Девочка с веслом, или личный друг домового

Глава 1

Человек устроен так, что мало ему видеть хорошего собеседника. Частенько возникает желание прикоснуться, хлопнуть по плечу или обнять. Но главное, желая стать другом иного разумного существа, надо уметь его понять. Понять и принять.

Эта история основана на неизвестных мифах народа, которого никто никогда не видел. Речь пойдет о домовых и их ближайших родичах. Осваивая новый мир, герои романа столкнутся с лешими, водяными, кикиморами и магическими войнами. Они пройдут через трудности и испытания, чтобы сделать свой мир добрее и лучше.

Географические названия, названия радиопередач, клички домашних животных и размеры одежды действующих лиц выдуманы автором. Действие происходит в параллельном мире, всякие совпадения с реальностью случайны.

Фантастический роман о необычных событиях.

Тэги: попаданцы, переселение душ, становление героя, дружба, ирония

Автор Владимир Сербский

Ростов-на-Дону

Vn3738@yandex.ru

Уважаемые читатели, пишите ваши соображения на почту или в личку. Конструктивную критику воспринимаю правильно, но заклепки таковыми не считаю. Спасибо.

Пролог, в котором помню все

Помню себя с первой минуты. Ясно, в цвете, словно в кино — и как увидел этот свет, и как пеленки испачкал впервые. Трогательные детали собственного рождения пропускаю, поскольку читатель однажды сам прошел через это. Впрочем, умильные подробности и так известны каждому человеку опосредованно, из рассказов мамы. Я же просто заново родился.

Моя новая жизнь началась с гибели под грузовиком. Финальные кадры врезались в память намертво: вот морда железного зверя наезжает вплотную, чтобы ударить бампером в бедро, вроде бы бьет больно... Но вместо этого акушерка хлопает рукой по попке. Смертельный пинок судьбы обращается звонким шлепком, и следом я уже глотаю первый хлебок воздуха. Добавить нечего: уж лучше так, чем никак. Переход оказался резким, без паузы и черноты длинного коридора с чистилищем в конце. На небесах я не был и суеты приемного отделения не видел. Поэтому выводов по себе услышать не довелось. Хорошо сие или плохо, поди разберись. Нет, не так. Новая жизнь, ясное дело, хорошо. Плохо то, что непонятно.

Случилось это на улице Чехова, после работы. Выйдя из магазина, я ступил на зебру пешеходного перехода совершенно пустой дороги. В этом нет сомнений. Да что там говорить! Уверен до сих пор: никакого транспорта в обозримой видимости не наблюдалось. На небе ни облачка, полный штиль. Чудесный майский вечер был тих, а прозрачный воздух наполнен сиренью. Такую погоду авиаторы называют «четыре девятки».

И если бы бежал выпивши! Так нет, спокойно шел, трезвым аки скучное стекло. Вот хоть режьте меня, но холоден был и кроток. Не без греха, правда — среди прочих харчей в пакете таилась пара пива «Варштайнер». Однако это запечатанный факт, иначе было бы обидно. А вот асфальт дороги ажиотажа не испытывал, даже завалящего мопеда по крайней полосе не неслось.

Хлебный фургон «ГАЗ-53» буквально с неба свалился, возник ниоткуда, как будто из чертовой табакерки выскочил. Слава богу, обошлось без хипстеров в образе костлявой дамы с косой, но это сомнительное утешение. Зато вокруг меня возникло странное облако, туманное и непонятное. И этому тоже объяснения нет, не бывает таких внезапных облаков.

Впрочем, диковинный туман — это деталь. Странная мелочь, которая иногда раздражает сильнее главной нелепицы. В моей прошлой жизни бывали случаи похлеще, когда смерть ходила рядом, цепляя своим острым взглядом и оставляя зарубки на теле. К предчувствиям беды доверие питаю, но в чертовщину не верю. Тем не менее, другого объяснения нет: случилась полная ахинея и белиберда. Ведь трезвым взглядом посмотрел сначала налево, а затем направо. И только потом пошел судьбе навстречу.

Иногда мне кажется, что именно там, под грузовиком, я и родился — скрип тормозов без всякого перехода сменился моим собственным визгом. Вряд ли это была радость победы и выражение торжества. Скорее ужас, боль и досада, протест от собственной слабости и беспомощности. Здоровый мужик сорока пяти лет от роду снова родился... Тут впору выть и кукситься, может даже рыдать навзрыд. И пожаловаться некому, все решили без меня.

Кстати, разрешите представиться: Константин Николаевич Суббота, военный юрист в отставке. С самого начала сознательной жизни подвизался в военно-морских финансах, пока юридический факультет заочно не окончил. Два высших образования, и зачем? Полковника уже за финишной чертой службы присвоили, на прощанье. Наградили очередной звездой после очередного ранения в горячей точке, и списали инвалида вчистую.

Однако работать былые раны не помешали. В армии, конечно, сейчас платят неплохо, учитывая боевые, а вот на пенсию особенно не разгуляешься. Одна квартплата чего стоит! Здесь не до жиру: какие деньги, такие и Мальдивы. Поэтому на гражданке лямку сразу надел. Впрягся и потянул. Нормально вышло — семью кормил, чем научился, то есть адвокатской практикой. Чаще всего приходилось заниматься защитой прав потребителей, да консультациями по семейному праву. По второму направлению занятные случались заморочки с безумными дамочками, но это тема отдельного романа. Короче говоря, с бешеным фургоном печально вышло. Но так бывает: опыт есть, а судебный иск вчинить некому.

Да что там говорить, тут даже порадеть некому...

Очевидцы, побывавшие за гранью, в своих воспоминаниях упоминают долгий путь по темному коридору. Свет в конце туннеля, остановку по команде «пауза», как в видеоплейере, и обратную перемотку с возвращением на прежнее место. Истории их просты и незатейливы: идет операция, а человек наблюдает за ней со стороны. Как правило, сверху, от потолка.

— Мы его теряем, — бесстрастно сообщает реаниматолог.

— Разряд! — кричит хирург. — Еще разряд!

Люди это помнят, потому что возвращаются с полпути. А тот, кто пошел по туннелю дальше, за грань, уже ничего не расскажет. Я не в зачете, ибо мне нечего сказать в интервью. Свет в конце туннеля увидеть не довелось, как и семь этажей чистилища. До садов рая, к сожалению, дело не дошло. Или к радости, поскольку пучину ада тоже миновал.

О месяцах младенчества особенно вспомнить нечего. Мама скончалась родами, отец неизвестен. С годами я понял, что сие следует почитать за благо, поскольку остальные воспитанники детского сада были просто отняты у родителей, без объяснения причин. Монотонное бытие от бутылочки к бутылочке убаюкивало слаще димедрола. Соска, сон, гигиена. И все несамостоятельно, беспомощность полная. Скукота и рутина. Сиська, которой одаривали иногда переполненные молоком мамаши, воспринималась премией к первомайскому празднику. Перед глазами постоянно мелькала череда нянечек с бесконечными пеленками, будто пейзаж за окном спешащей электрички. Это хилое тельце совершенно не слушалось, а горло было способно только на голодный крик, причем не мой.

И первым ярким потрясением этого периода жизни стал случайный взгляд вниз при очередном купании — туда, где должен быть холмик с перчиком. Ниже пупка вместо такового обнаружилась равнина цвета зефира. Ожидать на этом месте Пик Коммунизма было бы наивно, но в данной ситуации лощинка посреди степи — жестокий удар под дых.

Господи, за что?! Только не это!

Я девчонка...

Глава первая, в которой нет сомнений в том, что реальность действительно реальна

Резкие перемены в жизни шокируют, это заметили еще древние китайцы. Страшно в одночасье лишиться семьи, работы и привычного образа жизни. Таких зигзагов никому не пожелаешь, даже врагу. Голосовой аппарат младенца, впрочем, на проклятья не сподобился. Что с него взять, одна лишь пародия на пожарную сирену.

А старые привычки никуда не делись, и лезли изо всех щелей. Тоски по потерянной работе особенно не ощущалось, зато страшно хотелось ощутить холод пивной банки в руке, вкус сырокопченой колбаски во рту, запах сигаретки... И все это во время вечерних посиделок в сетях и форумах. Вредные привычки страшны не разрушением здоровья, а своей привязчивостью. Они даже во сне снятся, шайтан бы их забрал.

О семье я старался не думать. Жене без меня придется трудно, на зарплату библиотекаря детям особенно не поможешь. Их двое, и они давно вылетели из гнезда, чтобы учиться медицине в Питерском университете. Собственно, я и тянул адвокатскую практику с одной целью, для материальной помощи студентам. Дети — это святое. Ну не вагоны же им разгружать, ради куска торта или пары новых туфель?

Однако если мысли о семье можно было прогнать, а пагубные страсти перетерпеть, то отсутствие интернета вызывало самую настоящую наркотическую ломку. Причем черный репродуктор, недостойная замена вакуума в информационной пустыне, рокотал о моей беде квадратной насмешкой. Своими постоянными бравурными маршами со стены он только усиливал боль утраты мировой паутины. Боже мой, как же он надоел... Так и хотелось сказать ему в лицо все, что накипело:

— Послушай, нудный оракул! Меня не интересуют твои вести с полей, победы воронежского молокозавода и осуждение американского империализма! Я всего лишь хочу кликнуть погоду на Яндексе... А потом вволю поскорбеть над картой «пробок онлайн». А если чего и буду осуждать, так это так курс доллара от моего личного врага, Центрального Банка России!

В прошлой жизни критикой дурацких новостей из телевизора мы занимались на пару с женой, однако сейчас я не хотел бы ее здесь видеть. Нечего. Она бы несчастного ребенка обсюсюкала с головы до ног, а там внутри я сижу. Соплей досталось бы и мне в полной мере... И как мы с ней жили бы потом, интересно?

В старости годы летят галопом, а вот младенцы не замечают хода времени. Так утверждает народная мудрость, и с этим можно поспорить. Впрочем, не можно, а нужно: лично я замечал все, пока росло детское тельце. И вместе с ним росло родимое пятно на левой груди. Поначалу это была не очень-то и заметная розовая отметина. Со временем пятнышко темнело, а к пяти годам приобрело четкие контуры птицы, раскинувшей крылья. Знак небольшой, размером с двухкопеечную монету, но почему-то он меня раздражал и обескураживал.

Пока ребенок не пытался ходить, мое пребывание внутри хилого тела заключалось в банальном потреблении информации об окружающем мире и философских размышлениях. Санитарки болтали на всевозможные темы, мне оставалось только сортировать и раскладывать инфу на разные полочки памяти. И еще я рассуждал о законах физики. Меня мучил вопрос: почему результат жизнедеятельности этого организма значительно превышает объем потребленной пищи? В два раза, если не больше. Девчонка постоянно извергала невероятные горы и бурные ручьи. Бедная санитарка только и делала, что меняла пеленки. Измерения не производились, но на глаз примерно так выходит, поверьте моему опыту. Простой расчет говорил о коэффициенте полезного действия в двести процентов. А это невозможно в замкнутой системе, каковой является детский организм! Согласно закону сохранения энергии, КПД не может превысить сто процентов, иначе нарушается цикл Карно и вечный двигатель выходит.

Очередным ударом судьбы стало понимание, что это тело мне не подчиняется. Оно жило по своим законам, а мне оставалось лишь наблюдать. Точно как в той песне: «Мы с тобой два берега у одной реки». Бессилие тяготило, но поделать ничего не мог — хозяйка управляла телом единолично. Наши сознания, вопреки закону сообщающихся сосудов, не соединялись. Джеймс Бонд предлагал «смешать, но не взбалтывать», однако время шло, а компоненты и не думали смешиваться.

Более всего я походил на Старика Хоттабыча, заточенного в кувшин детского тела. Предаваясь мечтам и другим праздным размышлениям, я видел мир ее глазами, чувствовал вкус ее языком, и даже ощущал острые эмоции девчонки вроде радости или печали, но не более того. На форуме жизни меня жестоко забанили, лишив доступа к аккаунту — в тело вселили, однако отняли умение его потрогать. Слабым утешением была возможность пообщаться, только какой собеседник из малого дитяти?

Если это сделали высшие силы, то логика их поступка оставалась непонятной. К чему такие сложности? Хотели бы сделать доброе дело, так надо было просто придержать меня там, в том мире, на минутку — и все дела. Помнится, в магазине я прошел мимо дегустации егорлыкского сыра. Достаточно было уговорить меня на пробу одного ломтика, и злобная хлебовозка промчалась бы мимо.

Ладно, предположим иное — меня наказали. Сложным и странным путем, но наказали. Тогда где приговор? «Встать, суд идет! Именем Российской Федерации полковник Суббота лишается всех наград и приговаривается к заточению в сосуде ребенка...». Ага. Только за что? На какой срок? Если виновен, тогда какие ваши доказательства? Мало того, они даже предварительное следствие не провели! Ни фамилию не спросили, ни адреса. И сам не возразишь ведь никому, права голоса лишили. И права переписки тоже, как это ни печально.

Оставалось лишь наблюдать. Еще вздыхать и комментировать. Это тело я изучил хорошо, потому что всячески способствовал его развитию. И сохранности в целом, конечно. «Брось бяку», «не лезь туда», «не тащи всякую гадость в рот» — обычные педагогические призывы. Понимая, что ребенок изучает мир методом тыка, я постоянно противился разрушению отдельных частей и организма в целом. Большой палец ноги, если повезет, сосать можно, но грызть-то зачем? Байковой пеленки тоже касается! Кашу кушают ложкой, но ложка не еда, понятно? Познать электричество трудно, облизывая батарейку из фонарика, и невозможно, грызя шнур от электрической лампы. Трах-тибидох хорош в меру, и не до такой степени!

И ведь по рукам не дашь, когда слово «нельзя» понимают плохо, и по попке не шлепнешь. Впрочем, разбитые локти и коленки миновать не удалось. На собственной шкуре увидели мы и йод, и зеленку во лбу.

Дружеские отношения с владелицей тела сложились сами собой. Мое присутствие в голове было естественным для ребенка. А открытием, удивительным откровением для нее чуть позже стало то, что такого ангела–хранителя у других детей нет. Я был рядом, когда она не хотела кушать суп или надевать колючие шерстяные штаны. Я уговаривал спать, когда ей хотелось бегать. Я заставлял заниматься гимнастикой и запоминать буквы. И еще мне приходилось отвечать на массу вопросов.

Почему няня шепчет «сиротинушка несчастная»? А где ее мама? Почему люди умирают? А я ее папа? А кто папа? Я ее сильно люблю? Почему тогда ругаю? Откуда берутся дети? Почему щепка не тонет в ручье, как камень? Почему гром гремит, а молния сверкает? Почему ветер злой? Почему снег холодный? А мандарины правда растут на дереве, как яблоки? Почему сгущенка вкусная, а рыбий жир гадостный? А почему рыбий жир не кладут в сгущенку?

Трудные вопросы, и не на все найдешь простой ответ. Хочешь не хочешь, а вертеться надо, из головы никуда не скроешься, и другими делами не загородишься. Основное правило тибетского воспитания — отказ от унижения и телесных наказаний — я соблюдал четко. Конечно, за шалости бить ребенка нельзя. Хотя бы потому, что он не может дать сдачи. Впрочем, подзатыльников я не отвешивал по простой причине: сидя в голове проказницы, такое делать невозможно.

Ползать девочка начала рано. А ходить вознамерилась, когда года еще не было. И сразу попыталась говорить. Стоило ребенку показать пальцем в небо и сказать «Ы», как я называл предмет. Голосовой помощник Дуплекс, господи прости. Только интеллект не искусственный, а самый что ни есть живой. В полтора года она болтала вовсю. А в два мы сами читали сказки, не напрягая воспитательниц, и вызывали этим слезы умиления. Они-то думали, мы просто листаем страницы.

По всем тибетским правилам старался не запрещать, а отвлекать. И если девочка затевала опасные игры, издавал испуганный возглас. Ребенок такой язык понимает прекрасно. Еще одно мудрое правило требовало обращения с ребенком, как с равным. Не на равных, а именно «как с равным». Ну а если навязывал свою волю, то в процессе обсуждения, с объяснением причин. Конечно, я сюсюкал, не без того. Но в меру. И к мнению девчонки относился с уважением. Все-таки единственная ценность — это близкий человек. Человек не золото, не валюта и не заводы с пароходами. Собственно, это я и есть.

С хозяйкой тела мне повезло. Девочка росла наблюдательной и любознательной, новые знания впитывала губкой. И не было в ней той гнили, которая у плохих людей проявляется с пеленок. Как ни крути, а в армии я провел всю сознательную жизнь, где познал простую истину: в тесном коллективе человек проявляется очень быстро. Насмотрелся на разных примерах, и на своей шкуре почувствовал. И могу утверждать, что подлец никогда не станет возиться с раненым товарищем, и не понесет его на себе из боя. Последний глоток воды ему не отдаст. Наоборот, он заберет патроны и уйдет один. Так проще и удобней. И здесь не воспитание виновато, и не скверная среда обитания. Хотя это тоже имеет значение, ведь человек способен переобуваться на ходу. Но дрянная личность, в силу натуры, начинает грести под себя с малых лет. Слава богу, у моей хозяйки червоточины не заметил. Что говорю, знаю. Жизненный опыт не пропьешь, и наш с ней союз состоялся. Как ни крути, его следует признать более чем тесным...

Глава 2

Глава вторая, в которой речь пойдет о дислокации и обстановке

Ясли, в которых мы обретались, не представляли собой ничего особенного. Просторная комната с двумя десятками детских коек — вот и все описание. Время попадания «оттуда», то есть в роддом, я выяснил быстро: 1962 год по местному календарю. Прошлые исторические события этого мира казались привычными, и ничем не отличались на первый взгляд. Великая Отечественная война закончилась в мае сорок пятого нашей победой, в пятидесятых комсомольцы распахали целину. В 1959 году случилась кубинская революция, а в апреле 1961 года Юрий Гагарин полетел в космос.

Совпадали многие детали: и название страны «СССР», и общественный строй «социализм». Вот только фамилии руководителей мне ни о чем не говорили. Не было здесь Никиты Хрущева, и не сменил его Леонид Брежнев. Один этот факт означал, что мир не мой, а параллельный. Были еще необычные детали, и в этих странностях мне предстояло разобраться. Постепенно, по мере накопления информации.

Телевизор мне очень помог бы, с живыми лицами из программы «Время». Все-таки зрительный ряд позволяет лучше усвоить факты и события. Судя по разговорам, в природе сей девайс уже существовал, только в детском учреждении его не завели. Наверно, разумно — вещь в это время дорогая, и для малых деток бесполезная. А нянечек баловать такой роскошью ни к чему. Мне же телевизор нужен не для развлечения, а по серьезному делу, только собственную тягу к знаниям я выразить не мог. Да и кого это могло взволновать, если бы сумел? Разве что психиатра.

Кроме радиоточки, информационным ресурсом считались газеты. Они редко попадались целиком, чаще обрывками, и те грешили штампами политизированных лозунгов. Другой ресурс, разговоры санитарок, вообще не страдал политической глубиной, между собой женщины упорно озвучивали бытовые темы. В общем — крохи малые в море болтовни и пропаганды. Ничего, вода камень точит, а дорогу осилит идущий. Время есть, будет день и будет пища. Собственно, пока мне это не особенно-то и надо.

Кстати, о пище: детское питание выглядело весьма предметно. И на первом этапе, и позже, когда рука девочки научилась держать ложку. Здесь подходят только превосходные эпитеты в сторону чудесных молочных смесей и фруктовых пюре. Отдельная вкусная песня — манная каша с маслом. А дальше строго по книге о вкусной и здоровой пище, от «А» до «Я». И безо всякой иронии: рубленые котлеты из настоящего мяса, то есть говядины со свининой в правильной пропорции. И курочка домашняя, с хрустящей золотистой корочкой, что кормлена зерном, а не комбикормом. Рыба разная: семга, синога, сиг и камбала. Еще какие-то морепродукты, в смысле, не суши и не роллы. Но неважно — хоть вареная хоть жареная, рыба таяла во рту. Компот, всем компотам компот. Кисель! Вишневый, или из ягод клюквы и брусники, или молочный. А ягодный морс? Кисло-терпкий, и в то же время сладкий. И еще творожные чудеса: запеканки, вареники, шарлотки, печенье и прочие сырники со сметаной.

Голубцы чуть не забыл, что подавали с подливкой и салатом из помидоров. Омлет, румяный и пухлый. Пюре с молочной сосиской или кружочком докторской колбасы. Отдельным пунктом следует упомянуть наваристый борщ с капустой и свеклой, или зеленый борщ со щавелем. Картофельный суп с яйцом и белыми грибами. А макароны? С тертым сыром или по-флотски, макароны давали не так часто, но это были чудесные макароны... Если высшие силы закинули меня сюда только затем, чтобы поразить гастрономическим ударом — они своего добились. И сразу закрадывалась декадентская мысль: если это наказание, то пускай оно продолжается дольше.

А ведь народ здесь жил скромно. Прямо говоря — бедно, это несложно было понять из разговоров персонала. Ассортимент продуктов в магазинах не блистал, поражая краткостью. Об ананасах и бананах речь не шла, чаще упоминалась картошка, которую продавали подгнившей. Вареной колбасой и молочными сосисками баловали изредка, и за этим товаром всегда выстраивалась очередь. Сырокопченая колбаса появлялась на прилавке исключительно к празднику, и даже за хлебом народ толпился. Не потому, что хотелось свежего, а потому что привозили хлеб раз в день, до вечера он не долёживал.

Все аномалии и странности, что творились вокруг меня, я замечал и раскладывал в голове по полочкам. Такие факты, как обилие обслуживающего персонала и непонятная роскошь питания уже лежали на своих местах, но этим дело не ограничивалось.

Детский приют располагался в особняке. Кроме флигеля, рядом имелись хозяйственные постройки, сложенные из бревен — кухня и прачечная с баней. Немного в отдалении — сараи, конюшня и караулка. Добротную усадьбу окружал хвойный лес. Этот кусочек тайги именовали почему-то парком — видимо, из-за дорожки, посыпанной желтым песком. В свою очередь, периметр парка защищался глухим двухметровым забором. У железных ворот с КПП прогуливались автоматчики, в зеленой будке сидела дежурная смена. За еще одним забором в глубине парка пряталась детская площадка, где гуляла наша мелкая компания. Не самостоятельно, конечно, и не все. Часть малышей ползала в песочнице под надзором дежурных воспитателей.

В парке обитали белки. Еще вороны, и не более этого. На огромной территории даже заячьих следов не наблюдалось, о праздношатающихся людях говорить излишне. Вход в особняк тоже выглядел необычно, скорее он напоминал проходную оборонного завода. Только у вертушки дежурили не хилые бабульки в валенках, а настоящие стрелки-контролеры ВОХР, в темно-синей форме и с револьверами на боку.

В размеренной унылости, повторяющейся изо дня в день, мне запомнилось три необычных события: заморозки летом и два пожара зимой. Первый пожар случился, когда Насте года не было. Дети в группе только учились ходить, поэтому до беготни не дошло — их быстренько завернули в одеяла и вынесли. Пока одни нянечки боролись с очагом возгорания, другие носили и складывали свертки вдоль стенки игровой комнаты в ряд, на заранее подстеленные матрацы.

Настя так и не проснулась, и увидеть этот пожар мне не довелось. Зато уши работали исправно, кое-какая информация поступила. Судя по спокойному тону людей, событие происходило скверное, но не фатальное. При этом персонал действовал без паники и, более того, деловито, будто тренированная бригада спасателей из МЧС. Блин, да у них все ходы были расписаны! Всего я сразу не понял, но потом картина сложилась — одна из малышек совершила самоподжог. Вот так, без подручных средств, во сне. И тогда меня охватило замешательство и уныние. Это что выходит, я попал в компанию пироманов? И Настя такая же потенциальная злодейка?

Весь день мы провели в игровой комнате, а когда переместились в палату, о пожаре ничего здесь не напоминало. Разве что одна кроватка стояла новенькая и пустая. Из болтовни нянечек я понял, что спальное место выгорело напрочь, вместе с деревянными конструкциями, а девочка осталась целой и невредимой. Но соседку сразу убрали отсюда — согласно неведомой мне инструкции,переместили на «объект номер семь». Видимо, это такое помещение, вроде изолятора. Разумное решение, спать рядом с живой петардой как-то не очень тянуло.

Второй пожар разглядеть мне удалось. Мельком, пока нас уносили. Впрочем, это Настя, мазнув взглядом по костру в чужой кроватке, сразу потеряла интерес. В отличие от меня, огонь в палате ее не взволновал. Оно и понятно, какие там мозги в маленькой головке? Так, инстинкты одни. Четыре раза в день набить живот вволю, а потом... Особенно, если гороховый суп... Ну, данный процесс описывать повторно нет смысла.

А я пожар увидел и, несмотря на ограниченность во времени, само пожарище оценил достаточно ясно. Годовалая девочка плакала в кроватке, а над ней поднимался сине-красный жар. Кто бывал на аэродроме, тот такое помнит — подобное пламя извергается из сопла реактивного двигателя. Только там выхлоп факела сопровождается ревом, а здесь все происходило в полной тишине. Плач ребенка шумом назвать сложно, как и деловые переговоры персонала — одна нянечка натягивала асбестовый передник и рукавицы, другая давала ей советы, удерживая огнетушитель наготове. Господи, им только маски сварщика не хватало для полного комплекта...

Третий случай, спасение детей от внезапного похолодания в палате, происходил по такой же схеме. Малышей шустро эвакуировали в игровую комнату. А ребенка, плачущего в обледеневшей кроватке, взялись доставать нянечки в передниках и рукавицах. Хм, интересное дело — на моих глазах раскрылся новый талант. Осталось увидеть ребенка, бросающего шаровые молнии или разгоняющего тучи, и можно смело идти сдаваться психиатру. Только кто ж поймет, когда меня не видно и не слышно? Значит, надо думать и копить информацию.

Сопоставить все эти факты труда не составляло — я попал в компанию, мягко говоря, необычных детей. Нужно лишь только понять, каким же даром бог наградил Настю. Следом возникал еще один вопрос: с помощью какой методики здешние медики выявляют одаренных людей? Ведь не зря же девочек собрали в одно место, и усиленно стерегут.

И на выходе из печальных раздумий меня озарила безумная идея. Бред собачий, но если горячую и холодную девочку соединить проводами, то получится термопара. Кажется, таким способом старик Зеебек сумел добыть электрический ток. Или это сделал старик Пельтье? Неважно, просто термоэлектрический эффект можно было бы использовать в мирных целях. Впрочем, хотеть много чего можно, только вооруженная охрана приюта намекала на то, что мирным атомом здесь и не пахнет.

Глава 3

Глава третья, в которой дислокация и обстановка меняется

В приюте, что находился на окраине города Архангельска, мы прожили три беззаботных, в общем-то, года. И достижение трехлетнего возраста ознаменовалось переездом — из ясель нас перевели в детский сад. В смысле, не всех детей, а одну девочку Настю. Ну и меня в ней, естественно, куда ж я денусь с подводной лодки... Только это оставалось секретом.

Везли на поезде, в плацкартном вагоне, две милые девушки в военной форме. Других пассажиров в нашем купе не оказалось. Через проход, на боковых местах, плотно устроились двое крепких мужчин. Изредка поглядывая вокруг, они чаще смотрели в окно. Но не ради любования березками — в стекле отражался наш отсек. Такое отстраненное внимание ясно указывало на то, что это ближний уровень охраны. Чаёк наш эскорт пил охотно, но в туалет ходил именно тогда, когда Насте туда хотелось.

Пару раз с милыми девушками желали познакомиться поддатые попутчики, и тогда проявлялся внешний уровень охраны. Невзрачный парень в брезентовой куртке-штормовке возникал в проходе мгновенно, чтобы увести навязчивого ухажера на перекур, в тамбур. После чего случайные попутчики пропадали из поля зрения навсегда — как бы ни на допрос в соседний вагон СВ.

По прошлой жизни мне казалось, что каждое путешествие таит свою загадочную прелесть, но эта поездка не доставила. И девочку не вдохновила тоже. Она хныкала, капризничала, просила пить и не могла уснуть. Ага, попробуй тут усни, когда кругом шум, гам, духота и табачный дым из тамбура. Почему милые девушки не взяли билеты в купейный вагон, я догадывался. Дело тут не в экономии средств, а в организации охраны — когда охранников много, на открытом пространстве им маневрировать проще. Всех бойцов я не увидел, но часть их могла скрываться на дальних подступах, в конце вагона.

Однако все кончается, кончились и это путешествие. На станции Плесецкая мы вышли из вагона. И сразу за серым зданием станции сели в короткий пузатый автобус, что тогда лепили на заводе РАФ из грузовиков «ГАЗ-51». Не считая четырех вооруженных офицеров, в салоне автобуса мы оказались единственными пассажирами. Двое крепких мужчин, что проводили нас до двери, остались снаружи. Они лишь переглянулись с офицерами, и молча закурили. Что характерно, платочком вслед не помахали. Такое серьезное внимание настораживало — чай, девочка Настя не принцесса голубых кровей. Или таки да?

По гладкой дороге мы промчались до города Мирный, пронзили его насквозь и, не задерживаясь, устремились на восток. Пустынная бетонка стрелой рассекала тайгу, легко ложась под колеса без всяких препятствий. После часа мерной езды автобус съехал на ответвление, крытое плохоньким асфальтом, и покатил меж деревьев к зеленым воротам с красными звездами. Из двери контрольно-пропускного пункта показался боец с автоматом на плече. Если военный человек встречает без хлеба-соли — значит, будет проверка документов. По всем признакам воинская часть, даже ребенку это стало понятно. Господи, сколько же я их повидал на своем веку!

Провинциальные военные городки начинаются именно так, с мощных ворот и доброго забора. А за ними, внутри, должны быть три барака, две улицы и один военторг. В строгом порядке, разнообразие в армии не поощряется. Тут к бабке не ходи. И эта воинская часть ничем не отличалась, в чем мы убедились, едва автобус заехал на территорию.

Да, с улицами я угадал — их было всего две, и лежали они параллельно друг другу. Мы двигались по главной, потому что она была асфальтированной. Слева вдоль дороги выстроились бараки, в которых легко угадывались магазин, казарма, столовая и клуб, справа аккуратным квадратом расположился квартал финских домиков. Покрашенные краской разных цветов и окруженные садиками, коттеджи казались дачами в тихой деревне.

Настя дремала, изредка открывая глаза. Да и ладно, невелика информационная потеря. Ничего нового я здесь не увидел, насмотрелся за свою военную жизнь. Каркасные щитовые дома на две семьи поставлялись из Финляндии, в рамках репараций за ущерб, нанесенный Советскому Союзу в ходе войны. Хороший ход, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Затем министерство обороны рассылало сборочные комплекты по всей стране, для обустройства военных городков. Очень удобно: всего неделя возни, и семьям офицеров можно вселяться в отличную фазенду под двухскатной крышей.

Из общей картины строгого военного порядка выпадала старинная двухэтажная изба. Собственно, она и стояла наособицу. Сложенная из толстых добрых бревен, усадьба выглядела памятником старины седой, чем впоследствии и оказалась. В дальнем конце улицы виднелись еще какие-то строения, боксы и лес высоких антенн, но туда мы не доехали — наш путь завершился у казармы.

Здесь, на дорожке между клумб казенного вида, Настю встречали две нянечки в белых халатах. Они немедленно ее обсюсюкали и потащили мыться. В четыре руки отдраив тельце до скрипа, женщины шустро нарядили ребенка в чистое белье и новый сарафан. И хотя прежний наряд вроде был хорош, спорить тут незачем — в чужой монастырь со своим хитоном не ходят. Потом нас покормила дежурная воспитательница. Глядючи на грустный заморенный вид девочки, она всплакнула по-бабьи жалостливо, и уложила нас спать.

— Обычная палата на восемь коек, — отметил я очередной факт. — А где народ?

И, засыпая вслед за ребенком, отметил важную деталь: перекус был очень даже ничего. Особенно запеканка с парным молоком...

Вечер и ночь мы продрыхли спокойно, а с утра Настю разбудили до подъема. С тихими ласковыми речами одели, и повели не в столовую, а через дорогу, на медосмотр. Что ж, это дело обычное, нам не привыкать. Лаборатория находилась в той самой двухэтажной избе, что выбивалась из общего ряда вещей. В прихожей просторного особняка обнаружились три двери с солидными табличками.

Золотые надписи на черном стекле указывали, что кроме научно-медицинской лаборатории, здесь обосновался начальник гарнизона и финчасть. Хм... То, что деньги должны лежать возле командования, вопросов не вызывает. Однако зачем начальству медицинский пункт под боком? Не видел я такого никогда. В очереди размещения медицина обычно проходит третьим номером, где-нибудь на задворках. Ну да ладно.

За эти три года медосмотры девочки проходили так часто, что я перестал обращать на них внимание. Комиссия как комиссия, сколько я их перевидал... Подумаешь, еще одна. Что может быть примечательного в баночках с анализами, картинках для проверки дальтонизма и блестящем молоточке невролога? Слава богу, вопросы вроде «чем болели в детстве?» врачи не задавали. Для этого имелась история нашей болезни в руках сопровождающей няни.

Глядя, как берут кровь из тонкого пальчика, я замер от шальной догадки. Быстрая мыслишка хотела ускользнуть в потоке других, но я ее задержал. И меня как током ударило. Вот оно! Расслабился на дармовых харчах, философ самонадеянный. Разомлел, и потерял бдительность. А сразу подумать трудно было, зачем детей так часто проверяют? Ласково уговорив Настю прекратить сонное нытье, я начал приглядываться. И удача мне улыбнулась. Слава богу, зрение и слух у ребенка были отличными.

Один из приборов, похожий на древний электрокардиограф, управлялся солидной матроной в идеально белом халате. Она не смотрела на нас. Докторша даже не следила за линиями на ленте, что выводили перья самописца. Она просто сидела с закрытыми глазами, уложив руки на блестящие контакты, торчащие из корпуса аппарата. Провода от датчиков, залепленных на теле Насти, уходили в прибор с другой стороны.

Все прошлые медосмотры включали в себя проверку на похожем аппарате. И по наивности я думал тогда о рядовой кардиограмме. Сердечный ритм и состояние сердечной мышцы они проверяют... Ага, как бы ни так. Вот вопрос, который требует анализа и осмысления! Ну-ка, лентяй старый, соберись...

И пока невропатолог заглядывал в глаза Насти и орудовал своим молоточком, я подслушал разговор солидной матроны с другой не менее солидной дамой. Судя по властным повадкам, она являлась здесь главной.

— Ну что скажешь? — отрывисто поинтересовалась начальница.

— Хороший потенциал, — доложила докторша усталым голосом.

— Уверена?

Солидная матрона кивнула, вытирая руки полотенцем:

— Очень хороший. Перспективный материал, однозначно.

— Характер?

Начальница требовала от коллеги дополнительных деталей, значение которых мне наверняка не суждено понять. Во все времена медики общаются на птичьем языке, доступном им одним. Впрочем, опасался я зря.

— Характер не классифицируется, — сообщила матрона безмятежно.

— Почему?

— Непонятно. В известную мне схему полученный сигнал не вписывается, — матрона развела руками.

— Мощность сигнала?

— Выше среднего. Импульс ясный и четкий. Волна Z и зубец F отчетливо выражены, разность потенциалов три единицы.

— Непонятые перспективы — очень плохо, — пробормотала начальница. — Какие могут быть соображения?

— Не мое это дело, гадать на кофейной гуще, — матрона улыбнулась одними уголками губ. — Кажется, дорогая моя, это твоя медицинская часть? И твой подготовленный персонал должен сам соображать и строить свои гипотезы. Изучайте, исследуйте... А моя задача простая: выдать письменный отчет с графиками и диаграммой. Через два часа рапорт получишь. Ну а выводы... Ты их уже услышала.

Глава 4

Глава четвертая, в которой доказывается, что Буратино был неправ, когда продал свой букварь

Переезд мы восприняли спокойно. У Насти новое место жительства отторжения не вызвало, скорее промелькнуло любопытство. Да, изменились лица воспитателей и нянечек, дети в группе тоже стали другими. Однако я оставался с ней, и этот аргумент перевешивал все остальные факторы. Ведь общались мы постоянно — вопросы из ребенка не то что бы сыпались, они били фонтаном.

А в куклы играть можно с кем угодно. Достаточно только познакомиться с кем-нибудь, что малые дети умеют делать легко. Впрочем, развлекать себя ребенок способен и самостоятельно, в этом отношении Настя мало чем отличалась от других девчонок.

Длинный барак детского дома делился глухой перегородкой на две неравные части. Дошкольная группа состояла из восьми малышей, и группа начальной школы — всего из четырех девочек. И эти части в жизни никогда не пересекались. У них даже игровые площадки была свои, с разных сторон здания. Лишь изредка старшая группа попадалась мне на глаза. Дети как дети, с тощими косичками и в обычных платьях. Да и что там разглядишь, если встреча дело случая, где все мельком да издалека?

Собственно, и в нашей дошкольной группе общение происходило достаточно редко, лишь в игровой комнате. Еще на прогулке и на танцах, где дети занимались все вместе. Но там Настя предпочитала помалкивать — со мной делиться впечатлениями ей было проще. А если возникал вопрос, так ответ следовал немедленно.

Кроме приходящих педагогов и тренеров, за каждым ребенком был закреплен персональный воспитатель. Наставники учили читать и писать, показывали глобус, географический атлас и давали английский язык. Через день — гимнастика, растяжка и батут. Были здесь и совсем странные уроки, вроде обучения хорошим манерам. Да не просто так, а с элементами эстетики, этики и логики.

Иногда урок сопровождался современной штукой, проектором для диафильмов. А вечерами волшебный луч фильмоскопа показывал детям сказку на стене палаты. Завораживающий голос воспитателя читал чудесный текст, частенько освобождая меня от обязательного рассказа на ночь. Вот только не все воспитатели баловали сказками. Иные предпочитали документальные и научно-популярные истории. Впрочем, дети — народ всеядный. Они и эту продукцию потребляли с интересом.

За рамками моего внимания остались еще какие-то неведомые полевые инструкторы, которые занимались с детьми на полигоне. Чем они там занимались, непонятно. В разговорах проскользнуло выражение «набивать руку», но оно мне ни о чем не говорило. И увидеть инструкторов не удалось, поскольку Настю на полигон не водили.

Воспитатели и педагоги детского дома показались мне чем-то похожими. Молодые женщины, все без исключения, были черноголовы и стрижены коротко, по-военному. Симпатичные, с правильными чертами лица и печальными темными глазами... и все увечные. Многие, как и наша воспитательница Катя, ходили с палочкой. Иногда Катю подменяла Люся, та бодро скакала на костыле. Несколько человек имели травмы правой руки — она или висела плетью, или покоилась на перевязи. А две девушки, со следами ожогов на лице, никогда не снимали лайковых перчаток.

Крайне любопытная компания... Старшая воспитательница, румяная толстушка лет тридцати, всегда ходила в вязаной шапочке, брюках и черных ботинках, явных протезах. Она часто гладила детей по головкам, шутила незамысловато, и первая заливалась тихим серебристым смехом. Что характерно, нянечки и повара физических дефектов не имели, это были обычные добродушные женщины.

В моей прошлой жизни, теперь такой далекой, малышей детского сада принято было делить на четыре категории — от младшей до подготовительной группы. Конечно, с соответствующей каждой возрастной группе программой обучения. Здесь эта разбивка была условной, и зависела не от возраста, а от развития. В течение двух лет мы с Настей быстро добрались до вершины дошкольной пирамиды. И на этом не остановились, взявшись за учебники первого класса. Однако в начальную школу нас так и не перевели, видимо, возраст сыграл свою роль.

Но это будет потом. А пока я впитывал информацию, напрягая ушки Насти пуще локатора кругового обзора. Разговоры персонала просеивал, отбрасывая словесную шелуху. И кое-что узнал. Например, что старшим девочкам преподают второй иностранный язык и психологию. Еще домоводство и рукоделие, но это ладно. А вот обучение стрельбе по мишеням и тарелочкам удивляло. Целый барак под тир приспособили. Винтовка и пистолет, правда, мелкокалиберные, но зачем девочкам такая серьезная подготовка с малых лет?

Коллеги завидовали нашей воспитательнице Кате. Шептались меж собой: повезло. Спокойная и уравновешенная девочка не доставляла никаких хлопот. Не капризничала, истериками не страдала. И что особенно всем нравилось, не доставала вопросами. На полигон Настю не водили, в это время она играла одна или читала. Поэтому Катя занималась своими делами, или просто дремала. Много ходить ей было сложно, постоянно ныла раненая нога.

А полезная инфа текла со всех сторон, помаленьку, потихоньку. Я слушал радио и читал прессу. Болтовню наших воспитательниц, пока дети месят пластилин или рисуют натюрморт, я впитывал как губка. Это вам не говорильня нянечек, там иногда сверкали алмазы редких знаний. Трудно представить, сколько полезной информации можно извлечь из простого обмена мнениями, когда молодые женщины рассматривают журнал «Работница». Не передовицу, конечно, а разворот с выкройками летнего платья. Мои подозрения в том, что детский дом собрал под свою крышу малолетних ведьм, очень скоро подтвердились.

В самом начале, когда мы сюда прибыли, наш барак показался мне новеньким, только что отстроенным. Тогда здесь пахло свежеструганным деревом и краской. И вот теперь из разговоров модисток я узнал, что старое здание спалила маленькая девочка. Не со зла, так вышло. Просто проказница временами поджигала взглядом все вокруг, если пребывала не в настроении. За ней приглядывали, конечно, но не уследили. Надо полагать, тяжелая кручина накрыла девочку серьезно — пока оттаскивали других детей в сторону, здание полыхнуло в нескольких местах, аки сухая спичка. И вмиг сгорело дотла.

Ясное дело, вздорную шалунью перевезли в другое место. Как я догадывался, так и оказалось — детских учреждений, подобных нашему приюту, в стране имелось еще несколько штук. Наверно, там соорудили более пожаростойкую обитель для таких, спонтанно впадающую в депрессию особ. Наверняка крепкое железобетонное здание, с асбестовыми обоями и тугоплавкими титановыми игрушками.

В этой связи у меня появилась хрустальная мечта — достать для моей девочки огнеупорный плащ. Такой длинный плащик до пят, из кевлара, с капюшоном типа каски. И сапожки из базальтовой кожи. Еще очень хотелось иметь на боку противогаз, вроде изолирующего дыхательного аппарата подводника.

Эх, мечты, мечты... Кто же это добро нам даст, если меня никто не слышит? Да и не изобрели еще здесь подобные материалы.

Глава 5

Глава пятая, в которой разнесу гитару в клочья, на кол насажу баян

Местный климат в душу не запал. И местечко это тоже, явно не курортное. Одно именование чего стоит: «местность, приравненная к районам Крайнего Севера». Вокруг воинской части вольготно раскинулся девственный лес, заполненный белыми грибами. Их здесь было так много, что они успевали вырасти даже на тропинках. На каждом шагу — ручьи, озера и болота. Ближайший населенный пункт находился в тридцати километрах, это был лагерь особо опасных преступников. На таком же расстоянии, только в другой стороне, располагался аэродром. Оттуда постоянно взлетали военно-транспортные самолеты и вертолеты. Собственно, вот все признаки прогресса.

Лето здесь жаркое, зима холодная. Только зима очень долгая, а летний месяц по-настоящему один, это июль. В мае остатки снега еще можно встретить в лесу. Серой пористой шубой снег лежит в низинах, скрытый тенью деревьев и иголками опавшей хвои. А в начале сентября может выпасть новый снег. Он, конечно, растает, но уж в конце месяца ляжет основательно. В снежки можно играть сколько угодно, заиграешься. А что еще делать на прогулке? Конечно, играли. И на санках катались, и на лыжах.

Военный городок, окраина цивилизации, развлечениями не баловал. Он вообще событиями не блистал — даже новый мультфильм, показанный в клубе, считался сенсацией. Летом нас водили в лес на экскурсию, отведать даров дикой природы. Ягод здесь было полно, от земляники и малины, до черники и брусники. Еще больше попадалось мошкары — настоящие тучи. А комары летали такие мощные, что напоминали гибрид слона со штурмовым вертолетом.

Вот только комары Настю не трогали. Бывало что пикировали, садились на лицо, но только чтобы отдохнуть перед броском на других людей. Не трогали Настю комары, и птички на нее внимания не обращали. Такое впечатление, что девочка казалась мошкаре невкусным объектом, а птицам виделась неопасным элементом пейзажа. Эту деталь, конечно, я отметил, уложив в ячейку памяти, рядом с другими странными фактами.

Время текло незаметно. Дни казались похожими друг на друга, как листья березки. Вот они были зелеными, а глядишь — уже пожелтели и летят по ветру вдоль дороги. Единственное яркое событие, что случилось за два года, так это очередной пожар.

В тот день мы только улеглись. И едва дежурная няня погасила верхний свет, переключив его на синеватый ночник, как из дальней стены с грохотом вылетел огненный шар. Размером с небольшой мячик, он казался больше апельсина, точнее даже с добрый грейпфрут. Шар пометил потолок ровной красной линией и, роняя пылающие алые капли, с таким же грохотом пробил противоположную стену. Края дыр задымились, чтобы немедленно обуглиться и заняться хваткими языками огня. Несколько секунд в воздухе палаты висел пурпурный хвост кометы, черня побелку на потолке. И вдруг эта линия вспыхнула ярким синим пламенем, как будто газовой горелкой кто-то прочертил.

Как позже выяснилось, далее огненный шар пронзил насквозь внутренние стены учебных классов, и взорвался в кладовке кастелянши. Постельного белья и прочих тряпочек там было полно, оно сразу полыхнуло. А деревянные стеллажи каптерки и запасы бумажных обоев добавили в костер топлива. После чего дощатые перегородки, обшитые фанерой, устоять напору стихии не смогли.

Когда эта беда случилась, нас в здании уже не было. Тут я не оплошал, поскольку все время подспудно ожидал подобной гадости. Демонстративно сонным голосом призвал Настю к спокойствию:

— Не вижу особых проблем, — я даже зевнул нарочито. — И девочкам передай: вместо того, чтобы визжать, будто резаные, надо двигать на выход. Это вот там, где вешалка с куртками!

Под моим руководством Настя закрыла рот, вытерла слезы и влезла в ботинки. Одежду мы комом прижали к груди, а затем с любимой куклой в руке рванули прочь, на улицу. Свою ветровку по пути прихватить не забыли.

Стайка старших девочек кучковалась отдельно, и было их трое. Четвертого ребенка уводили вдаль две няни, облаченные в брезентовые робы и специальные рукавицы. Сзади эту процессию сопровождала воспитательница в таком же костюме пожарника. Никакой паники в их действиях не наблюдалось.

Откуда-то сбоку налетела группа солдат, с автоматами за спиной и баграми в руках. Окна уже полопались, здание полыхало вовсю. И ветер этот процесс только усиливал. Что воинственные смельчаки собрались тут делать, мне было совершенно непонятно. Лезть внутрь глупо и бессмысленно, а снаружи можно лишь скорбеть. Даже биться головой об стенку не выйдет — жар такой, что клумбы вмиг пожухли.

Полуодетая Катя прибежала в тот момент, когда мы уже совсем успокоились. Девочки стояли на дороге толпой, оживленно комментируя взрыв склада постельного белья. Эффектно вышло — горящие обрывки простыней до сих пор летели в небо вместе с кусками дранки, кровельной толи и других частей крыши.

— Так, Нина Ивановна, я забираю Настю домой, — решительно заявила Катя краснощекой толстушке. — Нечего ей тут делать.

— Но послушай, — тон начальницы, наоборот, был нерешительным. — По инструкции нам всем положено двигаться в клуб...

— Да? И там ворочаться в жестком деревянном кресле? — она застегнула ветровку Насти, надетую прямо на ночную рубашку. — Или предложите детям лечь на полу? Это не сон. А моя девочка, между прочим, уже два раза болела простудой!

Остальные воспитательницы неожиданно поддержали Катю. Они прекратили ахать и таращиться на пожар, и похватали своих детей на руки.

— Нина Ивановна, под клубом оборудовано бомбоубежище, — примирительным тоном начала одна из них. — Это понятно, эвакуация в клуб кажется разумной. Но только в случае войны! А здесь рядовое дело. Подумаешь, казарма сгорела. Первый раз, что ли? А здоровье у детей одно, его беречь надо.

— Вот именно, — добавила другая девушка. — Живу я неплохо, и совсем одна кукую в казенных хоромах. Неужто не найду куска хлеба и местечко для маленького ребенка?

— А если у тебя дома вдруг что загорится? — вкрадчиво вопросила начальница.

— У меня загорится, я и потушу, — отрезала Катя. — Огнетушитель, слава богу, есть. Ведро песка... И два ведра воды всегда запасено. А утром мы все будем в клубе, как штык! Разве мы не понимаем? До свиданья, Нина Ивановна. Девочки, до завтра!

Невдалеке послышались сирены пожарных машин. Ух ты, мы вышли из бухты... Синие фонарики сверкают, гроздья пожарников по бортам висят, пыль столбом. Всего пять минут прошло, а они уже здесь. Быстро ребята собрались, молодцы. Только вот после качественного поджога, через все здание насквозь, такое деревянное строение тушить бесполезно. Большой костер можно лишь развалить струями из брандспойта. А затем сравнять с землей, что пожарники вскоре и сделают. В этом я даже не сомневался.

Глава 6

Глава шестая, в которой не зря мы вместе бедовали под патронажем чуждых крыл

Новый корпус для детского дома отстроился быстро, за несколько дней. Сборно-щитовая технология рулит, особенно когда начальство стоит над душой и не дает стройбату перекуривать. Однако жить Настя осталась у воспитателя. Якобы по острым медицинским показателям, как позже заявила Катя коллегам. И детдомовской врачихе наплела с три короба — про слабое здоровье ребенка, без меры мучительный стресс и ночные кошмары. Сделав вид, будто поверила, докторица выписала бюллетень Кате и капли ребенку. Такой маневр, глядючи на товарку, совершили и другие воспитатели. А что, ничего не поделаешь. С трудом пережитая психотравма — дело серьезное. И учитывая специфику этих детей, реально опасное.

Катино жилище оригинальностью не страдало. Обычная двухкомнатная квартира в финском домике, обставленная мебелью гостиничного вида: кровать, диван, шкаф, стол. На стенах литографии картин Шишкина и, кажется, Шагала. Такое часто попадается в журнале «Огонек». Над кроватью ковер, на полу домотканые дорожки. Везде ситцевые занавесочки с подзорами и кружевные рюшешки. Характерный женский прием сокрытия казенной обстановки, в дополнение к цветочным горшкам на подоконнике. У меня аж в глазах защипало — не пошлые искусственные пальмы, настоящая герань.

Из бытовой техники — швейная машинка «Зингер». Малюсенькая кухня с плитой на газовом баллоне, и веранда с круглым столиком и плетеным из ротанга креслом. О посудомоечной машине речь не шла, поскольку все удобства размещались исключительно во дворе, рядом с сараем. Садик, окруженный низким декоративным заборчиком, завершал мой вердикт: жить можно. А почему нет? «Знаю точно, где мой адресат — в доме, где резной палисад».

Проверив бытовые условия, Нина Ивановна заглянула ребенку в рот. Горестно покачав головой, она оставила все как есть. Наверно, были еще какие-то причины, в любом случае Настю переселять не спешили. Так мы и жили в гостях у личной гувернантки. Нас только в спортзал изредка водили, на танцы и гимнастику. Со всеми остальными дисциплинами Катя справлялась сама. Собственно, ничего сложного в обучении ребенка нет, было бы желание. И еще одно радовало весьма сильно — сказки воспитательница читала с выражением и удовольствием, а Настя с видимым наслаждением слушала.

По желанию ребенка, иногда случались выходы на игровую площадку, где девочку интересовали одни лишь качели. А общение теперь происходило светским образом — вечерами мы с Катей ходили в гости к соседям, или устраивали чайный прием у себя. Почти как в песне: «У самовара я и моя Маша, а во дворе совсем уже темно». Дети занимались детскими делами, а девушки пили чай и играли в лото. Азартно играли, потому как под деньги резались, по копеечке.

В этом доме Настя получила новую куклу, а также игрушечный чайный сервиз для нее. Катя так и сказала: подарок на память. На моей памяти это были первые личные вещи. Настя ими очень дорожила и, чтобы не испортились, прятала от всех под кровать. По ее твердому убеждению, личные вещи для того и созданы, чтобы играть ими самой. Что ж, логично. Еще они с Катей пошили несколько байковых пижам и фланелевых рубашек. Сам процесс, как и новые вещи, привел девочку в восторг. Обновки она тоже спрятала под кровать — чтобы меньше изнашивались и во избежание кражи. Мало ли что?

Для ребенка здесь все было в диковинку: и поход в магазин за продуктами, и уборка квартиры, и готовка еды. Процесс приготовления борща казался ей сродни чуду, фееричному трюку великого иллюзиониста. А испекание блинов вообще привело к культурному шоку — Настя потеряла дар речи. Поливая румяный шипящий блин медом, она с трепетом прислушивалась к своим ощущениям. Эта лепешка казалась ей гораздо вкуснее обычной, что подавали в столовой. У меня создалось впечатление, что Настя так и не поверила в реальность происходящего, считая все невероятным сном. Именно жизнь в Катином доме явилась для нее потрясением, а не очередной пожар с взрывом.

В вязком однообразии тихого бытия потихоньку копилась информация. Ее приходилось сортировать, просеивать и сепарировать, дабы самое ценное разложить по ячейкам памяти. Сведения, которыми я оперировал, поступали из вторых рук. Да и те в пересказе третьими лицами. Достоверностью сообщения не блистали, верить им следовало с осторожностью. Но вода камень точит — со временем моё упорство в сборе разведданных принесло свои плоды. Ежик вышел из тумана, в смысле, мутная картина стала проясняться.

Подозрения, что в детдоме собрали малолетних колдуний, подтвердились. Нельзя сказать, что вся эта астрология с элементами шаманизма меня сильно удивила — к чему-то такому, из ряда вон, я давно был готов. Ведь если поверить в существование ведьм, тогда все остальное легко выстраивается в логическую цепочку. Хотя о шаманах и ведьмах знал я немного. В своей прошлой жизни с ними не сталкивался, за исключением гадалок на рынке. Однако цыганки, что «позолоти ручку, всю правду расскажу» — слишком упрощенный вариант.

Давно известно: чудеса противоречат не законам природы, а лишь нашим представлениям о законах. А народная молва утверждает, будто ведьмы делятся на две категории. Добрые ведьмы — это целители, а злые — это колдуньи. Не буду спорить. Хотя думаю, что истина лежит где-то посредине. Философы давно вычислили, что злым может быть только доброе. Где нет добра, там не бывает зла. Монета обязана иметь две стороны, и любое доброе дело имеет свою изнанку. Наказывая малыша ремнем, отец применяет правильный педагогический прием, по его мнению. Ребенок же считает порку чистым злом. Еще случается ложь во благо, а однажды добрые люди сбросили на Хиросиму атомную бомбу. Чтобы наказать зло, ясное дело.

Но что-то я от темы отвлекся. В сторону меня унесло — речь-то о ведьмах. В глухих деревнях народные лекари еще сохранились, где тихо доживают свой век. Публичности они избегают, в битвах экстрасенсов не участвуют. Травницы занимаются траволечением, прочие знахарки мастерят обереги и снимают порчу. Еще бытует мнение, что ведьма в четыре раза умнее мужчины. Этот научный факт малоизвестен. Он не афишируется в силу природной скромности женщин, и чтобы не травмировать хрупкую психику мужчин.

Что касается девочек, которые пронзают стены красным петухом, то добрым волшебством такое назвать трудно. Как-то не вяжется это с фитотерапией, ей богу. Наверно, мне следует признать прямо, без всяких экивоков — детей здесь готовят к активным действиям. И добытые сведения это подтверждают: да, они боевые ведьмы, с характерным набором приемчиков. Это следовало уяснить себе на носу, дабы отбросить сомнения.

А любопытному читателю достаточно открыть любой учебник по магии, чтобы освежить свою память. Ведь здесь девочек учили именно магии — бросать шаровые молнии, метать ледяные копья и лупить воздушным кулаком. Более подробно разделы боевой магии расписаны в массе фэнтезийных книжек, останавливаться на них нет смысла.

А вот некоторые детские трюки удивили. Девочки демонстрировали иногда уникальные техники, выпадающие из учебного стандарта. Сам-то не видел, только слышал. Но воображение у меня хорошее. Старшая девочка по имени Клара, помимо обязательной программы, умела пускать молнию из указательного пальца. Тыдыщ! И дырка в мишени. Без внешних эффектов и грохота. Молния, правда, вылетала короткая, но тренеры работали над точностью и дальностью.

Другая малышка Хандай, плосколицая бурятка с глазами цвета ночи, стреляла из лука иллюзиями. Обычный детский лук небольшого размера, который способен натянуть ребенок. И стрелы простые. Только вот вслед за стрелой в полете виделись различные образы, причем самые необычные — кому-то чудилась летящая змея, кому-то крокодил с крыльями, а кто-то наблюдал вопящий гибрид из змеи и крокодила. Иллюзия была не только зрительной, но и звуковой — вой и шипенье слышались явственно. Сначала мне показалось, что это глупость полная. Какой толк от миража, искажающего реальность и обманывающего чувства? Но потом дошло: если это глупо, но это работает — это не глупо. Ущерб от детской стрелы, конечно, незначительный, а вот удар по психике мог стать шоком всего отряда противника, что попадал в зону видимости.

Девочка Юлька не разгоняла тучи, что умеют делать обычные ведьмы, а нагоняла. Над заданной точкой маленькая колдунья формировала грозовое облако. Небольшое, но плотное. И по команде ребенка из облака начинали сыпаться молнии. Сине-фиолетовые, мелкие, они разрушали мишени, а некоторые чучела сжигали дотла. Реальная сила разила мощно и без всякого грохота. Да уж, ничего не скажешь — серьезная замена тяжелой артиллерии.

И все эти штучки дети придумали сами, без подсказки педагогов. По своей собственной воле. А что же будет, когда им начнут задавать домашние задания? Страшно подумать. Как там в песне поется? «Ах, как хочется вернуться в городок! На нашу улицу в три дома, на денек...». Ага. А в ответ тишина, степь да степь кругом.

Что касается ближайших перспектив, то меня они радовали — посылать на поле боя этих девочек никто не собирался. Руководство детского заведения осознавало, что на войне в прямом противостоянии любую силу можно уничтожить ответным огнем. Грузовичок с системой залпового огня «Торнадо» одним махом поражает семьдесят гектаров. Горит все, адской термобарической смеси чихать на возраст и пол противника. Поэтому основной задачей боевых ведьм предполагалось не пехотная атака, а усиление РДГ, разведывательно-диверсионных групп. Именно так: разведка и диверсии в тылу врага. Не сейчас, позже, когда они войдут в военный возраст. А в этом мире полная дееспособность наступала в шестнадцать лет.

И не хотел бы я оказаться на месте вражеского часового Карла, когда девочка Клара подрастет. Ведь подрастет, подползет и выкрадет, как пить дать. Только сначала приголубит от души. У нее же не только женская стать вырастет, но и мощность встроенного электрошокера тоже...

Глава 7

Глава седьмая, в которой выясняется: если хочешь быть красивым, поступи в гусары

Здание казармы блистало свежей краской. Как и прежде — зеленой. На другой цвет у них фантазии не хватило. Гражданская наука физика признает семь цветов спектра, в реальности их больше. Плавали, знаем. А у этих мастеров вокруг все зеленое, включая игровую площадку и забор. Впрочем, может так и правильно. Зачем расстраивать мелочами высокое начальство, которое иногда здесь мелькает?

Цветочные клумбы восстановили после пожара по такому же принципу, «како было, тако стало». Этим тоже занимался стройбат в пожарном темпе, днем и ночью. Они даже траву возле здания заменили. Нарезали десяток рулонов озерного дерна, и уложили свеженькую дернину взамен сгоревшей.

В эксплуатацию детский дом ввели без проволочек, вернув прежний вид не только снаружи, но внутри. Митинга с ленточками и оркестром устраивать не стали. В один прекрасный день стройбат исчез, и персонал детдома приступил к своим обязанностям. Работа пошла. Завертелась, как ни в чем не бывало. А вот дисциплина осталась порушенной. Воспитатели нагло присвоили себе детей, и приспособились маневрировать, чтобы их не отдавать.

Катин пример оказался заразительным на все сто. Воспитательницы открыто забирали девочек до занятий, после занятий, и когда вздумается. Не только на ночь, и в собственный выходной день тоже — на целые сутки. И никто не спорил. Нина Ивановна даже радостно потирала руки, заполняя свои отчеты. Дело в том, что технические показатели детей на полигоне резко выросли, до небывалого уровня.

Начальство военного гарнизона, посомневавшись, задним числом дало высочайшее разрешение. Все-таки показатели в отчете перевесили опасения, ведь этот отчет уходил куда-то наверх, за облака. Куда именно, я еще не знал. Но о каком местном начальстве шла речь, понял прекрасно — начальником гарнизона являлась полковник медицинской службы Гриб. Та самая солидная дама в очках, что исследовала Настю в лаборатории.

Официальное разрешение, что позволяло брать детей домой, нас тоже коснулось в полной мере. В казарменной спальне мы и без этого редко бывали, а теперь и думать о ней забыли. А что? Всем — значит, всем. Настя хоть на полигон и не ходит, и спонтанными выбросами огня не страдает, но тоже человек.

Насколько я понял из добытой информации, магическая сила колдуньи напрямую зависит от настроения. А какая радость в детдомовском общежитии? Кроме скуки, одна тоска. Другое дело жилище воспитателя, с домашними блинами и личной куклой. Хочешь — пей какао, хочешь — компот. Причем тот, который сварила сама. Ну, или почти сама. Естественно, в такой обстановке настроение ребенка сильно поднимается. Как ни крути, а «вишенка в садочку коло хаты» — отличная психотерапия.

Что касается пожарной безопасности, то все участники эксперимента прошли дополнительный инструктаж. Нина Ивановна нам тоже прочитала нудную лекцию, украшенную показом репродукций известных картин: «Не стой под стрелой», «Не влезай — убьет», «Спички детям не игрушка». В завершение она сказала задушевным голосом:

— Настя, может так случится, что Катя выйдет из дома. В туалет или в магазин, неважно. Но если вдруг загорится...

— Не бояться? — догадалась Настя.

— Да! Главное — не паниковать. Если огонь небольшой, сразу попробуй потушить. Набрось одеяло, залей водой, или засыпь песком.

— А если большой?

— Если большой, — веско бросила начальница, — немедленно убегай.

— Куда?

— Ну, тут написано: в безопасное место.

— А где безопасное место?

Перечитав тест еще раз, Нина Ивановна заерзала:

— В общем, убегай.

— А если не получится убежать?

— Тогда из окна зови на помощь.

Настя нахмурилась:

— Но раньше вы говорили, что первым делом надо закрыть окна и форточки! Чтобы исключить сквозняк. Как же звать на помощь, когда никто не услышит?

Верная инструкция выручила несчастную женщину:

— Тогда облей водой пол, накройся мокрым полотенцем, и звони «01».

Такой ответ Настю не устроил, о чем она не преминула сообщить:

— Но у Кати нет телефона!

— Хм... Связисты есть, а связи нет? Непорядок, — Нина Ивановна застрочила в своей рабочей тетради. Потом бросила карандаш и сняла трубку: — Барышня, здесь капитан Захарова. Дай-ка мне твоего Карапетяна. Как это он не твой? Бабушке своей будешь сказки рассказывать! Карапетян? Скажи мне, друг мой, почему у сержанта Суриковой в доме нет телефона? В графике работ на следующий месяц? Ничего себе... Оказывается, вы там еще и работаете иногда?

В этом месте я был полностью согласен с иронией начальницы. Связист отдельного радиотехнического батальона — самая загадочная профессия. Эти люди сплошь и рядом выполняют непонятную работу. Настолько секретную, что о ней никто не знает. Даже они сами. Тайный девиз связистов звучит так: «Вчера было рано, завтра будет поздно, а сегодня некогда». Поймать связистов на горячем невозможно, потому что у дверей их домика всегда стоит вооруженный часовой. И он никого внутрь не пустит, даже генерала, пока не придет дежурный офицер. Тут не придерешься, все строго по инструкции, утвержденной этим же генералом. А когда придет дежурный офицер, внутри будет тишина и идеальный порядок.

Нина Ивановна хмыкнула. Не моим мыслям, а своим. Потом брови сдвинулись, в голосе прорезалась сталь:

—Работнички! Короче, Карапетян. Вечером доложишь, что телефон установлен. Ничего не знаю! Сегодня! Сам воздушку тяни, понял? После ужина проверю, товарищ капитан. Выполняйте! Все, отбой связи.

Она выдохнула. Налила из графина воды и выпила.

— Да уж, — подумал я. — Нельзя командовать шепотом, это доказано опытом.

Непонимающим взглядом начальница уставилась на Катю, потом перевела глаза на Настю. Лицо ее разгладилось:

— На чем мы остановились, деточка?

— У Кати нет телефона, — четко доложила Настя. Нить разговора она не теряла.

— Уже есть, — ласково улыбнулась Нина Ивановна. — Только он без номера. Снимешь трубку, скажешь: «Барышня, пожар в пятой квартире». Все. После этого убегай. В общем, без паники, понятно?

Настя кивнула, хотя в ее голове ворочалась целая куча вопросов, сложных и не очень. Но много. И я понял, что этим вечером Катя попала. Насте будет не до сказок, она захочет разобрать пожарную инструкцию до последнего винтика. И почему-то мне показалось, что в стороне отсидеться не выйдет.

А Нина Ивановна поступила мудро, как настоящий командир. Она оборвала дальнейшие вопросы сообщением, что инструктаж окончен. Повелев расписаться в журнале, начальница выдала брезентовую робу, каску и асбестовые рукавицы для Кати. Честно говоря, я не понял, зачем. Видимо, так, на всякий пожарный случай. Добротная амуниция, такую век носить, не сносить. Ничего не поделаешь, если хочешь быть красивым — поступай в гусары.

По дороге домой Настя вновь заострила пожарную тему, но я ее ловко срезал:

— Послушай, есть идея нового сарафана.

Прием удался на все сто — она мгновенно переключилась:

— Да? А что такого нового в сарафане? Катя мне уже три штуки пошила, и все они только цветом отличаются.

— Карманы, — коротко пояснил я генеральную идею. — Везде карманы.

— Как это? — поразилась она. — Зачем на сарафане карманы?

— Фишка для красоты. Вот представь: один на груди, два по бокам, и два на попе.

— Пять карманов на сарафане?! И что в них носить?

— Ничего носить не надо. Запомни: хорошая девочка — не хомяк.

— А тогда зачем?

— Большие карманы с вышивкой и оторочкой по контуру — это элемент декора. Зрительный образ с оригинальным акцентом. Изюминка, которая делает вещь броской и нарядной. А еще карманы можно украсить бусинами, пуговицами и пайетками.

— Хм... — задумалась она. — Очень интересно. Очень!

Усадив Настю на скамейку у дома, Катя пошла к соседке за солью. Ну, это будет не быстро, где-то на полчаса. Можно обдумать и систематизировать полученную информацию. В частности, сведения о деятельности полковника Гриб. Логово объекта моего внимания, двухэтажная изба, возвышалась через дорогу. На первом этаже там располагался штаб полковника и медицинская лаборатория. Второй этаж занимала личная квартира.

На верхушке столба, что стоял у избы, восседала черная ворона. Привычный элемент пейзажа — ворона постоянно там торчала, вертя головой. Тем временем Настя принялась кормить стайку воробьев. Для этого она носила в кармане горсть семечек, пшена или кусочек хлеба. Воробьи дрались на скамейке за корм, совершенно не обращая внимания на девочку. Не потому, что прикормленные. С самого начала было так, Настя не воспринималась ими как объект. Просто ходячая кормушка.

А я продолжил размышления. Таинственная фигура полковника Гриб меня весьма заинтересовала, и кое-что за последние дни удалось разведать. Имеющий уши — да услышит. На вверенной территории начальник гарнизона появлялась редко, скрываясь на втором этаже избы, которым владела единолично. В личные апартаменты никто не допускался, даже уборку она делала сама. И еще там имелась личная лаборатория, где полковник, судя по слухам, варила адские зелья и отвары вечной молодости. Сплетники авторитетно утверждали, что данный факт у нее на лице — женщина который год выглядит на сорок, хотя по паспорту ей все сто. Едкий запашок со второго этажа слухи подтверждал.

Персонал детского дома боялся полковника Гриб до колик — взгляд ее заканчивался именно в печенках. Военные люди гарнизона имели аналогичное мнение, считая ее шайтаном и ужасом. Прозвище в народе главный босс имела характерное: Баба Яга. Правда, это имя упоминалось втихаря, и только между собой.

— Баба Яга не против, — пробормотал я задумчиво. — Но фигура загадочная. Что же, запишем эту персону в список номер один.

Самый наглый воробей запрыгнул Насте на ногу, чтобы заглянуть в карман.

— Кеша, не шали, — аккуратно взяв его в кулачек, она погрозила пальцем. Потом выпустила на скамейку.

Воробей взъерошился, встряхнулся, и усвистал вслед за стайкой. Раз корм кончился, делать им здесь было совершенно нечего. А Настя посмотрела в сторону вороны, и тихо сказала:

— Ну чего расселась? Иди уже.

В очередной раз я поразился. Несмотря на расстояние в пятьдесят метров, ворона прекрасно расслышала приглашение. Сорвавшись со столба, она приземлилась рядом, на забор. Девочка высыпала на скамейку горсть кедровых орешков и отошла в сторону. Эта ворона с самого начала была капризной — кушать с рук не хотела, предпочитая трапезу в одиночестве.

Ворона повертела головой, блеснула круглым глазом, и перепрыгнула на скамейку. Вдали показалась Катя, она неторопливо вышла от соседки. В животе у нас бурчало, поэтому Настя бегом рванула к ней навстречу. Ничего не поделаешь, молодой организм напоминал, что ему тоже надо кушать. Впрочем, для этого все было давно готово. Помимо пирожков, собственноручно сваренный грибной суп с пирожками, а на второе — семга, запеченная с помидорами и сыром. Жить можно, только соли для полного счастья не хватало.

Глава 8

Глава восьмая, в которой в которой обещали ураган. Но не дали. Почему вы все время врете?

Жизнь текла своей чередой. Девочки из нашей группы, достигшие семи лет, переходили в старшую группу и исчезали из поля зрения. На их место завозили новых малышей. Воспитатели, поварихи и санитарки тоже постоянно менялись. Неизменным оставалась лишь численность младшего детского отряда — нас по-прежнему оставалось восемь.

Недавно у Кати закончился срок контракта, но она его продлила. Следует сказать, что воспитательницы детского дома имели сложные отношения с армией. Все они числились военнослужащими сверхсрочной службы, ограниченно годными к военной службе по состоянию здоровья. Форму никто не носил, девушки щеголяли в гражданке. Лишь однажды в Катином шкафу мне довелось увидеть зеленую форменную гимнастерку с сержантскими лычками. С правой стороны был закреплен орден «Красной Звезды», с левой — две медали «За отвагу». Открытие меня удивило. Никогда бы не подумал, какое боевое прошлое имела наша наставница. Это в ее-то юном возрасте! По моим меркам — совсем еще девчонка.

По-прежнему мы квартировали в финском домике. Это жилплощадь считалась временной, законную квартиру Катя имела в городе Мирном. И эта другая сторона жизни девушки оставалась для меня неведомой. О себе она рассказывала мало, а гостей из-за забора на территорию не допускали. И в Мирный брать меня было нельзя, строгие порядки военного городка соблюдались строго. Свою «однушку» в пятиэтажной панельке Катя навещала редко, предпочитая проводить время с Настей. Занятий им хватало: готовка, уборка, стирка, глажка... Ну и учеба, конечно.

Прошла зима, настало лето. Только вот спасибо сказать некому, нет такой функции. Очередное лето мало отличалось от прошлых, разве что сухая погода удивляла. Еще в марте оракул из радиоточки пообещал нам раннюю весну. Так оно и случилось — весна бушевала весь апрель, а в мае подкатила жара. Небывалое дело для этой климатической зоны. Синоптики мое удивление подтвердили: «в Приполярье пришло аномальное тепло». Вроде бы все хорошо, но жаркая сухая погода для леса — это беда. Из разговоров взрослых стало понятно, что дело запахло жареным. И пришел запах гари, сначала слабый. А на следующий день в воздухе появилась дымка.

На борьбу с подступающим огнем бросили солдат нашего городка. Я видел, как они шли на погрузку, с лопатами, топорами и баграми. Лесной пожар — серьезная война, на ней гибнут. Бывает так, что вслед за лесом сгорают целые деревни. В прошлой жизни мне довелось тушить лесной пожар — с помощью лопаты, елового веника и русского мата. Тогда в лес погнали всех, включая офицеров, слишком близко огонь подошел к нашему военному объекту. Здесь хранились ракеты и компоненты ракетного топлива, и все это знали. И как горит децилин, никому объяснять не пришлось. От воинской части могла остаться лишь точка на карте, без всяких преувеличений.

Как проклятые, мы работали весь день. Валили деревья, копали канавы. Пускали встречный пал и сбивали языки огня вениками. А потом пошел беглый верховой огонь. Тогда от гибели нас спас опытный старшина. В сплошном дыму он вывел нашу цепь на просеку, и уложил на дорогу. Обмотав головы мокрыми тряпками, мы переждали грозную беду. У меня и некоторых ребят подкоптилась филейная часть тела, но это уже ерунда, дело наживное. Пожар я тогда не потушил, потому что попал в госпиталь. Пришлось несколько дней спать на животе и кушать стоя, сидеть не получалось. Плохая это болезнь, зато впечатлений набрал с избытком.

Глядя вслед нынешним солдатикам, я оборвал воспоминания и пожелал парням удачи. А после обеда нас собрали в клубе — всех детей и всех воспитателей.

— Товарищи, на нас надвигается лесной пожар, — сказала Нина Ивановна.

С указкой в руках она стояла у карты района. Из ее рассказа вытекало, что работают лесные пожарники, пожарная авиация и отряды добровольцев. Мобилизованы бульдозеры и экскаваторы. Воинские части округа приведены в состояние боевой готовности.

— Не знаю как вам, но мне не хочется спешно грузиться в вертолет, чтобы лететь черти куда. Нет? Тоже не хочется? Что ж, придется и нам поработать, — завершила она свою речь. — Никогда мы этого не делали, но обстоятельства выше нас.

На полигон мы отправились нестройной галдящей толпой, где воспитатели шли вперемешку с детьми. И впервые в одном строю оказались младшие и старшие девочки. Все вместе они напоминали мне большую цыганскую семью, темноголовую и черноглазую, бредущую на работу по сбору милостыни. У цыган мужчина не принимает участия в воспитании детей, и подаяние с ними не собирает. Это было еще одной приметой цыганской семьи. Не хватало только цветастых юбок и платков, а так все один к одному.

Со своей русой косой Настя из этого ряда выпадала. Да и глаза у нее были голубые. Такой же белой вороной среди воспитателей смотрелась Катя. В смысле, темно-рыжей и зеленоглазой. Впрочем, в цыганском таборе иногда попадаются краденые дети.

Настя оглянулась — Нина Ивановна с Катей слегка отстали. Ничего удивительного, одна хромая с палочкой, другая вообще на протезах. Я тут же Настю тоже притормозил — в коварных целях подслушивания.

— Нина Ивановна, а что будет с Настей? — тихим голосом вопросила Катя.

— А то ты не знаешь? — удивились та. — Если до семи лет дар не проявится — все. Переведут в Архангельск, в третий детдом.

— Но у нее же четкий сигнал проходит! — возмущенно воскликнула Катя. — Сколько раз проверяли — ни разу не было ошибки...

— И что с того? — хмыкнула Нина Ивановна. — Какой толк в непонятном сигнале? Как и все рядовые люди, Настя живет в полнакала. Боевого духа в ней нет, и лекарского начала — ноль. Великого художника или композитора из нее точно не выйдет, нет зачатков гения.

— Да я понимаю... — пробормотала Катя. — Но взять и просто перечеркнуть? Семь лет возиться, а потом коту под хвост?

В голосе Нины Ивановны послышалась сочувственная улыбка:

— Ну, я бы так не сказала. Наука на месте не стоит, методика улучшается. Через год проверят еще раз. Может же быть заторможенное развитие?

— Это Настя заторможенная? — вскинулась Катя. — Да она в своей группе умнее любой другой, причем в два раза!

— Пойми ты, Катя! — вздохнула Нина Ивановна. — Все дети как дети, а твоя Настя не нормальная. Нет, так-то она тихая и спокойная. Очень уравновешенная. Но бракованная.

От этих слов меня накрыло бурное негодование. Браковать они вздумали? Не туда мы живем? Ага! Да мою Настю хоть сейчас можно во второй класс отправлять, если не в третий. А как мы фляк и шпагат делаем? А как вальс танцуем? И рисуем очень даже прилично! Да нас просто не с кем сравнивать! Эх, чья бы корова мычала!

Черт возьми, если бы у меня было право голоса, я бы все эти доводы разбил в пух и прах. А за сведения, порочащие честь и достоинство девочки, высказанные в присутствии посторонних граждан, я бы еще наказание стребовал! И компенсацию за моральный ущерб.

Тем временем наша процессия добралась до полигона. Из разговоров персонала я знал, что кроме обычного стрельбища, здесь было оборудовано стрельбище магическое. Окруженное высокими земляными валами, оно использовалось для тренировок юных ведьм. Так оно и казалось. Большое поле, перепаханное взрывами, украшали мишени и хаотично расставленные манекены. Часть этого оборудования представляла собой жалкое зрелище, измордованное и помятое.

Построив всех рядом с собой себя ровным кругом, Нина Ивановна поставила в середину Юльку. Та насупилась, сосредотачиваясь, и воздела руки в небо. Катя и еще две девушки остались в стороне, остальные воспитатели встали в круг.

— Товарищи, слушаем Юлю! — властно прошептала начальница, прикрыв глаза. — Все вместе!

Странно, она сказала «слушаем», а Юлька молчит.

От природы румяная, Нина Ивановна покраснела, будто спелая вишня. Вены на шее вздулись, на лбу заблестели капли пота. Она часто и тяжело задышала. Где-то я читал, что в команде магов один работает «на острие». Остальные выступают вторым номером, подпитывая его силой. Что-то похожее происходило здесь, только активным вторым номером выступала Нина Ивановна, а все остальные — третьим. На курносом лице Юльки особого напряжения не отражалось, лишь щеки порозовели и лобик сморщился.

Взявшись за руки, девочки и воспитатели смотрели вверх. Поддавшись общему порыву, Настя тоже застыла в напряжении, и вместе со всеми подняла взгляд. На чистом небе я увидел ясное солнце.

— Господи, — где-то в стороне охнула Катя. — За дождем баба пошла, а зонт забыла!

— Ничего-ничего, — пропыхтела Нина Ивановна, продолжая тужиться. — Я велела баню протопить. Шас так ливанет... никакой зонт не выручит...

Внезапно потемнело, порыв ветра поднял пыль. Небольшая тучка, заходящая со стороны солнца, мрачнела на глазах. При этом она пухла и ширилась. Как быстро выяснилось, туча оказалась не одна. Следом за ней бежало целое стадо кучерявых облаков. Темнея боками, они переругивались между собой молниями и толстели, чтобы сбиться в единую огромную отару.

Резкие порывы ветра вдруг стихли. На какие-то мгновенья мир замер, а потом с неба ливануло. Основательно так, без всяких шуток. Настя завертела головой. Просветов я не увидел. Казалось, что бурлящая темнота поглотила все небо, полностью, без остатка. И вся эта масса не стояла на месте. Подгоняемая ветром, она толкалась рельефными мускулами, вскрикивала громоподобно, и бежала на восток. Туда, куда надо, где лесной пожар.

— Девочки, уходим! — рявкнула Нина Ивановна. — Бегом по дороге, и сразу в баню!

Команда касалась в первую очередь воспитателей — похватав детей за руки, те бодро рванули прочь. Ноги у них разъезжались по грязи, дождь падал сплошной стеной.

Вода впитываться не успевала, она стояла выше ботинок и пузырилась бешеной газировкой. В трех метрах видимость терялась, скрывая все зыбкой пеленой. Катя с Настей, конечно, отстали, а последней брела Нина Ивановна. Не только потому, что на протезах здорово не побегаешь, а просто из-за усталости. Выложилась наша начальница прилично. Но все обошлось. Слава богу, расстояния здесь небольшие.

О содеянном колдовстве Нина Ивановна велела молчать. Эта была ее инициатива, и последствия она осознавала четко.

— Ротик на замочек, понятно? — строго сказала она после бани, когда мы пили в столовой чай. Причем глядела она в основном на воспитательниц. — Помалкивать в тряпочку! Мне очень не хочется, чтобы наш коллектив стал затычкой во все дырки. Им только дай повод... Армейские порядки я знаю прекрасно, плавали!

Назавтра мы узнали, что внезапный дождь погасил огненный фронт по центру. Накрыл не все, но приличную площадь. А фланги его легко добили противопожарные отряды. Дышать сразу стало легче, хотя легкий запах гари ощущался еще долго. И даже не раз выстиранная одежда потом пахла пожаром.

Глава 9

Глава девятая, в которой полковнику никто не пишет

Лето началось и, как обычно, закончились занятия в подготовительной группе детсада. На моей памяти — во второй раз. Второгодница, блин, с отличными отметками в табеле. Раньше нас держали в садике и не переводили в начальную школу по причине малых лет, а теперь другая напасть: дар у нас так и не проявился. А без этого, видите ли, туда никак. И что дальше будет, совершенно непонятно. Дедлайн вроде как август, время еще есть. Однако надеяться на чудо глупо. Если за семь лет божья искра не засветилась, что может случиться на три месяца? Ничего.

Каникулы — классная вещь, но тратить их на переезд и устройство в обычном детдоме меня как-то не тянуло. Личного опыта в этом вопросе, слава богу, никакого, зато рассказов в прошлой жизни наслушался. Вывод однозначный: детский дом, мягко говоря, не наш детский санаторий.

И Катю терять не хотелось, как персональный педагог ребенка она меня полностью устраивала. И столовая здесь на уровне, и поварихи. И Нина Ивановна — нормальная начальница без закидонов. Блин, да мне здесь придраться не к чему! А если вдруг случится возгорание в палате, так что делать, нам известно: бежать в безопасное место. И все дела. Знаем, плавали. Слава богу, не война, дело привычное.

Что касается Настиных талантов, то меня самого сильно занимало, какой же дар скрывается в этой головке. Хитрый медицинский прибор с завидным постоянством регистрировал характерные зубцы и волны, а также высокую разность потенциалов. Значение этих терминов оставалось загадкой, но различные эксперты в лаборатории твердили грозной полковнице одно и то же: необычные способности видны ясно. И прибор тому пример. Только характер кривых линий определению пока не поддается. Нет в экспертном шаблоне такой схемы, черт бы ее побрал!

Нет, я не спорю. Талант, пусть и скрытый — это здорово. В конце концов, все тайное когда-нибудь становится явным. С другой стороны, не хотелось, чтобы нашим призванием оказалось что-нибудь совсем необычное: безупречная подделка денег, мастерство карманного вора или искусство гадалки на картах. У этой братии тоже есть свои гении, но нам туда не надо.

Занятия в детском доме закончились, и наступили резкие перемены. На праздничном обеде Нина Ивановна поздравила всех с окончанием учебного года, и объявила, что мы едем на море. На все лето! Ура! Не успела Настя порадоваться, как тут же выяснилось — нас это не касается. Мы остаемся. Вместо моря Настю ждет углубленная медкомиссия. Блин...

С одной стороны, логично: детей премировали поездкой на море за отличные показатели на полигоне. А мы к этому полигону никаким боком. Не то что рядом, близко не стояли. Ясное дело, что решение принято высоким начальством Нины Ивановны, и не в наших силах что-то изменить. «Рим высказался, дело закончено». Вопрос исчерпан. Но попробуйте это ребенку объяснить! Пока я формулировал терапевтическую речь, Катя попробовала. И начала с похвал и неприкрытой лести. Однако Настя на эту удочку не повелась:

— Я знаю, что умная, — по щекам катились крупные слезы. — Но зачем мне углубленная медицинская комиссия? Они думают, я бракованная?

Вопрос риторический, и Катя не нашлась что ответить.

Позже мы с Настей вернулись к этому разговору. Иногда я подшучивал над ней, позволяя себе это в предельно простых ситуациях. К искусству подначек надо подводить медленно, ведя от простого к сложному. Поэтому на повторный вопрос о ее дефектах ответил серьезно:

— Ну, в некотором роде, да. Видимо, тебя будут комиссовать.

— А что это такое?

— Слово «комиссовать» происходит от слова «комиссия», в смысле, медицинская. Таким образом из армии удаляют военных, не способных воевать.

— Хм... Странно, — поразилась Настя. — Я и так не могу воевать. Я же девочка!

На следующий день детский дом уехал в Ялту. Всем коллективом укатил — с педагогами, нянями и поварихами. Насколько я понял, им организовали отдельный воинский эшелон и серьезную охрану. Правильное решение, основательное. Санаторий тоже, небось, будет сугубо служебный и пляж закрытый. Чистое теплое море, песочек, дельфины, целебный воздух... Сердце кровью обливается. Это же так полезно растущему организму!

Все уехали, а мы остались. И тут же нас постиг еще один удар: слегла Катя. У нее так разболелась раненая нога, что по дому она еле ползала, и то на костыле. В медсанчасть идти Катя отказалась категорически — из-за опасений, что ее там запрут надолго.

— Здесь отлежусь, — заявила она. — Помажу мазью, выпью таблетку. А ты со мной посидишь.

Мы честно посидели час. Потом еще посидели, но уже с трудом. Терпение сидеть кончилось ровно в середине дня. Скучно же! Потратив пару минут, я подготовил педагогическую речь, а Настя ее выучила.

Присев на край кровати, она тронула Катину руку:

— Сильно болит?

— Да не очень, — честно призналась воспитательница, откладывая книгу. — Это если лежать, задравши ноги. А вот ходить трудно, стопу начинает печь и дергать.

— Катя, ты не можешь стоять у плиты,— Настя начала мягко давить мою линию. — Это понятно. А у нас в холодильнике кончаются запасы. До магазина точно не дойдешь. Давай я сбегаю?

— Не положено, — растерялась девушка. — По инструкции тебя нельзя отпускать одну!

— А кто увидит, Катя? Нас всего двое тут осталось.

— Думаешь? — задумалась она.

— И думать нечего, — отмахнулась Настя. — Людям я не опасная, ты это сама прекрасно понимаешь. Одно слово, бракованная... С другой стороны, меня тоже никто не тронет. Кого бояться?

— Кого?

— Некого. Посуди сама: территория части закрыта забором, на воротах охрана. И по дороге патруль бродит туда-сюда. Граница на замке. Что со мной случится?

— Хм... — практически созрела Катя.

Оставалось ее додавить:

— И в аптеку забегу, спрошу мазь от боли. Могу взять цитрамон и парацетамол.

— Откуда ты это знаешь?! — охнула Катя.

— Катя, ты забыла, — вздохнула Настя. — Я умная. Давай пиши, что еще купить. Я быстро сбегаю, туда и обратно.

Когда Катя закончила список и вручила свой кошелек, Настя сделала следующий ход:

— Слушай, а ведь нас прикрепили к офицерской столовой. Талоны на питание выдали... Готовят там, конечно, не очень. Не то, что ты... Но кушать можно. Давай я к ним зайду, и попрошу обед в судках?

— А так разве можно? — Катя распахнула глаза.

— Конечно, — солидно кивнула Настя. — Если разрешить мне соврать.

— Как это?

— Скажу им, что ты лежишь пластом, потому что критические дни.

— Чего?! — глаза Кати начали приобретать квадратную форму.

— После такого заявления судки найдут, — Настя была сама убедительность. — Да поварихи туда двойную порцию насыплют! Они же женщины.

— Послушай, а это откуда знаешь? — нахмурилась Катя. — Женские болезни проходят в старших классах. Ты меня пугаешь, Настя!

Она смотрела на девочку во все глаза. Вместо наивной «почемучки» перед ней вдруг предстала деловая особа, с элементами хваткой бабушки.

А я по дороге за покупками попал на серьезную разборку: что такое критические дни и с чем его едят. Чтобы съехать с темы, пришлось переводить стрелки на Катю. Мол, при удобном случае мы обязательно раскрутим воспитательницу на лекцию по физиологии, патологии и сущности живого. Нет, о типичных женских проблемах представление я имел. И рекламу прокладок мог процитировать наизусть, хотя времени с тех пор прошло много. Однако ликбез женщине должна проводить женщина.

Мы вышли на дорогу, огляделись, и решили для начала пройтись. Просто так, без цели. А почему нет? Прогулка без цели и контроля доставила нам обоим великое наслаждение. Как здорово идти вприпрыжку, куда глаза глядят! Туда мы и пошли. После семи лет в застенках домостроя — считай, что впервые на свободу вырвались.

Воинская часть занимала небольшую территорию, за полчаса можно обойти вдоль и поперек. Что мы и сделали, сначала вдоль, а потом поперек. И повторяли это еще три дня, посетив все дальние концы гарнизона. Это было интересно. Одно дело, когда тупо запоминаешь сухую информацию от болтливых источников, и совсем другое — личные впечатления.

Когда-то здесь стоял мотострелковый полк, усиленный артдивизионом и батальоном связи. В финских домиках военного городка жили семейные офицеры, холостые помещались в бараке общежития, где сейчас детский дом. Солдатские казармы стояли в поле неподалеку, там теперь полигон. Потом полк убрали, казармы разобрали, а радиотехнический батальон и роту охраны в городке оставили. Ну и еще кое-кого придержали, по мелочам — комендантский взвод, хозяйственный взвод, тыловые склады... Подобные перемещения войск для армии не удивительны. Они происходят постоянно, и смысл этих действий известен только высшим силам. Тем, кто выше министра обороны сидит — бог войны Арес и богиня хаоса Эрида.

А потом это место облюбовала полковник Гриб. Чем оно ее за душу взяло, неизвестно. Кому в трезвом уме нужна далекая окраина и глухомань? А может, именно медвежий угол ее и интересовал. Не знаю. Но первым делом полковник прибрала двухэтажную избу. И после ремонта она устроила там личные апартаменты и медицинскую лабораторию. Вслед за этим здесь организовали детский дом. По ее инициативе, естественно. Персонал работал на контракте, меняясь регулярно, а полковник Гриб, как сыч незнатный, из своей норы носа не казала.

Она даже в город Мирный выбиралась по редким праздникам, где имела трехкомнатную квартиру и автомобиль «Волга». И еще начальница сильно напрягала связистов — к ней постоянно бегал курьер из РТБ, с депешами и шифровками. Мотался будто угорелый, это все мои источники отмечали. То, что полковник Гриб изучает мозги необычных девочек, понятно. Но работать и в более в комфортных условиях можно, верно? Крупных городов в стране полно. Там научная база, логистика, медицина, специалисты... Или именно от них полковница сбежала? Или здесь медом намазано? Странно, странно.

За эти дни мы много чего повидали — из детского любопытства и для расширения собственного кругозора. Заглянули в боксы роты охраны, где ремонтировали грузовики, поглазели на приземистые тыловые склады. Проникли на антенное поле батальона связи, откуда нас быстренько шуганули. Покрутились у КПП, а на спортивной площадке прошли полосу препятствий. Вместе с тем ничто человеческое нам не было чуждо. У запертой казармы вспомнили детство на горке, и на качелях старшей группы покачались, ощущая полное право на сей поступок.

Однажды даже забрели в окрестности полигона, где обнаружили речку. Она скрывалась в кустах плакучей ивы. А перед ней зеленела лужайка, очень похожая на заброшенное футбольное поле. За чистым полем эта речка и бежала. Шириной метров пять и глубиной по колено, она для Насти показалась рекой. А по мне так криница, обычный ручей.

Здесь на воду мы спустили венок, сплетенный из трав и полевых цветов. Я помнил это гадание, и предложенные варианты будущего Настю заинтересовали: если потонет — смерть, поплывет — замуж выйти, к берегу прибьет — одинокой остаться. Венок прибило к берегу, и Настя фыркнула:

— Ясное дело! Кто же меня, такую маленькую, замуж возьмет?

Она немедленно захотела искупаться, благо вода была чистой и не очень холодной. Но я ее отговорил. Первый раз на водоеме, мало ли что. Плавать она не умеет, а люди, бывало, и в луже тонут. На запрет купаться Настя надулась. Обычно обращалась «Костя» или «Котик», а тут на тебе: «Костян».

В такой момент лучше не возражать, а помолчать, дабы не развивать конфликт. Женщины сложный народ, любят потакать своим желаниям. Даже в собственных ошибках они винят других, это проверенный закон. Так что вечером, в знак примирения, пару лишних сказок мне рассказать придется. Ничего не поделаешь, настоящая дружба требует жертв. Естественно, моих.

Глава 10

Глава десятая, в которой появляется Дед Мороз. Без бабушки Снегурочки

По военному городку мы теперь бродили, когда вздумается. А что, никаких забот и погода отличная. Сухо, тепло, даже жарко. Гуляй, не хочу. Настя загорела, окрепла, и стала кушать почти как взрослый мужик. Но, имея совесть, мы регулярно показывались Кате на глаза. В кресле на веранде она читала книжку и, кажется, наслаждалась внезапным отпуском. Мелкие поручения, вроде сгонять за мороженым, лимонадом или в библиотеку, выполняли с удовольствием.

В один из таких ясных дней мы шагали из столовой с судками. И остановились возле избы полковницы Гриб — передохнуть в тенечке. Изба двухэтажная, тень приличная, а груз хоть и невелик, но для ребенка достаточный. Под крыльцом внезапно зашуршало, и Настя нагнулась, вглядываясь в сумрак. Там кто-то всхлипывал.

— Ну и кто тут ревет? — строго вопросила Настя интонациями воспитательницы Кати.

— И вовсе не реву! — отозвался дрожащий голос. — Мужчины не плачут.

— Ага, — засомневалась Настя. — Только слышу ясно: какой-то мужчина распустил нюни, будто мелкая девчонка, ей богу.

— Это я так грущу! — возразил голос. — Горе у меня.

— А что у нас случилось? — сейчас она применила сюсюкающие интонации дежурной няни.

Голос под крыльцом слегка окреп:

— Уйди, девочка! Дай помереть спокойно.

Настя и не подумала уняться. Она придвинулась ближе. Едва голову под крыльцо не сунула в попытке приглядеться:

— А как тебя зовут?

— Никак, — буркнул голос.

Странно, мне ничего не видно. Голос слышится отчетливо, а под крыльцом пусто. Видимо, у меня после яркого солнца временное потемнение нашло.

— Что там ты видишь? — не выдержал я.

— Маленький человек, — доложила Настя. — Ну, как старая кукла Зина, что на шкафу сидит.

Сосчитав до десяти, я напряг зрение, пробуя и моргать и дыхание задерживать, пока не получилось. Увидел, наконец, маленького босого мужичка. Он сидел, вжавшись в дальний угол.

— Настя, два шага назад, — тихо скомандовал я.

Сделал это таким тоном, что она и не подумала возражать. Любопытство штука коварная, не одну кошку сгубило. Но у нас нет девяти жизней... Настя отступила, но при этом уточнила:

— А судки?

— Пусть там постоят.

Убедившись в выполнении команды, я таким же приказным тоном рявкнул:

— Эй, хватит там рыдать! Вылезай.

Голос высунулся из-под крыльца, шмыгнул носом, и представился:

— И вовсе я не Зина!

Мне пришлось согласиться — мужичок мало походил на нашу куклу. В белой рубахе и синем кафтане, подпоясанном красной веревочкой, он был бородат и лохмат. Нос картошкой, глаза бусинами. Хм... Домовой? Именно так в интернете описывают его знающие люди.

— А кто ты тогда, если не Зина? — вкрадчиво вопросила Настя, теперь уже интонациями воспитательницы Люси.

— Ну, сами мы не местные, — глаза у мужичка забегали. — Отстали от поезда.

— Помогите чем можете... — пробормотал я, продолжая мысль.

— На деда Мороза ты тоже не похож... — Настя начала перебор вариантов. — Совсем не похож.

— А чего это не похож? — насупился мужичок «не Зина». — Такой же добрый. И пригожий. Очень даже похож!

— Не похож! — Настя упрямо топнула ножкой. А затем начала загибать пальцы: — Босой, раз. Без шапки, два. У Деда Мороза сапоги и мешок с подарками, а у тебя мешка нету. И где твоя бабушка Снегурочка? А может быть, ты дед Бабай, который кусает за бочок?

— Делать мне нечего, за бочок тебя хватать. Я добрый!

— Хм... — Настя придирчиво окинула его взглядом еще раз. — На вид вправду добрый.

— Похож на домового, — задумчиво предположил я, продолжая свои мысли.

— Какой же он домовой, если под крыльцом сидит? — возразила Настя. — Домовой в доме живет, возле печки, и соль рассыпает.

— Логично, — согласился я. — Откуда дровишки?

— Костя, я хоть бракованная, но умная, — отмахнулась она.

— Соль... Да когда это было?! — возмутился мужичок. — Злой наговор.

— Люди врать не будут, — отрезала Настя. И продолжила гнуть свою линию. — Если не Зина, тогда как тебя зовут?

— Ну, скажем, Клим, — мужичок хитро прищурил левы глаз.

— Сложное имя, — удивилась Настя. — Так разве бывает — «Нускажемклим»?

Домовой чихнул, сметая со щеки серое пятнышко паутины.

— Бездомные мы, — он сделал вид, что потупился.

Мне этот маневр понравился — от прямого вопроса он ловко ушел. Более того, мужичок сбил Настю с мысли встречным замечанием:

— И вообще: не Бабай хватает за бочок, а волчок.

Слегка поразмыслив, я выдал Насте спойлер:

— Понимаешь, нельзя домовому свое настоящее имя говорить вслух. Тем более, кому ни попадя. Зная правильные слова, любого домового можно подчинить.

— Как это?

— Заставить делать что хочешь, — вздохнул я. — Это как рабство у американцев.

— Но это же плохо!

— Вот и он так считает. Так что пусть пока будет Клим. Но нам пора идти... Обед стынет.

— Значит так, — говоря вслух, Настя применила деловой тон Нины Ивановны. — Сейчас мне некогда, дома человек голодный лежит. А потом мы чего-нибудь придумаем. Сиди тут, никуда не уходи. На вот пока конфету.

— Это мне? — поразился мужичок, покрываясь стыдливым румянцем.

— Бери-бери, — Настя руку не опускала, пока он аккуратным жестом не принял подарок. — Ириска хорошая, долгоиграющая.

Глава 11

Глава одиннадцатая, в которой Эники-Бэники ели вареники

Мой прогноз насчет щедрых порций оправдался полностью: поварихи офицерской столовой наполняли судки с лихвой, реально наваливая на троих. И каждый раз сверх нормы добавляли чего-нибудь вкусненького. То пирожков с черникой, то кусочек торта, то варенья из лесных ягод. Сегодня нам перепала пачка индийского чая «со слоном», лимон и кулек сахара. Не кускового колотого рафинада, а ровные красивые кубики «прессованного».

Такой сахар, в хрустящей ресторанной упаковке по два кусочка, подают в поезде. Его приносит проводник, вместе со стаканами в узорных подстаканниках. Настоящее лакомство, которое очень вкусно закинуть за щеку просто так, без чая. Помнится, когда вышел на пенсию, на такой сахар мне было удобно капать валидол.

— Тьфу, — мысленно сплюнул я при этом воспоминании. — Что глупости в голову лезут? Слава богу, девочке такие вещи пока знать не обязательно. До валидола на сахаре еще надо дожить, и не всем людям это требуется.

Что касается обедов (и ужинов тоже), то нам они доставались не из общего котла. Слишком уж хороши... Так готовят себе, или для начальства. И все эти гастрономические чудеса нам принесла ложь. Белая ложь, как называют вранье во благо. На эту тему мне пришлось провести трудную беседу с ребенком — о правде и неправде. Например, стоит ли прямо отвечать на вопросы. Что такое ложь во имя спасенья. Чем отличается ложь от утаивания. На примере тяжелобольного человека мы разобрали, что важнее — скрыть горькую правду, или выложить ему все как есть. В каких случаях следует говорить только часть правды, а где лучше и промолчать.

А если врать, так в одном случае — когда честный ответ принесет нам явный вред. Причем гнать пургу надо с сугубо честными глазами, иначе все труды пойдут насмарку. Непростая это штука, технично соврать... Стоит подумать. А ведь есть еще «деликатная ложь», вроде комплимента некрасивой женщине. Феномен «детской лжи» мы решили разобрать позже, когда найдется свежий пример для анализа.

А пока мне пришло подтверждение, что под влиянием обстоятельств люди меняются. В этом смысле Настя не стала исключением — последние дни она вела себя очень по-хозяйски. Ничего не поделаешь, Катина болезнь заставила девочку захватить роль лидера. Она сама мыла полы, делала болящей перевязку ноги и следила, чтобы та вовремя кушала. Вот и сейчас, накрыв на стол, Настя проворчала тоном вредной бабушки:

— Катя! Ну сколько можно ждать? Стынет же.

За обедом Настя нетерпеливо подпрыгивала и, кажется, пританцовывала. Ей не терпелось получить ответы на все свои вопросы. Мне даже пришлось цыкнуть слегка, чтобы унять эту юлу. На все вызовы времени у меня существовал один ответ, проверенный жизнью: война войной, а обед по расписанию. Прием пищи — процесс сокровенный, он требует внимания исключительно к себе.

Под моим давлением (все разговоры после обеда!) Настя умяла все. И гороховый суп с ребрышками, и рисовую кашу с подливкой, и земляничный компот. Потом Катя ускакала к себе на диван, а Настя взялась мыть посуду и советоваться со мной.

— Жалко домового, — начала она издалека. — Сидит один-одинехонек под крыльцом... И никто его не любит. И дома у него нет.

— Ну, у тебя тоже дома нет, — осторожно напомнил я. — А кто тебя любит и жалеет?

— Со мной все понятно. В детском доме живут сироты, тут нечего сказать, — отмахнувшись от скользкой темы, Настя начала подводить меня к нужной мысли: — Вот посмотри, мы живем у Кати. А в казарме полно свободных коек! Моя тоже пустует.

— И что?

— А постелем чистое белье, и пусть он пока там поживет.

— «Пока» — это сколько?

— Ну, пока все не образуется.

В разговоре с трудным собеседником нельзя сразу возражать. Лучше всего применять обороты вроде «Конечно, во многом вы правы. Это так, но...».

— Может быть, — заметил я. — Только не забывай, что детдом закрыт на замок. Один раз ты попросишь у Кати ключ, типа что-то там забыла, другой раз... А потом возникнут ненужные вопросы. Что отвечать станешь?

— Кате врать нехорошо, — согласилась она. — А может, в угольном сарае ему пожить пока? Возьмем старый ватник, положим его на полку?

— А чем угольный сарай лучше крыльца? — резонно возразил я. — Не знаю, не знаю.

Остатки обеда, переложенные в солдатские алюминиевые миски, мы вынесли в сад. Под сосной был устроен навес, а под ним летний столик со скамейкой, весьма славное затененное место. В ожидании трапезы ворона уже важно расхаживала по тропинке. Она делала вид, что крайне увлечена своей прогулкой. Выставив тарелки на стол, Настя отошла в сторону, и ворона тут же взлетела на стол.

Настя скорбно поджала губы:

— Давно ждешь? Задержались, извини. Тут такое дело — мы домового встретили. Ну, у избы. Там, где ты на столбе сидишь постоянно.

Ворона прекратила перебирать мясо в рисовой каше, и искоса уставилась на Настю черным глазом. Нижняя часть клюва у нее отпала.

Занятая еще одним делом, Настя не обратила внимания на странную реакцию — девочка крошила ломоть хлеба. А потом пошла к угольному сараю, на стенке которого мы устроили кормушку для воробьев. Пока девочка высыпала крошеный хлеб, ворона очнулась. Она буркнула чего-то, встрепенулась, и продолжила процесс питания.

— А что это там блестит на столе? — поинтересовался я.

Мы вернулись. С краю стола лежали две сережки. Одна золотая, с крохотным голубым камнем, похожим на топаз. А вторая выглядела резным колечком, украшенным тремя подвесками в виде косичек из тонкой крученой проволоки. Скорее всего, темное серебро. Красивые висюльки, только почему непарные?

— Катя забыла, наверно, — пробормотала Настя, подбирая серьги.

Бросив кашу, ворона увлеченно занималась гороховым супом. Обычно птица к себе не подпускала, отпрыгивая в сторону при нарушении личного пространства. Но суп, видимо, оказался слишком хорош, вошла во вкус пташка. За эти дни она неплохо откормилась — черные перья блестели, а живот чуть ли не волочился по земле.

Разглядев сережки со всех сторон, Настя потыкала в них пальчиком. А затем направилась в дом. Здесь царила тишина и благодушие — задравши больную ногу на спинку дивана, Катя читала книжку. И сожаление о прерванном чтении сразу сменилось интересом, когда Настя разжала ладошку:

— Твои?

— У меня есть серьги, — воспитательница прищурила зеленые глаза. — Но они другие. Настя, это не мои вещи.

— А тогда чьи?

Вопрос, конечно, интересный. В нашем саду гостей давно не было — все соседи к теплому морю уехали. Они уехали, а мы остались. Аж зубы от зависти ломит! Ладно, это в прошлом. Итак, гостей не было. И на столе вчера вечером было пусто, это я помню прекрасно. Ведь каждый раз после чаепития Настя протирает стол тряпкой.

— Я не носила сережек несколько лет, — вздохнула Катя. — На службе не положено. Смотри, у меня уши давно заросли.

Настя посмотрела, и я убедился — проколы заросли, это ясно видно. Тем временем девушка внимательно крутила серьги в руках.

— Красивые, — вынесла она вердикт.

Все женщины одинаковы — закончив изучение украшений, Катя пожелала осмотреть место находки. Однако, допрыгав на костыле до веранды, дальше она не пошла. Одного взгляда стало достаточно.

— Так-так, — протянула Катя интонациями Нины Ивановны. — Следствию все понятно.

Глава 12

Глава двенадцатая, в которой говорили: «Сядьте на пол. Вам, товарищ, все равно»

Что она там увидела? Сад как сад, просвеченный солнцем. Крикливые воробьи дерутся в кормушке, ворона молча доедает свой обед.

— Что понятно?

— Все понятно, Ватсон. Это элементарно: ворона принесла серьги тебе. Так что теперь это твои вещи. Как вырастешь — проколешь уши.

Хмыкнув, Катя ускакала обратно, а Настя уставилась в разжатый кулак.

— Мои собственные серьги?! Спасибо, ворона! Мамочки, но как я буду их носить? Они же разные!

— А вот это как раз не проблема, — успокоил я ее. — Непарные серьги можно носить по одной, можно вместе. В Венеции давно так делают в неофициальной обстановке. Ассиметричные серьги — это модно в молодежной среде.

— Думаешь? Хм... — Настя вставила указательный палец в нос. Потом опомнилась, и другой рукой выудила настырный палец. — Только у нас тут не Венеция, а наоборот. Очень даже наоборот.

— Ничего, — успокоил я ее. — Ворона считает тебя другом, раз подарки принесла. Кто знает, может завтра и пара к серьгам найдется?

Мы спустились в сад, дошли до стола, чтобы рассмотреть птицу новым взглядом. Обычная ворона с массивным и острым клювом. Крупная. Черная. Жирная. Хитрые круглые глаза сейчас были прикрыты. Доев угощенье — и суп, и кашу — ворона замерла. Да уж, плотный обед способен на седативное воздействие, такое может быть. Мне показалось, что она икнула. Осоловела, что ли?

— Ворона, спасибо за подарок, — осторожно начал я. — Но если ты это где-то украла, больше так не делай. Хорошо?

Глаза вороны раскрылись. Она косанула острым взглядом, расправила крылья и возмущенно каркнула. Потом обернулась, встряхнулась, и тяжело взлетела, словно гусь осенний. У меня возникло опасение, что до своего столба она не долетит, рухнет от перегруза. Если применять военные аналоги, ворона напоминала бомбардировщик, который летит из последних сил, цепляя брюхом верхушки деревьев.

— Ну что, идем к домовому? — Настя запрыгала от нетерпения. — Заодно на качелях покачаемся.

А почему нет? Солнышко ясное, на небе ни тучки. Давненько Север не баловал такой погодкой.

— Пойдем, — согласился я. — А что ты знаешь о домовых?

Настя посмотрела на указательный палец, и спрятала его в карман.

— Ну, домовой живет в доме...

— Вот! Это ключевой слово. А ты что хочешь ему предложить? Койку в казарме? Так она не твоя. Она детдомовская. И угольный сарай принадлежит не тебе. Даже этот финский дом с садиком — чужой. Как ни крути, а Катя здесь не хозяйка, она временный жилец. И вообще, почему ты решила, что ему так будет лучше? А может быть, надо прежде спросить у человека, а не решать за него?

Шагая по дороге, Настя явно зависла. Она вертела головой, вежливо здоровалась со встречными военными, но при этом прокручивала мою тираду. И вместо ответного тоста у нее возник очередной вопрос:

— И что делать?

— Ничего. Поговорить-то нам никто не запрещает, верно? — я запнулся, но высказал мысль, не дающую покоя: — Важнее другое: проявился твой дар. Обычному человеку такое не дано, видеть невидимое. Ты не только видела, ты разговаривала с домовым!

— Ты тоже, — заметила она.

— Да, однако я видел твоими глазами, и слышал твоими ушами.

Настя на это возразила:

— Но когда ты велел ему вылезать, он тебя понял! И послушался. Значит, у тебя тоже дар понимать домовых?

Меня как громом ударило. Домовой меня услышал! Черт, а ведь она права... Слона-то я и не приметил. За эти годы тысячу раз пробовал разговаривать — и с детьми, и со взрослыми. И никто меня не слышал, даже если я кричал в полный голос.

— Так-так, — перенял я Катины интонации. — Следствию все ясно, но проведем следственный эксперимент!

У крыльца избы текла своя жизнь, никому не было дела до нас. Мазнув равнодушным взглядом, редкие посетители избы спускались или поднимались по ступенькам. Ну, сидит девочка в тенечке на корточках. Сидит спокойно, не плачет. Даже улыбается. Видимо, ждет кого-то.

На самом деле ждал домовой. Это было понятно по его просветлевшему лицу.

— Вот, поешь, — голосом поварихи сказала Настя, выкладывая на траву перед ним узелок. — Голодный, небось?

— Благодарствую, боярышня, — подскочив, домовой поклонился. — А что здесь?

— Посмотри.

Аккуратно развязав узел, домовой ахнул:

— Да мне этого за неделю не осилить! Дай бог тебе здоровья...

Ничего особенного там не было — яйцо, кусок сала, луковица и краюха серого хлеба. Однако кушать домовой не стал. Завернув все обратно, он сунул узелок в карман.

— Конфетой наелся, — сообщил он. — Это на потом.

— Ладно, — согласилась Настя. — Мы на качели собрались. Айда с нами?

— А можно? — засомневался домовой. — И ворон засмеет...

Настя поразилась:

— Ты что, никогда не качался?

— Да залез как-то ночью, посидел немного... Страшно! — признался он.

— Я тебя на руки возьму, — решила Настя. Подхватив домового, она удивилась: — Какой ты легкий! Как пушинка.

Этот момент я тоже отметил, вес мужичка совсем не ощущался. Проходя мимо столба, Настя слегка притормозила, но голову наверх не подняла.

— Ты извини, что я тебя вороной называла. Я же не знала, что ты ворон. А ты не сказал!

Пока она раскачивала качели, придерживая домового на коленях одной рукой, он вздыхал. Потом начал охать. А на высоком вираже запричитал:

— Хоспади, пропала моя головушка!

Пришлось останавливаться, чтобы высадить пассажира. Ворон захлопал крыльями, заклокотал чего-то непонятное. Мне показалось, что он так ржет. Птиц раскачивался неимоверно, хотя ветра не было. Лишь чудо не позволило ему свалиться с верхушки столба.

— Мне надобно прилечь, — слабым голосом пробормотал домовой. — Ты, боярышня, катайся, а я на травке полежу.

Однако полежать ему не довелось. Настя снова подхватила его, чтобы со всех ног рвануть домой. Летела она быстрее ветра.

— Домовому надо дать воды, — пропыхтела девочка на бегу. — И холодную тряпку на голову!

В своей комнате она развила бурную деятельность — освободила игрушечную кровать от куклы, уложила туда домового, намочила полотенце и налила стакан компота. Умирающий испуганными глазами следил за ее метаниями.

— Ты чего это, боярышня? — прошептал он. — Зачем мне компот? Баловство одно. Другое дело — ириска. У меня от той конфеты все горе сразу прошло.

— Так, Настя, — вмешался я. — если человека укачало, надо дать ему соленое, горькое или кислое.

— Точно, — воскликнула она. — И смотреть только вдаль! Понял?

Через пару секунд возле больного в тарелке лежали малосольный огурец, яблоко, долька лимона и маленькая плитка горького шоколада «Столичный». Над этой красотой зажужжала муха, и домовой вдруг оживился. Не сделав ни единого движения, он пробормотал:

— А ну брысь отселя!

Кувыркаясь, муха вылетела в раскрытое окно. И следом за ней, подчиняясь взгляду домового, комнату торопливо покинули ее товарки, сидящие на потолке.

— Что случилось? — в комнату заглянула Катя. — Бегаешь, будто ужаленная.

— Домовой заболел, — честно призналась Настя. — Укачало с непривычки. Моя промашка, увлеклась на качелях.

— Ну, качаться ты мастер, — Катя добродушно хмыкнула, и понять ее было несложно — в игрушечной кровати она видела лишь мокрое полотенце. — Помощь в лечении нужна?

— Спасибо, хозяйка, — ответил домовой, с перекошенной зверской миной пережевывая лимон. — Очень вкусная кислятина... Мне уже лучше.

Катя изменилась в лице.

— Настя, это кто сейчас говорил?

— Домовые мы, хозяйка. От поезда, значит, эта, отстали, — продолжая старую песню, мужичок шмыгнул носом. — Теперича вот, переночевать негде.

Катя прискакала сюда на одной ноге. Она стояла, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку. Слава богу, что так — девушка явно пошатнулась.

— Настя, подай костыль, — тихим голосом простонала она. — Что-то мне поплохело.

Добравшись до лежбища, Катя одним махом выхлестала кружку компота и с белым лицом откинулась на спинку дивана.

— Тебе не кажется, дорогая, что мы сейчас укатали второго человека? — осторожно обратился я к девочке. — Надо что-то делать.

— Катя, это хороший домовой, — затараторила Настя. — Только он бездомный, я его на дороге нашла.

Девушка охнула, схватившись за сердце:

— Ладно воробьи, ладно ворона... Они во дворе живут, никому не мешают. Но домовой... А если он в доме хулиганить начнет?

— Помилуй, кормилица, сколько можно про эту соль? — возмутился домовой со своей койки. — Я давно уже взрослый!

Глазами больной собаки Катя уставилась на Настю:

— Рассказывай. С самого начала рассказывай.

Глава 13

Глава тринадцатая, в которой Варвара мне тетка, а правда — сестра

Надо отдать должное Кате, в себя она пришла весьма быстро. Только еще кружку компота выпила. Ничего особенного в этом нет — девчонка повидала жизнь и войну. И хотя на полигоне наша воспитательница не частый гость, представление о чудесах в детском доме имеет полное. А что такое наш домовой против боевой ведьмы? Так, детский сад, штаны на лямке.

Домовой захрустел огурцом, и Катя вздрогнула. Взгляд дернулся, осматривая комнату.

— Почему я его не вижу? — это был первый вопрос после Настиного рассказа. — Он невидимка?

Кстати, хороший вопрос.

— Отнюдь, барыня, — буркнул мужичок. — Но порядок завсегда был такой — меня какбэ никто не видит.

— Знаешь что, милый мой? — запахнув халат на груди, Катя включила «строгого педагога». — Ты давай не придуривайся! Что за старорежимные выражения: барин, отнюдь, какбэ? Ну-ка встань передо мной, как лист перед травой!

Домовой и так уже стоял, прислонившись к косяку. В одной руке он держал надкусанный огурец, другую засунул в карман. Странный какой-то у него карман... Только что мужичок спрятал туда яблоко и шоколадку, до этого — гуманитарную помощь в узелке. А карман не оттопыривается. Гладкий карман, будто там ничего нет. Хм...

Эту мысль я до конца не додумал — домовой подернулся рябью. Сполохи цветов моргнули, а потом он стал вдруг ярче и контрастней. В прошлой жизни так мерцало изображение на экране старого телевизора, в ненастную погоду и при бросках напряжения в сети.

В прошлой жизни моя жена всегда боялась подобных катаклизмов, когда моргает свет и сверкает молния за окном. Хрупкая трусиха жалась ко мне, молча требуя обнять. Мой надежный тыл... До меня вдруг дошло, что люблю жену до сих пор. Сколько времени прошло? Семь лет после смерти, а до этого — двадцать пять лет брака. Оказывается, это срок небольшой. Хм... Постоянно о себе что-то новое узнаю.

Припомнились чужие строки:

Хмурая память затерла

Запах твоих волос.

Видимо, утренний ветер

Все за собой унес.

— Котюнчик, что с тобой? — шепнула Настя. Женское сердце такое, все чует.

Отбрасывая глупые воспоминания, я потряс головой.

— Кормилица, так пойдет? — как ни в чем не бывало, домовой выставил ногу.

Драматическому жесту Катя особенно не удивилась.

— Годится, — кивнула она после некоторой паузы, взятой на изучение картинки. — Какой ты красавчик... Ну, примерно так я себе и представляла: белая рубашка, синий кафтан. И чистенький!

Домовой зарделся от похвалы. А Катя сменила тон:

— Рассказывай, как докатился до жизни такой, и почему под крыльцом живешь. Только про поезд мне врать не надо! Иначе был бы не домовой, а поездной.

Мужичек посмурнел:

— А вот оно тебе надо, чужое горе?

— Надо, Федя. Надо, — вздохнула Катя.

У домового округлились глаза:

— Откуда мое имя знаешь, кормилица? И ведь не ведьма по виду... — поражаясь, он придирчиво оглядел Катю. Головой покачал: — Хм... Ничего особенного, обычная зеленоглазая красавица. Нет, ведьму я сразу бы учуял. Их за эти годы в избе много побывало...

— Что, угадала? — рассмеялась Катя. Настроение ее менялось на глазах. — Случайно вышло. А как твоего батю звали?

— Кузьма...

— Вот что, Федор Кузьмич. Ты чай пить будешь?

За столом для домового поставили скамеечку на табуретку. И чай он пил основательно — вприкуску, сёрбая из блюдечка. Рассказу домового внимали с интересом, а Настя так и вообще забыла за чай. Я же помалкивал по другой причине — дабы домовой не выдал меня неосторожным словом. Столько лет Катя обо мне не знала, вот и дальше пусть так будет.

— Раньше здесь везде стоял лес, — степенно рассказывал Федор. — Глухомань полная. До станции Плесецкой день езды, и то если дорога сухая, и лошадь не груженая. На лужайке за забором у нас было укрыто подворье — с конюшней, баней и сараями. А в избе жил один Хозяин.

— А что твой хозяин делал в лесу? — Катя подлила ему чаю. — Без семьи, без соседей?

Домовой вежливо кивнул, не забывая черпать вишневое варенье.

— Так колдун он был, великой силы ума знахарь. Травы знал и наговоры. Книги старинные читал. Жил одиноко, да не скучал: люди к нему постоянно шли. Со своими болячками издалека добирались, везли подарки. Одежду разную и еду, какую хочешь. Деньги тоже везли... Тут дело такое: когда заболеешь, все отдашь. А Хозяин любые недуги излечивал.

— Так уж и любые? — не поверила Катя.

Домовой пренебрежительно махнул рукой:

— Ему без разницы.

— Значит, жили вы, не тужили. А потом пришли военные?

— А потом пришли военные, — согласился домовой. — Неожиданно. Серьезные ребята, с автоматами. Все осмотрели, в каждую щелку заглянули. Только перед этим Хозяин уехал. Собрал вещички, коника запряг, и уехал незнамо куда. Военные, конечно, тут развернулись — забор поломали, сараи снесли. И лес вырубили, чтобы свои казармы и танки поставить. Дорог понастроили, что бетонных, что железных. Ракет понавезли, в землю закопали. Всю округу шахтами испоганили! Ну, ты сама знаешь.

— Знаю, — вздохнула Катя. — Сама военная. Значит, Хозяин уехал, а ты остался?

— Остался. Он мне наказал дом караулить. Вот, сторожил, пока новая хозяйка не выгнала.

— А хозяйка эта, выходит, полковник Гриб? — догадалась Катя.

— Гадская старушка, — пробурчал домовой. — Баба Яга! Скверная кикимора, чтоб ей пусто было. Выгнала без возврата! Подумаешь, флакончик настойки мы выпили... Случайно. А она для себя ее берегла. Омолаживающий эффект там был, оказывается. Тьфу! Гадость там одна, а не эффект.

— Значит, варит она зелья втихаря, верно бабы судачат... — прошептала Катя. — А это только пьют, или еще куда втирают?

— И пьют, кормилица, и втирают куда надо, — домовой солидно кивал. — Рецепт отвара я подглядел, могу продиктовать. Только зачем тебе, не пойму. Вроде все у тебя на месте: щеки румяные, шейка гладкая. Или хочешь еще краше быть?

Катя порозовела, потом встрепенулась:

— А как она догадалась, что это ты сделал? Ты же невидимый?

— Она давно догадывалась, я же за порядком хорошо следил. Пыль вытирал, моль изводил. Мышей и мух тоже гонял. Чисто было в доме всегда, как тут не догадаешься...

— Засада, — влезла Настя с моей присказкой. — Не убираешься — плохо, убираешься — видно. А как она тебя выгнала?

Домой сделал скорбную мину:

— Ругалась сначала сильно. А потом позвонила кому-то по телефону, ей слова верные и сказали. Злые языки, чтоб они отсохли...

— Какие слова? — заинтересовалась Настя.

— А это большой секрет, боярышня! Нельзя такое вслух говорить. Если каждый будет знать наговор, как домового изгнать... Знаешь, что будет?

— Что?

— Куча беспризорников.

— Почему? — не врубилась Настя.

— Люди сгоряча умеют молоть вздор. Такую ахинею нести, не выбирая выражений, что самому стыдно становится, — домовой рубил правду-матку, какая она есть. — Потом они могут одуматься и даже пожалеть, но уже будет поздно.

— Плохо, когда ругаются, — согласилась Настя. — Скоро зима, а у тебя никакой обуви нет.

— Ох, приберет меня злой Карачун, что повелевает морозами, — допив чай, домовой тяжко вздохнул. — Спасибо за угощенье, кормилица, но пора и честь знать. Пойду я.

— Так-так, — Катя забарабанила пальцами по столу. — Значит, ты бездомный... Нехорошо. А могу я тебе предложить стать гостем?

— Как это?! — домовой выронил изо рта кусочек сахара, который он туда припрятал, видимо, на посошок.

Катя улыбнулась:

— Ну как говорится: гость на порог, радость в дом. Чем богаты, тем и рады. Поживешь у нас, Федор Кузьмич, пока все не образуется? В тесноте, да не в обиде.

— Спасибо за приглашение, — соскочив на пол, домовой поклонился. — Делать мне пока нечего, почему бы не пожить у хороших людей?

Шустро убирая посуду в раковину, Настя расплылась в довольной улыбке.

— А жизнь-то налаживается, — шепнула она мне.

Катя подхватила свой костыль, а Федор поинтересовался:

— А чего это, кормилица, ты на подпорке хромаешь?

— Старая болячка, — Катя запрыгала в комнату. — А что?

— Давай посмотрю, — солидно бросил домовой. — Какой-никакой, а опыт есть. Хозяину своему частенько помогал в делах болезных.

Катя села на диван, выставив ногу. Федор аккуратно развернул бинт и ахнул. Настя была тут как тут — бросив посуду, она мигом прибежала. У нее тоже имелся некоторый опыт, и она хотела его обновить.

— Кто же так ногу порвал тебе, кормилица? — запричитал домовой. — Это ужас сплошной, а не раны! Хм... На зверя не похоже. Нет, это не медведь.

— Зверь называется «бомба авиационная», — усмехнулась Катя. — Плохая штука.

Домовой вцепился в бороду:

— И где же тебя так угораздило?!

— На войне, Федор Кузьмич. Осколочное ранение стопы и винтообразный перелом пальцев ноги.

— А мизинца почему нет? — он осторожно потрогал шрамы.

— На соплях висело. Поэтому фалангу пятого пальца ампутировали.

— Беда, — прошептал домовой. — Стопа — очень чувствительный участок плоти. Сильно болит?

— Терпимо.

— Так-так, а чем лечим? — в Федора голосе появились деловые нотки.

Настя мигом притащила жестяную коробку с таблетками и мазями. И пока она выкладывала на диван нужное к этой болезни, домовой неожиданно выдал философскую мысль:

— Женская стопа — самая изящная часть тела. Сильная, гибкая и красивая. Ступня девушки выражает совершенство, которому учат художников. А они такую красоту бомбами порушили... — со слезами на глазах Федор отвернулся. — Да чтоб им икалось, пока не повылазит! Чтоб их во всех местах так поковеркало! Да чтобы их аист унес обратно!

Рассыпая неведомым врагам проклятья, домовой времени не терял — все лекарства попробовал на зуб, а кое-что из мазей так и лизнул.

— Отравленного ничего нет, — сообщил он. — Можно этим лечиться. Но лучше, конечно, сварить правильную мазь.

— Это какую? — снова вылезла Настя.

— Знаю я парочку рецептов, — уклончиво пробормотал домовой. — Только надо в лес сходить за травками.

— Далеко?

— Да рядом тут. Если на восток идти, то полчаса. Мы с Хозяином там раньше на полянке все нужное собирали — и травки, и корешки, и ягоды.

— И не будет болеть? — Настя закусила губу.

— Средство верное. Хоть бегай, хоть танцуй. Анестес... Анастаз...

— Анестезия?

— Точно! И боль снимает, и шрамы лечит, — улыбка сползла с лица домового: — Только одному мне туда хода нет.

— Почему?

— Там же леший в лесу! Очень неприятный тип.

— Как вражеский шпион? — Настя нахмурилась.

— Еще хуже, — подтвердил домовой ее опасения. — Скверная личность! Вечно ко мне задирается.

— Как это? — Настя посмотрела на свой палец, и спрятала его в карман.

Домовой понизил голос:

— То волком завоет вдруг, то тропинку запутает. Вроде идешь правильно, а глядь: не туда пришел. А еще бывает, листочков-веточек на себя нацепит, и из-за дерева как выпрыгнет! Натуральный индюк, ей богу. Больной на всю голову. Нет, одному мне туда нельзя.

— Значит, пойдем вместе, — решительно заявила Настя. — Подумаешь, леший! Я веник с собой возьму. Посмотрим, кто кого.

— Но-но, не балуй, — цыкнула Катя. — С Кузьмичом пойду я. Намажусь мазью, да на двух костылях... Дойдем.

— Кормилица, да ты не переживай! — воскликнул домовой. — Я наговор от боли знаю, сейчас проверим.

Он выложил руки на стопу и зашептал чего-то, тихо и быстро. Как мы с Настей ни прислушивались, ничего не разобрали. И магнитофона в этом доме нет... Жалко до слез.

— Готово! — сказал Федор. — Ну-ка, барыня, пройдись, не ленись!

Сначала Катя прислушалась к себе. Потом с удивлением потрогала стопу. Осторожно встала и пошла. Без костылей и палочки!

— Да ты волшебник, Федор Кузьмич! — прошептала она, притопнув. — Не болит ни капельки. Так всегда будет?

— Чудес не бывает, кормилица, — с виноватым видом понурился домовой. — Это временно, не более часа. Но потом можно повторить!

— Чего сидим? — подскочила Настя. Бегом рванула на кухню, чтобы нацепить на себя котомку. — Я готова, пошли.

— Погодь, боярышня, — осадил ее Федор. — Травки собирают на рассвете, пока они в росе. И потом, Хозяин завсегда подношение готовил лешему. Так положено.

— И что надо? — Настя бросилась к столу, готовая записывать.

— Леший любит такие гостинцы, которых в лесу ни за что не сыщешь, — домовой начал загибать пальцы: — Петушок на палочке. Это раз. Если нету, можно леденец монпансье. Карамель «Раковые шейки» тоже пойдет. Это два. Если нет, можно «Гусиные лапки». Или ириска, как боярышня меня угощала. Наконец, краюху свежего хлеба. Это три.

— Так сколько конфет брать? Я не поняла, — нахмурилась Катя. — По килограмму хватит?

Домовой всплеснул руками:

— Зачем столько?! Кормилица, в этом лесу леший всего один.

— И что?

— Краюхи хлеба и двух конфет — ему за глаза, вот что. Больше конфет нельзя, иначе он лопнет от счастья!

— Так-так, — Катя заглянула в кошелек. — Десять рублей с мелочью... На конфеты хватит с головой. Значит так, Настя. Сходи-ка ты в магазин с Федором Кузьмичом, пусть посмотрит. Вдруг этого там нет? Подберете замену на его вкус.

От такого доверия домовой аж приосанился.

— А можно мне гематоген? — осторожно вбросила Настя хитрый вопрос. Это дело она любила пуще шоколада, но Катя ее ограничивала.

— Можно, — воспитательница прищурилась. — Только осторожно. Всю плитку сразу не ешь! Заодно возьми бутылку молока, масла полкило и кило сливочных сосисок. А я тесто пока поставлю.

— На ужин будет пирог с рыбой? — обрадовалась Настя.

— Да, рыба еще есть, семга и сиг. А потом хлеб испечем и пирожки наладим. Очень мне понравился твой рецепт «хот-дог». И как тебе такое в голову пришло... Как думаешь, леший будет наши пирожки кушать?

Глава 14

Глава четырнадцатая, в которой солнцем освещенная дорога темна

Днем на территории военного городка пустынно. В армии не забалуешь, служивые люди всегда заняты делом. Если кто и свободен, то прячется — по солнцепеку просто так слоняться не станет. А нам все нипочем. Панамка на голове, сандалии легко шагают по горячему асфальту дороги. Чтобы не отстать, Федору приходилось бежать.

— Что-то колено ломит, — пожаловался он. — Как бы дождя не было.

— А залезай ко мне в карман? — притормозив, Настя подхватила легкое тельце. Расстегнула пуговку на клапане, сунула Федора в большой нагрудный карман сарафана. — Так лучше?

— Щас, — пробормотал домовой, устраиваясь удобней. Он повозился, потом высунул руку и завертел головой.

— Люди добрые, вы только посмотрите, — воскликнул Федор, пальцем указывая направление. — Эта птичка возомнила себя одиноким ястребом! Чисто памятник на высокой скале, господи прости.

Домовой фыркнул, сморщился, и рассыпался мелким смехом.

Нахохленный ворон сидел на столбе надменно. Лишь голова его периодически вращалась по кругу, будто звезда на верхушке ёлки. Солдат бдит на посту! А если кто думает, что он там спит, так это неправда. Солдат не спит, он просто задумался.

— У вас непростые отношения? — осторожно поинтересовался я.

— Вооруженный нейтралитет, — туманно пояснил Федор. — Я его не трогаю, он ко мне не лезет.

Мне показалось, что ворон согласно кивнул головой. И еще птиц удивился. Проводив Настю взглядом, ворон наладился следом, перелетая со столба на столб.

— Федор Кузьмич, а что ты знаешь о домовых? — задала Настя очень своевременный вопрос.

Домовой хмыкнул:

— Хм... Разве тебе бабушка сказок не рассказывала?

— У меня нет бабушки, — ровным голосом сообщила Настя. — У меня никого нет, я сирота.

Домовой пристыжено заткнулся, а я решил вставить свое слово:

— Никаких тайн раскрывать не надо, Федор Кузьмич. Твои семейные секреты нам тоже без надобности. Расскажи только то, что всем известно.

Домовой молчал, вцепившись бороду, поэтому я продолжил:

— Кстати, разрешите представиться: Константин Николаевич Суббота. В прошлой жизни был военным. Дослужился до звания полковник, потом вышел на пенсию.

— А потом?

— Потом умер.

Федор недоверчиво встрепенулся:

— И воина назначили ангелом-хранителем?

Мне захотелось пожать плечами:

— Ну, не совсем я ангел. И был не совсем воином. Сначала занимался аудитом военно-морских финансов, потом служил военным следователем. Расследовал воинские преступления, финансовые в том числе. Впрочем, армейская жизнь злая штука, пострелять тоже пришлось.

— Странный ты ангел-хранитель, — пробормотал Федор.

— Это почему?

— Должен защищать девочку, а помогаешь мне, — он начал загибать пальцы. Видимо, это была его любимая привычка. — Вторая странность: люди, отправленные на перерождение, не помнят прошлую жизнь. Это закон, а божественные правила тверже гранита. И последнее: ангелы-хранители не разговаривают, даже со своими подопечными. Они делают все молча. Железное правило, тут сомнений нет.

Что-то домовой разговорился, подумал я. Только не о себе, а обо мне. Хитрая рожа, рот до ушей...

— Федор Кузьмич, не бойся, — влезла Настя. — Это Костя, он добрый.

— Все мы добрые, когда спим. Зубами к стенке, — домовой продолжил философствования. — Тут дело такое, у любого живущего в конце жизненного пути есть три выхода. Первый — на небеса, чтобы стать новой звездой. Второй — под землю, во тьму мрака. И самый счастливый — переродиться новым духом. Молодым, глупым и ничего не помнящим.

Эту теорию мне довелось услышать в прошлой жизни — мол, на каждом витке новая жизнь затирает старую память.

А домовой размахивал рукой, как на первомайской демонстрации:

— Тебе повезло, боярин — после смерти попал в хорошего человека, и память сохранил. А ведь мог стать и домовым... — Федор хитро усмехнулся. — Или не рад?

— Я не ангел, — возразил я.

Врать на эту тему не хотелось. Ну какой я защитник? Не то что бы силы, у меня даже голоса нет. И не воин, и не вестник. Так, неизвестно кто.

— А кто? — наседал Федор, как будто подслушав мои размышления.

А вот правду говорить тоже не с руки. Пришлось выкручиваться:

— Живу я здесь.

Тон домового изменился:

— У каждого человека за левым плечом стоит демон-искуситель, а за правым — ангел-хранитель. Еще есть мнение, что они на плечах у человека сидят. Ты на каком плече, боярин?

Выручила меня Настя. Она прищурила глаз с каверзным вопросом:

— А вот ты, Федор Кузьмич, какое плечо больше уважаешь?

Мужичок аж захлебнулся:

— А где ты, боярышня, видела ангела без сапог? Я домовой!

В торговом зале военторга царила тишина и прохлада. Наплыв народа происходил ближе к вечеру, а днем хватало одного сотрудника. Продавщица Люба через прилавок бакалейного отдела кокетничала с нарядным офицером, два солдатика в углу закусывали неспешно. На высоком столе между ними красовалась молочная бутылка, а ребята хрустели коржиками. Выпечка здесь всегда на высоте, ее с утра готовили в офицерской столовой. Всего понемногу, булочки, пирожки, печенье. Товар ходовой, к вечеру разбирали всё.

В молодости я уважал подобное лакомство — медовые коржики с орехами, да сочники с творогом и изюмом. Когда служил срочную, этим часто увлекался, особенно после выдачи жалования. Солдатские три рубля восемьдесят копеек — деньги небольшие. Но если не шиковать, несколько дней протянуть можно.

На левом рукаве военных краснели повязки с надписью «патруль». Все понятно, дежурный наряд от жары сюда спрятался. А лейтенант заодно решил пофлиртовать с Любашей. Та прыскала смехом, розовела, и отмахивалась рукой от тонких намеков бравого офицера. На парадной форме лейтенанта, чистенькой и выглаженной, в такт смеху звенели медали.

До их беседы нам было мало дела — мы изучали товар, спрятанный за стеклом витрины. Точнее, вовсю глазел Федор, впервые попавший в такое злачное место. А Настя шевелила губами:

— Сто грамм «Раковых шеек» и сто грамм ириса «Кис-кис», это сорок три копейки. Гематоген — одиннадцать копеек. Витамин «Ц» за пять копеек... И четыре коржика по шесть копеек. Хм... Меньше рубля выходит. Нормально, Григорий?

— Отлично, Константин, — машинально ответил я.

— Зачем тебе четыре коржика, боярышня? — с подозрением поинтересовался Федор.

Настя отчиталась без запинки:

— Один мне, один тебе, один Кате, и один лешему. Вкусная штука. А что?

Тот сразу пошел на попятный:

— Не-не, я ничё. Коржик, пожалуй, лучше пряника. Так годится. А что это за брикеты? — пальцем он показал на маленькие кубики «какао с молоком». — Дороговато за одну штуку, однако. Аж восемь копеек.

Мы с Настей иногда покупали это лакомство. Втихаря, конечно, без разрешения — на сэкономленную сдачу. Кубик полагалось залить кипятком, чтобы получился вкусный напиток. Но это по правилам, гораздо вкуснее было грызть его острые хрустящие грани. Просто так, без всякой воды. Еще более вкусным деликатесом казался кубик «кофе с молоком» за одиннадцать копеек. Однако здесь уже я ограничивал ребенка, ибо нечего сердце зря нагружать.

— А это что за красота?

Пальцем домовой тыкал в ценник с надписью «Кедровые орешки в шоколаде». Темно-коричневые, почти черные драже подмигивали и вздрагивали от тихого гула витринного холодильника. В завораживающем блеске матовых боков отражалась лампочка, освещающая витрину изнутри.

— Давно хотела попробовать, — задумчиво протянула Настя. — Катя не будет ругать, если возьмем сто грамм орешков?

— Стоп, — сказал я строго. — Нам еще молоко, масло и сосиски покупать. И не забывай, что мы идем в лес.

— И что? — замерла она.

— Когда идешь в лес, хотя бы на один час, минимальный запас еды должен быть на три дня.

— Почему?

— Потому что порядки придуманы не нами. В рейде всякое бывает. Так что сухой паек на три дня, Настя. И не меньше.

Домовой уважительно крякнул. А я начал командовать:

— Тушенка — обязательно, три банки. Две обычной, говяжьей. И одну с рисовой кашей, для разнообразия. Вот эту — «Завтрак туриста». Палка сырокопченой колбасы. Например, «Московская», она вполне. Если в лесу не пригодится, дома на бутерброды пойдет. Кило гречневой крупы, вермишель. Соль и лавровый лист дома есть... Так, еще рыбные консервы.

— Тоже три? — домовой недоверчиво сдвинул брови.

— Ес, сэр. Смотрите, что тут есть: лосось, севрюга, белуга, осетр — это в масле. Бычки в томате. А вот там крабы и мидии. Что берем?

— Бычки в томате, — прошептал Федор. — Три штуки!

— Дайте две! — передразнил я его. — Ладно, ради тебя возьмем парочку. А Настя, как обычно, обойдется севрюгой.

Передвинувшись к прилавку, девочка вежливым покашливанием отвлекла продавщицу от светской беседы.

— Что тебе, деточка? — ласково улыбнулась та.

Настя бойко отбарабанила весь список, ничего не перепутав.

— Какая серьезная барышня! — поразился офицер. — Ты чья такая будешь?

— Катина, — не растерялась Настя. — В смысле, сержанта Суриковой.

— Не знал, что у Кати такая взрослая дочь, — хмыкнул лейтенант. — Еще год-два, и можно сватов засылать. Пойдешь за меня, красавица?

— А почему нет? — серьезно ответила Настя, приглядываясь к его петлицам. — Войска связи всегда в почете. Связь — она и в Африке связь.

Прикрыв рот, Любаша захихикала.

— Какая умница! — восхитился офицер. — Как тебя звать?

— Настя.

— А меня Виктор, очень приятно.

— Хорошее имя, — кивнула девочка. — Оно означает «Победитель».

Лейтенант едва не прослезился:

— А можно мне подарок для невесты сделать?

Настя снова кивнула.

Впрочем, ответа лейтенант не ждал. Приглаживая щегольской усик, он повернулся к продавщице.

— Милая Люба, а какие нынче самые лучшие конфеты?

Та нагнулась, чтобы вынуть из-под прилавка яркую, в цветах, коробку:

— Вот, «Ассорти» Бабаевской фабрики. Только сегодня получили.

— Пойдет, — наполеоновским жестом лейтенант вынул из кармана синенькую пятерку. — А на сдачу отрежь барышне халвы и козинаки. Люблю, понимаешь, сладости к чаю. И невесту буду приучать.

Глядя, как деловитая Настя укладывает покупки в котомку, домовой пришибленно молчал. А потом с тихим восторгом прошептал:

— Мне нравится такой сухой паек! Теперь в лес идти не страшно.

Тем временем бравый офицер обернулся к солдатикам, задремавшим в углу. Кто в армии не служил, тот не поймет — солдат способен спать везде, при любом удобном случае. Особенно после еды, и неважно, что стоя.

— Петров, подъем! Допивайте уже свое молоко. Отнесете моей даме сумку до дому, и телефон заодно проверите. Не как обычно, «чем громче крикнешь, тем дальше слышно», а чтоб работало как часы, понятно? А я пока здесь за порядком послежу.

Глава 15

Глава пятнадцатая, в которой происходит рейд на природу

Домовой разбудил нас затемно.

— Боярышня, просыпайся, — шептал он, прихватив за пятку. — Пора. Катину ножку я уже заговорил, мазью намазал, бинт намотал. И в дорогу все приготовил: рюкзаки собрал, воды во фляги налил. Газ выключил, воду перекрыл.

— Ишь, какой хозяйственный... — подумал я. — Отличная замена любимой теще. Сейчас напомнит об экономии света, и чтобы дверь за собой тщательно закрыли, да на все обороты ключа.

Настя подскочила, будто по тревоге. И оделась пулей.

— А покушать? — возмутился было я.

Домовой отмахнулся:

— Время дорого, боярин! Хот-доги разогрел, по дороге перекусим. Отличная вещь, я тебе скажу! Не хуже пирога с рыбой. Особенно, когда с сыром, майонезом и горчицей...

— Значит так, рядовой Домовой, — голос со сна сипел, я откашлялся. — Принимаю командование на себя! Приказываю: назначить рядового Домового в разведку. В рейде не дремать, смотреть по сторонам, усилить бдительность. Вопросы?

— Ась? — Федор отшатнулся.

Пришлось повторить:

— Смотреть внимательно, понял? Главный объект заботы — Настя.

Девочка не спорила, она сноровисто заправляла постель. В дополнение к ночнику, полная луна ярко светила в окно, света вполне хватало. Приполярные белые ночи здесь такие — слегка темнело лишь под утро, как сейчас. В соседней комнате Катя шуршала одеждой.

— А как же кормилица? — настырный домовой вытаращил глаза. В синеватом сумраке зрачки сверкали, как у кошки.

Я добавил в голос стали:

— Запомни, Кузьмич: Настя! А если что, Катя костылем отобьется. Ну что, готовы? Выдвигаемся.

— О чем вы тут шепчетесь? — в комнату заглянула Катя. — Готовы, туристы? Пошли.

Наш путь освещала луна, усиленная редкими фонарями вдоль дороги. И почудилось мне, будто в свете фонарей мелькнуло черное воронье крыло. Нет, скорее всего, показалось. Ночью птицы не летают, они спят. Сон требуется всем: и слонам, и белкам. Птицы спят на ветке, спрятав голову в перья на спине. И не падают, крепко сидят. Некоторые животные могут спать до пятнадцати часов сутки. Не то что мы, ненормальные...

В рейд Катя оделась правильно, по-походному: старая солдатская форма без знаков различия, куртка, рюкзак, сапоги, пилотка. Костыли она несла подмышкой. Настя облачилась подстать — плотные штаны, рубашка с длинным рукавом, ботинки и ветровка. На голове панама, за спиной рюкзачок.

Замыкал строй домовой. Другой одежды у Федора в гардеробе не нашлось, поэтому шел, в чем пришел. Только рюкзак надел и котомку через плечо перекинул — для трав. За порогом он подхватил увесистую клюку. Верно, в саду ветку выломал. Вот вандал, Гринписа на него нет! И сразу за калиткой Федор включил режим «стелс». В свете тусклых фонарей он стал блеклым и будто вылинявшим.

До КПП дошли быстрым шагом, а внутри проходной путь преградил вооруженный сержант. Он стоял, привалившись к вертушке турникета. Крупная овчарка серой масти сидела у его ног.

— Куда собрались, красавицы? — сержант поправил ремень автомата. — Пропуск!

— По грибы да по ягоды, — Катя улыбнулась. — Не узнаешь, что ли? Старший сержант Сурикова.

— Узнаю, Катя, — кивнул сержант. — Между прочим, хорошо выглядишь. Пропуск давай.

— Да ты чего, Семен? — нахмурилась Катя. — На солнце перегрелся? Раньше никогда такого не требовал.

Бдительный постовой насупился в свою очередь:

— А ты раньше по ночам не ходила! Вот и не требовал.

— Ладно, — голос у нее заледенел. — Старшего позови.

— Дежурный отдыхает,— пальцем сержант указал на красную повязку с надписью «Помощник дежурного по КПП». — Я за него.

Насторожив уши, овчарка вдумчиво наблюдала за перепалкой, переводя взгляд с одного лица другое. Но удивило меня не это — минутой раньше собачка пристально осмотрела домового. С головы до ног, тот даже спрятался за Настю от такого внимания. А ведь его «какбэ» никто не видит! Хм...

Настя присела на корточки, чтобы погладить собаку за ухом. Бесстрашный ребенок! Я даже рявкнуть ничего не успел. А потом она протянула руку с остатками хот-дога:

— Будешь сосиску с хлебом?

Ответа Настя не дождалась. Но угощенье моментально исчезло в широкой пасти, как корова языком слизнула. Тем временем Катя вытащила из нагрудного кармана сложенный листок. Сделала она это царственным жестом:

— Ну, раз ты за старшего... Тогда читай.

Неподкупный постовой развернул листок, отступил к свету лампы и зашевелил губами:

— «В связи со служебной командировкой капитана Захаровой... назначить исполняющей обязанности начальника объекта «школа номер девять» старшего сержанта Сурикову... с выплатой разницы в окладах... Военному коменданту и службам гарнизона обеспечить полное содействие... Подпись: начальник гарнизона полковник Гриб».

С чувством превосходства Катя смотрела на удивленного руководителя калитки, тот даже крякнул растерянно. С ним явно случился сенситивный шок.

— С выплатой разницы... — пробормотал он. — Это ж сколько денег выходит?

Дверь на свободу открылась без скрипа. Сразу за проходной, с левой стороны, замер бронетранспортер, замаскированный ветками. Видимо, изображал из себя большой куст. Возле боевой машины прохаживался часовой в противомоскитной шляпе. Он предостерегающе махнул рукой, но туда идти никто не собирался. Мы повернули направо, чтобы двинуться на восток.

Еле заметная тропинка прилично петляла. Под кронами деревьев нас ожидала полная темень, прохладная тишина и банда злобных комаров. В свете фонариков звенящий рой выглядел клубящимся облаком. Для Насти эта напасть была не страшна, а вот Катя сразу принялась хлестать себя по щекам. Звонко так, с чувством. А ведь намазалась по дороге специальным средством на основе лаванды! Да уж, от такой густой толпы врагов никакого спасения нет.

Настя оглянулась: если комары игнорировали ее, пролетая мимо, то вокруг Федора кровососов вообще не наблюдалось, причем в радиусе двух метров. Казалось, он двигается в пузыре безвоздушного пространства. Определенно это не домовой, а ходячий фумигатор неизвестного типа.

— Федор Кузьмич, выручай Катю, — тихо попросил я. — Стань с ней рядом — еще прибьет себя ненароком.

Домовой прибавил ходу, а через пару минут сообщил:

— Здесь, кажись.

— Чего? — не поняла Катя.

— Остановись, — громким шепотом заверещал Федор. — Стой, говорю! Пришли уже.

Рядом с тропинкой, за кустами, оказалась крохотная полянка, а посреди нее большущий пень. Вот на этот пенек домовой и пристроил угощенье. Только сначала смел мусор и постелил чистую тряпицу. Расправил аккуратно, и уже на нее в художественном беспорядке выложил из рюкзака гостиницы: хлеб, испеченный вечером, и две конфеты. Следом в дело вступила Катя. Она поклонилась на три стороны, и молвила речь, заранее выученную под диктовку домового:

— Уважаемый Лесовик, пришли мы сюда без злого умысла. Нам всего лишь надобно трав сорвать немного, чтобы рану мою полечить. Хоромы твои не потревожим, дело сделаем, и сразу уйдем. Прими дары наши справные! Не гневайся, и прости за беспокойство.

От кустов вдруг отделилась крайняя его часть. Помахивая листочками, кучка веточек двинулись в нашу сторону.

— Привет, Лёха, — с деланной развязностью воскликнул домовой. — Как поживешь?

При этом жаться к Кате он не забывал. Следом оживилась Настя:

— Ух ты, какой брутальный красавчик!

При ближайшем рассмотрении леший оказался таким же мелким мужичком, как и Федор. Был он кудлат, бородат, и одет в лохматый камуфляж, очень похожий на маскхалат Гилли. Название это пришло из Шотландии — в местной мифологии было такое существо, Гилли Ду. Оно жило в лесу и одевалось в одежду из листьев, травы и мха. А вот в моей прошлой жизни подобный военный наряд так и назывался: маскировочный костюм «Леший».

— Здравствуйте, люди добрые, — степенно поклонился лесовик. Потом покосился и добавил: — Ты, Федор, тоже здравствуй.

Недобрая интонация лешего вызвала у меня такое впечатление, что со многими своими знакомыми наш домовой выстроил непростые отношения. Эту мысль я не додумал до конца — Настя вдруг поступила своевольно. Шустро скинув рюкзак, она развязала узел и нырнула внутрь, чтобы выхватить оттуда собственный сверток. Опустив голову, положила рядом с гостинцами.

— Помоги, — прошептала еле слышно. — Очень надо, товарищ Леший.

Тем временем лесовик придирчиво оглядел накрытый стол. Удовлетворенно хмыкнув, он неуловимым жестом прибрал гостинцы, выложенные домовым. Хлеб и конфеты буквально исчезли под маскхалатом. А Настин узелок леший развернул, чтобы осмотреть скрытое. Там оказался медовый коржик, пирожок с рыбой и кофейный кубик. Когда девочка успела это заготовить? Не помню. Спал, наверное, без задних ног.

— Медовый пряник?! — сверкнув взглядом, леший ухватил коржик.

Видимо, он собирался лишь понюхать подношение. Вначале так и сделал, огладив носом со всех сторон. Тщательно исследовал, от чего сахарная пудра осела на усах. Однако потом лесовик не удержался — гулко сглотнул и откусил приличный кусок. Вращая глазами от удовольствия, лесной мужичок повел носом в сторону кофейного кубика.

— А это что, барышня? — невнятно буркнул он, энергично хрустя медовым подарком.

— Эх, темнота ты в буреломе, — покровительственным тоном изрек домовой. — Это кофе, напиток такой.

— Да что ты говоришь? — язвительно, даже нервно отреагировал леший. — Между прочим, знаю я кофе! Лет пять назад охотники таким угощали. Кофе жидкий и горячий. Его в стакане подают!

Домовой хмыкнул. Потом цапнул кубик и откусил от него уголок. Пожевал, мечтательно закатил глаза и выдохнул вполне зримое облачко. Воздух наполнился запахом свежесваренного кофе. Блин, ходячая кофеварка какая-то... Этот домовой полон сюрпризов.

— Отдай! — леший выхватил кубик. — Ишь чего удумал, мои гостинцы глодать!

— Уважаемый лесник, а как твоего отца звали? — тихим голосом спросила Катя.

— Да как и меня, — буркнул леший, продолжая вгрызаться в коржик.

— Значит, ты Алексей Алексеич?

— Ну да.

— Позволишь нам травы собрать, Алексей Алексеич?

Леший замер на мгновенье, посмотрел на луну, и перевел взгляд на Катю:

— Хм... Сейчас, добра девица, самое подходящее время для сбора трав. Да и цветов заодно. Июнь, понимаешь, летнее солнцестояние. И луна полная. Хм... Нынче лето раннее, теплое, корешки тоже сок набрали. И земляника в лесу поспела, а кое-где и голубика. В хорошее время вы пришли. Подгадали, или так вышло?

— Так вышло, — честно призналась Катя. — Нога покою не дает.

После паузы на прожёвывание лесовик кивнул сам себе:

— Давно такого вкусного пряника не едал. Вдвойне это приятно, когда с добром дадено. И конфеты правильные принесли, да еще этот кофе с молоком... Ох, ублажили мою жадность! Федор, гони сюда свой список, сам все сделаю. Ждите здесь! Не кричать, не бегать, не свистеть. Я скоро.

Ждать пришлось около часа. Катя с Настей уселись на пенек, домового посадили меж собой. И момент зря не теряли — вопросов к Федору накопилось достаточно. Самое время было их задать, потому что вчера он ловко ушел от словесных ловушек. Прямо Штирлиц какой-то, ей богу. Весь вечер выкручивался! Скользкий да хитрый тип, чисто угорь речной.

Первой в игру вступила Катя:

— Федор Кузьмич, а не хочешь ли попробовать киселя из малины?

— Дык мы вроде в дорогу не брали, — промямлил тот. — Или я чего-то пропустил?

— Вы не брали, а у меня есть, — Катя улыбнулась, залезая в свой рюкзак.

В руках у нее оказался брикет сухого малинового киселя. Домовой принюхался:

— Запах чарующий... Что это?

— Просто откусывай, как от кофейного кубика.

— Бумажку только разверни, — подсказала Настя. И, не давая ему опомниться, вбросила главный вопрос: — А что ты знаешь о домовых?

Впитывая в себя аромат и вкус нового лакомства, домовой на вброс повелся:

— Ну, это такой дух, что живет в избе, — а потом спохватился: — Может, лучше тебе рассказать про Деда Мороза? Или про Змея Горыныча?

— Бабу Ягу для комплекта вспомни, — усмехнулась Катя. — Не ту, что в твоей избе живет, а настоящую.

— Ну, если у нас серьезный разговор, то настоящей Бабы Яги не бывает! — солидно изрек домовой. — Подумайте сами, какая история: одинокая старушка живет в лесной избушке и травки варит. Круглый год! А продукты? А поговорить, а посудачить? Она же женщина! Чушь собачья, сказки для маленьких детей.

— Думаешь? — Настя засунула палец в нос, но быстро исправилась. — Говорят, Баба Яга всяких разных прохожих ловит, и варит. В котле большом.

— И ты веришь в эти глупости? Какой навар от прохожих мужчин... Не знаю. Они же бродяги! Нет, нереально. Как и Дед Мороз. Это же надо было такое придумать: одинокий мужчина живет в ледяном доме на Северном полюсе. А что он там кушает? Холодильник пустой. Голодные олени во дворе, откуда корм на снегу? Так мало того, Дед Мороз каждый год подарки раздает. Где он их берет? Вот если бы Дед Мороз жил с одинокой женщиной бабой Ягой, и бегал в магазин...

— Хм... — призадумалась Катя, почесывая щеку.

— А что такого? — домовой шустро хрустел сухим киселем. — Она борщ варит, он бегает. Нормально. Так вот, если бы он бегал в магазин, и потом ей подарки дарил — я бы поверил.

— Слушай, почему так вышло, Федор Кузьмич? — поразилась Катя.

— Чего?

— Мы же о домовых говорили! А куда повернули?

Я быстренько нашептал Насте короткую речь, и она ее произнесла:

— Федор Кузьмич, торжественно обещаю: твои слова не будут использованы против тебя. Сделка со следствием поможет нам выстроить правильную линию защиты!

— Ась? — вытаращился домовой.

— Нет у нас плохих мыслей насчет тебя, — поддержала девочку Катя. — Гадости делать не обучены. Давай, колись уже.