ДЕВОЧКА ТУФАРИК
Книга 8
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Имя Туфар новорожденным девочкам давали джаникские армяне в исторической Малой Армении, расположенной на северо-восточной части нынешней Турции.
А в России это имя появилось в связи с образованием армянской диаспоры - беженцев из указанного региона Турции. А происходило это в течение нескольких веков до начала 20 века, когда армяне, из-за постоянного гнёта властей Османской империи, были вынуждены покидать свои исконно родные земли, где были похоронены их предки не одного десятка и сотен поколений, оставляя там своё движимое и недвижимое имущество. Этот процесс усиливался год за годом, и он принял массовый характер в средине 19 века. Они уезжали из Турции во многие страны мира, но из указанного региона многие уезжали в Россию, и там расселялись, в основном, на черноморском побережье Кавказа от Сухуми до Анапы и в горных ущельях и долинах рек северных склонов гор Кавказа.
Одна из групп этих иммигрантов, прибыв в Россию и получив от властей разрешение, обосновалась в одном из урочищ северных склонов Кавказа на берегу бурной горной речки, впадающей в полноводную реку Пшеха перед её протоком сквозь скалистое ущелье – «Волчьи Ворота». Тот хутор и речку назвали Маратук, как и называлось (по не уточнённому свидетельству некоторых живых из них) урочище, где они проживали ранее в Джанике в Турции. Однако, я не исключаю, что здесь имело место и случайное совпадение – возможно, та речка и ранее называлась Меретук по фамилии проживавшего там адыгейского клана Меретуков (есть такая адыгейская фамилия).
Тем не менее, приехавшие в Россию армяне многим местам, где они поселялись, давали знакомые им по прежнему месту жительства названия, в том числе и имена своим новорожденным, но имя Туфарик в этом селе до имени нашей героини ещё никому не давали. Оно появилось в связи с переселением туда вдовы Манушак Варелджян – будущей матери Туфарик. А это переселение было связано с геноцидом армян в Османской империи в 1915 году.
Властям и общественности стран мира давно известны подробности зверств турецких властей того времени по отношению к части граждан своей страны, в частности к армянам лишь потому, что они не исповедуют их веру –
ислам. Но, слушая из уст Манушак со слезами на глазах при сжатых в кулак кистях, дрожь по коже пробегала, и сердце стыло… и поэтому не будет лишним до изложения рассказа о девочке Туфарик, привести, хотя бы очень кратко, её свидетельства о той национальной трагедии армян...
МАТЬ ТУФАРИК
Мать Туфарик родилась в селе Чибуклух в районе Орду Джаника в 1896 году. 24 апреля 1915 года, когда начался геноцид, она уже была взрослая замужняя женщина. По её рассказу турецкие власти начали геноцид в глубокой тайне не только от армян, но и от простого населения всей страны. Объявив в стране военное положение, в связи с началом войны в 1914 году, у населения, в первую очередь и в основном у армян забрали огнестрельное и всякое холодное оружие, вплоть до кухонных ножей и топоров. Заметив это и заподозрив неладное, Манушак предлагала родственникам и знакомым всё оружие прятать. Но её слушались немногие. Следом за этим начался призыв боеспособного населения – вновь, будто в связи с началом войны. Но после сборов сразу армян отделяли от остальных призывников. Не дав оружие, армян разделяли на малые группы и, удалив друг от друга в разные направления, тайно уничтожали всех различными способами: связанными друг за друга топили в море, сбрасывали в ущелья с обрывов, расстреливали или, загнав в дома, сжигали заживо. Была жесточайшая цензура, и всё происходило тайно. Затем собирали стариков и женщин армянской национальности и уводили пешими в сирийские пустыни, будто с целью удаления их от мест боевых действий, а детей оставляли в своих домах, обещая им доставить их к родителям, когда те устроятся на новом месте. Тех, кто сопротивлялся этому, жестоко избивали и убивали на глазах детей. Многие армяне, догадавшись или узнав о происходящих зверствах, схватив спрятанное каким-то образом оружие, уходили в леса, захватив с собой и семьи. Манушак к тому времени была беременна. Её родителей тоже угнали, а отца её мужа, якобы связанного с федаинами (так звали членов сопротивления армян турецким властям от персидского слова «феда» – человек, жертвующий собой, ради веры), зверски убили при всех. Сын убитого – муж Манушак, видя расправу над отцом, лишился ума, а вскоре турки убили и его.
Манушак среди своих трёх братьев и двух сестёр была старшая. Она увела их в горы и в леса к федаинам, а когда пришло время рожать, тайно от турецких властей вернулась в село и в доме соседей греческой национальности, которых в первый период геноцида турки не трогали, родила мальчика. Но, чтобы не попасть под подозрение турков в защите армян, как только она родила ребёнка, женщины той семьи, не дав ей даже придти в себя, оставили ребёнка у себя, взяли её под мышки и по кустам в сумерки увели в лес, а сами вернулись. Она там осталась на ночь, спрятавшись под лопухами. Когда стемнело, вдруг у лопушника появился турецкий аскер…, Манушак замерла, терпя боль от давления камня, попавшего, как назло, под бедро... Турок подошёл к лопушнику, пошарил палкой в полумраке, раздвигая их стебли лопухов… В один момент он едва не коснулся палкой её лица… Она готова была вскочить убежать, но для этого не было у неё сил от потери крови… видимо потеряв надежду найти беглянку, аскер выругался и ушёл. А она, дождавшись, когда всё вокруг стихнет, сорвала лопухов, сделала себе подстилку и легла, и, тут же уснув, не заметила, как рассвело. Осмотревшись вокруг, кое-как привела себя в порядок и ушла к федаинам и своим братьям и сёстрам...
Когда, несколько месяцев спустя, тайком она вернулась за ребёнком, те гречанки заявили, что он умер, хотя одни соседи сказали, что ребёнка забрали турки, а другие говорили, что недавно его видели здоровым – пухленьким мальчиком. Манушак догадывалась в обмане, но что-то предпринять была не в силе, и ушла обратно к федаинам…
Вскоре турецкими властями было объявлено послабление преследования армян, и предлагалось всем им вернуться в свои дома. Многие из них с опаской возвращались домой. Но вскоре выяснилось, что это со стороны турецких властей была уловка. Власти начали их насильственно загонять в мечети и заставлять принимать ислам в обмен на прекращение преследования их. Причём, молодые турки, как и раньше, предпочитали брать в жёны армянок турчанкам, но при условии принятия ими ислама. Многие армянки поддавались этим условиям, то ли по настоящей любви, то ли ради спасения жизни своей и родителей. Одна из сестёр Манушак, моложе неё на два года, пошла на эти условия и вышла замуж за аскера. А Манушак категорически отказалась от принятия ислама. Так поступала не только она, но и многие другие армяне, и вскоре турецкие власти возобновили репрессии против тех, кто отказался принимать ислам. Манушак вместе с сестрой и братьями, как и многие, отказавшиеся принимать ислам, вновь ушли в леса к федаинам и вместе с ними скитались в лесах...
Однажды летом 1918 года Манушак сумела через одного из федаинов связаться с контрабандистом Гамаляном Артыном, перевозившимармян тайно в Россию, и, договорившись о переправе туда и их, уже вместе с братьями и младшей сестрой была на его небольшом моторном катере. С ними не было её второй сестры, которая вышла замуж за аскера. А незадолго до отправления судна неожиданно тот аскер пришёл на катер и предложил им тоже остаться, гарантируя безопасность всем. Но Манушак, зная цену этим гарантиям из пережитого ранее, отвернулась от него и, увидев отуреченную сестру, сидящую на лошади недалеко от причала с уздой лошади аскера в руках, шёпотом поручила своим братьям, чтобы они пошли и привели её живой или мёртвой, или голову, чтобы, хотя бы её увезти в Россию. Но, то ли заметив это, то ли потеряв надежду на успех своих уговоров, аскер быстро ушёл, и до того, как ребята дошли до сестры, он, схватив узду лошади из рук жены, вскочил на свою лошадь, и они ускакали…
Манушак, боялась, что аскер может прислать жандармов, чтобы их задержать, и с волнением поглядывала на хозяина катера, мысленно умоляя его торопиться, но, видя его и без того озабоченность, молчала…
Наконец, дождавшись последних беженцев, хозяин катера, будто ожив, дал команду помощнику и катер, отчалив, взял курс к берегам России, о которой Манушак, как и её братья и сестра только слышали…
Братья и сестра Манушак, поворачивая головы то вперёд, в попытке видеть, куда идёт обнадёживающий их на спасение кораблик, то назад, как бы навсегда прощаясь с родным берегом, и невольно следя за скудными волнами от винта судна. А Манушак, мысленно торопя хозяина катера, чтобы быстрей уйти подальше от берега и от возможной погони, долго размышляла: «Почему аскер не задержал их? То ли не успел, то ли, всё же, он, как исключение, оказался из числа турок, у которых совесть ещё сохранена?». Но, тем не менее, она была горделиво уверена, что с ним поступила правильно, отвернувшись от него и отказавшись от его услуг. Но жалела, что сестра, став женой турка, осталась в Турции…
После ряда мытарств в открыто море в течение двух дней катер Гамаляна прибыл в порт Сухуми. У местных армян, в большинстве – из Трабизуна, Манушак узнала, что многие, ранее приехавшие в Россию джаникские армяне, живут на Туапсинском побережье, и в поисках приюта вместе с братьями и сестрой отправились туда. Добираться им пришлось долго на разных транспортах и пешком. Сначала пришли в село Гунайка теперешнего Туапсинского района Краснодарского края, где у прибывших из Джаника ранее армян Манушак узнала, что в хуторе Маратук живёт давно приехавший из Турции её дядя – мамин брат – Аведис Язычьян, и они все пешком через перевал пришли к нему, и он их приютил…
ОТЕЦ ДЕВОЧКИ ТУФАРИК
За год до этого случилась трагедия и с будущим отцом Туфарик – Амбарцумом Хастян. Его отец Акоп Хастян приехал в Россию из того же Джаника ещё в средине 19 века, и поселился в селе Ханджян нынешнего Туапсинского района. Там – в 1988 году и родился Амбарцум, а в 1916 году женился на дочери богатого армянина в селе Кубано-Армянском на северном склоне кавказского хребта за 15 километров от села Маратук, но вскоре после свадьбы она умерла. Согласно армянским канонам, только по истечению годичного срока после смерти жены он искал себе пару для создания семьи вновь. Узнав о прибытии в село Маратук беженок из Турции армянской национальности, решил найти своё новое счастье среди них…
Было осеннее время сезон уборки и обработки табака. Увидев за такой работой Манушак ней и пронаблюдав за ней, не представившись ей и не выяснив ничего о ней, о своём намерении, как полагалось, сообщил хозяину дома Аведису. А тот, поговорив со своей племянницей, ответил ему, что на её попечении младшие три брата и сестра, и она до их жизнеустройства не может выходить замуж...
- А я согласен принять вместе с ней и их. – Заявил Аведису вдовец Амбарцум. – Пусть и они живут с нами…
Когда Аведис передал племяннице слова Амбарцума, она дала согласие, молчаливо высоко оценив благородство этого молодого человека, и они поженились.
На окраине села Маратук на верху пологого косогора, начинающегося с лощины на берегу одноимённой реки, у опушки леса при участии жены и её братьев на скорую руку Амбарцум построил дом – турлучную мазанку, и стали там жить большой общей семьёй. В том доме он женил братьев и выдал замуж сестру своей жены, Помог им всем обстроиться.
ХУТОР МАРАТУКИ
Того хутора Маратук, как и Армянского района, где происходили описываемые события в настоящее время нет. А в тридцатые годы в том хуторе было около 70 крестьянских дворов. Их дома стояли на выделенных каждому из них земельных участках не в линию, как бывает на равнинных местах, а в беспорядке применительно к рельефу местности, но в основном на относительно ровной части лощины поближе к речке. Каждый участок был огорожен частоколом или турлучной плетёнкой.
Дом родителей Туфарик, стоял в хуторе обособленно на пригорке, где поляна косогора заканчивалась, и начинался лес у дороги на выходе из села в сторону перевала на черноморское побережье Кавказа. Опушка разнолесья на этом косогоре у приусадебного участка Амбарцума разделяла село на две половины. Внешне и внутри их дом выглядел самым бедным среди остальных домов села. Состоял он из трёх комнат с земляным полом: спальная для родителей, столовая, служащая и спальной для детей и передняя (марон), служащая кухней. Марон был без потолка. Были только обтёсанные балки, с одной из которых висела цепь с крюком в нижнем конце. Под ним был устроен очаг, над которым, цепляя за крюк, вешали котёл для варки пищи и корма скоту. А если надо было печь хлеб, то котёл снимали, а на очаг с огнём ставили треножку, а на неё клали садж (круглое толстое железо) или сковородку для выпечки лепёшек. Под очагом была установлена огнестойкая каменная плита, на которой после специальной подготовки под жаром от потухшего костра пекли хлеб (чурек – очень вкусный). В кровле крыши над этим очагом была дыра для выхода дыма, но, ввиду того, что чердак остальной части дома не был отделён от марона, когда горел очаг, дым распространялся по всему чердаку и, просачиваясь через щели в кровле, покрывала её так, что со стороны казалось, будто дом вот – вот загорится. В стене между спальной для родителей и столовой-спальней для детей проходила дымоотводная труба печи, стоящей в столовой, для обогрева этих двух комнат в зимнее время. В такую – зимнюю пору пищу готовили на этой печи, а корм корове и свиньям, как и летом, варили в медном котле на металлическом треножнике, установленном над очагом, или, подвешенном за крюк в конце цепочки (кылынбура), висячем с перекладины над очагом.
Рядом с домом стоял общий слегка утеплённый сарай с отсеками для коровы, свиней и кур. В возвышенной части дома на косогоребыла устроена веранда на столбах с дощатым настилом над ними на уровне земляного пола жилых комнат. От настила был устроен спуск в палисадник из досок, поперёк которых были прибиты тонкие рейки для предупреждения скольжения ног при спуске и подъеме по ним.
На половине косогора между их домом и самим хутором были кустарники между несколькими далёкими один от другого деревьями боярышника и диких груш, а пониже у самой речки была илистая заводь, в которой в жаркое время свиньи сельчан принимали грязевые ванны. Между заводью и кустарниками к лету вырастали высокие заросли бузины.
Специально устроенного туалета у дома не было. По нужде ходили в ближайший лес или кустарники. А для этого в зимнее время, когда лежал большой снег, над сваями нижней по косогору части дома были выведены за стенку дома две обтёсанные сверху балки, лежащие рядом с вырезанной между ними дыркой подальше от дома без обшивок. После снегопада их очищали от снега и по нужде ходили туда
ИМЕННОЙ СВЯТОЙ РОДНИК
Поблизости к их дому источника воды не было. И они воду таскали из речки, протекающей далеко внизу косогора в центре села. Ещё до рождения Туфарик, её отец Амбарцум, имея опыт обустройства колодца в селе Кубано-армянском, долго искал место, где поблизости к поверхности земли могла быть вода. И в неглубоком ерике в редколесье между их домом и центром села обнаружил участок, который был покрыт более сочной, чем в окружении, травой и кустарником. И он продолжался полосой вниз в сторону центра села. Обрадованный надеждой он копнул. Земля оказалась сырой, и капнул ещё… и о радость, она в июльскую жару оказалась мокрой. Не было предела его радости…
За несколько дней он в косогоре прокопал землю глубиной больше полу метра и обнаружил струю воды. Приспособил сток для удобства набора воды, а позже – вокруг поставил деревянный настил, очистил тропу к нему. Роднику больше были рады жена и дети, чем он сам. Ещё бы? Дебет воды был достаточен, и уже не было им необходимости по несколько раз ежедневно носить воду в гору на расстояние почти двухсот метров. Теперь и хуторяне, узнав и испытав вкус родниковой воды, пользовались ею и они. В выкопанный небольшой бассейн с вымощенным глиной дном за неделю набиралось воды достаточно и для хозяйственных нужд семьи.
Вскоре пошла молва, что Амбарцум владеет каким-то таинством, что и сам родник – таинство. Ведь жители хутора, созданного переселенцами из Турции армянами ещё в средине 19 века, о существовании в его окрестностях родника и не догадывались. Да и представить было трудно, что в такой каменистой почве косогора может быть источник воды, и интуитивно население назвало этот родник именем его хозяина: «Хаста пухары» – родник Хастьяна. Хаста – разговорный указательный вариант принадлежности предмета данному человеку, пухар – родник на джаникском диалекте амшенских армян. Разумеется, этим особо гордилась, когда она выросла и тоже слышала об этом
Население села настолько поверило в святость родника, что, когда долго не бывало дождей, многие собирались у неё, обливались сами и обливали друг друга и детей водой из родника, прося Всевышнего прислать им дождя. Вера в святость родника иногда колебалась, когда всевышний не «слышал» их и засуха продолжалась, но, когда, всё же, через некоторое время – пусть и многих дней, дождь поливал, эта вера восстанавливалась, и после очередной засухи они вновь собирались вокруг родника. Старались лучше и усердней молиться, полагая, что в прошлый раз недолго молились, и дождь полил, спустя много дней. Тем не менее, вера в святость родника принуждала хуторян к бережному отношению к нему, и он оставался ухоженным и без лишних стараний Амбарцума и семьи
Однако, вследствие волюнтаристских инициатив советских лидеров Хрущёва и Брежнева о ликвидации отдаленных нерентабельных поселений, в том хуторе Маратуки давно никто не живёт и, видимо, тот родник и тропа к нему заросли, но родник, я убеждён, существует… и ждёт жаждущих путников…
РОЖДЕНИЕ ТУФАР
Прошло много лет. У Манушак и Амбарцума последовательно родились: дочь Алмаст, сын Арут, дочери: Назик и Вержук. У армян и, вообще, в семьях кавказцев всегда было стремление – желание иметь больше сыновей. Поэтому они с нетерпением ждали второго сына…, но 10 мая 1930 года родился пятый ребёнок, и вновь девочка. Её назвали редким даже среди армян именем – Туфар.
Поскольку в хуторе Маратук не было церкви, через год Туфар для крещения отвезли в русскую церковь в станице Самурской Апшеронского района. Когда перед осуществлением обряда поп спросил, как бы хотели они назвать свою красавицу, Манушак, не зная по-русски, молчала. И пока ему назвали имя девочки и перевели Манушак слова батюшки, чтобы она сама ему назвала имя дочери, произошла заминка. Видимо, то ли священнику не понравилось это необычно звучащее для него и не подходящее для девочки мужское имя, то ли заподозрил по выражению лица матери, что и она, чем-то недовольна, недолго посмотрев на неё, добавил: «Она очень красивая и похожа на вас, поклонился он матери, поэтому добавим к её имени две буквы и назовём ласкательным и более красивым именем: «Туфарик»… Мать опять сразу не поняла попа, но, когда ей перевели и эти слова, она, добродушно улыбнувшись, согласилась, слегка махнув рукой. И первое имя девочки – Туфар, ещё до его фиксации в документах, стало не Туфар, а Туфарик. А родственники и соседи в селе её звали и так и так. Но в последующем это имя не только сыграло для неё ласкательную роль, но и приносило ей дополнительные хлопоты…
Однако до появления этих хлопот в жизни Туфарик происходило множество незаурядных событий…
НЕРУССКАЯ, А РУСАЯ
Как читатель понял, они жили очень бедно, даже по сравнению с остальными сельчанами в то время, почти как нищие, но для Туфарик, это были её самые счастливые ранние детские годы…
Две сестры: Вержук и Туфарик были не одногодки, но росли как двойняшки. Только Вержук – темноволосая, а Туфарик – светлее, чуть ли не блондинка. Поэтому мама их называла на джаникском диалекте армянского языка не по именам крещения, а по цвету их волос: Вержуи – «Севуг» («Чернявка»), а Туфарик – «Шегул» («Белявка»). Соседи дразнили её, будто она нагуляла Туфарик с русским соседом, хотя в то время в их селе русского соседа не было, и сама Манушак никуда из села не выезжала. Но она, смеясь, в шутку оправдывалась тем, что Туфарик крестили в русской церкви и в той же воде, в которой перед ней крестили русского малыша – блондина... С этим же она связывала и характер Туфарик, ибо она по поведению больше напоминала дерзкого, решительного и смелого мальчика, чем нежную и слабенькую, как она внешне выглядела, девочку. Она свободно лазила по заборам, по крышам домов и сараев и на деревья до их макушки. Мама каждый раз слёзно просила и ругала её за эти, как она считала, безумные смелости, и заявляла, что она, наверно, действительно, должна была родиться мальчиком...
Мать воспитывала дочерей в пределах строгих джаникских традиций. Она им шила длинные – до щиколоток юбки. И если они, по какой-то причине, поднимали их выше колен, то их стыдила.
- Прикройте колени! Стыдно!.. – Говорила она строго, хотя и в ласковом тоне, каждый раз.
Таких строгих требований матери придерживались все сёстры. Старалась слушаться маму и Туфарик, но каждый раз, когда лазила везде, вынужденно поднимала юбку, чтобы она не мешала ногам. Она была вынуждена так делать, и тогда, когда после спуска на землю ей было жарко или надо было удалить из кожи ног или живота занозы, а в холодное время босыми ногами выбегала на улицу и, возвращаясь в комнату, делала то же самое, чтобы согреть колени. Каждый раз, когда мать делала ей замечание, она тут же юбку опускала, натягивая её даже до пяток, но в следующий раз невольно повторяла то же самое. Поэтому за эту «погрешность»больше и чаще доставалось от матери ей.
Наверно и эта черта характера маленькой девочки Туфарик не раз давала основание её матери думать о том, что не только окраска её волос и внешность, а и вольный характер связаны с тем, что она крещёна в русской церкви и в той купели, в какой до неё крестили русского светловолосого мальчика…
ОСОБЫЙ ХАРАКТЕР
Туфарик как самую младшую и к тому же и миниатюрную и нежную все старшие старались во всём ей угождать и оберегать от непосильных дел, но она сама включалась во все дела, росла подвижной и любознательной девочкой, относительно быстро познавала окружающий мир. Когда и куда идти, что и как делать, решала самостоятельно. Она быстро развивалась и физически.
Обычно отцы, у которых бывало два сына-ровесника, любят наблюдать их борьбу, но у Амбарцума единственный сын был постарше без ровесника. Хотя между дочерьми: Вержук и Туфарик тоже была разница в два года, но они росли как близнецы, и однажды отец предложил им побороться…
Как только отец кратко объяснил правила и объявил о начале схватки, Туфарик тут же ловко и быстро положила сестру на пол и, поднявшись, стала в стороне с опущенными в полусогнутом положении руками, будто готовая к отражению попытки сестры к реваншу. А Вержук, не поняв, как оказалась она повержена, встав, смущённо глядела то на старших, то на Туфарик, не отходя с места схватки…
- Ну и ну, Туфарик! Мала, а какая она ловкая?! – Все воскликнули, аплодируя ей.
Только Назик не аплодировала, глядя на остальных «зрителей»…
- Конечно, Туфарик одолела! Вержук пожалела младшую сестру, - сказала она.
Это была первая и последняя схватка для испытания сил между сёстрами - они, как и прежде, были дружны и всегда друг друга жалели и оберегали…
ЧУЖОЙ В ДОМЕ
В один из майских жарких дней, как часто и раньше бывало, дома были три сестры: Туфарик, Вержук и Назик. После выполнения заданий матери уставшими пообедали и легли спать. Старшие сёстры тут же уснули, а Туфарик никак не могла уснуть – веки, тяжелея, вновь раскрывались... Тем временем она почувствовала боль на боку, на которой лежала, и повернулась на другой бок лицом к двери, и… вдруг наружная дверь осторожно открылась… В её проёме показался мужчина с длинными волосами на голове и с обросшим лицом, в изношенной черно-серого цвета одежде, Заметив, что одна из спящих девочек его заметила, он сделал ей пальцем знак, чтобы молчала, и кошачьим шагом прошёл к столу, где стояла большая деревянная чашка с испеченными с утра лепёшками из кукурузной муки и накрытая салфеткой. Откинув салфетку, взял лепёшку и, откусив кусочек, бесшумно пошарил по полкам марона. Видимо, не находя ничего, опять сделав девочке знак пальцем, чтобы молчала, вернулся к столу, сел и, не торопясь, долго ел лепёшку за лепёшкой. Туфарик, боясь его, наблюдала за ним, молча. А тот, тем временем, наевшись, встал, вышел на веранду, постоял, огляделся вокруг, покурил и вернулся к столу. Взял из чашки несколько лепёшек, положил их за пазуху, аккуратно накрыл чашку вновь салфеткой, повернувшись к девочке, сделал ей знак, чтобы она молчала, и так же тихо, как заходил, на цыпочках, огладываясь на Туфарик, ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь...
Как только он покинул комнату и исчез с вида, Туфарик, вскочив, стала будить сестёр: «Вставайте! Вставайте быстро! Какой-то дядя взял и унёс наши лепёшки…», - говорила она им в тревоге тихо, тормоша каждую поочерёдно…
Сёстры вначале, не понимая, что к чему, стали сестру ругать за то, что она их будит, а потом, протерев глаза и поняв, в чём дело, вскочили… и, выскочив во двор, обошли весь двор, огород, осмотрели дорогу в сторону леса и центра села, но нигде не было никого...
- Тебе наверно приснилось?! – Упрекнули сёстра Туфарик, возвращаясь в дом.
- Да нет! Я точно видела. Он ещё мне пальцем грозил, чтобы я молчала. – Показала она своим пальцем, как тот делал.
Вечером Туфарик рассказала об этом и родителям, пытаясь описать незваного гостя, как можно подробнее, но они не смогли определить, кто мог быть у них в «гостях»? А на следующий день расспрашивали почти всех односельчан о человеке с теми приметами, что рассказывала Туфарик, но никто из них не видел подобного чужака, и никто из односельчан не подходил её описанию. Но было известно, что в те годы в лесах района скрывался человек, то ли с именем Татул, то ли Татулян из какого-то села того же Армянского района за перевалом, который в годы коллективизации, отказавшись вступить в колхоз, ушёл в лес. Его искали несколько лет, устраивая засады, но не смогли найти, хотя жена за это время родила от него двух или трёх детей…
Узнав об этом случае и по описанию заподозрив, что «чужой» в доме Хастяна был тот человек, работники НКВД усилили слежку, но того человека так и не поймали и не нашли. Он явился сам перед самой ВОВ, когда была объявлена амнистия таким людям. Однако уточнить то ли был человек, о котором рассказывала Туфарик, уточнить не пришлось, ибо они уже жили далеко…
ТАИНСТВЕННАЯ НАХОДКА
У дома в верхней части косогора земля была каменистая и трава к лету засыхала, а ниже к лощине недалеко от заводи реки трава оставалась сочнее. Поэтому, как не старались Вержук и Туфарик пасти свиней недалеко от дома, они убегали в низину, где трава сочнее и, насытившись, прятались от жары в зарослях бузины или проходили сквозь них к заводи и там прохлаждались в жиже ила. Однажды, когда в поисках потерявшихся свиней девочки проходили по их следам в высоких зарослях бузины, вдруг заметили таинственный для них предмет. Но, боясь, что их обвинят в воровстве, его не тронули его, а лишь забросали листьями и прошли дальше. А вечером об этом сообщили отцу. Он, похвалив девочек за то, что не тронули чужое, но пожурил их за то, что ониспрятали его лучше, и теперь хозяин, вернувшись, может его не найти. И вместе с дочерьми пошёл для уточнения, что же они нашли и поставить его на своё место... Под наброшенными девочками листьями оказался фонарь с целым стеклом и керосином в резервуаре. Сначала Амбарцум откинул наброшенные на фонарь листья, чтобы хозяин мог, вернувшись найти, но потом передумал. Решил, что теперь по более широко ими протоптанному проходу в бузине кто-то другой его найдёт и возьмёт раньше, чем вернётся хозяин. Высказав свои опасения дочерям, взял находку, объяснив им, что попробует найти хозяина и вернуть ему редкую и нужную в селе вещь. На следующий день он обошёл всех сельчан, спрашивая, прятал ли кто какой предмет где-то и потерял ли спрятанное, не упоминая название предмета и места находки, чтобы какой-то хитрован не смог его обмануть и взять не свою вещь. Но оказалось, что никто ничего и нигде не прятал и не терял. Тогда Амбарцум, не назвав найденный предмет, назвал место, где его нашёл. Но и после этого никто не предъявил претензии на фонарь, хотя мало кто в селе имел его и хотел бы приобрести, но не делал расходы на такой дорогой, но не на каждый день нужный, как тогда считали, предмет.
Этот фонарь остался в их семье, как помнит Туфарик, в течение многих лет, чуть ли не до тех пор, пока не «приобрела» своё другое – окончательное имя взамен имени Туфарик…
НОВАЯ СЕСТРИЧКА
Глубокой осенью 1934 года, когда Туфарик было 4 года, её мама родила ещё одну дочь. Её назвали тоже джаникским именем – Майром. Мать вскоре заболела, и отец на колхозной подводе в воловьей упряжке повёз её в Нефтегорскую больницу за двадцать километров по пересечённой лесной дороге для гужевого транспорта. Чтобы не лишить новорожденную грудного кормления, мать взяла с собой и её. Осмотрев Манушак и назначив лечение, в больницу её не положил, и они вернулись домой. Амбарцум, как делал и ранее при возвращении из поездок, обрадовал своих малых девочек гостинцами. Преподнес им подарок и рассказал, что, узнав, что у них есть ещё две малые девочки, главный врач Шилтов послал им подарок – маленькую статуэтку. Подарку особенно была рада Туфарик и всё время она её держала на подоконнике и часто с ним «разговаривала».
Маме Туфарик после лечения стало легче, но, видимо, простудившись в дороге, заболела их малая сестричка и своим частым плачем отвлекала их от игр. А несколько месяцев спустя, несмотря на лечение, умерла, когда ей было 8 месяцев.
Туфарик и Вержук ещё не знали, что такое смерть и, не понимая степени трагедии в их семье, любовались красотой наряда умершей сестрички, которая без гроба лежала на двух табуретах, покрытых красивым платочком. А когда мама попросила их принести свои ленточки, чтобы завязать бантики на волосах сестрички, обрадовавшись, что и они оказались в чём-то сестричке нужны, тут же побежали и принесли свои ленточки, проглаживая их между ладонями. А, отдав их в руки мамы и став рядом, наблюдали, как украшали их ленточки бледное лицо сестрички, лежащей с закрытыми глазками…
Вскоре сестричку завернули в простыню, и несколько человек взрослых понесли её в лес выше их дома. Туфарик не помнит, ходил ли кто-либо на могилу сестрички на второй день похорон или когда-либо...
КОСУЛЯ
Отец Туфарик был заядлым охотником. Поэтому их семья мясными продуктами, как и остальные сельчане, хоть и скудно, но была обеспечена за счёт добыч на охоте. Правление колхоза на время сезона охоты его даже освобождало от работ в колхозе для снабжения колхозного общепита мясными продуктами. Он в лежащих и стоящих зверей не стрелял. Это он считал позором для охотника, и говорил: «В народе в отношении человека говорят: «Лежачего не бьют». Раз так, то почему в отношении зверей должно быть иначе?». Поэтому, если он обнаруживал зверя лежащим, стоящим или спокойно пасущимся, то свистом или другим способом вспугивал его, и стрелял в него только на ходу, и, если не попал, что бывало у него редко, не жалел. Он знал, когда на какого зверя можно охотиться, и никогда не нарушал эти сроки, если и выпадал удачный случай. Но почти не было случая, чтобы домой возвращался до ночи и без ничего. Однако однажды весной он вернулся домой рано…
Когда он вошёл в прихожую, вся семья после завершения вечерних дел готовилась к ужину. Увидев его в дверях в необычном состоянии, все в ужасе ахнули и бросились к нему. Вся его одежда была изорвана, лицо и руки были в царапинах, покрытых ссохшейся кровяной коркой.
Манушак, подскочив в тревоге к мужу, стала ему помогать снимать с себя заплечный мешок, спрашивая, что случилось, хотя знала, что на охоте может случиться всякое. Но Амбарцум, опережая жену, осторожно снял с плеч мешок и осторожно поставил его в угол. Включились в оказание помощи отцу и старшая дочь – Алмаст и сын – Арут. Младшие сёстры с волнением наблюдали за всем происходящим на расстоянии, готовые тоже к помощи, если об этом их попросят. С каждым вздохом отца от боли, морщась, вздыхали и они. Но время от времени косо поглядывали на только что поставленный отцом в угол мешок, в котором что-то шевелилось…, но подходить к нему не решались…
Тем временем Арут, поняв, что далее его участие в оказании помощи отцу не требуется, перешёл к «живому» мешку… и тут же с любопытным взглядом полностью переключились туда и сёстры. Нехитрую тесёмку мешка Арут развязал быстро и… не успел её растянуть, чтобы достать из мешка то, что там шевелилось, как из него выскочило фантастической красоты чудо… и стало рядом с мешком на изумительно тонких ножках…
- Ой!.. – Почти хором воскликнули девочки, и кинулись к ней, но чудо, отскочив, стало рядом с мешком, дрожа всем телом и ножками, будто они вот – вот сломаются…
Внимание всех, даже Манушак и Алмаст, занятые оказанием помощи пострадавшему, перекинулось на сказочное существо.
Туфарик, став на колени и локти, с удивлённым взглядом попыталась приблизиться к красавице, но та вновь отскочила и оказалась под кроватью раньше, чем она её схватит, и стала там, дрожа и поглядывая по сторонам. Тогда Туфарик в нерешительности, что предпринять дальше, посмотрела на отца, мол, что делать?..
- Это – маленькая косуля. – Объяснил Амбарцум. – Пока не трогайте её, пусть освоится, отдохнёт! – Посоветовал он всем, морщась на обработку следующей царапины табачной пылью...
Когда оказание помощи хозяину семьи было завершено, а косуля, устав или успокоившись, легла на пол под кроватью, будто смирившись с судьбой, Туфарик и Вержук подошли к отцу и стали рядом, боясь его трогать…
- Расскажи папа, где ты её нашёл? – чуть ли не хором спросили они.
Манушак к этому времени, помыв руки, стала накрывать на низкий круглый деревянный армянский стол ужин, а Амбарцум, щадя обработанные кисти, предплечьями рук притянул девочек к себе и стал рассказывать ими всем, что же с ним случилось в лесу...
Когда он сказал, что в тот день, в четырёх-пяти километрах от села шёл на подъём от лесной лощины «кошачьим шагом», Туфарик, перебив его, спросила: «А как это кошачьим шагом?» Отец, посмеявшись, объяснил, что человек, решивший заниматься охотой на дикого зверя и даже на зайца, должен сначала научиться ходить так, как ходит кошка: переступать без всякого шороха даже по сухой осенней листве и продолжил рассказ.
Так, вот, когда он таким шагом поднимался по склону лесной лощины, чуть впереди и выше себя среди сваленных лопухов заметил большого бурого медведя, который ему на встречу тащил задранную косулю. Видимо, медведь за своим занятием не услышал его подхода. Амбарцум не намеревался убивать медведя, ибо для охоты на них был не сезон, но, на всякий случай, осторожно, стараясь не создавать никакого шороха, ружье снял с плеча, перевёл в положение готовности стрелять в любую секунду и решил тихо обойти медведя, чтобы не мешать ему, а самому подняться выше. Но вдруг он был сбит с ног… и оказался в лапах «сородича», каким считали медведя джаникские старики, и его звали в шутку даже «дядей». Амбарцуму повезло, тем, что это происходило на плоском вулканическом валуне, на косогоре, и он после первой же схватки покатился с него вниз, как с обрыва, и, тем самым, вырвался из лап зверя. Зверь не стал его преследовать, и, заворчав, вернулся к своей добыче. А Амбарцум тоже не стал мстить ему. Отойдя от места встречи с «дядей» около полусотни метров, остановился, держа ружьё наготове, оторвал от низа нательной рубашки кусок ткани, вытер кровь с царапин, заправил рубашку обратно в брюки и пошёл, изменив курс с надеждой по новому маршруту уже домой встретить другого зверя. Но через десяток шагов заметил маленькую косулю, застрявшую своими задними ножками в плетушках, видимо, детёныша той косули, ставшей жертвой того медведя, что напал на него…
Царапины отца Туфарик вскоре зажили, а косуля постепенно настолько освоилась, что стала не только как член семьи, но и их любимицей. Она ходила по комнатам, прыгая на кровати, выходила на веранду и возвращалась обратно. За обеденным столом или когда кто-либо просто садился отдыхать, подходила и, ласкаясь, касалась их своей шеей или щёчкой, как делают кошки, дожидаясь ответной ласки или угощения. Охотно принимала кусочки хлеба или другую пищу с рук любого, кто её угощал, но больше всех ею занималась Туфарик – она пальцами гладила её брови вокруг миниатюрных глаз, уши, губки. Прикладывала свою щеку к её щёчке, обнимала за тоненькую шею, пыталась приучить её выполнению различных команд, но безуспешно…
Выросла любимица семьи стройной чудной красавицей на тоненьких ножках, и уже все привыкли к ней так, что почти никогда без неё за обеденный стол не садились. Да и сама она всегда стояла рядом за низким армянским обеденным столом, как только его развернут, и ждала… внимания к ней, ничего не беря с него самовольно…
Косуля настолько освоилась, что самостоятельно спускалась по дощатым сходням с веранды в палисадник, ходила по двору, по придворной поляне, а иногда даже забегала в опушку леса, но, нагулявшись, возвращалась.
Но однажды, глубокой осенью, когда начались ночные заморозки, обнаружили её лежащей на земле перед дощатым спуском с веранды. Она пыталась встать, но опять падала, жалостно глядя на всех, кто к ней подходил. Кость передней ноги ниже колена оказалась поломанной. Предположили, что, спускаясь с веранды по доскам, покрытым инеем, она поскользнулась и упала…
Отец Туфарик наложил шинную повязку на сломанную ногу, и долго за ней ухаживали все, но особенно днями находились рядом с ней неразлучные «близняшки», а Туфарик даже забыла о своих любимых забавах: лазании на деревья, столбы, крыши и занятия со статуэткой…
У косули кости срастались плохо, и она стала прихрамывать, но, несмотря на это, ходила повсюду, всегда к вечеру бывала во дворе или дома. Но однажды домой не вернулась. Искали везде, но нигде её не нашли. Туфарик в слезах доказывала, что недавно, когда свиней выгоняла из огорода, она паслась у опушки леса…
Лишь несколько дней спустя, отец им сообщил, что он недалеко в лесу нашёл останки косули, что опознал её по криво сросшейся кости передней ноги…
Девочки сникли. А Туфарик и всплакнула, виня за пропажу своей любимицы себя, была задумчива несколько дней, пока не завлекли её другие повседневные приключения в лесном окружении…
ПОСТОЯННО В ТРУДЕ
Вряд ли нынешние дети не только в городских, но и в деревенских семьях могут себе представить степень той физической нагрузки, какую несли дети в крестьянских семьях в годы первой, да и в начале второй половины 20 века. Для частичного её представления перечислим некоторые из них. Им надо было помогать родителям или выполнять самим в полном объёме следующие работы. Ухаживать за домашней живностью: кормить, убирать за ними, отводить корову сельскому пастуху, а вечером её принять у него, убирать в доме, помочь ухаживать за растениями на приусадебном участке от раскопки земли весной, посадки рассад, поливки и прополки до уборки урожая осенью. Кроме этого пасли свиней, берегли кур и цыплят от коршуна и лис. А осенью ко всему добавлялись самостоятельно или вместе с остальными членами семьи: сбор в лесах диких фруктов по мере их созревания, доставка на себе домой и сушка на зиму на солнце или в специальных печах и сушилках, заготовка дров, топка и очистка печи и т.д.
Из рассказов Туфарик именно так проходила жизнь сестёр: Туфарик и Вержук вместе с их родителями, старшими сёстрами и братом. Это было для них и трудом и развлечением. Иногда свиней гнали на участки, где сочная трава или дикие фрукты, Вержук, а Туфарик оставалась дома, чтобы доделать домашние дела и потом придти ей на помощь…
Однажды ночью, когда все спали, Туфарик во сне громко закричала по-джаникски: «Ес дага битун корцерэ чари! Ес корц уним!», а по-русски– «я ещё не всё сделалааа! Я занятааа!». Все, проснувшись, встали и всполошились. Мать, испугавшись, что с дочерью что-то неладное… подошла, погладила её по голове ото лба до темени и спросила: «Что случилось, моя Белявка?»
Туфарик, проснувшись, не зная, что она во сне кричала, с начала сама не поняла, почему и о чём её спрашивают? Но потом, после повторного вопроса матери: «Почему она кричала во сне», посмотрела на Вержук, лежащую рядом, рассказала, что, будто во сне Вержук звала её, чтобы она пришла и помогла ей собрать разбежавшихся свиней, и, выйдя на веранду дома, отвечала ей громко изо всех сил, чтобы она услышала…
- Моя Белявочка, успокойся. Свиньи уже дома, а Вержук рядом!.. Спи! Моя хорошая!.. – Погладила мать её по головке повторно, повернула на другой бок и укрыла одеялом. – Бедные мои дети!.. – Сказала она шепотом, чуть ли в слезах, возвращаясь к своей кровати. – Даже во сне они о работе думают…
Туфарик и Вержук бывали свободными от работ и могли заниматься чисто детскими играми больше только в зимнее время, и каждый год с нетерпением ждали прихода зимы, чтобы освободиться от повседневной суеты по хозяйству и иметь свободное время для себя...
БЕГ ПО ПОВЕРХНОСТИ СНЕГА
Такой красивой зимы, какая бывала в Маратуке, Туфарик не помнит за все свои последующие годы жизни, где бы она ни жила. Часто особую зимнюю красоту они видели утром после ночного снегопада. В таких случаях они «прилипали к запорошенным с наружи снегом стёклам небольших окон или выходили на веранду, чтобы любоваться этой чудесной красотой. Поляны, свободные от деревьев были под сплошным пушисто-белым ровным покровом, горы и сопки вдали – под таким же покровом, но с узорами тёмно-серо-белого цвета, а вблизи деревья оказывались согнутыми под тяжестью белых шапок с таким же узором и приспущенными до самого снежного покрова вокруг.
Рано утром вокруг деревьев, на полянах и на улицах села не бывало никаких следов людей и животных. Даже собаки не осмеливались выходить из дворов, рискуя погрузнуть в глубокий пушистый снег, а, когда их хозяева шли на работу, они шли с ними как вплавь. Только к обеду появлялись тропы от дома к дому и по улицам. Бывало, снегопад продолжался весь день, а иногда, и ночь, и на следующий день. И этот сказочной красоты орнамент наблюдали девочки сквозь «сетку» снегопада в дымчатом воздухе. Над верандой дома была кровля, но вокруг не было обшивки, поэтому её пол тоже бывал запорошенным тонким слоем снега, а иногда и дворняжка в такую погоду лежала калачиком в углу на постеленном для неё сене с подтаявшими на её шерсти блестящими снежинками.
Чтобы в такие дни кур кормить, «двойняшки» босыми выбегали не во двор, а лишь на веранду и на короткое время. И стоя там пока выдерживали стопы холод, оттуда бросали зерно под навес перед сараем, где куры кудахтали тихо, будто недовольные снегопадом, ограничившим их свободу. А горделивый петух властно ходил между ними и время от времени своим гортанно хриплым басом призывал подопечных к терпению. Как только девочки бросали им зёрна, они тут же сдержанно набрасывались на корм и каждая, забыв о только что проявляемой солидарности в протесте против холода, толкала соседку, старалась клевать как можно большее число зёрен…
Часто после такого обильного до метра снегопада в дневное время даже под скудными лучами солнца снег сверху подтаивал, а ночью подмерзал, и образовывалась над толстым слоем снега довольно твёрдая корка. И люди, желая пробивать новую тропу, становясь на эту корку, проваливались в глубокий снег, повредив, иногда, ноги. А дети с более лёгким весом устраивали катания на косогоре сидя или лёжа на одежде.
Такая корка каждый раз образовывалась на приусадебном участке между началом леса и домом Вержук и Туфарик. Они сначала босые пробегали по нему как можно дальше, а потом забегали домой и у печки прогревали горящие от холода ступни, а они от этого сначала горели ещё больше, чем от холодного снега. А позже им это нравилось, и, чтобы могл дольше кататься, стали выходить на наст в чарохах. Падая на скользком насте и вставая, с трудом шли до самого леса и оттуда, садясь на доску, на полу пальто или на любую тряпку, скользили вниз, пока не остановит их стена дома или забор огорода... И жалели, когда наступало потепление, и ледяная корка над снегом оттаивала…
В ОКРУЖЕНИИ ДИКОЙ ПРИРОДЫ:
ЗАЙЧАТА
Ввиду того, что дом родителей Туфарик стоял на окраине хутора почти в окружении леса, её жизнь, как и всей семьи, проходила в постоянном контакте с дикой природой. Частыми «гостями» у них были: днём – птицы и зайчата, а по ночам и днём, бывали волки, лисы и шакалы. Но, если встречи с лисами, шакалами, волками и коршунами вызывали тревоги, то встречи с зайчатами и воробьями, как и особенно совместная жизнь с косулей оставили незабываемоприятные впечатления. По утрам, когда девочки или мама бросали цыплятам и курам корм, как правило, тут же, откуда не возьмись, особенно зимой появлялись и они. И, бегая среди кур, лакомились их долей и они. Но этим воспользовались больше всех воробушки. Иногда наведывались и коршуны, но их интересовало не зерно, а куры, воробьи и зайчата. Но всегда на страже против них стояли петух, девочки и дворняжка. А к весне, когда становилось теплее, и на поляне у опушки леса появлялась свежая трава, и девочки ходили туда собирать цветы и съедобную траву для зелёного супа, не раз встречали там маленьких зайчат. Бывало, кто-то из них, потянется за очередным листочком салата и тут же из-под него выскочит маленький – на много меньше цыплёнка белый пушистый, как клубок зайчик. Та из девочек, с кем это случалось, испугавшись и крикнув сначала «ой!», пыталась схватить находку, но тот ловко отпрыгивал, и прятался под другой лист, будто дразня их: «и не поймаете». Редко кому-то из девочек удалось поймать зайчика, но когда она, восхищаясь, старалась его передать сестричке, чтобы и она его подержала, но это, как правило, не удавалось. Девочки старались брать их бережно, чтобы не причинить им боль, а те, воспользовавшись этим, спрыгивали с их ладони раньше, чем сомкнёт пальцы и…, упав мячиком на землю и тут же, вскочив, скрывались в кустах. Позже они стали появляться во дворе вместе с большими зайцами и лакомились тем, что бросали дети или взрослые курам. Зайчата постепенно меняли цвет шерсти и становились такими же серыми, как и большие зайцы. В отличие от цыплят, когда они собирали брошенное зерно, их ножки скрывались под пушистым телом. А сами превращались в овальный комочек на земле с лежащими на спинке непомерно большими ушками почти на всю длину тела, а когда надо бывало переместиться, прежде, чем вспрыгнуть, из-под низа комочка вытягивались кривые ножки…, а на новом месте они опять исчезали под пушистым овалом. Во дворе, как малые, так и большие зайчата людей не боялись, но держались от них подальше, и как не пытались девочки поймать их, им, как и раньше в лесу, это не удавалось. Не боялись они и пса-дворняжку, который, как кур, так и их – как своих и «гостей» не трогал. Познав повадки зайчат, девочки их не беспокоили, но иногда, для интереса играли с ними ловитки, в которых, как правило, зайчата оказывались победителями. А если иногда и удавалось им поймать беглецов, то, погладив их по спине и оглядев бисерные глазки, осторожно клали на землю, а те, отскочив, садились комочком, словно понимая, что игра окончена…
Хотя зайцы часто шкодили по огородам, и мама Туфарик жаловалась на них мужу, но он их не трогал – охотился далеко в лесах на крупных лесных зверей. А, чтобы зайцы не шкодили, лучше заделывал огрехи в заборе приусадебного участка.
К осени зайчата подрастали, но их число становилось значительно меньше. Видимо многие из них становились жертвами лис и шакалов или деревенских собак и охотников.
ЛИСА И КОРШУНЫ
Не всегда отношения девочек с дикими животными были мирными. Когда родители уходили на работу, часто и собака уходила с ними. В такие дни, будто зная об этом, лиса и коршуны наведывались к ним чаще, и за девочками они, видимо, следили внимательней, чем девочки за ними, и нападали на кур тогда, когда они бывали в доме, в лесочке рядом с домом или заняты свиньями на поляне. В таких случаях о визите хищников они узнавали по тревожным кудахтаньям кур, и, ещё не зная, кто из хищников нападает на них, с криком: «Уйдага!» – в адрес лисы и «Чугай» – в адрес коршуна бегом возвращались к дому и во двор, где находились куры. Иногда им удавалось спасти подопечных, а бывало, опаздывали, и в таких случаях только слышали надсадный зов о помощи жертвы, находясь в зубах уходящей воровки лисы или в когтях коварного коршуна…
Бывало, такая картина повторялась утром, днём или к ночи, когда бывали дома все члены семьи и собака. В таких случаях на беду, как правило, первой реагировала собака, а за ней, схватив ружьё, выскакивал во двор Амбарцум, а следом – все остальные с обязательным криком «Чугай» или «Уйдага», не зная ещё, кто нападает на кур.
К сожалению, результат чаще бывал такой же, какой бывал тогда, когда дома бывали только сестрички.
В тот период, когда наседка водила цыплят по двору, в основную часть обязанностей девочек входил присмотр за ними, но и обязанность следить, чтобы свиньи не уходили далеко и не шкодили, оставалась за ними. Поэтому иногда они прозевали, как свиньи залезали в свой или чужой огород – в отдалении от дома… в таких случаях, выгоняя свиней с огородов, пристально наблюдали за небом, и при появлении коршуна даже в отдалении, на всякий случай, кричали «Чугай!», быстрей подгоняя свиней ближе к дому, где были куры…
Иногда девочки прибегали во двор тогда, когда коршун давно улетел, и они не видели, удалось ли ему унести жертву. Тогда они выгоняли кур и цыплят из укрытий, и пытались выяснить по счёту или по известным им приметам, какой курицы или цыплёнка среди них нет…
Не раз Амбарцуму удавалось убить коршуна на лету, но оказывалась мертва и курица, то ли от попавшей и в неё дроби, то ли от когтей коршуна.
Больше всех становились жертвами коршуна цыплята, ибо не всегда девочки успевали на помощь и, несмотря на сопротивление наседки или петуха, ему удавалось схватить любого цыплёнка и унести. Поэтому, как правило, почти половина каждой выводки становилась его жертвой.
ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ВОЛКОМ
Лесные хищные звери особенно наглели ранней весной. В такую пору часто девочки слышали от старших, что, то у одних, то у других сельчан недалеко в лесу, или даже у кого-то во дворе или в сарае ночью волки задрали корову, тёлку, козу или свинью. После таких слухов сестричкам бывало особенно тревожно, когда они днём оставались дома одни…
Однажды, ранней весной, когда вокруг дома и в лесу ещё лежал снег, Вержук и Туфарик в очередной раз дома были одни. Был тихий безветренный пасмурный сырой день. Время от времени плавно, паря в воздухе, падали редкие «запоздалые» к весне крупные снежинки. Выполнив задания мамы по дому и стоя у подоконника рядом локоть к локтю у окна с узким невысоким над земляным полом, они пытались глазами «ловить» снежинки как можно выше и, доводив взглядом до земли, нарисовать их с натуры. Но, однажды, когда вочередной раз Туфарик попыталась как можно выше «поймать» снежинку, ей показалось, будто она сама оторвалась от пола и полетела ввысь сквозь массу летящих ей навстречу хлопьев. Она высоты не боялась и свободно лазила по деревьям до самой макушки. Поэтому стала ощущать приятное лёгкое парение в воздухе. Но когда поднималась на деревья и столбы, она стояла на ветках и держалась руками за столб или ветки, а тут держаться было не за что, и наклонила голову, чтобы убедиться, не оторвалась ли от пола… и от головокружения чуть не упала, после чего решила этого больше не делать. «Ловила» снежинки невысоко и старалась выводить точные их фигуры на бумаге…
Когда она в очередной раз, оторвав взгляд от рисунка, посмотрела сквозь окно в небо, за стеклом на неё смотрели… два серых глаза волка чуть выше его носа, почти упёршегося в стекло…
- Ой! – крикнула она и присела под подоконник, но, косо задрав голову, продолжала смотреть в окно, протянув руку к сестре, но ёё на месте не оказалось... Мохнатая спина волка проползла мимо окна, почти касаясь стёкол. Туфарик кинулась к двери, чтобы закрыть её на крючок, и увидела, что Вержук уже это сделала.Оказывается, она тоже видела волка и кинулась к двери раньше. Они вместе вернулись к окну и стали пристально следить за волком. Он уже шёл по двору. Был тощий, почти без живота, с висящими с боков клочьями шерсти. Осматривая вокруг и понюхивая воздух, он медленно прошёл через двор, и через открытую калитку вышел за двор. Пройдя по протоптанной людьми тропинке в снегу несколько шагов, повернул в сторону леса и, входя в него, исчез из вида девочек. Только после этого они решили посмотреть, что делается во дворе. Выйдя из дома, они увидели, что их дворняжка, свернувшись на подстилке калачом на подстилке в углу веранды. Увидев девочек, она лениво поднялась, зевнув с жалобным визгом, подошла к ним, будто, спрашивая – что случилось? Вержук, словно поняв её, упрекнула: «Волк во дворе, а ты спишь», а Туфарик в оправдание собаке, погладив её по головке, сказала: «Ну и хорошо, что молчала, волк задрал бы её». А собака, будто поняв её, потёрлась головкой по её руке. Они, не сходя с веранды, в сопровождении дворняжки осмотрели двор, и, увидев, что двери сарая закрыты и всё тихо, не стали спускаться туда босыми ногами и вновь вернулись к своим занятиям. А дворняжка пошла к своей «постели».
Вечером, когда рассказали родителям о волке, те слушали их без особого удивления, ибо посещение диких зверей дворов было обычным делом, хотя удивились тому, что волк не шкодил во дворе, и собака не среагировала на его появление. А отец, всё же, подошёл к окну, у которой девочки днём рисовали, осмотрел его, потрогал руками все переплёты, будто проверяя плотность их крепления…
ПОЕДИНОК С ВОЛКОМ
Другой раз девочки встретили волка не рядом с домом, а недалеко от него в овраге. Это было тогда, когда уже стало тепло, и поляна была покрыта густой жирной выше щиколотки зеленью. Посредине той поляны был небольшой овраг, с более высокой и более жирной по его склонам, чем в других частях поляны травой, и свиньи чаще паслись там. В таких случаях девочки особо не боялись, что они полезут в огороды, да и нечего было там пока шкодить, поэтому за ними следили не так пристально, а занимались другими делами, и в полдень несколько соседских девочек и мальчиков были у них в гостях и играли во всякие игры. Вдруг в самый разгар веселья услышали надрывный визг свиньи. Вержук и Туфарик, тут же вскочив, выбежали во двор, а за ними и все гости. Они видели, как забежала одна из их свиней вся исцарапанная и окровавленная. Запыхавшись от бега и шумно хрюкая, она моталась во дворе то, ложась, то, вскакивая, а потом, наконец, уткнулась в тенистый угол, продолжая шумно хрюкать. Тем временем продолжалось надсадное визжание другой свиньи со стороны оврага...
Сестрички и гости побежали туда. Подбежав, увидели, как на средине подъема из оврага на противоположной от них стороне громадный волк, свалив вторую свинью, и, ухватившись пастью за шею, усердно её жуёт. А свинья, пыталась вырваться и встать, но никак не могла, ибо на одной задней ноге ниже ляжки была кровоточащая рана и на неё опереться она не могла, а обессиленная, то и делала, что надсадно визжала и дёргалась, опираясь об землю одной ногой…
Дети, бегая по гребню оврага, стали кричать и бросать камнями и ещё, чем попало, в волка, а он, не обращая на них внимания, продолжал своё дело. На их крик прибежали, и ребята постарше из центра села, и подключились к борьбе малышей с волком. А волк лишь время от времени, поглядывая на шумящих детей, останавливался на миг, не отпуская шею свиньи из пасти, и вновь начинал жевать. Но, наконец, не выдержав натиска, нехотя оставил жертву, и стал, оглядываясь, медленно подниматься по противоположному от детей склону оврага. Дети продолжали натиск, а он, посмотрев с края оврага на свою жертву ещё раз, направился в сторону леса и там скрылся из вида детей.
Тем временем на крик детей подошли мужчины из колхозных полей, в том числе и отец Туфарик. К его приходу свинья, только что оставленная волком, была ещё жива, но еле двигалась. С помощью соседа он притащил её домой. Остановить кровотечение не удалось, и вынужден был её заколоть. А первая свинья выжила без оказания помощи.
ПЕРВЫЕ БОТИНКИ
Однажды летом 1935 года, когда вечером старшая сестра Туфарик – Назик привела её из садика, дома её ждал сюрприз. Отец вернулся из Туапсе и привёз ей, как самой младшей дочери, блестящие ботиночки чёрного цвета. Как только отец, держа за шнурки, протянул их Туфарик, она в восторге схватила их и стала поспешно расшнуровывать, чтобы надеть, но это ей не удавалось. Тогда Назик взялась ей помочь и, расшнуровав, вернула их ей, а та, нетерпеливо схватив, начала один из них натягивать на ногу, но, как не старалась, даже запыхавшись и вспотев, не смогла ногу сунуть в него. Заметив мучения сестрички, Назик сжалившись, вновь начала помогать, и с трудом натянула оба ботинка на её пухленькие ножки...
Туфарик, вздохнув, стала на обе ноги и почувствовала, будто они были в тисках, и трудно было переступать с ноги на ногу. Но она старалась это не показывать. Любуясь ботинками, пытаясь ходить, хоть и было как в кандалах и даже больно. Если на них садилась пыль, наклонившись с трудом, вытирала их пальцами…
Заметив проблему, родителям стало жалко дочь и, объяснив, что эти ботиночки ей малы, предложили их снять, но она отказывалась и продолжала свои попытки ходить. Тогда, сжалившись над ребёнком, они не стали настаивать, а Туфарик, походив с трудом весь вечер, в них же легла спать…
Утром надо было идти в садик, но ходить в ботинках она не могла… и снимать их вновь помогла Назик. В итоге Туфарик пришлось идти в садик босой, но ботинки хотела взять с собой. Родители вновь уговорили её оставить их дома, пообещав днём что-то с ними сделать, чтобы вечером она могла их вновь надеть…
Вечером вновь ничего не изменилось… и девочка перед сном, с трудом натянув ботинки лишь до половины ступней, легла в них, а утром, сняв, аккуратно ставила рядом с кроватью. Так повторялось несколько дней, а однажды по пути из садика домой Назик сообщила ей, что соседская тётя, узнав, что ботиночки оказались для Туфарик малы, приходила вместе со своим сыном и, померив, купила их…
Туфарик потребовала, сейчас же пойти к той тёте и забрать ботинки обратно. А когда Назик отказалась, она закатила истерику и, упав на пыльную дорогу, каталась по земле, требуя пойти к тому мальчику и забрать обратно её ботинки... С большим трудом Назик удалось уговорить и привести её домой, пообещав, пойти к соседям вместе с папой…
Они, конечно, никуда не пошли и другие ботинки не купили, да и такого магазина, где бы можно было купить такие ботинки, в селе не было, а отец в те дни в город не ездил. И наша героиня продолжала ходить в садик летом босой, а с поздней осени – в красиво сшитых отцом из кожи-сырца «чарохах»…
ПАХУЧЕЕ МЫЛО
Однако в памяти Туфарик, кроме кратковременной радости и трагедии с ботинками, сохранилось и второе приятное ощущение от привезённых гостинцев отца в ту поездку в Туапсе. В те годы в селе было редким явлением не только туалетное, но и хозяйственное мыло. Бельё стирали и даже мылись и голову мыли, отстоявшейся от древесной золы водой, после пользования которой, кожа от сухости шелушилась и даже, при крепком отстое, трескалась. Поэтому в доме все радовались привезённым отцом кускам хозяйственного мыла не меньше, чем Туфарик – ботиночкам. Но особый восторг вызвал маленький кусок мыла, завёрнутый в отдельную бумагу. Когда мама Туфарик развернула ту бумагу, комната заполнилась таким запахом, будто они только что принесли домой собранные у опушки леса не далеко от дома ягоды земляники, и тут же заметили, что, действительно на обвёртке куска были нарисованы точно такие же ягоды. Все члены семьи поочерёдно нюхали тот кусок мыла, делая, после каждого раза, глубокий вдох и с наслаждением выдох. Этими кусками почти не пользовались, а хранили их среди белья, чтобы оно пахло тем ароматом. Обратив внимание на то, что и обвертка того мыла пахнет таким же ароматом, и её положили между бельём в сундуке. А когда по субботам открывали сундук, чтобы после бани менять бельё, все комнаты дома наполнялись этим ароматом…
«УЧЕНИКИ И УЧИТЕЛЬНИЦА»
В сентябре 1935 года Вержук на год раньше положенного срока пошла в первый класс. Дома вечерами она рассказывала, как у них проходит учёба в школе. А Туфарик ревностно и внимательно слушала, а утром, после того, как все уходили, кто на работу, кто в школу, она, быстро выполнив задания мамы, начинала игру в учеников и учительницу. Мастерила учеников-кукол из глины и тряпок, «парты» – из кусочков дощечек или щепок, сажала «учеников» за парты, а учительницу – статуэтку, подаренную хирургом Шилтовым, у «классной доски» и начинала урок от её имени. Учила своих учеников всему: как сидеть за партой, как внимательно слушать учительницу и как обращаться к ней: не перебивая её, поднимать руку и только после разрешения говорить. Иногда делала кому-то замечание. А время от времени строго предупреждала тех, кто повторял нарушение порядка…, но, в отличие от рассказов Вержук, даже за повторное нарушение не наказывала, а объясняла, как надо себя вести – жалела их: ведь они – ею смастерённые ученики…
Когда весной Туфарик вновь пошла в садик, она и там пыталась играть в учеников и учительницу, но теперь были живые ученики из числа детей... и, на удивление воспитательниц, дети её слушались не хуже, чем их, а, порой и лучше – ведь эта «учительница» – их ровесница…
Иногда воспитательницы с удовольствием наблюдали её «занятия» со стороны, не вмешиваясь, и ей это нравилось…
Вечерами дома наблюдала, как выполняла домашнее задание Вержук. А той чтение давалось трудно, так как с детства шепелявила, и в место в тексте: «шун, пун» (шун – собака, а пун – конура по-армянски) говорила «сун, пун». Она так говорила и после неоднократных замечаний брата Арута. Тогда Туфарик, сжалившись над ней, говорила: «Не можешь, что ли, Вержук? Говори: «шун, пун». Но у Вержук, как она не старалась, этот дефект сохранялся долго. А в математике она, не только не нуждалась в помощи, а была одна из лучших в классе.
Прошло время, и к 1-му сентября 1938 года, согласно закону о всеобуче, Туфарик записали в первый класс местной начальной армянской школы, но она – всегда отчаянная, решительная и смелая девочка, почему-то вдруг, боясь или стесняясь, отказывалась туда идти. К тому времени её старшая сестра Алмаст, окончив в райцентре – в селе Шаумян 10 классов и работая там же учительницей начальных классов, на время каникул была дома и после безуспешных уговоров, зная увлечения Туфарик игрой в учеников и учительницу, заявила ей: «Как хочешь. Раз в школу не пойдёшь, будешь не учительницей, а свинопасом или уборщицей и будешь мыть полы»…
Туфарик задумалась и согласилась пойти в школу и начала усердно готовиться, а первого сентября вместе с остальными в селе одногодками пошла в первый класс местной армянской начальной школы..., кстати, конечно – босиком, как и все остальные дети, ибо родители так и не смогли своё обещание – купить в замен тем ботинкам другие.
Она в школе быстро освоилась, вошла в контакт с учительницей и с учениками, не только стала хорошо с желанием учиться, но вскоре и появилось окончательное желание стать учительницей.
Учёба ей давалась легко – с первых дней была в числе передовых учеников. Во время перемен, имитируя действия учительницы, она садилась за стол учительницы, и «вела урок». А учительница, заметив её стремление ей подражать, доброжелательно, улыбалась и хвалила. А ученики, видя это, в шутку называли её: «Учителка Туфарик!».
ДЕЛА ДОМАШНИЕ
Выше описано, какой была Туфарик в раннем детстве бесшабашной, подвижной и как бесстрашно лазила по деревьям, за что мать постоянно её ругала, но не столько за царапины, сколько, боясь за её жизнь, и наоборот, какая была тихоней и покладистой Вержук. Поэтому, казалось, мать должна была Вержук любить больше, но она старалась относиться к ним одинаково, чтобы не обидеть никого. Например, когда возвращалась домой после работы или длительного отсутствия, никогда не интересовалась о них в отдельности – говорила: «где мои Чернявка и Белявка», как она их звала по цвету волос. В то же время, Туфарик сама давала повод на то, чтобы мать любила Вержук больше, чем её, не только по поведению, но и по другим причинам. Но о них Туфарик догадалась и поняла свою ошибку, спустя много лет. Дело в том, что, как выше сказано, она сама решала, когда, что и как делать, и не любила, когда кто-то ей подсказывал или напоминал о них, тем более – в деталях. А мать, уходя на работу ипоручая им обеим какие-то работы по дому, детально указывала какие из них как делать, не разделяя, кому что делать, Туфарик не отказывалась от их выполнения, но, хотя и молча, мимикой выражала своё недовольство детализацией поручений, мол, и сама это знает. А Вержук, наоборот, не только покорно соглашалась, и словесно подтверждала согласие.
- Хорошо мам! Не беспокойся! Мы всё сделаем! – Обещала ей Вержук. Однако, как только мать уходила, она занималась по дому чем угодно, но не выполнением заданий мамы.
А Туфарик, наоборот, сначала выполняла задания матери, и только потом занималась школьными заданиями на дом и своими куклами-учениками, успевая иногда и лазить по всяким высотам.
Вечером мама не спрашивала, кто из них выполнила её задания, а обнимала и хвалила Вержук словами: «Молодчина! Чернявка моя! Как хорошо и красиво всё сделано!» А Туфарик молчала, и ей доставалось за новые ссадины и царапины на руках, на ногах и, даже, на животе к следствие лазания…
Но Туфарик уже давно привыкла к этому и не держала на маму обид и, тем более – зла, не ревновала и сестру. Только после каждого случая про себя думала: «В следующий раз, когда мама будет давать задание, я не буду ей возражать», но в своё время всё происходило так же, помимо её воли...
Какого бы объёма не были задания мамы, Туфарик их выполняла аккуратно и в первую очередь, не упрекая сестру за её отвлечения на другие дела. В то же время, как бы она не была загружена домашними делами, готовилась к школе старательно, на уроках вела себя так, как требовала от «своих учеников» дома, стала лучшей ученицей в классе и после первой же четверти её похвалили и наградили шёлковым поясом. Она им очень гордилась и его показывала всем дома и в селе, кто встречался, если и не спрашивал, откуда она у неё …
Но ей не было суждено учиться в этой школе долго…
КОНФЛИКТ С ВЛАСТЯМИ
Приусадебный участок у родителей Туфарик был площадью в 0,3 гектара. Почва там, как и большинства колхозных полей на горных склонах, была каменистая, и как они не старались от зари до зари обрабатывать её, урожай получали скудный. Система оплаты труда колхозников была не ежемесячная, а лишь в конце года после подведения итогов работы по так называемым «трудодням» за год. Плата за трудодни в денежном исчислении и в конце года бывала мизерная или вовсе не получали ни копейки, а в отдельные годы даже оказывались колхозу должны, за счёт полученных летом авансов в виде продуктов и, иногда – одноразового горячего обеда на колхозных полях в летнее время. Небольшая бывала и их доля из общеколхозного урожая на «трудодни» натурой. В итоге в семье постоянно ощущали материальный недостаток.
К тому же ещё два года назад между семьёй Амбарцума и правлением сельского совета произошёл конфликт, и на этой почве чуть не произошла в семье трагедия…
Дело в том, что колхозники в личном хозяйстве, согласно закону, могли иметь только одну корову, а у них росла тёлка, и вскоре она должна была отелиться. Как только это произойдёт, родители Туфарик планировали корову или тёлку продать и приобрести детям обувь и одежду, но они вдруг получили распоряжение сельского совета о том, что им надо сдать в колхоз корову или тёлку. Манушак сразу заявила, что она это не сделает, а мужмолчал, но и не торопился выполнять распоряжение. Но вскоре к концу рабочего дня перед их домом появились два человека и заявили, что пришли за их коровой или тёлкой, и потребовали, чтобы они вывели из сарая одну из них. Амбарцум заявил, что завтра пойдёт в район с жалобой и отказался выполнять их требование. Те уточнили, что вопрос с районом согласован, и хотели сами войти во двор. Тогда Амбарцум, взявшись за калитку, попытался их задержать, но те стали его оттеснять…
Пока у калитки шёл спокойный разговор, Манушак, стоя во дворе на расстоянии от мужчин, слушала их разговор. Но, как только пришедшие стали оттеснять мужа от калитки, у неё проснулась давняя реакция самозащиты, которая проявлялась пару десятков лет назад в Турции в годы геноцида, когда решался вопрос жизни и смерти её и всей их семьи, о чём читатель уже знает. Она вырвала топор, вбитый в бревно во дворе, и повернулась к «гостям» с топором в руках...
- Я вам ни корову, ни тёлку не дам! – Заявила она на джаникском диалекте армянского языка, тряся топором в полусогнутой руке. – У меня дети голые и босые. Я хочу корову или тёлку продать и купить детям одежду и обувь. И к тому же. – Перевела она дух. – Я ещё не знаю, будет ли тёлка давать молоко достаточно, а корова уже почти не доится. Смотрите, сколько у меня детей, чем я буду их кормить?..
Представители ретировались. Но на следующий день пришёл участковый... Почему-то, на этот раз Манушак не стала ему угрожать топором. Милиционер арестовал её и стал уводить. Дети расплакались, и, схватив маму за руки и подол, пытаясь не дать её увести. Но участковый отвёл их руки и, пообещав скоро её вернуть, увёл её...
Спустя 10 дней пришли из совета и забрали тёлку, а на следующий день мать девочек вернулась домой. Однако обстановка в семье оставалась напряжённой. Этот конфликт постоянно бередил души Амбарцума и Манушак. Каждый вечер они раздумывали, как быть дальше – как выйти из такого нищенского состояния?..
ПЕРЕЕЗД.
В каждом удобном случае Амбарцум интересовался, где и как живут люди. И однажды, в январе 1939г. он ушёл из дома, сказав, что хочет проведать родственников на Кубани…
Вернулся через неделю и спросил жену по секрету, согласна ли она с тем, если они переедут на Кубань? А Манушак улыбнулась ему…
- Хомпарц (так зовут Амбарцума по-джаникски)! – Ты знаешь моё мнение: «Куда иголка, туда и нитка».
Хотя у Амбарцума был документ о приёме в члены колхоза станицы Дагестанской Тульского района главным специалистом по табаководству, но, всё же, боялся, что правление колхоза и сельский совет могут его задержать, и попросил жену, чтобы она о переезде никому не говорила.
Несмотря на доверительные отношения между ними, жена, всё же спросила мужа, а как будет там с жильём?
- Есть и жильё! – Заявил он и, вытащив из кармана, показал ключ.
Манушак хотела что-то ещё уточнить, но посчитав это уже лишним, лишь улыбнулась.
В то время старшая сестра Туфарик – Алмаст работала учительницей в Шаумянской средней школе Армянского района, а брат Арут и сестра Назик, живя у неё, учились в той же школе. Поэтому они оставались там, а переезжать родители готовились только с младшими дочерьми Вержук и Туфарик. Накануне одного из дней в начале марта 1939 года они собрали скудный домашний скарб, включая постель. Амбарцум изготовил и приспособил седло на спину коровы для размещения там вещей. А рано утром следующего дня часть вещей погрузили на корову, а часть каждый взял на себя в пределах своих сил, и пешком покинули родное для девочек село Маратук, где они родились и породнились со столь чудесной живописной местной природой…
Им предстояло пройти больше 50 километров по тропам и просёлочным дорогам для гужевого транспорта в мартовскую слякоть, пытаясь местами найти возможность пройти так, чтобы не стать в лужу и не намочить ноги в неглубокой примитивной обуви из кожи-сыпца – «чарохах». Но не всегда им это удавалось, и вскоре ноги промокли…
Первое после Маратука – село Кушинка они прошли, не задерживаясь, и первую остановку с ночёвкой сделали в посёлке Черниговском у племянницы Амбарцума Гехнер. Оказалось, что у неё недавно родилась дочь Эмма, и она попросила Манушак оставить у неё Вержук как няньку новорожденной. Туфарик, услышав этот разговор, стала плакать и возражать, но родители, пообещав вернуться за ней позже, успокоили её, и на следующее утро продолжили путь без Вержук, постоянной спутницы Туфарик во всех до этого её приключениях…
Пройдя через станицу Самурскую и Безводную, они прибыли в станицу Дагестанскую сырым пасмурным поздним мартовским вечером, и, пройдя по ней довольно долго мимо обычных домов, подошли к большому дому с железной кровлей. Такого дома Туфарик ранее не видела… и подумала, неужели они будут жить в этом большом под такой красивой кровлей доме?.. Но, подойдя к нему и, войдя во двор, направились… не к нему, а к маленькому домику во дворе того большого дома.
- В этом доме мы будем жить. – Сказал отец, обращаясь к жене и дочери, как только остановились перед дверью того домика…
Туфарик захотелось спросить: «а почему не в том большом доме?», но она всегда не считала удобным задавать родителям такие вопросы, не теряя, всё же, надежды на то, что потом будут пользоваться и тем домом…
Корову остановили перед маленьким домом. Амбарцум открыл входную дверь в него и пропустил вперёд жену и дочь, а сам, входя следом, снял свой мешок с плеч, положил его в угол и вышел обратно к корове и начал снимать вещи с её седла. Манушак помогла снять небольшую сумочку с плеч дочери, которая продолжала стоять в раздумье, не помогая маме и не сопротивляясь ей, надеясь, что они, всё же, пойдут в тот большой дом…
После того, как отец снял вещи и с седла коровы, а Манушак начала заносить их в домик, Туфарик только теперь поняла, что они остаются в этом домике и, смирившись, начала помогать маме…
В том домике, кроме того, что он был маленький, была лишь одна комната, и меньше, чем любая комната их дома в Маратуке. К тому же, почти посредине её стояла огромная печь, которая, как потом Туфарик узнала, называлась русской, и занимала она чуть меньше половины комнаты. Но она потом понравилась ей. Оказалось, что над её частью была тёплая площадка, на которой нравилось ей спать. По углам комнаты стояли две небольшие кровати. Пока Туфарик, помогая маме, осматривала комнату и чудовищную печь, Амбарцум занёс снятые с коровы вещи домой и, загнав корову в сарай, с охапкой дров вошёл в дом и начал растапливать печь… и вдруг во входную дверь постучали…
- Разрешите? – Одновременно со стуком услышали голос человека, который, не дождавшись ответа, вошёл…
Все, прекратили занятия, а Амбарцум, узнав вошедшего, встал и обратился к нему.
- Седай, хорош чоловик! – Показал он на табурет с акцентом, и шепнул жене по-своему: «Это председатель колхоза». А гость, поблагодарив, поклонился всем.
– Мир вашему дому и счастья вам в нём! – Сняв кубанку, протянул гость руку Амбарцуму. – С приездом или… с приходом вас!
Из семьи кое-что по-русски понимал только сам Амбарцум, поэтому жена и дочь, молча, наблюдали за происходящим, не понимая слов.
- Усе хорош! Тебе спасибо! – Сказал Амбарцум.
- Как дошли? Нужна ли помощь? – Оглядев всех, вновь обратился гость к Амбарцуму.
- Седай пожалиста! – Повторил Амбарцум, показывая опять на табурет. – Усе хорош! Ты хорош чоловек. Я усе делает сам. – Закончил он ответ, с корявым акцентом, показывая разведенными руками всю комнату.
- Хорошо! Устраивайтесь. Не буду мешать. Если потребуется помощь, скажите. – Сказал посетитель и, пожелав спокойной ночи, хотел, было, уйти, но, посмотрев на Туфарик, на миг присел… и тут же, встал, слегка погладил её по головке и ушёл, надев кубанку лишь выйдя на улицу.
Когда за гостем закрылась дверь, Манушак, мило и заинтересованно улыбаясь мужу, сказала на джаникском диалекте армянского языка: «Я не поняла ничего, что он говорил, но видно – хороший он человек...
Амбарцум, подтвердив мнение жены, продолжил растопку необычной для него печки, а Манушак, закончив распаковку вещей с участием Туфарик, постелила постель и, поужинав остатками дорожного запаса пищи. Потом сняли мокрую до основания обувь, вытерли ноги и легли спать…
ПОЗНАНИЕ НОВОГО ЯЗЫКА
На следующий день утром Туфарик, выйдя во двор и услышав детские голоса за оградой общего двора большого и их маленького домов, вышла за калитку. Там оказались девочки и мальчики примерно её же возраста. Они тут же заинтересовались новой в их станице девочкой и спросили, как её зовут. Но она, не понимая их, молча с удивлением, смотрела на них, пытаясь понять, что они от неё хотят?
Тогда те стали каждый, перебивая друг друга, называть себя, указывая пальцем себе в грудь. Только после этого Туфарик поняла, что те спрашивают её имя, и назвала себя, но те, видимо, не поняв, удивлённо поглядывая друг на друга, вновь спросили, а Туфарик, тоже не поняв, почему они опять спрашивают, повторила своё имя громче с ударением на каждый слог: «Ту-фа-рик» …
- Она, кажется, ругается!? – возмущённо обратились друг к другу станичата.– И почему она не по-русски говорит? Она же русская? – Видимо они определяли это по её внешнему виду и светлым волосам.
Догадавшись, по жестам детей, что они ей не верят тому, что она называет своё имя, Туфарик повторила его мягче, кивая головой, и, как и они, показывая себе в грудь. Тогда те опять переглянулись, что-то сказали друг другу, а потом, расхохотавшись, попытались повторить услышанное, невольно искажая для них незнакомое имя.
Как ни старались и Туфарик и местные дети, диалог не получался. Ведь до этого Туфарик не видела русских, а в Маратуке местные дети не умели говорить по-русски. Потеряв интерес к общению с новой девочкой, местные дети начали беседовать между собой, а Туфарик ушла к себе. Но проблему с её именем и русским языком ещё предстояло им решать позже…
За общим двором двух домов с противоположной от улицы стороны был большой участок земли – вдвое с лишним больше, чем у них был в Маратуке – более 0,7 гектара. Когда Туфарик, уходя от местных детей, вошла во двор, увидела, что отец и мать осматривают тот земельный участок и пошла к ним. Отец, обняв её за плечи, сказал, показывая на весь участок: «Вот, доченька. Всё это теперь наше…».
- Ух, ты! Какой большой!? А как мы его вскопаем? – Забеспокоилась Туфарик, исходя из опыта в Маратуке, где приходилось копать огород лопатами.
- Ничего, доченька. Вскопаем, лишь бы земля была... – Отец успокоил её и также в обнимку пошли домой.
И в последующие дни, как и в первый день между работой по дому и огороду Туфарик выходила на улицу к местным детям, и постепенно осваивалась, и несколько дней спустя, наконец, сумела им объяснить, чтоТуфарик – это её имя. И началось… Злые мальчики, как только не искажали её имя: «Тухварик», «Тварик», «Тварь чудесная», «Чуда тварь». Однако, не понимая, что всё это, значит, она молчала. А мы, уважаемый читатель, к этому ещё вернёмся…
Не прошёл ещё месяц, как в погожий день ту поляну за домом вспахали на колхозном тракторе в счёт будущих трудодней Амбарцума, а невспаханными остались небольшие участки вокруг двора, куда трактор заходить не мог. Вскоре эти участки вскопали вручную всей семьёй и начали подготовку к посеву кукурузы, к посадке и посеву различных трав, бобовых и бахчевых…
Когда они приехали, в станицу уже шла четвёртая четверть учебного года, но всё равно родители Туфарик отвели её в школу, представили учительнице и ушли…
На первом же уроке Туфарик заметила, что среди учеников есть и несколько из тех, с которыми она уже знакома по встречам у их дома… Они между собой и с Туфарик с лёгкой улыбкой переглянулись. Учительница, поздоровавшись со всеми, представила новую ученицу одноклассникам, не назвав её имя, а, назвав для неё своё имя и отчество: Мария Владимировна, посадила её на свободное место за одной из передних парт, учитывая, видимо, её относительно малый рост. Туфарик сумела запомнить только имя учительницы по аналогии имени одной из воспитательниц в садике: «Майром», и старалась его не забыть… и вдруг услышала: «А как тебя зовут, наша новая девочка?». Туфарик бойко вскочила и ответила: «Хастян Туфарик». Но учительница, зная фамилию от её отца, в правильности имени усомнилась, и сказала, что в журнал пока запишет лишь фамилию, а имя допишет, когда девочка научится писать по-русски и напишет его на доске. И тут же она пригласила Туфарик к доске для проверки её знаний по арифметике и попросила написать на доске названные ею цифры. А Туфарик, не понимая её слов, молча, смотрела ей в глаза. Тогда учительница, заподозрив, что она не умеет писать и цифры, предложила ей вернуться на место, сказав, что девочка и это не знает. Но мальчик – армянин, который учился в этой школе уже год, сказал Марии Владимировне, что Туфарик знает арифметику не хуже его, но, не зная русского языка, не поняла её задание. Тогда учительница предложила тому мальчику перевести Туфарик задание. И, как только тот это сделал, Туфарик на доске быстро написала задание и тут же ответ: 458 + 241= 699. Учительница, приятно удивлённая, похвалив её, предложила сесть на место…
Вскоре учебный год кончился, и Мария Владимировна перед тем, как подводить итоги года, заявила: «Видно девочка Хастян материал знает, но пока не знает русского языка и не может написать своё имя. Поэтому она во второй класс переводится с условием, что за время каникул научится говорить и писать по-русски, напишет своё имя на доске, и тогда его занесём в журнал».
СНОВА СЁСТРЫ ВМЕСТЕ
К началу следующего учебного года пришла к родителям и сестра Вержук, которая оставалась в селе Черниговском по пути из хутора Маратук, и Туфарик стало веселей. Вержук, как и ранее, была домоседкой, а Туфарик и здесь вела очень активный образ жизни. Помогая по дому и в огороде, в свободное время играла со станичными детьми и быстро подружилась со своими сверстницами, начала по-русски говорить даже лучше, чем тот мальчик армянин, который перевёл непонятное ей задание учительницы. Она с мальчиками играла будто и она мальчик, и, когда приходилось противостоять их силовым действиям, часто выходила победительницей. А те, в таких случаях, вновь искажали её имя в отместку, но без злости.
Она, как и в Маратуке продолжала лазить по телефонным столбам и деревьям, и местные дети ей дали кличку: «Верхолазка», но не с целью дразнить, а, подчёркивая её смелость. Учитывая это и то, что она, в отличие от всех остальных армянских детей в станице, была белокожая и светловолосая, местные дети считали её своей, и уже старались, не только не обижать, а, наоборот, оберегали. А мальчики с ней играли и за ней бегали больше, чем за остальными даже русскими девочками. Видимо, поэтому родители многих мальчиков называли её своей будущей невесткой, а она это воспринимала всерьёз и плакала.
- И не буду! – Заявляла в слезах
- Будешь, будешь, девочка. Куда денешься?.. – Дразнили её те в ответ.
Каждый раз, когда мать замечала общение дочери с мальчиками, ругала её, требуя не связываться с ними и вести себя скромно.
Привлекательность Туфарик для детей и взрослых соседей возрастала не только этим. В «огороде» у них уродился богатый урожай, и к концу лета семья стала чувствовать свою обеспеченность всем больше и больше. Соседи это замечали, и его связывали не только с трудолюбием родителей девочек, но и к их самих активному участию в домашних делах и к умению вести домашнее хозяйство.
Туфарик за время каникул не только тесно подружилась с местной детворой, но и выполнила задание учительницы по изучению русского языка – почти свободно говорила по-русски, и, предвкушая радость, что учительница её похвалит и переведёт во второй класс, ждала начала учебного года. К этой её радости добавилось и то, что сестра Вержук с первого сентября тоже пойдёт в школу и ей будет, не только веселей, но и смелей... Тем более что, как она полагала, Вержук пойдёт в четвёртый класс…
В таком возвышенном настроении сёстры 1-го сентября пришли в школу вместе. Но, к удивлению и радости Туфарик, почему-то, на построении перед школой Вержук поставили рядом с Туфарик… Оказалось, что, когда представляли документы Вержук учительнице, просмотрев их, она сказала, что, в связи с тем, что девочка училась до этого на армянском языке и русского языка не знает, её примет только во второй класс. Хотя это обидело Туфарик, но она и обрадовалась, что они будут сидеть не только в одном классе, но и за одной партой. В то же время была в тревоге за то, останется ли она сама в этом – втором классе, ибо предстояло ей на первом же уроке доказать учительнице, что она её задание на лето по изучению русского языка выполнила…
И вот, Мария Владимировна, поздравив учащихся с началом учебного года, тут же пригласила к доске Туфарик и попросила её написать на доске своё имя. Она вывела своё имя чёткими буквами, а учительница, похвалив, заявила классу: «Туфарик за каникулы хорошо освоила русский язык, и её оставляем во 2-м классе и пишем в журнал её имя правильно – Туфарик» и обратилась к Вержук.
- Скажи нам всем, наша новая ученица, как тебя зовут?
- Вержук. – Ответила она, вставая.
- Это уже легче. – Сказала Мария Владимировна. – Это имя состоит из двух частей, - пояснила она про себя тихо: «Вера» и «Жук», но напишем вместе Вержук.
Как не старалась учительница свои суждения об имени Вержук произносить тихо, они были слышны, и по классу прошёл шёпот любителей злословить: «Верный жук…».
Спустя некоторое время выяснилось, что хотя Вержук ещё в Маратуках училась в 4-м классе и уже начинала учить русский язык, но по-русски знала хуже Туфарик, а в математике была сильней. Однако по общей успеваемости числилась среди середняков, а Туфарик равномерно училась хорошо по всем предметам. К тому же Вержук, как дома, так и в школе была тихоней и малообщительной, и одноклассники больше общались и любили Туфарик, и они уже забыли о данных ей кличках. А однажды произошёл конфликт между учениками и учительницей, как бы, в защиту Туфарик…
В классе была вывешена таблица с клетками, в каждой из которых учительница записывала имя и фамилию каждого ученика – хорошиста. После первого же её заполнения ученики стали шумно протестовать...
- Неправда! Неправда! – Кричали они. – Вержук не хорошистка, хорошистка – только Туфарик, а у Вержук тройка по русскому…
Мария Владимировна тут же заинтересованно начала выяснять, причину протеста. Оказалось, что она, не зная особенности армянского языка, по ошибке, вместо фамилии Туфарик – Хастян написала Вержук, и получилось: «Туфарик Вержук».
Мария Владимировна, выяснив причину ошибки, объяснила ученикам, и тут же написала: «Туфарик Хастян»
- Ну, это – другое дело!.. – Прозвучал хором голос одобрения учеников.
Кроме того, что Туфарик в последующих классах училась хорошо, она и общалась со всеми тесно, в том числе и с мальчиками, которые, из-за её боевого характера часто приставали к ней: то тягали за косички, то закручивали руки за спину, но она каждый раз давала им отпор. А иногда, когда мальчики помимо её воли затевали с ней борьбу, как правило, она их перебарывала. Когда стали учить военное дело, отец для неё выточил точную копию своего ружья из дерева, и она с ним за спиной ползала «по-пластунски» даже лучше мальчиков, за что они, завидуя ей, дразнили: «Емеля охотник», «Пластуня». Н, чтобы показать своё превосходство над ней, стараясь её не обижать, устраивали над ней всякие шутки. Особенно зимой, когда много снега, мальчикам нравилось хватать девочек и бросать в снежный сугроб вниз головой. Они не раз пытались сделать то же самое и с Туфарик, но это им не удавалось, и каждый раз после неудачной попытки наблюдатели заявляли: с армянками лучше не связываться. Но однажды во время большой перемены, когда все учащиеся и учителя любовались свежим пушистым обильным снегом, Туфарик не заметила, как какой-то мальчик довольно высокого роста схватил её сзади в охапку, прижал обе руки к туловищу и потащил на площадку, где снега было до колен, а рядом был большой сугроб. Все, кто был во дворе школы, зашумели. Среди них были и те, кому за их шутки попадало от Туфарик, и они кричали: «Ну, Туфарик попалась!». А директор школы Образцов Семён Михайлович крикнул: «Туфарик! Не тушуй!.. Дай ему!..» Тем временем мальчик, держа Туфарик в своей охапке её спиной1 к себе, старался, всё же, щадя, согнуть её голову и в таком положении не бросать, а окунуть в сугроб. Туфарик удалось, отвернувшись заметить, что она в руках ученика Васи классом старше, сына одного из соседей которые в шутку заявляли, что она будет их невесткой. У неё от злости мышцы напряглись до предела… и, увернувшись и освободив руки, она, схватила ими за обе его ноги, и не дала ему совершить задуманный манёвр. А Вася, не удержавшись на ногах, сам упал в снег рядом с сугробом…
Тут же директор воскликнул: «Ай да Туфарик! Молодчина!..» А один из мальчиков, которым ранее тоже не удавалось сыграть шутку с Туфарик, досадно вздохнув, сказал себе под нос: «Да, я ж говорил, лучше с ней не связываться…»
Тем временем, Вася, встряхивая с себя прилипший снег, подошёл к Туфарик, чтобы признать её победу, но Туфарик отступила, боясь, что тот, всё же, попытается осуществить свой замысел другим способом, но Вася, схватив её руку, сказал: «Ладно, Туфарик, я в долгу…». Но, тем не менее, после этого поубавилось число мальчишек, желающих окунать Туфарик в снег. И вообще они осторожнее были с ней в шутках…
Сёстры освоились в новой среде: у Вержук оценки стали лучше и по русскому языку. И не раз Мария Владимировна ставила двух сестёр в пример русским ученикам.
- Смотрите на этих девочек. – Обращалась она к ним, особо выделяя Туфарик. – Как они быстро научились по-русски говорить и писать, хотя сами нерусские.
Однако причиной тому была не только в их старательности, а и в том, что местные дети первоначально свой язык познавали дома от родителей, которые говорили не на литературном русском языке, а на местном жаргоне. Например, они говорили: вместо «Что вы сказали» - «Шо вы казалы», вместо «Я не был дома» - «Я нэ був у хати», вместо «Я не знаю, откуда он пришёл» - «Я не знамо, виткила вин пришов», вместо «Что он говорит» - «Шо вин каже», вместо «Смотри!» - «Гля!», вместо «Что он делает?» - «Шо вин робит?» и т.д. Поэтому они, разумеется, путались между литературным языком и жаргоном. В таких случаях, как известно, гораздо трудней освоить литературный язык на фоне знания своего жаргона, чем изучить его с азов, как приходилось Вержук и Туфарик.
Сёстры пользовались среди станичников уважением также своим морально этическим поведением. Этому способствовали многие факторы. Одними из них были: приверженность их родителей к более строгим морально-этическим устоям воспитания детей в семье, уважительное отношение соседей к их родителям, которые всегда делились с ними своим богатым опытом скрупулёзно рационального ведения приусадебного хозяйства и домашней живности. А ещё большим авторитетом стал пользоваться их отец – Амбарцум, когда он стал лучшим авторитетом по табаководству. Он был экспертом по выращиванию и посадке табачной рассады, прополке, ломке зелёных табачных листьев и по их сушке, сортировке сушёных листьев, согласно качеству, по складыванию их в соответствующие связки и тюки. Обработка сушённых табачных листьев проходил в том большом доме с красной кровлей в их дворе, и Туфарик иногда заходила туда к отцу и гордилась, что все работники время от времени задавали ему вопросы: что, как делать, и она считала, что он там главный…
Дополнительно к этому однажды сосед Амбарцума, услышав от кого-то, что он якобы умеет лечить бородавки на руках детей наговорами с учётом фаз Луны, и привёл к нему своего сына с просьбой помочь. Амбарцум сам не совсем верил этим наговорам, но он был безотказным человеком, и провёл с мальчиком комплекс сеансов. К счастью вскоре у мальчика бородавки исчезли… и люди зачастили к нему с подобными просьбами… Хотя он сам не верил этим наговорам, но раз они помогали людям, и люди обращались к нему, ритуал выполнял честно и каждый раз с большим усердием... и люди стали при встрече ему кланяться особо внимательно…
Несмотря на незнакомую для семьи обстановку на новом месте жизнь сестричек, как и в Маратуках, складывалась увлекательно, и к тому же, в отличие от той, они давно не чувствовали голода. Кроме того, что приусадебный участок здесь был два раза больше, и урожай был хорошим каждый год, и правление колхоза оплачивало трудодни в большем размере, больше получали и натурой из всех видов сельхозпродуктов, которые колхоз вырабатывал. Все члены семьи стали одеваться и обуваться лучше, вместо самодельных «чарохов» из кожи-сырца стали носить туфли и другую фабричную обувь. Туфарик иногда с грустью вспоминала первые свои злосчастные тесные чёрные ботиночки, которые помимо её желания родители продали соседскому мальчику…
Успешно окончив третий класс, в весёлом настроении сёстры, как и все учащиеся школы, ушли на очередные летние каникулы…
«СВИНОЙ КАВАЛЕРИСТ»
Как сказано выше Туфарик как в селе Маратук, так и станице дагестанской была неодержима. Однажды они с сестрой на поляне недалеко от дома пасли свиней и заодно с местными детьми игрались в разные игры. Вдруг зачем-то свиньи побежали, а, когда Туфарик это заметила, они уже были далеко – почти у опушки леса. А рядом с ней, видимо увлечённая сочной травой, паслась одна из них. Чтобы догнать беглецов, Туфарик решила воспользоваться её «услугами» и вскочила на неё как на лошадь, а та, завизжав, понесла её вдогонку к тем свиньям, одновременно подпрыгивая, чтобы освободиться от наездницы. А она, схватившись пальцами за редкие щетинки на шее свиньи, пыталась удержаться на её спине. Дети, заметив Туфарик на свинье, захохотали, хватаясь за животы и катаясь по земле, выкрикивали разные эпитеты в её адрес. Поединок Туфарик со свиньёй длился недолго, и у самой опушки леса свинья, наконец, сбросила её, а сама побежала дальше в кусты. Туфарик, поднявшись с земли и сбивая с себя прилипшие траву и землю, только теперь, увидев, как свинья пролазила сквозь колючие кусты, пытаясь освободиться от вызванного наездником на её спине зуда, представила, что было бы с ней, если бы свинья не сбросила её до кустов…
Тем временем, дети, продолжая хохотать и ВТО же время, жалея Туфарик за падение, окружили её, помогая ей привести себя в порядок. А парни окрестили её новым эпитетом: «Свиной кавалерист».
ЛЕЧЕБНЫЕ МЫШИ
По неизвестной для Туфарик и её родителей причине, а возможно немалую роль сыграло её лазание везде, в те же дни, у неё появились гнойнички то в одном, то в другом участке тела. Как правило, они возникали поочерёдно один за другим на симметричных сторонах: на руках, на бёдрах, на животе, в подмышках. Каких только мер в рамках возможностей здравпункта станицы не принимали, но ничего не помогало. Каждый из них в одном месте заживет, а в другом тут же появится другой. Тогда кто-то из станичных «лекарей» подсказал, что надо из жёлтой глины на берегу реки Курджибки сделать «мышей», вешать их над плитой на верёвке за шею «мышонка» и причитать: «Вы мышата сохните здесь, а чирьи засохнут на мне». Вержук за мучения сестры переживала не меньше неё. И они вместе, как и предлагали «знатоки», брали такую глину и делали точные копии мышей, но, как, ни старались, отдельные их детали, особенно ножки, лапки и хвосты вновь ломались, или вовсе отпадали, и им приходилось всё начинать сначала... каждый раз они делали столько «мышей», сколько было чирей. Недостатка в «мышей» не было, и рекомендованные слова обе повторяли каждый раз дословно и усердно, а иногда хором, но заметного успеха не было. Только несколько успокаивало то, что они возникали не одновременно по всему телу, а, почему-то поочерёдно один за другим: один погаснет – появится другой, и так по всему телу. Болели этим на только Туфарик, а и многие её подружки. Но никому из них, как и Туфарик, ходить в школу учителя не запрещали. Страдала Туфарик от болячек дольше всех, и их на ней было больше, чем у остальных, но со временем они и на ней, всё же, исчезли, оставив каждый после себя заметные рубцы по всему телу, кроме лица, на всю жизнь…
ВНЕЗАПНЫЙ «ОБМОРОК»
Как была Туфарик одержима и непоседа, за что от мамы получала нагоняи, так и ей нравилось, когда её ласкали, хвалили, жалели…
Однажды, когда по дороге из школы домой они с подружками затеяли игру в ловитки, она, то ли сознательно, то ли действительно споткнулась, упала, но ничего не повредила, однако, раз так получилось, сделала вид, будто потеряла сознание, и, закрыв глаза, осталась лежать. Все вокруг всполошились, Вержук, побежала за мамой... А Туфарик продолжала лежать с закрытыми глазами, хотя она изначально чувствовала себя нормально. Ей стало стыдно, что все вертятся вокруг, пытаясь ей помочь, а сама притворяется. Но… было поздно, и она продолжала лежать с закрытыми глазами. Вскоре прибежала мать и, взяв её при помощи Вержук и подружек на спину, понесла домой. А Туфарик, будто не приходя в себя до конца, «безжизненно» болтала руками и ногами, хотя ей было не только стыдно, но и жалко маму. Дома мать положила её на постель, но ей «лучше не становилось». Тогда вызвали фельдшера из здравпункта. Та её послушала и сказала: «Ничего страшного не случилось, она просто переутомилась», дала какие-то капли и, сказав, что скоро придёт она в себя, ушла. Тем временем мать накрыла для всех на стол, все сели за низкий армянский обеденный стол и стали кушать, а у Туфарик, видя и слыша их усердные пережёвывания с лёгким чмоканьем, слюнки потекли, и она открыла глаза… так, чтобы кто-либо это заметил…
- Доченька! Как ты чувствуешь себя? – обрадовано положив ложку, вскочила мать и пошла к «больной», а та еле слышно сказала: «турши (армянское соление) хочу», хотя самой хотелось всего того, что было на столе…
После того, как мать дала стручковой фасолевой турши, и она её съела, мать дала ей и кое-что ещё со стола. Туфарик, «Нехотя» поев и это, вскоре уснула. Но после этого ещё два-три дня продолжала «чувствовать» себя слабовато...
После этого случая все родные считали Туфарик болезненной, хотя она продолжала, как и прежде лазать везде, бегать быстрее многих и давать сдачи всем, в том числе и мальчикам, кто пытался её обидеть. Однако настолько ей было стыдно перед матерью за тот свой поступок, что, не уверенная в том, сумеет ли ей объяснить это без нанесения ей дополнительной боли, всю жизнь, не признаваясь ей, старалась искупить свою вину перед ней своим изысканным вниманием к ней…
А призналась лишь автору этой книги – своему мужу по истечению многих лет после смерти своей матери…
- Хотя я не верующая, - сказала она, - но я не могу оставить этот грех без признанья кому-то как факт беспредельной моей молчаливой любви к маме…
«ЗОЛОТАЯ РЫБКА»
Отец Туфарик, как и в Маратуке, кроме работы в колхозе, занимался и охотой на диких зверей и однажды в начале мая, вернувшись с охоты, осторожно положил вещевой мешок в угол комнаты и заявил: «Я сегодня поймал только одну золотую рыбку. Но девочки не поверили, хотя заметили, что в мешке что-то шевелится…
- В лесу рыбки не бывает. – Сказала Туфарик, но пошла к шевелящемуся мешку, а за ней последовала и Вержук...
- Ну, откройте мешок!.. Откройте!.. Если не верите? – Предложил им отец, и девочки стали нетерпеливо развязывать тесёмку мешка…
Не успели они раскрыть мешок полностью, как из неё выскочило что-то маленькое полосатое, и, хрюкнув, юркнуло под кровать. Только тогда Амбарцум дочерям объяснил, что он его увидел в зарослях колючих плетушках, что это – дикий поросёнок, мать которого, видимо, другие охотники убили, а его не заметили. Зная, что он может погибнуть, поймал его и принёс домой, зная, что его дочери любят живность и сами будут за поросёнком ухаживать, но, всё же, попросил их, чтобы они пока его не беспокоили.
- Пусть успокоится. А потом понаблюдаете и займётесь им. – Сказал он и стал рассказывать дочерям, как надо за ним ухаживать и присматривать.
Пока отец рассказывал и давал девочкам наставление, «гость» частыми шагами, хрюкая, потопал ближе к стене под кроватью и оттуда тревожно наблюдал за хозяевами, переступая временами с ноги на ногу. А девочки, полулёжа, сложив голову подбородком на ладони рук, упирающихся локтем на пол, наблюдали, что будет дальше делать «гость». Но тот долго стоял в одной позе. Тогда девочки решили его покормить, но, как только они подвинулись, чтобы встать, он отскочил дальше к стене, тревожно глядя на них. А, когда принесли миску с молоком, он уже лежал. Но только поставили миску под кровать, он вскочил, но девочки, имея опыт с приучением косули, не обратив на это внимание, ушли…
Когда через некоторое время они подошли вновь, миска оказалась пустой, а поросёнок лежал спиной к стене и тихо хрюкал… Постепенно он освоился так, что с их рук не только высасывал молоко, чмокая до последней капли, но брал и любую другую пищу. А дикие нравы у него сохранились. Он весь день лежал под кроватью или в каком-нибудь другом укрытии, а ночью, когда все спали, выходил и, хрюкая и тихо топая ногами, ходил по комнате. Но иногда сёстры нарушали его режим: брали любимца с собой гулять днём, и они убедились, что у него очень острый нюх. Когда вместе со всеми станичными детьми играли в разные игры, он следовал за сёстрами, больше предпочитая Туфарик, путаясь в её ногах, вероятно, потому, что его чаще кормила она. Поэтому же больше не везло ей, когда играли в прятки – подружки её находили по хрюканью поросёнка, и она была вынуждена жмуриться, а потом искать спрятавшихся, чаще остальных. Чтобы этого не случалось, Туфарик придумала хитрость. Когда играли в такие игры, зная, что поросёнок её преследует, перед тем, как прятаться, она ему давала что-нибудь есть, а сама, тем временем, убегала подальше и пряталась. Но тот, съев приманку и подняв «пяточёк», им шевеля и понюхав воздух, стрелой залетал в куст, где она пряталась. И, как правило, дети её находили раньше всех, и вновь приходилось жмуриться ей... Так поросёнок постепенно стал другом не только Туфарик и всей их семьи, но и её друзей. С ним игрались и его подкармливали все. Он быстро рос, и всё больше его тянуло в лес. Иногда, уходя в лес, наевшись там жёлудей и другой дички, на ночь или утром возвращался домой. К осени он вырос и стал менее игривым и более самостоятельным. Иногда не бывало его дома и два и три дня. Бывало, уже теряли надежду на его возвращение, но он неожиданно вдруг рано утром, когда дома все ещё спали, хрюкая, толкал пятачком входную в дом дверь. В таких случаях, отказывался от кормёжки и уходя под кровать спал, как правило, до ночи. А однажды его не было почти неделю и Амбарцум, подумав, что когда-либо кто-то в лесу его убьёт как дикого кабана или он сам не вернётся домой, решил его заколоть. Но, зная, что дочери не согласятся на это, и им трудно будет наблюдать этот процесс, он исполнил свой план в их отсутствии. А когда девочки пришли домой и, узнав об этом, долго плакали навзрыд… и смирились лишь тогда, когда отец рассказал им о своём опасении и пообещал найти в лесу другую золотую рыбку…
Но его так и не дождались. К тому же сами подросли и рассказывали друг другу и друзьям о проделках «золотой рыбки»…
Однако они ещё и не предполагали, что вскоре их ждут тяжёлые дни…
ВОЙНА
Сестрички успешно окончили второй класс. И однажды во время каникул после выполнения заданий родителей по дому и по огороду, они вместе с другими мальчиками и девочками купались в неглубоких заводях под висячим мостом над небольшой речкой – Курджибкой, протекающей через всю территорию станицы от начала до конца. Одни, в основном девочки, барахтались в воде, другие грелись под солнцем на галечном берегу. Одни мальчики кидали на девчат воду сложенными ладонями, другие, накупавшись, на берегу играли в сабельные игры при помощи самодельной саблей или любой найденной палкой. Время от времени доказывали друг другу, кто первым другого поразил и кто должен, согласно правилам саблю сдать, найти другую «саблю»
Не все заметили, как девочка, постарше тех, кто купались, доходя до средины висячей кладки, крикнула: «Война!
Одни дети, видимо из-за своих криков её не услышали, другие приняли это шуткой и продолжали свои игры. Следом за ней из станицы почти бегом приближались к кладке несколько женщин. Девочка с кладки крикнула громче: «Дети война! Война началась! Немцы напали! И только тогда купающиеся обратили внимание на неё. Дни из детей, увидев приближающихся на фоне крика девочки на кладке, озабоченно стали выходить из воды и одеваться, один из «сабельников» крикнул: «Ура! Я победил!». Одни из прибежавших мам стали торопить своих детей выходить из воды, готовя их одежду, другие, спешно натянув своему малышу только трусы, за руку таскал в сторону центра станицы…
Вскоре на речке не осталось никого. Родители Вержук и Туфарик к речке не приходили. Поэтому они самостоятельно оделись и пошли следом и вместе остальными. Родители их встретили по дороге и вместе с остальными направились к сельскому совету. Там с открытой веранды здания сельского совета кто-то выступал. Оказалось, что ещё вчера рано утром Фашистская Германия без объявления войны, вероломно напала на Советский Союз. Он перечислял по списку фамилии, кому надо готовиться к мобилизации, бригадирам давал распоряжение не позже, чем завтра утром привести лошадей на площадь на осмотр комиссии на их годность к военной службе.
Одни мужчины задумчиво и угрюмо озадаченно, молча, слушали, а другие, делясь мнениями о войне, уходили домой или на своё рабочее место. Одни женщины, услышав фамилии своих детей или мужей, навзрыд плакали, другие, слушая сообщение, вытирая слёзы передником или снятым с головы платком. Несколько человек выступили с краткой речью. Один из названных в списке без приглашения вскочил на веранду и эмоционально обратился в толпу словами: «Не плачь мама! Я скоро привезти вам ухо Гитлера» и также эмоционально спрыгнул с неё. За ним по ступенькам поднялся на веранду пожилой мужчина с кубанкой на голове и, пообещав, несмотря на возраст, работать за двоих, призвал остальных следовать его примеру.
Докладчик, поблагодарил выступивших и уверив, что наша доблестная Красная Армия скоро разгромит фашистов на их же территории, предложил, названным людям завтра с вещами быть здесь, а остальным пожелал успехов в труде, и люди стали медленно уходить одни на работу, другие – домой, сочувствуя и тем, чью фамилию назвали и их родителям, не предполагая, что завтра или позже будет то же самое с ними…
На следующий же день началась массовая мобилизация. В течение нескольких дней только и были слышны разговоры о том, кого и как проводили мобилизованных, кого со слезами, а кого с наказами о быстром разгроме врага и скором возвращении с победой, как провожали родных и друзей до выхода из станицы.
В семье Амбарцума военнообязанных не было, и никого не мобилизовали, но Вержук и Туфарик вместе со своими друзьями принимали участие в проводах их родителей и старших братьев и гурьбой или парами шли рядом или следом за каждой колонной вместе с родными или отдельными группами ради любопытства по обочине дороги. На выходе из станицы сопровождающий представитель скомандовал: «Шире шаг» и движение колонны ускорилось и провожающие стали ускорять шаги в попытке продлить мгновения пребывания вместе, а какой-то старик в кубанке, сделав лишь несколько быстрых шагов и отстав, повторно давал последние советы и наказы своим, кто-то, остановившись, лишь махал рукой, вытирая слёзы платком. Одна женщина упала на обочину, протянув руки за удаляющимся сыном, а её подруга, вытирая глаза платком в одной руке, другой взяла её руку и помогла ей подняться и пошли обратно вместе, шаркая ногами по пыльной дороге…
Вернулись домой расстроенные и сестрички Вержук и Туфарик.
Станица сразу опустела. Дети стали меньше и реже выходить на речку купаться и на площадь на игры и забавы – больше проводили время каждый у себя дома, оказывая помощь родителям по хозяйству дома и в колхозе. Каникулы прошли не в весёлых детских забавах, а больше в труде и заботах.
В такой обстановке начался для Вержук и Туфарик третий учебный год. Первый урок начался с сообщения Марии Владимировны о ситуации на фронте. С них начинался урок, как правило, и в последующие дни. Станичники о событиях на фронте чаще узнавали друг у друга и из газет, которые приходили с опозданием и не все их получали. О них узнавали и из писем с фронта и из сообщений по радио, рупор которого – «тарелку» вскоре после начала войны установили на столбе у здания конторы станичного совета. Но он, бедный, видимо, от сырости после ночи часто хрипел, и не всегда и не всё, что он передавал, бывало слышно и понятно.
Учебный год сёстры Вержук и Туфарик закончили успешно.
СРЕДИ ОТСТУПАЮЩИХ
Очередные каникулы начались с тревожных слухов о событиях на фронте, и люди поговаривали о возможном приближении военных действий к станице. По распоряжению руководства станицы люди начали копать окопы. Отец Туфарик выкопал глубокий окоп за их домиком в огороде, накрыл его брёвнами и сверху засыпал толстым слоем земли.
Вскоре в станице появились люди, эвакуированные из оккупированных территорий страны. некоторые из них шли дальше по разным просёлочным дорогам, а часть размещалась у станичников или устраивали свои палатки и жили в них. Во дворе, где жила семья Амбарцума, появилась женщина с двумя взрослыми девочками. Руководство совета их поселило в том большом доме под железной крышей, где зимой колхозники папушковали табак. Соседи говорили, что они евреи и убежали из своего города, чтобы не попасть в оккупацию, ибо, мол, немцы их убивают поголовно. Они были одеты и обуты в такие богатые одежду и обувь, каких станичники, тем более – Вержук и Туфарик и не видели. Та женщина и девочки по дому ничего не делали – для этого нанимали соседей за плату.
Однажды та женщина купила у родителей Туфарик курицу, а зарезать её попросила отца Туфарик – Амбарцума. Он, выполнив её просьбу, протянул ей обезглавленную курицу, а та, брезгливо, не касаясь даже её перьев, попросила, чтобы он и обработал её. А он поручил это сделать своим дочерям. Пока они ловко и быстро общипали и распотрошили курицу, дочери той женщины удивлённо и брезгливо наблюдали за их работой на расстоянии, а когда сёстры обработанную курицу протянули тем девочкам, они, визгнув, отбежали. Тогда приняла курицу их мать, а Вержук и Туфарик за работу она подарила по паре гольфов.
Та семья ещё жила там, когда в первых числах августа неожиданно на окраине станицы со стороны города Майкопа появилась колонна военных, и, не останавливаясь, прошла через станицу и ушла по просёлочной дороге в пойме реки Курджибки в сторону гор и села Красный Дагестан и вскоре исчезла из вида в лесу.
Никто не заметил, как в те же дни та семья исчезла. Не прошло и двух дней, как неожиданно далеко от станицы со стороны города Майкопа над покрытыми лесом возвышенностями появилась необычно стойкая сплошная серая дымка. Станичники начали с волнением поговаривать, что это приближается фронт. А на следующий день внезапно по шоссе с той же стороны неожиданно тихо вошла новая колонна военных. Но она, в отличие от первой, не очень стройная. Солдаты были измучены, потные, запылёны, обросшие. От усталости еле двигали ногами, с трудом переступая с ноги на ногу, а некоторые шли, шатаясь и, время, от времени сталкиваясь с соседом, вновь становились в свой ряд – видимо спали на ходу, но шли в колонне, стараясь не нарушать строй. В это время сёстры Вержук и Туфарик вместе с другими детьми были у школы на площади в центре станицы. Увидев колонну измученных солдат, они интуитивно побежали по своим домам, взяли мешки, в колхозном саду собрали в них яблоки, а ребята набрали в вёдра воды из колодца, пришли к дороге и, став подальше один от другого на обочине грунтовой проезжей дороги, начали угощать солдат яблоками и предлагать им воду. Одни из ребят бросали яблоки над строем, а солдаты одни ловили их налету, или подбирали упавшие на землю и, вытерев об рукав, ели. Другие дети с протянутым солдатам ведром или мешком шли рядом с колонной пока солдаты, взяв яблоки, поместят их в карманы, чтобы взять ещё, а другие давали воду и тоже шли рядом, пока тот, освободив кружку, вернёт, чтобы дать воду или яблоки ему ещё или следующему. Как только яблоки и вода заканчивались бегом шли в сад и к колодцу и, вновь наполнив их, опять возвращались к колонне. Все, кто угощал солдат, шли быстрым шагом, переходя, временами на бег, а за замыкающими колонну солдатами шли пока мешки и вёдра не оказались пустыми. А потом, остановившись в жёлто-сером облаке пыли от ног солдат, стоя наблюдали, пока не исчезсилуэт «хвоста» колонны…
Эта колонна была гораздо больше, чем первая, но, как и первая, как появилась тихо, так и ушла, не останавливаясь в станице, по той же, просёлочной дороге, по которой ушла прежняя колонна. И, вдруг, в станице стало тревожно тихо… А дети стали определять, кому, скольким солдатом удалось дать яблок и воду… и лишь теперь, огорчённые тем, что не всем солдатам удалось подать воду и яблоки и посмотрев друг на друга, заметили, что они так же, как солдаты запылены и измазаны… и каждый побежал к себе домой…
Вержук и Туфарик застали родителей за приведением в порядок давно выкопанного окопа – убежища. Там были и соседи с детьми – все они в тревоге ждали время, когда им придётся спрятаться в той землянке на случай приближения военных действий и рассуждали: насколько поможет этот, по существу, настоящий блиндаж...
Но только на следующий день к вечеру на территории станицы взорвалось два или три снаряда, после чего в блиндаж Амбарцума собралось около десятка соседей, и, друг к другу теснясь, они с трудом разместились в нём.
Обстрел быстро прекратился, но люди на ночь остались в укрытии. Ночью слышны были одиночные стрельбы в ближних лесах. А на рассвете и они прекратились, и Амбарцум вышел посмотреть, что происходит вокруг. Но артиллерийский обстрел возобновился. Забежав обратно и закрыв за собой дверь, он высказал своё предположение о том, что это стреляют немцы с горы Шахан в 5 километрах от станицы.
ПРИХОД НЕМЦЕВ И АРЕСТ ОТЦА ТУФАРИК
После ещё нескольких взрывов далеко от землянки, предположительно в стороне гор, куда вчера ушла последняя колонна наших войск, вновь стихло. Но никто не решался выглянуть ещё раз…
Не прошло и часа, как во дворе стал слышен незнакомый разговор…
- Наверно пришли немцы?.. Высказал кто-то предположение.
- Тогда лучше выйти, чтобы немцы с испугу не бросили в землянку гранату или не стреляли в дверь. – Сказал Амбарцум и, открыв дверь землянки, выглянул…
Все в тревоге ждали его сообщения об увиденном…, но вместо этого услышали уже знакомые из кинофильмов слова: «Ком! Ком!»…
Все, кто был в укрытии, один за другим вышли и стали рядом с Амбарцумом в ожидании, что будет дальше…
Вержук и Туфарик стояли рядом с отцом, взявшись за платье мамы, и поглядывая, то на отца, то на чужих людей с какими-то - не такими, как у отца винтовками, направленными на отца и на них…
- Жид? Жид? – Спросил один из тех военных, видимо старший, уткнув дуло винтовки в грудь Амбарцуму.
Все всполошились, а девочки ещё и всплакнули, прижавшись к маме теснее…
Отец Туфарик по-русски знал плохо, и, решив, что немец спрашивает его: «житель ли этой станицы?» Или: «Хочешь ли жить?», ответил: «Да! Да! Жид, жид хочу», а тот…
- Ком! Ком! – Сказал солдат, уткнув дуло странного для Туфарик ружья ему в грудь и повернув им лицом в сторону их огорода, повторил: «Ком! Ком!» и повёл его, подталкивая его дулом уже в спину…
Девочки, не понимая, что к чему, в тревогедержались за маму, а она, заподозрив чего-то неладного и не зная, что предпринять, не зная по-русски ни слова, обратилась к стоящим рядом соседям по-армянски в растерянном виде, вытянув руки к ним. Тогда старик в затасканной казачьей кубанке, будто вдруг опомнившись и поняв, в чём дело, кинулся вдогонку немецкого солдата…
- Нет! Нет! Солдат! Он не жид. Он армян! – Почти закричал он, ещё не догнав их, а, догнав и взяв немца за руку, повторил, показывая пальцем на Амбарцума. - Он армян.
Немец на миг остановился, посмотрел в раздумье на подозреваемого и его защитника, убрал дуло автомата от спины Амбарцума…
- Армен? Армен корош! Корош армен! – Сказал он, похлопав по плечу Амбарцума и старика в кубанке, и все вернулись во двор дома.
Тем временем, оставшиеся во дворе немцы, осматривали его по всем углам, и, как только их начальник вернулся, по-своему о чём-то поговорили и, оглядываясь вокруг и на остальные дома улицы, ушли, поворачивая, время от времени, головы на тех, кто остался за их спиной. А те, только теперь пришли в себя и поняли – какая могла произойти трагедия, если б не тот смелый старый казак…
Амбарцум подошёл к старику в кубанке.
- Ты хорош чоловек! Я не забудет. – Сказал он, пожав ему руку и обняв слегка...
Остальные присутствующие одобрительно поклонились догадливому и смелому соседу и разошлись, взяв из убежища свои подстилки.
ОКУПАЦИЯ
Не успели и хозяева, взяв из окопа свои вещи, придти в дом, как во двор ворвались немецкие солдаты, но у них форма была немного иначе, чем у первых. Они стали шарить по двору.
- Яйко! Молоко! Матка, давай! – Кричали они, не глядя ни на кого…
Мать Туфарик вынесла несколько яиц, а те, схватив их, пошли к курятнику. Куры к несчастью ещё не были выпущены, и немцы стали их ловить, но часть из них проскочили мимо и побежали по двору, а немцы погнались за ними и, поймав несколько штук, вошли в дом и, брезгливо посмотрев вокруг, ушли с курами, висящими за ножки в их руках. В следующий день пришёл другой немец в такой же форме, с ходу – без спроса вошёл в дом, забрал всё, что было съестного и, пошарив в сундуке, и увидев новые колготки, подаренные девочкам недавно гостившей у них еврейкой, забрал их и стал уходить. А мать Туфарик, подскочив к нему у двери, пыталась забрать их, показывая на ноги детей и объясняя, что они для них, но немец её оттолкнул, а та плюнула на него и закрыла за ним дверь. Немец, ругаясь, некоторое время пытался открыть её. Девочки перепугались и заплакали, наблюдая за немцем в щелочку, а тот, ещё немного постучав, ушёл со всем, награбленным, в руках...
После этого инцидента каникулы проходили так, будто и не было оккупации. Кроме всяких работ по дому, Вержук больше сидела дома и занималась вязанием и шитьём, а Туфарик в свободное от домашних дел, как и прежде, время проводила на улице в играх с детьми, но прежнего веселья не чувствовалось…
Вскоре каникулы кончились, но занятия в школе с первого сентября не начинались… Никто из новой власти и не торопил с этим. А несколько дней спустя Мария Владимировна ходила по домам, и предлагала станичникам присылать своих детей в школу, чтобы не терять учебный год, и занятия в школе начались. Но работу школы никто не контролировал, и учились по тем же книгам, что были до оккупации. Однако новыми властями было дано учителям указание, вырвать из учебников портреты вождей. Но учительница, будучи мудрым человеком, предложила ученикам портреты Ленина и Сталина на первой странице учебников не вырывать, а сложить, чтобы их не было видно, подчёркивая, что немцы у нас находятся временно, что мы всё равно победим... Из всех портретов Туфарик больше нравился портрет Сталина с дочерью Светланой на руках, и она эту страницу складывала по-особому аккуратно и нежно...
Станичники говорили, что особенно грубо и жестоко относятся к населению не немцы, а румыны, но, не зная языка тех и других, девочки не могли определить, кто – немец, а кто – румын. А вскоре произошло событие, на основе которого Туфарик сама определила, что и среди немецких солдат есть порядочные люди...
В ОБЪЯТИЯХ НЕМЦА
По той же улице по соседству с двором, где жила семья Амбарцума, стоял такой же роскошный дом, как и в их дворе, Там размещался то ли немецкий штаб, то ли офицеры того штаба. Они вели себя более культурно и вежливо. У хозяина того дома, как и у Амбарцума, были две дочери, одна из которых была уже зрелой, и, боясь надругательства немцев над ней, её отец попросил Амбарцума «поменяться» дочерьми: Туфарик, кстати, блондинка, как и его дочь, пойдёт жить к ним, а его старшая дочь будет жить у Амбарцума – подальше от немцев и к тому же в незаметной халупе». Амбарцум согласился, надеясь на то, что немцы маленьких девочек не тронут и обмен состоялся…
Офицеры, живущие в том доме, вечерами устраивали кутеж. Однажды в позднюю ночь, говоря по-своему, они выпивали и о чём-то бурно говорили, а Туфарик и младшая дочь соседей, не понимая их речь, сидя на соседней кровати и внимательно наблюдая за ними, временами интуитивно поддерживали их смех, а те в ответ угощали их сладостями. А вскоре девочки там же уснули...
Туфарик снилось, будто кто-то её приподнял за плечи и голову, и… целует её в лоб, в щёки, мокрые от слёз целующего… Проснувшись, она хотела вскочить…, но, увидев, что её целует и плачет – пожилой мужчина в форме немецкого офицера, сдержалась. А тот, уложив её аккуратно вновь на подушку, погладил её по волосам, вытер свои слёзы с её щёк и лба рукой и, что-то говоря по-своему, медленно отошёл…
Тогда только Туфарик заметила, что тот офицер в шинели и рюкзак за плечами…
Это происходило рано утром. Туфарик вновь уснуть не смогла, а когда вскоре все проснулись, в комнате немцев не было. Жена хозяина сообщила, что они ночью спешно озабоченно собрались и, удручённо бурно споря друг с другом, ушли в сторону гор, видимо на фронт…
Когда Туфарик рассказала хозяевам и дома родителям о ночном её «сне», они решили, что, вероятно, у того пожилого немца дома такая же дочь или такие же дочери. И, будучи не уверенным, вернётся ли он домой после этого ухода на передовую и увидит ли их, он целовал и ласкал Туфарик вместо них…
После ухода тех постояльцев, пришли другие, но они были злые и мене контактны.
В период оккупации в станице особых эксцессов не происходило, если не считать то, что иногда по ночам в окрестных лесах происходили краткие перестрелки и взрывы, видимо, гранат. Поутру говорили, что это нападали на немцев партизаны или немцы ловили их. Но над станичниками репрессий не было, а доходили об этом слухи из других мест.
«ЛЕКАРСТВО» ОТЦА МАМЕ
В период оккупации вся работа по дому и по хозяйству ложилась на плечи сест-ёр, так как их мать часто болела – временами появлялись приступы болей в боку. Она, как правило, обходилась своими средствами – различными отварами. Но однажды боли появились ночью, и никак успокоить их своими средствами не смогла. Тогда попросила мужа пойти к ветфельдшеру, который жил недалеко, чтобы тот дал лекарство посильнее. Хотя шёл дождь, он пошёл и вскоре вернулся с жёлтоватойжидкостью в баночке. Отлил её в ложку и дал жене... Она, выпив лекарство и вытерев губы, посмотрела на мужа…
- Почему-то оно тёплое?.. – высказала она своё удивление.
- Он только что приготовил. – Объяснил муж в серьёзном тоне.
Через некоторое время боли у Манушак утихли и она уснула…
Только спустя много – много лет Амбарцум признался, что на самом деле, когда он, направляясь за лекарством, вышел на веранду, пошёл проливной дождь, и к фельдшеру не пошёл. Взял в кладовке баночку, зашёл за дом, помочился туда и, немного постояв, принёс и дал жене…
Каждый раз, когда Амбарцум об этом рассказывал в порядке шутки, жена доброжелательно, молча, глядя на мужа, прищурив глаза, улыбалась…
ОСВОБОЖДЕНИЕ
В конце ноября пошёл слух о том, что немцы где-то отступают. Но точных сведений никто не знал – в станице немцев было мало и по их поведению это не было заметно. Но к концу декабря они, как-то, стали менее агрессивны. А в первых числах января 1943 года тревожно зашевелились, а через пару недель, спешно покинули станицу. Не успели немцы уйти из станицы, как следом за ними, будто наступая на их пятки, без заметных боевых действий пришли наши войска…
В отличие от солдат во время отступления, теперь они были ухожены и в боевом бодром настроении. Не успели передовые их отряды покинуть станицу, догоняя немцев, как следом за ними появились отряды, которые обозленными ходили по домам и из некоторых из них выводили хозяев, будто, зная, кто, чем занимался во время немцев. Собрали несколько мужчин и увели за пределы станицы и расстреляли. Потом рассказывали, якобы те люди во время немцев были полицаями или служили немцам. А некоторые говорили, будто благодаря тем, кого забирали, немцы не очень издевались над станичниками.
Процесс учёбы в школе как не прекращался во время оккупации, так и продолжался после неё. Только на первом же уроке после ухода немцев Мария Владимировна предложила детям, те страницы книг с портретами вождей, которые они сворачивали при немцах, развернуть…
ВОЗВРАЩЕНИЕ АРУТА И НАЗИК
Не прошла и неделя после ухода немцев и прихода наших, как неожиданно вернулись домой старшие брат и сестра Туфарик: Арут и Назик, которые после окончания учёбы в селе Шаумян, оставались там работать во время каникул, и попали в коловорот военных событий там. Они были в оборванной одежде, истощённые. От них дома узнали, что их старшая сестра Алмаст, работавшая секретарём райкома комсомола Армянского района, вместе с его аппаратом эвакуировалась в Армению заранее и в оккупацию не попала, а там ушла в армию добровольцем.
Туфарик особенно запомнилось, как брат был беспредельно рад, что вернулся домой и нашёл своих живыми и невредимыми. Он старался по дому делать всё, чтобы как можно меньше оставалось работ родителям и сёстрам, а в свободное от домашних дел время, выводил сестричек на снег и устраивал с ними игры, закидывая их снежками на грани жестокости. А мать, наблюдая за ним, задумчиво и грустно, каждый раз заявляла, что это не хороший признак для него… с ним может что-то случиться…
Не прошёл и месяц после его возвращения, как к ним пришли люди в военной форме и стали выяснять, почему он – призывного возраста человек не в армии? Несмотря на объяснения родителей, что его призывной возраст наступил перед приходом немцем, когда он после окончания школы работал в селе Шаумян – в другом районе, его тут же забрали, будто арестовав, и не дали даже дня на сборы.Первое письмо от него родители получили из учебного центра в Майкопе, а потом с Малой Земли под Новороссийском. В письме он сообщал, что «кругом горит, огонь по земле и с неба, и они не могут выбрать время для приёма пищи…»
Даже в такой ситуации он в письмах особо нежно обращался к своей самой маленькой сестричке Туфарик и просил у неё прощения за свои жестокие, как он писал, игры с ней, при которых он, возможно, причинял ей боль… Обещал, что когда вернётся, такого он никогда не сделает, а будет её носить только на руках…
Туфарик на каждое письмо брата тут же отвечала, стараясь успокоить его, уверяя в том, что он не учинял ей никаких болей и она не в обиде на него, чтобы он берёг себя… Но так и не знает она, получил ли брат это письмо, ибо от брата ответа не получила… И вся семья жила в постоянном тревожном ожидании очередного его письма. Они особенно тревожились, когда от соседей узнавали о получении ими писем с фронта или извещении о гибели их родных… Но им не было ни того и ни другого…
Сестёр и родителей тревожила и судьба их старшей сестры и дочери Алмаст. Хотя они от Арута и Назик знали, что она в армии, но ведь они давно не на оккупированной территории, и письма идут свободно, в том числе и от сына в самом пекле до недавнего времени шли, а от неё их нет…
ВНОВЬ ТУФАРИК ОДНА
Четвёртый класс Вержук и Туфарик окончили успешно, и руководство школы за хорошую успеваемость и активное участие в общественной жизни школы наградило Туфарик. Сёстры каникулы провели вместе, помогая родителям, а осенью, ещё до начала учебного года Вержук не захотела продолжать учёбу, и пошла к родственникам в село Алты-Бинал Армянского района собирать каштаны, и Туфарик в пятый класс пошла одна.
Она, как и ранее в классе была одна из лучших учащихся. Особенно хорошо она читала и декламировала стихи, с соблюдением знаков препинания, нужной интонации и рифма. Поэтому, если накануне ученикам на дом было задано по русскому языку чтение текста в прозе или выучить стихотворение наизусть, то Мария Владимировна каждый раз в начале урока по данному предмету обращалась к классу.
- Сначала давайте послушаем Туфарик, - говорила она, - а остальные внимательно слушают и запоминают, как она читает текст и декламирует стих, чтобы и самим соблюдать интонацию и рифму, согласно знакам препинания.
Постепенно Туфарик и сама полюбила декламацию стихов и старалась всё чётче и чётче их соблюдать при их чтении. В праздники их читать поручали только ей. А когда она выступала, ей казалось, что её должно быть слышно по всей станице… и старалась читать как можно чётче и громче. Она особенно старалась при декламации патриотических стихов о Родине, и люди на площади, в том числе и те старики, которые, обычно, недалеко играли шашки, домино и другие игры, всегда бросали свои занятия и, повернувшись к трибуне на площади, слушали её, затаив дыхание. А, как только она, завершив выступление, кланялась, площадь взрывалась аплодисментами и овацией: «Молодчина, Туфарик!». Каждый раз у последней ступеньки спуска с трибуны её ждала Мария Владимировна и, встречая в объятия и поцеловав в лоб, хвалила. А у Туфарик появлялось желание вновь подняться на трибуну и выступить перед публикой ещё раз…
Хорошо выполняла Туфарик и театральные роли. Особо запомнилась ей своё участие в художественной постановке в станичном клубе, где она играла роль жены кулака. Когда кней – жене кулака пришли представители продразвёрстки забирать у них часть запаса пшеницы, она, нарядно одетая в три слоя широких цветастых кофт, юбок и платьев до пяток, сидела на нескольких мешках с пшеницей. Как только вошедшие обратились к ней с просьбой встать с мешков, объяснив, что они возьмут только часть мешков, она, обхватив мешки руками, зло заявляла: «Ня даам!! Ня дааам!! Окаяанные!», и на сцене началась потасовка...
Не успели занавес закрыть, как зал вздрогнул возгласами публики: «молодчина!» с бурными аплодисментами. А после нескольких номеров с участием других артистов зрители стали постепенно вставать и уходить, а девочка, ведущая концерт, крикнула: «Товарищи! что вы уходите? Концерт ещё не кончился». А из зала стали кричать :«А та актриса с мешками ещё будет выступать?»
- Да, будет! – Ответила конферансье, и люди стали возвращаться на свои места, а сама, затянув занавес, обратилась к Туфарик за кулисами с просьбой срочно подготовиться и прочесть какой-либо стих.
Туфарик нравилось играть интересные роли и – особенно, когда люди ей бурно аплодировали. Поэтому, когда ей передали реакцию публики: оставаться на продолжение концерта, если она будет выступать ещё, согласилась. И, как только открыли занавес, вышла и, стараясь от души, продекламировала своего любимого поэта Маяковского, которого она часто к месту или без повода декламировала. Но публика, всё ровно постепенно стала расходиться… Однако от этого её давнишнее желание стать учительницей или артисткой не только не погасло, а наоборот – утвердилось окончательно…
Однако до их осуществления было ещё далеко…
ТЯЖЁЛАЯ БОЛЕЗНЬ
Вероятно, благодаря прилежному поведению и хорошей учёбе Туфарик в школе, и высокому авторитету родителей в станице, отношение к ней учеников и учителей было особо уважительное и они кое в чём делали ей снисхождение и даже иногда оберегали её. Так 1944 году только начались занятия в школе, как она заболела малярией в тяжёлой форме. Почти в одно и то же время через день у неё начинался озноб, и её сильно трясло. Часто это происходило во время урока, и как только приступ начинался, рядом сидящий ученик пересаживался за другую парту, чтобы Туфарик могла лечь на сиденье парты во время приступа - «тряски». Там она оставалась и во время перемены и на следующем уроке, пока не пройдёт приступ. А иногда он продолжался и после всех уроков. В таких случаях учительница спрашивала, может ли она идти домой сама, или, если она отказывалась, то сидела рядом до окончания приступа, и только тогда не отпускала, а проводила её домой…
Приступы начинались и завершались в одно и то же время. Вообще они прекратились тоже неожиданно. То ли помогли таблетки, которые давала фельдшерица здравпункта, то ли без них. Но ещё долго она была бледно-жёлтого цвета и чувствовала слабость.
Болели малярией и некоторые другие одноклассники Туфарик, но они, или на весь период болезни не приходили в школу, или уходили с занятий, как только начинался приступ.
В НОВОМ ДОМЕ
В тот же период после оккупации, когда ещё шла война, в правлении колхоза сообщили Амбарцуму, что ему, как передовому колхознику родителю участников войны предоставляют новый недостроенный дом. Тот дом стоял недалеко от центральной площади станицы у выезда из неё в сторону станицы Каменомостовской. Был только его каркас, и, чтобы там жить, надо было его достроить. При помощи соседей и правления колхоза в счёт будущих трудодней Амбарцума, как в то время было принято, стены дома вывели турлуком. Обмазку стен помогали выполнить соседи и дети, Полы настелили, двери и окна изготовили и установили колхозные специалисты – тоже в счёт будущих трудодней Амбарцума в колхозе. И вскоре семья перешла в тот более благоустроенный дом. Он состоял из двух больших комнат, открытой веранды и кладовки с погребом под ней для хозяйственных нужд. По сравнению с той времянкой, где они жили, этот дом показался Туфарик дворцом – она имела отдельный свой стол для подготовки к урокам. К тому же, он стоял рядом со школой, и она могла, при необходимости, и во время перемены забежать домой.
ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛМАСТ
Спустя почти два года после переезда в новый дом от сестры Алмаст, после большого перерыва, получили письмо, где она писала, что с ней всё в порядке, но до этого писать не могла, а сейчас она очень далеко, подробности обещала сообщить потом
Следующего письма от Алмаст ждали долго… и, когда его получили, в нём она сообщала, что, разбив японских самураев, она едет домой, и указала какого числа будет на станции Тульской (недалеко от г. Майкопа)…
У сестёр и родителей не было предела радости…
Встречать её поехали Туфарик и Назик. На станции, Назик и Алмаст, увидев друг друга, радостно кинулись на встречу и обнялись, а Туфарик, почему-то, застеснявшись как никогда, стала в сторонке. Учитывая, что она была вместе с Назик, Алмаст спросила: «А эта кто такая?».
- Ты, что? Не узнала? Это же – наша Туфарик...
- Ух, ты! – Воскликнула Алмаст, направляясь к Туфарик. – Иди-ка ко мне, я обниму тебя. Я ведь не видела тебя 6 лет. – Объясняясь на ходу, подошла к ней Алмаст сама и, нежно обняв, поцеловала свою самую младшую сестру…
Назик и Туфарик обратили внимание на то, что их старшая сестра, хотя их встретила радостно, но, почему-то, угрюмая и не в настроении…
- Ты что, больная? – Спросила Назик.
- Да, ничего…, - повела плечами Алмаст и добавила: «Хуже смерти не бывает ничего. Слава богу, я жива, а вы здоровы. Этого достаточно».
Но Назик, заподозрив неладное, не согласилась с ответом…
- Ну, всё же, что случилось? Не рада встрече, что ли?.. – Настаивала она, чтобы сестра ответила.
Тогда Алмаст показала свои две небольшие сумки…
- Вы не обратили внимания на то, что у меня совсем мало вещей? – Спросила она вместо ответа, обращаясь к сёстрам со сделанной улыбкой.
-Ну и что? – Удивилась Назик, а Туфарик, думая об этом и раньше, промолчала.
Тогда Алмаст рассказала. Оказалось, что, прибыв на станцию поздно вечером, была вынуждена ночевать в зале примитивного вокзала. А ночью к ней присела какая-то незнакомая, но очень любезная женщина. Узнав в беседе, что она – фронтовичка и уставшая в дороге, взялась за ней ухаживать. Помыла ей ноги, постирала пыльные носочки, повесила их сушить и села рядом беседовать… и Алмаст вскоре уснула, а когда проснулась, не было ни вещей и ни той женщины…
- Да ладно сестра! – Сказала Назик, обняв Алмаст. – Самое плохое пусть будет это. Давайте, возьмём, что осталось, и поехали.
Вещей у Алмаст оказалось совсем мало, и они втроём, сначала на попутной подводе, а потом пешком по просёлочной дороге, преодолев около 20 километров, прибыли домой к вечеру.
Дома, после радостных приветствий и крепких объятий с родителями вдруг она стала, не понятно для родителей почему, просить у них прощения за то, что приехала без подарков… и рассказала и им о том, что рассказывала сёстрам на станции.
- Да, о чём ты говоришь, доченька? – Сказала мать по-армянски и повторно обняла её. – Самый большой гостинец то, что ты вернулась домой живая и здорова…
- Вот такая ваша дочь раззява, мои любимые мама и папа! – Обняла она родителей поочерёдно ещё раз, улыбаясь и смеясь. А, повернувшись к Туфарик, добавила. – А для тебя, моя сестричка, всё же сохранился гостинец. – Открыв чемоданчик, достала единственно ценное, что сохранилось в нём – берет.
Но Туфарик, почему-то постеснявшись, даже и не смогла подойти к сестре, чтобы принять подарок, и тогда Алмаст сама пошла к ней.
- Иди сюда, сестричка! – Развела руки Алмаст, чтобы обнять её, но та нерешительно сделала только шаг к сестре. А Алмаст, достав её вытянутыми руками, притянула к себе, и надела на её голову подарок.
Только после этого Туфарик, поблагодарив сестру, пошла к столу, взяла единственный обломок разбитого зеркала и стала осматривать себя в необычном для неё головном уборе, надевая его на голову в разных вариантах…
Тем временем, мать любопытным взглядом оглядывала свою старшую дочь в новой для неё одежде – в военной форме, неодобрительно фиксируя внимание, как показалось Туфарик, на её необычную для неё короткую – чуть ниже колен юбку. Она ведь её и в гражданской одежде до войны видела редко, ибо она училась сначала в селе Кушинка, а потом – училась и работала в райцентре в селе Шаумян... И теперь знала, что она после нескольких дней отдыха поедет в посёлок Черниговский Армянского района, ибо, в связи с большими во время войны разрушениями в селе Шаумяне, райцентр располагался там…
НОВОЕ ИМЯ ТУФАРИК
В июне 1946 года Туфарик, окончив 7 классов Дагестанской семилетней школы, была вынуждена продолжать учёбу там, где была средняя школа, и решили, что она поедет к сестре Алмаст, и, живя у неё, будет учиться в Черниговской средней школе Армянского района. К её отъезду Вержук пошила ей примерно такой же длины как у Алмаст юбку из черного сатина, но, чтобы не вызвать недовольства матери, она ту юбку не стала дома одевать, а положила в сумку…
В первый же день встречи Алмаст спросила её, кем она хочет стать? Туфарик без колебаний назвала две специальности, о которых мечтала. Специальность артистки Алмаст не одобрила, объяснив, что артисты выступают на сцене до 25 лет, а потом они – никто. Поэтому, задумавшись, она решила стать учительницей. Но вспомнила, как в русской школе в первое время ученики искажали её имя и дразнили, и представила, какие будут у неё проблемы с учениками, связанные с произношением своего имени, звучащего для русских необычно. А в том, что она будет работать в русской школе, не сомневалась. И решила в новой школе записаться под другим, а именно русским именем. И, перебирая русские имена, остановилась на имени Валентина…
Уважаемый читатель, если помните, это будет её третье имя, но проблемы с ним ещё впереди…
И вот 1-го сентября 1946 года, надев ту коротенькую – чуть ниже колен юбку и прицепив к пышным волосам два розовых бантика, пришла в 8-й класс Черниговской смешанной русско-армянской средней школы пока под именем Туфарик... Заметила, что среди учащихся в школе и в классе знакомых нет, и решила этим воспользоваться…
Вошла учительница в класс и, поздоровавшись, стала по порядку спрашивать: кого, как зовут, год рождения, откуда, из какой школы и т.д. Туфарик в мыслях волновалась, как бы ни проговориться… и, тем временем, услышала…
- А тебя, девочка с бантиками, как зовут?..
Туфарик с волнением ждала своей очереди, но, заметив ещё до начала знакомства с учительницей, что среди учениц только она с бантиками, услышав обращение учительницы с подчёркиванием: «с бантиками», поняла, что она обращается к ней…
- Валя! – Встав, и необычно громко, как ей показалось, ответила она.
- А? Значит Валентина. – Уточнила учительница, записывая в журнал новое имя нашей героини. И теперь она – уже Валентина облегчённо вздохнула…
Но она не знала, какие ещё проблемы будут у неё и с этим новым именем?..
И в новой школе, и с новым – уже желанным именем наша героиня оставалась такой же весёлой, бесстрашной и уверенной в себе девочкой. Вдобавок, теперь она носила самой избранное общеизвестное имя, исказить которое никто не мог…
Вскоре, после восстановления разрушенного войной села Шаумян, глубокой осенью 1946 года райцентр перевели на свое старое место, и старшая сестра Вали – Алмаст тоже уехала туда вместе с райкомом ВЛКСМ. В большом двухэтажном доме на окраине села, где до переезда райцентра размещались основные районные службы и общежитие для работников этих служб, теперь были пустые. В этом опустевшем доме Валя некоторое время продолжала жить одна. Больше того, перед каждым выходным днём она по просёлочным дорогам и лесным тропам проходила 30 км, чтобы побыть денёк со своими родителями и сестрой Вержук в станице Дагестанской. Причём по ровным местам или на спусках ходила играючи вприпрыжку. А отрезок пути от села Черниговского до станицы Самурской, где была узкоколейная железная дорога, ходила по одному из рельсов, разводя руки, как крылья птицы, для поддержки равновесия, чтобы как можно дольше держаться на рельсе, и иногда проходила так все семь километров по одному рельсу, а домой приходила уже ночью.
Люди, знающие об этих её поступках, удивлялись её смелости и решительности. Но она слышала и была уверена в том, что к тому времени, в отличие от четырёх лет после оккупации, бандитизма в регионе в широком масштабе уже не было. Однако в пути между станицами Самурская и Безводная была лишь узкая тропа в глухом лесу протяжённостью около 5 километров. Всё же, каждый раз, когда она подходила к этому месту, вспоминала рассказ станичников о произошедшей вскоре после оккупации трагедии. Будто женщина, проходя по этой тропе с грудным сыном на руках и ведя двухлетнюю дочь за руку, решила покормить сына грудью, а девочка отошла, чтобы пописать… и вдруг, откуда не возьмись, волк её схватил и унёс... Несколько дней станичники бороздили лес в поисках девочки, но безрезультатно. Хотя Туфарик (теперь – Валя), выросшая среди зверей, встречи с ними боялась не больше, чем с людьми, но, всё же, этот участок она всегда проходила быстрым шагом (почти бегом) и домой приходила в сумерки или затемно.
А однажды ей пришлось на этом участке пережить страх…
Только она зашла на ту тропу, как услышала мужской голос: «Вот это дело! Вот это дело!»… Ей показалось, что этот голос идёт с глубины леса, и приближается к тропе… и, продолжая идти, думала, бежать быстрей вперёд, чтобы, опередив его, пройти этот участок, или вернуться, но интуитивно бежала вперёд и быстрее. Пробежав около ста метров, в лесу недалеко от тропинки увидела мужчину с топором в руках. Он делал на деревьях метки и говорил: то ли «Вот это дело» то ли «Вот это дерево»… Заметив, что мужчина зашагал вглубь леса, она, замедлила бег. Но не успела перейти на шаг, как перед ней на дорогу вышла лиса…, но она не вызвала у Вали страха – она их видела не раз. А лиса, посмотрев на неё на миг, перешла дорогу и исчезла в лесу…
Когда она, между прочим, рассказала об этих случаях родителям и родственникам, они ей не говорили: не ходи в лесу одна, а лишь советовали, чтобы была осторожной. Тем не менее, она вскоре после переезда сестрыперешла жить к своей тёте и к родителям ходить стала реже.
В новой школе Валя училась так же, как и в Дагестанской, хорошо, в классе была активна и пользовалась уважением, и комсомольцы класса предложили ей подать заявление о вступлении в члены ВЛКСМ, но она отказывалась. Объясняла, что со слов одноклассников секретарь комитета комсомола школы очень строгий и принципиальный ученик 10-класса, что он за малейшее нарушение дисциплины или неуспеваемость отклоняет просьбу о принятии в комсомол, и приводят пример ученика из их класса Гонтового, которому было отказано в приёме в комсомол за низкую успеваемость и нарушения дисциплины.
А вступила она в комсомол только в 9-м классе, когда тот секретарь, окончив 10 классов, уехал, а секретарём комсомола стал другой – менее требовательный и более мягкий ученик Федя Левченко. Но она тогда не могла и предположить, что с тем строгим секретарем ещё предстоит встретиться, и он в её судьбе будет играть важную роль…
БОГАТЫЙ ЖЕНИХ В ХУТОРЕ ТЕРНОВЕ
Сестра Вали (Туфарик) – Назик, будучи замажем, вместе с мужем Агаеком жила в селе Тернов недалеко от станицы Пшехской на плато по правому берегу реки Пшеха. На летних каникулах после восьмого класса Валя поехала к ним погостить. На следующий же день она познакомилась с соседскими девушками и с ними весело и свободно общалась как с давно знакомыми. Не прошла и неделя, как в пятницу вечером к дому Агаека пришли гости: двое мужчин и женщина нарядно одетыми...
Хозяин удивился неожиданному визиту соседей в такой праздничной одежде в будний день. Однако, не показав это, пригласил их в дом. Подав стулья, предложил им сесть, а Назик начала тут же, наскоро накрывать стол, но гости не стали садиться, оглядывая комнату…
Нам бы хотелось садиться на «хромой» табурет, обратился старший из гостей…
По джаникским обычаям просят «хромого» - без одной ножки или с разной длины ножками табурет, когда пришли свататься.
Агаек многозначительно и удивлённо посмотрел на того, кто просил такой табурет, а Назик с последней тарелкой в руках недоумении перестала занятие со столом, тоже оглядывая гостей то одного, то другого. А Агаек повременил ответом, чтобы не обидеть гостей и ответил.
- А у нас «хромого» табурета нет. Садитесь на нормальные стулья, - сказал он вежливо, показывая на стулья.
-Годится и стул, если одну его ножку подпилить. – Не сдавался гость.
- А у нас пилы нет. – Шутливо улыбнулся Агаек, затаив возмущение.
- Мы надеемся договориться и сидя на стульях, - сказал гость и сел, а за ним последовали и остальные гости.
- Собственно у нас нет повода подать вам «хромого» табурета. Уже серьёзно заявил Агаек. – Давайте лучше поужинаем.
- А у нас есть. – Сказал гость, обращаясь к нему и Назик. пытаясь дать своим словам ласковей тон. – Нашему сыну понравилась ваша гостья,
- Да вы, что! – Еле сдержал своё возмущение Агаек. Ей же шестнадцать только исполнилось. Ей надо, хотя бы десять классов окончить. Да и тогда надо будет обращаться не ко мне, а к её родителям. – Уже категорично он завершил свой ответ, извинился за тон своего ответа и предложил этот разговор не продолжать и сесть за стол, - давай лучше поужинаем! – Предложил он гостью с мягкой ухмылкой.
- Мы собственно не спешим. Пусть она закончит учёбу, мягко сказал Агаек, выполнив предложение хозяина.
Агаек тоже извинился за категоричность и тоже сел за стол против гостя.
Назик, зная традиции мужа, уже готовилась к этому. Но не успела она накрыть на стол скатерть, как, видимо, догадавшись в серьёзности намерения хозяина, гость обидчиво поблагодарил за предложение и, заявив, что он спешит, зайдёт в другой раз, встал, попрощался и ушёл.
Когда происходил этот разговор, Валя было у своих новых знакомых девочек по соседству, и при этом разговоре не присутствовала, а узнала в следующее воскресенье…
Они втроём: Агаек, Назик и Валя проходили по улице, и, когда проходили мимо одного из самых больших домов в селе. Большую площадь перед ним закрывал высокий шалаш, покрытый обильным виноградником, а рядом, а рядом был хозяйственный двор с аккуратными застройками. Во дворе хозяева чем-то занимались.
Когда они были достаточно далеко, чтобы их не слышали, Агаек тихо с улыбкой спросил Валю: «Ты хотела бы жить в этом доме?»
- Я в чужом доме жить не хочу, - серьёзно ответила она.
- А ты видела красивого высокого мужчину во дворе того дома? – не поворачиваясь и не показывая на него спросил он её.
- Я не обратила на него внимания, - ответила она, посмотрев с улыбкой косо на свою сестру.
- Его отец и родственники недавно приходили сватать тебя, - тихо ухмыльнулся он, - а я сделал им от ворот поворот. Ему уже под тридцать, а тебе ещё надо учиться.
Валя промолчала, вспомнив как, когда она училась ещё в младших классах в станице дагестанской, соседние мужчины и женщины в шутку и в серьёз вперекор друг другу пророчили её в свою невестку. Но тогда она ещё была совсем малой и не придавала значения их словам. Не придала значения словам зятя и сейчас, и промолчала. А когда пришли домой, и сестра рассказала ей во всех деталях о визите сватов, встревожилась, но опять промолчала. Всю ночь размышляла о возможных последствиях здесь, вспомнила свою мечту с детства – стать учительницей и необходимость для этого учиться и учиться еще не один год, а утром, вдруг, на удивление сестры и зятя, собралась и уехала к своим родителям, хотя они просили её погостить у них до конца каникул.
АТТЕСТАТ С ЧУЖИМ ИМЕНЕМ
В конце июня 1949 года, успешно сдав выпускные экзамены, наша героиня решила до выпускного вечера побывать у родителей. Когда она, на следующий день вернулась в школу, чтобы получить аттестат зрелости, у входа во двор школы увидела директора школы Чугуряна Себуга Ншановича…
С ним ей не приходилось ранее общаться, но о нём слышала, что он человечный, но очень строгий и принципиальный… и,стесняясь встречи, старалась его обойти, но тот её остановил…
- Ахчи (девушка), ари мотик! (подойди ближе!) – Сказал он ей по-армянски.
- Анунэд инчэ? (как тебя зовут?), - спросил он, как только Валя остановилась и подошла.
- Валя… - в растерянности ответила она.
- Чэ! Чэ! (Нет! Нет!). Хаерен анунэд инчпесэ э (По-армянски – как тебя зовут?). – Строго с возмущением переспросил он опять по-армянски.
- Туфарик… - покраснев, в нерешительности, опустив голову, ответила она.
- Ага (вот) кэз (тебе), Валентина! В аттестате так и написано твоё имя. – Сказал он всё это по-армянски. – Иди в учительскую и получи свой аттестат с именем «Валентина». Теперь тебя никуда не примут. Как хочешь? Чистых бланков не осталось…
ПАСПОРТ С НОВЫМ ИМЕНЕМ
Наша героиня: по свидетельству Туфарик со слезами получила свой аттестат с новым, выбранным самой же не своим именем Валентина, которое для неё юридически ничего не значило, была в раздумье как у разбитого корыта…
Двоюродный брат Карапет посоветовал ей обратиться к другому двоюродному брату Вачику, который работал в Нефтегорской милиции в 15 километрах от Черниговска. И вот она в гостях в Нефтегорске, всплакнув, рассказала брату, что к чему.
- Да ладно! Не плачь! Что-либо придумаем.– Сказал Вачик. А потом, улыбнувшись иподумав, спросил: «Ты в оккупации была?»
- Да, - ответила (пока) Туфарик по свидетельству о рождении нерешительно, не понимая, к чему такой вопрос.
- Вас бомбили? – опять спросил брат.
- Нет! – честно ответила сестра.
- Не может быть. Раз была под оккупацией – была и под бомбёжкой. – Сам ответил брат, продолжая осматривать пожелтевшее от времени свидетельство…
Из печки взял он золу, а во дворе – землю, обсыпал ими свидетельство о рождении, хорошенько размял его – особенно там, где было написано имя, и в место «Туфарик» написал «Валентина». Когда написанное посохло, ещё раз помял всё свидетельство, пошёл в паспортный стол. Там, выслушав его объяснение, выписали ей паспорт «На основании представленного документа» законной его владелице – Хастьян Валентине Амбарцумовне, как и было в её аттестате зрелости – свидетельстве об окончании Черниговской средней школы, а «приведённое бомбёжкой в нестандартный вид» свидетельство о рождении сдали в архив.
Под этим именем наша героиня подавала заявление о приёме её в Майкопский 2-х годичный учительский институт, но прежде переписывала его несколько раз. Дело в том, что старшая сестра ей советовала и сама очень хотела стать литератором, но боялась, что на вступительных экзаменах по сочинению получит тройку и лишится стипендии, и написала заявление о принятии её на естественно-географический факультет, но переписывала его бессчётно раз, но остановилась на том же. Сдав успешно вступительные экзамены, вернулась домой, чтобы до начала занятий помочь родителям. Дома кроме родителей, была и старшая сестра Алмаст, будучи в отпуске. Она привезла родителям и сёстрам подарки, а персонально Вале – модные тогда часы «Победа» женской модели. Но, узнав, что она поступила не на литфак, возмутилась...
- В честь окончания 10 классов и поступления в институт я привезла тебе часы. – Сказала она. – Но, раз ты поступила не на литфак, тебе их не дам.
Валя, смутившись, хотела объяснить любимой сестре причину своего решения, но та, опередив её, смирилась…
- Ну, ладно, раз куплены, пусть будут. – И, махнув рукой и поцеловав сестру, вручила ей подарок и пожелала успехов в учёбе…
ПЕРЕПИСКА В ИНСТИТУТЕ
Когда Валя (Туфарик) училась в Майкопском учительском институте, получила письмо от школьного поклонника Багдасара, находящегося на срочной службе в армии, письмо. Она не отвечала ему взаимностью ещё в школе и не стала отвечать на его письма. Но родственница Багдасара, каким-то образом узнав об этом, объяснила ей, что нельзя к письмам солдат так относиться. Мол, им же там трудно, их надо морально поддерживать. Валя пыталась ей объяснить, что она не испытывает к нему никаких чувств, и даже – уважения. Но та настаивала:
- Это не важно! Надо поддерживать его пока он в армии, а потом, когда он закончит службу, можно переписку прекратить.
Валя согласилась, но очередное письмо получила только через месяц. Из его содержания она догадалась, что оно написано по рекомендации своей родственницы. Но, тем не менее, написала очень любезное письмо с сочувствием и подбадриванием в преодолении трудностей на тяжёлой службе. Переписка продолжалась регулярно и в пределах любезности…
Багдасар прислал очередное любезное письмо с наставлением, какая должна быть армянская девушка и мечтает, какая будет у них свадьба и прислал свою фотографию вместе с будущим своим кнкером – дружком по русским обычаям.
Однажды, когда она, сидя за столом у окна с подоконником чуть выше уровня тротуара, вдруг заглянул в окно солдат.
- Чем занимаемся, девочка? – Спросил он.
- Пишу письма, - ответила она, отодвинув несколько старых писем, лежащие на столе. – Кстати, и пишу солдатам. Добавила, улыбнувшись.
- И многим солдатам пишете?
- Отвечаю тем, кто пишет. Нельзя же их обижать. Им там нелегко. Вам ведь это известно.
- Вам привет от Багдасара! – Вдруг сказал он, чем удивил Валю.
- Спасибо! Я и ему, - только и успела она ответить, как солдат ушёл.
Через неделю или две Валя получила от Багдасара письмо.
- Я не знал, что среди армянских девушек могут быть и такие… Значит, всем отвечаешь, кто тебе пишет письма. А я уже готовился к большой свадьбе, а ты ведёшь себя так неподобающе армянской девушке.
Валя была не возмущена, а до предела удивлена таким содержанием письма, и тут же написала ответ.
- Багдасар! Я не знала, что ты до такой степени ограниченный человек. Между нами никаких взаимных обязательств нет. Ты написал мне письмо со службы, и я, понимая, что тебе там – вдали от малой родины скучно, ответила. Ты вновь написал, я, чтобы не обидеть тебя, вновь ответила и началась наша переписка без каких-то обязательств и обещаний, а ты необоснованно меня в чём-то обвиняешь с намёками на какую-то неверность. Я высылаю тебе твою фотографию вместе с твоим дружком, и знай, что я для тебя никто, прошу больше мне не писать и не беспокоить. Всего тебе хорошего!
Ответа она не получала, а спустя много лет, когда Валя уже была замужем, та родственница Багдасара что рекомендовала ей не обижать солдата Эвак (Ева), была женой брата её мужа – автора этих строк. Спустя несколько лет после замужества Вали Ева вручила ей её фото, которое получала от Багдасара за два года до этого, но боялась это сделать раньше, боясь на отрицательную реакцию её мужа, и решилась только, убедившись в том, что этого не будет.
РАБОТА В СИБИРЕ
После успешного окончания института, согласно направлению госкомиссии по распределению выпускников по местам работы, Валентина с уже законным именем работала в захолустном посёлке Шуево Омской области. Она освоилась в школьной обстановке довольно быстро. Она, иногда вспоминая эпопею со своим именем, была довольна, что в школе с его произношением проблем нет, и с первых же дней пользовалась уважением учеников и учителей. За период работы в той школе было много интересного, но ей запомнились на всю жизнь следующие эпизоды.
В период зимних каникул учителя школы на санях, упряженных тройкой лошадей, поехали в райцентр на зимнюю учительскую конференцию. Когда сошли с саней, она почувствовала, будто её ноги в плотных колодках. Но, стараясь не показывать это окружающим, вместе со всеми зашла в зал, где должна была проходить конференция. Там она заметила, что все коллеги пристально смотрят на неё…, но, не поняв причину такого внимания к ней, молча, вместе со всеми стояла в ожидании распоряжения руководства, куда и в какой ряд им пройти. Но… вдруг заведующий РОНО пригласил к себе директора её школы, и…, показывая взглядом на Валю, что-то ему сказал…
Как потом Валя узнала, зав. РОНО сразу обратил внимание на то, что из числа всех учителей только она в резиновых сапожках, и распорядился директору выдать ей валенки сразу же по возвращению в школу. За эту допущенную халатность директор получил выговор. А по возвращению домой выписали Вале валенки. Но она никак не смогла научиться в них ходить, и они так и остались не использованными, стояли в углу комнаты. Только Вале жалко было директора за выговор ему, из-за неё...
Перед летними каникулами, когда Валя оформляла отпуск, её предупредили, что по возвращению из отпуска у неё будет новая должность – директором школы, и предложили готовить документы для вступления в кандидаты в члены КПСС. Но Валя заявила, что она после отпуска не собирается возвращаться. Тогда её предупредили, что ей не выдадут трудовую книжку и не выпишут с комсомольского учёта. А без трудовой книжки нигде её на работу не примут, а её они вернут через прокуратуру и милицию, согласно закону об обязательной отработке трёх лет после окончания института…
Во время отпуска в посёлке Черниговском Армянского района Валя вышла замуж за участкового врача – того «строгого» секретаря комитета комсомола школы, в бытность которого она боялась вступить в комсомол и, приняв его фамилию, стала Язычьян Валентиной Амбарцумовной. Её последующая жизнь, уже под этим именем и фамилией описана им в своих воспоминаниях в нескольких книгах.
Она со дня замужества сопровождала мужа во всех его перемещениях по службе и переездах, разделяя с ним все блага и страдания, успехи и трудности. Это всё описано в книгах воспоминаний автора, начиная с третьей его книги: «Под северным сиянием». После замужества она заочно окончила географический факультет педагогического института. За время работы, растя трёх сыновей, принимала активное участие в общественной жизни школы: была председателем профкома, ей присвоено почётное звание «Старший учитель», «Ударник социалистического труда», награждена медалью: «Ветеран труда».
Каждую юбилейную дату совместной супружеской жизни: 25, 50 лет они отмечали торжественно вместе с детьми, родственниками и друзьями, и регистрировали брак символически повторно в отделе ЗАГС-а Туапсинского горисполкома, а 05 сентября 2012 - 60-летие – в ЗАГС-е администрации города Туапсе.
У них три сына. Они все получили высшее образование. Женаты: старший – Владимир на Каринэ, их дети: Анна и Рубен; средний – Артём на Батмунх (монголка), их дети: Гаянэ и Сурен; младший – Никита на Агавни, их дети: Каринэ и Нерсес. Они тоже получили высшее образование и трудоустроены. От Гаянэ две правнучки: Валентина и Нина. Все дети и внуки между собой дружны, маму и бабушку, как и отца и дедушку, безмерно любят. Валентина Амбарцумовна пользуется большим авторитетом и высоким уважением и среди других родственников.
Благодаря взаимно благосклонно вежливому и внимательному отношению между всеми членами большой семьи, и, особенно, между основной героиней и её невестками, в отличие от многих других свекровей и невест, сложились тёплые отношения, и невестки называют её мамой так же нежно, как и свою кровную мать. Большим авторитетом она пользуется и среди племянников, племянниц и знакомых.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Решением жюри Всероссийского конкурса генеалогических исследований: «Моя родословная» от 26.06.2014г. я признан лауреатом по данной книге и по книгам: «Воспоминание под пистолетом», «Под северным сиянием». По номинации «За художественную выразительность раскрытия исторической темы»
Язычьян С.А. 2012г. Туапсе.
При перепечатывании текста или части его и при использовании содержания в других целях, ссылка на автора обязательна
Контактные телефоны: сот. – 89183501445; эл. – sidrak26@mail.ru
*****
.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге