Девушка, которой не было

Глава 1

Аннотация.

У вас был момент, изменивший всю вашу жизнь?

Один момент. Одна секунда, в которую ты говоришь «да» вместо «нет».

Одна ложь, которая становится кошмаром.

Один его взгляд в коридоре и моя жизнь становится не моей.

Если бы я тогда знала, чем все обернется, я бы не сделала этого.

Я бы не причинила столько боли. Себе и всем, кто оказался рядом.

Вернуться назад невозможно.

Но в воспоминаниях я снова и снова прокручиваю тот день.

Первое сентября. Девять месяцев назад.

***

– Надо благодарить инвесторов академии, которые выделили квоты, чтобы способные ученики смогли здесь учиться, Вика, – всю дорогу причитала мама, перекрикивая радио. – Они выделили их, чтобы подмазаться к будущим избирателям, – ответила я. – Не порти сестре настроение перед учебой, Рита. Да, моя сестра стала одной из везунчиков, которые получили квоты. Точнее, не совсем она, но… Я выдохнула, накинула капюшон и отвернулась к окну. За деревьями показалось здание из тёмного камня с гербом над входом. Оно было похоже на санаторий, в который мама когда-то ездила по профсоюзной путёвке, – только в маминых рассказах там облезала краска, а здесь даже фонари выглядели так, будто их протирают каждое утро.

Мои мысли прервал громкий сигнал автомобиля. Мы встали в очередь за полтора километра до ворот. Я никогда в жизни не видела такой пробки. Не из-за количества машин – их было, может, штук сорок. Из-за того, какие это были машины. Чёрные внедорожники с тонировкой в ноль. Низкие седаны, которые я видела только на видео в интернете. Один, цвета мокрого асфальта, стоял с заведённым мотором, и за рулём сидел человек в перчатках. В сентябре. В перчатках. За рулем.

А между ними ползла наша серая «Лада» с вмятиной на левом крыле, которую мы не чинили третий год. – Мам, – сказала Вика с переднего сиденья. – Останови, не доезжая. – Мы ещё не приехали. – Вот там, за автобусом. – Вика. – Мам. Пожалуйста. Мама молчала секунды три. Я видела в зеркале, как у неё дёрнулась щека. Потом она включила поворотник и медленно начала останавливаться, не доезжая. Мотор заглох с характерным кашлем, который у нас в семье называли «он просто устал». – Я помогу с сумкой, – сказала мама. – Не надо, – настойчиво просила сестра. – Я донесу до ворот и всё. – Мам, не надо. Правда. Я расстегнула ремень и набрала побольше воздуха. Больше всего мне хотелось сейчас вернуться обратно домой и рассказать обо всём происходящем своему кактусу. – Я донесу, – сказала я. Обе обернулись одновременно. Они, кажется, забыли, что я вообще здесь. – Ты? – сказала Вика. – А что. – Ты в толстовке. И ты вообще причесывалась сегодня? – скептично спросила сестра. – Я не буду снимать капюшон. Она посмотрела на меня. Потом на маму. – Ладно, – сказала она. – Только быстро.

Первое, что я почувствовала, – аромат. Воздух пах свежескошенной травой, мокрым камнем и деньгами. У нас же во дворе пахло асфальтом и баками.

Я достала сумку из багажника. Я посмотрела вперёд, на поток идущих к воротам людей, и начала считать. У девушки в светлом пальто было три чемодана, и их катил человек в форме. У парня впереди – два и чехол, в каком возят костюмы. У кого-то сзади разгружали багажник вчетвером. Одна сумка была только у нас.

– Это же чёртов рай! А эти люди, наверное, даже не знают, что такое съёмное жильё, – удивленно сказала сестра, улыбаясь своей широкой сияющей улыбкой.

– Главное учись, – говорила мама, идя за нами. – Вика, ты слышишь? Если квоту снимут, мы не потянем. Мы не потянем вообще никак, ты понимаешь? – Мам, я поняла. – Я серьёзно. Я тут считала, если даже я возьму вторую смену... – Мам. – Я просто хочу, чтобы ты понимала. – Я понимаю! Вика сказала это громче, чем хотела. Две девушки впереди обернулись. Она тут же сбавила тон. – Прости. Я понимаю. Честно. Давайте лучше селфи сделаем все вместе?! Вика достала телефон, открыла камеру.

Два проходящих мимо парня увидели нас и начали смеяться между собой, потом крикнули нам: – Фото здесь запрещены! Увидят и телефон отберут, крошка! Пауза. Вика смущенно опустила глаза и пробормотала: – Вообще-то это нарушение Конституции. – А ты что, читала Конституцию? – ехидно спросила я. – Я луше дождусь, когда о ней снимут сериал.. – Дочь, а ты вообще правила академии читала? Вика покачала головой. – Вик, когда тебя берут по квоте, нужно сразу понимать, за что тебя могут исключить. Всякое бывает. Вика улыбнулась и промолчала.

– Ты сама, Вика. Слышишь? Сама, гордость семьи. – мама поправила ей воротник, хотя он был в порядке. Вика кивнула. А я смотрела в сторону, на фонтан.

Мы остановились недалеко от входа, и людей стало сильно больше. Я натянула свой капюшон как можно сильнее, чтобы привычно спрятаться. И от солнца, и от людей. Я посмотрела на свою сестру. Мама гладила эту форму в шесть утра, и от рукава до сих пор пахло утюгом. Тёмно-синий пиджак сидел на Вике так, будто она носила его всю жизнь. Рыжий хвост, стрелки, серьги-кольца. Двадцать две тысячи за два комплекта – я слышала, как мама считала на кухне. На мне была толстовка, которой четыре года.

Вдалеке девушка стояла растерянно. Она явно не знала этой территории и блуждала так же, как и мы. – П…п…привет! А ты тоже по квоте? Меня Соня зовут! Я увидела, что вы тоже не знаете территорию, и подумала… может, ты тоже новенькая… если нет… – перед нами стояла худая растрепанная девочка, ее большие очки с огромными линзами свисали с курносого носа, а жидкие волосики были собраны в небольшой хвостик. – Да, я новенькая! – с улыбкой протянула сестра. – Для квотников отдельный вход, не у главных ворот, я уже все узнала, – Говорят, нас всего двое в этом году, кто потянул экзамен и смог сюда пройти. И ты знала, кстати, что до академии практически все учащиеся посещали Младшую школу для детей элиты? – бормотала она себе под нос. Сестра ахнула. – Да, только мы с тобой две белые вороны, – усмехнулась та.

Я быстро попрощалась и пошла к машине. Социальная батарейка на сегодня была перегружена максимально, и я решила одна наблюдать из окна машины в ожидании мамы. В целом, привычная роль.

Вдруг люди как-то замедлились, повернули головы в одну сторону. К шлагбауму подъехал чёрный внедорожник. Огромный, блестящий так, что в его боку отражался фонтан за оградой. Он не встал в очередь. Он просто подъехал, и шлагбаум поднялся сам, без разговоров с охраной.

Задняя дверь открылась. Вышел парень. Высокий, тёмные волосы чуть короче, чем носили остальные. Пиджак расстёгнут, галстука нет вообще, хотя у всех вокруг он был. В ухе блеснула серьга. Из багажника уже выгружали чемоданы. Их было три. Доставал их мужчина в тёмной куртке. Не водитель – водитель остался за рулём. Кто-то ещё.

Я приоткрыла окно и стала всматриваться. И поймала себя на том, что смотрю не отрываясь. Не на чемоданы. На то, как он двигается. У него была странная походка – очень экономная, без единого лишнего движения, как будто ему не надо занимать собой пространство, потому что пространство и так его. Я такого раньше не видела. У нас во дворе парни ходят широко, громко, с размахом. Так ходят, когда надо, чтобы заметили. Но он шёл так, как будто ему всё равно, заметят или нет.

Он подошёл к мужчине с чемоданами и сказал что-то вполголоса. Я расслышала только интонацию. Мужчина коротко кивнул. Потом парень обошёл машину и наклонился к переднему окну, которое опустилось наполовину. Внутри сидел человек. Я видела профиль и телефон, прижатый к уху. – Пап. Прощаться будем? – Да-да, сейчас. Пауза. В трубку: – Нет, я слушаю, продолжайте. И снова, не отрываясь: – Иди. Я позвоню. Стекло поползло вверх.

Парень постоял секунду, глядя на закрывшееся окно. Я смотрела на его спину и почему-то не могла отвести глаз. Так стоят, когда уже знают, что не позвонят. Он развернулся и пошёл к воротам.

От главного входа навстречу ему быстрым шагом двинулась женщина в сером костюме. – Илья Власов! – Голос у неё был громкий и очень радостный. – Боже мой, мы вас так ждали. А Роман Сергеевич? – В машине. – Он выйдет? – Он занят. – Да-да, конечно, я понимаю, такой человек, такая занятость. – Улыбка не сдвинулась ни на миллиметр. – Вы передайте ему нашу огромную благодарность. После такого пожертвования у нас ведь теперь новый спортивный блок. Всё благодаря вашей семье. – Передам. Он сказал это ровно. Без всякого выражения.

Чуть в стороне от него остановился светлый седан. Из него вышла женщина в длинном пальто, и я сразу поняла, что где-то видела это лицо. Не лично. По телевизору или в ленте. Следом вышла девушка. Высокая, светлые волосы собраны низко, спина идеально прямая. – Подожди, я причешусь, – сказала женщина. – Вдруг снимают. – Мам, ты и так всегда замечательно выглядишь. – А надо еще лучше! – Она достала зеркальце. – Так. Анастасия, давай. Иди, я за тобой. – Вообще-то я Ася. – Анастасия звучит дороже.

Девушка ничего не ответила. Она просто стояла и ждала, пока мать уберёт зеркальце. Лицо у неё при этом не выражало ровным счётом ничего. К ним подбежала женщина лет сорока с телефоном. Видимо, родственница кого-то из учеников. – Извините! Можно с вами сфотографироваться? – Конечно, с большим удовольствием! Лицо женщины включилось мгновенно, как лампа. А её дочь отошла на два шага и стала смотреть на деревья. Я видела её профиль. Она смотрела на эти деревья так, как смотрят на обои в кабинете, где ждёшь уже третий час.

Мама резко открыла дверь, и мои размышления резко прервались, я будто снова попала в свою реальность из какой-то сказки. Она повернула ключ. – Поедем домой, а то скоро у тебя репетитор.

Мы отъехали, и я обернулась. Ворота закрылись за Викой сами – как за всеми, кто здесь свой. Мама молчала до самого шоссе. Я смотрела в заднее стекло и думала, что впервые в жизни мы с сестрой будем засыпать в разных местах.

Глава 2

Наша комната. Двухъярусная кровать. Внизу Викина, с комом одеяла, который она никогда не расправляла, – сегодня утром она в последний раз из него вылезла и в последний раз не заправила. Наверху моя, застеленная даже в спешке. Дешёвые часы у двери, которые отставали на четыре минуты. На подоконнике Ёжик. Я поставила сумку на пол, села на стул напротив окна и впервые за весь день сняла капюшон. – Ну вот, – сказала я. – Остались мы с тобой вдвоём. Ёжик, как обычно, не имел по этому поводу никакого мнения. Я отвоевала его у нашей соседки года три назад, когда она собралась его выбрасывать. Он не цвёл, и соседка сказала, что смысла в нём нет. Я тогда очень обиделась – не за него, а почему-то за себя. Вика всегда говорила, что я сама похожа на ёжика – с иголками и закрытая, это имя и закрепилось за моим новым маленьким другом. И все же воздух в квартире стал другой. Слишком свободный. И слишком пустой. В семь часов мама позвала ужинать. Я еще из комнаты чувствовала аромат любимой выпечки Вики. Обычно мама готовила булочки с маком, чтобы порадовать сестру. «Странно, что она приготовила их сейчас, – подумала я. – Наверное, еще не может принять, что сестра уехала». – Ты ингалятор делала сегодня? – спросила мама, накрывая на стол. – Да. – Покажи. Я достала ингалятор из кармана. Мама посмотрела на счётчик доз – сколько осталось. Она проверяла. Семнадцать лет, а она до сих пор проверяла. Ночью я лежала наверху и смотрела в потолок, до которого было сорок сантиметров. Внизу было пусто. За семнадцать лет подо мной всегда кто-то дышал. Я знала этот звук так же, как знала запах маминого крема, – не замечала, пока он был. И вот теперь его не было, и в комнате стало слишком много воздуха. Я лежала и думала одну вещь, о которой не думала весь день, потому что весь день было чем заняться. Экзамен сдавала я.

Это было в июне. Заявка на квоту подавалась в апреле, и подавала её мама, и подавала она за Вику, потому что это было очевидно: Вика заканчивает школу нормально, Вика общительная, Вика выдержит. Мне она даже не предложила. Не из вредности – ей просто в голову не пришло отправлять в закрытую академию девочку, которая два года не ходит дальше поликлиники. Девочку, которая до сих пор не может отойти от смерти отца. А потом пришло письмо: отбор, вступительный экзамен, три предмета, в субботу, десятого июня. И Вика за неделю до этого поехала с девочками на дачу, вернулась с температурой тридцать девять и пролежала четыре дня.

Я помню, как она сидела на кровати, красная, сиплая, с полотенцем на лбу, и говорила: – Всё. Всё, Рит. Я туда не доеду. Я даже до туалета дойти не могу. – Попроси перенести. – Я просила! Они сказали, отбор один, второй волны нет. И заплакала. Она редко плакала по-настоящему. Обычно у неё это было на публику – для мамы, для учителей, с паузой и правильным лицом. А тут она сидела, слезы текли по ее красивым щекам, и она даже не вытирала их. – Мама меня убьёт, – сказала Вика. – Не убьёт. – Рит, ты не понимаешь. Она уже копить начала на мою форму. Она ещё даже не знает, поступлю я или нет, а она уже копит, понимаешь?

И я сказала. Я до сих пор не знаю, почему. Вернее – знаю, но мне не нравится этот ответ. – Хочешь, я поеду? Вика подняла голову. – Куда? – На экзамен. Вместо тебя. Она моргнула. – Ты серьёзно? – Там же по паспорту, наверное. Мы же одинаковые. – Рита!

Я ехала одна, через весь город.

Я соврала маме, что еду к бывшей однокласснице, хотя со всеми одноклассниками я виделась примерно года два назад. Тогда я была в школе в последний раз. Паспорт Викин лежал у меня в кармане куртки, и всю дорогу я держала на нём руку. Экзамен был в центре города, в каком-то арендованном зале, и нас там было человек сто восемьдесят. Сто восемьдесят человек на два места. Женщина на входе посмотрела в паспорт, потом на меня, поставила галочку и сказала: «Проходите, Виктория». Три секунды. Вот сколько потребовалось, чтобы я впервые стала своей сестрой.

Математику я написала за сорок минут из девяноста. Русский – за час. А на сочинении я забыла, что я не я. Тема была про то, может ли человек изменить свою судьбу, и я сидела и писала два с половиной часа, и даже не заметила, как закончилось время, и женщина подошла и забрала лист прямо из-под руки. Я вышла на улицу и первые метров двести шла и улыбалась как дура.

Письмо пришло через три недели. «Уважаемая Виктория Александровна, поздравляем, вы прошли отбор». Мама кричала так, что соседка снизу постучала по батарее. Она звонила всем подряд – бабушке, тётке, какой-то Наталье с работы – и говорила в трубку: «Моя поступила! Представляешь? Сама! Из тысячи человек, там конкурс был дикий!» Вика стояла в дверях комнаты и смотрела на меня. – Рит, – сказала она тихо, когда мама вышла на балкон продолжать. – Слушай. – Не надо. – Я скажу ей. – Не говори. – Почему?

Вот тут и была вся правда, и я её сказала. – Потому что я туда не поеду, – сказала я. – В смысле? – В прямом. Даже если ей сказать – я туда не поеду. – Почему?! Я помолчала. – Потому что я боюсь, – сказала я.

И это было честно. Я два года не выходила из дома дальше поликлиники. Я разучилась разговаривать с людьми, которых не знаю. У меня в магазине до сих пор потеют ладони, когда кассир задаёт вопрос не по сценарию. Я могла написать лучшее сочинение из ста восьмидесяти человек. И не могла прожить там одну неделю. – Ты заслужила, – сказала Вика. – Я сдала экзамен. Это не одно и то же. – Рит. – Езжай, – сказала я. – Правда. Мне это не нужно.

А мама так и не узнала. Она до сих пор ходит и всем рассказывает: моя девочка сама, из тысячи человек, конкурс был дикий. Иногда она говорит это при мне. И я киваю.

Глава 3

Проходит две недели. Вика пишет редко, и то только после занятий и тренировок, по вечерам. Она рассказывает, что подружилась с той девочкой, которую мы встретили у ворот. Что эта девочка тоже новенькая квотница и им тяжело привыкнуть к комендантскому часу. Что есть «свои», а есть квотники. Что есть «свита короля» академии, которой можно все. И есть квотники, для которых каждое замечание равно концу всей жизни.

Я лежу на своей верхней полке, считаю сантиметры до потолка. Ровно. Сорок. Выдыхаю и ловлю себя на мысли, от которой сердце начинает биться сильнее. Я уже два часа представляю, как у сестры проходит жизнь в академии. Как она гуляет по территории, знакомится с учениками. Неужели это могла бы быть я?

Мысли закручиваются одна за одной. Я чувствую, как вспотели ладони. Странный ком подходит к горлу. Боже, я веду себя так глупо, но… Кто же был тот загадочный парень, перед которым все расступились? А та блондинка, какая она на самом деле?

На занятиях телефоны у них сдают в ячейки, но социальные сети у академии точно есть. Мама уже точно заснула после двенадцатичасовой смены, значит, я точно еще долго не буду спать.

***

Академия «Наследие». Сайт грузится медленно, как будто ему некуда спешить. Там, похоже, не спешит никто. Фонтан. Аллея. Главный корпус из тёмного камня. Библиотека с лестницей на второй ярус. Бассейн – синий, пустой, с подсветкой. Стадион с трибунами, как в телевизоре. Я листаю минут двадцать. Потом закрываю глаза и представляю: вот я иду по этой аллее. Вот захожу в эту библиотеку. Вот сажусь у этого окна. И открываю глаза. Тумбочка. Ёжик. Часы, которые отстают на четыре минуты.

Фонд Власовых.

Ссылка внизу сайта, мелким шрифтом. «Программа равных возможностей. Мы верим, что талант не зависит от происхождения». И фотография. Двое у фонтана. Девочка в очках. Похожа на ту, которую мы встретили. И моя сестра. Она улыбается. Очень хорошо улыбается. Прям отлично. Я смотрю на эту фотографию долго. Потом сохраняю её себе. Сама не знаю зачем. Роман Власов. Его в интернете много. Интервью. Стройки. Перерезанные ленточки. Спортивный комплекс имени Елены Власовой – он стоит у входа в костюме и смотрит в камеру, и у него приятное спокойное лицо. Я ищу сына. «Илья Власов». Мысли о нем врываются в мое пространство и завладевают мной. Ничего. Страница футбольной команды. Групповые снимки, двадцать человек в форме, лица крошечные. «Капитан команды – И. Власов». Номер десять на спине, фотография сзади. Больше ничего. Ни одной фотографии лица. Ни одного профиля. Как будто его нет. Я сижу перед экраном и думаю странную вещь. Его отца в интернете больше, чем меня в жизни. А его самого – меньше, чем меня. Мы с ним, наверное, единственные люди в этой академии, которых никто не видел. Не видел настоящими. Я тогда ещё не знала, насколько это правда.

Мама встаёт в шесть. Я слышу это сквозь сон – щелчок выключателя на кухне, шорох пакетов, звон кастрюли о плиту. Потом запах. Сначала лук. Потом что-то сладкое, дрожжевое, тёплое. Булочки с маком. Вика приезжает в час. Я лежу наверху и смотрю в потолок. Сорок сантиметров. Внизу, на Викиной кровати, мама с вечера разложила чистое бельё. Наволочка с ромашками – та, что Вика любит. Полотенце сложено квадратом. Я не обижаюсь. – Рит, ты встала? – Встала. – Иди помоги, у меня руки в тесте. Я спускаюсь. Кухня похожа на поле боя. На плите три кастрюли. В духовке что-то шипит. На столе миска с фаршем, миска с салатом, противень с булочками. Все говорит о скором приезде сестры. Мама в фартуке, с мукой на щеке, со своим самым счастливым лицом. Я, похоже, буду видеть это лицо раз в две недели. Оно не для меня. – Порежь огурцы, – говорит мама. – Мелко. Вика любит мелко. Я режу. Нож стучит по доске. Тук. Тук. Тук. – Подышала утром? – спрашивает мама, не оборачиваясь. – Да. – Покажи. Я вытираю руки, достаю из кармана ингалятор. Мама берёт его мучными пальцами, смотрит в окошко. Сорок шесть. Вчера вечером было сорок семь. Она кивает и возвращает. – Мам. – М? – Мне к врачу сегодня. Она оборачивается. – В смысле к врачу? Какому? – К пульмонологу. Перенесли приём. Позвонили вчера вечером. – Почему я не знаю? – Ты спала после смены. Мама смотрит на меня. Потом на часы. Потом на духовку. Я вижу, как у неё в голове всё складывается. Вика в час. Мясо до двенадцати. Булочки ставить в одиннадцать. – Во сколько? – В десять. – Господи, Рита. – Она вытирает лоб, и мука размазывается сильнее. – Ну почему сегодня. Она всегда ходит со мной. Два года. Каждый приём. Она сидит в коридоре с моей карточкой на коленях, а потом заходит и задаёт врачу вопросы, ответы на которые я слышала сотни раз. Это всегда что-то вроде «надо меньше нервничать», «астма начала проявляться от пережитого стресса»... Я жду. – Сама дойдёшь? – спрашивает мама. Вот и всё. Два слова. Я знала, что она это скажет. Я на это и рассчитывала. Я специально выбрала сегодняшний день, когда приезжает Вика, день, когда маме некогда. И всё равно внутри что-то обрывается. Тихо. Как нитка. – Дойду, конечно. – Карточку возьми. И телефон заряди. И если что – сразу звони. – Хорошо. – И ингалятор! – Он со мной. Мама уже снова у плиты. – Вот и умница. В подъезде я переодеваюсь между пятым и шестым этажом. Все равно каждый раз боюсь, что мама спустится с нашего седьмого. Ну так, внезапно что-то решит здесь проверить. Тревожка – мое все. Джинсы в рюкзак. Под ними – старые спортивные штаны, которые я надела ещё дома, под джинсы, чтобы мама не увидела. Кроссовки я вынесла вчера вечером и спрятала за мусоропроводом. Они там. Серые, стоптанные, с отклеивающейся подошвой на левом. Остатки от занятий физрой еще в школьные времена. Я зашнуровываю их, сидя на ступеньке. Пахнет кошками и чьими-то сигаретами. Самое неподходящее место для того, чтобы начать новую жизнь. Потом я достаю из кармана второй ингалятор. Не тот, где видно, сколько осталось доз. Другой. Маленький, синий, без счётчика. «Скорая помощь». Встряхиваю. Выдыхаю до дна. Пшик. Задерживаю дыхание на десять секунд, как учили. Раз. Два. Три.

На десятой лёгкие разжимаются, как кулак. Врач говорил: перед нагрузкой можно. Мама об этом не знает. Мама не знает про нагрузку. На улице прохладно. Конец сентября, восемь градусов, ветер с реки. Холодный воздух – мой главный враг. Это я тоже знаю от врача.

Я выхожу во двор. Гаражи. Детская площадка, на которой лет пять никто не играет. Тополя, которые сбросили половину листьев. Асфальт с трещинами, в трещинах вода. Мой стадион. Мой рай. Я начинаю шагом. И в голове каждый раз мысль, что мама как-то увидит меня. Где-то с начала весны я начала снова заниматься бегом, когда врач сказал, что у меня есть улучшения. Мама об этом не знает. Вика тоже. После пережитого стресса и обострившейся астмы мне нелегко снова начать бегать. Мой темп жизни полностью поменялся. Но я должна дать выход внутреннему напряжению.

Я должна бегать. Двадцать метров. Тридцать. До угла гаражей. Тело помнит. Тело всегда помнит то, что хочется забыть. Под рёбрами ложится ладонь. Ещё не тяжёлая. Ещё просто напоминает: я здесь. Я всегда здесь. Я ускоряюсь. Мне хочется убежать от себя. Первые две минуты – самые плохие. Каждый раз. Воздух холодный и острый, он царапает горло изнутри, как будто я глотаю стекло. Грудь сжимается. Сердце бьётся не там, где должно, – в горле, в ушах, в кончиках пальцев. И голос. Он всегда приходит на второй минуте. Остановись. Ты не можешь. Ты больная. Это не мой голос. Это голос из больничного коридора два года назад. Это мамин голос в три часа ночи, когда я хрипела на кровати, а она сидела рядом с телефоном в руке и не знала, звонить в скорую или нет. Это голос врача, который сказал слово «хроническое», и мама после этого час сидела в машине, не заводя мотор. Хроническое. Я бегу вдоль гаражей. Вдох носом. Выдох ртом. Вдох носом. Не получается. Воздух застревает на полпути, как в узком горлышке. Я хватаю ртом – и это ошибка, холод бьёт прямо в лёгкие, и я закашливаюсь на бегу. Не останавливаться. Не останавливаться.

Помню, как папа бегал по утрам. Я помню это смутно, как сквозь воду. Он выходил в шесть, когда мы с Викой ещё спали. Возвращался красный, мокрый, пахнущий улицей, и ставил чайник. Один раз он взял меня с собой. Мне было девять. Я пробежала до угла и разревелась, потому что закололо в боку.

Он сказал: колет – значит, живая. Бежим дальше. Потом это стало нашей привычкой. Мы бегали с ним вместе, и на физкультуре я делала самые лучшие успехи. Вика всегда любила заниматься танцами, а я бегом. Вдох носом. Выдох ртом.

На третьей минуте что-то меняется. Каждый раз. Каждый раз я не верю, что это случится, и каждый раз это случается. Ладонь под рёбрами разжимается. Не сразу – палец за пальцем. Воздух проходит глубже. Ещё глубже. До самого дна, туда, где два года было тесно и темно. И я дышу. Я дышу. Не через ингалятор. Не через «подыши, покажи». Не через счётчик доз в окошке, который проверяет мама. Сама.

Своими лёгкими, которые врачи называли больными, которые мама называла слабыми, которые я сама три года считала поломанными. Они работают. Я бегу второй круг. Третий.

Ноги горят. Бок колет. Кроссовка с отклеившейся подошвой шлёпает по асфальту. Колет – значит, живая. Я бегу мимо детской площадки, мимо мусорных баков, мимо окна на первом этаже, где старушка с котом каждое утро смотрит во двор. Здесь, на этих двухстах метрах между гаражами, я никого не изображаю. Не болею. Не жду. Не прикрываю. Здесь меня никто не проверяет. Здесь я не думаю: меня здесь нет. Здесь я есть. Иногда мне кажется, что такие скрытные пробежки – это все, что есть у меня. Где есть я, где не нужно притворяться. Спорт показывает, какой ты настоящий. Так еще отец говорил. Обратно я иду шагом. В подъезде переобуваюсь. Кроссовки за мусоропровод. Джинсы поверх штанов. В камеру телефона смотрю на себя – красные щёки. Блестящие глаза. Веснушки ярче обычного. У Вики было такое же, когда она приехала в академию. Дома пахнет булочками с маком. Викины любимые. – Ну? – мама выглядывает из кухни. – Что сказал врач? – Всё хорошо, мамуль, говорит, никаких ухудшений. – Правда? – Даже лучше, чем в прошлый раз. Сказал, лёгкие работают. Мама прижимает ладонь к груди. Мука остаётся на фартуке белым отпечатком. – Ну слава богу, – говорит она. – Вот видишь. Я же говорила. Главное – не напрягаться. «Она такая бедненькая! Больная, надо ее пожалеть!» – мелькают слова в голове голосами маминых знакомых. Нет. Больше я никому не позволю про себя так сказать. Я почему-то вспоминаю того парня из академии. От этой мысли меня бросает в дрожь. Звенит дверной звонок. – Викуся! – голос мамы подскакивает на две ноты. Я остаюсь сидеть на стуле напротив Ёжика. Впервые в жизни я не выхожу встречать сестру.

Глава 4

Январь. Мои ногти впиваются в собственное запястье до крови. Зачем я пошла на эту ложь? Зачем я решила помочь ей? Зачем я согласилась? Обвинения в собственной голове крутятся бесконечно.

Вход для квотников не у главных ворот.

Он сбоку, за углом ограды, где кончается красивая кованая решётка и начинается обычный забор. Калитка, турникет, будка без охранника. Камера над дверью смотрит вниз, на мокрый асфальт.

Я стою перед ним в семь сорок утра. В чужой форме. С чужим лицом. Тон лежит на коже плотно, как маска.

Вика наносила его сама, в шесть утра, в нашей комнате, при свете еле заметной лампы, чтобы мама не спалила. Сначала всё лицо. Потом ещё слой – на нос и скулы, туда, где веснушки. Я смотрела в маленькое зеркальце, как они исчезают одна за другой. Потом консилер. На левую щёку. На родинку, которой у Вики нет. – Не трогай лицо, – сказала она. – Вообще. До вечера. И запоминай, как надо краситься. Мою косметичку я дам тебе с собой.

Я не трогаю

Я держу руки в карманах пиджака.

В левом кармане – синий ингалятор. Маленький, без счётчика. Он не должен там быть: у Виктории Мироновой нет астмы. Но без него я не дышу, когда страшно.

А мне страшно.

Я прикладываю Викин телефон к турникету.

Секунда. Красный. Я чувствую, как мои ладони потеют. Пульс учащается. Вдох носом. Я прикладываю ещё раз. Медленнее. Ровно в центр квадрата.

Зелёный.

Турникет щёлкает, и я прохожу.

Вот так просто. Три секунды – и я теперь другой человек. Теперь учусь в самой престижной академии страны, где учится будущая очень богатая элита. И я.

Две недели. Четырнадцать подъёмов в шесть утра, четырнадцать слоёв тона поверх веснушек. А если я ошибусь хотя бы раз – два года моей сестры закончатся, не начавшись.

Я пытаюсь подражать уверенности Вики. Я пытаюсь подражать. Я пытаюсь. Я… делаю глубокий вдох и сжимаю ингалятор в руке.

Черт, время уже семь сорок пять. В восемь тридцать у меня экзамен, то есть у Вики…

Она провалила его в декабре, и ее отпустили на новогодних каникулах всего на два дня, тогда как не квотников отпускали на две недели. В том же декабре Вике сделали предупреждение – после десяти она была не в своём корпусе. Не одна. Ему не было ничего. Дежурный назвал его по имени-отчеству. Ей сказал: «Миронова, завтра к куратору».

А потом Вика позвонила мне ночью из спальни среди ночи, чтобы не разбудить соседку. Она плакала и повторяла фразу, которую ей сказал кто-то из местной «элиты»: «Мы можем себе позволить провалиться. А ты нет».

Четырнадцать дней. Я считаю их, как считаю вдохи у ржавого турника: раз, два, три – только бы дотянуть до конца. Моя кровь закипает. От волнения я скоро забуду, как дышать.

Двор огромный. Я иду по нему долго, чтобы дойти до кабинета литературы. Сегодня у Вики пересдача.

Я видела эту академию на сайте сто раз. Ночью, рассматривая фотографии на минимальной яркости, боясь размечтаться слишком сильно. Фонтан. Аллея. Главный корпус из тёмного камня.

На сайте не было людей. А здесь их сотня. Две. Все в одинаковой тёмно-синей форме с символикой школы, все с одинаково прямыми спинами, и все знают, куда идут. Я не знаю.

– Ви-ка! Чёрт! Чёрт! Только не это! Голос в моей голове не звучит, а КРИЧИТ! Кто это может быть? Я оборачиваюсь слишком быстро.

Девушка в очках бежит ко мне через двор, прижимая к груди папку, – та самая, с сумкой на колёсиках, с первого сентября. Только теперь без сумки и с красным от холода носом.

Соня. Вика сказала: «Соне – ни слова. Она хорошая, но она не умеет врать. У неё на шее пятна выступают». – Ты чего тут стоишь? Пойдем скорее, надо уходить, сейчас они приедут с каникул! – Соня хватает меня за рукав. В ее глазах страх? Волнение? – Кто они? – Я задаю этот вопрос и проклинаю себя сто раз. Она удивленно смотрит на меня секунд десять. – Неужели Власов тебя так напугал, что тебе отшибло память? Они – местная элита, свита «короля».

Свита короля. Я вспоминаю первое сентября. Шлагбаум, который поднялся сам. Спину у закрывшегося окна машины. – Пошли, – Соня тянет меня к боковой дорожке вдоль корпуса. – Не стой на виду. Мы не успеваем. За оградой, у главных ворот, останавливается машина. Потом вторая. Третья. Двор оживает, как будто кто-то повернул ручку громкости: хлопают двери, кто-то смеётся, кто-то кричит через всю аллею. Люди на дорожках замедляются. Головы поворачиваются в одну сторону. Шёпот – обрывками, со всех сторон: – Приехали. – Все? – Вон Разумовская. – А он? – Его всегда последним привозят.

Первой идёт она. Светлые волосы собраны низко, пальто цвета топлёного молока, сумка, на которой нет ни одной заметной надписи, – и от этого понятно, сколько она стоит. Девушка, которая первого сентября смотрела на деревья, пока её мать фотографировалась с чужими людьми. За ней двое. Крупный, со спортивной сумкой через плечо, что-то рассказывает и машет руками. И худой, ниже ростом, который не говорит ничего. Только смотрит по сторонам. Я их узнаю. «Фото здесь запрещены. Увидят и телефон отберут, крошка».

Соня сходит с дорожки на газон. Быстро, привычно, как будто делала это сто раз. Я не успеваю. Разумовская проходит в метре от меня. И останавливается. Не поворачивая головы. Глядя куда-то поверх нас обеих. – Белова, очки потеряла? – говорит она. – У нищих отдельный вход. Пятна на шее у Сони вспыхивают сразу, красными островками.

Я должна была предвидеть это. Что-то животное внутри меня подсказывает бежать отсюда, бежать как можно быстрее.

Она ни разу не посмотрела на меня. Ни разу. Как будто на дорожке стояла не девушка, а урна. Я сжимаю ингалятор в кармане так, что пластик хрустит. Меня здесь нет. Меня здесь нет.

Тот, что с сумкой, и волосами чуть длиннее, чем нужно, проходит следом. Его взгляд проезжает по Соне, по мне – и останавливается. На секунду дольше, чем нужно. Он чуть щурится. Как человек, который пытается вспомнить, где видел это лицо. Он видел его. Первого сентября. Под капюшоном, в двадцати метрах, у старой «Лады». Он не может помнить. Не может же? Ура! Он отворачивается и догоняет остальных.

А потом становится тихо. Не сразу – волной, от ворот к фонтану. Замолкает один, потом другой. Девушка рядом с нами убирает телефон в карман. Он идёт последним. Пиджак расстёгнут, галстука нет. В ухе серьга. Из-под манжета, на запястье, тёмный край татуировки. Я вижу его лицо впервые – не профиль, не спину, а лицо. Тёмные брови. Тонкий старый шрам над левой бровью.. Глаза серые, как январское небо над гаражами. Он не смотрит по сторонам. Ему не нужно. Люди отходят сами. – Не смотри на него, – шепчет Соня. – Почему? Она дёргает меня за рукав. Сильно. – Вик, ты серьёзно? После того раза? После того раза. «После десяти она была не в своём корпусе. Не одна. Ему не было ничего». Ему. Вот кто был тогда с моей сестрой. Он проходит мимо нас. Не поворачивает головы. Девушка, ради которой ему ничего не было, стоит в двух шагах. В её форме, с её хвостом, с её лицом. А он даже не смотрит. Я не знаю, что меня пугает больше: если бы он посмотрел – или то, что не посмотрел.

Что с тобой здесь случилось, Вика? Я обязательно выясню это.

Глава 5

У двери аудитории стоит шкаф с ячейками. Двадцать пять пронумерованных ящиков с замками, как в банке. Ты кладёшь телефон – забираешь после пары. Соня кладёт свой в четырнадцатую. Я стою с Викиным телефоном в руке. Какая её? – Пятнадцатая же, – Соня смотрит на меня поверх очков. – Ты чего сегодня? – Не выспалась. Ключ на брелоке. Брелок – крошечный пушистый помпон, ярко-розовый. Вика купила его в переходе за сто рублей ещё в девятом классе. У всех здесь ключи на кожаных шнурках с гравировкой. А у моей сестры – помпон из перехода. Мне вдруг становится за него обидно.

– Миронова. Проходите. Елене Викторовне Гореловой лет сорок. Короткая стрижка, тёмная водолазка, очки на цепочке – она их не надевает, а держит в руке и постукивает ими по столу. Глаза быстрые. Слишком быстрые для человека, для которого я, по словам Вики, «фамилия в списке». – Билет. Я беру. «Вишнёвый сад». Почему в пьесе никто никого не слышит.

Помимо очевидных проблем с родинкой и поведением, появляются проблемы гораздо менее очевидные.

Почерк.

Я пытаюсь вспомнить все Викины тетради и дневники, которые когда-либо видела. Её почерк размашистый, как будто она хочет занять всю страницу одной своей заглавной «В». Буквы наклонены вправо, широкие, уверенные.

А мой почерк – скромный. Мелкий. Без наклона, будто его писал кто-то другой.

Его и писал кто-то другой. Его сформировала мама, которая перекладывала мне ложку из левой руки в правую, по десять раз за ужин.«Чтобы ты была как все».

Заметят ли учителя?

Эта мысль звучит в висках всё громче. Ладони потеют. Рёбра сдавливает невидимая ладонь.

Один косой наклон. Одна буква не в ту сторону. И всё. И я пишу. Где-то на второй странице я забываю про консилер на щеке, про ингалятор в кармане, про розовый помпон. Я пишу про людей, которые сидят в одной комнате, и каждый говорит о своём, и каждый уверен, что его слышат. Текст не спрашивает, как тебя зовут.

На тридцать второй минуте левая рука дёргается. Сама. Пальцы тянутся к ручке, как будто хотят взять её и сделать всё правильно. Я прижимаю ладонь к колену под столом. Сильно. До боли. Не сейчас. Вдох носом. Не сейчас.

– Время. Горелова берёт мой лист. Пробегает глазами первую страницу. Вторую. Потом поднимает голову. И смотрит на меня – не на фамилию, на меня. – Хм, – говорит она. И откладывает лист. Не в стопку к остальным. Отдельно. На край стола. – Свободны, Виктория.

В коридоре перемена. Двери хлопают, голоса, шаги. Соня ушла на свою пару, и я иду одна, наугад.

Направо. Потому что справа окно, и мне кажется, что там выход и воздух. Коридор кончается разворотом. Я разворачиваюсь – Как корабль, который потерпел крушение, я врезаюсь в человека. Плечом в плечо, так, что меня отбрасывает на полшага. – Осторожнее. Серьга. Шрам над бровью. Серые глаза. Его аромат. Коридор вокруг уже расступился. – Извините, я не увидела вас – говорю я. И иду дальше.

Четыре шага. Один. Два. Три. Четыре. – Миронова. Нельзя оборачиваться. Я оборачиваюсь.

Если я чем-нибудь не понравлюсь главному из элиты школы, я понятия не имею, что он со мной сделает. В его руках неограниченная власть. В конце концов, он наследник целой империи, которая владеет этой школой и еще много чем. – «Извините», – повторяет он медленно, как будто пробует слово на вкус. – Ты мне сейчас сказала «извините». – Он подходит ближе. – Оговорилась. – я смотрю в пол, поправляя волосы и сжимаю тетрадки так, будто сейчас их раздавлю. – Ты со мной никогда на «вы». – Он чуть наклоняет голову. – Особенно когда злишься. Особенно когда злишься. Значит, Вика с ним говорила. Достаточно, чтобы он знал, как она злится. Крупный за его плечом наклоняется к худому, что-то говорит. Двое смеются.

– Опа! А тени-то у нас врезаться могут. – Крупный толкает меня за плечо с еле-еле скрываемой улыбкой. Улыбкой того, кто знает, что ему можно все. И даже больше. – Где твоя подруга-мышь? Но он один среди них не смеётся. Он смотрит на мою левую щёку. Туда, где под консилером родинка. Он изучает. – Ладно, – говорит он. – Иди. Пока я тебе позволяю.

Я иду. Нет, я уже бегу. Ровно, по прямой, до лестницы, как будто знаю куда. Сворачиваю. Пролёт вниз. И только там, где пахнет мокрой штукатуркой и никого нет, прислоняюсь к стене и достаю из кармана синий ингалятор. Пшик. Раз. Два. Три. На десятой лёгкие разжимаются. Я стою на лестнице академии «Наследие» в форме своей сестры и думаю не о том, что меня чуть не поймали. Я думаю: что ещё моя сестра ему говорила? И что ещё она не сказала мне?

Комната у Вики на четвёртом этаже, в крыле для квотников.

Узкий коридор, двери без номеров, только таблички с фамилиями. «Белова / Миронова». Два на три метра, две кровати вдоль стен, один стол на двоих, окно в стену соседнего корпуса.

У наследников, говорят, комнаты в южном крыле. По одному человеку, с душем и видом на парк.

У нас общая душевая в конце коридора. Три кабинки на двенадцать человек и горячая вода до половины одиннадцатого.

– Вик, ты зубы два раза чистила, – говорит Соня с кровати, не поднимая глаз от ноутбука.

Я замираю с полотенцем в руках.

– Что?

– Ты ушла, вернулась и опять ушла. И пахнет моей пастой. У тебя же мятная.

Вот так это работает.

Не «ты самозванка». Паста.

Вика написала мне всё: расписание, номера аудиторий, кому кивать, кому не кивать. Она не написала, какой зубной пастой она пахнет.

– Перепутала, – говорю я. – Прости.

– Да бери, господи. – Соня наконец поднимает глаза. – Вик, а ты чего такая тревожная сегодня? Тебя опять на перемене поймал ОН? Придурок.

Как же хорошо, что я отвернулась, якобы, достать вещи.

“ОН”

Я уже знаю, кто это. Шрам над бровью. Серьга. Коридор, который расступается сам.

Но Соня сказала «опять».

Опять – значит, не в первый раз. Значит, он ловит мою сестру на переменах. Значит, у них есть что-то, о чём Вика не написала ни строчки в своей инструкции, где расписала даже, какой рукой держать чашку.

Во что ты опять ввязалась, Вика?

– Да, его друзья сказали пару ласковых в коридоре. – Морозов и Волков! Как же я их ненавижу! – я слышу как Соня ударяет по подушке. – И почему все богатые такие придурки?

На этот вопрос у меня ответа не было. Но зато теперь я знаю фамилии демонов-прислужников Власова.

***

Ночью я не сплю.

Я лежу на чужой кровати – не наверху, а внизу, и это неправильно, и не негде спрятаться. До потолка здесь не сорок пять сантиметров, а целая комната пустоты. Слушаю, как Соня переворачивается на другой бок. На мгновение мне кажется, что он снова передо мной.

Илья Власов. Чёртов Илья Власов. Ему сегодня даже не пришлось ничего делать, чтобы заставить мои колени дрожать и мое дыхание сбиваться.

***

Утром я встаю раньше Сони. Мне кажется, раньше всех в этой школе. В общей умывалке пусто, свет белый и беспощадный. То, что нужно.

Тон. Ещё слой – на нос, на скулы, туда, где веснушки. Консиллер на левую щёку.

Я смотрю, как моё лицо исчезает.

Это занимает двадцать минут.

У меня впереди ещё тринадцать таких утр. Я быстро ложусь обратно в кровать, чтобы она не заметила, что я вставала

***

Каждый мой день - это сражение за право быть здесь. Быть видимой и услышанной среди детишек богатых родителей.

В столовой в обед я понимаю, что это не просто столовая. Это карта. Карта, где видно всем и сразу какого ты социального статуса. Есть только два варианта: правильный и неправильный.

Три стола у окон, где лучший свет и куда приносят еду. Столы погромче, где всё время оглядываются на первые три. Середина, где едят быстро и говорят тихо. И у самой раздачи, где каждые десять секунд хлопает дверь и его обходят стороной, смотря на нас, как на прокаженных, – наш стол.

Соня садится с краю. Снимает пиджак, вешает на спинку стула, чтобы не залить супом.

Я ставлю поднос напротив.

И слышу за спиной:

– Белова.

Я не хочу оборачиваться. Я не хочу, чтобы Соня оборачивалась. Мы оборачиваемся. На удивление, это была не Ася Разумовская. Это девушка рядом с Асей. Короткое каре, серьги-капли, голос, которым слишком много о себе думает.

Она останавливается у нашего стола и смотрит на спинку Сониного стула.

На пиджак.

– Очкарик, это что у тебя на подкладке? — Она схватывает пиджак со спинки на глазах у всей столовой.

Соня замирает с ложкой у рта.

Девушка двумя пальцами отворачивает край пиджака. На шёлковой подкладке, у шва, вышито мелко, золотой ниткой: «А.К.».

– А.К., – читает она вслух. Громко. Смеясь. Так, чтобы слышали три соседних стола. – Это же Карпова. Она в прошлом году выпустилась. Ты что, в её пиджаке ходишь?

За соседним столом кто-то фыркает.

Потом смеётся.