся: на нем как раз кусты сплошняком росли, а вокруг – а я успел довольно далеко уже оглядеться – в основном все же росла одна трава и совсем уже близко к берегу речки поднимались отдельные деревца. Чаще всего отдельные: когда я пошел вдоль речки в противоположную сторону, наткнулся на небольшой, но очень густой ольшаник, и оттуда натаскал уже много настоящих дров: странно там деревья росли и дров (уже готовых, сухих) там было вообще завались. А странность деревьев заключалась в том, что они – вполне взрослые и с толстыми стволами – поднимались метров на пять-шесть, а выше их как будто кто-то срезал. И много деревьев уже полностью засохли (а корни сгнили, но они не падали потому что их другие, очень густо растущие, подпирали). Вот только большая часть таких стволов была уже совсем хрупкой, для строительных целей непригодной…

Для того, чтобы получше подготовиться к зиме, я решил норку свою обеспечить толстой соломенной крышей, и для этого каждый день бегал к той части местности, где росла высокая трава. То есть где кустов не было: там трава явно за два метра высотой стояла. И именно стояла, высыхая на корню, так что нарезать (даже ножиком) пару снопов было делом крайне недолгим. Трава была очень разная, но я обратил внимание на отдельные травки с колосьями, в которых довольно крупные зерна попадались. Честно говоря, я не знаю, какие зерна считаются крупными, а эти были миллиметров в пять длиной и порядка полутора миллиметров толщиной. На вкус, правда, горьковатыми, но особого отвращения они не вызывали. Я даже собрал таких зерен небольшую горсточку, между двумя камнями перемолол и их полученной муки попробовал что-то испечь. И у меня получилось – то есть получился какой-то бурый, довольно плотный, но все еще откусываемый блин бурого цвета. Я решил траву считать рожью (потому что на гречку зерна точно похожи не были) и на этом успокоился. Не то чтобы совсем успокоился, но передо мной стояла задача запасти котикам корм на зиму, а как это можно было сделать, я пока не понимал.

К тому же и лягушки в окрестностях заканчивались, хорошо еще что звери вроде охоту освоили и почти каждый день кого-нибудь, да ловили и ели. А я продолжал питаться в основном грибами, и даже сушил их «на зиму» (хотя мысли о том, как их до зимы сохранить, у меня тоже были… расплывчатыми).

И расплывчатость мыслей не проходила: пока что я совершенно сухие грибы просто складывал в мешок от кошачьего наполнителя (который давно уже закончился) и в мешочек от сухого кошачьего корма (этот хотя бы закрывался герметично), но мешки уже были полны, а основная часть сушеного продукта так и висела на веревочках (я ремень от переноски уже полностью распустил). Однако ближе ко второй половине августа мысли о хранении грибов у меня внезапно закончились.

По двум причинам закончились: во-первых, я действительно почувствовал, что «зима близко», потому что ночами температура явно к нулю подходила. Пока осторожно, не спеша, но все же. А во-вторых, ко мне пожаловали гости. Я их пока не видел, но вот следы…

Сначала мне очень повезло с провиантом: в очередной раз совершая поход на клочьями шерсти, я заметил (впервые в этой местности) небольшую стаю каких-то оленей, которые мирно щипали травку рядом с берегом речки. И, хотя я был одет все в ту же капроновую куртку (ярко-оранжевую), животные на меня внимания вообще не обращали. Я подошел поближе – ноль реакции, только один взрослый олень от травы оторвался и на меня стал глядеть. Ну, я еще поближе подошел, а когда до зверей оставалось метров пятнадцать, рванул к ним в надежде кого-то поймать. Оказывется, олени бегают очень быстро – но мне все же повезло: один небольшой олень стоял слишком уж близко к обрыву и с него просто упал вниз. И что-то там себе переломал: я с обрыва по возможности аккуратно спустился, а он так и лежал на боку. Понимаю, забота о дикой природе – это святое, но когда у меня столько голодных ртов (особенно мой собственный), тут уже не до дикой природы. В общем, с определенным трудом мне удалось зверика уконтрапупить. И я его отволок (с еще большим трудом) к дому. Там кое-как разделал, и даже шкуру почти целиком содрать сумел. Ну всю, но у меня получился довольно приличный кусок относительно целой шкуры.

Следующие пару дней я был занят с утра и до вечера: чистил шкуру. О мясе тоже не забывал: себе готовил что-то вроде шашлыка, зверикам мясца подкидывал от души. И, должен сказать, это мясо мне изрядно сил прибавило. Думаю, скорее всего потому, что я поначалу вообще заморачиваться не стал и кровь из скотины не выпустил, а в мясе все же (точнее в крови) была соль! Немного, но хоть сколько…

Шкуру я как мог выскоблил (и ножом, и специально расколотым камнем), промыл ее многажды с щелоком, потом еще над костром подкоптил. Запах от нее был, конечно, не лучший, но вытерпеть можно – а спать на ней так и вовсе приятно стало. Но тушку явно за сорок килограмм даже втроем быстро съесть невозможно, а хотя ночами и было близко к нулю, мясо явно стало чем-то подозрительным отдавать. И я не придумал ничего лучшего, как выкинуть остаток туши в речку: если ее где-то на суше выкидывать, то мало ли кто придти-то может. Я же помнил, что вроде мамонтов ели саблезубые тигры…

А на следующий день снова к речке подошел, на предмет посмотреть, не застряла ли эта тушка где-то поблизости. И увидел на мокрой глине пяток отпечатков босых ног, явно принадлежащих человекам. По крайней мере двоим…

Проснулся я от того, что два шершавых язычка яростно вылизывали мою физиономию. Я машинально протянул руку, чтобы натянуть на себя сваленную из мамонтовой шерсти попонку, но рука схватилась явно за какую-то ткань – и я открыл глаза. Ну да, я лежал все в той же… локации, в которую попал вместо своего холла, котята все же остались трехмесячными, в поле зрения попал небольшой штабель с коробками корма для котят…

– Да, зверики, а мне приснилось, что мы уже побывали на древней Земле. И это было очень интересно. А вот что там будет на самом деле, мы, скорее всего, все же скоро узнаем.

– Нет, – ответил мне все тот же безжизненный голос, – тебе не приснилось. Ты уже там побывал, но. Извини, мы поспешили, ты оказался не готов к тому, чтобы позаботиться о котиках. И они погибли.

– Что-то я этого не помню…

– Они погибли уже после того, как тебя съели дикие звери. Но мы не стали в сегодняшнего тебя чувствовать эти воспоминания, они помешают тебе правильно подготовиться к следующему возвращению на Землю. И котикам тоже воспоминания об этом мы не стали чувствовать, они на такое слишком сильно реагируют.

– Ага, понятно, меня съели дикие звери. А не люди, которых я там вроде заметил?

– Нет, с людьми ты поладил, но из-за этого ты забыл об осторожности и впустил в дом диких зверей. Но ты поступил очень хорошо: дикие звери хотели все же съесть котиков, а ты их защищал. И защитил тогда, но получил сильные ранения и умер. А потом тебя звери и съели. Но уже мертвого, а котики… они не ушли далеко, их дикие звери вскоре тоже поймали. А котики – единственные, кто нас чувствует, мы решили, что должны дать им еще один шанс. И решили, что ты сможешь им помочь в этот раз выжить. Но тебе нужно кое-что выучить. Мы поможем выучить. А он не помрет пока учится? Нет, мы теперь знаем, что он может есть еду котиков. А еще мы знаем другую еду. Да, знаем, и можем ему другую еду дать столько, чтобы он не умер пока учится.

– Вы про грибы или про мясо?

– Про то, что ты там ел. Мы следили и взяли образцы еды, которую ты ел. Ты получишь много этой еды. Можешь сам готовить, можешь уже приготовленную тобой получать. Любую еду. Много.

– А соль? Вы можете мне дать простую соль?

– Что такое соль?

– Химическое соединение, хлористый натрий. Натрий-хлор, короче.

– Химическое соединение? Нет, ты его там не ел и мы не взяли… Мы можем взять его у нас. Не можем. Можем, ему же нужно чистое химическое соединение. Тебе нужно чистое соединение?

– Да, лучше всего чистое.

– Зачем ему химическое соединение? У них оно в крови растворено, и у котиков тоже. Но оно постоянно их организма выводится с жидкостями, наверное им нужно потерю восстанавливать. Много? Немного, но постоянно. Хорошо. Столько хватит?

Рядом с коробками корма на полу появилась кучка, на вид напоминающая соль. И подошел, попробовал…

– Пока достаточно, но если я снова отправлюсь туда на Землю, мне ее будет сильно не хватать.

– Мы подумаем, как с этим справиться. Так нельзя. Можно. Нам все равно придется нарушить. Не придется. Придется, потому что иначе котики просто не выживут. Решим, пока он учится.

– А сколько времени это займет?

– Недолго. Долго. Не надо спорить, надо просто решить когда. Отправлять его зимой нельзя, он сразу умрет. И котики умрут. Но мы можем его отправить. Не можем. Мы тебя будем учить двадцать восемь дней. Или тридцать. Двадцать восемь, но сегодняшний день считать не будем, ему нужно восполнить утрату соли. Отдыхай, завтра начнем учебу.

– А что мне нужно будет делать?

– Ничего. Мы будем нужные знания прямо в тебя чувствовать. А еще его нужно будет защитить от. Да, займись этим тоже. Тебе давать сейчас готовую еду или ты будешь готовить ее сам?

– Пожалуй, сам: готовая, как я понимаю, будет без соли.

– Мы приготовим сырое мясо. Что-то еще нужно?

– Да, пожалуй, траву, которую я там собирал… разную, я точно еще не знаю, что буду использовать. Ну и огонь.

– Он сзади тебя, и там же дерево для того, чтобы его поддерживать. Тут нет яркого солнца, но иногда мы будем переносить уже готовый. И покорми котиков! Они уже голодные…

Жизнь вторая. Знакомство с миром

Жизнь в этой… в этом пространстве была несколько необычной. То есть никто меня ничему на самом деле не учил, и даже со мной никто не общался. Словами не общался. Но, похоже, все же то, что я говорил, они (или он, или оно – этого я так и не понял) слышали. И периодически выполняли мои просьбы. Я поначалу не поверил, что они на самом деле не могут изготовить копии чего угодно, но почему-то дней через пять я просто уже знал что да, не могут. А еще я знал, что они как-то могут «вытащить из прошлого» отдельные предметы, которые у меня с собой были. Но не когда угодно были, а в определенные моменты: они в принципе в любых количествах могли «вытаскивать из прошлого» все, что было со мной в момент первого здесь появления (потому что этот «момент» они «поместили» в какой-то «стасис» – так как считали, что забрали они меня «неправильно» и теперь думали как мне «компенсировать причиненные неудобства». А вот то, что у меня появлялось после этого (например, уже после моего «первого посещения Земли»), они могли «выдергивать» в какие-то одним им известные моменты, и выдергивать по одному лишь разу. Так что вскоре у меня здесь было уже пара десятков мисок из нержавейки, куча китайских ножей, корм для котиков в любых количествах и молоко. И с десяток лотков, а так же очень много переносок. На самом деле переноски мне были целиком вообще не нужны, но в них на дне были съемные коврики из флиса, так что я коврики снимал, а сами переноски кидал в место, где «все пропадало». Ну в из ковриков я себе сшил что-то вроде нормального одеяла…

То есть сначала мне пришлось сделать иголку, и сделал я ее из своего ножа. Один «экземпляр» я аккуратно разобрал (то есть как-то смог разломать), а затем напильничком из неразломанного ножа сточил весь «лишний» металл с лезвия разломанного. В нем же отверстие уже было, там, где ось лезвия проходила – а самому в железяке ушко иглы я уж точно проделать не смог бы, вот и пришлось иглу делать столь экзотическим образом. Но иголку я сделал (примерно неделю на нее потратил) и лоскутки флиса сшил в одно одеялко.

«Хозяева» локации периодически подкидывали мне разные игрушки, точнее не мне, а все же котикам. Причем я догадался, как они это проделали: неведомым образом они заставили меня сделать из двух лотков что-то вроде террариума, закрываемого решетчатой крышкой (я детали «устройства» склеивал пленкой с экранов многочисленных телефонов), и когда я с этим покончил, в «террариуме» как-то появились лягушки. Три штуки – но я знал, что их трогать вообще нельзя, их – пока они не сдохли – как-то «перетаскивали из прошлого» на открытое пространство на радость зверикам. Лягушки в «террариуме» продержались пару недель, а когда им пришел закономерный конец (никто не знал, чем их кормить можно), то и снаружи они закончились: я «знал», что наружу их вытаскивают прямо из лотков, но из времени, «закончившегося минуты три назад». И знал, что часто такое трюк проделать просто невозможно.

С мясом, которое мне периодически на обед доставалось, картина была несколько повеселее: для меня появлялись одни и те же куски (причем небольшие, грамм по пятьдесят), но если я тут же их не хватал, то минут через двадцать кусков становилось сначала два, затем четыре и в конце концов восемь – но на этом и тиражирование антрекотов заканчивалось до следующего дня. Не совсем, я отдельно засек: мясом меня подкармливали с интервалом в двадцать девять часов с копейками.

А еще примерно через пару недель в «месте, где все пропадает», перестали пропадать пустые молочные бутылки – и я теперь их не выкидывал, а тщательно мыл и откладывал в сторонку. Сначала просто откладывал, закрывая крышками – но еще через пару дней мне, похоже, «прочувствовали», что бутылки нужны сухие – и я перед тем, как их закрывать, еще и сушил. То есть они сами сохли, очень быстро сохли…

А к «вечеру» двадцать девятого дня я снова услышал голос (или голоса):

– Он готов. Не готов. Он получил все нужные знания. Не все. Достаточно, у нас больше знаний для него нет. Положи вещество в бутылки.

– Какое вещество? – я недоумением поинтересовался я.

– Чистое. Он называет его соль. Это вещество. Положи вещество в бутылки.

Я оглянулся: куча соли на краю моей «поляны» была с полметра высотой уже.

– Всю соль? У меня бутылок не хватит.

С другого конца пола послышался странный шорох и я увидел, что пустых молочных бутылок стало сразу в несколько раз больше: я-то вымыл и высушил их штук двадцать, а теперь там кучей лежала их минимум сотня.

– Все вещество класть не нужно, хватит шестнадцати бутылок. Но полных. Да, полных. Хватит и двенадцати. Не хватит. Надо положить вещество в шестнадцать бутылок. Клади, мы будем ждать. Времени достаточно.

Ну я и постарался: сделал из одной бутылки совок (ножом ее просто разрезал), соль в шестнадцать бутылок насыпал. Подумал, еще бутылками по полу постучал, чтобы соль поплотнее в них улеглась, бутылки крышками закрыл, в рядок поставил. И только после этого задумался: а зачем «им» это нужно-то было? Бутылки были полуторалитровые, в каждую соли удалось напихать чуть меньше двух кило, так что если что, то я эти бутылки просто не подниму. Подниму, конечно, если ничего другого с собой не брать…

Но долго думать у меня не получилось:

– Бутылки с веществом нужно поставить квадратом. В переноску нужно положить ножи. И миски. Да, и миски. Двенадцать мисок. Шестнадцать. Пусть кладет сколько туда влезет. Стальные миски, глиняные надо положить в сумку… – и эти инструкции я выслушивал почти час без перерывов почти. Ну и выполнял их, не совсем понимая, зачем – но подозревал, что все это мне завтра на себе тащить куда-то придется. Подозревал, но с каждой минутой все яснее понимал, что я столько не только не перетащу никуда, а даже поднять не смогу. И все равно делал, что мне говорилось: в конце концов «они» меня все же едой и питьем обеспечивают, и котят тоже – так что если это у них развлечение такое, то пусть поразвлекаются: от меня не убудет, а, возможно, что-то и прибудет…

Спать я лег поздно, и довольно долго возился: все же завтра наступит тридцатый день и меня эти снова отправят на Землю – а там жизнь, как я уже понял, будет не самой простой. Так что еще я долго думал о том, что мне нужно будет сделать, но в конце концов заснул, и сны мне снились… не кошмары, конечно, однако отнюдь не радостные. И проснулся от того, что зверюшки мне снова физиономию облизывали своими шершавыми язычками: лягушки уже третью неделю появляться прекратили и теперь их я кормил исключительно из пакетиков. Хорошо еще, что корма (и влажного, и сухого) для них было «сколько хочешь». А котики хотели его много: несмотря на то, что они были еще котятами, в день каждый сжирал по четыре пакетика влажного корма и вдвоем они еще приканчивали полную миску сухого.

Ну и последствия этого я за ними каждый день раза по четыре убирал, но как раз это меня вообще не напрягало: по каким-то причинам ароматы от лотка дальше, чем на полметра от него, не разносились. А то, что я из него выгребал, в «месте, где все пропадало», пропадало практически мгновенно, я даже ни разу не смог увидеть, как «ценное удобрение» до пола долетает…

Но сейчас я отметил «главное»: исчезли бутылки с солью, две переноски, в которые я понапихал разных железных предметов, четыре тряпочных сумки с прочим барахлом и два из трех уже имеющихся у меня рюкзачков. Так что я сделал вывод, что уже скоро придется снова отправиться «в путешествие» – что, впрочем, отнюдь не стало поводом для того, чтобы «обычные дела» не делать.

Ну, котиков я покормил, лоток вычислил. Потом еще раз покормил, еще раз с лотком поступил, на третий раз я подумал, что если сейчас как раз тридцатый день, то, наверное, сегодня какая-то учеба только заканчивается и нервничать перестал. А снова начал нервничать уже на следующий день, ближе к обеду, когда «дневная порция мяса» уже дожаривалась. С мясом мне в некотором роде повезло: кусок с одной стороны был с жиром, так что его у меня получилось именно жарить (а «лишний» жир я отдельно в миску собрал для последующих готовок). Но, откровенно говоря, чисто мясная диета мне уже надоедать стала и я в мечтах уже разных травок насобирать успел – но пока они только в мечтах и оставались.

Однако и в этот день ничего не произошло, но когда на следующее утро я громко поинтересовался «когда же», мне ответили:

– Мы еще немного не готовы. Это он не готов. Нет, мы. Это мы не можем попасть куда надо. Можем. Нет, надо немного подвинуться. Мы уже подвинулись. Мало подвинулись. Достаточно. Мы не попадаем. Несколько дней роли не играют. А если. Нет, там сейчас никого нет. Мы тебя отправим обратно через какое-то время. Отправим на то же место. Не на то же. Почти на то же, только немного подвинемся. Да, на четыреста метров. И на четыреста метров тоже. А еще на три года. На четыре. Нет, меньше четырех. На три года и десять месяцев. Это почти четыре. Нет, это три и еще немного. Много. Немного. Через какое-то время, которое меньше трех дней. Или завтра. Но не сегодня. Точно не сегодня. Завтра. Мы не можем сейчас посчитать. Можем. Но это будет нарушением. Мы все равно уже нарушили. Да. Да, мы ответили. Теперь жди.

Ожидание мое закончилось как раз «завтра»: утром, когда уже и котики поели, и я прикончил поджаренное вчера мясо, голос сказал мне посадить котеек в переноску, надеть рюкзак, взять две сумки с разным барахлом и встать со всем этим посередине локации. А когда я команды выполнил: голос дал мне новую вводную:

– Мы нарушили. У тебя будут небольшие запасы. Но больше не будет. Мы можем только наблюдать, не можем помочь. Береги котиков.

– А там хоть люди будут?

– Будут. Не сразу. Там будет весна, у тебя есть время до середины лета, чтобы обустроиться. Потом придут хищные звери, тебе нужно беречь от них котиков. Ты должен котиков сберечь. Мы тебя немного прочувствовали, и котиков тоже. Но немного. Как смогли. Да. Котики помнят как ловить еду. Но ты им помогай. Они маленькие, ты большой. Ты можешь найти им еду. Береги котиков.

Это было последним, что я услышал – потому что в следующий миг я уже стоял со всем своим барахлом на берегу вроде бы знакомой речки. Почти на берегу, метрах так в тридцати от берега, на обрыве. И обрыв вроде был знакомим: под ним справа виднелись вершины рощи, в которой ольха росла – и это меня порадовало: все же дрова в этой местности явно были дефицитом. А вот речка… какая-то она худосочная оказалась, на глаз я бы ее даже перепрыгнуть бы смог – ну, если бы на берегу было бы место для разбега. Но места не было, берег – как я уже через пять минут убедился – был каким-то топким, точнее, там была в основном мокрая и вязкая глина пополам с песком. Но все же в паре мест к воде можно было подойти достаточно близко…

Однако на это я внимание обратил уже позднее: сначала я заметил кое-что, что могло сделать мою тутошнюю жизнь послаще. Или как сказать: рядом с тем местом, где я… возник, валялась большая куча бутылок с солью, пяток переносок – «копий» той, в которую я напихал много разного железа, куча сумок из дерюги с разным барахлом, и целый штабель коробок с кошачьим кормом. И все это просто так валялось на травке, а вокруг бродили разные… наверняка хоть кто-то, да бродил. Правда, мне сказали, что хищные звери придут в середине лета, но ведь здесь и мыши водятся, да мало ли кто еще на мое имущество позарится?

Так что первым делом нужно было позаботиться о строительстве прочного и защищенного от разных посягательств склада – и к берегу я спустился, чтобы сообразить, как тут воду можно будет к стройке таскать. Ну, сообразил – а затем, глубоко вздохнув, приступил к работе. Землю я стал копать стальной миской, оказалось, что это вроде делать и не трудно: земля была довольно влажной и копалась легко. Да и таскал я ее недалеко, так что к тому времени, когда я проголодался, у меня получилось выстроить стенку (правда, едва в полметра высотой), огородив площадку размером примерно три на пять метров.

С продуктами у меня было… грустновато: я с собой «захватил» с килограммчик жареного мяса, «эти» мне еще тут выставили дюжину бутылок с молоком… Однако я считал, что выстроить дом, в котором можно будет устроить склад, важнее – а если уж приспичит, то я и котиков немного обожру. А пока еда есть, нужно ее есть и не вякать: ведь «эти» сказали, что помогать они мне уже не могут, а то, что удалось получить, оно же испортится если еду эту не съесть…

Ну, я поел, котиков снова покормил. Тимка и Таффи опять из переноски вылезать не захотели: все вокруг было таким незнакомым и очевидно опасным, что мне снова лоток пришлось рядом с их «убежищем» ставить. Но аппетит они не потеряли…

На улице (то есть, пока домик я не выстроил, вообще везде) было очень прохладно, даже градусник на телефоне гордо сообщал, что температура держится в районе десяти градусов – но я теперь было одет тепло (в три рубашки, в двое штанов, а еще сверху и куртку капроновую накинул), да и физическая работа согревает. А еще – пока я ходил к речке за этой глиной с песком – мне удалось поймать пяток лягушек. Довольно мелких, но зверики их сожрали с явным удовольствием. А если дело и дальше так пойдет (я с ловлей лягушек имею в виду), то и у меня выйдет «белковой пищей» полакомиться – если ничего другого съедобного найти не выйдет…

До вечера я сумел поднять «стену» на высоту примерно в метр, а для ночлега соорудил внутри этой «ограды» шалаш. Сходил в ольшанику, набрал там палок с десяток, и из них выстроил каркас шалаша, а поверх него накидал веток (немного, у меня на много ни сил, ни времени не оставалось), а поверх этих веток привязал дерюжки, которые «добыл» из тряпочных сумок: их мне «эти» тоже приличную кучу накидали. Насчет травы было пока грустновато: трава вокруг успела вырасти всего-то сантиметров на двадцать, ее рвать даже смысла особого не было. А вот костерчик я все же сообразил запалить, буквально в последний момент сообразил, так что перед сном погрелся, воды нагрел и в две опустевших молочных бутылки горячую воду и налил. Так себе грелка, но всяко лучше, чем вообще ничего.

Снизу на землю постелил несколько рубашек и штанов (их мне тоже приличный запасец выдали), сверху одеяльцем (из флисовой подстилки сшитым) укрылся… тремя одеяльцами. Звери, когда я переноску в шалаш затащил, немного осмелели и спать пошли уже ко мне за пазуху. Так что «первый день в новом мире» прошел неплохо.

А день второй – он точно так же прошел, с той лишь разницей, что котята по «дому» уже с интересом бегали. И не орали каждый раз, когда я куда-то уходил за землей или палками. Да и зачем им было еще куда-то убегать? Еды тут было вдоволь, вода тоже. И лягушек я им еще с пяток приволок. И до вечера «стена» поднялась уже на полтора метра: я, конечно, не измерял, но когда сам рядом с ней становился, она мне как раз до подбородка доставала.

И опять меня погода удивляла: было очень солнечно (и, судя по скорости, с какой глина на стене высыхала, сухо), но очень даже прохладно. Конечно, костерок меня периодически согревал, но я начал думать, что с таким темпом «сугрева» скоро в рощице вообще деревьев не останется. То есть тех, которые я в состоянии свалить и к себе притащить. А холм с кустами – я специально сходил уточнить – был от меня почти в километре, туда за ветками точно не набегаешься. Хотя если приспичит, то набегаюсь – ну а кто будет в это время за котиками следить?

Время года я «вычислил», отметив, когда происходит восход и когда солнышко закатывается. Получилось очень примерно «середина мая», и меня такая новость не порадовала. Грибов-то еще не было, а сколько мне еще ждать, пока они не появятся, было совершенно непонятно. То есть понятно, что минимум пару месяцев мне придется питаться… очень скудно – но хуже всего было то, что я даже не представлял, чем именно тут питаться можно. Лягушки – они, конечно, у французов за деликатес идут, но я-то не француз, да и размером лягушки разве что на «редкий деликатес» тянули, их хищники мои вообще мимоходом поедали, за положенную им «по расписанию» еду вообще не считая. Рыба – за четыре дня мне удалось поймать одну-единственную малявку, которую даже котикам давать было стыдно. То есть я ее им дал, и Таффи ее даже съела (Тимка в это время куда-то спать залез и потенциальное «пиршество» пропустил) – но всерьез рассчитывать на то, что я себя рыбалкой обеспечу, было бы крайне наивно. А из местной съедобной флоры я только крапиву пока нашел, и хотя ее росло в ольшанике довольно много, травой я точно насытиться не смог бы.

Но тут меня котята решили от голодной смерти все же спасти: Тимка приволок в «дом» то ли хомяка-переростка, то ли суслика – в общем, того самого животного, размером с небольшую морскую свинку. А я, сволочь такая, добычу у зверя отобрал (правда, выдал ему за это самую любимую котиками «утку в соусе»), и сам ее съел. Ну очень есть уже хотелось. Но все равно съел я добычу не сразу: я же не хищный зверь, а вполне цивилизованный человек. Так что сначала я тушку выпотрошил, шкурку с нее снял (оказалось, что это очень просто делается), а потом сварил с листьями крапивы и корнями лопуха: с голодухи я вспомнил, что то ли итальянцы, то ли испанцы (а может вообще японцы) лопухи специально выращивают чтобы из вареных корней какой-то салат национальный готовить. И вроде молодые побеги на манер спаржи трескают (хотя раньше я вообще не понимал, как можно эту спаржу есть: гадость же!) – так что в голодное время, как я понял, сожрать и не такое можно. А с этой крысой (все же лучше буду считать ее морской свинкой, свинок-то где-то в Америке Южной деликатесом считают) супчик получился вообще очень вкусный. И питательный: я сразу после того, как миску вылизал, очень повеселел. Но еще больше повеселел, когда уже Таффи мне к ужину еще одну такую же тушку притащила.

Все же не зря говорят, что коты – самые умные из домашних звериков: Таффи кры… свинку передо мной положила и стала на меня глядеть глазами того самого котика из мультика. И пристально так глядела, до тех пор глядела, пока я ей в миску корма из пакетика не положил. А потом она корм быстренько съела и пошла в переноску спать: работу свою она выполнила, вознаграждение получила и теперь может наслаждаться заслуженным отдыхом. Я, конечно, посмеялся забавному совпадению… но когда я проснулся на следующее утро, передо мной лежали две тушки и сидели две хищных морды, молча сидели – но о-очень выразительно. Да, тот, кто мультик рисовал, явно с котиками очень дружил и их глубоко понимал.

И с этого момента жизнь моя стала налаживаться: звери мне добычу приносили теперь по утрам, после утренней кормежки они убегали в травяные заросли и там явно что-то «добирали». Потому что через час-полтора они возвращались домой, но уже две следующие (по составленному Сашкой графику) кормежки пропускали: они или спали, или в доме игрались. Ну а я продолжал «укреплять поселение»: дней через десять после «начала новой жизни» стены в доме поднялись на два с небольшим метра, крыша относительно плотная над ним появилась (я все же смог и веток с кустов нарезать, и травы достаточно нарвать, чтобы хотя бы дождя не бояться). А я теперь лепил обычные кирпичи: обжигать их я не собирался, так как дров на такое мне во всей обозримой окрестности не хватило бы, но даже из необожженного кирпича что-то строить было бы проще. А еще…

Еще, убедившись в том, что мои звери уже в состоянии о себе хоть как-то позаботиться, я снова пробежался до лиственничной рощи. Шести там уже не обнаружил, но череп носорога с метровым рогом за прошедшее время никто все же не спер. А раз рог никому тут не нужен, то было бы просто глупостью его там оставлять. Правда, пилить мне его пришлось почти два полных дня, но, похоже, не зря я этой работенкой занимался: на что я этот рог потрачу, я придумал пока его домой тащил. Но это было, в общем-то, не к спеху, все же главным я пока считал защиту «ниспосланного мне богатства» от возможных расхитителей социалистической собственности. А богатств все же было достаточно, чтобы о нем так сильно беспокоиться: за прошедший месяц котики успели слопать уже три коробки с мягким кормом (и два мешка сухого), но ведь еще в запасе было почти три десятка коробок! Которые, между прочим, если пойдет дождь, размокнут и развалятся – а этого допустить ни в коем случае нельзя. Я, конечно, все эти коробки в дом уже затащил под крышу, но вот уверенности в том, что крыша не протекает, у меня не было ни малейшей, даже несмотря на то, что под траву я успел положить половину содержимого моего «пакета с пакетами»: мне «эти самые» почему-то молоко всегда «доставляли» именно в пакете из магазина, и я все пакеты аккуратно складывал: а вдруг пригодятся? Ну да, пригодились, но пока что проверить их годность так и не вышло: дождей не было. Совсем не было, и даже тучки на небе появлялись за месяц всего пару раз. И когда я об этом феномене раздумывал, я внезапно «вспомнил про то, чего вообще никогда не знал» – вероятно, это меня «захватчики» мои так… «прочувствовали»: сейчас в Москве и Подмосковье раскинулась «мамонтова тундра», а граница оледенения вообще лежала всего километрах в трехстах к северу. Поэтому и речка с каждым днем все полноводнее становилась: вероятно, у ее истока еще таял снег и лед. Вот только тундра-то мамонтова, а я пока никаких мамонтов не замечал. Да и вообще почти никаких зверей не замечал, кроме хом… свинок, которых мне котики по утрам подтаскивали.

Разве что стал я в дальних походах своих (а я уже рисковал от дома даже на пару километров отходить) замечать следы каких-то копытных возле воды у реки. Жалко, что тех, кто следы эти оставляет, я пока не видел. Впрочем, если бы и видел: в тот-то раз мне просто повезло с тем, что какой-то глупый олень с обрыва свалился, а вот поймать такого зверя у меня шансов просто не было. Так что я и не расстраивался пока: Тимка с Таффи меня голодным не оставляли, а ведь скоро и грибу пойдут. И вот тогда…

Но вот как запасти на зиму корм моим нынешним кормильцам, я пока представлял с трудом. То есть если бы мне удалось завалить… даже не мамонта и не носорога, а хотя бы оленя… все равно непонятно, как мясо сохранить. Однако в начале июля (точнее, примерно в день летнего равноденствия, плюс-минус неделя) меня такие размышления волновать перестали. Совсем перестали, сразу после того, как буквально в полукилометре от дома я встретил на берегу реки троих людей. Совершенно внезапно встретил, выйдя из-за зарослей поднявшийся уже выше моего роста травы на «лысый» берег. Сидящие у воды люди до этого тоже меня не заметили, так что когда я появился на обрыве, ко мне повернулся лишь один. Увидел меня, наклонился, схватил лежащую на земле какую-то палку и довольно громко спросил у двух остальных, которые пока что что-то в воде разглядывали:

– Это кто?

– Человек я, – ответил я на вопрос незнакомца, – живу я тут. А вы кто?

Теперь на меня внимательно смотрели все трое – и до меня дошло, что разговаривали мы совершенно не на русском. Но и это меня удивило куда как меньше, чем то, как они выглядели. Впрочем, удивление явно было взаимным…

Жизнь вторая. Новые знакомые

Когда я сообщил встречным, что я тоже человек, у меня аж в горле запершило: произносимые мною слова состояли из каких-то рыков и хрипов, но до меня дошло, что эти и по поводу местного языка как-то меня «прочувствовали». А удивился я другому: сколько я всякой литературы не читал, везде постоянно подчеркивалось, что наши предки еще пять тысяч лет назад поголовно были неграми – а встречные оказались совершенно белыми. А еще – это же сорок тысяч лет назад, тут все должны бегать голышом – а эти были в одежде и даже в обуви. В странной обуви, да и одежда была почти как на картинках про древних людей – из шкур, но не из тех, которые на скорую руку со зверя содрали и на себя накинули, а вроде как неплохо выделанных и явно из нескольких кусков сшитых.

И один из повернувшихся ко мне снова уставился в воду, сообщив остальным:

– Он говорит это человек.

Но не «он говорит, что человек», а «раз он говорит, то значит, он человек». И тот, который был с палкой, ее опустил, но все же поинтересовался, причем явно не у меня:

– Это плохой человек?

– Это хороший человек, – ответил ему тот, который пялился в реку, – я такого видел. Раньше.

А затем он буквально рыбкой пригнул в воду, после чего встал на ноги, держа в руке рыбу. Здоровенную, с локоть, не меньше, я и не подозревал, что в речушке такие большие вообще водиться могут. Встал, вышел из воды, и только после этого обратился ко мне:

– Ты живешь там где другой жил? Это далеко.

– Нет, я тут близко живу.

– Покажи…

По дороге к дому (а идти-то тут было меньше пятисот метров) я на всякий случай предупредил новых спутников и том, что у меня живут коты и они мои… нужного слова я не нашел и сказал, что они – моя семья. И зачем-то добавил, что есть их нельзя. Наверное, не просто так добавил, мне, скорее всего, кроме языка еще что-то про нынешних людей «почувствовали» – потому что когда мы подошли к выстроенной мною стене, из «двери» (то есть проема, который я старался загораживать сплетенной из веток загородкой, с очень недовольным видом вылез Тимка с сусликом в зубах. На гостей он даже внимания никакого не обратил, а положив добычу у моих ног, грозно мяукнул: какого черта ты так поздно возвращаешься нас кормить? Когда Тимка вышел, один из гостей (самый мелкий) как раз за палку, которую он с собой нес, схватился, но я успел сказать, что это как раз кот и член моей семьи. Другое, средний из трех, громко всех проинформировал:

– Кот (слово он произнес почти так же, как и я его по-русски сказал) – это маленькая серая рысь, кота есть нельзя, – и палку опустил. И когда следом (и тоже с сус… с морской свинкой) появилась Таффи, он уточнил:

– Разная маленькая рысь, они – семья хорошего человека. Они ему еду носят.

– Мы увидели, – сказал самый крупный из встречных, – мы придем, – и все трое, забавно переваливаясь на ходу, куда-то поспешили. Думаю, переваливались они благодаря довольно специфическому фасону своей обувки: низ стопы пыл прикрыт широкой полосой шкуры, а вот пятка и носок оставались голыми. А земля-то была, мягко говоря, довольно прохладной!

Вообще-то в реке я этим утром пошел не ради того, чтобы прогуляться: еще вчера я заметил, что там поперек русла застряло довольно приличное дерево, вроде лиственница (просто других хвойных я тут и не видел), и я планировал ее использовать в качестве балки для крыши своего дома, а ветки пустить на дрова. Но увидев, как местные в получившейся запруде себе рыбу ловят, решил, что пока можно и без балки пожить: люди-то себе пищу добывают, а это дело крайне непростое. Вот когда пойдет грибы…

Грибы-то уже пошли, но как-то без особого энтузиазма, так что я продолжал сидеть на все той же крысино-крапивной диете. И диета меня даже потихоньку радовать начала: котята теперь добычу мне приносили уже по несколько раз в день, а корм просили хорошо если один раз утром. Зато за мной подъедали все мясные остатки – вареные остатки, и часто, пока я себе супчик варил, они просто сидели рядом и внимательно на мои миски, на костре стоящие, поглядывали. Но лишь поглядывали: котики, оказывается, звери очень умные, таскать куски из кипящей кастрюли им и в голову не приходило…

А запруда – меня заранее местные и не услышали, потому что вода, переливающаяся через небольшую, в полметра, запруду довольно сильно шумела – но один все равно стоял на стреме и меня сразу ведь увидел. А почему не боялся… Наверное, я им опасным не показался. А еще я ведь говорил – то есть для них я был все же человеком. И они для меня тоже, но что-то в них все же мне показалось странным. И даже не белая кожа, не то, что они обросшие были (тут наверняка с парикмахерскими дела довольно неважно обстоят), хотя…

На всех картинках дикари изображались с густыми бородами, а у этих никаких бород не было. Ни бород, ни усов – интересно, где это они брились-то? И чем? Я-то своей аккумуляторной бритвой пользовался, с внутренним (и совершенно нецензурным) монологом перезаряжая её батарейки от фонарика, а вот где они свои бритвы заряжали…

Подумав, я решил, что на следующей встрече у них и об этом спрошу. Ведь старший (я решил самого крупного именно так для себя обозначить), сказал, что они ко мне придут. Вот только когда придут, не уточнил. Но, откровенно говоря, я не очень много о местных думал, не до того было. Я сейчас строил дом, причем настоящий дом, кирпичный: ведь если тут такое лето… бодрящее, то что же зимой-то будет? Так что постройку дома я считал самым важным делом.

Дом я все же строил небольшой, и размеры его определялись довольно странным, на первый взгляд, параметром: емкостью моего пакета с пакетами. Потому что кирпичи у меня были только необожженные, которые, между прочим, от воды размякнуть могут и развалиться. Воздух-то был достаточно сухой, но земля-то была влажной, так что я, насыпав «фундамент» высотой сантиметров так в двадцать, под кирпичные стены как раз разрезанные пакеты и клал. Ну не было у меня другой гидроизоляции!

Впрочем, у меня и очень многого другого тоже не было, но все же в определенном смысле чем выкрутиться, мне «эти» все же подкинули. Я даже какой-то подобие оконной рамы смог выстругать, из ольховых палок, а вместо стекла натянул на эту раму те же пакеты в три слоя. Видно через них было, конечно, маловато, но хоть можно было разобрать, день на улице или ночь. А чтобы видеть, я еще одну, правда, очень маленькую раму выстрогал, и в нее вставил запасные стеклышки от телефонов. Не совсем запасные, а с телефонов снятые – я их снял, когда «в непонятной локации» с помощью защитной пленки, с экранов снимаемой, склеивал аквариум для рыбок. И зачем-то мне «эти» всю кучу телефонов, которых тогда мне чуть ли не три десятка «наколдовали», здесь высыпали. Зачем – непонятно, уж что-что, а телефоны мне здесь точно нафиг были не нужны. Впрочем, наверное нужны: три десятка не до конца еще сдохших батареек, три десятка фонариков, опять же стеклышки…

Но это все на будущее, а пока я героически лепил из глины кирпичи, сушил их на солнышке, аккуратно укладывал в поднимающиеся стены. Домик у меня получался размером примерно четыре на четыре метра, из которых пару метров я хотел отвести на некое подобие русской печки. Маленькое подобие, размером метр на два – но если зимой будет очень холодно, именно такая конструкция меня спасет. Потому что как раз у русской печки КПД очень высокий: горит в ней небольшой такой огонек, и все тепло уходит не в трубу, а на нагрев кирпичей пода и свода. То есть в трубу тоже, конечно, что-то выходит. Но – насколько я помнил когда-то прочитанное – уходит втрое меньше, чем в любой другой печи. А у меня на зиму главной проблемой было отсутствие дров.

То есть пока думал, что это будет главной проблемой, и таковой оно будет, если я сумею и себе еды на зиму запасти, и котиков смогу не обездолить. Причем до меня потихоньку начало доходить, что «эти» меня «оживили» исключительно для того, чтобы я за котиками мог ухаживать! Ведь котики их чувствовали, и только котики их чувствовали, и именно это для них было самым важным! А я – ну что я, прислуга для котиков, не более. Могу пакетик с едой открыть, убрать за зверюшками, развлечь их, чтобы им скучно не было. Да уж… Но уж лучше так, чем никак.

Так что я строил, строил и строил. И где-то к концу местного июля стены в моем домике поднялись метра на два с половиной. Так как местные все еще не пришли, и я даже следов их никаких не видел, я решил, что могу спокойно забрать теперь перегородившее реку дерево. Ну решил и решил, тем более, что ее все же река с поперека подвинула и оно теперь просто мирно валялось на берегу. Не совсем на берегу, а около берега, наполовину в воде – и я убедился, что да, это было именно лиственница. Потому что ствол этого деревца длиной метров, наверное, в пятнадцать я даже приподнять не смог…

Но и приподнимать его не стал: я же человек мыслящий, еще в школе физику учил и твердо знал, как товарищ Архимед собирался Землю переворачивать. Поэтому я набрал палок поменьше, ольховых, и пользуясь ими, как рычагами, бревнышко на берег все же вытащил. Посидел рядом с ним, передохнул, подумал – и понял, что утащить его за полкилометра у меня просто сил не хватит. Но, с другой стороны, мне такая длинная палка и не нужна. Так что я тяжело вздохнул, открыл пилку на своем ножике и героически приступил к разделке древесины. Должен сказать, что хорошая пилка в ноже – штука исключительно полезная, особенно если она из хорошей стали сделана, а мне как раз такая и досталась. И уже через день я смог отпилить верхушку (то есть ту часть, где ствол был меньше сантиметров так семи), а еще через три дня у меня появилась крепкая палка длинной чуть больше четырех метров. И вот ее я до дома дотащить смог! С перерывами, так что на переноску ценного стройматериала у меня ушло всего-то часа четыре: все же тяжелая она, зараза такая!

На вторую палку у меня ушло чуть больше недели, точнее даже, меньше двух недель и два ножика: все же лиственница – дерево не самое простое, а пилки в ножике, хотя и крепкие были, но уж точно не с твердосплавными зубцами. И второе бревнышко я к дому тащил уже «длинным путем»: сделал что-то вроде бурлацкой бечевы из многочисленных ручек от переносок и волок его вдоль берега, погруженным в воду. Деревяха эта – она, конечно, тяжелее воды получилась, но все же немного тяжелее и в воде ее тащить оказалось куда как проще. То есть тащить проще, а направлять ее у нужном направлении было очень даже непросто, да и вода все еще была почти ледяной, так что на перетаскивание второго бревна у меня ушел целый день. И вот когда я, весь пыхтя от натуги, вытянул проклятое бревно на берег напротив дома, я увидел, что там, возле входа сидят гости…

Увидел я их просто потому, что трава вокруг уже выросла выше человеческого роста, а от дома до речки я почти всю траву сорвал вдоль протоптанной мною тропы, и только с этого места дом с реки и был виден. Гости, которых в этот раз было уже шестеро, тоже меня увидели. То есть, я думаю, они меня куда как раньше услышали, да и увидели тоже, скорее всего, когда я только из-за излучины вышел – но лишь когда они увидели, что я их увидел, они начали шевелиться. Не все, самый крупный встал, очень неторопливо подошел в берегу:

– Мы принесли еду. Мы голодные. Мы сломали нож и не можем есть еду.

– Какой нож?

– Этот, – гость откуда-то из за пазухи достал кусок камня. Примерно такое рубило я на картинке видел, а вот что тут было сломано, я не понял. Но он продолжил:

– Ты снимаешь шкуры, я видел. У тебя есть нож. Дай, мы сделаем еду. Еды много. Мы просили твою семью, котов, но они ушли и не стали с нами говорить. Они не захотели еду…

– Коты – не люди, и они вообще не говорят. А нож я вам дам. Сейчас, только дотащу палку к дому.

– Эту палку тащить к дому?

– Да. Я быстро…

Далее случилось то, что я уж точно не ожидал: этот туземец просто поднял бревнышко весом явно за полцентнера, положил на плечо и спокойно отнес его к дому. Точнее, к забору, и положил его возле входа. А затем показал рукой на лежащую рядом тушу оленя:

– Вот еда. Нужен нож. Нам чинить долго, еда испортится.

– Сейчас принесу, – я сбегал домой, где в отдельной переноске у меня лежала большая куча ножей, взял (сразу три на всякий случай: олень размером был, на мой взгляд, побольше средней лошади и я вообще не понял, как они его сюда притащили), вернулся, протянул один аборигену. То внимательно на него посмотрел и повторил:

– Нужен нож, еда испортится.

Ну да, конечно, если он ножом называет просто камень, то уж складной мультитул для него – штука непонятная. Так что я сам открыл большое лезвие и снова протянул инструмент человеку.

– У тебя нет ножа? – в голосе его я уловил удивление: нож он именно ножом не посчитал и, очевидно, понятия не имел, как им пользоваться. Так что я просто подошел к туше, прикинул, откуда удобнее ее начинать потрошить. Конечно, потрошить здоровенного оленя перочинным ножом… даже совсем не перочинным, но вообще не охотничьим, с лезвием сантиметров в десять всего – это занятие не самое простое. Но уж наверняка им зверя разделать проще, чем куском камня…

– Шкуру целиком снимать? – сразу решил уточнить я, но, не получив ответа, стал делать так, как сам счел нужным. Опыт у меня был, конечно, тот еще: когда-то я маленького олененка разделал, причем по поводу шкуры вообще не заморачиваясь, потом сусликов этих обдирал – но все же, хотя и не сразу, но у меня «процесс пошел», и я даже успел ободрать одну ногу зверя, сняв с нее кожу вообще чулком.

– Это нож! – вдруг провозгласил старший туземец, – он режет шкуру!

Я тем временем – и уже с помощью пилки – ногу целиком от туши отделил, положил ее на заранее приготовленный пакет…

– Можно мне взять немного еды для котов? А если хотите, я сейчас мясо для всех быстро приготовлю, вы же голодные…

– Да. А потом покажи как ты мясо резал. Я не могу резать твоим ножом, я не видел. Ты очень быстро режешь.

– Ладно, сейчас поставлю это мясо готовиться и покажу…

Вообще-то я об огне сейчас здесь в принципе не заботился: небо было почти всегда чистым, солнышко светило ярко, и даже мелкие стружки у меня всегда заготовленные имелись, так что я просто сыпанул стружки в костровище, разжег костерок линзой, подложил заранее заготовленных веток и поставил на огонь две миски, в которых у меня был собран нутряной жир от сусликов. Котам-то я мясо варил, я себя иногда и жарехой баловал, а так как сусликов было много и они с каждым нем попадались все жирнее и жирнее, жир этот я запасал впрок: на нем было очень хорошо грибы жарить. А мясо в нем жарить я решил по той простой причине, что так его готовить куда как быстрее, чем его варить, особенно если его порезать правильно.

Гости молча сидели в сторонке и молча смотрели что я делаю. Так что, раз уж мне никто не мешал, мясо в кипящем жире быстренько обжаривал, палочками его перекидывал в пустые миски и ставил в сторонку остывать. И буквально минут за пятнадцать я на всех гостей такую незатейливую еду и приготовил, после чего «пригласил их к столу»:

– Вы же голодные, давайте, ешьте. Тут немного, но я сейчас еще сделаю…

Ну да, дикий, в общем-то, народ: мясо они руками брали. Но ели с аппетитом, я им по три таких же добавки еще сделал: жир-то уже кипел, это теперь вообще много времени не занимало. И когда они вроде бы наелись, старший вдруг спросил:

– А где твоя семья? Где коты? Ты не ешь потому что котов нет? Вы едите только вместе?

– Нет, мы все едим когда хотим. Точнее, они едят когда хотят. А я… вы же голодные были, а я не очень голодный. Но сейчас я и себе быстренько приготовлю.

Я отошел на несколько шагов в сторонку, быстро накосил подосиновиков – но когда я их начал резать, этот самый старший сказал:

– Ты хочешь это есть? Будет плохо.

– Плохо будет, если их есть просто так, а я приготовлю. Будет хорошо и вкусно, – после чего я вывалил нарезанные грибы в свободную стальную миску, вылил туда же немного сусликового жира и поставил на огонь жариться. А в миске с кипящим жиром я и мяска себе немного поджарил. Но именно что немного: у меня приятель был, который летом с отцом ходил в геологические экспедиции – и он говорил, что «дикое мясо» с непривычки приводит к обязательному и безудержному поносу. Но если привыкать потихоньку, порциями в пределах граммов двухсот, то ничего плохого не случается. А у меня с олениной (даже если не учитывать того, что олень размерами от лося мало отличался) «опыт» был очень давний и, мягко говоря, не очень показательный. Так что я решил не рисковать, особенно при том, что грибы вокруг можно было просто лопатой грести…

И пока я себе еду готовил, а затем ее ел, гости все так же молча сидели вокруг. А олень лежал неразделанный, и до меня вдруг дошло, что я такую тушу целиком буду разделывать очень долго. Потому, отставив пустую миску в сторону, сказал им:

– Теперь закончим с мясом, я покажу, как таким ножом мясо резать.

Ну что, примерно через полчаса народ освоился, правда вначале старший, внимательно осмотрев нож, меня решил предупредить:

– Нож у тебя очень тонкий, сломается.

– Тонкий, но крепкий, не сломается. Вот, сам смотри…

Он посмотрел, сам попробовал, а потом – я на всех шестерых уже ножи притащил – и за полчаса они зверя выпотрошили, шкуру содрали (правда, порезав на несколько частей), затем и мясо с костей срезали – и зачем-то пошли неподалеку копать яму своими палками. И когда они только приступили к резьбе по мясу, старший им что-то еще объяснял – но я больше половины используемых им слов не понял. Но, надеюсь, если знакомство наше продолжится, пойму: почему-то в голове у меня была уверенность, что в их языке «всего четыреста пятьдесят разных слов и до трех десятков специальных терминов», но откуда у меня появилась такая уверенность, я не понимал. Хотя понимал…

– Зачем яма? – спросил я у старшего, удивляясь, с какой скоростью оставшиеся роют землю.

– Еда испортится. В яме не испортится.

Мне стало очень интересно, что же туземцы придумали, чтобы мясо не портилось, но додумать я не успел: старший отошел в другую сторону от ямы и присел. И только тут до меня дошло, почему у него бороды и усов не было: оказалось, что это не он, а она! А чуть позже я выяснил, что среди гостей мужского пола были лишь двое самых мелких, которые, очевидно, были еще безбородыми мальчишками. А эти тетки мало что шириной плеч могли поспорить с каким-нибудь бодибилдером из моего прошлого времени, так еще и разговаривали… все же не басом, но вот женскими я бы из голоса точно не назвал. Да и землю они рыли, как пресловутые «два солдата из стройбата»…

А зачем рыли, я понял спустя еще полчаса: где-то за час до захода они рыть перестали, разбежались, нарвали кучу каких-то больших листьев (не лопухов, каких-то резных, эти я вообще не знал), обернули ими куски мяса (причем еще и перевязали свертки жгутами, из травы скрученными) и все это в яму и сложили. А я увидел, что там, в яме вообще лед проглядывается, то есть тут, похоже, вечная мерзлота еще была. То есть все же не очень вечная, в «мое время» ее уж точно не было – но идея хранить мясо в холодильнике явно людям не в двадцатом веке в голову пришла.

А затем они сделали то, что вызвало у меня дикую дрожь: они полезли в речку мыться! В совершенно ледяную воду полезли, предварительно измазавшись глиной. А закончив с этим экстремальным спортом, они все еще и одежду свою, из шкур, между прочим, сшитую, тоже измазали очень тщательно глиной от отполоскали в реке. А на мой вопрос «зачем» старшая, как бы недоумевая от тупости вопроса, пояснила:

– Еда запах далеко почувствует, еду будет не поймать.

– Но шкуры мокрые…

– Завтра высохнут. А еды много, нам ее ловить завтра уже не надо…

Впрочем, спасть они отправились не голышом, то есть не совсем голышом: нарвали много травы и устроились, подстелив ее и снизу, и обильно сверху накидав. А утром я увидел, что возле моего дома (а они снаружи устроились) остались только трое…

Еще я заметил, что гости, оказывается, всю ночь костер поддерживали, и, когда я вылез на улицу, эта троица куски мяса жарила, нанизав их на палочки. А на мой вопрос, где остальные, старшая сказала:

– Еды много, мы быстро не съедим. Пошли звать других, там еды мало…

Ну мне-то мяса точно жалко не было, даже в вечной тутошней мерзлоте оно вряд ли продержится хотя бы неделю. Точнее, было бы жалко, если мясо пропадет, а, судя по тому, что где-то у других еды нет, такого зверя завалить – дело довольно сложное и получается это очень не всегда. А эти тетки (мальчишки как раз и ушли с одной из теток) на неделю даже четверть закопанного мяса не съедят. Правда, у меня тоже голодные рты имелись, но уж они-то…

Котикам вареная оленина очень понравилась, настолько понравилась, что они даже проигнорировали мой призыв подкрепиться из пакетика. Обычно, когда я пакетик только из коробки доставал (не в качестве премии за свинку, а просто так), эти две вечно голодные морды возникали рядом со мной буквально из ниоткуда, а сейчас они спокойно сидели рядом с миской в которой мясо варилось и за шорох пакетика вообще не реагировали.

Я зверям только вареное мясо давал: если меня склероз не поразил, то вроде бы в «диком мясе» разных паразитов было уж слишком много. Так что лучше уж перебдеть, тем более пока что было у меня чем костры жечь. Когда совсем рядом с речкой живешь, внезапно начинаешь замечать, что по этой речке довольно часто разные дрова плавают. Паршивые и мокрые, но на берегу и они быстро высыхают, а то, что дровишки мелковаты, компенсировались их количеством: в воде именно кусты разные, речкой смытые, периодически появлялись. Но это только пока, на зиму таких дров явно не хватит…

То есть если их только я самостоятельно запасать буду, но если мне помогут местные, то определенные варианты просматриваются. По крайней мере, судя по тому, что бродят они тут довольно долго, они могут знать, где еще деревья растут к пешеходной доступности. А если они еще и помогут мне их натаскать… У меня точно было, что предложить им взамен: ножики они мне, закончив разделку мяса, вернули, причем тщательно вымытыми. Но, как я понял из разговоров, с моими ножами они все сделали в несколько раз быстрее обычного (что было совершенно понятно) и если я им предложу несколько штук в обмен на дрова…

Посланцы вернулись обратно только через два дня, а с ними пришло еще семь человек. И все они, судя по всему, очень спешили: подойдя в дому, они первым делом побежали к реке мыться потому что «старшая» заявила пришедшим, что они очень сильно пахнут потом. И я с огромным удивлением обнаружил, что мужчин в этой толпе (ну не толпе, а, скорее семье) всего двое. Но больше всего меня удивило не это: все пришли довольно рано, задолго до полудня, а денек выдался довольно теплым и мылись все они уже всерьез. И даже волосы промыли (с глиной), а затем их, расправляя пальцами, сушили на легком ветерке. И когда они это делали, я обратил внимание на их лица (обычно большей частью скрытыми за длиннющими волосами).

Лица как лица, вероятно, для нынешнего времени даже красивые. Вот только теперь я заметил очень сильно выступающие надбровные дуги, а еще обратил внимание, что череп (в той части, в которой мозги прятались) сильно выдавался… назад. Туземцы, умеющие разговаривать и жарить мясо на палочках (то есть с огнем близко знакомые), способные из камней изготовить голыми руками ножи, с которыми я много чего обсудить успел и которые вообще на обезьян по интеллекту явно были не похожи, оказались неандертальцами. Такими, какими их на картинках изображали…

Жизнь вторая: среди людей

Новые люди пришли очень вовремя: мы как раз закончили обедать. И старшая тетка (которую звали Гух) попросила и «пришельцам» еду приготовить. В этой яме в вечной мерзлоте мясо, конечно, до каменного состояния не замерзало, но все же прилично так подмерзало и его туземцам было даже трудно на палку для того, чтобы над огнем поджарить, надеть было трудновато – а я его резал на мелкие куски и просто быстро обжаривал в кипящем жире. Которого у меня теперь было много: у этого оленя оказался приличный такой курдюк с салом, и я натопил из него жира, которым шесть молочных бутылок уже наполнил, а еще я и нутряной жир натопил. Он, конечно, источником меня не радовал, но если настанут голодные дни…

А еще я как смог проанализировал местный язык, от которого у меня иногда даже горло болело: гласных в нем было только три – причем звук «а» не использовался, хотя, как я проверил, все его произносили с легкостью. А вот «рычащих» согласных было аж пять, и много «шипящих» – и это мне как раз и создавало проблемы в общении: слов-то в языке было действительно немного, но вот некоторые были настолько похожи… там как раз «разные шипящие» использовались, а я их не то что правильно произнести не мог, но и на слух часто с огромным трудом различал. Точнее, вообще не различал, по контексту догадывался, что же люди говорят. Но, надеюсь, со временем освоюсь… если время у меня будет. В том смысле, если туземцы опять куда-то не уйдут.

А вот того, что они меня захотят, допустим, сожрать, я уже не боялся. Потому что отношение тех, кто со мной оставался, выглядело… уважительным, что ли, и все дело в том, что я «легко делал огонь». У них в семье огонь двое умели делать, но, как я понял, получалось у них это далеко не каждый раз, да и тратили они на добывание огня по полдня. И никаких «палочек о палочки» они не терли, тупо выбивали искры из камней. Я даже внимание обратил: у них парочка приличных таких кусков пирита имелось, и их они берегли как святыни, а искры из пирита высекали своими «ножами», причем для этой цели использовали ту часть, которую при использовании «ножа» именно для резки чего-то в руке держали. Но вот трута у них не было, они перед тем, как искры выбивать долго и нудно из какой-нибудь палочки очень мелкую стружку наскабливали – и именно этот процесс большую часть времени и занимал. Потому что стружка должна быть действительно очень мелкой, а малейший ветерок ее просто сдувал…

Вдобавок Гух своим сказала, что я «знаю, как есть грибы и не болеть после этого» – а для неандертальцев это оказалось крайне важным: грибов-то уже было вокруг море, но сырыми их есть было просто нельзя – а я их и варил, и жарил (как раз на жире)… Собственно, из-за этого они теперь и не возражали против того, что я жир вытапливал и в бутылки запасал: поняли, что он «делает грибы съедобными». И добавок «очень вкусными»: я все же жареху эту еще и солил…

Соль, как я довольно быстро сообразил, была огромной ценностью: единственным ее источником в окружающей природе было все же мясо, а откуда ее травоядные получали, было не очень понятно. Хотя наверняка и в траве сколько-то ее точно было, иначе бы все эти олени с носорогами и мамонтами давно бы уже сдохли от голода: без соляной кислоты в желудке еда-то не переваривается. Но эти звери процветали, а значит у них проблем с солью все же не было. А вот у меня – была. Хотя «эти» и тут позаботились: они мне «отсыпали» сто двадцать восемь молочных бутылок соли. Наверное, в расчете на мою долгую и счастливую жизнь, но я подумал, что раз неандертальцы мне мяска подкидывают, то было бы просто невежливо им жизнь немного не подсолить.

И когда пришли остатки семьи Гух, у меня в двух мисках еще был горячий жир, а пока они в речке мылись, еще две тетки и грибов наврали большую кучу. Так что я быстренько немного мяска поджарил, затем занялся грибами…

Тимка и Таффи очень к этому процессу отнеслись неодобрительно: то ли им запах грибов не нравился, то ли (наиболее вероятно) им не нравилось то, что готовую еду я раскладывал именно в «кошачьи миски». Ну да, других-то у меня вообще не было – но когда я использовал миски стальные, им было… безразлично, а так как на всех стальных уже не хватило, я взял керамические – и котики взвыли. Реально взвыли, да так, что Гух сказала – после того, как я пояснил причину их недовольства – что «не надо их миски брать, мы поедим из этих, мы-то уже сытые, нам миски не нужны уже».

Ну да, не нужны – но стальных мисок у меня было всего десять, из которых пять для готовки использовались, а голодных ртов… тоже десять осталось. Ну да ладно, тетка как-то среди этих «ртов» порядок навела и народ действительно ел по очереди. Хотя был, как я понял, очень голодным: они вроде несколько дней не ели. Сколько точно – было непонятно, у них из числительных были лишь один, два и много, а в отношении времени вообще у них это время делилось на «лето» и «зиму». Но из разговора Гух с пришедшим мужчиной я выяснил, что еще вроде бы вчера они, когда шли около берега реки, увидели, как «большой зверь» упал с обрыва и убился: на вопрос «почему вы там не ели» мужик ответил, что «голова оказалась снизу». Мне это было непонятно, но Гух вроде поняла, по крайней мере вопросов она больше не задавала по этому поводу.

И «пришельцы» доказали, что голодали они долго: сожрали они, по моим прикидкам, только мяса примерно по килограмму на рыло. Я-то им хорошо если грамм по двести нажарить успел, а они потом еще на палочках себе его нажарили… я думал, им плохо станет, но вроде стало им только хорошо. Настолько хорошо, что поставили одну из теток (из тех, кто со мной в эти дни оставался) «дежурить», а сами все спать завалились. Причем явно с прицелом на ночь: нарвали травы, под себя ее подстелили и сверху приличный стожок насыпали…

А когда все утром проснулись (а проснулись все с рассветом), я поинтересовался насчет мамонта. Потому что про мамонтову шерсть я и раньше слышал, что она очень теплая, а тут вроде такая куча шерсти неподалеку валяется! Да и, если он в реку свалился, хотя бы частично, то за день-другой мясо вроде не должно протухнуть. А котики… на них «старые» неандертальцы разве что не молились и одна тетка даже сама мясо им варила! Так что я с ней договорился, что она за котиками денек присмотрит – и отправился за мамонтятиной…

Ну что я могу сказать, бегали неандертальцы довольно медленно, но вот выносливости у них было хоть отбавляй. И я подозреваю, что меня они на полдороге не бросили только потому, что я «делал быстрый огонь» и «превращал грибы в еду» – а по дороге мы три раза останавливались и подкреплялись: я взял с собой три миски и бутылку с жиром – и грибы оказались очень кстати. И к вечеру дошли до самоубиенного мамонта. Да, зверь оказался действительно здоровый, и шерсти на нем на десяток свитеров хватит. А если с него содрать шкуру, то столько одежи из нее пошить можно!

Ага. Содрать шкуру. С мамонта. Да легко! Правда, только в случае, если у тебя есть дисковая бензопила или еще что-то подобное. Ножик у меня был очень острый, сталь великолепная – но я минут двадцать потратил, чтобы это кожу просто на ноге насквозь прорезать. Она толщиной оказалась в восемь сантиметров! А сопровождающий меня мужик сказал, что кожу (и помощью их «ножа») можно только на хоботе порезать и в основании ушей, и там как раз мясо даже есть можно. А вот тот кусочек, который я вырезать из ноги смог, они даже пробовать не стали – и, откровенно говоря, я их понял: свежатинка-то было свежатинкой, но резалась она не особо проще, чем эта абсолютно пуленепробиваемая кожа. Так что на наших предков зря ученые бочку катили: не убивали они мамонтов. Просто в связи с полной бессмысленностью этого занятия: все же убить его крайне непросто, а навару с мамонта – шиш да маненько. Впрочем, «сопровождающие лица», увидев, что я кожу все же в одном месте разрезал, очень этим заинтересовались – но как-то очень «абстрактно». А вот насчет шерсти…

Я так и не понял, поняли ли они, зачем мне эта шерсть сдалась, но с той части туши, которая землей все же не была засыпана (а мамонт, как я понял, просто рухнул с обрыва когда сам обрыв, речкой элегантно подмытый, под его весом обвалился) всю шерсть аккуратно (выданными им ножами) срезали. Жалко даже, что мамонты вымерли: при такой шерстеносности и овцы бы не потребовались…

С половины мамонта товарищи шерсти настригли пару тюков, каждый размером с овцу (то есть как я себе овцу представляю, живьем-то я их никогда и не видел), тюки перевязали жгутами из травы и трусцой отправились обратно к дому. На следующее утро отправились, потому что, ободрав шерсть, зачем-то мамонту еще три часа брюхо вскрывали. То есть вскрыли, но и там ничего для еды вырезать себе не стали. А когда мы уже в сумерках все же домой вернулись, Тимка и Таффи просто бросились мне на руки и спать оба котика решили у меня за пазухой. Видимо решили, что так я точно никуда не уйду…

Вообще-то спал я в своем домике, а товарищи неандертальцы в него даже войти (ну, или залезть) не пытались. И котики в доме все время спали, но раньше спали они все же в стоящей рядом со мной переноске, а теперь решили, что это «слишком далеко». А наутро, когда я только глаза продрал, увидел возле моей лежанки уже три тушки «свинок»: все же звери решили, что я уходил еду искать потому что они ее слишком мало мне приносят. И вот тут меня обуяла гордость: я когда-то читал (или где-то слышал), что такие подарки – знак чуть ли не высшего доверия со стороны котов, они людям добычу носят, чтобы показать, что человека они считают членом своей семьи. Они, конечно, мне уже давно свою добычу приносили, но вот так наглядно показывать, что они без меня сильно скучали – это случилось впервые, и котики теперь наглядно продемонстрировали, что я в их стае старший и им без меня плохо. Ну как тут не загордиться-то?

Но котики – это сейчас стало лишь малой частью моего «общества». А товарищи неандертальцы еще пару дней спокойно ели запасенное мясо и ко мне относились… в целом крайне вежливо. С вопросами не приставали, куски мяса мне приносили. И, в общем-то, ничего больше и не делали – но спустя три дня мужик (тот, кто выглядел постарше) спросил, как я «нашел свою пещеру» и не знаю ли я, где такие еще поблизости водятся. Я-то знал… вот только в их языке даже слов нужных не имелось, и объяснять им я стал путем наглядной демонстрации процесса. То есть просто лепить новые кирпичи…

Два дня этот мужик (а его звали Гхы) просто смотрел, как я их леплю и сушу, и мне казалось, что он так и не понял, зачем я это делаю. А остальные «члены коллектива» вообще на то, чем я занимаюсь, внимания не обращали. Но когда я начал ставить стены небольшой «пристройки» к своему домику, вокруг меня собрались уже вообще все. Что-то делать, когда на тебя пялится толпа народу, как-то не особо приятно, но я решил, что пусть это будет просто такой формой лекции и сразу дискомфорт ушел. Правда, ушел он вместе с кирпичами, я все же за пару дней их и налепил-то всего ничего. Но оказалось, что даже часа, в течение которого я ставил стенку, гражданам туземцам хватило, чтобы понять, что, собственно, я делаю (в строить я решил просто дровяной сарай) возле двери в свой домик, чтобы и дрова под дождем не мокли, если тут дождь все же пойдет, и чтобы зимой за ними далеко не ходить. А когда я положил сверху этого сараюшки (всего-то площадью в пару метров) палки и начал ветки накладывать, чтобы хоть какую-то крышу от «вероятных осадкой» соорудить, вся толпа отошла и, собравшись в кружок, долго что-то обсуждала. И, как я понял уже на следующий день, приняла определенное решение.

Детали решения мне прояснила Гух: она сказала, что я поселился в месте, которое и хорошее, и плохое, но хорошего здесь больше. Плохо с этим местом было то, что «еда сюда не ходит» и за едой нужно довольно далеко уходить. Холм, на краю которого я себе домик выстроил, весь был покрыт мелкими кустами и всяким оленям по ним ходить было очень непросто. Да и нафиг ненужно: за пределами холма, где кустов не было (точнее, где их было много меньше) трава росла выше человеческого роста, даже выше моего роста (а самые высокие туземцы мне по плечо были). Конечно, мамонты и носороги травку-то прилично так прореживали, в походе за шерстью я несколько «мамонтовых троп» заметил: на них, идущих чуть не до горизонта, стадо мамонтов буквально выкашивало эту траву на ширину в полсотни метров. Но степь-то вокруг была гораздо шире, и – хотя бешеных стай разных зверей, как рисовали на картинках про каменный век и мамонтов я не видел – зверья всякого было много и еды всем им хватало. Так что «за едой» нужно было от моего домика ходить за несколько километров, а потом ведь ее и приносить обратно к дому требовалось! Впрочем, последнее Гух вообще не волновало, ее беспокоило то, что путешествуя к месту охоты люди потели и их звери по запаху могли легче обнаружить – что делало охоту более сложным занятием. Но на этом список недостатков моего «выбора места» и заканчивался, а далее следовал список «достоинств». И для меня важным, но для аборигенов довольно незначительным достоинством было то, что раз тут зверья травоядного нет, то и хищникам тут делать особо нечего. Вторым – и довольно неожиданным для меня – достоинством было то, что на холме под землей почти везде была та самая «вечная мерзлота». Из-за которой тут и трава плоховато росла, и холм именно кустами этими покрылся – а вот в степи, оказывается, такой мерзлоты почти и не было нигде. А третьим достоинством было то, что здесь было много дров – ну а это было и для меня довольно важно, и уж для местных вообще критично, и вовсе не из-за царящей тут прохлады. И даже мясо они на палочках над огнем жарили вовсе не для «защиты от паразитов», и не для того, чтобы мясо легче жевалось или из-за каких-то других особых кулинарных пристрастий. Оказывается, запах именно горелого мяса и жира хищников очень сильно отпугивал (правда, и травоядных отпугивал тоже) – и я понял, зачем они все же притащили к дому тот кусок мамонтятины, который я смог отрезать: они его в костре сожгли, чтобы хищники не заинтересовались очень вкусными людьми.

А вот котиков запах горелой мамонтятины не отпугивал, хотя все же им он не очень нравился, что прилично добавило к ним уважения со стороны моих новых соседей: «маленькие рыси», огня совершен не боящиеся для них были «почти как люди», а потому в качестве дичи их вообще не рассматривали. Что, откровенно говоря, меня очень радовало…

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается – и запасы оленьего мяса тоже закончились. И у меня появился шанс своими глазами увидеть, как первобытные люди охотятся. По крайней мере я увидел, что они с собой на такую охоту берут: палки заостренные (и острия они своими «ножами» сначала выстругивали, а потом еще в костре их обжигали), ножи (те самые каменные). Вот только в этот раз ножи они взяли уже мои, стальные: я им из обрывков оленьей шкуры сшил небольшие чехлы, а к ним ремешки (и тоже кожаные) присобачил, чтобы ножи можно было на шею вешать. И вот со всей этой амуницией мы отправились на охоту. Почти все отправились: три тетки и мальчишки (оба) остались «караулить дом».

Ну а сама охота… все, что я увидел, было то, как Гух и другая тетка, Хых, тащили уже убитого олененка. Двух оленят – а как они их смогли поймать и забить, я так и не понял. Ну трудно в двухметровой траве что-то увидеть, а услышать профессиональных охотников было и вовсе невозможно: от легкого ветерка трава довольно сильно шумела (я обратил внимание, что она уже изрядно подсохла и, даже поднимающаяся над землей, по консистенции часто вообще готовое сено напоминала). Но я и не старался: заметил в этих зарослях несколько колосков того растения, которое решил считать рожью и увлекся поиском других таких же. И даже нашел…

А на следующий день товарищи пошли на другую охоту – и вот тут я уже в деталях смог рассмотреть, как первобытные на птиц охотятся. Никаких луков и пращей у них, понятное дело, не было, но они были действительно очень сильными и ловкими – и птичек специально подобранными камнями буквально влет сбивали. Они как-то выискивали место, где небольшие стаи этих птичек собирались, а потом так ловко камни кидали, что сбивали уже взлетающих птиц. Небольших, по размеру скорее ближе к скворцам каким-то, но насбивали они их явно больше десятка. А еще они уже на реке смогли завалить пару птичек, напомнивших мне не очень крупного гуся.

Правда, на вопрос, а зачем они на оленей охотятся, если так просто птицу набить, Гхы сказал, что после охоты «много дней» тут птицы больше не будет, но это не страшно, так как я смогу всем им сделать много еды из грибов. Вот хреново, когда невозможно узнать точнее, сколько это «много» продлиться, но тут уж ничего не попишешь. Точнее, быстро ничего не попишешь, но я быстрее, чем мог, результат ожидать даже и не надеялся. Но мог я все же немало – и результат довольно «немалый» уже получил. Даже два результата.

Первый результат получился после того, как я подробно объяснил Гух, что «дом» я для себя выстроил чтобы в нем зимой в тепле жить: оказывается, местные норы себе тоже рыли, но только для того, чтобы роженицы могли свое дело в тишине и покое сделать. И я ей отдельно сказал, почему у меня такой в общем-то небольшой дом получился: я потолочную балку подлиннее просто не нашел. В словаре неандертальцев появилось слово «балка», а у меня появилась лиственница (ствол лиственницы) длиной метров в двенадцать: все племя (точнее, все же вся семья) куда-то сбегала и бревнышко они принесли.

А второй результат заключался в том, что они решили и себе дом выстроить – и у языке у них появилось еще несколько слов. Вообще-то произносить они были в состоянии почти любые звуки русского языка, но просто их не использовали: их «глухой» язык все же был другим слышен на очень небольшом расстоянии, что позволяло ненужных зверей не привлекать, а нужных не отпугивать. Но возле моего дома ни тех, ни других не было, а объясняться-то как-то на строительстве надо? Причем часто «резко» объясняться, в смысле предупреждать товарищей по работе об опасностях например, так что появление нескольких новых слов было вполне естественным процессом.

Вот только букву «я» одна Быщ освоила, остальным это искусство оказалось не под силу. А все племя действительно оказалось одной семьей: две остававшиеся вместе с Гух тетки (как раз Быщ и Бых) были дочками Гух, мальчишки (вроде как вообще близнецы, я их так различать и не научился) были ее сыновьями, остальные члены племени были ее братьями и сестрами. Все это я узнал, когда попытался выяснить насчет «религиозных верований» и поинтересовался у Гух, откуда люди появились. Ну она мне все очень подробно и объяснила, откуда люди вообще берутся и откуда в частности каждый из ее семьи взялся. И объяснила, что вообще-то семья тут определяется «по матери», так как сразу понятно, кто именно тут новых людей производит, а одного из мужиков в племени держали «потому что пока не нашли другого племени, которое согласилось бы его поменять на своего». Тут царил полный матриархат, и Гух была главой племени, которой беспрекословно подчинялись все остальные. Но не потому, что она была самой старшей, а потому что она лучше всех умела «находить еду». Один из мальчишек вроде тоже к ее уровню приближался, но у него стать вождем шансов не было: Гух сказала, что его-то наверняка на другого представителя мужского пола поменяют потому что он «хороший охотник». И поменяют уже «скоро», но все же «после зимы».

Дом неандертальцы стали строить раза в четыре больше моего, но к моим советам прислушались и сначала насыпали «фундамент» толщиной сантиметров в тридцать: о том, что вода скапливается в низинах, они прекрасно знали. А вот стены они стали класть совсем толстые, кирпичи не экономя – у них эти стены получались толщиной около метра. Я поначалу над этим посмеивался (у меня-то стены были «в два кирпича» всего), но очень скоро и сам принялся стены наращивать.

Один из мальчишек как-то прибежал с криком о том, что «недалеко тур убил большую рысь», но не до конца убил и поэтому есть шанс, что мясо другие звери не сожрут. И все племя поголовно, схватив колья, камни и дубины, бросилось за ним «добывать рысь». Ножи они тоже захватить не забыли – но, как и всегда, сначала у меня спросили, можно ли им взять «мои». И убежали они почти на весь день, а когда вечером они вернулись с добычей, я понял, что жизнь моя уж точно томной не будет. Потому что эта «рысь» была огромным львом размером больше метра в холке и длиной за пару метров даже если хвост не считать. И, судя по тому, с каким трудом тушку все племя приперло, весила тушка явно под три сотни кило, если не больше. А потом – в ответ на мой вопрос – Быщ сказала, что «эти рыси» прекрасно выкапывают из нор мелких волков и еще каких-то неизвестных мне зверей (я слова такого не знал), и я на свои стены посмотрел уже иным взглядом. Да, от холода они, скорее всего, спасут – а вот от такой зверюги…

От такой зверюги, как я глубоко осознал во время разделки туши, даже лук не спасет: там и мех довольно густой был с очень плотным подшерстком, и кожа, конечно, не такая толстая, как у мамонта, но толще чем у оленя, никак не меньше сантиметра и очень прочная, нож ее с трудом резал. Но мясо оказалось вполне съедобным (или я уже привык все, что в рот пихается, с удовольствием есть), правда котикам я все же его давать не стал. А шкуру со зверя тетки из племени вычистили (ножами выскоблили изнутри очень тщательно), вымыли (в том числе и с щелоком), затем над костром прокоптили – и впервые за все время знакомства половина взрослых зашла ко мне во двор. А там, содрав с крыши накиданную мною солому, эту шкуру и положили, пояснив, что она – в отличие от соломы – от искры не загорится и воду куда как лучше удержит. А потом еще долго обсуждали, где взять какую-то шкуру на вторую половинку крыши…

Вот интересно: моя крыша их волновала, а о том, из чего они будут крышу над своим домом делать, они вообще не думали. Ну а я за август и начало сентября стены дома довел по толщине до более чем метра, подумав, пленочное окошко тоже ликвидировал: чтобы понять, что на улицу выходить не стоит, мне и крошечного стеклянного вполне хватит. Пристроил еще один сарайчик с противоположной стороны от «дровяного», между сараюшками тоже крышу выстроил. Второй сарайчик набил сушеными грибами, а дрова начал складывать возле дома снаружи – что у моих новых соседей определенное удивление все же вызывало, ну не было у них концепции «запасов на зиму». Точнее все же была, но она касалась лишь «еды», то есть мяса – и как раз в начала сентября, когда ночами уже морозцы были довольно ощутимые, они это мясо начали добывать в количествах, которые явно не предназначались для немедленного поедания. И уже к конце месяца эти запасы, по моим прикидкам, могли обеспечить не сильно голодное существование всего племени на зиму.

И когда «мясные склады» были уже наполнены, и – неожиданно для себя самого – спросил у Гух, почему в ее семье никого младше двух мальчишек нет, ведь теток-то тут относительно взрослых все же большинство. И ответ ее мне очень не понравился, хотя в общем-то сильно неожиданным он для меня не оказался. Но одно дело – читать что-то в старинном номере журнала «Вокруг света» (или еще какого-то, я точно не помню), и совершенно другое – оказаться, так сказать, в гуще событий…

Жизнь вторая – Что-то стало холодать…

В самом начале сентября (когда ночами уже реальный морозец чувствовался, даже градусник на телефоне утром показывал минус) почти все неандертальцы куда-то ушли. Но не насовсем ушли: две тетки пока что возле своего дома остались, и вернулись ушедшие только через три дня. Вернулись очень голодными и очень, очень уставшими: они приперли шкуру мамонта! Не всю, только половину, содранную с тела, но все равно этот кусок, по моим прикидкам, весил что-то около полутонны. И после возвращения они сначала бросились отъедаться (предварительно все же тщательно вымывшись, чтобы не вонять потом, в ледяной речке вымывшись), а затем шкуру развернули кое-как (они ее свернутую в рулон тащили) и постелили в качестве крыши на свой дом. Примерно четверть крыши этой шкурой закрыть у них получилось, и получилось как-то очень криво – но две тетки (которые со мной оставались) попросили разрешения – и принялись с речки воду таскать в двух поддонах от лотков кошачьих и шкуру тщательно мочить. И бегали они на речку за водой как заведенные, причем именно бегали – но я обратил внимание, что намокающая шкура потихоньку расправлялась. Правда, при этом даже довольно толстая лиственничная балка прогибаться под весом стала, но «гости» это заметили и снизу несколько подпорок деревянных поставили. А все те, кто шкуру тащил, еще раз плотно откушав мяска, завалились спать – в уже давно заготовленных стожках. Почти все, два мужика их этой семейки просто посидели немного, отдышались – и снова убежали.

Эта парочка вернулась еще через день и они притащили на этот раз шкуру, снятую с ушей мамонта, причем сразу с двух ушей – и тут же снова большой толпой все убежали. Как я понял, остальную шкуру добывать, а «дом сторожить» осталась на этот раз одна Гух. И я не удержался, спросил у нее, как они вообще смогли с мамонта целиком шкуру спустить, ведь чтобы содрать ее хотя бы с нижней части, тушу хотя бы перевернуть нужно было. Она ответила, я ничего не понял – но времени у нас было много, за едой охотиться не требовалось – и я почти за полный день все же смог разобраться с тем, как местные мамонтовы (и носорожьи тоже) шкуры добывают. Оказывается, они шкуры вообще не сдирают, а пользуются «дарами природы». Потому что знают об этой природе очень много…

Когда мы ходили за шерстью, мои новые соседи не просто со скуки шкуру мамонту на пузе три часа ковыряли: они открыли внутрь «проход для чистильщиков». Для обычных мух, и, как только мясо внутри туши стало протухать, мухи прилетели и отложили внутри свои яйца. Из который вывелись червячки всякие, гниющее мясо (которое даже лев, как мне пояснили, перекусить не может) с огромной скоростью поедали. Из червячков новые мухи выводились в огромном количестве, которые, раз им даже далеко лететь никуда не требовалось, тоже в туше яйца откладывали – и за два месяца опарыши мамонта целиком изнутри и выжрали! Так что оставалось только шкуру (которая мухам оказалась не по зубам) на подъемные куски порезать и забрать для использования в народном хозяйстве.

Еще я узнал, что в этом самом народном хозяйстве не только шкура пользу приносит: сама шкура (которой хватило, чтобы вообще всю крышу соседского домика перекрыть, там и на лапах зверя материала было более чем изрядно) была в конечном итоге уложена на стропила из мамонтовых ребер, вокруг дома (на расстоянии пары метров от стен) туземцы поставили что-то вроде ограды из других костей (как я понял, там важнее всего были кости огромных лап). Ограда, конечно, вышла сугубо декоративная, между «столбиками» расстояние точно больше метра было, но уже Гхы мне сказал, что эти кости (немного обожженные на огне) просто запахом всех хищников отпугивают. И такую же ограду, только уже из оленьих костей, они поставили вокруг своей «мясной ямы». Ну, запах там был, конечно – любого зверя отпугнет, даже Таффи и Тимка к этим заборам не подходили…

Но меня то, что запашок стоял далеко не райский, даже в какой-то степени радовало, ведь «плохие звери» не придут и мясо не сожрут и его, по моим подсчетам, аж до следующей весны должно хватить. А именно для меня это было очень важно, потому что я до нее дожить очень хотел. И не то, чтобы я боялся с голоду умереть, у меня и самого определенные запасы продукта (то есть сушеных грибов) были, просто я никак не мог забыть, что мне Гух на мой вопрос о маленьких детях ответила. А ответила она мне просто: они своих маленьких, так как зима было плохая и еды больше не осталось, просто съели…

Я тогда сразу не осознал, что она мне говорит, переспросил несколько раз… В общем, когда в семье жрать становится нечего (именно зимой), то у них принято своих детей употреблять. Исходя из чистого прагматизма: если с голоду взрослые помрут, дети сами все равно не выживут, а если выживут взрослые, то они и новых детей себе наделают. Но у них «новых наделать» пока не получалось: Гхы «по возрасту из производителей вышел», второй мужик, которого звали Пых, когда-то получил на охоте «производственную травму» и в таких целях был теперь бесполезен, а мальчишки еще не доросли. А вот встретиться с другой семьей, где мужчины имеются, им уже больше двух лет не случалось…

И, оказалось, что я очень правильно делал, что следил за личной гигиеной и брился каждое утро: оказывается, у «людей» считалось, что мужчина готов к процессу только когда у него борода вырастает. А мне вот уж точно было не до «процесса»: когда вкалываешь по шестнадцать часов в сутки, хочется только поесть и поспать. Но, с другой стороны, если эти тетки все же меня как потенциального мужчину в виду имели, есть они меня скорее всего все же не станут. Да и мяса в нычках уже было вроде достаточно…

То есть по поводу пропитания я уже не волновался, но меня очень беспокоило другое: если сейчас уже в сентябре ночами морозы наступают, то что же будет зимой? И сколько эта зима продлится? А главное: хватит ли мне дров, чтобы за зиму не замерзнуть? Из ольховой рощи я уже все сухие палки выбрал и дров у меня получилось порядка пары кубометров – но даже мне было понятно, что столько едва хватит только на приготовление еды. А вот живые деревья мне было все же не свалить, а уж сделать их них дрова, которые влезут в мою печку… пилить стволы (даже и не очень толстые) пилкой в ноже – это точно не выход. К тому же роща в любом случае была довольно небольшой.

Так что я приступил к «изготовлению дров» из более доступного материала. Несколько странных, но для моих целей годных: я просто огромными охапками нарезал на холме с кустами относительно длинные прутья, а затем пучки этих прутьев (еще довольно свежих, гибких) скручивал в своеобразные жгуты. Я такие раньше видел на ручках корзин (правда, как их в том моем прошлом будущем изготавливали, до сих пор не понимал). То есть кое-что я все же в книжках на эту тему в свое время вычитал и прутья отдельно в воде вымачивал, а затем накручивал их пологой спиралью вокруг основы из нескольких прямых (и самых толстых) прутьев, заделывая концы в промежутках между уже связанными – и у меня получались, после навивки в несколько слоев, небольшие «бревнышки» толщиной сантиметров в семь-восемь. Смысл такого очень медитативного занятия заключался в том, что в костре такие «бревнышки» не прогорали мгновенно, как обычный хворост, а горели не спеша, как просто толстые палки: после высыхания закрученные прутья в огне не раскручивались и «палка» горела довольно спокойно.

А на меня глядя, и «пришельцы» начали что-то подобное творить: я, как мог, рассказал, что скрученные таким манером прутья зимой тепла больше дают. Но они это все же делали крайне неспешно, у меня одного быстрее получалось, чем у всех неандертальцев вместе взятых. Однако они (как люди гораздо более сильные, чем я) начали откуда-то издалека и настоящие бревна таскать, хотя и не самые, конечно, толстые: я тут толстых деревьев вообще не видел. А когда я им показал, как правильно печку топить (им я такую в доме тоже выстроил), они эти бревнышки еще и пилить начали (ага, пилками, которые в ножах были). И вот это у них получалось куда как лучше, чем у меня: этот дикий народ мало что силен был как тяжелоатлеты, так еще и выносливостью любого моего прошлого современника превосходили, так что пилить деревяшки у них даже мальчишки могли весь день без перерыва. Конечно, пилкой от ножика всяко много напилить не получалось, но хоть что-то…

А еще с наступлением (пока еще легких) морозцев племя резко увеличило активность на охоте. И принесли как-то двух настоящих поросят, довольно жирных, между прочим. И принесли они их именно мне: я с ними уже успел договориться, что жирное мясо они сначала мне отдавать будут, чтобы я на зиму побольше жира натопил. Не потому, что сами этого сделать не могли (хотя и не могли, им просто не в чем это делать было), а потому, что считали, что если еду делать в вытопленном именно мной жире, то она получается гораздо лучше. В принципе, правильно считали, я все же и жир заранее солил – а в их пище соли было, как ни крути, мало. Вдобавок и они успели запасти довольно большую кучку сушеных грибов: сушили они их на выданных нитках, которые я из ручек переносок достал, а хранили…

Руки-то у них были практически такими же, как у кроманьонцев, и с мелкой моторикой все в порядке было (лично я бы не смог так аккуратно и точно из куска камня изготовить то, что они именовали «ножом»), так что освоить плетение корзин тетки быстро смогли. Не все, но, что называется, всем и не требовалось: Быщ одна плела столько, что все остальные их заполнить не могли. Поэтому я просто не знаю, умели ли остальные это делать или нет – а вот то, что грибов впрок было запасено очень много, радовало.

А еще радовало то, что я сумел найти (правда, вообще случайно) на одной полянке довольно много травы, которую я решил считать рожью, и у меня получилось набрать зерна полных четыре бутылки от молока! Я раньше не очень понимал, зачем мне «эти» пустых бутылок накидали больше сотни, а теперь очень этому обстоятельству радовался: в них и жир запасался, и вот теперь зерно. Причем не только ржаное: еще какая-то трава тоже выдавала колоски с зерном, правда, очень мелким, чуть побольше маковых зернышек – но его было много и оно оказалось вполне себе съедобным. А в августе мне местные показали еще и какие-то ягоды, которые тоже есть было можно, по виду – как мелкая малина, только оранжевая. Еще я сделал приличный запас черники (ее я просто насушил, поскольку варенье варить из нее было не с чем), с десяток бутылок сухой черникой заполнил. И шесть бутылок запас моченой брусники: эту ягоду я хорошо знал, и – благодаря бабушке – знал, как ее запасти на зиму можно без сахара. А уже ближе к концу сентября мне мальчишки показали поляну, на которой росло что-то вроде елки или можжевельника, но с мягкими иголками – и ветки были просто усыпаны мелкими, миллиметра в четыре, черными ягодками. Почти безвкусными, но ведь наверняка витамин, а мальчишки сказали, что ягодки эти на ветках могут до весны так и провисеть, их запасать не надо. Впрочем, там особо и запасать было нечего, мы втроем кустик (большой, он, хотя высотой и был всего сантиметров пятнадцать, занимал площадку диаметром метров в пять) за два дня полностью объели. Меня удивило лишь то, что они взрослым этот куст не показали, но когда я спросил, они ответили, что «взрослые эти ягоды не едят» – а вот почему не едят, рассказать уже не смогли. Слов нужных, видимо, в их языке просто не было. Я, впрочем, мальчишкам не поверил, но когда принес горстку ягод Быщ, она засмеялась и сказала, что я сам эти ягоды должен есть, а им они не нужны – но тоже причину объяснить мне не смогла.

А где-то в конце сентября (или начале октября, я все же с точностью где-то до недели смог даты определить) выпал снег. Немного, на свободном от травы месте его около сантиметра нападало – но этот снег уже не таял. И, поскольку с зимней одеждой у меня как-то не сложилось, я занялся «домашней работой». При свете фонарика занялся…

Не зря я героически все батарейки от телефонов держал в заряженном виде: через окошко размером в два телефонных экрана света к дом проникало достаточно, чтобы только день от ночи различить. А мне для работы света нужно было куда как больше – но вот два одновременно включенных в режиме фонарика телефона мне его давали… достаточно. То есть в крошечной комнатенке все равно читать газету, допустим, было нельзя – но у меня ведь и газет не было (не считая той, которая в качестве подстилки подо что-то у меня в рюкзаке завалялась), а вот нитку прясть и свитер вязать было уже можно. Я же притащенную мамонтову шерсть тогда выстирал, высушил, расчесал – а теперь героически из нее прял нитки. Понятно, что никакой прялки у меня не было, да и из чего ее сделать можно, я себе представлял слабо (и уж совсем не представлял, как она работать вообще должна), но вот как крутить веретено… в детстве нам очень полезные мультики показывали, например сказку про царя Салтана, и там три девицы под окном именно пряли, привязав… кудель, если я слово не путаю, к какой-то палке. Полезная картинка оказалась, и я теперь смог оценить трудовой героизм этих троих: из очень неплохой шерсти у меня за час получалось метров, наверное, десять нитки спрясть. А потом за полчаса из нее крючком (а спицами я вязать вообще не умел) связать пару рядов будущего свитера…

У меня в домике теперь почти постоянно сидели или Быщ, или Бых – и они не просто сидели, а крутили ручку фонарика зарядного, но, думаю, скоро придется Бых от этой работенки все же освободить: она, в отличие от старшей сестры, довольно быстро разобралась с веретеном и тоже принялась нитки прясть. А разбираться она стала после того, как я героически связал-таки один рукав будущего свитера и она его на себе примерила. В результате ее деятельности я второй рукав смог связать уже через неделю, ближе к концу октября, и у меня стало закладываться подозрение, что ближе к декабрю у меня уже и целиком свитер получится. Ага, размечтался!

Не в том смысле, что «размечтался, одноглазый», а в том, что свитер у меня не одного, скорее всего, получится. Потому что Бых рукав еще кое-кому показала, и теперь – пока солнышко светило – сразу три тетки во главе с Хых сидели как раз «под окном» и пряли нитки, а еще одна – с необычным именем Рыш – довольно ловко вязала из этих ниток… что-то такое вязала. Хреновенько вязала, ведь, насколько я помнил, в процессе вязания надо еще и петли считать, чтобы изделие нужной формы получилось, а когда люди умеют считать только до двух…

Хых в конце концов ко мне пристала с требованием объяснить, почему у нее все так криво получается – а я взял и объяснил. Что ее, впрочем, вообще не смутило (хотя местные вообще, по моему, никогда не смущались и даже слова такого у них в языке не было) и потребовала ей «показать как считают». Да, обучение у них шло всегда именно через демонстрацию того или иного, и по сути слово «показывать» было эквивалентом слова «научить»… хотя там еще с пяток иных смыслов имелся. И мне пришлось ее учить… не то чтобы пришлось, все равно делать-то было особо нечего – но обучение шло очень трудно. К декабрю она с трудом освоила счет до пяти, и на этом остановилась, но лично мне то было уже не важно: я себе свитер связал (он получился очень теплым, хотя с размером я явно перестарался) и теперь я мог вообще спокойно на улицу выходить без риска тут же замерзнуть. Не в одном свитере, конечно, но я себе еще и куртку меховую сшил (из сусликовых шкурок), так что теперь мог почти спокойно и до холма с кустами прогуляться. А чтобы ноги не мерзли, я себе еще и носки шерстяные связал…

С носками, я, конечно, кроссовки свои надеть уже просто не мог – но у меня появилась и новая обувка. Оказывается, на зиму местное население уже умело делать себе обувь достаточно теплую (и очень просторную), причем ее вообще шить нигде не приходилось. Это был кусок оленьей шкуры, которую специальным образом разрезали, спереди кожаный шнурок две стороны внахлест соединял, а сзади кусок шкуры просто присборивался. Получалась обувка вообще безразмерная, но в принципе довольно теплая, а уж с носками шерстяными она была для нынешней погоды вообще идеальной. Однако все это мне работенки добавило изрядно: у Рыш носок связать вообще не получалось и все теперь просили меня им носочки связать. Хорошо еще, что я все же придумал, как вязать спицами: это выходило куда как быстрее, чем крючком. Правда, те носки, что я вязал, приходилось все же из нескольких частей сшивать – и я очень порадовался, что в свое время у меня хватило терпения все же иголку выточить. Тетки все вообще считали иголку чудом: они-то раньше свои одежки «шили», продырявливая края шкур заостренной палочкой и в них кожаные ремешки просовывая, а теперь – да еще и нитками хоть какими – изготовление одежды и обуви стало куда как проще.

Правда, мне тратить мамонтову шерсть просто для того, чтобы пару шкур вместе сшить, было очень жалко, ведь, как я понял, мамонты людям довольно редко так попадаются, так что я пошел в знакомую рощицу, нарвал там кучу засохшей крапивы… Все же сказки того же товарища Андерсона – это именно сказки, из охапки крапивы размером… не с меня все же, а, скорее, с Быщ, получилось сделать кудели комок примерно с мой кулак. Но и тут появилось возможность быстро воспользоваться «помощью зала»: когда я спрял их этой кудели первую нитку длиной метра в три, вся семья неандертальцев стала и пошла собирать эту высохшую крапиву. Вообще-то проявив при этом изрядный героизм: крапива, даже высохшая и промороженная, все еще демонстрировала свою крапивную сущность. Но людям крепкие нитки было очень нужны, так что они такие «мелкие неприятности» полностью игнорировали.

А вот что они не игнорировали, так это щетки-чесалки для котиков: их, из-за того, что я положил «оригинальную» щетку «не в тот мешок», у меня теперь было целых двенадцать штук. И Быщ и Бых очень неплохо и шерсть, и крапивную кудель вычесывали (а когда думали, что я не вижу, и себя ими расчесывали, чуть не повизгивая от удовольствия). А еще они почти каждый день расчесывали Таффи и Тимку – и вот это они явно «в корыстных интересах» делали: шерсти в котиков пока что было, конечно, немного – но они всю ее аккуратно собирали и прятали в пакет. Я вообще-то был в курсе, что кошачью шерсть спрясть не получится, она «слишком гладкая и скользкая» и нитки просто расползутся почти сразу – но это если ее саму по себе прясть, а вот если с той же крапивой или с мамонтиной… я так девчонкам и сказал. Именно девчонкам: я прикинул, что им должно быть что-то в районе лет тринадцати-четырнадцати. Правда, я где-то когда-то то ли читал, то ли слышал, что неандертальцы развивались медленнее кроманьонцев (то есть росли медленнее) потому что у них мозг был больше… а может, меня «эти» так «прочувствовали», что я теперь и в неандертальцах разбираться больше стал. Но не суть, я им просто объяснил (и даже не примере показал), как себя ведет «кошачья пряжа», и они вроде меня поняли.

Но крапива в окрестностях уже закончилась, а люди теперь почти никуда уже по улице не ходили. То есть не по улице, конечно, а из дому редко выходили, разве что мяса добыть, причем не охотой, а из «кладовки» очередной кусок выкопать. Ну и в гости друг к другу тоже, конечно, ходили, причем по многу раз в день. Но ко мне в гости ходили только Бых и Быщ, Хых и иногда Гух: их котики вроде как терпели (а к девчонкам вообще хорошо относились, раз позволяли им себя вычесывать), а когда (случайно) кто-то другой в дверь совался, они хором орать начинали. А котики для всего этого племени было почти на уровне «священных животных», и даже не потому, что они считались «моей семьей», а потому что это были «звери, которые носят людям еду».

Но все же всех людей котики воспринимали именно как людей, на улице они ко всем неандертальцам относились… в общем-то положительно и, если были голодными, мявом у любого могли попросить, чтобы их покормили. Да и я ко всем им стал относиться все же именно как к людям. То ли я уже привык, то ли подсознательно перестал их воспринимать как «не совсем людей», но мне некоторые даже стали и внешне симпатичными казаться. Хотя, если уж так вдуматься, та же Инна Чурикова в «Морозке» от неандертальца в фас вообще не отличалась, конкретно от Хых не отличалась. Да и в профиль только отсутствие действительно больших надбровных дуг делали ее все же «сапиенсом». Правда, фигура – все же нынешние мои соседи были заметно пошире и мышцы у них были явно посильнее, как у бодибилдеров каких. Да еще у женщин с сиськами как-то не сложилось: даже у Гух, у которой было минимум четверо детей, они не выпирали, а я немало в своей жизни парней встречал, у которых данное украшение еще и побольше было.

А вот погода меня нынешняя не очень радовала: зимой несколько дней даже солнца на небе видно не было. Снег, правда, редко шел, к середине февраля выпало хорошо если сантиметров пятнадцать. Но температура держалась почти все время ровная: ночью опускалась примерно до двадцати пяти (чаще до двадцати двух: я один телефон для таких измерений не пожалел), днем четко на пять градусов поднималась – и всё, никакого разнообразия. И речка вся замерзла – правда, оказалось, что это даже иногда очень хорошо. Хорошо, потому что (я уж не знаю, каким местом соседи это почувствовали) под лед в реке провалился здоровенный… я даже не знаю, зубр или бизон. Вся толпа мгновенно снялась и побежала этого зверя их речки добывать. Добыли, и даже как-то сумели тушу до дома дотащить – хотя все и промерзли как цуцики. Ну да ничего, печку я растопил и даже устроил им что-то вроде русской бани. И всем это очень понравилось, мне даже им специально объяснять пришлось, что даже на то, чтобы ее хотя бы раз в неделю устраивать, у нас дров не хватит. Народ расстроился, а Гхы, немного подумав (всего-то дней пять подумав) вызвал меня в сени (я так пространство между сараюшками назвал, там все же не так холодно, как на улице было, но все же небольшой минус) и сказал:

– А если мы летом уйдем туда, где растет много деревьев, мы там сможем такую баню часто делать?

– Но это, наверное, очень далеко, мы ведь не дойдем.

– Дойдем, туда недолго идти. За лето можно… – он позвал Хых, что-то у нее тихонько спросил и продолжил: – за лето туда можно пять раз сходить. А если один раз ходить, мы там и дом новый успеем выстроить. Два дома, нам и тебе с котиками. Надо туда идти, без бани мы можем совсем замерзнуть. Не сейчас, а в другой раз…

Жизнь вторая – путешествие с котиками

В одном Гхы был абсолютно прав: без бани нынче жизнь выглядит куда как печальнее, чем с баней. И перебраться туда, где дров для бани достаточно, было бы крайне неплохо. Однако в этом была одна маленькая загвоздка: котики ведь, как все говорят, привыкают к дому, а Таффи и Тимка выросли уже в моем тутошнем доме и это был и их дом. Даже, точнее, это был их дом и мой тоже – но вот как мой он мог рассматриваться только временно, пока котята согласны, чтобы я тут жил. Но если подумать, то и эту проблему можно, наверное, как-то решить: бабушка мне много рассказывала про своего котика, который летом жил на даче, а зимой – в московской квартире, и который оба места считал именно своим домом. А если посильнее напрячь память…

Бабушка рассказывала, что они, переезжая летом на дачу, упаковывали кота в корзинку (переносок тогда еще советская общественность не знала) и на дно корзинки клали небольшой коврик, на котором кот в городе часто спал. И когда кот оказывался на даче, он первые пару часов не отходил от этой корзинки с ковриком больше, чем на пару шагов, затем рисковал и на веранду выйти – а вот когда он изучал весь дом и понимал, как он из любого места в доме может быстро до своей корзинки добежать, принимался изучать уже и дачный участок. Причем участок он изучал уже гораздо быстрее, через пару дней он свободно по всему участку бегал (и начинал гонять всех «пришельцев»), а через неделю мог и в соседний лес сходить прогуляться.

Насколько я смог вспомнить из рассказов бабушки, у котов очень нюх развит, и понятие «дом» для них означает лишь «место, которое пахнет мной и моей семьей», причем пахнет сильнее, чем любые окрестности. Судя по всему, кошатники (такие, как Сашка и Сашка) это знали – и именно «для домашнего запаха» они в переноски и клали флиссовые коврики, по которым – мне Сашка это тоже вроде говорила – потопталась кошка-мать котенка. А у меня у котиков было два таких «домашних» места: две переноски, в которые они чаще всего спать забирались и моя кровать.

Да, у меня была уже кровать, я ее из прутьев сплел. С рамой из скрученных прутьев, с ножками из прутьев, с лежанкой из прутьев, сделанной на манер стенки корзины. И с двумя именно «корзинами» в ногах, куда можно было по переноске поставить, неглубокими, но чтобы если случайно я ногой по переноске во сне зацеплю, она не свалилась вместе с котиком на землю. Но главное – я над кроватью сделал еще и полог, который как палаткой закрывался моими сшитыми из кусочков флиссовыми одеялами: так спать было теплее, а еще в августе, когда ночами температура к нулю начала приближаться, я старался все же дрова экономить и печку просто так не топил. А хищники тоже предпочитают спать в теплом месте, так что с определенной натяжкой можно было считать, что у моих котиков дом вообще мобильный и состоит из кровати с пологом, на которой две переноски закреплены. Так что вопрос мобильности котиков в первом приближении можно считать закрытым… а вот вопрос мобильности моей кровати и всего прочего барахла, которого тоже уже немало набралось, предстояло еще решить.

Но так как других дел у меня практически уже не было, я и принялся ее решать. То есть сначала я думал лишь об обеспечении «мобильности кровати», но затем прикинул, сколько у нас уже накопилось всякого нужного барахла, и проблему решать стал уже «глобально». Простую проблему: есть четырнадцать человеко-носильщиков (ладно, мальчишек и меня можно из списка вычеркнуть, так как мы точно много не унесем… одного меня можно вычеркнуть, а двух мальчишек будет считать одним полноценным носильщиком), каждый может тащить килограмм по пятьдесят всякого разного… нет, с таким коллективом мы точно далеко не уедем. То есть если все на горбу тащить, не уедем, но если именно ехать, а не идти…

А ведь на даче я легко перевозил в тачке песка по полтора центнера за раз! Ну а то, что здесь тачку такую купить несколько трудновато – это не повод считать задачу невыполнимой. Я же уже научился всякое из прутьев плести, да и не один я, так что задача выглядела решаемой. Я еще мозгами так пораскинул, вспомнил школьный учебник древней истории, всяких варваров, которые Рим взяли…

Первый блин у меня все же вышел комом: сплетенное из прутьев колесо буквально с трудом собственный вес выдерживало. Но «инженерная» моя мысль на месте-то не стояла, и я проект серьезно так доработал. Первое колесо я сделал на манер «варварского» круглого щита, и колесо сломалось потому, что щит у меня получился несколько выпуклым. Но я решил считать это не багом, а фичей – и следующее колесо я изготовил, соединив (еще в процессе плетения) два таких «щита» выпуклостями в противоположные стороны. А затем соединил центры получившихся щитов так, чтобы изгибу (в наружную сторону, естественно) одного сопротивлялся уже второй: одинокий щит легко выгибался в сторону выпуклости, а вот два меж собой соединенных было куда-то выгнуть уже очень трудно. Однако все равно то, что я сотворил, в качестве колеса использовать было невозможно: я место для втыкания оси пока еще не сделал, так что на следующем этапе я начал делать колеса уже «рабочие». Не в одиночку, мальчишки с удовольствием мне помогали. Я думаю, помогали, чтобы всякими другими делами не заниматься. Еще мне помогали Бых и Быщ: они за прутьями куда-то очень далеко бегали и таскали их мне здоровенными вязанками. Правда, подозреваю, они решили, что я себе новую кровать плести собираюсь (и я случайно услышал, как они спорили о том, кто будет первой спать на моей старой), но польза от девчонок точно была, а новую кровать… вот когда мы переедем, я им сплету. Причем каждой из них свою собственную…

А пока я плел тачку, двухколесную. И к середине марта ее все же сплел. Никто в семье неандертальцев на нее вообще внимания не обращал: мало ли зачем этот странный, большой, но еще безбородый сосед занимается? Может он просто играет – все же пока борода не выросла, он еще ребенок. Но когда я начал свое изделие самого что ни на есть хайтека испытывать…

Испытывал я ее самым простым способом: площадка перед домами была основательно утоптана, от асфальтовой по ровности почти не отличалась – и я стал по ней тачку катать, все больше ее нагружая. Но чтобы время на погрузочно-разгрузочные не тратить, нагружал я ее своими помогальниками. Сначала мальчишек на нее сажал (Фых и Фух в первые разы боялись до одури, а затем чуть ли не дрались за право на тачке прокатиться), потом перешел в более тяжелым грузам. А когда я прокатил на тачке одновременно девчонок и мальчишек, народ все же к транспортному средству присмотрелся. Все же знали, что я могу тяжестей таскать даже меньше, чем Фых или Фух по отдельности, а тут…

Первой осознала пользу тачки Хых: она пришла ко мне, причем даже не побоялась в дом зайти с котятами, и тоном, не предполагающим ни малейших возражений, сказала:

– Покажи, как тачку плести.

И после этого почти месяц все племя занималось изготовлением транспортных средств. Кто-то за прутьями бегал, кто-то плел, а кто-то делал подшипники: они сами меж себя распределили, кто чем заниматься будет, причем распределили, на мой взгляд, очень правильно: каждый делал то, что умел делать лучше других. Ну а я в основном «увлекся» сборкой и конечной доработкой как раз подшипников. Довольно примитивных, но для нынешнего времени очень трудоемких: из куска мамонтовой шкуры вырезалась толстая (то есть со стенками сантиметра в два) «трубка», кожа пропитывалась жиром (я предпочитал для этой цели свинячий), а потом в этот «масляный подшипник» аккуратно вставлялась ось (деревянная, на которую еще и кусок «поверхности скольжения» надевался, вырезанный из мамонтова бивня).

И к концу апреля, когда снег почти весь уже растаял, все собрались и отправились в дальнюю дорогу. На самом деле я решил посмотреть, насколько погруженная на тачку моя кровать останется «домом» для Таффи и Тимки, и если им этот дом не понравится, решил просто обратно вернуться. Но не потребовалось: хищники с удовольствием сидели (а чаще спали) в закрытых уже переносках (куда их отправляли сразу после обильной кормежки и туалета), а на привалах спокойно делали свои дела, не отходя от тачки больше чем на пару метров и снова возвращались в «дом». Правда, и тут возникала мелкая и вполне преодолимая трудность: если я на закате сам в свою кровать не возвращался, они начинали очень громко возмущаться. А такие крики могли кого-то очень неприятного привлечь (или отпугнуть кого-то вкусного), так что уже на третий день путешествия тетки меня просто загоняли в люлю, когда солнце только касалось краем горизонта, и не выпускали до тех пор, пока солнышко снова на небо не выкатится. Не то, чтобы я сильно возражать стал, ведь мне даже «завтрак в постель» неандертальцы приносили – но вот тот факт, что они так сильно стали заботиться об удобстве звериков, меня несколько удивлял. Они мне объяснили, что заботятся они все же о собственной безопасности, и я даже как бы им поверил – но вот то, что завтрак они сначала котикам приносили и только после этого и мне, окончательно поверить в это мне не давало.

Впрочем, я по такому поводу даже волноваться не собирался, а вот по поводу того, насколько путешествие затянется, я переживал. Потому что путешествовали мы слишком уж долго, всяко больше месяца прошло. И я подумал (а потом у Хых уточнил), что Гхы у нее просто в свое время спросил, какое она знает самое большое число из тех, которым я их научил – вот про пять путешествий в оба конца и сказанул. И хорошо, что тогда они только до пяти считать научились… а сейчас уже почти все племя оперировало числами в пределах первого десятка. И не только числами: когда я с ними встретился, у них в языке было меньше пяти сотен слов – а сейчас уже явно за тысячу. И это были не только слова вроде «котик» и «веревка», они уже знали названия каждой детали тачки, отличали нож от шила, а кирпич от камня – и даже для глины у них было уже пять разных слов, а ведь поначалу все, что под ногами встречалось, они называли просто «землей». Еще теперь в языке имелось с пару десятков названий разных цветов. Раньше им просто было это не нужно: цвета они различали прекрасно, даже, пожалуй, лучше меня, но им просто их называть не требовалось – а теперь каждый цвет, имеющийся в моей одежде или в моих вещах, имел свое название. То есть как имел: я им сказал, но они эти слова в свой язык мгновенно включили. Как и все прочие названия предметов, которых раньше у них не было…

Вообще, как я убедился, неандертальцы сами по себе были весьма умными существами, у них и абстрактное мышление было очень развито – но дикая жизнь в дикой природе раньше им проявлять свой ум (в частности, в языке) просто не требовала. А теперь – я во время путешествия неоднократно слышал, как люди обсуждали, какой они на новом месте дом построят и сколько им времени потребуется на это. И попутно решали проблемы нынешнего и предстоящего питания.

Особенно предстоящего: Гух меня много раз спрашивала, знаю ли я, как мясо сохранять там, где в земле мерзлоты нет. Ну, теоретически я это знал, а ей сказал, что если мы остановимся возле какого-нибудь озера или реки, то я им просто покажу. Пока что именно покажу: слов для описания ледника для хранения продуктов пока в местном языке не было. Но слова-то я придумаю, точнее, обучу их нужным словам: все же народ вполне обучаемый и, насколько я успел заметить, учившийся с удовольствием. Особенно им всем понравилось, когда я их научил огонь линзой добывать – но и всему остальному они учились с нескрываемой радостью: ведь новые знания делали их жизнь лучше…

Но и «старые» знания они использовали более чем грамотно. По моим прикидкам мы должны были куда-то на юг идти, но маршрут наш был довольно извилистым. Я его старался отслеживать и даже примерную карту в телефоне рисовал – и там такая загогулина получалась! Но на мой вопрос «почему» тот же Гхы отвечал весьма уверенно: трассу прокладывал именно он, и прокладывал ее таким образом, чтобы по пути нам большие реки не попадались. Правда, маленьких попадалось довольно много, и их приходилось вообще вброд переходить – но меня через эти речки всегда тетки перетаскивали, зная, что я в ледяную воду лезть отказывался всегда, причем они придумали меня перетаскивать непосредственно в моей тачке, сидящим на кровати рядом с котиками. И только когда мы уже ближе к концу мая все же были вынуждены довольно большую реку пересечь, я обратил внимание на то, что они тачку со мной не просто на руках несли, шагая по дну, а вообще вплавь» С тачкой, которая весила со всем грузом явно за пару центнеров! И проделали они это, даже особо не надрываясь!!!

Они вообще все тачки через реку на плечах переправили, пока я разводил костер, возле которого они после купания в ледяной воде греться уселись. И мне стало интересно тут то, что тачки переправляли через реку именно тетки, а мужики и мальчишки в это время ловили еду. Но май – это когда только травка пробиваться стала после зимы, еда в основном была довольно худосочная… хотя пока что ее вроде всем хватало.

А после форсирования реки был устроен большой привал до следующего дня, все грелись самыми разными способами… и у костра, и просто на солнышке: солнце сейчас опять почти весь день на небе ярко светило, днем температура поднималась уже выше двадцати пяти. Да и народ был все же закаленным (как я подумал, незакаленные давно уже все померли), так что никто не простудился. А еще через пять дней мы дошли до места…

Место было интересным: в довольно широкой долине у реки действительно рос настоящий лес. Правда, рос он именно вдоль реки, полосой, по моим прикидкам, где-то в полкилометра, но Гхы сказал, что до конца этого леса нужно вдоль реки «идти пять дней». И я не понял, это он снова использовал идиому «очень долго» или на самом деле максимально точно расстояние отмерил, ведь на привале у реки он тоже говорил, что до нужного места осталось пять дней – но именно за пять дней мы и дошли…

Мы дошли, а до меня дошло, что я стал основателем чего-то вроде новой религии для неандертальцев. Точнее, не я лично, а мои зверики: как только я согласился, что место для нового дома подходящее, все племя, оставив Рыш готовить пойманного вчера зайца, бросилось строить новый дом, причем, как мне Рыш сказала, дом они строили для моих хищников, ведь бедные зверушки, наверное, устали за столь длинное путешествие и мечтают, наконец, поселиться в настоящем доме…

Имя у девушки было действительно странным: все остальные никакого смысла в языке неандертальцев не имели, а ее имя полностью совпадало с названием зверей, которое я поначалу интерпретировал как «рысь» – но этим словом местные называли всех кошачьих, от котиков до львов тех гигантских. И Гух мне сказала, что ее так назвали скорее всего потому, что когда она рождалась, её матери пришлось сначала какую-то хищную кошку, которая возжелала роженицей полакомиться, уконтрапупить. А когда девочка родилась, для нее подходящей одежки не нашлось, и мать ее завернула в свежесодранную шкуру. Правда, точно они а этом уверена не была, девочка рожалась в другом племени (точнее, в другой семье), которая уже исчезла, а мать Рыш прибилась к семье Гух, когда соплячка уже сама ходить умела. Но вот в то, что местные тетки могут какую-то большую кошку просто взять и задавить, я почти не сомневался…

А место, куда нас Гхы привел, мне действительно понравилось: остановились мы на обрывистом (метров семь высокой) берегу реки, буквально в полусотне метров – где река резко изгибалась – начиналась эта лесная долина. И в лесу – настоящем уже лесу – было сколько угодно готовых дров! А с противоположной стороны простиралась все та же степь, в которой, правда, отдельные и не очень все же большие деревца встречались чаще, чем на старом месте. К тому же именно тут берег был все же относительно ровный, с обрыва к лесу спуститься даже мне было не очень трудно…

Вот только на следующий день мне пришлось столь бурный строительный энтузиазм серьезно так приглушить: Хых мне сказала, что здесь еды бегает гораздо меньше, чем в прежней степи, и ее добывать труднее. Вот только она мне это сказала не в качестве жалобы, а сообщив, что «у нас еще сухих грибов много, мы пока можем не охотиться» – а вот с этим тезисом я согласиться никак не мог. Ну да, люди пока с арифметикой были в самом начале знакомства, прикинуть, насколько имеющихся запасов хватит, не могли – а я как раз прикинул, и по моим подсчетам выходило, что без охоты нам еды хватит хорошо если на пару недель. Даже учитывая то, что тетки на берегу в приличных количествах выкапывали какие-то съедобные корешки (я подозревал, что корни рогоза или чего-то похожего). И мне даже интересно стало: вроде люди абстрактно мыслить умеют, но вот «горизонт планирования» у них больше чем на неделю вперед, не просматривается. И мне стало более понятно, почему им периодически приходится есть собственных детей даже с учетом того, что они способны запас мяса на всю зиму создать: при такой-то системе, если дичи всего пару недель в нужный момент не получится добыть, вся семья действительно легко может помереть с голоду. Так что выходит, что очень вовремя я с этой семейкой встретился: им я точно в обозримой перспективе вымереть не дам.

В том числе и добавив кое-что новенькое в меню. Все же ножики у меня были не «китайский ширпотреб из секретного китайского сплава фольги с картоном», а очень даже неплохие – и я, потратив полтора дня, из уже «вырванной из ножа» открывалки для консервов и пивных бутылок, выточил еще один (на этот раз действительно прочный) рыболовный крючок. Привязал его к «леске» из ниток от ручки переноски, в качестве грузила привязал крестовую отвертку, из того же разобранного ножа вытащенную, поплавок какой-то из деревяшки придумал – и буквально через пять минут после начала рыбалки вытащил из речки рыбу. Не рыбку, а настоящую рыбу, даже рыбину, длиной побольше моего локтя. И весом заметно за килограмм – правда, породу рыбы я определил точно: это была явно не щука. И не осетр: этих я хотя бы на картинках видел, так вот на осетра то, что я поймал, было совсем не похоже. А когда я их поймал уже три штуки, вопрос названия передо мной встал уже всерьез: надо же людям как-то объяснить, что это такое.

Именно людям: я уже вообще не считал неандертальцев чем-то от людей моего вида отличающимися. В том числе и потому, что откуда-то знал: в том, что «в современном человеке имеется от одного до четырех процентов неандертальских генов», правды было не больше, чем в рассказах о том, что сферические мучные изделия способны разговаривать с разными животными. Потому что геном неандертальца совпадает (полностью совпадает) с геномом «современного человека» (что бы под этим термином не понимать) на девяносто десять и семь десятых процента. И это естественно: геном любого человека совпадает с геномом шимпанзе на девяносто девять процентов, а с геномом банана – на шестьдесят. Так что остается всего-то три десятых процента, то есть – если считать, что у человека в геноме три миллиарда нуклеотидов – относительно разных получается жалких девять миллионов. Но фокус в том, что эти девять миллионов могут быть разными даже у близких родственников за счет того, что в каких-то местах отдельные нуклеотиды заменяются другими. А если учесть, что всего нуклеотидов четыре…

Кстати, откуда я это знаю? Не иначе, как «эти» мне проапгрейдили «поисковую машину», выгребающую из базы данных в моей голове нужную информацию, я даже вспомнил страничку из учебника биологии, где они перечислялись: аденин, гуанин, тимин, цитозин… Так вот, на каждой позиции может находиться один из четырех, связанный с двумя другими – то есть вариантов замещения на каждой позиции в геноме получается двенадцать. И каждое такое замещение – это отдельная мутация, то есть всего может возникнуть жалких тридцать шесть миллиардов мутаций. И вероятность того, что одинаковая мутация появится одновременно и у древнего неандертальца, только что выделившегося от общих предков в качестве отдельного вида, и у такого же кроманьонца практически нулевая. Так что нужно подсчитать, сколько мутаций (сугубо неандертальских) в современном человеке присутствует, и сколько мутаций уже кроманьонских отсутствует у неандертальца. И тут оказывается, что мутаций, случившихся после разделения «общего предка» на кроманьонцев и неандертальцев, всего жалких двести тысяч (даже из десяти миллионов это очень немного), а все прочие – вообще сугубо индивидуальные и непоказательные. А самая забавная «арифметика» начинается дальше: таких исключительно неандертальских «однонуклеотидных полиморфизмов» (то есть замен одного нуклеотида другим в цепочке из трех последовательных) насчитывается порядка девяноста пяти тысяч, а исключительно «кроманьонских» сто пять тысяч. Но девяносто пять тысяч – это им досталось от отделившихся от общего генеалогического дерева предком неандертальцев, а сто пять – кроманьонцам от предков кроманьонцев, и это, собственно всё, что и те, и другие «наработали сами» после разделения на два вида. И фокус в том, что из этого числа всего десять тысяч одинаково отличаются от «общего предка» и у современного человека, и у неандертальца. У двух неандертальцев, ведь исследовали геномы только двух экземпляров , и вот два проверенных неандертальца «четыре процента» отличий и дали. Четыре процента от двухсот тысяч разных проверенных последовательностей, из двухсот тысяч изученных из общего числа в три миллиарда… А если посмотреть на картину в целом, то окажется, что современный человек генетически от неандертальца отличается всего лишь на одну десятитысячную процента. И чуть больше (почти в полтора раза больше) – от кроманьонца.

То есть белый человек так отличается, черный из Африки в среднем отличается все же вчетверо сильнее, то есть неандертальцы негров плохо оплодотворяли. А процесс именно в этом направлении и шел: митохондриальная-то ДНК, достающаяся людям исключительно от матери, у всех «современных людей» кроманьонская…

Так что неандертальцы не вымерли, они просто ассимилировались (ну, или ассимилировали кроманьонцев). От них нам досталась способность к абстрактному мышлению, светлая кожа и волосы, глаза, выносливость и «морозостойкость». А от африканских кроманьонцев – способность к быстрому бегу, относительно стройное тело (ну, кому как повезет), у женщин еще и сиськи выпирающие (что тоже неплохо, мне такое нравится). А у кроманьонцев того же абстрактного мышления генетически не было, самые близкие к ним в современности (в моей прошлой современности) дагомейцы на треть генетически даже читать научиться не могут! Но мои-то новые друзья и подруги абстрактно мыслить умеют, то есть и читать научатся, если их учить, конечно. И я научу, просто потому научу, что без них мне здесь не выжить. И котиков не сохранить – а ведь именно это сейчас является залогом моего выживания и вообще причиной, что я «снова на свет появился». А чтобы мне и котикам все же выжить удалось, мне нужно сделать и жизнь моих нынешних коллег полегче. И я даже знаю, как это сделать. И, скорее всего, и умею – а вот приступлю я ко всему этому… скоро, после того, как у нас с котиками все же появится новый – и уже постоянный – дом, потому что на бегу такие вещи не делаются. То есть со следующей недели и начну…

Жизнь вторая: место для счастливой старости

Ну, в конце мая погода установилась вполне себе летняя, то есть, я думаю, что при нынешнем климате ее можно было считать летней. То есть днем температура поднималась выше двадцати (иногда и за двадцать пять переваливала), ночью… во всяком случае ниже десяти она опускалась редко и только перед рассветом. И моим попутчикам такой холод был привычен, они его даже холодом не считали – а вот мне было несколько некомфортно. Так что постройку дома я счел очень важным и своевременным мероприятием – однако насчет пожрать все же было высшим приоритетом. И неандертальцы эту проблему решали, на мой взгляд, слишком уж своеобразно: мальчишки были направлены «на охоту», меня они «назначили главным рыбаком», а все взрослые все же именно строительством предпочли заниматься. И дом они строили вовсе не в качестве «защиты от ночных холодов»: мне Гхы сказал, что в этих местах водится много медведей. Я поначалу его слова воспринял не сказать, чтобы очень серьезно, но примерно через неделю после того, как мы решили тут обосноваться, Бых и Быщ приволокли откуда-то медвежий череп, причем они сказали, что вообще-то это был еще медвежонок – а если тут медвежата такие, то лучше ну его нафиг, можно немного и на диете посидеть чем составить часть диеты этого медведя…

Череп (все же довольно старый) девчонки притащили не просто так: они из него стали делать какую-то «посуду». То есть миску для воды: кошачьи миски товарищи приняли с радостью, однако все же они по нынешним временам были мелковаты, а таскать воду в поддонах от кошачьих лотков было просто неудобно. Правда, я не понял, в чем будет заключаться удобство перетаскивания воды в все же довольно небольшой костяной миске, но спрашивать никого все же не стал: тут люди опытные, они сколько уже тысяч лет этим занимаются, так что наверняка знают, как лучше. Но, с другой стороны, знают-то они точно далеко не все, что знал хотя бы я.

А раз я знал, то решил свои знания воплотить. Тем более, что вся семья с бешеной скоростью строила «новый дом», а для того, чтобы его выстроить, они в темпе колхозного экскаватора копали разные ямы, откуда вытаскивали глину для стройки. На старом месте глину в основном таскали от реки, а здесь «геология» была немного иной: в долине вдоль реки, где как раз лес и рос, почва была скорее песчаная, чем глинистая, а вот наверху, там, где начиналась степь, грунт как раз из глины и состоял в основном. Ну а я, глядя на появляющиеся ямы, кое-что вспомнил.

Ямы женщины копали по простой причине: сверху на земле была «почва», с разными корнями всяких трав, а глина, из которой можно было лепить кирпичи, начиналась почти на полуметровой глубине. И теткам оказалось проще глубокую яму выкопать, чем на большой площади нелипкую почву отбрасывать.

А вспомнил я какой-то древний, еще советский фильм, который моя бабушка когда-то мне показала в назидание когда я еще был восторженным школьником очень среднего возраста. Правда, показала лишь частично, и я не знал ни названия, ни сюжета этого фильма, зато очень хорошо запомнил, как бабушка объясняла, что киношники были идиотами или зрителей за идиотов принимали, а на самом деле «такая печка греется минимум трое суток, а потом еще неделю остывать должны». А фильме (то есть в показанном мне эпизоде) какие-то туристы пришли в гости к какому-то профессору прибалтийских народных ремесел, и этот профессор как раз в такой «земляной» печке высокохудожественные горшки обжигал, пока туристы его хутор осматривали. Так что тогдашнее мое увлечение (как раз керамическую посуду) бабушка обожгла у знакомых в простеньком муфеле, на чем мое увлечение и закончилось – но сейчас-то мне тут предстояло минимум до пенсии просидеть, а я никуда особо не спешил. Так что пришлось поспешить в плане внедрения в нынешнюю неокрепшую цивилизацию идей гончаризма.

Глина в ямах была разная, то есть по цвету разная, причем строго в зависимости от глубины. А еще она оказалась разной по липкости, и когда тетки вытащили со дна ямы какую-то серую глины, оказавшуюся весьма пластичной и достаточно липкой, и из этой глины слепил большой горшок. В смысле, попытался слепить – и спустя каких-то две недели у меня получилось слепить напоминающий по форме чугунок горшок объемом литра на четыре. Потому что в процессе лепки постоянно оказывалось, что или глина слишком мокрая и горшок при попытке его высушить оседает и сплющивается, или глина слишком сухая и горшок разваливается еще в процессе – но постепенно я технологию отработал и горшок у меня получился. И я его даже высушил правильно, в тенечке (так как тетки уже домик почти полностью выстроили и с теньком особых проблем уже не было). А после того как этот горшок окончательно высох…

После того, как горшок высох, Бых его схватила и попробовала в нем воду из речки принести. Было у меня острое желание ее за это поколотить больно, однако я решил, что так поступать непедагогично. Потому что, хотя девчонка и была вроде как довольно мелкой по сравнению со мной, она бы меня первая избила: силушки у нее было хоть отбавляй. Так что я, проявляя чудеса буквально педагогики, объяснил ей (и вообще всем членам семьи), что горшки эти «пока не готовы» и хватать их и уж тем более стараться в них что-то притащить категорически не рекомендуется. И вроде меня все поняли, так что к середине июля у меня уже было слеплено шесть таких горшков. А я героически таскал из лесу палки (то есть девчонки таскали, я им просто показывал, какие брать) и в костре делал из них угли. В июне делал, а затем, вспомнив уроки истории в школе, изготовил (тут уж мне Гхы помог, он землю рыл быстрее всех остальных людей в племени) именно «угольную печь» и всего за пару недель в ней нажег большую кучу углей. А затем, как в том самом фильме показывалось, аккуратно слепленные горшки сложил в «земляную печь», пересыпав необожженную посуду получившимися углями (специально перед этим прокопав сбоку «трубу» для воздуха, который должен был вниз печки поступать) и угли аккуратно зажег.

Бабушка меня все же слегка обманула: печка (всего-то двухметровой глубины и шириной не больше метра) прогорала почти неделю, а остывала она вообще дней десять. И вот когда в нее стало возможным сунуть морду, не рискуя спались прическу, я приступил к вытаскиванию новейшей неандертальской керамики. Ну что могу сказать: керамика у меня получилась хоть куда. То есть три горшка получились вообще замечательными: ни одной трещинки и они даже воду не пропускали. Еще два тоже вроде видимых трещин не имели, но из них вода как-то умудрялась наружу просачиваться. Однако для хранения «сыпучих продуктов» они в принципе годились. Все остальные горшки решили изобразить из себя кучу черепков, зато изготовленные мною в последний момент две кружки оказались выше всяких похвал.

Честно говоря, я получившийся результат оглядывал с чувством глубокого разочарования: да, я никуда не спешил – но потратить два месяца на изготовление пары кружек и трех горшков – это явно не лучшее времяпрепровождение. Да и чтобы уголь нажечь я расчистил гектара два леса от валежника, а лес в этих местах вообще ни разу не напоминал бескрайнюю тайгу. И это мне еще повезло, что две девчонки на меня пахали как ослики, а все племя обеспечивало нас с котиками продуктами питания. Ну, я тоже в чем-то племя обеспечивал: рыбу ловил, и каждый день у меня ее наловить получалось когда килограмм, а когда и три или даже больше – но это, если на всех делить, было все же скудновато. Да и с охотой у них тоже было «как повезет», а везло довольно редко, так что сытно питались у нас только Тимка и Таффи. Им и мяса всегда вареного давали досыта (когда это мясо все же попадалось), и рыбки. И относительная сытость настала лишь ближе к концу июля, когда в лесу массово грибы пошли.

И лишь когда я сразу большую кучу грибов сварил в большом горшке, я осознал, что два месяца корячился не зря: все неандертальцы событие восприняли как величайшую победу разума над грозными силами природы. Ну, примерно так, как по телевизору показывали празднование советским народом полета Гагарина, разве что с плакатами по улицам не бегали – но орали очень громко и радостно. А на следующий день, когда я в этом горшке сварил пойманного, наконец, зайца (с крапивными листьями и еще какой-то травой, напомнившей мне листовую горчицу, которую бабушка на даче выращивала), народное ликование уже вообще зашкаливало.

Но оно позашкаливало и перестало, а очень практичные товарищи (главным образом женского пола) приволокли мне кучу серой глины размером мне по пояс, дров кучку принесли из лесу, по высоте немного превосходящую выстроенный домик и жестами (а так же очень выразительными словами) намекнули, что племя ждет от меня много таких горшков. Причем очень ждет: Гхы освободили ото всех работ, кроме выжигания угля, девчонок посадили глину мне разминать, а мальчишек, надавав им предварительно подзатылин, направили заниматься рыбалкой. Хотели направить, я с трудом для себя такую возможность хоть немного физически отдохнуть все же отвоевал – объяснив, что «мельчайшая ошибка – и крючок будет безвозвратно потерян». Именно безвозвратно: я, пока медитировал на поднимающийся из угольной ямы дымок, попробовал второй крючок из плоской отвертки выточить – и бездарно запилил четыре имеющихся в ножах напильника: все же пилить напильником очень неплохую сталь – развлечение лишь для тех, у кого таких напильников неисчерпаемый запас. А я меня на напильники были иные виды…

Так что я сидел и меланхолично лепил горшки – и вот скорее от такой меланхолии, нежели из практического интереса, я поинтересовался у Гхы, откуда он вообще про эти места знает, ведь, судя по рассказам теток, они в эти края никогда раньше не забредали. Ну а он мне от рассказал, что племя – нет, сюда раньше не ходило, а вот он тут раньше уже бывал, причем дважды:

– Сюда часто мужчины из разных семей ходят. Хотя тут и мало еды, но один человек или двое все же могут с голоду не помереть – а тут в земле водятся огненные камни.

Их, конечно, тоже трудно найти – но когда такие камни находятся, все племя этого человека может очень долго о добыче огня не беспокоиться. И он первый раз сюда приходил, когда еще совсем мальчишкой был, а второй – «когда Рыш мне была вот до сюда», – и он показал где-то на уровне груди. То есть она была ростом меньше, чем мальчишки сейчас, но так как никто даже примерно не знал ее (да и свой) возраст в годах, я понял лишь то, что было это все же довольно давно. А Гхы продолжил свой рассказ и похвастался, что тогда он один приходил, то сумел найти сразу четыре огненных камня, и два из них до сих пор семья использует. То есть до встречи со мной использовала…

Меня затерзали смутные сомнения и я, отложив возню с глиной, стал его расспрашивать насчет того, где и как эти огненные камни он добыл. Вот что мне в нынешних неандертальцах особенно нравилось, так это то, что они всегда были максимально спокойными: даже не имея возможности ответить на мой вопрос из-за отсутствия нужных слов в языке, Гхы очень спокойно предложил мне самому все посмотреть. То есть сходить куда надо и все увидеть, хотя сам он в этом вообще не малейшего смысла не видел. Зачем нужны огненные камни, если у меня есть такие замечательные линзы? Но если я считаю, что смысл есть, то «давай все сейчас бросим и пойдем, это недалеко». И после того, как я потратил минут десять на уточнение недалекости, он сказал, что если сейчас прям вот выйти, то возможно завтра к вечеру вернуться получится. А если выйти завтра утром, то мы вернемся всего дня через три.

Я его логики вообще не понял, но на всякий случай с девчонками договорился о том, что они котиков обиходят в мое отсутствие. По крайней мере Тимка на них (и только на них) не рычал, когда девчонки его гладили или даже вычесывали, а Таффи время от времени им даже приносила какую-то свою добычу. Вот только приносить-то она им приносила, но при этом внимательно следила за тем, чтобы девочки добытое мне в руки обязательно все же передали. Почему котики их терпели и почему Таффи даже добычу иногда им приносила, было, в общем-то, понятно: от них мной пахло. Потому что я девчонкам подарил по рубашке и штаны джинсовые на них надел, а вот насчет того, что Таффи их все же «хозяином» (или «главным слугой») не считали, мы случайно выяснили. Таффи девчонкам добычу приносила когда меня не было, а вот когда я возвращался, она постоянно вертелась вокруг нас. И когда Бых мне похвасталась, что кошка ей добычу принесла и этого суслика мне показала, Таффи подскочила, вырвала суслика у нее из рук и буквально мне в руки его пихнула. Ну а после этого девчонки уже каждый раз при моем возвращении демонстративно мне принесенное Таффи из рук в руки передавали и кошка, проследив за актом передачи, спокойно отправлялась спать, даже если я тут же «добычу» обратно девчонкам отдавал. Вот откуда у котов такая четкая иерархия в голове выстроилась…

Но я в это и вникать не стал, да и девчонки (а так же мальчишки и все остальные члены семьи) считали, что «так и должно быть». Поэтому я котикам тоже сообщил, что отойду тут ненадолго по делам – и мы с Гхы пошли. Причем он предупредил, что кроме нас «туда» никому идти почему-то нельзя. Я это воспринял так же, как неандертальцы котиков воспринимали: «так и должно быть». Просто потому, что спрашивать о причинах смысла не было: неандертальцы, даже если бы и захотели, ничего не объяснили бы: в их языке пока что подходящих слов не имелось. Впрочем, я надеялся, что относительно скоро ситуация все же поменяется: слов у них, по крайней мере в моем племени, быстро становилось все больше.

Но «скоро» – это все же не «сейчас», так что мы с Гхы вышли в поход на следующее утро чтобы своими глазами увидеть то, что словами он объяснить не мог. И оказалось, что уже освоенные им слова он использовал правильно: идти пришлось именно недалеко, по моим прикидкам мы километров пять всего прошли. И спустились в небольшой (но довольно глубокий) овраг, на дне которого весело бежал неслабый такой ручеек. И пройдя по этому оврагу еще с полкилометра, Гхы мне, указывая рукой на стенку оврага, сказал, что «огненные камни нужно искать здесь».

Ну да, предчувствия меня не обманули: я увидел в стенке нехилый такой пласт бурого угля. Классического, можно сказать, лигнина: если кусок такого сжать в руке, то из него вода сочиться начнет. А от поверхности земли до этого пласта было, как я на глаз прикинул, метров, наверное семь-восемь – и только тут Гхы мне объяснил, почему никого из теток сюда водить нельзя: они немедленно бросятся эту «плохую землю» копать и наверняка обрушат стенку себе на голову, а вот терпеливые мужчины знают, как именно огненные камни из этой земли выковыривать и самозакапываться, скорее всего, не станут. У меня было иное мнение по поводу умственных способностей женской половины племени, но спорить я не стал и предложил, раз уж мы все посмотрели, возвращаться домой: если надолго в пути не задержимся, то как раз к обеду вернемся. Мое предложение спутника очень удивило: он-то реально думал, что я хочу пирит зачем-то срочно найти. Но вот слова насчет обеда ему помогли с удивлением справиться и мы быстренько вернулись, причем задолго до этого обеда, так что суп снова выпало мне варить. Но варка супа – занятие, как ни крути, медитативное, и пока я этим занимался, у меня в голове много разных мыслей возникло.

И в основном мысли мои крутись вокруг того, что если меня сюда занесло в то место, где когда-то будет стоять Москва, то теперь мы ушли куда-то в район будущей Тулы. И ведь здесь в земле действительно много чего интересного закопано, том числе и угля. А уголь – это штука более чем интересная: если окружающего (то есть неподалеку растущего) леса мне хватит на то, чтобы еще десятка три горшков обжечь, то с углем перспективы прорисовываются куда как более интересные. Потому что угля здесь действительно много: на обратном пути к тому месту, где мы в овраг спустились (и где можно было обратно их него выбраться) я обратил внимание на то, что ручей прямо по углю в некоторых местах и тёк. То есть, если постараться, там можно его очень даже прилично нарыть не подкапываясь под грозящий обрушением обрыв. Конечно, копать каменный (пусть даже бурый) уголь заостренными обожженными палками – то еще народное творчество, но если нужда заставит…

Я решил, что нужда уже заставила – и со следующего дня я с девчонками по два раза в день в овражек знакомый наведывался. Глупостями, конечно, заниматься не стал: они накапывали по паре корзин угля, вытаскивали его из оврага наверх и там его просто раскладывали на солнышке сушиться. Правда, один раз нам не повезло: дождик пошел и все высушенное снова промокло, но ведь мы никуда не спешили, а дожди шли крайне редко. А народонаселение к моим занятиям относилось в целом все же положительно, ведь я, ничего никому не объясняя, вон уже сколько полезного сделал! А ближе у середине сентября, когда на берегу оврага уже кубов двадцать относительно высохшего угля лежало, я собрал племя и весь уголь мы толпой за день к домам перетащили. К домам: их уже три было выстроено: один для меня и котиков, один – сильно побольше – для всех остальных и еще один «на всякий случай», а пока он был большим складом всего нужного. И весь был заставлен корзинами с разным провиантом.

Вообще концепцию корзин все они восприняли крайне положительно и быстро корзиноплетение освоили – а теперь в них и все перетаскивали, и хранили много тоже в них. Например, сушеные грибы или ягоды, а так же и вовсе несъедобные, но полезные вещи. Те же шкурки мелких зверей, например, или пух и перья птиц. Пух им особенно понравился, сразу после того, как я «показал» как из него делать теплый пуховик. Вещь-то в принципе не особо сложная, просто без иголки с ниткой такую сделать невозможно – а когда и иголка есть, и нитки сделать нетрудно, то ситуация резко изменилась. Концептуально изменилась, однако иголка-то имелась лишь в единственном экземпляре, так что одевание всех в пуховики было процессом медленным и печальным.

Но процессом непрерывным, поэтому сейчас каждая пушинка рассматривалась как очень ценный ресурс, и для хранения пуха были специальные (и очень плотные) корзинки сплетены. А вот с мамончиной дела были не очень: за все лето ни один дохлый мамонт никому не попался. Да и вообще почему-то с крупным зверьем возле леса все было не сладко: теткам удалось только одного лося добыть, а еще – уже в августе – им попался тур, сломавший ногу, которая угодила в сусликову нору. Это, конечно, приличный запас мяса нам обеспечило: у меня хватило ума спроворить что-то вроде пеммикана. Штука, как бы ее не нахваливали в разной приключенческой литературе, практически несъедобная – но с голодухи пеммикан всяко лучше, чем подошва от сапога. А вот отсутствие шкур для изготовления крыши домов…

Отсутствие штук для крыш вообще никого не взволновало. Потому что когда есть много палок, можно обрешетку крыши сделать почти сплошную, а затем ее сверху просто дерном прикрыть. У меня по поводу крыш были и более прогрессивные идеи, но я их озвучивать не стал: все равно до зимы реализовать мои мысли было невозможно. Зато я внимательно слушал, что другие говорят: ведь у местных и мысли были куда как более приземленными, что ли, а значит – в текущих условиях более качественные. И я таким образом узнал, как вообще тут племена друг с другом коммуницируют, а когда узнал, выдал еще одну «коммуникационную» идею.

Хорошо, когда в обществе действую монархические порядки! Или, по крайней мере, порядки мартиархальные: Гух сама подумала, сама все со всех сторон обдумала, а затем, задав мне один вопрос и получив однозначный ответ, постановила: «Да будет так». Вопрос она задала простой: «а мы всех прокормим зимой?», а мой ответ «да» она сочла истиной в последней инстанции. А идея заключалась в том, чтобы к нам пригласить (по крайней мере на предстоящую зиму) еще две «семьи», одна вроде бы поменьше нашей, а другая как бы чуть побольше. То есть вероятность того, что получится обе пригласить была не особо высокой: здесь и сейчас племена как раз осенью на определенных местах встречались (с целью, как я понял, обмена «племенным фондом» главным образом), но так как календарями местные обзавестись не успели, то «определенные места» они и посещали… иногда, при наличии того самого «обменного фонда» в основном. Но я выступил против того, чтобы «наш фонд разбазаривать», и Гух мои доводы восприняла в целом положительно. Так что к месту «ежегодной встречи» отправилась от нас «сокращенная делегация» из трех человек. Мне пришлось изрядно потрудиться, что бы эту делегацию «правильно подготовить»: всем троим я подогнал рубашки по размеру ( все же ростом тетки были заметно ниже меня, но в плечах куда как шире, а шустро иголкой пока никто в племени работать так и не научился), рюкзачки им тоже подобрали с ценными вещами (правда, все единодушно решили, что даже одну линзу им давать все же не стоит, но один ножик все же выдали сугубо «в демонстрационных целях»). И, как я понял, вернуться делегация должна была где-то через месяц или даже чуть позднее: Гух сказала, что вернуться они «до снега».

Сентябрь выдался довольно теплым, заморозки ночные только в самом конце начались – причем в лесу морозы вообще пока не случались так что и грибы еще там собирать удавалось. Но интереснее было то, что откуда-то взялось довольно много птиц, главным образом тех, которые я решил считать гусями. И были они явно перелетными: даже после того, как охотники выбивали из стаи десяток тушек, эти стаи на следующий день снова спокойно к себе подпускали людей с палками и камнями. То есть были это, скорее всего, уже просто другие стаи – но меня это радовало: я сумел вообще все освободившиеся бутылки жиром перетопленным заполнить. А котики так вообще на сытных харчах на глазах мордели. И жизнь, казалось, стала окончательно налаживаться.

А в середине октября вернулись наши «делегаты», причем вернулись они не одни. Вообще-то Гух им дала исчерпывающие инструкции, однако, как выяснилось, она тоже далеко не все предусмотрела: на общее сборище в этот раз пришла не одно племя и даже не два, а сразу четыре – причем одно вообще никому не знакомое. А так как «вводная», данная нашим мариархом была «приглашать всех», делегаты всех и пригласили. И все взяли – и согласились, так что к нас приперлась толпа, состоящая из пяти десятков граждан разного возраста. И даже очень разного внешнего вида, да и не только внешнего.

Все же среди неандертальцев (как и среди почти всех тутошних хищников) было четкое понимание того, кто на данной территории главный, так что распоряжение Гух «копать и таскать» все пришельцы бросились исполнять без возражений и обсуждений. А матриарх мне сказала, что «если с едой будет совсем плохо, то у пришельцев найдется, кого можно съесть». Ну я-то никого из гостей жрать точно не собирался, хотя по моим прикидкам нашего запаса на всех уж точно не хватит. Но если в лесу и в степи звери полностью не переведутся, то, возможно, получится обойтись и без людоедства. То есть придется без этого обойтись: я уже прикинул, как благодаря новому пополнению мне обустроить для себя счастливую старость. Конечно, до этой старости еще и дожить как-то нужно, но когда народу становится много, перспективы доживания начинают выглядеть как-то более перспективно. А то, что жратвы запасено маловато… я помнил одно правило, которое мне Сашка высказала в отношении котиков сибирской породы: зимой котам страшен не голод, а отсутствие возможности выспаться в тепле. Думаю, что для людей что-то похожее тоже применимо, так что если у всех тут будет теплый дом, то и с голодом серьезных проблем можно будет как-то избежать. А насчет именно теплого дома у меня уже ни малейших сомнений не было, так что я вместо того, чтобы о еде волноваться, стал раздумывать над тем, как нам обустроить Россию… в смысле, как мне здесь и сейчас выстроить локальный рай на земле. Для котиков, конечно, ну и для меня, как главного из опекуна и оберегуна, тоже. И мысли у меня рождались очень даже конкретные…

Жизнь вторая: Время крестьянских торжеств

Народ очень хорошо понял указания мартриарха моего племени, которые, если излагать их кратко, сводились к одному: те, кто себе дом выстроить успеет, зимой скорее всего не замерзнет и останется жив, ну а те, кто не успеет – это уж как повезет. Я уже знал, как они выживали зимой до моего, так сказать, появления: для зимовки они выкапывали яму – неглубокую, где-то в полметра всего, сверху строили из палок (или, чаще, из костей разных зверей, связанных кожаными полосками) что-то вроде каркаса шалаша, покрывали его шкурами – а внутри непрерывно жгли небольшой костерок, дым от которого отпугивал хищных зверей. Заодно этот костерок согревал «помещение», в котором они и проводили большую часть времени – но все равно там было, скажем, довольно прохладно, так что они и сами в шкуры довольно плотно укутывались. Но при всем при том для выживания в таких суровых условиях им требовалось постоянно есть, и есть очень много – а в зимнее время из доступной еды было только мясо.

И они, собственно, в эту очень неприветливую мамонтову тундру и перебрались потому, что тут мяса бродило довольно много: так как снега за зиму выпадало, как я сам смог заметить, хорошо если сантиметров на двадцать, а трава за короткое лето успевала вымахать на пару метров и основательно высохнуть на корню, травоядной скотине тут с кормом проблем вообще не было и она, согласно божьей заповеди, успешно плодилась и размножалась. Что, конечно, и огромное число хищников привлекало, но и людям кое-что оставалось. Вдобавок у людей был огонь – и они чаще всего успевали добытое всяким там львам и медведям не отдавать. Но это уж как повезет: столь же часто хищники успевали первыми, и добычей хищников иногда оказывались не одни травоядные…

Собственно, таким образом в «моей» семье и остались только два мужчины, причем оба, с точки зрения матриахра, «дефектные» – но такое вообще часто случалось, потому-то тут «дружба народов» и процветала: без нее все эти люди давно бы уже вымерли (как, собственно, и «собиралась» вымереть семья, которую я приютил (ну, или которые меня с котиками приютили). А вот сами они по каким-то неведомым причинам до концепции дома с толстыми стенами не додумались – но оценили ее мгновенно, так что теперь на месте нашей стоянки стояло уже шесть домов. Даже семь, если «склад» считать: мой, дом семьи Гух, и четыре дома, которые с бешеной скоростью возвели «пришельцы». Но я считал только шесть из них: именно столько печей мне пришлось сложить. А в том, что без печек всем будет паршиво, я не сомневался: из топлива у нас только запас угля приличный был, а уголь – я был уверен, что он не может «гореть потихоньку», он или горит – или не горит. Поэтому топить в доме «по-черному» было, по моему убеждению, просто нельзя: от сильного пламени в очаге крыша точно сгорит. Можно было, конечно, и дров натаскать – но вот ведь незадача: пилить и колоть дрова было просто нечем, а всякий хворост мы уже километра на два с лишним в лесу собрать успели. И половину его и сжечь…

Ну а печка – она, конечно, в деле согревания помещения похуже обычного костра будет, но от нее тепло идет и когда уголь уже не горит, так что имелась возможность сидеть в тепле без риска спалить собственный дом. А я ведь еще и заслонки для печек успел сделать из обожженной глины, так что тепло и в трубу не очень-то и вылетит.

Конечно, был риск, что кто-то заслонку раньше времени закроет и все в доме отравятся нафиг угарным газом – но мне, я считал, удастся людям объяснить правила безопасности, к тому же я каждый вечер собирался отдельно проверять, чтобы заслонки раньше времени не закрывали. Но оказалось, что все мои страхи были лишними: этот бурый уголь горел почти как дрова, разве что разжечь его было немного посложнее (все же он влагу даже из воздуха умудрялся впитывать и разгорался не сразу), к тому же дым от него был довольно вонючим. Так что я все же не совсем напрасно над печками мучился: из печки кислый запах в помещение вообще не выходил, а то, что в них огонь постоянно горел, сделало дома действительно теплыми. Еще и мои «хитрые трубы»: я их провел так, чтобы труба находилась сбоку дома, а не через крышу проходила – а благодаря этому «поверхность нагрева» еще заметно увеличилась. И вот для котиков эта «поверхность» вообще стала самым любимым местом: они почти все время – то есть когда не ели или не… наоборот, на этой трубе (которая снаружи выглядела как кирпичная тумбочка между печкой и стеной) и валялись. То есть не на самой кирпичной трубе, в а переносках, которые на ней стояли.

А котиков теперь у нас стало уже четверо: Таффимай Металлумай в ноябре принесла двух милых котят. У меня родилось сильное подозрение, что у кого-то из славной парочки в предках были невские маскарадные: один котенок получился именно «невским», а другой – светло-серый, и без полосок вообще, а какой-то дымчатый – и рождение котят для всего племени стало большим праздником. То есть семья Гух именно праздновала, а остальные… остальные тоже поучаствовали в мероприятии, хотя бы потому, что старый Гхы как раз под это событие завалил в лесу зверя, которого я решил считать зубром. Быка – и до меня дошло, почему при обилии всяких крупных травоядных люди предпочитали ловить всякую мелочь: завалить здорового зверя было действительно великим искусством.

Сам Гхы на стене своего дома даже запечатлел свой великий подвиг (примерно такую же картинку наваял, какие я видел в журналах и интернете): он героически копьем (то есть заостренной палкой) тыкает с здоровенную скотину. Вот только такой палкой (и даже если бы у его копья был хоть стальной наконечник) быка точно уж не завалить – но ведь Гхы его и не стремился заколоть! Он его раздразнил, а когда разъяренный бык на него кинулся, он ловко убежал по заранее подготовленной тропе и бык с размаху сам накололся на поднятую мальчишками прямо перед ним пику, из довольно толстого бревнышка уже сделанную. Да уж спорт тут был более чем экстремальный… но от этого зубра и мяса получилось несколько центнеров, и – что, как мне Гух объяснила – им удалось добыть самое от зубров важное для выживание людей зимой: шкуру.

Шкура зубра была все же потоньше, чем у мамонта, но вот кожаное пальто из такой точно не сшить: она точно не меньше сантиметра в толщину была. Но она одна прекрасно закрывала почти целиком дом и, как мне эта милая дама пояснила, обеспечивала выживаемость людей зимой даже сильнее, чем полученное мясо. Мясо тоже, конечно, лишним не стало, все же почти четыре или даже пять центнеров – это на семью пара месяцев сытной жизни. Но вот жить в тепле «под крышей» или на холоде, едва укрывшись мелкими шкурками, легко сдуваемыми ветром – это две очень большие разницы.

Я, откровенно говоря, радости местных просто не понял: у нас-то уже домики были с довольно прочными и теплыми крышами – а еще больше я не понял, почему шкуру этого зубра они водрузили на крышу именно моего дома, но спорить не стал. Наверное, им действительно котята показались самым важным событием года и они хотели, чтобы зверикам жилось потеплее. Ну а то, что и мне от этого холоднее не стало, так это я решил считать «приятным сопутствующим фактором»…

Мне вообще такие «факторы» уже довольно сильно нравились: я себе сплел большую удобную кровать и в ней мы в тепле и уюте втроем и спали. То есть еще и Тимка иногда к нам спать приходил, а когда котята немного подросли и стали уже довольно шустро по дому бегать, то и Таффи их иногда притаскивала к нам в кровать на ночь, сама пристраиваясь у меня на груди, но я котов считал «еще одним приятным дополнением» – а втроем – это я считал себя, Бых и Быщ. Это как-то само собой случилось, после того, как мы через большую речку переплыли: у людей в это время были довольно простые процедуры «быстрого согрева после замерзания (я где-то читал, что подобным образом замерзающих и в двадцать первом веке северные народы согревали), а после этого оно как-то и дальше продолжилось, все же ночи-то были более чем прохладные. Ну а после того, как в наше племя пришло пополнение, я – после в том числе и долгих расспросов той же Гух и особенно Хых кое-что в своем «понимании» жизни неандертальцев поменял. То есть и раньше всякие мелочи подметил, а вот позже…

Вообще-то у них (то есть у неандертальцев) даже физиология была несколько… иной: например, циклы у женщин были «как у горилл»: от сорока пяти дней и даже больше, до пятидесяти двух (ну, у женщин именно «моего» племени). Во-вторых, дети неандертальцев развивались заметно медленнее: я даже вспомнил что-то относительно того, что чем больше у животного мозг, тем дольше идет взросление. И мальчишкам-близняшкам Фыху и Фуху было, как удалось с некоторым трудом все же подсчитать, было не по десять примерно лет, а скорее по двенадцать. Что же до девчонок, то Бых было в районе пятнадцати-шестнадцати, а Быщ – скорее около восемнадцати. Потому что тут у женщин дети рождались с интервалом года в три.

Что, кстати, тоже имело простое физиологическое объяснение: пока тетка кормила ребенка грудью (а обычно это длилось до двух лет), то у нее «отключались» циклы – так что чаще рожать неандерталки просто не могли. И вот как они при таких параметрах не вымерли… об этом я узнал чуть позже, когда у Бых родился ребенок. Для меня это стало некоторой неожиданностью: она вроде как со здоровенным пузом не бегала, я ее небольшую полноту приписывал «сытной и здоровой пище» – но получилось как получилось. И все племя (не только семья Гух, а действительно все племя) стало ей носить еды побольше и повкуснее. И все племя действительно готовилось ее (и младенца) от любых напастей защищать: народ пробежался по окрестностям, изучил их на предмет нахождения неприятных хищных звериков, разорил одно логово волков (просто разведя костры вокруг него, так что волки сами убежали, потеряв по пути двух членов своей стаи, из шкур которых для Бых сделали что-то вроде «детских одеялец»)…

А еще мужики нашли логово рысей – но его трогать не стали: мне охотники объяснили, что рыси (как и мои котики) на людей сами никогда не нападают, но туда, где они живут, никогда не ходят большие кошки вроде львов. А когда я научил этих охотников ловить сетью птиц (у самого случайно получилось, но они оказались людьми очень наблюдательными), то после каждой удачной охоты они несколько птичек к логову рысей даже относили.

А с сеткой действительно случайно получилось: птицы тут летали мелкие, вроде свиристелей: в лесу на ветках довольно много рябины висеть осталось и они как раз за ягодами и прилетали откуда-то. Ну а я, когда стайку такую заметил, решил «провести эксперимент» и из ниток (спряденных девчонками из мамотновой шерсти) сплел небольшую сетку. Имея в виду птичек сверху сеткой накрыть, когда они на землю спустятся за насыпанными мной сорванными с деревьев ягодами. Но птицы оказалось не дуры, под сетку не полезли – и ягоды спустились клевать после того, как сетка моя на землю упала. Почти на землю, там все же всякие сучки да травинки оставались – а когда я, расстроившись, встал и пошел к ним, чтобы снова попробовать сетку сверху как-то закрепить, то стайка улетела – но пара птиц в сетке лапами запуталась и я успел до них добежать и их… добыть на радость котикам. А увидевшие это охотники решили, что такие жирные и вкусные птички не только котиков радовать могут…

Птички рационы не особо существенно пополнили, но и малая добавка лишней не была. Как добавка в грибному супчику очень даже она неплохо пошла – и даже не столько из-за мяса, сколько из-за жира. А именно супчики стали теперь основным видом еды: желудок наполняется, еда усваивается лучше – а если калории не требуется еще и тратить на обогрев собственного тела, так и вовсе хорошо. А насчет жира – неандертальцы прекрасно знали, что он особенно полезен (в меру, конечно) кормящим матерям, так что Бых кормили жирными вареными птичками даже если другим дичи вообще не оставалось. То есть только ее кормили пока ребенок не родился уже у Быщ, после этого племя больше всего уже о двоих юных мамашках заботилось. И о Быщ все заботились куда как круче, чем о Бых – просто потому, что старшая сестра родила сразу близнецов. Конечно, близнецы у неандертальцев периодически рождались, и даже, если брать «мою» статистику по рождениям в моем племени (а я считал и тех, кто родился задолго до моего появления и даже вырасти успел), возможно даже чаще, чем в мое будущее время…

Правда, я даже примерно не знал, сколько тогда близнецов рождалось, а у меня вышло, что здесь их получается где-то процентов пять… Может, именно это помогло моим новым родственникам раньше времени не вымереть? Но вот всеобщая забота о младенцах наверняка помогла. И она же сделала котиков моих предметом поклонения уже во всем племени: Тимка как-то очень трогательно заботился и о котятах, и о Таффи. Даже в такой мороз иногда умудрялся где-то мышей каких-то ловить, и всегда добычу приносил именно Таффи. Ну и котят он вылизывал и грел, когда Таффи поесть из устроенного для нее гнезда отходила – но чаще он ей еду из миски прямо в гнездо и приносил. И если его кто-то из людей мяском угощал, он угощение тоже Таффи нес, а сам его ел только если кошка отказывалась. Я много раз слышал, что коты, если котят находят, их убивают – но вроде видел клип, в котором отдельно подчеркивалось, что так делают только коты бродячие и убивают котят не своих (хотя как они своих от чужих отличают, осталось «за кадром»), а вот коты домашние и котят своих, и кошек холят и лелеют. И Тимка именно холкой и лелейкой и занимался – но это только пока котята мелкие были. А когда они уже начали самостоятельно ходить… в доме появился другой «котенок» – и Тимка дочери Бых стал еду из своей миски приносить. А чуть позже и Тимка, и Таффи стали еду таскать уже дочерям Быщ – и это сделало котиков «героями» для всех людей племени. Потому что звери – но ведут себя как люди, а это значит…

Девочкам имена я уже выбрал: старшую дочь я назвал Надеждой, а близняшки стали соответственно Верой и Любовью. И рождение троих новых членов семьи действительно стало большим событием для всего племени, а Гух теперь меня стала считать… ну, в общем, я перестал быть «негодным мужчиной». А так как в следующие года три от меня в этом плане «пользы» здесь можно было вроде и не ждать…

В одной из присоединившихся к нашему племени семей была одна юная дама по имени Чух. От всех прочих своих (как оказалось, все же не родственников) сильно отличающаяся. Ее, как мне сказали, выменяли где-то когда-то (детали выяснить не удалось), причем выменяли не на другого человека, а вообще… этот момент тоже никто вспомнить не смог. А Чух мне сразу напомнила «самую древнюю европейку» из деревни Злата Кун в Чехии: физиономия была практически такой же, и черепушка была уже не «неандертальской», то есть больше на кроманьонскую смахивающая. Правда, от нарисованного кем-то когда-то портрета Чух все же отличалась, но лишь «в мелких деталях»: она была темно-русой и кожа у нее, хотя и чуть более смуглая, чем у прочих людей в племени, но вот вообще не «негритянская». А так – ну один к одному «самая старая женщина Европы». Портрет которой получилось сделать через семьдесят лет после того, как археологи ее черепушку нашли.

Очень интересная была черепушка: все эти семьдесят лет ученые искренне думали, что нашли фрагменты двух черепов. Потому что секция для мозгов была «кроманьонская», а вот челюсть – типичная неандертальская. И откуда я это знаю? Наверное, все же читал где-то, а «почувствованная» «этими» моя память научилась вспоминать… даже то, чего и не знал никогда. Хотя… наверное, все же знал, просто забыл: я ведь вспомнил именно конкретный портрет, и даже вспомнил окно браузера, в котором Яндекс мне этот портрет показал, вместе с поисковой строкой вспомнил…

Но не суть: суть в том, что нынешние люди очень хорошо понимали, откуда дети берутся, и дети для них были самым важным в жизни (ну, кроме насчет поесть разве что), но у них и какие-то не совсем понятные мне правила относительно порядка деторождения имелись – так что кроме этих двух сестер в семье мне «на развод» никого не отправили. А вот из «пришельцев» кто-то решил мне счастья в жизни добавить – и Гух мне сообщила, что теперь Чух будет моей «еще одной женой». Меня, конечно, никто тут даже спрашивать не собирался, хочу я такого счастья или нет: всякому же понятно, что если какие-то там «внутренние правила» не нарушаются, то детей нужно заводить и обсуждать тут вообще нечего. По моим прикидкам, Чух было лет семнадцать: ее выменяли, чтобы помогать матери Пуха – мальчишке, которому было лет десять, и выменяли ее «вот такой», а у матери Пуха одна рука была изуродована на охоте. Саму же Чух никому в жены не отдали потому что в ее семье с мужчинами тоже были проблемы – а тут я подвернулся…

Правда, Гух, как матриарх в семье, мне рассказала и о «потенциальных недостатках» моей избранницы (то есть ее мне все племя именно избрало, а не я): она была самой высокой женщиной в племени, бегала быстрее всех – но ненавидела купаться в ледяной воде и силой уступала даже Фыху с Фухом, а может даже и Пуху. Но если наши будущие дети начнут такие же полезные вещи придумывать, как я, то… В общем, племя решило, что нас оно защитит и прокормит.

И, судя по всему, Чух тоже решила, что от наших будущих детей будет большая польза: я вообще-то мальчик не очень слабый (хотя с неандертальцами и не сравнюсь), но выяснилось, что я не в состоянии справиться даже с «самой слабой женщиной первобытного племени», которая даже неандерталкой была лишь частично. Впрочем, не могу сказать, что я сильно сопротивлялся, но все же было несколько обидно быть самым слабым человеком в племени…

А зима со скоростью свиста подходила к концу. И выразилось это в первую очередь в том, что все же иногда добываемое мясо стало уже совсем постным, если бы не мои запасы жира, то его даже есть было бы противно. В смысле, мне противно: все остальные мяско трескали на милую душу. И котики трескали, на глазах мордея – а я с нетерпением ждал теплых деньков. Потому что прошлым летом набрал несколько горшков разных зерен и мечтал теперь засеять хоть какие-то поля. Зерен у меня было два сорта: те, которые я предпочел считать рожью и другие, размером примерно с мак, самую малость разве что побольше и длинненькие, но из которых я все же пару раз смог испечь в том году лепешки. Скромненькие такие, размером с печеньку «Мария» и по прочности не уступающие… то есть в принципе их, если в рот пихать маленькими кусочками и долго жевать, есть было все же можно, и они получались вроде даже довольно сытными. Но в любом случае другого-то зерна у меня вообще не было!

Впрочем, сельское хозяйство было делом все же не самого скоро будущего, а с приближением весны меня другие дела больше волновали. Зима все же была довольно морозной, температуры были с конца ноября и до середина марта прохладные (ночью – до минус двадцати пяти часто доходили), так что я всю зиму изо все сил запасался льдом. Поначалу я имел в виду наломать лед в речке – но с этим пришлось быстро завязать: пилить лед мне было нечем, а вытаскивать разбитые кривые куски… То есть я и их вытаскивал и складывал в аккуратные кучки – однако эффективность процесса меня сильно удручала. Но мозги-то я не пропил (нечем пропивать их было), так что довольно скоро я придумал, как процесс «оптимизировать»: намораживал пластины льда в поддонах от котиковых лотков (они, слава богу, оказались такой формы, что лед эти тазики не разрывал), а затем из них собирал «ледяные корыта». В которые тоже потихоньку воду лил – и у меня в конце концов получались ледяные блоки примерно по центнеру весом. Очень холодные блоки – и из них уже я строил «ледяной дом», причем со стенами толщиной больше метра.

А еще я заметил, что местами рядом с речкой росли какие-то напоминающие камыш растения – и когда река окончательно встала, я начал этот камыш косить (то есть посылал с ножиками толпу «соплеменников» их резать). Ну, с ножиками-то камыш сухой любой дурак стога накосит – а когда эти стога переместились поближе к нашей деревне, я научил людей из камыша плести что-то вроде циновок. Народу это очередное мое «изобретение» очень понравилось, ведь на циновках и спать было теплее, чем на голой земле, и – поскольку они получались очень легкими – их и на охоте можно было использовать как подстилку, когда нужно было залечь, зверя подкарауливая. Так что наплели их довольно много – а когда солнышко решило, что пора бы и весну объявлять начавшейся, я распорядился циновками мой «ледяной дом» от солнышка закрыть. Не сказать, что мое распоряжение вызвало прилив энтузиазма, но все же лед от солнца прикрыли, в несколько слоев циновками этими закрыли. А затем еще – после того, как я сказал Гух, что это поможет лед до следующей зимы сохранить – еще и шкурами в несколько слоев закрыли, а когда снег окончательно растаял (на солнце, ночами морозы еще до минус десяти доходили), начали все сооружение и землей закидывать.

А я узнал, почему мой дом они прикрыли шкурой зубра, причем «мехом наружу»: оказывается, к зубрячьему меху снег не прилипает. Снега-то вроде и было немного, но, как мне объяснили, на темной шкуре он даже в мороз превращается в тяжелый лед, который может крышу и проломить. Потому что крыша-то теплая, и снег к такой прилипает даже когда он с неба не падает, а просто со степи под ветром летит…

Причем таким замечательным свойством обладает только шкура зубра и еще какого-то быка (которого я пока что не видел, хотя мне сказали, что в степи их много водится). Я решил, что это, конечно, знание довольно ценное – но у меня на предмет покрытия крыш уже возникли «более прогрессивные идеи». Правда, я пока даже примерно прикинуть не мог, насколько эти идеи получится за наступающее лето реализовать…

Но если в племени уже больше семидесяти человек… так, детей малых откидываем из подсчета, остается… да, насчет пожрать тоже сколько-то людей необходимо охотой занять… но ведь тут все же грибов довольно много, так что скоро будет чем прокормиться… ага, все племя так и бросится выполнять распоряжения самого слабого! Хотя, если они отдельно для меня жену выбрали и пообещали «всем необходимым обеспечить», значит у них были на меня какие-то виды. И выполнять они будут все же не распоряжения, а «полезные советы». Может и будут выполнять, а может и нет, но вот уголь они точно запасать на следующую зиму станут! Так что есть шанс на то, что следующее лето будет «переломным» – и, надеюсь, не тем, в котором мне все кости переломают.

Одно мне пока здесь сильно не нравилось: Бых и Быщ уже довольно неплохо по-русски разговаривать научились, и, хотя словарный запас у них был все же «детским», общаться с ними было уже относительно просто. А вот Чух… впрочем с ней пока что общение в основном сводилась к совершенно невербальным способам. А когда потребуется общаться уже словами, то я ее тоже научу. Симпатичная же девчонка! А что дура… нет, не дура, а просто необученная еще. Но, надеюсь, Бых и Быщ ее все же к современной культуре и без меня смогут приобщить. И для начала – к культуре труда: надвигалась весна и копать предстояло много…