Девочка, с которой всё случилось

Пролог

Прости, Алиса, звездолёт не полетит:

Закрыта трасса до созвездия Медузы.

Связь оборвалась, капитанов не спасти,

Не воссоздать тех утешительных иллюзий.

Мы распрощались, и закончилось кино.

С тех пор в галактике темно и одиноко.

Слышны всё громче крики птиц-говорунов,

Всё тише голос из Прекрасного Далёка.

Пойми, Алиса; или лучше не пойми,

В своей утопии не ведай об утратах:

Не знай, что Колю погубил зелёный змий,

А робот Вертер стал космическим пиратом.

Дурацкий офис не похож на космодром,

Лиловый шар на каждом сенсорном экране,

И если б мысли прочитал миелофон,—

Сгорел бы от стыда и разочарованья.

А если кто-то фантазирует побег,

В машине времени мечтает прокатиться,—

То не затем, чтоб заглянуть в грядущий век,

А только чтобы снова в детстве очутиться.

Мы не построим твой наивный дивный мир,

Где можно встретить Громозеку или склисса.

За годом год дойдём до будущего мы,

Но там не свидимся с тобой.

Прости, Алиса.

Ростислав Чебыкин

Элис была необычным ребёнком. Лет до десяти.

Она родилась на Орбите, но вместо того, чтобы ходить в школу, как положено всем порядочным орбитальным детям, взяла да начала летать с отцом в научные экспедиции – по просторам Солнечной системы и даже дальше. Бесконечные странствия по колонизированным планетам и спутникам заменяли ей скучные учебники космографии, молодой капитан «Каравеллы» – допотопной, но манёвренной посудины, принадлежащей Институту Космической Биологии планеты Земля – был не прочь поболтать с ней об основах астрофизики и космической навигации, а природная болтливость и желание подружиться с каждым встречным инопланетянином – от простого колониста родом из марсианского Канзаса до эмпатичного булыжника с планеты Живых камней – здорово помогали в освоении общего языка.

Не было у девочки и проблем с литературой – а чем ещё заниматься в долгих полётах на космических кораблях, как ни читать книги?.. – и проблем с физкультурой: много ли школьников похвастаются умением вскарабкаться по воздушным корням векового дерева, чтобы взглянуть на кладку крылатых приматов, обитающих в бескрайних джунглях планеты Губат? Или достаточной выносливостью, чтобы изо дня в день бегать километровые кроссы в погоне за очередной неуловимой инопланетной бабочкой?

Да и нужна ли эта школа, когда твой отец знаменитый Гера Уткин – самый молодой доктор наук в области космозоологии?!.

Счастливое детство Элис оборвалось внезапно – из последней экспедиции она вернулась уже без отца. Вернее говоря, отец с ней всё-таки был. Вот только он больше не мог ни взять её за руку, ни даже заговорить… Трудно говорить с человеком, который лежит себе в маленькой коробочке, что помещается в нагрудный карман дорожного комбинезона.

По древней традиции прах человека, умершего в дороге, развеивали прямо с борта космического корабля. Родственникам же доставалась одна небольшая пригоршня. Хочешь – держи при себе, хочешь – высади дерево на зелёном кладбище родной орбитальной станции. Впрочем, высадить дерево Элис так и не собралась, объясняя это тем, что никак не может определиться, на кого Гера Уткин был больше похож – на яблоню, на клён или на каштан.

Она вернулась на орбитальную станцию Москва-1, где родился её отец, и поселилась в самом обычном Пансионате имени Его Императорского Величества Икабода Арноффа, филиал которого имелся на каждой из станций Орбитальной Европы. Эта благородная организация расположилась в Лаврушенском переулке, во «Вдовьем доме», а вернее – в его точной копии, лишь незначительно осовремененной для удобства учащихся; тогда как там, в настоящей земной Москве, это здание и по сей день занимал один из отделов Третьяковской галереи.

Станция Москва-1, как и все остальные станции Орбитальной Европы – будь то столичный Лондон-2, уютная Прага-3 или суетной Стамбул-8, – в точности повторяла архитектуру города, в честь которого получила своё название. Её размеры, как и заведено в орбитальных городах, должны были ограничиться лишь областью исторического центра – ведь малоэтажную застройку куда легче разместить под атмосферным куполом. Но многолюдная Москва-1 за семьдесят лет своего существования умудрилась разрастись аж до Третьего транспортного кольца. Не даром орбитальные москвичи переняли у своих земных товарищей присказку о том, что Москва, дескать, не резиновая.

«Вдовий дом» Москвы-1 походил на самую обычную школу, с той только разницей, что ребята после занятий не разбегались по домам, а лишь расходились по жилым комнатам. Здесь учились дети вахтовиков (вроде знаменитых нептунианских «полярников»), астронавтов и научных сотрудников государственных институтов, вынужденных летать в экспедиции на другие планеты, – словом, всех тех, кто, не покладая рук, трудился на благо империи Солнечной системы. Встречались среди учеников и круглые сироты, кто, после смерти своих героических родителей, остался на попечении государства…

Впрочем, Элис не относила себя ни к первым, ни к последним: она не была сиротой, ведь у неё оставалась мама.

Алевтина Аркадьевна Книппер-Уткина редко бывала дома: то проектировала первый оперный театр на Марсе, то следила за стройкой кафетерия в новом крыле знаменитого Лунного госпиталя, то возводила очередную гостиницу на одном из спутников Сатурна, ныне облюбованных земными туристами. Словом, мама её работала космическим архитектором – что, по мнению самой Элис, было не таким уж героическим занятием... Хоть бы, что ли, строила геокуполы для первооткрывателей новых планет! Или трудилась на почётном поприще аркологии, проектируя высотные башни, призванные помогать восстановлению экологии на Земле... Так нет же – болталась в пределах Солнечной системы и ближайших к ней созвездий. Такие пустяковые путешествия давно не требовали от людей особенной подготовки – как не требовал от землян подготовки полёт в другую страну, – разве что отнимали значительно больше времени, – и потому Алевтина Аркадьевна вполне могла бы возить Элис с собой… Но почему-то решила оставить дочку во «Вдовьем доме», объяснив это тем, что её бесконечные разъезды плохо скажутся на ребёнке.

Одним словом, десятилетняя Элис из «космического Маугли» вдруг превратилась в самую обычную девочку, вынужденную день ото дня ходить в школу. Смириться с этим ей было трудно и потому, стараясь выделить себя из числа товарищей, она стала выдумывать про профессора Уткина всякие небылицы.

«И ничего он не погиб! – рассказывала Элис любому, кто интересовался её персоной. И тем, кто не интересовался – тоже. – Его сожрал кашалот с планеты Буг. А на планете Буг кашалоты такие большие, что у них в кишках пропасть легче лёгкого! Там такие пропащие целыми деревнями живут. Не знали?! Вот вырасту и устрою экспедицию кашалоту в брюхо».

На самом деле, не водилось на планете Буг никаких кашалотов. Но разве знали об этом простые орбитальные школьники, которые и на Луне-то никогда не бывали!

Запертая в пределах орбитальной станции, пусть даже такой огромной как «не резиновая» Москва-1, Элис грезила мечтами о космических путешествиях, и потому, только ей стукнуло шестнадцать лет, поступила в Академию Космического Флота. Ей не потребовалось даже просить денег у матери – ведь его величество Икабод Арнофф выделял всем выпускникам своих замечательных пансионатов государственные гранты.

Она могла бы пойти по стопам отца и заняться космической биологией, но, по своим же собственным убеждениям, не вышла умом!.. Да и, по правде говоря, не хотелось ей тратить десятки лет на копошение в мудрёных книгах. Уж лучше – трах-бабах! – и сразу в космос! И будет она рассекать по просторам Вселенной, как кумир её детства – молодой капитан «Каравеллы» Шура Грин, – развозя заумных биологов по их не менее заумным делам.

Однако пилота из Элис тоже не вышло. Провалив все до одного экзамены, необходимые для поступления на кафедру астронавигации и пилотирования, она влилась в скорбные ряды гуманитариев и поступила на самую скучную, в своём понимании, кафедру межзвёздной лингвистики и перевода.

Пока будущие пилоты проводили долгие часы в астросимуляторах, Элис, скрипя мозгами, сидела над словарями. Пока они учились рассекать на звездолётах под крылышками у великих звездоплавателей Солнечной системы, она тренировала артикуляцию и познавала секреты межкультурных коммуникаций – навроде того, как правильно пёрнуть губами при встрече с жителями созвездия Гончих Псов, не устроив при этом настоящий дипломатический скандал.

Долгие пять лет Элис тщательно грызла гранит науки, и наконец недогрызенным остался один единственный каменный истукан. И имя было ему – выпускной экзамен. А за спиной этого гранитного учёного мужа маячило сладкое слово – практика.

Глава 1, Все эти Рудольфовы заковыки

Элис проснулась рано утром, часов так в шесть. За окном было ещё темно… – так сказал бы автор этой истории, доведись его героине проснуться в обычной земной Москве. Но Элис проснулась на орбитальной станции Москва-1, где никогда не всходило солнце.

Справедливости ради стоит заметить, что в домах и квартирах всех орбитальных жителей были установлены особенные светильники, умеющие имитировать и рассветы, и закаты, и яркость летнего солнечного полудня, и даже серость дождливого ноября. Но Элис относилась к той породе людей, кто терпеть не мог искусственного солнца – мол, родился в вечной темени, в ней и живи! Всё равно что уродиться с тонкими губами или плоской грудью – такими дарами, которыми не обделила природа и саму Уткину. Можно, конечно, поднакопить деньжат и обратиться в ближайший центр эстетической медицины… но стоит ли заморачиваться? Какие-никакие, а свои!

Впрочем, сегодня Элис как никогда не помешал бы будильник с имитацией рассвета. Она не просто проснулась – она буквально восстала из мёртвых, оглашая спальню виртуозными трелями губного пердежа, которые уж точно никогда бы не рискнула повторить в культурном обществе жителей созвездия Гончих Псов. Нынче ночью девушка зубрила билеты. Но, как известно, перед смертью (а вернее, перед встречей с Рудольфом Валерьевичем) не надышишься – под утро плюнула, и завалилась спать.

Сегодня выпускники академии сдавали междисциплинарные экзамены: основы безопасности космической жизнедеятельности (по простому ОБКЖ) и ситуационное моделирование. И если последнее Уткину не пугало – ну спасёт свою команду от какой-нибудь катастрофы, проведя переговоры с инопланетным послом, велика проблема! – то первое доводило до дрожи в коленках. Рудольф Валерьевич не скупился – выдал сто пять вопросов! И каждый второй с какой-нибудь заковыкой. Навроде такого:

«Столкнулись на окололунной орбите два корабля. Один принадлежит туркомпании „Астро-Вояж“ и на борту у него двенадцать земных туристов, другой принадлежит Фонду помощи инопланетным животным и перевозит семейство марсианских пескоходов, пострадавших в результате промышленной аварии. Не соблаговолит ли уважаемый студент – выступающий членом судна, ставшего свидетелем этого происшествия, – оценить приоритет оказания помощи экипажам столкнувшихся кораблей, основываясь на известных данных об их статусе и составе пассажиров?»

Ты ему про принципы космического права, про этику и заботу о братьях наших меньших… А он тебе: «Садись, Уткина, два!» Ты на него смотришь, глазами хлопаешь. А он тебе так снисходительно объясняет: «Вот летела ты, Уткина, на каком-нибудь своём мусоросборочном космолёте – в другое место тебя с такими знаниями и не возьмут, – так дальше себе и лети! Не нужна им твоя помощь на окололунной орбите! Без тебя помощников найдётся – целый Лунный госпиталь под ногами! А марсианских пескоходов, по-твоему, куда везли? В ветеринарное отделение, представь себе! Так пусть себе и везут! Только Уткиной им там страсть как не хватало!»

Уж кто-кто, а Рудольф Валерьевич заковыки любит. Страшный человек! Сам в далёком космосе никогда не бывал, а глазища так злобно пучит, как будто ему с тобой в одном экипаже летать!..

Словом, устные экзамены Уткина не любила. Ей всегда было проще делать, чем объяснять, – даром что переводчица.

Элис наконец разлепила глаза и как следует потянулась, стараясь выжать из этого утра все доступные ей утренние удовольствия.

– Дарвин, свет! – сказала она, ради разнообразия переключаясь с пердящих инопланетных ругательств на обычную человеческую речь, и домашний компьютер – когда-то получивший своё славное имя от Геры Уткина – послушно зажёг прикроватную лампу и стоящий в углу старомодный торшер. Он прекрасно понимал, что его хозяйку нынче не обрадует полная иллюминация.

Волосы Элис по утрам забавно торчали – она носила короткую стрижку, типа гаврош. Среди натурального русого цвета попадались белые и рыжие пряди. Это не краска даже – генетическая терапия. Инъекции, конечно, дело неприятное, зато и корни не отрастают!.. В этом месте измышления Уткиной про «какие-никакие, а свои» с треском разбивались о камни девичьей действительности.

Квартира Элис больше походила на логово заумного холостяка, чем на жилище двадцатиоднолетней девчонки, пусть и без пяти минут выпускницы космической академии. Немудрено, ведь эти хоромы когда-то принадлежали Гере Уткину, который, хоть и не был холостяком, а всё же редко имел удовольствие видеть путешественницу-жену под светом фонарей славной станции Москва-1. Он и сам всё чаще пропадал в экспедициях, залетая домой лишь несколько раз в году, чтобы проведать своих студентов, которым читал лекции в орбитальном филиале Института Космической Биологии.

Элис въехала сюда после выпуска из «Вдовьего дома» и, конечно, ничего не стала менять. Мало ли у студентки других забот?!. Да и всё-таки – память.

Целую стену – от пола до потолка – занимала отцовская библиотека. Он, как и всякий порядочный учёный, питал особую слабость к старинным вещицам. Воображая себя каким-нибудь Геккелем или Луи Пастером, Гера Уткин самозабвенно спускал чуть ли не всё своё профессорское жалование на книги.

Бумажные книги в двадцать третьем веке считались объектом элитарным: они вышли из обихода больше сотни лет назад, и потому стоили нынче как крыло космолёта!.. Благо, карьерные стремления Геры Уткина не ограничивались одной лишь академической деятельностью: Институт Биологии хорошо платил участникам космозоологических экспедиций. На жизнь, мягко сказать, хватало.

Скинув одеяло, Элис вышла в коридор и прошагала в не менее старомодную ванную комнату. Гера Уткин предпочёл современной кабине обычное керамическое корыто с душем. Правда, корыто это было симпатичное – с львиными ножками, как видно, призванными отражать его любовь ко всем братьям нашим меньшим… Конечно, никакой тебе парилки, сушки горячим воздухом и душа Шарко – но Элис нравилось.

Пока девушка весьма торопливо совершала банные процедуры – ещё не хватало опоздать на проклятый экзамен, – Дарвин самовольно запустил умную плиту, дав ей указание пожарить яичницу и сварить кофе в турке. У Элис живот крутило от страха при мысли о скорой встрече с Рудольфом Валерьевичем. Она бы так и убежала из дома, забыв поесть, но прельстилась головокружительным запахом и приползла на кухню. Всё-таки хорошо, что давным-давно, когда Элис была ещё маленькой девочкой, Гера Уткин настроил у Дарвина режим нянечки. Компьютер понимал, что Элис уже не ребёнок, но продолжал по привычке следить за тем, чтобы она, не дай бог, не забыла позавтракать, – видно, из чувства преданности своему безвременно почившему хозяину.

Решив совместить приятное с полезным, Элис уговорила Дарвина прогнать её по вопросам экзамена. (Тот сначала не соглашался, мол, когда я ем, я глух и нем… но это он так, из вредности. А вернее, в силу своего индивидуального характера, который развился благодаря заложенной в его механические мозги программе, призванной сделать Дарвина человечнее). Слушая посуровевший – как у любого экзаменатора – голос компьютера, Элис жевала яичницу и скрипела мозгами, стараясь припомнить все «закавыки» своего расчудесного преподавателя... Всё-таки дело было серьёзным: получит тройку и не видать ей практики на звездолёте как своих ушей!

У Дарвина хорошо получалось изображать Рудольфа Валерьевича – Уткина даже разозлилась, – не зря она столько лет кормила искусственный интеллект жалобами на свою студенческую жизнь!..

Настало время выходить.

– Где моя форма? – забегав по квартире, спросила Элис.

Дарвин изобразил утомлённый вздох:

– В гладильном шкафу. Где же ей ещё быть?

В обычные дни студентам дозволялось ходить на учёбу в чём душа пожелает – хоть в пижаме, хоть в античном скафандре, – но на экзамен, будь добр, явись при полном параде! Форма Академии Космического Флота была страсть какой непрактичной: китель строгого синего цвета, кипенно-белые брюки, косоворотка и, конечно, перчатки – такие белоснежные, что хватало их ненадолго... Студенты плевались. Но что поделать? Приверженность традициям во все века была сильнее здравого смысла. Так и ходили: перепачканные то помадой, то розовыми пятнами от свекольника из столовой. И хорошо ещё, что в Москве-1, в отличие от её земной сестры-близняшки, никогда не бывало слякоти, а чернильные ручки давным давно уступили место планшетам да электронным перьям.

Грудь и лопатки кителя украшали плотные вставки, призванные спасти одежду от истирания. В этих местах ткань соприкасалась с гравитационным жилетом – обязательной деталью гардероба всех орбитальных жителей. В жилых домах и общественных зданиях Москвы-1 гравитация была такой же точно как на Земле, а вот на уличной гравитации было принято экономить. Можно, конечно, выйти на улицу без жилета – как только ни развлекаются земные туристы и орбитальная ребятня! – но далеко такими темпами не уйдёшь, будешь прыгать по тротуарам как Нил Армстронг по лунному реголиту! Пострадать не пострадаешь, но «походка лунного кролика», как ласково величают её москвичи, дело утомительное – дезориентация и крепатура таким весёленьким пешеходам обеспечены.

В портативные компьютеры орбитальных жителей издавна была встроена «тревожная кнопка», на случай, если жилет сломается посреди дороги. Приедут, помогут, проводят. И даже справку дадут, мол, «гражданин Такой-то опоздал на работу/учёбу в связи с непредвиденной поломкой индивидуального гравитационного генератора». Словом, всё как у людей!

Уткина управилась с ремешками жилета за три секунды – всё-таки годы тренировок! Кинула в сумку учебный планшет, смазала волосы моделирующей пастой: не для того, чтобы сгладить буйство короткой и рваной стрижки, наоборот – чтоб веселей торчали!.. Ну всё, готова. Элис озорно подмигнула своему отражению («Красивая, красивая! – прокомментировал Дарвин. – Смотри на экзамен не опоздай»), – и вышла в коридор.

С тоской поглядывая на любимые громоздкие ботинки, она затянула на ногах форменные сапоги; но, стоя у двери, вдруг спохватилась!.. Забыла главное.

– Куда по помытому? – возмутился Дарвин, старый ворчун… Но это он так – актёрствовал. Элис не боялась грязи, ведь тротуары орбитального города были немногим грязнее начищенного Дарвином паркета (не дерево, конечно, биопластик): несколько раз в неделю по улицам Москвы-1 курсировали роботы уборщики, похожие на огромные поломоечной машины, которых орбитальные москвичи нежно величали «мойдодырами».

Уткина вошла в свою старую спальню. Всё здесь оставалось как прежде. Дорогие детскому сердцу предметы стояли на том же месте, что и одиннадцать лет назад; но теперь покинутые; ненужные своей повзрослевшей хозяйке. Лишь чистюля Дарвин помнил о них и раз в месяц, затевая генеральную уборку, отправлял Подметалу (как называла Уткина робота-уборщика) почистить их от пыли. «Вот ведь какая пакость! – ругалась Элис. – Уже и в космос от неё сбежали, а всё равно откуда-то берётся!»

На что зазнайка Дарвин отвечал:

– Ей богу, странно слышать такие претензии от существа, чья кожа ежедневно отшелушивает миллионы микрочастиц. И это я ещё берегу твою нежную психику от вида тех сокровищ, которые откапываю в канализационных сливах.

Стены детской комнаты Элис Уткиной несомненно привлекли бы внимание любого учёного археолога: не спальня – разукрашенная наскальной живописью пещера! (Отец предусмотрительно оклеил комнату Элис моющимися обоями – всё равно бы изрисовала!.. А так хоть менять не нужно, когда художество надоест). На стенах притаились десятки инопланетных зверей и насекомых; пара-тройка граждан чужих галактик, сумевших завоевать особое расположение юной путешественницы; молодой капитан «Каравеллы», папа… – словом, всё, что составляло беззаботную жизнь Элис до несчастного случая на планете Буг, – и, конечно, она сама – возмутительно счастливая девчонка, выведенная нетвёрдой детской рукой… Но Уткина глядела себе под ноги, точно стыдилась поднять на неё глаза.

Схватив с ближайшей полки маленькую коробочку, она спрятала её в один из карманов кителя – на удачу – и выскочила за дверь; так стремительно, что даже болтливый Дарвин не стал пускать в ход ни одну из своих острот. Только сказал на прощание:

– Хорошей погоды, Элис!

Ох и странное пожелание для жительницы Орбиты, но Уткина благодарно улыбнулась старому ворчуну и вышла в залитый тёплым светом подъезд.

Здесь пахло едой, как в самом обычном земном подъезде. Судя по аромату, кто-то из немногочисленных жильцов дома двадцать три по Бауманской улице готовил тушёную капусту... Как говорится, можно вывезти русского человека с Земли на Орбиту, но страсть к тому, чтобы встать с утра пораньше и потушить капустки – да с каким-нибудь культивированным сальцом! – из русского человека не вывести никогда. Спускаясь по лестнице, украшенной резными перилами и лепниной, Уткина услышала откуда-то снизу знакомое сопение. Это соседка Соня возвращалась с пробежки в компании своего французского бульдога по кличке Бес. Такая кличка не особенно шла полноватому, улыбчивому созданию с шёрсткой палевого цвета и глазами плюшевого медведя, – её дали Бесу бывшие хозяева.

Судьба бульдога была как две капли воды похожа на судьбу большинства орбитальных псов: люди выписали его из земного питомника, но очень скоро сдали в местный приют. Наверняка поняли, что уход за животным в космосе дело непростое… Да и сам Бес оказался не покладистой, ленивой собакой, а настоящим метеором, озороным как самый непоседливый ребёнок, во рту у которого, ко всему прочему, разместился маленький завод по беспрерывному производству слюней.

К огромному счастью обоих, его забрала из приюта бегунья Соня, которую ничуть не смущали ни слюни, ни долгие прогулки, ни даже необходимость раз в несколько недель сдавать в переработку ароматные продукты собачьей жизнедеятельности. И так Бес превратился в Бесёныша; или Бесёнка – в зависимости от собственного поведения и настроения его новой хозяйки.

– А кто это идёт?! – защебетала Соня, обращаясь не столько к Элис, сколько к Бесёнку. И Бесёнок, радостно похрюкивая, запрыгал навстречу Уткиной.

«При-вет! При-вет! При-вет!» – донеслось из динамиков на его ошейнике в такт повиливаниям беспокойного коротенького хвоста.

– Привет, Бесёнок! – Элис присела на ступени, и бульдог слюнявым метеором влетел в её объятия, одаряя девушку по-собачьи мокрыми поцелуями.

Соня не поскупилась на дорогой ошейник со встроенным искусственным интеллектом. Технология поведенческой интерпретации была разработана на основе научных исследований Института Космической Биологии (в том числе и на монографии Геры Уткина, посвящённой зоопсихологии земных и инопланетных видов). Программа учитывала движения пса, издаваемые им звуки, направление взгляда и даже окружающую среду (к примеру, знала в лицо всех его соседей, таких как Элис), и училась интерпретировать полученную информацию, занимаясь своего рода переводом с собачьего на человечий. Речь, конечно, получалась примитивной: в основном, довольные жизнью собаки занимались попрошайничеством, а в остальное время – признавались своим двуногим в любви… Но временами мелькали в их головках и более сложные мысли.

«Элис… пропала. Бесёнок… скучал, – басовитым обиженным тоном выдал Бесёнок. – Элис… куда… пропала?»

– Элис много-много училась, – обречённо роняя голову, ответила ему Уткина.

Пёс на мгновенье задумался – очевидно, искусственный интеллект трудился объяснить ему, что значит «учиться», проводя какую-нибудь немудрёную аналогию с собачьей тренировочной площадкой.

«Элис… молодец», – резво сложив два плюс два, отозвался Бесёнок и вновь принялся миловаться с Уткиной, выпрашивания, чтобы она почесала ему не только за ушками – но ещё и спинку. Искусственный интеллект, конечно, не преминул озвучить это желание вслух.

Уткина не пошла в отца остротой ума, но ей досталось от него удивительное умение находить общий язык с любым живым созданием – хвостатым, крылатым или лохматым. И не важно, с какой оно прилетело планеты.

Элис любила зверей. А звери любили Элис.

И в эту самую секунду, проявляя свою любовь, Бесёнок активно пачкал слюнями её белоснежные парадные брюки. Уткина не обращала внимания – всё равно ведь испачкает, что часом раньше, что часом позже!

– Какая ты сегодня представительная! – растроганно глядя на эту картину, сказала Соня. – Что, выпускной у тебя? – И тут же запричитала: – Ой-ой-ой, как время быстро летит…

– Да куда там, – почёсывая Бесёнка, вздохнула Элис, – экзамен.

– Ну, значит, ни пуха тебе ни пера!

– У нас в академии говорят «хорошей погоды» или «чистого неба», – просветила соседку Элис. – В космосе-то оно всегда чистое… но традиция!

Соня картинно зацокала языком, в шутку браня себя за невежество, и поправилась:

– Тогда самого тебе чистого неба – от меня и от Бесёнка!

Простившись с соседями, Элис опять поскакала по лестнице.

«Элис… хорошая!» – на прощание важно изрёк Бесёнок.

– Да, Бесёныш, Элис очень хорошая девочка!

Настроение у Элис улучшилось раза в три. Вот так пообщаешься пару минут с собакой – и жить сразу хочется! Даже стресс от закавык Рудольфа Валерьевича как рукой снимает! Уткина и сама бы взяла из приюта собаку, не собирайся она связать свою жизнь с полётами в дальний космос… А, впрочем, если сегодня Рудольф Валерьич её завалит, непременно возьмёт! Хоть какая-то радость будет в осёдлой жизни!

На ходу активируя гравитационный жилет, Элис толкнула дверь подъезда и вышла на улицу. Прошла мимо зелёного островка с тремя молодыми елями и на мгновение обернулась, бросив прощальный взгляд на своё жилище.

Этому дому очень шла вечная ночь.

Узенький, четырёхэтажный (где на каждый этаж приходилось всего по одной квартире), цвета сухого песка, он представлял из себя точную копию доходного дома Фролова, стоящего на Бауманской улице в настоящей земной Москве. Как и свой прообраз, он был построен в псевдоготическом стиле: с башенками, эркерами и даже подобием вимперга над парадным входом. Но, пожалуй, самым ярким элементом этого строения были витражи на стрельчатых окнах подъезда. Разноцветные стёкла уютно горели во тьме, подсвеченные изнутри подъездными лампами, и делали дом похожим на какую-нибудь старинную немецкую кирху.

Спускаться в метро Уткиной не хотелось… хоть, впрочем, орбитальное метро было в разы приятней своего земного собрата! В нём не было эскалаторов, везущих пассажиров едва ли не к центру земли, ведь находилось оно неглубоко, под самой поверхностью. Поезда двигались по тоннелям на воздушной подушке – быстро и почти бесшумно. От Бауманской до Динамо доберёшься минут за десять. И это с учётом пешей прогулки до станции! Но у Элис ещё оставалось время, и потому она впрыгнула в подошедший к дому трамвай – транспорт по большей части туристический, а от того медлительный.

Огласив улочку весёлым звоном, трамвай покатил по пустому городу. Москва-1 точно ленивый пёс отряхивалась ото сна: по улицам ещё катались «мойдодыры», аккуратно объезжая редких, зевающих на ходу прохожих. Всё-таки просыпаться в такую рань в этой вечной ночи было куда труднее, чем на Земле… С Бауманской трамвай свернул на Ольховскую; поднялся на эстакаду и, постепенно набирая скорость, понёсся по отдельной трамвайной линии, идущей вдоль Третьего транспортного кольца.

В дороге Уткина собиралась продолжить борьбу с Туленьими закавыками (такая уж у препода была фамилия – Рудольф Валерьевич Тюленев, – и студенты за глаза нет-нет да называли его Тюлень), но вместо этого загляделась в окно.

За границами Третьего транспортного раскинулся тёмный лес – город окружало плотное кольцо зелёных насаждений, призванных обогащать станцию кислородом. Однако попадались среди деревьев и редкие дома: не резиновая Москва-1 всё не могла перестать раздаваться вширь.

Местная фауна повторяла фауну обычной подмосковной лесополосы. Над соснами, осинами и берёзками полыхали мириады звёзд, отчётливо видимых сквозь прозрачный атмосферный купол, – словно и правда мчишься по земной магистрали ясной весенней ночью; с той только разницей, что на Земле настолько ярких звёзд ни в жизни не увидать. Стараниями инженеров-генетиков, все деревья были адаптированы к особым условиям жизни на орбитальной станции – таким как недостаток солнечного света и тонкий слой почвы, – и потому росли высокими и здоровыми. Возможно, однажды, когда Москва-1 дорастёт до МКАД-а, от этого леса останутся только Сокольники да «Лосиный остров», но это случится ещё не скоро…

Над кронами деревьев мелькали огни соседних к Москве-1 орбитальных станций, и Элис развлекала себя гаданием: вот это, наверное, Казань-2, а это, очевидно, – Питер-4, а сразу за ним, как пить дать, – Хельсинки-3!

Минут через двадцать трамвай свернул на аппендикс Ленинградского проспекта, существующий разве только для того, чтобы главный футбольный стадион и Академия Космического Флота не остались без подъездной дороги, – километра через три парадоксально пустой для своей ширины проспект утыкался в лес, а трамвай, развернувшись, вновь возвращался на Третье транспортное кольцо.

Уткина вышла на остановке «Метро Динамо» и побежала по дорожке Петровского парка. Всё-таки припозднилась. Оставалось надеяться, что Тюленев не встанет в позу и не погонит её взашей.

Петровский парк, окружающий Академию Космического Флота, был по совместительству «садом спящих», как называли на Орбите все зелёные кладбища. Здесь росли деревья, посаженные в честь великих учёных и астронавтов, так или иначе связанных с академией. Так уж повелось, что родственники чаще всего выбирали для упокоения их праха русские берёзки – это дерево напоминало орбитальным москвичам про нежную связь с Землёй, которой особенно дорожили все звездоплаватели.

Однако встречались в парке и сосенки, и сирень… Последнюю, конечно, выбирали молодые вдовы, чтобы потом из года в год, по весне, ходить любоваться её цветением. Для поддержания жизнедеятельности орбитальной флоры на станциях существовала смена сезонов: летом температура стояла умеренно тёплой, зимой наступали лёгкие холода. Лишь в новогодние праздники правительство поддавало в Москве-1 настоящего морозца, чтобы побаловать жителей Орбиты искусственно произведённым снегом, – деревьям он, конечно же, был без надобности, а вот для орбитальных москвичей являлся, своего рода, данью традиции.

Однако сейчас на дворе стоял месяц май, и бегущая по дорожке Элис вдыхала головокружительные запахи цветущих сиреневых кустов. Оставайся у неё в запасе хотя бы пара лишних минут, она бы непременно остановилась, в надежде отыскать среди сиреневых метёлок редкий пятилистный цветок, по преданиям приносящий любому сожравшему его обормоту неземную удачу... С Рудольфом Валерьичем любые средства были хороши! Но увы, увы…

Юркой молоденькой кометой она пронеслась мимо бюста улыбчивого мужчины. На широких бронзовых плечах красовался не менее бронзовый старомодный костюм, щедро увешанный орденами. Если в обычной земной Москве на этом самом месте стоял памятник Жуковскому – так называемому «отцу российской авиации», – то здесь, на Орбите, его постамент занимал «отец космонавтики» – Королёв.

С этой точки был виден и бюст Циолковского, примостившийся с другой стороны от главных ворот академии. Подбородки у памятников были вздёрнуты кверху, взгляды устремлены в небо – так изображали орбитальные скульпторы всех земных учёных, кто однажды связал свою жизнь со звёздами.

Пытливый читатель – (да вы, батенька, и сами как-никак москвич?!) – должно быть, давно догадался, что главный корпус Академии Космического Флота, названной именами двух великих мужей, сторожащих её аллеи, занимал здание Петровского путевого дворца. Как и свой земной собрат, он был похож на огромный пряник из красного кирпича, расписанный лубочной белой глазурью, а макушку его венчала корона-ротонда, уже заметная за деревьями и башенками служебных корпусов.

Когда-то, пять веков тому назад, в земном Путевом дворце останавливались для отдыха императорские особы, путешествующие из Петербурга в Москву. Здесь же в сентябре 1812 года прятался от пожара Наполеон. А многим позже, уже в советское время, здание отдали Военно-воздушной академии, где довелось учиться и Гагарину, и Леонову, и Титову, чьи имена, несомненно, были известны каждому на Орбите. Что только ни пережил Путевой дворец: видел и первых космонавтов, и старых королей; обгорал до костей и рождался вновь… И наконец – пусть не сутью своей, но духом – покинул Землю, чтоб очутиться в бескрайних просторах космоса и приютить под своим крылом будущих звездоплавателей.

Элис вбежала в мощёный двор академии – Петровский дворец был окружён такими же пряничными, как и он сам, служебными корпусами, выстроенными наподобие крепостной стены.

«Одна минута до экзамена», – любезно сообщил ей портативный компьютер (напоминалку, как видно, отправил перестраховщик Дарвин), и Уткина, издав губами очередное непотребство родом из созвездия Гончих Псов, взбежала по лесенке, ведущей к парадной двери. На чём свет ругая медлительные трамваи – не себя же любимую ей, в конце-то концов, ругать! – она ворвалась в пустынный холл и, к своему стыду, не успев поздороваться со старым другом, пронеслась мимо робота-придверника – смешного красно-белого головастика, всем своим видом походящего на робота Сепульку, что вёл экскурсии в Политехническом музее в шестидесятых годах далёкого двадцатого столетия. Робот лишь вздохнул и, с чистой совестью, отметил Уткину в журнале посещаемости.

Наконец очутившись в гостиной второго этажа, Элис с удивлением влетела в толпу своих однокурсников. Весь поток – а училось на нём человек так под шестьдесят – ютился у закрытых дверей большого лекционного зала… но Рудольфа Валерьевича видно не было.

Уткина с трудом перевела дух и поглядела на часы. Две минуты девятого. На Тюленева не похоже! Проспал он, что ли? Вот так штука! Уж от кого, от кого, а от Рудольфа Валерьевича не ожидала!

Впрочем, долго мучиться от любопытства ей не пришлось. Особой скромностью Элис не отличалась и потому стукнула по плечу первого подвернувшегося студента – кажется, из пилотов.

– Чего стоим? – спросила она.

Пилот обернулся и, одарив её самоуверенной улыбочкой, бойко отрапортовал:

– Так Тюленев, это самое, в больницу попал!

– Как, в больницу?!.

Глава 2, Замена

Пётр Алексеевич Кочергов явился в академию часа за полтора до начала экзамена.

– Петя, а вы когда-нибудь спите? – философски изрёк Сепулька, делая первую на сегодня запись в журнале посещаемости. Не руководствуясь никакими другими целями, кроме как желанием поразвлечь свои компьютерные мозги, робот-придверник вёл личные рейтинги опозданий учащихся… хотя, в случае с Кочерговым, это был, скорее, рейтинг ранних приходов. Сегодня Петя побил свой собственный рекорд на пятнадцать минут и тридцать четыре секунды ровно, из чего можно было заключить, что Рудольфа Валерьевича побаивались даже хронические отличники.

Кочергов спал не просто «когда-нибудь» – у Петра Алексеевича был режим.

Пять лет назад, лишь только готовясь переезжать с Земли на Орбиту, он подробно ознакомился с «Памяткой переселенца» (а вернее, с пятым её изданием, расширенным и дополненным комментариями профессоров из Лунного госпиталя, изданным в трёх томах), где подробно сообщалось, как важно любому землянину следить за соблюдением режима сна и бодрствования в условиях космоса.

Каждый день он просыпался под будильник с имитацией рассвета, пил строго выверенную под его вес и возраст дозу витаминов и делал утреннюю зарядку под лучами искусственного солнца, как советовали светилы космической медицины.

Впрочем, такая полезная привычка, как утренняя зарядка, не особенно отражалась на фигуре Кочергова. Он был худым, долговязым и каким-то нескладным – с чересчур уж длинными ступнями и торчащими словно крылья лопатками; а от природы широкие плечи Пети скрывала заработанная со школьной скамьи сутулость. Да и не мечтал он никогда в жизни быть Аполлоном и, по правде говоря, даже гордился своей «интеллигентной» внешностью. А все эти крепкие торсы да героические подвиги считал прерогативой тех, кто, в отличие от него, не вышел умом для дел куда более серьёзных… Разве что однажды, ещё в школьные годы, напало на него внезапное помутнение, связанное с увлечением одним известным пилотом-камикадзе. Но эту деталь своей биографии Кочергов хранил ото всех в строгом секрете.

Первым делом Петя отправился в академическую столовую, где позавтракал пресловутым свекольником и московскими пончиками, – и, попрошу заметить, не просыпал при этом на китель ни грамма сахарной пудры и не посадил на белоснежные брюки ни одного розового пятна. Следом зашёл в уборную: прополоскал рот зубной пенкой и прошёлся гребнем по без того аккуратно уложенным тёмным волосам. Повторять конспекты по ОБКЖ Кочергову было без надобности, их он давно уже выучил наизусть – да и вообще ходил у Тюленева в любимчиках, – а потому оставшееся время Кочергов провёл на диване под дверью большого лекционного зала, изучая очередные дополнения к Своду законов Империи Солнечной системы.

Этим утром вышли свежие поправки к статье, касающейся санитарных норм Луны. Отныне в номерах гостиниц, расположенных менее, чем в десяти километрах от лунного космопорта, запрещались к установке унитазы со встроенными музыкальными колонками. Такие унитазы обыкновенно имели режим ненаправленного излучения звука, предназначенный скрывать от чужих ушей малопривлекательные звуки, издаваемые человеческим организмом. Очевидно, любители справлять свои естественные потребности с музыкальным сопровождением мешали членам астро-экипажей отдыхать между рейсами. Навряд ли эта важная поправка могла пригодиться Кочергову в ближайшие несколько часов… да и вообще хоть когда-нибудь в жизни! Но Петя, как любой уважающий себя юрист, любил держать руку на пульсе закона.

Минут за пятнадцать до начала экзамена в гостиную, прилегающую к залу, начали подтягиваться невыспавшиеся студенты. Первым делом, что немало тешило честолюбие Кочергова, здесь появились его товарищи с факультета космического права, следом за ними – робототехники-кибернетики; экзопланетологи, астрофизики, переводчики… – все как один таращились в планшеты, бубня под нос тексты Тюленевских лекций. Последними, как обычно, заявились пилоты – расслабленные, хохочущие, словом, крутые как варёные яйца. Им-то билеты Тюленева были не страшны – всё-таки профильный предмет. Разве только некоторые девчонки нервно теребили в руках перчатки.

На диванчике стало тесно. Кочергов заныкался в уголке, всеми силами стараясь не обращать внимание на окружающих. Но очень скоро уступил своё место бледной как смерть девчонке из пилотов – то ли Тосе, то ли Тоне, – Петя не любил зря почём забивать голову именами малознакомых ему людей. Сначала балду гоняют вместо того, чтобы учиться, а потом в обмороки падают. Тоже мне, будущие звездоплаватели!

Сначала студенты стояли тихо – зубрили, волновались, – потом зашептались… потом загалдели. Меркурий знает, что там у них случилось! Небось, какая-нибудь очередная сплетня. Пете было всё равно – Петя читал. Рудольф Валерьевич задерживался.

Одной из последних в дверной проём влетела Элис Уткина.

Кочергов оторвался от планшета и перевёл на неё недовольный взгляд. Не обращать внимания на Уткину было попросту невозможно. Она была похожа на шаровую молнию – говорливая, вечно ей до всего есть дело, как бельмо на глазу, – так и хочется замереть, чтобы не дай бог в твою сторону не полетела.

Всё детство ему дед-геофизик страшилки рассказывал, мол, видишь шаровую молнию, схоронись. Замри, да не двигайся – авось пронесёт, не тронет. Правда, потом, когда Петя был уже взрослым лбом, наконец признался, что сам никогда этих самых молний в глаза не видел. «Уже и с инопланетным разумом контакт установили, – ругался дед, – а этих так и не поймали! Редкие, заразы».

Нет, ну ты посмотри на неё, а!.. На экзамен опоздала. Стоит вся красная, отдышаться не может. Брюки все в каких-то пятнах, как будто пончиков жирных по дороге перехватила и руки об них обтёрла. Волосы эти во все стороны торчат – голову она, что ли, помыть забыла?.. Сам бы он, Петя, на её месте со стыда провалился! А она как давай щебетать с первым встречным. Да ещё с пилотом! Самоуверенная такая, что страх берёт… Чёрт! Заметила, что смотрит. Вон, ручкой машет…

Кочергов спешно уставился в свой планшет. Но поздно. Одарив пилота прощальной улыбочкой, Уткина поскакала навстречу к Пете…

Эх, мало его дед пугал – не помогло.

– Привет, Петруша! – подпрыгнув к нему, вся засветилась Элис, точно и правда была рада видеть какого-то там юриста однопоточника… ну уж такие они с ней были друзья, что куда бы деться! – даже знакомыми не назовёшь. – А ты не знаешь, что с Рудольфом Валерьевичем случилось?

Петруша… – это она специально так издевалась, нравилось ей смотреть, как его корёжит.

– Пётр, – с умным видом поправил её Кочергов. – И, попрошу заметить, если я староста, это ещё не значит, что я Рудольфу Валерьевичу секретарь.

– Прости, Петруш! – улыбнулась Элис и, не успел он даже отшатнуться, потрепала его по уложенным волосам…

Нет, это не молния даже – стихийное бедствие!

– Уткина, ты в своём уме?! – Кочергов в ужасе взялся приглаживать чёлку, а Элис тем временем внимательно вгляделась ему в лицо… и тихонько ахнула:

– А что это у тебя на носу?!

Петя заледенел.

Неужели сопля?.. Стыд-то какой.

– Что? – упавшим голосом выдавил он, уже нашаривая в портфеле одноразовые салфетки.

– Экзамен! – Элис легонько стукнула по кончику его носа указательным пальцем и как ни в чём ни бывало поскакала дальше, очевидно, выискивая, кому бы ещё вдарить своим электрическим разрядом!

Будь Кочергов прихожанином межконфессиональной церкви, он бы точно перекрестился… но вместо этого только оттянул воротничок своего кителя и запоздало подумал: «А что с Рудольфом Валерьевичем случилось?.. Ну опоздал человек на экзамен... Безобразие, конечно, но бывает».

Ещё несколько минут он украдкой следил за траекторией неугомонной молнии – так, от греха подальше… Уткина подсела к той самой Тосе, которая чуть в обморок не свалилась, и принялась гладить её, несчастную, по головке. Ну говорил же, везде свой нос любопытный сунет. Плохо человеку, нет, лезет-лезет.

Под боком у Пети как-то незаметно очутился один из его товарищей с юридического – Василий Котов. Парень был невысок, на голову пониже каждой второй девчонки с их потока и на две – длинного Кочергова, что, как ни странно, совсем не мешало ему ходить у девчонок в любимчиках. Улыбка у него, говорили, милая: «котик он и есть котик».

Петя пожал однокурснику руку. Помялся немного – уж больно не хотелось ему уподобляться одной длинноносой Уткиной, – и всё же полюбопытствовал:

– А где Рудольф Валерьевич-то ходит?

Котов взглянул на него снизу вверх и удивлённо нахмурил брови:

– В больнице он.

Теперь нахмурился уже Петя:

– Ты откуда знаешь?

– Петь, ты чё? Все только об этом и говорят.

***

Очень скоро к студентам вышла завкафедрой астронавигации и пилотирования. Новости были хорошие, по крайней мере для Пети: «экзамен состоится по расписанию».

– Проходите, рассаживайтесь, – сказала она, открывая двери большого лекционного зала, в народе именуемого Круглым. – Замену Рудольфу Валерьевичу уже нашли! Скоро подъедет!

Круглый зал занимал обширное пространство дворцовой ратуши. Места для студентов располагались амфитеатром, а внизу, «на сцене», размещался святая святых – преподавательский стол.

Кочергов, хоть и был коренным москвичом, а в настоящем Путевом дворце никогда не бывал! Но по дотошности своей внимательно изучил электронный толмуд с историей академии, добрая треть которого посвящалась прообразу его почтеннейшей альма-матер. В сущности, различия внутреннего убранства были не так уж и велики. Купол земного дворца покрывал орнамент, нанесённый в технике гризайль, – по простому говоря, монохромная роспись, создающая иллюзию скульптурного рельефа. Тогда как в академии ту же технику использовали для создания портретов известных учёных и звездоплавателей: их внушительные фигуры глядели на студентов точно древнегреческие боги, с той только разницей, что фигуры их были облачены в кители да скафандры.

Белые стены зала тоже имели свою особенность. Их покрывали гипсовые барельефы с сюжетами на тему «покорение человеком космоса»: Гагарин, покидающий Землю, первый полёт на Луну, запуск МКС, колонизация Марса, открытие первого города на Орбите, встреча с инопланетным разумом, и наконец – первая экспедиция в дальний космос... Финальным штрихом свисал с потолка огромный макет звездолёта – того самого, на котором отважные астронавты двадцать третьего века впервые покинули Солнечную систему.

Едва войдя в лекционный зал, Петя, конечно, сразу уткнулся глазами в Уткину! Она уже сидела в амфитеатре, рядом с этой… как её… Тосей? Тоней?.. Мгновенно перехватив взгляд Кочергова – камера у неё на затылке, что ли?! – Элис подвинула сумку и похлопала по скамейке, мол, хочешь, садись! Но Петя предпочёл сделать вид, что не заметил этого щедрого жеста и демонстративно уселся через проход от Уткиной.

Устроившись за столом, Кочергов, от нечего делать, стянул с носа очки и взялся протирать без того чистые линзы. В двадцать третьем веке очки стали не меньшей редкостью, чем старинные механические протезы. Теперь, во времена, когда любую часть человеческого тела – за исключением, разве что, мозгов – можно было заменить киберимплантами, операции по восстановлению зрения были сравнимы с походами к стоматологу. Но Пете подобные процедуры были противопоказаны по причине редкой аномалии роговицы. Врач так и сказал, мол, вы, Пётр Алексеевич, редкий экземпляр!..

Кочергов неожиданно встрепенулся.

Тюленеву были прекрасно известны особенности его здоровья. Разок-другой проверив его очки на предмет скрытого интерфейса для списывания, препод успокоился и стал без особых проблем допускать его на экзамены. А вот «замена»… мало ли, что учудит?.. Ну ладно, ладно! Вот он зайдёт, а Петя ему и скажет… А кому скажет?.. Кого ж на место Рудольфа Валерьевича пришлют? Наверное, кого-нибудь из пилотов. Но те свои практические экзамены уже отвели и, поди, давно из Москвы-1 умотали – кто в отпуска, а кто в экспедици. Пилоты люди такие, долго на одном месте не засиживаются.

Дверь лекционного зала тихонько хлопнула, и студенты, давно успевшие рассесться по местам, разом затихли. Кочергов вывернул шею, выглядывая «замену» с третьего ряда амфитеатра… и обомлел.

***

Сердце Элис ухнуло куда-то в пятки…

– в дверь вошёл Шура Грин.

Друг её детства порядочно изменился: когда-то гладковыбритый подбородок покрывала теперь густая медно-рыжая борода; фигура сделалась крепче, осанка уверенней, на лбу залегла парочка хмурых морщин…

Но Элис узнала его мгновенно – не успел он сделать и шага.

Будь её воля, она бы вскочила на ноги и тотчас кинулась Грину на шею!.. Но долгие годы жизни во «Вдовьем доме» и светские условности академии порядком окультурили «космического Маугли». Всё-таки экзамен, – решила Элис, – нехорошо…

Новоявленный препод зашагал по проходу амфитеатра, и студенты взбудоражено зашептались. Кто из них, хоть краем уха, не слышал про Шуру Грина?! – заслуженного пилота Империи Солнечной системы, отважного первооткрывателя новых планет – почти камикадзе!

– Добрый вечер, – Грин одарил собравшихся серьёзным кивком, но, поняв, что оговорился, тотчас расплылся в улыбке: – А тем кто успел поспать… – тем доброе утро.

Студенты радостно хохотнули.

Он прошёл всего в полуметре от Элис – так близко, что Уткина почуяла до боли знакомый ей запах камфорного мыла…

Всего на одно мгновение, но сознание её захватило головокружительное, тёплое, детское счастье!.. Смешно, но в мозгах у Элис этот сомнительный аромат имел стойкую ассоциацию с завтраками на «Каравелле». Точно Шура, свежий и опрятный после банных процедур, вот-вот усядется за стол в корабельной столовой, рядом с ней и папой, и начнёт уплетать свою любимую манную кашу... Ну Гриня! – про таких говорят: «привычка – вторая натура».

– Уж извините, что я к вам в неподобающем виде, – продолжил Грин, и не заметив, кого окатил ненароком своим камфорным ветерком. – Как-то, знаете, не предполагал, что сегодня начну академическую карьеру.

Он извинялся не просто так: прекрасно помнил правила своей альма-матер, следуя которым, всем преподавателям академии, равно как и её студентам, надлежало являться на экзамен в парадной форме. Однако с экстренной заменой выбирать дирекции явно не приходилось. Тут уж не до условностей, нашёлся дурак в отпуске поработать – и слава богу!

Повседневный образ Шуры Грина был так же далёк от образа почтенного капитана, как льды Плутона от базальтовых равнин раскалённой Венеры. Он был одет в походные малиновые брюки и джемпер цвета «взрыв на прядильной фабрике». Запястья и локти обхватывали фиксаторы, а ноги – защитные наколенники, назначение которых не представляло из себя никакой тайны, ведь Грин нёс в руке электромагнитное колесо. Волосы его – давно не стриженные, похожие на медную гриву, – были убраны на затылке неаккуратной мальвинкой. Видно, сильно лезли в глаза при быстрой езде.

Отсутствие гравитационного жилета – вот, пожалуй, и всё, что выдавало в нём принадлежность к рядам отважных лётчиков космического флота. Вместо него на груди у Грина красовалась куда более удобная и от того дорогостоящая гравитационная портупея. Носить её полагалось только с мундиром, но пилоты, не будь дураками, пользовались ей и в обычной жизни.

Дойдя до преподавательского места, Грин пристроил своё колесо куда-то под стол и, распрямившись, обратился к аудитории:

– Товарищи студенты! Тюлень… – он запнулся и тихо прочистил горло, – я хотел сказать, Рудольф Валерьевич попал в больницу. Небольшая авария с моноциклом… – Шура окинул трибуны игривым взглядом: – Я, если что, не при делах.

Студенты заржали, и он продолжил:

– Не волнуйтесь, сломал пару костей, а в остальном – жить будет. Короче, я к вам на замену.

Самая большая перемена, какая случилась с Шурой Грином за эти годы, – вдруг осознала Уткина, – крылась в его глазах. Он улыбался и шутил, да и в целом вёл себя как старый добрый Шура, но взгляд его оставался грустным и какими-то ленивым, точно друг её детства страдал хроническим недосыпом.

Грин ловко стянул с рук все защитные прибамбасы – они тоже полетели под стол, составлять компанию своему товарищу Колесу – и вновь взглянул на трибуны, прося внимания... А впрочем, и просить ему не пришлось: взгляды студентов и без того были прикованы к преподавательскому столу.

– Александр Филоктетович Грин, – он представился полным именем, как требовал того устав академии, и умолк – с таким нарочито серьёзным видом, точно выдал на суд благодарных слушателей истëртый до дыр анекдот.

Студенты не подвели: по аудитории разлетелось тихое, уважительное хихиканье. Шура хоть и был человеком известным, а всë-таки мало кому доводилось узнать его весьма примечательное отчество. Пожалуй, не удивило оно лишь Элис, успевшую отсмеяться над Грином ещë в далëком детстве… да Петрушу Кочергова – тот смотрел на капитана с самой серьëзной миной, всем своим видом демонстрируя, что на уме у него не хиханьки да хаханьки, а экзамен!

Мода на имена, как и положено всякой уважающей себя моде, бродила по кругу. Стоило людям воздвигнуть первые города на Орбите да расползтись по планетам Солнечной системы, как простые русские имена всё чаще стали сменяться именами космическими: Иваны, Маши да Кости вдруг сделались Квазарами, Кометами и Галактиками, перешагнув ступень «человек мира» и сделавшись сразу «детьми Вселенной»… Но космос скоро стал привычен переселенцам, как становится привычно людям любое чудо, и они, заскучав по своим корням, вновь вернулись к именам земным… и даже больше: принялись откапывать из небытия имена забытые. Так в обиход вернулись Онуфрии и Феофаны, Пелагеи и Акулины…

И только прапрадед Грина, историк-антиковед и страстный любитель мифологии, плевал на все эти моды с высокой древнегреческой колокольни!..

– Традиция у нас в семье такая: то Тесеи, то Одиссеи. Но отец, тёмная материя ему пухом, посчитал, что отчества с меня хватит, – смилостивился и назвал Саней, – Грин всë-таки улыбнулся, и студенты, с позволения понятливого препода, вновь заржали.

Залилась весёлым смехом и светлокудрая Тоня – а если по паспорту, Платонида. За последние полчаса щёки её заметно порозовели, но дело здесь было совсем не в шутливом настрое Грина: приди на замену хоть хищный калтландский спрут, она и тогда бы передумала падать в обморок – всё лучше, чем Тюленев Рудольф Валерьевич!

– Ох, неужели и правда Грин? – шепнула она, наклонившись к Уткиной. – А я совсем другим его воображала… Ну представительным, что ли… как первые космонавты! На фотографиях-то все такие серьёзные – в форме.

Элис не ответила, только загадочно улыбнулась. Бывают на свете такие пустяковые, но отчего-то такие важные тайны – ну вроде знакомства с известным лётчиком! – которые не хочется разделять ни с кем, даже с сердечной подругой Тоней.

– Александр Филоктетович! – вдруг выкрикнул кто-то, и в зале немедленно стало тихо.

Уткина обернулась – кричал Петруша. И если Тоня при виде Грина залилась здоровым румянцем, то Кочергов, напротив, порядочно побледнел. Кажется, даже покрылся испариной. Неужели так испугался замены? Бедный… Трудно, всё-таки, быть отличником.

Шура отыскал студента глазами:

– Можно по простому: товарищ Грин. Слушаю.

– Товарищ Грин, – послушно исправился Петя. – Я Кочергов… Пётр Алексеевич. Пока вы не начали экзамен, хочу вас предупредить, что очки мне нужны для зрения. Могу вам их сдать на проверку.

– Не нужно, Пётр Алексеевич, – ответил Грин, – я вам верю на слово. – И наконец опустился в кресло: – Ну, господа, начнём?..

Шура быстро обсудил с Константином Эдуардовичем – как называли уважаемый компьютер академии – все технические вопросы, и по планшетам учащихся в произвольном порядке разлетелись электронные билеты.

Элис, конечно, попался вопрос с закавыкой. Тот самый, про пескоходов на окололунной орбите!.. И она, по привычке, вписала в бланк сухой и короткий, буквально пропахший Тюленевскими флюидами, ответ. Мол, помощь моя, многоуважаемый Рудольф Валерьевич, пескоходам не требуется. Сижу на жопе ровно в своём мусоросборочном космолёте. Без меня там как-нибудь разберутся, всё-таки Лунный госпиталь под ногами. Поставьте, пожалуйста, пятёрку и отпустите с миром. Спасибо и до свидания.

Выведя пером последнюю точку, Уткина почесала нос. С минутку полюбовалась результатом своих трудов… и наконец, не выдержав, ринулась писать в дополнение к основному ответу коротенькое такое гуманистическое эссе – страницы на три, не больше, – в процессе то и дело поглядывая на Грина.

Атмосфера в зале была расслабленной: Шура сидел, закинув ноги на стол, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе педантичный Рудольф Валерьевич, и глядел в планшет, вероятно, стараясь ознакомиться с составленной Тюленевым учебной программой.

Это дело, очевидно, наводило на Грина смертную скуку. Он то и дело отвлекался от экрана, с праздным интересом рассматривая студентов. И наконец – неминуемо столкнулся глазами с Элис.

Сердце Уткиной замерло в предвкушении: «Ну, узнал, слепошарый ты космический волк?!» Да узнал конечно, куда он денется?!

Но напрасно.

Взгляд у Грина вдруг стал рассеянным. Голова, ненадолго вступив в борьбу с навалившейся на темечко гирей сонливости, всё же сдалась, и упала ему на грудь.

Ну Шура! – про себя хохотнула Элис, – стальные нервы, дрыхнуть перед полным залом студентов!.. Однако тут же припомнила дальние полёты на «Каравелле» – иные из них могли длиться днями, неделями, а то и целыми месяцами! Мало ли из каких он на встречу с нею летел галактик? Ну точно Грэй на встречу с Ассоль по звёздному океану! Устал, наверное… Бедный Гриня… Ну ничего, ничего, сейчас оклемается, и увезёт её из опостылевшей орбитальной Каперны!

– Уткина, ты чего так лыбишься? – кольнув её мягким локтем, шепнула Тося. – Билет хороший попался, что ли? Без заковык?.. – Подруга тихо хихикнула: – Или препод понравился?

Она не всерьёз, конечно, а так – подшучивала. Прекрасно знала: влюбиться с первого взгляда – пусть даже в бравого рыжего капитана – совсем не в её, Элис, характере... Вернее, любила-то она всех: и кошечек, и собачек, и марсианских пескоходов, и Петрушу Кочергова, и, в каком-то смысле, даже Рудольфа Валерьевича! (Вот казалось бы, страшный дядя, а попал в больницу, и сразу жалко… – живой же всё-таки человек). Но вот влюблялась Уткина долго и основательно. И так же долго потом страдала, когда объект её нежной привязанности по-молодецки сердце ей разбивал! Ну вот, к примеру, как Вася Котов!

Откуда же Тосеньке было знать, что Шуру Грина Элис любит уже давно… но другой любовью: такой, которая уносит Уткину в светлое детство, далеко-далеко, на просторы чужих галактик…

Грин скоро проснулся, но ещё долго сидел с опущенной головой, устало потирая пальцами переносицу. Элис уже успела совсем расчувствоваться, но в этот миг её звёздный Грэй вдруг скинул ноги со стола и в меру бодрым голосом попросил:

– Кто готов, подходите ко мне.

Стоило первому студенту усесться в кресло, как вокруг преподавательского стола заработал звукоизолирующий купол. Сам Шура прекрасно слышал, что происходит в зале, а вот студентам оставалось только гадать, насколько строгая им выпала замена. Экзаменующиеся проводили за столом в среднем минут по семь и, судя по лицам, покидали его в приятном расположении духа… – вроде как, и экзамен сдал, и с человеком известным пообщался – не день, а праздник какой-то!

Однако со своими товарищами пилотами Грин был построже. Он расспрашивал их долго и обстоятельно, лишь изредка обращаясь к планам Тюленьих лекций. А одного даже отправил на пересдачу… Впрочем, на фоне Тюленевской строгости, это обстоятельство виделось студентам сущим пустяком – готовиться надо лучше, и все дела.

Отличился в этом смысле только Петруша – он засел перед Шурой на добрые полчаса, не давая тому вставить в свой монолог и слова – говоря, говоря, говоря…

Никто и не удивился, классический Кочергов.

Глава 3, Гриня, ты меня не узнал?

Ночка у Грина не задалась: он без конца ворочался на кровати, потел как лихорадочный, скрежетал зубами…

Ему снился Гера. И проклятая планета Буг.

Чего не случалось уже давно…

У Грина тоже был режим. Но, в отличие от Пети Кочергова, соблюдал он его исключительно из-за проблем со здоровьем, ибо любое нарушение сна каралось неминуемой расплатой со стороны его дурацкого организма. Шуру нельзя беспокоить ночью – об этом знали все. А за теми, кто не знал, следила Вася – его бортовой компьютер и по совместительству личный помощник. По ночам она отслеживала все поступающие сообщения и звонки, обращаясь к Грину только в самых неотложных случаях.

– Шура, проснись, это может быть важно, – сказала она сегодня в пять утра по орбитальному времени.

И Грин распахнул глаза… в полной уверенности, что-то случилось – либо с бабушкой, либо с дедом, – готовый уже бронировать место в ближайшем космическом лифте, чтобы скорей попасть к старикам на Землю. Тесей Одиссеивич в последние годы страдал проблемами с сердцем и ещё не успел заменить расшалившийся орган на кардио-имплант.

Глупо… господи, как глупо, – ещё не успев снять трубку, обругал себя сонный Грин, – надо было всё-таки настоять, приехать, найти ему какую-нибудь больницу… Или, в конце концов, определить его в Лунный госпиталь… Средства позволяли.

Не позволяло время.

Грин работал пилотом в Институте Космической Биологии и девять месяцев в году – иногда и больше – пропадал в зоологических экспедициях, рассекая по самым отдалённым уголкам изученной человеком Вселенной… Однако сегодня он проснулся на орбитальной станции Питер-4, в своей служебной квартире в Волжском переулке, где проводил редкие отпуска.

Шура кивнул, позволяя Васе принять звонок.

– Слушаю, – сказал он хрипло, с тяжёлым сердцем вглядываясь в темноту высокого потолка.

– Грин, это ты?.. К тебе не пробьёшься, твой компьютер мне устроил целый допрос!

Голос показался смутно знакомым. Нагловатый, трескучий, быстрый – совсем не тот, который хочется слышать в первые же минуты после пробуждения. Да ещё и такого «весёленького»!

Шура испытал небывалое облегчение… – звонили, слава богу, не старики, – но вместе с ним в мозгах раззуделось и раздражение. Едва дослушав жалобы звонившего, Грин излил своё недовольство «трубке»:

– С кем имею честь с утра пораньше?

– Это Рудольф.

– Какой Рудольф?

– Ох, нога!.. – на том конце застонали и заохали. «Рудольф Валерьич, немедленно положите ваш компьютер! – раздался настойчивый женский голос. – А ну-ка быстро, отдайте его сюда!» – «Отстаньте от меня, у меня экзамен!» – «У вас не экзамен, у вас операция!»

Возня, стоны и переругивания длились ещё с минуту. Вася, страшно извиняясь за это недоразумение, предложила прервать звонок, но Шура – теперь уже в меру заинтригованный – предпочёл дождаться развязки.

– Тюленев… – наконец вернувшись к «трубке», выдавил собеседник. – Рудольф Тюленев.

Грин удивлённо хмыкнул. Не каждое утро тебя будят такие товарищи, с которыми в последний раз общался, дай бог памяти, лет семнадцать тому назад.

– А чё хотел?

Выслушав историю про аварию, Шура как-то сразу подобрел. (Тюленев умудрился столкнуться с моноциклистом в вечер перед экзаменом, а очнулся, как водится, под утро – уже в палате. Правда, ещё без гипса). Ну не специально же он, в конце концов, «под колёса» кинулся. Явно не думал в процессе: как бы Шурочке Грину сон покачественней испортить.

– Ну ты живой хоть?

– Ногу в двух местах сломал… и плечо ещё… – проскрипел Тюленев. – Ну, заменишь?!

– А с кафедры никого не нашлось? – Шура нехотя сел на кровати и почесал затылок, уже понимая, что досмотреть сон, пусть даже такой кошмарный, ему, к сожалению, не удасться. – У вас там пилоты закончились?

– Да поразъехалась все, последний экзамен остался… А я в базе флота расписания глянул, смотрю, ты в отпуске… на Орбите…

– А что завкафедрой? Она экзамен принять не может?

– Комета Павловна?.. Она навигатор. Ещё и в отставке! – Тюленев говорил отрывисто, тяжело дыша. Но всё так же нагленько. – Чего она там знает? В космосе уже лет десять как не была…

– Слушай, да у меня форма в химчистке, – в последний раз попробовал отбрыкаться Грин.

– Бог с ней, с формой… – в ответ простонал Тюленев.

Не прокатило. А если так?..

– Да я ж никогда не преподавал.

– От тебя никто преподавания и не требует. Послушай обалдуя да оценку поставь… Ну, Грин, будь же ты человеком! – не выдержав, взвыл Тюленев.

Шура вздохнул. Ну куда тут денешься? Не оставлять же товарищей пилотов, в конце концов, без дипломов – им ведь ещё на практику устраиваться.

Взяв у Тюленева контакты завкафедрой и пожелав ему удачной операции, Грин закинул в рот ежедневную горсть таблеток и отправился в душ.

Орбитальные «Сапсаны», по счастью, ходили не реже земных. Шура домчал до Московского вокзала на моноцикле, с маниакальной внимательностью поглядывая на ранних прохожих – как бы дорожку ему не вздумал перебежать какой-нибудь местный препод, – и запрыгнул в первый попавшийся поезд.

Всю дорогу до Москвы-1 Вася подбадривала его песнями про лихих гусаров. «Над нами слава дымом веет, но мучит только нас одно: сердца без практики ржавеют»… – и всё такое прочее. Она почему-то считала себя виноватой во всей этой Тюленевской заварушке. Чувствительная натура.

И вот теперь, сидя в Круглом зале, если Грин и мечтал о чём-то, то лишь о том, чтобы сердце его было по-настоящему ржавым. Бесчувственным, как списанный ввиду изношенности двигатель «Каравеллы»… Но оно, так уж вышло, было ещё живым, и каждый раз, стоило ему отпустить очередного студента, начинало поскуливать и дрожать – точно побитая собака при виде человечьего сапога. Шура боялся, как бы в кресло перед ним ни прыгнула синеглазая девочка, так похожая на дочку покойного друга…

Лишь один студент, Пётр Алексеевич Кочергов – тот самый, с очками, – смог заболтать Грина до такого отупелого состояния, что он на время и думать забыл о девочке. С трудом прервав затянувшийся монолог, Шура поставил отличнику высший балл, честно заслуженный ещё на первой трети его ответа, и нетерпеливо крикнул:

– Прошу вас, следующий! – Пожалуй, даже слишком нетерпеливо. Можно было бы и помягче.

Отличник покинул насиженное местечко с расстроенным видом… – вероятно, планировал пересказать ему весь учебник, да вот не дали! Надо ж, какие гадики.

Как раз тогда по лесенке зашагала она. Тонкая, легконогая, с короткой, задорной стрижкой, с гордо вздёрнутым подбородком – ну прямо Шурочка Азарова в гусарском мундире… Студенческий китель и так без пяти минут доломан, а уж на такой девчонке – точно сошедшей с экрана древнего советского телевизора, – и подавно. Не то пионерка, не то уже комсомолка, готовая трудиться во благо всего человечества, хоть всю Солнечную систему на своих плечах держать, лишь бы всем в ней было сыто и хорошо. «Дайте трудное дело! Дайте дело такое, чтобы сердце горело и не знало покоя!» – вот такое у неё было лицо.

Господи, как похожа…

Она села напротив, и сердце Грина испуганно стукнулось в рёбра. На него глядели глаза Геры Уткина.

А впрочем, мало ли на свете людей с такими синющими, участливыми глазами – сострадательными к каждой божьей твари... даже к такой распоследней как Шура Грин?..

Придурок, в руки себя возьми.

– Как тебя зовут? – Шура изобразил на лице легкомысленную гримасу. Он мог узнать еë имя у компьютера академии – это нехитрое дело отняло бы у Грина не более трëх секунд, – но, признаться, трусил и специально оттягивал время.

Девчонка чуть наклонила голову. Озорно сощурилась, улыбнулась, продемонстрировав Шуре симпатичные ямочки на щеках... и наконец-то ответила:

– Элис.

В левой ноздре у неё сидело маленкое колечко – бессмертный признак бунтующей молодёжи. Грин и сам с таким ходил, лет до тридцати. Как же, как же… было дело. А потом как-то надоело. Старым стал и мудрым. Хотя… почему обязательно мудрым? Просто посуровел и поскучнел. Было бы чем гордиться.

– Элис, значит… – Шура с трудом отлепил от неё глаза и уставился в преподский планшет, пролистывая журнал с именами учащихся. – …И все, кто с нею был, говорят, что она просто прелесть, – пробормотал он себе под нос, припоминая слова старинной песенки, перепетой, должно быть, на каждом имеющемся в Солнечной системе языке…

Зачем, спрашивается?

Ситуация из разряда: сначала пёрнул, потом подумал.

– Чё говорят?.. – слегка хамоватым, но всё ещё милым тоном переспросила Элис. – Кто там уже чего про меня наболтал?! – и укоряюще обернулась на своих сокурсников, как бы пробуя угадать, у кого из них язык без костей.

Грин смущённо прокашлялся.

– Не обращай внимания, это я так, песни пою.

Дебил.

– А, песни! Ну тогда пойте на здоровье, – великодушно разрешила Элис. – Главно, тройку не ставьте!

Элис... Элис… – без конца крутилось в мозгах у Шуры, всё так же усердно листающего журнал. И глаза… глаза Герины.

Не бывает таких совпадений.

ОЛЬШАНСКИЙ

ОВСЯННИКОВА

ПИРОГОВ

ПЬЯНКОВ

СОЛОГУБ

ТЕРЕЩЕНКО

УДАЛЬЦОВА…

УТКИНА.

Ну, конечно, Уткина. А кем же ей ещё быть?..

На Грина накатило тошнотворное волнение. Такое, от которого у простых обывателей холодеют пальцы и посещает непреодолимое желание сбегать в сортир. Но его организм с некоторых пор решил, что беганье в сортир – это как-то, ну… не оригинально, что ли.

То ли дело катаплексический припадок!

Он потянулся к браслету, готовясь вводить себе стимулятор, и на всякий случай поудобней уселся в кресле, придавая своей позе большую устойчивость. Хорош он будет, если посреди разговора вдруг обмякнет и замолчит, глядя в пространство стеклянным взглядом, или того хуже – ушатается лбом об стол. Ладно в первый раз никто ничего не заметил: ну задремал преподаватель от скуки, с кем не бывает? Но со студенткой перед носом такой фокус уже не пройдёт.

Однако на этот раз пронесло.

Грин прикрыл глаза. Подышал немного, приводя свои несчастные нервы в порядок, – ну прямо кисейная барышня, а не лётчик, посмотрите вы на него! – и хотел уже продолжать, как Уткина вдруг состроила сочувственное личико и спросила:

– Что, устали?

– Устал, – слукавил он, за неимением других объяснений своего престранного поведения.

Впрочем, не такой уж это был и обман: ещё несколько часов после недавнего припадка он будет чувствовать себя вялым. Такая болезнь, ничего уж тут не попишешь.

– Может, вам кофе сделать?

Грин хотел было отказаться, но неожиданно для себя вдруг выдал:

– Буду признателен.

Кофе ему не хотелось, – и даже больше: оно ему было вредно, – но очень хотелось выбить себе ещё минутку на «оклематься».

Уткина ускакала к чайному уголку. Счастливым студентам двадцать третьего века дозволялось заварить себе кофе или чая прямо во время лекции, а потому в Круглом зале имелся столик с кипятком, кофемашиной и всякими там плюшками да баранками. В конце концов, учёные давно доказали, что поддержание уровня глюкозы в крови крайне положительно влияет на память и концентрацию. Пусть лучше жуют да умных людей слушают, чем отрабатывают такой бесполезный навык, как сон с открытыми глазами.

От греха подальше, Грин перевёл браслет с инъектором в автоматический режим, который обыкновенно использовал лишь во время полёта да при вождении колеса... Но это так – ради предосторожности. Первый испуг прошёл, и Шура всё явственней ощущал, как затихает в нём не пойми откуда вылезшая кисейная барышня. Вот так живёшь на свете, живёшь, и сам иногда не знаешь, какие таинственные личности водятся в дальних закромах твоего сознания.

Элис уже возвращалась назад, когда один из студентов вдруг тихо заулюлюкал:

– Что, Уткина, зарабатываешь себе пятёрку?

Сообразил, негодяй, что чашку девчонка несёт для Грина: всё-таки кофейничать, отвечая билет на экзамене, – это слишком даже для студента двадцать третьего века… Но, видно, позабыл, что звуковой купол вокруг преподавательского стола работает только в одну сторону.

Шура мгновенно выяснил фамилию у компьютера.

– Товарищ Пирогов, – обратился он к негодяю, и сообразительный Константин Эдуардович пропустил его голос сквозь звуковой барьер, – занимайтесь своим билетом.

Грин говорил спокойно. Он вообще не любил повышать на кого-то голос, ибо занятие это, мягко сказать, контрпродуктивное. Но Пирогов в миг покрылся стыдливыми пятнами и с ошалевшим видом уткнулся носом в планшет… Эх, хорошо всё-таки быть страшным дядей-капитаном, тысяча чертей!

Уткина довольно поджала губы, очевидно, с трудом поборов в себе желание самым ребяческим образом показать Пирогову язык. Возраст-возрастом – сколько теперь ей было? лет двадцать? больше?.. – но характер-то никуда не денешь. Как была «космическим Маугли», так им и осталась. И слава богу. Разве только втиснулась в строгую рамочку социальных условностей… но не помещается – что-то да выпирает.

Грин принял из рук у девушки блюдце с чашкой и машинально поднёс его ближе к носу, вдыхая аромат свежесваренного кофе с таким наслаждением, с каким даже Ева, как пить дать, не уминала запретный плод.

– Прекрасно, – с благодарной улыбкой сказал он Элис, – чёрный как моя душа…

Шутка в высшей степени позёрская. Но Грину нравилось.

Уткина снова поджала губы – теперь смущённо. Она хотела бы с ним поспорить… ах, как хотела! Но могла лишь отводить от Грина свои хитрые синие глаза. Всё ждала, когда он её узнает… А он, злодей, всё строил из себя подслеповатого дурачка.

Впрочем, «душа» у Грина была не такой уж чёрной: её разбавляла долька лимона и заботливо пристроенный на блюдце пакетик с мёдом; конечно же, полностью растворимый, сделанный из альгинатной плёнки – материала на основе водорослей, давным давно заменившего пластик в пищевой упаковке. До этого момента Шура был абсолютно уверен: такие сокровенные вещи, как привычка пить кофе с лимоном, помнят о нём лишь его бабуля да робот-кок по имени Кузя. Но нет, оказалось, ещё и Элис. Не удивительно, она была чутким ребёнком. И, вероятно, осталась такой же взрослой.

Грин размял шею, ощущая себя если не самым бессовестным человеком во всей Вселенной, то на Орбите точно, и, опустив глаза на планшет, бодро спросил:

– Приступим?

Пока Элис крутилась у чайного столика, он успел найти в документах Тюленева её личную карту. В графе «Заметки» горела надпись: «Умом не блещет – спросить построже».

Дочь Геры Уткина и умом не блещет? Бред сивой кобылы. Известное дело, девчонка ему попросту приглянулась. За несколько часов работы Грин успел выявить странную тенденцию: подобная надпись наличествовала в делах у всех студенток с миловидным личиком.

Вот же Тюленев! Старый пердун…

Хотя какой он, к чёрту, старый? Тюленеву, как и Грину, не было ещё и сорока – всё-таки учились они на одном потоке. Однако старость, как ни посмотришь, это всё же состояние души. Начинаешь обзывать своих сокурсников «старыми пердунами» – считай, звоночек. Пристаёшь к студенткам – совсем пропал. И ладно бы ещё комплименты рассыпал, мол, «какой незаурядный ответ, товарищ Уткина, не зря ваше лицо украшают такие умные синие глаза». Глядишь, завёл бы себе репутацию безобидного ловеласа – студентки таких профессоров любят. Ну… или хотя бы терпят. Дескать, дальше комплиментов не лезет, пятёрки ставит – и слава богу!.. Так нет же, как маленький мальчик – за косички дёргает.

Фу, пошлость.

Изучив выпавший Элис билет, Грин недовольно нахмурил брови. Ну Тюленев… Хитрый ты развонючий жук. И не придерёшься ведь к такому шулерству; в целом, имеет право: не сумел студент разглядеть в вопросе ошибку – значит, учился плохо.

Однако Элис не растерялась, очевидно, закалённая жестокой Тюленевской школой, и бодро затараторила вполне себе дельный ответ. Даже в заметки свои не пыталась подглядывать. От души говорила, словом.

– Отличный ответ на глупый вопрос, товарищ Уткина, – выслушав её, резюмировал Грин. – Участники ДТП, которое произошло на окололунной орбите, в вашей помощи действительно не нуждаются. Но в остальном я с вашими размышлениями абсолютно согласен.

Шура задал парочку дополнительных вопросов и взялся за Тюленевский планшет, чтобы выставить ей оценку. Уткина заёрзала на кресле – видно, сообразила, что он вот-вот отпустит её на волю.

– Гриня, ты меня не узнал? – вдруг спросила она. Трудно было сказать наверняка: девчонка собралась не то рассмеяться, не то расплакаться.

Душу Грина кольнуло какой-то щемящей нежностью… Ну что же ты, подлец, и правда собирался вот так отделаться от дочери Геры Уткина?.. Негодяй. Бессердечная сволочь ты, а не «Гриня».

Он ласково улыбнулся:

– Узнал, конечно. Как тебя не узнать с такими глазами?

– Как же я рада тебя видеть! – Элис засветилась как молодое солнце и тут же сморгнула с глаз набежавшие было слёзы, точно их там и не было никогда. Она глядела на него уже без стеснения, внимательно, точно стараясь изучить каждую новенькую морщинку. Сколько они не виделись? Лет десять? Одиннадцать?.. Всё-таки срок. А для маленькой девочки, какой была Уткина в день их последней встречи, и подавно.

– Что, постарел? – только и нашёл, что ответить Шура.

Ох, вот же заело его на старости, прости господи! Чтоб этому Тюленеву пусто было.

– Нет, – с важным видом сказала Элис, – только серьёзным стал… и грустным. Грустным и бородатым.

Грин тихо рассмеялся.

Пора было закругляться: студенты смотрели на него испуганными совиными глазами – мол, чего так долго не отпускает? Валит, что ли? Вот те раз! Вот тебе и знаменитый Шура Грин! Да ещё и улыбается, садист. Знаем мы таких улыбчивых.

– Зайди в перерыве на кафедру, хорошо? Там и поговорим.

Элис просияла. Только этого ей и было надо: не скромный обмен любезностями с бывшим коллегой её отца, а полноценная встреча со старым другом – извечным спутником её ребяческих приключений. Она поднялась и почти вприпрыжку поскакала прочь из лекционного зала, лишь на мгновение притормозив у стола, чтобы забрать сумку и перекинуться парой реплик с взволнованными сокурсниками:

– Ну что?!

– Пятёрка!

– А что так долго?

– Рудольфовы закавыки обсуждали!

Воодушевившись успехом Уткиной, к столу подплыла светленькая девочка из пилотов. «Платонида Шагина», – мгновенно поведал Грину Константин Эдуардович. Вероятно, после заминки с Элис, компьютер решил, что без его принудительного участия экзамен затянется аж до морковкиных заговен. Шура открыл личную карту студентки, уже предвидя, что сообщит ему Тюленевская заметка. И точно: «Умом не блещет – спросить построже».

***

На кафедре было пустынно – всё-таки последние дни семестра, – и Грин восседал за общим столом в своей излюбленной позе, закинув ноги на столешницу. Давным-давно, ещё в бытность свою студентом, Шура частенько забегал сюда: чтобы поболтать с ветеранами космоса, обсудить с руководителем дипломную работу, а порой и поспорить за выставленную оценку с каким-нибудь зловредным преподавателем; вроде такого, каким нынче был для ребят Тюленев.

Случалось, конечно, получать в этих стенах и нагоняи: за полёты вне графика, за опасные манёвры, за панибратское отношение с молодыми преподавателями-пилотами (сами-то они были не против: и покутить со студентами как следует, и пустить их лишний раз за штурвал, – но по правилам не положено). Кафедрой в те годы заведовал Сатурн Олейников, легендарный пилот, первооткрыватель новых планет, одним из первых шагнувший за пределы Солнечной системы.

Вплоть до сороковых годов двадцать третьего века земляне путешествовали по межзвёздному пространству лишь в пределах пояса Койпера: последние форпосты человечества можно было отыскать где-то на Хаумеа или на Макемаке (карликовых планетах, соседях Плутона), а дальше – дальше зияла великая неизвестность, знакомая людям лишь по снимкам космических телескопов и данным редких исследовательских зондов.…. Всё изменилось после первого контакта с инопланетным разумом. Переняв у пришельцев технологии сверхсветовых перелётов, люди наконец смогли выйти за границы родной звёздной системы.

И первым, кто повёл корабль в неизведанное, был Олейников.

Миссия «Магеллан-1» стала отправной точкой в истории галактических исследований: Сатурн Викторович вернулся домой с картами новых миров, первыми данными о планетах, пригодных для жизни, и о созданиях их населяющих. А спустя много лет, выйдя на заслуженную пенсию, решил заняться преподаванием и долгие годы возглавлял кафедру пилотирования в Академии Космического Флота, воспитывая новое поколение звездоплавателей. Дядькой был строгим, но справедливым... Таких как он, как говорится, больше не делают.

Дверь приоткрылась, и Грин с видом нашкодившего студента скинул ноги со стола, опасаясь увидеть на пороге Комету Павловну. Но вместо неё в щёлочку заглянула Элис.

– Можно, Гриня?

– Можно.

Уткина недоверчиво просунула голову в дверной проём и осмотрелась по сторонам. Не обнаружив на горизонте никаких сдерживающих факторов, в народе именуемых завкафедрой, она наконец распахнула двери и проскакала внутрь. Вид у девчонки был такой развесёлый, что, казалось, не разделяй их массивный стол, она бы тотчас кинулась Грину на шею. Но Шура предусмотрительно остался сидеть на месте, а потому Элис только и оставалось, что устроиться за столом напротив.

С минуту они молча глядели друг на друга. Улыбались. Не знали, с чего начать. По хитрому взгляду Элис Грин понимал – чего-то ей надо. Вот только сказать не может, смущается. Да и он, признаться, – небывалый случай для Шуры Грина! – растерял перед Уткиной все слова.

Так-то он профессиональный болтун. Не пошёл бы в пилоты, так стал бы диктором на каком-нибудь новостном канале, да вот хоть на «Вестнике Орбитальной Европы»!..

А, впрочем, нет… он бы там умер со скуки. Нечасто, но рождаются в мире такие люди, которым никак не сидится на месте. Веками тянет их то на другой континент, то за полярный круг, то на вершины гор, то в глубины земных океанов; то на Луну, то на Марс, то на забытую богом исследовательскую станцию на Макемаке… – теперь добрались и до просторов чужих галактик. Чудные люди. Неугомонные.

С портрета, висящего у Элис за спиной, на Шуру глядели выразительные глаза Олейникова. Уж у кого, у кого, а у Сатурна Викторовича был отличный способ заводить разговоры, любые, даже самые серьёзные. Там, где другой начинал бы с нахмуренных бровей и тяжёлых взглядов, Олейников начинал с желудка. Проще говоря, предлагал всем присутствующим набить животы! Поговаривали, даже в его экспедициях все собрания проводились за обеденным столом. А что? На сытую голову-то оно всяко лучше соображается.

Не изменял он своим традициям и в академии: вызывая на ковёр нерадивых студентов, Олейников первым делом заваривал чай…

Грин запустил пятерню в карманы малиновых брюк и достал оттуда мешочек сладостей с планеты Мравиняк. Прихватил из дома, чтобы было чего пожевать в «Сапсане», – позавтракать сегодня он не успел.

– Угощайся, – Шура положил мешочек на стол и неуверенно прокашлялся.

Сладости были, мягко сказать, специфическими, ибо представляли собой ассорти марвинякских слизней. На вкус – нечто среднее между инжиром и мармеладом. Да и на вид ни в жизнь не догадаешься, что эти «конфетки» когда-то ползали по влажным лугам и жевали травку. Если только не приглядываться… Зажаристые тельца, конечно, щедро присыпаны сахарной пудрой, сделанной из приторных панцирей каких-то марвинякских тараканов, но из-под неё нет-нет да проглядывают выразительные глазные щупальца… Оставалось надеяться, что за долгие годы жизни в родной Солнечной системе Уткина не успела отвыкнуть от инопланетных деликатесов.

Заглянув в мешочек, Элис счастливо вскрикнула:

– Неужели, слизняк-лукум?! – Именно под таким названием продавались эти конфетки землянам. – Сто лет их не ела, Гриня!

– Чай сделать?

– Сделай, – кивнула Уткина, уже облизывая пальцы от тараканьей пудры.

Довольный, Шура отчалил к кухонному островку. Олейников фигни не посоветует! Чай, конечно, не хлеб, но тоже всему голова.

Дожевав слизняка, Элис тоже встала из-за стола и зашагала по комнате, с интересом оглядывая местные артефакты: портреты ветеранов, макеты космических кораблей, «сувениры» Олейникова, привезённые из первой экспедиции в дальний космос. Ей, переводчице, редко доводилось бывать на кафедре у пилотов… если доводилось вообще.

– Гриня, а я ведь из-за тебя в академию пошла, – вдруг сказала она. – Тоже на пилота поступать собиралась.

– Что ж передумала?

– Завалилась на астрофизике… – она потупила взгляд и шоркнула по полу носком высокого сапога.

Грин усмехнулся, но ласково, добродушно:

– Как же так? Ты маленькая, вроде, соображала. Помнится, я на эту тему тебе много чего рассказывал.

– Ты-то хорошо рассказывал, а эти!.. – Элис досадливо отмахнулась.

Шура открыл кухонную дверцу и осмотрел местные запасы, интересуясь, какой Уткина нынче желает чай. Уткина желала лунный. Хороший выбор. Этот чай был сделан из инопланетных мхов, корешков и трав, выращенных в теплицах научно-исследовательского института при Лунном госпитале. С самого основания в нём существовал отдел исследования народной медицины. Поначалу крохотный, занимающий пару-тройку лабораторий, но в итоге разросшийся до собственного крыла. Уж кому-кому, а исследователям народной медицины в последние тридцать лет скучать не пришлось! Сколько находили первооткрыватели обитаемых планет, столько обнаруживалось на них знахарей, травников и шаманов, и столько же в их закромах имелось рецептов от самых разных хворей.

– Наверное, много школ сменила? – Грин достал из банки капсулу с логотипом Лунного госпиталя и поднёс её к чай-машине. – Жизнь у матери кочевая…

Аппарат, чем-то похожий на древний самовар с медными бочками и гнутым носиком, послушно съел угощение и, немедленно раскочегарив свои внутренности, принялся колдовать над заказанным Грином напитком. Сейчас на капсулу польётся горячая вода, и альгинатная плёнка растворится под её напором, освобождая спрятанные внутри цветы и травы. Отслужившая своё заварка попадёт в специальный контейнер, встроенный в кухонный уголок, а после и в компост, где смешается с другими органическими отходами академии. Этот экологически чистый гумус пойдёт на удобрение орбитальных теплиц и парков.

– Я жила во «Вдовьем доме», – сказала Элис.

– Как? – Грин замер с пустой кружкой в руках, немного не донеся её до так называемого «самовара», и обернулся к Уткиной: – В интернате?!

Чай-машина деловито запыхтела, а секунду спустя из носика хлынул ароматный чай лёгкого фиолетового оттенка, присущего листьям котовника с планеты Баст. Опомнившись, Шура тихонько выругался и подставил чашку под струю, но жидкость уже успела растечься по столешнице.

– А я знаю, что ты подумал, – сказала Элис, наблюдая как Грин пытается осушить салфетками маленькое чайное болотце. – Тоже мне, мамаша! Понарожают в семнадцать лет, а интернатам потом воспитывай!..

Шура виновато взглянул на Уткину, сообразив, что затронул не лучшую тему для разговора, – вот тебе и попили чая, калтландский спрут его побери… Однако Элис вовсе не выглядела расстроенной: она говорила о детстве всё с той же, присущей ей, задоринкой. И улыбалась. Без конца улыбалась.

Росла во «Вдомьем доме». Вот так новость. Да если бы он знал, что дочка Геры растёт в интернате!.. Грин бросил салфетку в мусор и оперся руками на столешницу, оттягивая новую встречу с глазами Уткиной, синими, как планета Вецер (бывшая HD 189733 b), с бушующими на ней ураганными ветрами и дождями из расплавленного стекла…

А, впрочем, ничего бы он не сделал.

Легко после драки кулаками махать: не попади Тюленев под колёса моноцикла, Грин и вовсе никогда бы не узнал, как сложилась у Гериной дочки жизнь.

Справедливости ради, ничто и не мешало ему тогда, одиннадцать лет назад, справиться о её делах. Если не у Альки – Гериной вдовы, – так хоть в институте. Ничто, кроме мук совести и желания умотать от семейства Уткиных куда подальше, в забытые богом галактики, в компании самых отбитых первопроходцев; и, по возможности, оттуда уже не вернуться.

Но, видишь-ка, вернулся, повезло…

Грин подставил под чай-машину вторую кружку, и та послушно вылила из носика новую порцию лунного чая. Запах стоял чудесный, так пахнет в горах в период цветения. Но примешивалось к этому запаху и нечто трудноописуемое, инопланетное, знакомое и в то же время совсем чужое, как солёная тяжесть морского воздуха для человека рождённого в жаркой сухой степи. Грину был не понаслышке знаком запах цветущих горных трав. Ещё будучи земным школьником, он побывал с одноклассниками на Эльбрусе. Вот так, собрались своей дружной компанией и рванули на Кавказ – летом, перед выпускным классом. Знали, что потом поразъедутся кто куда: кто в Москву, кто в Мюнхен, кто на Луну, в медицинский университет при Лунном госпитале, а кто, как Шура, на Орбиту.

Там, в походе, он впервые увидел звёздное небо (в городах-то люди звёзд давно не видят) и влюбился в мечту о космосе ещё сильнее – ведь вот он, рядом, над самою головою, не на картинках, не на экранах, не в речах достопочтенных звездоплавателей… Там же впервые поцеловался. С Ленкой Зориной, как же, как же… Впрочем, небо его впечатлило куда сильнее, чем поцелуи, потому и мысли не возникло плюнуть на этот космос и рвануть после выпуска с Ленкой в Москву. Как давно это было, словно бы в прошлой жизни.

Грин наконец обернулся к Элис. Девушка одарила его внимательным взглядом – видно, сообразила, что новость о «Вдовьем доме» привела Шуру в некоторое смятение.

– Ты меня, Гринечка, не жалей, – её живое лицо приобрело наигранную серьёзность: – Жилось мне отлично! Император наш, Икабод Арнофф, дай ему боже долгих лет и не дай нептунианского остеоартроза, хорошо заботится о сиротах, беспризорниках и брошенных детях известных на всю Вселенную архитекторов!..

Грин усмехнулся. Самоиронии ей явно было не занимать.

– А уж во «Вдовьем доме», и подавно, лучшие условия на Орбите! – напоследок отрапортовала Уткина и мимолётно огляделась по сторонам, точно разыскивая на потолке камеру, ведущую прямую трансляцию прямо в кабинет к директору её интерната… а то и вовсе – к самому достопочтенному императору.

Уткина, конечно, не была специалистом по народной медицине, но явно знала: хорошая шутка успокаивает нервы получше всяких целебных травок. Её стараниями, к Шуре наконец вернулось самообладание, а вместе с ним и свойственная ему говорливость.

– За патриотизм пятёрка, – сказал он Элис. – А вот за чтение мыслей – двойка. Больно мне надо давать оценку поведению всяких там «мамаш» – я, в конце концов, капитан космической посудины, а не социальный работник. Жалеть я тебя, к слову, тоже не собирался…

Он взял кружки с горячим чаем и сел за стол, приглашая Уткину последовать своему примеру. Она послушалась.

– Спросить хотел, что делать собираешься после выпуска? Останешься на Орбите? Тут переводчики всегда нужны.

Синие глаза Элис изумлённо округлились, мол, от кого, от кого, а от тебя, Гриня, не ожидала.

– Я собираюсь на практику, на корабль! – выпалила она.

Грин не был сексистом или ханжой. И вовсе не поддерживал мысль о том, что все особы женского пола непременно должны сидеть по домам и готовить щи, пока гордые носители Y-хромосомы геройствуют на просторах бескрайнего космоса. Он и сам, в бытность капитаном «Каравеллы», не раз возил эту девочку в самые экзотические уголки Вселенной. Порой настолько экзотические, что и подумать страшно… Но мысль о том, что дочка Геры Уткина отправится в космос на чьей-то чужой, бог знает кем управляемой посудине, нервировала Грина похлеще, чем патриархально настроенного отца семейства.

– На корабль, значит. Уже решила на какой?

– На звездолёт, конечно! Я ведь все нужные экзамены на отлично сдала, меня теперь и за пределы Солнечной системы выпускать не страшно, – в выражении Элис промелькнула плохо скрываемая хитринка, и Грин наконец догадался, чего хотела от него Уткина.

– А как же ситуационное моделирование?.. – Посмотреть видеозапись этого экзамена Грину предстояло уже позднее, в спокойной обстановке и без спешки: чтобы иметь возможность внимательно изучить поведение каждого из студентов в экстренной ситуации.

– Ой, Гриня, там легкотня!

Шура откинулся в кресле и внимательно поглядел на Элис.

– Пойдёшь ко мне? – спросил он прежде, чем успел как следует обдумать своё решение…

А, впрочем, тут нечего было думать. Если дочка Геры и отправится в дальний космос, то только с ним.

Грин точно знал – и знание это было пугающе непоколебимым: он больше не сможет себе заглянуть в глаза – свихнётся, скопытится, кончится где-то на дальнем конце Вселенной! – если посмеет сбежать, не оказав лучшему другу эту последнюю услугу.

Уткина просияла:

– А ты участвуешь?

Грин улыбнулся одними губами.

– Уже да.

Только этого ей и было надо.

Они ещё долго сидели на кафедре: обменивались контактами, болтали о том о сём, – в основном о старых деньках и приключениях, пережитых на «Каравелле», – пока, две чашки чая и десяток слизняк-лукумов спустя, Элис не убежала сдавать ситуационное моделирование.

Оставшись наедине с собой, Шура вновь закинул ноги на стол и трагически выгнулся в кресле.

– Добром это всё не кончится…

Глава 4, Что такое плеер и кто такой Веня Д’ркин

Элис шагала по городу с набитым под завязку туристическим рюкзаком. От Бауманской до Ленинградского вокзала всего каких-то двадцать минут пешком, тоже мне расстояние! Ждать любимого трамвая – только лишняя трата времени, а пользоваться метро в такой день как сегодня – вообще преступно! Ещё не скоро ей доведётся вновь прогуляться по знакомым с самого детства улочкам: практика продлится не меньше года – а Москва-1 хоть и «орбитальная Каперна», но всё же дом.

На станции как обычно стояла звёздная ночь. Однако воздух был тёплым, августовским, и Элис надела самую подходящую для этого дня футболку: короткую, открывающую пупок, и главное, с надписью: «per aspera ad astra» («через тернии к звёздам», если по-нашему). А чем, спрашивается, пять лет в академии вам не тернии? Тернии, да ещё какие!

Но звёзды чужих галактик, конечно, всех этих терний стоят.

В московских теплицах недавно начался сезон арбузов, и на улицах – то здесь, то там – мелькали яркие пятна бахчевых развалов. Они походили на восточные шатры с холодильными установками и обаятельными роботами-лоточниками: и проконсультируют, и оплату примут, и комплимент отвесить не забудут. Элис купила стаканчик с арбузной нарезкой и теперь хрустела приторными кубиками, без единой, даже самой крохотной косточки: устойчивый бессемянный сорт, выведенный ещё в двадцать первом веке. После скандала с «плевунами» другие на Орбите и не растят.

Случился этот скандал полвека тому назад, когда орбитальная жизнь ещё была для людей в новинку. В те годы набор продуктов, произрастающих в теплицах, был ограничен; выращивали на Орбите только самое необходимое – отбирали культуры с коротким циклом созревания, высокой урожайностью и максимальной питательной ценностью. По-простому говоря, растили орбитальные агрономы не то, что вкусно, а то, что полезно: морковь, шпинат и цитрусы – как источники витаминов, бобы да чечевицу – как источник растительного белка; и прочее, и прочее – от зелёного лука и до картофеля. Экзотические фрукты, ягоды и другие радости жизни появились в теплицах многим позже, когда технологии позволили расширить ассортимент без ущерба для продовольственной безопасности.

Когда в орбитальных теплицах поспел первый урожай арбузов, радости переселенцев не было предела! Они принялись жевать любимое летнее лакомство прямо на улицах… жевать да поплёвывать… Ну а что такого?! Семечки ведь не мусор – почти удобрение! Каково же было удивление службы озеленителей, когда несколько сезонов спустя все орбитальные скверы, сады и парки – и, прости господи, даже клумбы – вдруг поросли арбузными плетями!

Вот гуляете вы, представьте, по Патриаршим прудам, а на откосном бережке, где так любят сидеть жарким летом орбитальные москвичи, вместо газона – сплошь арбузные грядки. Впрочем, переселенцев эта оказия не смущала: они так соскучились по арбузам, что готовы были разделить с ними и парки, и клумбы, и даже свой облюбованный бережок. Когда работники службы озеленителей, с тяпками наперевес, добрались до Патриарших, иные из отдыхающих тотчас завозмущались: мол, надо ж, чего удумали, корчевать недозрелые арбузы! Пусть бы себе росли!

Борьба с самосевами затянулась на несколько долгих лет. Так и не сумев перевоспитать орбитальных плевунов, власти махнули на это дело рукой и решили искоренять проблему в зачатке. Так в Своде законов Империи Солнечной системы появилась новая поправка: отныне к продаже на орбитальных станциях допускались лишь бессемянные сорта бахчевых культур – «в целях предотвращения неконтролируемого самосева». А история про орбитальных плевунов превратилась в весёлую байку, что вот уже полвека гуляла по Москве-1.

Элис свернула на Краснопрудную и, покончив с последним арбузным кубиком, взялась жевать альгинатный стаканчик, похожий на полупрозрачную желатиновую конфету, – а чего добру пропадать, когда внутри и йод, и кальций, и натуральные сорбенты?! Да ещё и вкус мятный – приятно холодит гортань и освежает дыхание.

До вокзала оставалось всего-ничего – вдалеке уже показался шпиль гостиницы «Ленинградской», светящийся жёлтым на фоне ночного неба. Впрочем, шпиль этот был не настоящий – голографический, – как и часть верхних этажей высотного здания, один в один похожего на своего земного собрата. По нормативам, утверждённым Союзом орбитальных архитекторов, станционные постройки строго ограничивались высотой в сто метров, а потому все сталинские высотки Москвы-1 были вынужденно гильотированы и взамен увенчаны голографическими макушками. В гостинице «Ленинградской» останавливались, в основном, состоятельные земные туристы, которым взбрело в голову провести свои отпуска в путешествиях по Орбитальной Европе. Не понимала Элис таких людей. Подумать только, ведь перед ними открыт целый бескрайний космос… – а если и не целый, то по крайней мере парочка ближайших галактик, – а они выбирают глядеть на какие-то здания, которых и на Земле навалом. Вот самой Уткиной в земную Москву никогда не хотелось – чего она, спрашивается, в этой Москве не видела?!

«Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал», – пел один землянин в далёком двадцатом веке. Но до Элис, ребёнка космоса, эти слова дошли лишь в виде крылатой фразы, давно утерявшей и авторство, и мелодию. Она никогда не видела земных гор, но понимая присущую этому образу монументальность, воображала путь до каждой горной вершины дорогой в неизведанную галактику. Вот так и появилась в сборнике цитат и афоризмов Элис Уткиной мысль о том, что «лучше родной Солнечной системы, может быть только та, в которой ещё не бывал»!

От мыслей об иных галактиках по мозгам и по сердцу Элис прокатилась радостная щекотка. Она слегка понизила уровень гравитации на жилете и весело заскакала по Краснопрудной навстречу своим космическим приключениям.

***

Полчаса в орбитальном Сапсане померещились Элис вечностью. За окнами поезда, летящего в прозрачной магнитной трубе, не происходило ничего необычного (по крайней мере для потомственного жителя Орбиты): виднелись в нём лишь россыпи звёзд да округлый горизонт Земли, объятый голубым свечением атмосферы. Обыкновенно окна Сапсана работали в картографическом режиме: по простому говоря, отображали названия всех видимых из окна объектов – гор, рек и океанов, лесов и степей, – и даже могли выдать любознательному пассажиру краткую информационную сводку.

Касались эти сводки, конечно же, самой злободневной темы двадцать третьего века – восстановления экологии.

«Дорогой пассажир, – говорил проникновенный оконный голос, некогда принадлежащий Николаю Дроздову – учёному-зоологу, родом из двадцатого века, – в данный момент вы можете наблюдать из окон нашего состава Аральское море – когда-то четвёртое по величине озеро планеты. В XX веке Аральское море начало стремительно мельчать из-за масштабного отвода воды для орошения хлопковых полей, а к началу XXI века более 90% водоёма и вовсе иссохло, оставив после себя лишь токсичные солончаки. Позвольте воссоздать для вас бывшую береговую черту. Не правда ли, душераздирающее зрелище?.. В результате обмеления солёность озера выросла в десятки раз, что повлекло за собой вымирание многих видов флоры и фауны, не приспособленных к повышенной солёности воды.

Усилиями терраэкологов и гидрореконструкторов XXIII века экосистема северной части озера была частично восстановлена. Однако последствия антропогенного вмешательства ощущаются и по сей день: если популяция розовых фламинго, пострадавших от катастрофы, вновь достигла устойчивого уровня, то воскресить аральскую щуку – эндемик Аральского моря – учёным пока что не удалось».

Не забывали умные окна подсвечивать и населённые пункты: от огромных мегаполисов до крохотных деревень (последние, однако, были доступны пассажирам лишь в режиме увеличения). Слышали бы вы восторги земных туристов, когда им выпадала удача разглядеть родной город с высоты околоземной орбиты!..

Однако сегодня туристам не повезло: освещённый солнцем бочок Земли был укрыт густыми, похожими на талый снег облаками.

Несколько раз по проходу мимо Элис проезжал Айболит – так именовали русскоязычные жители Орбиты всех медицинских роботов. Ничего удивительного, работникам орбитальных поездов, ежедневно приходилось отпаивать десятки земных туристов «лунной валерьянкой»: всё-таки мчаться по прозрачной трубе в нескольких тысячах километров над Землёй – аттракцион не для слабонервных. К слову сказать, к концу двадцать третьего века от той самой «валерьянки» в аптечке экстренной помощи осталось одно название – оно давно успело стать именем нарицательным, ведь состав одноимённого лекарства, запатентованный Лунным госпиталем, включал в себя не менее тридцати инопланетных трав, обладающих седативными свойствами.

За долгие годы, проведённые на Орбите, Уткина ни разу не выбиралась за пределы Москвы-1: несовершеннолетним воспитанникам «Вдовьего дома» покидать станцию запрещалось, а после выпуска… после выпуска началась бесконечная учёба в академии. Всё-таки Космический флот – это вам не шутки, пусть даже учишься ты всего лишь на переводчика: не будешь трудиться дни напролёт – вылетишь как миленький! Особенно с её-то, Элис, куриными мозгами... Да и нужна ей была, в самом деле, эта Орбита, когда корочка академии обещала открыть перед Уткиной целый бескрайний космос?!

Однако Элис первое путешествие по магнитной трубе совсем не пугало. Напугаешь её, как же! Она и не такими полётами пуганая! Взять хоть тот случай, когда Шура Грин вёл «Каравеллу» сквозь метеорный рой: согласитесь, трудно не наложить в штаны, когда лоб у юного капитана покрыт испариной, а по обшивке то и дело стучат осколки кометного ядра!.. Но Элис, даже в бытность свою ребёнком, с этим делом вполне справлялась. Что и говорить о межстанционных магнитных дорогах, где на пути следования поездов каждые двести метров встречались станции технического обслуживания? Двухэтажные, с покатыми крышами и тёплым светом, льющимся из окон, похожие на старомодные сигнальные будки. Правда, дежурили в них не обходчки и не стрелочники, а работники аварийной службы, способные не только устранить различные неполадки, но и провести срочную эвакуацию пассажиров.

Не успели земные туристы израсходовать все запасы лунной валерьянки, как путешествие по магнитной трубе подошло к концу. Сапсан мягко сбросил скорость и ровно в одиннадцать утра по орбитальному времени влетел на станцию Питер-4 где-то в районе проспекта Славы. Несколько минут за окнами мелькали сосенки да берёзы, а следом за ними потянулись аккуратные вереницы производственных корпусов и городских теплиц. В отличие от своей соседки – Москвы-1 – орбитальный Питер и не думал раздаваться вширь: жилые районы, следуя задумке архитекторов, были представлены лишь историческим центром, тогда как добрая половина станции – от проспекта Славы и до самого Обводного канала – была отведена под зелёные насаждения и хозяйственные постройки.

Элис и сама не успела заметить, как поезд затормозил на перроне Московского вокзала. В ожидании команды «расстегнуть ремни», она глядела в окно, щурясь от яркого света искусственного солнца.

– Уважаемые пассажиры, наш поезд прибыл на станцию Питер-4, – проговорил мягкий приятный голос. Он доносился ниоткуда и отовсюду – из самых механических недр Сапсана. – Температура за окном – семнадцать градусов, влажность воздуха – семьдесят два процента. Город на Неве рад приветствовать вас в период всеорбитально известных «белых дней». Напоминаем, что световой день на станции продолжается с десяти утра до шести вечера. Пожалуйста, не оставляйте свои личные вещи на багажных полках, а также не забывайте активировать свои гравитационные жилеты на выходе из вагонов. До новых встреч на Орбитальных Магнитных Дорогах. – Поезд произнёс прощальную речь дважды: сначала на русском, а после на эсперанто – универсальном языке Солнечной системы. И на экранах кресел загорелся сигнал «расстегнуть ремни».

Выйдя на перрон, Элис вытянула из сумки футляр с очками. Очки для коррекции зрения, как, должно быть, помнит пытливый читатель, давно уже ушли в прошлое, и теперь почётное право носить на носу эту старомодную конструкцию отошло никому иному как переводчикам. Стёкла таких очков работали по принципу «умных окон», помогая своим владельцам в использовании того или иного инопланетного языка. Специализация специализацией, но переводчик, работающий в составе экспедиции, поневоле должен быть полиглотом. Всех инопланетных языков, хоть убей, не выучишь: главное знать этикет и грамматику – а всё остальное очки подскажут.

Расходы на устройства, необходимые практикантам, покрывал Институт Космической Биологии, и Уткина, в ребяческом порыве, подобрала себе оправу в ретро стиле – с прямоугольными стёклами лёгкого сиреневого оттенка и кучей дополнительных приблуд. Ну, например – режимом затемнения, который, к слову, пришёлся в орбитальном Питере очень кстати.

Элис не видела голубого неба с тех самых дней, как покинула проклятую планету Буг, отобравшую у неё отца. И теперь яркое – пусть даже искусственное – солнце, повисшее на питерском небосводе, слепило её похлеще огромных фар космических кораблей. Белые ночи были одним из «аттракционов» для любителей путешествовать по Орбите – как маленькое море на Крите-2, северное сияние под куполом Рейкьявика-1 или снежные склоны орбитального Куршевеля, разместившегося на окраинах Парижа-3. Ну какой землянин может похвастаться тем, что мчался с горы на лыжах, попутно любуясь огнями Эйфелевой башни, или мылся в хамаме под куполом собора Айя-София? Одним словом, туристических развлечений орбитальным жителям хватало с головой.

Элис вышла на площадь Восстания и, любуясь на обелиск, втянула носом влажный питерский воздух с имитацией приморского бриза. Казалось, неподалёку и правда находилась большая вода – по станции гулял порывистый ветерок, под куполом носились голографические чайки, временами оглашая город своими скрипучими криками.

Дарвин включил режим навигатора и, к вящему недовольству Элис, отправил её в метро.

Космопорт располагался на синей ветке, в районе Парка Победы – на самой окраине миниатюрного Питера-4. Подземный поезд быстро домчал Элис до нужной станции и та, счастливая, вновь выскочила наружу. На первый взгляд, орбитальный Питер был куда зеленей Москвы. По крайней мере здесь, на его окраине: вдоль здания городского суда тянулись сройные линии ёлочек и каштанов, с бесконечных газонов глядели на Элис головки недавно распустившихся одуванчиков.

Дарвин проложил маршрут по улице Бассейной, и Уткина немедленно вспомнила старинный стишок Маршака, который компьютер так любил читать ей в детские годы: «Жил человек рассеянный на улице Бассейной…» Стараясь скрыть своё волнение от Дарвина, она принялась проверять поясную сумку на предмет наличия космопаспорта и других документов, необходимых для межгалактических путешествий. Благо все они умещались в парочку тонких пластинок, неповторимый узор которых могло считать любое устройство в пределах дружественных галактик.

Бассейная улица вывела Элис к парку Звездоплавателей. Такой же точно парк существовал и на Земле, где звался парком Авиаторов, ведь в годы его заложения человек едва-едва успел долететь до Луны. Элис зашагала по рябиновой аллее и добралась до пруда в самом центре парка. Там, на насыпном островке, где в настоящем земном Петербурге стоял памятник старинному самолёту МиГ-19, здесь – на Орбите – высилась на стальной пирамиде копия звездолёта Магеллан-1, на котором покорял просторы космоса легендарный Сатурн Олейников.

Дарвин неспроста повёл Уткину прогуляться в парке. На его извилистых песчаных тропинках то и дело встречались люди в дорожных комбинезонах – с чемоданами, рюкзаками и сумками; серьёзные, суетливые, то и дело уточняющие время у своих портативных компьютеров. Все они, без сомнения, были астронавтами: пилотами, учёными и механиками, чьим лёгким знаком был воздух иных планет, – ведь парк Звездоплавателей служил партером для Федерального научно-исследовательского космопорта. Он представлял собой продолговатое белое здание, на крыше которого размещалась вереница стеклянных конусов – так называемых световых окон, сквозь которые в период белых дней путешественники могли любоваться на облака. Конусы всем своим видом напоминали трубы, разместившиеся над палубой корабля, и орбитальные петербуржцы ласково обзывали эту громадину «пароходом».

Стеклянные двери участливо распахнусь при виде Элис, приглашая её проследовать в паровозное нутро. Здесь, в главном холле, куда стекались отбывающие, стоял особенный аромат: к запаху кофе и круглосуточных завтраков примешивалось и нечто трудноопределимое, чего не встретишь у себя на кухне или в любой городской кофейне, существующей за границами космопорта, – волнующая нотка неминуемых приключений. Первым делом в глаза бросалось исполинское мозаичное панно: человек, одетый в лёгкий скафандр, с флагом Солнечной системы в руках, делал первый шаг навстречу дальнему космосу. Делал он его и буквально, и фигурально: пока одна нога великана ещё стояла на планете Земля, другая уже бесстрашно тянулась к звёздам. В образе космонавта беспрекословно угадывался Илья Олейников, чьим именем и назван был космопорт.

А на звёздной глади, распростёртой перед Олейниковым, красовалась мозаичная надпись:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор…

Не успела Элис вдоволь налюбоваться, как на встречу ей выехал лощёный и важный робот-подсказчик.

– Уткина Элис Герасимовна? – уточнил он, лишь мельком взглянув на её лицо. – Вы рано. Отбытие вашего судна состоится через семьдесят шесть часов и четыре минуты ровно.

– Знаю, – в ответ улыбнулась Элис. – Я приехала, чтобы оставить вещи. Шура… я хотела сказать, капитан Грин уже в курсе.

***

Утро у Грина не задалось. Вероятно, предвкушая скорую встречу с Уткиной, его мозги целую ночь напролёт крутили в зрительном зале черепной коробки нервные сны про Геру. Поднялся на ноги он разбитым. Однако ежедневная порция цветастых капсул и плотный белковый завтрак – с яйцами, зеленью и окороком из пробирки – с горем пополам привели его в чувства.

Но на этом незадачливое утро Грина, увы, не кончилось. Стоило явиться в космопорт, как его немедля атаковала толпа «передачников» (так называли пилоты любителей сунуть в багажный отсек их судна какую-нибудь поклажу). От большинства из них Шура вежливо отбрехался. На парочку особенно наглых – рявкнул по-капитански. Не смог отказать только одной старушке из отдела обслуживания бортового питания, которой всего-то и надо было, что передать внучку с планеты Тургус маленький тортик. Имел он к старикам особую слабость, всё-таки сам вырос с дедом и бабушкой.

Едва простившись со своей передачницей, Грин немедленно угодил в лапы главного инженера.

– О, Шура! новость у меня для тебя хорошая! – сказал тот и, как ни в чём ни бывало, поведал Грину, что на место Николая Николаевича Травкина – недавно ушедшего на покой бортового механика, с которым Шура пролетал добрые лет шесть, – назначили совсем ещё молодую девчонку. Можно сказать, вчерашнюю школьницу.

– Этой «девчонке» почти уже тридцать лет, – с улыбкой осадил его инженер. – Опыт дальних перелётов имеется. Не всё же старшему поколению в экспедиции летать.

Словом, порадовал так порадовал. Старушка эта ещё со своими тортиками… Пришлось шагать в портовый кафетерий и заедать досаду наполеоном с конфитюром из сублимированных мравинякских слизней. Шура был человеком спортивным, но в последние годы, боясь обрюзгнуть раньше времени, стал следить за неуёмной своею любовью к сладкому. Да и кофе в связи с особенностями здоровья ему был противопоказан. А наполеон с разного рода бескофеиновой бурдой, тем более в такой день как сегодня – это, можно сказать, деньги на ветер.

Стоило Грину расправиться с десертом и добраться до корабля, что вот уже третий месяц скучал на стоянке московского космопорта, как Вася с подозрительной важностью сообщила ему о входящем звонке из института. На том конце, к удивлению Грина, раздался голос директора. Тот сообщил, что вместе с биологами на корабле летит посол. Летит и всё тут. Ему, видите ли, с экспедицией по пути: и на Мравиняку надобно заскочить, и на Дал-Дал, и на Калтланд. Приказано сверху, обсуждению не подлежит.

Посол Солнечной системы, конечно, не дитя малое: вероятно, голову на плечах имеет. Но какую-никаю ответственность за его сохранность всё же нести придётся. Точно мало Шуре новеньких практикантов!

Ладно Уткина – сам позвал. Думал, всё так просто. Но не тут-то было: руководитель практики, как выяснилось, обязан взять на поруки минимум двоих.

Шура грешным делом понадеялся, никто и не заметит, что он вписался в программу, однако на голову ему свалилась добрая сотня заявок, в том числе и от прошлогодних выпускников. Оставляли их преимущественно пилоты. Ну а кто же ещё? Ведь практикантов набирает знаменитый Шура Грин, да к тому же для участия в научной экспедиции – небывалый случай.

Однако мечтам юных пилотов сбыться было не суждено. Бегло пробежавшись по заголовкам писем, упавших в ящик, Грин отыскал заявку от паренька с факультета космического права и, без лишних раздумий, ответил ему согласием. По правде говоря, юрист в экипаже Шуре был без надобности: до этих пор с его задачами вполне справлялись Васины компьютерные мозги. (Ну а в самом крайнем случае за дело брался юрисконсульт Института Космической Биологии.) Однако Грину все эти лишние хлопоты с обучением пилотов нафиг не сдались. Разве что эго своё почесать?.. Так оно у него и без того было надутое… по крайней мере в области профессиональной деятельности.

Нет, опыт свой будущим поколениям передать – это, конечно, дело благородное. Но Грин был искренне уверен: найдутся в Солнечной системе учителя получше него, раздолбая.

– Александр Филоктетович, вы в своём уме? – накинулась на Шуру возмущённая Комета Павловна, стоило тому заполнить все документы. – К вам очередь из пилотов, а вы юриста и переводчика на корабль берёте?

Но повлиять на решение Грина, к счастью, никто не мог. Мало того, что он был уважаемым капитаном, так ещё и упёртым как слон. Пусть они там на кафедре что хотят думают о его умственных способностях, главное, Уткина теперь у него под боком. А то Меркурий его знает, куда бы её с этой практикой занесло.

К слову об Уткиной. Сегодня она прибывала в Питер-4 и обещалась наведаться в космопорт, чтобы оставить вещи на корабле. Шура, руководствуясь самыми что ни на есть благими намерениями, решил подобрать ей каюту помельче – желательно без иллюминатора, – чтобы жизнь мёдом не казалась и не было у девчонки желания мотаться по просторам бескрайнего космоса. Однако не прошло и получаса, как Грин попросил у бортового компьютера закрепить за Элис Уткиной «гостевую спальню» – одну из кают, поблизости от своей, отличных широкими видовыми окнами. Всё-таки давно она не любовалась открытым космосом.

***

Грин сидел на ступенях своего звездолёта, поглаживая огромного бурого пса породы водолаз. Впрочем, издалека тот вполне мог сойти за маленького медведя. Едва приметив подъезжающий карт, он поднялся на ноги и спокойно сошёл на землю, наблюдая за тем как Элис с огромным туристическим рюкзаком на спине выпрыгивает из машины.

Едва успев поблагодарить робота-водителя за поездку, она обернулась и бросилась к Грину. Тот и опомниться не успел, а Уткина уже повисла у него на плечах своим немалым гружёным весом и с упоением втянула носом воздух, точно Грин благоухал не касторовым мылом и машинным маслом, а дорогими духами из выжимки бастетского котовника. Словом, сделала то, что обязательно сделала бы тремя месяцами ранее, не разделяй их с Шурой то преподавательские столы, то ненавистные ей культурные рамки.

Плечи у Шуры, по счастью были крепкими. Он с лёгкостью пережил такое приветствие, хоть, впрочем, предпочёл бы ограничиться куда более сдержанным проявлением чувств. Грин похлопал Уткину по спине, опустил на землю и, слегка отодвинув её от себя, стал изучать весёленький видок своей практикантки. Шура прекрасно знал, как много можно узнать о человеке, если дать ему одеться как душа пожелает. Форма-то она ничего не скажет, кроме разве что названия учебного заведения, а вот фиолетовые очки и открытый пупок – элементы вполне себе говорящие. Как минимум о том, что Уткина девчонка не из мерзлявых, раз, выйдя из Сапсана в ветренном Петербурге, не удосужилась накинуть что-то поверх футболки.

Грин и сам выглядел не особенно представительно. Он стоял перед Элис в перепачканных маслом спортивных брюках, видавших виды берцах, истоптавших не одну далёкую планету, и насквозь дырявом оранжевом свитере. Эти дырки вовсе не были данью моде (дырявую одежду в двадцать третьем веке никто из модников не носил) – он был дыряв, скорей, ввиду своей поношенности и активных игр Шуры с «ручным медведем».

На плечах у Грина висели старинные наушники с проводками, выкопанные на одном из блошиных рынков Питера-4. Вещь эта была настолько редкой и так давненько канувшей в небытие, что Элис, ожидаемо, окинула их любопытным взглядом, однако вопросов не задала. Очевидно решила, что тот выполнял на корабле шумные работы, просто беруши у него чересчур уж экстравагантные.

– Ну, как добралась? – наконец раздуплился Грин.

– Добралась отлично, даже лунная валерьянка не пригодилась! – в ответ рассмеялась Элис.

– Ну что ж, добро пожаловать в наши Авгиевы конюшни, – Шура обвёл рукой окружающее пространство, и Элис с любопытством огляделась по сторонам, изучая раскиданные по стоянке звездолёты.

– Это «Пегас», – Грин уложил руку Элис на плечо, разворачивая её в нужную сторону, и указал на светлый, почти белоснежный корабль, на хребте у которого лежали два заострённых голубоватых «крыла». – Это «Инрог»… – Носик второго корабля заканчивался остроконечным шпилем, и правда напоминающим рог мифического создания. – А вот там у нас лихая тройка, – продолжил Грин, – «Гнедой», «Вороной», «Буланый», – он быстро указал на стоящие чуть поодаль звездолёты, вполне соответствующей их именам окраски.

Элис заулыбалась:

– А почему конюшни Авгиевы?

– Да вечно у нас тут какой-то бардак, Геракл его побери, – отмахнулся Грин. – Ну а это… – он торжественно развернул Элис к своему кораблю: – это «Каурый».

Корпус «Каурого» смахивал не то на дирижабль, не то на пухлую меднобокую рыбу. От брюшка его расходились два огромных плавника, похожие на летающие тарелки – такие, какими представляли их земляне задолго до знакомства с инопланетным разумом. С торца каждую из них украшала линейка круглых иллюминаторов. (В этих самых тарелках, как позднее узнала Элис, располагались жилые каюты и рабочие помещения). Носик и часть хребта у рыбы были остеклены, вероятно, с целью дать капитану лучший обзор из рубки. Нижняя челюсть – распахнута, словно рыбу до ужаса удивлял припаркованный напротив «Инрог»: в данный момент эта самая челюсть выполняла функцию парадной лесенки, ведущей к глотке, а вернее сказать – к главному люку космического корабля.

– Ой, а это кто?! – удивилась Элис, приметив на верхней площадке лестницы «маленького медведя».

– Это Гудвин. – Грин поманил его рукой: – Эй ты, великий и ужасный! Пойди сюда.

Притихший Гудвин лишь корчил из себя великого скромника. Едва хозяин дал отмашку: «можно», – он во всю прыть понёсся навстречу Элис. Любой другой на её месте мог бы запросто наложить в штаны, приметив бегущего на него «медведя», но Уткина лишь разразилась весёлым визгом. Она встретила пса распахнутыми объятиями и словами: «Это что за хороший мальчик?!»

Воодушевлённый таким приветствием, Гудвин вспрыгнул на задние лапы – при этом поравнявшись с Элис ростом – и атаковал её своими собачьими ласками. Уткина пошатнулась. Она и без того нетвёрдо держалась на ногах под весом своего огромного рюкзака.

– Ту! Уронишь, балбес! Что на тебя нашло? – Грин силой усадил Гудвина на землю.

Пёс у него хоть и был общительным, но такого безобразия себе обычно не позволял. Видно, чересчур перевозбудился, тайком сожрав с тарелки хозяина остатки наполеона. А быть может, попросту не смог устоять перед пресловутым Уткинским обаянием.

Позволив Шуре стянуть рюкзак со своей спины, Элис опустилась на корточки рядом с Гудвином.

– Он с нами полетит? – спросила она, как следует наобнимавшись с любвеобильным псом.

Грин призадумался. Правильного ответа на этот вопрос, увы, не существовало… По крайней мере в понимании Элис Уткиной. Скажешь «да» – будешь козлом, мучителем братьев наших меньших. Скажешь «нет» – тоже козлом, но другого толка. Мол, зачем животинку себе завёл, если девять месяцев в году по просторам Вселенной мотаешься? Но деваться некуда.

– Он всегда со мной летает, – ответил Грин и в доказательство своей козлиной натуры прихватил Гудвина пятернёй за холку. Но тот, иуда, только разулыбался: ему подобные изуверства нравились.

Уткина, ожидаемо, посмурнела, точно Шура признался ей, что на досуге любит отрывать крылья несчастным бабочкам.

– И не жалко тебе его за собой таскать? – она окинула Шуру настолько суровым взглядом, что тот невольно заулыбался. Не знай он мягкосердечной породы Уткиных, испугался бы, в самом деле.

Ладно, чего тянуть? Всё равно ведь выпытает. Не сегодня, так завтра. Не у него, так хоть у Зои – корабельного врача.

– Понимаешь, какая штука, – Грин с изяществом опытного пилота приземлил свою пятую точку на ступени «Каурого», укрытые массивной тенью корабля. – Гудвин служебная собака. Без него меня звездолётом рулить не пустят.

Элис немедленно сменила гнев на милость. Она с серьёзным видом присела рядом, подняла на макушку очки и взглянула на него, как на умирающего, даже ладошку на колено ему возложила:

– А ты болеешь?

– Да не смотри ты так! – отмахнулся Грин. – У меня нарколепсия. Знаешь, что это?

Уткина неуверенно пожала плечами, как вдруг из кармана её донёсся голос всезнающего компьютера:

– Заболевание центральной нервной системы, характеризующееся сложными расстройствами сна.

– Ой, это Дарвин! – представила Элис, но Грин и без того прекрасно знал, чей голос бухтит из её кармана.

– Давно не слышались, старая железяка, – как-то по-доброму усмехнулся он. – Что, ещё не списали тебя в утиль?

Дарвин не растерялся и ответил ему с изяществом истинного философа:

– Никто из нас не молодеет, Шура. Но на меня, в отличие от вас, кожаных мешков, по крайней мере выходят системные обновления.

Шура кивнул, мол, справедливо. И вновь обратился к Уткиной:

– Ну вот видишь, всего-то расстройство сна.

Однако выражение лица у Элис отчего-то не стало менее озабоченным. Пришлось проводить ликбез.

Эта хворь одолела Грина лет семь назад. От чего? Да кто его знает. Врачи двадцать третьего века победили Альцгеймер, склероз и рак, а причину возникновения нарколепсии так и не разгадали; и как это обычно бывает с любой загадочной болезнью, списали всё на психические травмы, стрессы да вирусные инфекции.

Теперь не умеет Шура (а вернее сказать, его организм) ни отдыхать, ни бодрствовать: днём без конца засыпает, ночью – без конца просыпается. Но это дело решаемое, пьёт таблетки и горя не знает. Одно хреново… Сопровождает эту болезнь такая противная штука – называется «катаплексия».

– Приступ мышечной слабости, возникающий на фоне ярких эмоциональных реакций, – вновь вклинился Дарвин. – Например, испуга или смеха.

– Оно самое, – согласился Грин. – Ноги-руки отключаются – голова встречается с полом… но соображать в процессе, соображаю. Случается редко, но метко. – Он усмехнулся: – Не поржёшь, короче, как следует. А в остальном – живу как нормальный человек. Главное режим соблюдать и психостимулирующих напитков не употреблять, алкоголя, там, кофе… Вот и вся так называемая болезнь.

– А Гудвин тут чем поможет? – спросила Уткина, почёсывая за ухом прилёгшего ей на колени пса.

– А Гудвин может унюхать начало приступа и подсказать мне, что пора ввести стимулятор; или хотя бы улечься на пол, чтобы бошку себе не разбить. В обычной жизни я и без него справляюсь, но на борт с собой брать обязан. – Грин ревниво потрепал большую медвежью голову, точно прилипшую к худощавым коленкам Элис, и пояснил: – Он сидит со мной в рубке на перелётах, а в остальное время живёт как обычная собака.

Когда Шура занимался делами, требующими от него особой концентрации – допустим, сидел за штурвалом или рассекал по Орбите на колесе, – подачу стимулятора, конечно, регулировала Вася. Стоит браслету считать симптомы приближающегося приступа, и она тотчас даст команду вколоть лекарство. Но технологии технологиями, а у любого механизма бывают сбои. Надёжнее собачьего носа в этом деле пока ещё ничего не придумали.

Здесь зазнайка Дарвин вновь перебил Грина на полуслове, с тем чтобы прочитать своей подопечной лекцию о собачьем обонянии. (Меркурий знает, что нашло на этого старика: не то обиделся на Шуру за «железяку», не то попросту притомился лежать без дела в кармане сумки, висящей у Элис на бёдрах.) Как бы там ни было, выслушав эту парочку, Уткина успокоилась, и озабоченность в её взгляде вновь уступила место обыкновенной уткинской задоринке. Она по-свойски обхватила Грина за шею и улыбнулась:

– Хреново, конечно… но не умираешь, и слава богу! – лицо её оказалось до неприличия близко, так, что Шура мог в подробностях разглядеть глубокие ямочки на её щеках. Что ты с ней будешь делать, космический Маугли, он и есть космический Маугли. – Кстати, что это у тебя?

Грин опустил глаза и обнаружил, что пальцы Элис нащупали на его груди проводки наушников.

– Это? Плеер.

Уткина недоумённо нахмурила брови. Слово «плеер» казалось ей смутно знакомым, но в то же время далёким и непонятным, как слово «патефон» для ребёнка двадцать первого века.

– Ну штука такая, на которой земляне лет двести назад музыку слушали.

Шура достал из чехла на поясе небольшую серебряную тарелку, к которой и тянулись проводки старинных наушников. Устройство с виду было нехитрым: пара-тройка кнопок да крошечный жидкокристаллический дисплей, способный сообщить любителю винтажной техники лишь длину и название текущего трека.

Уткина оглядела плеер с немым восторгом, точно музейный экспонат, чем он, собственно, и являлся.

– И что, до сих пор работает?!

– Работает, – важно надулся Грин. – Но только благодаря тому, что у твоего покорного слуги руки из правильного места растут. – Он сунул плеер Уткиной в руки и вручил ей один из своих наушников.

– В ухо вставь.

– В ухо? – изумилась Элис; она-то выросла в мире, где мобильную гарнитуру давным-давно заменили технологии направленного звука.

– Ну хочешь, в нос себе засунь. – Грин хохотнул. – В ухо, конечно, куда ещё…

Элис послушалась.

– А дальше что?

– Вот сюда нажми, это выбор случайной песни, – неизменно флегматичный взгляд Шуры вдруг зажёгся нешуточным любопытством, точно он и сам не знал, чего ожидать от этого старинного устройства.

Щёлк. В наушниках раздался гитарный проигрыш, не особенно торопясь перейти к словам, певец засвистел в такт задорной мелодии. Грин, конечно, узнал её и улыбнулся каким-то своим, непонятным мыслям.

– А кто это, Веня Д’ркин?.. – взглянув на дисплей, прочитала Уткина.

Шура на миг призадумался:

– Да жил в двадцатом веке один такой поэт…

И поэт запел.

Я в коем веке помню вас.

Как нынче – барышней в саду.

У вас был чёрный водолаз

И был каурый в поводу…

Уткина бросила взгляд на Шуру и весело рассмеялась. Смех у неё был Герин. Тот, правда, смеялся редко, учёный всё-таки – этим товарищам вечно не до шуток, всё думают о великом… Элис же, очевидно, поржать любила.

Я помню, как теперь смешно,

Пастушка вы, я – свинопас.

И пью лукавое вино

Из ваших смелых синих глаз.

Грину нравилось лицо, с каким Уткина слушала незнакомую, затерянную в веках мелодию. Это было лицо восторженное, лицо уверенное – лицо человека, готового без раздумий нырять в неизведанное. Наверное, от того и тянуло Уткину к звёздам, что жар любопытства её был порывист, был неуёмен; что не было, пожалуй, таких понятий и таких существ на всём белом свете, к каким её ум остался бы равнодушен. До всего-то ей было дело. И до поэта, жившего в далёком двадцатом веке, – ведь кто, если не она, Уткина, коснётся сердцем его забытых стихов? – и до Грина с его болячками и увлечением всяким винтажным старьём; и до Гудвина: другой бы давно устал от его приставаний, а она всё гладила, всё играла.

Мои видавшие шузы,

Под пылью тысяч городов,

Хлебнули долюшки-росы –

Я вас нашёл... Не нужно слов.

– Дашь послушать? – взмолилась Элис, стоило только смолкнуть последним аккордам.

– Бери, – Грин пожал плечами и, отстегнув от пояса круглый чехол, передал его Уткиной.

Элис бережно упаковала доверенный ей музейный экспонат. Оглянулась на «Каурый» и вдруг спросила:

– Гриня, а где теперь «Каравелла»?

– Состарилась, – сентиментально поведал Шура, – списали её.

– В утиль? – ужаснулась Уткина.

Он усмехнулся:

– Нет. Летает по Солнечной системе. Животных развозит по питомникам… и биологов по всяким там марсианским дачам. – Грин на время затих, боясь коснуться запретной темы, но всё же добавил: – Да я, признаться, с тех пор на «Каравелле» и не летал. Ушёл из института лет на пять. А вернулся уже на «Каурый».

– А я знаю, – в ответ просияла Элис, – ты с первооткрывателями летал!

На лице у неё отразился благоговейный восторг – как бывало с каждым, кто узнавал о связи Грина с так называемыми астронавтами-камикадзе.

Шура повёл плечом, мол, было дело. Давно и не со мной. С другим каким-то Грином, ещё способным просыпаться и засыпать без помощи этих дебильных таблеток. Вот она, проза жизни: десятки раз мог отдать богу душу где-то у чёртика на рогах, где не ступала ещё нога человека, а навернулся, смешно подумать, на каком-то расстройстве сна.

– И не страшно тебе было?

– Страшно, конечно, я ж не совсем отбитый.

Уткина хохотнула.

– Но интересно, – констатировал Грин. – Как по свежему снегу пройти. Знаешь, по такому, который никто до тебя ещё не топтал. Только круче в тысячу раз.

Он запоздало сообразил, что Элис такое сравнение покажется не шибко-то впечатляющим. Если она и видела настоящий снег, то только в далёком детстве, на одной из планет, куда залетала её любимая «Каравелла», – в прошлой жизни, можно сказать. А что до орбитальной зимы в Москве-1 с её снежной неделей, выпадающей на празднование Нового года, так то разве снег? Так, позёмка какая-то… Ну ничего, ещё насмотрится на Калтланде.

Впрочем, Уткину его снежные метафоры не очень-то интересовали. Мысли её, на Шурину беду, были заняты той самой «запретной темой».

– А почему ты из института ушёл?.. Это из-за папы? – Элис вперилась в него своими невозможно синими глазами, такими сочувственными, что хоть отворачивайся и беги. Только по головке его не погладила, да и то лишь потому, что взрослый дядя. И не просто дядя – а всё-таки капитан.

Милая ты моя, нашла кого жалеть.

Душу Шуры в одно мгновение заволокла невыносимая чернота. Впрочем, можно ли назвать «невыносимым» то, что носишь с собой день за днём много лет подряд? Можно ли назвать «невыносимой» поклажу, от которой ты так измотался, что давно перестал обращать на неё внимание? Живёшь и живёшь – человек ко всему привыкает. Но стоит вспомнить… о, стоит только вспомнить…

Как плохо, господи. И за что такое мучение – отныне глядеть в глаза Геры Уткина каждый день? Как в глаза беспокойного призрака.

– Грин, ты чего? – Элис заботливо коснулась его руки.

И Шуре вдруг захотелось, чтобы его погладили, обласкали; назвали «хорошим мальчиком» и позволили ткнуться носом в приветливый человечий бок. Словом, он страшно позавидовал Гудвину, который, с момента знакомства, не отлипал от Элис ни на минуту. Вероятно, именно это чувство в своё время испытывали все до одной зверушки к такому же синеглазому Гере. Вот уж где яблочко от яблоньки недалеко укатилось… скорее, рухнуло прямо под корень, попутно огрев по рыжему темечку одного придурка.

Но Грин не считал себя «хорошим мальчиком» – да и вообще был гомо сапиенсом, что выгодно отличало его от зверя высоким уровнем сознательности, – а потому без особых усилий победил в себе желание тыкаться носом Уткиной в бок.

Вместо этого он стукнул себя по коленям и резво поднялся на ноги:

– А чего это мы, в самом деле, тут задницы просиживаем? Пойдём, Уткина, каюту тебе покажу! – Он подхватил её походный рюкзак и взбежал по лесенке, ведущей к глотке исполинской рыбы.

Прежде чем отправиться вслед за Шурой, Элис ещё разок оглядела внушительный силуэт «Каурого». В том месте, где у рыб обыкновенно бывают жабры, подобно наростам на гладкой китовьей коже, расположились две симметричные камеры. Не понаслышке знакомая с конструкцией звездолётов, Элис тотчас смекнула – они таят в своих недрах солнечные паруса.

– Грин, – позвала она, щурясь от яркого солнца, вдруг вышедшего из-за хребта меднобокой рыбы, – а паруса у тебя алые?

Шура обернулся к ней с самым что ни на есть загадочным видом:

– Узнаешь.

Глава 5, Ахиллес и черепахи

Кочергов сложил в спортивную сумку сланцы, простынь и полотенце. Брать подобные предметы в аренду он не любил, и даже в гостиницу минувшим вечером заехал со своим комплектом постельного белья. Петя вообще был человеком брезгливым… хоть, впрочем, сам он называл это «осмотрительностью». Мало ли кто до него этими наволочками и простынями пользовался? Тем более, что в гостиницы на Орбите частенько селятся астронавты, а инопланетные бактерии, как известно, для человека куда опасней земных. Вот взять, к примеру, бактерию Bacillus tourmaline, прибывшую в Солнечную систему с одной из планет Большого Маггеланового облака. Эта самая бактерия способна вызывать у землян болезнь, во многом схожую со всем известной сибирской язвой. Тело больного покрывается разноцветными зудящими волдырями, на месте которых поздней остаются не менее радужные струпья, словно кожу изукрасили самоцветами. Красота, конечно, неописумая, но на этом плюсы мучительной инопланетной болезни, увы, кончаются.

На своей далёкой родине микроскопические организмы Bacillus tourmaline обитают в гейзерных источниках, а потому умеют выживать при высоких температурах – градусов двести, а то и триста. Ох и сомневался Кочергов, что полотенца и простыни орбитальных гостиниц возят туда-сюда на космическом лифте, чтобы прокипятить их в подземных водах, вблизи от какого-нибудь магматического очага.

Пожалуй, осмотрительность была одной из главных черт Петиного характера, уступая место разве только чрезмерной аккуратности и педантичности. Кочергов был педантом сколько себя помнил. Даже из материнской утробы вылез точно по расписанию – в день ПДР, рассчитанный акушером-гинекологом, – и от того Петю страшно удивляли люди, подобными чертами не обладающие. А таких в Солнечной системе, как это ни прискорбно, водилось много.

Ну вот, к примеру, одна из постоялиц его гостиницы, едва-едва поспевшая на завтрак.

Справедливости ради, нынче утром Петя и сам дольше обычного провалялся в кровати. (Он не проспал, конечно, а попросту запланировал как следует отдохнуть перед важным событием – первой встречей с руководителем практики.) Так или иначе, на завтрак он явился ровно за час до его завершения, чтобы поесть без спешки. Кочергов как раз дожёвывал свою яичницу, когда у шведского стола появилась чья-то растрёпанная со сна макушка. И ладно ещё макушка! – страшнее то, что обнаружилось ниже: постоялица явилась в столовую в вафельном халате с логотипом гостиницы и одноразовых конопляных тапочках. Пожалуй, выбраться на завтрак в подобном виде мог только кто-нибудь вроде Уткиной… А не она ли? – мелькнула страшная мысль. Постоялица стояла к нему спиной, спешно накладывая в тарелку остатки еды из металлических контейнеров и попутно заказывая у робота кофе. Да не она, конечно, откуда бы ей здесь взяться. Подумать только, уже и из академии выпустился, и в Питер-4 от этой Уткиной умотал – а она и здесь ему мерещится.

Оставшиеся часы до встречи Петя посвятил подготовке к предстоящему путешествию. Чемодан он, конечно, давно собрал, но на всякий случай решил ещё разок взглянуть на список, отправленный капитаном. Ожидаемо, никаких забытых вещей в списке не обнаружилось, и потому, оценив количество свободного места в своём чемодане, Кочергов отправился докупить чего-нибудь прозапас. Первым делом прогулялся до единственной на всю станцию оптики на Рубинштейна (предназначенной для таких же, как он, «редких экземпляров»), где заказал себе дополнительную пару очков. Всё-таки вещь хрупкая. Следом заглянул в аптеку, где докупил несколько пачек проверенных витаминных комплексов и лекарств – в том числе и своё любимое средство от расстройства пищеварения. Кто его знает, какой на корабле попадётся врач, а незнакомая пища, в особенности пища инопланетная – худший враг желудка.

В гостиницу Петя вернулся после обеда. Успел и отдохнуть, и привести себя в порядок: причесался, почистил зубы, сменил рубашку. Ещё раз проверил сумку на предмет наличия в ней сланцев и полотенец и наконец выдвинулся на встречу с экипажем. Атмосфера на улице царила благодатная: искусственное солнце клонилось к закату, и купол станции потихоньку розовел, переходя в режим «золотого часа». На вывеске уже загорелась надпись – «Ахиллес и черепаха».

К названию гостиницы Кочергов отнёсся скептически. Так и не сумев сообразить, как связать его с функцией оного здания, он пришёл к выводу, что владелец попросту выбрал звучное словосочетание, не особенно вдаваясь в его значение. Всё равно что назвать кофейню «Котом Шрёдингера»: звучать звучит, а смысловой нагрузки в себе не несёт ровным счётом никакой. Ну сами подумайте, где кофе и где принцип квантовой суперпозиции?

В отличие от владельцев малого и крупного бизнеса – а вернее их высокооплачиваемых маркетологов – Петя хорошо учился в школе и потому прекрасно знал, в чём заключается суть известнейшего парадокса древнегреческого философа Зенона Элейского.

Кочергов остановился на светофоре. Пассажирский транспорт в Питере-4 был, мягко сказать, особенным: мимо Пети побежали по рельсам вереницы старинных конок, исполнявших для жителей станции роль автобусов, а по бокам от рельсовых путей замелькали лёгкие двухместные пролётки, в основном облюбованные туристами, – ну точно ожившая фотография из архивов Императорского музея истории Земли. Тянувшие транспорт лошади, конечно, были ненастоящими – голографическими. Однако доведись землянину родом из 19 века оказаться на станции Питер-4, он вряд ли бы смог заподозрить неладное… если бы только ни решил коснуться одной из лошадок рукой. Вот тут бы точно никак не обошлось без лунной валерьянки.

За спиной у Пети вдруг раздался девичий голос:

– Петруша, ты?!

Кочергов обернулся – медленно, неохотно, тая надежды, что это ему послышалось. Как бы не так. Перед ним стояла не кто иная как Элис Уткина, как обычно взлохмаченная и одетая бог знает во что. Шорты короткие, как будто на Крите-2 собралась отдыхать, а не по Питеру-4 среди конок и памятников расхаживать. А толстовка, наоборот, длиннющая, точно с амбала какого её сняла. На ногах у Элис красовались треккинговые ботинки, почти такие же, какие купил сам Петя для экспедиции, но только какой-то сумасшедшей, терзающей глаз расцветки – фиолетовые, с оранжевыми вставками и бирюзовыми шнурками… И зачем она их, спрашивается, на Орбите напялила?.. Завершал картину открытый пупок с серьгой, заставивший Петю внутренне содрогнуться.

– А ты здесь чего забыла? – Кочергов с трудом оторвал взгляд от её живота, заключив, что общаться с пупком собеседника – признак дурных манер.

– Я у Грина на практике! – просияла Элис.

Прекрасно, только этого Пете и не хватало – провести целый год в одной команде с шаровой молнией; да к тому же в замкнутом пространстве звездолёта… Впрочем, ради практики у Шуры Грина, Кочергов согласился бы и на что пострашнее компании Элис Уткиной.

Кое как совладав с волной разочарования, Петя натянул на лицо вежливую улыбку:

– Ну, значит, вместе полетим. – Улыбка у него, конечно же, получилась вымученной, но Элис в своём неиссякаемом добродушии этого не заметила.

– Как здорово, Петя! Всегда приятно увидеть вдали от дома знакомое лицо, – сказала она. – Ты тоже к баням идёшь?

– Угу.

– Тогда я с тобой!

Уткина кивнула на светофор, вспыхнувший зелёным светом, и бодро зашагала по переходу. На бёдрах у неё висела небольшая сумка, способная вместить в себя лишь компьютер да женскую косметичку. Словом, в отличии от Пети, в баню Уткина шла налегке: очевидно намеревалась взять все необходимые вещи в аренду. Кошмар какой… – Петя невольно представил её покрытой разноцветными струпьями и нервно заглянул в сумку, проверяя, на месте ли полотенце.

Шагая рядом с Элис, Кочергов размышлял о том, как же так вышло, что черепаха поравнялась с быстроногим Ахиллесом; ведь он, по собственному убеждению, обогнал её давно и бесповоротно. (Черепахой Петя, конечно, назначил Уткину. Не себя же.) Подумать только… Не пилот даже – переводчица! Его-то Петю понятно почему взяли, всё-таки выпустился с красным дипломом, но она-то как в экипаж к Грину попала?!

А с другой стороны, не так уж это и удивительно. Такие как Уткина везде пролезут: интеллект заурядный, зато уровень коммуникабельности отменный. Сам-то Петя никогда знакомств заводить не умел, а близких друзей – тем более, разве что приятельствовал с товарищами по группе. Такая уж у Кочергова была «ахиллесова пята».

Элис шла по улице, от радости подскакивая на ходу и тарахтя обо всём, что попадалось ей на глаза: о зданиях, о конках, о витринах и о каждой хоть сколько-нибудь примечательной вывеске (коих в Питере-4, как назло, имелось несметное количество).

– Правда, название гостиницы у нас странное? – наконец отвлекаясь от городских пейзажей, спросила она. – Какая ещё черепаха? И при чём здесь Ахиллес? В Троянской войне он с нею боролся, что ли?

Кочергов оживился. Уж в этой теме он плавал как рыба в воде! Приняв покровительственный вид, он взялся пересказывать Уткиной парадокс Зенона об Ахиллесе и черепахе.

Ахиллес и черепаха, – писал Зенон, – одновременно начинают движение в одну сторону. Однако в начальной точке черепаха находится впереди Ахиллеса, точно тот, по доброте душевной, даёт ей фору. По логике этого самого парадокса, Ахиллес никогда не догонит черепаху, ведь пока он добежит до места, с которого черепаха начала свой путь, та успеет проползти дальше… и ещё дальше, и ещё. Словом, процесс этот может продолжаться сколь угодно долго, являя собой бесконечно убывающую геометрическую прогрессию.

С точки зрения логических рассуждений довод о невозможности героя догнать черепаху звучит вполне убедительно, но при этом никоим образом не соотносится с действительностью. В реальной жизни быстроногий Ахиллес не просто обгонит, но очень скоро и перегонит свою медлительную соперницу. Так в чём же заключается ошибка? Да в том, что Зенон сознательно распространяет метод логического рассуждения за пределы его применимости… Здесь Петя запнулся, решив, что Уткина навряд ли сообразит, чего он там ей вещает, а потому решил объяснить попроще:

– Короче, Уткина, этот парадокс призван донести до человека простую истину: интуитивные логические рассуждения способны переспорить даже законы механики. Но в реальной жизни черепаха от этого неуловимой не сделается.

Элис слушала Петю внимательно, для разнообразия нацепив на лицо серьёзное выражение, но в конце концов заявила:

– Не поняла.

– Чего не поняла? – Кочергов манерно поправил очки, готовясь объяснять отпетому гуманитарию самые что ни на есть простейшие математические понятия, ну например, что представляет из себя геометрическая прогрессия.

– Откуда ты знаешь, догонит он черепаху в реальной жизни или не догонит?

Петя удивлённо вскинул брови, точно не в силах поверить в степень её несообразительности.

– Что значит, откуда я знаю? Уткина, это же здравый смысл! Ахиллес – быстроногий, а черепаха – медленная. Конечно, он её догонит!

Элис нахмурилась, точно собралась с Кочерговым спорить. (Подумать только, с Кочерговым и о механике!) Так оно, впрочем, и оказалось.

– Ахиллес, может, и быстроногий, – сказала Уткина, – но представляешь, как он устал, пока её догонял? Ему нужно сил набраться, а пока он их наберётся, черепаха опять от него умотает.

Петя взглянул на неё как на полную дуру. Но Элис ничуть не смутилась:

– Черепахи, знаешь, какие быстрые! К тому же, спят они по четыре часа в сутки. А человеку, тем более тому, кто весь день бежал, нужно поспать минимум часов девять. И ноги у него на следующий день будут болеть, значит, и двигаться он будет еле-еле. И это после первого дня, а что с ним будет через неделю? Ты когда-нибудь пытался всю неделю бегать с утра до вечера?

Кочергов распахнул было рот, но не нашёлся с ответом. Да Уткина ответа и не ждала.

– То-то и оно, – продолжала она. – А черепаха не устаёт: ползёт в своём темпе, травку жуёт, одуванчики там всякие – никакого насилия над организмом. Оттого у неё и энергии много. Почему механика этого не учитывает?

– Уткина, да тебя же вообще не в ту степь унесло! Может, механике и самочувствие пилота учитывать при рассчёте скорости корабля?!

– Это было бы очень мудро.

– Или погодные предпочтения жителей Северного полушария при расчёте скорости вращения Земли вокруг Солнца?!

– Кстати, о вращении Земли, – встрепенулась Элис. – Если на дворе зима и черепаха ляжет в спячку, то Ахиллес вообще её не найдёт!

– Да при чём здесь спячка?! – вконец разозлился Петя.

– Как это при чём? Черепахи зимой под землю зарываются. Ты не знал?

Весь остаток пути они спорили об этом проклятом Зеноновском парадоксе. Да так спорили, что со стороны могло показаться – ещё чуть-чуть и дойдёт до драки. Петя и не заметил, как искусственное солнце опустилось за горизонт; как зажглись фонари и купол станции вновь сделался прозрачен, открывая глазам мириады звёзд. Так же незаметно промелькнула над головой у Пети и вывеска Дегтярных бань.

– А ну прекратите! – вдруг рявкнул кто-то. – Чего разорались?

Кочергов встал как вкопанный, тогда как Уткина, в своём репертуаре, на полном ходу врезалась в Шуру Грина – «Ой!»

Капитан даже не пошатнулся, лишь придержал Элис одной рукой. Другая рука у Грина была занята: она покоилась на ремне спортивной сумки, почти такой же, как у Пети, но только покрупнее и поярче – цвета мяты и горчицы, с висящим на ручке брелоком в виде какой-то инопланетной жабы. Несмотря на своё внеземное происхождение она прекрасно уживалась с жабами земными: теми, что мелким узором рассыпались по ткани Шуриного полувера. Но Кочергов не обратил на это жабье ребячество никакого внимания. Зацепившись взглядом за плотно набитую сумку, он не без удовольствия отметил, что Шура Грин был не менее осмотрительным, чем он сам, и точно прихватил с собой и сланцы, и простынь, и полотенце, и даже банную шапку. Словом, Петя немедленно проникся к капитану ещё большим уважением.

Окинув взглядом своих пристыженных практикантов, Грин довольно разулыбался:

– О чём спор?

– Об Ахиллесе и черепахе, – честно призналась Элис, потирая ушибленный о грудь капитана нос. Подумать только, не удосужилась даже извиниться перед своим новоиспечённым работодателем!

– Заинтригован.

Без капли стеснения Уткина вывалила на Грина и свою теорию про усталого Ахиллеса, и все свои познания в области поведенческих особенностей сухопутных черепах. Кочергов стоял рядом и тихо алел ушами, испытывая чувство так называемого марсианского стыда (ведь Петя – словно Марс на Землю – глядел на Элис откуда-то издалека и краснел, краснел, наблюдая за причудами тараканов, живущих в коре её головного мозга)... Нет, ну это же надо было, так испортить его официальное знакомство с Шурой Грином! Кочергов даже поздороваться не успел!

Капитан вынес тираду Элис стоически, как и положено всякому бравому капитану. А после вдруг улыбнулся глуповатой Уткиной и похлопал её по плечу:

– Я смотрю, ты не изменяешь своему стилю в решении заведомо неправильных задач.

Уткина хохотнула.

– Гриня, а ты-то сам, что об этой задаче думаешь?

Гриня! – Кочергов едва в обморок не упал от этакой фамильярности, однако тут же навострил уши, ожидая, что капитан, как умный человек, подтвердит перед Уткиной его правоту.

Но не тут-то было.

Грин поскрёб свою рыжую бороду и ответил:

– А я думаю – нахрен оно надо, гнаться за черепахой?

И Кочергов, конечно, решил, что это он из вежливости.

***

Была у звездоплавателей такая традиция – перед дальней дорогой обязательно ходить в баню. Появилась она в стародавние времена, когда космические корабли сильно уступали в комфорте современным богатым на ванные комнаты звездолётам. Как и всякая традиция, с годами она растеряла свой первоначальный смысл, и товарищи пилоты свели его к пошлой присказке: «не попаришься – быть беде». Грин подобные суеверия, мягко сказать, не жаловал, однако в баню свой экипаж неизменно водил.

А чего бы, спрашивается, и не сводить? Дело хорошее. Тем более, что платит за это удовольствие институт.

Грин давно бродил неподалёку от бань, в районе Восстания, стараясь разом доделать все неоконченные дела. Снёс на починку свои любимые говнодавы – их давно пора бы сдать на переработку, но удобные же, чёрт… Вынес из магазина полную сумку земных сладостей: мравинякские слизни они, конечно, штука вкусная, но такого добра и в дальнем космосе навалом, в отличии от «птичьего молока», чернослива в шоколаде и «раковых шеек». Отвёл Гудвина в салон для собак – тому тоже не мешало привести себя в порядок перед полётом. А напоследок прогулялся по тихим, необлюбованным туристами улочкам, раздумывая о чём-то своём, как часто делал в юности, в далёком земном Петербурге. Словом, к Дегтярным баням, как образцово-показательный капитан, Шура явился минут за десять до условленного времени.

Первыми к месту встречи подгребли его практиканты. Смешные такие, совсем зелёные, ещё способные с жаром спорить о всяких там бородатеньких парадоксах, выдуманных не менее бородатенькими древнегреческими философами. Уделив Элис столько внимания, сколько требовала её общительная натура, Грин обернулся к стоящему рядом с ней пареньку. Вид у практиканта был опрятный. Даже слишком опрятный, на Шурин взгляд: ни лишней складочки на рубашке, ни жирного пятнышка на очках… Ростом он был повыше Грина, но комплекцию имел хилую, и так сутулился, что казался в сравнении с ним ну совсем уж мальчиком.

В глазах у Шуры промелькнуло смутное узнавание. А после и ужас: ах, меркурий его раздери! Он вдруг понял, кого умудрился взять себе в практиканты. Того самого – говорливого, который на Тюленевском экзамене намеревался пересказать ему весь учебник ОБКЖ. Однако Шура был человеком вежливым и кроме того вполне способным нести ответственность за свои решения.

– Кочергов, правильно понимаю? – спросил он, ловко сменив испуг на приветственную улыбку.

– Он самый, Александр Филоктетович, – отрапортовал практикант. Серьёрзный, точно явился на ковёр к самому государю императору.

Грин смешно поморщился и протянул ему руку:

– Петя, ради бога, товарищ Грин. Или просто Шура.

– Приятно познакомиться, товарищ Грин, – поправился Кочергов. Ладонь у него была холодная и сухая. – Горд быть в составе вашего экипажа!

Шура изобразил на лице смущение: ручкой махнул, глазки вниз опустил, только ножкой асфальт не поковырял:

– Да было бы чем гордиться.

Элис весело рассмеялась. А вот у Пети, как выяснилось, с чувством юмора было туго. Он удивлённо выпучил на него глаза:

– Ну что вы, товарищ Грин?! Да с вами любой был бы рад летать!.. Ведь вы же…

– Да ты не волнуйся, Петруша, он пошутил, – перебив его, мягко сказала Элис, и Кочергов немедленно спал с лица.

Шуре даже неловко стало. Вот так вот взял и выставил Петю дурачком перед красивой девушкой. Ну что за гад? Позор, Александр Филоктетович, на твои – пока ещё неизменно рыжие – седины!

Ситуацию спасла Зоя, его корабельный врач. Она появилась внезапно, буквально вырулила у Грина из-за спины подобно скорому медицинскому космолёту, словно бы говоря: что у вас, господа-товарищи, приключилось?

– Привет, Шур. – Зоя клюнула Грина в щёку. – Что, молодёжь развлекаешь?

– Скорее, они меня.

Грин к необычной внешности Зои давно привык и обращал на её инопланетные особенности не больше внимания, чем на затянувшуюся дырочку от серьги на своём носу. А вот Элис, напротив, вылупилась на неё с таким благоговейным восторгом, с каким лунные колонисты обыкновенно наблюдают свой первый восход Земли.

Зою трудно было назвать инопланетянкой, но прослеживалось в её внешности нечто чужеродное, непривычное человеческому глазу. Вдоль лица её, словно шерсть вокруг кошкиной мордочки, стелились ухоженные охристо-серые бакенбарды. Нос был пошире, чем у землян и заканчивался слегка курносым розоватым кончиком с ярко выраженной перегородкой. Элис, конечно, немедленно захотелось его потрогать: будет ли он холодным и влажным, как у самой настоящей кошки?.. Высыхает ли при болезни? Чувствителен ли к запахам? И есть ли у этого носа свой особенный неповторимый отпечаток, подобный тому, какой имеется на подушечках пальцев у человека?.. Ах, как интересен был этот Зоин нос! И как жаль, что Элис уже давно не была космическим Маугли, а потому прекрасно знала, как неприлично трогать чужие носы.

Глаза у Зои, напротив, были вполне человеческими, разве только по-кошачьи раскосыми. И Элис, конечно, страшно захотелось узнать, сузится ли в щёлку её зрачок, если Зоя выйдет на яркий свет? И есть ли за сетчаткой этих глаз так называемый тапетум – особый «зеркальный» слой, который заставляет кошачьи зрачки светиться во тьме?

Словом говоря, Элис безошибочно узнала во внешности Зои черты бастетов – разумных жителей планеты Баст, удивительно похожей на Землю; за исключением того, что эволюция на планете сделала иной выбор и путь к разуму вместо приматов прошли кошачьи.

Взглянув на Зою, Грин удивлённо приподнял брови:

– А чего ты в форме?

– В аптеку надо было заскочить, – отмахнулась Зоя.

– А форма тут при чём?

– Лекарства так охотнее продают, – объяснила она, – не проверяют по полчаса мои документы.

– Не понял.

Зоя закатила глаза:

– Фу, Шура, столько лет работаем, а ты всё не запомнишь, что у тебя в экипаже инопланетянка!

– Да помню я… – Грин нахмурился и замолчал, очевидно обдумывая глобальные проблемы недоверия орбитальных фармацевтов к представителям внеземных цивилизаций. И вид у него сделался такой строгий, что Элис немедленно стало ясно: в следующий раз на закупку лекарств Зоя отправится вместе со страшным дяденькой капитаном.

Зоя поднесла ко рту кулачок в белой перчатке – интересно, ногти у неё на руках или всё же когти? – и тихо кашлянула, взглянув на Грина.

– Представишь меня?

Тот встрепенулся.

– Да, конечно. Это Зоя. Она у нас… – Но вдруг осёкся и замер, глядя в пространство: вероятно, компьютер проиграл ему срочное сообщение. – Извините, – буркнул Грин, и, отойдя в сторонку, бегло заговорил с кем-то на эсперанто.

Зоя смерила его недовольным взглядом и взяла ситуацию в свои руки:

– Это Зоя Яшнева. Она у нас – корабельный врач.

– Вы с планеты Баст? – выпалил обыкновенно сдержанный Кочергов. Как видно, любопытство его одолело страшное.

Это Элис повезло побывать на других планетах и познакомиться с разумными существами самых разных форм и размеров, а вот Петруше, рождённому на Земле, видеть инопланетян доводилось редко. По крайней мере вживую. Ведь согласитесь, одно дело встретить представителя иной расы на экране портативного компьютера и совсем другое – увидеть его на расстоянии вытянутой руки.

– Мама моя оттуда, раз уж вам интересно, – ответила Зоя, не особенно довольная подобной бесцеремонностью, – а папа из Нарьян-Мара. Это город такой в Заполярье.

– Я знаю, – вставил Петруша, не в силах скрывать от окружающих свою высокую образованность (а по правде сказать – зазнайство).

Элис – ребёнок космоса – напротив, была благодарна Зое за географическую справку: про Нарьян-Мар она слышала впервые и вполне могла принять его за название какой-то чудной планеты из созвездия Большой Медведицы.

– Но вы, молодой человек, – продолжала Яшнева, – не хотите ли для начала представиться?

– Петя… – Кочергов поправил очки и слегка прокашлялся. – Вернее, Пётр. Пётр Алексеевич Кочергов.

– Очень приятно. И откуда вы родом? – передразнила Зоя.

– Из Москвы.

– Орбитальной?

– Земной, – с важным видом ответил Петя.

– Я так и подумала, Пётр Алексеевич. По вам сразу видно – самый настоящий земной москвич.

Кочергов недоумённо захлопал глазами, очевидно силясь понять, что именно выдает в нём уроженца одной из земных столиц. Ну оскорбиться ему, короче, или сказать «спасибо».

Петрушу, решила Элис, нужно спасать. Это в науках ему нет равных: сядет перед экзаменатором и шпарит-шпарит, – а как дело доходит до живой беседы… тут беда. Вот взять гепарда: мозг маленький, зато бегает будь здоров. А у Петруши наоборот: ума палата, а как с людьми общаться – не догоняет.

– А я Элис! – вклинилась Уткина.

Пронзительный взгляд кошачьих глаз переместился с Петеньки на неё и в одно мгновение потеплел, выдавая в Зое, хоть и гордого, но вполне компанейского человека.

– Ну про тебя-то я наслышана, – сказала она.

Элис весело улыбнулась:

– Надеюсь, хорошее обо мне болтают?

– Очень, – уверила Яшнева, тотчас включаясь в игру «кто кого переговорит», – прямо хвалят и хвалят!

– Ну Шура! – Элис в шутку погрозила Грину пальцем.

Тот как чувствовал – обернулся и строго нахмурил брови. Мол, стою тут, никого не трогаю, делами рабочими занимаюсь, а она мне пальчиком!

– Не говори, ещё тот болтун! – поддакнула Зоя.

Женщины с планеты Баст отличались высоким ростом, гордой осанкой и врождённой крепостью тела, приспособленного для бега по пересеченной местности. Метиска Зоя по меркам бастетов считалась дамой крайне миниатюрной, однако от матери ей достались широкие плечи, узкие бёдра и развитые мышцы ног, что делало её фигуру несколько мужеподобной. Две туристки, идущие по Дегтярной, приметили Зою со спины и невольно загляделись на «молодого статного астронавта», однако обнаружив её миловидное личико и вполне женскую грудь, мигом растеряли к ней интерес. Очевидно Зое такие случаи были привычны: она и глазом не повела.

Очень скоро к группе присоединился главный зоолог – пожилой мужчина самого что ни на есть профессорского вида; разве только не по профессорски поджарый, что вовсе неудивительно, если учесть, что работал он «в полях». Соломка Плутон Аристархович, – как представила его Зоя (фамилия, к слову, показалась Элис очаровательной), – явился к баням с тремя практикантами, не менее юными, чем Уткина с Кочерговым.

Грин с утомлённым видом приплёлся назад.

Зоя сочувственно улыбнулась:

– Что, опять передачники достают?

– Нет. Посол.

Шура пожал руки Соломке и его практикантам, после чего обратился к группе:

– Ну что, идём?

– А нового механика ждать не будем? – спросила Яшнева.

– Она только завтра приедет.

– Жалко, – вздохнула Зоя. – А так бы девочками сразу и познакомились.

И все они наконец отправились в баню.

***

– Ну, с лёгким паром! – Соломка вскинул кружку. От горячего напитка тянулся парок, а вместе с ним и пряный медовый запах: Плутон Аристархович предпочёл алкоголю сбитень.

– И вам того же! – Элис привстала со стула и стукнула по кружке зоолога стаканом с лунной газировкой – так рьяно, что ненароком облила сидящего между ними Грина. Капитан, к удивлению Кочергова, не проронил ни слова и остался сидеть на месте, с флегматичным видом наблюдая за тем, как Уткина протирает его полувер салфеткой.

В лунной газировке, как и в лунном чае, содержались экстракты самых разных травок и корешков из госпитальных теплиц, но сидящий по левую руку от Элис Петя был абсолютно уверен: в случае с газировкой всю их пользу нивелирует изрядное количество подсластителя. Сам-то он попивал свежевыжатый морковный сок. Вот это витамины так витамины! К тому же для глаз полезно.

Может оттого она и такая гиперактивная, эта Уткина, что всякую сладкую гадость в себя пихает? Даже духи у неё, прости господи, с запахом бубль-гам. Это она сама ему сообщила, стоило Пете с недоумённым видом дёрнуть ноздрями.

– Поздравляю тебя, Александр Филоктетович, с первыми практикантами, – расчокавшись со всеми членами экипажа, сказал Соломка. – Взялся-таки за ум!.. Своеобразно, конечно, – добавил он, многозначительно взглянув на Уткину с Кочерговым, – но и ты у нас, скажем так, товарищ экстравагантный. Ну ничего-ничего, где юристы и переводчики, там и пилотам рано или поздно место найдётся.

Грин нервно поёрзал на стуле. Видно, тема эта поднималась не в первый раз.

– Ну ладно-ладно, Шура, – сжалился Плутон Аристархович, – не наседаю. – Впрочем, тут же насел на Грина ещё сильнее: – Ты на меня не обижайся. Я же о будущем космофлота пекусь: ну где ещё будущим поколениям ума-разума набираться, как ни у нынешних асов? И за тебя, признаться, переживаю. Не вечно же тебе по космосу мотаться – оглянуться не успеешь как жизнь пролетит. Вон как у Травкина, выперли с должности да и всё!.. Это я, старпёр, могу в экспедиции летать пока прахом по космосу не развеют: ну помрёт человек учёный в полёте и помрёт, никому от этого худа не будет. А вы-то дело другое, вы ответственность за экипаж несёте, – последнюю фразу он произнёс с какой-то особой благоговейной важность.

Шура потёр глаза – так, словно у него внезапно разболелась голова. От зоркого взгляда Уткиной этот жест, конечно же, не укрылся: шаровая молния приметила себе очередного подопечного и ринулась на подмогу.

– Плутон Аристархович, – позвала она, очевидно желая отвлечь его внимание от Грина, – а вы когда-нибудь карагатанскую амбру нюхали?

– Пф-ф, нюхал! – фыркнул Соломка, тотчас поймав уткинскую наживку. – Да я в шестидесятых вот этими самыми руками её добывал для Лунного госпиталя! Весь в кашалотовом говне, не к столу будет сказано, измарался, а они его, видишь ли, в парфюмерию…

– Давайте хоть с молодёжью познакомимся, господа, – предложила Зоя, едва дослушав занимательный рассказ про выделения кашалотов с планеты Карагатан. – Кто откуда приехал?.. Вот Пётр Алексеевич у нас из земной Москвы, это я уже знаю, – она лукаво подмигнула Кочергову.

Грин показался из-за макушки Элис и улыбнулся:

– Я ведь тоже с Земли.

– Из Питера, знаю, – машинально выпалил Кочергов. И тут же зарделся, уткнув глаза в тарелку с салатом. Сказать по правде, он знал не только родной город капитана, но даже улицу, на которой тому довелось провести свои детские годы, да и все подробности его богатой биографии, которые только водились на просторах Космопедии. И в академию-то Петя поступил из-за него – героя своих подростковых лет. Даже на Орбиту ради этого перебрался.

Никто из собравшихся за столом, в том числе и сам Шура Грин, не придал осведомлённости Кочергова никакого значения. Но Петя, будучи человеком мнительным, уже вообразил, будто все догадались о его постыдной тайне и теперь внутренне закатываются от смеха.

Внимание всех членов экипажа естественным образом переключилось на сидящую вблизи Кочергова Уткину.

– Папа мой на Орбите вырос, в Москве-1, – сказала она. – А я… а я, ну…

Петя страшно удивился, заметив её растерянность. Чтобы болтливая Уткина и растерялась – ну небывалый случай! Явно звезда Бетельгейзе на днях взорвётся.

– А Элис у нас – самый настоящий ребёнок космоса, – пришла на подмогу Зоя. – С пелёнок в экспедиции летала.

Видно, Грин и правда успел как следует ввести её в курс дела. Всё-таки не обычная практикантка к нему в экипаж попала – а дочь известного космозоолога.

– Погоди-ка, – обращаясь к Элис, сказал Соломка, – а папа твой, случаем, не Герасим Уткин?

– Он самый, – быстро ответил Шура, точно боясь заводить при Элис подобные разговоры… И вдруг зевнул, так внезапно и глубоко, что захрустела челюсть.

Плутон Аристархович Грина понял.

– Талантливый был человек, – с чувством добавил он и тотчас перешёл к расспросам своих собственных практикантов.

Глядя на молодёжь и Зою, поедающих десерты с крепким, почти что чефирным чаем, Грин испытывал уже привычную досаду, вызванную отсутствием в его жизни ударных доз кофеина. Он весь иззевался: безбожно клонило в сон. Не помог даже тиснутый у Элис кусок шоколадного торта – чистой сахарной бомбы. К тому же под столом сладко посапывал свежепричепуренный Гудвин. Вот кому в этой жизни повезло – прилёг, где вздумается, и спит.

Издав очередной душераздирающий зевок, Грин откинулся на спинку стула:

– Прошу прощения. Что-то меня разморило.

– Ну ещё бы, после бани-то, – откликнулся Соломка.

– Так иди вздремни, – Зоя кивнула в сторону террасы, выходящей на Фонтанку. – Думаю, мы ещё полчасика посидим.

– Пойду, – согласился Грин, тяжело поднимаясь из-за стола.

Плутон Аристархович промокнул и без того чистые губы салфеткой и обратился к собравшимся:

– Вы сидите-сидите… А я своих оболтусов в музей Арктики и Антарктики обещал сводить.

Вышеупомянутый музей представлял собой точную копию музея земного, за исключением того, что здесь, на Орбите, его экспозиция была посвящена не Земным полюсам, а флоре и фауне морозной планеты Калтланд. Однако для орбитальных петербуржцев, известных хранителей традиций, музей и по сей день носил прежнее имя.

«Оболтусы», судя по лицам, восприняли эту новость без особого энтузиазма, однако Соломка этого не заметил. Он воодушевлённо поднялся на ноги, пожал Грину руку, махнул на прощание Зое и Пете с Элис и увёл размякших после баньки и ужина практикантов навстречу знаниям.

Орбитальная Фонтанка имела славу «ресторанной улицы». На реке расположилось не меньше сотни заведений общественного питания: неподвижные рестораны-причалы, мобильные кофейные катера и речные трамваи – суть ресторанные дворики, облюбованные заведениями фастфуда. Ресторан, в котором засели участники экспедиции, был похож на десятки таких же крытых причалов, раскиданных по реке. Отличался он разве только приметным именем – «Голодуша» – да наличием понтонной террасы, уставленной лежаками. Там, в полутьме, в окружении декоративной зелени и разместился усталый Грин.

Огни фонарей и окон жилых домов. Белёсая полоса млечного пути. Далёкий грохот идущих по Невскому конок. Плеск голографической воды. Мерное покачивание понтона. И аромат речной сырости, так сильно напоминающий Грину о городе его детства; но только суррогатный, чистый, без примеси органики: рыб, водорослей, экскрементов, – словом, без запахов разложения, привычных и даже милых сердцу любого петербуржца.

И всё-таки этот суррогат успокоил Грина. Отвлёк, убаюкал, отругал за издёрганность: что ж ты, Шура, собрался весь следующий год рвать себе нервы?.. Живи как жил. И старайся поменьше глядеть в глаза своей практикантки – синие, как вода в Финском заливе, синие, как небо планеты Буг.

А, впрочем, нет, лучше смотри в них чаще – тогда привыкнешь. Привыкнешь и успокоишься.

И думай о Финском заливе, лучше думай о Финском заливе.

***

Кочергов доел последнюю пышку и аккуратно протёр ладони и губы от сахарной пудры (его трикотажному пиджаку чистка, конечно же, не потребовалась) – уж в чём, в чём, а в этой вредной, пропитанной жиром сладости, он никогда не мог себе отказать. Она напоминала Петру Алексеевичу о детстве: о снежной горке на Воробьёвых горах, о горячем чае на морозе. Правда, в Москве это лакомство называли по-простому – пончиками.

Уткина отошла в туалетную комнату. Гудвин тоже исчез из виду – вероятно побежал караулить свою любимицу у двери в кабинку. И Петя остался за столом один на один с пристальным взглядом кошачьих глаз. Взгляд у Яшневой хоть и был дружелюбным, а всё таки заставлял Кочергова нервно ёрзать на стуле.

Стоило ему дожевать последнюю пышку, как Зоя заговорила:

– Ну рассказывай, Петя, есть у тебя какие-нибудь хронические заболевания?

– Нет. – Кочергов непроизвольно оттянул ворот рубашки. – С чего вы взяли?

Медкомиссию-то он прошёл… Но мало ли? Сейчас чего-нибудь выпытает, и плакала его практика.

– Очки почему носишь? – в ответ улыбнулась Зоя, и в этой улыбке Пете померещился хищный оскал.

– А вам зачем? – спросил он упавшим голосом.

– Ну я же врач, должна быть в курсе состояния здоровья всех членов экипажа. Медкарту твою я пока не видела, вот и интересуюсь

– Ах, это… – Кочергов облегчённо обмяк на стуле, точно из внутренностей его испарилась железная прародительница его фамилии.

Пётр Алексеевич не без гордости поведал Яшневой о лелеемой им аномалии роговицы, конечно, не упустив ни одной подробности. «Так и запишем», – сдержанно ответила Зоя, что, по мнению Кочергова, отражало вопиющее безразличие по отношению к такому «редкому экземпляру», как он. А ещё медработник!..

На том разговор иссяк.

Очень скоро из ванной комнаты показалась Элис. Петя было обрадовался: не самой Уткиной, конечно, но скорому освобождению от тягостной тишины, повисшей над полупустым столом. Однако Уткина назад к столу не спешила, вместо этого она на кой-то чёрт поймала официанта. Выслушав Элис, тот скрылся за дверью для персонала и вынес плед. Замёрзла, что ли? – подумал Петя. Так сама виновата, шорты надо подлиннее носить, желательно по щиколотки.

Но Кочергов ошибся. Зажав плед под мышкой, шаровая молния опять полетела на помощь страждущим – проще говоря, юркнула к Грину на террасу, а вернулась уже с пустыми руками. Ну конечно, ведь без её участия капитану с терморегуляцией ни за что не справиться! Короче, Уткина в своём репертуаре.

Дремал Грин недолго: минут через двадцать он вернулся к столу со слегка блаженным, однако куда более бодрым видом и, расплатившись с официантом, вывел своих подопечных на набережную Фонтанки. Час был не слишком поздний, вполне располагающий для прогулок. К тому же в период белых дней, когда Питер-4 был полон орбитальных туристов, люди бродили по центральным улочкам и по ночам. Что и говорить, даже общественные заведения в период наплыва туристов переходили на круглосуточный режим.

Не прошло и пяти минут с начала прогулки, как Гудвин был вверен заботам Элис. Уж слишком мешало Шуре это лохматое безобразие: пёс без конца лез под ноги и путал поводок, стараясь подобраться поближе к Уткиной, своей новообретённой зазнобе. Словом, вёл себя отвратительно.

В целом, имеет право – он ведь тоже в отпуске.

Грин повёл ребят по туристическому маршруту: мимо цирка Чинизелли к Михайловскому замку (одному из филиалов Орбитальной военной академии); по зелёному кладбищу Михайловского сада, где покоился прах известных творческих деятелей Солнечной системы; мимо Михайловского дворца – пристанища Университета инопланетных искусств.

– Гриня, а орбитальный Питер сильно похож на земной? – спросила Элис, разглядывая полянку с крокусами. В Михайловском саду родственники умерших частенько предпочитали деревьям цветы.

Грин пожал плечами, мол, похож, конечно.

– Только людей поменьше… Слегка, – он сложил большой и указательный пальцы в щёпоть и рассмеялся. Любой, кто хоть раз побывал в культурном центре настоящего Петербурга – особенно во время новогодних празднеств или в период белых ночей – расхохотался бы вместе с ним. Но Уткина только доверчиво улыбнулась.

А дальше был Спас на крови (в нём разместился музей Истории религий, организованный членами межконфессиональной церкви) и канал Грибоедова, всё с тем же суррогатным ароматом сырости и плеском голографической воды.

Завидев вдали огни Невского проспекта, практиканты заметно оживились – как-никак самая известная улица культурной столицы. Петруша – он и сам не знал, как же так получилось, – в земном Петербурге никогда не бывал. Ну а Элис… это просто Элис, которой было интересно всё на свете.

Грин, однако, свернул на параллельную проспекту Инженерную улицу и привёл ребят в гости к Пушкину. Поэты вспыхивали в Солнечной системе яркими звёздами и быстро гасли в веках (отчасти поэтому Грин так любил искать на блошиных рынках старые диски: вот включишь забытую песню и, глянь-ка – опять горит), но Пушкин всегда оставался Пушкиным. Вон, даже в космос выбрался!

На макушке у памятника сидела парочка голографических голубей. Грин загляделся на них, вспоминая о доме. Сентиментальным ты сделался, Шура, меркурий тебя подери! Правда, в памятнике этом, как и в запахе каналов, так же легко угадывался суррогат: там, на Земле, голова у Пушкина вечно была покрыта голубиным помётом, и тем она Грину была мила. А здесь… тьфу! Чистота сплошная. Прямо не площадь Искусств, а палата стерильная.

– Шурочка, – мягко сказала Зоя, – молодёжь хочет посмотреть Невский проспект.

– Да что там смотреть? – отмахнулся Грин. – Толпы сплошные.

Зоя не собиралась вступать в дискуссию – только смерила его строгим вглядом кошачьих глаз. Это она умела, у Шуры и за долгих шесть лет к этому взгляду иммунитет не выработался.

– Понял, – сказал он и послушно двинулся в сторону Невского.

***

– Ну вот он, ваш Невский проспект. – Грин взглянул на часы. – Вы развлекайтесь, если задор остался, а мы с Гудвином домой двинем, пожалуй.

Элис заметно скисла:

– Уже?

– У меня режим, – мрачно ответил Шура. И по лицу его было видно: это словосочетание не вызывает в нём никакого энтузиазма.

– Я тоже побегу, товарищи, – вставила Зоя. – Мне в космопорт надо, лекарства в холодильник определить.

Грин возмущённо цокнул языком.

– Ну ты даёшь. До отлёта почти двое суток, успеешь ещё.

– Ты же знаешь, не люблю я всё делать в последний момент. – Ей конечно, хотелось договорить: «в отличии от некоторых», – но вместо этого Яшнева лишь стряхнула с мундира несуществующие пылинки.

Грин флегматично пожал плечами – мол, хочет на ночь глядя в космопорт мотаться, так пусть мотается, – и обернулся к практикантам:

– Вы мне черкните, как до гостиницы доберётесь. Вась, проследи.

– Прослежу, – прозвучало в ухе.

– Не напишут, буди меня обязательно. – Он поглядел на Элис: – А меня когда среди ночи будят – о-ой! – я злой становлюсь как собака!

Элис в ответ хихикнула, Зоя скептически изогнула бровь – мол, посмотреть бы хоть раз в этой жизни на страшного, злого Шурочку Грина, – и только Петя обратился к собственному компьютеру, чтобы поставить напоминалку. Мой ты хороший.

Грин забрал у Элис поводок и уже собирался уйти… но всё-таки задержался.

– На прощание – анекдот, – сказал он тоном доморощенного комика. – Приходит жираф к Айболиту, а шея у него в тройной узел завязана. Доктор спрашивает: «Голубчик, да что ж у вас такое с шеей случилось?» А жираф ему, знаете, что отвечает?

Никто, конечно, не знал. Да и откуда им? Срок годности этого анекдота вышел лет двести, а то и триста тому назад.

Шура пропел:

– Я оглянулся посмотреть не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я…

И глазом от смущения не повёл – умел профессионально выставлять себя дурачком.

Все смеются, я доволен тоже –

Я нагородил им тёмный лес.

Этим лесом я отгородился как забором,

Чтоб никто мне в душу не пролез.

Рассмеялась из всей компании только Элис – да так хорошо рассмеялась, что явно пронзила своими ямочками пару-тройку сердец идущих по Невскому пешеходов. Собственно, для Элис Грин эту клоунаду и затевал. Знал, хитрец, что та, как пить дать, уже успела прослушать на плеере топ-10 из папки «Лучшие песни всех времён и народов по версии Шуры Грина».

– Вот такие пироги, – резюмировал он. И, подмигнув хохотушке-Уткиной, зашагал по Невскому, намереваясь впрыгнуть в одну из идущих до Васьки конок. Гудвин с тоской оглянулся на Элис, но всё же послушно засеменил вслед за хозяином.

***

– Петь, прогуляемся? – с весёлой улыбкой спросила Элис.

Кочергов хотел повторить слова капитана, мол, у меня режим… Но вдруг испугался: случись что с Уткиной этим вечером, и что о нём подумает Шура Грин? Оставил девушку бродить по ночному городу в одиночестве – некрасиво как-то, не по-мужски. Орбита хоть и славится низким уровнем преступности, но Уткина, она человек такой… – диковатый, что ли, – что хочешь может учудить.

Петя неуверенно дёрнул плечами:

– Ну… давай.

И они зашагали по проспекту, обдуваемые лёгким питерским ветерком. Несколько раз над головами у практикантов проплывали голографические тучки, они приносили за собой лёгкую морось – такую и дождём-то не назовёшь: не успеешь намокнуть, а она уже улетела вниз по проспекту опрыскивать других прохожих. Питер-4 входил в список станций с повышенной влажностью, однако, не в пример своему земному собрату, был городом крайне комфортным для проживания – суррогатным, как выразился бы Грин.

Кочергов втайне надеялся, что Невским проспектом их с Элис прогулка и ограничится: он планировал утянуть Уткину в сторону гостиницы на одном из следующих перекрёстков. Затея, конечно, была сомнительная – шаровая молния восторженно шипела и брызгала электричеством, готовая летать по орбитальному Петербургу хоть до потери пульса, – но попытаться стоило. Ведь попытка, она, как известно, не пытка.

Спасительный перекрёсток уже замаячил на горизонте, как вдруг навстречу им вырулил один из практикантов Плутона Аристарховича.

– Опа! Какие люди! – сказал он высоким, почти что мальчишеским голосом.

Ещё в бане Кочергов отметил, что паренёк этот выглядел младше других практикантов. Такое внимание к внешности малознакомых людей было Пете несвойственно. Уткина, что ли, его покусала, ну в самом деле?.. Но случай здесь был особый, способный увлечь даже такого нелюдимого экземпляра, как Кочергов. На вид практиканту нельзя было дать и семнадцати лет, однако уверенный взгляд и размеренность движений выдавали в нём человека зрелого. Словом, была в этом пареньке какая-то неразрешимая, терзающая мозги загадка. Кочергов такие страшно не любил: он привык знать ответы на все интересующие его вопросы. А если не знать, то по крайней мере иметь представление, где можно их отыскать.

Уткину никакие загадки не терзали. Она сразу поняла, что Альвий, а именно так и звали Соломкиного практиканта, имеет в роду инопланетян. Не знала, правда, с какой планеты прибыл его инопланетный предок, но это ей было не так уж важно. Её больше интересовали волосы практиканта – длинные и золотистые, теперь упрятанные под капюшон толстовки. Элис, конечно, страшно хотелось их потрогать, такими они казались шелковистыми, такими упругими, точно были не производными эпидермиса, состоящими из ороговевших клеток, а самым что ни на есть живым продолжением организма. Ну как змеи на голове у Медузы Горгоны, только посимпатичнее.

Альвий казался нежным и беззащитным: ростом он был немногим повыше Элис, а конечности его – стройные и длинные – двигались с какой-то неестественной плавностью, точно Альвий всю свою жизнь готовился поступать в балетную академию, но в силу непредвиденных обстоятельств очутился на кафедре космической зоологии. Однако характер у него, наперекор внешней мягкости, оказался бойкий и общительный, и оттого они с Уткиной тут же спелись как говорливые соловьи. Ну или снюхались как жизнерадостные собаки.

– Ты чего тут? – удивлённо спросила Элис. – Вы же с Соломкой в музей собирались.

– А я сбежал, – хихикнул Альвий. – Я же из местных, сто раз ходил. Без сто первого как-нибудь обойдусь. – Будучи человеком вежливым, он поглядел на Петю, включая его в беседу: – А вы чего? Гуляете?

– Гуляем, – сдержанно ответил Кочергов.

– Разрешите присоседиться?

Элис продемонстрировала Альвию свои ямочки:

– Присоседивайся, конечно! – Но вдруг заметила, с какой тоской Петруша поглядывает в сторону гостиницы, и добавила: – Если Петя не против. Он спать, наверное, хочет, а без меня в гостиницу не идёт. Как девушку не проводить, да, Петруш? – она озорно подмигнула Кочергову, и тот зарделся, изо всех сил стараясь держать каменное лицо.

Уткина прекрасно знала: это он только снаружи сухарь сухарём, а на деле мягкий как сдобная булочка. И ничего в этом нет особенного: все мы, мыслящие создания, на деле мягкие. Только скрываем это по-разному. Грин, вот, отшучиваться любит. Петя – серьёзность корчить. А она… она, пожалуй, любит привирать. Безобидно так, никому не делая зла, просто в душу их не пуская. Слишком много там всякого водится в этой душе, к чему и самой прикасаться не хочется.

Альвий вкинул идею сходить до книжного магазина. Тут, мол, недалеко совсем – чуть пройтись по Литейному. Это он только так называется, «магазин», а на деле, скорее, музей книгопечатания. Там на полках стоят настоящие бумажные книги, листай не хочу! Прямо как в старину на Земле, где подобные магазины работали вплоть до конца двадцать первого века.

– А ещё там булочки вкусные, с кардамоном, – закончил Альвий, как бы ставя последнюю точку в необходимости посещения этого места.

Уткину бумажные книги не очень-то волновали, у неё их и дома было навалом, спасибо отцовской библиотеке. Но Петруша заметно воодушевился, а Элис только это и было надо – чтобы все вокруг были счастливы. Петя от встречи с книгами, Альвий от найденной на вечер компании, а она, так уж и быть, – от булочек с кардамоном.

И практиканты дружно зашагали по Литейному проспекту на встречу со своим незатейливым счастьем.

***

Музей книгопечатания – а назывался он «Подписные издания» – оказался местом уютным: с налётом старины глубокой, как мог бы выразиться поэт. Бумажные книги занимали в нём каждую свободную полку – от пола до потолка, что буквально привело Кочергова в экстаз. Правда, экстаз у этого товарища был настолько эфемерным, настолько неуловимым, что приметить его мог лишь чуткий взор Элис Уткиной. Походка у Пети стала до неприличия суетливой, глаза развязно забегали по лаковым, матовым и кожаным корешкам, рука почти по-хамски сжала ремень огромной спортивной сумки… – ну это если взглянуть на ситуацию глазами самого Петрушеньки Кочергова.

Элис аж умилилась.

Вблизи панорамных окон, увенчанных витражами, расположились многочисленные столики. Хочешь сиди и книжки листай, хочешь булочками с кофеём балуйся да в окно загадочно поглядывай. Именно этим и собирался заняться Альвий, когда его товарищи вдоволь налюбуются редкими образцами печатной литературы. Сам-то он здесь частенько бывал – давно уже налистался.

Первый этаж «Подписных» Кочергова не очень-то впечатлил: он был сплошь заставлен художественной литературой; в том числе и непристойными любовными романчиками начала двадцать первого века. К примеру, про отношения земных женщин с самыми разными инопланетными существами. Правда, написаны эти книги были задолго до первого контакта с внеземными цивилизациями, а потому являли собой «бесценные реликвии неистощимой человеческой фантазии». Именно так и сказала Элис, когда Петруша окинул скептическим взглядом пёстрые иллюстрированные обложки. Едва сообразив, что хранится на этой полке, Кочергов выпучил на неё глаза и поспешил ретироваться – ну то есть убежал на поиски куда более достойной литературы. Элис же, напротив, задержалась у полочки на подольше, и, как следует пошелестев страничками, попросила Дарвина прикупить в дорогу парочку книг – ну так, на поржать.

Компьютер неодобрительно закряхтел:

– Лучше бы чего хорошего почитала. Хочешь про инопланетян, вон, хоть «Солярис» возьми… Или «Человека амфибию», если тебя антропоморфные существа так сильно интересуют.

– Ты не понимаешь, – отмахнулась Элис, – тут дело совсем не в фантастике.

Компьютер смущённо закряхтел, решив, что его подопечную интересует интимная сторона сюжета.

– И не в этом тоже! А в том, что душа важнее красоты.

– Ну хочешь, я тебе «Аленький цветочек» на ночь почитаю?

– Дарвин, не возникай, дай человеку прочувствовать все прелести морального разложения!

– Ладно, ладно, уже залил на твою читалку.

Второй этаж, полный всякими заумными книгами, заинтересовал Кочергова куда сильнее. Он ещё долго бегал среди рядов, пополняя свою необъятную электронную библиотеку.

Элис и Альвий давно уже поедали булочки с кардамоном, когда Кочергов наконец-то подгрёб к столу.

– Доволен, Петь? – спросила Элис.

Кочергов с благостным видом, таким редким для этого непонятного и оттого не менее прекрасного человеческого создания, кивнул головой.

– Тогда садись, – просияла Уткина, постукивая по сидушке стоящего рядом кресла. – Тут ещё и булочки вкусные!

Диалог за столом побежал задушевным извилистым ручейком. Даже Кочергов нет-нет да вставлял в него какое-нибудь словечко. Но больше всё-таки молчал, как-то странно, исподтишка поглядывая на Альвия. Элис сочувственно подливала Петруше чаю. Сложно ему с новыми людьми. И так сегодня со всем экипажем перезнакомился, а тут ещё влип в разговорчики полуночные. Он, поди, в это время уже десятый сон видит…

Однако Петя сумел её удивить.

– Слушай, – вдруг выпалил он, обращаясь к Альвию, стоило только в диалоге возникнуть короткой паузе, – а сколько тебе лет?

– Мне-то? – Альвий загадочно вскинул брови – обаятельный до безобразия и, как видно, нисколько не удивлённый этим вопросом. – Тридцать семь.

Судя по выражению Петрушиного лица, шутка показалась ему туповатой.

– Правда?! – встряла Элис.

– Да правда, правда, – вид у Альвия был довольный. Похоже, нравилось ему вот так удивлять людей. Он провёл рукой по золотистым волосам, демонстрируя Элис и Пете своё заострённое ушко, и пояснил: – Бабка моя андромедианка. Они ведь лет по триста живут, я по их меркам мальчик совсем. Ровесники мои инопланетные ещё в школу ходят. А я уже второе высшее получил.

– Это как же так? – докопался Петя.

– Умный шибко, – с нескрываемым самодовольством ответил Альвий. – Мамины гены. Она-то у меня чистая землянка. Да и отец серединка на половинку. А земляне взрослеют быстро.

Петруша ответом удовлетворился. По крайней мере расспрашивать дальше он не стал. Видно, решил ознакомиться с этой загадочной расой самостоятельно.

Но тут настала очередь Альвия задавать вопросы. Его, как оказалось, тоже мучили неразгаданные загадки, только скрывать это он умел куда лучше, чем Кочергов.

– Элис, извини за любопытство. – Он неловко поерзал на стуле, но даже это умудрился сделать изящно, как и полагалось андромедианцу, пусть даже не чистокровному. – Не захочешь, не отвечай, но… что случилось с твоим отцом? В космопедии об этом совсем ничего не пишут. Погиб и погиб. А он среди биологов человек известный, сама понимаешь.

Уткина призадумалась, выбирая одну из многочисленных историй, выдуманных ей за годы жизни во Вдовьем доме. И решила остановиться на любимой – про кашалота.

– Его проглотил кашалот на планете Буг, – вздохнула она. – Там кашалоты, знаешь, какие здоровые?..

– Погоди, – немедленно вклинился Кочергов. – Ты, вроде, в академии всем рассказывала, что он к космическим пиратам в плен попал?

Ой, блин.

– Нет, Петруша, – ласково улыбнулась Элис, – ты что-то путаешь.

Кочергов озадаченно нахмурился, но спорить не стал. Всё-таки Уткиной лучше знать, что случилось с её отцом.

Элис снова завела свою шарманку:

– Так вот, там кашалоты такие здоровые, что у них в желудках уже целые поселения завелись. Ну из проглоченных! Они там дома строят: из клювов кальмаров и рыбьих костей. Кальмары-то с рыбами на планете тоже гигантские. Но всё-таки поменьше кашалотов. Вот кашалоты их и едят.

– И чем эти люди у него в желудке питаются? – вновь активизировался Петя.

– Ну как это, чем? Морской живностью всякой, ну осьминогами, там, каракатицами, кальмарами теми же самыми! Они ведь туда ещё живыми попадают, просто от желудочного сока скрываться не умеют. Люди-то они сообразительные, выживать научились, а у бедных головоногих мозгов для этого не хватает.

Кочергов не успокаивался:

– А воздух там откуда берётся?

Ну спасибо, Петруша. Удружил так удружил.

– Ну, Петь, у тебя и вопросы! – фыркнула Элис. – Я ж не биолог! Вот пусть нам Альвий расскажет.

Альвий задумчиво покрутил шнурочек своей толстовки и наконец ответил:

– Да, честно говоря, меркурий его знает. Я об этих кашалотах впервые слышу. Мало ли какие у них желудки, инопланетная всё-таки зверушка.

Элис незаметно выдохнула и продолжила:

– Так о чём я?.. Петруш, ты больше меня не перебивай, пожалуйста.

– Ладно. Мне интересно просто.

– Ах, да! – Уткина вновь обернулась к Альвию. – Я даже не знаю, жив он там или нет. Может, ещё выберется когда-нибудь.

– Надо же… – Альвий покачал головой, удручённый судьбой знаменитого Геры Уткина. – И что, даже спасти его не пытались?

– Да разве этого кашалота в океане отыщешь? Хвостом махнул и поплыл – только его и видели, – Уткина с деланой тоской поглядела вдаль.

Альвий подпёр рукой свой точёный андромедианский подбородок и пригорюнился. За столом повисло трагическое молчание. Петя особенной чуткостью не отличался, а потому тотчас прервал его вежливым покашливанием.

– Ты закончила? Уже можно перебивать?

– Можно, – неохотно сказала Элис и, от греха подальше, откусила здоровый кусок от булочки с кардамоном. Мало ли, что Кочергов ещё захочет спросить, а она ответить не может – у неё рот набит!

– Я вот в толк не возьму, как люди об этих поселениях узнали? – вид у Кочергова был крайне сосредоточенный. Эта загадка явно захватила Петю похлеще, чем необычная внешность Альвия.

Словом, хитрость с набитым ртом Уткиной пригодилась. Она жевала долго и обстоятельно, попутно усердно скрипя мозгами, и наконец доскрипелась до вразумительного ответа:

– Да очень просто! – Элис сглотнула остатки булочки и залила их чаем. – Знаешь, как раньше моряки поступали, когда корабль ко дну идёт? Письмо в бутылке отправляли, авось, куда-нибудь доплывёт. Ну вот и от проглоченных письмо доплыло.

Бедный Кочергов совсем запутался:

– И как они эту бутылку из желудка отправили?

– Петь, ну ты подумай хорошенько. Не к столу будет сказано.

– А-а… – наконец-то допёр Петруша и, кажется, успокоился.

– Да уж, вот это история, – вздохнул Альвий. – Надо у Соломки спросить про этих кашалотов. Даже странно, что нам про них в институте ничего не рассказывали.

Элис мысленно пропердела крепенькое ругательство. Это надо же было додуматься, биологу про кашалота рассказывать! Голова садовая!

– Про них мало чего известно, – выпалила она. – Это я так, на горьком опыте узнала. Планета Буг почти не изучена. Вряд ли тебе Соломка что-то ещё расскажет.

Последнее, к слову, было чистейшей правдой. Экспедиционные корабли до планеты Буг долетали редко. Уж слишком она была к людям недружелюбна: огромных кашалотов там, конечно же, не водилось (эти товарищи плавали только по морям буйной Уткинской фантазии), зато водились ядовитые шершни и много чего ещё кусучего и ползучего. Отец даже на улицу Элис ни разу не выпускал – запер на «Каравелле» за герметичной дверью.

– Извини, расстроил я тебя, – Альвий виновато улыбнулся.

– Да брось ты, – отмахнулась Элис. – Я ведь уже сто раз об этом рассказывала, да, Петруш?.. Ой, блин, ты ж не помнишь.

Альвий вздрогнул и уставился в пространство:

– Алло?.. Чё говоришь?.. – Видок у него стал слегка озабоченный. – Ладно. Понял я, понял.

Едва закончив звонок, он спешно поднялся из-за стола:

– Ёлки-палки, товарищи, я побежал! Соломка лютует, практиканта не досчитался.

Он снова накинул на голову капюшон, попрощался – и был таков.

***

Элис и Петя, к пущей радости Кочергова, наконец зашагали по Литейному проспекту в сторону гостиницы. Уткиной, конечно, хотелось ещё пошататься по Питеру – в конце концов, отоспаться можно и позже, на корабле, – но слишком жалко ей было Петрушу. Тот с трудом удерживал себя от зевоты. Очевидно, зевать на людях, по его строгому убеждению, было выше его достоинства, как и показывать всяким там бывшим сокурсницам, что утомился. Кто его знает, почему: душа Кочергова сплошные потёмки.

– Извини, Петь, умотала я тебя?

Этот вопрос вызвал у Пети бурное недовольство.

– С чего это? Я и сам прогуляться хотел… – Не успев договорить, он вдруг запнулся, смешно подпрыгнул и едва не повалился на землю с высоты своего немалого роста.

– Ой, Петь, осторожней!

– Это что ещё за такое?! – рассердился до крайности смущённый Кочергов.

Под ногами у него обнаружилось то, чего совсем не ждёшь увидеть, шагая по центру города, пусть даже орбитального. Здесь, конечно, ходило немало роботов: и доставщики, и гиды, и уборщики, – но черепахи…

Головка, увенчанная острым клювом и чёрными, словно бы заспанными глазками, медленно кивнула, как бы извиняясь перед Петрушей, и вновь поползла по своим делам.

Пока Петя возвращал на место очки и приводил в порядок растрепавшуюся причёску, черепаха успела доползти до пешеходного перехода. Правда, дорогу ей никто не уступал – уж слишком она была незаметная для несущихся мимо пролёток и конок.

Сердце Элис жалостливо дрогнуло. Она заспешила к несчастному роботу, напоследок окликнув Петрушу:

– Давай поможем!

Петя покорно поплёлся следом.

Они перевели черепаху через дорогу, и та кивнула Элис, теперь уже в знак благодарности, а после – бодро застучала по Литейному своими когтистыми лапами.

Элис задумчиво поглядела ей вслед:

– Как думаешь, куда она ползёт?

– Не знаю, – Петя пожал плечами. – Куда надо, туда и ползёт.

– А вдруг она потерялась?

По Кочергову было заметно: он всеми силами старается не отразить в выражении лица мелькнувший внутри вопрос – «Уткина, ты дура?»

Не получилось.

– Да как она может потеряться? – он обалдело выпучил на неё глаза. – Она же робот.

Элис пожала плечами:

– Ну вдруг у неё там что-то закоротило.

– Да ничего у неё не закоротило, вон как ползёт!

– Ну Петь, сам же сказал, прогуляться хочешь, – припомнила Элис, – пойдём посмотрим!

Да, схитрила, но за черепаху она разволновалась куда сильнее, чем за сонного Кочергова. Он-то в гостиницу вернётся и выспится, а с черепахой чёрт знает что может случиться. Странно всё это как-то: таких зверушек по делам не отправляют, они для городской инфраструктуры не приспособлены. Вон, даже дорогу без помощи перейти не может!

Кочергов бросил очередной тоскливый взгляд в сторону гостиницы, и Элис сжалилась над страдальцем:

– Петруш, ты устал, иди уже спать. Я сама за ней послежу.

Петя открыл было рот, но Элис опередила его:

– Да ты не волнуйся, ничего со мной не случится, центр города всё-таки. – И тут же поскакала за черепахой.

Кочергов угрюмо поплёлся следом.

***

– Ну что, Уткина, убедилась? – спросил Кочергов. – Домой она направляется, эта твоя черепаха.

– Погоди, Петь, сейчас доползёт до подъезда...

Элис глядела во двор, стоя в тени невысокой каменной арки, и мнущийся позади неё Кочергов никак не мог выкинуть из головы мысли о её извечной неряшливости: на фоне света, исходящего от уличного фонаря, стрижка Уткиной казалась ему ещё более лохматой, чем обычно… Место это, признаться, было мрачноватым, запрятанным где-то в глубинах многослойных дворов-колодцев, типичных для Петербургской архитектуры. В ночное время фонари здесь светили тускло, дабы не мешать жителям местных домов наслаждаться сном.

– Ты до квартиры за ней пойдёшь? – проворчал Кочергов. – Останется только в службу защиты существ с искусственным интеллектом записку черкнуть, мол, жители дома такого-то на Литейном проспекте плохо обращаются со своим домашним роботом-черепахой.

Элис тихо возмутилась:

– А вот и черкну!

Черепаха тем временем успела преодолеть весь двор, но, вопреки ожиданиям Уткиной с Кочерговым, так и не подползла ни к одной из подъездных дверей. Вместо этого она уверенно нырнула в густую тень следующей арки, и в тот же миг навстречу ей вышагнула чья-то худощавая сгорбленная фигура. Человек с накинутым на голову капюшоном присел на корточки и принялся выделывать непонятные махинации с черепашьим панцирем.

– Как думаешь, что он делает? – озадачилась Элис.

– Не знаю, гладит, наверное. Она же, по-твоему, потерялась. Нашлась, поди, – в голосе у Петруши зазвучало явственное волнение, все эти ночные блуждания по тёмным дворам ему совсем не нравились. Не хватало только влипнуть в какие-нибудь неприятности всего за тридцать четыре часа и семь минут до начала долгожданной практики. – Пойдём в гостиницу, а? Поздно уже.

– Нет, погоди.

Уткина в своём благородном рвении была упряма как «мойдодыр»: не перестанет тарахтеть, пока начисто не отмоет вверенный ему отрезок орбитального асфальта.

В следующую минуту худшие опасения Кочергова, увы, сбылись.

– Эй, ты чё?! – Рука загадочной тени взметнулась и с силой вдарила по панцирю. – Охренела?!

Элис тихонько ахнула.

Голос у тени был какой-то мерзотненький – визгливый и хрипловатый. Именно такой, какой бывает у молоденьких, но крайне самоуверенных хулиганов.

– Элис, пойдём отсюда, – тихо взмолился Петя, настойчиво хватая её за локоть, но Уткина отбрыкалась.

Парень тем временем поднялся на ноги и принялся остервенело колотить черепаху ботинком:

– Открывайся, дура!

Удар. Второй. Черепаха перевернулась на спину и беспомощно зашевелила механическими лапами. Третий. Четвёртый. Она покачивалась, как лодка в шторм, и панцирь её тихо скрёб по земле металлом.

Петя не успел и глазом моргнуть, а шаровая молния в лице Уткиной уже понеслась на выручку, да с таким небывалым рвением, словно задумала сбить хулигана с ног.

Ещё не успев добежать до арки, она яростно закричала:

– А ну не трожь!.. – Далее из уст Элис донеслось какое-то сложносочинённое иноплатнетное ругательство, по понятным причинам, Петру Алексеевичу неизвестное.

Петя, схватившись за голову, понёсся следом.

Уткина влетела в темень арки и с силой толкнула парня руками. Кочергов едва не обмер от ужаса: ноги у него обмякли, руки мгновенно вспотели, сердце с пугающей быстротой застучало в груди. Ну вот и всё, сейчас настучат этой дуре по голове, и плакала его практика. Шура Грин такую размазню, как он, точно в экспедицию не возьмёт. Подобные мысли были Кочергову совсем не свойственны, где это видано, называть себя размазнёй? Если он и давал себе какие-либо характеристики, то исключительно положительные, к примеру: интеллигентный, начитанный, мозговитый… Вероятно, дело здесь было в том, что Петя в подобные передряги ещё ни разу не попадал и смелость свою ему доводилось испытывать разве что на экзаменах; да ещё в тот раз, когда он твёрдо решил перебираться с Земли на Орбиту.

Хулиган опешил – явно не ожидал среди ночи встретить в глухом дворе каких-то отбитых зоозащитников. Если так можно назвать людей, радеющих за безопасность механических черепах.

– Чё надо?! – взревел он, едва отойдя от удивления. – По роже давно не получала?! – Хулиган толкнул Уткину в ответ, и та пошатнулась. – Иди отсюда нахрен, пока я добрый!

Однако решимости своей Элис не потеряла, как раз напротив: яростно заискрила.

– Сам иди! – сказала она с какой-то озорной, неуместной для конфликта в подворотне интонацией. – А то я уже охренеть какая злая! – И схватив хулигана за грудки с силой вдарила ему по голени своим массивным треккинговым ботинком.

Парень и глазом моргнуть не успел, видно не ожидал такой прыти от худой девки в хипповатом прикиде. Схватившись за ногу он взвыл и навалился на стену, понося Уткину на чём свет стоит. Петя и выражений-то таких никогда не слышал, хоть были они вполне земными.

Элис победу праздновать не стала: вместо этого она отправилась переворачивать черепаху. Кочергов наконец совладал с собой и, шагнув в тень, поспешил Уткиной на подмогу. Робот, мягко сказать, оказался нелёгким, Петя едва не надорвался. Встав на лапы, черепаха в который раз благодарно кивнула своим спасителям, и Кочергову на миг померещилось, что в её нехитро сконструированных глазах мелькнула почти человеческая осознанность.

Элис взялась проверять черепаху на предмет серьёзных поломок, но вдруг остановилась и взволнованно выпучила глаза. Кочергов не удержался от язвительной мысли: дошло наконец, в какую передрягу попала…

Не тут-то было. Уткина всего-навсего услышала вопрос своего компьютера.

– Всё нормально, Дарвин, не надо полицию! – выпалила она. Как видно, тоже боялась, что об этом полуночном приключении прознает Грин.

Кочергов упустил момент, когда хулиган наконец опомнился и с озверелым видом попёр на Элис. Взгляд у него был такой, что даже бесшабашная Уткина вжалась в стенку. И тогда, не столько из храбрости, сколько от безысходности, Петя решился взять ситуацию в свои руки. Всё-таки упустить долгожданную практику ему было куда страшнее, чем заработать фингал под глазом…

Кочергов поднялся на ноги и неуверенно шагнул хулигану навстречу. А что если не фингал? Вдруг у него ножичек лазерный в кармане запрятан? Ноги у Пети сделались ещё мягче, чем прежде. Ну что делать-то?.. Драться с ним, что ли? Шура Грин, без сомнений, так бы и поступил: такой, как он, и ножичка не испугается.

Как бы там ни было, драться Пётр Алексеевич не умел, а потому, спешно перебрав в голове все свои сильные качества, решил брать парня ни чем иным, как умом и сообразительностью.

Глядишь, прокатит.

– Статья сто восемьдесят четвёртая Уголовного кодекса Империи Солнечной системы, – оттараторил Петя, – умышленное повреждение роботизированных устройств. Наказывается административным штрафом или лишением свободы на срок от одного года до трёх лет в зависимости от тяжести нанесённого ущерба!

Хулиган грязно выругался, бросил грозный взгляд не то на Уткину, не то на черепаху и засеменил прочь, скрывшись в лабиринтах соседних дворов. Он испугался не столько уголовной статьи, сколько монументального роста Петра Алексеевича и только по счастливой случайности не смог разглядеть в темноте его перепуганного лица.

Однако Кочергов истолковал побег хулигана по-своему и вмиг надулся от гордости. Махать кулаками, это, знаете ли, дело уличной шпаны и дегенератов. Самый действенный способ регуляции любого конфликта – острый ум и знание законов Империи Солнечной системы. И того и другого у Пети было хоть отбавляй!

– Дарвин, даже не думай Грину об этом писать, – ещё не успев подняться на ноги, прошептала Элис.

– Тогда шуруйте скорей в гостиницу, – переключившись на громкую связь, заворчал компьютер, – а то Василиса уже полчаса как треплет мои механические мозги.

Компьютер смолк, но пару секунд спустя вновь вспыхнул на поясе Уткиной разноцветными лампочками:

– Забыл. Приятно познакомиться, Пётр Алексеевич.

***

– Шура, звонок от службы охраны, – сказала Вася.

Грин отвлёкся от заполнения кухонных ящиков – владений робота-кока по имени Кузя, что вот уже битый час бубнил у него над ухом, давая особо важные указания по распределению круп, консервов и макарон. Модель у кока была, мягко сказать, устаревшей. Институт нет-нет да предлагал выделить бюджет на робота поновее, но Шура менять его наотрез отказывался. В отличии от своих сотоварищей – бесстрастных и кротких роботов-поваров – Кузя был натурой темпераментной: как-то раз, скучая на долгой стоянке, Грин от балды поколдовал над его внутренностями и, точно волшебник Гудвин, умудрился подарить тому и сердце, и мозги.

Характер у Кузи сформировался меланхолический и ворчливый, однако о сытости своих подопечных он заботился не хуже любимой бабушки. Круглые выпуклые глаза, в чём-то похожие на очки первых земных пилотов, отныне выражали вполне живые эмоции: то закатывались ко лбу, то разгорались в кулинарном экстазе. Две пары рук цвета красной меди могли порадовать желудки пассажиров, чем душа пожелает, в зависимости от набора имеющихся на корабле продуктов. Одна беда: дотягиваться до нижних полок он не умел, а от того заполнять контейнеры с бакалеей из года в год приходилось Грину. Как говорится, любишь устаревших роботов на корабле держать, люби и саночки возить. Благо, сыпучие продукты из этих самых контейнеров к рабочим поверхностям кока доставлялись механически – за счёт воздуходувки.

Шура кивнул, позволяя Васе принять звонок. Стоять на карачках он, признаться, подзадолбался, а потому нашёл необходимость почесать с кем-нибудь языком удобным предлогом, чтобы улечься на спину. Кузя, конечно, издал недовольный вздох: в его понимании, не было на свете ничего важнее, чем заботы о корабельной провизии.

Звонили с проходной.

– Александр Филоктетович, тут практикантка ваша… – охранник запнулся, явно раздумывая, как описать собеседнику суть проблемы.

– Ну?

– Робот у неё какой-то с собой. Пропускать или нет?

Грин озадаченно нахмурился.

– Большой?

– Маленький.

– Что, опасный какой-то? Технику может повредить?

– Меркурий его знает.

– Ну что за робот-то? – Шура вперился в потолок, словно тот мог транслировать охраннику рожу его любопытную. – Колюще-режущие конечности имеются?

– Нет.

– Интимные услуги предлагает?

– Вряд ли, – хохотнул охранник.

Грин планировал гадать до победного, лишь бы к работе не возвращаться. Трепаться он умел лучше всего на свете. Возможно, даже лучше, чем пилотировать.

– Говновоз канализационный?

Охранник призадумался.

– Да нет, вроде…

Сомнение в голосе собеседника Шуру порядочно позабавило. Это кого же там Уткина притащила, на говновоза смутно похожего?

– Ну пропускай тогда.

Кузя тихонечко кашлянул, напоминая о себе, и Шура вернулся на карачки, сопровождая этот процесс недовольным бурчанием. Следующие десять минут, в ожидании, пока Элис доберётся до корабля, он провёл в плену у кока, распределяя бакалею по контейнерам.

Распознав знакомое лицо, Вася открыла главный люк. Шура тотчас отполз от ящичков и с любопытством высунулся из-за кухонной стойки, ожидая появления загадочного робота-говновоза.

– И ничего это не чистильщик… – начала было Вася.

– Цыц, – оборвал её Грин, – удовольствие мне не порть.

Преодолев атмосферный шлюз Каурого, гордо именуемый «предбанником», Элис заглянула в гостиную и одарила Грина робкой обаятельной улыбочкой, какой пытаются прикрыть свои шалости карапузы.

– Гринь, а я тебе булочки принесла, – проворковала она, – с кардамоном.

Никакого робота с ней рядом не наблюдалось: очевидно, решила для начала задобрить страшного дяденьку капитана чем-нибудь вкусненьким. Вот же где хитрый жук.

Заслышав голос своей любимицы, в гостиную тотчас примчался Гудвин. Он вновь приклеился к Элис как банный лист. Та, к слову, вовсе не возражала.

– Не ем я булочки, – Шура вздохнул и с кряхтением поднялся на ноги: колени не разгибались. – Кузя, ёлки-палки, – проворчал он, взглянув на кока, – я уже слишком стар и немощен для твоих экзекуций. Дождёшься, я тебе третью пару рук приделаю, и торчать они будут из задницы, чтобы до всех нижних ящиков доставали!

Кузя картинно закатил механические глаза:

– Ты только обещаешь…

Элис проскакала по гостиной и примостилась у кухонной стойки напротив Грина. Прошло всего двое суток с тех пор, как Уткина прикатила в Питер-4, но Шура уже успел заметить: ходить спокойно она не любит – всё больше скачет. Тихонько так, воздушно, как Красная Шапочка по тропинке, можно подумать, что с гравитационным жилетом что-то нашаманила. Но фиг там плавал (Шура уже проверил), просто энергии у неё, как у сверхновой – нет-нет да рванёт, – вот и приходится её тратить на бег трусцой и на всяких там роботов непонятных.

– Ну ты и садист, – сказала Элис, весело глядя на Грина сквозь сиреневые стёкла очков. Шуре эти очки приглянулись с первого взгляда, так хорошо они пожирали синеву Гериных глаз. – И мазохист в придачу! – добавила она. – Он же тебе этими самыми «руками из жопы» будет еду готовить.

– Если кто тут и садист, так вот этот товарищ, – Грин кивнул на Кузю и взялся приседать, разминая ноги.

Элис уложила подбородок на кулачки, с любопытством наблюдая за его гимнастическими потугами.

– Ладно Кузя, а булочки-то тебе что плохого сделали?

– Сделали они мне только хорошее. – Шура выглянул из-за стойки, дурашливо дёрнул бровями и вновь присел. – Вот пузо, например, очень хорошее мне нарастили.

Взгляд Элис преисполнился скептицизмом, мол, не вижу я, что ли, формы твои спортивные сквозь одёжку? Ишь, вздумал тут прибедняться! Шуре это, признаться, польстило. Приятно, чёрт возьми, когда молоденькие девушки фигуру твою нахваливают. Пусть даже молча.

Грин наконец поднялся на ноги и принялся кокетничать:

– Мне лучше знать, есть у меня пузо или нет.

– Да врёшь ты всё.

Он и глазом моргнуть не успел, а Уткина уже перегнулась через стойку и оголила ему живот.

– Э, ты куда полезла?!

– Что и следовало доказать, – резюмировала она, – нет у тебя никакого пуза! Вполне здоровая жировая прослойка.

Грин с грозным видом оправил футболку. Ну приврал маленько, для красного словца, а она с него сразу одежду стаскивать. Натуральный космический Маугли.

– Это пока нет, – сказал он. – Годик-другой, и налипнет, если продолжу булки с пирожными в немеренных количествах пожирать. Что касается сладкого, у меня не желудок, у меня прорва бездонная. – Сказавши это, он тотчас отправился к чай-машине. А то что же им, булки в сухомятку жевать?

– Так ты сладкоежка? – умилилась Уткина, но, вероятно, вспомнив о его нарколепсии, жалостливо добавила: – Устаёшь, наверное, раз организм глюкозки просит?

– Да не устаю я, – отмахнулся Грин. – Просто жрать люблю.

Элис зашуршала пакетом, раскладывая булочки на протянутую Кузей тарелку.

– Сгущёночки, может? – заботливо поинтересовался робот. – Или вареньица клубничного?

Грин окинул его недовольным взглядом. Ей богу, змей искуситель!

– Не надо, Кузенька, – игриво прошептала Элис, – не то Шура тебе и правда руки к жопе прикрутит.

– Он мне уже который год угрожает, – отмахнулся Кузя и укатился к холодильнику: не сгущёночки принести – так хоть молочка к чаю согреть.

Уткина вспрыгнула на высокий стул и принялась наблюдать за тем, как Грин выбирает чай. Капсул с различными видами чайных листьев в ящичке оказалось немерено – вот что значит свеженький провиант. В общем, Шура залип надолго.

– Может, просто чифиру бахнем? – он с надеждой взглянув на Элис.

– Бахнем, – запросто согласилась она.

Грин достал из ящика пару капсул Кенийского. Крепкий чай ему, признаться, пить не рекомендовалось, но с утреца чашку-другую можно. Тем более повод хороший в виде булочек появился.

– Шур, – позвала Уткина.

Грин оглянулся, и та смущённо потупила глазки:

– А выйди со мной на улицу на минутку.

О, Элис, Элис, сама кротость, сама бесхитростность.

Шура затянул с ответом, нарочито медленно вставляя капсулы в чай-машину. Вот такой он был коварный тип, любитель помучить практиканток, которые втихомолку тащат к нему на корабль всяких там загадочных говновозов.

Запустив машину, Грин вернулся к стойке и как ни в чём ни бывало оторвал кусочек от булки, покрытой такой соблазнительной, такой аппетитной сахарной корочкой. Ох уж эти булки. Нектар. Амброзия. Разве что вечной юности и красоты от них не дождёшься, но в остальном – натуральная пища богов. Да и на кой нужны те юность и красота, если нельзя в этой бренной жизни для счастья булочку заточить?

– А я уж думал, где ты робота своего посеяла, – улыбнулся он.

Уткина мгновенно сбросила с себя маску нашкодившего карапуза. Вид у неё стал недовольный, мол, поглядите, донесли уже, шпионы проклятые. А чего же ты мне, Шура, тогда мозги пузом своим эфемерным пудришь?!

– Пойдём, а? – возмутилась Элис. – Потом чаёвничать будешь, она же там ждёт стоит!

Шура сощурился, на миг ослеплённый искусственным солнцем Питера-4. Элис выскользнула из люка следом за ним, и со страдальческим видом перевела очки в режим затемнения.

– Что, хреново глазам?

– Угу.

Ничего, побродит немного по жарким Мравиняке и Тургусу и оклемается от многолетней орбитальной ночи. Хоть загорит немного, а то бледная как амфибия.

Грин укрыл глаза козырьком ладони и огляделся – у подножия лестницы стояла механическая черепаха.

Панцирь у робота был гладкий и серебристый, изрядно потрёпанный временем: кто бы ни был его создателем, его не особенно заботила реалистичность наружного скелета механической рептилии. А вот лапы и голова, напротив, отличались удивительной детальностью, вплоть до дырочек ноздрей над верхней челюстью. Словом, канализационному чистильщику до этого искусного чуда-юда было как до Луны.

Грин удивлённо вылупился на робота:

– Это что ещё за Тортилла?

– Я её в центре вчера нашла, – затараторила Элис. – Мы с Петрушей по Лиговскому… ой, блин, по Литейному гуляли, смотрим – ползёт. А что ей на улице одной делать? Даже дорогу перейти не может! Ну я её с собой и забрала, думаю, вдруг потерялась. Гринь, у неё ведь внутри такая фиговина должна быть, ну чтобы хозяев найти? Посмотришь, а?

– Посмотрю, – согласился Грин. – Правда, сканера у меня нет… – Он задумчиво почесал репу. – Ну ничего, разберёмся. Заползайте давайте.

Уткина вновь приняла виноватый вид:

– Она по лестнице не умеет.

Шура со вздохом спустился вниз и, прихватив черепаху за панцирь, внёс её на корабль.

Элис весело поскакала следом.

– Спасибо, Шур! Такой ты сильный, что никакое пузо на тебя не налипнет! Ешь ты эти сладости на здоровье, а я тебе, хочешь, хоть каждый день буду всяких тяжёленьких черепах таскать?

– Мечтаю просто, – ответил Шура, водружая робота на кухонную стойку.

Он сгонял в медпункт за портативным рентгеном и просканировал черепаху от ноздрей до пяток, но никакого идентификатора не нашёл. Зато обнаружил в панцире потайной отсек, отделанный не то свинцом, не то баритовой штукатуркой, а оттого совершенно непроглядный для рентгеновских лучей.

Элис радостно подскочила на стуле:

– А может, там эта штуковина и спрятана?!

– Да нет у неё штуковины, – ответил Грин. – Если и была, то гад какой-то выломал… – Но в отсек всё-таки полез, из чистого любопытства.

Конструкция у створки была примитивная. Ни биометрии, ни пароля, ни ключика даже – знай только где искать. «Любой дурак справится», – объяснил он Элис. Однако его рукам створка не поддалась.

Шура весело хохотнул:

– Дурак, получается!

Но это он так, дебильничал, а на деле – заклинило её знатно. Разглядев робота поближе, Грин мигом сообразил, что корпус его был сделан из части какого-то старинного механизма. Металл, очевидно, пожрала коррозия – несчастие похлеще лангольеров. Только одни время жрут, а другая электронику всякую полезную. К тому же, панцирь вблизи отсека был покорёжен: не то с высоты эта Тортилла летала, не то вдарили по ней чем-нибудь хорошенько.

Черепаха заёрзала по столешнице и принялась размахивать задней лапой, точно стараясь отодвинуть надоедливого капитана куда подальше. Однако предприятие это успехом не увенчалось.

Элис нахмурила брови:

– Ну хватит в неё тыкать, ей неприятно.

– Не может роботу быть неприятно, – ответил Грин, ловко уворачиваясь от черепашьих пинков.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю и всё.

– Ты, Гриня, источник недостоверный.

Шура на миг отвлёкся от черепахи:

– Это ещё почему?

– Потому что роботом никогда не бывал, – объяснила Уткина и обернулась к Кузе. – Вот скажи, Кузя, тебе неприятно бывает?

Кок с задумчивым видом опёрся на стойку.

– Если кто блюда мои критикует – тогда неприятно, – ответил он. – А если мне Шура будет руки к жопе приделывать, я и не почувствую ничего.

Грин заржал, но всё-таки оставил черепаху в покое.

– Ладно, никуда твоя Тортилла не денется, потом разберёмся. А то у нас тут булки стоят черствеют. – Он спустил робота на пол, и тот поспешно отполз в сторонку – от греха, так сказать, подальше.

Кузя оживился:

– Чаёк подогреть?

– Подогрей, конечно.

– Конфеточек, может, достать? Или пряников?

– Кузь, – возмутился Грин, – ну кто булки пряниками заедает?

– Кто заедает, а кто не заедает, – философски изрёк Кузя. – У всех, знаешь ли, свои гастрономические пристрастия. Моё дело предложить. – И с оскорблённым видом укатился к чай машине.

Элис булочку не ела, а так, поклёвывала. И, странное дело, сидела молча, отрешённо наблюдая за баловством братьев наших меньших – органических и железных. Гудвин докопался до черепахи, он гонял её по гостиной туда-сюда, найдя в ней потенциального товарища для игр. Даже про свою обожаемую Уткину позабыл. Черепаха упрямо убегала от лохматого чудовища, но прятаться в гостиной ей было негде: великий и ужасный Гудвин был вездесущь.

Шура взглянул на Элис:

– Ну чего ты скисла?

– Черепаху жалко. Мало того, что хозяев нет, так ещё и сломалась, – вздохнула она. Так горестно, что хоть вешайся.

Грин выпустил из носа эфемерный парок. Ведь не будет Уткиной покоя, пока он не починит эту створку проклятую! Шура бросил недоеденную булочку на тарелку и собрался уже идти в каюту за инструментами… Но вдруг передумал, ибо в голову ему просочилась одна хитрожопая мысль.

– Не парься, – сказал он Уткиной. – Знаю я, кто починит твою Тортиллу.

Элис вмиг ожила:

– Пойдём?

– Чай допьём и пойдём.

Грин со спокойной душой дожевал свою булочку, отряхнул с рук крошки и двинулся выручать черепаху из медвежьих объятий Гудвина. Пёс успел залить её панцирь слюнями – не со зла, конечно, а от большой любви.

– Фу, противный, – нежно ругнулся Шура, взял черепаху под мышку и относительно бодрым шагом (робот всё-таки был тяжеловат) двинулся к главному люку. Элис и звать не пришлось: она уже стояла в предбаннике, нетерпеливо перекатываясь с носков на пятки.

Гудвин собрался было выскочить следом, но Шурины ноги в полынного цвета джинсах преградили ему дорогу.

– Дома сиди. Травкин в мастерской тебе рад не будет.

Пёс забурчал что-то на своём, собачьем, но всё же вернулся в гостиную и обиженно разлёгся возле дивана. Вы поглядите, и подружку новую отобрали, и на прогулку с собой не взяли. Ироды.

Стоило Грину сойти по ступеням и двинуться к проходной, как черепаха недовольно завертела конечностями. Длинные, но, по-счастью, тупые когти заскребли Шуре живот и спину. Он весь поёжился от щекотки:

– Ой, что ж ты делаешь?

Элис аккуратно придержала черепаху за лапы и объяснила:

– Она сама идти хочет.

– Да что же это за робот такой капризный? – Шура воздел глаза к суррогатному небу. – Ну что мне, карт вызывать?

– Не надо. Опусти просто.

– Да мы так два часа до метро будем телиться.

– Гринь, ты забыл, что ли? Черепахи такие быстрые, что даже Ахиллес их хрен догонит.

Шура послушно вернул Тортиллу на землю и улыбнулся:

– Кто я такой, чтобы спорить о черепахах с дочерью Геры Уткина?.. К слову говоря, – распрямившись, добавил он, – чего ты такая на животном мире повёрнутая в Институт Биологии не поступила?

Элис пожала плечами.

– Да учить там надо много, книжки читать заумные. Не для моих мозгов, короче, придумано.

– Ах да-а… – Грин стукнул ладонью по лбу, мол, прости меня, дурака, за вопросы такие глупые, и продолжил: – Переводчикам-то мозги не нужны. Чего там учить? Всего-то пару-тройку языков инопланетных. Говно вопрос.

Вместо ответа Элис вскинула руку и указала на черепаху:

– Смотри, как бежит!

Тортилла успела умотать от них метров на тридцать, очевидно не желая вновь попасться в лапы страшного дяденьки капитана.

***

– А кто это, Травкин? – спросила Элис.

Они с Шурой брели меж хозяйственных построек из красного кирпича в поисках мастерской вышеозначенного товарища. По дневному небу Питера-4 как раз пролетала тучка, несущая за собой капли слепого дождя. Тортилле дождь не нравился и та всё норовила спрятаться под каким-нибудь козырьком.

– Механик мой, – откликнулся Грин, подгоняя черепаху похлопыванием по металлическому заду, и, выпрямившись, добавил: – Бывший.

Мастерская Травкина затесалась на Новгородской улице, в одном из корпусов бывшего пробочного завода – по крайней мере такую функцию в далёком двадцатом веке выполняли эти строения в земном Петербурге. Здесь же, на Орбите, территорию завода издавна занимала техническая артель – обитель механиков, монтажников и робототехников. Место это было из простых: здесь не водилось модных магазинов электроники и дорогостоящих мастерских. Непритязательные петербуржцы приходили в артель, чтобы раздобыть детали для магнитных каров и космолётов, сдать на модернизацию устаревших роботов или попросту порыться среди антикварных электронных устройств в поисках бесценных, одним им необходимых сокровищ. Именно здесь, в куче всякого барахла, Грин однажды раздобыл свой дисковый плеер.

Работники артели с любопытством поглядывали на Тортиллу. Самодельные роботы, в отличии от серийных, к ним попадали редко, а тем более – такие хитроскроенные. Мало на Орбите водилось умельцев, чтобы роботов в гаражах ваять.

Вместе с тучкой на Питер-4 налетел и бодрящий порывистый ветерок. Шура снял повязанный на пояс джемпер – чудной, как и все его одежды – и утеплился. В отличии от Уткиной, всё так же сверкающей голыми коленками и пупком, он давно уже успел покрыться гусиной кожей.

Чуткая натура Элис тотчас встрепенулась и, подобно любопытному зверьку, выглянула наружу:

– Грин, ты не заболел?

Шура удивлённо приподнял брови:

– Я что, волдырями цветными покрылся?

– Нет.

– А чё тогда?

– Мёрзнешь всё время, – объяснила Элис, добродушно пожав плечами. Сама забота. Даже сопливить и хромать перед ней не надо, чтобы забеспокоилась, – знай себе одежду потеплее носи. Или ещё проще – стань потерянной черепахой.

Грин вновь нагнулся, подгоняя под зад застывшую посреди дороги Тортиллу, и взялся заниматься любимым делом, а то есть – придуриваться.

– Ой, мёрзну, деточка, мёрзну, – он тяжко вздохнул, разгибая спину. – Старым я стал. А тут ветры такие, боюсь, продует.

– Да ну тебя, Гринь, старика пузатого! – Элис с мнимой обидой толкнула его плечом.

– Елки-палки, прохладно тут, вот и мёрзну! – возмутился Шура и кивнул на оголённые ноги Уткиной: – А вот ты-то нафига полуголой ходишь?

– А сфига мне мёрзнуть? – передразнила Элис. – Лето на дворе.

Грин только цокнул.

Мастерская Травкина обнаружилась в дальнем конце артели – непримечательная такая железная дверь без единого опознавательного знака. Грин окинул её горестным взглядом. Ну не вывеску, так хоть бы бумажку простую повесил! Что-то вроде: «Тут доживает свой жалкий век бывший механик Института Космической Биологии, никому не нужный и всеми забытый. Если что починить надо, заходи». Или что там мог написать человек, пребывающий в таких упаднических настроениях, в каких пребывал его милый Травкин?

Элис смятения Грина не заметила: она стояла у него за спиной, в нетерпении перекатываясь с пятки на носок. Уткину распирало природное любопытство: железная дверь тем и была загадочна, что не имела на себе никаких голографических вывесок и табличек. Шура постучал по металлу кулаком – не грубо, а так, чтобы механик, вероятно, занятый работой, его услышал.

Минуту спустя дверь приоткрылась и на улицу выглянул возрастной мужичок в натянутых на лоб окулярах. Незваные гости явно ввергли его в лёгкое замешательство.

– А, Шура, ты?.. Заходи.

Элис юркнула в мастерскую следом за Грином.

– А вы, барышня?.. – Травкин одарил её вопрошающим взглядом.

Уткина протянула ему ладонь:

– А я Элис.

– Практикантка моя, – вставил Грин. – Переводчица из академии.

Механик вытер о комбинезон перепакчанные ладони и аккуратно, точно здоровался с хрустальной куклой, пожал Элис руку. Ладонь у него оказалась шершавая и мозолистая. Элис ни капли не удивилась – у мастеров ручного труда по-другому и не бывает, и этим их руки прекрасны. Но Травкин слегка смутился.

– Восход Семёнович, – кашлянув, представился он. – Рад знакомству.

С Грином механик, конечно же, не расшаркивался.

– Ну, с чем пожаловал? – спросил он, деловито взглянув на Шуру.

В этот самый миг, недоверчиво озираясь по сторонам, в обитель Травкина вползла механическая черепаха.

Восход Семёнович ахнул:

– Это что ещё за чудище?!

Однако ахнул как-то наигранно, без весёлости во взгляде, точно пребывал в беспросветном унынии. И Уткина, уже готовая вступиться за оскорблённую черепаху, мигом остыла. Она доброжелательно улыбнулась Травкину:

– Это не чудище, это Тортилла.

– Миль пардон, барышня. Вы где такую диковину раздобыли?

– Да Элис где-то подобрала, – откликнулся Грин. – Идентификатора у неё нет, хрен знает, откуда взялась.

– Так и что вы, полюбоваться её ко мне привели? – поинтересовался Восход Семёнович. Однако в тоне его промелькнула толика интереса: полюбоваться этим чудищем он, очевидно, был только рад. Да не просто полюбоваться, но и осмотреть его со всех сторон; а ещё лучше – как следует поковыряться в оснастке.

Шура обхватил Элис за плечи и пододвинул поближе к Травкину, приказав:

– Рассказывай.

Уткину капитанский приказ ни капельки не смутил. Разве можно было смутить такую любительницу поболтать?

– У Тортиллы створка на панцире сломалась, – объяснила она. – Шура сказал, вы можете починить.

Травкин бросил на Грина недоверчивый взгляд:

– Створка, говорите?.. А сам ты, хочешь сказать, со створкой не справился?

– Ой, не справился, Травкин, не справился, – Шура с нарочито скорбным видом приложил руку к груди. – Самого стыд берёт.

И Элис немедленно стало ясно: что-то Грину от механика было надо, а тут и черепаха кстати попалась. Вот уж где хитрый космический волк! Впрочем, если здесь и была какая-то хитрость, то только добрая. Уж кто-кто, а Уткина это знала наверняка, не будь он Шурочкой Грином, самым мягкосердечным и отважным капитаном на свете.

Грин помог Травкину разместить черепаху на рабочем столе, в круге направленного света, идущего от подвесного лампы. Восход Семёнович разложил на столешнице необходимые инструменты и с деловитым видом хрустнул пальцами. Эта сцена тотчас представилась Элис кадром из медицинской драмы, где гениальный врач из Лунного госпиталя (в лице Травкина) и его ассистент (в лице Грина) спасают пациента (в лице, конечно же, Тортиллы) от очередной загадочной инопланетной болезни. Уткина тоже пристроилась у стола, зачарованно наблюдая за действиями механика. Больше медицинских драм она любила только ролики о спасении животных: от земных собачек, брошенных хозяевами, до марсианских пескоходов, застрявших в узких лазах карстовых пещер.

Восход Семёнович оглядел Тортиллу со всех сторон, лишь бегло пробежав пальцами по сломанной створке: эта поломка явно казалась ему пустяковой, не стоящей особого интереса. Черепаха под руками Травкина оставалась спокойна, по крайней мере задние лапы она держала при себе, не пытаясь ликвидировать механика своим коронным ударом пяткой. Грин поглядывал на Тортиллу с явным неодобрением, мол, я-то тебе, животинка коварная, чем не угодил?!

– Ну дела… – наконец подал голос Травкин. Глаза его загорелись, точно механик на миг позабыл все свои печали. – Шура, на панцирь-то погляди, ничего не напоминает?

Грин задумчиво поскрёб подбородок.

– Да глядел уже, рухлядь какая-то.

– Сам ты рухлядь! – добродушно ругнулся Восход Семёнович и торжественно заявил: – Это, милый мой, кибернетическая модель «Черепаха». – Даже палец в воздух поднял для пущего эффекта, но лицо у Шуры осталось непроницаемым.

– Травкин, я, конечно, не семи пядей во лбу, но не до такой же степени.

– Да тьфу ты, называется она так! Двойка тебе, Шура, по истории робототехники.

– И как меня только за штурвал пустили, такого необразованного, – торопливо поддакнул Грин. – Ну рассказывай давай, что за раритет?

Восход Семёнович легонько постучал по панцирю Тортиллы сложенными в щёпоть пальцами:

– Вот этот самый панцирь и есть кибернетическая модель «Черепаха». Между прочим, прабабушка всех современных роботов, ещё советские учёные собирали. И попрошу заметить, в единственном экземпляре, на то она и модель. А уж какой доморощеный робототехник в неё современный компьютер внедрил да голову с ногами приделал – одному богу известно. Но товарищ явно был интересный.

Шура присвистнул.

– Интересную штучку ты, Уткина, откопала.

Вдоволь налюбовавшись на древний панцирь, некогда бывший великим достижением инженерной мысли, Восход Семёнович наконец перешёл к починке заевшей створки. Дело это заняло у него не больше пяти минут. Отложив смазку, Травкин с неподдельным интересом нырнул рукой в чресла Тортиллы, и лицо его мгновенно переменилось. Механик извлёк из отсека маленький альгинатный пакетик и, держа его двумя пальцами, как нечто потенциально отвратительное, поднял на уровень глаз. Пакетик был полон разноцветными капсулами, мало похожими на витаминные концентраты, знакомые всем жителям Орбиты.

– Фу ты, меркурий меня подери! – Восход Семёнович поморщился и бросил пакетик на стол: – Шура, ты чего это ко мне притащил?

– Уткина, – Грин всем корпусом обернулся к Элис, и вид его не сулил ничего хорошего, – напомни-ка, где ты черепашку нашла?..

Элис с наигранным безразличием махнула рукой:

– Да у парня одного забрала. Во дворе на Литейном.

– У какого парня?

– Да так, Гринь, ты его не знаешь.

– Ещё бы он его знал, – проворчал недовольный Травкин.

– У парня, значит... – Шура помолчал, тихонько спуская пар.

Уткину его строгий вид, признаться, привёл в умиление: так он за неё, непутёвую, волновался, что добрую треть флегматизма своего растерял. Однако весёлость Элис быстро сменилась стыдом. Не перед Грином, правда. Элис задним местом почуяла – в этот же самый момент Василиса вовсю распинает Дарвина.

– И как этот парень выглядел? – продолжил Грин. – Интеллигентно, наверное, безобидно? – в обличье доброго дяденьки капитана на миг просочился ехидный такой товарищ.

Элис приняла виноватый вид:

– Ну я ведь не одна была, с Петрушей.

– С Петрушей…

Грин провёл ладонью по лицу. Очевидно, уже предвкушал восхитительный год в компании своих бестолковых практикантов. Закончив с Элис, он обернулся к Травкину:

– Давай сюда, Зоя утилизирует. – И сунул противный пакетик в карман.

Травкин оказался человеком гостеприимным. В мастерской у него не водилось ни кухни, ни обеденного стола, но, несмотря на это, Восход Семёнович исхитрился организовать для Элис с Грином настоящее чаепитие. Правда, для того, чтобы раздобыть кипяточку с заваркой, ему пришлось вывести из анабиоза кухонного робота. По счастью, кулер у того работал исправно, как и голосовые связки: подогревая воду, он беспрестанно жаловался на отсутствие в помещении кухонного гарнитура и всё просился поскорее отправить его домой, пока семья несчастного не окочурилась с голоду. В довершении всего, Травкин выкопал из закромов пакетик пряников, и торжественно уложил его перед гостями.

Шура издал обречённый вздох, однако немедленно сунул в пакетик руку: и всё-таки вынудили его сегодня заедать булочки пряниками.

Тортилла, по понятным причинам, была к чаепитию равнодушна. Она ползала по мастерской, с любопытством изучая различные механизмы, сданные Травкину на починку, в том числе и десятки недвижных роботов. Все они, подобно тому, что любезно одарил собравшихся кипятком, пребывали в анабиозе, «чтобы языками не трепали от скуки». Словом, несмотря на отсутствие яркой вывески, клиентов у Травкина водилось в избытке: мастером он был настолько опытным, что для безбедной жизни ему вполне хватало сарафанного радио.

– Такую поломку ты и сам бы смог починить. – Восход Семёнович отхлебнул чайка, хитро поглядывая на Грина. – Так чего пришёл?

От общения с живыми людьми механик порядком приободрился: на лице, ещё хранящем следы инопланетного загара, заплясали лучистые морщинки, и даже ворчание его сделалось добродушным.

– Да сломать побоялся, – Шура обаятельно улыбнулся. – Больно Элис черепашка приглянулась.

Восход Семёнович закивал, мол, конечно, конечно, охотно верю. Так верю, что аж лапши на ушах не замечаю.

– Ну ладно-ладно, поймал… – Грин сдался без боя, с поверженным видом роняя голову. Сделал он это не очень искренне – в своём, так сказать, скоморошьем духе. Впрочем, казаться серьёзным Шура и не пытался, он и врал-то лишь для того, чтобы доставить Травкину удовольствие.

Однако удовольствие Травкина длилось недолго. Выждав секунду-другую, Шура поднял на него глаза:

– Корабль проверишь?

– Фу-ты, ну-ты! – механик возмущённо всплеснул руками. – Так я и знал!

– Ну, Травкин, родной, ну в последний раз. Денег сколько хочешь проси.

– Денег! – фыркнул Восход Семёнович. – Шура, меня, если помнишь, институт наш в утиль списал, как человека в силу приклонного возраста некомпетентного.

– Вот и я говорю, дураки.

– Ай, не лебези, – отмахнулся Травкин. И сам прекрасно понимал, силы уже не те, чтобы по разным углам Вселенной скакать как козлик. – Ты когда летишь, завтра? – уточнил он. – Значит, нового механика к тебе уже приставили.

– Приставили-то приставили… – начал Грин, но Травкин его объяснения слушать не пожелал:

– Вот пусть он твою колымагу и проверяет, а я на пенсии!

– Да проверил уже.

– Вот и успокойся.

– Ну Травкин, ну будь же ты человеком!

Восход Семёнович любопытно сощурился:

– Плохой, что ли, механик? Не доверяешь?

Шура неоднозначно пожал плечами:

– Девушка молодая.

– Экий ты, батенька, сексист, – рассмеялся Травкин. – Вот никогда бы не подумал.

– Да тьфу на тебя, – тон у Грина стал лишь на толику строже, но Элис почувствовала: распалился он не на шутку. – Плевать мне, что у человека между ног болтается, пусть хоть гермафродита пришлют. Мне главное убедиться, что у него мозги в голове имеются. – Он кашлянул, прочищая горло, и добавил уже спокойнее: – Не картошку же в космос везу.

– Ну-ну, обиделся?

– Ты о моих обидах не беспокойся, ты корабль проверь.

Восход Семёнович поглядел на Элис, в задумчивости хмуря лохматые и густые брови. Уткина на всякий случай состроила жалобную физиономию, а то что она, зря пришла?

– Ладно-ладно, – сдался Травкин, – зайду я в ваши Авгиевы конюшни.

Расставаться с гостями механику не хотелось, но скучающие роботы сами себя починить не могли, и Элис с Грином засобирались восвояси. Уже подойдя к порогу, Шура помедлил.

– Может, черепашку себе оставишь? – предложил он Травкину, с осторожностью поглядывая на Элис, никак у той имеются возражения.

– Да на кой она мне, в тёмном углу сидеть? – отмахнулся вмиг приунывший Восход Семёнович. – Себе оставьте, пусть лучше мир посмотрит.

Элис против Шуриной идеи возражений не имела, как раз напротив – сочла, что домашний питомец механику не помешает: всё веселее, чем сидеть в мастерской в полном одиночестве. К тому же черепаха была немой, что выгодно отличало её от сломанных роботов, чья болтовня так досаждала Травкину.

– Тортилла вам помогать может, – сказала Элис, – ну, инструменты, там, всякие приносить. Она, знаете, какая умная?!

Однако Травкин был непреклонен. Он собственноручно выпроводил черепаху на улицу, похлопывая её под зад, и, тепло попрощавшись с гостями, захлопнул дверь.

Над Питером-4 уже занимался закат, дождевые тучки давно испарились, великодушно дозволяя обитателям станции полюбоваться розово-красным небом. Однако воздух ещё был влажным, а под ногами блестели озерца неглубоких луж.

Грин обернулся к Элис:

– Ну и что мы с ней делать будем?

Элис кротко поковыряла землю носком ботинка:

– Любить, чинить и никогда не бросать? – Она вскинула на него свои синие глазищи, теперь свободные от гнёта сиреневых стёкол.

Разве можно таким отказать?