Девушка из Херсонеса. Сборник рассказов

Глава 1. Девушка из Херсонеса

ГЛАВА 1. ДЕВУШКА ИЗ ХЕРСОНЕСА

Андрей Шереметьев родился в небольшом городке Торжок под Тверью в семье школьного учителя истории и библиотекаря. С детства его окружали книги — не только учебники, но и толстые тома по археологии, альбомы с фотографиями древних артефактов, атласы античных городов и раскопок.

Отец часто брал его в поездки по Золотому кольцу, показывая древние храмы и крепости, рассказывая истории о людях, которые когда-то здесь жили. Уже в десять лет Андрей мог отличить романский стиль от византийского, а в двенадцать собрал собственную коллекцию «артефактов» — старинных славянских монет, кремневых орудий, осколков керамики и ржавых гвоздей, которые находил во время прогулок у реки Тверца.

Мать с гордостью называла его «универсальным гением» — как героя романа Уилки Коллинза «Лунный камень». Кругозор Андрея был огромен 30 с половиной томов Большой российской энциклопедии, прочитанные от корки до корки, пошли ему впрок. Наукой он интересовался особенно. Однажды он попросил мать купить в книжном магазине книги Барбары Мертц о Древнем Египте — «Храмы, гробницы, иероглифы» и «Красная земля, Черная земля». Зачитывался ими дни напролет.

В школе он запоем читал книги о великих археологических открытиях: о Генрихе Шлимане и Трое, о Говарде Картере и гробнице Тутанхамона. По вечерам, лёжа в кровати, Андрей представлял, как однажды сам сделает важное открытие — найдёт что-то, что прольёт свет на прошлое.

Вставал он рано утром и шел с отцом на речку — учиться плавать. А вечерами они вместе путешествовали по географическим картам, совершали экскурсы в историю. Зачитывавшийся Камилем Фламмарионом, смотря в купленный родителями телескоп на день рождения, узнавал о Марсе, кратерах Луны, кольцах Сатурна, ярких и горящих как ожерелье в небе — Плеядах, далекой Андромеде, как и о многом другом, о расшифровавшем Розеттский камень Шампольоне, о том, откуда берутся молнии... Андрей рос увлеченным мальчиком. По-своему пестовала его и бабушка Антонина Леонасовна, литовская полячка.

После школы он без колебаний выбрал археологию. Поступив в МГУ, с первых курсов рвался на раскопки. Когда появилась возможность перевестись в филиал университета в Севастополе — поближе к древнему Херсонесу, — он согласился не раздумывая.

Андрей вышел на территорию древнего Херсонеса ранним утром, когда солнце только начинало пригревать, а воздух был прозрачен и чист, словно вымыт ночной росой. Лёгкий ветерок доносил запахи моря — солоноватый, свежий аромат водорослей и далёкой глубины — и горьковатый дух полыни, растущей между камнями. Он глубоко вдохнул и направился к главным воротам, чувствуя, как волнение охватывает его при виде древних камней, хранящих память веков.

Сначала он прошёл вдоль крепостных стен и башни Зенона — массивного сооружения диаметром более 20 метров. Андрей остановился, чтобы рассмотреть кладку: в ней угадывались фрагменты надгробий, вмурованных в стену. «Экономили материалы в период осады», — вспомнил он слова профессора Соколова.

Он провёл рукой по шершавому камню, ощущая его текстуру — где-то гладкую от времени и прикосновений, где-то шершавую, с неровностями и сколами. В воображении оживали картины прошлого: вот по этим самым стенам ходят стражники в шлемах и доспехах, вглядываются вдаль, высматривая паруса вражеских кораблей; вот горожане несут камни, укрепляя укрепления перед надвигающейся угрозой. Тени от облаков скользили по стенам, словно призраки тех, кто когда-то здесь жил.

Отсюда открывался вид на живописную Карантинную бухту — изумрудная вода сверкала в лучах утреннего солнца, переливаясь всеми оттенками синего и бирюзового. Чайки кружили над волнами, их крики эхом отдавались в тишине раннего утра. Андрей постоял несколько минут, любуясь пейзажем: парус рыбацкой лодки вдали, игра света на гребнях волн, блики, рассыпанные по воде, как золотые монеты. Он закрыл глаза, вслушиваясь в звуки — плеск воды о камни, шелест ветра в траве, далёкий крик птицы. Когда открыл — перед ним снова был древний город, ждущий, чтобы поделиться своими тайнами.

Двинувшись дальше, Андрей направился к античному театру. Театр поражал своей сохранностью — полукруглые скамьи, сценическая площадка, обращённая к зрителям. Он поднялся на самый верхний ряд и сел, глядя вниз.

Закрыв глаза, он попытался представить: вот звучат флейты, актёры в масках произносят монологи из трагедий Еврипида, зрители аплодируют, обсуждая игру актёров. Он почти слышал гул голосов, смех, шёпот женщин в пеплосах. А позже, в римскую эпоху, здесь же проходили гладиаторские бои — кровь впитывалась в песок, толпа ревела, требуя зрелищ. Он открыл глаза и улыбнулся: воображение археолога — удивительная вещь, способная оживить даже камни.

Над всем возвышался Свято-Владимирский собор. Величественное здание в неовизантийском стиле возвышалось над руинами, связывая античность с более поздними временами. На пути, у Туманного колокола, отлитого из трофейных турецких пушек в 1778 году. Андрей провёл рукой по металлу, ощущая его прохладу и неровности поверхности. Когда-то этот колокол служил звуковым маяком в туманные дни — предупреждал корабли об опасности. Он представил, как в густом тумане раздаётся его низкий, глубокий звон, пробивающийся сквозь пелену, спасая жизни моряков.

Далее путь лежал через жилые кварталы. Андрей медленно шёл между фундаментами домов, разглядывая остатки внутренних двориков, виноделен, водостоков. Возле одного дома стояли огромные глиняные пифосы, врытые в землю, — в них хранили зерно и вино. Он присел на край одного из сосудов и представил, как здесь кипела жизнь: женщины в длинных хитонах суетились у очага, дети играли в тени стен, хозяин проверял запасы, постукивая по стенкам амфор.

В одном из двориков сохранился фрагмент мозаики — дельфины, играющие в волнах. Андрей присел, чтобы рассмотреть её поближе. Цвета потускнели от времени, но очертания животных были чёткими. Он провёл пальцем по камешкам, представляя мастера, который когда-то выкладывал этот узор, вкладывая в работу душу. Рядом лежал обломок колонны с резным орнаментом — листья аканта переплетались с виноградными гроздьями.

За кварталами начиналась площадь — Агора, сердце полиса. Андрей остановился у остатков храмов, представил, как здесь собирались граждане на народные собрания, торговали купцы, спорили философы. Он видел, как по площади ходят люди в тогах и хитонах, как разносчики предлагают фрукты и хлеб, как дети бегают между прилавками. Рядом виднелись фундаменты византийских базилик — слои истории наслаивались друг на друга, как страницы книги, рассказывающей о смене эпох, верований, судеб.

Он подошёл к базилике — колонны с капителями, остатки мозаичных полов, арки, увитые диким виноградом. Андрей присел на камень и достал блокнот — захотелось зарисовать орнамент на фрагменте колонны. Аккуратно выводил линии, отмечая, как солнечный свет играет на выветренной поверхности камня, создавая причудливые тени. Он поднялся по ступеням, постоял у входа, глядя на панораму Херсонеса: море, скалы, древние камни под ногами, современные здания на горизонте.

На информационном стенде красовалась 3D реконструкция храма с текстом для туристов:

«Базилика 1935 года. Исследована археологом Б. Г. Беловым в 1935 г. Построена, вероятно, в VI веке н.э. на месте более раннего храма. Храм с пятигранной апсидой. Оштукатуренные стены были украшены фресками, пол — мозаикой. Иудейские имена, сохранившиеся на штукатурке и известняковая плита с вырезанным на ней семисвечником — менорой, по мнению ученых, свидетельствуют о том, что сначала это была синагога.

Синагога была перестроена в христианский храм после указа императора Феодосия Великого (379—395), при котором христианство признавалось единственной истинной верой. Вскоре сооружение было разрушено. Это могло случиться в результате землетрясения в 480 г. н.э.

Старый храм был отстроен как христианская церковь. А примерно в конце VI — начале VII века на этом месте на фундаментах построили новый храм в виде базилики, которая была найдена археологами в 1935 году. В X веке базилика была разрушена, а на месте её среднего нефа соорудили небольшую часовню.

Найденные во время раскопок в среднем нефе мраморные плиты, которыми он был вымощен, оказались обломками саркофагов римского времени с рельефными изображениями языческих богов и героев, сцен заупокойной трапезы и прочего. Возможно саркофаги были установлены в мавзолее, где хоронили представителей знатных семей Херсонеса. Сегодня эти рельефы можно видеть в античной экспозиции музея. В Турецкий период часовня использовалась как молитвенное место мусульман.

Базилика 1935 года имеет классические для базилик очертания — это прямоугольное здание с восточным полукруглым выступом — апсидой. Внутреннее пространство храма разделялось продольными рядами колонн (по 6 колонн) на три нефы. Размеры здания по центральным осям — 32,5 м на 18,5 м. Базилика имела два придела — внутренний и внешний.

Солнце клонилось уже к закату, заходя за далёкие Крымские горы. Закат в Херсонесе Таврическом — это зрелище, которое словно оживляет древнюю историю. Когда солнце опускается к горизонту, руины античного города будто наполняются новым светом, а море и небо создают неповторимую палитру красок. Представьте: вы стоите на обрыве, откуда открывается вид на Чёрное море. Тёмные волны мягко накатывают на берег, а ветер приносит солёный аромат. Небо постепенно меняет оттенки — от золотисто-жёлтого до насыщенно-оранжевого, розового и лилового. Облака, словно кисти художника, рисуют на холсте небесной глади причудливые формы, иногда пробиваясь сквозь них лучами заходящего солнца. Иногда в этой игре света и тени даже можно уловить очертания радуги.

Руины Херсонеса в закатном свете кажутся особенно величественными. Колонны, стены и арки, пережившие века, словно оживают, купаясь в тёплых лучах. Тени становятся длиннее, подчёркивая рельеф развалин, а игра света и тени создаёт объёмную картину, где прошлое и настоящее сливаются в единое целое. Кажется, что можно услышать эхо шагов древних жителей полиса, а ветер доносит шёпот веков.

Особенно впечатляюще выглядит Уваровская базилика — её колонны, сохранившие навершия с крестами, в лучах заката кажутся почти священными. А если подняться по лестнице к Храму Семи Священномучеников, открывается панорама всего городища, залитого мягким светом. В этот момент время будто останавливается, а сердце наполняется олимпийским трепетом перед величием истории и красотой природы.

Воздух в это время становится особенно пряным — смешиваются ароматы горной полыни, трав, моря и камня. Вечерняя прохлада постепенно сменяет дневной зной, но она не холодит, а скорее убаюкивает, приглашая остаться в этом моменте навсегда.

Где-то рядом щебетали воробьи, прячущиеся в трещинах кладки. Андрей поднял голову и увидел, как солнечный луч пробился сквозь арку, осветив фрагмент мозаики на полу — синий и золотой узор, сохранившийся чудом.

Здесь, среди руин византийских храмов и античных стен, Андрей чувствовал, будто возвращается домой. Он ещё не знал, что именно здесь, у базилики 1935 года, его ждёт самое удивительное открытие в жизни — не древний артефакт, а девушка из прошлого, которая изменит всё.

Через два года…

Очередной тёплый августский вечер в Севастополе медленно переходил в ночь. Воздух был пропитан ароматами цветущих акаций, спелого винограда и едва уловимым запахом моря — солоноватым, свежим, с нотками водорослей. Андрей, студент-археолог филиала МГУ им. М. В. Ломоносова, сидел на краю раскопок у так называемой базилики 1935 года — древнего сооружения, чьи каменные блоки помнили ещё церковные службы времен Византии. Рядом заканчивали работу в шурфе его одногруппники, студенты на раскопках квартала древнего Херсонеса. Он задержался позже остальных: хотелось в тишине прочувствовать это место, уловить отголоски прошлого.

Не скрою, что в то мгновение, когда на него повяло теплым воздухом с камней, колон и раскопок, он испытывал какое-то лихорадочное волнение; тусклый свет фонарей, глубокая тишина нас окружающая, все это возбуждало какие-то невыразимые чувства; словом, нельзя передать описаниями, всегда отстающими от действительности, то чувство, которое в этом случае поражает антиквария (человека, занимающегося изучением и исследованием древностей, археолога, историка).

Лунный свет мягко ложился на выветренные камни, подчёркивая их текстуру, создавая причудливые тени и блики. Андрей достал блокнот и начал зарисовывать один из фрагментов колонны с остатками резного орнамента — виноградные гроздья, переплетённые с листьями аканта. Линии получались неровными: карандаш дрожал в руках, будто передавая волнение самого художника.

Тишину нарушали только стрекотание цикад и далёкий шум прибоя — ритмичный, убаюкивающий, словно дыхание древнего города. Андрей поднял голову и посмотрел на звёзды. Они казались особенно яркими над Севастополем — россыпь бриллиантов на бархатном небе. Вдалеке мерцали огни современного города, контрастируя с древними руинами.

Внезапно он услышал в темноте шаги — лёгкие, почти невесомые, будто кто-то шёл босиком по траве. Андрей поднял голову и замер, затаив дыхание. В те неловкие несколько секунд его сердце сжалось — от страха. Так прошло два-три жутких мгновения. Я стоял на месте, охваченный странными ощущениями.

Глинистый обрыв чуть-чуть светился, как будто из красной глины лучился еще не совсем ушедший дневной свет, и темные круглые норы выделялись с назойливой гипнотизирующей ясностью. Все это было похоже на какой-то странный фантастический сон…

Однако я понимал все-таки, что при данных обстоятельствах пробуждение может быть очень неприятно. Кругом древние руины, не видные из города, остатки древних стен, домов и усадеб, ямы, провалы…

Никто на раскопках не видел, куда я ушел, и никто не догадывается, что я теперь стою здесь, в заросших кустарником и деревьях — руинах, на берегу моря, окруженный густыми сумерками.

К несколько жуткому ощущению от этого сознания присоединилась небольшая доля довольно печального юмора: я невольно вспомнил… Сколько веков протекло с тех пор, как быть может, кто-то стоял на том же месте, где стою теперь я, ничтожная единица миллионов людских поколений. Но, конечно, это только в масштабе веков и с философской точки зрения… Вновь в темноте, я услышал легкие шаги по камню и земле. В обстоятельствах данной минуты я решил, что мне пора уходить… как вдруг…

Из тени колоннады вышла девушка. Её облик поражал воображение: длинное платье из лёгкой льняной ткани цвета морской волны, перехваченное поясом на талии, украшенным мелкими серебряными подвесками. Волосы, тёмные и блестящие, были собраны в сложную причёску с тонкими лентами цвета охры, несколько прядей свободно падали на плечи. В лунном свете её кожа казалась почти прозрачной, а глаза — огромными и тёмными, как южная ночь. Она шла медленно, осторожно, словно боялась спугнуть что-то хрупкое. В руках она держала небольшой предмет, завёрнутый в ткань.

— Кто вы? — спросил Андрей по-русски, чувствуя, как сердце забилось чаще.

Девушка подошла ко мне, смотря то на меня, то на фонарь, что я взял в руки. Она нахмурилась, явно не понимая. Затем подняла руку, словно защищаясь, и произнесла что-то мелодичное на языке, который Андрей узнал мгновенно — древнегреческий. Звуки лились плавно, с мягкими гласными и чёткими согласными, напоминая ему о лекциях по античной филологии.

Андрей встал, стараясь не делать резких движений, и ответил на том же языке, тщательно подбирая слова:

— Ты говоришь по-гречески? Откуда ты?

Девушка огляделась с выражением растерянности и страха, её взгляд метался между руинами и далёкими огнями современного Севастополя. Она указала на камни вокруг и произнесла несколько фраз, из которых Андрей разобрал слова «дом», «город», «не узнаю». В её голосе звучала неподдельная тревога.

— Греческий? — вслух удивился он. — Ты… актриса? Снимаете что-то рядом?

Но она лишь покачала головой, сделала шаг назад, будто хотела убежать. Андрей поспешно добавил на ломаном древнегреческом, который помнил из университетских занятий:

— Не бойся. Я не причиню вреда. Я археолог. Изучаю прошлое.

Её лицо на секунду озарилось надеждой. Она заговорила снова, медленнее, подбирая слова. Алексей с трудом, но разобрал суть: она не понимает, где находится. Говорит, что её зовут Элия, и что она жила в Херсонесе, в доме недалеко от дома какого-то архонта. Она вышла вечером на террасу, чтобы посмотреть на море, а потом… вспышка света, ветер, и она оказалась здесь, среди странных камней и незнакомых запахов.

Андрей предложил проводить её к лагерю археологов. Она колебалась, оглядываясь на руины, будто прощаясь с чем-то важным, но всё же пошла следом, держась чуть позади и настороженно оглядываясь. Каждый её шаг был осторожным, словно она ступала по тонкому льду.

По дороге Андрей пытался разговорить её, задавая простые вопросы на древнегреческом. Девушка отвечала короткими фразами, её голос дрожал. Она то и дело оглядывалась на огни города, на силуэты современных зданий, видневшиеся за деревьями. В её глазах читался неподдельный ужас перед этим незнакомым миром.

В лагере поднялась суета. Коллеги не могли понять, откуда взялась эта девушка, одетая словно с картинки учебника по античности. Она отказывалась от еды, пока Андрей не догадался предложить ей хлеб и воду — только тогда она слегка расслабилась и сделала несколько осторожных глотков. Её руки слегка дрожали.

— Как тебя зовут? — снова спросил Андрей, словно забыл что она ему говорила.

— Элия, — ответила она тихо. — Я из Херсонеса.

— Но это и есть Херсонес, — улыбнулся Андрей. — Только теперь его называют Севастополь.

Элия покачала головой:

— Нет, это другой Херсонес… мой Херсонес — это город у моря на севере понта Эвксинского, на границе с скифами и греками-боспорянами, это город с крепостными стенами, храмами, рынком… Здесь всё другое.

Андрей переглянулся с коллегами. Все были озадачены. Кто эта девушка? Актриса? Участница исторической реконструкции? Но её испуг выглядел слишком настоящим.

— Давай я помогу тебе, — сказал Андрей. — Мы найдём место, где ты сможешь отдохнуть, а утром разберёмся во всём.

Он отвёл Элию в небольшую палатку, дал одеяло и оставил одну, чтобы она могла прийти в себя. Всю ночь Андрей не мог уснуть, размышляя о том, кто же эта загадочная девушка и как она оказалась здесь.

На следующее утро Андрей проснулся от запаха кофе и шкварок — коллеги уже готовили завтрак. Он вышел из палатки и увидел Элию: она стояла у костра, протянув руки к теплу, и с любопытством разглядывала походную утварь.

— Доброе утро, — подошёл к ней Андрей. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ответила Элия. — Но всё ещё не понимаю, где я.

Андрей решил показать ей окрестности. Они поднялись на холм, откуда открывался вид на современный Севастополь: высотные здания, автомобили на дорогах, корабли в бухте.

Элия замерла, широко раскрыв глаза:

— Что это за башни? И почему эти повозки без лошадей так быстро едут?

Андрей объяснил, что это дома и машины, рассказал про электричество, интернет, самолёты. Элия слушала, затаив дыхание, иногда переспрашивала, пыталась осмыслить что-то фантастически услышанное.

Он нашёл в городе магазин женской одежды, где с Элией они нашли несколько подходящих современных платьев, похожих на её привычную одежду — из натуральных тканей, свободного кроя, в пастельных тонах. Элия сначала отказывалась, считая новую одежду странной, но потом согласилась, чтобы не выделяться.

Они много гуляли. Элия с восторгом и страхом смотрела на автомобили, отпрыгивая в сторону при их приближении. С любопытством разглядывала витрины магазинов, подолгу стоя перед экранами с рекламой. Больше всего её поразили многоэтажные новостройки — она задирала голову, пытаясь увидеть их крыши, и шептала: «Как боги построили такие башни?».

Телефон Андрея вызвал у неё настоящий трепет: она долго не могла понять, как можно говорить с человеком, которого нет рядом, и даже попыталась заглянуть внутрь корпуса, ища спрятавшегося там собеседника. Андрей показал ей фотографии в галерее — Элия с изумлением рассматривала снимки разных стран, городов, людей.

Однажды вечером они сидели на набережной. Волны мягко накатывали на берег, оставляя пенные узоры на гальке. Элия смотрела на огни города, отражающиеся в воде, и молчала, её профиль чётко вырисовывался в свете фонарей.

— Тебе грустно? — спросил Андрей, чувствуя, как в груди сжимается что-то горячее.

— Я думаю о доме, — тихо ответила она, не отрывая взгляда от воды. — О маме, которая печёт хлеб по утрам, об отце, который рассказывает мне истории о дальних странах, о сестре, с которой мы собирали цветы на склоне холма. Они, наверное, думают, что я погибла. А я здесь, в мире, где всё другое — даже воздух пахнет иначе.

Андрей положил руку на её ладонь — она была прохладной и слегка влажной.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он твёрдо. — Я помогу тебе освоиться. Или… если найдём способ вернуть тебя обратно, я помогу и с этим.

Элия повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но она улыбнулась — робко, благодарно:

— Спасибо. Ты добрый. В моём мире таких мало.

Андрей не мог перестать думать о том, как Элия попала в будущее. Он перечитал все материалы Херсонесе, о базилике, изучил отчёты раскопок, вплоть до самых старых, пыльных папок с выцветшими чернилами. В одной старой статье 1950-х годов упоминался странный артефакт — плоский камень с непонятными символами, найденный под алтарём и затем утерянный при переезде коллекции в запасники.

Он решил проверить это место. Взяв разрешение у руководителя экспедиции, Андрей начал аккуратно снимать слои грунта в предполагаемом месте алтаря, работая маленькими совками и кисточками, чтобы не повредить возможные находки. А затем он увидел его лежащим в куче камней в углу базилики.

Это был тот самый камень — серый, с выгравированными спиралями и знаками, напоминающими греческие буквы, но не совсем. Поверхность была гладкой, словно отполированной, а в центре виднелась небольшая выемка, похожая на чашу. Андрей сфотографировал находку на телефон и поспешил к Элии, сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках.

Она, увидев камень, побледнела и отшатнулась:

— Я видела его. В храме. Жрецы говорили, что он может открывать пути между мирами, но это считалось легендой, сказкой для детей. Он написан на таврском языке.

— Думаешь, он как-то связан с твоим перемещением? — спросил Андрей, стараясь говорить спокойно, хотя руки слегка дрожали.

Элия осторожно коснулась камня кончиками пальцев, и Андрей заметил, как её рука слегка дрожит.

— В храме говорили, что камень питается лунным светом, — прошептала она. — Раз в месяц, в полнолуние, жрецы выносили его на открытое место и оставляли на всю ночь. Потом он какое-то время мерцал, будто внутри горел огонь.

Андрей внимательно рассматривал артефакт. Поверхность была гладкой, почти шелковистой на ощупь, а спирали и знаки, выгравированные на нём, казались одновременно знакомыми и чуждыми. Некоторые символы напоминали греческие буквы, другие — загадочные руны, не похожие ни на что из изученного им ранее.

— Ты думаешь, он всё ещё работает? — спросил Андрей, стараясь говорить спокойно, хотя сердце билось чаще обычного.

Элия кивнула:

— Возможно. Но жрецы предупреждали, что игра с силами, которые мы не понимаем, может привести к беде. Они говорили, что те, кто пытался использовать камень без благословения богов, исчезали навсегда или возвращались… не совсем собой.

Андрей почувствовал укол тревоги, но тут же отбросил сомнения. Он не мог оставить Элию в мире, где она чувствовала себя чужой.

— Мы будем осторожны, — сказал он. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

Они решили изучить камень подробнее. Андрей договорился с лабораторией при университете — артефакт взяли на анализ. Учёные были поражены: материал не поддавался стандартной классификации, а символы излучали слабое электромагнитное поле, которое менялось в зависимости от лунной фазы.

— У него железо внутри? В него, что, молния попала? Смотри, подношу компас, стрелка в разные стороны. Что за язык? — спрашивал не останавливаясь Семёнов — начальник лаборатории.

Эксперимент назначили на следующее полнолуние — так, по словам Элии, было сказано в предании. Андрей и его научный руководитель, профессор Соколов, разработали подробный план. Камень установили на прежнем месте в базилике, Семёнов расставил вокруг датчики, камеры, подключил генераторы для стабилизации поля.

В последние дни перед испытанием Андрей и Элия почти не расставались. Они гуляли по Севастополю, и девушка постепенно привыкала к современному миру. Она уже не шарахалась от машин, научилась пользоваться телефоном (хотя до сих пор с подозрением поглядывала на экран), а однажды даже согласилась прокатиться на автобусе.

Однажды вечером они сидели на набережной. Волны мягко накатывали на берег, оставляя пенные узоры на гальке. Элия смотрела на огни города, отражающиеся в воде, и молчала, её профиль чётко вырисовывался в свете фонарей.

— Ты боишься? — тихо спросил Андрей.

Элия вздохнула:

— Да. Но ещё я скучаю по дому. По маме, которая печёт хлеб по утрам, по отцу, который рассказывает мне истории о дальних странах, по сестре, с которой мы собирали цветы на склоне холма. Они, наверное, думают, что я погибла. А я здесь, в мире, где всё другое — даже воздух пахнет иначе.

Андрей положил руку на её ладонь — она была прохладной и слегка влажной.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он твёрдо. — Если камень действительно может вернуть тебя домой, мы используем его. Но только если будем уверены, что это безопасно.

Элия повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но она улыбнулась — робко, благодарно:

— Спасибо. Ты добрый. В моём мире таких мало.

Ночь полнолуния выдалась ясной и тихой. Небо было усыпано звёздами, а луна висела над горизонтом огромным серебряным диском. Базилика, освещённая прожекторами, выглядела особенно величественно.

Андрей стоял рядом с камнем, чувствуя, как напряжение витает в воздухе, почти осязаемое. Профессор Соколов и несколько ассистентов проверяли приборы, бормоча что-то о показаниях датчиков.

Элия стояла рядом с камнем, держа Андрея за руку. Её пальцы были холодными, но она не отпускала.

— Если что-то пойдёт не так, отпусти меня, — прошептала она.

— Я не отпущу, — твёрдо сказал он, глядя ей в глаза. — Мы сделаем это вместе.

Учёные запустили приборы. Воздух начал мерцать, камень засветился мягким голубым светом, похожим на сияние светлячков. Элия вздохнула и сделала шаг вперёд, её платье зашевелилось, будто от невидимого ветра.

— Подожди! — Андрей рванулся за ней, не раздумывая.

Их окружило сияние. Он почувствовал, как его тянет куда-то, словно в водоворот, звуки и образы смешались в калейдоскоп, цвета вспыхнули и погасли. Он крепче сжал руку Элии, боясь потерять её в этой буре света и энергии.

— Держись! — крикнул он, но собственный голос прозвучал будто издалека, искажённо, словно через толщу воды.

Вокруг них пространство искажалось: руины базилики растворились в голубом сиянии, очертания Севастополя размылись, сменившись мерцающими линиями и узорами, напоминающими спирали на камне. Элия вскрикнула, но Андрей не отпустил её руку. Он чувствовал, как тело становится лёгким, почти невесомым, а сознание будто отделяется от реальности.

Внезапно всё прекратилось. Андрей очнулся на траве. Вокруг были знакомые руины, но что-то изменилось. Воздух пах иначе — смесью дыма от очагов, соли моря и пряностей. Вдалеке слышались голоса, стук молотков, ржание лошадей. Люди в древней одежде ходили по улицам, неся корзины с рыбой, связки винограда, глиняные амфоры. В бухте покачивались корабли с парусами, украшенными символами, которые Андрей видел только на музейных экспонатах. На берегу рыбаки у лодок сворачивали сети с каменными и галечными грузилами. В амфорах выносили рыбы сваливая в рыбозасолочные ванны. В гальке лежали обломки грузил.

Рядом у старых поросших тиной сетей лежала Элия. Она открыла глаза и села, оглядываясь с изумлением и трепетом.

— Мы… дома? — прошептала она, касаясь морской травы дрожащими пальцами.

Андрей кивнул, пытаясь осознать происходящее. Он не знал, что будет дальше — как они объяснят своё появление, как будут жить здесь. Но одно он знал точно: он сделал правильный выбор.

Элия улыбнулась и взяла его за руку:

— Пойдём. Я покажу тебе мой город.

Они встали и пошли по древней мостовой к оживлённым улицам Херсонеса. Солнце клонилось к закату, окрашивая море в золотые и пурпурные тона. Где-то вдалеке звучала музыка — звуки лиры и флейты, смеялись дети, перекликались торговцы.

На улице актер в театральной маске, рассказывал детворе о подвигах Геракла:

— Царь Эврисфей понял, что Геракл может справиться с самым сильным противником, поэтому решил унизить его, приказав «сражаться» с нечистотами скотного двора царя Авгия. — говорил актер в маске Геракла.

По узкой улице, вымощенной неровными камнями, между невысокими домами с черепичными крышами пронеслась повозка, запряжённая парой крепких гнедых лошадей. В ней сидели два улыбающихся скифа — их тёмно-русые волосы развевались на ветру, а лица с широкими скулами и живыми глазами лучились радостью.

Они были одеты в короткие кожаные куртки с вышивкой на рукавах и длинные шерстяные штаны, заправленные в мягкие кожаные сапоги с ремешками на щиколотках. Поверх курток на них были надеты коричневые рубахи из грубоватой ткани — не мелководные, а скорее свободные, с широкими рукавами. На одежде поблёскивали небольшие металлические подвески, а на воротниках и манжетах позванивали крошечные бронзовые колокольчики, издававшие мелодичный звон при каждом движении.

Один из скифов, заметив Андрея, широко улыбнулся и махнул рукой — дружески, будто давно знакомого: — Эй, добрый день!

Их голоса звучали тепло и открыто, а смех, подхваченный ветром, ещё долго звенел в воздухе после того, как повозка скрылась за поворотом.

Андрей невольно улыбнулся в ответ и кивнул. Он смотрел вслед скифам, пока те не исчезли из виду, и вдруг ощутил, как глубоко проник в этот мир.

Теперь он глубоко вдохнул солёный воздух и улыбнулся. Его жизнь только начиналась — в новом, удивительном мире рядом с той, кого он успел полюбить.

Они спустились к главной площади. Вокруг кипела жизнь: женщины в длинных пеплосах обсуждали новости у фонтана, дети гоняли голубей, ремесленники раскладывали свои товары. Элия шла уверенно, кивая знакомым, и Андрей заметил, как люди оглядываются на неё с удивлением — её отсутствие явно заметили.

— Нам нужно пойти к отцу, — сказала Элия, сжимая его руку. — Он будет волноваться.

Дом её семьи стоял на склоне холма, окружённый небольшим садом с оливковыми деревьями, в паре кварталов от моря. Когда они подошли ближе, на пороге появилась женщина в простом хитоне — мать Элии. Её лицо исказилось от радости и облегчения, когда она увидела дочь.

— Элия! — воскликнула она, бросаясь к ней. — Ты вернулась! Мы думали, ты погибла!

Элия обняла мать, и Андрей почувствовал, как у него сжимается сердце. Он стоял в стороне, не зная, как представить себя.

— Мы думали тебя украли тавры! — на глазах матери проступили слезы.

— Мама, это Андрей, — сказала Элия, отступая на шаг. — Он помог мне вернуться.

Женщина внимательно посмотрела на Андрея, затем улыбнулась:

— Добро пожаловать в наш дом, Андрей. Спасибо, что вернул нам дочь.

Первые дни в Херсонесе были для Андрея испытанием. Всё было непривычным: еда, обычаи, язык, который он знал лишь теоретически. Но Элия и её семья приняли его с теплотой.

Отец Элии, Диомед, был торговцем. Он быстро оценил сметливость Андрея и предложил ему помогать в делах. Андрей с радостью согласился — это давало возможность лучше узнать город и его жителей.

По вечерам они с Элией гуляли вдоль крепостной стены, глядя на море. Нигде еще Андрей не видел столько здоровающихся и гостеприимных лиц, в его мире о таком просто забыли.

— Ты скучаешь по своему времени? — однажды спросила Элия, глядя на закат.

Андрей задумался.

— Иногда. Там у меня были друзья, учёба… Но здесь я нашёл то, чего не было раньше — тебя. И этот город, он живой, настоящий. В нём есть душа, которую я чувствовал, когда изучал его руины.

Элия улыбнулась и положила голову ему на плечо:

— Я рада, что ты здесь. Мне было бы страшно одной возвращаться домой.

Он обнял её за плечи:

— Теперь мы вместе. И мы найдём способ жить здесь счастливо.

Однажды Диомед позвал их к себе:

— Я слышал о камне, который нашли в старом таврском храме богини Девы, в горах, несколько лет назад, — сказал Диомед, задумчиво поглаживая бороду. — Его-то и принесли в храм Зевса Великого Тучегонителя. Может это он? Говорят, он обладает силой самого Зевса. Может быть, он поможет Андрею вернуться, если он захочет, нужно лишь помолится Зевсу и Гере.

Андрей и Элия переглянулись. Мысль о возвращении больше не казалась им такой привлекательной, но любопытство взяло верх.

Они отправились в храм. Жрец Зевса, старый и седой, узнал Элию и кивнул:

— Твой отец рассказывал о тебе. Камень здесь, под ногами статуи Зевса, но он молчит уже много лет. Раньше, десять лет назад, здесь появился человек с стеклами на глазах, он хотел забрать камень, мы прогнали его, сейчас он живет на Афинах, помогает местному тирану в его кровожадных войнах.

Они увидели тот самый камень — он лежал на алтаре, тусклый и безжизненный. Андрей коснулся его, но ничего не произошло. Поверхность была холодной и шершавой, спирали и знаки словно потускнели со временем.

— Может быть, его сила исчерпалась, — предположил Андрей.

Элия взяла его за руку: — Или, может быть, нам не нужно возвращаться. Наш путь — здесь.

Андрей посмотрел в её глаза и понял, что она права. Но всё же что-то подсказывало ему: камень ещё может сыграть свою роль.

— А если он не только перемещает во времени? — задумчиво произнёс Андрей. — Что, если он может делать что-то ещё?

Жрец Зевса, до этого молча наблюдавший за ними, вдруг заговорил: — Древние предания говорят, что камень был даром богов для людей от богини Девы. Он не просто открывает пути между мирами — он соединяет сердца тех, кто готов идти вместе сквозь века. Возможно, он привёл тебя сюда, Андрей, не случайно.

Несколько дней спустя Андрей и Элия решили провести ещё один эксперимент. На этот раз они не стремились вернуться в будущее — они хотели понять природу камня.

Под руководством жреца они подготовили ритуал. В полнолуние, когда луна висела низко над морем, камень вынесли на открытое место у храма. Вокруг него разложили дары: оливки, хлеб, вино в глиняном кувшине и статуэтку богини Тюхэ — богиня счастья и благоденствия. Она сыпала дары людям из рога изобилия — рога божественной козы Амалфеи, молоком которой был вскормлён сам Зевс.

Жрец поднял руки к небу, и его голос зазвучал — низкий, глубокий, наполненный древней силой. Он запел орфические гимны Гере и Зевсу, слова которых эхом разносились в ночной храмовой тишине, отражаясь от колонн и каменных стен:

Гера воздушная, в складках одежд темно-синих богиня! О всецарица блаженная, Зевса делящая ложе! Шлешь дуновенья, живящие душу, достойным и добрым, Матерь дождей, пестунья ветров, ты все порождаешь. Нет нигде ничего, чье рожденье тебе непричастно, В тучу святую сокрывшись, ты все меж собой сопрягаешь, Властвуешь всем ты одна, над всеми, богиня, владычишь, Жизни поток потрясая воздушным пронзительным вихрем. Ныне, блаженная, многоименная, ты, всецарица, Внемли к нам, о богиня, гряди с сияющим ласково ликом!

О многочтимый Зевес, о Зевес не губимый вовеки, Тучегонитель! Ты нам — свидетель, ты — наш избавитель, ты — наши молитвы! С помощью, царь наш, твоей головы на свет появились Матерь богиня земля и гор вознесенные кручи. Море и прочее все, что под небом широким воздвиглось. О скиптродержец Кронид, извергатель, могучий душою, Всепородитель, начало всего и всему завершенье! Недр сотрясатель, ты все насаждаешь, растишь, очищаешь, Зевс всетворящий, хозяин перуна, и грома, и молний, Мне, многовидный, внемли, подай беспорочное здравье, Мир, что для нас — божество, и славу богатства честного! Внемли к нам, о Тучегонитель, колесниц небесный покровитель!

С каждым словом гимн словно наполнял пространство невидимой энергией. Андрей почувствовал, как волоски на руках встали дыбом, а по спине пробежал холодок. Элия взяла его за руку — её пальцы были ледяными, но в глазах светилась решимость.

Лунный свет становился всё ярче, окутывая камень мерцающим ореолом. Дары на земле начали отбрасывать странные тени, будто оживая. Вино в кувшине чуть заметно колыхалось, хотя ветра не было. Статуэтка Тюхэ словно чуть повернула голову, её каменное лицо в свете луны показалось Андрею почти живым.

Камень под ногами слегка завибрировал. Сначала едва уловимо, затем сильнее. Его поверхность, прежде матовая и тусклая, начала светиться изнутри — сначала слабым голубым отблеском, затем всё ярче и ярче. Спиральные узоры на нём заиграли переливами, будто наполненные жидким светом.

Элия глубоко вздохнула: — Он откликается…

Андрей сжал её руку крепче. Он не знал, что произойдёт дальше, но был готов ко всему — лишь бы быть рядом с ней, лишь бы разгадать тайну этого места и этого камня, соединившего их судьбы сквозь века.

Жрец продолжал петь, его голос звучал всё торжественнее, а лунный свет окутывал их троих сияющим коконом, отделяя от остального мира. Где-то далеко крикнула ночная птица, и в этот момент камень вспыхнул ослепительным светом, озарив всё вокруг призрачным голубым сиянием…

Андрей и Элия встали по обе стороны от камня, взявшись за руки. — Что теперь? — шёпотом спросил Андрей. — Просто будь со мной, — ответила Элия. — И верь.

Камень начал медленно светиться — сначала едва заметно, затем ярче. Свет был не голубым, как в прошлый раз, а золотистым, тёплым. Он окутал их обоих, создавая вокруг ауру, похожую на сияние утренней зари.

Андрей почувствовал, как что-то меняется внутри него. Он вдруг ясно увидел картины прошлого: как Элия играет с сестрой на склоне холма, как её мать печёт хлеб, как отец рассказывает истории о дальних странах. А Элия, в свою очередь, увидела фрагменты его жизни: лекции в университете, прогулки по современному Севастополю, моменты одиночества перед тем, как он встретил её.

Когда свет погас, они стояли, всё ещё держась за руки, но теперь между ними было что-то большее — глубокое, почти мистическое понимание друг друга.

— Он показал нам наши жизни, — прошептала Элия. — Чтобы мы лучше поняли друг друга.

Жрец улыбнулся: — Зевс и Гера сделали то, что должны были. Они соединил ваши души. Теперь вы связаны не только любовью, но и временем.

Прошёл год. Андрей и Элия поженились . Их свадьба была скромной, но радостной — город принял чужеземца, который полюбил его дочь. Жених и невеста делали подношения в храме во время свадебной церемонии, в честь таких богов, как Артемида, Афродита, Гера, Афина и другие местные божества.

Андрей помогал Диомеду в торговле, изучал ремесла, учил местных детей тому, что знал сам — простым основам математики и географии. Он придумал несколько усовершенствований для торговых весов, которые значительно облегчили работу на рынке. Элия вела хозяйство, растила их первого ребёнка — маленькую девочку, которую назвали Ариадной.

По вечерам они всё так же гуляли у моря. Иногда Андрей вспоминал свой мир — огни ночного Севастополя, шум машин, университетские лекции. Но теперь его домом был Херсонес, его семьёй — Элия и их дети, его жизнью — этот древний город, полный солнца, моря и любви. Местные прозвали его Андреас

Однажды, глядя на то, как Ариадна бегает по берегу, собирая ракушки, Элия взяла его за руку: — Ты счастлив?

Андрей обнял её и посмотрел на горизонт, где море сливалось с небом: — Да. Счастливее, чем мог себе представить.

Спустя несколько лет камень снова проявил свою силу. Однажды утром Андрей и Элия обнаружили, что он светится слабым золотистым светом даже днём. Рассказали это жрецу Зевса и Геры, и тот объявил: — Камень хочет передать послание. Он покажет вам что-то важное.

В тот вечер, когда вся семья собралась у очага, камень начал излучать мягкий свет. Перед глазами Андрея и Элии возникли видения: они увидели, как их дети и внуки будут жить в этом городе, сохраняя традиции и привнося новое. Они увидели, как Херсонес будет расти и процветать, как их любовь станет частью истории этого места.

— Это наше наследие, — сказала Элия, сжимая руку Андрея. — Не только камень, но и то, что мы создали здесь.

Андрей кивнул: — Мы не просто перенеслись сквозь время. Мы стали его частью. И наш долг — передать это знание дальше.

С тех пор камень хранился в храме как священная реликвия. Раз в год, в день свадьбы Андрея и Элии, жрец выносил его на площадь, и все жители собирались вокруг, чтобы ощутить связь времён и поколений.

оды шли, Херсонес жил своей размеренной жизнью, а Андрей всё больше становился частью этого древнего города. Однажды, прогуливаясь по Агоре, он заметил группу детей, с любопытством разглядывающих остатки мозаики на фундаменте разрушенного дома. Один мальчик осторожно провёл пальцем по уцелевшему фрагменту с изображением дельфина и спросил у товарища:

— Как ты думаешь, кто это сделал? И зачем?

Андрей остановился, наблюдая за ними. В глазах детей светилось то же самое любопытство, которое когда-то привело его в археологию. Он подошёл ближе и мягко сказал: — Это сделали мастера сто лет назад. Они выкладывали камешки один к одному, чтобы создать эту картину — дельфина, царя морей.

Дети обернулись к нему, с интересом разглядывая незнакомца. — А вы знаете, как строили эти дома? — продолжил Андрей. — И почему на стенах остались следы разных эпох — вот здесь трехсотлетние камни, а чуть выше — столетние, видите другую кладку?

Так началась его новая жизнь — жизнь учителя.

Андрей организовал занятия для греческих детей Херсонеса прямо на территории городища. Каждое утро, когда первые лучи солнца золотили колонны и стены, к нему приходили ребята разного возраста — от семи до четырнадцати лет. Они собирались на ступенях античного театра, у остатков крепостных стен или в тени оливковых деревьев рядом с жилыми кварталами.

Он учил их видеть историю, показывал и учил как строить, штукатурить и расписывать стены, помогая строителям при возведении загородной усадьбы. Объяснял греческие мифы о богах и героях, водя их от храма к храму. Как лепить новые формы посуды, даже гончары слушали это с открытыми ртами. Он рассказывал-рассказывал-рассказывал… о том какие товары лучше привозить купцам из далёких земель и что отправлять взамен, учил детей читать и писать на восковых дощечках, разбирать буквы, угадывать слова, понимать смысл. Вскоре он открыл свою частную школу, стал выступать на улицах, в совете, стал начальником строительной комиссии по мощению улиц и укреплению стен, главой торговой гильдии купцов портового квартала.

Однажды летним вечером Андреас и Элия сидели на склоне холма, откуда открывался вид на море и древние стены города. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки розового и золотого, а волны мерно бились о скалы внизу. — Помнишь ту ночь? — тихо спросила Элия, положив голову на плечо Андреас. — Когда ты впервые увидел меня у базилики?

Он улыбнулся, вспоминая: — Помню. Ты показалась мне видением — лунные блики на камнях, тени и свет, и ты в этом свете… Я не мог поверить, что ты настоящая.

— А теперь я такая же настоящая, как эти камни, — она коснулась рукой древнего фундамента рядом с ними. — И ты тоже. Ты стал частью этого места, его истории.

Они посмотрел на город, раскинувшийся перед ними, крыши домов, корабли в бухте.

Много лет спустя, когда Андреас и Элия стали старцами, они сидели на том же месте у моря, где когда-то впервые признались друг другу в любви. Они вырастили троих детей и дождались внуков — Ариадна, их старшая дочь, уже сама стала матерью двоих мальчика и девочки, шумных и любопытных, как все дети. Ариадна, подошла к ним с кувшином вина и чашей свежих фруктов. А за ней подбежали её дети Клео и Ахилл.

— Бабушка, дедушка, — сказала её дочь Клео, — расскажите ещё раз, как вы встретились.

Элия улыбнулась и начала рассказ, а Андрей дополнял её, вспоминая каждую деталь той волшебной ночи у базилики. Их голоса сливались с шумом волн, создавая новую легенду — легенду о любви, которая преодолела века.

Так закончилась их история — или, вернее, началась новая глава. Андрей и Элия нашли своё место в мире, где прошлое и будущее соединились в одном мгновении, подарив им любовь, семью и дом.

Лето 2025 года выдалось особенно жарким в Севастополе. Солнце палило нещадно, раскаляя камни древнего Херсонеса до такой степени, что к ним невозможно было прикоснуться. Группа археологов из Института археологии РАН вела раскопки в северной части некрополя у стен городища — там, где, по данным георадара, угадывались контуры неизвестного сооружения.

На глубине двух с половиной метров лопата старшего научного сотрудника Петра Ильича Морозова звякнула о что-то твёрдое. Он отложил инструмент и осторожно смахнул кисточкой слой земли. Показался фрагмент мраморной плиты с выгравированными буквами.

— Коллеги, кажется, мы что-то нашли, — негромко произнёс Пётр Ильич, но в его голосе звучала неподдельная радость.

Постепенно, сантиметр за сантиметром, перед учёными открывалось сооружение, которое они позже идентифицировали как героон с экседрой — святилище в честь почитаемого гражданина города, с беседкой для поминок. Полукруглая форма, по полукругу скамьи, остатки колонн ионического ордера, фрагменты фриза с изображениями процессий.

У восточной стены героона, в нише, прикрытой массивной плитой, археологи обнаружили двадцать четыре надгробия. Склеп использовали веками. Когда плиты осторожно подняли и очистили камни от земли и песка, перед учёными предстали высеченные на мраморе эпитафии. Нет сомнения что в склепе похоронены несколько поколений граждан Херсонеса. Наиболее ранних из них — четыре.

Первое надгробие — Диомеду, торговцу и гражданину Херсонеса

На плите был изображён мужчина средних лет с благообразным бородатым лицом, в хитоне и гиматии, держащий в руке корабельный канат. Под изображением шла надпись:

«Диомед, сын Солона, торговец и Гражданин Херсонеса, прощай. При жизни ты был щедр к нуждающимся, Мудр в советах, верен в дружбе, Любящий муж и отец. Море было твоей дорогой, город — домом, А семья — опорой во всех испытаниях. Прохожий, остановись и вспомни его доброту».

Второе надгробие — жене Диомеда

Плита изображала женщину в длинном пеплосе, с корзиной фруктов в руках — символ плодородия и домашнего очага. Эпитафия гласила:

«Клеоника, дочь Ликона, Супруга Диомеда, прощай, Ты была светом в доме, Твои руки лечили больных, Твоё сердце утешало скорбящих, Твоя мудрость направляла детей На путь добродетели. Пусть земля хранит твой покой, А память о тебе — вечно потомках».

Третье надгробие — Андреасу, учителю и чужеземцу

Это надгробие отличалось от остальных. На нём был изображён мужчина в необычной одежде — не совсем греческой, с книгой в одной руке и указующим жестом другой, будто он что-то объяснял. Рядом с ним — группа детей, слушающих с живым интересом. Надпись на камне гласила:

«Андреас, чужеземец, ставший Сыном Херсонеса, прощай. Хранивший разумность и славные нравы, Ты учил детей ремеслам и наукам, Читать, писать и строить, Понимать мудрость и ценить. Твои знания были глубоки, как море, А сердце — широко, как небо над Херсонесом. Ты пришёл из неведомых краёв, Но нашёл дом здесь, среди нас. Божественный друг, причисленный К прежним великим людям, твою прелестную мудрость Узнают из книг бесчисленные века. Прохожий, вспомни его уроки и передай их дальше Андреасу, своему мужу, воздвигла стелу Элия, дочь Диомеда, памяти ради».

Четвёртое надгробие — Элии, дочери Диомеда и жене Андрея

На плите была изображена женщина в профиль, с лёгкой улыбкой на лице, держащая за руку ребёнка. В другой руке она сжимала ветку оливы — символ мира и семейного счастья. Эпитафия звучала так:

«Здесь покоится Элия, дочь Диомеда и Клеоники, супруга Андреаса. Ты была мостом между мирами — Хранила традиции предков, Принимала новое с открытым сердцем, Воспитывала детей в любви и мудрости. Твой смех звучал, как музыка, Твоя доброта согревала, как солнце Херсонеса. Пусть память о тебе живёт, Как живёт этот город у моря Элии, матери своей, воздвигли стелу, Ариадна, Клеон, Александр, памяти ради».

Археологи стояли молча, перечитывая эпитафии. Пётр Ильич осторожно провёл пальцем по буквам на надгробии Андраса, словно пытаясь что-то понять или ощутить…

— Удивительно, — прошептал он. — Этот Андреас… он явно был не из этих мест. Смотрите, как необычно он изображён, какие странные одежды. И эта фраза «пришёл из неведомых краёв» и «мудрость, узнают из книг бесчисленные века» …

Его коллега, молодая аспирантка Анна, склонилась над надгробием Элии: — А она — мост между мирами… Что это значит? Может, он действительно пришёл откуда-то издалека? Или это просто поэтический образ?

Они аккуратно сфотографировали находки, сделали зарисовки, составили опись. Каждый понимал: они открыли не просто героон и надгробия — они нашли историю любви, семьи и служения городу, которая пережила века.

Вечером, когда солнце опускалось к морю, окрашивая небо в пурпурные тона, Пётр Ильич ещё раз перечитал эпитафию Андрея: «Он пришёл из неведомых краёв, но нашёл дом здесь, среди нас». — Как странно, — подумал он вслух. — Иногда дом — это не место, а люди. И время не властно над тем, что создано любовью и мудростью.

Учёные закрыли раскоп на ночь, но каждый унёс с собой частицу этой древней истории — истории человека, который преодолел века, чтобы стать учителем, мужем, сыном этого древнего города у моря.

Глава 2. Девушка из Пантикапея

ГЛАВА 2. ДЕВУШКА ИЗ ПАНТИКАПЕЯ

Алексей Шереметьев, третьекурсник исторического факультета МГУ, с детства был одержим историей. Он помнил, как в десять лет, найдя в бабушкином шкафу потрёпанный том «Истории Древнего мира», он не мог оторваться от картинок с изображениями амфор, храмов и воинов. Он часами сидел над картами, пытаясь представить, как выглядели города, которые теперь были лишь точками на карте. Особенно его манил Пантикапей — античный город, стоявший на месте современной Керчи. Он знал наизусть имена боспорских царей, мог рассказать, как строились дома в античности, и даже пытался выучить древнегреческий, хотя это давалось ему с трудом.

Поэтому, когда на кафедре объявили о наборе студентов для участия в летней археологической экспедиции в Керчи, Алексей первым подал заявку. Он готовился к этой поездке так, будто она должна была стать главным событием его жизни. Он перечитал все доступные книги о Пантикапее, скачал на телефон карты раскопок, даже купил специальный блокнот, чтобы вести дневник находок.

Раскопки велись на участке, где, по предварительным данным, располагалась часть жилого квартала античного города. Алексей с головой погрузился в работу. Каждое утро начиналось с того, что он первым приходил на участок, когда солнце только поднималось над морем, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Он надевал рабочую одежду — прочную, но удобную, — брал в руки кисточку и лопату и начинал аккуратно снимать слой за слоем, словно открывая страницы древней книги.

Коллеги подшучивали, что Шереметьев готов ночевать прямо в раскопе. «Лёша, ты хоть спишь иногда?» — смеялся старший лаборант Игорь, крепкий мужчина с седеющей бородой, который уже двадцать лет ездил на раскопки. Алексей лишь отмахивался. Ему было не до шуток. Он был слишком увлечён. Каждый черепок, каждый осколок керамики казался ему ключом к разгадке. Он мог часами сидеть, разглядывая найденный обломок амфоры, пытаясь мысленно восстановить её форму, представить, что в ней могло быть — вино, масло или зерно, привезённое из далёкой Греции.

В ту ночь он задержался дольше обычного. Он хотел закончить расчистку одного участка, где, как ему казалось, что-то блеснуло под слоем земли. Солнце давно село, и на небе висела полная луна, освещая развалины призрачным светом. Алексей сидел на краю раскопа, разглядывая черепки амфоры, которые они нашли днём. Он аккуратно очищал их кисточкой, стараясь не повредить. В тишине было слышно только стрекотание цикад и далёкий шум прибоя.

Он уже собирался уходить, когда вдруг услышал тихий звук — словно кто-то споткнулся о камень. Алексей резко поднял голову. На фоне лунного неба стояла девушка. Она была невысокой, с тонкими чертами лица и большими тёмными глазами, в которых отражался лунный свет. Её одежда была странной: лёгкая туника из тонкой ткани, перехваченная поясом на талии, на ногах — сандалии с ремешками. Волосы были заплетены в сложную косу, украшенную тонкими золотыми нитями и маленькими бусинами. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читались и страх, и любопытство.

— Ты кто? — спросил Алексей, поднимаясь и отряхивая колени от пыли. — Здесь нельзя находиться после заката, это охраняемая территория.

Девушка молчала. Она нервно оглянулась, словно ища путь к бегству, но потом, словно решившись, заговорила — быстро, взволнованно, на языке, который Алексей смутно узнавал. Это был греческий, но не современный, а какой-то другой — более архаичный, с незнакомыми словами и интонациями.

— Греческий? — вслух удивился он. — Ты… актриса? Снимаете что-то рядом?

Но она лишь покачала головой, сделала шаг назад, будто хотела убежать. Алексей поспешно добавил на ломаном древнегреческом, который помнил из университетских занятий:

— Не бойся. Я не причиню вреда. Я археолог. Изучаю прошлое.

Её лицо на секунду озарилось надеждой. Она заговорила снова, медленнее, подбирая слова. Алексей с трудом, но разобрал суть: она не понимает, где находится. Говорит, что её зовут Клео, и что она жила в Пантикапее, в доме недалеко от акрополя. Она вышла вечером на террасу, чтобы посмотреть на море, а потом… вспышка света, ветер, и она оказалась здесь, среди странных камней и незнакомых запахов.

«Жила… в прошедшем времени», — мысленно отметил Алексей. И вдруг его осенило.

— Подожди… Ты из прошлого? — он сам удивился тому, как спокойно это прозвучало.

Клео кивнула, не скрывая слёз. Она огляделась, словно пытаясь понять, куда попала. Её взгляд задержался на фонаре, который Алексей оставил на краю раскопа. Она протянула руку к свету, но тут же отдёрнула, будто боялась обжечься.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Всё это было слишком невероятно, чтобы быть правдой, но и слишком реально, чтобы списать на галлюцинацию. Он осторожно подошёл ближе.

— Пойдём, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Здесь небезопасно ночью. Я отведу тебя в лагерь.

Клео колебалась, но потом кивнула. Она шла рядом с ним, постоянно оглядываясь, словно ожидая, что из темноты выскочит что-то страшное. Когда они проходили мимо старого дерева, из кустов выскочила кошка. Клео вздрогнула и прижалась к Алексею, её рука непроизвольно схватила его за рукав. Он почувствовал, как она дрожит.

— Это просто кошка, — улыбнулся он. — Она не причинит вреда.

Она посмотрела на него с недоверием, но потом расслабилась.

Гостевой домик при археологическом лагере был небольшим, но уютным. Он состоял из двух комнат и кухни, обставленной простой, но удобной мебелью. Алексей включил свет, и Клео снова вздрогнула, глядя на лампочку под потолком.

— Что это? — прошептала она, указывая пальцем.

— Электричество, — ответил он, чувствуя себя неловко. — Это… ну, энергия, которая освещает помещение.

Он налил ей чаю, который она приняла с недоверием. Она осторожно поднесла чашку к губам, принюхалась и, наконец, отпила. На её лице появилась улыбка — видимо, вкус ей понравился.

— Вкусно, — сказала она на греческом, но с трудом подбирая слова.

— Рад, что тебе нравится, — улыбнулся Алексей.

Следующие дни превратились для Алексея в череду открытий. Он старался показать Клео современный мир, но каждый раз, когда он думал, что она привыкла, случалось что-то новое. Однажды он включил ноутбук, чтобы показать ей фотографии современной Греции. Она с изумлением разглядывала изображения Акрополя, который, как оказалось, сохранился до наших дней.

— Это… мой мир? — спросила она, касаясь экрана пальцами.

— Нет, — покачал головой Алексей. — Это наша Греция. Та же земля, но спустя много веков.

Она долго молчала, глядя на фотографии. Потом повернулась к нему и спросила:

— А Пантикапей? Он тоже сохранился?

Алексей замялся. Он не хотел её расстраивать, но врать тоже не мог.

— От него остались только развалины, — сказал он. — Но мы их изучаем, чтобы помнить.

Она кивнула, но в её глазах он увидел печаль.

А она рассказывала ему о своём Пантикапее: о шумном рынке, где торговали рыбой, вином и тканями; о праздниках в честь брата и сестры Аполлона и Артемиды — покровителях Пантикапея, о их матери — Лето, богини горных вершин, о их отце — Зевсе, небесном тучегонителе, покровителе лошадей, ночной Артемиде — Гекате, забирающей в царство мертвых, поднимающейся раз в году из вод Боспора, богини ночных перекрестков… праздниках Геры, Деметры, Афины, Ники, Кибеллы, Диониса, Афродиты… , когда весь город наполнялся музыкой и смехом; о том, как вечерами вся семья собиралась во внутреннем дворике, слушая рассказы старших. Она описывала дома с черепичными крышами, узкие улочки, по которым бегали дети, и запах моря, который всегда витал в воздухе.

Однажды вечером они сидели на террасе домика, глядя на закат. Море было спокойным, и его поверхность переливалась золотыми и розовыми оттенками.

— Знаешь, — сказала Клео, — я думала, что никогда не смогу привыкнуть к этому миру. Но теперь… я не знаю. Здесь так много странного, но и столько удивительного. Ты показал мне вещи, о которых я даже не могла мечтать.

Алексей улыбнулся, но в его груди что-то сжалось. Он понимал, что рано или поздно ей придётся вернуться.

— Ты должна вернуться, да? — спросил он, глядя ей в глаза.

Она кивнула, не скрывая грусти.

— Мои родные… Они, наверное, думают, что я умерла. Я должна быть с ними.

Они молчали, слушая, как ветер шелестит листьями.

На следующую ночь они снова поднялись на гору Митридат. Клео остановилась у того самого места, где Алексей впервые её увидел. Луна светила так же ярко, как и в тот вечер.

— Я должна вернуться, — тихо сказала она. — Я чувствую, что время пришло.

Алексей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он протянул руку и коснулся её ладони.

— Я буду помнить тебя, — прошептал он.

Она улыбнулась грустно и светло.

— И я тебя. Ты показал мне мир, который я никогда бы не увидела.

Внезапно воздух между ними словно загустел, заискрился. Клео начала медленно растворяться в лунном свете, её фигура становилась всё прозрачнее.

— Клео! — Алексей протянул руку, но коснулся лишь пустоты.

Прошло несколько месяцев после того, как Клео исчезла в лунном свете. Алексей не мог забыть её — он часто возвращался к тому месту на горе Митридат, где впервые её встретил. Он бережно хранил золотую нить из её косы, перебирая её в пальцах, словно это был ключ к разгадке тайны.

В один из дней, когда солнце стояло в зените и раскалённая земля источала жар, Алексей вместе с командой археологов продолжил расчистку участка неподалёку от места их встречи. Игорь, старший лаборант, осторожно снимал слой земли мастерком, когда вдруг лезвие уткнулось во что-то твёрдое.

— Кажется, что-то есть, — пробормотал он.

Алексей тут же подошёл ближе. Вместе они начали аккуратно расчищать находку кисточками. Постепенно из земли проступила гладкая поверхность камня.

— Стела! — воскликнул Алексей, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

Они продолжили работу, и вскоре перед ними предстала каменная надгробная стела, частично покрытая мхом и следами времени. На её поверхности был высечен рельеф — девушка в тунике, с косой, украшенной золотыми нитями. В руках она держала ветвь оливы. Алексей замер, вглядываясь в черты лица. Это была Клео.

— Не может быть… — прошептал он.

Под рельефом шла надпись на древнегреческом. Алексей, дрожащими руками достав блокнот, начал переводить:

«Здесь покоится Клео, дочь Ликона, жившая в Пантикапее. Она была светом для своего дома, радостью для своих родных. Её жизнь была короткой, но наполненной счастьем. Пусть боги хранят её душу в Элизиуме».

— Счастливая эпитафия, — тихо сказал Игорь, прочитав перевод. — Редкий случай для надгробий. Обычно в них больше скорби.

Алексей кивнул, но его взгляд задержался на нижней части стелы, где камень был повреждён. Он осторожно смахнул пыль и увидел ещё одну надпись — более мелкую, словно её высекали позже.

Он начал переводить, и его голос дрогнул:

«Но её судьба была трагична. Она исчезла в свете луны, оставив родных в скорби. Мы не знаем, где она, но верим, что она обрела покой».

Алексей почувствовал, как на глаза навернулись слёзы. Он вспомнил их разговоры, её удивлённые глаза, когда она впервые увидела экран ноутбука, её улыбку, когда она попробовала чай. Всё это было не сном. Она действительно существовала.

— Ты знал её? — спросил Игорь, заметив, как Алексей изменился в лице. — Да это же та брюнетка-девчонка, которая болталась у нас в лагере и которая говорила по-гречески, да так похоже... что этого... просто не может быть... а может... ха-ха...

Алексей помолчал, собираясь с мыслями.

— Да, — наконец сказал он. — Я знал её.

Он рассказал Игорю и остальным членам команды о той ночи, о Клео, о её страхе и любопытстве, о том, как она исчезла. Коллеги слушали молча, не решаясь перебивать. Когда он закончил, Игорь положил руку ему на плечо.

— Значит, это её стела. Она вернулась домой, пусть и так… — он запнулся, подбирая слова. — Пусть и в камне.

Алексей кивнул. Он снова посмотрел на рельеф. Теперь он понимал, почему её родные написали эту вторую, трагическую надпись. Они не знали, куда она исчезла, и жили с этой болью. Но первая часть эпитафии говорила о другом — о том, что они помнили её счастливой, полной жизни и света.

— Мы должны передать это в музей, — сказал Алексей. — Она заслуживает того, чтобы её история была известна.

Стелу аккуратно извлекли из земли и отправили в Керченский историко-археологический музей. Алексей провёл несколько недель, работая над научной статьёй о находке. Он описал стелу, её стиль, особенности надписи и даже предположил, что вторая часть эпитафии могла быть добавлена позже, когда родные окончательно убедились, что Клео не вернётся.

Однажды вечером, закончив работу над статьёй, Алексей снова поднялся на гору Митридат. Он встал на то самое место, где встретил Клео, и посмотрел на море. Солнце садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона.

— Ты обрела покой, — тихо произнёс он. — И я тоже.

Он достал из кармана золотую нить и на секунду сжал её в ладони. Затем разжал пальцы, и ветер подхватил её, унося вдаль.

— Прощай, Клео.

Он повернулся и пошёл вниз по тропинке, чувствуя, что наконец-то закрыл эту главу своей жизни. Но он знал, что никогда не забудет её — девушку из Пантикапея, которая на короткое время связала прошлое и настоящее.

Глава 3. Скифянка в Симферополе

ГЛАВА 3. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ

Пыль стояла столбом, пахла раскаленным известняком и сухой полынью. Август в Крыму выжимал из земли последнее дыхание. Дмитрий сбросил с плеча лямку тяжелого туристического рюкзака, потер шею и огляделся.

Фестиваль «Скифские игры» на окраине Симферополя обещал аутентичность: сотни людей в домотканой шерсти, кожаных постолах и бронзовых гривнах пили медовуху из деревянных ковшей, били в бубны и торговали репликой скифского звериного стиля. Дима приехал сюда от чистого отчаяния. Две недели без сна перед сдачей проекта по миграции баз данных выжгли ему нейроны. Он хотел просто посидеть у чужого костра, съесть невкусный шашлык, послушать гул варгана и уснуть прямо на траве под мерное уханье диджериду.

Он прошел мимо шатров, морщась от запаха пережаренного лука и синтетического пота. Солнце плавило асфальт парковки за его спиной. Впереди, на самом краю поля, там, где начинались заросли сухого татар-чая и колючего каперса, сидела женщина.

Она не была частью фестиваля. Это чувствовалось сразу. Остальные ролевики позировали для телефонов или лениво фехтовали тупыми железками. Она же сидела неподвижно, как каменная баба, подогнув одну ногу. На ней был плотный войлочный кафтан до колен, перепоясанный широким ремнем из толстой кожи. Никакой вышивки, никакой бисерной мишуры — только въевшаяся грязь, запах конского пота и крови. На ногах — мягкие сапоги из сыромятины, стоптанные до бесформенности. Волосы цвета выгоревшей соломы заплетены в тугую косу, перевитую кожаным шнуром. Лицо было широкоскулым, обветренным, покрытым тонким слоем белой дорожной пыли.

Рядом с ней лежало копье с длинным наконечником из темного металла и лук в налучнике. А в руках она держала предмет, от которого у Дмитрия, привыкшего к рендерам 3D-моделей, поплыла резкость в глазах.

Это был ритон. Рог для питья. Но он не был сделан из серебра с накладками или крашеного дерева. Это было массивное, литое золото. Тяжелый, толщиной в два пальца у основания, плавно сужающийся к морде вставшего на дыбы грифона. Грифон разевал пасть, и из нее должен был литься кумыс. Весил этот артефакт килограммов пять минимум. В мире исторической реконструкции такой реквизит стоил бы больше квартиры Димы в спальном районе Москвы. И уж точно ни один фестиваль не разрешил бы таскать такую махину по полю.

Дима сделал шаг ближе. Женщина подняла голову. Глаза у нее были светло-серые, почти прозрачные, но взгляд бил наотмашь — тяжелый, оценивающий взгляд хищника, который прикидывает расстояние для прыжка.

— Ты чей? — хрипло спросила она. Голос был низким, сорванным ветром. — Что? — опешил Дима. — Девушка, вам плохо? Выглядишь так, будто неделю в степи жила. Где твой лагерь? Женщина медленно поднялась. Ростом она оказалась чуть ниже его плеча, но двигалась с текучей грацией пантеры. — Пастух? — уточнила она, принюхиваясь. От нее пахло дымом, овчиной и чем-то металлическим, острым. — Нет. Руки чистые. Спина прямая. Ты носишь штаны из мертвой травы [синтетики], а на ногах деревянные гробы [кроссовки]. Раб купца? — Я айтишник, — устало сказал Дима. — Слушай, солнце напекло. Давай я отведу тебя к организаторам. У них есть вода, аптечка. Ты переиграла. Женщина склонила голову набок. Слово «айтишник» явно прошло мимо ее понимания. Она сделала еще один скользящий шаг вперед. Теперь их разделяло метра три. — Мой отец Скилур отдал мне во владение эти пастбища, — произнесла она веско, ткнув пальцем в сторону бетонных коробок микрорайона вдали. — Мои табуны здесь. А ты взял мою лошадь. — Какую лошадь? — Дима начал отступать. Адреналин неприятно кольнул желудок. Девка была огромная, тяжелая и абсолютно безумная. PCP, амфетаминовый психоз — диагнозы проносились в голове бесполезным цифровым шумом. — Девушка, стойте. Не подходите. — Ты раб, — отрезала она. — Ты украл моего коня, чтобы привезти меня на это пыльное торжище. За это ты будешь носить мой ритон. Дай руку.

Она протянула свою ладонь — широкую, покрытую твердыми мозолями от тетивы и поводьев. Дима инстинктивно дернулся назад, споткнулся о свой же рюкзак и упал навзничь в сухую траву.

В ту же секунду мир исчез в ослепительной вспышке боли. Земля ударила по лопаткам, выбив воздух из легких. Над головой громыхнуло так, что заложило уши. Прямо в вершину древнего кургана неподалеку ударила молния. Ослепительный зигзаг вонзился в камень, запахло озоном и паленой пылью.

Когда Дима проморгался, женщины рядом не было. Только примятая трава да глубокая борозда, пропаханная в сухой земле. Он сел, тряся головой. Сердце колотилось где-то в горле. Наверху, на гребне кургана, мелькнул край войлочного плаща.

К вечеру, когда жара начала спадать, Дима нашел ее снова. Она сидела на корточках за торговыми рядами, жадно разрывая руками кусок сырой баранины, который стащила у зазевавшегося мясника. Золотой ритон стоял между ее коленями, воткнутый острием грифа в утоптанную землю.

Дима подошел сзади, сглотнул вязкую слюну страха и аккуратно, двумя пальцами, снял со своего пояса смартфон. — Полиция, — тихо сказал он в экран. — Девушка, белая горячка или наркотики, агрессивная, вооружена тяжелым предметом, похожа на исторический экспонат… — Поставь мертвую воду на место, — рыкнула она, даже не обернувшись. Зубы впились в сырое мясо с влажным хрустом. Кровь тонкой струйкой побежала по ее подбородку.

Дима вздрогнул, выронил телефон в пыль и понял, что бежать уже поздно. Она схватила ритон. Золотой грифон со свистом рассек воздух. Массивное основание описало дугу и врезалось в бедро Диме. Боль была слепящей, деревянной. Он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

— Вставай, раб, — сказала она буднично, закидывая оружие на плечо. — Неси. Мой конь устал.

Утро началось с тошноты. Дмитрий открыл глаза. Потолок его однушки на пятом этаже давил белизной. Левое бедро пульсировало тупой болью. Синяк будет размером с тарелку. Он повернул голову.

Таргитай спала на его разложенном диване, подмяв под себя старый плед. Войлок ее кафтана пах кислым молоком, гарью и женщиной. Во сне она дышала ровно, глубоко, как дикий зверь в логове. Золотой ритон покоился у нее в объятиях, словно младенец. Два килограмма древней смерти и статуса.

Дима осторожно встал. Каждое движение отдавалось в бедре. Нужно сдать ее. Сегодня же. Пусть государство ломает голову, откуда в двадцать первом веке взялась девица с подлинным сарматским золотом весом в пуд.

Он пошел на кухню. Автоматически включил чайник. Достал из холодильника банку греческого йогурта, пачку нарезанного сыра и пластиковую коробку с вчерашними роллами. Запах холодного пластика и рисового уксуса смешивался с уютным урчанием компрессора.

Таргитай появилась в дверях кухни бесшумно. Она куталась в его единственный банный халат — ярко-синий, махровый, с надписью «Happy Spa Day». Махровая ткань выглядела на ней оскорбительно, как шкура неизвестного розового чудовища. Халат доходил ей до щиколоток, скрывая грубые кожаные штаны.

Она остановилась на пороге, втягивая ноздрями воздух. Ее лицо исказилось смесью изумления и первобытного ужаса.

— Холодный огонь, — прошептала она, глядя на светящийся индикатор микроволновки. Затем ее взгляд упал на холодильник. Белый пластиковый ящик тихо гудел. Таргитай обошла его по широкой дуге, выставив перед собой раскрытые ладони, словно перед готовой броситься змеей. — Там зима, — выдохнула она. — Зачем ты держишь зиму в доме? Духи нижнего мира заберут твои припасы.

Дима прислонился к косяку, массируя больное бедро. — Это еда, Тари. Молоко. Сыр. Хочешь йогурт? Он достал стаканчик фруктового йогурта, сорвал фольгу и протянул ей пластмассовую ложку.

Таргитай смотрела на белый густой комок так, будто он извивался. Затем взяла ложку двумя пальцами, понюхала. Сморщила нос. — Кислое молоко для больных ягнят, — вынесла вердикт она и брезгливо положила ложку на столешницу. — Где очаг? Я хочу мяса. Настоящего. С кровью. И воды. — Вода в кране. Мясо надо жарить. Подожди десять минут. — Десять вздохов небесного волка? — она нахмурилась, пытаясь осознать концепцию времени через цифры. — Слишком долго.

Она прошла в центр маленькой кухни. Кафельный пол приятно холодил босые ступни Димы, но Таргитай ступала по нему неуверенно, словно по тонкому льду.

— Здесь нельзя дышать, — заявила она, садясь на корточки прямо посреди плитки, напротив ламинированной столешницы. — Огню нужен воздух снизу. Она сняла с шеи маленький кожаный мешочек. Развязала зубами узел. На ладонь высыпалась щепоть серого порошка, сухие листья полыни и крошечный кусочек трута.

— Эй! — Дима шагнул вперед. — Даже не думай! Но было поздно.

Таргитай ударила кресалом. Короткий, сухой высек искры. Искра упала на трут. Дима знал, как работает огниво — сам крутил его вчера вечером на фестивале ради атмосферы. Но то, что произошло дальше, выходило за рамки физики.

Порошок вспыхнул ровным, беззвучным синим пламенем. Оно не дало дыма. Оно просто возникло прямо на белом итальянском керамограните, лизнуло край кухонного шкафчика, заставив тонкий слой лака пойти пузырями.

Через секунду синий огонь сменился нормальным, желтым. Сухие листья затрещали. Таргитай, действуя с пугающей скоростью, обложила микроскопический костерок тремя ножками перевернутого стула, создав примитивный таган. Из складок халата появился кремневый нож. Одним движением, от которого у Димы перехватило дыхание, она вспорола обивку барного табурета. Кусок плотного поролона полетел в пламя.

По кухне пополз едкий химический смрад горящего полиуретана. Дымовая сигнализация над плитой истошно завизжала.

— Что ты творишь?! — Дима метнулся к ней, сбивая стул ногой. Таргитай вскочила, оскалившись. В руке тускло блеснул металл. Она не успела замахнуться полноценным боевым ударом — в тесноте кухни золотой ритон просто не развернулся. Поэтому она просто ткнула им, как кинжалом. Тяжелый литой грифон с чавкающим звуком вошел в дверцу посудомоечной машины, оставив глубокую вмятину.

Дима толкнул ее в плечо. Она потеряла равновесие, поскользнулась на гладком полу и рухнула боком, задев локтем микроволновку. Прибор жалобно звякнул таймером.

— Прекрати! — заорал Дима, выдергивая ритон из дверцы машинки. Металл обжег руки неожиданным холодом. — Тут нет воздуха для тяги! Ты угоришь насмерть вместе со мной! Соседи полицию вызовут!

Таргитай села на полу, тяжело дыша. Бойцовский азарт в ее глазах сменился растерянностью. Она посмотрела на свои руки — кожа покраснела от ожога, которым наградило ее странное холодное железо раковины, когда она попыталась зачерпнуть воды. Посмотрела на визжащую белую коробку на потолке.

— Двери… — вдруг сипло выдавила она. Ее плечи дрогнули. Взгляд метнулся к выходу из кухни, потом к окну. Замкнутое пространство сомкнулось вокруг нее невидимыми каменными плитами погребальной камеры. Паника накрыла ее быстрее, чем дым. Та самая животная, иррациональная клаустрофобия. Она забыла про костер, про еду, про обиду. Остался только древний ужас быть заживо замурованной.

Она вскочила на ноги одним слитным движением, оттолкнув Диму с дороги, и рванулась в коридор. Распахнула входную дверь настежь.

Холодный утренний воздух подъезда ударил в квартиру, поднимая клубы химического дыма. Таргитай замерла на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Ее грудь ходила ходуном. Она стояла полуголая в нелепом синем халате, сжимая в другой руке рукоять золотого ритона, и глотала воздух огромными кусками, как вытащенная из воды рыба.

Дима выключил орущую сигнализацию. Подошел к ней сзади. Осторожно тронул за плечо. Она не пошевелилась, продолжая смотреть в лестничный пролет пустыми глазами.

— Костер погас, — тихо сказал Дима. — Воздуха слишком мало. Железная пещера убивает огонь. Пойдем. Вернешься, когда перестанешь видеть стены.

Она кивнула, не поворачивая головы. Медленно, деревянно переступила порог обратно. Прошла в комнату и ничком упала на диван, пряча лицо в подушку. Золотой ритон она прижимала к груди, как щит.

Дима остался стоять посреди разгромленной кухни. В воздухе висели запахи паленого пластика, дешевого парфюма от халата и горькой полыни. Из вспоротого табурета лез желтый поролон. На дверце посудомойки зияла пробоина стоимостью в половину его месячной зарплаты.

Йогурт так и остался стоять на столе. Маленький белый островок нормальной жизни, безнадежно испорченный вторжением скифской реальности.

Дмитрий посмотрел на двухкилограммовое доказательство того, что законы истории отменяются простым ударом молнии, затем на синяк на своем бедре, и впервые за полтора года почувствовал, как свинцовая усталость сменяется чистым, звенящим любопытством.

Проблема с миграцией баз данных внезапно показалась ему самой простой задачей во вселенной.

Глава 4. Скифянка в Симферополе. Таргитай в квартире

ГЛАВА 4. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. ТАРГИТАЙ В КВАРТИРЕ

Вторая глава началась с запаха ацетона и озона.

Дима проснулся от того, что в квартире стало тихо. Слишком тихо после утреннего рева пожарной сигнализации. Он лежал на полу, укрывшись тонким пледом — диван заняла она, а делить ложе с женщиной, способной проломить посудомоечную машину золотым ломом, ему не хотелось. Сквозь жалюзи пробивался пыльный столб полуденного света.

Таргитай сидела на корточках посреди комнаты у его рабочего стола. Компьютер был включен. Экран заливал ее лицо мертвенно-синим светом. Она была одета — Дима нашел в шкафу старые камуфляжные штаны своего отца и черную футболку с логотипом какой-то металл-группы. Войлочный кафтан, мокрый от росы и пахнущий степью, висел на сушилке для белья. Золотой ритон стоял прислоненным к системному блоку. Грифон скалился прямо на мигающий красный огонек роутера.

— Мертвая вода течет по стеклянным венам, — произнесла она, не оборачиваясь. Ее палец завис над тачпадом ноутбука. — Но зверь спит. Ты поймал его ночью? — Не трогай, — хрипло сказал Дима, садясь. Шея затекла вусмерть. — Это просто машина. Инструмент. — Инструмент из мертвой кости и застывшей смолы, — согласилась она. — Внутри живет дух. Я слышу, как он скребется. Пытается выйти.

Она ткнула пальцем в экран. Курсор дернулся, открыв папку с рабочим проектом «Крым-Строй». Таблицы Excel заполнили монитор бесконечной сеткой цифр. Таргитай прищурилась. Наклонилась ниже, почти касаясь носом матрицы. Втянула воздух. — Здесь пахнет железом и страхом. Много людей. Они сидят внутри этой сети, как пчелы в сотах, и грызут эти черные зерна. Зачем? Вы кормите ими своих богов? — Это налоги, Тари, — вздохнул Дима, поднимаясь с пола. Колени хрустнули. — Дай сюда. Он потянулся закрыть крышку ноутбука, но Таргитай молниеносно перехватила его запястье. Хватка у нее была железной. Ногти впились в кожу до боли.

— Раб хочет забрать инструмент? — ее голос стал опасно тихим. — Или ты прячешь там пленников? Выпусти их. Разбей стену. — Там нет пленников! Это цифры! Отпусти!

Вместо ответа она свободной рукой схватила золотой ритон. Массивное основание со свистом рассекло воздух. Дима инстинктивно пригнулся. Ритон обрушился на стол.

Удар пришелся плашмя по крышке MacBook Pro. Послышался сухой треск лопнувшего алюминия. Экран вспыхнул россыпью битых пикселей, моргнул и погас навсегда. Вентиляторы внутри корпуса обиженно взвыли в последний раз и стихли. По комнате поплыл едкий запах горелой электроники.

Таргитай брезгливо вытерла грифона о штанину. — Дух ушел, — констатировала она. — Теперь эта деревяшка годится только на растопку. Где мой конь? Солнце высоко, табуны разбегутся без пастуха.

Проблема перемещения двухметровой девицы с архаичным психотипом по современному Симферополю требовала инженерного подхода. Дима перерыл балкон. Старая рыболовная леска, моток капронового шнура, изолента.

Ритон нужно было спрятать. Оставлять дома два килограмма золота (или бронзы с невероятным содержанием примесей, или вообще инопланетного сплава — Дима пока не решил, во что верить) он боялся. Брать с собой — гарантированно привлечь полицию.

— Сними это, — приказал он, бросая ей свои старые джинсы. Таргитай посмотрела на них как на издевательство. Узкие штанины современной ткани совершенно не предполагали свободы движения бедра, необходимой для всадника. — В этом можно только ползать, — фыркнула она, но все же натянула их поверх своих кожаных портков. Футболку она разорвала сама — одним движением кремневого ножа располосовала от ворота до пупка, чтобы освободить плечи для замаха. Теперь торс скрывала лишь драная хлопковая тряпка, перехваченная ремнем.

Упаковку самого оружия они решили под покровом ночи. Дима взял старый туристический чехол для трекинговых палок — длинный, узкий, из плотного нейлона цвета хаки. Ритон вошел туда идеально, разве что наконечник грифа слегка выпирал снизу. Дима туго стянул чехол ремнями и обмотал сверху черной изолентой. Со стороны это выглядело так, будто субтильный айтишник несет домой карниз для штор.

Они вышли из подъезда ближе к закату. Город ударил по рецепторам. Для скифской принцессы, привыкшей к простору, где горизонт не режут коробки зданий, Симферополь был гигантским курганом, полным злых духов.

На остановке троллейбуса воняло раскаленным асфальтом, выхлопными газами и дешевым кофе из пластикового стаканчика. Толпа раздражала Таргитай физически. Когда полная женщина с сумками случайно задела ее плечом, дочь Скилура оскалилась и положила руку на рукоять скрытого под чехлом оружия. Женщина ойкнула и шарахнулась в сторону.

— Не рычи на моих соплеменников, — процедил Дима, проталкивая ее в салон подъехавшего троллейбуса. — И не смотри людям в глаза. Просто стой смирно.

Внутри пахло резиной, человеческим потом и бензином. Мерное гудение электричества сводило Таргитай с ума. Она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в вертикальный поручень. Ее шатало на поворотах, но она отказывалась держаться за пластиковый поручень второй рукой. — Железо дрожит, — прошептала она Диме на ухо. От нее пахло дымом и сухими травами, и этот запах казался абсолютно чужеродным среди синтетических ароматов салона. — Оно злится, что мы заставляем его нести наши тела. Мы оскорбляем духа металла. — Это статическое электричество, деревня, — буркнул Дима, отсчитывая мелочь водителю. — Выходить через пять остановок.

Квартира встретила их тишиной и щелканьем счетчика Гейгера. Счетчик лежал в нижнем ящике комода. Старый советский «Припять», оставшийся еще от деда-физика. Дима достал его, вытянул антенну и включил. Прибор издал сухой, требовательный треск.

Таргитай, стоявшая посреди коридора, проследила за направлением звука. — Опять жуки? — насторожилась она. — Те, что живут в дереве и точат балки? — Тише, — шикнул Дима.

Он подошел к золотому ритону, который девушка небрежно сбросила на коврик у двери вместе с чехлом. Поднес черный диск датчика вплотную к литому грифону. Треск перешел в непрерывный визг. Стрелка прибора метнулась в красную зону и уперлась в ограничитель. Фон зашкаливал.

Дима медленно выпрямился. Его мозг, привыкший обрабатывать терабайты информации, вдруг ощутил абсолютный сбой системы. Радиация. Артефакт фонит так, что рядом с ним можно получить лучевую болезнь за неделю. Вот почему от него веет холодом даже в душной кухне. Вот почему кожа покраснела у раковины. Это не золото. Вернее, это золото, пропитанное чем-то чудовищным. Изотопным топливом древних? Осколком метеорита, из которого скифы плавили свои украшения?

— Убери лапы, — глухо сказал он, заметив, что Таргитай снова тянется к оружию. Она отдернула руку, словно обжегшись, и тут же приняла боевую стойку. Глаза сузились. — Ты отравил мое железо? — выдохнула она. — Ты подсунул мне больную воду? За это твой род будет вырезан под корень, пастух. Мой отец… — Заткнись про отца, — оборвал он. Голова начала наливаться свинцом. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и понимание масштаба катастрофы. — Никуда мы сегодня не идем. Будешь сидеть здесь.

Он прошел на кухню. Достал из холодильника бутылку минеральной воды. Открутил крышку. Руки мелко дрожали. Он сделал жадный глоток. Газ ударил в нос.

Таргитай вошла следом. Она двигалась бесшумно, несмотря на свой вес. Положила тяжелую ладонь ему на плечо. Дима напрягся, ожидая удара, но удара не последовало. Она просто стояла сзади, дыша ему в затылок. — Ты бледный, как недоношенный мышонок, — сказала она совсем другим тоном. Без агрессии. Так говорят шаманы перед тем, как вскрыть грудную клетку больного ради извлечения злого духа. — Холод поднимается от твоих ног. Духи нижнего мира тянут тебя за пятки. Садись.

Она силой усадила его на табурет. Тот самый, вспоротый утром. Дима плюхнулся на голый деревянный каркас. Таргитай обошла стол. Открыла холодильник. Уставилась на полки с продуктами долгим, изучающим взглядом. Запахи цивилизации больше не вызывали у нее священного трепета, только гастрономический интерес и подозрение.

Она вытащила вакуумный лоток с сырой говядиной для гуляша. Мясо, темно-красное, красивое, лежащее в собственном соку. Настоящая еда. Не говоря ни слова, она сорвала зубами тонкую прозрачную пленку.

— Эй! — слабо запротестовал Дима. — Это сырое. Там бактерии. Эшерихия коли. Сальмонелла. Ты заболеешь.

Таргитай проигнорировала его. Она взяла кусок мяса двумя руками, поднесла ко рту и впилась зубами. Послышалось влажное, первобытное чавканье. Кровь тонкой струйкой побежала по ее подбородку, закапала на синтетическую футболку с черепом рокеров. Она ела быстро, хищно, отрывая волокна крепкими белыми зубами, глотая почти не жуя.

Дима смотрел на эту картину — полуголая дикарка в его кухне, перемазанная кровью, освещенная мертвенным светом диодной ленты под шкафчиками — и чувствовал, как реальность окончательно теряет очертания.

Она закончила с мясом. Облизала пальцы. Заметила его взгляд. Перехватила его. — Что? — спросила она с набитым ртом. — Ничего, — Дима потер переносицу. — Просто думаю, как объяснить соседям появление трупной вони, если ты решишь освежевать барана на балконе. — Баран пахнет лучше, чем твои травы в деревянной коробке, — она кивнула на пакетик чая «Эрл Грей» на столе. — А ветра на твоей жердочке нет. Дым уйдет к нижним соседям, они позовут стражу огня.

Она проявляла поразительную способность к адаптации. Поняла принцип вентиляции многоэтажки быстрее, чем научилась пользоваться туалетом со сливным бачком (первая попытка закончилась тем, что она чуть не утопила рулон туалетной бумаги, приняв его за ритуальную ленту).

Таргитай закрыла дверцу холодильника. Прислонилась бедром к столешнице. — Мне нужен нож, — заявила она. — Мой остался в поясе кафтана, а кафтан мокрый. Этим коротким зубилом из кухни я могу только скоблить грязь. Нужен тяжелый. С широким лезвием. И дерево. Сухое, без краски. — Зачем тебе дерево? — устало спросил Дима. — Огонь, — пожала она плечами, как само собой разумеющееся. — Желудок требует тепла. Сырое мясо ест тот, кто слишком долго бежал. Я хочу спать в тепле, раб. Если ты не можешь починить свою маленькую пещеру, мы разведем костер здесь. На камнях. Только убери подальше те вонючие зеленые сосуды [бытовую химию под мойкой], они взрываются от жара.

Дмитрий посмотрел на идеальный итальянский керамогранит своей кухни. Потом на девушку, которая только что проломила его посудомойку, сожгла микроволновку, угробила рабочий макбук стоимостью в три тысячи долларов и сейчас планировала устроить пожар в ипотечной квартире, потому что замерзла.

А между входной дверью и кухней стоял рюкзак, внутри которого покоилось два килограмма радиоактивного древнего артефакта, излучающего смерть.

— Знаешь что, Тари, — медленно проговорил Дима, глядя в ее прозрачные серые глаза. — Кажется, нам обоим срочно нужна баня. И очень много водки. Иначе завтра нас заберут либо санитары, либо ФСБ. И я искренне надеюсь, что это будут санитары.

Таргитай непонимающе нахмурилась, пытаясь разобрать незнакомые звуки, но затем ее внимание привлекла муха, бьющаяся о стекло. Она замерла, готовясь к прыжку. Дикость никуда не ушла. Она просто надела на себя его одежду и съела его ужин, оставаясь при этом дочерью вождя, для которой золотой ритон весом в двадцать мин — это просто удобная дубинка, а современный город — тесная, дурно пахнущая пещера.

Глава 5. Скифянка в Симферополе. Скифянка в бане

ГЛАВА 5. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. СКИФЯНКА В БАНЕ

Баня в понимании Дмитрия и баня в понимании дочери Скилура оказались двумя совершенно разными вселенными.

Дима выбрал частное заведение на окраине, подальше от любопытных глаз соседей по его панельному муравейнику. Сруб из липы, пахнущий старым медом и вениками, стоял на берегу грязноватого Салгира. Хозяин — усатый татарин Рустем — с подозрением покосился на чехол для карниза, который Дима прижимал к себе так, будто внутри была спящая кобра. — Палки для скандинавской ходьбы? — спросил Рустем, принимая оплату. — Позвоночник, — коротко бросил Дима и поспешил скрыться за забором.

Таргитай шла следом, щурясь от яркого света фонарей. Город ночью пугал ее меньше, чем днем — исчезли слепящие коробки машин, звуки стали глуше, а тени вернулись на свои законные места, как стервятники. Она куталась в старую джинсовку Димы, которую он дал ей поверх рваной футболки. Руки она держала глубоко в карманах, сжимая кулаки.

Внутри предбанника запахло иначе. Не мертвой химией квартиры, а живым деревом, мокрым войлоком и человеческим телом. Таргитай скинула обувь и ступила босыми ногами на половицы. Поморщилась. — Гладкие кости мертвого дерева, — прокомментировала она. — Нога скользит. Нет сцепления.

Раздеваться перед рабом она не собиралась. Это было против законов чести скифского рода: обнажать шрамы перед тем, кто носит твои сумки. Дима понял это без слов. Он просто швырнул ей через комнату чистую простыню. — Обмотайся. И волосы распусти. Коса будет мешать.

Она дернула кожаный шнур, стягивающий косу. Волосы цвета выгоревшей соломы рассыпались по плечам, доставая до лопаток. Сухие, жесткие от степного ветра, они тут же начали электризоваться от синтетики простыни.

Когда они вошли в парную, жара ударила Таргитай плотной, осязаемой волной. Для нее, привыкшей к сухому зною полуденной степи или пронизывающему холоду горных перевалов, этот влажный жар был похож на дыхание живого зверя. Она остановилась на пороге, втягивая ноздрями воздух. — Здесь дышат камни, — прошептала она.

Дима плеснул ковш воды на раскаленные камни печи. Зашипело. Облако мелкодисперсного пара поднялось к потолку. Температура прыгнула градусов на двадцать. Таргитай тихо зарычала. Ее тело, состоящее из туго свитых жил и сухих мышц, напряглось. Она шагнула внутрь, расставив ноги для устойчивости, готовая либо драться, либо бежать. Но бежать было некуда — деревянные стены смыкались вокруг. Клаустрофобия ледяной иглой кольнула позвоночник, но дикий инстинкт выживания оказался сильнее страха замкнутого пространства. Если враг напал в пещере — ты убиваешь врага в пещере.

— Ложись, — приказал Дима, указывая на верхний полок, застеленный толстым слоем войлока. — Лицом вниз. И закрой глаза.

Она подчинилась. Не потому, что признала в нем хозяина, а потому, что хотела понять природу этого «дыхания камней». Ее кожа, покрытая ровным загаром цвета старой бронзы, мгновенно покрылась бисеринками пота.

Дима взял два веника. Дубовый и березовый. Окунул их в деревянную кадку с холодной водой. Он никогда не считал себя профессиональным банщиком. Так, похлестывал друзей по пьяни. Но сейчас руки действовали сами. Он вспомнил, как дед в деревне под Рязанью охаживал его в детстве, выбивая городскую хворь.

Первый удар дубовым веником пришелся между лопаток. Ш-ш-ш-мяк.Листья оставили на коже влажный зеленый отпечаток. Таргитай вздрогнула всем телом. Мышцы под рукой Димы окаменели. Она резко вскинула голову, оскалившись. В тусклом свете лампы блеснули клыки. — Насекомое! — выдохнула она. — Огромное жало! — Терпи, — прохрипел Дима, замахиваясь снова. — Это листья. Дерево лечит.

Второй удар. Третий. Он начал нагнетать жар, размахивая вениками над ее спиной, не касаясь кожи. Воздух заходил ходуном. Таргитай уткнулась лицом в сложенные руки, ее дыхание стало тяжелым, прерывистым. Она больше не рычала. Она слушала. Жар проникал все глубже, плавя застарелую усталость переходов. Когда горячее дерево наконец опустилось на поясницу полноценным ударом, она не дернулась. Лишь глухо застонала в ладони — звук был низким, животным, вибрирующим.

Дима работал методично. Спина, плечи, ноги. Пот катился с нее ручьями, смывая въевшуюся пыль Перекопа и засохшую кровь утреннего мяса. Простыня, которой она обмоталась, давно валялась на полу влажной тряпкой.

— Переворачивайся, — велел он. Таргитай открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, как у кошки после долгой охоты. Она перекатилась на спину. Здесь ритуал пришлось прервать. На левом боку, чуть ниже ребер, багровел старый рубец от акинака — кривого скифского кинжала. Чуть выше ключицы — звездчатый шрам от наконечника стрелы, прошедшей вскользь. На бедре — белесая полоса от рваной раны. Тело двадцатидвухлетней девушки было картой проигранных и выигранных битв.

Дима замер с занесенным веником. — Кто тебя так? — голос сел. — Брат, — равнодушно бросила она, закрывая глаза. — Проверял заточку нового ножа. Сказал, я слишком медленно бегу от табуна. Потом мать прижгла каленым железом, чтобы дух крови не вышел наружу. Еще раз бей. Камни остывают.

Дима сглотнул ком в горле и продолжил. Теперь движения стали мягче. Он больше не бил, а гладил кожу листьями, снимая напряжение. Когда он случайно задел ладонью грудь, Таргитай лениво перехватила его запястье. Пальцы сжались с силой тисков. — У пастухов принято брать плату плотью? — спросила она сонно, не открывая глаз. — Нет, — Дима осторожно высвободил руку. — У айтишников тоже нет.

После третьего захода в парную, когда мозги окончательно превратились в теплый кисель, они перебрались в помывочную. Ржавые трубы, кафель советского образца, жесткая вода. Цивилизация здесь выглядела жалко, но функционально.

Дима сидел на лавке, обливаясь потом и минералкой. Голова кружилась блаженно. Таргитай стояла под струями душа. Лейка била ее по плечам. Она подставляла лицо воде, фыркала, отплевывалась. Затем взяла кусок хозяйственного мыла — простого, коричневого, с резким запахом животного жира — и начала яростно тереть им кожу. Пена летела во все стороны.

Закончив, она выключила воду. Струи стекали по ее телу, смывая серую грязь веков. Сейчас, чистая, с мокрыми волосами, она выглядела почти уязвимой. Почти. Пока взгляд не падал на линию челюсти или кисти рук, способные сломать доску.

Она подошла к Диме. Вытереться ему было нечем — свое полотенце он забыл в раздевалке. Таргитай нависла над ним. От нее пахло чистым телом, мокрым деревом и озоном. — Дай свою ветошь, — приказала она. Дима молча протянул ей край своей простыни. Она принялась вытирать его сама. Резкими, деловитыми движениями, словно чистила боевого коня. Провела тканью по груди, по животу. Ее пальцы пару раз задевали старые шрамы Димы — память о неудачном аппендиците и аварии в студенчестве. Она не спрашивала. Просто констатировала факт прикосновением.

— Ты слабый, — вдруг сказала она, завязывая простыню узлом на его бедрах. — Кожа тонкая. Кости легкие. Мясо дряблое. Любой мальчишка в нашем кочевье свернул бы тебе шею одним щелчком. Почему твой отец не отдал тебя воронам? — Мать пожалела, — усмехнулся Дима, чувствуя, как тепло бани начинает уходить, уступая место легкому ознобу.

Они вышли в предбанник. Прохлада деревянного дома показалась Диме арктической. Зубы выбили дробь. Таргитай же, казалось, только проснулась. Кровь прилила к ее щекам, сделав скулы еще более выразительными. Она двигалась плавно, перетекая из одного положения в другое. Боль в мышцах после дневного марша ушла, растворенная солью и паром.

Хозяин бани Рустем оставил им чай. Фарфоровые пиалы, густой черный напиток с чабрецом и травами, собранными явно не в супермаркете. Дима налил себе. Обхватил горячую чашку озябшими пальцами. Сделал глоток. Горечь обожгла горло, возвращая ясность мысли. И вместе с ясностью вернулась паника.

— Нам нужно домой, — сказал он, ставя пиалу на стол. Чай выплеснулся на блюдце. — Прямо сейчас. Таргитай сидела на скамье, завернувшись в сухую простыню, как в тогу. Она макала палец в пиалу с медом и задумчиво слизывала янтарные капли. — Зачем? — спросила она с полным ртом. — Там тесно. Там воняет горелой шерстью твоих одежд. Здесь просторно. Здесь можно дышать полной грудью. — Из-за ритона, — Дима понизил голос до шепота. — Я проверил его. Моя… моя шаманская погремушка [счетчик Гейгера] сошла с ума. Железо больное. Оно плюется невидимыми демонами, которые едят человека изнутри. Мы принесли эту смерть в мой дом.

Таргитай перестала жевать. Мед капнул ей на подбородок. Она смотрела на Диму долго, изучающе. Затем медленно стерла каплю пальцем и облизала его. — Мой отец Скилур мудр, — произнесла она наконец. — Он знает язык богов. Когда молния забрала меня из кургана, небо кричало голосом Великой Матери Апи. Этот рог — не железо. Это замерзший крик неба. Демоны, которых ты боишься — это слезы богини. Они обжигают слабых, но дают силу сильным.

Она встала. Простыня соскользнула с одного плеча, обнажив ключицу. — Ты боишься смерти, пастух? — спросила она, подходя вплотную. Дима ощутил жар, идущий от ее тела, сквозь которое, возможно, прямо сейчас проходили те самые микрозиверты радиации. — Я видела, как умирают мои братья. Их кишки наматывали на копья. Я сама перерезала глотки врагам. Смерть — это просто холод. А пока есть огонь в очаге и сырое мясо в желудке, мы живем.

Она наклонилась к нему. Ее губы оказались в сантиметре от его уха. — Завтра, — прошептала она, обдавая его запахом меда и луговых трав, — ты найдешь мне лошадь. Настоящую. Не ту железную повозку, которая блюет дымом. А живую. Со шкурой. С горячей кровью. Иначе я заберу твою.

Она отстранилась. Подобрала свою одежду — безнадежно испорченную, пропахшую чужим мылом. Натянула сырые штаны прямо на голое тело.

Обратно шли пешком. Ночной Симферополь спал, мигая желтыми глазами светофоров. Дима нес рюкзак, внутри которого лежал смертельно опасный артефакт. Рядом шла девушка, которая считала радиоактивное излучение благословением небес, только что собственноручно отмыла его от грязи трех столетий и теперь планировала экспроприировать его почки ради покупки жеребца.

У двери подъезда Таргитай внезапно остановилась. Прижалась спиной к кирпичной стене, глядя на железную дверь с домофоном. — Заперто, — выдохнула она. Паника, та самая, первобытная, вернулась, делая ее движения рваными. — Камень встал поперек пути.

Дима приложил магнитный ключ. Замок пикнул. Магнит удерживал язычок замка, не давая открыться. Для мозга, понимающего физику, это было логично. Для женщины, выросшей в мире, где камень либо лежит на земле, либо падает сверху, это было магией запечатанной могилы. — Это не стена, — терпеливо сказал Дима, беря ее за локоть и мягко подталкивая вперед. — Это просто защелка. Как ремень на колчане. Идем. Я открою рот пещеры.

Он открыл дверь. Пропустил ее вперед, в освещенное лампочкой чрево подъезда. Таргитай шагнула внутрь, зажмурившись, и тут же шарахнулась к противоположной стене лестничной клетки, хватая ртом воздух. Закрытые двери квартир вокруг давили на нее бетонными плитами.

Но выбора не было. Наверху, в квартире, ждал золотой ритон. Ждал и тихонько потрескивал невидимыми частицами распада, обещая им обоим очень странное будущее.

Глава 6. Скифянка в Симферополе. Скифянка и ГИБДД

ГЛАВА 6. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. СКИФЯНКА И ГИБДД .

Утро началось с грохота, который не смогла бы издать даже скифская конница при штурме крепостных ворот. Дима проснулся от звука бьющейся керамики. Он скатился с надувного матраса — единственного свободного места в комнате, которое Таргитай милостиво оставила ему, забрав себе диван целиком вместе с пледом.

В коридоре стоял хрустальный перезвон осколков. Таргитай сидела на корточках над останками его фаянсового друга. Унитаз был расколот ровно пополам, словно гигантское яйцо. Золотой ритон лежал рядом. Судя по глубокой зазубрине у основания грифа, именно он послужил ледоколом. Сама виновница катастрофы выглядела озадаченной и крайне недовольной. Она держала в руках то, что осталось от пластиковой крышки бачка, и нюхала ее с видом дегустатора, обнаружившего яд.

— Пастух! — рявкнула она, заметив Диму. Ее голос вибрировал от праведного гнева. — Твой каменный горшок предал меня! — Это называется «унитаз», — севшим голосом произнес Дима, глядя на лужу воды, стремительно подбирающуюся к коробке со старым системником. — И я просил тебя ничего не трогать до того, как сварится кофе! — Я хотела почтить духов нижнего мира! — парировала она, швыряя крышку в стену. — В наших степях мы льем воду в землю, чтобы задобрить предков. Я нажала на мокрый камень [сливную кнопку]. Камень издал утробный рев, выплюнул мне в лицо ледяную слюну, а потом попытался сожрать мою ступню! Я защищалась. Единственно верным оружием.

Она кивнула на ритон. Дима представил счет из ЖЭКа, умноженный на коэффициент исторической ценности артефакта, и почувствовал, как начинает дергаться глаз. — Ты ударила по нему золотым ломом весом в двадцать килограммов, Тари. Чего ты ожидала? Что он прочтет тебе стихи? — Он должен служить человеку! — возмутилась она, поднимаясь. Вода пропитала ее кожаные штаны почти до колена. — А этот глиняный идол решил объявить нам войну. Хорошо, что я успела выдернуть тот синий хвост [шланг подачи воды], иначе он затопил бы твое логово по самый потолок.

Завтрак превратился в заседание кафедры экспериментальной этнографии. Дима поставил турку на электрическую плитку. Запах свежемолотой арабики поплыл по кухне, смешиваясь с запахом мокрой кожи и озона, который теперь вечно исходил от Таргитай после контакта с проводкой.

Девушка восседала за столом, закутавшись в спасенное байковое одеяло. На нее вчерашняя баня произвела эффект религиозного экстаза: кожа сияла, волосы высохли в пышное облако, а взгляд стал сытым и ленивым, как у пантеры после удачной охоты.

Дима достал из холодильника йогурт. Тот самый, фруктовый, стаканчик которого пережил утренний погром микроволновки. — Сублимированная простокваша, — вынес вердикт Таргитой, изучая этикетку с персиком. — Вы берете молоко, убиваете в нем жизнь холодом, а потом кладете внутрь куски мертвых ягод. Зачем хоронить еду заживо? — Это полезно, — буркнул Дима, разливая кофе. — Кальций для костей. Чтобы они не были похожи на сухие ветки. — Мои кости крепкие от кумыса и сырой печени, — гордо заявила она, но стаканчик все же взяла. Любопытство оказалось сильнее презрения кочевника к пластиковому быту.

Она сорвала фольгу. Понюхала белую массу. Скривилась так, будто ей предложили выпить жидкую известь. Затем осторожно макнула палец в йогурт и облизнула. Ее лицо претерпело сложную трансформацию. Сначала недоверие. Потом подозрение. Затем глаза округлились, ноздри затрепетали. — Колдовство, — выдохнула она, отставляя стаканчик подальше от себя, словно тот мог напасть. — Оно сладкое, как награбленное золото, и холодное, как поцелуй змеи. Мой желудок бунтует, но язык требует еще. Дай целую телегу этой белой смерти. — Телегу не завезли, есть только мой, — Дима пододвинул свой стаканчик к ней через стол. — Ешь медленно, иначе кишки склеятся. Проверено веками прогресса.

Пока Таргитай с первобытной жадностью поглощала кисломолочный продукт прямо из упаковки, Дима решал тактическую задачу. Ему нужен был интернет. Его рабочий ноутбук сгорел вчера, превратившись в высокотехнологичный кирпич. Информацию о радиационном фоне золота нужно было искать с телефона, но делать это на глазах у девушки, которая считает смартфон «мертвым зверем в стеклянном гробу», означало спровоцировать новый акт вандализма.

Он взял свою кружку и отошел к окну, якобы любоваться рассветом над панельками. Незаметно открыл поисковик. «Радиационный фон золотых изделий Причерноморья». «Симптомы лучевой болезни I степени».«Как незаметно сдать государству два килограмма обогащенного урана?»

— Почему твои боги живут в стекле? — вопрос Таргитай застал его врасплох. Она покончила с йогуртом и теперь тыкала пальцем в экран беззвучно работающего телевизора (на нем крутили рекламу стирального порошка). — Они там работают, — туманно ответил Дима, лихорадочно читая статью про период полураспада. Выходило скверно. Если ритон действительно содержал примеси чего-то вроде природного ядерного реактора или метеоритного железа-60, находиться с ним в одной комнате дольше пары часов было вредно для щитовидной железы.

— Нам нужна лошадь, — напомнила она, прерывая его мрачные размышления. — Железная повозка воняет слишком сильно, мои легкие чернеют от этого дыма. Мне нужен конь. Степной мерин. Найди мне рынок табунов. — Рынка табунов нет, — терпеливо сказал Дима, поворачиваясь к ней. — Есть приложение «Авито». Но прежде чем мы пойдем покупать тебе транспорт, нам нужно решить проблему гигиены. — Я чиста, — оскорбленно вскинулась она. — От меня пахнет твоим мылом и дымом. — Я не про тебя. Я про… анатомию.

Дима набрал в грудь воздуха. Разговор обещал быть сложнее, чем объяснение разницы между DDR3 и DDR4 памяти его бабушке. — Понимаешь, — начал он максимально дипломатично, — мир изменился. В степи ты копаешь ямку. Или идешь к реке. Здесь реки текут внутри стен. Они называются канализация. И если просто вылить туда… отходы жизнедеятельности… духи труб обидятся и нашлют мор на весь район. Нужно пользоваться специальным алтарем. Фарфоровым.

Таргитай слушала внимательно, склонив голову набок. Когда он закончил, воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника. — То есть, — медленно протянула она, — каждый раз, когда мое тело хочет избавиться от лишнего тепла, я должна сидеть на сломанном троне? Благодарю покорно. Я воин, а не наседка. Я лучше буду метить углы твоей пещеры, как волчица. Установи границы сейчас, пастух, чтобы потом не плакать.

У Димы отвисла челюсть. — Нет! Не надо метить! Соседи вызовут экзорциста! И санэпидемстанцию!

Следующие сорок минут превратились в практический мастер-класс. Дима притащил из комнаты старый табурет, перевернул его и поставил перед туалетом (половинка унитаза все еще сиротливо мокла в луже). — Садись сюда, — командовал он. — Ноги шире. Спина прямая. Представь, что ты орел на скале. — Орлы гадят на лету, — резонно заметила Таргитай, но на табурет взгромоздилась. Одеяло сползло, обнажив мускулистое бедро со старыми рубцами.

Процесс занял вечность. Она не понимала принципа гравитационного слива и пыталась найти точку равновесия, боясь провалиться в «бездну». — Там глубоко? — спрашивала она каждые тридцать секунд, напряженно вглядываясь в темную воду. — Достаточно, чтобы смыть твои сомнения, — подбадривал Дима, чувствуя, как абсурд ситуации выжигает последние остатки его офисного стресса.

Когда дело было сделано, наступил этап утилизации бумаги. Таргитай посмотрела на рулон мягкой трехслойной бумаги, которую Дима торжественно вручил ей. — Листья дерева? — уточнила она. — Почему такие мягкие? Мы используем комки шерсти или траву. Иногда песок. — Просто используй, — мученически вздохнул Дима. — И бросай в дыру. Только немного. Умоляю, не пытайся похоронить там половину рулона.

Она оторвала клочок. Повертела в пальцах. Понюхала. Осторожно потерла щеку. — Эта мертвая древесина слишком нежна для зада воина, — констатировала она. — Но приятно щекочет. Ладно, белый человек, твоя взяла. Твои демоны канализации могут спать спокойно. Пока.

Они вышли из дома через час. Дима нес чехол с ритоном, стараясь держать его подальше от собственного тела. Таргитай шла рядом, одетая в найденные в шкафу старые треники Димы (пришлось подвязать их шнурком на талии) и свою неизменную сыромятную куртку.

Город встретил их шумом проспекта Победы. Таргитай замерла на тротуаре. Поток машин заставил ее прижаться спиной к бетонному столбу. Глаза расширились от ужаса. — Железная саранча, — прошептала она. — Сотни железных скорпионов. Они пожирают воздух своим ревом. Куда смотрит хан дорожной стражи? Почему им позволяют топтать нашу землю без всадников? — Это личные колесницы, — объяснил Дима, беря ее за руку и увлекая к пешеходному переходу. Красный человечек на светофоре мигал. — Люди сидят внутри. — Сидят внутри живой стали? — ужаснулась она. — Добровольно лезут в брюхо демону? Ваши племена окончательно сошли с ума. Ни один уважающий себя скиф не позволит запереть себя в железную коробку. Это хуже погребальной камеры.

Красный сменился зеленым. Замигал таймер. Таргитай увидела бегущие цифры. Двадцать… девятнадцать… восемнадцать… — Время истекает! — выкрикнула она, хватаясь за рукоять спрятанного под чехлом ритона. — Ловушка закрывается! Сейчас плиты раздавят тех, кто стоит на плитах! Бежим, раб!

Она схватила Диму за шиворот и одним мощным рывком перетянула через дорогу на красный свет, лавируя между визжащими тормозами старенького Логана и ошалевшего электросамокатчика. Водители сигналили. Кто-то высунулся из окна и обложил их отборным матом.

Таргитай отпустила воротник Димы, отряхнула руки и огляделась с видом победителя. — Хороший прыжок, пастух, — похвалила она. — Почти не хромал. За расторопность получишь двойную порцию мяса вечером. А теперь веди меня к кузнецам, которые продают лошадей. Я видела большой загон с животными у края города, пока твой железный червяк вез нас вчера. Надеюсь, хотя бы лошади у вас настоящие.

Дмитрий посмотрел на девушку, которая только что устроила ДТП национального масштаба своей интерпретацией ПДД, перешла дорогу под носом у ГИБДД и теперь требовала купить ей жеребца, используя в качестве валюты золотой радиоактивный лом. Он поправил рюкзак, скрывающий смертельный груз, и молча пошел в сторону Центрального рынка. День обещал быть долгим.

Глава 7. Скифянка в Симферополе. Аатомия маршрутки

ГЛАВА 7. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. АНАТОМИЯ МАРШРУТКИ

Центральный рынок Симферополя встретил их стеной запахов, способной свалить с ног боевого слона. Для Таргитай это была симфония жизни: пряный дух подвяленного мяса, сладкая гниль перезрелых персиков, едкий смрад рыбьей чешуи и под всем этим — тяжелый, влажный аромат навоза. Она остановилась у входа, закрыв глаза и раздувая ноздри.

— Здесь пахнет правильно, — констатировала она, открывая прозрачные глаза. — Здесь пахнет обменом и смертью. Где держат табуны?

— Там только куры и коровы, Тари, — вздохнул Дима, перехватывая поудобнее чехол. Солнце уже поднялось высоко, и спрятанный внутри ритон начал ощутимо греться, передавая жар даже сквозь плотную ткань и изоленту. — Живые лошади в городе запрещены. Их заменили железные. Пошли искать прокат.

Они двинулись вдоль рядов. Торговцы зазывали купить сим-карты, мед из донника и поддельные кроссовки. Таргитай шла сквозь толпу как атомный ледокол через тонкий лед. Пенсионерки с тележками отлетали в стороны, ряженые казаки в сувенирных папахах инстинктивно прижимали к себе нагайки, чувствуя исходящую от скифской принцессы первобытную угрозу.

Она резко остановилась у прилавка с тканями. Продавец — усатый армянин — дремал на стуле. — Это шерсть? — ткнула пальцем Таргитай в рулон ярко-розового флиса с блестками. Продавец вздрогнул, открыл один глаз и оценил габариты девушки. — Натуральная, джан! Синтетика дорого, бери-бери, сносу не будет! — Вы красите ее кровью младенцев? — сурово спросила Таргитай, щупая материал. — Почему она такая легкая и мертвая? В ней нет души овцы. — Полиэстер, сестра, сто процентов! — затараторил продавец, пытаясь продать явному психопату хоть что-то. — Не мерзнешь, не потеешь, красота! Таргитай брезгливо вытерла испачканные в городской пыли пальцы о его же товар, развернулась и пошла дальше, оставив продавца в глубоком философском кризисе.

Проблема транспорта встала ребром на площади перед рынком. Дима остановился перед стоянкой электросамокатов. Батареи призывно мигали зелеными диодами. — Вот, — сказал он. — Почти лошадь. Садись верхом, отталкивайся… то есть, нажимай вот сюда. Таргитай обошла самокат кругом. Потрогала резиновые ручки, пнула носком сапога стойку. — Он слишком тихий, — вынесла вердикт она. — У живого зверя должна быть горячая кровь и дыхание. Этот мертв. Я не поеду на трупе. — Тогда автобус, — сдался Дима. — Остановка там.

Подъехал желтый «Богдан». Двери с шипением разъехались. Внутри пахло озоном кондиционера и чужими жизнями. Таргитай шагнула внутрь первой и замерла. Салон был заполнен людьми. Замкнутое пространство, низкий потолок, десятки чужих запахов. Эффект погребальной камеры ударил по ней тяжелой волной. Ее спина окаменела, кадык дернулся. Взгляд заметался между закрытыми дверями впереди и кнопкой требования остановки.

— Раб, — прошипела она, не поворачиваясь к Диме, который заходил следом. — Нас замуровали. — Это транспорт, расслабься, — Дима подтолкнул ее в спину, протискиваясь мимо кондуктора. — Передаем за проезд.

Кондукторша — женщина габаритов борца сумо с выражением вселенской скорби на лице — посмотрела на Таргитай. От скифянки до сих пор отчетливо несло дымом, полынью и чем-то диким, животным. На ногах были стоптанные кожаные сапоги, заляпанные грязью. — Девушка, проезд оплачиваем, — лениво процедила кондукторша.

Таргитай уставилась на терминал для банковских карт, торчащий из пухлой руки женщины. — Ты требуешь мою кровь? — громко спросила она на весь салон. — Показать тебе жилы? Или ты хочешь мои зубы? [монеты] Пассажиры начали заинтересованно оглядываться. Кто-то хихикнул, доставая телефон. — Деньги давай, чудачка, — устало сказала кондукторша. — Карточка, наличка, перевод.

Дима похолодел. Денег после покупки сгоревшего макбука и оплаты разбитого унитаза оставалось катастрофически мало. Он сунул руку в карман джинсов, нащупал последнюю смятую сотню и карту «Мир». В этот момент Таргитай решила применить дипломатию своего времени. Она выпрямилась во все свои внушительные сантиметры, выпятила грудь, затянутую в сыромять, и положила ладонь на рукоять скрытого под чехлом ритона. Грифон больно впился ей в бедро, но вид у нее был самый что ни на есть царственный. — Мой отец Скилур платит дань золотом Парфии, — провозгласила она так, что голос эхом отразился от окон. — Мы не унижаемся передачей мертвой бумаги за право дышать воздухом повозки. Мы везем вас. Это честь для вас. Проваливай со своей дороги, толстая женщина, мне нужно смотреть вперед, чтобы править конем.

Кондукторша моргнула. Секундная пауза звенела напряжением. Весь автобус затаил дыхание. Затем лицо женщины начало медленно наливаться свекольным цветом. — Ах ты ж курва археологическая, — ласково произнесла кондукторша. — Щас я тебя высажу прямо в тапочки. Петя! — крикнула она водителю. — Стой на «Семи ветрах», высаживаем бомжей!

Ситуация выходила из-под контроля. Дима понял, что сейчас лишится единственного проводника в прошлое, а заодно получит статью за оскорбление представителя сферы услуг. Он сделал шаг вперед, заслоняя собой Таргитай, которая уже начала хищно скалиться, выбирая, какую конечность кондукторши лучше сломать первой — опорную или хватательную.

— Женщина, тихо, — быстро заговорил Дима, вкладывая всю оставшуюся мелочь в протянутую ладонь кондукторши. — Она контуженная. Реконструкция фестиваля неудачная. Травма головы. Золотая фиксация. Мы едем до конечной, вот карта, пробейте… Он приложил банковскую карту к терминалу. «Отказано. Недостаточно средств». Черт.

И тут Таргитай сделала нечто неожиданное. Вместо того чтобы проломить череп обидчице своим артефактом, она вдруг скинула с плеча чехол. — Возьми, — она швырнула сверток на колени опешившей кондукторше. Толстая ткань развязалась от удара. На синие треники работницы ЖКХ упал золотой литой ритон весом в два килограмма. Изящный грифон тускло блеснул в тусклом свете автобусных ламп.

В салоне кто-то икнул. Кондукторша смотрела на золото примерно так же, как недавно Таргитай смотрела на йогурт — смесь священного ужаса и непреодолимого желания обладать. — Это… это чего? — просипела она, боясь притронуться к предмету руками. — Аванс, — отрезала Таргитай, возвращая лицу выражение скучающей аристократки. — За три дня пути. Сдачи не надо. И убери свой палец с кнопки вызова стражи [тревожной кнопки водителя], он начинает вонять страхом.

Дима стоял, прислонившись лбом к холодному поручню, и молился всем богам IT-сферы, чтобы у этой женщины хватило мозгов взять взятку скифским золотом и замолчать навсегда.

Автобус качнуло на повороте. Ритон соскользнул с колен кондукторши и полетел вниз, прямо под ноги стоящей старушке с рассадой помидоров. Старушка занесла ногу в войлочном ботинке над древнейшим символом власти…

— Осторожно! — взвыл Дима, бросаясь наперерез. Но Таргитай оказалась быстрее. Ее движение было невидимым глазу. Она не прыгнула — она перетекла. Одним текучим движением пантеры она оказалась внизу, припечатав старушку к стенке мощным плечом (старушка только сдавленно булькнула), и поймала ритон буквально в сантиметре от рифленого пола. Поймала не за середину, а точнехонько за основание грифа, выставив острие вверх.

Она выпрямилась. В тесном проходе автобуса, держа тяжеленный золотой рог одной рукой так легко, будто это пластиковая соломинка. По ее подбородку стекала струйка крови — прикусила язык от напряжения, но виду не подала. Только серые глаза опасно сузились.

— Никто, — четко произнесла она, обводя взглядом замерших пассажиров, — не касается моего железа. Даже пыль с него будут сдувать мои рабы.

Кондукторша мелко закивала. Она двумя пальцами, словно ядовитую змею, взяла ритон за обмотанную изолентой часть и аккуратно опустила его обратно в чехол. Затем сглотнула. — Проезд… бесплатный, — выдавила она. — До кольца. Петя, жми газ, расписание горит!

Водитель втопил педаль. Автобус понесся по улице Киевская, нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Пассажиры старались даже не дышать в сторону странной парочки. Старушка с помидорами тихо плакала у окна, размазывая слезы по морщинистым щекам.

Таргитой села на единственное свободное место для инвалидов, широко расставив ноги. Достала из кармана штанов чей-то забытый грецкий орех, раздавила его в кулаке одним движением и принялась методично выковыривать ядро, используя вместо зубочистки бронзовую заколку из своих волос.

Дима осторожно опустился рядом. — Ты только что расплатилась за маршрутку национальным достоянием стоимостью в миллионы долларов, — прошептал он, стараясь не шевелить губами. — А потом чуть не устроила резню пенсионеров ради спасения этого самого достояния. — Хорошая сделка, — невозмутимо ответила она, выплевывая скорлупу прямо на коврик (Дима застонал). — Толстая женщина теперь служит Великой Богине Апи. А мы едем туда, где продают мясо на четырех ногах. Кстати, раб. Тот серый ящик с едой [холодильник] дома почти пуст. Когда будем возвращаться, захвати еще тех белых кислых лепешек [йогуртов]. Они примиряют мой желудок с твоей жалкой пещерой.

Дмитрий закрыл глаза. Битый унитаз, сожженная микроволновка и радиоактивный ритон внезапно показались ему самой легкой частью этого утра. Главное началось именно сейчас, в автобусе номер сорок пять, несущемся сквозь Симферополь с вооруженной до зубов кочевницей и двухкилограммовым золотым залогом на коленях.

Глава 8. Скифянка в Симферополе. Дипломатия с шашлычником

ГЛАВА 8. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. ДИПЛОМАТИЯ С ШАШЛЫЧНИКОМ

Конечная остановка встретила их ревом бензопил и запахом горелого машинного масла. Симферопольский строительный гипермаркет гудел, как растревоженный улей железных шершней. Таргитай вышла из автобуса первой, ступив на раскаленный асфальт парковки так, словно это были угли погребального костра.

— Железо здесь гниет заживо, — констатировала она, брезгливо отряхивая подошвы сыромятных сапог. — Оно потеет черной кровью и плачет соленой водой [конденсат]. Куда ты меня привел? Это кузница для убогих? — Это место, где берут железную лошадь напрокат, — Дима кивнул в сторону яркой вывески «Прокат строительной техники». — Нам нужен квадроцикл. Или хотя бы питбайк. Что-нибудь, что рычит и воняет бензином по-настоящему.

Они пересекли парковку. Навстречу им выехал погрузчик, поднимавший поддоны с тротуарной плиткой. Огромные черные колеса взвизгнули тормозами. Таргитай не отступила ни на шаг. Она выставила вперед руку с открытой ладонью, принимая удар невидимой волны сжатого воздуха, и оскалилась. Погрузчик бибикнул и медленно прополз мимо. Девушка проводила его взглядом, полным первобытного охотничьего азарта. — Жирный жук-трупоед, — прокомментировала она. — Но быстрый. Если содрать панцирь, внутри должно быть сочное мясо двигателя. Я хочу такого. — Внутрь тебя не пустят, там нужно удостоверение тракториста-машиниста, — вздохнул Дима, открывая стеклянную дверь офиса проката.

Внутри пахло дешевым пластиком, озоном работающего кулера и отчаянием менеджеров холодных звонков. За стойкой сидел парень в мятом поло. Он смотрел в монитор с такой тоской, что казалось, прямо сейчас начнет выть на люминесцентную лампу. — Добрый день, мы хотели бы арендовать технику… — начал Дима стандартный скрипт цивилизованного человека.

Звук бьющегося стекла оборвал его фразу. Дима обернулся. Таргитай стояла посреди зала выдачи возле стенда с защитным снаряжением. На полу валялись осколки желтого пластика. В руках девушка держала ярко-оранжевую строительную каску. — Вы пытаетесь заставить воина носить черепки разбитого горшка? — возмущенно обратилась она к менеджеру. — Эта гнилая скорлупа треснула от одного моего дыхания! Мои волосы достойны золота, а не этого мусора мертвых червей! — Девушка, положите инвентарь, — обреченно сказал менеджер, даже не подняв головы. — Штраф двадцать тысяч за примерку без продавца.

Таргитай перевела взгляд на бейдж менеджера. «Станислав. Старший специалист». — Слушай меня, Стас-с-каким-то-отчеством, — ее голос упал до низкого вибрирующего шепота, от которого у Димы волоски на руках встали дыбом. — Мне нужна машина. Живая. Со шкурой. Которая ест огонь и плюется дымом. Если ты попытаешься всучить мне снова мертвую коробку на четырех колесах, я засуну эту желтую скорлупу тебе в глотку по самые плечи. Уяснил обмен словами?

Менеджер Станислав наконец моргнул. Медленно поднял глаза от монитора. Оценил габариты девушки, ее пыльную куртку, стоптанные сапоги и тот факт, что от нее ощутимо веяло гарью и опасностью. Его корпоративная прошивка дала сбой. — Э-э-э… питбайк? — пискнул он. — Ирбис ТТР сто двадцать пять. Эндуро. Сорок лошадей. Пуля. — Вот, — удовлетворенно кивнула Таргитай. — Другое дело. Где зубы этой лошади? Хочу проверить прикус.

Оформление договора заняло сорок минут. Таргитай категорически отказалась давать свой палец для биометрии («Вы крадете мою душу вашим стеклянным глазом!»). Диме пришлось платить своей картой, мысленно прощаясь с остатками аванса за проект. Квадратики чек-бокса о полной материальной ответственности заставили его вспотеть сильнее, чем в скифской бане. Сумма залога была эквивалентна продаже обеих почек.

Ключи вручили Диме. Технику выгнали со склада. Ирбис стоял на солнце — приземистый, злой, черно-красный. Бензиновый дух шел от него плотной волной. Маслянистый блеск металла обещал боль и скорость. Таргитай обошла байк кругом. Потянула носом воздух. Положила ладонь на ребра радиатора. Металл был теплым, почти горячим. — Хороший зверь, — промурлыкала она. — Злой. Видишь, пастух, как он скалит свои зубья [цепь]? Она легко, одним движением хищника, перекинула ногу через седло. Байк просел под ее весом. Таргитай ухватилась за руль. Ее пальцы легли точно на грипсы, локти разошлись в стороны — классическая посадка лучницы, привыкшей стрелять на скаку. — Как призвать его к жизни? — спросила она, глядя на кнопку стартера. — Нажми сюда большим пальцем, — подсказал Дима, протягивая ей шлем. Тот самый, который она чуть не пробила вчера головой о стену (сейчас трещина на визоре казалась ему дурным предзнаменованием).

Таргитай посмотрела на шлем так, как смотрят на предложенную чашу с отравой. — Надевать горшок на голову перед битвой — плохая примета. Шея станет деревянной, обзор сузится. Я буду слышать только свое дыхание, как в могиле. Нет. — Без него нельзя! — зашипел Дима. — ГИБДД заберут нас обоих! Меня — в полицию, тебя — в психушку, а твою одежду сожгут как биологическую угрозу! — Тогда веди сам, — отрезала она, спрыгивая на землю. — Ты раб, вот и служи. Я поеду сзади. И крепко держись за меня. Очень крепко. Иначе я решу, что ты решил выпасть на радость воронам.

Езда по городу превратилась в экстремальное родео. Дима никогда не водил эндуро. Ирбис оказался нервным, дерганым зверем. Таргитай же весила немало, и центр тяжести постоянно смещался назад. Когда они тронулись с места, Дима чисто рефлекторно, испугавшись ускорения, вцепился девушке в талию. Руки сомкнулись на голом теле — футболка задралась от ветра. Под пальцами оказалась горячая, твердая как доска косая мышца живота, покрытая тонким слоем дорожной пыли и испариной.

Таргитай резко сбросила газ. Байк чихнул и едва не заглох. — Раб, — процедила она сквозь сжатые зубы, пытаясь перекрыть шум встречного ветра. — Если твой член встанет и уп мне в позвоночник еще раз, я сломаю тебе обе кисти рукоятью ритона. Держись за железо или за мои ребра. Талия — территория охоты моего будущего мужа, трогать ее дозволено только после даров золотом. — Извини! — проорал Дима, заливаясь краской стыда и ужаса. Руки он судорожно переместил выше, намертво вцепившись в лямки ее рваной футболки, молясь всем серверам Сбербанка, чтобы бак не взорвался от перегазовки.

Путь до точки назначения пролегал через частный сектор. Старые крымские дома с глухими заборами сменились лесополосой. Запах выхлопа уступил место запаху хвои и сухой травы. Наконец, Дима свернул на грунтовку, ведущую к подножию огромного кургана, поросшего редким кустарником. Неаполь Скифский возвышался впереди серой громадой.

Но между ними и древним городищем стояло синее пластиковое ограждение и вагончик охраны. Фестиваль закончился неделю назад, территорию консервировали. Охранник — пожилой татарин в камуфляже — вышел навстречу, лениво помахивая рацией. — Закрыто, ребята. Сегодня нет никого. Завтра приходите.

Дима уже открыл рот, чтобы начать канючить про историческую ценность и диплом археолога, но Таргитай опередила его. Она слезла с мотоцикла. Размяла шею с отчетливым хрустом. Посмотрела на охранника тем своим прозрачным, стальным взглядом, от которого скифские вожди когда-то добровольно отдавали скот. — Открывай, старик, — сказала она просто. — Мы пришли домой. — Женщина, иди проспись, какой дом? — усмехнулся охранник. — Ваш дом в Монголии остался.

Таргитай сделала шаг к нему. Воздух вокруг нее стал густым и тяжелым, как перед грозой. — Мой отец Скилур держит в страхе Херсонес, — начала она перечислять, загибая мозолистые пальцы. — Моя мать владеет тайнами трав, от которых мужчины сходят с ума. А мой брат убил копьем барса, когда ему было двенадцать зим. Вопросы будут?

Охранник сглотнул. Он посмотрел на девушку, потом на Диму, который выглядел так, будто лично пережил штурм Доростола, потом на мотоцикл, потом зачем-то на небо. — Так вы эти… реконструкторы? — неуверенно спросил он. — Из клуба «Грифон»? Опоздали вы, сворачиваемся… — Мы не играем в войну, — перебила Таргитай. — Мы ею живем. Отойди от веревки. И прикажи своим людям принести нам свежего мяса. Баранину. С кровью. Много. Мы заплатим.

Она расстегнула поясную сумку Димы, которую он забыл снять с байка, достала оттуда связку ключей от квартиры, пропуск в бизнес-центр и смятую тысячу рублей. Бросила все это в дорожную пыль. — Этого хватит на первого барана, — заявила она. — Торопись, старик. Солнце высоко, а желудок урчит громче твоей железной повозки.

Охранник посмотрел на деньги, на ключи, на суровое лицо гостьи. Затем его взгляд упал на чехол для карниза, пристегнутый к багажнику. Уголок золотого грифа предательски торчал наружу, поймав солнечный блик. Старик побледнел. Профессиональное чутье бывшего участкового кричало ему, что эта «реконструкция» пахнет мокрым делом и сроками, не совместимыми с жизнью. — Сейчас открою, — севшим голосом пробормотал он, пятясь к вагончику. — Только не шумите. Там дальше, за раскопом, Ашот шашлычку держит. У него всегда свежак. Я скажу, чтоб скидку сделал… для своих.

Через десять минут они сидели за пластиковым столом под навесом. Перед Таргитай лежал огромный шампур с шипящей бараньей корейкой. Сок капал на бумажную тарелку. Она рвала мясо руками, игнорируя вилку, которую испуганный официант попытался положить рядом. Ела она быстро, жадно, перемалывая кости крепкими зубами, и смотрела поверх верхушек сосен на вершину своего древнего дома. Золотой ритон стоял прислоненным к ножке стола. Охранник издалека делал вид, что очень увлеченно проверяет периметр забора.

Дима пил теплый лимонад из пластикового стакана и чувствовал, как липкий холодный пот стекает по спине. Он находился на территории памятника федерального значения в компании радиоактивной амазонки, которая только что фактически взяла в заложники службу безопасности объекта ради бесплатного обеда. И самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что глядя, как солнечные лучи играют на литых гранях грифона, Дима впервые за две недели почувствовал себя абсолютно счастливым. Страх никуда не ушел, он просто спрятался глубоко в животе, уступив место чистому, звенящему восторгу абсолютного безумия.

Глава 9. Скифянка в Симферополе. Анатомия скифского похмелья

ГЛАВА 9. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. АНАТОМИЯ СКИФСКОГО ПОХМЕЛЬЯ

Шашлык закончился быстро. Таргитай облизала пальцы, вытерла их о джинсы Димы — жест был настолько естественным для нее, что она даже не заметила побелевших костяшек айтишника, вцепившегося в край пластикового стола — и удовлетворенно рыгнула.

— Мясо хорошее, — констатировала она, откидываясь на хлипкую спинку стула. — Жирное. Ашот знает свое дело. Жаль только, травы горькой пожалел [кинзы]. Теперь во рту сохнет. Она кивнула на полупустой пластиковый стакан с лимонадом. — Дай сюда мертвую воду со вкусом желтого фруклина.

Дима молча подвинул ей свой напиток. Его мозг работал на пределе мощности, пытаясь вычислить точку невозврата. Она съела килограмм баранины, выпила литр сладкого химического сиропа, и сейчас ее серые глаза блестели нездоровым, лихорадочным огнем. Это была не просто сытость. Это было опьянение жизнью после недельного голодания по степным сусликам.

— Нам нужно подняться туда, — сказал Дима, кивая на вершину Неаполя Скифского. Солнце палило нещадно, выжигая остатки утренней прохлады. Камни городища дрожали в мареве. — Там должны быть следы раскопок. Если повезет, найдем кусок медной проволоки или ржавый гвоздь. Мне нужен образец металла, чтобы понять природу твоего… ритона. Я оставлю его у Ашота?

Таргитай проследила за его взглядом. Ее лицо мгновенно изменилось. Исчезла расслабленность хищника после еды. Плечи напряглись, кадык дернулся. Она посмотрела на золотой рог, стоящий у ножки стола, затем снова на курган. — Нет, — отрезала она. — Железо идет с нами. Оно мое. Как штаны. Как воздух. Ты боишься его демонов? Надень свою гнилую скорлупу на голову [шлем], может, они испугаются твоей лысины. — У меня нет лысины! — возмутился Дима, автоматически потрогав макушку. — И это радиация, Тари. Ожоги. Выпадающие зубы. Медленная смерть. — Лучше быстрая смерть в бою, чем такая, — философски заметила она, поднимаясь. Мышцы ног протестующе заныли после непривычной езды на вибрирующем седле. — Веди. Только не скули, когда камни начнут кусать твои пятки.

Подъем дался тяжело. Склон был крутым, осыпающимся. Современная эрозия перемешалась со старыми шрамами археологических траншей. Дима полз первым, цепляясь руками за сухую полынь. Кроссовки скользили по мелкому щебню. Таргитай шла следом. Для нее этот угол подъема казался детской горкой. Она двигалась экономно, используя силу инерции, но Дима слышал, как тяжелее становится ее дыхание. Давала знать о себе съеденная баранина и вчерашняя баня — мышцы забились молочной кислотой.

На середине пути она остановилась. Опустилась на одно колено, провела ладонью по земле. — Здесь лилась кровь, — сказала она тихо. Голос странно резонировал в сухом воздухе. — Много крови. Старая. Земля до сих пор помнит железо. — Тут каждый камень полит кровью, здесь же древний город стоял, — пропыхтел Дима, подтягиваясь на руках. — Осторожнее, тут битое стекло. — Это не стекло, — Таргитай подняла что-то с земли. Поднесла к глазам. — Это слеза богини Апи. Застывшая ярость земли. [Кусок обсидиана или темного стекла]. Она спрятала находку в карман штанов и двинулась дальше с удвоенной энергией. Сакральная география работала лучше любого энергетика.

Вершина встретила их жаром раскаленного камня и запахом пыли. Некогда величественные стены царской резиденции превратились в груду известняковых блоков. Раскоп законсервировали: ямы накрыли рваной пленкой, которая теперь пузырилась на солнце, деревянные мостки почернели от дождей.

Таргитай вышла на центральную площадку. Остановилась. Закрыла глаза. Ветер трепал ее волосы, высушивая пот на лице. Она стояла так долго, что Диме стало не по себе. Казалось, девушка слушает голоса из-под земли. — Они копали жадно, — наконец произнесла она, открывая глаза. — Копали там, где нельзя. Нарушили сон предков. Мой отец приказал бы залить им расплавленное серебро в уши за такое. — Это наука, — вздохнул Дима. Он достал телефон, включил камеру. Нужно было зафиксировать рельеф. — Так, мне нужны замеры. Где здесь самая высокая точка магнитной аномалии?

Он начал обходить периметр разрушенной базилики, держа перед собой смартфон с открытым приложением компаса и металлоискателя. Телефон постоянно пищал, реагируя на арматуру в бетоне старых советских укреплений, которые кто-то воткнул здесь в шестидесятых. Таргитай наблюдала за ним с нарастающим раздражением. Человек водил мертвой светящейся коробкой над священными рунами и могилами, словно пытался изгнать оттуда духов комарами. — Что ты делаешь? — спросила она, когда писк стал особенно назойливым. — Ищу металл. Концентрат. Понимаешь, если твой ритон фонит, значит, внутри него сидит очень злой маленький дух атома. Чтобы его задобрить или выгнать, мне нужно найти другой металл. Свинец. Он ест этих демонов. — Зачем искать снаружи то, что уже у тебя в руках? — искренне удивилась она.

Прежде чем Дима успел осознать глубину этой первобытной логики, Таргитай сделала шаг вперед. Одним движением она опустилась на колени перед Дмитрием, который как раз присел завязать шнурок. Ее рука метнулась к чехлу. Золотой ритон покинул свое убежище с глухим свистом.

Дима замер, глядя снизу вверх в расширенные зрачки девушки. — Тари, нет. Положи на место. Это стоит как крыло от самолета… — Замолчи, раб, — прошипела она. — Ты хочешь узнать тайну железа? Смотри.

Она перехватила ритон обеими руками. Грифон смотрел прямо в лицо Диме. Девушка размахнулась не для удара. Она с силой вонзила острие грифа в щель между двумя известняковыми плитами пола. Древний камень треснул, взвыв, как живой. Ритон вошел сантиметров на десять, намертво заклинившись в породе. Золото зазвенело от напряжения.

— Вынимай, — приказала она, указывая на торчащее основание. — Я стоматолог-терапевт, а не кран «Ивановец»! — взвизгнул Дима. — Я вырву спину! — Используй ноги! Толкай бедрами! — командовала Таргитай, упираясь сапогом в стену. — Ты хотел вытащить духа наружу. Тяни!

Дима матерясь сквозь слезы, обхватил литое золото. Обувь скользила по камню. Он задействовал пресс, спину, бедра — все те мышцы, которые годами атрофировались перед монитором. Хрясь. Ритон выскочил из расщелины так резко, что Дима упал навзничь, крепко прижимая артефакт к груди. Лопатка прострелила тупой болью.

Таргитай склонилась над ним. Забрала оружие. Провела пальцем по острию грифа, которое покрылось белой каменной крошкой. — Видишь? — она показала ему палец. — Ни царапины. Ваше мягкое железо погнулось бы. Это небесный огонь. Боги сковали его еще до того, как ваши предки научились ходить без хвостов. — Поздравляю, — выдохнул Дима, массируя плечо. — Мы чуть не получили паховую грыжу ради урока древней металлургии. Можно я умру прямо здесь? Меня красиво засыплет культурным слоем.

Спускались молча. Солнце начало клониться к западу, окрашивая пыль в цвет запекшейся крови. Когда они вернулись к вагончику, шашлычник Ашот сидел на перевернутом ведре и читал газету. При виде золотого ритона он сделал вид, что крайне увлечен сортировкой шампуров.

Дима рухнул на стул. Все тело ныло. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и тремор в руках. Он взял бутылку воды и припал к горлышку. Зубы заломило от холода. Таргитай села напротив. Поставила ритон между колен. Достала тот самый кусок черного стекла, найденный на кургане. Несколько минут она методично точила лезвие своего кремневого ножа о камень. Скр-р-рит. Скр-р-рит. Звук действовал на натянутые нервы Димы хуже бормашины.

Затем она встала. Дима устало поднял глаза. Девушка перешагнула через скамейку, оказавшись вплотную к нему. Пространство двухместного шатра вдруг показалось крошечным. Запах ее пота — здорового, звериного — смешивался с ароматом бараньего жира и полыни.

— Раб устал, — констатировала она, кладя тяжелую руку ему на затылок. Пальцы погрузились в волосы, жестко массируя кожу головы. От неожиданности Дима икнул. — Глаза тусклые. Плечи висят, как у дохлого стервятника. — Я не раб, я подрядчик по логистике, — слабо запротестовал он, но шею наклонил сам, подставляясь под эти странные, почти болезненные лапы. После штурма кургана любое прикосновение казалось благословением. — Раздевайся по пояс, — приказала она. — Жар солнца ушел из камней. Сейчас будем вытягивать холод из твоих костей.

Дима послушно стянул мокрую от пота футболку. Кожаный диван неприятно холодил лопатки. Таргитай обошла стол. Встала сзади. Дима ожидал очередного сеанса варварской мануальной терапии, но вместо этого почувствовал запах табака и сухой травы.

Она плюнула на ладони. Растерев слюну с потом, начала мять его трапециевидные мышцы. Это была не медицинская процедура. Это была пытка и спасение одновременно. Ее большие пальцы впивались в узлы спазмов с точностью хирурга, ломая триггеры, заставляя кости хрустеть. Дима шипел, матерился и стонал в голос, пока она буквально собирала его позвоночник заново, вбивая позвонки на место ударами основания ладони.

— Дыши в живот, — рычала она ему на ухо. — Выдыхай боль. Женщины вашего племени слишком мягкие, они гладят болезнь, а не выбивают ее. Терпи. Когда она дошла до поясницы, Дима понял, что перестал чувствовать ноги. Перед глазами плавали красные круги. Но вместе с болью уходила и тревога. Страх перед ФСБ, страх перед радиацией, страх перед завтрашним днем — все это осталось там, на вершине кургана, погребенное под тяжестью скифских камней.

Закончив, она звонко хлопнула его по плечу. — Живи, — бросила она, возвращаясь на свою сторону стола. — До завтра не сдохнешь.

Дима медленно сел. Потянулся за водой. Посмотрел на свои руки — на них отпечатались белые следы от ее пальцев. На спине наверняка расцветут синяки цвета вечернего неба.

Таргитой сидела, чистила кончиком ножа грязь из-под ногтей и смотрела на заходящее солнце. В углах ее губ залегла мягкая складка. Впервые с момента появления в его квартире она выглядела не смертоносной машиной для убийства, а просто невероятно уставшей молодой женщиной, которой пришлось пережить плохой день примерно две тысячи лет назад.

— Дим, — неожиданно мягко позвала она, не поворачивая головы. Имя прозвучало коряво, перекатываясь на языке, как неподходящий камень. — Те белые кислые лепешки… купи еще четыре коробки. И мяса попроси завернуть. Завтра пойдем встречать рассвет наверху. Будем будить моих предков. Надеюсь, они не будут сильно ругаться за разбитый горшок.

Дмитрий посмотрел на радиоактивный ритон, на девушку, способную сделать профессиональный спортивный массаж уровня олимпийского резерва, и понял, что обратной дороги нет. Его квартира сгорит. Его кредитная история будет уничтожена. Его жизнь никогда не станет прежней. Но впервые за долгие годы он чувствовал себя дома. Дома посреди руин чужого прошлого, сидя за столом с самым опасным существом, которое носила крымская земля. — Хорошо, — кивнул он. — Четыре коробки йогурта. Понял, моя царица.

Таргитай усмехнулась краешком рта. Угроза сломать ему кисти исчезла из прозрачных глаз, сменившись чем-то подозрительно похожим на одобрение.

Глава 10. Скифянка в Симферополе. Анатомия скифского утра

ГЛАВА 10. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. АНАТОМИЯ СКИФСКОГО УТРА

Рассвет на Неаполе Скифском пах озоном и пылью веков. Дима проснулся от того, что у него онемела левая рука. Он попытался ее согнуть и понял, что не может пошевелить даже пальцами. Рука была тяжелой, чужой, словно вылитой из свинца. Попытка повернуть голову отозвалась в шее хрустом, похожим на звук ломающихся веток.

Он лежал на тонком туристическом коврике прямо на вершине кургана. Старый спальник сбился в ногах. Ночной холод пробирал до костей сквозь тонкий синтепон. Над головой висело огромное, еще фиолетовое небо, по которому стремительно летели рваные облака. Звезды гасли одна за другой.

Рядом тлел костер. Точнее, то, что Таргитай называла костром. Она умудрилась развести огонь между двумя известняковыми блоками так, что пламя лизало камень, но не касалось сухой травы вокруг — идеальный очаг кочевника. Сама девушка сидела на корточках спиной к нему. На ней снова был только войлочный кафтан, надетый на голое тело. Мокрые волосы, вымытые вчера вечером остатками Диминой минералки без газа, черными змеями спускались вдоль позвоночника.

Она расчесывала их широким гребнем из бычьего рога. Движения были ритмичными, медитативными. Каждый взмах заставлял мышцы спины перекатываться под кожей.

— Ты спишь как мертвый младенец, — не оборачиваясь, бросила она. Голос после вчерашнего дыма был хриплым. — Ворочался, стонал. Просил мать отпустить тебя с горшка. Жалкое зрелище. — У меня вся спина… кажется, там нет ни одного живого места, — прохрипел Дима, пытаясь сесть. Одеяло сползло, открывая грудь, покрытую сеткой багровых синяков и царапин от камней. — Что это? Мы же просто поднимались пешком. — Это память тела, — Таргитай наконец отложила гребень. Провела ладонью по коротко стриженому затылку. — Твои жилы забыли, как держать вес. Мышцы превратились в грязь. Я вбивала в них силу кулаками. Терпи. Через десять зим станешь человеком. Если доживешь.

Она встала, перешагнула через его ноги и присела рядом. От нее пахнуло холодом степи и теплом углей. В руках она держала тот самый кусок черного стекла с кургана. — Открой рот. — Зачем? — насторожился Дима. После вчерашних команд «дыши в живот» он опасался любых стоматологических инициатив. — Проверю твою кровь. По языку видно, насколько человек отравлен городом.

Прежде чем он успел возразить, ее пальцы — сильные, мозолистые — жестко схватили его за подбородок. Другая рука прижала острие черного камня к языку. Боли почти не было, только тупое давление и металлический привкус крови. Таргитай нахмурилась, изучая алую каплю, выступившую на серой поверхности обсидиана. — Много слизи. Печень ленивая. Селезенка спит. Пей.

Она протянула ему деревянную чашу. Внутри плескалась мутная, желтоватая жидкость. Запах бил в нос терпкий, кислый, дрожжевой. — Что это? Кефир недельной выдержки? — Кумыс, — отрезала она. — Молоко небесных лошадей. Лучшее лекарство для трусливой крови. Пей залпом, пока духи не улетучились.

Дима зажмурился. Правила гигиены кричали внутри него голосом санитарного врача. Но желудок свело от голода, а пересохшее горло требовало влаги. Он сделал глоток. Вкус ударил по рецепторам как копытом. Резкий, газированный, солоновато-алкогольный. Желудок конвульсивно сжался, протестуя против такого варварства. Дима сглотнул, борясь с тошнотой. Второй глоток пошел легче. Третий — вызвал странное тепло, которое начало расходиться от солнечного сплетения к конечностям. Синяки на спине вдруг перестали ныть, превратившись в приятное, глухое тепло.

— Доброе утро, царица, — сипло сказал он, возвращая пустую чашу. Мир вокруг слегка качнулся и стал чуть более розовым. — Уже лучше, — кивнула она, забрала чашу и тщательно вылизала ее изнутри своим острым, быстрым языком. — Теперь молчи. Смотри на восток. И слушай камни.

Они встретили солнце стоя. Таргитай поставила золотой ритон вертикально, воткнув острие грифа в щель между плитами. Первые лучи коснулись литого золота. Металл вспыхнул ослепительным, недобрым светом. Казалось, птица расправляет крылья, готовясь взлететь вместе с диском Ра.

Девушка начала двигаться. Это не был танец в привычном понимании. Никакой плавности восточных красавиц или прыжков фольклорных ансамблей. Это была боевая геометрия. Шаг вперед — резкий, рубящий удар ребром ладони по воздуху. Поворот — скручивание корпуса, от которого ветер засвистел в складках кафтана. Присед — ладони бьют в камень пола с такой силой, что Диме показалось, будто дрогнул весь курган.

Ее движения подчинялись ритму, который шел не из барабанов, а из-под земли. Низкая вибрация, которую чувствовал подошвами сапог только Дима. Древний пульс скифской столицы.

Она двигалась все быстрее. Волосы растрепались, скрывая лицо дикарской маской. Пот бисером выступил на лбу, смешиваясь с дорожной грязью. Кафтан распахнулся на груди, обнажая тяжелую грудь с плоскими коричневыми сосками — функциональную, лишенную всякого эротизма часть боевой машины.

Дима смотрел, боясь моргнуть. В этом первобытном балете не было ничего человеческого. Перед ним была стихия. Таран. Природный катаклизм, принявший форму женщины.

Внезапно она остановилась. Замерла в низкой стойке, вытянув руку вперед. Пальцы указывали точно на восходящее солнце. И тогда она запела.

Звук родился глубоко в диафрагме. Это был низкий гул, переходящий в гортанный рык. Ни слова на понятном языке — только вибрирующие согласные и шипение. «Х-р-р-а… Ш-ш-с-с-у… Г-р-р-м-л-л-и…» Камни под ногами начали тихонько гудеть в ответ. Золотой ритон завибрировал, издавая высокий, комариный звон. Тот самый фоновый треск радиации, который Дима слышал счетчиком, сейчас складывался в мелодию.

Таргитай упала на колени. Уткнулась лбом в камень. Ее плечи затряслись. Дикий шаманский речитатив сорвался на человеческий, рваный всхлип. — Отец… — выдохнула она в пыль. Слово прозвучало так одиноко среди древних руин, что у Димы перехватило дыхание. — Скилур… Мать… Каменные бабы плачут. Курганы осыпаются. Степь режут железные змеи дорог. Вода стала горькой. Где ваши табуны? Почему я слышу только эхо?

Она больше не была воительницей. Двадцатидвухлетняя девчонка, потерявшаяся во времени, плакала на могиле своего народа, размазывая грязь по лицу огромным, жестким кулаком.

У Димы потемнело в глазах. То ли от утреннего кумыса, то ли от абсурдности момента. Человек, написавший тысячи строк кода для оптимизации логистики нефтяных танкеров, стоял на вершине археологического памятника мирового значения и слушал, как радиоактивный артефакт подпевает плачу девушки из третьего века до нашей эры.

Солнце поднялось выше. Его свет перестал быть мистическим, став обычным крымским жаром. Гудение камней прекратилось. Таргитай тяжело дышала. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая слезы вперемешку с потом. — Они молчат, — сказала она глухо. — Курган закрыт. Предки спят слишком крепко. Или они отвернулись от меня за то, что я принесла им болезнь железных демонов [радиацию].

Она посмотрела на свои руки. Посмотрела на золотой ритон. Затем ее взгляд упал на Диму. Прозрачные глаза прояснились. В них снова появился фокус хищника, оценивающего добычу. — Ты видел достаточно, пастух, — голос снова стал твердым, как бронза. — Слезы царицы стоят дорого. Чем будешь платить?

Дима похлопал себя по карманам джинсов. Достал помятую пачку сигарет, зажигалку и смятую тысячу рублей, оставшуюся со вчерашнего дня. — У меня есть табак, — предложил он первое, что пришло в голову. — Горький дым. Успокаивает нервы.

Таргитай взяла сигарету. Покрутила в пальцах. Понюхала фильтр. Выбросила. Затем она взяла зажигалку. Крутанула колесико. Искра. Вспышка. Фитиль загорелся ровным синим пламенем. Ее зрачки расширились от ужаса и восторга. Она смотрела на маленький пластиковый цилиндр так, будто держала в руках шаровую молнию. — Маленький вечный огонь, — прошептала она. — Без дров. Без кремня. Заключенный в мертвую раковину. Она резко наклонилась и припечатала Диму взглядом. — Это моя плата, раб. Эта огненная игрушка. Дай сюда. И научи вызывать духа без искры пальцев.

Она уже забыла о слезах. Любопытство кочевника, нашедшего новую блестящую побрякушку, мгновенно вытеснило тысячелетнюю скорбь. Инфантильность абсолютного хищника пугала сильнее, чем ее недавний шаманский транс.

Дмитрий вздохнул, щелкнул второй зажигалкой (первую она уже спрятала в карман, хотя та ей явно жгла бедро сквозь ткань) и посмотрел на свой телефон, валявшийся на камне. Экран покрылся сеткой трещин, батарея села в ноль еще вчера. — Зажигалка — это аванс, — сказал он. — А теперь нам нужно решить проблему вон того синего забора внизу. Потому что охранник Ашота наверняка уже позвонил куда следует, увидев золотую птицу размером с гуся. И если мы не придумаем, как спуститься отсюда незамеченными, следующие ритуалы мы будем проводить в кабинете следователя. Под протокол.

Таргитай отвлеклась от созерцания огня. Посмотрела вниз, на дорогу. Прищурилась. — Стража любит золото, — констатировала она. — Но стража боится грома. Нам нужен гром. Она перевела взгляд на рюкзак Димы, где мирно покоились остатки вчерашнего шашлыка, четыре коробки йогурта и рулон туалетной бумаги. — И много белой мягкой ткани, — добавила она кровожадно. — Будем делать большого воздушного зверя. Очень большого. Такого, чтобы перекрыл собой солнце.

Дмитрий медленно сел на камень. Головокружение вернулось с новой силой. — Только не говори мне, что ты собираешься собрать монгольфьер из мусорных пакетов и скотча… — Из всего, что найдем, — поправила она, доставая кремневый нож. — Время идет, раб. Режь веревки. Богиня ветра ждет наших жертв.

Глава 11. Скифянка в Симферополе. Аэродинамика отчаяния

ГЛАВА 11. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. АЭРОДИНАМИКА ОТЧАЯНИЯ.

Идея Таргитай построить воздушное судно из подножного мусора была обречена на провал с точки зрения физики, но обладала сокрушительной силой первобытной наглости.

— Ты хочешь полететь? — в десятый раз переспросил Дима, пытаясь связать два куска толстой ветки перекрученной стальной проволокой, которую они ободрали со старого информационного щита «Объект охраняется». Пальцы, обожженные вчерашним массажем и исколотые проволокой, отказывались сгибаться. — Не полететь, пастух, — терпеливо, как слабоумному, объяснила царица. — Планировать. Мы сделаем большого дракона из твоих шуршащих пузырей [пленки]. Наполним его дыханием земли [горячим воздухом от костра]. Он подхватит нас и перенесет через головы стражников прямо во двор моего дома. Твоего логова.

Дмитрий посмотрел на гору мусора, сваленную у их ног за полуразрушенной скифской казармой. Их инвентарь для воздухоплавания включал в себя:

Рулон промышленного скотча (найден в кустах).Три огромных мусорных пакета синего цвета (украдены Ашотом утром, пока он отвлекал жену шашлычника разговорами о налогах).Димину футболку с надписью «IT happens» (принесена в жертву: пошла на герметизацию швов).Нижнее белье Димы (Таргитай реквизировала резинки от трусов-боксеров, заявив, что это лучшие тетивы для удержания каркаса).Золотой ритон весом в пуд, который категорически отказался оставаться на кургане («Я не брошу свое железо воронам!»).— Тари, — Дима вытер пот со лба грязным рукавом. — Законы Архимеда работают при определенной подъемной силе. У нас плотность зашкаливает. Смотри. Он кивнул на золотой ритон, воткнутый в землю рядом с их творением. — Этот кусок металла весит больше, чем мы оба вместе взятые плюс все твои пакеты. Он просто проткнет твой «дракон» и упадет вниз. Нам конец. Нас посадят за осквернение памятника и кражу музейного фонда.

Таргитай прекратила плести сеть из распущенных шнурков его кроссовок. Она подошла к нему вплотную. От нее пахло дымом, полынью и озоном. Ее глаза были светлее неба, но холоднее льда в погребальной камере. — Раб считает слишком много, — прошипела она. — Считать надо врагов внизу. Их трое. Один жирный, двое ленивых. Они пьют чай и смотрят в свои мертвые стекла. Они не ждут птицу с неба. Она ткнула жестким пальцем ему в солнечное сплетение. — А теперь делай то, что говорит царица. Дуй.

Процесс сборки напоминал шаманский обряд по вызову духа безумия. Таргитай распорола ножом один пакет вдоль. Расстелила его на камнях. — Мажь черной смолой [скотчем], — командовала она. Дима мотал пленку скотчем так, словно от этого зависела его жизнь. На самом деле, так оно и было. Если синяя полиция поднимется наверх до того, как они закончат, попытка объяснить наличие золотого ритона превратится в очень долгий тюремный срок.

Они склеили огромное полотнище размером примерно четыре на пять метров. Таргитой вырезала в нем дыру посередине — «рот дракона», куда должен был заходить жар. Каркас она сделала из веток, связанных резинками от белья Дмитрия. Конструкция получилась шаткой, похожей на скелет больного динозавра. Самым сложным оказалось найти горловину для подачи воздуха. — Нужна железная труба, которая плюется огнем, — заявила Таргитай, оглядываясь. — Где твоя походная кузня? — У меня нет кузни! Есть только газовая горелка для розжига углей! — взвыл Дима. — И баллончик почти пустой! — Неси, — отрезала она.

Когда Дима притащил туристическую плитку и красный баллон с газом, Таргитай посмотрела на устройство с презрением. — Игрушка гномов, — фыркнула она. Но выхода не было. Она примотала сопло горелки скотчем к двум палкам так, чтобы пламя било вверх, внутрь полиэтиленового мешка.

— Ложись животом на камни, — приказала она. — Держи края ртом. Я буду качать. Дима растянулся на раскаленном известняке, зажимая пальцами щели в полиэтилене. Таргитай чиркнула зажигалкой. Пш-ш. Вспыхнуло синее пламя. — Дуй! Сильнее! Выдыхай своих демонов страха!

Мешок начал наполняться. Сначала медленно, пузырями, затем быстрее. Полиэтилен натягивался, хрустел, превращаясь из тряпки в упругое тело. Запах плавящейся китайской пластмассы ударил в нос. Внезапно снизу раздался свист тормозов. Визг шин по гравию. — Патруль! — пискнул Дима, вжимаясь в камень. Сердце пропустило удар. — Газ выключи, заметят отблески! — Поздно, — рыкнула Таргитай. Баллон уже пуст наполовину. Огромный синий пузырь дрожал на ветру, готовый сорваться. — Хватай хвост!

Она указала на связанные узлом остатки пленки. Сама перехватила переднюю часть «дракона», где зияла дыра-«пасть». — На счет три прыгаем. Ты молишься своим богам кода. Я ору. Раз… Два… Снизу донеслись голоса. Грубые, лающие звуки мегафона: «Граждане нарушители, немедленно спуститься! Территория закрыта!» — ТРИ!

Таргитай изо всех сил толкнула конструкцию вперед, прыгая с уступа высотой в полтора человеческих роста. Дима, ведомый скорее ужасом, чем здравым смыслом, оттолкнулся ногами следом.

Это не был полет. Это было падение, приправленное чудом восходящих потоков. Огромный пластиковый купол поймал утренний термик, поднимающийся от нагретых солнцем камней городища. Вместо того чтобы размазать их по склону, порыв ветра дернул полотнище вверх.

Дима болтался на «хвосте», зажмурившись и сжимая пластик так, что побелели костяшки. В ушах свистело. Земля стремительно удалялась, а потом начала уходить вбок — ветер понес их импровизированный дельтаплан над лесополосой, прочь от дороги и патрульной машины.

Рядом раздавалось радостное, хриплое карканье Таргитай. Она висела на передних растяжках, ее ноги болтались в двадцати метрах над землей. Волосы летали вокруг головы черным ореолом. Она выглядела абсолютно счастливой. — РАБ! — проорала она сквозь шум ветра. — ТВОЙ ДРАКОН ЛЕТИТ! ТЫ ПОЧТИ НЕ БЕСПОЛЕЗЕН!

Они пролетели над забором строймаркета, едва не зацепив крышу ангара. Синяя пластиковая громадина была отлично видна издалека, но скорость была такой, что преследовать их на машине по разбитым грунтовкам охраны было невозможно.

Проблема возникла там, где должна была возникнуть по законам Мерфи. Золотой ритон. Артефакт, висящий на ремне у бедра Димы, вел себя непредсказуемо. При наборе высоты центробежная сила развернула его острием грифа наружу. Двухкилограммовый лом начал работать как маятник катастрофических масштабов. На очередном порыве ветра «дракон» резко клюнул носом. Ритон качнулся. Литой наконечник с размаху врезался в натянутую пленку чуть ниже того места, где держалась Таргитай.Хр-р-рясь. Звук рвущегося плотного полиэтилена прозвучал для Димы страшнее выстрела.

Воздух со свистом вырвался из пробоины. Купол потерял форму. — Демон прогрыз крыло! — закричала Таргитай, пытаясь заткнуть дыру свободной рукой, но поток ветра был слишком сильным.

Аппарат перешел в беспорядочное вращение. Землю понесло навстречу с пугающей скоростью. — Деревья! — прохрипел Дима, видя несущиеся на них кроны старых тополей. — Падай сам! Отпускай!

Он разжал пальцы первым. Ветра подхватили его легкую тушку и приложили о ствол дерева с такой силой, что ремень рюкзака лопнул. Дима рухнул в кусты шиповника, выбив дух. Следом сверху прилетела Таргитай. Она сгруппировалась профессионально, кувырком погасив инерцию, но приземлилась прямо на поваленное бревно. Звук удара дерева о дерево заставил Диму поморщиться.

А затем сверху рухнул ритм. Глухой, тяжелый удар. БУМ. Земля содрогнулась. Птицы с криками взлетели с соседних веток. Золотой ритон вошел в мягкую лесную почву по самую перемычку грифа, стоя ровно, как надгробие.

Наступила тишина. Только шелестел рваный синий пластик, запутавшийся в ветвях, да тяжело дышала Таргитай, лежа на спине в папоротнике.

Дима пошевелил пальцами ног. Болело всё, но позвоночник, кажется, цел. Он приподнялся на локтях. Таргитай села, тряхнула головой. Проверила целостность конечностей. Оскалилась, демонстрируя отсутствие выбитых зубов. — Хороший прыжок, — прохрипела она, глядя на торчащее из земли золото. — Жесткая посадка. Как раз для настоящих воинов.

Она поднялась, отряхнула грязь с колен и подошла к артефакту. Обхватила основание обеими руками. Мышцы на предплечьях вздулись канатами. Крякнув от натуги, она выдернула ритон из земли. Ком сырой глины слетел с острия, оставив глубокую черную дыру в лесу.

— Мой конь устал, — сказала она, засовывая оружие за пояс. Посмотрела на порванный рукав своей куртки. Потом перевела взгляд на Диму. — Твой плащ тоже умер. Зато мы миновали стражу.

Дмитрий сидел в колючках, смотрел на царицу Сарматии, сидящую посреди крымского леса с золотым ломом в руках и совершенно счастливую, и вдруг начал смеяться. Тихо сначала, потом всё сильнее, сотрясаясь всем телом, пока смех не перешел в истерические всхлипы.

Таргитай наклонила голову набок. Наблюдала за ним несколько секунд. Затем подошла, опустилась на корточки рядом и без предупреждения отвесила ему тяжелую, звонкую пощечину. Звук эхом разнесся по тихому лесу. Голова Димы мотнулась. — Перестань пускать пену, — серьезно сказала она. — Смех жрет тепло тела. Нам нужно идти. До твоей пещеры еще далеко, а солнце уже хочет жечь макушки.

Она встала, поправила съехавший чехол и уверенно шагнула в чащу леса, ориентируясь по одному ей известным приметам. Дмитрию ничего не оставалось, кроме как подобрать остатки своего достоинства, выпутаться из шиповника и поплестись следом за самой дорогой и самой смертоносной бомбой замедленного действия в истории человечества.

Глава 12. Скифянка в Симферополе. Анатомия городского дна и дипломатия с бомжами

ГЛАВА 12. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. АНАТОМИЯ ГОРОДСКОГО ДНА И ДИПЛОМАТИЯ С БОМЖАМИ

Лес вывел их к железнодорожному полотну. Таргитай шла впереди, ступая по гнилым шпалам так уверенно, словно это была Царская дорога в Парфию. Золотой ритон мерно покачивался у ее бедра, отбивая такт шагам глухим металлическим звоном. Дима плелся сзади, напоминая себе старую половую тряпку после уборки промышленного цеха.

Болело всё: от кончиков волос до ногтей на ногах. Спина представляла собой один сплошной синяк после «массажа» и жесткого приземления. Во рту стоял привкус крови, пластика и дешевого кумыса. Он посмотрел на свои руки — ладони были стерты в кровь о натянутый полиэтилен «дракона», костяшки сбиты.

— Куда мы идем? — просипел он, пытаясь перекричать шум приближающейся товарной электрички. — Под землю, — коротко бросила она через плечо, не сбавляя шага. — Железные черви [поезда] пугают стражу неба. Там, где ползают черви, нет глаз патрульных.

Она свернула под мост. Они оказались в бетонном русле пересохшей ливневки. Солнце исчезло, сменившись вечными сумерками подземелья. Пахло сыростью, мочой и креозотом. Таргитай остановилась у ржавого люка канализации. Потянула носом воздух. Удовлетворенно кивнула. — Здесь течет глубокая река города. Она вынесет нас почти к твоей пещере. Идем.

— Нет. Только не туда, — Дима схватил ее за локоть. Кожа девушки показалась ему обжигающе горячей. — Там метан. Там… Тари, там живут люди без домов. Опустившиеся духи нижнего мира. Это опасно. Она посмотрела на него сверху вниз. В полумраке белки ее глаз светились нездоровым фосфором. — Я дочь Скилура. Я убивала людей за меньшее оскорбление, чем отказ идти за мной. Если ты боишься запаха собственных рабов, пастух, значит, твой род действительно выродился. Открывай крышку.

Спорить было бесполезно. Адреналин отходил, оставляя место липкому страху перед законом. ФСБ уже наверняка шерстит фестиваль. Разбитый унитаз зафиксировали камеры подъезда. А у него дома лежит прибор, способный превратить спальный район Симферополя в Чернобыльскую зону отчуждения. Канализация казалась наименьшим из зол.

Крышка люка поддалась с омерзительным скрежетом. Из дыры пахнуло густым, теплым смрадом разложения. Дима сглотнул желчь. Таргитай заглянула внутрь. Прислушалась к гулкому эху капающей воды. — Река спит, — констатировала она. — Скинь своего железного червя [рюкзак]. Он будет шуметь.

Они спустились по скобам. Десять метров вертикальной стали отделили их от поверхности. Мир Диминой цивилизации остался где-то наверху. Здесь правил запах. Внизу текла мутная жижа. По узким бетонным берегам шли трубы теплоснабжения, обмотанные стекловатой и полиэтиленом. Это был параллельный Симферополь — город крыс, тараканов и теней.

— Свети, — приказала Таргитай. Дима достал телефон. Экран покрылся сеткой трещин, но фонарик работал. Желтый луч выхватывал из темноты сочащиеся влагой стены, покрытые слизью и древними граффити. Они пошли по узкому карнизу вдоль потока. Таргитай двигалась бесшумно, балансируя руками. Для нее этот каменный мешок ничем не отличался от ущелья в горах. Она даже что-то тихо напевала себе под нос — низкое, утробное гудение, которое странным образом успокаивало мечущихся в трубах крыс.

Дима поскользнулся на мхе. Взмахнул руками, роняя телефон. Аппарат беззвучно ушел в бурый поток. — Мертвая вода забрала зверя, — равнодушно заметила девушка, даже не обернувшись. — Теперь смотри под ноги сам.

Через полчаса пути они вышли в технический коллектор побольше. Здесь потолок стал выше, а вдоль стен выстроились гнезда. Настоящие жилища из картонных коробок, драных ковров и пластиковых бутылок. Затерянное племя городских низов. Из ближайшей коробки, украшенной нарисованным черепом и надписью «Зона 52», высунулась всклокоченная голова. Лицо мужчины представляло собой карту алкоголизма: фиолетовый нос, глаза-щелки, недельная щетина. — Опа, — прохрипел голос. — Туристы-экстремалы? Че, квест проходите? Зачет по выживанию?

За его спиной в коробке заворочалось еще несколько тел. Запах перегара и несвежих носков ударил новой волной. Таргитай остановилась. Ее силуэт загородил весь проход. Она стояла неподвижно, как изваяние, держа руку на рукояти ритона. Солнечный блик от золота едва пробивался сквозь полумрак коллектора, но этого хватило.

Мужик в коробке моргнул. Его затуманенные глаза сфокусировались на золотом наконечнике грифа, тускло блеснувшем из-под ткани. — Ешкин кот… — выдохнул он. — Мужики… Вырубай музыку. Кажись, скифы вернулись за данью.

Сонная возня в соседних логовах прекратилась. Коллектор замер. Десяток пар глаз смотрели на них из картонных нор. Кто-то судорожно пытался спрятать бутылку пива за спину. Таргитай сделала шаг вперед. Бетон под ее сапогом хрустнул стеклом. — Мы ищем путь к верхним пещерам, — произнесла она громко. Голос отразился от сводов, приобретая металлический лязг. — Эта река несет слишком много болезней. Нам нужен сухой тоннель вентиляции.

Самый крупный из местных обитателей — бородатый мужчина в тулупе на голое тело, сидевший на перевернутом ведре, как на троне, — медленно поднял руки вверх. В одной руке он сжимал бутерброд с подозрительной колбасой. — Дамочка, археология нынче дорогая, — хрипло сказал он, стараясь не делать резких движений. — Но для потомков великих воинов… Проход вон там, за поворотом. Красная труба. Лезьте смело, только крысы там злые, размером с собаку. Не серчай.

Он сделал приглашающий жест рукой. Остальные бомжи синхронно закивали, пряча взгляды. Вся эта армия потерянных людей, ежедневно воюющая за выживание с системой и собственным телом, сейчас инстинктивно признавала право этой женщины на власть. От нее пахло не просто грязью — от нее пахло смертью, которая имеет право карать.

— Ты мудр для живущего в помоях, — снизошла до похвалы Таргитай. — Оставь свой огонь при себе. Мы не тронем ваше стойбище. Она развернулась к красной трубе. Дима, стоявший столбом все это время, почувствовал, что может дышать. Он начал протискиваться мимо «трона», стараясь не смотреть в глаза местным. Когда он проходил мимо главного бомжа, тот вдруг цепко схватил его за рукав джинсовки. — Эй, браток, — прошептал он, дыхнув таким перегаром, что у Димы потемнело в глазах. — Это че у вас за палка такая золотая? Реальная тема или реквизит? Дима замер. Посмотрел на узловатые пальцы, впившиеся в ткань. Рядом, в двух шагах, стояла Таргитай. Одно неверное слово, одна попытка позвать на помощь — и этот человек станет частью истории в прямом смысле слова (его кости найдут лет через пятьсот при раскопках теплотрассы).

— Это ключ от квартиры, где деньги лежат, — деревянным голосом ответил Дима цитатой классиков. — Очень старый ключ. Семейная реликвия. Осторожнее, он кусается радиацией. Бомж отпустил рукав так быстро, будто обжегся. Перекрестился дрожащей рукой. — Психи… — прошептал он в пустоту. — Весь мир сошел с ума.

Красная труба вывела их в сухое техническое помещение вентиляционной шахты жилого комплекса. Люк здесь открывался простым нажатием рычага. Никакой магии, только физика рычагов. Выбравшись наружу, Дима рухнул на колени прямо на мягкий газон чьей-то придомовой территории. Легкие жадно хватали свежий воздух, приправленный запахом цветущей липы. После коллектора это казалось ароматом райского сада.

Был ранний вечер. Солнце садилось за типовые многоэтажки, окрашивая их в нежно-розовый цвет. Где-то вдалеке лаяла собака. Играла музыка. Обычная жизнь огромного человеческого муравейника текла своим чередом, совершенно не подозревая, что только что из ее подполья вылезли два самых невозможных существа.

Таргитай выбралась следом. Закрыла тяжелый чугунный люк. Огляделась. Прищурилась на панельную девятиэтажку. — Твоя пещера вон та, — уверенно указала она пальцем на дом Дмитрия. — Я чувствую запах твоего горелого мяса [микроволновки] и кислых лепешек. Пойдем. Я хочу есть. И мне нужно смыть с себя слизь подземных рек. Надеюсь, твой горшок больше не ломается, я не хочу снова рожать тебя заново силой.

Дмитрий поднялся. Ноги дрожали. Он посмотрел на свои руки, на свою одежду, превратившуюся в лохмотья, на девушку, покрытую слоем вековой пыли, пота и сточных вод, которая выглядела сейчас королевой, возвращающейся с удачной охоты.

— Знаешь, — сказал он, глядя на окна своей квартиры на пятом этаже. — Мне кажется, нам нельзя заходить через подъезд. Там камеры. Нас ищут. Таргитай пожала плечами. Безразличие ко всем видам современной безопасности начинало выводить его из себя. — Тогда лезем по стене. Или зови того жирного Ашота с веревочной лестницей. Я устала ждать, когда ты начнешь решать проблемы, а не создавать их.

Дима молча смотрел наверх. Пятый этаж. Гладкий кирпич. Ни единого выступа. Физически невозможно. А затем он перевел взгляд на золотой ритон. Два килограмма идеальной формы. Идеальный зацеп. Идеальный молоток для скалолазания, если вбивать его в стыки панелей.

— Ладно, — вздохнул он. — Царица требует альпинизма. Снимай куртку, будем вязать страховочную систему. Попробуем зайти через балкон соседа снизу. Главное, чтобы его кошка не умерла от инфаркта при виде тебя.

Таргитой улыбнулась. Впервые за долгое время это была настоящая, широкая улыбка, обнажившая крепкие зубы. Перспектива незаконного проникновения, физического труда и кражи чужого кислорода явно приводила ее в гораздо больший восторг, чем перспектива общения с правоохранительными органами Республики Крым.

Глава 13. Скифянка в Симферополе. Вертикальный штурм

ГЛАВА 13. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. ВЕРТИКАЛЬНЫЙ ШТУРМ

Балкон квартиры на четвертом этаже принадлежал Маргарите Павловне, учительнице литературы на пенсии. Дмитрий знал это наверняка, потому что именно она писала жалобы в управляющую компанию из-за того, что его кондиционер «уродует исторический облик фасада».

Сейчас этот фасад уродовала Таргитай. Она висела на внешней стене дома, как экзотическая ящерица. Найденная в придомовых кустах капроновая веревка была привязана к поясу ее штанов (Димины боксеры не выдержали веса ритона при первой попытке закинуть петлю). Сам золотой ритон девушка использовала как ледоруб — вбивала литой наконечник грифа в стыки бетонных панелей девятиэтажки. Звук был такой, словно по нервам скребли ножом: скр-р-рап, скр-р-рап.

— Выше кидай! — просипел Дима снизу. Он стоял под стеной, задрав голову, и держал свободный конец веревки, готовый стать страховкой, если царица решит совершить полет имени Икара. — Там плита перекрытия начинается! Попадешь в шов!

Таргитай не ответила. Она подтянулась на одной руке, перехватила ритм выше и с силой вонзила золото в бетон. Крош посыпался вниз прямо на макушку Дмитрия. Маргарита Павловна любила фиалки. Ее балкон утопал в зелени, а низкое белое ограждение было увито плющом. Это стало единственным спасением для их безнадежного плана.

Через пять минут ада, сопровождаемого треском рвущейся ткани и приглушенной руганью на скифском диалекте, пальцы девушки сомкнулись на белом пластике перил балкона третьего этажа. Еще одно усилие — перекат через бортик — и Таргитай исчезла из вида. Наступила тишина. Только шелест листьев плюща и стук крови в ушах Димы.

Затем раздался звон разбитого стекла. Короткий, сухой. За ним последовал женский визг, переходящий в ультразвук: — ГРАБЯТ! ПОЖАР! МИЛИЦИЯ! КОШКУ СПАСАЙТЕ!

Дима втянул голову в плечи и начал быстро перебирать руками, карабкаясь вверх по веревке. План «тихо зайти» только что официально провалился.

Он перевалился через перила балкона Маргариты Павловны ровно в тот момент, когда хозяйка пыталась отбиться от Таргитой шваброй. Картина маслом: восьмидесятилетняя фурия в бигуди и халате с маками машет телескопической ручкой, а посреди комнаты, оскалившись, стоит дочь Скилура, сжимающая в руках кусок оконной рамы вместе с москитной сеткой. Сетка жалобно трепыхалась на ветру. — Отдай мою кошку, ведьма степная! — верещала старушка, тыча шваброй в лицо царице. — Я тебе глаза выцарапаю, бесстыжая! Понавешали тут кондиционеров, дышать нечем, так еще и в окна лезут!

— Где животное? — рыкнула Таргитой, пытаясь уклониться от удара. Она явно воспринимала ситуацию как попытку лишить ее законной добычи. — Оно пахнет страхом и мочой. Хороший раб или плохая еда?

— Сама ты еда! — взвизгнула Маргарита Павловна и со всей силы огрела девушку шваброй по плечу. Звук был глухим, деревянным. Швабра переломилась пополам. Таргитай даже не моргнула, лишь недовольно посмотрела на обломок дерева в руке пенсионерки. — Твой посох сломан, старая. Брось его, пока я не сломала руку, которая его держит.

Дмитрий вскочил на ноги. Колени предательски дрожали после подъема. — Маргарита Пална, всё хорошо! — заорал он, вставая между старушкой и неизбежной уголовщиной. — Это флешмоб! Социальный эксперимент! Мы снимаем ролик про выживание первобытных людей в урбанистической среде! Не звоните в полицию, нас спонсирует Министерство культуры!

Старушка опустила остаток швабры. Прищурилась. — А почему эта первобытная девка голая по пояс? И где ваша камера? Что-то непохоже на министерство, Димочка. Скорее уж на колонию строгого режима сбежали. — Это аутентичный костюм! Реконструкция! — Дима схватил Таргитай за локоть. Девушка зарычала, но позволила себя оттащить. — У нас реквизит украли! Нам нужно просто пройти через вашу гостиную на мой балкон! Пять минут, мы исчезнем, обещаю! Чай потом занесу!

Маргарита Павловна переводила взгляд с окровавленных пальцев Таргитой (бетонная крошка содрала кожу), на золотой ритон, который девушка небрежно прижимала к бедру, и на абсолютно невменяемое лицо своего соседа. — Чтоб через минуту духу вашего здесь не было, — строго сказала она. — И сетку мне новую поставьте, ироды. Кошка моя… Ласточка, кис-кис! Выходи, они ушли. Из-под дивана донеслось испуганное шипение.

Они прошли сквозь идеально чистую залу с сервизом в стенке. Таргитой шла осторожно, высоко поднимая ноги, словно ступала по болоту. Каждый шаг по паркету сопровождался скрипом, который заставлял Маргариту Павловну болезненно морщиться. — Не шаркай ногами, дикарка, — процедил Дима сквозь зубы. — Это называется «паркет дубовый, венге». — Зачем класть мертвое дерево в дом? — шепотом огрызнулась она. — Чтобы оно напоминало о смерти? Положила бы шкуры. Теплее.

Выход на Димин балкон был открыт. Спасительная свобода маячила в трех метрах. Но путь преграждала последняя линия обороны — пластиковая дверь-гармошка, которую Дмитрий летом ставил от мух. Таргитай остановилась перед ней. Замерла. Ее спина снова превратилась в камень. Пальцы, сжимающие ритон, побелели. — Каменная стена, — выдохнула она. Клаустрофобия погребальной камеры ударила мгновенно. — Заперто. Нас замуровали.

— Это шторка, тряпка! — Дима подбежал сзади. — Просто раздвинь! Вот так! Он потянул за край пластика. Полоски двери разъехались в стороны с тихим пластиковым шелестом. Для обычного человека — звук открывающейся шторы. Для Таргитой — звук сходящих каменных плит саркофага. Она отшатнулась назад, врезавшись спиной в грудь Диме, едва не выбив из него дух. Глаза закатились, показывая белки. — Тише, тише, дыши, — зашептал он ей на ухо, удерживая тяжелое тело. — Это воздух. Видишь? Небо открыто. Выходи.

Она сделала слепой шаг вперед, перешагивая высокий порожек балкона, и рухнула коленями на раскаленный солнцем асфальт крыши пристройки. Ритон выпал из разжавшихся пальцев, гулко звякнув о металлическую кровлю. Дима выскользнул следом и с силой захлопнул за собой стеклянную дверь. Обернулся.

Их квартира встретила их зияющей пустотой дверного проема. Замок был вырван с мясом. На косяке остались следы монтировки. Внутри виднелись перевернутые стулья и рассыпанные по полу бумаги. Желтая лента оцепления крест-накрест перечеркивала вход. Россыпь сухих розовых лепестков — остатки купленного вчера йогурта — покрывала пол, как кровь на месте преступления.

Сирен внизу слышно не было, значит, обыск либо закончился, либо еще не начался. Но факт оставался фактом: жилище скомпрометировано.

Таргитой сидела на корточках, приходя в себя. Услышав треск ленты под ногами Димы, она подняла голову. Посмотрела на разгром. Потом на свои руки. Затем медленно перевела взгляд на золотое навершие ритона, торчащее рядом. — Они вошли в твою пещеру, — констатировала она без тени удивления. Голос звучал низко и опасно. — Тронули твои вещи. Оставили запах чужих рук на твоем пороге. Она медленно встала. Ростом она была почти вровень с Дмитрием сейчас, стоя на крыше. Солнце садилось, окрашивая ее пыльное лицо в цвет запекшейся крови. — Ты говорил о демонах железа, пастух, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. В прозрачной серой глубине больше не было безумия попаданки. Там плескалось холодное, расчетливое бешенство вожака стаи. — Теперь говори о врагах. Кто осмелился войти в логово моего раба? Какого рода выкуп они хотят за то, что я не сожгу этот квартал дотла своим молотом?

Дмитрий посмотрел на ФСБ-шников (а кто еще мог работать так чисто?), которые копались в его грязном белье, на свой сгоревший ноутбук, на два килограмма радиоактивной проблемы в руках этой женщины. Страх окончательно умер, раздавленный абсурдностью бытия. — Это государственная стража, — тихо сказал он. — Люди великой Черепахи [герб РФ/спецслужбы]. Они ищут тебя. И твой огонь. Если они поймают нас, меня посадят в железную клетку, а тебя разберут на куски, чтобы посмотреть, как ты устроена внутри.

Таргитой улыбнулась. Медленно, хищно. Она наклонилась и подобрала ритон. Провела большим пальцем по острию грифона. — Значит, им интересно мое устройство? — промурлыкала она. — Хорошо. Пойдем. Мне тоже очень интересно, как устроены их шеи. И насколько глубоко лезвие грифа войдет в череп главного шамана их племени.

Она шагнула обратно к краю балкона, готовясь спуститься во двор. Война, которой она жила две тысячи лет назад, вернулась в современный Симферополь. И город даже не подозревал, какая кровавая баня ждет тех, кто решил тронуть имущество дочери Скилура.

Глава 14. Скифянка в Симферополе. Финал

Глава 14. СКИФЯНКА В СИМФЕРОПОЛЕ. ФИНАЛ

Спуск со стены прошел буднично. Таргитай просто спрыгнула с трехметровой высоты, приземлившись на полусогнутые ноги с глухим ударом, от которого дрогнул асфальт. Золотой ритон в ее руках не издал ни звука — она приняла его вес на предплечье, как профессиональный оруженосец несет штандарт. Дима спустился по пожарной лестнице, стараясь не смотреть вниз, где уже мигали сине-красные всполохи.

Двор был оцеплен. Не так, как показывают в кино — с бегающими курсантами. Это было тихое оцепление «Альфы». Мужчины в гражданском стояли у каждого подъезда, курили у детской площадки, сидели на капотах гражданских машин. Но их неподвижность была страшнее любого крика. Они были тенями, ждущими приказа.

Таргитой вышла из-за угла трансформаторной будки прямо под свет прожектора установленного УАЗа. Свет ударил ей в лицо. Она не зажмурилась. Наоборот — шагнула вперед, прикрывая глаза ладонью лишь для того, чтобы лучше рассмотреть противника. Ее войлочный кафтан был порван на плече после штурма дома. Лицо покрыто разводами бетонной пыли и копоти. В руке — двухкилограммовый золотой лом, заляпанный кровью (ее собственной, ободранной о балкон Маргариты Павловны). Она выглядела как ожившая галлюцинация судмедэксперта.

— Стоять! — рявкнул усиленный мегафоном голос. — Бросить оружие! Лечь на землю!

Таргитой склонила голову набок. Слово «оружие» явно показалось ей оскорбительным для литого шедевра скифских мастеров. Она перехватила ритон за середину древка, выставив острие грифона вперед. Птица поймала луч прожектора и полыхнула слепящим бликом прямо в лица оперативникам.

Из тени вышел человек. Без маски. Дорогой костюм-тройка казался совершенно неуместным среди спецназа, но держался в нем мужчина так же уверенно, как Таргитай в своих кожаных портках. Лет пятидесяти, седые виски, взгляд спокойный, оценивающий. Он шел один, медленно, разведя пустые руки в стороны.

— Дмитрий? — спросил он, глядя мимо девушки на вышедшего из укрытия Диму. Голос был лишен всякого металла. Обычный уставший голос чиновника высокого ранга. — Майор Стрижов, ФСБ, — представился он, подходя ближе. Оцепление напряглось, но майор сделал едва заметный жест рукой: «Стоять». — А вы, я полагаю, та самая проблема, из-за которой мне сорвали выходные. Девушка, опустите клюшку для гольфа. Вы тяжелая, золотая, радиоактивная и очень шумная. Давайте сэкономим время налогоплательщиков.

Таргитой посмотрела на майора. Оценила отсутствие страха. Оценила то, как держится его плечо — чуть ниже другого, старая травма ключицы, неправильно срослась. Оценила запах дорогого парфюма, перебивающий вонь табака от рядовых. — Ты вождь этих псов? — спросила она громко, перекрывая гул дизеля генератора. Майор Стрижов усмехнулся краешком губ. — Можно сказать и так. Хотя мои ребята предпочитают термин «старший оперуполномоченный». — Мой отец Скилур убивал таких вождей пачками, когда они приходили за данью, — сообщила Таргитай, делая шаг навстречу. — Но ты пахнешь иначе. Ты пахнешь старым железом, которое долго лежало в земле. Ты знаешь боль.

Стрижов остановился в пяти метрах. Достал из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку. Отвинтил крышку. Сделал глоток. — Коньяк, — пояснил он, хотя его никто не спрашивал. — Помогает переваривать аномалии. Послушайте… Как вас там? Тархатина? — Тар-гит-ай, — четко разделяя слоги, произнесла девушка. Ритон в ее руках даже не дрожал. — Пусть будет Таргитай. Красиво. Слушайте меня внимательно, царевна. Мы оба знаем, что это [жест на ритон] нельзя положить в музей. И тем более нельзя оставить вам на балконе. Если мы сейчас начнем танцевать с бубнами, ваши друзья-реконструкторы пойдут по статье двести сорок третьей УК РФ, а вы… Вас ждет долгая беседа с людьми в белых халатах, которые будут колоть вам интересные препараты, пока ваш мозг не превратится в овсянку. Вам этого хочется?

Таргитой молча слушала. Ее ноздри трепетали. Она анализировала звуки, запахи, интонации. Рядом с ней возник второй силуэт — полковник лет тридцати пяти, быстрый, нервный, рука постоянно лежит на кобуре скрытого ношения. — Товарищ майор, объект агрессивен, требуется немедленная нейтрализация сеткой и инъекция, — быстро зашептал полковник. — Отставить, Сомов, — не оборачиваясь, бросил Стрижов. — Нейтрализуем мы только бюджет, если этот кусок золота упадет на плитку и оставит в ней дыру. За чей счет будем реставрировать двор? Из твоей премии?

Он снова повернулся к Таргитой. Его взгляд стал серьезным. — Я предлагаю сделку. Бартер. По-вашему. — Говори, — разрешила она. — Но знай: если слова твои лживы, твой раб умрет первым. Я развяжу ему кишки от пупка до подбородка, чтобы он смотрел, как вытекает его ложь. Дмитрий, стоявший позади нее, тихо икнул и попытался стать частью асфальта.

Майор Стрижов вздохнул. — Хорошо. Вариант первый: мы надеваем на вас наручники. Вызываем ученых. Ваша жизнь заканчивается здесь, в камере из свинца. Вариант второй: вы отдаете нам железо. Взамен я даю вам новые документы. Новую легенду. Деньги. Квартиру. Вы живете. Просто живете. Ходите в магазины, ругаетесь с ЖКХ, смотрите телевизор. Разве не этого хотят все духи предков — чтобы их кровь продолжалась в мире?

— Жить овощем? — оскалилась Таргитой. — Спать в коробке без звезд? Есть мертвую еду из бумаги? Нет. Мои предки смотрят на меня с погребального костра. Им нужен дым славы, а не вонь твоего холодильника.

— Я понял, — кивнул Стрижов. — Вы адреналиновый наркоман. Древнего разлива. Ладно. Есть третий путь. Самый сложный. Служба.

Таргитой замерла. Даже пыль на ее лице перестала осыпаться от ветра. — Объясни. — Нам нужны люди, которые ничего не боятся. Люди, чье выживание противоречит законам физики и здравого смысла, — Стрижов говорил тише, доверительнее. — Граница. Горячие точки. Работа, где техника отказывает, а электроника слепнет. Там нужно чувствовать врага спиной. Там нужно уметь убить человека заточенной костью или голыми руками. Мы дадим тебе отряд. Железо получше этой птицы. И небо над головой. Настоящее небо войны. Что скажешь? Родине нужны скифы.

Наступила тишина. Было слышно только, как трещит генератор и где-то вдалеке воет сигнализация. Таргитой посмотрела на Дмитрия. Тот стоял бледный, понимая, что сейчас решается судьба мира, в котором есть Wi-Fi и йогурт. Затем она посмотрела на золотой ритон. Провела пальцем по зазубрине, оставленной курганом.

Она сделала шаг вперед. Опустилась на одно колено перед майором Стрижовым. Положила ритон на асфальт между ними. Литой грифон звякнул тяжело и властно. — Я склоняю шею не перед тобой, — сказала она громко, чтобы слышали все в оцеплении. — Передаю свое железо тому, кто держит узду над этими землями. Мои руки принадлежат небу моей новой родины. Но запомни, вождь: если ты обманешь меня, как обманывали моих предков римляне, я вырву этот металл обратно вместе с твоим хребтом.

Майор Стрижов улыбнулся. Впервые за весь вечер искренне. — Договорились, царица. Хребет мне еще пригодится, отчетность сдавать некому. Поднимайтесь.

***

Эпилог спустя год.

Квартира Дмитрия изменилась. Исчезли сгоревшие микросхемы. Вместо них появилась массивная мебель из мореного дуба, которая подозрительно напоминала детали разобранного скифского шатра. На стене висел плазменный телевизор. Таргитай смотрела новости, закинув босые ноги на стеклянный столик. На ногах блестели новенькие Nike Air Force — подарок куратора за успешно пройденный курс молодого бойца ФСБ «А». Джинсы и футболка сидели на ней идеально — полгода рукопашного боя и стрельбы сделали ее тело еще суше и опаснее.

На коленях у нее лежал планшет. Поверх бронированного чехла был наклеен стикер с котиком. Она водила пальцем по экрану, играя в какую-то сложную стратегию. В комнату вошел Дима. Он тоже изменился. Поправился, загорел. Вместо очков носил линзы. На поясе у него теперь висела тактическая рация, а в глазах исчез вечно загнанный айтишный блеск. Теперь там была усталость власти.

— Группировка опять провалила дедлайн, — сообщил он, падая в кресло. — Пришлось вызывать группу захвата бухгалтерии. Сомов сломал главбуху палец. Эффективность упала на три процента. — Отправь Сомова чистить картошку на полигон, — не отрываясь от экрана, бросила Таргитой. — Страх полезен для жирных. Где мой кофе? — На кухне. Автомат сварил. С молоком, как ты любишь, моя царица.

Она хмыкнула. Поставила планшет на стол. Потянулась всем телом, как большая кошка. Прошла на кухню. Вернулась с огромной кружкой. — Звонил куратор, — сказал Дима, глядя в окно на огни Симферополя. — Проект «Сармат» расширяют. Хотят отправить тебя инструктором на Кавказ. Учить местных орлов правильно ненавидеть врага. — Пусть сначала научатся держать меч, — фыркнула она. — У них локти проваливаются при ударе. Размякли от плова.

Она подошла к нему сзади. Положила тяжелые ладони на плечи. Нажала большими пальцами на основание шеи. Дима застонал от облегчения. — Спина кривая, — констатировала она. — Сидишь в кресле слишком много. Скоро станешь мягким, как те бухгалтера. — Я руковожу процессом, — слабо возразил он. — Руководитель должен быть самым острым ножом в связке, — она начала разминать узлы напряжения своими привычными варварскими методами. — Иначе волки съедят стадо.

Дима откинул голову назад, закрыв глаза. Год назад он хотел просто поспать у чужого костра. Сейчас он управлял финансовыми потоками самой засекреченной силовой структуры региона, жил с женщиной, способной проломить стену взглядом, и владел артефактом, который стоил дороже ВВП небольшой страны.

— Кстати, о мясе, — пробормотал он. — Ашот передал привет. Просит разрешения открыть точку питания внутри нашей закрытой базы. Говорит, наши парни едят больше, чем его лошади. — Пусть открывает, — согласилась Таргитой. — Только следи, чтобы не воровал казенное сено. И купи наконец нормальный унитаз. Тот, японский, который моет задницу, пугает меня. Робот-посудомойка вчера пытался сожрать мой носок. Техника становится слишком наглой.

Она закончила массаж звонким шлепком по затылку. Обошла кресло и села к нему на колени. Прямо в форменных брюках. Кожаные ножны кинжала царапнули стекло журнального столика. Обняла его за шею. Прижалась щекой к его виску. От нее пахло порохом, степными травами и немного — озоном старого ритона, который хранился в главном хранилище Гохрана, куда им обоим вход был пожизненно заказан. Но золото всегда возвращается к своим владельцам. Иногда — в виде новых приказов и неограниченных бюджетов.

— Любишь меня, пастух? — прошептала она ему на ухо. Старое прозвище больше не звучало обидно. Оно стало клеймом принадлежности. — Больше жизни, — честно ответил Дима. — И боюсь ровно так же. — Правильно боишься, — сонно мурлыкнула она, закрывая глаза. — Бойся. Это значит, что ты еще живой. Разбуди меня через час. Пойдем гулять на крышу. Хочу посмотреть на звезды без решеток на окнах.

Дмитрий сидел в темноте квартиры, держа на коленях самое совершенное орудие убийства, которое породила человеческая история, и чувствовал себя абсолютно счастливым. Война никогда не меняется. Меняются только декорации, налоги и марка кроссовок.