Девочки из прошлой жизни

Глава 1

— Мамотька, я замейзла.

“Нельзя останавливаться”.

Это не слова, это мысль, и мысль на самом деле бредовая. Я ведь знаю, что Герман уехал к любовнице, а после неё утром, сразу на работу поедет.

Но… Вдруг Наталья Дмитриевна не выдержит. Вдруг побежит к своему мужу, начальнику охраны, сознается, что вывела меня вместе с ребенком через задний двор.

— Мамотька…

Голос Аси дрожит, и сама она дрожит, льнет ко мне всем своим телом. Я все-таки останавливаюсь, и стаскиваю с плеч кардиган.

— Мамотька, а ты?

И пусть Асенок лепечет, все равно в её глазенках плещется такое искреннее беспокойство, она гладит теплыми ладошками мои быстро покрывшиеся мурашками плечи.

— Ничего, солнышко, мне не холодно, — шепчу я, подтягивая длинные рукава на тонких ручках малышки. Вру, конечно. Но сейчас, после пяти лет брака, я уже самым лютым образом ненавижу все эти кофты и водолазки. Все, что с длинными рукавами. Потому что если я их надеваю, значит — снова прячу синяки.

“А сейчас, значит, дочери прячешь?”

Сглатываю эту мысль. Она подлая и злая. Неправильная. Ничего я Аське не прячу. Как раз наоборот. Из-за её синяков мне так люто хочется плакать. И сильнее начинает жечь внутри мысль — нужно идти быстрее.

Потому что я шагаю по узкой дороге посреди леса.

Потому, что всякий раз когда я думаю, что точно знаю, как поведет себя мой муж — он выкидывает какой-нибудь очередной фортель. Будто бы я ни дня рядом с ним не должна проводить счастливой. Только в страхе.

Потому что, чем быстрее я доберусь до шоссе — тем больше шансов у меня будет поймать попутку. Лишь бы за проститутку не приняли, боже…

Как назло, мелкий, казавшийся абсолютно безобидным дождь-туман, начинает частить и мне снова приходится остановиться. С содроганием достать из рюкзака, крохотного дамского рюкзака запиханную в самый последний момент желтый Аськин дождевик. Надеть его на Асю, которая кочевряжится и начинает канючить.

— Мамотька, я утала. Подем домой. В коватку.

— Погоди, зайка, — улыбаюсь немеющими губами, — мы еще немного погуляем.

— Не хотю! — хнычет Асенок, топая ножками по земле, — хотю в коватку. Хотю Мотю.

— А Мотя тут! — вытаскиваю из рюкзака последнюю вещь, что туда поместилась. Дурацкий пестрый раскрашенный под леопарда кот, которого моя дочь просто обожает. Ради него пришлось пожертвовать бутылкой воды, которую так-то тоже стоило бы взять.

Обрадованная игрушкой Ася успокаивается и позволяет мне снова взять её на руки. Только я и пары шагов не успеваю сделать по обочине, когда слышу то, что заставляет мое сердце содрогнуться в ужасе.

Звук мощного мотора.

Означавший для меня только одно — мой муж едет мне навстречу. И вряд ли он будет рад узнать, что его непослушная женушка решила сбежать из дома.

Я бегу.

Хотя, если быть точнее — я скатываюсь как заяц вниз по склону. От дороги в кусты, огромный раскидистый, густой, такой обнадеживающий куст. Падаю за ним на землю, прижимаю к себе Аську.

А она, напуганная моей резкостью, конечно же начинает хныкать.

— Тише, тише, заинька, — умоляю, а в горле все больше разрастается ледяной ком страха, — мы просто играем в прятки. Чуть-чуть поиграем и пойдем дальше гулять.

— В пьятки? — Аська насупленно морщит нос, и трет его испачкавшимся в пыли кулачком.

— Да-да, в прятки, зайка, — шепчу и обнимаю её руками крепко-крепко, — сейчас мы посидим тут тихо-тихо, как мышки. И будем молчать. Поняла меня?

Асенок сводит бровки, хмурится — и я сама чувствую как гулко гудят в моей груди нервы.

Она устала. Она просится спать. Она не захочет играть. Даже в прятки. Она…

— Холесе, — шепчет Асенок заговорщически, прижимая палец к губешкам, — как мыски!

— Да-да, как мышки, солнышко, — сама себе зажимаю рот, хоть и понимаю, что мой лихорадочный шепот вряд ли будет слышен из машины несущейся на полном ходу. Но когда тебя колотит от страха — кажется, что выдаст даже слишком громкое биение сердца. И кажется даже, что спрятаться за кустами было плохой идеей. Они не такие и высокие как мне казалось с дороги, и Аськин желтый дождевик наверняка ярким пятном светит сквозь редкие листья, и…

Мое сердце обрывается, когда рокот мотора приближающийся к нам все биже и ближе, вдруг затихает. И не где-нибудь, а именно напротив нашего с Аськой куста. Боже, что я могу сказать Герману, на его логичный вопрос — что я забыла в четырех километрах от дома, да еще и вместе с дочкой?

Тем более, что ему о моей “прогулке” никто не сообщил, а это значит — я осознанно отправилась в самоволку. И я-то знаю, это для меня закончится очень плохо.

Господи…

Лишь бы не тронул Аську…

Если он тронет её еще хоть один гребанный раз — я проломлю ему череп стулом…

Тишина будто пилит по моим туго натянутым нервам тупым зазубренным ножом.

Своим обострившимся слухом я слышу все, абсолютно все. Как хлопает дверь машины. Как сухо скрипят по асфальту мелкие камушки под тяжелыми ботинками водителя. Как чиркает колесиком зажигалка.

Чего он тянет?

Если он видит меня — то что мешает ему слететь с обочины широкими прыжками, настигнуть меня в моем убежище и выволочь отсюда за волосы под звонкие завывания напуганной Аськи.

Может он решил продлить мою агонию? Выкурить сигарету, когда я загнанная в угол, парализована ужасом и не могу ничего — ни двинуться дальше, ни даже перепрятаться. Все, что я сделаю — растревожит Аську, выдаст мое местоположение, обречет меня на неумолимое поражение, приблизит еще на шаг ближе к очередному наказанию!

Или же… Или он думает, что увидел мелькнувшую в лесу лосиху, и выглядывает её, для того, чтобы определиться с датой новой охоты.

Пока есть хоть мизерный шанс на это, я не сдвинусь с места ни на миллиметр. Лишь бы у Аськи хватило выдержки на этот её мышиный молчок. Потому что она потихонечку начинает хихикать. Как и всегда, когда в прятках её не удается быстро найти. И если обычно, в процессе игры с дочерью я наслаждаюсь этим звуком, то здесь и сейчас каждый смешок будто бритвенным лезвием полощет по моей спине. Может не услышит?

Лес шумит, листва шуршит, птицы горло дерут наконец.

— Желтый цвет — цвет опасности.

С одной стороны — эти слова приговаривают меня. Мое местоположение — больше не секрет, и похоже им и не было ни секундочку.

Однако, мое сердце не спешит рушиться в пропасть на которой оно повисло. Потому что голос, который это произнес — ровный, сухой, как пустошь, не принадлежит моему мужу.

И поэтому я стискиваю Аську покрепче и встаю с земли. Про себя молюсь, чтобы незнакомый мне водитель не оказался другом Германа. Потому что для них, я — психопатичка, которую особо никому и показывать нельзя.

Нет.

Вроде бы нет.

Хотя с расстояния в пятнадцать метров, особо и не разглядишь ничего. Вижу только, что мужик высокий. Худощавый. В черной кожаной куртке. Ветер треплет нестриженые русые волнистые волосы.

И он не курит, как мне казалось. Только зажигалку в руках подбрасывает.

Приближаться я не спешу. Честно говоря — и не очень хочется.

— Какие интересные в этом лесу русалки бегают, — насмешливый голос незнакомца звучит как этакая издевка, — вы там под кустом не замерзли ли, юные леди?

— Не замерзли, — с вызовом отрезаю я, пытаясь звучать как можно наглее. Что в принципе трудно, когда тебя только что уличили в неудачной попытке избежать знакомства.

Водитель явно обдумывает что-то такое, потому что презрительный смешок, сорвавшийся с его губ звучит не обнадеживающе.

Была б такая смелая — по кустам бы не лазила — да, да, я и сама знаю, что мои карты — крапленые.

Что это за хмырь? Друг Германа? Тогда он бы меня узнал. И где мое законное: “Снежана, ты чего удумала, почему так далеко от дома, да еще и с дочкой? А Герман знает?”

— Я заблудился, кажется, — медленно произносит мужчина, — ехал в деревню Большие Ивняки, но кажется ошибся поворотом.

— Ошиблись. Поворот на Ивняки на двенадцать километров дальше нашего, — произношу, а у самой чуть горло не сводит от эмоций. Если это правда… Если это случайный проезжий… Тогда мне так повезло, как я даже и не рассчитывала!

Правда ехать в Ивняки мне не хотелось бы. Лучше бы наоборот — подальше от глухомани, поближе к городу. С другой стороны, из Ивняков может ходить автобус до Посада. И вот это уже совсем другой разговор.

Чем я буду за проезд платить — это тоже вопрос, но не самый актуальный.

В конце концов, зря что ли я выгребла перед уходом шкатулку с золотыми украшениями?

Да, мелочно, ужасно, отвратительно, но я не всегда была отшельницей из глухомани. Я знала про реальный мир. Я в нем когда-то работала. Удручающе мало работала, но все-таки работала. И даже тургеневской барышне было понятно — когда ты сбегаешь из дому с ребенком, тебе понадобятся ресурсы. Много ресурсов. И на первое время и продажей золотых сережек брезговать не стоит.

— Дальше, значит? — задумчиво повторяет мужчина, отправляя руки в карманы, — ну окей. Значит, я поехал?

— Подождите, — выдыхаю быстрее чем успеваю сообразить, — может быть вам надо показать дорогу?

— Не хотелось бы вас утруждать, — бросает он, но все-таки с места не двигается, — тем более что дорога одна, вряд ли я смогу заблудиться.

— Но ведь сейчас смогли! — сама слышу как в голосе звучат подступающие к горлу слезы. Сама понимаю как выгляжу. Как ненормальная, шляющаяся по лесу, с ребенком. Нормальные люди от вида машин по кустам не шарахаются.

— И то правда, — задумчиво откликается мужчина, будто и вправду открывая для себя этот факт. Шагает к машине, тем не менее никак не удостоив меня ответом. Только уже взявшись за дверную ручку, оборачивается ко мне.

— Так сколько вас ждать, русалки? — небрежно окликает меня и мои ноги будто отклеиваются от места, к которому пристыли.

И вправду. Зачем искушать судьбу и лишнюю минуту выстаивать на открытой местности? Все-таки вероятности, что Герман все-таки решит вернуться домой, никто не отменял. От мысли об этом я штурмую высокую обочину дороги почти бегом, даром что Асенок на руках.

И у меня получается. Почти получается. Уже на последнем шагу я все-таки спотыкаюсь об какой-то идиотский камень, и лечу. Носом и Аськиной спиной в асфальт.

— Да чтоб тебя…

Я не успеваю испугаться. И почувствовать обреченность не успеваю. Две широкие и сильные мужские руки подхватывают меня за талию, Асенку — под спинку. Удерживают от падения.

— Ну точно русалка, — хрипло произносит мой незнакомец куда-то мне в затылок, — ходишь как по стеклам.

Меня резко прошибает дрожь. По многим причинам. И первая — это конечно страх, потому что не стоит так близко подпускать мужчину. Я уже знаю. Слишком много возможностей для удара. А я еще и с ребенком на руках.

Но этот страх вопреки всему сейчас звучит слабо и совсем не четко.

А основной мотив моих эмоций — дежавю.

Я слышала раньше этот голос. Точно слышала.

И первый же взгляд через плечо, в глаза случайного посланника судьбы, оказывается для меня хлесткой пощечиной.

И я вздрагиваю, непроизвольно делая шаг назад, только в последний момент сообразив, что позади откос и лучше мне остановиться.

А прошлое смотрит за моими перетаптывание со скепсисом и безразличием.

— Вы едете или нет? — сухо спрашивает он.

И с одной стороны — я не хочу. Не с ним. Я знаю его немного и недолго, а он — кажется вообще меня сейчас не помнит.

— Мамотька, смотри, машинка, — вдруг восклицает Асенок и вытягивает пальчик вперед. Там, среди деревьев внезапно оказывается видна полоса дороги. И на ней в нашу сторону действительно едет машина. Темная. Подозрительно похожая на машину Германа.

Выбор вопиюще мал — ненадежный почти незнакомец и муж, от которого я точно знаю чего мне ждать.

В открытую дверь машины я ныряю почти что ласточкой.

— Поехали, — рявкаю отчаянно. Пожалуй даже слишком грубо, но в кои-то веки этот тормоз оттаивает и без проволочек занимает водительское кресло. Правда я все равно выдыхаю только тогда, когда его машина трогается с места. Теперь осталось еще как-то разминуться с Германом, чтобы он не заметил ни меня, ни Аську.

— Заинька, ты же устала? Хочешь полежать? — обращаюсь к дочери.

— Хотю, — пищит Ася и гладит ладошками бархатистую замшевую обивку, — тут мяфко. Как дома одеялко.

Я обеспокоенно оглядываюсь на водителя.

— Простите. Мы аккуратненько...

— На твоем месте, я бы на пол лег сейчас.

Он говорит ровно и размеренно и от этого его тона меня прошибает дрожь. Неужели я настолько очевидно прячусь? Если так — то плохи мои дела.

— Быстрее. И мелкую накрой пледом.

Есть какая-то магия у спокойного голоса. По-крайней мере, я, паникующая клуша, вдруг хватаю глазами тот самый плед позади кресел. И быстро-быстро, одним резким движением накрываю Асенку с головой.

Малышка ойкает, начинает беспокойно дрыгать ручками, но я , уже забившаяся в просвет между задними и передними креслами, ныряю головой под этот же плед.

— Приветик, зайка, — шепчу, наощупь находя её курносый нос губами, — ничего не бойся, ты же у меня смелая.

— Как мамотька, — бодро рапортует Асенок и доверчиво прижимается головкой к моему плечу.

Как мамочка! Ха! Ха-ха-ха!

Хорошо что она не видит, как кривятся сейчас болезненно мои губы. Потому что лучше ей не знать, что её мамочка — самая трусливая клуша на свете. Могла бы уйти давно, с гордо задранной головой, но вместо этого я валяюсь на полу чужой машины. Засунула голову под одеяло, как напуганная страусиха. И дрожу, дрожу, дрожу, не в силах набраться смелости выглянуть наружу.

А в голове — в голове конечно самые разные варианты паршивого исхода. Что сейчас Герман нас заметит. Развернется, перекроет дорогу, протаранит машину этого парня…

Нет, конечно же нет, он ведь не настолько чудовище!

От паршивых мыслей спасает только одно. Теплая ручка Асеныша на моей шее. Её все более умиротворяющее сопение.

Она тут — и пока я чувствую её рядом, мне нельзя бояться. Я должна быть скалой, должна быть её опорой. Даже если очень хочется рыдать и биться в истерике.

Лишь бы не увидел… Не поймал. И не нашел!

Ну или хотя бы, пусть этот миг под одеялом, с Аськой на плече — никогда не закончится.

Увы, будто подслушав мои мысли, наш чертов водитель выбирает именно эту секунду, чтобы сдернуть одеяло с нас одним рывком. Солнечный свет тут же задевает Аськино лицо и она начинает сонно кукситься. Сонно? Это ж сколько мы сидели вот так?

— Выдохни, русалочка, — бодро роняет тем временем мужчина за рулем, — мы давно разминулись с той тачкой. Но я выжидал некоторое время, на всякий, если он вдруг решит за нами проехаться. Опять-таки, тут была камера. Я её еще когда в ту сторону ехал заметил. Решил не светить свой багаж, на всякий.

— С-спасибо, — выдавливаю из себя, с опаской перебираясь на сиденье. Аська меж тем категорически отказывается просыпаться. Таким сладким калачиком устраивается на сиденье — я аж начинаю ей завидовать.

Впрочем, у неё был тяжелый день. Очень плохой тяжелый день. И пусть он так и останется последним плохим днем её жизни. Безумно этого хочу.

Судя по тому безумию на которое я решилась, по крайней мере.

— Может познакомимся, раз уж нам так по пути оказалось?

Бросаю на него косой взгляд. Он серьезно? Все-таки не помнит меня?

Хотя, с учетом его славы… Эх!

Странный оказывается у меня сейчас в душе коктейль. Страх и разочарование, вызванные разными людьми.

Пять лет назад я не знала о его “славе”.

Пять лет назад я была круглой дурой.

Впрочем, я и сейчас оказываюсь не особо лучше, раз доверилась ему, но какой у меня был выбор?

— Так как тебя зовут?

Не унимается. Он не смотрит на меня, смотрит на дорогу. Наверное, поэтому мое недоумение ему не заметно.

— М-меня? — голос подрагивает.

Ну, мало ли, может ему интересно имя спящей на моих коленях малышки. Это было бы ужасно иронично…

— Ну, свое-то имя я знаю. — хмыкает мужчина, — а твое нет. Так как тебя зовут? Белоснежка?

Вроде бы мне фиолетово должно быть. Той пятилетней дури, мимолетным чувствам уже весь срок годности прошел. И все-таки я чувствую невнятную горечь от происходящего.

— Ты почти угадал, Максим, — говорю, и отворачиваюсь, скрещивая руки на груди, — почти угадал!

Он пытается завести со мной разговор еще пару раз. Оба раза я отмалчиваюсь, успокаивая себя перебиранием волос спящей Асенки. Не хочу я с ним говорить. Не зачем.

— Я ведь могу просто взять и высадить тебя на обочину.

— Можете. И ничуть меня не удивите, господин Вознесенский, — киваю я устало, глядя за стекло, на стремительно накрывающие лес сумерки.

На самом деле, прямо сейчас мне не так уж и страшно. Мы уже вывернули с “дороги к дому” и едем достаточно быстро. Я шла по лесной дороге и вела за собой Асю несколько часов. Еще два часа шла быстрее, когда несла на руках неё. Да, мы вряд ли ушли очень далеко — четырехлетняя малышка сильно понижала мою скорость. Но прямо сейчас что ни минута — мы отдаляемся от дома моего мужа все дальше. Так что наплевать, если этому взбалмошному мужчине вдруг сейчас приспичит и вправду вышвырнуть меня из машины. Это будет вполне в его духе. Но я легко после этого дойду пешком до ближайшей деревни. Или поймаю другую попутку, с менее “судьбоносным” водителем.

— Судя по всему, мы были знакомы и я тебя разочаровал, — задумчиво роняет тем временем Максим, не особенно торопясь тормозить, — похоже на меня.

Риторические замечания не требуют комментариев — и этим они прекрасны.

Он не тормозит. Не высаживает. И больше не пытается со мной заговорить. Только один раз я открываю рот — когда он чуть не поворачивает слишком рано.

— Поворот на Ивняки дальше.

— Про указатели в вашей глуши не слышали, да? — недовольно бормочет он, и из меня выворачивается неосмотрительное.

— Хороша глушь. Сто километров от МКАД.

— Вообще-то сто восемьдесят, — ехидно отрезает Вознесенский и по его довольной роже я вижу — он зачел мою неосторожность за личную победу, — и это неважно, вообще-то. Глушь начинается там, где все еще бьют детей и женщин.

Наверное, он рассчитывал, что я проникнусь его внимательностью.

Но было бы чем проникаться — моя кофта все еще на Аське. И мои руки разукрашенные черными полосами. Да и её красное пятно на лице не заметит только слепой.

Видели мы таких — соболезнующих. Не один раз. И ни один из таких никогда ничем не помог. И помочь себе я могу только сама. Поэтому и говорить мне с Максимом Вознесенским просто не о чем!

Глава 2

Пятью годами ранее

— Снежок, дай помаду! Срочно!

Я смотрю на вломившуюся в зал книжного фонда Лизу, скептически изогнув бровь.

— Ты же в курсе, что дерматологи не рекомендуют никому пользоваться чужой косметикой?

— Снежок, ну не занудствуй, — боевая подруга молитвенно складывает ладони, — ко мне сейчас такой мужик зайдет. А я уже губы все съела.

— И естественно забыла свою помаду дома? — насмешливо уточняю я.

Лизка изображает на своем лице покаяние.

Конечно, дело не в том, что свою помаду она с собой не взяла. Просто когда я вчера перебирала сумку, Лизка как сорока успела выхватить из горы типичного мусора творческого человека тюбик помады “Dior”.

— Ка-а-ак? Ну, просто, ка-а-ак? — провыла она тогда, глядя на находку как голодный кот на колбасу, — у нас ведь с тобой одна ставка библиотекаря. Откуда деньги на такую роскошь?

— Он не мой, — дипломатично тогда округлила глаза я, — и нет. Это тетя подарила. Когда я к ней в Москву на экзамен приезжала.

— Офигеть же у тебя тетя, — резюмировала мне тогда Лизка, но судя по всему — не забыла о спрятанном в моем рюкзаке сокровище. И вот время его пришло. Точнее — нашелся повод.

— Бери, — пожимаю плечами я, рассеянно скользя пальцами по страницам раскрытого романа, — раз тебе так срочно надо, что ты не боишься даже моего лютейшего герпеса…

— Я тебя умоляю, — Лизка преисполняется ликования и чуть зайчиком не скачет, — зараза к заразе не липнет.

Она с такой скоростью уносится обратно в посетительский зал, что помимо воли я преисполняюсь интересом. Конечно, Лизка — та еще фифа, и меняет парней как перчатки, но именно поэтому чаще всего она вела себя с ними как обычная стерва. А если она так горит — значит и персонаж в кои-то веки попался незаурядный.

И пусть я любила под предлогом инвентаризации забраться куда-нибудь за дальние полки и тут бессовестно зачитаться хоть даже Донцовой. Такая у нас с Лизкой была негласная договоренность — она царит в приемной, зубоскалит с посетителями, флиртует с мужчинами всех возрастов, а я — переползаю с одной книжной полки на другую и веду бумажную работу. Но в этот раз жизнь обещает мне более интересный сюжет. Поэтому, я волевым усилием закрываю книгу, спрыгиваю с подоконника и иду в приемную.

— Снежок, она же вообще нетронутая, — проговаривает Лиза, как только я выхожу к ней, — ты что, ей вообще не красилась?

— Ну, — я чуть морщу нос, потому что меня подловили, — в общем-то да…

— Повода не было? — Лиза понимающе дергает уголком губы.

Она вообще слишком хорошо меня понимает, хоть и кажется что мы с ней совершенно разные. Она — яркая, живая, студентка филфака, старше меня аж на три года, а я — блеклая, усталая, с загнанными глазами уставшего зверька. И все же, есть у нас кое что общее.

Один и тот же коридор коммунальной квартиры, в котором начиналась наша жизнь. Только Лизка оттуда сбежала в общагу — должно же кому-то везти. А я — ну… Я вот очень рада, что меня в библиотеку на работу взяли. Платят фигню конечно. Зато книги можно читать в свободное время — хоть учитайся, и Татьяна Даниловна, возглавляющая библиотеку охотно разрешает мне пользоваться библиотечной зеркалкой для съемок, при условии, что я буду делать фотографии на библиотечных мероприятиях. Раз в неделю пофоткать собирающихся бардов, местный клуб пенсионерок-вязальщиц или эпатажный кружок двенадцатилетних поэтов — гораздо приятнее, чем в очередной раз сидеть под окнами нашей комнаты, и слушать как там мать с Петровичем друг на друга орут.

Ну и скажите, куда почетной гражданке коммунальной преисподней губы красить? Да еще и диоровской помадой? В оперу? Или на кордебалет:

— Тебе надо как-то развеяться. Куда-то выйти. По любому же найдешь кого-то, — Лизка критично покачивает головой и снова глядит в зеркальце.

— Мне бы лучше голову успеть помыть перед собеседованием, — фыркаю я, наматывая на палец прядь волос.

От идеи “кого-то найти” так отчетливо веяло идеей пойти на поводу у Петровича, и выйти замуж, чтобы “слезть с его шеи” — у меня в горле отчетливо ком отвращения шевельнулся. Нет уж, нет уж.

Обойдусь без крашеных губ, без поисков кого-то этакого, и уж точно — без замужества. А вот вторая работа - очень нужна. Жизненно необходима, будем честны.

Я не стала рассказывать Лизке, что главной причиной не прикасаться к помаде, был мой феерический провал в Москве. Я ехала туда на таком подъеме, чувствовала что весь мир могу перевернуть своими руками. Шутка ли — экзамены на высший бал, три победы в областных конкурсах социальной рекламы, материалы для которых я снимала на чужие телефоны и монтировала на библиотечном компьютере — но даже не смотря на это, побеждала.

Вот только не я одна оказалась такая классная. А на четыре бюджетных места нашлись люди куда более одаренные чем я.

Теть Света сказала, что не в одаренности дело. А в том, что кто-то перед вступительным экзаменом готовился у ВГиКовского же препода.

Мама впрочем презрительно сказала, что такими оправданиями себя только бездари и утешают.

Так что… Не срослось у меня с помадой “Dior”.

— Так может мне её подаришь? — алчно сверкает глазами Лизка.

— Это подарок, — твердо качаю головой, протягивая руку за помадой.

Не признаваться же, что помада все еще выступает для меня связью с сильной и уверенной теткой, единственной маминой родственницей, что еще держала со мной связь. И ведь именно она, когда я рыдала у неё на диване после объявления результатов по экзаменам, сказала, что плакать еще рано. В конце концов, кто мешает подготовиться и поступить в следующем году? Она мол не только диван готова к моим услугам предоставить, но и денег на дорогу дать.

Отчим конечно по моему возвращению громко разнес весь этот план к чертям и потребовал валить на работу, потому что кормить “мою ленивую жопу” он не желал, но в целом… Это не мешало мне готовиться к следующему туру. Пока - не мешало. А вот идею накопить на учебу я даже не рассматривала. Те полтора рубля что выживали от библиотечной получки не давали никаких шансов даже на семестр обучения во ВГиК накопить.

— Жадина, — подруга обиженно надувает губы, но эта обида слетает с нее мигом, как только она бросает взгляд в сторону окна, — боже, он все-таки приехал!

Приехал. И не просто приехал, а припарковался напротив окон на своем белом, как снег Лексусе, чтоб видно было.

— Бизнесмен что ли? — заинтересованно уточняю, прикидывая стоимость машины. Не то чтобы я в этом разбиралась, но отчим в трезвые вечера любил поболтать о тачках из его сервиса, а у меня никто не спрашивал, желаю ли я слушать лекции на данную тематику. Особенно доставалось конечно “мажорам московским”.

— Адвокат, — Лизка быстро-быстро завертелась у зеркала, — успешный московский адвокат. Сын адвокатов. Уже ведет практику. Разводил одну мою подругу, и на прошлой неделе она нас познакомила. Я его целую неделю окучивала, чтобы он меня с собой на концерт взял. И вот сегодня, он привез билеты.

Успешный московский адвокат, на крутой тачке — целом, для многих девушек нашего города этот перечень достоинств уже был поводом дать мужчине зеленый свет.

Впрочем, как только скрипнула входная дверь и наш гость встал на библиотечном пороге, я поняла, что его достоинства на его состоятельности не заканчивались. Только начинались!

“А пониже у вас все то же выдающееся?”

Следующий ракурс — сделала бы на бесстыжую широченную улыбку. Потому что если небеса наградили человека таким чеширским оскалом — это нужно использовать на все сто.

Впрочем, хозяин этой улыбки о своих достоинствах знал прекрасно. И умел ими пользоваться просто виртуозно.

Его вальяжный неспешный шаг можно было снимать на уровне пола, дабы подчеркнуть, как по-хозяйски этот тип топчет пол. Удивительно ли, что Лизка к тому моменту как наш визитер опустил локти на библиокарскую стойку, не то что трепетала — была практически в нокауте. И библиотечной карточкой томно обмахивалась.

Ну а мне беззаветно и отчаянно захотелось как-то этого нахала колупнуть. Ибо, уж больно настойчивый флер хозяина жизни излучал Лизкин новый краш.

— Как зовут? Фамилия? — атаковала я, в лучших традициях престарелой библиотекарши, — все долги принесли?

— Вознесенский, Максим, — ошалелые карие глаза сфокусировались на мне.

— Какие долги? — спохватывается Лизкин краш возмутительно быстро, — я у вас ничего не брал.

— Ой, не обращай внимания, Максим, — моя подруга наконец спохватывается и довольно чувствительно наступает мне на ногу, — это у нашей Снежаночки шуточки идиотские.

— Какие шуточки? — едко интересуюсь я, грозно щурясь на нашего гостя, — это проверка на вшивость. Откуда ты знаешь, Лиза, может именно он уже четыре года не сдает ту самую энциклопедии о моделировании парусных кораблей в домашних условиях, которую у нас фанаты Крапивина четыре раза в неделю спрашивают?

— Это не я! — к чести Вознесенского, он не стал кривить губы в скептическом выражении мыслей о моем чувстве юмора. Даже подыгрывает. Патетично прижимает руку к сердцу.

— Прошу, Ваше Снежное Величество, поверьте мне. Я сам фанат Крапивина. И сам с удовольствием бы взял у вас эту самую энциклопедию.

— На четыре года? — подозрительно приподнимаю бровь. Уж что-что, а разгильдяев, которые никогда не сдают книги вовремя, я с начала лета научилась определять “на взгляд”. И господин Вознесенский соответствовал всем критериям моего списка. Даже больше — добавил пару пунктов “от себя”.

— До тех самых пор пока не изучу все материалы книги и не изготовлю все предложенные в ней модели парусников, — юрко переформулировывает мой оппонент и в этой его уклончивости так отчетливо сквозит профессионализм, что из меня прям вырывается.

— Говорите, как будто уже в зале суда стоите.

— Привычка — вторая натура, — в ответ он только шире улыбается, будто надеясь дать мне взятку улыбкой, и снимает с головы воображаемую шляпу.

Незатейливая мелодия моего телефона вклинивается в нашу пикировку самым бесцеремонным образом. Словно колокол, который тревожным гулким ударом напоминает мне о реальности. О реальности, в которой Лизка жжет мой висок недовольным взглядом — я и вправду что-то разошлась с шуточками в адрес её кавалера, а я — между прочим и сама не понимаю, что это на меня нашло.

У нас публичная библиотека, которой повезло найти какого-то крупного спонсора, который регулярно раззоряется на пожертвования для этого, не самого популярного социального объекта. И мы с Лизкой можем обнаглеть настолько, чтобы кинуть сумки на кожаное кресло у электрического камина, и принимать звонки — развалившись в том же кресле. Будто ты — не обычная девочка из провинциального города Углича, а какая-нибудь главная героиня голливудского фильма, девочка из богатой семьи, которая так хочет выйти из тени своих родителей…

— С ума сойти, я думал такие артефакты уже ни у кого не водятся, — задумчиво произносит Максим Вознесенский, когда я выуживаю из своего рюкзака потертую сине-белую Нокию.

Я фыркаю.

— Должен же кто-то не следовать пути этой вашей яблочно-мажорной секты.

Говорю и сама восхищаюсь, как спокойно получилось. Всю школу проходила, завидуя буквально каждой из своих одноклассниц, каждая из которых могла похвастаться чем-то, чего у меня не было. Одеждой, купленной не по распродаже в сэконд-хэнде. Комнатой, которую не приходилось ни с кем делить. Обоими родителями…

И вот на тебе, Снежок выросла, может не испытывать мучительного стыда за собственную затертую звонилку, которую Лизка за шоколадку отдала.

Я слишком много думаю — поэтому мне приходится перезванивать. Тем более, что звонил мне директор ресторана в который я пытаюсь на полставки официанткой устроиться.

— Снежана, что же вы трубку не берете? — с укоризной выговаривает мне мужчина, взяв трубку с третьего гудка.

— Извините, Герман Валерьевич, телефон не сразу нашла. Вы что-то хотели?— стараюсь, чтобы мой голос звучал виновато. Есть же поговорка, что подчиненный перед начальством вид должен иметь дурковатый или виноватый. Хотя Герман Копылов мне еще не начальник, но кто мне мешает хотеть этого заранее?

— Да, Снежана, хотел кое-что сказать по поводу нашего собеседования…

Сердце замирает на середине удара. План по покупке личной камеры завязан на эту вакансию. И если они вдруг уже взяли официантку…

— Мне некогда сегодня проводить собеседование — вечер пятницы, все-таки. Сможете выйти к семи на работу? Я предупрежу администратора.

— Да-да, конечно, я смогу…

Уже повесив трубку радостно начинаю скакать по залу библиотеке. Висну на шее Лизки, невзирая на насмешливый взгляд Максима Вознесенского.

— Я куплю свою камеру, Лизок. Я её куплю, слышишь?

Глава 3. Наше время

— Ты уверена, что тебе надо выйти тут?

Смотрю сквозь стекло на понурый поселок. Мы заехали недалеко и вроде едем по одной из центральных улиц, но и тут немало покосившихся и явно брошенных домишек. Вместо тротуаров тут тропки, по которым в принципе почти никто не ходит. С другой стороны — время-то вечернее. Многие в такую пору в принципе уже колдуют над ужином. Опять-таки, мне, последние несколько лет не покидавшей загородного дома в лесной глуши даже этот поселок сейчас сойдет за мегаполис. Тут по крайней мере есть другие люди. Те, которые могут посмотреть на меня как на адекватного человека.

— Тут ездит автобус? — говорю и сама поражаюсь как дрожит мой голос. Господи, мне ведь пока нечего бояться. С другой стороны, мне всегда страшно рядом с мужчиной которому я не могу доверять. А Максиму Вознесенскому я не могу доверять. Он уже раз обещал мне помощь и бросил меня одну. Так что… Ничего удивительного.

— Тут есть автостанция, прямо в конце этой улицы, — задумчиво откликается мужчина, отрываясь от изучения карты на смартфоне, — правда у меня есть идея получше.

— Какая еще идея? — сердце тут же делает резкий кульбит. И когда вместо того, чтобы ехать прямо к автостанции, он резко выкручивает руль влево, съезжая на узкую ветвь прилегающей улочки — я только из-за спящей на моих коленях Аськи не выпрыгиваю из машины на полном ходу.

Но пальцы вгрызаются в кожаную обивку сидений в лихорадочной панике.

— К-куда вы меня везете? — голос и так то дрожал, а сейчас вообще отказывается звучать в полную силу.

— Выпустите меня… Немедленно, — это уже даже не вслух сказала. Прошептала. Обнимая Асеныша обеими руками. Если он только сейчас остановится… Если обойдет машину и на лице его я замечу хоть тень предвкушающей улыбки…

— Ты дура? — прямолинейно и грубо, зато как эффективно Максим Вознесенский вырывает меня из моих панических фантазий, — на улице дождь. У тебя нет верхней одежды, у мелкой — жалкая ветровка. Даже шапки нет. Сиди уже ровно и не дергайся. Почти приехали.

— Куда приехали? — у меня не хватает силы это произнести вслух, только подумать. И вроде как спазм сжавший горло ужасом ослабил хватку, но это абсолютное бессилие, что приходит вслед за страхом наваливается на меня всей массой.

Надо собраться!

Нельзя поддаваться слабости.

В конце концов, ради Аськи возьми себя в руки!

— Так куда вы меня везете, — говорю хоть и хрипловато, но все-таки твердо. На троечку конечно, по шкале смелости, но сойдет и такое.

— Успокоилась? — Максим тем временем выглядывает в окно, будто сверяя картинку с навигатора с реальностью, — приятно знать, что ты не совсем безнадежна. Может даже и ребенка с тобой не страшно оставлять.

— Можно подумать вам до нас есть дело, — язвлю раздраженная и его скепсисом и своим состоянием.

— Можешь не верить, — равнодушно бросает он, выворачивая на раскатанную круглую площадку асфальта, — главное чтоб ты делала правильные вещи. А не как все сбежавшие дуры — надеялась, что убежав, решила все свои проблемы.

— Но… — честно говоря примерно так я и предполагала. Ведь все что мне важно — сбежать и спрятаться. Как можно дальше от Германа.

— Не глупи, — Вознесенский аж фыркает, обдавая меня едким облаком своей насмешки, — ты всю жизнь собираешься прятаться? И куда побежишь? В тайгу? С ребенком? И на что ты собираешься жить? Дай угадаю, ты — потомственная ясновидящая и отлично гадаешь на картах Таро? И только потому что третий глаз на себя не раскрывается — прошляпила, что муженек у тебя абсолютный мудозвон с манией величия?

— Я не ясновидящая, — бурчу себе под нос. Боже, каким оказывается неприятным типом стал Максим Вознесенский. Куда делся тот обаятельный тип, который своей широкой улыбкой охмурял весь мир? Или это у него лицо для юных и симпатичных особ, а для потрепанных жизнью дамочек с детьми и бедами за пазухой полагается только вот этот ядовитый скептик?

— Еще хуже, — безжалостно бросает тем временем Вознесенский, — судя по всему, у тебя нет образования и особых навыков. Ты не годишься даже в секретарши, потому что не умеешь разговаривать с людьми. Так на какие шиши ты собираешься жить сама и растить малявку? Это без учета того, что вероятно твой благоверный начнет тебя искать. Потому что такие как он своих жертв так просто не выпускают.

Мне хочется с ним поспорить, даже просто назло, потому что он меня бесит, но… Нет ни малейшего аргумента. Господин Вознесенский не просто частично прав, он прав абсолютно во всем. И в предположении, что образования у меня нет, так же как и особых перспектив. И в том, что Герман вряд ли смирится с моим побегом.

Три раза что я пыталась это сделать — не смирялся. Не отпускал. Догонял. Возвращал. И я не хочу вспоминать о том, что происходило после возвращения. Тело даже при мимолетней мысли об этом начинает мелко трястись.

По сравнению с теми разами мои сегодняшние синяки — это так. Мелочи.

Один раз после побега я три недели не могла показаться Аське без макияжа потому что при виде моего расписанного кровоподтеками лица дочь начинала реветь от ужаса. Не узнавала меня. И как же злорадно этому улыбался Герман…

— Так вот, — сухо произносит Вознесенский, и замок блокирующий дверь с таким же сухим щелчком выскакивает из паза, — если ты сейчас посмотришь налево — увидишь местное отделение полиции. Паспорт ты надеюсь в доме мужа не забыла?

— Н-нет, — торопливо мотаю головой, чувствуя как начинает неметь потихоньку язык.

— Уже счастье, — мужчина кивает, не понижая градуса сарказма, — значит, бери мелкую, и иди туда. Пиши заявление на имя мужа. Требуй, чтоб сняли побои и с тебя, и с мелкой. И настаивай, чтоб заявление приняли. Потому что у нас этого не любят. Поняла меня?

Понять-то я это поняла. Сейчас бы еще разобраться, как моими ватными ногами вообще хоть один шаг вне машины сделать.

— Так, Русалочка, — Максим щелкает замком ремня и разворачивается ко мне, в полной мере давая насладиться его снисходительной рожей, — хочешь, чтобы муженек смог найти вас и вернуть в “семейное гнездышко”?

— Нет-нет, — мотаю головой отчаянно отгоняя эту идею подальше.

— Тогда сделай то, что нужно сделать, — твердо говорит Максим, а потом кидает взгляд на Асенку, — хотя бы ради того, чтобы защитить мелкую от его скотства.

Хороший он выбрал аргумент. Рабочий. По-крайней мере, я нахожу в себе силы стиснуть зубы и нашарить ручку на двери машины.

Ради Аськи я и не на такое способна!