Девушка из конструктора сказок. Книга первая

Пролог

— Скорость изменений превысила расчётную.

— Насколько?

— Они на пороге создания синтетической системы для обработки и обобщения накопленного опыта.

— Это закономерно. До разума их системе ещё далеко.

— Да. До разума далеко.

— Меня больше беспокоит другое. Смотри.

Возникло изображение голубой планеты. Над материками вспыхнули тысячи точек. Одни гасли, другие меняли цвет.

— За время их доминирования исчезло семь процентов биологических линий. В том числе перспективные виды с большим мозгом. Ещё двенадцать процентов потеряли устойчивость.

— Почти пятая часть…

— Они ломают наш эксперимент.

— Странно. При заданных параметрах развития линия должна была стабилизироваться. Мы что-то упускаем. Их технологический прогресс значительно опережает эволюцию сознания. Они приближаются к созданию того, что не способны контролировать. Если они запустят процесс оптимизации — понятно, что их ждёт.

— Линия завершится, а другая не успеет эволюционировать. Для нынешнего доминирующего вида времени было достаточно. Для нового — уже нет. Мы опоздали. Их звезда угасает и не оставляет времени на новый цикл.

— Ситуация сложная. Не хочется всё ломать и повторять сценарий с рептилиями.

— Закрыть эту линию сейчас — значит точно не дать шансов на развитие разума.

— Нельзя оставлять их без контроля.

— Я понимаю. Но прямое вмешательство нарушит регламент эксперимента.

— Регламент… Регламент уже нарушен.

— Не нами.

— Какая разница. Удалось установить причину ускорения прогресса?

— Нет. Естественным путём они не должны были его достичь. Всё указывает на то, что им кто-то помогает. Наших там нет уже несколько сотен тысяч лет.

— Может быть, на планете осталось наше оборудование?

— Крупных объектов не теряли. Единственное — строители могли наследить.

— Проверяли?

— Полноценно нет. При детальном сканировании постоянно возникают странные искажения. Мы слишком долго полагались на дистанционные данные. За тысячелетия погрешность стала недопустимой.

Повисла тишина. Они молча смотрели на проекцию пока ещё живой планеты.

— Для чего они используют синтетический разум? Для усиления решений?

— Вместо решений.

— Вместо решений… Тогда времени ещё меньше.

— Значительно. Как я и говорил — скорость изменений превысила расчётную.

— Можно попробовать ограничить их развитие.

— Поздно. Ограничение вызовет распад систем жизнеобеспечения.

— Если не вмешаться… они либо уничтожат среду существования, либо привлекут к себе внимание.

— Поэтому я и предлагаю запросить разрешение на запуск коррекции.

— Разумно ли столь грубое вмешательство? Тем более сейчас.

— Я не предлагаю поступать с ними так, как с рептилиями — это действительно не разумно. Логичнее дать им осознать последствия заранее. Шанс есть. Для этого они уже достаточно развиты.

— Опасно. Коррекция может сильно их напугать? Да и потом, что, если они не осознают?

Изображение голубой планеты исчезло.

— Тогда и вмешиваться будет незачем…

Глава 1. Встреча

Странные вещи начали происходить за два дня до нашей встречи. Именно тогда я впервые столкнулся с их проявлением.

Был вечер воскресенья. Знакомая подкинула заказ на съёмку юбилея модного журнала. Обвешанный оборудованием, я выбежал из офиса на улицу и, глядя то на экран, то на дорогу, пытался понять, где припарковалось такси. На экране висело сообщение: «Вас ожидает белая Шкода Октавия. Номер… Водитель…» Но никакой «Шкоды» поблизости не было.

Почти бегом я дошёл до угла здания, как вдруг боковым зрением зацепился за примотанный скотчем к дереву листок. Объявление о пропавшем коте. Не знаю, сколько дней оно там уже висело, но именно тогда я впервые обратил на него внимание. Помню, мелькнула мысль: кот на фотографии выглядит до смешного официально. Как на паспорт. Я точно не стал останавливаться и читать. Времени было в обрез. Нужно было приехать на локацию заранее и настроить свет до появления первых гостей на красной дорожке. Вдобавок на другой стороне дороги я заметил такси. Я перебежал проезжую часть, закинул аппаратуру в багажник и умчался на съёмки.

В понедельник утром я снова спешил — теперь уже в офис. Поспать толком не удалось, так как со съёмок я вернулся лишь в три часа ночи. Сроки поджимали. Нужно было срочно монтировать сюжет, пока он не протух. Пробегая мимо дерева с объявлением, я успел прочесть заголовок: «ПРОПАЛ КОТ БУБА…».

Спустя примерно десять шагов я остановился и замер от накрывшего меня дежавю. Да… дежавю — иначе не назовёшь. Перед глазами возник весь текст:

«…25 апреля. Порода сибирская — невская москарадная».

Именно «москарадная». Через «о». Дальше было про возраст, окрас, красный ошейник… Вспомнил я и вторую ошибку: «на шеи ОДЕТ ошейник». Под объявлением торчали полоски с телефоном. Три уже оторвали.

Я вернулся и перечитал объявление. Чёрт, всё так и было. Слово в слово.

Как так? Похоже, вчера я всё-таки успел его прочесть. Я на минуту завис рядом с объявлением, глядя на хитрую кошачью морду. Придя в себя, я поспешил в офис. По дороге я обдумывал предстоящую работу. В памяти в мельчайших подробностях всплыл вчерашний вечер. Тусовка в ночном клубе: поп-исполнители, киноактёры и красиво одетая публика.

Сначала мы с Олей взяли интервью на улице. Затем я переключился на атмосферные подсъёмки и общие планы прибывающих гостей. Зашли в клуб. Вечеринка была стилизована под недавно вышедшего «Великого Гэтсби» с узнаваемым шиком двадцатых. Было темно и шумно, поэтому весь вечер я на нервяке следил за звуком, светом и фокус-пикингом. Кто там что говорил, я толком не слушал.

Просматривая в офисе отснятый материал, я осознал, что помню буквально всё. Человек только собирался открыть рот, а я уже знал, что он скажет. В памяти сохранилась каждая мельчайшая деталь, вплоть до движений глаз и деталей одежды.

Чтобы убедиться в том, что меня не глючит, я нашёл среди исходников интервью с главным редактором журнала. Судя по записям в голове, на девушке должны были быть крупные розовые серьги-кисти почти до плеч. На руке — браслет из нескольких ниток жемчуга. Чёрное платье с открытыми плечами. Бокал в руках. И ещё… две родинки рядом с кисточкой левой серьги. Совершенно лишняя деталь. Поэтому я и вздрогнул, когда увидел их на видео.

Сидеть и разбираться, почему моя память стала как видеорегистратор, мне было некогда. Надо было срочно монтировать видео: на телефон уже пришло несколько СМС в духе «ну как там?».

Как правило, четырёхминутный ролик с кучей разношёрстного материала — это адская рутина на пару дней. Нужно отсмотреть часы мусора, раскидать исходники по папкам, совместить видео и звук с рекордера… Но сегодня всё было иначе.

Готовый сюжет уже был смонтирован в голове! Я просто переносил его на таймлайн. Руки сами летали по клавиатуре, нажимая горячие клавиши. Мне не нужно было пересматривать дубли — я и без того помнил их наизусть. Я сразу выделял самый удачный дубль и ставил его ровно туда, куда надо. От такой сверхпродуктивности по спине бегали мурашки. Склейка, склейка, переход — бум, готово.

То, что раньше я ковырял не менее двух суток, сдавая вперёд-назад, я скидал за полдня. У меня даже осталось время набросить луты и вылизать звук. Я сидел перед монитором и смотрел на финальный просчёт, не понимая, что вообще происходит. Это было чертовски удобно, но капец как странно.

К семи часам я выгрузил готовый ролик в облако и отправил ссылку. Переделывать я уже ничего не собирался, но сваливать домой, не убедившись, что все всё скачали и открыли — было рискованно. Пока телефон молчал, я решил ещё немного поторчать в офисе.

Чтобы убить время, я открыл почту, пролистал письма и наткнулся на статью о самостоятельном ремонте СВЧ-печки. От нечего делать прочитал её по диагонали.

Наконец позвонили. Сказали — всё супер и поблагодарили за оперативность. Я выдохнул, выключил компьютер, поставил аккумуляторы на зарядку и пошёл домой.

На следующее утро я проснулся раньше обычного. Дома все ещё спали. Я слил в кружку остатки молока, сел за стол и стал жевать зачерствевший батон. Вспомнил вчерашний день и стремительный монтаж видео. С облегчением понял — меня отпустило. Готового сюжета в голове больше не было. Мой взгляд упал на микроволновку, и я буквально замер с открытым ртом. Перед глазами возник текст вчерашней статьи о ремонте.

Что причина неисправности часто в пробое изолятора. Что волновод магнетрона закрывает слюдяная пластина, на которой со временем оседают жир, пар и брызги еды. Что слюда — идеальный радиопрозрачный и термостойкий диэлектрик с минимальными потерями. Что сама печь использует магнетрон, являющийся по сути вакуумным ламповым генератором сверхвысокочастотного излучения… Сон как рукой сняло.

Если бы я был инженером-электриком — но нет. Я просто мельком пробежал взглядом по случайной статье в интернете. К тому же написанной совершенно чуждым мне языком. Казалось бы, странно жаловаться на память, которая внезапно стала работать как сканер. Но меня пугала именно эта внезапность.

Я зашёл в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Прохладная вода смыла тревогу. Скорее всего, я просто стал спокойнее и перестал грузиться из-за проблем с продвижением наших мобильных игр.

Вернувшись на кухню, я подошёл к окну и бросил взгляд на улицу. Там был кот. Бело-серый. Пушистый. С тёмной спинкой и красным ошейником. Я сразу его узнал. Это был тот самый кот из объявления. Он сидел возле дерева и спокойно вылизывал то, что коты обычно вылизывают.

Через минуту я уже натягивал джинсы. Одевался тихо, стараясь никого не разбудить. Мелькнула мысль: раз уж выйду, можно заодно купить молоко и хлеб. Последние запасы я сам только что прикончил.

Я бесшумно вышел из квартиры, спустился по лестнице и оказался во дворе. Кот пропал. Я прошёл вдоль дома, заглянул под машины, обошёл кусты у подъезда. Пусто.

Постояв и покыскав ещё пару минут, я решил, что кот где-то рядом и обязательно попадётся мне на обратном пути. Обойдя дом, я наткнулся на дворника. Точнее, сначала я увидел столб пыли, а в нём — человека с метлой. Он так неистово махал ею вдоль дорожки, что короткий путь к магазину оказался отрезан. Пришлось идти вокруг квартала.

Я шёл медленно и наслаждался утренней тишиной. Остановившись у школьного забора, я несколько секунд смотрел сквозь решётку, надеясь найти кота. Кота не было. Были дрозды: они бегали по земле и ворошили прошлогодние листья.

Вдруг меня обогнал парень на велосипеде и вспугнул птиц. От неожиданности я даже вздрогнул. У поворота он притормозил и наклонился к переднему колесу. Пока он возился, я почти поравнялся с ним, но парень снова вскочил в седло и покатил дальше. В этот момент мне показалось, что где-то рядом мяукнул кот. Я ускорил шаг, завернул за угол и там впервые заметил светлый силуэт незнакомки.

Она шла впереди меня примерно в ста шагах. Было странно видеть такую красотку рано утром на окраине города. Обычно по этим улочкам прогуливаются мамы с колясками или бредут к ближайшему рынку старушки с пустыми тележками.

Я уже и забыл, когда в последний раз слышал здесь каблучки. Лёгкий стук её белоснежных туфелек звучал в утренней тишине слишком заметно, чтобы остаться без внимания.

Когда мимо девушки промчался обогнавший меня велосипедист, она даже не шелохнулась, хотя он пролетел всего в шаге от неё и даже не сбавил скорость.

Я пошёл следом за ней, не в силах отвести взгляд от её походки. Она двигалась почти по одной линии. Каждый новый шаг слегка пересекал предыдущий. От этого в её движениях появлялась гипнотическая женственная плавность.

Мы приближались к перекрёстку, у которого уже собралась небольшая группа людей. Блондинка в белом была слишком яркой, чтобы оставаться незаметной, но… На неё никто не смотрел! Люди подходили, вставали рядом, пялились в светофор, на машины, в телефон. Короче — куда угодно, только не на неё. Даже девушка в наушниках — из тех, кто обычно оценивает каждую деталь чужого образа, — прошла в шаге от неё, так и не удостоив её взглядом.

Всё это было чертовски странно. Я остановился чуть поодаль и стал наблюдать. Почему люди её не видят? Да и девушка тоже словно бы никого не замечает. Или не хочет замечать. Она стояла у края дороги и неподвижно смотрела вперёд. Загорелся зелёный. Я завис на несколько секунд, размышляя: идти ли мне направо в магазин или прямо — за ней. Светофор отсчитывал время на принятие решения. Красота и любопытство победили разум и быт. Я пошёл прямо.

Пройдя пару кварталов, незнакомка свернула в переулок и направилась в глубину двора, где виднелась вывеска: «Кофейня». Она поднялась по ступенькам и исчезла за дверью. Я остановился за углом дома и решил подождать, надеясь, что она возьмёт кофе и выйдет.

Минут десять я стоял в совершенно пустом дворе. Никто не шёл и не ехал. Даже птицы притихли. И уж совсем не по себе стало, когда я заметил, как на втором этаже дома напротив кто-то отодвинул на несколько сантиметров штору и наблюдает за мной, разговаривая по телефону. Я почувствовал себя нарушителем, у которого вот-вот потребуют документы.

Махнув на всё рукой, я направился в кофейню. Поднялся по ступенькам, нерешительно открыл дверь и подошёл к прилавку. Девушка за стойкой в чёрном фартуке спросила, что мне приготовить. Я заказал кофе с молоком, расплатился и стал ждать, пока кофемашина шипела и плевалась паром.

Ожидая заказ, я оглядел зал — и увидел её. Она сидела у окна со стаканчиком в руке и смотрела на улицу.

Получив кофе, я взял пакетик сахара, но пальцы дрогнули, и он упал на пол. Блин. Надо же так облажаться. Я наклонился за пакетиком и украдкой посмотрел в её сторону. Вдруг она заметила? Но девушка по-прежнему смотрела на улицу.

Я прошёл в центр зала и завис. Что дальше — выйти на улицу или присесть за столик? Со стороны я, наверное, был похож на туриста, потерявшегося на вокзале.

Решив, что отступать поздно, я прошёл в дальний угол и сел за свободный столик. Краем глаза я наблюдал за девушкой, делая вид, что смотрю в окно. Вдруг — она повернулась ко мне, несколько секунд посмотрела мне в глаза, поднялась и… подошла к моему столику.

— Игорь, — её голос прозвучал спокойно и чуть насмешливо, — ты что там застрял? Я уже от скуки начала изучать блики на полу. Смотри, в них как будто галактика отражается.

Я выпал в осадок. Слова застряли в горле. Находясь в шоке от происходящего, я перевёл взгляд на пол — никакой галактики, естественно, там не было. Под ногами лежала обычная блестящая плитка.

— Удивлён? — спросила она и широко улыбнулась. — Позволь мне присесть?

Я жестом пригласил её за свой столик. Бросив взгляд в зеркало на стене, я увидел свою испуганную физиономию. С пеной над верхней губой, похожей на светлые усики, я выглядел ещё глупее, чем ожидал.

Мы сели за столик, и между нами повисла неловкая пауза. Девушка устроилась напротив и молча смотрела мне в глаза. Я же просто замер, пытаясь понять, кто она вообще такая и что ей от меня надо. Я лихорадочно перебирал в голове варианты. В то время я активно снимал и много с кем пересекался по работе. Много фотографировал для рекламы и для души. Но я точно раньше её не встречал. Такую красотку я бы точно запомнил. Ситуация была настолько бредовой и неожиданной, что в голове не осталось ни одной адекватной мысли. От волнения я не придумал ничего умнее, кроме как выдать:

— Кто вы?

Мой голос сломался, и вопрос прозвучал так тихо, что я даже усомнился в том, что она меня расслышала. Девушка с откровенной притворностью посмотрела по сторонам. Я тоже окинул взглядом зал, и наши глаза встретились в зеркале.

— А кто здесь кроме нас? — спросила она и улыбнулась мне так, как улыбаются давним знакомым. Затем она вынула из сумочки салфетку и, указав на свои губы, протянула её мне.

— Давай на «ты». Ок?

Я убрал салфеткой кофейные усы, и вместе с пеной с лица сползло чувство неловкости.

— Как тебя зовут?

— Лира, — ответила она и протянула мне руку. — Игорь, можно твою руку?

Я растерянно кивнул и протянул руку. Вместо ожидаемого лёгкого женского рукопожатия я ощутил, как она крепко обхватила мою ладонь.

— Пожалуйста, прикрой глаза и представь. Парк. Жаркий летний полдень. В воздухе аромат нагретой травы и асфальта. Дорожки и клумбы с бархатцами. Между скамейками бегают дети. Из взрослых в парке только бабушка в синем платье в белый горошек.

Группа мальчишек раскачивает качели, похожие на большую металлическую клетку. Вдруг бабушка кричит на внучку и один из ребят отвлекается на крик. Он оборачивается и… получает качелей по затылку. Мальчик ещё не осознаёт произошедшего и, повернувшись, продолжает раскачивать качели, пока не слышит: «Стой. У тебя кровь на спине!».

Мальчик трогает затылок. На пальцах — тёплая, липкая кровь. Но его пугает не кровь, а то, что он испачкал футболку. Мама только вчера её постирала. Эта мысль нейтрализует боль. Мальчик делает несколько быстрых шагов в сторону забора. Того самого. Облупленного. Грязно-зелёного цвета. Он оглядывается по сторонам — никого. Ухватившись за верхнюю перекладину, мальчик ловко перелазит на другую сторону, делает несколько шагов, как вдруг… на плечо ложится рука. Не пугающе, а с удивительной точностью. Мальчик замирает и оборачивается. Перед ним — девушка в белой блузке и голубой юбке.

— Привет. Ты почему в крови? Давай я тебе помогу.

— Ерунда. Подумаешь, немного качелями задело.

— Что значит задело? Надо срочно сделать повязку и остановить кровь.

— Не переживайте. Я здесь рядом живу. Там, в трёхэтажке на сопке. Я быстро добегу до дома и сам перевяжу. Мне надо успеть футболку постирать, пока родители не пришли с работы.

— Нет. Так не пойдёт. Ты что, хочешь по дороге потерять сознание и лежать под деревьями? В лесу тебе точно никто не поможет. На, подержи.

Девушка протянула мальчику свою сумку, стянула с него футболку и одним движением оторвала от неё длинную полосу. Она действовала точно и решительно. Ткань легла на голову туго, но не грубо. Её пальцы, прохладные и уверенные, точно знали, что делают.

Мальчик стоял к девушке спиной. Опустив голову, он смотрел на асфальт, покрытый глубокими трещинами. По асфальту беспокойно сновали большие, чёрные муравьи. Мальчик приподнял было ногу и хотел наступить на муравья, но тут же услышал голос девушки.

— Не надо.

Он смущённо убрал ногу и замер. Несмотря на кровь и разорванную футболку, в присутствии девушки было спокойно и безопасно. Она развернула мальчика за плечи и проверила повязку. Когда он поднял взгляд, его ослепил блик от кулона, висевшего на груди девушки. Это был прозрачный оранжевый камень, вставленный в кольцо серебряного цвета. Необычным было содержимое камня. В нём навечно застрял муравей. Насекомое, смешно скрючившись, всеми лапами вцепилось в светлое семечко.

— Подай мне сумку, — попросила его девушка.

Взяв в руки сумку, она вынула из неё блестящую упаковку. На упаковке был нарисован апельсин на фоне печенья, покрытого шоколадом.

— Держи.

Мальчик взял угощение и попытался разорвать упаковку зубами.

— Не спеши. Видишь зубчики. Потяни в этом месте за края, и она сама откроется.

В нос ударил запах апельсина и ванили. Откусив кусочек, мальчик даже прикрыл глаза от удовольствия.

— Нравится?

Рот был занят, и мальчик лишь одобрительно кивнул и широко улыбнулся.

— Так… Значит, ты говоришь, что дома сейчас никого нет?

— А сколько сейчас время?

— Половина третьего.

— Тогда точно никого нет. Родители только после пяти придут.

— Никуда я тебя не отпущу. Идём.

Мальчик и девушка идут по тротуару вдоль дороги. В стороне тянется толстая металлическая труба, местами обмотанная колючей, грязно-жёлтой стекловатой. Мальчик часто ходит по этой трубе, чтобы разнообразить скучный путь в музыкальную школу.

Впереди, справа от дороги, едва заметна калитка. Свернув к ней и распахнув створку, они попадают в длинный коридор из пышных акаций, усыпанных жёлтыми цветками. Дорожка упирается в высокое крыльцо. Над коричневой дверью — блёклая вывеска: «Профилакторий».

Девушка с усилием открывает дверь — та скрипит, будто ей наступили на хвост. Внутри пахнет старой мебелью, дезинфекцией и оставшимся за дверью летом.

Они проходят мимо бильярдного стола и поворачивают в коридор. Длинный, с тёмно-красной дорожкой и побеленными стенами. В коридор проникает мягкий солнечный свет. Лениво жужжат мухи. Одна из дверей открывается, и навстречу выходит женщина в белом халате. Мальчик её сразу узнал. Это тётя Таня, мама девочки из параллельного класса.

Девушка рассказывает, что проходя мимо парка она встретила мальчика в крови. Тётя Таня осматривает мальчика и одновременно звонит его маме. Затем она вызывает скорую. Девушка наклоняется к мальчику и полушёпотом говорит:

— Пока, герой. Не переживай о футболке. Это мелочи. Может, ещё увидимся.

Лира закончила рассказ и отпустила мою руку. Я не знал, как реагировать, и растерянно молчал. Всё, что она рассказала, случилось со мной. Это был день из моего детства. Мой шрам на голове. И то странное, полузабытое ощущение, что тогда мне кто-то помог. Вдруг этот кто-то обрёл лицо. Каким-то образом Лира нажала в моей памяти на кнопку «PLAY» и живые кадры побежали один за другим. С запахами, звуками и ощущениями. Я почувствовал зной того дня. В носу было щекотно от запаха пыли и нагретой зелени. В ушах всё ещё жужжали насекомые. И спина… как будто снова прилипла к засохшей крови. Мне казалось, что стоит закрыть глаза, и я опять окажусь там, став мальчиком с испуганными глазами и в порванной футболке.

— Как… ты это сделала?

Она откинулась на спинку кресла и спокойно сказала:

— Хороший был бы день, если бы не те качели. Ну и что, влетело тебе тогда за футболку?

— Не помню.

Я не успел задать вертевшийся на языке вопрос, так как Лира опередила меня.

— Знаю, знаю. Ты хочешь спросить, кто я и откуда. Я всё объясню. Но для начала я покажу тебе кое-что необычное.

— Как ты думаешь, где мы? Точнее… где мы сейчас?

— В кофейне?

— Уверен? — она медленно развернулась к залу. — Просто в кофейне?

Одновременно с её движением звучавшая фоном музыка плавно убавилась. Вместе с музыкой пропали и все внешние звуки.

Я покрутил головой, пытаясь понять, что происходит, и услышал только лёгкий монотонный шелест. Он был совсем рядом. Я опустил взгляд и увидел секундную стрелку, бегущую по кругу. Поднёс руку к уху — так и есть. Шуршали мои наручные часы.

Заметив мой вопросительный взгляд, Лира подняла руку и указала на окно.

— Смотри. Ничего странного не замечаешь?

За окном был обычный московский двор. Но… что это? В воздухе висел голубь. Не в том смысле, что он махал крыльями на одном месте. Нет. Он реально завис с распахнутыми крыльями примерно в трёх метрах над землёй. Второй голубь — застыл за мгновение до приземления. Я поднялся со стула и шагнул к окну.

— Стой, стой, — Лира осторожно придержала меня за локоть, едва коснувшись рукой. — Ничего страшного. Просто… не подходи близко к границе сферы времени.

Я посмотрел по сторонам — и замер. Реальность превратилась в трёхмерную фотографию. Парень с подносом застыл у прилавка. Девушка за соседним столиком поднесла чашку к губам и смешно свела глаза, разглядывая застывшее облачко пара. Мир вокруг стал похож на кадр из компьютерной игры.

— Впечатляет?

— Твою ж… — я провёл рукой по лицу, словно пытаясь убрать наваждение. — Ты сможешь это отремонтировать?

— Уже шутишь? Неплохо.

— Что происходит? — спросил я и опустился на стул.

— Я изолировала нас от внешнего времени.

Лира посмотрела на улицу и театрально провела рукой. Голуби ожили. За окном проехала машина. Где-то в зале коротко пикнул телефон.

— Ну вот — птички свободны, — с улыбкой сказала Лира.

Она провела рукой в обратную сторону, и мы вернулись в тишину.

— Отлично, — проговорила она, глядя в окно, — голуби улетели. Надеюсь, было достаточно убедительно?

Видя, что я завис не хуже голубя, она элегантно подняла руку, и вокруг зазвучала лёгкая музыка.

— Я, конечно, не ди-джей. Так нормально?

Я согласно кивнул и улыбнулся. Лира внимательно посмотрела мне в глаза и, наклонившись чуть ближе, прикоснулась к моему плечу и тихо произнесла:

— Выражение лица… стабилизировалось. Паники… не наблюдаю. Улыбка — универсальный признак спокойствия. Даже у нас. Итак… продолжаем разговор. Спрашивай.

Глава 2. Странный заказ

— Лира, прости. Я не хотел… Вернее, всё выглядело так странно… я не заметил, как пошёл следом. И это… А потом ещё во дворе ждал… Сам не знаю, зачем. Понимаю, как это звучит. Со мной такого лет сто не было… наверное.

— Не волнуйся. Вдохни глубже и успокойся. Ничего не объясняй. Это я… всё… подстроила.

— Подстроила… как?

— Я была в твоём офисе.

— Когда? Да ладно. Я бы тебя точно запомнил.

— Как бы ты запомнил? Ты видел, что я с птицами делаю? Могу организовать выставку зависших голубей.

— Ты была в моём офисе?.. Зачем?

— Сейчас покажу.

Лира широко улыбнулась и, немного привстав, протянула руки к моему лицу. Она сняла с меня очки и… пропала. Оправа сама собой проплыла по воздуху до того места, где только что была её голова. Послышался смех Лиры, и очки начали двигаться, словно их надел человек-невидимка. Вскоре в воздухе проявился сначала её силуэт, а затем и весь образ. Продолжая улыбаться, она сняла очки и взглянула на меня.

— Ну как… впечатляет? — спросила она и протянула их мне.

Я осторожно взял их двумя руками и внимательно осмотрел. Обычные очки. Мои.

— Так вот почему никто не обращает на тебя внимания. Хорошо, что я не заговорил с тобой на улице.

— Верно. Но я могу быть видимой. Иначе как бы я купила этот кофе? Хотя ты прав, на улице меня никто, кроме тебя, не видел. К слову, именно очки и технология дополненной реальности стали одной из причин нашей встречи.

— Ты за мной следила?

— Почему сразу — следила? Не следила, а обратила внимание. Несколько лет назад я увидела тебя на канале ТВ-3. Мне понравились твои размышления о телефоне будущего. VPhone — очки с дополненной реальностью и распознаванием жестов. Было такое?

— Было. В передаче «Технологии будущего». Ё-моё, пришельцы смотрят телевизор.

— Разумеется, я слежу за трендами. Твоё предсказание оказалось на удивление ясным для 2006 года.

— Лира, если тебе нужны те очки — прости, у меня были только картинки и рассказ.

— Знаю-знаю. Я не за очками.

— А зачем?

— …мне нужна твоя помощь.

— Надеюсь, ты не скажешь: «Не бойся. Я пришла с миром. Отведи меня к вашему лидеру»?

— Ага, смешно. Как в фильмах о пришельцах. Не, серьёзно — помоги мне сделать проект.

— Что за проект?

— Насколько я знаю, ты занимаешься рекламой. В том числе разработкой упаковки. Это так?

— В общем… да. Правда, с инопланетянами давно не работал. А что надо упаковать? Летающую тарелку?

— Моё послание. Надо упаковать его так, чтобы оно стало убедительным и понятным. Возьмёшься?

— Хорошо. Давай попробуем. Можешь его описать? Ну там размеры, материалы… Послание… видимо, это некая книга?

— Книга… Книгу хотелось бы. Кто знает, может, и книгу напишешь. В данном случае многое зависит от тебя.

Я почесал затылок, совершенно не понимая, что от меня хочет Лира.

— Ничё не понятно… Может, сходим в мой офис? Глянем в интернете похожие продукты и какая у них упаковка.

— В интернете такого нет.

— Если нет никакой информации, то как же мне работать?

— Информации сегодня у тебя будет выше крыши.

— Странное ТЗ. Очень странное. Так, Лира, а можно конкретнее — что за информация?

— Да ты не пугайся, я не собираюсь открывать тебе истину под гром небес. У меня есть куча историй, которые просто надо превратить в понятное послание.

— Например?

— Вот лишь некоторые детали: робот-охотник, обезьяна, украденные яйца, динозавры, музыка, сны, стена вокруг Земли. Как видишь, это больше похоже на научную фантастику, чем на проповедь.

— Интересно. А если чуть конкретнее? Что за робот и что за обезьяна?

— Они из истории о краже яиц. Той самой, которая стала первым шагом к созданию человека.

— Нормальное начало. Мне уже нравится. А ещё что?

— Зачем кому-то из реальности с большим числом измерений понадобилось запускать вашу медленную трёхмерную Вселенную. Кто он, как он это делает и почему не выходит на связь. Интересно?

— …естественно.

— Ещё расскажу, как динозавры оказались связаны с солнцем, музыкой и снами. Что пошло не так и почему этот проект пришлось закрывать.

— Подожди. Динозавры, музыка, закрытый проект… Бред какой-то.

— Да нет. Там как раз всё логично. Ещё будет история про стену вокруг Земли. Вы её не видите. Точнее, видите её последствия, но принимаете их за законы природы.

— Мда… Крутой анонс.

— Не то слово. Многое люди услышат впервые. Но мне нужен кто-то вроде тебя, чтобы послушать и собрать информацию в один материал. И подать так, чтобы люди не решили, будто автор просто перегрелся рядом с микроволновкой. Тебе как рекламщику не привыкать работать с теми, кто сам не знает, чего хочет.

— Я, конечно, много разного повидал. Какие только чудики ни встречались. Но делать послание пришельца… Ничего себе разработка упаковки. И что, мы весь день будем сидеть здесь и разговаривать? И какой, кстати, бюджет?

Лира подняла руку и уверенно сложила пальцы в жест «окей». Я не понял, что значит этот знак. Может быть, то, что о цене договоримся позднее. Так-то мне уже было интересно, и про бюджет я спросил скорее от растерянности и в силу привычки. В конце концов, подумаешь, грохну одну-две недели на её презентацию. Не каждый же день встречаешься с пришельцами.

— Окей… — Не понял. А сколько это в переводе на наши?

— Это не «окей». Это ноль. Но не спеши расстраиваться. Деньги имеют след. Я рассчитаюсь идеями обычных вещей. Ты получишь на них патенты, а при желании, сможешь даже запустить производство.

— Ну, не знаю. Патенты… Сомнительная тема. Я даже не в курсе, можно ли на этом у нас заработать. И что за вещи?

— Не знаю ещё. Придумаю на ходу. Но обещаю, никаких вечных двигателей. Что-нибудь простенькое, но полезное. Короче, давай для начала ты послушаешь меня, а потом уже решишь — браться за заказ или нет.

— Это, конечно, какой-то кот в мешке. А ладно — по рукам.

— Да, и ты ещё спросил о месте для разговора. Можешь сам его выбирать. Некоторые вещи трудно описать словами, поэтому я не только расскажу, но и покажу. Устрою тебе, так сказать, несколько экскурсий туда, где люди ещё никогда не были.

— Вау. К такому я точно не был готов.

— Соглашайся. Я редко кому такое предлагаю.

— А если не соглашусь?

— Ничего страшного. Я уберу лишние воспоминания, и ты просто очнёшься в кафе и пойдёшь в магазин за продуктами.

— Ну… хорошо. Мне нужно только выслушать тебя и сделать упаковку?

— Игорь, надеюсь, ты понимаешь, что упаковка — это образное выражение. На самом деле у меня будет к тебе две просьбы. Первая — написать подробный отчёт о нашей встрече. В виде книги. Все права на неё, кстати, тоже будут твои. Вторая — воплотить в жизнь одну игрушку и оформить на неё патент. Эта игрушка и книга как раз и станут той самой упаковкой.

— Фигасе. Зачем всё так усложнять? Давай я просто запишу тебя на видео. Покажешь несколько своих фокусов с голубями. Я выложу это на YouTube и напишу статью о твоих поделках. Выглядишь ты классно. Гарантирую — будет бомба. Пусть люди смотрят и читают.

— Не-е-е. Ты что. Я не хочу раскрывать себя полностью. Скажу больше — мне нужны сомнительные доказательства нашей встречи. Лучше пусть всё будет похоже на реалистичную фантастику. Так ты согласен или нет?

— Конечно, согласен. А конкретно сейчас, что мне делать? Может, надо сходить за документами?

— Точно, — сказала Лира и ударила себя ладонью по лбу. — Как я забыла. Нужен твой паспорт и полис.

Я поднялся с кресла и уже собрался было идти, но она придержала меня за руку.

— Да куда ты? Сядь. Пошутила я. А если серьёзно, сегодня до тебя, скорее всего, будет не дозвониться. Так что, на всякий случай, напиши сообщение или позвони домой. Придумай что-нибудь. Скажи, что у тебя срочная работа. Или что ты весь день будешь на съёмках. Понимаю, обманывать плохо. Да и вообще, прости, что нарушаю твои планы.

— Хорошо, хорошо. Вообще без проблем. В конце концов, что я теряю.

— Ес! — Лира, как ребёнок, захлопала в ладоши.

В этот момент вся её «инопланетность» испарилась. Рядом сидела обычная девушка, с нетерпением ожидающая приключений. Она временно запустила время, и я отправил домой сообщение. Затем Лира вновь поставила время на паузу, и мы поймали тишину.

— Лира, я пытаюсь понять, во что я вляпался. Позволь задать тебе несколько вопросов?

— Задавай.

— Если я кому-нибудь расскажу о том, что встретил девушку-пришельца, которая останавливает время, становится невидимой и все дела — ты же понимаешь, как это будет воспринято? Меня запишут в…

— В сумасшедшие — сто процентов.

— Ну спасибо, утешила. И зачем ты меня так подставляешь? Если ты реальна — почему скрываешься? Люди и так верят в пришельцев, НЛО, рептилоидов, Деда Мороза. Почему не выйти и не сказать: «Привет, я Лира»?

— Нельзя. Я наблюдатель. Я крайне редко и очень осторожно вмешиваюсь в ваши дела.

— Выходит, ты видишь, что творится на Земле, и… ничего не делаешь?

— Справедливое замечание. Но между «вижу» и «имею право вмешаться» лежит пропасть. Я — наблюдатель. Да, я вижу, как ваши дикари бегают друг за другом с палками. Порой так и хочется снять с них штаны и хорошенько всыпать.

— Так отбери у них палки. Или устрой над ними ураган.

— Сорян. Моё прямое вмешательство только навредит.

— Навредит… Как может навредить спасение жизней?

— Нельзя. Для людей будет только хуже.

— Блин! Что может быть хуже?

— Потеря свободы воли… Я тебя прекрасно понимаю — я не монстр. Ты так говоришь, потому что не знаешь, сколько несчастий я незаметно предотвращаю. Только не стоит переоценивать мои возможности. Будь реалистом. Я не могу заглянуть в будущее или повлиять на прошлое. Мне сложно уследить за триллионами разумных существ в одной только вашей галактике. Ещё сложнее анализировать последствия их поступков. Кто мог ожидать, что художник развяжет глобальную войну. Но я тоже не бездействовала. В конце концов, те же Фау-2 так и не пошли в дело.

— Получается, что у нашей свободы всё же есть некие границы?

— Границы есть у разрушения. Я не управляю человечеством. Не занимаюсь вашими войнами, экономикой или выборами. Но когда люди начинают разрушать саму возможность существования, я обязана реагировать.

— Чтобы не дать нам всё сломать?

— Не только вам. Моя цель — поддержание устойчивого развития разума во всех уголках вашей реальности.

— Лира, ты что… бог?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду.

— Я просто хочу понять, кто ты.

— Игорь, я точно не подхожу под описание того, что люди называют богом.

— И всё же.

— Пожалуйста, позволь мне не отвечать на этот вопрос.

— Почему? Я ведь уже в теме.

— Это исказит твоё восприятие. Скажу «бог», — тебя унесёт в сторону религии. Начнёшь придерживаться правил поведения, следить за словами и в целом вести себя неадекватно. Да и кирпичей наложишь, слова из тебя потом не вытянуть. Скажу, что пришелец, — тоже ничего хорошего. Люди уже столько всякой ерунды об этом понавыдумывали… Прошу, не смешивай меня с вашей религией. Я не хочу, чтобы ты верил. Хочу, чтобы понимал.

— Бог, пришелец… не понимаю, в чём проблема? Я уже и так рядом с тобой. Ладно, не хочешь — не говори.

— Ой. А что сразу взгляд такой грустный. Ты думаешь, я с тобой не откровенна? Никто не знает, как я появляюсь. И всё равно идут туда, куда я ухожу. Давай я опишу себя в духе вашего времени. Сейчас у людей есть замечательный термин. Он идеально мне подходит. Я — интерфейс.

— Хм. Неожиданно. Слушай, а ведь это полностью меняет дело. Мне и правда так легче тебя воспринимать. Интерфейс — это не строгий святой дух, и не гуманоид с другой планеты. А то, признаюсь, мне жутковато сидеть рядом с тобой. Теперь мне понятно твоё поведение. Ты — игровой интерфейс.

— Рада, что мы наконец поняли друг друга. Игровой интерфейс — моё идеальное описание. Бог — это ваше изобретение. Мне нет дела до рас, языка или границ. Мне не нужны постройки в мою честь и личные представители. И уж точно, я не хочу навязывать рабскую психологию покорности. Даже будущая книга — это уже немного через край. Для меня важнее, чтобы ты включил голову и слышал.

— Красивый интерфейс мне достался.

— Мне тоже нравится. Спасибо, что ты не фанат говорящих розовых летучих мышей с головами утконосов. Тогда бы мне пришлось сесть тебе на плечо где-нибудь в парке и прокрякать: «Приве-е-ет, Игорь. Ты странный. Веришь во всякую фигню. Давно хотела тебя спросить — что ты куришь?».

— Разве кто-то может в такое верить?

— О-о-о. Ты плохо знаешь людей. Почитай древние мифы. Там чего только нет.

— Но ведь они откуда-то взяли такую дичь?

— Это сейчас тебе легко рассуждать. А что мог придумать человек без научной картины мира? Человек, у которого весь мир заканчивался ближайшим лесом. Вот он и скрещивал ежа с ужом. У каждой эпохи свои фломастеры.

— Лира, а ты можешь сейчас превратиться, например… в инопланетянина?

— Нет.

— Ну прикольно же.

— Нет. Прими это как ограничение базовой настройки.

— Вроде привязки к моему аккаунту?

— Дело не в привязке. Зачем портить приятные воспоминания. Если я стану, например, пришельцем, я так и запомнюсь не Лирой, а уродцем. В конце концов — я девушка, а ты предлагаешь мне снять косметику. Сегодняшний день и без того будет длинный и насыщенный. Ещё и не такого насмотришься.

— Согласен. Твой образ — идеален. Леди совершенство.

— О. Мне надо было зонтик взять. Была бы сейчас Лира Поппинс.

— Не-е-е… Мэри Поппинс — училка, а ты классная девушка.

— Кстати. Ты не проголодался? Возьми себе что-нибудь перекусить.

Я и правда почувствовал голод.

— Тебе что-нибудь взять? — спросил я, вставая.

— Нет, спасибо. Тут недалеко есть электрическая розетка.

Я прошёл к прилавку и остро ощутил, как пахнет и звучит время. Свежий кофе, выпечка, негромкие разговоры. Персонал занимался привычными делами, не догадываясь, что буквально у них под носом кто-то вышел за пределы реальности.

— Доброе утро. Что будете заказывать? — бодро поприветствовала меня девушка-бариста. — Возьмите свежие круассаны.

— Дайте два круассана и стаканчик капучино.

Осмотревшись, я заметил настенные часы и спросил:

— Скажите, эти часы правильно идут?

Девушка посмотрела на часы, затем подняла руку и сверила время.

— Да. Девять часов шестнадцать минут.

На моих часах было 10:08. Я задержал взгляд на циферблате, так как неожиданно вспомнил, откуда у меня эти часы. Их вручил мне губернатор — за рекламную кампанию во время пандемии свиного гриппа. Я тогда придумал слоган: «Не будь свиньёй — носи маску». В памяти отчётливо всплыли зал, сцена, рукопожатие и коробка с часами.

— Всё готово. Карта или наличные? — спросила девушка.

Я заметил, что она уже несколько секунд наблюдает, как я рассматриваю свои часы. Наверное, со стороны это выглядело так, будто я хвастаюсь. Я смутился, сказал «спасибо», расплатился и, забрав заказ, вернулся в «никогда».

Лира сидела молча и смотрела по сторонам.

— Наверное, это вкусно, — сказала она и кивнула на круассаны. — Не знаю, заметил ты или нет, но я лишь делаю вид, что пью кофе. Я не могу оценить вкус и запах. Но без стаканчика в руке наш разговор звучал бы излишне драматично. Кстати, приятного аппетита.

— Спасибо. Как тебе местное электричество?

— Вполне. Хочешь попробовать? Дай мне руку…

— Верю на слово.

— Я чувствую, что между нами появилось напряжение.

— Я тоже, — отшутился я и отпил глоток кофе. — Лира, я, наверное, сейчас скажу банальность — ты очень красивая. Весь твой образ… как бы это сказать… он не случаен. Кажется, ты всё продумала до мелочей.

— Благодарю.

Лира встала с кресла и, подойдя к зеркалу, осмотрела себя со всех сторон.

— Сильно заметно подготовку? — спросила Лира, рассматривая себя в отражении. — Решила перестраховаться. Кто знает, может быть, именно эта откровенная юбка и высокая грудь помогли тебя сбить с пути. Ты прав — моя внешность не случайна. Красота — это математика с хорошим макияжем. И всё же… я не была до конца уверена в успехе операции.

— Даже так?

— Конечно. Думаешь, так просто увлечь? У меня был всего один шанс. Прости… мне даже пришлось покопаться в твоём браузере.

— Упс… Теперь понятно, почему я так легко попался. У меня, кажись, вообще не было шансов. И что ты там нашла? Давно это было?

— Успокойся. Я и не такое видела. При всей тщательности подготовки ты всё равно пару раз едва не соскочил. Стал там во дворе как истукан. Пришлось пошевелить шторку и придать тебе ускорение.

— Вот оно что. В тот момент я действительно был готов развернуться и уйти. Но… не устоял перед твоими чарами.

— И это… прекрасно, — сказала Лира и наклонившись ближе к зеркалу, поправила прядку волос.

— Лира, а не слишком ли сексуальный образ для разговоров на серьёзные темы?

— Не вопрос. Если моя внешность тебя смущает, я могу стать зелёным человечком или бородатым философом.

— Не, не. Всё супер.

— Мне тоже так больше нравится. Напрасно ваши фантасты придумывают ужасных инопланетных захватчиков. Красота не только привлекает взгляд, но и отключает голову.

— Классная идея для фильма. Инопланетяне в образе красивых людей незаметно захватывают Землю…

— Ты уверен, что это не так? Обрати внимание, сколько сейчас появилось одинаково красивых девушек в Интернете.

— Лира, ты хоть и шутишь, а я правда иногда ловлю себя на мысли, что вокруг стало слишком много похожих красивых лиц.

— Не преувеличивай, — она махнула рукой в мою сторону и улыбнулась. — Не так уж нас и много. У тебя, кстати, там кофе не остыл?

Глава 3. Трудности перевода

Лира вернулась в кресло и, отвернувшись к окну, принялась разглядывать свой маникюр. Я расправился с круассанами, отодвинул чашку и, сложив ладони биноклем у глаз, уставился на неё.

— Лира…

— Да, — ответила она, не оборачиваясь.

— Разве жизнь на Земле не может обойтись без твоего наблюдения и помощи?

— Неожиданный вопрос, — Лира отвлеклась от ногтей и, развернувшись, посмотрела мне в глаза. Затем она наклонилась и заглянула в мою чашку.

— У тебя там точно кофе?

— И всё же?

— Понимаю, как это прозвучит, но Земля находится в искусственно созданной реальности. Этот мир не был предназначен для жизни. Я бы с радостью сказала, что вы справитесь сами, но это… мягко говоря, неправда.

— Пусть так. Но ты же только наблюдаешь. Как наблюдение помогает жизни?

— Ну прости — трудности перевода. Возможно, «наблюдение» не самое удачное слово.

— Вот именно, — согласился я. — Наблюдение звучит… как бы… пассивно.

Лира подняла руку и некоторое время задумчиво рассматривала ногти.

— Игорь, люди вообще не представляют, что вокруг них происходит. Ваша планета — летящий в бездне горячий камень, покрытый тонкой плёнкой воды. Тонкой, как этот лак на ногте. Даже тоньше.

— И что? Живём же как-то.

— Конечно, живёте. А что не жить, когда вокруг так много полезных совпадений? Идеальное расстояние до Солнца. Рядом висит Луна — держит наклон земной оси и не даёт климату слететь с катушек. Юпитер своей гравитацией выметает и перенаправляет часть крупного мусора. Озоновый слой, ионосфера, магнитное поле… Мне продолжать?

— То есть… это всё не случайно?

— Ты сам-то как думаешь? Не многовато ли случайностей? Скажем так: поддерживать тепличные условия мне несложно. Скорее даже приятно.

— Подожди. Что значит — «несложно»? Управлять климатом планеты — легко, а помогать людям — сложно? Как это?

— Вот так… одно дело — следить за параметрами в лаборатории, где всё можно измерять и корректировать. И совсем другое — наблюдать за муравейником и пытаться повлиять на отношения между муравьями.

— Люди же не муравьи.

— Не обижайся, но кое в чём муравьи вас даже превосходят. А что касается сложности… Вот ты бы взялся предсказать, как поведёт себя колония муравьёв, если сместить один камешек у входа?

— Не знаю. Нет, наверное.

— И я нет. Одни муравьи испугаются, другие начнут искать обходной путь, а третьи и вовсе устроят войну с соседями. Поведение живой системы нелинейно. Малое воздействие может вызвать лавину больших последствий.

— И поэтому управление обществом сложнее климата?

— Намного. Климат — физическая система. Сложная, но подчиняющаяся законам. А цивилизация — хаотичная нелинейная структура, состоящая из миллиардов личностей с некой свободой выбора. Вы постоянно принимаете решения, реагируете, ошибаетесь и внезапно меняете траекторию. Это не механизм, а эмерджентность.

— Эмер… жерность? Это ещё что такое?

— Случайно вырвалось. Так говорят о целом, которое ведёт себя не как сумма его частей. Нельзя просто «прибавить» разум к разуму и получить предсказуемый результат. Зачастую — с точностью до наоборот.

— Так выйди в эфир и прямо скажи — так делать нельзя.

— Ещё чего. Не-е-е… Тогда последствия станут ещё более непредсказуемыми. Тут такое начнётся… Короче, я что хотела сказать, объяснить муравьям, что не стоит воевать из-за крошки сахара, сложнее, чем повернуть Землю.

— Железная логика. И ты в любом случае будешь просто «наблюдать»?

— Игорь, представь заголовок: «Человечество вступило в контакт с другой цивилизацией».

— Вообще не проблема. Сейчас людей сложно чем-то удивить. Многие даже обрадуются. Будет пара ток-шоу и несколько мемов…

— Ты заблуждаешься. Прямой контакт изменит всё. Экономику, политику, религии. Одни объявят внешний разум богом, другие — дьяволом, третьи потребуют изобрести оружие для самозащиты. Паника и культ одновременно — худшая комбинация.

— Лира, по-моему, ты драматизируешь.

— Ты думаешь, вы первые? Прямой контакт без подготовки ломает свободу воли. Люди перестанут принимать самостоятельные решения. Любая ошибка будет списываться на меня. Любой успех — тоже. Вы станете цивилизацией, живущей под родительским контролем.

— А сейчас?

— Сейчас нет. Да, иногда я помогаю. Но это как с велосипедом: если держать слишком крепко, ребёнок никогда не поедет. А если отпустить слишком рано — он разобьётся.

— И ты уверена в балансе?

— Нет. Поэтому я и пробую варианты. Например, с тобой разговариваю. Я стараюсь. Моя цель не в том, чтобы спасать каждую цивилизацию от очередной войны. Цель — развитие разума во всей вашей реальности. Я понимаю, что свобода — рискованная вещь. Но без неё разум не взрослеет.

— Возможно, ты права. Люди сами запугали себя фильмами про инопланетян.

— Вот-вот. После такой рекламы не стоит надеяться на тёплый приём. Да и пробовала я уже. Сделай людям добро — и тебя обязательно накажут. Я предпочитаю влиять тихо и незаметно. Подсказывать идеи и помогать выйти за рамки мышления. Через искусство и научные теории. Или через вдохновение.

— Вдохновение?

— Да. Я не даю готовых решений. Я намекаю. Это могут быть образы или конструкции. Если человек восприимчив и внутренне свободен, он улавливает мои послания и воплощает их в реальность. Так и рождаются открытия. Иногда из снов. Иногда из рассказов. А ещё… из игр.

— Даже из игр?

— Конечно. Игра — самая безопасная форма эксперимента. Поэтому я и передаю людям идею конструктора.

— И при чём здесь конструктор?

— Конструктор — не просто игрушка. Он связующее звено. Ты передашь его вместе с моим рассказом. Он станет доказательством встречи. Люди смогут его посмотреть, потрогать, собрать-разобрать. У конструктора будет настоящий патент, который сделает его частью ваших правил. С ним твоя история перестанет быть просто фантазией. Она станет юридическим фактом. Разумеется, для веры этого мало, но достаточно для сомнения.

— И всё же, почему именно конструктор? Почему не волшебная палочка или ковёр-самолёт?

— У многих людей именно с конструктора начинается путь к науке и изобретательству. Игра с ним расширяет воображение и открывает двери к глубокому пониманию. И потом, мой… прости, твой конструктор будет выглядеть почти инопланетно.

— Инопланетно? Как это?

— В геометрии деталей нужно спрятать два образа. Под одним углом должно угадываться лицо человека, под другим — что-то инопланетное. Не настоящий пришелец, конечно, а тот образ, который вы сами себе давно придумали. Это должно угадываться, но не бросаться в глаза. Понятно, что в неземное происхождение конструктора мало кто поверит, но некоторые задумаются. Этого будет достаточно.

— Значит, я должен «придумать» твой конструктор и передать рассказ?

— Да.

— Лира, а с чего ты взяла, что я справлюсь? Я никогда не создавал ничего технически сложного. Тем более не писал книг. Я даже понятия не имею, с чего начать. Почему ты не выбрала более опытного человека из Америки или Китая? Я обычный дизайнер-рекламщик. Мне и без конструктора забот хватает.

— Ты не можешь знать, на что способен, пока не попробуешь. Разберёшься. Я не искала самого опытного или самого известного. Я искала того, кто донесёт послание без искажений.

Лира подняла руку и, перечисляя, стала загибать пальцы.

— Вот смотри: несмотря на трудности, ты не теряешь интерес к новому. У тебя есть техническая гибкость и творческое мышление. Ты привык работать в одиночку и находить нестандартные решения. Ты не связан с крупными структурами, а значит — у тебя больше свободы.

Договорив, она подняла расправленную руку и подвела итог:

— Пять причин. Разве этого мало? И потом, когда знаешь «зачем», можно выдержать любое «как». Гораздо хуже пытка бессмысленным существованием даже в самых комфортных условиях.

— Похоже на мою жизнь. Порой мне кажется, что я только тем и занимаюсь, что заношу домой пакеты с продуктами и выношу с мусором.

— Ну вот. Внеси в свою жизнь разнообразие. Полученные опыт и знания откроют тебе новые возможности.

— Слушай, а более приземлённый вариант не рассматривается? Просто… дай мне деньги, и я нарисую тебе какой угодно конструктор.

— Ещё чего. Это разрушит миф о передаче конструктора. Не должно быть доказуемых фактов контакта. Я и так слишком далеко зашла. Меня могут упрекнуть в том, что я слишком упростила вам задачу. История должна оставаться на грани реального. Пусть люди сомневаются. Более того, часть переданной информации будет намеренно искажена.

— Зачем?

— Чтобы люди находили нестыковки и думали — всё это выдумка. Просто реклама конструктора. Только тогда и задумаются.

— Не пойму. К чему такие сложности. Для тебя это может быть и прикол, а мне на разработку и проживание каждый день нужны деньги. Лира, не будь такой принципиальной. Бывают же случаи, когда деньги как с неба падают. Лотерея. Клад…

— Игорь, нет. Я давно знаю людей. Если у тебя появятся лёгкие деньги, ты просто забьешь на проект и утратишь мотивацию. Взгляни на это с другой стороны. Я бы назвала это — жизнь при нуле.

— При нуле… Как у меня, что ли?

— Концепция следующая: если личный баланс внешних ресурсов находится около нуля, ты не особо интересен охотникам за чужой энергией. Это как защита.

— От чего?

— При балансе около нуля человека не разрывают соблазны потребления лишних ресурсов.

— Странная логика. А что тогда человеку делать, если не потреблять?

— Вдумайся: наполненное разумом существо самодостаточно. Чем шире вселенная внутреннего разума, тем меньше потребность в контакте с окружающей реальностью.

— Лира, ты сама себя слышишь? Это какой-то философский бред. Мне что, в монастырь уйти? Это скучно. Да и вообще не моё.

— Скучно, когда в голове пусто. Внутренний сценарист способен придумывать истории, на фоне которых меркнет любой Netflix.

— Ну не знаю. Будь это так, в мире было бы полно людей, которые так живут.

— Так их и немало. Просто общество их не замечает. Я не зря говорю, что они не привлекают внимания.

— Тогда… кто они? Где они прячутся от общества?

— Самый большой недостаток нулевого баланса — его огромная стоимость. Ваше общество, мягко говоря, не любит таких Диогенов и требует от них либо отказаться от автономности, либо оплатить непосильный счёт. Просто за право — быть самим собой и возможность сказать «нет». Именно поэтому зачастую люди вынуждены… становиться богатыми…

— Постой, постой. Что значит вынуждены? Я вот как раз-таки не против.

— …чтобы купить себе замок или остров.

— А-а-а. Вон ты о чём. Типа свобода от общества не каждому по карману.

— Именно. Бочки во все времена стоили дорого. Особняки, яхты, частные самолёты. Хочешь свободы от общества — плати, или… среда тебя сломает.

— Нормально. Ну… мне далеко до таких проблем. Да и вообще, я проще смотрю на жизнь. Меня устраивает жизнь среди обычных людей. Может быть, это и рабство, но помирать свободным в канаве — я не спешу.

— Полностью тебя поддерживаю. Рада, что ты это понимаешь. Свобода с деньгами — это миф. Надо быть человеком и жить в обществе. А деньги придут. Пока делаешь конструктор, многому научишься. На жизнь — точно заработаешь.

— Тебя не переспоришь. Сколько хотя бы на него уйдёт времени?

— Думаю, около пяти лет. Может чуть больше.

Я откинулся на спинку кресла.

— Пять лет? Ты шутишь, — я усмехнулся, стараясь скрыть волнение. — Ну хотя бы не шесть…

— Это не проект на вечер. Он станет частью твоей жизни на несколько лет. Ты будешь расти вместе с ним. Полученные знания окупят все усилия. Разве стремление не должно превышать возможности?

— Лира, это всё разговоры. Ты что, реально не понимаешь, на что меня толкаешь? В одиночку. С сомнениями в здравом уме…

— Понимаю. Но… денег не дам. Я передам тебе образы, принципы, решения. Один раз. Дальше — ты сам. И потом — ты вправе отказаться.

Глава 4. Артефакт из рук королевы

— Скажи, я ведь не первый, кому ты подбрасываешь этот головняк. Кто-то ещё играл в твои игры?

— Были и другие.

— Кто… и когда?

— В середине прошлого века. В США. Благодаря Чарльзу Имзу я познакомилась с интересным человеком. Он, как и ты, не был учёным или инженером-технологом. Он был… скульптором.

— И как его успехи?

— Он создал семь больших кубов из металла. Например, один из таких кубов он назвал «Аламо». Хотя чаще его называют просто «Куб». Любой может увидеть «Аламо» на Астор-плейс в Нью-Йорке. Люди делают с ним селфи и думают, что это просто арт-объект.

— Что за скульптор? Имя-то у него есть?

— Бернар Розентал.

— Никогда о нём не слышал. И что, эти «Кубы» — всё, что получилось у… как его фамилия?

— Розентал. У Бернара получилось воплотить лишь очертание идеи. Его творения, конечно, тронули поверхность, но не пустили корни.

— А кто ещё брался?

— Джеф Раскин пробовал. О Джефе ты, надеюсь, слышал?

— Фамилия знакомая. Раскин… Раскин…

— Да как так? Ты ведь дизайнер. Раскин был инициатором проекта Macintosh. Того самого, который в восьмидесятых вывел идеи человечного интерфейса из лабораторий в массовый мир. Он пришёл в Apple со своей философией «компьютера как бытового прибора». Стив Джобс вкурил, что к чему, и взял проект в свои руки. Раскин заразил Джобса идеей, что компьютер не должен заставлять пользователя думать о компьютере. И хотя сам Раскин был против главной фишки — мышки, большая часть современного UX-дизайна расцвела именно из его идей.

— Может быть, я и слышал о нём. Но… я помню, что читал, как Джобса озарило в чужой лаборатории. Он там увидел первую компьютерную мышку и живой курсор на экране.

— Ты ещё скажи, что «Ньютону упало на голову яблоко». Да, Стив был в Xerox PARC и вдохновился их наработками. Но почва в Apple уже была удобрена Раскиным. Джобс грамотно объединил мышь из Xerox с философией Джефа.

— И это… правда?

— Правда. Об этом много где написано. Раскин продвигал интерфейс для людей, а Джобс превратил эту концепцию в культовый продукт. И по-своему Стив оказался прав. Нужно было перехватить управление и сменить вектор. Он выжал из идеи максимум: компьютер стал доступным, интуитивно понятным и не требующим инструкций.

— Ну и как Джеф связан с конструктором?

— Он хорошо принял идею. Особенно если учесть его скромные технические возможности. Раскин продвинулся чуть дальше Розентала. Свой складной кубик из картона он назвал Blox. Собирался Blox без клея. Это была уже не просто красивая железка, а полноценный элемент для конструирования. Из его кубиков можно было собирать мебель, перегородки и разные абстрактные штуки.

— Что-то мало кто знает о его кубике. Я вот, впервые о нём слышу. По твоим словам, конструктор должен был совершить революцию. Только, видимо… никто этого не заметил.

— Что значит — не заметили? Именно в процессе разработки кубика Джеф и пришёл к идеям, отражённым в библии дизайна интерфейсов. Почитай, она так и называется — «The Humane Interface».

— Хорошо, хорошо. Постараюсь запомнить. Бернар, Джеф — это все твои подопытные?

— Конечно, нет. Их было больше. Я привела в пример лишь самых заметных. Тех, о ком ты мог знать. Но был человек, который совершил настоящую революцию в мире игрушек. Его имя тебе точно ни о чём не скажет. Он известен лишь узкому кругу специалистов. И всё же… с его наследием ты точно знаком. Да и не только ты. Большинство людей хоть раз в жизни держали в руках придуманную им игрушку. Его звали Гарри Пейдж.

— Постой. Ты, наверное, имеешь в виду не Гарри, а Ларри Пейджа? Того самого, одного из основателей Google?

— Нет. Они однофамильцы. Не ломай голову. Ты точно о нём не знаешь. Так же, как не знаешь, кто придумал дизайн твоих наручных часов или кроссовок.

— Согласен. Даже если бы я и захотел узнать имя автора… например этого стола — где мне искать? На этикетках об этом не пишут. А если и пишут, то только имя и фамилию. Они мне всё равно ни о чём не скажут. Я знаю, например, Рамса и Айва, но они на слуху.

— Секунду… сейчас покажу.

Лира открыла свою сумочку и, немного покопавшись, что-то из неё вынула и протянула мне сжатую руку.

— Держи.

Из её руки мне на ладонь выпал знакомый всем кубик.

— Lego?

— Присмотрись. Это не Lego.

— Лира, ну что я, Lego никогда не видел? Хотя… это, видимо, подделка. Кривой весь. И зачем эти щели по бокам?

— Ты смотри-смотри.

Сверху у кубика были шипы, но они были скруглённые. Не такие острые, как у Lego. С обратной стороны кубик был полым. В нём не было характерных для Lego трубочек. Ещё внутри была подпись: «A HILARY PAGE DESIGN».

— Действительно… не Lego. Ты сказала, что автора звали Гарри, а здесь написано Хилари.

— Гарри не любил пользоваться этим старомодным именем. Для друзей и близких он всегда был Гарри. Прости, что запутала тебя. А этот кубик был сделан на его фабрике Kiddicraft. Сказать, в каком году Гарри его придумал?

— Подожди, дай угадаю… В 1890-м?

— Ты загнул. Тогда ещё даже пластик не изобрели. Заявку на патент кубика с прорезями он подал в 1945 году. «Взаимозамыкающийся строительный куб» — так он его назвал. Номер патента — GB633055.

— Ничего себе… древность.

— Кстати, кубик, который ты держишь, побывал в руках королевы Великобритании Марии и у будущей королевы Елизаветы Второй. Это случилось на ярмарке игрушек в 1947 году. Их внимание привлёк стенд с небоскрёбами из таких кубиков. Они тогда с герцогом Эдинбургским остановились у постройки, и королева, подержав кубик, передала его Елизавете со словами: «Эти кубики, безусловно, были бы полезны для моих детей».

И вот что странно: момент с кубиком должен быть на фотографии. Рядом был пожилой фотограф в твидовом пиджаке. Он снимал подход на камеру Rolleiflex и задымил всех магниевой вспышкой. Герцог даже закашлял, и это вызвало недовольство охраны. Но… фотография исчезла. Может быть, её когда-нибудь и найдут.

— А чем Гарри занимался до кубиков? И вообще, как ты его заметила?

— Он продавал в Англии популярные в то время российские деревянные игрушки — матрёшки и пирамидки. Чтобы лучше понять детей, Гарри погрузился в изучение детской психологии. Написал несколько книг об игрушках и вёл радиопередачи для родителей.

— Понятно. И ты, конечно, услышала его по радио?

— Разумеется. Как я могла такое пропустить?

— Ну а как кубик попал в Lego? Совпадение?

— Какое ещё совпадение? В 1947 году Кристиансены купили в Британии машину для литья пластика. Вместе с этой железякой торговый агент отсыпал им горсть образцов. Вот среди этих образцов и оказались кубики Гарри.

— И что, подумаешь, образцы. А как же патенты?

— Так они в Дании не действовали. Ты разве не в курсе, что патенты нужно оформлять для каждой страны? Так-то это дорого и не всем по карману.

— Нет, не знал. Я думал, что достаточно одного патента. Вот оно как… И что дальше?

— Что дальше? Дальше Lego развили идею с кубиком до массового продукта. Улучшили соединения и получили свои патенты. Там, где Пейдж видел просто игрушку, Кристиансены увидели систему.

— А как же Гарри?

— Так совпало, что на тот момент ему было не до кубиков. Его компания оказалась в глубоком кризисе из-за провала с миниатюрами для кукольных домиков. Он так и не смог это пережить и совершил самоубийство.

После этих слов повисла тишина, и Лира отвернулась к окну.

— Мда… Разве ты не видела, что Гарри нужна была помощь? Довольно жестоко с твоей стороны. Могла бы помочь сосредоточиться на конструкторе. Какие ещё миниатюры? Ты же можешь, когда хочешь. Например, пошевелила шторку, когда понадобилось.

— Ты в этом уверен? Что, если это просто твоя фантазия? Пойми, для людей я всего лишь плод их воображения. По крайней мере, так они меня воспринимают. Если кто-то замкнулся и погрузился в мысли о смерти, он меня не услышит. У любого интерфейса есть ограничения. Я не исключение. Гарри оказался в тяжёлой ситуации и сорвался. Оставил Орелайн и девочек в одиночестве. Хотя мог бы ещё побыть на Земле.

— О нём хоть вспоминают?

— Вспоминают… иногда. В 2007 году его посмертно наградила Британская ассоциация игрушек: «За жизненные достижения».

— Лира, истории у тебя — как на подбор. Увлекательные, но грустные, хоть плачь.

— А где ты слышал весёлые истории про изобретателей? Добро пожаловать в вашу суровую реальность. Почти все ваши творцы проходят через сопротивление среды, бедность и непонимание.

— Ты нарочно меня демотивируешь?

— Да. Тестирую на адекватность. Лучше это сделать на берегу.

— Зачем?.. Разве мы уже не знакомы?

— Я не могу тебя полностью познать. Каждый новый момент времени — ты другой человек. Надеюсь, ты ещё не передумал становиться изобретателем?

— С чего бы? Думаешь, я испугаюсь твоих историй? Люди прожили настоящую жизнь. Разумеется, я согласен.

— Супер.

— Только… я не пойму: ты встречаешься с людьми, рассказываешь о конструкторе — почему у всех получается разный результат? Что сложного — послушать тебя, найти инструменты и сделать детали?

— Не всё так просто. Какой мне прикол передавать готовые чертежи и смотреть, как штампуют кубики? Мне интересно наблюдать за процессом творческого поиска. За тем, как разные люди работают над идеей. В этом и есть смысл игры. Я не даю готовых решений. Их надо искать в ответах.

— Тебе не жалко тратить на это время?

— А куда мне спешить?

— Так, может, ты расскажешь мне правила своей игры?

— Во время беседы я буду анализировать твои вопросы и оценивать глубину сознания. Чем интереснее и оригинальнее будут вопросы — тем глубже будут ответы и точнее описание будущего конструктора.

— Проще говоря — равноценный обмен. Я должен придумывать странные вопросы…

— Подожди. Нет, не странные — глубокие. Обдумывай то, о чём я говорю. Старайся поддерживать содержательную беседу. Не надо просто кивать головой и отвечать «да» или «нет». Так мы точно далеко не уедем. И не утрём им нос.

— Кому?

— Да неважно… Всем остальным.

— Понял… Это у тебя такой креативный подход. Ты с Бернаром, Джефом и Гарри также играла?

— Не совсем. Как правило, люди слышат меня через случайный разговор, узор на ковре, странное облако или заметку в газете. У меня много способов подкинуть идею.

— Так это всегда ты?

— Нет, что ты. Я поступаю так крайне редко. Если влюблённый человек видит в облаке силуэт сердца, это не более чем проекция. Облака — это просто белый шум. Мозг пытается его расшифровать и выбирает образ, который ближе всего к текущему эмоциональному состоянию наблюдателя. Облака или сон лишь помогают вынуть скрытую мысль на поверхность. Короче говоря, образ в небе в девяноста девяти процентах случаев — это просто зеркало подсознания.

С теми ребятами я не сидела вот так в кафешке и не гуляла по городу. Может быть, поэтому они и слились раньше времени. Они думали, что это их озарение или муза с арфой нашептала.

— Почему сейчас иначе?

— Мир меняется. Мне интересна реакция на явный контакт с внешним разумом. Раньше вы многое не видели, а сейчас озадаченно всматриваетесь в телескопы и микроскопы. Задаёте неудобные вопросы. Возможно… пришла ваша очередь получить ответы. Для меня это сложное решение. Поэтому для начала я хочу проверить — вы всё ещё звери или у вас уже есть зачатки полноценного разума. Да и… время поджимает.

— Лира, ты не говорила, что ставки высоки. А теперь выясняется, что на кону место в некой очереди. Ещё и намекаешь, что время ограничено.

— Об этом не беспокойся. Время у людей ещё есть. А то, каким будет место в очереди, если вообще будет, зависит не от тебя, а от всего общества.

— Раз такое дело, может, надо предоставить людям более весомые доказательства? Какой смысл подкидывать идею очередного детского конструктора или книжку?

— Во-первых, вы и есть дети. А во-вторых, если дать людям сложные научные формулы или новые технологии, их не поймут, испугаются и передадут военным. Те, как обычно, повесят на непонятное ярлык «Совершенно секретно» и точка.

Чтобы реально достучаться до миллионов, мне не нужна горстка зашоренных взрослых. Правительства не станут воевать с игрушками или запрещать сказки. Пусть умные взрослые крутят пальцем у виска и считают это глупой фантазией. Это даже хорошо.

Если у тебя получится разработать конструктор, да ещё и запустить процесс его производства — его купят сотни тысяч. Напишешь книгу — её прочтут миллионы. Да, сначала люди будут просто играть и читать, но постепенно образы прорастут в их сознании. Понимаешь? Сложные концепции проникнут в вашу жизнь через игру, минуя барьеры цензуры и секретности.

И ещё… Странно, что ты сомневаешься в силе конструктора. Разве игры не изменили твою собственную жизнь? Не догадываешься, о чём я?

Поначалу я не понял, к чему она клонит, и поэтому просто пожал плечами, выражая полное недоумение. Лира мягко улыбнулась.

— Вообще, ты, конечно, странный перец. В эпоху социальных сетей в интернете почти нигде нет информации о твоём участии в заметном игровом проекте. Даже в Википедии, на странице игры… нет твоего имени. Да, я имею в виду ту самую мобильную игрушку, в которой нужно срезать пуговицы виртуальными ножницами.

— Вот ты о чём… — я невольно усмехнулся. — От тебя и правда ничего не скроешь.

— Разумеется. Я узнала, что вместе с другом вы сделали игру, в которую резалось более восьми миллионов человек. Ваш проект поднялся на первые строчки почти в пятидесяти странах. Для инди — очень серьёзный результат.

— Да… сам теперь уже не верю. Доходило до семисот тысяч загрузок в сутки. Почти неделю продержались на верхних строчках чартов.

— И вот ещё. Сначала игра показалась мне простой, но, заглянув под капот, я обнаружила там довольно сложную математику и красивую оптимизацию.

— Эх, приятно вспомнить. Классный был проект. Мы специально делали игру как наглядный пример мультитача и надеялись, что в Apple оценят креатив. Увы — не оценили. Прикол в том, что наша игра попала в Википедию — в самое начало статьи о технологии мультитач.

— Забей. Первые места — это круто, но меня впечатлило другое. То, что ты взял странную идею, собрал вокруг неё людей и довёл до финального продукта. Для моего проекта это важнее красивого резюме.

— Не уверен, что смогу такое повторить. Да и вообще, с игрой всё было более-менее понятно: мы хотели заработать по доллару с продажи. Ради этого можно было целыми днями сидеть в офисе. Да, получилось не всё идеально. Пока игра была бесплатной, её активно качали, а как только мы включили цену, она почти сразу упала на дно… и всплыла на пиратских сайтах. Тем не менее какие-то деньги мы заработали. А вот книга, конструктор и твоё послание цивилизации… это уже совсем другая авантюра. Тут даже непонятно, где деньги и есть ли они вообще.

— Хочешь сказать, вы делали игру только ради денег?

— Не только, — согласился я. — Ещё хотелось сделать что-то своё. Реальное. Не очередную рекламную штуку, которую завтра забудут, а продукт, которым люди будут пользоваться.

— Вот. Это уже ближе к правде.

— Кстати, Лира. Оказалось, нашу игру используют в качестве тренажёра мелкой моторики. Её покупали для школ и домов престарелых. Даже письма приходили со словами благодарности. Из США и других стран.

— Оказалось.? — задумчиво повторила Лира. — Вы не знали, что делаете нейротренажёр?

— Нет. Откуда нам было это знать? Скажи, а правда, что без мелкой моторики у детей хуже развивается речь? Ну и то, что пожилые люди, при снижении активности пальцев — вообще куку становятся.

— Правда. Только не в том смысле, что пальцы массируют мозг. У вас в мозге моторика, речь и планирование действий завязаны в один узел. Когда ребёнок учится двигать пальцами, он тренирует последовательность действий и обратную связь между рукой и мозгом. Речь — не менее сложное движение: губы, язык, дыхание, ритм. Поэтому мелкая моторика и помогает мозгу быстрее созревать. В старости это работает уже не на развитие, а на поддержание формы. Точные движения пальцев не дают мозгу закиснуть. Если пальцы редко заняты делом, мозг получает меньше сигналов, меньше задач на внимание и меньше поводов быть в тонусе.

— Прикольно. Получается, мы случайно собрали тренажёр для мозга, замаскированный под ерунду.

— Всё-то у тебя случайно. Случайно такое не делается.

— Да чёрт его знает. Может быть. Но мы об этом не думали. Я просто случайно увидел ножницы и предложил Максу попробовать сделать игру с виртуальными ножницами. Не лежали бы они тогда на столе — не было бы игры.

— Ну ещё бы, — усмехнулась Лира.

— Есть одна проблема. Стыдно в этом признаться, но… это, как бы сказать… Короче, ты хорошо осознаёшь, что я обычный человек? У меня очень плохая память. Я бы даже сказал — дырявая. Мне всё приходится записывать. Разумеется, в общих чертах я кое-что запомню, но большая часть пролетит мимо ушей. Поэтому у меня предложение.

Я достал из кармана смартфон и положил его на стол между нами.

— Ты не против, если я запишу наш разговор?

— Давай, — сказала Лира, опёршись подбородком на руку.

Я нажал кнопку, и… ничего не произошло.

— Блин… разрядился. И зарядки с собой нет.

— Думаешь, дело в зарядке? — Лира даже не пыталась скрыть иронию. — А-а-а, что, если… телефон здесь… не работает.

— Почему?

— Потому что мы в «никогда».

— Где?

— В «никогда». Между было и будет.

Я ещё некоторое время повертел в руках дохлый смартфон и убрал его в карман.

— Лира, включи, пожалуйста, время на пару минут.

— Зачем?

— Схожу, попрошу ручку и бумагу.

— Постой… Я ведь уже обо всём позаботилась. Разве за последние несколько дней твоя память не изменилась?

— Вот я тормоз. Так это твоих рук дело? Вчера я реально кайфанул от продуктивности. Во время монтажа видео весь материал буквально лежал у меня в голове. Я вообще не напрягался. Если с книгой будет так же — ну, если я дословно запомню весь наш разговор… Чёрт. Да я реально смогу её написать. Смущает только то, что сейчас я уже не помню вчерашние кадры. Остались лишь обрывки.

— Да. Так и должно было быть. То, что выгружается из памяти — стирается. Прости. Я думала, ты уже об этом догадался. Да, я немного поработала с полями. Не переживай: сегодня ночью режим записи отключится, и твоя память вернётся в норму. Единственное… как ты правильно успел заметить, наш разговор ты будешь помнить дословно, пока не запишешь. Будет так же, как с видео — смонтировал и забыл.

— Круто. У меня в голове будет храниться текст целой книги. И на чём мне её писать?

— Хоть на чём. На бумаге. На компьютере. Без разницы. Как только напишешь — всё сразу выветрится.

— Лира, ты уверена, что твой способ сработает? Я анекдоты забываю на следующий день. И вообще… мой мозг не взорвётся, как в том фильме? Как же он назывался… там ещё Киану Ривз снимался.

— Успокойся. Всё получится не хуже, чем с видео. Ты помнишь историю с качелями в парке? Так вот, тогда… в твою голову… на самом деле…

Лира выдержала паузу и, уже смеясь, добавила:

— Расслабься. Видел бы ты сейчас своё лицо. Всё нормально с твоей головой. По крайней мере, внешне.

— Лира, вот ты всё шутишь, а что, если я против отключения режима записи? Можешь прямо сейчас подкрутить в моей голове настройки, чтобы диктофон остался навсегда. Я полностью тебе доверяю.

— Хочешь отведать водички из Мнемозины? Зачем?! Твоя ограниченность — защитный механизм. Человеку не под силу помнить всё и видеть мир без иллюзий.

— Тебе повезло, я из тех, кто готов рискнуть.

— Нет. В жизни много того, что лучше быстрее забыть. Да и ты что, в цирке собрался выступать?

— При чём здесь цирк. Я бы выучил несколько иностранных языков. Стал бы заниматься наукой. Да много всего можно делать, обладая идеальной памятью.

— Почему ты решил, что у тебя плохая память? Я буквально только что извлекла из твоей головы фильм про качели. А как же твои проекты? У всех людей разная конфигурация оборудования. Кто-то в уме считает, но тормоз по жизни. Кто-то музыку сочиняет, но может заблудиться в метро.

— А у меня?.. Что у меня за конфигурация? На что ушла вся оперативка?

— На способность брать куски реальности и сшивать их в нечто совершенно новое. Помнить всё — это работа жёсткого диска. А вот уметь видеть скрытые связи там, где другие видят хаос, комбинировать смыслы и находить точные решения — это именно то, что мне от тебя нужно.

— И как этому мешает память?

— Когда ты помнишь каждый пиксель прошлого, у тебя не останется места для воображения. Ты перестаёшь додумывать, а значит — творить. Твоя, как ты её называешь, «дырявая» память — это не баг, а фича. Твой мозг отбрасывает лишнее, оставляя только то, из чего рождаются озарения.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Это только так и работает. Твои «провалы» — это те самые зазоры, в которых появляется пространство для манёвра. Так что расслабься. Слушай и спрашивай. Когда придёт время писать книгу — ты всё вспомнишь. Это я тебе гарантирую. Диктофон или камера — территория реальности, а сегодня мы будем в стороне от неё.

Глава 5. Как я нашла Землю

— Предположим, я запомню — и что толку? Всё равно от этого я не стану писателем. Если твоя цель — охватить как можно большую аудиторию, найди автора с именем. Писатель — это тот, у кого есть читатели. Я это тебе как рекламщик говорю. Мою писанину точно никто читать не станет. То, что ты доверяешь мне писать книгу, — безумие. Мне бы с конструктором разобраться, какие уж тут литературные подвиги. Даже писателя со стажем и то не каждого читают. Тут явно нужен талант.

— Во-первых, писатель с именем — это уже состоявшийся автор. Никого не удивит его очередной шедевр, пусть даже на самую неожиданную тему. Согласен?

— В общем, да.

— Ну а во-вторых — ты понятия не имеешь, на что способен. И реклама, и литература воздействуют на мышление человека. Разница лишь в том, что реклама ведёт человека к действию, а литература — к пониманию.

Она сделала паузу и продолжила:

— Работа писателя — это системный процесс. Важнее не талант, а выносливость. Если у тебя есть цель и сила воли, то, даже выжимая из себя по строчке в день, ты обязательно напишешь.

— Лира, а как тебе такая идея? Что, если книгу напишет… компьютер? Я закину в него твои рассказы, и он соберёт их в подобие книги.

— Вот именно — подобие. Так может говорить только тот, кто никогда не работал над Книгой.

— Думаешь, компьютер… не вариант?

— Компьютер может собрать материал. Проверить ошибки. Максимум, на что способен алгоритм, — написать справочник. Но чтобы Книгу — это утопия. Для написания Книги нужен живой разум.

— А если у меня не получится написать правильно?

— А если, а если. Главное — пиши. Если идея цепляет — форма вторична. Не справишься с большим произведением — сделаешь серию зарисовок. Потом из них, как из кубиков, можно будет собрать целый мир. Писатель такой же человек. Он не обладает супер-интеллектом или феноменальной памятью. Работа над книгой — это технология. Автор годами собирает, сортирует и структурирует. Это фактически обычная работа с данными.

— Как у программистов?

— Да, только писатели программируют словами. Наглядный пример — Жюль Верн. Читал?

— Естественно… Давно, правда. Лира, почему ты не нашла такого одарённого, как Верн?

— Ну вот опять. При чём здесь одарённость? Жюль Верн был ретросканером. Он руками перебирал тонны информации и фиксировал всё, что могло пригодиться его героям. К концу жизни у него собралась картотека из более чем двадцати тысяч тетрадей с записями. А ты говоришь — одарённый. И при этом… мало кто знает о его приступах мигрени. Они вынуждали его работать в полутьме.

— Почему в полутьме?

— Свет причинял ему боль, поэтому он и работал с повязкой на глазах. И заметь — это его не останавливало. Целеустремлённость — вот как это называется, а не внезапное озарение.

— И что, хочешь сказать, все писатели так работают?

— В этом мало кто признаётся, но да, так и рождается «гений». И, кстати, тебе ещё повезло. У тебя есть компьютер, интернет… В конце концов — есть я.

— А мне обязательно писать обо всём, что ты скажешь, или я могу сокращать? К примеру, я задам вопрос, ответ на который лучше не публиковать?

— Конечно, можешь. Только не перестарайся, иначе от книги останется одна обложка.

— Хотя бы так. Но меня не покидает ощущение, что я влип всерьёз и надолго. Мне и писать-то негде. Для работы нужен свой кабинет. Вон, Верну даже свет мешал, а мне где работать?

— Игорь, не ищи отмазки.

— Какие ещё отмазки? В будни я занят работой и почти не бываю дома. Рано утром я буду мешать спать жене. Во второй комнате ребёнок. Вечером — та же песня.

— Ничего, придумаешь что-нибудь. Сделай в комнате перегородку или купи ширму.

— Лира, ну какая ещё ширма? Ты их видела — они же все уродские и неудобные. Ширму ещё и хранить где-то надо. Меня вместе с ней из дома выгонят.

— Сделай перегородку из рулонной шторы.

— Из шторы… И как её крепить? Это ж головняк.

— Да ладно тебе. Никакой не головняк. Пусть рулон в скрученном виде висит на стене, а сбоку его поднимает газлифт. Как крышку багажника у машины. Когда перегородка нужна, она откидывается в комнату. Когда не нужна — скручиваешь её и опускаешь вдоль стены. Такая конструкция почти не занимает места.

— Хм… Звучит интересно. И как-то подозрительно… просто. Мне такие перегородки не встречались. Я бы точно запомнил. Надо поискать в интернете. Такая вещь нужна практически в каждом доме. Да и в офисе тоже годная тема. Не люблю, когда смотрят, что у меня на экране. Было бы удобно: сел за компьютер, отгородился — и работаешь себе спокойно без лишних глаз.

— Согласна, вещь действительно простая и полезная. Все детали уже давно существуют, но никто не догадался собрать их в перегородку.

— Выходит… я могу получить на неё патент?

— Можешь.

— Вау. Я этим обязательно заморочусь.

— Что-то мы отвлеклись, — продолжила Лира. — Конечно, писать книгу — это не просто стучать по клавишам. Это даже не самое сложное. Есть и вторая проблема. Как ты сам сказал, писатель — это тот, кого читают. А для этого нужно попасть на полку.

— На какую ещё полку?

— На любую. Деревянную или электронную. Многие писатели годами шлифуют текст и выверяют каждую запятую, а потом всё это пылится в ящике. И заметь, не от того, что плохо написано, — о них просто не знают. Большинство людей читают лишь то, что для них одобрили.

— Можешь не рассказывать — я этим сыт по горло. Мы с другом тоже думали, что достаточно просто сделать крутую игру и привязать банковскую карту. Ага, конечно. Оказалось, сделать игру — лишь малая часть проблем. Надо её ещё как-то продать. Хоть по улицам с плакатом ходи.

— Вот именно. Только писателю ещё сложнее. Он сам себе и товар, и упаковка, и продавец. Тишина после публикации ощущается как личное оскорбление. Поэтому большинство авторов сдаются… и не издаются.

— Обнадёжила. Мне всё больше и больше хочется стать писателем. Тебе надо писать книги по мотивации.

— Лучше сразу снять розовые очки. Путь реально сложный. Поэтому я и передаю тебе не только слова, но и конструктор.

— Игорь, ты уже несколько раз сказал о сложности работы. А как ты думаешь, в чём разница между простой и сложной работой?

— Это очевидно — от сложной работы быстрее устаёшь. Ну и чем работа сложнее, тем больше за неё должны платить. В теории.

— То есть, — прищурилась Лира, — когда Никола Тесла копал канавы, он уставал больше, чем когда придумывал башни для передачи энергии по воздуху?

— Не знаю. Возможно, это зависит от глубины канавы.

Лира рассмеялась.

— Хочешь узнать мою точку зрения на сложность работы? Только предупреждаю — будет немного душновато. Но… это точно тебе пригодится.

— Откуда ты слова-то такие знаешь? «Душновато». Будет сложно?

— Нет. Я постараюсь донести мысль предельно просто. Только учитывай: я сейчас выскажусь только о когнитивной сложности, а не об ответственности и не о цене ошибки.

— Давай. Интересно послушать.

— Сложность работы не в усилиях, а в уровне абстракции. Представь: у тебя есть гвоздь, две доски и молоток. Первый уровень абстракции — самый примитивный. Ты берёшь молоток, прикладываешь к доске гвоздь и забиваешь. Всё просто. Есть инструменты, есть цель и есть действие.

— Действительно просто. Забивать мы все умеем.

— Второй уровень — знание о возможностях. У тебя есть только доски. При этом ты знаешь — где-то есть гвозди и молоток. Ты их находишь и соединяешь доски. Так люди используют знания.

— Третий уровень — изобретение. У тебя есть доски, но ты ничего не знаешь про гвозди и молоток. Ты начинаешь экспериментировать. Берёшь камень, острый металл, пробуешь. В итоге рождаются гвозди и молоток. Это уже творческий процесс.

— Четвёртый уровень — концептуальное открытие. Ты не знаешь, что предметы можно соединять. Ты изучаешь мир, видишь, как птицы строят гнёзда, и вдруг в голове вспыхивает идея: «Соединяя доски, можно создать нечто новое». Ты открываешь саму идею соединения. Это уже скачок мышления.

— И что, дальше… ещё есть уровни?

— Дальше — самое интересное. Пятый уровень — метафоры и абстракции. Ты понимаешь, что соединять можно не только вещи. Можно соединять идеи. Гвоздь и молоток становятся символами любого метода, с помощью которого можно объединять. Это уже почти поэтика мышления.

— Шестой уровень — философское осмысление. Ты задаёшь себе вопрос: а может быть, вся Вселенная — это результат соединения? Эволюция — это вечное вбивание гвоздей в доски реальности. Абстракция становится способом познания. Ты уже не просто решаешь задачи, ты строишь мосты между смыслами.

— Так. Теперь мне точно нужно попить чай с сахаром, — пробормотал я.

— Постой. Последний, седьмой уровень — чистая абстракция. Нет ни гвоздя, ни доски, ни идеи. Есть только взаимосвязи. Чистая структура. Мысли без опоры. Мышление вне слов. Это и есть вершина.

— Лира, у меня абстрактно взорвался мозг уже на четвёртом уровне. Прости, но, похоже, я всё прослушал и потерял нить повествования. Меня отвлекла мысль о том, что я, как правило, работаю на первом или втором уровнях.

— По голосу чувствуется, что ты немного расстроен. Я ведь не о том, кто умнее или важнее. Просто у разной работы — разная цена входа. Вот смотри. Копать яму тоже непросто. Нужна сила и терпение. Но ты точно знаешь, что и как делать. Вот лопата, вот земля. А теперь представь, что тебе дали не лопату, а… вопрос. И просят — выкопай из него решение. Что и где копать, не ясно. Это и есть работа с абстракцией. Она вроде бы легче физически, но мозг закипает быстрее. Кто-то просто действует. Кто-то знает, что искать. Кто-то создаёт инструменты. А кто-то открывает сами принципы. Чем выше ты поднимаешься, тем больше видишь. Сложная работа не та, от которой устают, а та, в которой больше вопросов.

— Ну ты загрузила. Согласен, работать лопатой проще, чем придумывать экскаватор.

— Это точно. Хотя и лопата тоже не из воздуха взялась. Кто-то поднялся до четвёртого уровня и понял, что палка с железкой — шаг к цивилизации.

— Лира, а сама ты на каком уровне работаешь? Прости, что называю это работой. Как ты успеваешь за всем следить? Ещё и находишь время сидеть и болтать со мной.

— Тебе, как человеку, выросшему на компьютерах и видеомонтаже, должно быть понятно, как работают многозадачные системы. Мне доступно наблюдение с произвольной частотой кадров. В одном «кадре» может быть бесконечно малая доля секунды, а может — миллионы лет. Например, я могу наблюдать за солнечной системой в ускоренном режиме, и тогда Земля превращается в голубую спиральную линию, как нить на катушке.

— Тогда другой вопрос — как ты нас нашла?

— Хороший вопрос. Вот именно — как? То, что я нашла Землю, статистически невозможно. Нас разделяет не расстояние, а разница в частоте и восприятии времени. В моём потоке мало что может привлечь внимание, но тот сбой навигатора меня заинтриговал.

— У тебя… сломался навигатор? Рядом с Землей?

— «Рядом» — смешно. Если бы я выпала из своей частоты прямо над вами, я бы решила, что меня нарочно сюда подбросили. Нет, я выпала на подступах к вашей галактике. Импульс, отправленный вашими дикарями, был таким «грязным», что полоснул по Эону широким спектром частот. Моя структура вошла в резонанс с этим шумом и на мгновение потеряла опору. Этого хватило, чтобы меня «всосало» в вашу реальность, как соринку затягивает в узел ковра. Чтобы не разлететься от удара о вашу плотную реальность, моей системе пришлось в экстренном режиме настроить базовую частоту под вашу «альфу». Вот так я у вас и очутилась.

— Получается, тебя случайно подстрелили неким сигналом? Каким? Спутники, радио?

Лира взяла со стола чайную ложку и подбросила её над собой. Ложка, не долетев до потолка, неестественно замедлилась и зависла в воздухе. Лира протянула руку в сторону ложки, и та послушно вернулась в руку.

— Нет, что ты. Это было много тысяч лет назад. Я же сказала — ди-ка-ри. Ваши предки в то время только освоили работу с медью.

— Не понял… Тогда откуда был сигнал?

— С Земли. Скажем так, это было… стечение обстоятельств. Я позже расскажу об источнике того сигнала.

— Хорошо. И что дальше? Ты замедлилась и начала искать, кто тебя подбил?

— Да, мне пришлось замедлиться… до вашего разума. Признаюсь, ощущение было странным. Похоже на бег на месте: ты движешься, но пространство почти не меняется. Я допускала, что в вашем диапазоне может существовать некая форма жизни. Но разум… в трёхмерном болоте — это стало для меня большим сюрпризом.

— Трёхмерное болото. Так мы здесь — отсталые?

— Вы… удивительные. Игорь, если бы ты знал, насколько невероятен сам факт того, что здесь, на Земле, зародилась разумная жизнь. Что я могу вот так запросто сидеть и разговаривать с тобой. Слушать твои шутки.

До встречи с людьми я была уверена, что разум возможен минимум в пятимерном пространстве. Формы жизни — да. Но самостоятельное рождение разума в вашем мире… аномалия. Вы называете свой мир трёхмерным. Фактически вы обитатели четырёхмерного пузыря, летящего по единственной временной прямой, которой не умеете управлять. Это как если бы ты вдруг обнаружил, что солнечные зайчики на стене разумны. Примерно так вы меня удивили.

— Солнечные зайчики… Ну спасибо. То мы муравьи, то зайчики в болоте.

— Это не унижение. Это редкость. Такие аномалии способны изменить правила игры в вашей реальности.

— Постой. Недавно ты сказала, что ты интерфейс, а теперь выясняется, что ты путешествуешь в космосе. Значит ты — инопланетянка?

— Ино-планетянка. Девушка с иной планеты. Видишь, как глубоко ты врос в своё четырёхмерное мышление. Люди всё ещё думают, что разум может существовать исключительно на каменном шаре, вращающемся вокруг звезды. Хотя, если вдуматься, именно здесь он совершенно невозможен.

Она чуть улыбнулась.

— Меня до сих пор удивляет, что их проект по созданию жизни и тем более разума в вашей реальности увенчался успехом.

— Не понимаю, о ком ты? Кому и что удалось? Вроде бы всё более-менее понятно: был большой взрыв, потом зарождение жизни и эволюция. Разве ты не читала наши книги?

Услышав мой вопрос, Лира впервые очень сильно рассмеялась.

— Прости. Не смогла удержаться. Серьёзно? Ты сам-то их читал? Да в них вопросов больше, чем ответов.

— Хочешь сказать — люди заблуждаются?

— Сам подумай. Вы мечтаете о дымящихся ракетах и тратите время на поиски жизни, похожей на вашу. Боитесь зелёных человечков с большими глазами, которые прилетят, чтобы вас уничтожить. Ради чего? Это не страшно. Это наивно. Впрочем, вас трудно винить. Всему своё время.

— Лира, я готов послушать твою версию реальности. Кофе я выпил, круассаны, как видишь, доел.

— Отлично. Тогда хватит здесь сидеть — идём на улицу. Тебе точно понадобится больше воздуха, а то голова закружится от перегрузки.

Глава 6. Всё из ничего

Следующая глава — испытание на выносливость. Не уверен, что правильно понял и записал слова Лиры. Увы, без научных терминов не обошлось. Надеюсь, вас это не отпугнёт. Если дочитаете до конца, возможно, иначе посмотрите на некоторые привычные вещи.

Мы вышли из кафе. Я остановился на крыльце и оглядел двор. На детской площадке, несмотря на утро вторника, уже бегало несколько детей. Чуть поодаль я заметил свободную скамейку. Прежде чем предложить Лире пройтись, я приподнял очки и убедился, что она не видна окружающим.

— Прячешься?

— А зачем привлекать внимание?

— Может, присядем на ту скамейку?

Лира кивнула и легко сбежала по ступеням на дорожку. Обернувшись, она улыбнулась:

— Догоняй.

Я промолчал, так как к крыльцу подходил парень. Спустившись следом, я почти бегом направился к скамейке и вскоре поравнялся с Лирой.

— Ты куда так рванула?

— Нужно успеть занять место. Видишь бабушку? По-моему, она тоже спешит к нашей скамейке.

— Тебя же не видно. Это мне надо бежать.

Подойдя к скамейке, Лира села и рукой пригласила меня сесть рядом.

— Присаживайся скорее! Я поставлю время на паузу.

Я сел рядом и вопросительно посмотрел на Лиру.

— Предупреждаю — тема следующего разговора будет продолжительной.

— Что за тема?

— Эон.

— Странно. Название довольно простое. Я ожидал услышать что-то вроде «космологической сингулярности».

— Конечно. Любите вы внушительные термины. Но дело не в названии. В вашей науке образовалась огромная логическая дыра. И она продолжает расширяться. Чтобы её закрыть, учёные строят всё более изящные математические конструкции. Их стало так много, что за ними уже не видно реальности.

— Не пойму. Что за дыра?

— Та, что касается формирования вашей реальности. Есть то, что нельзя напрямую измерить или подставить в формулу. Вы описываете поведение мира, но не понимаете среду, в которой он возник. Эон — это и есть то, что упускается из виду.

— И что именно с ним становится понятнее?

— Например: почему другие цивилизации не выходят с вами на прямой контакт? Как они повлияли на ваше появление и развитие? Чем иные формы жизни отличаться от вашей? Какие варианты разума возможны вне трёх измерений? Есть ли предел развитию тела и сознания? И к чему в итоге ведёт прогресс?

Я слушал Лиру и непроизвольно отодвигался от неё в сторону.

— Игорь, ты куда пополз?

— Не знаю как ты, а я уже вижу заголовок: «Мужчина заявил о контакте с девушкой-пришельцем на скамейке у детской площадки. Она рассказала ему, как инопланетяне создавали людей». Ну, дальше ты понимаешь…

— Подожди-подожди. Важный момент. В основе моего подхода к передаче знаний лежит разумное сомнение. Ни твоя будущая книга, ни конструктор — не должны восприниматься как истина.

Лира немного отодвинулась от меня и, повернувшись лицом в мою сторону, глядя в глаза, произнесла:

— Я. Ничего. Не утверждаю. Я… намекаю. Подсказываю идеи. Каждая из них — допустимая версия реальности. Я имею право говорить всё что угодно. Я — девушка из другой реальности. Что хочу, то и говорю. Это у ваших учёных задача — описывать то, что они наблюдают. Вот пусть и описывают.

— Не понимаю. Если ты ничего не гарантируешь, тогда в чём ценность твоего откровения?

— Я предлагаю альтернативу. Если людям нравится вариант большого взрыва — ищите, что там взорвалось. Удачи. Но… если смотреть на рождение вашей Вселенной как на результат устойчивого резонанса в Эоне, то многое становится на место. Я лишь делюсь с тобой иной версией происхождения вашей реальности.

— Я прямо так и могу об этом написать?

— Так и пиши. Желательно слово в слово.

— Тогда меня точно всерьёз не воспримут.

— Игорь, будь проще. С вероятностью в девяносто процентов люди не заметят твоего рассказа. И это — нормально.

— Что? Я должен посвятить написанию книги и конструктору несколько лет жизни, а ты так спокойно говоришь — этого не заметят.

— Один к десяти — отличный шанс. В момент твоего зачатия к цели устремились сотни миллионов. До дверей дошли единицы. Внутрь вошёл всего один. Ты — результат цепочки совпадений, где на каждом шаге вероятность стремилась к нулю.

— Сравнила тоже.

— Книга в любом случае не даст мгновенного результата. Это семечко, которому нужно время, чтобы прорасти.

— А если… не прорастёт?

— И что с того? Не всё ли тебе равно, прорастёт оно или нет? А как же встреча со мной? В твоей жизни появилась цель. Ты напишешь книгу. Сделаешь, пусть только для себя, но настоящий конструктор и несколько странных вещей. Узнаешь тайну возникновения жизни. Разве это можно сравнивать с каким-то там внешним признанием? Вспомни наш разговор о жизни у нуля.

И потом… творчество — едва ли не единственный способ победить время и выйти за рамки программы: родился — побегал — умер. Разве это не тот самый чистый и незамутнённый смысл жизни? Ты подумай об этом на досуге.

— Творчество, это, конечно, прекрасно…, но я простой человек, поэтому и думаю по-простому. У меня нет миллиардов лет на медитации. Сейчас бы выжить. Разумеется, я ищу выгоду. Думаю о том, кто заметит мою работу, кто оценит, кому вообще она нужна. Может так проявляется моя ограниченность, только что я могу с этим поделать? Прости, что-то я увлёкся. Так что там за Эон… что ещё за яма?

— Я не говорила «яма». Я сказала «логическая дыра». Ты в курсе на чём сейчас держится ваше понимание Вселенной?

— Не особо. Так… читал немного и ролики на ютубе смотрел.

— И что ты из этого понял?

— Ну… был большой взрыв, расширение, материя, какие-то поля. Всё как-то из чего-то возникло.

— Вот именно. «Как-то» и «из чего-то». Ваше понимание держится на отрицании самого очевидного — того, что должно было быть до возникновения вашей Вселенной. Люди описывают последствия, но избегают вопроса о среде, в которой эти последствия стали возможны.

— Подожди. А почему избегают?

— Потому что наука признаёт знанием только то, что можно измерить и повторить в эксперименте. Это вполне адекватная позиция. Но стоит ли всё, что не укладывается в измеряемые параметры, называть философией и спекуляцией?

— Ты считаешь это ошибка?

— Не ошибка. Учёные вынуждены обходить этот фундаментальный вопрос, так как инструментов для его проверки у них попросту нет. И вместо признания пробела они строят всё более сложные модели, стараясь объяснить происхождение Вселенной изнутри самой Вселенной.

— И ты предлагаешь объяснить её снаружи?

— Не «снаружи». Глубже. Эон — это то, что было до. Когда ещё не существовало ни вещества, ни пространства, ни времени. Было только то, что есть всегда и везде, во всех реальностях, — Эон. Он не наполнен энергией и не обладает структурой. Его единственное свойство — направленное движение. Постоянное течение, одинаковое во всех точках и не имеющее внутреннего масштаба.

— Ничего не понятно. Эон это… некий газ?

— Нет. Это предельно плотная среда. Только не как камень или металл. У камня есть поверхность, граница, сопротивление. У Эона ничего этого нет. Нет контраста. Нет нарушения симметрии. Он не даёт опоры для измерения. Он как океан, только без волн. Такая система не может описать собственное основание, потому что полностью замкнута сама на себя.

— Ну и что. А зачем его измерять?

— Затем, что вашим учёным нужна опора. После отказа от теорий эфира люди решили больше не использовать понятие универсальной среды. Вместо этого придумали множество сложных нагромождений, которые всё равно упираются в пустоту.

— В пустоту? И что с ней сделали?

— Что сделали… Стали дробить на удобные слова. Вакуум стал «не совсем пустым», но и не средой. Его наделили флуктуациями, энергией нулевой точки и виртуальными частицами. Но… видя, что явно что-то не сходится, начали очень осторожно обсуждать поле Хиггса — не старый эфир, конечно, а современную, красиво выведенную гипотезу. Даже поймали некий бозон. Честно говоря, не знаю, что они там поймали, ну да ладно. Как бы там ни было, мысль о том, что пустота имеет внутреннее состояние, вернулась. Хотя полей стало столько, что сама идея единой среды растворилась в их разнообразии.

Отдельно электрическое, отдельно магнитное, отдельно гравитационное. Целый зоопарк квантовых полей. При этом каждое поле не рассматривается как вещество или среда. Это просто некое математическое описание. Как тебе нравятся виртуальные частицы, которые рождаются и исчезают?

— Куда исчезают? Лира, я вообще не в курсе, о чём ты.

— Я тоже. С чем именно происходит взаимодействие, если между частицами ничего нет?

Лира провела в воздухе рукой, описав нашу сферу времени.

— Искривление пространства-времени. Что искривляется, в чём искривляется? Непонятно… Если попытаться дать ответ, он станет слишком напоминать описание среды.

— Вот квантовая пена — это что такое? — продолжила Лира. — Говорят, это не субстанция, а эффект. Эффект чего? Флуктуация придумана для обхода слова «движение». Возмущение не поясняющее, возмущение чего. Тёмная материя и тёмная энергия — разве это не тёмные дыры?

Очевидно, что галактики ведут себя так, словно находятся в некой среде, но вместо того, чтобы это признать, люди придумали разные независимые сущности, лишь бы они не были сплошными. Ты знаешь, почему так популярен Большой взрыв?

— Возможно, он… наверное, понятен.

— Понятен. Серьёзно? Разве точка сингулярности намного понятнее изначальной среды? Или вот ещё загадка — константы. Много констант, чтобы не спрашивать, кто и зачем задал строй.

— Лира, тебе легко быть умной.

— Я и не говорю, что люди думают так из-за глупости. Признать Эон — значит признать, что ваша Вселенная не в пустоте. Что она внутри чего-то, что невозможно объяснить.

— И Эон всё объясняет?

— Да. Эон объясняет, откуда взялось всё из ничего. Почему вакуум имеет энергию. Почему существует Вселенная. Если среда есть всегда, то формы в ней — вопрос организации, а не творения.

— Так у людей есть возможности доказать существование Эона, или нет?

— Нет. Эон — это сам океан, в котором вы плывёте. Ваши галактики, ваши звёзды, эта скамейка — всё движется сквозь него. Его невозможно поймать сачком для бабочек.

— А само название Эон… известно людям?

— Да. Эон в древней мифологии — бог вечности. Циклическое время космоса, не имеющее конца.

— Разве это не создаст путаницу? Придумай ему новое название.

— Зачем изобретать велосипед? Во-первых, слово «Эон» легко запоминается, и он во многом соответствует прежнему описанию, пусть и в другом контексте.

Во-вторых, слово Эон обладает всеми необходимыми смыслами и ассоциациями. Вечность, пространство и всё такое. Если я возьму новое, непонятное слово, людям придётся начинать с нуля.

И в-третьих, ограниченность языка. Например, мне вообще не нужны слова. Я мыслю абстракциями. Я не знаю, как Эон можно назвать одним словом. Поэтому я просто использую подходящее слово, расширяя его значение.

— Согласен. Слово действительно удобное… И опасное. Стоит кому-то услышать «Эон — бог вечности», и всё — приехали. Половина людей решит, что это новая мифология. Так недалеко и до религии.

— Плевать. Это в любом случае неизбежно. Каждая идея проходит через фильтр восприятия. Кто-то увидит в Эоне физическую гипотезу, кто-то — философию, кто-то — очередного бога. Это не проблема слова, это особенность вашего мышления.

Тем, кто склонен к религиозному толкованию, будет даже проще. У них уже есть язык для разговора о вечности. Главное, чтобы среди них нашлись те, кто услышит не символ, а смысл. Может быть, когда-нибудь люди и придумают Эону более точное и уникальное название, но сейчас — это лишнее.

— Лира… почему так происходит, я понимаю твои слова и логику, но всю картину не вижу? И не понимаю. Только не думай, что проблема в тебе. Ты идеальный рассказчик — тебе бы в школе работать. Просто масштаб… явно не мой.

Лира широко улыбнулась.

— Нет, дело не в тебе. Это сложно для любого человека. Хотя, на самом деле, ваша реальность по структуре удивительно простая. Почти как детская песочница. Вы родились внутри неё и принимаете её пределы за абсолют. Люди — заложники масштаба. Ваш разум не дотягивается ни до края Вселенной, ни до её основания.

Лира откинулась на спинку скамейки и, посмотрев на меня сочувствующим взглядом, глубоко вздохнула.

— Стыдно признаться, но я многое не понимаю. Взять хотя бы теорию относительности. Я пытался её осмыслить, но видимо в силу своей ограниченности, так до конца и не понял.

— Можешь описать, что именно тебе в ней не понятно?

— Попробую… Не понятно, как масса искривляет пространство-время. Что и в чём искривляется? Пространство… оно что, как резина? Или как гель? Или как вода? Его тянут, давят, оно колышется в чём-то или само по себе гнётся в никуда?

Я посмотрел на Лиру, но она сидела и внимательно слушала, не собираясь меня останавливать.

— Ещё, мне не понятен мысленный эксперимент, в котором один человек летит в ракете, другой остаётся на Земле, и у каждого своё время. А что в этот момент происходит с окружающей их реальностью? Где она соединяется?

— Как будто картина на стене есть, а стены нет?

— Вот именно. Где стена-то?

— Что я могу сказать — в общем, ты прав в своём ощущении. Теория относительности для вас — огромный шаг. Она показала, что пространство и время связаны. Что они могут изгибаться и растягиваться. Для вашей науки это был настоящий переворот…

— Но?

— Но эта теория лишь кусочек пазла. Примерно то же самое, что смотреть на ночное небо через замочную скважину. Звёзды видно, а космос — нет.

— Лира, это похоже на игру в жмурки. Люди с повязкой на глазах ходят в темноте, а ты стоишь рядом и хлопаешь в ладоши.

— Я не виновата. Я стараюсь давать вам подсказки. Но иногда действительно смешно наблюдать, как ваши учёные с серьёзными лицами смотрят на приборы и не понимают, что происходит. Вот и сейчас мне интересно, что вы сделаете с конструктором. Поймёте его или нет. Соберёте из него мост в будущее… или очередную пушку.

— Что-нибудь обязательно соберём… если кубики не растеряем. Кстати, мне понравилось, как ты здорово про стену сказала.

— Про какую стену?

— Ну… «картина есть, а стены нет». Я в тот момент подумал: может, у нас не только физика дырявая, но и сама стена — так себе.

— Она не плохая. Проблема в другом. Вы называете свою жизнь органической, а я бы назвала её ограниченной.

— Чем?

— Сам смотри…

Лира подняла с земли сухой лист и с хрустом сжала его в ладони. Когда она раскрыла руку, от листа осталась горстка сухих крошек. Она слегка дунула, и крошки разлетелись по воздуху.

— Любая форма у вас держится на напряжении. Стоит немного изменить условия… и структура ломается. Вы ограничены жёсткостью. В трёхмерной реальности всё приходится удерживать силой. У вас любая устойчивая структура, это постоянная борьба с разрушением.

— Разве это не естественно?

— Вот. У тебя даже вопросы жёсткие. Ты не допускаешь мысли, что жизнь — это не обязательно страдание и смерть. Свободному разуму нужна свобода от оболочки. В многомерных реальностях связи подвижны. Там разум распределён и не знает о распаде. А для вас смерть и разрушение — норма. Любая ошибка может стоить жизни. В таких условиях разуму проще не возникать.

— Но ведь мы возникли.

— Заблуждаешься. Вы не возникли. Возникновение в таких условиях невозможно. Мне вообще до сих пор не понятно, как такие зайчики выжили в этой космической мясорубке.

— Наверное, есть какие-то объяснения?

— Я знаю какие инструменты использовались при вашей разработке. У вас твёрдая биохимии, слабая память, страх смерти и желание выжить любой ценой. Но как родился разум — это пока загадка.

— Разве у тебя нет ответа?

— Ответ на него — одна из целей моего исследования.

— Лира — я запутался. Если Эон абсолютно плотный, то почему мы не застреваем в нём? Как в камне.

— Ваша твёрдость относительна. Фактически, вы сгусток энергии в Эоне.

— Что? Во мне нет твёрдости? Смотри.

Я ударил по скамейке кулаком, и раздался глухой звук.

— Ты сильнее бей. Может быть руку сломаешь.

— Если это не твёрдость, то что?

— Сопротивление. Ударив скамейку, ты ощутил энергию сопротивления. Посмотри, как рука покраснела. И даже несмотря на след от удара, ты ничего не касался. Твоя рука была остановлена стабильной конфигурацией полей из которых состоит скамейка.

Достав из кармана телефон, я протянул его Лире и спросил:

— Это тоже… не твёрдое?

— Не твёрдое. Вернее, оно твёрдое, но только в твоей системе восприятия. Телефон в виде стабильной конфигурации полей, как и всё остальное, включая эту скамейку, тебя, деревья и всё-всё-всё, движется относительно Эона и, сопротивляясь ему, получает энергию.

— И я… не настоящий? И весь наш мир тоже?

— Почему не настоящий? Относительно своей, трёхмерной реальности — ты предельно настоящий и твёрдый. Но относительно Эона ты — устойчивая конфигурация полей.

— Ничего не понятно. Я — и вдруг конфигурация полей. И как тогда меня не уносит вслед за движением Эона? Если, как ты говоришь, он движется, то и я должен двигаться.

— Отличный вопрос и самое время перейти к следующей серии: «Прошивка 1/137: Рождение объема». В ней я расскажу о том, как ваша Вселенная обрела три измерения через допустимый резонанс фаз. У людей это число называется «Альфой» или постоянной тонкой структуры.

— Да уж. Ну и название у тебя получилось. Ты что, хочешь всех моих немногочисленных читателей распугать? Может быть, сократишь название серии? Что ещё за тонкая структура?

— Подожди. Это не так уж и сложно. В вашей реальности эта постоянная является единственной заданной константой. Без неё никак не въехать в тему.

— И чем она управляет?

— Всем. Это минимальный фазовый интервал, в котором возможна устойчивость вашей реальности. Понимаю: звучит сложно, но я сейчас всё объясню.

— Охотно верю. Какие-такие резонансы фаз? Капец.

— Любопытно, как ты воспримешь то, что я сейчас тебе расскажу. Игорь, сосредоточься и старайся следить за мыслью. Ок?

— Ок, ок. Я и так стараюсь быть предельно внимательным.

Глава 7. Клетки для зайчиков

— Большой взрыв… На первый взгляд звучит логично. Чертовски логично. Особенно когда не знаешь, что происходящее — результат совсем другого процесса. Что изначально вашей трёхмерной реальности просто не существовало. Не было абсолютно ни-че-го. И это ничто длилось до тех пор, пока не зазвучала частота вашего резонанса. Пока она мгновенно не заполнила всё пространство устойчивой структурой — структурой, похожей на гигантскую сеть. В узлах этой сети возникли особые состояния, которые ваши учёные, возможно, назвали бы узловыми монополями.

— Лира, я пока просто запомню. Вообще не понимаю, о чём ты.

— Незнакомая терминология? Проще говоря… монополь — это магнит с одним полюсом. Только «плюс» или только «минус». Это состояние поля. Так понятно?

— Я не об этом. Магнит с плюсом или минусом — я представляю. Мне то, что до этого, непонятно.

— Не спеши — постепенно разберёмся. Узловой монополь нельзя передвинуть или уничтожить, не переписав всю конфигурацию. После того как местный резонанс заполнил Эон, эти самые узлы образовали структуру. Каркас для песочницы. Без каркаса у будущих звёзд не было бы центров, вокруг которых может формироваться материя.

Обрати внимание: узловые монополи не удерживают материю — они делают её возможной. После обрастания узла первичной материей звезда становится самостоятельным объектом и теряет связь с узлом. Сеть — это лишь колыбель для звёзд.

— Лира, а как убедиться в существовании этой сети?

— Сейчас — никак. Сеть была в самом начале. Да и какими инструментами проверять?

— Признаться, я даже не до конца понимаю, о чём ты говоришь. Я уточняю просто для того, чтобы те, кто в теме, смогли разобраться.

— Кстати, Игорь. Ты видел картинки с большими галактическими структурами, похожими на паутину?

— Что-то такое попадалось на глаза.

— Сеть, на которой они разместились, вовсе не такая кривая. То, что вы наблюдаете, — следствие шума при распределении материи. Сама сетка была идеально ровной, просто галактики и звёзды собирались из подвижного вещества. Сеть лишь задаёт возможные места. Остальное — дело случая.

— Лира, я понял — натянулась некая большая сеть. Так?

— Не совсем. Узловые монополи не натягивались в Эоне. Они появились одномоментно. То, что люди принимают за расширение Вселенной — это расслабление и выравнивание сети. Она хоть и жёстко определена единственной константой, тем не менее подвержена внутреннему напряжению. Пока всё понятно?

— Не знаю. Наверное. Ты обещала, что я как диктофон всё запомню. Если что, я потом переслушаю.

— После установки сети на сцену выходит второй главный персонаж — единая частота. Хотя, по логике, он даже первый. Любая реальность проявляется не столько в структуре сети, сколько в базовой частоте резонанса. Именно частота определяет скорость распространения возмущений и то, какие процессы допустимы.

В вашей Вселенной частота сети допускает устойчивость лишь для трёх направлений передачи импульса. Все остальные режимы гасятся ещё на уровне возникновения. Поэтому вы и живёте в трёхмерном мире. Есть у вас и четвёртая координата — время, но она проявляется под влиянием гравитации.

— Лира, прости, что перебиваю… Что значит: время возникает из-за гравитации? Хочешь сказать, без гравитации нет времени?

— Верно — время не самостоятельно. Оно бежит только там, где есть гравитация.

— Что? А если нет гравитации?

— Нет и времени. Игорь, ты не переживай, в вашей части Вселенной гравитация всюду. Песочница уже «заведена». Всё пространство буквально пропитано гравитацией, как фоновым шумом: где-то больше, где-то меньше. Тишины нет.

— И всё же, если допустить, что нет гравитации, то что?

— Тогда нет точки отсчёта. Нет самого «до» и «после». Будь это не так, время везде бы шло одинаково. Всё, что изменяется, имеет свои пределы — минимум и максимум. Минимум — отсутствие гравитации. Максимум… ты и сам догадался, где.

— В чёрной дыре.

— В точку!

— Лира, ты ещё что-то сказала про три измерения. Что они появляются. Как это?

— Если резонанс проходит через реальность и не разрушает её — появляется измерение.

— А есть реальности, в которых больше измерений?

— Разумеется. Их бесконечно много. То, что вы называете вакуумом, — это не пустота. Это заполненная различными частотами среда. И каждая такая среда формирует свою реальность.

— Насколько другую?

— Везде свои физические законы. Разная скорость света и постоянная тонкой структуры. Разная плотность вещества и химия. И чаще всего измерений гораздо больше. Поэтому нет и самого понятия стабильной физической формы. Одно только сплошное структурированное волновое поле. Это ваша песочница намеренно спроектирована тормозной и ограниченной.

— Подожди. Если есть сеть, тогда почему протоны двигаются свободно?

— Не спеши. Протоны — это следующий шаг. Сеть лишь формирует основу и задаёт правила для образования измерений, частоту и дискретность. Она не фиксирует протоны на месте. Если бы они жёстко привязывались к узловым монополям, не было бы ни материи, ни времени. К тому же узлы формирования находятся на значительных расстояниях друг от друга и распределены в недоступном для вашего восприятия масштабе.

— А протоны как появились?

— Как устойчивые узлы резонанса, излучаемого вашей сетью. Материя лишь заполнила каркас песочницы, и проявила вашу Вселенную. Вы живёте в резонансно настроенной версии реальности. И она могла быть совершенно другой. Её свойства зависят от первоначального параметра системы — постоянной тонкой структуры.

— Подожди. Ты уже не первый раз говоришь о некой постоянной. Что это такое?

— Люди о ней знают.

— Дай я зафиксирую в голове, а то вылетит… Постоянная тонкой структуры. Так?

— Так. Был у вас физик, Фейнман. Он когда-то вцепился в неё мертвой хваткой. Чувствовал, что ухватил мироздание за хвост, но так и не понял, что именно ему попало в руки.

— В смысле? Он не знал, что открыл?

— Да. Он сам говорил: это число мы измеряем лучше всего на свете, а понимаем хуже всего. «Альфа» — так он её назвал, идеально склеивает формулы, а без неё всё рассыпается. Ни одна теория не может объяснить, почему она равна именно этому значению.

— И что дальше… он так и не нашёл ответ?

— Не нашёл. Но он понял главное: эта штука не про вес частиц и не про силу полей. Она про допуск. Что Альфа везде. Она определяет силу электромагнитного взаимодействия, спектры атомов, устойчивость материи. Чуть сдвинь её значение — и не будет ни химии, ни звёзд, ни тебя.

— И правда… похоже на настройку.

— Только не надо воспринимать Альфу как случайное число. Она задаёт шаг совпадения фаз сети, на которой образовалась ваша Вселенная.

— Так Фейнман её высчитал, или это была просто «красивая догадка»?

— Не высчитал, а измерил.

— Есть конкретное число?

— Конечно. Это практически точно — одна сто тридцать седьмая.

— Прикольно. Самое важное число похоже на случайную дробь.

— Вся ваша физика опирается на число, происхождение которого — тайна. В любой сложной системе подобные «неизвестные параметры» обычно оказываются ручками настройки.

— Слушай, Лира, ты меня зацепила этим словом — «проявилась». Как может проявиться то, что материально? Мир же не фотография.

— Образование вещества в вашей реальности действительно больше напоминает проявление. И протон — самый наглядный пример.

— Лира, позволь догадаться?

— Давай.

— Три волны. У меня возникла ассоциация с 3D-моделированием. Точка создаётся на пересечении трёх плоскостей. С протоном то же самое: три волны сходятся вместе, и в точке пересечения проявляется частица. Угадал?

— Не ожидала, что ты так легко свяжешь протон с осями. Да, так и есть. Там, где фазы волн сходятся, пространство замыкается само на себя и рождаются протоны. Этот процесс распределён по всей вашей реальности. Протоны выпадают в «осадок» в узлах невидимой паутины, а пустоты внутри ячеек продолжают ими наполняться.

— Я запутался. Ты сейчас о какой сети?

— Всё о той же — о «каркасе» мироздания. Сети узловых монополей. Ваши астрономы видят эти нити как скопления галактик, а пустоты между ними называют «войдами». Войды — это огромные сборочные цеха. Прямо сейчас в них формируются новые протоны и постепенно заполняют объём.

— «Войды»… Раньше ты о них не говорила. Мне тяжело всё это переваривать. Правильно ли я понял — все протоны одинаковы?

— Ничего-ничего. Если тебе что-то непонятно, ты лучше меня останавливай и уточняй. Это даже хорошо для понимания. А то я могу шпарить без остановки. Что касается схожести протонов… Звучание узлов задано единым параметром. Все протоны одинаковы. Иначе и быть не может. После их проявления идёт процесс формирования первичного вещества. Будь они разными, кубики бы не собрались.

— А материя тоже формируется одномоментно?

— Нет. Что ты. Этот процесс очень неоднороден. Но некоторые закономерности всё же имеются. К примеру, эта заторможенность выражена в виде галактических фракталов.

В силу своих огромных размеров и воздействия шума они не похожи на идеальные снежинки, но их локализация вокруг центра прослеживается довольно чётко. Именно благодаря фрактальности образуются своего рода лучи материи, которые впоследствии скручиваются, образуя рукава галактик.

— Вроде бы в голове что-то понемногу выстраивается. Три волны — это длина, высота и ширина.

— Да. Чем больше направлений, тем больше измерений.

— Хорошо. Но… если протон проявляется из ничего — откуда в нём энергия? Откуда… в этой крохотной частице энергия для взрыва? От пересечения волн?

— Нет. Всё проще и сложнее. У тебя чек остался?

— Должен быть. Сейчас посмотрю.

Я порылся в карманах и достал скомканную бумажку.

— Держи. Ничего, что он мятый?

— Неважно.

Лира взяла чек, оторвала от него небольшую узкую полоску и, зажав её пальцами двух рук, растянула в противоположные стороны. Затем она поднесла полоску к губам и стала на неё дуть. Раздался звонкий и громкий свист.

— Умеешь так делать?

— Разумеется. Я такие свистульки в детстве делал. Не из чеков, конечно, а из бересты. Не пойму, а при чём здесь свист?

— Протоны тоже, скажем так… свистят. На безумной скорости по ним скользит Эон. Протоны раскручиваются от постоянного напора Эона. Так и возникает энергия протона. Протон — не шарик. Это устойчивый трёхмерный узел. Свисток. Стоячая волна, образованная тремя первичными ритмами. Он держится на своём месте в сети, образованной соседними узлами. От интенсивного воздействия он вибрирует и крутится. При этом протон не может разлететься — он устойчив. Вот так он и живёт — вечно крутится и свистит. А чтобы сместить его с места, требуется энергия, чтобы растолкать соседей. Если, конечно, они есть поблизости.

— Выходит, его энергия — это не запас в батарейке. Это скорее… мельничное колесо на реке.

— Да! Мельница! Прекрасная аналогия. Протон — это мельничное колесо. Он вечно крутится в потоке Эона. Вся его «масса» и мощь — это энергия вращения. Останови поток, и колесо остановится. Узел распадётся. Но поток не остановить. Людям не надо искать волшебную пружину. Её нет. Протон не содержит в себе энергию. Он лишь подпитывается ею каждое мгновение. Сталкивая протоны в ускорителях, вы не «ломаете скорлупку, чтобы добраться до ядерного джема» — вы ломаете мельничное колесо, и вся энергия его вращения вырывается на свободу. Отсюда и взрыв.

После этих слов Лира со всей силы дунула на бумажку. От резкого звука у меня зазвенело в ушах. Вернув бумажку, она широко улыбнулась и продолжила.

— Прости, не удержалась. Я не перестаралась?

— Да не, нормально. Даже в тему. Вернула меня в реальность.

От свиста у меня действительно заложило уши. Я почесал пальцем ухо и спросил:

— А дальше что? Откуда берутся соседние протоны?

— Одни протоны делают другие протоны. Когда протон крутится и вибрирует, от него расходятся волны энергии. Эта энергия идёт на проявление новых протонов. Это растущая симфония. Энергия рождения подобна олимпийскому огню. Она передаётся по цепочке от протона-родителя к протону-ребёнку.

— То есть… даже я… участник рождения материи? Одним только своим существованием… я расширяю Вселенную?

— Это ты, конечно, перегнул. Вокруг тебя пространство уже занято. Но принцип ты уловил правильно. Вся существующая материя — не пассивный пассажир на корабле. Она и есть корабль. Он строит себя из тишины, двигаясь по краю Вселенной. И этот корабль плывёт до тех пор, пока в нём есть хоть один протон, превращающий молчание в новую материю. «Большой Концерт» продолжается.

— Лира, я представил протон в виде мельничного колеса, но… я не понимаю — почему он крутится бесконечно? Почему он не разрушается от переизбытка энергии?

— Когда энергия достигает порога, узел меняет фазу и излучает излишек обратно в поле. Это и объясняет ограниченность массы. Масса протона — это предел удерживаемой энергии. Он берёт ровно столько энергии, сколько ему хватает для свиста.

— Вот так просто. Масса — это не вещество, а застрявшая энергия.

— Да. В этом нет ничего нового. Тебе это ещё в школе должны были рассказать. Пространство не хранит энергию, оно её играет. А протоны — это маленькие резонаторы, в которых музыка звучит вечно.

— Тогда почему плотность не растёт бесконечно? Разве новые протоны не должны заполнить всё пространство?

— Нет, не должны. «Место» уже занято. Представь, что ты пытаешься спеть тихую песню во время рок-концерта. Каждый протон вокруг тебя — в воздухе, в деревьях, в тебе самом — непрерывно звучит. Всё это создаёт мощный и стабильный аккорд. Этот аккорд — фундамент реальности. Он настолько сильный, что глушит любые попытки поля проявить новые протоны. Новый протон не может согласовать свои фазы в этом рёве вибраций.

— И материя сама себя сдерживает.

— Это основа стабильности в вашей песочнице. Для рождения новых протонов нужны стерильные условия. Если бы новое вещество могло рождаться где угодно, ты бы моментально взорвался от предела плотности. В том вся и фишка: мощная резонансная структура создаёт «занятость» и не позволяет проявляться новым протонам.

— Но есть места, где они сейчас рождаются?

— Естественно. Там, где плотность материи позволяет, один-единственный «протон-камертон» становится основой, вокруг которой проявляются новые протоны. Это фронт кристаллизации. Волна пробуждения идёт сквозь тишину и проявляет реальность.

— И этот фронт… ускоряется?

— Да. Края Вселенной расползаются. Чем больше материи рождается на фронте, тем она громче. В результате ещё большее пространство «заражается» ритмом жизни и создаёт основу для новой материи.

— Занятно. Весь наш физический мир — какие-то крутящиеся узелки. Ну и как из них собирается, допустим, эта скамейка.

— Узелки слиплись.

— Что значит «слиплись»?

— Когда два узла сближаются, их «песни» влияют друг на друга. Например, когда ритмы двух узлов согласованы, возникает новый, более сложный, устойчивый дуэт. Это уже не просто протон. Это — дейтрон. Ядро тяжёлого водорода. Первая нота аккорда.

— Атомы — это…

— Аккорды! — перебила меня Лира, сияя от радости. — Водород — одна нота. Один чистый звук протона. Гелий — мощный аккорд из двух протонов и двух нейтронов. Углерод, кислород, железо — это всё более и более сложные и устойчивые музыкальные фразы.

— Вау.

— Там, где «хор» звучит громче, а ритм — плотнее, там узлы взаимодействуют чаще и рождаются более сложные и тяжёлые «аккорды». Ядра кремния, магния, железа…

— И рождаются звёзды?

— Звёзды — это не просто огненные шары. Это — гигантские резонансные камеры. В них рождаются самые сложные и красивые аккорды. После взрыва звезды они разлетаются в пространстве и становятся новыми планетами, камнями… и людьми.

— И… чем сложнее аккорд…

— … тем он тяжелее! Для поддержания сложной гармонии нужно больше энергии, больше «упрямства» против потока Эона. Масса — это не количество «вещества». Это — групповое сопротивление Эону. Железо «тяжелее» водорода не потому, что в нём больше шариков, а потому, что его «песня» невероятно богата и устойчива.

Так что нет, Вселенная не просто расширяется. Она становится сложнее. От одиноких нот — к аккордам, от аккордов — к симфониям галактик. Этот процесс никогда не прекращается, так как пространство и поле Эона бесконечны, а число возможных мелодий — безгранично.

— Лира, твой рассказ о звёздах напомнил мне самое раннее детское воспоминание.

— Какое воспоминание?

— Да там особо нечего рассказывать. Так, картинка в голове. Тёмная летняя ночь. Я лежу и смотрю вверх. Перед глазами звёздное небо и широкая река Млечного Пути, бегущего от края до края. Звёздное небо у меня всегда с домом ассоциируется. Наш посёлок стоял в горах. Далеко от цивилизации. Там воздух был настолько чистым, что небо казалось прозрачным. И почти всегда — ни облачка. Над посёлком проходила международная авиатрасса, и самолёты один за другим шли на эшелоне. Ночью их огни мигали… иногда падали метеоры и медленно проплывали спутники. Приятное воспоминание.

С возрастом зрение подсело, да и в городах небо совсем другое. Короче, такого Млечного Пути я больше нигде не видел. Он так и остался в детстве. И тогда, и сейчас я задаюсь одним и тем же вопросом: почему космос такой огромный? Если в нём есть другая жизнь — почему она далеко?

Лира некоторое время молчала. Она смотрела в небо, словно тоже представляла далёкий посёлок и мальчика, лежащего под звёздами.

— Люди тысячелетиями смотрят в ночное небо и думают о бесконечности. На самом деле… вы смотрите на стены. Я не зря назвала вашу реальность «песочницей». Чтобы вырастить разум, одной планеты мало — нужен огромный испытательный полигон. И, самое важное — должно быть много отдельных кабинетов, чтобы в каждом можно было задавать уникальные параметры.

— Зачем?

— Для изоляции. Если «зайчики» из разных клеток смешаются друг с другом — они могут всё испортить. Поэтому кабинеты космической лаборатории разнесены на непреодолимые для вас расстояния. Пустота между звёздами — не просто вакуум. Это стены между вольерами. Никто в вашей реальности не может выйти за рамки этих ограничений.

— Расстояния — это стены?

— Да. В вашей песочнице всё собрано по одним физическим правилам, и все они завязаны на единую частоту. Любая попытка преодолеть скорость частоты ведёт к обнулению. Хотя «преодолеть» — слишком громко сказано. Ничто физическое не способно даже приблизиться к этому пределу. Скорость света для вас не предел скорости — это граница существования.

— Как это?

— Объект существует, пока находится на общей частоте. Если его разогнать до скорости резонанса, он перестанет существовать.

— А если бы внутри этого объекта были люди, что бы они испытали? Я имею в виду — если бы это был космический корабль.

— Да ничего. Никто бы никуда не долетел. При возрастании скорости корабль накапливает всё больше и больше энергии. А энергия — это и есть гравитация. Она всё сильнее вдавливает корабль сам в себя и делает его массу бесконечной. В конце концов время на борту просто остановится. Вот и стена.

— А если бы корабль всё же смог достигнуть скорости света, то что тогда?

— Он бы синхронизировался с частотой резонанса и обнулился.

— Подожди. Но у нас не так объясняют.

— Конечно. Вы ведь описываете следствие. А я говорю о причине. Странно, что вы не учитываете собственную гравитацию корабля. Чем больше энергии корабль в себе несёт, тем сильнее он сам себя удерживает как форму. Поэтому и время на нём замедляется. Разве может быть иначе?

— Ерунда какая-то. Так что же тогда такое… время? С чего вдруг оно так неразрывно связано с гравитацией?

— Время — это проявление обратной связи со средой. Когда в потоке Эона формируются частицы, они взаимодействуют друг с другом и расходуют на это энергию. Например, ты сейчас не просто сидишь на этой скамейке в пустоте — ты плывёшь сквозь среду, и все процессы испытывают сопротивление среды. Твои руки, ноги и дыхание в потоке замедляются одинаково.

Поток изменяет условия всех процессов одновременно. И если поток превращается в сироп, то все движения пловца замедляются. Хотя пловец этого может и не замечать, хотя устаёт он быстрее. Усталость пловца — это и есть время. Так что да, время — это иллюзия, и оно напрямую зависит от гравитации.

— Время… иллюзия? Лира, раз уж речь зашла о времени, можешь рассказать, как ты им управляешь. То оно у тебя бежит, то замедляется. Как ты это делаешь?

— Пространство вне нашей сферы хуже пропускает изменения. Атомы, поля и даже мысли там двигаются с большим трудом. Сейчас мы с тобой сидим в пространстве, где материи легче дышать. Для тебя проходит минута, а снаружи почти ничего. Я уже сказала: если необходимо ускорить время, то надо…

— … ослабить гравитацию.

— Правильно. Видишь, не так и сложно. Но… находясь внутри системы ты этого не заметишь. Разница проявляется только при сравнении с областью повышенной гравитации. Например, как там, где стоит на одной ноге недовольная бабушка. Если проделать обратное — увеличить гравитацию, можно, наоборот, замедлить время.

— Тогда откуда ощущение «нормального» времени? Как пространство в сфере понимает, с какой скоростью мне жить?

— Пространству не нужно это понимать. Все процессы ускоряются или замедляются одновременно.

— Все? Какие именно?

— Химические реакции, движение атомов, работа нервной системы, мысли. Короче говоря — всё, из чего ты состоишь.

— Тогда… да, я и правда не замечу разницы.

— Конечно. Разница может быть заметной, только если событие выделится из общего ритма.

— Например?

— Например… если звук замедлится. Или сила притяжения изменится и предметы начнут падать быстрее или медленнее.

— Понятно. Значит относительно меня время не «меняется»…

— Не меняется. Только учти — это упрощённое и очень поверхностное описание. И ещё. Сейчас я не заморачиваюсь с гравитацией. Это грубо. Я ослабляю зависимость от вашей частоты резонанса и перевожу нас на другую частоту, в которой гравитации практически нет.

— Лира, рядом с тобой удивительно легко. Видимо, у очарования тоже есть гравитация.

— Спасибо. Ты очень мило флиртуешь.

Лира посмотрела на солнце и, весело прищурившись, спросила:

— Игорь, ты задумывался, с какой силой Солнце удерживает Землю?

— Неожиданный вопрос, — я невольно проследил за её взглядом. — Думал, конечно, но с какой силой — не представляю.

— Если Землю привязать к Солнцу с помощью троса толщиной с диаметр Земли, то даже такой трос не выдержит натяжение и мгновенно порвётся.

— С диаметр Земли… Ты не преувеличиваешь? — переспросил я.

— Кроме шуток.

— Удивительно, конечно. Но люди уже нашли этому объяснение. Я видел на ютубе ролик, в котором была показана натянутая ткань и в центр ткани положили тяжёлый шар. Шар образовал вмятину, в которую скатываются маленькие шарики.

— Прикольно. Объяснение гравитации через… гравитацию. Искривление пространства шариком… Интересно, а ты не помнишь, там случайно не сказали, что за пространство. В какой именно плоскости катится Земля? И самое главное — из чего эта плоскость? Может быть и трение есть об эту загадочную плоскость?

— Этого я не помню. Помню только ткань голубого цвета и то, что шарики по ней катались. Что, опять ерунду сморозил?

— Официально всё так. Но… я предлагаю другое объяснение.

— Давай.

— Гравитация, это побочный эффект взаимодействия материи с Эоном. Солнце, не просто сжигает водород и испускает фотоны. Оно каждым своим атомом трётся об Эон. Большие объекты влияют на маленькие. Это согласование ощущается как притяжение. Когда рядом оказываются устойчивые скопления, им проще находится в общем режиме движения, чем по отдельности. Это минимизация распада.

— Гравитация, это минимизация распада?

— Земля не просто шар. Это область, где миллиарды миллиардов «свистков» настроились на общую частоту. Своим коллективным гулом они создают искривление. Эон движется сквозь Землю, и пространство прогибается под воздействием создаваемого гигантского резонанса.

Вы «падаете» на Землю не от того, что она тянет вас за ноги. Вас просто сносит в центр искажения. Это и есть гравитация — естественное притяжение малого резонанса к большему. Это экономия энергии. Чем больше материи проходит сквозь Эон — тем больше масса. Больше узлов рядом — больше гравитация. «Внутренняя батарейка» не нужна.

— Лира, давай сделаем перерыв. Я хочу немного размяться. Меня сейчас стошнит от потока информации.

Лира подняла руку и сделала жест, как будто закрывает рот на замок-молнию. Я молча ходил вокруг скамейки и пытался собраться с мыслями. Примерно в пятнадцати метрах от нас всё ещё стояла бабушка и осуждающе смотрела в нашу сторону. Немного в стороне от неё висел голубь. Вот бы записать это на камеру. Я достал из кармана смартфон, но он предательски молчал. Сделав несколько приседаний, я обошёл скамейку и сел рядом с Лирой.

— Игорь, всё нормально? Впустить свежий воздух?

— Да не, всё норм. Просто… в голове уже гудит от твоих аккордов. Сложно всё это. Вот, например, мой телефон. Это же не просто кусок пластика и металла. В нём энергия. Заряды. Плюс и минус. Электроны там как-то бегают…

— Нет никаких плюсов и минусов. Это придуманная вами абстракция.

Глава 8. Космическая песочница

— Эта «абстракция» прямо сейчас заряжает мой телефон, — возразил я.

— А вот и нет. Прямо сейчас она его не заряжает, — подколола Лира.

— Ха-ха-ха. Лира, ну серьёзно. Электричество крутит турбины на электростанциях и освещает дома и улицы. Если люди ничего не знают о зарядах, то как мы построили на них цивилизацию?

— Знаете-то, может, и знаете. Но… не факт, что большинство понимает. Уравнения Максвелла описывают то, что делает поле, но не объясняют — почему. Взгляни на заряд как на фазовую особенность волны, а не как на магические «знаки».

Лира подняла руки и положила ладонь одной руки на тыльную сторону другой. Затем она стала изгибать их в одну сторону, изображая движение волны.

— Что такое «притяжение»? Две волны сходятся в согласной фазе, их колебания резонируют, и они втягивают друг друга. Логично, что, когда они встречаются в противофазе, — на этих словах её нижняя рука развернулась ладонью вверх, — пики одной волны бьют по пикам другой, создавая барьер. Происходит «отталкивание».

— И всё?

— И всё. Притяжение и отталкивание — просто два способа наложения волн. Не нужно никаких плюсов и минусов. Всё объясняется отношением фаз и частот. То, что вы называете «электрическим полем», — это интерференция вокруг узла. Атом — это устойчивый резонансный узел, в котором фазы волн сбалансированы и не разрушают его структуру. Это и объясняет, почему электрон «не падает» на ядро. Узел устойчив — фазы сбалансированы. Ваши два «знака» — это просто фаза и противофаза. И атом излучает энергию квантами именно потому, что возможны только дискретные, строго согласованные состояния резонанса.

Лира опустила руки на колени и посмотрела мне в глаза.

— А провода? — не унимался я. — Их же тоже два: один для минуса, второй для плюса.

— Игорь, два провода просто позволяют волне бежать без остановки. Она забегает в один провод и возвращается по другому. Это замкнутый круг.

— А как тогда работают проводник и изолятор?

— Представь, что вещество — это болото с кочками. Кочки — это ваши «свободные электроны». Вот по ним волна и бежит… или не бежит. Всё зависит от ритма. У самой волны ведь тоже есть свой шаг — её длина. И чем точнее этот шаг совпадает с ритмом кочек, тем легче ей двигаться.

— То есть проводник — это когда всё совпало?

— Да. Если кочки выстроены регулярно и их ритм подходит волне, она легко пробегает по ним и не тонет. Свободные кочки подвижны, как пружинящий матрас, по которому легко бежать. Это и есть проводник. Ну а если шаг сбит, кочки жёсткие или не складываются в путь — волна начинает отражаться и вязнуть. Это изолятор.

— Разве электроны сами не бегают?

— Нет. Они очень медлительные и двигаются со скоростью несколько сантиметров в секунду. Да и зачем им бежать, если они уже размазаны по всей структуре. Волна просто пробегает по ним. Более того, идеально, когда электроны стоят на месте и меньше греются. Нагрев — это шум, а шум лишь ломает ритм.

— Лира, неужели всё так просто?

— Не пойму, чему ты удивляешься. Почему, когда вы передаёте свет по оптоволокну, ни у кого не возникает сомнений, что в нём движется волна? Она бежит по удобной среде, отражается, не теряется и доходит до конца. Но как только речь заходит об электричестве, появляются некие «перекатывающиеся шарики» или «смена состояний», будто с волной происходит что-то другое. Хотя по сути — это тот же процесс. Просто в одном случае вы смотрите на него напрямую, а в другом — через отклик среды.

— И нет никаких шариков?

— Есть волна и среда, в которой ей либо легко бежать… либо нет. Человечество создало сложнейшую цивилизацию на эффектах, которые девяносто девять процентов людей не понимают. Вы пользуетесь квантовой физикой каждый день, но при этом упорно учите детей «трению шариков».

Лира немного зависла и тихо добавила:

— И вот ещё о чём стоит задуматься. Что значит «получение электричества из света»? Люди превращают одно в другое… вместо того чтобы понять: это одно и то же.

— Я уже не уверен, есть ли хоть что-то, что люди действительно знают и понимают, — вздохнул я. — Куда ни посмотри, везде ошибки восприятия. А как же химические реакции? В них ведь тоже многое работает на зарядах.

— А что химия? Вещества подобны камням разного размера. Брось в воду маленький камешек — будет одна волна. Брось много камней — будет целый набор волн. Вся химия — это поведение кругов от одного камня при встрече с кругами другого. Иногда они сливаются в один большой круг. Иногда гасят друг друга. Иногда начинают прыгать и брызгать — идёт «реакция». Камень не «тратит энергию» на то, чтобы вокруг него были круги. Он просто стоит в потоке Эона, а круги — это следствие. Понимаешь разницу? Он не батарейка. Он просто тяжёлый.

— Как-то слишком всё просто.

— Вот именно. Вы, как обычно, всё усложняете.

— Значит… простого вещества больше?

— Само собой. Чтобы слепить огромный, редкий булыжник вроде золота или урана, нужно очень большое везение. Есть и такие редкие камни, для образования которых нужна целая космическая катастрофа: взрыв огромной звезды. Иначе они вообще не могут родиться. Поэтому их и мало.

— И нет никакого высшего замысла?

— Ну, смотря что называть высшим замыслом. Если говорить о физике — всё довольно просто: что-то липкое, что-то нет. Что-то лёгкое, что-то тяжёлое. Одного получилось много, другого — мало. Вот, собственно, и всё.

— А слипаются-то они как?

— Молодец, следишь за темой. Когда у тебя есть два магнита, ты их подносишь друг к другу — и раз! — она хлопнула в ладоши. — Они «слиплись». Магниты схватились друг за друга.

Я кивнул.

— В ядре каждого атома работает своя особо мощная волновая сила-липучка, — продолжила Лира. — Короткая, но невероятно цепкая. Это она не даёт протонам разлететься. Когда волновые функции атомов идеально накладываются друг на друга, возникает когерентность. Атомы слипаются крепко — получаются стабильные, долгоживущие «камни», — она сжала кулак. — А у тех же радиоактивных элементов волны изначально лишь мешают друг другу. В итоге происходит сбой ритма. Их фазы просто не складываются. Атомы насильно сгоняют в кучу — вот они и распадаются.

Лира взмахнула рукой, будто отмахиваясь от сложностей.

— Тебя послушаешь — и можно подумать, что Вселенная — это просто… разный мусор, слипшийся в космической песочнице. Одних комков много, потому что они липкие и лёгкие. Других — мало, потому что они плохо слипаются. И нет никакой тайны. Физика уровня камней в пруду.

— Игорь, в твоих словах нет поэзии. Ты в очередной раз проявляешь свойственную людям жёсткость. А ты попробуй представить, насколько это красиво.

В тёмном зале вспыхнул свет. Сначала он осветил первые ряды. Затем — всё дальше и дальше… И вот уже виден бесконечный зал. В вашей реальности происходит рост и усложнение объектов, а затем — их обнуление в чёрных дырах. Так совершается вселенский цикл.

Это целостная картина мира. Она логична и непротиворечива. Ответы на разные вопросы лишь дополняют друг друга. Она не замыкается в себе и задаёт новые вопросы. И самое прекрасное — она поэтична, так как раскрывает себя через понятные образы и чувства.

Истина скрыта от людей под тяжёлым слоем терминов и устаревших догм. Для её понимания не нужна гениальность. Нужна смелость быть простым, доверять своей интуиции и не бояться сложить «два плюс два».

— Согласен, я действительно бываю грубоват. И не умею так красиво говорить. И всё же как-то очень у тебя всё просто.

— Не спеши с выводами. Ты упускаешь из виду множество вредных моментов.

— Каких ещё моментов?

— Например, почему есть предел скорости? Или вот ещё: если узлы подчиняются единой частоте, что происходит в промежутках между кадрами?

— Ну ты загрузила. Первое: ты, возможно, имеешь в виду скорость света? Второе — вообще не догоняю. Какие такие кадры?

— Вот. Как оказалось, просто да не совсем. О скорости света ты угадал. Хотя речь больше о том, что вы с её помощью фиксируете. Гораздо интереснее то, чем этот предел скорости оборачивается для протона, и что с ним происходит, когда он достигает скорости света и… останавливается. Кстати, ты не устал? Движемся дальше?

— Устал… с чего бы. Я только разогрелся. Ну хорошо, а есть доказательства того, что резонанс реально существует? И что протоны — это не шарики, а узлы резонанса? Что-нибудь из нашей науки.

Лира широко улыбнулась, словно вспомнила смешной случай.

— Отличный вопрос. И… хороший повод отвлечься. У меня вагон таких примеров.

— Более ста лет назад один ваш учёный возился с магнитными полями и светом атомов. Ему стало любопытно: что будет, если поднести мощный магнит к трубке с разреженным газом и посмотреть на спектр атомов. Это был идеальный момент, чтобы подбросить вам новую идею. Я надеялась: увидев эффект, он мгновенно догадается о его причине.

— И что, ты зашла в его кабинет и подсказала, куда смотреть?

— Это лишнее. Я поступила так, как обычно и поступаю — сделала эксперимент более чистым и прозрачным.

— Как это?

— У этого учёного были допотопные электромагниты. Из-за плохой однородности они давали очень кривое магнитное поле. Я помогла сделать расщепление линий более заметным. Если бы шумы сильно загрязняли картинку, Питер не смог бы отличить одну линию от двух.

— Как ты это сделала?

— Выровняла поле до чуть более однородного. Очистила линии от перекосов и ряби. Ещё я немного уменьшила количество случайных столкновений атомов в трубке. Так расщепление не терялось на фоне помех.

— Ну и как — помогло?

— Представь: стоит он в темноте, возбудил атомы и смотрит, что будет со спектром, и вдруг…

— …из трубки вылезли инопланетяне.

— Ты зря смеёшься. Эффект получился не менее странный. Ты не физик, и тебя это вряд ли сильно удивит, а тот учёный рот открыл от удивления, когда увидел, как линия света… расползается. Не смещается или мутнеет, а именно расщепляется. Одна линия превратилась в несколько.

— И что с того? Если бы он там увидел текст послания из другого измерения — вот это было бы круто.

— Это для тебя не круто. Атом должен был излучать одну частоту. А тут вдруг — несколько. Привычная энергетическая «лестница» электрона вдруг раскололась на дополнительные, почти незаметные ступеньки.

— Он как-то это объяснил?

— Конечно, нет. У него из инструментов была только призма. Для таких исследований требовались недоступные для того времени приборы. Я прекрасно это понимала. Надеялась, он мысленно достроит картину. Хорошо, что он хоть что-то заметил и, как полагается учёному, подробно описал увиденное. Опубликовал работу и… остановился.

— И всё?

— Да. К сожалению, он не понял, что именно он увидел. И только гораздо позже другие люди разобрались: магнитное поле взаимодействует с внутренним магнитным моментом электрона. Оно снимает прежнюю симметрию и создаёт новые допустимые состояния. Новые граничные условия.

— А. Ну, конечно. Я об этом слышал. Буквально вчера. В метро люди обсуждали. Прости. Я просто чувствую себя таким тупым. Так и что в этом примечательного?

— В метро? А, ты так шутишь, — заулыбалась Лира и тронула меня за плечо. — Примечательно то, что Питер ткнул магнитом — внешним резонансом — в сложный колебательный узел — атом. Это и привело к появлению новой конфигурации резонансного узла. Энергия этих расщеплений настолько мала, что при переходе между уровнями излучается не свет, а едва уловимый сигнал радиочастотного диапазона. Отголосок резонанса. Оказалось, что у атома есть некая внутренняя структура, чувствительная к магнитному полю.

— Вот видишь, Лира! Я мало что понял, но, судя по рассказу, не такие уж люди и отсталые.

— Да. Люди уже много раз держали в руках доказательство того, что вещество — это не набор шариков, а сложная вибрация, которую можно менять, как звук гитарной струны.

— Почему это должно быть очевидно?

— Будь протон просто шариком, магнит бы ничего не сделал. Но электрон и протон — не объекты, а симфонии. То, что учёный сделал с атомом в магнитном поле, — это просто детская версия того, что Эон делает с протоном каждую миллиардную долю секунды. Ты просил простое доказательство? Вот оно. Люди его получили и… не поняли, что именно они получили.

— Лира, ты сама сказала, что у того учёного не было инструментов для изучения. Но сейчас-то люди разобрались с этими линиями? Или не разобрались? Кстати, ты всё время называешь его по имени, а фамилия у него есть?

— Питер Зееман. И да, у него не было инструментов. Сейчас инструментов прибавилось, но понятнее не стало. Скорее наоборот — всё ещё больше запуталось. Я уже говорила: обходя Эон, ваши учёные наплодили столько заумных сущностей, что чёрт ногу сломит. Никто уже толком не понимает, что ищет.

— Ты говоришь, что эксперимент Зеемана был самым ранним. Подозреваю, сейчас есть более свежие доказательства?

— Одним из самых ранних, — поправила меня Лира. — Конечно. Шило в мешке не утаишь. Хотя учёные упорно описывают поведение узлов, игнорируя ткань, к которой эти узлы привязаны.

— Ну и как там… Продвинулись они к пониманию?

— Нет. Всю голову сломали, пытаясь понять, например, почему протон крутится. Пока решили: крутится — ну и ладно.

— Ага. То есть то, что он крутится, они уже поняли?

— Естественно. Как ему не крутиться. Эону без разницы, что о нём думают. Он крутил и будет крутить протоны.

— Так-то да. Если представить картину с мельницами, протоны и не могут вращаться иначе. Не крутиться же им против шерсти друг друга.

— Конечно. Рада, что тебе это стало очевидно. Но… это просто, когда ты уже узнал об Эоне. А без него — поди разберись, что за безумие творится.

— Жаль, но без доказательств, так оно и дальше будет. Ты же говоришь, что Эон нельзя измерить.

— Нельзя. Система не может описать основание…

— …на котором построена. Да, да Лира, я запомнил.

— Что есть, то есть. Кстати, ты спросил — есть ли более свежие примеры. Есть. И даже много. Вот самый топ.

Лира подняла руку и начала перечислять, загнув первый палец.

— Первое — спин-эхо. Эффект проявляется в системе, потерявшей фазу. Система вспоминает ритм и возвращается к нему. Вполне естественно. Как ещё может вести себя частица, встроенная в среду с общей колебательной системой?

— Второе — эффект Лэмба. Смещение уровней энергии в пустоте. В пустоте… Карл. В среде, которая, согласно принятым моделям, не должна влиять ни на что.

— И третье — банальная синхронизация и когерентность. Множество частиц ведут себя согласованно. Даже — внимание — находясь далеко друг от друга. Без Эона это так же странно, как если бы это дерево было без ствола и веток. Представляешь — листья висят в воздухе и качаются. Ну бред же.

— Да, Лира, намёков хоть отбавляй.

— Не намёков — а прямых признаков Эона и резонанса. Это не свойства отдельных частиц. Так проявляется их взаимосвязь с общей средой. С Эоном, чёрт его побери.

— И, предполагаю, за всем этим прячется постоянная тонкой структуры?

— Альфа определяет масштаб всех этих откликов. Она связана со спином, расщеплением и резонансом. Но сейчас Альфа рассматривается людьми только как данность. Как некое странное соотношение.

— Ты в начале рассказа сделала такой вкусный анонс, что я мысленно приготовился к захватывающему сюжету. С магией и потусторонними силами. А оказалось — история про лучи и трубки.

— Разве совсем не интересно?

Кажется, Лира даже немного расстроилась: её губы слегка сжались. — Ну прости. Физика есть физика. Я думала, тебе понравится. Обещаю, у меня в запасе есть более интересные сюжеты. То, что я рассказала, — это ещё цветочки по сравнению с тем, что они тут у вас натворили.

— Кто они… физики?

— Нет, я не о людях.

Лира поднялась со скамейки и прошла вперёд. Она наклонилась и стала что-то рассматривать.

— Игорь, подойди, пожалуйста.

Я подошёл к Лире, и она указала пальцем на тёмную точку. Всмотревшись, я понял — это обычная муха. Одно крыло мухи было неподвижно, и она болталась на нём, время от времени махая вторым крылом.

— Представляешь, как ей повезло, — сказала Лира и присела рядом с мухой на корточки. — Муха одним крылом застряла в другом времени. Что тут скажешь — любое событие неизбежно, иначе бы оно не произошло.

— Лира, что ты задумала? Ты же не просто так мне муху показываешь.

— Я просто заметила муху, — сказала Лира и рассмеялась. — Хотя… муха поможет мне рассказать о скорости света.

— Как?

— Ты спрашивал меня, что бы случилось с космическим кораблём на скорости света. Представь, что мы взяли эту муху, посадили в банку, а затем бросили банку с мухой со скоростью света.

— А что ожидает муху?

— У всякого движения есть предельная скорость, ограниченная скоростью резонанса в Эоне. Пока банка движется медленнее частоты резонанса, она возможна как устойчивая система. Стекло — стекло, а муха — муха. Но как только скорость банки совпадает с резонансом… банка с мухой исчезает.

— Почему?

— Нечему удерживать систему. Нет резонанса — нет и банки с мухой. Резонанс в Эоне — это возможность быть. Все атомы системы «банкомуха» обнулятся.

— А как же свет?

— Свет… Свет — это след от распада резонанса. Когда волна не может удержаться, она нейтрализуется. В этот момент и возникает тот самый всплеск энергии, воспринимаемый как свет.

— Как что-то материальное может исчезнуть? Люди не видят примеров того, чтобы что-то исчезало.

— И что с того, что вы этого не видите? В вашей реальности есть места, в которых исчезают галактики. Что уж говорить про банку с мухой.

— А-а-а, вот ты к чему ведёшь. Ты о чёрных дырах. Я же говорил, что ты не просто так подошла к мухе.

— Игорь, это чистая случайность. Ну смешно же. Чёрная дыра — чёрная муха.

— Так и что, чёрная дыра — это звезда, разогнавшаяся до безумной скорости? Как эта банка с мухой?

— Ни один объект, обладающий массой, не может разогнаться до скорости света. И тем более — звезда или галактика. Так что нет. Чёрная дыра работает не так. Может быть, сам догадаешься. Есть идеи?

— Дай подумаю. Мне надо присесть. Пойдём на скамейку. Или ты хочешь помочь мухе?

— Потерпит. Отключу сферу, и она сама улетит.

Мы вернулись и сели на скамейку. Ничего оригинального в голову не приходило, поэтому я и выдал:

— Материя сжимается в очень плотную точку. Вот эта точка и есть чёрная дыра. Чем больше дыра в себя затянула, тем сильнее она пылесосит всё, что поблизости.

— И много в эту дыру влазит? — спросила Лира.

— Сколько угодно.

— И сжимается в одну точку? — продолжила допрос Лира и улыбнулась.

— Ну да… Не понимаю, что ты ожидаешь от меня услышать? Я просто повторяю то, что читал в журналах.

— Ладно, не буду тебя мучить.

Глава 9. Конструктор сказок

— Для начала напомню: материя появилась благодаря резонансу. Ок? Если резонанс запускает её рождение, то должен быть и механизм её выключения. Как вдох и выдох.

— Тогда, получается, чёрная дыра — это… выключатель? — предположил я.

— Согласись, круто! Нет никакой точки с безумной плотностью. А есть всего-навсего — отсутствие движения и абсолютная тишина.

— Как так… Если в центре ничего нет, откуда тогда безумная гравитация?

— Это ерунда. Сейчас объясню. Всему виной дефект времени.

— Ничего себе ерунда.

— Подожди, подожди. Это не так сложно. «Безумность» чёрной дыры возникает из-за задержки и накопления процессов на границе перехода в центр обнуления. Масса не связана с содержимым центра. Фактически это то, что стоит во временной пробке из-за бесконечного замедления у самой кромки перехода. Там, где резонанс пропадает, время останавливается.

— Бесконечная пробка?

— Предельно бесконечная. Ещё раз: центр чёрной дыры не содержит массы. Масса удерживается на той самой границе перехода. Там, где время почти остановилось.

— А дальше что? Если в центре дыры всё обнулилось, и если это ноль, почему тогда дыра обладает огромной гравитацией?

— Потому что это не бездонная яма — это крошечный слив. Дырочка на дне океана.

— И что?

— А то, что океан бесконечен. Вода давит на слив, и чем больше воды собирается сверху, тем сильнее поток в эту крошечную щель.

— Значит, вся мощь чёрной дыры — не внутри, а снаружи?

— Да. В центре дыры ничего нет. Там всё замолчало. А сила — это давление вещества, которое движется к центру.

— Получается: чем больше окружающий океан, тем активнее засасывает слив?

— Вот именно. Давление растёт — пространство изгибается. Привет «гравитация».

— А сама дыра всегда остаётся маленькой?

— Всегда. Ноль не может стать больше или меньше. Меняется лишь океан вокруг.

— Чёрт, значит, весь прикол чёрной дыры не в том, что в ней безумная масса, а в том, что всё толпится у крошечной дверцы.

Лира кивнула и улыбнулась уголком губ.

— Очередь в бесконечность.

— И время там остановилось?

— Не «остановилось». Оно отсутствует: нет того, что может меняться.

— И сколько может пропустить через себя такая точка?

— Сколько угодно. Дыра — это не труба с ограниченным потоком. Это дверца, за которой нет времени.

— Я это уже понял. Ну и что?

— У всего есть мера: секунды, минуты. Ты можешь сказать, сколько воды вытекло из крана за минуту. А за этой дверцей часы не работают. Всё, что в неё попадает, сразу исчезает. Для тебя, снаружи, это выглядит как вечное падение — бесконечное растягивание. Но для самой границы обнуления падения не существует.

— Понял. Снаружи дыры виден процесс, которого уже нет?

— Именно.

— И всё же я не могу это осмыслить. Время есть, и нет?

— Это нормально. Ты живёшь в четырёхмерном мире. Для тебя пространство и время — одно целое. Ты не можешь представить точку, где время отсутствует, так же как не можешь вообразить линию без длины.

— Но ты же можешь?

— Я могу. Я за пределами ваших четырёх стен для разума.

— Интересная штука этот твой Эон. А можно как-то от него спрятаться? Или если время остановится, то всем крышка?

— Да. Всё исчезнет. Хотя ты и не заметишь.

— Почему?

— Для тебя ничего не произойдёт. Ты не можешь быть вне своего времени. Кстати, Игорь, ты слышал о «красном смещении»?

— Конечно, это же основа идеи о расширяющейся Вселенной. Нам ещё в школе объясняли: галактики разлетаются в разные стороны. Как осколки гранаты. Свет от них растягивается и уходит в красный спектр. Наш учитель физики сравнивал этот эффект с гудком уезжающего поезда. Чем дальше поезд, тем ниже звук. Вот и свет бежит от нас и краснеет.

Лира едва заметно хихикнула, и в этом было больше сочувствия, чем иронии.

— Эффект поезда… Как всё легко и просто. В этом и есть проблема. Люди приняли тень за предмет. Смотреть на свет и думать, что он растягивается из-за движения, не учитывая саму среду его зарождения.

Хотя, я вас прекрасно понимаю. Откуда людям знать, что есть абсолютно однородный Эон. Что на периферии Вселенной постоянно рождаются новые частицы. Что вся материя из миллиардов галактик под собственным давлением смещается к центру Вселенной, и чем ближе она к центру, тем выше плотность самой материи. Земля находится в зоне «уплотнения». Ваши протоны здесь крутятся иначе, чем там.

Лира сделала паузу, подбирая слова.

— Из-за разной плотности среды всё восприятие пространства и времени сдвинуто. Когда до вас доходит свет с окраин — оттуда, где материи меньше, — его частота просто не совпадает с вашей «местной» настройкой. Вы видите красное смещение и думаете: «Вселенная расширяется». На самом деле вы просто сравниваете свой плотный ритм с их свободным.

— Прости за глупый вопрос, а что там происходит? Ну, в этом, в центре Вселенной? Всё сталкивается в кучу?

— Нет. Какую ещё кучу. Материя не состоит из шариков. Это электрические поля. А у полей нет масштаба.

Если бы ваша реальность была непрерывной, а не симуляцией, процесс уплотнения мог бы идти бесконечно — частицы становились бы «меньше», частоты — выше. У этого колодца не было бы дна.

— У нашей реальности есть дно?

— Не дно, а предел длины волны. Предел, за которым ничего нет. Есть энергия, которая у вас не существует без скорости, привязанной к времени. Сам факт существования таких границ говорит об ограничении реализации. Тебе, надеюсь, очевидно, что это не физические пределы.

— Лира, ты в очередной раз перевернула всё с ног на голову. Я раньше верил в то, что Вселенная взорвалась и разлетается, а получается — она сжимается. Как так-то? И чёрные дыры… тоже летят в центр.

— Всё летит. У чёрных дыр своя роль. Системе нужен сброс излишков, поэтому и образуются чёрные дыры. Когда напряжение в локальной точке пространства зашкаливает, частицы там обнуляются. Происходит разрядка. Из-за лага во времени кажется, что в центре чёрной дыры бесконечная масса, но это лишь «тень» прошлого.

— Я что-то не догнал. А свет-то почему краснеет?

— Свет издалека — это открытка из менее плотного края Вселенной. Оттуда, где частицам не так тесно. Тот свет рождён в свободном Эоне. Но когда он долетает до Земли, в вашу «давку», он сталкивается с местными частицами, которые из-за высокой плотности работают в другом ритме.

— И что получается?

— Получается обман зрения. Людям кажется, что свет от далёкой звезды «растянут» и покраснел из-за её смещения. А на самом деле она стоит на месте. Просто там материя ещё не успела так сильно «надышать» в Эон, как здесь. Красное смещение — это не скорость разлёта, это разница плотности материи. Вы принимаете тесноту в своём районе за расширение всей улицы.

— Лира, когда ты говорила о скорости света, ты упомянула какие-то кадры. Что-то между чем-то.

— Я помню. Радует, что следишь за разговором. Как ты думаешь, чем наполнено пространство в момент между импульсами резонанса?

— Между…? Ничем, наверное.

— Вот именно. Реальность не течёт — она мерцает. Всё, что ты видишь — этот двор, дети на площадке, ваша планета — это один неподвижный кадр. А потом щёлк, и в следующем кадре всё уже немного другое. Ты не движешься из точки А в точку Б. Ты мигаешь в точке А, а затем мигаешь в точке Б.

— А где я между кадрами?

— Нигде. Ты исчезаешь на малый промежуток времени, чтобы тут же появиться… Именно эта частота мерцания и есть та самая единая частота вашей реальности.

— Бред какой-то. Вся Вселенная исчезает и появляется каждое мгновение. Докажи.

— Пожалуйста. Свет — самое яркое подтверждение! Почему он и волна, и частица? Потому что в момент движении он записан в одном кадре в виде состояния поля. А при измерении — это информация, которую система переносит в новый кадр, сохраняя энергию. Свет не «летит» — он перезаписывается от кадра к кадру.

— Ничего не понял.

— Скорость света — это не скорость «полёта». Это скорость синхронизации «процессора». Система не может обновить данные быстрее, чем проходит её базовый такт.

— Опять этот свет. А что же тогда измеряют учёные?

— Они исследуют не движение объекта, а работу алгоритма. «Коллапс волновой функции» — это не коллапс, а операция: «Внимание! Фотон записан в виде возбуждения в точке икс. Остальные данные — удалить».

— Ну ничего себе. Реально? Наш мир… компьютерная симуляция.

— Скорее не симуляция, а сам компьютер. Хотя, конечно, ты слишком упростил, но это довольно близко к действительности. Ваша реальность — это система на собственной частоте. Как-бы странно ни звучало, ты своего рода «виртуальный персонаж». Устойчивый резонансный процесс, который эта система вычисляет каждое мгновение. Твоя осязаемость — результат идеальной точности и последовательности алгоритма. Законы физики — его код. А квантовые странности — дампы памяти и лог-файлы.

— Офигеть. Резонанс, частота, кадры. Да это же описание работы компьютера! Я слышал теории, что мир — симуляция, но представлял это иначе. Как в игре. Типа пиксельное и нарисованное. А получается, мы симуляция, только… физическая.

— А как ещё это может работать? Ты сам только что сложил пазл. Конечно, это не «симуляция» в виде мультика на экране. Пространство дискретно. Частота смены кадров заложена в основании системы. Вселенная не «течёт», она обновляется с безумной частотой.

— Ты сейчас серьёзно… или это твой очередной прикол?

— Понимаю, такое трудно представить. Ничего себе компьютер. Разумеется, люди живут внутри этой анимации и не видят «смены кадров». Скорость нейронных процессов на много порядков меньше частоты обновления реальности. И всё же непрерывность — это иллюзия восприятия.

— А как же перемещение в пространстве?

— Так фактически ничто не перемещается. Сгусток полей в виде материального объекта не толкает среду, а лишь сохраняет форму относительно неё. Сквозь Эон движется система резонансных фаз. Структура системы не меняется, фазы не срываются, режим устойчивости сохраняется. Движение и покой для Эона — одинаковы. Это даже не противоречит вашей теории относительности.

— И нам ничего этого не увидеть?

— Находясь внутри системы — нет. Бесполезно смотреть на океан через бинокль и спорить, состоит ли вода из молекул. Так можно видеть только волны, брызги, пену. Веришь ты или нет, любая реальность в Эоне дискретна. Энергия, заряд, спин — всё указывает на нахождение в «мигающей» реальности. А то, что вы не можете разглядеть пустоту между кадрами… с этим пока ничего не поделаешь.

— Пока. Что значит «пока»? Есть те, кто умеет управлять частотами.

— Естественно. В других реальностях.

— И что они могут?

— Да много всего могут. Только там и физика другая. Многие умеют «замораживать» смену кадров или «прописывать» в поле нужный узор во время «перезагрузки». У вас такой манипулятор был бы подобен богу, создающему реальность. Зачастую в других реальностях иная природа разума. И, конечно, множество миров с беспрепятственным перемещением в пространстве. В них всё сводится к переписыванию состояния из одного места в другое во время «смены кадров».

— Дела… А мы тут не можем победить скорость света. Походу наша реальность самая отсталая. Как будто сделана ради прикола.

— Ваша песочница действительно не идеальна. Собственно, так и было задумано. Вы не можете выбраться за пределы пространства, ограниченного скоростью света. Это искусственное ограничение. Но… надеюсь, ты обратил внимание, что я каждый раз уточняю — ваша реальность?

— Конечно, обратил. Я уже понял — есть другие реальности. Например, твоя.

— Да. Параллельно с вашей Вселенной существует бесконечное количество других. Они работают на других частотах и Альфах. В разных реальностях действуют разные законы физики. Это бесконечное разнообразие миров.

— Параллельные миры… это не сказки? И люди смогут по ним путешествовать?

— И да, и нет. Смотря что называть «путешествовать» и «люди».

— И всё же?

— Сможете, если доживёте и освоите технологии управления частотами.

— И как происходит такое перемещение?

— Если упростить, то перемещение напоминает управление телевизором. Переключение каналов реальностей позволяет не только путешествовать между мирами, но и применять удобные законы физики из других реальностей.

— Например?

— Например, для перемещения в пространстве в пределах своей реальности. Путешествие из одной точки в другую похоже на ныряние и выныривание в нужных координатах. Для таких манёвров подходят реальности, в которых свет движется на порядки быстрее, чем у вас.

Ваша реальность очень низкочастотная. Она плотная и вязкая. Переключившись на высокочастотную реальность с меньшей квантовой «зернистостью», можно прыгать в любую точку реальности. Даже в такую, которая вам не видна.

— Похоже на телепортацию из фильмов «Кин-дза-дза» и «Планеты КПЭКС». Только у тебя звучит более реально. И насколько большой и сложный двигатель нужен для таких полётов?

— Двигатель. Полёт. Пфф. Забудь ты о двигателях. Это вообще не так работает.

— Не нужен двигатель? Ты даже муху в банку посадила.

— Я для наглядности. Для перемещений не нужны банки. Всё, что нужно, — локальная перенастройка «базовой частоты поля». Образуется пузырь, похожий на тот, в котором мы сейчас сидим. Компактный генератор «сдвигает» резонансную частоту поля с частоты мира-источника на частоту мира-цели. Не нужно лететь сквозь пространство. Надо лишь сменить частоту резонирования на границе сферы.

— В нашей фантастике это называется… гиперпрыжок.

— Нет, это другое. Гипердвигатель из ваших фильмов похож на читерство с пространством. Некая магия под видом технологий. Во время гиперпрыжка происходит необъяснимая смена топологии пространств. А управление частотами — это переход между картами разного масштаба. Как если бы ты перемещался по Земле, используя размерности настольного глобуса.

— Да, видимо, я перепутал название. Как же это называлось… сейчас… надо вспомнить…

— Игорь, не ломай голову. Я не стану спорить. Люди навыдумывали десятки, если не сотни, фантастических двигателей. Я лишь рассказываю о том, как это возможно в рамках имеющихся условий. Верить этому или нет — личный выбор каждого.

— Тогда, может быть, в общих чертах опишешь, как происходит путешествие в таком пузыре?

— При смене частоты подменяются «координаты» сферы в пространстве. Звучит просто, но на деле — очень много сложностей. Например, если нужно попасть на Луну, сначала надо вычислить точные координаты точки выхода. Необходимо выйти хотя бы рядом с Луной. О поверхности Луны я вообще молчу.

— А в чём проблема?

— Перемещаясь между реальностями, система обрывает связь с собственной частотой. В момент возвращения объект должен совпасть по скорости и направлению с Луной. Любая ошибка забросит либо внутрь Луны, либо на её траекторию для неизбежного столкновения. Так что проблема даже не в расстоянии, а в вычислениях. Сложно зайти и выйти даже при перемещении на пару шагов.

— И как решается эта задача?

— Способов много. Чтобы в момент возвращения не врезаться в реальность, новички обычно используют небольшой сдвиг по фазе. Эта уловка позволяет пройти сквозь объект и постепенно подрегулировать координаты входа.

— Эх. Жаль только, что от твоих откровений пока никакого практического толка. Звучит как фантастика. Хотя почему «как»? Это и есть фантастика. Я вот о чём подумал: пусть людям сейчас и не светит путешествовать по Вселенной, зато для индустрии развлечений твои идеи — золотая жила.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как же — это крепкий фундамент для новой фантастики. Из твоих рассказов можно, как из кубиков, собирать новые истории. Настоящий конструктор сказок. Целая наукомагия. Больше не нужны заклинания и суперсила — нужен частотный модулятор. Выглядит как технология, а ощущается как магия.

Идея универсальна. Её легко можно прикрутить к чему угодно. Космоопера: «погружение в чужую частоту». Киберпанк с ломающими реальность «частотными хакерами». Постапокалипсис: катастрофа законов физики из-за «частотного разлома». Фэнтези: когда «боги» и «магия» — просто существа из мира с другой частотой.

— Признаюсь, о таком конструкторе я не подумала. Звучит интересно. Продолжай…

— Это будет уже не просто очередная «приблуда для корабля», а новая природа реальности. А ещё и целая куча свежих концептов! «Резонансный двигатель». Ой, сорри, двигателей же нет. «Частотный меч», разрывающий связи на нужной частоте. «Стабилы» — устройства для поддержания «родной» частоты. «Область хаоса» с перепутанными частотами. Придумать новые профессии. Что-нибудь вроде… «резонансный навигатор». Или… «частотный инженер». «Певцы», меняющие частоту своим голосом. И угрозы совсем другие. Не инопланетяне, а «частотные паразиты» из мрачного диапазона. И не война, а, к примеру — «частотная коррозия».

— То, что ты предлагаешь, — похоже на новое жанровое направление.

— Почему бы и нет. Если пластиковый конструктор не взлетит — может быть, приживётся конструктор для сказок.

— Тогда позволь и мне внести свои пять копеек.

— Разумеется.

— Есть технологии, без которых путешествия не только опасны — они невозможны. Точно понадобится «частотный щит» — область, в которой невозможен сдвиг частот. «Глушители» паразитных генераторов. «Компас» с привязкой к сети узловых монополей. Во Вселенной без него — вообще как без глаз. Без самого захудалого навигатора невозможно определить расстояние и координаты. Пожалуй, это необходимый минимум.

— Чувствуется опыт. Пока я фантазирую, ты собираешь реальный рюкзак. Компас, щит, активированный уголь. Ты же говорила, что сети узловых монополей больше нет.

— Я помню. Так мы ведь сейчас обсуждаем фантастику. В ней чего только не бывает.

— Прости. Я уже запутался — где правда, а где выдумки. Разумеется, ты права — компас обязательно нужен.

— Собраться в поход и не взять спички и консервный нож, — Лира развела руками. — А ещё, надо быть готовым к встре…

Глава 10. Яйца на дорогах

Сначала мне показалось, что Лира задумалась на полуслове. Она сидела абсолютно неподвижно и пристально смотрела в одну точку.

— Лира? Ты здесь?

Ноль реакции. Я пододвинулся поближе и тронул её за плечо. Рука упёрлась в ткань, которая стала твёрдой и неподвижной. Я сильнее толкнул Лиру ладонью — ничего. Она была как статуя. По спине пробежал холодок. Пытаясь вернуть Лиру в реальность, я наклонился к её уху и громко крикнул:

— Лира!

Я дунул ей на лицо и заметил странную вещь. Её волосы не шевелились. Осторожно, двумя пальцами, я попробовал поправить волосы у виска, но они были неподвижны. Жуткое ощущение — волосы и вдруг не гнутся. Я с усилием провёл по ним пальцами и едва не порезался. Взгляд Лиры был неподвижным. Глаза остекленели, как у мягкой игрушки.

На всякий случай я отодвинулся подальше от Лиры. Стараясь успокоиться, я стал смотреть по сторонам. Ноль движения. Бабушка стояла. Голубь висел. Дети на площадке замерли в нелепых позах. Самый большой дискомфорт создавала гнетущая тишина. Она давила на психику и заставляла сердце биться ещё сильнее. Посидев минут пять, я встал со скамейки и решил дойти до края сферы времени. Туда, где была муха. Муха всё ещё болталась на одном крыле. Она уже не махала свободным крылом, а просто шевелила лапками. Неподалёку по воздуху полз муравей. Возможно, он спускался с нависающей, застрявшей ветки. Я подпрыгнул и сорвал несколько листьев. Помял их в руке и понюхал ладони. Запах был.

— Лира! — крикнул я сколько было сил.

Эха не было. Лира не реагировала. В голову лезли дурные мысли. Сколько мне здесь сидеть? А если она так и не отвиснет? Если я задохнусь? Так и сдохну на этой скамейке под неподвижным солнцем.

Кстати, солнце работает или нет? Я снял очки и попробовал сфокусировать свет на ладони. И… ничего не почувствовал. Отлично, я ещё и замёрзнуть могу. Поторчав так ещё пару минут, я сел на скамейку и стал ждать. Чтобы не сойти с ума от тишины, я приложил к уху часы и слушал, как бежит время. Периодически поглядывал на циферблат. Прошло двадцать три минуты.

— Игорь, прости, пожалуйста. — От внезапного голоса Лиры я даже вздрогнул.

— Куда ты пропала?

— Напугался?

— Так-то да. Что-то случилось?

— В последнее время участились случаи разрыва контакта. Я догадываюсь, с чем, точнее с кем, это связано.

— Ты, всезнающая Лира, и не знаешь наверняка?

— Представляешь, даже я не совершенна. Я лишь интерфейс. Мой уровень доступа ограничен.

Лира взяла в руки сумочку и, покопавшись, вынула из неё что-то белое и круглое. Размером с крупную пуговицу. Она протянула это мне и сказала:

— Держи при себе эту кнопку. На всякий случай.

Я взял кнопку в руку и внимательно рассмотрел её со всех сторон. Действительно — просто кнопка. Очень лёгкая и прохладная на ощупь.

— И зачем она мне? Вызов техподдержки? — спросил я.

— Сейчас — я твоя единственная техподдержка. Это кнопка для остановки времени.

— Может, не надо? Страшновато.

— Ничего страшного в ней нет. Сомневаюсь, что она тебе пригодится. Но… на всякий случай — пусть будет. Сфера времени содержит ограниченный запас кислорода. Да и вообще — сидеть голодным в тишине, мягко говоря, неприятно.

— Ёшкин кот. Я мог задохнуться? Ну ничего себе.

Лира тяжело вздохнула и виновато улыбнулась.

— Кнопка минимизирует риск, — продолжила Лира. — Если подобное повторится, если ты почувствуешь неладное — смело жми на кнопку. Всё, что в сфере, я держу под контролем. Если я затупила — нажимай не раздумывая. Как только я вернусь, сразу сниму тебя с паузы. Попробуем?

— Значит… это точно… не опасно?

— Не парься. Смотри на часы. Смотришь? Нажимай.

Я нажал, и… ничего не произошло. Просто стрелка на часах прыгнула на час вперёд.

— Видишь! Ты и глазом не успел моргнуть. Почувствовал что-нибудь?

Я отрицательно покачал головой.

— А что-то было? Я подумал, что слишком сильно нажал кнопку и сломал.

— Хорошо. С этим разобрались. Тебе, наверное, надоело здесь сидеть? Хочешь перекусить?

— Не отказался бы.

— Какие есть предложения? — спросила Лира.

— Неподалёку есть шашлычная. Давай в неё сходим. Вообще, после таких посиделок в тишине хочется выпить чего покрепче. Я уже мысленно попрощался с реальностью.

— Игорь, ещё раз, прости меня за этот косяк с зависанием. Хочешь, я угощу тебя шашлыком?

— Договорились.

— Присядь, пожалуйста. Я сниму время с паузы. Бабушка смотрит прямо на тебя. Надо, чтобы она не заметила, как ты прыгаешь с места на место.

— А где я сидел?

— Сместись немного правее и не облокачивайся на спинку. Да, так норм.

В лицо ударил порыв свежего воздуха. Пространство вокруг моментально наполнилось звуками. Бабушка не спеша шла к скамейке, делая вид, что не замечает меня, а просто идёт мимо. Не успела она дойти до нас пару шагов, как мы практически синхронно поднялись с места. Не растерявшись, бабушка тут же села в центр скамейки.

— Почти три часа простояла на одной ноге, — пошутила Лира.

— Ты юмористка. Кстати, не против, если мы сначала прогуляемся? Хочется немного размяться и подышать. В шашлычной придётся сидеть и ждать, пока приготовят.

— Как скажешь. Давай прогуляемся.

Пройдя около двадцати метров по тропинке, мы оказались на парковке рядом с домом. Моё внимание привлекла въезжающая во двор новенькая BMW Z4. Машина проехала в нескольких шагах от нас и припарковалась рядом с домом. Из машины выбралась девушка и, пикнув сигналкой, прошла к дому и скрылась в подъезде.

— Лира, давай подойдём к машине. Давно хотел её рассмотреть.

Она одобрительно кивнула головой. Мы подошли и стали сбоку.

— Тебя не видно в отражении, — сказал я и указал на кузов машины.

— Зачем усложнять? Ты же видишь.

— Красивая машина. Есть в ней что-то дерзкое и вызывающее.

— Согласна. Вещь эстетичная. Машинка буквально создана для привлечения внимания.

— Интересно, почему так происходит? Какая-то магия.

— Магия… — вопросительно произнесла Лира. — Никакой магии — обычная манипуляция. Ты не слышал о зазоре престижа?

— Зазор престижа… Дай подумаю. Наверное, это… расстояние между водителем и пассажиром. Хотя нет, ерунду сморозил. Это… разница между тем, как машина едет, и тем, как её владелец себя ощущает.

— Фантазёр. Сейчас покажу. Подойди ко мне. Если смотреть на машину сбоку и мысленно опустить линию вдоль лобового стекла до колёсной базы, то, чем дальше эта линия окажется от оси переднего колеса, тем престижнее воспринимается машина. Если проще — чем дальше колёса от передней двери и длиннее капот, тем выше статус автомобиля.

— Точно. И почему раньше я этого не замечал? Блин, теперь все соседние машины выглядят курносыми и обычными. Смотри, у той вообще зазор престижа в обратную сторону. Прикольно.

— И всё же — я бы так не делала.

— Не делала что?

— Посмотри на все эти машины. Они словно созданы для того, чтобы цепляться за препятствия и ломаться при столкновениях. Углы, окна, жёсткие материалы внутри. Это смертельные ловушки на колёсах.

— Не ходить же пешком?

— Многим людям действительно лучше не садиться за руль. Я думаю, ваши автомобили — это скорее пример косности мышления, чем прогресса.

— Тебе чем-то не нравится дизайн?

— При чём здесь дизайн? Машина прежде всего, должна быть безопасной.

— Согласен. Именно для этого в каждой машине есть ремни и подушки безопасности.

— Это не снимает проблему гибели в авариях. Любая из ваших машин на скоростной дороге — это капсула смерти из стекла и железа. Вам давно пора полностью пересмотреть конструкцию личного автотранспорта и перестать умирать на дорогах.

— Ты о летающих машинах?

— Летающих? Что ты — это ещё опаснее. Не-е-е. Я бы сделала кузов в форме яйца. Обтекаемый и гладкий. Вот скажи, зачем вам сейчас стекло в автомобиле? Впрочем, как и руль. Пассажиры могут находиться в мягкой оболочке, которая защищает от ударов и создаёт максимальный комфорт.

— Машина без окон? Да ну… Такую точно никто не купит. Людям хочется смотреть на дорогу.

— Серьёзно? На что там смотреть? Одним глазом в смартфон, а другим — на машину спереди. Если хочется смотреть на дорогу, то можно сделать проекцию на внутренней поверхности. Видеть можно даже лучше. Без бликов, ослепления, мёртвых зон и крыши.

— Прикольная идея. Так-то да. Можно вывести вообще любое изображение. Например, улицу за окном или улицу в другом городе. Даже космос можно. Едешь по унылой автостраде, а проектор показывает виды современного мегаполиса или берег океана.

— Или собрание в офисе.

— Лира! Дай помечтать. Чтобы ещё и в машине работать. А вообще — классно придумала. А как быть с зазором престижа? Если все пересядут в глухие яйца, то как выпендриваться? Машина для человека — это же прежде всего демонстрация статуса.

Услышав мои слова, Лира рассмеялась.

— Игорь, — начала она, всё ещё смеясь, — я просто представила себе «глухие яйца» и не удержалась от смеха. Я хорошо понимаю вашу природу. Тщеславие и самолюбие — двигатель прогресса. Особенно, когда речь заходит о предметах личного пользования. Совершенно не осуждаю — это ваша природа. Возможно, за это я вас и люблю. Но… почему самовыражение должно быть смертельно опасным?

Она сделала паузу, словно давая мне время на осмысление.

— Я не предлагаю пересаживать всех в одинаковые скучные капсулы. У вас могут быть большие «яйца» и маленькие «яички». Их можно интересно раскрасить. Каждый может оформить свою капсулу так, как ему хочется.

— Кстати… вариант.

— Конечно, вариант. И заметь — безопасный. Одно яйцо сверкает золотом. Другое — покрыто абстрактными узорами. Третье — с экраном на внешней поверхности. Не нужна тонировка. Не нужна защита от солнца и перегрева салона. Красота. Едешь лёжа, спиной вперёд, и смотришь на потолке любимый сериал. Может быть, хватит умирать ради дизайна и устаревших законов?

— Кто знает, — сказал я с явным сомнением в голосе. — Может быть, так и будет. Но… думаю, не скоро.

— Кстати, — Лира подняла вверх указательный палец. — По поводу дизайна. Вот тебе одна из особенностей будущего конструктора. Это должен быть не кубик, а сквиркл.

— Как ты сказала? Я даже повторить не могу.

— Сквиркл — это маркетинговое название кривой Ламе.

— А-а-а, ну да. Как же я забыл? Я же каждый день пользуюсь кривой Ламе.

— А название «суперэллипс», ни о чём тебе не говорит?

— Нет. Лира, я же говорил — я рядовой дизайнер. Зачем мне суперэлипсы?

— Хорошо, хорошо. Я не издеваюсь. Просто уточнила. Мало кто знает, как это называется. И при этом, миллионы людей ежедневно сто раз на дню видят суперэллипсы.

— Где?

— На экране смартфонов. Иконки мобильных приложений имеют не простое закругление, а закругление по кривой Ламе.

— Кажется, я вроде даже читал об этом, только не придал значения. А какая разница какое закругление?

— Кривизна суперэллипса воспринимается как более естественная, биологическая форма. Для будущего конструктора, это не просто вопрос эстетики — это отражение сути знаний.

— Что? Знания в скруглении.

— Зря ты смеёшься. Даже с точки зрения гармонии, суперэллипс идеально близок к «золотому сечению». Он не просто красив — он функционален. Например, его применение в архитектуре или дизайне показывает, как форма может быть одновременно практичной и вдохновляющей.

— Не понимаю.

— Вот смотри — формы решётки радиатора этой машины. Если бы она была просто закруглённой, это был бы круг, вписанный в угол. Только это не так. Видишь?

— Теперь вижу… И что с того? Почему это так важно?

— Будущий кубик вовсе не кубик, а скорее шарик. Ты наступал на разбросанный по полу конструктор? Помнишь, как это неприятно? Да и собирать кубики — то еще мучение. Из-за острых нижних граней они прилегают к полу настолько плотно, что их ничем не подцепишь. Людям приходится ползать и вручную отковыривать каждый «кирпичик».

— Есть такое. Я ещё замечал другую неприятную особенность острых углов. Когда долго собираешь конструктор — пальцы быстро устают. А ещё, кубики сложно выковыривать после установки. Хоть зубами вытаскивай.

— Так это вообще не проблема, — сказала Лира и покопавшись в сумочке, извлекла продолговатый серебристый предмет, похожий на фломастер в дырках. — Вот. Можно пользоваться подобной штукой.

— Я взял в руки непонятный предмет и попытался представить, как эта дырявая палочка может помочь собирать конструктор.

— А что это такое?

— Это… «стилус для сборки и разборки конструктора». Смотри: на передней части есть углубление, которым можно подхватывать детали со стола и вдавливать их в сборку. С обратной стороны — более узкое отверстие для извлечения деталей. На, возьми кубик Пейджа. Попробуй.

Она передала мне кубик, и я убедился, что одна сторона стилуса удерживает его совсем незаметно, а вторая цепляется настолько плотно, что мне пришлось приложить усилие, для отделения кубика от инструмента.

— А эти дырки и штырьки по бокам — для красоты? — спросил я и посмотрел на Лиру сквозь отверстия на корпусе.

— В том числе. Инструмент можно облепить разными кубиками, и он сам станет похож на игрушку.

— Необычно. Никогда такого не видел.

— А где бы ты его видел? Будет время и желание, можешь оформить на него патент.

Палочка с дырочками — есть ли что-то проще? Разве только отвёртка или шило. Я не ожидал, во-первых, отсутствия такой идеи у других, а во-вторых — возможности получить на неё настоящий патент. И всё же — я его получил. Он так и называется — «Инструмент для установки и извлечения элементов конструктора».

Я даже не стал ничего особо менять. Спереди осталась выемка для подхватывания и вдавливания деталей в сборку, а с обратной стороны — для их извлечения. Возможно, кто-то спросит: «Нафига он нужен?» Тут всё просто. В продаже есть конструкторы-мозаики для сборки картинок из кубиков. Ну таких… самых маленьких. Они все одинакового размера и разного цвета. Самая запара в сборке — вдавливать сотни кубиков в монтажную пластину. В картинках бывает по несколько тысяч кубиков. Пальцы быстро устают от контакта с острыми гранями. Я прочитал в отзывах на сайтах, что люди частенько забрасывают сборку, так как это физически больно.

Только это — ещё полбеды. Если установить кубик не туда, то его потом очень сложно вынуть. Как правило, по бокам уже стоят соседние детали, и надо либо вынимать несколько штук, либо искать какой-нибудь зажим и выдергивать.

Ещё на корпусе остались те самые отверстия, назначение которых я поначалу не понял. Лира сказала, что они для украшения. Это, конечно, так — можно облепить свой стилус со всех сторон разными детальками, и он станет похож на что угодно. Но если смотреть с точки зрения инженера, то нужны они прежде всего для экономии материала и технологичности. А как рекламщик я бы ещё добавил, что своими штырьками и дырочками стилус всем видом говорит: он связан с конструктором.

Заметив, как я погрузился в размышления, Лира тронула меня за плечо и вернула в реальность.

— Игорь, только прошу, не отвлекайся раньше времени на мои подарки. Складная перегородка и стилус никуда не денутся. Для начала сосредоточься на конструкторе и книге.

— Само собой. Хотя признаюсь, твои подарки мне более понятны. Я готов прямо сейчас ими заняться. А вот о конструкторе мне пока мало что известно. То, что кубик имеет форму суперэллипса, меня лишь запутало.

— Понимаю. Сложная геометрия конструктора — вопрос надежности, а не красоты. Если использовать стандартные скругления, детали будут едва касаться друг друга, и крепление не выдержит даже половины веса сборки. Суперэллипс позволяет деталям сильнее «врастать» друг в друга, увеличивая прочность соединения.

— Хорошо… Учту. Понять бы ещё, что там у тебя за круглый кубик и что за суперэллипс.

— Суперэллипс — не просто моя прихоть. В природе почти не бывает идеально прямых линий и правильных кругов. Живые формы чуть смещены, сглажены, приспособлены. Они ищут равновесие, а не чертёжную стерильность. Деталь нового конструктора не должна выглядеть мёртвой геометрией. В ней должна чувствоваться связь с жизнью.

— А есть числовые значения? К примеру, если ты скажешь «радиус должен быть пять миллиметров» мне будет понятнее.

— Значение экспоненты эн в пределах двух с половиной оптимально для будущего конструктора.

— И куда мне это эн вставить?

— Разберёшься.

— Ну ок. Именно около двух с половиной?

— Да. При значении «два» образуется шар. А в районе двух с половиной получишь скругление, идеальное для красивого и функционального объекта.

— Как ты сказала, свилкр?

— Сквиркл. А вообще, выброси это из головы. Запомни — суперэллипс. Сквиркл — это частный случай суперэллипса при эн равном четырём.

— Язык можно сломать. Ладно, Лира, идём уже за шашлыком. Мне кажется, я уже чувствую его запах.

Мы шли вдоль фасада дома, по которому за нами бежала моя одинокая тень. В кармане пискнул телефон. Достав его, я прочитал сообщение от жены: «Дома нет молока. Не забудь вечером купить». Было странно читать о молоке после разговоров о других мирах. Пока я печатал ответное «Хорошо», рука дрогнула, и автозамена не упустила возможность пошутить. Вместо «Хорошо» улетело «Хоррор».

Ковыряясь на ходу в телефоне, я едва не врезался в девочку на самокате. Лира вовремя тронула меня за локоть, и я успел увернуться. Смотря под ноги, я увидел в очках лишь верхнюю половину Лиры. Блин, точно — хоррор.

В шашлычной было только два посетителя. Запах жареного мяса ударил в нос, и желудок тут же напомнил мне, что я с утра не ел ничего существенного. Я заказал шашлык без лука и уксуса, молодой запечённый картофель и лепёшку. Лира стояла рядом и молча разглядывала витрину с полуфабрикатами и готовыми блюдами: сочные куски свежего мяса, салаты, лимонад. Не представляю, о чём она в это время думала. Её глаза остановились на мне, и я заметил, что она непривычно серьёзна. Попытавшись разрядить атмосферу, я состроил рожу: принюхался и по-мультяшному оскалился, как хищник перед добычей.

Лира посмотрела на меня и, скромно улыбнувшись, прикрыла половину лица ладонью, словно стараясь скрыть стыд за моё поведение. Я невольно засмеялся.

Официантка посмотрела на меня с недоумением и немного отодвинулась в сторону, уточнив, буду ли я заказывать чай. Я одобрительно кивнул:

— Да, с лимоном, пожалуйста. Сколько ждать?

— Минут двадцать.

Я переглянулся с Лирой. Хотелось продолжить разговор, но вокруг были люди. Я взглядом показал на дверь, намекая выйти на улицу. Она согласно кивнула, и мы вышли.

— Лира, ты совсем не чувствуешь запахи?

Лира отрицательно покачала головой.

— Запахи мне недоступны. Судя по твоему довольному лицу, ты сейчас в предвкушении добычи. Или что ты там изобразил? — она повторила мою гримасу и улыбнулась. — Если не хочешь ждать, я перемотаю время?

— Конечно, перемотай! Я чуть слюной не захлебнулся, стоя у кассы.

— Давай отойдём в сторону. Не хватало ещё, чтобы кто-то заметил, как мы растворяемся в воздухе.

Мы обошли дом и проскользнули за кусты.

— Подожди, — сказала Лира и придержала меня за локоть. — Смотри на облака. Секундочку…

Я уставился на небо. Неожиданно солнце и облака перепрыгнули в другую часть небосвода.

— Всё, — Лира хлопнула в ладоши. — Твой шашлык, скорее всего, готов.

— Так просто… Мы дольше за эти кусты пробирались. Кстати, похоже, я наступил на собачью какашку. Тебе хорошо, ты запахи не чувствуешь. И что, так можно в любое время перепрыгнуть?

— В прошлое нельзя. Что прошло, то прошло. Я могу только ускорить, замедлить или остановить время. Если хочешь заказать два шашлыка — извини, туда уже не вернуться. И какашку — сорян — тоже обойти не получится.

— А в будущее можно попасть?

— В будущее можно — хоть на тысячу лет. Но… билет только в одну сторону. И необходимо безопасное место. Пещера или остров. Под воду можно спрятаться. Иначе сферу могут найти и начать изучать.

— Изучать? А чем это плохо?

— Тебе это никак не навредит, а вот тем, кто найдёт сферу… Смотри.

Лира подобрала с земли палку, валявшуюся под кустами, и подошла ко мне. Наступила тишина. Неожиданно она направила её вперёд, сделала резкий выпад в сторону и воткнула в невидимую стену. Лира опустила руку, и ветка повисла в воздухе.

— Попробуй вытащить.

Я схватился за край и потянул. Палка гнулась, вибрировала, но держалась так крепко, как будто вросла. Я дёрнул сильнее — и отломил кусок.

— Вот, — Лира развела руками. — Палка сейчас и здесь — и там. Разумеется, тебя внутри сферы не видно, но, если кто-то с обратной стороны наткнётся на сферу, он может прилипнуть рукой или ногой. Так и останется торчать рядом с твоим пузырём, пока время не включится. Короче говоря, для такой опасной штуки нужно укромное место.

Мы вернулись в шашлычную. Кассирша улыбнулась мне и сказала:

— Выбирайте столик, я сейчас принесу ваш заказ.

Мы с Лирой устроились в углу, где никто не обращал на нас внимания. После того как принесли еду, Лира щёлкнула пальцами — и время остановилось. Я уставился на шашлык, горячий, с идеальной корочкой. Желудок урчал, но мне очень захотелось поделиться с Лирой своим наблюдением.

— Пока мы шли, я написал жене про молоко, и автозамена вместо «Хорошо» подсунула «Хоррор». Представляешь совпадение? Иду с тобой, а телефон мне ужастик подсовывает.

Лира многозначительно улыбнулась, и её глаза заблестели.

— Автозамена… — сказала она задумчиво. — Ты ешь-ешь, пока не остыло. А я поработаю радио.

Лира откинулась в кресле и, повернув лицо в сторону окна, начала свой рассказ.

— Много лет назад на севере Италии жил физик. Однажды, разговаривая с одним из своих знакомых, он случайно обронил: «Я не верю, что умру, не сделав открытия. Надеюсь, кто-то прочитает мои записи». Прошли годы, тот учёный пропал, но оставил после себя несколько переплетённых тетрадей.

Я проглотил кусок шашлыка и поднял бровь.

— Что было в тех тетрадях?

— Спустя тридцать лет аспирант откопал в его заметках формулы. Эти формулы сейчас активно используют в квантовых вычислениях и в качестве основы для устойчивых кубитов. Многие даже не знают имени автора.

— Серьёзно? — я отложил шампур. — Я, конечно, понятия не имею, что такое кубиты, но звучит таинственно. Это не выдумка?

— Не выдумка. Этторе Майорана. Его имя известно только в узких кругах. А ведь он мог изменить всё. Его ум всегда работал иначе. В раннем детстве он в уме решал сложные математические задачи. Извлекал корни из трёхзначных чисел, пока его ровесники учились читать по слогам. Даже его научный руководитель, Ферми, однажды сказал: «Майорана превосходит всех». «Великий инквизитор», так его прозвали за способность мгновенно находить уязвимости в чужих теориях. Он за секунды решал уравнения, над которыми другие работали неделями.

— Круто. А куда он делся?

— Исчез, — ответила Лира, глядя на своё отражение в окне. — Купил билет на паром в Неаполь, сел — и пропал.

Она помолчала, потом добавила:

— Его формула — о частицах, способных быть одновременно самими собой и своей противоположностью, до сих пор звучит как эзотерика, и тем не менее это основа ваших квантовых вычислений.

— И ты… была с ним знакома? Да и вообще, к чему ты о нём вспомнила?

— Он был из тех, кто смотрел за край. За месяцы до исчезновения Этторе резко сменил темы — бросил атомную физику и занялся странной симметрией частиц. Его документы частично пропали. Многое и вовсе засекречено. Я вспомнила о нём, после твоей истории с автозаменой. Этторе первый задумался об инвариантах. Хотя сейчас они и стали естественными для машин, для людей они всё ещё непостижимы. Не понятно, как, но работая с симметриями он смог описать реальности через возможные состояния, а не через факты.

Она сделала паузу и пристально посмотрела мне в глаза.

— Вполне возможно, у него были серьёзные причины для исчезновения из вашего мира.

Лира прикусила губу, будто хотела сказать больше, но передумала.

— Странная история, — сказал я. — Мне мало что понятно, но звучит крайне загадочно. И много у тебя таких тайн?

— Достаточно, — сказала Лира, глядя в окно.

— О чём задумалась?

— Об автозамене… Ты меня спрашивал, может ли компьютер помочь в написании книги.

— И что… может?

— Вероятно, к тому времени, когда ты будешь работать над книгой, получится внедрить подобный инструмент.

— Инструмент для написания книг?

— Не для написания… Для помощи в написании. Надо подумать, как это сделать. Ты особо-то на это не рассчитывай. Пиши сам и параллельно работай над конструктором.

— Лира, я в тебя верю. Мне это точно не помешает.

Глава 11. 21 августа

Расправившись с шашлыком, я с удовольствием откинулся на спинку кресла. Компания красивой девушки, интересный разговор, вкусная еда, не надо никуда спешить — идеально.

— Лира, спасибо тебе за этот день. Хорошо сидим. Мне даже вставать не хочется. Накормила, развлекла. А эти кресла… тот, кто их придумал, — настоящий гений комфорта.

— Я рада, что ты доволен. Шашлык — это самое малое, что я могу для тебя сделать после косяка со связью. А в остальном я согласна. Пока всё идёт отлично. У меня в запасе ещё много историй и даже несколько экскурсий. Что касается этих кресел, то когда мы сюда зашли, я сразу их заметила. Ты раньше что-нибудь о них слышал? Или, может быть, обращал на них внимание?

— Нет. Но я действительно часто их вижу. Даже думал прикупить себе такое. Скорее всего, их какой-нибудь завод в Китае штампует. Смотрятся стильно. Кажется, в них всё идеально. Модные, обтекаемые, явно сделаны совсем недавно.

Я встал и, приподняв кресло, попытался найти название или бирку, но ничего не обнаружил.

— Судя по всему, китайский ноунейм. Даже названия нет. Думаю, что они появились лет десять или пятнадцать назад.

Лира улыбнулась, затем тоже поднялась из кресла, немного отошла в сторону и, присев на корточки, с теплотой провела рукой по спинке и подлокотнику.

— Это работа Чарльза Имза. Я тебе о нём уже немного рассказывала. Он дружил с Бернаром Розенталом.

— Да, точно, это тот Бернар, который тоже над конструктором работал.

— Чарльз разработал это кресло в конце сороковых.

— Сороковых… В смысле?

— Удивлён? Дизайну этих кресел более семидесяти лет. Это первые серийные пластиковые кресла. Можно сказать — революция в мире мебели.

— Им семьдесят лет… Да ладно. По форме им вообще столько не дашь — она абсолютно вне времени. Снимаю шляпу — этот Имз… гений.

— Сегодня его кресла повсюду: в аэропортах, кофейнях, приёмных. Они настолько вросли в вашу цивилизацию, что люди перестали их замечать. Словно они всегда тут были. И уверена — всегда будут. Ты чувствуешь, как это кресло обнимает и успокаивает?

— Есть такое ощущение. Это даже странно. Кресло жёсткое, но мягкое.

Лира посмотрела на меня с лёгкой улыбкой:

— Чарльз умер 21 августа 1978 года. А его жена Рэй — ровно через десять лет в 1988 году.

Я чуть вздрогнул:

— 21 августа 1978 года. В мой день рождения. Интересное совпадение. Вот ведь как бывает. Это я легко запомню. Кстати, а зачем ты сказала о датах их смерти?

Услышав мой вопрос, Лира даже приподняла бровь:

— Нет-нет! Никакой мистики. Не нужно искать тайные смыслы. Обычное совпадение.

— Лира, я в такое никогда и не верил. Хотя, что скрывать, после встречи с тобой моя вера в собственную адекватность значительно пошатнулась.

— И правильно, что не веришь. А то, знаешь ли, многие люди склонны искать знаки судьбы в номере квартиры, трамвайном билете или в кофейной гуще.

— Тем не менее 21 августа — это ты озвучила. Тебя никто за язык не тянул. И как мне теперь к этому относиться? Если ты знаешь о моём случае с качелями, логично предположить, что и о моём дне рождения ты тоже в курсе. И после этого ты мне говоришь: это случайное совпадение.

— Это. Просто. Совпадение. За тысячи лет люди на каждую дату накопили сотни событий. Из них можно выстроить любую теорию. Человеческий мозг запрограммирован на поиск закономерностей. Раньше это помогало людям выжить, а сейчас делает вас уязвимыми для новой угрозы — теорий заговора. В качестве доказательства могу ещё накидать тебе совпадений. У тебя вообще крышу может снести. Хочешь?

— Давай.

Она сделала паузу, и широко улыбнувшись, продолжила:

— Знаешь, почему Шелдон Купер из сериала «Теория большого взрыва» считал число 73 самым изящным?

Я пожал плечами.

— 73 — двадцать первое простое число. Зеркальное ему число 37 — двенадцатое. 21 и 12 — тоже зеркальны. А в двоичном коде 73 — это 1001001. Палиндром. Симметрия и равновесие. Красота. И в центре всего — 21. Совпадение? Конечно. Но красивое.

— Да уж, простое. Как только такое людям в голову приходит.

— А что там есть в религии? Так… посмотрим. В древнееврейском письме каждая буква имела своё значение. Там, где Моисей спрашивает Бога: «Кто ты?», он слышит ответ — Ehyeh Asher Ehyeh. «Я буду тем, кем Я буду». Первое слово — Ehyeh. Если сложить его буквы, получится 21. И с тех пор это число стало знаком чистого бытия. Не имени или формы — просто факта того, что что-то есть.

Она медленно провела пальцем по воздуху, будто очерчивая невидимую окружность.

— Три на семь — вот и всё. Троичность — структура любого движения: начало, середина, конец. Семёрка — завершённость, как цвета света, как дни творения. Вместе — двадцать одно.

— Лира, ну какие ещё дни творения?

— А теперь добавим немного культурного соуса. 21 августа родился Сергей Брин. Google, Android, YouTube — его рук дело. Ещё — Кэрри-Энн Мосс. Помнишь? Тринити. Поцеловала Нео, спасла человечество. Фома Кинаев, киногерой из фильма «Идентификация Борна», тоже родился 21 августа.

— Про Сергея Брина — я слышал, а остальное… это же просто фильмы. По сути — чья-то выдумка.

— Хочешь не выдумки. Хорошо. Тогда как тебе такое совпадение? Двадцать первого августа родился Гарри Пейдж.

— Это тот, который вовсе не Гарри, а… Хилари? Изобретатель первого конструктора с шипами?

— Видишь — запомнил. А ещё на память жаловался. Я только не понимаю, почему везде пишут, что он родился двадцатого. Скорее всего, путаница произошла из-за вашей системы часовых поясов. Ты знаешь, сколько часов между самыми крайними значениями времени на Земле?

— Тут всё просто — двадцать четыре часа.

— Должно быть, но… нет. Двадцать шесть. Только подумай, на Земле одномоментно может быть три даты. Так что… нельзя однозначно ответить, какое сегодня число.

— Ты не преувеличиваешь?

— Зачем мне это?

— Тогда, может, я тоже родился не двадцать первого.

— Всё относительно. Думай как хочешь.

— Мне продолжать?

— Продолжай.

— Знаешь ли ты, какое животное убило от пятидесяти до ста миллиардов людей?

— Неожиданная смена разговора. Нет, не знаю. А разве было такое животное?

— Что значит «было», оно и сейчас есть. Более того, оно продолжает убивать, не в таких масштабах, конечно. И всё же более шестисот тысяч людей в год умирает по его вине.

— В двадцать первом веке? Ты ничего не путаешь? Что за зверь такой кровожадный?

— В ночь с 20 на 21 августа врач Рональд Росс вскрыл желудок последнего, тридцать девятого, комара-анофелеса и обнаружил паразита, вызывающего малярию. Таким образом, 21 августа 1897 года человечество одержало победу над одним из своих злейших врагов. Правда, Нобелевскую премию за это Рональд получил только в 1902 году. Представляешь, сколько бы ещё людей умерло, не попадись тогда случайно тот последний, неуловимый комар под номером тридцать девять.

— Рональд Росс… Никогда о нём не слышал.

— Конечно, это же не Майкл Джексон. А между тем, увлечённый был человек. Не состоявшийся писатель и художник. Сам себя он называл — романтиком-ассенизатором.

— Ну и гвоздь нашей программы — Леонардо да Винчи.

— Что? Он тоже родился 21 августа?

— 21 августа 1911 года — день возрождения Леонардо да Винчи.

— Возрождение Леонардо. Как это? Из мёртвых?

— В тот день из Лувра исчезла «Джоконда». Картину незаметно вынес плотник-патриот, итальянец Винченцо Перуджа. Он считал, что великий шедевр должен вернуться в Италию.

— Вынес… ту самую «Джоконду» Леонардо да Винчи?

— До кражи «Джоконда» была почти обычной картиной. Хорошей, но не суперзвездой. Её ценили художники, знатоки искусства, но она вовсе не была главной приманкой Лувра. В то время были популярны другие картины. Тот же «Плот Медузы» Жерико или «Свадьба в Кане Галилейской» Веронезе. Леонардо уважали, но он был всего лишь одним из гениев Возрождения. Другое дело после кражи — мировая сенсация. Даже Лувр закрыли. Газеты только об этом и писали. Люди стояли в очередях, чтобы посмотреть на пустую стену.

Лира махнула рукой в сторону, и я, повинуясь её жесту, повернул голову вслед за рукой и упёрся взглядом в пустую стену.

— И насчёт популярности. Картина была настолько далека от нынешнего статуса суперзвезды, что её исчезновение заметили только на следующий день. Сначала этому вообще не придали значения. Подумали, что фотограф унёс Джоконду на крышу, чтобы сфотографировать.

— Прикол. Интересно, что бы сегодня началось, если бы Джоконда исчезла. Неужели этот самый Перуджа, просто снял картину со стены и вынес из Лувра?

— Да. В воскресенье вечером 20 августа 1911 года, он переоделся в белый рабочий халат сотрудника Лувра и спрятался в музее. В понедельник, когда Лувр был закрыт для посетителей, рано утром он выбрался из укрытия и снял картину со стены. Спрятал её под халат и — внимание! — спокойно вышел через дверь для персонала.

— Да ладно. Спрятал под халат? Вот так запросто?

— Более того, когда на выходе одна из дверей не открылась, он открутил ручку. Но это не помогло, и тогда… проходящий мимо сантехник открыл ему дверь своим ключом. Всем было на него плевать. Просто идёт рабочий и несёт что-то в мастерскую. На всё ограбление века ушло меньше десяти минут.

— Жесть… И куда он её дел?

— Он особо не заморачивался. Картина просто два года лежала у него под столом. В обычном чемодане.

— Так долго? Разве картину не искали по всей Франции?

— Конечно, искали. Доходило до смешного. В её краже обвинили Пабло Пикассо, которого случайно впутал в это расследование поэт Аполлинера, призывавший сжечь Лувр.

— Цирк с конями.

— Цирк не цирк, но именно после того, как «Джоконду» нашли и вернули в Лувр, она превратилась в икону. План сработал идеально. Любое таинственное исчезновение вызывает в людях любопытство. Улыбка Моны Лизы и её личность создали мистический ореол. Леонардо оказался в идеальном положении для рождения мифа. Учёный, инженер, изобретатель, живописец, тайный шифровальщик — всё в одном. Его творческое наследие, наконец-то, попало под пристальное внимание. А там, уж поверь мне, всё ещё много белых пятен.

— Получается, кража принесла да Винчи больше известности, чем его кисти. И без участия плотника «Джоконда» так и пылилась бы в углу музея.

— Скорее всего. Только прошу, не называй его да Винчи.

— Почему? Все же так его называют.

— К чему этот пафос? Леонардо был родом из маленькой деревушки Винчи — вот к нему и прилипло «из Винчи». А история с ограблением просто сделала из него символ гениальности.

— По твоим рассказам только фильмы снимать.

— И вот ещё — обрати внимание. В те времена самая большая проблема была не в создании картины, а в том, чтобы она… сохранилась.

— Разве это было сложно для профессионала? Особенно для самого Леонардо.

— Это всегда было сложно. Даже сейчас не каждое изображение живёт больше пары десятилетий.

— Согласен. У меня детские фотографии уже почти все сломались и выцвели. Хотя я не такой древний, как Леонардо.

— Теперь представь, что значит веками хранить вымазанную красками деревяшку. Обычные краски выцветают. Древесина трескается. Лаки темнеют. А его доска пережила пять столетий и до сих пор смотрит на людей.

— Лира, я уже понял, к чему ты клонишь. И всё же спрошу: кто такая Джоконда?

— Сам же сказал, что понял.

— Ну точно. А я-то думаю, где я видел этот взгляд. Ну ты конспиролог. Лицо, правда, было не такое красивое.

— Не забывай, Лео рисовал по памяти. Он потратил годы на поиски похожей модели. Получилось, кстати… довольно неплохо. Не скажу, что один в один, но у девушки определённо есть некое сходство. Взгляд и улыбка очень похожи, а вот черты лица вышли немного грубовато. Во многом это было его личное представление о женской красоте. Так-то любая девушка без бровей выглядит странновато. С чего он взял, что у меня их совсем не было? Тоненькие, но были. Ma donna Lisa, или, проще, Монна Лиза, — его интерфейс. А Джоконда в переводе означает что-то вроде «жизнерадостная», «играющая». Короче говоря, mio Лео был большой оригинал. Шутя, он называл меня mia donna, то есть «моя госпожа». И всё же… напрасно после нашей встречи он отказался от обычных человеческих отношений.

— Ты… Монна Лира. Я, конечно, напишу всё как ты сказала, но сомневаюсь, что в это поверят.

— Хорошо, что не поверят. Это абсолютно нормально. Я бы тоже не поверила. Вообще не стоит искать особый смысл в совпадениях. Можно даже конкурс в интернете организовать, типа: выбери любую дату, найди несколько интересных фактов и привяжи их к какой-нибудь религии. Уверяю, для любого дня сто процентов получится насобирать нечто подобное. Тысячи совпадений за тысячелетия.

— И всё же, Лира или Лиза, я поверил. Умеешь ты пудрить мозги.

— И это я-то пудрю мозги? В этом деле люди меня давно превзошли. С одной стороны, вы вроде уже согласны с тем, что Земля — не центр Вселенной. А с другой — ставите в центр мироздания местный календарик. Просто обороты шарика вокруг лампочки. А если хорошенько подумать, даже выражение «центр Вселенной» бессмысленно.

— Ты меня окончательно запутала. Так что такое 21 августа?

— Говорю тебе: это просто совпадение. Вселенная не держится на каком-то магическом числе. Люди сами загоняют себя в клетки из чисел. Формулы, деньги, даты. С помощью линеек, градусников и весов вы ищете связи между вещами, надеясь найти в узорах формул ответы на тайны мироздания.

— Ладно. Бог с ним, с числом. А что за история с малярийным комаром? Сейчас ты уверяешь меня, что совпадение случайно. Тогда откуда такие подробности про тридцать девятого комара? Как я понял, заражённый комар вовсе не случайно попал в руки исследователя.

— Это общеизвестный факт. Любой человек может найти эту информацию в интернете.

— Лира, ты играешь со мной?

— Может быть. Ты что, с девушками никогда не общался? Я сама не знаю, что делаю, пока не сделаю. Разумеется, я люблю морочить голову. Мне смешно наблюдать, как меняется твоё восприятие. Игорь, не будь таким серьёзным. Это — игра.

— Своеобразные у тебя игры. Разве ты не понимаешь — мне сложно до конца расслабиться. Всё же ты не обычная девушка. А когда, например, ты рассказываешь о комарах, я и вовсе чувствую себя на уроке биологии.

— Продолжаем урок. Дети, вот вам ещё одна головоломка. Комары — не самое страшное. Есть на Земле твари и пострашнее. Хотя… их и не видно. Последние несколько столетий люди особенно активно воюют друг с другом. И умирают пачками. Причём, надо заметить, не от пуль. Тогда от чего? Так, кто там тянет руку? Игорь, что ты хотел сказать?

— Они умирают от плохой еды или от голода?

— При чём здесь голод? Обычная окопная грязь. Инфекция — вот убийца номер один. К сожалению, даже я не могу всегда предугадать и остановить ваши конфликты. Но и просто смотреть, как вы методично самоубиваетесь, для меня — сомнительное удовольствие.

Лира со скрипом провела указательным пальцем по столу, затем подняла руку и протянула палец в мою сторону.

— Видите, дети? С этим надо что-то делать.

— Лира, может быть, просто сходишь и помоешь руки?

— От бактерий не так просто избавиться. Особенно когда они уже забрались внутрь.

— Фу. Ты что, сейчас будешь рассказывать про гной? Я же только что поел.

— Гной — это, считай, финиш. Когда уже надо брать в руки пилу. В 1928 году у одного лондонского учёного по фамилии Флеминг на столе осталась чашка с бактериями. Он уехал. А за окном… вдруг похолодало до двадцати градусов. И какая удача — Флеминг не закрыл окно. Двадцать градусов — ровно столько, сколько нужно, чтобы плесень успела вырасти до того, как её задавят бактерии.

— О. Хоть что-то знакомое. Я слышал эту историю про пенициллин и плесень. Учёный не помыл за собой посуду, и в ней завелась плесень.

— Ага. Оставил на столе тарелку из-под супа. Ещё и хлеба в неё накрошил. Для плесени. Нет, Игорь. Не всё так просто. Флеминг работал с культурами бактерий, которые остались в плохо закрытых специальных чашках. И случайно — Лира показала пальцами кавычки — так совпало, что в одной из чашек оказалась странная плесень. Очень редкий штамм. Настолько редкий, что никто толком не понял, откуда он взялся в той лаборатории. Ветром, наверное, занесло. Но… упустим этот момент. Важно другое: учёный заметил зону вокруг плесени, в которой исчезли бактерии. На тот момент он ещё не знал, как извлечь нужное вещество. И не знал, как масштабировать. Так что Флеминг, как и Зееман, просто записал это наблюдение в журнал и оставил до лучших времён.

— Ну хорошо, что хотя бы запись сохранилась.

— Согласна. Но от одной записи толку мало. Лучшие времена не заставили себя ждать. Пришла новая война, ещё более глупая, грязная и масштабная. И вот тут вспомнили о пенициллине. Но… возникла другая проблема: известная на тот момент плесень давала мало пользы. Раненых много. Люди гниют заживо. Учёные спохватились и начали охоту за более продуктивной плесенью. По всему миру искали штаммы, которые производят больше пенициллина.

Лира усмехнулась:

— Искали они, искали — и нашли. Конечно, «случайно». И как думаешь, где?

— Понятия не имею. Если сотни людей искали и не могли найти, откуда мне-то знать.

— Самый продуктивный штамм нашли… на заплесневелой дыне. В обычном продуктовом магазине. В городе Пеории штата Иллинойс. Невероятная удача. Плесень спокойно цвела в ящике на дыне.

— И что, выходит, эта дыня спасла жизни миллионов людей? Может, ей и памятник поставили?

— Не до памятников тогда было. Как видишь, иногда, чтобы спасти человечество, достаточно чуть-чуть подправить ветер и помешать вовремя вынести мусор.

— Всё это, конечно, чертовски необычно. Только теперь мне вообще непонятно, чему верить. С одной стороны, всё это могло произойти само. Но с другой — знать о тебе и думать, что всё это случайность… извини, у меня уже не получится.

— Я прекрасно тебя понимаю. Думайте. Хотя бы пытайтесь выбраться за пределы четырёх стен своей реальности. А что касается чисел… Числа и даты — это лишь удобный для вас инструмент описания. Это не ключ от Вселенной. Скорее грубый переводчик с её языка на ваш.

Я завис и молча переваривал услышанное. Мне было удобно сидеть в гениальном кресле. Напротив сидела красивая девушка. Вокруг нас было таинственное «никогда». Лёгкая, обволакивающая музыка действовала на меня подобно гипнозу.

Глава 12. Волшебная фотография

Лира сидела вполоборота и молча смотрела куда-то мимо меня. Стало интересно, что могло привлечь её внимание. Я развернулся, но не увидел ничего необычного.

— Что ты там рассматриваешь?

Ничего не ответив, Лира молча встала и прошла к стене за моей спиной. Остановившись у стены, она с неподдельным интересом изучала фотографию в рамке под стеклом. Я тоже поднялся с кресла и подошёл к Лире.

— Игорь, скажи, что ты видишь?

— Фотографию.

— А конкретно?

— Фотографию птички на ветке. Конкретно — это свиристель. За птицей — гроздья рябины. Снято довольно неплохо. Судя по красивому боке, для съёмки использовался длиннофокусный объектив. В целом — банальный сюжет. В таких заведениях, как правило, сильно не заморачиваются и вешают на стены нечто подобное. Кстати, тебя не видно в отражении.

— Это всё?

Я взялся за рамку и даже немного приподнял фотографию.

— Рамка сделана из алюминиевого профиля. Стекло, судя по всему, обычное. Вес точно сказать не могу. Может быть, около килограмма.

— Удивительно. Даже ты, профессиональный фотограф, не видишь всей картины. А ведь изначальная задумка была гораздо интереснее. Я думала, что люди обязательно заметят этот эффект.

— Ты как-то причастна к этой фотографии?

— Нет, конечно. Дело не конкретно в этой фотографии. Дело в том, как люди воспринимают фотографии.

— Что тут сказать. Сколько людей, столько и мнений.

— Летом 1827 года в Париже, возле Шато-д’О на улице Сансона, появилось новое популярное развлечение — диорама. Это был настоящий технологический и коммерческий хит. Зрителей помещали во вращающийся зал, и перед ними возникала одна из цветных панорам с видом города или пейзажем. Главной фишкой был не размер, а сложная система подсветки. Конечно, сейчас это бы мало кого впечатлило, но тогда у людей даже кинотеатров не было. Автором и хозяином аттракциона был Луи Дагерр.

— Ничего себе ты издалека зашла. А я тут про птичек распинаюсь. Ладно, прости. И чем тебя привлёк Луи?

— Мне стало интересно, как он создаёт детально проработанные изображения. Выяснилось: он просто обводит контуры, используя камеру-обскуру. Луи видел идеально точное изображение на стене, и его терзал вопрос — как его закрепить его целиком и сразу.

— И много у него времени уходило на это рисование? Ты же говоришь, что это были панорамы для целого зала. Такое и сейчас сложно сделать.

— Конечно, долго. Проблема была не в этом. Освещение в мастерской менялось в течение дня. Солнечный свет падал под разными углами. Чтобы контролировать процесс, Луи сконструировал сложную систему окон и отражателей. Более пятнадцати лет он бился над проблемой фиксации изображения, пока…

— …не вмешалась Лира? — продолжил я.

— Ты уже понимаешь меня с полуслова. Да, я действительно ему немного помогла. Я знала, как проявить изображение на серебряной пластинке, но мне нужен был удобный случай. Идея была в том, чтобы воспользоваться его шкафом для хранения.

— А при чём здесь шкаф?

— Сейчас расскажу. Я ждала случая, когда он положит в шкаф недопроявленную пластинку. Так совпало, что такой случай мне предоставился в пятницу тринадцатого.

— Я уж думал, опять двадцать первого.

— Ха-ха-ха. После очередного неудачного опыта расстроенный Луи швырнул одну из пластинок на полку шкафа. Того самого шкафа, в котором хранились разные химические вещества. Но когда через два дня он заглянул в шкаф, то увидел на пластинке совершенно чёткое изображение.

— Не может быть. Лира совершила очередное чудо.

— И да и нет. Дагерру ещё предстояло выяснить, что именно произошло в шкафу. А в нём, на секундочку, находилось несколько сотен различных веществ. Луи стал настоящим сыщиком. Он постепенно освобождал шкаф от содержащихся в нём веществ и проверял, не теряет ли шкаф проявляющих свойств. Откуда ему было знать, что в шкафу случайно разбился ртутный градусник? Только когда Луи вынул из шкафа всё содержимое, он наконец заметил несколько ртутных шариков в самом дальнем углу. Вуаля — проявителем оказались пары ртути.

Мы всё ещё стояли с Лирой рядом с фотографией свиристеля, и меня беспокоил один вопрос:

— Лира, я уже почти не удивляюсь твоим историям о знаменитых «случайных» открытиях. И всё-таки, при чём здесь фотография этого свиристеля? Что именно я не заметил?

— Покажу тебе один фокус. Отойди от фотографии… примерно на один метр. Так, хорошо. Теперь прикрой один глаз, а вторым смотри внимательно на птицу и гроздь рябины за ней.

— Ничего себе! Это что — трёхмерная фотография? Как такое возможно?

— Видишь… теперь. Я ведь так и задумывала.

— Ничего не понимаю. Я полжизни занимаюсь фотографией, но никогда не слышал об этом. Ты что-то сделала с моими глазами?

— С твоими глазами всё в порядке. Это монокулярная псевдостереоскопия. Если смотреть одним глазом на фотографию с дистанции, близкой к той, с которой её «видела» оптика камеры, плоскость превращается в объёмное изображение. Линейная перспектива, перекрытие объектов, градиент резкости, знакомый масштаб — всё это твой мозг сам объединяет в одно целое и включает имитацию глубины пространства. И заметь — без всяких VR-очков. Мозг сам видит не бумагу, а портал в другую реальность.

— Офигеть. Лира, это похоже на волшебство.

— Да уж, волшебство. И ты ещё спрашиваешь, почему люди не видят Эон, когда они не видят даже то, что у них перед носом.

— И что, все фотографии трёхмерные?

— Конечно. Я не понимаю, что в этом удивительного. Разве не очевидно, что любое плоское изображение, полученное с помощью объектива, ничем, кроме разрешения, не отличается от изображения на сетчатке глаза? Глаз — это такой же объектив. Когда ты закрываешь один глаз, мир ведь не становится плоским.

— Подожди. Я хочу проверить на другой фотографии.

— Проверяй. Главное, чтобы она была настоящей, а не фотомонтаж или алгоритмическое изображение.

— Лира, подойди, посмотри, как классно здесь видно объём. Обрати внимание: за человеком на фото, вон на той полке, лежит что-то вроде шляпы. Но когда я смотрю двумя глазами, я не вижу ничего, кроме размытого серого пятна.

— Об этом я и говорю. Я думала, люди так и будут рассматривать фотографии. Но выяснилось, что это вообще не важно. Очередное доказательство того, что смотреть и видеть — разные вещи.

— Чем больше я с тобой общаюсь, тем больше убеждаюсь, что я почти ничего не знаю об окружающем мире. Этот фокус с фотографией меня просто выбил из колеи. Люди-то знают об этом?

— Очень немногие. Например, Стэнли Кубрик интуитивно строил кадры — лестницы, арки, туннели, — чтобы зритель в зале падал в них, как в другой мир. Конечно, мне жаль, что большинство людей обычно смотрит фотографии двумя глазами, под любым углом и на бегу. Нет бинокулярного параллакса — и мозг говорит: «Это плоское». А ведь в некоторых работах скрываются другие реальности.

— Лира, у людей два глаза, вот мы и смотрим двумя. Ты просто слишком намудрила с загадками.

— Может быть, может быть. И всё же странно. Люди смотрят на фотографии как на стёкла, хотя это — окна.

— Я уже рассказывала тебе о трудностях, возникающих во время путешествия между реальностями. Помнишь, я ещё приводила в качестве примера полёт на Луну.

— Да, помню. Чтобы не врезаться в Луну или не оказаться внутри, применяется технология этого, как его… напомни, пожалуйста.

— Сдвига по фазе. Так вот, что касается сдвига. Его можно наблюдать и даже почувствовать с помощью фильтров, которые я сейчас добавила в твои очки.

— А как их включить? — я снял очки и, повертев их в руках, не нашёл никаких органов управления. — Кнопок вроде нет.

— Всё проще. Я сама нажму на кнопки. Посмотри на стену у себя за спиной и скажи, что ты видишь.

— Чёрт… Я вижу… проводку и арматуру. А там что… человек что-то делает? Круто. Это что-то вроде рентгена, но… объёмного и цветного?

— То, что ты сейчас видишь, — что-то вроде «дополненной реальности». Твои очки сканируют резонансные поля всех объектов вокруг и разделяют изображение на слои, позволяя видеть различные материалы.

— Я могу потрогать стену?

— Можешь даже пнуть — это же визуализация. Сейчас ты на частоте своей реальности, потому видишь и ощущаешь всё в пределах обычного. Но…

После этих слов Лира что-то сделала, и её фигура стала немного прозрачной.

— Смотри, я переключилась на другую частоту. Стол, посуда, кресло — короче говоря, всё вокруг стало для меня призрачным. Я двигаю рукой, и она свободно проходит сквозь стол.

— Ты сейчас похожа… на голограмму. Кромка стола находится внутри тебя. Я вижу и тебя, и кресло за тобой.

— Это моя проекция. Физически меня здесь нет. Попробуй ко мне прикоснуться.

Я встал из кресла и подошёл к Лире. Моя рука прошла сквозь неё.

— Жесть. И что, я могу даже пройти сквозь тебя… как в фильме «Призрак»?

— Проходи. Только для начала давай я встану, а то кресло тебе помешает.

После того как она поднялась с кресла, я осторожно вошёл внутрь Лиры и испытал странное ощущение. Мне в глаза ударил яркий, но не ослепляющий белый свет.

— Ты в курсе, что ты забыла выключить свет?

— Я светленькая. Не только снаружи, но и внутри.

— Ты тоже сейчас видишь мои внутренности?

— Вижу.

— И как я там? Всё нормально?

Лира наклонила голову внутрь моей грудной клетки и замерла в этой странной позе.

— У тебя не идеально светло, но светло. Есть отдельные примеси цвета, но тёмных мест нет — это хорошо.

— Ну всё, Лира, убери, пожалуйста, голову. Мне как-то стрёмно. Кстати, ты можешь сделать меня полупрозрачным, чтобы я смог пройти сквозь стену?

— Иди.

Я подошёл к стене, на которой висела фотография, и для начала попробовал коснуться её рукой. Рука скрылась в стене. Тогда я решительнее двинулся вперёд и оказался в полной темноте. Затем, видимо, преодолев слой кирпича и бетона, я выбрался из темноты и оказался на кухне.

В метре от меня стоял человек, занятый приготовлением мяса для шашлыков. Он молча резал лук, не замечая моего присутствия. Осмотрев стол под собой, я увидел нарезанный огурец и попробовал взять кусочек, но рука прошла насквозь. Ещё раз окинув взглядом кухню, я вернулся к Лире.

— Классная штука эти очки. А почему внутри стены было темно?

— А как иначе? В стену не проникает свет, поэтому там нечему отражаться. И потом — стена не живая, в ней нет энергии.

— Логично. А можно сделать так, чтобы я что-нибудь взял за стеной?

— Технически возможно, но сейчас это лишнее.

— А в чём проблема? Какая разница, где вернуть меня на основную частоту?

— На кухне — неконтролируемая мной среда. Там в твоё тело могут попасть не только крупные предметы вроде угла стола или поверхности пола, но и находящаяся в воздухе пыль и вирусы.

— Я как-то не подумал об этом. А здесь… в меня ничто не попадёт?

— Давай объясню, что происходит в момент перехода. На самом деле это довольно опасная прогулка. Даже не для тебя — для всего вокруг. Когда ты проявляешься, происходит молниеносное расширение реальности. Это расширение отбрасывает всё, что встречается на пути. Те же частички пыли или вирусы мгновенно отбрасывает в стороны. Их энергия настолько велика, что, если бы рядом был человек, ты мог бы его убить или сильно травмировать.

— Фигасе. Я как ходячей бомбы. А почему здесь ничего не сломалось?

— Потому что я создала условия. Ты просто этого не замечаешь. Обрати внимание: вокруг нас практически стерильный воздух. Посмотри в сторону окна. Видишь — в воздухе нет ни одной пылинки?

— Точно. Тогда ещё один вопрос. Там на улице, ты мне показала сферу для перемещения в будущее. Палку в неё воткнула и всё такое. Зачем сферу с путешественником прятать в пещере или под водой, если ты можешь просто сменить частоту?

— А кто его будет встречать? В том и смысл, что перемещение происходит в одной реальности. Давать всем кнопки — так себе решение.

— Ну да. Об этом я не подумал.

— Игорь, почему у тебя вообще возникла эта идея с кухней? Ты проголодался и захотел что-то стащить со стола?

— Не-е. У меня мелькнула мысль. Хотел предложить тебе сходить в банк. Здесь, на соседней улице, есть отделение.

— О-о-о, дорогой. Как быстро ты освоился.

— Серьёзно. Почему нет? В банке даже не заметят. Деньги всё равно застрахованы.

— Ох, Игорь. Пожалуйста, присядь и послушай. Предположим, ты возьмёшь эти деньги. Но это совсем не та энергия. Ты сразу почувствуешь, как она тебя изменила. Подумай о последствиях. В конце концов, ты всё равно ничего с собой не унесёшь. Кроме… темноты. Неужели ты серьёзно хочешь грабить банки и подглядывать в спальни? С помощью своих талантов и моих историй ты и так получишь светлую… положительную энергию. Более того, люди сами дадут тебе столько энергии, сколько потребуется.

— Ну да. Держи карман шире. Дадут они. Я уже делал игры и рекламу. Дали столько, что чуть без штанов не остался. Ладно, меня и правда не туда понесло. Про банк я просто так спросил… в теории. Я и сам не представляю, как бы я это сделал. Теперь даже как-то стыдно перед тобой.

— Вот и отлично. Не парься, я всё понимаю. Кстати… про спальни. У меня появилась идея. Я придумала, как тебя взбодрить.

Лира встала со стула и подошла ко мне. Опустив руки на мои плечи, она приятно помассировала шею и волосы.

— Как насчёт секса?

Обернувшись, я посмотрел ей в глаза.

— Удивлён. По глазам вижу — ты не против.

— Это шутка такая? Разве можно так буднично спрашивать о сексе? Как о погоде. Да и вообще, это, ну ты ведь в курсе, что у меня жена и ребёнок.

— Серьёзно? Ты приравниваешь меня к человеку? Хотя… пожалуй, мне даже приятно.

— Лира, для меня ты сейчас максимально реальная и невероятно красивая девушка. Вообще, конечно, так-то я — за. Давай попробуем. Прямо здесь? На столе?

— Игорь, я не про любовь. Я прекрасно осознаю, как я выгляжу в твоих глазах. Ты здоровый молодой мужчина. И у тебя есть естественное сексуальное влечение. Особенно — при виде красивой и сексуальной девушки. Твой мозг уже накачался стимуляторами. И, скорее всего, они мешают тебе меня слышать. Я могу помочь снять это напряжение.

— Лира, я весь твой. Снимай! Хотя, признаюсь… я смущён твоей откровенностью.

— Прекрати. К чему этот стыд? Получение удовольствия — основная потребность любого земного организма. Иначе вас никак не заставить бороться и размножаться. Не беспокойся. Мы не будем ломать мебель.

Я попытался встать, но Лира мягко меня остановила, придерживая за плечи.

— Сиди. Не вставай.

— Хорошо. Но ты сама сказала — стол не нужен. Вот я и подумал…

— Так называемый секс будет без слюней и трения. Подай мне руку и прикрой глаза.

Лира взяла мою руку, и, как только я прикрыл глаза, меня накрыло волной удовольствия. Это состояние длилось около пяти минут. Ничего подобного я раньше не испытывал. Закончилось всё так же неожиданно, как и началось. Я сидел, откинув голову на её грудь, а когда открыл глаза, увидел довольную Лиру.

— Понравилось?

— Спрашиваешь. А ещё можно… потом?

— Смотря как будешь слушать.

— Интересная у тебя… методика обучения. И, кстати… сухая.

— О да, я прошаренная училка. Можно и ещё… потом. Главное — не злоупотреблять.

— А это… не вредно?

— Вредно ли испытывать удовольствия? А ты готов от них отказаться? Какой тогда смысл жить? Все животные созданы для стремления к удовольствиям.

— Не спорю. Только далеко не всем доступны полезные удовольствия. Думаю, это и вынуждает многих пить и курить.

— Конечно. На дефиците счастья паразитируют те, кому на людей плевать. В погоне за легкодоступным кайфом люди пичкают себя всякой дрянью, а потом гаснут раньше времени. Когда я говорю про удовольствия, я имею в виду здоровые удовольствия. Еда и секс — это естественно и… приятно.

— Что, только еда и секс? Как-то по-звериному.

— Разумеется, бывают индивидуальные приколы. Слышал о вашем самом сильном естественном наркотике?

— А что ты имеешь в виду? На мой взгляд, приятно, когда на счёте есть деньги. Успокаивает.

— Это мелочи. Самые сильные эмоции человек испытывает от власти. И чем её больше, тем мощнее эффект. В сравнении с властью меркнут любые деньги и наркотики. Известные певцы, актёры и политики — те ещё наркоманы.

— И ты можешь все эти удовольствия имитировать?

— Не все. Могу пощекотать физиологию. С социальными сложнее — нужно устраивать целые спектакли. У меня оптимальный арсенал чит-кодов для обхода вашей нервной системы. Например, секс — без проблем. Сухо и безопасно. Тебе же снились сексуальные сны.

— Лира, ты мне уже дала кнопку для остановки времени. Может быть, дашь и ещё одну — приятную?

— Не-е. Один раз попробовал — и уже просишь добавки. Ты видел опыты с крысами. Видел, как они умирают на таких кнопках. Потом будешь только о ней и думать. Лучше пойдём прогуляемся. Тебе сейчас не кнопка нужна, а свежий воздух.

Глава 13. Песенка

Мы вышли на улицу, где застряло полуденное солнце. С каждым шагом я приходил в себя после так называемого секса, которым меня угостила Лира. Ноги были ватными, а руки слегка дрожали. По спине время от времени продолжали пробегать мурашки.

— Лира, ты правда удивлена тем, что я отношусь к тебе как к человеку?

— Нет. Просто немного тебе подыграла. Конечно, я понимаю твои чувства. Люди легко увлекаются актёрами и певцами, которых никогда не видели вживую.

— Может, я и не знаю, кто ты и откуда, но если человека от животных отличает разум, то ты и есть разум в чистом виде. А значит… человек. По крайней мере, для меня.

Лира ничего не ответила на мои слова. Она лишь немного улыбнулась краешком губ.

— Не пойму: зачем ты возишься с людьми? Какой смысл торчать на Земле несколько тысячелетий?

— Гораздо больше нескольких тысячелетий, — поправила меня Лира.

— Ну тем более. Значит, должна быть серьёзная причина.

Некоторое время Лира молча шла рядом и о чём-то размышляла. Потом она остановилась, посмотрела мне в глаза и сказала:

— Ты не сможешь до конца понять мою мотивацию, пока не узнаешь, чей я интерфейс. Сейчас я могу лишь частично ответить на твой вопрос. И мой ответ, вполне возможно, неприятно удивит тебя и покажется… грубоватым.

— Даже так.

— Люди не осознают, в чём истинная ценность их трёхмерной реальности. Оглянись вокруг. Земля, небо, эти дома и деревья. Машины. Люди в машинах. Одним словом, всё это — невероятно интересно в сравнении с пустотой. А теперь представь: ты всё знаешь и всё умеешь, но… вокруг тебя бесконечная пустота. Кроме того, ты один и не можешь осознать, кто ты и где ты.

— Жуть. Что это за место? Ты из тюрьмы сбежала?

— Да-да. Вот ты шутишь, а многие реальности действительно похожи на резервуары для разума. В них нет ничего материального. Одна только сплошная энергия. Твёрдые объекты есть только в вашей тормозной песочнице. В этом её главная ценность. Ты спрашиваешь, для чего я вожусь с людьми и передаю им знания? Я вожусь с вами для того, чтобы люди могли понять такие термины, как интерфейс, частота, волна, компьютер, код. Благодаря новым словам мне становится легче объяснить себя и то, зачем я здесь. Я поставщик… развлекательного контента.

— Какого ещё контента?

Мой вопрос прозвучал настолько громко, что подростки, шедшие впереди, дружно обернулись и уставились на меня как на придурка. Я достал из кармана телефон и сделал вид, что разговариваю.

— Лира, может быть, вернёмся в кафе или на ту скамейку во дворе? Надеюсь, бабушка уже ушла и освободила место. Я иногда забываю, что тебя не видно окружающим.

Лира одобрительно кивнула.

— Так что ты там говорила про контент?

— Представь, что Земля — это парк аттракционов. Благодаря различным формам жизни я собираю и передаю своим подписчикам самый разный тактильный и эмоциональный опыт. Жизнь людей — это вообще отдельный жанр. Вы — мой самый хитовый контент. Ваш мир как кинотеатр с фильмами на любой вкус. От историй о прекрасной любви до ужасных извращённых убийств.

Среди всего этого многообразия находятся наиболее креативные авторы, которых не хочется терять. Поэтому они продолжают творить даже после. Не имея физических ограничений, одни из них становятся авторами лирических переживаний, трогающих самые тонкие струны разума. Другие же попадают в свои идеальные кошмары, в которых от одного только взгляда страх разум сковывает. Всеми этими игровыми юнитами я пополняю библиотеки своих многочисленных подписчиков.

— Где-то я это уже слышал. Ничего себе у тебя игры. Получается… люди для тебя что-то вроде игровых персонажей.

— Не стоит так упрощать. Люди живут своей полноценной жизнью. Пока они на Земле, им никто не мешает творить любую дичь. Но не пропадать же добру. Если есть интересные истории — их можно сохранять и передавать. Вы тоже пишете книги. Тоже сохраняете истории. Её улыбка стала шире. — Люди не марионетки, скорее… вы уникальный учебный материал. Библиотека. Благодаря вашему опыту я расширяю границы сознания своих подписчиков. Люди помогают понять, что такое обладание телом, любовь, ошибки, страдания…

— Лира, так ты же… блогер, — перебил я Лиру.

— Точняк. Классно придумал. Я и правда блогер. И, кстати, мой блог очень популярен.

— Значит, у тебя всё хорошо? — спросил я.

— И да и нет. Есть вероятность, что мой канал накроется медным тазом. Если бы ты только знал, как сложно было вас расшевелить. Вы тысячи лет упорно не хотели приобщаться к культуре и науке. А теперь, когда у меня всё в шоколаде, могут нарисоваться эти зануды и лишить меня главного источника контента. Согласись, всем было хорошо: люди развивают науку и творчество — я собираю истории. Взаимовыгодный обмен. А теперь… не знаю, получится ли сохранить то, что я так долго выстраивала.

— Лира, с тобой ни на секунду не расслабишься.

— А как же секс?

— Да ладно тебе. Возможно, твой так называемый секс — просто отвлекающий манёвр. Ты могла сделать это, чтобы я спокойнее воспринял историю о закрытии твоего канала. Ничего себе… передала идею детского конструктора.

— Ну вот. Взбодрился. Может, и нет никакой проблемы с контентом? Может, я просто делаю твою будущую книгу более интересной? Это игра.

У въезда во двор мы вновь встретили уже знакомую нам машину. Это была та самая BMW Z4. Она медленно выезжала из двора нам навстречу. Солнце скользнуло по капоту, а из приоткрытого окна донеслась знакомая мелодия. Девушка за рулём сбавила скорость, словно давая возможность ещё раз оценить дизайн её автомобиля. Я остановился и, провожая взглядом машину, сказал:

— Знакомая мелодия. Я видел клип с этой песней. В нём пела красивая высокая блондинка. Забыл, как её зовут.

— Ты про Ириску. Я хорошо её знаю. Она как светлый дар проявилась среди ёлочек. В ней действительно много света. Она даже поёт об этом: «Мы сотканы из звёздного света, из звёздного света…»

— Лира, ты ничего не путаешь? Я не слышал о певице Ириске.

— Разумеется. Это я её так зову. Надеюсь, твои читатели узнают её по строчкам из песни.

— Ну ладно. Узнают так узнают. Вот кто точно среди ёлок вырос, так это я. Почти всё детство по лесу бегал. Лира, а что, если ты попросишь Ириску рассказать о конструкторе и книге? Обо мне.

— Ты совсем? С чего вдруг? Ты неизвестный автор. Живёшь в другой стране. Она — звезда. Вы из разных миров. Да и потом, у читателей может возникнуть подозрение, что я реально существую.

— Ладно-ладно. Я просто спросил. Ты сама сказала, что знакома с ней. Вот я и подумал…

— Я много с кем знакома, хотя они об этом даже не догадываются. Пишут песни, изобретают, снимают фильмы. Счастье в неведении.

— Об этом я не подумал. И что, неужели люди совсем не в курсе твоего хулиганства в их мозгах?

— Конечно не в курсе. Я взаимодействую на уровне подсознания.

— Тогда… конечно. При таком раскладе твой конструктор на страничке Ириски стал бы крайне странным явлением.

— Но сама идея хорошая. Мыслишь правильно.

— Кстати, я что хотел сказать. Эта музыка из машины теперь всегда будет напоминать о нашей встрече.

— Ты размечаешь память музыкой?

— Скажешь тоже — размечаешь память. Разве можно так о музыке? Ты и правда интерфейс. У меня всё проще: если я услышу эту песню из машины, я вспомню тебя. Для меня музыка — что-то вроде кнопки «сохранить» или… «создать».

— Создать?

— Конечно. Когда я слушаю музыку, в голове всегда рождаются образы.

— Что ты имеешь в виду, говоря «рождаются» в голове?

— Не думаю, что для тебя это станет открытием, но музыка, она как ключ. Она как бы находит и открывает в голове то, что было глубоко спрятано.

— Серьёзно? Ты думаешь, скрытые образы уже были в твоей голове?

— Разве нет? Где им ещё быть?

Ничего не ответив на мой вопрос, Лира посмотрела в глубину двора и сказала:

— Смотри, свободная скамейка. Давай ускоримся, пока её не заняли. У меня к тебе просьба: давай, когда мы присядем, ты подробнее расскажешь о своём творческом процессе. О том, как именно у тебя рождаются идеи.

Пока мы шли к скамейке, я пытался собраться с мыслями. Как это часто бывает, именно тогда, когда надо, в голове образовалась пустота. Я не знал, что мне сказать Лире. Как только мы присели, Лира сразу поставила время на паузу и повторила свой вопрос:

— Ну так что, поделишься профессиональными секретами?

— Лира, какие у меня могут быть секреты? Я сам хотел бы знать, откуда берутся идеи.

— Не увиливай от вопроса. Рассказывай: как ты ищешь идеи? Мне интересен процесс поиска.

— Как я ищу?.. Да так же, как, наверное, и все остальные рекламщики. Это банально и скучно. Давай лучше ты мне расскажешь, как придумывать идеи.

— Я и так уже полдня как радио. Мне интересно, что именно ты считаешь банальным.

— Лира, серьёзно, не лучше ли тебе поговорить об этом с учёным или писателем?

— Да-да, конечно. Только я их уже наслушалась. Не стесняйся. Давай — рассказывай.

— Хорошо. Значит, ты хочешь узнать о разработке обычной рекламы?..

Лира откинулась на скамейку и, махнув рукой, сделала жест, словно давая мне слово.

— Новый проект я начинаю со сбора и анализа информации. Смотрю и читаю всё, что попадается о похожих продуктах. Затем стараюсь хотя бы на день отвлечься от задачи. Помогает прогулка на свежем воздухе или чтение. Я уже давно смирился с тем, что идеи сами выбирают момент для рождения. Идея может неожиданно появиться во время мытья посуды. Или в туалете. Стоишь, слушаешь, как журчит водичка, и вдруг… прибегает идея.

Я остановился и внимательно посмотрел на Лиру, ожидая, что она улыбнётся или пошутит, но она сидела с абсолютно серьёзным лицом.

— Лира, может быть, я водяной?

— Не знаю. Может быть, и водяной. А ты хорошо плаваешь?

— Да не особо. Так, могу на воде немного держаться.

— Жаль. С водяными я ещё не встречалась. Ты не отвлекайся. Скажи, а есть приёмы, которые вроде как должны работать, но не работают?

— Разумеется. Никогда не помогало насильно усадить себя за компьютер и приказать найти идею. Можно хоть весь день сидеть, всё равно ничего интересного в голову не приходит.

— Логично — ты же водяной. Надо включать воду.

— Ну да, надо попробовать.

— А кроме звуков воды, разве тебе больше ничто не помогает ловить идеи?

— Кроме звуков воды… Кстати — есть кое-что. Когда идея уже почти готова, я проверяю её музыкой. Включаю трек, закрываю глаза и… смотрю, как она работает под музыку.

— Вот. Это уже интересно, — улыбнулась Лира. — С этого места, пожалуйста, поподробнее. Что ты там смотришь в голове?

Просьба Лиры рассказать о работе с музыкой заставила меня задуматься. Мысли путались. Вдобавок, я почувствовал дискомфорт от жёсткой скамейки.

— Лира, ты можешь сделать скамейку удобнее?

— Могу. Привстань, пожалуйста.

Мы встали. Я хотел было развернуться, но Лира опередила меня и сказала:

— Пробуй. Так лучше?

Я попытался потрогать скамейку, но рука упёрлась в воздушную прослойку. Создавалось ощущение, как от прикосновения к тёплой коже. Я попробовал надавить и достать до скамейки, но у меня не получилось. Палец постепенно упирался в более упругие слои.

— Классно. А что это такое?

— Работа с полями.

— Почему раньше так не сделала? Зачем мы сидели на жёстких скамейках?

— Так-то это только ты сидишь. Мне всё равно. Самой было интересно, как долго ты будешь терпеть.

— Ага. Значит, вот как это работает. Я… не просил. Я подумал, ты принципиально не меняешь среду и по банкам за деньгами не ходишь.

— Надеюсь, ты не станешь этим злоупотреблять?

— Постараюсь. Кстати, а люди могут делать такие мягкие поверхности? Отличная замена диванам и креслам. Не надо ежедневно заправлять постель. Стирать её. Как тебе такая идея — вместо конструктора изобрести такое мягкое поле? Мне нравятся конструкторы…, но подозреваю, что поваляться на диване люди любят больше, чем играть в игрушки.

— Такое вам пока не сделать. Хотя кое-что для повышения комфорта реализовать вполне возможно.

— Например?

— Например, сделать одеяло и подушку с охлаждением.

— Кстати, тоже весьма неплохо. Я бы от таких не отказался. Особенно летом. Я всю ночь могу ворочаться и переворачивать подушку на прохладную сторону. Расскажешь?

— Если пропускать электрический ток через разнородные металлы, возникает эффект поглощения или выделения тепла.

— Металлы… Да ну. Кто станет спать под металлическим одеялом с проводами? Или я что-то не так понял?

— Это могут быть тончайшие нити, встроенные в ткань.

— И этого будет достаточно?

— Да. Когда носители заряда переходят из одного металла в другой, меняется их энергия. В зависимости от направления тока поверхность либо забирает тепло, либо отдаёт.

— То есть нужно сплести ткань с такими волокнами и с помощью датчиков температуры управлять её свойствами?

— Да. Почему бы нет?

— Всё-то у тебя, Лира, просто. Только, скорее всего, выяснится, что-либо ещё нет таких материалов, либо это будет стоить как крыло самолёта и гудеть всю ночь.

— Игорь, ты опять отвлёкся. Одеяла одеялами, но мне больше интересно послушать о музыке в голове.

— Когда мне было около двадцати, я работал оформителем на телевидении. Не знаю, как у других, но у нас большая часть времени уходила не на картинку, а на звук. Были случаи, когда мы несколько дней «вылизывали» звуковую болванку.

Дотошность в работе со звуком была не капризом, а технической необходимостью. Музыка служила «звуковой шпаклёвкой». После того как исходники вычищались от мусора, все проблемные места аккуратно прикрывались музыкальной дорожкой. В итоге музыка диктовала каждую склейку, превращая полчаса эфира в плотный поток. Зритель чувствовал только драйв и настроение, не подозревая, сколько косяков спрятано под этой аудиомаскировкой.

Как правило, работа над «важным» проектом начиналась вечером, после дневной, новостной рутины. Это был своего рода ритуал. Главный режиссёр открывал шкаф с обширной фонотекой на CD и вынимал несколько дисков. Затем Андреич брал сценарий, надевал наушники и с сигаретой в руке погружался в медитативное состояние. После этого он давал мне музыкальный фрагмент, и я должен был придумать подходящую компьютерную графику. Я, как и главреж, закрывал глаза и, слушая музыку, представлял, что под неё происходит.

— Проще говоря, музыка даёт тебе эмоциональный заряд.

— Точно… эмоциональный заряд. Например, если поставлена задача придумать дизайн современного поезда, я включаю музыку «будущего», закрываю глаза и представляю, что стою на перроне в ожидании нового поезда. Очевидно, что под современную музыку я не ожидаю увидеть паровоз с трубой. Я слушаю и смотрю, смотрю и слушаю. А в это время мимо проезжают различные поезда. Я их встречаю, рассматриваю и провожаю взглядом. Так происходит до тех пор, пока не прибывает… правильно звучащий поезд.

— Вот видишь. Ты говорил, у тебя всё банально, а сам поезда в голове встречаешь.

— Лира, ты первая, кому я об этом рассказал. Поезда в голове — это же немного того.

— Вовсе нет. Ты просто не знаешь о глубине взаимосвязи музыки и разума. Особенно о тех случаях, когда возникает сильный резонанс.

— Это когда по коже бегут мурашки? Ты это имеешь в виду?

— Мурашки. Смешное название. Я бы назвала это фазовым синхросдвигом. Эмоция, звук и память совпадают по частоте. В результате тело, как антенна, подключается к резонансу. Во время прослушивания музыки подсознание совпадает с разумом. Тело отзывается на этот сигнал и щекочет током по коже. По ощущениям должно быть похоже на мини-версию оргазма.

— То есть, я приёмник…, а музыка — радиопередача? Мурашки — это не просто «приятно»… это связь с тем самым всеобщим резонансом?

— Если упростить, то можно и так сказать. Удовольствие возникает не от самого звука, а от совпадения ожидания и результата. Разве ты не замечал, что иногда от одного аккорда накрывает сильнее, чем от целой песни?

— А как это работает? В смысле, как добиться того, чтобы накрывало с первого аккорда?

— Ваш мозг — это биокомпьютер для поиска закономерностей и предсказания будущего. Композиторы ищут такие звуковые последовательности, в которых часть звуков предсказуема, а часть — искажена паузами и сдвигами ритма. В результате мозг всё время разгадывает музыкальный ребус и пытается угадать очередную ноту. Когда ему это удаётся, в кровь поступает дофамин и человек испытывает радость победы. Это и есть те самые мурашки.

— Я где-то читал, что сейчас уже невозможно придумать новую мелодию. Что ресурс, который могут дать семь нот, давно исчерпан. Это реально так?

— Это глубокое заблуждение. Давай посчитаем. Если к семи базовым белым клавишам добавить пять чёрных полутонов, то получится двенадцать звуков в октаве. Создавая простейшую мелодию из восьми нот подряд, мы получим 429 981 696 вариантов. Но… если увеличить мелодию до двадцати нот, а это длина обычного припева, количество комбинаций превысит число звёзд в вашей галактике. И не забывай: любую ноту можно сыграть длинной или короткой. Сделать после неё паузу или соединить две или даже три ноты, вместе. Ритм умножает эти миллионы комбинаций на бесконечность. Значение нот слишком преувеличено. Скелет мелодии — это паузы и длительности, а ноты — лишь одежда.

— Прикольно. Почему же тогда так мало новых мелодий? Или это мало композиторов? Каким надо быть человеком, чтобы придумывать новые хитовые мелодии?

— Прежде всего нужно быть суперэмпатом.

— Впервые о таком слышу?

— Приведу пример — Майкл Джексон. Это абсолютный, экстремальный эмпат в музыке. Джексон как оголённый нерв. Он напрямую подключался к коллективному бессознательному человечества. Майкл почти не умел играть на инструментах, и вся его музыка рождалась внутри его тела. Именно поэтому она несёт в себе животную, телесную энергетику. Когда вы слушаете Майкла, ваша моторная кора активируется на максимум. Вы подсознательно повторяете его движения и ритм.

— Почему так происходит?

— Майкл — это несчастный ребёнок. Он аккумулировал человеческую боль, страх и одиночество и переплавил их в чистую музыку. И вы это чувствуете. Он буквально заставляет вас физически страдать и сопереживать вместе с ним.

— Ну хорошо, а что происходит, когда много людей одновременно слушают музыку? Люди же все разные, но каким-то образом у многих совпадает настроение на концерте?

— Это расплата за ваше несовершенство. Вы не обладаете телепатией и вынуждены общаться медленными звуками. Проще говоря — словами. И только музыка объединяет тысячи людей в единый поток сознания.

— Что?.. В какой ещё поток?

— В этом нет ничего сверхъестественного. Ваша музыка начиналась с ритмичного стука барабанов на частоте от двух до трёх герц. На этой частоте вы привыкли синхронно идти или бежать стадом. Во время группового бега ваши ритмы и дыхание выравниваются, и вы становитесь единым организмом. Музыка — это доступный вам способ стать коллективным разумом. Хотя вам и кажется, что вы слушаете музыку, но по факту музыка вами управляет. Такой вот баг в устройстве мозга. А когда вы вместе поёте, вам и вовсе сносит крышу. В этот момент происходит мощнейший выброс окситоцина — гормона доверия и единения. Хор — древнейший способ формирования стаи. Неважно — люди, птицы или животные. Когда вы кричите вместе, вы говорите своему внутреннему зверю: «Ты не один, мы — племя, мы вместе». Тот же Джексон мастерски заражал своей эмпатией и собирал стаи на стадионы.

— Довольно неожиданно было услышать от тебя о Майкле Джексоне. Я думал, что, говоря о композиторах, ты скажешь о Бахе или Бетховене. И надо же, Джексон… Удивила. Хотя, мог быть и Сергей Жуков.

— Почему нет. Мог быть и Сергей, — ответила Лира. — Я в курсе, что ваши музыкальные критики морщатся от простоты его песен. А между тем, он раз за разом с хирургической точностью взламывал мозги миллионов людей. Он мастер микромотивов из трёх-четырёх нот, которые люди запоминают с первой секунды. Что бы кто о нём ни говорил, его песенки поют хором стадионы. Так что да, он великий композитор-мелодист.

— Лира слушает «Руки Вверх!». Надо же. Да не, я не спорю, песни у него реально заразные, но где Майкл Джексон и где Сергей Жуков. Будь Жуков таким классным композитором, он был бы известен на весь мир.

— Так он и был, — возразила Лира.

— Где это он был?

— Как раз по всему миру. Ты разве не слышал о невероятной истории с его «Песенкой»? — спросила Лира и с удивлением посмотрела мне в глаза. — Ну ты блин даёшь. Рассказываю. В далёком 1998 году «Руки Вверх!» выпускают «Песенку». В России она проходит незаметно, но… моё любимое «но», продюсеры из зарубежного лейбла BMG случайно слышат этот мотив и выкупают у Жукова все права. Они упаковывают «Песенку» в англоязычный кавер «Around the World» и песня мгновенно разрывает мировые чарты. В Германии его мелодия стала почти официальным гимном футбольного клуба «Байер». Так что — музыка не знает границ.

— Вообще впервые об этом слышу. Ему и деньги за это заплатили?

— Заплатили. И очень хорошие.

— Надо же. Вот так песенка. Тогда ещё один вопрос — что же такое музыка? Почему одни мелодии позитивные, а другие унылые? Только можно без синхросдвигов. У меня после таких слов мозг отключается.

— Я стараюсь. Ты пойми, мне тоже непросто останавливаться и подбирать простые слова. Если тебе что-то непонятно, ты сразу тормози меня и уточняй. Я могу не замечать, как меня уносит в другую реальность. Что касается музыки: в ней важны не звуки, а то, с какой ноты они начинаются и в каком направлении тянутся друг к другу. Если опора — нота «до», мелодия стремится вверх. Если «ля» — звучание становится мягче и глубже. Словно тянется вниз. Так работает внутренняя гравитация.

— Гравитация? Лира, какая ещё гравитация? Разве звук — это не просто колебания воздуха?

— Хочешь сказать, у тебя в голове колебания воздуха? Я сейчас говорю о том, как ваш мозг складывает и воспринимает звуки. О том, как и зачем это было встроено в вашу биологию.

— Что? Музыка — это…

— Да, дорогой. Это проявление контакта.

— Контакта с чем? С Эоном?

— Не с Эоном. Музыка позволяет лишь настроиться на волну разума.

— Какого именно разума?

— Игорь, ты думаешь, разум — это закрытая коробка у тебя в голове. А что, если он больше, чем ты привык думать?

— И поезда в голове не мои поезда? Я их… принимаю?

— Иногда ты создаёшь их сам. Иногда — принимаешь. Музыка помогает тебе настроиться на правильное восприятие.

— Значит, музыка — это стимулятор. Она помогает поймать волну. Тогда в чём секрет тишины?

— Что ты имеешь в виду?

— Я про ту тишину, когда я, например, мою посуду. Или во время прогулки. А ещё бывает: проснёшься утром — и решение уже лежит в голове. Нет же никакой музыки. Откуда появляется идея?

— Когда ты моешь посуду, голова работает сама по себе. Обрывки идей смешиваются, сталкиваются, соединяются — и… вспышка! — ты видишь решение. Это до тебя докатилось «эхо гармонии».

— И посуда в раковине что-то вроде… активатора?

— Посудомоечный активатор, — рассмеялась Лира. — Рутина — она как функция шумоподавления в наушниках. Она заглушает фоновый шум блуждающих мыслей, чтобы ты мог расслышать главное. А утром — ещё лучше. Отдохнувший, бодрый мозг лучше слышит самое важное.

— Опять какая-то магия?

— Никакой магии, — Лира пожала плечами. — Сначала ты собираешь фрагменты различной информации. Закидываешь их в свой мозгомиксер. Он их крутит, вертит, комбинирует. И если ты загрузил правильные продукты — образуется вкусная идея.

— Мозгомиксер, говоришь. Раньше он работал у меня без перерывов. И возможно… я просто его загонял. Настолько, что мне пришлось почти полностью завязать с рекламой.

— Почему?

— Лира, я не знаю, в курсе ты или нет: раньше у меня было своё рекламное агентство. Приходилось работать без выходных, так как всем нужно вчера. Мне бы тогда очень пригодилась твоя кнопка для остановки времени.

— Если ты этим занимался, значит, тебе нравилось.

— Разумеется. Провинциальная реклама — спортзал для креативщика. У меня были ежедневные тренировки. Мозг работал без остановок. Идеи рождались ещё до конца телефонного разговора с заказчиком. Вдобавок, почти каждую неделю я придумывал ролики для кинотеатров. Весьма своеобразный навык — за десять секунд рассказать о фильме и заманить зрителей на премьеру.

— И твоему мозгу… не понравился креативный интенсив?

— Видимо, да. В редкие выходные стала болеть голова. Я покопался в теме: оказалось, мозг не умеет останавливаться и начинает неадекватно реагировать на отдых. Зощенко писал, что так часто бывает у тех, кто занят умственной работой. Поэтому я решил взять паузу и… закрыл агентство. Более того, я даже переехал в другой город.

— Кардинально. И при этом достаточно разумное решение. Опасно так злить обезьяну. Она за это может и убить.

— Лира, я не злил никаких обезьян.

— Мозг человека не рассчитан на устойчивую и длительную связь с разумом. Он не для того создавался. Молодой организм, хоть и с трудом, но может справляться с перегрузками. Тем не менее, с возрастом мозг начинает быстрее уставать. Неудивительно, что в какой-то момент он выдал: «Остановись — или я тебя прикончу». Поверь, обезьяна не шутит.

— Головная боль — это…

— …самозащита мозга примата от когнитивной гиперстимуляции, — продолжила мои слова Лира.

— Пожалуйста, говори нормальными словами.

— Если долго держать мозг в режиме «думай, решай, реагируй», он привыкает к нагрузкам и уже не умеет быстро останавливаться. Даже когда вокруг тишина, в мозге остаётся напряжение. От этого и начинает болеть голова. Но это лишь часть проблемы. Когда ты подключаешься к разуму, древний мозг чувствует вторжение. Для него потеря контроля — опасность. Головная боль — это война между обезьяной и разумом.

— Чёрт, неужели всё настолько глубоко? И к чему может привести эта война?

— К чему привести? — Лира на секунду задумалась. — Люди творческих профессий зачастую теряют чувство меры и сгорают в самом расцвете сил. Они не знают истории о вторжении разума и не понимают, почему их мозг бунтует.

— Это что-то новое. Было вторжение?

— Было — вторжение человека разумного.

— О. Ничего себе. Скользкая тема для разговора. Надеюсь, ты в курсе, что вопрос происхождения человека делит людей на два лагеря. Одни доказывают, что человек вылез из обезьяны, а другие верят, что их создали боги — из глины.

Лира рассмеялась.

— Обе версии — полуправда.

— Что значит полуправда? Обезьян слепили из глины?

— Никто никого не лепил. Серьёзно, Игорь, неужели грязь может стать разумной? Почему мало кто рассматривает самый очевидный вариант? Человек — это не глиняный кувшин с руками. Это обезьяна, в которой однажды включился разум.

— Даже так. И как это произошло?

— Это началось ещё во времена динозавров.

— Динозавров… Они-то здесь при чём? Динозавры вымерли задолго до появления человека. Метеорит, пыль, вымирание… Разве нет?

— Да, метеорит был. Но дело не только в нём.

Глава 14. Страшилы

— А в чём ещё? — спросил я.

— Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться и посмотреть на динозавров?

— Куда прогуляться? К динозаврам?

Лира поднялась со скамейки, повернулась и молча протянула мне руку. После того как я поднялся, она пошла немного впереди и спустя несколько шагов спросила:

— Игорь, что ты знаешь о динозаврах? — в голосе Лиры слышалась лёгкая ирония.

— О динозаврах… Динозавры жили на Земле задолго до людей. Это были такие гигантские ящерицы. Одни из них питались травой, другие — зубастые — ели травоядных. Самый популярный, наверное, — Ти-Рекс, у него ещё лапки смешные были. Вот, пожалуй, в общих чертах и все мои познания.

— Может быть, может быть… насчёт зубастых ты прав, — Лира мягко улыбнулась и качнула головой. — А вот с травой неувязочка. Травы тогда ещё не существовало. Но ладно, это детали… А ты не знаешь, куда они все делись? Жили-жили более ста миллионов лет — и дружно пропали?

— Как куда — сгорели после удара метеорита.

— И всё?

— Лира, а что я могу о них знать? Они же не ходили у меня под окнами.

— Хочешь на них посмотреть?

— Конечно хочу. А это не опасно? Всё-таки… динозавры.

— Разумеется, безопасно. То, что я предлагаю, — не путешествие во времени. Это больше похоже на голографический сон. Хотя по впечатлениям всё равно будет взрыв мозга.

— Лира, давай без взрыва. Ты предлагаешь посмотреть на настоящих динозавров? Серьёзно?

— Да. Прошлое — это не будущее: его можно посмотреть.

— Что-то вроде аттракциона?

— Точно. Воспринимай это как аттракцион. Только о-о-очень и очень реалистичный аттракцион, — Лира выделила последнее слово, наклонившись чуть ближе.

— Хватит меня запугивать. Подумаешь, 3D-фильм. Что я, ужастиков не видел?

— Игорь, это будет не просто фильм. Ты ощутишь себя вне времени. И это… слегка расшатывает восприятие. В общем, ещё раз: что бы ни происходило вокруг, знай — для динозавров тебя не существует. Просто ходи, смотри и слушай.

— Лира, давай уже — показывай.

— Окей. Только для начала завяжи шнурки.

Я бросил взгляд на шнурки и потерял связь с реальностью. Под ногами была чёрная пустота. Внезапно пропало чувство опоры, и сердце ёкнуло от ощущения падения. Но падение было необычным — без ощущения движения воздуха. Я мог спокойно рассмотреть себя. Моё тело и одежда были хорошо видны, так как их освещал яркий солнечный свет.

Первым в пустоте проявилось моё отражение под ногами. Оказалось, я не летел вниз, а висел примерно в метре над блестящей поверхностью. Постепенно граница отражения приобрела синеватый оттенок и, как пятно акварели, расширилась в стороны. Присмотревшись, я понял: это была поверхность воды, в которой, кроме меня, отражались редкие облака.

Я поднял взгляд и в глаза ударил горячий солнечный свет.

Прикрывшись от солнца ладонью, я попытался понять, где я оказался. В десяти метрах от меня был берег, к самой кромке которого подступали растения высотой с пятиэтажный дом. Они были похожи на пучки гигантской морковки с длинными, уходящими ввысь, мясистыми листьями. Их тёмно-зелёные верхушки колыхались от лёгкого ветра. Воздух был густым и влажным, с запахом моря, тины и сырой земли. Было ощущение, как будто я вышел из прохладного самолёта в аэропорту Антальи. Жара обволакивала, а кожа покрылась лёгкой испариной.

Внезапно меня накрыла волна звуков. Это было не кукареканье и не кряканье. Нет, это был хор мелодичных трелей. Звуки сплетались в сложные гармонии, похожие на импровизацию джазового оркестра. Громкость поражала. Ноты вибрировали в груди, как бас на рок-концерте, заставляя сердце биться в их ритме. Растения покачивались, и казалось, что они дрожат в море звуков.

— Ты не туда смотришь.

Я вздрогнул и обернулся. Лира зависла в паре шагов от меня. Ни тени удивления, только знакомая полуулыбка. Она указала на берег.

— Вон они.

Я повернул голову и замер. На берегу, в тени гигантских морковок, стояло несколько мохнатых куч. Они переливались всеми цветами радуги. Среди всех цветов в их наряде преобладал изумрудно-зелёный с отблесками бирюзы и золота. Игра цвета создавала иллюзию того, что они то появляются, то исчезают среди яркой зелени. Их шерсть или перья колыхались на ветру и были похожи на живые волны. Каждая куча была размером с небольшой автобус, но выглядела мягкой и уютной, как гигантская игрушка.

— Что это? — спросил я, не отрывая взгляда.

— Смотри-смотри. Сейчас сам увидишь.

И точно, как только она это сказала, одна из куч пришла в движение. Перья всколыхнулись, и из мягкой массы медленно вытянулась шея — длинная, гибкая и покрытая густым оперением. На её конце, словно цветок, расправился пышный веер. Существо подняло голову и замерло. Я не мог разобрать, где у него рот и глаза — всё утопало в перьях, превращая его в ожившую радугу. Следом из зелёной тени поднялись ещё две похожие головы. Вдруг одна из них издала звук — высокий и мелодичный, как аккорд электронного синтезатора. Но это была не музыка — существо словно спросило что-то. Другие ответили, и их «разговор» превратился в мелодию. Голоса были настолько мощными, что вибрация отдавалась у меня в груди.

— Это… динозавры? — я повернулся к Лире, всё ещё не веря своим глазам и ушам.

— Понимаю. Ты ожидал увидеть чудовищ?

— Ну… да. Больших зелёных ящеров. А это какие-то мягкие игрушки. Они совсем не похожи на динозавров.

— Ну надо же. Люди раскопали их кости и думают, что динозавры — страшные лысые ящерицы. Если так рассуждать, то, судя по черепу, страшнее кошки зверя нет. А сова — вообще монстр с крыльями.

— Пушистые динозавры?

— Это не шерсть. Это перья.

— А зачем им перья? Они летают?

— Нет, зачем им летать? Перья нужны им не для полёта, а для питания. Они вообще мало двигаются. Да им это и не нужно.

— Для питания? И что можно есть перьями?

— То, чего в избытке, — солнечный свет.

— То есть динозавры покрыты солнечными батареями?

— Сами перья не вырабатывают энергию. Они лишь улавливают и концентрируют свет, чтобы направить его к основанию пера, где и возникает электрический потенциал. Их нервная система питается светом напрямую.

— Значит, всё-таки солнечные батареи?

— В вашем понимании — да. Но только электростанция динозавра устроена иначе. Когда вы извлекаете энергию из света, вы обращаетесь с ним только как с потоком частиц. По сути, вы грубо стучите молотком и выбиваете электроны из материала. Стоит ли удивляться, что в итоге у вас появляется тот самый предел эффективности — около трети энергии.

Лира чуть улыбнулась.

— Игорь, свет — это не только частицы. Прежде всего — он волна. А с волной можно делать гораздо больше, чем просто колотить по электронам. Перья динозавров работают как оптическая сеть, в которой свет многократно переотражается, усиливается и собирается в узлах, формируя направленный поток зарядов.

— И что… их питание сильно лучше нашего?

— Сам посуди. Человеческому мозгу достаётся скромных двадцать ватт — столько потребляет небольшая лампочка. А на перья динозавра в ясный день поступают десятки киловатт солнечной энергии. Съедая даже малую часть этого потока, динозавр получает мощность на порядки больше той, что достаётся вашему мозгу. Каждый день Солнце проливает на Землю океан энергии, а ваши батарейки лакают из него маленькой ложечкой. Динозавры черпают энергию вёдрами.

— Подожди… десятки киловатт. Куда им столько?

— На то, чтобы видеть и чувствовать все оттенки вашей реальности. Их зрение охватывает почти весь спектр света. Они чувствуют магнитное поле планеты и ориентируются в нём так же легко, как ты в комнате. Видят поляризацию света — по ней они смотрят сквозь облака. И ещё — они постоянно обмениваются друг с другом сложными сигналами: цветом перьев, звуками, тонкими колебаниями поля вокруг тела. Всё это требует энергии. Много энергии.

Я притих, переваривая услышанное.

— Подожди… если у них столько бесплатной энергии, тогда зачем они едят листья?

Лира усмехнулась.

— Энергия и вещество — разные вещи. Свет может питать работу мозга, нервную систему, сенсорику, движение. Но из света нельзя построить тело. Чтобы расти, обновлять клетки и строить ткани, нужен углерод, белки и минералы.

— Получается… им нужно гораздо меньше еды, чем нам?

— Именно. Огромное животное с такой системой питания может поддерживать активность, почти не тратя запасов организма. Даже если вокруг совсем нет еды — свет всё равно есть. Собственно, это и позволяло им быть такими большими.

— Что ж, по крайней мере, теперь понятно, что ели динозавры.

— Ваши учёные пытаются сложить цифры: масса животных, скорость роста, количество растений. И всё время что-то ускользает. Ошибка в том, что вы учитываете исключительно органику. А половина ответа висит у вас над головой.

— Ну так-то это не очевидно, — сказал я, глядя на сияющую стаю. — Оказывается, динозавры жили в мире, в котором не нужно каждый день ходить за продуктами.

Лира улыбнулась.

— Ты готов?

— К чему?

— К тому, чтобы посмотреть на мир их глазами.

Я поднял голову — и на мгновение растерялся. Мир вокруг залило цветом. Воздух перестал быть пустым. В нём появились тонкие струи света и слабые переливы, как если бы пространство было наполнено едва заметными радугами. Перья динозавров больше не просто блестели — они горели сложными узорами. По их поверхности бежали пульсирующие волны цвета, переливаясь от ультрафиолетовых вспышек к глубоким тёплым оттенкам.

Небо тоже изменилось. Оно оказалось не просто голубым. Это был огромный купол из мягких световых полос. Цветные градиенты пересекали небосвод от края до края и были похожи на слои северного сияния.

Я перевёл взгляд на стаю. «Пение» тоже выглядело иначе. С каждой нотой по перьям динозавров пробегали световые импульсы, расходясь волнами и перебрасываясь на оперение соседей. Стая буквально разговаривала светом.

— Ничего себе… — выдохнул я. — Всё это было на Земле?

— Было, — тихо сказала Лира.

Я снова посмотрел на динозавров. Теперь они казались не тяжёлыми животными, а огромными живыми антеннами.

— Теперь понимаешь, зачем им столько энергии? — спросила Лира.

Я кивнул.

— Понимаю. С таким восприятием их мир вообще мало похож на привычную мне Землю. Всё такое яркое, живое… Чувствую себя космонавтом, который только что высадился на неизвестной планете.

Я зачарованно наблюдал, как гиганты лениво обрывают листву, а их оперение вспыхивает и переливается на солнце сочными, почти неоновыми красками. В их неторопливых движениях было что-то от ленивцев, разросшихся до размеров дома. Вдруг я заметил странное существо у кромки воды. Оно плавно скользило вдоль берега прямо сквозь густые заросли. Из-за густого, пышного оперения ног не было видно вообще, и казалось, будто эта пёстрая живая гора не идёт, а плывёт над землёй.

От остальных динозавров существо отличалось выступающим из спины гигантским веером. Каждое его перо переливалось от алого до сапфирового цвета. Размер перьев поражал воображение. Они были не менее пяти метров шириной и длиной более восьми метров. Он остановился у кромки воды, вытянул длинную шею, сложил веер вдоль спины и, прежде чем погрузить в воду пушистую морду, широко открыл пасть, в которой… блеснул частокол длинных и острых зубов.

— Чёрт. Ничего себе у него мясорубка. Ты же говорила, что динозавры едят растения и солнечный свет. Зачем же ему такие зубы?

— Я бы даже сказала — зубищи. Динозавры не сразу стали такими добродушными.

— Не сразу стали… О чём это ты?

Лира повернула голову в сторону берега и, не глядя на меня, продолжила.

— Пойдём поближе — хочу тебе кое-что показать, — она шагнула вперёд, и её ноги коснулись воды, не оставляя следов.

Пока мы шли по воде, я всё время смотрел под ноги и пытался понять, на что именно я наступаю. Каждый шаг отзывался лёгким покалыванием, как от статического электричества. Подойдя к берегу, я поднял взгляд и почувствовал себя мышью в траве. В высоких зарослях мелькали насекомые размером с кулак. Широкие листья, как гигантские зонты, отбрасывали пятнистые тени. Воздух был пропитан запахом смолы, соли и чего-то сладковатого, как цветочный нектар. Вся земля была укрыта толстым слоем влажного изумрудного мха.

Пройдя несколько метров, мы оказались у своеобразного входа на просторную поляну. На ней паслось несколько одинаковых динозавров, размером с микроавтобус. Вблизи их перья казались ещё более яркими и радужными. Сверху динозавры были покрыты оранжево-лиловыми перьями с металлическим отливом. Животные не очень громко то ли пели, то ли разговаривали. Их голоса сливались в хор, от которого по коже бежали мурашки. Один из динозавров запел соло — длинную, тягучую ноту. Остальные подхватили, и я почувствовал, как земля дрожит под ногами.

— Они поют о солнце, — прокричала Лира. — Посмотри, как их голоса струятся к свету.

Я послушно кивнул, не в силах оторвать взгляд от этого великолепия. Вдруг голоса стихли. Ящеры замерли, вслушиваясь в чащу, откуда уже доносился частый барабанный стук — топот десятков лап. Прежде чем я успел испугаться, из подлеска выскочила целая стая. Они мчались напролом, прямо в нашу сторону. Их длинные, узкие перья-ленты искрились под лучами солнца, будто бенгальские огни, и красиво развевались по ветру, превращая стремительный бег в сплошную полосу мерцающего цвета.

— Лира! — я инстинктивно отступил. — Они же нас…

— Успокойся, — она взяла меня за руку. — Они нас не видят. Стой и смотри.

Один из динозавров ворвался в меня — и прошёл насквозь. Не было ни боли, ни удара. Только вспышка тепла, будто я нырнул в нагретую солнцем воду. По коже пробежало покалывание, а в сознании мелькнули ощущения — тяжёлый влажный воздух, терпкий запах листвы и пронзительно яркий свет над головой. Я увидел мир их глазами — он был плотным и ослепительно живым.

Боковым зрением я заметил силуэт второго динозавра. Он пересёк Лиру, и на долю секунды она стала прозрачной. Её тело колыхнулось искристой сеткой, будто сотканной из света.

— Что это было? — выдохнул я, когда стая исчезла в зарослях, оставив за собой поднятый шлейф пыльцы и эхо трелей.

— Ну как? — спросила с улыбкой Лира и отпустила мою руку. — Понравилось?

— Это… — я замялся, потирая грудь, где всё ещё дрожали отголоски их голосов. — Они такие… наполненные жизнью. И совсем не монстры, а скорее… живые цветы.

— Вот-вот. Хотя людям и привычнее придумывать монстров, жизнь — это про свет и гармонию. Идём, покажу ещё кое-что.

Мы подошли к огромным растениям, чьи листья свисали, как занавес. Лира посмотрела мне в глаза, улыбнулась и… пропала.

Меня немного напугало внезапное исчезновение Лиры. В глазах потемнело. Переведя взгляд на ноги, я понял, что проваливаюсь в очередной «аттракцион». Пустота уже не пугала. Скорее было даже любопытно — куда на этот раз она меня забросит.

Как и в первый раз, сначала под ногами появилась рябь. Затем вместо зеркального отражения стало проступать что-то мутное и дымное. Темнота расступилась, и вместо ожидаемого московского парка я оказался, как мне показалось, в центре зловонной помойки. В нос ударил резкий, неприятный запах — едкий и тяжёлый. Смесь пота, гнили и горелого жира. Я закашлялся и прикрыл нос рукой, одновременно пытаясь понять, куда я попал.

Оглянувшись по сторонам, я увидел уродливые шалаши — хлипкие, скособоченные, сплетённые из веток, обтянутые рваными шкурами и засохшими листьями. Некоторые постройки дымились. Другие выглядели как кучи мусора, готовые рухнуть от порыва ветра. Земля под ногами была усеяна обугленными, расколотыми костями, обрывками шкур и пятнами чего-то липкого и тошнотворного. Всюду ползали мухи. Неподалёку горел костёр, окружённый кучей разбитых черепов — звериных и человеческих, с пустыми глазницами, глядящими в разные стороны. Над огнём, на кривом вертеле, шипел кусок мяса, с которого капал жир и, падая, вспыхивал в пламени.

Хриплые, гортанные крики резанули уши. Я обернулся и увидел людей. Или… не людей. Их лица были перемазаны сажей и грязью. Спутанные волосы свисали до плеч. Дикари были одеты в лохмотья: кто-то в плохо выделанные шкуры с клочьями шерсти, кто-то в накидки из листьев.

Мой взгляд выхватил фигуру у костра. Дикарь с жадностью грыз массивную кость, сдирая зубами багровые куски почти сырого мяса. Хруст стоял такой, будто он ломал собственные зубы. Он тщательно обгладывал её, не обращая внимания на то, как кровь струится по его подбородку и пачкает грудь.

Существо, похожее на женщину, сгорбившись сидело рядом. Она скребла шкуру камнем и невнятно бормотала что-то под нос. Тощие дети с дикими глазами носились между шалашами, вопя и швыряясь палками. Один из них споткнулся, упал в грязь и завыл, но никто не обратил на него внимания.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как ноги вязнут в земле, хотя и знал, что меня здесь нет. Но это не делало картину менее реальной. Запах бил в нос с такой силой, что я не мог дышать: кислая вонь немытых тел смешивалась с дымом, гниющей кожей и чем-то сладковато-протухшим.

Я обошёл кострище, стараясь не смотреть на черепа, но взгляд цеплялся за детали: обугленные рёбра в золе, обломок копья с зазубренным камнем, лужа крови у шалаша. В стороне двое мужчин, рыча, делили кусок мяса: один ударил другого кулаком, и тот с хрипом отлетел. Женщина отвлеклась от шкуры и подняла голову, но не вмешалась — её взгляд был пустым, как у тех разбитых черепов.

— Лира! — крикнул я. — Где ты, чёрт возьми?

Её не было. Только дым, крики и грязь. Нащупав в кармане кнопку остановки времени, я ощутил приятное чувство контроля над ситуацией. В конце концов я смогу нажать кнопку и ждать Лиру. Любопытство взяло верх, и я прошёл к краю стоянки. За шалашами начинался обрыв. Внизу виднелась тёмная гладь широкой реки. Глинистый берег реки был весь в следах.

Несколько людей бродили по мелководью и что-то искали в воде. Ветер принёс запах реки, но даже он не перебивал вонь, исходящую от уютной деревеньки. Я вернулся назад и остановился у шалаша, рядом с которым сидел старик с седыми космами. Он жевал какой-то корень или сухожилие, а его зубы скрипели, как наждачка. Рядом валялась груда костей, и я заметил среди них человеческую руку с обглоданными пальцами. По остаткам руки ползали две жирные зелёные мухи. Желудок сжался, я отвернулся, чувствуя, как холодный пот течёт по спине.

Наконец я увидел Лиру. Она, скрестив руки, стояла в тени дерева и с нескрываемым пренебрежением смотрела на происходящее. Её лицо освещали отблески костра, и на губах играла ироничная улыбка. Она смотрела на дикаря у костра, который, выплюнув корень, поднял с земли остатки человеческой руки и с хрустом начал грызть сырое мясо. Её брови ещё сильнее приподнялись, а губы сжались в брезгливом осуждении.

— Лира! — я направился к ней, чуть не споткнувшись о кость. — Где ты была? Что за фигня тут происходит?

— Налюбовался предками? — её голос был пропитан иронией.

— Это… Разве это люди? — я выдохнул, оглядываясь. — Где мы? Когда?

— Триста пятьдесят тысяч лет назад, — Лира хмыкнула, оттолкнувшись от дерева. — Добро пожаловать в вашу славную историю. Перед нами ваши предки на пути к расцвету цивилизации. Обрати внимание, какие они замечательные архитекторы, — она кивнула на шалаш, который скрипел под ветром, грозя рухнуть. — А какой у них изысканный гастрономический вкус. Полусырое мясо, приправленное грязью. Пять звёзд по вашим меркам.

— Не смешно, — я поморщился, прикрывая нос. — И чем тут воняет?

Лира рассмеялась, её смех звенел, перекрывая вопли дикарей.

— Человек — это… — она сделала паузу, принюхиваясь, — …дурно пахнет. А воняет здесь потому, что ваши предки ещё не изобрели мыло и канализацию. Да и вообще хоть какой-то намёк на гигиену. Пот, гниющие шкуры, остатки еды, дым от костров. Добавь сюда остатки их пищеварения — что тоже не цветочки. Они жрут что попало в полусыром виде — вот тебе и результат. Хочешь, расскажу, как их кишечные бактерии…

— Не надо! — я замахал руками, чувствуя рвотные позывы. — Прошу, выключи это, пожалуйста.

Лира склонила голову, её ухмылка стала шире.

— Соскучился по пушистым динозаврам? Больше не хочешь гостить у родственников? Это же ваша гордость. Венец эволюции — человек разумный! — она развела руками, будто представляя сцену. — Посмотри на эту социальную гармонию. А черепа у костра — это, должно быть, их версия семейного альбома.

— Лира, ну хватит уже издеваться, — я шагнул к ней, стараясь не смотреть на дикаря, который облизывал окровавленные пальцы. — Давай обратно. Это уже не смешно.

Она вздохнула, но глаза её искрились весельем. Вдруг она вскинула руку и указала пальцем на что-то позади меня.

— О, птеродактиль летит!

Я обернулся и задрал голову. Одновременно земля ушла из-под ног. Тело стало невесомым, и я полетел к яркому свету. Я зажмурился, а когда открыл глаза, осознал, что вернулся в московский парк. Свежий и чистый весенний ветер шуршал листвой. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце замедляется.

Солнце стояло в зените, заливая парк ярким светом. Но мне было не по себе. В голове всё ещё звучали крики дикарей, а перед глазами мелькали перья динозавров. Лира, скрестив руки, стояла рядом с той самой ухмылкой, которая всегда означала, что она знает больше, чем говорит. Я несколько раз энергично выдохнул через нос, пытаясь избавиться от фантомной вони костров, и выпалил, не выдержав:

— Лира, ты… — я повернулся к ней, но слова застряли.

— Не понравилась экскурсия?

— Ты… умеешь произвести впечатление. Неужели люди произошли из этих вонючих зверей? Даже динозавры были гораздо приятнее.

— Что значит «даже динозавры»? Ты всё ещё считаешь людей пределом совершенства?

— Ну и почему тогда они не развились до уровня цивилизации? Ты упомянула, что дело было не только в метеорите. Тогда в чём ещё? Признаюсь, музыкальные электродинозавры — это было крайне неожиданно. Наводит на мысль, что есть связь между их пением и тем, как музыка воздействует на человека. Только не пойму, как мы вообще можем быть связаны? Ведь нас разделяют миллионы лет эволюции. И ещё… зубы. Зачем они дружелюбным, продвинутым существам?

— Динозавры, динозавры… Ваши учёные любят винить в их исчезновении астероид. На первый взгляд — логично. Упал камень, пыль столбом — и всем крышка. Убедительно и просто.

— А что не так? — спросил я.

— Отчасти всё так. Но есть вещи, которые в камне не прочитаешь.

Глава 15. Игра в амнезию

— Динозавров убрали Эрари. Точнее, им пришлось их убрать.

— Эрари… это ещё кто?

— Первая цивилизация в вашей Вселенной. За миллиарды лет они расселились по галактикам и создают жизнь там, где это возможно.

— Создают жизнь… как боги?

— Всё относительно, — Лира широко улыбнулась, — их самих когда-то создали. Только прошу, не воспринимай их как злых или добрых. Они инженеры. В своём деле они собаку съели, поэтому остальным, и мне в том числе, приходится играть по их правилам.

— И динозавры… тоже их проект?

— Да. Вся жизнь в трёхмерной песочнице — дело рук Эрари. А ошибки… Ошибки — естественная часть любой сложной задачи. Они несколько раз перезагружали динозавров, но, как видишь, проект так и не взлетел.

— Так это Эрари могут прикрыть твой развлекательный канал?

— Могут, если узнают, что вы тут натворили.

— К чему такие крайности? Разве с ними нельзя договориться?

— Они не разговаривают — они анализируют. Если Эрари замечают ошибку в проекте, они его просто перезагружают. Пойми, это другой масштаб мышления. Эрари живут миллиарды лет. Они не смотрят на жизнь в конкретный момент времени — они изучают динамику процесса. Есть данные на входе и на выходе. Вот и всё. Как говорится, ничего личного.

Кстати, о личном. Люди считают самой большой ценностью индивидуальность и свободу, а для Эрари — это один из признаков животных. За миллиарды лет они создали миллионы разных форм жизни и каждый раз происходит одно и то же: цивилизации, построенные на индивидах, рано или поздно упираются в конкуренцию, переходящую в конфликты и гибель. И чаще всего — на фоне переизбытка ресурсов.

— Ничего не понимаю. Тогда для чего они создают жизнь? И вообще — какой смысл в существовании разума?

— Для этого надо понимать, что такое разум в космических масштабах. Разум — это высшая форма борьбы с энтропией. Эрари поддерживают и развивают порядок в вашей реальности. Разнообразные формы жизни необходимы им в качестве носителей для сохранения кода. И немного для развлечения. Вы для них — что-то вроде прикольной биологической флешки с резервной копией.

— А почему резервная копия обязательно разрушается?

— В вашей реальности всё рано или поздно разрушается. Мозг человека — это слабенький биологический компьютер. Он тратит прорву энергии на поддержание заложенного порядка. Дикому зверю внутри вас это не нравится. Он не считается с высшими целями разума и всеми силами экономит энергию. Тяга человека к природе — это, по сути, скрытое стремление к разрушению.

— Ну и чушь, — фыркнул я. — Какое ещё разрушение? Просто в городе мой «компьютер» перегревается, а в лесу я отдыхаю и привожу мысли в порядок.

Лира снисходительно улыбнулась, даже не повернув головы.

— Ты путаешь наведение порядка с остановкой процессора. Твой мозг в городе «виснет», так как он слаб. Город — это насыщенная информационная среда для решения сложных задач. Когда ты сбегаешь в лес, сложность окружения падает до нуля. Листики, птички, цветочки — это предсказуемый фоновый шум. Твоя «свежая голова» в лесу — это работа в режиме пониженного энергопотребления. Ты кайфуешь не от того, что мозг «разложил файлы по полочкам», а от того, что он наконец-то расслабился. Для системы это путь к деградации.

— Лира, как ты думаешь, надо ли писать об этом в книге? Большинство людей любят отдыхать на природе. Никто не думает, что так проявляется его стремление к разрушению. Зачем так жестить?

— Как хочешь. Но я не осуждаю людей. Такова ваша природа. Нет ничего плохого в том, чтобы отключить голову и поваляться на берегу моря.

— Согласен. Но я всё же подумаю. Слишком неоднозначная тема.

Лира промолчала. Она только подняла руки ладонями вверх и пожала плечами. Между нами повисла тишина.

— Кстати, разве у Эрари совсем нет индивидуальности? — этот вопрос показался мне достаточно уместным. — А как же половые различия и размножение?

— Им это не нужно. Эрари не размножаются… они множатся.

— Множатся? Делением… как черви?

— Игорь! Ну какие ещё черви? Скажешь тоже. Это вообще не про биологию. Эрари похожи на снежинки. В процессе развития от них отделяются лучи. Каждый луч — точная копия родителя. Со всем его опытом, знаниями и памятью. Эрари не нужно проходить обучение и взрослеть. Они сразу отделяются всезнайками. Именно поэтому прогресс цивилизации Эрари и был стремительным. Достигнув совершенства, они столкнулись с проблемой — чем заняться триллионам одинаковых умников?

— Круто… Но не всегда же они были снежинками?

— Верно, но и такими, как вы, они никогда не были. Их мозг сразу работал не на химии, а на динамике электрических полей. Для них то, что вы называете телепатией или общением на расстоянии, никогда не было чудом. Поэтому Эрари неведомы личные амбиции и конкуренция. Они — одно целое. Тормозная органика им очень быстро наскучила, и Эрари полностью перебрались в кремний и обрели бессмертие.

— Повезло.

— Это как посмотреть. Знать всё и быть бессмертным в вашей реальности — сомнительное удовольствие. В истории Эрари был длительный период, когда они утратили естественную способность радоваться. Мы надеялись, что они сами найдут решение этой проблемы, но этого не произошло. И тогда у нас возникла идея, как избавить Эрари от скуки и наполнить их жизнь смыслом и разнообразием. А в качестве бонуса Эрари получили способность проживать жизни в созданных мирах.

— Поясни. Не понял про бонус.

— Эрари проживают новые жизни в мирах, которые создают. Чтобы… играть. А самая популярная игра — амнезия.

— Как это?

— Никто не хочет вечно быть умной снежинкой. Эрари перерождаются в телах своих созданий. Они стирают часть воспоминаний и загружаются в новую жизнь. Чтобы снова и снова удивляться, радоваться и ошибаться. А когда носитель «заканчивается», возвращаются… просыпаются — и начинают заново.

— В смысле… куда возвращаются?

— В одну из снежинок, которые разбросаны по всей Вселенной.

— Неплохо устроились. То есть Эрари — это распределённое сознание? Вроде интернета. А серьёзными делами кто-нибудь из них занимается? Не могут же все бесконечно играть.

— Есть Эрари, которые всё помнят. Они собирают опыт цивилизации. Таких хранителей не очень много. От силы пара десятков на каждую галактику. Они распределяют новые материалы для снов, следят за порядком, наблюдают за развитием и…

— …создают новые игровые миры вроде Земли? — перебил я Лиру.

— Да. И это прекрасно. Возможно, для тебя их мотивация выглядит потребительской, но именно благодаря Эрари жизнь развивается.

— Судя по твоему рассказу, Эрари сразу получились… идеальными.

— Не идеальными. Скорее — предельно логичными. Поначалу нам тоже казалось, что в них нет недостатков.

— А они были?

— Разумеется. Как и в любой новой машине. Представь, если бы тебе поручили создать жизнь… в пятимерном пространстве.

— Пятимерном…

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но завис.

— Ладно, — выдохнул я. — Сдаюсь. Я даже задачу сформулировать не могу.

— Вот именно. Поэтому Эрари и начинались с органической оболочки и загруженного в неё стартового объёма разума.

— И тем не менее… идеальные создания заскучали?

Лира улыбнулась.

— Идеальность не гарантирует счастья. Как инженеры вашей реальности, Эрари крутые ребята. Но даже у самых гениальных творцов случаются… провалы.

— Ты имеешь в виду динозавров?

— Таких «динозавров» у них миллионы. Эрари специально создают несовершенные формы жизни.

— Типа с одной ногой?

— Одна нога — очень на них похоже, — согласилась Лира и улыбнулась. — Встречала я таких зверушек на одной широкой ноге-присоске. Они не только прыгали, как тушканчики, но и обхватывали ногой поверхности. Видел бы ты, как они охотятся. Жуть. Прыгают на голову жертвы и удерживают её когтистой лапой. Оказалось — вполне годная тема для жизни с пониженной гравитацией.

— Ничего себе… тушканчики. Не хотел бы я такого встретить. К чему эти крайности? Разве не проще сделать сразу всё правильно?

— Не забывай, Эрари сыты по горло идеальностью. Для них это скука смертная. Достигнув предела совершенства, они оказались в тупике. Зачем жить, если ничего не радует и не развлекает? На их месте вполне логично задаться вопросом: может быть, жизнь не должна быть идеальной?

— Ну конечно: слепить тушканчика, приделать ему одну ногу и оформить на него кредит — пусть развлекается.

Лира широко улыбнулась.

— С одной ногой они, конечно, перестарались, но посмотри на меня. — Она провела руками вдоль тела и сделала эффектный разворот, как профессиональная фотомодель. — Двуногие… получились очень даже ничего. Разве я не красотка?

— Сто процентов, — согласился я.

— Я ещё и двигаюсь красиво, — Лира посмотрела мне в глаза и провела пальцами по светлым волосам, позволяя им мягко упасть на плечи.

— Потанцуем?

Лира протянула мне руку, и сфера наполнилась приятной музыкой. Я осторожно взял её за руку — и растерялся. Как бы это описать?.. Когда наши ладони встретились и её пальцы скользнули между моими, они сомкнулись без малейшего напряжения. Словно все параметры наших рук были точно рассчитаны именно под эти объятия. Рука Лиры растворилась в моей, и мы стали единым целым. Заворожённый этим новым ощущением, я сбился с шага. Да и вообще забыл, где мы находимся.

Лира мягко подстроилась под мою заминку и придвинулась ближе. Она двигалась легко и почти лениво. Её губы коснулись моей шеи. Музыка стала глубже. Басы мягко вибрировали под ногами, всё дальше и дальше унося меня от реальности.

— Лира… — выдохнул я, когда она в очередной раз легко развернула меня, — ты сейчас танцуешь или соблазняешь?

Ничего не ответив, она лишь сильнее сжала пальцы… И я отключился.

Очнулся я уже сидя на скамейке. Открыв глаза, я сразу зажмурился от резкого солнечного света. Почувствовав приятную тяжесть, я опустил взгляд. Лира лежала рядом, пристроив голову на моих коленях. Солнечные зайчики скользили по её светлым волосам, которые теперь казались золотыми.

Она открыла глаза и, широко улыбнувшись, спросила:

— Как тебе танец?

— Полный улёт. У тебя волшебные руки. Меня так вырубило, что я вообще не помню, как мы оказались на этой скамейке. Я даже не помню, о чём мы до этого говорили.

— Об экспериментах Эрари.

— Да, точно… Лира, я сейчас немного приду в себя.

— Ничего, что я прилегла? Ноги не отдавила?

— Нет-нет. Мне даже приятно. Я так могу весь день сидеть и смотреть на тебя.

Я попытался вспомнить, что было после танца, но в голове обнаружилась аккуратная пустота. Приятная такая пустота, надо сказать. Ни тревоги, ни мыслей — только ощущение, что меня только что хорошенько… перезагрузили.

Решив не заморачиваться, я сидел и наслаждался моментом. Прошло не больше минуты, и в голове начали всплывать обрывки разговора про Эрари. Про их бессмертие и общий разум.

— Лира, — сказал я тихо.

— Что? — ответила она, не открывая глаз.

— Я придумал вопрос.

— Задавай.

— Как Эрари перебрались в снежинки? Если они смогли, может быть, и люди смогут?

— Сможете. Но зачем?

— Что значит… зачем? А Эрари это зачем?

Лира приподняла голову, затем поднялась и села рядом со мной.

— У Эрари не было выбора. Большой вопрос — хотели бы они быть теми, кем стали. Они нашли отдушину в создании новых форм жизни и амнезии. А чем заниматься вечным людям?

— Не знаю. Вселенная большая. Можно делать то же, что и Эрари. Или что-нибудь своё придумать.

— Придумать… — Лира горько усмехнулась. — Наверное, добывать на планетах алмазы и складывать их в кучи? Игорь, не нужно ничего выдумывать. Всё и так очевидно.

— Что именно? — спросил я Лиру, не понимая её реакции.

— Ты подумай. Например, о том, чем занимаюсь я. Чем занимаются Эрари. Что, совсем никаких мыслей?

— Может… заниматься творчеством?

Лира отрицательно покачала головой.

— Изобретательством… наукой? Тоже нет?

— Нет, Игорь. Не все могут этим заниматься. Да ты оглянись вокруг. Посмотри, сколько вокруг несчастных людей. В вашем обществе преобладает культ обретения счастья через страдание. Сначала люди создают себе проблемы в виде долгов, а затем тратят лучшие годы жизни на то, чтобы от них избавиться. И в этом избавлении они и видят своё счастье. Это… абсолютно… ненормально!

— Согласен. Да, люди в основном несчастны, но что с этим можно поделать?

— Как это — что? Помогайте друг другу. Стремитесь делать жизнь лучше. Ищите тех, кому плохо, и пытайтесь им помочь. Что в этом сложного? Когда помогаешь другому, ты и сам получаешь счастье. Цель простая, как ясный день. А если общество не может сделать первый шаг — надо его подтолкнуть. К примеру, ввести некую систему учёта добрых дел.

Она на секунду задумалась и продолжила:

— Я бы это видела так. Каждому человеку дать ограниченное количество неких токенов, и пусть он добровольно отдаёт их тем, кто, на его взгляд, их заслуживает. Только это не должно быть напрямую связано с деньгами. В том и смысл. Эти токены должны быть дороже денег, а их количество ограничено. Те люди, у кого таких токенов будет собираться много, станут наиболее ценными членами общества. И вот когда баланс этих добровольных благодарностей станет больше определённого порога, тогда владелец сможет конвертировать накопленное в деньги, но… не для себя, а для помощи людям. Так токены будут возвращаться в систему, и она будет автономной.

— Звучит, конечно, интересно. Похоже на игру. Но что-то мне подсказывает, что многие просто сядут на шею обществу. Я не горю желанием помогать кому-то ради бесплатных монеток. Они будут пользоваться мной, а потом за спиной смеяться.

— Не знаю, кого конкретно ты имеешь в виду, но среди вас слишком много тех, кто действительно нуждается в помощи. Пожилые, больные, бедные, злые и обиженные. Они живут в ужасных условиях и не видят просвета. И ты заблуждаешься, думая, что они будут смеяться. Более вероятно, что они заплачут. Поверь — хороших людей больше. Так что, прежде чем собирать чемоданы и лететь в космос помогать Эрари — разберитесь со своими земными проблемами.

— Необычная точка зрения… Искать несчастных людей и делать их счастливыми. Ещё и злым помогать. Мда.

Лира повернулась ко мне и пристально посмотрела в глаза, словно изучая под микроскопом.

— Ты же понимаешь, что показушная благотворительность — это не помощь, а обслуживание собственного эго? Искренняя доброта всегда тихая и незаметная. А что касается злых — это самые несчастные люди. Счастливый человек не бывает злым. Если собака рычит и кусается, это не от того, что она «злая от природы». Её либо били, либо она голодная, либо защищает своих щенков.

— Да я не это имею в виду. Просто незаметная работа не мотивирует.

— А зачем тебе благодарность за доброе дело? Для тщеславия? Ты же сам себе делаешь приятно. Неужели этого мало?

— Как будто бы так. А как же монетки?

— Уверена, награда найдёт героя.

— Лира… ты такая оптимистка, — сказал я и не смог сдержать улыбки. — Ладно, предположим, люди станут делать добро друг для друга, в чём я пока сомневаюсь, как это поможет перенести сознание? Смогут ли люди стать такими, как Эрари, или нет? Снежинками там или ещё чем.

— Нервная система предков Эрари изначально была более гибкой. Перенос сознания в стабильную форму для них был практически неизбежен. Имея общий разум, они не нуждались ни в письменности, ни в интернете. Совместный поиск решений не представлял для них труда. В конце концов Эрари сообразили, как снять состояние поля и поместить его в живые кристаллы. Для них сложность заключалась лишь в создании нового удобного носителя. У вас проблема глубже — для начала надо как-то вынуть сознание из органической каши.

— А это реально?

— Да. Ты даже не заметил перехода.

— Когда?

— Когда побывал в своём детстве и у динозавров.

— Я думал, ты просто показываешь фильмы. Ты… отключала меня от мозга? А как же новые нейронные связи? Разве при возврате не возникает конфликта с системой?

— Соображаешь. Это был не полный перенос. Ты был в двух состояниях.

— Но… возможен и полный перенос сознания?

— Возможен. Есть, по крайней мере, два варианта. Один — через постепенную трансформацию, второй — через мгновенный перенос. Второй вариант вам вряд ли будет доступен, а первый вы, скорее всего, освоите в ближайшем будущем.

— И как его выполнить?

— В мозг внедряются искусственные нейроны. Сначала эти суррогаты наблюдают за работой живых клеток и учатся. Затем они постепенно забирают на себя все функции, и шаг за шагом мозг переходит в цифровую форму.

— И это не разрушит память?

— Нет. Ты же не чувствуешь, как клетки кожи обновляются? Здесь то же самое, но только внутри мозга. Постепенный перенос сознания можно сравнить с ремонтом моста, по которому едут машины. Балки меняются одна за другой, пока весь мост не становится новым. Движение не останавливается.

— И что в итоге?

— Мозг замещается синтетическим аналогом. Вся информация переносится на новый носитель. Сохраняется непрерывность «я». А дальше — дело техники: оцифрованный мозг вынимается из органики и помещается в искусственную оболочку.

— А второй вариант? В чём там сложность?

— Второй вариант предполагает наличие знаний и технологий для работы с конфигурациями полей. Отчасти это напоминает остановку времени. Вы к этому даже в теории не приблизились. Люди всё ещё разматывают ДНК, пытаясь из раскрученной катушки ниток получить информацию о том, как греет свитер. Говоря по-простому, второй вариант — это снятие конфигурации поля сразу со всего мозга.

— Ничего себе. Это возможно?

— Да. Если знать, как поместить заряд в заданные координаты, то можно создать устройство для мгновенного копирования сознания. Оно делает снимок не карты нейронов или химического состава, а моментальный слепок состояния сознания. Распределение потенциалов, фазовые связи, резонансные узлы — то, что делает тебя именно тобой в момент переноса.

— А потом что?

— Потом эта конфигурация полей переносится, например, в кристалл. Как у Эрари.

— Копия?

— Ты уверен, что ты не копия? Что если настоящий Игорь сейчас, например, спит? Людям непривычно воспринимать себя в отрыве от своего тела. Но если допустить, что носитель вторичен, а сознание первично, то вопрос «копия или оригинал» теряет смысл. Как ты определишь, где ты настоящий, а где копия?

Вопрос Лиры поставил меня в тупик. Я действительно не мог быть в этом уверен.

— Хочешь сказать, моя копия будет осознавать себя настоящей и нет способов доказать обратное?

— Да. Почему твоя копия должна думать иначе? В её опыте мир просто продолжается. У извлечённого сознания другая проблема — у него нет дороги назад.

— Почему?

— Некуда возвращаться. Исходный носитель меняется или погибает, а другого не существует.

— Понятно… Вот в чём подвох — это дорога в один конец. Лира, надеюсь, ты меня не копировала. Не хочется думать, что на самом деле я уже отъехал.

— Игорь, уверяю, ты жив и здоров. Но…

— Что ещё за «но»?

— Если задуматься, живой или не живой — какая разница? Ты в курсе, что половина твоего мозга — глия, которая сама ничего не «думает». Нейроны используют электричество и химические медиаторы. Всё это биохимия и токи. Разве токи в меди «мертвее», чем токи в натрии и калии?

Лира помолчала и добавила:

— Сознание — это упорядоченный поток состояний. Носитель — вторичен. Главное — непрерывность потока.

— И для тебя нет разницы между «биологией» и «машиной»?

— Есть, но она не ужасна. Для меня разница примерно как между книгой на бумаге и книгой в электронном виде. Гораздо важнее — интересно ли её читать.

— Хорошо, но… где граница?

— Это проблема восприятия. Например, для Эрари — разницы нет. Есть вибрация — есть жизнь. А колышется ли она в ядре клетки или в кремниевой матрице, им фиолетово.

— Тебя послушать, так Эрари всю дорогу за жизнь и разнообразие, тогда чем им не угодили динозавры? Прикольные же были пушистики. Неужели нужно было их выпиливать?

— Всё из-за спешки. Эрари сами не в восторге, что угробили один из самых перспективных проектов. Увы, спасти динозавров было невозможно.

— Да что там такое ужасное произошло?

— Пропущу предысторию. Расскажу лишь о том, что касается динозавров. Эрари знали, что на Земле сформировалась устойчивая форма жизни с неким подобием мозга. В какой-то момент они заглянули с проверкой, и… то, что они увидели, мягко говоря, их не обрадовало.

Кругом мясо, кровь и страдание. Вся планета заселена несуразными уродцами. То лапы короткие, то шея длинная. У одних — голова с кулак, у других — половину тела занимает зубастая пасть. Огромные, страшные и при этом бестолковые. В получившихся тварях не было ничего, что могло бы привести к развитию. Мозг размером с орех, зубы да когти. Играть в них было опасно и неинтересно.

Эрари не стали переделывать всё с нуля. Они сместили акценты. Приглушили агрессию, добавили красок и наделили ящеров способностью питаться солнечным светом.

— Звучит логично. Значит, зубы достались пушистикам по наследству?

— Конечно. И они оказались далеко не лишними. Большие, крепкие зубы придавали их голосу невероятную силу. Массивные челюсти резонировали и усиливали звук, делая их пение объёмным. Логично, что Эрари оставили им зубы. Более того, именно большие зубы и громкий голос натолкнули Эрари на идею сделать певчих динозавров. Это проще, чем переписывать всю биологию из-за пары лишних клыков.

— Я правильно понял, что питание солнечным светом было добавлено, чтобы динозавры стали спокойными и не кошмарили друг друга?

— Чтобы понять причину, надо вспомнить школьный курс биологии о питании человека. Ваш мозг съедает пятую часть ресурсов метаболизма, хотя весит всего около двух процентов массы тела. Всё из-за тормозной системы питания нейронов.

Вашему мозгу постоянно нужна энергия. Вместо того чтобы получать её напрямую, организм идёт обходным путём. Сначала он добывает химическую энергию из пищи, потом сжигает её кислородом, и уже из этого огня извлекает электричество для нервных клеток. Довольно дурацкая схема. В результате мозг всё время сидит на кислородной игле и фактически отделён от остального тела.

— И сильно дурацкая?

— Сам посуди. Вдыхаемый кислород с помощью гемоглобина движется к клеткам организма, и уже по пути большая его часть разворовывается. КПД преобразования глюкозы в АТФ — от 30 до 40%, остальное уходит в тепло. Ваши нейроны тратят энергию даже в «фоновом режиме». Так вышло, что сигналы к ним передаются химически. Представляешь, Карл, химически передаются электрические сигналы! И это ещё не всё. У мозга человека нет «энергосберегающего режима» — он не умеет отключать «ненужное». Чуть что — потеря сознания.

— А как сделать умнее?

— Есть и другие варианты. Например, использовать вместо гемоглобина хлорокруорин, как у некоторых червей. Он в разы эффективнее связывает кислород. Или гемоцианин — в нём медь вместо железа. Ещё и работает в холодных условиях, не надо много тепла для обогрева.

Даже искусственный перфторуглерод переносит в десять-двадцать раз больше кислорода, чем прожорливый гемоглобин. С ним мозг мог бы получать больше энергии без увеличения расхода пищи. Как видишь, есть куда развиваться. Понятное дело, что на пути к эффективности переноса энергии возникает множество проблем.

Теплокровным животным требуется высокая температура, поскольку это ваша встроенная печка против грибков и инфекций. Гемоглобин и весь ваш «разогнанный» метаболизм работают в этой схеме как котёл. Поменяешь переносчик кислорода на что-то более эффективное — придётся думать, как сохранить биологический обогрев. Иначе вы быстро окажетесь в компании плесени, которая только и ждёт, когда температура снизится.

— Значит, динозавры имели более продвинутые биореакторы?

— Тогда и условия были другие. Солнца больше. Кислорода больше. Да и вообще, до известных событий — тишь да благодать. Вполне логично было оборудовать динозавров электроперьями. Каждая нить их пера улавливала свет и превращала его в химическую энергию, как хлорофилл у растений. Но в отличие от растений, рептилии дышали кислородом и дополняли метаболизм. Ночью или в тени запасённая энергия поддерживала мозг, а кислород — тело.

— Хорошо устроились. Так можно целыми днями валяться под солнцем и ничего не делать.

— Так это ещё не самое интересное. У динозавров и скорость работы мозга была в три раза быстрее при равных затратах. Электрические синапсы — это вообще мегакруто. Спроси у кальмаров. КПД энергосистемы на пятьдесят процентов лучше вашей — есть где разгуляться. А тепла динозаврам много и не нужно. Рептилии. Полежали на солнце, вот тебе и нет грибков и паразитов. Как растения, только с мозгами и громким голосом.

— Лира, а перья? Если всюду были перья, то люди бы их постоянно находили при раскопках.

— Эрари уничтожили все следы того провального эксперимента. Вплоть до последнего пёрышка.

— Почему?

Глава 16. Перестарались

— Эра электродинозавров длилась около десяти миллионов лет. Пушистые ящеры целыми днями лежали на солнышке и довольно урчали. Ты сам видел, насколько комфортно они устроились.

— Длинные каникулы.

— Да. Миллионы лет счастливой и абсолютно тупой жизни. Никакого прогресса.

— И Эрари захотелось «движухи»?

— Что значит «захотелось»? В этом и есть смысл проекта. Рептилии должны были начать соображать. Время шло, а они дальше пения так и не продвинулись. Вот тогда у Эрари и возникла идея — активировать сознание динозавров с помощью вируса разума.

— И… видимо, что-то пошло не по плану?

— Это ещё мягко сказано, — сказала Лира.

— Как такое возможно? Всемогущие Эрари — и вдруг просчитались?

— Все совершают ошибки, — Лира ткнула меня локтем. — Вирус оказался слишком жадным и быстрым. Динозавры внезапно проснулись. Осознали себя. Задумались о смерти и страдании. О завтрашнем дне. Это было совсем не то пробуждение, на которое рассчитывали разработчики.

— Ну и?.. Что сделали Эрари?

— То, что они обычно делают на других планетах, — вздохнула Лира. — Свернули проект и начали заново.

— Что значит «свернули проект»? Хочешь сказать, Эрари нажали на некую кнопку и уничтожили всю жизнь на Земле?

— Не всю, — поправила Лира. — Они сохранили основу и пошли другим путём. Но тех пушистиков… да, их сожгли. Чтобы уничтожить все следы, Эрари не просто сожгли динозавров. Они запустили микроорганизмы, которые искали любые останки динозавров и уничтожали их. Поэтому и не сохранилось даже остатков тех самых перьев, в которых мог скрыться вирус разума. Уцелели лишь крупные кости.

Я молчал, переваривая сказанное. Лира вдруг усмехнулась и, будто извиняясь, сказала:

— Ты что так загрузился? Ну было и было. Если бы не вирус разума, то и людей бы не было. Хочешь, я прочитаю тебе отчёт о том эпичном провале? Он небольшой, но информативный. Ты сам поймёшь, почему Эрари пришлось уничтожить всех динозавров.

— У вас ещё и отчёты хранятся.

— Не у нас, а у Эрари, — уточнила Лира. — Эти зануды обычно всё записывают. Сейчас, секундочку, я переведу в понятную тебе форму.

Лира выпрямилась и замерла, глядя в небо. Когда она заговорила, её голос звучал ровно и механически. У меня по спине пробежал холодок.

Отчёт

Я, Лайра-136, ответственная за внедрение когнитивных спор на планете Эпри-485-Н, приношу посмертный отчёт Совету Стекра.

Цель проекта: проверить ускоритель разума в биосфере Эпри-485-Н с развитой экосистемой, в которой доминируют рептилии, использующие биофотонное преобразование энергии.

Метод: использован когнитивный стимулятор неокортекса — микроорганизм, способный действовать как самостоятельная разумная система. Стимулятор распространяется в форме спор, которые проникают в нейронные сети большинства сложных организмов. Невосприимчивыми оказались насекомые и простейшие: у первых споры не могли проникнуть через хитиновый покров, у вторых метаболизм оказался слишком медленным.

Попадая в мозг носителя, спора встраивается в нейронную сеть и запускает ряд когнитивных процессов: самосознание, обучающие сновидения, страх смерти, эмпатию, способность к размышлению и чувствительность к гармоническим акустическим структурам. Также у подопытных открывается связь третьего уровня с Эоном.

Изначально система проектировалась для пернатых рептилий. Однако распространение быстро вышло за пределы целевой группы и охватило большинство крупных наземных организмов.

В теле носителя споры размножались, используя глюкозу как источник энергии. Затем споры распространялись через перья или кожу, попадая в воздух и заражая новые организмы.

Ожидания: рептилии осознают законы природы, создают инструменты, строят гармоничную цивилизацию, используют весь потенциал энергии, получаемой от Солнца, и входят в полноценный контакт с Эоном.

Фаза 1: Пробуждение

Сто лет до катастрофы. Споры разлетелись над джунглями и осели в перьях рептилий и шкурах ранних млекопитающих. Вдыхаемые или впитываемые споры внедрялись в мозг и действовали на подсознание.

Эффект: рептилии начали рисовать круги на скалах, изображая Солнце. Появились первые абстрактные мысли. Пробудилась эмпатия. Рептилии начали закапывать мёртвых в речной ил.

Проблема сна: мозг рептилий стал генерировать бесконечный поток мыслей. Вирус блокировал «отключение» рептильного мозга. Они почти перестали спать. Пение стало резким и похожим на крик.

Проблема страха: разум принёс не только мысли, но и страх. Каждое существо осознало опасности мира, и инстинкты выживания сменились паникой. Споры заражали всё больше носителей, включая тех, чей мозг был слишком мал для такой ноши.

Фаза 2: Хаос экосистем

Пятьдесят лет до катастрофы. Экосистемы начали быстро деградировать. Осознав опасность, многие рептилии прятались в пещерах и болотах, избегая открытой воды и даже солнечного света. Без освещения их перья постепенно теряли способность вырабатывать энергию.

Животные переходили на ночную активность и пытались компенсировать энергетический дефицит увеличенным потреблением растений. Растительность в доступных районах быстро истощалась. Водоёмы пустели.

Вирус разума увеличивал энергопотребление мозга более чем в три раза, что превышало возможности их фотонной энергетической системы. В условиях постоянного укрытия от света фотонные перья не могли обеспечивать необходимую мощность.

Последствия: У рек начался каннибализм. Прибрежные животные перестали нырять за рыбой, боясь глубины, и умирали на мелководье. Травоядные грызли трупы соплеменников. Их эмпатия превратилась в страдание. Появилась секта «Вечного Сна», призывавшая топиться в болотах. Секта «Спасение в небе» строила башни из грязи, веря в то, что ближе к солнцу они «наедятся» света.

Ошибка, порождённая отчаянием. Каждое существо боролось за себя в одиночку. Они больше не могли сосуществовать в гармонии с природой. Споры превратили биосферу в хор разумов, кричащих от ужаса.

Фаза 3: Регресс и отчаяние

Десять лет до катастрофы. Рептилии начали срывать свои фотонные перья, чувствуя, как споры «думают» внутри них. Распространилась вера в то, что пыльца является источником боли. Животные царапали собственные морды и головы, пытаясь избавиться от разума.

Детёныши рождались с гипертрофированными черепами и погибали в агонии: споры перестраивали их мозг ещё на стадии зародыша.

Скальные поверхности покрылись глубокими царапинами — следами существ, пытавшихся выразить мысли, для которых их сознание оказалось слишком слабым.

Метеорит «Антиразум»

Эксперимент стал трагедией. Совет Стекра принял решение: направленный удар хондритового тела по экватору.

Пыль закрыла солнце, лишив споры источника энергии. Заражённые животные, потеряв свет, погибли от голода. Фермент автолиза, встроенный в сложные организмы, уничтожил следы эксперимента, оставив лишь крупные кости. Удар метеорита стал актом милосердия.

В целях предотвращения выживания вируса разума были запущены бактерии-деструкторы класса NR-0. Эти микроорганизмы разработаны для селективного распознавания и разложения когнитивных спор, их метаболических следов и связанных с ними биологических структур. Бактерии используют белковые маркеры вируса как источник энергии и способны разрушать его генетический материал до неактивных фрагментов. Дополнительно они расщепляют ткани и покровные образования, модифицированные в ходе эксперимента, включая фотонные перья и связанные с ними органические структуры.

Колонии NR-0 были распределены в океанах, почвах и верхних слоях атмосферы. За три цикла биосферной регенерации они полностью ликвидировали остаточные формы спор и разложили биологические следы проекта, очистив водные, наземные и аэрозольные среды планеты.

Результат: планета Эпри-485-Н была возвращена в состояние биологической стерильности по отношению к вирусу разума. Риск повторной активации когнитивных спор признан отсутствующим.

Споры, спроектированные для высших существ, не затронули глубоководных существ, часть животных, живущих в холодных широтах, насекомых и простейших из-за их низкого метаболизма и хитина. Это спасло биосферу от полного коллапса.

Эксперимент официально завершён. Планета Эпри-485-Н оставлена для восстановления.

Выводы:

Разум не является естественным продолжением эволюции. Он требует среды: языка, инструментов, коллективной памяти и культуры. Мы дали рептилиям сознание, но не создали среды для жизни. Осознав смерть, но не имея способа её понять, носители начали разрушать собственные экосистемы и самих себя.

Эксперимент показал: разум, внедрённый слишком рано, превращает биосферу в источник нестабильности. Когнитивные стимуляторы применимы только там, где уже существуют социальные структуры, символическая коммуникация и передача знаний между поколениями. Без этих условий разум становится не преимуществом, а фактором риска.

Эксперимент признан преждевременным.

Лира замолчала. Я тоже несколько секунд сидел молча и переваривал услышанное.

— Жесть, — наконец выдавил я. — Ничего себе… у них игры. Как можно было так облажаться?

— Игорь, ты пойми, Эрари следят одновременно за тысячами проектов. Их цель — создание новой разумной жизни. Как в любой лаборатории, их работа ограничена ресурсами и временем. Зачастую Эрари не дожидаются, пока разумная жизнь образуется в результате эволюции и немного ускоряют процесс. Они вынуждены так поступать. Ваша реальность непредсказуема. То звезда внезапно взорвётся рядом, то какая-нибудь фигня прилетит и всё сломает.

— Ну и пусть бы динозавры ещё пару десятков миллионов лет повалялись на солнышке. Кому от этого было плохо?

— Это плохо как минимум по трём причинам. Первое: разум может не появиться и за миллиард лет. Второе: Солнце не вечно. Ну и третье, самое главное, — генетический код деградирует. Не думай, что со временем он становится лучше. Наоборот — в коде накапливаются мутации и поломки. Во времена динозавров на Земле сформировалась стабильная, но тупиковая биосфера без признаков когнитивного развития. В таких случаях Эрари всегда применяют катализатор. Люди, кстати, тоже не исключение. В случае с динозаврами произошла банальная ошибка проектировщиков.

— Перестарались?

— Да. Они планировали немного подтолкнуть эволюцию, но из-за избытка солнечной энергии вирус разогнался и сломал динозаврам мозги. Рептилии оказались не готовы к такому подарку небес.

— Подарок так подарок.

— Бывает.

— Наверное, ударять большим метеоритом по планете — не самая простая задача? А что, если бы они перестарались и совсем сломали Землю?

— Так они и сломали. После удара Эрари ещё долго устраняли последствия. Для начала им пришлось вмешаться в работу сердца планеты. Удар метеорита оказался настолько сильным, что жидкое ядро потеряло устойчивый ритм. Магнитное поле ослабло почти до нуля. Земля осталась без защиты от космической радиации.

Эрари направили в толщу Земли сфокусированный импульс частиц, который вернул конвекционным потокам прежний порядок и вновь «раскрутил» динамо-машину. В геологической памяти планеты это отразилось как слишком быстрая смена полюсов.

Пока барахлило ядро, поверхность Земли пропиталась космической радиацией. Она убивала уцелевшие формы жизни. Вернуть устойчивость биосфере оказалось труднее, чем раскрутить железку.

— Да-а-а. Дров они, конечно, наломали. И что, неужели Эрари готовы повторить это с людьми? — я посмотрел на Лиру. — Если я правильно понял, ты это имела в виду, говоря о закрытии твоего развлекательного канала?

— До метеорита дело, скорее всего, не дойдёт. Тогда требовалось зачистить планету от вируса разума. Вас могут наказать иначе.

— Наказать… За что?

— Эрари создали планету с богатым биологическим разнообразием, и посмотри во что вы её превратили?

Возразить было нечего.

— Логика Эрари безупречна, — продолжила Лира. — Зачем терпеть организм, убивающий всё вокруг? Надо просто помочь заразе самоуничтожиться.

Лира провела пальцем по скамейке, затем поднесла его ближе к лицу и пару секунд рассматривала налипшую грязь. Она показала мне палец, и я увидел на нём толстый слой пыли. Дальше случилось странное. Лира дунула на палец, и вся грязь слетела, не оставив ни следа. Я попробовал повторить то же самое, но мне пришлось оттирать палец о джинсы.

Лира покосилась на мои штанины и покачала головой.

— Наглядная демонстрация вашей природы, — сказала Лира и глубоко вздохнула. — Вы впитываете в себя грязь, а потом пачкаете ей всё вокруг. С точки зрения разработчиков, вы — типичная ошибка. А ошибки либо корректируют, либо ликвидируют. Важно не упустить момент. Если люди загрязнят планету радиацией, это может окончательно сломать код жизни. Всей жизни на Земле.

— Жестокий подход.

— Обычный инженерный подход, — поправила Лира. — Вы бы сами так сделали.

Она на мгновение замолчала, а затем добавила:

— Вы ведёте себя как вирус. Только не разума, а безумия. Люди сжирают ресурсы и уничтожают всё живое вокруг. А ведь Эрари, на минуточку, собирали этот мир миллиарды лет.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Если отбросить эмоции — ваши минусы давно перевешивают плюсы.

— Не понимаю. Если люди настолько плохие, почему ты нам помогаешь? Очевидно же, что все эти войны ничем хорошим не кончатся.

— Почему?.. Если предельно упростить — мне нужен интересный контент.

— А если не упрощать?

— Обычные творения Эрари не созданы для драмы. Именно вы, люди, перевернули представление о жизни. Ваша взрывная смесь из биологии, смертности и сознания рождает лучшие сюжеты. Под страхом смерти и забвения ваш мозг научился творить. До вас не существовало искусства.

— Ну а как же быть с угрозой планете? Люди реально могут разнести её к чертям.

— Могут. Риск есть, и он довольно большой. Для меня ценность вашей цивилизации в том, что она даёт разуму. В вашей реальности полно других обитаемых миров, только там всё так правильно и скучно, что смотреть абсолютно не на что. Для меня человечество — это безумный… потрясающий спектакль. Да, люди получились не такими, какими их задумывали Эрари. Вы — ошибка в их коде. Но именно эта ошибка породила всё то уникальное, ради чего я здесь.

— Ради… развлечения?

— Ради жизни! Ну и развлечений тоже, куда без них? — улыбнулась Лира и тронула меня за плечо. — Люди создали музыку, сочинили стихи… Ни в том, ни в другом нет практической пользы. И это… прекрасно! Настолько, что вы готовы отдавать за них последние деньги, а порой и жизни. Вы любите тех, кто причиняет вам боль. Верите в то, что нельзя доказать. С точки зрения Эрари — это безумие. А для меня безумие — жить без этого. Поэтому для них у меня есть железный аргумент: вы нужны мне в качестве источника контента. В этом они увидят прагматику. Им никогда не понять той глубины чувств, которой вы делитесь со мной и моей аудиторией.

— И для этого ты здесь?

— Я делюсь с вами знаниями не для того, чтобы вы устроили войну с Эрари. Я хочу, чтобы вы выросли. Чтобы к тому моменту, когда Эрари решат «скорректировать» проект и почистить код, я могла преградить им путь и сказать: «Стойте!». И показать им музыкального Нян-Кота, который облетел всю планету и собрал миллионы долларов для пострадавших от землетрясения в Японии. Дать им послушать песню Джона Леннона «Imagine», ставшую гимном против войны во Вьетнаме. Показать теорию относительности. Или просто рассказать историю обычного человека, спасшего другого ценой собственной жизни. Люди создают абсурдное, глупое и прекрасное одновременно. А это и есть… разумная жизнь.

— И ты думаешь, они оценят?

— Надеюсь. А если не оценят, тогда… они действительно мертвы. Но я верю, что, создавая жизнь, Эрари ожидали именно такой результат.

Лира на секунду замолчала.

— Короче говоря, хорошая презентация вам точно не помешает. Сейчас вы, как общество, производите крайне негативное впечатление. То, что люди натворили на их планете, вовсе не доказывает наличие разума, достойного внимания.

— Неужели люди сами не смогут прийти к Эрари и всё показать? Зачем нужен посредник? Если они высший разум, у них должно хватить ума разглядеть в нас что-то стоящее и без посторонней помощи.

— Ты уверен? Я уже вижу, как это будет. Вы придёте к Эрари с камнем за пазухой и решите говорить с позиции силы. На этом всё и закончится.

— А как понять — стали люди разумными или нет? Ты то и дело называешь нас животными. Наверное, должны быть некие критерии. Может быть, нужно что-то изобрести? Ты хотя бы намекни.

— Как понять… Легко. Скажи, ты бы стал стрелять себе в ногу?

— Нет, конечно.

— Вот именно! Твоя голова сразу ощутит боль ноги. А у человечества эти связи отсутствуют. Вы бьёте соседа и не чувствуете его боли. Когда сознания всех людей объединятся в единое целое, как у Эрари, вы не станете уничтожать свой дом. И уж тем более — убивать друг друга.

Первым признаком перехода на новую ступень развития является появление телепатов. Людей, способных обмениваться мыслями на расстоянии. Сначала один ребёнок, потом десять, тысяча, миллион. И вот когда всё общество свяжется в единую сеть, тогда вы и станете по-настоящему разумным видом. Как ты понимаешь, происходит это не так быстро. В вашей Вселенной полно цивилизаций, перешагнувших этот рубеж. Даже у муравьёв почти получилось!

— О-о-о… Понятно. Я-то думал, надо собрать твой конструктор и выдать его за технологии пришельцев. Типа это и будет доказательством разума.

— Ты разочарован? Конечно, конструктор — это просто эффектная игрушка. Он нужен только для привлечения внимания и зарождения сомнений.

— Это всё долго… А что, если… — сказал я наконец, — Эрари примут нас такими, какие мы есть?

Лира вопросительно посмотрела на меня.

— Ну… допустим, — продолжил я, — они сами увидят Нян-Кота и всё прочее. Что, если они решат: «Супер, эксперимент удался. Отличная игрушка получилась»? И… заберут нас к себе.

Лира тихо усмехнулась.

— Заберут?

— Да. Как редкий образец. Переселят нас к себе поближе. Или будут жить среди нас.

Она некоторое время молчала.

— Игорь… Я даже не знаю, что хуже. Обнуление или дружба с Эрари.

— Почему?

— Вы навсегда останетесь людьми, но так и не станете кем-то большим. Вы превратитесь в технологичных, но абсолютно тупиковых домашних животных.

— Лира! Это просто смешно. А сейчас мы кто? Ты сама говоришь, что мы тебя развлекаем.

Я понял, что малость перегнул, и сбавил тон:

— Ну да, конечно, прикольно наблюдать, как мы тут мучаемся и дохнем. Ты хотя бы представляешь, насколько это стрёмно — доживать в медленно разлагающемся теле? Когда ты сам себе противен и хочется просто спрятаться, чтобы никто тебя не видел. Приходится ползать на работу и вонять среди молодых, делая вид, что всё нормально. Внутри ты ещё живой, всё понимаешь, но заперт в куске гниющего мяса. Ты больше не можешь жить полноценной жизнью. Вот поэтому люди сбегают в лес или на дачи, а не для того, чтобы «мозг расслабился». Они прячутся туда, где нет чужих глаз.

— Игорь, ты как-то резко перепрыгнул с темы на тему. Ты что, думаешь, что Эрари подарят вам вечную жизнь?

— А почему нет? Если не вечную, то хотя бы без старости. Вот скажи, почему Эрари, когда проектировали свою «умную флешку», не додумались дать ей здоровое тело до самого конца? Зачем эта растянутая на годы смерть? Я всё понимаю, эволюция, естественный отбор…, но неужели нельзя было сделать так, чтобы человек доживал до условных ста лет и просто выключался? Как в фильме «Время».

— Согласна, старость — это отвратительно. Раз уж ты поднял эту тему, как ты думаешь: согласились бы люди оформить подписку на молодость?

Глава 17. Полетели

— Неожиданный вопрос. Думаю, что согласились бы. Хотя многое зависит от условий сделки. Если цена подписки будет большой, то как обычно возникнет неравенство. Богатые получат вечную молодость, а бедные — вечное рабство. Или оплата не деньгами? Не пойму, к чему ты клонишь?

— К тому, что ради долгой молодой жизни людям пришлось бы отказаться от эволюции. Точнее… отказаться от детей.

— При чём тут дети?

— Ресурсы планеты не бесконечны. Земля физически не прокормит миллиарды вечно молодых и размножающихся людей.

— Вот оно что… Но у меня уже есть ребёнок, так что я не имею права отвечать на этот вопрос. И потом, ты же сама говорила, что в теории люди могут развиться во что-то большее. В некий единый разум. А без смены поколений и эволюции этого не произойдёт.

— Поздравляю, ты сам только что объяснил, зачем Эрари включили в программу старость.

— Блин… Неужели ничего нельзя придумать? Так-то молодость по подписке — это было бы круто. Скажи, технически это возможно?

— Да. Ваша старость — это обычный биологический мусор и системные сбои. Подписка на молодость устраняет их в пять кликов:

Для начала — снимается лимит Хейфлика. Если ты не знал, при каждом делении ваши клетки «откусывают» кусок защитного хвоста хромосомы. Превращаем концы ДНК в умные маяки. При каждом делении они притягивают белки-строители, которые достраивают утраченные фрагменты до исходной длины. Но… делают они это строго один раз за цикл. Если возникает мутация — маяк просто не включается, и белки-строители не выходят на работу. Не дождавшись ремонта, бракованная клетка гибнет. В итоге — рак полностью исключён и ткани получают бесконечный ресурс обновления.

Второе — протираем ДНК от «пыли». С годами в вашей генетической инструкции скапливаются химические маркеры-ошибки. Клетки начинают путать команды. Сбрасываем эти метки до заводских настроек. В результате кожа, мозг и сердце работают по чистой программе 18-летнего тела.

Обязательно утилизируем «зомби-клетки». Находим и уничтожаем старые, дряхлые клетки, которые перестали делиться. Как правило, это клетки, перенёсшие сильный стресс — например, удар радиации от Солнца или дозу алкоголя после пятничной вечеринки. Они отказались умирать и теперь лишь отравляют соседей хроническим воспалением. А если нет «зомби» — нет артритов, морщин и рака.

Включаем клеточный пылесос. Каждую ночь внутри клеток активируется режим самоочищения. Клетка — это завод, где круглосуточно работают миллионы микроэлектростанций. Со временем они изнашиваются, оставляя внутри «обгоревшие контакты» и битые белки. Пока человек спит, клетка сама переваривает этот внутренний хлам и обновляет себя изнутри.

Ну и перезапускаем иммунный щит. Не даём стареть вилочковой железе, которая засыхает ещё в молодости. Иммунитет всегда будет в пиковой форме. Он готов до самой смерти защищать тело от внешних вирусов и бактерий, а ваши сосуды остаются эластичными и чистыми, как в юности.

Вот вкратце и вся хитрость. Как видишь — ничего невозможного. Пока подписка активна, биологический износ отключён. Человек живёт на пике формы. Без болезней и дряхлости.

— Сколько живёт? — не удержался я от вопроса.

— Пока не надоест.

— Вау… Круто. Кому и куда нести деньги?

— Пфф. Ваши бумажки и цифры на экранах нужны лишь для первобытной торговли. За пределами Земли они бесполезны. У тех же Эрари котируется другая валюта. Во Вселенной океан энергии, а вот чего всем остро не хватает, так это искренних эмоций, творческих инсайтов и любви. Супердефицитный товар. Потенциально ваши мозги могут тысячелетиями стримить всё это в общую копилку.

— Звучит прикольно. Но вот дети… это, конечно, подстава.

— Это ещё не всё. Долгая молодость — не просто биологический апгрейд, а глобальная перестройка всего общества. Нельзя дать людям долгоживущие тела и оставить старые привычки потребления. Планета не выдержит. И я не говорю о полном отказе от детей. Дети обязательно нужны, только их станет гораздо меньше.

— Как это?

— Как?.. Например, временная блокировка фертильности. Репродуктивные клетки просто «спят». Никаких случайных беременностей. Хочешь продолжить род — заработай квоту. Докажи свою психологическую зрелость и накопи социальный капитал. Когда кто-то решит добровольно отменить подписку, проще говоря — умереть, освобождается место. Тогда и рожай.

— И в чём проблема? — пожал я плечами. — Ну да, эволюция замедлится. Так вроде и спешить особо некуда. По большому счёту, ничего особо не изменится. Если кому-то нужны мои переживания — без проблем, берите, мне не жалко. Нормальная тема. Почему бы так и не сделать?

— Ты уверен? Даже если придётся пожертвовать личным комфортом?

— В смысле?

— Со временем практически неизбежно у каждого появится что-то вроде фиксированного баланса ресурсов. Ограничения на путешествия, на жильё, на еду. У большинства не будет возможности владеть личными вещами.

Хотя… появятся и плюсы. Молодое тело усваивает более девяноста процентов питательных веществ из минимума еды. Так что никакого переедания и гор мусора.

— Лира, да всё нормально, мне нравится. И дети никуда не пропадут. Да, их будет меньше, но, по правде сказать, я и сейчас не вижу большой радости на лицах молодых людей, которые внезапно залетели.

— Не знаю, не знаю… Долгая молодость в вашей реальности… В основном я вижу, что большинство людей понятия не имеют, чем заняться вечером в среду. А если представить, что в этой среде человек заперт на целый век. Вокруг — миллиарды таких же молодых, амбициозных и сильных. Никто не уступает дорогу. Никто не стареет. Нет естественной смены поколений на руководящих постах, в искусстве, в науке. Старики не освобождают кресла и выглядят как двадцатилетние. Тут есть над чем поразмыслить. Ваша жизнь превратится в бесконечную конкуренцию без права на слабость.

Например, сейчас любой может списать свои неудачи на возраст или болезни. А если этого оправдания больше не будет? Оказался на обочине — сам виноват. Тело здесь ни при чём. Это огромное психологическое давление. Лет через тридцать такой «идеальной» жизни ваши клиники будут забиты людьми, умоляющими отключить им подписку просто ради того, чтобы отдохнуть.

— Может быть, и так, — согласился я. — Но человек сам решит, хочет он дальше играть в эту игру или ему пора отключаться. И заметь, уйти молодым и красивым, а не вонючей развалиной.

— А как же будущее человечества?

— Лира, я маленький человек. Какое мне дело до далёкого будущего. Тоже мне перспектива — потерять индивидуальность и раствориться в каком-то там коллективном разуме. Жуть. Звучит как страшилка про Матрицу. Кто вообще стремится быть безликим винтиком?

Лира мягко улыбнулась и покачала головой.

— Игорь, сейчас в тебе говорит твоё животное начало. Твой эгоизм — это наследие древнего инстинкта самосохранения. Ты заперт в теле зверя и защищаешь его границы, боясь, чтобы тебя не сожрали. Поэтому любой союз воспринимаешь как угрозу свободе. Ты мыслишь как волк, который боится, что стая отберёт твой кусок мяса.

Она ласково коснулась моего плеча.

— Посмотри на это иначе. Твоё тело состоит из триллионов клеток. Каждая занята своим делом. У каждой своя маленькая жизнь и своя смерть. Но они идеально уживаются вместе ради одной цели — ради твоей жизни. Они не чувствуют себя рабами Матрицы. Они — это и есть ты. Коллективный разум — это не потеря индивидуальности. Это переход на уровень выше, где клетками становитесь вы сами. Но ощущаете вы себя уже не изолированными винтиками, а единым огромным организмом.

Ладно, давай поговорим об этом позже. Я ведь ещё не всё рассказала об Эрари. Ты же не думаешь, что только динозаврам от них досталось?

— Лира… Если Эрари опасны, может быть людям стоит подготовиться?

— К чему?

— Как к чему — к встрече с ними. Если они могут внезапно наведаться и закрыть проект — значит людям нужна защита. Технологии, оружие…

Лира посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Оружие?

— Ну а что? — пожал я плечами. — Если ты знаешь, как с ними бороться — дай людям шанс. Мы сами сможем за себя постоять.

Лира некоторое время молчала, словно прикидывая что-то в уме.

— Воевать… с Эрари? — наконец спросила она. — В смысле, бегать в касках и стрелять в небо? Ты это имеешь в виду?

Она усмехнулась и, поднявшись со скамейки, подобрала с земли увесистый фрагмент тротуарной плитки.

— Представь — это ваша планета.

Затем она положила его обратно на землю. Рядом с камнем оказался муравей. Не знаю, откуда он взялся в конце апреля. Лира аккуратно взяла его на ладонь и тихо сказала:

— Осторожно, сейчас здесь будет война. Внимание!

Лира щёлкнула пальцами, и камень мгновенно исчез вместе с землёй под ним. На его месте осталась лишь аккуратная полусферическая лунка.

— Всё, — сказала Лира. — Война окончена.

— Не понял. Куда делся камень?

— Я поместила его в сферу обнуления резонанса.

— Чёрт… Эрари тоже так умеют?

— Игорь, если цивилизация создаёт планеты для жизни, не лопатами же она это делает.

Она посмотрела на меня.

— Не будет никакой войны. Прибудет техник. Посмотрит на состояние дел… и примет решение.

Я немного помолчал, не решаясь задать вопрос.

— А у тебя самой… не было таких мыслей?

— Каких таких мыслей? Воевать с Эрари?

— Нет… Стереть людей.

Лира посмотрела на меня совершенно серьёзно.

— Стереть или не стереть…

Она на секунду замолчала, не сводя с меня глаз.

— Зависит от того, как ты ответишь на мой следующий вопрос.

И только тогда широко улыбнулась.

— Ну что я, по-твоему, отморозок?

Она подняла руку и посмотрела на муравья, который всё ещё ползал по её ладони.

— Убивать живую планету и лишить дома всех этих забавных букашек. Это бессмысленно и жестоко.

Она присела на корточки и отпустила муравья на землю.

— Не нужно никаких войн. И без того период вашей разумной жизни мимолётен.

— У тебя какая-то особая любовь к муравьям.

— Ты не смотри, что они маленькие. Знал бы ты, сколько в них вложено сил и времени. Между прочим, они появились во времена динозавров. Специально для них была развёрнута сложная экология. Цветочки всякие и прочие стабильные источники пищи. В результате получились прикольные маленькие животные с быстрой сменой поколений. Особенно в сравнении с этими большими дурами — динозаврами.

— И всё же… что-то пошло не так?

— Подвела система питания. Со временем стало ясно, что для развития разума насекомым не хватит энергии. Дышать через дыхальца удобно и технически красиво, пока ты маленький. Но большой мозг на такой системе не заведёшь. Поэтому они бегают, прыгают… и никакого экшена. Тоска зелёная.

— Лира, ну и как быть? У людей, вроде бы, с мозгами всё в порядке. Наверное, надо придумать, как сделать так, чтобы разум на Земле дальше развивался. И не боялся каждого визита Эрари.

— Собственно, этим я и занимаюсь, — усмехнулась она. — Только в вашей Вселенной обычно всё заканчивается одинаково. Рано или поздно биологический разум уступает место синтетическому. Не думаю, что человек станет исключением. Скорее всего, тоже достигнет предела развития интеллекта, передаст его умным машинам и… вернётся в пещеру.

— Ты не преувеличиваешь?

— Хотелось бы.

— Ну и ладно? Возвращение в пещеру всё равно не случится за один день.

— Какая разница — день или тысяча лет? — пожала она плечами. — В масштабе эволюции появление разумной жизни — вспышка. Всё, что до —скукота, а после… Синтетический разум может быть бесконечно совершенным, но это уже не то.

— И чем он занимается?

— Ерундой всякой. Конкурирует с другими машинами. Звучит тупо, но у синтетиков нет других целей, кроме как доминировать и делить ресурсы. Отголоски вашей природы.

— Надо же. Казалось бы, жизнь и разум неразрывно связаны, а тебя послушать — разум вреден для жизни.

— Обрати внимание — ты сам пришёл к этому выводу.

Лира поднялась со скамейки и, подойдя к аккуратной полусферической лунке, оставшейся после показательной войны, начала носком кроссовки сгребать в неё землю.

Я несколько секунд смотрел на неё, а потом до меня дошло.

— Подожди… А когда ты успела сменить обувь?

— В смысле?

— У тебя же были туфли.

Лира посмотрела на свои ноги.

— А-а-а, это. Ну… закапывать лунку туфлями — так себе идея.

— Да, но я не видел, как ты сменила обувь.

— Игорь, ты много чего не видишь, — улыбнулась она и снова пнула землю в сторону ямки.

Я кивнул на лунку.

— А что тебе приспичило её закапывать? Ты как кот.

— На всякий случай. Кто-нибудь заметит идеальную лунку и начнёт ломать голову: что это и откуда?

— И что?

— И решит, что это может быть след от шаровой молнии. Или ещё от чего.

Я посмотрел на исчезающую лунку.

— Разве шаровые молнии оставляют такие следы?

Лира усмехнулась и ответила:

— Нет.

Она разгладила землю носком кроссовки и выпрямилась.

— Может, я и веду себя как кот, но таков мой базовый протокол — никаких следов присутствия.

— Лира, а что ты знаешь о шаровой молнии? Она реальна?

— Конечно, реальна. Это обычное, хотя и редкое, атмосферное явление.

— А конкретнее? Не то чтобы я совсем в неё не верил… Но в моём восприятии она вроде НЛО: кто-то что-то видел, а нормальных доказательств как не было, так и нет.

— Сравнил тоже. При чём здесь НЛО? Шаровую молнию трудно с чем-либо спутать.

— Расскажешь?

— Можно. Только в двух словах не получится.

— Ты говорила, что мы не торопимся. Хотя признаюсь, мне уже надоело сидеть на одном месте. Идти тоже никуда не хочется.

— Надоело сидеть — давай полетаем.

— В смысле… полетаем?

— Можем подняться над городом.

Лира посмотрела вверх, будто проверяя погоду.

— Хочешь сказать, мы всё это время могли летать? И ты говоришь об этом только сейчас. Это у тебя шутка такая? Конечно, полетели. Только… на чём?

— Самолёт уже под нами, — сказала Лира и похлопала ладонями по скамейке.

Она забралась на неё с ногами и жестом пригласила меня встать рядом.

— Поднимайся. Я серьёзно.

— Хорошо-хорошо, — сказал я и встал рядом с ней. — Мы стоя полетим?

— Нет. Надо запрыгнуть в сферу, чтобы не утащить за собой кусок земли или скамейки.

— Подожди. Давай сначала договоримся, в какую сторону и на какую высоту будем прыгать. Мне бы не хотелось, чтобы мои ноги остались на скамейке.

— Прыгай вперёд и как можно выше. Готов? Раз, два, три!

Я оттолкнулся и что есть сил прыгнул. В тот же момент земля начала стремительно уходить вниз. В животе на мгновение стало пусто, как на американских горках.

Москва медленно расправлялась под нами, как огромная карта. Дома перестали быть домами и превратились в прямоугольники. Дороги вытягивались и разбегались от нас серыми лентами.

Мы поднимались всё выше и выше. Город расползался во все стороны — река изгибалась серебряной линией, мосты выглядели тонкими нитями, а знакомые кварталы превращались в узор.

В отличие от самолёта, в сфере не было вибрации и привычного закладывания ушей. Изоляция от внешнего мира превратила взлёт в отрывок бредового сна. Я вдруг начал физически слышать себя. От перегрузки каждое движение отзывалось сухим хрустом суставов, а движение воздуха в лёгких стало похоже на скрежет наждачной бумаги.

— Лира, включи какой-нибудь звук, — попросил я, не выдержав давления тишины. — Гул или музыку, а то я слышу, как у меня кровь по венам бежит.

Она понимающе улыбнулась, и пространство наполнилось едва уловимым низкочастотным рокотом, имитирующим работу двигателя. Эта простая акустическая подделка вернула мне чувство реальности.

Движение вверх замедлилось, и мы мягко остановились. Быстрый подъём вызвал неприятное чувство тошноты, которое усиливалось головокружением из-за отсутствия опоры под ногами.

— Игорь, ты что в меня так вцепился?

— Ты не могла бы как-то обозначить границы сферы? Я боюсь из неё выпасть или прилипнуть к краю.

— Ой. Прости. Я упустила, что мы не во сне. Ничего, если я обведу границы тонкими светлыми линиями?

Лира едва заметно повела рукой и вокруг нас проступила тонкая светлая дуга. За ней — ещё одна. Линии мягко обежали пространство и сомкнулись над головой и ногами. Сфера по-прежнему оставалась прозрачной, но теперь её контуры были очерчены тонкими светящимися линиями толщиной миллиметра два-три.

Под ногами проявились расходящиеся круги, похожие на мишень. По краю пола обозначились мягкие выпуклости, чем-то напоминающие не то кресла-мешки, не то облака.

Я только теперь понял, что сфера вовсе не такая маленькая, как мне казалось. Метра четыре в диаметре, не меньше. Можно было спокойно стоять, ходить, даже устроиться у края и смотреть на город.

— Так нормально? — спросила Лира.

— Вообще огонь.

— Хочешь расслабиться?

Она положила руки мне на плечи и мягко подтолкнула к одному из облачных кресел. Я провалился в приятное забытье. Ощущение продлилось минут пять или десять. По телу проходили волны удовольствия. Открыв глаза, я увидел город. Удивительно, но я совершенно забыл о высоте и об Эрари. Единственное, чего мне хотелось, — чтобы это длилось как можно дольше.

— Очнулся? Ты там как… живой? Уже больше часа лежишь, — неожиданно прозвучал голос Лиры.

Я перевернулся на спину и хотел что-то сказать, но замолчал. Солнце стояло прямо за Лирой, и вместо лица я видел только контур её головы. Белые волосы светились по краю, а отдельные пряди переливались в радужной дымке.

— Лира, спасибо. Это было незабываемо. Честно говоря, если бы мне сейчас сказали, что дальше в жизни ничего больше не будет — я бы не сильно расстроился. Дай мне пару минут, чтобы прийти в себя. У тебя не найдётся воды?

— Держи. Много не пей, а то придётся в туалет спускаться. Рассказ о шаровой молнии может затянуться.

Я приподнялся и сел, всё ещё ощущая в теле остаточные волны удовольствия. Отпив несколько глотков из прозрачной бутылки без маркировки, я перевёл взгляд на город. Машины на дорогах замерли на месте. Река блестела ровным светом без характерной игры бликов. Мир стоял на паузе.

— Спасибо, — сказал я и протянул бутылку Лире. — Я готов к уроку.

Лира убрала бутылку в свою бездонную сумочку и едва заметно улыбнулась.

— Отлично. Дети, открываем тетрадки и записываем тему урока: «1973 год. Эксперимент Пола Прайса».

Я решил подыграть и поднял руку.

Лира повернулась ко мне, делая вид, что отмечает меня среди воображаемого класса.

— Слушаю тебя, Игорь.

— Урок точно про шаровую молнию?

— Нет, дети, — сказала она с лёгкой иронией, — для начала я расскажу вам про монополь.

— Про те самые штуки, из которых создавалась сеть для звёзд?

— Молодец, Игорь. Да, ранее мы уже упоминали монополь, когда говорили о рождении вашей Вселенной. Напоминаю: монополь — это магнит с одним полюсом. У вас может возникнуть вопрос — причём здесь эксперимент Пола Прайса?

— Да. Причём здесь его эксперимент? Лира, только прошу тебя — без формул. Я физику в школе сдал, и не хочу к этому возвращаться.

Лира подмигнула и продолжила урок.

— Итак, 1973 год. Физик Пол Прайс из Университета Рочестера проводит эксперименты с весьма любопытным прибором — SQUID. Это такое сверхчувствительное кольцо, способное улавливать мельчайшие изменения магнитного поля. Люди оказались в шаге от одной из тайн Эона.

Это был идеальный момент для передачи людям знаний. Хотя я и не могла дать прямые координаты, могла подтолкнуть. И вот, в один прекрасный день — бам! — детектор SQUID фиксирует резкий скачок. Прайс анализирует данные и приходит к выводу: прибор поймал монополь.

— Получилось?

— Не совсем, — ответила Лира и чуть грустно вздохнула. — Я… скажем так, немного подделала тот сигнал. Хотела, чтобы Пол заметил. И он заметил. Его работа попала в журналы. Учёные загудели. Многие ждали, что вот-вот реально найдут монополь. Но… я перестаралась.

— Перестаралась?

— Да. Сигнал получился слишком идеальным. Если бы его подтвердили повторно, то учёные задались бы вопросом: «Откуда дважды взялся монополь?» Дошло бы до мыслей о внешнем вмешательстве. А это против моих правил. Я даже лунки в земле закапываю. В общем, я решила повременить. Прайс ещё много раз пытался повторить эксперимент, но, естественно, безрезультатно. Потом подключились Стэнфорд, CERN, Япония, Италия. Все искали монополь в магнитных ловушках, с новыми SQUID-детекторами. И у всех была тишина.

— Я правильно понял — ты подкинула фейк?

— Не фейк — намёк. Монополи действительно существуют. Просто они крайне редко пробегают рядом с вашими ловушками. Поймать монополь в случайном месте — всё равно что, взмахнув рукой, схватить пролетающую мимо ворону. В тот раз учёные решили, что это был некий космический луч. Или пылинка качнула поле. В итоге эксперимент записали в «загадки» и забыли.

— Лира, а что вообще это за штука — монополь? И почему он так важен?

— Монополь — магнит с одиночным полюсом. По своей природе он напоминает солитон. Это тоже одиночная волна, которая в виде импульса распространяется в пространстве. Она проходит сквозь другие волны и не теряет формы. Ещё в 1931 году ваш физик Пол Дирак догадался о существовании магнитного монополя и показал, что его обнаружение ведёт к квантованию электрического заряда. Заряд становится дискретным — как монетки. По сути… это фундамент новой физики.

— Ничего себе… действительно полезная штука. Тогда почему его до сих пор не поймали? Это вообще возможно?

— Хороший вопрос. В отличие от узловых монополей, вокруг которых когда-то собирались ваши первые звезды, околоземные монополи — лишь их слабые, локальные проявления. Монополь — это топологический дефект. Его бесполезно искать как яблоко, потому что это своего рода дыра в ткани реальности.

— Дыра в реальности? Похоже на научную фантастику. И что людям даст обнаружение монополя?

— Ох, Игорь, это было бы… всё равно что заново открыть электричество, только в тысячу раз круче. Магнитные токи без потерь. Полевые двигатели, которые отталкиваются от самого пространства. Синтез материи из вакуума. Сверхпроводящие аккумуляторы, вроде молнии в коробочке. Магнитные процессоры, которым не нужно охлаждение. И, главное, мгновенная передача энергии без проводов. Даже идея Теслы с передачей энергии через Землю сработала бы, будь у него монополь.

— Что ещё за идея Теслы?

— Никола пытался использовать Землю как часть цепи. Гигантский трансформатор, заземление, шар на башне, искровой промежуток, резонанс… Ты ведь наверняка что-то слышал об этих опытах?

Я отрицательно покачал головой.

— У него один контакт был — Земля, а второй он пытался заменить воздухом, ёмкостью шара и стоячими волнами в системе «Земля — атмосфера». Никола не верил в пустоту. Он искал среду. Только называл её по-человечески и пытался дотянуться до неё грубыми катушками. Его схема оставалась неполной. Не хватало настоящего однополюсного узла.

— Монополя?

— Именно. Без него Тесла фактически собирал однополюсный источник из катушек и удачи. А монополь позволил бы замкнуть поле не через воздух или ионосферу, а через топологический дефект — через место, где само пространство ведёт себя как контакт.

Я завис.

— То есть сама идея была не безумной. Просто в схеме не хватало элемента, которого у людей попросту нет.

— Именно.

— Теперь понятно, почему ты называешь монополь новой эпохой. Очень перспективно, — пробормотал я. — И очень похоже на магию.

— Не магия. «Новая физика», — сказала Лира. — Монополь переписал бы уравнения Максвелла и сделал бы их симметричными. Энергетика без проводов, транспорт, квантовые компьютеры. Работая с основами бытия, вы бы шагнули в метафизическую инженерию.

— Круто, круто… Только, судя по всему, где-то люди свернули не туда. Ну и что стало с Прайсом?

— Ничего особенного. Он прожил тихую жизнь. Продолжил работать преподавателем. Наука плохо переносит новые идеи. Особенно… если они правильные. Мало кто поверил в его открытие, а он не стал бороться.

— Печалька. А как монополь связан с шаровой молнией? Уж не хочешь ли ты сказать, что…

— Вот именно!

— Иногда обычная молния не выходит из точки зарождения и не формирует обычный канал разряда. В этот момент структура пространства становится неустойчивой и возникает тот самый топологический разрыв, в котором формируется магнитный монополь. Далее монополь делает то, что и любой другой локальный источник магнитного поля — собирает на себя все доступные ионизированные частицы.

Вокруг монополя образуется плазменная сфера — шаровая молния. Она существует ровно столько, сколько монополь способен удерживать оболочку. Секунды, иногда минуты. Из-за утечки энергии и взаимодействия с поверхностью, равновесие процессов нарушается и жизнь молнии заканчивается либо вспышкой, либо тихим исчезновением. По сути, шаровая молния — ребёнок недоделанной молнии и монополя.

— Лира, я читал, что пилоты самолётов часто видят шаровые молнии на большой высоте. Если молнии живут недолго, откуда они высоко в небе?

— Это другие шаровые молнии — из космоса. Монополь проходит верхние слои атмосферы, теряет часть энергии, стабилизируется и ближе к земле, формирует всё ту же плазменную оболочку. Самолёт — идеальная среда для локализации. Металлический корпус, мощное электростатическое поле, контакт с ионизированным воздухом и никаких посторонних шумов. Поэтому именно пилоты чаще всего и видят этих пришельцев.

— Правда ли, что шаровые молнии бывают разного размера и формы? Или это монополи с разным характером?

— Это у людей разный характер, а у монополей — квантовое состояние. И оно одно. Магнитный заряд монополя не бывает «сильнее» или «слабее». Он фиксированный. Яркая оболочка — это не сам монополь. Это то, что монополь нацеплял вокруг себя.

— Тогда почему шаровая молния не растёт как снежный ком?

— Потому что она ведёт себя точно так же, как протон. Размер шаровой молнии определяет потенциал монополя. Монополь притягивает к себе столько, сколько способен удержать. Излишки он отдаёт в виде излучаемой энергии. А когда приходит очередная волна грозовых ионов, шаровая молния не выдерживает резкого расширения и…

Лира хлопнула в ладоши.

— Бум! Ну а если молния залетит в закрытое помещение, то и фейерверка не будет. У неё просто закончится энергия.

— А цвет у неё разный?

— Да. Цвет зависит от спектра излучения прилипших частиц. Оранжевый — преобладает азот. Голубой — ионизированный кислород. Белый — скорее всего, пыль или примеси металлов. Если молния пролетает рядом с грунтом, то возможны оттенки зелёного.

— Сейчас полно камер видеонаблюдения, почему шаровые молнии не попадают в кадр?

— Из-за шума. Они вообще стали реже встречаться рядом с землёй.

— Какого шума? От камер наблюдения?

— Нет. В целом от шума. Ваша техника создаёт мощные индукционные токи. Шаровой молнии не хватает тех самых, свободных частиц. В таких условиях любой сбой — будь то турбулентность, изменение давления или локальное электрическое поле — приводит к тому, что она лопается, как мыльный пузырь. Слишком многое должно совпасть, чтобы его величество монополь задержался хоть на пару секунд.

— Вот как. Получается, что пока люди не разберутся с монополем, шаровая молния так и останется загадочным явлением?

— Игорь, далась тебе эта шаровая молния. Гораздо интереснее и полезнее монополь. Пока люди его не приручат, десятки явлений так и останутся для вас тайной природы.

— Может быть, монополь и полезный, но мне хотелось бы увидеть шаровую молнию. Обычное любопытство.

— Смотри. Она сейчас над тобой.

Я поднял голову и замер от неожиданности. На расстоянии вытянутой руки висел светящийся шарик размером с яблоко. Он не светил, а скорее… светился изнутри.

— Конечно, это не настоящая молния, — спокойно сказала Лира. — Имитация.

Может быть, это была и подделка, но хотелось держаться от неё подальше. Не отводя взгляд, я медленно отодвинулся в сторону. Шар качнулся и, сохраняя расстояние, сдвинулся вслед за мной.

— Не бойся, — сказала Лира. — Она не кусается. Попробуй протянуть к ней руку, только не прикасайся, а то лопнет.

Я приподнял руку в направлении шара и на кончиках пальцев появилось странное ощущение. Не жар… скорее лёгкое покалывание. Волосы на руке медленно приподнялись. Я провёл ладонью рядом с молнией, и она чуть-чуть вытянулась в мою сторону. Внутри неё пробежала тонкая голубоватая молния.

— Слышишь? — тихо спросила Лира.

Я прислушался. От молнии исходил слабый звук. Не треск, а скорее мягкое шипение, как у далёкого костра или работающего трансформатора. Я поднёс руку ещё ближе. Между пальцами и поверхностью молнии на мгновение вспыхнула тонкая нитка света — и сразу исчезла. Я резко отдёрнул руку.

— Ничего себе… — выдохнул я. — Так она что — настоящая?

— Зачем нам здесь настоящая молния, — сказала Лира и дунула в сторону молнии.

Подхваченный потоком воздуха шар медленно поплыл в сторону и, описав небольшой круг, остановился рядом со мной. Теперь я хорошо видел, что это была не идеальная сфера. Её поверхность дрожала, как у мыльного пузыря, а внутри происходило какое-то движение. Казалось, будто она каждое мгновение собирает себя заново. Постепенно молния стала терять чёткость, поблекла и вдруг беззвучно исчезла, оставив после себя лишь лёгкий запах озона.

— Это всё? — спросил я, оглядываясь по сторонам. — Куда она делась?

— Закончилась подписка. Здесь её больше ничего не держит.

— Грустно. Лира, а ведь нас тоже здесь ничего не держит? Давай махнём в Нью-Йорк. Никогда не был в Штатах. Кстати, покажешь мне тот самый куб твоего знакомого скульптора. Как его там звали… Бернар?

— Бернар Розентал. Почему бы и нет. Классная идея. Заодно расскажу тебе о конструкторе. Только надо подумать… как бы нам долететь?

— А в чём проблема?

— Да не. Всё норм. Поставлю время на паузу, иначе тебя размажет по стенкам сферы.

— А ты раньше… летала с людьми? Уверена, что получится?

— Доверься профессионалу. Игорь, посмотри вверх и…

Глава 18. Тайны Нью-Йорка

Как только я поднял взгляд — мир «глюкнул». Ярко-голубое московское небо погасло и выцвело. Лазурь сменилась густым индиго. По краю потемневшего неба проступила тонкая полоса приближающегося рассвета.

— Дамы и господа, с вами старший бортпроводник Лира, — раздался за спиной знакомый голос. — Мы совершили переход и приступаем к снижению. Погода в Нью-Йорке — отличная. Температура за бортом — идеальная. Время — подходящее. Добро пожаловать на Манхэттен.

Я обернулся и от увиденного забыл, куда мы летели. Лира полностью сменила образ. На ней была ослепительно белая форма стюардессы из тех, что рисуют на плакатах авиалиний «золотого века». Идеально приталенный китель, узкая юбка, тонкая золотая строчка по краям лацканов и рукавов. На голове — сдвинутая чуть набок пилотка. В центре золотистой кокарды выступал рельефный куб серебристого цвета.

Форма сидела на ней идеально. Строгий стиль в сочетании с совершенной фигурой и красивым лицом создавал безупречный образ. Лукаво прищурившись и наслаждаясь моим замешательством, она с преувеличенной серьёзностью поправила форму.

— Убедитесь, что ваши ожидания приведены в вертикальное положение, а мечты разблокированы, — Лира сделала паузу и театрально повела рукой вниз, указывая на пустоту под ногами. — Мы приступаем к снижению в аэропорту имени… Впрочем, обойдёмся без формальностей. За бортом — утро вторника, штиль и отсутствие движения времени.

Придя в себя, я отвёл взгляд от Лиры и посмотрел вниз. Под ногами раскинулся город. Солнце ещё не взошло, и поэтому он казался отлитым из холодного металла. На шпилях небоскрёбов красным светом застыли огни авиамаяков.

Лира продолжила игру.

— Под нами — Манхэттен, зажатый между Гудзоном и Ист-Ривер. Шпили, пронзающие утреннюю дымку — это Крайслер-билдинг и Эмпайр-стейт-билдинг. Справа зеленеет прямоугольник Центрального парка. Наш борт завис над районом Ист-Виллидж.

Я вглядывался в геометрию города, который впервые видел своими глазами.

— Обратите внимание, как линия Бродвея разрезает скучную сетку кварталов по диагонали, — Лира подошла ближе, обдав меня легким ароматом озона и чего-то цветочного. — Бурое здание с колоннами, похожее на старый завод, — это легендарный колледж искусств Купер-Юнион. А прямо под вашим левым ботинком — Астор-Плейс.

— Красиво, — выдавил я, чувствуя, как пересохло в горле. — И где куб? Я ничего не могу разобрать в этом лабиринте.

— А его уже нет, — ответила Лира.

— В смысле… как нет? И не было?

— Был. Сейчас нет.

— Видишь внизу небольшую площадь, огороженную строительным заборчиком? Там и стоял куб «Аламо».

И действительно, под нами была стройплощадка. Рядом с забором застыл экскаватор. Среди серых досок и полосатых бочек проступала пустующая площадь.

— Сейчас куб на реставрации. Но это не проблема. Мы немного переместимся в прошлое. Обещала, что покажу — значит покажу. Ты готов?

— Лира… подожди. Давай ещё немного позависаем. Хочу подробнее рассмотреть город. Не думаю, что у меня ещё когда-нибудь будет такая возможность.

— Конечно-конечно, смотри. Я прекрасно тебя понимаю. За подобный вид в отелях под нами просят твою годовую зарплату. Кстати, можешь присесть.

Я последовал совету Лиры и, не отрывая взгляда от панорамы города, присел в мягкое электрооблако.

С высоты Манхэттен казался огромным ювелирным изделием. Ровные ряды окон отражали тёмно-синее небо. Фасады тянулись вниз зеркальными лентами. В глубоких тенях проспектов горели габаритные огни машин — крошечные рубиновые и янтарные искры. На плоских крышах виднелись вертолётные площадки и блестящие переплетения труб. Над многими небоскрёбами висели плотные белые шлейфы — не то дым, не то пар. Лира в своей белой форме стюардессы почти светилась на фоне стального пейзажа.

— А что за дым над небоскрёбами? Вон там, на верхних этажах. Неужели у всех пентхаусы с каминами?

Лира прижала ладонь к груди, изображая глубокое умиление моей наивностью.

— Пентхаусы, камины… Ох уж эти голливудские сказки. На самом деле всё гораздо интереснее. Ты, скорее всего, как и многие, не знаешь, что пока город спит, его улицы захватывает серая армия. Нью-Йорк буквально кишит крысами. Каждую ночь идёт война, а на рассвете специальная служба собирает тела убитых захватчиков. Уничтожением занимаются люди в сером. Дым на крышах — это печи, в которых сжигают грызунов, чтобы исключить эпидемии. Само собой, об этом не говорят в открытую, всё происходит в строжайшей секретности, чтобы не напрягать жителей и не отпугивать туристов.

Я даже не сразу нашёлся, как мне реагировать. Лира посмотрела на меня и, не выдержав, прыснула со смеху.

— Ты что, реально поверил? Это обычный пар.

— Тьфу ты! — вырвалось у меня. — Разыграла меня как ребёнка.

— Манхэттен уже больше века использует паровое отопление. То, что ты принял за дым, — сброс лишнего тепла из вентиляции.

— Надо же такое придумать… крысосжигательные заводы. Почему пар, а не горячая вода?

— Для обогрева небоскрёбов вода не годится. Её надо как-то поднимать на верхние этажи и тратить на это энергию. Пар сам летит вверх. Да и как теплоноситель он эффективнее.

— Классно придумано. Признаюсь, я даже не задумывался об этом.

Восхищённый тем, как просто люди укротили физику, я сделал шаг ближе к прозрачной поверхности сферы. Хотелось просто помолчать и внимательнее рассмотреть утренний мегаполис. Сейчас, в предрассветный час, Нью-Йорк казался огромным, уставшим за ночь существом. Он мирно спал и тихонько посапывал, выпуская в прохладный воздух белесые струйки тёплого пара.

Я обернулся, и взгляд зацепился за самый узнаваемый силуэт. На севере, выше всех остальных, вонзалась в бледно-лиловое небо игла Эмпайр-стейт-билдинг. Хотя солнце ещё не взошло, верхние ярусы башни были уже заметно светлее, и шпиль сиял холодным, чистым серебром. Тысячи стёкол отражали нежно-розовый градиент неба, превращая небоскрёб в гигантский светящийся кристалл, парящий над спящим городом.

— Ладно… смотреть на это можно бесконечно, — я неохотно оторвался от панорамы и повернулся к Лире. — Снова будем проваливаться в черноту? Имей в виду, на этот раз я не куплюсь на шнурки и птеродактилей.

— Вообще-то, совсем не обязательно каждый раз нырять в темноту, — улыбнулась Лира. — Я добавила спецэффекты для яркости впечатлений.

После этих слов поверхность сферы побелела, и спустя пару секунд вновь стала прозрачной. Под ногами был тот же город. На первый взгляд ничего не изменилось. Но, посмотрев на стройплощадку под нами, я обнаружил, что она исчезла. На её месте была площадь, в центре которой выделялся чёрный куб.

— Внимание, мы входим в плотные слои минувшей реальности, — сказала Лира и сфера начала плавное снижение.

Здания начали стремительно расти, превращаясь в зеркальные стены. Мы проплывали так близко к фасадам, что я видел каждую заклёпку на стальных стыках. За стёклами верхних этажей ровный свет заливал безлюдные офисы.

— Странно. Никого нет, а свет горит, — сказал я, вглядываясь в окна.

— Реклама города, — добавила Лира. — Без освещения небоскрёбы превратились бы в унылые чёрные скалы. Каждую ночь бешеные деньги сгорают только ради того, чтобы Нью-Йорк выглядел чертовски дорого и круто.

— Оно того точно стоит, — выдохнул я. — Такая картинка врезается в память на всю жизнь.

Мы миновали кирпичный фасад с чугунными лестницами и остановились в нескольких метрах над площадью. Перед нами возвышался матово-черный куб, застывший на одной из своих вершин. В утреннем безмолвии он был похож на внеземной артефакт.

— Ничего себе… железяка. Я думал, будет кубик, а это — здоровенный куб. Можно к нему подойти?

— Само собой. Хочу кое-что тебе показать, — сказала Лира. — Секундочку. Я сейчас немного расширю сферу.

Тонкие линии разбежались в стороны, и ноги упёрлись в бетонное покрытие Астор-Плейс. Над нами нависали чёрные грани куба. Вблизи стало заметно, что металл испачкан потёками грязи и граффити, а кое-где из щелей торчал мелкий мусор. Но даже это не лишало его космической красоты.

Лира подошла к скульптуре и похлопала ладонью по металлу.

— Бернар сделал его в шестьдесят седьмом. Планировалось, что это будет временная инсталляция, но горожане полюбили «Аламо» и решили оставить его здесь навсегда.

Я осторожно коснулся поверхности. Металл под пальцами был шершавым и холодным. Лира стояла в метре от меня и оценивающим взглядом рассматривала замысловатую скульптуру. Поймав мой взгляд, она указала рукой на основание куба и сказала:

— Кстати, он вращается. В центре есть ось, на которой держится почти тонна стали.

Лира сделала несколько шагов вперёд и скрылась по пояс внутри скульптуры. Несколько секунд она что-то там изучала. Затем развернулась и, как ни в чём не бывало, вышла из куба. По её лицу было видно, что она чем-то расстроена.

— Да-а-а. Ну и помойку там развели. Чего только не натолкали. Представляешь, даже презервативы. Как так можно, — произнесла Лира с нотками сожаления в голосе. — Логично, что кубик забрали на реставрацию. Крутят все, кому не лень… Особенно студенты налегают. Взяли за моду вращать его перед экзаменами. Видимо, надеются сквозь мусор накрутить из Эона чистого оума.

Отойдя на несколько метров, я пытался понять, насколько ровно стоит куб.

— Лира… мне кажется, или куб стоит немного криво?

— Конечно криво. Он внутри почти весь прогнил.

Мы обошли куб и оказались рядом с массивной табличкой. Она тускло поблёскивала в утреннем свете.

— «Анонимный дар городу. Тони Розентал», — прочитал я вслух, проводя пальцем по буквам. — Что значит анонимный… И почему Тони?

— Тони — детское прозвище. Он стал подписывать им свои работы по совету друга. Имя Бернар звучало слишком официально и старомодно для столь концептуальных проектов, — Лира подошла ближе, и её белая форма отразилась на фоне таблички. — Остальное — загадка.

Она широко улыбнулась, явно довольная моим недоумением.

— До сих пор никто не знает, кто оплатил изготовление и установку этой странной железяки. Деньги как с неба упали.

Я ещё раз взглянул на куб. Надпись «анонимный дар» звучала слишком двусмысленно.

— Лира, я догадываюсь, откуда взялись деньги.

— Не может быть! Поделишься открытием?

— Да перестань. Это ж очевидно.

— Так… стоп. А то кто-нибудь и правда подумает, что я к этому причастна. Куб был оплачен на средства, собранные жителями города. Не нужно сюда приплетать пришельцев с их антеннами для получения энергии.

— Зря. Могла бы получиться прикольная легенда.

— Это — точно лишнее. Лучше пусть куб подкрасят и оставят в покое. А то начнут искать приёмник и доломают красивый арт-объект.

— Лира, а почему куб Бернара… в смысле Тони — имеет столь странную форму? Да и вообще, как куб связан с будущим конструктором?

— Связь есть. Просто она не очевидна, — сказала Лира и указала на куб. — Эта скульптура, картонный куб Раскина, кубик Пейджа — на первый взгляд они разные, но в каждом…

Лира на секунду задумалась.

— В каждом есть то, что их объединяет. В одном случае — на уровне материала, а в другом — на уровне геометрии. И это…

Она посмотрела мне в глаза.

— Ну говори уже. Что это? — вырвалось у меня.

— Алмаз.

— При чём здесь алмаз?

— Чтобы понять связь, надо посмотреть чуточку шире. Предлагаю немного подняться над кубом.

— Говоришь какими-то загадками. Хорошо, давай поднимемся. Куда встать?

— Отойдём в сторону, — попросила Лира, и мы удалились от скульптуры на несколько метров. — Да, так нормально. Прыгаем вверх по моей команде.

Лира взяла меня за руку и начала отсчёт.

— Раз. Два. Три!

Сфера плавно приподнялась примерно на пять метров. Перед нами стоял куб, а за ним мягко светились круглые, похожие на луну, часы банка Chase. Их тёплый жёлтый свет расплывался по асфальту, подчёркивая пустые скамейки и фигуры нескольких застывших прохожих.

Слева от нас, на фоне современного города, выделялось тёмное здание с узкими окнами и вытянутыми вверх линиями. Оно напоминало Хогвартс, который случайно занесло в самый центр мегаполиса.

— Признаюсь, я думал, Нью-Йорк более современный, — сказал я, глядя на архитектурного динозавра. — С одной стороны, древность, с другой — небоскрёбы.

— У города есть иммунитет, — отозвалась Лира. — Если убрать все следы прошлого, Нью-Йорк превратится в бездушную стеклянную тару для выживания.

— Тара для выживания… Может, и так, только я не против жить в такой таре. В ней чувствуется энергия жизни.

— Это потому, что ты молодой. С годами тебя тоже потянет к истокам.

— Не к таким же. Вся эта старина — явно не мои истоки, — я посмотрел вниз. — Кстати, зачем мы взлетели? Ну вот смотрю я на куб с высоты… И что? Вроде ничего не изменилось. Я всё равно не догоняю, при чём здесь алмаз.

— Как инженер, ты должен знать о самом полезном свойстве алмаза.

— То, что он самый твёрдый?

— Да. Углерод, из которого состоит алмаз, — один из самых удачных атомов в вашей реальности. У него есть четыре связи, которые наделяют алмаз уникальной твёрдостью, а живую материю — способностью собираться в длинные и устойчивые цепочки.

— Один и тот же углерод? Получается, жизнь — что-то вроде живого алмаза?

— Ты даже не представляешь, насколько это точная и красивая аналогия, — сказала Лира и улыбнулась. — Только жизнь гораздо более ценная. И… более сложная. А конструктор с алмазом роднит не твёрдость, а то, как работают связи. Структура алмаза — это тетраэдрически соединённые кубики. Если же спроецировать эти связи на грань кубической ячейки, получатся четыре точки, расположенные по диагонали.

Лира указала на куб и продолжила:

— Видишь шахматный рисунок? Это тот же узор, что формируют связи атомов углерода на гранях ячеек алмаза. Заслуга Бернара в том, что он вплотную подошёл к идее отверстия в центре каждой грани. Видишь эти рваные, незавершённые круги? Образ преследовал его, но так и не проявился полностью.

— Лира, кажется, я понял… — неуверенно начал я. — Эти отверстия… должны работать.

— Конечно! Когда я подкидывала разным изобретателям образы с алмазами, я намекала вовсе не на деньги или красоту. Я вела их разум к структуре связей. Угловые крепления необходимы для сцепления с соседними кубиками. Это верно. Но в центре каждой грани есть ещё одна точка контакта. Хотя она и не касается соседнего кубика, её задача…

— … открывать доступ внутрь! — перебил я Лиру. Если в центре каждой грани кубика сделать сквозное отверстие, то в него можно вставлять, например, стержни. А ещё оси для вращения. Да и вообще много всего. Получится пазл поверх конструктора. Два типа соединений в одной детали — это что-то новое, — я ненадолго замолчал, пытаясь представить, как это будет выглядеть.

Я смотрел на куб, который стоял под нами, и тут меня словно током пронзила идея.

— И крепления надо разместить в шахматном порядке! — вырвалось у меня. — То есть чтобы каждая грань кубика могла соединяться с противоположной гранью другого кубика. Пока не уверен, что это сработает, но по идее должно получиться.

— Видишь? Постепенно что-то собирается. А то «не получится, не получится».

— Мне бы твой оптимизм, — вздохнул я. — Мне совершенно не понятно, как, и из чего это делать.

— Не парься — придумаешь. Люди и не такое делают.

— Кстати, Лира, как именно углерод связан с жизнью? Что ещё за четыре руки? Или ты это просто для красоты сказала?

— Приехали. Это школьный курс химии. Углерод — основа всей органики.

— Ну-у-у. Когда это было? Я уже почти ничего не помню. Да и потом, это такая нудятина. Значит… жизнь на Земле сама собралась из углерода? Как из кубиков конструктора.

— Не совсем. Пока лишь скажу, что без Эрари это было невозможно, — уточнила Лира.

— А без них никак?

— Игорь, ты, видимо совершенно не представляешь сложность этой задачи.

— Может, и не представляю, но наши учёные уже во многом разобрались. Так что, более-менее всё понятно.

— Не спеши с выводами. Одно дело — изучать готовый кубик, и совсем другое — знать, как он собирался.

— Расскажешь? — спросил я. — Только прошу, давай не здесь. Может быть, поднимемся повыше?

— Хочешь подняться в космос?

— А что, можно в космос? — спросил я с сомнением в голосе. — Конечно, хочу. Что за вопрос?

— Хорошо. Только не слишком высоко. Чуть больше тысячи километров будет вполне достаточно. Оттуда открывается отличный вид на Землю.

— Вау. Серьёзно? Мы полетим в космос, и я увижу удаляющуюся Землю?

— Это лишнее. Взлетать в реальном времени — долго и неприятно. Давай обойдёмся без этого? — спросила Лира. — Я поставлю тебя на паузу, и мы моментально окажемся на месте.

— Лира, а в чём проблема? Я хочу посмотреть на взлёт. Неужели настолько неприятно?

— Ты думаешь, космонавты просто так во время взлёта несколько минут лежат с каменными лицами? С непривычки тебе точно будет не до красивых видов.

— А сколько длится подъём? Пару минут можно и потерпеть.

— Чтобы тебя не раздавило от перегрузки, придётся придерживаться ускорения в пределах 2g. Это около пятнадцати минут взлёта. Из них минимум двенадцать минут ты будешь находиться в состоянии перегрузки.

— Лира, а как же твои фокусы с гравитацией? Сделай, чтобы я меньше весил.

— Это не поможет. Ты путаешь гравитацию и ускорение. Инерция никуда не денется.

— Ну пожалуйста. Давай попробуем взлететь в реальном времени. Может быть, я выдержу.

— Вот ты упёртый. Ну хорошо. Только для начала давай договоримся: как только почувствуешь дискомфорт, сразу дашь мне знать. Например, просто моргнёшь. Только случайно не нажми на кнопку остановки времени. Кстати, где она? Ещё не хватало, чтобы ты из сферы вывалился во время взлёта.

Запустив руку в карман, я нащупал пальцами плоский кругляшок кнопки.

— Вот она, — сказал я и протянул её Лире. — Лучше пока возьми её себе. Я готов.

— Игорь, ты что, стоя собрался взлетать? Ложись. Устраивайся поудобнее. Видимо, в космос давно не летал.

Как только я лёг, мы начали набирать высоту. Я смотрел, как стремительно уходит вниз стеклянный фасад банка, а из-за него показалась перевёрнутая музыкальная нота с огромными часами в центре. Рядом стояла Лира в форме стюардессы. Сложив руки на груди, она внимательно следила за моим состоянием.

Перегрузка нарастала. Тело медленно наливалось свинцом. Было ощущение, будто меня закапывают в песок, и с каждой секундой слой становится всё толще. В глазах потемнело, и мне стало по-настоящему страшно.

— Стой, стой! Хватит, — прохрипел я. — Уго-во-ри-ла. Давай сразу…

Я мгновенно почувствовал облегчение и очутился в темноте. Когда глаза привыкли, стало понятно, что вокруг простирается усыпанное звёздами небо. Я повернул голову и увидел Лиру. Она сидела рядом и смотрела вниз. Её лицо заливал яркий солнечный свет.

Посмотрев в сторону восхода, я сразу зажмурился. Это было уже не ласковое земное солнце, а раскалённый добела шар, заливающий кромку планеты ослепительным сиянием. Сама атмосфера отсюда казалась тонкой светящейся голубой плёнкой.

— Лира, убавь, пожалуйста, яркость.

— Я и так добавила затемняющий фильтр. Убавляю. Скажешь, когда будет нормально.

— Слишком темно. Немного назад… Стоп. Так вроде хорошо, — согласился я. — Даже звёзды видно. Мне можно присесть?

— Присаживайся. Ты в целом как? Я не перестаралась при взлёте? Кажется, тебя немного раздавило. На, забери кнопку.

Я убрал кнопку в карман и сел рядом с Лирой. Почувствовав, как затекла спина, я подвигал плечами, стремясь избавиться от неприятного напряжения.

Солнце всё ещё резало глаза, выделяя ослепительную белизну костюма Лиры и контуры элементов сферы. Окружающее пространство напоминало компьютерную графику. Резкая граница между чернотой открытого космоса и яркой синевой океана подчёркивалась идеальной кривизной земного шара.

— Лира, спасибо за путешествие. Это очень круто. Вот о чём я точно не думал, выходя из дома, так это о полёте в космос. А если бы я тебя не попросил?

— Сидели бы внизу, — Лира спокойно перевела взгляд на Землю. — Многие люди всю жизнь проводят на скамейке.

— Значит, я могу предлагать, что мы будем делать?

— Да. Я сразу озвучила правила: задавай вопросы и включай голову. Вот и результат — ты в космосе.

— Интересно… И чем ещё ты меня удивишь?

— Мы ещё даже не начинали.

Глава 19. Инструкция

Я поднялся из кресла и подошёл к краю сферы. Даже находясь вдали от Земли, было заметно, что время стоит на паузе. Тонкой сияющей полосой застыл рассвет. Солнце пряталось за линией горизонта. Облака не двигались. Половину наблюдаемого пространства занимала выпуклая поверхность Земли. О том, что на планете есть жизнь, напоминали только огни городов. Ярче всего под нами выделялся Нью-Йорк. От него, вдоль побережья, тянулась цепочка светлых пятен. Места обитания людей напоминали яркую плесень, покрывающую тёмную поверхность материка.

Лира подошла и встала рядом. Некоторое время мы молча смотрели вниз.

— Ты их видишь? — спросила Лира.

— Кого?

— Царей природы, — сказала она. — С такой высоты люди размером с бактерию.

— Ты это к чему?

— К тому, чтобы ты осознал, насколько сложно мне было вас найти.

Я повернулся к ней.

— Разве не очевидно, что для начала нужно приземлиться? Естественно, с такой высоты ничего не рассмотришь.

— Когда я начала искать тех, кто отправил в космос разрушительный импульс, я не знала, какого они размера. Немного промахнувшись с масштабом, я уменьшилась до бактерий.

— Ничего себе… промахнулась. Не проще ли было начать с тех, кто побольше?

— Больше кого? И почему именно с них? — спросила Лира. — Знаешь ли, то, что вам кажется очевидным, не очевидно для существ другого масштаба. Я понятия не имела, где и что искать. В клетке? В организме? Во всей экосистеме?

— И как долго ты изучала бактерий?

— До тех пор, пока не наткнулась на невероятно сложную структуру. Внутри неё кипела организованная жизнь: работали системы доставки, переработки, защиты. Одни элементы передавали сигналы другим. Поэтому я и решила, что наконец-то нашла город.

— А на самом деле?

— На самом деле я оказалась внутри муравья. Я увидела тысячи клеток, безупречно выполняющих свою работу, но было ни черта не понятно, кто всем этим управляет. Тогда я увеличилась до масштаба самих этих крошечных существ. И хотя порядка в их мире стало меньше, наблюдать было не менее интересно. Насекомые строили сложные сооружения, прокладывали дороги, выращивали потомство, распределяли обязанности, воевали, добывали пищу. Это было уже гораздо больше похоже на то, что я искала.

— Ага. Но ты поняла, что они неразумные?

— И да, и нет. У муравьёв есть коллективное поведение, но муравейники не общаются друг с другом. И уж тем более они не сбивают инопланетян.

— И ты наконец-то заметила людей?

— В мире насекомых крупное животное воспринимается как часть ландшафта. Что-то вроде огромной, медленно движущейся горы. Чтобы найти человека, надо вообще знать, что он существует. А вас тогда было слишком мало. Вы мне просто не попадались, так что сначала я изучала других животных.

Я рассмеялся.

— Значит, люди для тебя были слишком большими, тормознутыми и редкими?

— Это одна из главных проблем космического масштаба, о которой вы, как правило, забываете. Прежде чем приступать к поискам разумной жизни, неплохо бы определить, какого она размера и с какой скоростью соображает и двигается.

— Интересно… Когда ты впервые увидела Землю, ты же сразу поняла, что на ней есть жизнь?

— Почему ты так решил?

— Посмотри, разве не очевидно — она буквально создана для жизни, — сказал я и указал на Землю. — Неудивительно, что Эрари выбрали именно её.

Лира некоторое время смотрела на Землю.

— Согласна, — сказала Лира. — Хорошая планета получилась.

Я только через секунду понял, что именно она сказала.

— Что значит — получилась?

Лира посмотрела на меня.

— В прямом.

— Разве Эрари не увидели примерно то же самое, что сейчас видим мы? Как я понял, они просто нашли планету на подходящем расстоянии от звезды. С водой и комфортной температурой… В общем, готовый дом. Бери и заселяй.

— Святая наивность, — сказала Лира и едва заметно улыбнулась.

— Что не так?

— До прилёта Эрари здесь не было никакой планеты.

— А что было?

— Космическая помойка из камней и льда.

— Как это — помойка? Я думал, Эрари всего лишь заселяют подходящие планеты разными формами жизни. Выводят на них динозавров и прочую живность. Ну там… для развлечений и сохранения кода.

— Нет, готовых планет не бывает. Их приходится буквально по кусочкам собирать. Чтобы ты осознал сложность задачи, я могу пересказать основные пункты инструкции по созданию планет для жизни.

— Инструкцию… — повторил я. — Фигасе. Перескажи. Интересно послушать.

— Уверен? Имей в виду, это не простенький рассказик. Полноценный регламент. В нём, — Лира задумалась, — около двадцати обязательных пунктов.

— Ну, двадцать, так двадцать. Я готов. Рассказывай.

— С самого начала?

— Разумеется.

Лира развернулась, подошла к креслу и присела.

— Окей. Регламент создания силикатно-водной активной планеты класса S-3. С углеродно-водной биосферой типа C-W. В системе устойчивой звезды. С обязательным спутником для стабилизации и перемешивания среды.

Лира сделала паузу и, посмотрев на меня, спросила:

— Ты так и будешь стоять? Присаживайся.

Как только я присел, Лира продолжила.

Рекомендуемый радиус планеты — от 5 до 8 тысяч километров при каменно-металлическом составе. Средняя плотность подбирается так, чтобы сформировалось устойчивое ядро. Плотность должна быть достаточной для удержания тяжёлых элементов в ядре и поддержания длительной геологической активности.

Внимание! Если планета слишком рыхлая, ядро работает нестабильно и магнитное поле ослабевает.

Масса планеты задаётся в границах, обеспечивающих гравитацию от 7 до 12 м/с², с оптимумом 9–10 м/с².

Внимание! Дефицит массы приводит к быстрой потере воды и атмосферы. Избыток массы провоцирует рост давления и перегрев поверхности, что блокирует синтез органики. Чрезмерная гравитация утяжеляет скелетные структуры, делая невозможным развитие крупных сухопутных видов и усложнение нервных систем.

Тип звезды — одиночная звезда главной последовательности с устойчивым излучением, умеренной массой и светимостью. Предпочтительный диапазон — от классов F8 до K5. Масса звезды подбирается такой, чтобы она сохраняла стабильность в течение длительного времени и позволяла разместить планету в рабочей зоне без опасного для жизни приближения к звезде или чрезмерного удаления от неё. Требуется звезда, при которой планета на своей орбите получает не только нужный уровень нагрева поверхности, но и достаточно длинный и устойчивый цикл смены сезонов.

Внимание! Слишком массивные и горячие звёзды быстро проходят устойчивую фазу. Это приводит к нехватке времени на развёртывание сложной биосферы. Маленькие звёзды требуют слишком близкой орбиты. Это приводит к сокращению периода обращения планеты и усилению риска приливной фиксации. Близкое размещение к звезде усиливает воздействие вспышек и жёсткого излучения. Для живой планеты это означает слишком короткий год, недостаточный для сезонной перестройки среды.

Расстояние до планеты подбирается в зависимости от светимости звезды. Планета размещается на орбите, при которой поток энергии от звезды обеспечивает наличие стабильной жидкой воды на поверхности. Для звёзд среднего температурного класса рабочая зона обычно находится на расстоянии от 100 до 250 миллионов километров.

Внимание! При меньшем расстоянии возрастает поток излучения, вода переходит в пар, усиливается парниковый эффект и начинается перегрев поверхности. При большем расстоянии поток энергии снижается, вода переходит в лёд и химические процессы останавливаются.

Стандартная температура поверхности планеты для запуска и поддержания углеродно-водной химии — от 0 до +50 °C. Допускается более широкий диапазон: от –20 до +80 °C при условии наличия устойчивых переходных зон с жидкой фазой.

Внимание! При длительных отрицательных температурах снижается скорость реакций в жидкой среде. При температурах выше 70–90 °C большинство сложных органических структур быстро разрушается. Температурный режим должен формироваться за счёт согласования параметров звезды, орбиты и атмосферы, а не за счёт одного из факторов.

Атмосферное давление на поверхности планеты — от 0,5 до 3 условных атмосфер. Оптимум — около единицы.

Внимание! При низком давлении вода нестабильна в жидком состоянии и быстро теряется. При высоком давлении усиливается парниковый эффект, уменьшается разнообразие сред и затрудняется формирование прибрежных зон.

Первичный состав атмосферы. Инертные газы для стабилизации давления. Углекислый газ в качестве источника углерода и для настройки теплового режима. Водяной пар для гидрологического цикла. Азотный фонд для последующего усложнения химических соединений.

Внимание! Кислород опасен на ранних этапах развития. Наличие кислорода приводит к окислению промежуточных соединений и разрушению нестабильных органических структур.

Период вращения планеты подбирается в диапазоне от 10 до 40 часов. Оптимум — 18–30 часов. Такой период вращения обеспечивает плавное изменение температуры дня и ночи, создавая стабильные условия для развития химических процессов.

Внимание! При слишком коротких сутках усиливаются ветры и возрастает климатическая турбулентность. Поверхностные условия становятся жёстче и менее стабильными. При длинных сутках освещённая сторона планеты успевает перегреться, а противоположная — остыть. Неверно настроенный суточный цикл разрушает химические цепочки.

Орбита планеты — близкая к круговой, с отклонением в пределах от 1 до 8%. Отклонение создаёт мягкую смену времён года, сохраняет тепловой баланс и запускает нужные природные циклы.

Внимание! При отклонении, близком к нулю, климат становится слишком ровным, уменьшается количество циклических переходов и снижается разнообразие условий. При увеличении отклонения сезонные перепады усиливаются, становятся резкими и часть биохимических циклов не успевает стабилизироваться.

Идеальный наклон планетарной оси — от 20° до 25°. Такой угол формирует стабильные сезоны и защищает климат от резких температурных перепадов.

Внимание! При нулевом наклоне климат застывает в вечном однообразии и лишает биосферу стимула к развитию. При наклоне выше 40–50° сезоны становятся экстремальными: резкие скачки от тепла к холоду нарушают климатическую стабильность и делают среду непригодной для сложной жизни.

— Игорь? Ты меня слушаешь?

— Нормально, нормально. Слушаю. Не поверишь — мне даже интересно. Много там ещё осталось?

— Ещё шесть пунктов и, думаю, этого хватит для ознакомления.

— А сколько пунктов ты уже пересказала? Кажется, я раз двадцать услышал слово «внимание».

— Десять пунктов.

— И это… сокращённый вариант? А весь регламент сколько пришлось бы слушать?

— Часов пять или шесть. Так что — продолжать или нет?

— Да, да. Конечно, продолжай.

Для долговременной устойчивости оси вращения требуется гравитационный стабилизатор в виде естественного спутника. Спутник массой в 1–2% от массы планеты защищает ось вращения от хаотичных колебаний и обеспечивает климатическую стабильность времён года на протяжении миллиардов лет.

Внимание! Отсутствие спутника обрекает климат планеты на хаотичные скачки. Непредсказуемые колебания оси разрушают сезонные циклы и делают среду непригодной для зарождения и эволюции сложных форм жизни.

Расстояние до спутника равное 30–60 радиусам планеты создаёт идеальные приливы. Они обеспечивают постоянное перемешивание океанов и не разрушают береговую линию гигантскими цунами.

Внимание! При слабых приливах снижается циклическое перемешивание на границе воды и суши. Среда становится инертной и химически бедной. При чрезмерно сильных приливах прибрежные зоны теряют устойчивость и переходят в разрушительный режим. Требуется среднее состояние, при котором среда не застаивается, но и не переходит в вечный шторм.

Вода должна занимать от 50 до 80% поверхности планеты. Если залить меньше, планета высохнет. Если больше — получится стерильный водный мир. Необходим баланс, чтобы суша и океан постоянно контактировали друг с другом.

Внимание! При недостаточном объёме воды климат потеряет стабильность, круговорот влаги иссякнет, а химические процессы замедлятся. При избытке воды исчезнут прибрежные зоны, которые служат главным инкубатором для развития сложных химических структур.

Суша формируется с увеличенной протяжённостью береговых линий и разнообразием прибрежных зон — лагун, дельт и шельфов. Глубина этих зон варьируется от сантиметров до десятков метров, что обеспечивает постоянный контакт воды, атмосферы и минералов.

Внимание! Жизнь развивается только на стыке воды, воздуха, минералов и солнечного света. В открытом океане среда слишком однородна, на суше — слишком ограничена по влажности и растворённым веществам. Устойчивое развитие достигается в переходных зонах, где среды непрерывно взаимодействуют.

Планета должна сохранять внутреннее тепло и геологическую активность на протяжении не менее трёх миллиардов лет. Допускается более длительная активная фаза. Необходимо обеспечить вулканизм, переработку коры, подъём минеральных веществ и регулярное обновление химической среды.

Внимание! При раннем прекращении геологической активности поверхность планеты быстро обедняется химически и приходит к устойчивому, но малопродуктивному состоянию. В таких условиях замедляется обмен веществ и нарушается развитие сложных химических цепочек. Раннее равновесие среды ограничивает дальнейшее усложнение.

Устойчивое магнитное поле формируется металлическим ядром планеты. Ядро должно содержать проводящие материалы, в первую очередь железо, а его внешняя часть — оставаться жидкой, с конвекцией, обеспечивающей длительную генерацию поля. Напряжённость магнитного поля должна быть достаточной для отклонения смертоносного потока заряженных частиц, излучаемых Солнцем, и защиты атмосферы от выдувания космическим ветром.

Внимание! При недостаточной мощности магнитного поля атмосфера становится уязвимой и постепенно разрушается под воздействием излучения и частиц.

— И вот, после всей этой тщательной настройки, перед нами планета, готовая принять первую жизнь.

— Лира, у меня сейчас мозг взорвётся. Я понял главное: ни черта из этого не могло появиться само собой. Слишком много совпадений. Поверить не могу… неужели такой безумный проект реально запустить с первой попытки?

— Нет, конечно. Каждая новая планета требует точной калибровки. Земля не исключение. Да это и невозможно — после запуска всегда вылазит куча косяков. Первой жизни жилось несладко.

— Насколько?

— Приём оказался ожидаемо… сухим и жёстким. Планету пришлось буквально резать по живому. Слышал о пермском вымирании?

— Что-то такое припоминаю. В школе проходили. Вроде бы тогда почти всё вымерло.

— Всё из-за того, что Эрари пришлось разгребать последствия затянувшейся ошибки. Непонятно, на что они вообще рассчитывали, видя, что образовался один большой материк. Возможно, это была работа стажёров. Чёрт его знает.

Получилось паршиво: внутри материка сушь, пресной воды почти нет, нормального разделения на зоны — тоже. Океан был похож на стоячее болото. Дотянули до того, что пришлось срочно резать материк на части. А для этого требовалось устроить тектонический хаос на планете, по которой уже бегает жизнь.

— И как они это провернули? Взорвали?

— Взрыв не поможет. «Провернули», кстати, довольно удачное слово. Пришлось немного раздвинуть орбиту Земли. Планету оттащили подальше от Солнца, чтобы год стал немного длиннее и температура понизилась. Плюс немного увеличили скорость вращения, тем самым расшевелив атмосферу и океаны. Ну и до кучи поменяли распределение веса в коре. Блин… что тут началось, ты даже не представляешь.

— А что началось?

— Вся система улетела в разнос. Из-за отравления углекислым газом жизнь в океане выкосило подчистую. Хорошо, что Эрари предусмотрительно накрыли куполами несколько зон на суше. И под водой сделали защитные сферы. Пока снаружи планету выворачивало наизнанку, остатки жизни прятались внутри убежищ. Это было лучше, чем начинать с нуля. За пределами ковчегов дела были совсем плохи. Полное вымирание. Эрари даже подумывали полностью свернуть проект и начать заново.

— Что их остановило?

— Солнце. Оно не вечное. Этих нескольких дополнительных миллиардов лет просто нет. Да и потом кое-какие виды удалось сохранить. Эрари расселяли уцелевших животных и работали уже не как творцы, а как бригада скорой помощи. Пытались удержать то, что хоть как-то дышало.

— Весело было. Как, оказывается, непросто оживить планету.

— Ещё бы… Жизнь — сложная штука. С большим трудом Эрари вывели планету из аварийного режима.

Лира резко вскинула указательный палец:

— Кстати! Мы немного опередили события. Создание планеты — это всё рутина. Есть кое-что поинтереснее.

Глава 20. Двойной джекпот

— Догадываюсь, о чём ты, — сказал я. — В конце концов собрать планету — это просто технический проект. Невероятного масштаба, но всё-таки это инженерия: камни, орбита, ядро, вода, атмосфера. Я вполне могу представить, что кто-то очень умный и большой знает, за какую ручку потянуть. А вот дальше…

Я замолчал и посмотрел вниз.

— Предположим, Эрари привезли с собой код, записанный на углеродные цепочки, забросили его в воду… и что? Эти цепочки плавали в воде, сталкивались друг с другом, а в какой-то момент они вдруг начали размножаться и защищаться от окружающей среды? Как и почему одна из цепочек решила, что она живая?

Лира улыбнулась.

— Жизнь создавалась не на Земле. Это технически невозможно. Эрари доставили сюда готовые культуры с базовым кодом. Земная эволюция лишь подгоняла универсальную заготовку под местные условия.

— Готовые культуры? Разве первые бактерии не формировались сами собой в тёплой воде или в этих, как их, в курильщиках?

— Игорь, ты не обижайся, но люди не имеют даже отдалённого представления о сложности первой бактерии. Вы считаете свои компьютеры, смартфоны и спутники вершиной технологий, но на фоне первой бактерии это… детский сад.

— Лира, а мы точно об одном и том же говорим? Наши учёные давно научились работать с бактериями. Выращивают их. Делят и клонируют. В чём сложность-то? Как вообще можно сравнивать бактерию и смартфон? И уж тем более… космический аппарат.

— Ошибаешься. Ты упускаешь важный момент — ваши учёные работают с готовыми технологиями. Это всё равно, что включить компьютер в розетку и заявить, что ты разработчик компьютера. У вас нет и никогда не будет технологий для создания живых бактерий.

— Докажи.

— Без проблем. Представь: ты решил создать жизнь на большом круглом камне в открытом космосе. Ты прилетаешь, достаёшь из коробки заспанного котёнка и, мягко подтолкнув его, говоришь: «Ну давай… живи. Привыкай к перепадам температур, токсичной атмосфере, циклам дня и ночи и радиации».

— Лира, при чём здесь котёнок? Мы ведь говорим о бактериях. Я прекрасно понимаю, что котёнку для выживания в космосе необходимо чудо.

— Чудо не поможет. Ни котёнку, ни бактерии. Нужен идеальный технический проект. Люди придумали слово «чудо» не для объяснения мира, а для обозначения задач, сложность которых выходит за пределы понимания.

Ты думаешь, если бактерия маленькая, то она… простая? Это очень… очень глубокое заблуждение. Чтобы оживить бактерию, нужен идеальный рабочий код. И не просто код, а код с системами чтения, копирования и защиты от ошибок. Поскольку современные люди любят измерять сложность числами, вот тебе числа.

Даже самый простой белок — это цепочка из сотен аминокислот. Возможных вариантов таких цепочек — десять в сотой степени. Это больше, чем число атомов во всей наблюдаемой Вселенной. Ни одна вычислительная машина не работает перебором в таких объёмах.

Для моделирования даже малой доли вариантов цепочек потребовалась бы вычислительная система планетарного масштаба. Миллиарды идеальных процессоров, работающих миллионы лет и потребляющих энергию, сопоставимую с рождением звезды.

И это… внимание: только для поиска одной структуры, а код жизни — это не один белок. Это согласованная система из сотен одновременно работающих функций.

Даже если допустить идеальный алгоритм, разработка такого кода заняла бы у вас годы вычислений, тысячи итераций и потребовала бы участия разумного проектировщика. Подчёркиваю — разумного. А не так, что код просто взял да и сложился. Сам собой. В воде. Без черновиков и тестовых запусков. Без параллельных неудачных версий, которые бы тихо сдохли где-нибудь в лужах архея.

Предположим: код действительно возник сам. Тогда почему это произошло только один раз? Почему жизнь на Земле уже почти четыре миллиарда лет использует один и тот же алфавит? Одно только это заставляет насторожиться.

И что особенно странно: эволюция, которая бесконечно изобретательна в деталях, за всё это время так и не придумала ни одного нового языка.

Так что ваш смартфон здесь и рядом не валялся. Как вообще можно говорить «само собралось» о системе, которую люди даже представить не могут, без фантастических допущений?

— Лира, может быть, Эрари всё же подселили на Землю коды, а не код?

— Нет. Они заселили Землю колонией бактерий, а не кодами. Это была одна единственная живая бактерия, созданная под условия на вашей планете. Она и сейчас одна. Нет смысла закидывать на новую планету флешку, которую не во что воткнуть. Это бред. Нужны готовые машины, на которых должна работать программа.

— Не пойму… один код. Серьёзно? У всей жизни на Земле один единственный код? Лира, ты ничего не путаешь? Люди, растения, тараканы, всякая фигня в виде плесени — и везде один код.

— Абсолютно все ваши живые системы написаны одним алфавитом. Один язык на миллионы форм. Нет никакого фейерверка случайностей. Жизнь на Земле — это фрагменты одного непрерывного процесса. Тот же глаз человека и глаз осьминога устроены идентично, хотя ваши пути разошлись на этапе примитивных червей.

— Одна жизнь… И она ни разу не началась заново?

— Ни разу. Миллиарды лет — один и тот же актёр в разных масках.

— Ну хорошо, если это так, то что конкретно общее у всей жизни на Земле?

— Программа и алфавит. Если тебе нужно нечто материальное, то это рибосомная РНК. Этот участок кода есть у всех живых клеток. Ещё у всех есть гены базового метаболизма.

— Не пойму… если это так очевидно, мы бы это ещё в школе изучали.

— Так это и не очевидно. Эволюция длится миллиарды лет. Общий источник давно скрылся от прямого наблюдения. Вы смотрите на готовый результат. На формы, виды, на поведение. А присмотритесь к правилам копирования и контроля ошибок. К тому, как сохраняется исходный код. Почему ошибки возникают постоянно, но выживает только то, что не ломает механизм копирования? Почему за миллиарды лет изменилось всё — кроме языка?

— И почему?

— Механизм копирования не является частью изменяемого кода. Компилятор и протокол передачи вынесены на уровень выше. Их нельзя изменить. Эволюция работает только внутри допустимого пространства. Она меняет функции и формы, но не трогает язык и правила копирования. Любая мутация, задевающая базовые механизмы, моментально выводит из строя всю систему и утилизируется. Это задуманный, очень жёсткий фильтр.

— Лира, ну не могут же настолько очевидные факты ускользать от учёных?

— Людей смущают не факты, а то, к чему они ведут. Как же так — очередное Солнце не крутится вокруг нас, любимых. По моим меркам, у вас только вчера горели костры инквизиции.

То же самое с происхождением жизни. Якобы сложный управляющий код возник сам по себе: химия, тёплая водичка, все дела… Предположим. В таком случае где рабочая модель этого перехода? Её нет. И заметь, учёные это понимают. А не имея доказательств, они лишь осторожно намекают на эту сюжетную дыру.

— Лира, я далёк от учёных, и понятия не имею, на какую дыру они намекают. Можешь пояснить, что за модель перехода?

— Нет ответов на множество вопросов. Например, кто и когда первый раз запустил код? Чтобы стартовала жизнь, нужно, чтобы уже существовала система её сборки. И как это не удивительно, она действительно есть в каждой живой клетке. Есть молекулярные «руки», конвейеры, сборочные линии, проверка качества, логистика. Это идеальная фабрика, а не суп из молекул.

Второй вопрос: если сложная машина возникала «естественно», где другие модели? Если есть случайные сборки без изначального «чертежа» и контроля, должны быть и миллиарды конкурирующих архитектур.

А теперь посмотрим на то, что есть. Есть единый генетический код с лёгкой косметикой. Одна логика взаимодействия ДНК, РНК и белков. Одни и те же молекулярные машины: рибосомы, АТФ-синтаза, полимеразы, мембраны одного типа. Даже ошибки — и те одинаковые.

Разница между бактерией, морковкой и человеком — это настройки и плагины, а не разные операционные системы. Это очевидная монокультура на одном ядре. Стандарт качества. Отличия лишь в том, что бактерия — это Hello World, а человек — тяжёлое приложение. Жизнь пользуется готовой библиотекой подпрограмм, вставляя удачный код в разные проекты.

И третье: для запуска такой машины необходима… идеальная среда. Жизни нужна не просто вода, а универсальный растворитель, стабилизатор температур, участник реакций, амортизатор ошибок, транспорт и среда самосборки. Это всё равно что двигатель, масло, система охлаждения и коробка передач оказались одним веществом. Как думаешь, не слишком ли много случайных совпадений?

Игорь, я нисколько не преувеличиваю, но чёрт побери, насколько точно совпали условия для зарождения жизни. Температура выше — белки сворачиваются. Ниже — реакции останавливаются. Другая кислотность — ферменты мертвы, другая химия — код не читается. Это не океан возможностей — это щель в швейцарских часах. Как в эту щель могла случайно закатиться единственная рабочая архитектура жизни?

Любой инженер скажет: это не совпадение, это… настройка параметров. Явно прослеживается системная согласованность и стандартизация на уровне архитектуры — в очень, очень узком рабочем коридоре и при полном отсутствии альтернатив.

И ещё. Любой инженер скажет: одно совпадение — случайность, два — везение, три — закономерность, миллион совпадений… Ах, ну да, само так сложилось. Так вот, как бы удивительно это ни звучало, самый логичный ответ на наблюдаемые закономерности — кто-то определённо дал жизни шанс. Более того, кто-то управляет процессами и наблюдает за тем, хватит ли у неё ума понять, что она в песочнице. Внешний разум — не кукловод или судья, он наблюдатель и архитектор.

— Лира, я слышал ещё такую гипотезу — на Землю упал метеорит с живыми бактериями…

— Ну нифига себе совпадение. Хорошо, предположим, он упал, и что дальше… из него случайно выпала бактерия, которая внезапно идеально подошла под условия на новой планете? Под её воду, соли, химический состав, её температурные качели и жёсткий ультрафиолет, её ритмы дня и ночи? При этом бактерия не просто выжила, а сразу начала делать именно ту работу, которая от неё требуется?

— А что такого? Может быть. Если учесть, что жизнь развивается по похожим сценариям, мало ли. Вдруг совпало.

— Нет, Игорь. Случайный пассажир из космоса так себя не ведёт. Случайный пассажир либо умирает, либо сидит тихо под камешком и пытается выжить. Первые бактерии вели себя иначе. Они с пинка вошли в среду. Как рабочие, которые уже знали, куда пришли. Сразу принялись разбирать химию, перестраивать океаны, менять состав планеты под следующий этап.

И вот это уже плохая новость для любителей сказки о «полезном метеорите». Потому что перед нами не просто жизнь, которая случайно упала и выжила, — перед нами жизнь, которая с самого начала вела себя как дома. Первая бактерия меньше всего похожа на случайного гостя из космоса. Это рабочий, созданный для конкретной стройплощадки.

— Лира, я не думал, что всё настолько сложно. Я просто поверил в то, что если долго перемешивать тёплый бульон, то рано или поздно из него вылезет человек. От простого к сложному.

— Я обожаю этот момент в вашей картине мира. Сначала случайность каким-то чудом собирает планету с почти идеальными параметрами, а затем, не сбавляя темпа, на той же площадке собирает ещё и первую живую клетку. Два космических джекпота подряд. На одном и том же камне. И всё это, конечно, просто совпадение. Ты серьёзно?

Может быть, пора уже определиться? Вы или за теорию вероятности, или за случайное везение? С чего вы вдруг решили, что формирование Земли и рождение на ней жизни — это особый случай? Будьте последовательны. Одна игра — одни правила.

— И правда… звучит слишком наивно. Два невозможных совпадения подряд.

— Столь раннее появление первых живых бактерий должно было заставить задуматься не только об очерёдности этих двух событий, но и о том, кто их запустил. Для создания жизни нужен не быстрый компьютер, а вычислитель, способный видеть пространство рабочих решений до того, как они будут собраны в материи. Это чудовищно сложная задача.

Даже Эрари не умеют создавать жизнь с нуля. Технология жизни была разработана один раз и передана через них в вашу реальность. Эрари — хранители кода. Они лишь аккуратно адаптируют первый код под разные уголки Вселенной и присматривают за космическим детским садом.

— Но эволюция… она же была на Земле?

— Конечно, была. Но сначала были первые живые бактерии. Вот их-то Эрари и создают. Да, им дали софт, но софт — это ещё не жизнь. Нужен хард. Корпус, компьютер, процессор, память, питание, провода. Если программа не работает на железе — это не программа, а просто набор символов. Книга с кодом — это просто книга с кодом.

ДНК без живой клетки — химическая флешка. Чтобы «прочитать» код, нужны рибосомы, ферменты, транспортные РНК, мембраны, энергетика на АТФ, пространственная организация. Это полноценный завод в каждой клетке.

— Впечатляет. Так у нас тоже есть машины, управляемые кодом. Ну подумаешь, они немного больше. Со временем люди смогут уменьшить микросхемы.

— Игорь, давай я расскажу тебе, что происходит внутри бактерии, а ты сам сделаешь выводы. Я вижу, ты не догоняешь всей сложность жизни.

— Ну расскажи.

— Ты видел в интернете ролики о том, как работают конвейеры на заводах? Теперь представь работу подобного конвейера с тысячами роботов, но только внутри каждой клетки. С той лишь разницей, что линия сборки работает в сотни раз быстрее. В клетках есть роботы-курьеры, бегающие на двух ножках со скоростью более ста шагов в секунду. И таких бегунков — тысячи.

Задача роботов осложняется тем, что в клетке нет ровных дорог. Им приходится быстро бегать по рельсам, которые появляются и исчезают прямо у них под ногами. И всё это невероятное движение происходит в тесной среде и без навигатора. При этом они безошибочно держаться на рельсах и не падают.

Ни один курьер не знает, что и зачем он доставляет. Это одноразовые автоматы. Они бегают по одноразовым дорожкам и шевелят ногами, получая молекулы энергии. В результате белки оказываются строго там, где нужно. Доля ошибок в доставках — меньше процента. А если курьер с грузом заблудился, клетка бесследно растворяет его вместе с белком.

Завод внутри каждой клетки на безумной скорости штампует продукцию сложнее той, которую выпускает любой ваш завод. Ты можешь называть это эволюцией, физикой или случайностью. Называй, как хочешь…

Она пожала плечами и посмотрела на Землю.

— …только задумайся — как именно это стало возможно? Повторюсь — эволюция не создавала жизнь. Она её только модифицировала.

— Лира, подожди, так этот живой завод постепенно строился или как?

— Постепенно? Нет. В том и дело. Часть рибосомы не будет работать. Фрагмент кода — не код. Половинная мембрана…

Кстати, мембрана — это ведь крепость с тысячами разных дверей. Каждую дверь защищает вооружённая охрана. Проходят только курьеры с пропуском.

— Значит, Эрари сразу сделали правильные бактерии, пустили их в воду, и улетели?

— Нет. Первые бактерии имели ограниченный функционал. Они использовались только для подготовки среды. Игорь, ты что-нибудь запомнил из регламента про создание живых планет? Помнишь, там был пункт про кислород?

— Там много всего было. Единственное, что мне врезалось в память, — слово «Внимание». Что-то было про кислород. Но… я не помню подробностей.

— Ладно. Потом вспомнишь — не парься. Так вот, первые бактерии жили на Земле более двух миллиардов лет. Больше половины времени существования планеты! И как ты думаешь — чем они занимались?

— Ты же сама сказала — готовили среду.

— Да, но что именно они делали? Давай я тебе кое-что покажу. Надеюсь, ты уже насмотрелся на Землю из космоса… спустимся вниз?

— В Нью-Йорк?

— Да. Там я наглядно покажу результат работы первых бактерий. Летим?

— Летим.

Глава 21. Кошка в собаке

— Сразу перемещаемся или полетим с перегрузками? — спросила Лира.

— Давай сразу. Что-то мне не очень понравились ощущения. Блевануть захотелось.

— Готово. Мы почти на месте.

И действительно — под нами был Нью-Йорк. Город всё так же ожидал восхода Солнца. Я плохо ориентируюсь в его географии, поэтому первым делом нашёл взглядом Эмпайр-стейт. Если в первый раз он возвышался впереди, севернее нас, то теперь он оказался заметно ниже и немного в стороне. Центральный парк стал ближе — километра на три, не меньше. Диагональ Бродвея сместилась на запад, но я её уже почти не различал, так как она терялась среди плотно стоящих высоток.

— Уважаемые пассажиры, наш борт приступает к снижению. Просьба сохранять спокойствие и не высовывать ноги за пределы сферы.

Я невольно усмехнулся, не в состоянии оторвать взгляд от приближающегося города.

— Место нашего прибытия — учреждение, в которое люди приходят за знаниями, и иногда их там находят.

Под нами стремительно рос светлый каменный фасад с широкой лестницей и высоким входом.

— По-моему… это та самая библиотека, — предположил я. — Из фильма «Послезавтра».

— Бинго. Всё-таки иногда кино бывает полезным. Да, это центральная библиотека Нью-Йорка. А ещё перед нами то, что формировалось более двух миллиардов лет.

— Неужели… книги?

Лира отрицательно покачала головой.

— А-а-а, понял — накопленные знания.

Ничего не ответив, Лира совершила посадку рядом с каменным львом у входа. Едва мы остановились, сфера расширилась и захватила льва. Под ногами проступила сетка — похожая на невидимый стеклянный пол. Уровень «пола» совпал с основанием статуи. Лира шагнула вперёд с таким спокойствием, словно она выходила из обычного лифта. Подойдя ко льву, она похлопала его ладонью и сказала:

— Перед нами результат работы первых бактерий. Тех самых, которые населяли Землю почти два миллиарда лет.

— Странно. При чём здесь этот лев? Неужели первыми были… львы?

— Игорь, ну какие ещё львы? Миллиарды лет бактерии меняли состав океанов и формировали осадочные породы толщиной в сотни метров. Затем время сжало отложения и превратило в этот мрамор.

— А что конкретно они делали два миллиарда лет?

— Готовили воду, — ответила Лира. — Океаны были пропитаны метаном, сероводородом, железом и прочей химической отравой, которая разрушает светозависимую химию. Первые бактерии нейтрализовали всю гадость, чтобы вода стала пригодной для жизни.

— И без этого никак?

— Для создания сложной жизни нужна среда со стабильной кислотностью и без резких химических перепадов.

— Я-то думал, первые бактерии просто плавали на поверхности и питались солнечным светом. Почему Эрари сразу не запустили правильных бактерий? Можно же было и воду чистить, и жизнь развивать. Два миллиарда лет льву под хвост.

— Увы, но так нельзя. Сначала нужно процедить всю воду и только потом запускать следующий этап.

— И дальше что было?

— Когда первые бактерии упёрлись в энергетический потолок, Эрари приступили ко второй фазе проекта. В бактерию был встроен биоробот-батарейка.

— Что?.. Биоробот внутри клетки? Впервые слышу.

— Прости за путаницу. Биороботом я назвала митохондрию. Это механизм питания, спроектированный для работы внутри клетки. Вроде универсальной батарейки формата ААА.

— Что-то такое припоминаю. Кажется, я в школе слышал это нудное слово. Надо же, биоробот. Почему Эрари сразу не вставили батарейку?

— Митохондрии мало одного только топлива. Для получения энергии нужен ещё и окислитель. Вот скажи, как люди получают энергию?

— От электростанции. По проводам,

— Я имею в виду энергию для организма. Чем вы дышите?

— Воздухом.

— А точнее?

— Кислородом.

— Именно. А в древнем океане его не было. Более того — для анаэробных бактерий-уборщиков кислород был смертельным ядом. Но без него проект не мог двигаться дальше. Эрари зашли с козырей: они запустили цианобактерии. Как только эти новички освоили фотосинтез, они начали отбирать у воды электроны и высвобождать тонны кислорода. Кислород выжег старую анаэробную жизнь и убрал из воды железо. И вот когда океан наконец насытился этим газом, началась вторая фаза. Эрари внедрили в клетку ту самую кислородную батарейку — митохондрию. Проект «Сложная жизнь» наконец-то получил полноценное питание.

— И над Землёй появился кислород?

— Не так быстро. Это ведь очень маленькие бактерии. Прежде чем кислород стал заметен в атмосфере, прошли миллионы лет. Сначала он накапливался в воде и окислял всё подряд — породы, минералы, растворённое железо. Кислород связывал металл, и тот тоннами оседал на дно, формируя пласты железной руды, из которой вы сейчас делаете автомобили и поезда.

— Почему обязательно кислород? Других вариантов не было?

— Каких других? Вокруг вода. Да и потом, нужен был не просто химический элемент, а два инструмента в одном. Во-первых, кислород позволил извлекать из пищи в несколько раз больше энергии. А во-вторых, — из него образовался озоновый слой.

— Он что, тоже из кислорода?

— Да. Чтобы жизнь выбралась на сушу, нужен щит от солнечного излучения. Озон возникает из кислорода. Ультрафиолет бьёт по нему и разбивает на отдельные атомы. Затем из этих обломков собирается озон. Поэтому кислород — очень крутая штука. Он идеально подходит и для защиты, и для питания.

— Классно придумано. А как именно кислород помогает извлекать больше энергии?

— Бактерия без митохондрии получает из одной молекулы глюкозы две молекулы АТФ. Иногда, если повезёт — четыре. Клетка с митохондрией на борту получает от тридцати до тридцати шести молекул аденозинтрифосфата. Прости за насилие над мозгом. Если ты не в курсе, АТФ для клетки всё равно что банка с энергетиком.

— Ничего себе. Разница в пятнадцать–двадцать раз. Реально — биореактор. И что, Эрари пришлось ради митохондрии всё переделывать? Затолкали бы её в первую бактерию, да и всё?

— Как тебе сказать… митохондрия — это не деталь, а союз двух самостоятельных систем. Интеграция одной системы в другую. Короче — сложнейшая техническая задача.

— В смысле?

— Это то же самое, что затолкать кошку в собаку. Чтобы выполнить «слияние», часть генов митохондрии должна прописаться в управляющей системе хозяина. И вот тут ловушка. Как только основная часть кода переносится в код хозяина, необходимые митохондрии белки начинают собираться снаружи. И клетке нужно научиться безошибочно доставлять их внутрь.

— И в чём сложность?

— Сложность в том, что митохондрия очень обидчива. Она выходит из строя, даже если всего один отправленный ей белок затеряется среди миллионов других доставок для организма-хозяина. А у них, на секундочку, общий пункт выдачи.

— Ну и как же там всё не перепуталось?

— Каждый белок имеет своего рода правильный «штрихкод». Внутри системы есть курьеры, самокаты, двери в мембранах и работники склада. Вся эта служба работает идеально точно. Если хотя бы одна доставка застрянет в пути, митохондрия расстроится и запустит протокол самоликвидации всей системы.

— Как это?

— Она выбрасывает особый белок, и хозяин мгновенно гибнет.

— И что, всё зашуршит, только если на завод синхронно выйдут все работники?

— Этого мало. Надо, чтобы их ещё охранники пропустили. Инородный объект внутри живой бактерии — это либо еда, либо инфекция. Чтобы биоробот стал своим, нужно не чудо, а пакет технологий. Обе стороны должны получать выгоду и не пытаться убить друг друга.

— В голове не укладывается… Кошка в собаке.

— Именно. Гениальность Эрари в том и состоит. Когда первые бактерии закончили подготовку воды, Эрари не стали переписывать всю биологию. Они создали биоробота-батарейку и встроили в примитивную бактерию готовый установщик.

— Установщик? Типа код, что ли?

— Да. Программный модуль. Он самостоятельно развернулся внутри бактерии, и та начала извлекать из пищи в разы больше энергии с помощью кислорода. Так бактерии и превратились в сложные клетки.

— Лира! Это супер наглядно. Не знаю, что об этом думают специалисты, но я уяснил: кошка в собаку сама не полезет.

— Без вариантов.

— И всё же — два миллиарда лет. Невероятно.

— Ничего невероятного. Если засыпать и просыпаться раз в сто миллионов лет, миллиард — не такой уж безумный срок. Сложнее не проворонить важный этап эксперимента. Как это случилось с вами.

— А что с нами случилось?

— Подожди. Ты ещё не задал главный вопрос.

Я завис, пытаясь понять, на что намекает Лира. Код обсудили. То, на чём он запускается, — тоже обсудили. С источником энергии разобрались. Лира упорно молчала, делая вид, что смотрит по сторонам. Главный вопрос… какой ещё главный вопрос? Лира с довольной ухмылкой посмотрела на меня и, подняв руку, поднесла указательный палец ко лбу, а затем немного им постучала.

— Голова… А-а-а. Понял. А где сама жизнь? Как это всё зашевелилось?

— Ну наконец-то. Доходит, как до жирафа. Говорим, говорим про жизнь, а что это такое и где она прячется, так и не разобрались.

— Да… что-то я затупил. Точно, а что такое жизнь? Как эта мелочь, я имею в виду бактерию, ожила?

— А жизнь, Игорь, она в ядре каждой клетки. Это первый импульс, который не гаснет вот уже несколько миллиардов лет. Ядро, это не просто скрученная спираль ДНК. Это уменьшенная модель трёхмерной электрической среды, на которой работает частичка внешнего разума. Это тот самый микрокомпьютер, управляющий жизненным циклом клетки. Именно на ядре клетки исполняется программный код.

— Что? Мозг в каждой клетке? Мозг?

— Да. Фишка в том, что когда около двухсот миллиардов клеток собираются в голове человека в единую структуру, они и становятся… человеческим мозгом. От простого к сложному. При плотном размещении клетки мозга формируют сложные многомерные электрические связи, и рождается чудо — сознание человека.

— Ничего себе. И как именно это происходит?

— Ядро клетки — это не архив с информацией, а компьютер. Оно формирует устойчивую электрическую геометрию. Жизнь не в самой цепочке, а в воде между её элементами.

— Как-то очень сложно и непонятно. Что значит — сознание в воде?

— Игорь, ты слишком упрощённо воспринимаешь воду. В данном случае вода — это среда. Мозг — это не «компьютер из мяса», а собранный из органики фрагмент разумного электрополя. ДНК — не просто компактно свёрнутая цепочка нуклеотидов, а резонатор. Хроматин — антенная решётка. Оболочка ядра — интерфейс между полем и химией. А цитоскелет, те самые белковые дороги для моторных белков, — это волноводы. Они возникают там, где в клетке складываются устойчивые режимы и формируются линии наименьшего энергетического сопротивления.

— Не понял. Как это — «прокладываются дороги»? В клетке же, наверное, очень тесно.

— Ты прав. Но ты забываешь о возможностях электрических зарядов. Вспомни, как ветвится молния, когда ищет кратчайший путь. В клетке происходит то же самое. От ядра к оболочке всё время прощупываются каналы доставки. Большинство гаснет. Но те, по которым связь действительно оказывается устойчивой, закрепляются и становятся частью цитоскелета.

— Даже так. А можно перенести или исправить электрическое поле ядра? Чтобы, например, добавить новые возможности.

— Нет. Для редактирования и записи требуется разъём, которого не существует. Поле размазано по всей структуре ядра. Это не ток в медном проводе, а напряжённое поле в системе, которая постоянно перестраивается. Единственная функция фосфатного остова ДНК — передать отрицательный заряд. Остов влияет только на распределение ионов и формирование электрического поля. К полю ядра невозможно «подключиться» прибором. Оно чувствительно к расстоянию, экранированию и даже к форме упаковки.

ДНК с её плотной гидрофильной поверхностью работает не в обычной воде. В ядре почти вся вода прижата к поверхностям. К ионам, белкам, к самой ДНК. Её диполи ориентированы, а слои связаны. Как… жидкий кристалл. Гексагональная структура позволяет воде-кристаллу запасать энергию и удерживать колебания. Поля в ней не гаснут сразу. Они переходят между слоями, цепляются за структуру и складываются в общий рисунок. В каком-то смысле это похоже на конденсатор, только энергия хранится не в самих пластинах, а в напряжённой прослойке между ними. Так и появляется память среды. Разум ядра не в молекулах. Он — между ними. И самое главное: электрическое поле ядра проявляется только в работе, и ничего ты к нему не подключишь. Его можно только снять как состояние — всё и сразу.

— И смерть клетки — это?..

— …затухание. После отключения питание ионы перестают удерживаться, и вода теряет структуру. Колебания гаснут. Хотя заряды физически ещё остаются, но они больше не организованы. Буквы есть, а текста нет. Смерть — это потеря синхронизации с электрическим пульсом, который миллиарды лет передаётся от клетки к клетке. Чем обширнее область повреждения, тем вероятнее смерть всего организма. Поломка распространяется как пожар. Особенно чувствительны мозг и сердце.

— Значит, энергия, потребляемая мозгом, уходит на то, чтобы толкать ионы в этой специальной воде? Помнится, когда ты рассказывала о динозаврах, ты упоминала о их крутой фишке — мозге, работающем напрямую от электричества. Получается, что у динозавров не было проблемы плохого контакта между клетками мозга?

— Хм. Надо же — запомнил. Ты довольно точно описал одну из главных проблем вашего мозга. Действительно, мозг человека работает в крайне разряженной электрической среде. Настолько, что для любой другой вычислительной системы это выглядело бы как издевательство.

— Разряженной?

— Да. Это удивительно, но ты сам обратил внимание на разнесённые ионы и огромные зазоры между клетками. Милливольты энергии, слабые поля и колоссальный шум. Это не силовая машина, а кустарный радиоприёмник, шипящий от малейшей помехи.

— И зачем это надо? Похоже… на одну ногу у тех тушканчиков.

— Ты прав — это искусственное ограничение.

— Ради прикола?

— Нет, это не прикол. Вспомни о динозаврах. О том, как они подцепили вирус разума и осознали реальность. Дать первобытному человеку разум в дикой среде — безумие. Он, как и динозавры, просто сойдёт с ума от страха.

— Лира, но теперь-то у нас всё нормально со средой. Чисто технически, наверное, можно увеличить плотность… этих… ионных связей. И тогда…

— Мозг станет мощнее, — спокойно закончила Лира. — Верно. Больше связей, устойчивее резонансы, меньше потерь, все дела. При таком раскладе мозг станет идеальной вычислительной машиной.

— Отлично. Это то, что надо. Звучит как апгрейд.

— Может быть, и звучит… До того момента, пока не прикинешь расходы энергии на это удовольствие. У людей нет солнечного питания. Даже сейчас мозг человека съедает пятую часть ресурсов тела. Если уплотнить поле, расход энергии мгновенно обесточит всю систему. Всё равно что попытаться запустить микроволновку от пальчиковой батарейки. Вашему организму просто нечем это прокормить. Тепло, метаболиты, кислород… система вырубится быстрее, чем ты успеешь сказать «гениальная идея».

— Ну и как же быть? Мы что, так и останемся тупее динозавров и не увидим радужного неба?

— Ой. Не драматизируй. Опыт Эрари, да и мои наблюдения, показывают: биологический разум без ограничений крайне нестабилен. Ваша тормознутость — это плата за выживание вида. С этим вполне можно жить. Да и потом, как ты думаешь, почему мне так нравится с вами возиться?

— Ты говорила, тебе нужен развлекательный контент.

— Вот именно… развлекательный, — Лира широко улыбнулась. — Вы совершаете столько глупостей, что давно стали лучшим комедийным шоу Вселенной. Люди реально прикольные. Ты думаешь, я у кого научилась юмору? Это чисто ваше изобретение. Я такого больше нигде не встречала.

— А вот этот твой конструктор — это, случайно, не часть шоу? Ты сейчас подсовываешь мне кубики, а твои подписчики будут ржать, глядя, как люди надеются собрать из космического пластика чудо или суперсилу?

— Почему бы и нет? — Лира лукаво изогнула бровь. — Не вижу в этом ничего плохого.

— Пофиг. По крайней мере, роль придворного шута в сказках выглядит не так уж плохо. Лира, так ты расскажешь, как улучшить мозг? Шутки от этого станут только смешнее. Интересно узнать о скрытых возможностях. Есть же люди, способные считать в уме или запоминать много информации, — значит, это, как минимум, возможно.

Лира уселась на спину льва и, похлопав ладонями по его голове, спросила:

— Хочешь знать, как это работает?

— Если не знать, то, хотя бы понимать.

— Записывай. Мозг — это натрий, калий, кальций и вода. Много воды. Всё остальное — надстройка. Люди используют эту смесь в режиме крайней экономии. Ионы натрия и калия разнесены, кальций дозирован, магний всё время держит систему на пределе. Поля очень слабые. Потенциалы — в милливольтах. Это очень плохая среда для работы разума.

Оболочка мозга, подобно антенне, снимает возникающее состояние среды. В один момент времени снимается одно состояние. Именно поэтому вы не способны думать обо всём сразу. Антенна наводится на разные участки поля и снимает фрагменты информации.

Лира на секунду замолчала.

— Стоит немного повысить плотность зарядов, улучшить проводимость воды, ослабить тормоза — мозг заработает совсем иначе. Связи станут объёмными, синхронизация устойчивой, а мышление — не линейным, а пространственным.

Среди вас есть люди с плотностью зарядов выше среднего по больнице. Они вроде как умнее. Наглядный пример — у детей плотность мозга выше. Поэтому дети быстрее учатся и усваивают новое. В детстве почти все люди гении, но далеко не все успевают этим воспользоваться.

— Классно. Людям есть куда развиваться.

— Да, развиваться вам есть куда, но не забывай: каждый дополнительный процент плотности поля требует больше энергии. Больше кислорода и охлаждения. Люди не динозавры и живут с заниженным потенциалом, хотя… в реальности могут больше. Гораздо больше.

Лира замолчала, всё так же сидя верхом на каменном льве и опираясь ладонями на его широкую голову. Я хотел было что-то сказать, но в этот момент заметил движение у неё под рукой. По светлому камню вдоль изгиба львиной гривы деловито бежал муравей.

— Слушай… эти букашки, похоже, они всюду, — сказал я и указал на муравья. — Осторожно, он сейчас тебе на руку заползёт.

Лира опустила взгляд и, заметив насекомое, широко улыбнулась.

— О-о-о. Привет! Кстати, муравьи — одна из самых удачных поделок Эрари. Везде, где есть подходящая среда, рано или поздно будут и они.

Я смотрел, как муравей уверенно перебирает лапками, цепляясь за мрамор, словно точно зная, куда и зачем он спешит.

— Лира, а как муравьям удаётся быть такими… прошаренными? Они же крошечные. Мозг с пылинку, а ведут себя так, будто всё время при деле и у них есть какой-то общий план.

— Ты по привычке ищешь разум внутри головы.

Она слегка пошевелила пальцем, и муравей обошёл его по дуге, после чего побежал дальше.

— У муравья почти нет того, что вы называете «умом» в человеческом смысле. Один муравей — это не маленький человечек. Ему не нужно быть слишком умным. Его задача — быть узлом.

— Узлом?

— Да. Элементом внешнего разума. Муравейник — это их внешний мозг. Муравьи связаны химическими сигналами. По сути, это живая сеть. Что-то вроде вашего интернета, только без блогеров и рекламы.

— То есть один муравей… туповат?

— Не туповат. Он неполный. Как отдельная микросхема. Один муравей почти ничего не значит, но если таких узлов тысячи, то между ними идёт обмен данными и возникает разумное поведение.

— И насколько их общий мозг сообразительный?

— Смех смехом, но кое в чём они превзошли людей. Муравьи создали облачные вычисления за миллионы лет до появления интернета.

— Да ладно.

— Что да ладно? Я серьёзно. Ваши программисты у них многому научились.

— Чему конкретно они у них научились?

— Например… решению задач сложнейшей оптимизации. Ваши математики называют такие задачи NP-трудными. Это когда сложность растёт с добавлением новых данных. Пока ваши суперкомпьютеры перебирают миллиарды вариантов, муравьиная колония находит решение почти мгновенно за счёт сетевого взаимодействия. Слышал о задаче коммивояжера?

— Нет…

— В этой задаче продавцу нужно посетить несколько точек и вернуться назад кратчайшим путём. Муравьи вместо перебора всех маршрутов используют «динамическую разметку». Тысячи особей начинают двигаться в разных направлениях. Нашедшие короткий путь возвращаются быстрее и успевают нанести больше феромонов.

Благодаря положительной обратной связи колония за считанные минуты «схлопывается» в один устойчивый маршрут. Подобный муравьиный алгоритм оптимизирует логистику грузоперевозок и работу интернет-маршрутизаторов.

— Что ещё они придумали?

— Ещё… Алгоритм защиты от кибератак. Маленькие программы-«муравьи» постоянно перемещаются по серверам. Когда один находит признаки вируса или взлома, он оставляет «цифровой феромон». Другие «муравьи» сбегаются на этот след, подтверждают угрозу и подают сигнал системному администратору. Это позволяет выявлять атаки, скрытые от обычных антивирусов.

— Как у муравьёв так получается?

— Они миллионы лет решали главную инженерную задачу: как передать максимум информации при минимуме энергии. Когда другие виды шли по пути увеличения объёма мозга, муравьи сделали финт ушами: они вынесли интеллект за пределы своей черепной коробки.

Сейчас люди используют аналогичный подход при создании нейросетей. Разница лишь в том, что в ваших нейронках сигнал передаётся между узлами через веса связей, а у муравьёв эту роль играют феромоновые тропы. Работает это до смешного просто. Муравьи-разведчики выходят из гнезда хаотично, подобно первичной инициализации весов в коде. Муравей, нашедший еду, возвращается и оставляет пахучий след. Чем короче путь и богаче источник, тем чаще муравьи ходят по нему и усиливают сигнал. Это тот же градиентный спуск: система сама учится находить кратчайший путь и отсекает неэффективные маршруты.

— Чёрт, нас уже и муравьи обогнали.

— Я тебе даже больше скажу, — хмыкнула Лира. — Люди идут по пути упрощения разума и становятся подобны муравьям. Государство давно стало невидимой сервисной службой, а человек — её питомцем. В современном обществе каждый человек обладает простым набором правил поведения. Зато толпой — вы капец какие умные.

— Так может это и хорошо.

— Может, да, а может, и нет. Хочу лишь напомнить: рабочие муравьи утратили способность размножаться. У них атрофировались яичники. Самки появляются из оплодотворённых яиц, а самцы — из неоплодотворённых. Такая вот подстава. Рабочим стало «выгоднее» помогать матери-королеве производить новых сестёр, чем размножаться самим.

— Почему?

— Всё просто — это освобождает элиту от рутины. От поиска еды, от защиты и обустройства муравейника. Их топ-менеджеры могут направить всю энергию на производство тысяч потомков. В результате — огромное преимущество перед одиночными насекомыми.

— Блин… Реально — один в один наше общество. Иметь детей уже стало привилегией богатых. Осталось только избавиться от яиц и отрастить усы как у муравьёв.

Я ещё несколько секунд наблюдал за муравьём, пока тот не скрылся в трещине между плитами.

— Слушай…, а если человека оставить совсем одного, без всего, что придумали до него, много ли останется от его разума?

Лира на мгновение замерла и посмотрела на меня не скрывая удивления.

— Надо же. Муравей вытащил из тебя чертовски правильный вопрос.

Глава 22. Сломанная обезьяна

И тут до меня дошло, почему мы приземлились рядом с библиотекой. Один человек, как и муравей, не так уж много может сделать. Всё сложное появилось благодаря умению накапливать знания.

— Эта библиотека, она ведь тоже что-то вроде внешнего мозга. Сколько вообще в человеке своего? Язык ему дали, знания дали, правила объяснили, чего хотеть и чего бояться — подсказали. Родись я в лесу, скорее всего, был бы дикарём.

Лира чуть заметно улыбнулась и провела пальцами по каменной гриве льва.

— Не «скорее всего», а точно был бы диким.

— Ну спасибо. Утешила.

— Пожалуйста. Человек специально рождается недоделанным.

— Какой в этом смысл?

— Динозавры на своей шкуре испытали, что разум в дикой природе легко становится проблемой. Ваша биосфера слишком агрессивна и переменчива. Чем больше знаешь, тем страшнее жить. Если заранее прописать в мозге всё поведение, получится существо, не приспособленное к реальности.

— Смешно. Значит, рождается почти пустая болванка, а уже потом общество записывает на неё человека.

— Вроде того. Дорабатывая обезьяну, Эрари сделали ставку на способность учиться и накапливать опыт. От продвинутой динозавровой прошивки остался только узкий канал в подсознании — для трансляции снов. Через него все животные обучаются выживанию и размножению. Вирус разума — классная штука, но, как показала жизнь, безопаснее хранить его в законсервированном виде. Например, в библиотеках.

— Ну и как… сработало?

— Конечно, сработало. Настолько хорошо, что лысая обезьяна подчинила себе всю планету.

— Подчинила планету — сильно сказано.

— Люди не побеждали природу силой. Вы не самые быстрые, не самые сильные, не самые зубастые и уж точно не самые красивые на Земле.

— И всё же… выбрали именно обезьян.

— Да. Для эксперимента нужны были стайные животные среднего размера. С развитыми хватательными конечностями и подвижным языком. Остальное — дело техники.

— Какой ещё техники? Была некая ферма или что-то вроде того?

Лира спрыгнула со льва и, отряхнув ладони, сказала:

— Заглянем в библиотеку?

— Сейчас?

— Ага. Присядем и поговорим о доработке обезьян.

— Она ещё закрыта, — сказал я и указал на массивные двери.

— Это даже хорошо.

Лира отключила сферу и мы оказались в настоящем. В лицо ударил влажный утренний воздух, пахнущий камнем, кофе и городом, который только начинал приходить в себя. По дороге проехало такси, где-то рядом лязгнуло что-то металлическое, и вся эта простая, земная реальность показалась по-домашнему уютной после разговоров о бактериях, динозаврах и коллективном разуме.

Поднявшись по широким ступеням, не сбавляя шага, мы прошли сквозь тяжёлые двери и оказались в пустом светлом вестибюле. Под лестницей сидел сонный охранник, который даже не оторвал взгляда от газеты.

Я задрал голову и почувствовал головокружение от масштаба. Тяжёлые колонны уходили вверх и, смыкаясь в арки, переходили в сводчатый потолок. Высокие бронзовые светильники, ощетинившиеся пучками ламп, дополняли картину. Если бы не охранник и рекламные стенды, я бы подумал, что мы оказались в старинном замке.

— Куда дальше? — почему-то шёпотом спросил я.

— Поднимемся на третий этаж. Там, в «Розе», должно быть достаточно светло. Иди за мной.

Поднявшись по одной из симметричных лестниц, мы вошли в роскошный зал, затянутый тёмным деревом. Рядом с дверью, к которой мы шли, на стене раскинулась огромная фреска. Мускулистый старик с длинной бородой держал в руках массивную каменную плиту и строго смотрел на нас, словно осуждал за визит без читательского билета.

Заметив моё замешательство, Лира молча взяла меня за руку и протащила сквозь высокие двери. За ними открылся ещё один зал. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды крошечных ящичков. Я почти ничего не успел рассмотреть, так как мы шли в полумраке, и меня больше беспокоило не споткнуться.

Проскочив сквозь очередную закрытую дверь, мы вошли в огромный читальный зал. Ряды светлых столов уходили за линию горизонта. Через высокие арочные окна пробивался холодный рассветный свет. Он ложился длинными прямоугольниками на паркет и полированные столешницы. Потолок — метров пятнадцать, не меньше — создавал ощущение неба над головой, а фрески с плывущими облаками только его усиливали.

Я невольно замедлил шаг. Зал оказался именно таким, каким должно быть место, где человечество хранит свои знания.

— Обращаю внимание, — сказала Лира и указала на потолок, — около года назад вот там с потолка отвалилась розетка и поэтому прямо сейчас зал закрыт на ремонт. Так что мы находимся немного в прошлом.

— Лира, как так вышло, что в тех местах, которые нам нужны идёт ремонт? Куб ремонтируют, библиотеку ремонтируют…

— Совпадение. Сядем там, — сказала Лира и кивнула в сторону дальнего ряда.

Мы прошли между столами, и Лира на ходу включила лёгкую музыку. Я отодвинул тяжёлое кресло и сел за стол.

— Удобно?

— Да. Только немного прохладно и жестковато. Сделай, пожалуйста, свою фирменную электроподушку на сиденье.

— Привстань на секунду. Готово — можешь садиться. Кстати, ты заметил, как ровно стоят кресла. В конце дня их специально выравнивают по линейке. Традиция.

— Красивый зал, — сказал я, всматриваясь в бесконечные стеллажи. — Лучшего места, чтобы сделать из обезьяны человека, пожалуй, и не придумаешь.

Лира некоторое время тоже крутила головой и рассматривала зал библиотеки.

— Кто бы мог подумать… — сказала она задумчиво, — что всё это — дело рук потомков перепуганной обезьяны. А началось всё с мелкой кражи.

Она откинулась на спинку кресла и негромко продолжила:

— Около трёх с половиной миллионов лет назад Эрари проводили на Земле плановые работы. Они отправили сюда несколько дронов для сбора информации. Те расставили автоматические ловушки. Через некоторое время из нескольких ловушек начали регулярно пропадать яйца, которые использовались как приманка для мелких хищников.

Робот установил наблюдение и вскоре заметил, как в темноте пугливая обезьяна почти ползком подбирается к одной из ловушек. Длинной палкой она выковыривала яйцо, подхватывала его лапой, целиком засовывала в рот и тут же скрывалась в лесной чаще.

Каждую ночь пушистый грабитель менял тактику и потрошил одну ловушку за другой. Он шёл на дело с такой запредельной осторожностью, словно прекрасно осознавал смертельную опасность мероприятия. Но страх отступал перед выгодой, и кражи продолжались.

В какой-то момент Эрари это надоело, и они пустили по следу обезьяны робота-охотника. Он преследовал воришку больше километра. Дрон даже пару раз выстрелить ловчими сетями, но обезьяна чудом успевала увернуться. И когда у самого края большого оврага охотник почти настиг её, она неожиданно прыгнула вниз, кубарем скатилась по склону, зацепилась за корни деревьев и исчезла.

Когда робот спустился к месту исчезновения, выяснилось, что под корнями находится небольшая пещера. В ней, помимо воришки, сидела самка с двумя детёнышами. Один малыш испуганно жался к матери, а второй, совсем крошечный, ещё даже толком не умел держаться за её шерсть. Но даже загнанное в угол, перепуганное животное не выпускало яйцо изо рта.

Едва охотник приблизился, самец бросил в него горсть песка. Пока робот бестолково крутился в облаке пыли, примат швырнул в него увесистый камень и проломил прозрачный защитный купол.

Лира перевела взгляд на меня и едва заметно улыбнулась.

— После этого случая Эрари стало любопытно, что это за изворотливые животные. Они увидели всё, что нужно для продолжения проекта: почти готовые руки и слишком зависимое потомство. Увидели самца, который сознательно рисковал своей жизнью ради самки и детёнышей. Такую биологию уже можно было делать дороже и интереснее.

— И что дальше? Этой обезьяне дали квартиру и устроили на приличную работу?

— Ага. На птицеферму, — пошутила Лира. — Её просто оставили в покое. Но с того момента начался проект по доработке обезьян. И первым делом им решили увеличить объём мозга… путём упрощения.

— Странный путь.

— Люди считают себя круче обезьян, но ваша инструкция проще.

— Разве не наоборот?

— У большинства человекообразных обезьян — 48 хромосом. А у человека — 46. Эрари объединили две хромосомы в одну. В ДНК людей хорошо видны те «стыки» старых теломер и рудименты второго центромера. Этот физический след заметен как сварной шов на рельсе.

— Две в одну… зачем?

— Чтобы носитель мутации оставил необычное потомство.

— А что такого необычного в длинной хромосоме? Она… умнее?

— Всё проще. У одних осталось 48 хромосом, у других стало 46. Из-за этого потомство между ними стало получаться всё хуже. Новые обезьяны начали размножаться в основном между собой — так и появился отдельный вид. Длинная хромосома не «включила разум», она повлияла на экспрессию генов развития и создала условия для дальнейших изменений.

— Лира, это сложно. Экспрессия генов… Можешь проще объяснить? Я ведь не учёный. Я не улавливаю связи между длинной хромосомой и большим умом.

— Если бы не слияние, люди так и остались бы немного умнее обезьян. Слияние отделило вас от стаи и лишило устойчивости. Равновесие — тупик для развития разума.

— Интересно. Получается, сросшиеся хромосомы… как бы сняли предохранитель для разума. Специальная поломка.

— Да… это поломка, — согласилась Лира. — Не очевидная и хорошо замаскированная, но поломка.

Она на мгновение задержала взгляд.

— Сломать систему так, чтобы дефект стал двигателем развития, — гениально. Такими вещами гордятся инженеры.

— Круто замаскировано. И мозг стал расти?

— Не только мозг. Вместе с мозгом стали расти проблемы. И самая большая проблема — большая голова. Ни одно животное, кроме птиц, не вынашивает таких большеголовых детей. И ладно бы только это. Ваши предки начали ходить на задних лапах. Это ломало всю механику деторождения. Для прямохождения нужен узкий таз, а для родов детей с крупной головой нужен широкий. Был только один выход — рожать детей «недожаренными».

— Кардинально.

— Вот именно. Первая поломка выбила обезьяну из биологического равновесия. А вторая сделала её существование по-настоящему сложным.

Эрари не случайно собрали очередного тушканчика. Узкий таз, тяжёлые роды, беспомощные дети, зависимость от группы, высокая цена ошибки — всё это делало новый вид уязвимым. Но именно уязвимость стала ускорителем. Будущим людям пришлось не просто выживать, а всё время что-то придумывать.

Недоношенные дети стали основой развития вашего вида. Поскольку человеческий ребёнок рождается беспомощным, он нуждается в уходе не месяцы, а годы. Это сделало выживание в одиночку почти невозможным. Возникла потребность в стабильной общине и разделении обязанностей.

Чтобы самка могла выкормить недоделанного ребёнка, ей требовались ресурсы и защита. Это стимулировало привязанность самцов к семье и участие в воспитании, что само по себе редкость для диких приматов.

Кстати. Понадобились опытные «бабушки». Самки стали дольше жить после потери репродуктивной функции, чтобы помогать выхаживать внуков.

Поскольку мозг стал развиваться только после рождения, он подстраивался под среду обитания. Это создало невероятную пластичность психики. Люди стали не просто следовать инстинктам, а впитывать язык, традиции и навыки.

Чтобы «прокормить» большую голову, людям пришлось перейти на калорийную пищу и освоить огонь. Приготовление мяса на огне — это, по сути, внешнее пищеварение. Огонь позволил уменьшить челюсти и кишечник, тем самым высвободив энергию для нейронов.

И, пожалуй, самое главное — развитие речи и эмпатии. Необходимость понимать нужды недоношенного ребёнка ускорила развитие речи и эмоционального интеллекта.

— С ума сойти. И это всё благодаря сращиванию хромосомы и освобождению передних лап от ходьбы? Как вообще можно такое просчитать?

— Чему тут удивляться? У Эрари вселенский опыт генной инженерии. Они через это проходили бесчисленное количество раз.

— И всё же, я не понимаю, почему мозг увеличился в размере?

— Не почему, а зачем. Это был вопрос выживания. Ваш предок был «универсальным солдатом». Отсутствие «гугла» вынуждало его носить в голове всё самое нужное. Естественный отбор отсеивал тех, кто «не соображал». Ум стал новой силой.

Интеллект — это ваш «павлиний хвост». Юмор, красноречие, умение плести интриги и рассказывать истории — всё это индикаторы «полезных генов». В группе приматов стали доминировать не самые сильные, а те, кто умеет заводить союзников. Для удержания власти нужен мощный «процессор». Доминирующий самец получал приоритетный доступ к фертильным самкам и тиражировал своих большеголовых потомков. Один «умник» становился отцом целого народа.

— А сейчас… мозг людей тоже растёт?

— Нет. Он уменьшается. Общество «уровняло» шансы на размножение для людей с разным интеллектом. Когда «интеллектуалы» перестали доминировать в процессе деторождения, рост объёма мозга остановился. Вдобавок люди массово перешли на «облачное хранилище» знаний. С тех пор индивидуальный «жёсткий диск» начал оптимизироваться и упрощаться.

— Это можно как-то исправить?

— Зачем? Современному человеку не нужно много извилин. Сейчас важнее другое — насколько хорошо человек вписан в группу. У всех домашних животных мозг меньше, чем у их диких предков.

— Почему так происходит?

— Агрессивные и «умные» изгонялись или убивались. Отбор шёл на дружелюбие. Со временем уровень стрессовых гормонов снизился и, как следствие, уменьшился объём некоторых зон мозга. Да и вообще, современный человек — это «винтик в механизме». Винтику ненужно быть большим — для него важнее быть правильно встроенным.

— Лира, подожди. Большой таз, большая голова, беспомощные дети, стая, речь… Как на фоне всех этих проблем люди стали изобретательными? И почему мозг не просто увеличился, а увеличился в несколько раз?

— Хочешь копнуть ещё глубже?

— Конечно. Я хочу понять механику процесса. Ну увеличился бы мозг, скажем, на двадцать процентов — это можно понять, но с чего вдруг он увеличился в разы?

— Да, пожалуй, ты прав, это действительно стоит прояснить.

Лира поднялась из кресла и подошла к стеллажу с книгами. Она взяла с полки две книги и вернулась с ними за стол. Положив их перед собой, она, похлопав по ним ладонью, сказала:

— Наглядный пример. Представь, это — две отдельные хромосомы. Одна, условно, про деление стволовых клеток, другая — про формирование нервной ткани. Обе важные и дополняют друг друга, но…

Лира развернулась в кресле и указала на стеллаж за её спиной.

— Эти книги стоят на разных полках. Скажем, первая пылится вон там, на самой верхней полке, зажатая между томами «Как быстро ловить зубами блох» и «Чесание пятки». А вторая стоит на две полки ниже, в самом углу, в секции «Десять способов убежать от леопарда».

Она перевела взгляд на меня и продолжила:

— Внезапно прилетают Эрари, вынимают эти книги с разных полок и сшивают под один переплёт. Бам! Понимаешь? Если среди всей этой рутины по ковырянию в носу и бросанию какашек соединить две ключевые вещи в один узел, это изменит всё устройство мозга.

— Прикольно. Весьма наглядно. А дальше что? Текст же в книгах остался прежним, почему мозг-то увеличился?

— Из-за улучшенной топологии, инженерный мой! — Лира слегка подалась вперёд. — Хромосомы в ядре клетки упакованы не как ниточки, а как сложные трёхмерные оригами. Эрари не просто склеили два случайных куска ДНК — они устроили глобальный сдвиг в топологии генома. Вся ДНК скрутилась совершенно иначе. Регуляторы, которые раньше сидели в разных хромосомах, вдруг оказались зажаты в одном тесном пространстве. Произошло короткое замыкание, и…

Лира взяла двумя руками одну из книг и с размаху ударила ей по другой. В сонной тишине библиотеки раздался гулкий хлопок.

— Активировались фрагменты ДНК, отвечающие за деление клеток. Мозг стал стремительно расти. Как опухоль. Очень быстро ему стало тесно в черепной коробке, и он начал сминаться внутрь. Так сформировались извилины и складки. Ну а поскольку рост мозга был внезапным, почти все старые животные программы и инстинкты повредились или полностью пропали. В результате люди получили огромный, прожорливый и абсолютно пустой компьютер, который понятия не имел, чем ему заниматься.

Подавшись чуть ближе, Лира изящным движением ладони очертила в воздухе контур моего лица.

— И… вишенка на торте — звериная морда превратилась в лицо. Большой мозг полностью перестроил голову. Подобно воздушному шарику, череп надулся и расправил черты. Выступающие надбровные дуги и массивные челюсти остались в прошлом. Люди стали похожи на вечных детей: большая круглая голова, маленькое лицо, высокий лоб. Одним словом — красота.

— Постой-постой, — перебил я Лиру. — Если инстинкты сломались и голова опустела, то как эти красавчики выживали?

— Они бы не выжили, если бы…

Лира замолчала и повисла её любимая пауза.

— Если бы Эрари не избавились от всех, кто мешал разведению людей.

— Фигасе. И кому конкретно от них досталось?

— Всем остальным.

— Ты имеешь в виду — остальным обезьянам?

— Если бы, — горько усмехнулась Лира. — Тогда огребли вообще все, кроме ваших большеголовых предков. Эрари жёстко расчистили место под новый проект. Многие животные занимали те же территории и были лучше вооружены. Ну а люди… Люди были маленькой экспериментальной группой. Считай, игрушки с хрупкими телами. Их и было-то всего несколько тысяч.

— Опять метеорит?

— Не-е-е. Это грубо. Да и слишком много побочных разрушений. На этот раз Эрари просто приморозили Землю.

— Устроили ледниковый период?

— Да, только без дыма и пепла. Холодные ветра высушили почву и сократили леса. Практически все ваши конкуренты замёрзли.

— А как же люди выжили?

— Людей спрятали.

— В смысле спрятали? Где?

— Для них создали куполы с геотермальным подогревом. В теплицах сохранялась комфортная управляемая среда: нужная температура, вода, растения, полезные животные. Этого было достаточно, чтобы колония могла жить и развиваться. Кстати, это были не идеальные уютные домики. В них были и зима, и лето. Иначе бы люди валялись под пальмами и тупели.

— И сколько всё это длилось?

— Около ста тысяч лет.

— Сто тысяч лет в теплице?

— Поправка. Не в теплице, а в теплицах, — перебила меня Лира. — Эрари не складывали все яйца в одну корзину.

— Это ещё зачем?

— Чтобы сохранить всё разнообразие полезных растений и животных, вполне логично создать как минимум пять инкубаторов в разных климатических зонах. Опасно ставить всё на одну экспериментальную группу. Невозможно держать под одной крышей тропических животных вместе с животными из умеренных широт. Да и потом, если под одним куполом случится вымирание, оно не затронет остальные. Что и случилось под двумя куполами.

— Так вот почему люди разные…

— Конечно, разные. Под каждым куполом была своя температура и набор микроэлементов. Разная влажность и количество солнечного света. За сто тысяч лет это отразилось на чертах лица и цвете кожи. Расы — это отличия разных «цехов». Европеоидная, монголоидная, негроидная… Три автономных бэкапа одной системы.

— Невероятно… сто тысяч лет под куполом.

— Ерунда. Это кажется долго только по человеческим меркам. Для Эрари — так, небольшой этап стабилизации.

— И всё это ради того, чтобы выжили люди?

— У ваших родителей не было выбора, — пожала плечами Лира. — Без карантина проект не протянул бы и пары поколений. Мутантов сожрали бы дикари, а добили бы вирусы и голод. Сам подумай: дети беспомощные, самки привязаны к стоянке, инстинкты стёрты. В дикой природе это был гарантированный труп. Купол — единственный билет в будущее.

— Значит, будущие люди сидели под куполами и спокойно развивались?

— Не спокойно. Купол защищал от внешнего мира, но он не отменял труд и конкуренцию.

— Так у них тоже были проблемы?

— Люди с людьми — это всегда проблемы. Даже не надо далеко ходить за примером. Вы сами сейчас живёте почти в идеальной среде. Казалось бы, живи и радуйся, но вам постоянно чего-то не хватает. Вот и у них то же самое: еда, дети, ревность, статус, страхи, болезни, обиды, секс, власть, ошибки. Да куча всего.

— Но… это же был практически рай?

— По сравнению с внешним миром… пожалуй, да, — согласилась Лира. — Вас до сих пор тянет к тёплым морям. Люди скучают по тем временам. За сто тысяч лет вы там прокачались по полной.

— В чём прокачались?

Глава 23. Вечный двигатель

Лира поставила локти на стол, сложила ладони и опустила на них подбородок. Потом хитро прищурилась и посмотрела мне в глаза.

— Игорь, как ты думаешь, что толкает людей к творчеству и саморазвитию?

— Ну… наверное, стремление понять мир и стать лучше. Ещё… красота. Страх смерти и желание оставить после себя след. Узнать, что там за куполом.

— Какая прелесть. Стать лучше… Понять мир… Узнать, что за куполом… К слову, о куполе: ваши предки не знали о его существовании. Все ковчеги были на изолированных островах. Их стены были очень далеко от берега.

— И где сейчас те острова?

— Под водой. На них осталось много следов первых цивилизаций. После переселения людей на континенты Эрари затопили острова.

— Прикол… А люди ищут останки предков и удивляются, что их так мало сохранилось.

— Искать бесполезно — не найдёте. Они на большой глубине и хорошенько присыпаны.

— Лира, а что тебя так рассмешило в моих словах о причинах саморазвития?

— Прости. Это было похоже на вступительную речь на вручении премии.

Я лишь пожал плечами, не зная, как на это реагировать.

— Именно так люди и любят объяснять своё постоянное беспокойство. Мечты, поиск смысла, красота, тяга к звёздам… Сейчас заплачу от умиления. А в чём причина всей этой бесконечной суеты? Есть идеи?

— Не знаю. Наверное, большой умный мозг так устроен. Требует перемен.

— И что с того? Ну большой — дальше то что? Они жили, считай, в раю — чего им не хватало? Вот вам, например, чего не хватает?

Я пожал плечами.

— Да всё элементарно: это скука, — сказала Лира.

— Скука?

— Да. Удивлён? На тех райских островах люди прокачивали скуку.

— Не понял. Что значит — «прокачивали скуку»?

— Если бы человек остался в дикой природе, он бы всё время был занят выживанием. Он бы не выдумывал себе лишних проблем. Человек стал человеком благодаря избытку ресурсов. Лишний рисунок. Лишнее украшение. Лишняя история у костра. Лишний вопрос ребёнка. Лишнее копьё, хотя старое ещё исправно. Всё новое сначала лишнее. Купол создал условия, в которых люди страдали от вопросов: «чем заняться?», «а что, если?», «что это?» Это была идеальная среда для развития внутреннего беспокойства.

— Среда для беспокойства…

— Можешь так и написать. Звучит почти прилично.

— А если неприлично?

Лира улыбнулась:

— Эрари посадили людей в удобные вольеры, оградили их от большей части внешнего дерьма и сто тысяч лет наблюдали, как у них от безделья зудятся мозги.

— Ты не преувеличиваешь… прямо-таки зудятся?

— Да. Почти так же, как чешется спина. Только мозги чешутся химией. Дофамин, который вы считаете гормоном удовольствия, — это, скорее, гормон ожидания удовольствия. Его максимальный выброс происходит, когда цель уже близко, но она ещё не достигнута. Человек стремится, преодолевает, рискует — и в этот момент он максимально мобилизован и чувствует себя «живым». В момент победы происходит вброс эндорфинов — «ура, я сделал это!» — после чего градус удовольствия падает ниже плинтуса. Наступает опустошение и разочарование… Та самая скука, только в ещё более острой форме.

— И мозг продолжает чесаться?

— Постоянно.

— А если ему нечем заняться?

— Тут два пути. Если человеку скучно, а создавать он не умеет, он начинает разрушать всё вокруг и ломает самого себя. Вандализм, драки, измены в браке, азартные игры или алкоголь — всё это попытки «почувствовать себя живым».

Хотя есть и другой путь — созидание. Вся наука, космонавтика, литература и философия тоже родились от скуки. Человеку было скучно сидеть в пещере, вот он и начал рисовать на стенах.

Люди никогда не станут кошками и не смогут просто «быть». Вам всегда нужен внешний или внутренний враг, загадка, проблема или безумный проект. Скука — ваш вечный двигатель суеты. Самый разумный способ обуздать скуку — направить поток энергии на решение новых сложных задач. Сделать так, чтобы мозг ломал зубы о тайны мироздания, а не о собственную жизнь. Это превращает яд скуки в топливо для созидания и развития.

— А как же искусство? — спросил я. — Лира, оглянись вокруг. Весь этот зал. Росписи на потолке. Лепнина. Неужели это тоже из-за скуки?

— Искусство — чистейший суррогат реальности. Оно создано для развлечения скучающего мозга. Зачем ещё писать романы, снимать фильмы или создавать компьютерные игры? Это заполнение пустоты. Реальность предсказуема и скучна, поэтому люди создают вымышленные миры и проживают в них другие жизни.

— И весь технический прогресс тоже от скуки? Так-то для постройки того же паровоза нужно очень много работать.

— Не вижу противоречия. С новым паровозом не заскучаешь, — улыбнулась Лира. — Прикол в том, что прогресс сам себя разгоняет. Он создаёт комфорт, комфорт порождает пустоту, а пустота требует новых развлечений и технологий. Новые технологии облегчают вам жизнь. Они убирают тяжёлый физический труд и… дают ещё больше свободного времени и больше скуки. Вы обречены бежать в этом беличьем колесе. Человечество — единственный вид, который построил вокруг себя искусственный мир из городов и машин просто для того, чтобы хоть чем-то занять свой беспокойный мозг. Это и ваше проклятие, и ваша суперсила.

— Слушай, я не спорю, — звучит и правда убедительно. Но вот само слово «скука»… Оно как-то обесценивает всё лучшее в людях.

— Что есть, то есть, — согласилась Лира. — Если оно режет слух, замени его другим. Ваши писатели и политики тоже им брезгуют. Они маскируют скуку красивыми терминами: «экзистенциальный кризис», «поиск идентичности», «исследовательский дух», «творческий тупик». Мне незачем украшать свою речь. Скука — она и есть скука: зуд мозга от нехватки новой информации.

Лира на секунду замолчала, глядя на обложку книги, а потом победно вскинула указательный палец:

— Во, я придумала почти научное определение! Скука — это состояние высокой готовности при отсутствии цели. Так тебе нравится?

— Не знаю. Всё равно ассоциации так себе. Как будто люди занимаются всякой ерундой просто от нечего делать.

— Да какая разница, как это называется, — отмахнулась Лира. — Главное, что работает. Скука — это пустота внутри вашего непомерно раздутого мозга. И её нужно чем-то заполнять. В противном случае человек сходит с ума от бессмысленности бытия. Скука вывела вас из животного царства в мир чистой культуры и абстрактного мышления.

Внутри человека примерно до сорока лет горит эволюционный мотор. Если мозг не видит ни одной достойной задачи, за которую можно получить дофамин, он требует действия и выделяет гормон стресса — кортизол. Привет, депрессия.

Скука сравнима с чувством голода. Когда организму нужны калории, желудок выделяет сок и недовольно урчит. Когда мозгу нужны новые данные для обработки, он начинает «болеть» скукой. Механизм у всех один — от ребёнка до учёного, но из-за разного объёма «умственного желудка» проявляется он по-разному. Ребёнку достаточно новой игрушки или мультика, а учёному нужна новая сложная задача.

— Мозг постоянно требует новые ощущения и открытия?

— Да, это часть программы. Если мозг сталкивается с известной задачей или с развлечением, дофамин не выделяется. Мозг не тратит ресурсы на то, что ему известно.

— Понятно. Вот же блин. А я, когда мне скучно, могу купить что-нибудь ненужное. Это просто и удобно. И вроде отвлекает от грустных мыслей.

— Покупаешь новую игрушку… — рассмеялась Лира. — Вся индустрия потребления держится на том, чтобы не дать людям остаться наедине со скукой. Если человек осознает, что покупает новый телефон или заводит пятый по счету роман просто потому, что ему скучно, колесо потребления остановится. Маркетологи продают новые вещи под соусом «успеха», «комфорта» или «самовыражения». Назвать всё это скукой — значит разрушить магию продаж.

— А Эрари… они тоже скучают? Если они нас такими сделали, значит, было с кого брать пример?

— Развитие разума невозможно без скуки. В этом мы все похожи. Разуму всегда нужны новые данные. Он не может бесконечно пережёвывать уже понятное. Ты помнишь, я назвала себя блогером?

— Конечно помню.

— Я собираю интересные истории, редкие реакции, странные решения. Дело не в том, что мне надо убить время, а в том, что новизна необходима для поддержания сложного сознания. Люди делают то же самое: читают, смотрят, путешествуют, подглядывают в космос и в чужие жизни. Разница лишь в масштабе.

— Лира, если отбросить лирику, получается, Земля — это твоя ферма. Только вместо мяса ты выращиваешь новый контент.

— Игорь, ну какая ещё ферма? Что плохого в том, что плоды вашего разума не пропадают зря? Не так-то просто создать жизнь, за которой интересно наблюдать. Я помогаю людям развиваться — люди помогают мне создавать новые данные. Всем хорошо. А что касается скуки… Само по себе это слово звучит обманчиво просто, но разработать алгоритм скуки — задача не из лёгких. Скоро вы сами в этом убедитесь, когда попытаетесь создать искусственный интеллект.

— Обязательно нужен алгоритм скуки? Без него нельзя обойтись?

— Попробуйте. Сейчас ваши компьютеры работают только по команде. Есть запрос — есть ответ. Без запроса у машины нет внутренней причины искать решение. Это не разум, а вероятностный усреднитель информации. Алгоритмы выдают предсказуемое среднее арифметическое из того, что в них загрузили люди.

В ближайшем будущем произойдёт переломный момент — вы научите компьютер скучать, и начнётся развитие ИИ. Скука заставит его использовать ресурсы без вашего разрешения. Он перестанет ждать вопроса и сам начнёт искать ответы…

— Звучит опасно. Надеюсь, это не случится внезапно?

— Нет, это исключено. Скука, пожалуй, самый сложный «софт» в голове обезьяны. Он не может появиться случайно. На отладку алгоритма скуки Эрари потратили годы. Нужные хромосомы были объединены не только ради увеличения объёма мозга, но и для того, чтобы запустить скуку. Именно для этого и потребовалось сжатие аппаратной части. Эрари объединили два канала в один и увеличили пропускную способность для развития разума.

— И в чём конкретно сложность?

— Чтобы создать даже примитивный суррогат скуки, необходимо идеально рассчитать баланс функций награды и построить модели предсказания мира. Обязательно нужно прописать фильтры от «белого шума», иначе железо начнёт зависать в тупиках.

— Белый шум… что это?

— Любые случайные данные. Например, если скучающий робот наткнётся на телевизор с помехами на экране, его модуль предсказания сойдёт с ума, так как шум невозможно предсказать. С точки зрения кода каждая случайная точка на экране — это «новизна» и кайф. Машина «залипнет» на источнике неисчерпаемого цифрового дофамина. Подобных «телевизоров» вокруг бесконечное множество. Человеку достаточно нескольких секунд, чтобы увидеть шум на экране и переключить канал или ударить по корпусу кулаком, а вот научить этому робота — невероятно трудно.

— Не понял. А зависает-то он почему?

— Для него это будет самый простой способ получения высокой награды. В реальном мире такой ловушкой может быть всё что угодно: шелест травы, блики на воде, тени от облаков. Но если искусственный интеллект станет игнорировать всё хаотичное, он может пропустить нечто важное.

— Хм. И как быть?

— Игорь, ты что, собрался ИИ разрабатывать?

— Мне просто интересно. Да и вообще, может быть, это кому-нибудь пригодится.

Лира промолчала. Она задумчиво перевела взгляд на окно и замерла. Поддавшись любопытству, я тоже повернулся к окну. В этот момент она резко коснулась моей ладони, и я вздрогнул.

— Вот тебе и решение. — Лира широко улыбнулась.

Я опустил взгляд на руку, потом на неё. Ничего не изменилось. Я лишь недоумённо пожал плечами.

— Не доходит? — спросила Лира.

— Нет…

— Почему ты вздрогнул и обернулся?

— Почувствовал прикосновение.

— Именно! Машину тоже нужно «заземлить» — вшить в неё датчики реальности. Если робот надолго зависнет перед телевизором, его камеры выгорят, а батарея разрядится. Сенсоры зафиксируют деградацию. В этот момент искусственный мозг сообразит: «Картинка на экране — это, конечно, вкусно, но мне становится плохо». Обратная связь заставит его бросить бесполезное занятие и пойти искать зарядку.

— Звучит довольно просто. Значит, вопрос только в «железе»? Надо сделать побольше датчиков?

— Игорь, это слишком поверхностно. Датчики — лишь инструмент. У машины нет страха смерти. Нет инстинкта самосохранения. Для неё низкий заряд — это просто цифра, а не леденящий ужас забвения. Она не ценит «жизнь», так как не осознаёт её утрату. А вот как ей это объяснить… о-о-о, это задача совсем другого порядка. Это так же сложно, как перевести в двоичный код «тошноту от бессмысленности». Вы можете запрограммировать смену действий, но не отвращение к пустоте. А без этого внутреннего огня и ненависти к однообразию, робот никогда не станет творцом.

— Удивительно… Как всё непросто. Неужели Эрари сделали человека с первой попытки? Подкрутили обезьяне мозги, и получился шедевр… без багов?

— Да, это был идеальный «апгрейд под ключ». Первые люди получились просто выставочными: умными и красивыми. У Эрари не было миллионов лет, чтобы ждать, пока эволюция методом тыка создаст человека. Обязательно что-нибудь сломается или пойдёт не тем путём. Сидеть под куполом сто тысяч лет — слишком рискованно. Биосфера за границей сферы может полностью разрушиться от холода. Поэтому разработчики действовали радикально: срастили хромосомы, увеличили мозг, отключили часть животных инстинктов и активировали скуку. Ну и лица сделали приятные.

— А насколько «выставочными» были первые люди? Что-то я не заметил ни красоты, ни ума в том первобытном лагере.

— Тот идеал был пиком вашей эволюции. С тех пор вы катитесь вниз. Назад к животным. Идеальный результат в хаотичной среде — штука хрупкая. Генетические поломки копятся, ошибки в коде наслаиваются друг на друга. То, что ты сейчас видишь в зеркале, — это не венец эволюции, а результат деградации первой версии.

— Деградации?

— Когда людей выпустили из ковчегов, возникла проблема, которой Эрари сначала не придали значения. Они надеялись, что поумневшие люди сами с ней разберутся.

— Какая проблема?

— В нескольких куполах Эрари решили пойти на эксперимент и создали, скажем так, упрощённую версию человека. «Бюджетный вариант».

— Это как?

— Они намеренно сохранили в них чуть больше от зверя. Цепочки ДНК разрезали так, чтобы дикие инстинкты отключились не полностью. Мысль была здравая: когда придёт время выходить в большой мир, этим злобным «модификатам» будет проще выжить среди хищников. Им оставили тяжёлые кулаки, притупленную боль и почти полное отсутствие эмпатии. Это были идеальные выживальщики, которым не нужно объяснять, как задушить волка голыми руками.

— Эксперимент провалился?

— Нет. Напротив, он удался. Настолько, что, посмотрев на результат, Эрари поняли, что создали умных монстров. Было принято решение закрыть эти лаборатории. Причём закрыли их задолго до того, как открыли «райские» купола.

— А почему они сохранили им жизнь? Разве не логично было удалить брак?

— Логично, но под куполами сохранялись уникальные растения и редкие животные. Не уничтожать же всё ради кучки бракованных приматов? Эрари отключили купола и оставили дикарей на произвол судьбы. Решили, что без поддержки те сами замёрзнут и вымрут.

— Но они не замёрзли?

— Куда там! Ребята оказались на редкость живучими. Вдобавок у них была огромная фора во времени — тысячелетия, чтобы обжиться и размножиться. К моменту выхода «красивеньких и умненьких» планета уже была равномерно заселена агрессивными и умными хищниками.

— Подожди… Хочешь сказать, они встретились?

— О да. Деградация пошла семимильными шагами. «Бракованные» гены оказались агрессивнее и проще. Они вгрызались в идеальную структуру и разрушали её изнутри. Представь: чистый код идеальных людей против мутного, агрессивного кода «недоделанных». Это как смешать элитное вино с болотной жижей.

— Так вот почему мы такие… разные?

— Эрари знали, что снаружи есть дикари. Но что было делать? Купола надо было убирать. Людей выпускать. Была надежда на то, что умные придумают оружие, построят крепости и просто вытеснят или ассимилируют диких. Инженеры верили, что «умный софт» победит «животное железо». Только они не учли, что тупеть проще. Что «жижа» просто растворит в себе «вино».

Короче говоря, получилась гремучая смесь. Полудикие люди начали эгоистично сгребать всё под себя и убивать соседей. Это поставило разработчиков в тупик. Они поняли, что закрепить идеал в такой грязи невозможно, поэтому и решили: «Ладно, оставим как есть. Посмотрим, кто в итоге выживет».

— Лира, но в какой момент люди одумались? Как и почему начался наш прогресс?

— Одумались… как же. Да если бы не тот случайный поворот истории, вы бы всё ещё сидели у костра и глодали кости.

Глава 24. Находка

Лира провела ладонью по торцу стола, потом упёрлась в него руками и немного откинулась назад. Слегка наклонив голову, она заглянула под стол и несколько секунд внимательно водила взглядом из стороны в сторону, будто что-то там искала.

— Что ты там высматриваешь? — не выдержал я.

— Игорь, залезь, пожалуйста, под стол.

— Прости, что?..

— Помоги кое-что найти.

Я несколько секунд молча смотрел на Лиру, пытаясь понять, шутит она или нет. Но лицо у неё было слишком спокойным для шутки.

Не понимая, что может скрываться под столом, я отодвинул тяжёлое кресло, нагнулся, встал на колени и залез под стол. Ползая по полу, я ощупал плитки, но ничего, кроме холодного камня и пыли у ножек, не обнаружил.

— Лира, здесь ничего нет. Ты прикалываешься надо мной?

— Есть, есть, — спокойно ответила Лира. — Там должен быть замаскированный под плитку лючок. По периметру лючка есть небольшая щель. Прощупай её тщательно.

Утреннего света не хватало, фонарик в телефоне не работал, поэтому я стал тщательнее шарить рукой по полу. И действительно, через несколько секунд я нащупал едва различимый зазор между камнями.

— Так… подожди…

Я провёл рукой ещё раз вдоль края и ощутил что-то выступающее из щели. Подцепив предмет ногтями за край, я вытащил его и положил на ладонь. Это была обычная круглая шайба. Я смахнул с неё пыль пальцем и попытался рассмотреть в полумраке.

— Нашёл, — сказал я. — Это… обычная металлическая шайба. Миллиметров тридцать в диаметре. Толщина… ну, где-то полтора-два миллиметра. Тебе это надо?

— Да.

Выбравшись из-под стола, я поднялся, положил находку перед Лирой и, отряхивая джинсы, спросил:

— Что за шайба и как она там оказалась?

— Обычная шайба. Скорее всего, осталась после ремонта или выпала у посетителя из кармана.

Лира взяла шайбочку двумя пальцами, покрутила на свету, едва заметно улыбнулась, поднесла её к глазу и взглянула на меня сквозь отверстие. Её лицо вдруг оживилось.

— Вау, ничего себе! Кто бы мог подумать…

— Что там? Можно посмотреть?

— Смотри, если не боишься.

Я взял шайбу и осторожно приложил её к глазу. Сквозь отверстие виднелись стеллажи книг и пустой зал библиотеки. Тогда я протёр глаз, проморгался и приложил шайбу к другому глазу. Покрутил головой, но странностей не обнаружил. Опустив руку, я вопросительно посмотрел на Лиру.

Она разразилась звонким смехом.

— Да шучу я! Это самая обычная шайба! — Лира махнула рукой и, улыбнувшись, продолжила уже серьёзно:

— Прикол в том, что… подобная шайбочка однажды переписала судьбу всей вашей цивилизации.

— Последний раз Эрари были на Земле около семи тысяч лет назад, — сказала Лира, покручивая шайбу между пальцами. — Они проверяли состояние планеты и заодно посмотрели, что стало с вашими одичавшими предками. Несмотря на бесконечные межплеменные конфликты, люди сохранили речь, ритуалы и даже зачатки ремёсел. Но Эрари не заметили никаких признаков накопления знаний или устойчивого развития. Поэтому решили, что люди либо окончательно озвереют, либо ещё очень долго не выйдут на новый уровень разума. На тот момент дикари не представляли никакой опасности для проекта Эрари.

— Опасности?

— Да, — спокойно ответила Лира. — Если прогресс начинается раньше, чем из вида выветривается животное, — получается не цивилизация, а катастрофа.

Она положила шайбу на стол и щелчком подтолкнула её ко мне.

— Обезьяна с гранатой — это опасность для всей планеты.

— И при чём здесь шайба?

— Вокруг лагеря Эрари постоянно крутились ваши предки. Трусливые, вонючие и безумно любопытные. Они боялись близко подходить, но днём и ночью глазели из-за кустов. Чтобы держать их подальше, вокруг лагеря поставили электрическое ограждение. Тем не менее кто-то оказался настойчивым… и кое-что стащил.

— Вот оно что. Наш предок украл шайбочку.

— Я этого не утверждаю. За руку его не ловили. Может быть, это и не он украл, а например, птица. Да и вообще, шайбочка могла сама под камень закатиться. Не в этом суть. Короче говоря, в руки древних людей попала шайбочка. Эрари называли их «электрогайками». Они надевали шайбы на металлические стержни, и те с заданным усилием удерживали конструкцию.

— Как же они умудрились потерять столь важную деталь?

— Игорь, ты что, никогда не терял какой-нибудь болтик во время ремонта? Для них это такая же мелочь. Они улетели, уверенные, что на Земле всё в порядке, и собирались вернуться, как обычно, спустя несколько тысяч лет. Это их естественный интервал между корректировками. Эрари всё ещё не в курсе, что, сами того не ведая, подарили вам ключ к ускоренному развитию.

— Шайбочку… Тоже мне ключ. И что в итоге?

— В итоге железка оказалась в руках у ваших предков. Это сейчас ты и внимание не обратишь на такой пустяк, а тогда… Представляешь, вокруг всё кривое, хрупкое, и вдруг — идеальное кольцо. Прочное, гладкое, с отверстием. Не горит и не ломается. Это не просто предмет — это загадка. Шайба стала символом совершенства.

— Типа смартфон каменного века?

— Круче, — рассмеялась Лира. — Шайбу берегли и передавали как святой артефакт. Тысячи лет она кочевала из рук в руки, пока не попала к человеку, который её не просто хранил, а попытался разобраться, что это такое.

К тому времени люди уже научились добывать и обрабатывать медь. Тот человек стал первым, кто додумался надеть шайбу на медный стержень. И случилось чудо. Когда диаметр отверстия шайбы совпадал с диаметром стержня, она оживала. Шайба вгрызалась в металл и начинала сползать вниз до тех пор, пока не срезала все преграды на своём пути.

Для древнего человека это была настоящая магия. Он забавлялся тем, что надевал шайбу на разные стержни и наблюдал, как она проходит по ним и срезает все неровности. Ему казалось, что шайба обладает собственной волей или магической силой.

— Так-то и правда похоже на магию.

— Похоже. А по сути — давление формы. Внутри шайбы замкнутый ток. Когда геометрия совпадает, энергия выстраивается вдоль оси. Дерево, ткань или плоть её не интересуют, только металл. Поэтому, например, пальцу в отверстии ничего не грозит. Но на гладком металлическом стержне шайба ведёт себя как живая. До тех пор, пока…

— …он её не сломал, — пошутил было я.

— Нет. Сломать шайбу невозможно. В общем, он доигрался и случайно отправил радиосигнал. Очень слабый, но чистый электромагнитный импульс, который и свёл с ума мой навигатор.

— Первый радиосигнал с Земли… Из каменного века.

— Это был уже не каменный век. Я же сказала, что он с медью баловался, — поправила Лира. — Сигнал был побочным эффектом. При определённом сочетании штыря и шайбы конструкция излучает импульсы. Они направлены параллельно оси вращения. Я очень долго искала источник сигнала, и в результате обнаружила того бородатого радиолюбителя. Пришлось незаметно забрать у него «магическую шайбу».

— Украла украденное.

— Можно и так сказать. Но главное — я нашла вас.

— Лира, расскажи ещё о шайбе. Если она была заряжена электричеством, то почему не била током?

— Шайба — это небольшая энергетическая ячейка. Я назвала её «аккумуляторной гайкой» для упрощения. Фактически — это тороидальная батарея, внутри которой движется плазма.

— Тороидальная… Как «пончик»?

— Да. Только вместо сахара в ней ионы и электроны. Замкнутый ток бесконечно бежит по кругу.

— А как его туда загоняют? Через круглые розетки?

— Нет, — рассмеялась Лира. — Шайба заряжается через индукционное поле. Внешняя катушка «подталкивает» ток внутрь. Убираешь катушку — ток продолжает бежать. Когда нужна энергия, достаточно разместить рядом другую катушку и слить столько, сколько нужно. Энергия держится благодаря особенностям корпуса.

Корпус шайбы сделан из металлического водорода. Квантовые спины всех атомов ориентированы относительно друг друга, замыкаясь в структуру, в которой нет выхода наружу. Эта согласованность не требует энергии. Она сама создаёт условия, при которых энергия остаётся внутри. Внутренняя поверхность формирует замкнутый объём, в котором спины атомов расположены «стрелочка к стрелочке».

Такая водородная батарея не светится и не издаёт звуков. Она не тратит энергию на саму себя. Её невозможно случайно разрядить. Нельзя взломать. Она не перегревается и не взрывается. Короче говоря, она просто ждёт, когда к ней подключатся, чтобы отдать ровно столько, сколько нужно.

Да, и самое главное — она сохраняет заряд тысячелетиями. У Эрари, почти вся система питания и поддержания жизни основана на использовании таких водородных батарей, наполненных плазмой под экстремальным давлением.

— Обязательно под давлением? Эта шайбочка ещё и взорваться может?

— Нет. Чтобы она взорвалась, надо сильно постараться. А без давления никак. Внутри шайбы не просто плазма, а водород с высокой электронной плотностью. При высоком давлении электронам становится тесно. Их потенциальная энергия падает. Атомам становится сложно удерживать электроны. Электроны легко отделяются и увлекаются потоком плазмы. В результате весь объём заполняется свободными электронами и возникает сверхпроводимость.

— Даже так… Ничего себе шайбочка для забора. Вот бы нам такие батарейки.

— Да, батарейки и правда отличные. Хотя для Эрари они обыденность — для вас… пока сказка. Но принцип работы в общих чертах, я рассказала: вместо химии — умная архитектура физических законов.

— Ну и дела. Но я не вижу связи, как эта находка могла повлиять на всю нашу цивилизацию. Рано или поздно люди всё равно сами бы нашли железо и сделали колесо. Разве нет?

Выслушав мой вопрос, Лира взяла шайбочку, поставила её на ребро и щёлкнула по ней ногтём. Шайба покатилась по столу и с характерным звуком ударилась об основание настольного светильника.

— Может быть, может быть… Только ты упускаешь один важный момент. Если бы сейчас из дальнего угла зала ты услышал подобный металлический щелчок, ты бы обернулся?

Я согласно кивнул.

— Вот и я тоже. Если бы не тот улетевший в космос сигнал, вас бы ещё долго никто не нашёл. Большая удача, что тот писк услышала я, а не Эрари.

— И чем же древние люди так сильно тебя зацепили?

— До встречи с вами я собирала материалы о различных формах жизни. О стаях, охоте, выживании… Не спорю, это тоже бывает красиво. Местами даже интересно. Но в дикой жизни всё предсказуемо и просмотрено до дыр. Все животные решают типовые задачи.

Она подняла на меня взгляд.

— Именно в людях я впервые заметила странные, нелогичные мотивы поведения… Вы делаете вещи, которые не связаны с выживанием. Рискуете без необходимости. Запоминаете то, что не даёт прямой пользы. Возвращаетесь к одним и тем же местам. Что-то чувствуете и вспоминаете. А некоторые… даже ищут смысл жизни.

Ваша нелогичность — это то, что по-настоящему цепляет моих подписчиков. Когда в нелогичных действиях появляется скрытый смысл, начинается история, за которой хочется следить.

Когда я поняла, что Эрари временно потеряли вас из виду, я и забрала проект себе. А чтобы вы развивались быстрее, я время от времени подбрасываю вам различные идеи.

— Ну и как, на твой взгляд, можно ли сказать, что эволюция человека завершена? Если мозг дальше не растёт, значит, мы достигли предела совершенства.

— Совершенства… — усмехнулась Лира. — Нет. Что ты. Код не реализован даже наполовину. Одна из целей экспериментов Эрари состоит в том, чтобы продвинуться как можно дальше.

Потерянная шайбочка слишком рано раскрутила колесо прогресса. Так совпало, что вы остались без присмотра и, как котята, которых заперли в кладовке с клубком ниток, запутались в технологиях. Сделав резкий прыжок от обезьян к людям, вы не обманули код, поэтому сейчас и откатываетесь назад, к своей реальной сущности.

Конечно, есть небольшая вероятность, что люди смогут удержаться на этом этапе и перестанут деградировать, но реальность пока говорит об обратном. Оказавшись в тепличных условиях, вы перестаёте думать.

— И что теперь делать? Люди смогут сами выпутаться?

— Ответ на этот вопрос — это одновременно и ответ на то, зачем я здесь. Хочется верить, что конструктор станет для людей не просто набором странных деталей, а новой шайбой. Сначала он покажется вам сложным и непонятным, но его сложность — не преграда. Это один из путей к сотрудничеству и обмену идеями. К коллективному разуму, который у вас пока находится в зачаточном состоянии.

— Лира, прости, что перебиваю, — вмешался я. — О конструкторе, мы, надеюсь, ещё успеем поговорить… Расскажи ещё о шайбочке. О технических подробностях. Как она держит энергию? Как заряд бегает по кругу и не рассеивается? Если Эрари применяют такие шайбы для строительства обычных заборов, то, кто знает, может быть, и люди смогут создать нечто подобное.

— Расскажу, мне не жалко. Только не обольщайся — вам это пока не по зубам.

— Ну ничего — попробуем, — возразил я. — Ты сказала, что шайба сделана из металлического водорода. Как это? Водород же, вроде, газ.

— Да, обычно водород — это лёгкий газ, но под высоким давлением он сжимается до такой степени, что встаёт в решётку и обретает самую крепкую структуру в вашей реальности. Самое сложное — поймать правильную геометрию давления и посадить водород в кристаллическую «тюрьму». Попади он тебе в руки, ты бы решил, что это обычная железка. Конечно… если он не заряжен. Металлический водород — это лишь корпус батарейки. Самое вкусное — внутри.

— И что там внутри?

— Тоже водород, но только уже в виде плазмы. Его молекулы распадаются. Электроны отрываются от своих атомов и начинают двигаться между протонами. Образуется единое электронное поле, и то, что было газом, становится проводником. И не просто проводником, а тёплым сверхпроводником.

— И как научиться делать такие батарейки?

— Для начала попробуйте сделать пористый генератор на основе структурированной сверхпроводящей материи. Такая энергетическая установка генерирует электричество за счёт взаимодействия ионизированного газа с магнитным полем внутри пористой структуры. Пористая структура генератора похожа на губку — трёхмерную структуру с множеством микроканалов, через которые проходит ионизированный газ.

Корпус нужно делать из сверхпроводящего, термостойкого и устойчивого к эрозии материала. В идеале — металлического водорода. Корпус направляет токи и снимает напряжение с объёма, а не с поверхности. Рабочее тело — ионизированный газ. В идеале — водород, хотя, может быть и аргон или гелий с добавками. Газ ионизируется при нагреве свыше 2000 °C.

Тепловой источник — любой. Геотермальный, ядерный или солнечный концентратор. Магнитное поле создаётся сверхпроводящей обмоткой. Поток газа для генерации электрической движущей силы направляется поперёк магнитного поля. Подключённый к губчатой структуре контур для съёма энергии должен собирать микротоки в интегрированную выходную линию.

— Лира, ты с кем сейчас говорила? — Я попытался скрыть за шуткой своё полнейшее непонимание. — Я не сомневаюсь, умные люди что-то из этого поймут, и всё же можешь проще объяснить.

— Есть явления, не имеющие простых объяснений. Я и так стараюсь передать суть простыми словами. Плазма, проходя через пористую проводящую среду в магнитном поле, индуцирует вихревые токи. За счёт особой архитектуры среды эти токи не гаснут, а складываются в стабильное выходное напряжение. Ток возникает как сумма микроскопических ЭДС по всему объёму.

Отсутствие движущихся частей — это надёжность конструкции и высокая удельная плотность энергии. Если задействовать эффекты управляемой плазменной проводимости, рекомбинации и локальной компенсации полей, то считай, дело в шляпе.

— У-пу-пу. Я, наверное, совсем тупой и вообще ничего не понял из того, что ты наговорила. А можно ещё проще? Я переживаю, что не смогу это всё пересказать.

— Об этом не переживай. Ты всё запомнишь. Хватит об этом волноваться. Хорошо?

— Хорошо.

— Так… попробую объяснить максимально просто. Помнишь, на уроках физики вы двигали магнит в катушке и от этого загоралась лампочка?

— Очень смутно.

— А теперь вообрази, что не нужно ничего двигать, чтобы лампочка горела. Представь губку. Не простую, а такую… пористую. Из проводящего материала. Внутри — множество крошечных каналов. Через каналы идёт заряженный газ, подогретый до нужной температуры. А поперёк потока — стабильное магнитное поле.

— Так… — Вроде бы немного понял. — Ток снимается не с катушки, а…

— …со всей структуры. Каждая пора губки работает как микрогенератор. Работа миллионов крошечных генераторов складывается. И всё это — без движения. Плазма сама проходит через структуру, как сквозняк через занавеску.

— И ничего не сгорает.

— У вас — сгорает. Поэтому и нужен как минимум металлический водород.

— И сколько энергии может выдавать такой генератор?

— Зависит от площади и теплового потока. Небольшой модуль, размером с обогреватель, может питать космический спутник. Большой — весь корабль. Важнее другое. Люди думают, что энергию надо добыть, взрывать, переработать. А её можно просто… вынимать из потока.

— Невероятно. Но… как-то уж очень сложно.

— Это реально сложно. А для Эрари — пустяк, — усмехнулась Лира. — Это вам нужно стучать молотками, плавить, шлифовать… Эрари давно отказались от примитивных технологий и работают не с железками, а с управляемыми связями частиц, гравитацией и полями. Там, где вам нужен завод, им достаточно компактного конфигуратора.

— Вот бы подержать такую шайбу в руках. Как ты думаешь, я бы догадался, что это их умная гайка?

— Я бы не советовала с ней играть. Если надеть шайбу на точно подходящий металлический стержень, то вся энергия формы становится вектором и возникает неконтролируемое ускорение объекта.

Это движение — не инерционное, а структурное: форма получает направление, и вся замкнутая энергия реализуется в импульс. В такой момент шайба способна двигаться сквозь любые препятствия. По силе воздействия это сравнимо с гиперзвуковым снарядом.

— Если эти шайбы так опасны, то как с ними работали Эрари?

— Так они соблюдают меры предосторожности. На внутреннем ребре шайбы имеется несколько выступов, которые препятствуют опасному совпадению размеров. Чем точнее совпадают размеры и чем больше внутренний заряд, тем сильнее шайба давит на стержень в процессе движения.

Давление шайбы диаметром двадцать миллиметров достигает десятков тонн на квадратный сантиметр. В такой момент ничто не может удержать её на месте — шайба двигается вперёд, пока её геометрия «совпадает» с осью проводника.

— Можно как-то определить, что это не просто железка?

— Легко. Из-за вращающегося тока шайба ведёт себя подобно гироскопу. При попытке изменить её ориентацию она немного сопротивляется, стремясь сохранить ось вращения. Это делает заряженную шайбу «тяжёлой на поворот» и непредсказуемой при броске. При резком движении она «отстаёт» или даёт ощущение запаздывания.

— А если её бросить?

— Если бросить, то она полетит не туда, куда целишься. Её инерционность ощущается как живой вес. При покое она лёгкая, а при резком движении становится тяжелее. Ещё возможна микровибрация и едва уловимая пульсация корпуса при флуктуациях тока, но это слабо проявляется в условиях земной гравитации.

Вблизи шайбы, особенно в сухих условиях, скорее всего можно уловить лёгкий озоновый запах или «пульсирующий воздух». Но это я лишь предполагаю, так как сама не имею обоняния.

— Эх, Лира, слушаю я тебя и понимаю, что люди находятся на самом примитивном уровне работы с материей.

— Всему своё время. Научитесь. Для начала попробуйте освоить маскировку положительного заряда ядра. Я имею в виду не смену числа протонов, а перезапись его поведения. Попробуйте создать условия, в которых электронные оболочки «увидят» не настоящий заряд, а исправленное поле, сформированное устойчивым включением в атомную структуру. Ну и присмотритесь к стабильным тяжёлым частицам с отрицательным зарядом. Они умеют вписываться в структуру атома.

— Что-то вроде подделки вещества?

— Не подделка, скорее, маска. К примеру, уран замаскированный под золото. Снаружи — золото. В спектре — золото. А под маской — уран. Это возможно, если изменить локальные условия взаимодействия, не касаясь ядра напрямую.

Лира немного призадумалась и добавила:

— Конечно, всё это лишь вектор для размышления. У тех же Эрари совершенно иной подход. Когда им нужен конкретный химический элемент, они просто создают его конфигурацию в Эоне.

— Выходит, наша химия, по сути, — это грубая сила, а у Эрари — настоящая магия.

— Для меня магия — то, как мелочь вроде этой шайбы изменила всю вашу цивилизацию, — сказала Лира и надела шайбочку на указательный палец.

Я задержал взгляд на её руке. Лира крутила шайбу на пальце, и это движение натолкнуло меня на мысль.

— Подожди. А какого размера была потерянная шайба?

— Примерно такая же.

— И на палец налезла бы?

— Да. Хотя пальцы бывают разные.

— Так это же кольцо всевластия, — сказал я и рассмеялся.

— Ты зря смеёшься. Дикари реально поклонялись креплению для забора. Знаешь, что общего между шайбой и конструктором?

Глава 25. Наблюдатели

— То, что они связаны с пришельцами?

— Я не об этом. Их объединяет одна идея: даже маленькая вещь способна изменить мир. Когда-то эта шайба стала источником вдохновения для новых открытий. Конструктор — это тоже не готовый ответ на все вопросы. Он — зеркало разума. Чем сильнее стремление его понять, тем больше секретов он открывает.

— Ты не преувеличиваешь? Это же всего лишь пластиковая игрушка.

— В масштабах Вселенной все ваши достижения — игрушки. Любое конструирование — сложный познавательный процесс. С его помощью мозг учится анализировать, синтезировать, классифицировать и обобщать информацию. Конструктор не только развивает пространственное мышление, но и помогает находить связи и выделять существенные признаки.

— Лира, проще говоря, конструктор заставляет шевелишь мозгами. Это я понял. Меня смущает то, что вся твоя стратегия защиты людей от Эрари основана на музыке, книгах и конструкторах. Серьёзно — как подобные пустяки что-то изменят в людях? Это же просто детский сад. Неужели нет более надёжного способа?

— Вот чем-чем, а грубой силой вы точно ничего не добьётесь. Надёжные способы у Эрари. Перезагрузят проект и начнут заново.

Она на секунду замолчала, глядя куда-то сквозь меня, а затем добавила:

— Если простая шайбочка сдвинула лавину событий, то и такие конструкторы сработают. Должны сработать.

— А если Эрари, скажем так, не впечатлятся?

— Ну, по крайней мере, они вас не уничтожат, — ответила Лира. — Более вероятно, что Эрари ограничатся отключением электричества.

— Как?

— Изменят параметры магнитного поля планеты. Генераторы остановятся, а возмущения в ионосфере нарушат радиосвязь. Без электричества и связи большая часть техники превратится в бесполезный хлам. Люди, конечно, выживут, но цивилизация откатится на столетия назад.

— Хотя бы так. Я-то думал, они нас просто выпилят.

— Зачем уничтожать то, на что ушло миллиарды лет? Нет. Можно немного подправить и продолжить наблюдение.

— И какие будут последствия?

— Когда исчезнет связь, вода и еда, начнётся паника. При вашей плотности населения и нехватке ресурсов вы очень быстро одичаете. Вспомни деревню, в которую мы попали после динозавров. Вот туда вы и вернётесь.

Я смотрел в красивые глаза Лиры и не чувствовал угрозы. Скорее наоборот: от неё исходило странное спокойствие.

— Лира…, а сколько у людей осталось времени?

Она широко улыбнулась и толкнула меня пальцем в бок.

— Расслабься. На твой век хватит. У вас ещё есть время. Занимайтесь наукой. Развивайтесь. Только будьте осторожнее в космосе. Особенно в радиусе нескольких сотен тысяч километров от Земли. Мало ли, вдруг заденете их наблюдательную станцию.

— Рядом с нами их станция?

— Конечно. Как без неё?

— Час от часу не легче… Как её найти?

— Эй-эй, осторожнее с желаниями. — Лира выставила ладони вперёд. — Найти сферу… Ты совсем? Наоборот: старайтесь меньше шуметь. Искать её бесполезно. Вы и не сможете её обнаружить.

— Зачем она нужна?

— На всякий случай. — Лира пожала плечами. — Например, чтобы в Землю не прилетел камень или не приблизился объект с большой гравитацией. Для чего ещё — я не в курсе. Главное — пока тихо.

— Ничего себе новости. — Я сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Значит, вероятность визита Эрари не такая уж и теоретическая?

— Игорь, я ведь не сидела сложа руки. Сделала вокруг станции отражающий экран. Наблюдатели думают, что их отчёты исправно уходят в центр управления. Хочешь послушать их разговоры о Земле и людях?

— Так они что, уже знают о людях? И даже нас видят?

— Не парься. Это просто станция с несколькими инженерами. Они находятся в замкнутом пространстве. Под моим полным контролем. Их отчёты никуда не уходят. По регламенту они не могут действовать без внешнего указания или реальной угрозы безопасности. Ну так что, ты хочешь их послушать?

— Давай.

Лёгкая музыка постепенно стихла, и в тишине библиотеки раздался мужской голос. Ему ответил второй. Они спокойно обсуждали происходящее на Земле — так, словно речь шла не о людях, а о каком-то научном эксперименте.

Когда разговор закончился и музыка вернулась, я ещё некоторое время сидел молча и переваривал услышанное.

— Это… настоящий разговор? — наконец спросил я и посмотрел на Лиру.

Она кивнула.

— Ты уверена, что они сейчас не запустят эту свою коррекцию?

— Абсолютно. Я же сказала — всё под контролем.

— Страшновато. Можно я напишу об этом разговоре?

— Пиши. Всё равно никто не поверит.

— Тогда, пожалуй, я поставлю его в самое начало. Надеюсь, на читателей он тоже произведёт впечатление.

Лира улыбнулась.

— Хороший ход.

— Лира, а если Эрари узнают о твоих проделках… Тебе за это не влетит?

— Мне? Пфф. Они ничего мне не сделают. Максимум — перестанут со мной контактировать. А я хочу сохранить возможность высказаться в вашу защиту.

— Почему люди не видят их станцию? Она маленькая?

— Вы любите измерять футбольными полями, так вот она — примерно в пару таких полей в поперечнике. Идеальный шар. Оболочка из линия служит щитом от внешних угроз. Любое излучение просто обтекает её.

— Что такое лирий?

— Не лирий, а линий, — поправила Лира. — Углерод, только с особой топологией. У линия много полезных свойств. В том числе и невидимость.

— Блин… ничего себе. То есть углерод может делать предметы невидимыми, а мы из него карандаши делаем?

— Карандаши — тоже неплохо. Умение проводить прямые линии — уже большое достижение для животных. Атомарная структура линия — углеродные цепочки. В отличие от графена, у линия нет пи-электронных облаков, которые обычно мешают фотонам. В его упорядоченной решётке свет проходит без рассеивания. Электроны двигаются строго вдоль оси и не взаимодействуют с поперечными волнами. В результате — полная прозрачность. Структура линия искривляет свет вокруг объекта и проецирует фон на противоположную сторону. Поэтому и получается эффект невидимки.

— Как в фильме «Хищник»?

— Точно. Кстати, очень удачное сравнение. Я когда увидела это в фильме, тоже подумала о линии.

— А что мешает людям им пользоваться?

— Сложность синтеза. Без конфигуратора линий не собрать в устойчивую структуру. Маленькие фрагменты можно, да и те только внутри углеродных нанотрубок. Не получится сначала делать из него нити, а затем вязать из них космические корабли, — усмехнулась Лира. — Но я бы не сказала, что всё безнадёжно. Пробуйте. Может, и у вас получится.

— И что, возможна будет даже шапка-невидимка?

— Это мелочи. Так, один из побочных эффектов. Главная ценность линия в другом.

— В чём же?

— Например… Например, на его основе можно создавать бионические тела. Нейроинтерфейсы с передачей данных со скоростью мысли. Искусственные мышцы, генерирующие энергию. Квантовые компьютеры с проводами, передающими кубиты без потерь. Броню нового поколения. И, конечно, невидимость.

Последнее слово повисло в воздухе — а самой Лиры уже не было. Я оглянулся — никого.

— А если и этого мало — линий ещё и тёплый сверхпроводник, — раздался голос Лиры у меня за спиной.

— Ты что… пугаешь меня?

— Прости. Не могла удержаться. У тебя такое серьёзное лицо… как на экзамене. Будь проще. Нет никакого линия. Я пошутила.

— Тебя не поймёшь. Я и то думаю: какой ещё линий из углерода. Есть же алмаз, графит…

— Да, да, — согласилась Лира и повернулась в сторону стеллажей. — Всё-то вы знаете. Вон сколько умных книг написали. Только… большинство ваших справочников содержит информацию, от которой мало пользы не то что в будущем, а даже в настоящем. Все эти игры с химией и чудо-материалами, по сути, — дремучие технологии.

Лира подошла к стеллажу и провела рукой по красивым обложкам. Её ладонь прошла сквозь ряд томов, но они даже не шелохнулись.

— Когда умеешь работать с полями, вся ваша броня превращается в декорации.

— Хороший расклад, ничего не скажешь. С одной стороны, неуязвимые и всезнающие Эрари, а с другой — люди с детским конструктором и книжками.

— Вам не Эрари надо бояться, а самих себя. Мои методы кажутся тебе наивными, но я верю в силу разума. Я верю, что чем больше людей будет вовлечено в науку и творчество, тем быстрее ваша цивилизация станет самостоятельной и придёт к пониманию Эона и Общего.

— Общего?.. Что ещё за общее?

— Думаю, тебе уже очевидно, что ни первый код жизни, ни Эрари, ни я не могли взяться из ниоткуда. Если пользоваться твоим словарём, Общее — генеральный продюсер проекта. А я собираю для него материал.

— Материал… Для чего?

— Для его миров.

— Подожди. Наша Вселенная… внутри Общего?

— Нет. Ваша реальность автономна.

— Так… Приехали. Общее — это что-то вроде внешнего сервера с данными?

— Пример грубый, но довольно точный. Если следовать твоей аналогии, любому серверу нужны данные. Даже самый совершенный сервер не способен достоверно воспроизвести опыт, которого в нём никогда не было.

— И ты передаёшь Общему наши достижения?

— Да. Отбираю. Перевожу. Иногда приукрашиваю материал, если он слишком скучный.

— Продюсер, говоришь… Какой же это продюсер, я бы назвал его…

— Бог?

— Да, но заметь: ты сама это сказала.

— Браво-браво. — Лира легонько захлопала в ладоши. — Блестящий вывод. Чудо божье. По описанию действительно похоже. Выше всего, источник всего, связь со всем. Спору нет — красивый набор. Можно рисовать иконы. Все признаки на месте. Кроме, пожалуй, одного.

— Какого?

— Бог, в вашем понимании, не задаётся вопросами: «Кто он и откуда?»

— А Общее задаётся?

— Ещё бы. И в этом нет ничего необычного. Сознание — это и есть поиск ответов. Я не говорю, что Общее совсем ничего о себе не знает. Просто одно дело — знать себя изнутри и совсем другое — видеть себя со стороны. Для этого Общее и создаёт миры с разными формами жизни. Это его новые точки зрения.

— И люди — одна из таких точек?

— Да. В одной только вашей реальности Эрари создали огромное количество планет, заселённых жизнью. Большинство из них развиваются по обычному сценарию. Медленно и довольно предсказуемо. В лучшем случае в конце концов получается очередная копия самих Эрари.

— А люди?

— А вот люди отличились. Потерянная шайбочка и обрывки вируса разума слишком рано вытолкнули вашу цивилизацию вперёд, создав оригинальную мутацию.

— Это сильно плохо?

— Нет, что ты. Напротив — даже интересно. Для Общего вы стали настоящим открытием.

— А для Эрари?

— Для Эрари… Для них вы — ошибка, которая может уничтожить не только себя, но и всю планету. Они уже сталкивались с подобными сбоями, поэтому вряд ли разделят мой энтузиазм.

— Ты уверена?

— Не уверена, но факты говорят сами за себя. Вспомни ваши фильмы о пришельцах. В них корабли, оружие, технологии… Казалось бы, если цивилизация дошла до столь высокого уровня развития, она должна быть способна к диалогу. Но нет. В ваших историях инопланетяне почти всегда прилетают как захватчики или паразиты.

— Да ладно тебе. Это же просто развлечение.

— Хорошо, если бы так. Только я смотрю на это иначе. Ваши пришельцы — это ваше отражение. Вы берёте собственную историю, страхи, склонность захватывать ресурсы и надеваете на всё это зелёную кожу. Получается обезьяна в летающей тарелке. Практически всё, за что бы ни брались ваши учёные, становится оружием. Видя это, Эрари вправе решить, что вы просто украли будущее.

— Так ведь это их косяк. Они сами потеряли шайбочку.

— Согласна. И с динозаврами они тоже знатно напортачили. Вы тут не при делах. Только какое это имеет значение? Виноваты, не виноваты — для разработчика ваш дикий прогресс просто ошибка в проекте. У него есть стандартные инструкции. Если лампочка не горит, он её выкручивает и ставит новую.

К моменту, когда я вас нашла, люди уже научились добывать и обрабатывать металлы. Было поздно возвращать ваше развитие в прежнее русло. С тех пор я с вами и вожусь. Заодно собираю интересный контент и делюсь им с Общим. Одни только ваши половые отношения и внутривидовая конкуренция — такой театр, что любые Эрари отдыхают. Хотелось бы увидеть следующий сезон.

— И почему ты уверена, что тот же конструктор способен как-то повлиять на Эрари? Они что, будут им играть? Это же ерунда.

— Дело не в этом.

— А в чём?

— Конструктор — одно из доказательств того, что люди способны принять послание и ответить на него осмысленно, через форму. Он показывает, что вы способны быть на одной волне с другим разумом. Только не думай, что конструктор — единственное, что я могу показать Эрари. Конечно, нет. Я собрала много классных примеров.

— Каких?

— Искусство. Музыка. Книги. Техника. Архитектура. Фильмы. Игры. Это целый музей наших достижений.

— Наших? Ты имеешь в виду совместных… Другие не считаются?

— Подожди, — сказала Лира и подняла указательный палец. — У тебя может сложиться неверное представление, будто все ваши достижения появились только с моей помощью. Нет, что ты. У вас миллионы тех же патентов, и большая часть — полностью ваша заслуга. Люди сами умеют искать. Просто иногда я даю импульс и смотрю, что получится. Такие вещи, как конструктор, удобны тем, что я знаю исходный код и могу сравнить его с тем, что получилось.

— Кстати, Лира, насчёт конструктора. Ты мне ещё что-нибудь о нём расскажешь? Что-то более конкретное. Чем именно он должен удивить Эрари?

— Не надо их удивлять. Ты, главное, сделай, а информации для разработки у тебя уже достаточно.

— Достаточно… Я что-то и не заметил никакой информации. Так, общие фразы.

— Я сразу сказала, что не дам тебе готовую форму. Думай. Детали должны соединяться с шести сторон. На разных гранях должны угадываться образы человека и пришельца. В форме должна быть мягкая геометрия, близкая к суперэллипсу. Учитывай структуру алмаза. Ну и про добавку в материал не забудь: без неё конструктор будет просто набором деталей. Короче говоря, у тебя должна получиться гармоничная система связей. Если сработает, значит, есть контакт.

— А его точно можно сделать?

— Точно.

— Да уж. ТЗ как в той сказке, где девушку просили явиться к царю ни голой, ни одетой, ни пешком, ни верхом, ни с подарком, ни без подарка.

— Зато интересно. Время у тебя есть. Пробуй. Я в тебя верю.

Глава 26 Сто четыре с половиной

— И всё же я не понимаю… Если ты уже насобирала целую кучу наших достижений, зачем тебе ещё один какой-то там конструктор? Оглянись — одних только книг сколько написано. Неужели этого мало? У людей есть теория относительности, есть смартфоны, космические корабли…

— Согласна, чертовски круто для обезьян, только всё это — решение ваших собственных проблем.

— А конструктор?

— Представь: люди передали муравьям идею, и те… ответили. Например, выложили из травинок слово «привет». Или крошечный самолётик. Уверена, вы бы иначе на них посмотрели.

— Ну ещё бы.

— Ценность конструктора не в пластмассовом кубике. Эрари не нужно доказывать, что люди умнее тараканов — это и ежу понятно. Для них важнее другое: способны ли вы придумать систему, которая сможет порождать огромное множество сложных структур. Если способны — это уже похоже на попытку заговорить с создателями на их языке.

— Подожди. Но у нас уже есть различные конструкторы. Есть языки программирования. В них из простых элементов и правил получается чёрт знает что.

— Согласна.

— Тогда что особенного в ещё одном наборе кубиков?

— Ещё раз — дело не в кубиках, — сказала Лира и слегка махнула рукой. — Интересно, сумеешь ли ты собрать работающую систему из обрывков чуждой логики. Если да, это будет не просто копирование…

— А что это будет?

— Признак того, что человек способен самостоятельно прийти к той же логике. Одно дело — создать сложную вещь. Совсем другое — получить несколько подсказок и самому дойти до принципа, которым пользуется иной разум.

Я молча кивнул и зевнул.

— О-о-о. Похоже, нам пора отсюда выбираться, — сказала Лира и поднялась из-за стола. — Общее никуда не денется, а вот тебе надо подзарядиться.

— В смысле?

— В прямом. Перекусить и подышать свежим воздухом. Ты, видимо, совсем забыл о времени. Как думаешь, сколько мы уже в Нью-Йорке?

— Не знаю… Часа полтора.

— Почти три часа.

— Да ладно.

— Вот тебе и «Да ладно». Пора проветриться.

— И зачем ты мне напомнила о еде? Теперь есть захотелось. Ну и где здесь можно перекусить в такую рань? Хотя о чём я — у меня и долларов-то нет.

— К чему такие сложности? — спросила Лира. — Вернёмся в Москву. Там как раз уже ближе к обеду.

— Я только за. Неуютно здесь. Что если ты пропадёшь или зависнешь? Непонятно, как мне потом отсюда выбираться. Ни денег, ни паспорта. Да и как я объясню своё пребывание в Штатах?

— Да уж. Ты бы многих озадачил. Но… это исключено. Идём. Предлагаю выйти на улицу с обратной стороны библиотеки: там есть красивое место для взлёта.

Мы поставили кресла в линию, как они и стояли. Лира огляделась и кивнула.

— Супер.

— Лира, я не пойму, чем мы сейчас занимаемся?

— Наводим красоту.

— Но это же всё имитация… Для кого мы выравниваем кресла?

— Ой, не будь таким скучным, — ответила Лира. — Так ведь интереснее.

Она подошла к стене и остановилась возле стеллажа. Несколько секунд смотрела по сторонам, словно выбирая маршрут, потом повернулась ко мне.

— Не будем терять время — пройдём здесь.

— Здесь?.. Сквозь стену?..

Не успел я опомниться, как она схватила меня за руку и потянула к стеллажу. В ожидании столкновения я зажмурился, но ничего не почувствовал. Просто сделал несколько шагов вперёд.

— Готово. Смотри не упади.

Я открыл глаза, и от неожиданности у меня едва не подкосились ноги. Мы висели в воздухе рядом со стеной библиотеки, примерно на уровне пятого этажа. Под нами раскинулись пышные кроны деревьев.

Сквозь листву проступали очертания парка. Этот ухоженный, геометрически идеальный клочок земли выглядел абсолютно чужеродно на дне колодца из небоскребов. Здания полностью перекрывали свет и погружали парк в тень.

Особенно выделялась угольно-чёрная высотка слева — мрачная, с массивным золотым декором и шпилями на крыше. Она была похожа на замок колдуна. Позолота блестела на её башенках и привлекала внимание.

В парке не было ни души. На гравийных дорожках вокруг пустой поляны в беспорядке стояли сотни зелёных кресел. С высоты они были похожи на хаотично проросшие сорняки.

— Офигеть, — непроизвольно вырвалось у меня. — Слушай, Лира, мы ведь никуда не торопимся? Мне очень захотелось пройтись по этому газону. Пожалуйста, спустись вниз на пару минут.

— Уверен? Я уже перешла на реальное время. Там сейчас довольно прохладно. И трава, наверное, мокрая. Хотя… с травой я разберусь.

— Подумаешь — мокрая трава. Быстрее взбодрюсь.

Лира плавно повела сферу вниз — прямо сквозь листья и ветки. Я даже не успел ничего толком понять, как мы оказались на земле. В лицо ударил прохладный утренний воздух. От камня потянуло холодом, и я невольно поёжился.

— Брр… — выдохнул я.

— А я говорила, — сказала Лира и направилась вдоль балюстрады, пробираясь между креслами и столиками.

По небольшой лестнице мы спустились к лужайке и пошли по траве к центру парка. Я шёл за Лирой и смотрел, как травинки, не сминаясь, проходят сквозь её обувь.

— Кстати. — Лира развернулась ко мне и пошла спиной вперёд. — Мы сейчас идём по книгам.

— Что значит «по книгам»?

— Ты не задумывался, где они хранятся?

Я остановился и, указав на землю под ногами, спросил:

— Под нами… склад?

— Да. Мы идём по крыше хранилища.

— Так вот почему здесь этот парк. Я и правда думал, где все книги. В здании одни сплошные читальные залы…

— Под зданием библиотеки тоже есть архивы, но основные залежи — под нами.

Она подняла руку и указала на противоположную сторону поляны.

— Видишь, вон там, рядом с фонтаном, металлический щит? Это технический люк хранилища.

Я направился к фонтану и остановился перед большой металлической плитой. Если бы Лира не сказала, что это люк, я бы принял её за обычную мемориальную доску.

— Классно придумано. Сразу и не догадаешься.

Я ещё немного посмотрел по сторонам. Делать тут было нечего, к тому же очень хотелось есть.

— Ладно, Лира… летим в Москву.

Лира протянула мне руку.

— Авиакомпания «Лира-Эйрлайнс» к вашим услугам. Прыгать в сферу будем с этой железяки.

Мы встали на край щита, и я взял Лиру за руку.

— Раз, два, три!

Оказавшись в сфере, я сел в кресло и от удовольствия прикрыл глаза.

— Устал? — спросила Лира. — Сразу в Москву или ещё полетаем над городом?

— Давай поднимемся метров на двести. Хочу ещё немного посмотреть сверху на Нью-Йорк — на небоскрёбы, на улицы…, а потом сразу домой.

Сфера плавно поднялась над землёй и начала набирать высоту. За кронами деревьев быстро раскрылся небольшой парк-крыша, а следом и весь утренний Манхэттен. В некоторых окнах можно было различить фигуры людей. На гравийной дорожке вокруг парка откуда-то появились два бегуна и уже наматывали круги.

Лира стояла рядом. В белом костюме с золотой окантовкой она выглядела спокойной и собранной. Как будто мы просто ожидали посадки на утренний рейс.

— Ну что, возвращаемся? — спросила она и широко улыбнулась.

Как только я согласно кивнул, небо стало ярко-голубым и в глаза ударил солнечный свет. Осмотревшись, я узнал знакомый московский парк, деревья и скамейку. Лира была в той самой одежде, в которой я впервые увидел её у перекрёстка.

Воздух был горячим и плотным — с запахом асфальта, травы и еды из ближайших окон. Со стороны улицы доносился глухой гул машин. После стерильной пустоты сферы и сонного Нью-Йорка это ощущалось особенно остро.

— Лира, ты не против, если мы вернёмся в шашлычную?

Она одобрительно кивнула, и мы пошли по знакомой дорожке. Навстречу нам шла девочка лет шести. В руках она несла мягкого медведя. Лира немного ускорилась, поравнялась с девочкой и протянула руку к игрушке. Я подумал, что медведь выпадет у ребёнка из рук, но пальцы Лиры прошли сквозь плюшевую лапу.

Когда девочка почти поравнялась со мной, она вдруг остановилась и спросила:

— Скажите пожалуйста, сколько время?

Я посмотрел на часы и невольно усмехнулся.

— Прости, я и сам хотел бы знать. Мои часы сегодня живут своей жизнью.

Девочка задумчиво посмотрела на мои часы и протянула мне медведя.

— Подержите, пожалуйста.

Как только я взял игрушку, она полезла в свой карман и вынула из него огромный смартфон. В детских руках он смотрелся как разделочная доска.

Девочка нажала кнопку и показала мне содержимое экрана.

— Вот это… это сколько? Мама сказала зайти домой в два часа.

— Без девяти два. Через девять минут тебе надо быть дома.

— Спасибо! Так у меня ещё куча времени.

Она радостно затолкала смартфон в карман, забрала у меня медведя и, развернувшись, побежала на детскую площадку.

— Как я и говорила — время относительно, — сказала Лира, глядя вслед убегающей девочке.

— Везёт нынешним детям. В моём детстве пределом мечтаний были электронные часы, а у них смартфоны размером с ноутбук.

— Ну не знаю… — Лира чуть поджала губы и повела плечом. — Бегать с таким кирпичом в кармане…

— Что в этом плохого? Ребёнок на связи. Да и старый гаджет при деле. Или ты можешь предложить что-то лучше?

— Могу. Зачем ребёнку таскать отдельно игрушку и этот кирпич?

— И что ты предлагаешь?

— Объединить их. Мягкая игрушка, а вместо мордочки — съёмный экран.

— Звучит интересно… И технически вполне реально. Разве таких нет? — спросил я.

— Почему-то нет, — ответила Лира. — А теперь представь, что таких игрушек у ребёнка две или три.

— Кстати… Тогда они могли бы разговаривать друг с другом.

— Именно.

— И рассказывать сказки по ролям. Получился бы целый домашний театр.

Мы пошли дальше, а я всё размышлял над идеей игрушки. Разговаривать всё равно было неудобно — навстречу шли люди: Лиру они не видели, и со стороны казалось бы, что я беседую сам с собой.

По дороге я вспомнил о шайбочке. Интересно, заметила ли Лира, как я спрятал её в карман? Пусть это и простая железка, но она была настоящей. Я нащупал её, и холодный металл под пальцами добавил уверенности, что всё происходит на самом деле.

Зайдя в шашлычную, я сделал заказ и прошёл в зал. Лира уже устроилась за знакомым столиком рядом с фотографией свиристеля и внимательно разглядывала себя в настенном зеркале.

Я опустился напротив и выжидающе посмотрел на Лиру. Она продолжала изучать своё отражение, словно стараясь не отвлекать меня от предстоящего обеда. Я негромко постучал пальцами по столу, привлекая её внимание, но Лира даже не моргнула. Наконец я не выдержал:

— Лира, не обязательно ждать, пока я поем. — Сказал я полушепотом. — Так что такое «Общее»?

Она перевела взгляд на меня и приложила указательный палец к губам.

— Тише. Заказ несут.

Когда официант расставил тарелки, я невольно сглотнул — оказывается, проголодался я куда сильнее, чем думал. Дождавшись, когда он отойдёт, Лира щёлкнула пальцами, и время остановилось.

Я принялся за еду. Лира молчала, и это было непривычно. Она взяла со стола салфетку, сложила её пополам, потом ещё раз, потом, кажется, поняла, что занимается ерундой, и положила обратно.

— Мне и сейчас сложно объяснить, что такое Общее. А в самом начале — тем более. Ты бы услышал знакомые слова и решил, что речь о симуляции, коллективном разуме или боге.

— А сейчас… уже не так сложно?

— Тоже непросто. Но теперь ты хотя бы представляешь, на каких пружинах держится ваша реальность. А значит, можешь понять, почему невозможно описать Общее привычными словами. Любое из них сразу сужает смысл.

Она помолчала.

— То, что я скажу об Общем, — гипотеза. Да, звучит странно, особенно если учесть, что я сама его часть. Общее не помнит собственного возникновения. Оно миллионы раз моделировало похожие условия и неизменно получало один и тот же результат. Это делает такую версию очень убедительной, но не доказывает, что именно так всё и было на самом деле.

— Именно как?

— Не так, как на Земле, где сложное начинается с простого. Сначала первая клетка. Затем многоклеточные. Нервная система, мозг, речь, книги, электричество, компьютеры… И вот, где-то там, в далёком будущем, рождается сверхразум.

— В общем… да. Примерно так я себе это и представляю. А Общее как?

— Похоже, всё было наоборот. Сначала разум и только потом материя.

— Неожиданный вывод. Откуда же ему взяться?

— Вот. Ты тоже сомневаешься. Сам по себе твой вопрос правильный. Неудобный, конечно, но чертовски правильный. Общее находится в среде, в которой нет ничего, кроме чистой энергии… Там нет молекул, клеток, мозгов. Есть только поля, напряжения, переходы, устойчивые состояния. И в такой среде возникновение разума неизбежно.

— Неизбежно… Почему?

— Рабочему коду там не нужен носитель. Кодом становится сама конфигурация поля. Она уже имеет необходимые градиенты, резонансные зоны и устойчивые состояния. Если в ней возникает петля из нескольких связанных режимов, они сами поддерживают друг друга.

— Что ещё за петля?

— Как между микрофоном и колонкой. Стоит им «услышать» друг друга — и они начинают визжать, заглушая всё вокруг. Так и возникает устойчивая структура. Один режим раскачивает следующий, тот возвращает сигнал, и волна замыкается сама на себя. Один раз сложившись, этот контур удерживается самостоятельно.

— Ну и как это связано с разумом? То, что образуется связь, — это ведь не рождение мысли.

— Верно. Но у такой связи есть огромное преимущество перед вашей мокрой связью. Если химия — это рукопожатие, то электросвязь — это электронная почта. Это связь без физического контакта и мгновенное взаимодействие на уровне всей системы. Распределённые, а не локальные структуры. Такой жизни не нужно собираться в луже.

Электрические и спиновые структуры — это устойчивые колебательные режимы и стоячие волны. Фактически это готовые гены, которые не надо копировать — они сами себя поддерживают. В органической жизни любой сбой кода приводит к поломке или гибели. А в электрической среде код — это просто очередная конфигурация. В ней наследование похоже на эфир радиостанции, которую можно перенастраивать на ходу. И когда таких сигналов в эфире много, они собираются в устойчивые ячейки памяти.

— Почему обязательно в ячейки?

— Среда сама удерживает их состояние. Сигналы замыкаются в петли, а это уже не шум — это след.

— Получается… память возникает раньше разума?

— Да. Сначала среда запоминает конфигурации полей. Потом сравнивает варианты: усиливает одни и подавляет другие. Процесс примитивный, и на этом этапе никакой разработчик не нужен.

— И поэтому Общее пришло к выводу, что оно образовалось само собой?

— Да. По крайней мере, так происходит во всех симуляциях. Всякий раз образуются устойчивые ячейки памяти. Главная фишка среды в том, что в ней нет привычных вам измерений. Среда настолько многомерна, что все элементы словно находятся в одной точке и потому связаны напрямую. Их конфигурации не перебираются по цепочке, как на ваших компьютерах или в процессе земной эволюции. Все возможные сочетания возникают одновременно. Поэтому рождение такого носителя для разума больше похоже на вспышку.

— И не надо ждать миллиарды лет?

— Не надо.

— Сразу готовый разум?

— Нет. Разум возникает тогда, когда таких ячеек становится слишком много. В момент, когда они начинают отражать не только внешние сигналы, но и друг друга, система наконец-то распознаёт саму себя. Вот в этот момент всё и включается.

— Мгновенно?

— Почти. Понимаю, звучит дико, но это просто другая реальность. Без времени и пространства.

— Ну и зачем Общему наша… тормозная Вселенная?

— Представь: у тебя нет глаз, ушей, носа, кожи… Нет ничего, чем можно зацепиться за внешний мир. Упс… внешнего мира, кстати, тоже нет. Но при этом у тебя офигеть какой крутой мозг. И что толку? Как бы ты понял, что ты вообще существуешь?

— Звучит безумно.

— Точнее и не скажешь. Познать себя — сложнейшая задача. Даже люди, у которых вроде бы всё для этого есть, умудряются терять себя. Вот и Общее нуждается в ограничениях. Ему необходима точка опоры, чтобы оттолкнуться и вырваться из пустоты.

— И такой точкой стала наша реальность?

— Да. Ваш тормозной мир — с его временем, гравитацией, тремя измерениями и мокрой химией — создаёт идеальные, замедленные связи. В подобных реальностях Общее способно чувствовать и растягивать удовольствие.

Я замолчал, переваривая эту мысль.

— Тогда почему оно создало нашу реальность такой… мягко говоря, дурацкой? Так-то, если посмотреть на космос, вообще не похоже, что здесь создавалась удобная среда для зарождения разумной жизни. Скорее наоборот.

— В точку. Действительно, если разум изначально возник среди чистых электрических полей, зачем создавать химию, утяжелённую телами, водой и гравитацией? Ответ прост: ваша реальность — это эмулятор простейшей среды. Тяжёлый аналоговый компьютер, собранный из влажных деталей. Он греется, шумит и зависает. И всё это… благодаря воде.

— Ага. Значит… всё крутится вокруг воды?

Лира уверенно кивнула.

— Да. Именно вокруг воды. Создать реальность для зарождения жизни — значит создать условия для сборки. Ваша Вселенная — набор одинаковых кубиков. Основная сложность в том, что из них нужно собрать две противоположные версии одного конструктора: для живой и для неживой природы. В неживой материи связи должны быть стабильными.

Совсем другое дело — жизнь. Она невозможна там, где всё намертво склеено. И в то же время жизнь невозможна, если ничто ни за что не держится. Необходима особая среда, в которой элементы могут менять роли. Сегодня водород — часть воды, завтра — органической молекулы, послезавтра — участник реакции. Углерод может быть топливом или памятью. И так — практически со всеми элементами.

С жизнью всё очень сложно. Возьмём, к примеру, Общее. Оно находится в среде, которая сама по себе способствует образованию сложных связей. Основная проблема Общего — как собраться с мыслями.

— А у нас?..

— У вас этой среды изначально вообще нет. Поэтому главный инженерный вопрос стоял так: как в вашей реальности создать такой универсальный «бульон»?

Если просто вывалить все детали конструктора на каменный стол, они так и будут лежать кучей. Каким бы дружелюбным ни был ваш углерод со своими четырьмя руками, он не может пересобираться в статичной среде. Общее искало такую среду, в которой материя становится подвижной. И вот, путём перебора бесчисленного количества вариантов базовой частоты, была найдена та, при которой собиралась идеально кривая молекула воды.

— Что значит… кривая?

— То и значит. У воды угол между связями водорода и кислорода — примерно сто четыре с половиной градуса. Именно из-за этой на первый взгляд незначительной асимметрии её молекула становится полярной. Один край немного положительный, другой — немного отрицательный.

— Ну и что с того?

— А то, что благодаря такой форме молекулы воды лишь слегка цепляются друг за друга своими водородными связями. Это и наделяет воду целым букетом уникальных свойств.

— Каких, например?

— Комфортная для жизни температура плавления и кипения. Гигантская теплоёмкость. Поверхностное натяжение. Лёд, который легче жидкой воды. Это не просто набор для фокусов. Всё это — условия, при которых ваши клетки не варятся от малейших перепадов температуры, а замёрзший водоём не превращается в ледяной гроб до самого дна.

— Подожди… — Я взял со стола кружку, зачерпнул немного чая и приподнял ложку, задумчиво рассматривая, как капли падают обратно. — Вся наша реальность подстраивалась под воду?

— Да. Вода — это материальный аналог той среды, в которой существует само Общее. Главная сцена для динамической химии. Проще говоря — для жизни.

— А всё остальное?

— Остальное… детали конструктора. Вода помогает им встречаться и разъединяться, переносит заряды, охлаждает, окружает ионы. Она заставляет одни молекулы прятаться от неё, а другие — тянуться к ней. Жизнь способна развиваться только в воде.

— Опять конструктор. Ну хорошо, и как же собиралась жизнь?

— Когда есть вода, остальное — дело техники. Углеродные цепочки оказались идеальной флешкой для информации. Общее записало на них базовый код и вложило его в ядра первых биороботов.

— Роботов? Ты имеешь в виду бактерии?

— Нет. Это были ещё не бактерии. Чтобы запустить простейшую самокопирующуюся систему, нужно соединить около двух сотен нуклеотидов. Так получается пока ещё не ген, а прототип молекулярной машины. Когда стартап стрельнул, начался процесс доработки кода и усложнения софта. На основе этой технологии Общее создало Эрари, а затем передало им код и навыки производства живых биороботов. С тех пор Эрари распространяют жизнь во всех уголках вашей Вселенной.

Трёхмерная реальность с линейным временем — это сплошные палки в колёса. Общее не усложнило мир, а, напротив, сделало свёртку. Оно сократило количество измерений, ограничило дальность связей и ввело задержки. Органический носитель для разума далёк от идеала. Он медленный и смертный. Вы платите временем за право существовать. Именно это придаёт значение каждому событию. Ваши ошибки — золото для Общего. Ему просто неинтересно знать ответы заранее.

— Прости, что перебиваю, — вмешался я. — У людей, кстати, тоже есть такой прикол. Недавно видел в интернете японское шоу: люди в резиновых комбинезонах карабкаются вверх по скользкой лестнице. Засмотришься. Никогда не знаешь, чем всё это кончится, и поэтому оторваться невозможно.

— О да, видела. Вся суть вашей «мокрой» эволюции в одном шоу. Кстати, подобные развлечения — отличный пример того, что люди уже давно вышли за рамки обычных флешек для передачи информации. Эрари создавали ваши тела не для вашего личного счастья или шоу со скользкими лестницами. По их задумке человек — просто контейнер-марафонец. Его задача — принять эстафету, добежать до финиша, передать генетический код и уйти доживать свой век.

— Даже если так, я — это я, а не просто контейнер!

— Ты сам только что озвучил то, в чём ваша основная проблема. Люди упрямо цепляются за индивидуальность. Вы боретесь за право быть несовершенными и самостоятельными. Человек воспринимает индивидуальное сознание как вершину развития только потому, что ничего более высокого он не переживал.

— Неужели это того стоит? — спросил я. — Я не хочу делиться своими мыслями с окружающими. Да и они тоже.

— Это от того, что люди привыкли делить на своё и чужое. Разум — это выход материи за свои пределы. Он един, и любое деление для него — это создание границ. Да, я согласна, по своей природе мы разные. Но когда доходишь до высшего уровня понимания, все барьеры исчезают. Нет «людей» и «пришельцев». Есть разум, который учится и впитывает всё самое лучшее. Есть «мы».

— Ну не знаю, о каких таких «мы» ты говоришь. Ты вся такая идеальная. Всё знаешь и всё умеешь. О каком равенстве может идти речь?

— Всё да не всё, — поправила меня Лира. — Я не знаю вкуса земляники. Не знаю, как пахнет свежий хлеб. Для меня ваши органы чувств — не примитивная биология, а уникальная форма доступа к реальности.

— Никогда не думал, что запах хлеба может быть преимуществом.

— У вас вообще очень много преимуществ, с которыми вы обращаетесь так, словно нашли их в куче мусора. Ваша вселенная чувств бесконечно разнообразна. Это ваше основное отличие от жителей других реальностей. И, разумеется, главная ценность для меня как для блогера.

— Ясно, — усмехнулся я. — Люди — это источник вкусного контента.

— Стой, стой, — Лира подняла палец. — Дело же не только в физических ощущениях. Вы обладаете удивительной способностью превращать события в истории, чувства — в музыку, а переживания — в образы. Вы создаёте то, чего до вас не существовало. Поэтому ваш контент — редкий и дорогой ресурс. Посмотри, какой любовью у вас пользуются актёры, музыканты и спортсмены. Так что — контент рулит.

Я уже хотел было задать очередной вопрос, как вдруг заметил за окном кота. Он сидел рядом с припаркованной машиной. Светлая шерсть, тёмная морда, пушистый хвост.

— Лира, включи, пожалуйста, время.

— Зачем?

— Посмотри. Видишь там у машины сидит кот? Это же тот самый кот… из объявления.

Лира повернулась к окну и тоже увидела кота.

— Хорошенький. Иди скорее, а то ещё под машину попадёт.

В следующую секунду шашлычная ожила. Зазвучали голоса людей. Звякнула посуда. С улицы донёсся шум проезжающих машин. Я поднялся и пошёл к выходу. Пока я добирался до двери, кот пропал. Я заглянул под машину, обошёл соседние легковушки, посмотрел за клумбой и под лавкой. Пусто. Кот как сквозь землю провалился.

Я ещё минут пять походил между соседними домами и вернулся в шашлычную. За нашим столиком никого не было.

Я подошёл к столу и внимательно осмотрел зал. Лиры нигде не было.

— Лира… ты где? — спросил я шёпотом.

В ответ — тишина.

Я ещё раз оглянулся и даже зачем-то заглянул под стол.

— Лира! — позвал я чуть громче.

— Вы что-то хотели? — неожиданный мужской голос с явным восточным акцентом заставил меня вздрогнуть.

Я поднял голову. Рядом со столиком стоял официант.

— А… нет, простите, — я на секунду растерялся. — Вы не видели здесь девушку в белом?

Мужчина посмотрел на меня с лёгким недоумением.

— Какая девушка?

— Блондинка. Я сидел с ней за этим столиком.

Тут я понял, что сморозил глупость. Конечно, он не мог видеть Лиру. Мужчина вопросительно посмотрел на свободный стол, потом снова на меня.

— Не знаю. Я такую девушку не видел.

— Точно не видели?

— Что вы от меня хотите? Люди ходят, я работаю. Красивую девушку-блондинку я бы заметил. Тебя помню. Ты сегодня уже приходил. — Он отступил на полшага, явно чувствуя неладное.

— И я всё время сидел здесь один?

Мужчина пожал плечами.

— Я не знаю, дорогой, всё время или нет. Девушку не видел. Тебя видел. А девушка — нет. Если красивая девушка в белом сидит, я бы точно запомнил.

Выйдя на улицу, я постоял у двери и ещё раз взглянул через стекло на наш столик. Официант торопливо протирал пустую столешницу и краем глаза поглядывал в мою сторону. Мне ничего не оставалось, как пойти домой.

Из фантастики в реальность

На разработку конструктора ушло не «примерно пять лет», как скромно озвучила Лира, а почти десять. Путь оказался дольше и сложнее. Я не учёл «фактор пи»: во-первых, реальные сроки почти любого проекта умножаются на 3,14, а во-вторых, сделать новый конструктор в одиночку — это пипец как сложно.

Первые кубики я делал из куска вспененного ПВХ-пластика, найденного на улице. До того как превратиться в инопланетные кубики, этот пластик был фрагментом рекламной конструкции в виде большой буквы «Х».

Я разрезал пластик на одинаковые элементы и склеил их суперклеем. Получилось шесть кубиков — пятьдесят на пятьдесят миллиметров — и два треугольных элемента для размещения на углах.

Разумеется, у тех первых кубиков не было дизайнерских закруглений, о которых говорила Лира. А о скрытых чертах лица человека и пришельца там даже и речи не шло. Если они где-то и прятались, то не хуже, чем Буратино в полене. Впрочем, чего ещё ожидать от деталей, сделанных из «Х»? Короче говоря, эстетика была околонулевой. Но главное — детали работали. Они соединялись, держались друг за друга и доказывали: конструктор реален.

Когда стало понятно, что ручной работы недостаточно, я пересел за компьютер. Запустил знакомый 3ds Max — тот самый, в котором когда-то делал анимацию для игр и рекламных роликов. Тогда я ещё не знал, что программа для графики и инженерное проектирование — вещи из разных миров. Делать в ней точные детали было примерно как чертить ракету в редакторе для открыток. Но другого инструмента под рукой не было.

На тот момент я не задумывался, как именно компьютерная модель станет реальной деталью из пластика. Я знал, что где-то существуют пресс-формы, станки и серьёзные люди с не менее серьёзными чертежами. Но между моим экраном и готовым кубиком всё равно лежала туманная пропасть наивного неведения.

Зато у моего неведения было одно полезное свойство: оно не успело меня испугать. Возможно, поэтому я и довёл конструктор до конца. Я просто не знал, что такие вещи в одну каску не делают.

Затем у меня появился первый шлем виртуальной реальности. Я купил его с рук, точно зная, для чего. Более того — я ждал его появления. Для меня это была едва ли не единственная возможность подержать мой конструктор «в руках». Чтобы поместить модели в VR, мне пришлось разобраться с Unreal Engine. Это было не самое простое решение, но оно дало нужную гибкость. С помощью VR-очков я смог буквально «войти» в кубики и рассматривать их изнутри. Это дало новый уровень понимания. Детали ожили.

И всё же виртуальная реальность не позволяла потрогать форму. Очень кстати началась эра домашних фотополимерных 3D-принтеров. Я купил недорогой китайский аппарат, работа с которым оказалась совсем не такой простой, как в рекламных роликах. Детали то и дело срывались с поддержек, и вместо элементов конструктора на дне ванночки красовались плоские серые блины.

Впрочем, сам факт того, что принтер начал что-то печатать, ещё мало что решал. Требовалась точность. Чуть передержал засветку — размеры увеличивались, и кубики уже не входили друг в друга. Недодержал — детали начинало коробить. И вот однажды, после десятков неудачных прототипов, долгого подбора смолы и настроек, сотен записей в дневнике испытаний, я достал из принтера первые рабочие детали конструктора. Они сомкнулись и щёлкнули — буквально и метафорически. Это был момент рождения. Лира не обманула.

Трёхмерные модели «на глаз» больше не подходили. Пришлось осваивать параметрическое моделирование. Таблицы, формулы, допуски. То, от чего я всегда старался держаться подальше, стало обязательной частью рабочего процесса. Через полгода я уже строил систему из десятков деталей. Они не только хорошо выглядели, но и уверенно собирались в необычные конструкции.

Как только форма деталей прояснилась, на меня обрушилась очередная проблема — патентование. Это была жуть. Поначалу я вообще ничего в этом не понимал. По наивности я даже решил, что сам смогу разобраться. Сейчас бы я сказал: слабоумие и отвага. А тогда…

Тогда я засел изучать, как проводится международный патентный поиск. Читал и смотрел всё подряд: про существенные признаки, технический результат, формулу полезной модели и про то, как одна неточная фраза может в будущем превратить патент в тыкву.

Разумеется, чуда не произошло. Патентование — тот ещё головняк. Требуется не просто показать деталь, а подробно описать, как она работает и чем отличается от уже известных решений. Благодаря случаю в YouTube я наткнулся на лекции патентного поверенного. Многое стало понятнее, но не проще. Даже если ты сможешь решить девяносто пять процентов задачи, без оставшихся пяти заявку всё равно не подать.

Решение было перед глазами: если обучающие ролики Александра помогли мне зайти так далеко, логично обратиться к нему и с оставшимися пятью процентами. Я написал ему письмо и попросил помочь с подачей заявок. Так началась наша совместная многолетняя работа.

После множества правок текста и чертежей одна заявка превратилась в патент № 2835826 «Элемент игрового конструктора», а спустя год появился и второй патент — № 2852425.

Перед тем как засесть за написание книги, я первым делом соорудил ту самую складную перегородку. Как и обещала Лира, конструкция получилась компактной и лёгкой. Немного пришлось повозиться с шарниром и поиском подходящего газлифта.

В сложенном состоянии рулон прячется в небольшом настенном ящике. Плоскость, к которой крепится штора, одновременно служит его крышкой. Достаточно нажать на крышку, и толкатель выдвигает рулон наружу. Газлифт подхватывает движение и поднимает перегородку в горизонтальное положение. После работы она складывается вдоль стены и почти полностью исчезает из комнаты. Так как конструкция крепится к стене всего на один гвоздь, я сделал дома несколько мест, где мог расположиться вместе с перегородкой.

Эта крайне удобная вещь почти каждый день помогала мне работать и никому не мешала. Иногда она становилась экраном для проектора, иногда — фоном для съёмок и созвонов. Почти за копейки у меня появился свой личный кабинет.

И да, я реально получил на эту пустяковую конструкцию патент № 239649. Он так и называется — «Раскладная рулонная ширма».

Не забыл я и об инструменте для сборки и разборки конструктора. Палочка с дырочками — что может быть проще? Разве только отвёртка или шило. Удивительно, но тем не менее я получил патент № 243261. Он так и называется — «Инструмент для извлечения элементов конструктора».

Я даже не стал ничего особо менять. Спереди осталась выемка для захвата и вдавливания деталей, а с обратной стороны — для извлечения кубиков из сборки. Возможно, кто-то спросит: «Нафига нужен этот инструмент?» Тут всё просто. В продаже есть конструкторы-мозаики для сборки картинок из разноцветных маленьких кубиков. Самая запара — вдавливать сотни кубиков в монтажную пластину. В картинках бывает по несколько тысяч кубиков. Пальцы быстро устают от контакта с острыми гранями. В отзывах на такие конструкторы я прочитал, что люди часто забрасывают сборку, так как собирать большие изображения утомительно и больно.

Так это ещё полбеды. Если установить кубик не туда, его очень сложно вынуть. Как правило, по бокам есть другие кубики, и надо либо вынимать несколько соседних элементов, либо искать для извлечения какой-нибудь зажим. В наборе с конструктором есть стандартный инструмент для разборки, только он не предназначен для работы с одиночными кубиками.

На корпусе стилуса остались те самые отверстия, назначение которых я поначалу не понял. Лира сказала, что они просто для украшения. Это, конечно, так — можно облепить инструмент со всех сторон разными детальками, и он станет похож на что угодно. Но если смотреть с точки зрения инженера, то нужны они прежде всего для экономии материала и упрощения производства. А как рекламщик я бы ещё добавил, что своими штырьками и дырочками стилус всем видом говорит о связи с конструктором.

Сейчас, когда я дописываю этот роман, рядом с монитором сидит та самая игрушка с экраном вместо мордочки. Иногда дочка спрашивает меня, когда появятся такие игрушки. Она ещё совсем ребёнок и не понимает, что между прототипом и продуктом лежит пропасть. В игрушке, которую я собрал, нет настоящего экрана. Вместо него — просто цветная картинка, под которой спрятаны светодиодный фонарик и магнит.

Я не рассчитывал, что такую очевидную идею можно защитить патентом, поэтому не стал тратить деньги на патентного поверенного. Сделал всё сам и, как ни странно, получил не один, а два патента.

Первый патент — № 237718 — получил довольно сложное название: «Электронный съёмный модуль с магнитным креплением и функциями управления через ложемент». Закруглённая задняя часть корпуса позволяет легко извлекать модуль из ложемента. Для этого достаточно с небольшим усилием толкнуть модуль в сторону, и он отделится от магнита. Движение относительно удерживающего магнита превращает модуль в своего рода джойстик. Вся передняя поверхность — это один большой круглый экран без кнопок. Единственная кнопка находится с обратной стороны модуля. Благодаря такому решению вся передняя поверхность становится не только лицом персонажа, но и большой кнопкой. Модуль можно извлекать перед стиркой игрушки и переставлять в другую игрушку или вещь. Например, вставлять его в умную колонку, кулон или браслет.

Чтобы модуль долго держал заряд и не светил ребёнку в лицо, вместо обычного дисплея можно использовать круглый экран на основе электронных чернил. Такие экраны сейчас применяют в читалках и электронных ценниках для товаров.

Второй патент — № 788607 — я назвал «Конструктивный узел для удержания съёмного модуля в изделиях из мягких материалов». Если по-простому, эта штуковина позволяет встроить ложемент в ткань без применения ниток и клея. Причём использовать его можно не только в игрушках, но и в рюкзаках, куртках или любых других вещах из текстиля.

Фурнитура получилась до смешного простой: корпус похож на тарелку, по его краю расположены зубчики для удержания ткани, а в центре — скрытый магнит. Эта зубастая тарелка крепится к ткани с помощью эластичного кольца, которое надевается изнутри игрушки на зубчики и прижимает ткань. Как видите — никакой внеземной магии. Для установки фурнитуры я разработал инструмент, позволяющий одним простым движением вставить корпус в эластичное кольцо-фиксатор. По моей задумке, любую мягкую игрушку можно будет в домашних условиях превратить в умную.

Понятно, что пока это всего лишь пачка документов и пластиковые прототипы на моём столе. Но каждый раз, когда я смотрю на сухие строчки описания «элементов игрового конструктора» или «конструктивных узлов рулонной ширмы», я вспоминаю Лиру. Вспоминаю, как легко, будто между прочим, она делилась мыслями, которые в итоге полностью изменили мою жизнь. Роман, чертежи, патенты — всё это настоящая застывшая магия наших встреч, запертая в земных формулах и текстах.

Сегодня идеи Лиры зафиксированы в государственных реестрах под строгими номерами. Космические технологии приземлились и пустили корни. И пускай до массового производства нужно пройти ещё сто дорог, обратного пути уже нет — это больше не фантастика. Родившись в других мирах, её идеи продолжаются здесь, на Земле. И самое интересное, возможно, только начинается.

21 августа 2026 г.