Девушка из города Игней

Глава 1

Пролог. Кайн А’девиль. Январь.

Над столом висело молчание. Не просто тишина, а что-то плотное, вязкое, как дым после выстрела. Его резал голос Изабелы, резкий и сухой, будто ломающаяся ветка.

— У нас код красный, — она произнесла это, закатывая глаза, но в ее взгляде не было привычного цинизма. Был холодный, отчетливый расчет. — В городе Игней есть ведьма. Опасная. Убила не один десяток людей и нескольких наших. Охотников из гильдии «Вереск». Нужно что-то с этим делать.

«Нужно что-то делать». Эти слова, как ржавые гвозди, вбивались в стол. Мы слышали их слишком часто. Но на этот раз за ними стояло название, от которого в жилах стыла кровь. Игней. Город-ледник, город-ловушка.

— Не «что-то делать», — поправил ее Райн. Его кулак, тяжелый и в шрамах, мягко опустился на стол, не стуча, а придавливая, будто вколачивая гвоздь. — А действовать. Надо разузнать. Всё. Каждую тень, которую она отбрасывает, каждый слух, который о ней ползет. А затем — ехать. И сделать так, чтобы она больше не убивала.

Я слушал, не поднимая глаз, изучая свои ладони. На них не было видно следов крови, но я их чувствовал — старые, впитавшиеся, будто чернила. Теперь к ним должна была добавиться новая — из Игнея.

— Надо… — эхом отозвалась Кайла, моя старшая сестра. Она повернулась к Асторе, жене Райна, чья фигура таяла в глубокой тени от полок с травами, пахнущими пылью и смертью. — Астора, поможешь? Твои каналы…

Астория медленно подняла голову. Свет от сальной свечи скользнул по высокой скуле, но не коснулся глаз. Они оставались двумя темными безднами.

— Конечно, — её голос был тише шелеста засыхающих листьев, но каждое слово падало на стол с весом свинцовой пули. — Но ничего не обещаю. Игней… он не любит выдавать свои секреты. — Она обвела всех нас медленным, тяжелым взглядом, будто взвешивая. — Кто поедет? Кто пойдет в эту тень?

Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их обдумать. Вырвались, будто коготь из сжатого кулака.

— Я могу.

В комнате воцарилась не просто тишина. Воздух застыл, стал хрупким, как лед над пропастью. Я физически ощутил, как все головы — Изабелы, Райна, Кайлы, самой Асторы, даже младшей Лейсан — повернулись ко мне. Взгляды были разными: острыми, оценивающими, тревожными. Но в каждом читался один вопрос: «Уже?»

— Кайн, — голос Изабелы утратил всю усталость. В нем теперь звучала только сталь и что-то похожее на трещину. — Ты же понимаешь, что это не просто опасно? Это Игней. Это ведьма, которая рвет опытных охотников. Это лезвие бритвы.

Я поднял глаза и встретил ее взгляд. Не дрогнул.

— Понимаю, — мой собственный голос прозвучал из какой-то глубины, о которой я не подозревал. Низкий, ровный, лишенный колебаний. — Но мы разве боимся лезвий? Мы их точим.

Семья подтверждающе закивала. Это был не кивок одобрения. Это был кивок приговора. Суровый и неизбежный. Таков наш путь. Таков долг.

— Может… может, Райн поедет с тобой? Поможет? — голосок Лейсан был похож на тонкий ледок, треснувший в тишине.

— Нет. — мое слово рухнуло на стол тверже отцовского кулака. — Двоих в Игнее заметят быстрее. Одиночка — тень среди теней. Я пойду один.

Я откинулся на спинку скамьи, и скрип дерева прозвучал громко, как выстрел. Мой взгляд упал на карту, где Игней лежал не просто пятном. Он лежал как язва, как черная дыра, всасывающая свет и надежду. И я уже смотрел на него не как на цель, а как на территорию, которая вскоре станет моей. Или моей могилой. Третьего не дано.

***

Сквозь сон до меня докатился стук в дверь. Настойчивый, резкий, будто долбят не костяшками пальцев, а рукоятью ножа.

— Войди! — мой голос прозвучал громко и отрывисто, словно выстрел.

Дверь отворилась без скрипа, впустив в комнату, пропахшую пылью старых карт и холодной сталью, слабый свет коридора. Я не отрывался от карты города, где моим ножом были прочерчены маршруты и выколоты точки. Бумага была испещрена не пометками, а шрамами.

— Кайн, я немного узнала про эту ведьму, — голос Асторы, обычно спокойный, сейчас был натянут, как тетива. Она не вошла, осталась на пороге, силуэтом врезавшись в прямоугольник света. — Знаю только, что она танцовщица. Занимается в студии «Эйфория». Больше ничего.

«Эйфория». Сладкое, приторное название. Оно засело в сознании, как заноза. Идеальное прикрытие.

Там, где льются томные взгляды и струится музыка, так легко спрятать яд.

Я медленно, почти с лаской, провел пальцем по лезвию клинка, лежавшего среди карт. Отражение тусклого света скользнуло по дамасской стали, повторив путь моего гнева. Я не просто затаил клинок. Я вонзил его по самую рукоять в дерево стола рядом с нарисованным районом «Эйфории». Стол глухо ахнул, и карта на мгновение взметнулась, будто пытаясь сбежать.

— Хоть что-то. Спасибо, — мой ответ прозвучал низко, сквозь стиснутые зубы. Воздух в комнате сгустился, наполнившись тишиной, звенящей, как лезвие перед ударом. — Скоро я поеду в город. Мне нужно прочувствовать его улицы, его грязь и его ложь изнутри. Чтобы через пару месяцев, когда я выйду на задание, этот город уже кричал у меня в крови. И она закричит первой.

Астора не моргнула, но ее пальцы сильнее впились в дверной косяк. Она видела этот холодный огонь в моих глазах. Огонь, что выжигает все, кроме цели.

— Будь осторожен, Кайн.

— Осторожность — для тех, кто сомневается, — парировал я, наконец оторвав взгляд от карты и встретившись с ее глазами. В них читалась тревога, но я не мог позволить себе мягкость. Не сейчас. — А ты и все остальные — будьте начеку. Пусть каждый клинок в доме будет отточен, а каждый взгляд — прицелен. Поняла?

Она коротко, резко кивнула, как солдат, принимающий приказ. Без слов. Затем шагнула назад, в тень коридора, и прикрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громче любого выстрела.

Я остался один в полумраке. В тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом города за окном. Моя рука еще лежала на рукояти ножа, вонзенного в стол. Под пальцами пульсировала твердая, надежная сталь. Гнев, холодный и сконцентрированный, как этот клинок, медленно растекался по жилам, вытесняя остатки сна. Теперь во мне оставалась только решимость. И карта города, которая с этой минуты была не планом, а полем боя.

Глава 2

Глава 1. Кайн. Сентябрь.

– Будь осторожен, – говорила Нестер, давая мне наставления. Её голос был тих и твёрд, как корни вековых деревьев. – Пусть твои мысли всегда остаются холодны. В Игнее может произойти что угодно. Лес чувствует тепло человеческой крови. Не дай ему учуять твою.

Она поправила ворот моего плаща, и пальцы её на миг задержались у моего горла.

– Помни, эта ведьма намного опаснее, чем те, с кем ты расправлялся до этого. Она не оставляет следов. Она не кричит, когда убивает. Если найдёшь её первой – не медли. В экстренных случаях мы всегда будем рядом и поможем.

Уайлдер рядом с сестрой подтверждающе кивнул. В его глазах застыло что-то тяжёлое, древнее – та же настороженная тишина, что лежала сейчас на каждом листе, на каждой ветке.

– Брат, она хорошо скрывается, – произнёс он, сжимая рукоять ножа на поясе. – Это будет сложно. Игней не прощает ошибок. Он забирает себе тех, кто колеблется.

– Я знаю, – ответил я, и в голосе моём не дрогнуло ни единой жилы. – Но я готов.

Ветер качнул кроны, и лес выдохнул – сырой, земляной, холодный. Где-то далеко хрустнула ветка.

– Пока, – улыбнулась мне племянница, и я поднял её на руки.

Она была лёгкой, почти невесомой. Я прижал девочку к груди, вдохнул запах её волос.

– И вы тоже будьте осторожны, – сказал я, опуская взгляд на всех троих. – Ладно. Мне пора. До встречи.

Я поставил Эмелин на землю, и она сразу же вцепилась в руку Нестер. Затем я обнял сестру – крепко, до хруста позвонков, – и Уайлдера.

С остальными я попрощался раньше. Сейчас здесь оставались только те, кто не боялся смотреть вслед уходящему в чащу.

Я развернулся и шагнул под своды Игнея. Лес сомкнулся за моей спиной бесшумно, жадно, как пасть зверя, который давно ждал эту трапезу. Холод обнял меня, просочился под одежду, лизнул шею.

Мысли стыли. Становились прозрачными и острыми, как первый лёд на утренней луже.

Ведьма где-то там. И сегодня ночью Игней узнает, кто из нас хищник.

***

В Игней я прибыл уже к вечеру. Дорога от леса до города заняла примерно четыре часа. Колесо разбитой бетонки сменилось ровным, без единой трещины асфальтом, потом потянулись аккуратные кварталы — и чем ближе к центру, тем выше и стекляннее становились здания. Игней выглядел современным, вылизанный до стерильного блеска. Не то что дыры, где мне доводилось бывать раньше, хотя и был я не во многих городах.

Первым делом я поехал в ЖК. Уличные фонари здесь не жужжали, как старые люминесцентные лампы, а горели ровным холодным светом, отражаясь в чёрном полированном пластике фасадов. В зеркало заднего вида я поймал свой силуэт на фоне этой стерильной чистоты — помятая куртка, щетина за два дня, царапина на скуле, оставленная веткой на той вылазке. Я здесь чужой.

Минут через двадцать я добрался до пункта назначения. Высотка уходила в темнеющее небо, и только редкие окна горели тёплым, почти домашним светом. Я зашёл в подъезд — пахло пластиком, свежим ремонтом и чем-то сладковатым, будто здесь мыли полы с кондиционером для белья. Лифт поехал без звука, только лёгкий толчок возвестил, что я на девятом.

Квартира встретила меня тишиной и запахом ещё не обжитого жилья. Пахло свежей краской, новым линолеумом и, кажется, пылью от батарей. Я бросил рюкзак у порога, снял берцы и поставил их ровно, носками к выходу. Привычка.

Первое, что должен сделать охотник, заезжая на квартиру во время задания — разложить оружие. Чтобы в случае чего не искать в темноте, не шарить по углам, пока время уходит. Я достал арбалет, прислонил к стене у входа, приклад к полу, стволом к потолку. Нож — под подушку, лезвием к изголовью. Лёгкий карабин лёг на тумбочку справа от кровати, на предохранителе, магазин вставлен. Проверил пальцем, как сидит. Хорошо.

Только после этого я позволил себе выдохнуть.

В душе вода была горячей сразу, не пришлось ждать, пока сольются ржавые остатки. Пахло нейтральным гелем, который стоял на полочке — видимо, прошлый постоялец забыл. Я смыл с себя дорогу, лес, застывшее напряжение. Смотрел, как грязная вода уходит в белоснежную эмаль.

Перекусил остатками, что брал с собой: полбутерброда, ещё мягкий, вода без газа. Еда отдавала термосом и пластмассой, но я жевал почти на автомате, глядя в тёмное окно. С девятого этажа Игней казался ещё более чужим — сетка огней, аккуратные линии проспектов, безликий порядок. Где-то там, за этим светом, может, и была моя цель, а может, и нет. Пока не узнаешь.

Я лёг в кровать — простыни пахли прачечной и были слишком жёсткими, не домашними. Рука сама легла на рукоять ножа под подушкой. Проверил, на месте ли. Закрыл глаза.

Город гудел едва слышно, сквозь стеклопакеты почти не пробивался звук. Только где-то далеко, как в другой вселенной, прошла машина.

Я уснул почти сразу.

***

Утро встретило Игней холодным, каким-то операционным светом. За окном небо затянуло ровной серой плёнкой — ни солнца, ни туч, просто бесконечная белизна, от которой к полудню начнут болеть глаза.

Я быстро собрался. Арбалет остался в квартире — в таком городе, как этот, с ним даже в такси не сядешь. Только нож под курткой, лёгкий, привычный. И карабин, разобранный, в спортивной сумке через плечо. На всякий случай.

Танцевальная студия «Эйфория» нашлась не сразу. В навигаторе значилась, но, когда я приехал по адресу, вместо вывески увидел только неприметную дверь между кофейней и магазином оптики. Пришлось позвонить, ждать, пока щёлкнет замок.

Внутри пахло потом, деревом и пылью от старых станков. Зеркала во всю стену отражали пустой зал, и только где-то наверху, с балкона второго этажа, доносилась тихая музыка — что-то тягучее, без слов. Я поднялся по лестнице, стараясь ступать бесшумно.

Этажи здесь путались, переходили один в другой без видимой логики. Я бродил по коридорам, приглядывался, прислушивался. В какой-то момент наткнулся на раздевалку — открытая дверь, внутри никого, на скамейке забытая толстовка. Дальше — подсобка, запертая. Пара тёмных классов, где даже свет не горел.

Ничего подозрительного. Вообще ничего.

А потом я увидел её.

Девушка сидела в углу холла, на широком подоконнике, подобрав под себя ноги. Свет из окна падал ей на плечи, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Волосы — длинные, тёмно-коричневые, почти чёрные — были заплетены в две толстые косы, перекинутые вперёд. На ней был спокойный топ цвета тёплой глины и широкие штаны, в которых она почти утопала.

Она читала.

Я подошёл ближе. Корешок книги — потрёпанный, с золотым тиснением, которое почти стёрлось. «Основы травологии. Том II».

Я замер в проеме, стараясь даже не дышать. В городе-леднике, в студии с приторно-сладким названием, среди зеркал и балетных станков, сидела девушка и читала книгу о травах.

Не просто книгу. Том II. Значит, был и первый. Кто в наше время читает «Основы травологии»? Аптекари? Фармацевты? Провизоры, которым нужно освежить память? Или те, кто варит зелья, от которых у людей останавливается сердце, не оставляя следов?

Она перевернула страницу. Медленно, почти лениво. Взгляд скользил по строкам без напряжения — она не учила, она вспоминала.

Я сделал шаг назад, сливаясь с тенью колонны. Из-за угла обзор был хуже, но рисковать нельзя. Если это та самая ведьма, если она почует слежку в первую же минуту — всё. Задание провалено. Игней сожрет меня и не выплюнет.

Она подняла голову от книги и посмотрела в окно. Свет лег на ее лицо, и я наконец разглядел его. Ничего демонического. Ничего пугающего. Обычные, почти мягкие черты. Чуть припухлые губы, прямой нос, ресницы длинные, отбрасывают тени на скулы. Она могла бы сойти за студентку, задолжавшую семестровую работу. За старшую сестру, пришедшую подождать младшую после занятий.

За кого угодно.

Только в руках у нее был не учебник по маркетингу и не сборник рецептов выпечки. А том, от которого пахло смертью.

Она потянулась, отложила книгу на подоконник и опустила ноги на пол. Пальцы босые, тонкие, с аккуратным педикюром. В этом жесте не было ни капли опасности. И это пугало сильнее всего.

Я отступил ещё на шаг, почти растворившись в коридорной тени. Ведьма потянулась к сумке — простой, холщовой, с потертым ремнем. Расстегнула клапан.

И тут я увидел.

Из сумки, плотно прижатая к боку, торчала вторая книга. Не такой потрепанный корешок, бумага новее, но шрифт — тот же, академический, узнаваемый. И название.

«Ведьмовские практики северных территорий. Этнографический очерк».

Воздух в легких стал густым, как кисель.

Я не просто нашел подозрительную девушку. Я нашел ведьму. И даже если не ту саму, то по крайне мере ведьму.

Она сидела в трех метрах от меня, болтала ногами и читала книгу о себе.

Ярость плеснула в горле горячей медью. Ладони сжались в кулаки сами собой, и я физически почувствовал, как рукоять ножа под курткой ложится в ладонь. Одно движение. Один шаг. Пока она не ждет. Пока не видит.

«В экстренных случаях мы всегда будем рядом и поможем».

Но это не экстренный случай. Это — приговор, отсроченный ради допроса. Ради того, чтобы узнать, где прячут пленных.

Я разжал пальцы. С усилием, по одному. Заставил себя дышать ровно.

Ведьма тем временем зевнула, прикрыв рот ладошкой, и сунула вторую книгу обратно в сумку. Встала. Потянулась, хрустнув позвоночником. Огляделась по сторонам.

Я прижался к стене, сливаясь с ней.

Она никого не искала. Просто смотрела в пространство, и взгляд у нее был… отсутствующим. Будто она думала о чем-то далеком. Будто здесь, в этой студии, была только наполовину.

А потом она пошла в зал.

Я ждал. Стоял, не дыша, пока шаги не стихли. Потом медленно, осторожно выглянул.

Зеркальная стена, станок, музыка — та самая тягучая, без слов. Она встала у станка, положила руку на полированное дерево. И начала разминку.

Я не ушел.

Я остался в тени и смотрел, как ведьма разминает шею, плечи, тянет спину в прогибах. Движения были плавными, почти кошачьими. Никакой резкости — только текучая, вязкая грация. Она не танцевала, она перетекала из позы в позу. Каждое движение начиналось где-то в глубине позвоночника и выкатывалось наружу, как волна.

Если она так же двигается в бою — понятно, почему охотники не успевали вытащить оружие.

Я достал телефон. Переключил в беззвучный режим, прикрыл объектив ладонью, чтобы не отсвечивал. Сделал несколько снимков: силуэт у станка, косы, падающие на лопатки, рука на деревянной опоре. На общем плане лица почти не видно, но это потом. Потом я сделаю другие.

Час. Я простоял в коридоре почти час, пока она заканчивала тренировку. Никто не пришел, никто не помешал. Студия жила своей медленной, сонной жизнью. И только она — или оно — дышала здесь по-настоящему.

Когда музыка стихла, ведьма вытерла лицо полотенцем, брошенным на станок. Надела поверх топа легкую ветровку, перекинула сумку через плечо. И направилась к выходу.

Я — следом.

Она шла не спеша. Не оглядывалась. Не проверяла хвост. Либо была уверена, что никто не посмеет за ней следить, либо ей действительно было все равно. Второе пугало больше.

Мы вышли из студии, и Игней встретил нас серым, равнодушным небом. Ведьма достала из кармана наушники, вставила в уши. Телефон в руке — она что-то листала, улыбнулась коротко, одними уголками губ.

Я держался метрах в пятнадцати. Не слишком близко, чтобы не заметила, но достаточно, чтобы не потерять в прохожих. В центре Игнея в этот час было людно.

Она свернула в арку, потом еще раз. Я ускорил шаг.

Кофейня нашлась в двух шагах от студии — буквально за углом. Неприметная дверь, маленькая вывеска мягким шрифтом: «Кофе-Тайм». В окнах — теплый желтый свет, несколько столиков у стены. Внутри пахло зерном и молоком, когда за девушкой приоткрылась дверь.

Она зашла внутрь.

Я замер у витрины соседнего магазина, делая вид, что рассматриваю планшеты. Выждал минуту. Другую.

Потом открыл дверь и вошел.

Внутри оказалось уютно, почти по-домашнему. Деревянные стойки, мягкие пуфы у окна, на стенах — черно-белые фотографии гор. За стойкой возился парень в фартуке, но ведьма… она не села за столик.

Она зашла за стойку.

— Грейс, ты сегодня пораньше, — лениво бросил парень, даже не обернувшись.

— Тренировка закончилась быстро.

Ее голос. Я услышал его впервые — спокойный, чуть низковатый, с легкой хрипотцой. Будто она только проснулась или, наоборот, давно не спала.

Она надела фартук, завязала на спине, пальцы мелькнули быстрым, привычным движением. Волосы убрала в пучок — две косы исчезли под тканью, открыв тонкую шею. На груди, на ленточке, блеснул бейдж.

Я сел за столик у окна, развернувшись так, чтобы видеть стойку в профиль. Заказал американо. Парень кивнул и взялся за кофемашину.

Грейс занялась кассой. Перебирала чеки, протирала стекло, поправляла пирожные под колпаком. Она двигалась здесь так же, как у станка: плавно, экономно, без лишних жестов. Каждое движение имело смысл. Даже когда она просто переставляла чашку с полки на полку.

Бейдж качнулся, и свет упал на пластик ровно.

Грейс Астерио.

Астерио. Не слышал такой фамилии. Скорее всего, обычная, городская. Или — выдуманная.

Я достал телефон, сделал вид, что проверяю уведомления. На самом деле — короткая вспышка, почти беззвучная. Бейдж крупным планом. Лицо в профиль. Руки на стойке.

Парень поставил передо мной американо. Я кивнул, не поднимая глаз.

Кофе был обжигающим и горьким. Я пил медленно, наблюдая. Грейс налила себе воды из кулера, облокотилась о стойку и уставилась в окно. Взгляд снова стал отсутствующим. Пальцы бессознательно гладили край стакана, обводили круг за кругом.

О чем думает ведьма между убийствами? Что чувствует, когда не выслеживает жертв?

Я сфотографировал еще раз. Затем открыл защищенный канал.

Сообщение ушло через три шифратора. Ответ пришел через пять минут, хотя обычно клан отвечал быстрее. Ждали кого-то старшего.

Кайн: Я нашел ведьму. Грейс Астерио. Работает в кофейне «Кофе-тайм» бариста. Занимается с студии «Эйфория». Пробей ее.

Текст повис в переписке. Я пил остывающий кофе и смотрел, как Грейс поправляет салфетки в держателе. Аккуратно, уголок к уголку.

Телефон вибрировал.

Астория: возможно и та самая. Точно ничего сказать не могу. Наблюдай за ней. Но ситуация меняется.

Я перечитал последнюю строку. Сжал челюсть.

Астория: Три дня назад охотники «Вереска» взяли след. Вчера перестали выходить на связь. Последняя геолокация — район порта. Предположительно — живы, находятся в заложниках. Нужно узнать, где их держат.

Вступать в бой рано. Убьешь её — потеряем пленных. Их более 25-и.

Попробуй: начать сближение. Войди в доверие. Узнай, где прячут наших. Координаты, ориентиры, имена. Дальше будем решать.

Это не обсуждается.

Экран погас. Я смотрел на свое отражение в черном стекле — искаженное, чужое.

Сближение. Войти в доверие.

Рука сама легла на рукоять ножа под столом. Пальцы побелели от напряжения.

Я охотник. Я выслеживаю и убиваю. Я не втираюсь в доверие к тем, кто перерезал глотки моим собратьям. Я не пью кофе, сваренный руками ведьмы. Я не смотрю в ее глаза и не улыбаюсь в ответ на ее улыбку.

«Это не обсуждается».

Я медленно разжал пальцы. Выпрямился.

Грейс за стойкой зевнула, прикрывая рот ладошкой. Взяла с полки книгу — ту самую, «Основы травологии». Открыла там, где, видимо, остановилась.

Я смотрел на ее склоненную голову, на светлые прядки, выбившиеся из пучка, на тонкие пальцы, перелистывающие страницы.

Кофе давно остыл.

— Еще американо, — мой голос прозвучал ровно. — Пожалуйста.

Грейс подняла голову. Встретилась со мной взглядом — впервые за все время.

Глаза у нее были серые. С голубоватым оттенком. Почти прозрачные на свету.

— Без сахара? — спросила она.

— Без.

Она кивнула и взялась за кофемашину.

Я смотрел, как мелькают ее руки. И думал о том, что мне придется сделать. И о том, что я не знаю, смогу ли.

Но выбора не было.

— Меня, кстати, Кайн зовут, — сказал я, когда она поставила передо мной чашку. Голос звучал почти естественно. Почти.

Она подняла брови — чуть-чуть, едва заметно.

— Грейс, — ответила она. И, помедлив, добавила: — Приятно познакомиться, Кайн.

Я улыбнулся.

Уголками губ. Одними мышцами.

— Взаимно.

Глава 3

Глава 2. Кайн.

Вечер втянулся в Игней липкой, промозглой мглой. Серое небо окончательно почернело, и фонари зажглись раньше обычного, выхватывая из темноты мокрый асфальт и редкие силуэты прохожих.

Я возвращался в ЖК пешком. Не брал такси, или машину. Нужно было проветрить голову, выстудить в ней всё, что накопилось за день. Но мысли, как назло, сворачивали не туда.

В подъезде пахло всё тем же кондиционером для белья. Лифт беззвучно пополз вверх. Я смотрел на собственное отражение в полированной двери — усталое, с глубокими тенями под глазами. Обычный жилец, возвращающийся с работы. Никто не даст мне больше двадцати пяти.

Двери разъехались.

Я шагнул в коридор и замер.

Грейс стояла у двери напротив моей.

Та же лёгкая ветровка, холщовая сумка через плечо, в руке — бумажный пакет с логотипом «Кофе-Тайм». Волосы распущены, падают на плечи влажными прядями — видимо, только что из душа. Босые ноги в мягких балетках, на пальце болтается ключ на резиновом браслете.

Грейс возилась с замком. Долго, неловко, будто ключ не хотел слушаться. Она что-то тихо бормотала себе под нос — я разобрал только «да чтоб тебя».

Замок щёлкнул.

И тут она обернулась.

Встретились мы взглядами одновременно. Я — всё ещё стоящий у лифта, с ключами, зажатыми в кулаке. Она — с пакетом, прижатым к груди, и с этим своим проклятым ключом, застывшим в замке.

— Кайн? — Голос у неё был удивлённый, но без тревоги. Без той настороженности, с которой нормальный человек реагирует на слежку. — Ты… тоже здесь живёшь?

Я кивнул. Сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы он выглядел естественно. Не нападение. Не сближение. Просто жилец, идущий к своей двери.

— Девятый этаж. — Мой голос прозвучал ровно, почти дружелюбно. — Квартира 907. А ты…

— 908, — она чуть повела плечом в сторону двери, подтверждая. — Напротив.

Мы помолчали.

Она смотрела на меня. Я — на неё. В коридоре, залитом ровным светодиодным светом, негде было спрятать взгляд. И я не спрятал.

— Удачно, — сказал я.

Грейс чуть склонила голову, и длинные волосы скользнули по плечу, открывая тонкую бледную шею.

— Или не очень, — ответила она с лёгкой, почти неуловимой усмешкой. — Зависит от того, шумный ли ты сосед.

Я не улыбнулся в ответ. Не смог.

— Я тихий, — сказал я. — Почти не слышно.

— Это хорошо. — Она вытащила ключ из замка, наконец-то справившись с неподатливым механизмом. — Предыдущий сосед напротив слушал рок допоздна. Пришлось купить беруши.

Грейс говорила легко, буднично. Будто мы соседи уже лет пять. Будто завтра встретимся у мусоропровода и обсудим график вывоза отходов.

Я смотрел на её пальцы, сжимающие ключ. Тонкие, длинные. Наверное, когда она держит нож — или что там у неё вместо ножа, — они выглядят так же естественно.

— Кофе, — вдруг сказал я.

Она подняла брови.

— В смысле? Ты хочешь кофе? Сейчас?

— Нет. То есть… — Я помедлил. Слова давались тяжело, будто я ворочал камни. — Ты хорошо его варишь. Я просто хотел сказать. Сегодня был лучший американо, который я пил в Игнее.

Это было правдой. Кофе и правда был хорош. Но не это заставило меня открыть рот.

Грейс смотрела на меня. Тёплый свет из её приоткрытой двери падал на лицо, и в глазах — серых, с лазурным оттнеком — мелькнуло что-то. Не подозрение. Скорее, любопытство.

— Спасибо, — сказала она просто. — Заходи, если что. Кофе у меня всегда свежий.

И улыбнулась.

Не так, как в кофейне, когда улыбка была частью униформы, вежливым аксессуаром. Другая. Искренняя.

Я не нашёл, что ответить. Просто кивнул.

Грейс скользнула в дверной проём, и через секунду замок щёлкнул снова — уже с другой стороны.

Я остался в коридоре один.

Светодиоды гудели ровно, без перебоев. Где-то внизу, на улице, прошла машина. В квартире напротив зажглось окно — мягкий, тёплый свет сквозь неплотно задёрнутую штору.

Я стоял и смотрел на эту узкую полоску света, прорезавшую темноту коридора.

Двадцать пять охотников «Вереска». Вчера перестали выходить на связь. Последняя геолокация — порт.

А я стою в трёх метрах от ведьмы и не могу вытащить нож.

— Соберись! — выдохнул я беззвучно.

Развернулся и зашёл в 907.

Щёлкнул замок. Темнота. Только свет от окон, разрезающий комнату на серые полосы.

Я прислонился спиной к двери, закрыл глаза.

Нож был на месте, под подушкой. Карабин — на тумбочке. Арбалет — у входа. Всё оружие готово. Кроме меня.

Я не снял куртку. Просто стоял в темноте, слушая, как за стеной — совсем близко, рукой подать — тихо играет музыка. Та самая, тягучая, без слов. Из студии. Из квартиры 908.

Ведьма слушала музыку.

Ведьма пила чай — я слышал тихий звон чашки о блюдце.

Ведьма ходила по комнате, и шаги её были мягкими, почти беззвучными.

А я стоял у двери и сжимал рукоять ножа, в который раз за день разжимая и сжимая пальцы.

«Начать сближение. Войти в доверие».

Я открыл глаза.

Свет из окна упал на карту Игнея, всё ещё приколотую к стене. Порт был отмечен чёрным крестом. Игней лежал передо мной, как открытая рана.

Но смотрел я не на порт.

Я смотрел на дверь.

Всего три метра бетона, гипсокартона и краски отделяли меня от Грейс Астерио. От ведьмы, которая убила не один десяток людей. От девушки, которая читает «Ведьмовские практики» и улыбается соседу.

От того, что я должен был сделать.

И от того, что я, кажется, уже начал делать.

Я вытащил нож.

Положил на стол. Снова взял. Снова положил.

Музыка за стеной стихла.

Я подошёл к окну. Игней сиял тысячами огней, холодных и равнодушных. Где-то там, в порту, в темноте и сырости, ждали люди, которых я никогда не видел. Которые надеялись, что их найдут.

А я стоял здесь и не мог решить, кто я сейчас: охотник, выполняющий приказ, или человек, который только что позволил ведьме улыбнуться себе в ответ.

Ответа не было.

Я опустил штору, отрезая город.

Лёг на кровать, положив руку на нож под подушкой.

Закрыл глаза.

За стеной было тихо.

Грейс, наверное, уже спала.

А я — нет.

***

Я лежал в темноте, глядя в потолок, и прокручивал в голове утренние наставления Асторы. «Наблюдай за ней». Легко сказать, когда цель — абстракция, имя в отчёте, точка на карте. Когда она просто «ведьма».

Но теперь у неё есть лицо. И голос. И квартира напротив моей.

Я перевернулся на бок, и пружины матраса отозвались тихим скрипом. Взгляд упёрся в дверной проём, за которым, в трёх метрах через коридор, спала Грейс Астерио.

Повезло.

Слово пришло само, тяжёлое, неуместное, как камень в лёгких. Я сжал зубы.

Нет. Не повезло. Это не везение — это тактика. Это преимущество. Раньше, чтобы следить за объектом, мне приходилось сутками сидеть в машинах, мёрзнуть на крышах, брать напрокат грязные комнаты в дешёвых мотелях с видом на нужное окно. А теперь — просто открыть дверь. Пересечь коридор. И она там.

908. Четыре шага от моей двери до её. Я измерил взглядом расстояние, прикинул. Три с половиной, если идти широко.

Я мог бы узнать, когда она уходит и возвращается. Слышать, когда за стеной играет музыка, когда стихают шаги, когда засыпает. Видеть свет в её окнах из своего окна — мы на одной стороне, значит, если встать у правого края подоконника, видно почти всю её комнату. Надо будет проверить завтра.

Мог бы «случайно» встретить её утром у лифта. Выходить синхронно, вместе спускаться. Дорога до кофейни — пять минут пешком, два светофора, одна арка. За это время можно выудить столько информации, сколько не дадут недели слежки. О чём она думает по утрам, что слушает, на кого смотрит, кого боится.

Мог бы зайти на кофе. «Заходи, если что», — сказала она. Это не просто вежливость. Это приглашение. Добровольное открытие границы. Она сама впустит меня в свой дом, покажет, как живёт, расставит по местам привычки и слабости.

Я сглотнул. Во рту было горько.

908. Три с половиной метра. Идеальная позиция для охотника.

Повезло.

— Повезло, — повторил я вслух, и слово упало в тишину комнаты тяжёлым, мёртвым грузом.

Я закрыл глаза, но сон не шёл.

Я думал о порте. О двадцати пяти охотниках, которых никогда не видел. О том, что Астория права: убью её сейчас — потеряю их навсегда. А она — единственная нить.

Три с половиной метра.

Самая ценная информационная сеть, которая когда-либо падала мне в руки. И она даже не знает, что уже опутана.

***

Утро пришло серое, без солнца, как и обещал Игней.

Я встал в шесть, хотя мог бы поспать дольше. Не было смысла валяться. Сделал зарядку, проверил оружие, снова спрятал. Кофе варить не стал — выпью в городе. Может быть, в «Кофе-Тайм».

В половине седьмого я уже сидел у двери на корточках, завязывая шнурки берцев. Медленно. Слишком медленно для человека, который не ждёт.

Я ждал.

Семь ноль-ноль. За стеной напротив — шаги. Лёгкие, почти неслышные, но я научился различать их за эту бессонную ночь. Скрипнула дверь. Щёлкнул замок.

Я вышел в коридор одновременно с ней.

— Кайн? — Грейс моргнула, поправляя лямку сумки. Сегодня на ней был тёплый свитер крупной вязки, волосы снова заплетены в косы. Лицо заспанное, но глаза уже ясные. — Ты рано.

— Привычка, — пожал я плечами. — Вставать с солнцем.

— Солнца в Игнее почти не бывает, — заметила она.

— Тогда вставать с городом.

Мы вошли в лифт вдвоём. Двери сомкнулись, отрезая нас от остального этажа. Пять квадратных метров стекла и стали. Запах её шампуня — что-то сладкое, с нотками ванили или мёда.

— Ты всегда ходишь в «Кофе-Тайм» по утрам? — спросил я, глядя на панель с этажами.

— Не всегда, — она чуть склонила голову. — Но сегодня да. Смена через час, нужно забрать инвентарь.

— Понял.

Лифт остановился на первом. Мы вышли вместе. На парковке моросил мелкий, противный дождь, и Грейс достала из сумки складной зонт — нелепый, в цветочек.

— Ты без зонта, — сказала она, глядя на мою непокрытую голову.

— Я не боюсь дождя.

— Дело не в страхе. Промокнешь ведь.

Она помедлила. Всего секунду. А потом подняла зонт и шагнула ко мне, укрывая нас обоих.

Я чувствовал тепло её плеча в миллиметре от своего локтя.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, сосед.

Мы прошли под одним зонтом два светофора и одну арку. Пять минут. Я запоминал всё: как она держит ручку зонта — двумя пальцами, расслабленно; как отводит взгляд, когда говорит о работе; как её косы касаются воротника свитера при каждом шаге.

В кофейне она ушла за стойку, а я сел за свой вчерашний столик.

«Заходи, если что», — сказала она вчера.

Я зашёл. Сегодня. Завтра. Послезавтра.

908. Три с половиной метра.

Я достал телефон, открыл защищённый канал. Напечатал коротко:

Кайн: Грейс Астерио. Живёт в квартире напротив моей. Начинаю сближение.

Отправил и убрал телефон в карман.

Грейс поставила передо мной американо. Сегодня — с тонкой молочной пенкой сверху, хотя я не просил.

— Попробуй, — сказала она. — Я вчера поэкспериментировала с помолом.

Я сделал глоток.

— Хорошо.

Она улыбнулась — довольно, по-детски почти — и ушла раскладывать пирожные.

Я смотрел, как мелькают её руки за стойкой, и думал о том, что «повезло» — неправильное слово.

Правильное — «идеально».

Глава 4

Глава 3. Грейс, Кайн.

Грейс.

Он приходил каждый день.

Сначала я думала — совпадение. Мало ли людей пьют кофе по утрам. Игней не такой уж огромный город, а «Кофе-Тайм» действительно варит лучший американо в районе. Я сама этому поспособствовала, пока подбирала зерно.

Но совпадения имеют свойство накапливаться.

Вторник. Он сел за тот же столик — у окна, спиной к стене, лицом ко входу. Заказал американо. Спросил, как прошёл мой вечер. Я ответила: «Спокойно, читала». Он кивнул, будто это совершенно нормально — интересоваться вечером бариста, которую видел два раза в жизни.

Среда. Дождь кончился, но зонт я всё равно носила в сумке — на всякий случай. Он ждал лифта в то же время, что и я. «С добрым утром, Грейс». Я зевнула в кулак и ответила что-то невнятное. Он почти улыбнулся. Почти.

Четверг. Я перестала считать это совпадениями.

Он садился всегда вполоборота, так, чтобы видеть и окно, и стойку. Слишком внимательный для случайного посетителя. Слишком тихий. Когда я ставила перед ним чашку, его пальцы ни разу не коснулись моих — будто он специально убирал руку за мгновение до.

Я не знала, кто он.

Но я знала, что он — не просто сосед.

— Ты сегодня задумчивая, — сказал Лиам, протирая кофемашину. — Что, тот симпатичный снова пришёл?

Я повела плечом, не оборачиваясь.

— Он просто пьёт кофе.

— Он просто пьёт кофе каждый день в одно и то же время и садится на одно и то же место, — Лиам хмыкнул. — И смотрит на тебя, когда думает, что ты не видишь.

— Я вижу.

— И?

— И ничего. — Я поправила салфетки в держателе, уголок к уголку. — Он имеет право смотреть.

Лиам что-то пробормотал про «безнадёжных» и ушёл в подсобку за сиропами.

Я осталась одна у стойки.

Он пил кофе. Я смотрела, как его кадык двигается при каждом глотке. На скуле — старая царапина, почти зажившая, но всё ещё розовая. Под глазами тени, будто он плохо спит. Руки лежат на столе спокойно, но я видела, как на секунду сжались в кулак, когда за окном резко затормозила машина.

Реакция бойца.

Или беглеца.

Я отвернулась к витрине с пирожными, делая вид, что пересчитываю эклеры.

Травы, которые он использует. Запах, который остаётся на куртке, когда он проходит мимо. Я уловила его в лифте сегодня утром — горьковатый, терпкий, с металлической нотой. Полынь. Тысячелистник. Что-то ещё, чего я не могла опознать, но что царапнуло ноздри знакомо и тревожно.

Такими травами лечат раны.

Или наносят их.

— Грейс.

Я вздрогнула. Он стоял у стойки с пустой чашкой в руке — я не слышала, как он подошёл. Совсем. Бесшумный, как…

— Ещё? — спросила я, протягивая руку.

— Нет. — Он поставил чашку на стойку. Помедлил. — Я хотел спросить. Ты завтра работаешь?

— Завтра воскресенье. У меня выходной.

— Понял.

Он не уходил. Смотрел куда-то в район моего левого плеча, и я вдруг остро осознала, что между нами — только стойка, сорок сантиметров лакированного дерева.

— Ты… — начал он и остановился.

— Что?

— Ничего. — Он опустил взгляд. — Хорошего вечера, Грейс.

— Хорошего вечера, Кайн.

Он развернулся и пошёл к выходу. Я смотрела на его спину, на потертую куртку, на то, как он чуть задержался у двери — проверил улицу, прежде чем выйти.

Привычка.

Или паранойя.

Или опыт.

***

Парк в воскресенье был полон людей. Семьи с колясками, бегуны в яркой синтетике, пожилая пара на скамейке с газетой. Я лавировала между ними, стараясь не бежать, но и не терять из виду тёмную фигуру впереди.

Кайн шёл не спеша. Останавливался у фонтана, смотрел на воду. Потом свернул на боковую аллею, где было почти безлюдно.

Я замедлила шаг. Отстала метров на тридцать.

Он сел на скамейку, спиной к кустам сирени, лицом к аллее.

Я села на другую скамейку, через дорожку, за спиной у пожилой пары. Достала телефон, сделала вид, что читаю.

Пять минут. Десять.

Он просто сидел. Смотрел перед собой. Руки лежали на коленях спокойно, но я видела, как под тканью толстовки перекатываются мышцы плеч.

Он ждал.

Чего?

Я ждала вместе с ним.

Через пятнадцать минут к нему подошёл человек.

Я не видела, откуда он появился — просто вдруг оказался на скамейке рядом с Кайном, будто материализовался из воздуха. Средних лет, неприметный, в серой ветровке и кепке, надвинутой на глаза.

Они говорили недолго. Я не слышала слов — слишком далеко, слишком шумят дети у фонтана. Но видела, как Кайн наклонил голову, слушая. Как его пальцы на миг сжались в кулак — и разжались.

Потом человек в сером ушёл так же незаметно, как появился.

Кайн посидел ещё минуту. Встал. Пошёл обратно к выходу из парка.

Я пригнулась к телефону, делая вид, что увлечена перепиской. Он прошёл в двух метрах от меня, и я задержала дыхание.

Прошёл. Не обернулся.

Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом.

Травы с металлическим запахом. Бесшумные шаги. Взгляд, который сканирует пространство на предмет угроз. Встречи в безлюдных аллеях с людьми, которых не замечаешь, пока они не сядут рядом.

Я не знала, кто он.

Но я знала, кем он не был.

Он не был обычным соседом, пьющим кофе по утрам.

И я не была обычной бариста, которая варит ему американо.

Кайн.

Человек в сером пришёл ровно в одиннадцать, как и договаривались.

Я заметил его за тридцать метров — он шёл по аллее неторопливо, слегка прихрамывая на правую ногу. Старая рана, или просто привычка. Уайлдер всегда хромал после того случая в Углегорске, и я научился распознавать эту походку за версту.

Он сел рядом, не здороваясь.

— Докладывай.

Я сжал пальцы в кулак. Разжал.

— Объект идентифицирован. Грейс Астерио, двадцать три года. Проживает одна, квартира 908. Место работы — кофейня «Кофе-Тайм», должность бариста. Дополнительные занятия — студия танцев «Эйфория», три раза в неделю.

— Социальные связи?

— Минимальны. Коллеги отзываются нейтрально-положительно. Подруг нет. Семья… — я помедлил. — О семье не говорит. В соцсетях не активна. Телефонные разговоры — только рабочие. Почти затворнический образ жизни.

— Почти?

— Посещает библиотеку. Раз в неделю, по четвергам. Берёт книги по этнографии и ботанике.

Человек в сером хмыкнул. Я не видел его лица под козырьком кепки, но представил, как кривится тонкий рот.

— Ботаника. Мило.

Я промолчал.

— Что с поведением? Подозрительность? Нервозность?

— Нет. — Я помедлил, подбирая слова. — Она ведёт себя естественно. Дружелюбно. Без защиты.

— Значит, хорошая актриса.

— Возможно.

Человек в сером повернул голову. В щели между козырьком и тенью блеснул глаз — светлый, почти бесцветный.

— Или она не чувствует угрозы.

— Не чувствует? — переспросил я.

— Слишком долго оставалась безнаказанной. Слишком уверена в своей силе. — Он помолчал. — Или слишком устала.

Я смотрел на фонтан в центре аллеи. Вода падала в чашу ровно, без всплесков, разрезанная на тонкие струи.

— Что насчёт порта? — спросил я.

— Глухо. — Голос человека в сером стал жёстче. — «Вереск» провалился полностью. Двадцать пять человек. Ни сигнала, ни тел, ни требований. Как сквозь землю провалились.

— Но она не могла действовать одна. Такое количество…

— Могла. Если это действительно та, кого мы ищем. — Он достал из кармана плоскую флягу, открутил крышку, сделал глоток. — Ты знаешь, сколько человек числится за «Игнейской ведьмой» по официальным данным?

— Тридцать семь.

— Неофициально — под семьдесят. И это только подтверждённые. А «Вереск» был восьмой гильдией, которая взяла этот заказ. Седьмая не вернулась вообще. Ни одного человека.

Я молчал.

— Так что да, — продолжил он, завинчивая флягу. — Она могла. И у неё могло быть достаточно времени, чтобы хорошо спрятать тех, кого взяла живыми.

— Зачем ей прятать их? — спросил я. — Зачем вообще брать в плен?

Человек в сером посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Не знаю, Кайн. Может, для ритуала. Может, для обмена. Может, для забавы. — Он поднялся со скамейки, одёрнул ветровку. — Это тебе и предстоит выяснить.

Он ушёл так же бесшумно, как появился. Я остался сидеть, глядя на воду.

Восьмая гильдия.

Седьмая не вернулась вообще.

А я сижу в трёх метрах от неё каждую ночь и пью кофе, который она варит каждое утро.

Я шёл обратно через парк, не разбирая дороги. Внутри было холодно и пусто, как в консервной банке. Мысли ворочались тяжело, с хрустом.

Восьмая гильдия. Значит, до меня было семь попыток. Семь групп охотников, которые считали себя достаточно быстрыми, достаточно хитрыми, достаточно везучими. И ни одна не справилась.

Кроме той, которая не вернулась вообще.

Я остановился у выхода из парка, прислонился плечом к фонарному столбу. Мимо прошла женщина с коляской, ребёнок восторженно тыкал пальцем в голубей. Обычная жизнь. Люди, для которых слова «ведьма» и «охота» — не более чем картинки в вечерних новостях.

Я завидовал им. Глухо, тяжело, почти физически.

В кармане завибрировал телефон.

Астория: порт вчера. Удалось отследить перемещение. Сильный магический фон, источник не идентифицирован. Координаты сброшу.

Астория: Как проходит сближение?

Я смотрел на экран. Пальцы застыли над клавиатурой.

Как оно проходит?

Она стоит под моим зонтом и пахнет мёдом. Она поправляет салфетки в держателе, уголок к уголку. Она читает книги о травах и улыбается, когда я говорю, что кофе хорош.

Она не знает, что я охотник.

Я не знаю, убивала ли она.

Кайн: По плану.

Телефон погас. Я убрал его в карман.

И тут я увидел её.

Грейс сидела на скамейке в двадцати метрах от меня, уткнувшись в телефон. Та же ветровка, те же косы. Она не смотрела в мою сторону — или делала вид, что не смотрит.

Сколько она здесь сидит?

Я замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один.

Парк. Воскресенье. Она сказала, что не работает.

Но она не говорила, что пойдёт в парк.

Я медленно, стараясь не привлекать внимания, свернул за газетный киоск. Прислонился спиной к холодному металлу, закрыл глаза.

Она следила за мной.

Или я следил за ней.

Или мы оба следили друг за другом, и это начинало походить на танец, в котором никто не хочет наступать первым.

Я достал телефон, открыл камеру. Высунул объектив из-за угла киоска, навёл на скамейку.

Она всё ещё сидела. Телефон в руках, но взгляд — не в экран. Взгляд был направлен туда, где минуту назад сидел я.

Я убрал телефон.

Выдохнул.

Вышел из-за киоска и пошёл к выходу из парка, держась края аллеи. Не оборачивался. Не сбавлял шаг.

Только когда бетонные джунгли Игнея сомкнулись за спиной, я позволил себе остановиться и перевести дух.

Она видела встречу?

Если видела — что она подумала? Что решила?

И главное — что она сделает теперь?

***

Я подошёл к дому, когда начало смеркаться. В окнах 908 горел свет — тёплый, жёлтый, почти домашний. Шторы задёрнуты неплотно, узкая полоска света режет темноту двора.

Я постоял внизу, глядя на это окно.

Потом зашёл в подъезд.

Лифт, девятый этаж, коридор. Три с половиной метра до двери 908. За ней — тихо. Ни музыки, ни шагов.

Я зашёл в 907, запер дверь на все замки.

Прислонился лбом к холодному дереву.

Восьмая гильдия.

Семь неудач.

Двадцать пять пленных.

И она — просто девушка, которая читает книги и варит кофе.

Я не знал, кому из нас я вру больше.

Глава 5

Глава 4. Грейс, Кайн.

Грейс.

В понедельник утром он не пришёл.

Я смотрела на дверь каждый раз, когда звякал колокольчик. Протирала стойку, переставляла чашки, пересчитывала пирожные. Лиам косился на меня с подозрением, но молчал.

В одиннадцать я перестала ждать.

В двенадцать разрешила себе проверить телефон. Сообщений нет. Ни от него, ни от кого-либо ещё.

В час я поняла, что веду себя как идиотка.

Он не обязан приходить каждый день. У него есть своя жизнь, свои дела. Может, он уехал. Может, заболел. Может, просто решил пить кофе в другом месте.

Это не моё дело.

Я заставила себя сосредоточиться на работе. Обслужила студентку, заказавшую капучино с карамелью. Пожилую пару с двумя кружками чёрного чая. Мужчину в деловом костюме, который пил эспрессо одним глотком и убежал, даже не заплатив — Лиам догонял его до двери.

Обычный день. Ничего особенного.

***

К вечеру у меня разболелась голова.

Я списала это на недосып.

Вернулась домой в девять, приняла душ, легла в кровать. Смотрела в потолок и слушала тишину за стеной.

Ни шагов. Ни музыки. Только гул вентиляции и редкие машины за окном.

Я закрыла глаза.

Его нет.

И это хорошо.

Это правильно.

Я не должна о нём думать.

***

Во вторник он пришёл.

Как ни в чём не бывало. В половине восьмого, когда я только разложила свежую выпечку и включила кофемашину. Звякнул колокольчик, я подняла голову — и он стоял в дверях.

Та же куртка, те же тени под глазами. На скуле новая царапина — свежая, розовая по краям.

— Американо, — сказал он. — Без сахара.

Я кивнула. Отвернулась к кофемашине, чтобы он не видел моего лица.

Пальцы чуть дрожали, когда я ставила чашку под носик.

— Ты вчера не приходил, — сказала я. Слишком ровно. Слишком буднично.

Пауза.

— Дела были.

— Поняла.

Кофе сварился. Я поставила чашку на стойку.

Он расплатился картой, даже не глядя на терминал. Взял чашку, отошёл к своему столику — у окна, спиной к стене.

Я смотрела, как он пьёт.

Царапина новая. Наверное, вчера и появилась. Порез? Ссадина? Ветка на улице? Когти? Лезвие?

Я налила себе воды, сделала глоток. Вкуса не почувствовала.

— Грейс.

Голос раздался прямо над ухом — я вздрогнула и пролила воду на стойку. Он стоял в метре от меня, с пустой чашкой в руке.

— Извини, не хотел напугать.

— Ничего, — я торопливо промокнула лужицу салфеткой. — Я задумалась.

Помедлила. Подняла глаза.

— Ещё кофе?

— Нет. — Он поставил чашку на стойку. Посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, но не враждебный. Усталый. — Я хотел спросить. Ты не голодна?

Я моргнула.

— В смысле?

— Перерыв у тебя когда? — Он говорил спокойно, будто это самый естественный вопрос на свете. — Я угощаю.

Я смотрела на него и не знала, что ответить.

Он приглашает меня на обед.

Он, которого я подозреваю в чём-то, чему даже не могу подобрать названия. Он, от которого пахнет полынью и сталью. Он, чей взгляд я чувствую спиной каждый раз, когда отворачиваюсь.

Он приглашает меня на обед.

— Через час, — сказала я. — У меня смена до трёх, но в час затишье, Лиам меня прикроет.

— Я подожду.

Он вернулся за свой столик.

А я осталась стоять у стойки с мокрой салфеткой в руках.

***

В час дня мы вышли из кофейни вдвоём.

Он пропустил меня вперёд, придержав дверь. На улице моросил мелкий дождь, и он раскрыл над нами зонт — тот самый, в цветочек, который я забыла в подсобке.

— Ты взял мой зонт? — удивилась я.

— Ты оставила его вчера на вешалке. — Он пожал плечом. — Я подумал, пригодится.

Я не знала, что он был в кофейне вчера. Я не видела его. Он пришёл, когда я не смотрела.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

Мы зашли в небольшой ресторанчик через дорогу. Внутри пахло хлебом и чесноком, играла тихая музыка. Он выбрал столик в углу — от входа далеко, от окон близко.

Я села напротив.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Нет. В Игнее недавно.

— Откуда приехал?

Пауза. Совсем короткая — на вздох.

— С севера.

Я ждала продолжения, но его не последовало.

— Я тоже не местная, — сказала я. — Переехала почти год назад.

— Почему Игней?

Вопрос прозвучал обыденно, но я вдруг остро ощутила его вес. Почему я выбрала этот холодный, серый город, где солнце — редкость, а люди смотрят сквозь тебя, будто ты — часть пейзажа?

— Тишина, — ответила я. — Здесь тихо.

Он кивнул, будто это объясняло всё.

Подошла официантка, мы сделали заказ. Когда она ушла, он снова посмотрел на меня.

— А раньше? Чем занималась до Игнея?

Я сжала пальцы под столом.

— Училась.

— На кого?

— На провизора. — Слово вышло легко, я репетировала его сотни раз. — Фармацевтика. Но не доучилась.

Он не спросил, почему. Просто кивнул.

Я смотрела на его руки, лежащие на столе. Крупные, в шрамах — старых и новых. Тыльная сторона ладони рассечена тонкой белой линией, почти зажившей.

— А ты? — спросила я. — Кем работаешь?

— Временная работа. — Он чуть повёл плечом. — Сейчас между проектами.

— Какими?

— Разными. — Он встретил мой взгляд, и в серых глазах мелькнуло что-то, чему я не нашла названия. — Ничего интересного.

Врал.

Я знала это так же точно, как знала, что сейчас пойдёт дождь — по лёгкой ломоте в висках, по запаху озона, проникающему сквозь закрытые окна.

Он врал. Но я не могла понять — зачем.

— Значит, оба временно в Игнее, — сказала я. — Хорошая компания.

Он почти улыбнулся.

— Хорошая.

Принесли еду. Я ковырялась в пасте, почти не чувствуя вкуса, и думала о том, что это — первая встреча за пределами кофейни. Первый раз, когда мы сидим за одним столом не как бариста и посетитель, а просто как двое людей, которые едят пасту в среду днём.

Это сближение.

Я не знала, кто из нас охотник, а кто — жертва.

Но я знала, что ловушка захлопывается.

И я всё ещё не решила, на чьей стороне хочу оказаться.

***

После обеда он проводил меня до кофейни.

Стоял под дождём с моим нелепым зонтом и смотрел, как я открываю дверь ключом. Пальцы замёрзли и не слушались, замок щёлкал с третьего раза.

— Грейс.

Я обернулась.

— Спасибо за обед, — сказал он. — Было… приятно.

— Мне тоже.

Я зашла внутрь, прислонилась спиной к двери. Сквозь стекло видела его силуэт — он всё ещё стоял на тротуаре, глядя на витрину. Потом развернулся и ушёл.

Лиам выглянул из подсобки.

— Ну как свидание?

— Это не свидание.

— Ага. — Он хмыкнул и скрылся обратно.

Я смотрела на пустую улицу.

Дождь усиливался.

Кайн.

Седьмая неделя в Игнее подходила к концу.

Я знал её расписание наизусть. Подъём в шесть тридцать, душ, завтрак. Выход из дома в семь десять, пешком до кофейни — два светофора, одна арка, пять минут. Смена до четырёх, по вторникам и четвергам — до шести. По понедельникам, средам и пятницам — студия «Эйфория» с семи до девяти.

По субботам она ходила в библиотеку.

По воскресеньям — сидела дома.

Я не следил за ней. Я просто… знал.

Это не слежка, говорил я себе. Это наблюдение. Это часть задания.

Но задание не требовало знать, какой кофе она пьёт утром — латте с миндальным молоком, две ложки сахара. Не требовало помнить, что она закусывает губу, когда читает сложный абзац. Не требовало замечать, что в дождливые дни у неё немного слипаются волосы на висках.

Это не слежка.

Это что-то другое.

Человек в сером приходил дважды. Первый раз — принёс новые координаты по порту. Второй — молча выслушал мой отчёт, кивнул и ушёл.

— Прогресс есть? — спросил он перед уходом.

— Есть, — ответил я.

— Какой?

— Она согласилась на обед.

Он посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Хорошо. Продолжай в том же духе.

Я не знал, что именно он имел в виду.

Но я продолжал.

***

В пятницу она задержалась на тренировке.

Я сидел в машине напротив студии «Эйфория» и смотрел на светящиеся окна второго этажа. Зеркальная стена отражала тёмное небо, и только одна фигура двигалась в пустом зале — медленно, плавно, будто танцевала с собственной тенью.

Музыка не доносилась сквозь стеклопакеты, но я видел ритм в её движениях. В том, как поднимались и опускались руки. Как волосы, выбившиеся из кос, касались лопаток.

Я смотрел на часы. Девять двадцать.

Тренировка закончилась в девять, но она осталась. Одна. В пустом зале. Без зрителей.

Что она танцует, когда никто не видит?

О чём думает?

Кого представляет на месте этой тени?

Она остановилась. Подошла к станку, оперлась руками о полированное дерево. Стояла неподвижно, опустив голову. Потом медленно, будто нехотя, выпрямилась.

Я завёл двигатель.

Через десять минут она вышла из студии. Усталая, с сумкой через плечо. Волосы распущены, влажные после душа. Она посмотрела по сторонам — не на меня, просто привычным, на автомате взглядом — и пошла к остановке.

Я мог бы подъехать. Предложить подвезти. Сосед же.

Вместо этого я просто ехал за ней на минимальной скорости, держась в трёх машинах позади.

Она села в автобус. Я припарковался у следующей остановки и ждал.

Когда она вышла и направилась к дому, я уже стоял у подъезда, делая вид, что проверяю почтовый ящик.

— Кайн? — удивилась она. — Ты поздно.

— Работа задержала.

— Какая у тебя работа? — спросила она с лёгкой, почти беззлобной насмешкой. — Ты так и не рассказал.

— Временная, — ответил я. — Сейчас между проектами.

Она посмотрела на меня. Долго. Пристально.

— Ты врёшь, — сказала она спокойно.

Я замер.

— Но я не буду спрашивать, — добавила она. — У каждого есть право на секреты.

Она прошла мимо меня к лифту. Я — следом.

Мы ехали на девятый этаж в полной тишине. Я смотрел на её отражение в полированной двери. Она смотрела в пол.

— Грейс.

Она подняла голову.

— Почему ты не спрашиваешь? — Я не планировал этого говорить. Слова вырвались сами, будто из какой-то глубины, о которой я не подозревал.

Она помедлила.

— Потому что если ты захочешь рассказать — расскажешь. — Пауза. — А если нет — значит, тебе это нужно.

Лифт остановился.

Она вышла первой.

— Спокойной ночи, Кайн.

— Спокойной ночи.

Дверь 908 закрылась за её спиной.

Я стоял в коридоре, слушая, как щёлкает замок.

«Значит, тебе это нужно».

Я не знал, что ей нужно.

Но я начинал подозревать, что мне нужно нечто совсем иное, чем то, за чем меня послали.

***

В субботу утром я поехал в порт.

Координаты, которые сбросила Астория, вели в заброшенный складской район у старой верфи. Место глухое, почти безлюдное — только чайки орут да ветер гуляет между ржавых контейнеров.

Я оставил машину за полкилометра, дальше пошёл пешком.

Магический фон чувствовался сразу — тяжёлый, вязкий, будто воздух здесь налился свинцом. У меня не было способностей к магии, но после стольких лет в клане я научился ощущать её присутствие кожей, затылком, кончиками пальцев.

Здесь было. И много.

Я обошёл склад по периметру. Следы — старые, почти смытые дождями — вели к железной двери, запертой на современный электронный замок.

Пальцы сами легли на рукоять ножа.

Внутри — тишина.

Я прижался ухом к холодному металлу. Ни шагов, ни голосов, ни дыхания. Только гул вентиляции и редкие удары — то ли чаек о крышу, то ли ещё чего.

Я простоял у двери десять минут.

Потом развернулся и ушёл.

Не сейчас. Без плана, без поддержки, без информации. Соваться сюда вслепую — самоубийство. Даже если внутри действительно держат пленных, я не вытащу их один.

Но теперь я знал, где искать.

Когда я вернулся в машину, в кармане завибрировал телефон.

Грейс: Ты сегодня будешь в городе?

Я смотрел на экран. Её имя горело ровным белым светом. Первое сообщение, которое она отправила мне сама.

Кайн: Буду. А что?

Грейс: Я в библиотеке. Там рядом кафе открылось. Говорят, хороший чай.

Грейс: Если хочешь составить компанию.

Я сидел в машине на пустынной дороге, глядя на экран. Чайки орали над головой. Ветер гнал по асфальту сухие листья.

Кайн: Буду через час.

Я завёл двигатель.

***

Она сидела у окна с книгой.

Та же поза, что в студии тогда, месяц назад — ноги поджаты, плечи расслаблены. Только вместо подоконника — мягкое кресло, вместо «Основ травологии» — тонкий томик в белой обложке.

Я подошёл, сел напротив.

— Что читаешь?

Она подняла глаза. Улыбнулась — легко, будто мы договаривались о встрече за неделю.

— Стихи. — Она закрыла книгу, показала обложку. — Северная поэзия. Люблю это издание.

— О чём стихи?

— О зиме. О том, что темнота — это не всегда плохо. О том, как ждать рассвета.

Я молчал.

Она смотрела на меня.

— Ты выглядишь усталым, — сказала она. — Плохо спал?

— Бывает.

— У меня тоже бывает. — Она помедлила. — Иногда помогает горячее молоко с мёдом.

— Попробую.

Принесли чай. Я пил и слушал, как она рассказывает о библиотеке, о книге, которую только что дочитала, о странном мужчине, который час простоял у стеллажа с картами и бормотал что-то о береговой линии. Обычные вещи. Мирные.

Я смотрел на её руки, обхватывающие чашку. Тонкие пальцы, короткие ногти, без колец. На запястье — тонкий серебряный браслет, почти незаметный.

— Красивый, — сказал я, кивнув на браслет.

Она посмотрела на свою руку.

— Подарок матери. — Пауза. — Давно.

Я не спросил, почему она его не носит. Просто смотрел на тонкую цепочку, обвивающую её запястье, и думал о том, что у каждого есть вещи, от которых невозможно отказаться. Даже когда хочешь.

— Грейс, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уехать из Игнея?

Вопрос застал её врасплох. Она моргнула, поправила выбившуюся прядь.

— Иногда. — Она помолчала. — Но, наверное, везде одно и то же. Люди, дома, улицы. Просто в другом порядке.

— А если бы можно было начать заново? Совсем?

Она долго смотрела на меня. В серых глазах с золотыми крапинками плескалось что-то, чему я не мог подобрать названия.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, сначала нужно понять, от чего именно ты убегаешь.

— А ты поняла?

Она отвела взгляд.

— Нет. Но я стараюсь.

Мы допили чай в тишине. Я расплатился, она собрала книги в сумку. На выходе из кафе накрапывал дождь, и я снова раскрыл над ней зонт.

— Ты так и не вернул мой, — заметила она.

— Удобный.

— Он в цветочек.

— Я заметил.

Она улыбнулась — уголками губ, одними мышцами. Почти как я тогда, в первый раз.

Я проводил её до библиотеки.

— Увидимся? — спросила она.

— Завтра в кофейне.

— Я работаю.

— Знаю.

Она кивнула и скрылась за стеклянной дверью.

Я стоял под дождём с зонтом в цветочек и смотрел, как её силуэт удаляется между стеллажами.

***

Ночью мне снова не спалось.

Я лежал в темноте и слушал тишину за стеной. Она не спала — я знал это по дыханию, по редким шагам, по тому, как скрипнула дверца шкафа в половине второго.

О чём она думает в такие ночи?

Боится ли она чего-нибудь?

Жалеет ли о чём-то?

Я закрыл глаза и увидел её лицо. Серые глаза, тонкие пальцы, браслет на запястье. Улыбку, которую она прячет за чашкой чая.

«Наверное, сначала нужно понять, от чего именно ты убегаешь».

Я не убегал.

Я охотился.

Но с каждым днём грань между охотником и добычей становилась всё тоньше. И я не знал, на чьей стороне окажусь, когда она сотрётся окончательно.

Я повернулся на бок, нащупал рукоять ножа под подушкой.

Сталь была холодной и надёжной.

Она не отвечала на вопросы, которые я боялся задать.

Но хотя бы не врала.

Я сжал рукоять и закрыл глаза.

За стеной стихли шаги.

Мы оба не спали в эту ночь.

И оба делали вид, что не слышим дыхания друг друга через три с половиной метра бетона, гипсокартона и молчания.

Глава 6

Глава 5. Грейс.

В студии пахнет деревом и тишиной.

Я люблю этот час — когда зал пуст, зеркала молчат, а станок ждет прикосновения прохладным деревом. Город за окном уже зажег огни, но здесь, на втором этаже, свет приглушен, и только одна лампа горит у зеркала, выхватывая из темноты полированный пол.

Я ставлю сумку на скамейку, не глядя. Расстегиваю молнию, достаю балетки. Сажусь на теплый от чужого тела пол — днем здесь занимались дети, и их энергия еще не выветрилась, дрожит в воздухе мелкой рябью.

Шнурки ложатся в пальцы привычно, сами собой завязываются в узел. Я провожу ладонью по подошве — мягкая, скользящая. Хорошо.

Встаю.

Подхожу к станку, кладу руку на дерево. Смотрю в зеркало.

Оттуда на меня смотрит девушка в растянутой футболке и широких штанах для хип-хопа, которые я купила на распродаже год назад. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились, лежат на виске. Лицо спокойное, глаза пустые — еще не проснулась, не вошла.

Я закрываю глаза.

Дыхание. Первое, чему учит любая хореография. Не движению — дыханию. Без него танец мертв, это просто набор жестов, судорога, каталог заученных поз.

Вдох.

Выдох.

Еще. Глубже.

Я чувствую, как воздух входит в легкие, расширяет грудную клетку, поднимает ребра. Как выходит — медленно, сквозь зубы, оставляя после себя пустоту.

Вдох.

Выдох.

Мир за окном исчезает.

Я открываю глаза.

Начинаю с рук.

В современной хореографии руки — это не просто руки. Это язык, которым тело говорит с пространством. Я поднимаю правую ладонь, пальцы растопырены, ловят воздух. Левая скользит вдоль бедра, касается ткани, отрывается.

Мягко. Без усилия.

Я смотрю на свои пальцы в зеркале — они движутся сами, опережая мысль. Рисуют в воздухе круги, спирали, линии, которые тут же исчезают.

Музыка еще не включена.

Но я уже слышу ее.

Она всегда здесь — внутри, в ритме пульса, в шорохе крови по венам. Нужно только прислушаться.

Сейчас мой пульс — шестьдесят два удара в минуту. Ровно, спокойно. Я начинаю двигаться в этом ритме.

Наклон корпуса. Почти незаметный, на три градуса вправо. Таз смещается следом, перераспределяя вес. Левая нога отрывается от пола, носок тянется назад — я превращаюсь в линию, в струну, в луч света, застывший между небом и землей.

Баланс.

Я держу его без усилия. Тело знает, где центр тяжести, знает, как распределить вес, чтобы не упасть. Это не контроль — это доверие.

Я доверяю своему телу.

Оно никогда меня не подводило.

Медленно, очень медленно, я опускаю ногу. Пятка касается пола первой, затем свод стопы, пальцы. Я перекатываюсь с пятки на носок и обратно, чувствуя, как дерево отвечает на давление, чуть пружинит.

Теперь плечи.

Я поднимаю их к ушам — высоко, до напряжения в трапециях. Задерживаю на секунду. И роняю. Резко, как сбрасывают тяжелый груз.

Воздух выходит из легких со стоном.

Хорошо.

Я повторяю это трижды. Подъем. Задержка. Падение. С каждым разом плечи опускаются ниже, расслабляются больше, и на третьем падении я чувствую, как напряжение стекает по позвоночнику в копчик, в бедра, в пол.

Я готова.

Подхожу к планшету, касаюсь экрана.

Музыка врывается в тишину.

Не та, что я слушаю дома, не та, что играет в кофейне. Другая. Низкая, вязкая, как патока. Виолончель и что-то электронное, пульсирующее на грани слышимости. Бас проникает сквозь подошвы балеток, поднимается по ногам, захватывает колени, бедра, позвоночник.

Я закрываю глаза и перестаю существовать.

Нет Грейс.

Нет студии.

Нет города за окном.

Есть только звук. И движение.

Я начинаю с бедер.

Волна рождается где-то в копчике — крошечная, почти незаметная. Она ползет вверх по позвоночнику, позвонок за позвонком, раскручивая тело, как пружину. Я чувствую, как движется каждый позвонок — отдельно, самостоятельно, но в едином ритме.

Шейные. Грудные. Поясничные.

К моменту, когда волна достигает затылка, мое тело уже не мое. Оно — продолжение музыки, ее физическое воплощение, ее плоть и кровь.

Руки взлетают вверх.

Я не планирую это движение — оно случается. Пальцы растопырены, ловят воздух, сжимают пустоту. Локти мягкие, не заблокированные — в современном танце нет прямых линий, только кривые, только плавные переходы.

Я теку.

Медленный поворот вокруг своей оси. Стопа чертит на полу полукруг, пятка отрывается, носок ведет. Я вращаюсь, как волчок, но без усилия — просто позволяю импульсу нести себя.

Музыка нарастает.

Я ускоряюсь.

Теперь движения крупнее, шире. Я занимаю собой все пространство — от станка до зеркала, от окна до двери. Руки описывают широкие дуги, ноги выбрасываются вперед в высоких арабесках.

Но я не танцую балет.

В арабеске есть пауза — застывшая красота, остановленное мгновение. В современном танце нет остановок. Есть только переходы, только течение, только бесконечное становление.

Я не застываю.

Я перетекаю из позы в позу, размывая границы, стирая форму. Вот мое тело вытянуто в струну — а вот уже скручено, спрессовано, сжато в тугой узел. Колено касается груди, пятка — бедра, позвоночник выгнут дугой.

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю.

Кто эта женщина? Откуда в ней столько боли? Столько нежности? Столько тихой, сдержанной ярости?

Она двигается так, будто молится. Будто сражается. Будто прощается.

Я не знаю, что она танцует.

Я только чувствую.

Музыка становится быстрее. Я отвечаю — рывком, резким, почти грубым. Нога взлетает в бок, выше головы, носок касается уха. Я держу равновесие на одной ноге, раскинув руки, как птица в пике.

Падение.

Я ухожу в партер жестко, без подготовки. Колено принимает удар, бедро скользит по гладкому полу, спина прогибается. Я качусь по инерции, перекатываюсь с лопатки на плечо, с плеча на поясницу.

Партер — моя стихия.

Здесь, на полу, я чувствую себя безопаснее, чем на ногах. Здесь можно быть уязвимой. Можно не держать спину, не тянуть носки, не улыбаться в зеркало.

Здесь я могу падать.

И падаю.

Снова и снова. Встаю — и рушусь вниз, ломаю линию позвоночника, складываюсь пополам, сворачиваюсь в клубок. Мои пальцы вцепляются в пол, царапают гладкое дерево, ищут опору.

Я ищу опору.

Всю жизнь я ищу точку, от которой можно оттолкнуться, и не нахожу. Поэтому я падаю. Снова. Снова. Снова.

Но в падении есть своя красота.

Своя правда.

Музыка взрывается.

Я вскакиваю — рывок, прыжок, взлет. Ноги сами выносят меня в воздух, и на секунду, на крошечную долю секунды, я зависаю между небом и землей.

В этом мгновении нет веса. Нет боли. Нет памяти.

Есть только чистое движение.

Я приземляюсь на обе ноги, мягко, как кошка. Колени пружинят, поглощая инерцию. Руки раскрыты в стороны — я принимаю мир таким, какой он есть.

Музыка стихает.

Но я еще танцую.

Потому что танец не заканчивается, когда замолкает звук. Он продолжается в теле — в дрожи мышц, в учащенном пульсе, в дыхании, которое никак не придет в норму.

Я стою посреди зала, опустив руки.

Грудь вздымается. Пот стекает по вискам, щекочет шею. Футболка прилипла к лопаткам, волосы выбились из пучка и разметались по плечам влажными змеями.

В зеркале — незнакомка.

Растрепанная. Красная. С глазами, в которых еще горит тот, другой мир.

Я подхожу к станку, опираюсь руками. Дерево прохладное, успокаивающее.

— Еще, — шепчу я.

Касаюсь экрана.

Новая музыка.

Эта — другая. Медленная, прозрачная, почти невесомая. Рояль, одна нота, пауза, еще нота. Между звуками — тишина, густая и сладкая, как мед.

Я закрываю глаза и позволяю этой тишине войти в меня.

Теперь движения другие.

Не резкие, не рваные. Текущие. Я перетекаю из позы в позу, как вода перетекает из чаши в чашу. Руки движутся отдельно от тела, описывают в воздухе круги, спирали, линии.

Я танцую пространство.

Не заполняю его — становлюсь им. Мои пальцы касаются воздуха, и воздух отвечает, подталкивает, поддерживает. Я чувствую его сопротивление, его податливость, его дыхание.

В этом танце нет цели.

Я не стремлюсь к идеальной линии, не пытаюсь поймать ритм, не охочусь за музыкой. Я просто есть. Присутствую. Дышу.

Руки поднимаются над головой, пальцы сплетаются в замок. Я тянусь вверх, вытягивая позвоночник до предела. Пятки отрываются от пола — я становлюсь выше, длиннее, ближе к небу.

Потом медленно, очень медленно, складываюсь вниз.

Позвонок за позвонком. Грудной отдел. Поясничный. Крестец. Я стекаю по позвоночнику, как вода стекает по стеклу.

Лоб касается колен.

Я вишу вниз головой, расслабленная, тяжелая. Кровь приливает к вискам, шумит в ушах. Я слышу свое сердце — ровное, спокойное.

В этой позе можно стоять вечность.

Но музыка зовет дальше.

Я распрямляюсь так же медленно, как складывалась. Позвонок за позвонком. Пока не выпрямляюсь полностью, пока макушка не устремляется в потолок.

Руки раскрываются в стороны.

Я стою в центре зала, раскинув руки, и чувствую, как воздух течет сквозь пальцы.

Этот момент — самый честный.

Когда нет музыки, нет движений, нет зрителей. Только я и тишина. Только тело, которое дышит. Только сердце, которое бьется.

Я не знаю, сколько так стою.

Минуту. Пять. Десять.

Время в танце течет иначе. Оно сжимается и расширяется, подчиняясь дыханию, пульсу, движению. Иногда пять минут пролетают как секунда. Иногда одна секунда растягивается в вечность.

Сейчас — вечность.

Я медленно опускаю руки.

Танец окончен.

Я подхожу к планшету, выключаю музыку. Тишина обрушивается на зал внезапно, как снежная лавина. Она оглушает, ослепляет, заполняет собой все пространство.

Я стою в этой тишине и слушаю, как успокаивается сердце.

Пульс — семьдесят два. Дыхание — ровное, глубокое.

Я снова в своем теле.

Подхожу к скамейке, беру полотенце. Утыкаюсь в него лицом, впитываю пот, влагу, остатки музыки. Махра щекочет щеки, пахнет стиральным порошком и домом.

Я медленно, тщательно вытираю лицо. Шею. Руки.

Потом складываю полотенце аккуратным квадратом, кладу на скамейку.

Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к холодной стене. Закрываю глаза.

Мышцы гудят. Колени ноют — я слишком жестко уходила в партер, завтра будут синяки. Пальцы слегка дрожат от напряжения.

Хорошо.

Я люблю это чувство. Когда тело устало настолько, что перестает сопротивляться. Когда в голове — только тишина, чистая, как вымытое стекло.

В такие моменты я не думаю.

Не вспоминаю.

Не боюсь.

Я просто есть.

Здесь и сейчас. В студии с высокими потолками и пыльными зеркалами. В городе, где почти не бывает солнца. В жизни, которую я выбрала сама.

Я открываю глаза.

Зеркала отражают пустой зал. Лампы горят ровным, спокойным светом. За окном — ночь, темная и тихая.

Я поднимаюсь с пола. Иду к станку, беру балетки. Сажусь на скамейку, расшнуровываю.

Пальцы двигаются медленно, устало.

Одна балетка ложится в сумку. Вторая.

Я застегиваю молнию. Поднимаюсь. Оглядываю зал на прощание.

Зеркала молчат.

Станок ждет завтрашнего утра и новых рук.

Я выключаю свет и закрываю дверь.

В коридоре тихо. Только дежурная лампа горит на первом этаже, отбрасывая длинные тени на лестницу.

Я спускаюсь медленно, держась за перила. Каждая ступенька отдается в коленях глухой болью.

На улице — ночь.

Холодная, свежая, пахнет дождем и мокрым асфальтом. Я поднимаю воротник ветровки и иду к остановке.

В наушниках — тишина.

Я не включаю музыку.

Потому что музыка все еще во мне.

Она пульсирует в кончиках пальцев, дрожит в икрах, дышит где-то в глубине грудной клетки. Она не уйдет, пока я не усну. А может, и во сне останется.

Так бывает всегда.

Танец не кончается, когда гаснет свет.

Он живет в тебе. Дышит тобой. Ждет следующей встречи.

Я сажусь в автобус, прижимаю сумку с балетками к груди. Стекло запотевает, я рисую пальцем размытый круг.

Смотрю, как уплывают огни Игнея.

Где-то там, в темноте, осталась студия. С ее зеркалами, станком и деревом, помнящим тысячи прикосновений.

Завтра я вернусь.

Снова вдохну пыльный воздух. Снова обопрусь о прохладное дерево. Снова закрою глаза и позволю музыке войти в меня.

А сейчас — дом.

Горячий душ. Мягкая постель. Тишина.

Я закрываю глаза.

В голове — ни одной мысли.

Только ритм пульса. Только тепло разогретых мышц. Только смутное, сладкое чувство, что сегодня я была собой.

По-настоящему.

Без остатка.

Без лжи.

Я была танцем.

И это все, что имеет значение.

Глава 7

Глава 6. Грейс, Кайн.

Грейс.

Утро в «Кофе-Тайм» всегда пахнет надеждой. Странное слово для кофейни, но я не знаю другого. Зерно, смолотое секунду назад, отдает кислинкой и обещанием бодрости. Молоко, которое Лиам только что открыл, пахнет детством и воскресными завтраками. Корица, ваниль, карамель — все эти сладкие, приторные запахи смешиваются в один, и он называется «сегодня будет хороший день». Я поправляю фартук, завязываю лямки на спине. Волосы сегодня заплела туго — вчерашняя тренировка была жесткой, и косы, пережившие партер, выглядят так, будто их жевала кофемашина. Пришлось переплести. — Грейс, — Лиам высовывается из подсобки, — у нас закончился миндальный сироп. Я закажу, но привезут только после обеда. — Хорошо. Скажу клиентам. — И эспрессо вчера кто-то оставил включенным, теперь группа нагрева... — Я проверю. — И... — Лиам. — я оборачиваюсь и смотрю на него. — Я справлюсь. Он замолкает, кивает и исчезает в подсобке. Я беру тряпку и начинаю протирать стойку. Круги, круги, круги. Дерево под пальцами теплое, отполированное сотнями таких же кругов. Я знаю здесь каждую царапину, каждое пятнышко, каждую неровность лака. Семь утра. Колокольчик над дверью молчит. Я раскладываю пирожные. Круассаны — на верхнюю полку, они самые фотогеничные. Эклеры — ниже, они и так хороши. Маффины с черникой — в угол, их любят пенсионеры, они приходят к девяти. Шесть минут восьмого. Я проверяю кофемашину. Давление в норме, температура стабильная, зерна в бункере достаточно. Можно работать. Восемь минут восьмого. Я смотрю на дверь. Колокольчик молчит. Я беру книгу из сумки. Северная поэзия, та самая, что читала в кафе. Открываю на закладке — она все еще там, тонкая полоска бумаги с тисненым цветком. «Темнота — это не всегда плохо». Я перечитываю строчку три раза, но слова не складываются в смысл. Они просто лежат на странице черными знаками, не желая превращаться в мысли. Двенадцать минут восьмого. — Грейс, — Лиам снова высовывается, — ты сегодня какая-то... — Какая? — Не знаю. — Он пожимает плечом. — Дерганная. Я опускаю книгу. — Все нормально. Он смотрит на меня с сомнением, но молчит. Пятнадцать минут восьмого. Колокольчик звякает. Я поднимаю голову — быстрее, чем следовало бы. Быстрее, чем профессионально. Быстрее, чем честно. Он стоит в дверях. Та же куртка. Те же тени под глазами — кажется, еще глубже, чем вчера. На скуле царапина уже не розовая, а бледно-золотистая, почти зажившая. Волосы чуть влажные — то ли дождь, то ли умывался холодной водой. — Американо, — говорит он. — Без сахара. Я киваю. Отворачиваюсь к кофемашине. Пальцы не дрожат. Совсем. — Ты вчера не приходил, — говорю я, доставая чашку. — В студию. Пауза. Я не смотрю на него, но чувствую, как воздух между нами меняет плотность. — Ты меня видела? — У нас окна на одну сторону, — отвечаю я. — Я заметила, что в студии свет горел дольше обычного. Подумала, может, ты задержался. — Я не был в студии. — Я знаю. — Ставлю чашку под носик, нажимаю кнопку. — Поэтому и спрашиваю. Кофе течет тонкой темной струей. Пар поднимается вверх, запотевает металл. — Дела были, — говорит он. Я киваю. — В Игнее всегда дела. — Да. Кофе готов. Я ставлю чашку на блюдце, поворачиваюсь. Он смотрит на меня. Не на чашку. Не на стойку. На меня. И я вдруг понимаю, что между нами не сорок сантиметров лакированного дерева. Между нами — вопрос, который мы оба боимся задать. — Две ложки сахара, — говорю я, протягивая чашку. — Для тебя. Он берет чашку. Наши пальцы не касаются — я снова убираю руку за мгновение до. Но он замечает. Я вижу это по тому, как чуть темнеют его глаза. — Я не просил сахар, — говорит он. — Знаю. Он смотрит в чашку. Потом поднимает взгляд. — Спасибо, Грейс. — Не за что. Он отходит к своему столику — у окна, спиной к стене. Я смотрю, как он размешивает сахар. Медленно, тщательно, будто это важнейшее действие в его утре. Ложка звякает о край чашки. Он подносит чашку к губам. Делает глоток. Я отворачиваюсь к витрине. Круассаны. Эклеры. Маффины с черникой. Сегодня будет хороший день.

***

В десять утра в кофейню врывается ветер. Вместе с ним — женщина в ярко-красном пальто и девочка лет шести в смешной шапке с помпоном. Девочка тянет мать за руку к витрине и тычет пальцем в круассан с шоколадом. — Этот! Хочу этот! Женщина вздыхает, но улыбается. — Здравствуйте. Нам, пожалуйста, два круассана с шоколадом, капучино и... — И горячий шоколад! — перебивает девочка. — И горячий шоколад, — соглашается женщина. Я улыбаюсь. — Сливки? — Да, пожалуйста. И посыпку. Цветную. — Обязательно. Я готовлю заказ. Девочка прилипает носом к стеклу витрины, рассматривая пирожные. Ее пальцы оставляют на стекле мутные отпечатки, но мне почему-то не хочется их протирать. — Мам, а дядя смотрит на тетю, — вдруг говорит девочка. Я замираю с чашкой в руке. — Лора! — шикает женщина. — Нельзя показывать пальцем. — Но он правда смотрит. Вон тот, в черном. Я не оборачиваюсь. Я вообще перестаю дышать. Женщина бросает быстрый взгляд в угол, где сидит Кайн, и давит улыбку. — Лора, это невежливо. — А что такое невежливо? — Это когда... Я ставлю чашку с капучино на стойку. Звон фарфора заглушает конец фразы. — Ваш заказ, — говорю я. Голос звучит ровно, будто меня не проткнули насквозь детским пальцем и не пригвоздили к стойке. — Приятного аппетита. Женщина благодарит, хватает дочь за руку и уводит к столику в другом конце зала. Девочка оборачивается и машет мне. Я машу в ответ. И очень, очень стараюсь не смотреть в угол у окна.

***

К полудню кофейня заполняется. Офисные работники в строгих костюмах, студенты с ноутбуками, пожилая пара, которая приходит каждый день ровно в двенадцать десять и заказывает два чая с бергамотом. Лиам ушел на склад разбирать поставку, и я кручусь одна, успевая и кофе варить, и чай заваривать, и пирожные раскладывать. Кайн все еще здесь. Он пьет свой американо уже час. Чашка давно опустела, но он не уходит. Сидит, смотрит в окно. Иногда переводит взгляд на меня. Я чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, когда ставлю чашку на блюдце. К двум часам народ редеет. Я выдыхаю, прислоняюсь спиной к стене. Глаза закрываются сами собой. — Ты устала. Голос раздается совсем рядом. Я открываю глаза — он стоит у стойки, так близко, что я вижу каждую ресницу. — Нормально, — говорю я. — Просто день был... — Интенсивный. — Да. Он смотрит на меня. Долго. Пристально. — Ты не ела, — говорит он. — Откуда ты... — Ты не ела с утра. — Это не вопрос. — Я сижу здесь четыре часа. — Считал, сколько раз я подносила чашку ко рту? — Нет. — Пауза. — Считал, сколько раз ты вытирала стойку. Ты делаешь это, когда нервничаешь или когда голодна. С утра ты вытерла стойку семь раз. Три из них — когда смотрела на дверь. Я молчу. — Когда пришла та девочка с мамой, ты вытерла стойку два раза подряд. — Он говорит спокойно, без давления. Просто констатирует факты. — Сейчас, после ухода последних клиентов, — еще один. — Ты очень наблюдательный, — говорю я. — Это работа. — Какая? Он молчит. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В серых глазах — что-то, чему я не могу подобрать названия. — Я принесу тебе поесть, — говорит он наконец. — Что ты любишь? — Кайн... — Не спорь. — Он почти улыбается. — Ты устала, голодна и вытерла стойку восемь раз. Я не могу это игнорировать. — Девять, — поправляю я. — После того как ты подошел. Улыбка трогает уголки его губ. Настоящая, не та, которую он надевает, как маску. — Значит, десять будет, когда вернусь. Он разворачивается и идет к выходу. Я смотрю на дверь, которая качается за его спиной. И понимаю, что улыбаюсь.

***

Он возвращается через пятнадцать минут. В руках — бумажный пакет, из которого пахнет хлебом, чесноком и чем-то еще, горячим и сытным. Ставит на стойку, разворачивает. — Фокачча с розмарином и оливками, — говорит он. — И суп. Тыквенный крем-суп, они сказали, сегодня свежий. Я смотрю на еду. Потом на него. — Ты... — Не люблю, когда еда остывает, — перебивает он. — Ешь. Он отходит к своему столику. Я беру ложку. Суп действительно свежий, горячий, с ноткой имбиря и сливок. Фокачча мягкая внутри, хрустящая снаружи, розмарин пахнет летом и чем-то далеким, чего у меня не было много лет. Я ем медленно, стараясь растянуть удовольствие. Он сидит у окна, отвернувшись, делая вид, что рассматривает улицу. Но я знаю, что он смотрит. Я чувствую это кожей.

***

В четыре приходит Лиам, и моя смена заканчивается. Я снимаю фартук, складываю его в ящик под стойкой. Достаю из сумки ветровку. Кайн все еще здесь. Он ждал. Я подхожу к его столику. — Спасибо за обед, — говорю я. — Ты не должен был. — Я знаю. — Он поднимается. — Проводить тебя? — Я сама могу. — Я знаю. Мы смотрим друг на друга. — Хорошо, — говорю я. — Проводи. На улице моросит. Я достаю из сумки зонт — тот самый, в цветочек, который он так и не вернул. Раскрываю над нами. — Ты забрала, — замечает он. — Ты оставил его в кофейне вчера. — Я пожимаю плечом. — Я подумала, пригодится. Он почти улыбается. Мы идем молча. Два светофора, одна арка, пять минут. Я считаю свои шаги, чтобы не думать о том, как близко он идет. Как его плечо почти касается моего. Как пахнет его куртка — полынь, тысячелистник и еще что-то, горькое и свежее. — Грейс, — говорит он, когда мы подходим к дому. Я останавливаюсь. — Я не знаю, сколько еще пробуду в Игнее, — говорит он. Медленно, будто каждое слово дается с трудом. — Моя работа здесь почти закончена. Скоро мне нужно будет уехать. Я смотрю на него. В его глазах — то же, что было утром. Вопрос, который он боится задать. — Ты вернешься? — спрашиваю я. Пауза. — Не знаю, — отвечает он честно. Я киваю. — Тогда тебе нужно чаще приходить в кофейню. — Я стараюсь, чтобы голос звучал легко. Почти получается. — Пока ты здесь. — Приду. — Он смотрит на меня. — Обещаю. Мы стоим под дождем, под одним нелепым зонтом в цветочек. И я вдруг понимаю, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. — Спокойной ночи, Кайн. — Спокойной ночи, Грейс. Я захожу в подъезд. Лифт, девятый этаж, коридор. Дверь 907 закрыта. Я смотрю на нее секунду, другую. Потом захожу в 908, запираю замок и прислоняюсь спиной к двери. Сердце бьется где-то в горле. Тогда тебе нужно чаще приходить в кофейню. Я никогда не умела просить. Но сегодня я попросила.

Кайн.

Я стою под дождем с зонтом в руке. Она забыла его снова — или оставила нарочно. Я не знаю. Я перестал понимать, где заканчивается задание и начинается что-то другое. Тогда тебе нужно чаще приходить в кофейню. Она просила меня остаться. Не словами. Не прямо. Но я услышал. Я сжимаю ручку зонта — пластик жалобно скрипит. В цветочек. Нелепый, смешной зонт, который я носил три недели, потому что не мог заставить себя вернуть. Потому что он пахнет ею. Медом, ванилью, чем-то теплым и далеким, как утро в доме, где тебя ждут. В кармане вибрирует телефон. Человек в сером: Порт. Сегодня ночью. Нужна информация. Я смотрю на экран. Потом на окна 908 — за ними зажегся свет, теплый, желтый, почти домашний. Скоро мне нужно будет уехать. Я сказал ей правду. Моя работа почти закончена. Осталось только узнать, где прячут пленных. И сделать выбор. Я убираю телефон в карман. Иду к подъезду, но не захожу. Сажусь на лавку у входа, поднимаю воротник. Дождь стекает по лицу, по шее, забирается под куртку. Я сижу и смотрю на ее окно. Свет горит ровно, без мигания. Иногда тень скользит по шторе — она ходит по комнате. Читает. Пьет чай. Живет своей тихой, спокойной жизнью, в которую я ворвался, как нож в масло. Девять раз. Она вытерла стойку девять раз, пока я сидел в кофейне. Потому что нервничала. Потому что ждала. Потому что я — причина, по которой она не может просто взять книгу и уйти в свои мысли. Я закрываю глаза. Ты вернешься? Я не знаю. Я не знаю, кто я буду, когда все это закончится. И выживу ли я вообще. Но сейчас, глядя на теплое желтое окно в девятом этаже, я хочу верить, что ответ — да. Я хочу верить, что у меня будет причина вернуться. Телефон вибрирует снова. Человек в сером: Выезжаю через час. Будь на месте. Я открываю глаза. Дождь усиливается. Свет в окне 908 гаснет. Я поднимаюсь с лавки и иду в подъезд. Лифт, девятый этаж, коридор. Три с половиной метра до двери 908. Я останавливаюсь. Смотрю на гладкую белую поверхность, за которой она сейчас спит — или притворяется спящей. Пальцы сами поднимаются, сжимаются в кулак. Я опускаю руку. Поворачиваюсь к двери 907. Щелчок замка. Темнота. Тишина. Я прислоняюсь спиной к двери, сползаю вниз, сажусь на пол. В руках — зонт в цветочек. Я не знаю, зачем принес его сюда. Я не знаю, зачем делаю половину того, что делаю. Я не знаю, кто я сейчас — охотник, или свидетель, или человек, который просто не хочет терять ту единственную нить, что связала его с жизнью за пределами крови и стали. Телефон вибрирует в кармане. Я не отвечаю. Смотрю на зонт. На нелепые цветы, выцветшие от дождя. На погнутую спицу, которую нужно починить. Завтра утром я отдам его ей. Или снова оставлю в кофейне. Я еще не решил. За стеной — тишина. Я закрываю глаза и слушаю, как дождь барабанит по стеклу. Где-то там, в порту, ждет человек в сером. Где-то там, в темноте, ждут пленные. А здесь, в трех с половиной метрах от меня, спит девушка, которая смотрела на дверь девять раз за одно утро. Я делаю выбор. Не тот, который от меня ждут. Не тот, который правильный. Просто — единственно возможный. Я достаю телефон, открываю канал. Кайн: Сегодня не могу. Переношу на завтра. Ответ приходит через минуту. Человек в сером: Причина? Я смотрю на зонт в цветочек. Кайн: Личная. Я выключаю звук и убираю телефон в карман. За стеной — тишина. Дождь стихает. Я сижу на полу в темноте, сжимая в руках зонт, который пахнет мёдом и домом. И впервые за много лет не чувствую себя чужим.

Глава 8

Глава 6. Грейс, Кайн.

Грейс.

Утро в «Кофе-Тайм» всегда пахнет надеждой. Странное слово для кофейни, но я не знаю другого. Зерно, смолотое секунду назад, отдает кислинкой и обещанием бодрости. Молоко, которое Лиам только что открыл, пахнет детством и воскресными завтраками. Корица, ваниль, карамель — все эти сладкие, приторные запахи смешиваются в один, и он называется «сегодня будет хороший день». Я поправляю фартук, завязываю лямки на спине. Волосы сегодня заплела туго — вчерашняя тренировка была жесткой, и косы, пережившие партер, выглядят так, будто их жевала кофемашина. Пришлось переплести. — Грейс, — Лиам высовывается из подсобки, — у нас закончился миндальный сироп. Я закажу, но привезут только после обеда. — Хорошо. Скажу клиентам. — И эспрессо вчера кто-то оставил включенным, теперь группа нагрева... — Я проверю. — И... — Лиам. — я оборачиваюсь и смотрю на него. — Я справлюсь. Он замолкает, кивает и исчезает в подсобке. Я беру тряпку и начинаю протирать стойку. Круги, круги, круги. Дерево под пальцами теплое, отполированное сотнями таких же кругов. Я знаю здесь каждую царапину, каждое пятнышко, каждую неровность лака. Семь утра. Колокольчик над дверью молчит. Я раскладываю пирожные. Круассаны — на верхнюю полку, они самые фотогеничные. Эклеры — ниже, они и так хороши. Маффины с черникой — в угол, их любят пенсионеры, они приходят к девяти. Шесть минут восьмого. Я проверяю кофемашину. Давление в норме, температура стабильная, зерна в бункере достаточно. Можно работать. Восемь минут восьмого. Я смотрю на дверь. Колокольчик молчит. Я беру книгу из сумки. Северная поэзия, та самая, что читала в кафе. Открываю на закладке — она все еще там, тонкая полоска бумаги с тисненым цветком. «Темнота — это не всегда плохо». Я перечитываю строчку три раза, но слова не складываются в смысл. Они просто лежат на странице черными знаками, не желая превращаться в мысли. Двенадцать минут восьмого. — Грейс, — Лиам снова высовывается, — ты сегодня какая-то... — Какая? — Не знаю. — Он пожимает плечом. — Дерганная. Я опускаю книгу. — Все нормально. Он смотрит на меня с сомнением, но молчит. Пятнадцать минут восьмого. Колокольчик звякает. Я поднимаю голову — быстрее, чем следовало бы. Быстрее, чем профессионально. Быстрее, чем честно. Он стоит в дверях. Та же куртка. Те же тени под глазами — кажется, еще глубже, чем вчера. На скуле царапина уже не розовая, а бледно-золотистая, почти зажившая. Волосы чуть влажные — то ли дождь, то ли умывался холодной водой. — Американо, — говорит он. — Без сахара. Я киваю. Отворачиваюсь к кофемашине. Пальцы не дрожат. Совсем. — Ты вчера не приходил, — говорю я, доставая чашку. — В студию. Пауза. Я не смотрю на него, но чувствую, как воздух между нами меняет плотность. — Ты меня видела? — У нас окна на одну сторону, — отвечаю я. — Я заметила, что в студии свет горел дольше обычного. Подумала, может, ты задержался. — Я не был в студии. — Я знаю. — Ставлю чашку под носик, нажимаю кнопку. — Поэтому и спрашиваю. Кофе течет тонкой темной струей. Пар поднимается вверх, запотевает металл. — Дела были, — говорит он. Я киваю. — В Игнее всегда дела. — Да. Кофе готов. Я ставлю чашку на блюдце, поворачиваюсь. Он смотрит на меня. Не на чашку. Не на стойку. На меня. И я вдруг понимаю, что между нами не сорок сантиметров лакированного дерева. Между нами — вопрос, который мы оба боимся задать. — Две ложки сахара, — говорю я, протягивая чашку. — Для тебя. Он берет чашку. Наши пальцы не касаются — я снова убираю руку за мгновение до. Но он замечает. Я вижу это по тому, как чуть темнеют его глаза. — Я не просил сахар, — говорит он. — Знаю. Он смотрит в чашку. Потом поднимает взгляд. — Спасибо, Грейс. — Не за что. Он отходит к своему столику — у окна, спиной к стене. Я смотрю, как он размешивает сахар. Медленно, тщательно, будто это важнейшее действие в его утре. Ложка звякает о край чашки. Он подносит чашку к губам. Делает глоток. Я отворачиваюсь к витрине. Круассаны. Эклеры. Маффины с черникой. Сегодня будет хороший день.

***

В десять утра в кофейню врывается ветер. Вместе с ним — женщина в ярко-красном пальто и девочка лет шести в смешной шапке с помпоном. Девочка тянет мать за руку к витрине и тычет пальцем в круассан с шоколадом. — Этот! Хочу этот! Женщина вздыхает, но улыбается. — Здравствуйте. Нам, пожалуйста, два круассана с шоколадом, капучино и... — И горячий шоколад! — перебивает девочка. — И горячий шоколад, — соглашается женщина. Я улыбаюсь. — Сливки? — Да, пожалуйста. И посыпку. Цветную. — Обязательно. Я готовлю заказ. Девочка прилипает носом к стеклу витрины, рассматривая пирожные. Ее пальцы оставляют на стекле мутные отпечатки, но мне почему-то не хочется их протирать. — Мам, а дядя смотрит на тетю, — вдруг говорит девочка. Я замираю с чашкой в руке. — Лора! — шикает женщина. — Нельзя показывать пальцем. — Но он правда смотрит. Вон тот, в черном. Я не оборачиваюсь. Я вообще перестаю дышать. Женщина бросает быстрый взгляд в угол, где сидит Кайн, и давит улыбку. — Лора, это невежливо. — А что такое невежливо? — Это когда... Я ставлю чашку с капучино на стойку. Звон фарфора заглушает конец фразы. — Ваш заказ, — говорю я. Голос звучит ровно, будто меня не проткнули насквозь детским пальцем и не пригвоздили к стойке. — Приятного аппетита. Женщина благодарит, хватает дочь за руку и уводит к столику в другом конце зала. Девочка оборачивается и машет мне. Я машу в ответ. И очень, очень стараюсь не смотреть в угол у окна.

***

К полудню кофейня заполняется. Офисные работники в строгих костюмах, студенты с ноутбуками, пожилая пара, которая приходит каждый день ровно в двенадцать десять и заказывает два чая с бергамотом. Лиам ушел на склад разбирать поставку, и я кручусь одна, успевая и кофе варить, и чай заваривать, и пирожные раскладывать. Кайн все еще здесь. Он пьет свой американо уже час. Чашка давно опустела, но он не уходит. Сидит, смотрит в окно. Иногда переводит взгляд на меня. Я чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, когда ставлю чашку на блюдце. К двум часам народ редеет. Я выдыхаю, прислоняюсь спиной к стене. Глаза закрываются сами собой. — Ты устала. Голос раздается совсем рядом. Я открываю глаза — он стоит у стойки, так близко, что я вижу каждую ресницу. — Нормально, — говорю я. — Просто день был... — Интенсивный. — Да. Он смотрит на меня. Долго. Пристально. — Ты не ела, — говорит он. — Откуда ты... — Ты не ела с утра. — Это не вопрос. — Я сижу здесь четыре часа. — Считал, сколько раз я подносила чашку ко рту? — Нет. — Пауза. — Считал, сколько раз ты вытирала стойку. Ты делаешь это, когда нервничаешь или когда голодна. С утра ты вытерла стойку семь раз. Три из них — когда смотрела на дверь. Я молчу. — Когда пришла та девочка с мамой, ты вытерла стойку два раза подряд. — Он говорит спокойно, без давления. Просто констатирует факты. — Сейчас, после ухода последних клиентов, — еще один. — Ты очень наблюдательный, — говорю я. — Это работа. — Какая? Он молчит. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В серых глазах — что-то, чему я не могу подобрать названия. — Я принесу тебе поесть, — говорит он наконец. — Что ты любишь? — Кайн... — Не спорь. — Он почти улыбается. — Ты устала, голодна и вытерла стойку восемь раз. Я не могу это игнорировать. — Девять, — поправляю я. — После того как ты подошел. Улыбка трогает уголки его губ. Настоящая, не та, которую он надевает, как маску. — Значит, десять будет, когда вернусь. Он разворачивается и идет к выходу. Я смотрю на дверь, которая качается за его спиной. И понимаю, что улыбаюсь.

***

Он возвращается через пятнадцать минут. В руках — бумажный пакет, из которого пахнет хлебом, чесноком и чем-то еще, горячим и сытным. Ставит на стойку, разворачивает. — Фокачча с розмарином и оливками, — говорит он. — И суп. Тыквенный крем-суп, они сказали, сегодня свежий. Я смотрю на еду. Потом на него. — Ты... — Не люблю, когда еда остывает, — перебивает он. — Ешь. Он отходит к своему столику. Я беру ложку. Суп действительно свежий, горячий, с ноткой имбиря и сливок. Фокачча мягкая внутри, хрустящая снаружи, розмарин пахнет летом и чем-то далеким, чего у меня не было много лет. Я ем медленно, стараясь растянуть удовольствие. Он сидит у окна, отвернувшись, делая вид, что рассматривает улицу. Но я знаю, что он смотрит. Я чувствую это кожей.

***

В четыре приходит Лиам, и моя смена заканчивается. Я снимаю фартук, складываю его в ящик под стойкой. Достаю из сумки ветровку. Кайн все еще здесь. Он ждал. Я подхожу к его столику. — Спасибо за обед, — говорю я. — Ты не должен был. — Я знаю. — Он поднимается. — Проводить тебя? — Я сама могу. — Я знаю. Мы смотрим друг на друга. — Хорошо, — говорю я. — Проводи. На улице моросит. Я достаю из сумки зонт — тот самый, в цветочек, который он так и не вернул. Раскрываю над нами. — Ты забрала, — замечает он. — Ты оставил его в кофейне вчера. — Я пожимаю плечом. — Я подумала, пригодится. Он почти улыбается. Мы идем молча. Два светофора, одна арка, пять минут. Я считаю свои шаги, чтобы не думать о том, как близко он идет. Как его плечо почти касается моего. Как пахнет его куртка — полынь, тысячелистник и еще что-то, горькое и свежее. — Грейс, — говорит он, когда мы подходим к дому. Я останавливаюсь. — Я не знаю, сколько еще пробуду в Игнее, — говорит он. Медленно, будто каждое слово дается с трудом. — Моя работа здесь почти закончена. Скоро мне нужно будет уехать. Я смотрю на него. В его глазах — то же, что было утром. Вопрос, который он боится задать. — Ты вернешься? — спрашиваю я. Пауза. — Не знаю, — отвечает он честно. Я киваю. — Тогда тебе нужно чаще приходить в кофейню. — Я стараюсь, чтобы голос звучал легко. Почти получается. — Пока ты здесь. — Приду. — Он смотрит на меня. — Обещаю. Мы стоим под дождем, под одним нелепым зонтом в цветочек. И я вдруг понимаю, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. — Спокойной ночи, Кайн. — Спокойной ночи, Грейс. Я захожу в подъезд. Лифт, девятый этаж, коридор. Дверь 907 закрыта. Я смотрю на нее секунду, другую. Потом захожу в 908, запираю замок и прислоняюсь спиной к двери. Сердце бьется где-то в горле. Тогда тебе нужно чаще приходить в кофейню. Я никогда не умела просить. Но сегодня я попросила.

Кайн.

Я стою под дождем с зонтом в руке. Она забыла его снова — или оставила нарочно. Я не знаю. Я перестал понимать, где заканчивается задание и начинается что-то другое. Тогда тебе нужно чаще приходить в кофейню. Она просила меня остаться. Не словами. Не прямо. Но я услышал. Я сжимаю ручку зонта — пластик жалобно скрипит. В цветочек. Нелепый, смешной зонт, который я носил три недели, потому что не мог заставить себя вернуть. Потому что он пахнет ею. Медом, ванилью, чем-то теплым и далеким, как утро в доме, где тебя ждут. В кармане вибрирует телефон. Человек в сером: Порт. Сегодня ночью. Нужна информация. Я смотрю на экран. Потом на окна 908 — за ними зажегся свет, теплый, желтый, почти домашний. Скоро мне нужно будет уехать. Я сказал ей правду. Моя работа почти закончена. Осталось только узнать, где прячут пленных. И сделать выбор. Я убираю телефон в карман. Иду к подъезду, но не захожу. Сажусь на лавку у входа, поднимаю воротник. Дождь стекает по лицу, по шее, забирается под куртку. Я сижу и смотрю на ее окно. Свет горит ровно, без мигания. Иногда тень скользит по шторе — она ходит по комнате. Читает. Пьет чай. Живет своей тихой, спокойной жизнью, в которую я ворвался, как нож в масло. Девять раз. Она вытерла стойку девять раз, пока я сидел в кофейне. Потому что нервничала. Потому что ждала. Потому что я — причина, по которой она не может просто взять книгу и уйти в свои мысли. Я закрываю глаза. Ты вернешься? Я не знаю. Я не знаю, кто я буду, когда все это закончится. И выживу ли я вообще. Но сейчас, глядя на теплое желтое окно в девятом этаже, я хочу верить, что ответ — да. Я хочу верить, что у меня будет причина вернуться. Телефон вибрирует снова. Человек в сером: Выезжаю через час. Будь на месте. Я открываю глаза. Дождь усиливается. Свет в окне 908 гаснет. Я поднимаюсь с лавки и иду в подъезд. Лифт, девятый этаж, коридор. Три с половиной метра до двери 908. Я останавливаюсь. Смотрю на гладкую белую поверхность, за которой она сейчас спит — или притворяется спящей. Пальцы сами поднимаются, сжимаются в кулак. Я опускаю руку. Поворачиваюсь к двери 907. Щелчок замка. Темнота. Тишина. Я прислоняюсь спиной к двери, сползаю вниз, сажусь на пол. В руках — зонт в цветочек. Я не знаю, зачем принес его сюда. Я не знаю, зачем делаю половину того, что делаю. Я не знаю, кто я сейчас — охотник, или свидетель, или человек, который просто не хочет терять ту единственную нить, что связала его с жизнью за пределами крови и стали. Телефон вибрирует в кармане. Я не отвечаю. Смотрю на зонт. На нелепые цветы, выцветшие от дождя. На погнутую спицу, которую нужно починить. Завтра утром я отдам его ей. Или снова оставлю в кофейне. Я еще не решил. За стеной — тишина. Я закрываю глаза и слушаю, как дождь барабанит по стеклу. Где-то там, в порту, ждет человек в сером. Где-то там, в темноте, ждут пленные. А здесь, в трех с половиной метрах от меня, спит девушка, которая смотрела на дверь девять раз за одно утро. Я делаю выбор. Не тот, который от меня ждут. Не тот, который правильный. Просто — единственно возможный. Я достаю телефон, открываю канал. Кайн: Сегодня не могу. Переношу на завтра. Ответ приходит через минуту. Человек в сером: Причина? Я смотрю на зонт в цветочек. Кайн: Личная. Я выключаю звук и убираю телефон в карман. За стеной — тишина. Дождь стихает. Я сижу на полу в темноте, сжимая в руках зонт, который пахнет мёдом и домом. И впервые за много лет не чувствую себя чужим.

Глава 9

Глава 8. Кайн.

Я ждал у входа в студию, прислонившись плечом к холодной стене.

Семь вечера. Сорок пять минут. Я считал прохожих, машины, голубей на карнизе напротив. Всё, чтобы не думать о том, что она там, за зеркалами и музыкой, и что я не имею права здесь быть.

Не по заданию. Не по долгу. Просто — потому что обещал.

В девять пятнадцать свет на втором этаже погас.

Я выпрямился, отклеивая спину от стены. Пальцы сами проверили рукоять ножа под курткой. Привычка. От неё не избавиться.

Дверь студии открылась, выпуская тепло и запах дерева. Она вышла — усталая, с влажными волосами, прилипшими к вискам. Сумка через плечо, балетки в руках.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она. Не вопрос. Просто удивление.

— Я же сказал — провожу.

— Это не значит — ждать сорок пять минут на холоде.

— Я не замёрз.

Она посмотрела на мою куртку, на руки, которые я спрятал в карманы. Не поверила. Но промолчала.

Мы пошли к остановке. Я — чуть позади, чтобы видеть её всю: усталую спину, сбившиеся косы, тонкие пальцы на лямке сумки. В темноте она казалась почти прозрачной.

— Сегодня была новая музыка, — сказала она, не оборачиваясь. — Электроника, но с живыми ударными. Сложно ловить ритм.

— Ты поймала?

— Почти.

Она говорила о танце, а я думал о том, что ритм — это единственное, что я умею ловить. Сердцебиение жертвы перед ударом. Шаги преследователя в пустом переулке. Тишину перед выстрелом.

Я никогда не танцевал.

— А ты? — спросила она. — У тебя сегодня были дела?

— Встреча.

— С кем?

Я помедлил. Слишком долго.

— Старый знакомый.

Она кивнула. Не обернулась. Не спросила — кто, зачем, почему у тебя такое лицо, когда ты говоришь об этом.

Просто приняла.

Как всегда.

На остановке было пусто. Стеклянная будка светилась холодным голубым, ветер гонял по асфальту сухие листья. Она села на скамейку, я остался стоять у входа.

— Автобус иногда опаздывает, — сказала она. — Можешь не ждать.

— Я подожду.

Она посмотрела на меня. Долго. В темноте её глаза казались просто серыми, без золота.

— Ты всегда ждёшь, — сказала она тихо. — Всегда провожаешь. Всегда приходишь.

Я молчал.

— Почему?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрый снег.

— Потому что хочу, — ответил я.

Она отвела взгляд.

Автобус не пришёл. Через двадцать минут я перестал ждать и вызвал такси.

— Ты не должен, — сказала она, но без спора.

— Знаю.

В машине она сидела у окна, смотрела на огни Игнея. Я сидел рядом, смотрел на её отражение в стекле.

Водитель что-то говорил о погоде. Я не слушал.

У подъезда она замедлила шаг. Достала ключи, повертела их в пальцах.

— Чай будешь? — спросила, не глядя на меня. — У меня есть зелёный с жасмином.

Я должен был отказаться.

Должен был сказать — поздно, устал, завтра рано вставать.

— Да, — сказал я. — Буду.

Я переступал этот порог впервые.

Внутри пахло корицей и книгами. И ещё — ею. Тем тёплым, сладким запахом, который я ловил в лифте по утрам и который преследовал меня во сне.

— Проходи, — она скинула балетки, бросила сумку на пуфик. — Я сейчас.

Я остался у входа.

Маленькая прихожая, узкий коридор, открытая дверь в комнату. Диван, заваленный книгами. Окно во всю стену — те самые окна, свет в которых я видел каждую ночь. На подоконнике — чахлая герань.

Я никогда не был в доме у ведьмы.

Но она не знает, что я так её называю.

Она не знает, кто я.

— Ты будешь стоять там всю ночь? — донеслось из кухни.

Я разулся. Прошёл в комнату, сел на краешек дивана. Рядом — стопка книг. «Основы травологии. Том II». «Ведьмовские практики северных территорий».

Моё сердце пропустило удар.

Обычные книги, сказал я себе. Она училась на провизора. Она говорила.

Она не знает, что я видел их в тот первый день. Что я следил за ней с самого начала. Что каждое её движение — под прицелом.

Она не знает.

И я ничего ей не скажу.

Она вошла с двумя кружками. Протянула мне.

— Зелёный с жасмином, — сказала она. — Ты не любишь чёрный.

Я взял кружку. Пальцы на секунду коснулись её пальцев.

— Откуда ты знаешь?

— Ты пьёшь американо без сахара. — Она села в кресло напротив, поджав ноги. — Чёрный чай горчит иначе.

— Ты всех посетителей так анализируешь?

— Только тех, кто приходит каждый день.

Я сделал глоток. Чай был горячим, с тонким, почти невесомым вкусом.

— Я не всегда пил американо, — сказал я. — Раньше вообще не пил кофе.

— А что пил?

— Воду. Чай, если был. — Я помолчал. — Кофе появился, когда нужно было много работать по ночам. Американо варят быстрее всего.

— А сахар?

— Сахар — после. — Я посмотрел в кружку. — Когда захотелось, чтобы утро не было таким горьким.

Она не спросила — что изменилось. Просто кивнула.

Мы пили чай в тишине.

Я смотрел, как она держит кружку. Обеими руками, будто греется. Пальцы тонкие, на запястье — серебряный браслет.

— Красивый, — сказал я. Кивнул на браслет.

Она посмотрела на свою руку.

— Почти не снимаешь.

— Привычка. — Она помолчала. — Иногда мне кажется, что пока я его ношу, она всё ещё где-то есть.

Я не спросил — где её мать сейчас. По её голосу понял, что ответ мне не понравится.

— У меня ничего такого нет, — сказал я. — Памятных вещей.

— Совсем?

— Совсем.

Она посмотрела на меня. В серых глазах — что-то тёплое, не жалость, скорее — понимание.

— Значит, будешь создавать новые, — сказала она просто.

Я не нашёлся, что ответить.

Мы допили чай. За окном Игней спал, редкие фары разрезали темноту. Я поставил кружку на столик и понял, что не хочу уходить.

— Поздно уже, — сказала она, но не встала с кресла.

— Да.

— Завтра ты придёшь в кофейню?

— Приду.

— Американо?

— Без сахара.

Она улыбнулась — уголками губ, чуть заметно.

— Я запомнила.

Я поднялся. Она поднялась следом.

В прихожей было тесно. Она стояла в полуметре от меня, и я слышал её дыхание.

— Спасибо за чай, — сказал я.

— Не за что.

Я надел куртку. Задержался у двери.

Она смотрела на меня. В темноте прихожей её глаза казались почти чёрными.

— Кайн, — сказала она.

Я обернулся.

— Ты завтра придёшь? — спросила она. — Правда?

— Правда.

Она кивнула.

Я открыл дверь.

— Кайн.

Я замер на пороге.

— Будь осторожен, — сказала она тихо. — По ночам в Игнее небезопасно.

Я сжал пальцы на ручке двери.

— Буду.

Я вышел в коридор.

Дверь 908 закрылась за моей спиной.

Три с половиной метра до 907.

Я прислонился лбом к холодному дереву.

Она не знает.

Она думает, что я — просто сосед. Просто мужчина, который пьёт американо и ждёт её у студии. Просто кто-то, кто приходит на чай и смотрит на её браслет.

Она не знает, что я охотник.

Что я пришёл в Игней убивать.

Что её имя — в списке моих целей.

И что с каждой минутой, проведённой рядом с ней, этот список рассыпается в прах.

Я зашёл в 907.

Не стал включать свет.

Сел на пол у двери, закрыл глаза.

За стеной — тишина. Она не спит.

Я тоже не сплю.

В кармане завибрировал телефон.

Человек в сером: Доклад. Что узнал?

Я смотрел на экран. Пальцы застыли над клавиатурой.

Что я узнал?

Что она пьёт зелёный чай с жасмином.

Что у неё есть браслет, подаренный матерью, которую она потеряла.

Что она боится темноты, но никогда не признается.

Что она улыбается, когда я говорю, что приду завтра.

Я убрал телефон в карман, не ответив.

За стеной скрипнула половица.

Я прижался ухом к холодной стене.

Тихие шаги. Шорох одежды. Звон кружки, поставленной на столик.

Она тоже не спит.

Я закрыл глаза и слушал, как она ходит по комнате. Как открывает книгу, перелистывает страницы. Как вздыхает.

Три с половиной метра бетона, гипсокартона и краски.

Целая пропасть лжи, которую я выстроил между нами.

А она не знает.

Она думает, что я — это я.

Она не знает, что я — лезвие, занесённое над её горлом.

И самое страшное — я не знаю, смогу ли опустить это лезвие.

Или уже слишком поздно.

***

Утром я пришёл в кофейню.

Она улыбнулась, увидев меня.

— Американо?

— Без сахара.

Я сел за свой столик.

Она варила кофе, и я смотрел, как движутся её руки. Тонкие пальцы, серебряный браслет на запястье.

Она поставила передо мной чашку.

— Две ложки сахара, — сказала она. — Я положила.

Я поднял глаза.

— Ты же сказала, что запомнила. Без сахара.

— Я запомнила, — она чуть склонила голову. — Но вчера ты сказал, что сахар появился, когда захотелось, чтобы утро не было горьким.

Пауза.

— Я подумала, может, сегодня тебе нужен сахар.

Я смотрел на неё.

Она смотрела на меня.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Она ушла за стойку.

Я размешал сахар.

Кофе был сладким.

***

Вечером я проводил её до дома.

Она говорила о новой книге, которую взяла в библиотеке, — какой-то детектив, действие происходит в городе, где никогда не идёт снег. Я слушал, смотрел на её губы, на то, как она поправляет выбившуюся прядь.

У подъезда она остановилась.

— Чай? — спросила.

— Да.

Мы пили чай на её кухне. Она сидела напротив, поджав ноги, и рассказывала о студенческих годах. О том, как провалила экзамен по фармакологии, потому что перепутала дозировки. О том, как впервые попробовала настоящий итальянский эспрессо и чуть не выплюнула — слишком горько.

Я слушал.

Смотрел, как движутся её руки.

Как браслет скользит по запястью.

Как она улыбается, вспоминая смешное.

И думал о том, что в порту, в темноте и сырости, ждут люди, которых я должен найти.

А я сижу здесь.

Пью чай.

И не могу заставить себя уйти.

— Ты сегодня какой-то тихий, — сказала она.

— Устал.

— Хочешь, включу музыку?

— Нет. — Я помолчал. — Мне нравится тишина. С тобой.

Она опустила глаза.

Щёки её чуть порозовели.

— Я, наверное, слишком много говорю, — сказала она. — Ты, наверное, устал слушать.

— Нет. — Я поставил кружку. — Я хочу слушать. Всё, что ты захочешь сказать.

Она подняла глаза.

В серых глубинах плескалось что-то, чему я боялся дать имя.

— Кайн, — сказала она тихо. — Почему ты...

Она не договорила.

Я ждал.

— Ничего, — она отвела взгляд. — Забудь.

— Грейс.

Она посмотрела на меня.

— Спрашивай, — сказал я. — Всё, что хочешь.

Она молчала долго. Так долго, что я слышал, как в вентиляции гудит ветер. Как где-то далеко проезжает машина. Как бьётся моё сердце — слишком громко.

— Почему ты приходишь? — спросила она. — Каждый день. В кофейню. В студию. Сюда. Почему?

Я должен был солгать.

Должен был сказать — кофе хороший, мне нравится этот район, просто совпадение.

— Потому что не могу не приходить, — сказал я.

Она замерла.

— Я пытался, — сказал я. — Первую неделю. Думал, если перестану, станет легче. Но я всё равно знал, где ты. В какое время выходишь из дома. Что читаешь. Какой кофе пьёшь по утрам.

Я сглотнул.

— Я не хотел, чтобы это случилось. Но это случилось. И теперь я не знаю, что с этим делать.

Она смотрела на меня.

В её глазах блестели слёзы, которые она отказывалась проливать.

— Ты... — голос её дрогнул. — Ты поэтому ждал меня на холоде сорок пять минут?

— Да.

— Поэтому промок под дождём, глядя на моё окно?

— Да.

— Поэтому... — она замолчала, сжала пальцы в кулак. — Поэтому ты смотришь на меня так, будто я — не просто бариста, которая варит тебе кофе?

— Да.

Слеза скатилась по её щеке.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала она шёпотом. — Я никогда... у меня никогда такого не было.

— У меня тоже.

Она подняла на меня глаза. Красные, мокрые, растерянные.

— И что нам теперь делать?

Я не знал ответа.

Я знал только, что не могу больше сидеть напротив неё.

Я поднялся.

Она поднялась следом.

Мы стояли в её маленькой кухне, и между нами не было трёх с половиной метров бетона и гипсокартона. Между нами был только воздух, пахнущий жасмином и слезами.

— Я не знаю, что нам делать, — сказал я. — Я знаю только, что не хочу уходить.

Она сделала шаг ко мне.

Я сделал шаг к ней.

Я не помню, кто из нас двинулся первым.

Помню только её лицо — близко, очень близко. Мокрые ресницы. Дрожащие губы. И глаза, в которых надежда и страх перемешались так тесно, что не разделить.

— Кайн, — прошептала она. — Если ты сейчас уйдёшь...

— Я не уйду.

Я поцеловал её.

Мягко.

Осторожно.

Так, как не делал никогда в своей жизни.

Её губы были солёными от слёз и сладкими от чая.

Она замерла на секунду — всего на секунду. А потом её руки легли мне на плечи, пальцы вцепились в куртку, и она ответила.

Я закрыл глаза.

И провалился.

В тепло.

В сладость.

В неё.

— Я боюсь, — прошептала она, отстранившись на миллиметр.

— Чего?

— Что это сон. Что я проснусь, а за стеной будет тихо, и ты не придёшь утром в кофейню.

Я провёл большим пальцем по её скуле, стирая мокрую дорожку.

— Я приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась.

Сквозь слёзы, всхлипы и дрожащие губы — улыбнулась.

И я понял, что только что совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

Или — единственное правильное решение.

Я не знал.

Я ничего не знал.

Кроме того, что держу в руках самое ценное, что когда-либо держал.

И что клан убьёт меня, если узнает.

И что мне плевать.

***

Я ушёл от неё в час ночи.

Она стояла в дверях, закутавшись в вязаный кардиган. Волосы распущены, падают на плечи.

— Спокойной ночи, Кайн.

— Спокойной ночи, Грейс.

Я вышел в коридор.

Дверь 908 закрылась.

Три с половиной метра до 907.

Я прислонился спиной к своей двери и сполз на пол.

В кармане вибрировал телефон.

Человек в сером: Ты был на задании?

Я смотрел на экран.

На неотвеченные сообщения. На пропущенные вызовы. На имя контакта, которое теперь казалось чужим.

Кайн: Нет.

Человек в сером: Где ты был?

Я закрыл глаза.

Передо мной — её улыбка. Её пальцы в моих волосах. Её шёпот: «Обещаешь?»

Кайн: По личному делу.

Я выключил звук.

Убрал телефон в карман.

За стеной было тихо.

Но я знал — она не спит.

Я тоже не спал.

Всю ночь я сидел на полу, сжимая в руках зонт в цветочек, который снова забыл ей вернуть.

Она не знает, кто я.

Она не знает, зачем я здесь.

Она не знает, что каждое обещание, которое я ей даю, — это предательство.

И всё, что я могу сделать, — это продолжать.

Потому что остановиться уже не могу.

Потому что если я остановлюсь — всё, ради чего я жил последние три месяца, рассыплется в прах.

Потому что я влюбляюсь в неё.

Я, охотник на ведьм, влюбившийся девушку, которую должен убить.

Я влюбляюсь в Грейс.

И я ничего ей не скажу.

Ни сегодня.

Ни завтра.

Никогда.

Потому что если она узнает, кто я на самом деле, — она перестанет на меня смотреть. Перестанет улыбаться. Перестанет варить мне американо с двумя ложками сахара.

И я не вынесу этого.

Я лучше буду лгать.

Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту, проведённую рядом с ней.

Буду лгать, пока могу.

Пока Игней не сожрёт меня.

Пока клан не пришлёт кого-то другого.

Пока правда не догонит меня и не воткнёт нож между лопаток.

Я буду лгать.

Потому что только так я могу быть рядом с ней.

А быть рядом — единственное, чего я сейчас хочу.

***

Утром я пришёл в кофейню.

Она улыбнулась, увидев меня.

— Американо?

— С двумя ложками сахара.

— Запомнила.

Я сел за свой столик.

Она варила кофе, и я смотрел, как движутся её руки.

Серебряный браслет на запястье.

Тонкие пальцы.

Улыбка, которую она прячет за чашкой.

Она поставила передо мной кофе.

— Сегодня хороший день, — сказала она.

— Почему?

— Не знаю. — Она пожала плечом. — Просто чувствую.

Я взял чашку.

Кофе был сладким.

— Да, — сказал я. — Хороший день.

Она ушла за стойку.

Я смотрел в окно на серый, равнодушный Игней.

И лгал.

Себе.

Ей.

Всем.

Что всё будет хорошо.

Что я найду выход.

Что правда не убьёт нас обоих.

Я лгал.

И продолжал пить сладкий кофе.

Глава 10

Глава 9. Кайн.

Человек в сером ждал в машине у порта.

Я узнал её за три квартала — старый «Форд» цвета мокрого асфальта, помятый бампер, тонировка глубже разрешённой. Он сидел за рулём, опустив стекло ровно на два пальца, и дымил сигаретой в щель.

Я остановился в пяти метрах. Не подошёл.

Он не обернулся.

— Садись, — сказал он в пространство перед собой.

— Я постою.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока. Он докурил, бросил окурок в лужу — тот зашипел и погас.

— Три дня, Кайн. — Голос спокойный, без эмоций. От этого страшнее. — Три дня ты не отвечаешь на запросы. Игнорируешь вызовы. Шлёшь отписки, от которых у Астории седеют волосы.

Я молчал.

— Она думает, ты провалился. Что ведьма тебя выследила и уже точит нож. — Он повернул голову. В щели между козырьком кепки и тенью блеснул глаз — светлый, почти бесцветный. — А ты, я смотрю, жив-здоров. Даже царапин свежих нет.

— Я работаю.

— Работаешь. — Он не спрашивал. Констатировал. — И как успехи? Где пленные? Координаты укрытия? Слабости объекта?

Я сжал челюсть.

— Порт. Склад 17-В. Электронный замок, система охраны — стандартная, вскрывается за пять минут. Внутри — магический фон, источник не определён. Предположительно — ритуальная комната или место содержания.

Он слушал, не перебивая.

— Объект демонстрирует доверие. Регулярные контакты, неформальное общение, допуск в личное пространство. За последние три дня — два визита в квартиру, один совместный приём пищи. Эмоциональная привязанность — в стадии формирования.

— В стадии формирования, — повторил он медленно. — Это такой профессиональный термин?

Я промолчал.

Он вышел из машины.

Теперь мы стояли друг напротив друга — два силуэта на пустынном портовом асфальте. Чайки орали где-то над ржавыми контейнерами, ветер трепал полы его серой ветровки.

— Я не буду спрашивать, что ты на самом деле делал эти три дня, — сказал он. — Не буду напоминать о долге, чести клана, клятвах, которые ты давал. Ты не мальчик. Всё знаешь сам.

Он сделал шаг ко мне.

— Я спрошу другое.

Я смотрел в его почти бесцветные глаза.

— Ты сможешь? — спросил он тихо. — Когда придёт время. Когда она посмотрит на тебя этими своими серыми глазами и спросит — зачем. Ты сможешь сделать то, ради чего приехал?

Ветер донёс запах его сигарет — дешёвые, крепкие, с ноткой горелой пластмассы.

— Если не сможешь, — продолжил он, — скажи сейчас. Я вызову другого. Райна. Изабелу. Кого угодно. Ты уедешь, заляжешь на дно, через год никто не вспомнит, что Кайн А’девиль провалил первое самостоятельное задание. — Он помолчал. — Но она останется здесь. И другие придут за ней.

Я слышал каждое слово.

Чётко, ясно, будто он вбивал их в мою грудь по одному, ржавыми гвоздями.

— Ты ведь понимаешь, — добавил он почти мягко, — что обратной дороги нет. Сейчас ты с ней — сосед, посетитель, кто угодно. Но когда клан отдаст приказ — ты станешь тем, кто перережет ей горло. Или тем, кто ляжет рядом с ней. Третьего не дано.

Я вспомнил её пальцы на своей куртке. Её шёпот: «Обещаешь?».

— Я понимаю, — сказал я.

— И?

— Мне нужно ещё время.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что чайки улетели, ветер стих и тишина между нами стала плотной, как бетон.

— Время, — повторил он. — Для чего?

— Чтобы узнать, где пленные.

— Врёшь.

Я не ответил.

— Ты знаешь, где пленные. Склад 17-В. Замок, охрана, магический фон. — Он склонил голову. — Ты не идёшь туда, потому что боишься.

Ярость плеснула в горле горячей медью.

— Я не боюсь.

— Боишься. — Он не повышал голоса. — Не за себя. За неё. Ты боишься, что если найдёшь пленных — задание войдёт в финальную стадию. Что клан прикажет нейтрализовать цель. И тебе придётся выбирать.

Он попал.

Точно, безжалостно, в самое горло.

— Я дам тебе неделю, — сказал он. — Семь дней. За это время ты либо найдёшь способ вытащить «Вереск» без потерь среди гражданских, либо... — Он развёл руками. — Либо мы будем решать по-другому.

— Что значит — по-другому?

— Это значит, что клан устанет ждать. — Он сел в машину, захлопнул дверцу. — И тогда в Игней приедут другие. Не такие щепетильные. Которые не будут пить с ведьмочкой чай и провожать её до дома.

Двигатель зарычал, оживая.

— Неделя, Кайн. — Он смотрел на меня сквозь тонированное стекло. — Используй её с умом.

«Форд» тронулся с места, обдавая меня грязной водой из лужи.

Я стоял на пустом асфальте и смотрел, как красные огни тают в серой портовой дымке.

Неделя.

Семь дней, чтобы найти выход там, где его нет.

Семь дней, чтобы выбрать — кого предать.

Или чтобы придумать третий вариант.

Такой, в котором мы оба останемся живы.

Я достал телефон.

Грейс: Ты сегодня придёшь в кофейню?

Сообщение пришло три минуты назад.

Я смотрел на экран.

На её имя, светящееся белым.

На её слова, в которых — улыбка, которую я уже видел сегодня утром.

Кайн: Приду. Через час.

Грейс: Я сварю американо.

Грейс: С двумя ложками сахара.

Я убрал телефон.

Чайки вернулись на крыши контейнеров, ветер снова задувал за воротник.

Я пошёл к остановке.

Неделя.

Семь дней, чтобы придумать, как спасти двадцать пять охотников, которых я никогда не видел.

И одну ведьму, без которой я видимо больше не представляю своей жизни.

***

Я опоздал на сорок минут.

Она сидела за столиком у окна — там, где обычно сидел я. Книга раскрыта на коленях, но взгляд — не в страницы. Взгляд — на дверь.

Когда я вошёл, она улыбнулась.

Не упрекнула. Не спросила — где был. Просто встала, ушла за стойку и через минуту поставила передо мной чашку.

— Американо, — сказала она. — Две ложки сахара.

— Ты не пила кофе.

— Ждала тебя.

Я взял чашку. Пальцы грелись о горячий фарфор.

— Я задержался, — сказал я. — Встреча была.

— Важная?

— Рабочая.

Она кивнула.

— Ты говорил, у тебя временная работа.

— Да.

— Сейчас между проектами.

— Да.

Она посмотрела на меня.

В её серых глазах с золотыми крапинками не было вопроса. Только принятие. Только тихое, спокойное знание, что я говорю не всё.

— Ты придёшь сегодня в студию? — спросила она.

— Проводить?

— Нет. — Она помедлила. — Посмотреть. Я хочу, чтобы ты увидел, как я танцую.

Я замер с чашкой у губ.

— Ты никогда не приглашала зрителей.

— Ты — не зритель. — Она поправила выбившуюся прядь. — Ты — Кайн.

Она сказала это так, будто это всё объясняло.

Может, и объясняло.

— Я приду, — сказал я. — Во сколько?

— В семь.

— Буду.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую я никогда не мог вызвать у других, и которую она дарила мне просто так, без причины.

— Я буду ждать, — сказала она.

Я пил кофе.

Сладкий. Горячий.

И считал дни.

Осталось шесть.

Глава 11

Глава 10. Грейс.

Он пришел ровно в семь.

Я видела из окна второго этажа, как он остановился у входа, поднял голову и посмотрел на светящиеся окна студии. Даже с такого расстояния я различала его силуэт — прямую спину, руки в карманах куртки, темные волосы, тронутые влагой.

Весь день моросило.

Я отошла от окна, одернула топ. В зеркальной стене отражалась девушка, которую я почти не узнавала. Волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выпущены — падают на скулы, касаются ключиц. Топ цвета слоновой кости, широкая юбка, босые ноги. За час до его прихода я передумала три раза, перемерила четыре комплекта и в итоге вернулась к первому.

Это просто танец, сказала я себе.

Просто движение.

Просто музыка.

Ничего особенного.

В дверь постучали.

— Войди, — мой голос дрогнул.

Он вошел. Остановился у входа, не решаясь ступить на полированный пол. В руках — мой зонт в цветочек.

— Ты опять забыла, — сказал он.

— Я знаю.

— В машине оставил.

— Я знаю.

Он положил зонт на скамейку у двери. Поднял глаза.

— Я не опоздал?

— Нет. Ты вовремя.

Мы смотрели друг на друга через весь зал. Тридцать шагов полированного дерева, зеркала, станки, тишина.

— Я никогда не видел, как ты танцуешь, — сказал он.

— Поэтому ты здесь.

Он кивнул.

— Садись, — я показала на скамью у зеркала. — Туда. Оттуда лучше видно.

Он сел. Положил руки на колени. Выпрямил спину. Весь — внимание, ожидание, напряжение.

Я подошла к планшету.

— Эта музыка, — сказала я, не оборачиваясь. — Я выбрала ее не сразу. Переслушала, наверное, сотню треков. Ничего не подходило. А потом нашла эту.

— О чем она?

— О том, — я коснулась экрана, — как трудно быть видимой. Когда всю жизнь тебя учили — прячься, молчи, не привлекай внимания. А потом однажды ты выходишь на сцену, и свет бьет в лицо, и нужно танцевать так, чтобы тебя увидели.

Пауза.

— По-настоящему увидели.

Я нажала «воспроизвести».

Первые ноты упали в тишину, как капли в воду. Тихие, прозрачные, почти невесомые. Виолончель и фортепиано — две нити, сплетающиеся в одну.

Я закрыла глаза.

И начала.

Этот танец родился не в студии.

Он родился в темноте, в бессонные ночи, когда прошлое подбиралось к горлу и душило. В минуты, когда я смотрела в зеркало и не узнавала себя. В тишине квартиры напротив, где за стеной жил мужчина, который пил американо без сахара и смотрел на меня так, будто я — не просто бариста, не просто соседка, не просто кто-то проходящий мимо.

Этот танец — о том, как долго я пряталась.

И о том, как он меня нашел.

Медленный поворот. Рука скользит вдоль тела, пальцы растопырены, ловят воздух. Я не смотрю в зеркало. Я смотрю в него.

Он сидит неподвижно, как каменное изваяние. Только глаза — живые, темные, следят за каждым моим движением.

Я теку.

Взмах руки — я рисую в воздухе круг. Шаг вперед, еще один. Юбка взлетает, открывая колени. Я падаю в партер — мягко, бесшумно, как лист, сорванный ветром.

Позвоночник выгибается дугой. Пальцы впиваются в полированное дерево, ищут опору.

Я всегда искала опору.

И находила — в книгах. В травах. В тишине библиотек, где никто не задает вопросов. В танце, где можно спрятаться за движением.

А теперь — в нем.

В том, как он смотрит.

В том, как он слушает.

В том, как он держит мой зонт в цветочек, будто это самое ценное, что у него есть.

Я поднимаюсь. Руки взлетают вверх, пальцы тянутся к потолку, к небу, к чему-то большему, чем этот зал, этот город, эта жизнь.

Музыка нарастает.

Я ускоряюсь.

Прыжок — и я в воздухе, на секунду замираю между небом и землей. В этом мгновении нет веса. Нет боли. Нет страха.

Есть только движение.

И он.

Я приземляюсь на обе ноги, мягко, как кошка. Колени пружинят, юбка опадает. Руки раскрыты в стороны — я принимаю мир таким, какой он есть.

Свою ложь.

Свои секреты.

Свою надежду.

Финал. Медленное вращение, замедление, почти остановка. Я сворачиваюсь в клубок, прячу лицо в коленях. Музыка стихает, растворяется в воздухе, оставляя после себя только тишину.

И его взгляд.

Я поднимаю голову.

Он сидит на скамье у зеркала, сжав руки в кулаки. Костяшки побелели. Челюсть стиснута так, что на скулах ходят желваки.

— Кайн? — мой голос звучит хрипло. — Ты...

Он поднимается. Медленно, будто каждое движение дается с трудом. Подходит ко мне. Останавливается в полуметре.

— Я никогда... — Голос у него чужой, низкий, с хрипотцой. — Я не умею говорить красиво. Не знаю слов для таких вещей.

Он смотрит на меня.

— Но то, что ты сейчас сделала... — Он замолкает, подбирая слова. — Это не просто танец. Это... ты вся. Без остатка. Без защиты.

Он проводит рукой по лицу, будто стирает что-то невидимое.

— Я думал, что знаю, что такое красота. — Голос его почти неслышен. — Оружие. Точеный клинок. Идеальный выстрел. Но это... это другое.

— Кайн...

— Это как смотреть на рассвет, — перебивает он. — Когда ты в лесу трое суток, не спишь, не ешь, только двигаешься. И вдруг выходишь на опушку, а там небо — оранжевое, розовое, живое. И ты забываешь, что устал. Что голоден. Что вообще существуешь.

Он смотрит на меня.

— Ты — мой рассвет, Грейс.

Я не могу дышать.

Слезы текут по щекам, но я даже не пытаюсь их вытереть.

— Это... — голос срывается. — Это танец, который я готовила на кастинг. Через три дня. Главная роль в мюзикле.

Он молчит, но я вижу, как меняется его лицо. В глазах — не просто восхищение. Что-то большее. Что-то, чему я боюсь дать имя.

— Если они тебя не возьмут, — говорит он наконец, — они идиоты.

Я смеюсь. Сквозь слезы, всхлипы и дрожащие губы — смеюсь.

— Ты не обязан так говорить.

— Я не говорю. — Он качает головой. — Я не умею говорить то, чего не чувствую.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

— Я хочу, чтобы ты получила эту роль, — говорит он. — Не потому, что это будет справедливо. А потому что ты рождена для этого. Для сцены. Для света. Для того, чтобы на тебя смотрели.

Пауза.

— По-настоящему смотрели.

Он берет мою руку. Медленно, осторожно, будто я — дикая птица, которая может улететь. Кладет мою ладонь на свою грудь — туда, где под тканью толстовки ровно, сильно бьется сердце.

— Ты спрашивала, почему я прихожу каждый день, — говорит он. — Почему жду у студии. Почему смотрю на твое окно.

Он сжимает мои пальцы.

— Потому что ты — единственное, что я вижу, когда открываю глаза. И единственное, о чем могу думать, когда закрываю.

Я чувствую его сердцебиение сквозь ладонь.

Или это мое собственное — так громко, что заглушает тишину.

— Кайн...

— Ты получишь эту роль, — говорит он. — Я знаю это так же точно, как знаю, что завтра взойдет солнце. Даже в Игнее. Даже сквозь тучи.

Он отпускает мою руку.

Отступает на шаг.

— Ты рождена быть видимой, Грейс.

Я стою посреди пустого зала, в своей широкой юбке и босых ногах, и чувствую, как внутри меня что-то меняется. Сдвигается. Перестраивается.

Я всегда боялась света.

Боялась, что меня увидят. Разглядят. Распознают ту, кем я была, ту, от кого я бежала.

Но сейчас, глядя в его серые глаза, я понимаю: он видит меня.

Не ту, прошлую.

Не ту, фальшивую.

Меня.

И не отворачивается.

— Я буду в первом ряду, — говорит он. — На кастинге.

— Там только члены комиссии.

— Значит, буду стоять у двери.

— Это запрещено.

— Значит, буду ждать на улице. — Он почти улыбается. — Я умею ждать.

Я смотрю на него.

На его руки, покрытые шрамами.

На его глаза, в которых плещется целый океан того, что он не умеет выразить словами.

— Ты не обязан, — шепчу я.

— Я знаю.

— Это просто кастинг.

— Это не просто кастинг. — Он качает головой. — Это твоя мечта. А я не пропускаю мечты.

Я делаю шаг к нему.

Он — ко мне.

Мы стоим посередине зала, окруженные зеркалами, в которых множится наше отражение. Две фигуры — одна в черном, одна в белом, — и между ними уже нет расстояния.

— Если я пройду, — говорю я, — ты придешь на премьеру?

— Каждый вечер.

— Это нечестно. Билеты дорогие.

— Я найду способ.

Я улыбаюсь.

— Ты всегда находишь способ.

— Да, — говорит он тихо. — Когда мне действительно нужно.

Мы не целуемся.

Не обнимаемся.

Просто стоим рядом — так близко, что я слышу его дыхание. Чувствую запах полыни и стали.

И впервые за долгое время я не чувствую страха.

— Кайн.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что увидел.

Он молчит долго. Так долго, что я слышу, как за окном ветер гонит по асфальту сухие листья. Как где-то в здании гудит вентиляция. Как мое сердце бьется в унисон с его.

— Спасибо тебе, — говорит он наконец. — За то, что позволила.

Я не знаю, что он имеет в виду.

Позволила смотреть? Позволила быть рядом? Позволила любить себя?

Я не спрашиваю.

Просто стою.

И чувствую, как внутри меня расцветает что-то новое.

Что-то, чему я не смела дать имя все эти годы.

Надежда.

***

Он проводил меня до дома.

Мы шли молча, плечом к плечу. Я несла балетки в одной руке, зонт — в другой. Он не предложил помочь. Знал, что я откажусь.

У подъезда он остановился.

— Чай? — спросила я.

— Нет. — Он помедлил. — Мне нужно кое-что сделать. Сегодня.

Я не спросила — что.

По его лицу поняла: не расскажет.

— Завтра придешь в кофейню? — спросила я.

— Да.

— Американо?

— С двумя ложками сахара.

Я кивнула.

— Кастинг послезавтра.

— Я помню.

— Будешь ждать у двери?

— Буду.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

— Иди, — сказала я. — Делай то, что тебе нужно.

— Грейс.

— М?

— Я вернусь.

— Я знаю.

Он развернулся и пошел прочь.

Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растаял в серой игнейской мгле.

Потом поднялась на девятый этаж.

Замок щелкнул, впуская меня в темноту.

Я не стала включать свет.

Просто подошла к окну и посмотрела на дверь 907.

Закрыта.

Тихо.

Но я знала: завтра утром он выйдет из нее ровно в семь десять. Сядет в лифт. Спустится в холл. Пройдет два светофора и одну арку.

И войдет в кофейню.

А я налью ему американо и положу две ложки сахара.

И он улыбнется — уголками губ, одними мышцами.

И скажет: «Хороший день».

И это будет правда.

Потому что он рядом.

И пока он рядом — даже серое небо Игнея кажется мне почти голубым.

***

Я стояла у окна и смотрела, как зажигаются огни.

Думала о танце.

О музыке.

О его глазах, когда он сказал: «Ты — мой рассвет».

Я никогда не верила в судьбу.

В предназначение.

В то, что одни люди рождены для других.

Но сейчас, глядя на темный прямоугольник двери 907, я почти верила.

Почти.

Завтра — кофейня, американо, две ложки сахара.

Послезавтра — кастинг, комиссия, свет софитов.

А сегодня — только тишина и ожидание.

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, пусть у него все будет хорошо.

Я не знала, к кому обращаюсь.

К богам, в которых не верила.

К городу, который не слышит.

К нему, который уже ушел.

Но я шептала.

Снова и снова.

Глава 12

Глава 11. Кайн.

Порт встретил меня тишиной и запахом гнилой воды.

Я припарковал машину за два квартала, дальше пошел пешком. Ночь была безлунная, тяжелая, тучи набрякли влагой и висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой.

Склад 17-В я нашел без труда.

Ржавые контейнеры, разбитый бетон, чайки, спящие на крышах. Электронный замок мигал красным диодом — стандартная модель, вскрывается за пять минут.

У меня ушло три.

Внутри пахло плесенью, машинным маслом и еще чем-то — сладковатым, приторным, от чего сводило зубы. Магический фон давил на затылок тяжелой, вязкой волной.

Я достал нож.

Прошел вдоль стены, держась тени. Стеллажи с ящиками, брошенная техника, груды ветоши в углах. Ни звука. Ни движения.

Только этот запах.

И тишина.

Я нашел их в дальнем отсеке, запертом на тяжелую металлическую дверь. Семь человек. Мужчины и женщины в рваной, грязной одежде. Живые — я слышал дыхание, редкие стоны, шорох цепей.

Дверь была не заперта.

Я толкнул ее плечом.

Внутри горел тусклый свет — единственная лампа под потолком, облепленная мертвыми мухами. Люди сидели на бетонном полу, прикованные к стенам. Кто-то спал, кто-то смотрел в пустоту. Все — худые, бледные, с темными кругами под глазами.

— Кто здесь? — Голос женщины, сидевшей ближе всех к двери, был хриплым, сломанным.

— Свои, — ответил я. — Из клана.

Она долго смотрела на меня. Потом по ее лицу потекли слезы.

— Мы думали... — Она всхлипнула. — Мы думали, нас бросили.

— Не бросили.

Я опустился на корточки, осмотрел замки. Старые, механические. Взламываются за минуту.

— Сколько вас всего?

— Двадцать пять. — Она обвела рукой помещение. — Здесь семеро. Остальные... в других отсеках. — Она запнулась. — Она разделила нас. Сказала, так легче кормить.

— Она.

— Ведьма. — Женщина вздрогнула. — Мы не знаем, как она выглядит. Она всегда в маске.

Я замер.

— В маске?

— Да. — Женщина облизала пересохшие губы. — Плотная ткань, закрывает лицо до самых глаз. Только голос слышно. Тихий такой, спокойный. И косы... длинные, темные косы. Мы их запомнили. Они всегда видны из-под капюшона.

Я сжал пальцы в кулак. Костяшки хрустнули.

— Что она делала? — спросил я. Голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. — Когда приходила?

— Ничего. — Женщина покачала головой. — Просто стояла. Смотрела. Будто... ждала чего-то. Или кого-то.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Она не пытала нас, — сказала она тихо. — Не допрашивала. Мы даже не знаем, зачем мы ей. Просто... держит здесь. Иногда приносит еду. Иногда воду. Но никогда не подходит близко. Всегда на расстоянии.

— А те, кто приносят еду? Они тоже в масках?

— Нет. — Женщина покачала головой. — Те без масок. Обычные люди. Мы не видели их лиц — они всегда в капюшонах, свет бьет со спины. Но масок нет. Только она — в маске.

Я кивнул. Поднялся.

— Я вернусь, — сказал я. — Через пару дней. С подмогой.

— Ты не бросишь нас? — В ее голосе — отчаяние, надежда, страх.

— Не брошу.

Я вышел из склада, запомнив расположение замков, количество охраны, пути отхода. Надо будет передать координаты Астории. Пусть готовят операцию.

Но когда я сел в машину и закрыл глаза — передо мной стояла не карта порта и не лица пленных.

Передо мной стояла Грейс.

Косы. Длинные, темные косы. Они всегда видны.

Маска.

Она скрывает лицо.

Почему?

Женщина в маске, которая приходит к пленным, смотрит на них молча и уходит.

Грейс, которая читает «Ведьмовские практики» в студии и варит мне американо по утрам.

Одно лицо? Разные?

Я не знал.

Я ничего не знал.

Я завел двигатель.

Игней встретил меня холодным предрассветным туманом. Я припарковался у дома, поднялся на девятый этаж. Коридор — пустой, тихий.

Дверь 908 закрыта.

Я смотрел на нее долго. Очень долго.

Потом зашел в 907, запер замок и сел на пол у двери.

Неделя, сказал человек в сером.

Пять дней осталось.

Я должен был радоваться — я нашел пленных. Задание почти выполнено.

Но вместо радости — только тяжесть, свинцом разлившаяся по венам.

Она приходила к ним.

В маске.

Смотрела.

Молчала.

Ждала.

Грейс.

Не Грейс.

Я не знал.

Закрыл глаза.

В голове — голос Грейс: «Ты придешь завтра в кофейню?»

Я не знал ответа.

Я не знал, кем проснусь завтра утром.

Охотником, который наконец нашел цель.

Или мужчиной, который влюблен в женщину, чье лицо он никогда не видел под маской.

***

Утром я пришел в кофейню.

Она улыбнулась, увидев меня.

— Американо?

— С двумя ложками сахара.

Я сел за свой столик.

Она варила кофе.

Я смотрел на ее руки.

Тонкие пальцы. Серебряный браслет на запястье.

Длинные косы, перекинутые через плечо.

Эти руки держали нож?

Эти руки приковывали людей к стенам в темном, вонючем складе?

Эти косы видели пленные, когда она приходила к ним в маске?

Она поставила передо мной чашку.

— Ты сегодня бледный, — сказала она. — Плохо спал?

— Работа.

— Все еще между проектами?

— Да.

Она посмотрела на меня. В серых глазах — тревога, которую она пытается скрыть.

— Кайн, — сказала она тихо. — Ты знаешь, что можешь мне рассказать. Все, что угодно.

Я сжал чашку так, что фарфор жалобно скрипнул.

— Знаю.

— Тогда почему молчишь?

Потому что если я скажу — ты перестанешь на меня смотреть.

Потому что если я скажу — между нами встанут двадцать пять человек и маска.

Потому что если я скажу — правда убьет то хрупкое, что мы построили.

— Потому что еще не время, — ответил я.

Она кивнула.

Не спросила — когда.

Просто приняла.

Как всегда.

— Ты помнишь, — сказала она, — завтра кастинг.

— Помню.

— Ты придешь?

— Я же сказал. Буду ждать у двери.

Она улыбнулась.

— Я боюсь, — призналась она шепотом. — Очень боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что комиссия посмотрит на меня и скажет — нет. Что я недостаточно хороша.

— Ты достаточно хороша, — сказал я. — Ты больше, чем достаточно.

Она смотрела на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как ты танцуешь, — ответил я. — Этого достаточно.

Щеки ее порозовели.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Она ушла за стойку.

Я пил кофе.

Сладкий.

Горячий.

И думал о том, что через пять дней мне придется выбирать.

Она — или они.

Правда — или ложь.

Долг — или сердце.

И еще — знать наверняка.

Кто она на самом деле.

Я не знал, какой выбор сделаю.

Я знал только, что любой выбор разорвет меня на части.

***

Вечером я поехал в порт.

Не на склад. В другое место.

В старую верфь, где не было фонарей, не было охраны, не было ничего, кроме ржавых кранов и черной, маслянистой воды.

Я стоял на пирсе и смотрел в темноту.

В кармане завибрировал телефон.

Астория: Координаты получены. Готовим операцию. Ориентировочно — через три дня.

Я смотрел на экран.

Три дня.

Астория: Что с объектом? Сохраняется угроза?

Я набрал ответ.

Стер.

Набрал снова.

Стер.

В темноте плескалась вода.

Где-то далеко крикнула чайка.

Кайн: Я должен знать точно. Она всегда была в маске?

Ответ пришел через минуту.

Астория: Все свидетельства указывают на это. Никто из выживших не видел ее лица. Только косы. Только голос. Только фигуру.

Кайн: Понял.

Астория: Кайн. Ты нашел ее? Ту, из кофейни?

Долгая пауза.

Я смотрел на черную воду.

Кайн: Я не знаю.

Астория: Что значит — не знаешь?

Кайн: Это значит, что у меня нет доказательств. Только книги по травологии. Только тихая квартира. Только танцы в пустом зале.

Астория: И двадцать пять человек в порту, которых держит женщина в маске с длинными косами.

Я закрыл глаза.

Кайн: Я знаю.

Астория: Три дня, Кайн. Потом клан примет решение.

Экран погас.

Я убрал телефон.

Вода плескалась о сваи.

— Три дня, — сказал я в темноту.

Никто не ответил.

***

Я вернулся домой в полночь.

Коридор был пуст. Дверь 908 — закрыта. Тонкая полоска света под ней — она не спала.

Я стоял и смотрел на эту полоску.

Потом подошел. Поднял руку.

Постучал.

Тишина. Шаги. Щелчок замка.

Она открыла дверь — в вязаном кардигане поверх пижамы, с распущенными волосами. Глаза сонные, встревоженные.

— Кайн? Что-то случилось?

— Можно войти?

Она отступила, пропуская.

В ее квартире пахло жасмином и книгами. Я прошел на кухню, сел на табурет. Она села напротив, поджав ноги, и смотрела на меня выжидающе.

— Ты не спала, — сказал я.

— Читала.

— Что?

— Стихи. — Она кивнула на книгу, лежащую на столике. — Северная поэзия.

Я молчал.

Она ждала.

— Грейс, — сказал я. — Зачем ты переехала в Игней?

Она моргнула. Вопрос застал ее врасплох.

— Я говорила. Нужно было начать заново.

— От чего ты убегала?

Пауза. Длинная, тягучая.

— От прошлого, — ответила она тихо. — От того, кем я была.

— Кем ты была?

Она смотрела на меня. В серых глазах — боль, которую она пыталась спрятать.

— Я не могу... — Она замолчала, сжала пальцы в кулак. — Не сейчас. Пожалуйста.

Я кивнул.

— Хорошо. — Я поднялся. — Прости, что разбудил.

— Кайн.

Я остановился.

— Ты придешь завтра на кастинг? — спросила она.

— Приду.

— Правда?

— Правда.

Она улыбнулась — устало, но искренне.

— Тогда все будет хорошо.

Я смотрел на нее.

На ее распущенные волосы, падающие на плечи.

На ее руки, сложенные на коленях.

На серебряный браслет, обвивающий запястье.

— Да, — сказал я. — Все будет хорошо.

Я вышел в коридор.

Дверь 908 закрылась за моей спиной.

Три с половиной метра до 907.

Я прислонился лбом к холодному дереву.

Маска.

Косы.

Двадцать пять человек.

И она — которая смотрит на меня с улыбкой и говорит: «Тогда все будет хорошо».

Я не знал, кто она.

Я не знал, кто я.

Я знал только, что завтра буду ждать у двери театра.

Потому что обещал.

И потому что другого выбора у меня не было.

Глава 13

Глава 12. Грейс.

Я проснулась в пять утра.

Не от будильника. Не от света — за окном все так же висела серая муть. От того, что внутри, под ребрами, билась птица. Громко, отчаянно, крыльями о клетку.

Сегодня.

Я села в кровати, обхватила колени руками. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали — мелко, противно, как перед первым в жизни экзаменом, который я провалила.

Перепутала дозировки.

Фармакология, второй курс.

Горький стыд и слезы в туалете.

Я зажмурилась, прогоняя воспоминание.

Сегодня — не экзамен.

Сегодня — кастинг.

Я встала, налила воды. Пить не хотелось. Просто нужно было занять руки.

В семь десять он выйдет из квартиры. Сядет в лифт. Спустится в холл. Пройдет два светофора и одну арку.

И будет ждать у двери театра.

Я знала это так же точно, как знала, что завтра снова утро.

Потому что он обещал.

А он не нарушает обещаний.

Я открыла шкаф.

Топ, который я выбрала для кастинга, висел на отдельной вешалке. Цвета слоновой кости, простого кроя — ничего лишнего, ничего, что отвлекало бы от движения. Я купила его месяц назад, в маленьком магазинчике у вокзала, и все это время не решалась надеть.

Сегодня — решусь.

Я достала топ, провела пальцами по ткани. Мягкая, дышащая. Хорошо тянется.

— Ты справишься, — сказала я вслух.

Голос прозвучал глухо, неубедительно.

Я сжала ткань в кулаке.

— Ты должна справиться.

***

В кофейню я пришла за час до открытия.

Лиам еще не приехал. Я включила свет, проверила кофемашину, достала свежие круассаны из холодильника. Руки двигались на автомате — привычные, успокаивающие движения.

Кофе. Пирожные. Салфетки в держателе, уголок к уголку.

В семь тридцать звякнул колокольчик.

Я подняла голову.

Он стоял в дверях.

Та же куртка. Та же сумка через плечо. Под глазами — тени, глубже, чем вчера. Он не спал. Я знала это сразу, по тому, как слишком ровно держал спину, как слишком медленно моргал.

— Ты рано, — сказала я.

— Ты тоже.

— Я всегда прихожу рано.

— Я знаю.

Он подошел к стойке. Не сел за свой столик. Встал напротив меня, разделенный только сорока сантиметрами лакированного дерева.

— Американо? — спросила я.

— Нет.

Я замерла.

— Нет?

— Сегодня не хочу кофе. — Он помедлил. — Сегодня я просто хочу сказать тебе кое-что.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

— Ты будешь лучшей, — сказал он. — Не потому, что я так хочу. Не потому, что я в тебя верю. А потому что это правда.

Он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом.

— Я видел много талантливых людей. Бойцов, стратегов, охотников. Людей, которые умели делать невероятные вещи. Но никто из них не вкладывал в свое дело столько себя, сколько ты вкладываешь в танец.

Он сглотнул.

— Ты отдаешься движению без остатка. Без страха. Без сожаления. Это не умение. Это дар. И ты заслуживаешь, чтобы его увидели.

Я не могла дышать.

— Кайн...

— Я не умею говорить красиво, — перебил он. — Ты знаешь. Но это — не красивости. Это правда.

Он положил руки на стойку. Пальцы — в миллиметре от моих.

— Ты спросила вчера, от чего я убегаю. — Голос его стал тише. — Я не ответил. Не мог. Но сегодня...

Он замолчал.

Я ждала.

— Я убегаю от себя, — сказал он. — От того, кем меня сделали. От того, что я должен делать. И иногда мне кажется, что я уже так долго бегу, что разучился стоять на месте.

Он поднял глаза.

— Но с тобой... с тобой я могу просто быть. Не бежать. Не прятаться. Просто быть.

Воздух между нами стал плотным, как вода.

— Поэтому я знаю, что ты справишься, — сказал он. — Потому что ты уже научила меня стоять на месте. А это сложнее, чем любой танец.

Я моргнула, и слеза скатилась по щеке.

— Ты не должен был... — голос сорвался. — Ты не должен был так много говорить ради меня.

— Должен, — ответил он. — Потому что ты — единственная, ради кого я хочу говорить.

Я вытерла слезу тыльной стороной ладони.

— Ты пойдешь со мной? — спросила я. — К театру?

— Я же сказал. Буду ждать у двери.

— Нет. — Я покачала головой. — Не у двери. Внутри. Со мной.

Он замер.

— Но комиссия...

— Я договорилась. — Я почти улыбнулась. — Вчера вечером позвонила координатору. Сказала, что мне нужно присутствие близкого человека. Что без него я не смогу танцевать.

— И она согласилась?

— Она сказала, что у кастинга нет правил против моральной поддержки. Главное — не мешать.

Он смотрел на меня.

В его глазах — то, чему я не могла дать имя. Но я чувствовала это кожей, кончиками пальцев, каждой клеткой тела.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.

Я кивнула.

— Тогда... Американо?

— С двумя ложками сахара.

Я отвернулась к кофемашине, чтобы он не видел, как дрожат губы.

— Ты сегодня сладкий, — сказала я, ставя чашку под носик.

— Это ты меня таким сделала.

Я сварила кофе. Поставила перед ним.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Он взял чашку. Сделал глоток.

— Хороший день, — сказал он.

— Да, — ответила я. — Хороший.

***

Кастинг начинался в одиннадцать.

Мы вышли из дома в десять. Он — в своей обычной куртке, я — в плаще, под которым скрывался топ цвета слоновой кости и широкая юбка. Балетки в сумке. Волосы собраны в аккуратный пучок.

Он посмотрел на меня у лифта.

— Ты волнуешься.

— Да.

— Я тоже.

Я подняла брови.

— Ты? Волнуешься?

— За тебя, — ответил он просто.

Лифт поехал вниз.

Мы шли через город. Два светофора, одна арка, десять минут. Он не раскрывал зонт — дождь кончился еще ночью, оставив после себя мокрый асфальт и чистое, вымытое небо.

— Смотри, — сказала я, показывая вверх.

Он поднял голову.

В просвете между тучами — узкая полоска голубого.

— Солнце, — сказал он.

— В Игнее.

— Бывает.

Я улыбнулась.

— Это знак.

— Чего?

— Что сегодня все получится.

Он посмотрел на меня. В серых глазах — тепло, которого я раньше не видела.

— Получится, — сказал он.

Театр встретил нас высокими колоннами и запахом старого дерева.

Я останавливалась здесь сотни раз. Проходила мимо по делам, в дождь и снег, не поднимая головы. Мечтала войти внутрь не как зритель — как участница.

Сегодня я войду.

В холле было многолюдно. Девушки в обтягивающих трико, юноши в балетках, хореографы с планшетами. Все кружились в этом водовороте нервной энергии, и я вдруг остро почувствовала себя маленькой и чужой.

— Грейс.

Голос Кайна разрезал шум.

Я обернулась.

— Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду.

Я кивнула.

Вдох.

Выдох.

— Ваша фамилия? — девушка с планшетом возникла передо мной.

— Астерио. Грейс Астерио.

— Четырнадцатая. Проходите в двадцать третью гримерку, через двадцать минут выход на сцену.

— Спасибо.

Я повернулась к Кайну.

— Двадцать минут.

— Я подожду.

— Здесь?

— Здесь.

Я смотрела на него.

— Если я не пройду...

— Ты пройдешь.

— Но если...

— Грейс. — Он взял мои руки в свои. — Ты пройдешь. Не потому что я так хочу. А потому что ты — лучшая.

Его пальцы — холодные, твердые — сжимали мои ладони.

— Иди, — сказал он. — Танцуй.

Я пошла.

***

Гримерка пахла пылью и чужими духами.

Я села перед зеркалом, достала балетки. Пальцы привычно завязали шнурки. Пучок — туже, чтобы не рассыпался в пируэтах. Топ — ни одной складки.

В зеркале — девушка с бледным лицом и огромными глазами.

— Ты справишься, — сказала я ей.

Она не ответила.

— Грейс Астерио? — голос из коридора. — Ваш выход через пять минут.

Я встала.

Юбка качнулась, балетки бесшумно ступили на кафель.

Коридор. Кулисы. Темнота.

Я стояла за тяжелым бархатным занавесом и слышала, как зал дышит. Там, в темноте, сидели люди, от которых зависело все. Члены комиссии. Художественный руководитель. Главный хореограф.

И он.

Кайн.

Я не видела его, но знала: он здесь. Сидит в последнем ряду, сжав руки в кулаки. Смотрит на пустую сцену и ждет.

— Четырнадцатая, — объявил голос из динамиков. — Грейс Астерио.

Свет ударил в лицо.

Я вышла.

Зал исчез.

Осталась только музыка, которая ждала меня в наушниках. Только движение, которое рождалось где-то в глубине позвоночника. Только он — его взгляд, его вера, его тихое «ты справишься».

Я закрыла глаза.

И начала.

***

Я не помню, как закончился танец.

Помню только тишину — такую густую, что можно резать ножом. Свое дыхание — рваное, громкое в этой абсолютной пустоте. Свет софитов, слепящий глаза.

Потом — хлопок.

Один.

Второй.

Третий.

Аплодисменты.

Я открыла глаза.

Комиссия аплодировала. Художественный руководитель — женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, — смотрела на меня так, будто видела впервые.

— Благодарим, Грейс, — сказал голос из динамиков. — Результаты объявим в течение часа.

Я кивнула.

Развернулась.

И пошла за кулисы.

Ноги подкосились у самого выхода.

— Осторожно!

Чьи-то руки подхватили меня, не дали упасть.

— Ты как?

Я подняла голову.

Кайн.

— Ты... — голос не слушался. — Ты не должен был...

— Я не удержался, — сказал он. — Прости.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

— Ты видела их лица? — спросил он.

Я покачала головой.

— Свет слепил.

— Они аплодировали стоя.

— Что?

— Все четверо. Встали, когда ты закончила. — Его голос дрогнул. — Я никогда не видел, чтобы комиссия аплодировала стоя.

Я не могла дышать.

— Это... это хороший знак?

— Это не знак. — Он сжал мои плечи. — Это приговор. Ты их убила, Грейс.

Я рассмеялась.

Сквозь слезы, всхлипы и дрожь в коленях — рассмеялась.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не убийца.

Он замер.

Всего на секунду.

Но я заметила.

— Кайн? — я нахмурилась. — Ты чего?

— Ничего. — Он отпустил мои плечи. — Просто... неудачное слово.

Я смотрела на него.

В его глазах — что-то, чему я не могла найти объяснения.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Да. — Он отвел взгляд. — Просто устал.

— Из-за меня?

— Из-за работы.

Я хотела спросить — какой работы? Какой проект не дает тебе спать уже третью ночь? Почему ты смотришь на меня так, будто боишься, что я исчезну?

Но не спросила.

Потому что в этот момент в коридоре появилась девушка с планшетом.

— Грейс Астерио? — Она улыбалась. — Поздравляю. Вы прошли.

***

Мы вышли из театра в полдень.

Солнце все еще пробивалось сквозь тучи — узкие лучи, разрезающие серый игнейский воздух на ломтики света.

— Главная роль, — сказала я. — В мюзикле. Я не верю.

— Верь, — ответил Кайн.

— Это сон.

— Нет.

Я остановилась посреди улицы.

— Ущипни меня.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Ущипни. Я должна проснуться.

Он молчал секунду. Потом поднял руку — и осторожно, кончиками пальцев, коснулся моей щеки.

— Не спит, — сказал он тихо.

Я смотрела в его серые глаза.

— Значит, это правда.

— Правда.

— Я получила роль.

— Да.

— Главную роль.

— Да.

Я улыбнулась — широко, открыто, во все тридцать два зуба.

— Ты был прав. Это лучший день в моей жизни.

Он смотрел на меня.

— Нет, — сказал он. — Это только начало.

Глава 14

Глава 13. Кайн.

Вечером мы сидели на ее кухне.

Я пил чай. Она — тоже. Между нами на столе лежало письмо-подтверждение из театра, которое она перечитала раз десять.

— Ты будешь приходить на репетиции? — спросила она.

— Если пустят.

— Я скажу, что ты мой ассистент.

— Я не умею танцевать.

— Неважно. — Она улыбнулась. — Будешь носить мне воду.

— Хорошо.

— И балетки.

— Хорошо.

— И кофе.

— Американо?

— С двумя ложками сахара.

Я почти улыбнулся.

— Договорились.

Она смотрела на меня. Долго. Пристально.

— Кайн, — сказала она тихо. — Ты сегодня странный.

— В смысле?

— Не знаю. — Она повела плечом. — Как будто ты все время думаешь о чем-то другом.

Я молчал.

— Это из-за работы? — спросила она.

— Да.

— Той, временной?

— Да.

Она не поверила. Я видел это по ее глазам. Но она не настаивала.

— Если захочешь рассказать, — сказала она, — я здесь.

— Я знаю.

— Я серьезно. Что бы это ни было.

Я смотрел на нее.

На ее руки, обхватывающие чашку. На серебряный браслет. На длинные косы, перекинутые через плечо.

— Грейс, — сказал я.

— М?

— Та девушка. Из студии. Которая читала «Ведьмовские практики» в первый день, когда я пришел.

Она замерла.

— Ты... видел меня тогда?

— Да.

— Почему не подошел?

— Не решился.

Она помолчала.

— Я часто читаю там между тренировками, — сказала она. — Это... успокаивает.

— «Ведьмовские практики»?

— Этнография. — Она чуть склонила голову. — Мне всегда было интересно, почему люди боятся того, чего не понимают.

— И почему?

— Потому что страх легче, чем попытка понять.

Я смотрел на нее.

— А ты? — спросила она. — Ты боишься того, чего не понимаешь?

Я думал о маске. О косах. О двадцати пяти людях в темном складе.

— Да, — ответил я. — Боюсь.

— Чего?

— Что правда окажется сложнее лжи.

Она смотрела на меня долго. Очень долго.

— Правда всегда сложнее, — сказала она наконец. — Но она единственное, на чем можно построить что-то настоящее.

Я кивнул.

Мы допили чай.

В двенадцать ночи я ушел к себе.

Три с половиной метра до 907.

Я прислонился лбом к холодному дереву.

В кармане завибрировал телефон.

Астория: Операция назначена на послезавтра. Ты будешь?

Я смотрел на экран.

Послезавтра.

У нее репетиция.

Кайн: Буду.

Астория: Объект?

Я закрыл глаза.

Кайн: Я узнаю.

Я убрал телефон.

За стеной было тихо.

Но я знал — она не спит.

Я тоже не спал.

До рассвета.

***

Утро началось с сообщения от человека в сером.

Человек в сером: Сегодня ночью. Склад 17-В. Освобождение пленных. Твоя задача — обеспечить отход группы.

Я смотрел на экран.

Сегодня.

Не послезавтра.

Сегодня.

Кайн: Почему сегодня?

Человек в сером: Клан устал ждать. Ты не дал определенного ответа. Мы действуем по протоколу.

Я сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул.

Кайн: Объект?

Человек в сером: Если появится — нейтрализовать.

Я закрыл глаза.

Передо мной — ее улыбка. Ее пальцы на моей куртке. Ее шепот: «Обещаешь?»

Кайн: Понял.

Я убрал телефон.

Встал. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня смотрел охотник.

Тот, кем меня воспитали.

Тот, кем я поклялся быть.

— Сегодня, — сказал я своему отражению.

Оно не ответило.

***

Я пришел в кофейню в семь тридцать.

Она улыбнулась, увидев меня.

— Американо?

— С двумя ложками сахара.

Я сел за свой столик.

Она варила кофе.

Я смотрел на ее руки.

Тонкие пальцы. Серебряный браслет.

Косы.

Маска.

— Держи, — она поставила передо мной чашку. — Ты сегодня очень тихий.

— Задумался.

— О чем?

Я смотрел в чашку.

— О выборах, — сказал я. — Которые мы делаем. И о тех, которые делают нас.

Она склонила голову.

— Тяжелый выбор?

— Самый тяжелый.

— Ты уже решил?

Я поднял глаза.

— Почти.

Она кивнула.

Не спросила — какой.

Просто приняла.

Как всегда.

— Удачи тебе сегодня, — сказала она. — С твоей работой.

— Спасибо.

— Ты вернешься?

— Да.

— Когда?

Я помедлил.

— Завтра утром. На американо.

Она улыбнулась.

— Я буду ждать.

Я допил кофе. Поднялся.

— Грейс.

— М?

— Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.

Она замерла.

— Кайн...

— Я просто хотел, чтобы ты знала.

Я вышел из кофейни.

Не обернулся.

Потому что если бы обернулся — не ушел бы.

***

Ночь.

Порт.

Запах гнилой воды и магический фон, давящий на затылок.

Я стоял у склада 17-В и ждал сигнала.

В наушнике — голос Астории:

— Группа на позициях. У тебя пять минут.

— Понял.

Я достал нож.

Дверь поддалась с третьего щелчка.

Внутри — темнота, запах плесени, сладковатая вонь магии.

Я пошел вперед.

Семь человек в первом отсеке. Восемь — во втором. Десять — в третьем.

Двадцать пять.

Живые.

— Свои, — сказал я. — Идем.

Они не верили. Смотрели на меня, как на призрак.

— Быстро, — я перерезал цепи. — Выходим.

— А ведьма? — Женщина, та самая, с которой я говорил в первый раз, схватила меня за рукав. — Она здесь?

— Не знаю.

— Если она придет...

— Я ее задержу.

— Ты не справишься с ней один. Никто не справлялся.

Я посмотрел в ее испуганные глаза.

— Справлюсь.

Мы вывели людей к выходу.

И тут я увидел ее.

Темный силуэт в проеме двери.

Косы. Длинные, темные косы, свисающие из-под капюшона.

Маска. Плотная ткань, закрывающая лицо до самых глаз.

Она стояла неподвижно.

Смотрела на нас.

— Уходите, — сказал я своим. — Быстро.

— А ты?

— Я догоню.

Люди побежали к выходу.

Я остался один.

Она сделала шаг вперед.

Я выставил нож.

— Не подходи, — сказал я.

Она остановилась.

— Прости… — тихо произнесла она, а затем меня ослепила внезапная вспышка света.

***

Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

Я моргнул, прогоняя белые пятна с сетчатки. В проеме двери было пусто. Только чайки орали где-то над крышами контейнеров, только ветер гонял по асфальту мусор, только запах гнилой воды и магии — уже слабее, будто источник ушел.

Она ушла.

— Кайн! — голос Астории в наушнике, резкий, рваный. — Кайн, ты жив? Что у тебя?

Я смотрел на пустой дверной проем.

— Да, — мой голос прозвучал чужо. — Жив.

— Объект?

Пауза. Длинная, тягучая, как кровь из открытой раны.

— Объект скрылся.

— Ранен?

— Нет.

— Черт. — Астория выдохнула. — Ладно. Пленные на выходе. Возвращайся на базу.

— Понял.

Я отключил связь.

Нож все еще был в моей руке. Я смотрел на лезвие — на нем не было крови. Ни капли.

Она стояла в трех метрах от меня.

В маске.

С косами.

И не напала.

Почему?

Я убрал нож.

Вышел со склада в ночь, которая вдруг стала слишком тихой.

***

База клана в Игнее находилась в старом промышленном здании на окраине. Астория встретила меня у входа — бледная, с темными кругами под глазами, пальцы теребят край плаща.

— Двадцать пять человек, — сказала она без предисловий. — Все живы. Истощены, напуганы, но живы. Ты сделал невозможное.

Я молчал.

— Кайн? — она нахмурилась. — Ты слышишь меня?

— Да.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто потерял кого-то?

Я поднял глаза.

— Я знаю, кто она, — сказал я. — Ведьма.

Астория замерла.

— Грейс Астерио, — продолжил я. Голос звучал ровно, будто я читал отчет. — Двадцать три года. Проживает одна, квартира 908. Бариста в «Кофе-Тайм», танцовщица в студии «Эйфория». Длинные темные косы. Серебряный браслет на запястье.

— Ты уверен?

— Я видел ее сегодня. — Я сглотнул. — На складе. В маске.

Астория смотрела на меня долго. Очень долго.

— И ты не убил ее, — сказала она тихо.

— Нет.

— Почему?

Я не ответил.

— Кайн. — Ее голос стал жестче. — Почему ты не выполнил приказ?

— Потому что я не могу, — сказал я.

— Не можешь?

— Не могу убить женщину, которую люблю.

Слова упали в тишину комнаты, тяжелые, необратимые.

Астория закрыла глаза.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит для клана?

— Да.

Она молчала долго. Так долго, что я слышал, как за стеной гудят старые лампы. Как где-то далеко, в другой комнате, освобожденным охотникам раздают горячую еду.

— Что ты предлагаешь? — спросила она наконец.

Я смотрел в пол.

— Я не могу ее убить, — повторил я. — Но она должна умереть. За тридцать семь человек. За семь гильдий. За то, что она — то, чем она стала.

— И?

— Я не смогу. — Мой голос дрогнул впервые за весь разговор. — Я пытался. Месяц. Два. Каждое утро я просыпался и думал: сегодня. Сегодня я войду в кофейню и сделаю это. А она ставила передо мной чашку и улыбалась, и я пил этот проклятый кофе с сахаром, который ненавижу.

Я поднял глаза.

— Я полюбил ее, Астория. Я не знаю, как это случилось. Я не хотел. Но это случилось. И теперь я не могу.

Она смотрела на меня.

— Что ты хочешь?

Я сделал то, чего не делал никогда.

Я попросил о помощи.

— Позови Райна, — сказал я. — Пусть он сделает это. Пусть выследит ее и убьет. Я дам все координаты, все привычки, все слабые места. Я не буду мешать. Я просто... не могу смотреть.

Астория кивнула.

Медленно.

Тяжело.

— Хорошо, — сказала она. — Я передам.

Я развернулся и пошел к выходу.

— Кайн.

Я остановился.

— Ты уверен? — спросила она. — Это нельзя будет отыграть назад.

Я стоял в дверном проеме, спиной к свету.

— Я никогда не был в чем-то так уверен, — сказал я. — И никогда так сильно не жалел о своей уверенности.

***

Ночь я провел у окна.

Игней спал — равнодушный, холодный, в сетке желтых огней. Где-то там, за стеклопакетами и бетонными стенами, спала Грейс. Дышала ровно, подложив ладонь под щеку. Не знала, что ее жизнь измерена часами.

Я думал о том, как это случилось.

Не тот момент, когда я понял, что она — ведьма. Это я знал с самого начала, с первой секунды, когда увидел ее с книгой на подоконнике. Тогда я был охотником, а она — целью. Просто. Четко. Понятно.

Любовь случилась не тогда.

Она случилась позже.

В тот день, когда она встала под мой зонт в цветочек и сказала: «Промокнешь ведь».

В тот вечер, когда мы пили чай на ее кухне, и она рассказывала о проваленном экзамене по фармакологии.

В то утро, когда она положила в мой американо две ложки сахара, потому что решила, что сегодня мне нужна сладость.

В ту секунду, когда она танцевала в пустом зале, и я понял, что смотрю не на цель.

Я смотрю на женщину, без которой больше не представляю своей жизни.

А теперь ее убьют.

И убийцей буду не я — но я тот, кто привел палача к ее порогу.

Я закрыл глаза.

— Прости, — прошептал я в темноту. — Прости меня.

Никто не ответил.

Глава 15

Глава 14. Кайн.

Утро пришло серое, без солнца.

Я встал в шесть. Принял душ. Побрился. Надел чистую рубашку — единственную, которая была у меня в квартире. Посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня смотрел чужой человек.

Охотник, предавший свой долг.

Мужчина, предавший ту, которую любит.

— Ты всегда находишь способ, — сказал я своему отражению. — Когда тебе действительно нужно.

Оно не ответило.

В семь пятнадцать я вышел в коридор.

Дверь 908 была закрыта. Тонкая полоска света под ней — она уже проснулась. Уже заплела косы. Уже надела ветровку.

Я постучал.

Она открыла почти сразу.

— Кайн? — удивление, радость, тепло. — Ты рано. Я думала, ты сегодня...

— Можно войти?

Она отступила.

Я вошел.

Ее квартира пахла жасмином и книгами. Утренний свет сочился сквозь неплотно сдвинутые шторы. На кухонном столе — две кружки, чайник закипает.

Она ждала меня.

— Ты не в кофейню? — спросила она.

— Нет.

— Тогда куда?

Я смотрел на нее.

На ее длинные косы, перекинутые через плечо.

На серебряный браслет, обвивающий запястье.

На серые глаза с голубизной, которые смотрели на меня с нежностью и тревогой.

— Грейс, — сказал я. — Я должен тебе кое-что сказать.

Она замерла.

— Что случилось?

— Ничего. — Я сделал шаг к ней. — Я просто хочу, чтобы ты знала.

— Что?

— Что я люблю тебя.

Она не дышала.

— Я никогда не говорил этого раньше, — продолжил я. — Никому. Я не знал, что эти слова существуют для меня. Думал, что люди вроде меня просто... не созданы для них.

Я сглотнул.

— Но ты — не просто люди. Ты — Грейс. Ты — женщина, которая читает стихи о зиме и варит лучший кофе в Игнее. Которая танцует так, что умираешь и воскресаешь в каждом ее движении. Которая носит смешной зонт в цветочек и забывает его в машинах, в кофейнях, в студиях, а потом удивляется, что он всегда возвращается.

Она смотрела на меня.

В ее глазах блестели слезы.

— Ты — единственное, что я вижу, когда открываю глаза, — сказал я. — И единственное, о чем могу думать, когда закрываю. Ты — мой рассвет в городе, где почти не бывает солнца. Ты — причина, по которой я хочу просыпаться по утрам.

Я взял ее руки в свои.

— Я не знаю, сколько у меня времени, — сказал я. — Не знаю, что будет завтра. Но сегодня — сегодня я хочу, чтобы ты знала. Что ты не просто бариста, не просто соседка, не просто кто-то, проходящий мимо.

Я сжал ее пальцы.

— Ты — все, Грейс. Ты — мое все.

Слеза скатилась по ее щеке.

— Кайн... — голос сорвался. — Почему ты говоришь это сейчас? Что происходит?

— Ничего, — соврал я. — Просто я слишком долго молчал.

— Но...

— Тсс. — Я поднес ее руку к губам. — Не спрашивай. Пожалуйста.

Она смотрела на меня.

Долго.

Пристально.

Будто пыталась запомнить каждую черту моего лица.

— Ты уходишь? — спросила она шепотом.

Я не ответил.

— Ты уходишь, — повторила она. — Я чувствую.

— Грейс...

— Не надо. — Она покачала головой. — Не объясняй. Если ты скажешь, что уходишь навсегда, я не смогу тебя отпустить.

Она всхлипнула.

— А я должна тебя отпустить. Я чувствую это тоже.

Я смотрел в ее глаза.

И понял, что больше не могу лгать.

Не словами.

Но есть правда, которую можно сказать без слов.

Я шагнул к ней.

Медленно.

Осторожно.

Так, как подходят к дикому зверю, который может убежать.

Она не убежала.

Я поцеловал ее.

В этом поцелуе была вся моя ложь и вся моя правда. Все ночи, проведенные у окна. Все утра, когда я пил сладкий кофе, который ненавидел. Вся ярость и вся нежность, которые разрывали меня на части с той самой секунды, как я увидел ее в студии с книгой в руках.

Ее губы были солеными от слез и сладкими — от нее самой.

Она ответила.

Обхватила мое лицо ладонями, притянула ближе, будто хотела вобрать меня в себя, запомнить каждую секунду, каждое касание.

Мы целовались, как утопающие — за глотком воздуха.

Как приговоренные — в последний раз.

Я оторвался от ее губ.

Она смотрела на меня — красная, мокрая, растерянная.

— Прости, — сказал я.

— За что?

— За все.

Я разжал пальцы.

Она не успела схватить меня за руку.

Я вышел в коридор.

Дверь 908 закрылась за моей спиной.

Щелчок замка прозвучал громче любого выстрела.

Три с половиной метра до 907.

Я прошел их, не чувствуя ног.

Замок. Щелчок. Темнота.

Я прислонился спиной к двери и сполз на пол.

В кармане завибрировал телефон.

Райн: Я в Игнее. Через час буду на точке. Ты уверен?

Я смотрел на экран.

Сквозь стену я слышал ее — она плакала.

Кайн: Уверен.

Райн: Последний раз спрашиваю. Ты не передумаешь? Не хочешь сделать это сам?

Я закрыл глаза.

Передо мной — ее лицо. Ее губы, которые я целовал минуту назад. Ее шепот: «Я должна тебя отпустить».

Кайн: Нет.

Райн: Тогда прощай.

Я убрал телефон.

За стеной все еще плакала Грейс.

А я сидел на холодном полу и смотрел в пустоту.

Она умрет сегодня.

Я убил ее в тот момент, когда попросил Райна приехать в Игней.

И самое страшное — я все равно люблю ее.

Буду любить всегда.

Даже когда ее не станет.

Даже когда меня не станет.

Даже когда Игней сгложет наши кости и развеет пепел над серой, равнодушной водой.

Я люблю тебя, Грейс.

Прости.

Прости меня.

***

Через час в дверь постучали.

Я не открыл.

— Кайн, — голос Райна. Тяжелый, как могильная плита. — Мы нашли ее. Она в студии.

Я молчал.

— Ты хочешь... присутствовать?

— Нет.

Пауза.

— Хорошо. Я сделаю быстро.

Шаги удалились.

Я сидел на полу, сжимая в руках зонт в цветочек.

Она снова забыла его в моей машине.

А я снова не вернул.

Я сидел и ждал.

Студия «Эйфория» находилась в двадцати минутах ходьбы.

Райн — опытный охотник. Быстрый, точный, безжалостный. Он не будет медлить. Не будет смотреть в ее глаза. Не будет пить с ней чай и слушать о проваленных экзаменах.

Он просто сделает свое дело.

И она умрет, так и не узнав, кто я на самом деле.

Пятнадцать минут.

Десять.

Пять.

Я закрыл глаза.

В голове — тишина.

Ни мыслей. Ни чувств. Только пустота, холодная и бесконечная, как игнейское небо зимой.

— Кайн.

Голос Райна в телефоне.

Я открыл глаза.

— Да.

— Ее нет.

— Что?

— Студия пуста. Квартира пуста. Кофейня закрыта. — Он помолчал. — Она исчезла.

Я смотрел в стену.

— Исчезла, — повторил я.

— Как сквозь землю провалилась. Ни следов, ни магического фона, ничего.

Райн выдохнул.

— Кайн. Она знала. Ты понимаешь? Она знала, что ты приведешь нас. И ушла.

Я молчал.

— Ты сказал ей что-то?

— Нет.

— Тогда как...

— Я не знаю.

Пауза. Длинная, тягучая.

— Клан будет расследовать, — сказал Райн. — Твои контакты с объектом. Твои действия последней недели. Твое эмоциональное состояние. Это будет... неприятно.

— Я знаю.

— Ты готов?

Я смотрел на зонт в цветочек.

— Да.

— Тогда жди. За тобой придут.

Связь оборвалась.

Я остался один.

Она ушла.

Она знала — и ушла.

Почему?

Потому что боялась?

Потому что ненавидела?

Потому что поняла, кем я был все это время, и не захотела оставаться рядом с убийцей?

Я не знал.

Я ничего не знал.

Кроме одного.

Она жива.

Грейс жива.

И где-то там, в бескрайнем сером мире, она дышит тем же воздухом, что и я.

Возможно, этого достаточно.

Возможно, нет.

Но пока она жива — у меня есть надежда.

Надежда, что однажды я найду ее.

Надежда, что однажды она простит меня.

Надежда, что однажды мы выпьем чай на ее кухне, и она снова улыбнется.

Я сжал зонт в руках.

За окном начинался дождь.

— Я вернусь, — сказал я в пустоту. — Обещаю.

Никто не ответил.

Но я знал — где-то там, в бесконечном Игнее, под серым небом и бесконечным дождем, женщина с длинными косами и серебряным браслетом слышит меня.

И ждет.

Как я жду ее.

Каждую минуту.

Каждый час.

Каждую бесконечную секунду.

Грейс.

Прости.

И возвращайся.

Глава 16

Глава 15. Кайн.

Дождь начался на рассвете.

Я слышал, как капли бьют по стеклу, пока сидел на полу в коридоре. Три с половиной метра до двери 908. За ней — тишина. Она ушла ночью, пока я ждал Райна. Пока решал, что ее смерть — единственный правильный выбор.

Я не знал, куда она ушла.

Я не знал, вернется ли.

Я только сидел и слушал дождь.

Телефон молчал шесть часов.

В тринадцать сорок семь он зазвонил.

— Кайн. — Голос Райна. Не тот, каким он говорил утром. Другой. Тихий. Безжизненный. — Мы нашли ее.

Я замер.

— Где?

— Безлюдный переулок. У старого рынка. Она... гуляла.

— Гуляла?

— Одна. Без защиты. Без магии. — Пауза. — Будто ждала нас.

Я закрыл глаза.

— Она сопротивлялась?

— Нет.

— Она... — Я не мог произнести это слово. — Она что-нибудь сказала?

Долгое молчание. Такое долгое, что я слышал, как Райн дышит — тяжело, с хрипом. Он не был ранен. Это было что-то другое.

— Она спросила, ты ли меня послал, — сказал он наконец.

Воздух в легких стал густым, как смола.

— И что ты ответил?

— Правду.

Я молчал.

— Кайн. — Голос Райна дрогнул. Впервые за двадцать лет, что я его знал. — Она улыбнулась.

— Что?

— Когда я сказал «да». Она улыбнулась. И сказала... — Он замолчал. Сцедил сквозь зубы воздух. — Она сказала: «Передай ему, что я не держу зла».

Я не мог дышать.

— Райн.

— Я сделал это быстро, — перебил он. — Она не мучилась. Один удар. Чистый. Точный. Она даже не успела...

Он не договорил.

Я слышал, как за окном дождь набирает силу.

— Где она? — спросил я.

— Городской морг. Клан забрал тело для опознания. Ты должен... — Он запнулся. — Ты должен подтвердить.

— Я приеду.

— Кайн. — Голос Райна стал жестче. — Ты уверен? Ты видел ее вчера. Ты... это может быть тяжело.

— Я приеду, — повторил я.

И отключился.

***

Я не помню, как добрался до больницы.

Помню только серые стены. Запах хлорки и чего-то сладковатого, от чего сводило зубы. Длинный коридор, который тянулся бесконечно, как игнейская осень.

У двери в морг стоял Райн.

Он не смотрел на меня. Смотрел в пол, сжимая рукоять ножа так, что костяшки побелели.

— Второй слева, — сказал он, не поднимая глаз. — Опознание по документам уже провели. Но клан хочет визуального подтверждения. Твоего.

— Почему моего?

Он поднял голову.

— Потому что ты единственный, кто видел ее без маски.

Я кивнул.

Толкнул дверь.

Внутри было холодно. Металлический, стерильный холод, от которого немели пальцы. Тела лежали под белыми простынями — ровные ряды, бирки на ногах, тишина.

Второй слева.

Я подошел.

Простыня была тонкой, почти прозрачной. Я видел очертания тела — плечи, грудь, длинные волосы, разметавшиеся по металлическому столу.

Косы.

Она всегда заплетала косы.

А теперь они распущены.

Я взялся за край простыни.

И не мог отодвинуть.

Секунда. Пять. Десять.

Я стоял и смотрел на белую ткань, под которой лежала женщина, которую я убил.

Не своими руками. Но своим решением. Своей слабостью. Своей любовью, которой оказалось недостаточно, чтобы спасти ее.

Я отдернул простыню.

Это была она.

Грейс.

Бледная. Спокойная. Глаза закрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы. Губы чуть приоткрыты — будто она хотела что-то сказать и не успела.

На шее — тонкий разрез.

Один удар. Чистый. Точный.

Райн не соврал.

Я смотрел на нее.

На ее лицо, которое я целовал вчера.

На ее руки, сложенные на груди.

На запястье — тонкая полоска более светлой кожи.

Браслета не было.

Она сняла его. Перед смертью. Или кто-то снял после.

Я опустился на колени.

Не помню, как. Просто вдруг пол стал очень близко, а стены поплыли, и я смотрел на ее лицо снизу вверх, как смотрел в студии, когда она танцевала, и свет падал на ее волосы.

— Грейс, — сказал я.

Она не ответила.

— Ты не должна была там быть, — сказал я. — Ты должна была уйти. Спрятаться. Исчезнуть.

Тишина.

— Ты знала, — прошептал я. — Ты знала, что я приведу их. И все равно осталась.

Ее лицо было спокойным. Без упрека. Без боли.

— Ты сказала, что не держишь зла, — голос срывался. — Но я держу. Я никогда не прощу себя.

Я коснулся ее руки.

Холодная.

Вчера она была теплой. Вчера она сжимала мои пальцы и говорила: «Я должна тебя отпустить».

Я не знал, что она отпускает меня навсегда.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Я никогда не перестану тебя любить.

Она не ответила.

Я сидел у ее тела, пока чьи-то руки не оторвали меня от стола. Кто-то говорил, что нужно уходить. Что здесь нельзя оставаться. Что клан ждет подтверждения.

Я кивнул.

Вышел в коридор.

Райн стоял там же, где я его оставил.

— Подтвердил? — спросил он.

— Да.

***

Я стоял в коридоре морга, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь, за которой осталась Грейс.

Райн что-то говорил — я слышал его голос, но слова не складывались в смысл. Они были просто звуками, такими же пустыми, как этот коридор, как этот день, как я сам.

— Кайн. — Он коснулся моего плеча. — Ты слышишь меня?

— Да.

— Тебе нужно поехать домой. Поспать. Поесть.

— Да.

Я не двинулся с места.

Он смотрел на меня долго. Потом убрал руку.

— Я побуду здесь, — сказал он. — Если тебе что-то понадобится.

Я кивнул.

Он ушел.

Я остался.

Время текло странно. Иногда я смотрел на часы — проходило пять минут, а казалось, час. Иногда закрывал глаза — и когда открывал, стрелки не сдвинулись ни на секунду.

Я думал о том, что в ее квартире остался недопитый чай. Что на столике у дивана лежит книга — «Северная поэзия», закладка на середине. Что в кофейне, за стойкой, стоит чашка с моим именем, которую она купила на прошлой неделе на блошином рынке и сказала: «Теперь у тебя есть своя посуда».

Я думал о том, что завтра утром я не услышу ее шаги за стеной.

Я думал о том, что никогда больше не увижу ее улыбку.

Шаги в конце коридора.

Я поднял голову.

Астория и Нестер шли быстро, почти бежали. Лица у них были белые, как те простыни, которыми накрывают тела.

— Где она? — голос Асторы звучал резко, с металлическим звоном, которого я никогда раньше не слышал. — Кайн, где Грейс?

Я указал на дверь.

— Второй слева.

Астория рванула ручку. Нестер — следом. Дверь захлопнулась за ними, отрезая меня от того, что происходило внутри.

Я остался в коридоре.

Считать секунды. Смотреть на пол. Не думать.

Пять минут. Десять.

Дверь открылась.

Они вышли.

Я никогда не видел их такими. Астория — всегда собранная, холодная, расчетливая — прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее руки дрожали. Нестер стояла рядом, прижимая к груди маленький стеклянный контейнер с образцами, и смотрела в пустоту.

— Нестер, — мой голос прозвучал хрипло, будто я не пил несколько дней. — Что там?

Она подняла на меня глаза.

В них было что-то, от чего внутри меня все оборвалось.

— Кайн, — сказала она тихо. — Грейс... она была человеком.

Я смотрел на нее.

Слова не складывались.

— Что?

— Она не ведьма, — голос Нестер дрогнул. — Никогда ей не была. Ни капли магии. Ни следа дара. Просто... обычный человек.

Тишина.

Такая плотная, что можно резать ножом.

— Этого не может быть, — сказал я. — Я видел книги. «Ведьмовские практики». «Основы травологии». Она читала их в студии. Она...

— Она училась на провизора, — перебила Астория. Голос у нее был чужой — сломанный, безжизненный. — Мы проверили. Университетские архивы, дипломная работа, практика в аптеке. Все совпадает. Она бросила учебу за полгода до защиты, переехала в Игней и устроилась бариста.

Она открыла глаза.

— «Ведьмовские практики» — это этнография, Кайн. Фольклор. История поверий. Такие книги читают антропологи, культурологи, просто любопытные люди. — Ее голос сорвался. — Это не учебник по убийствам.

Я не мог дышать.

— А порт? — спросил я. — Двадцать пять охотников в плену? Женщина в маске с длинными косами? Она...

— Мы не знаем, кто в порту, — тихо сказала Нестер. — Но это была не Грейс.

Она протянула мне контейнер с образцами.

— Анализ крови. Отсутствие магических маркеров. Отсутствие генетических модификаций. Отсутствие чего бы то ни было, что отличало бы ее от любого другого человека на этой планете.

Я смотрел на стекло.

Под ним — тонкий мазок ее крови.

Красный.

Обычный.

Человеческий.

— Она просто жила здесь, — сказала Астория. — Работала. Танцевала. Читала книги. — Пауза. — И пила чай с охотником, который приехал ее убить.

Слова упали в тишину, как камни в воду.

Круги расходились медленно, тяжело, заполняя собой все пространство коридора.

— Она не знала, — сказал я.

— Знала, — ответила Астория. — Райн сказал мне, что она спросила — ты ли его послал. Она знала, кто ты. Знала, зачем ты здесь. И осталась.

Я закрыл глаза.

Передо мной — ее лицо. Ее улыбка. Ее шепот: «Я должна тебя отпустить».

— Она отпускала меня, — сказал я. — Вчера. Она сказала, что любит меня, но этого недостаточно. И что я должен сделать выбор.

— Ты сделала выбор, — голос Асторы был тихим, без осуждения. Просто констатация факта. — Ты выбрал клан.

— Я выбрал долг.

— Ты выбрал убить женщину, которую любил, на основании косвенных улик и собственных страхов.

Я открыл глаза.

— Да.

Астория смотрела на меня.

— И что ты чувствуешь теперь?

Я думал о ее руках, сложенных на груди. О разрезе на шее — чистом, точном, профессиональном. О браслете, которого не было на запястье.

— Я чувствую, — сказал я, — что убил единственное хорошее, что было в моей жизни. И что ничего не исправить.

— Не исправить, — согласилась Астория. — Но можно жить дальше. Учиться. Помнить.

— Я не хочу жить дальше.

— Я знаю. — Она помолчала. — Но ты будешь. Потому что это единственное, что мы можем сделать для тех, кого убили по ошибке. Жить так, чтобы их смерть не была напрасной.

Я молчал.

Нестер сделала шаг ко мне.

— Кайн, — сказала она мягко. — Мы должны вернуться в клан. Рассказать А’девиль правду. Она должна быть похоронена достойно, а не как... как враг.

— Я похороню ее, — сказал я.

— Это не твоя ответственность...

— Моя. — Я поднял глаза. — Я убил ее. Я и похороню.

Они смотрели на меня.

— Хорошо, — сказала Нестер. — Мы поможем.

— Нет. — Я покачал головой. — Вы и так достаточно помогли.

Астория вздрогнула, будто я ударил ее.

— Кайн, мы не знали...

— Знали, — перебил я. — Все знали. Что у нас нет доказательств. Что все свидетельства — косвенные. Что мы могли ошибаться. — Я сжал кулаки. — Но никто не сказал: «Стоп. Давайте проверим еще раз. Давайте убедимся, что не убьем невиновного».

Тишина.

— Потому что так проще, — сказал я. — Назначить цель. Навести прицел. Нажать на спусковой крючок. И не думать о том, что по ту сторону — человек. Со своей жизнью. Своими мечтами. Своими книгами и танцами и чашками кофе, которые она ставила передо мной каждое утро.

Мой голос сорвался.

— Она варила мне американо с двумя ложками сахара, — сказал я. — Потому что я сказал, что не люблю горькое утро. И она запомнила.

Никто не ответил.

— Уходите, — сказал я. — Оставьте меня.

Астория кивнула.

— Мы будем в гостинице, — сказала она. — Если понадобимся.

Они ушли.

Я остался один.

***

Я не помню, сколько просидел в том коридоре.

Час. Два. Ночь.

В какой-то момент пришел санитар и сказал, что тело нужно забрать. Я заполнил бумаги. Заплатил. Организовал транспорт.

Все делал на автомате, будто смотрел на себя со стороны — на этого человека в черной куртке, который говорит ровным голосом, подписывает документы, не дрожащей рукой берет свидетельство о смерти.

Грейс Астерио, 23 года.

Причина смерти — острая кровопотеря в результате колото-резаного ранения шеи.

Несчастный случай.

Так написано в бумагах.

Я заплатил, чтобы так было написано.

Глава 17

Глава 16. Кайн.

Воздух стал другим в ту секунду, когда я переступил порог.

Гуще. Тяжелее. С привкусом озона и чего-то сладковатого — приторного, от чего сводит зубы.

Тот самый запах. Со склада. Из порта. Из ночи, когда я стоял в трех метрах от маски и не смог нанести удар.

Я замер.

Рука сама легла на рукоять ножа. Квартира дышала темнотой — чужой, враждебной, живой. Здесь кто-то был. Ждал.

Свет из коридора падал мне на спину, выхватывая из мрака силуэт у окна.

Женщина.

Длинные темные косы перекинуты через плечо. Ткань, закрывающая лицо до самых глаз. Та же поза. Та же тишина перед ударом.

Она не двигалась. Смотрела.

Ярость ударила в горло горячей медью, заглушила все остальное. Я выхватил нож.

Она двинулась первой.

Я не видел атаки — только смазанный силуэт, рванувший через комнату быстрее, чем должно двигаться человеческое тело. Воздух взвизгнул, разрезанный лезвием.

Я ушел вниз, в перекат, чувствуя, как клинок проносится над головой. Ударил ножом вверх, вслепую, наугад — и попал в пустоту.

— Быстро, — голос из темноты. Низкий, вязкий, с хрипотцой. Не ее голос. Не Грейс. — Но недостаточно.

Она возникла слева. Я блокировал удар предплечьем — сила была такой, что меня отбросило к стене. Карты, приколотые к доске, взметнулись в воздух и опали, как подбитые птицы.

Я вскочил. Кровь стучала в висках. Нож мокрый от пота в ладони.

Она шагнула в полосу света из окна. Длинные пальцы, унизанные тонкими кольцами с черными камнями. В каждой руке — по кривому кинжалу. А на голове две черные косы…

— Узнал? — спросила она.

Я ничего не ответил. Слова застревали в горле, вязкие, бесполезные.

— Она все ждала тебя, знаешь? — Ее шепот сочился из темноты. — Смотрела в окно. Варила кофе. Думала, ты придешь.

Я сжал рукоять так, что побелели костяшки.

— Глупая девочка.

Это было последнее, что она сказала.

Я бросился на нее.

Не думая. Не рассчитывая. Не пытаясь угадать следующий удар. Просто — вперед, просто — убить, просто — стереть эту тварь с лица земли.

Два клинка — два лезвия, танцующих в темноте. Я парировал первый удар ножом, второй принял на предплечье — рукав куртки расползся, брызнула кровь. Боль была чистой, ясной, отрезвляющей.

Я перехватил нож левой рукой. Ударил снизу вверх, целя в горло. Она ушла, крутанувшись, и косы хлестнули меня по лицу, оставляя кровавый след.

Я не чувствовал боли.

Три удара — в корпус, в шею, в пах. Она заблокировала первый, ушла от второго, третий чиркнул по бедру. Ткань расползлась — в прорехе блеснула бледная кожа.

Без крови.

Я снова пошел вперед. И снова. И снова.

Каждый удар встречал пустоту или сталь. Каждое мое движение она читала за секунду до того, как я его начинал. Нож в моей руке был быстрее, чем когда-либо, но она была быстрее.

Я отступал к двери. Она двигалась следом — плавно, текуче, как танцовщица у станка.

Как Грейс.

— Ты смотрел на нее, — голос ведьмы лился медленно, тягуче. — В студии. В кофейне. В этой дурацкой квартире с книгами и жасминовым чаем. Думал — какая чистая, какая светлая.

Ее кинжалы описали в воздухе две сверкающие дуги. Я прыгнул назад — недостаточно быстро. Одно лезвие распороло куртку на груди, второе вошло в бок, между ребер.

Я зашипел сквозь зубы.

— А она просто была удобной, — прошептала ведьма. — Тень, в которой можно спрятаться.

Я рванулся вперед, прямо на лезвия. Удар — в лицо, в эту проклятую маску, в эти светлые глаза без зрачков.

Она перехватила мое запястье. Пальцы — холодные, сильные, неестественно сильные — сжались, выкручивая сустав. Нож выпал из онемевшей руки, звякнул о пол.

Она прижала меня к стене. Кинжал уперся в горло.

— Смотри на меня, охотник, — выдохнула она. Маска была в сантиметре от моего лица. В прорезях блестели глаза — белесые, пустые, древние. — Смотри, пока не сдохнешь. Ты убил единственную, кто могла тебя полюбить. И ради чего?

Я смотрел.

Не на ее глаза. На косы.

Длинные, темные, перекинутые через плечо. Те же, что я видел сотни раз — в студии, в кофейне, в парке. Те же, что ложились на подушку утром, когда я уходил, стараясь не шуметь.

Моя кровь текла по ее лезвию, капала на пол.

— Это за Грейс, — сказал я.

Голос был хриплым, сдавленным сталью у горла. Но ровным.

Я ударил коленом в пах.

Она не ожидала. Хватка ослабла на секунду — достаточно, чтобы я вывернулся, рванул вниз, нашарил нож на полу и вскочил.

— Это за порт, — сказал я. — За двадцать пять охотников. За семь гильдий.

Она развернулась ко мне. Вся ленивая грация исчезла. Она была зла.

— За всех, кого ты принесла в жертву своей бессмертной шкуре.

— Ты не понимаешь, — прошипела она.

— Понимаю.

Я шагнул вперед.

— Ты не просто убила ее. Ты сделала так, что это сделал я. Ты подставила ее. Использовала. Сделала оружием. — Еще шаг. — И пришла смотреть.

Она отступила. Впервые за весь бой.

— Ты не знаешь, каково это — терять, — начала она.

— Заткнись.

Я ударил.

Она заблокировала, но я уже знал ее ритм. Удар — блок. Удар — уход. Удар — контратака.

Я принял ее кинжал на ребра, потому что иначе нож не достал бы до горла.

Он достал.

Лезвие вошло в шею, чуть выше ключицы. Неглубоко — она дернулась, ушла в сторону. Но кровь уже потекла по коже, черная, густая, нечеловеческая.

— За Грейс, — сказал я.

И ударил снова.

Она отступала. Я теснил ее к окну, не давая уйти, не давая разорвать дистанцию. Она была быстрее — но я был злее. Она была опытнее — но мне было нечего терять.

Ее кинжал полоснул по лицу. Я даже не моргнул.

Мой нож вошел ей в бок.

Она вскрикнула — коротко, зло, удивленно. Ударила наотмашь, целя в глаза. Я ушел, но лезвие все равно достало — распороло щеку до кости.

Кровь заливала рот. Моя, чужая — уже не различить.

— Ты умрешь здесь, — сказал я.

— Нет.

Она прыгнула. Не назад — вперед, вкладывая в удар весь вес, всю ярость, всю тысячелетнюю ненависть.

Я не стал уворачиваться.

Я шагнул навстречу.

Ее клинок вошел мне под ключицу. Мой — ей в грудь, по самую рукоять.

Она замерла.

Мы стояли почти вплотную. Кинжал все еще торчал в моем плече. Нож — в ее сердце, если у таких, как она, есть сердце.

Она смотрела на меня. Сквозь прорези маски — светлые, бесцветные глаза, в которых медленно угасал свет.

— Кто... — хрип вырвался из ее горла вместе с черной кровью. — Кто она тебе была?

Я провернул нож.

— Любимая.

Маска дрогнула. Сползла набок, открывая лицо — обычное, даже красивое, с точеными скулами и тонкими губами. Женщина, которой могло бы быть сорок. Или четыреста.

Она смотрела на меня. Уже не видя.

— Прости... — прошептали ее губы.

— Поздно, — ответил я.

Выдернул нож.

Она осела на пол, как сломанная кукла. Косы рассыпались по линолеуму — длинные, темные, такие же, как у Грейс.

Я стоял над ней, тяжело дыша.

Кровь все еще текла — моя, не ее. Рана под ключицей пульсировала болью, ребра горели огнем, щека была разорвана в лоскуты.

Я смотрел на мертвую ведьму и не чувствовал ничего, кроме пустоты.

Потом я разжал пальцы.

Нож упал рядом с ее рукой. Рукоять — мокрая, липкая, черная.

Я повернулся и пошел к двери. Мимо доски с картами. Мимо разбросанных по полу фотографий. Мимо ее чашки — все еще стоящей на столе, с остатками утреннего кофе.

Красный след от помады на ободке.

Я вышел в коридор, не оборачиваясь.

***

Я не помню, как позвонил Райну.

Помню только его голос — спокойный, деловой, без тени удивления. «Я выезжаю». Помню, как сидел на полу, прижимая к ребрам окровавленную куртку, и смотрел на тело женщины, которую искал три месяца.

Я нашел ее.

Не ту, которую любил.

Ту, которую должен был найти с самого начала.

И ничего не изменилось.

Грейс все еще была мертва.

Я все еще был убийцей.

Только теперь у меня не осталось даже цели, за которой можно было бы спрятаться от этой правды.

Глава 18

Глава 17. Кайн.

Райн приехал через двадцать минут.

Он не задавал вопросов. Посмотрел на тело, на меня, на лужи крови на полу. Кивнул.

— Справился.

— Да.

— Где Астория?

— В гостинице. — Я помолчал. — Не звони ей. Я сам скажу.

Он кивнул.

Мы завернули тело в старую простыню. Райн взвалил его на плечо, будто мешок с картошкой. У выхода обернулся.

— Ты как?

Я смотрел в стену.

— Иди.

Он ушел.

Я остался один.

Квартира пахла кровью, железом и той сладковатой вонью, которую оставляет после себя магия. Я открыл окно, впуская холодный игнейский воздух. Дождь кончился. Небо было чистым, вымытым, усыпанным звездами.

Я смотрел на них и думал о том, что Грейс любила смотреть в окно по ночам. Что она говорила: «Звезды в Игнее видны редко. Поэтому каждый раз, когда они появляются, нужно загадывать желание».

Я загадал.

Пусть у нее будет хорошее место.

Пусть там, где она сейчас, всегда будет солнце.

Пусть она танцует на облаках и пьет чай с жасмином.

И пусть однажды, когда моя охота закончится, я смогу попросить у нее прощения.

Я закрыл окно.

Подошел к стене, за которой была квартира 908.

Прижался лбом к холодным обоям.

— Я нашел ее, — сказал я. — Ты была права. Правда оказалась сложнее лжи.

Тишина.

— Она хотела, чтобы я убил тебя. Чтобы ты стала ее жертвой, как стали все остальные. — Я сглотнул. — А я сделал это. Потому что боялся. Потому что доверял своим страхам больше, чем тебе.

Я закрыл глаза.

— Прости.

Никто не ответил.

Я отошел от стены.

Снял куртку, пропитанную кровью — своей и чужой. Снял рубашку. Посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня смотрел мужчина с белым лицом и темными кругами под глазами. На ребрах — глубокая рваная рана, края уже начали розоветь. На предплечье — еще одна, поменьше. На щеке — след от косы.

Шрамы.

Еще одни шрамы, которые останутся со мной навсегда.

Как и она.

Я достал аптечку. Обработал раны. Зашил самые глубокие — криво, на живую нитку, не чувствуя боли. Надел чистую футболку.

Сел за стол.

Карта Игнея лежала передо мной — изрезанная, истыканная, со следами моих ногтей и ножа. Я смотрел на нее долго. Потом аккуратно свернул и убрал в ящик.

Достал телефон.

На экране — наше последнее сообщение.

Грейс: Ты придешь завтра в кофейню?

Я: Приду.

Грейс: Американо?

Я: С двумя ложками сахара.

Грейс: Я буду ждать.

Я смотрел на эти слова.

Семь букв. Два предложения. Обещание, которое я не сдержал.

Я нажал «удалить переписку».

Система спросила: «Вы уверены?»

Нет.

Я никогда не был так неуверен ни в чем.

Но я нажал «да».

Экран погас.

Я остался в тишине.

***

На рассвете я вышел из квартиры.

Коридор был пуст. Дверь 908 — закрыта. Безликая белая поверхность, такая же, как в день моего приезда.

Я подошел. Положил ладонь на холодный пластик.

— Прощай, — сказал я.

И пошел к лифту.

Город встречал меня серым небом и мокрым асфальтом. Я шел пешком, не разбирая дороги. Мимо театра, где она танцевала свой лучший танец. Мимо парка, где она следила за мной, а я — за ней. Мимо студии «Эйфория» с темными окнами и пустым залом.

Мимо кофейни.

«Кофе-Тайм» был закрыт.

Я остановился у витрины.

Внутри было темно. Стулья стояли на столах, кофемашина накрыта чехлом. Только одинокая чашка на стойке — та самая, с блошиного рынка, с моим именем, выведенным кривыми буквами.

Я смотрел на нее долго.

Потом развернулся и пошел прочь.

***

Человек в сером ждал на выезде из города.

Тот же старый «Форд», та же тонировка, тот же запах дешевых сигарет. Он сидел за рулем, опустив стекло ровно на два пальца, и смотрел на дорогу.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— Докладывай.

Я смотрел вперед.

— Ведьма идентифицирована и нейтрализована. Тело передано клану для утилизации.

— Подтверждения?

— Райн подтвердит.

Он кивнул.

— А девушка. Из кофейни.

— Коллатеральный ущерб, — сказал я. — Ошибочная идентификация.

Он посмотрел на меня.

Долго.

Пристально.

— Ты уверен в этом определении?

Я встретил его взгляд.

— Да.

Он молчал минуту. Потом завел двигатель.

— Клан А’девиль выражает тебе благодарность за успешно выполненное задание, — сказал он ровно, будто читал протокол. — Ты возвращаешься в основной состав. Новое задание получишь через неделю.

— Понял.

— Отдыхай, Кайн. Ты заслужил.

Я смотрел, как серый Игней уплывает назад, в зеркало заднего вида.

— Да, — сказал я. — Отдохну.

Машина набрала скорость.

Город таял в утренней дымке, растворялся, исчезал, как сон, от которого не можешь проснуться.

Я смотрел, как исчезают шпили театра.

Как гаснут огни кофеен.

Как пустеют студии.

И думал о том, что никогда больше не увижу Игней.

И никогда больше не увижу ее.

Город-ледник. Город-ловушка.

Он забрал себе всех, кого я любил.

И отпустил меня — пустого, выжженного, с одной только памятью.

Я сжал в кармане зонт в цветочек.

Глупый. Нелепый. С погнутой спицей.

Она снова забыла его в моей машине.

А я снова не вернул.

— Кайн, — голос человека в сером. — Ты как?

Я смотрел на дорогу.

— Нормально, — сказал я.

Он не поверил.

Но не стал спрашивать.

Мы ехали молча.

За окнами просыпался мир — равнодушный, огромный, бесконечный.

А я все еще чувствовал на губах вкус ее улыбки.

Сладкий, как две ложки сахара.

Горький, как американо.

Я закрыл глаза.

— Прости, — прошептал я.

Ветер унес слова.

Никто не ответил.

Глава 19

Глава 18. Кайн.

Я не помнил, как снова оказался здесь.

Ноги принесли сами. Без приказа. Без мыслей. Просто — пришли.

Коридор морга — серый, бесконечный, с лампами, которые гудят ровно, без перебоев, будто ничего не случилось.

Райн остался на улице. Сказал: «Я подожду». Не спросил, зачем мне это. Не предложил пойти со мной.

Он знал.

Я толкнул дверь.

Холод ударил в лицо, забрался под куртку, под футболку, под кожу — к самому сердцу, которого у меня больше нет.

Второй слева.

Я подошел.

Она лежала так же, как вчера. Руки сложены на груди. Волосы распущены — разметались по металлу, касаются пола. Глаза закрыты. Ресницы отбрасывают тени на скулы.

Я смотрел на нее.

Я не плакал. Даже сейчас. Просто стоял и смотрел, и внутри меня не было ничего — только пустота.

— Я пришел сказать, — начал я. Голос сорвался. Пришлось начать заново. — Я пришел сказать, что похороны послезавтра. Клан выделил участок на старом кладбище. Там, где тихо. Я выбрал место под старой ивой. Не спрашивай почему. Просто... когда я увидел это дерево, я подумал о тебе.

Я сглотнул.

— Я не приду на похороны. Не имею права. Райн проследит, чтобы все было достойно.

Я смотрел на ее руки. Тонкие пальцы, короткие ногти. На запястье — пусто.

— Зачем ты это сделала? Ты знала. Ты все знала. Про меня. Про клан. Про то, что я приехал убить тебя. И все равно осталась. Все равно смотрела на меня каждое утро так, будто я — не чудовище. Все равно варила мне этот проклятый кофе. С двумя ложками сахара, хотя я ненавижу сладкий. Все равно ждала у студии. Все равно брала под руку под дождем.

Я замолчал.

— Я убил ее. Ту, в маске. Ту, чьи косы я принял за твои.

Я смотрел на ее лицо. Спокойное. Чуждое.

— Она спросила, кто ты мне. Я сказал: любимая.

Я протянул руку. Кончиками пальцев коснулся ее ладони.

Холодная.

— Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я любил тебя. С той самой секунды, как увидел с книгой на подоконнике.

Я поднес ее руку к губам.

— Я буду помнить тебя. Каждое утро. Каждую чашку кофе. Каждый твой танец. Каждую улыбку. Я буду помнить, пока жив. А когда умру — если там, за гранью, есть что-то еще — я найду тебя. И попрошу прощения.

Я поцеловал ее пальцы.

— Прощай, Грейс.

Я отпустил ее руку. Сделал шаг назад.

И в этот момент ее пальцы дрогнули.

Я замер.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле.

Я смотрел на ее руку. Пальцы шевельнулись снова.

— Грейс?

Тишина.

Я шагнул к ней. Схватил за руку.

— Грейс!

Ее веки дрогнули.

— ВРАЧА!

Я не узнал свой голос. Чужой. Рваный. Страшный.

Тишина лопнула. Где-то в конце коридора зазвенело, затопало.

Я смотрел на её пальцы. Они двигались.

— Грейс! Грейс, слышишь меня? Не смей закрывать глаза! Не смей!

Её веки приоткрылись. Мутные, невидящие.

— Я здесь. Я здесь. Врачи сейчас придут. Только не закрывай глаза. Пожалуйста. Пожалуйста.

Я сжимал её руку. Она сжимала мою. Слабо. Почти без сил. Но сжимала.

Дверь распахнулась.

— Отойдите! Быстро!

— Она жива! Пульс слабый, но есть! Я держал её руку, она двигалась, она открыла глаза...

— Мужчина, отойдите!

Чьи-то руки оторвали меня.

Я смотрел, как её увозят. Белые простыни, разметавшиеся волосы, рука, безжизненно упавшая вдоль тела.

— Она жива, — сказал я в пустоту.

Райн подхватил меня под локоть. Вывел в коридор. Усадил на жёсткую пластиковую скамью.

— Я не уйду, — сказал я.

— Я знаю.

— Я буду сидеть здесь. Сколько потребуется.

— Я знаю, Кайн.

***

Я сидел сутки.

Астория приносила кофе. Райн стоял у стены. Я смотрел на дверь с табличкой «Реанимация» и считал секунды.

Через сутки из двери вышла женщина в синем халате.

— Вы родственник?

— Я.

— Кем приходитесь?

Я замер.

— Близкий человек, — сказал я.

Она кивнула.

— Она выживет. Состояние тяжёлое, но стабильное. Потеря крови, глубокая рана шеи — задет трахеит, чудом не задета сонная. Ещё час — и мы бы не успели.

— Я могу её увидеть?

— Не сейчас. Неделя. Минимум.

***

Шесть дней. Сто сорок четыре часа.

Я не считал. Врал. Считал.

На третий день Райн увёз меня в гостиницу. Я не спал. Смотрел в потолок.

На четвёртый день я вернулся в морг. Забрал её вещи. Куртку. В кармане — браслет. Я сжимал его в ладони, пока металл не нагрелся до температуры тела.

На пятый день мне разрешили передачу. Я принёс зелёный чай. Книгу стихов. Браслет.

На шестой день мне сказали: «Приходите завтра утром. Она просила вас видеть».

***

В семь утра я стоял у двери её палаты.

Белая. Гладкая. Безликая.

Я постучал.

Она сидела на кровати, подложив под спину подушки. Волосы распущены. Бледная. Худая. На шее — белая марлевая повязка.

Живая.

Я остановился у порога.

— Ты пришёл, — сказала она.

Голос был чужим. Тихим, сиплым.

— Ты просила.

— Я просила вчера. — Она чуть склонила голову. — Сегодня не просила.

— Я всё равно пришёл.

— Садись. — Она кивнула на стул. — Не стой в дверях, как чужой.

Я сел.

Близко. Метр, не больше.

— Ты долго не приходил, — сказала она.

— Не пускали.

— Я знаю. — Она помолчала. — Мне сказали, ты сидел в коридоре сутки. Потом тебя увезли.

Я кивнул.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем ты сидел? — Она смотрела на меня. — Я думала... ты уехал. Получил новое задание. Забыл.

— Я не забыл.

— Но ты уехал.

— Вернулся.

— Почему?

Я смотрел на её руки. Тонкие пальцы, сжимающие край одеяла. На запястье — серебряный браслет.

— Я не смог уехать. Доехал до выезда из города. Смотрел на дорогу. И понял, что не могу.

— Почему?

— Потому что ты осталась здесь.

Она молчала долго.

— Ты знаешь, что сказали врачи? — спросила она.

— Что ты выжила.

— Это не всё. — Она помолчала. — Рана задела голосовые связки. Мне повезло, что я вообще могу говорить. Но танцевать... они не знают, смогу ли я танцевать.

Я смотрел на неё.

— Будешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Грейс. Потому что ты танцевала, когда у тебя не было сцены. Когда никто не смотрел. Когда не было музыки. Ты будешь танцевать и сейчас.

— Ты всегда так говоришь. Будто веришь в меня больше, чем я сама.

— Потому что верю.

— Даже после всего?

— Особенно после всего.

Она долго смотрела на меня.

— У тебя новая царапина, — сказала она. — На скуле.

Я коснулся щеки. Шрам от её косы — розовый, ещё свежий.

— Ведьма. Та, в маске.

— Ты нашёл её.

— Да.

— Убил?

— Да.

Она кивнула. Без удивления. Без осуждения.

— Зачем она носила мои косы?

— Не знаю. Может, чтобы её путали с тобой. Может, чтобы я пришёл к тебе. Может, чтобы я тебя убил.

— Ты не убил.

— Я привёл того, кто убил.

— Ты не знал.

— Должен был знать.

— Кайн. — Её голос, хриплый и слабый, вдруг стал твёрдым. — Перестань.

Я замолчал.

— Ты не держишь зла, — сказал я.

Это не было вопросом.

— Нет, — ответила она.

— Почему?

Она смотрела в окно. Дождь стучал по стеклу.

— Потому что я знала, — сказала она. — С самого начала.

— Знала — что?

— Кто ты. Зачем ты здесь. Что ты ищешь.

Я замер.

— Откуда?

Она помолчала. Собралась с силами. Каждое слово давалось ей с трудом.

— Я не всегда была бариста, Кайн. И не всегда жила в Игнее.

Она посмотрела на свою руку. На браслет.

— До университета я жила в приюте. На севере. Меня туда отдали, когда мне было шесть лет.

Я сжал её пальцы.

— Я почти не помню родителей. Только мамин браслет. Его сняли с моей руки, когда меня привезли в приют, положили в конверт с документами. А когда мне исполнилось восемнадцать — отдали вместе с бумагами.

Она помолчала.

— В приюте было много детей. Но одна девочка была особенной. Старше меня на несколько лет. Мы делили комнату. Она почти не говорила, не играла с другими, всё время рисовала какие-то знаки на бумаге. Воспитатели боялись её. Дети дразнили.

Она перевела дыхание.

— А однажды она взяла меня за руку и сказала: «Я научу тебя видеть».

— Видеть — что?

— Людей. Их суть. Их запах. Их тени. Она говорила, что у каждого человека есть аура. Не магия — просто след. То, что остаётся после долгой охоты. После многих смертей.

Я молчал.

— Охотники пахнут полынью. И сталью. И чем-то ещё — горьким, свежим, как утренний воздух над рекой. Она говорила: «Запомни этот запах. Он означает смерть. Не для тебя — для других. Но однажды он может прийти и за тобой».

— И ты запомнила.

— Да. Через год её забрали. Пришли люди в сером, сказали, что нашли родственников. Я больше никогда её не видела. Но запах запомнила.

Она посмотрела на меня.

— А через десять лет, когда я переехала в Игней и устроилась в кофейню, в первый же день ко мне подошёл мужчина и заказал американо без сахара.

— От меня пахло полынью.

— И сталью. И смертью. — Она помолчала. — Я испугалась. Думала: всё, пришли за мной. Но ты просто пил кофе и смотрел в окно. А на следующий день пришёл снова. И снова. И снова.

— И ты не ушла.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты смотрел на меня. Не как на цель. Не как на задание. А как на человека.

Я сглотнул.

— Я следил за тобой.

— Я знала.

— У меня был приказ.

— Я знала.

— Я думал, что ты — ведьма. Та, которая убивает охотников. Я собирал доказательства, проверял твои книги, твои травы, твои танцы. Я искал улики против тебя.

— Я знала. — Её голос был спокоен. — Поэтому я и читала «Ведьмовские практики» в студии. Поэтому оставляла книги на видном месте. Я думала... если ты увидишь, что я интересуюсь этим открыто, без страха, без тайн — ты поймёшь, что мне нечего скрывать.

— Я не понял.

— Нет. Не понял.

— Почему ты мне не сказала? Прямо. В лицо. «Я знаю, кто ты. Я не та, кого ты ищешь».

Она посмотрела на меня.

— А ты бы поверил?

Я молчал.

— Ты искал ведьму. Ты был уверен, что она существует. Твои люди гибли один за другим, и тебе нужен был кто-то, на кого можно указать. — Пауза. — Я не хотела быть этим кем-то. Но если бы я сказала тебе: «Это не я» — ты бы начал искать дальше. И нашёл бы её.

— Ты знала о ней?

— Нет. Я не знала, кто она. Не знала, что она носит такие же косы, как я. Не знала, что она приходит в порт и смотрит на пленных. — Она помолчала. — Я просто знала, что ты не успокоишься, пока не найдёшь виновного. И боялась, что если это буду не я — ты погибнешь в поисках.

— Ты... боялась за меня?

— Да. — Просто. Без колебаний. — Я боялась, что ты уйдёшь в свою охоту с головой. Что не заметишь ловушки. Что она будет ждать тебя — и ты не увидишь удара, потому что будешь слишком занят, выслеживая тень.

Она сжала мои пальцы.

— Я думала: если я останусь рядом, смогу тебя удержать. Если я буду тем, к кому ты возвращаешься каждое утро за кофе — может, однажды ты перестанешь искать. Может, однажды ты просто останешься.

— Я не остался.

— Нет. — Её голос дрогнул. — Не остался.

Я смотрел на белый бинт у неё на шее.

— А в тот день. В переулке. Ты знала, что Райн придёт.

— Да.

— Откуда?

— Я видела его за день до этого. — Она отвела взгляд. — Он следил за студией. Стоял в арке напротив, делал вид, что курит. Но он не курит. Я запомнила его лицо — у тебя в телефоне была его фотография. Когда ты думал, что я не смотрю.

Я закрыл глаза.

— И ты не убежала.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я устала. — Голос её был тихим, ровным. Без надрыва. Без жалости к себе. — Я устала ждать. Каждое утро просыпаться и думать: сегодня он убьёт меня? Сегодня он поймёт, что ошибся? Сегодня он скажет, что уезжает, и я больше никогда его не увижу?

Она посмотрела на меня.

— Я устала быть твоей тенью, Кайн. Твоей целью. Твоим заданием. Я хотела стать просто... Грейс. Женщиной, которая варит тебе кофе. Которая ждёт тебя у окна. Которая засыпает под твои шаги за стеной.

Она сжала мои пальцы.

— И я подумала: пусть он придёт. Пусть сделает то, зачем его послали. Если я умру — я хотя бы перестану бояться. А если выживу...

— Если выживешь?

— Если выживу, — она посмотрела мне в глаза, — значит, судьба даёт мне шанс. Ещё один. И я его не упущу.

— Ты сумасшедшая.

— Знаю.

— Ты могла умереть.

— Могла.

— Я мог никогда не узнать правду.

— Знал бы. — Она чуть наклонила голову. — Рано или поздно. Ты слишком упрямый, чтобы не докопаться до истины.

— Откуда ты знаешь про клан? Про А’девиль? Про то, что я — охотник?

Она помолчала.

— Ты говорил во сне. — Голос её стал тише. — В ту ночь, когда уснул у меня на диване. Я не спала, просто лежала и слушала твоё дыхание. А ты вдруг начал говорить. Неразборчиво, сбивчиво. Но я разобрала.

— Что я говорил?

— Имена. Астория, Райн, Нестер. Ты говорил о задании. О «Вереске». О клане, который ждёт твоего отчёта. — Она помолчала. — И ты звал меня.

Я сглотнул.

— Звал?

— Да. Во сне. «Грейс, уходи. Грейс, беги. Я не хочу тебя убивать». — Её голос дрогнул. — Ты плакал во сне, Кайн.

Я отвернулся к окну.

— Я не помню.

— Я знаю. — Её пальцы сжали мою ладонь. — Поэтому я не говорила тебе. Ты должен был сам принять решение. Не потому что я сказала, не потому что ты вспомнил какой-то сон. А потому что ты сам выбрал.

— Я выбрал клан.

— Ты выбрал долг. Это не одно и то же.

— Какая разница?

— Долг можно переосмыслить. — Она смотрела на меня. — Клан — это люди, которые тебя воспитали. Клятвы, которые ты давал. Обязательства, которые ты взял на себя. Долг — это то, что ты считаешь правильным.

— Я считал правильным убить ведьму.

— Ты ошибался.

— Да.

— Ты признал ошибку.

— Поздно.

— Вовремя. — Она сжала мои пальцы. — Ты пришёл в морг. Ты сидел у моего тела. Ты плакал и просил прощения. Ты сказал, что любишь меня. — Пауза. — Вовремя, Кайн.

Я смотрел на наши сплетённые пальцы.

— Я всё равно не знаю, что делать дальше. Клан даст новое задание. Человек в сером уже звонил. Через три дня я должен выехать.

— Ты поедешь?

— Не знаю.

— Хочешь, я скажу, что делать?

Я посмотрел на неё.

— Скажи.

— Ничего. — Она улыбнулась уголками губ. — Не решай сейчас. Не выбирай. Просто... будь. Приходи завтра с чаем. Послезавтра с книгой. Через неделю, когда меня выпишут, помоги собрать вещи.

— Ты уедешь?

— Да. — Она кивнула. — Мне нельзя оставаться в Игнее. Клан знает моё лицо. Рано или поздно они поймут, что ведьма была не я, но к тому времени меня уже здесь не будет.

— Куда?

— Ещё не знаю. Куда-нибудь, где есть солнце.

Я молчал.

— Ты можешь поехать со мной, — сказала она. — Если захочешь.

Я смотрел на неё.

— Или можешь остаться. Выполнять задания. Охотиться. Жить той жизнью, которую тебе выбрали. — Она помолчала. — Я не буду держать зла. Что бы ты ни решил.

— Почему? — спросил я. — Почему ты не держишь зла? Я привёл убийцу к твоему порогу. Я смотрел, как ты умираешь. Я оставил тебя одну в том переулке.

Она долго молчала.

— Потому что ты единственный, кто видел меня, — сказала она наконец. — Не бариста. Не бывшую студентку. Не сироту из северного приюта. А меня.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты смотрел, как я танцую, и говорил, что я рождена для сцены. Ты пил мой кофе и говорил, что он лучший в городе. Ты ждал меня под дождём сорок пять минут с дурацким зонтом в цветочек. — Её губы дрогнули. — Ты видел во мне не цель. Не задание. Не тень. Ты видел — меня.

— И этого достаточно?

— Этого более чем достаточно. — Она сжала мои пальцы. — Потому что до тебя меня вообще никто не видел.

Я не нашёлся, что ответить.

Мы сидели в тишине. Дождь за окном стихал.

— Кайн.

— М?

— Тот танец. В студии.

— Я помню.

— Я танцевала его для тебя.

Я смотрел на неё.

— Не для комиссии. Не для кастинга. Я репетировала его месяц, думая о том, как ты будешь сидеть у зеркала и смотреть на меня. Я хотела, чтобы ты увидел. По-настоящему.

— Я увидел.

— Да. — Она улыбнулась. — Увидел.

Я поднёс её руку к губам.

— Я никогда не перестану тебя видеть. Где бы ты ни была. Что бы я ни делал. Ты всегда будешь здесь.

Я прижал её ладонь к своей груди.

— Я буду помнить каждую секунду. Каждое утро в кофейне. Каждый твой танец. Каждую улыбку. — Я сглотнул. — И каждую ошибку.

Она смотрела на меня.

— Тогда, — сказала она, — когда ты закончишь себя наказывать... ты знаешь, где меня искать.

— А если я никогда не закончу?

— Значит, буду ждать дольше.

Я смотрел в её серые глаза.

— Ты невозможная, Грейс.

— Я знаю. — Она чуть улыбнулась. — И ты всё равно меня любишь.

— Да. — сказал я. — Всё равно.

В дверь постучали.

— Время посещения заканчивается.

Я поднялся.

— Завтра приду. С чаем.

— И с книгой.

— И с книгой.

— И с зонтом.

Я посмотрел на неё.

— Он в цветочек, — сказала она. — Ты всё ещё носишь его с собой?

Я промолчал.

— Носишь, — она улыбнулась. — Я знаю.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Кайн.

Я обернулся.

Она сидела на кровати, бледная, слабая, с белым бинтом на шее. Но глаза её смотрели на меня так, будто я был единственным светом в этой палате.

— Я не говорю «прощай», — сказала она. — Я говорю «до встречи».

— До встречи, Грейс.

***

Человек в сером звонил ещё дважды.

Первый раз — я сбросил.

Второй раз — взял трубку и сказал:

— Я перезвоню.

И отключился.

Райн спросил только однажды:

— Ты вернёшься в клан?

Я посмотрел на окна реанимации.

— Не знаю.

Он кивнул. Больше не спрашивал.

***

На седьмой день ей разрешили сидеть.

На десятый — вставать.

На четырнадцатый — выписали.

Я ждал её у входа с зонтом в цветочек.

Она вышла — бледная, худая, в той же ветровке. Волосы снова заплетены в косы. На шее — тонкий шрам, розовый, ещё не заживший.

Она посмотрела на меня.

— Дождь?

— Моросит.

— Значит, зонт пригодится.

— Да.

Я раскрыл его над нами.

Она взяла меня под руку.

— Я забрала документы из кофейни. Лиам плакал.

— Ты сказала ему, куда едешь?

— Нет. Сказала, что нашла работу в другом городе. Он обрадовался.

Мы шли медленно.

— Я нашла квартиру, — сказала она. — На юге. Там почти всегда солнце.

— Далеко?

— Достаточно.

Я молчал.

— Ты не спрашиваешь адрес.

— Ты обещала прислать.

— Пришлю. — Она посмотрела на меня. — Когда будешь готов.

Мы дошли до перекрёстка.

— Дальше я сама. Такси ждёт.

Я кивнул.

Она отпустила мою руку. Сделала шаг. Остановилась.

— Кайн.

— М?

— Тот человек в сером. Который звонил тебе всё это время.

Я замер.

— Он приходил ко мне. Третьего дня. Когда ты был на базе.

— Что он сказал?

— Сказал, что клан знает. Что я — не та ведьма. Что они принесли соболезнования моим родственникам, которых у меня нет. — Она помолчала. — А потом сказал, что если я причиню тебе боль — они найдут меня. Где угодно.

Я сжал кулаки.

— Я убью его.

— Не надо. — Она коснулась моего запястья. — Он просто делал свою работу. Как и ты тогда.

Она смотрела на меня.

— Я ответила ему. Что никогда не причиню тебе боль. Потому что ты — единственный человек, который сделал мою жизнь меньше похожей на тень.

Она улыбнулась.

— Он странно посмотрел на меня. Кивнул. И ушёл.

— Грейс...

— Я напишу тебе. — сказала она. — Когда устроюсь. Обещаю.

Она отпустила моё запястье. Развернулась. Пошла к машине.

Я стоял под дождём с зонтом в цветочек и смотрел, как она садится в такси. Как захлопывается дверца. Как машина трогается с места, набирает скорость, исчезает за поворотом.

Я стоял долго.

Дождь кончился.

Я сложил зонт.

В кармане завибрировал телефон.

Человек в сером: Новое задание. Час на сборы.

Я смотрел на экран.

Потом убрал телефон в карман.

И пошёл на вокзал.

Не знаю, зачем.

Может, купить билет.

Может, просто посмотреть на поезда.

Я ещё не решил.

Но внутри, в груди, там, где последние три месяца была только пустота — там теперь что-то тёплое, сладкое, горьковатое.

Как американо с двумя ложками сахара.

Как она.

Как надежда.

Глава 20

Глава 19. Грейс.

Юг встретил меня солнцем.

Не таким, как в Игнее — бледным, нерешительным, пробивающимся сквозь тучи украдкой. Здесь оно было щедрым, плотным, почти осязаемым. Оно ложилось на плечи тяжелым теплым плащом, проникало под кожу, вытапливая из костей игнейскую стужу.

Я сидела на подоконнике — привычка, от которой не смогла отказаться, — и смотрела, как золотые лучи разрезают комнату на неровные ломтики света. Книга лежала раскрытой на коленях, но я не читала. Я думала.

Месяц.

Тридцать дней с тех пор, как я вышла из больницы.

Двадцать семь — с тех пор, как села в поезд, идущий на юг.

Шестнадцать — с тех пор, как впервые смогла танцевать без боли в шее.

И ни одного — с тех пор, как перестала ждать.

Я не знала, придет ли он. Не знала, захочет ли. Не знала, сможет ли оставить ту жизнь, которая была его единственной реальностью двадцать пять лет.

Но я ждала.

Каждое утро я заваривала две кружки чая. Свою — зеленый с жасмином. Его — черный, хотя он никогда не говорил, что любит черный. Просто однажды я спросила, и он ответил: «Любой, который ты нальешь».

Я наливала ему черный.

И выпивала сама, когда вечером чай остывал, а он так и не появлялся в дверях.

Глупо.

Я знала.

Но это было единственное, что я могла сделать, не сходя с ума от ожидания.

***

Сегодня я проснулась раньше обычного.

В комнате было прохладно — я забыла закрыть окно на ночь, и утренний ветер надувал шторы, как паруса. Я лежала в постели, глядя, как тени от листвы пляшут на потолке, и думала о том, что в Игнее сейчас, наверное, снова дождь.

Интересно, носит ли он еще мой зонт?

Интересно, помнит ли он, как я выгляжу?

Интересно, придет ли он когда-нибудь?

Я села на кровати, отбросила одеяло. Босые ноги ступили на прохладный пол. Я подошла к окну, раздвинула шторы.

Солнце ударило в лицо, и я зажмурилась.

А когда открыла глаза — он стоял внизу.

Я не поверила.

Решила — мираж, игра света, усталость после бессонной ночи. Я так часто представляла его в последнее время — в очередях за хлебом, в парке на скамейке, за столиком у окна в местной кофейне, — что научилась не доверять собственным глазам.

Но он не исчезал.

Стоял у подъезда, задрав голову, и смотрел прямо на мое окно.

Та же куртка. Та же сумка через плечо. Те же темные волосы, чуть взлохмаченные ветром.

И в руках — зонт в цветочек.

Я не помню, как выбежала.

Кажется, я даже не обулась — просто летела вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, цепляясь пальцами за холодные перила. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде сразу.

Дверь подъезда распахнулась.

Он стоял в трех метрах.

— Грейс, — сказал он.

И я разбилась.

Волной — накрыло, с головой, без остатка. Тридцать дней ожидания, шестнадцать лет одиночества, вся моя жизнь до него и после — все схлопнулось в эту секунду, в этот взгляд, в это имя, произнесенное его голосом.

Я бросилась к нему.

Он поймал меня — крепко, до хруста ребер, до боли в зажившей шее. Вдохнул запах моих волос. Выдохнул что-то, похожее на «наконец».

— Ты пришел, — прошептала я.

— Да.

— Я думала... — голос сорвался. — Я думала, ты не...

— Прости. — Его руки сжали мои плечи. — Мне нужно было уладить дела. С кланом. С прошлым. С собой.

Он отстранился, заглянул в глаза.

— Я хотел приехать сразу. В тот же день. Сесть в поезд и догнать тебя на станции. Но понял, что если я приеду — не смогу уехать снова. А я должен был закончить то, что начал.

Я смотрела на него.

— Ты закончил?

— Да.

— И что ты выбрал?

Он молчал долго. Так долго, что я слышала, как ветер шумит в кронах платанов. Как где-то далеко лает собака. Как мое сердце бьется в унисон с его.

— Я выбрал тебя, — сказал он.

Просто. Тихо. Без пафоса.

Слова упали в утренний воздух, тяжелые и окончательные.

— Я пришел к человеку в сером, — продолжил он. — Положил на стол значок клана, нож и билет в один конец. Сказал: «Я ухожу». Он спросил: «Куда?» Я ответил: «Туда, где меня ждут».

Он смотрел на меня.

— Он сказал: «Ты знаешь, что клан не прощает предателей». Я сказал: «Знаю». Он сказал: «Тебя будут искать. Всегда». Я сказал: «Пусть ищут». И вышел.

— Кайн...

— Я не знаю, сколько у нас времени, — перебил он. — Может, год. Может, месяц. Может, неделя. Они могут прийти за мной сегодня, завтра, через десять лет. Я не знаю.

Он взял мое лицо в ладони.

— Но я знаю, что не хочу больше просыпаться в пустой квартире и слушать тишину за стеной. Не хочу пить кофе, который варишь не ты. Не хочу ждать рассвета в городе, где тебя нет.

Его пальцы дрожали.

— Я хочу быть с тобой. Каждый день. Каждую минуту. Пить чай на твоей кухне и смотреть, как ты танцуешь. Слушать твои книги и твои глупые истории о проваленных экзаменах. Держать твою руку, когда ты спишь, и просыпаться от того, что ты дышишь мне в плечо.

Он сглотнул.

— Я хочу жить. По-настоящему. Не охотиться. Не убивать. Не выполнять приказы. Просто — жить. С тобой.

Я смотрела в его глаза.

Серые. С золотыми крапинками — раньше я их не замечала, они проступили только сейчас, на южном солнце.

И в них — вся моя жизнь.

Вся, целиком, от первой до последней секунды.

— Ты знаешь, — сказала я, — я ведь тоже умею только ждать. Не жить. Просто — существовать в промежутках между твоими визитами. Считать дни до следующей чашки кофе. Запоминать твои привычки, чтобы потом, когда ты уйдешь, прокручивать их в голове, как любимый танец.

Я взяла его руки в свои.

— Я не знаю, как быть счастливой. Меня не учили. В приюте учили выживать, в университете — работать, в Игнее — прятаться. Но не быть счастливой.

Он слушал. Не перебивал.

— Но с тобой, — сказала я. — С тобой я хочу научиться.

Я поднесла его ладонь к своей щеке.

— Ты научишь меня?

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Будто пытался запомнить каждую черточку моего лица, каждую ресницу, каждую веснушку, проступившую на южном солнце.

— Научу, — сказал он.

И улыбнулся.

По-настоящему. Впервые за все время, что я его знала.

Не уголками губ — одними мышцами.

А широко, открыто, с морщинками у глаз.

— Я обещаю, — сказал он. — Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту. Я буду учить тебя быть счастливой.

Я улыбнулась в ответ.

— Это займет много времени.

— У нас вся жизнь.

— Ты уверен?

— Впервые в жизни.

Мы стояли посреди улицы, под утренним солнцем, и ветер трепал наши волосы.

Я все еще была босая.

— У тебя ноги холодные, — сказал он.

— Я выбежала без тапок.

— Простудишься.

— Не простужусь. — Я посмотрела на него. — Ты здесь.

Он вздохнул. Снял куртку, накинул мне на плечи. Потом разулся — старые потертые берцы, которые я помнила еще по Игнею, — и встал босыми ногами на теплый асфальт.

— Теперь у обоих холодные, — сказал он.

Я рассмеялась.

Впервые за месяц.

— Ты сумасшедший.

— Знаю. — Он взял меня за руку. — Пойдем. Покажешь, где ты теперь живешь.

— На пятом этаже. Лифт сломан.

— Ничего. Я насчитал двадцать семь ступенек у себя в подъезде. Это тренирует выносливость.

— Кто тебе сказал?

— Никто. — Он посмотрел на меня. — Я просто считал каждую ночь, когда не мог уснуть без твоего дыхания за стеной.

Я сжала его пальцы.

— Пойдем.

Глава 21

Глава 20. Грейс.

Мы пили чай на моей кухне.

Черный — для него. Зеленый с жасмином — для меня. Солнце лилось в открытое окно, и пылинки танцевали в золотых лучах.

— Здесь хорошо, — сказал он. — Тепло.

— Да.

— И тихо.

— Только голуби по утрам. И дети во дворе.

Он кивнул. Оглядел комнату — скромную, почти аскетичную. Книги на подоконнике. Балетки у двери. Старый проигрыватель в углу.

— Ты танцуешь?

— По утрам. Когда никто не видит.

— Я хочу видеть.

Я посмотрела на него.

— Позже. Сначала — чай.

— Хорошо.

Мы пили молча. Не потому, что нечего было сказать. А потому что слова были слишком тяжелыми, чтобы бросать их в этот хрупкий утренний воздух.

— Я боялась, что ты не приедешь, — сказала я наконец. — Каждую ночь ложилась спать и думала: завтра он приедет. Каждое утро просыпалась и смотрела в окно. А тебя все не было.

— Прости.

— Перестань извиняться.

— Я не извиняюсь. — Он посмотрел на меня. — Я говорю «прости» за то, что заставил тебя ждать. Но не за то, что ушел тогда. Если бы я не вернулся в клан, не закрыл этот долг — я бы всю жизнь оглядывался. Боялся, что они придут за мной, найдут тебя, отнимут все, что мы построили. — Он помолчал. — Я не хотел, чтобы ты жила в постоянном страхе.

— Я и так жила в страхе. — Я сжала чашку. — С тех пор как увидела тебя в кофейне. Каждый день я боялась, что ты уйдешь и не вернешься. Что найдешь ту, настоящую ведьму, и погибнешь. Что однажды утром я открою дверь, а за ней будет пусто.

— Но я здесь.

— Да. — Я посмотрела на него. — Ты здесь.

Он протянул руку через стол. Коснулся моих пальцев.

— Я больше не уйду, — сказал он. — Если ты, конечно, готова терпеть меня.

— Терпеть?

— Я не умею жить обычной жизнью. Не знаю, как варить суп и чинить кран на кухне. У меня нет денег, нет профессии, кроме той, от которой я отказался. — Он сглотнул. — Все, что у меня есть — это руки, которые убивали. И сердце, которое наконец научилось любить.

Я смотрела на него.

— Этого достаточно, — сказала я.

— Этого мало.

— Этого более чем достаточно.

Я встала, обошла стол. Села рядом с ним на узкий подоконник — так близко, что наши плечи соприкасались.

— Знаешь, — сказала я. — В приюте была традиция. Когда кто-то уезжал, ему дарили маленький подарок. Чтобы он помнил, что его здесь ждут.

— И что дарили?

— Кто что мог. Кто-то — рисунок. Кто-то — камешек с дорожки. Кто-то — просто свое обещание писать письма.

Я посмотрела на его руки.

— Я не могу подарить тебе камешек. И рисунок у меня некрасивый получается. Но обещание — могу.

Я взяла его ладонь.

— Я обещаю ждать тебя. Всегда. Даже если ты уйдешь на день, на месяц, на год. Даже если клан найдет тебя и заберет. Даже если ты передумаешь и решишь, что жизнь без охоты — не для тебя.

Я сжала его пальцы.

— Я буду ждать. Потому что ты — единственное, ради чего стоит ждать.

Он смотрел на меня.

В его глазах блестели слезы.

— Грейс, — сказал он. Голос сорвался. — Я не заслуживаю...

— Тсс. — Я прижала палец к его губам. — Не смей так говорить. Никогда.

Я убрала руку.

— Ты заслуживаешь всего. Счастья. Любви. Дома, где тебя ждут. — Я помолчала. — Ты просто никогда этого не имел. И забыл, как это — принимать, не заслуживая.

Он молчал.

— Я научу тебя, — сказала я. — Как ты меня — быть счастливой. Мы научим друг друга. Хорошо?

Он кивнул.

— Хорошо.

***

Вечером мы сидели на крыше.

Я нашла это место в первую неделю после переезда — узкий балкончик за техническим этажом, откуда был виден весь город. Огни зажигались снизу вверх, медленно, как свечи на огромном торте. Где-то играла музыка — далекая, едва слышная.

— Красиво, — сказал он.

— Да.

— Я никогда не смотрел на города так. Сверху вниз.

— А как?

— Как на карту. Точки, линии, сектора. Где цель, где укрытие, где путь отхода. — Он помолчал. — Я не видел огней. Только цели.

Я взяла его за руку.

— А сейчас?

— Сейчас вижу. — Он посмотрел на меня. — Все вижу.

Мы молчали долго. Ветер трепал его волосы, мои косы. Где-то внизу сигналила машина, смеялись дети, жил своей обычной жизнью обычный город.

— Кайн, — сказала я.

— М?

— Что ты будешь делать теперь? Без клана. Без заданий.

Он помолчал.

— Искать работу, наверное.

— Какую?

— Не знаю. — Он чуть улыбнулся. — Временную.

Я фыркнула.

— «Сейчас между проектами».

— Да. — Он улыбнулся шире. — Это правда.

Я посмотрела на него.

— Ты можешь остаться здесь. Пока не найдешь.

— Здесь?

— В смысле — в моей квартире. — Я отвела взгляд. — У меня диван раскладывается.

Он молчал.

Я рискнула поднять глаза.

Он смотрел на меня так, будто я только что предложила ему луну с неба.

— Ты серьезно?

— Я не умею шутить про такие вещи.

Он вдруг рассмеялся.

Негромко, сбивчиво — но искренне, от души.

— Что? — я нахмурилась. — Что смешного?

— Ничего. — Он выдохнул, прогоняя смех. — Просто... я ехал сюда с мыслью, что буду ночевать на вокзале. Или сниму комнату в общежитии. Или вообще буду спать под дверью, как бездомный пес.

— Почему под дверью?

— Потому что я обещал быть рядом. А где еще быть рядом, если не под твоей дверью?

Я смотрела на него.

— Ты действительно сумасшедший, — сказала я.

— Да.

Я вздохнула.

— Ладно. Но на диване.

— Хорошо.

— И никакого оружия в квартире.

— Я оставил его в Игнее.

— И ты научишься варить суп.

— Я... — он запнулся. — Попробую.

— И чинить кран.

— Грейс...

— И ходить со мной на рынок по субботам.

— ...

— И терпеть мою музыку по утрам.

Он посмотрел на меня. В его глазах плясали огоньки города.

— Это все?

— Пока да.

— Тогда, — сказал он. — Договорились.

Я протянула руку.

Он пожал ее — официально, как при заключении контракта.

Мы сидели на крыше и смотрели на огни.

Его пальцы переплелись с моими.

— Грейс.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ждала. За то, что не разлюбила. За то, что позволила вернуться.

Я прижалась головой к его плечу.

— Ты обещал прийти, — сказала я. — А ты не нарушаешь обещаний.

Он поцеловал меня в макушку.

— Больше не нарушу.

— Никогда?

— Никогда.

Я закрыла глаза.

Ветер стих. Город замер. И только звезды — редкие гостьи в южном небе — смотрели на нас сверху, равнодушные и вечные.

— Кайн, — прошептала я.

— М?

— Я люблю тебя.

Он молчал долго. Так долго, что я почти испугалась.

А потом он сказал:

— Я тоже тебя люблю, Грейс.

Негромко. Хрипло. Будто эти слова приходилось вытаскивать из самой глубины, где они прятались все двадцать шесть лет его жизни.

— Я люблю тебя, — повторил он. — И буду любить всегда.

Я открыла глаза.

В них — наши отражения. Город. Огни. Ночь.

— Всегда — это долго, — сказала я.

— Я никуда не спешу.

Я улыбнулась.

— Тогда оставайся.

— Останусь.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Мы поднялись с балкона. Я взяла его за руку — он уже не сопротивлялся, уже привык, уже ждал этого прикосновения.

— Двадцать семь ступенек, — напомнила я.

— Я считал, — ответил он.

Мы спустились вниз.

В моей квартире пахло жасмином и книгами. Он снял куртку, повесил на крючок в прихожей. Рядом с моей ветровкой.

— Диван в комнате, — сказала я. — Белье в шкафу.

— Хорошо.

— Чай будешь на ночь?

— Да.

Я пошла на кухню. Включила чайник. Достала две кружки — свою, зеленую, и его, белую, купленную неделю назад в местной лавке.

Я ждала.

Знала, что он придет.

— Грейс.

Я обернулась.

Он стоял в дверях кухни. Босиком, в футболке, с влажными после душа волосами.

— Я не хочу спать на диване, — сказал он.

Я замерла.

— Если ты не против, — добавил он тихо. — Я хочу быть рядом. Слышать твое дыхание. Знать, что ты здесь.

Я смотрела на него.

— Ты уверен?

— Я никогда не был так уверен ни в чем.

Я выключила чайник.

— Тогда иди сюда.

Он подошел.

Медленно, будто все еще боялся спугнуть этот момент.

Я взяла его за руку.

— Пойдем.

Мы легли в темноте.

Он обнял меня со спины, прижался грудью к моим лопаткам, уткнулся носом в затылок. Его дыхание — ровное, теплое — касалось моей шеи.

— Грейс.

— М?

— Спасибо.

— Ты уже говорил.

— Этого недостаточно.

Я улыбнулась в подушку.

— Тогда просто будь здесь. Этого достаточно.

Он вздохнул.

— Хорошо.

Я закрыла глаза.

Впервые за много лет я засыпала не одна.

Впервые за много лет мне не снились кошмары.

Мне снился Игней. Серое небо, мокрый асфальт, студия с пыльными зеркалами. И он — сидящий на скамье у станка, сжимающий в руках зонт в цветочек.

Во сне он улыбался.

И я знала — когда проснусь, он будет рядом.

Глава 22

Глава 21. Грейс.

Я проснулась от того, что солнце щекотало ресницы.

Окно я снова забыла закрыть — и утренний свет лился в комнату широкой золотой рекой, разрезая темноту на ломтики надежды.

Я повернула голову.

Он лежал рядом.

Лицо расслабленное, спокойное — без той вечной настороженности, которая застыла маской на его чертах все месяцы нашего знакомства. Ресницы отбрасывают тени на скулы. Губы чуть приоткрыты. Одна рука под подушкой, вторая — на моей талии, тяжелая и теплая.

Я смотрела на него.

На шрам на скуле — розовый, еще свежий, оставленный косами той, другой. На белые линии на костяшках — старые, почти зажившие. На тонкую морщинку между бровей — она не исчезла даже во сне.

Я протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его лица.

Он открыл глаза.

Мгновенно. Без перехода — от сна к бодрствованию, от темноты к свету. Рука на моей талии сжалась — рефлекс, готовность к бою.

А потом он увидел меня.

И расслабился.

— Ты не спишь, — сказал он. Голос хриплый, сонный.

— Уже нет.

— Который час?

— Не знаю. — Я посмотрела в окно. — Солнце высоко.

— Значит, проспали.

— Да.

Он не двигался. Я — тоже.

Мы лежали в золотом утреннем свете, и время текло сквозь нас, как вода сквозь пальцы.

— Грейс.

— М?

— Это не сон?

Я улыбнулась.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Он помолчал.

— Я просто... — Он сглотнул. — Я так долго просыпался в пустой квартире. Смотрел в потолок. Думал о тебе. И каждый раз напоминал себе, что ты — не моя. Что я не имею права.

— А теперь?

— А теперь я здесь. — Он посмотрел на меня. — И не знаю, что с этим делать.

— Ничего не делай, — сказала я. — Просто будь.

— Это сложно.

— Я знаю.

Он вздохнул. Уткнулся лицом в мои волосы.

— Ты пахнешь жасмином, — сказал он. — Всегда пахла. Я запомнил этот запах в первую нашу встречу.

— В студии?

— Нет. — Он помолчал. — В коридоре. Когда ты забыла ключ в замке и ругалась на него шепотом.

Я моргнула.

— Ты помнишь?

— Я помню все, — сказал он. — Каждую секунду.

Я повернулась к нему.

— Расскажи.

— Что?

— Что ты помнишь.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно, будто перебирая драгоценности, начал:

— Помню, как ты впервые улыбнулась мне. Не вежливо, как клиенту, а по-настоящему. Ты ставила чашку на стойку, и у тебя выбилась прядь из косы, и ты закусила губу, затягивая узел на фартуке. А потом подняла глаза и улыбнулась.

Я слушала.

— Помню, как ты читала «Северную поэзию» в парке. Сидела на скамейке, поджав ноги, и шевелила губами. Я думал — шепчешь заклинания. А ты просто проговаривала слова, чтобы запомнить.

— Ты следил за мной.

— Да. — Без стыда. — Всегда.

Я ждала.

— Помню, как ты танцевала в студии. Тот танец, для кастинга. Ты репетировала его тридцать семь раз. Я считал. Каждый раз — чуть иначе. Каждый раз — лучше. А на тридцать восьмой я не выдержал и вошел.

— Я знала, что ты там. За дверью.

— Значит, ты танцевала для меня?

— Да. — Просто. — Всегда для тебя.

Он закрыл глаза.

— Я помню, как ты плакала, — сказал он тихо. — В ту ночь, когда Райн... когда ты думала, что умрешь. Ты лежала на холодном асфальте и смотрела в небо. А я сидел в трех кварталах оттуда и не знал, что ты умираешь.

— Кайн...

— Я никогда себе этого не прощу, — сказал он. — Никогда.

— Я уже простила.

— Я знаю. — Он открыл глаза. — Поэтому мне нужно простить себя самому.

Я коснулась его щеки.

— Тогда начни сегодня.

— С чего?

— С завтрака. — Я улыбнулась. — Ты обещал научиться варить суп. Начни с яичницы.

Он посмотрел на меня.

Потом медленно, очень медленно, улыбнулся в ответ.

— Хорошо.

Мы встали.

Я нашла в холодильнике яйца, помидоры, зелень. Он стоял у плиты, держа сковородку так, будто это был боевой нож.

— Не взорви кухню, — сказала я.

— Не обещаю.

— Тогда я отвернусь.

— Трусиха.

— Реалистка.

Я отошла к окну, делая вид, что поливаю герань. На самом деле — смотрела на его отражение в стекле.

Он возился у плиты. Переворачивал яичницу лопаткой — неуклюже, но старательно. Хмурился, когда масло брызгало на плиту. Шипел сквозь зубы — обжегся.

— Нужен венчик, — сказал он.

— В яичницу?

— Я решил сделать омлет.

— С каких пор?

— С этой секунды.

Я улыбнулась.

— Венчик в ящике слева от мойки.

Он нашел. Взбивал яйца с таким сосредоточенным лицом, будто это был ритуал, от которого зависит судьба мира.

— Ты всегда такой серьезный? — спросила я, обнимая его сзади.

— Когда готовлю — да. Это ответственное дело.

— Омлет — ответственное дело?

— Все, что связано с едой для тебя — ответственное дело.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как дрожат губы.

— Грейс.

— М?

— Готово.

Я обернулась.

На столе стояли две тарелки. Омлет — пышный, золотистый, посыпанный зеленью. Рядом — ломтики хлеба, масло, чайник, заварка.

— Ты накрыл на стол, — сказала я.

— Да.

— Сам?

— Я умею пользоваться посудой.

— Я знаю. Просто... — Я замолчала. — Никто никогда не накрывал на стол для меня.

Он смотрел на меня.

— Привыкай, — сказал он.

Мы сели завтракать.

Солнце лилось в окно. Пылинки танцевали в лучах. За стеной играла музыка — соседка сверху слушала радио.

Обычное утро. Обычная жизнь.

Моя жизнь.

Наша жизнь.

— Кайн, — сказала я.

— М?

— Ты останешься?

Он поднял глаза от тарелки.

— Надолго?

— Навсегда.

Пауза.

— Да, — сказал он. — Останусь.

Я кивнула.

Мы доели омлет.

Я встала, чтобы убрать посуду. Он перехватил мою руку.

— Я сам, — сказал он. — Ты отдыхай.

— Я не устала.

— Все равно. — Он забрал тарелки. — Ты и так слишком много делаешь одна.

— Я привыкла.

— Знаю. — Он включил воду. — Но теперь я здесь.

Я смотрела, как он моет посуду.

Крупные ладони, покрытые шрамами. Пальцы, сжимавшие ножи и кинжалы — теперь сжимают губку. Руки, которые убивали — теперь отмывают тарелки.

Он обернулся. Поймал мой взгляд.

— Что?

— Ничего. — Я улыбнулась. — Просто смотрю.

— На что?

— На тебя.

Он замер.

— Зачем?

— Затем, что ты красивый, — сказала я. — И я хочу запомнить этот момент. Навсегда.

Он молчал долго.

Потом выключил воду. Вытер руки. Подошел ко мне.

— Ты тоже красивая, — сказал он. — Самая красивая.

— Я в пижаме и без кос.

— Тем более.

Я рассмеялась.

— Ты ужасный лжец.

— Я не лгу. — Он смотрел на меня. — Никогда тебе не лгал.

— Даже когда говорил, что работа временная?

— Это была правда. Я не знал, сколько продлится задание.

— А потом?

— Потом я узнал, что такое вечность.

Я смотрела в его серые глаза.

— И что такое вечность? — спросила я.

— Ты, — ответил он. — Только ты.

Он взял мое лицо в ладони. Медленно, осторожно, будто я была сделана из хрупкого стекла.

— Ты — моя вечность, Грейс.

Он поцеловал меня.

Нежно. Долго. Так, будто у нас впереди — вся жизнь, и не нужно спешить, не нужно бояться, что этот миг оборвется.

Я обвила руками его шею.

И позволила себе раствориться в этом поцелуе.

В нем.

В нас.

В вечности, которую мы обещали друг другу.

***

Мы сидели на подоконнике.

Я — поджав ноги. Он — рядом, с книгой в руках. Я читала вслух — северную поэзию, ту самую, с закладкой на середине.

«Темнота — это не всегда плохо, — читала я. — Иногда в ней можно разглядеть звезды».

Он слушал.

— Нравится? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не люблю темноту.

Я отложила книгу.

— А что ты любишь?

Он помолчал.

— Рассветы, — сказал он. — Когда небо светлеет постепенно, от черного к синему, потом к розовому. И ты понимаешь, что ночь кончилась, и снова можно дышать.

Я смотрела на него.

— В Игнее почти не бывает рассветов, — сказала я. — Там всегда серо.

— Знаю. — Он посмотрел на меня. — Поэтому я перестал их ждать. А потом встретил тебя.

— Я — не рассвет.

— Ты — лучше. — Он взял мою руку. — Ты — солнце. Которое светит даже в самом сером городе. Даже в самой черной ночи.

Я прижалась головой к его плечу.

— Ты слишком много говоришь сегодня.

— Ты сказала, что я должен учиться выражать чувства.

— Я имела в виду — постепенно.

— Я быстро учусь.

Я фыркнула.

— Ладно. Тогда скажи еще что-нибудь.

— Что именно?

— Что-нибудь хорошее.

Он молчал. Думал.

— Я люблю, как ты пьешь чай, — сказал он наконец. — Держишь кружку обеими руками и смотришь в окно. Будто ищешь там что-то.

— Ищу.

— Что?

— Тебя. — Я улыбнулась. — Раньше. Когда ты был в Игнее, я всегда смотрела в окно и искала тебя взглядом.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что ты здесь. — Я повернула голову, встречаясь с ним взглядом. — Поэтому я смотрю на тебя.

Он улыбнулся.

— Это самое хорошее, что я когда-либо слышал.

— Тогда мы квиты.

— За что?

— За все хорошее, что ты сказал мне сегодня.

Он кивнул.

Мы сидели в тишине.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый, розовый, фиолетовый. Краски смешивались, перетекали друг в друга, как вода в чаше.

— Красиво, — сказал он.

— Да.

— Я никогда не видел такого заката.

— На юге они всегда такие.

— Значит, я буду смотреть на них каждый день.

Я посмотрела на него.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он взял мою руку. Поднес к губам. Поцеловал.

— Я обещаю тебе каждый закат, — сказал он. — Каждый рассвет. Каждое утро, когда ты будешь просыпаться, а я буду рядом.

— Это много обещаний.

— Я много должен.

— Ты ничего не должен. — Я сжала его пальцы. — Ты просто должен быть.

— Я буду.

— Всегда?

— Всегда.

Я закрыла глаза.

Солнце касалось моего лица теплыми ладонями. Ветер играл с моими волосами. Его пальцы переплетались с моими.

И я думала о том, что счастье — это не отсутствие боли. Не забвение прошлого. Не гарантия завтрашнего дня.

Счастье — это здесь. Сейчас. В этой секунде, когда он смотрит на меня, а я — на него.

Счастье — это его дыхание рядом. Его рука в моей. Его обещание остаться.

Счастье — это мы.

— Кайн, — прошептала я.

— М?

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Он ждал.

— Тот танец, — сказала я. — В студии. Я сказала, что танцевала его для тебя. Это правда.

Я открыла глаза.

— Но я не сказала главного.

Он смотрел на меня.

— Я танцевала не для того, чтобы ты увидел меня, — сказала я. — Я танцевала, чтобы ты увидел себя.

Он замер.

— Себя. Того, кем ты мог бы быть, если бы не твое прошлое. Того, кто сидит в пустой квартире и считает ступеньки, потому что не может уснуть без моего дыхания за стеной. Того, кто носит зонт в цветочек и ждет под дождем сорок пять минут, потому что обещал проводить меня до дома.

Я сжала его пальцы.

— Ты всегда думал, что я — твой рассвет. Но ты не понимал, что ты — мой. Ты появился в моей жизни, когда я уже перестала ждать чего-то хорошего. Когда смирилась с тем, что буду просто существовать — работать, танцевать, читать книги, — и этого достаточно.

Я посмотрела ему в глаза.

— А потом ты пришел. И заказал американо без сахара. И сел у окна. И я поняла — все эти годы я ждала не рассвета. Я ждала тебя.

Он не дышал.

— И теперь ты здесь, — сказала я. — Настоящий. Живой. Со мной.

Я улыбнулась.

— И этого более чем достаточно.

Он молчал долго.

Так долго, что закат почти догорел, и небо стало темно-синим, и первые звезды зажглись над горизонтом.

А потом он сказал:

— Я тоже тебя ждал.

Голос его был тихим, с хрипотцой.

— Всю жизнь. Каждое задание. Каждую охоту. Я думал, что ищу ведьму, убийцу, цель. А искал тебя.

Он сглотнул.

— И когда нашел — не узнал. Потому что не верил, что такое может случиться со мной.

— Что именно?

— Счастье, — сказал он. — Любовь. Дом.

Он посмотрел на меня.

— Ты.

Я не выдержала.

Я поцеловала его.

Сама. Впервые.

Он замер на секунду — всего на секунду. А потом его руки легли мне на спину, притянули ближе, и он ответил.

В этом поцелуе не было страха.

Не было сожалений.

Не было прошлого.

Только мы.

Только сейчас.

Только обещание, которое мы давали друг другу каждым вздохом, каждым движением, каждым биением сердца.

— Я люблю тебя, Кайн, — прошептала я.

— Я люблю тебя, Грейс, — ответил он.

Звезды зажигались одна за другой.

Город внизу гудел вечерней жизнью.

А мы сидели на подоконнике, обнявшись, и смотрели на ночное небо.

И я знала — это только начало.

Начало нашей долгой, трудной, прекрасной жизни.

Жизни, в которой мы будем учиться доверять.

Учиться прощать.

Учиться быть счастливыми.

Вместе.

Навсегда.

Глава 23

Эпилог. Грейс. Три года спустя.

Я стою за кулисами.

Сердце колотится где-то в горле, пальцы дрожат, в висках пульсирует кровь. За тяжелым бархатным занавесом — зал. Полный. Тысячи глаз, которые смотрят на пустую сцену и ждут.

Я сжимаю балетки.

— Волнуешься? — голос за спиной.

Я оборачиваюсь.

Он стоит у входа в гримерку, прислонившись плечом к косяку. В руках — букет. Белые розы, перевязанные серебряной лентой.

Три года.

Три года мы учились быть вместе. Учились доверять. Учились просыпаться в одной постели и не бояться, что утро принесет разлуку.

Три года он ждал меня на репетициях. Варил суп — теперь у него получается почти вкусно. Чинил кран на кухне — с третьего раза. Терпел мою музыку по утрам — и даже начал находить в ней ритм.

Три года я учила его быть счастливым.

А он учил меня — верить.

— Ты пришел, — говорю я.

— Я всегда прихожу.

— Ты должен быть в зале.

— Я был. Пять минут. Потом не выдержал.

— Кайн...

— Я просто хотел сказать. — Он подходит ближе. — Ты готова.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Грейс. Потому что ты танцевала, когда у тебя не было сцены. Когда никто не смотрел. Когда врачи сказали, что ты можешь никогда не вернуться на сцену.

Он берет меня за руку.

— А теперь сцена ждет тебя. И тысячи людей. И я. — Он смотрит на меня. — Я всегда жду.

Я смотрю на него.

На шрам на скуле — он побелел за эти годы, почти незаметен. На седину в висках — она появилась в первый год, когда клан все-таки нашел нас, и нам пришлось бежать. На морщинки у глаз — он научился улыбаться, по-настоящему, часто и искренне.

— Ты красивый, — говорю я.

— Ты говоришь это каждый день.

— Потому что это правда каждый день.

Он улыбается.

— Иди, — говорит он. — Танцуй.

Я сжимаю его пальцы.

— Ты будешь здесь?

— Я буду в первом ряду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я отпускаю его руку.

И выхожу на сцену.

Свет бьет в лицо, слепит, стирает границы между мной и залом. Я не вижу его в темноте — но знаю, что он там. Сидит, сжав руки в кулаки. Смотрит. Ждет.

Музыка начинается.

И я танцую.

Этот танец — о нем.

О мужчине, который пришел в мою жизнь с ножом в руке и научил меня любить.

О воине, который отказался от всего, чтобы остаться со мной.

О доме, который мы построили из пепла прошлого и обещаний будущего.

Я танцую о нас.

И когда музыка стихает, зал взрывается аплодисментами.

Я стою на сцене, тяжело дыша, и смотрю в темноту.

Сквозь слепящий свет софитов я вижу его.

Первый ряд. Место у прохода.

Он стоит — один среди сидящих зрителей. Не аплодирует. Просто смотрит.

И в его глазах — вся моя жизнь.

Вся, целиком, от первой до последней секунды.

Я улыбаюсь.

Он улыбается в ответ.

Занавес закрывается.

Я сбегаю со сцены, не дожидаясь финала. Лечу по коридору, распугивая гримеров и осветителей.

Он ждет у служебного входа.

— Ты была великолепна, — говорит он.

— Я знаю.

Он смеется.

— Скромница.

— Реалистка.

Я беру его за руку.

— Пойдем домой.

— Пойдем.

Мы выходим в ночь.

Южное небо усыпано звездами. Воздух пахнет морем и цветами. Где-то вдалеке играет музыка — та самая, под которую я танцевала свой первый танец на этой сцене.

— Кайн.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что пришел. Тогда. В Игней. — Я смотрю на него. — За то, что остался.

Он останавливается.

Поворачивается ко мне.

— Ты когда-нибудь жалеешь? — спрашивает он. — О том, что связала свою жизнь с охотником без прошлого и без будущего?

Я смотрю в его серые глаза.

— Ты — не охотник, — говорю я. — Ты — мужчина, который носит зонт в цветочек. Жарит омлет по утрам. Считает звезды на южном небе и обещает мне каждый закат.

Я касаюсь его щеки.

— У тебя есть прошлое. Оно сделало тебя тем, кто ты есть. И у тебя есть будущее. Потому что я в нем есть.

Я улыбаюсь.

— И я ни о чем не жалею.

Он смотрит на меня долго. Очень долго.

Потом наклоняется и целует.

Нежно.

Осторожно.

Так, будто у нас впереди — вечность.

— Я люблю тебя, Грейс, — шепчет он.

— Я люблю тебя, Кайн.

Мы идем домой.

Рука в руке.

Плечом к плечу.

Дорога освещена фонарями, и наши тени сливаются в одну.

Впереди — ночь, утро, завтра, послезавтра.

Вся жизнь.

Наша жизнь.

И это — только начало.