Девушка-снайпер

Глава 1. Полмиллиметра

Алма-Ата, Казахская ССР. Начало июня 1941 года.

К восемнадцати годам Сания научилась точить карандаш так, что одного грифеля могло хватить почти на целое занятие. Для этого нельзя было давить ножом или торопиться: древесину приходилось снимать медленно, тонкими полосками, все время поворачивая карандаш между пальцами, пока серый стержень не становился длинным и ровным. Стоило приложить чуть больше силы, и графит ломался у самого основания, после чего приходилось начинать заново.

Нюра наблюдала за этим каждое утро и каждый раз теряла терпение раньше Сании.

— Ты его когда-нибудь доточишь или состаришься вместе с ним?

Сания не подняла головы.

— Уже.

Она провела подушечкой пальца по острию, проверяя, не осталось ли скола, и положила карандаш рядом с линейкой.

Нюра застегивала блузку, сидя напротив на железной кровати. В коридоре уже шумели девушки, а до начала занятий оставалось меньше получаса.

Сания заплела темные волосы в одну косу, закрыла пенал и вместо портфеля наклонилась к чемодану под кроватью.

— Только не говори, что опять папка, — сказала Нюра.

Сания уже вытаскивала ее.

Картон на углах истерся, бечевка потемнела от рук. Внутри лежали письма из районных отделов народного образования, детских домов и приемников, а под ними хранился старый обрывок газеты, почти протершийся на сгибах. Детским почерком на нем были записаны адрес детского дома номер четыре и несколько слов, которые Сания много лет могла воспроизвести по памяти.

Марлен, пять лет. Направлен в детский дом номер четыре. Среди поступивших не значится.

Марлен был ее младшим братом.

Сейчас ему было бы четырнадцать. Сания напоминала себе об этом каждый раз, когда доставала папку, потому что память упорно возвращала ей пятилетнего мальчика, который умел засыпать на ходу и требовал, чтобы его несли еще немного. Где-то, возможно, жил уже совсем другой человек, выросший без нее и, может быть, под чужой фамилией. Сания не знала о нем ничего, кроме того, что когда-то держала его за руку.

За прошедшие годы поиск изменился. Когда-то она каждое утро подходила к заведующей детского дома и задавала один и тот же вопрос, теперь вместо нее по стране ходили письма: Сания находила новый адрес, составляла запрос, ждала, получала ответ и добавляла бумагу к остальным. Иногда ей отвечали через несколько недель, иногда через несколько месяцев, а иногда не отвечали вовсе.

Тогда она писала еще раз.

Сания вернула обрывок на дно папки и положила сверху вчерашний отказ.

Нюра подошла ближе, уже держа портфель в руках.

— Опять ничего?

— Ничего.

— Куда теперь будешь писать?

— В областной отдел. Они должны были получить старые списки приемников.

Нюра вздохнула, но ничего не сказала. За два года она успела понять, что предлагать Сании прекратить поиски бессмысленно.

Сания затянула бечевку, убрала папку обратно в чемодан и поднялась.

— Все, идем.

— Если опоздаем, Иван Кузьмич опять скажет, что чертежницы должны уметь рассчитывать не только размеры, но и время.

— Мы не опоздаем.

— Ты каждый раз так говоришь.

Сания взяла портфель.

— И каждый раз успеваем.

До учебного корпуса они шли пешком. Из громкоговорителя над магазином снова говорили о войне в Европе, а на стенах становилось все больше плакатов с летчиками, санитарками и стрелками.

Нюра проследила за взглядом Сании.

— Скоро и нас заставят.

— Что?

— Стрелять, прыгать, ползать. Вчера комсорг говорил про Осоавиахим.

Сания вспомнила объявление возле мастерской, но до этого момента почти не обращала на него внимания.

В чертежной пахло бумагой, древесиной, графитом и тушью. Высокие окна были открыты настежь, однако воздух почти не двигался. Вдоль стен стояли наклонные чертежные доски, на шкафах лежали рулоны бумаги, шаблоны, линейки и угольники.

Сания любила приходить сюда раньше преподавателя, когда вокруг еще не начинались разговоры, а перед ней лежал только чистый лист. С ним все было понятно.

Она закрепила бумагу, положила рядом угольник и линейку и продолжила технический чертеж детали, начатый накануне. Сначала следовало вывести осевые линии, затем контур и только после этого расставить размеры. У каждой линии было назначение, и ошибка, допущенная в самом начале, неизбежно переходила дальше, пока на производстве не выяснялось, что изготовленная по чертежу деталь не подходит туда, для чего была предназначена.

Сания провела новую линию, приложила линейку, несколько секунд смотрела на результат и стерла ее.

— Что? — спросила Нюра.

— Ушла.

— Куда?

— Примерно на полмиллиметра.

Нюра перегнулась к ее доске.

— Ты серьезно?

— Да.

— Оставь. Кто вообще увидит?

Сзади раздался голос Ивана Кузьмича:

— Тот, кто будет делать деталь.

Нюра моментально выпрямилась.

Преподаватель подошел к ее доске, поправил очки и приложил линейку.

— Вот здесь сколько должно быть?

Нюра назвала размер.

— А сколько получилось?

Она промолчала.

— Почти миллиметр лишний. На листе кажется пустяком, а на производстве из-за такого пустяка деталь уходит в брак. Запомните обе: техника слова «примерно» не понимает.

— Исправлю.

— Исправляйте.

Он перешел к Сании и некоторое время молча изучал ее работу.

— Третью проекцию переделывали?

— Да.

— Почему?

— Вчера неправильно взяла угол.

Иван Кузьмич еще раз проверил чертеж.

— Я не заметил.

— Я заметила.

Он хмыкнул.

— Значит, придется требовать от вас больше.

Когда преподаватель отошел к следующей доске, Нюра наклонилась ближе.

— Зачем сказала? Он же не увидел.

Сания снова положила линейку на бумагу.

— Но ошибка была.

На чертеже у каждой ошибки была причина: ее можно было найти и исправить. С Марленом так не получалось.

После занятий группу задержали в аудитории. Комсорг вышел к кафедре с несколькими листами и объявил, что с четверга начинаются занятия ОСОАВИАХИМа: противогазы, санитарная подготовка, основы стрелкового дела. По аудитории сразу прошел недовольный шепот.

Нюра толкнула Санию локтем.

— Я же говорила.

На первых занятиях они учились надевать противогазы, накладывать повязки и переносить условно раненого. Сания быстро выяснила, что далеко не все дается ей легко: повязку Нюре она дважды затянула слишком туго, а во время строевого упражнения несколько раз начала движение не с той ноги.

Нюра сияла.

— Наконец-то я нашла то, что делаю лучше тебя.

— Наслаждайся.

— Буду.

Только когда на следующей неделе объявили стрелковую подготовку, Сания впервые отнеслась к занятиям с настоящим интересом, хотя поначалу заинтересовала ее не сама стрельба, а оружие.

В тире было прохладно даже летом. Воздух пах сырой штукатуркой, деревом, металлом и пороховым дымом, а далеко впереди белели бумажные мишени с черными кругами.

Возле стола с винтовками стоял широкоплечий мужчина лет сорока пяти с первой сединой у висков. Девушки продолжали разговаривать, пока он не поднял голову и не обвел группу взглядом. После этого стало тихо.

— Виктор Андреевич, — представился он. — Инструктор по стрелковой подготовке.

Он взял со стола винтовку и открыл затвор.

— Первое правило: пока оружие у вас в руках, ничего не делаете без команды. Ствол на человека не направляете, даже если уверены, что винтовка разряжена. Спуск до команды не трогаете и не пытаетесь показать соседке, как красиво умеете держать оружие.

Несколько девушек засмеялись, но Виктор Андреевич спокойно дождался тишины и продолжил показывать патронник и порядок проверки оружия.

Сания следила за его руками внимательнее, чем собиралась. Ей хотелось понять, как движется патрон, что происходит внутри затвора и какое именно движение запускает механизм после нажатия на спуск.

— До устройства позже доберемся, — сказал Виктор Андреевич.

Сания подняла глаза и обнаружила, что он смотрит прямо на нее.

— Я ничего не спрашивала.

— Но собирались.

По группе прошел смешок. Сания промолчала.

Сначала они тренировались без патронов, и Виктор Андреевич поправлял положение корпуса, локтей и приклада, объясняя, как совместить мушку с прорезью прицела. Затем началась стрельба.

Нюра вернулась со своего места сияющая.

— Семь.

— Я слышала.

— Тебя вообще можно чем-нибудь впечатлить?

Сания не успела ответить.

— Нургалиева.

Она подошла к стрелковому месту, и Виктор Андреевич протянул ей винтовку. Первым удивил вес: издалека оружие казалось значительно легче. Деревянное ложе было гладким от множества чужих ладоней, металл оставался прохладным.

Сания легла на брезентовый мат.

Виктор Андреевич несколько раз поправил ее локоть, положение плеча и приклада, после чего отошел назад. Впереди белела мишень, и черный круг оказался гораздо меньше, чем казался со скамьи.

Сания совместила мушку с прорезью и попыталась удержать ее в центре, однако мушка продолжала двигаться. Она напрягла руку сильнее, и движение только увеличилось.

— Не пытайся остановить ее силой, — сказал Виктор Андреевич. — Дыши.

Сания вдохнула, медленно выдохнула и нажала на спуск.

Выстрел ударил по ушам, приклад толкнул плечо, и на долю секунды мишень исчезла из поля зрения.

Виктор Андреевич посмотрел в трубу.

— Шесть. Выше и левее.

— Почему?

— Спуск дернула, перед выстрелом напрягла плечо и начала ловить мушку.

— Как ее не ловить?

— Она никогда не будет стоять совершенно неподвижно. Твоя задача не победить собственное тело, а понять момент, когда нужно нажать. Еще.

Во второй раз Сания следила уже не столько за центром мишени, сколько за собой: за положением плеча, пальцем на спуске и дыханием. Она дождалась, пока мушка снова пройдет через нужную точку, выпустила часть воздуха и нажала.

Гильза вылетела из затвора и звякнула о пол.

— Восемь.

Третий выстрел тоже оказался восьмеркой, но пробоина легла уже с другой стороны центра.

Сания нахмурилась.

— Что теперь?

— Сама скажи.

Она мысленно восстановила последние секунды перед выстрелом.

— Слишком долго держала?

Виктор Андреевич чуть поднял брови.

— Слишком долго.

Перед четвертым выстрелом Сания устроилась заново, ослабила пальцы и подождала, пока тело перестанет сопротивляться выбранному положению.

— Девять.

За ее спиной стало заметно тише, но Сания этого почти не замечала.

Оставался последний патрон. Теперь черный круг перестал быть просто мишенью: Сания представляла расположение каждого предыдущего попадания и помнила, что именно меняла после каждого замечания. Первое оказалось далеко от центра, второе приблизилось, третье показало новую ошибку, четвертое подтвердило исправление.

Пятый выстрел прозвучал почти неожиданно даже для нее самой.

Виктор Андреевич задержался у трубы дольше обычного.

— Девять. Возле десятки.

Сания опустила винтовку. Плечо ныло после непривычной отдачи, но это ощущение казалось незначительным по сравнению с желанием увидеть мишень ближе.

— Нургалиева.

— Да?

— Раньше стреляла?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Он посмотрел на нее внимательнее, будто проверяя не результат, а сам ответ.

— Где выросла?

— В детском доме.

Виктор Андреевич помолчал, но расспрашивать не стал.

— Учишься на кого?

— На чертежницу.

Он кивнул в сторону мишени.

— Тогда понятно, откуда глазомер. Хотя дело не только в нем. После первого выстрела ты не начала торопиться. Стала искать ошибку.

Сания повернулась к мишени. Первое отверстие лежало дальше остальных, последнее почти касалось центрального круга.

— На чертеже тоже так.

— Как?

— Если линия неправильная, бессмысленно злиться на бумагу.

Виктор Андреевич усмехнулся и сделал пометку в ведомости.

— После следующего занятия останешься.

— Почему?

— Хочу кое-что проверить.

— Что?

— Сначала проверю, потом скажу.

Сания кивнула и вернулась к Нюре, которая ждала ее с таким выражением лица, будто произошло что-то гораздо более значительное, чем пять выстрелов по бумаге.

— Ты первый раз стреляешь и закончила двумя девятками.

— Я знаю.

— И ничего?

Сания посмотрела обратно на стрелковые места.

— Что должно быть?

— Не знаю. Радость хотя бы.

Сания некоторое время пыталась понять, что именно ей понравилось. Не грохот выстрела, не отдача и даже не сама винтовка. Ее привлекло другое: расстояние между первым попаданием и последним, которое за пять выстрелов заметно сократилось.

— Понравилось, — сказала она наконец.

Нюра улыбнулась.

— Наконец-то.

Когда они вышли из тира, улица показалась слишком жаркой и светлой после прохладного полумрака. Из открытого окна первого этажа кто-то несколько раз подряд повторял на пианино одну и ту же короткую мелодию, неизменно сбиваясь в одном месте. Сания уже прошла несколько шагов, когда музыка началась снова, и на этот раз человек за окном не ошибся.

Она невольно замедлила шаг, прислушалась к последним нотам и только потом догнала Нюру.

В общежитии их встретила комендант.

— Нургалиева, тебе письмо. С утра лежит.

Сания взяла конверт и сразу узнала печать областного отдела народного образования, куда писала несколько месяцев назад. Она уже привыкла к таким ответам и не торопилась вскрывать их: за девять лет формулировки почти не менялись.

Нюра остановилась рядом.

— Открывай.

Сания провела пальцем по краю конверта и заметила, что внутри больше одного листа.

Она вскрыла его прямо в коридоре.

Первый оказался обычным сопроводительным письмом. Второй оказался выпиской из старого списка воспитанников: мальчик, поступивший в тридцать втором году, возраст около пяти лет, имя записано со слов ребенка, фамилия не установлена.

Марлен.

Сания перечитала строку, затем вернулась к ней еще раз, словно с первого раза могла ошибиться.

— Что? — спросила Нюра.

Сания не ответила.

Внизу стояла короткая приписка: воспитанник числится в детском доме до настоящего времени, личное посещение возможно по предварительному уведомлению.

— Сания?

Она подняла голову.

— Они нашли мальчика.

Нюра шагнула ближе.

— Твоего?

Сания снова посмотрела на бумагу, словно за несколько секунд строки могли измениться.

— Не знаю.

За девять лет ей много раз писали, что сведений нет. Теперь впервые у нее был адрес, по которому можно было прийти самой.

Глава 2. Еще один

Сания пришла в детский дом раньше назначенного времени и уже четверть часа сидела у кабинета заведующей, держа на коленях письмо областного отдела. По коридору несколько раз пробегали дети, из открытого окна тянуло теплым воздухом и пылью со двора, а за дверью кабинета кто-то негромко перелистывал бумаги. Каждый раз, когда Сания слышала мальчишеский голос, она невольно поднимала голову.

Наконец дверь открылась.

— Нургалиева? Проходите.

На столе у заведующей лежала тонкая папка с потемневшими краями.

— Мы подняли все, что сохранилось, — сказала женщина. — Имя и возраст совпадают. Мальчик действительно числится у нас с тридцать второго года.

Сания посмотрела на папку.

— Я могу его увидеть?

Заведующая кивнула и вышла в коридор. Через несколько секунд Сания услышала имя, которое девять лет встречала только в письмах и собственных воспоминаниях.

— Марлен, зайди ко мне.

В дверях появился худой темноволосый подросток в светлой рубашке с закатанными рукавами. Он вошел настороженно, посмотрел сначала на заведующую, потом на Санию и остановился возле стола.

Ему действительно могло быть четырнадцать.

Сания столько раз представляла, каким станет брат, что теперь ни один из придуманных образов не помогал. Перед ней стоял почти взрослый мальчик с длинными руками и серьезным лицом, в котором она тщетно пыталась разглядеть пятилетнего ребенка. На мгновение ей показалось знакомым то, как он опустил подбородок, но уже в следующую секунду она не была уверена, что не придумала сходство сама.

— Тебя привезли сюда в тридцать втором году? — спросила она.

— Мне так говорили.

— Ты помнишь, откуда?

Мальчик покачал головой.

— Немного помню дорогу. Телегу еще. Было холодно.

Сания посмотрела на его лицо внимательнее, пытаясь представить, насколько сильно девять лет могли изменить нос, подбородок, выражение глаз и даже голос. Только некоторые вещи изменить было труднее. У Марлена была маленькая родинка под левым ухом, которую мать однажды пыталась оттереть, приняв за грязь.

— Можно посмотреть сюда? — спросила Сания, коснувшись собственного уха.

Подросток непонимающе повернул голову.

Кожа была чистой.

Это еще ничего не доказывало, и все же возникшее внутри сомнение стало тяжелее.

Мальчик сцепил пальцы перед собой, и Сания неожиданно задержала взгляд на его руках. Они были уже почти взрослыми, с длинными костяшками и обкусанными ногтями, но память вдруг вернула ей совсем другие пальцы, маленькие и горячие, крепко державшиеся за ее ладонь.

Сании тогда было девять, Марлену пять, и четыре года разницы казались ей достаточными, чтобы отвечать за него.

После смерти матери их привели в приемник вместе. Марлен почти не отходил от нее, садился вплотную на скамье и вставал следом, стоило Сании куда-нибудь отойти. К тому времени она уже привыкла следить, чтобы он поел, не потерял рукавицу и не заснул где-нибудь в углу, а потому даже здесь продолжала считать, что все происходящее с братом касается прежде всего ее.

В день распределения детей вывели во двор и поставили в два ряда. Младших собирались отправить в один детский дом, старших в другой, а между ними ходили сотрудники со списками, сверяя имена перед посадкой.

Когда назвали Марлена, он не двинулся и только сильнее обхватил руку Сании обеими ладонями.

— Я не хочу туда.

— Это ненадолго. Я узнаю, куда тебя отвезут, и потом приду.

— Ты тоже поедешь?

Сания посмотрела на другой ряд, куда уже поставили нескольких детей ее возраста.

— Меня повезут в другое место, но я тебя найду.

Женщина из приемника подошла к Марлену и положила ладонь ему на плечо. Он отшатнулся, прижался к сестре и обхватил ее поперек живота, будто от этого могло перестать существовать решение, уже записанное в чьем-то списке.

Сания обняла его в ответ.

— Я сама его отведу.

— Девочка, вам в разные машины.

— Тогда пусть он едет со мной.

Женщина устало объяснила, что так нельзя, после чего позвала второго сотрудника. Сания продолжала держать брата, пока взрослые не начали разжимать ее пальцы один за другим, спокойно и привычно, словно за это утро им уже не впервые приходилось разлучать детей, которые не хотели расставаться.

Марлен звал ее, тянулся назад и повторял, чтобы она не отпускала. Сания держалась до последнего, пока не поняла, что дело не в том, насколько сильно она решила его удержать: руки взрослых просто были сильнее рук девятилетней девочки.

Когда Марлена наконец отнесли к другому ряду, он продолжал оборачиваться и кричать ее имя. Сания отвечала, что обязательно найдет его, и тогда еще не сомневалась, что если будет искать достаточно долго, то найдет.

Через шесть дней она узнала, что из двенадцати детей, направленных в детский дом номер четыре, туда поступили одиннадцать. Марлена среди них не было.

— А вы кто? — спросил мальчик.

Сания снова увидела кабинет, папку на столе и четырнадцатилетнего подростка, который терпеливо ждал объяснения.

— Я ищу младшего брата. Его тоже зовут Марлен.

Он несколько секунд смотрел на нее.

— Вы думали, что это я?

— Да.

— А сейчас уже нет?

Сания не стала отвечать сразу.

— Не знаю. Поэтому и приехала.

Заведующая открыла папку и вынула старую учетную карточку. Вместе они разобрали поблекшие строки: мальчика доставили из Каскеленского района еще до того дня, когда Сания и ее брат попали в приемник.

После этого сомнений не осталось.

Сания вернула карточку на стол.

— Это не он.

Мальчик воспринял ее слова спокойно, лишь немного отвел взгляд, и Сания вдруг подумала, что, возможно, за эти годы его уже не впервые вызывали к незнакомому человеку, который хотел узнать в нем кого-нибудь своего.

— Спасибо, что пришел, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Заведующая тихо закрыла папку.

— Мне жаль. В областном отделе увидели совпадение имени и возраста и решили, что нужно проверить.

— Они правильно сделали.

Сания спросила, сохранились ли где-нибудь списки детей, которые покинули алма-атинский приемник, но не появились в указанном месте назначения. Заведующая посоветовала обратиться в городской отдел и в архив самого приемника, если журналы тридцать второго года еще существуют.

Сания записала оба адреса на обороте конверта.

В общежитие она вернулась вечером. Нюра посмотрела на нее от двери и ничего не спросила, а только поставила на стол кружку чая.

— Другой мальчик, — сказала Сания.

Нюра немного помолчала.

— Я поняла.

Сания достала из чемодана папку, развязала бечевку и положила новую выписку поверх остальных ответов. Потом затянула ее снова и убрала в чемодан. На обороте конверта оставались два новых адреса.

В четверг после общего занятия Виктор Андреевич напомнил, что просил ее остаться. Когда остальные девушки ушли, он повесил новую мишень и положил возле себя десять патронов.

— Сделаешь две серии по пять. В первой после каждого выстрела буду говорить результат, во второй узнаешь все только в конце.

Сания легла на мат и отстреляла первую серию, исправляя положение после каждого замечания. Перед второй Виктор Андреевич немного повернул мишень и больше не подходил к трубе.

После третьего выстрела Сания уже чувствовала, что результат хуже. Она изменила положение локтя, потом решила, что дело в дыхании, но не могла проверить ни одно предположение и после пятого патрона осталась лежать, продолжая смотреть вперед.

Виктор Андреевич снял оба листа и положил их перед ней.

— Что видишь?

Сания сравнила пробоины.

— Во второй все ушло вправо.

— Почему?

Она несколько секунд мысленно восстанавливала серию.

— Вы повернули мишень, а я продолжала брать ее так же, как первую.

Виктор Андреевич кивнул.

— Вот это я и хотел проверить. Метких много. Быстро понимать, почему промахнулась, умеют не все. Большинство после плохого выстрела начинает злиться, торопиться или сильнее давить на спуск, а ты ищешь причину.

Сания еще раз посмотрела на вторую мишень.

— Можно повторить?

— Нет.

— Я уже поняла, в чем ошибка.

— Знаю.

— Тогда почему нельзя проверить?

Виктор Андреевич собрал листы, но Сания продолжала смотреть в сторону стрелкового места.

— Потому что пять выстрелов закончились, а для тебя упражнение все еще продолжается.

— Вторая серия хуже первой.

— Именно.

Он положил мишени на стол.

— Тебе недостаточно понять ошибку, тебе обязательно нужно тут же ее исправить. Здесь это ничего не стоит, кроме нескольких патронов, но представь, что это не стрельбище.

Сания посмотрела на него.

— А что?

— Война. Ты лежишь на позиции не одна, рядом напарник, разведчики или пехота. Приказали отходить, но ты видишь еще одну цель и решаешь, что успеешь сделать последний выстрел. Ты останешься, и кто-нибудь останется с тобой. Если тебя ранят, кто-то полезет вытаскивать, и тогда твое решение рискнуть перестанет касаться только тебя.

— Если уже приказали отходить, напарник может уйти.

Виктор Андреевич посмотрел на нее внимательнее.

— Думаешь, тебя будут спрашивать, прежде чем полезут за тобой?

Сания промолчала.

— Иногда именно тот лишний выстрел спасает человека, а иногда из-за него вместо одного под огнем остаются двое. Хороший стрелок должен уметь не только решить, когда нажать на спуск, но и понять, когда пора перестать стрелять.

— Как понять разницу?

— Если бы на это существовало правило, я бы сейчас его тебе дал.

Он убрал мишени и открыл шкаф с оружием.

— Приходи по вторникам и четвергам после общей группы. Посмотрим, чему тебя можно научить.

Сначала Сания приходила два раза в неделю, но вскоре начала появляться и в другие дни, если тир оставался свободен. Виктор Андреевич не позволял ей привыкать к одному упражнению: менял расстояния, ставил мишени под углом или в тени, ограничивал время, давал один патрон вместо серии и иногда запрещал смотреть результат до самого конца. После каждого промаха она должна была назвать его причину, а со временем научилась замечать неверное движение еще до того, как видела пробоину.

Стрельбище нравилось ей все сильнее. Здесь любое движение имело последствия, а между ошибкой и результатом проходили секунды, поэтому после учебы Сания все чаще ждала не возвращения в общежитие, а прохладного воздуха тира, запаха металла и очередной задачи, которую Виктор Андреевич обязательно усложнял именно тогда, когда ей начинало казаться, что она уже научилась.

Нюра однажды сказала, что после стрельбы Сания возвращается с таким лицом, будто ее наконец накормили, и та не стала спорить.

К середине июня лучший результат в группе принадлежал Сании. Виктор Андреевич не похвалил ее ни разу и только продолжал усложнять упражнения всякий раз, когда она начинала справляться с предыдущими слишком уверенно.

Однажды вечером Сания вернулась со стрельбища и застала Нюру с письмом. Конверт был сложен пополам, а бумага на сгибах стала мягкой от того, что его уже несколько раз открывали.

— От брата?

— От Коли. Пишет, что у него все хорошо, поэтому я теперь окончательно уверена, что ничего хорошего там нет.

Сания села напротив.

— Где он сейчас?

— Под Белостоком, если их опять никуда не перевели. Матери написал почти то же самое, а она теперь делает вид, что перестала волноваться.

Нюра убрала письмо под подушку и еще несколько секунд держала ладонь поверх него.

В воскресенье они собирались пойти в кино, однако утром Сания проснулась от непривычной тишины. Дверь комнаты была открыта, по коридору быстро проходили люди, но почти никто не разговаривал громче шепота.

Нюра сидела на своей кровати босая и смотрела в сторону двери.

— Что случилось?

— По радио передают что-то про границу.

Возле репродуктора уже собрались девушки из соседних комнат, комендант и несколько мужчин с нижнего этажа. Кто-то вышел в ночной рубашке, кто-то торопливо застегивал кофту, но почти все стояли неподвижно и слушали.

Сначала Сания различала только отдельные слова: германские войска, самолеты, граница, бомбардировки, советские города. Потом голос диктора стал отчетливее, и разрозненные сообщения сложились в смысл, который уже невозможно было принять за неверно услышанную фразу.

Германия без объявления войны напала на Советский Союз.

Нюра рядом резко вдохнула.

— Коля ведь под Белостоком.

Сания взяла ее за руку и почувствовала, как Нюра сразу сжала ее пальцы.

Еще совсем недавно война существовала где-то за пределами их жизни, в голосе диктора над магазином и названиях чужих городов. Теперь по радио называли советские.

Глава 3. Никого

К понедельнику Алма-Ата выглядела почти так же, как в субботу, и все-таки прежним город уже не был.

Трамваи ходили по-прежнему, дети сидели у арыков, у магазинов тянулись очереди. Только теперь у репродукторов собирались толпы, газеты передавали из рук в руки, а очередь у военкомата заворачивала за угол.

В учебной мастерской почти никто не мог сосредоточиться. У Зины муж служил на западной границе, кто-то ждал телеграмму от родственников, кто-то гадал, когда придет повестка. Сания закончила чертеж, проверила размеры и впервые не почувствовала привычного удовлетворения. Еще неделю назад ее результаты на стрельбище были просто цифрами в книжке. Теперь началась война, и умение стрелять внезапно получило назначение.

После занятий она пошла в военкомат.

Женщин там оказалось больше, чем Сания ожидала. Одни просились на медицинскую службу, другие на связь, несколько девушек держали стрелковые удостоверения Осоавиахима.

Мужчина за столом просмотрел ее документы и задержался на последних результатах.

— Ваши?

— Мои.

— Неплохие.

— Хорошие.

Он поднял глаза.

— Скромность отсутствует?

— Она влияет на стрельбу?

Уголок его рта дрогнул.

— На стрельбу нет.

Он перевернул лист.

— Родители?

— Умерли.

Карандаш остановился.

— Оба?

— Оба.

— Когда?

— В тридцать втором.

Мужчина записал четыре цифры и перешел к следующей строке. Девять лет, две смерти и все, что существовало между ними, заняли на бумаге меньше места, чем ее фамилия.

— Сразу на передовую вас никто не отправит, — сказал мужчина, возвращая документы. — Сначала подготовка. Дальше будут решать по результатам и потребности.

— Я понимаю.

Из военкомата Сания пошла к Виктору Андреевичу.

Возле его стола уже стояла собранная сумка. Сания заметила ее еще от двери и остановилась.

— Вы уезжаете?

— Как только получу направление.

— Я сегодня записалась на военную подготовку.

Виктор Андреевич перестал складывать бумаги и посмотрел на нее.

— Уже записалась. Значит, пришла не советоваться.

— Нет. Хотела сказать.

Он отложил бумаги.

— Тебе страшно не вернуться?

Сания ожидала другого вопроса.

— Нет.

На его лице ничего не изменилось.

— Вот это мне и не нравится.

Сания нахмурилась.

— Почему? Страх разве помогает стрелять?

— Страх может мешать стрелять. Но желание вернуться иногда удерживает от лишнего риска.

— Вы опять о том, что я не умею вовремя остановиться?

— Не совсем. Тогда я говорил о том, что ты делаешь. Сейчас о том, почему тебе так легко это делать. Ты почему-то решила, что отсутствие страха дает тебе преимущество.

— А разве нет?

Виктор Андреевич оперся ладонью о край стола.

— На войне будет момент, когда задача уже выполнена, а тебе покажется, что можно сделать еще один выстрел, помочь еще одному человеку или выиграть еще немного времени.

— А если действительно можно?

— Иногда можно. Но если тебе все равно, вернешься ты или нет, ты каждый раз будешь находить причину рискнуть еще раз. Однажды это кого-нибудь спасет, а в другой раз может погубить тебя или человека рядом. Никто заранее не скажет, где между ними граница.

Сания отвела взгляд к окну.

— Я так не решила.

— Хорошо. Тогда не веди себя так, будто решила.

Сания уже дошла до двери, когда он окликнул ее.

— И еще, Сания. Если тебя отправят на фронт, не относись к своей смерти как к чему-то, с чем можно заранее согласиться. Твоя задача не только сделать то, ради чего тебя туда отправят. Ты должна вернуться.

Больше он ничего не добавил, и именно поэтому последняя фраза осталась с Санией по дороге в общежитие.

Нюре она сказала вечером. Та сидела у окна с последним письмом Коли, которое за последние дни, вероятно, уже выучила наизусть.

— Я записалась добровольцем.

Нюра медленно подняла голову от письма.

— В армию?

— Да. Сначала подготовка, потом на фронт.

— Когда ты решила?

— Сегодня.

— И сегодня же сходила?

— Да.

Нюра задержала на ней взгляд.

— Кроме тебя стрелять некому?

— Есть кому. Но мне нравится стрелять. И на войне от этого будет польза.

Нюра аккуратно сложила письмо.

— Этого достаточно, чтобы пойти туда, где тебя могут убить?

Сания помолчала. До этой минуты решение казалось настолько понятным, что ей не приходилось заглядывать дальше первого объяснения. Началась война, она умела стрелять, на фронте нужны были люди, и все это складывалось в последовательность, которая не требовала дополнительных вопросов.

— Мне все равно. Вернусь я или нет.

Пальцы Нюры замерли на сгибе письма.

— Почему тебе все равно?

Сания посмотрела на конверт в ее руках.

— Потому что у всех есть кто-то. У тебя Коля и мать. У Зины муж. У других родители, братья, дети. Кто-то ждет их дома, кому-то они нужны.

Она немного помолчала.

— А у меня никого.

Нюра очень спокойно положила письмо на кровать.

— Понятно.

Сания посмотрела на нее внимательнее.

— Почему ты злишься?

— Потому что я, оказывается, никто.

Сания растерялась сильнее, чем если бы Нюра повысила голос.

— Я не это имела в виду.

— А что ты имела в виду?

— Ты моя подруга.

— И это, по-твоему, не считается?

Сания нахмурилась. Она знала, как Нюра трет левую ладонь перед дождем, как начинает говорить быстрее, когда волнуется, как заваривает слишком крепкий чай и потом разбавляет его водой. Могла узнать ее шаги в коридоре и по одному движению понять, что та собирается спорить. Но слово «семья» внутри Сании по-прежнему принадлежало другой жизни, той, в которой рядом были отец, мать и Марлен. Она никогда не задумывалась, может ли кто-то занять место рядом с ними, не заменяя их.

— Если я погибну, ты будешь жить дальше, — сказала Сания. — Ты же не перестанешь из-за этого жить.

Нюра долго смотрела на нее.

— Ты тоже жила дальше после родителей.

Сания замерла.

Комната не исчезла сразу. Сания еще видела письмо в Нюриных руках, полоску вечернего света на полу и открытую створку окна, но память почему-то первой вернула ей отца.

Однажды зимой, когда они долго не могли уснуть, Сания рассказала Нюре про дорогу. Не все, только то, что отец до Алма-Аты не дошел.

Теперь оказалось, что Нюра запомнила.

Казахстан тогда входил в состав Советского Союза и официально назывался Казахской Автономной Советской Социалистической Республикой. Коллективизация, которую проводили по всему СССР, в казахской степи означала, что людей заставляли отдавать государству скот и переходить к оседлой жизни, разрушая уклад, которым семьи жили поколениями.

До тридцать первого года семья Сании жила в ауле, и почти все, что у них было, ходило на четырех ногах: лошади, коровы, овцы. Потом приехали люди со списками, пересчитали животных и объявили, что скот станет общим. Отец спорил до хрипоты, а восьмилетняя Сания не понимала, почему мать так крепко прижимает к себе Марлена.

Последней увели бурую корову. Она упиралась, скользила копытами по сухой земле и все время поворачивала голову на голос матери. Мать звала ее по имени, а потом прикрыла рот краем платка и плакала молча, пока корова не исчезла за домами.

Наутро в доме не было молока. Вскоре закончилось мясо, затем мука.

Сания не знала слов «коллективизация» и «принудительное оседание». Для нее происходящее имело другие названия: люди со списками, пустой загон и мать, которая с каждым днем раскатывала тесто все тоньше, пока однажды раскатывать стало нечего.

Сначала ели корни и траву, ловили сусликов, собирали остатки зерна, вываривали кости и старые кожаные ремни. Потом закончились и ремни, а аул начал пустеть. Одни семьи уходили к железной дороге, другие к городам или через границу. Многие не доходили. Взрослые старались не говорить при детях о самом страшном, но Сания слышала достаточно, чтобы понять: голод довел некоторых людей до людоедства.

Их семья ушла в конце лета тридцать второго года. Кто-то рассказал отцу, что в Алма-Ате еще можно найти работу и получить хлеб. Родители говорили, что возьмутся за любую работу, Сания снова сможет учиться, а Марлен перестанет засыпать с вопросом, будет ли завтра еда.

Они повторяли этот план так часто, что он начал звучать как воспоминание о жизни, которой у них еще никогда не было.

Вдоль дороги лежали люди. Сания быстро научилась отличать живых от мертвых: живые хотя бы немного двигались или следили глазами за проходившими мимо, а мертвые лежали слишком спокойно. В первые дни она считала тела, потом сбилась.

Отец почти всю дорогу нес Марлена на спине. Когда мальчик начинал засыпать, он нарочно делал несколько неровных шагов, будто под ним споткнулась лошадь.

— Держись крепче, всадник.

Марлен сонно смеялся ему в плечо. Через каждые несколько минут отец ставил его на землю и говорил, что всаднику полезно немного пройти самому, но Сания довольно быстро поняла, что отдых нужен не брату. Оставшись без Марлена на спине, отец замедлял шаг, несколько раз глубоко вдыхал и только потом снова подхватывал его.

Однажды Сания спросила:

— А что ты купишь, когда найдешь работу?

— Сначала хлеб.

— Это понятно. А потом?

Отец задумался.

— Гребень твоей матери.

Мать, шедшая немного впереди, обернулась.

— Мне не нужен гребень. Сначала детям обувь.

— Купим обувь.

— А жить где будем? — спросила Сания.

— Найдем комнату.

— Большую?

— Сначала любую. А когда разбогатеем, будешь выбирать.

— Я хочу с окном.

— Значит, будет с окном.

Сания посмотрела на Марлена, обхватившего отцовскую шею.

— А он, когда вырастет, станет выше тебя?

Отец чуть приподнял мальчика на спине.

— Конечно.

— Не станет. Ты самый высокий.

Отец улыбнулся, но ничего не ответил.

К вечеру Сания заметила, что он стал дышать тяжелее. За время пути отец и раньше уставал, но теперь после каждой остановки ему требовалось все больше времени, чтобы подняться, а когда Марлен просился обратно на спину, он на мгновение закрывал глаза, прежде чем наклониться за ним.

В тот вечер мать достала оставшуюся лепешку и долго держала ее на ладони, прежде чем разломить на части. Самый большой кусок, как всегда, достался Марлену. Сания получила немного меньше, мать оставила себе тонкий край, а отец взял свою долю и почти сразу спрятал половину в ладони.

Он ел медленно, запивая каждый кусок водой, а через некоторое время, когда мать отошла собрать вещи, подозвал Санию.

— Иди сюда.

Он протянул ей оставшуюся половину.

— Возьми.

— Это твое.

— Мне хватило.

Сания посмотрела сначала на кусок лепешки, потом на его лицо.

— Ты почти ничего не съел.

— Значит, мне мало надо.

— Ты врешь.

Отец усмехнулся.

— Только матери не говори.

Сания посмотрела на мать. Та стояла к ним спиной, складывая вещи, но по тому, как на секунду замерли ее руки, было понятно, что она все слышала.

— Она и так знает.

— Тогда поздно спасать мою репутацию.

На следующий день отец стал останавливаться еще чаще. Сначала продолжал придумывать объяснения, говорил, что Марлену надо размять ноги или что они слишком быстро идут, но к вечеру перестал даже это делать. Он отставал все сильнее, и каждый раз, когда Сания оборачивалась, поднимал руку, показывая, что все в порядке.

В какой-то момент он остановился совсем.

Отец осторожно снял Марлена со спины, придержал его за плечи, пока тот не встал устойчиво, а затем медленно опустился на колени.

Мать первой вернулась к нему.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто посижу немного.

Он попытался подняться, но ноги не удержали его.

Сания подошла ближе. Лицо отца стало серым, на висках выступил пот, а каждый вдох давался ему с таким усилием, будто воздух приходилось втягивать через что-то тяжелое и плотное.

Мать опустилась рядом и взяла его за запястье.

— Вставай, — сказала Сания.

Он долго смотрел на нее, а потом уголки его губ едва заметно поднялись.

— Ты опять смотришь на меня как маленькая старуха.

Сания нахмурилась еще сильнее.

— Никакая я не старуха.

Сания протянула ему руку.

— Вставай.

Отец посмотрел на ее ладонь, будто действительно собирался за нее ухватиться, но рука только немного приподнялась и снова опустилась на землю.

Через несколько минут он перестал отвечать.

Марлен подошел ближе и потянул его за рукав.

— Папа, понеси меня.

Сания опустилась на колени и приложила ухо к отцовской груди. Она слышала ветер, шорох сухой травы и собственную кровь, громко бившуюся в ушах, поэтому продолжала ждать, что среди этих звуков появится еще один.

Ничего.

Она передвинулась немного левее и прислушалась снова.

— Папа.

Он не ответил.

Сания взяла его за плечо.

— Ты сказал, что встанешь.

Мать попыталась притянуть ее к себе, но Сания отстранилась.

— Мы еще не дошли.

Она потрясла отца сильнее.

— Ты обещал.

Несколько мгновений Сания еще оставалась там, в степи, рядом с отцом. Потом начали возвращаться другие звуки: скрипнула оконная рама, в коридоре хлопнула дверь, за стеной прошли шаги. Степь отступила, и вокруг снова были стены общежития, кровать Нюры.

Сания моргнула и только тогда заметила, что Нюра все это время смотрит на нее.

— Сания. Ты меня слышишь?

— Слышу.

Нюра несколько секунд смотрела на нее.

— Прости. Я не хотела заставлять тебя вспоминать.

Сания покачала головой.

— Ничего.

Нюра пересела ближе и осторожно взяла ее за руку.

— Ты жила дальше после них. Выросла, учишься, строишь свою жизнь. Но они ведь не стали тебе от этого безразличны.

Сания покачала головой.

— Тогда почему со мной должно быть иначе? Если ты погибнешь, я тоже буду жить дальше, — продолжила Нюра. — Мне придется. Но это не значит, что мне будет легче тебя потерять.

Сания ничего не ответила.

Некоторое время они молчали.

— Я не буду просить тебя остаться. Ты все равно уже решила. Но если тебя отправят, будешь писать.

— Если смогу.

— Нет. Никаких «если». Хоть два слова. «Жива. Все нормально».

— А если не нормально?

Нюра посмотрела на нее.

— Тогда просто «жива».

Сания хотела сказать, что письма могут задерживаться, теряться и не доходить неделями, но теперь поняла, что Нюра просит не о точности.

— Хорошо.

Нюра снова взяла ее за руку.

— И больше не говори, что тебя никто не ждет.

Сания опустила взгляд на их сцепленные пальцы.

— Я жду, — сказала Нюра.

Глава 4. Наблюдатель

К фронту Сания приехала в конце августа, почти после двух суток дороги.

За несколько недель подготовки люди, с которыми Сания когда-то покинула Алма-Ату, успели рассыпаться по разным спискам. Одних отправили раньше, других оставили на дополнительный курс, третьих перевели в другие части. Вера, обещавшая соревноваться с ней до самого Берлина, уехала за два дня до распределения. Еще вечером они вместе чистили винтовки, а утром на ее койке лежало аккуратно свернутое одеяло, и только на тумбочке остался сломанный карандаш, который Вера постоянно грызла во время занятий.

С Майей получилось иначе.

Их поставили в одну учебную пару еще в начале курса. Сначала это было решением инструктора, потом превратилось в привычку. Майя ложилась слева, Сания справа, бинокль переходил между ними без просьб, а после нескольких недель каждая уже знала, сколько времени другой требуется, чтобы устроить винтовку, когда лучше не мешать и в какой момент достаточно просто коснуться локтем, чтобы привлечь внимание.

Но их знакомство давно не ограничивалось стрельбищем.

Они вместе ели, чистили оружие, ждали очереди в баню, обсуждали инструкторов и иногда разговаривали перед сном, когда в казарме уже гасили свет. От Майи Сания успела узнать о большой семье в Семипалатинске, младшем брате, который постоянно ввязывался во что-нибудь без разрешения, бабушке, уверенной, что всех кормят недостаточно, и матери, способной по двум строчкам письма определить, что дочь что-то недоговаривает.

Майя знала о Нюре, учебе Сании в Алма-Ате и черчении, однажды видела несколько старых ответов на запросы о Марлене. Сания тогда сама сказала, что ищет младшего брата, но подробностей не добавила. Майя не стала спрашивать.

Наверное, поэтому спустя несколько недель Сания уже не замечала ее присутствия как присутствие чужого человека. Майя могла говорить много или долго молчать, не превращая ни то, ни другое в обязанность для собеседника.

Последний участок дороги они ехали в кузове грузовика, закрытого брезентом. Ночью внутри было почти темно, а под утро сквозь неплотно опущенный край начал пробиваться серый свет. Его едва хватало, чтобы различать лица напротив, но Майя уже достала карандаш и лист бумаги.

Она устроила лист на коленях, придерживая ладонью, однако на особенно глубоком ухабе карандаш сорвался со строки и провел через последние слова длинную косую черту.

Майя посмотрела на нее и продолжила писать ниже.

— Не будешь переписывать? — спросила Сания.

— Нет.

— Мама разберет?

— Разберет. Она мой почерк с первого класса терпит.

Сания усмехнулась и снова отвернулась к узкой щели между брезентом и бортом.

Письма Майя отправляла при каждой возможности. Иногда умещалась на одной странице, иногда исписывала несколько, а если писать было не о чем, все равно находила какие-то новости, которые Сании казались слишком незначительными для бумаги.

— Что ты им каждый раз рассказываешь?

— Разное.

— За последние три дня ничего не произошло.

— Для нас.

Майя закончила строку и только после этого подняла голову.

— Мама не знает, как здесь проходит день. Если я просто напишу, что жива, она сама придумает все остальное. Обычно человек придумывает хуже, чем есть.

Сания вспомнила Нюрино требование писать хотя бы несколько слов.

— Поэтому рассказываешь подробно?

— Не очень. Пишу, что ела, где спала, не промокли ли сапоги. Вчера написала, что нам выдали чистое белье.

— Очень важная новость.

— Для нее важная.

Майя снова склонилась над листом.

— Когда дома семеро и один уехал на войну, про него начинают думать больше, чем про остальных шестерых. Я хотя бы даю ей что-нибудь другое, о чем можно думать.

Сания проследила за движением карандаша и вдруг увидела в середине страницы собственное имя.

— Ты опять про меня пишешь?

— Пишу.

— Что на этот раз?

Майя перечитала последнюю строку.

— Что мы доехали вместе и нас, скорее всего, оставят в одной паре.

— Твоя мать следит за моей службой внимательнее меня.

Майя закончила предложение и перевернула лист.

— Она, кстати, передавала тебе привет.

Сания подняла глаза.

— Мне? Откуда она вообще решила передавать мне привет?

— Ты уже несколько недель в моих письмах. Для нее этого достаточно.

Майя сказала это спокойно, словно в их доме существовало именно такое правило и объяснять его подробнее не требовалось.

Через несколько строк она добавила:

— Еще написала, чтобы после войны я привезла тебя к нам.

Сания повернулась к ней уже всем корпусом.

— В Семипалатинск?

— Да.

— Она меня ни разу не видела.

— Увидит.

Уверенность прозвучала не в том, что Сания непременно согласится, а в самой возможности будущей встречи.

Майя снова посмотрела в письмо.

— Мама вообще уже все распланировала. Пишет, что после войны я должна сначала вернуться домой, а потом доучиться и идти работать в школу. Иначе, говорит, столько лет с младшими зря потратила.

Сания усмехнулась.

— Ты все еще хочешь стать учительницей?

— Хочу.

— Не передумала?

— Пока нет.

Майя немного подумала.

— Мне нравится объяснять. Особенно когда человек долго не понимает, а потом вдруг понимает.

— Терпения хватит?

— С братьями хватало.

Майя снова взялась за карандаш и продолжила письмо с той спокойной сосредоточенностью, будто говорила не о чем-то далеком и неопределенном, а о вполне понятной последовательности событий: закончится война, она вернется домой, доучится и однажды войдет в класс уже учительницей.

Сания смотрела на нее и чувствовала, что именно эта простота остается ей непонятной. Стоило самой попытаться представить время после войны, как вместо Алма-Аты, чертежного стола или будущей работы возникала другая мысль: до всего этого она могла просто не дожить. В ней не было ни страха, ни дурного предчувствия, только спокойное признание того, что такой исход возможен и ничем не менее реален, чем возвращение домой.

Наверное, поэтому Сания почти никогда не строила планов дальше того, что находилось перед ней. Она могла думать о следующем письме Нюре, о новом адресе Марлена, о задании, которое еще предстояло получить, но все, что начиналось словами «после войны», словно лежало за границей, которую она пока не позволяла себе пересекать даже мысленно. Чтобы строить жизнь там, сначала нужно было внутренне допустить, что ты до нее доберешься, а такой уверенности у Сании не было.

И только теперь она подумала, что, возможно, именно об этом говорил Виктор Андреевич.

Первый настоящий звук фронта Сания услышала еще в машине. Где-то далеко впереди прокатился тяжелый гул, через несколько секунд за ним пришел второй, а потом несколько ударов легли один за другим, уже слишком размеренно для грозы. Разговоры в кузове постепенно стихли. Даже те, кто до этого пытался спать, подняли головы, прислушиваясь к тому, что для одних было привычным, а для Сании до сих пор существовало только в рассказах инструкторов и газетных сводках.

К рассвету их высадили возле деревни, в которой война успела изменить почти все, но почему-то оставила нетронутыми несколько яблонь за разрушенными заборами. Один дом стоял без крыши, у другого отсутствовала целая стена, поэтому с дороги открывалась комната с железной кроватью, столом и фотографией, все еще висевшей над ним. Возле колодца женщина набирала воду и лишь ненадолго подняла голову на прибывших, после чего снова взялась за ведро, словно грузовики с новыми людьми были здесь таким же обычным явлением, как утренний холод.

Сания спрыгнула на землю, поправила ремень винтовки и только после этого заметила у канавы прикрытого плащ-палаткой бойца. Из-под ткани виднелись сапоги и одна рука, ладонью вверх, с въевшейся в складки пальцев землей.

Она задержала на нем взгляд дольше, чем собиралась.

Мертвых Сания видела раньше, и само присутствие тела не могло удивить ее после дороги тридцать второго года. Однако тогда смерть почти всегда приходила медленно, после голода, болезни и нескольких дней, в течение которых человек становился все слабее, пока однажды не переставал вставать. Здесь мужчина у дороги, возможно, еще вчера ел из котелка, разговаривал с товарищами, чистил оружие и думал о следующем дне, а между всем этим и неподвижной рукой под плащ-палаткой могло оказаться несколько секунд.

Майя спустилась следом и остановилась рядом. Некоторое время они молчали, после чего она негромко произнесла:

— Наверное, его здесь кто-то знает.

Сания посмотрела на нее и снова перевела взгляд на тело. Для них это был незнакомый солдат возле дороги, но где-то совсем рядом мог находиться человек, который вчера называл его по имени.

Прежде чем она успела ответить, за спиной раздался мужской голос:

— Нургалиева? Сапарова?

Они обернулись.

Мужчине, стоявшему в нескольких шагах, было за сорок. На висках уже проступала седина, лицо потемнело от солнца и ветра, а глубокие складки возле рта делали его старше, когда он не говорил. Гимнастерка сидела свободно, без той аккуратности, которая еще сохранялась на офицерах в учебной части, и только ремень был затянут точно, будто все лишнее давно перестало иметь значение.

Он сверился с двумя листами в руке и поднял глаза.

— Старший лейтенант Воронцов. Кто из вас Нургалиева?

— Я, — сказала Сания.

Его взгляд на несколько секунд задержался на ней, затем перешел к Майе.

— Значит, Сапарова.

— Да, товарищ старший лейтенант.

Воронцов сложил документы и убрал их в планшет.

— В учебной паре сколько работали?

— Почти весь курс, — ответила Майя.

— Сработались?

Майя взглянула на Санию.

— Понимаем друг друга без лишних команд, — сказала Сания.

Воронцов коротко кивнул.

— Тогда пока оставлю вас вместе. На месте посмотрим, чему вас научили.

Он развернулся к траншее.

— За мной. По дороге ничего не трогать и голову над краем траншеи не поднимать.

Майя поправила ремень винтовки.

— А если очень интересно?

Воронцов уже сделал несколько шагов, но ответил, не оборачиваясь:

— С таким любопытством здесь недолго проживешь.

После этого Майя больше ничего не спросила.

Передний край оказался совсем не похож на рисунки, которые Сания видела во время подготовки. На бумаге траншеи существовали в виде линий и понятных ответвлений, каждое из которых имело направление и назначение; здесь ходы сообщения изгибались между остатками домов и огородов, внезапно становились глубже, затем поднимались почти к поверхности, а в стенках вместо условных обозначений находились кружки, ящики, шинели, связки патронов, саперные лопатки и десятки вещей, накопившихся там просто потому, что рядом жили люди.

Сания пыталась удержать в голове направление дороги, по которой они приехали, но после нескольких поворотов уже не была уверена, с какой стороны осталась деревня.

Впереди хлопнул одиночный выстрел. Почти одновременно пуля ударила в край траншеи немного дальше, сбив ком земли, и Сания вместе с Майей машинально пригнулась.

Воронцов продолжил идти, только бросив через плечо:

— Не по нам.

Сания посмотрела на осыпавшуюся землю.

На стрельбище подобная фраза вообще не имела бы смысла. Если выстрел не относился к ее упражнению, он относился к чужому; здесь же за этим «не по нам» обязательно существовал другой человек, которого Сания могла никогда не увидеть.

Майя, шедшая рядом, тихо спросила:

— По звуку можно понять?

Воронцов ответил не оборачиваясь:

— Через несколько дней будете различать больше, чем захотите.

До самой землянки они больше не разговаривали.

Внутри пахло сырой землей, табаком и оружейным маслом. У дальней стены сидел мужчина лет тридцати и чинил потрескавшийся ремень, медленно протягивая через кожу толстую нить. Напротив, на деревянной койке, лежал молодой солдат с пилоткой на лице, но при появлении Воронцова сразу убрал ее и сел.

Воронцов остановился у входа.

— Жумабаев, новенькие. Сегодня покажешь им участок, проходы и позиции. Самостоятельно пока не выпускать.

Мужчина оторвался от ремня.

— Понял.

Воронцов повернулся к Сании и Майе.

— Вещи оставляйте здесь. Через час выходите с Жумабаевым.

Он ушел почти сразу, и вскоре его шаги затихли в траншее.

Мужчина отложил ремень на колено.

— Бекен Жумабаев.

— Майя Сапарова.

— Сания Нургалиева.

Бекен кивнул, будто для первого знакомства этого было вполне достаточно, и снова взялся за работу.

Молодой солдат наблюдал за ними с выражением человека, которого такая краткость явно не устраивала. Он опустил ноги на пол и пригладил волосы ладонью.

— Петр Савельев. И сразу прошу не делать выводов обо всех здешних людях по Жумабаеву. Некоторые из нас умеют разговаривать больше трех слов подряд.

Бекен не поднял головы.

— Некоторые даже когда не надо.

Петр повернулся к нему.

— Вот видите. Человек только что подтвердил мои слова и, скорее всего, считает, что возразил.

Майя улыбнулась.

— А ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы знать, где кормят лучше, где спать суше и у кого можно попросить сигарету, когда свои закончились.

— У меня нельзя, — сказал Бекен.

Петр посмотрел на него с невинным выражением.

— Я тебя не называл.

— Потому что уже взял.

Сания перевела взгляд на Петра.

Тот выдержал паузу, затем медленно достал из кармана пачку сигарет.

— Вот теперь разговор почему-то принимает неприятное направление.

Бекен наконец поднял глаза.

— Пачка моя.

— Я собирался вернуть.

— Когда?

— Как только выяснилось бы, что ты заметил.

Майя тихо рассмеялась.

Петр положил пачку рядом с Бекеном, но одну сигарету оставил между пальцами.

Бекен посмотрел на нее.

— И эту.

— Одну-то можно считать платой за доставку.

— Какую доставку?

— Из твоего кармана в мой и обратно. Работа уже выполнена.

Бекен протянул руку.

Петр вздохнул и вернул сигарету.

Сания не удержалась:

— А ты всегда сначала берешь, потом спрашиваешь?

Петр повернулся к ней и на мгновение замолчал.

— Нет. Иногда не спрашиваю вообще, чтобы не ставить человека в неудобное положение.

Майя рассмеялась уже открыто.

Петр довольно посмотрел на нее, будто счел это доказательством своей правоты.

— Вот. Наконец-то человек оценил ситуацию непредвзято.

— Она просто смеется над тобой, — сказал Бекен.

— Пока человек смеется, детали уже не так важны.

Бекен убрал пачку в карман и снова взялся за ремень.

— Располагайтесь пока.

Петр посмотрел на Санию и Майю.

— Как видите, знакомство прошло неплохо. Я лишился сигареты, зато приобрел двух свидетелей своей невиновности.

— Мы этого не говорили, — спокойно заметила Майя.

Петр немного подумал.

— Значит, над первым впечатлением еще придется работать.

Сания начала снимать вещмешок, скрывая улыбку. Петр любую мелочь превращал в длинную защитную речь, а Бекен возвращал его к фактам несколькими словами, причем оба словно заранее знали, что скажет другой. Такое взаимопонимание Сания за время подготовки научилась замечать у сработавшихся снайперских пар; судя по всему, Бекен и Петр работали вместе уже давно.

Через час Бекен вывел их на наблюдательную точку в полуразрушенном доме, откуда просматривались дорога, несколько дворов и часть немецких позиций. Стрелять в тот день он им не разрешил. Вместо этого заставил несколько часов смотреть на один и тот же участок, запоминать положение окон, разбросанные возле домов вещи, следы на дороге и даже то, какой стороной стояла перевернутая телега.

Сначала Сания не понимала, зачем тратить столько времени на неподвижные предметы, но постепенно деревня перестала выглядеть случайным нагромождением развалин. Она начала раскладываться перед ней почти как чертеж: каждая деталь занимала определенное место, и любое изменение уже можно было заметить.

Когда между домами показался немецкий солдат, Сания проводила его прицелом, однако Бекен не дал стрелять. Один человек, прошедший через двор, не стоил раскрытой позиции. На стрельбище цель определяли за нее; здесь, объяснил Бекен, прежде чем нажать на спуск, придется самой понять, зачем нужен этот выстрел.

К концу наблюдения Сания уже знала участок достаточно хорошо, чтобы, закрыв глаза, восстановить расположение домов и дороги. Бекен велел запомнить его именно таким: на следующий день они должны были вернуться и найти все, что успело измениться.

На следующий день Бекен снова отвел их к тому же полуразрушенному дому, проверил, помнят ли они путь отхода и сектор наблюдения, после чего оставил вдвоем. С утра деревня выглядела почти так же, как накануне, и первые изменения оказались настолько незначительными, что Сания поначалу сомневалась, стоит ли вообще обращать на них внимание. У дальней стены исчезло ведро, возле дороги появились свежие следы колес, а в одном из домов окно, вчера прикрытое ставней, теперь стояло открытым.

Майя отмечала все в блокноте, не пытаясь сразу объяснить увиденное. Сания несколько раз ловила себя на желании решить задачу раньше, чем для этого появлялось достаточно данных, и каждый раз вспоминала вчерашнее предупреждение Бекена: изменение само по себе еще ничего не значило.

Ближе к полудню по дороге прошли несколько бойцов, толкавших тележку с ящиками. Они не успели добраться до соседнего двора, когда за домами раздались первые разрывы. Земля вздрогнула, над дорогой поднялась пыль, люди бросили тележку и укрылись за стеной.

Через несколько минут все стихло.

Майя записала время.

— Вчера эту дорогу тоже обстреливали из минометов?

— Дважды, пока мы были здесь с Бекеном.

— И оба раза, когда по ней кто-нибудь шел?

Сания попыталась вспомнить и кивнула.

Они продолжили наблюдать.

Следующий обстрел начался спустя почти час, когда на дороге появились двое связистов. На этот раз Майя не стала ждать конца разрывов и сразу подняла бинокль к немецким позициям.

— Они начинают, когда здесь появляются люди.

— Дорога могла быть пристреляна заранее.

— Тогда зачем ждать людей?

Сания ничего не ответила. Мысль уже сложилась сама собой.

Минометчики находились слишком далеко, чтобы видеть этот участок напрямую. Значит, кто-то наблюдал за дорогой и передавал им сведения.

После этого они перестали искать изменения возле земли и начали внимательно проверять верхние этажи сохранившихся домов, чердаки и проломы в стенах. Несколько мест подходили для наблюдения, однако в каждом находилось что-нибудь, что заставляло отказаться от первой догадки: слишком открытый угол, неудобный обзор, отсутствие пути отхода.

Сания задержалась на двухэтажном доме немного правее дороги. Нижняя часть почти полностью скрывалась за деревьями, зато из верхних окон просматривался весь участок, который немцы обстреливали в течение последних двух дней.

В одном из проемов что-то блеснуло.

Она не сразу позвала Майю. Солнце цеплялось за осколки стекла, за металл, за влажные края разрушенной штукатурки, и одного короткого отблеска было недостаточно.

Сания продолжала наблюдать.

Через несколько минут блеск появился снова, но теперь глубже комнаты, где стекла уже не могло быть.

— Правое окно на втором этаже, — тихо сказала она.

Майя нашла дом в бинокль.

— Вижу.

— Был отблеск. Дважды.

— Оптика?

— Может быть.

Они передали сообщение Воронцову и продолжили наблюдение, пока он не пришел сам. Выслушав Майю, он долго смотрел на дом через бинокль, затем вернул его и спросил:

— Человека видели?

— Пока нет, — ответила Сания.

— Тогда наблюдайте дальше. Когда подтвердите, что там человек с оптикой и он работает по дороге, снимаете его и сразу уходите. После выстрела на точке не задерживаться.

Он еще раз уточнил путь отхода и вернулся на свой участок.

Когда на дороге снова появились люди, темнота внутри окна наконец шевельнулась.

Сначала Сания увидела часть лица, затем руки и бинокль, который мужчина поднял к глазам. Он немного подался вперед, и в круге прицела стало видно больше, чем требовалось для выстрела. Все это неожиданно мешало воспринимать его так же, как мишени, по которым она стреляла последние месяцы.

Почти сразу позади бойцов на дороге поднялся первый разрыв, а следом второй лег уже ближе.

Сания положила палец на спуск. Тело помнило все, чему его учили, и прежде эта последовательность была настолько привычной, что почти не требовала участия мысли. Теперь же движение остановилось на последнем усилии. Если она нажмет сейчас, мужчина в окне умрет именно потому, что она решила выстрелить.

От этой ясности стало трудно дышать ровно. Перекрестие едва заметно дрогнуло, и Сания отвела его в сторону, заставляя себя вспомнить не лицо в прицеле, а людей, пригнувшихся под минометным огнем, и бинокль, появлявшийся в окне перед обстрелами.

Это был не просто человек, сказала она себе. Это был фашистский наблюдатель, который наводил огонь на их бойцов, и пока он оставался у окна, следующий разрыв мог не оставить кому-то времени укрыться.

Мысль была жестче первой, но именно за нее Сания ухватилась почти с облегчением. Она медленно выдохнула, дождалась, пока перекрестие перестанет дрожать, и снова навела его на мужчину.

Он еще немного подался вперед.

Сания выстрелила.

Выстрел почти не отличался от сотен предыдущих. Приклад толкнул плечо, изображение на мгновение ушло в сторону, а когда Сания снова поймала окно в прицел, мужчины у рамы уже не было. Бинокль ударился о кирпич и исчез где-то внизу.

Несколько секунд она продолжала смотреть в темный проем, словно ждала привычного подтверждения результата. На стрельбище после выстрела всегда оставалась мишень, на которой можно было увидеть пробоину, проверить поправку и понять, что именно получилось. Здесь окно опустело, и только лежавший на раме край ремешка от бинокля подтверждал, что еще мгновение назад там находился человек.

Сания почувствовала, как напряжение понемногу отпускает пальцы. Мысль, которую она заставляла себя удерживать перед выстрелом, все еще помогала: немец был наблюдателем, из-за него минометы били по дороге, и теперь он больше не сможет передавать им цели. Этого объяснения хватало, пока она не пыталась представить, что осталось по другую сторону стены.

Майя коснулась ее предплечья.

— Уходим.

Сания начала отводить винтовку, но в глубине комнаты появилось новое движение.

Другой мужчина возник возле окна почти сразу после первого. Он пригнулся над чем-то невидимым снизу, оперся рукой о раму и потянулся туда, куда упал бинокль.

Сания снова прижалась щекой к прикладу.

— Там еще один.

Майя тоже посмотрела в окно, однако почти сразу начала отползать от позиции.

— Приказ был уходить после выстрела.

Сания слышала ее, но продолжала следить за мужчиной. Тот оставался в неудобном положении, показывая плечо, часть груди и руку, которая уже нашла бинокль. Если он поднимет его и встанет на место убитого, то через несколько минут дорога снова окажется под наблюдением.

— Он берет оптику.

— Я вижу, — ответила Майя. — Сания, уходим.

Приказ Воронцова она помнила совершенно ясно. Первый наблюдатель уничтожен, задача выполнена, после выстрела нужно немедленно оставить точку. Сейчас достаточно было убрать палец со спуска и последовать за Майей.

Но мужчина уже начал выпрямляться.

Сания быстро оценила открывшуюся часть корпуса и внесла небольшую поправку. На этот раз ничего внутри не мешало ей стрелять. Первый выстрел словно провел незаметную прежде границу, и теперь движение пальца снова стало знакомым, почти техническим действием.

Она нажала на спуск.

Пуля ударила в край кирпичной кладки. Красная пыль на мгновение закрыла окно, а когда осела, мужчина исчез.

Сания осталась у прицела, пытаясь понять, попала ли. Она ждала движения, руки на раме, части тела, любой детали, которая позволила бы закончить начатый расчет и получить ответ.

Ответ пришел с другой стороны.

Пуля ударила в стену рядом с проломом, и кирпичная крошка резко хлестнула по щеке. Почти сразу второй выстрел лег ниже, туда, где еще несколько секунд назад находилось ее плечо.

— Теперь они нас видят, — сказала Майя.

Сания наконец оттолкнулась от стены и начала отползать.

Майя могла уже спуститься первой, однако продолжала ждать ее возле прохода. Когда Сания добралась до нее, очередная пуля ударила в край стены и выбила облако пыли. Майя резко дернулась, словно кто-то потянул ее назад за гимнастерку, а затем прижала ладонь к плечу.

На ткани почти сразу проступила кровь.

Сания замерла.

— Тебя ранило.

— По касательной, кажется. Двигайся.

Сания потянулась к ее руке, но Майя перехватила ее за запястье.

— Не здесь.

Выстрел снова ударил по стене, и спорить дальше было невозможно.

Они спустились через задний пролом и ушли по запасному пути, который накануне показывал Бекен. За домом земля проваливалась в неглубокую ложбину, скрывавшую их от прямого огня, и только добравшись туда, Майя позволила Сании осмотреть плечо.

Пуля прошла по внешней стороне, разорвав рукав и оставив длинную кровоточащую полосу. Сания достала перевязочный пакет и начала затягивать бинт, стараясь остановить кровь как можно быстрее.

Майя поморщилась.

— Слабее. Пальцы уже немеют.

Сания сразу ослабила повязку и посмотрела, как Майя несколько раз сжимает ладонь.

— Так лучше?

— Да.

Только теперь, сидя рядом с ней в тесной ложбине, Сания заметила, что на собственных руках осталась Майина кровь. Несколько минут назад второй выстрел казался ей стоящим еще одной попытки; теперь никакого подтвержденного результата у нее не было, а кровь была.

Воронцов предупреждал уйти после первого.

Сания снова посмотрела на повязку.

Майя поймала ее взгляд.

— Потом будешь думать.

— Ты осталась из-за меня.

— Я твой напарник.

Она сказала это без упрека, словно речь шла о настолько очевидной вещи, что объяснять ее не требовалось.

Сания хотела ответить, но впереди снова раздался выстрел. Пуля ударила в землю у края ложбины, не позволяя даже приблизиться к открытому участку между ними и своими позициями.

До траншеи оставалось совсем немного, однако теперь эти несколько десятков метров простреливались.

Сания осторожно подняла винтовку и легла ближе к склону.

Если они не могли пройти, сначала придется найти того, кто держал выход.

Сания осторожно приподнялась ровно настолько, чтобы увидеть участок перед ложбиной, и начала искать стрелка. Теперь направление его огня было понятнее: пули приходили со стороны разрушенных построек правее дороги, однако там оставалось несколько подходящих укрытий, и каждое приходилось проверять отдельно. Она медленно вела прицел вдоль выбитых окон, обломков стены и зарослей у старого забора, стараясь уловить любое движение, которое не принадлежало ветру.

Майя сидела чуть ниже, прижав раненую руку к груди, и не мешала ей наблюдать. Время от времени Сания слышала ее дыхание и по этому звуку понимала, что боль усиливается, хотя Майя ничего об этом не говорила.

Следующий выстрел пришел с того же направления и ударил в землю неподалеку от края ложбины. Сания успела заметить, как между камнями на мгновение изменился свет, и уже собиралась вернуться к этому месту, когда возле ее левой руки зашевелилась трава.

Сначала она решила, что движение вызвал ветер, однако тонкий стебель отклонился в противоположную сторону. Из сухой травы показалась небольшая змея и медленно поползла вдоль земли, не проявляя к Сании никакого интереса, пока не наткнулась на лежавшую перед ней винтовку.

Сания почувствовала, как тело напряглось раньше, чем она успела осмыслить происходящее.

Змей она боялась всегда, хотя никогда особенно не задумывалась, откуда взялся этот страх. В обычной жизни он почти не становился настоящей проблемой: можно было отойти, обойти стороной или дождаться, пока змея сама уползет. Здесь ни одно из привычных решений не подходило. Достаточно было резко отпрянуть или приподняться над краем ложбины, чтобы немецкий снайпер заметил движение и понял, где они находятся.

Змея коснулась деревянного ложа и начала ползти вдоль винтовки. Сания заставила себя не двигаться, понимая, что животное, скорее всего, просто пройдет дальше, если его не трогать. Но знание никак не помогало: пальцы похолодели, дыхание стало поверхностным, а мышцы напряглись так сильно, что винтовка под ладонью едва заметно дрогнула.

Майя заметила движение рядом с ней.

— Только не дергайся, она сама уйдет.

Сания хотела ответить, но голос не послушался.

Змея тем временем поднялась выше и добралась до крепления оптического прицела. Теперь между ее головой и лицом Сании оставалось совсем немного, и с каждой секундой становилось труднее убеждать себя, что достаточно просто ждать.

Она прижала ладонь к земле, пытаясь остановить дрожь. Впервые за все время на фронте опасность, которую Сания прекрасно понимала умом, оказалась слабее страха, не имевшего никакого отношения к войне. Пули заставляли ее пригибаться, но не лишали способности думать; эта небольшая змея сделала то, чего пока не смог ни один выстрел.

Когда она начала переползать через прицел, Сания поняла, что еще немного и тело само заставит ее отпрянуть, даже если разум будет продолжать запрещать движение.

Выстрел раздался слева.

Змею сорвало с винтовки и отбросило в траву.

Сания несколько мгновений не могла понять, что произошло. Она только увидела пустое место на прицеле, а затем почти одновременно услышала несколько новых ударов по земле значительно левее их позиции.

Немцы перенесли огонь.

Сания повернула голову и среди травы, на отдельном склоне в нескольких десятках метров от них, успела заметить человека с винтовкой. Он показался всего на мгновение, прежде чем снова опустился за укрытие, однако этого оказалось достаточно, чтобы понять, откуда пришел выстрел.

Он стрелял не по немцам.

Он выстрелил в змею.

До этого его позиция оставалась незаметной, но теперь противник знал хотя бы направление, и пули одна за другой начали ложиться возле низкой насыпи, за которой он скрывался.

Майя первой заметила то, что Сания пока продолжала осмысливать.

— Проход почти свободен.

Сания резко посмотрела вперед.

Стрелок, который несколько минут держал их у ложбины, теперь был вынужден следить за новой позицией. Открытый участок до своих все еще оставался опасным, но впервые после ранения Майи появился промежуток, которым можно было воспользоваться.

Сания убрала винтовку за спину и помогла Майе подняться.

— Пойдем сейчас, пока они смотрят туда.

— Я могу сама.

Она все равно осталась рядом, поддерживая Майю за пояс со стороны здоровой руки. Та не стала спорить и перенесла часть веса на нее только тогда, когда первая попытка сделать шаг отозвалась болью в плече.

Они выбрались из ложбины и двинулись к ближайшей воронке. Сания почти не смотрела под ноги, следя одновременно за линией траншеи впереди и левым склоном, где незнакомый снайпер продолжал удерживать на себе внимание противника. Каждый его новый выстрел заставлял немцев отвечать туда же и давал им еще несколько секунд.

До первой воронки они добрались без попаданий. Майя тяжело опустилась на землю, но почти сразу попыталась подняться снова.

— Дальше сможешь?

— Если ты перестанешь спрашивать каждые десять шагов.

В голосе Майи еще оставалось достаточно привычного спокойствия, чтобы Сания не ответила и только крепче перехватила ее.

Следующий участок оказался короче. Когда они приблизились к траншее, навстречу выбрались двое бойцов; один забрал Майину винтовку, второй подхватил ее с раненой стороны, и только после этого Сания смогла отпустить ее.

Она уже собиралась спрыгнуть вниз следом, но сначала обернулась.

На левом склоне все еще поднималась земля от попаданий. Человека, который стрелял по змее, больше не было видно, и Сания не могла понять, оставался ли он там или уже сумел сменить позицию.

— Он еще там, — сказала она одному из бойцов.

Тот мельком посмотрел в указанную сторону.

— Если это тот, о ком я думаю, выберется.

Уверенность в его голосе не успокоила Санию, однако Майя уже спускалась в траншею, и ей пришлось последовать за ней.

Воронцов встретил их за ближайшим поворотом. Он сразу заметил кровь, проступившую через повязку, быстро осмотрел Майю и только потом перевел взгляд на Санию.

— Сначала к Розе. Остальное разберем после перевязки.

Сания поняла по его лицу, что второго разговора избежать не получится, но впервые за последние несколько минут ее занимал не приказ и даже не собственная ошибка. Пока они шли к медицинской землянке, она снова и снова возвращалась мыслями к одному и тому же выстрелу слева, после которого змея исчезла с винтовки, а весь огонь переместился на человека, имени которого она пока не знала.

В медицинской землянке было тесно и душно. Женщина с закатанными до локтей рукавами закончила перевязывать бойцу ладонь, проводила его к выходу и, заметив кровь на плече Майи, сразу подвинула свободный табурет.

— Садись. Руку пока не трогай.

Майя послушалась. Женщина взяла ножницы и осторожно разрезала рукав вдоль шва.

— Я Роза Ахметова, медсестра.

— Майя Сапарова.

— Хорошо, Майя. Сейчас посмотрим.

Она сняла наложенную Санией повязку и проверила пальцы.

— Кто перевязывал?

— Я, — ответила Сания.

Роза посмотрела на нее.

— Сильно затянула.

— Кровь шла.

— Кровь остановить надо, а не всю руку перетянуть.

Роза ослабила повязку, проверила чувствительность пальцев и только потом принялась промывать рану. Майя вздрогнула, но руку не отдернула.

— Кость цела, мышцу серьезно не задело. Повезло.

— Долго без винтовки? — спросила Майя.

— Сегодня точно. Завтра посмотрю на отек и движение руки, потом решим. Если начнешь доказывать, что уже ничего не болит, оставлю еще на день просто из принципа.

Майя впервые улыбнулась.

— Поняла.

— Вот и хорошо.

Когда Роза закончила перевязку, у входа появился Воронцов.

— Что с плечом?

Роза не обернулась сразу, продолжая закреплять бинт.

— По касательной. Кость цела, мышцу почти не задело. Несколько дней без стрельбы.

Он посмотрел на Санию.

— Выйдем.

Снаружи Воронцов остановился возле земляной стены и некоторое время молчал, словно давая ей самой восстановить последовательность событий.

— После первого выстрела задача была выполнена. Почему осталась?

— В окне появился второй человек. Он тянулся к биноклю и мог занять место наблюдателя.

— Но ты не знала, займет ли.

— Если бы начал корректировать огонь, мы потеряли бы время.

— Тогда бы и решала. У тебя был приказ уйти.

Сания посмотрела в сторону переднего края.

— Я могла попасть.

Воронцов не стал спорить с ней, и от этого ответ прозвучал тяжелее.

— Могла, но попадание не подтверждено. Первого наблюдателя сняла, после второго выстрела вашу точку обнаружили, а Сапарова получила ранение.

Сания молчала.

— Я не говорю тебе не стрелять, Нургалиева. Я говорю понимать, зачем ты остаешься еще на один выстрел и чем за него платишь.

Эта формулировка заставила ее вспомнить Виктора Андреевича гораздо яснее, чем предыдущие слова. Тогда он тоже говорил не о меткости и не о страхе промахнуться, а о том моменте, когда желание сделать еще немного перестает быть только ее риском.

— Поняла.

Воронцов задержал на ней взгляд.

— Посмотрим.

Он уже собирался уходить, когда Сания спросила:

— Кто работал слева от нас?

— Зачем?

— Там был снайпер. Он выстрелил в змею возле моей винтовки и раскрыл свою позицию. Когда немцы перенесли огонь на него, мы смогли выйти.

Воронцов посмотрел в сторону переднего края.

— Николай Морозов.

За второй землянкой Сания нашла Николая у разрушенной стены. Он сидел на низком ящике, положив винтовку на колени, и медленно протирал затвор. Светлая пыль еще держалась на рукаве и волосах, возле скулы тянулась свежая царапина, однако сам он выглядел спокойным, и только резкие движения пальцев выдавали, что настроение у него было далеко не таким ровным.

Сания остановилась рядом.

— Николай Морозов?

Он поднял глаза.

— Да.

— Я Сания Нургалиева.

— И?

Она немного растерялась от того, что он снова занялся винтовкой, словно больше от нее ничего не требовалось.

— Я хотела поблагодарить тебя.

Николай на мгновение остановил руку.

— За змею?

— За то, что выстрелил. Если бы немцы не перенесли огонь на тебя, мы с Майей не вышли бы так быстро.

Николай положил затвор на ткань и наконец посмотрел на нее прямо.

— Я с утра лежал на той позиции. Еще немного, и мы закончили бы свою задачу. После выстрела по твоей змее немцы нашли сектор, позицию пришлось бросить, а то, ради чего мы там сидели, ушло вместе с ней. Поэтому я пока не очень настроен радоваться твоей благодарности.

Сания нахмурилась.

— Ты всегда так принимаешь благодарность?

— Только когда она обходится мне в позицию.

— Ты злишься за то, что сам решил выстрелить?

— У меня была своя задача. У вас своя. Каким-то образом твоя закончилась тем, что пришлось бросить мою.

Он снова взялся за затвор.

Раздражение поднялось в Сании почти сразу.

— Из-за одной ошибки.

— Мне хватило.

— Воронцов со мной уже поговорил.

— Отлично. Осталось, чтобы разговор вернул мне позицию.

— Странно. Ты так говоришь, будто решение выстрелить тоже приняла я.

Николай на секунду задержал на ней взгляд.

— Ты лежишь перед змеей и не можешь пошевелиться. Мне оставалось либо посмотреть, чем это закончится, либо выстрелить.

— Я могла справиться.

— Уверена? Я смотрел на тебя через оптику. Рука дрожала, винтовка уже пошла вместе с ней. Ты чуть не выдала обеих.

Сания сжала пальцы на ремне.

— Я боялась змеи. Это не значит, что я не справилась бы.

— Мне все равно, чего ты боишься, Нургалиева. Бойся хоть собственной тени. Напарница из-за тебя ранена, проход простреливается, а единственный человек, который может ее вывести, лежит в оцепенении. Я не мог ждать, пока ты проверишь, справишься или нет.

— Ты говоришь так, будто я специально сорвала вам операцию.

— Ты создала ситуацию, в которой нормальный выбор остался один.

Николай чуть приподнял бровь.

— Если бы специально, этот разговор был бы значительно короче.

Сания несколько секунд молчала.

— Ты очень неприятный человек.

— А ты ненадежный напарник.

Сания на мгновение даже не нашла ответа. Из всего, что он сказал за этот разговор, именно эта фраза задела сильнее всего.

— После одного выхода ты уже это решил?

— Одного хватило.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Мне не нужно знать о тебе все.

Николай отложил тряпку и впервые за весь разговор повернулся к ней полностью.

— Мне достаточно понимать, можно ли рядом с тобой заниматься противником или придется еще следить за тем, что сделаешь ты.

Сания почувствовала, как злость ударила в лицо жаром.

— За мной следить не нужно.

— Сегодня понадобилось.

— Один раз.

— На войне иногда одного хватает.

Сания смотрела на него, уже не пытаясь скрывать неприязнь.

— Не беспокойся. Работать со мной тебе не придется.

Николай снова взялся за винтовку.

— Надеюсь.

Вот теперь она была вне себя.

— Взаимно.

Сания развернулась и ушла, чувствуя, как злость еще долго держится где-то под ребрами и мешает дышать спокойно. По дороге обратно Сания поймала себя на том, что слово «ненадежный» продолжает звучать в голове гораздо дольше, чем ей хотелось. Хуже всего было даже не то, что Николай позволил себе такой вывод после одного выхода, а то, что теперь ей хотелось доказать ему обратное.

К землянке она подошла с твердым убеждением, что Николай Морозов ей не нравится.

Глава 5. Ненадежный

К землянке Сания вернулась уже в сумерках. Разговор с Морозовым оставил после себя неприятное ощущение, но чем ближе она подходила, тем меньше думала о нем и тем отчетливее вспоминала совсем другое: как Майя прижимала ладонь к плечу, как между пальцами проступала кровь и как сама Сания, уже спустившись в ложбину, впервые поняла, что произошло после ее второго выстрела. Внутри было тепло и душно. Майя сидела на нижней койке, прислонившись к стене и вытянув ноги перед собой. Гимнастерка лежала рядом, потому что надевать ее поверх свежей повязки пока было неудобно, а на плечи она набросила одеяло. Перед ней стояла кружка, до которой нужно было немного потянуться здоровой рукой.

Сания подошла раньше, чем Майя успела это сделать, взяла кружку и протянула ей. Майя посмотрела сначала на воду, потом на Санию.

— Спасибо.

Сания ничего не ответила и села рядом. Винтовку она поставила у стены так осторожно, словно лишний шум мог потревожить рану, хотя прекрасно понимала, что никакого отношения одно к другому не имеет. Майя сделала несколько глотков и вернула кружку. Сания поставила ее ближе.

— Если захочешь еще, не тянись.

— Хорошо.

Несколько секунд они молчали. Снаружи доносились голоса, кто-то проходил по траншее, цепляя сапогами рыхлую землю, но внутри землянки эти звуки казались далекими. Майя посмотрела на Санию.

— Ты долго.

Сания поняла, о чем речь.

— Нашла его.

— Поблагодарила?

— Попыталась.

По ее голосу Майя, видимо, догадалась, что попытка закончилась не особенно удачно, однако расспрашивать не стала. Она поправила край одеяла здоровой рукой, и Сания почти сразу наклонилась помочь.

Майя остановила ее взглядом.

— Сания.

— Что?

— Я могу поправить одеяло.

Сания убрала руку.

— Тебе больно двигать плечом.

— Плечом. Не всем остальным.

Сания ничего не сказала.

Еще днем подобная реплика наверняка вызвала бы у нее желание возразить, однако сейчас она только отодвинулась немного в сторону, чтобы не мешать. Майя снова посмотрела на нее, на этот раз внимательнее, и Сания почувствовала, что молчание становится слишком заметным.

— Ты весь вечер так собираешься? — спросила Майя.

— Как?

— Смотреть, не понадобилось ли мне что-нибудь.

— Тебе действительно может понадобиться.

— Тогда я скажу.

Сания кивнула, но уже через несколько секунд заметила, что кружка стоит слишком далеко, и передвинула ее еще ближе.

— Ты теперь боишься идти со мной на задание?

Майя не удивилась, словно все это время ждала, когда Сания наконец спросит прямо.

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно, без паузы, однако Сании этого оказалось недостаточно.

— Совсем?

— Сания, если бы я боялась, я бы сказала.

— Ты можешь не хотеть говорить сейчас.

— Могу. Но тогда я бы не сказала «нет».

Сания отвернулась и несколько секунд смотрела на темную стену землянки. Майя не торопила ее, позволяя молчанию остаться между ними.

— Ты думаешь, я хочу другого напарника? — спросила она наконец.

Сания пожала плечами.

— На твоем месте я бы хотя бы подумала.

— Я подумала.

Сания сразу повернулась.

Майя выдержала ее взгляд.

— И?

— И не хочу другого.

Ответ был настолько простым, что Сания не сразу поняла, почему после него стало легче дышать.

— Почему?

Майя слегка нахмурилась.

— А почему я должна хотеть?

— После сегодняшнего?

— Сегодня я узнала о тебе кое-что неприятное. Это не значит, что все остальное исчезло.

Сания некоторое время смотрела на нее.

— И что теперь?

Майя посмотрела на нее внимательнее, будто решала, как сказать точнее.

— Меня беспокоит не то, что ты можешь ошибиться. Ошибемся обе, и не один раз. Я хочу знать только одно: если однажды я увижу то, чего не видишь ты, ты мне поверишь или сначала попробуешь все проверить сама?

Этот вопрос Сания не могла отбросить так же легко, как слова Морозова. Майя не судила ее вообще и не называла ненадежной; она спрашивала о том, что касалось только их двоих.

— Я не знаю, — честно сказала Сания.

Майя чуть приподняла брови.

— Вот это мне нравится больше, чем обещание, что больше никогда ничего не случится.

Сания невольно усмехнулась.

— Очень обнадеживающий разговор.

— Зато настоящий.

Майя потянулась за кружкой, и Сания почти автоматически подалась вперед, чтобы передать ее, но остановилась на половине движения.

Майя заметила.

— Уже лучше.

— Не привыкай.

Она взяла кружку сама, сделала несколько глотков и поставила обратно.

Сания смотрела на нее еще некоторое время, после чего спросила: — Значит, между нами ничего не изменилось?

Майя покачала головой.

— Изменилось.

Сания напряглась.

— Теперь мы знаем друг о друге чуть больше, чем утром.

— И это хорошо?

— Это полезно.

Майя чуть улыбнулась.

Сания опустила взгляд на кружку, которую за вечер успела придвинуть к Майе уже несколько раз. Теперь она стояла достаточно близко, и впервые Сания не почувствовала желания передвинуть ее еще. Она потянулась к вещмешку.

— Есть хочешь?

Майя посмотрела на нее с подозрением.

— Ты опять начинаешь?

— Нет. Я сама голодная.

— Тогда можно.

Сания достала еду и устроилась рядом.

Поесть вдвоем им так и не удалось. Сания успела разложить на краю койки хлеб и остаток каши, когда снаружи послышался голос Петра, а через несколько секунд он появился в землянке с двумя котелками, один из которых держал почти на вытянутой руке.

— Сразу предупреждаю, если кто-нибудь спросит, я принес это исключительно из человеческого сострадания к раненой.

Майя посмотрела на котелок.

— Что там?

— Пока нес, был чай.

Следом вошел Бекен, пригнулся под низкой перекладиной и сел ближе к стене.

— Вода.

Петр обернулся к нему.

— Вот зачем сразу разрушать впечатление?

— Чтобы никто не обжегся ожиданиями.

— Я пять минут нес два полных котелка через траншею, где люди почему-то считают своим долгом ходить навстречу именно тогда, когда у тебя заняты обе руки. После такого вода приобретает определенную ценность.

— Один котелок твой.

Петр посмотрел на него с легким удивлением.

— Это сейчас была попытка уменьшить мой подвиг вдвое?

— Это был счет.

Сания подвинулась, освобождая место возле койки, и Петр поставил второй котелок рядом с Майей. Та взяла его здоровой рукой и заглянула внутрь.

— Ты был прав. Это действительно вода.

— Не спеши с выводами. Где-то на дне мог сохраниться чай.

— Ты его сам заваривал?

— Нет, поэтому надежда еще есть.

Сания почти автоматически потянулась к котелку Майи, собираясь поставить его удобнее, но остановилась, вспомнив их недавний разговор. Майя заметила движение и сама придвинула воду ближе, после чего взялась за хлеб.

Разговор постепенно ушел от ранения. Петр рассказал, как утром кто-то в одном из ходов сообщения умудрился уронить котелок прямо в грязь, после чего долго доказывал повару, что верхний слой каши еще можно считать пригодным, если относиться к обстоятельствам философски. Бекен, присутствовавший при этой истории, уточнил, что никакой философии не было и кашу Петр все равно съел.

— Потому что выбрасывать еду преступно, — объяснил Петр. — В этом вопросе я человек принципиальный.

— Ты просто был голодный.

— Одно другому не мешает.

Сания слушала их, постепенно замечая, что землянка уже не кажется такой тесной, как утром. Она уже знала, какую часть койки Петр считает своей, хотя он постоянно садился на чужую; знала, где Майя держит блокнот и возле какой стены приходится сильнее пригибать голову, потому что одна из досок выступала ниже остальных. Еще утром все здесь принадлежало незнакомым людям, а теперь некоторые вещи уже начинали восприниматься как часть понятного порядка.

Петр тем временем пытался выпросить у Бекена сигарету и дошел до аргумента, что людям, пережившим тяжелый день, положены определенные послабления.

— Ты сегодня полдня спал, — напомнил Бекен.

— Именно. Организм восстанавливался после вчерашнего.

— Вчера ты тоже спал.

— Значит, восстановление оказалось сложнее, чем я предполагал.

Майя усмехнулась.

— Ты всегда находишь объяснение?

— Не всегда. Иногда мне просто не дают достаточно времени.

Бекен достал пачку, некоторое время смотрел на протянутую руку Петра, а потом все-таки отдал ему одну сигарету.

— Одну.

— Я всегда ценил в тебе способность вовремя закончить спор.

— Я его не начинал.

Петр уже собирался ответить, когда у входа послышались новые шаги и занавеску отодвинули.

— Сапарова здесь?

Майя подняла голову.

— Здесь.

В землянку заглянула незнакомая Сании женщина. Она была невысокой, с темными волосами, убранными под пилотку, и спокойным внимательным лицом.

— Айман Сейдахметова. Круглова опять потеряла карандаш и уверяет, что оставила его у вас.

Из-за занавески сразу донеслось: — Я не уверяю, я помню.

Айман на мгновение прикрыла глаза, словно именно этой поправки и ждала. Вторая женщина появилась почти сразу. Она двигалась заметно быстрее Айман и, едва войдя, начала осматривать край стола, ящик возле стены и пространство рядом с койкой Майи.

— Он здесь был.

— Ты про прошлый говорила то же самое, — заметила Айман.

— Потому что прошлый тоже где-то был.

Майя посмотрела возле своего блокнота и достала короткий карандаш с обгрызенным концом.

— Этот?

Валентина сразу забрала его.

— Мой.

Сания перевела взгляд на карандаш.

— Как определила?

— Я узнаю свои вещи.

— По зубам?

Валентина впервые отвлеклась от находки и посмотрела на Санию внимательнее.

— Валентина Круглова.

— Сания Нургалиева.

— Знаю. Про тебя уже рассказывали.

Сания сразу посмотрела на Майю.

Та едва заметно покачала головой.

— Не она, — сказала Валентина. — Про ваш выход и без нее уже знают.

Айман посмотрела на напарницу.

— Можно было познакомиться и без этого.

— Я уже познакомилась.

— Очень удачно.

Валентина будто всерьез обдумала замечание.

— Тогда скажу другое. Первый выстрел был хороший.

Почему-то это прозвучало почти так же раздражающе, как упоминание о втором. Сания посмотрела на Валентину.

— Сколько у тебя подтвержденных?

Та сразу поняла вопрос.

— Двадцать семь.

— Двадцать пять, — спокойно поправила Айман.

— Две подтвердила пехота.

— Одну подтвердила пехота. Во втором случае человек слышал выстрел, а тело увидел позже.

— Тело было?

— Было.

— Значит, двадцать семь.

Айман села рядом с Майей.

— Если тебе так спокойнее.

Валентина повернулась к Сании.

— А ты считать будешь?

— Пока особенно нечего.

— Теперь уже есть.

— Один.

— С одного все начинают.

Майя посмотрела на Санию.

— Еще утром тебя это не интересовало.

— Утром я не знала, что есть с кем сравнивать.

Валентина улыбнулась.

— Правильный подход.

Петр, до этого слушавший их с очевидным интересом, наконец вмешался: — Я правильно понимаю, что через неделю здесь начнут спорить не о том, кто попал, а о том, кому разрешено считать?

— Если Круглова будет считать сама, начнут раньше, — сказала Айман.

— Я считаю нормально.

— Именно поэтому у тебя двадцать семь.

— Потому что у меня двадцать семь.

Петр повернулся к Бекену.

— Ты понимаешь, какая открывается перспектива? Мне просто нужен человек, готовый подтверждать самые спорные результаты.

— Сначала нужны результаты.

Петр посмотрел на него.

— Вот поэтому с тобой невозможно строить долгосрочные планы. Ты сразу переходишь к неприятным подробностям.

Валентина, которая несколько минут назад пришла только за карандашом, уже окончательно устроилась возле Айман.

— А у тебя сколько?

Петр назвал число.

Она посмотрела на Бекена, будто ожидала независимой проверки.

— Правда?

— Примерно.

— Что значит «примерно»?

— Я за ним не считаю.

Петр покачал головой.

— Вот так работаешь рядом с человеком, а потом выясняется, что важнейшие этапы твоей жизни прошли мимо него.

— Ты сам их рассказываешь по несколько раз. Я ничего не теряю.

Майя тихо рассмеялась.

Айман тем временем посмотрела на ее плечо.

— Сильно задело?

— Могло быть хуже.

— Повезло.

Майя кивнула, и некоторое время разговор еще держался вокруг ранения, прежде чем Валентина снова вернулась к первому выходу Сании. За день она успела услышать несколько версий произошедшего, причем каждая следующая, судя по всему, успевала обзавестись подробностями, которых не было в предыдущей.

— Так что там все-таки случилось? В одной версии вас обнаружили после второго выстрела, в другой Сапарову ранило раньше, а в третьей Морозов зачем-то стрелял в змею.

— Последнее правда, — сказала Майя.

Валентина повернулась к Сании.

— В змею?

— В змею.

— Зачем?

Сания задержалась с ответом, но Петр уже вмешался: — Насколько я понял, Нургалиева встретилась с представителем местной фауны, который выбрал крайне неудачное место для знакомства.

Сания посмотрела на него.

— Ты уже успел узнать?

— Я ничего не узнавал специально. Здесь достаточно один раз сходить за водой, чтобы вернуться с новостями на неделю вперед.

— Особенно если всю дорогу разговаривать, — сказал Бекен.

— Я поддерживаю человеческие связи.

— Ты задаешь много вопросов.

— Это один из способов поддерживать связи.

Айман покачала головой.

— Еще два дня, и змея станет длиной с бревно.

— Если Савельев продолжит поддерживать связи, раньше, — сказала Майя.

Петр хотел возразить, но Валентина снова посмотрела на Санию.

— Морозов поэтому выстрелил?

— Видимо.

— Ты его попросила?

— Нет.

Ответ прозвучал резче, чем Сания собиралась.

Валентина сразу это уловила.

— Вы не поладили?

— С чего ты решила?

— До его имени ты разговаривала спокойнее.

Сания посмотрела на нее, но отрицать очевидное не стала.

— Он решил, что после одного выхода уже достаточно хорошо меня знает, чтобы определить, какой я напарник.

Айман подняла глаза.

— И какой?

Сания ненадолго замолчала. Само слово по-прежнему раздражало сильнее, чем ей хотелось.

— Ненадежный.

Валентина перестала улыбаться.

— Морозов назвал тебя ненадежным напарником?

— Именно.

Айман повернула к ней голову.

— Не начинай.

— Я еще ничего не сказала.

— Но собираешься.

Сания перевела взгляд с одной на другую.

— Что?

Айман промолчала, а Валентина выдержала всего несколько секунд.

— Просто от Морозова это звучит странно.

Петр тоже перестал улыбаться, а Бекен, до этого спокойно слушавший разговор, посмотрел на Валентину внимательнее.

Сания заметила перемену сразу.

— Почему?

Айман вздохнула.

— Валентина.

— Она все равно услышит. Про это знают почти все.

— От этого история не становится правдой.

Сания посмотрела на Валентину.

— Рассказывай.

Та немного помедлила, и привычная легкость исчезла из ее голоса.

— До того как попасть сюда, Морозов работал с другим напарником. Они были близкими друзьями и вместе ходили не на одно задание. На одном выходе того тяжело ранило, сам идти он уже не мог, а немцы были совсем близко.

Сания ждала продолжения.

— Морозов вернулся один.

— А напарник?

— Остался там и погиб.

В землянке стало заметно тише.

Сания некоторое время смотрела на Валентину.

— Он уже был мертв, когда Морозов ушел?

Айман ответила раньше нее: — Никто из сидящих здесь этого не видел.

— Говорят, был еще жив, — добавила Валентина.

Бекен вмешался: — Вот именно, говорят.

Сания повернулась к нему.

— Но то, что Морозов вернулся один, правда?

— Правда.

— И напарник остался там?

— Да.

— Тогда что именно неизвестно?

Бекен немного помолчал, словно не хотел добавлять к услышанному еще одну версию.

— Почему Морозов ушел.

Валентина подалась вперед.

— Большинство считает, что причина как раз понятна. Он струсил, понял, что с раненым сам не выберется, бросил его и спасся.

Айман нахмурилась.

— Большинство откуда знает, что он думал?

— Про это говорили люди из той группы.

— Они могли видеть, что он сделал. Что у него было в голове, они видеть не могли.

— Результат от этого не изменился.

— Результат и причина не одно и то же.

Сания вспомнила спокойный голос Николая возле разрушенной стены и то, с какой уверенностью он рассуждал о надежности человека рядом.

— И после этого он называет ненадежной меня.

Майя посмотрела на нее.

— Ты уже решила, что он бросил напарника именно потому, что испугался?

— А что еще я должна подумать?

— Пока ничего. Мы только что услышали чужую версию. Валентина перевела взгляд на Санию.

— Вот поэтому я и удивилась, когда ты сказала, что Морозов назвал ненадежной тебя. Сания немного помолчала.

— Я не говорила, что поверила.

Айман чуть нахмурилась.

— Пока говоришь так, будто уже знаешь, почему он ушел.

Сания перевела взгляд на Бекена.

— Ты давно знаешь Морозова?

— Достаточно.

— И что думаешь?

Бекен не ответил сразу.

— Я знаю, что двое ушли на задание, одного ранили, а назад вернулся Морозов. Его напарник погиб. Это факты.

— А остальное?

— Остальное я сам не видел.

— Но слух слышал.

— Слышал.

— И что Морозов струсил, тоже?

— Слышал.

— Ты в это веришь?

Бекен посмотрел на нее без раздражения, словно вопрос сам по себе не требовал от него занять чью-либо сторону.

— Я не знаю, что там произошло.

Ответ Сании не понравился, однако спорить с ним было трудно именно потому, что Бекен не пытался оправдать Николая.

Петр, который после начала этой темы говорил значительно меньше обычного, провел пальцем по краю котелка.

— Я слышал несколько версий. В одной они отходили всей группой и оставаться было нельзя. В другой Морозов мог вернуться позже, но не вернулся.

— А сам он что говорит? — спросила Сания.

— Почти ничего.

— Его спрашивали?

— Конечно.

— И?

Петр пожал плечами.

— Обычно после этого разговор быстро заканчивается. Сания усмехнулась.

— Удобно.

Бекен посмотрел на нее.

— Иногда человек молчит не потому, что ему нечего сказать.

— А почему?

— Это уже спроси у него.

Валентина тихо фыркнула.

— Если он ответит.

Айман бросила на нее предупреждающий взгляд, но Валентина уже продолжила: — Люди из той группы потом рассказывали, что Морозов мог вернуться к нему, но просто...

За входом послышались шаги.

Занавеска отодвинулась прежде, чем Валентина закончила фразу.

Она оборвалась на полуслове.

Николай вошел первым. Следом за ним появился незнакомый Сании мужчина с винтовкой за плечом и небольшой книгой в руке.

Тишина возникла настолько быстро, что неожиданно отчетливо стал слышен тихий треск дров в печке. Валентина так и осталась сидеть, не закончив фразу. Петр опустил взгляд к котелку, Айман ничего не сказала, а Бекен лишь немного изменил положение на скамье.

Николай остановился у входа.

Его взгляд прошел по сидевшим в землянке, задержался на Валентине, затем на Петре и Бекене. Никто не продолжил разговор, и по этой внезапной тишине ему, похоже, не потребовалось слышать предыдущие несколько минут, чтобы понять, о какой истории здесь говорили.

Потом он посмотрел на Санию.

После ссоры возле разрушенной стены они впервые оказались друг напротив друга.

Их взгляды встретились.

На лице Николая ничего не изменилось, однако Сании хватило нескольких мгновений, чтобы снова почувствовать то раздражение, с которым она ушла от него совсем недавно. Теперь к нему добавилось еще и услышанное о человеке, который так уверенно рассуждал перед ней о надежности напарников. Она отвела взгляд не торопясь, повернулась к Майе и потянулась за хлебом, давая понять, что появление Николая не требует от нее ни приветствия, ни какого-либо другого внимания.

Николай это заметил, но ничего не сказал.

Мужчина, вошедший вместе с ним, окинул взглядом собравшихся и первым нарушил затянувшуюся тишину.

— Кажется, мы еще не знакомы. Нурлан Омаров.

Он обратился сначала к Майе.

— Майя Сапарова.

Нурлан кивнул и повернулся к Сании.

— Сания Нургалиева.

— Нурлан Омаров.

Нурлан пожал ей руку и отступил, освобождая место у входа. Книга все еще оставалась у него в другой руке, и Петр, которому затянувшееся молчание, по-видимому, уже начинало мешать физически, первым воспользовался безопасной темой.

— Ты даже сюда с ней ходишь?

Нурлан посмотрел на обложку.

— До позиции не ношу.

— Значит, только туда, где есть шанс прожить достаточно долго, чтобы дочитать?

— Примерно так.

— Разумный человек, — сказал Петр. — Я все время подозревал, что такие здесь тоже встречаются.

Нурлан усмехнулся и сел возле свободного края стола. Николай остался у стены, проверяя крепление ремня на винтовке, и некоторое время не участвовал в разговоре.

Сания продолжала есть, не поворачивая головы в его сторону, хотя присутствие Николая ощущала отчетливее, чем прежде. Несколько минут назад она слушала рассказ о человеке, который, по словам Валентины, бросил раненого напарника, а теперь этот человек стоял в нескольких шагах и вел себя так, словно ничего особенного не произошло ни в землянке, ни раньше возле разрушенной стены. Нурлан тем временем назвал книгу, и Айман сразу узнала автора. Разговор на несколько минут ушел в сторону, сначала к самой книге, потом к учебе до войны. Выяснилось, что Нурлан успел поработать в институте и собирался продолжить после войны, если обстоятельства позволят.

— Преподавать? — спросила Майя.

— Скорее заниматься исследованиями.

— Какими?

Нурлан объяснил, и Петр выслушал его с таким вниманием, будто действительно собирался запомнить подробности.

— Значит, после войны будешь писать книги, которые другие люди будут носить с собой на фронт.

— Надеюсь, после войны фронта для этого уже не понадобится.

Петр задумался.

— Тогда придется искать другую аудиторию.

Сания впервые посмотрела на Нурлана дольше нескольких секунд. В нем не было ни показной серьезности, ни желания производить впечатление. Он отвечал столько, сколько спрашивали, иногда улыбался, но почти сразу возвращался к спокойному выражению лица. Рядом с Николаем он тоже держался совершенно свободно, не следя за его настроением и не приспосабливаясь к каждому движению.

Это особенно бросалось в глаза после только что услышанного разговора.

Возле книги Нурлана лежал небольшой металлический футляр. Продолжая отвечать Майе, он открыл его, а когда Николай протянул руку, не глядя, сразу вложил футляр ему в ладонь, не прерывая фразы. Николай не уточнил, что ему нужно.

Сания заметила это и невольно задержала взгляд.

Нурлан тоже заметил, но ничего не сказал.

Сания перевела взгляд на Нурлана.

— Ты давно у Воронцова?

— Несколько месяцев. До этого был в другом батальоне. После потерь его сейчас собирают заново, поэтому меня временно прикомандировали сюда.

— Потом вернешься?

— Когда прикажут.

Разговор постепенно вернулся к обычным вещам. Айман и Валентина собирались уходить, но Валентина успела еще раз проверить, не осталось ли возле койки второго карандаша, Петр попытался убедить ее, что найденный стоило бы привязать к форме, а Майя предложила написать на нем фамилию.

— Не поможет, — сказала Айман. — Она сначала потеряет карандаш, потом забудет, что на нем написано.

— Вы обе очень высокого мнения обо мне.

— Мы давно тебя знаем.

Через некоторое время Айман поднялась первой. Валентина последовала за ней не сразу, потому что успела втянуть Петра в новый спор о подтвержденных целях, однако Айман уже отодвинула занавеску и сказала, что через минуту уйдет одна. Этого оказалось достаточно.

Нурлан тоже закрыл книгу и убрал ее во внутренний карман вещмешка.

— Нам еще к Воронцову.

Николай взял винтовку.

Когда они проходили мимо, Нурлан попрощался со всеми сразу. Сания ответила ему вместе с Майей, не меняя положения. Николай ничего не сказал, и она не посмотрела вслед, хотя шаги обоих еще некоторое время были слышны в траншее.

За следующие несколько дней фронт начал терять ту резкую чужеродность, с которой встретил ее в первое утро. Сания уже не спрашивала, где искать горячую воду, знала, в какое время у кухни образуется очередь, и перестала путать ходы сообщения возле разрушенного погреба. Она научилась узнавать людей по голосам еще до того, как те появлялись из-за поворота траншеи, и постепенно запомнила, кто возвращается с позиции молча, кто сразу ищет еду, а кто сначала приводит в порядок оружие и только потом позволяет себе сесть.

Петр появлялся там, где собиралось хотя бы два человека, и почти всегда находил причину задержаться дольше, чем собирался. Бекен большую часть времени слушал и вмешивался лишь тогда, когда рассказ начинал слишком заметно отходить от того, что произошло на самом деле. Айман оказалась значительно разговорчивее, чем показалась при первой встрече, однако никогда не пыталась заполнить паузу только потому, что она возникла.

Майя пока оставалась без выходов, и дважды Сания ходила на наблюдение с Бекеном. Первый раз отсутствие привычного человека рядом ощущалось настолько отчетливо, что она несколько раз собиралась повернуть голову и сказать что-нибудь Майе, прежде чем вспоминала, что справа лежит Бекен. Он не пытался заменить ее и не задавал лишних вопросов, поэтому возвращение оказалось спокойнее, чем Сания ожидала.

Стрелять им не пришлось. Зато во второй выход Сания заметила, что немецкие солдаты несколько раз исчезают за разрушенным сараем, не появляясь на видимой дороге с другой стороны. Она отметила время, промежутки и направление движения, а вечером принесла записи Воронцову.

В землянке командира уже находились Николай и Нурлан. На столе лежала раскрытая карта, рядом стояла коптилка, от которой по бумаге проходила неровная тень.

Воронцов прочитал записи Сании и указал карандашом на сарай.

— Покажи.

Она наклонилась над картой.

— Здесь. С нашей точки был виден край двора. Первый прошел около десяти, потом еще трое с промежутками. На дороге никто из них не появился.

Николай посмотрел на отмеченный участок.

— С насыпи задняя сторона почти закрыта.

Сания подняла глаза, ожидая продолжения.

— Значит, оттуда не проверить, — сказала она.

Николай немного сдвинул карту.

— Оттуда нет. Если подняться севернее, между домами остается просвет.

Он говорил с Воронцовым, не с ней, и не пытался оспорить само наблюдение.

Воронцов посмотрел на Нурлана.

— Завтра проверите.

Нурлан кивнул.

— Если проход действительно там, за утро увидим движение.

Сания молча забрала свой лист.

Николай мельком посмотрел на нее, но ничего не добавил.

После истории в землянке она ожидала от него хотя бы вопроса, однако он вел себя так, словно разговоры за его спиной были настолько привычной частью фронтовой жизни, что не заслуживали даже раздражения. Это неожиданно мешало Сании удерживать удобную уверенность в том, что услышанное от Валентины объясняет его целиком.

В следующие дни они пересекались часто, но почти всегда в присутствии других. Если требовалось передать карту, бинокль или наблюдение, Николай говорил только по делу, и Сания отвечала так же. Их прежняя ссора никуда не исчезла, однако теперь между ними возникла другая форма напряжения, в которой оба явно знали, что разговор можно продолжить в любой момент, и оба пока не собирались делать первый шаг.

Через несколько дней санитарный взвод устроил за второй линией временное место для мытья и обработки одежды в уцелевшей части деревенского дома. Людей отправляли туда небольшими группами; форму забирали для прожарки, чистое белье складывали отдельно, а в одной из комнат натянули плащ-палатку, чтобы женщины могли переодеваться без посторонних.

Майя закончила раньше Сании. Плечо еще не позволяло ей двигаться совершенно свободно, поэтому она одевалась медленнее, но от помощи отказывалась, если не просила сама.

— Я подожду снаружи, — сказала она, застегнув гимнастерку.

Сания кивнула и осталась за плащ-палаткой.

После нескольких дней холодной воды возможность нормально вымыть волосы казалась достаточной причиной не торопиться. Она распустила их, промыла еще раз, выжала над тазом и промокнула полотенцем, после чего сняла оставшееся белье и потянулась за чистой рубахой, лежавшей на скамье. Снаружи кто-то вошел в комнату.

Сания не обратила внимания. Люди ходили здесь с утра, санитарки приносили одежду, кто-то постоянно искал свои вещи, и шаги за тонкой тканью давно перестали привлекать внимание.

Край плащ-палатки отодвинулся.

— Здесь оставляли...

Голос оборвался.

Сания обернулась.

Николай стоял у входа.

На короткое мгновение оба застыли. Сания стояла совершенно обнаженной, с чистой рубахой в одной руке и влажными волосами, свободно падавшими на плечи и спину. До этого Сания всегда была перед ним в гимнастерке, с затянутым ремнем и винтовкой рядом, поэтому увидеть ее такой Николай явно не ожидал. Его взгляд задержался лишь на долю секунды дольше, чем требовалось, прежде чем он резко отвернулся, оставаясь спиной к ней.

Сания прижала рубаху к груди.

— Выйди.

Он уже взялся за край плащ-палатки, но на мгновение задержался, по-прежнему не поворачивая головы.

— Я не знал, что здесь кто-то переодевается.

— Теперь знаешь.

Сания ждала, что после этого он уйдет, однако Николай остался на месте еще несколько секунд.

— Я не должен был входить, не убедившись, что здесь никого нет. Извини.

В другой момент она, возможно, ограничилась бы тем, что велела ему наконец выйти, но слишком хорошо помнила их разговор возле разрушенной стены и собственную благодарность, которую Морозов тогда отказался принимать с таким спокойствием, будто заранее имел на это полное право.

Сания посмотрела на его спину.

— Боюсь, я пока не очень настроена принимать твои извинения.

Николай замолчал.

— Не упустила возможность, — произнес он наконец.

— Решила воспользоваться твоим примером.

Николай отодвинул плащ-палатку, вышел и сразу отпустил ее за собой.

Сания еще несколько секунд смотрела на ткань, отделявшую их друг от друга, после чего быстро натянула рубаху через голову. Влажные волосы попали под ворот, пришлось снова расстегнуть верхнюю пуговицу и вытянуть их наружу, а раздражение от этой мелкой задержки неожиданно оказалось удобнее того, о чем ей совершенно не хотелось думать.

Николай вошел случайно. Он не мог знать, кто находится за занавеской, не сделал ни шага к ней после того, как понял, что произошло, и даже во время разговора ни разу не повернул головы. Застегивая рубаху, Сания все равно снова вспомнила его короткую заминку. За все время знакомства Морозов ни разу не казался человеком, которого можно застать неподготовленным: возле разрушенной стены он находил ответ раньше, чем она успевала закончить спор, на позиции принимал решения без заметного колебания, а несколько дней назад вошел в землянку, по внезапной тишине сразу понял, о чем говорили до его появления, и даже тогда не показал растерянности. Сейчас Сания впервые увидела, как эта уверенность на мгновение дала сбой.

Сания застегнула рубаху, надела остальное и вышла из-за плащ-палатки.

Майя сидела на низкой скамье возле стены и складывала чистую одежду. Николая в помещении уже не было.

Сания остановилась рядом.

— Морозов сюда заходил?

Майя подняла голову.

— Искал свои вещи. Я сказала, что часть складывали здесь.

Теперь хотя бы стало понятно, почему он вообще оказался внутри.

Майя посмотрела на лицо Сании, затем на плащ-палатку.

— Он вошел?

— Вошел.

Пауза была короткой.

— Не вовремя?

Сания села рядом и взяла со скамьи свою одежду.

— Очень.

Майя на несколько секунд задержала на ней взгляд.

— Он хотя бы вышел?

— После того как вспомнил, как это делается.

Уголок Майиных губ дрогнул.

Сания сразу посмотрела на нее.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала.

— И не надо.

Майя вернулась к одежде, не задав больше ни одного вопроса.

Сания расправила рубаху на коленях и начала складывать ее. Только закончив, она обнаружила, что один рукав остался внутри, развернула ткань и начала заново. Майя на этот раз даже не подняла головы, а Сания медленнее расправила ткань и только со второй попытки сложила рубаху так, как собиралась с самого начала.

Глава 6. Выстрел

В первые дни после санитарной обработки Николай неожиданно приобрел привычку, которой раньше за ним никто не замечал: прежде чем войти в помещение, где находились женщины, он непременно предупреждал о себе голосом.

В первый раз Сания решила, что это случайность. На следующий день он снова остановился снаружи, хотя из землянки доносились разговоры и было совершенно ясно, что внутри никто не переодевается. На третий раз Валентина, сидевшая возле печки с иглой в руке, не выдержала.

— Морозов, если ты еще немного постоишь за дверью, мы решим, что ты подслушиваешь.

Из-за занавески донесся его спокойный голос:

— Тогда решайте быстрее, мне войти нужно.

Валентина посмотрела на Айман.

— Слышала? Еще и торопит.

Айман продолжала пришивать пуговицу к гимнастерке.

— Ты сама задерживаешь человека.

— Я пытаюсь понять, почему он внезапно стал таким воспитанным. — Валентина повысила голос. — Входи уже, здесь все одеты.

Сания, разбиравшая на коленях затвор, замерла всего на мгновение.

Николай отодвинул занавеску и вошел с несколькими сложенными листами в руке. Он успел сделать два шага, прежде чем Валентина снова обратилась к нему:

— С каких пор ты спрашиваешь разрешения?

Николай посмотрел на нее.

— Тебе мешает?

— Наоборот. Я пытаюсь понять, кто тебя перевоспитал, чтобы потом поблагодарить.

— Благодарить некого.

— Сам додумался?

— Иногда человек способен сделать вывод без посторонней помощи.

Сания снова опустила взгляд к затвору, но движение рук на несколько секунд стало медленнее. Ей не требовалось гадать, после какого именно случая Николай приобрел эту привычку. До санитарной комнаты, где однажды застал ее совершенно обнаженной, подобной осторожности за ним не водилось.

Николай тем временем подошел к Айман и протянул ей бумаги.

— Воронцов передал новые ориентиры на северный сектор. Завтра выходите раньше обычного, там сменили наблюдательную точку.

Айман отложила гимнастерку и развернула верхний лист.

— Он сам будет на разборе?

— После ужина.

Валентина все еще смотрела на Николая с любопытством, но тот уже потерял к разговору всякий интерес. Он коротко уточнил время выхода, дождался, пока Айман просмотрит записи, и только тогда повернулся к двери.

За все это время его взгляд ни разу не задержался на Сании.

То, как старательно он не смотрел в ее сторону, говорило достаточно ясно: о случившемся Николай помнил не хуже нее.

Когда занавеска за Николаем опустилась, Валентина посмотрела на Санию.

— Если тебя так мучает неизвестность, спроси у него, — сказала Сания.

— Не скажет.

— Тогда придется смириться.

Валентина прищурилась.

— Ты сегодня подозрительно спокойная.

— А какой мне быть?

— Не знаю. Поэтому и подозрительно.

Айман протянула Валентине один из листов.

— Лучше посмотри завтрашние ориентиры.

Валентина недовольно взяла бумагу, и разговор наконец ушел в сторону предстоящего выхода.

К ноябрю 1941 они оба уже научились держаться так, словно того неловкого случая между ними никогда не было.

За прошедшие два месяца многое успело измениться. От Майиного ранения остался только тонкий светлый след на коже, о котором сама она давно перестала вспоминать. Сания тоже больше не ловила каждое движение ее правой руки и не спрашивала после возвращения, не тянет ли плечо. Майя снова работала без ограничений, а количество их выходов постепенно стало таким, что отдельные дни начинали смешиваться в памяти: наблюдение у дороги, несколько часов возле разрушенного хутора, ночной переход к новой позиции, ожидание в мокрой траве, редкий выстрел и гораздо более частое возвращение без него.

Подтвержденные цели, однако, прибавлялись. Сания сперва отмечала их в блокноте рядом с датой и местом, а через некоторое время обнаружила, что почти всегда помнит счет и без записей. Майя относилась к этому спокойнее и могла несколько дней вообще не спрашивать, подтвердили ли очередной результат окончательно, пока Сания сама не приносила новости после разбора.

Однажды вечером Сания, сверяясь с последней записью, сказала:

— Подтвердили вчерашнего.

Майя, разбиравшая патроны, подняла голову.

— Хорошо.

— У тебя счет тоже увеличился.

— Я знаю.

Сания закрыла блокнот.

— Тебе совсем не интересно, сколько у тебя?

— Интересно. Просто я не проверяю цифру каждый вечер.

— Я тоже не каждый.

Майя посмотрела на блокнот у нее в руках, потом на Санию.

— Конечно.

Сания ничего не ответила и убрала его во внутренний карман гимнастерки.

Письма тоже продолжали приходить, хотя никакого порядка в них не было. Несколько дней почты могло не быть совсем, а потом связной приносил сразу целую пачку, и землянка на вечер затихала сильнее обычного.

Почерк Нюры Сания теперь узнавала еще до того, как переворачивала конверт.

Отдельно время от времени приходили ответы на запросы о Марлене. Эти конверты Сания открывала первыми.

Последний снова не принес ничего определенного. В нем сообщалось, что новых сведений о Марлене пока нет и в проверенных списках его имя не обнаружено. Поиски продолжались, но каждый следующий ответ все больше походил на предыдущий.

Сания перечитала короткое письмо еще раз, сложила его по сгибам и убрала к остальным.

Майя подняла глаза от своего конверта. — Опять ничего? — Ничего нового.

У Майи письма из Семипалатинска обычно были длиннее. Мать умудрялась на нескольких листах вместить новости почти обо всех домашних, а младшие иногда дописывали что-нибудь между строк или на свободном краю бумаги. В этот раз один из братьев отдельно сообщил, что теперь сам колет дрова и мать больше не может говорить, будто он ничего не делает, после чего ниже другой рукой было приписано, что дров он наколол ровно один раз и половину пришлось переделывать.

Майя долго смотрела на эти две строки, а потом рассмеялась.

— Что там? — спросила Сания.

— Семейный спор дошел до фронта.

Она протянула письмо.

Сания прочитала приписку.

— И кто прав?

— Если знаю своих братьев, оба врут понемногу.

Майя забрала письмо и аккуратно сложила его. Сания заметила, что именно эта простая фраза, похоже, успокоила ее больше остальных новостей.

В тот вечер почти все вернулись с участков до темноты, и в большой землянке постепенно собралось столько людей, что свободное место возле печки приходилось занимать заранее. Снаружи шел мелкий снег, на шинелях он быстро таял и оставлял темные пятна, поэтому над печкой сушились рукавицы, а на краю стола теснились кружки, патроны, ветошь и несколько сложенных карт.

Роза заглянула ненадолго, собираясь только согреться после санитарной землянки, но осталась, когда Майя подвинула ей кружку и налила кипятка. Айман сидела ближе к лампе и переписывала что-то с полевой карты, Валентина чистила магазин, одновременно успевая следить за чужими разговорами. Николай устроился у края стола и занимался винтовкой, почти не вмешиваясь в общий шум. Нурлан сидел рядом с книгой, хотя читал медленно: каждые несколько минут кто-нибудь обращался к нему или начинал говорить достаточно громко, чтобы строка терялась.

Петр и Бекен вернулись позже остальных.

Петр, едва сняв шинель, объявил:

— Сегодня произошло историческое событие. Бекен со мной согласился.

Бекен поставил винтовку к стене.

— Не согласился.

— Ты сказал: «Ладно».

— Это означало, что спорить уже поздно.

— А потом сделал по-моему.

— Потому что ты уже начал.

Петр повернулся к остальным.

— Вот так с начала войны. Сначала делает вид, что я несу чушь, потом пользуется моими идеями.

— Иногда они случайно бывают полезными.

— И ни разу человек не сказал спасибо.

— Поэтому ты до сих пор стараешься?

Петр на мгновение задумался.

— Теперь уже из принципа.

Бекен спокойно сел за стол.

— Я так и думал.

Валентина рассмеялась.

— Я начинаю понимать, почему вы до сих пор друг друга не убили.

— Потому что я терпеливый, — сказал Петр.

— Потому что у Бекена винтовка всегда разряжена, когда ты рядом, — заметила Роза.

Петр повернулся к ней с укоризной.

— Я пришел сюда за человеческим теплом.

— Печка слева.

Айман улыбнулась, не отрываясь от карты.

Петр пробормотал что-то о полном отсутствии сочувствия и наконец сел рядом с Бекеном.

Валентина посмотрела на Нурлана, который снова попытался вернуться к книге.

— А у вас с Морозовым тоже каждый уверен, что последнее слово осталось за ним?

Нурлан поднял глаза.

— Нет.

— Не верю.

— Николай обычно уверен, что последнее слово вообще не требуется.

Со стороны Николая, сидевшего у другого края стола, донеслось:

— Потому что обычно все уже понятно.

Нурлан заложил страницу пальцем.

— Вот.

— Что «вот»?

— Демонстрация.

Петр сразу заинтересовался.

— А если вы на позиции не согласны?

Нурлан закрыл книгу окончательно, понимая, что в ближайшее время читать ему не позволят.

— Тогда выясняем, кто чего не увидел.

— И кто решает? — спросила Валентина.

— Тот, у кого больше оснований.

Она перевела взгляд на Николая.

— Даже если это не Морозов?

— Даже если это не я, — ответил Николай.

Валентина подозрительно прищурилась.

— Так неинтересно.

— Мне на позиции редко бывает важно, чтобы тебе было интересно.

Нурлан усмехнулся.

— Не обманывай. Первые два раза, когда я оказался прав, ты выглядел вполне заинтересованным.

Николай посмотрел на него.

— Первый раз ты оказался прав наполовину.

— Вторая половина все равно была твоей ошибкой.

— Ты до сих пор это считаешь?

— Нет. Я просто храню для подходящих случаев.

Петр одобрительно кивнул.

— Вот это правильное отношение к напарнику.

— Не учи его, — сказал Николай. — Он и без тебя запоминает лишнее.

Сания, сидевшая рядом с Майей, невольно задержала взгляд на Нурлане.

До сих пор она чаще видела его тихим, почти отстраненным от общего шума, с книгой или блокнотом в руках. Теперь становилось заметнее, что его спокойствие не имело ничего общего с уступчивостью. Нурлан не соглашался с Николаем из уважения к опыту и не осторожничал, когда считал его неправым. Еще примечательнее было то, что Николай принимал это как нечто совершенно обычное.

Между ними не чувствовалось необходимости каждый раз определять, кто главный.

Айман, закончив с картой, сложила ее и посмотрела на Нурлана.

— Значит, если ты видишь иначе, Морозов тебя слушает?

— Если у меня есть что сказать.

— А если считает, что ты ошибаешься?

— Объясняет почему.

Николай сухо добавил:

— Иногда приходится долго.

— Потому что иногда объяснение плохое.

— Потому что иногда вопрос один, а ты приносишь три новых.

Нурлан пожал плечами.

— Зато к концу мы точно знаем, о чем спорили.

Роза посмотрела на обоих поверх кружки.

— Поразительно. Даже спорите спокойно.

— Это потому что они интеллигентные, — сказал Петр. — Мы с Бекеном начинаем с обвинений.

— Ты начинаешь, — уточнил Бекен.

— А ты поддерживаешь атмосферу.

Валентина перевела взгляд на Санию и Майю.

— А у вас, похоже, вообще все наладилось. В последнее время с выходов возвращаетесь так, будто заранее знаете, что вторая сделает.

Майя улыбнулась.

— Не заранее. Просто уже достаточно хорошо друг друга знаем.

— Иногда ей даже не приходится объяснять, — сказала Сания.

— Иногда тебе, — уточнила Майя.

Сания посмотрела на нее, но спорить не стала.

Со стороны Николая послышалось:

— Значит, прогресс все-таки есть.

Сания мгновенно повернула голову.

Николай продолжал заниматься винтовкой, словно замечание относилось не к ней, а к разговору вообще.

— Тебя никто не спрашивал.

Он поднял взгляд.

— Тогда можешь не учитывать.

— Не переживай, не собиралась.

— Хорошо.

Его спокойствие раздражало почти сильнее самой реплики.

Майя покосилась на Санию, но ничего не сказала.

Нурлан снова открыл книгу, однако Валентина успела заметить выражение лица Сании и явно собиралась продолжить тему.

Айман опередила ее:

— Оставь. Завтра еще выходить.

— Я вообще молчу.

Петр рассмеялся, а разговор постепенно разошелся в другие стороны. Роза начала расспрашивать Бекена о бойце, которого тот днем отправил к ней с порезанной ладонью, Валентина вернулась к магазину, Майя снова взялась за письмо, а Нурлан наконец получил несколько минут тишины.

Сания тоже отвернулась, но прежнее равнодушие к разговору уже не возвращалось.

Она снова посмотрела на Николая и Нурлана чуть позже, когда те склонились над небольшой картой. Нурлан что-то показывал карандашом, Николай сначала покачал головой, потом забрал карандаш, провел другую линию и вернул ему. Нурлан посмотрел, снова возразил, и через несколько минут Николай зачеркнул собственную отметку.

Никакой борьбы за последнее слово не произошло.

Сания задержала взгляд дольше, чем собиралась.

Она вспомнила рассказ Валентины о прежнем напарнике Николая, слова Бекена о том, что никто из них не знает всей истории, и теперь видела человека, который ежедневно ложился рядом с Николаем на позиции, спокойно спорил с ним и явно не испытывал ни малейшего сомнения в том, можно ли доверить ему спину.

Эти две картины плохо складывались в одну.

И впервые Сании захотелось спросить об этом не тех, кто слышал историю со стороны, а самого Нурлана.

Через некоторое время Нурлан взял пустой чайник и вышел. Сания проводила его взглядом, сама еще не решив, собирается ли что-нибудь спрашивать, но через несколько минут тоже поднялась, прихватив две пустые кружки.

Снаружи стало заметно холоднее. Снег прекратился, и над траншеями висела бледная дымка, в которой свет от редких фонарей рассыпался мутными пятнами. Нурлан стоял возле бочки с водой и пытался разбить тонкий лед, успевший затянуть поверхность.

Сания поставила кружки на край деревянного настила.

— Ты давно с Николаем работаешь?

— С июня.

— Я думала, дольше.

— Почему?

— По вам не скажешь, что всего несколько месяцев.

— На позиции иногда быстро выясняется то, на что в обычной жизни понадобился бы год.

Сания помолчала, наблюдая, как он наполняет чайник.

— И ты ему доверяешь?

Нурлан поднял глаза.

— На позиции?

— А где еще это имеет значение?

— Много где. Поэтому уточнил.

Сания слегка нахмурилась.

— Хорошо. На позиции.

— Да.

Ответ прозвучал без паузы.

Сания ожидала чего-то более осторожного и потому спросила:

— Даже после того, что о нем рассказывают?

Рука Нурлана на мгновение остановилась над чайником. Он сразу понял, о чем идет речь.

— Про прежнего напарника?

— Значит, слышал.

— Такое трудно не услышать.

— И тебя это не беспокоит?

Нурлан поставил полный чайник на настил и вытер мокрую ладонь о шинель.

— Беспокоило бы сильнее, если бы я знал, что тогда произошло.

— Говорят, он мог вернуться за ним.

— Те, кто говорит, были там?

Сания нахмурилась.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Он поставил наполненный чайник на доску.

— Но рядом с Николаем я работаю сам. Если я вижу иначе, он слушает. Если считает, что пора уходить, мне не приходится гадать, есть ли у него причина. Этого мне достаточно, чтобы доверять ему сейчас.

Сания скрестила руки на груди.

— Ты у него спрашивал, что тогда произошло?

— Спрашивал.

Она сразу подняла глаза.

— И?

Нурлан взял чайник.

— Если захочет рассказать тебе, расскажет сам.

— Значит, тебе сказал.

— Я этого не говорил.

Сания недовольно посмотрела на него.

Нурлан едва заметно улыбнулся.

— Тебе, кажется, нужен либо виноватый, либо оправданный. А я просто не знаю всей истории.

После его ухода Сания еще немного постояла возле бочки.

Нурлан не оправдал Николая и не подтвердил ни одного слуха. Он только оставил рядом с привычной историей другой факт: человек, который каждый день рисковал рядом с Николаем собственной жизнью, доверял ему совершенно спокойно.

Через несколько дней Санию и Майю отправили наблюдать за хозяйственным двором на окраине деревни, куда в последнее время зачастили повозки и грузовики. Воронцова интересовало не само движение, а то, что скрывалось за кирпичной стеной, закрывавшей большую часть двора от советских позиций.

За два дня Сания и Майя успели проследить несколько разгрузок и заметили одну повторяющуюся деталь. В какое бы время ни прибывал груз, вскоре из длинного каменного строения выходил один и тот же человек. Он ничего не носил сам, проверял ящики, принимал бумаги у прибывших, распоряжался солдатами и исчезал, как только разгрузка заканчивалась. Разглядеть знаки различия с их расстояния не удавалось, однако по тому, как остальные выполняли его указания, сомнений в том, что перед ними кто-то из командования, становилось все меньше.

К концу второго дня случайностью это уже не выглядело.

Оставалась другая проблема: их позиция подходила для наблюдения, но почти не давала чистого выстрела. Человек появлялся возле края стены, которая закрывала его до груди, а на открытом месте задерживался слишком ненадолго. Сания несколько раз успевала поймать его в прицел и всякий раз понимала, что стрелять придется скорее в надежде на удачное движение цели, чем из хорошего положения.

Когда он в очередной раз скрылся за стеной, Майя опустила бинокль.

— С запада его будет видно лучше.

Сания продолжала смотреть на пустой двор.

Она и сама пришла к тому же выводу еще утром. Западная сторона находилась в секторе Николая и Нурлана, и именно оттуда кирпичная кладка переставала защищать человека, которого они два дня искали.

— Будет, — сказала она.

— Тогда зачем ждать, пока он однажды встанет туда, куда удобно нам?

Сания еще несколько секунд держала взгляд на стене. Два дня работы, несколько часов неподвижного наблюдения, найденная закономерность и наконец конкретная цель должны были закончиться чужим выстрелом. Мысль нравилась ей заметно меньше самого решения.

— Не будем ждать.

Майя повернула к ней голову.

— Передадим?

— Передадим.

Судя по выражению Майи, она собиралась что-то сказать, но Сания предупредила:

— Только не смотри на меня так.

— Как?

— Будто я только что совершила нравственный подвиг.

Майя снова подняла бинокль.

— Я просто рада, что мне не пришлось тебя уговаривать.

— Уже хуже.

На вечернем разборе у Воронцова собрались пары, работавшие на соседних участках. Когда дошла очередь до Сании и Майи, Сания разложила карту и указала двор.

— Два дня наблюдаем это место. При каждой разгрузке появляется один и тот же человек. Проверяет груз, принимает бумаги и распоряжается людьми. В другое время мы его не видели.

— С вашей стороны можно снять? — спросил Воронцов.

— Надежно нет. Стена почти все время закрывает корпус.

Сания провела пальцем по карте западнее.

— Отсюда линия чище.

Нурлан наклонился над столом.

— Это наш участок.

— Поэтому и показываем.

Николай придвинул карту к себе.

— Где он обычно стоит?

Майя указала место возле стены.

— Здесь. Иногда подходит ближе к машине, но ненадолго.

— По времени появляется одинаково?

— Нет, — ответила Сания. — Привязки ко времени нет. Нужно ждать следующую разгрузку. После прибытия груза выходит в течение нескольких минут.

Николай проследил путь от своей позиции к двору и немного сдвинул палец южнее.

— Отсюда действительно лучше.

Сания посмотрела на него.

— Мы уже проверили.

Воронцов задержал взгляд на карте.

— Завтра Нургалиева с Сапаровой снова наблюдают двор и подтверждают человека. Морозов с Омаровым занимают западную точку. Пока не будете уверены, что это тот же самый, не стрелять.

Все кивнули.

Сания уже собиралась убрать блокнот, когда Николай сказал:

— Хорошо, что не стали ждать удобного выстрела со своей стороны.

Она подняла голову.

— Мы и без тебя поняли.

— Я не сомневался.

Сания посмотрела на него внимательнее.

— Тогда к чему это замечание?

— Просто отметил.

— Мне не нужна твоя оценка.

— Странно. Ты каждый раз на нее реагируешь.

Сания прищурилась, но Воронцов уже забрал карту.

— Продолжите после войны. Сейчас все свободны.

На следующее утро они с Майей заняли прежнюю позицию до рассвета. Западный сектор отсюда почти не просматривался, поэтому Сания могла только знать, что Николай и Нурлан уже где-то там, за низкими строениями и остатками стены.

Первый час двор оставался пустым. Потом прошли двое солдат, но никто к ним не вышел. Еще через сорок минут на дороге появился грузовик.

Майя первой коснулась ее локтя.

Сания уже смотрела туда.

Машина скрылась за кирпичной стеной, и почти сразу во дворе началось движение. Солдаты открыли кузов и принялись снимать ящики. Сания перевела прицел к выходу из строения.

Прошла минута, затем еще одна.

Знакомая фигура появилась возле стены.

— Он, — тихо сказала Майя.

Сания не ответила. Она уже различала тот же планшет, ту же длинную шинель и привычную манеру останавливаться чуть в стороне от работающих солдат.

Человек подошел к грузовику и развернул принесенную кем-то бумагу. На этот раз он встал немного дальше от стены, чем в предыдущие дни, и на несколько секунд оказался открыт почти полностью.

Сания автоматически уточнила расстояние.

Она могла стрелять.

Палец лег на спусковой крючок почти раньше, чем эта мысль успела оформиться. Дистанцию она знала, ветер был слабым, цель стояла спокойно. Если бы они пришли сюда одни, она бы уже ждала последнего мгновения перед выстрелом.

Но сегодня этот человек находился не только в ее секторе.

Сания убрала давление с крючка.

Через мгновение с западной стороны прозвучал выстрел.

Человек возле грузовика резко качнулся и упал между стеной и кузовом. Солдаты метнулись в укрытие, двое попытались подтащить его ближе к строению, после чего двор почти сразу опустел.

Майя еще несколько секунд смотрела в бинокль.

— Чисто.

— Вижу.

Она повернулась к Сании.

— Ты тоже могла.

— Могла.

— Почему не стала?

Сания отвела глаз от прицела.

— Потому что мы уже договорились, кто стреляет.

Майя едва заметно улыбнулась и снова вернулась к двору.

Они оставались на позиции еще около часа, но прежнего движения больше не было. За это время Сания успела несколько раз убедить себя, что решение было правильным, и столько же раз поймать раздражение оттого, что последний выстрел все-таки сделал Николай.

Это раздражение казалось особенно нелепым потому, что придраться к его работе было невозможно.

После возвращения Воронцов еще раз сверил их наблюдения с донесением с соседнего участка и подтвердил, что человек во дворе был снят. Кто именно он был по званию, установить пока не удалось, однако после его гибели разгрузка прекратилась, а солдаты почти сразу убрали машины за строения. На следующий день двор должны были продолжить наблюдать, чтобы понять, кто займет его место и изменится ли прежний порядок.

К вечеру о результате уже знали остальные.

Когда Сания с Майей вошли в землянку, Валентина уже знала, чем закончился выход. Она дождалась, пока Сания поставит винтовку к стене, и только тогда спросила:

— Ну и каково это — два дня искать человека, чтобы в конце по нему выстрелил Морозов?

Сания медленно сняла перчатки.

— Нормально.

— Не верю.

Айман подняла глаза от патронов.

— Валентина, оставь.

— Я ничего плохого не сказала. Мне действительно интересно. Я бы на ее месте злилась.

Майя устроилась возле печки.

— А я нет.

Валентина повернулась к ней.

— Совсем?

— Мы нашли человека, у них был лучший угол. Его сняли. Для меня на этом все.

— Вот поэтому с тобой неинтересно спорить.

Сания положила перчатки рядом с шинелью.

— Майя права.

Петр, до этого слушавший разговор со стороны, заинтересованно подался вперед.

— Подождите. А вопрос вообще хороший. Если цель нашли одни, а выстрел сделали другие, чей это результат?

Бекен ответил, не раздумывая:

— Обоих пар.

Петр поморщился.

— Вот поэтому я не тебя спрашивал. Ты убиваешь спор раньше, чем он успевает начаться.

— Если ответ простой, зачем усложнять?

— Потому что иначе вечером совсем нечем заниматься.

Роза, сидевшая у печки, усмехнулась и подвинула ближе сапоги, которые успели намокнуть за день.

— Попробуй хотя бы раз заняться чем-нибудь молча.

— Я пробовал. Бекену не понравилось.

Бекен поднял на него глаза.

— Когда?

— Не помню. Значит, давно.

Валентина уже собиралась вернуться к своему вопросу, когда занавеска у входа отодвинулась и в землянку вошли Николай с Нурланом. Оба успели обрасти мелкой снежной крупой, которая тут же начала таять на плечах шинелей.

Петр оживился.

— Вот теперь можно спросить человека, который сегодня поставил точку.

Николай остановился у стены, снимая винтовку с плеча.

— В чем?

— В нашем споре. Сания с Майей нашли цель, вы с Нурланом ее сняли. Чей результат?

Николай поставил винтовку рядом с остальными и ответил так спокойно, будто вопрос действительно не стоил обсуждения:

— Их тоже.

Петр повернулся к Бекену.

— Вы точно не договаривались?

— Нет, — сказал Нурлан, снимая перчатки. — Просто задача действительно была общей.

Валентина посмотрела на Николая.

— Но выстрелил ты.

— Потому что с нашей стороны был лучший угол.

— А если бы Нургалиева решила не передавать?

Николай бросил короткий взгляд в сторону Сании.

— Тогда, скорее всего, ждали бы дольше.

Сания почувствовала, как внутри неприятно шевельнулось раздражение. В его ответе не было ни насмешки, ни попытки присвоить себе чужую работу, и именно поэтому спорить с ним было сложнее.

— Мы бы все равно справились, — сказала она.

— Я не говорил обратного.

— Но подумал.

Николай снял шинель и повесил ее возле входа.

— Не успел.

Петр тихо усмехнулся, но Айман бросила на него предупреждающий взгляд, и он предусмотрительно занялся кружкой.

Валентина посмотрела на Николая. — Значит, все-таки их результат?

Николай пожал плечом. — Воронцов уже записал как надо.

— Я не про отчет.

— А остальное что меняет?

Сания подняла на него глаза. — Тебе легко говорить.

— Почему?

— Потому что выстрел сделал ты.

Николай немного помолчал. — А если бы сделал Нурлан, тебе было бы легче?

Сания нахмурилась. — При чем здесь Нурлан?

— Пытаюсь понять, что именно тебя злит.

— Не приписывай себе лишнего. Меня злит не ты.

Николай задержал на ней взгляд. — Тогда почему споришь со мной, а не с ним?

Сания уже приготовилась ответить, но на несколько мгновений замолчала. Нурлан сидел в двух шагах от Николая и имел к сегодняшнему выстрелу не меньше отношения, однако за весь вечер ей действительно ни разу не пришло в голову предъявить что-нибудь ему.

— Потому что Нурлан не считает нужным комментировать каждое мое решение.

— Значит, дело все-таки не в выстреле.

— Я этого не сказала.

— Не пришлось.

В его голосе не было торжества, и оттого реплика задела сильнее. Сания поставила кружку на стол чуть резче, чем собиралась.

— Ты слишком доволен собой.

— Пока нет причин.

— Найдешь. У тебя с этим никогда не было проблем.

Николай едва заметно усмехнулся, но отвечать не стал.

Разговор за столом снова распался на несколько отдельных голосов. Петр принялся доказывать Бекену, что обвинение было несправедливым, Валентина вернулась к магазину, а Нурлан наконец получил возможность допить остывший чай.

Сания тоже больше не смотрела в сторону Николая. Она была уверена, что злится из-за чужого выстрела, пока он не задал свой вопрос. Теперь раздражение никуда не исчезло, зато стало гораздо труднее понять, к чему именно оно относится.

Если бы стрелял Нурлан, она действительно вряд ли сидела бы сейчас и разбирала каждое сказанное им слово.

Эта мысль Сании совершенно не понравилась.

Через несколько дней Нурлана вызвали к Воронцову вскоре после обеда. Вернувшись почти через час, он вместо привычной книги снял с гвоздя вещмешок и положил его на койку.

Петр заметил первым.

— Ты куда?

— Обратно в батальон. Пришло пополнение, прикомандированных возвращают.

На несколько секунд в землянке стало тише.

О том, что Нурлан оказался здесь временно, все знали еще с июня, когда после тяжелых потерь остатки его батальона распределили по соседним подразделениям. Тогда это казалось делом нескольких недель. За пять месяцев временность успела стереться настолько, что теперь новость прозвучала неожиданно.

— Когда? — спросила Майя.

— Завтра утром.

Петр недовольно посмотрел на раскрытый вещмешок.

— Пять месяцев прожил с нами и уезжаешь за один день.

— Если бы командование спросило твое мнение, осталось бы еще на месяц?

— Хотя бы на неделю. Мне нужно привыкнуть.

Бекен поднял голову.

— Не успеешь.

Петр посмотрел на него с укором, но Нурлан уже улыбнулся и принялся складывать вещи.

Роза, узнав об отъезде, без лишних разговоров достала из сумки перевязочный пакет и положила рядом с вещмешком.

— У меня есть, — сказал Нурлан.

— Теперь будет два.

Он спорить не стал.

Вещей оказалось немного: запасная гимнастерка, письма, несколько тетрадей и книги, которые за пять месяцев успели занять почти отдельную полку.

Валентина посмотрела на них.

— Все заберешь?

Нурлан заметил ее взгляд и достал серую книгу.

— Эту оставлю.

— Я еще не решила, нравится она мне или нет.

— Поэтому и оставляю.

Валентина взяла книгу осторожнее, чем обычно брала чужие вещи.

— Верну.

— После войны.

На этот раз она ничего не ответила, только кивнула и положила книгу рядом с собой.

Майя помогла Нурлану разобрать бумаги, отделяя нужные записи от тех, которые можно было оставить. Среди них нашелся сложенный лист с расчетами, несколько старых заметок и письмо, которое он долго не мог найти и уже считал потерянным.

— Вот поэтому нельзя хранить все в книгах, — сказала Майя.

— Обычно я помню, в какой именно.

— Обычно?

Нурлан посмотрел на найденный конверт.

— Иногда система дает сбой.

Сания, сидевшая напротив, усмехнулась.

— А я уже думала, ты ничего не теряешь.

— Не разрушай впечатление перед отъездом.

— Поздно.

Он убрал письмо во внутренний карман и вернулся к вещмешку.

Николай почти весь вечер оставался в стороне от общей суеты. Он не предлагал Нурлану помощь и не спрашивал, все ли тот собрал, однако спустя некоторое время выяснилось, что именно Николай принес недостающие патроны, проверил ремень вещмешка и положил рядом сложенную карту.

Нурлан развернул ее.

— Это зачем?

— После развилки дорогу размыло. Если водитель пойдет в обход, здесь короче.

Николай указал карандашом тонкую линию между двумя деревнями.

— Не вздумай срезать вот здесь. Низина уже промерзла сверху, под ней вода.

— Откуда знаешь?

— Вчера проходили рядом.

Нурлан провел пальцем по маршруту и сложил карту.

— Оставлю водителю.

Николай кивнул.

Сания невольно задержала взгляд на них. Еще недавно ей казалось странным спокойствие, с которым Нурлан говорил о доверии Николаю. Теперь она видела, на чем это доверие держалось. Николай не спрашивал, нужна ли помощь, потому что знал, что именно может понадобиться. Нурлан не благодарил его за каждую мелочь и не перепроверял маршрут из вежливости. За пять месяцев они привыкли учитывать друг друга без необходимости проговаривать это.

Позже, когда большая часть вещей уже была собрана, Нурлан сел рядом с Николаем.

— Воронцов сказал, кого тебе дадут?

— Пока никого постоянного.

— Один ходить будешь?

— На наблюдение иногда. Если понадобится пара, поставят кого-нибудь свободного.

Нурлан кивнул, но выражение его лица осталось недовольным.

— Не привыкай.

Николай посмотрел на него.

— К чему?

— К тому, что рядом никто не спорит.

— Звучит неплохо.

— Первые два дня.

— Почему именно два?

— На третий ты решишь, что всегда прав, раз никто не возражает.

Николай усмехнулся.

— Ты слишком высокого мнения о своей роли.

— Я пять месяцев проверял.

— И какой результат?

— Без присмотра оставлять можно. Ненадолго.

Петр, услышав последнее, тут же вмешался:

— Вот. Наконец-то человек сформулировал правильно.

Николай даже не посмотрел в его сторону.

— Тебя никто не спрашивал.

— Я просто отметил.

Сания подняла голову.

Петр, не понимая причины, по которой Майя вдруг улыбнулась, продолжил заниматься своими вещами.

Николай встретился взглядом с Санией и тоже вспомнил недавний разговор. На этот раз первым отвернулся он.

Утром машина пришла еще до рассвета. Собирались быстро, потому что водитель торопился пройти разбитый участок дороги до того, как начнется движение на соседнем направлении.

Роза поправила на Нурлане ворот шинели и велела не простужаться в дороге. Валентина, стоявшая рядом, молча поправила ремень его вещмешка, который съехал с плеча. Айман заставила ее повторить адрес, по которому можно будет отправить письмо. Петр потребовал отдельное сообщение лично для себя, поскольку, по его словам, общая записка через штаб не являлась достаточным доказательством того, что дружба пережила перевод.

— Напишу Бекену, — сказал Нурлан.

Петр замолчал.

— После всего, что между нами было?

Бекен протянул Нурлану руку.

— Пиши мне.

— Вы оба ужасные люди.

— Ты это переживешь.

Майя попрощалась с Нурланом и напомнила:

— После войны институт.

— Если он меня дождется.

— Дождется.

— Тогда и ты не передумывай насчет школы.

— Не собираюсь.

Сания стояла рядом, слушая их, и вдруг особенно отчетливо почувствовала, насколько естественно Нурлан успел встроиться в их жизнь. Еще летом он был временно прикомандированным человеком с книгой в руке, которого почти никто не знал. Теперь у Валентины оставалась его книга, Петр требовал письма, Роза следила за его перевязочными пакетами, а Майя знала, куда он собирается вернуться после войны.

Когда подошла ее очередь, Сания протянула руку.

— Удачи.

Нурлан пожал ее.

— Тебе тоже.

Николай подошел последним.

Они с Нурланом пожали друг другу руки без долгого прощания.

— Доберешься, передай через штаб, — сказал Николай.

— Передам.

— Карту водителю покажи до развилки.

— Помню.

Нурлан уже собирался повернуться к машине, но задержался.

— И не работай один дольше, чем придется.

Николай посмотрел на него с едва заметной усмешкой.

— Это приказ?

— Совет человека, который слишком хорошо знает, сколько ты способен решить сам за всех.

— Тогда точно не приказ.

Нурлан качнул головой и забрался в кузов.

Машина тронулась медленно, раскачиваясь на мерзлой колее, прошла мимо разрушенного крайнего дома и вскоре исчезла за поворотом. Люди еще несколько мгновений смотрели вслед, пока звук двигателя не растворился вдалеке, после чего начали расходиться по своим делам.

Майю у входа остановил связной от Воронцова, и Сания осталась ждать ее возле траншеи. Она поправила ремень винтовки и уже собиралась проверить крепление подсумка, когда рядом остановился Николай.

— Непривычно будет, — сказала она, кивнув в сторону дороги.

— Будет.

Сания ожидала привычного короткого ответа и потому уже хотела отвернуться, но Николай не ушел.

— Ты так интересовалась нашей работой, — сказал он. — Теперь, наверное, особенно любопытно.

Сания посмотрела на него.

— Чем?

— Сколько в ней было Нурлана.

Она несколько секунд молчала, а потом поняла, что он прекрасно запомнил их недавний спор.

— Раз уж сам предлагаешь проверить.

— Я не предлагаю. Просто знаю, что ты все равно будешь смотреть.

— Слишком уверен.

— Ты не очень хорошо это скрываешь.

Сания прищурилась.

— Тогда посмотрим, чего ты стоишь без него.

Николай не обиделся и не стал защищать собственные результаты.

— Многое из того, что мы сделали за эти месяцы, было его работой.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Сания на мгновение потеряла приготовленную колкость.

— Не боишься, что без него окажешься не таким хорошим?

Николай посмотрел на нее чуть внимательнее.

— А тебе хочется, чтобы оказалось именно так?

— Мне хочется проверить.

— Проверяй.

Он произнес это без насмешки, почти как разрешение, которого Сания у него не просила.

— Только потом не жалуйся, если результат тебе не понравится.

— Это ты сейчас меня предупреждаешь?

— Нет. Просто отметил.

Сания сразу узнала собственные слова из недавнего разговора и посмотрела на него с раздражением. Николай едва заметно усмехнулся.

— Ты это запомнил.

— Иногда полезно.

В этот момент вернулась Майя, и Николай, больше ничего не добавив, направился к траншее.

Сания проводила его взглядом только до первого поворота, после чего пошла рядом с Майей.

Еще недавно ей хотелось доказать Николаю, что его первый вывод о ней был ошибочным. Теперь этого оказалось мало. С неприятным для себя удовольствием Сания поймала себя на том, что ей уже хотелось не переубедить его, а обойти.

Глава 7. Сыпь

К марту 1942 года спорить с Николаем стало для Сании почти такой же привычкой, как проверять затвор перед выходом или прятать руки в рукава шинели, пока они ждали приказа на холоде. За зиму изменилось многое: снег возле траншей почернел и осел, днем с крыш начинало капать, ночью вода снова схватывалась тонким льдом, позиции несколько раз переносили, а Сания с Майей успели пройти столько участков, что прежняя осенняя неуверенность казалась чем-то далеким. Не изменилось только одно: Николай по-прежнему находил повод сказать что-нибудь, с чем Сания была не согласна, а она давно перестала пропускать такие замечания мимо.

Поводов накопилось достаточно. Николай утверждал, что расстояние до крайнего дома больше, Сания доставала блокнот и доказывала обратное. Сания первой замечала, что немцы перестали пользоваться одной из троп, Николай спрашивал, сколько времени она наблюдала, прежде чем решила, что это не случайность. Если один находил новую точку наблюдения, другой почти неизбежно обнаруживал у нее недостаток.

Иногда прав оказывался Николай, иногда Сания, но к весне сам факт чужой ошибки запоминался едва ли не лучше собственной.

Их перепалки почти никого не удивляли. Петр иногда пытался вмешиваться, но быстро обнаружил, что в разговоре, где оба прекрасно помнят, кто что сказал три недели назад, постороннему человеку трудно продержаться дольше нескольких минут. Айман предпочитала не участвовать вовсе. Валентина, наоборот, явно получала удовольствие, когда спор начинался в ее присутствии, а Бекен однажды заметил, что Сания и Николай тратят на чужие ошибки столько внимания, что скоро начнут замечать их раньше собственных.

Сания ответила, что именно в этом и заключается смысл.

Николай согласился, после чего они еще несколько минут спорили о том, с чем именно.

Письма от Нурлана приходили всю зиму. Иногда между ними проходила неделя, иногда почти месяц, а потом появлялись сразу два конверта, потому что один где-нибудь задерживался по дороге. Многие были адресованы Николаю, но Нурлан почти всегда передавал несколько строк остальным: Петр отвечал на свободных полях, Валентина однажды вложила отдельную записку, а Майя время от времени писала Нурлану сама.

После второго письма Петр потребовал, чтобы Нурлан хотя бы раз написал лично ему. Через несколько недель получил половину листа, начинавшуюся словами: «Савельев, надеюсь, теперь ты удовлетворен формой обращения».

Петр хранил этот лист вместе с остальными письмами.

В начале марта очередной конверт принесли перед ужином. Почерк на нем узнали сразу.

— Омаров, — сказал Петр и протянул руку раньше Николая. — Давай сюда.

Николай забрал письмо первым.

— Тебе уже писали отдельно.

— Тем более имею право проверить, не стал ли он с тех пор менее уважительным.

— Не стал, — заметил Бекен.

— Ты откуда знаешь?

— Надеюсь.

Николай разрезал край конверта.

На этот раз Нурлан исписал почти два листа. Несколько абзацев касались его участка и были адресованы Николаю, дальше шли обычные новости. Петра он спрашивал, удалось ли Бекену за зиму хотя бы раз добровольно признать полезность его идеи, Розе жаловался на местного санитара, а Валентине сообщал, что за то время, которое она читает оставленную книгу, автор успел бы написать продолжение.

Валентина возмутилась первой.

— Он опять про книгу?

Николай продолжил читать:

— «Если Круглова утверждает, что уже дочитала, попросите пересказать хотя бы середину».

— Это оскорбительно.

Айман посмотрела на серую книгу, лежавшую возле вещей Валентины.

— Ты дочитала?

Валентина помолчала.

— Почти.

Петр рассмеялся.

Николай перевернул лист и на несколько секунд задержался на последних строках.

Сания уловила паузу.

— Читай дальше.

— Я закончил.

— Значит, там про меня.

— Интересная логика.

— Но ведь угадала.

Петр заинтересованно придвинулся ближе.

— Я тоже считаю, что надо читать.

Николай снова посмотрел на письмо.

— Омаров пишет, что за последние месяцы получил достаточно подробные сведения о наших спорах, хотя не просил присылать ни одного.

Сания повернулась к Майе.

— Это ты?

— Я пишу о многом.

Николай продолжил:

— «Если Нургалиева до сих пор не нашла способ окончательно тебя победить, значит, ты стал осторожнее. Ей передай: одна победа ничего не значит, потому что любое поражение ты умеешь объявить недостатком метода».

Сания медленно улыбнулась.

— Разумный человек.

— Он написал, что одна победа ничего не значит.

— Главное, признал возможность поражения.

— Возможность существует всегда.

— Наконец-то.

Николай сложил письмо.

— Только не перепутай возможность с фактом.

— Поздно. Я уже запомнила.

Майя посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Нурлана здесь нет, а он все равно участвует в ваших спорах.

— Потому что умеет видеть суть, — сказала Сания.

— Еще бы не умел, — отозвалась Майя. — Я иногда ему пишу, Николай тоже постоянно про тебя...

Она осеклась.

Сания медленно повернула голову к Николаю.

Петр, до этого вертевший кружку в руках, сразу замер.

— Николай постоянно что?

Майя опустила взгляд на письмо.

— Кажется, это было лишнее.

— Нет, теперь как раз самое интересное.

Сания посмотрела на Николая.

— Ты пишешь Нурлану обо мне?

— Иногда о наших спорах.

— Зачем?

— Чтобы у него была вторая версия.

— Какая еще версия?

— После писем Майи пришлось завести. Иначе Омаров давно решил бы, что я проигрываю тебе каждый второй день.

— А разве нет?

— Вот поэтому ему и нужна вторая сторона.

Валентина рассмеялась.

Николай убрал письмо во внутренний карман гимнастерки, а Сания еще некоторое время думала о том, что после их споров он, оказывается, возвращался к ним снова уже в письмах Нурлану.

Больше всего ей хотелось узнать, что именно входило в его «вторую версию».

Спрашивать об этом она, конечно, не собиралась.

Через несколько дней Сания оставила рабочий блокнот возле карт и вспомнила о нем только к вечеру. Она вела его еще с осени: чертила позиции, отмечала расстояния, ветер, маршруты отхода, а после сложных выходов коротко записывала собственные ошибки. Блокнот был рабочим, но предназначался только для нее. Майя иногда видела отдельные страницы, когда они вместе разбирали задание, однако без спроса его не брала.

Вернувшись, Сания сразу поняла, что блокнот трогали. Она оставляла его раскрытым, теперь он лежал закрытым поверх карт.

На первой же странице, которую она открыла, среди серых карандашных записей стояла красная строчка.

Рядом с ее пометкой:

«Выстрел ушел вправо. Возможно, порыв»

было дописано:

«Порыв был раньше. Поздно отпустила спуск».

Сания нахмурилась и перелистнула страницу.

«Потеряла цель после смены положения».

Ниже тем же почерком:

«Потеряла раньше. Решила перепроверить то, что уже увидела».

Красные пометки продолжались дальше. На одной схеме кто-то провел другую линию отхода, возле расчета исправил расстояние. Сания уже знала, чей это почерк, но продолжала листать, чувствуя, как раздражение постепенно сменяется злостью.

На одной из старых страниц она остановилась.

«Задержала выстрел. Не была уверена».

Под записью красным карандашом стояло:

«Была уверена. Просто испугалась».

Сания несколько секунд смотрела на эти слова.

Технические поправки были наглостью. Эта строчка была уже чем-то другим.

Он решил не только разобрать ее работу, но еще и объяснить ей самой, что она чувствовала.

Сания захлопнула блокнот.

— Где Морозов?

Бекен поднял голову.

— В мужской землянке.

Сания уже шла к выходу.

Николая она нашла у стола, склонившимся над картой. Петр сидел неподалеку и успел только поднять голову, когда Сания вошла и швырнула блокнот через землянку.

Николай поймал блокнот у груди и, посмотрев сначала на обложку, перевел взгляд на Санию.

— Открой.

Он раскрыл блокнот и почти сразу увидел красные пометки.

— Ты совсем обнаглел?

Петр медленно поднялся.

— Я, пожалуй...

— Иди, — бросила Сания.

Он исчез за занавеской без возражений.

Николай положил блокнот на стол.

— Сначала решил, что это записи по участку.

— А когда понял, что нет, решил дочитать?

— Нашел ошибку.

Сания уставилась на него.

— Одну?

— Сначала одну.

— Поэтому исписал мне несколько страниц?

— Не все замечания неправильные.

Сания подошла к столу, открыла блокнот и ткнула пальцем в последнюю красную строчку.

— Ты не имеешь права решать, чего я испугалась.

Николай прочитал собственную запись.

— Здесь я прав.

Сания резко подняла на него глаза.

— Ты не был у меня в голове.

— Я видел, что произошло.

— Ты видел один момент и решил, что теперь знаешь, почему я что-то делаю?

— Не все. Только это.

Его спокойствие злило сильнее, чем если бы он начал оправдываться.

— Ты четыре месяца только и ждешь, где я ошибусь.

— А ты четыре месяца проверяешь каждое мое решение.

— Потому что ты не умеешь признавать, когда я лучше.

Николай выпрямился.

— Опять начинаешь?

— Это ты начал.

Сания забрала блокнот со стола, но уходить не собиралась.

— Ты просто боишься, Морозов.

— Чего?

— Что девчонка стреляет лучше тебя.

На лице Николая мелькнула усмешка.

— Я боюсь только того, что ты однажды перестанешь со мной спорить.

Фраза вырвалась раньше, чем он успел ее обдумать.

Николай замолчал, впервые услышав собственную фразу уже после того, как она прозвучала. С чего ему вообще этого бояться? Если Сания когда-нибудь перестанет цепляться к каждому замечанию, искать ошибки в его расчетах и превращать любой разговор в соревнование, станет только проще. По крайней мере, тише.

Тогда зачем он сказал именно это?

Сания тоже молчала. Ярость никуда не исчезла, но теперь в ее взгляде появилось еще и недоумение.

Николай первым отвел глаза к блокноту.

— Впрочем, до этого, похоже, далеко.

Сания сразу вернулась к прежнему выражению лица.

— Не надейся.

Она уже повернулась к выходу, потом увидела на столе красный карандаш и забрала его тоже.

Николай посмотрел на ее руку.

— Он не твой.

— Теперь мой.

— Это карандаш Петра.

— Передашь, что конфискован за соучастие.

Сания убрала его рядом с блокнотом.

— И больше не трогай мои вещи.

На этот раз Николай ответил без усмешки:

— Не буду.

Сания задержала на нем взгляд еще на секунду и вышла.

Злость не прошла. Николай нарушил границу, которую не имел права переступать, а хуже всего было то, что несколько его замечаний оказались верными.

Но по дороге обратно Сания почему-то вспоминала не красные строки.

А одну фразу, которую Николай, судя по его лицу, сам не собирался произносить.

Через несколько дней после истории с блокнотом Сания зашла к Розе за бинтом для Майи и застала там Валентину. Та сидела на краю койки, закатав рукав гимнастерки выше локтя, а Роза рассматривала внутреннюю сторону ее предплечья.

— Со вчерашнего дня чешется, — сказала Валентина. — Думала, пройдет.

Роза взяла ее за запястье и осторожно повернула руку к свету. Только тогда Сания увидела мелкую красноватую сыпь, рассыпавшуюся по бледной коже.

Она перестала двигаться. Пальцы еще лежали на свернутом бинте, но на несколько секунд Сания забыла, зачем вообще к нему потянулась. Пятна были не такими яркими, чтобы испугать другого человека, и Роза продолжала осмотр совершенно спокойно, однако ее голос уже начинал отдаляться.

Рука Валентины оставалась повернутой ладонью вверх.

И именно это движение вернуло другое предплечье, другую комнату и женщину в белом халате, которая когда-то так же наклонялась к коже ее матери.

В следующую секунду настоящее окончательно отступило, и Сании снова было девять.

После смерти отца им все-таки удалось добраться до Алма-Аты. Первое время она почти не верила, что дорога действительно закончилась: утром не нужно было вставать и снова идти, мать не делила последнюю лепешку на части, а Марлен перестал спрашивать, будет ли еда завтра. Им дали место при питательном пункте, и через несколько недель мать настолько окрепла, что сама попросила работу.

Сначала ее поставили при медицинском пункте на самые простые дела. Она носила воду, мыла полы между койками, стирала и кипятила белье, меняла простыни под больными и помогала тем, кто уже не мог подняться самостоятельно. Возвращалась поздно, пахла карболкой, влажной тканью и чем-то больничным, чему девятилетняя Сания тогда еще не знала названия, но впервые после смерти отца в ее походке снова появилось ощущение, что она куда-то идет не потому, что вынуждена спасаться.

Мать быстро училась. Сначала ей показывали, как менять повязки, считать пульс, измерять температуру и ухаживать за тяжелыми больными, а через некоторое время стали доверять эту работу уже без постоянного надзора. Она оставалась в отделении все дольше, помогала при перевязках, разносила лекарства и дежурила возле тех, кому требовался постоянный уход.

Когда ее наконец оставили работать медсестрой, она вернулась вечером в слишком большом белом халате с подвернутыми рукавами. Марлен сразу решил, что теперь она стала доктором. Мать рассмеялась, объяснила разницу, но весь тот вечер была непривычно оживленной. Работа означала не только заработок. Впервые после смерти отца у них появлялась возможность перестать жить временно.

Именно тогда мать впервые заговорила о том, что, если работа останется за ней, они смогут перебраться в собственную комнату. Не на койку за занавеской и не во временное место среди других семей, а в комнату, где будет стол, кровать и обязательно окно. Марлен сразу потребовал огромное окно, и мать пообещала поискать именно такое. Сания слушала их и впервые после могилы отца позволила себе представить жизнь дальше следующего дня: она снова пойдет в школу, у Марлена появится своя кровать, а мать перестанет возвращаться каждый вечер с таким усталым лицом.

В те недели Сания особенно внимательно следила за ней. После смерти отца это стало почти привычкой: проверять, поела ли мать, не слишком ли долго сидит неподвижно, не тяжело ли ей подниматься. Мать теперь проводила целые дни среди больных, возвращалась поздно и часто рассказывала, что в отделении снова не хватает рук, поэтому кашель Сания услышала раньше, чем та решила признать, что заболела.

Сначала она отмахивалась. Говорила, что в отделении кашляют все, что там душно, пыльно и за день приходится столько раз выходить из тепла на холод, что ничего удивительного в этом нет. Потом однажды вечером она отказалась от еды, хотя прежде всегда заставляла себя съесть хотя бы несколько ложек ради детей.

На следующий день появился озноб.

Мать сидела под одеялом и все равно мерзла, а когда Сания коснулась ее лба, кожа оказалась такой горячей, что она сразу отдернула руку.

После отца Сания уже знала, как начинается страх, который взрослые пытаются назвать чем-нибудь другим.

Мать сказала, что утром сама покажется Анне Петровне, но Сания настояла, чтобы ее позвали немедленно. Анна Петровна пришла с градусником, долго расспрашивала о головной боли, слабости и ознобе, а потом попросила Санию отвести Марлена в их комнату.

На следующий день мать не вышла на работу.

Еще через день ее положили в отделение.

Сания приходила туда каждый день и сидела у двери, пока кто-нибудь не разрешал ей войти на несколько минут. Она знала только, что мать заразилась там же, где работала, среди людей, за которыми ухаживала, и что температура почти не спадает. Мать уже понимала больше, чем рассказывала детям, потому что за последние недели успела выучить достаточно, чтобы узнавать симптомы собственной болезни.

Однажды Сания вошла и увидела ее сидящей на койке.

Анна Петровна была рядом.

Мать откинула рукав рубахи почти до локтя и смотрела на внутреннюю сторону предплечья. На коже появились мелкие красноватые пятна, которых Сания раньше не видела.

Анна Петровна наклонилась ближе. Она не коснулась сыпи, только провела пальцем возле нее и некоторое время молчала.

— Похоже? — спросила мать.

Сания тогда не знала, на что именно должно быть похоже.

Она знала только лицо матери.

До этого мать еще старалась улыбаться, спрашивала, ел ли Марлен, обещала, что скоро вернется, и даже сердилась, когда Сания слишком долго сидела возле койки вместо того, чтобы идти к брату. Теперь она смотрела на Анну Петровну и ждала ответа совсем иначе.

В ее глазах был страх.

Сания увидела его впервые после того утра в степи, когда отец уже не открыл глаза.

Анна Петровна тихо сказала что-то, чего Сания не разобрала, и осторожно опустила материнский рукав.

Но красные пятна уже остались в памяти.

В последующие дни мать становилась слабее. Жар почти не отпускал, вечером она начинала путаться в словах, а однажды, когда Сания вошла в палату, посмотрела прямо на нее и спросила:

— Где дети?

Сания подошла ближе и взяла ее за руку.

— Я здесь. Марлен с Анной Петровной.

Мать продолжала всматриваться в ее лицо, словно ответ ничего не объяснил.

— А Сания?

Тогда девятилетняя Сания впервые поняла, что человек может смотреть прямо на тебя и уже не видеть.

— Это я, мама.

Она произнесла это несколько раз, пока взгляд матери наконец не изменился и та не сжала ее пальцы.

— Сания...

Мать узнала ее.

Но облегчение длилось недолго, потому что через несколько часов она снова спросила, где дети.

Красные пятна на предплечье никуда не исчезали.

Чужое предплечье дрогнуло перед глазами.

Сания моргнула, но палата не исчезла сразу. За спиной Розы ей все еще мерещился белый халат Анны Петровны, а вместо Валентины на койке сидела мать, державшая поднятый рукав.

Сания попыталась вдохнуть и неожиданно обнаружила, что воздух останавливается где-то высоко в груди.

Роза что-то спросила, однако голос дошел до нее глухо, словно между ними была толстая стена. Сания сильнее сжала край полки, пытаясь удержаться за настоящее, но пальцы начали неметь, а сердце ударило так быстро, что каждый следующий толчок отдавался в горле.

Перед глазами снова возникло лицо матери, которая смотрела прямо на нее и спрашивала, где Сания.

Она знала, что находится на фронте, в марте 1942 года, рядом стоят Роза и Валентина, а мать умерла много лет назад. Эта мысль существовала где-то отдельно и ничего не меняла. Тело уже оказалось там, в больничной палате, рядом с койкой, возле которой девятилетняя Сания пыталась заставить мать узнать ее.

Кто-то коснулся ее руки.

Сания резко дернулась и только сильнее вцепилась в край полки.

— Сания.

Голос прозвучал совсем рядом, но она не сразу поняла, кому он принадлежит.

Перед ней по-прежнему было лицо матери.

— Сания, посмотри на меня.

На этот раз голос пробился глубже.

Сания моргнула еще раз, и белый халат на мгновение исчез.

Перед ней стоял Николай.

Сания смотрела на него, но еще несколько секунд не могла отделить его лицо от того, которое только что видела перед собой. В висках стучало, пальцы оставались холодными и непослушными, а каждый вдох получался слишком коротким, будто грудь не позволяла набрать достаточно воздуха.

Николай не стал спрашивать, что произошло. Он только перехватил ее за предплечья, когда она снова качнулась назад, и чуть сильнее сжал пальцы.

— Смотри на меня.

Сания попыталась отвести взгляд, потому что за его плечом снова мелькнула белая ткань, похожая на больничный халат, и на секунду ей показалось, что стоит лишь моргнуть, как вместо землянки вернутся койка, жар и материнская рука с красными пятнами.

— Не туда, — тихо сказал Николай. — На меня.

Она заставила себя поднять глаза.

Он стоял достаточно близко, чтобы закрыть собой почти все остальное. Сания видела темную линию его бровей, влажный от растаявшего снега ворот шинели, небольшую царапину возле подбородка, которую раньше не замечала. Эти совершенно обычные подробности почему-то помогали сильнее любых слов.

Она попыталась вдохнуть глубже и снова не смогла.

Николай сразу понял.

— Не торопись. Сначала выдохни.

Сания мотнула головой.

— Не могу.

— Можешь. Только не набирай еще воздух.

Он говорил спокойно, без приказной резкости, которая обычно появлялась у него на позиции, и сам медленно выдохнул, не отводя от нее глаз.

— Со мной.

Сания попыталась повторить. Первый выдох оборвался почти сразу, второй получился длиннее. Николай не отпускал ее, пока она не сделала еще один, потом еще, и постепенно удары сердца перестали сливаться в один непрерывный гул.

Голос Розы за спиной стал различимым. Где-то у входа передвинули ведро. Снаружи кто-то прошел по подтаявшему снегу, и под сапогами хрустнула ночная корка льда.

Настоящее возвращалось медленно, по частям.

Сания только тогда поняла, что одной рукой уже не держится за полку. Пальцы были сжаты на рукаве Николая почти у локтя, и ткань шинели собралась под ними в жесткие складки.

Она не помнила, когда успела за него схватиться.

Николай тоже посмотрел на ее руку, но ничего не сказал.

Это почему-то оказалось хуже, чем если бы он усмехнулся.

Сания попыталась разжать пальцы, однако в ногах вдруг появилась слабость, и Николай успел подхватить ее под локоть прежде, чем она потеряла равновесие.

— Не спеши.

— Я стою.

— Пока я тебя держу.

В другое время она обязательно нашла бы что ответить. Сейчас сил хватило только на раздраженный взгляд, и Николай, словно убедившись, что это уже больше похоже на нее, немного ослабил руку.

Из-за занавески вышла Роза.

— Сания?

Та не сразу повернулась.

Роза посмотрела на нее внимательнее, потом на Николая, но вопросов задавать не стала.

— У Валентины температуры нет. На сыпной тиф это не похоже. Скорее раздражение, возможно, укусы. Я еще вечером проверю.

Сания почувствовала, как напряжение, которое все это время держалось где-то под ребрами, начало отпускать так резко, что пришлось закрыть глаза.

Николай ощутил это раньше, чем она успела выпрямиться, и снова крепче придержал ее за локоть.

— Поняла? — спросила Роза.

Сания кивнула.

— Да.

Роза задержалась еще на мгновение, но, видимо, решила не продолжать разговор при Николае и вернулась внутрь.

Когда занавеска опустилась, между ними снова стало тихо.

Сания наконец разжала пальцы на рукаве его шинели. На ткани остались смятые складки, и она машинально провела по ним ладонью, словно могла таким образом убрать след собственного прикосновения.

Николай проследил за этим движением.

— Тебе лучше?

— Да.

Он не убрал руку с ее локтя.

— Точно?

Сания подняла на него глаза.

— Ты собираешься проверять?

— Пока ты не перестанешь шататься.

Она хотела сказать, что не шатается, но в этот момент сама почувствовала, как ноги все еще слегка дрожат, и промолчала.

Николай тоже ничего не добавил.

Впервые за все время, что они знали друг друга, его молчание не казалось способом дождаться, пока она сама выдаст больше, чем собиралась.

Он просто стоял рядом.

Это было непривычно настолько, что Сания почувствовала себя неловко уже по другой причине.

Она отступила на полшага, и Николай сразу отпустил ее.

— Мне надо к Майе.

— Иди.

Сания сделала несколько шагов, затем остановилась, потому что услышала за спиной:

— Сания.

Она обернулась.

Николай смотрел уже без прежней тревоги, но и привычной насмешки в его лице не было.

— Если снова станет плохо, не уходи одна.

Сания почувствовала, как внутри сразу поднимается знакомое сопротивление.

— Я справлюсь.

— Знаю. Просто не оставайся одна.

Она хотела спросить, о чем тогда, но Николай уже отвел взгляд к входу в землянку, словно разговор для него закончился.

Сания постояла еще секунду и пошла дальше.

На следующий день Николай вел себя так, словно ничего необычного не произошло. Сания тоже предпочитала не вспоминать ни красные пятна на коже Валентины, ни собственные пальцы, сжатые на рукаве его шинели.

Поэтому известие о переводе Николая она встретила скорее с облегчением.

После обеда Воронцов вызвал его к себе. На другом участке после последних потерь требовались опытные стрелки, а несколько снайперских пар пришлось собирать заново. После возвращения Нурлана Николай так и не получил постоянного напарника, поэтому именно его решили прикомандировать к другому подразделению. Срока не назвали. Он должен был оставаться там до тех пор, пока обстановка не изменится или не последует новый приказ.

К вечеру новость разошлась по землянкам.

Николай собирался спокойно, без лишних вещей, словно речь шла об очередном выходе, только на этот раз никто не знал, когда он вернется. Петр успел дать ему несколько ненужных советов, Бекен помог проверить снаряжение, а Валентина не удержалась от замечания, что теперь Николаю придется искать кого-нибудь другого, с кем можно спорить с утра до вечера.

Сания в разговор не вмешивалась.

Она занималась ремнем винтовки рядом с Майей и неожиданно обнаружила, что мысль о предстоящей тишине ей нравится. Никто больше не будет заглядывать в ее схемы, оспаривать расчеты, находить недостатки в выбранной позиции и помнить каждую ее ошибку дольше, чем она сама.

После последних дней это казалось особенно кстати.

Утром Николай ушел вместе с группой, направлявшейся на новый участок. Уже перед выходом он на мгновение задержался возле Сании.

— Пользуйся случаем, пока меня нет.

— Обязательно.

Он усмехнулся и пошел дальше.

Сания проводила его взглядом до поворота дороги, после чего вернулась к Майе.

Когда Николай вернется, Сания не знала, и впервые за долгое время такая неопределенность ее совершенно устраивала. Теперь хотя бы никто не будет ее раздражать.

Глава 8. Расстояние

К сентябрю 1942 года Николай так и не вернулся в подразделение. Первое время Сания радовалась тишине после его перевода, но за весну и лето отсутствие Морозова стало привычным. Людей постоянно перебрасывали с участка на участок, кого-то отправляли в госпиталь, кого-то прикомандировывали к соседним подразделениям, поэтому она давно перестала думать о том, когда именно он появится снова.

В июне из батальона Нурлана пришло известие, что он погиб во время выхода. Подробностей было немного. Петр несколько раз перечитал короткую записку, Бекен почти весь вечер молчал, а Валентина достала серую книгу, которую Нурлан оставил ей перед отъездом, некоторое время держала ее на коленях и потом убрала обратно в вещмешок. Воронцов передал известие Николаю через штабную почту, но Сания не знала, когда оно до него дошло.

За весну и лето счет Сании заметно вырос, а ее имя стало известно далеко за пределами подразделения.

В те дни готовилось крупное наступление. Еще за несколько дней до него через позиции чаще обычного проходила пехота, ночью подтягивали боеприпасы, связь проверяли по нескольку раз, а артиллерия на соседних участках работала почти без перерывов. Утром операции Санию и Майю впервые за долгое время развели по разным точкам: Сания заняла удаленную позицию выше низины, откуда хорошо просматривался путь пехотной группы между разрушенными постройками и второй линией немецких траншей, а Майя находилась значительно ниже, ближе к самой группе.

Артиллерийская подготовка уже закончилась, но над передним краем еще висела густая земляная пыль, сквозь которую постепенно проступали обломки домов, воронки и темные линии траншей. Пехота успела пройти первую полосу и теперь короткими перебежками двигалась дальше, используя каждую складку земли и все, что еще оставалось от разрушенных стен.

Сания почти с самого начала следила за командиром группы, потому что он постоянно оказывался выше остальных, показывал направление рукой, возвращался к задержавшимся и по его движению можно было быстро понять, куда сместится вся группа. Она уже привыкла использовать его как ориентир, когда возле края строя разорвался снаряд и на несколько секунд закрыл людей землей и дымом.

Когда пыль начала оседать, командир лежал у края воронки и больше не двигался. Один из бойцов первым подполз к нему, перевернул на спину и задержал ладонь возле шеи, после чего поднял голову и оглядел остальных так, словно только сейчас до конца понял, что человека, по которому вся группа определяла направление, больше нет.

Движение остановилось почти сразу. Один солдат попытался отползти назад, двое возле раненого спорили жестами, куда его уносить, остальные прижались к земле и оглядывались, ожидая приказа, которого больше некому было отдать. Через несколько секунд перед ними прошла пулеметная очередь, выбивая из земли длинную полосу, и люди окончательно вжались в воронки и неровности склона.

Сания уже переводила прицел туда, откуда пришел огонь, когда увидела Майю возле погибшего командира.

Та быстро добралась до него, убедилась в том, что уже понял другой солдат, а затем подняла голову и несколько секунд смотрела на разбросанных по открытому участку людей. После этого она подползла к ближайшему бойцу, показала ему глубокую воронку справа, двух других направила к раненому и жестом велела нести его вместе, а тем, кто лежал дальше, приказала оставаться на месте до следующего промежутка между очередями.

Через несколько минут люди уже смотрели не туда, где лежал погибший офицер, а на Майю.

Сания поняла ее замысел еще до того, как первый солдат поднялся с земли. Майя собиралась выводить группу небольшими частями, проводя людей через несколько воронок к низине, где местность наконец закрывала их от прямого огня. На пути оставался открытый участок, и именно его Сания должна была удержать.

Пулемет находился немного дальше, чем предполагали перед наступлением. Первый номер почти не показывался из-за насыпи, поэтому Сания дождалась следующей очереди, увидела голову и часть плеча, медленно выдохнула и нажала на спуск. Человек исчез, однако рядом почти сразу появился второй номер, который потянул оружие на себя и успел дать короткую очередь прежде, чем Сания передернула затвор.

Второй выстрел заставил пулемет замолчать, и Майя тут же подняла руку, отправляя первых людей к следующей воронке.

С этого момента весь участок для Сании превратился в дорогу, по которой Майя выводила группу. Человек в проломе разрушенного дома показался почти полностью, однако бежал в противоположную сторону и даже не смотрел на отходящих, поэтому перекрестие только проводило его и ушло дальше. Чуть глубже другой стрелок остановился у края траншеи, приложил винтовку к плечу и начал выбирать цель среди двоих солдат, которые тащили раненого. Сания дождалась, пока он замрет, выстрелила и сразу вернулась к пространству перед Майей.

Первые люди добрались до низины, затем ушли еще несколько человек. Когда дальше по линии снова заработал пулемет, Майя остановила очередную группу и опустила ладонь вниз, показывая, чтобы все оставались в укрытии.

Новую позицию расчета Сания нашла не сразу. Первый выстрел ушел выше, но она еще до следующей очереди заметила по дыму, что ветер изменился, внесла поправку и дождалась, пока пулеметчик снова откроется. После второго выстрела Майя подняла руку, и люди вновь двинулись вперед.

Группа постепенно уменьшалась. Майя отправляла людей по двое и трое, возвращалась к раненым, помогала им подняться и снова показывала следующему, когда можно двигаться. Сания перестала считать собственные выстрелы и вместо этого следила за тем, сколько фигур исчезает за краем низины.

Вскоре на открытом участке осталось всего несколько человек.

Одного из них, оглушенного разрывом и почти не понимавшего, куда идти, Майя взяла за плечи, развернула к низине и направила вслед за остальными. Другой лежал значительно дальше и почти не мог пользоваться ногой.

Сания увидела его одновременно с Майей.

Майя добралась до раненого, помогла ему сесть, перекинула его руку через плечо и заставила подняться. Мужчина оказался значительно выше нее и почти полностью перенес вес на ее бок, поэтому двигались они медленно, короткими рывками, останавливаясь в каждой воронке.

К этому времени противник уже понял, через какой участок уходят люди. Огонь начал собираться вокруг их маршрута, и Сании приходилось работать почти непрерывно, однако она не позволяла себе ускоряться настолько, чтобы желание помочь Майе стало сильнее точности.

Стрелок появился у разрушенной стены, когда Майя с раненым перебирались между двумя воронками. Сания увидела, как его винтовка разворачивается в их сторону, и сняла его прежде, чем тот успел закончить движение. Почти сразу слева показался другой немец, стоявший почти в полный рост, но он смотрел совсем на другой участок, и Сания пропустила его, возвращая перекрестие к дороге Майи.

До низины оставалось совсем немного.

Двое своих выбрались навстречу, подхватили раненого под руки и начали уводить дальше. Майя еще несколько секунд смотрела им вслед, убеждаясь, что мужчина не упал снова, и только после этого повернулась сама.

Она успела сделать несколько быстрых шагов, когда со стороны разрушенных домов прозвучал одиночный выстрел.

Самого стрелка Сания не увидела.

Она увидела только, как остановилась Майя.

Подруга словно наткнулась на невидимую преграду, прижала руку к боку, попыталась сделать еще один шаг и медленно опустилась на колено.

Сания мгновенно оттолкнула винтовку и приподнялась, уже рассчитывая путь вниз. Через первую воронку, затем вдоль разрушенной стены, после нее еще один открытый участок, который можно пересечь бегом. Расстояние больше не казалось значительным, потому что Майя была жива и до нее оставалось всего несколько минут.

Она уже собиралась подняться, когда Майя повернула голову в ее сторону.

Сания замерла.

Даже с такого расстояния ей не требовалось видеть выражение лица подруги. Майя подняла руку и показала туда, где двое солдат все еще выводили последнего раненого к безопасной складке местности. До низины им оставалось несколько метров, но мужчина почти не держался на ногах, и оба сопровождавших двигались слишком медленно.

Майя снова показала вперед.

Сания смотрела на нее, чувствуя, как все внутри сопротивляется смыслу этого жеста. Майя была ранена, и сама возможность сейчас броситься к ней превращалась в обязанность, перед которой все остальное должно было исчезнуть. В течение одного мгновения Сания уже перестала видеть поле, солдат и немецкие позиции, потому что существовала только одна фигура у разрушенной стены.

Майя повторила движение, на этот раз резче.

Сначала последний человек.

Сания еще несколько секунд не могла заставить себя вернуться к винтовке, а потом все-таки легла обратно.

Руки дрожали сильнее обычного, и перекрестие сначала прошло мимо участка. Она заставила себя медленно вдохнуть, выпустить воздух и вернуть телу привычный порядок действий. Последний раненый все еще двигался к низине, а чуть дальше пулеметный расчет уже пытался развернуть оружие так, чтобы перекрыть ему путь.

Первого номера Сания нашла быстро. После выстрела человек упал на оружие, второй пригнулся и несколько секунд не показывался, а солдаты продолжили тащить раненого вперед.

Майя оставалась на краю поля зрения.

Сания сознательно перестала смотреть на нее.

Второй номер пулемета показался, когда попытался оттащить оружие глубже за насыпь. Сания дождалась, пока он откроется больше, и выстрелила. Почти одновременно у края траншеи появился стрелок, который уже начал поднимать винтовку в сторону отходящих.

Первый выстрел прошел рядом.

Человек пригнулся.

Солдатам оставалось всего несколько метров.

Сания передернула затвор и не стала торопиться, потому что стрелок обязательно должен был появиться снова, если хотел закончить начатое. Через несколько секунд он поднялся чуть правее прежнего места, и на этот раз перекрестие остановилось точно.

Раненого наконец втянули за край низины.

Сания продолжала смотреть туда до тех пор, пока значительно дальше не увидела, как к ним подбежали еще двое своих.

Последний человек Майи дошел.

Только после этого Сания оставила винтовку.

Она почти скатилась по склону, перескочила в первую воронку и сразу выбралась с другой стороны, не обращая внимания на выстрелы, которые теперь звучали значительно ближе. Один раз земля вспыхнула рядом, и Сания только изменила направление, продолжая бежать к разрушенной стене.

Майя все еще двигалась.

Она приподнялась на руках, сумела встать на одно колено и увидела Санию. Между ними оставалось уже настолько мало, что Сания могла различить ее лицо без оптики и темное пятно крови, расползавшееся по гимнастерке.

Впервые после ранения она позволила себе подумать, что теперь действительно успеет.

— Не вставай! — крикнула Сания, не замедляя шага.

Майя все равно попыталась подняться, сначала опираясь на стену, потом выпрямилась настолько, насколько позволяла рана, и сделала шаг ей навстречу.

Между ними оставалось меньше пятидесяти метров, когда рядом с Майей разорвался снаряд.

Сания увидела вспышку раньше, чем услышала сам взрыв. Стена земли поднялась вокруг Майи и на мгновение полностью скрыла ее фигуру, а затем ударная волна отбросила Санию назад.

Земля и небо поменялись местами. Когда она снова открыла глаза, окружающий мир почти лишился звука, а внутри головы остался только ровный тонкий звон, заполнивший пространство от одного виска до другого.

Несколько секунд Сания лежала на спине, не понимая, почему не слышит собственного дыхания, затем память вернулась сразу и заставила повернуть голову туда, где только что находилась Майя.

Дым закрывал стену и участок перед ней.

Сания попыталась подняться, но левая рука не удержала вес, поэтому она снова упала, выплюнула землю изо рта и начала двигаться вперед. Перед глазами двоилось, где-то сбоку бежали люди, однако ни голосов, ни выстрелов она почти не слышала, и происходящее казалось ненастоящим, словно бой продолжался за толстым стеклом.

Через несколько метров дым начал расходиться.

Сначала появилась часть разрушенной стены, затем темное пятно на земле и только потом рука.

Сания остановилась.

Эту руку она узнала раньше всего остального, потому что слишком много раз видела эти пальцы на ремне винтовки, на фляге, на карандаше и на собственном плече, когда Майя хотела обратить ее внимание на что-то впереди.

Теперь рука лежала под неправильным углом.

Сания поползла дальше.

Когда дым рассеялся сильнее, она увидела Майю целиком и несколько секунд не могла соединить знакомое лицо с тем, что осталось после разрыва. Взрыв произошел почти рядом, гимнастерка была разорвана вместе с телом, земля вокруг потемнела от крови, а часть лица покрывали грязь и кровь.

Сания продолжала двигаться, пока не добралась до нее.

Она чувствовала, что зовет Майю, потому что губы снова и снова складывались в ее имя, хотя собственного голоса по-прежнему почти не слышала. Пальцы коснулись руки подруги, и кожа оказалась теплой.

На мгновение это тепло вызвало почти физическое облегчение.

Сания слишком давно привыкла воспринимать тепло человеческой кожи как доказательство того, что еще не поздно, что человек пока остается здесь и можно сделать хотя бы что-нибудь.

Потом она подняла глаза.

Повреждения были слишком тяжелыми.

Не существовало одного места, которое можно было прижать ладонью, одной раны, которую можно было перевязать, или нескольких минут, которые можно было выиграть до появления помощи. Сания знала достаточно, чтобы понять это сразу, хотя разум все еще пытался найти действие, с которого можно было начать.

Звон в ушах усилился, поле поплыло перед глазами, и Сания подняла руку к лицу Майи, однако пальцы остановились, не дойдя нескольких сантиметров.

После этого мир окончательно потемнел.

Сознание возвращалось постепенно. Сначала появился знакомый медицинский запах, в котором смешивались йод, кровь, лекарства и влажная ткань, затем сквозь звон начали пробиваться отдельные звуки: металлический стук, чей-то стон за перегородкой, негромкие голоса. Только после этого Сания открыла глаза и увидела над собой белый потолок.

Она несколько секунд лежала неподвижно, пока память не вернула разрушенную стену, кровь на гимнастерке Майи, последнего солдата и поднявшуюся рядом с подругой землю.

Сания резко попыталась сесть, но боль сразу прошла от затылка к вискам, и ей пришлось снова опуститься на подушку.

Рядом появилась Роза.

По ее лицу Сания поняла больше, чем успела спросить, однако все равно произнесла:

— Где Майя?

Роза не ответила сразу, а села возле койки и положила ладонь на край одеяла.

— Она погибла при взрыве.

Сания смотрела на нее, понимая значение каждого слова и одновременно не чувствуя, что они относятся к человеку, которого совсем недавно видела живым. Она собственными руками касалась тела Майи и все равно внутри сохранялось сопротивление, потому что за несколько мгновений до взрыва подруга двигалась ей навстречу, а расстояние между ними уже казалось настолько небольшим, что Сания успела поверить в собственную возможность успеть.

Через некоторое время она вспомнила другое.

— Последний солдат дошел?

Роза посмотрела на нее так, словно не сразу поняла, почему именно этот вопрос оказался первым, а затем кивнула.

— Дошел. Вся группа, которую Майя выводила, вернулась.

Сания закрыла глаза.

Слово осталось внутри.

Дошел.

И почти сразу больничный запах исчез, уступая место другой комнате, другому времени и детскому дому, куда Санию привезли после смерти матери, когда их с Марленом разлучили.

Первое время в детском доме Сания почти не замечала других детей. Али было семь, и сначала она обратила на него внимание только потому, что он напоминал ей Марлена: такой же худой, тихий и слишком маленький рядом со старшими.

Однажды двое мальчиков попытались отобрать у него хлеб. Сания вмешалась раньше, чем успела подумать, получила удар в плечо, но не отступила, пока Али не остался со своей едой.

После этого она стала чаще держаться рядом с ним. Если кто-нибудь толкал Али или пытался забрать его порцию, Сания вмешивалась, а он иногда сердился и говорил, что может справиться сам. Постепенно сходство с Марленом перестало иметь значение: Али смеялся иначе, говорил иначе и стал для нее отдельным человеком, которого она привыкла искать глазами утром и ждать рядом за ужином.

Потом он заболел.

Сначала Али просто стал тише, перестал доедать хлеб и все чаще оставался в спальне, а через несколько дней появился жар, ему стало трудно глотать и разговаривать. Сания спрашивала взрослых, почему его не отвезут в больницу, но ей отвечали, что врач уже приходил и нужно ждать.

Когда Али стало хуже, Сания решила больше не ждать.

Ночью она пробралась к нему, помогла одеться и сказала, что они едут в больницу. Сам он уже почти не мог идти, поэтому Сания вывела его из детского дома, уложила на старую тележку и накрыла тем, что успела взять с собой.

Никто из взрослых не разрешал им уходить и не знал, что они ушли.

Дорогу до больницы Сания помнила только приблизительно, но была уверена, что главное сейчас — добраться туда как можно быстрее.

Улицы были почти пустыми, колеса тележки тяжело шли по дороге, а ладони вскоре начали болеть от деревянной ручки. Сания все чаще оборачивалась.

— Али, ты не спишь?

— Нет.

Пока он отвечал, ей казалось, что все еще можно успеть.

На одном из перекрестков пришлось замедлиться, вспоминая дорогу. Ночью знакомые места выглядели иначе, но Сания выбрала направление и пошла дальше.

Через некоторое время Али сказал, что устал.

Сания велела ему лежать спокойно, а когда он спросил, не устала ли она сама, ответила, что нет.

Это было неправдой, но собственная усталость сейчас ничего не меняла.

Али немного помолчал, а потом спросил о Марлене.

— Его отец тоже нес?

— Марлена?

— Да.

— Нес.

— Долго?

— Почти всю дорогу.

— Сильный был?

Сания вспомнила отца, который шел через степь с сыном на руках, хотя сам едва держался на ногах.

— Очень.

Али снова замолчал.

— Ты тоже сильная.

Сания не ответила. Ей не казалось силой делать единственное, что еще оставалось возможным.

Али закрыл глаза, и Сания сразу велела ему не спать.

Первое время он отзывался каждый раз, когда она звала, но голос становился все тише. Сания ускорялась, хотя ноги уже плохо слушались.

Где-то впереди должна была быть больница.

Нужно было только дойти.

Сания снова позвала Али.

Ответа не было.

Она прошла еще несколько шагов, решив, что он просто не услышал, потом остановилась и подошла к тележке. Али лежал с закрытыми глазами. Сания потрясла его за плечо, сначала осторожно, потом сильнее, наклонилась к лицу и долго ждала дыхания.

Его не было.

Она все равно сказала, что они почти приехали.

Больница оставалась где-то впереди, и Сании казалось, что до нее оставалось совсем немного.

Много лет после той ночи она возвращалась к этой дороге и каждый раз находила место, где могла поступить иначе: раньше понять, насколько Али плохо, быстрее решиться, не задерживаться на перекрестке, лучше помнить дорогу.

Если выиграть несколько минут, больница становилась ближе.

Сания поступила правильно тогда, когда вывезла заболевшего Али из детского дома. Она повезла его туда, где ему могли помочь, и потеряла, когда до больницы оставалось совсем немного.

Сегодня она тоже поступила правильно. Майя сама указала на последнего раненого, и Сания осталась у винтовки, прикрывала его путь и побежала к подруге только после того, как увидела, что мужчина добрался до своих.

До Майи тоже оставалось совсем немного.

И именно тогда рядом с ней разорвался снаряд.

Сания долго смотрела в потолок, не находя в случившемся той ошибки, которую можно было бы исправить задним числом. Али она пыталась спасти. Майю послушала и спасла последнего человека.

Оба раза она сделала то, что должна была.

Оба раза почти успела.

И оба раза человек все равно умер.

До сих пор Сании казалось, что за каждой потерей обязательно скрывается неправильный выбор: нужно было раньше заметить, быстрее идти, иначе решить. Теперь впервые оказалось, что правильное решение тоже ничего не гарантирует.

Почему, поступая правильно, она все равно их потеряла?

Ответа не было.

Слезы постепенно потекли по вискам в волосы. Роза продолжала сидеть рядом, и обычно Сания отвернулась бы к стене, дожидаясь, пока останется одна, но на этот раз не стала этого делать.

Когда она пришла на фронт, ей казалось, что оставляет после себя совсем немного и потому может позволить себе не бояться собственной смерти. За прошедший год вокруг нее появились люди, чьи шаги она узнавала, чьи письма ждала, о чьих семьях помнила и чье возвращение перестало быть безразличным.

Теперь одного из этих людей не было.

И впервые Сания по-настоящему понимала, сколько именно ей оказалось что терять.

Глава 9. Напарник

После гибели Майи Сания четыре дня провела в медсанбате, еще два ей запрещали выходить на позиции, а на седьмой она пришла к Воронцову и сказала, что готова работать.

До этого дня ей почти не приходилось решать, чем занять время. Роза появлялась утром и вечером, проверяла слух, следила, не возвращается ли головокружение, расспрашивала о головной боли и каждый раз заставляла Санию отвечать точнее, если та ограничивалась привычным «нормально». Звон в ушах иногда усиливался перед сном, особенно когда вокруг становилось тихо, однако уже через несколько дней перестал заглушать остальные звуки, а слабость постепенно отступила.

Остальные приходили ненадолго, словно каждый находил собственный повод заглянуть и одновременно не знал, что говорить, оказавшись рядом. Айман принесла чистую рубаху и почти сразу ушла, сославшись на выход. Петр однажды появился с едой, поставил котелок возле кровати и на этот раз не стал рассказывать, сколько препятствий пришлось преодолеть ради него. Бекен спросил, что говорит Роза, выслушал ответ и уже перед уходом сообщил, что Майину винтовку утром сдали.

Сания ничего не ответила, потому что сама процедура не вызывала у нее вопросов. Оружие следовало сдавать, и она знала об этом с первых месяцев на фронте. После гибели бойца винтовку осматривали, приводили в порядок и передавали дальше, однако прежде Сания никогда не задумывалась, как мало времени иногда проходит между человеком, который держал винтовку последним, и тем, кому ее передадут после него.

На пятый день Роза разрешила ей вернуться в землянку.

Снаружи шел мелкий дождь, земля в траншеях размокла, и по дороге Сании несколько раз приходилось придерживаться за стенку, чтобы не поскользнуться. Возле входа Петр и Бекен о чем-то негромко разговаривали, но при ее появлении оба замолчали.

Петр первым отодвинул занавеску.

— Осторожнее возле печки, сверху опять течет.

Сания кивнула и вошла.

Внутри почти ничего не изменилось. На стене висели те же карты, возле печки сушилась одежда, на полке стояли кружки, а воздух все так же пах дымом, сыростью и оружейным маслом. Даже одеяло Майи осталось сложенным на койке, только вещмешок исчез с гвоздя, а возле стены между винтовками появился непривычно широкий промежуток.

Сания задержала на нем взгляд.

Теперь она поняла, что именно почувствовала, когда Бекен сообщил о сданной винтовке. До тех пор оружие Майи еще существовало где-то неподалеку, просто вне ее поля зрения; пустое место у стены делало отсутствие окончательным.

Сания сняла шинель.

— Вещи Майи где?

— Айман забрала часть, — ответил Бекен. — Сегодня будут разбирать, что отправлять семье.

— А остальное?

Он указал на небольшой мешок у стены.

Сания подошла ближе, но развязывать его не стала.

Последние дни память возвращала ей совсем другие вещи: поднятую руку Майи, дым над полем, расстояние, которое оставалось между ними перед взрывом. Мешок у стены принадлежал не этим последним минутам, а прежней жизни, в которой Майя писала домой, оставляла блокнот на койке, искала перевязочный пакет и знала, что вечером вернется за всем, что не успела убрать утром.

Сания отвернулась и поставила винтовку на привычное место. Только после этого заметила, что придвинула ее слишком близко к стене, заняв пространство, которое раньше оставляла свободным.

Она несколько секунд смотрела на оружие, затем переставила его немного левее.

Вечером пришли Айман, Валентина и Роза. Майины вещи разложили на столе, предварительно убрав карты и кружки, а затем начали отделять личное от того, что следовало оставить в подразделении. Среди вещей не было ничего особенно ценного: письма, запасная рубаха, платок, небольшой блокнот и несколько мелочей, которые еще неделю назад просто лежали возле Майиной койки и потому не требовали к себе никакого внимания.

Айман взяла первый конверт.

— Этот семье?

Сания узнала почерк Майиной матери.

— Да.

За ним появились еще два письма. Валентина складывала их одно на другое, непривычно тщательно выравнивая края, хотя обычно начинала читать любую надпись, оказавшуюся достаточно близко, и почти сразу задавала вопросы.

Роза тем временем открыла небольшой блокнот, пролистала несколько страниц и протянула Сании.

— Посмотри, это рабочее?

Сания взяла блокнот. На первых листах стояли даты, расстояния, ориентиры и короткие записи о выходах. Несколько строк она узнала сразу, потому что помнила, где они находились в тот день и как Майя, прикрыв лист ладонью от ветра, записывала расстояние до дороги.

— Да. Лучше оставить здесь.

Айман кивнула, и Сания положила блокнот рядом с собой.

Валентина достала из мешка короткий карандаш, сточенный почти до половины, с потемневшей от прикосновений древесиной и мелкими следами зубов на одном конце, и неожиданно замерла.

Год назад Валентина приходила к Майе искать потерянный карандаш и совершенно серьезно уверяла, что узнает собственный по таким же отметинам. Майя тогда нашла его, а Айман еще долго доказывала, что следы зубов не делают карандаш именным.

Петр появился позже и начал говорить еще от входа, жалуясь, что по дороге его дважды заставили уступить проход людям с ящиками и едва не отправили обратно к кухне вместе с котелком. Увидев разложенные на столе вещи, он оборвал рассказ на середине и уже другим голосом спросил:

— Помочь?

Айман передала ему сложенную одежду.

— Это нужно убрать отдельно.

Петр взял ее обеими руками, отнес к полке и больше ничего не добавил.

Ночью Сания проснулась без понятной причины и некоторое время лежала неподвижно, пытаясь определить, какой звук вырвал ее из сна. В землянке было тихо, только возле печки едва потрескивало остывающее дерево, и через несколько секунд Сания поняла, что прислушивается не к тому, что услышала, а к тому, чего больше не было.

Раньше справа Майя иногда переворачивалась во сне, задевала локтем стену или тихо возилась с одеялом, если оно сползало на пол. Сания привыкла к этим звукам настолько, что никогда не замечала их отдельно.

Теперь место рядом молчало, и именно эта тишина разбудила ее сильнее любого звука.

Сания еще некоторое время смотрела в темноту, после чего отвернулась к стене и закрыла глаза.

Утром она дождалась Розы, позволила еще раз проверить голову и слух, после чего сразу отправилась к Воронцову.

Он сидел за столом над донесениями и не поднял глаз, пока не закончил строку.

— Что сказала Роза?

— Что могу работать.

Воронцов отложил карандаш и посмотрел на нее.

— Разрешите мне работать одной. Я больше года на фронте, умею выбирать позицию, вести наблюдение, стрелять и отходить без человека рядом.

Воронцов отодвинул бумаги.

— Не разрешу.

— Почему?

— Потому что состав пары определяешь не ты.

Сания сильнее сжала ремень винтовки.

— В чем проблема? Вы знаете, что я справлюсь.

— Знаю. Но снайперская пара существует не потому, что один человек не способен работать самостоятельно.

Сания отвела взгляд к карте.

— Я не хочу другого напарника.

Воронцов выдержал короткую паузу.

— Напарник уже назначен.

Сания снова посмотрела на него.

— Я отказываюсь.

— Я не спрашивал, согласна ли ты.

Она промолчала.

Воронцов перевел взгляд ей за плечо.

— Морозов, заходи.

Николай появился у входа почти сразу, будто ждал неподалеку и слышал большую часть разговора. За полгода он изменился меньше, чем Сания ожидала: лицо стало темнее, возле левого виска появилась тонкая светлая полоска, которой раньше не было, шинель заметно выцвела на плечах, однако выражение осталось прежним — спокойным, внимательным и раздражающе невозмутимым.

Сания несколько секунд смотрела на него, прежде чем спросить:

— Когда вернулся?

— Сегодня утром.

За месяцы вдали от подразделения Николай не раз ловил себя на том, что продолжает их старые споры без второй стороны. На разборах кто-нибудь называл расстояние, предлагал маршрут или оценивал позицию, а у него почти автоматически возникало возражение, которое Нургалиева непременно нашла бы первой. Иногда он замечал это уже после того, как мысленно успевал ей ответить, и каждый раз объяснял себе привычку слишком долгими месяцами постоянных препирательств.

Их встречу после возвращения он тоже представлял не однажды, хотя никогда не думал о ней как о чем-то, чего ждет. Во всех этих вариантах Сания успевала сказать что-нибудь неприятное раньше него, и Николай почему-то был уверен, что именно так все и произойдет.

О гибели Майи Николай узнал утром от Воронцова. Он знал, что Сания находилась рядом во время взрыва, несколько дней провела в медсанбате и только сегодня попросилась обратно на работу, однако до этой минуты не понимал, насколько сильно произошедшее изменило ее.

Воронцов перевел взгляд с Николая на Санию.

— С завтрашнего дня Морозов работает с тобой.

— Найдите мне другого.

Николай, успевший подойти к столу, перевел на нее взгляд.

— Радость от встречи можно было хотя бы немного скрыть.

Воронцов развернул карту, не позволяя спору разрастись.

— Это уже решено.

— Тогда решите заново. Я уже сказала, что не хочу другого напарника.

— У Морозова давно нет постоянного напарника, теперь и ты осталась без пары. Двух опытных снайперов поодиночке я держать не собираюсь.

Сания перевела взгляд на Николая, будто рассчитывала хотя бы по его лицу понять, насколько давно это решение было принято, однако он стоял спокойно и не спешил ни соглашаться с Воронцовым, ни поддерживать ее отказ.

Сания снова посмотрела на Воронцова.

— Поставьте его с кем-нибудь еще. Я могу работать одна.

— Работать будешь с Морозовым.

— Я не хочу.

— Я тебя не спрашиваю, кого назначить тебе в пару. Ты сказала, что готова вернуться к работе, остальное решаю я. Нравится Морозов тебе или нет, мне все равно. Мне нужны люди, способные выполнить задачу. На позиции он твой напарник, и я жду, что работать с ним ты будешь так же, как с любым человеком, которого тебе назначили.

Сания сжала ремень винтовки.

— А если мы не сработаемся?

— Тогда поговорим после задания. Пока у меня нет причин считать, что двое опытных снайперов не способны отделить личное от работы.

Воронцов развернул карту и придвинул ее к краю стола.

— Теперь слушайте задачу. Последние два дня с северной окраины деревни работает немецкий пулемет. Оттуда простреливается проход между нашими передовыми позициями, а сегодня ночью через него должны пройти саперы.

Карандаш остановился возле нескольких разрушенных построек.

— Вчера наблюдатели видели двух пулеметчиков возле этой кирпичной стены, но самого оружия не разглядели. Немцы могли перенести его или просто хорошо укрыть, поэтому сначала найдете точку и убедитесь, что пулемет действительно там. Когда люди займут позиции у оружия, ваша задача — убрать их прежде, чем они успеют открыть огонь.

Сания наклонилась над картой, рассматривая дорогу и неровную линию низины.

— От нашей позиции сколько?

— Около шестисот метров. Точнее определите на месте.

Николай указал на участок за разрушенной стеной.

— Отсюда точка должна просматриваться лучше.

— Если немцы не перенесли пулемет глубже, — ответил Воронцов. — Поэтому заранее делить, кто и откуда стреляет, не будете. Сначала посмотрите, что там изменилось. Задача у вас общая, и работать будет тот, у кого появится надежный выстрел.

Сания бросила на Николая короткий взгляд, но ничего не сказала.

Воронцов показал два пути обратно. Первый проходил через низину, второй тянулся вдоль старой траншеи и на одном участке выходил на открытое место.

— После первого выстрела противник начнет искать вашу позицию, поэтому задерживаться там не будете. Какой путь использовать для отхода, решите на месте по обстановке.

Сания еще несколько секунд изучала карту, запоминая расстояние между разрушенными строениями и линией своих позиций.

— Когда выход?

— В пять тридцать. До рассвета должны быть на месте.

Воронцов сложил донесения, лежавшие рядом с картой.

— И то, что я сказал насчет работы в паре, относится к обоим. На позиции мне безразлично, кто из вас кому не нравится.

Николай слегка повернул голову к Сании, но благоразумно промолчал.

Она взяла схему со стола.

— Поняла.

На этом Воронцов вернулся к донесениям, давая понять, что разговор окончен.

Сания взяла со стола сложенную схему участка и вышла первой. За время разговора дождь успел закончиться, но земля в траншеях оставалась тяжелой и влажной, а с неровного края бруствера время от времени срывались крупные капли. Она шла быстро, почти не глядя под ноги, и только за вторым поворотом услышала позади знакомые шаги.

Сначала Сания решила не оборачиваться. Если Николай собирался еще раз обсуждать назначение Воронцова, ей нечего было добавить к тому, что уже прозвучало внутри. Однако шаги приблизились, и вскоре он окликнул ее.

— Сания.

Она остановилась.

Николай подошел не сразу, будто оставлял между ними расстояние, которого в тесной траншее почти невозможно было сохранить. Когда Сания повернулась, выражение его лица оказалось непривычно серьезным, без той легкой насмешки, которая еще недавно появлялась почти в каждом их разговоре.

— Что?

Николай несколько секунд молчал, и этой задержки хватило, чтобы Сания поняла: он догнал ее не ради завтрашнего задания.

— Про Майю я узнал только сегодня.

Пальцы Сании сильнее сжали сложенную схему.

Николай не отводил взгляда, но и не пытался приблизиться.

— Мне жаль.

Она ожидала, что после этих слов последует что-нибудь еще: осторожный вопрос, привычное соболезнование о том, что Майя была хорошим человеком, или одна из тех фраз, которые последние дни произносили люди, не зная, чем можно помочь. Николай ничего не добавил.

— Спасибо, — сказала Сания.

Она уже собиралась повернуться, когда он заговорил снова.

— И еще...

— Не надо.

Николай нахмурился.

— Ты даже не знаешь, что я хотел сказать.

— И не хочу знать.

В ее голосе не было прежней резкости, и от этого ответ прозвучал окончательнее, чем если бы она повысила тон. Сания не хотела выяснять, собирался ли Николай говорить о Майе, о новом напарничестве или о завтрашнем выходе. Само продолжение разговора требовало бы признать, что между тем, что было неделю назад, и тем, что Воронцов решил сегодня, существует какая-то связь, а именно этого она сейчас не могла принять.

Николай некоторое время смотрел на нее, после чего едва заметно кивнул.

Он не стал удерживать ее новой репликой.

Сания развернулась и пошла дальше.

На следующее утро Николай пришел к месту сбора за несколько минут до половины шестого и почти сразу понял, что Сания его ждать не собиралась. Возле хода сообщения, откуда начинался маршрут к передовой, никого не было, а на влажной земле тянулись свежие следы сапог, оставленные раньше остальных утренних перемещений.

Сначала он все же подождал, решив, что Нургалиева могла задержаться у Воронцова или вернуться за чем-нибудь в землянку, однако прошло несколько минут, а она так и не появилась. Когда из соседнего прохода вышел Бекен, Николай остановил его.

— Нургалиеву видел?

Бекен посмотрел на пустое место возле него и, кажется, сразу понял, почему тот спрашивает.

— Ушла раньше.

— Насколько раньше?

— Еще до пяти.

Николай медленно выдохнул и посмотрел в сторону передовой.

— Одна?

— Насколько я видел.

Другого ответа он и не ожидал. Поблагодарив Бекена коротким кивком, Николай развернулся и пошел к Воронцову.

Командир уже сидел над картой, и по выражению его лица было ясно, что новость успела дойти до него раньше Морозова.

— Она ушла, — сказал Николай, остановившись у стола.

— Знаю.

— И давно вы знаете?

— Достаточно, чтобы успеть пожалеть, что вчера решил ограничиться словами.

Николай взял со стола схему участка и быстро посмотрел на маршрут.

— Она пошла туда, куда планировали?

— Если за ночь не решила, что командовать заодно будет и местностью.

Николай едва заметно усмехнулся, но Воронцов не поддержал.

— Догони ее. И передай, что после возвращения я хочу услышать объяснение.

— Думаю, она и сама догадается.

— Пусть сначала вернется.

На этом Николай убрал схему во внутренний карман и вышел.

Первые несколько минут раздражение помогало идти быстрее. Он почти физически представлял, как Сания накануне слушала приказ, отвечала, что все поняла, а сама уже тогда, возможно, решила поступить по-своему. В этом не было ничего нового: Нургалиева всегда считала собственный расчет весомым аргументом даже тогда, когда речь шла не о расстоянии до цели, а о том, насколько обязательны для нее чужие решения.

И все же сегодня ее поступок злил сильнее обычного.

Николай не хотел разбираться, связано ли это с тем, что после полугода отсутствия он вернулся именно в тот момент, когда Сания отталкивала любого, кто мог оказаться рядом, или с тем, что вчера она даже не позволила ему договорить. Гораздо проще было считать, что причина исключительно профессиональная: Воронцов назначил их одной парой, задача была общей, а Сания ушла на нее так, будто никакого приказа не существовало.

Он держался этого объяснения до самого выхода к передовой.

Там маршрут становился уже, земля поднималась к невысокому склону, а дальше начиналась полоса разбитых посадок и разрушенных строений, за которыми лежала немецкая сторона. Следы Сании несколько раз терялись на твердой земле, однако направление Николай знал и без них. Она почти наверняка выбрала бы точку, откуда одновременно просматривались дорога, остатки кирпичной стены и подход к предполагаемой пулеметной позиции, поэтому искать ее на всем участке не требовалось.

Сания к этому времени уже лежала за низким обломком стены, наполовину скрытая влажной травой. Она пришла достаточно рано, чтобы без спешки проверить сектор, уточнить расстояние до нескольких ориентиров и выбрать путь отхода, не обсуждая каждое решение с человеком, которого Воронцов почему-то решил поставить рядом.

Первые полчаса прошли спокойно.

Разрушенная деревня постепенно проявлялась из предрассветной серости: сначала крыши, потом проломы между домами, затем темная линия насыпи и остатки кирпичной стены, возле которой накануне заметили движение. Пулемет пока не показывался, хотя несколько немецких солдат прошли вдоль траншеи, один дважды появился у дороги и вскоре исчез за строением.

Сания не торопилась.

Ожидание всегда давалось ей легче, когда никто рядом не шевелился, не менял положение и не заставлял учитывать еще одно дыхание, еще один взгляд, еще одну пару рук возле оружия. Раньше присутствие Майи никогда не воспринималось как лишнее, потому что за год оно перестало ощущаться отдельно. Теперь же сама мысль о другом человеке рядом вызывала внутреннее сопротивление, которое Сания не пыталась объяснить даже себе.

Она продолжала наблюдать за стеной, пока едва заметное движение слева не заставило ее отвести взгляд от прицела.

Сначала ей показалось, что ветер качнул траву, однако через несколько секунд движение повторилось уже ниже по склону. Сания медленно взяла бинокль и посмотрела в ту сторону.

За остатками другой стены, примерно в сорока метрах от нее, устраивался Николай.

Он не приближался и не пытался дать ей понять, что нашел ее. Выбрав отдельную точку, Морозов проверил сектор, уложил винтовку и начал работать так, словно именно здесь и должен был находиться с самого начала.

Сания еще несколько секунд смотрела на него через бинокль.

Она ушла раньше именно для того, чтобы не видеть его рядом.

Николай все равно пришел.

Сания опустила бинокль и вернулась к прицелу.

На несколько минут ей удалось вытеснить Николая из внимания. У кирпичной стены снова появилось движение, теперь уже более осторожное. Один немец прошел вдоль насыпи, пригнувшись, затем исчез за остатками дома; другой ненадолго показался у траншеи и передал что-то человеку, которого из-за стены почти не было видно. Пулемет по-прежнему не показывался, однако Сания заметила темный край сошек там, где несколько минут назад ничего не было.

Она продолжила ждать.

Справа, за проломом в кирпичной кладке, появился первый пулеметчик. Он выбрался выше, потянул к себе оружие и на несколько секунд оказался открыт почти до груди.

Сания сразу перевела на него прицел.

Почти одновременно заметила движение Николая.

С его позиции цель была видна лучше. Он уже устроился за винтовкой, окончательно перестав менять положение, и Сания слишком хорошо знала эту неподвижность, чтобы не понять: Морозов взял пулеметчика и сейчас ждет только удобного мгновения.

Задача была общей.

Воронцов специально сказал, что стрелять должен тот, у кого появится надежнее положение, и сейчас этим человеком был Николай. Сания могла просто продолжать наблюдение, контролируя остальной сектор, пока он сделает выстрел.

Она снова посмотрела на его позицию.

Морозов лежал ниже по склону, между ней и кирпичной стеной, почти на одной линии с целью. С ее точки был виден край его головы над укрытием и часть плеча. Если немного изменить угол, пулеметчик оставался в секторе, однако траектория проходила над позицией Николая.

Сания понимала это совершенно ясно.

И столь же ясно понимала, что стрелять ей вовсе не обязательно.

Именно поэтому она перевела винтовку.

Злость оказалась удивительно простой. Морозов не должен был находиться здесь, не должен был спокойно лежать на соседней позиции и вести ту же цель так, будто вчерашнего разговора у Воронцова было достаточно, чтобы стать ее напарником. Сания ушла раньше него не для того, чтобы он через полчаса нашел ее и продолжил работу так, словно ничего не произошло.

Пулеметчик наклонился к оружию.

Николай едва заметно поправил приклад.

Сания выдохнула и нажала на спуск раньше него.

Пуля прошла над краем его укрытия настолько близко, что Николай рефлекторно пригнулся, а через мгновение немец у пулемета дернулся и осел за насыпь.

Морозов не сразу повернулся.

Несколько секунд он оставался неподвижным, словно сначала хотел убедиться, что правильно понял, откуда пришел выстрел. Потом медленно поднял голову и посмотрел в сторону Сании.

Расстояние не позволяло различить выражение лица во всех подробностях, но ей и не требовалось.

Он понял.

Сания не отвела взгляд.

На мгновение между ними не осталось ни деревни, ни разрушенной стены, ни приказа Воронцова. Был только этот короткий взгляд через несколько десятков метров, в котором Николай без единой реплики спросил ровно то, на что Сания и хотела ответить своим выстрелом.

Да, специально.

Движение возле пулемета заставило обоих вернуться к задаче.

Второй немец попытался подтянуть к себе тело убитого и занять его место. На этот раз Николай оказался быстрее. Его выстрел прозвучал почти сразу, и человек исчез за насыпью прежде, чем успел развернуть оружие.

После этого немецкая сторона ожила.

Кто-то крикнул из-за стены, возле траншеи мелькнули две фигуры, а спустя несколько секунд первая пуля ударила в склон значительно ниже Сании. Она прижалась ближе к земле и продолжила смотреть через оптику.

Пока противник определил только направление.

Следующий выстрел лег левее, уже ближе к ее позиции.

Сания знала, что после собственного выстрела должна была сразу сместиться. Воронцов говорил об этом утром, и ничего в обстановке не давало причины нарушать приказ. Пулеметчики были сняты, задача фактически выполнена, а оставаться на прежней точке означало только помогать немцам постепенно сужать сектор поиска.

Она уже начала отводить винтовку назад, когда за кирпичной стеной появился еще один человек.

Немец двигался пригнувшись и, не высовываясь полностью, пытался добраться до пулемета с другой стороны.

Сания остановилась.

Если он успеет занять место, оружие снова сможет открыть огонь.

Она вернула приклад к плечу.

Слева прозвучал выстрел Николая.

Немец у стены резко ушел вниз.

Почти одновременно пуля ударила в кирпич рядом с Санией, и мелкая крошка посыпалась на рукав.

Теперь сомнений не оставалось: ее точку нашли гораздо точнее.

Сания отползла назад.

Морозов не уходил.

Она поняла это по тому, как спустя несколько секунд еще один его выстрел заставил немецкого солдата, показавшегося у траншеи, спрятаться обратно. Николай держал участок, пока Сания смещалась с раскрытой позиции, и не прекращал наблюдение даже тогда, когда сам уже мог начать отход.

Сания добралась до низины и только там позволила себе подняться на одно колено. Старая траншея закрывала ее от прямого огня, однако сверху все еще слышались отдельные выстрелы, направленные туда, где она лежала несколько минут назад.

Она посмотрела в сторону Николая.

Его позиции отсюда не было видно.

Еще один выстрел прозвучал слева, после чего наступила пауза.

Сания сжала челюсть.

Он должен был уходить.

Раздражение, которое только что заставило ее провести пулю над его головой, теперь странным образом смешалось с беспокойством оттого, что Морозов все еще оставался впереди.

Через несколько секунд в траве ниже стены появилось движение. Николай спускался к низине, используя складки рельефа и разрушенную траншею, а когда наконец оказался достаточно далеко от немецких позиций, Сания отвернулась и продолжила отход.

Они встретились уже ближе к своим, где глубокая траншея позволяла идти в полный рост.

Николай появился из-за поворота первым.

Сания сразу поняла, что расстояние до подразделения он использовал не для того, чтобы успокоиться.

Он остановился напротив нее, и несколько секунд оба молчали.

— Ты могла снести мне голову.

Сания поправила ремень винтовки.

— Но не снесла.

Николай посмотрел на нее так, словно именно такого ответа и ожидал, однако от этого не стал менее злым.

— Пуля прошла прямо надо мной.

— Я знала, где ты лежишь.

— Вот это как раз я уже понял.

Сания собиралась пройти мимо, но Николай сместился настолько, чтобы ей пришлось остановиться, не перекрывая при этом путь полностью.

— Тогда в чем проблема? Цель снята.

— Не делай вид, что ты стреляла ради цели.

Она подняла глаза.

— А ради чего еще?

— Я уже держал его.

— Значит, надо было стрелять быстрее.

Николай некоторое время молчал, и Сания почувствовала почти знакомое удовлетворение от того, что наконец сумела задеть его так же сильно, как он обычно задевал ее словами.

— У тебя был надежный сектор, — сказал он. — Ты увидела, что цель уже у меня, перевела винтовку через мою позицию и нажала первой. Не потому, что без твоего выстрела мы ее потеряли.

— Какая разница, кто попал?

— Если разницы нет, зачем понадобилось отнимать выстрел у меня?

Сания не ответила.

Николай слегка наклонил голову.

— Вот именно.

— Не начинай.

— Я еще даже не начал.

— Тогда и не надо.

— Воронцов несколько часов назад сказал тебе оставить личное вне позиции.

Сания резко посмотрела на него.

— Не приплетай сюда Воронцова.

— А кого мне приплетать? Ты ушла одна, хотя нам приказали выйти вместе, потом увидела меня на соседней точке и решила провести пулю у меня над головой только потому, что тебе не понравилось, что я все-таки пришел.

— Ты мне мешал.

Николай коротко усмехнулся, но веселья в этом не было.

— Лежа в сорока метрах и не сказав тебе ни слова?

— Самим фактом своего присутствия.

Ответ вырвался прежде, чем Сания успела его остановить.

Николай замолчал.

Она тоже.

Только теперь Сания услышала, насколько точно сказала то, что все это время пыталась превратить в профессиональный спор. Морозов действительно ничего ей не сделал. Он просто оказался там, где она не хотела видеть никого.

Николай несколько секунд смотрел на нее, словно наконец понял, что дело было не в выбранной им позиции и даже не в самом задании, однако возвращаться к этому не стал.

— Впредь так не делай, — сказал Николай. — Мы напарники. Если тебя что-то не устраивает, говори мне об этом, а не проводи пулю у меня над головой.

Сания подняла на него глаза.

— Не тебе рассказывать мне, как должен вести себя напарник.

Он отступил в сторону, освобождая проход.

— На этом закончим.

Сания задержала на нем взгляд, затем прошла мимо, не сказав больше ни слова.

Глава 10. Один

Несколько дней спустя Сергей Мальцев лежал посреди открытого участка уже двадцать три минуты, когда Сания сказала, что пойдет за ним. До этого она почти не разговаривала. Выслушала командира роты, узнала, что немецкий снайпер с рассвета держит узкий проход между двумя советскими позициями, по которому несколько часов спустя должна пройти стрелковая рота, посмотрела на тело связиста, убитого при первой попытке добраться до раненого, и только после этого перевела бинокль на самого Мальцева. Он лежал примерно в ста двадцати метрах от своей траншеи, между неглубокой воронкой и полосой выжженной травы, прижавшись грудью к земле, а его правая нога была неестественно вытянута в сторону. Крови с такого расстояния почти не было видно, но темное пятно под бедром говорило само за себя.

— Он сам перетянул ногу? — спросила она.

Командир роты кивнул.

— Ремнем. Видели, когда еще двигался.

— Сейчас двигается.

Мальцев будто услышал ее, потому что в тот же момент медленно поднял голову, посмотрел в сторону своих и снова опустился на землю.

Николай находился рядом и вместо раненого изучал немецкую сторону, где за остатками сада начинались разрушенные дома, каменная ограда и несколько глубоких воронок, соединенных полосами высокой травы. За последние два часа снайпер выстрелил четыре раза, но наблюдатели назвали три разных направления, а связист, которого отправили к соседней позиции, погиб почти мгновенно, едва вышел на открытый участок.

— Есть дым? — спросила Сания.

— Две шашки.

— Ставим между ним и немецкой стороной. Я с санитаром дохожу по ложбине, последние двадцать метров под дымом, назад тем же путем.

Командир перевел взгляд на Николая.

Сания заметила это сразу.

— Почему ты смотришь на него?

— Морозов старший в паре.

Она медленно повернулась.

Николай все еще смотрел в бинокль.

— Нет, — сказал он.

Сания некоторое время ждала продолжения, но Николай молчал.

— Что нет?

— Дым не ставим.

— Я не тебя спрашивала, есть ли он.

— А я не отвечал на этот вопрос.

Он наконец опустил бинокль.

— Поставим дым, немец получит укрытие для отхода и сменит позицию.

— Зато Мальцева вытащим.

— Возможно.

— У него прострелено бедро, он в сознании, сам перетянул ногу. Если добраться сейчас, шанс есть.

— А если закроем участок дымом, потеряем стрелка, которого сюда пришли уничтожить.

Она не сразу поверила, что он произнес это вслух.

— Там тоже человек.

— Вижу.

— Тогда веди себя соответственно.

— Именно этим и занимаюсь.

Сания приблизилась к нему настолько, насколько позволяла тесная траншея.

— Мне хватит двух минут.

— За эти же две минуты он уйдет.

— Найдем снова.

— Он уже второй день держит этот проход.

— Значит, найдем второй раз.

Николай коротко посмотрел на нее.

— Ты удивительно легко распоряжаешься чужим завтра ради человека, которого видишь сегодня.

— А ты удивительно легко распоряжаешься человеком, который лежит перед тобой.

Командир вмешался прежде, чем Николай успел ответить.

— Мне к шестнадцати ноль-ноль нужен проход. Через него пойдет рота. Если немец останется, людей придется вести севернее, там открытый склон, который просматривается с высоты. Утром уже двоих потеряли на обходе.

Сания даже не посмотрела на карту, которую он развернул на ящике.

— Если поставим дым сейчас, Мальцев может остаться жив.

Николай повернул голову.

— Ты предлагаешь решить одну проблему, а следующую оставить на потом.

— Зато мой план заканчивается живым человеком.

— Несколько дней назад ты уже решила за нас обоих, как будем работать. Сегодня повторять не будем.

Злость мгновенно вытеснила все остальное.

— Еще раз припомнишь мне тот выход, и я...

— Что? Снова уйдешь одна?

Сания посмотрела на него.

— Если понадобится.

— Поэтому дым не получишь.

— Ты запрещаешь мне вытащить раненого?

— Да.

Ответ последовал настолько быстро, что даже командир роты на мгновение посмотрел на Николая.

Ладони Сании вдруг стали чужими, будто больше не принадлежали ей.

— Хорошо, Морозов.

Она произнесла его фамилию тихо.

— Тогда найди своего немца очень быстро.

Следующий выстрел дал им первое настоящее направление.

Один из пехотинцев неосторожно поднял каску над бруствером в двадцати метрах от них, и почти сразу пуля ударила в край траншеи. Каска исчезла, люди пригнулись, а Сания повернулась вправо.

— За домом.

— Нет.

— Я слышала.

— Звук от стены.

— Опять начинаешь?

Сания проигнорировала последнее и подняла бинокль. Справа от разрушенного дома тянулась низкая каменная ограда, за ней темнела воронка, дальше начиналась полоса бурой травы, уходившая к двум поваленным деревьям. Любое из этих мест подходило для стрелка, заранее подготовившего отход, однако Николай смотрел левее.

— Что ты ищешь?

— Не звук.

— Очень содержательно.

— То, что изменилось после выстрела.

Она раздраженно прошла участок еще раз и увидела сама. Возле одного из поваленных деревьев медленно оседала едва заметная пыль, слишком слабая, чтобы считать ее доказательством, но достаточная, чтобы место перестало быть обычным.

— Ствол.

Николай едва заметно кивнул.

— Тоже видел.

Сания уже положила винтовку на бруствер, но он придержал ствол ладонью.

— Не стреляй.

Она посмотрела сначала на его руку, потом на него.

— Убери.

Николай убрал ладонь.

— Ты не видишь человека.

— Видела пыль.

— После выстрела он уже мог сместиться.

— А мог остаться.

— Если проверишь вслепую и промахнешься, он поймет, что сектор нашли, и исчезнет окончательно.

Мальцев снова попытался приподняться, поднял локоть и смог продвинуться всего на несколько сантиметров.

— Сергей истекает кровью.

— Знаю.

— Тогда заканчивай.

Николай повернулся к командиру.

— Где лежит первый убитый?

Тот показал точку на карте.

— Второй раненый?

Еще одна точка.

— Каска сейчас?

Третья.

Николай соединил их карандашом, продолжил линию через место, где лежал Мальцев, и остановился возле двух поваленных деревьев.

— Он не держит весь участок. Только эту линию.

Сания посмотрела на карту внимательнее.

— После выстрела уходит назад вдоль канавы.

— Поэтому звук каждый раз кажется другим.

— Значит, у него несколько точек.

— По крайней мере две.

Сания снова подняла бинокль.

— Тогда заставим его перейти между ними.

Николай посмотрел на нее с одобрением, которое раздражало почти сильнее насмешки.

— Наконец-то.

— Не радуйся.

— Даже не начинал.

Для ложного выхода попросили две шинели, каску, мешок с землей и веревку. Первое движение сделали нарочито неполным: край шинели показался из траншеи и тут же исчез, затем в нескольких метрах левее качнулась трава, словно человек полз по ложбине к Мальцеву.

Немец не выстрелил.

Сания почти не смотрела на приманку.

Мальцев снова поднял голову, на этот раз дольше, а потом вытянул руку в сторону своих.

Мышцы сами напряглись, готовые поднять тело.

Николай даже не повернулся.

— Даже не думай.

— Я ничего не делаю.

— Поэтому предупреждаю заранее.

— Если он перестанет двигаться…

— Ты останешься здесь.

Сания посмотрела на него.

— Попробуй остановить.

— Сегодня постараюсь сделать это до того, как ты сорвешь задачу.

Она почти улыбнулась от злости.

— Самодовольный придурок.

— Сосредоточься.

Вторую приманку провели иначе. Теперь шинель двигалась ближе к земле короткими рывками, будто человек действительно выбирался из траншеи, замирал и продолжал ползти к раненому.

Выстрел прозвучал почти мгновенно. Каску сорвало.

Сания уже держала поваленные деревья и на этот раз увидела движение. Немец не остался после выстрела на месте, а быстро уходил назад по узкой канаве, почти полностью скрытой от их позиции.

Она начала переводить винтовку вслед.

— Не стреляй.

— Он уходит.

— Меняет точку.

— А если уйдет совсем?

— Тогда я ошибся.

Сания резко посмотрела на него.

— Великолепно.

— Спасибо.

— Это не похвала.

— У тебя сегодня вообще мало похвалы.

Человек исчез. Николай почти сразу показал левее, за кусты, где находилась неглубокая воронка с тем же обзором на проход.

— Следующая позиция.

— Откуда знаешь?

— На его месте я выбрал бы ее.

Сания едва заметно усмехнулась.

— Значит, ищем труса по логике труса?

Николай повернулся к ней.

На мгновение Сания увидела, что попала.

— Работает же.

Он ответил спокойно, но на этот раз спокойствие далось ему не бесплатно.

Третий ложный выход начали из соседней воронки, будто первый человек отвлекал снайпера, пока второй пытался подобраться к Мальцеву с другой стороны. Каска появилась всего на секунду и исчезла, одновременно левее зашевелилась вторая шинель.

Немец молчал.

В этот момент Мальцев снова поднял руку.

Теперь движение было значительно слабее. Он больше не пытался ползти, только на несколько секунд поднял ладонь над землей, будто хотел показать своим, что все еще здесь.

Сания перестала видеть немецкую сторону.

— Николай.

Он услышал перемену в ее голосе.

— Нет.

— Посмотри на него.

— Уже видел.

— Он слабеет.

— Знаю.

— Дай дым.

Николай продолжал держать предполагаемую позицию.

— Нет.

— Ты уже знаешь его маршрут.

— Но не имею самого стрелка.

— Сергей может не дождаться.

— Тогда помоги мне закончить быстрее.

Она стиснула зубы и вернулась к оптике.

Через несколько секунд над краем воронки показалась немецкая каска.

— Есть.

— Вижу.

Сания положила палец на спуск.

— Мой, — сказал Николай.

— Почему?

— Он ждет выстрела справа. Если откроешь огонь, выдашь вторую точку. Я стреляю, ты держишь отход.

Сания уже сместила прицел.

— Не привыкай.

Сначала появился край каски, потом часть лица и винтовка. Николай не стрелял, пока немец не поднялся еще немного, лишая себя возможности мгновенно упасть обратно в воронку.

Выстрел прозвучал рядом с Санией.

Немец исчез.

Она сразу сместила прицел к канаве.

Никакого движения.

— Попал.

— Знаю.

— Самоуверенность когда-нибудь тебя убьет.

— Главное, чтобы не сегодня.

Сания уже поднялась.

— Дым.

Николай несколько секунд осматривал соседние точки, потом дал сигнал.

— Теперь.

Шашка упала перед ложбиной, густой серый дым пополз поперек открытого участка, и Сания спрыгнула вниз раньше, чем Николай успел добавить что-нибудь еще. Санитар пошел следом.

Последние метры они преодолели почти вслепую. Дым щипал глаза, земля уходила из-под ног, но впереди уже проступал темный силуэт Мальцева, и через несколько секунд Сания опустилась рядом с ним.

— Сергей.

Он не ответил.

Она осторожно перевернула его, придерживая плечо. Лицо было бледным, губы слегка приоткрыты.

— Сергей.

Пальцы легли на шею.

Ничего.

Санитар опустился с другой стороны, быстро проверил пульс, расстегнул шинель и приложил ладонь к груди.

Сания смотрела только на его лицо.

— Ну?

Он ничего не сказал.

Этого хватило.

— Он только что двигался.

— Значит, недавно.

Сания посмотрела на ремень, которым Сергей перетянул бедро. Ткань ниже раны пропиталась кровью, земля под ним стала почти черной.

— Если бы пришли раньше?

Санитар поднял на нее глаза.

— Насколько?

— Минут на десять.

Он еще раз посмотрел на рану.

— Шанс был.

Не уверенность и не обещание, но Сании этого оказалось достаточно.

Командир роты встретил их возле траншеи, дождался, пока плащ-палатку с телом передадут вниз, и только после этого повернулся к Николаю.

— Хорошо сработано.

Сания остановилась.

Николай снял винтовку с плеча.

— Позицию надо проверить.

— Уже отправил двоих. Этот гад двое суток держал нам проход, связь и подвоз гоняли через север, а через сорок минут здесь пойдет рота. Если бы не сняли его сейчас, неизвестно сколько еще положил бы.

Командир хлопнул его по плечу.

— Отличная работа, Морозов. Воронцову доложу отдельно.

Николай только кивнул.

Сания смотрела на него.

Проход был открыт, немецкий снайпер уничтожен, через сорок минут здесь действительно должны были пройти десятки людей, и именно поэтому ей было так трудно смотреть на плащ-палатку, под которой лежал человек, не доживший до успешного окончания задачи.

Она дождалась Николая возле его блиндажа.

Санитар успел сказать, что ранение само по себе не обязательно было смертельным. Сергей потерял слишком много крови, но десять минут могли оставить ему шанс. Ровно те десять минут, когда Николай не позволил ей поставить дым. Он появился с винтовкой на плече и, заметив Санию у входа, даже не удивился.

— Если пришла поздравить, опоздала. Меня уже похвалили.

Сания ударила его по лицу.

Она не успела решить, что сделает это, и осознала силу удара только тогда, когда голова Николая дернулась в сторону, а ладонь обожгло болью. Несколько секунд он не двигался, затем медленно повернулся обратно. На щеке уже проступало красное пятно, но он не поднял руку, не отступил и даже не попытался усмехнуться.

Сания тяжело дышала.

— Санитар сказал, десять минут.

Николай молчал.

— Если бы мы дошли до Сергея на десять минут раньше, у него был шанс. Именно тогда я просила дым. Именно тогда я сказала, что могу его вытащить.

Николай несколько секунд смотрел на нее, и Сания почти ждала, что сейчас он начнет защищаться, скажет, что Сергея ранила немецкая пуля, что санитар говорил только о шансе и что никто не мог знать, сколько времени ему оставалось. Но Морозов не воспользовался ни одним из этих оправданий.

— Да, — сказал он. — Я тебя остановил.

Именно этого признания Сания добивалась с тех пор, как услышала про десять минут, однако, получив его, почувствовала только новую волну ярости.

— И он умер.

— Да.

— Тогда скажи, что ты ошибся.

Николай выдержал ее взгляд.

— Нет.

Она не сразу поняла.

— Что значит «нет»?

— Я бы снова сделал то же самое.

Ладонь, которой Сания его ударила, будто снова вспыхнула болью.

— Ты сейчас серьезно? Ты видел, что он истекает кровью, видел, как он поднимает руку, знал, что я могу дойти до него под дымом, и все равно снова оставил бы его там?

Голос уже не слушался ее, поднимаясь с каждой фразой, но теперь она не пыталась говорить тише.

— Если бы мы поставили дым, снайпер получил бы укрытие для отхода. Мы спасли бы Мальцева и потеряли бы его.

— Значит, надо было потерять!

— А дальше?

— Нашли бы снова.

— После следующего убитого?

— Ты не знаешь, что он кого-нибудь убил бы!

— Не знаю.

— Тогда не говори так, будто знаешь!

Сания шагнула ближе, и теперь между ними почти не осталось пространства.

— Может, он вообще ушел бы с участка. Может, больше ни в кого не попал бы. Может, мы нашли бы его вечером. А Сергей был жив сейчас, понимаешь? Он лежал перед нами, не где-то в твоем расчете, не завтра, и я могла до него добраться.

— Могла.

— Тогда почему?!

Последнее слово сорвалось почти на крик.

Николай коротко посмотрел в сторону проходившего мимо бойца, дождался, пока тот отойдет, и снова повернулся к ней.

— Потому что через сорок минут там должна была пройти рота.

— Мне плевать на роту!

Слова вырвались раньше, чем Сания успела их остановить.

Лицо Николая изменилось.

— Вот в этом и проблема.

— Не смей.

— Ты сама это сказала.

— Мне плевать на твою задачу, когда передо мной человек умирает!

— А рота из чего состоит, Сания? Из задач? Из отметок на карте?

Он тоже приблизился, и впервые за весь разговор она увидела в нем ту же злость, что бушевала внутри нее, только Николай удерживал ее куда лучше.

— Там такие же люди. Просто ты не видела их лиц.

— Сергей уже был ранен!

— И поэтому его жизнь стала важнее?

— Я не сказала, что важнее!

— Тогда почему ради него ты была готова оставить снайпера на пути десятков людей?

Ответ, еще секунду назад казавшийся очевидным, застрял.

— Потому что его можно было спасти.

— А если после этого погибнет следующий?

— Мы бы нашли немца.

— Ты говоришь о будущем так, будто оно обязано сложиться именно так, как тебе хочется.

— А ты говоришь о нем так, будто худшее уже произошло!

— Потому что моя работа не ждать, пока оно произойдет.

Сания резко отвернулась, провела ладонью по волосам и снова посмотрела на Николая. Перед глазами вместо него на мгновение возникло поле, темная земля под Сергеем и поднятая ладонь, которая несколько раз появлялась над травой, будто он хотел показать своим, что все еще здесь.

Когда она заговорила снова, голос стал тише, но дрожал сильнее.

— Он нас видел. Смотрел в нашу сторону и знал, что мы там. Он ничего не знал про роту, маршрут или снайпера, которого ты должен снять. Он просто лежал и ждал, что свои придут.

Николай молчал.

— А мы не пришли.

В горле стало тесно, и Сания разозлилась на себя за это почти так же сильно, как на него.

— Потому что ты сказал мне оставаться.

— Да.

— Как ты смог?

Николай отвел взгляд всего на мгновение.

— Сделал то, что должен был.

Сания издала короткий, сорванный смешок.

— Конечно. «Должен был». Очень удобные слова.

— Удобными они ничего не делают.

— Зато у тебя на все есть объяснение.

— Объяснение и оправдание не одно и то же.

— Для Сергея разницы уже нет.

Николай посмотрел на нее внимательнее.

— Для тех, кто остался жив, есть.

Эти слова задели настолько точно, что Сания на секунду замолчала, а потом сознательно ударила туда, где, как знала, будет больнее.

— Ты в этом специалист. Особенно в тех, кто остается жить после того, как ты бросаешь другого.

Челюсть Николая напряглась.

Имя его напарника произносить не требовалось.

— Не надо.

— Почему? Потому что похоже?

— Потому что ты опять говоришь о том, чего не знаешь.

— Я знаю достаточно. Он был ранен, звал тебя, а ты ушел.

— И это все, что ты знаешь.

— А что еще мне нужно?

Николай ответил не сразу.

— Обстоятельства.

Сания горько усмехнулась.

— У тебя для каждого мертвого находятся обстоятельства.

Он резко шагнул к ней, и настоящая ярость появилась уже на его лице.

— А у тебя для каждого собственного решения находится причина, зато для чужого остается только приговор.

Сания замерла.

— Не смей ставить меня рядом с собой.

— Почему?

— Потому что я не бросаю людей.

Николай несколько секунд смотрел на нее.

— Майю ты тоже не бросила?

Сания будто получила второй удар.

— Не произноси ее имя.

— Ты осталась на позиции, когда она была ранена.

— Она приказала мне!

— А ты осталась.

— Потому что я прикрывала людей!

— Вот именно.

Сания шагнула к нему так резко, что Николай инстинктивно напрягся, но она только ткнула пальцем ему в грудь.

— Не смей сравнивать. Майя сама показала мне оставаться, потому что там был последний раненый, которого нужно было вывести.

— Значит, ты оставила одного ради других.

— Я не выбирала ее смерть!

Голос сорвался окончательно.

— Я хотела к ней! Я уже вставала, собиралась бежать, а она сама заставила меня остаться!

На ресницах появилась влага, и Сания зло стерла ее тыльной стороной ладони.

— Сергей тебя ни о чем не просил. Ты сам решил за него.

Когда Николай ответил, его голос снова стал тихим.

— Я не решал, что он должен умереть.

— Ты решил, что его можно не спасать.

— Я выбрал между двумя плохими решениями.

— Нет, ты выбрал за человека, который лежал там и не мог выбрать сам!

— А если бы ради него погибли остальные?

— Откуда ты знаешь, что они погибли бы?!

— Не знаю.

— Вот именно!

Сания почти выкрикнула это ему в лицо.

— Никто не знает. Но ты решил пожертвовать человеком, который уже был перед тобой, ради тех, с кем, может быть, вообще ничего бы не случилось. А потом тебя за это еще и похвалили.

Николай молчал.

— Отличная работа, Морозов. Снайпер уничтожен, проход открыт, рота пройдет. Только один человек не дожил до твоего успешного конца задания.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Не похоже!

— Я прекрасно понимаю, что сделал.

Теперь он говорил медленно, почти нарочно не позволяя ей снова перебить.

— Я видел Мальцева, знал, что он ранен и что времени мало. Знал, что дым мог дать тебе шанс добраться до него, и знал, что тот же дым даст снайперу шанс уйти. Я выбрал не ставить дым. Не потому, что испугался, не потому, что не заметил Мальцева и не потому, что его жизнь ничего для меня не стоила. Я выбрал тот вариант, при котором меньше людей оказывались под угрозой.

Сания смотрела на него с почти физическим отвращением.

— Ты говоришь о нем как о числе.

— Нет.

— Тогда скажи его имя.

иколай помолчал.

— Сергей Мальцев.

— Еще раз.

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Что ты пытаешься доказать?

— Скажи.

— Сергей Мальцев.

— Двадцать два года.

— Знаю.

Сания осеклась.

— Откуда?

— Спросил.

Следующая фраза исчезла прежде, чем она успела ее произнести.

— Работал на мельнице под Рязанью, утром ругался с поваром из-за холодной каши. Я знаю, как его звали, сколько ему было и откуда он. И это ничего не изменило.

Сания несколько секунд просто смотрела на него.

— Вот это и страшно.

Николай покачал головой.

— Нет. Страшно было бы, если бы после того, как я узнал его имя, все остальные перестали для меня существовать.

Он выдержал ее взгляд.

— Ты обменяла бы жизнь одного человека на тысячу?

Сания открыла рот и впервые ничего не смогла ответить.

Николай подождал несколько секунд.

— А я да. Пожертвую одним, если этим спасу тысячу.

Глава 11. Пять четыре

После смерти Сергея Мальцева Сания и Николай почти два дня не разговаривали.

Они не договаривались избегать друг друга и тем более не обсуждали случившееся. Просто оказалось, что даже на фронте, где люди ели из одних котелков, спали через несколько шагов друг от друга и знали, кто сколько сахара оставил на завтра, одного человека при желании можно было почти не замечать. Сания приходила чистить винтовку позже, если видела Морозова возле стола. Когда он сидел у печки вместе с Бекеном и Петром, она находила дело в другой землянке. Если требовалось передать что-нибудь по службе, обходилась несколькими словами и смотрела не на него, а куда-нибудь в сторону. Николай вел себя не лучше. Его привычные замечания исчезли, вопросы он теперь задавал через других, а однажды, когда Сания вошла посреди его разговора с Петром, только скользнул по ней взглядом и продолжил рассказ, будто дверь открылась сама.

Так было проще, потому что Сания не жалела ни о пощечине, ни о том, что напомнила ему о погибшем напарнике. Она по-прежнему считала, что человек, способный видеть раненого, знать его имя и все равно сознательно запретить помощь, не имел права потом говорить, что снова поступил бы так же. Сергей Мальцев оставался Сергеем Мальцевым, сколько бы людей ни стояло за его спиной. Майя тоже не становилась меньшей ценностью потому, что приказала Сании продолжать стрелять. В этом Сания была уверена.

Хуже было другое. Она все чаще вспоминала вопрос Николая, на который так и не ответила.

Обменяла бы она жизнь одного человека на тысячу?

Сания каждый раз мысленно возвращалась к нему, злилась, начинала искать правильный ответ, а потом заставляла себя думать о чем-нибудь другом. Проще было считать, что Морозов неправ, чем разбирать, почему его слова не исчезли из головы вместе с ним самим.

На третье утро Воронцов вызвал к себе сразу все три снайперские пары.

Сания вошла вместе с Айман и почти сразу увидела Николая у стола. Он уже стоял над картой рядом с Бекеном. Свободное место оставалось с его стороны, но Сания обошла землянку и остановилась за плечом Валентины. Николай поднял глаза всего на секунду, и этого хватило, чтобы оба поняли: молчание закончилось, даже если никто пока не произнес ни слова.

Воронцов провел карандашом вдоль немецкой линии.

— Разведка считает, что сегодня они попробуют наш участок. Ночью подтянули боеприпасы, слышали машины, у передовой стало больше офицеров. Может быть полноценная атака, может быть разведка боем, но движение начнется с утра. Пехоту нам сейчас считать не надо. Нам нужны те, кто будет ею управлять.

Он поставил на карте три точки.

— Наблюдатели, связные, командиры расчетов, офицеры. Если до начала движения выбить часть управления, они потеряют время, а иногда на фронте нескольких минут хватает больше, чем десятка убитых.

Петр, который до этого незаметно дожевывал кусок хлеба, наконец спрятал остаток в карман.

— Все три пары?

— Все три.

Воронцов распределил сектора. Айман и Валентина уходили на левый фланг, к старому саду, откуда просматривалась немецкая наблюдательная точка. Бекен с Петром должны были работать справа, контролируя пулеметную позицию и выход из траншеи. Сания и Николай получали центр, разрушенный каменный дом над старой дорогой, откуда был виден ход сообщения между передовой и предполагаемым командным пунктом.

— Работаете отдельно, но смотрите друг на друга, — продолжил Воронцов. — Если одна пара находит движение, которое касается соседнего сектора, передаете знаком. Не открываете огонь по первому человеку, который удобно подставился. Сначала смотрите, кто куда ходит, кто кого ждет, перед кем остальные останавливаются. Нам нужна не стрельба ради счета.

Сания не сразу спросила:

— Кто принимает решение по центральному сектору?

Воронцов поднял глаза.

— Морозов.

Вот теперь Николай посмотрел прямо на нее.

— Почему?

В землянке стало немного тише. Валентина перестала вертеть карандаш между пальцами, Петр окончательно забыл про хлеб.

— Потому что он старший в паре.

— Я знаю. Почему он старший?

Воронцов нахмурился.

— Потому что у него больше опыта координации нескольких позиций и я ему это поручил. Тебе нужно письменное обоснование?

— Нет.

— Тогда вопрос закрыт.

Сания кивнула, но продолжала смотреть на карту. Николай заговорил первым:

— Если тебя утешит, я тоже не выбирал.

Она перевела взгляд на него.

— Меня не интересует, что тебя утешает.

— Два дня молчала. Могла подготовить что-нибудь лучше.

— Могу еще два.

— Буду благодарен.

Воронцов медленно положил карандаш на стол.

— Вот этот вариант мне нравится больше всего. Особенно на позиции.

Кто-то тихо усмехнулся, но Сания не отреагировала.

— Я сама могу решить, когда мне стрелять.

— Можешь, — ответил Воронцов. — Пока это не противоречит работе пары. Если Морозов дает команду сменить точку, меняете. Если говорит ждать, значит, есть причина. Если у вас двоих есть личные вопросы, решаете их после задания.

Сания услышала только одну часть.

Если говорит ждать.

Слишком знакомое слово.

Дым не ставим. Ждем. Сергей лежит там.

Она опустила глаза к карте и больше ничего не спросила. Воронцов продолжил инструктаж, а Сания уже думала совсем о другом. Морозов мог быть старшим по приказу, но это не означало, что он был лучшим. И уж точно не означало, что каждое его решение автоматически становилось правильным.

До развалин они добрались еще в темноте. Первую часть пути все шестеро шли вместе, осторожно обходя старые воронки, заполненные водой после ночного дождя. В низинах земля проваливалась под сапогами, воздух пах мокрой травой, дымом и сырой глиной. Где-то далеко работала артиллерия, но разрывы были настолько привычными, что люди реагировали только тогда, когда звук становился ближе.

Петр шел перед Валентиной и на одном из спусков поскользнулся, успев схватить Бекена за плечо.

— Отличное начало, — сказала Валентина.

— Проверяю грунт.

— Коленом?

— Самый чувствительный прибор.

— Следующий раз попробуй головой.

Петр оглянулся.

— Ты за меня переживаешь?

— За Бекена. Ему потом тебя тащить.

Бекен даже не повернулся.

— Не буду.

— Вот видишь, — сказала Валентина. — Уже двое против твоего падения.

Айман засмеялась, и напряжение на несколько минут растворилось в обычной дороге.

У развилки пары начали расходиться. Бекен увел Петра вправо, Айман с Валентиной свернули к низкому саду. Перед тем как уйти, Валентина задержалась возле Сании.

— Вы там хотя бы друг друга не пристрелите.

— Почему должны?

Валентина посмотрела через ее плечо на Николая.

— Не знаю. Просто мысль.

— Иди.

— Уже.

Она догнала Айман, и через минуту Сания с Николаем остались вдвоем.

Еще несколько десятков метров они прошли молча, пока узкий ход сообщения не заставил их двигаться почти друг за другом. Николай остановился у поворота, проверил направление и только тогда произнес:

— Значит, тебе не нравится, что я старший.

Сания не остановилась.

— Я думала, тебе понравилось молчание.

— Понравилось. Но на позиции оно может закончиться в неподходящий момент.

— Тогда говори по делу.

Он повернулся.

— Хорошо. Если я скажу отходить, ты отойдешь?

Сания посмотрела ему в лицо.

— Если будет причина.

— Причину я не обязан каждый раз доказывать тебе под огнем.

— Тогда не удивляйся, если я решу сама.

Николай несколько секунд молчал.

— Вот именно этого я и ожидал.

— Тогда зачем спросил?

— Надеялся, что ошибаюсь.

Она усмехнулась.

— Ты слишком привык считать себя правым.

— А ты слишком привыкла считать, что если уверена, значит, уже права.

Сания шагнула ближе.

— По крайней мере, когда я говорю, что попаду, обычно попадаю.

— Хороший стрелок и человек, которому можно доверить решение за двоих, не одно и то же.

Вот теперь она замерла. Николай увидел, что попал.

— Значит, ты хороший?

— Я хотя бы понимаю разницу.

— Между чем?

— Между тем, что я могу сделать, и тем, что стоит делать.

Сания смотрела на него с холодной злостью.

— Сегодня проверим.

— Что?

— Кто из нас действительно лучше.

Он почти улыбнулся.

— Я думал, ты не собиралась ничего доказывать.

— Передумала.

— Наконец-то честно.

Сания прошла мимо него.

— Не радуйся заранее.

— Даже не собирался.

По голосу было ясно, что он именно радуется, и это злило сильнее всего.

От разрушенного дома осталось меньше, чем обещала карта. Одна стена еще стояла почти целиком, вторая обрывалась примерно на уровне груди, а внутри лежали обгоревшие балки, кирпичи и пласты осыпавшейся земли. Под бывшим окном сохранилась старая огневая ячейка. После нескольких попаданий часть кладки сдвинулась внутрь, оставив узкую нишу с двумя бойницами.

Николай первым заглянул туда.

— Прекрасно.

Сания протиснулась рядом.

— Что?

— Если Воронцов хотел, чтобы мы перестали ругаться, место выбрал правильно.

— Почему?

— Здесь даже драться неудобно.

Сания увидела две бойницы. Левая находилась ниже и давала хороший обзор центрального хода сообщения. Вторая была выше, уже и смотрела немного вправо.

Она сразу заняла первую.

Николай повернулся.

— Я хотел туда.

— Теперь не хочешь.

— Я эту точку вчера выбирал.

— Надо было вчера и лечь.

— Ты всегда захватываешь территорию до обсуждения?

— Экономит время.

Он несколько секунд смотрел на нее, потом полез к другой бойнице. Места оказалось еще меньше, чем выглядело снаружи. Его локоть почти сразу уперся Сании в плечо.

— Подвинься.

— Некуда.

— Ты лежишь на моей стороне.

— Где твоя сторона?

Сания провела пальцем по земле между ними.

— Теперь здесь.

Николай посмотрел на линию.

— Ты отрезала себе две трети.

Она стерла черту ладонью и снова устроилась у винтовки.

— Ничего не было.

— Я видел.

— Не докажешь.

— Соревнование еще не началось, а ты уже жульничаешь.

— Мы не соревнуемся.

— Конечно.

Они улеглись рядом. Его плечо почти постоянно касалось ее предплечья. Если Николай подавался к своей бойнице, колено мешало Сании отвести ногу. Если она меняла угол винтовки, приклад задевал его рукав. Несколько раз Сания пыталась найти положение, где между ними оставалось хотя бы немного пространства, но каждый раз упиралась либо в кирпич, либо в него.

— Ты специально так лежишь?

Николай оглядел тесную яму.

— Есть другое предложение?

— Мог бы быть меньше.

— До следующего выхода похудею.

— Было бы полезно.

— Ты тоже попробуй.

Она повернулась к нему.

— Что?

— Ничего.

Снаружи послышалось движение, и оба мгновенно замолчали.

Первый час прошел почти без выстрелов. Немцы таскали ящики, несколько человек прошли с катушками кабеля, один раз появился санитар. Слишком много удобных целей и почти ни одной нужной.

Айман первой передала условный сигнал с левого фланга. Наблюдательный пункт найден, но стрелять рано. Через несколько минут Бекен сообщил о связном, который уже дважды прошел между правой траншеей и центральным блиндажом.

Николай поднял бинокль.

— Значит, командный пункт действительно там.

Сания не ответила.

— Ты слышала?

— Я не глухая.

— Просто проверяю.

— Проверь свой сектор.

Человек с биноклем появился вскоре после этого. Он остановился возле выхода из траншеи, посмотрел на советские позиции и исчез.

Сания уже держала его в прицеле.

— Жди, — сказал Николай.

Палец остался возле спуска.

— Я могу его взять.

— Знаю.

— Тогда чего ждем?

— Того, к кому он вернется.

Сания повернула голову.

— А если не вернется?

— Тогда ты будешь права.

— И?

— Переживу.

Она ничего не сказала.

Человек вернулся через несколько минут. Теперь рядом с ним шел офицер с планшетом. Короткая злость кольнула от того, что Морозов оказался прав.

Николай чуть подался вперед, и из-за тесноты его плечо снова прижалось к ее.

— Бинокль мой.

— Почему?

— Я его вел.

— Я тоже.

— Ты последние пять минут доказывала мне, что ждать было глупо.

— И прекрасно его видела.

— Тогда бери офицера.

Сания уже переводила прицел.

— Я сама выберу.

— Нургалиева, это распределение целей, не брачный договор.

Она медленно посмотрела на него.

— Даже если ты останешься последним мужчиной на земле.

— Хорошо знать заранее.

Офицер остановился.

Николай выстрелил.

Сания почти одновременно нажала спуск.

Обе цели исчезли.

Через секунду хлопнула винтовка Валентины, справа ответил Бекен. Немецкая траншея ожила, кто-то пригнулся, несколько солдат бросились к укрытию.

Сания передернула затвор.

— Один один.

Николай повернулся.

— Что?

— Счет.

Несколько секунд он смотрел на нее.

— Ты серьезно решила считать?

— Ты хотел узнать, кто лучше.

— Кажется, это хотела ты.

— Теперь хочешь и ты.

Уголок его рта поднялся.

— Самоуверенно.

— Боишься?

— Пока нет.

Следующую цель Сания забрала буквально у него из-под прицела. Николай уже переводил винтовку, когда она выстрелила раньше. Немец дернулся и исчез за краем траншеи.

— Два один.

Он медленно повернулся.

— Это был мой.

— Был.

— Я его держал.

— Плохо держал.

— Я ждал, пока он остановится.

— Вот и дождался.

Николай смотрел еще секунду, потом тихо усмехнулся.

— Ладно.

— Что?

— Ничего. Пользуйся преимуществом.

— Уже.

Дальше счет перестал нуждаться в постоянном проговаривании. Между отдельными выстрелами проходили десятки минут. Они наблюдали, передавали соседям цели, пропускали рядовых, ждали тех, чье появление действительно что-то меняло. Сания быстрее брала сложную дистанцию и точнее ловила короткое окно, Николай чаще замечал закономерность там, где она видела просто движение. Один раз он вычислил человека под грудой досок только потому, что нижний край одной из них изменил положение. В другой раз Сания сняла связного почти сразу после того, как тот выбежал между двумя укрытиями, и Николай даже не успел закончить поправку.

К полудню они шли почти вровень, и это раздражало обоих, хотя постепенно в раздражении появилось что-то еще, чего Сания пока не собиралась называть. Она заметила это первой не по себе, а по Николаю. Он перестал сердиться после каждого потерянного выстрела и теперь иногда улыбался, когда она успевала раньше. Ему нравилось, что она не отставала, и, возможно, именно поэтому Сании стало еще важнее не дать ему выйти вперед.

В какой-то момент она резко повернула винтовку вправо, и ремень зацепился за металлическую пряжку на его снаряжении.

Сания дернула.

Не вышло.

Еще раз.

— Не тяни.

— Не командуй.

— Ты сейчас оторвешь мне ремень.

— Переживешь.

Она попробовала освободить сама, но пряжка затянулась сильнее.

Николай посмотрел вниз.

— Дай.

— Я сама.

— Вижу.

Он наклонился, и в тесной ячейке сразу стало еще меньше воздуха. Сания не могла нормально отодвинуться, потому что слева была стена, а сзади собственная винтовка. Николай протянул руку к ремню, их пальцы столкнулись, и Сания тут же убрала ладонь.

— Не двигайся.

— Ты мне это уже говорил.

— Потому что ты каждый раз делаешь наоборот.

— Может, плохо объясняешь.

— Или ты плохо слушаешь.

— Скорее первое.

Он высвободил ремень.

Сания отодвинулась настолько, насколько позволила кладка, то есть на несколько сантиметров.

Николай посмотрел на нее.

— Намного лучше?

— Молчи.

— С удовольствием.

Через несколько минут над немецкой стороной вспыхнула осветительная ракета. Сания чуть приподнялась, пытаясь заглянуть поверх края, и Николай мгновенно положил ладонь ей на затылок, прижимая ниже.

Она дернулась.

— Руку убери.

— Ракета еще висит.

— Я вижу.

— Тогда лежи.

— Морозов.

— Потом.

Сания замерла, потому что он был прав хотя бы в этом. Белый свет медленно опускался, выхватывая из серого утра кирпичи, край бойницы и мокрую землю. Ладонь Николая оставалась у нее на затылке еще несколько секунд, после чего он сразу отпустил.

Сания повернулась.

— Еще раз так сделаешь...

— Что?

Она не придумала.

Николай приподнял бровь.

— Вот именно.

— Ненавижу тебя.

— Это уже не новость.

Сания заметила движение, прильнула к прицелу и через несколько секунд выстрелила.

Николай посмотрел через бинокль.

— Попала.

Она удовлетворенно передернула затвор.

— Теперь впереди я.

— Ненадолго.

— Утешай себя.

Он усмехнулся, и Сания неожиданно для себя тоже улыбнулась, совсем чуть-чуть, после чего сразу вернулась к прицелу.

К полудню немецкая сторона изменилась. В траншеях стало больше людей, связные начали ходить чаще, справа несколько раз коротко заработал пулемет. Айман и Валентина сняли наблюдателя на левом фланге, Бекен сообщил о движении у правого выхода.

Счет снова сравнялся.

Сания не произнесла цифры вслух, но знала их точно. Николай, судя по всему, тоже.

Она уже успела понять, что он не стреляет лучше нее. И хуже тоже не стреляет. Это открытие раздражало почти сильнее возможного поражения. Еще неприятнее было признавать, что рядом с ним приходилось думать быстрее. Он замечал то, что она могла пропустить, а когда Сания брала цель, которую он считал слишком сложной для короткого окна, Николай после этого уже не спорил с ее техникой.

Она поймала себя на желании сделать что-нибудь такое, после чего спорить ему будет вообще нечего.

Первый минометный разрыв лег далеко справа.

Второй ближе.

Николай сразу опустил бинокль.

— После следующей цели меняем точку.

Сания ничего не ответила.

Она дождалась офицера, который появился возле края траншеи, и сняла его одним выстрелом.

Теперь счет снова сравнялся: четыре четыре.

— Уходим, — повторил Николай.

Сания уже собиралась отступить, когда на правом участке увидела движение.

Петр.

Он находился выше Бекена, возле разрушенного бруствера. Между ними оставался короткий открытый отрезок. Петр попытался переползти, но пуля ударила в землю прямо перед ним, и он мгновенно прижался к земле.

Сания замерла.

— Подожди.

Николай уже собирал винтовку.

— Что?

— Савельев.

Он посмотрел через бинокль.

— Вижу.

Петр снова попробовал двинуться.

Вторая пуля пришла ближе.

Сания начала искать стрелка.

— Бекен его выведет.

— Как?

— Дождется дыма или найдет другой путь.

— Пока он будет ждать, немец пристреляется.

— Нургалиева, нашу точку уже пристреливают.

Сания нашла стрелка. Высоко, возле вывороченного корня. Немец лежал почти полностью скрытым, показываясь только тогда, когда поднимался проверить Петра. Дистанция была большой, угол неудобный, ветер шел справа.

Сания легла плотнее.

— Мне нужен один выстрел.

— Нет.

Она не сразу повернулась.

— Опять?

— Не начинай.

— Я и не начинала. Ты уже решил.

— Здесь не Мальцев.

— Петр сейчас лежит под винтовкой. Для него разницы нет.

— Для нас есть. Точку нашли.

— Я сниму его.

— Мы уходим.

Сания повернулась.

— Ты даже не хочешь попробовать.

— Я хочу, чтобы через минуту не пришлось вытаскивать уже троих.

— Один выстрел.

— Нет.

— Потому что ты так решил?

— Потому что я отвечаю за эту пару.

— Я не просила отвечать за меня.

— Это не твой выбор.

Вся утренняя злость вернулась разом.

— Вот именно. Рядом с тобой почему-то всегда не мой выбор.

Николай сжал челюсть.

— Не превращай каждую команду в Мальцева.

— А ты перестань каждый раз говорить мне оставить человека и ждать, что я послушаю.

— Я не говорю оставить его. Я говорю не делать из себя второго раненого.

— Очень большая разница для того, кто там лежит.

— Сания, не ты обязана спасать каждого человека, которого видишь.

— А кто?

— Иногда никто.

Она посмотрела на него.

— Поэтому ты и ушел тогда?

Лицо Николая мгновенно изменилось. Не злость, скорее словно между ними закрылась дверь.

— Не надо.

— Почему? Потому что правда?

— Потому что ты ничего об этом не знаешь.

— Я знаю, что он остался.

— Хватит.

Голос был тихим, и именно поэтому Сания остановилась. За все время Николай ни разу не говорил с ней так, без усмешки, без желания победить, просто поставив границу, за которую не собирался ее пускать.

Петр снова попытался приподняться.

Сания вернулась к прицелу.

— Я его не брошу.

Несколько секунд Николай молчал, а когда ответил, голос остался таким же холодным.

— Не используй моего напарника, чтобы оправдать свое решение.

Сания ничего не сказала.

— Нургалиева, уходим.

— Нет.

— Это приказ.

— Нет.

Он смотрел на нее несколько долгих секунд, потом выругался, лег обратно рядом и поднял бинокль.

Сания повернула голову.

— Что делаешь?

— Исправляю твою глупость.

— Я не просила.

— Ты вообще редко просишь.

Он снова посмотрел в оптику.

— Ветер справа сильнее, чем здесь чувствуется.

Сания вернулась к прицелу.

— Вижу.

— Нет. Посмотри выше корня, на сухую ветку.

Она увидела. Ветка действительно уходила сильнее.

Сания изменила поправку.

— Он появляется справа от ствола, — сказал Николай. — Каждый раз на секунду, максимум две.

— Хватит.

— Не хватит.

— Мне хватит.

Петр начал двигаться.

Николай резко произнес:

— Сейчас.

Немец поднялся.

Сания увидела плечо, часть головы, винтовку. На такой дистанции нельзя было ждать, пока человек остановится. Она повела прицел чуть вперед, учла ветер и нажала спуск.

Отдача толкнула плечо.

Немец исчез за корнем.

Сания передернула затвор.

Николай остался у бинокля.

Прошла секунда, потом вторая.

Петр рванул через открытый участок. Бекен высунулся навстречу, схватил его за ремень и втянул вниз.

Сания выдохнула.

— Пять четыре.

Николай не ответил. Он все еще держал бинокль у глаз, хотя подтверждать попадание больше не требовалось.

— Морозов.

Он медленно опустил руки.

На его лице Сания впервые увидела выражение, которое не смогла сразу назвать. Николай смотрел на нее не раздраженно и не насмешливо. Так человек смотрит на вещь, которую считал знакомой и вдруг обнаружил, что ошибался.

Довольство поднялось само собой.

— Что?

Он еще секунду молчал, потом выражение исчезло.

— Уходим.

— Нечего сказать?

— Я видел.

— Что видел?

Николай уже начал отползать от бойницы.

— Что ты попала.

— И?

— И то, что если мы сейчас останемся, следующую цель будут считать уже по нам.

Сания хотела заставить его сказать больше, но он не дал.

Еще одна пуля ударила в верхний край кладки, брызнув крошкой кирпича. Что-то мелкое и острое запорошило ухо, и звук сразу стал глуше, будто мир завернули в тряпку. Сания помотала головой, но звон не проходил. В горле от пыли и гари запершило, она закашлялась сухо и коротко, стараясь делать это тише, чем получалось, а колени и локти, слишком долго державшие один и тот же упор, отозвались тупой ломотой, стоило сдвинуться с места.

Они начали отходить.

До запасной позиции добрались быстро, прикрывая друг друга почти без слов. Ухо у Сании звенело всю дорогу, будто где-то внутри застряла невидимая нота. Она держала правый сектор, пока Николай переползал через открытый участок, потом он занял место и сразу перевел огонь туда, откуда могли работать по ней. Никто не спрашивал второго, готов ли он. Сания просто двигалась, зная, что ее сектор уже держат.

Это было неприятно естественно.

На следующем рубеже Николай первым проверил, где находятся остальные пары. Айман и Валентина уже сместились ниже. Бекен с Петром добрались до укрытия.

Петр был жив.

Облегчение пришло сразу, теплое и почти физическое.

Николай посмотрел на нее.

— Довольна?

— Да.

— Поэтому все было правильно?

Разговор явно не закончился.

— Петр жив.

— Это результат.

— Именно.

— Я спрашиваю про решение.

Сания раздраженно отвернулась.

— Какая разница, если оно сработало?

— Огромная.

— Для тебя, наверное.

— Для любого, кто может не пережить следующий раз.

Сания повернулась.

— Ты не можешь признать, что ошибся.

— В чем?

— Я сказала, что попаду.

— Попала.

— Я сказала, что успею.

— Успела.

— Тогда?

Николай несколько секунд смотрел на нее.

— Ты опять делаешь то же самое.

— Что?

— Считаешь попадание доказательством правильности всего, что было до него.

Сания сжала винтовку сильнее.

— А ты считаешь риск доказательством того, что ничего не надо делать.

— Нет. Я считаю риск тем, что надо учитывать до выстрела, а не после.

— Ты просто боишься ошибиться.

— Конечно боюсь.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Сания не сразу нашлась.

Николай продолжил:

— Потому что моя ошибка может убить не меня. И твоя тоже.

— Я отвечаю за себя.

— Пока ты одна, да.

— Я не просила становиться моим напарником.

— Я тоже.

Николай усмехнулся, но устало, почти без привычного удовольствия.

— В этом мы хотя бы согласны.

Несколько секунд оба молчали, после чего он добавил:

— И больше не говори про моего напарника.

Сания уже хотела ответить, но увидела его лицо и остановилась.

— Тогда расскажи, что произошло.

— Не сегодня.

— Когда?

— Когда решу, что ты хочешь услышать ответ, а не использовать его в следующей ссоре.

Сания сжала губы.

— Самоуверенный ублюдок.

— Вот теперь узнаю тебя.

Он поднял бинокль.

Разговор закончился.

Сания вернулась к своему сектору, но через несколько минут заметила, что Николай дважды проверил ту самую точку возле корня, откуда она сняла немца, будто хотел еще раз убедиться в том, что уже видел собственными глазами.

Она ничего не сказала.

Разбор у Воронцова начался уже вечером.

Немецкая атака так и не получила нормального развития. После первых потерь управление на нескольких участках действительно нарушилось, пехота двигалась рывками, часть людей слишком долго ждала команд, а советская рота успела подготовиться и удержала позиции. Айман и Валентина нашли основной наблюдательный пост и выбили двух человек, работавших оттуда. Бекен с Петром подавили пулеметный расчет и обнаружили запасной ход к правой траншее.

Когда Воронцов дошел до центральной пары, он сверился с записями.

— Развалины накрыли?

— Пристрелялись, — ответил Николай.

— Когда сменили позицию?

Николай назвал время.

Воронцов поднял глаза.

— Поздно.

Сания молчала.

— Почему?

Она уже открыла рот, но Николай ответил раньше:

— Задержал пару на один выстрел.

Сания резко повернулась.

Воронцов нахмурился.

— Ты?

— На правом секторе Савельев оказался под снайпером. У Нургалиевой был угол. Я разрешил остаться.

Теперь Сания смотрела на Николая не отрываясь, но он даже не повернулся.

— Позиция уже была раскрыта?

— Да.

— Ты дал разрешение задержаться на раскрытой точке?

— Да.

— Почему?

Николай помолчал.

— Был шанс открыть Савельеву отход.

Воронцов посмотрел на Петра.

— Так?

— Так, товарищ старший лейтенант.

— Молчи, пока не спрашивают.

— Есть.

Воронцов снова повернулся к Николаю.

— Риск был оправдан?

Николай ответил не сразу.

— Савельев вернулся.

Это было все. Ни слова о дистанции, ни слова о том, что Сания нарушила прямой приказ, ни слова о выстреле, после которого он несколько секунд молчал над биноклем.

Воронцов постучал пальцем по столу.

— Если бы вас накрыли там?

— Ответственность была бы на мне. Я старший пары.

Что-то в груди у Сании на секунду сбилось с привычного ритма. Утром те же слова означали для нее одно: я решаю за тебя. Теперь они означали совсем другое: я отвечу за то, что сделала ты.

Она не знала, что раздражало сильнее, то, что Николай взял на себя последствия ее решения, или то, что сделал это так спокойно, словно иначе и быть не могло. Сания привыкла отвечать за собственные поступки сама, потому что так было проще и надежнее, а Морозов опять сделал что-то, что не помещалось в уже составленное ею представление о нем.

Ей это не понравилось.

— В следующий раз такие решения принимаете до того, как противник начинает разбирать стену над вашей головой, — сказал Воронцов.

— Понял.

Он перевел взгляд на Санию.

— Нургалиева.

— Да.

— Савельев тебе должен.

Петр немедленно вмешался:

— Я уже понял, что сахар.

Воронцов посмотрел.

— У тебя есть?

— Нет.

— Тогда долг идеальный.

Кто-то тихо засмеялся.

Разбор закончился.

Когда остальные начали выходить, Сания задержалась у прохода. Николай оказался рядом. Она подождала, пока Петр с Бекеном уйдут вперед.

— Зачем?

Николай посмотрел.

— Что именно?

— Не делай вид.

— После сегодняшнего дня вариантов много.

— Ты соврал Воронцову.

— Нет.

— Ты запретил мне стрелять.

— Сначала.

— Потом я тебя не послушалась.

— Потом я остался рядом.

— Это не делает решение твоим.

— Я и не говорил, что оно было моим.

Сания нахмурилась.

— Ты сказал, что разрешил.

— Потому что вариант «старший пары приказал отходить, напарница послала приказ к черту, а старший вместо выполнения задачи лег рядом и начал считать ей ветер» звучит хуже.

Она замолчала.

Николай поправил ремень.

— Если я отвечаю за пару, то отвечаю и тогда, когда ты меня не слушаешь.

— Я не просила меня выгораживать.

— Я тебя не выгораживал.

— А что это было?

Он посмотрел прямо на нее.

— Моя работа.

— Очень удобно.

— Ты опять используешь это слово.

— Потому что рядом с тобой оно часто подходит.

Николай на секунду усмехнулся.

— Как скажешь.

Он собирался уйти.

Сания неожиданно спросила:

— Ты правда думал, что я не попаду?

Николай остановился.

Она сразу пожалела, что спросила.

Он повернулся. На лице снова появилась привычная спокойная насмешка, но почему-то Сания теперь не поверила ей до конца.

— Я думал, что выстрел плохой.

— А теперь?

Несколько секунд Николай молчал.

— Теперь думаю, что ты слишком довольна собой.

И ушел.

Сания смотрела ему вслед.

— Иди к черту, Морозов.

— Уже был, — донеслось из темноты. — Не понравилось.

Она закатила глаза и пошла в другую сторону.

Но ответа на вопрос он так и не дал.

Это почему-то казалось ответом.

Через час общая землянка снова была полна голосов, запаха мокрой одежды, горячей воды и дыма от печки. После целого дня в сырой земле люди сушили портянки, чистили оружие, пытались устроиться ближе к теплу и одновременно жаловались, что остальные заняли все место.

Роза появилась последней и почти сразу увидела ладонь Петра.

— Покажи.

Он спрятал руку.

— Ничего.

— У тебя кровь.

— Уже высохла.

— Значит, была.

— Очень сильная логика.

Роза потянулась к нему, но Валентина оказалась ближе.

— Дай сюда.

Петр посмотрел на нее.

— Ты теперь санитарка?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что Роза сейчас оторвет тебе руку целиком.

Роза пожала плечами.

— Могу.

Петр быстро протянул ладонь Валентине.

— Убедила.

Сания сидела рядом с Айман и разбирала винтовку. Она подняла глаза, когда Валентина взяла Петра за запястье и нахмурилась.

— Ты туда землю набил.

— Не специально.

— А как можно специально набить землю в ладонь?

— Не знаю. Но я этого не делал.

Валентина потянулась за водой.

Петр смотрел на нее с таким вниманием, какого небольшая ссадина точно не заслуживала.

— Нежнее можно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты полез туда, куда не надо.

— Ты переживала?

Валентина подняла глаза.

— За Бекена.

Бекен сидел у стены с письмом в руках.

— Вранье.

В землянке сразу засмеялись.

— Читайте свое письмо, — сказала Валентина.

— Уже читаю.

Петр улыбнулся.

— Значит, все-таки переживала.

— Еще слово, и перевязывать будешь сам.

— Молчу.

Он действительно замолчал, правда, всего на несколько секунд.

Сания встретилась взглядом с Айман. Та посмотрела на руку Петра, которую Валентина все еще держала, потом снова на Санию. Сания едва заметно подняла брови, и Айман улыбнулась.

— Что? — сразу спросила Валентина.

— Ничего, — сказала Айман.

— Вы обе что-то сделали.

— Сидим, — ответила Сания.

— Подозрительно сидите.

Петр повернул голову.

— Оставь. Если две женщины одновременно говорят «ничего», лучше не выяснять.

— Умнеешь, — сказал Бекен.

— Война учит.

Бекен развернул письмо.

— Моя дочь просит привезти ей немецкую пуговицу.

Петр сразу оживился.

— У меня есть.

Бекен поднял глаза.

— Откуда?

— Нашел.

— Где?

Петр задумался.

— На немце.

Роза посмотрела на него.

— Надеюсь, он не возражал.

— Уже не мог.

— Савельев, — устало сказала Айман.

— Что? Честно ответил.

Бекен продолжил:

— Сын просит гильзу. Жена ниже пишет: «Гильзу не привози, пуговицу можешь. Лучше привези себя».

Валентина перестала улыбаться.

Бекен перечитал последнюю строчку еще раз и аккуратно сложил письмо.

— Правильно пишет, — сказала Айман.

— Поэтому я на ней женился.

— А она на тебе зачем?

Он задумался.

— Молодая была.

Петр засмеялся, вслед за ним Валентина, и серьезность, появившаяся на несколько секунд, снова растворилась.

Айман достала свое письмо, разгладила край бумаги большим пальцем.

— Мой опять пишет, что хочет сюда.

Сания знала, о ком речь.

— Брат?

Айман кивнула.

— Семнадцать лет, а пишет так, будто дома держат генерала. Говорит, стыдно сидеть, когда другие воюют.

Петр, который только что шутил, стал серьезнее.

— Я в семнадцать тоже думал, что самое страшное на войне это не попасть на нее.

Айман посмотрела на него.

— А теперь?

Петр пожал плечами.

— Теперь думаю, что тогда был дураком.

Валентина перевязывала его ладонь медленнее, чем раньше.

Айман снова посмотрела в письмо.

— Я ему каждый раз пишу, что пусть злится на меня сколько хочет. Главное, чтобы дома.

Сания опустила глаза к винтовке. На секунду вспомнилась собственная папка с письмами, бесконечные запросы, ответы из частей и госпиталей, имя Марлена, которое она столько лет пыталась найти среди чужих фамилий.

Она ничего не сказала.

Айман сложила письмо, а Валентина молча подвинула к ней кружку.

После этого разговор сам перешел на другое.

Петр полез в карман, долго что-то искал и достал маленький кусок сахара.

— Последний, — предупредил он.

— Тогда зачем показываешь? — спросила Роза.

Петр разломил сахар и протянул половину Валентине.

Она посмотрела.

— За что?

— За медицинские услуги.

— Я не медик.

— Уже поздно.

— А если лечение плохое?

— Вернешь.

Валентина сразу положила сахар в рот.

— Теперь точно поздно.

Петр довольно улыбнулся.

Айман тихо сказала Сании:

— Ничего.

Сания едва не рассмеялась.

— Я ничего не спросила.

— Но собиралась.

На другом конце землянки кто-то заговорил о сегодняшнем задании, и Петр моментально вспомнил главное.

— Кстати, Нургалиева.

Сания подняла голову.

— Что?

— Сколько?

Она не сразу поняла, потом посмотрела через землянку.

Николай сидел у стены, протирая оптику.

Он тоже услышал.

— Пять четыре, — сказала Сания.

Николай даже не поднял головы.

— Четыре четыре.

— Что?

Теперь он посмотрел.

— Последний не считается.

— Почему?

— Был после команды отходить.

— И?

— Нарушение правил.

Сания уставилась на него.

— Каких еще правил?

— Вот именно. Их никто не установил.

Петр рассмеялся.

— Тогда почему не считается?

— Потому что я так решил.

Сания поставила винтовку рядом.

— Опять решил?

Николай увидел выражение ее лица.

— Не начинай.

— Я попала.

— Никто не спорит.

— Петр жив.

Петр поднял перевязанную руку.

— Подтверждаю.

Валентина сразу сказала:

— Пять четыре.

— Вот, — сказала Сания.

Николай посмотрел на Валентину.

— Предвзятый суд.

— Почему?

— Она уже выбрала сторону.

— Конечно выбрала. Я люблю победителей.

Петр возмутился:

— А я?

Валентина посмотрела на него.

— Ты пока живой.

— Тоже неплохое достижение.

Бекен снова развернул письмо, явно решив больше ни во что не вмешиваться.

Петр повернулся к Николаю.

— Я в следующий раз ставлю на тебя.

Сания посмотрела.

— После сегодняшнего?

— Именно. Теперь коэффициент лучше.

— Что ставишь?

— Сахар.

Валентина подняла брови.

— У тебя его больше нет.

Петр подумал.

— Следующий.

— Тогда я ставлю твой следующий сахар на Санию.

— Почему опять мой?

— Потому что своего у меня тоже нет.

Айман покачала головой.

— Вы делите сахар, которого еще никто не получил, на задании, которого еще никто не назначил.

— Планирование, — сказал Петр.

Из соседней землянки донесся голос Воронцова:

— Савельев!

Все мгновенно замолчали.

Петр замер с кружкой у рта. Валентина прикусила губу, стараясь не смеяться, Айман опустила глаза. Несколько секунд стояла такая тишина, что стало слышно потрескивание полена в печке.

Бекен, не поднимая головы от письма, тихо произнес:

— Вот видишь. Немцы весь день не смогли тебя заставить замолчать.

Петр прошептал:

— А я вообще ничего не сказал.

Валентина первой не выдержала. За ней засмеялась Айман, потом Роза. Петр попытался возмущаться шепотом, отчего стало только хуже, и через несколько секунд смеялся уже Бекен.

Сания тоже.

Николай сидел напротив и улыбался, глядя куда-то в кружку, будто сегодняшней ссоры, приказов, пуль и разрушенной стены между ними вовсе не было.

Глава 12. Жди

За два месяца Морозов не стал нравиться Сании больше, зато приобрел неприятное свойство оказываться рядом достаточно часто, чтобы она перестала замечать само его присутствие. Они пережили несколько совместных выходов, дважды едва не поссорились при Воронцове, один раз действительно поссорились так, что Петр потом полдня пересказывал Валентине лучшие реплики, и окончательно запутали счет, когда-то начинавшийся с простого пяти четыре. Теперь Николай утверждал, что Сания приписала себе двух наблюдателей, которых первой обнаружила, но не успела снять, Сания отвечала, что обнаружить цель раньше него уже половина победы, а Валентина, назначившая себя судьей без согласия обеих сторон, постановила считать проигравшим Морозова, потому что раздражается он смешнее.

В работе за эти два месяца тоже многое изменилось, хотя вслух они этого не обсуждали. Николай уже понимал по движению ее плеча, собирается она стрелять или только меняет положение, Сания знала, что, если он дважды проводит большим пальцем по краю ремня, не отрываясь от бинокля, значит заметил что-то, в чем пока не уверен. На позиции они почти перестали спорить о пространстве, потому что каждый без обсуждений занимал свою часть, оставляя другому именно столько места, сколько требовалось. Спорить они, впрочем, не перестали. Просто теперь для этого не обязательно было по-настоящему злиться.

В тот день все началось с пшенной каши.

Сания сидела на перевернутом ящике возле входа в землянку, держала в одной руке сложенный вчетверо лист бумаги, а второй рассеянно водила ложкой по остывающей каше. За последние несколько минут она всего дважды поднесла ложку ко рту, и Николай почему-то это заметил, хотя сидел неподалеку и должен был заниматься собственным завтраком.

Когда он поднялся с пустым котелком, взгляд снова сам собой ушел к Сании. Ее порция почти не уменьшилась, и неприятнее всего было то, что происходило это далеко не впервые. Три дня назад она отдала половину еды Петру, заявив, что того, судя по виду, кормят исключительно обещаниями. Позавчера почти не притронулась к картошке. Вчера долго ковыряла тушеную капусту, пока та не остыла, а потом отдала котелок дежурному.

Николай задержался на месте и с некоторым раздражением понял, насколько точно все это помнит. С какого момента он вообще начал следить за тем, что ест Нургалиева?

Ответ нашелся почти сразу и был достаточно разумным, чтобы закрыть вопрос. Они работали в паре. Человек, который мало ест, быстрее мерзнет, хуже держит внимание, медленнее реагирует, а если Сания доведет себя до состояния, в котором начнет шататься после нескольких часов на позиции, вытаскивать ее придется именно ему. Следовательно, интерес был исключительно профессиональным, и ничего странного в нем не было.

Решив на этом закончить внутренний спор, Николай подошел к ней.

— Ешь.

Сания даже не подняла головы.

— Я ем.

Николай посмотрел в котелок.

— Очень убедительно.

Теперь она взглянула на него поверх письма.

— Ты пришел оценить технику?

— Я пришел сказать, чтобы ты доела.

— А я не просила.

Сания снова опустила глаза к листу, однако Николай не ушел. Через несколько секунд она медленно сложила письмо.

— Морозов, если тебе скучно, иди поссорься с Петром. Он всегда свободен.

— Савельев хотя бы ест.

Она посмотрела сначала на него, потом на свой котелок.

— Ты следишь за тем, сколько я ем?

Вопрос оказался неприятнее, чем должен был.

— Нет.

— Только что сравнил меня с Савельевым.

— Это было оскорбление, а не наблюдение.

— Неудачное.

Николай кивнул на кашу.

— Ты несколько дней нормально не ешь.

Сания прищурилась.

— Несколько?

Он и сам услышал, насколько уверенно это прозвучало.

— Приблизительно.

— Надо же. А говоришь, не следишь.

— Нургалиева, если ты свалишься на позиции от голода, мне придется тащить тебя обратно. Я не настолько добрый человек.

— Успокоил.

— Я старался.

Она зачерпнула ложку и демонстративно съела, скорее чтобы прекратить разговор, чем от голода. Николай почему-то остался стоять.

Сания прожевала.

— Еще что-нибудь?

— Еще.

— Что еще?

— Ложку.

С другого конца землянки донесся приглушенный смешок. Петр немедленно сделал вид, что чрезвычайно занят ремнем винтовки.

Сания медленно повернулась к Николаю.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

— Морозов.

— Ешь.

Она съела еще одну ложку, не отводя от него глаз.

— Доволен?

Николай собирался ответить привычной колкостью, но неожиданно понял, что действительно доволен. Сам факт того, что она наконец начала есть, почему-то снял часть раздражения, которое он испытывал последние минуты. Это было настолько нелепо, что Николай немедленно вернулся к уже найденному объяснению. Ослабший напарник был плохим напарником. На этом вопрос следовало считать исчерпанным.

— Терпимо.

— Исчезни.

— Вот теперь с удовольствием.

Он отошел, а Сания некоторое время смотрела ему вслед.

— Совсем уже ненормальный.

— Я слышал.

— На это и рассчитывала.

Лист, который она снова развернула, был письмом Нюры. Сания получила его утром вместе с остальной почтой и с тех пор перечитала уже трижды, хотя почти каждую строчку успела запомнить. Нюра писала из Алма-Аты о вещах, которые на фронте казались одновременно невероятно далекими и болезненно близкими: о соседке, опять ругавшейся в очереди, о холоде, ударившем по ночам, о знакомой женщине, получившей письмо от мужа после нескольких месяцев молчания, о разбитом окне в доме напротив, которое никак не могли нормально заменить. Посреди этих маленьких новостей продолжала существовать жизнь, где утром ходили на работу, вечером грели воду, беспокоились о карточках и спорили из-за чужой кастрюли, и на таких строчках Сания всегда задерживалась дольше всего.

Дальше Нюра писала о Марлене.

Она сделала все, о чем Сания просила в предыдущем письме. Отнесла сведения в военкомат, передала запрос дальше, переписала имя, год рождения и остальные данные еще в несколько мест, где обещали хотя бы проверить списки. Пока ничего не нашлось, но Нюра просила не принимать молчание за ответ и обещала через неделю попробовать снова.

Отдельно она сообщала про Колю. Его последнее письмо пришло недавно, и по номеру полевой почты и нескольким осторожным намекам Нюра решила, что брата могли перебросить куда-то на то же направление, где сейчас находилась Сания. Точного места Коля, разумеется, не называл. Нюра уже отправила ему сведения о Марлене и попросила спрашивать среди пополнения, раненых и людей, которых перебрасывали между частями. Если Сания случайно встретит Колю раньше, чем он получит ее письмо, пусть обязательно найдет его и все расскажет сама. Заканчивалась эта часть привычной жалобой на брата, который за месяц способен написать родной семье четыре предложения, причем два из них посвятить погоде, и обещанием после войны лично научить его пользоваться бумагой.

На этой строчке Сания улыбнулась.

Николай, оказавшийся неподалеку, заметил улыбку и почему-то задержал взгляд.

Через некоторое время он услышал имя Марлена. Сания произнесла его тихо, почти беззвучно, перечитывая предыдущий абзац, и Николай вспомнил, что имя ему уже попадалось. Несколько дней назад она спрашивала у связиста, куда отправляют запросы о пропавших, еще раньше он видел Марлена на листе, который Сания быстро сложила, когда Николай вошел.

Марлен мог быть кем угодно и совершенно его не касался.

По крайней мере должен был не касаться.

Через некоторое время Сания заговорила с Айман.

— Нюра отправила еще один запрос по Марлену. И Коле написала.

— Ответ есть?

— Пока нет.

— Будет.

— Надеюсь.

Николай протер линзу бинокля чуть сильнее, чем требовалось.

Коля его не заинтересовал. Из письма и разговора было понятно, что это родственник Нюры. А вот Марлен почему-то продолжал болтаться в голове.

Мужчина из Алма-Аты? Жених? Человек, которого Сания оставила дома и теперь пыталась найти?

Николай не помнил, чтобы она хоть раз упоминала кого-нибудь подобного, но это ничего не значило. Нургалиева вообще не имела привычки рассказывать ему о своей жизни, и до сегодняшнего утра подобное положение вещей его полностью устраивало.

Теперь почему-то перестало.

Причина, разумеется, была простой. Из-за этих писем Сания плохо ела, а если последствия ее рассеянности касались работы пары, Николай имел право знать источник проблемы. С этим вполне разумным объяснением он подошел к ней, когда Айман ушла.

— Кто такой Марлен?

Сания продолжала складывать письмо.

— Что?

— Марлен.

Она подняла глаза.

— С каких пор ты интересуешься моей перепиской?

— Не интересуюсь.

— Очень странный способ это показать.

— Ты повторяешь его имя уже несколько дней.

— И оно мешает тебе жить?

— Начинает.

Сания внимательно посмотрела на него.

— Ревнуешь, Морозов?

— К человеку, которого даже не знаю?

— Значит, нет?

— Значит, у тебя слишком богатое воображение.

Она усмехнулась и снова опустила глаза к письму.

Николай почти решил уйти, когда Сания добавила:

— Брат.

Он остановился.

— Что?

— Марлен мой брат.

Облегчение пришло мгновенно, раньше мысли, и оказалось настолько отчетливым, что Николай нахмурился. Хорошо, брат. Почему именно это вдруг показалось ему хорошей новостью, он разбирать не собирался. Теперь хотя бы стало понятно, почему Нургалиева неделями носилась с запросами и забывала про еду, и такого объяснения вполне хватало.

— Младший?

— Да.

Сания аккуратно сложила письмо и спрятала во внутренний карман.

— Мы потерялись давно. Я потом искала его через кого могла. До войны тоже. Сейчас ему уже должно быть семнадцать или восемнадцать, поэтому его вполне могли призвать.

Николай вспомнил, как несколько дней назад она задержалась возле молодых бойцов из пополнения и спрашивала, откуда их прислали.

— Поэтому ты всех расспрашиваешь.

Она сразу напряглась.

— Не всех.

— Почти.

— Опять следишь?

— Ты очень заметная, когда пытаешься делать вид, что ничего не делаешь.

— А ты очень раздражающий, когда открываешь рот.

— Приятно, что хоть в чем-то мы стабильны.

Сания отвернулась, однако через некоторое время продолжила уже тише:

— Если его действительно призвали, он может быть в любой части. В госпитале, в запасном полку, где угодно. Нюра пытается искать оттуда, теперь Коля тоже сможет спрашивать, если правда оказался на нашем направлении. Я столько лет искала Марлена по одному пути, а теперь оказалось, что искать надо совсем по другому.

Николай ничего не ответил.

— Я просто не хочу опоздать, — сказала она после короткой паузы. — Столько лет его искала, а теперь война тоже может искать быстрее меня.

Последние слова прозвучали спокойно, и именно поэтому Николай не нашел обычной колкости.

Некоторое время они молчали. За стеной землянки кто-то звал Петра, снаружи скрипели сапоги по размокшей земле, Валентина спорила с Бекеном, и среди всего этого обычного фронтового шума лицо Сании стало вдруг слишком неподвижным.

Николай посмотрел на нее и неожиданно сказал:

— Моя бабушка давно не отвечает.

Сания подняла глаза.

— Что?

Он сам не вполне понимал, зачем начал.

— На письма. Раньше отвечала, потом перестала.

— Ты не знаешь, жива ли она?

— Нет.

— А родители?

— Их давно нет. Бабушка меня вырастила.

Он произнес это почти буднично, и Сания впервые подумала, что за все месяцы знакомства не слышала от него ничего настолько личного.

— И ты продолжаешь писать?

— Конечно.

— Даже если ответов нет?

Николай пожал плечом.

— Не получить ответ и получить плохой ответ все-таки не одно и то же.

Сания посмотрела на него внимательнее.

— Пока ты не знаешь, где Марлен, ты не знаешь только это, — продолжил Николай. — Не придумывай за него остальное.

Она опустила взгляд.

— Ты сейчас меня утешаешь?

— Нет.

— Похоже.

— Тогда я немедленно беру слова обратно.

— Поздно.

Николай поморщился.

— Вот поэтому с тобой нельзя разговаривать нормально.

— А ты умеешь?

— До встречи с тобой умел.

— Очень сомневаюсь.

Знакомое раздражение вернулось между ними почти с облегчением, закрывая минуту, в которой они подошли слишком близко к вещам, о которых обычно предпочитали молчать.

Их третья вылазка за последние несколько дней началась ближе к полудню, когда погода окончательно испортилась. Ветер шел низом, тянул по земле влажный холод, временами поднимал мелкую снежную крупу. Сания и Николай лежали в неглубокой позиции у края разбитой посадки, откуда открывался обзор на широкую полосу земли между передовыми траншеями. Утром здесь прошла короткая атака. Пехота продвинулась вперед, потом откатилась, оставив на нейтральной полосе разбитые ящики, несколько тел и подбитый советский танк, остановившийся ближе к немецким позициям.

Башня была повернута набок, сорванная гусеница лежала за машиной тяжелой лентой, вокруг чернела земля. Сначала Сания решила, что экипаж успел выбраться или погиб внутри, и больше на машину не смотрела, потому что их собственная работа требовала достаточно внимания.

— Твой наблюдатель опять высунулся, — тихо сказал Николай.

— Уже вижу.

— Если видишь, почему не стреляешь?

— Жду, когда подойдет ближе.

— Ты?

Сания повернула голову.

— Что?

— Ничего. Просто впервые слышу, что ты добровольно ждешь.

— Хочешь, чтобы я передумала?

— Боюсь разрушить исторический момент.

Сания снова прижалась к прикладу. Немец показался на несколько секунд и исчез.

— Теперь поздно, — заметил Николай.

— Спасибо, не заметила.

— Всегда рад помочь.

— В следующий раз помоги молча.

— Так ты не оценишь.

Она едва заметно усмехнулась.

Порыв ветра дернул край платка и вытянул наружу темную прядь. Та легла Сании на щеку, зацепилась за ресницы, но она только моргнула и продолжила смотреть в оптику.

Николай заметил волосы почти сразу. Сначала потому, что они действительно могли мешать ей целиться, однако спустя несколько секунд понял, что почему-то продолжает смотреть.

Он собирался сказать, чтобы она убрала прядь, но вместо этого пальцы сами едва заметно двинулись вперед.

Николай остановил руку.

Ему вдруг захотелось самому убрать волосы с ее лица и заправить за ухо.

Что за черт.

Сания наконец нахмурилась, поймала прядь и раздраженно убрала ее сама.

Николай сразу отвернулся к биноклю, испытывая совершенно нелепое чувство, будто она опередила его в действии, которое вообще не имело к нему отношения. Все объяснялось достаточно просто. Волосы мешали стрелку, он заметил помеху, нормальная профессиональная реакция.

Только нормальная профессиональная реакция состояла бы в том, чтобы сказать ей убрать волосы, а не протянуть к ним руку самому.

— Что? — спросила Сания.

— Ничего.

— Ты смотрел.

— Я лежу рядом с тобой. Иногда это неизбежно.

— Сочувствую.

— Спасибо.

Сания снова отвернулась, а Николай еще несколько секунд смотрел в бинокль, не видя ничего нового, после чего раздраженно поправил ремень.

— Ты чего злой? — спросила она.

— С тобой работаю.

— Два месяца работаешь. Пора было выработать иммунитет.

— Организм сопротивляется.

— Слабый организм.

— Удивительно слышать от человека, которого приходится заставлять есть.

Сания медленно повернула голову.

— Еще одно слово про еду, и я тебя пристрелю.

— Вот, уже лучше. Значит, силы появились.

Она посмотрела на него так, что Николай усмехнулся и почувствовал почти облегчение оттого, что разговор снова вернулся в привычное русло.

Первый удар по броне они услышали минут через двадцать. Глухой металлический звук пришел со стороны танка, повторился, затем прозвучал еще раз, а через несколько секунд изнутри машины донесся слабый человеческий голос.

Сания начала двигаться раньше, чем успела что-нибудь сказать.

Николай схватил ее за рукав.

— Куда?

— Отпусти.

— Куда?

— Ты слышал.

— Слышал.

— Тогда в чем вопрос?

Она потянула руку, но он удержал.

— Лежать.

Одно слово мгновенно вернуло совсем другой день. Мальцев на открытом месте, поднятая рука, двадцать три минуты, дым, который мог бы появиться раньше, и Николай, спокойным голосом говорящий, что нет.

Сания перестала вырываться.

— Опять?

Николай нахмурился.

— Что опять?

— Ты прекрасно знаешь.

— Нет, Нургалиева, я умею читать местность, а не мысли.

— Будем лежать и слушать, пока они не замолчат?

Его лицо сразу стало жестче.

— Не начинай.

— Почему? Потому что неудобно?

— Потому что я сказал ждать, а не бросить их.

Сания замерла.

— Какая разница для тех, кто внутри?

— Если мы сделаем все правильно, очень большая.

Он отпустил ее и поднял бинокль.

Сания несколько секунд смотрела на него.

— Ты собираешься их вытаскивать?

— Нет. Последние пять минут изучаю танк из любви к бронетехнике.

— Мог сразу сказать.

— А ты могла сначала спросить, прежде чем решить, что я собираюсь смотреть, как они умирают.

Она сжала губы. Он был прав в одном: именно это Сания решила мгновенно.

— Тогда чего мы ждем?

— Пулемет.

— Где?

— Пока не знаю.

Сания посмотрела на низину. Между их позицией и танком тянулось несколько воронок, дальше земля слегка опускалась, образуя короткий участок мертвого пространства. Прямой путь был быстрее, правый давал больше укрытия.

Из танка снова постучали, на этот раз настойчивее.

— Николай.

— Я слышу.

— Они могут не дождаться.

— А ты можешь не доползти.

— Я доползу.

— До танка, возможно.

Она резко повернулась.

— Тогда чего тебе еще надо?

Николай опустил бинокль.

— Вернуться.

Сания нахмурилась.

— Что?

— Ты все время думаешь только о том, как добраться до человека. Я думаю еще о том, как потом вернуть вас обоих обратно.

Она ничего не ответила.

Николай снова посмотрел на поле.

— Слева нас прикроют Айман и Валентина. Бекен с Петром возьмут правый сектор. До первой воронки идем вместе. Дальше не двигаемся, пока не найдем пулемет.

— А к танку кто?

— Решим.

— Я.

— Я еще не закончил.

— Все равно я.

Николай выдохнул через нос.

— Вот за это тебя иногда хочется оставить здесь привязанной.

— Попробуй.

— Не искушай.

Справа внезапно ударил пулемет. Очередь прошла по открытому участку перед машиной, подняв цепочку земли.

Николай вскинул бинокль.

— Нашел.

Сания тоже увидела низкую огневую точку, почти слившуюся с остатками бруствера. Николай подал условный знак соседним парам, и через некоторое время слева хлопнули винтовки Валентины и Айман, заставляя пулеметный расчет спрятаться.

— Теперь? — спросила Сания.

— Жди.

Слово снова ударило старым воспоминанием.

Сания уже напрягла ноги, готовая двигаться, и на этот раз Николай ее не держал. Он просто продолжал смотреть вперед.

Из танка снова постучали.

Каждая секунда ощущалась слишком долгой, но за последние минуты Морозов не сделал ничего, что напоминало бы отказ. Он нашел угрозу, распределил прикрытие и выбрал путь назад. Он действительно собирался к этим людям, просто не собирался умирать по дороге к ним.

Сания осталась лежать.

Через несколько секунд пулемет внезапно ожил снова.

Длинная очередь прошила ровно тот участок, куда она собиралась выйти.

Холод на мгновение прошел между лопаток.

Николай дождался, пока огонь стихнет.

— Теперь.

Сания пошла.

До первой воронки они добрались быстро. Николай скользнул следом и снова взял правый сектор.

— Ты меня послушала.

Сания повернула голову.

— Не привыкай.

— Поздно.

— Даже не мечтай.

— Уже испугался.

Она выбралась из воронки первой.

Дальше они продвигались короткими отрезками, пока корпус танка не закрыл их от основной части немецких позиций. Вблизи машина была сильнее закопчена, чем казалось издалека, возле разбитой гусеницы темнело масло, а металл еще хранил тепло.

Сания постучала по броне.

Изнутри ответили.

— Свои!

Люк заклинило, и им пришлось взяться вдвоем. После нескольких попыток металл наконец поддался достаточно, чтобы внутрь проник серый свет, вместе с которым наружу ударил запах гари, масла и крови.

Ближе всего лежал танкист с окровавленным виском. Он оставался в сознании и мог двигаться.

— Сколько вас? — спросил Николай.

— Трое.

— Все живы? — спросила Сания.

Мужчина на секунду закрыл глаза.

— Командир умер. Второй жив. Ногу прижало.

Первого они вытащили быстро. Он мог ползти сам, и Николай отправил его к ближайшей воронке, после чего они вернулись к раненому внутри.

Ногу зажало деформированным металлом. Николай пролез глубже, Сания удерживала край и следила за полем, пока через несколько минут сапог наконец не удалось освободить.

— Теперь.

Сания протянула руки. Танкист почти не помогал, и вдвоем они с трудом вытянули его наружу.

— Держишь?

— Держу.

— Плечо выше.

— Вижу.

— Голову.

— Морозов, я вижу голову.

— Просто проверяю.

— Проверь лучше себя. Ты опять говоришь без необходимости.

— Значит, все нормально.

Где-то совсем рядом ударила пуля, и они одновременно пригнулись.

— Уходим, — сказал Николай.

— Сначала он.

— Разумеется.

Сания коротко посмотрела на него.

Еще недавно именно это слово в его исполнении показалось бы ей ложью. Теперь она ничего не сказала.

До первой воронки раненого тащили вдвоем. Там их встретил Петр, сразу подхвативший часть веса, а Бекен продолжал держать сектор. Отступали медленнее, но организованно, переходя от одного укрытия к другому под прикрытием Айман и Валентины.

Недалеко от своей линии рядом лег минометный разрыв. Земля ударила Санию по плечу и щеке, на несколько секунд заложило уши, но она удержала раненого и продолжила двигаться.

Только в траншее танкиста наконец передали санитарам. Роза появилась почти сразу, коротко выругалась, оценив состояние второго, и приказала всем, кто способен стоять самостоятельно, убрать себя с дороги. Петр попытался помочь и был изгнан первым.

Сания отошла в сторону, вытерла щеку рукавом и только теперь почувствовала, насколько устали руки.

Николай подошел через несколько минут.

— Ты могла сразу спросить.

Сания посмотрела на него.

— Что?

— У танка. Вместо того чтобы решить за меня, что я собираюсь их бросить.

— Ты собираешься продолжать это весь вечер?

— Возможно.

— После Мальцева у меня были основания так подумать.

— Были.

Сания насторожилась.

— И все?

— А чего ты ждешь?

— Обычно после этого ты объясняешь, что я ничего не понимаю.

— Ты многое не понимаешь. Просто сегодня речь не об этом.

— Какая щедрость.

Николай прислонился плечом к стенке траншеи.

— Я не прошу тебя решить, что тогда был неправ.

— Потому что ты до сих пор считаешь себя правым.

— Да.

— Невыносимый человек.

— Это мы уже установили.

Сания посмотрела туда, где санитары уносили танкистов.

— Тогда что ты хотел доказать?

Николай тоже проследил за ее взглядом.

— Что не каждое «жди» означает «оставь».

Сания вспомнила неподвижные секунды перед рывком и очередь, прошившую землю там, куда она собиралась выйти.

— Сегодня не означало.

— Сегодня нет.

Она помолчала.

— Только не воображай теперь, что я буду выполнять все твои приказы.

— Сегодня выполнила.

— Один.

— Для тебя почти историческое достижение.

— Могу все исправить прямо сейчас.

— Не сомневаюсь.

Сания фыркнула и отвернулась.

Николай уже собирался что-то добавить, когда заметил кровь.

Темное пятно растеклось по воротнику Сании, заходило на плечо и тонкой полосой засохло возле шеи.

Все остальное исчезло мгновенно.

Он не успел ни подумать, ни оценить, откуда могла взяться кровь, просто схватил Санию за руку и резко развернул к себе.

— Стой.

Она дернулась.

— Ты чего?

— Где?

— Что где?

— Куда попало?

Сания посмотрела на него непонимающе. Николай уже видел кровь на вороте, рукаве, возле подбородка, и сердце ударило настолько резко, что на мгновение стало трудно вдохнуть.

— На тебе кровь.

— И?

— Где тебя задело?

Он схватил ее за плечо и быстро провел взглядом по боку, воротнику, шее, пытаясь найти разрыв ткани.

Сания нахмурилась.

— Морозов, отпусти.

— Где?

— Нигде.

— Не ври.

— Я не вру.

Его пальцы уже коснулись края воротника, когда Сания перехватила запястье.

— Это кровь танкиста.

Николай замер.

— Что?

— Танкиста. Я его на себе тащила. Ты там был, если забыл.

Он смотрел на нее еще секунду.

— Точно?

Сания медленно подняла брови.

— Нет. Решила получить пулю, истечь кровью и сообщить об этом тебе в последнюю очередь.

Николай отпустил ее слишком резко.

— Можно было сразу сказать нормально.

— Я сразу сказала, что меня не задело.

— Плохо сказала.

— А как надо было? Справку оформить?

— Желательно в двух экземплярах.

Она уставилась на него.

— Ты окончательно спятил.

— Иди к Розе.

— Зачем?

— Провериться.

— Меня не ранили.

— Сания.

— Николай.

— К Розе.

— Сам иди к Розе. Тебе нужнее.

Она развернулась и пошла к землянке, по дороге уже начиная спорить с Петром, который попытался спросить, что случилось.

Николай остался у траншеи и смотрел ей вслед, пока не убедился, что походка ровная, а потом еще несколько секунд просто слушал ее голос. Сания двигалась нормально, ругалась с Савельевым так, будто собиралась прожить еще лет сто исключительно назло окружающим, и кровь действительно принадлежала танкисту.

Значит, все было в порядке.

Николай медленно выдохнул и только теперь понял, что до этого почти не дышал.

Он провел ладонью по лицу и попытался привести мысли в порядок. Он отвечал за пару, а значит, если на напарнике кровь, естественно сначала убедиться, что человек не ранен. Ранение Сании означало бы изменение задачи, проблемы с наблюдением и прикрытием, необходимость вытаскивать ее, докладывать Воронцову и перестраивать работу. Любой опытный снайпер проверил бы напарника.

Объяснение было разумным.

Николай повторил его про себя еще раз и почти сразу понял, что оно не отвечало на главный вопрос.

Потому что в ту секунду, когда он увидел кровь, он не подумал ни о паре, ни о Воронцове, ни о позиции, ни о том, как придется отходить. Он вообще не подумал о работе. Страх пришел раньше мысли, резко, почти физически, выбив воздух из груди еще до того, как Николай успел понять, что именно увидел.

Он снова посмотрел в сторону землянки. Сания стояла у входа, раздраженно отмахивалась от Петра и пыталась стереть засохшую кровь с воротника. Совершенно живая, совершенно невредимая.

Он нахмурился, все еще глядя на Санию, и впервые за долгое время не смог придумать для себя объяснение.

Почему он так сильно испугался?

Глава 13. Правильное место

Передышку им дали неожиданно, когда никто уже не рассчитывал, что слово это вообще еще имеет какое-то отношение к фронту. После нескольких недель, в которые дни отличались друг от друга только погодой, количеством выстрелов и тем, кого вечером не досчитались у котелка, батальон отвели на несколько километров от передовой, разместив по избам и в здании старой сельской школы, где в уцелевших классах пахло сырой штукатуркой, печным дымом и тем особенным человеческим теплом, которое появляется там, где слишком много людей наконец получают возможность снять шинели и перестать каждую минуту прислушиваться к небу.

Фронт никуда не исчез, его тяжелое далекое ворчание время от времени доходило сюда даже сквозь закрытые окна, но после постоянного грохота оно казалось почти мирным, и к полудню люди уже позволили себе роскошь заниматься вещами, которые еще вчера показались бы бессмысленными. Кто-то брился над жестяным тазом с мутной водой, кто-то штопал гимнастерку, кто-то стирал портянки и развешивал их возле печи, вызывая всеобщее возмущение запахом, а Петр Савельев уже третий раз натирал сапоги куском ветоши, хотя даже при самом благосклонном освещении никакой дополнительной чистоты на них обнаружить было невозможно.

Бекен Жумабаев некоторое время наблюдал за ним из угла, где сидел с раскрытым письмом на колене, потом сложил лист вдоль уже давно продавленной линии, аккуратно убрал его во внутренний карман гимнастерки и наконец не выдержал.

— Если еще раз по ним проведешь, дырка будет.

Петр даже не поднял головы.

— Грязные были.

— Полчаса назад были грязные, двадцать минут назад стали чистые, а теперь уже блестят сильнее твоего будущего.

— Очень смешно.

— Я и не шучу.

Петр подозрительно посмотрел на него, но Бекен снова принял то невозмутимое выражение, за которым обычно пряталось самое большое количество насмешки, и в этот момент рядом прошла Валентина Круглова, остановилась, посмотрела сначала на сапоги, потом на Петра и тоже не смогла пройти мимо.

— Савельев, ты их облизывал?

Петр медленно выпрямился.

— Я просто решил один вечер выглядеть человеком.

Валентина окинула его взглядом с головы до ног.

— Решение хорошее, исполнение слабое.

Она ушла дальше, держа под мышкой аккуратно сложенную гимнастерку, на которой только что закончила пришивать пуговицу, а Петр проводил ее глазами дольше, чем требовалось для человека, которого только что оскорбили. Бекен снова ничего не сказал, но теперь уже Петр заметил выражение его лица.

— Даже не начинай.

— Я письмо читаю.

— Ты его убрал.

— Значит, вспоминаю.

На другом конце комнаты Айман Сейдахметова действительно читала письмо, причем делала это уже второй раз, каждый раз доходя до одного и того же места и раздраженно шевеля губами. Ее младший брат снова писал о фронте, снова рассказывал, что ждать ему надоело, снова пытался убедить сестру, что семнадцать лет вполне достаточный возраст, чтобы быть полезным, и Айман, обычно бережно складывавшая каждое домашнее письмо, сегодня несколько раз сердито переламывала лист пополам, будто это могло исправить характер автора.

— Если он еще раз напишет, что здесь без него не справляются, я сама до Караганды дойду и привяжу его к кровати, — сказала она.

Роза Ахметова, которая впервые за долгое время сидела не возле раненого, а возле кружки с горячей водой и собственным порванным рукавом, не поднимая головы ответила, что хороший узел она поможет подобрать бесплатно, а Петр немедленно заметил, что в семнадцать лет тоже считал самым страшным несчастьем на свете остаться в стороне от чего-нибудь большого и героического.

— Потом умнеют? — спросила Айман.

— Некоторые.

— Ты когда планируешь?

В комнате засмеялись, и даже Бекен, который десять минут назад уверял, что на вечернее выступление не пойдет, потому что у него болит спина, сапоги сырые и вообще он уже слишком взрослый для всяких плясок, к сумеркам оказался среди тех, кто первым занял место в бывшем школьном зале.

Концертную бригаду ждали еще с утра. О ней говорили почти с таким же интересом, с каким обычно обсуждали доставленную почту или обещание кухни выдать что-нибудь кроме каши, и к вечеру в большом помещении, где на стене еще сохранилась выцветшая карта и несколько детских рисунков, поставили скамьи, затопили печь, развесили две керосиновые лампы и каким-то чудом даже нашли несколько веток, которые Валентина воткнула в пустую бутылку, заявив, что если уж сегодня изображать нормальную жизнь, то делать это надо убедительно.

Сания собиралась лечь спать.

Она сказала об этом Айман, потом Валентине, потом еще раз самой себе, но все трое почему-то отнеслись к этому решению как к временной болезни, которая лечится исключительно насильственным перемещением человека в сторону концерта. В итоге она пришла последней, с еще влажными после умывания волосами, собранными на затылке, и с тем выражением лица, которое должно было заранее предупредить всех окружающих, что она присутствует здесь против собственной воли и совершенно не собирается получать удовольствие.

Николай увидел ее сразу.

Он сидел возле Бекена, держа на колене кружку, и разговаривал с каким-то сержантом из соседней роты, но взгляд на мгновение сам соскользнул к двери, задержался там чуть дольше необходимого и вернулся обратно прежде, чем он успел задать себе вопрос, зачем вообще посмотрел.

Сания села между Айман и Валентиной, поправила рукав и тут же получила от Николая через проход кусок хлеба, который он без всяких объяснений протянул ей поверх чужих коленей.

Она посмотрела на хлеб, потом на него.

— Что?

— Ешь.

— Мы уже проходили это вчера.

— Поэтому сегодня можно быстрее.

— Я ела.

— Половину каши.

— Ты опять считал?

Николай отпил из кружки.

— У меня хорошая память.

— У тебя нездоровые интересы.

— А у тебя нездоровая привычка существовать на чае.

Сания хотела вернуть хлеб, но он уже отвернулся, продолжив разговор так, словно вопрос был закрыт, и она несколько секунд смотрела ему в профиль, затем все-таки откусила кусок, раздраженно подумав, что хуже самой этой привычки было только то, что за последние недели она перестала воспринимать ее как нечто необычное. Морозов говорил ей надеть сухие носки, если замечал, что она вернулась промокшей, толкал ближе кружку, если она забывала про чай, ворчал, когда она слишком долго сидела над письмами вместо сна, и все это делал таким тоном, будто не заботился, а выдавал распоряжения человеку, чья неспособность самостоятельно поддерживать жизнедеятельность лично его оскорбляла.

Музыканты появились немного позже, и первые полчаса зал действительно напоминал концерт, каким его могли помнить до войны: женщина в темном платье пела, мужчина играл на баяне, кто-то читал смешные куплеты, бойцы хлопали, просили повторить, выкрикивали названия песен, а Роза настолько громко рассмеялась над одним из рассказов, что сама испуганно прикрыла рот ладонью, словно на секунду забыла, что умеет издавать такие звуки.

Сания тоже смеялась.

Николай заметил это не сразу, потому что сначала смеялся вместе со всеми, но потом услышал ее голос среди остальных и почему-то повернул голову именно в тот момент, когда она что-то сказала Валентине, та ответила, и Сания откинулась назад, совершенно забыв на несколько секунд о привычной настороженности.

Он видел ее улыбающейся и раньше, чаще всего после удачной колкости в его адрес или особенно сложного выстрела, но сейчас выражение ее лица было другим, почти незнакомым, и Николай вдруг подумал, что до войны она, наверное, смеялась чаще.

Мысль пришла сама и показалась настолько неуместной, что он отвернулся.

Через несколько минут он специально сказал Петру что-то про его сапоги, прекрасно понимая, что Сания услышит, и когда она действительно засмеялась, удовлетворение оказалось таким быстрым и бессмысленным, что Николай нахмурился уже на себя.

Петр это заметил.

Бекен заметил Петра.

Петр слегка наклонился к нему.

— Видел?

— Что именно?

— Даже не притворяйся.

Бекен медленно повернул голову к Николаю, который уже снова разговаривал с кем-то, затем к Сании и наконец обратно.

— Я семейный человек, Петр, мне нельзя видеть такие вещи.

— Значит, видел.

— Ничего я не видел.

— Спорим?

Теперь Бекен заинтересовался.

— На что?

Петр понизил голос.

— На два куска сахара, что Морозов разозлится, если Нургалиеву кто-нибудь позовет танцевать.

Бекен некоторое время рассматривал его с тем спокойным сожалением, с каким взрослые люди обычно смотрят на человека, сознательно идущего навстречу собственной гибели.

— А если он поймет, что это ты устроил?

— Не поймет.

— Тогда один кусок.

— Два.

— Один.

Петр протянул руку.

— Договорились.

Когда после официальной части баян заиграл уже без объявления и несколько человек начали отодвигать скамьи к стенам, Петр нашел Ермека Садыкова почти сразу. Тот служил в соседней стрелковой роте, несколько раз пересекался с их группой у кухни и на переходах и, насколько Петр успел заметить за последние полчаса, сам довольно часто смотрел в сторону Сании, поэтому вмешательство требовалось минимальное.

— Ермек.

Тот обернулся.

— Что?

— Танцевать умеешь?

— А тебе зачем?

— Мне поздно учиться.

Ермек посмотрел на него подозрительно.

Петр кивнул в сторону Сании.

— Пригласи.

Ермек перевел взгляд туда, где она стояла рядом с Валентиной.

— Сам пригласи.

— У меня другие планы.

Бекен, услышав это, тихо фыркнул.

— Иди уже, — добавил Петр. — Она тебя не съест.

— Ты уверен?

— Нет.

Ермек все-таки пошел.

Николай в этот момент что-то рассказывал Бекену и заметил его только потому, что Садыков остановился прямо перед Санией. Он видел, как тот что-то сказал, как Сания сначала удивленно подняла брови, затем посмотрела на Валентину, которая тут же подтолкнула ее локтем, и после короткого колебания встала.

Николай продолжил говорить.

Ермек повел Санию к середине комнаты.

Николай все еще продолжал говорить.

Потом рука Ермека легла ей на талию.

Николай замолчал посреди предложения.

Бекен выждал несколько секунд.

— И что дальше?

— Что?

— Ты остановился.

Николай нахмурился, вспоминая, о чем вообще говорил, но в этот момент Сания что-то сказала Ермеку, тот наклонился ближе, чтобы расслышать ее сквозь музыку, и она засмеялась.

Николаю это не понравилось.

Он сначала решил, что его раздражает сам Ермек, хотя причин для раздражения не было никаких. Садыков держался нормально, не прижимал Санию ближе положенного, не позволял себе ничего лишнего и вообще, насколько Николай его знал, был хорошим бойцом и вполне приличным человеком, но отсутствие объективной причины только усиливало раздражение, потому что теперь непонятно было, куда его девать.

Он перевел взгляд на Петра.

Тот уже наблюдал не за танцующими, а исключительно за ним.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему смотришь?

— Думаю.

— Опасное занятие.

Петр подавил улыбку.

— Хорошо танцуют.

— И?

— Ничего.

Николай снова посмотрел на Санию.

Ермек что-то сказал ей по-казахски, Сания ответила на том же языке, и оба рассмеялись.

На этот раз Николая раздражил даже не сам смех, а внезапное ощущение, что перед ним существует часть ее жизни, в которую он не имеет никакого входа. За последние месяцы он научился понимать ее по движению плеч, по тому, как она задерживала дыхание перед выстрелом, по тому, как менялся голос, если она собиралась спорить с приказом, научился замечать, когда она устала, замерзла, проголодалась или собиралась сделать что-нибудь безрассудное, но сейчас рядом с другим человеком она вдруг разговаривала на языке, которого Николай почти не понимал, и выглядела при этом настолько свободно, будто Морозова в комнате вообще не существовало.

Почему это должно было иметь значение, он не знал.

Поэтому решил, что значения оно не имеет.

Мысль звучала вполне разумно, пока Сания снова не рассмеялась.

Петр тихо произнес: — Выиграл.

— Что выиграл? — сразу спросил Николай.

Бекен сделал вид, что закашлялся, пряча смех.

— Ничего.

Николай посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Вы двое что-то устроили.

— Почему сразу мы? — оскорбился Петр.

— Потому что у тебя лицо человека, которому очень нравится собственная жизнь.

— Это запрещено?

— Пока нет.

Музыка закончилась, Сания вернулась к своей компании, немного раскрасневшаяся от духоты и движения, а Ермек остался с товарищами. Валентина сразу сказала ей что-то на ухо, Сания отмахнулась, потом Петр поинтересовался, остались ли у Садыкова ноги целыми, и она ответила, что одну, кажется, можно спасти.

Николай зачем-то вмешался.

— Надо же, какое событие.

Сания повернулась.

— Что?

— Ничего.

— Ты слишком выразительно говоришь «ничего».

— Это талант.

Она несколько секунд смотрела на него, уже чувствуя в его голосе ту интонацию, которая появлялась обычно перед спором.

— Тогда воспользуйся другим талантом и помолчи.

— Ты сегодня особенно довольная.

— А тебя почему это раздражает?

Вопрос попал неприятно точно.

Николай поставил кружку на край подоконника.

— Меня не раздражает.

— Очень убедительно.

— Не льсти себе.

Сания прищурилась.

— Тогда чего ты все время смотрел?

На несколько секунд ему действительно нечего было сказать, и хуже всего было то, что она это заметила.

— Вы танцевали посреди комнаты, — наконец ответил он. — Не заметить было сложно.

— Посмотреть один раз сложно, а три минуты уже талант.

Петр отвернулся к Бекену, потому что открытая улыбка могла стоить ему жизни.

Николай почувствовал, как раздражение поднимается снова, хотя теперь уже прекрасно понимал, что Сания вообще ни в чем не виновата.

— Нургалиева, если тебе настолько нравится внимание, можешь дальше собирать статистику, кто и сколько на тебя смотрел.

Ее улыбка исчезла.

— А тебе какое дело, Морозов?

Он ответил слишком быстро.

— Никакого.

— Тогда научись выглядеть так, будто никакого.

Сания отвернулась от него и вернулась к Валентине, а Николай остался стоять возле окна с ощущением, будто только что участвовал в споре, причины которого не знал даже он сам.

Петр подождал ровно столько, чтобы Сания не услышала.

— Сразу видно, тебе все равно.

Николай повернул голову.

— Савельев.

— Молчу.

— Продолжай.

— Я еще не начал.

— Вот и не начинай.

Бекен все-таки достал из кармана небольшой завернутый кусочек сахара и незаметно положил Петру в ладонь.

Николай это увидел.

— Что это?

Оба одновременно ответили:

— Ничего.

Он уже собирался потребовать объяснений, но музыка снова началась, Валентина неожиданно встала перед Петром и протянула ему руку.

— Ты чего сидишь?

Петр моргнул.

— Я?

Бекен немедленно воспользовался случаем.

— Нет, я.

— Вас не звали, — сказала Валентина. — Савельев, идем.

Человек, который пять минут назад без труда организовал чужой танец и наблюдал за чужой ревностью с точностью полевого разведчика, вдруг стал заметно менее разговорчивым. Он встал, поправил ремень, зачем-то посмотрел на сапоги и пошел следом за Валентиной, а Бекен, проводив его глазами, спокойно произнес:

— Карма.

Петр услышал и беззлобно погрозил ему кулаком.

С Валентиной у него получилось совсем не так, как с Санией и Ермеком. Она с первой минуты превратила танец в соревнование, заявив, что Савельев уже один раз наступил ей на сапог и второй будет считаться поражением, после чего Петр сосредоточился настолько серьезно, будто от правильной постановки ноги зависело наступление всей дивизии.

— Ты теперь вообще на меня смотреть собираешься? — спросила Валентина.

— Я смотрю.

— На пол.

— Там опаснее.

Она рассмеялась, Петр поднял голову и на несколько секунд забыл даже про собственные ноги, за что немедленно получил:

— Два ноль.

— Какое два?

— Первый был за сапог, второй за то, что отвлекся.

— Ты правила во время игры придумала.

— Конечно.

— Так нечестно.

— На войне вообще тяжело.

Бекен наблюдал за ними с выражением человека, которому внезапно стало гораздо веселее, чем он рассчитывал, Айман хлопала в ладоши в такт музыке, Роза разговаривала с одной из певиц и впервые за весь вечер не смотрела автоматически на каждого проходящего человека с профессиональным вопросом, где у него болит, а Сания постепенно снова успокоилась после разговора с Николаем и уже решила, что Морозов просто нашел новый способ быть невыносимым.

Ермек подошел к ней немного позже.

На этот раз он выглядел серьезнее.

— Сания, можно тебя на минуту?

Она посмотрела на него с некоторым удивлением, но поднялась.

Николай заметил это раньше, чем успел решить, что наблюдать не собирается.

Ермек отвел ее в коридор, где было тише, и остановился у окна.

Николай какое-то время оставался на месте.

Потом понял, что пытается по движениям Сании определить, о чем они говорят.

Это уже было глупо.

Он перевел взгляд на сцену.

Через несколько секунд снова посмотрел в коридор.

Ермек говорил долго.

Сания почти не двигалась.

Петр, вернувшийся после танца и теперь стоявший рядом с Бекеном, заметил направление его взгляда и едва слышно произнес:

— Сейчас встанет.

Бекен покачал головой.

— Не встанет.

Николай встал.

Петр довольно выдохнул.

— Куда? — спросил он.

— На воздух.

— Там дверь в другой стороне.

Николай посмотрел на него.

— Тогда за водой.

Петр перевел взгляд на его полную кружку.

— У тебя есть.

Николай поставил кружку на подоконник.

— Теперь нет.

Он вышел в коридор, прекрасно понимая, насколько нелепо себя ведет, и это понимание совершенно не мешало ему двигаться медленнее, чем нужно, когда до голосов оставалось несколько шагов. Он остановился возле стойки с винтовками, проверил ремень своей, хотя проверял его перед концертом, потом зачем-то поправил подсумок, который вообще не требовал внимания.

Ермек говорил тихо, и первые слова Николай не разобрал.

Он сделал еще шаг.

Теперь слышно стало лучше.

— Я тебя не сегодня заметил, — говорил Ермек. — Еще раньше, когда вы с позиции возвращались.

Сания что-то ответила, но слишком тихо.

Николай сжал ремень.

Какое ему дело, когда Садыков ее заметил.

Никакого.

Ермек продолжил:

— Я просто раньше подойти не решался. Сегодня Петр сказал...

Николай нахмурился.

Петр.

Теперь хотя бы одна часть происходящего начинала обретать смысл.

— Ты мне нравишься, Сания.

Рука Николая остановилась.

Несколько секунд ничего не было слышно.

Он обнаружил, что ждет ответа.

Сам факт оказался настолько нелепым, что Николай почти заставил себя уйти, но в этот момент Сания заговорила.

— Ермек, ты хороший человек.

Николай почему-то уже не любил начало этой фразы.

— Но не надо меня ждать.

— Я и не прошу ничего сейчас, — ответил Ермек. — Просто подумал, если переживем это, может, написать тебе потом.

Сания вздохнула.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не смогу ответить тебе тем же.

Что-то внутри Николая мгновенно отпустило.

Он только после этого заметил, насколько напряженно до сих пор стоял, как сильно была сжата челюсть и как медленно он выдохнул, будто несколько минут держал воздух в легких.

С чего?

Ермек ничего ему не сделал.

Сания тем более.

Какая ему разница, что она ответила?

Никакой.

Мысль казалась логичной ровно до того момента, пока Николай не понял, насколько сильно ему полегчало.

Он быстро повернулся и столкнулся взглядом с Петром, который стоял в дальнем конце коридора, прислонившись плечом к косяку.

Петр ничего не сказал.

Именно поэтому Николай разозлился сильнее.

— Давно стоишь?

— Только пришел.

— Зачем?

— За водой.

Николай посмотрел на его пустые руки.

Петр тоже посмотрел на них.

— Кружку забыл.

— Уйди.

— Уже ухожу.

— Савельев.

Петр остановился.

— Что?

— Если ты кому-нибудь...

— Я вообще ничего не знаю.

— Вот и отлично.

— Но подозреваю много.

Николай сделал шаг.

Петр исчез в зале.

Когда Сания вернулась, Николай уже стоял у окна с кружкой и изображал настолько полное отсутствие интереса, что даже ему самому оно показалось подозрительным. Она прошла мимо, но он все-таки спросил:

— Все нормально?

Сания остановилась.

— С чего вдруг?

— Вы долго разговаривали.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты засекал?

— Случайно заметил.

— Конечно.

Он приготовился к очередной колкости, но Сания лишь чуть усмехнулась и пошла дальше, оставив его с неприятным ощущением, что сегодня слишком много вещей происходят без его понимания.

Следующая песня началась уже ближе к концу вечера, когда воздух в комнате стал тяжелым от печи, табака и множества тел, несколько пустых кружек стояли под скамьями, а небольшой запас разведенного спирта, который кто-то сумел достать и разделил между своими, сделал разговоры громче, плечи свободнее, а воспоминания ближе к поверхности.

Сания выпила совсем немного, достаточно только для того, чтобы тепло медленно разошлось по груди и привычная внутренняя собранность стала менее жесткой.

Певица вышла одна.

Она пела о доме.

Не о войне, не о победе и даже не о смерти, а о тех простых вещах, которые именно поэтому оказались хуже всего: о матери, которая ждет у окна, о дороге к родному двору, о знакомом голосе за дверью, о том, как человек возвращается туда, где его помнят таким, каким он был до всего случившегося.

Сания слушала спокойно, пока перед глазами неожиданно не возник отец. Не тот, каким она видела его в последние дни пути, исхудавший, с запавшими щеками и тяжелым дыханием, а прежний, сильный, несущий маленького Марлена на спине и поддразнивающий Санию за то, что она опять хмурится, как маленькая старуха.

Потом мать.

Ее руки.

Потом Марлен, пятилетний, еще настолько маленький, что мог поверить матери, когда та сказала, что отец догонит их позже.

Сания почувствовала, как горло резко сжалось.

Она опустила глаза.

Это было нелепо, почти оскорбительно, потому что она пережила гораздо худшие вещи и научилась продолжать работу после смертей, которые когда-то казались невозможными, а теперь какая-то песня, в теплом школьном зале, среди живых людей, заставляла глаза предательски жечь.

Она моргнула.

Не помогло.

Сания поднялась и вышла прежде, чем кто-нибудь успел обратить внимание.

Николай обратил.

Он увидел ее лицо в тот момент, когда она проходила мимо лампы, заметил слишком быстрый взгляд в сторону и блеск глаз, после чего первой пришла не мысль о песне, не воспоминание о Марлене и даже не понимание, что у каждого здесь есть человек, которого эта музыка могла вернуть на несколько минут.

Первой пришла мысль:

Это я.

Он вспомнил собственный тон после танца, глупое «мне никакого дела», ее холодный ответ и сразу встал.

Петр повернул голову.

На этот раз не улыбнулся.

Николай заметил Сании шинель на спинке скамьи, взял ее и пошел к двери.

Уже в коридоре он спросил себя, зачем идет следом.

Она не просила.

Возможно, хочет побыть одна.

Возможно, Айман была бы ей сейчас полезнее.

И вообще сама мысль, что Нургалиева могла расплакаться из-за нескольких его слов, была нелепой. Он прекрасно знал, сколько всего требовалось, чтобы действительно причинить ей боль.

Тем не менее он продолжил идти.

Снаружи оказалось холоднее, чем ожидалось. Воздух после душного помещения резал легкие, небо было чистым, и далекое зарево фронта время от времени едва заметно подсвечивало край горизонта.

Сания стояла за углом школы, прислонившись плечом к стене, и быстро вытерла лицо ладонью, когда услышала шаги.

Николай подошел и протянул ей шинель.

— Надень.

Она посмотрела сначала на шинель, потом на него и взяла ее без обычного спора, что почему-то насторожило его сильнее, чем если бы она велела ему проваливать обратно.

— Я ненадолго вышла.

— Ты всегда выходишь ненадолго, а потом оказываешься где-нибудь без шинели.

Сания просунула руки в рукава и запахнула ее плотнее.

— Не знала, что теперь ты отвечаешь еще и за мою верхнюю одежду.

— Кто-то же должен.

— Тяжелая у тебя жизнь.

Он мог бы на этом закончить, убедиться, что она не замерзнет, и вернуться в зал, где Петр наверняка уже успел придумать еще десяток причин смотреть на него с этой своей отвратительно понимающей улыбкой, однако Николай остался возле стены. Из-за приоткрытого окна доносилась песня, теперь уже приглушенная расстоянием, и несколько мгновений он молчал, пытаясь подобрать слова, которыми обычно вообще не пользовался.

— В зале я сказал лишнее.

Сания повернула к нему голову, и в ее лице на секунду появилось настоящее удивление.

— Морозов извиняется?

— Не увлекайся. Второго раза можешь не дождаться.

— Я даже первый хочу запомнить.

Она говорила уже почти привычным тоном, но глаза все еще были влажными, и Николай почувствовал облегчение лишь оттого, что снова услышал в ее голосе колкость.

— Если ты из-за этого...

Сания тихо фыркнула и оборвала его прежде, чем он успел закончить.

— Какого же ты высокого мнения о себе.

— Я просто видел, как ты вышла.

— И решил, что довел меня до слез?

Теперь она уже улыбалась, и это начало его раздражать.

— Забудь.

— Нет, подожди. Мне нравится эта версия. Скажи еще раз.

— Нургалиева.

— Морозов.

Он тяжело посмотрел на нее, и Сания наконец сжалилась.

— Не из-за тебя.

Николай слишком быстро выдохнул, отчего сам на себя разозлился.

— Ясно.

— Ты даже расстроился.

— Разумеется. Столько стараний впустую.

Сания тихо засмеялась, но смех быстро оборвался, когда из-за стены снова донесся женский голос. Она отвернулась, будто ее внезапно заинтересовала темная дорога перед школой.

Николай посмотрел туда же.

— Песня?

Сания пожала плечами.

— Бывает.

— Яснее не стало.

— А я тебе отчет не сдаю.

— Не сдаешь.

Он не стал спрашивать дальше, и несколько секунд она ждала вопроса почти с раздражением. Морозов обычно лез туда, куда его не звали, спорил, требовал объяснений, замечал то, что Сания предпочитала оставить незамеченным, а теперь стоял рядом и молчал так демонстративно правильно, что хотелось самой сказать ему что-нибудь назло.

Из дверей школы вышли двое бойцов, закурили у крыльца и громко заговорили. Сания сразу отвернула лицо.

Николай заметил.

— Здесь скоро половина зала будет.

— Я переживу.

— Они тоже. Но потом Савельев неделю будет выяснять, кто тебя довел.

Она метнула в него взгляд.

— А тебя это волнует?

— Меня волнует, что он и без того слишком много разговаривает.

Николай кивнул в сторону темного сада за школой.

— Там дальше тише.

Сания подозрительно прищурилась.

— Откуда ты знаешь?

— Днем осматривал местность.

— Конечно. Даже место для уединения ты нашел как военную позицию.

— Я не говорил, что предлагаю тебе уединение со мной.

— Тогда оставайся.

Она первой пошла вдоль стены.

Николай усмехнулся и двинулся следом.

За школой начинался старый сад, почти весь оголившийся к осени. Они прошли между яблонями, перелезли через низкий покосившийся забор и поднялись по пологому склону, откуда открывались темные поля, полоса леса и редкие вспышки на далеком горизонте. Здесь музыка действительно стала едва слышной, а голоса возле школы растворились совсем, и на несколько минут война существовала только тем слабым красноватым заревом вдали, которое невозможно было принять за обычный вечерний свет.

Сания остановилась.

— Неплохо.

— Я знаю.

— Я про вид, не про тебя.

— Я тоже.

У старого дерева лежало широкое поваленное бревно. Сания села на него, Николай устроился с другой стороны, оставив между ними такое расстояние, чтобы не возникло ни одной причины вспомнить, что час назад его необъяснимо раздражала чужая ладонь на ее талии.

Некоторое время они просто смотрели вперед.

— Не спрашивай, — сказала Сания.

— Я ничего не спрашиваю.

— Пока.

— Ты слишком плохо обо мне думаешь.

Она повернула голову.

— Мы оба знаем, что нет.

Николай усмехнулся и снова замолчал.

Именно молчание оказалось самым неудобным. Если бы он начал вытаскивать из нее объяснения, Сания могла бы послать его, поссориться, вернуться в школу и на этом закончить вечер, но Морозов почему-то не давал ей ни одного удобного повода закрыться.

Она потерла ладони друг о друга, хотя холодно уже не было.

— Отец любил такие песни.

Николай чуть повернул голову, однако не спросил ничего.

Сания сразу нахмурилась.

— Можешь не делать вид, что тебе неинтересно.

— Ты только что запретила спрашивать.

— Когда ты начал слушаться?

— Решил попробовать. Уже жалею.

Она фыркнула.

— Наконец-то узнаю тебя.

Тишина снова растянулась между ними, но теперь Сания сама ее нарушила.

— Он называл меня маленькой старухой.

Николай посмотрел на ее сведенные брови и едва заметно улыбнулся.

— Разумный человек.

— Почему?

— Ты даже сейчас сидишь так, будто собираешься предъявить претензию всему Советскому Союзу.

— Я просто думаю.

— Вот поэтому и морщины.

Сания машинально разгладила лоб пальцами и тут же заметила его довольный взгляд.

— Даже не начинай.

— Не начал.

— Отец примерно так же говорил.

Последняя фраза вышла тише.

Николай почувствовал момент, когда можно было спросить, но вместо этого лишь оперся локтями о колени. Ему самому было непонятно, почему сейчас настолько важно не спугнуть ее очередным вопросом.

Сания тоже почувствовала отсутствие давления, и это раздражало не меньше.

— В тридцать втором в нашем ауле начался голод. Скот забрали, потом закончилось почти все остальное. Родители решили идти в Алма-Ату. Мне было девять, Марлену пять.

Николай слушал молча.

— Отец почти всю дорогу нес его на спине. Сам уже еле шел, но Марлен уставал быстрее. Папа называл его всадником и делал вид, будто он лошадь.

Она улыбнулась, ненадолго, больше воспоминанию, чем Николаю.

— А тебя старухой.

— Маленькой старухой.

— Прошу прощения. Существенная разница.

Сания толкнула его локтем.

— Я все-таки уйду.

— Продолжай уже.

Она посмотрела на него с раздражением, однако послушалась, что само по себе было достаточно странно.

— До Алма-Аты отец не дошел. Умер в дороге. Мы с мамой похоронили его в степи и пошли дальше втроем.

Николай чуть изменился в лице, но Сания сразу предупредила:

— Только не надо.

— Чего?

— Вот этого.

— Очень понятно объяснила.

— Не смотри на меня так, будто сейчас скажешь что-нибудь правильное и мне обязательно станет легче.

Николай отвернулся.

— Ничего правильного у меня не было.

Ответ лишил ее возможности продолжить спор.

— В Алма-Ате нам сначала даже повезло, — сказала Сания после паузы. — Мама устроилась при медицинском пункте. Ей выдали белый халат. Она купила себе гребень на первое жалованье, потому что отец еще в дороге обещал, что, когда найдет работу, первым делом купит ей новый.

Николай посмотрел на нее.

— Ты его сохранила?

— Гребень?

— Да.

— Сохранила.

Она не стала говорить, сколько лет возила его с собой и сколько раз проверяла, на месте ли он. Некоторые вещи Морозову знать пока совершенно не требовалось.

— Потом мама заболела. Через месяц после того, как мы добрались.

— И умерла.

Сания кивнула.

— Она знала раньше меня, что не поправится. Перед смертью заставила пообещать, что я не отпущу Марлена.

Николай едва заметно нахмурился.

— Тебе все еще было девять.

Сания резко повернулась.

— Я знаю, сколько мне было.

— Я просто сказал.

— Вот и не говори так, будто собираешься объяснить мне, что обещание девятилетнего ребенка ничего не значит.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Николай некоторое время смотрел на нее, затем спокойно ответил:

— Я подумал, что твоя мать поставила на тебя очень тяжелую задачу.

Сания замолчала.

Это было не то, против чего она приготовилась защищаться.

— Она больше никому не могла ее оставить, — сказала она наконец.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаешь.

Старое раздражение вспыхнуло почти с облегчением.

Николай не стал спорить.

— Хорошо.

— И не говори «хорошо» таким тоном.

— Нургалиева, у меня уже заканчиваются разрешенные способы разговаривать.

— Попробуй молчать.

— Это ты тоже не выдерживаешь.

Она хотела возразить, но вспомнила, что именно сама несколько минут назад заставила его снова задавать вопросы, и только сердито выдохнула.

— После маминой смерти нас отправили в детский приемник. Там нас разделили. Марлен должен был попасть в другой детский дом, но позже выяснилось, что туда он так и не поступил.

На этом Сания замолчала.

Николай подождал.

Она повернулась к нему.

— Все.

— Я ничего не сказал.

— И правильно.

Он кивнул, действительно оставляя Марлена там, где она поставила точку.

Несколько минут слышался только ветер.

— Потом детдом? — спросил Николай.

Сания бросила на него предупреждающий взгляд, но этот вопрос уже не касался Марлена.

— Да. Потом детдом, учеба, Алма-Ата. Искала брата все эти годы, параллельно жила.

— Очень в твоем стиле.

— Что именно?

— Говорить «параллельно жила» так, будто это побочная работа.

— А как надо?

— Не знаю.

Она усмехнулась.

— Второй раз за вечер.

— Что?

— Ты чего-то не знаешь.

— Завтра никому не рассказывай, репутация пострадает.

Сания впервые за долгое время улыбнулась без усилия.

— Потом стала чертежницей.

Николай повернулся.

Она сразу подняла палец.

— Даже не начинай.

— Я ничего.

— У тебя лицо начало.

— Я представляю тебя за чертежной доской.

— И?

— Очень тихо получается.

— До тебя моя жизнь вообще была значительно тише.

— Значит, я ее улучшил.

— Испоганил.

— Неблагодарная.

— Самодовольный.

Он усмехнулся.

— Нравилось?

Сания немного удивилась серьезности вопроса.

— Да.

— Черчение?

— Да.

— Почему?

— Потому что там ошибка хотя бы имеет место.

Николай перестал улыбаться.

Сания провела пальцем по шву шинели.

— Если линия ушла на полмиллиметра, можно найти, где именно. Если неправильно взяла размер, можно переделать. Бумага не говорит тебе, что двенадцать детей выехали, одиннадцать приехали, а двенадцатого теперь никто не знает где искать.

Она замолчала, поняв, что снова вернулась к Марлену, хотя не собиралась.

Николай не стал это отмечать.

— Поэтому тебе нравилась стрельба, — сказал он.

Сания посмотрела на него.

— Откуда знаешь?

— Там то же самое. Ошибка, причина, поправка.

Она нахмурилась сильнее.

— Ты слишком много обо мне понял за один вечер.

— Не переживай. Характер все еще загадка. Особенно плохие его части.

— То есть почти весь.

— Наконец-то согласились.

Сания хмыкнула, а потом неожиданно спросила:

— А ты?

— Что я?

— Не делай вид, что не понял.

— Очень нравится, когда ты начинаешь разговаривать моими методами.

— Полчаса вытаскивал из меня жизнь, теперь твоя очередь.

Николай слегка откинулся назад.

— Я тебе ничего не обещал.

— Боишься?

Он медленно повернул голову.

Сания знала, что попала.

— Очень дешевый прием.

— Но сработал.

— Ненавижу тебя.

— Взаимно.

Он еще некоторое время молчал, и теперь уже Сания не торопила. Возможно, из упрямства. Возможно, потому что почувствовала, что на этот раз Морозов действительно решает, что ей можно отдать.

— Я был единственным ребенком, — сказал он наконец. — Отец работал на железной дороге. Мастером пути. Когда мне было десять, погиб на работе.

Сания не перебивала.

— Не особенно драматично. Авария. Утром ушел, вечером пришли с дороги и сообщили матери.

— Для десятилетнего ребенка вполне драматично.

Николай покосился на нее.

— Не порть мне попытку выглядеть невозмутимым.

— Не получается.

— Я заметил.

Он потер сухую травинку между пальцами.

— После него мы остались вдвоем. Мать работала, я учился и очень быстро решил, что взрослый, потому что мог сам разогреть ужин и однажды даже пришил пуговицу.

Сания посмотрела на его гимнастерку.

— Судя по нынешнему качеству, развитие остановилось там же.

Николай рассмеялся.

— Вот поэтому людям и нельзя ничего тебе рассказывать.

— Ты сам выбрал.

— Ошибка молодости.

— Тебе двадцать два.

— А тебе девятнадцать, поэтому уважай старших.

Сания посмотрела на него с таким выражением, что он усмехнулся еще шире.

— Три года, Морозов.

— Огромный жизненный опыт.

— Особенно заметно сегодня, когда ты три минуты не мог понять, зачем смотришь на мой танец.

Улыбка исчезла с его лица.

— Мы сейчас про мою семью.

— Очень удобная смена темы.

— Нургалиева.

— Продолжай, старший.

Он несколько секунд смотрел на нее почти зло, а потом все-таки вернулся к рассказу.

— Мать умерла, когда мне было четырнадцать.

Сания перестала улыбаться.

— От чего?

— Несколько месяцев. Легкие. Иногда ей становилось лучше, и она начинала строить планы, потом снова хуже. Я бегал за врачами, носил лекарства, топил печь, пытался заставить ее есть. В четырнадцать лет очень легко поверить, что если достаточно стараться, то человек обязан выздороветь.

Он говорил спокойно, без той подчеркнутой невозмутимости, которой обычно прикрывал тяжелые вещи. Просто смотрел вперед.

— А она не выздоровела, — сказала Сания.

— Нет.

— Ты был рядом?

Николай помедлил.

— Был. Почти до конца. Потом приехала бабушка и отправила меня поспать. Утром разбудила уже она.

Сания не стала говорить ничего утешительного.

Николай был ей за это благодарен.

— После этого жил с бабушкой, — продолжил он. — Она считала, что если человеку плохо, ему прежде всего надо дать работу, потом накормить, а уже потом позволить жалеть себя.

Сания медленно повернула голову.

— Подожди.

— Нет.

— Я еще ничего не сказала.

— Уже вижу.

— Она заставляла тебя есть?

Николай прикрыл глаза.

— Нургалиева.

— Если ты выходил раздетым, заставляла надеть что-нибудь теплое?

— Не продолжай.

Сания уже улыбалась.

— А если поздно ложился?

— Я сейчас действительно уйду.

— Так вот в чем дело.

— В чем?

— Ты превратился в собственную бабушку.

Николай посмотрел на нее с таким оскорбленным достоинством, что Сания рассмеялась.

— Возьми назад.

— Не могу. Слишком точно.

— Я принес тебе одну шинель.

— И хлеб.

— Ты не ела.

— И вчера отправил спать.

— Было два часа ночи.

— Бабушка.

— Нургалиева, еще одно слово, и завтра замерзай самостоятельно.

Сания продолжала смеяться, и Николай неожиданно понял, что не сердится по-настоящему. Более того, ему почему-то нравилось, что история, которую он почти никогда никому не рассказывал, не закончилась тяжелым молчанием и жалостью.

Сания умудрилась выслушать, запомнить и через минуту использовать против него, что было настолько в ее характере, что иначе, наверное, оказалось бы хуже.

— А потом? — спросила она.

— Потом техникум.

— Какой?

— Топографо-геодезический.

Она заинтересованно повернулась к нему.

— Геодезист?

— Техник-геодезист. До войны работал в полевых партиях. Съемка местности, измерения, планы, привязка точек.

Сания несколько секунд смотрела на него, потом медленно произнесла:

— Господи.

— Что?

— Ты и до войны был таким.

— Каким?

— Ходил и все измерял.

— Это профессия.

— Конечно. А я думала, твоя привычка заранее считать расстояние до каждого куста появилась на фронте.

— На фронте мне наконец начали за это платить иначе.

Она хмыкнула.

— Нравилось?

— Очень.

— Почему?

Николай немного подумал.

— Потому что сначала смотришь на местность и видишь просто поле, лес, склон, дорогу. Потом работаешь с ней несколько дней и понимаешь, где ты находишься относительно всего остального. Расстояния перестают быть приблизительными, высота становится числом, дорога линией, и все, что казалось хаотичным, начинает складываться.

Сания смотрела на него уже без насмешки.

— Почти как чертеж.

— Только больше.

— И грязнее.

— И значительно интереснее.

— Самодовольный.

— Чертежница.

Она толкнула его плечом.

— Ты хоть понимаешь, что мы выбрали почти одну и ту же работу?

Николай задумался.

— Нет. Ты сидела в помещении.

— Я про другое.

Сания посмотрела на горизонт.

— Нам обоим нравилось, когда у вещей есть правильное место.

Он тоже посмотрел вперед.

Несколько секунд никто не шутил.

Потом Николай сказал:

— У тебя все равно хуже получалось.

Сания резко повернулась.

— С чего?

— Ты пошла в снайперы и до сих пор пытаешься переставлять людей туда, куда считаешь правильным.

— А ты вообще решил, что можешь распоряжаться всеми вокруг.

— Я старший в паре.

— На три года, не на тридцать.

— Достаточно.

— Невыносимый человек.

— Вот теперь разговор снова нормальный.

Сания фыркнула, но спорить дальше уже не хотелось. Разговор, начавшийся с песни и родителей, незаметно вытянул из них обоих больше, чем каждый собирался отдавать, и теперь усталость навалилась сразу, вместе с выпитым, ночным холодом и тем редким чувством, когда после долгого внутреннего напряжения наконец нечего больше удерживать.

Она закрыла глаза.

— Только не начинай командовать.

— Я еще ничего не сказал.

— Но подумал.

— Ты действительно заразилась.

— От тебя.

Несколько секунд они молчали.

— Сания.

— Я не сплю.

— Тогда почему глаза закрыты?

— Чтобы тебя не видеть.

Николай усмехнулся.

— Пошли обратно.

— Через минуту.

— Мне засечь?

— Замолчи.

Он неожиданно послушался.

Сания слышала слабую музыку из школы, шелест сухих веток над головой и далекий фронт, который все это время не переставал существовать, просто на несколько часов отошел достаточно далеко, чтобы они могли сидеть на старом бревне и говорить о людях, которыми были прежде.

Она собиралась открыть глаза через минуту.

Потом через еще одну.

В какой-то момент голова стала тяжелой, и Сания, уже почти не просыпаясь, качнулась в сторону.

Николай почувствовал легкое прикосновение к плечу.

Посмотрел вниз.

Сания спала.

Несколько секунд он просто не двигался, словно любое движение могло немедленно разрушить странность происходящего. Ее голова лежала у него на плече, лицо наполовину скрывал воротник шинели, дыхание было ровным и спокойным.

Он мог ее разбудить.

Более того, именно это следовало сделать.

Николай чуть повернул голову, собираясь произнести ее имя, и остановился.

Не захотел.

Эта простая мысль оказалась гораздо неприятнее всех предыдущих вопросов за сегодняшний вечер.

Он не хотел, чтобы она убирала голову.

Сания чуть пошевелилась во сне и устроилась удобнее.

В груди что-то тяжелым ударом толкнулось о ребра.

Николай замер.

Еще удар.

Потом следующий.

Слишком быстро.

Он невольно задержал дыхание и совершенно серьезно подумал, что Сания может услышать.

Под огнем сердце вело себя приличнее.

Сейчас никто не стрелял. Не было ни немцев, ни минометов, ни чужой крови на ее воротнике. Сания просто спала у него на плече.

А сердце Николая стучало бешено.

Глава 14. Пятеро

Через два дня школа, музыка и теплый зал казались чем-то, что произошло не с ними, а с другими людьми, случайно похожими на тех, кто теперь снова лежал в сырой земле, ел остывшую кашу из одного котелка и по звуку определял, насколько близко лег очередной разрыв. Передышка закончилась без прощания, без какого-нибудь последнего спокойного утра, которое можно было бы запомнить, и уже к вечеру батальон снова растянулся по траншеям, блиндажам и ходам сообщения, где война вернула себе привычные запахи мокрой глины, пороха, дыма и человеческого пота.

Сания почти не вспоминала концерт, хотя временами память сама возвращала какую-нибудь ненужную подробность: старый сад за школой, темный горизонт, неподвижное плечо Морозова, на котором она каким-то образом умудрилась уснуть. Она так и не спросила, сколько именно проспала и как оказалась потом в школе, потому что Николай при первой же попытке выяснить подробности сообщил, что ее ноги, насколько он мог судить, исправно функционировали и потому вопрос транспортировки не представляет исторической ценности. По его лицу было видно, что продолжение разговора доставит ему слишком большое удовольствие, поэтому Сания решила оставить тему до того дня, когда сможет использовать ее против него с большей пользой.

На фронте такие воспоминания быстро отступали сами, потому что новая задача почти всегда требовала внимания убедительнее всего, что успевало произойти между двумя выходами.

Воронцов собрал их ближе к вечеру в узком блиндаже, где карта занимала почти весь стол, а углы ее были прижаты кружкой, ножом, пустым магазином и коробкой с карандашами. Кроме Сании и Николая пришли Бекен с Петром, еще две разведывательные пары и командир небольшой штурмовой группы, которого Сания знала только в лицо. Воронцов дождался, пока последний человек протиснется внутрь, затем наклонился над картой и провел пальцем вдоль немецкой линии.

— Здесь временный командный пункт, — сказал он. — Последние трое суток через него координируют переброску пехоты и артиллерии на этом участке. Сначала приняли за обычный узел связи, но разведка подтвердила: ночью туда должен прибыть штабной офицер с документами по утренней контратаке.

Николай наклонился ближе.

— Насколько серьезной?

Воронцов постучал карандашом по трем точкам за советской линией.

— Если данные верны, удар пойдет через эту высоту на две наши стрелковые роты, потом они попробуют развернуться к батарее и медсанбату. Если штаб успеет разослать окончательные приказы, утром будем встречать их вслепую.

Он передвинул карандаш к командному пункту.

— Поэтому берем его целым. Не тревожим, не обстреливаем, не даем понять, что нашли, пока штурмовая группа не войдет внутрь. Нужны карты, приказы, позывные и, если повезет, кто-нибудь живой. Снайперские пары закрывают дороги и подходы.

Карандаш задержался над восточной дорогой, которая шла вдоль редкой лесополосы и спускалась к старому хутору.

— Нургалиева, твой сектор здесь. Морозов уходит севернее, к балке. Между вами около семисот метров, прямой связи не будет, поэтому до сигнала каждый работает самостоятельно. До начала штурма никто не стреляет, если только вас самих не обнаружили и другого выхода уже нет.

Сания посмотрела на карту.

— Даже если увидим хорошую цель?

— Особенно тогда. После первого выстрела штаб снимется за десять минут, документы пойдут в печь, офицеры разойдутся по запасным пунктам.

Петр, стоявший за плечом Бекена, уточнил сигнал, и Воронцов коротко объяснил: две зеленые ракеты подряд и следующая за ними белая означают начало штурма, после которого снайперы закрывают всех, кто попытается выйти из окружения.

Николай повернулся к Сании.

— Слышала?

— Нет, Морозов, я специально пришла на инструктаж, чтобы смотреть исключительно на твой профиль.

Петр кашлянул, скрывая улыбку, а Воронцов даже не поднял головы от карты.

— Если вы закончили выяснять, кто из вас способен слушать, я продолжу.

До позиций они шли вместе, пока местность позволяла держаться одного маршрута. Ночь была сухой и холодной, луна временами появлялась между облаками, но света давала мало, поэтому окружающее существовало скорее в очертаниях, чем в деталях. Справа темнел лес, впереди угадывались остатки деревни с несколькими уцелевшими стенами и одинокой кирпичной трубой, слева земля уходила к заболоченному ручью, и постепенно фронтовая привычка вытеснила из мыслей Сании все, что еще недавно казалось значительным.

У развилки Николай остановился и сверился с картой.

— Отсюда правее, потом держишься старого сада и выходишь к дороге с востока. Там должна быть разрушенная баня или сарай, по снимкам непонятно, что именно осталось.

— Как-нибудь переживу неопределенность.

— Я в тебе не сомневался.

Сания поправила ремень винтовки.

— Ты можешь хотя бы один раз разойтись со мной без последнего наставления?

Николай посмотрел на нее, будто всерьез обдумал предложение.

— Могу, но тогда всю дорогу буду переживать, что упустил возможность тебя раздражать.

— Тяжелая судьба.

— Поэтому и напоминаю: до сигнала никаких выстрелов.

Сания медленно подняла брови.

— Еще одно напоминание, и до сигнала не доживешь.

— Вот теперь спокойнее.

Он ушел в сторону балки, а Сания двинулась дальше одна.

До своей позиции она добралась примерно через сорок минут. От старого хутора почти ничего не осталось, кроме обугленной стены, низкого каменного фундамента и нескольких фруктовых деревьев, давно лишившихся большей части ветвей. Дорога проходила ниже, метрах в ста двадцати, затем сворачивала между кустами и уходила к немецким позициям. С этого места просматривалось около трехсот метров, и Сания сразу поняла расчет Воронцова: любой, кто попытается покинуть командный пункт в восточном направлении, хотя бы несколько секунд проведет на открытом пространстве.

Она устроилась между корнями старой яблони, подложила под локоть сложенный край плащ-палатки и проверила сектор через оптику. Когда-то необходимость часами лежать неподвижно раздражала ее сильнее почти любой другой части снайперской работы, потому что казалась противоестественной там, где происходило столько вещей, на которые можно повлиять. Со временем Сания научилась отличать бесполезное бездействие от ожидания, которое само является частью задачи, и теперь спокойно считала окна в полуразрушенном доме возле немецкой дороги, запоминала входящих и выходящих, отмечала направление машин и слушала короткие команды, долетавшие издалека.

Около часа ночи к штабу подъехала легковая машина, из которой вышли двое офицеров. У одного Сания заметила кожаный планшет, второй почти сразу начал что-то выговаривать часовому, и по тому, как свободно они держались на освещенном участке, было ясно, что угрозы здесь не ждут. Спустя двадцать минут появилась еще одна машина, затем грузовик с солдатами, после чего движение вокруг пункта стало плотнее, окончательно подтверждая главное: штаб находился на месте и пока не подозревал о готовящемся штурме.

До сигнала оставалось меньше двух часов, когда на дороге появились пятеро немцев. Сначала Сания приняла их за обычный патруль, однако группа не прошла дальше, а начала рассредоточиваться вдоль дороги: один солдат лег возле обочины с ручным пулеметом, второй устроился за остатками каменной стены, еще двое заняли кусты по сторонам, последний отошел назад, сохраняя обзор всего участка. По тому, как тщательно они выбирали позиции и оставляли между собой свободные сектора, стало понятно, что дорогу собираются не охранять, а перекрыть.

Сания отметила расположение каждого и уже собиралась снова проверить штаб, когда на противоположном конце дороги появились пять темных фигур. По направлению движения и силуэтам оружия она довольно быстро поняла, что это советские разведчики, возвращавшиеся со стороны нейтральной полосы и, судя по их поведению, совершенно не подозревавшие о засаде.

Пулеметчик заметил их почти одновременно с ней и чуть изменил положение корпуса, устраиваясь удобнее за оружием. Сания перевела на него прицел и сразу оценила расстояние, ветер и открытый угол. На такой дистанции цель не представляла для нее особой сложности, а положение немца давало возможность первым выстрелом убрать главный источник огня и предупредить разведчиков.

Именно тогда третий человек в советской группе повернул голову, и Сания узнала Ермека Садыкова.

Воспоминание вспыхнуло не сразу, а как-то неправильно, с задержкой: теплый зал, казахская речь, его неловкая серьезность в коридоре, вопрос о письмах после войны. Потом все это исчезло, и осталась только ночная дорога, немецкий пулемет и человек, который шел прямо к нему, не зная, что уже попал в прицел чужого ожидания.

Сания перевела взгляд к штабу. Офицер с планшетом все еще стоял возле машины, второй несколько минут назад вошел в дом, радиостанция продолжала работать. Вокруг было слишком спокойно, и именно это спокойствие держало ее палец неподвижным. Один выстрел с востока означал бы, что район просматривается. Штаб получил бы время поднять тревогу, уничтожить документы и уйти по запасным ходам, а утром две роты, батарея и медсанбат встретили бы немецкий удар без точных сведений о его направлении.

Разведчикам оставалось меньше сотни метров.

До этой минуты приказ Воронцова был простым профессиональным условием: не выдавать операцию преждевременным огнем. Теперь за этим условием стояли пятеро людей, одного из которых она знала по имени. Остальные, ради кого требовалось сохранить молчание, оставались где-то за ее спиной, за линией темноты, за картой в блиндаже, за карандашными точками, которые Воронцов прижал к столу пальцем.

Сания вспомнила Мальцева и голос Николая возле блиндажа: страшно было бы, если после того, как он узнал имя одного человека, все остальные перестали для него существовать. Тогда она ненавидела эту фразу. Сейчас в ней не оказалось ни удобства, ни холода, только тяжелая, почти невыносимая точность.

Разведчики шли так, будто самый опасный участок уже миновали. Ермек что-то сказал товарищу, тот повернулся к нему, и в следующее мгновение немецкий пулеметчик окончательно прижал щеку к прикладу.

Первая очередь ударила, когда уйти назад без потерь было уже невозможно.

Передний боец упал почти сразу, остальные бросились к канаве и открыли ответный огонь. Сания продолжала смотреть через прицел, следя теперь не только за пулеметчиком, но и за немцами по краям засады. Один из них поднялся за стеной, полностью открыв профиль, однако штаб оставался спокоен, машины стояли на месте, и запрет на выстрел не исчез только потому, что стрельба уже началась.

Именно это оказалось тяжелее всего. Если бы все решилось первой очередью, Сании не пришлось бы снова возвращаться к выбору, однако разведчики сопротивлялись, меняли позиции и каждый раз оставляли ей возможность представить, что один точный выстрел способен переломить происходящее. Профессиональная часть сознания мгновенно находила цель, оценивала угол и строила траекторию, а другая удерживала палец неподвижно, потому что вся операция по-прежнему зависела от того, останется ли восточный сектор невидимым.

Ермек сумел снять немца у каменной стены и вместе с товарищем продвинулся глубже в канаву. На несколько мгновений показалось, что группа все-таки вырвется сама, но пулеметчик перенес огонь правее, и Сания увидела, как Ермек поднялся, пытаясь перебраться к следующему укрытию.

Она уже держала немца в прицеле. В обычной задаче подобный выстрел произошел бы почти автоматически, без долгой мысли и без внутреннего усилия, но сейчас точность, которой Сания всегда доверяла больше собственных чувств, превратилась в часть пытки. Она не сомневалась в способности убрать человека за пулеметом. Сомнение касалось только тех, кто заплатит за этот выстрел позже.

Очередь настигла Ермека прежде, чем он добрался до укрытия.

Он упал за краем канавы, потом снова появился в поле зрения, перевернулся на живот и начал медленно отползать, волоча ногу. Оставшийся рядом разведчик пытался прикрывать его короткими очередями, но вскоре тоже перестал отвечать, и после этого Ермек остался один.

Немцы некоторое время не приближались, опасаясь ответного огня. Потом один вышел из кустов и осторожно пошел вдоль канавы, а Сания сопровождала его перекрестием, прекрасно понимая, что расстояние, положение и свет сейчас дают ей почти безошибочный выстрел. Штаб продолжал работать. Офицеры не подозревали о советских позициях вокруг. Радиостанция оставалась живой. Цена преждевременного огня не изменилась только потому, что теперь на земле лежал знакомый человек.

Ермек поднял голову, и Сания на мгновение увидела его профиль.

Немец приблизился еще на несколько шагов.

В этот момент она позволила себе подумать не о числе, а о неизвестности. Захваченные документы могли оказаться устаревшими, немцы могли изменить направление удара, штурм мог сорваться независимо от ее действий, а люди, ради которых она не вмешивалась, все равно могли погибнуть в следующем бою. Война не обещала доказательства. Не обещала, что пять смертей действительно обменяются на десятки спасенных жизней. Не обещала, что потом появится точка, в которой решение наконец станет бесспорным.

Оставалось только принять риск, который нельзя было проверить заранее.

Немец выстрелил, и Ермек больше не двигался.

Сания еще несколько секунд смотрела через прицел, а затем вернула внимание к штабу. Руки оставались устойчивыми. Дыхание тоже. Именно эта привычная, почти послушная точность вызвала у нее отвращение к собственному телу, которое продолжало выполнять работу так, будто ничего непоправимого только что не произошло в ста двадцати метрах от нее.

Она заставила себя снова следить за дорогой, отмечать перемещения возле машин и запоминать тех, кто входил в здание. Позже немцы подошли к погибшим, оттащили тела к канаве, забрали оружие и вернулись к своим позициям. Сания проследила за каждым движением, не позволяя себе задерживаться на одном месте дольше, чем требовала задача, потому что до начала штурма оставалось еще почти сорок минут, и именно теперь нарушение приказа окончательно сделало бы смерть разведчиков бессмысленной.

За эти сорок минут желание вмешаться возвращалось не раз. Можно было уничтожить немцев возле канавы, проверить тела, убедиться, не остался ли кто-нибудь жив, но любой выстрел по-прежнему раскрывал восточный сектор, а погибших уже нельзя было вернуть. Поэтому Сания продолжала наблюдение, удерживая себя на месте одной простой мыслью: операция еще не завершена, и она все еще не знает, ради чего позволила этим пятерым погибнуть.

Когда над позициями появилась первая зеленая ракета, напряжение отпустило не сразу. Вторая вспыхнула через несколько секунд, вслед за ней поднялась белая, и почти одновременно с северной стороны ударил автомат, затем разорвалась граната, и в здании командного пункта погас свет.

После сигнала необходимость выбирать исчезла.

Сания первым выстрелом сняла пулеметчика у дороги. Он рухнул на оружие, а она уже переводила ствол к кустам, откуда появился второй немец. Следующая цель попыталась прорваться к штабу, и Сания остановила ее еще до того, как солдат добрался до машины.

Теперь каждый выстрел имел понятную задачу, и работать оказалось легче. Накопившееся напряжение не превратилось ни в месть, ни в желание убивать быстрее, а только сделало движения особенно точными. Сания закрывала восточную дорогу, пока штурмовая группа входила в здание, а с других направлений начинали работать Бекен, Петр и Николай.

Выстрелы Николая она узнала почти сразу по знакомым интервалам, и короткого подтверждения, что он жив и находится на своей позиции, оказалось достаточно, чтобы больше не отвлекаться на север.

Несколько немцев попытались вырваться из здания к дороге, но выйти из окружения уже не смогли. Внутри кто-то успел поджечь бумаги, однако огонь быстро сбили, офицеров захватили, документы вынесли, и ближе к рассвету стало ясно, что главная задача выполнена. Среди бумаг нашли приказ о контратаке с указанием направления и времени, которые совпадали с данными разведки.

Сания слушала доклад Воронцова и понимала, что именно этого результата ждала всю ночь, однако облегчения не почувствовала. У решения появилось доказательство военной необходимости, но оно не превращало тела у дороги в абстрактную цену операции и не отвечало на вопрос, сколько людей осталось жить благодаря тому, что она вовремя не нажала на спуск.

На обратном пути их провели почти через тот же участок. Погибших разведчиков уже перенесли с обочины и уложили рядом, чтобы потом забрать к своим. Немцы успели снять оружие и вывернуть часть карманов, одежда была испачкана землей и засохшей кровью, а сами тела теперь лежали так спокойно, что ночная перестрелка рядом с ними начинала казаться чем-то давно закончившимся.

Сания замедлила шаг, увидев Ермека вторым.

Его лицо почти не пострадало, и от этого узнавать оказалось тяжелее. Она увидела знакомый воротник гимнастерки, небольшой светлый шрам возле подбородка и выражение, в котором смерть оставила не мир, а только неподвижность. Тогда, в школе, он говорил о времени после войны так, будто оно уже где-то существовало и оставалось лишь добраться до него. Теперь для него этого времени больше не было.

Сания остановилась рядом, не испытывая ни желания отвернуться, ни способности подойти ближе.

Она не сразу заметила Николая. Поняла, что он рядом, только по тому, как изменилась тишина за спиной. Морозов ничего не сказал. Его взгляд прошел по погибшим разведчикам и задержался на Ермеке, которого он узнал без объяснений. Перед ним лежал не человек из чужой шутки, не случайное лицо из школьного зала, а молодой солдат, которому больше не понадобится ни письмо, ни утро, ни осторожный вопрос, заданный когда-то вполголоса.

Сания первой нарушила молчание.

— Он был среди тех пятерых.

Николай перевел взгляд к дороге. По тому, как быстро изменилось его лицо, она поняла, что остального почти не требуется объяснять. Он знал ее сектор, знал приказ Воронцова и представлял, что означало появление своей группы до сигнала.

— Я увидела засаду раньше них, — сказала она. — Пулеметчик лежал открыто. Сто двадцать метров. Хороший угол.

Николай не спросил, почему она не выстрелила.

— Пока они шли, я считала, — продолжила она после паузы. — Сначала этих пятерых. Потом тех, кто стоял за нашей линией. Две роты, батарея, медсанбат. Думала, если набрать достаточно людей с другой стороны, станет легче смотреть на одного. Не стало.

Она говорила негромко, без попытки оправдаться, потому что боялась именно этого: превратить приказ, штаб, документы и утренний удар в слова, которые должны сделать Ермека менее настоящим.

— Когда началась стрельба, я несколько раз думала, что теперь обстоятельства изменились и можно вмешаться. Немцы выходили один за другим, цели были удобные. Получилось, что я не один раз решила оставить их, а принимала то же решение снова каждый раз, когда появлялась новая цель.

Николай некоторое время смотрел на дорогу, по которой ночью шли разведчики.

— Ты ищешь момент, где все могло сложиться иначе.

Сания повернула к нему голову.

— А если он был?

— Тогда ты можешь искать его до конца войны и все равно не узнаешь.

Она отвернулась. Ей не понравилось, насколько точно он сказал то, чем она занималась последние несколько часов.

— Значит, все просто.

— Я этого не говорил.

Он произнес это спокойно, а потом снова посмотрел на Ермека.

Некоторое время они молчали, и Сания уже решила, что разговор закончился, когда Николай неожиданно сказал:

— Илью я знал с детства.

Она повернулась к нему.

Имя не требовало объяснений.

Все эти месяцы Николай ни разу не произносил имени человека, о котором ходило столько слухов. Для остальных существовал просто «напарник Морозова», которого тот якобы бросил, и Сания почти привыкла думать о нем таким же безличным образом.

— Мы жили через два дома друг от друга, — продолжил Николай. — Он был старше меня на несколько месяцев и всю жизнь считал этого достаточно, чтобы командовать. В школу ходили вместе, потом я поступил в техникум, а он пошел своим путем, но все равно оставался человеком, который знал меня раньше всех этих званий, винтовок и рассказов обо мне. Его мать считала, что бабушка кормит меня недостаточно, бабушка считала, что его мать слишком балует нас обоих, а мы пользовались обеими версиями.

Сания слушала молча.

Теперь история начиналась совсем не там, где она ожидала.

— Когда началась война, мы пришли в военкомат в один день. Не договаривались. Просто оба знали, что второй все равно придет. Потом нас разводили по разным подразделениям, снова сводили, и в итоге он стал первым человеком на фронте, рядом с которым мне не приходилось объяснять половину вещей. Он знал меня еще до того, как все это началось.

Николай говорил без привычной насмешки, но и без подчеркнутой тяжести, будто именно простой тон позволял ему продолжать.

— Он знал моего отца, мать, бабушку. Я знал его семью. Мы столько лет прожили рядом, что после войны даже не обсуждали, будем ли видеться. Это звучало бы так же глупо, как обсуждать, увидишь ли собственный дом.

Сания впервые по-настоящему почувствовала масштаб того, что потерял Николай. Майя вошла в ее жизнь уже на войне и успела стать родным человеком за короткое фронтовое время. Илья же существовал рядом с Николаем почти во всей той жизни, о которой он рассказывал ей в саду, был частью мира с железной дорогой, техническим училищем, бабушкой и тем молодым Морозовым, который ходил в кино, работал геодезистом и еще не знал, сколько решений ему придется принимать за чужие жизни.

— Что произошло? — спросила она тихо.

Николай несколько секунд смотрел на Ермека, прежде чем продолжить.

— Это было в сорок втором, во время одного из отходов. Наш полк держал участок дольше, чем собирались, потому что через него выводили людей из почти закрывшегося мешка. Там смешались пехота, артиллеристы, связисты, раненые, остатки еще нескольких подразделений. Дорога была одна, по обе стороны болотистая низина, а немцы уже заходили с фланга и пытались перерезать ее раньше, чем колонна успеет пройти.

Он говорил ровно, но Сания уже достаточно знала его, чтобы слышать за этой ровностью не спокойствие, а усилие.

— Нас осталось мало. Несколько человек держали край леса, пока по дороге уходила колонна. Если бы немцы вышли к ней раньше времени, там началась бы резня: грузовики с ранеными, обозы, орудия, связисты, пехота, все вперемешку, без нормального построения и почти без места для разворота. Позже сказали, что через дорогу успели вывести больше тысячи человек. Тогда мы точной цифры не знали. Просто видели, сколько своих идет за нами.

Он ненадолго замолчал.

— Во время второй атаки рядом легла мина. Меня только засыпало, а Илью задело осколками. Живот и бедро. Он был в сознании, кровь удалось прижать, и если бы его сразу вынесли к санитарам, шанс у него был. Настоящий.

Сания медленно перевела взгляд на него.

Николай не смягчил сказанное, хотя мог бы.

— Двое хотели его тащить. Один уже начал снимать с себя лишнее, чтобы удобнее было нести. Я запретил.

В этих словах не было ни оправдания, ни попытки заранее защититься от ее реакции. Он просто положил перед ней тот факт, вокруг которого потом, должно быть, и выросли все слухи.

— Потому что край леса остался бы почти пустым, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Немцы уже проверяли нас огнем и лезли туда, где становилось тише. Достаточно было нескольких минут, чтобы они поняли, что проход открыт.

Сания смотрела на Ермека, но теперь видела и другое: раненого человека, лежащего в нескольких шагах от Николая, людей, готовых поднять его, и приказ, после которого они должны снова лечь к оружию.

— Илья сначала сам сказал, чтобы мы держали позицию. Он понимал, что происходит. Первые минуты, наверное, верил, что мы отобьем атаку, колонна пройдет, и его успеют вынести. Потом ему стало хуже. Повязка снова пошла кровью, немцы начали очередной заход, и он попросил отправить с ним хотя бы двоих.

Николай опустил взгляд.

— Они опять хотели его взять. Один сказал, что понесет сам, если остальные боятся. Я приказал ему вернуться на место. Потом еще раз. Тогда Илья понял, что я не жду удобного момента. Я действительно не дам им уйти с позиции ради него.

Сания не перебивала.

— Мы держались еще около получаса. За это время он несколько раз звал меня. Сначала пытался говорить спокойно, потом уже нет. Не потому, что перестал понимать, почему мы остаемся. Просто когда человек лежит в крови и слышит, как враг подходит ближе, ему становится все равно, сколько людей находится где-то за спиной.

Николай провел ладонью по лицу.

— Я слышал его все это время. Отдавал команды, стрелял, смотрел на дорогу, проверял, не ослабевает ли наш край, и слышал, как он зовет меня. Когда пришел приказ отходить, колонна уже прошла. Мы подошли к нему сразу, но он уже умер.

Сания молчала.

Раньше эта история казалась ей короче. Раненый остался. Морозов ушел. Теперь между этими двумя фактами оказалось полчаса боя, больше тысячи людей на дороге и голос человека, которого Николай знал с детства.

— Потом мне сказали, сколько людей вышло через тот коридор, — произнес он. — Больше тысячи. Все почему-то думают, что такая цифра должна помогать.

Он посмотрел на Ермека.

— Не помогает. Я знаю, зачем сделал это. Знаю, что случилось бы, если бы мы сняли людей с позиции. Если поставить меня туда снова и оставить все тем же, я опять не разрешу унести Илью.

Сания повернулась к нему.

Он не отвел глаз.

— Наверное, тяжелее всего жить именно с этим. Было бы проще сказать, что я ошибся, что теперь поступил бы иначе, что за эти годы стал лучше или человечнее. Только я знаю, что снова выбрал бы тех, кто шел по дороге, хотя среди них почти не было людей, чьи имена я помнил.

Николай несколько секунд молчал.

— Во сне до сих пор слышу его. Не каждый день и не так, будто схожу с ума. Просто иногда снится та позиция, и я заранее знаю, что сейчас будет. Вижу Илью рядом, слышу бой, понимаю, что опять не смогу приказать вынести его, но каждый раз почему-то думаю, что сейчас все-таки встану и пойду к нему.

Он помолчал.

— Потом он зовет меня, и я просыпаюсь. Первые несколько секунд кажется, что голос еще здесь, совсем рядом, а потом вспоминаю, где нахожусь.

После этого он больше ничего не добавил.

Сания не сказала, что понимает. В этом не было бы правды. Но история Морозова больше не помещалась в прежний слух, где оставался только удобный конец: Илья погиб, Николай вернулся. Теперь за этим концом стоял человек, который не выбрал себя и все равно оставил лучшего друга умирать.

Она опустила глаза на Ермека. Шрам у подбородка, грязный воротник, засохшая кровь у края гимнастерки, неподвижная рука, которую он уже никогда не поднимет, чтобы поправить ремень или взять карандаш для письма.

— Он хотел писать мне после войны, — сказала она тихо. — А я ответила, что не надо. Что не смогу дать ему того же.

Николай посмотрел на Ермека.

— Ты отвечала ему тогда.

Сания не сразу поняла.

— Живому, — добавил он. — Не этому.

Она медленно выдохнула. Легче от этих слов не стало, но в них не было попытки утешить ее неправдой, и потому они не раздражали.

— Сейчас все равно звучит иначе.

— Потому что теперь ты знаешь конец.

Сания снова посмотрела на Ермека. Глаза начали жечь не сразу, будто тело долго не решалось нарушить ту неподвижность, в которой она простояла возле него все это время. Потом лицо перед ней расплылось, и она вытерла щеку рукавом, не отворачиваясь.

Николай заметил, но не приблизился.

— Он хороший был, — сказала она после паузы.

Они стояли рядом еще некоторое время. Вокруг уже начиналось утро, холодное, серое, с редким дымом над развалинами и усталыми голосами людей, которые возвращались с задания, считали своих, проверяли оружие, спрашивали воду и не знали, что для кого-то этот рассвет стал доказательством спасения, а для кого-то только временем, наступившим после чужой смерти.

Сания больше не пыталась решить, сколько спасенных людей должно стоять по другую сторону, чтобы ей стало легче смотреть на Ермека. Николай когда-то получил свое огромное число, и оно не заставило Илью замолчать в его снах. Значит, дело было не в числе.

Николай пошел рядом с ней обратно, не спрашивая, стало ли легче, и не возвращаясь к Илье. Сания тоже молчала. За спиной оставалась дорога, на которой ночью погибли пятеро, а впереди начиналось утро, которое для кого-то все-таки наступило.

Глава 15. Коля

После ночной операции день начался без победного ощущения. Немецкую контратаку встретили подготовленными, часть удара разбили еще на подходе, батарея, которую ночью собирались накрыть первой, успела сменить позицию, а медсанбат, по словам Воронцова, отделался несколькими ранеными вместо того, чтобы попасть под прямой удар. Все это означало, что операция была проведена правильно, документы оказались настоящими, а пятеро разведчиков у восточной дороги погибли не напрасно, но правильность теперь все меньше напоминала облегчение и все больше походила на еще одну вещь, которую приходилось носить внутри, не ожидая, что она станет легче от самого факта своей необходимости.

Сания работала молча. Проверила винтовку, пересчитала патроны, помогла Айман перетянуть ремень на вещмешке, съела половину холодной каши и не стала спорить, когда Роза велела ей допить чай. Никто не спрашивал об Ермеке. Петр один раз подошел так, будто собирался сказать что-то неловко-сочувственное, но Бекен вовремя дернул его за рукав, и Петр вместо этого спросил, не видела ли она его запасную ложку, хотя ложка торчала у него из голенища сапога. Сания указала взглядом вниз, Петр посмотрел, смутился, сказал, что это была проверка наблюдательности, и ушел под тихий смешок Валентины.

Николая рядом не было с раннего утра. Воронцов отправил его с небольшой группой на северный участок, где после ночного штурма требовалось проверить немецкий наблюдательный пункт и уточнить, не осталась ли за балкой запасная огневая точка. Обычно отсутствие Морозова Сания заметила бы только по тому, что никто лишний раз не напоминал ей не делать глупостей, но после вчерашнего разговора странная пустота рядом ощущалась яснее. Не болезненно и не мягко, а раздражающе, как отсутствие привычного звука, к которому привыкаешь настолько, что начинаешь слышать именно тишину.

Ближе к полудню ее вызвали к Воронцову.

Командир сидел в блиндаже один, если не считать связного, который возился с телефонным аппаратом у входа. На столе лежала новая схема участка, нарисованная поспешно, с неровными линиями, обозначениями вражеских проводов и несколькими крестами там, где утром еще продолжалась стрельба. Воронцов дождался, пока Сания войдет, и сразу указал карандашом на низину между двумя посадками.

— Видишь эту линию?

Сания наклонилась над картой.

— Немецкая связь?

— Похоже на то. Соседняя разведгруппа ночью пыталась проверить, куда идет провод от их передового наблюдательного пункта. Утром их накрыло минометом, часть отошла, часть потерялась. Один связист остался здесь, в старой воронке у разбитой телеги. По последнему сообщению, он жив и держит сумку с записями. В сумке могут быть схема линии, позывные и отметки по минометной батарее.

Сания посмотрела на расстояние от ближайшей советской траншеи до воронки.

— Почему не послали группу?

— Посылали. Немцы пристреляли участок. Днем там слишком заметно для толпы, ночью будет поздно, если он истечет кровью или если немцы дойдут первыми. Нужен один человек, который сможет подойти тихо, забрать сумку и, если получится, вытащить его.

Она подняла глаза.

— Если получится?

Воронцов посмотрел на нее без смягчения.

— Сумка важнее человека.

Сания ничего не ответила сразу. Еще несколько дней назад эта фраза вызвала бы в ней мгновенное сопротивление, почти физическое желание доказать, что человек не может быть вторым пунктом после сумки, карты или приказа. Теперь сопротивление осталось, но стало тяжелее и тише, потому что за ним сразу возникла восточная дорога, пять темных фигур и молчание, которое она сама удерживала до сигнала.

— Почему я одна? — спросила она.

— Потому что все остальные уже на заданиях, а ждать их возвращения времени нет. Ты пройдешь этот участок и сумеешь прикрыть себя сама, если придется.

На этом объяснение могло закончиться, однако Воронцов не отпустил ее.

— Ты талантливый стрелок, Нургалиева. Один из лучших, — сказал он после паузы. — Но ты вспыльчивая. У тебя характер быстрее головы, особенно когда перед тобой раненый или тот, кого можно вытащить. Иногда это спасает людей. Иногда может сорвать задачу.

Сания выпрямилась.

— Поэтому старшим ставили Морозова?

— Не потому, что он стреляет лучше.

Она усмехнулась краем губ, хотя внутри фраза задела сильнее, чем хотелось показывать.

— Он будет рад узнать.

— Он и так знает. Морозова я ставил старшим потому, что он умеет остановиться там, где ты уже рвешься вперед. Сегодня его рядом нет, поэтому слушай не его, а задачу.

Воронцов передвинул карандаш к воронке.

— Забираешь сумку. Если связист транспортабелен, вытаскиваешь. Если нет, возвращаешься с сумкой. Дым дадим коротко, но рассчитывать на него не надо. Немцы бьют по звуку и по движению. Пойдешь через старую канаву, потом вдоль поваленного забора. До воронки метров семьдесят открытого пространства, но там есть две складки земли. Не торопись.

Последние слова прозвучали почти как чужой голос, и Сания на мгновение ясно представила, как Николай сказал бы то же самое с тем самым раздражающим спокойствием, от которого хотелось либо ударить его, либо признать, что он прав.

— Я поняла.

Воронцов задержал на ней взгляд.

— Именно поняла или только услышала?

— Поняла.

— Тогда иди.

На участок она вышла через полчаса, когда ветер потянул дым от редких разрывов вдоль низины и серое марево на несколько минут стало гуще. Земля была мокрой, тяжелой, местами проваливалась под локтями, и каждый метр приходилось брать не движением, а терпением. Сания двигалась через старую канаву, останавливаясь после каждого короткого продвижения, считая паузы между минометными ударами и следя за немецким наблюдателем, который время от времени показывался возле сломанного плетня. Ей хотелось идти быстрее. Тело помнило, как это делается: увидеть раненого, сократить расстояние, добраться, вытащить. Но после вчерашней ночи сама мысль о быстроте уже не казалась доказательством решимости.

Она заставила себя ждать еще одну минуту, хотя воронка с разбитой телегой была уже видна.

Человек внутри сначала не шевелился. Только когда Сания оказалась ближе, он приподнял голову, и она увидела грязное лицо, потемневшую от крови повязку на боку и руку, которая лежала поверх полевой сумки так крепко, будто он боялся, что ее отнимут даже у мертвого. Немецкий пулемет где-то справа дал короткую очередь по канаве, но пули прошли выше, срезав сухие стебли бурьяна, и Сания дождалась, пока звук откатится, прежде чем преодолеть последние метры.

— Живой? — спросила она, сползая в воронку рядом с ним.

Раненый открыл глаза не сразу.

— Сумка, — сказал он хрипло. — К командиру.

— Сначала ты.

— Сначала сумка. Иначе я тут зря лежу.

Сания коротко посмотрела на него. В голосе не было героической красивости, только упрямство человека, который слишком долго держался за одну мысль и боялся отпустить ее раньше, чем сумка перейдет в чужие руки.

— Значит, оба не зря.

Она сняла с него ремень, перебросила сумку через свое плечо и быстро проверила рану. Бок был плохой, но не безнадежный; хуже выглядело плечо, по которому прошел осколок, и общая слабость от потери крови. Сания достала перевязочный пакет, подтянула повязку так, чтобы он не потерял сознание сразу, и только потом начала думать о выходе. Назад через канаву идти с раненым было почти невозможно, но чуть левее находилась складка земли, откуда можно было добраться до разбитого забора и дальше к своим, если дым задержится еще хотя бы несколько минут.

— Ползти сможешь?

— Если скажешь, что сумка у тебя, смогу.

— Сумка у меня.

Он попытался усмехнуться, но вместо этого поморщился.

— Тогда командуй.

До первой складки они добрались медленно. Сания тащила его за ремень и ворот гимнастерки, иногда заставляя переворачиваться, иногда просто прижимала к земле, когда пулемет справа оживал слишком близко. Раненый ни разу не застонал громко, только тяжело дышал и один раз выругался так сдержанно, что Сания почти прониклась уважением. На середине пути немецкий наблюдатель наконец заметил движение, и очередной разрыв лег ближе, забросав их землей.

Осколок вошел в плечо, и сначала Сания ощутила лишь горячий толчок, а уже потом пришла боль. Рука на мгновение ослабла, перед глазами вспыхнули белые точки, но она успела ухватить раненого второй рукой и почти рывком столкнуть его ниже, в мокрую ложбину. Боль пришла позже, когда они уже ползли дальше, вязкая, нарастающая, с каждым движением отдающая в шею и грудь. Сания выругалась сквозь зубы и продолжила тащить его, потому что теперь остановка казалась глупее самого ранения.

У своих их приняли двое бойцов, выскочивших навстречу из хода сообщения. Кто-то подхватил связиста, кто-то попытался отнять у Сании сумку, но она сама сунула ее в руки посыльному и только после этого позволила себе сесть на край траншеи. Кровь уже пропитала рукав, стекала к локтю и неприятно теплела под гимнастеркой.

— К Розе, — сказал один из бойцов.

— Сначала сумку к Воронцову.

— Уже понесли.

— Тогда к Розе.

— Вот это здравое решение, — пробормотал раненый связист, которого как раз укладывали на плащ-палатку.

— Ты молчи, груз ценный.

— Сумка ценнее.

— Поэтому я ее и спасла первой.

Он слабо усмехнулся и закрыл глаза.

Роза встретила их у входа в санитарный блиндаж и ничего не сказала про кровь, хотя взгляд сразу задержался на Саниином рукаве.

— Сначала его, — сказала Сания.

Роза даже не подняла головы.

— Я сама решу, кого сначала.

— У него бок.

— Вижу.

— Он крови больше потерял.

Теперь Роза посмотрела на нее.

— Сания, сядь.

Тон был спокойным, почти мягким, и именно поэтому Сания послушалась без второго спора.

Роза подозвала двух бойцов, велела уложить связиста у дальней стены, быстро осмотрела его, затянула повязку, распорядилась принести чистую воду и только после этого подошла к Сании. Она осторожно разрезала рукав по шву и отвела ткань от плеча. Сания не смотрела на рану, но по выражению лица Розы поняла, что ничего страшного та не увидела.

— Повезло, — сказала Роза.

— Насколько?

— Осколок прошел сбоку. Кость цела, глубоко не вошел. Крови много потому, что место такое. Руку сегодня не поднимаешь.

Она смочила ткань спиртом.

— Сейчас будет больно.

Сания втянула воздух сквозь зубы, когда спирт коснулся раны.

Роза сразу придержала ее за здоровое плечо.

— Не зажимай дыхание. Медленно.

Сания закрыла глаза и послушалась.

— Вот так, — тихо сказала Роза. — Еще немного.

У дальней стены послышалось движение. Раненый связист открыл глаза и посмотрел в их сторону. Видимо, до этого он то ли дремал, то ли просто лежал с закрытыми глазами, потому что теперь на его лице проступило слабое недоумение.

Роза закрепляла первый слой бинта.

— Сания, не поднимай плечо. Я сама.

Связист едва заметно нахмурился.

— Простите...

Сания повернула голову.

— Что?

Он смотрел на нее внимательнее.

— Вы Сания?

Она насторожилась.

— Да.

— Сания Нургалиева?

Роза перевела взгляд с одного на другого, но ничего не спросила.

— Ты кто?

— Константин Колесников, — сказал он и попытался приподняться, но Роза мгновенно прижала его обратно взглядом. — Дома Коля.

Фамилия ударила раньше имени. Сания замерла, забыв даже о том, что Роза все еще держит ее плечо.

— Колесников?

Он кивнул.

— Брат Нюры.

Несколько секунд она смотрела на него, пытаясь соединить этого бледного, испачканного землей связиста с письмами из Алматы, с Нюриным почерком, с тем домашним миром, который казался таким далеким, что почти перестал иметь плоть. Потом подозрение вернулось само, как старая привычка не верить слишком хорошему слишком быстро.

— Константин — и Коля?

Он слабо улыбнулся.

— Нюра решила, что Костя мне не идет. У нас во дворе Костей было трое, а Коля один. Спорить с ней было бесполезно.

Сания не улыбнулась.

— Докажи.

Колесников посмотрел на нее уже без обиды, будто ожидал именно этого.

— Она писала, что ты хранишь папку с ответами про брата и злишься, если кто-то кладет на нее вещи. Еще писала, что ты можешь три дня молчать, если человек назовет твой чертеж красивым, а не точным.

Сания почувствовала, как внутри что-то резко остановилось.

— Она тебе это писала?

— Она про тебя писала больше, чем про себя.

Роза закончила накладывать повязку, но Сания почти не заметила, когда боль стала тише. Перед ней сидел человек, который произнес Нюрино имя не как случайную деталь из письма, а как часть собственной жизни. Он знал ту комнату, к которой Сания мысленно возвращалась все реже, знал Нюру не по воображению и не по фронтовым рассказам, а из того же дома, где когда-то существовали обычные ссоры, чай, смех, тетради, вещи на подоконнике и папка, которую нельзя было трогать.

— Как она? — спросила Сания.

Колесников устало прикрыл глаза, но ответил сразу:

— Живая. Работает, пишет, ругается. В последнем письме обещала, что если я тебя встречу и не передам, чтобы ты берегла себя, она лично доберется до фронта и устроит нам обоим.

Роза выразительно посмотрела на перевязанное плечо Сании.

— Передал вовремя.

Сания хотела ответить, но в блиндаж вошел Воронцов. Он был в шинели, с той самой полевой сумкой в руке, и по его лицу сразу стало понятно, что сумка оказалась не пустой.

— Жить будете? — спросил он, глядя сначала на Колесникова, потом на Санию.

— Если мне разрешат закончить работу без разговоров, шансы у них повысятся, — сказала Роза.

Воронцов коротко кивнул.

— В сумке схема немецкой проводной линии и отметки по наблюдательному пункту. Колесников, ваша группа сейчас отведена, связь с ними восстановим позже. Пока останетесь при нас. Вы знаете участок, по которому тянули провод, и сможете показать, где они меняли направление.

Колесников открыл глаза.

— Понял.

Роза заставила Санию перебраться с табурета на узкую кушетку у стены и подложила под спину свернутую шинель. Коля лежал напротив, под другой стеной. Между ними оставалось несколько шагов, но в тесном блиндаже этого хватало, чтобы разговаривать негромко.

— Нюра все еще работает там же? — спросила Сания.

— Да. Хотела переводиться, но передумала.

— Почему?

— Написала, что новый начальник без нее потеряет половину документов.

Сания улыбнулась.

— Значит, ничего не изменилось.

— Ты его знаешь?

— К сожалению. Он однажды искал ведомость, которая лежала у него под локтем.

Коля рассмеялся, тут же поморщился от боли и закрыл глаза.

Сания обеспокоенно приподнялась.

— Бок?

— Ничего страшного.

— Не говори Розе «ничего страшного».

— Почему?

— Сейчас узнаешь.

Роза уже подошла.

— Потому что я начинаю проверять.

Она осторожно коснулась повязки Коли.

— Не разошлось. Лежи спокойно. Смеяться тоже можно завтра.

— Постараюсь.

— Вот и хорошо.

Она поправила ему шинель и вернулась к столу.

Сания тихо сказала:

— Послушный.

Коля посмотрел на нее.

— А надо спорить?

— Здесь почему-то принято.

— Тогда мне еще учиться.

Сания улыбнулась ему уже совсем легко.

Он шел с северного участка злой от усталости и холода, с винтовкой через плечо и вещмешком в руке, потому что не любил оставлять вещи кому попало даже на пять минут. Бекен плелся позади, курил на ходу и говорил что-то о том, что немецкий наблюдатель оказался упрямым, но невезучим. Николай слушал вполуха, уже перебирая в голове доклад для Воронцова: точка уничтожена, двое ушли к леску, тропа за балкой простреливается, ночью там лучше не ходить.

Петр выскочил из бокового хода так резко, что едва не столкнулся с ним.

— Морозов.

Николай остановился. Петр был бледный, и это сразу не понравилось.

— Что?

— Санию ранило. Она у Розы.

Вещмешок упал в грязь.

Бекен замолчал.

Петр быстро добавил:

— Живая. Морозов, живая она. В плечо, кажется. Я сам не видел, но...

Николай уже шел.

— Винтовку, — сказал Бекен ему в спину.

Николай остановился на полшага, будто только теперь вспомнил, что держит ее, резко передал оружие Петру и двинулся дальше. Петр поймал винтовку неловко, прижал к груди и посмотрел на Бекена. Тот только выдохнул дым в сторону.

— Вот теперь точно не просто ругается, — сказал он тихо.

Дорога до санитарного блиндажа показалась короче, чем должна была быть, и одновременно невыносимо длинной. Он шел почти бегом, плечом задел бойца у поворота, не обернулся, не извинился, не заметил, как грязь брызнула на сапог. В голове не было схем, расстояний, углов, приказов, даже голоса Воронцова не было. Только кровь на ее воротнике несколько дней назад, когда он успел испугаться раньше мысли, и теперь новое знание: кровь уже не чужая. У входа он ударился плечом о низкую перекладину и не почувствовал боли.

Роза обернулась.

— Осторожнее.

Он уже смотрел мимо нее.

Роза увидела его лицо и добавила спокойнее:

— Жива. Кость цела. Осколок прошел по плечу.

Только после этого Николай остановился.

Сания лежала на узкой кушетке у стены, укрытая шинелью до пояса, и разговаривала с Колей, которого Роза устроила напротив. Разрезанный рукав гимнастерки лежал на табурете рядом; ткань от плеча до локтя потемнела от крови, и именно на ней взгляд Николая остановился прежде, чем он успел посмотреть Сании в лицо.

Несколько секунд он просто стоял.

Сания заметила его первой.

— Морозов.

Она произнесла фамилию привычно, почти насмешливо, но Николай уже подошел к кушетке и взял с табурета окровавленный рукав. Кровь успела подсохнуть по краям, середина ткани оставалась темной и жесткой; от нее шел тяжелый железистый запах, смешанный с сыростью и дымом, и на один короткий вдох у Николая перехватило горло, будто Розиных слов о целой кости он вовсе не слышал.

— Это все твое?

Сания посмотрела на рукав в его руках.

— Чье же еще?

— Нургалиева.

— Что?

— Я спросил нормально.

Она всмотрелась в его лицо и впервые за весь день перестала искать ответ быстрее собеседника.

— Да. Мое.

Николай положил рукав обратно, осторожнее, чем требовала уже испорченная ткань.

— Сильно болит?

— Уже нет.

— Это не ответ.

— Тогда зачем спрашиваешь, если заранее знаешь, какой тебе нужен?

— Мне нужен честный.

Сания чуть помолчала.

— Когда двигаю рукой, сильно. Если не двигаю, терпимо.

Он коротко кивнул и снова посмотрел на бинт.

Роза подошла ближе.

— Кровотечение остановилось. Слабость будет, плечо несколько дней поболит, но в госпиталь я ее не отправляю.

— Температура?

— Нет.

— Крови много потеряла?

— Не столько, сколько тебе сейчас кажется по этому рукаву.

Николай снова посмотрел на Санию.

— Ела?

Она приподняла бровь.

— Вот теперь узнаю тебя.

— Ела?

— Утром.

На краю стола у печки стояла миска, накрытая перевернутой кружкой. Николай посмотрел на Розу.

— Ее?

— Ее. Не захотела.

— Я не голодна, — сказала Сания.

Николай уже взял миску и поставил возле нее.

— Половину.

— Три ложки.

— Половину, Нургалиева.

По его лицу она поняла, что следующая цифра будет только больше, и забрала миску.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Ешь.

Он потянулся к свернутой шинели за ее спиной, которая успела съехать вниз. Сания попыталась поправить ее сама, но Николай перехватил ткань раньше, приподнял и подложил выше, придерживая ее за здоровое плечо.

— Я могу сама.

Сания резко посмотрела на него, но ответить не успела. Его ладонь задержалась у ее плеча всего на секунду, и прикосновение было настолько осторожным, что плохо сочеталось с голосом, которым он только что приказывал ей есть. Николай отстранился, лишь убедившись, что она больше не сидит на самом краю свернутой шинели.

Из-за его плеча послышался тихий смешок.

Николай повернул голову.

Коля лежал у противоположной стены, бледный после кровопотери, с тугой повязкой вокруг туловища. Улыбка исчезла с его лица сразу, как только он встретился взглядом с Морозовым.

Сания проследила за этим взглядом.

— Это Коля. Я его вытаскивала.

— Понял.

— Он брат Нюры.

На этот раз Николай посмотрел на Колесникова внимательнее.

Коля слегка кивнул ему.

— Морозов?

— Откуда знаешь?

— Сания упоминала.

— Один раз, — уточнила она.

— Но достаточно выразительно, — сказал Коля и чуть улыбнулся.

В его голосе не было ни вызова, ни попытки понравиться. Он говорил спокойно, с мягкой вежливостью, к которой невозможно было придраться, и оттого раздражал Николая еще сильнее.

— И что именно она успела рассказать? — спросил он.

Сания ответила раньше Коли:

— Что у меня есть напарник с невыносимым характером.

— Только это?

— Тебе мало?

— Для нескольких месяцев знакомства довольно поверхностно.

Коля перевел взгляд на Санию.

— Нюра про вас рассказывала примерно так же.

Сания рассмеялась.

— Не верю.

— Только у нее список был длиннее.

— Вот это уже похоже.

Николай взял кружку, поставил ее возле миски и только потом заметил свободный табурет у печки и низкий деревянный ящик между двумя кушетками.

Он выбрал ящик.

Сел почти точно на линии между Санией и Колей.

Сания прожевала и посмотрела на его спину, потом немного наклонилась вправо.

— Морозов.

— Что?

— Там табурет.

— Вижу.

— Он свободный.

— Рад за него.

Она посмотрела на его профиль.

— Подвинься. Я разговаривала с Колей.

— Продолжай.

— Я тебя вижу вместо него.

— Переживешь.

Сания недоверчиво прищурилась.

— Ты специально сел именно здесь?

Николай посмотрел на ее плечо.

— Ты каждый раз, когда поворачиваешься туда, тянешь рану.

— Я поворачиваю голову.

— Вместе с половиной корпуса.

Роза, складывавшая инструменты у стола, спокойно подтвердила:

— Он прав. Плечо оставь в покое.

Сания медленно перевела на нее взгляд.

— Даже ты?

Роза улыбнулась.

— Я за твое плечо. Остальное выясняйте сами.

Николай устроился на ящике удобнее и окончательно закрыл собой Колю.

Сания некоторое время смотрела на его затылок, потом все-таки продолжила разговор.

Она заговорила о комнате возле вокзала, о печке, на которой они с Нюрой грели кирпичи в особенно холодные ночи, о том, как один из них однажды упал на пол и Нюра несколько дней убеждала хозяйку, что трещина в штукатурке появилась еще до их переезда. Коля знал продолжение другой истории, помнил людей, которых Николай никогда не встречал, и иногда достаточно было одного имени, чтобы Сания начинала смеяться еще до того, как он договаривал.

Николай слушал молча.

Ему она рассказывала о голоде, родителях, Марлене, детдоме, о вещах, которые болели даже спустя годы. Колесникову не требовалось спрашивать об этом прошлом.

Он принес другое: окно, которое зимой намертво примерзало к раме, Нюрины ругательства, ведомость под чужим локтем, кирпич на полу.

Сания, оказывается, умела вспоминать прошлое и так.

Когда она снова наклонилась, пытаясь видеть Колю за его плечом, Николай молча подал ей кружку.

— Что теперь?

— Вода.

— Я не хочу.

— Несколько глотков.

Сания закатила глаза, но взяла кружку. Николай придерживал ее снизу, и когда она попыталась забрать ее полностью, пальцы легли ему на запястье.

Она замолчала.

Под ее ладонью его рука дрожала.

Со стороны этого почти нельзя было заметить, но Сания знала эти руки другими: спокойными на винтовке, точными у карты, уверенными даже тогда, когда вокруг рвались мины. Теперь под ее пальцами напряженные сухожилия едва заметно вздрагивали.

Она подняла глаза.

Николай сразу понял.

— Не начинай.

Сания смотрела еще несколько секунд и неожиданно не стала спрашивать.

— Я жива.

Он сжал челюсть.

— Пей.

— Морозов.

Его взгляд на мгновение ушел к разрезанному рукаву.

— Я видел кровь.

Эти три слова прозвучали тише всего, что он сказал после прихода.

Сания тоже посмотрела на ткань.

— Ее на рукаве больше, чем...

— Знаю.

Он оборвал ее раньше, чем она успела договорить.

Сания медленно отпустила его запястье. Несколько глотков она сделала уже без спора, и Николай держал кружку, пока не почувствовал, что ее пальцы уверенно держат край сами.

Ни Роза, ни Коля ничего не сказали.

Разговор постепенно вернулся к Нюре. Сания спросила, когда пришло последнее письмо, вспомнила, как однажды Нюра спрятала ее чертежи, чтобы заставить выйти из комнаты, и вскоре снова смеялась. Николай больше не вмешивался, но с ящика не пересел.

Сания доела больше половины миски. Николай забрал ее, поправил край шинели у ее колен и заметил, что пальцы здоровой руки стали холодными. Он накрыл их ладонью раньше, чем подумал, стоит ли.

— Морозов.

— Что?

— У тебя появилась новая профессия?

— Какая?

— Нянька.

— За такую работу должны доплачивать.

— Тебя никто не нанимал.

— Поздно.

Сания попробовала убрать руку.

— Холодная.

— Потому что ты своей лапой мне кровь перекрыл.

Николай ослабил пальцы, но ладонь оставил.

— Теперь?

Она с серьезным видом прислушалась к ощущениям.

— Терпимо.

— Нюра много про тебя рассказывала, — тихо сказал Коля. — Я представлял тебя совсем другой.

Сания повернула голову.

— Хуже?

— Нет.

Колесников немного помолчал, как будто не хотел сказать больше, чем имел право после одного дня знакомства.

— Жестче, наверное.

— А на деле?

— Мягче.

Сания явно не ожидала.

— Я?

— Когда не стараешься доказать обратное.

Она опустила глаза и улыбнулась совсем иначе, чем несколько секунд назад: без насмешки, чуть смущенно, словно не знала, что делать с комплиментом, который не относился ни к ее стрельбе, ни к выдержке, ни к количеству убитых.

— Не говори Нюре. Она испортит мне репутацию.

— Не скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Что-то коротко сжалось у Николая под ребрами.

Он сначала принял это за остаток прежней злости, но злость была горячей и понятной, с ней можно было спорить, подавать воду, заставлять Санию есть и сидеть между ней и человеком у противоположной стены. Это чувство ничего делать не позволяло.

Сания все еще смотрела на Колю той непривычной мягкой улыбкой.

Край ее шинели касался Николая колена, его ладонь еще чувствовала холод ее пальцев, но впервые собственная близость ничего не меняла.

Боль под ребрами стала сильнее.

Глава 16. Моя теплее

На рассвете Николай, Петр и Бекен лежали на северном склоне старой насыпи, откуда хорошо просматривалась дорога к немецкому наблюдательному пункту. За ночь мороз прихватил размокшую землю тонкой коркой, но к утру она снова начала оттаивать, поэтому шинели быстро отсырели на локтях, а грязь липла к сапогам тяжелыми серыми комьями. Их задача была простой только на карте: проследить, как часто меняется немецкий караул у дороги, проверить, пользуются ли еще тропой за балкой, и отметить время, когда наблюдатель оставляет пост. В другое утро Николай уже через час знал бы порядок их движений лучше, чем сами немцы, но сегодня цифры почему-то не складывались в привычную систему.

Петр заметил первым:

— Ты сегодня третий раз смотришь не туда.

Николай медленно отвел бинокль от дороги и посмотрел на него.

— Я смотрю куда надо.

— Тогда немцы за ночь научились ходить по нашему тылу.

Бекен, лежавший немного правее, даже не поднял головы.

— Он прав. Пост слева.

Николай снова приложил бинокль к глазам. Немецкий часовой действительно стоял у дерева слева, а он несколько секунд смотрел на пустой поворот дороги, где уже давно ничего не происходило. Сам промах был ничтожным, но неприятное ощущение от него осталось, потому что Николай не привык терять внимание на тех вещах, которые всегда считал своей сильной стороной.

Петр подождал немного.

— Ты ночью вообще спал?

Николай не отрывался от бинокля.

— Спал.

— Сколько?

— Достаточно.

— То есть мало.

— Савельев.

— Я просто уточняю. У тебя вид такой, будто ты всю ночь немцев лично пересчитывал.

Бекен тихо хмыкнул.

Николай промолчал.

Он действительно почти не спал.

Первый раз проснулся около полуночи и пошел к санитарной землянке, потому что ему показалось разумным проверить, не поднялась ли у Сании температура после ранения. Роза была там, Сания спала, повязка оставалась сухой. На этом можно было успокоиться.

Через час он пришел снова.

На этот раз никаких объяснений даже самому себе не придумал.

Сания лежала на боку, лицом к стене, здоровая рука была под щекой, а волосы рассыпались по шинели. Николай постоял у входа несколько секунд, убедился, что она дышит ровно, и ушел.

В третий раз он проснулся оттого, что ему приснился окровавленный рукав.

После этого спать стало бесполезно.

Теперь, лежа в мокрой земле среди прошлогодней травы, Николай злился на себя за ту минуту, которую потерял. Еще сильнее злился потому, что прекрасно понимал, куда она ушла.

Не к немцам.

К Сании.

Он попытался сосредоточиться на дороге, но через несколько минут мысль снова ушла туда, куда последние дни уходила слишком легко. Сания сейчас наверняка сидела в санитарной землянке, потому что Роза пока не разрешала ей полноценно работать плечом. Колесников находился там же, еще слишком слабый после ранения, чтобы уходить далеко, а значит, они опять разговаривали. Про Нюру, про Алма-Ату, про комнату возле вокзала, про людей, которых Николай не знал. Возможно, Сания снова смеялась тем легким смехом, который рядом с ним появлялся гораздо реже.

Эта мысль вызвала раздражение быстрее, чем он успел ее остановить.

Петр какое-то время молчал, но слишком внимательно поглядывал в его сторону.

— Морозов.

— Что?

— Хочешь, я тебя успокою?

Николай уже знал, что ничего хорошего не будет.

— Нет.

— Колесников пока раненый. Далеко с Нургалиевой не уйдет.

Николай повернул к нему голову так резко, что Петр даже улыбнулся от удовлетворения.

— Савельев.

— Я же успокаиваю.

— Еще раз так успокоишь, будешь остаток задания считать немецкие сапоги по одному.

— А я и так считаю.

— Тогда начнешь считать свои.

Бекен тихо усмехнулся.

Петр, явно довольный тем, что попал точно в больное место, еще несколько минут молча наблюдал за дорогой, но его молчание было настолько демонстративным, что в конце концов Бекен не выдержал.

— Ты сегодня много молчишь.

Петр сразу оживился.

— Я вообще человек деликатный.

— Особенно с чужими чувствами.

Петр усмехнулся.

— Чужие легче.

Бекен посмотрел на него.

— Поэтому со своими ничего не делаешь?

Петр сразу понял, о ком речь.

— При чем здесь Валентина?

Бекен невозмутимо отвернулся к дороге.

— Я имя не называл.

Петр на несколько секунд потерял весь свой недавний азарт.

— Это другое.

— Конечно.

— Совсем другое.

— Я слышал.

Николай почти усмехнулся, но в этот момент Петр снова посмотрел на часы.

— Семь минут.

— Восемь, — автоматически сказал Николай.

Бекен проверил.

— Семь.

Николай замер.

Он посмотрел на часы сам и увидел, что Бекен прав.

На этот раз никто не пошутил.

Петр только мельком взглянул на него, а Бекен чуть нахмурился.

Николай почувствовал, как раздражение мгновенно сменилось холодным неприятным напряжением. Ошибка была мелкой, не опасной, но в ней было то, чего он не мог себе позволить. На фронте никто не погибал от одной пропущенной минуты до тех пор, пока эта минута не оказывалась именно той, от которой зависело слишком многое.

Он снова приложил бинокль к глазам и заставил себя смотреть только на дорогу.

До конца задания Николай больше не ошибся. Он заставил себя выбросить из головы санитарную землянку, Колесникова и Санию вместе с ними, вернулся к привычному ритму наблюдения и уже без подсказок отметил следующую смену караула, время появления наблюдателя и движение у тропы за балкой. Со стороны все снова выглядело нормально, но сам Николай слишком хорошо знал цену этому усилию. Раньше ему не приходилось отвоевывать собственное внимание у одного человека. Обратно шли молча. Петр пару раз собирался что-то сказать, однако после взгляда Бекена благоразумно оставил свои наблюдения при себе. Николай шагал впереди и уже знал, что обычно сделал бы, едва они добрались до своих.

Пошел бы к Сании.

Так происходило последние дни почти каждый раз. Вернувшись с задания, он сначала находил санитарную землянку, убеждался, что она на месте, спрашивал, как плечо, спорил с ней из-за того, что она опять пыталась делать больше разрешенного, и только после этого шел к Воронцову докладывать о выполненной работе. Несколько раз командир даже смотрел на него с таким выражением, будто прекрасно понимал причину задержки, но Николай предпочитал этого не замечать.

Сегодня он свернул к командирскому блиндажу.

Сделал это почти демонстративно, хотя никто, кроме него самого, не требовал доказательств.

Сначала отчет.

Потом Сания.

Именно в таком порядке должно было быть всегда.

Он подробно доложил Воронцову о дороге, времени смены караула и наблюдательном посте, указал на карте новую точку, через которую немцы ходили к балке, ответил на два уточняющих вопроса и даже не позволил себе ускорить разговор, хотя все это время чувствовал странное внутреннее нетерпение. Воронцов наконец отпустил их, и Николай вышел наружу с раздражающим ощущением выполненной обязанности, которое почему-то совершенно его не удовлетворило.

Только теперь он направился к Сании.

У санитарной землянки шаг сам собой стал быстрее, и Николай заметил это с очередной вспышкой злости. Он только что доказал себе, что способен сначала сделать работу, а теперь собственное тело словно пыталось наверстать потерянное время.

До входа оставалось несколько шагов, когда он услышал голос Сании.

— Ты отправил запрос еще до того, как встретил меня?

Николай остановился.

Коля ответил после короткой паузы:

— Нюра попросила. Она написала про Марлена еще в последнем письме. Я тогда уже был на фронте и передал запрос через штаб своего полка.

— И ты все это время молчал?

— Ответа пока нет. Я не хотел говорить тебе о том, чего сам не могу обещать.

Николай остался за дверью.

Еще минуту назад он шел сюда с почти физическим желанием увидеть Санию, убедиться, что она в порядке, и наконец перестать думать о ней хотя бы на время. Теперь войти оказалось неожиданно трудно.

— Через кого отправил? — спросила Сания.

Коля объяснил.

— Нюра написала, что ты ищешь Марлена уже много лет. Попросила попробовать проверить армейские списки, раз я оказался здесь. Я ничего особенного не сделал.

Сания ответила не сразу.

— Для меня сделал.

Эти три слова легли Николая куда болезненнее, чем должны были.

Он представил ее лицо, даже не видя его: тот редкий взгляд без насмешки и защиты, который появлялся, когда что-то действительно касалось ее глубоко. Колесников получил его не потому, что добивался, а именно потому, что ничего не требовал взамен. Он отправил запрос еще до встречи с Санией, по просьбе сестры, и теперь даже не пытался превратить это в заслугу.

Придраться было не к чему.

От этого становилось только хуже.

Николай развернулся.

В санчасть он так и не вошел.

Через несколько минут Николай снова стоял перед Воронцовым, уже успев по дороге убедить себя, что действует исключительно из здравого смысла. Один запрос, отправленный через полковой штаб, действительно мог застрять среди десятков других бумаг, уйти не туда или вернуться слишком поздно, а значит, ничего странного не было в том, чтобы попытаться провести второй по другому пути. Эта мысль была достаточно разумной, чтобы за нее можно было держаться, и Николай держался, старательно не возвращаясь к тому, что решение появилось ровно в ту секунду, когда он услышал благодарность Сании Колесникову.

Воронцов сидел над картой и сначала решил, что Николай вернулся из-за утреннего наблюдения, поэтому вопросительно поднял глаза, ожидая какого-нибудь уточнения по немецким позициям.

— Мне нужен запрос по одному человеку, — сказал Николай.

— По кому?

— Марлен Нургалиев. Младший брат Сании. Они потерялись после детского приемника, и сейчас есть вероятность, что он служит где-то на фронте.

Воронцов отложил карандаш и посмотрел внимательнее.

— Что именно ты хочешь?

— Отправить данные через штаб дивизии. Если он числится в действующей армии, где-нибудь должен остаться след: призыв, часть, перевод, госпиталь. Чем шире запрос, тем больше шанс найти хоть что-нибудь.

Воронцов некоторое время молчал, словно прикидывал не причины Николая, а саму возможность поиска, после чего подтянул к себе чистый лист.

— Год рождения, место, где они жили до детприемника, куда его должны были направить известны? Любые данные, по которым его можно отличить от однофамильцев.

— Сания знает.

— Тогда принесешь данные, и отправим. Быстро не обещаю.

— Я и не прошу быстро.

Воронцов посмотрел на него поверх бумаги.

— Ты просишь так, будто именно быстро тебе и нужно.

Николай почувствовал знакомое раздражение, которое в последние дни возникало каждый раз, когда кто-нибудь замечал в его поведении больше, чем он собирался показать, однако спорить не стал.

— Мне нужно, чтобы запрос вообще дошел.

— Дойдет, — ответил Воронцов и снова взял карандаш. — Только чудес от штабных бумаг не жди.

Николай кивнул, но, выходя из блиндажа, поймал себя на неожиданном облегчении, будто уже сделал для Сании что-то существенное, хотя в действительности пока существовал только еще один лист, которому предстояло пройти через чужие руки и чужие столы. Именно это облегчение снова заставило его разозлиться на себя, потому что он слишком хорошо понимал, откуда оно взялось: несколько минут назад Колесников оказался человеком, который уже попытался помочь ей найти Марлена, а Николай не смог оставить это так.

Когда он снова направился к санитарной землянке, теперь уже собираясь сказать Сании, что еще один запрос уйдет через штаб дивизии, его шаг сам собой ускорился. На этот раз он даже не пытался придумывать причину, почему хочет сообщить ей об этом лично.

У самого входа он услышал ее смех, а войдя, увидел Санию на кушетке с гребнем в здоровой руке и Колю напротив, который, не поднимаясь со своего места, держал для нее маленькое зеркальце.

— Выше немного, — говорила Сания. — Нет, теперь я вижу только потолок.

— Я связист, а не парикмахер.

Коля улыбнулся.

Николай остановился у входа чуть дольше, чем требовалось, и прежнее удовлетворение от второго запроса мгновенно исчезло, уступив место хорошо знакомому, совершенно неразумному раздражению.

Николай вошел молча, и Сания первой заметила его в отражении. Она чуть повернула голову, насколько позволяла повязка, и улыбка, которая еще секунду назад была обращена к Коле, стала спокойнее, но не исчезла. Николай подошел ближе, машинально скользнул взглядом по ее плечу, бинту и лицу, проверяя то, о чем за последние дни привык думать раньше, чем успевал спросить.

— Температуры нет, повязка сухая, плечо все еще при мне.

— Я ничего не говорил.

— Тебе уже и не обязательно.

Он положил сложенный бланк рядом с ней.

— Заполни.

Сания посмотрела сначала на бумагу, потом на него.

— Что это?

— Запрос по Марлену. Воронцов проведет его через штаб дивизии, но нужны твои данные и все, что помнишь о нем.

На ее лице появилось настоящее удивление.

— По Марлену?

— Да.

Она взяла лист здоровой рукой, быстро пробежала глазами первые строки и снова посмотрела на Николая, словно пыталась понять, когда он вообще успел этим заняться.

— Ты сам пошел к Воронцову?

— А кто должен был?

— Нет, я просто... — Сания осеклась, потом перевела взгляд на Колю. — Коля тоже отправил запрос.

Николай сделал вид, что слышит об этом впервые.

— Тоже?

— Еще до того, как мы встретились. Нюра попросила его в письме попробовать узнать что-нибудь через их штаб.

Коля подтвердил:

— Я передал данные через полк, но пока ответа нет.

Николай развернул бланк чуть ближе к Сании.

— Значит, будет два пути.

Она все еще смотрела на него с удивлением.

— Ты даже не знал, что он уже отправил.

— Теперь знаю.

— И все равно хочешь делать второй?

— Тем более.

Сания опустила взгляд на бумагу, но по выражению лица было видно, что новость задела ее сильнее, чем она ожидала.

— Спасибо.

Николай почувствовал, как именно этого слова и ждал, хотя еще несколько минут назад убеждал себя в обратном.

Сания придвинула к себе бланк и взяла карандаш здоровой рукой. Николай сразу переставил небольшой ящик ближе к кушетке и положил на него лист, чтобы ей не приходилось держать бумагу на весу или наклоняться раненым плечом. Сания устроилась удобнее, оперлась предплечьем о край ящика и начала заполнять строки, вписывая имя Марлена, год рождения, место, где они жили до детского приемника, и все сведения, которые еще могла восстановить по памяти. Николай сидел рядом и молча придерживал верхний угол листа, когда тот пытался завернуться, но больше не вмешивался. На строке о ближайших родственниках карандаш ненадолго задержался над бумагой, после чего Сания вписала свое имя и продолжила дальше, а Николай только чуть подвинул ящик ближе, когда заметил, что ей приходится тянуться к нижней части бланка.

Сания дописала последнюю строку, задержалась над бланком еще на несколько секунд и перечитала все сначала, будто боялась упустить какую-нибудь деталь, которая могла оказаться важной. Пока она писала, волосы несколько раз падали ей на лицо, цеплялись за щеку и лезли в глаза, и Сания то сдувала их, то убирала за ухо здоровой рукой, стараясь не двигать раненым плечом. К концу страницы одна прядь окончательно выбилась и легла поперек щеки.

Она отложила карандаш и раздраженно провела ладонью по лицу.

Коля, лежавший напротив, заметил это раньше Николая.

— Зеркало подать?

Сания кивнула.

— Давай.

Он дотянулся до маленького зеркальца, лежавшего рядом, и протянул ей, не поднимаясь со своего места. Сания посмотрела на отражение, быстро убрала одну прядь, потом попыталась собрать остальные, но одной рукой волосы только рассыпались сильнее.

— Не видно? — спросил Коля.

— Видно. Толку мало.

Он чуть поднял зеркало выше, чтобы ей не приходилось наклоняться.

— Так удобнее?

— Да.

Николай уже держал заполненный бланк в руке и должен был уходить к Воронцову, однако не ушел. Несколько секунд он просто смотрел на них, сначала даже не понимая, что именно вызывает внутри это знакомое напряжение. Коля не касался Сании, не делал ничего особенного, просто лежал напротив и держал зеркало, пока она пыталась привести волосы в порядок, но в этой спокойной бытовой близости было что-то, что Николай переносил неожиданно плохо.

Сания снова собрала волосы здоровой рукой, но стоило ей потянуться чуть выше, плечо отозвалось болью. Она поморщилась и опустила локоть.

Николай положил бланк обратно на ящик.

— Дай гребень.

Сания посмотрела на него через зеркало.

— Что?

Он протянул руку.

— Ты плечо снова тянешь.

Сания на секунду замолчала, потом посмотрела на него внимательнее.

— И?

— И отдай.

Коля перевел взгляд с нее на Николая, но ничего не сказал. Именно это спокойствие снова раздражило его сильнее, чем если бы тот начал спорить.

Сания все-таки протянула гребень.

— Только осторожно.

Николай встал позади нее, собрал волосы ладонью и в первый момент еще помнил, зачем вообще вмешался. Он видел перед собой Колю с зеркалом, видел, как легко они разговаривали, и чувствовал странное удовлетворение оттого, что теперь сам занимает это место рядом с ней.

Николай провел гребнем осторожно, медленнее, чем собирался. Пряди легко прошли между зубьями, потом скользнули по его пальцам, и он неожиданно заметил, насколько они мягкие. От них пахло дымом, мылом, лекарством и чем-то теплым, едва уловимым, что он уже чувствовал раньше, когда стоял рядом с ней слишком близко, но никогда не позволял себе задержаться на этом ощущении.

Теперь задержался.

Сания продолжала что-то говорить, но он почти не слышал.

Одна прядь зацепилась за край бинта, и Николай наклонился ниже, освобождая ее двумя пальцами. Кожа у основания шеи оказалась теплой, и от короткого прикосновения по руке будто прошел слабый ток. Он замер чуть дольше, чем требовалось.

Ему вдруг захотелось наклониться еще ближе.

Не поцеловать, даже не коснуться лицом, а просто вдохнуть глубже, почувствовать запах ее волос рядом, без примеси сырой земли и дыма вокруг. Желание было настолько простым, настолько естественным, что испугало сильнее, чем если бы он успел придумать ему какое-нибудь объяснение.

Сания посмотрела на него через зеркало.

— Ты опять остановился.

Ее голос наконец вернул его в комнату.

— Волосы запутались.

Она чуть приподняла бровь.

— Уже второй раз?

— У тебя их много.

— До сегодняшнего дня тебя это почему-то не беспокоило.

Николай хотел ответить привычной колкостью, но ничего подходящего не нашел и снова провел гребнем от макушки вниз. Теперь он двигался еще осторожнее, почти намеренно растягивая каждое движение, хотя прекрасно понимал, что должен закончить, забрать бланк и уйти. Вместо этого он ловил себя на том, что поправляет пряди, которые и без него лежали нормально, освобождает волосы от воротника, хотя они уже не цеплялись за ткань, и каждый раз находит еще одну причину не выпускать их из рук.

Сания тоже, кажется, заметила, что процедура затянулась.

— Ты там косу до зимы собирать собираешься?

— Если будешь вертеться, возможно.

— Я вообще не двигаюсь.

— Вот и продолжай.

— Ты очень быстро вошел во вкус.

— Не преувеличивай.

Она тихо усмехнулась, и Николай почувствовал, как звук отзывается где-то под ребрами совершенно не тем раздражением, которое вызывал ее смех рядом с Колей. Теперь ему просто нравилось, что она смеется, и это открытие оказалось ничуть не удобнее предыдущего.

Коля по-прежнему держал зеркало, но больше не вмешивался. Николай замечал его присутствие краем сознания, как замечают человека в комнате, который перестал быть главным раздражителем, хотя несколько минут назад именно из-за него Николай вообще оказался за Санииной спиной. Эта перемена настораживала сильнее ревности. С Колей хотя бы все было понятно: Николай видел его рядом с Санией и злился. Теперь же Коля мог исчезнуть из комнаты, а желание остаться здесь никуда бы не делось.

Сания вдруг встретилась с ним глазами в отражении и задержала взгляд чуть дольше обычного.

— Что с тобой?

Николай нахмурился.

— Ничего.

— Ты уже несколько дней отвечаешь одно и то же.

— Потому что несколько дней ты задаешь один и тот же вопрос.

— Нет. Раньше ты хотя бы придумывал что-нибудь убедительнее.

Она говорила спокойно, без привычной насмешки, и от этого Николай почувствовал себя еще более разобранным. Он отвел взгляд к ее волосам и стал собирать их ниже затылка, будто именно там находился ответ.

— Я не высыпаюсь.

— Это я заметила.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты сам себе не даешь спать.

Его пальцы остановились.

Сания продолжала смотреть на него через зеркало.

— Я слышала тебя ночью.

Николай не сразу понял, что ответить.

— Когда?

— Позавчера. Потом вчера.

Коля чуть поднял глаза, но промолчал.

Сания заметила это и добавила уже тише: — Ты приходишь, стоишь у входа несколько минут и уходишь. Иногда возвращаешься снова. Я сначала думала, что ты Розу ищешь.

Николай почувствовал, как внутри поднимается раздражение, но на этот раз направленное исключительно на себя. Он был уверен, что двигался тихо, что Сания спала, что его ночные визиты оставались чем-то, о чем никто не спрашивал именно потому, что никто не замечал.

— Ты должна была спать.

— Я спала.

— Плохо, раз слышала.

— Не переводи.

Он снова взялся за гребень, хотя расчесывать уже почти ничего не требовалось.

Сания некоторое время молчала, затем спросила:

— Зачем ты приходишь?

Вопрос оказался неприятно простым.

Николай мог сказать про температуру, рану, Розу, про то, что Сания способна встать раньше времени и снова куда-нибудь полезть. Все эти объяснения были правдой, по крайней мере когда-то. Но сейчас он слишком хорошо понимал, что ни одно из них не объясняет, зачем после первого визита он возвращается второй раз, а иногда и третий, уже убедившись, что повязка сухая, дыхание ровное и рядом есть человек, который отвечает за ее состояние лучше него.

Он медленно собрал волосы в ладони.

— Хочу знать, что ты спишь.

Сания чуть нахмурилась.

— Почему?

Николай поднял глаза на ее отражение.

— Потому что тогда я знаю, что с тобой все нормально.

Она замолчала.

Он сам услышал, насколько иначе прозвучал ответ, чем все его прежние отговорки, и впервые пожалел, что вообще начал говорить.

Сания посмотрела на него еще внимательнее.

— Один раз недостаточно?

Николай почти усмехнулся, но улыбка не получилась.

— Видимо, нет.

После этого в комнате стало тихо. Даже Коля не сказал ничего, хотя Николай почти физически чувствовал его присутствие напротив. Сания первая отвела взгляд, и в этом движении не было ни смущения, ни попытки уйти от разговора, скорее осторожность человека, который услышал что-то важное и пока не знает, куда это положить.

Николай воспользовался ее молчанием и наконец собрал волосы так, чтобы они не касались повязки. Короткая прядь снова выбилась возле лица, и он убрал ее за ухо, невольно коснувшись пальцами щеки.

На этот раз Сания не пошевелилась.

Их взгляды снова встретились в зеркале.

Николай почувствовал то же желание, что несколько минут назад, только теперь оно стало яснее и оттого опаснее. Ему захотелось наклониться к ней не ради запаха волос и не ради того, чтобы поправить очередную прядь. Расстояние между ними вдруг стало чем-то, что хотелось сократить просто потому, что оно существовало.

Он первым убрал руку.

— Все.

Сания осторожно коснулась волос здоровой рукой, проверяя, не тянут ли они повязку.

— Неплохо.

— Это все?

— А чего ты ждал?

Николай посмотрел на нее.

Сания чуть улыбнулась.

— Медали?

— Хотя бы признания профессионального роста.

— За один раз?

— Я быстро учусь.

— Это заметно.

На этот раз он все-таки улыбнулся, но почти сразу услышал, как Коля тихо сказал:

— Действительно лучше стало.

Николай повернулся к нему, и прежнее раздражение вернулось с такой легкостью, будто только и ждало повода.

— Ты все еще здесь?

Коля посмотрел на него спокойно.

— Я ранен. Это моя койка.

Сания закрыла глаза на секунду.

— Ты обязательно должен каждый раз начинать?

Николай нахмурился.

— Я ничего не начинал.

— Именно это ты говоришь каждый раз перед тем, как начать.

Коля усмехнулся, но теперь не отвел взгляд.

— Если я тебе мешаю, скажи прямо.

Николай посмотрел на него.

— Ты мне не мешаешь.

— Тогда почему мне кажется, что ты последние несколько дней только и ждешь, когда я сделаю что-нибудь не так?

Сания перестала улыбаться.

Николай почувствовал, как разговор внезапно потерял всю легкость. Отшутиться было проще всего, но Коля спрашивал без насмешки, и именно поэтому ответ требовал той прямоты, к которой Николай сейчас был не готов.

— Потому что ты слишком правильный.

Коля чуть нахмурился.

— Это претензия?

— Пока не решил.

— Тогда реши.

Николай посмотрел на него дольше, чем собирался, и вдруг с неприятной ясностью понял, что действительно не может назвать ни одного поступка, который давал бы ему право на эту неприязнь.

Коля продолжил уже спокойнее: — Я понимаю, что мы не друзья. Но я не собираюсь с тобой спорить из-за каждого слова только потому, что тебе так привычнее.

Николай почти сразу ответил:

— А из-за чего тогда собираешься?

Коля задержал взгляд на нем, затем на Сании, и это короткое движение Николай заметил мгновенно.

— Если будет из-за чего, ты узнаешь.

Сания резко посмотрела на Колю.

— Что это значит?

Он чуть улыбнулся.

— Что сейчас мне лучше лежать и лечиться, чем выяснять отношения с человеком, который и без меня плохо спит.

Николай почувствовал, как раздражение снова вспыхнуло, но под ним уже лежало что-то гораздо более тревожное: впервые ему показалось, что Коля не просто замечает его ревность, а начинает понимать ее раньше, чем сам Николай готов понять хоть что-нибудь.

Николай поднялся с бланком в руке и направился к выходу, убеждая себя, что теперь ему действительно пора к Воронцову. Но уже у двери поймал себя на том, что шагает медленнее, чем нужно, словно несколько лишних секунд могли что-то изменить. Оставлять Санию с Колей наедине ему не хотелось.

Ночью он действительно не спал.

Сначала он долго лежал с закрытыми глазами и пытался думать о завтрашней позиции, но мысли упрямо возвращались к Сании: к ее волосам в его руках, к теплу кожи под пальцами, к тому, как внимательно она смотрела на него через зеркало, когда он признался, что приходит по ночам только затем, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Особенно не давал покоя ее вопрос о том, почему одного раза ему недостаточно. На него Николай так и не нашел ответа, хотя теперь, оставшись в темноте один, снова перебирал привычные объяснения про рану, температуру и беспокойство за напарницу и понимал, что каждое из них заканчивается раньше, чем начинается настоящая причина.

Он встал, натянул сапоги и вышел.

Дорогу до санитарной землянки за последние дни он выучил так хорошо, что мог пройти ее почти вслепую. Внутри было тихо, только где-то за перегородкой ровно дышала Роза. Сания спала на боку, ближе к стене, здоровую руку подтянула к груди.

Одеяло сползло ниже, и даже в тусклом свете было видно, как она время от времени сжимается от холода.

Коля тоже не спал. Он лежал неподвижно, потом осторожно потянулся к своей шинели, лежавшей в ногах, и, не вставая, набросил ее поверх Санииного одеяла.

Николай остановился у входа.

Несколько секунд он просто смотрел.

Николай все равно подошел.

Он снял Колину шинель с Сании, аккуратно сложил и вернул обратно.

Коля приподнял голову.

— Ей холодно.

— Вижу.

Николай снял свою шинель и накрыл Санию, осторожно расправляя ткань у раненого плеча.

Коля молчал несколько секунд, затем спросил:

— Какая разница?

Николай подоткнул край у кушетки.

— Моя теплее.

В комнате было прохладно, пахло лекарствами, влажной тканью и дымом от маленькой печки. Коля лежал напротив, Сания спала между ними, и вся ситуация была настолько нелепой, что еще неделю назад Николай рассмеялся бы, если бы кто-то рассказал ему о человеке, способном ревновать к зеркалу, запросу в штаб и чужой шинели.

Глава 17. На том конце

К утру санитарная землянка уже перестала казаться Сании временным местом, куда ее положили на день-два, и начала раздражать именно своей постоянностью. За последние несколько суток она успела выучить, в какое время Роза меняет воду, где Айман обычно оставляет кружку, когда приходит проведать ее после утренних дел, и как Валентина, появляясь ближе к вечеру, сначала спрашивает о плече, а уже потом рассказывает все, что произошло за день. Петр заглядывал ненадолго, неизменно шумнее остальных, Бекен приходил реже и почти никогда не задерживался без причины, а Николай большую часть дня проводил на заданиях и появлялся то перед самым вечером, то ночью, когда, по его собственным словам, просто хотел убедиться, что с ней все в порядке.

Коля оставался единственным человеком, которого она видела почти постоянно.

Его рана заживала медленнее. Он уже мог сидеть дольше, не бледнея от каждого движения, но Роза все еще запрещала ему вставать без необходимости, и он терпел это ограничение с тем же внешним спокойствием, с каким принимал почти все остальное. Сания довольно быстро поняла, что спокойствие это было обманчивым. Коля не жаловался, не спорил с врачом и не предпринимал демонстративных попыток выбраться наружу, но стоило кому-нибудь принести новости с переднего края, как он сразу начинал задавать вопросы о своем подразделении, о связи, о людях, которых знал, и после ухода посетителя надолго становился молчаливее.

В то утро Айман пришла первой. Она принесла Сании чистую рубаху, оставила у стены свернутую ткань и, прежде чем уйти, внимательно осмотрела повязку так, словно сама собиралась спорить с Розой, если та что-нибудь пропустила.

— Еще несколько дней, и начнешь рукой нормально двигать, — сказала она.

— Я и сейчас нормально двигаю.

Айман посмотрела на нее.

— Поэтому вчера тебя Роза ругала?

Сания промолчала.

— Вот и двигай нормально лежа.

Коля тихо улыбнулся, но вмешиваться не стал.

Айман заметила.

— Ты не смей ее поддерживать.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало.

После ее ухода Сания еще некоторое время смотрела на вход.

— Все почему-то решили, что я не способна сама понять, где болит.

Коля повернул голову к ней.

— Способна.

Сания ожидала продолжения и даже слегка нахмурилась, когда его не последовало.

— И все?

— А что еще?

— Обычно дальше начинают объяснять, почему я все равно не права.

— Если болит, значит, болит. Тут спорить не с чем.

Она несколько секунд смотрела на него, потом устроилась удобнее.

— Наконец-то разумный человек.

Коля лишь улыбнулся и ничего не добавил.

Именно это в нем Санию пока удивляло больше всего. Николай на ее жалобу обязательно нашел бы возражение, приказ или причину доказать, что она опять делает что-то не так. Петр превратил бы разговор в шутку. Коля чаще просто слушал и отвечал ровно на то, о чем его спрашивали, не пытаясь занять больше места, чем ему давали.

Через некоторое время в землянку заглянула Валентина. В руках она держала кусок хлеба и что-то завернутое в бумагу.

— Я принесла тебе сахар.

Сания посмотрела на сверток.

— Откуда?

— Не спрашивай.

— Петр?

Валентина сразу стала слишком равнодушной.

— При чем здесь Петр?

Сания улыбнулась.

— Ни при чем.

— Вот именно.

Она положила сахар возле кружки и, словно желая избавиться от темы, сразу спросила:

— Плечо как?

— Лучше.

— Роза говорит, скоро отпустит отсюда.

Сания заметно оживилась.

— Когда?

— Она сказала «скоро», а не «завтра». Не радуйся раньше времени.

Коля лежал напротив и молча слушал.

Валентина задержалась еще ненадолго, рассказала, что на соседнем участке ночью был артиллерийский налет, пожаловалась на Петра, который каким-то образом умудрился потерять ложку и обвинить в этом всех вокруг, затем ушла, обещав вернуться вечером.

После нее снова стало тихо.

Сания несколько минут смотрела на вход, потом попыталась достать свою шинель, висевшую на колышке возле стены. Она потянулась здоровой рукой, но рукав зацепился слишком высоко.

Коля следил за ней недолго.

— Не достанешь.

— Достану.

Он не стал спорить.

Сания потянулась еще раз, почувствовала, как раненое плечо неприятно отозвалось движением корпуса, и остановилась.

Коля протянул руку к длинной деревянной ложке, лежавшей возле его койки, зацепил ею край шинели и подтянул ближе.

— Так проще.

Сания приняла шинель.

— Мог сразу помочь.

— Ты не просила.

Она посмотрела на него чуть внимательнее.

— А если бы я продолжила?

— Тогда помог бы.

— Когда?

— До того, как ты снова порвала себе плечо.

Сания усмехнулась.

— Очень расчетливо.

— Просто не люблю мешать человеку раньше времени.

Она ничего не ответила, но эта фраза почему-то осталась в памяти.

Ближе к полудню разговоры закончились окончательно. Роза ушла в соседнюю часть землянки, снаружи время от времени проходили люди, а внутри стало настолько тихо, что Сания начала слышать редкий треск коптилки.

Коля лежал, глядя в потолок.

Потом вдруг поднял руку и несколько раз постучал ногтем по деревянному ящику между койками.

Коротко.

Пауза.

Снова несколько ударов, один из которых длился чуть дольше.

Сания сначала не обратила внимания, но через минуту ритм повторился.

— Ты что делаешь?

Коля посмотрел на нее.

— Разговариваю.

— С ящиком?

— Пока да.

Он повторил сочетание.

Сания прислушалась.

— Морзе?

Коля слегка удивился.

— Знаешь?

— Знаю, что существует.

— Уже неплохо.

Он подвинул ящик немного ближе к середине.

— Хочешь научиться?

Сания посмотрела на него с подозрением.

— Это ты от скуки?

— Частично.

— А другая часть?

— Тебе тоже скучно.

Она не стала отрицать.

Коля начал с самых простых букв, объясняя неторопливо, без лишних терминов. Сания быстро поняла принцип, но путалась в длине пауз и каждый раз раздражалась сильнее, чем требовала ошибка.

— Еще раз, — сказала она.

Коля повторил.

Она постучала следом.

Он покачал головой.

— Последняя была длиннее.

Сания нахмурилась.

— Я одинаково стучала.

— Нет.

— Ты придираешься.

— Я слушаю.

Она попробовала еще раз.

Коля кивнул.

— Теперь правильно.

Сания сразу выпрямилась чуть увереннее.

— Значит, с первого раза почти получилось.

— Почти.

Он не стал смеяться над ее упрямством, и через несколько минут она уже знала несколько символов.

Сания заметила, что Коля, когда говорил о связи, становился другим. Он по-прежнему оставался спокойным, но в голосе появлялась уверенность человека, который находится на знакомой территории. Он рассказывал, что каждый радист и связист постепенно приобретает собственный ритм, что иногда по манере передачи можно понять, кто сидит на другом конце, даже прежде, чем придет позывной.

— По стуку узнаешь человека? — спросила Сания.

— Иногда.

— Как?

— Один всегда торопится. Другой выдерживает паузы слишком долго. Есть такие, кто давит на ключ сильнее, чем нужно, будто злится на аппарат.

— А ты?

Коля задумался.

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Себя сложнее услышать со стороны.

Сания улыбнулась.

— Значит, не все знаешь.

— Я никогда не говорил, что все.

Он немного помолчал, затем протянул руку.

— Дай ладонь.

Сания посмотрела на нее, потом на него.

— Зачем?

— На дереве ты слышишь. Теперь попробуй почувствовать.

Она протянула здоровую руку через ящик.

Коля коснулся кончиками пальцев ее ладони и начал выстукивать по коже короткие и длинные сигналы. Делал это осторожно, не торопясь, давая ей время вспомнить каждую букву.

Сания сосредоточилась.

Первая далась не сразу.

— М?

Коля кивнул.

Следующую она узнала быстрее.

Потом еще одну.

На четвертой букве ее лицо изменилось.

Коля продолжил до конца, после чего убрал пальцы.

Сания смотрела на свою ладонь.

— Марлен.

— Да.

Несколько секунд она молчала.

Имя брата существовало для нее в десятках форм: в старых заявлениях, на ответах из детских домов, в списках, которые она переписывала снова и снова, в памяти о детском голосе, который становился с каждым годом все дальше. Теперь впервые оно превратилось в ритм.

— Еще раз, — тихо сказала она.

Коля повторил.

На этот раз она узнала каждую букву.

— Когда работаешь на линии, иногда почти ничего не слышишь, — сказал он, убирая руку. — Помехи, стрельба, провод поврежден. Но если с того конца приходит хоть какой-то ответ, уже легче.

Сания посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что знаешь: там еще кто-то есть.

Она провела большим пальцем по середине ладони.

— А если не отвечает?

Коля не стал отвечать сразу.

— Проверяешь линию.

— Один раз?

— Пока не поймешь, где обрыв.

Сания чуть усмехнулась.

— Хорошая профессия для упрямых.

— Наверное.

Он не стал превращать разговор в утешение и не сказал, что Марлен обязательно найдется. Она слишком много лет слышала от людей одинаковое «найдется», сказанное только потому, что никто не знал, что еще сказать.

Через несколько минут она сама постучала по ящику.

Коля прислушался.

— Это что?

— Ты должен понять.

— Тогда у меня плохие новости.

Сания нахмурилась.

— Еще раз.

Он терпеливо слушал.

На третий раз понял.

— С.

Она улыбнулась.

— Наконец-то.

После обеда погода испортилась, и в землянке стало темнее. Коптилка начала коптить, огонь дрогнул и почти погас.

Сания машинально потянулась к ней.

— Подожди, — сказал Коля.

Он попросил поставить коптилку на ящик между ними. Сания подвинула ее здоровой рукой, а Коля, не вставая, приподнялся и достал складной нож.

— Ты и это умеешь?

— Посмотрим.

Он снял крышку, проверил фитиль, осторожно подрезал обгоревший край.

Сания наблюдала за его руками.

— Ты всегда все разбираешь?

— Если что-то перестает работать.

— Опасная привычка.

— В детстве была опаснее.

— Почему?

— Иногда после меня вещи работали хуже.

Сания рассмеялась.

Коля улыбнулся вместе с ней, но дальше не подхватил шутку. Он продолжал заниматься фитилем, пока огонь снова не стал ровным.

— Поэтому связь выбрал? — спросила Сания.

— Не только. Мне всегда нравились вещи, которые можно понять. Если аппарат не работает, причина где-то есть. Провод, контакт, грязь, питание. Найдешь и исправишь.

— А если не найдешь?

— Ищешь дальше.

Сания посмотрела на восстановленный огонь.

— Опять твой принцип.

— Какой?

— Пока не найдешь обрыв.

Коля слегка улыбнулся.

— Наверное.

— С людьми тоже так?

Он впервые за весь разговор задумался дольше обычного.

— Нет.

— Почему?

— Потому что люди не аппараты.

Сания подняла глаза.

Коля сложил нож.

— В вещь можно полезть сразу. Человеку иногда лучше дать время самому сказать, что с ним.

Она смотрела на него несколько секунд.

— Поэтому ты редко спрашиваешь?

— О чем?

— О Марлене. О детдоме. О войне.

— Если захочешь, сама расскажешь.

Ответ прозвучал настолько просто, что Сания не сразу нашла, что сказать.

— А если не захочу?

— Тогда не расскажешь.

В нем не было ни обиды, ни попытки убедить ее, что откровенность обязательно сделает ей легче.

Сания отвела взгляд к коптилке.

Рядом с Николаем молчание почти всегда превращалось в борьбу: кто первым скажет, кто уступит, кто заметит больше. С Колей оно оставалось просто молчанием, и впервые Сания начала понимать, почему рядом с ним говорить иногда становилось легче именно потому, что он не требовал ответа.

После дневной перевязки Роза разрешила Сании пройтись до выхода и обратно, но предупредила, что если та попробует уйти дальше ближайшей траншеи, следующую неделю проведет под присмотром.

Сания вышла минут на двадцать.

Когда вернулась, Коля лежал с закрытыми глазами.

Она тихо вошла, сняла шинель и только тогда заметила, что он уже смотрит на нее.

— Не спал?

— Нет.

— Что делал?

— Ничего.

Сания села.

— Не похоже на тебя.

— Почему?

— Ты все время чем-нибудь занимаешься.

Коля некоторое время молчал.

— Здесь особо нечем.

Она заметила у его руки старую газету, сложенную вчетверо.

— Читал?

— Пытался.

— И?

— Неинтересно.

Сания усмехнулась.

— Значит, скучал.

Коля посмотрел на нее и вдруг ответил без привычной попытки уйти от прямого смысла:

— Да.

Она чуть замерла.

Коля продолжил спокойно:

— Ты выходишь, здесь становится слишком тихо.

Сания не ожидала такой простоты и потому только усмехнулась, опуская взгляд.

— Быстро привык.

— Видимо.

Он не стал добавлять ничего больше.

Через несколько минут разговор перешел на другое, но именно эта короткая реплика осталась между ними.

Ближе к вечеру Сания решила написать Нюре. Плечо уже почти не болело в покое, но долго удерживать руку было неудобно, поэтому после нескольких строк почерк начал съезжать вниз.

Коля заметил.

— Дай я напишу.

— Сам раненый.

— Бок не мешает держать карандаш.

Сания посмотрела на него, потом передала бумагу.

Коля подтянул ящик ближе к себе.

— Диктуй.

Она начала сухо:

— «Здравствуй, Нюра. Я жива. Ранение легкое. Скоро вернусь в строй».

Коля посмотрел на нее.

— И все?

— Пока.

— Ты всегда так пишешь?

— Как?

— Будто докладываешь начальству.

Сания слегка улыбнулась.

— Нюра привыкла.

— Вот это правда.

Она подняла глаза.

— Откуда знаешь?

Коля некоторое время молчал, будто решал, стоит ли говорить то, что давно казалось ему совершенно обычным.

— Потому что я тебя давно знаю.

Сания нахмурилась.

— В каком смысле?

— Не лично.

Он положил карандаш на бумагу.

— Нюра о тебе писала.

— Она обо всех пишет.

— Сначала сама писала.

Коля поднял на нее глаза.

— Потом я начал спрашивать.

Сания замолчала.

— Ты?

— Да.

— Обо мне?

— О тебе.

Ответ прозвучал без смущения и без игры.

Именно поэтому он удивил ее сильнее.

— Зачем?

Коля ненадолго задумался.

— Первый раз она рассказала про тебя еще когда вы учились.

Сания чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Что именно?

— Про девушку с младшего курса, которую хотели отчислить.

Сания сразу поняла.

— Сауле.

— Имя я забыл.

— Сауле Тлеубаева.

— Значит, она.

Коля говорил медленно, восстанавливая историю по памяти.

— Нюра написала, что ее обвинили в том, что она испортила чертежи и пыталась скрыть ошибку. Если бы отчислили, она потеряла бы общежитие и должна была вернуться домой.

Сания уже не улыбалась.

— Она ничего не скрывала. В старом листе был неправильный размер. Она просто перенесла его.

— И ты решила это доказать.

— Я знала, что она не виновата.

— Ты почти ее не знала.

Сания посмотрела на него так, словно это не имело значения.

— И что?

Коля едва заметно улыбнулся.

— Вот это меня тогда и зацепило.

Она замолчала.

Он продолжил:

— Нюра написала, что ты несколько дней ходила по мастерским, нашла исходный лист, подняла старые чертежи, поссорилась с преподавателем и пропустила собственный зачет, потому что в тот день разбирались с ее делом.

— Я потом сдала.

— Знаю.

Сания удивленно посмотрела на него.

— И это тоже помнишь?

— Помню.

— Почему?

Коля некоторое время смотрел на карандаш в пальцах.

— Потому что тогда впервые спросил Нюру, чем все закончилось.

— С Сауле?

— Сначала с Сауле.

Он поднял взгляд.

— Потом с тобой.

Сания ничего не сказала.

— В следующем письме я спросил, что ты еще устроила.

— Очень лестно.

Коля улыбнулся.

— Потом спрашивал уже просто, как ты.

— Часто?

— Да.

Он не стал преуменьшать.

— Достаточно часто.

Сания смотрела на него внимательно, уже без улыбки.

— И Нюра отвечала?

— Конечно.

— Что рассказывала?

— Разное. Как вы закончили учебу. Что продолжили жить вместе. Что ты пошла работать чертежницей. Что снова ищешь Марлена. Потом про стрельбу. Про то, как решила идти на фронт.

Сания медленно опустила взгляд.

— Ты все это знал?

— Не все. Только то, что она рассказывала.

— А почему продолжал спрашивать?

На этот раз Коля ответил не сразу.

— Сначала потому, что ты мне показалась интересной. Потом привык узнавать, что с тобой происходит.

— Привык?

— Да.

Он говорил об этом настолько спокойно, что Сании было трудно понять, что именно она чувствует. Не неловкость. Не смущение. Скорее странное ощущение, будто за одной из стен ее прошлой жизни неожиданно обнаружилась дверь, о существовании которой она никогда не знала.

— Ты меня вообще никогда не видел.

— Не видел.

— И все равно спрашивал.

— Все равно.

Она чуть улыбнулась.

— Странный.

— Возможно.

— А Нюра ничего мне не говорила.

— Видимо, не считала важным.

Сания усмехнулась.

— На нее похоже.

Коля снова взял карандаш, но письмо пока не продолжил.

— Потом, когда она написала про Марлена и попросила попробовать отправить запрос, мне уже не пришлось объяснять, кто ты.

Сания посмотрела на него.

— Значит, ты знал обо мне еще до войны?

— Знал о тебе. Не тебя.

Он сказал это сразу, и Сания почувствовала разницу.

— А теперь?

Коля посмотрел на нее дольше обычного.

— Теперь начинаю узнавать.

В его голосе не было ни намека на признание, но именно поэтому фраза прозвучала ближе, чем могла бы.

Сания отвела взгляд.

— И сильно отличается?

— От Нюриных рассказов?

— Да.

Коля немного подумал.

— Она многое упрощала.

Сания приподняла бровь.

— В какую сторону?

— Она писала, что ты упрямая.

— И?

— Это правда.

Сания тихо рассмеялась.

Коля продолжил уже серьезнее:

— Но она не писала, что ты постоянно смотришь на дверь, когда приносят почту. Не писала, что каждый раз, когда кто-то возвращается с задания, ты сначала считаешь людей, а потом уже спрашиваешь, что произошло. Не писала, что ты ненавидишь лежать не потому, что скучно, а потому что тебе кажется, будто пока ты здесь, где-то происходит что-то, что ты должна была успеть сделать.

Сания перестала улыбаться.

Коля сразу заметил и не стал продолжать.

— Извини.

— За что?

— Может, лишнее сказал.

Сания долго смотрела на него.

— Нет.

Он ждал.

— Просто Нюра этого тоже не знала.

После этих слов оба замолчали.

Коля снова взял карандаш.

— Продолжаем?

Сания кивнула.

На этот раз письмо получилось длиннее.

Когда закончили, Сания неожиданно спросила:

— А ты?

Коля не понял.

— Что я?

— Ты про меня столько знаешь. А я про тебя почти ничего.

Он улыбнулся.

— Что хочешь знать?

— Почему пошел в связь.

— Мы уже говорили.

— Про вещи говорили. Не про тебя.

Коля некоторое время молчал, а потом рассказал.

Без красивых историй.

О техникуме, куда поступил потому, что с детства любил разбирать механизмы и однажды довел домашние часы до состояния, после которого мастер отказался их чинить. О первых занятиях по связи, где половина схем казалась непонятной, пока однажды все не сложилось в систему. О том, что ему всегда нравилась сама мысль: два человека находятся далеко друг от друга и все равно могут говорить, пока между ними существует линия.

— Поэтому Морзе? — спросила Сания.

— Не только. Связь вообще.

— Тебе нравится быть между людьми?

Коля задумался.

— Наверное, нравится знать, что они могут друг друга услышать.

Сания посмотрела на него.

— Романтик.

Он рассмеялся.

— Это самое страшное, что ты обо мне сказала.

— Не привык?

— Нет.

Разговор шел медленно, без необходимости постоянно поддерживать его. Коля рассказывал о первых днях на фронте, не скрывая, что боялся, о том, как однажды полз восстанавливать провод и половину дороги был уверен, что не дойдет. Сания не поддевала его за страх.

— Все боялись, — сказала она.

— Ты тоже?

— Конечно.

Он посмотрел на нее.

— Нюра писала иначе.

— Вот видишь. Упрощала.

Коля улыбнулся.

Потом признался, что тяжелее всего переносит не сам обстрел, а ожидание после него, когда линия замолкает и приходится идти проверять, почему.

— Пока не знаешь, что там произошло, думаешь обо всем сразу, — сказал он. — Что провод перебило. Что аппарат. Что человек не отвечает.

Сания вспомнила утренний стук по ладони.

— И все равно идешь.

— Конечно.

— А если понимаешь, что там уже нечего чинить?

Коля ненадолго замолчал.

— Тогда возвращаешься.

— Просто?

— Нет.

Он посмотрел на нее.

— Но возвращаешься.

Сания кивнула.

Она поняла ответ лучше, чем он мог предполагать.

Вечером Валентина снова заглянула в землянку и принесла Сании вещмешок с ее личными вещами. Айман пришла чуть позже, села возле нее, спросила о плече и, заметив лист письма, поинтересовалась, кому писали.

— Нюре.

Айман посмотрела на Колю.

— Вдвоем?

— Сания диктовала.

— И что написала?

Сания сразу ответила:

— Тебе не скажу.

Айман засмеялась.

Они посидели еще немного, поговорили о том, что происходило снаружи, потом обе ушли. Землянка снова стихла.

Сания сидела на своей койке и крутила в пальцах кружку.

— Что будешь делать после войны? — спросила она.

Коля посмотрел на нее.

— Не знаю точно.

— Совсем?

— Хочу вернуться домой. Работать.

— В связи?

— Может быть. Но желательно там, где оборванный провод не решает, сколько людей останутся живы.

Сания улыбнулась.

— Звучит разумно.

— Еще хочу нормальную комнату.

— Это уже слишком.

— И кровать.

— Совсем обнаглел.

Коля тихо рассмеялся.

Сания замолчала.

— А ты? — спросил он.

— Найду Марлена.

— А потом?

Ответ не пришел сразу.

Сания нахмурилась.

— Вернусь в Алма-Ату.

— Дальше?

— Работать буду.

— Чертежницей?

— Наверное.

Коля кивнул, не подталкивая ее.

Именно отсутствие следующего вопроса заставило Санию продолжить самой.

— Хочу свой стол.

— Какой?

— Нормальный чертежный. Большой. Чтобы лист полностью помещался.

— Хорошо.

— И окно рядом.

— Еще лучше.

Она посмотрела на него.

— Ты оцениваешь?

— Запоминаю.

— Зачем?

Коля пожал плечом.

— Просто.

Сания улыбнулась.

Через некоторое время они снова замолчали.

И тишина больше не казалась пустой.

Коля лежал, Сания сидела напротив, иногда постукивая ногтем по краю деревянного ящика и вспоминая буквы. Он поправлял, только когда она сама спрашивала.

В какой-то момент она выстучала имя Марлена полностью.

Коля прислушался.

— Правильно.

Сания удовлетворенно кивнула.

— Теперь не забуду.

— Не забудешь.

Она посмотрела на него.

— Если забуду, напомнишь.

Коля улыбнулся.

— Напомню.

За входом послышались шаги.

Сания сначала не обратила внимания, но через несколько секунд полог отодвинулся.

Николай стоял у входа в шинели, еще не успевшей высохнуть после улицы. По его лицу было видно, что он только вернулся. Он посмотрел сначала на Санию, затем на Колю, потом на деревянный ящик между ними.

— Что делаете?

— Коля учит меня Морзе.

Николай перевел взгляд на ее руку.

— Уже выучила?

Сания чуть улыбнулась.

— Немного.

Она постучала ногтем по ящику короткую последовательность.

Николай прислушался.

— И что это?

Коля посмотрел на Санию, но ответить не успел.

Она сказала сама:

— Не скажу.

Николай задержал взгляд на ней чуть дольше, потом поставил принесенную кружку рядом с ее койкой.

— Тогда хотя бы пей, пока горячее.

Сания посмотрела на кружку.

— Ты для этого пришел?

Николай уже собирался ответить, но вместо этого бросил короткий взгляд на Колю.

— В том числе.

Коля ничего не сказал.

Николай остался стоять рядом, и впервые за весь день Сания почувствовала, насколько по-разному рядом с ней могут молчать два человека: с Колей тишина ничего от нее не требовала, а с Николаем даже несколько секунд всегда казались началом чего-то, что вот-вот должно было произойти.

Глава 18. Ответ

К концу недели Сания все-таки настояла на том, что выйдет на задание, хотя плечо еще не прошло до конца, Роза смотрела на нее так, будто мысленно уже привязывала обратно к койке, а Николай все утро молчал с тем тяжелым, сдержанным раздражением, которое было хуже любого спора. Он не стал снова говорить, что отдача винтовки разорвет рану, что на войне наблюдение слишком легко превращается в бегство, что человек с больным плечом не становится полезнее от одного желания вернуться в строй. Он просто забрал у нее винтовку, когда понял, что остановить ее не выйдет, и понес сам, оставив Сании только злость, перевязь под гимнастеркой и право идти рядом.

К вечеру это право уже не казалось победой.

День прошел без выстрела, без рывка вперед, без настоящей опасности, и именно поэтому Сания не могла признать, что устала. Она почти не двигалась, больше наблюдала, чем работала, несколько раз записала перемещения у немецкой дороги, один раз слишком долго держала бинокль на весу и после этого долго дышала ровно, чтобы Николай не услышал, как боль поднимается от плеча к шее. Он услышал все равно. Не сказал ничего. Только на обратном пути шел медленнее, чем обычно, и нес ее винтовку так буднично, будто она с самого начала принадлежала ему.

Когда они вошли в расположение части, уже темнело. В низком небе стоял дым от кухни, возле штабной землянки спорили связные, кто-то тащил ящик с патронами и ругался вполголоса, за спинами бойцов прозвучал смех Валентины, короткий и живой, как будто где-то рядом все еще существовала обычная жизнь, не зависящая ни от ран, ни от приказов, ни от тех имен, которые люди годами носили в себе. Сания шла чуть впереди Николая, стараясь не придерживать плечо, и уже заранее готовилась к лицу Розы, к ее молчанию перед новой перевязкой, к тому, что Николай будет стоять рядом и делать вид, будто не видит, как сильно к вечеру ее подвела собственная упрямость.

Потом она увидела Колю.

Он стоял у санитарной землянки.

Стоять ему еще нельзя было так долго: бок заживал медленно, Роза разрешала ему подниматься только ненадолго, и обычно он сам не спорил с телом так открыто, как спорила Сания. Теперь он стоял, одной рукой придерживая повязку под гимнастеркой, а другой сжимая сложенный лист бумаги. В его лице не осталось той мягкой, почти домашней сдержанности, с которой он обычно разговаривал с ней, не торопя и не требуя ответа. Он смотрел на Санию так, будто все время ее отсутствия держал внутри себя не новость, а огонь, и теперь не знал, как передать его так, чтобы не обжечь.

Николай остановился рядом с ней.

Сания еще не успела ничего спросить.

— Пришли сведения по запросу, — сказал Коля.

Она посмотрела на бумагу, потом на его лицо.

— По какому?

Коля будто сам ждал, что этот вопрос оттянет главное хотя бы на один вдох.

— По Марлену.

Все вокруг осталось на месте: дым, голоса, вечер, холодная земля под сапогами, Николай рядом с ее винтовкой в руках. И все же в тот же миг все отступило, потеряло объем, стало плоским и далеким, как фон на старой фотографии, где главное лицо вырезали и оставили пустое место. Сания не шагнула к Коле, не потянулась к бумаге, даже плечо вдруг перестало болеть, будто тело решило, что на это сейчас нельзя тратить силы.

— Нет, — сказала она.

Коля тихо выдохнул.

— Сания.

— Нет.

Голос вышел ровным, почти жестким, и Сания сама услышала в нем не отказ от новости, а защиту от нее. За эти годы она слишком много раз позволяла себе пройти на шаг дальше, чем позволяли бумаги. Похожее имя. Чужой возраст. Неправильно записанная фамилия. Детский дом, куда он должен был поступить и куда не поступил. Ответы, начинавшиеся осторожным «по вашему запросу» и заканчивавшиеся пустотой, оформленной печатью. Она научилась не бросаться вперед, потому что надежда, если ошибалась, всегда возвращалась назад тяжелее, чем была до этого.

Коля подошел ближе и развернул лист.

— Марлен Нургалиев.

Она покачала головой.

— Мало.

— В донесении указано: рядовой Марлен Нургалиев, сто восемьдесят четвертый стрелковый полк, третий батальон.

Сания смотрела на него не моргая.

— Мало.

Коля не обиделся и не стал спорить. Только опустил глаза к бумаге, хотя, кажется, уже помнил каждую строку.

— К ответу приложили выписку из старой записи. Ребенка нашли под Талгаром в тридцать втором году. Он сам сказал, что ему пять лет, назвал себя Марленом Нургалиевым и все время повторял фамилию, когда его спрашивали, чей он. При усыновлении ее оставили. Из родных данных он смог назвать только имя отца.

Сания почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к груди.

— Какое?

Коля поднял на нее глаза.

— Серик.

Дыхание вдруг стало отдельным делом, требующим внимания, будто тело забыло, как оно происходит само собой. Сания не пошевелилась. Не взяла бумагу. Стояла так же, как стояла секунду назад, только теперь весь двор, вся часть, весь этот обычный вечер с дымом от кухни и чужими разговорами куда-то отступили, оставив вокруг нее короткое, узкое пространство размером с один листок.

Марлен.

Пять лет.

Нургалиев.

Отец — Серик.

Она помнила, как писала имя отца в запросах, сначала старательно, почти школьно, потом быстрее, суше, как человек, который боится лишний раз задержаться на слове. Серик Нургалиев. Отец. Умер. Марлен мог забыть улицу, детский приемник, ее лицо, голос матери, голодную дорогу, чужие руки, но имя отца он удержал. Вынес из той жизни сам. Не из ее памяти, не из ее рассказов, не из письма, отправленного слишком поздно, а сам, пятилетний, потерянный, упрямый, стоящий среди чужих взрослых и повторяющий то немногое, что еще связывало его с домом.

Николай рядом не сказал ни слова, но Сания почувствовала, как он придвинулся ближе, не касаясь, просто оказавшись на расстоянии вытянутой руки, будто заранее готовился поймать, если она вдруг качнется.

Она не качнулась.

— Он жив? — спросила она.

Коля ответил не сразу, и эта короткая пауза оказалась страшнее всех предыдущих слов.

— Жив.

Сания закрыла глаза.

— Скажи еще раз.

— Он жив, Сания.

Теперь бумага сама потребовала руки.

Она протянула ладонь, и Коля отдал лист так осторожно, будто передавал не донесение, а что-то хрупкое, способное рассыпаться от слишком резкого движения. Почерк был чужой, неровный, деловой, в нем не было ни детского голоса, ни лица мальчика, которого она когда-то держала за руку, но среди сухих строк стояло имя, и имя не исчезало, сколько бы раз она ни возвращалась к нему взглядом.

Марлен Нургалиев.

Сто восемьдесят четвертый стрелковый полк.

Третий батальон.

Временно расположен у западной дороги, в районе старой переправы.

Участок, где служил Марлен, находился примерно в тридцати пяти километрах от них.

Сания читала медленно, не позволяя себе сразу дойти до конца. Сначала имя. Потом отчество. Потом место, где его нашли ребенком. Потом запись об усыновлении. Потом нынешняя часть. Потом снова имя. Бумага не превращалась в ошибку, не отступала, не забирала обратно то, что дала. Она оставалась на месте, и от этой неподвижности у Сании вдруг задрожали губы.

— Он здесь?

Слово «здесь» прозвучало почти странно, потому что «здесь» для Марлена всю жизнь было невозможным. Он был где-то: в прошлом, в чужом списке, в детском доме, куда не поступил, в памяти, которая с каждым годом становилась все менее надежной. Теперь это «где-то» вдруг получило расстояние, дорогу, батальон, переправу, тридцать пять километров, которые можно было пройти, проехать, выпросить, вырвать у командира, если потребуется.

— Недалеко, — сказал Коля. — Их держат в резерве у дороги. До утра, возможно, не снимут, но я не знаю точно.

Сания подняла на него глаза.

— Ты знаешь, где он.

— Да.

Внутри что-то подалось, медленно, как лед, который наконец дал трещину после долгой ровной зимы. Это еще не было счастьем в том виде, в каком его представляют люди, никогда не боявшиеся верить. Счастье требовало безопасности, а безопасности не было. Счастье требовало встречи, а встречи еще не было. Но надежда, которую Сания столько лет держала под замком, вдруг поднялась так резко, что стало больно почти физически, сильнее плеча, сильнее усталости, сильнее всего, что она принесла с сегодняшнего задания.

Она посмотрела на Колю.

Только теперь по-настоящему увидела его бледное лицо, пальцы, вцепившиеся в бок, напряжение человека, который, вероятно, уже много раз успел прочитать этот лист, проверить, ошибиться нельзя ли, и только после этого выйти к ней, хотя ему самому еще нельзя было стоять.

Сания сделала шаг и обняла его здоровой рукой за плечи.

Движение получилось порывистым и осторожным одновременно. Она помнила о его ране, он сразу замер, боясь задеть ее перевязь, и на несколько секунд они оба стояли в этом неловком, бережном объятии, где не было ни обычной фронтовой неловкости, ни чужих взглядов, ни расстояния, которое еще утром казалось естественным. Был только лист бумаги, имя живого человека и благодарность такая большая, что слова рядом с ней становились почти бесполезными.

— Спасибо, — сказала Сания.

Голос сорвался.

Коля очень осторожно коснулся ее спины там, где не было повязки.

— Я проверил, прежде чем идти к тебе.

— Еще раз спасибо.

Николай все это время стоял в двух шагах, держа ее винтовку.

Он видел ее руку на плече Коли, видел осторожную ладонь Колесникова у нее на спине, видел, как Сания впервые за весь вечер перестала держаться одной только силой воли и позволила другому человеку стать частью минуты, которую сам Николай хотел бы разделить с ней больше, чем имел право признать. Ревность ударила сразу, привычно и низко, под ребра, такой мелкой и злой болью, что он почти возненавидел себя за нее. Еще несколько дней назад он нашел бы способ встать ближе, вернуть себе место хотя бы движением, словом, слишком спокойным вопросом.

Теперь он смотрел на бумагу в руке Сании и молчал.

Не после имени Серика.

Не после того, как она попросила услышать еще раз, что Марлен жив.

Не в тот момент, когда человек, которого она искала столько лет, впервые получил не прошлое, а место на карте.

Если этот ответ принес Колесников, значит, именно он должен был сейчас стоять перед ней и принимать ее благодарность. Николай мог только остаться рядом, не уйти и не превратить собственную боль в еще одну тяжесть, которую ей придется заметить.

Сания отстранилась от Коли, но лист не выпустила.

— Нужно ехать.

— Сейчас ночь, — сказал Коля. — До них дорога через переправу, там проверяют документы.

— Значит, возьмем документы.

Она сказала это так, будто между ее желанием и дорогой не могло быть ничего серьезнее бумаги с печатью. В ее лице еще держалось то странное, почти опасное выражение, которое появляется у человека, слишком долго жившего без ответа и вдруг получившего не утешение, а направление. Николай видел это и понимал: если сейчас сказать ей «подожди» слишком мягко, она не услышит; если сказать слишком жестко, она пойдет одна.

— Я поеду с тобой, — сказал он.

Сания повернула к нему голову.

— Я не просила.

— Поэтому говорю сразу.

— Николай.

— До них тридцать пять километров, чужая часть, переправа и ночные посты. Ты с недолеченным плечом и после задания. Если думаешь, что я останусь здесь и буду ждать, пока ты одна будешь искать дорогу, можешь сразу придумать что-нибудь умнее.

Она смотрела на него несколько секунд, и в этом взгляде еще оставалась привычная готовность спорить, но под ней уже было другое: нетерпение, страх опоздать, болезненное усилие удержать в себе эту новую реальность, где Марлен существовал не где-то в прошлом.

— А если их ночью снимут?

— Узнаем, куда.

— А если не успеем?

— Поедем дальше.

— А если Воронцов не даст?

Николай чуть наклонил голову, и в его лице на мгновение мелькнуло то самое упрямое спокойствие, из-за которого Сания иногда хотела ударить его прикладом.

— Даст.

— Ты не знаешь.

— Знаю, что пойду сейчас и вернусь с разрешением.

Она сжала лист сильнее.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

Она резко подняла глаза.

— Что нет?

— Ты идешь к Розе. Если утром хочешь доехать до брата, плечо должно выдержать дорогу хотя бы до переправы.

Слово «брата» ударило по ней сильнее, чем приказ. Сания моргнула, будто на секунду потеряла мысль.

Брата.

Николай сказал это так просто, будто Марлен уже перестал быть поиском, донесением, фамилией в старой записи и стал человеком, к которому можно ехать утром.

Коля услышал это тоже. Он стоял бледный, с рукой на боку, и молчал, но лицо у него изменилось: в нем было не только облегчение, а еще тихая боль человека, который принес Сании самое важное и теперь должен был остаться там, где ему велела рана.

— Коля, — сказала Сания.

Он поднял глаза.

Она хотела сказать что-то еще, но не нашла слов. Благодарность уже была сказана, а все, что стояло за ней, не помещалось в короткую фразу и от этого становилось почти неловким.

Коля понял раньше, чем она продолжила.

— Езжай, — сказал он. — Я дождусь здесь.

— Ты уже сегодня слишком долго стоял.

— Значит, завтра буду лежать с чистой совестью.

Голос у него был ровный, но Сания заметила, как пальцы снова сжались у повязки.

Роза вышла из санитарной землянки уже с тем лицом, с которым обычно начинала ругаться, но остановилась, увидев бумагу в руках Сании и то, как все трое стояли вокруг нее.

— Что случилось?

Сания повернула к ней лист.

— Марлена нашли.

Роза взяла бумагу, пробежала глазами строки, и вся строгость медленно ушла с ее лица.

— Жив?

— Жив.

Сания произнесла это впервые сама, и от собственного голоса у нее снова перехватило дыхание.

— Где?

— В сто восемьдесят четвертом. У западной дороги.

Роза вернула лист уже осторожнее.

— Тогда ко мне. Сейчас перевязка. И если утром ты поедешь, я сделаю ее так, чтобы ты хотя бы не развалилась в дороге.

Сания снова посмотрела на лист, и весь спор о плече, винтовке, задании, Розе и Николае вдруг показался чем-то далеким, почти неважным. Бумага была тонкой, чужой, исписанной сухими строками, но теперь в ней было больше веса, чем во всем оружии, которое она держала за последние годы.

Винтовку она не взяла.

На этот раз даже не потянулась.

Николай молча перекинул ее оружие за плечо и пошел к штабу за разрешением, а Сания осталась у санитарной землянки с листом в руках и с ощущением, что до утра теперь не несколько часов, а целая жизнь, которую надо каким-то образом простоять, не сорвавшись с места.

Утром они выехали затемно.

Машина шла вместе с почтой и ящиками перевязочного материала, глухо подпрыгивая на разбитой дороге. Сания сидела у борта, укутанная в шинель, которую Роза почти силой набросила ей на плечи перед выходом, и держала правую руку так, как ей велели: близко к телу, без лишнего движения, будто это могло иметь значение, когда внутри нее все уже давно сорвалось с места и мчалось вперед быстрее машины. Лист с донесением лежал во внутреннем кармане гимнастерки, под шинелью, ближе к груди, и она время от времени касалась его через ткань, не проверяя даже, а убеждаясь, что мир за ночь не передумал.

Николай сидел напротив.

Он не пытался разговаривать.

Его молчание оказалось именно тем, что Сании сейчас было нужно, хотя еще вчера она обязательно назвала бы его очередной формой командования. Сейчас любое слово требовало бы ответа, а отвечать означало выбрать один из многих страхов и назвать его первым. Что Марлена увели ночью. Что в донесении ошибка. Что он жив, но не захочет ее видеть. Что он увидит ее и ничего не почувствует. Что она сама не узнает в нем того мальчика, которого столько лет берегла в памяти, как последнюю вещь, оставшуюся от дома.

Машина дернулась на яме, и боль резко прошла от плеча к шее.

Сания не издала ни звука.

Николай все равно поднял глаза.

— Плечо?

— На месте.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Он посмотрел на нее еще несколько секунд, потом отвернулся к дороге. Не стал спорить. Только пересел чуть ближе, когда машину снова бросило в сторону, и положил руку на край борта рядом с ней, не касаясь, но так, чтобы успеть удержать, если следующий толчок окажется сильнее.

Сания заметила.

Не отодвинулась.

Дорога постепенно светлела. Сначала из темноты проступили мокрые колеи, потом редкие деревья по обе стороны, потом низкое небо, затянутое серым, как грязная шинель. Водитель ругался вполголоса, почтовый мешок у ног Николая съезжал при каждом повороте, где-то впереди, за утренним туманом, была переправа, посты, чужая часть и человек, который носил имя ее брата.

Марлен Нургалиев.

Сания повторила его про себя, но имя теперь звучало иначе. Раньше оно было просьбой, направленной в пустоту. Теперь стало адресом.

— Если он не помнит, — сказала она вдруг.

Николай посмотрел на нее.

Сания не сразу продолжила. Она и сама не знала, почему сказала это вслух именно сейчас, когда до встречи оставалась еще дорога, а не сама встреча.

— Он маленький был.

— Да.

— Пять лет.

— Помню.

— Пять лет многое забывают.

Николай молчал.

Она повернула голову к дороге, будто разговаривала не с ним, а с тем серым утром, в котором постепенно проявлялось все, к чему она ехала.

— Он помнил отца.

— Помнил.

— Значит, мог помнить и меня.

Николай не ответил сразу.

Сания посмотрела на него почти резко.

— Скажи что-нибудь.

Он выдержал ее взгляд.

— Не буду врать.

Она отвернулась.

Несколько секунд между ними был только шум машины.

— Но если не помнит, — сказал Николай, — это не значит, что тебя не было.

Сания сжала пальцы на краю шинели.

— Для него значит.

— Не знаю.

— Я знаю.

— Нет, — тихо сказал Николай. — Ты боишься.

Она посмотрела на него, и в обычный день за это уже последовал бы спор, но сейчас сил на злость не было. Или злость была не туда направлена.

— А ты бы не боялся?

Он опустил взгляд на свои руки.

— Боялся бы.

Ответ оказался слишком простым, и потому Сания не нашла, чем его отбить.

Машина снова подпрыгнула, потом замедлилась. Впереди показался пост у переправы: несколько фигур в шинелях, перекладина, бочка с водой, темный силуэт часового на фоне серого утра. Николай поднялся первым, спрыгнул на землю и повернулся к Сании. Она уже собиралась слезть сама, но он протянул руку.

— Не начинай, — сказала она.

— Я еще молчу.

— У тебя лицо говорит.

— У тебя плечо отвечает.

Она посмотрела на его ладонь.

Потом вложила в нее свою.

Николай помог ей спрыгнуть осторожно, не дернув, не притянув к себе лишний раз, и сразу отпустил, будто знал: если задержит руку хотя бы на секунду, она снова начнет защищаться от него вместо того, чтобы беречь силы для того, что ждет дальше.

На посту документы проверяли долго. Сания стояла рядом, чувствуя, как под бинтами пульсирует рана, и смотрела не на часового, не на бумагу в руках Николая, а на дорогу за переправой. Там, за низким туманом, была чужая часть, третий батальон, рядовой Марлен Нургалиев, восемнадцатилетний солдат, который мог оказаться ее братом не только по имени и отцу, но и по памяти, если жизнь за эти годы оставила ей хотя бы это.

Когда перекладину наконец подняли, Николай вернулся к ней.

— Поедем дальше с их подводой. До полка недалеко.

Сания кивнула.

— Сания.

Она подняла глаза.

— Если станет плохо, скажешь.

— Не станет.

— А если все-таки станет?

Она почти усмехнулась, но улыбка не удержалась.

— Скажу.

Он понял, что это, возможно, первая честная уступка за все утро, и не стал требовать большего.

Дальше ехали уже на подводе, медленнее, чем на машине, и от этого ожидание стало плотнее. Каждая минута растягивалась, как мокрая ткань, тяжелая и холодная. Сания ощущала в кармане сложенный лист, знала, что Николай рядом, смотрела на утро, которое никак не становилось настоящим днем, и думала о том, что эта дорога может оказаться длиннее двенадцати лет, если она ведет к человеку, которого Сания нашла слишком поздно или, может быть, как раз вовремя.

Когда впереди показались первые землянки чужого полка, Сания перестала дышать ровно.

Николай заметил, но ничего не сказал.

Чужой полк жил тем же фронтовым утром, что и их часть, и от этого Сании стало странно: здесь тоже дымили кухни, возле землянок стояли люди с кружками в руках, кто-то торопливо чинил ремень, кто-то ругался из-за пропавшей портянки, кто-то, не выспавшись, смотрел на дорогу пустыми глазами. Все было таким же, как у них, почти до мелочей, и только одно делало это место невозможным: где-то среди этих людей был Марлен.

Командир поднял глаза.

— Нургалиев вам кем приходится?

Сания ответила не сразу. Слово, которое столько лет было внутренним, вдруг нужно было произнести перед чужим человеком, в чужой землянке, рядом с картой чужого участка.

— Брат.

Командир посмотрел на нее внимательнее, потом снова опустил взгляд к документам.

— Его сейчас вызовут. Подождите у входа.

Сания кивнула так ровно, будто речь шла о передаче донесения, и вышла наружу раньше Николая. Воздух показался слишком холодным. Или она только теперь почувствовала, что за время разговора почти не дышала. У входа стояла пустая скамья, но она не села. Сидеть означало признать, что ноги могут не выдержать, а она не хотела давать этому утру ни одной лишней возможности увидеть ее слабее, чем она была.

Николай вышел следом и остановился рядом.

— Его сейчас приведут.

— Я слышала.

Он помолчал.

— Хочешь, чтобы я отошел?

Сания посмотрела на него. За последние сутки он уже один раз спросил не о том, что собирается сделать сам, а о том, что ей нужно, и второй раз это прозвучало еще тише. Не мягче, нет. В Николае мягкость всегда выглядела бы подозрительно. Но в этом вопросе было место, которое он оставлял ей, хотя сам, Сания знала, хотел стоять ближе, видеть больше, быть тем, за кого она ухватится первой.

— Пока останься.

Он кивнул.

Они ждали.

Потом из-за штабной землянки появился солдат.

Сания поняла, что это он, раньше, чем дежурный назвал фамилию.

Не потому, что узнала. Пятилетнего мальчика в этом худом молодом лице уже не было, и все, что она столько лет пыталась удержать в памяти, вдруг оказалось бесполезным: маленькая ладонь, которую она когда-то тянула за собой, темные глаза, испуганно ищущие отца, упрямо сжатый рот, когда он не хотел идти дальше. Перед ней шел взрослый почти мужчина, высокий, сутуловатый от шинели не по размеру, с коротко остриженными волосами, с обветренным лицом и маленьким шрамом у подбородка. Но в линии бровей, в посадке головы, в том, как он на секунду нахмурился, слушая дежурного, было что-то от отца, настолько неожиданное и точное, что Сания забыла подготовленные слова.

— Нургалиев, к тебе, — сказал дежурный.

Марлен остановился.

Он посмотрел сначала на Николая, потом на Санию, и в его лице появилось вежливое недоумение человека, которого вызвали по делу, о котором он еще не знает.

Сания сделала шаг.

— Марлен.

Он перевел взгляд на нее.

— Да.

Голос был низковатый, незнакомый, совсем не тот детский голос, который она иногда слышала во сне и каждый раз после пробуждения не могла вспомнить до конца.

— Я Сания.

Он ждал продолжения.

Она заставила себя сказать:

— Нургалиева.

На его лице не вспыхнуло узнавание. Не дрогнули глаза. Не изменилось дыхание. Он просто смотрел на нее, стараясь понять, и эта честная пустота в его взгляде оказалась страшнее любых плохих новостей.

Дежурный, которому, видимо, уже успели что-то объяснить, неловко кашлянул.

— Это... по твоему делу. Сестра.

Марлен моргнул.

— Сестра?

Слово не принадлежало ему. Оно было чужим, только что переданным, как бумага из штаба.

Сания улыбнулась первой.

— Да.

Марлен смотрел на нее несколько секунд, потом перевел взгляд на Николая, будто искал подтверждения не факта, а самого порядка вещей: как человек может стоять перед тобой сестрой, если ты не помнишь, как потерял ее.

Николай понял раньше, чем Сания успела попросить.

— Я буду у входа, — сказал он.

Сания не обернулась, только кивнула.

Марлен снова посмотрел на нее.

— Может, туда? — Он указал на свободную землянку рядом со штабом. — Там пусто.

Она кивнула.

Внутри было тесно и холодно. На столе лежала недописанная ведомость, возле стены стояли две табуретки, печь давно погасла, и от нее шел запах старой золы. Сания села не сразу, потому что ей казалось: если сядет, то окажется ниже этого нового, чужого Марлена и уже не сможет смотреть на него как на того мальчика, которого когда-то должна была защитить. Потом поняла, насколько глупо держаться за такие вещи, и опустилась на табуретку.

Марлен сел напротив.

Они молчали.

Он первым не выдержал этого молчания, но заговорил осторожно, как человек, который боится сделать больно не потому, что любит, а потому что видит перед собой чужую рану.

— Мне сказали, что вы приехали из соседней части.

Вы.

Сания услышала это слово так отчетливо, будто оно ударило по столу.

— Можно на «ты», — сказала она.

Марлен смутился.

— Извини.

Она кивнула.

— Ничего.

И снова тишина.

Сания смотрела на его руки. Кисти были большие, костлявые, с обкусанной кожей возле ногтей. Не детские. Не те, которые она когда-то согревала в своих ладонях, когда Марлен жаловался, что пальцы не слушаются от холода. Эти руки уже держали винтовку, писали письма, чинили что-то, таскали ящики, жили без нее.

— Ты знал, что тебя усыновили? — спросила она.

Марлен кивнул.

— Да. Мне не скрывали. Мама говорила, что меня нашли маленьким, возле дороги. Я долго болел, почти ничего не рассказывал. Только имя повторял.

Сания поймала слово «мама» и удержала лицо ровным.

— Хорошая?

Он посмотрел на нее, и впервые в его взгляде появилось что-то живое, свое, не вызванное ее появлением.

— Очень.

Сания кивнула.

— Значит, хорошо.

Марлен будто хотел что-то добавить, но не знал, имеет ли право говорить с ней о людях, которых называл родными, когда перед ним сидела женщина, назвавшая себя сестрой.

— Отца тоже помню, — сказал он наконец.

Сания подняла глаза.

— Серика?

Марлен кивнул.

— Имя помнил. Мне потом говорили, что я его называл, когда меня нашли.

— А сам?

Он нахмурился, пытаясь поймать что-то очень старое, стертое, больше похожее на ощущение, чем на память.

— Не лицо. Лица нет. Только... спина.

Сания перестала двигаться.

— Спина?

— Он нес меня. Кажется, на спине. Дорога была. Я был голоден и держался за ворот рубахи. Помню ткань возле лица. Еще помню, что он говорил не отпускать.

У Сании внутри что-то провалилось вниз.

Она знала этот день.

Знала эту дорогу.

Знала эту рубаху.

Знала, как отец шел впереди, немного наклонившись под весом Марлена, как она шла рядом с узлом в руках и все время смотрела, не сползает ли брат вниз, потому что он уже почти спал на спине отца, а отец повторял ему: держись, балам, крепче держись.

— Ты держался за ворот, — сказала она.

Марлен поднял глаза.

— Да.

— Правой рукой сильнее. Левой все время отпускал.

Он смотрел на нее уже иначе.

Не узнаванием.

Потрясением от того, что чужая женщина помнит то, что он считал своим одиноким обрывком сна.

— Ты была там?

Сания улыбнулась.

Улыбка вышла почти спокойной.

— Была.

— А потом что с ним стало?

— Он не дошел до Алма-Аты. Умер по дороге.

Марлен медленно опустил глаза.

— От голода?

— Да. Почти ничего не ел последние дни. Свою лепешку отдавал нам, а маме говорил, что поест в городе.

Она произнесла это ровно, не потому, что воспоминание больше не причиняло боли, а потому, что за двенадцать лет научилась держать его так, чтобы оно не меняло голос без ее разрешения.

— Мы похоронили его возле дороги, на небольшом холме. Я положила два камня, чтобы потом можно было найти место.

— Нашла?

Сания помолчала.

— Нет. Мы больше туда не возвращались.

— А мама? — спросил он. — Она тоже умерла по дороге?

— Нет. Она дошла до Алма-Аты.

Сания невольно посмотрела на свои руки, словно между пальцами все еще мог оказаться старый деревянный гребень с двумя обломанными зубцами.

— Мы жили при питательном пункте. Мама устроилась работать в медицинское отделение. Сначала мыла полы и носила воду, потом ее начали учить менять повязки и считать пульс. Ей даже выдали белый халат.

Марлен слушал, не перебивая.

— Она радовалась ему, — продолжила Сания. — Говорила, что, если ее оставят при отделении, нам дадут свою комнату. С окном.

— Она хотела стать врачом?

Вопрос был почти детским, и от него у Сании на мгновение сжалось горло.

— Наверное, хотела. Она не успела сказать. Через несколько дней заболела. Температура долго не спадала, потом ее положили в отделение. Примерно через месяц после того, как мы приехали в город, она умерла.

— Ты была с ней?

— До конца.

Марлен смотрел на нее уже не с вежливым вниманием чужого человека. В его лице появилось растерянное усилие представить девятилетнюю девочку возле постели матери, хотя сам он тогда находился совсем рядом и все равно ничего не помнил.

— А я где был?

— Спал за занавеской у соседки. Утром мы похоронили маму, потом нас отвели в детский приемник.

— И там разделили?

Сания кивнула.

— Тебя должны были отправить в детский дом номер четыре. Я записала адрес, фамилию воспитательницы, которая сопровождала группу, все, что смогла узнать. Через несколько дней оказалось, что в детский дом ты не приехал.

— А ты?

Она не сразу поняла вопрос.

— Что я?

— Куда отправили тебя?

— В другой детский дом.

— Одну?

Сания посмотрела на него.

— Да.

Марлен опустил взгляд.

Слишком быстро.

И она поняла, что сейчас он будет пытаться вспомнить ее не потому, что память дала ему хоть что-то, а потому, что ему стало стыдно.

— Не надо, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Что?

— Не заставляй себя.

— Я просто...

— Я знаю.

Она сказала это мягче, чем собиралась, и от этой мягкости у самой перехватило горло.

— Ты был маленький. Ты не обязан помнить.

Марлен долго смотрел на нее, и в его лице впервые появилась боль, но не та, которую она ждала. Не боль утраты. Боль вины перед человеком, который пришел из его прошлого и принес с собой больше, чем он мог вернуть.

— Прости, — сказал он.

Сания сразу покачала головой.

— Не за что.

— Я правда не помню тебя.

Она знала.

Конечно, знала с первой секунды, с его «вы», с пустого взгляда, с того, как слово «сестра» прозвучало не из него, а от дежурного. Но пока это не было сказано вслух, в ней еще оставалось маленькое, унизительно живое место, где могла случиться ошибка: может быть, он испугался, может быть, не сразу узнал, может быть, память придет через минуту, через голос, через имя, через взгляд.

Теперь это место закрылось.

Сания сложила руки на коленях, чтобы Марлен не увидел, как дрожат пальцы.

— Ничего.

— Нет, не ничего.

Он впервые заговорил быстрее.

— Ты меня долго искала?

Сания посмотрела на него.

Сказать «двенадцать лет» было бы слишком просто. В эту фразу не входило ничего: ни письма, которые она писала по вечерам в общежитии, ни ответы, которые складывала в папку, ни стыд за то, что иногда неделями не могла открыть новый конверт, ни фронт, где имя Марлена продолжало жить в ней даже тогда, когда вокруг было слишком много смертей, чтобы иметь право на одну личную надежду.

— Долго, — сказала она.

Марлен опустил голову.

— А я не знал.

— И хорошо.

Он не понял.

— Почему?

Сания посмотрела на него, и теперь уже ей пришлось выбирать слова осторожно, чтобы не положить на него то, что он не должен был нести.

— Потому что ты жил.

Марлен молчал.

— Тебя нашли. Тебя любили. Ты не ждал меня всю жизнь.

Она сказала это ровно, почти правильно, и Марлен, наверное, услышал в этом только облегчение. Николай, если бы стоял рядом, услышал бы другое.

— Они правда хорошие, — сказал Марлен тихо. — Мама... Анна Павловна. Отец Иван Андреевич. Они меня не обижали. Никогда. Фамилию оставили, потому что я не хотел другую. Мама потом смеялась, говорила, что я был маленький, а упрямства уже на троих хватало.

Сания снова кивнула.

— Это семейное.

Он осторожно улыбнулся.

На секунду в этой улыбке мелькнул кто-то родной. Не мальчик Марлен, не прошлое, а просто черта, которая могла принадлежать им обоим, если бы жизнь дала им расти рядом. От этой короткой улыбки Сании стало больнее, чем от его пустого взгляда.

— У тебя есть кто-нибудь? — спросила она.

— В смысле?

— Дома.

Он немного растерялся, потом ответил:

— Сестры. Две. Приемные, но... сестры. Старшая замужем, младшая еще учится. И девушка есть. Лида.

Он произнес последнее имя иначе, теплее, с тем смущением, которое сразу сделало его совсем молодым.

Сания улыбнулась.

— Красивая?

Марлен смутился сильнее.

— Да.

— Тогда пиши ей чаще.

— Пишу.

— И маме.

Он кивнул.

— Мама ругается, если долго не отвечаю.

— Правильно делает.

Они оба почти улыбнулись.

И от этой почти улыбки разговор на мгновение стал возможным. Марлен рассказал, что до войны помогал приемному отцу в мастерской, что мать не хотела отпускать его добровольцем, что сестры отправили ему маленький кисет, сшитый криво, но он все равно носит его с собой. Сания слушала, задавала вопросы, запоминала чужие имена, чужой дом, чужую мать, которая напоминала ему просушивать ноги, чужого отца, научившего его чинить замки, чужих сестер, чьи письма он, наверное, перечитывал в землянке.

Чужие.

Но хорошие.

Если бы его обижали, если бы он вырос один, если бы все эти годы действительно ждал ее где-то на краю жизни, Сания знала бы, что делать со своей болью. Ее можно было бы превратить в действие, в злость, в желание забрать, защитить, вернуть. Но Марлен сидел напротив и рассказывал о доме, куда хотел вернуться после войны. Не к ней. Не в ее прошлое. В свой дом, где его ждали мама, отец, сестры и девушка Лида.

Сания вдруг поняла, что все эти годы искала не только брата.

Она искала место, куда можно будет вернуть себя.

А Марлен уже был возвращен.

Только не к ней.

Марлен некоторое время молчал, глядя на свои руки. Сания уже поняла, что он собирается сказать что-то трудное, потому что он не поднимал глаз, как поднимают их люди, у которых есть хороший ответ. За дверью прошли солдаты, кто-то окликнул дежурного, в землянке слегка дрогнула копоть на стекле лампы, и все эти мелкие звуки вдруг стали слишком отчетливыми, будто мир нарочно не давал тишине закрыть то, что должно было прозвучать.

— Ты не обязана была меня искать, — сказал он.

Сания посмотрела на него.

— Обязана.

— Почему?

Вопрос был сказан не с вызовом. Он правда не понимал.

Она могла бы ответить сразу. Потому что ты мой брат. Потому что мама умерла. Потому что нас разделили. Потому что если не искать своих, то зачем вообще оставаться живой. Но ни одна из этих фраз не подходила человеку, который сидел напротив и знал о ней меньше, чем о письмах Лиды, о руках своей приемной матери, о голосе отца, который научил его чинить замки.

— Потому что ты был маленький, — сказала Сания. — А я старше.

Марлен медленно кивнул.

— Спасибо.

Это слово прозвучало правильно, почти бережно, и именно поэтому Сания почувствовала, как внутри что-то снова отступило.

— Не за что.

— Есть за что.

Он наконец поднял глаза.

— Я правда благодарен. Если бы я знал, что меня кто-то ищет, наверное... не знаю. Наверное, это было бы важно.

Сания молчала.

— Но я не помню тебя.

Она выдержала его взгляд.

— Я знаю.

— Не только лицом. Вообще. Я пытаюсь сейчас вспомнить, потому что понимаю, что должен, но у меня ничего нет. Есть отец на дороге. Есть ворот рубахи. Есть холод. А тебя нет.

Сания почувствовала, как пальцы сами сжались на коленях, и заставила их разжаться.

— Тебе было пять.

— Да.

Он сказал это быстро, будто хотел принять ее оправдание, но не смог спрятаться за ним до конца.

— И все равно... для тебя я брат. А для меня ты человек, который приехал сегодня утром и сказал, что мы родные.

Сания коротко кивнула.

В груди стало пусто и тихо.

Марлен сразу подался вперед.

— Я не хочу сказать плохо.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь.

Он остановился, испугавшись собственной резкости, потом заговорил тише:

— У меня есть семья. Мама. Отец. Сестры. Они не приемные для меня, понимаешь? Я знаю, что по документам так пишут, но для меня они не «приемные». Они мои.

Сания смотрела на него.

— Конечно.

— И если я вернусь после войны, я вернусь к ним.

Он сказал это не как отказ от нее. Просто как правду.

Сания улыбнулась.

Улыбка вышла ровной.

— Так и должно быть.

Марлен нахмурился.

— Ты сейчас говоришь, чтобы мне легче стало?

— Да.

Он впервые посмотрел на нее почти прямо, без вежливости.

— А тебе?

Она не ответила.

Он понял.

— Прости.

— Не надо.

— Надо. Потому что ты столько лет...

— Марлен.

Он замолчал.

Сания наклонилась чуть вперед, и плечо сразу отозвалось болью, но она не изменила положения.

— Если у тебя была семья, значит, мне не надо жалеть эти годы.

— Почему?

— Потому что я искала не мертвого. И не брошенного. И не голодного. Я искала человека, которого кто-то успел любить вместо меня.

Марлен долго смотрел на нее.

— Не вместо.

Сания почувствовала, что вот сейчас, если он скажет еще одно доброе слово, она не удержит лица.

— Для меня вместо.

Он опустил глаза.

За дверью снова кто-то позвал его фамилию.

Марлен поднялся. Сания тоже встала, осторожно, не опираясь на больную сторону. У выхода он задержался, будто должен был сделать что-то, что соответствовало слову «сестра», но не знал, как делают это люди, у которых сестра появляется утром из чужой части с бумагой в руках.

Потом он шагнул ближе и обнял ее.

Неловко.

Бережно.

Почти как чужую.

Сания закрыла глаза и обняла его здоровой рукой крепче, чем он ее, потому что ей все еще казалось: если держать достаточно осторожно, можно не спугнуть то малое, что у них появилось. Но уже через несколько секунд она сама отпустила первой.

— Береги себя, — сказала она.

— Ты тоже.

Он вышел.

Сания осталась стоять в пустой землянке и несколько мгновений смотрела на дверь, за которой исчез ее брат, живой, настоящий, найденный, и все-таки не тот, к кому она шла все эти годы.

Николай стоял у входа, как и обещал, чуть в стороне, не слишком близко, но так, чтобы она сразу увидела его, если поднимет глаза. Он не шагнул к ней первым. Не спросил, что он сказал. Не спросил, помнит ли Марлен ее. Взгляд Николая задержался на ее лице всего на несколько секунд, и этого хватило: он понял, что вопросы сейчас будут не помощью, а грубым прикосновением к месту, которое еще даже не успело заболеть до конца.

— Поедем? — спросил он.

Сания кивнула.

— Да.

Голос вышел обычным.

Слишком обычным.

Обратная дорога началась без слов.

Колеса вязли в мокрой колее, лошадь шла медленно, устало мотая головой, по обе стороны тянулись редкие деревья, утренний туман давно поднялся, но небо оставалось низким и серым, как будто день так и не решился стать днем. Николай сидел напротив и ни разу не попытался поймать ее взгляд. Иногда он смотрел на дорогу, иногда на ее руку, лежащую неподвижно поверх шинели, иногда на плечо, которое она перестала беречь так тщательно, как велела Роза, но всякий раз отводил глаза прежде, чем это становилось вопросом.

Сания была благодарна ему за это молчание.

Потому что если бы он спросил, она могла бы ответить.

А если бы ответила, все стало бы настоящим.

Пока же можно было думать ровно, почти деловито, так, как она думала на позиции, когда нужно было не чувствовать, а считать расстояние, ветер, движение, вероятность. Марлен жив. Это главное. Его любили. Это хорошо. Он не помнит ее. Это не его вина. У него есть семья. Значит, нельзя приходить в его жизнь так, будто она имеет право забрать себе место, которое заняли другие. Она нашла его не для того, чтобы отнять у него мать, отца, сестер и Лиду. Она искала его, потому что когда-то он был маленький, а она была старше. Теперь он вырос. Теперь он не нуждается в том, чтобы она вела его за руку.

Значит, надо отпустить.

Слово было простым, почти чистым.

Только внутри оно не помещалось.

Отпустить Марлена означало признать, что все эти годы она шла не к возвращению, а к подтверждению: он не погиб, он не пропал в пустоте, он был сохранен, но не для нее. И если любить его хоть как-то, не воспоминанием, не долгом, не отчаянием старшей сестры, которая опоздала на двенадцать лет, а по-настоящему, то нужно было не тянуть его назад, в тот дом, которого уже не было, а дать ему остаться там, где его жизнь стала жизнью.

Она это переживет.

Эта мысль пришла не как утешение, а как приказ самой себе.

Она потеряла отца. Потеряла мать. Потеряла Марлена тогда, в детстве, еще до того, как узнала слово «потерять» до конца. Потеряла Али, и вместе с ним ту часть себя, которая верила, что если очень захотеть, можно спрятать любимого человека от чужой жестокости. Потеряла Майю, не во сне, не в письме, а на земле, где война оставила от подруги то, что невозможно было собрать обратно ни руками, ни памятью. После каждой потери ей казалось, что дальше не будет ничего, только пустое место, в котором человек должен закончиться. Но она не закончилась.

Сания смотрела на дорогу и повторяла это беззвучно, пока слова не перестали быть словами и не превратились в жесткую внутреннюю перекладину, за которую можно держаться, чтобы не рухнуть прямо здесь, на чужой подводе, напротив Николая. Она вынесет. Не сейчас, может быть, не сегодня, не завтра, не в ту минуту, когда Роза будет развязывать повязку и спрашивать, почему она такая белая. Но вынесет. Потому что иначе все, что она уже пережила, окажется напрасным, а Сания слишком давно научилась ненавидеть напрасность сильнее боли.

Николай тихо сказал:

— Плечо.

Она не сразу поняла, что он обращается к ней.

Потом опустила взгляд и увидела, что пальцы правой руки так сильно сжали ткань шинели, что перевязь натянулась под гимнастеркой.

— Нормально.

Он не стал спорить.

Только пересел ближе, когда подводу дернуло на яме, и положил ладонь на край борта рядом с ней, как утром: не касаясь, но оставляя между ними короткое расстояние, которое при необходимости можно было преодолеть быстрее, чем она успела бы отказаться.

Когда они подъехали к своей части, день клонился к вечеру. Землянки, кухня, дым, знакомые голоса, привычная сутолока у штаба вернулись сразу, слишком резко, будто за время ее отсутствия мир не изменился вовсе и только она одна привезла внутри себя что-то такое, с чем нельзя было войти к людям. Машина остановилась у санитарной землянки. Роза вышла первой, за ней показалась Айман, где-то сбоку прозвучал голос Петра, но Сания не дала этому стать сценой.

Она спрыгнула с помощью Николая, едва коснулась земли, выпрямилась и сразу пошла мимо.

— Сания, — позвала Роза.

— Потом.

Голос получился спокойным.

Слишком спокойным.

Она не обернулась. Не посмотрела ни на Колю, который, наверное, сидел у входа и ждал ее лица, ни на Айман, ни на Николая. Если бы остановилась хотя бы на один вопрос, пришлось бы отвечать. Если бы ответила, пришлось бы выбрать выражение, подходящее для найденного брата, для хорошей новости, для живого Марлена, у которого есть дом. А у нее не было ни одного выражения, которое выдержало бы все сразу.

Она прошла за последние землянки, мимо штабеля мокрых досок, мимо низкой полосы кустов, туда, где склон уходил немного вниз и чужие голоса становились глухими. Там лежало поваленное бревно, давно почерневшее от сырости. Сания села на него, положила здоровую руку на колено и несколько секунд смотрела перед собой так неподвижно, будто все еще ехала и дорога еще могла не закончиться.

Теперь можно было не держать лицо.

Но лицо продолжало держаться само.

Это даже рассердило ее. Она ждала, что боль придет сразу, как только она останется одна, но внутри по-прежнему стояла та же глухая тишина. Сания вдохнула. Выдохнула. Попыталась еще раз повторить то, что говорила себе всю дорогу: Марлен жив, его любили, она должна отпустить. Все правильно. Все правильно. Все правильно.

На третьем повторении что-то сломалось.

Не постепенно.

Не красиво.

Резко.

Сания даже не успела закрыть рот ладонью. Из груди вырвался короткий, чужой звук, больше похожий на удар, чем на плач, и сразу вслед за ним пришел второй, уже сильнее. Она наклонилась вперед, прижимая руку к губам, но дыхание сорвалось окончательно, будто все, что она удерживала в чужой землянке, на дороге, перед Марленом, перед Николаем, перед самой собой, вдруг нашло единственный выход и хлынуло через него без спроса.

Она заплакала так, как не плакала даже после Майи.

Тогда была кровь, огонь, земля, невозможность поверить телу, которое еще недавно было живым. Там плач пришел позже, через оцепенение, через действие, через боль, которую война сразу забрала в свой общий страшный счет. Сейчас не было ни обстрела, ни крови, ни приказа, который заставил бы подняться. Был живой брат. Хороший брат. Чужой брат. И от этого все внутри разрывалось не на крик даже, а на беспомощное, детское рыдание, которого Сания стыдилась бы, если бы у нее оставались силы стыдиться.

Она не услышала шагов.

Только вдруг почувствовала тепло за спиной.

Чьи-то руки осторожно легли поверх шинели и обняли ее сзади так, чтобы не задеть больное плечо: одна рука прошла ниже груди, другая сомкнулась у талии, крепко, но без рывка, без попытки развернуть ее к себе. Сания вздрогнула всем телом, но почти сразу узнала Николая по тяжести рук, по запаху мокрой шерсти, по тому, как он молчал даже сейчас, когда любой другой, наверное, сказал бы что-нибудь ненужное.

— Николай, — выдохнула она.

— Я.

Больше он ничего не сказал.

И это окончательно добило ее.

Сания накрыла его руку своей ладонью, будто хотела оттолкнуть и не смогла, или удержать и не знала, имеет ли право. Плач снова поднялся, сильнее прежнего, и она уже не пыталась остановиться. Николай сидел позади нее, обнимая с той осторожной силой, которая не требовала ответа, не превращала ее слезы в слабость и не просила повернуться к нему лицом. Он просто держал ее, пока она ломалась там, куда сама ушла, чтобы никто этого не увидел.

— Он меня не помнит, — сказала Сания сквозь рыдание.

Николай закрыл глаза.

Он знал.

Понял еще у чужой землянки, по тому, как она вышла, по слишком ровному голосу, по пустому взгляду, в котором не было ни радости встречи, ни злости, ни живого облегчения. Но услышать это вслух оказалось все равно больно.

— Папу помнит, — продолжила она, сжимая его руку так сильно, что пальцы побелели. — Как он нес его на спине, помнит. Ворот рубахи помнит.

Она судорожно вдохнула.

— А я рядом шла, Николай.

Он не ответил.

— Я рядом была. Я помню этот день. Помню, как папа говорил ему держаться. Помню, как он левой рукой все время отпускал ворот. Я это помню. А он нет.

Николай медленно притянул ее чуть ближе, все еще не задевая плечо.

— Сания...

— У него семья есть.

Слова пошли быстрее, уже неуправляемо, как будто она боялась, что если остановится, больше не сможет произнести ничего.

— Мама. Отец. Сестры. Девушка. Лида. Он к ним вернется после войны. Он должен к ним вернуться. Они его любят. Он их любит. Они не приемные для него, понимаешь? Он так сказал. Они его. А я...

Она зажмурилась, и новые слезы снова пошли по лицу.

— А я приехала сегодня утром и сказала, что я сестра.

Николай держал ее крепче.

— Я должна его отпустить.

— Не сейчас.

— Должна.

— Не сейчас.

Она резко покачала головой.

— Если не сейчас, я потом не смогу.

— Сможешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты все еще здесь.

Эта фраза почему-то заставила ее снова заплакать, тише, глубже, без прежнего надрыва, но больнее. Сания опустила голову на его руку, которую все еще держала у себя на груди, и долго не могла сказать ничего. Николай не двигался. Только его дыхание у нее за спиной оставалось ровным, и постепенно ее собственное начало цепляться за него, сбиваясь, возвращаясь, снова ломаясь и снова находя ритм.

— Я все пережила, — сказала она наконец, почти беззвучно. — Папу. Маму. Марлена тогда. Али. Майю.

Она сглотнула.

— И это переживу.

Николай молчал.

Она чуть повернула голову, не настолько, чтобы увидеть его лицо.

— Скажи, что переживу.

Он ответил не сразу.

— Переживешь.

Сания закрыла глаза.

— А он пусть живет.

— Да.

— Пусть возвращается к ним.

— Да.

— Я не должна хотеть забрать его.

— Хотеть можно.

Она замерла.

— Нельзя.

— Можно, — сказал Николай тихо. — Забрать нельзя. Хотеть можно.

Сания снова заплакала, но теперь уже без сопротивления. Потому что именно это она запрещала себе всю дорогу: не только забрать, но и хотеть. Хотеть, чтобы Марлен вспомнил. Хотеть, чтобы слово «сестра» прозвучало из него само. Хотеть, чтобы у него была жизнь, и одновременно хотеть место в этой жизни не письмом, не благодарностью, не неловким обещанием писать, а настоящим правом, которое никто не должен объяснять.

Николай не говорил больше ничего.

Он просто сидел сзади, обнимая ее, пока вечер темнел вокруг, пока вдалеке звали кого-то у кухни, пока война снова собиралась в привычные звуки, будто ничего не произошло. А Сания плакала в его руках и впервые за много лет понимала, что нашла Марлена не для того, чтобы вернуть прошлое.

Она нашла его, чтобы наконец узнать: прошлое не возвращается.

Даже если человек жив.

Глава 19. Я проиграл

Сания не знала, сколько времени прошло с тех пор, как Николай обнял ее. Вечер вокруг успел стать темнее, голоса возле кухни почти стихли, сырость от бревна пробралась сквозь шинель, но его руки по-прежнему оставались там же: одна поперек живота, другая выше, не задевая раненое плечо. Николай не пытался повернуть ее к себе и не спрашивал, стало ли легче. Он словно понимал, что легче не стало и сегодня уже не станет, а любой вопрос потребует от нее ответа, на который не осталось сил.

Постепенно рыдания потеряли прежнюю силу. Дыхание все еще срывалось, но между вдохами появлялись ровные промежутки, и Сания начала различать звуки части: стук ведра, чей-то кашель, шаги у дальних землянок. Вместе с ними она почувствовала еще один стук, глухо отдававшийся ей в спину. Сначала Сания приняла его за собственную дрожь, но вскоре поняла, что так часто билось сердце Николая. Он сидел неподвижно и дышал почти ровно, и только этот торопливый ритм выдавал, что его спокойствие не было настоящим.

Сания накрыла здоровой ладонью его запястье и отвела руку от себя. Николай понял без слов и сразу разомкнул объятие. Сания отодвинулась, вытерла щеки рукавом и несколько раз провела ладонью по волосам. Глаза наверняка опухли, на лице остались следы слез, а голос выдаст ее при первом же слове. Николай не пытался заговорить с ней и не поворачивался так, чтобы она вынуждена была встретиться с ним взглядом.

— Никому не говори, — произнесла она, глядя в сторону землянок.

— Не скажу.

— Если скажешь, я тебя пристрелю.

Николай ответил не сразу.

— Верю.

Сания поднялась с бревна, опираясь здоровой рукой о край. Ноги после долгого сидения плохо слушались. Николай подался к ней, но Сания уже выпрямилась, не позволив ему помочь, и пошла к части. Николай двинулся следом и держался на два шага позади. Сания ни разу не обернулась и не посмотрела на него, даже когда их тени слились на дороге.

У санитарной землянки ждала Роза. Она посмотрела сначала на лицо Сании, затем на Николая, но не задала ни одного вопроса. Только откинула полог и велела заходить, пока они оба не замерзли. Коля еще не спал и при их появлении попытался подняться, однако Сания остановила его коротким движением головы.

— Утром расскажу, — сказала она.

Коля посмотрел на нее достаточно долго, чтобы понять больше сказанного, и снова лег. Николай на мгновение задержался у входа, затем полог опустился, и его шаги удалились. Ночью она почти не спала, но думала не о Николае, а о Марлене, который жил после их разлуки и теперь хотел вернуться не к ней.

Утром она проснулась раньше, чем в санитарной землянке начали разжигать печь. Ночь не отделила вчерашний день от нынешнего, а только заставила все пережитое осесть внутри плотнее, так что теперь там не было ни боли, ни облегчения, а оставалась одна ровная пустота, в которой даже мысли звучали слишком отчетливо.

К завтраку в землянке собрались Валентина, Айман, Петр и Бекен. Никто не признавался, что пришел ради нее: Валентина принесла кашу, Айман помогала Розе с бинтами, Петр будто бы хотел узнать о состоянии Коли, а Бекен поставил возле печи ведро горячей воды и остался у стены. Однако все говорили тише обычного и то и дело смотрели на Санию, ожидая, кто первым решится спросить о встрече.

Николай вошел последним и остановился возле входа, хотя свободное место было только рядом с Санией. Она поняла, кто вошел, по внезапной паузе в разговоре и запаху холода, проникшему вместе с ним. Взгляда от кружки Сания не подняла. Стоило увидеть его лицо, как она снова почувствует его руки и вспомнит, что он слышал каждый ее сорванный вдох.

Коля первым нарушил молчание, которое с каждой секундой становилось тяжелее.

— Это был Марлен?

Сания подняла голову ровно настолько, чтобы видеть Колю. На Николая она не посмотрела.

— Это был он, — сказала Сания. — Запись не ошиблась.

— Он тебя узнал? — спросила Валентина.

Сания покачала головой, прежде чем заставила себя произнести ответ вслух.

— Он меня не помнит. Ему было пять лет, когда нас разделили, и от той жизни у него осталось только несколько обрывков.

Никто не произнес ничего сразу. Даже Петр, обычно не выносивший долгой тишины, стоял у печи и смотрел в пол. Сания сделала глоток, хотя чай успел остыть, и продолжила прежде, чем в чьем-нибудь лице появится та жалость, которую ей пришлось бы выдерживать.

— Его усыновили хорошие люди. У него есть мать, отец, две сестры и девушка по имени Лида. До войны он работал в мастерской приемного отца, а после войны хочет вернуться к ним. Его не обижали, он не был один и никогда меня не ждал.

Последнее прозвучало жестче, чем она собиралась, и Валентина первой отвела глаза. Бекен, до этого молчавший у стены, спросил:

— Он хочет вернуться к ним?

— Да.

— Значит у него хорошая семья.

Сания подняла на него глаза. В голосе Бекена не было ни осуждения, ни попытки смягчить сказанное.

— Это хорошо, — произнесла она.

Айман подошла к столу, долила в кружку горячей воды и положила рядом кусок хлеба, не пытаясь коснуться Сании или сказать что-нибудь утешительное. Роза, стоявшая у полки с бинтами, медленно повернулась к остальным.

— Если захотите повторить ей, что главное заключается в том, что он жив, можете выйти и сказать это друг другу на улице, — произнесла она. — Сания уже знает, что он жив. Остальное она тоже понимает без нашей помощи.

— Я ничего не собиралась говорить, — тихо ответила Валентина.

— Поэтому можешь остаться.

Сания посмотрела на Розу с благодарностью, которой не смогла бы выразить словами. Та сделала вид, что не заметила, придвинула к ней тарелку и велела есть. Айман спросила Валентину, удалось ли найти крепкие нитки для порванного рукава, осторожно возвращая землянке обычные звуки, а Петр поддержал разговор, хотя еще долго избегал смотреть на Санию.

Коля по-прежнему смотрел на Санию. Она чувствовала этот взгляд, хотя старалась сосредоточиться на ложке, которую приходилось держать левой рукой, чтобы не напрягать плечо.

— Я думал, ты вернешься счастливой, — сказал он, когда общий разговор ненадолго стал громче.

Сания не стала притворяться, будто не услышала.

— Я тоже так думала.

— Прости меня.

— За что именно?

— За то, что принес тебе эту бумагу и даже не подумал, чем все может закончиться.

Она положила ложку на край тарелки и впервые посмотрела на Колю прямо.

— Ты нашел его живым. За это не просят прощения.

— Тебе от этого не легче.

— Это уже не твоя вина.

Коля хотел возразить, но Сания поднялась, взяла со стола его кружку и спросила, добавить ли горячей воды. Он ответил, что вода еще теплая, однако она все равно подошла к печи. Ей было проще сделать для него что-нибудь понятное, чем продолжать разговор о том, что нельзя исправить ни словами, ни действием.

Николай отступил от входа, освобождая ей дорогу. Между ними осталось достаточно места, чтобы пройти, не коснувшись, но Сания все равно повернулась боком и невольно задержала дыхание. По тому, как изменился его взгляд, она поняла, что Николай это заметил, однако он ничего не сказал и не попытался остановить ее. Дождался, пока она вернется к столу, тихо сообщил Розе, что зайдет вечером узнать о плече, и вышел из землянки.

Сания дождалась, пока его шаги стихнут снаружи, и только тогда подняла глаза.

Следующие несколько дней почти не отличались друг от друга. Утром Роза меняла Сании повязку и проверяла, насколько свободно двигается рука, днем Сания сидела возле Коли, приносила ему еду и следила, чтобы он не вставал раньше времени, а вечером помогала складывать бинты, читала старые письма Нюры или лежала с открытыми глазами, ожидая сна, который приходил поздно и не приносил отдыха. Она отвечала, когда к ней обращались, ела, когда Роза ставила перед ней тарелку, иногда даже поддерживала разговор, но все это происходило словно отдельно от нее, как работа хорошо изученного механизма, которому больше не требовалось участие человека.

Николай появлялся рядом чаще, чем требовало ее выздоровление, однако не задавал ни одного вопроса о том вечере и ни разу не напомнил, что держал ее в руках, пока она не могла остановиться. Сания все равно уходила при каждом его появлении. Она вспоминала о воде, которую надо принести, о котелке, оставленном возле кухни, о Валентине, обещавшей показать письмо. Иногда причины заканчивались, и тогда Сания просто говорила, что ей нужен воздух. Николай не разоблачал ни одну из этих уловок. Он молча отходил от двери, пропускал ее и оставался там, где она только что сидела, будто понимал: если назвать ее бегство вслух, оно станет еще одним унижением, от которого ей придется защищаться.

Сания принесла Коле обед и застала его на краю койки. Поставив миску на табурет, она подошла и здоровой рукой поддержала его за спину, помогая лечь. Коля послушался без спора, что само по себе говорило о боли больше, чем его лицо. Сания поправила подушку, подтянула одеяло до пояса и только тогда заметила Николая у входа. В одной руке он держал ее нетронутый обед, который Роза, видимо, велела принести следом.

Николай посмотрел на ладонь Сании, оставшуюся возле плеча Коли, затем перевел взгляд на самого Колю.

— Отпусти его, я помогу.

— Я уже помогла.

— Вижу. Теперь сядь, пока вас не пришлось укладывать рядом.

— Я держала его здоровой рукой.

Он поставил тарелку на стол и подошел к койке. Сания не собиралась уступать место, но Николай уже просунул руку Коле под спину и одним осторожным движением устроил его выше на подушке. Даже раздражение не мешало ему действовать бережно, и именно эта бережность делала ревность заметнее.

Коля посмотрел на него с осторожным интересом.

— Морозов, в последние дни ты удивительно часто беспокоишься о моем состоянии.

— Я беспокоюсь, что ты привыкнешь.

— К чему именно?

Николай перевел взгляд на край одеяла, который Сания снова машинально поправила.

— К тому, что Нургалиева проводит возле твоей койки больше времени, чем Роза.

— Он меня ни о чем не просил, — сказала Сания.

— В том-то и дело.

Она подняла на него глаза. Николай выдержал ее взгляд, затем отступил от койки и придвинул тарелку к свободному месту за столом.

— Ты сама обедала?

— Я поем позже.

— Утром ты говорила то же самое.

Сания села не потому, что подчинилась, а потому, что продолжать спор стоя возле Коли означало окончательно подтвердить подозрения Николая. Он положил рядом хлеб и отступил прежде, чем их пальцы могли соприкоснуться. Это осторожное уклонение задело сильнее, чем прикосновение: Николай тоже помнил каждый раз, когда она отстранялась, и теперь заранее избавлял ее от необходимости делать это снова.

— Ты пришел только ради этого? — спросила Сания.

— Роза сказала, что ты опять не ела.

Из-за перегородки сразу донесся голос Розы, которая все это время слышала их разговор:

— Я сказала принести ей обед, а не следить, кому она поправляет одеяло.

Коля отвернулся к стене, но Сания увидела, как у него дрогнули губы. Николай несколько секунд стоял неподвижно, сохраняя достоинство человека, чьи намерения только что разоблачили при всех.

— Обед я принес, — сказал он. — Остальное пришлось увидеть самому.

Николай вышел, не оглянувшись, а Сания впервые за несколько дней почувствовала вместо пустоты слабое раздражение, почти похожее на прежнее.

— Морозов сегодня особенно недоволен мной, — сказал Коля.

Сания подняла голову.

— С чего ты взял?

— Третий раз за утро смотрит сюда так, будто я нарушаю какой-то приказ.

— Он всегда так смотрит.

— Нет. Обычно он смотрит так на тебя.

Она нахмурилась.

— Не начинай.

Коля едва заметно улыбнулся.

— Я ничего не начинаю. Просто заметил, что мое одеяло почему-то стало предметом его личного интереса.

— Морозов ко всему относится так, будто это его личная ответственность.

— Конечно, — спокойно согласился Коля. — Особенно к тому, кто и сколько раз поправил мне одеяло.

Сания положила хлеб возле миски и снова подтянула край одеяла, хотя оно лежало совершенно ровно. Коля накрыл ткань ладонью, не позволяя ей продолжить.

— Мне не холодно, Сания.

— Тебя знобило утром.

— Сейчас уже не знобит.

— Роза сказала беречься.

— Роза сказала беречь бок, а не лежать под одеялом до весны.

Она убрала руку, но осталась сидеть возле койки. Коля некоторое время смотрел на нее, и привычная насмешка постепенно исчезла с его лица.

— Ты уже третий день носишь мне еду, хотя до кухни пять шагов, — сказал он. — Дважды меняла воду, которая не успела остыть, и каждый раз поправляешь это несчастное одеяло, как будто от него зависит моя жизнь.

— Тебе мешает?

— Мне не мешает. Я пытаюсь понять, зачем это нужно тебе.

Сания отвела взгляд к печи, возле которой подсыхали выстиранные бинты.

— Ты нашел Марлена.

— Поэтому теперь должна отработать долг возле моей койки?

— Я никому ничего не отрабатываю.

— Тогда перестань доказывать каждую минуту, что еще можешь быть кому-то полезна.

Сания медленно подняла на него глаза. Коля произнес это без обвинения, но слишком точно, чтобы она могла отмахнуться. В последние дни Сания действительно не знала, что делать с руками, если они не держали кружку, бинт, ложку или край его одеяла: стоило остановиться, как внутри снова возникала дорога к чужому полку и Марлен, говорящий, что вернется к своим.

— Я двенадцать лет была ему нужна, — сказала она. — Даже когда он об этом не знал.

— Это ты была нужна своим поискам. Марлен тем временем жил.

— Теперь поисков нет.

— Зато ты осталась.

Она усмехнулась без улыбки, не найдя в его словах утешения.

— Не вижу в этом большого достижения.

Коля помолчал, затем осторожно сел выше, опираясь спиной на стену.

— Ты двенадцать лет искала одного человека и не заметила, сколько людей за это время нашли тебя.

Сания нахмурилась, потому что эта мысль показалась ей слишком простой.

— Это не одно и то же.

— Конечно, не одно. Никто из нас не станет Марленом, и никто не вернет тебе ту семью. Но если связь другая, это не значит, что ее нет.

Она ничего не ответила, и Коля продолжил спокойнее:

— Нюра в каждом письме спрашивает о тебе раньше, чем обо мне. Роза сегодня выгнала Петра на улицу только потому, что он слишком громко закрыл дверь и разбудил тебя. Валентина вчера принесла тебе заштопанный рукав, хотя могла оставить его у Розы, а Айман дважды подливала тебе чай, прежде чем ты успевала попросить. Морозов за три дня заходил сюда чаще, чем за все время, что я здесь лежу. То спрашивал Розу о твоем плече, то приносил тебе еду, то вдруг вспоминал, что ему надо узнать, как я себя чувствую. Последнее особенно подозрительно, потому что до сих пор Морозов прекрасно обходился без подробностей о моем самочувствии.

Несмотря на себя, Сания почти улыбнулась. Николай, вынужденный придумывать поводы для визитов, представлялся ей почему-то гораздо менее грозным.

— Он приходит из-за плеча.

— Если тебе так легче, можешь продолжать в это верить.

— А ты? — спросила она.

Коля не ответил сразу. Его пальцы, лежавшие поверх одеяла, медленно расправили складку, которую до этого он не замечал.

— Я искал Марлена не только потому, что ты подруга моей сестры, — произнес он. — Ты мне тоже не чужая.

Сания посмотрела на него внимательнее. В этих словах было что-то, чего она сейчас не могла разобрать, но Коля уже отвел глаза, будто не хотел ни объяснять, ни забирать сказанное обратно.

— Я все равно ничего этого не чувствую, — призналась она.

— Сейчас и не обязана. Только не решай за всех нас, что нас нет, пока сама не можешь почувствовать.

Он подвинул к ней тарелку, принесенную Николаем.

— И съешь наконец. Иначе Морозов вернется проверять, а я еще слишком слаб для такого количества его заботы.

На этот раз Сания действительно улыбнулась, хотя улыбка получилась короткой и почти сразу исчезла. Она взяла хлеб с края тарелки и осталась возле Коли, но больше не поправляла одеяло.

Разговор с Колей не сделал ее собственную жизнь вдруг дороже, но лишил удобной уверенности, будто рядом с пустотой больше ничего нет. Сания уже не могла отрицать людей, которых он назвал, их привычку ждать ее, кормить, ругать, писать ей и замечать ее отсутствие. Только из этого по-прежнему не следовало, что они не переживут ее так же, как она переживала тех, кого теряла сама. После отца и матери, Али и Майи, после стольких лет без Марлена жизнь все равно продолжалась; значит, продолжится и у остальных, если однажды не станет ее.

И все же несколько слов Коли остались с ней. На следующий день Сания сама попросила Розу осмотреть плечо, закончила письмо Нюре, которое несколько дней лежало недописанным, а вечером не вышла из землянки, когда Николай сел напротив. Он заметил это сразу, хотя никак не показал, и спросил только о плече. После короткого, привычного обмена колкостями Сания впервые смогла посмотреть ему в лицо, не вспоминая сразу собственные слезы.

Плечо заживало быстрее, чем Роза была готова признать. К концу следующей недели Сания уже могла поднимать руку почти без боли, удерживать винтовку и несколько минут подряд оставаться в положении для стрельбы, после чего Роза, проверив движение сустава и заставив ее трижды повторить одно и то же упражнение, наконец разрешила короткий выход, сопроводив разрешение таким количеством условий, что Сания к середине перестала считать.

Николай присутствовал при осмотре без всякой необходимости, прислонившись к стене возле входа, и на каждое условие Розы кивал так серьезно, будто ему поручали не напарницу, а особо нестабильный боеприпас.

— Я здесь вообще есть? — спросила Сания.

Роза не подняла головы от перевязи.

— К сожалению.

— Тогда можете говорить со мной.

— С тобой я говорила последние две недели. Результат ты видела.

Николай едва заметно усмехнулся.

Сания повернула голову.

— Тебе весело?

— Очень.

— Отлично. На задании будешь смеяться дальше от меня.

— На задании ты будешь там, где скажу.

Она уже открыла рот, но неожиданно остановилась. Еще несколько дней назад этот приказ вызвал бы привычный спор, теперь же в нем оказалось что-то успокаивающее своей знакомостью. Николай снова был Николай, Сания снова могла злиться на него за привычку считать себя ответственным за весь мир, а между ними хотя бы ненадолго не стояли мокрое бревно, ее плач и его руки.

— Не привыкай, — сказала она.

— Поздно.

Он ответил слишком быстро, и Сания невольно посмотрела на него дольше, чем собиралась. Николай отвел глаза первым.

Задание оказалось обычным наблюдением за дорогой между двумя немецкими позициями, где последние дни участилось движение связных. Они вышли еще до рассвета, заняли место в низкой посадке и почти четыре часа не произносили ничего, кроме коротких рабочих замечаний. В другое время Сания раздражалась бы от такой тишины, но сегодня она впервые за несколько дней почувствовала себя там, где все снова подчинялось понятным правилам: расстояние можно измерить, ветер определить, движение записать, опасность увидеть раньше, чем она приблизится. Никто не спрашивал, что она чувствует, не произносил имени Марлена и не ждал от нее правильного отношения к собственной жизни.

Ближе к полудню они обнаружили немецкого наблюдателя возле разрушенного сарая. Он появлялся ненадолго, передавал что-то связному и снова исчезал за остатками стены. Николай уже собирался отметить время, когда Сания заметила слабый блеск левее, в высокой траве.

— Оптика, — прошептала она.

Николай медленно повернул голову.

— Где?

— Левее сарая. За низким камнем.

Он посмотрел в указанном направлении и через несколько секунд тоже увидел стекло.

— Снайпер.

Сания кивнула.

До их позиции было далеко, и немец пока не мог знать точно, где они находятся. Они могли уйти тем же маршрутом, по которому пришли, и передать сведения. Именно это Николай показал жестом: назад, медленно, без лишнего движения.

Сания начала отползать первой.

Через несколько метров справа послышался сухой треск. В посадке ниже них двигалась небольшая группа советских бойцов, возвращавшихся от соседнего наблюдательного пункта. Они еще не вошли в простреливаемый участок и, скорее всего, не знали о немецком снайпере.

Сания остановилась.

Николай сразу заметил.

— Не надо.

Она посмотрела на группу, потом на камень.

— Они выйдут прямо ему.

— Передадим сигнал ниже.

— Не успеют.

— Сания.

Она уже знала, где находится немец, но для чистого выстрела он должен был показать хотя бы часть головы. Ждать можно было долго. Группа продолжала двигаться.

Сания вдруг приподнялась над травой.

Николай понял ее намерение за долю секунды до того, как блеск немецкой оптики исчез.

— Ложись!

Выстрел прозвучал почти одновременно. Пуля прошла так близко, что Сания услышала короткий свист возле головы и почувствовала, как что-то ударило в землю за плечом. Она упала, а Николай уже смотрел туда, откуда пришел выстрел. Немец на мгновение высунулся из-за камня, проверяя результат.

Николай выстрелил.

Через прицел он увидел, как фигура исчезла.

Сания лежала рядом, тяжело дыша, но на ее лице не было испуга, только сосредоточенность человека, чье решение сработало именно так, как она и рассчитывала.

Николай медленно повернул к ней голову.

— Ты сейчас это специально сделала.

— Он показался.

— Ты специально поднялась.

— Зато ты увидел позицию.

Он смотрел на нее так долго, что Сания первой отвела взгляд.

— Они пройдут, — сказала она, кивнув вниз.

Николай посмотрел на группу, которая уже получила сигнал от соседнего поста и меняла направление, затем снова на Санию.

— Уходим.

На этот раз она не спорила.

Всю обратную дорогу Николай почти не разговаривал. Сания чувствовала его злость рядом так отчетливо, будто та имела температуру, но объясняться не собиралась. Решение казалось ей простым: она знала примерную позицию немца, знала, что после выстрела Николай увидит вспышку, и понимала, что группа внизу войдет в сектор раньше, чем они успеют предупредить ее. Все сработало: пуля прошла мимо, Николай уничтожил цель, люди сменили направление.

Именно поэтому Сания не понимала, почему этот риск казался ему хуже десятков других, на которые они шли прежде.

Николай заговорил только после доклада Воронцову. Он дождался, пока они выйдут из штабной землянки, прошел с Санией до пустого участка между складом и старым окопом и там резко остановился.

— Еще раз.

Сания повернулась.

— Что?

— Скажи еще раз, зачем ты встала перед снайпером?

Она поняла, что это не просьба.

— Чтобы он выстрелил.

— В тебя.

— В ту сторону, где я была.

— Не играй словами.

Сания почувствовала раздражение.

— А что ты хочешь услышать? Мы знали, где он примерно сидит, но не видели чисто. Группа шла прямо в сектор. Я дала ему цель, он выстрелил, ты снял его. Я знала, что ты попадешь.

— Значит, теперь это называется доверием?

— А что в этом неправильного?

— А я должен был быть благодарен за возможность доказать это, пока он стреляет тебе в голову?

— Не передергивай.

Раздражение наконец вытеснило ту вязкую пустоту, которая сопровождала Санию последние дни.

— Ты не могла рассчитать пулю.

— Зато могла рассчитать тебя.

Николай замолчал так резко, что Сания сама услышала двусмысленность собственной фразы. Отступать было поздно, да и желания не было. Он подошел ближе, уже не повышая голос, и от внезапной тишины его ярость стала только отчетливее.

— Тогда рассчитай еще раз, — сказал он. — Допустим, он не промахивается. Что дальше?

— Не знаю.

— Знаешь.

— Морозов...

— Нет, мне действительно интересно. Ты ведь все просчитала. Он стреляет, попадает, ты остаешься там. Что должен делать я?

Сания отвернулась.

— Продолжить задачу.

Николай коротко рассмеялся, но в этом звуке не было ничего похожего на веселье.

— Конечно.

— А что еще?

— Вот это я и пытаюсь от тебя услышать.

— Мы на войне. Если один погибает, второй не должен ложиться рядом только потому, что ему тяжело это принять.

— Приятно слышать, что мои методы наконец начали тебе нравиться.

— Не начинай.

— Почему? Несколько месяцев назад ты готова была меня ударить за то, что я оставил одного человека ради остальных. Сегодня сама решила, что один человек вполне приемлемая цена. Просто человеком оказалась ты.

Сания шагнула к нему.

— Это не одно и то же.

— Почему?

— Потому что я сама выбрала.

— Вот именно.

Он почти выкрикнул это, и она впервые за весь разговор отступила на полшага не от страха, а от неожиданности.

— Ты сама выбрала за всех, кому придется потом жить с этим.

— Никто не обязан жить со мной.

Николай замер.

Внутри снова поднялась та холодная ясность, которую Сания носила с собой после встречи с Марленом, и теперь она уже не пыталась прятать ее за раздражением.

— Люди теряют друг друга и продолжают жить, — сказала она. — Я продолжила после отца. После матери. После Али. После Майи. После Марлена тоже продолжу. Остальные ничем не отличаются.

— Остальные?

— Роза, Айман, Валентина, Бекен, Петр, Коля. Все.

Николай смотрел на нее неподвижно.

— И я?

Сания на секунду запнулась.

— Ты тоже.

Николай отвел лицо, будто этого ответа оказалось достаточно, чтобы прекратить спор, но почти сразу повернулся обратно. Ярость в нем изменилась: теперь она была направлена уже не на поступок Сании, а на что-то глубже, к чему он прежде старательно не прикасался.

— Не смей решать это за меня.

— Почему? Ты сам всегда говоришь, что человек должен продолжать независимо от того, кого потерял.

— Я говорю о том, что приходится делать после. Я никогда не говорил, что можно заранее выбрать за другого человека эту потерю.

— Это война, Николай.

— Не прячься за войной.

Она резко вскинула голову.

— Я не прячусь.

— Прячешься. Раньше ты пряталась за приказом, потом за тем, что надо спасать людей, теперь за тем, что все якобы умеют переживать. Очень удобно. Если каждый переживет, значит, тебе не нужно думать, что будет, если однажды ты не вернешься.

— А что будет? Война остановится?

— Мне плевать сейчас на войну.

Сания замолчала.

Кажется, только произнеся это вслух, Николай сам услышал собственные слова. Он умел ставить одно выше другого, выбирать меньшую цену и быть жестким в расчете, но никогда прежде не отбрасывал весь этот расчет ради одного человека.

Сания посмотрела на него внимательнее.

— Что ты сказал?

— Ты прекрасно слышала.

— Нет, повтори.

— Не буду.

— Морозов, ты пять минут орешь на меня, что я должна объяснить каждое слово. Теперь объясняй свое.

— Я сказал, что мне плевать на твою правильную арифметику, если в конце нее тебя нет.

В груди у Сании неприятно сжалось. Она хотела вернуть разговор к знакомому спору о приказах и допустимом риске, где Николай был просто чрезмерно контролирующим напарником, а она снова делала то, что считала нужным, но его лицо не позволило. Он был зол почти до дрожи, и впервые эта злость никак не походила на раздражение старшего в паре.

— Ты злишься, потому что я нарушила твой сигнал, — сказала она, хотя уже сама слышала слабость этого объяснения.

Николай шагнул ближе.

— Я злился бы, если бы ты нарушила сигнал.

— А сейчас?

— Сейчас я в ярости, потому что ты посмотрела на чужой прицел и решила, что если он выберет тебя, ничего страшного не произойдет.

— Я так не думала.

— Ты только что сказала, что все переживут.

— Потому что переживут.

— Я не хочу тебя переживать!

Слова вырвались так громко и резко, что после них стало почти физически тихо. Сания замерла, и Николай тоже будто застыл на месте, словно оба только сейчас поняли, куда зашел разговор.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, не находя, чем закрыть сказанное. Далеко за складами кто-то крикнул фамилию связного, затем послышался стук ящиков, но здесь, возле старого окопа, эти звуки будто оказались по другую сторону плотной стены.

Николай первым отвел взгляд.

— Ты слишком много на себя берешь, Морозов.

— Возможно.

— Я не твоя ответственность.

— Знаю.

Николай произнес это почти с раздражением на самого себя, затем сделал еще полшага и остановился, оставляя между ними совсем небольшое расстояние.

— Ты все продолжаешь со мной воевать, Сания. За каждое слово, за каждый приказ, за то, кто кому уступит дорогу, кто кого заставит первым замолчать. И понятия не имеешь, что я уже давно не пытаюсь победить. Я давно проиграл.

Николай развернулся и пошел к землянкам, не дав ей времени ответить. Сания осталась возле старого окопа с винтовкой в руках и впервые не почувствовала желания догнать его ради последнего слова. Она только смотрела ему вслед, потому что признание поражения слишком мало походило на то, что Морозов действительно устал с ней спорить.

К вечеру Петр нашел Валентину возле кухни, где она вместе с Айман разбирала чистые котелки. Николай сидел неподалеку на перевернутом ящике и проверял ремень винтовки; Бекен, наблюдавший за ним последние несколько минут, уже заметил, что один и тот же участок кожи Морозов трет в третий раз.

Петр остановился возле Валентины без привычной подготовки, которая обычно выдавала его раньше слов.

— Валентина, после ужина свободна?

Она подняла голову.

— Смотря зачем.

— Хочу позвать тебя на свидание.

Николай перестал двигать тряпкой по ремню.

— Куда пойдем?

— За штабом есть старая дорога. Там тихо.

— Хорошо. После ужина.

Петр отошел от нее с выражением человека, который заранее приготовился к отказу и теперь не знал, что делать с полученным согласием. Только возле Николая он остановился и тихо выдохнул.

— Вот и все.

— Что все? — спросил Николай.

— Свидание.

— Я видел.

— А лицо у тебя такое, будто я только что совершил невозможное.

Николай посмотрел в сторону Валентины, которая уже разговаривала с Айман так спокойно, словно минуту назад ничего особенного не произошло.

— Она просто согласилась. Видишь, как устроено?

— Спасибо за лекцию.

— Пожалуйста. Пользуйся.

Николай уже собирался послать его заниматься собственным свиданием, но взгляд сам собой ушел к санитарной землянке. Сания должна была быть там после вечернего осмотра плеча.

Петр проследил его взгляд.

Николай поднялся.

— Если ты пойдешь за мной, свидание с Кругловой проведешь с разбитым носом.

— Я никуда не иду.

Бекен дождался, пока Николай сделает несколько шагов, и только тогда сказал:

— Пойдет.

— Конечно, — ответил Петр и тоже поднялся. — Он же ничего не умеет.

Через несколько минут Николай нашел Санию у входа в санитарную землянку. Она сидела на низкой скамье и перебирала разобранный ремень винтовки, который Роза пока не разрешала надевать на поврежденное плечо. За пологом Коля разговаривал с Розой; иногда оттуда доносился его голос, но слов было не разобрать.

Николай остановился перед ней. Сания подняла глаза, но, узнав его, снова занялась ремнем.

— После ужина ты свободна?

— Это к чему?

— Можно пройтись.

— Ты хочешь продолжить спор?

— Нет.

— Тогда зачем нам куда-то идти?

— Просто пройтись.

Сания наконец посмотрела на него.

— Ты никогда ничего не делаешь просто так.

— Значит, поговорим.

— Мы уже поговорили.

— Это была ссора.

— Для тебя есть разница?

Полог за спиной Сании откинулся. Коля вышел, придерживая ладонью бок, и остановился у входа, прислонившись плечом к косяку. Николай бросил на него недовольный взгляд, но отступать теперь было поздно.

— За штабом есть старая дорога, — сказал Николай, снова посмотрев на Санию. — После ужина там почти никого не бывает.

— Ты предлагаешь мне изучить местность?

— Я предлагаю тебе пройтись.

— Местность мы изучаем перед заданием, Морозов.

— Значит, без изучения.

Сания чуть прищурилась, будто пыталась определить, где именно в его словах спрятан подвох.

— Ты очень плохо объясняешь.

— Ты очень хорошо мешаешь.

Коля опустил взгляд, однако угол его рта едва заметно дрогнул. Николай это заметил и помрачнел еще сильнее.

— Тебе Роза разрешила стоять у двери? — спросил он.

— Она разрешила мне дышать, — спокойно ответил Коля. — Остальное я уточню, если понадобится.

— Уточни.

— Когда закончится представление.

Сания перевела взгляд с Коли на Николая.

— Какое еще представление?

Николай открыл рот, но из-за угла землянки донесся тихий смешок. Петр слишком поздно попытался сделать вид, будто просто шел мимо; рядом стоял Бекен, который даже не притворялся случайным свидетелем и смотрел на Николая с невозмутимым интересом.

— Морозов безнадежный, — сообщил Петр.

Николай медленно повернул голову. Его лицо стало настолько спокойным, что Петр сразу отступил за спину Бекена.

— Повтори.

— Я сказал, что ты почти справился.

— Ты сказал другое.

— Значит, тебе послышалось.

Николай шагнул к нему. Петр положил ладони Бекену на плечи, пытаясь развернуть его перед собой, но тот спокойно убрал их.

— Не прячься за мной.

— Я не прячусь, я разумно использую местность.

— Петр, — произнес Николай так тихо, что улыбка на лице того заметно дрогнула.

— Она не понимает, а ты до отбоя будешь предлагать ей просто пройтись.

— Чего я не понимаю? — спросила Сания.

Петр выглянул из-за плеча Бекена, встретился с Николаем взглядом и заговорил быстрее:

— Он зовет тебя на свидание. Если я сейчас умру, пусть все знают, что погиб ради чужой личной жизни.

Николай двинулся к нему, но Бекен поднял ладонь.

— Сначала узнай ответ. Убить его успеешь после.

Возле землянки стало тихо. Сания посмотрела на Николая, но тот не ответил на ее взгляд; только одернул ремень винтовки и отступил от скамьи, и по этому слишком резкому движению было видно, насколько он зол.

— На свидание? — переспросила она.

— Уже никуда, — отрезал Николай. — Забудь.

— Почему?

— Потому что я не собирался приглашать тебя при раненом, двух свидетелях и одном покойнике.

— Я пока жив, — осторожно напомнил Петр.

— Это временно.

Николай повернулся, собираясь уйти. Сания вспомнила его лицо после задания и брошенное сквозь злость «я проиграл», смысл которого он так и не объяснил. Если позволить ему уйти сейчас, недосказанность просто вернется вместе с ним.

— Я не отказалась.

Николай остановился.

— Ты и не согласилась.

— Соглашаюсь. После ужина.

Николай обернулся так резко, словно не поверил услышанному. Коля все еще стоял у входа; улыбка на его лице не исчезла сразу, а на миг словно застыла. Затем пальцы, державшие край полога, медленно разжались, и ладонь легла на раненый бок.

— Опять болит? — спросила Сания.

Коля посмотрел на нее не сразу.

— Видимо, Роза была права. Мне действительно не стоило выходить.

Сания по привычке поднялась, собираясь помочь ему, но он впервые не протянул ей руку.

— Не надо. Я сам.

Коля скрылся за пологом, не взглянув ни на нее, ни на Николая. Сания еще несколько мгновений смотрела ему вслед, потому что голос его прозвучал так, будто боль находилась совсем не там, где лежала повязка.

Петр осторожно высунулся из-за Бекена.

— Видишь? Иногда достаточно говорить прямо.

Николай перевел на него взгляд.

— Беги.

На этот раз Петр спорить не стал.

После ужина Николай ждал ее возле кухни. Петр и Валентина уже ушли по старой дороге за штабом, поэтому он выбрал противоположную сторону, где за последними землянками начинался пологий подъем. К склону с почерневшим бревном Николай даже не повернул, и Сания поняла: тот вечер остался в его памяти так же отчетливо, как в ее.

Некоторое время они шли молча. Без винтовок и задания рядом с Николаем было непривычно: не требовалось следить за его жестами, считать расстояние или угадывать следующий приказ. Он подстраивал шаг под нее и держался со стороны размытых колей, хотя плечо уже почти не мешало.

— Ты позвал меня поговорить и теперь молчишь, — сказала Сания.

— Жду, когда мы отойдем достаточно далеко.

— Боишься, что Петр услышит?

— Боюсь, что ты уйдешь к Колесникову после первой неудобной фразы.

Сания посмотрела на него.

— Последние дни я не уходила.

— Поэтому я и решился тебя позвать.

В его словах не было упрека, но Сания все равно почувствовала прежнюю неловкость.

— Я думала, что ты всякий раз вспоминаешь тот вечер, когда смотришь на меня.

— Я вспоминал.

— Мог бы хотя бы сейчас соврать.

— Ты пришла за правдой.

Сания замедлила шаг. Впереди редкие деревья скрывали часть огней, а голоса возле кухни уже сливались в ровный, почти неразличимый гул.

— И что именно ты вспоминал?

Николай ответил не сразу. Он смотрел перед собой, словно говорить об этом, не встречаясь с ней взглядом, было легче.

— Как ты двенадцать лет шла к одному человеку, а когда наконец дошла, оказалось, что он все это время шел в другую сторону.

Сания отвернулась. Точность его слов задела больнее, чем она ожидала, но унижения в этой боли не было.

— Ты видел меня беспомощной.

— Нет. Я видел, что ты больше не можешь держать то, что слишком долго несла одна.

— Какая разница?

— Беспомощность требует, чтобы кто-то решил все за тебя. Ты не просила меня ничего решать.

— Я вообще ничего не просила.

— Ты никогда не просишь, когда тебе хуже всего. Это не значит, что остальные должны делать вид, будто не замечают.

Сания хотела возразить, но не нашла в его словах ни жалости, ни снисхождения, против которых привыкла защищаться. Николай лишь отказывался считать ее молчание просьбой уйти.

— Поэтому ты меня обнял?

— Поэтому остался.

— Ты мог просто сесть рядом.

— Мог. Но тогда пришлось бы притворяться, что мне достаточно быть рядом.

Николай произнес это ровно, однако последняя фраза изменила расстояние между ними сильнее, чем если бы он подошел ближе. Сания вспомнила его руки, осторожно обошедшие поврежденное плечо, и частый стук сердца, который чувствовала спиной, пока собственное дыхание постепенно успокаивалось.

— Тебе надо показаться Розе.

Он нахмурился.

— Зачем?

— У тебя тогда слишком быстро билось сердце.

— Когда ты успела это заметить?

— Когда ты меня обнимал. Ты сидел неподвижно, а оно билось так, будто ты бежал.

Николай посмотрел на нее, пытаясь понять, действительно ли она не догадывается.

— Я и бежал, Сания. Только с места сдвинуться не мог.

— От чего ты бежал?

— От мысли, что ты сейчас придешь в себя и оттолкнешь меня.

— Я оттолкнула.

— Когда смогла. До этого ты позволила мне остаться.

— Это ничего не означало.

— Для тебя, возможно. Я не собираюсь требовать, чтобы означало.

— Сегодня ты сказал, что проиграл, — произнесла она. — Это было об этом?

— Не только.

— Тогда объясни нормально.

— Я уже пытался. Петр остался недоволен результатом.

— Сейчас Петра нет.

— В этом и проблема. Перевести будет некому.

В голосе Николая мелькнула сухая насмешка и почти сразу исчезла. Он остановился возле первого дерева, несколько секунд глядя на темную землю, словно там можно было найти порядок, которого не осталось в его мыслях.

— Каждому своему поступку я мог подобрать разумное объяснение, — сказал он. — Я следил, чтобы ты ела, потому что голодный стрелок ошибается. Знал, когда болит плечо, потому что работал с тобой в паре. Узнавал твои шаги, потому что слишком часто слышал их рядом. По отдельности все звучало убедительно.

— А вместе?

— Вместе получалось, что весь мой день зависит от того, где ты находишься.

Сания не перебила. Николай поднял на нее глаза, и в его лице снова появилось то непривычное сомнение, которое она уже видела после задания.

— Потом появился Колесников, — продолжил он. — Он ничего не сделал, кроме того, что оказался ранен и позволил тебе за ним ухаживать. Я понимал это и все равно злился каждый раз, когда видел тебя возле его койки.

— Потому что думал, будто он мне нравится?

— Потому что ты сама выбирала оставаться рядом с ним. Ему не приходилось приказывать, придумывать задание или напоминать, что вы работаете в паре.

Сания посмотрела на Николая внимательнее. Впервые его ревность прозвучала не как желание отнять ее у Коли, а как признание того, чего ему самому не хватало.

— Поэтому ты позвал меня на свидание?

— Мне надоело искать причины побыть с тобой. Хотел хотя бы один раз попросить прямо.

— Ты предложил пройтись по старой дороге.

— Я сказал настолько прямо, насколько умел до вмешательства Петра.

— Значит, он все-таки оказался полезен.

— Не настолько, чтобы я его простил.

Сания улыбнулась, но Николай остался серьезен. Он сделал шаг к ней и остановился там, где ей еще не приходилось решать, отступать или нет.

— Коля сказал, что меня нашли многие, пока я искала Марлена, — произнесла она. — Нюра, Роза, Валентина, Айман. Он назвал и тебя.

— Колесников замечает больше, чем мне хотелось бы.

— Ты согласен с ним?

— Да. Только мне этого недостаточно.

— Чего именно?

— Быть одним из людей, которые ждут твоего возвращения.

Сания слегка нахмурилась.

— Ты хочешь быть единственным?

— Нет. Я хочу быть тем, к кому ты возвращаешься не потому, что больше некуда, а потому, что сама выбрала.

Николай не коснулся ее и не попытался сократить оставшееся между ними расстояние. Чем спокойнее звучал его голос, тем яснее становилось, какого усилия ему стоит стоять перед ней, не зная исхода.

— Сегодня под огнем ты снова решила за всех, что будет после тебя, — продолжил он. — Решила, что мы переживем и пойдем дальше.

— Так и будет.

— Возможно. Люди переживают почти все, если выбора нет. Только я не хочу однажды учиться жить без тебя лишь потому, что ты решила не возвращаться.

— Ты не можешь требовать, чтобы я жила ради тебя.

— Не могу. И не хочу становиться для тебя еще одним долгом. Я прошу о другом: если выбор однажды будет зависеть от тебя, помни, что твое возвращение нужно мне.

— И это ты называешь поражением?

— Я всегда полагался на вещи, которые мог рассчитать или заслужить. Твой ответ не относится ни к тем, ни к другим. Я не могу приказать тебе почувствовать то же самое, убедить правильными словами или победить, если буду ждать дольше.

— Тогда что ты можешь?

Николай выдержал ее взгляд.

— Сказать правду и оставить решение тебе. Я проиграл в тот момент, когда понял, что моя жизнь уже изменилась, а твоя может остаться прежней. Я люблю тебя, Сания.

Он сказал это негромко, почти как окончательный вывод после долгого сопротивления. Пустота после встречи с Марленом не исчезла, но рядом с ней появилась еще одна правда, которую Сания уже не могла не замечать.

— Я не знаю, что чувствую, — ответила она.

Николай медленно выдохнул, но не отвел глаз.

— Этого достаточно.

— Почему?

— Потому что это правда. Я сказал не для того, чтобы выпросить у тебя другой ответ.

Николай повернулся к дороге, не удерживая ее в разговоре. На обратном пути земля под ногами стала скользкой от ночной сырости, и перед спуском он снял перчатку и протянул Сании руку.

— Я не упаду, — сказала Сания.

— Я предлагаю не помощь.

— А что тогда?

— То, о чем не сумел попросить весь вечер. Побудь рядом хотя бы до конца дороги.

Сания посмотрела на его раскрытую ладонь, затем вложила в нее свою. Николай сомкнул пальцы осторожно, не притягивая ее ближе, а когда склон закончился, ослабил руку, оставляя решение за ней. Сания еще не знала, что ответит ему завтра или через месяц, но пальцев не разжала.

Глава 20. Сто пятьдесят

Утро после признания оказалось почти оскорбительно обычным. В землянке пахло дымом, влажной шерстью и вчерашней кашей. Айман возилась возле печки, Валентина спорила с Петром о том, кто опять оставил котелок немытым, Бекен сидел у стены и неторопливо зашивал ремень на подсумке. Коля впервые за последние дни завтракал не лежа, а за общим столом, хотя держался еще осторожно и время от времени незаметно прижимал ладонь к боку.

Сания вошла последней и почти сразу увидела Николая. Он уже сидел на привычном месте, пил чай и разговаривал с Воронцовым о предстоящем выходе так спокойно, словно вчера между ними не произошло ничего, что могло изменить привычный порядок вещей. Сания смотрела на его затылок несколько секунд дольше, чем следовало, ожидая хотя бы малейшего признака этой перемены. Всю ночь Сания ждала именно этого утра и совершенно не представляла, каким оно должно быть. Николай должен был хотя бы посмотреть на нее иначе. Может, спросить, думала ли она об этом. Может, наоборот, избегать взгляда. Было бы даже проще, если бы он снова стал резким и раздражительным: со злым Морозовым она умела обращаться куда лучше, чем с человеком, который на старой дороге сказал ей правду и не потребовал за нее ничего взамен.

Он поднял глаза.

— Доброе утро. — Доброе.

И вернулся к разговору.

Сания села напротив Коли, недовольно подумав, что могла бы не тратить полночи на подготовку к этой встрече, если Морозов собирался вести себя так, будто никакой встречи вчера вообще не было. Раздражение было почти приятным на вкус, потому что заменяло собой что-то куда менее удобное. Айман поставила перед ней кружку. Чай был почти прозрачным, но горячим, и Сания уже обхватила его пальцами, когда рядом с кружкой лег маленький кусок сахара, завернутый в сероватую бумагу. Она посмотрела на руку Николая, потом на его лицо, ожидая объяснения, которое обычно приходило раньше, чем она успевала его потребовать. Он положил второй кусок возле собственной кружки и спокойно продолжил есть, будто ничего не произошло. — Это что? Николай поднял глаза. — Сахар. — Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Зачем ты положил его мне? — К чаю. Петр тихо хмыкнул, но после взгляда Валентины сделал вид, что занят хлебом. Сания развернула бумагу, чувствуя на себе внимание Коли, хотя не смотрела в его сторону. — Оставь себе. — У меня есть. Он кивнул на второй кусок. — Тогда сохрани на потом. Николай пожал плечами. — Не хочу. Сания ждала продолжения. Обычно оно обязательно следовало: плечо заживает, впереди задание, тебе нужны силы, в паре нельзя позволять себе слабость. Николай умел превращать любую заботу в военную необходимость так убедительно, что порой ей самой начинало казаться, будто он действует исключительно из расчета. Это было удобно. Это позволяло не задавать лишних вопросов. Сегодня расчета не последовало, и от этого стало тревожнее, чем от любой резкости. — Почему мне? — спросила она, уже понимая, что не хочет слышать ответ при свидетелях, и все равно не могла остановиться. Николай спокойно встретил ее взгляд. — Потому что хотел отдать тебе. Коля перестал размешивать чай. Движение было почти незаметным, но Сания сидела напротив и увидела, как ложка замерла у края кружки, и как быстро он опустил глаза, будто устыдившись собственной реакции. Что-то внутри у нее сжалось раньше, чем она успела понять причину, и это было хуже, чем смущение от слов Николая. Она снова посмотрела на сахар. Ответ был настолько простым, что спорить оказалось не с чем, а промолчать значило признать, что простота этого ответа что-то для нее значит. Она бросила кусок в чай и помешала ложкой, слишком старательно глядя в кружку. Николай ничего не сказал. Даже не улыбнулся. И это почему-то смутило сильнее, чем если бы он воспользовался случаем напомнить о вчерашнем признании. Сания поймала себя на мысли, что предпочла бы его самодовольство этому ровному, ничего не требующему спокойствию. После завтрака Воронцов велел собираться. Сания встала, забросила винтовку на плечо и потянулась за подсумком. Николай оказался рядом раньше, чем она успела застегнуть ремень. Он нахмурился, увидев, как лямка легла почти на то место, где совсем недавно была рана. — Стой. — Что? Он взял ремень, ослабил его и переместил немного в сторону, и Сания вдруг остро осознала расстояние между их лицами, будто оно имело значение только сегодня, хотя вчера он стоял так же близко десятки раз. — Я сама могу. Зачем ты... Николай уже расправлял подвернувшийся край ее воротника. Его пальцы на мгновение коснулись кожи возле шеи, и Сания замолчала не потому, что прикосновение было особенно интимным, а потому, что он делал это с той же будничной уверенностью, с какой раньше проверял крепление прицела, и именно эта обыденность почему-то заставляла сердце биться быстрее, чем любая нежность. — Будет натирать, — сказал он. — Я бы заметила. — Через несколько километров. Он закончил, провел ладонью по ремню, проверяя положение, и отступил, оставив после себя ощущение, с которым Сания не знала, что делать. — Теперь нормально. Сания продолжала смотреть на него, пытаясь понять, замечает ли он вообще, что делает с ней этим спокойствием. Николай заметил ее взгляд. — Что? — Ничего. — Тогда идем. Он взял винтовку и направился к выходу, не оборачиваясь, и в этом тоже было что-то, над чем Сании не хотелось думать прямо сейчас. Только после этого она увидела Колю. Он все еще сидел за столом. Перед ним стояла недопитая кружка, а взгляд был направлен туда, где секунду назад были руки Николая на ее воротнике. Что-то в его лице заставило Санию на мгновение забыть о собственной растерянности. Сания подошла к нему, когда Николай уже вышел наружу. — Тебя уже выпустили к людям? — Ненадолго. Роза решила проверить, умею ли я сидеть без медицинского надзора. — И как успехи? — Пока никто не умер. Обычно после такой реплики он улыбнулся бы шире, дождался ее ответа, придумал бы что-нибудь еще, лишь бы разговор не заканчивался. Сегодня улыбка появилась и сразу погасла, и Сания почувствовала, что за этим стоит нечто, чего она пока не может назвать. — Ты какой-то странный. — Неприятная новость. Я надеялся, что мне до сих пор удавалось это скрывать. — Я серьезно. — Я тоже. Она посмотрела на него внимательнее, будто впервые за много дней позволила себе действительно всмотреться в его лицо, а не просто убедиться, что он жив и дышит. — Бок опять болит? — Нет. — Тогда что? Коля ненадолго перевел взгляд на выход. Николай уже стоял снаружи и разговаривал с Воронцовым, но время от времени поглядывал в землянку, и Сания вдруг подумала, что оба они, кажется, наблюдают друг за другом чаще, чем ей казалось раньше. — Ничего особенного. — Ты со вчерашнего вечера разговариваешь со мной так, будто пытаешься побыстрее закончить разговор. Коля тихо выдохнул через нос. — Может, пытаюсь научиться вовремя заканчивать некоторые вещи. — Какие? Он посмотрел на нее, и на секунду в его лице проступило столько усталой нежности, что Сания почувствовала знакомое раздражение от собственной неспособности понять то, что другому человеку кажется очевидным, а следом, почти сразу, укол вины за это раздражение. — Те, которые все равно не зависят от того, насколько долго их держишь. Она нахмурилась. — Я ничего не поняла. — Знаю. Он сказал это без насмешки, и именно поэтому получилось больнее, чем если бы он вложил в слова хоть каплю обиды. Сания хотела спросить еще, но в дверях появился Николай. — Нургалиева, выходим. Коля посмотрел на него, потом снова на нее, и что-то в этом коротком движении взгляда сказало Сании больше, чем весь предыдущий разговор. — Иди. — Мы не договорили. — Договорим потом. — Точно? Он на мгновение задержал взгляд на ее лице, будто взвешивал, стоит ли отвечать честно. — Точно. Сания встала, но у двери обернулась. Коля уже смотрел в кружку, и по тому, как он это делал, она вдруг поняла, что впервые за долгое время не может прочитать его так легко, как привыкла. На этот раз он не проводил ее взглядом. К полудню они вышли к передовой, а ближе к вечеру заняли узкий секрет возле старой сосны, вывороченной прошлым обстрелом. Корни образовали естественную стену, под которой кто-то раньше успел углубить стрелковую ячейку. В ней можно было скрыться вдвоем, но только если почти не двигаться и не пытаться сохранить привычную дистанцию. До темноты это не мешало. Сания лежала впереди, Николай немного сбоку, и оба следили за дорогой, уходившей к немецким позициям. Движение было редким, погода портилась, с востока тянуло сухим холодом. После полуночи ветер стал сильнее, а земля под ними промерзла настолько, что даже через шинель чувствовалась жесткость каждого корня. Сания терпела долго. Сначала онемели пальцы ног, потом холод начал подниматься выше, и вскоре правое плечо отозвалось тупой болью. Она осторожно сдвинулась, стараясь не потревожить Николая, через несколько минут повторила движение, а потом почувствовала его взгляд. — Плечо? — Нормально. Сания отвернулась к дороге, однако через несколько минут почувствовала, как Николай сдвинулся, снял с плеч шинель и, не спрашивая, накрыл ею их обоих. Тяжелое сукно почти сразу отсекло ветер. Его рука легла Сании на бок и подтянула ее ближе, чтобы край шинели не оставлял щели. Она напряглась. — Морозов. — Что? — Ты прекрасно знаешь что. — Ты замерзла. — Я могу потерпеть. Он ответил не сразу. Под шинелью их лица оказались так близко, что Сания чувствовала тепло его дыхания на виске, хотя самого лица почти не видела. — Знаю. Я больше не хочу, чтобы ты терпела только потому, что можешь. Николай поправил шинель у ее плеча. Сания открыла рот, но ничего не сказала. Раньше любой его поступок можно было разложить на понятные части: безопасность напарника, выполнение задания, сохранение пары, необходимость вернуться вдвоем. Теперь он будто сознательно убирал все эти объяснения и оставлял ей голый факт своей заботы, с которым Сания совершенно не знала, что делать. Она попыталась устроить руки между ними, но пальцы уже плохо слушались от холода. Николай заметил это, снял перчатку и накрыл ее кисти своими ладонями. — Ледяные. — Зато твои как печка. — Тогда не убирай руки. Сания посмотрела на него. — Не начинай командовать, тогда не уберу. Он согрел ее пальцы и не отпустил сразу. Сания еще некоторое время держала спину напряженной, почти демонстративно не позволяя себе устроиться удобнее, однако холод постепенно уходил, а вместе с ним исчезала и необходимость сопротивляться только потому, что сопротивление было привычным. Через несколько минут ее плечо само опустилось, висок коснулся шерсти его свитера, и Николай, почувствовав это, лишь немного изменил положение руки на ее спине, чтобы не давить на раненое место. Цель появилась ближе к рассвету. Немец вышел из крайнего строения, задержался возле машины и повернулся боком, разговаривая с другим солдатом. Сания уже держала его в оптике, пока Николай тихо называл дистанцию и поправку. Все остальное исчезло: холод, теснота, его рука, недавний разговор. Остался только привычный мир прицела, дыхания и движения пальца. Выстрел прозвучал коротко. Фигура возле машины дернулась и исчезла за капотом. Николай продолжал смотреть в бинокль еще несколько секунд. — Есть. Сания медленно выдохнула и отвела глаз от прицела. — Подтверждаешь? — Да. Он помолчал. — Сто пятьдесят. Она повернула к нему голову. — До дороги меньше. — Я не о расстоянии. Сания медленно опустила винтовку. — Что? — Это была сто пятидесятая подтвержденная цель. Несколько секунд она смотрела на него, будто ждала, что он пояснит, почему число должно что-то изменить. — Ты уверен? — Воронцов вчера проверял журнал. Было сто сорок девять. Сания перевела взгляд обратно на дорогу, потом снова на Николая. — А у тебя? Он усмехнулся. — Конечно. Именно это тебя волнует. — Ответь. — Сто сорок восемь. На лице Сании впервые за утро появилась настоящая улыбка. — Значит, отстаешь. — Наслаждайся. — Уже. — Недолго. — Морозов, я столько месяцев ждала возможности официально сказать, что стреляю лучше тебя. Не порти мне момент. — Я никогда не утверждал, что ты стреляешь хуже. — Ты просто вел себя так, будто весь смысл войны в том, чтобы обогнать меня. Николай чуть приподнял бровь. — Раньше мне нравилось тебя злить. — Раньше? — Теперь тоже. Просто появились другие занятия. Сания почувствовала, как щеки предательски нагрелись, и уже собиралась ответить, когда вдали прогремел тяжелый удар. Они оба мгновенно замолчали. Первый снаряд лег далеко. Второй разорвался ближе к дороге, третий ударил где-то справа, подняв высокий столб земли. Николай одним движением собрал шинель. — Уходим. Они выбрались из секрета и пригнулись, двигаясь вдоль низины. Еще один взрыв лег за спиной. Сания успела увидеть, как впереди осыпается край траншеи, прежде чем ударная волна бросила ее на землю. На этот раз звук не пришел вообще. Мир схлопнулся в темноту. Когда Николай открыл глаза, он несколько секунд видел только серое небо и медленно падающие комья земли. В ушах стоял непрерывный звон. Он попытался подняться, почувствовал боль в колене, упал на ладонь и только тогда вспомнил, что Сания была справа. Он повернулся. Ее не было. Сначала разум предложил простое объяснение: она упала ниже, за край воронки. Николай сделал шаг туда, но увидел свежий обвал, кусок корня и небольшой край темной ткани, торчавший из земли. Сердце ударило так сильно, что на мгновение перекрыло даже звон в ушах. — Сания! Он сам почти не услышал своего голоса. Ответа не было. Николай упал на колени и начал разгребать землю. Первые движения были осторожными, чтобы не сдвинуть тяжелые корни, потом осторожность исчезла. Глина забивалась под ногти, ладони быстро стали скользкими от крови, но он не замечал этого. Каждый раз, когда казалось, что под пальцами ткань, он звал ее снова. — Сания! Тишина. Он вспомнил собственные слова накануне слишком ясно: я не хочу тебя переживать. Теперь эта фраза не была признанием или красивой формулировкой. Она стала землей под пальцами, отсутствием ответа и невыносимой мыслью о том, что где-то в нескольких сантиметрах от него может уже не быть человека, ради которого он все это время старался вернуться живым. — Сания, ответь мне! Под пальцами наконец появилась рука. Он схватил ее за запястье. Пульс был. Николай выдохнул так резко, будто до этого все время находился под водой, и начал копать еще быстрее. Освободил плечо, шею, потом лицо. Сания была бледной под слоем земли, глаза закрыты, на виске небольшая ссадина, но крови почти не было. Он очистил ей рот и нос. — Сания. Слышишь? Никакой реакции. — Сания, открой глаза. Он коснулся ее щеки, потом сильнее. Ресницы дрогнули. Николай замер, боясь даже вдохнуть. Она медленно открыла глаза и несколько секунд смотрела мимо него. — Сания. Взгляд наконец нашел его. — Почему ты орешь? Николай закрыл глаза. Всего на секунду. Потом снова превратился в человека, который должен проверить, что с ней все действительно хорошо. — Как тебя зовут? Она нахмурилась. — Ты серьезно? — Имя. — Сания Нургалиева. Довольны, товарищ Морозов? Он поднял три пальца. — Сколько? — Три. — Тошнит? — Нет. — Голова кружится? — Нет. — Двоится? — Нет. Он провел ладонями по ее шее, затылку, плечам, осторожно проверил руки и только тогда заметил, что она смотрит не на его пальцы, а на лицо. — Что? Сания несколько секунд молчала. — У тебя руки дрожат. Николай посмотрел вниз. Дрожь была настолько сильной, что теперь скрывать ее уже не имело смысла. Он снова коснулся ее лица, будто одного сознания и пульса было недостаточно. — Я думал... Фраза оборвалась. Сания впервые видела его таким. Не злым, как после ее безрассудного поступка на предыдущем задании, не раздраженным, не бессонным, не ревнивым. В нем был чистый страх, лишенный всех привычных защит, и от этого выражение его лица казалось почти чужим. Она сказала тише: — Я жива. Он ничего не ответил. Несколько секунд просто держал ее лицо в ладонях, а затем наклонился и поцеловал. Сания перестала понимать происходящее. Она не успела ни оттолкнуть его, ни ответить, ни даже решить, хочет ли делать первое или второе. Еще минуту назад ее засыпало землей, Николай задавал ей вопросы о пальцах и головокружении, а теперь его губы были на ее губах, и почему-то именно это оказалось единственным событием, к которому она не была готова. Она застыла. Николай отстранился почти сразу. Его дыхание было сбито, на лице грязь, на нижней губе кровь от небольшой трещины. Он посмотрел на Санию и нахмурился. — Ты меня слышишь? Она продолжала смотреть. — Сания? — Ты меня поцеловал. Николай провел ладонью по лицу. — Испугался. Сания медленно моргнула. — Люди обычно проверяют пульс. — Пульс я уже проверил. Он меня не убедил до конца. — У тебя очень странные способы переживать страх. Сания опустила глаза, словно перед ней можно было найти что-то достаточно важное, чтобы не смотреть на него. Земля забилась под воротник и в складки гимнастерки, правую ладонь саднило от мелких царапин, в ушах еще сохранялся ровный гул после взрыва, но все эти ощущения почему-то уступали одному, совершенно несвоевременному: губы все еще помнили прикосновение, хотя длилось оно всего несколько секунд. Николай больше ничего не сказал. Он снова осмотрел обвал, освободил ее ногу из-под комьев земли и осторожно отвел в сторону обломок корня. Страх с его лица постепенно уходил, возвращая привычную собранность, однако руки выдавали его еще некоторое время: пальцы плохо слушались, когда он затягивал ремень винтовки, а на костяшках проступила кровь там, где он разодрал кожу о мерзлую землю. Сания посмотрела на его руки. — Ты их содрал. — Заживут. Сания встала, проверила, держат ли ноги, и сделала шаг. Никакой боли не было, только неприятная слабость после оглушения. Она уже собиралась потянуться за винтовкой, когда Николай поднял обе раньше нее, перекинул ремни через плечо, а затем неожиданно наклонился и подхватил ее на руки. Сания не сразу поняла, что произошло. — Поставь меня. Николай поправил ее вес и пошел вдоль воронки, выбирая участок, где земля меньше осыпалась. — Я сама дойду. — Нет. Сания раздраженно выдохнула и перестала пытаться выяснить логику там, где ее, очевидно, не собирались предоставлять. Спрыгнуть с его рук она могла бы только устроив настоящую борьбу, а это выглядело еще нелепее, чем позволить ему донести ее до своих позиций. Пришлось устроиться так, чтобы не задевать больным плечом ремни винтовок. Обратный путь занял больше времени. После артобстрела пришлось обходить открытый участок, где свежие воронки разорвали знакомую тропу. Николай несколько раз останавливался, прислушиваясь, и лишь когда стало ясно, что огонь ушел дальше, двинулся к своим. Сания к тому времени уже почти перестала чувствовать звон в ушах и несколько раз снова потребовала поставить ее на землю, но каждый раз получала либо молчание, либо короткий отказ, после которого продолжать спор становилось бессмысленно. Когда показались первые землянки, она все-таки сказала: — Морозов, если ты внесешь меня туда на руках, через час об этом будет знать весь батальон. — Через десять минут. — Ты еще и понимаешь последствия. — Сегодня это меня волнует меньше обычного. Сания посмотрела на него и впервые не нашла, чем ответить. В его голосе не было ни шутки, ни желания выставить ее беспомощной. После того, как несколько минут назад он вытаскивал ее из земли, ему действительно было все равно, кто и что увидит. Первым их увидел Коля. Он сидел на лавке у санитарной землянки, греясь на слабом зимнем солнце, и разговаривал с Розой, которая стояла в дверях с какой-то ведомостью в руках. Коля повернул голову на звук шагов, и выражение его лица изменилось прежде, чем Сания успела поднять руку. Он встал слишком резко. Боль в боку заставила его остановиться на полушаге, но уже через секунду он шел навстречу. — Сания? — Все нормально. Коля смотрел не на нее одну, а сразу на всю картину: земля на ее одежде, ссадина у виска, две винтовки за спиной Николая и сама Сания у него на руках. — Что произошло? — Позицию накрыло, — сказала она. — Меня засыпало. Лицо Коли побледнело. — Насколько сильно? — Достаточно, чтобы Морозов решил, что у меня отказали ноги. Николай остановился возле него. — Она была без сознания. Сания повернула голову. — Несколько секунд. Коля уже не слушал их перепалку. — Головой ударилась? — Похоже, да. — Тошнота была? — Нет. Он посмотрел ей в глаза, потом перевел взгляд на Николая. — Поставь ее. Интонация была спокойной, но Сания впервые услышала в ней что-то, чего раньше у Коли почти не было. Николай тоже услышал. — Роза в двух шагах. — Поэтому и поставь. — Она дойдет туда отсюда так же, как дошла бы от воронки? Коля посмотрел на него прямо. — Я не спрашивал, почему ты ее несешь. Несколько секунд между ними ничего не происходило, и все же Сания почувствовала напряжение почти физически. Еще несколько дней назад Николай раздражался на Колю один, а Коля отвечал на это мягкой иронией. Сейчас что-то сдвинулось и с другой стороны. — Поставь меня, — повторила Сания уже Николаю. Он подчинился. Осторожно опустил ее на землю, но руки убрал не сразу, придерживая за талию, пока она не встала устойчиво. Коля проследил за движением его ладони. Николай проследил за взглядом Коли. Вот тогда между ними действительно что-то произошло. Николай не нахмурился и не сделал привычного резкого замечания. Просто посмотрел на Колю чуть дольше обычного, словно наконец увидел перед собой не раненого связиста, возле которого Сания проводит слишком много времени, а мужчину, чьи чувства больше невозможно было объяснять дружбой с сестрой. Коля выдержал этот взгляд. Сания, оказавшаяся между ними, раздраженно поправила гимнастерку. — Если вы закончили что-то выяснять без моего участия, я пойду к Розе. Коля первым повернулся к ней. — Дай руку. Почти одновременно Николай коснулся ее локтя. Оба остановились. Сания посмотрела сначала на одну руку, потом на другую. — Вы издеваетесь? Роза, до этого молча наблюдавшая с порога, захлопнула ведомость. — Нургалиева ко мне. Остальные убрали руки и отошли. Николай первым отпустил ее. — Ее оглушило после взрыва. Сознание потеряла ненадолго, ориентируется нормально, тошноты не было, двоения тоже. Роза посмотрела на него с выражением человека, которому терпение досталось в ограниченном количестве. — Ты уже и заключение написал? — Я говорю, что видел. — А я сейчас посмотрю то, чего ты не видел. Наружу. Роза увела Санию внутрь и задернула брезент. Осмотр занял дольше, чем ей хотелось. Роза проверила зрачки, заставила следить глазами за пальцем, спросила, помнит ли Сания события до взрыва, ощупала затылок и виски, потом велела пройти от одной стены до другой и обратно. Сания выполнила все без затруднений, хотя на вопрос о последних минутах перед возвращением неожиданно вспомнила вовсе не взрыв. Губы Николая. Она сбилась на полуслове. Роза подняла глаза. — Что? — Ничего. Сания слишком поспешно отвела взгляд, и Роза несколько секунд изучала ее лицо, но расспрашивать не стала. — Серьезной контузии не вижу. Сегодня никаких заданий, если начнет тошнить, усилится головная боль или поплывет зрение, сразу ко мне. — Хорошо. — И не «хорошо» тем тоном, которым ты обычно собираешься сделать наоборот. Сания уже направилась к выходу. — Роза. — Что? — Если человек после удара думает совсем не об ударе, это считается симптомом? Роза медленно прищурилась. — Смотря о чем он думает. Сания тут же отдернула полог. — Неважно. Снаружи ее ждали оба. Николай стоял у стены с ее винтовкой, которую успел очистить хотя бы от крупных комьев земли. Коля сидел на прежней лавке, но рядом с ним появилась кружка горячего чая. Когда Сания вышла, он поднялся медленнее, уже помня о собственном ранении, и протянул ей кружку. Сания взяла ее. — Спасибо. Коля посмотрел на ссадину у ее виска. — Правда ничего серьезного? — Правда. В его лице что-то расслабилось, но не до конца. — Когда начался обстрел, отсюда было слышно. Потом вы долго не возвращались. — Путь пришлось обходить. Коля кивнул, и Сания впервые увидела, сколько всего он удерживает за этим обычным движением. Он не расспрашивал, насколько близко лег снаряд, сколько времени она провела под землей и кто вытащил ее. Возможно, потому что ответы уже стояли рядом с ее винтовкой в руках. Николай подошел ближе. — Роза что сказала? — Что я здорова и окружена людьми, которые не умеют вести себя спокойно. — Первую часть я слышал. Коля чуть повернул голову. — Вторую можешь принять на свой счет. Николай посмотрел на него. — Тебя она тоже включила. — Разница в том, что я хотя бы не носил человека, способного ходить, через половину части. — Следующее сравнение будет полезнее, если тебя когда-нибудь придется откапывать. Улыбка Коли исчезла. — Не сомневаюсь, что ты сделал все необходимое. Николай задержал на нем взгляд. — Необходимым там не ограничилось. Сания едва не поперхнулась чаем. Коля перевел глаза с него на нее. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы Сания почувствовала, как лицо начинает нагреваться. Николай, кажется, только после сказанного понял, насколько двусмысленно это прозвучало. Петр, стоявший чуть дальше вместе с Бекеном, тихо произнес: — Вот теперь интересно. Бекен даже не повернулся. — Не начинай. — Я ничего. — У тебя лицо человека, который уже собирается открыть тотализатор. Петр оглядел Николая, затем Колю, после чего снова посмотрел на Санию. — На что спорим, кто в итоге добьется Нургалиевой? Бекен наконец повернул к нему голову. — Тебе своей личной жизни мало? — Моя идет значительно спокойнее. — Пока Валентина не услышала, чем ты занимаешься в свободное время.

Петр задумался и осторожно оглянулся в сторону соседней землянки.

— Ей необязательно знать. — Тогда особенно советую заняться своей. — Ты совершенно убиваешь во мне предпринимателя. — Война переживет эту потерю.

Коля все еще стоял рядом. Николай тоже не уходил, и теперь их присутствие ощущалось иначе. До сегодняшнего дня Сания воспринимала ревность Морозова как очередную форму его сложного характера, а заботу Коли как что-то тихое и естественное, не требующее расшифровки. Сейчас между ними впервые возникло прямое напряжение, причины которого она уже не могла полностью списать на взаимную неприязнь.

Коля первым нарушил молчание. — Тебе надо отдохнуть. Николай почти одновременно сказал: — Поешь сначала. Они посмотрели друг на друга. Сания закрыла глаза. — Пожалуйста, только не начинайте. — Я ничего не начинал, — сказал Коля. — Я тоже, — отозвался Николай. Она открыла глаза. — Вот это и пугает больше всего.

Напряжение на несколько секунд ослабло, но не исчезло. Оно осталось где-то между ними, уже названное без единого прямого слова, и Сания почувствовала, что сегодняшним днем дело не закончится.

Через несколько дней после официального подтверждения сто пятидесятой цели в часть приехали корреспонденты фронтовой газеты. К тому времени имя Нургалиевой уже успело разойтись дальше подразделения, а ее счет превратился в ту разновидность фронтовой славы, которая живет отдельно от самого человека: незнакомые бойцы узнавали ее на ходу, кто-то просил пожать руку, кто-то с любопытством спрашивал, действительно ли Морозов отстает всего на две цели. Корреспондентов особенно заинтересовало последнее. Несколько часов они расспрашивали Воронцова, Санию и Николая об их совместных заданиях, старом соперничестве и работе в паре, записывали цифры, спорили о заголовке и в конце концов решили строить материал вокруг двух снайперов, которые месяцами шли рядом, пытаясь обогнать друг друга.

Фотограф заставил их несколько раз встать у штабной землянки с винтовками, долго был недоволен расстоянием между ними и наконец потребовал подойти ближе. Николай без лишних слов положил ладонь ей на спину и придвинул к себе. После недавнего поцелуя даже это простое прикосновение ощущалось иначе, но Сания не отстранилась и позволила ему оставить руку там до последнего снимка. Коля видел их издали и вскоре ушел внутрь, прежде чем фотограф закончил.

К вечеру празднование возникло будто само собой, без приказа и без заранее приготовленных речей. Люди начали стекаться в землянку после ужина, принося то немногое, чем можно было поделиться на фронте: Валентина открыла банку тушенки, которую до этого берегла неизвестно для какого случая, Айман заварила чай крепче обычного, Роза сначала ворчала, что после недавнего обвала Сании нужен покой, а потом сама принесла ей теплое одеяло и устроилась неподалеку, чтобы следить за ее состоянием. Петр каким-то образом раздобыл немного спирта и с важным видом разливал его по кружкам, Бекен помогал освобождать место за столом и молча следил, чтобы каждому досталось поровну.

Постепенно тесная землянка наполнилась голосами, смехом, запахом горячего чая и еды. Кто-то снова вспоминал сто пятьдесят целей, кто-то спорил о том, сколько времени понадобится Морозову, чтобы сравнять счет, Петр раздувал их старое соперничество до размеров фронтовой легенды, а остальные с удовольствием подхватывали. Сания сначала относилась к этому вниманию с привычной настороженностью, словно ждала момента, когда оно начнет давить и захочется выйти наружу, однако такого момента не наступило. Ее не заставляли произносить речь, не требовали благодарности, не превращали в человека, который обязан соответствовать собственной цифре. Люди просто радовались тому, что она сидит среди них. Коля держался чуть в стороне от общего шума. Он улыбался вместе со всеми, разговаривал с Айман и Бекеном, но время от времени его взгляд возвращался к Сании и почти сразу уходил, если рядом с ней оказывался Николай. После последних дней в нем стало меньше прежней легкости, и теперь даже Сания чувствовала в его молчании что-то болезненное, хотя еще не умела дать этому точное имя. Николай, напротив, больше не скрывал своего места рядом с ней: не окружал ее постоянным вниманием, не вмешивался в каждый разговор, но оставался достаточно близко, чтобы Сания все время ощущала его присутствие. Иногда их взгляды встречались через стол, и тогда память возвращала воронку и поцелуй с такой отчетливостью, что ей приходилось опускать глаза к кружке, пока лицо снова не становилось спокойным. Только теперь слова Коли о людях, которые нашли ее, перестали казаться просто правильной мыслью. Никто из них не мог заменить тех, кого она потеряла, но, сидя среди этих голосов и чужой заботы, Сания впервые почувствовала, что замены и не требовалось. Они были рядом не вместо кого-то, а сами по себе. Позднее она снова встретилась глазами с Николаем и на этот раз не отвела взгляд сразу. Вокруг продолжали смеяться и спорить, а ей впервые не хотелось уходить раньше остальных.

Глава 21. Разница

Коля окончательно перестал быть пациентом утром, когда Роза велела ему поднять рубаху, в последний раз осмотрела затянувшийся бок и неожиданно сказала, что больше не видит причин держать его возле санитарной землянки.

Он сначала не поверил.

— Это все?

Роза завязала тесемки на медицинской сумке и только потом посмотрела на него.

— Если хочешь, могу еще неделю заставлять тебя лежать.

— Не хочу.

— Тогда не заставляй меня передумать.

Коля осторожно опустил рубаху. Последние несколько дней он уже ходил почти нормально, перестал придерживать бок на каждом повороте и даже однажды помог Бекену перенести ящик с патронами, за что получил от Розы такой взгляд, будто он собирался лично проверить прочность едва затянувшейся раны. Но пока его койка оставалась застеленной, а вещи лежали у стены санитарной землянки, болезнь продолжала существовать хотя бы формально. Теперь исчезла и эта последняя причина оставаться здесь.

Сания стояла у входа, ожидая своей очереди на короткий осмотр плеча, который Роза продолжала навязывать ей с упрямством, достойным лучшего применения. Услышав решение, она улыбнулась раньше, чем успела подумать.

— Наконец-то.

Коля повернулся.

— Тебе надоело видеть меня больным?

— Мне надоело, что ты прикрывался ранением каждый раз, когда не хотел что-нибудь делать.

— Когда это было?

— Вчера ты отказался принести воды.

— Вчера ты сама стояла возле ведра.

— Это не имеет значения.

— Для обвинения, видимо, действительно.

Сания уже приготовилась ответить, когда поймала короткий взгляд Розы и решила не выяснять отношения там, где у нее было слишком мало шансов получить поддержку.

Коля улыбнулся. В последние дни такие улыбки снова стали появляться чаще. Исчезла болезненная бледность, от которой его лицо казалось непривычно острым, вернулась обычная легкость движений, и теперь лишь иногда, если он слишком резко поворачивался или долго сидел в одном положении, на секунду напрягались губы. Сания каждый раз это видела, но перестала спрашивать. Коля все равно отвечал, что все в порядке, а она уже успела понять, что в некоторых вещах он упрям ничуть не меньше Морозова, просто делает это тише.

— Когда возвращаешься к своим? — спросила она.

— Пока не сказали. Роза передаст заключение, дальше решат.

Ответ был обычным, однако после него между ними возникла едва ощутимая пауза. Сания почувствовала ее сразу. Последние несколько дней с Колей вообще появилось слишком много таких пауз. Раньше разговор с ним мог закончиться только потому, что кто-нибудь входил, звали на задание или Роза начинала выгонять посетителей. Теперь Коля сам иногда закрывал тему, вставал, находил себе занятие, уходил к связистам или присоединялся к Бекену, хотя еще недавно спокойно просидел бы рядом с Санией до вечера.

Сначала она решила, что он устает.

Потом поняла, что дело не в этом.

После обвала и возвращения Сании на руках у Николая ситуация только ухудшилась. Коля больше не исчезал от нее совсем, не становился холодным и никогда не позволял себе ничего, что можно было бы назвать обидой. Именно это раздражало сильнее всего. Он оставался прежним ровно настолько, чтобы Сания не могла предъявить ему ничего конкретного, и достаточно другим, чтобы каждый разговор напоминал о существовании чего-то невысказанного.

Роза кивнула на кушетку.

— Теперь ты.

Сания села.

Коля уже направился к выходу, когда она окликнула:

— Ты куда?

Он обернулся.

— Воронцов просил подойти.

— После?

Коля чуть приподнял брови.

— Что после?

Сания сама не понимала, почему вопрос прозвучал почти требовательно.

— Ничего. Просто спросила.

Он посмотрел на нее несколько секунд.

— Буду здесь.

Только после этого вышел.

Роза дождалась, пока полог опустится, и взялась за Санино плечо.

— Двигай.

Сания подняла руку.

— Еще.

Она подняла выше. Боль почти исчезла, оставалось только ощущение натяжения глубоко внутри, если отвести руку слишком далеко назад.

Роза удовлетворенно кивнула.

— Скоро забудешь, что было ранение.

— Я уже забыла.

— Именно поэтому ты до сих пор приходишь ко мне через день.

Сания усмехнулась, но взгляд невольно ушел к выходу.

Роза ничего не сказала. Только чуть сильнее нажала пальцами возле старого рубца, и Сания сразу вернулась к происходящему.

— Больно?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Она отпустила руку.

— Свободна.

Сания натянула гимнастерку и вышла наружу. Коли уже не было видно.

Почему-то это испортило ей настроение.

К полудню стало известно, что Петр и Валентина собираются пожениться.

Новость распространилась по части быстрее приказа о смене позиции и с самого начала сопровождалась таким количеством противоречивых подробностей, что через час Сания уже успела услышать три версии произошедшего. По первой, Петр сделал предложение еще несколько дней назад и получил отказ, после чего решил добиться согласия измором. По второй, Валентина сама сообщила ему, что они женятся, и Петр только уточнил дату. По третьей, наиболее любимой самим Петром, он произнес речь такой силы, что Валентина прослезилась, немедленно согласилась и теперь скрывала этот факт исключительно из уважения к собственной репутации.

Валентина, услышав третью версию, посмотрела на него через всю землянку.

— Еще раз расскажешь про мои слезы, будешь жениться с разбитой губой.

Петр обернулся к Сании и Бекену.

— Вот видите, как человек скрывает чувства.

— Мы видим, — сказал Бекен. — Особенно хорошо видит вся часть.

— Завидуешь.

— Чему?

Петр немного подумал.

— Пока не придумал.

Сания рассмеялась.

Валентина закатила глаза и продолжила перебирать принесенные Айман вещи. Никакого настоящего свадебного платья, разумеется, не было. Нашлась чистая гимнастерка почти по размеру, которую Айман уже собиралась перешить по бокам, белый воротничок, несколько уцелевших шпилек и небольшая полоска светлой ткани, из которой Роза предложила сделать что-нибудь для волос. Само слово «свадьба» казалось слишком большим для этих вещей, для сырой землянки, фронтовых сапог и дальнего грохота, который время от времени напоминал, что всего в нескольких километрах люди продолжают стрелять друг в друга.

Валентину это, похоже, не беспокоило.

Она держала гимнастерку перед собой, оценивая длину рукавов, когда Сания спросила:

— Когда вы решили?

— Вчера.

Петр тут же вмешался: — Я раньше.

Валентина даже не повернула головы.

— Никто тебя не спрашивал.

— Но история должна быть точной.

— Тогда особенно молчи.

Петр покачал головой и вышел вместе с Бекеном, которому собирался показать неизвестно откуда добытую бутылку. Когда они скрылись за пологом, в землянке стало спокойнее.

Сания помогла Айман расправить гимнастерку на столе. Несколько минут они обсуждали только рукава, воротник и то, откуда можно достать нитки нужного цвета. Потом Айман ушла искать иголку, Роза позвала кого-то снаружи, и Сания с Валентиной ненадолго остались одни.

Сания посмотрела на нее.

— Ты совсем не боишься?

Валентина подняла глаза.

— Чего?

— Жениться сейчас.

— Замуж выходят.

— Какая разница?

— Для Петра большая. Он уже второй день объясняет всем, что это он женится.

Сания не улыбнулась.

Валентина поняла, что вопрос был не про формулировку.

Она положила гимнастерку на стол.

— Боюсь.

Ответ прозвучал настолько просто, что Сания не сразу нашлась.

— Тогда почему сейчас?

— А когда?

— После войны.

— Если доживем.

Сания опустила взгляд.

Валентина сказала это не мрачно и не пытаясь произвести впечатление. Просто назвала очевидное, с которым здесь давно перестали спорить.

— Я не собираюсь делать вид, что не понимаю, где мы находимся, — продолжила она. — Завтра его могут отправить в одну сторону, меня в другую. Через неделю одного из нас может не быть. Но если всю жизнь ждать дня, когда станет безопасно любить человека, можно вообще не успеть.

Сания медленно провела пальцем по краю стола.

— А если потом будет хуже?

— Что именно?

— Потерять.

Валентина посмотрела на нее внимательнее.

— Будет.

Сания подняла глаза.

— И тебя это не останавливает?

— Нет.

— Почему?

Валентина некоторое время молчала, словно искала ответ не для Сании, а для себя.

— Потому что боль потом не отменяет того, что было до нее.

Снаружи кто-то громко позвал Розу, Петр снова начал спорить с Бекеном, и разговор мог бы закончиться сам собой, но Сания продолжала смотреть на Валентину.

— Ты так спокойно говоришь.

— Я совсем не спокойна.

— Не похоже.

— А на тебя никогда не похоже, когда тебе страшно.

Сания нахмурилась.

— При чем здесь я?

Валентина взяла гимнастерку.

— Ни при чем.

Это прозвучало настолько явно, что продолжать разговор стало бессмысленно.

К вечеру в части действительно устроили свадьбу.

Ничего в ней не соответствовало тому, что Сания когда-то видела на чужих свадьбах в Алма-Ате, когда еще училась и работала чертежницей. Там были нарядные женщины, мужчины в чистых костюмах, столы, музыка, шумные родственники, цветы и дети, которые носились между взрослыми, пока их не начинали ловить матери. Здесь Валентина стояла в чистой гимнастерке с белым воротничком, Петр впервые за весь день перестал рассказывать всем, насколько спокоен, а вместо цветов Айман сумела собрать несколько сухих веток с маленькими сохранившимися ягодами и перевязала их светлой полоской ткани.

Сания никогда прежде не видела Петра молчащим так долго.

Когда подошел момент сказать несколько слов, он начал уверенно, сбился на второй фразе, посмотрел на Валентину и вдруг совершенно потерял привычную способность превращать любую ситуацию в шутку. Несколько человек засмеялись, но не зло. Петр тоже улыбнулся, провел ладонью по затылку и наконец сказал гораздо проще, чем, вероятно, собирался.

— В общем, я тебя люблю. Остальное потом договорю.

Валентина смотрела на него несколько секунд, после чего тихо ответила:

— Вот так бы сразу.

Петр рассмеялся первым, за ним остальные, напряжение исчезло, и через минуту кто-то уже хлопал его по плечу, Айман обнимала Валентину, а Бекен с совершенно серьезным лицом сообщил жениху, что теперь тот официально получил человека, имеющего законное право заставить его замолчать.

Праздник возник вокруг них постепенно. Нашлось немного еды, кто-то принес спирт, кто-то хлеб, кто-то банку тушенки. В одном из соседних подразделений отыскалась гармонь, и вскоре старые стены наполнились музыкой, слишком живой для места, где еще утром обсуждали позиции немецких пулеметов.

Сания сидела рядом с Айман и наблюдала, как Петр пытается убедить Валентину танцевать, хотя та сначала отказывалась. В конце концов он все-таки вытащил ее на свободное место между столом и стеной. Остальные начали освобождать пространство, кто-то захлопал, кто-то засвистел, Валентина пригрозила всем расправой, но уже через несколько секунд перестала сопротивляться и положила руку Петру на плечо.

Сания улыбнулась.

И почти сразу почувствовала, что перед ней кто-то остановился.

Она подняла голову.

Николай стоял рядом и протягивал ей руку.

Он не спросил.

Сания посмотрела сначала на ладонь, потом на него.

— Даже не сомневался?

— В чем?

— Что я соглашусь.

— Сомневался.

— Не похоже.

— Я хорошо скрываю.

Она усмехнулась.

Николай по-прежнему держал руку.

Сания вспомнила школьный коридор, музыку, Ермека и собственную неловкость от совершенно другого разговора, который последовал после того танца. Тогда Морозов стоял у стены и смотрел так, словно Ермек совершил что-то лично против него. Теперь никакой стены между ними не было.

Она вложила пальцы в его ладонь и встала.

Танцевать Сания умела. Не особенно хорошо и не настолько, чтобы задумываться о движениях, но достаточно, чтобы не смотреть себе под ноги и не считать шаги. В Алма-Ате Нюра несколько раз вытаскивала ее на танцы, поэтому сама необходимость двигаться в такт музыке не вызывала ни напряжения, ни страха.

Проблема оказалась совсем в другом.

Николай положил ладонь ей на талию.

Сания сразу почувствовала ее через ткань гимнастерки.

Не просто давление пальцев или тепло чужой руки. Прикосновение словно отделилось от всех остальных ощущений и стало главным, хотя вокруг продолжали говорить, смеяться, играть, кто-то прошел совсем рядом и едва не задел ее плечом. Николай приблизился ровно настолько, насколько требовал танец, но расстояние между ними показалось меньше того, к которому Сания была готова.

Она положила руку ему на плечо.

Под ладонью чувствовалась плотная ткань, под ней движение мышц, когда он менял шаг.

Николай посмотрел на нее.

— Что?

Сания поняла, что уже несколько секунд смотрит на его рот.

Она подняла глаза.

— Ничего.

Он чуть улыбнулся.

— Твой любимый ответ.

Сания отвернулась к Петру и Валентине, но через несколько секунд снова почувствовала взгляд Николая и вернулась к нему. Все происходило неправильно. Она прекрасно помнила, как танцевала с Ермеком. Тогда можно было разговаривать, смотреть по сторонам, думать о чем угодно, кроме его руки у себя на талии. Сейчас Сания пыталась слушать музыку и обнаруживала, что вместо нее следит за дыханием Николая, за тем, как меняется выражение его глаз, когда она случайно подходит чуть ближе, за собственными пальцами, лежащими у него на плече.

После обвала он уже целовал ее.

Один раз.

Этого почему-то оказалось достаточно, чтобы память вернула ощущение его губ с такой отчетливостью, будто произошло это несколько минут назад.

Сания едва заметно сбилась с шага.

Николай сразу придержал ее крепче.

— С Ермеком ты так не сбивалась.

Она посмотрела на него.

— Ты до сих пор это помнишь?

— У меня хорошая память. Особенно на то, что меня раздражает. .

Сания не удержалась от улыбки.

— Ты тогда был невыносим.

— Тогда?

— Сейчас просто лучше скрываешь.

Николай чуть наклонился к ней, чтобы слова не потерялись в музыке.

— Я вообще перестал скрывать.

От близости его голоса что-то неприятно и одновременно приятно сжалось под ребрами. Сания уже знала, о чем он говорит. Именно это и делало все хуже. Раньше можно было спорить с его поведением, искать практическую причину, раздражаться на ревность и делать вид, что ничего больше не существует. Теперь каждое прикосновение имело значение, потому что Николай однажды сказал его вслух.

Я люблю тебя.

Сания почувствовала, что ее рука на его плече сама немного сжала ткань.

Николай опустил взгляд на пальцы, потом снова посмотрел ей в лицо.

Музыка закончилась слишком быстро.

Только когда Николай убрал руку с ее талии, Сания осознала, насколько привыкла к ее теплу за эти несколько минут. На месте ладони осталось странное ощущение пустоты, почти физическое, и она еще мгновение стояла перед ним, хотя остальные уже расходились.

Николай тоже не отступал.

Еще?

Сания чуть не согласилась.

Ответ уже поднялся к губам, когда кто-то сзади позвал Николая. Воронцов стоял у входа и махнул рукой, требуя подойти.

Николай коротко выдохнул.

— Вернусь.

Сания хотела сказать, что не обещала его ждать, но он уже ушел, а реплика осталась невысказанной.

Почему-то это ее раздражало.

Она вернулась к столу, взяла кружку и обнаружила, что чай давно остыл. Айман разговаривала с Розой, Валентина наконец смогла сесть после очередного поздравления, Петр где-то спорил с гармонистом о музыке. Сания попыталась включиться в разговор, но несколько раз пропустила вопрос и в конце концов перестала притворяться, что слушает.

Коля появился рядом немного позже.

Теперь он был в чистой гимнастерке и впервые с момента ранения носил ремень нормально затянутым, а не ослабленным из-за повязки. Уже не пациент, не человек, которого нужно поддерживать на каждом длинном переходе, не тот, за кем Сания проверяла дыхание ночью. Просто Коля, каким он, вероятно, был до ранения.

Он кивнул на свободное место.

— Можно?

— Ты никогда раньше не спрашивал.

— Сегодня особенный день.

— Для Петра.

— Он бы с тобой поспорил. Сегодня все обязаны считать его свадьбу главным событием войны.

Сания улыбнулась.

Коля сел рядом.

Некоторое время они наблюдали, как Петр наконец уговорил гармониста сыграть другую мелодию и тут же получил от Валентины предупреждение не подходить к ней еще хотя бы пять минут.

— Странно видеть тебя без койки, — сказала Сания.

— Привыкла?

— К тому, что ты лежишь и выполняешь все, что тебе говорят? Очень.

— Жаль. Я только начал пользоваться преимуществами.

— Какими?

Коля посмотрел на нее.

— Ты постоянно была рядом.

Сания не сразу нашлась с ответом.

— Мог просто попросить.

— Теперь уже поздно.

Коля улыбнулся, но в глазах на секунду появилось то самое выражение, которое последние дни не давало ей покоя.

Она уже собиралась спросить, когда музыка началась снова.

Коля посмотрел туда, где несколько пар опять вышли на свободное место, потом протянул ей руку.

— Потанцуешь со мной?

Сания почти сразу вложила ладонь в его.

— Конечно.

Никакого колебания не возникло.

Коля помог ей встать, и они отошли немного в сторону, чтобы не мешать другим. Его ладонь легла ей на талию, Сания положила руку ему на плечо и через несколько шагов поймала себя на том, что снова разговаривает так же легко, как когда они лежали в санитарной землянке и спорили о Морзе, письмах Нюре и том, нужен ли ей когда-нибудь настоящий чертежный стол у окна.

— Знаешь, чего мне будет не хватать? — спросил Коля.

— Койки?

— Твоих бесконечных проверок.

— Могу продолжить.

— Нет. Тогда ты опять будешь рядом из-за того, что мне что-то нужно.

Сания посмотрела на него.

— А сейчас?

Коля едва заметно улыбнулся.

— Сейчас я просто танцую с тобой. .

С Колей было легко. Она слышала, что он говорит, могла отвечать, смеяться и следить за музыкой, не замечая расстояния между ними. Именно эта естественность почему-то впервые показалась ей странной.

Коля что-то рассказывал о Петре, и Сания действительно слышала слова, могла отвечать, смеяться, думать одновременно о музыке, людях вокруг и о том, что завтра, вероятно, снова будет задание.

Это было настолько естественно, что именно естественность впервые показалась странной.

Сания посмотрела на Колю внимательнее.

Он почувствовал изменение ее взгляда.

— Что?

— Ничего.

— Сегодня у тебя популярный ответ.

Она чуть нахмурилась.

— Морозов тоже так сказал.

Улыбка Коли изменилась едва уловимо.

— Не сомневаюсь.

Сания сразу пожалела, что упомянула Николая, хотя не понимала почему.

Коля отвернулся на мгновение, и его взгляд прошел куда-то за ее плечо.

Сания проследила.

Николай уже вернулся от Воронцова и стоял у стены рядом с Бекеном. Он смотрел на них.

На этот раз в его лице не было той плохо скрытой злости, которую Сания помнила по Ермеку. Он не подходил, не пытался вмешаться и даже продолжал слушать Бекена, хотя по тому, как редко отвечал, было ясно, где на самом деле находится его внимание.

И неожиданно Сания почувствовала тепло в груди.

Просто потому, что он вернулся.

Она слишком долго задержала на нем взгляд.

Когда снова посмотрела на Колю, тот уже не улыбался.

Не был сердит.

Именно это оказалось хуже.

Музыка подошла к концу. Коля остановился и убрал руку с ее талии.

Сания ничего не почувствовала после ее исчезновения.

Эта мысль пришла настолько неожиданно, что она почти испугалась собственной ясности.

Коля посмотрел на дверь.

— Пройдемся немного?

Сания вспомнила последние дни, его попытки заканчивать разговор раньше, странную фразу утром после признания Николая и тот взгляд возле санитарной землянки после обвала.

— Давай.

Они вышли.

Снаружи оказалось значительно холоднее. После тесной теплой землянки воздух сразу обжег лицо. Музыка за спиной стала тише, приглушенная бревнами и землей, но все еще различимая. Небо было ясным, редкие звезды проступали между тонкими облаками, а дальше, за частью, время от времени вспыхивал слабый свет далеких разрывов.

Коля пошел по утоптанной тропе между землянками.

Сания шла рядом.

Некоторое время он ничего не говорил.

Она выдержала минуты две.

— Ты сам меня позвал.

— Да.

— И?

Коля улыбнулся краем рта.

— Ты никогда не давала человеку времени собраться с мыслями?

— Если он заранее знал, что собирается говорить, нет.

— Логично.

Они дошли до старого грузовика, стоявшего у края дороги. Здесь людей почти не было, только издалека доносились голоса караульных.

Коля остановился.

Сания повернулась к нему.

Он посмотрел на нее и вдруг тихо рассмеялся.

— Нюра действительно очень многое про тебя рассказывала.

Сания нахмурилась.

— Это сейчас к чему?

— К тому, что я думал, будто буду лучше подготовлен.

— К чему?

Коля опустил взгляд, провел большим пальцем по краю ремня и снова посмотрел на нее. Легкость, с которой он обычно разговаривал, исчезла, но вместо нее не появилось ни театральной серьезности, ни мучительной нерешительности. Он просто впервые позволил Сании увидеть, насколько трудно ему дается то, что он собирается сказать.

— Ты спрашивала, почему я от тебя отдаляюсь.

Сания замолчала.

— Да.

— Я тогда ответил не очень понятно.

— Это мягко сказано.

Коля чуть улыбнулся.

— Я надеялся, что ты не станешь разбираться.

— Почему?

— Потому что тогда мне не пришлось бы объяснять.

— Плохой план.

— Уже понял.

Сания ждала.

Коля несколько секунд смотрел куда-то в сторону дороги.

— Когда Нюра впервые начала писать про тебя, ты была просто человеком из ее жизни. Потом писем стало больше. Я привык спрашивать, как ты, нашла ли что-нибудь про Марлена, закончила ли учебу, продолжаешь ли стрелять. Мне казалось, что я тебя немного знаю, хотя на самом деле никогда не видел.

Сания слушала молча.

— Потом я встретил тебя здесь, — продолжил он. — И понял, что Нюра половину вещей вообще не умела нормально объяснять.

— Каких?

Коля посмотрел на нее.

— Например, почему о тебе так трудно перестать думать.

Сания перестала дышать на секунду.

Теперь многое стало понятнее раньше, чем он произнес следующие слова.

Коля увидел это.

— Вот примерно такого выражения я и боялся.

— Какого?

— Когда ты уже поняла, но еще надеешься, что речь о чем-нибудь другом.

Сания хотела возразить.

Не смогла.

Коля выдохнул и продолжил уже без попытки смягчить:

— Я тебя люблю, Сания.

Где-то далеко прогремел разрыв.

Она услышала его отчетливо.

Услышала музыку за стенами землянки.

Чьи-то шаги.

Собственное дыхание.

И почти сразу поняла еще одну вещь.

Ответ.

Когда Николай сказал ей те же слова на старой дороге, внутри будто исчезла привычная опора. Сания не понимала, что должна сделать с услышанным, где искать собственное чувство и почему один человек вдруг оказался способен настолько изменить воздух вокруг нее простой фразой. Она сказала ему единственную правду, которая тогда существовала: что не знает.

С Колей никакой пустоты не возникло.

Она знала.

И именно эта ясность оказалась болезненной.

— Коля...

Он едва заметно качнул головой.

— Не торопись говорить то, что должно сделать мне легче.

Сания нахмурилась.

— Я не собиралась.

— Хорошо.

— Ты мне очень дорог.

Коля закрыл глаза на мгновение и тихо усмехнулся.

— Вот этого я и боялся услышать.

— Почему?

— Потому что после этих слов обычно идет продолжение.

Сания замолчала.

Он посмотрел на нее спокойно.

— И оно у тебя есть.

Она хотела сказать, что никакого продолжения не придумала.

Но это было бы неправдой.

— Я не хочу тебя потерять.

— Это не то же самое.

— Я понимаю.

Слова вышли быстрее, чем Сания ожидала.

Коля чуть изменился в лице.

Не потому, что услышал отказ. Скорее потому, что понял: ей действительно не нужно много времени.

Сания тоже это поняла.

И от этого стало еще тяжелее.

— Когда ты начал любить меня? — спросила она.

— Не могу назвать день.

— Ты всегда все можешь объяснить.

— Не это.

Он немного подумал.

— Сначала мне просто нравилось с тобой разговаривать. Потом я начал ждать, когда ты придешь. Потом поймал себя на том, что каждый раз слышу твои шаги раньше других и надеюсь, что ты идешь ко мне.

Сания вспомнила санитарную землянку.

«Ты выходишь, здесь становится слишком тихо».

Тогда она усмехнулась.

Теперь фраза приобрела другой смысл.

Коля коротко посмотрел в сторону землянки, откуда доносилась музыка.

— Теперь стало понятно, что ждать удобного момента бессмысленно.

Сания тоже подумала о Валентине.

Если всю жизнь ждать дня, когда станет безопасно любить человека, можно вообще не успеть.

— Из-за Николая? — спросила она.

Коля не стал притворяться, будто не понял.

— Отчасти.

— Ты поэтому последние дни уходил?

— Да.

— Потому что понял, что между нами что-то изменилось?

— Потому что ты начала позволять ему быть рядом иначе.

Сания напряглась.

— Как иначе?

Коля посмотрел на нее почти с прежней мягкой насмешкой.

— Ты действительно хочешь, чтобы я перечислил?

— Да.

— Нет.

— Почему?

— Мне и так сегодня достаточно плохих решений.

Она едва не улыбнулась, но не смогла.

Коля продолжил уже серьезнее:

— Сначала я думал, что проблема только в нем. Морозов смотрел на меня так, будто я лично придумал существование Нюры, чтобы иметь повод с тобой разговаривать. Это даже было немного смешно.

— Было.

— Потом перестало.

— Когда?

Коля помолчал.

— Когда я понял, что ты тоже начала на него смотреть.

Сания почувствовала, как внутри что-то сдвинулось.

— Я всегда на него смотрела.

— Не так.

Всего два слова.

Но они попали туда, куда не смогли попасть десятки собственных попыток Сании разобраться в себе.

Сания вспомнила танец с Николаем: его руку на своей талии, тепло, которое осталось даже после того, как он отпустил ее, и то странное напряжение, из-за которого приходилось заставлять себя следить за музыкой вместо его лица. Она помнила, как несколько раз ловила себя на взгляде к его губам и как почти согласилась на второй танец еще до того, как Воронцов позвал Николая.

Потом она подумала о Коле. Его ладонь лежала почти там же, расстояние между ними было таким же близким, и все же рядом с ним Сания чувствовала совсем другое. Ей было тепло, спокойно и хорошо, в этом спокойствии не было ничего чужого или неприятного, наоборот, оно было дорого ей своей привычностью. Но дыхание не сбивалось, музыка не уходила на второй план, и ей ни разу не приходилось заставлять себя смотреть куда-нибудь еще.

Сания подняла глаза на Колю. Он выдержал ее взгляд.

— Ты сейчас думаешь о нем.

Это не было обвинением.

Поэтому врать оказалось невозможно.

— Да.

Коля медленно кивнул.

Сания почувствовала вину.

— Прости.

— Не за что.

— Есть за что.

— За что именно? За то, что не влюбилась в человека в ответ?

Она не нашла ответа.

Коля продолжил:

— Ты никогда мне ничего не обещала. Даже не понимала, что происходит.

— Это делает только хуже.

— Для кого?

— Для тебя.

Он чуть улыбнулся.

— Вот теперь ты меня жалеешь.

— Нет.

Сания сказала это резко и сразу поняла, что именно это правда.

Она не жалела Колю.

Ей было больно за него. Не хотелось быть причиной этой боли. Хотелось вернуть все в состояние, где они могли сидеть рядом часами, разговаривать о Нюре и Марлене, спорить о будущем, и ни одно слово не имело второго смысла.

Но жалости не было.

Потому что Коля не выглядел человеком, которого нужно спасать от собственного чувства.

— Хорошо, — сказал он. — Это уже лучше.

— Что будет теперь?

Коля отвел взгляд.

— Не сегодня.

— Что не сегодня?

— Давай хотя бы одну вещь решать за раз.

— Ты снова собираешься заканчивать разговор?

Он улыбнулся.

— Видишь? Я все-таки научился.

Сания вспомнила его прежние слова и вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то тяжелое.

— Я не хочу, чтобы ты исчез.

Коля посмотрел на нее внимательно.

— Я не исчезну сегодня.

Слово «сегодня» осталось между ними.

Сания услышала его слишком хорошо.

— А завтра?

Он не ответил сразу.

— Завтра будет завтра.

Этот ответ ей не понравился.

— Сания.

Он произнес ее имя мягко, но в голосе впервые появилась граница.

— Я сказал тебе правду не для того, чтобы ты теперь отвечала за то, что я с ней буду делать.

Она замолчала.

Это было очень похоже на то, что Николай сказал ей после собственного признания. Он тоже не требовал ответа и не заставлял выбирать, а просто оставил ей свою правду и продолжил жить рядом так, будто любовь давала ему право заботиться, но не право требовать чего-либо взамен.

Теперь Сания вдруг ясно увидела, что рядом с ней оказались два человека, испытывавшие к ней одно и то же чувство, и все же сама она существовала рядом с каждым совершенно по-разному.

Она шагнула к Коле и обняла его прежде, чем успела подумать, нужно ли это делать. Так когда-то брала Нюру за руку после известия о войне и так же держала людей, которых боялась потерять, когда уже не оставалось никакого другого действия, способного что-нибудь изменить.

Коля замер всего на мгновение, а потом обнял ее в ответ. Его руки были теплыми и знакомыми, и Сания прижалась щекой к его плечу, чувствуя одновременно боль и то глубокое спокойствие, которое всегда возникало рядом с ним. Именно теперь эта спокойная близость впервые позволила ей окончательно увидеть разницу между тем, что она чувствовала к Коле, и тем, что происходило с ней рядом с Николаем.

Через несколько секунд Коля первым разомкнул объятие.

— Иди.

— Куда?

Он посмотрел в сторону землянки.

Сания не двигалась.

— Я могу остаться.

— Вот этого как раз не надо.

— Почему?

Коля улыбнулся, и впервые за весь разговор улыбка получилась почти прежней.

— Потому что тогда я начну надеяться, что ты осталась по той причине, по которой мне хочется.

Сания почувствовала, как снова сжимается грудь.

— Ты иногда говоришь очень неприятные вещи.

— Нюра предупреждала?

— Нет.

— Значит, хоть что-то скрыла.

Сания наконец слабо улыбнулась.

Коля отступил на шаг.

— Иди, Сания.

На этот раз она послушалась.

Музыка стала громче по мере приближения к землянке. Кто-то уже пел вместе с гармонистом, Петр пытался перекричать остальных, Валентина требовала, чтобы ему перестали наливать. Все осталось почти таким же, каким Сания оставила несколько минут назад, и от этого было странно: внутри нее что-то окончательно сдвинулось, а люди продолжали смеяться, пить чай и поздравлять молодоженов.

Она остановилась у входа.