Девочка и крот

Глава 1

Морозное утро дышит сонной тревогой. На вётлах перекаркиваются вороны. В полумраке темнеют покинутые дачные дома.

У дороги тихо тарахтит грузовик-теплушка. Солдаты редкой цепью залегли вокруг неприметного одноэтажного коттеджа. Пар дыхания и торчащие над сугробами автоматные стволы выдают их присутствие. Изредка кто-нибудь кашляет или переворачивается на бок, и остальные вздрагивают, вытягивая шеи и крепче сжимая оружие.

Напротив дома, метрах в сорока, за массивным внедорожником, устроились двое. Армейский ящик служит им штабным столом. Рация, термос, карта местности.

– Чего тянем? – спрашивает первый, напряжённо всматриваясь в тёмные окна постройки. Он прячет озябшие ладони в рукава кожанки, торопливо переминаясь с ноги на ногу: – Дай команду.

– Не надо спешки, – второй, в полковничьем полушубке, подносит бинокль к слезящимся на ветру глазам: – Волк в западне опасней тигра.

– Забыл, что она сказала? – собеседник повышает голос. Его губы нервно подрагивают.

– А ты чего хотел? Ребёнок. Школьница, – военный примиряюще поднимает ладонь: – Ей страшно.

– А нам нет? – голос первого срывается на крик: – Думаешь, они не боятся?

Покрасневший палец тычет в сторону белых маскхалатов.

– Подождём ещё немного.

Словно в подтверждение его словам распахивается дверь. Девочка-подросток робко выходит на снег. Длинная чёлка падает на глаза. Тонкая полоска рта. Короткая синяя шубка. Первый шаг. Второй.

– Почему не стреляют? – нервный судорожно суёт руку за отворот кожанки.

Полковник хватает рацию:

– Акустик!

Поодаль на откопанном клочке грунта пристроился мужчина в наушниках. Сейсмический датчик воткнут в заледенелую почву.

Акустик медлит. Лязгают предохранители, чёрные дула автоматов жадно вглядываются в тонкую фигурку, неспешно приближающуюся к джипу.

Рация разрывается треском:

– Шумы. Есть движение…

– Уйдёт же мразь, – мужчина в кожанке выхватывает пистолет, ловя в прицел бледное лицо с острым подбородком.

Полковник замирает, уставившись в пустоту. Решение даётся ему нелегко:

– Огонь… не открывать!

– Да ты… – нервный ошарашено поворачивается к нему и, выпучив глаза, кричит: – Да как же… Ах ты сука!

Выстрел разрывает тишину. Вороний грай и шелест крыльев наполняют небо.

Лесная опушка. Полуденное солнце пробивается сквозь листву, освещая густую дубраву. По тропинке устало бредут дети – два мальчика лет пяти и девочка чуть постарше.

– Зинка-резинка! – обладатель выгоревшего вихра ржаных волос показывает спутнице язык.

– Дурак, – девочка хмурится, надувая щёки, но через пару секунд сама весело смеётся вместе с мальчишками.

– Рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой, – подначивает второй мальчик, и получает от товарища затрещину: – Щегол!

Друзья стискивают кулаки, суровые лица полны решимости. «Кия!» – тонкие босые ноги встречаются синяками.

– Уа-ха-ха! – схватившись за ушибленные голени, бойцы шлёпаются на тропинку.

– Не ссорьтесь, – Зина наклоняется, рассматривая их исцарапанные колени.

– А тебя вообще никто не звал! – Щегол чешет ссадину: – Чего увязалась?

– Ну мальчики, – тянет она капризно: – Ну пожалуйста.

– У нас секретное дело, – серьёзно ворчит Рыжий.

– Какое?

Рыжий хмурит брови и выпячивает губу, стараясь казаться таинственным:

– Там клад в лесу.

– Клад! – хором восклицают дети.

– А ты откуда знаешь?

– Мой батяня вчера туда ходил, – рыжий кивает в сторону чащи: – Говорит, земля во многих местах ископана. Словно искали чего.

– А что он там делал-то?

– Веники ломал.

– Брешешь, – товарищ подозрительно щурится.

– Зуб даю! – клянётся Рыжий, чиркнув ногтем по резцам.

Троица углубляется в лес. Здесь всё иначе: птицы поют звонче, поскрипывают стволы, яркие краски луга сменяются темно-зелёными тонами. Чернеют в траве крупные ягоды вороньего глаза, алеет спелая клещевина. Зина рвёт на ходу мелкие цветы, собирая букетик.

Внезапно Рыжий вскрикивает, соскочив с тропинки. Девочка тыкается лицом в вихор внезапно остановившегося Щегла.

– Фу! – мальчик пятится, показывая пальцем на нечто, скрытое в траве: – Вот уродство.

Дети опасливо окружают диковинного зверя размером с кошку, покрытого бурой лоснящейся шерстью. Бочкообразное тело, минуя шею, продолжает остроносая голова. Короткие когтистые лапы по-черепашьи загребают землю. Животное издаёт не то писк, не то шипение, стараясь уползти с тропинки.

– Что за дрянь? – Рыжий опасливо тыкает существо сандалией.

– Ужасть какая… – Щегол разглядывает находку со смесью страха и любопытства: – Давайте её раздавим.

– Зачем? – Зина вздрагивает. Ей хочется погладить странное животное – оно кажется ей милым и беспомощным.

– Дура, это же мутант, – Рыжий оглядывается: – Сейчас мы его прихлопнем какой-нибудь корягой.

– Точно, – Щегол смело поддевает мохнатый бок ботинком, отпихивая зверя назад на тропу. Мальчики гогочут, предвкушая забаву.

Девочка растерянно оглядывается на одного, на второго:

– Ребята, вы правда хотите его убить?

– А как же, – Рыжий щурится: – Струхнула, да? Сейчас посмотришь, как мы в футбол сыграем. Щегол, становись на ворота!

Сообразительный товарищ пригибается, растопырив руки словно заправский вратарь.

– Штрафной бьёт сам капитан команды! Зрители напряглись в ожидании, – Рыжий отходит подальше, примеряясь для разбега.

Зина не может поверить – неужели они серьёзно? Вот так просто – взять и убить. Как они могут?

Импровизированный мяч затих, словно предчувствуя свою участь. Футболист начинает разбег. Вот он решающий момент матча. Что-то кидается Рыжему под ноги. С криком «Мля!» мальчик спотыкается и летит лицом в траву.

Зина с отшибленной спиной сворачивается калачиком на тропинке, прижимая к груди вырывающийся тёплый комок. Острая мордочка тычется ей в лицо.

– Тише, мой хороший, – цедит она сквозь зубы. От боли прыснули слёзы. Щегол тормошит её за плечо: – Зинка, ты чего? Сбрендила?

Открыв глаза, девочка медленно поднимается. Весь измазанный землёй Рыжий насуплено трёт локти.

– Дура, ты его ещё оближи.

– Он мой, – девочка смотрит в чёрные глаза-бусины, окаймлённые длинными волосками: – Вы, живодёры, его не получите.

Мальчики подходят вплотную, рассматривая взятую под защиту жертву.

– Это крот-переросток какой-то… – Щегол шмыгает носом: – Куда он тебе?

Зина переворачивает животное брюхом кверху:

– Это не переросток…

– Тогда что?

– Это кротёнок.

Растолкав друзей, девочка твёрдым шагом возвращается к опушке. Мальчики окрикивают её, но без толку.

– Я не дам тебя в обиду, – шепчет Зина на ходу, и тяжёлая ноша успокаивается, пригревшись…

Городской парк в осеннем убранстве – жёлтое и красное под ногами, мокрое зеркало асфальта. Покачиваются на ветру бумажные кормушки. Голые ветви тянутся в набухшее влагой небо.

Они идут молча – шаг в шаг – и для неё это важно. Зина кутается в облако искусственного синего меха – без запаха, без подшёрстка – украдкой изучая профиль своего спутника. Стас. Стас. Она готова произносить это имя по сто раз на дню. Думать о нём постоянно, ждать встречи. Если ей и суждено было влюбиться впервые, то только в него. Футболист. Весельчак. Всегда такой уверенный и грубый… Даже с ней. Но разве стоит на это сердиться?

– Я звонила тебе вчера.

– Ну… – достав пачку, Стас закуривает: – Будешь?

– Нет, спасибо… Ты ходил куда-то? – спрашивает она как бы невзначай, для поддержания беседы.

– Типа того. С пацанами тусовались. Надо было серьёзную тему перетереть, – его глубокий хрипловатый голос звучит так по-взрослому весомо.

– Мог бы с собой позвать, – девушка смотрит с лёгким укором. Стас пожимает плечами – мало ли чего он мог.

– Кострикова тоже там была?

Парень поворачивается и, хитро прищурившись, цедит, не выпуская изо рта сигарету:

– Была. И что?

– Ты с ней спишь? – Зина сама не замечает, как повышает голос.

Коротко гоготнув, Стас отвечает:

– А даже если сплю, твоё какое дело?

– А как же я? – она внезапно теряется.

– А я и с тобой могу, – парень берёт её за плечи, но получает толчок в грудь: – Не трогай меня!

Они сверлят друг друга глазами. Стас примирительно улыбается:

– Солдат ребёнка не обидит. Иди ко мне.

– Обещай, что никогда не будешь с ней встречаться, – Зина выставляет перед собой руки: – Иначе это последняя наша встреча.

Его мобильный разрывается рэпом. Парень щёлкает слайдером:

– Привет… Нет, не занят.

Стас насмешливо поглядывает на спутницу, отвечая в трубку:

– Как раз думал, чем бы мне заняться… Ага, приду, жди… Целую. Пока.

– Это она?

Он молчит, убирая телефон в куртку.

– Я с тобой, – Зина приняла решение. Пора разобраться с этой крашенной стервой.

– Никуда ты не пойдёшь, – Стас предельно серьёзен: – Я тебе потом позвоню.

– Ах так? – девушка топает сапожком: – Да ты мне на фиг не сдался! Понял?

Стас резко шагает к ней и, взяв за предплечья, прижимает к себе. Их губы впечатываются друг в друга, и Зина чувствует, как пахнущий никотином язык проникает ей в рот, шарит по зубам, по нёбу. Она отвечает – страстно, отчаянно, растягивая блаженные секунды. Когда она открывает глаза, судорожно вдыхая холодный октябрьский воздух, Стас уже отстранился. Не прощаясь, он идёт в сторону шоссе. В его руке появляется мобильный.

Чувствуя, как горит лицо, Зина смотрит ему вслед. Остывая от объятий, она думает, но пойти ли за ним. Он идёт к той Люське, это точно. И так же он будет целовать и её. Если бы только целовать. Зина закусывает губу, жмурясь от душевной боли.

– К чёрту тебя! Чтоб ты сдох! – бросает она на ветер и, развернувшись, идёт домой, вколачивая каблучки в прелые кленовые листья. Внезапно асфальт поддаётся, проседая под её весом. Девушка замирает. Что-то знакомое, но забытое, как будто из детства, проносится в мыслях. Стараясь ухватить это ускользающее видение, Зина оборачивается, и замечает чёрную фигурку Стаса на той стороне парка.

Фыркнув, она вытаскивает каблук из трещины и сворачивает на тропинку.

Горячее дыхание июльской ночи. Девочка переворачивается на бок, сминая липнущую простыню. Спасительный сон не приходит – душно. Зина лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к уличным звукам. Собачий лай, треск сверчков. В родительской комнате на удивление тихо – ни вздохов, ни возни, без которых мама и папа не могут заснуть… Облизав пересохшие губы, Зина тихо садится на кровати. На ощупь вдоль стены выходит в сени, на прохладный дощатый пол, и жадно пьёт из ведра колодезную воду. Становится лучше и – под встревоженное кудахтанье куриц – Зина спускается во двор. В хлеву тяжело дышат овцы. Густой запах навоза щекочет ноздри.

Нырнув в узкую дверь сруба, девочка останавливается у дощатого ящика. За соседней перегородкой взбрыкивает разбуженный поросёнок, и его настойчивое похрюкивание отвлекает Зину. Она гладит просунувшийся между прутьями сопливый пятачок:

– Спи, у меня ничего нет.

Нагнувшись, девочка шарит в устланном соломой ящике, пока не нащупывает мохнатую спину любимца. Вытащив его, Зина садится в углу комнаты. Глаза зверька влажно поблескивают в лунном свете, пробивающемся сквозь вырубленное в бревне окошко. Кротёнок обнюхивает её руки.

– Кушать хочешь? Я тебе завтра червей накопаю, – шутливо обращается она к нему. Тот успокаивается и мерно сопит. Зина закрывает глаза, незаметно проваливаясь в дрёму.

Тёмные коридоры сменяют друг друга. Рыхлые стены сочатся влагой, белеют переплетёнными корнями. Спёртый, землистый запах, шорох осыпающихся комьев. Она ползёт, раздвигая непослушную почву плечами. Кажется, этой кишке не будет конца. Выдохнувшись, Зина растягивается в тоннеле и прислушивается к звенящей тишине. Постепенно проступают звуки – упавшая капля, жук, копошащийся в подземном лабиринте. Кажется, можно слышать, как прорастает трава – неспешно и упорно, и это едва уловимое шуршание становится фоном. Под землёй так спокойно. Девочка ощупывает глинистые своды, мнёт пальцами липкие катышки… Ощущение тепла и уюта так не идут этому месту, но тут она чувствует себя как дома.

Зина переворачивается на живот. Руки вытягиваются вперёд, выгибаясь ладонями наружу – не тонкие загорелые ручонки, но крепкие, покрытые бурой шерстью лапы упираются в стенки лаза. Подвижный хоботок пробует воздух. Ноги, невероятным образом поджавшиеся к бочкообразному корпусу, толкают вперёд – она скользит по подпочвенной галерее глубже под землю – в логовище…

Пробуждение так же неспешно, как и погружение в сон. Приходя в себя, Зина удивлённо оглядывается, едва различая очертания стоящего у стены корыта, плетёных корзин и убранных на ночь кормушек. Она вспоминает подземный мир – такой осязаемый и реальный, что девочка проверяет, не сбиты ли колени, и отряхивает голову.

Кротёнок тычется в лицо, попискивая и елозя лапами по груди. Повинуясь внезапному порыву, Зина идёт воевать с жердью, подпирающей ворота от незваных гостей. На улице посвежело. Слышно, как шумят машины на далёкой автостраде. Сквозь лесопосадки пробивается свет фар. Пахнет цветущим табаком и стоялой водой из кадки. Зина держится едва заметной тропинки. Позади остаются грядки, яблони и покосившийся плетень. Она идёт через картофельные ряды, задевая курни. Остановившись на краю дороги, девочка опускается на пыльный клевер и отпускает кротёнка. Пальцы не хотят расставаться с тёплыми мохнатыми боками, но наконец она оставляет его и подаётся назад.

– Вот, – говорит она дрогнувшим голосом: – Ты свободен.

Зверёк роет. Он уже полностью скрылся под почвой. Проходит несколько минут. По Зининым щекам беззвучно катятся слёзы. Земля вздыбливается у её коленей – показывается хоботок и передние лапы. Кротёнок ластится к ногам, и она прижимает его к груди, расцветая в улыбке.

До утра они не смыкают глаз. На колхозном поле, среди спелой пшеницы и васильков, носится тоненькая фигурка, прыгающая и смеющаяся от счастья…

Белый квадрат окна. Кухня в утреннем полумраке. За окном – побитые дождём многоэтажки. Вдалеке чернеет лес. Зина тыкает вилкой приготовленную бабушкой овсянку. Клейкая масса дымится, остывая. Девушка вспоминает ночь, проведённую без сна и страх, из-за которого она несколько раз просыпалась – липкое, навязчивое чувство, словно в комнате есть кто-то чужой. Это ощущение не покидает её и сейчас. Стоит расслабиться и закрыть глаза, как перед мысленным взором предстаёт полузатопленный лаз со склизкими сводами. Нечто огромное вздымается в темноте, посапывая сквозь дрёму и вздрагивая, словно ждущее своего часа чудовище.

«Просто детские страхи», – пытаясь отвлечься, Зина разглядывает магниты на холодильнике. «Уже неделю я сама не своя», – девушка припоминает то странное беспокойство, мучавшее её последние несколько дней. Лёгкое дежавю, едва оформившееся предчувствие, что всё, что происходит, уже когда-то было, может, даже не с ней, а просто говорили по телевизору… Мама рассказывала, что лет семь назад Зина сильно болела. Психическое расстройство из-за смены обстановки. Пришлось обращаться к психиатрам. Странно, но девушка совсем не помнит то время. Кажется, у неё была плюшевая игрушка – размером с кошку – и она ей очень дорожила… Мама не рассказывала подробностей, только упомянула однажды, что ей снились подземелья, а на ночь она заползала под диван.

Зина улыбается своим мыслям. Так бывает, что родственники сообщают нам какие-нибудь забавные случаи из нашего детства, а мы не помним ничего подобного, и остаётся только смущённо улыбаться, принимая их слова на веру, но с чувством, что это говорят не о нас, а о ком-то другом. Ведь мы – это то, что мы о себе помним…

Самое неприятное для неё сейчас, что она не сдержала себе же данное обещание. Ещё вечером, раз за разом прокручивая в голове встречу со Стасом, она морщилась от досады – нельзя, нельзя позволять так с собой обращаться. Да кто он такой?! «Не буду ему звонить!» – стиснув кулачки, Зина легла спать, но сон не шёл. На душе была тревога. Стас хороший, уговаривала она себя. Откинув одеяло, девушка потянулась за мобильным. На улице выл ветер, задувая прямо в окна. Прислушиваясь к длинным гудкам, Зина поймала себя на мысли, что не знает, что ему сказать. Трубку никто не брал. Девушка попробовала ещё несколько раз. Не слышит? Не хочет говорить или просто выключил звук, чтобы не мешали… «Как он может так со мной поступать? Как?» Усталость взяла своё, и девушка спряталась под одеяло, оставив для дыхания небольшую щёлку. Старая-старая привычка…

Сейчас, когда она сидит на кухне, зачерпывая уже остывшую овсянку, Зина понимает, что это была слабость… Он ведь увидит, что она звонила ему, и не один раз, а это значит, что ему не придётся звонить первым и извиняться. Он просто перезвонит – как ни в чём небывало, и спросит её своим обычным «Привет, чего звонила?» Зина вздыхает. Ну почему? Почему любовь превращается в мучение? Разве люди не могут быть просто счастливы?

Телефонная трель звучит неожиданно громко. Опередив бабушку, девушка срывает радио-трубку с подставки. Дав себе пару секунд на то, чтобы успокоить дыхание, она ровным и холодным голосом спрашивает:

– Алло?

– Зина? – женский голос, утомлённый и встревоженный.

– Да?

– Зина, это Стасина мама… Стас пропал.

Почувствовав слабость в ногах, Зина опускается на пол.

– С чего вы взяли, тётя Валя? Может, он в гостях, – Зина придаёт голосу должное безразличие. «Остался у неё…» Внутри что-то обрывается.

– Ты знаешь, у кого он может быть?

– Без понятия, – вяло отвечает Зина.

– Если что-нибудь узнаешь, дашь знать, ладно? Мы очень за него волнуемся.

– Хорошо, тётя Валя. Обязательно сообщу.

Попрощавшись, Зина ставит трубку на базу. Уже в ванной, открыв воду погромче, девушка даёт волю слезам.

Глава 2

– Не бери со стола! – мать зыркает на Зину, потянувшуюся к противню с мясными пирожками. Только что вынутые из деревенской печи и намазанные сливочным маслом они отпыхают под марлей.

– Ну почему?! – капризничает девочка, заворожено уставившись на румяную сдобу.

– Заворот кишок будет. Дай им отойти. И руки сходи сполосни.

– Можно я для кротика возьму? Ну пожалуйста, – Зина тянет маму за подол. Та отмахивается: – Достала ты уже со своим кротом. Помоги вот лучше с картошкой.

Ловко орудуя ухватом, женщина один за другим достаёт из печи чугунки. Девочке доверяют лупить печёные яйца. Из сеней появляется глава семейства и, сев на приступок, стаскивает сапоги.

– Мог и на дворе разуться, – ворчит мать, раскладывая ложки.

Когда дело доходит до чая, Зина, чавкая ириской, спрашивает:

– Па, а что вы такие серьёзные?

– Небось скучно тебе здесь? – подмигивает отец, раскалывая клещами молочный сахар: – И поиграть не с кем?

– С дураками не вожусь! – задирает нос Зина.

– Соскучилась по городу небось, доча? – мама убирает со стола. Отец закуривает, пристроившись у печной вытяжки.

Подумав, Зина мотает головой:

– Не-а, мне и тут хорошо. С Кротей.

Женщина опускает руки:

– Вот привязчивая! Нет, ну ты подумай, а?! Если чего вобьёт себе в голову, не отучишь.

– Ты хоть его видела? – с сомнением спрашивает отец.

– Кого?

– Ну крота её ручного. Про которого она всё время говорит…

– Да нет никакого крота! Нет. Понимаешь? Это у неё в голове только!

– Неправда. Он есть, – насупливается Зина.

– Почему ты его нам не показываешь? – отец подсаживается к дочери.

– Потому, – бурчит девочка: – Все его обидеть норовят. Мальчишки чуть не убили. Я его защищаю. Он мой…

– Мы возвращаемся в город, – говорит отец таким тоном, что становится ясно – вопрос решённый.

– Так нечестно-нечестно-нечестно! – Зина бьёт себя по коленкам. Губы предательски дрожат, щёки надулись. Хлюпнув носом, она заявляет: – Никуда я не поеду! Останусь здесь, с кротиком.

– Зина, ты уже взрослая. Не капризничай.

– Не хочу! – топнув ножкой, девочка кидается к двери. Слёзы застят глаза. «Какие они жестокие! Неужели они не понимают!» Ноги сами несут её во двор. К тому времени уже привыкший ко всему поросёнок вяло вздрагивает, оторвав от грязного пола голову и снова роняет её с глухим стуком, потеряв к посетителю всякий интерес. Отодвинув стоящую в углу кадку, Зина нагибается к глубокому чёрному лазу и кричит в темноту.

Спустя несколько минут, показавшимися ей вечностью, из норы появляется голова заметно подросшего любимца. Уткнувшись лицом в густую шерсть, Зина постепенно успокаивается. Надо что-то придумать…

Фиолетовая чаша неба с розовой каёмкой облаков, ржавая позолота парка в лучах восходящего солнца. Утренний воздух по-осеннему прохладен и свеж. Чёрная сгорбленная фигура копается в урнах. Слышно, как старик топчет пустые банки и звенит бутылками. Чертыхаясь, мужчина останавливается у широкой норы, окаймлённой выброшенным грунтом. Жирная почва лоснится от влаги. Пожав плечами, мусорщик поворачивается к скамейкам, но внезапно вздрагивает и начинает озираться. В воскресной тишине отчётливо слышна музыка – грубое техно, искажённое примитивными динамиками. Лицо пожилого человека отражает борьбу страха и любопытства – губы поджаты, брови наползли на глаза, рыхлый нос подрагивает в нерешительности. Наконец алчность побеждает дурные предчувствия. Ориентируясь на звук, старик склоняется над норой. Кряхтя, он протискивает руку всё глубже под землю, пока пальцы не нащупывают что-то твёрдое. Вытащив находку, мужчина тотчас её отбрасывает. Окровавленная кеда с торчащей берцовой костью скатывается к тропинке.

Городская прокуратура. Просторный кабинет в полумраке. Слышно, как по подоконникам барабанит дождь. С настенного портрета серьёзно смотрит президент. Человек в кожаном кресле нетерпеливо кивает вошедшему. Тот открывает потрёпанную папку и сразу переходит к делу:

– Вот.

На стол ложится снимок – растерзанное тело на пожухлой траве. Верхняя и нижняя половины отдельно.

– Нашли утром, в парке. Один пенсионер заметил, что дорожка перекопана. Подумал, что прокладывают трубы.

Появляется ещё одна фотография – уходящий под землю лаз, куски дёрна вперемешку с грязью. Рядом для масштаба брошена куртка.

– Мужчина услышал звонок мобильного и решил проверить нору.

Завёрнутый в прозрачный пластик телефон с глухим стуком касается столешницы.

– Личность убитого установлена?

– Стас Кошевой, семнадцать лет.

– Выяснили, кто звонил?

– Родители и школьные подруги.

– Версии, догадки?

Повисает короткая пауза.

– Павел Сергеевич, парня разорвали пополам. Доктор говорит, что произошло это мгновенно и, судя по всему, неожиданно. Затем останки были спрятаны на глубину двух метров, в довольно узкий лаз.

– Чертовщина какая-то. Там действительно работали строители?

– Информация проверяется. Связались с администрацией.

– Держите меня в курсе, Андрей Михайлович. Свободны.

Хлопает дверь – подчинённый ушёл. Мужчина в кресле подносит к лицу фотографию и долго сверлит её изучающим взглядом. Настольный аппарат оживает, заливаясь соловьиной трелью. Хозяин кабинета прижимает трубку к щеке.

– Да… Не беспокойтесь. Взял под личный контроль… Лучшему сотруднику. Андрей Воронов, старший следователь… Приложим все усилия. Так точно, товарищ генерал.

Дым струится в холодном воздухе словно призрачный дракон. Доктор закидывает ногу на ногу, вынимает сигарету из ледяной руки покойника и затягивается.

– По-твоему это смешно? – старший следователь неодобрительно наблюдает за манипуляциями судмедэксперта. Тот расплывается в улыбке, и его небритое лицо смертельно уставшего человека светится детской непосредственностью. Озорные глаза делают его на десять лет моложе, снова превращая в того паренька, который только что закончил медицинский…

Доктор тушит сигарету о плечо трупа.

– А знаешь ли ты, Андрюша, один занятный анекдот про двух моих коллег, которые делали вскрытие и нашли в желудке потерпевшего не переварившуюся гречку?

– И что?

– А ложки-то у них и не было. Некультурно как-то без ложки кушать…

– Не продолжай, – собеседник брезгливо скривился.

– Зря ты так. Было бы чем потом в компании блеснуть… – патологоанатом пожал плечами. Знал ли он тогда, выбирая этот путь, что соседство с мёртвыми сотрёт в нём страх и почтение к смерти? Любая профессия накладывает свой отпечаток. Врачебная особенно.

– Лучше покажи-ка мне этого красавчика, – Воронов нетерпеливо забарабанил пальцами по краю металлического столика. Ему не раз приходилось бывать в прозекторской, но этот особенный холод и запах формалина… Они въедаются в кожу.

Доктор подвёл его к дальнему столу и откинул саван. Расчленённое тело юноши очистили от крови и земли. В свете флуоресцентных ламп оно казалось молочно-бледным. Мужчина в белом халате натянул латексные перчатки и спросил:

– Что за спешка, Андрей?

Следователь махнул папкой:

– На доклад вызывают.

– Ну-ка дай сюда, – тонкие быстрые пальцы тасуют снимки.

– Занятно, – тянет доктор. Вернув папку, он опирается руками на край стола и застывает в раздумьях.

– Встречал что-нибудь подобное раньше? – Воронов кивает на ужасные раны на теле школьника.

– Это не человеческих рук дело, – доктор прячет глаза. Видно, как он нервничает. – Парня перебило в районе живота. Я видел тело девушки, сбитой джипом. Верхняя её часть уехала на заднем сиденье вместе с пьяным в дупель водилой. Но тут парк и никаких следов шин. Какой силы должен был быть удар?

– Может, его медведь порвал, – Воронов жмёт плечами. Если уж сам Железный Доктор напуган, значит дело и вправду экстраординарное.

– Медведь в центре города?

– Сбежал из цирка… – Старший следователь уточняет: – На правах бреда.

– В точку! – почти выкрикивает судмедэксперт.

– Вот, – он достаёт из кармана прозрачный пакетик с несколькими окровавленными чёрными волосами.

– Медвежьи? – оживляется Андрей.

– Точно не человеческие. Слишком толстые и упругие. Налипли на внутренности убитого. Часть волос нашли в норе, которую выкопал этот… ну пусть будет «зверь».

Воронов качает головой:

– Медведи не роют нор. Только эти, как их, берлоги. Я думаю, это какие-то строительные работы. Тело просто спрятали в первое попавшееся укрытие…

– Готов биться на литр спирта, что там никто ничего не копал, – глаза патологоанатома вспыхивают таинственно: – Тот, кто может порвать человека пополам, запросто сможет и прорыть подземный лаз.

– Навроде крота? – Андрей ухмыляется этой нелепой идее.

– Навроде крота… – Доктор медленно кивает.

Следователь оставляет между ладонями расстояние в десять сантиметров:

– Кроты вот такого размера.

– В нашем случае это ты только его глаз показал…

– Здоровенный крот, убивающий людей и затаскивающий их под землю? – следователь больше не может сдержать смех. Он сгибается пополам в приступе дикого хохота. Но когда он успокаивается, его лицо спокойно и предельно сосредоточено.

Доктор, сложив руки крестом, стоит рядом.

– Гигантский крот-убийца, – бесцветным голос произносит Воронов. Они встречаются глазами.

– Я похож на сумасшедшего? – с надеждой спрашивает Андрей.

– Мы пришли к одним и тем же выводам, – Доктор закусывает губу и отводит взгляд.

– Только не говори Сергеичу, – добавляет он: – Впрочем, ты сам понимаешь.

Андрей кивает. Он смотрит на кафельный пол прозекторской.

– Гигантских кротов не бывает. Это бред какой-то.

Железный Доктор закрывает тело простынёй. Кажется, он хочет возразить, но передумывает. Махнув рукой, Доктор нервно закуривает.

– Вот! – Олег, молодой опер, передаёт Воронову бумаги: – Распечатка его разговоров за неделю.

Спасибо, – Следователь пробегает таблицу глазами: – А парень, похоже, был не прочь потрепаться…

– Монстр общения.

– Чего?

– Тариф, кажется, у Билайна так назывался. Давно правда.

На несколько секунд Воронов застывает. Стекленеющий взгляд упирает в окно. Кажется, будто он перестал дышать. Молодой опер проводит у него перед лицом ладонью и щёлкает пальцами. Андрей медленно оживает и поднимает взгляд.

– Свободен… – и тут же добавляет: – А ты случаем не пьян?

– Блин, приколисты задолбали, – бурчит опер и выходит из кабинета.

Оставшись один, старший следователь выводит на полях черновика одно только слово «Монстр».

По центру белого листа следователь пишет три имени – Стас Кошевой, Людмила Кострикова и Зинаида Ефремова – обводит каждое из них и соединяет линиями. В центре образовавшегося треугольника Воронов рисует сердце, пронзённое стрелой… После чего мнёт и швыряет бумажный комок в урну – через всю комнату.

Школьная перемена. Дети шумной гурьбой вытекают из кабинетов. Подловив момент, мужчина в чёрной кожанке берёт под локоток окружённую учениками классную.

– Простите. Можно вас на минуточку?

Он показывает удостоверение:

– Старший следователь Воронов. Расследую убийство Стаса Кошевого.

– Но… – учительница нервничает: – Я не веду в одиннадцатом Б.

– Марина Николаевна, если я не ошибаюсь?

– Да… – классная поправляет очки и робко улыбается. Следователь, а туда же – симпатичный.

– Меня интересует ваша ученица. Зинаида Ефремова.

– Зина? Но какое отношение…

– Они встречались.

Марина Николаевна замирает, опустив глаза. Лицо женщины становится серьёзным и печальным.

– Пройдёмте в класс, – предлагает она и, проведя гостя в учебную комнату, закрывает дверь на замок, чтобы вездесущие дети не помешали разговору: – Так что вы хотите знать?

– Расскажите о девочке. Какой у неё характер? Как она себя ведёт?

– Дайте подумать. Понимаете… Зина – очень несчастный ребёнок.

– Несчастный?

– Я пытаюсь ей помочь, но всё идёт прахом. Дети не принимают её. Она для них чужая…

– И в чём это выражается?

– Она ведёт себя иначе… Трудно сказать. Может, она просто не уверена в себе. Некомпанейская, не умеет вписаться в коллектив. Беда в том, что Зина остро нуждается в общении. Она очень одинока.

– Насколько я понимаю, в этой школе она с пятого класса?

– Да. До этого она училась в сельской школе… Переход был для неё очень тяжёлым. Тут выше уровень преподавания, но и требования к знаниям учащихся тоже повышенные. К тому же, из-за болезни ей пришлось пропустить год.

– Какой болезни?

– Вам лучше поговорить с нашим психологом. Он проводил реабилитацию девочки… Кажется, она перенесла серьёзную потерю. Я тогда ещё вела другой класс. Подробностей не знаю.

– Присаживайтесь, присаживайтесь. Хотите чаю, Андрей Михайлович?

– Я лучше кофе. А то в сон клонит.

– Понимаю. Сейчас намешаем… – психолог достаёт из серванта чашки: – Вы интересуетесь Зиной Ефремовой, не так ли? Вот анамнез, если желаете, и выписка из больничной карты.

Воронов отмахивается от протянутых листов:

– Иосиф Моисеевич, расскажите лучше, что было с девочкой?

Психолог усмехается в тронутую сединой бородку:

– В этом, знаете ли, прелесть профессионализма. Уметь рассказывать всё простыми словами… У Зины был нервный срыв. Переезд из деревни в город. Новый класс. К тому же… Семья у них небогатая. Девочка этого очень стыдится.

– Странно… – Андрей задумчиво оглядывает обстановку кабинета: – У меня создалось впечатление, что школа довольно… непрестижная. Простите, если обидел.

– Всё в порядке. Действительно, школа непривлекательна для семей с достатком. У нас в основном дети… э… – Иосиф Моисеевич делает паузу, подбирая более мягкое слово: – Людей небогатых и тех, кто сравнительно обеспечен, но не желает привлекать этим фактом внимание властей.

– Например? – следователь подаётся вперёд. Старый кожаный диван протестующе скрипит под его тяжестью.

– Знаете, как бывает? Родители у ребёнка числятся на бирже труда, – школьный психолог скрещивает руки на груди: – Вызвать их в школу в будни для беседы никак не получается. Они заняты. Ребёнку строго настрого запретили рассказывать что-либо о семье, но достаток – это как большой живот. Трудно спрятать…

– Сомнительный бизнес, – Воронов понимающе кивает.

– Именно. Таким детям нечего стыдиться. Более того, на сверстников они смотрят свысока. Но есть дети, чьи семья недотягивает ни до бедной, ни до многодетной. Они не получают ни дотаций, ни льгот. Их легко определить по тому, как они держатся. Замкнутые, забитые. Дети стыдятся своих родителей…

– Вы не могли бы вернуться к Зине, Иосиф Моисеевич?

– Ах да… – воспользовавшись очками, психолог углубляется в бумаги: – Типичный случай. Полное отчуждение. Если бы у нас был класс коррекции, то она была бы уже там. Она умная девочка, но среда ей действительно враждебна.

– В каком смысле?

– У нас не принято обращать на такое внимание… Но она единственная русская девочка в классе, – психолог улыбается такой грустной улыбкой, что Воронов на секунду представляет его мальчиком – курчавым, смуглым подростком, над которым подшучивает вся школа.

– Меня интересует один вполне конкретный вопрос, – Андрей выстреливает в собеседника проницательным немигающим взглядом.

– Способна ли Зина Ефремова на убийство? – тот буквально вынимает слова из его рта – раньше, чем Андрей успевает разлепить губы, чтобы задать его.

– Именно, – подтверждает его догадку следователь.

– Нет, – Иосиф Моисеевич мотает головой: – Определённо не способна.

– Даже из ревности?

– Особенно из ревности, – произносит психолог с особым ударением.

– Почему вы так уверены? – Воронов озадаченно хмурится

Улыбнувшись, психолог постукивает пальцем по бумагам:

– Я беседовал с Зиной несколько раз за эти годы. Она из тех людей, которые во всех своих неприятностях винят себя.

– Я не понимаю…

– Установка родителей. Кстати, очень удобная для них, – пожилой мужчина собирается с мыслями: – Зина не убивала Стаса Кошевого. Ей в голову не могло прийти, что он перед ней виноват. В лучшем случае, он виделся ей жертвой обстоятельств. Как и она сама.

Воронов недоверчиво поднимает бровь.

– Пассивная позиция, – психолог тяжело вздыхает: – Андрей Михайлович, Зина всего лишь девочка. Наверняка она много плачет от жалости к себе. Мир кажется ей очень враждебным, а окружающие – неспособными её понять. И главное – она ничего не хочет менять. Роль жертвы – это та роль, которую она выбрала для себя сама.

– Ну допустим. Вы знаете её лучше моего. По-вашему, она абсолютно безобидна?

– Именно так, – Иосиф Моисеевич с готовностью кивает.

– Спасибо за помощь.

– Ну что вы. Рад был пообщаться. Я провожу.

– Не стоит.

– Знаете что? – Иосиф Михайлович вдруг замирает у открытой двери: – Я тут вспомнил. Знаете ли, чуть не вылетело из головы за столько лет. Вряд ли вам это будет интересно…

– Нет уж, продолжайте, – Воронов нетерпеливо поворачивается. Глаза его недобро вспыхивают.

– Не думаю, что это поможет вам в расследовании… – психолог пожимает плечами. Зинино дело всё ещё у него в руках. Андрею на секунду кажется, что в этой папке находится разгадка. Недостающее звено в его умозаключениях.

– Давайте вы мне скажете, что хотели сказать, – в голосе следователя звучит ледяная твёрдость: – А я уже решу, поможет мне это или нет.

Вдохнув, пожило мужчина надевает очки:

– Вот тут… Моя собственная запись. У девочки была устойчивая фантазия на тему домашнего питомца, которого она оставила в деревне. Зина очень тосковала по нему, не могла спать, отказывалась принимать пищу. Перестала общаться с родителями.

– Ну и что в этом особенного? – Андрей смотрит на часы.

– Это нормально, – Иосиф Михайлович кивает: – Дети, предоставленные сами себе, порой от одиночества выдумывают себе друзей, таинственных существ, находящихся с ними в контакте. Но сам ребёнок обычно способен отделить выдумку от реальности и поддаётся убеждению, что его вымышленные друзья не более чем плод его воображения… У Зины ситуация оказалась гораздо сложнее. Она настолько уверовала в то, что у неё был домашний любимец там – на старом месте жительства, что переубедить её стоило огромных сил. Почти год, несколько месяцев из которого она провела в больничной палате, под присмотром врачей…

– Жалко, конечно… – Воронов притворно вздохнул: – Что это был за питомец? Какой-нибудь… крольчонок или бельчонок?

– Крот.

– …

– Что с вами, Андрей Михайлович? – психолог с тревогой смотрит на застывшего с открытым ртом полицейского. – Вам плохо? Вы побледнели. Я признаться, не ожидал…

– Нет, – хрипит Воронов внезапно осипшим голосом: – Всё хорошо. Почему крот?

– Что?

– Почему именно крот?

Иосиф Михайлович разводит руками:

– Не имею понятия… Я сам тогда удивился. Тем более, что в глазах девочки этот зверёк обладал двойным значением.

– В смысле? – оправившись от удивления (из головы никак не шёл разговор с Железным Доктором), Воронов настораживается словно ищейка, взявшая след.

– Девочки уже в раннем возрасте обладают материнским инстинктом. Если мальчик видит в щенке будущего взрослого пса – своего друга и слугу, а себя видит охотником и первопроходцем, то девочка видит в щенке своего ребёнка, а себе отводит роль заботливой мамы…

– Э…

– Девочки считают своим долгом защищать питомцев. Понимаете?

– Да.

– Зина наделяла этого крота не только функциями ребёнка, но и функциями своего защитника.

– Крота? – Воронов усмехается. – От кого же он мог её защитить?

– Вот такого крота, – Иосиф Михайлович разводит руки в стороны: – представляла она себе.

– Офигеть… – Воронов чувствует, как слабеют ноги. Ему кажется, что он сходит с ума. Дыры в земле. Разорванный мальчик. Здоровенный крот, выдуманный пятиклассницей. Последнее что он помнит, это лицо пожилого еврея, тревожно вглядывающегося ему в глаза:

– Не бережёте вы себя. Сколько дней не спали? Небось, и покушать забываете?

Темнота как одеяло накрывает усталого следователя с головой.

Глава 3

Закатное небо, очерченное чёрными зубьями лесополосы. Кровавый отблеск на травах, первые укусы ночного холода. Августовский вечер пахнет уходящим летом, и в этом всём – щемящая необратимость времени. Зина стоит на тропинке, разделяющей желтеющий клевер и сухую, скрученную от солнца ботву. Северный ветер носит комариное племя, но девочке сейчас не до них. Слёзы бегут по щекам, впитываясь в вязаный ворот кофты. В глотке застрял липкий ком, и не получается сказать ничего, кроме какого-то немого «кхы», не испытав горловых спазмов.

Умные глаза крота, подросшего за это лета до размера крупной собаки, смотрят на неё из курней картошки. Остроносая голова покоится на мощных лапах. Он понимает всё, что она ему говорит – Зина в этом уверена. И – она боится себе в этом признаться! – он знает всё, о чём она думает. Так же как она знает его сны, так же как она видит его подземные прогулки, стоит лишь закрыть глаза.

«Кто ты?» – она вглядывается в своего любимца. Что за странный зверь врос в её жизнь? Непохожий ни на что из того, что она знает. Невозможный и такой реальный, стоит только коснуться этой густой смоляной шерсти, под которыми перекатываются тугие мышцы, провести пальцами по жёлтым роговым пластинкам когтей… Зина не раз спрашивала себя, а не сходит ли она с ума? Не видится, не мерещится ли ей всё это? Ни отец, ни мать не верят, что Кротя есть… И она не может его им показать – что-то в них обоих, и в девочке, и в её питомце – противится любой демонстрации их единства. Крот, по своей врождённой застенчивости, почти ничем не проявляет своего присутствия для посторонних глаз. Глубокие ходы, аккуратные кротовины, которые ей приходится засыпать, сталкивая землю в нору… Зина понимает, что она пропала. Намертво вросла в это ласковое чудовище – мыслями, чувствами, даже ритмом сна и бодрствования. Теперь она просыпается среди ночи, разбуженная его беззвучным зовом, чтобы идти на прогулку, чтобы бежать по дальним лугам, чувствуя, видя внутренним взором, как он поспевает за ней под землёй – быстрый, словно торпеда. И вот он уже серебрится в лунном свете, выпрыгивая из-под земли, являясь в своей грозной красоте, чтобы снова упасть в землю, не снижая скорости – врыться в неё с той же лёгкостью, с какой игривый дельфин погружается в толщу воды…

Но всему хорошему приходит конец. Неотвратимый, как клин улетающих птиц, переезд приближается. И вот день отъезда – завтра. Вещи собраны, уложены в кузов ЗИЛа. Момент расставания – сейчас, и липкий ужас от того, что ничего поделать нельзя, душит её за горло. Слов не нужно – им больше не нужно слов, и всё же она протягивает руку и касается холодного кротовьего носа.

– Меня увозят… Они не позволят взять тебя с собой… – выдавливает она сквозь клокочущее горло, и падает навстречу земле. Колени впечатываются в рыхлую почву. Руки обвивают толстую мохнатую шею, его голова прижимается к её плечу. Крот часто моргает и шумно дышит, чувствуя, как из его хозяйки толчками выходит рыдание, со слезами и носовой слизью.

Девочка говорит ещё что-то – тихим шёпотом – на ухо своему питомцу, единственному другу и защитнику. Может, она обещает вернуться, не забывать, убежать из дома. Это слишком личное, почти межчеловеческое, сильнее любви и дружбы, и поэтому пусть останется тайной…

– Вот, попробуй.

– Спирт с вареньем?

– Обижаешь. Настойка на мороженой клюкве.

– Здесь морозил? – Воронов морщится от одной мысли, что крупные кровавые ягоды охлаждались вместе с мертвецами.

– Угу. Ну как, вкусно? – прозектор с надеждой смотрит на опрокинувшего стопку следователя.

– Хо! – только и выдыхает тот, стремительно краснея и покрываясь испариной.

– Игорь! – хрипит Андрей, и доктор протягивает ему помидор.

– Впечатляет… – наконец выговаривает Воронов.

– Значит, крот? – переспрашивает патологоанатом.

– Здоровенный крот, – Воронов кивает, протыкая вилкой слизкую шляпку гриба: – Маслята, надеюсь, покупные?

– Родственники одного трупа принесли… – уточняет Игорь. – Уже говорил с девочкой?

– С девочкой и с мамой поговорю завтра, – старший следователь наливает красную густую жидкость в рюмку.

– Психоз у девочки был семь лет назад… – врач задумчиво чешет подбородок: – Я проверял дела. Ни одного подобного убийства за последние несколько лет. Копать глубже смысла не вижу.

– Может, это какой-нибудь мутант?

– Мутанты обычно не превосходят своих родителей по массе в тысячу раз, – в голосе Доктора появляются лекторские нотки: – Природа вообще не создаёт ничего гигантского. Любое животное имеет ровно тот размер, который является компромиссом между силой и прожорливостью.

– В смысле?

– Заяц массой в центнер смог бы отбиться и от лисы, но популяция таких зайцев объела бы всё вокруг и вымерла с голоду. Поэтому зайцы ровно того размера, какого они есть. Любой другой размер неэффективен.

– Но я же говорю о мутанте, – напоминает Воронов: – Мутанты не обязаны подчиняться законам природы. У них нету этой… как ты говоришь?

– Популяции.

– Вот!

– Я повторяю, Андрей… Мутанты редко бывают крупнее исходный вида. Природа не стремится к гигантизму. Это удел человеческого воображения…

– Э…

– Люди просто одержимы размерами. Посмотри всякие ужастики – гигантские змеи, огромные пауки. Может, эта девочка выдумала здоровенного крота, потому что нуждалась в защите?

– Ну… Вроде того. Только труп у нас настоящий. И норы в земле тоже.

– Да… Неувязочка.

– Ты говоришь, что только люди могли придумать гигантского крота?

– Да.

– А создать его они могли? – вопрос вырывается сам собой. Воронов замирает, поражённый смутной догадкой.

Игорь отвечает долгим, почти бесконечным молчанием. Секунды растягиваются словно жвачка, пока он не произносит тихо, едва ли не шёпотом:

– Генная инженерия… Но зачем?

– Зачем? – Воронов резко отодвигает тарелку: – Ты же видел, что стало с пареньком. Впечатляет?

– Оружие? – Взгляд доктора яснеет.

Андрей кивает.

– Этого не может быть, – восклицает Игорь.

– Почему?

Сам того не замечая, доктор начинает тараторить:

– Андрей, поверь мне. В наше время нет технологии создания животных с заданными свойствами. Максимум, дело ограничивается пересадкой нескольких генов.

– Это ты из открытых источников узнал? А военная наука?

Доктор трёт глаза и морщит лоб:

– Чёрт его знает. Уверен, если военные преуспели в этом направлении, то это держится в глубочайшем секрете…

– Я так и скажу Сергеичу. Мальчика съело секретное оружие кровавой гэбни.

– Как ты сказал? – очки Игоря тревожно вспыхивают в свете люминесцентных ламп.

– Ну… – Андрей чешет затылок: – Наверняка, это старая советская разработка. Они тогда столько всего навыдумывали…

– Ты знаешь, – прозектор зажмуривается: – Я верю в вещи странные, паранормальные, которые могут показаться чепухой любому здравомыслящему человеку… Твоя идея про военных вполне подходит для материалиста… Хотя это тот же идеализм, в чём-то по-детски наивный…

Игорь смущённо улыбается и продолжает:

– В советское время людям внушалась идея о безграничной власти науки и государства. Самые смелые проекты казались осуществимыми, стоит только за это взяться советским учёным… Это всё та же иррациональная вера во всемогущество Бога, только спроецированная на людей…

– Я что-то не очень тебя понимаю…

– Хорошо… – Доктор не спеша разливает настойку по рюмкам: – Вот взять, к примеру, летающие тарелки. Их наблюдали во все времена и во всех частях земного шара. Но объясняли по-разному. Древние индийцы верили, что это колесницы богов. Средневековые мыслители видели в них божьи знамения. Во вторую мировую мы считали их секретным оружием Третьего Рейха, а немцы в свою очередь думали, что это разработка Советского Союза. Теперь популярно мнение, что в летающих тарелках к нам наведываются инопланетяне… Я понятно объясняю?

– А причём здесь это?

– Твоя версия про советских учёных не более чем дань моде. Я, к примеру, считаю, что будь это так, то не было бы никакой Зины. И уж тем более смерти Стаса Кошевого. Ну какого ляда они делают рядом с секретным оружием? Для меня вот, к примеру, совершенно естественным считать этого крота Зверем Апокалипсиса. В этом мире много того, что мы объяснить не можем. Магия вуду, телекинез, целительство, снежные люди. Всё это не поддаётся рациональному осмыслению…

– Стоп! Стоп! Стоп! – словно очнувшись от монотонной речи доктора, Воронов протестующе машет руками: – Никакой чертовщины. Если я буду верить эту… мать её…

– Эзотерику?

– Во! Если я буду верить в мракобесие, то все «глухари» можно смело записывать на счёт демонов и тайных сил. Мне нужно найти того, кто… или то, что убило этого парня, и я это сделаю.

– Иначе с тебя спустит шкуру Сергеич? – прозектор снимает очки, чтобы протереть их о край халата.

– Нет. Иначе я буду не я…

– Как знаешь… – Игорь пожимает плечами. – В любом случае будь осторожен. Лишь бы эти поиски не завели тебя туда, откуда нет возврата. Я не хотел бы увидеть тебя на этом столе…

– Тьфу, типун тебе на язык! – Воронов поднимает рюмку: – Ну, за успех предприятия?

– За успех… И чтоб все остались живы, – они чокаются, и густые красные капли падают на полированную сталь стола.

Дни тянутся вереницей мутных серых картинок. С того самого момента, как она узнала, что его больше нет… Слёзы то высыхают, то льются снова, когда она вспоминает о нём, и утрата с такой отчётливой определённостью заявляет о себе, что перед лицом этого факта она ощущает себя полностью беспомощной, разбитой и нагой на ветру, беззащитной перед всем миром, который как свинцовый купол неба навис над её домом, над квартиркой на девятом этаже, и последняя дверь, ещё не сокрушённая реальностью, находится прямо за её глазами в её мыслях.

Там всё изменилось, и сад её счастья больше никогда не будет таким же цветущим. Сейчас там лютует зима, и она сидит внутри себя самой, замерзая у костра, где сгорают воспоминания о любимом человеке. Всё, что грело её – погибло, и Зина чувствует ту же пустоту, ту же невосполнимую потерю, как много лет назад. Она словно возвращается в тело восьмилетней себя, но пугающее ничто, абсолютно непроницаемый экран не даёт ей вспомнить, что же она тогда потеряла и оплакивала так долго…

Мама, бабушка, отец всплывают перед несфокусированным взглядом немыми призраками. Они говорят, но она не слышит. Звуки голоса не складываются в слова, так и оставаясь просто шумами. Они пытаются достучаться до впавшей в спячку дочери. Школа, уроки, оценки. Тарелки с едой, упрямой безвкусной массой, которая так не хочет забираться на вилку, не хочет пережёвываться в сухом рту. Еда так и остаётся почти что не тронутой до понедельника – неделя, как его больше нет с ней… Стас. Любимый.

В это утро она просыпается с чувством голода, почти забытым, таким странным, зовущим её обратно в настоящий мир, от ледяных пустошей потерявшейся души. Ночью ей приснилось, что Стас жив. Они веселились и смеялись, а потом он сказал вдруг:

– Я шёл за тобой все эти годы. Узы, связавшие нас, разрушит только смерть.

И Стас стал превращаться в чудовище – мохнатое, приземистое нечто, и оно протянуло к ней смертоносные лапы и вскрикнуло тонко «Мама!» И Зина проснулась на смятой постели. За окном стояла ночь, и полная луна заглядывала в комнату. Успокоившись немного, она снова погрузилась в дрёму…

Сейчас она тупо сидит на краю дивана, позволяя матери одеть себя в школьный костюм. Женщина сердито сопит, грубо, словно с куклой, заправляя руки дочери в рукава.

– Я не пойду в школу… – говорит Зина шёпотом, одними губами.

– Сейчас придёт гость. Ты должна быть одетой…

– Кто он? – Зина вздрагивает, словно если и ждёт гостей, то только с того света.

Мать буркает «полицейский» так, словно это запретное слово, и Зине кажется, будто она понимает её. В этом мире есть силы, догадывается девочка, которые лучше не трогать до поры, до времени – они могут как помочь, так и погубить. Говорящий ящик, который так любит смотреть отец, называет их оборотнями в погонах, а Зине они представляются скопищем ворон на закате. Большие чёрные птицы на раскидистых вётлах – зловещая, непроглядная масса шевелится в последних лучах солнца. Такой она помнит ворон с детства, ещё по деревне…

– Он меня съест? – спрашивает Зина серьёзно.

– Кто? – женщина непонимающе хлопает глазами. Расчёска замирает у девичьего виска. Непослушные волосы, постриженные каре, загибаются кончиками вверх.

– Полицейский.

– Нет, – задумчиво отвечает Зинина мама: – Ты смотри, как исхудала. Он на тебя и не взглянет.

Зина хихикает, сверкая глазами из-под чёлки, и мать внезапно прижимает её к груди и баюкает. Та обнимает в ответ, морщась словно от боли:

– Мама, я очень тебя люблю.

– И я тебя, дурочка… – отстранившись, женщина нажимает дочери на кончик носа, как на кнопку. Они смеются – свободно и облегчённо.

В дверь звонят. Звук гулко разносится по комнатам. За стеной выключается телек.

– Приготовься, – мать распрямляется и, направившись к двери, оборачивается: – И запомни, когда я покажу вот так, ты молчишь. Поняла? Будто воды в рот набрала.

Зина кивает. Гость напоминает о себе повторной трелью.

Воронов усаживается на предложенную ему табуретку. Сделав воротник посвободнее, он смотрит на окно, заставленное какими-то цветами – настоящие заросли. Вкупе с занавесками растительность создаёт в комнате искусственные сумерки, и это плохо. Мелкую мимику лучше рассматривать при ярком электрическом свете. Хорошо, если бы была лампа, направленная девочке в лицо. А так он видит лишь её глаза – молочные белки, чёрный зрачок, впрочем, при таком освещении трудно определить цвет радужки… Девушка утопает в мягком кресле. Нога на ногу, руки сцеплены в замок – поверх крупных коленей.

Андрей помнит откуда-то, что в этом возрасте суставы усиленно развиваются, поэтому все подростки такие вот угловатые и неуклюжие с виду. Он без смущения разглядывает вздутия на школьном пиджаке, где должна находиться её ещё не до конца развившаяся грудь. «Симпатичная, но уж больно щуплая», – чуть ли не с сожалением замечает про себя старший следователь. Его взгляд отмечает, как побелели тонкие пальцы с коротко стриженными ногтями, как напряглись плечи Зины Ефремовой.

Он позволяет себе секунду другую полюбоваться её рыжей шевелюрой, обрамляющей белое острое личико. «Лиса», – проносится в голове мужчины.

Переведя взгляд на мать девочки, он удивляется, как же они непохожи. Крупное, развитое тело этой тридцатипятилетней женщины дышит природной жизнеутверждающей силой, а простое лицо с тяжёлым подбородком наводит на мысль о энергичных сельских доярках. В Виктории Ефремовой он чувствует породу – русскую провинциальную женщину со всеми их заморочками на горящие избы и коней на скаку, но по-настоящему чувственную и в то же время сдержанную на людях. Оставшись довольным своими наблюдениями, он переходит к делу:

– Зина, расскажи мне о твоей последней встрече со Стасом Кошевым.

Глаза девушки затуманиваются по мере того, как смысл сказанного доходит до неё. Зина коротко всхлипывает и заходится в приступе сухих рыданий. Виктория Карловна, до этого стоявшая у спинки кресла, кидается к дочери с бумажным носовым платком.

«Наловчилась за неделю», – догадывается Воронов. Ему приходится ждать, пока девушка высморкается и прочистит горло от мокроты. Наконец её покрасневшие глаза поднимаются на него, и она начинает говорить, с запинками, но довольно связанно. Ничего подозрительного в услышанном Воронов не находит, всё очень похоже на правду…

Андрей вызывает в памяти растерзанное тело парня. Волна отвращения передёргивает его снова. Он повидал на своём веку многое, но столь откровенное надругательство над человеческим телом – никогда. Смотрит на заплаканную Зину и предательский холодок касается его затылка, проводит невесомыми пальцами между лопаток, поднимая волоски. Воронов ловит себя на том, что почти боится эту пятнадцатилетнюю школьницу. Она последняя, кто видел покойного. Несмотря на глуповатость формулировки, старший следователь чувствует, что в этом – ключ к загадке. Что-то было не так, как рассказывает девушка… Умышленно или неумышленно, но она говорит неправду. Они поссорились? Она этого не отрицает. Он ушёл в одну сторону, она в другую. Перед тем, как уйти из парка, девушка бросила взгляд за спину…

Воронов точно представляет место действия – парк как на ладони перед его мысленным взором. Обернувшись, девочка видит на той стороне парка Кошевого. Десяток шагов отделяют его от злополучной скамейки. Зина Ефремова отворачивается. Стас Кошевой делает несколько шагов. Он ровно в том месте, где его потом найдут. Может, он присел на скамейку? Покурить, к примеру. Или убийство произошло сразу же после их расставания? Был ли кто-то ещё в парке на тот момент? И не был ли это убийца?

– Почему ты обернулись? – прямо спрашивает старший следователь. Эта подробность не даёт ему покоя.

На секунду Зина теряется:

– Я… Я не знаю.

Доктор вчера порядком промыл ему мозги, чувствует Воронов. Тут скоро в барабашек верить начнёшь. Девочка, оборачиваясь, посылает возлюбленному чёрный луч смерти. Бах! – того рвёт пополам и закапывает. Ментальная энергия оскорблённой девушки, воплощённая в виде детской фантазии, приходит для справедливого возмездия… Воронов морщится. Нет. Это не его. Док может быть семи пядей во лбу, но он сбрендил на потустороннем. Старший следователь Андрей Воронов не верит ни в бога, ни в чёрта, ни в зелёных человечков…

– Я… – продолжает Зина: – Я хотела его увидеть. Я надеялась, он пойдёт за мной. Он ведь любил меня…

Воронов слушает и не может верить услышанному. Эти распахнутые глаза. Зелёные, вдруг отчётливо понимает он. Это простое наивное личико. Она верит, что этот парень, горе всех учителей, посредственный спортсмен с амбициями чемпиона, бабник и задира… любил её. Воронов качает головой, не в силах скрыть досады. Школьный психолог был прав. Чистота и наивность.

Андрей невольно симпатизирует Зине, в ней есть что-то обезоруживающее даже для этого циничного, опытного человека. Но он профессионал, и часть его ума – взведённая пружина, готовая привести в движение последний и самый важный механизм.

– Расскажи мне о кроте, Зина, – тихо, но настойчиво просит Воронов.

В комнате повисает тишина…

Глава 4

Старший следователь Воронов впечатывает ботинки в прелую листву двора. Дом Зины Ефремовой остаётся за спиной. Андрей нервно закуривает, делая частые и глубокие затяжки и словно не спеша выпускать дым из лёгких. Его словно гнетёт что-то. Он примечает ярко-оранжевую скамейку в углу двора, рядом с раскуроченной песочницей и деревянной избушкой, и направляется к ней. Детская площадка, Воронов грустно улыбается. Он помнит из детства такую же избушку во дворе своего дома. Там всё время пахло мочой и испражнениями… Словно решив удостовериться, что дети всё такие же, как и тридцать лет назад, Воронов заглядывает в полумрак домика. На земляном полу белеют использованные шприцы с гнутыми иглами. Рядом рассыпаны красные колпачки.

Воронов зажмуривается от гнева. Ему хочется ткнуть в эту кучу местного участкового – прямо рожей в иглы. Но он быстро остывает. В полиции не место для робингудства. Здесь каждый делает своё дело. К тому же, он уже не так молод, чтобы верить, будто сможет изменить этот мир к лучшему… Старший следователь, крякнув, наваливается на избушку плечом. Домик поддаётся с трудом, но вот он накреняется и падает на бок, открывая на всеобщее обозрение то, что творилось в тайне – шприцы, презервативы, бычки, водочные бутылки… Довольный собой, Воронов отряхивает перчатки и куртку и, положив под себя папку, садится на мокрую скамью. Горячее дыхание паром поднимается изо рта…

Рука нащупывает в кармане старенький китайский смартфон. Вызвав на экран карту, он долго смотрит на отмеченный точкой лесной массив, за много сотен километров отсюда. Таинственное место, где всё началось. Ещё одна подсказка к той страшной тайне, которую он взялся разгадать. Воронов заносит палец над кнопкой «Стереть координаты», но понимает, что уже поздно – он запомнил это место, название посёлка, область… И он не может остановиться, бросить всё, отступить… Потому что есть люди, которым нужны результаты. Те, кто стоят за его непосредственным начальником. Воронов слишком хорошо знает Сергеича. Тот вынет из него душу, ради того, чтобы было чем лизнуть те жопы, которые поставили его на начальничью должность.

Ноздри Андрея вздуваются, брови сходятся к переносице. Есть вещи, которые он не хочет делать. Словно само провидение подсказывает, что, если он продвинется дальше, его ждёт смертельная ловушка. Старший следователь смотрит на прелую листву, и его воображение рисует ему, как земля под ногами разверзается, рождая стремительное чудовище, пришедшее по его душу…

Отогнав наваждение, Воронов заходит в список контактов. Палец замирает над фотографией толстоморденького улыбчивого мужчины в охотничьей куртке. Лицо на фотографии раскраснелось от выпитого. Нечёткий снимок, похоже, сделан в непринуждённой обстановке, со встроенной в телефон камеры.

Поднеся смартфон к виску, Воронов прислушивается к гудкам. Он мысленно молится, чтобы ему никто не ответил.

– Расскажи мне о кроте, – спрашивает мужчина напротив. Зина замирает, забыв, как дышать. Она смотрит на полицейского с такой мольбой, будто он наступил ей на грудь. Но пытливый взгляд следователя неумолим. Словно страшась себя выдать – хотя, видит бог, за ней нет вины, Зина поворачивается к матери. Та правильно понимает этот безмолвный крик о помощи, и обрушивается на Воронова с гневным:

– Какое это имеет отношение к делу?

Воронов нехотя убирает глаза от девочки, и та разом обмякает в кресле. Именно поэтому, мелькает в голове мужчины, у себя на допросах он и сажает человека на табурет – не расслабишься. Получив временную передышку, Зина с тревогой наблюдает как этот налитый свинцом взгляд пронзает её маму – та коротко вздрагивает, но сморгнув наваждение, награждает гостя таким концентрированным лучом решимости, что Воронов с азартом замечает, что столкнулся с достойным противником.

Подчёркнуто тихо и спокойно он произносит:

– Что относится к расследуемому мною делу, решаю я и никто больше.

– Я не понимаю… – начинает Виктория, но следователь жестом обрывает её на полуслове. Весь его вид выражает властную непоколебимость.

– Виктория Карловна, если ваша дочь не ответит на мои вопросы здесь и сейчас… – Воронов делает эффектную паузу и, примирительно улыбнувшись, продолжает: – Она ответит на них у меня в кабинете.

– И вас там не будет, – ставит окончательную точку Андрей.

Виктория опускает глаза, чтобы скрыть посетившую её нерешительность. Решение даётся ей непросто. Она поднимает глаза, собирая всё своё хладнокровие:

– Хорошо. Но я предупреждаю вас, что, если моей дочери от ваших расспросов станет плохо, я вышвырну вас за дверь.

Словно в подтверждение её словам на пороге комнаты появляется отец девушки и, прислонившись к косяку, довершает противостояние.

Зина не верит своим глазам. Они защищают её. Родители встают на защиту дочери. В эту секунду она готова заплакать от счастья и гордости, что у неё такие мама и папа.

Чувствуя себя в фокусе этого семейного треугольника, Воронов начинает беспокоиться. Нет, ему ещё не страшно. Он взрослый тёртый мужик, ломавший и не таких, вот только по одному, и это были преступники. И чаще всего это был его собственный кабинет. Тут он в гостях, пытается терроризировать ребёнка, даже не подозреваемую… Так, свидетеля. И та моральная граница, которая отделяет его от неоправданной жестокости очень близко. Он собирается разбередить старые раны. Вернуть к жизни трагедию этой семьи. Имеет ли он право играть психологическим здоровьем девочки? Он же не психолог…

Хмурясь, Воронов вздыхает:

– Согласен. Вы позволите мне продолжить?

Мать Зины едва заметно кивает.

Повернувшись к девушке, следователь повторяет вопрос. Зина, уже пришедшая в себя и приободрённая неожиданной поддержкой семьи, хрипло отвечает:

– Никакого крота не было.

– Это моя детская фантазия… От одиночества, – добавляет она, смутившись. Это то, что ей сказали родители и психолог в школе. В конце концов, взрослые желают ей добра. Если они так считают, значит так оно и есть.

– Зина такая выдумщица. Иной раз такое выдумает… – начинает было женщина, но Воронов энергично отмахивается.

– А ты сама как думаешь? Всё-таки был крот? – задушевно спрашивает Воронов, подавшись вперёд. Его лицо преображается, становится добрее и внимательнее…

Девушка закрывает глаза, пытаясь проникнуть в прошлое. Она попыталась вызвать в голове образа крота. Маленького бурого зверька, убирающегося на ладони. Хотя тогда её ладоши, наверное, были раза в два меньше, чем сейчас… Память молчала. Единственное воспоминание пришло из самых глубин. Как она, лет четырёх от роду смотрит на отца, втыкающего в тропинку лопату. Он вытаскивает лопату, и на её испачканной землёй поверхности алеют капли крови. «Кротов развелось», – подмигивает отец. Девочка подходит ближе и видит, что до того места, где в землю вошла лопата, ведёт полоска вспученной земли, потрескавшейся на изломе…

– Нет, – Зина открывает глаза и слабо улыбается: – Никакого крота я не помню.

Следователь вздыхает, и в этом вздохе чудится облегчение. Выпрямившись на табурете, он обращается к Зининой матери:

– Вы видели крота, о котором вам тогда рассказывала ваша дочь?

– С чего вы взяли, что Зиночка нам что-то рассказывала? – делано возмущается та.

Воронов напоминает:

– Школьный психолог беседовал с вами семь лет назад.

– А… – Виктория пожимает плечами и смотрит на мужа: – Зина часто нам тогда говорила о кроте, но мы ни разу его так и не увидели.

– Потому что не хотели? – дотошно уточняет Андрей.

– Потому что его не было, – глупо хихикнув, отвечает женщина.

Воронов прочищает горло:

– Не вижу повода для веселья.

– Но это же очевидно… – пытается оправдаться Зинина мама. Она вовсе и не думает шутить со следователем.

– Только не для меня, – бурчит Андрей примирительно и поворачивается к стоящему в дверях мужчине: – Вы видели этого крота?

Тот делает гримасу, которую можно истолковать как нежелание говорить вообще. «Молчун», – отмечает про себя следователь.

– Самого крота – нет… – едва начав говорить, отец девушки замолкает, но видя, что следователь продолжает усиленно его слушать, скупо добавляет: – Но его следы – да. Крупные кротовина на задах.

– Чьих задах?

– На наших, – до мужчины доходит, что полицейский, судя по всему, потомственный горожанин: – Зады – это такой кусок земли за огородом и усадом – под клевер, картошку, пшеницу… Кому что нравится, тот то и сажает.

– А… И что там про кротовины?

– Ну… – отец чешет живот под посеревшей от времени майкой: – Не сказать, чтобы кротовьи, а крупнее. Может хорьки там жили или карбыши.

– Карбыши? – реагирует на незнакомое слово гость.

– Ну хомяки дикие. Трёхшёрстные такие. Я их тогда столько капканами переловил… Даже лопатой нескольких прибил. Злые – страсть!

Воронов смущённо трёт переносицу. Хорьки какие-то. Карбыши. Бред… Но вот про норы. Про норы – это серьёзно…

– Они не видели, потому что я этого не хотела, – говорит вдруг Зина, сама не понимая почему. Словно кто-то внутри неё произносит эти слова. Закрыв рот ладошкой, она сконфужено замолкает.

– Ну-ка, ну-ка, – Воронов втягивает носом воздух, как вставшая на след ищейка.

– Я больше ничего не помню, – поспешно добавляет Зина, нутром чувствующая, что от неё не отстанут.

К своему удивлению, она обнаруживает, что полицейский переключился на её родителей:

– Где ваша дочь взяла крота?

Зинина мама хлопает в ладоши и возводит глаза горе. По её лицу видно, что глупее вопроса её отродясь не задавали.

– Я имею в виду, не говорила ли она, откуда у неё взялся этот самый выдуманный крот?

– Из леса, – роняет отец, и Зину навещает смутное воспоминание, что однажды в лесу произошло что-то очень важное и необычное, изменившее её жизнь. Затаив дыхание, она ждёт продолжения, но отец остаётся немногословен.

– Лес неподалёку от нашей деревни, – он жмёт плечами. За последние годы он сильно изменился. Стал угрюмее и более скрытным. Сам он связывал это с тем, что возвращение к крестьянским корням не задалось. Фермерство, несмотря на все посулы государства, конкретно в его случае не «выстрелило». Но те три года, что он был сам себе голова и кормился землёй, запомнились, пожалуй, как самые счастливые в его жизни…

Воронов лезет в карман пиджака. На свет появляется крупный смартфон в потёртом чехле, практически «лопата».

Андрей спрашивает, в какой области их бывшая деревня и как называется. Получив ответ, минуты три он проводит, возясь с телефоном, и наконец протягивает аппарат Зининому папе. Белый свет освещает тому лицо. Мужчина кивает и тычет заскорузлым пальцем в экран:

– Вот этот лес.

Старший следователь убирает телефон.

– Думаю, на сегодня у меня всё, – он ободряюще улыбается присутствующим и встаёт с табурета: – Если мне потребуется дополнительная информация, я позвоню вам или вызову к себе… для личной беседы.

– Зачем нужны эти вызовы? В чём подозревают нашу дочь? – Виктория Ефремова стискивает руки в кулаки. Воронов понимает, что всё-таки недооценивал её.

– Ни в чём, – он выставляет перед собой ладони: – Она всего лишь важный свидетель.

– Если бедного Стаса убили какие-то отморозки, – в голосе женщины слышатся истерические нотки: – То я не понимаю, причём тут наша дочь?

Андрей хмурится:

– Вы в курсе, как погиб Стас Кошевой?

– Его убили… – возмущенно, но всё же с некоторой растерянностью повторяет женщина, и Воронов понимает, что родственники погибшего не распространялись ещё о том, что увидели в морге. Андрей вдруг понимает, что может сыграть этой картой, по-крупному, один шанс из ста, но может сработать.

Скосив глаза на Зину, он отчётливо произносит:

– Тело юноши нашли разорванным пополам, рядом с разрытой норой.

Трудно сказать, на какую реакцию рассчитывал Воронов, но только не на такую. Зина так и остаётся сидеть, как сидела. Взгляд стекленеет. Девушка не произносит ни слова. Первой приходит в себя Зинина мама. Она кидается к дочери и трясёт её за плечи, причитая что-то.

Отец Зины подходит к Воронову вплотную:

– Вам лучше уйти.

На секунду к ним оборачивается Виктория. На её покрасневшем лице выступает испарина. Бросив злобный взгляд на гостя, она продолжает убаюкивать дочь. Та отвечает слабым голосом, но следователь не может разобрать. Понимая, что сюрприз не удался и ничего нового он не узнает, Андрей направляется к двери.

В дверях он поворачивается к провожающему его мужчине:

– Ну, всего хорошо.

– Подождите, – крепкая рука ловит Воронова за рукав. Ожидая услышать неприятные слова, тот напрягается. Но в глазах Зининого отца нет угрозы, только грусть.

– Я не говорил этого жене… – мужчина приближает лицо, так что его аккуратно подстриженная борода касается плеча собеседника: – Перед отъездом я вспахал усад. Думал если в городе не заладится, вернусь снова…

Мужчина замолкает на секунду, опустив глаза, но всё же доканчивает:

– Под землёй… Там везде были ходы. Широкие. Ребёнок пролез бы точно… Я испугался.

– Спасибо, – благодарит Андрей растерянно.

С печальной миной мужчина закрывает за ним дверь.

– Привет, Дрюха, – задорный и несколько озадаченный голос старого знакомого раздаётся в динамике. Прикрыв трубку ладонью, чтобы уличные шумы не мешали разговору, Воронов отвечает:

– Привет, Колян.

– Никак в баньку пригласить надумал? – собеседник напоминает обещание, данное Вороновым спьяну – на вечере однокашников. Два месяца прошло. Помнит, зараза.

– Коль, есть серьёзное дело. Нужно встретиться, – говорит Воронов как можно серьёзнее. В его голосе проскальзывает тревога, которая не укрывается от его проницательного друга детства.

– В беду попал?

– Нет, – отвечает следователь и тут же ловит себя на том, что отчасти соврал – он действительно в затруднении: – Не совсем…

– Может обрисуешь вопрос? – с лёгким укором просит Николай.

– Не могу. Не по телефону… – честно признаётся Воронов. Да и как такое расскажешь? Тут надо видеть, к тому же какое-то врождённое, почти звериное чутьё подсказывает Андрею, что Коляна надо брать тёпленьким. Рискованная игра… Свежая неудача с Зиной заставляет сомневаться, что в этом деле вообще можно чего-то добиться наскоком. Слишком всё запутано…

– Ты же знаешь, Андрей Михалыч, – тон на той стороне провода становится сухим и казённым: – Я занятой человек. Мне надо Родину защищать, а не в загадки играть.

– Я, между прочим, тоже Родину защищаю, – Андрей повышает голос: – И, если я сейчас тебе скажу, ты прямо там на рабочем месте от страха обосрёшься. И те, кто тебя прослушивают – тоже. Но уже от радости.

Блеф – штука тонкая. Главное не переборщить. И Воронов знает, где граница. Если он всерьёз напугает Коляна, тот из друга запросто превратится во врага… Контрразведчики – параноики по части того, что у кого-то на них есть компромат. Единственная причина, по которой Колян продолжает общаться с Андреем, это полное отсутствие контактов друг с другом по работе. Просто хорошие мужики ездят вместе на охоту-рыбалку и парятся в баньке… Не без приятного. Дорогой алкоголь с Коляна, девушки лёгкого поведения, отряженные на «милицейский субботник» – это уже с него.

Собеседник молчит, шумно сопя в трубку:

– Ты пошутил, да?

Воронов честно признаётся:

– Пошутил. У меня на тебя нет ничего. Но есть кое-что другое. Может тебя заинтересовать. Мне совет нужен.

– Ладно… – Колян облегчённо вздыхает: – Уговорил… Крепкий ты клещ, Дрюха. Не завидую тем, кто тебе попадётся.

– Из этих лап ещё никто не вырывался, – старший следователь цитирует анекдот про лося, застрявшего в трясине, и они оба довольно смеются.

– Давай послезавтра? У меня как раз прогал образовался на обеде…

– Лады. Где? – Воронов нажимает кнопку диктофона на экране – на случай, если тот продиктует адрес.

– Знаешь кафе напротив моей работы? Стеклянная такая хрень, трёхэтажная…

– Помню. Хорошо, Колян. Буду… И спасибо.

– Да ладно… Там видно будет.

Уже собираясь прощаться, Воронов отнимает телефон от уха, поражённый непонятным грохотом, потрясшим сонную округу. Судя по всему, источник звука находится по ту сторону дома.

– Что там у тебя? Взрывают? – интересуется Колян.

– Рухнуло что-то… Фиг знает. До послезавтра, кореш.

– Бывай, друган.

Убрав телефон, Воронов идёт к автобусной остановке. На углу дома он с интересом оглядывает улицу в поисках источника давешнего шума. Толстенный бетонный столб лежит, загородив дорогу, повсюду осколки пластикового плафона. Какие-то старушки уже возбуждённо расхаживают вокруг.

– Чего только в жизни не бывает… – дивится повеселевший после общения с другом полицейский и идёт дальше по своим делам. Спустя минут десять его мысли снова вернутся к упавшему фонарю. И неожиданная догадка поразит его громом среди ясного неба.

Глава 5

Свесив руки с балкона, Зина жадно вдыхает свежий воздух. Мать, наконец перестав около неё суетиться, уходит в комнату и кричит на отца. Окно кухни недалеко, и девушка слышит повышенные тона. Её мутит. Слабость накатывается волнами. Хочется расслабить тело, упасть, где стояла, и просто не быть. Видит бог, я не готова, думает Зина, не готова вынести всё это и не сойти с ума. Неделя понадобилась, чтобы выйти из шока, только-только рана на сердце перестала кровоточить, и этот ужасный человек одной фразой швырнул её назад – в тот день, когда она узнала, что нашли Стаса…

Бессильно скуля и рыдая, она лежала тогда на коврике в прихожей, рядом с брошенной трубкой, пока не пришли родители. Есть вещи, с которыми не справляется психика. Горе, которое не вместить в сердце. Потребовалось несколько бессонных ночей и промокшая насквозь подушка, которую едва у неё отняли…

И сегодня этот мужчина… жестокий, неприятный человек говорит ей такое. Страшная смерть… Разорван пополам. Она вызывает в памяти его, такого красивого и сильного. Весёлого и жизнерадостного. Казалось, впереди только радость. А потом… Зина не в силах сдержать слёз. Уткнувшись носом в руки, она облокачивается на перила балкона. Успокоившись немного, девушка вспоминает, что следователь сказал ещё что-то. Про разрытую нору… Или яму? Зина никак не может вспомнить фамилию полицейского. Воронов? А может Волков? Обе рождают зловещие ассоциации… Почему этот Воронов сказал про нору? Зачем так долго расспрашивал о её детской выдумке? Зина чувствует за этим какую-то ускользающую от её понимания связь.

Закрыв глаза, она прислушивается к себе, снова надеясь, что странное чувство последних двух недель покинуло её. Где-то на самом краю сознания, в районе затылка девушка ощущает лёгкое покалывание, словно кто-то или что-то старается проникнуть внутрь. Неясные образы, обрывки звуков… Её бедная голова теперь как испорченное радио, которое ловит и никак не может поймать волну. Сдавив виски руками, Зина тихо шепчет: «Не надо, я не хочу. Отпусти меня, пожалуйста. Оставь меня в покое…» Но она уже знает, что бесполезно просить. Настойчиво, без отдыха и сна, к ней обращаются – без слов, без видимого смысла, и с содроганием девушка понимает, что то, что зовёт её, неразумно. Это не человек. Какое-то животное или устройство, не принимающее отказа.

«Кто ты?» – Зина мысленно обращает к своему затылку. В ответ перед глазами проносятся размытыми пятнами эмоции – тоска, одиночество, очень долгое ожидание, запретное место, бесконечный путь, радостное предвкушение забавы. «Играть!» – упорно просит нечто. Но Зина не хочет играть. Ей страшно. Она крепче вцепляется в край балкона. Что-то огромное шевелится в её голове. Оно хочет встречи, оно хочет затащить её под землю… «Поиграй со мной», – это не слова, это мысль, чужая мысль там, куда никому нет доступа. Сжав голову, Зина вскрикивает: «Уйди! Прочь!» Против воли она открывает глаза. «Играть», – обещает незваный гость: «Смотри!»

Её глаза отыскивают во дворе фонарь. Сотни раз уже виденный и примелькавшийся до безразличия, он заполняет весь её взор. Не в силах оторваться, Зина видит, как бетонный столб мелко вздрагивает и начинает своё падение. В полной тишине он набирает скорость, и наконец с ужасным грохотом обрушивается на проезжую часть, раскалываясь на куски. Разом звуки оживают – сигнализации всех окрестных машин заходятся воплями. На кухне затихает ссора.

– О господи… – Зине кажется, что все кругом знают, что это её вина. Что это она уронила фонарь. Девушка быстро садится на пол лоджии, испуганно озираясь.

«Ещё?» – довольная мысль-эмоция, если только она правильно понимает её смысл, всплывает в сознании. «Нет! Уходи!» – чуть ли не вскрикивает она, суча по полу ногами и словно отталкивая кого-то… Обида, сопение большого и сильного существа, горечь от того, что старания были напрасны – она чувствует, как что-то действительно оставляет её в покое. На время…

Переведя дух, Зина говорит сама себе шёпотом:

– Я схожу с ума. Как тогда, в детстве… Господи!

Но Зина знает – молитвы не помогут. То, что начинается, не остановить… И что бы это ни было, они скоро встретятся – лицом к лицу. И, возможно, тогда она умрёт.

Первый снег кружится за стеклом, сбегая по матовой глади. На улице заметно похолодало, скованная ночным холодом грязь больше не чавкает под ногами. Воронов пьёт чёрный кофе, откинувшись на спинку красного кожаного дивана и держа чашку на весу. Он думает, что это место подходит для встречи идеально. Снаружи зеркальная, изнутри прозрачная стеклянная стена пропускает ровно столько света, чтобы собеседники видели друг друга. Столики, разделённые высокими спинками, кнопка вызова официанта – всё способствует приватности.

Старший следователь пришёл за час до назначенного времени, и после её окончания намеревался задержаться подольше. Если за Коляном присматривали, то лучше будет если наблюдающие за выходом не найдут связи между своим «клиентом» и высоким мужчиной в потёртой кожаной куртке. Андрею повезло со внешностью. Среднего телосложения, с лицом простого работяги он принадлежал к типажу, который разведчики называют «человек-невидимка» – это не раз выручало его в прежние годы.

Андрей смотрит на наручные часы – стрелки показывают полдень. Склонившись в проход, Воронов замечает низенького толстяка, уверенно вышагивающего между кабинок. Заметив друга, тот ускоряется, выставив перед животом кожаный портфель. Плюхнувшись на сидение, Колян протягивает неожиданно худую для его телосложения ладонь с тонкими пальцами:

– Ну здорово, волчара.

– Здравствуйте-здравствуйте, Николай Григорьевич, – ехидно цедит Воронов, туша сигарету: – Ровно в срок.

– Тучность – вежливость королей, – отвечает тот и тут же заливается над своей нехитрой шуткой. Внезапно отсмеявшись, бывший одноклассник смотрит на Андрея серьёзным испытующим взглядом:

– Ты не похож на человека в беде.

– Человек в беде – это из амплуа вокзального попрошайки, – тон Воронова так же становится серьёзным: – Я в затруднении. Мне нужен твой совет… И, возможно, помощь.

– Ближе к делу, старый друг, – Николай Григорьевич кивает. – А рюмочку мы и после пропустим…

Словно давно этого ждал, Воронов профессиональным плавным движением развязывает тесёмки на папке и достаёт первую фотографию.

Колян прищуривается, изучая снимок. Облизав губы, он наконец интересуется:

– Чем это его? Граната?

– Нет, – выпятив губы, Воронов вертит головой: – Ты не поверишь.

– Ну… – собеседник напряжённо чешет висок: – А ты попробуй.

– Судя по всему, – Воронов тщательно подбирает слова: – Парня порвал очень крупный зверь, роющий протяжённые подземные туннели. Если бы такие звери существовали в природе, то я называл бы их гигантские кроты-убийцы…

Воцаряется ожидающее молчание. Лицо Коляна остаётся каменным, и Воронов со страхом понимает, что сейчас его друг рассмеётся своим весёлым и беззаботным смехом, хлопнет друга по плечу и скажет:

– Это не крот, Дрюха… Это белка! Гигантская белка, которую ты нажил на пару с циррозом!

Колян опускает взгляд на фото, напряжённо разглядывая верхний-левый угол, где отчётливо видна разрытая земля.

– Сколько человек знает об этом? – спрашивает Николай Григорьевич тихим, сиплым голосом.

– Труп видело очень много народу… – признаётся Воронов: – Но ближе всех подошёл к разгадке только я… и судмедэксперт, с которым я делился новостями.

– Двое, – Колян качает головой: – Неплохо…

– Сколько стоит твоё молчание? – взгляд Коляна, словно холодное лезвие, прижатое к горлу.

Воронов выдавливает из себя:

– Колян, не в этом дело… Я хоть сейчас обо всём забуду.

– Значит, тебе не нужно денег? – Колян кажется озадаченным, осознавая, что неправильно расценил мотивы Воронова.

– На жизнь хватает, – не особо покривив душой, признаётся старший следователь: – Колян, у меня есть начальник, а у начальника покровители, и все они хотят, чтобы я докопался до сути. Просекаешь?

– Чёрт, – Колян уходит в себя, продолжая размышлять в слух: – Так опростоволоситься. Так лохануться! Идиоты…

Палец собеседника утыкается в верхнюю половинку Стаса:

– Что за человек? За что его убрали? Ты выяснил?

– Простой парень, – Воронов пожимает плечами: – Школьник, правда раздолбай и гуляка.

– Может ты что пропустил? – Колян подозрительно зыркает исподлобья: – Копал глубже? Криминальные связи? Влиятельные родственники?

– Чист по всем статьям, – Воронов жмёт плечами.

Колян рычит, стиснув руки в кулаки. Непонятно, на кого направлен его гнев:

– Может, чего пропустил? Ну не могли же его просто так убить! Ни за что.

– Как раз есть за что.

– Что? – вскрикивает однокашник. В его глазах испуг.

– Он изменял своей подружке-малолетке, – Воронов кладёт на стол фотографию Зины Ефремовой.

Нижняя губа Коляна нервно подрагивает, когда он разглядывает фото:

– Что за чушь ты несёшь? Какая ещё к чёрту малолетка?

– Хозяйка крота, – делится своим предположением следователь.

Николай Григорьевич вскакивает, как ужаленный, хватая сотрапезника за грудки и брызжа в лицо слюной:

– Какую чушь ты порешь?

Понимая, что они могут привлечь внимание, толстяк одумывается и швыряет друга назад на сидение. Указательный палец, снабжённый золотой печаткой, угрожающе выстреливает в лицо Андрея. Тяжело дыша, Колян выпаливает:

– Если ты надеешься меня поиметь, то ты уже труп. Ты хочешь купить меня на эту чушь? Ты думаешь, я кто?!

В руке Воронова словно ниоткуда – как карта у фокусника! – появляется табельный «макаров»:

– А ну сел и заткнулся. Schnell!

Под дулом пистолета Колян ошарашено опускается на диван.

– Не угрожай мне, Колян, – Воронов выговаривает это чётко и раздельно: – Я тебе зла не желаю. И ни разу тебе не соврал. Ты врубаешься, кореш?

Убрав оружие под одежду, Воронов облокачивается на стол и подпирает голову. Тяжёлый вздох вырывается сам собой. Угрожать другу оружием – это беспредел, по любым понятиям, но друг-то тоже хорош. «Ты уже труп!» – говорит… «А вот болт тебе на рыло!» – напрашивается ответ. Хотя нехорошо вышло… Полная шняга.

– Это бред какой-то… – Колян нервно ёрзает.

– Почему бред?

– А ты как будто не знаешь! – язвительно отвечает толстяк. Пот пропитал его короткую стрижку. Рука шарит у горла, ослабляя галстук.

– Не знаю, – Воронов примирительно смотрит на школьного друга: – Поверь мне, я ничего не знаю про этого крота. Я обратился к тебе… Потому что больше не к кому… Ты мне веришь, друган?

Колян напряжённо сопит. Демонстрация оружия всё же пришлась ему не по душе. С другой стороны, он понимает, что сам позволил себе лишнее, и досада от того, что так легко потерял самообладание, терзает душу:

– Ладно, Андрей. Ты никогда дерьмом не был. Ты… надёжный мужик. Просто такие вещи не для тебя.

– Если ты мне расскажешь, то придётся меня убить? – старший следователь с горькой усмешкой выдаёт присказку киношных шпионов.

– Боюсь, ты уже узнал лишнего, – так же невесело кривится собеседник: – Я что-нибудь придумаю… Не дрейфь. Странно, что они до сих пор не скрыли все следы… Есть над чем подумать.

– Ты не понял ещё, – Воронов качает головой.

– Чего не понял?

– Эта дрянь бегает на воле. И единственный человек, на которого я вышел – вот эта восьмиклассница. И она ничегошеньки не знает. Или не помнит. Или не понимает. Сам пока не определился…

Николай Григорьевич останавливает его, хватаясь за голову:

– Чушь всё это, Андрюшенька! Чушь собачья. Забудь про девчонку. Ложный след!

– То есть как? – Воронов непонимающе кривит бровь. Его профессиональная гордость задета.

– Ах… – Колян машет рукой – мол, куда тебе! – и берёт фотографию трупа. Стукнув ногтем по глянцевой бумаге, он с выражением спрашивает: – Да ты хоть знаешь, во что ввязался? Ты хоть знаешь, ЧТО это за существа?

– Существа? – неожиданная мысль разрывается у следователя в голове, как граната: – Их что? Несколько что ли?

– А фиг ли ты думал? – злорадно разводит руками Колян.

Андрей вдавливает кнопку вызова официанта в стол. Ловя непонимающий взгляд Коляна, старший следователь объясняет:

– Я водку буду. А ты?

Ветер, ветер на всём белом свете. Молочный купол неба прогнулся под тяжестью снега. Метёт с самого утра. Зина поплотнее запахивает лёгкую шубку – смешную, с голубыми кудряшками синтетического волокна, прячет озябшие пальцы в тесных кармашках. Сегодня первый день, как она выбралась на улицу. Школа встретила её пустотой коридоров, где сонно ползали редкие учителя, наслаждаясь короткими осенними каникулами. Иосиф Михайлович – школьный психолог, с которым поговорила мама – выписал справку на пропущенную неделю. Они поговорили в его кабинете… Зина ничего не объясняла, школьный психолог ничего не спрашивал. Но в этом обмене общими фразами девушка почувствовала поддержку и понимание, которые порой можно получить только от людей посторонних, не берущихся судить тебя строго… И в то же время Зина была уже достаточно взрослой, чтобы понять – чужая забота имеет очень чёткие и узкие границы, и принимать её нужно с опаской.

«Родители – вот единственные люди на свете, кому я дорога по-настоящему… Семья – мой единственный дом», – убедили её дни добровольного заточения, но даже дома девушка чувствовала напряжённость. В месте, где должны царить покой и счастье, то и дело вспыхивали мелкие ссоры. «Господи, я не хочу это слышать!» – закрывшись в своей комнате, Зина нахлобучивала на голову студийные наушники, и растворялась в звуках музыки. Когда она снимала тяжёлую гарнитуру и в квартире было тихо, девушка грустно улыбалась и шла мирить своих самых дорогих людей на свете…

Глаза слезятся. Злой ветер кусает за уши, холодит щёки, забирается под одежду. Обходя затянутые тёмным льдом лужи, девушка смотрит на чёрные деревья впереди. Городской парк… Ужасное место. Зине становится страшно… Она неспокойна с самого утра, как ступила на покрытый снежной крупой асфальт. Ей чудится до сих пор, что она идёт по тонкому озёрному льду, который может проломиться в любом месте под ударами всплывшего со дна монстра. Что бы не убило её любимого, какую бы страшную тайну не скрывала бы её память, Зина знает – оно будет ждать её, искать встречи… И шагая по нелюдному в этот холодный полдень проспекту, девушка чувствует особенный холодок вдоль позвоночника, горло пересыхает от недоброго предчувствия. Зина встряхивает головой, силясь отогнать наваждение. Прочь, прочь. Ничего нет, никакого чудовища. Потому что чудовищ не бывает…

Если напрячь зрение, можно увидеть свой дом на той стороне парка… Зина останавливается, выбирая дорогу – напрямую или в обход. Что-то уговаривает не соваться в парк, идти по улицам, звонко стуча каблучками и зубами, глотая сопли и зажмурив от мороза глаза. Но парк, такой большой и молчаливый, манит её своей тишиной. Там, среди деревьев нет ветра, там замерли сосны и ели. Сказочный лес в миниатюре и тропинка, ведущая к дому. Не отдавая себе отчёта, Зина минует распахнутые решётчатые ворота. Страх нарастает, чувства обостряются многократно. «Я выживу», – говорит она себе: «Пройду его поскорее. Я не хочу бояться. Я больше не могу испытывать ужас». Сжав зубы, с упрямым лицом Зина хрустит покрытой инеем листвой. Быстрым резким шагом она доходит до скамеек, приметив на газоне площадку утоптанного грунта.

Нерешительно, словно по минному полю, она подкрадывается к этому свидетелю недавней трагедии и, присев, касается рыжих комьев глины. Холодно… Так холодно. Там, под землёй. Говорят, Стаса ещё не хоронили… Не отдаёт полиция. Он ляжет в эту мёрзлую землю… Зина зажмуривается. Представляя, каково это – лежать в земле мёртвым, неподвижно, в тесноте и мраке. Пока человек молод, смерть кажется чем-то далёким и таинственным, обладающей почти сексуальной притягательностью, иначе чем объяснить тот факт, что юноши и девушки пишут о ней стихи, а некоторые даже превращают в культ, украшая себя её символами…

Что-то постороннее вкрадывается в мысли, знакомо щекочет затылок. Зина встаёт, настороженно озираясь. Звуки леса всплывают из памяти, солнечные блики, зелень листвы, детские голоса, мальчишеские, звучат угрожающе звонко. Хватаясь за ускользающее воспоминание, девушка обнимает саму себя, словно защищая что-то, спрятанное у груди, что-то очень ценное и дорогое сердцу… Ощущение уходит.

«Я почти вспомнила», – говорит она сама себе. Постояв у тропинки ещё немного, она наконец решается идти домой. Ноги в джинсах почти окоченели. Тихо. Очень тихо кругом… Зина прислушивается к себе – лёгкое пощипывание у основания черепа стало сильнее, но она уже почти привыкла. «Голова замёрзла», – Зина находит единственное разумное объяснение. Страх уходит. Она стоит тут живая и здоровая и мёрзнет почём зря. Обрадовавшись внезапному улучшению настроения, девушка идёт к дому. Каблучки демисезонных полусапожек звонко цокают об асфальт.

Смотря себе под ноги, девушка ловит себя на мысли, что знает всё о том, по чему идёт. Вкус, цвет, плотность, состав… Подробности поражают своей детальностью. Словно заглядывая под почву, Зина слышит шумный поток. Укрытая от человеческого взора, несёт свои воды подземная река. «Метров десять», – оценивает девушка. Глинозём, песчаник, древние пласты известняка, грязевые наносы на дне оврага. Земля словно рассказывает ей свою историю, открывает тайны, недоступные человеческому взгляду. «Ну и сильна я выдумывать», – улыбается Зина. Игра воображения постепенно гаснет, уступая место реальному миру.

Зоркие глаза девочки ловят метрах в двухстах три чёрные фигуры, стоящие на тропинке.

Девушка замедляет шаг, сердце невольно сжимается. «Я боюсь людей», – Зина знает за собой эту черту. Особенно мужчин, тем более, когда их несколько. Зина замечала за мальчиками, что, будучи по отдельности тихими и робкими, они смелеют, собравшись вместе, и, завидев девушку, стараются заговорить, громко комментируют и кричат вслед непристойности. «Шакалята», – думает она. Но мужчины постарше кажутся ей куда опаснее – они осторожнее и, в отличие от подростков, точно знают, что им нужно. На их стороне сила и жизненный опыт. И то, что она видит в их глазах – за маской показного благодушия – звериное желание не просто удовлетворить похоть, но грязно надругаться над молодостью и красотой… Зине не важно, что заставляет их глаза так масляно блестеть – главное, чтобы ей не причинили вреда…

Шаги даются всё труднее. Она уже видит, что мужчины пьяны. бутылки поблёскивают у них в руках. «Только бы пронесло…» – молится девушка, наклонив голову пониже и максимально ускорив шаг…

Глава 6

– Кха! – резко поставив на стол пустую рюмку, Колян, на том же дыхании, цепляет кусок сельди и отправляет в рот. Пережевав, он позволяет себе дышать свободнее.

– Хорошо пошла, – раскрасневшийся, он вытирает пот со лба и кивает на блюдо: – Налегай на жирненькое, кореш. Будешь как стёклышко.

Воронов задумчиво отставляет бутылку дорогой водки и берёт со своей тарелки чесночный гренок с сыром. Крошки укропа осыпаются на стол.

– Я сегодня кефира попил, – признаётся старший следователь: – Пока не рискну.

– Ясно, – добродушно посмеивается Николай Григорьевич, уже успокоившийся и вернувшийся в приятное расположение духа.

– Так всё-таки, что это за зверь? – повторно спрашивает Воронов, на это раз тихо и просительно.

– Я не могу рассказать, – сотрапезник качает головой, отведя глаза. – Подобная откровенность будет стоить мне жизни.

После некоторого молчания он добавляет:

– Для твоей же безопасности лучше всего этого не знать.

– Почему? – не унимается Андрей.

– Понимаешь, – пытается подобрать слова собеседник: – Если этого парня убили, то значит он кому-то очень сильно мешал. И этот кто-то – очень влиятельный…

– Насколько влиятельный? – взгляд следователя становится жёстким.

– Влиятельный в масштабах всей страны, – осторожно отвечает Колян. Видно, что он тщательно отсеивает подробности, оставляя общий смысл: – Эти кроты… Используются только в случаях крайней нужды. Это самое последнее средство, когда все остальные не дали результатов.

– Навроде ядерного оружия? – усмехается Воронов.

– Кроме шуток, – кивает школьный товарищ: – Мысль ухвачена верно. Существует определённый паритет… Договорённости, запреты и условия, при которых кроты могут быть пущены в ход… И сами подобные случаи сопровождаются беспрецедентными мерами безопасности и секретности. Даже если очень хочется похвастаться по телеку, какие мы молодцы.

Воронов молча стучит пальцем по фотографии Стаса.

– А вот это чья-то чудовищная беспечность, – признаёт Николай Григорьевич: – И это меня пугает.

– Почему?

– Я не могу сказать… – голос Коляна становится твёрдым, как сталь. Воронов понимает, что упорствовать бесполезно.

– Хорошо, – полицейский разводит руками: – Только я повторю, братан, парень чист. Единственный человек, который мог желать его смерти – вот эта девушка. Она связана с кротом. Это подтверждённый факт.

– Невозможно, – Колян делает отрицательный жест ладонью.

– Ну и почему? – Воронову, кажется, полюбился этот короткий вопрос.

– Экий ты почемучка… – толстяк неодобрительно поводит бровью: – По трём причинам. Она женского пола. Она моложе сорока. У неё нет звания майора и выше. Это обязательные условия, и только не спрашивай почему!

– Понятно, государственная тайна, – Воронов разводит руками и тянется за гренком. Колян разливает ещё по пятьдесят. Тем временем им приносят горячее – узбекский плов и бараний шашлык с зеленью. Вышколенный официант ни на мгновение не останавливает взгляд на фотографиях.

– Я даже не могу сказать, государственная это тайна или нет, – странно хихикает Колян: – Информация о объекте государственной тайны уже является государственной тайной сама по себе.

– Сурово у вас.

– За то и платят, – Колян принимается за шашлык, наклонившись к столу, чтобы жирный сок не закапал одежду.

Воронов достаёт смартфон и, включив его, некоторое время колдует над экраном и затем протягивает товарищу:

– Вот!

Тот откладывает еду и, вытерев руки салфеткой, берёт аппарат.

– Какой же он у тебя всё-таки непрезентабельный… – говорит Николай Григорьевич, изучая потёртые бока аппарата и блёклую матрицу с узкими углами обзора. Его взгляд фокусируется на выведенной на экран карте.

– Что за место?

– Это место, – следователь делает особое ударение на слове «место»: – Где восемь лет назад вот эта девочка встретила крота. Точнее сказать, кротёнка. Похоже, что тварь здорово подросла с той поры… Колян? Эй!

Николай Григорьевич тупо смотрит в одну точку. Выпавший из его ладоней смартфон лежит рядом с тарелкой, светя зелёным. На экране – схематичная кромка леса.

– Я был там, – взгляд Коляна принимает осмысленное выражение: – Восемь лет назад.

– Там? – Воронов вопросительно поднимает бровь.

– На зачистке, – уточняет товарищ: – Мы думали, что зачистили всех…

Цок! Цок! Цок! Волнующий мужское сердце звук. И сейчас она готова отдать что угодно, лишь бы у неё на ногах оказались кроссовки – удобные для бега, с мягкой, почти бесшумной подошвой, и какой-нибудь бесформенный пуховик вместо этой вызывающей голубой шубки, делающей её похожей на глупую овцу.

Напряжённая, словно струна, Зина шагает по самому краю тропинки. Ссутулившаяся, с лицом, спрятанным в поднятый воротник. Страшно. Она ничего не может с собой поделать. Стиснув посиневшие губы, она смотрит только под ноги. Не привлекать внимание. «Меня нет». Такое поведение чаще всего срабатывает. Главное не волноваться. Собаки чувствуют запах страха. Люди не собаки – иногда им достаточно одного взгляда, чтобы понять, что ты их боишься.

Зина видит краем глаза движение. Скрипит под тяжёлыми шагами снег. Мужчины возвращаются на тропинку, разговоры между ними стихают, оставляя место для коротких приглушённых реплик. Повисает тишина, нарушаемая только ударами Зининого сердца и её разгорячённым дыханием.

Видя перед собой ноги и низ живота одного из троих, девушка отклоняется влево, чтобы обойти по краю тропы. Мужчина так же смещается, закрывая ей проход. Зина мечется вправо, но не отстаёт и незнакомец. Его живот и бутылка пива снова у неё перед носом. Двое других одобрительно хмыкают.

Зина обречённо поднимает взгляд, встретившись с бесстыжими голубыми глазами на тощем небритом лице. Губы молодого мужчины кривятся в подобии улыбки:

– Ну привет!

– Пропустите, пожалуйста! – тихо и неуверенно просит Зина. Голос заметно подрагивает.

– Не-а… – мужчина смотрит ей за спину, обращается к друзьям за поддержкой: – Знакомиться будем. Ты с какого района?

Словно затравленный зверёк чувствует шкуркой нависшую над ним опасность, девушка со всей определённостью понимает – её обступили со всех сторон, путь назад отрезан.

– Мне домой надо, меня родители ждут, – говорит она скороговоркой.

– Ты чё? – раздаётся за её спиной глухой пропитый голос: – В уши долбишься?

Заговоривший первым делает тому знак ладонью, как бы говоря – «погоди пока», и обращается к Зине:

– Ты не просекла. Тут три чётких пацана с тобой знакомиться хотят. Ты чего такая дерзкая, а?

– Извините, – Зина дёргается вправо, но крепкие руки удерживают её в кольце.

– Разговор не закончен, коза, – тот же грубый голос за спиной.

– Уберите руки, а то я закричу, – Зина не в силах скрыть панического страха. Нижняя губа против воли подрагивает. Глаза предательски увлажняются.

Мужчина улыбается, обнажая жёлтые неровные зубы. Совершенно некстати Зина думает о том, как же нелепо он одет для зимы. Красная кепка на бритой голове, кожанка, едва достающая до пояса. Спортивные штаны и белые кроссовки. Пальцы играют чётками из разноцветного стекла.

– Ша, – зловеще ухмыляясь, парень отшвыривает недопитое пиво: – Чё, не нравлюсь? А? Чего нос воротишь?

Схватив Зину за подбородок, парень поворачивает её лицо к себе. Эти прикосновения парализуют, лишают воли. Зине хочется просто упасть, ничего не чувствовать, забыться, лишь бы прямо сейчас прекратить это измывательство. Несильно она отпихивает его руку.

– Не трогайте меня! Отпустите! – голос срывается на мольбу: – Ну что я вам сделала?

– Зассала? – грубый шёпот в ухо. – Нефиг было кобениться.

– Я закричу! – фальцетом пищит третий, явно передразнивая.

Первый, явно лидер, останавливает своих товарищей жестом.

– Ну что? – обращается он к девушке: – Будешь паинькой? Будешь нас слушать, и мы тебе ничего плохого не сделаем. Усекла?

– Тебе понравится, – ржёт за спиной второй.

Зина смотрит ему в лицо, в синие прищуренные глаза, на волчью ухмылку садиста. «Господи, позволь мне пережить всё это!» – горячо просит она, чувствуя, как ужас и отчаянье сковываю её тело, лишают последнего шанса на спасение. Зина понимает, что будь она смелей, наглей, опытней, то смогла бы выбраться, растолкать этих бугаев… показать зубы. Они бы отпустили её… Но с обречённой уверенностью Зина знает, что сама выбрала себе роль жертвы. И всем своим видом демонстрирует, что покорна и слаба.

– Алё! – торопит с ответом грубый голос.

«Я не хочу всю жизнь так!» – лихорадочно думает Зина: «Я не хочу боятся. Страх хуже всего». Где-то внутри растёт возмущение, даже гнев. Против себя, против судьбы, против этих подонков, которые пользуются её слабостью и страхом. Зина чувствует себя маленькой фигуркой на снежном поле. Словно видя себя откуда-то снизу, она ощущает, как невидимый стержень пронизывает её насквозь, образуя нечто вроде оси координат, и откуда-то из глубины её собственного сознания приходят понимание и решимость: «Я центр. Я мера. Я воля».

Её глаза сужаются, наполняясь этим новым смыслом:

– Пошёл на фиг, урод!

Слова ещё гаснут в морозном воздухе, как тяжёлая рука со всего размаха врезается ей в ухо, отправляя в полёт. Словно никого и нет за спиной, Зина заваливается назад, переставляя ноги, но не в силах восстановить равновесия. Наконец она шлёпается попой на холодный асфальт. Затылок больно ударяется о тропинку. Трое мужчин стоят над ней – их жестокие лица искажены яростью.

– Ты сдохнешь, сука! – первый шагает к ней.

«Сейчас меня будут убивать», – с завораживающим фатализмом думает Зина, лёжа на ледяной земле и смотря в лицо своей смерти…

– Зачистили кого? – задаёт уточняющий вопрос Воронов.

Колян морщится, как от головной боли. Мучительные раздумья делают его похожим на человека, сидящего на толчке.

– Погоди ты, – отмахивается Николай Григорьевич: – Дай обмозговать.

Старший следователь пожимает плечами. Взяв вилку, он без видимого аппетита принимается за плов. Колян молчит минуты две, закрыв глаза и покачиваясь. Губы его шевелятся, беззвучно проговаривая слова. Наконец школьный товарищ открывает глаза и исподлобья косится на Андрея.

– Ну что? – с набитым ртом интересуется Воронов: – Будем работать вместе?

– Ты это о чём?

– О том, – отвечает Воронов: – Мне нужно это дело закрыть. Как я понял, твоей конторе важно, чтобы всё осталось в секрете. Соответственно, с кротом придётся что-то решать.

– Я пока не вижу в этом партнёрстве выгоды. Ты, Андрюша, простой следак, хотя и старший, – голос Коляна жёсткий и холодный.

– Зато я веду дело, – Воронов ухмыляется: – У меня есть законный повод опрашивать всех и вся, не вызывая лишних подозрений. Уже собран приличный материал. Вскрылись интересные подробности… Если вы захотите выяснить всё сами, то напугаете людей, пойдут слухи.

– Ты плохо знаешь наши методы… – глубокомысленно замечает собеседник.

– Я хорошо знаю людей, – отрезает старший следователь: – И их реакцию на эти ваши методы, которым сто лет в обед, тоже знаю… Может подняться буча. Сейчас не те времена. Видеокамеры кругом. Соцсети в каждом телефоне. И в итоге придёте вы всё равно ко мне… Больше не к кому, Колян. Я обладаю информацией. Я имею выход на всех участников событий. Ты же знаешь то, чего мне так не хватает – правду о кротах. И полномочий у тебя больше.

Колян вздыхает, складывая пальцы домиком:

– Андрей… Меня и за задницу держат крепче. Ты вот если сильно накосячишь, что с тобой сделают?

– Выгонят. В худшем случае посадят.

– А меня в лучшем случае посадят. Чувствуешь разницу? – Колян грустно усмехается. Он тянется к шашлыку, но на пол пути передумывает и опускает руки.

– Слушай… – говорит он серьёзно: – Ты мой друг, но в таких делах не бывает двух командиров. Будешь работать подо мной. Устраивает?

Воронов поднимает руки:

– Ты главный.

– Хорошо подумал?

– О чём? – Воронов хитро щурится.

– Андрей, – Колян хмурится: – Будь уже серьёзным. У тебя Виталику семь? Семь. В школу пошёл мальчонка. Жена у тебя… Сказал бы красавица – душой бы покривил. В общем, есть кого сиротами оставлять. А тут ставка – жизнь. Или ты будешь делать, как я говорю, или мы оба сгинем. Авторитет мой должен быть для тебя непререкаем. Другого я не потерплю… – Колян кивает на пиджак товарища: – И пистолетом ты мне грозил в последний раз. Доходчиво объясняю?

– Я тебя понял, – Воронов кивает: – А теперь ты меня слушай. Мне не по душе быть пешкой. Именно это ты мне и предлагаешь, дружище. Пешками пусть другие на тебя работают – за деньги, естественно. А я предлагаю партнёрство.

Колян фыркает.

Воронов продолжает:

– Я согласен, чтобы ты был старшим партнёром, Николай Григорьевич. Только и мне во всём этом нужна своя выгода. Я хочу получать ответы на свои вопросы. Правдивые. Я хочу, чтобы меня ставили в известность, если ты что-нибудь по этому делу захочешь провернуть. Партнёрство. Пусть неравное, но партнёрство. Про угрозу для жизни понял.

– Хмм… – тянет однокашник: – Да, интересный расклад. И всё-таки на тебя надеюсь, Андрей. Верю в тебя, не один год знакомы. Хочешь партнёрства, будет тебе. Но… знай. Если ситуация потребует от меня жёстких мер… Я их приму. Несмотря на нашу дружбу.

– Я тоже приму, – качает головой Воронов: – Можешь не сомневаться…

Колян внезапно веселеет:

– Чего-то мы серьёзные такие. Прям как неродные сидим.

Толстяк дружески хлопает Воронова по плечу:

– Разве два кореша не смогут такое дело разрулить? Да легко.

– Не всё так страшно? – Воронов подымает бровь.

– Да расслабься, Дрюха, – Колян махает рукой: – Ерунда всё это. Ну да. Государственная тайна. Смертельная опасность. Но ведь если ко всему этому серьёзно относиться, это же свихнуться можно. Когда среди всего этого живёшь, начинаешь воспринимать риск как часть профессии…

– Что наша жизнь? Игра! – декламирует Николай Григорьевич, пародируя оперного певца.

– Чего же ты меня тогда стращал?

– А для дела! – парирует Колян: – Чтобы ты осознал всю серьёзность вопроса. Ты её осознал, я вижу. Теперь можешь расслабиться. Незачем этот груз постоянно в голове держать. Курить хочешь?

– Здесь нельзя, – хмуро отвечает Воронов.

– Если очень хочется, то можно, – Колян нажимает на кнопку вызова официанта. Тот появляется спустя минуту. Николай Григорьевич протягивает ему тысячу:

– Мы тут покурим?

– Пепельницу, спички? – не теряется ловкий малый.

– Само собой, – кивает Колян. Достав сигареты, он протягивает их Андрею. Тот крутит в пальцах алюминиевую пачку, стилизованную под золотой портсигар.

– Что-то новенькое? – взяв позолоченную сигарету, старший следователь возвращает остальное владельцу.

– Британские. Коллеги из командировки привезли, – Колян прикуривает от горящей спички, услужливо предложенной официантом.

Андрей закуривает сам, делает несколько затяжек. Колян с интересом наблюдает:

– Ну как?

Кашлянув, старший следователь выдаёт:

– Нормально. Только я всё равно к нашему дерьму привычнее.

– А! – машет на него рукой Николай Григорьевич: – Деревня!

Некоторое время они сидят молча. Обеденный час закончился, в кафе становится тихо. Звуки улицы, приглушённые толстым стеклом, проникают в зал – гудки, шум моторов, обрывки разговоров… Андрей нарушает молчание:

– У меня вопросы.

Колян снова закуривает. Он выглядит расслабленным и усталым.

– Валяй, – отвечает школьный товарищ и добавляет с сарказмом: – Партнёр.

– Что такое кроты?

Колян хмыкает:

– А что такое люди?

– В смысле?

– В том смысле, что ставь вопрос конкретнее.

Хорошо, – Воронов задумывается: – Откуда взялись кроты?

– Сталисы, – поправляет Колян: – Они так называются.

Видя удивлённый взгляд собеседника, Колян добавляет:

– Сокращение от Сталин-Лысенко.

– Он же шарлатан? – удивлённо переспрашивает старший следователь.

– Сталин? – Николай Григорьевич весело щурится.

– Академик Лысенко.

– Шарлатан, – соглашается толстяк: – Считается, что кротов разработали советские учёные, по заказу ЦК КПСС. Только это всё брехня.

– То есть как?

– А вот так, – Колян подаётся вперёд: – Лысенко полностью уничтожил генетику. В конце шестидесятых она потихоньку стала возрождаться. В результате отставание от той же Америки колоссальное. Только там не создали ничего подобного сталисам. До сих пор.

– И твоя версия?

– Я не гадалка, – Колян бросает долгий взгляд на улицу: – В кротов напиханы технологии, которых ни у кого нет. Даже в зачатках. Сталисы прекрасно размножаются и выживают в дикой природе.

– Впечатляет… – Воронов кивает: – Может, ты расскажешь о них в общем? Ну чтобы у меня сложилась картина?

– Ладно, – соглашается Колян: – Попробую… Если в общем, это боевые кроты. Секретное оружие, как ты мог уже догадаться. По одной из версий, выведены были с помощью генной инженерии из обычных кротов. Замечательно подходят для заказных убийств и захвата охраняемых объектов. Применений много. Всё зависит от фантазии и опыта поводыря.

– Поводыря?

– К каждому кротёнку приставляется специально обученный человек, – объясняет Колян: – Поводырь, он же ведущий. Крот – ведомый, на профессиональном жаргоне «слепой». За время взросления между кротом и человеком устанавливает непрерывная телепатическая связь. Она позволяет человеку отдавать кроту команды, а «слепому» – видеть происходящее глазами хозяина. Ганглионарный съём, если по-научному. Прямо с сетчатки.

– В смысле видеть? – Воронов кажется взволнованным.

– В прямом. Кроту трудно судить, где на поверхности стоит его жертва. Если та, конечно, не бежит, громко топая ногами. Если же цель просто стоит, например часовой, то поводырь должен указать цель взглядом. Крот с огромной точностью – ты не поверишь, насколько точно! – чувствует, где стоит его хозяин, куда он смотрит и что он видит. Поводырь для крота – ориентир и прицел в одном лице.

– А что потом?

– Потом, – Колян мрачнеет и отводит глаза: – Крот делает свою часть работы.

Глава 7

«Ты сдохнешь, сука!» – эхом звучит в её сознании. Время словно замерло, оттягивая неизбежное. Лёжа на промёрзлой тропинке, Зина приподнимает голову, чтобы видеть своих мучителей. Три чёрные фигуры на фоне серого неба. Говорят, в такие мгновения жизнь проносится перед глазами. Только Зина не может отвлечься от происходящего. Она здесь и сейчас – и некуда бежать из своего тела, некогда забыться в воспоминаниях. Впереди боль и смерть – это она знает точно. И ей придётся вынести это всё – без остатка.

Первый мужчина, шагнув к ней, заносит ногу для удара, направленного ей в лицо. Грязная рифлёная подошва кроссовка появляется в поле зрения. Зина хочет отвернуть голову в сторону, зажмуриться, но шейные и лицевые мускулы словно парализовало. Не в силах отвести взгляда, она замечает краем глаза стремительное движение. Уже потом она вспомнит, что движению предшествовал громкий треск – словно кто-то сломал вафлю прямо у неё под ухом. Но сейчас Зина может только смотреть, как размытое тёмное пятно врезается в первого из обидчиков с влажным чавкающих звуком и увлекает его за собой так же стремительно, как если бы человека сбило поездом. Розовое облако, состоящее из мелких капель, повисает в воздухе. Что-то тёплое и мокрое брызжет Зинине на лицо.

Провожая движение взглядом, девушка с ужасом понимает, что мужчина буквально разорван на куски – и они, как в замедленной съёмке, неспешно шлёпаются в красный снег, а то, что стало причиной этой мгновенной и ужасной смерти, врезается в снег на полной скорости – словно дельфин в морскую волну – и земля расступается, пропуская чёрное, лоснящееся от крови тело чудовища, с треском проседая под его напором.

Девушка чувствует, как холодные пальцы ужаса впиваются ей в череп. Это он – монстр, убивший её любимого и пришедший теперь за ней. Сердце сжимается в тугой комок. Зина чувствует себя маленькой и совершенно беспомощной перед лицом неотвратимой гибели. Словно бабочка, наколотая на иглу – она видит себя со стороны, лежащей на белоснежном поле, окровавленную и бледную, словно мел. И под этим полем, словно налим в садке, кружит сама погибель…

Зина скашивает глаза на двух оставшихся мужчин. Те застыли, пытаясь осмыслить этот иррациональный кошмар, свидетелями которого стали. Вдруг один из них невнятно вскрикивает, тыча пальцем в сторону от тропинки. Проследив за его рукой, девушка видит, как стремительно вздымается снежный наст, ломаясь и крошась. Нечто, двигаясь у самой поверхности, поднимает землю горкой. Шатко пятясь, мужчина кричит от ужаса. Второй отступает от товарища, сообразив, что на того направлен очередной удар монстра.

Сама того не понимая, Зина кричит:

– Нет! Не надо… Прекрати!

Но всё тщетно. Ускорившись на последних метрах, огромный зверь пулей выстреливает из-под земли, и голова человека лопается спелой тыквой под ударом страшных лап. Обезглавленное тело валится в снег, а крот с грохотом плюхается на наст и, резво развернувшись, закапывается на ходу, расшвыривая по сторонам комья земли и ледяное крошево.

Зина не может смотреть на эти жестокие и бессмысленные убийства. Она хочет отвернуться, но что-то мешает. Обветренные глаза начинают слезиться. Не получается даже моргнуть. Внезапная догадка заставляет Зину вздрогнуть: «Он хочет, чтобы я видела, как он их убивает!»

Оставшийся мужчина убегает по тропинке вглубь парка. Его расстёгнутая куртка развевается словно короткий плащ. Шапку он уже потерял. Чудовище исчезло под землёй и выдаёт себя удлиняющейся дорожкой из поднявшегося домиком асфальта. С глухим стоном тропинка разламывается под его напором.

«Как оно видит?» – внезапно спрашивает себя Зина. «Как оно знает, куда ему копать?» И она уже знает ответ. Что-то из глубин её памяти услужливо напоминает: «Ты его глаза… Он твой меч». Эта простая истина шепчет ей на ухо: «Это ты их убиваешь… Ты!»

– Стой! – слабым голосом выкрикивает она на ветер: – Не трогай его! Ко мне!

Убегающая фигура всё дальше. Зина закрывает лицо ладонями, в надежде, что эта машина уничтожения ослепнет, отступится. И – о чудо! – приходит тишина. Не больше треска ломающегося асфальта. Зверь остановлен. Тот человек спасён. Не в силах поверить этой маленькой победе, Зина садится и подворачивает под себя ноги, не отрывая рук от лица. Слыша собственное прерывистое дыхание, она надеется, что пока у неё закрыты глаза, крот не сможет её найти. Как какой-нибудь заколдованный тролль в сказке, обманутый находчивой девочкой. «Я спряталась», – убеждает себя Зина: «А когда я открою глаза, чудовища не будет… И я пойду домой».

Медленно она убирает ладони, промаргивается, привыкая к резкому белому полудню. В том направлении, куда бежал последний из её обидчиков, метрах в шестидесяти от неё в снегу валяется что-то чёрное и красное. Словно клякса черничным вареньем на белом листе. Руки Зины безжизненно падают на колени.

«Оно догнало его», – обречённо понимает девушка: «Я не смогла помешать. Всё оказалось бесполезно…»

Словно в подтверждение её словам, снег неподалёку оживает, вздыбливается. Как подводная лодка, взрезающая рубкой волну, нечто движется к девушке, и Зина плачет. Слёзы скатываются по испачканному кровью лицу. Грудь сотрясается от рвущихся наружу рыданий. Она вспомнила. В самый последний момент оковы забвения распались, и воспоминания, как полноводная река, хлынули в образовавшуюся брешь. Зина вспомнила всё – их встречу в лесу, долгие танцы на пшеничных полях в лунном свете и странные сны… и вынужденное расставание, и как она умирала от тоски в больничной палате – долго, мучительно… а потом к ней пришло спасительное забвение.

Всё вернулось.

«Я готова, слышишь?» – мысленно обращается она к кроту: «Я любила тебя, как никого на свете. Больше родителей. Больше жизни. Но я бросила тебя одного. И я готова искупить твои страдания. Все эти годы…»

Согнувшись от плача, Зина опускает голову и ждёт своей участи. Её бывший питомец всё ближе, всё быстрее. В последний момент она поднимает голову. Мокрые от слёз глаза полны мучения. Она улыбается и протягивает руки навстречу своему убийце…

– И всё-таки, – не унимается Воронов.

Им принесли кофе и сменили пепельницу. Закончив с едой, Колян потягивает сладкий «мокко».

– Что такого крот может сделать с человеком? – старший следователь хмыкает: – Выползти из земли и перегрызть пополам?

Колян поднимает со стола фотографию мёртвого Стаса:

– Этот твой Док что – нашёл следы зубов?

– Док считает крота посланцем сатаны, – Воронов вспоминает разговор в прозекторской: – Нет, он сказал, что парня порвало ударом на большой скорости… И всё же я не верю, что ваш крот способен на такое.

– Твоему Доку лучше вообще не вмешиваться, а молчать в тряпочку. Припугни его, ладно? – требует Николай Григорьевич и уточняет: – А то за него возьмутся всерьёз.

– Твои люди? – настораживается Андрей.

Школьный товарищ отрицательно мотает головой:

– Не мои. Я тебя попозже посвящу… В текущую расстановку сил.

– Хорошо, – успокаивается Воронов: – Я с ним поговорю. Скажи мне лучше, какой длины эти ваши сталисы в среднем?

– Ну… – Колян сосредоточенно хмурится: – Взрослые под два метра. Это самцы. Самки чуть поменьше.

– Это значит… – Андрей берёт в руки смартфон и, вызвав на экран калькулятор, увлечённо тыкает циферки: – Самцы весят двести восемьдесят килограмм?

Удивлённый Колян кивает:

– Три центнера… Откуда ты это узнал?

Андрей победно улыбается:

– Смотри. Обычный крот где-то пятнадцать сантиметров длиной и весит сто двадцать грамм. Масса пропорциональна размеру в кубе. Сталис больше крота в тринадцать раз. Значит, он тяжелее его в тринадцать в кубе раз. Логично?

– Ну да, – нерешительно соглашается Колян: – А зачем тебе это?

– А затем, что скорость не масса, – убеждённо отвечает Андрей: – Скорость пропорциональна размеру. Сталис всего лишь в тринадцать раз быстрее обычного крота. Это значит, что он должен бегать по готовым ходам со скоростью… – старший следователь сверяется со смартфоном: – Двадцать километров в час. И рыть новые тоннели со скоростью семьдесят метров в час…

Озвучив свои калькуляции, Воронов подводит итог:

– Огромный крот, конечно, впечатляет, но максимум, что этот ваш сталис может, так это вылезти и задавить человека тушей.

Лицо Коляна медленно расплывается в улыбке. Он поднимает руку к голове и крутит пальцами возле уха, словно изображая крутящиеся в голове шестерни:

– Значит, ты думаешь, что сталисы – это просто увеличенные кроты?

– Разве нет? – старший следователь поднимает брови.

– Очнись, – Николай Григорьевич подаётся вперёд и накрывает экран смартфона сухощавой ладонью: – Я говорил тебе. Телепатия. Ухватываешь мысль? Между кротом и человеком создаётся непрерывная связь. На всю жизнь. Крот видит глазами поводыря, понимает мысленные команды. Он даже способен самостоятельно принимать решения в экстренных ситуациях, когда понимает, что поводырь в смертельной опасности или потерял контроль над собой.

– Причём тут это. Я тебе толкую про… – пытается возражать Воронов, но собеседник его обрывает: – Андрей, в этих зверей напиханы такие технологии, которые никому и не снились. Экстрасенсорика – это ещё не всё. Уж не знаю, откуда они на самом деле взялись, но одно знаю точно. Вопреки всяким там законам природы сталисы копают грунт со скоростью тридцать километров в час, а наружу они выпрыгивают на всех двухста. Человек не может убежать от крота, даже когда тот под землёй. Они созданы для преследования и убийства. Это не просто здоровенные кроты… Это эффективное оружие против живой силы противника.

Закончив свой монолог, Колян тяжело дышит. Достав из нагрудного кармана платок, он обмакивает лоб.

Воронов сидит, как оплёванный.

«Вот и умничай после этого», – думает он недовольно: «Всё равно дураком выставят».

Убрав смартфон, он смотрит на однокашника. Тот довольно поглаживает сытый живот.

– Колян, – Воронов оживляется, словно его посетила новая идея: – А вот эта телепатическая пожизненная связь… Что будет, если крота и поводыря разлучить?

Николай Григорьевич собирается с мыслями, почёсывая подбородок:

– Если разлучить… Вообще, по инструкции ведущий и ведомый не должны быть дальше трёхсот метров друг от друга. На этом расстоянии связь слабеет. У крота и человека начинается беспокойство. Тоска. Эта связь… она очень эмоциональная. Ну знаешь, как у собачников со своими собаками. Только в сотню раз сильнее.

– Прямо так в сотню? – с сомнение переспрашивает Андрей.

Колян сопит:

– Не веришь? Как хочешь. Только вот тебе факты. Если убить поводыря, крот сгорает в течении недели – не ест, не пьёт, просто лежит в норе.

– Трогательно, плакать хочется, – вставляет следователь.

– Но перед этим, – Николай Григорьевич немного повышает голос: – Крот всеми силами старается уничтожить тех, кто убил его хозяина. В боевом бешенстве он может выкосить людей десятками. Кстати, хорошо вооружённых солдат…

Вернувшись к спокойному тону, школьный товарищ продолжает:

– Если же убить крота, то человек чаще всего сходит с ума от горя. Или кончает жизнь самоубийством. Такие случаи были…

– Хорошо, допустим, – качает головой Воронов: – Ну а если никого не убивать, а просто развести крота и человека на сотни километров. Что будет с ними тогда?

– Почему ты спрашиваешь? – Колян настораживается. Его взгляд падает на фотографию на столе: – Эта девочка?

– Да, – Воронов коротко кивает: – Её увезли родители. А крот остался там. Прошло восемь лет… И крот появился. Зачем ему это?

Колян ошарашено прижимает руку ко рту.

– Вот он как, – бурчит он: – А я-то думал…

– Ты думал, что девочка управляет кротом? – прищуривается Андрей: – Я в этом совсем не уверен…

Колян берёт со стола фотографию Зины. Рассматривает худенькое бледно лицо, обрамлённое копной рыжих прямых волос, постриженных на уровне плеч.

– Он ищет её… Если ещё не нашёл.

– Зачем? – настаивает Андрей.

После короткого молчания, Колян заговаривает:

– Я могу только предполагать… Он знал, что она жива. Он искал её всё это время…

– Он хочет воссоединиться с поводырём?

– Возможно… Но он столько времени был без присмотра, – Колян скребёт щёку: – Крот может чувствовать себя брошенным, преданным человеком. Он может жаждать мести и… окончательного освобождения. В конце концов, он мог спятить от тоски за это время.

– Он убьёт её? – спрашивает Воронов, понимая, что вопрос – чисто риторический.

– Не исключено, – разводит руками Николай Григорьевич: – Душа крота потёмки…

«Я не боюсь…» – эта мысль она держит перед собой как щит. Что ещё у неё есть? Чем она может прикрыть своё нагое тело перед этим ожившим возмездием? «Я не держу на тебя зла…» – Зина смотрит на приближающийся бугор вздымающегося грунта: «Я сама убила Стаса. Своими словами. Своим взглядом. Я оставила тебя … Забыла… Убей меня, если это что-то поправит…»

Лютый зимний ветер растрепал ей все волосы, высушил слёзы. Ветер поднимает снежную мякоть и швыряет в лицо. Девушка на белоснежном поле протягивает руки навстречу судьбе. Она не знает, может ли раскаянье искупить вину, может ли смерть поставить точку в этой затянувшейся трагедии её жизни, или же слабая плоть остановит занесённый над ней меч?

Земля лопается у её коленей, выпуская чудовище, и Зина раскрывает объятья. «Я люблю тебя, кротик!» – та далёкая, давно забытая девочка говорит за неё. Словно вернувшись на восемь лет назад, она улыбается, не понимая, что этот зверь – уже не тот кротёнок, которого она знала, и что через мгновение его мощные передние лапы могут разорвать её на части.

Нет. В ней нет страха. Только любовь и раскаянье… И радость от того, что прямо здесь и сейчас всё наконец-то разрешится…

Когда земля разверзается, Зина всё-таки зажмуривается. Непроизвольно защищая глаза от комьев земли и кусков асфальта. Живот напрягается. Дыхание замирает. Что-то тёплое и влажное тыкается ей в подбородок. Тяжесть наваливается на ноги. Она чувствует, как шумно дышит крот. Прямо у лица. Что-то липкое и шершавое проводит по её шее. Ещё раз и ещё. Зина изумлённо открывает глаза и видит прямо перед собой кротовью морду. Розовый нос, напоминающий свиной пятачок, шмыгает и булькает. Кротовий язык вылизывает ей щёки. Зверь елозит, охлопывая её по бокам своими лапами-лопатами. Чёрные глаза, которые, как и нос, обросли по краям белыми жёсткими вибриссами, щурятся от удовольствия.

Понимая, что крот ластится к ней, Зина обнимает его за толстенную шею и гладит жёсткий мех. Она вжимается крепче, вдыхая забытый мускусный запах, ставший теперь сильнее. Она шепчет, не понимая сама того, что говорит… Она просит крота простить её, расспрашивает, как ему жилось. Питомец отвечает – не словами, но образами. Перед её мысленным взором проходят бесконечные тоннели, ночные пейзажи – размытые и бесцветные, когда крот выбирался на поверхность, чтобы свериться со звёздным небом, дикие звери, ставшие его добычей, и банки – сотни, тысячи банок с вареньем, огурцами, помидорами – всё то, чем люди набивают свои погреба… Ещё что-то – Зина не успевает рассмотреть, а крот спешит спрятать это за следующими образами, но на долю мгновения… что-то, о чём ему запрещено говорить даже своей хозяйке – далеко-далеко, глубоко под землёй, кто-то помог ему, приютил на время… От возбуждения крот крутит головой – так многим хочется поделиться с Зиной. Она будет им гордиться, ведь он смог её найти, не сдался, не изменил предназначению…

Голова кружится от счастья или от нахлынувшей информации – девушка, наполовину придавленная кротом, пытается его успокоить. В мыслях полный кавардак. Крот размышлял все эти годы – Зина не перестаёт удивляться произошедшим в нём изменениям – и сейчас он как бы показывает ей – смотри, хозяйка, я тут, а ты вот тут, а они здесь. В их общем воображении на белоснежном поле разворачиваются настоящие баталии. Фигурки падают под ударами, суетятся, но без толку – вот крот проходит под очередной жертвой, и развернувшись выпрыгивает – враг повержен. Завершая прыжок, крот проламывает почву и попадает в собственный же туннель. Другие фигурки размахивают какими-то палками – оружие? – но уже поздно, зверь роет туннель под новой жертвой… Зина не разбирается в этом. Что это? Тактика? Стратегия? Зачем ему этот ужас? Неужели ему нравится убивать людей?

Девушка шепчет кроту в ухо, скрытое лоснящейся чёрной шерстью:

– Мы не будем никого убивать, кротик. Я не хочу больше смертей… Пожалуйста. Я прошу тебя…

Последние события стоят у неё перед глазами. Обезображенные тела совсем рядом – дымятся на морозе, источая тошнотворный запах внутренностей и крови. «Ты защищал меня, я знаю», – Зина смотрит в чёрные глаза без белков: «Но, если можно не убивать, не убивай, я прошу тебя. Я требую, если ты хочешь, чтобы мы были вместе». Зина закрывает лицо ладонями, лишь бы не видеть трупов, не чувствовать запахов смерти. «Господи, за что мне такое?» Крот, словно осознав свою вину, закрывает морду лапами и искоса посматривает на девушку правым глазом. Он не понимает, как так можно – щадить тех, кто покушается на самое дорогое для него существо – его хозяйку. Для него это логическая игра – вроде шашек, где за один ход нужно «съесть» как можно больше фигурок противника и остаться в выгодной позиции. В то же время это и охота, где есть засады и преследования, азарт, возможность проявить себя, заслужить похвалу хозяйки. Но самое главное – это призвание, инстинкт, заложенный от рождения – защищать хозяйку, убивать врагов. Всё просто. Захватывающе, здорово, радостно! Всё ещё находясь в боевом возбуждении, крот елозит от нетерпения – когда же следующая схватка? И тут же вспоминает – никого не убивать. Приказ. Озадаченный этой необычной командой зверь размышляет – чтобы это могло значить? Довольна ли им хозяйка? Разве он плохо сработал? Разве он не в праве собой гордиться? Но ответов нет… Он подождёт. Подождёт и всё поймёт. Всё будет хорошо, ведь теперь он и хозяйка вместе. Питомец постепенно успокаивается. Яркий свет режет глаза, и крот зажмуривается, позволяя хозяйке смотреть за них обоих…

Они остаются так ещё несколько минут, не в силах разорвать объятья. Когда наконец Зина отпускает мохнатую шею и встаёт, она чувствует – что-то в ней изменилось, как если бы до этого в ней были отсутствующие детали, а теперь – всё на месте. Боль потери и страх за свою жизнь, преследовавшие её последние дни, постепенно тают. Страница перевёрнута, в прошлое нет возврата. Девушка вздыхает свободнее и, прищурившись, осматривается, словно очнувшись от долгого сна. Парк безлюден. Снегопад утих, среди туч показалось солнце. Его тёплый жёлтый свет преобразил всё вокруг – чёрные деревья, так пугавшие её при входе в парк, искрятся покрытыми снегом ветвями, тёмно-синий наст отсвечивает алым и золотым. Ветра нет… Тишина. И только если опустить глаза, картина меняется.

Зина вспоминает фильмы про войну. Кротовины напоминают воронки от снарядов. Комья земли, разорванные тела, подмёрзшие лужи крови – будто она оказалась на поле боя, после налёта бомбардировщиков… Нереальная, пугающая картина. Зина осматривает себя – грязь и кровь пропитали одежду. Брезгливо морщась, Зина отходит в сторонку – на чистое место – и, зачерпнув колючую ледяную крошку, остервенело трёт щёки, пока лицо не немеет, а озябшие руки не перестают слушаться. Ей кажется, будто эти густые липкие капли въелись ей прямо под кожу, и теперь первый же встречный сможет уличить в ней убийцу. Скинув шубку, девушка оттирает её пригоршней снега, и тот грязно-алой кашицей струится между пальцев…

Крот, до этого наблюдавший за ней, высунувшись по грудь из норы, выбирается полностью. Его массивное тело, такое медленное и неуклюжее на поверхности лоснится на солнце. Кажется, грязь и кровь к нему не липнут. Деловито добравшись до первого трупа, он вцепляется в него зубами и тащит в нору – по частям. Зина зажмуривается и, отвернувшись, больше не смотрит в ту сторону. Подступает тошнота. Когда девушка заканчивает оттирать брючки, то бросает взгляд на место побоища. Двух тел больше нет. Кротовины засыпаны и утрамбованы, словно катком – крот оставил только один вход, через который и скрылся с поверхности. Зина понимает, что эту часть уборки ей придётся сделать самой. Устало подойдя к норе, она с методичным упорством начинает сталкивать грунт в тёмный провал. С глухим стуком комья исчезают в темноте…

Глава 8

– Да, задерживаюсь, – Колян прижимает кнопочную «нокию» так крепко, что сдвинутая щека закрывает глаз. «Рабочая трубка», – догадывается Воронов, значит звонят с работы. Для частных разговоров у Николая Григорьевича труба посерьёзнее – Vertu. Откуда у полковника ФСБ деньги на все эти понты, старший следователь может только догадываться. Военные и полицейские, особенно семейные – люди бережливые и прагматичные. Дом загородный построить, машинку обновить, детей в престижные учебные заведения определить – это святое, но жить предпочитают без внешнего лоска, без показного достатка. Андрей не расспрашивал школьного товарища «откуда дровишки». Потому как ответ очевиден – «из леса, вестимо». Однажды Колян по пьяни проговорился, что его работа – «помогать хорошим людям, а хорошие люди в долгу не останутся». Наводить справки по своим каналам Воронов не решился – такие подвижки обычно не остаются незамеченными, а терять друга не хотелось.

– У меня важная встреча, – говорит Николай Григорьевич строже: – Перенесите на завтра… Нет. Часа через два, не раньше. Всё.

Сложив телефон, Колян убирает его в портфель:

– Меня хватились…

– Долго сидим, – соглашается Воронов: – Честно говоря, задница устала. Пройтись бы.

– Может, партеечку в бильярд? – предлагает Колян, кивая себе под ноги: – Тут на первом этаже есть и американка, и русский.

Старший следователь задумчиво трёт глаза:

– Сытно поели, попили. Как-то шары гонять не тянет. Меня, честно говоря, сейчас и на дартс-то не хватит. Тут парк недалеко…

– Тот самый? – глаза Коляна заинтересованно вспыхивают.

– А? Боже упаси! – отмахивается Воронов: – Что, в городе больше парков нету?

– Я-то думал, ты меня по местам боевой славы поведёшь. На машине сейчас?

– Не-а. На общественном катаюсь. Когда не к спеху – пешочком, – Воронов улыбается: – Не хочу форму терять.

– Не в форме дело, Дрюш, – Николай Григорьевич хмурится: – С моей занятостью без машины вообще никак. Я как понимаю, у тебя сплошные разъезды должны быть?

Воронов беззаботно улыбается, складывая руки на животе:

– Отнюдь. Раньше да. Теперь же у нас молодым везде дорога. У меня этих молодых – девять человек, не считая стажёров от академии. Вот их, родимых, и гоняю.

– А сам бумажками шуршишь с утра до ночи?

– Прогресс не стоит на месте, – качает головой старший следователь: – Это по молодости бывало как засядешь в конце месяца за печатную машинку, так и стучишь несколько ночей подряд – только бы успеть прокурору дела сдать. Ничего другого не давали, хотя компьютеры уже были во всю.

– А сейчас?

– А сейчас вот офисные программы, справочно-правовые системы, мобильный Интернет, наконец, – Воронов показывает взглядом на свой смартфон: – У меня все следаки и прокуроры в мессенджере. Есть даже электронный документооборот по всем делам.

– Шифрованный? – ехидно интересуется Николай Григорьевич.

– А то.

– Фигня какая-нибудь для гражданских?

– Обижаешь, строго по ГОСТу. Импортозамещение как никак, – отмахивается Воронов: – Обезьяньего труда стало меньше. По крайней мере у нас тут. Как там в совсем уж глухомани, я даже думать не хочу. Теперь больше времени остаётся отрабатывать следственные версии. Как Шерлок Холмс. Молодым нравится. У меня один даже скрипку купил. Говорит, думать помогает.

Крякнув от удивления, Колян заливисто смеётся:

– Уморил. Вот ведь затейники.

Внезапно став предельно серьёзным, Воронов спрашивает:

– Друг, ты мне лучше вот что скажи. Крот врезается в человека на скорости… Ты говорил двести километров в час. Допустим, я понимаю, почему человек всмятку. Но он ведь тоже не железный – этот твой крот. Его разве не контузит от такого удара?

– Откуда такой интерес? – Колян тоже серьёзнеет.

– Да так. Мне по любому с этой девочкой общаться, – Воронов кивает на фотографию: – А мне как раз по штату положен жёсткий броник скрытого ношения… Вот я и подумал.

– Ясно. Под смертью ходишь, – Колян задумывается: – Ты кротов обычных видел?

– Ну?

– Они могут вот так передние лапы сложить, – Николай Григорьевич поднимает руки над головой, складывая их над головой ладонями наружу, словно пловец брассом в начале гребка: – Понимаешь?

– Угу. Как если бы «рыбкой» прыгать?

– Точно, – школьный товарищ опускает руки и поправляет пиджак: – На лапах у них здоровенные ороговевшие когти. Вот этим природным копьём сталис и пробивает жертву.

– А потом он делает вот так! – снова сложив над головой руки, Колян резко их разводит: – И человека рвёт в клочки. Перед ударом об землю крот снова складывает лапы в копьё и пробивает землю, уходя от автоматного огня.

– Пробивает? – Воронов поднимает бровь: – Она же твёрдая.

– Если крот правильно обучен, то он проваливается в заранее заготовленный тоннель. Это называется «стежок».

– Как у зайцев?

– Ну… Почти, – похоже, что Николая Григорьевича смущает эта странная аналогия.

– А если человек в бронежилете? – задав вопрос, Воронов замирает. Верна ли окажется его задумка?

– Если оператор сталиса не в курсе, что цель защищена бронёй, то это всё равно, что тебя собьёт мотоцикл, – Колян грустно улыбается: – Броник цел, а сам ты всмятку. Крот, естественно, в свой тоннель не провалится, и у окружающих появится возможность в него пострелять, пока он не закопается снова. Такое было пару раз… А если поводырь в курсе насчёт брони, то крот просто возьмёт выше или ниже – голова или ноги. Оба раза смертельно. Ничего не поделаешь.

В завершение Николай Григорьевич пожимает плечами, как бы извиняясь, что сталисы – столь совершенное оружие.

– Хорошо, допустим, – с едва заметным расстройством отвечает старший следователь: – А те случаи, когда крот промазал мимо тоннеля? В него стреляли и убили?

– Убили, – Колян отвечает медленно, выбирая слова: – Один раз. Но не сразу насмерть. Сталис успел загрызть ещё двоих, а потом издох.

– Его сильно ранили?

– Извели два рожка, – отвечает Колян и, выдержав паузу, чтобы сказанное дошло до собеседника, поясняет: – Из обычных кротовьих шкурок шьют перчатки. Они очень прочные. Но этот крот – ещё прочнее. Шкура сталиса – полтора сантиметра. А под ней – на три пальца сала. А по салом – стальные мускулы… Ну в смысле крепкие они. Ничего металлического в сталисе нет… Автомат берёт его только в упор. Если, конечно, не бронебойными. Тогда чуть подальше.

– Дела… – старший следователь бледен и печален: – Я-то думал его своими силами завалить. Из пистолета.

Колян начинает хихикать. Тихо и противно, с хитрым прищуром поглядывая на Воронова.

– Без шансов? – догадывается Андрей.

Колян кивает:

– Даже я не рискнул бы. Со своими знаниями и ресурсами.

– Что делать? – вопрос звучит, как чисто риторический. Воронов вспоминает, что в школе читал книжку с подобным названием.

– А вот над этим, – Колян выпрямляется и как-то важно раздувает щёки: – Нам нужно крепко подумать. Потому как ситуация складывается непростая.

– Мне бы от Сергеича отбрехаться, – жалуется Воронов: – От меня первым делом требуют следственные версии.

– И в чём проблема-то? – как ни в чём не бывало интересуется школьный друг.

Воронов приходит в восторг. Он начинает осторожно:

– А знаешь ли ты, какое самое первое требование, предъявляемое к следственной версии?

– Ну… Правдоподобность? – пробует угадать собеседник.

– Следственная версия должна иметь научный характер. В первую очередь, – старший следователь загибает пальцы: – Никаких привидений, снежных людей, инопланетян… Никаких фантастических чудовищ, вроде гигантских кротов-убийц.

– Ну да… Точно, – озадаченно соглашается Колян: – Про кротов писать нельзя. И особенно – про сталисов. Это гостайна.

– Вот-вот… Шеф меня скоро драть начнёт. Его же тоже по голове никто не гладит. Неделя прошла – а версий до сих пор нет. Как и следственных мероприятий.

– Ты за ней слежку не поставил? – удивляется Колян.

– За девочкой? С какого перепугу? – оправдывается Андрей: – Про сталисов я считай час назад узнал…

– Это надо исправить… – кивает Николай Григорьевич: – Придумай какой-нибудь повод взять её в разработку…

– Сделаем… Мне нужна твоя помощь.

– По какому вопросу?

– Узнай, кто стоит за спиной Сергеича. Если есть возможность дать им отбой, то лучше сделать это прямо сейчас, пока дело не передали в отдел по особо важным делам или не собрали чрезвычайную комиссию. Тогда я уже ничем не смогу тебе помочь.

Колян качает головой:

– А ты был бы рад, если бы дело отдали другому… Ведь так?

Воронов выдерживает его острый испытующий взгляд:

– Так. Но прежде меня вусмерть укатает Сергеич. Только неделя прошла, а на меня уже давление такое, будто двухмесячный срок подходит к концу и завтра дело в суд отдавать.

– Большие ставки… – Николай Григорьевич тянется к сигаретам, но передумывает: – Похоже, кто-то из клуба уже в курсе. Не хотелось бы так думать… Надо поторапливаться, Андрей. Иначе скоро станет очень тесно. А наша жизнь не будет стоить и гроша.

– Из клуба? – переспрашивает удивлённый Воронов: – Что за клуб?

– А вот это… государственная тайна номер два, – отвечает Николай Григорьевич: – И я даже не знаю, стоит ли тебе её знать.

– Ты расскажи… А там посмотрим, – предлагает Воронов.

В этот момент лежащий на столе смартфон начинает медленно ползти к краю, громко гудя и подрагивая. Вздрогнув от неожиданности, старший следователь вспоминает, что выключил звук перед встречей. Прижав смартфон к уху, он принимает звонок:

– Воронов слушает.

Колян с интересом наблюдает, как меняется лицо собеседника – как оно вытягивается, как сходит с лица краска, как расширяются глаза. По коротким вопросам Андрея он понимает, что случилось что-то недоброе… Наконец Воронов убирает телефон от лица и произносит сиплым голосом:

– В парке. Снова…

– Труп? – уточняет Колян.

– Пострадавший… В сознании… Уже даёт показания.

– Живой? – почти выкрикивает Колян. Воронов молча кивает. Николай Григорьевич упирает голову руками.

– Это трындец, – шепчет он едва слышно. – Апокалипсис…

– Кха… – молодой парень в тёплом спортивном костюме надсадно кашляет, выпучив глаза.

– Семьдесят шестой! – сипло хрипит ему фельдшер, одетый в белый халат поверх пуховика.

«Спортсмен» непонимающе мотает головой. Говорить тут бессмысленно. «Газель» гремит, как детская погремушка, прыгая на неровном дорожном покрытии. Вцепившись в край носилок, парень фактически сидит на корточках, так как сидение по левому борту – как раз над задним колесом – завалено медицинским оборудованием. Яркой змеёй свернулся трос, красные и жёлтые пластиковые ящики, старая фуфайка с прожжёнными рукавами… В жёлтом свете единственной лампочки салон скорой напоминает антураж приставочного ужастика, вроде SilentHill, пройденного в далёком детстве.

– Семьдесят шестой бензин, – поясняет врач. Его мутный взгляд хронически не выспавшегося человека на мгновение яснеет, сосредоточившись на пачке «петра». Вытащив сигарету, он закуривает.

– Хуже уже не будет, – говорит он, и действительно – в салоне воняет выхлопными газами и душно несмотря на приоткрытое окно. Умывальник у правого борта служит ему пепельницей. Доктор сидит на металлическом кофре, на котором красной краской выведено «Наркотиков нет».

Очередная выбоина заставляет желудок прижаться к диафрагме. «Газель» резко вздрагивает, звенят какие-то железки на устроенной у потолка полке.

– Млять, – не выдерживает парень: – И как вы на таком барахле ездите?!

Фельдшер трёт рукой небритую щёку. На вид ему лет пятьдесят, но не исключено, что он сильно моложе – если дать ему выспаться и привести себя в порядок.

– Так и ездим, – говорит он с лёгким вызовом: – Другие станции уже на «спринтеры» с «боксерами» перешли, а мы…

– В заднице? – подсказывает собеседник.

Мужчина кивает, переводя взгляд на лежащего на носилках человека. Тот почти с головой закрыт термоодеялом из серебристого полиэтилена. Из-под одеяла видны его ноги, укутанные в окровавленный коленкор. Лицо пострадавшего, белее тетрадного листа, хранит след страдания. Мужчина без сознания.

– Выживет? – с сомнением в голосе спрашивает попутчик.

– Не должон…

– Как так не выживет? Он мне живой нужен!

– Расклад такой, – фельдшер прищуривается: – Кровь из него почти вся вышла. Он на морозе валялся неизвестно сколько. И всё это не считая подозрения на черепно-мозговую…

– Сделать что-то можешь? – не унимается «спортсмен».

– Слышь, служивый, я чего-то имени твоего не запомнил…

– Олег. Я не служивый. Я опер.

– А я Михаил, – удерживая равновесие, доктор протягивает руку: – Можешь звать меня дядей Мишей.

– Приятно познакомиться, – бурчит Олег.

– Ты, Олег, не суетись. Всё, что мог я уже сделал. Теперь до стационара бы довести.

Очередная колдобина чуть не скидывает молодого оперативника с сидения. Он вполголоса матерится. Несколько капель конденсата, сорвавшись с потолка, попадают ему за шиворот.

– Увязался на свою голову, – дядя Миша сверяется с показаниями медицинского «монитора»: – Будто подождать не могло.

– Не может оно ждать, – сурово отвечает Олег: – А вдруг он очнётся, а потом окочурится? Вот я в перерыве его и расспрошу.

– Совсем озверели, – фельдшер крестится на иконку, наклеенную на боковое окно: – Помереть человеку спокойно не дадут.

– Он от такой тряски и духоты дуба врежет, – Олег наклоняется к пострадавшему, вглядываясь в худощавое остроносое лицо, окаймлённое неровными засаленными кудрями.

– Доктор, у тебя нашатырь-то хоть есть?

– Сознание теряешь?

– Дядь Миша, хорош прикалываться! – полицейский снова прижимается к стенке салона, подвернув под себя ногу.

Фельдшер лезет в холщовую сумку у ног. «Наркотиков нет» – догадывается Олег, заметив на бок сумки какую-то надпись. Это от наркоманов, чтобы машину в дребезги не разнесли, когда дозу ищут. Достав ампулу, дядя Миша привычно ломает её, зажав в край халата, и смачивает вату.

– При такой кровопотере мозгу не хватает крови, – фельдшер кивает на ящики у сиденья: – Скрути фуфайку и подсунь ему вместе с ящиком под ноги.

Когда ноги… точнее, то, что от них осталось, наконец подняты повыше, врач подносит ватку к носу лежащего без сознания человека. Оба мужчины поглядывают то на белое как мел лицо, то на показания прибора…

– Без толку. Только лекарство переводим, – фельдшер убирает ватку, смотрит на часы. – Лишь бы пробок не было… Там гуди – не гуди.

Огорчённый оперативник разглядывает лежащего перед ним мужчину. Приподняв край серебристого полиэтилена, он замечает, что правая рука сжата в кулак. Белые костяшки на фоне тёмно-синей кожи, густо поросшей чёрными волосами.

– Что тут у нас? – крякнув, он наклоняется поближе и умело, по одному начинает разгибать пальцы.

– Мародёрствуем? – встревоженный фельдшер перекрикивает шум.

– Ага… – увлёкшийся выкручиванием пальцев, полицейский наконец раскрывает кулак и изучает свою находку на свет – пучок голубых волос. Нагнувшись над носилками, Фельдшер рассматривает вьющийся локон.

– Мальвина, – констатирует дядя Миша: – Девочка с голубыми волосами.

– Что за девочка? – Олег профессионально настораживается: – Знаешь её?

В это время прибор, отслеживающий состояние пациента, оживает – писк пробивается сквозь шум двигателя и громыхание плохо закреплённых железок.

Человек на носилках, резко распахнув глаза, смотрит на склонившихся над ним людей и начинает истошно орать…

Ему снился сон. Один из тех гадкий ночных кошмаров, которые бывают, когда переберёшь пива и потом снится всякая муть… Будто бы шли они с Шумахером и Воблой с вокзала – удачный день, толкнули барыге четыре трубы, отобранные у школоты – в руках «девятка», ещё тёплая шаурма оттопыривает карманы. Погода выдалась злая, не присесть – от земли так холодом и веет. В парке, кажись, не так сурово – встали. Шумахер вспомнил, как на неделе во дворе подломил «жигуль» – так натурально подломил: победитовым резцом кружок на стекле вывел, штифтом обстукал. А когда стекло опустил и внутрь залез, кружочек, значит, назад поставил и на скотч. Снаружи – чисто как и было.

И тут видят они – до чего же чёткий сон! – идёт им навстречу вся такая «отдерите меня семеро». В голубой какой-то мохнатке – в натуре, ржач. А друганы так оживились – настоящий пацан фарт чует. Притормозили, туда-сюда, стандартный развод – есть чо, а позвонить? Она заартачилась, жмётся. Шумахер взбесился, валит девку в снег. Тут сон как бы переходит в разряд эротических, что для его растущего мужского организма – сплошная польза. И не то, чтобы шалава – прямо его идеал, а наоборот – ни сисек, ни задницы, одним словом – малолетка. Но сам пропадай, а товарищей выручай…

И тут Костян понимает, что сон какой-то не такой. Неправильный, в общем. Самое главное, что всё как в жизни. Эффект присутствия, мать его налево. Костян был готов побожиться, что чуть не навалил в штаны от страха, когда Шумахера порвала какая-то хрень. Он так и видит, как разлетаются комья земли, снег висит пеленой, и братишка разваливается, как перезрелая тыква под ударом кирзача. Вобла орёт, как резаный, тычет пальцем в землю – а никого там и нет. И кошмар повторяется уже с Воблой, а Костян бросается наутёк – медленно так, воздух густеет на глазах, не давая убежать, голова сама выкручивается назад, видя, как вспучивается обледенелый асфальт дорожки. Он не успевает, прорываясь грудью сквозь встречный ветер, ноги не слушаются…

Ноги не слушаются… Больно, хоть вой. Он бы и завыл, не будь рот забит снегом. Лицо в чём-то мокром и холодном. Щёку словно приморозило, руки горят. Но всё это – как сквозь вату. И пахнет так резко – как застарелой мочой, не даёт забыться. Костян хочет пошевелиться, а не может – всё закоченело, и тяжесть наваливается – если бы не гадкий запах, так бы и уснул, несмотря на холод и боль… Он снова пробует поднять голову, с трудом разлепляет веки. Белое пятно постепенно приобретает резкость – проступает снежное поле, чёрные деревья и кусты, край утоптанной тропинки – совсем рядом, только дотянись… Рука появляется в поле зрения – его собственная – красная-синяя, словно варёная… или мороженая. Пальцы блестят от влаги…

Какого хрена вообще творится? Где я? Костян прислушивается. Скрип-скрип-скрип! Кто-то идёт по снегу. Шаги всё ближе… Помощь! Ему нужна помощь… Костян пытается сказать что-то членораздельное, но из горла вырывается только хриплый скулёж. Человек останавливается.

– По…помоги, – выговаривает наконец Костян. Он никак не может подняться или хотя бы посмотреть, кто это. Снова скрип снега, уже совсем рядом. В поле зрения появляются… женские остроносые ботинки и мокрый низ синих джинсов, изодранный каблуками. Он выгибает шею, стараясь приподняться на локтях. Но обладательница ботинок опускается коленями прямо на бугристую ледяную корку и склоняется над Костяном. Маленькая тёплая ладонь трогает его за плечо. Он щурится и лицо подошедшей обретает чёткость – это девочка из его сна – в голубой шубке, мокрой и грязной. Она так торжественно спокойна, но на лицо, хранящее отпечатки детскости, легли серые печальные тени. Слипшиеся рыжие волосы откинуты назад, открывая высокий выпуклый лоб с двумя синими жилками под бледной полупрозрачной кожей.

– Тебе больно? – спрашивает она тихо.

Он кивает. Ему очень больно. Ноги… Словно их раздробили. Он не может посмотреть. И… до него начинает доходить, что возможно это не сон… А происходит на самом деле.

– Дай мне твой телефон, – говорит девушка: – У тебя в руке.

И тут Костян понимает, что всё это время сжимал в правой трубку. Он осторожно переваливается набок, протягивая непослушную руку. Морщась, девушка берёт его звонилку двумя пальцами, словно раздумывая, не бросить ли. Набрав номер, подносит серебристый корпус к щеке. Костян видит тонкое запястье с выступающей косточкой. «Даже часов нет», – замечает его намётанный глаз. Он всё ещё не понимает, зачем отдал свою мобилу. Как лох.

– Алло, – девушка встречается с ним глазами, голос её взволнованный и тонкий: – Это линия скорой помощи?

Костян чувствует, как сознание медленно уплывает. Голова опускается в ледяное крошево. Девушка что-то объясняет, иногда переходя почти на крик, диктует адрес…

Отвратительный запах стоялой мочи усиливается, щекочет ноздри. Он смотрит на её колени, обтянутые выцветшей джинсовой тканью. Ему хочется проверить, настоящая ли она. Он протягивает руку – сведённые холодом пальцы похожи на когти хищной птицы. Заметив его движение, девушка дёргается назад. В её широко распахнутых глазах – неподдельный испуг. В ту же секунду земля между ними вспучивается, рассыпается на крупные комья. Из разлома показывается морда зверя – заросшее блестящей шерстью рыло, плавно переходящее в мощную бугристую шею. Тварь распахивает полную острых зубов пасть, и Костян кричит, не в силах сдержать ужаса, пытаясь отпрянуть, не видеть этот кошмар…

Две морды смотрят на него сверху вниз. Один держит у его носа какую-то вонючую штуку.

– Спокойно, спокойно! – до парня доходит, что перед ним люди: – Мы тебя не тронем!

– А ты говорил, зря лекарство переводим, – говорит один другому.

Костян затихает. «Успокойся», – вторит эхом тонкий девичий голос у него в голове… «Хватит смертей», – и тонкая рука ложится на загривок чудовища. «Выпить бы…» – почти мучительное желание забыться находит волной. Человек на носилках свешивает голову набок и проваливается в спасительный сон.

Глава 9

– Он должен умереть.

Свежий воздух явно пошёл им на пользу. Воронов чувствует, как просветлела голова, словно и не было этого затяжного застолья. Но пора тяжёлых разговоров не прошла. Они идут по парку – тому самому, который Андрей предложил для прогулки. Николай Григорьевич поплотнее запахивает пальто, явно не предназначенное для долгого пребывания на холоде – так, дойти от машины до дверей офиса. Уже темнеет – начало пятого, но парк освещён. Пятна тёплого жёлтого света чередуются с сумерками. Под одним из невысоких, сделанных под старину фонарей они останавливаются. Воронов смотрит как белые мушки снега кружатся рядом с остеклённым плафоном. Раскалённая спираль подрагивает, и их тени качаются из стороны в сторону. Завороженно наблюдая этот танец, Андрей на несколько секунд выпадает из разговора.

– Это обязательное условие? – он поворачивается к Коляну, который, спрятав руки в карманы, нетерпеливо притопывает на месте.

– Сам как будто не догадываешься! – отвечает тот сердито, прищурившись от света.

– Что касается меня, – спокойно признаётся старший следователь: – Этот парень – настоящая находка.

– Ты о чём? – Николай Григорьевич настораживается.

– Сам посуди. Берём норы в земле, звериные волосы с трупа Стаса Кошевого, свидетельские показания пострадавшего – и вуаля! Рабочая следственная версия про неизвестное науке опасное животное. В обоих случаях, предположительно, замешана Зинаида Ефремова. Девчонку я расколю максимум за час. Сергеич меня расцелует в обе щёки. А этим делом займутся совсем другие люди.

– А ты ляжешь в сосновый гроб, – Колян передразнивает его напускную беспечность.

– Это угроза?

– Это, блин, пророчество, – Колян оскаливается: – Я тебе как специалист по данному вопросу заявляю. Те, кто владеют сталисами, пойдут на всё, лишь бы не допустить утечки информации.

– Значит, я по любому покойник? – голос старшего следователя отдаёт фатализмом.

– Нет, – отвечает школьный друг: – У тебя два пути. Первый – притвориться дурачком, затянуть дело. Тогда ты соберёшь все шишки. Может быть, понизят или даже уволят. Дело отдадут другому, если к тому времени они не узнают всё сами. Тебя они, возможно, не тронут, но – на всякий случай – будут пасти пару лет.

– А второй вариант? – Воронов напрягается, предчувствуя недоброе.

– Второй вариант, – Колян оценивающе смотрит на него исподлобья: – Это помочь мне. Тут есть несколько сценариев. В одном из них мы уничтожаем крота и заметаем следы. В этом случае… Нас не тронут, хотя и особой благодарности ждать не стоит.

– Почему это? – обрывает его Воронов: – Разве мы не поможем их сохранить секретность?

Николай Григорьевич вздыхает:

– Крот и поводырь – это хороший козырь в любой игре. У кого он есть – у того реальная власть и уважение. Естественно, любой из них не прочь заполучить ещё одного сталиса…

– Ты хочешь, чтобы мы поймали для них крота? – Воронов неодобрительно скалится. – И какова будет благодарность?

– Во-первых, оставят в живых. Спасибо скажут. Мягко попросят не болтать лишнего. Дадут прилично денег. Если, конечно, осмелишься попросить!

– Н-да… Перспектива вырисовывается… – Воронов презрительно морщится.

– Чего кривишься? – глаза Коляна вспыхивают льдистым, стальным светом.

Старший следователь смело выдерживает взгляд:

– Я не для того на службу пошёл, чтобы убийц прикрывать…

– Продолжай.

– Эта Зина не так проста, как прикидывается, – Воронов хмурится, словно обдумывая что-то неприятное: – Уверен, она специально натравила крота на своего парня и на этих, в парке.

– Страшная женщина… – вставляет собеседник.

– Если бы. Соплячка… Слушай, Колян, как по мне, то что крот, что девчонка заслуживают только одного – смерти. Раз по закону их наказать нельзя.

Колян почти обиженно смотрит на товарища:

– Это ты круто сразу за всех решил. Секретное оружие в расход, дитя несовершеннолетнее в расход…

– Насчёт её я, может, и погорячился… Но насчёт крота – стопроцентная уверенность.

Колян не спешит с ответом. Воронов почти слышит, как у того шуршат в голове шестерёнки.

– Андрей, про крота мы ещё определимся. Может, ты мнение своё изменишь, а может я…

Воронов кивает:

– Николай Григорьевич, может, ты мне поведаешь, что за люди за сталисами стоят?

– Не до этого сейчас, – Николай Григорьевич хмурится: – Тут каждая секунда на счету. Выживший этот многим уже наболтал?

– Пока что только моему оперу. Пьяному. Он сейчас в отрубе.

– Не фига ж себе, – присвистнул собеседник: – Опера у тебя водку глушат, да ещё и пока не отключатся!

– Звать его так – Олег Пьяных. Мы его Пьяным кличем. А в отрубе пострадавший. Ему ноги по щиколотку оторвало.

Колян морщится:

– Что успел рассказать?

– Да как обычно. Стояли трое приличных пацанов, никого не трогали. И тут идёт мимо девушка и ну давай к ним приставать.

– А они?

– А они ей – шла бы ты своей дорогой, от греха подальше. Тут из земли чудовище как выпрыгнет. Как давай их рвать. Только он один и убежал… Почти.

– Н-да… Ноги стёрлись, – Колян нагибается и зачерпывает немного снега. Помяв в руках, он швыряет комок в темноту и снова прячет руки.

– Интересно, была ли угроза жизни? – говорит он скорее самому себе.

– Чьей жизни? Девчонки этой? – предполагает Воронов.

– Возможно, крот её защищал… А может она хотела попробовать силы, – взмахом руки Николай Григорьевич предлагает продолжить прогулку. Они погружаются в темноту. Глаза привыкают уже через несколько шагов, различая кусты и деревья на фоне слабо мерцающего наста.

– Тогда у неё извращённое чувство юмора… – Воронов ежится. – Это она вызвала скорую. С телефона пострадавшего.

– Дура, что скажешь… – философски замечает школьный товарищ: – А с подранком что-то надо решать. И прямо сегодня…

Зимний вечер – особенное время, которое жители города не замечают вовсе. Фонари разгоняют тьму, светятся витрины магазинов, шумят машины. После рабочего дня люди спешат домой или предаются увеселениям. В городе всегда есть куда пойти, если тебе скучно. Другое дело в деревне, где нет ни фонарей, ни кинотеатров, ни ресторанов. Не шумят машины, только воет ветер и тьма – непроглядная, чёрная, на километры вокруг. И снег по колено, стоит только сойти с тропинки, и некуда пойти, кроме как к соседям… Вечер в деревне может быть мучительно скучен, Зина это знает. Когда организм ещё не хочет спать, а занять себя уже нечем. Она помнит бесконечную череду таких вечеров из своего детства… В городе всё совсем по-другому… Она улыбается, глядя в окно, но освещённую улицу, слушает крики и смех молодёжи. Ещё только пять вечера. Часа через два придут родители. Она успеет…

Машина закончила стирку и перешла в режим отжима. Голубая шубка, вращающаяся за круглым иллюминатором – девушка садится у дверцы, обхватив руками голени. На ней – только трусы и папина белая футболка до колен. Босые ступни холодит от пола, но дома так тихо и спокойно, что немного холода – даже приятно. Тут она в безопасности… Пока.

Воронов. Его жёсткое усталое лицо встаёт у неё перед глазами. Он не притронулся к ней, не повысил голоса, но смог напугать до смерти во время того импровизированного домашнего допроса. Она почувствовала тогда его безжалостную волю и поняла, что второй раз, даже при помощи родителей, может не выдержать давления и рассказать всё – про крота, про Стаса, про тех придурков в парке… И тогда будь что будет. Возможно, это даже будет лучшим выходом? Проиграть, отдаться чужой воле в надежде, что её пощадят и оставят в покое. Зина на секунду представляет, что всё это может остаться в прошлом и она снова сможет зажить своей прежней жизнью – тоскливой, однообразной, но такой одурманивающее спокойной. Маленькие радости, маленькие печали, ни прошлого, ни будущего – только здесь и сейчас. Чем не жизнь?!

Девушка грустно улыбается. Это очень легко – сдаться. На это даже не надо решимости, просто расслабиться, ничего не предпринимать и надеяться, что всё обойдётся. Она вспоминает про крота, виновника своих несчастий. Что будет с ним? Может, его заберут полицейские. Поместят куда-нибудь, например, в зоопарк. И люди будут на него смотреть, и дети будут тыкать в него пальцами и радостно кричать… Мотнув головой, Зина отгоняет глупую картинку. Это всего лишь мечты. А жизнь, она другая – она бьёт исподтишка и с разбега. По самым больным местам. Кротю убьют, Зина вздрагивает от этой короткой, но такой чёткой мысли. Да, они убьют крота и её заодно. Кто ещё знает о ней и кроте, кроме полицейского? Чего они хотят? Чувство опасности, словно озарение, заставляет её вскочить и кинуться к окну. Машины во дворе. Часто дыша, Зина рассматривает автомобили и редких прохожих внизу. Кто ещё мог заинтересоваться кротом? Мафия? Это слово из молодёжной игры всплыло в голове. Она ничего не знает о реальных преступниках, ни как они выглядят, ни чем занимаются, но точно помнит по фильмам, что они не упускают возможности наложить руку на всё, что может принести деньги и власть.

Не заметив во дворе ничего подозрительного и немного успокоившись, Зина садится на табурет. Вопросы роятся в голове. Зачем преступникам может потребоваться крот? Точно не ради шкуры. Убийства… Воспоминания обжигающе свежи. Джинсы в пятнах крови ждут своей очереди на стирку. Оружие. Может ли её Кротя стать оружием в чужих руках? Может ли она сама стать исполнителем чьей-то злой воли?

Да. «Я слишком слабая…» – девушка до боли стискивает кулаки. «Я не могу убежать, скрыться от всего этого. Мне остаётся только ждать, потому что ни на что другое не хватит духу…» Только бы всё это было сном… Искушающее заблуждение на мгновение дарит надежду. А если всё обойдётся? Она может отделаться малой кровью… Отдать им своего Кротю. Предать его. Нет, не предать даже, а способствовать правосудию или как там это зовётся? Ведь это он убил Стаса и трёх пьяных подонков. Точно… Она так и сделает! Где-то был телефон этого Воронова. Зина идёт в родительскую комнату. Почти бегом. Роется в хрустальной вазе, служащей для хранения всякого полезного мусора. Где же она – та бумажка с номером? Девушка нервничает, спасение так близко. Избавление. Всего лишь надо – свалить всё на крота, и жизнь наладится. Они всё поймут. Как не простить такую бедную, ни в чём неповинную девушку? Зина вспоминает Воронова, и сильная дрожь в коленях почти роняет её на прохладный ламинат пола. Волчья морда скалится на неё, из раскрытой пасти идёт смрадный пар. Этот не пожалеет…

Всё бесполезно. Она только облегчит им работу – мафии ли, полиции ли, впрочем, в Интернете постоянно говорят, что это давно уже одно и то же. Оборотни в погонах.

За что ей это? Обидные злые слёзы просятся на глаза, но те остаются сухими. Она ничего плохого не сделала. Никому! Они сами… С усами!

Фыркнув от внезапного веселья, Зина чувствует, как страхи её отступают. Незримая поддержка, словно тёплые руки матери, обнимает её изнутри. Мир меняется, расширяясь в своих границах. Комната становится частью дома, а дом – частью холма. Крот рядом, догадывается девушка. Его мысли мягкими толчками проникают в её сознание. Снова перед глазами возникают банки маринада, ящики с картофелем, какие-то пыльные стеллажи. Ещё один разорённый погреб или гараж – в её доме жильцы владеют маленькими клетями в подвале, как раз чтобы хранить там всяких хлам и соленья. Крот питался в своей обычной манере. Поземный медвежатник, Зина улыбается.

«А я ведь хотела тебя им отдать», – признается ему девушка. «Чтобы спасти себя… Тебе не повезло с хозяйкой». Трудно разобраться, понимает он её или нет. Он весел и доволен. Крот счастлив, ведь он снова с ней. Зина вздыхает оттого, что у неё не получится переложить эту тяжёлую ответственность на крота. Он просто не поймёт ни её страхов, ни её забот. «Всех убью, одна останусь!» – Зина идёт на кухню. На журнальном столике в прихожей лежит продолговатый листок бумаги. Визитка, понимает она. Может быть, даже та самая…

Шлёпая по полу босыми ногами, девушка проходит мимо.

– Кого вам? – строго спрашивает медсестра за стойкой, пристальным взглядом буравя посетителя – упитанного и в то же время подтянутого господина с коротким ёжиком на голове и пышными усами. Одетый в чёрный спортивный костюм с металлическим отливом, он небрежно держит плоский чемоданчик. Под показным благодушием на лице проступает волевой, жёсткий характер – выдают холодные серые глаза и упрямая складка губ. «Бандит?» – проскакивает мысль. «Скорее бизнесмен…» – решает женщина, уловив ей одной известные отличия.

– Мне к проктологу, – басит мужчина в ответ: – Геморрой разыгрался, чтоб его.

– Обратитесь по месту жительства.

– Ты не поняла, – мужчина облокачивается на стойку: – Мне качественно надо. За деньги.

– Сейчас десять минут шестого. Завтра приходите. А лучше заранее запишитесь.

Мужчина морщит лоб и недовольно выпячивает губы:

– Я тебе конкретно объясняю, русским языком. Болит у меня там. Ещё пятьдесят минут осталось. Что ему – западло принять человека? Он утомился, да?

– Мужчина, я вам говорю, приходите завтра. Сегодня уже поздно.

Тот внезапно успокаивается:

– Хорошо. Понял.

Он отворачивает и лезет в дипломат. Женщина испуганно делает шаг назад и, затаив дыхание, замирает.

Мужчина снова поворачивается к ней, растягивая губы в улыбке. Положив на стойку банкноту в сто евро, он произносит:

– Допустим, что сегодня – уже завтра. Мне нужно к проктологу.

Бросив быстрый взгляд на купюру – сто евро! – медсестра нервно облизывает губы. Внутренняя борьба оказывается недолгой, особенно с учётом того, что никаких объективных причин не пускать пациента к доктору нет. Её отказ был продиктован исключительно особенностями характера и рабочего стиля, сложившегося за долгие годы труда. Эта маленькая власть над страждущими – одна из немногих радостей профессии, что ей доступны. И порой она приносит свои дивиденды.

Неуловимым движением, которому позавидовал бы фокусник, женщина смахивает купюру себе в карман. Жёсткая и гладкая бумага приятно щекочет пальцы…

Уже десять минут спустя специалист осматривает вздувшиеся геморроидальные узлы пациента.

– Весь день на машине, а в офисе, блин, компьютер. Задница к концу дня зудит так, что спасу нет.

– Требуется оперативное вмешательство. Боюсь, остаётся только иссечение. Операция простая, но болезненная. Потом несколько дней в стационаре.

– Доктор, ты гарантируешь, что это поможет? – мужчина смотрит на проктолога исподлобья, и тому становится не по себе.

Врач опускает глаза, обдумывая ответ. Наконец он медленно и отчётливо выдаёт:

– Стопудово. Узлы вырежем, болеть нечему будет. Пожизненная гарантия, чистый верняк.

Пациент улыбается широкой детской улыбкой:

– Ты мужик, доктор. Куда оплачивать?

– Я против, – Воронов тоном даёт понять, что это его последнее решение.

– Обоснуй, – Николай Григорьевич идёт мрачнее тучи. Они возвращаются. Парк чёрной громадой остаётся позади. Улица заполнена гуляющими, витрины бросают яркий свет на ряды припаркованных у бордюра автомобилей. Воронов вспоминает, что опасался слежки, но теперь решает на время об этом забыть, чтобы освободить голову для гораздо боле важного вопроса.

– Считаю, что потерпевшего убивать не обязательно. Его можно припугнуть, подкупить. В конце концов его можно спрятать куда-нибудь на время. По программе защиты свидетелей, например…

Лицо собеседника кривится в ухмылке:

– Бесполезно. Никакие деньги и угрозы не помогут, когда до него доберутся костоправы. Эти ребята расколют его минут за двадцать.

– Если найдут.

– Найдут, тут ты мне поверь, – школьный товарищ обеспокоено оглядывается: – Такие кого хочешь найдут…

– Я против, – упрямо повторяет старший следователь.

– В чём проблема-то? – не выдерживает Николай Григорьевич: – Он тебе, случайно, не родственник?

– Случайно нет. А невинного убивать – это западло. Понимаешь? Не по-человечески это… Да и не по закону.

– Я тебя никого убивать не прошу, – огрызается Колян: – Мои люди всё сами сделают… Хочешь ты того или нет.

– Что?! – Воронов резко разворачивается к нему.

– А то. Если его допросят… Скажем так, частные спецслужбы, то нам ничего не достанется. Ни черта! Усёк?

– А мне ничего такого не нужно… У меня всё есть, – спокойно выдаёт Воронов.

– Тогда ты дурак, Андрюша, – Николай Григорьевич печально качает головой: – Судьба дарит нам такую возможность.

– Возможность? – настораживается Воронов. – Ты о чём? Сам же сказал, что они много не заплатят. Или ты о чём-то другом?

– Я… – Колян осекается, словно боится сказать лишнего: – А что немного, то это как посмотреть. Кое-кому очень даже много показаться может.

– Что-то сомнительно. Как я понимаю, на тот свет отправить могут только так…

– Кто не рискует… – глаза Коляна светятся вызовом: – С тобой или без тебя, я это дело доведу до конца. Решай, с кем ты. Только знай, что назад дороги не будет.

Воронов опускает взор, взвешивая всё про себя. Собеседник ждёт, пританцовывая на месте от холода.

– Николай…

– Ась?

– Если эти… частные спецслужбы доберутся до нашего чудом спасшегося, что с ним станется?

– Убьют. Сначала допросят, конечно.

– То есть парня по любому не спасти?

– Никакой возможности. Не удивлюсь, если за ним придут в ближайшее время. Вероятнее всего, завтра днём.

– Тогда я готов, – слова даются Андрею с трудом, словно он отдаёт приказ о собственной казни. Плечи его опускаются, подбородок упирается в грудь.

– Молодец, – Колян одобрительно хлопает товарища по спине: – Начинаешь соображать.

Глава 10

– Ваша палата, – дежурная показывает ему одноместный больничный «люкс», палату для состоятельных пациентов – с холодильником, мини-баром, телевизором и вайфаем. Мягкие кресла, удобный диван. Палата скорее напоминает комнату в отеле. Мужчина в спортивном костюме, судя по паспорту Аркадий Семёнович Яковлев, довольно кивая, присаживается на диван, и тот проседает под его весом.

– Красота! – делится он впечатлениями.

– За отдельную плату можно получить дополнительный сервис, – медсестра отдаёт ему меню в кожаной папке: – Телефон для связи с дежурной сестрой – на столике. Санузел и душ за этой дверью. Доктор просит вас не пить алкоголь перед операцией и не есть острого. Лучше вообще не есть. Завтра вам будут ставить клизму.

– Трёхвёдерную? – прищуривается Аркадий.

– Два раза по три литра. Но сначала побреют.

– Буду с бритой жопой. Как в порнухе. Кстати, как тут насчёт этого? Может, кто из девчонок скрасит моё одиночество?

Медсестра отводит взгляд, изучая обои:

– Это вам лучше договариваться лично с ними. У нас на втором этаже венерология. Думаю, желающие найдутся.

– Спасибо, что предупредила, – досадливо цокает языком бизнесмен.

– Если что-то понадобится, звоните, – закрыв за собой дверь, медсестра оставляет его одного. Дождавшись, когда стихнут её шаги, Аркадий Семёнович открывает чемоданчик. На свет появляется перьевая ручка «паркер», латексные перчатки, два миниатюрных слуховых аппарата и чёрные кеды на мягкой каучуковой подошве. Достав из кармана куртки мобильный телефон, мужчина ставит будильник на полвторого ночи.

Не раздеваясь, он расстилает постель. Спать ещё рано, поэтому он выуживает из чемоданчика книгу. «Мёртвые не болтают» – он ухмыляется столь подходящему для этой ночи названию. Подперев голову ладонью, Аркадий открывает заложенную страницу и уже собирается читать, как дверь с шумом распахивается.

В комнату заглядывает мужчина ярко выраженной азиатской внешности. Яковлев вздрагивает, каменея. Он уже видел это лицо сегодня – на фотографии. Нереальное ощущение провала заставляет его потянуться к перьевой ручке. Большой палец ложится на колпачок.

– Мужик, есть что почитать?

– Вот, – бизнесмен машинально протягивает книгу.

– Брат, выручил! – восклицает незваный гость, взгляну на обложку: – Завтра утром отдам. Лады?

И не дождавшись ответа скрывается в коридоре.

Ошарашенный мужчина опускается на подушку и некоторое время лежит, тупо пялясь в потолок. Он чувствует, как близок был к фатальной ошибке. Стоило ему запаниковать… Впрочем, он справился с собой. Справится и со всем остальным.

Натянув на голову одеяло, мужчина дышит размеренно и ровно, и спустя несколько минут уже спит крепким спокойным сном.

– Вот блин! – Арслан не находит себе места. У главврача книжек вообще нет. «Не читаю на работе!», видишь ли. А с виду такой культурный человек, хирург. Как так можно, не читать в свободное время? Чем в таком случает занять голову? Нянечка хотела было подкинуть страдающему оперативнику газету со сканвордами, но он отверг это низко интеллектуальное занятие. Старшая медсестра предложила Маринину, и он долго объяснял, что у него патологическая непереносимость женской детективной прозы… Когда Бахтеярова покинули всякие надежды, спасение пришло в лице одного из больных. Чейз! Джемс Хэдли. Толстенная потрёпанная книжка с четырьмя повестями. Америка, которой никогда не существовало, мастерски описанная англичанином, который там никогда не бывал… Некоторые вещи Арслан читал ещё в детстве, но основательно забыл. Ночь предвещает быть захватывающей. Вооружившись очками и стулом со спинкой, оперативник устроился в одноместной палате, рядом с койкой столь ценного «терпилы». Этот чёртов Воронов, в бога душу мать, заставляет его проторчать тут до утра… Хорошо Пьяному, уже дома или с мужиками пиво пьёт… Тьфу, он же спортсмен!

– Чего читаешь? – парень по имени Костя слабо поднимает с подушки: – Букварь?

– Засохни, мокрота, – огрызается полицейский и добавляет, уже мягче: – Спи уже, Мересьев.

– Болит всё… – отзывается тот. В его руке появляется мобильник – Костян начинает с ним играться. По палате одна за другой льются блатные песни. Оперативник было хочет отнять у него аппарат, но ловит себя на мысли, что парню нужно отвлечься – без ног паршиво. Ухо улавливает знакомый мотив «Владимирского централа».

– Поделись, а?

– Номер давай, скину, – улыбается бледный и взлохмаченный владелец музыкальной коробочки.

– У тебя-то есть чего? – продолжает разговор Костян, но Арслан уже вчитался. Реальный мир перестаёт существовать…

– Алло.

– Здравствуйте, это Фаиля Бахтеярова?

– Да.

– Это Ольга Степановна, учитель пения. Хотелось бы поговорить о вашей дочери.

– Что-то не так с Фарей?

– Нет-нет. Наоборот. Я хочу сказать, что Фарида очень способная. И у неё хороший сильный голос. Хочу набрать девочек для хора, чтобы они выступали на школьных праздниках. Как вы к этому отнесётесь?

– Я, честно говоря, удивлена. Мы никогда не замечали, чтобы у неё были способности к пению… Но если вы так считаете, то я согласна. Думаю, муж тоже будет не против.

– Вот и хорошо. Спасибо, что согласились.

– Вам спасибо… А что у вас с голосом?

– С голосом?

– Ну… Мне сейчас кажется, что я разговариваю сама с собой.

– Ничего удивительного. У нас с вами меццо-сопрано.

– Забавно, но, когда вы позвонили, голос у вас был другой.

– Да, это было контральто.

– Вижу, моей дочери повезло с учителем.

– Ну что вы, всего лишь профессиональный навык. Всего доброго, Фаиля.

– До свидания…

Зина отпирает дверь. Весёлые и шумные с мороза, родители заполняют прихожую.

– Опять голая ходишь? – мама отдаёт ей пакеты из супермаркета – каждый с полпуда, не меньше. «Есть-то кто будет?» – в шутку стонет девушка, вперевалочку уходя на кухню.

– А тебе-то что? – отзывается мать: – Пропадёт – выкинем.

– Чему ребёнка учишь? – сурово бурчит отец, присев на табурет, чтобы снять ботинки. Виктория Карловна прыгает на одной ноге, сражаясь с молнией на сапоге. Зина спешит назад, чтобы принять одежду.

– Что случилось, доча? – женщина тревожно берёт Зину за руку.

– Всё в порядке, – та отстраняется – мягко, но настойчиво освобождая кисть.

– Что-то в школе? – не унимается мама, всё ещё во власти подозрений.

– В школе всё в порядке, – девушка поворачивается к своей комнате, показывая, что не хочет продолжать.

– Ты точно нормально себя чувствуешь. Мы можем чем-нибудь помочь?

– Спасибо, – голос Зины теплеет: – Вы мне очень помогли. Я… нормально. Справлюсь. Не волнуйся мама, – улыбается девушка. Её открытое лицо преображается на глазах – сквозь следы долгих страданий проступают новые светлые черты. Мама улыбается в ответ, чувствуя прилив гордости за свою дочь. Отец застывает с неснятым ботинком, поднятым над полом.

– Ну тогда иди, – кивает женщина: – К чаю позовём.

Зина закрывается в комнате и падает на кровать. «Как же я устала…» – успевает она подумать прежде, чем провалиться в сон.

На кухне её отец мнёт в руках сигарету:

– Что с ней?

Виктория Карловна заглядывает в стиральную машину, ещё влажную от недавней стирки, и пожимает плечами:

– Взрослеет. Рано или поздно это случается.

Мужчина кивает:

– Ещё бы. Столько всего сразу…

Столбик пепла на конце сигареты бросает багровые блики на его усталое лицо.

Шеф сверлит Воронова пристальным долгим взглядом. «Пошёл в жопу, пошел в жопу, пошёл в жопу», – мысленно повторяет Андрей, не мигая и не отводя взгляд. Эта простая магия срабатывает, позвоночник выпрямляется, лицевые мышцы расслабляются. Приходит непоколебимое спокойствие. То, что Павел Сергеевич метит в полковники, старший следователь понял давно. Более того, по косвенным признакам он установил, что кое-кому вверху эта мысль по душе, и его шефа последовательно тянут на повышение. Две звезды на погонах год назад обмывали. Естественно, что звание подполковника юстиции тоже дали не за просто так. Сергеич очень старается. Очень. Не жалея подчинённых, не идя на компромиссы. Ну просто идеальный служитель Фемиды.

– Ну? – вопросительно тянет начальник.

– Ну, – в тон отвечает Андрей.

Павел Сергеевич театрально вздыхает:

– Ясно. Дурачком прикидываешься.

– Ещё Пётр Первый велел перед начальством иметь вид лихой и придурковатый… Дабы умом своим в смущенье не вводить.

– Ну этим вам меня смутить не удастся, Андрей Михайлович. Как успехи по делу Стаса Кошевого?

– Выдвинули несколько версий. Отрабатываем, – отчеканил старший следователь.

– Это я понимаю. А успехи какие? Результат есть?

– Результат есть, – Андрей, как может, изображает радостное возбуждение, словно спешит порадовать начальство: – Ни одна следственная версия не подтвердилась.

– А какие были?

Воронов открывает папку:

– Если вкратце, то наезд автомобилем, наезд поездом, падение с большой высоты, неосторожное обращение со взрывчаткой, нападение крупного хищника, разрывание растягиванием с привлечением транспортных средств…

– Стоп! – Павел Сергеевич поднимает руки. – Это что, все твои версии? Чем ты вообще занимался?!

Насупившись, Воронов достаёт из папки толстую стопку листов, соединённых скрепкой:

– Вот. Стенограммы допроса Ефремовой Зинаиды и её родителей, а также Людмилы Костриковой, тоже с родителями. Показания семьи погибшего. Характеристики из школы. Справки из цирков, зоопарков и питомников. Справки из строительных фирм. Заключение из института судебной медицины. Маршруты полётов самолётов на день трагедии. Заключение взрывотехников…

Шеф медленно свирепеет, взяв в руки бумаги, он, не глядя, пролистывает их и бросает на стол.

– Твою мать, Воронов. Ты за кого меня держишь?

– Павел Сергеевич, что не так?

– Господин старший следователь, я ошеломляюсь с вашей работы. Цирки! Самолёты! Не заметить рядом с трупом здоровенной норы под землю! Как это называется?

– Заключение от диггеров так же прилагается. Подземный тоннель осыпался через пятнадцать метров после начала, на глубине пяти метров. Дальнейшая разведка без привлечения специализированной строительной техники невозможна. А парк экскаватором перекапывать – на это надо у муниципалитета разрешение получать. Природоохранная зона.

– Включай мозги, Андрей! Я тут сижу, и то больше по этому делу больше понял.

– Может просветите?

– Сейчас просвещу, – с вызовом в голосе кивает начальник: – Крот. Не приходило в голову?

Воронов вздыхает:

– Павел Сергеевич, зверей таких размеров не бывает. Я даже в Википедию специально смотрел.

– Куда?!

– В Интернете провёл исследование на данную тему. Максимальный размер крота – двадцать пять сантиметров, с хвостом. Даже если предположить, что это была стая агрессивных кротов в две тысячи голов, то они всё равно не смогли бы разорвать парня…

– Ты дурак или притворяешься? Ты мне честно скажи!

Андрей медленно считает до пяти. У него есть гордость, но долгие годы службы привели его к одной простой истине: единственный способ сохранить достоинство – это сохранять его всегда.

– Я не задумывался о себе в таком ключе.

– А пора бы. Даю тебе наводку. Гигантские кроты – это реальность. Работай. Чтобы через три дня доложился. Понял?

– Нет. Про кротов подробнее. Что за звери и откуда информация?

– А вот это, – Сергеич прищуривается: – Ты сам мне расскажешь – в пятницу утром.

– А если не успею?

На этот раз взгляд начальника испепеляющий:

– Не успеешь – пеняй на себя.

Воронов ещё раз прикидывает свои шансы. Несмотря на строгий тон начальника, он понимает, что тот не захочет терять такого опытного сотрудника. Высокая раскрываемость и слаженная работа отдела – заслуга Андрея. Старшему следователю будет куда податься, если его вынудят уволиться. Друзья из налоговой не раз пытались сманить к себе. Другой вопрос, что Воронову тут нравится – свои ребята, работа нравится и на жизнь хватает. Даже Сергеича он терпеть научился…

Да, его можно лишить премии, сделать выговор, отдать самые вкусные дела другим, рвущимся на его место следакам, но ничего по-настоящему фатального ему не грозит. Если не принимать в учёт специфику дела. Похоже, покровители шефа очень круто настроены и, если надо будет, Павел Сергеич, не раздумывая, прикроет Андреем свою задницу. А тут можно ожидать чего угодно – увольнения без возможности снова работать в органах (его просто запретят брать на работу), шантажа а, возможно, и покушения…

– Будет сделано, Павел Сергеевич.

– Так-то лучше, – произносит шеф покровительственным тоном победителя: – Теперь о главном. Что там в парке?

– В парке, – Воронов мнётся: – Два трупа и один пострадавший. Картина убийства та же – подземные ходы, разорванные тела. Мои ребята там уже всё облазили. Утром на планёрке всё хорошенько обмозгуем и выработаем план действий.

– А пострадавший? – начальник наклоняется в перёд.

– Не приходил в себя, – не моргнув глазом, врёт старший следователь: – Сейчас в госпитале, под присмотром врачей и нашей охраной. Как очухается, сразу же допрошу лично.

– Н-да? Мне из больницы сообщили, он в сознании. Темнишь, Андрей Михайлович, – шеф качает головой: – Смотри у меня, не с теми людьми ты связался.

– Вы о чём? – Воронов чувствует, как волосы встают дыбом. Он непроизвольно затаивает дыхание.

– Всё о том же. Передай своему Фёдорову, чтобы он в это дело не лез. Мелковат он для этого, – тон Павла Сергеевича становится угрожающим. «Он всё знает», – Андрей замирает, словно кролик перед удавом. Несмотря на подымающуюся панику мозг отчаянно ищет выход. Их подслушивали? За ними следили? Если содержание их с Коляном разговоров стало известно покровителям шефа, то им обоим конец… Постой-ка. Сергеич всё ещё оставляет ему это дело. Значит, тайным силам либо ничего не известно, либо их всё пока устраивает. Время ещё есть…

Понимая, что его ступор не может продолжаться вечно, Воронов улыбается неестественно криво и непослушными губами произносит:

– Ну что вы, Павел Сергеевич. Мы с Николаем Григорьевичем по старой дружбе встречаемся – попьянствовать, за жизнь поболтать. Я его в подробности дела даже и не думал посвящать.

– Да? – собеседник подымает бровь: – А ты о прошлом своего дружка много знаешь?

– Не особо. Учились в одном классе. А что?

– Это даже к лучшему. Меньше знаешь – крепче спишь. С ним больше не встречайся, пока это дело не закончишь, – шеф складывает пальцы домиком: – Я тебе понятно объяснил?

– Да.

– И ещё. За пострадавшего отвечаешь головой. Если с ним что случится, я такой косяк не прощу.

– Ясно, – выдавливает из себя старший следователь.

– Тогда иди, Андрей. Работай.

Воронов разворачивается и чётким строевым шагом выходит из комнаты. Злость и смятение бушуют в его душе. Оказавшись в коридоре, он останавливается перевести дух. Коленки ощутимо подрагивают. Живот словно каменный.

– Хочешь вазелец? – доносится из-за спины знакомый голос.

Что действительно хорошо получается у Чейза, так это загонять своих персонажей в, казалось бы, безвыходные ситуации, когда читатель уже с замиранием сердца ждёт ужасной участи для полюбившегося героя, но тут чудесное стечение обстоятельств и феноменальная находчивость спасают героя от неминуемой смерти. В такие минуты старший оперуполномоченный Бахтеяров, всецело отдавшись чтению, меньше всего расположен отвечать на телефонные звонки. Какого же было его удивление, когда он увидел на экране надпись «Неизвестный номер».

Заложив страницу, он тихо выходит в коридор. Поставленный в режим виброзвонка мобильный бьётся пойманной в силок птицей. Прикрыв дверь, он отвечает: – Алло? Я слу…

Арслан обрывает себя на полуслове, слыша в трубке женский плач.

– Фая? – не верит он своим ушам.

– Приезжай скорее. Фариде совсем плохо. Я вызвала скорую…

– Что? Объясни. Я ничего не понимаю, – кричит он на весь коридор, но в трубке только короткие гудки. Промахиваясь пальцами по кнопкам, мужчина набирает домашний номер. Занято. Мобильный жены. «Извините, перезвоните позднее. Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщает ему бесстрастный женский голос.

Зарычав от досады, он снова набирает домашний. Его сбрасывают. «Сеть перегружена». Ещё минута бесполезных попыток. На экране загорается «Не обслуживается. Только экстр.». Словно загнанный зверь полицейский озирается по сторонам. Голова лихорадочно работает. На дворе час ночи. Сюда его привезли на служебной машине и заберут только утром. Городской транспорт уже не ходит. Госпиталь на окраине, практически в лесном массиве, поймать частника не удастся. Только такси. Нужен телефон. Мобильник парня из палаты!

Арслан кидается назад. Вот он, на тумбочке. «Не обслуживается». Сговорились что ли?!

Телефон у дежурной сестры… Арслан шагает к двери и замирает. Протяжный гудок звучит в ночной тишине. Выглянув в окно, он не верит своим глазам. Жёлтый таксомотор стоит у главного здания. Водитель снова даёт длинный сигнал.

Удача ему улыбнулась! Что же там с дочерью? Накинув куртку, Арслан быстрым шагом направляется к лестнице. Надо успеть до того, как шофёр заберёт пассажиров. Только бы не стали скандалить. Проверив пистолет, он зловеще улыбается. Пусть попробуют. Уже прыгая по ступеням, он понимает, что оставил парня одного, без присмотра и охраны. Воронов с него шкуру спустит, если с этим Константином что-нибудь случится…

«Шайтан!» – он хватается за перила, не в силах найти выход. Гудок повторяется. А! Да что с ним случится? Семья важнее!

Глава 11

– Куда ти лезеш? – таксист, худощавый кавказец, ошарашено поворачивается к нему с водительского сидения.

– Мне срочно! – отрезает Бахтеяров.

– Всем срочно. Слюшай, я тебе сейчас ещё такси вызову. У меня клиент.

– Вот ему и вызови. Двойная оплата. Поехали, – Арслан лезет за кошельком.

– Иди ты, – таксист сердится не на шутку. – Меня выгонят из-за тебя. Вилезай.

– Тысяча сразу, и я сам улажу с диспетчером, – Бахтеяров суёт водителю две пятисотки.

– Чёрт с тобой! – тот хватает деньги и прячет в «набрюшник»: – Заплатишь по счётчику, как доедем.

– Уболтал… – отвечает опер, снова пробуя дозвониться. Тщетно. «Волга» срывается с места и, разбрасывая снег с грязью, выруливает к воротам.

– Куда ехать? – кавказец следит за ним через зеркало.

Арслан называет адрес и пытается объяснить, как проехать. Район старый, с запутанной планировкой, поэтому дом найти трудно.

– Знаю я, – отмахивается водитель и, уверенно руля по проулку, сворачивает в сторону центра.

Арслан, предоставленный сам себе, предаётся мрачным раздумьям. Только бы успеть…

– Чего?! – вздрогнув от неожиданности, Воронов резко разворачивается и чуть не роняет папку. Железный Доктор, сверкая очками, протягивает ему нечто в фантике.

– Вазелец, – повторяет патологоанатом: – Леденец с вазелиновым маслом и витамином Ц… Смягчает горло.

Старший следователь тяжело сглатывает. Горло и вправду пересохло. Он берёт угощение:

– А в виде свечек такое есть?

– Средство универсальное, – скалится Игорь: – Я отвернусь, если ты стесняешься.

– Пока воздержусь, – Воронов становится серьёзным. В его голосе появляются заговорщицкие нотки: – Есть разговор, Док. Только ты и я, понимаешь?

– Извини, Андрей, – пожимает плечами судмедэксперт: – Я на выезде сегодня. А потом сразу домой.

Док смотрит на часы:

– Почти шесть. Ну и денёк сегодня.

– Насыщенный, – соглашается старший следователь, вспоминая затянувшийся разговор с Фёдоровым, бойню в парке, теперь вот ещё Сергеич… Удивительно, сколько событий могут уместиться в рабочем дне.

– Понедельник, чего ж ты хочешь? – устало улыбается Игорь и протягивает на прощанье руку: – Ну бывай, следак. Захочешь поговорить, приходи послезавтра, лучше до обеда. Завтра меня не будет.

Андрей вопросительно поднимает брови.

– Потом расскажу, – довольно улыбается доктор.

Провожая его белый халат взглядом, Воронов ловит себя на мысли, что он ничегошеньки-то не знает о Железном Докторе. Так, по верхам. А что за человек, что у него на уме – непонятно. Охлопав себя по карманам, Воронов находит зажигалку. Мысли его переключаются на боле приятные темы. Успокаивающая сила привычки берёт своё.

– Жди здесь, – бросает Арслан таксисту, вылезая на морозный воздух. Последние несколько минут показались ему длиннее жизни, он вслушивался и всматривался в темноту – не завоет ли сирена, не сверкнут ли мигалки «скорой помощи». Но неотложки не оказалось и у подъезда. Во дворе было на удивление спокойно, в окнах квартиры не горел свет…

– Любой каприз за ваши дэнги, – бурчит кавказец, но Бахтеяров уже захлопнул дверь.

Бегом до подъезда, нервной рукой набрать код. Срабатывает датчик движения, и на площадке медленно разгорается лампа, забранная частой сеткой. Пространство расчерчено тенями. Оперативник тычет большим пальцем в кнопку лифта – резко, словно от этого что-то зависит. Ноготь саднит. Сонная кабина берёт неспешный разбег – судя по глухим ударам, где-то у самого чердака. Мужчина напряжённо застывает, опершись кулаком в стену. Он весь – ожидание. В голове – мёртвый штиль. Громко щёлкает реле, лампа медленно гаснет.

Наконец, спустя вечность, тонкая щель света превращается в ослепительный прямоугольник. Арслан нетерпеливо протискивается внутрь, гремя жестью створок. Неторопливо разгорается лампа…

Мама. Мама… Он протягивает руки навстречу солнцу, и в его нестерпимо ярких и тёплых лучах она – такая, какой он её запомнил, на веранде дачного дома в жаркий августовский полдень. Годы стёрли подробности, превратив её черты в расплывчатые пятна. Но это воспоминание, почти фотографической чёткости, ошеломляет деталями. Вот он – катящийся по слегка наклонному полу красный резиновый мячик. Присевший на перилах отец – с выбритым лицом, в чистой рубашке, такой умиротворённый. Мама садится на колени перед пятилетним мальчиком – этот мальчик он сам. Она смеётся своим заразительным чистым смехом, и он чувствует, спустя почти тринадцать лет, тепло её мягких ладоней и густой запах волос. Так хочется к ней, в детство – в тот солнечный день, где мама ещё жива, а отец – не пьёт дни на пролёт и не гонит его из дома. Остаться там навсегда – он столько раз мечтал об этом, лёжа без сна на брошенном в коридоре матраце и вызывая в памяти единственное чёткое воспоминание о маме, и глаза его, никогда не знавшие слёз, как полагается реальному пацану, предательски зудели, пока усталость и сон не брали своё.

Сейчас этот сон особенно ярок. Впервые он может оглядеться, разорвав путы времени. Он видит то, чего не замечал ранее. Свежую стружку, сметённую в угол. Чашку с мытой вишней у отца в руках. Мамины глаза, такие прекрасные, смотрят на сына с болью и тоской. Её руки крепко обнимают его за плечи – не детские плечики, но широкие плечи оформившегося мужчины.

– Почему ты грустишь, мама? – спрашивает он.

Она отводит взгляд, всхлипнув:

– Не уберегла я тебя. Прости.

– О чём ты? – не понимает он: – Всё хорошо. Папка по тебе скучает…

Мама улыбается, и ему становится понятно, что она всё знает – и про женщин, и про побои, и про матрац в коридоре, где под пьяные крики из комнаты он по долгу не мог уснуть…

– Пойдём, сынок. Нам уже пора, – мама тянет его за собой, но он не может ступить и шагу.

– Бедный ты мой, – она берёт его на руки, как в детстве, ставшего теперь таким большим и тяжёлым, и несёт его с веранды в сад.

– Куда мы?

– Ко мне, – объясняет она: – Теперь мы будем вместе.

– Здорово, – шепчет он, прижимаясь к тёплой груди и шее: – А ты не уйдёшь?

– Никогда, – обещает она, и он верит – это правда. Странное волнение охватывает его. Сердце часто бьётся, дышать становится труднее. Он крепче держит маму за шею, чтобы не упасть по дороге – это самое важное. Самое главное.

Откуда-то издалека звучит музыка – знакомая и в то же время чужая. В его детстве не могло быть такой. Он пытается вспомнить. Музыка становится громче, пытаясь его разбудить. Но тщетно.

Мама улыбается, качая его в такт шагам, хочется спать, солнце гаснет, сердце стихло. Он делает свой последний вздох.

Темнота. Мама. Счастье.

Он идёт за ней от самой школы. Её крепкий зад и короткие фигуристые ноги маячат впереди. Она издевается над ним – короткая плиссированная юбка развевается в такт упругим шагам, распущенные волосы хлещут по оголённой пояснице. Он не может отвести взгляда, отдаваясь почти болезненному возбуждению до ломоты в паху. Зачем она делает с ним это? Провоцирует. Точно. Сонные пятиэтажки остаются позади. Тенистый лес с его земляными тропками скрывает их от людского взора. Он нетерпеливо ускоряет шаги, не в силах бороться с нахлынувшим желанием. Сегодня она получит по заслугам, он проучит эту маленькую шлюху. До школьницы остаётся буквально несколько шагов.

Девочка ускоряет шаг. Испугалась? Ну держись! Он почти схватил её, но подросток пускается в припрыжку, не оборачиваясь. Она смеётся над ним! Он готов поклясться, что уловил ехидные смешки. Он бежит что есть мочи, перепрыгивая через оголённые корни, перед глазами – её дразнящая прыгающая фигурка. Аррр! Врёшь, не уйдёшь! Теперь он ясно видит на школьнице красную летнюю панаму и плетёное лукошко, покоящееся на изгибе молочно-белого локтя. Громкий дребезг бьёт по ушам. «Время вашей попытки истекло. Вставьте жетон и попробуйте снова, снова, снова…»

Аркадий резко садится на койке, хлопая глазами и бешено озираясь по сторонам. Вибрирующий мобильный ползёт к краю, используя тумбочку в качестве резонатора. Чертыхнувшись, мужчина подхватывает его у самого пола. Полвторого ночи. Два новых сообщения – «0:11 Зелёная ракета» и «0:23 Киса ку-ку? Красная ракета». Усмехнувшись, Яковлев отвечает «Мяу» и прячет телефон под подушку. Дурацкий сон, приснится же такое… Всё ещё находясь во власти дрёмы, мужчина зевает. Странный сон, неоднозначный. Вроде же дочери у него – школьницы, да и на подружек, которых они водят постоянно, насмотрелся уже – ни разу не потянуло. Дети всё-таки. Тонкая штука – сновидения… Вспоминая задание, он невольно морщится. Рука сама лезет в штаны, чтобы проверить больное место. Аркадий с удовлетворением замечает, что действие раздражающей мази уже закончилось, и геморроидальные узлы практически исчезли.

Надев кеды, он перекладывает в карманы заранее приготовленные вещи. Приходит черёд слуховых аппаратов – их он надевает с особой тщательностью, несколько раз щёлкнув пальцами для настройки баланса.

Перед уходом он комкает одеяло так, чтобы было похоже на спящего человека. «Сойдёт», – решает он, критически оглядев муляж от двери.

– Ну, с богом, – беззвучный словно призрак, Аркадий выскальзывает в полутёмный коридор. Чёрный спортивный костюм делает его едва заметным на фоне зелёных больничных стен. В дальнем конце рекреации за столиком сидит «этажная». Настольная лампа в красном абажуре окрашивает её опущенную на сложенные руки голову в багровые тона. Даже с такого расстояния он слышит её спокойное сопение. Похоже, ему сегодня везёт. Воодушевлённый, он поднимается на этаж выше. Тут есть шанс нарваться на «ссыкуна» или совершающую обход дежурную, но и тут несложно будет притвориться заблудившимся любителем ночного моциона. На носках Аркадий доходит до нужной палаты и прислушивается. Где-то в соседних палатах отчётливо скрипнула койка, прошумела далёкая электричка, дав длинный гудок. Вроде спокойно. Войдя в комнату, он прикрыл дверь. Человек в постели слабо пошевеливается во сне. Аркадий достаёт из кармана тесные латексные перчатки и неспешно их натягивает.

Звонок надрывается минуты две. Свет на площадке успевает несколько раз отрубиться, но Арслан взмахивает рукой, и лампа снова включается. Чёртова экономия! В голове опера одна за другой прокручиваются страшные картины, где жена плачет над мёртвым телом дочки или они обе – тут логическое мышление полностью покидает его, отступая под натиском животного ужаса – убиты и лежат в тёмной пустой квартире… Природа заложила в мужчину инстинкты защитника – отца, мужа, сына престарелых родителей. И страх непоправимой ошибки – самый древний и действенный из стимулирующих механизмов. Другое дело, что в современном мире мужчина не может быть всегда со своей семьёй, максимум – держать с ними регулярную связь и быть уверенным в их безопасности. Если древний муж – некто в шкуре, вооружённый копьём и дубинкой, мог позволить себе водить семейство за собой, держа их на виду своих глубоко утопленных глазок, то теперь мужчина запросто может заработать нервный срыв, если попытается во всём контролировать безопасность родных.

Лучшее что он мог бы придумать, это позволить им быть самостоятельными и самим позаботиться о себе… Но порой – чаще в фильмах ужасов, чем в жизни – человек обнаруживает, что не только не контролирует ситуацию, более того – не понимает происходящего и никак не способен исправить то ужасное, что уже произошло. Именно это и есть ад, суровое испытание даже для сильных духом…

Палец, отбитый при вызове лифта, намертво влип в кнопку. За соседней дверью слышатся шаркающие шаги и приглушённые ругательства бабы Клавы, пенсионерки, чей сын (гордость всего дома, с её слов) трудится депутатом.

Слова соседки трудно разобрать, но он улавливает нечто похожее на «пьянь подзаборная», «потаскухи» и «понаехали тут». Бахтеяров не выдерживает и трескает по стальному листу соседней двери кулаком. Вой только усиливается. Гневное «милицию вызову, чурка окаянный!» сконфуженно затихает, потому что она в курсе, где он служит. Но тётя Клава быстро находится, исторгая ехидное «А ты рогами, рогами постучи!»

Бахтеяров молча скрипит зубами. Внезапно, когда надежда сменяется тупым упрямством, дверь раскрывается. На пороге стоит заспанная Фаиля Бахтеярова – живая и здоровая, осоловело уставившаяся на мужа.

– Ты же на дежурстве? Или я сплю? – она трёт глаз кулаком, не давая второму закрыться от яркого света с площадки.

«Сучье племя!» – не утихает тётя Клава, надёжно укрытая тремя миллиметрами стали: «Засрали весь подъезд. Ужо найду я на вас управу…»

– Что с Фарей? – он протискивается в прихожую и захлопывает дверь, сразу отрезав не стихающий шквал брани.

Жена растерянно моргает:

– Спит… Ты чего, Арс? На тебе лица нет…

Оперативник, не разуваясь пробегает в малую комнату. На дверцах шкафа укреплено зеркальное трюмо, и он на секунду видит себя со стороны – в слабом свете ночника его лицо кажется мордой зверя. Взлохмаченные волосы, небритые щёки, горящие больным огнём глаза и перекошенный страданием рот. И на это пугающее отражение смотрит его сонная дочь, его маленький черноокий ангел в розовой ночнушке, расшитой мультипликационными героями.

– Папа, – лопочет Фарида, испуганно хлопая ресницами: – Что с тобой?

Арслан в два стремительных шага нависает над изголовьем и, внезапно обезножев, скорее валится, чем садится на край.

– Фаря… – хрипит он слабым чужим голосом, и девочка протягивает к нему руки, хотя никогда не видела папу таким… Но разве может он её обидеть? Крепко обнявшись, они молчат. Арслан отворачивается, чтобы Фарида не увидела его слёз и то, как ожесточённость быстро сходит с лица, уступая место радости и облегчению.

Фаиля стоит в дверях, прижавшись к косяку и наблюдая трогательную, но дикую сцену.

– Арслан, я тоже волнуюсь. Ты не объяснишь, что у тебя случилось? – просит она тихо.

Мужчина отпускает дочь и жестом просит жену выйти в большую комнату.

– Пусть поспит, – просит он как можно спокойнее.

Дочка ловит его за руку. Старый плюшевый медведь тыкается ему в ладонь своей крутолобой и лупоглазой головою.

– Возьми Тэдика, – Фарида прячет руки под одеялом: – Он тебе сейчас нужнее.

– Спасибо… – отец чувствует исходящее от игрушки тепло и прижимает Тэдика к животу.

Они с женой выходят, тихо прикрыв дверь. Девочка вытаскивает из-под кровати зелёного плюшевого крокодила и прячет под одеяло.

– Я тебя не люблю, – шепчет она зубастой зелёной морде: – Ты временная замена, учти…

Уже за дверью он позволяет себе глубокий вздох облегчения. Обняв жену, он качает её, как бы успокаивая.

– Ты не звонила полчаса назад?

– Я? Нет, – они садятся на разобранную постель: – Я сплю давно.

– Понятно… – задумчиво тянет мужчина, прикрыв глаза: – Мне позвонили на мобильный и твоим голосом сказали, что с Фарей беда.

Отчётливо – слово в слово он повторяет услышанное в трубке.

– Вот тварь, – шепчет Фаиля Бахтеярова.

– Кто? Ты знаешь её? – разом встрепенувшись, выпаливает Арслан.

– Это я тебя, кобель, спросить должна! – всхлипывает женщина: – Ты спишь с ней?

– С кем?! – оперативник выпучивает на жену глаза.

– Не ври мне, – скуксив лицо, Фаиля облокачивается подбородком на раскрытые ладони: – Ты же знаешь, о ком я! Эта русская, Ольга Степановна.

– Какая ещё на хрен Ольга Степановна? – заводится сбитый с толку Арслан: – Ты в своём ли уме, женщина?

– Она звонила мне сегодня! Не отпирайся.

– Да кто же?! – выпаливает мужчина: – О Аллах! Пошли мне терпения.

Маленький кулачок больно ударяет его по ляжке:

– Училка пения, гадина. Своего мужика небось нет, на моего позарилась…

Женщина заходится в плаче. Арслан отупело откидывается на кровати: – Что она тебе сказала?

Сквозь всхлипы и обидные замечания в адрес учительницы, мужа и их очевидной связи Фаиля пересказывает вечерний разговор.

– Твоим голосом? – переспрашивает Арслан спокойно.

– Да, – выкрикивает между рыданиями жена.

– Мою учительницу пения зовут Ирина Васильевна, – в дверь выглядывает Фарида: – И этой жабе шестьдесят лет. У неё юбилей был.

– Что за слова! – вскакивает мать: – Марш в комнату!

Со смешком дверь закрывается. Можно быть уверенным, что чуткое детское ухо сейчас прижато к стене.

– Меня сделали как ребёнка, – хватается за голову Арслан, уже отошедший от тревоги за жизнь близких.

– Ага, – делает свирепое лицо жёнушка.

Оперативник вскакивает и силой обнимает жену:

– Глупая, да не сучи ты руками… Ай! Прекрати! Я всё объясню. У меня в больнице парень. Нет, не в этом смысле. Я его охранять должен. Нет, не отмазка. Кто тебе звонил, меня хотели из больницы выманить. Понимаешь?

– Правда? – внезапной прекращает драться Фаиля: – Ты мне не изменяешь?

– Да нет же. Я люблю тебя.

Обхватив его за шею, женщина повисает на муже и запечатывает его уста страстным долгим поцелуем.

– Сейчас чайник поставлю, – щебечет она, упархивая на кухню.

– А водочки хочешь? – в двери появляется её кудрявая голова.

– Женщина! – рычит Арслан. Ему не до шуток. Крепко сжимая медведя – игрушка непостижимым образом всё ещё остаётся в его руке – он мерит комнату шагами.

Таксист! Кинувшись к окну, он выглядывает во двор. Там, где стоял жёлтый таксомотор, теперь пусто.

– Как ребёнка… – шепчет полицейский в темноту. Схватив мобильный, он обнаруживает, что с тем всё в порядке. Кому звонить? Шефу? Воронов с дерьмом сожрёт…

В больницу? Это мысль! Благо номер дежурной он занёс в память – чтобы вызвать её в палату в случае чего. Эти кнопки на стенах хороши, пока она сидит в сестринской. Уже занеся палец над кнопками, он вдруг вспоминает.

«Владимирский централ, ветер северный…» – парень переслал ему музыку, а значит можно позвонить ему напрямую.

Глава 12

Спящий дышит спокойно и ровно. Его лицо печально и трогательно в той мере, в какой переносимые страдания способны смягчить грубые от природы черты. Заботливо подоткнутое одеяло не оставляет сомнений, что лежащий на койке – тот самый парень, лишившийся ступней. Аркадий, затаив дыхание, пододвигается поближе и вглядывается в по-юношески пухлые губы и тяжёлую линию скул. Он не раз видал таких на улице, но в столь спокойном состоянии – никогда. Он сам – несмотря на спортивный костюм и хамские манеры – никоим образом уличной культуры не касался. Дисциплинированный воин, равно привычный к полевой форме и чёрным строгим костюмам, он мог сыграть такого вот парня (точнее то, во что он бы превратился лет через двадцать), но питать симпатию к уличным оболтусам – никогда.

Сняв с «паркера» колпачок, мужчина заносит ручку над лицом спящего. Легчайшее давление на корпус и тяжёлая мутная капля скапливается на кончике золочёного пера. Рука Аркадия подрагивает от напряжения, словно он держит не изящный писчий инструмент, а пудовую гирю. Поднеся перо почти к самым губами Константина, незваный посетитель поворачивает верхнюю половину ручки. Спящий облизывает пересохшие губы, секунду назад смоченный белесой субстанцией. Аркадий позволяет себе короткий вздох и отступает к двери, на ходу утирая рукавом выступившую на лбу испарину. «Негр сделал своё дело. Негр может уходить…»

И всё же он медлит. Дыхание жертвы всё ещё остаётся ровным, но токсин уже всасывается в слизистую гортани. Через несколько секунд кровь погонит его по телу, пока не принесёт в лёгкие…

Лежащий судорожно вздыхает. Нервные окончания, ответственные за дыхание глохнут, управляющие импульсы проходят с великим трудом. Паникующий мозг ускоряет сердцебиение, инициируя пробуждение. Хрипящие вздохи чередуются периодами тишины. Константин вздрагивает, его рука тянется к горлу.

Аркадий почти с наслаждением наблюдает за этим беспомощным жестом. Мозг, почти не снабжаемый кислородом, уже не способен на решительные меры. Рука падает на одеяло.

– Умирай, умирай… – шепчет мужчина, пожирая глазами чужую агонию.

– Мама… – еле слышно шепчет обречённый.

И словно в ответ на его мольбу воздух разрывают первые ноты «Мурки». Аркадий подскакивает на месте, словно пойманный с поличным воришка. Услышат! Придут! Он бешено шарит взглядом по палате, пытаясь обнаружить источник звука, но тот, казалось бы, исходит отовсюду. Всё пропало…

Закрыв глаза, мужчина вытаскивает усилители и затыкает уши пальцами.

– Один, два, три… – начинает он считать вслух, так, как учат действовать лётчиков, сбитых в тылу врага.

Константин делает свой последний вздох и затихает. На его лице застывают удивление и улыбка.

– Шайтан! – в сердцах Арслан бросает мобильный на кровать. Парень не отвечает. Дело плохо… Набрав номер дежурной сестры, он нервно барабанит пальцам по коленке. Входит жующая бутерброд Фаиля. В воздухе повисает дразнящий запах сервелата.

– Нервы. Жрать охота, – произносит она с набитым ртом: – Сделать тебе?

Он кивает. Наконец трубку поднимают:

– Алло?

– Марина, это Бахтеяров Арслан. Зайдите, пожалуйста, в 47 палату и проверьте Константина Круглова.

– А вы сами что? Вы же его охраняете? – раздражённо бурчит разбуженная женщина. – Вот и проверьте его…

– Я не в госпитале. Вынужден был отъехать по делам, – не моргнув глазом врёт оперативник: – Прошу вас, поторопитесь.

Появляется жена, аккуратно неся полную стопку и двойной бутерброд.

– Сейчас схожу… – медсестра прерывает ненавистный ей разговор. «Вот уроды…» – женщина разминает хрустящую после сна шею: «Поспать не дают. Туда сходи, сюда…»

Открыв ящик стола, она извлекает на свет здоровенную связку ключей, усиленную для верности десятком разнокалиберных брелков. Носить такую в кармане нет никакой возможности, а оставлять в столе запрещено инструкцией. Ничего, туда-обратно сходить недолго…

Плетясь, словно зомби, Марина подымается на четвёртый этаж…

– Ты пьяный что ли? – кричит в трубку Воронов.

– Сто грамм с закусью, – оправдывается Арслан: – Перенервничал сильно.

– Я тебя, дорогой, на другую работу переведу, – злорадно обещает старший следователь: – Где нервничать не приходится, да и думать тоже.

– Андрей Михайлович…

– Вредно тебе головой думать, Бахтеяров. Чак Норрис, блин. Ну какого хрена ты из больницы свалил?

– У меня дочь… – обиженно заминается оперативник. Водка и нервное истощение отняли у него силы и решимость, столь необходимые в разговоре с шефом.

– Я тебе ценнейшего свидетеля оставил. И сберечь его строго-настрого велел.

– Михалыч!

На том конце трубки Воронов, сидящий в одних трусах на табурете в прихожей и зябко поджимающий под себя ступни, выпаливает:

– Завтра чтобы был у меня в кабинете. С самого утра. А сейчас диктуй мне телефон сестры и можешь отсыпаться. Усёк?

– Усёк, – с угрюмой дерзостью отвечает оперативник.

Начальник завершает звонок.

– Ну как? – Фаиля массирует мужу плечи.

– Нормально… – он устало вздыхает: – Слушай, дядя Рамзан, кажется, магазином заведует?

– Ну да.

– Спроси завтра на всякий случай, может ему грузчик нужен?

Вот он, зараза… Телефон оказался в тумбочке, на дне выдвижного ящика. Бросив аппарат на пол, Аркадий с наслаждением давит его ногой, словно ядовитую гадину. Повернувшись к покойнику, мужчина влажной салфеткой вытирает тому рот и опасливо прячет её в целлофановый пакет. Мысленно поздравив себя с успехом, он выглядывает в коридор. Никого…

Громкое позвякивание, словно висящие на цепях рельсы бьются друг об друга, заставляет его вздрогнуть. Тяжёлые шаги гремят по лестнице. Что-то ужасное и огромное поднимается на этаж. Нырнув обратно в палату, Аркадий замирает. Усилители в ушах сыграли с его воображением дурную шутку – на секунду ему показалось, что это сама Смерть, внявшая мольбам его многочисленных жертв, пришла за ним.

Медсестра? Похоже на то. Думай быстрее! Если она идёт сюда, то остаются секунды. Ручка сама собой появилась в пальцах. Ему строго настрого наказали – никаких лишних жертв. Его профессиональная репутация, да что там – его жизнь зависят от скрупулёзного соблюдения всех условий заказа.

Глаза метнулись по комнате в поисках укрытия. От взгляда не укрывается ничего, потому что обстановка одноместного бокса максимально спартанская: железная койка, тумбочка, табурет. Окно с кисейной занавеской. Спрятаться негде. Убийца открывает окно и выглядывает во тьму – в лицо бьёт ветер и снег. Прямо под окном, среди высоких сугробов – чистое от снега место. Ещё вечером там стояла машина. Раздосадованный Яковлев впечатывает кулак в подоконник. Похоронный звон ключей всё громче. Он бросается к двери и вжимается в угол. Глубоко вдохнув, мужчина задерживает дыхание.

– Ещё не проверила. Сейчас, – Марина на ходу возносит глаза горе. Уж насколько настырным был Бахтеяров, но этот Воронов его переплюнет. Прижав к щеке радиотрубку, она толкает бедром дверь в палату и тут же зажмуривается от испуга. В лицо ударяет шквал холодного ветра вперемешку со снежной крупой. Окно палаты распахнуто настежь.

– Что там? – она едва слышит голос дотошного следователя – даже в трубку задувает.

– Окно открыто, – щурясь от режущего ветра, женщина проходит к окну и, резко его захлопнув, возится одной рукой с допотопной защёлкой. Рассохшаяся деревянная створка никак не хочет вставать на место… За её спиной, словно тень, возникает мужчина в чёрном. Скользнув взглядом по её беззащитной шее, он на мгновение застывает, принимая решение. Словно почувствовав чужое присутствие, медсестра оборачивается.

Никого… Только у края двери, кажется, мелькнуло что-то чёрное, но тут же пропало.

– Как там парень? С ним всё в порядке?

– Да погодите же, – подойдя к двери, Марина осторожно выглядывает в рекреацию, но там тоже пусто. Померещилось…

Подойдя к кровати, медсестра чувствует первые уколы подозрения. Посмотрев на пол, она понимает причину охватившей её тревоги. На паркете медленно таят редкие снежинки. Будь окно открытым хотя бы минут пять, в палате намело бы сугроб. Тем не менее снега нет, да и сама комната отнюдь не кажется стылой…

– Больной, – она тормошит Константина за плечо, но тот не отвечает. Ощупав ему шею, она не находит пульса, лишь слабое тепло на кончиках пальцев – жизнь покинула это тело совсем недавно.

– Пациент мёртв, – констатирует она в трубку: – Скончался несколько минут назад.

Воронов откладывает смартфон и трёт виски. Пришла пора серьёзного разговора. Старший следователь выбирает в меню телефона полученный от школьного товарища шифрованный мессенджер, используемый спецслужбами. Штука дубовая – секретный ключ приходится вводить вручную, чуть ли не с бумажки, но зато разговор и переписка шифруются на самом телефоне и хранятся там же. Никакие корпорации и их сервера в процессе не участвуют.

– Здорово, друган, – рычит он в трубку как можно приветливее.

– Ты? – мычит сонный полковник: – Знаешь сколько сейчас времени?

– А у тебя крепкие нервишки, – восхищается Андрей: – Такое учудил, а сам подушку давит. Завидую…

– От учудила и слышу, – на фоне можно разобрать, как он шлёпает босыми ногами в более приватное местечко. У разведчиков от жён секреты, или с кем они там спят.

– Что стряслось? – говорит Колян уже громче.

– Ты ведь даже меня не предупредил, – старший следователь: – Я бы тебе помог всё тихо сделать. Надо тебе было из уничтожения Круглова такой цирк делать?

– Чёрт! – Воронов улавливает растерянность собеседника: – Это не я.

– Как это? – не понял Андрей.

– Это они… Опередили, – выпаливает Фёдоров.

– Кто они? Ты о ком?

– Тальпологи, – произносит Колян замогильным тоном: – Кто-то из Круга вступил в игру.

– А я у нас как обычно – самая информированная персона, – с вызовом произносит Андрей.

– Погоди злиться. Что там вообще произошло? – примиряюще просит товарищ.

Воронов пересказывает историю Бахтеярова и разговор с медсестрой.

– Вот паршивцы… – цокает языком Фёдоров.

– В окно он выпрыгнуть мог? Тальполог твой этот… Тьфу! – Воронов тихо матерится. Понавыдумывают всяких слов.

– В принципе, мог, – раздумывает Колян: – Но он бы там и лежал, под окнами… Скорее всего, убийца смотался ещё до прихода медсестры.

– Она говорит, что никто не входил и не выходил за всю ночь. Госпиталь военный – с этим строго.

– Есть много способов проникнуть внутрь… Крыша, теплотрасса. Да просто через забор перемахнуть, а потом в окно.

– Возможно, убийца ещё внутри.

– Думаешь, он такой дурак? – скептически замечает Николай Григорьевич. – Нас что ли ждёт?

– Или утра, – Воронов задумчиво чешет подбородок, вспоминая разговор с дежурной.

– Мы с тобой узнали обо всём в три. У них было от силы пара-тройка часов, чтобы подготовиться перед концом приёма посетителей, – размышляет Колян: – Можно попробовать допросить пациентов, поступившим вчерашним вечером на стационар. Займёшься этим? – предлагает Фёдоров.

– А ты?

– А я посижу подумаю, что мы дальше будем делать. Позвонить нужным людям я смогу только утром, а пока нужен план.

– Ладно, до связи… Отзвонюсь по результатам.

– Отбой.

Отложив телефон, Воронов понимает, что сыт по горло телефонными звонками. Всё это напоминает погоню за ускользающим призраком. Только сожмёшь пальцы на его загривке, а между ними – ничего, пустота. Колян, как обычно, темнит… Что за тальпологи такие? Поисковик подсказывает, что «тальпа» на латыни – это крот. Получается, что их таинственные соперники изучают кротов… «А также посылают убийц! Хороши исследователи», – Воронов грустно ухмыляется. Рука снова тянется к телефону. Рабочий день начинается в три утра…

– Хорошо-хорошо! – медсестра Марина, проклиная всё на свете, снова на ногах. Что за ночь – менты названивают, покойник. Впрочем покойник – это нормально. Полежал бы до утра, ничего с ним бы не стало – а там дневная смена… Женщина мечтательно закатывает глаза. И вот дёрнуло её сказать про этого геморройщика? Он небось ни сном ни духом, храпит себе и в ус не дует. Ну и что, что его вечером положили?

Подойдя к платному боксу, она осторожно приоткрывает дверь и заглядывает в палату. Вот он – голубчик, голова на подушке, рука свешивается в проход. Отсыпайся, правильно. Ближайшую неделю тебе будет не до сна…

Повинуясь неясному импульсу, медсестра проходит в палату – неслышно, на носках – и склоняется над койкой.

«Вдруг этот тоже того… Дубу врезал. Любка из второй смены рассказывала. У неё случай был… Ой!» – женщина неожиданно вскрикивает. У спящего открыты глаза.

– Чего надо? – сонно хрипит пациент.

– Ну и напугали вы меня. Я думала, вы тоже мёртвый.

– Тоже? – Аркадий приподнимается на локте: – А ещё кто?

– Да, парень один на пятом, – ей становится неуютно под его колким взглядом.

– От чего хоть умер-то? – мужчина садится в кровати.

– Это не мне определять, а врачам, – Марина удивлённо смотрит на его ноги в кедах: – А чего это вы в обуви спите?

– Спать хотел, лёг не раздеваясь, – Аркадий поправляет рукава спортивной куртки: – И вы теперь всех проверяете, не умер ли ещё кто?

Не получив ответа, он отпускает громкий смешок:

– Попал в больничку, называется…

– Вам что-нибудь нужно? – резко говорит дежурная, всем своим видом давая понять, что разговор закончен.

– Скучно мне, – он окидывает её тяжёлым маслянистым взглядом: – Может повеселимся?

– Не понимаю, о чём это вы, больной? – глаза её сужаются от такого нахальства. Заигрывают – случается, но как с шлюхой не разговаривали никогда.

– Всё ты понимаешь, – Аркадий ухмыляется: – Строит из себя… Сколько хочешь? Двести евро? Триста?

Рванувшись к двери, Марина разворачивается и голосом, полным злости и обиды, бросает:

– Ничего, ты ещё сегодня повеселишься. Сейчас менты приедут и обслужат тебя забесплатно. Понял?

Мужчина на кровати улыбается, и в его взгляде женщина видит свою смерть. «Какая же я дура», – проносится в её голове.

Он подскакивает к ней, и всё что она успевает сделать, это открыть рот для крика, которому уже не суждено прозвучать…

– Славно-славно-славно! – старший следователь потирает руки, смотря как суетятся подчинённые, ещё два часа назад мирно спавшие в обнимку с жёнами, любовницами или просто подушками, благо во сне различия едва ощутимы. Госпиталь напоминает встревоженный муравейник. Персонал ночной смены бегает туда-сюда, успокаивая любопытных больных, таращащихся на суету через приоткрытые двери.

– Ну, мои хорошие, – обращается он к операм: – Что же мы имеем?

– Мы имеем медсестру, – зло отвечает Игорь. Какие бы планы он не строил на сегодняшний день, Воронов безжалостно их отменил. Железный Доктор, непричёсанный и небритый, одетый во флисовый зимний камуфляж, склонился над сидящей в кресле-каталке Мариной. Андрей заглядывает в её мутные пустые глаза и водит перед носом пальцем.

– Она меня видит? – озадаченно обращается он к Доктору.

– Она тебя игнорирует, – сверкнув очками, тот отворачивается и бережно утирает слюну, собравшуюся у женщины на подбородке. Вся левая щека медсестры – сплошной синяк.

– Док, не зуди, – морщится Андрей: – Ну кого я ещё мог вызвать?

Железный Доктор вздыхает и отмахивается ладонью:

– Проехали…

– Что с ней?

– Трудно сказать в такой дикой спешке, – начинает тот противным голоском: – Особенно когда до открытия лаборатории ещё четыре с лишним часа, но я могу с семидесятипятипроцентной вероятностью сказать, что это аминазин. Это мощный антипсихотик. После него человеку на всё по фигу.

– И когда мы сможем её допросить?

– Если ничего не делать, то к вечеру… Или даже завтра утром, – увидев, как сник его товарищ, Игорь добавляет: – Но есть чудесное средство, в психушке его держат под рукой на случай стихийной проверки. Полчаса – и она будет бодрая и весёлая.

– Превосходно… – начинает было Воронов, но судмедэксперт его обрывает: – Но есть побочные эффекты.

– Ну-ка? – настораживается старший следователь, ошивающийся поблизости Пьяный подаётся поближе.

– Он будет, мягко говоря, не в себе. Растормаживаются сексуальные запреты… – Железный Доктор прячет глаза: – Лучше дождаться естественного возвращения в норму.

– Да я погляжу, ты в этом спец, – Андрей по-новому смотрит на Дока: – Средство это у тебя дома?

Прочищая горло от внезапно нахлынувшего смущения, Игорь лезет в задний карман штанов за жёлтой индивидуальной аптечкой.

– Вот, – он протягивает на ладони запаянную ампулу.

– Это вкалывают? – подошедший Олег с интересом рассматривает играющий на свету препарат.

– Достаточно добавить в напиток, – мнётся доктор.

– Вот ты и спалился, эскулап, – хлопает его по плечу Пьяных: – Шеф, давай зальём ему это в глотку и запрём в карцер на сутки. А?

– Но-но, попрошу без! – бурно реагирует Игорь.

– Действуй, Док. Дай ей это свой препарат, а потом сразу наверх. Я подойду, – Воронов напускает строгости, хотя самого разбирает на смех: – Пьяный, давай-ка отойдём к окошечку… Ты кому-нибудь рассказывал про то, что услышал от Константина Круглова?

– Нет, – тот пожимает широкими плечами: – Молчал, как ты просил. Да и не спрашивал никто… Я сразу домой погнал отсюда и тут же спать завалился. У меня режим.

– Молодцом, – Воронов хлопает его по локтю. – Пока никому не рассказывай. Ладно?

– Понял, не дурак, – Пьяных кивает.

– Сгоняй в машину за набором и осмотри больничный бокс на предмет вещественных. Всё, что найдёшь.

– Хоккей, – мгновение спустя массивная спина оперативника исчезает на лестнице.

Глава 13

– Опаньки, – Джабраилов подцепляет табурет носком и отодвигает в сторону. Зажатая между ножкой стула и стеной книга падает на бок.

– Книжка завалилась, – Он садится на корточки: – Чейз. Наверняка, Бахтеяров читал. Отдам-ка ему при встрече.

Его рука уже тянется к томику, когда чьи-то сильные руки оттаскивают его за плечи.

– Наберут по объявлению! – это Владимир, без году пенсионер и единственный в команде Воронова чудом сохранившийся труженик советского сыска, отвлёкся от фотографирования, заметив действия молодого коллеги.

– Ты чего – словами сказать не можешь? – вскочивший Джабраилов прыгает на месте, по-боксёрски прикрывшись руками.

Игнорируя задиру, Владимир перекладывает Чейза в полиэтиленовый пакет с застёжкой.

– На бумаге не остаётся отпечатков, – не отрываясь от осмотра трупа, комментирует Док – он как раз разжал челюсти, чтобы взять мазок.

– На бумаге нет, – кивает старый опер: – А на ламинированной обложке – да.

Джабраилов в сердцах пинает стену, его тяжёлый ботинок оставляет в штукатурке приличную вмятину. Бормоча себе под нос, он пулей выскакивает в коридор.

– Типичный сын гор, – как бы между делом замечает Игорь, переходя к осмотру забинтованных голеней трупа.

Владимир поднимает фотоаппарат для очередного снимка:

– Да по хрен как-то. Если не научится работать, гнать надо взашей…

– А работать кто будет? Я сам что ли? – с порога бросает Воронов, за его спиной маячит бледный Джабраилов. Видно, как играют желваки на его смуглом лице.

– Ты не стесняйся, – поворачивается к нему Андрей: – Помазок в руки и вперёд – отпечатки искать.

– Как результаты, Док? – старший следователь заглядывает под кровать, где скорчился судмедэксперт.

– Погоди, беру мочу с пола на анализ, – Док наконец разгибается, запечатывая ватную палочку в специальной колбе.

– В общем так, – он собирается с мыслями: – На лицо ненасильственная смерть во сне. Причина – остановка дыхания.

– То есть как ненасильственная? А медсестра со свороченной скулой?

– Я в том смысле, что физически его никто не душил, – спокойно уточняет Игорь: – Какой был использован яд – выяснят в лаборатории. Скорее всего, нейротоксин, всасывающийся через слизистую.

– Ясненько… – оглядев комнату, Андрей резюмирует: – Работаем, мальчики. До обеда жду подробный отчёт… Володь, ты тут за главного.

Дверь за ним закрывается. В повисшей тишине слышно, как шуршит Док, разворачивая чёрный пластиковый мешок для переноски трупа.

Владимир подходит к сидящему у тумбочки Джабраилову и заглядывает через плечо. Тот выковыривает из растоптанного «хуавея» аккумулятор.

– Ну вот куда он тебе? – старый опер устало опускается рядом: – Это же вещдок.

– Брат торгует. Брату отдам.

– Ой, – всплескивает руками Светлана, суетясь в прихожей: – Андрюша и не сказал, что вы придёте. Я бы приготовила что-нибудь. Мы-то всё простое едим…

– Не волнуйтесь вы так, – Николай Григорьевич возится с пуговицами пальто, занимая собой узенькую прихожую. Воронов проскальзывает внутрь и, походя чмокнув жену, раздевается сам.

– Кстати, давайте на ты, Света? А то как-то официально получается. Хорошо? Вот и договорились.

Пройдя в гостиную, они разгружают пакет, принесённый гостем. На раскладном столе появляются всевозможные нарезки, пресервы, зелень.

– Светочка, если можно, на десять минут в морозилку, – Колян передаёт хозяйке литровую бутылку импортной водки.

Из детской комнаты выглядывает коротко стриженный Виталик и чётким громким голосом, как рапортующий солдат, выпаливает «Здравствуйте, дядя Коля!» и, не дожидаясь ответа, снова скрывается у себя.

– В кадетское училище отдавать не думали? – полушутя, полусерьёзно интересуется гость.

Хозяйка отмахивается:

– Неслухом растёт. Не учится совсем.

– Кофеёчку бы нам для начала, – Воронов выходит за женой в коридор.

– Что-то серьёзное? – Светлана встревожена не на шутку. Фёдоров никогда особо не баловал их дом вниманием, а тут заявился по личной инициативе.

– Да, – так же тихо отвечает старший следователь. – Надо с ним одно дельце обсудить, причём наедине. Мы с ним по работе теперь пересекаемся. Мне-то нормально, если бы ты с нами посидела, но боюсь, что он не согласится.

– Хорошо, – дует губы Света: – Ты точно мне всё говоришь?

– Конечно всё, – Андрей обнимает её за плечи, увлекая на кухню. – Просто посиди тут пожалуйста. Виталику по школе помоги…

– Ага, а вы там будете водку пьянствовать? – она упирает руки в бока: – Ты на родительское собрание когда последний раз ходил?

– В следующий раз схожу, – примиряюще обещает старший следователь: – А пока пожалуйста, помоги нам со столом. Пюрешку там, лучок, грибочки.

– Надо было раньше предупредить! Дома шаром покати…

– Я сам узнал только час назад. Стихийно вышло, честно.

– Ладно, – хозяйка снимает с вешалки фартук: – Скатерть не заляпайте. И недолго чтобы. Виталику спать надо рано ложиться.

– Хорошо-хорошо, – Воронов возвращается к гостю.

Тот уже во всю орудует складным ножом, освобождая закуску из полиэтиленового гнёта.

– Тут курить можно? – интересуется Николай Григорьевич.

– Лучше не надо, Света ругаться будет. На балконе можно.

– Ну тогда пока потерпим, – кивает собеседник.

– Спасибо.

– Покладистая у тебя жена, я погляжу, домашняя, – скинув пиджак, гость направляется к окну. Воронов с удивлением наблюдает, как тот приклеивает к стёклам небольшие чёрные коробочки. На каждой загорается зелёный огонёк.

– Минируешь?

– Защищаю от прослушивания. Мы болтаем – стекло вибрирует. Лазером эти колебания можно снять и всю нашу беседу слушать.

– А коробочки?

– В коробочках – несколько часов бравурных немецких маршей и мощный пьезогенератор. Те, кто захотят просканировать твоё окно, услышат только их.

– Странный выбор, – Воронов раскладывает снедь по тарелкам.

– Раньше в них зашивали классическую музыку, – Фёдоров возвращается к столу и плюхается на диван: – Но в классике бывают моменты абсолютной тишины или когда одна скрипочка – пилик-пилик… Умельцы умудрялись выделить часть разговора. Поэтому перешли на марши – в них пауз нет, да и шумов хватает – записи старые, ещё с грампластинок. Тёплый ламповый звук, короче.

– Хитро, – кивает Воронов.

Через несколько минут появляется Светлана с дымящимися тарелками разогретого картофельного пюре. Приносит она и водку, успевшую полежать в морозилке.

– Всё, ухожу, – она целует сидящего мужа в маковку и скрывается в дверях: – Захотите добавки, накладывайте сами.

Хозяин разливает по стопкам. Чокнувшись, выпивают.

Первые минуты две они сидят молча, закусывая и собираясь с мыслями. Решение встретиться родилось стихийно, но необходимость приватных разговоров была очевидна ещё вчера. Очередная их встреча была делом времени, но Воронов не предполагал, что её время придёт так скоро – их оппоненты, о которых он, кстати, не знал ещё практически ничего, похоже, знали о нём всё и действовали куда более решительно.

– Ты как – живой? – участливо спрашивает Колян.

– Вроде да, – Андрей складывает руки за голову и крутит шеей: – День был – хуже некуда. Сергеич всю плешь проел, сказал, что под суд пойду – за преступную халатность и осознанное бездействие. Пришлось спустить полкана на своих оперов.

– Зачем?

– Для психологической разрядки. Мне ж ещё пол дня работать надо было…

– Результаты-то есть? – с надеждой спрашивает Николай Григорьевич.

Воронов отмахивается:

– Ты чисто как Сергеич. Есть, но немного. Отпечатки за собой убийца стёр. А в боксе, похоже, вообще в перчатках работал. Единственная зацепка – отпечатки на обложке. Те, что не Бахтеярова, я тебе ещё днём переслал…

Колян кивает:

– К ним мы вернёмся. Что ещё нашли?

– На камере безопасности, которая у них при входе, есть запись с преступником, но качество такое хреновое, что я бы мама родную на такой картинке не узнал… Меня другое удивило.

Воронов хмурится, разглядывая остывающий картофель. Есть особо не хотелось.

– Док говорит, что Круглов умер во сне, не приходя в сознание…

– А что в этом удивительного? – в отличие от хозяина гость не страдает отсутствием аппетита и во всю подкладывает себе на тарелку: – Из соображений секретности убрали паренька.

– Ты же говорил, что у них в этом деле своя корысть. Девочка и крот, – развивает мысль Андрей: – Я бы на их месте допросил его.

Николай Григорьевич перестал жевать, уставившись на собеседника.

– Что же это получается?

– Вот и думаю что.

Отодвинув тарелку, Андрей упирает лицо в ладони:

– Похоже, к тому времени они уже знали всё. Круглова попросту убрали.

– Кто из твоих его допрашивал?

– Пьяных Олег. Он тут же отзвонился мне и передал подробности. По его словам, он никому ничего не рассказывал.

– Ты в нём уверен?

Воронов не спешит с ответом:

– Я теперь даже в себе самом не уверен. Пьяному мог напрямую позвонить Сергеич и потребовать подробностей… Но вообще, он парень хороший и проверенный.

– Допустим, он тут не при чём… – Николай Григорьевич разводит руками: – Возможно, твой телефон прослушивают. Кто-нибудь присутствовал при допросе Круглова?

Воронов кивает:

– Как такового допроса не было. Парень просто выложил всё, что видел, прямо в неотложке, а потом сразу отрубился. Мы бы его вечером допросили, но врачи запретили до утра тревожить.

– Я не Сергеич, – усмехается Колян: – Не надо передо мной оправдываться. Кто ещё там был?

– Фельдшер, Михаил Пельман, – Андрей сверяется с записями в смартфоне.

– Н-да, – цокает языком гость: – Путей утечки оперативной информации у тебя вагон.

– Стараемся, – не подаёт вида Воронов.

– Кстати, ты бы поосторожнее с телефоном был, – советует Николай: – У тебя там вся оперативная информация. А телефон вещь такая – потерять можно, украдут или подключатся удалённо и всё сольют.

– Перебьются, – усмехается старший следователь.

– Как хочешь. Ещё что-нибудь разузнал? Или может сразу хряпнем? – подмигивает Николай Григорьевич: – Картошечка-то остыла, а водочка нагрелась.

Воронов пожимает плечами:

– Про яд ничего выяснить не удалось. Отпечатки с книжки в нашей базе не числятся…

– Про это я тебе сам расскажу, – Колян протягивает ему рюмку: – Ну, будем здравы!

– С ядом всё довольно просто, – Фёдоров передаёт ему документ: – Это батрахотоксин с примесью скорпионьего яда. Впитывается через слизистую. Стопроцентная летальность.

– Слизь со спины колумбийских лягушек-древолазов? – старший следователь не в силах скрыть удивления. Не то, чтобы он был экспертом по экзотическим ядам, но Железный Доктор посвятил его в некоторые из своих безумных версий насчёт того, чем мог быть отравлен Круглов.

– Всё верно, – Николай Григорьевич серьёзно кивает.

– Но мы вообще-то не в Колумбии, – пробует возразит Андрей: – Или в Колумбии?

– Так называемая Колумбия, – Колян делает паузу: – Начинается в любом домашнем террариуме за двести баксов. В столице нашей прекрасной родины лаборанты с биофака продадут тебе хоть чёрта с рогами… Если он у них размножается, конечно.

– А попроще у них ничего не нашлось?

– Профессионалы, Андрюша, не ищут лёгких путей. Как я понял, задумка была выставить произошедшее естественной смертью от сердечной недостаточности на фоне сильной кровопотери. Вся вина легла бы на Бахтеярова или на врачебный персонал. У них всё было расписано по минутам – жёсткий план. То, что твой Арслан вовремя подсуетится и соберёт все телефончики, они догадаться не могли…

– Ты, я вижу, ими восхищён, – Воронов пристально смотрит на гостя.

– А почему бы и нет? Признаюсь, мой план был гораздо топорнее, – Колян улыбается себе под нос: – Шухер бы поднялся до небес.

– Может поделишься? – интересуется Андрей, но товарищ мотает головой: – Позволь старому вояке оставить свой маленький секрет при себе.

Воронов понимающе кивает. О своей работе – особенно о частых заграничных командировках по молодости – Фёдоров старается не распространяться. Видимо было что-то такое… тёмное и скользкое в тех средствах, которыми Колян тогда добивался поставленных задач.

«На войне и в любви все средства хороши», – говорит он обычно и добавляет: «Но на войне они ещё и оправданы».

– Ну… Госпиталь я бы на твоём месте взрывать не стал, – пытается сострить хозяин.

– Преступное малодушие, батенька, – парирует Фёдоров, грассируя не хуже вождя мирового пролетариата: – Архинаипреступнейшее.

– Ты серьёзно?

– Квадрокоптер со взрывчаткой в форточку палаты точно можно было завести, – жмёт плечами гость. – Специалистов на рынке хватает. И лишних жертв минимум.

– А что по отпечаткам? – Воронов наливает им ещё по одной. К еде он так и не притрагивался.

– По отпечаткам всё хорошо. Провёл их по нашим каналам. Вот, – ещё один документ ложится на стол: – Настоящее имя нашего Рэмбо – Кирилл Варенец.

– Ух ты, боевой офицер, отличник физподготовки. Служба охраны президента? – бегло ознакомившись с документом, Андрей поднимает глаза на жующего Николая.

– Не впечатляйся, – отмахивается тот: – В ней сейчас двадцать тысяч, а уж переслужило – в разы больше.

– Наград то сколько… Умер от двухстороннего отёка лёгких. То есть как умер?

– Как Христос, – Николай Григорьевич делает очень торжественное лицо: – Ты умираешь для мира живых и возрождаешься для службы Кругу… Ну и в таком духе. Масонские пережитки…

– В смысле?

– Тайное общество, – шепчет школьный товарищ: – Любые заговорщики падки до ритуалов и символов. Тальпологи, кротоводы, Круг.

– Заговор сионских мудрецов, – в тон продолжает Воронов, но собеседник похоже шутить не намерен: – Андрей, эти люди серьёзно верят, что являются тайной властью. И несмотря на всю оккультную чепуху, которую некоторые из них несут, остальные – вполне вменяемые хапуги. Серые кардиналы на важных государственных должностях. Они смертельно опасны. Любая угроза их положению незамедлительно устраняется… Ты это уже мог заметить.

– Заметил, – Андрей ради интереса подцепляет груздь, но оставляет его на тарелке.

– Расскажи мне о Круге.

Фёдоров усаживается поудобнее, долго ёрзая на попе.

– Похоже пришло твоё время узнать правду. Слушай…

– Так вот, сталисы возникли внезапно, без каких-либо предварительных исследований, вообще на пустом месте. В апреле семьдесят первого в служебном питомнике на окраине Ашхабада образовались девять кротят – четыре мальчика и пять девочек. При них – обслуживающий персонал, несколько учёных и первые инструктора-поводыри. Полная документация по разведению, воспитанию и боевому использованию так же прилагалась.

– Из ниоткуда?

– Да. И сразу в полной комплектации. За всё время использования кротов не придумано ни одного приёма, не указанного в этих пособиях.

– Даже не верится.

– Я говорю только то, что мне рассказывали. По одной из версий, сталисы – это дар высшего разума, точнее – его плата за оказанную услугу.

– Высший разум? – Воронов непроизвольно поднимает руку к виску и шевелит пальцами.

– Некто, превосходящий нас научно и технически. Возможно, внеземного происхождения, но это неточно.

– Аааа… Допустим, – Воронов кивает: – А что за услуга?

Фёдоров грустно улыбается:

– Ну ты сам подумай. Что могло предложить советское руководство высшему разума?

– Даже не знаю, – Андрей пожимает плечами, по лицу видно, что он едва сдерживает смех. Слушать потусторонние бредни от циника и материалиста Коляна для него внове: – Поделиться властью?

– Говоря проще, продали Родину. На каких условиях и кому именно – источники умалчивают. Впрочем… В моей профессиональной среде поговаривают, что с нашей стороны платой стал целый город где-то за Уралом. Город называется Грязев, только ты его на картах не ищи – всё равно не найдёшь. Он, как минимум, ЗАТО, ещё с советских времён. До сих пор попасть внутрь без приглашения практически нереально.

– В каком смысле целый город? – не понял Воронов.

– В прямом. Вместе со всеми местными жителями и прилегающими землями. Чем там новые хозяева занимаются, доподлинно неизвестно, потому что туда даже мы не суёмся, но странных историй про то место ходит много, хотя, со спутника, вроде, городок как городок – образцово-показательный… Важно другое. В обмен на город наши тогдашние бонзы просили вовсе не сталисов, а сверхоружие и ключ к мировому господству. Но другая сторона решила, что слишком жирно будет. В результате сторговались на ограниченный вариант.

– И что за ограничения?

– Поводок длиною в один километр. Пара крот-поводырь складывается на всю жизнь. Разорвать связь – убить обоих. Поводырь должен иметь визуальный контакт с целью, иначе крот запросто может промахнуться. Это в плане боевого применения. Что до размножения – то тут ещё сложнее. Сталисы размножаются крайне медленно, даже при стопроцентной выживаемости приплода. Их никогда не было больше тридцати. И никогда уже не будет.

– Почему?

– Обо всём по порядку, – Колян поднимает рюмку и залпом выпивает: – Ты это… не торопись.

Закусив, он продолжает:

– В итоге сталисы – это либо персональные ангелы-хранители для высших чинов, либо высокоточное оружие террора.

– А что насчёт войны?

– А что война? Во-первых, все современные средства обнаружения – те же дроны с тепловизорами – крота не видят, потому что он под землёй. По этой же причине большинство современных средств поражения – артиллерия, миномёты, РСЗО, FPV-дроны – крота достать не могут. Он перманентно в подземном укрытии и даже под землёй – всё время в движении. Представь, что ты разведал вражеские позиции – окопы там, блиндажи – нужно только показать их расположение поводырю на карте. Вместе с кротом они составят схему боя, поводырь останется на базе, а крот в одиночку отправится на задние. Если крот опытный и всё правильно понял, что где на карте расположено, то он наведёт шухер в тех окопах и сожрёт всех в блиндажах, ну или передавит их там своей тушей - просто в стены вмажет. Колёсной технике он разорвёт шины, а с гусеничной – сдёрнет гусеницы. И всё это, не показывая носа из-под земли. Если ему дать бомбу, он прокопает куда надо и оставит её прямо под вражеской позицией. Ну или проложит тоннель, чтобы твои солдаты по нему пролезли в тыл к врагу. Потом скажут, что это наши бравые ребята неделями делали подкоп, или же, что там якобы был всеми забытый коллектор, по которому и прокрались. Но это хорошо разок-другой. Если частить, противник начнёт минировать грунт вокруг опорников, и правда… выйдет наружу, вместе с кусками крота. Так что решающего перевеса в мировой расстановке сил сталисы дать так и не смогли, а сейчас уж и подавно…

– Как я понимаю, произошло что-то серьёзное?

– Произошло, – Фёдоров кивает: – Поначалу всё шло гладко – кротов раздали по ведомствам. Часть оставили для приплода. В основном это был саботаж и акты ликвидации. Но главной целью было устрашение. Все, кто узнавал про сталисов, становились шёлковыми. Но всё это длилось до одного прекрасного момента…

Воронов озвучивает очевидное:

– Распад Союза.

Колян кивает:

– И тогда начался ад.

Глава 14

– Туркмения стремительно превращалась в удельное княжество. На питомник пытались наложить руки все, у кого была хоть какая-то власть. Инструктора и работники под прикрытием кротов перевезли семьи из Ашхабада на базу. Приходилось круглые сутки охранять периметр с кротами, но на стороне врага была регулярная армия. Силы оказались неравны, а договориться не удавалось. Туркменбаши хотел сталисов себе. Москва не могла обеспечить эвакуацию…

Николай Григорьевич переводит дух, но видя, как внимательно слушает Андрей, продолжает:

– В результате вышла настоящая бойня. Всё население базы уничтожили под корень. Давили гусеницами, расстреливали с воздуха. Ни один из поводырей не выжил. Кроты исчезли.

– Ты же говорил, они впадают в боевое неистовство при гибели поводыря?

– Так и есть, но бронетехника и авиация сталису не по зубам. Танки вернулись на базы, вертолёты тоже. В ту же ночь кроты порвали всех, кто оказался поблизости боевых машин, участвовавших в атаке на питомник. Почти тысяча убитых, хороший урок для всех остальных.

– Остальных?

– Оставалось двадцать кротов, раскиданных по всему бывшему Союзу. Военные чины, отвечавшие за их использование, поспешили приватизировать сталисов вместе с поводырями. Началась настоящая грызня за власть. Крота гнали на крота, поводырей отстреливали снайперами. Всякий раз с одним и тем же результатом.

– Кротов стало меньше?

– К концу девяностых их оставалось пять, из них две самки. Как оказалось, сталиса практически невозможно поймать живьём, а в бою крота с кротом победитель впоследствии умирает от ужасных ран, полученных в схватке.

– Жёстко. Откуда ты всё это знаешь?

– Я участвовал в этой междоусобице, на стороне одного из князьков. Его сталиса вывели из строя, и теперь он никто – обычный генерал на русско-китайской границе.

– В каком смысле вывели из строя?

– На их жаргоне это означает убийство поводыря, – Колян морщится: – В лучшие моменты это напоминало шахматный турнир. Вся страна была доской, и мы двигали по ней фигуры. Но чаще всего – просто грязная работа: убийства, шантаж, подкуп…

Он поднимает на Воронова пустые мутные глаза и тот удивляется, когда это Фёдоров успел накачаться.

– Мы проиграли. Я чудом остался жив и даже неплохо устроился… Ты осуждаешь меня, друг?

– Не мне тебя судить, – пожимает плечами Воронов.

– Правильно! – оживляется Николай Григорьевич: – Бог мне судья. Давай-ка хряпнем, дружище…

И они хряпнули.

– Что такое? Почему так темно? – пьяное бормотание становится то тише, то громче: – Пятый, пятый, подвесьте ракету. Отделение, по местам. Стрелять только по моей команде… Соблюдать радиотишину.

Воронов переворачивается на другой бок. Светлана тоже не спит. Даже за двумя закрытыми дверями слышно, как воюет во сне Колян.

– Как его жена терпит? – задаёт риторический вопрос супруга.

– Святая женщина, – вздыхает старший следователь.

– Может стоит его домой отвести?

– Да кому он там такой нужен?

– А тут он кому нужен? – сердится Света.

– Он мой друг, – на полном серьёзе заявляет Андрей. В эту минуту его поступок кажется ему верхом терпимости и гостеприимства, но толчок коленом в спину отрезвляет: – Вот и спи с другом. А ко мне не лезь.

В это мгновение на кухне раздаётся грохот падающей посуды и истошный крик полковника:

– Суки, я живым не дамся.

Воронов вскакивает и идёт проверять. Светлана закрывается одеялом с головой.

– Ты зачем меня связал? – моргает от яркого светя Колян. Заботливо раздетый до майки и трусов, от возится в спальнике. Рядом лежит свалившаяся со стола сковорода.

На часах пять утра. Андрей освобождает товарища и ставит кофе на огонь.

Припухший и взъерошенный Фёдоров садится в кресло у окна.

– Башка болит. Сколько я спал?

– Воевал в смысле? – Воронов лезет в шкаф за аптечкой: – Девять часов.

– Будто и не спал, – сокрушается Колян, втирая кулаки в глазницы: – Я много наболтал?

– Не особо, – Андрей высыпает в кружку пакет «антипохмелина» и разводит холодной водой: – Держи, авось полегчает.

– А серьёзно?

– Если серьёзно, то ты всю ночь раскрывал государственные тайны, а мы с женой записывали…

– Извини, – Николай Григорьевич фокусирует взгляд на горящей конфорке: – Иногда на меня находит. Воспоминания… Дома жена обычно снотворное даёт… В такие периоды.

– Не бери в голову, – Воронов громко зевает: – Лучше давай по делу договорим. А то уже пора решать что-то, а ты мне так ничего толком и не рассказал.

– Да? – видно, что Фёдоров пытается припомнить вчерашний разговор, но, похоже, безрезультатно: – На чём я остановился?

– К концу девяностых осталось пять кротов.

– Пять, – Николай смотрит на дымящийся кофе: – А сгущёнка есть?

– Есть. Держи, сладкоежка.

– Другое дело, – Николай Григорьевич долго звенит ложкой: – Так вот, про кротов… Когда их осталось пять, их владельцы не на шутку встревожились. Того гляди, сталисы вымрут, и нечем будет поддерживать их царственный статус. Последовали долгие переговоры. Меня тоже позвали, как специалиста по сталисам. Я обосновал бесполезность всяческой вражды между кротовладельцами – статистика говорила не в их пользу. Было решено организовать общество для совместного урегулирования.

– Круг?

– Я и про Круг успел рассказать? – Колян поднимает раскрасневшееся лицо от кружки.

– Только название.

– В общем, тальпологи объединились и договорились друг с другом не воевать, а делить всё по справедливости. То есть по количеству кротов у каждого из членов. Один крот традиционно принадлежит администрации президента, а точнее вполне конкретному человеку в этой самой администрации. Он-то и председательствует в обществе. Раз в несколько лет они сводят кротов вместе, чтобы получить приплод. В ход идут сотни тысяч долларов, если не миллионы. Теперь эта игра стала более цивилизованной, в ней появились правила, но мягче она от этого не стала. На фоне экономического подъёма поднялись и ставки…

– О чём ты?

– О том, что этот крот и эта девочка могут быть ключом к власти и богатству, о которых ты и мечтать не смел, а могут стать пропуском на тот свет. Последний исход наиболее вероятен с учётом опыта и влияния других игроков.

– Я-то думал, ты собираешься отдать их тальпологам? – поперхнувшись горячим напитком, Андрей проливает кофе.

– Собираюсь, – Фёдоров невозмутимо пожимает плечами. – Вообще, по ситуации. Уничтожение поводыря тоже вариант…

– А крота? – Воронов пытается понять, что задумал его товарищ.

– Это сложно… Но возможно, – уклончиво отвечает полковник: – И к этому нужно серьёзно готовиться. Важнее то, что нам делать прямо сейчас.

– А что мы можем сделать? – Андрей разводит руками. – Свидетеля у меня больше нет. Сергеич вообще сказал, что по мне тюрьма плачет. А он слов на ветер не бросает.

– Победителей не судят, Андрюша, – подмигивает ему Николай: – А сделать мы можем многое. Я пока пройдусь по своим старым знакомым – наведу справки, восстановлю связи, ребят своих соберу. А ты устанавливай за этой твоей Зиной круглосуточный надзор. Враг не дремлет, и действовать придётся решительно. Наверняка, они уже ведут за ней слежку. Предупреди своих, чтобы были готовы к силовому развитию событий.

– А чём ты? – Воронову претит сама мысль о том, чтобы подставлять оперативников под пули.

– Девочку могут похитить. С учётом крота это очень рискованно, но попытаться они могут.

– Ты хоть понимаешь, что со мной будет, если хоть одного из моих оперов убьют?

– Да не волнуйся ты так, – успокаивает его Николай: – День-два, не больше. К тому времени я уже займу на это дело профессионалов, которые в теме.

– Хорошо, – цедит Воронов с сомнением. Ситуация нравится ему всё меньше и меньше, и контроль над ней он уже потерял.

Утро выдалось ясным и безветренным. Пронизанная солнечным светом комната утопает в летнем мареве – эта иллюзия настолько сильна, что откинувшая ватное одеяло Зина предаётся приятному самообману. Озорные лучи щекочут кожу и, пробиваясь между век, рисуют ярко раскалённые ленты – они кружатся, сплетаясь и расплетаясь до тех пор, пока не достают окончательно. Такие же можно увидеть, если долго пялиться на лампочку, а потом отвернуться и закрыть глаза.

Просыпаться не хочется – сладкая дрёма лишает воли – древний инстинкт, диктующий экономить энергию, когда в ней нет нужды. Разум подсказывает ей, что это последний день каникул и завтра ей уже не выспаться, так зачем же терять такую возможность?

Проекционные часы на стене показывают половину одиннадцатого. Скоро обед, но есть до сих пор не хочется – да и зачем? Валяйся себе да потягивайся. Зина нехотя поднимается, чтобы попить воды. Выглянув в окно, она улыбается чистому снежному холсту, кремовым громадам многоэтажек и тёмно-зелёному морю елей – даже в такой светлый день лесопарк хранит свою мрачную, сказочную природу.

Болезненно-яркая вспышка жалит Зину в глаз. С соседнего дома, стоя на одной из перемежающих пожарную лестницу площадок, на неё смотрит какой-то человек. Его бинокль бликует в солнечных лучах, словно гелиограф, посылающий ей секретное послание.

«Он смотрит за мной?» – девушка пугается этой внезапной догадке и тут же гонит её прочь. Зачем кому-то за ней смотреть, ведь позавчерашний случай в парке – несчастный случай, как она убеждает себя – никак не может быть связан с ней. Тот хулиган наверняка умер на холоде или истёк кровью. Никто не сможет доказать, что там была именно она…

Человек с биноклем отворачивается в другую сторону, видимо, заметив ответное внимание с её стороны.

«Может, он смотрит не за мной?» – теплится в её душе надежда: «Я просто трусишка. Никому я не нужна, никому до меня нет дела. Всё обойдётся, забудется…» Но страх уже пустил свои корни – она была неосторожна и запросто могла наделать глупостей.

«Столько ошибок, я ведь не умею прятаться, заметать следы…» – паника подступает к горлу: «А они профессионалы. Они будут играть с ней, как кошка с мышкой, пока им не надоест, точнее, пока не получат то, чего хотят…»

Присев на кровать, Зина охватывает плечи руками. Её колотит нервная дрожь. А ведь такое хорошее утро. Разве не может она хоть на немного забыться, расслабиться, просто наслаждаться теплом и покоем? Жестокая память раз за разом выдёргивает её назад – в замкнутый круг неразрешимых проблем, в цепкие лапы отчаянья.

Она чувствует себя подавленной и одинокой. Кто сможет её защитить? Родители? Они обычные люди, а те, кому может понадобиться её крот – убийцы, бессердечные палачи, вроде этого Воронова. Её родители ничуть не в меньшей опасности, чем она сама…

– Кротя! – зовёт девушка слабым голосом. Он её единственная надежда и поддержка. Её защита. Зина прислушивается к своим мыслям, но питомец молчит. Тревога усиливается. Где же он? Кормится вдали от неё, разоряя очередной погреб? Бросил свою хозяйку, привыкнув жить сам по себе? Зина завороженно, словно в трансе, идёт на кухню и лезет в холодильник. Первым попадается холодная куриная нога, одетая в лохмотья поджарки. Механически работая челюстями, девушка крушит твёрдое пересохшее мясо, чтобы хоть как-то отвлечься. В прихожей звонит телефон.

Она игнорирует.

Телефон надрывается.

Она закрывает глаза, упрямо вгрызаясь в жилы и кости.

Телефон умолкает. Слава богу… Девушка садится на табурет и пьёт воду прямо из кувшина. Тонкие струйки бегут по щекам и шее, но ей сейчас по барабану.

Новый звонок, резкий и внезапный, словно выстрел, чуть не вырывает кувшин из её скользких от жира пальцев.

Со смесью ярости и страха, Зина срывает трубку с базы.

– Алло! – она рычит, как молодая тигрица.

– Лоли? – слышится задорный юношеский голос: – Привет, лоли.

– Я не лоли, вы ошиблись номером, – с удовольствием вдавливая кнопку окончания звонка, Зина ставит радиотрубку на тумбу. Очередной малолетний шутник, развлекающийся с телефоном.

Трубка разражается музыкальной трелью, яростно мигая экраном.

– Алло? Что тебе ещё?

– Тебя зовут Зинаида Ефремова, – тот же наглый мальчишеский голос, в котором Зина улавливает странные нотки, напоминающие иностранный акцент: – Я твой друг, лоли. Мы все тебя любим и хотим спасти.

Ходить пешком на работу вошло у Андрея в многолетнюю привычку. В пику сидячей работе и вечно спешащим потокам машин (это когда нет пробок, а бывали они часто), он неспешной походкой идёт по слегка подтаявшему на солнце снегу. Мимо ларьков с фастфудом и наскоро припаркованных грязных иномарок, мимо таких же сосредоточенных и отрешённых прохожих, вдыхая ароматы фальшивой весны и смога. Он давно уже заметил, что стоит выдаться солнечному деньку и тут же пахнет по-апрельски. Тает снег, растёт влажность, и организм реагирует, настраиваясь на романтично-задумчивый лад. Хочется петь и танцевать, выражаясь фигурально, потому что ни к тому, ни к другому старший следователь никакой склонности не имеет. Это удел юности и женского пола, что, впрочем, не лишает Воронова возможности по-своему радоваться хорошей погоде и весеннему настроению, такому несвоевременному в середине ноября.

Под кожаной курткой, у самого сердца бьётся пойманной птицей верный смартфон. Кого чёрт дёрнул тревожить его в такую рань? Старший следователь вытаскивает аппарат. Незнакомый номер. Ну что ж, послушаем.

Приложив коммуникатор к уху, Воронов спрашивает беззаботным, радостным тоном «Алло?», чтобы тут же получить мощный толчок в спину. Цепкие пальцы выкручивают у растерявшегося следователя телефон.

Он с изумлением смотрит в спину убегающего подростка лет шестнадцати. Вся невосполнимость этой потери только-только начинает до него доходить.

– Просто ад какой-то! – Олег, раздетый до майки и треников, утирает пот с лица: – Солнце так печёт, хоть в одних трусах оставайся.

– А случись чего, ты так и побежишь? – Бахтеяров, кажется, совершенно невосприимчивым к стоящей в салоне духоте. Изредка он утирает брови, но его смуглое, острое лицо остаётся сосредоточенным и спокойным. Он напоминает своих далёких предков, вольных степняков, которые могли в самое пекло пить горячий зелёный чай, закутавшись в два шерстяных халата.

– Как так?

– В трусах и с пистолетом, – Арслан прикладывает к лицу компактный бинокль и ещё раз осматривает двор и дверь подъезда. Приходится напрягать глаза, потому что их служебные «жигули», предназначенные для скрытного наблюдения, наглухо тонированы со всех сторон. Номера, естественно, белые – для конспирации, а изначально чёрный кузов «шохи» до самых окон заляпан грязью – с той же благородной целью.

Воронов, как только припёрся на работу, отчего-то злой и буйный, тут же отправил их на наружку, предварительно отняв у Пьяных телефон. Тот очень сопротивлялся, доказывая шефу, что ему непременно будут звонить девушки и нельзя чтобы работа разрушала личную жизнь.

– Смотри, чтобы личная жизнь не отняла у тебя работу, – цыкнул на него Андрей Михайлович: – Личные звонки в рабочее время запрещены, особенно на ответственном задании.

Олег покричал-покричал да стих. Крыть было нечем. Докладываться о своих наблюдениях операм теперь нужно на номер Пьяного – с телефоном самого старшего следователя по дороге на работу произошла какая-то досадная оказия.

– Не ёрзай ты так, – Бахтеяров передаёт бинокль соседу: – Не съест он твою мобилу, да и баб твоих не тронет.

– Это дело принципа. Лучше бы он твой телефон забрал!

– А я бы отдал, – меланхолично парирует Арслан.

– Ну так что ж ты не предложил?!

– А меня и не спрашивал никто, – жмёт плечами оперативник.

– Мы тут как в скороварке, – Олег щёлкает ногтем по заклеенному тонировочной плёнкой стеклу: – А мне долго сидеть нельзя – мне двигаться нужно. Движение – это жизнь.

– Подрочи и всё пройдёт, – Бахтеяров отворачивается и поудобнее устраивается спать, положив под голову руки.

– Эй! – толкает его Олег: – Службу я один тащить должен?

– Сначала я сплю, а ты смотришь, потом наоборот, – уже сквозь дрёму мурлычет Арслан: – Ты смотришь, а я сплю…

– Гениально! – надувается спортсмен и, исхитрившись подобрать под себя ногу, наводит бинокль на подъезд.

Глава 15

– Это что, какая-то дурацкий штука? – спрашивает Зина у телефонного собеседника: – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Один из нас назвал твой номер и твоё имя. Мы действительно хотим помочь, лоли, – голос собеседника становится торжественным и загадочным, что вовсе не вяжется с его возрастом.

– Кто вы? – Зина садится на табурет.

– Твой личный фан-клуб анонимных доброжелателей.

– Звучит бредово, – Зина убирает налипшие на потный лоб волосы: – Давай закончим с этим поскорей. Что тебе надо?

– Передать дружеское предупреждение, – «анонимный доброжелатель» вздыхает, собираясь с духом: – Ты в смертельной опасности, Зинаида. И зверь Апокалипсиса тоже.

Свидетельские показания, отчёты, фотографии, телефоны, адреса – бесконечная вереница папок и файлов проплыла перед мысленным взором Андрея в тот миг, когда обтянутая чёрной курткой спина воришки уже маячила в нескольких метрах от него, застывшего в растерянности, грозя увеличить разрыв навсегда.

Воронов срывается с места, словно гоночный автомобиль. Загребая подошвами слякоть и поначалу даже проскальзывая на месте, он припускает вдогонку за ценной и милой сердцу вещицей. Похититель несётся, не разбирая дороги, но на стороне старшего следователя не только широкий шаг, но и первое место в ежегодной внутриведомственной эстафете. Быстро войдя в рабочий ритм, Андрей стремительно сокращает расстояние до чёрной куртки. Они бегут вдоль дороги, благо пешеходы шарахаются в стороны.

Воронов не тратит дыхание на крики о помощи. Никому нет дела. «Держи вора!» потонет в людском безразличии. Ему ли не знать? Сколько терпил попадалось ему за всю службу, которым такие крики не помогли, и они сидели перед ним, возмущаясь «ну что за народ пошёл!» «А вот нечего было варежку раскрывать!» – цинично думал он в такие моменты, тем не менее, чисто по-человечески их понимая. Гораздо приятнее переложить ответственность на прохожих и на полицию, да на ту же абстрактную «власть в стране», которая якобы в ответе за любой местный бардак, чем признаться в собственной беззаботности.

Один из прохожих, растерявшись, не успевает уйти в сторону, и парень налетает на него на полной скорости, едва не уронив их обоих. Зазевавшийся бедолага обиженно вскрикивает, схватившись за живот и удивлённо таращась на обидчика. Тот снова припускается бежать, слегка прихрамывая на ходу.

Воронов подскакивает к прохожему, участливо осведомляясь:

– Вы не ушиблись?

– Всё в поряд… – не успевает договорить тот, потому что кулак Воронова с размаху врезается прохожему в челюсть.

Охнув, прохожий валится в грязь. Из его пальцев, вращаясь в воздухе, вылетает чёрный прямоугольник смартфона и воткнувшись в снежную кашицу, замирает.

Нагнувшись за своим гаджетом, Воронов убирает его в карман. Саднят содранные костяшки. Уж больно небритым оказался воровской подельник. Тот уже поднимается – атлетично и стремительно. Старший следователь чуть не пропускает зацеп, но вырывается, уходя вправо.

– Убью суку, – ревёт ещё недавно такой мирный пешеход, примеряясь к удару из низкой боксёрской стойки, но старший следователь уже прижался к решётчатому забору, наставив на забияку пистолет.

Чёрное дуло оказывает на того волшебное успокаивающее действие, в котором Андрей вовсе не был уверен до конца. Граждане зачастую переоценивают устрашающий эффект оружия, профессионалы же предпочитают доставать его только для убийства – внезапного и скорого. Демонстрацию оружия могут принять за неготовность его использовать и всё закончится плачевно – для обоих сторон.

– Ты покойник, следак, – пешеход демонстративно проводит по шее большим пальцем.

– Это что же это! Грабят прохожих среди бела дня! Пистолетами размахивают! – вдруг активизируется старушка, ставшая случайной свидетельницей происходящего: – Куда смотрит милиция?

– От покойника и слышу, – отвечает Андрей, невольно усмехнувшись получившемуся каламбуру.

– Всё в порядке, я из полиции, – комментирует он происходящее для застывших в нерешительности зевак.

Надёжно защищённый со спины, он машет стволом в сторону дороги и бросает противнику:

– Пшёл вон, псина.

Тот стирает со скулы кровь тыльной стороной ладони и бочком-бочком, не выпуская Воронова из вида, уходит.

Оглядевшись, старший следователь прячет вооружённую руку в карман и продолжает свой путь. Нервы постепенно возвращаются в норму, и он решает позвонить Фёдорову – обрадовать случившимся.

«Не обслуживается», – сообщает старый добрый телефон. Манипуляции с СИМкой эффекта не дают.

«Уже заблокировать успели, твари!» – рассерженный Воронов убирает бесполезный телефон в карман.

Всё ещё стоящая на месте стычки старушка возмущённо водит клюкой, причитая:

– Милиция средь бела дня честных людей грабит-избивает. Что же это творится? Куда президент смотрит?

Но никто её не слушает – зеваки разошлись, все спешат по делам. Покрутившись-попричитав, она медленно идёт домой, осторожно опираясь на палку и переставляя шаткие ноги – единственная небезразличная и такая беспомощная. Пережиток прошлого.

– Блин, как достало-то всё… – искрутившийся Олег временно успокаивается, с ногами забравшись на сидение и пригнув голову к коленям: – Зад отсидел.

– А представь как в тюрьме сидят – полегчает, – Арслан сверяется с часами и тянется за пакетами с едой.

– Да ну тебя, зануду. Лучше дай телефон. Позвонить надо.

– Тебя не поймёшь, – с серьёзным видом качает головой Бахтеяров: – То зануда, то дай позвонить. Ты определись для начала. Это во-первых. А во-вторых, давно свой пора иметь.

– Вот ты татарин, – Олег демонстративно отворачивается.

– Ты ведь из еды с собой не взял ничего? – Арслан разворачивает фольгу: – Так?

– Ну, да, – спортсмен заинтересованно принюхивается к колбасному аромату.

– Значит, я тебе теперь как отец родной – и поесть, и позвонить есть только у меня, – оперативник с удовольствием откусывает от бутерброда и жуёт: – А ты мне хамишь. Национальность мою вспоминаешь. Значит, делиться с тобой я ничем не обязан.

– Значит, тебе с сослуживцем впадлу поделиться, да? Не по-христиански это!

Арслан только смеётся в ответ.

– Ну будь ты человеком, я же твой напарник, – Пьяный протягивает руку за бутербродом, но Бахтеяров отодвигает пакет к дверце.

– Вот вы русские какие, – продолжает он с набитым ртом: – Как только вам чего надо, сразу о братских чувствах вспоминаете.

– Ну и жри сам, – Пьяных закидывает ноги на руль, гордо сложив на груди руки.

– На, – Бахтеяров наконец передаёт ему бутерброды: – Не благодарности ради. Так по нашей вере положено – людям помогать.

– Я же по ней неверный? Навроде собаки? – усмехается Олег.

– Собака тоже человек, – Арслан жмёт плечами.

– Звонить-то будешь? – спрашивает он у Пьяных.

– Ааа… – Олег расстроенно отмахивается: – Телефон не помню.

– Ай-яй-яй. Номер любимой нужно носить в сердце.

– Варенец?! – не в силах скрыть изумления, Колян присвистывает в трубку: – Вот ведь наглец.

– Я тоже думал, что после госпиталя он ляжет на дно. Киллеры-гастролёры больше одного раза на дело не подписываются.

– Видать, он не просто наёмник. Похоже, он часть их команды, – предполагает Николай Григорьевич.

Чтобы оживить смартфон, Андрею пришлось вставить в него СИМку из телефона Пьяного, отобранного у него с таким трудом.

– А ты молодец, на растерялся, – неожиданно тепло хвалит Фёдоров.

– Я эти их воровские пасы знаю. К тому же фоторобот Яковлева-Варенца ещё вчера был готов, да и твоя распечатка подоспела. Не знаю уж, на что он рассчитывал… Наверное, у них людей мало.

– Почему ты его не арестовал? Сдал бы его своему шефу – он же убийца вашего свидетеля, как никак.

– Я так тогда прикинул… У меня ведь семья, Колян. Если до меня не смогут добраться, до жены и сына точно смогут. Как они тогда на семью Бахтеярова вышли, так и на мою выйдут. Вот возьми я сейчас Варенца, они его точно так же хлопнули бы, как того свидетеля, а заодно и по мне отработали – для острастки.

– Ого, начинаешь соображать. Ладно, осторожней будь. Ну бывай.

– До связи, – положив телефон на стол и рассеянно раскручивая его пальцем, Воронов пялится в потолок. Все остальные его дела временно распределили между другими следователями, поэтому заняться было положительно нечем. Если только Бахтеярову позвонить… Но тот и сам доложит скоро.

Надо покурить. Уже собравшегося в коридор Воронова застаёт звонок на мобильный.

«Ага! А вот и обещанные девочки нашего Олежки звонят», – он берёт телефон и хулиганства ради принимает чужой звонок.

– Здорово! – в трубке раздаётся знакомый голос: – Чего не докладываешь? Узнал чего нового?

Оторопевший Воронов роняет зажигалку.

– Всегда удивлялся этим американским фильмам, – Арслан передаёт Олегу пластиковую ёмкость с бульоном и ложку.

– Умм? – тот ещё дожёвывает котлету.

– Следят они за каким-нибудь домом, прямо как мы, и жрут всякую гадость из Макдональдса – колу там, гамбургеры, картофель жареный, пончики.

– И что? – Пьяный уже полностью одет. Солнце зашло за дома, и оказавшаяся в тени машина выстыла за считанные минуты. Прогревать двигатель они пока не стали, чтобы не привлекать внимание других возможных наблюдателей. По той же причине по малой нужде ходили в пустые пластиковые бутылки, благо ими запаслись с избытком.

– Для нормального человека это не еда, а смерть, – с возмущением отвечает Бахтеяров. – Так кони можно двинуть в одночасье. Мне всегда жена с собой готовит.

– Вкусно, – оперативник вычищает посуду ложкой: – Познакомишь?

– Не мечтай, – сурово насупливается Арслан: – А то зарежу.

– Я бы размялся чутка, – предлагает Олег: – Ну какого хрена мы тут торчим?

Арслан пожимает плечами:

– Следим за домой Зинаиды Ефремовой, свидетельницы по делу Стаса Кошевого. По оперативной информации на неё могут совершить покушение.

– Это тебе так Воронов сказал? – с демонстративным пренебрежением замечает напарник.

– Он самый, – Бахтеяров хлопает коллегу по плечу: – Ты не грусти. В шесть нас заменят.

– Да я тут околею к шести-то часам! – Он уже собирается опустить кресло для послеобеденного отдыха, когда до их слуха доносится глухой, но мощный удар.

Оба подаются вперёд.

– Откуда был звук? Ты слышал?!

– Погоди, не кричи!

Удар повторяется, на этот раз сопровождаясь противным металлическим скрежетом, будто неведомый силач разрывает пополам стальной лист.

– Это в подъезде…

– Точно.

Тревога нарастает. Они смотрят то друга на друга, то в сторону дома. Олег озвучивает очевидный вопрос:

– Пойдём проверять?

– Чего молчишь?

Воронов пригибается и громко шипит в трубку:

– Не могу говорить. Я не один. Пока новостей нет. Как только ситуация изменится, сразу отзвонюсь.

– Смотри у меня, – сурово предупреждает собеседник.

– Так точно, – невпопад лепит Андрей, тем же громким шёпотом. Его голова судорожно отыскивает слова и выражения, характерные для Пьяного: – Гадом буду.

– Отбой, – длинные гудки звучат для Воронова ангельской музыкой. Выдержал, не выдал себя.

Ну дела… Старший следователь набирает номер Фёдорова.

– Братан, ну чего опять? – спрашивает Колян и не дожидаясь ответа добавляет: – Я, между прочим, тоже делом занят. Нашим общим делом. Чего хотел?

– Угадай, кто мне сейчас звонил? – ошалелым голосом предлагает Андрей.

– Мне в эти игры играть некогда. Президент? Папа Римский?

– Варенец, – удостоверившись, что произвёл нужный эффект, Воронов продолжает: – Хотел, чтобы я, то есть Пьяный, доложил ему оперативную обстановку. Как тебе это нравится?

– Да у вас там не полиция, а гадючье гнездо, – ворчит собеседник: – Маму родную за полушку цыганам на котлеты продадут.

– А у вас за целковый, – парирует Андрей: – Что мне с ним делать-то?

– Сам решай. Раскрытый, но неразоблачённый агент может быть полезен в плане сливания ему дезы.

– Ты забываешь, что мне сегодня телефончик ему возвращать, а он непременно доложится, что я у него мобилку стрельнул.

– Тогда будем колоть парня! – невозмутимо отвечает полковник: – Сделаем из него двойного агента.

– Зверь Апокалипсиса? – морщится Зина: – Что за чушь? Мальчик, ты в своём уме?

– Да, лоли, – её кажется, будто она слышит смешок, но тон собеседника остаётся серьёзным: – Я говорю про гигантского крота-убийцу. Тальпа Магнус, как его называет наш учёный друг. Злые люди хотят погубить его и тебя вместе с ним.

– Я ничего не понимаю… – девушка хватается за голову: – Ты мог бы говорить проще?

– Мог бы. Но так мне гораздо интереснее.

– Что?! – чуть ли не плачет Зина: – Не мучь меня, объясни.

– А ты совсем неумная, как я погляжу, – печально замечает жестокий юноша: – И, возможно, даже не избранная… Но выбирать не приходится. Слушай и запоминай. Готова?

– Да… – девушка шмыгает носом.

– Полиции и ФСБ нужен твой крот. Мы не знаем в каком виде – живом или мёртвом. Не знаем так же, нужна ли им ты, и в каком именно виде. Скорее всего, за тобой уже следят. Будь осторожна. При первой возможности беги. Твоя задача – спасти Зверя Апокалипсиса. Без него Сатана не сможет прийти в наш мир… Такие вот у него причуды.

– Мне страшно, – жалобно просит Зина в трубку: – Помоги мне. Пожалуйста.

– Я не могу… – отвечает анонимный доброжелатель: – Хотел бы, но не могу.

– Почему?

– Потому что я сейчас в Израиле. Мне тринадцать лет. И я под домашним арестом, потому что родителям кажется, что у меня психические отклонения… И знаешь, что самое страшное?

– Нет… Что?

– Они отчасти правы.

– Скажи, зачем ты загубила во цвете лет красу свою, – железный доктор, орудуя скальпелем, рассекает брюшную полость молоденькой проститутки-наркоманки: – Твой дом – за кладбищем могила, и я над нею слёзы лью.

– Док, есть серьёзный разговор, – Воронов отворачивается, чтобы не смотреть на это болезненно прекрасное тело с исколотыми руками и мутными заводями мёртвых глаз. «Хоть бы глаза ей закрыл, поганка!»

– А помнишь раннею весною ходили под руку с тобою, – повышает голос увлечённый процессом Игорь, словно не замечая гостя: – И там у быстрого ручья тебе в любви признался я.

– Не помню. А чьи стихи?

– Экспромт, – доктор накрывает тело простынёй и стягивает перчатки: – Долго работать не могу – пальцы стынут.

Воронов скорее отнимает руку после рукопожатия, и доктор замечает эту неловкость.

– Зачем зашёл?

– Предупредить.

– Предупредить?

– Как старого друга и хорошего человека, – кивает Андрей.

– Даже так? – Игорь садится на металлический раскладной стул: – Неужели молва о моём пьянстве дошла до высокого начальства?

– Нет, ты же знаешь – они сам присылают гонцов за твоим пойлом. Я о кроте.

– Я догадался… Более того, я тебя ждал.

Андрей напрягается:

– Чего ждал?

Доктор снимает и протирает очки, рассматривая их на свет лампы:

– Сначала ты доверял мне всё по этому делу, потом обратился к своему старому другу, про которого сам же говорил, что он из ФСБ. Теперь ты не рассказываешь мне ничего и даже на вопросы отвечаешь неохотно. Логично было бы предположить, что однажды ты придёшь ко мне и кое-что попросишь. Ведь так?

– Да, – с облегчением отвечает Воронов. – Мне нужно говорить или ты сам всё понимаешь?

– Не обязательно, – доктор устало щурится, держа очки на весу: – Я буду молчать про крота и про девочку. У меня только последняя просьба. Скажи, всё ведь идёт к концу? Вы уничтожите их обоих?

– Я постараюсь спасти девочку… Если будет такая возможность.

– Спасибо за честность, Андрей, – Игорь благодарно кивает: – Мы ведь всё ещё друзья?

– Ну конечно, – улыбается Воронов, понимая, как натянута сейчас его улыбка. Усталый, сломленный человек напротив предлагает: – Выпьешь со мной?

– Я хотел бы, но извини – нужно бежать по делам, – Андрей поднимается.

– Конечно, иди, – доктор понимающе опускает взгляд: – Удачи тебе.

– Спасибо, – Воронов выходит в коридор. На душе паршиво. Доктор, в общем-то, славный парень, безобидный и добрый. Хорошо, что ему не пришлось угрожать.

Доктор, возвратившись к работе, делает на желудке надрез: – Ты славной девочкой была, и не желал тебе я зла… Ну что за банальщина!

Бросив скальпель на поднос, доктор снимает халат.

– Прости, Андрей, но я давал другую клятву, – он отодвигает штору в дальнем углу прозекторской, оказываясь в тесной подсобке, освещённой голубоватым неестественным светом.

Глава 16

– Вдвоём пойдём, – Арслан оттягивает затвор ПМа, заглядывая в патронник через окошко экстрактора, чтобы убедиться, что патрон на месте: – Порядок.

– Мы же кода от подъезда не знаем, – опомнившись от первого испуга, начинает соображать Олег.

– Он нам не понадобится, – выйдя из машины, Бахтеяров делает первые неловкие шаги, приноравливая к ходьбе затёкшие от долгого сидения конечности.

– Не так быстро, – следует за ним Олег. В нескольких шагах от подъезда они слышат громкие шаркающие звуки и глухие шлепки, словно по лестнице тащат мешок с песком.

Сверившись с табличкой над дверью, Бахтеяров набирает номер квартиры на первом этаже. Никто не отвечает. Квартира за квартирой он перебирает номера.

– Может руками вырвем? – предлагает Олег: – Там усилие на отрыв килограммов триста. Время же идёт.

– Тише! – отмахивает Арслан.

– Кого вам? – из домофона слышится сквозь шумы старческий дребезжащий голос.

– Здравствуйте, – радостно и уважительно начинает оперативник: – Мы из коммунистической партии. Хотим обсудить с вами ваши насущные проблемы. Вы не против?

– Против, – отвечает жилец: – Я вас, комуняк, ненавижу и ненавидел всю свою жизнь!

Домофон замолкает.

– А теперь – грубая мужская сила, – Олег оттесняет сослуживца и хватается за сварную ручку.

– Рррра! – со второго раза, упираясь в кирпичную кладку кроссовкой, он отрывает дверь от магнита.

В свете, проникающем через дверной проём, они видят лежащую у лестницы железную подвальную дверь, вырванную из креплений и измятую, словно листок бумаги. В чёрном провале ведущего в погреба спуска медленно оседает пыль.

Это его маленькая постыдная тайна. Алтарь, на который он приносит лучшие годы своей жизни. Железный Доктор облизывает пересохшие губы. Желание поскорее предаться губительному пороку нестерпимо. Он садится за стол и спешно закатывает рукава халата. Разминает пальцы, пока они не потеплеют от прилившей крови. Шумно вздохнув, Игорь позволяет рукам совершить привычные манипуляции – правая ложится на упругую выпуклость мышиной спинки, левая – на прохладные клавиши ноутбука. Клик-клик. Шифрованное соединение установлено. По длинной узкой норе доктор соскальзывает в Зазеркалье.

В знакомом окне анонимного чата он выбирает тему «Зверь Апокалипсиса 666». Пальцы слегка подрагивают от волнения, пока Игорь бьётся над формулировкой новостей.

Джек ван Риппер (входит в чат): – Чмоки всем в этом чяти!

– Мне некуда бежать, – Зина чувствует, как к горлу подступает отчаянье.

– Придумай, – кажется, ничто не способно тронуть собеседника: – Но мне не говори. Телефон наверняка прослушивают. Мобильный, кстати, выбрось. По нему тебя выследят. Не сможешь выбросить, хотя бы вытащи на время аккумулятор. Если он несъёмный, то переведи в режим полёта и заверни телефон в несколько слоёв фольги. После каждого звонка меняй укрытие, нигде не задерживайся подолгу. Зверь тебя защитит.

Не в силах выдержать озвученных перспектив, девушка заходится в рыданиях. Сквозь всхлипы она пытается донести до умного еврейского мальчика несколько простых истин:

– Мне пятнадцать. Меня кормят мама с папой. Я никогда не ночевала вне дома одна. Я не смогу, я не справлюсь. Мне нужны поддержка и защита. Вы поможете?

– Ты уже взрослая, лоли. Ты уже сама можешь о себе позаботиться и ещё – у тебя есть крот.

– Почему вы не хотите мне помочь?

– Мы просто не можем, – в его голосе сожаление и ярость. От весёлости не осталось и следа: – Нас слишком мало. Потрошитель слишком труслив, он даже испугался звонить тебе сам. Сороритас в тысяче километров от тебя, и она простой бухгалтер. Я ещё дальше, а некоторые вообще в Америке и Японии. Мы бессильны, но мы верим в тебя, Зинаида.

– Лучше Зина, – глаза Зина несколько мгновений лучатся радостью, словно она действительно чувствует эту поддержку: – Как вы про меня узнали?

– Я не могу сказать. От этого зависит жизнь одного из нас…

– Я не знаю… А как же мама с папой? А бабушка? Как я могу их бросить? – Зина представляет, каким ударом может стать для них её исчезновение. Какие-нибудь две недели назад она бы и не подумала, что родители будут по ней горевать… Но теперь она знает, как они ей дорожат.

– Пока ты с ними, они тоже в опасности, – мальчик повышает голос, выдавая волнение: – Ради их же блага тебе лучше бежать.

– Ты думаешь, я смогу? – Зина представляет, как будет идти одна по заснеженному полу, прочь от города, в неизвестность. Где она будет спать? Что она будет есть? Как выживет, если вдруг заболеет или будет ранена? Что она вообще будет делать одна? А как же родители, школа, такой привычный дом, все эти люди и вещи, которые окружают. Её мечты… Её спокойное существование изо дня в день… Перечеркнуть всю свою жизнь, стать нищей странницей, бегущей от неизвестного всю свою жизнь.

– Ты сможешь, – говорит мальчик.

– Я не хочу, – Зина ударяет кулачком по холодильнику. – Должен же быть другой выход.

– Тогда тебя убьют, а крота заберут себе, – анонимный доброжелатель непреклонен.

– Пусть, – упрямо говорит Зина.

– Жаль. Я напрасно потратил на тебя своё время. Прощай, лоли.

– Я не лоли, – огрызается она напоследок. – И иди к чёрту!

«Вот дурак!» – Зина закрывает лицо руками. Никуда она не побежит. Как же её это всё достало. Ну зачем Кротя нашёл её спустя столько лет?

«Нечестно! Нечестно! Нечестно…» – Зина впечатывает костяшки в белый прохладный бок холодильника, но больно от этого только ей самой. «Я не заслужила. Я ни в чём не виновата…» – обидевшись на весь мир, она обнимает колени руками.

Телефон звонит снова.

– Чего тебе снова надо, дурак? – бросает она в микрофон.

– Если вы это о мальчике, звонившем вам только что, то это не он, – в трубке звучит незнакомый мужской голос, вкрадчивый и доверительный:

– Я рад, Зинаида, что вы приняли правильное решение. Не стоит подвергать себя и своих родных опасностям разлуки. К счастью, я готов помочь вам в вашей беде и взять под свою защиту.

– Кто вы такой? – она потрясённо моргает: – Что вам от меня надо?

– Я расскажу вам об этом лично. Я сейчас к вам подъеду. Прошу, оставайтесь дома. Для вашей же безопасности…

– Ты меня хорошо поняла? – голос звонящего внезапно коренным образом меняется, словно с волка спадает овечья шкура – в нём непререкаемая сила и власть.

– Д-да, – кивая, всхлипывает Зина в ответ.

– Хорошая девочка, – остаётся доволен незнакомец.

Зубы стучат. Не в силах унять дрожь, девушка закусывает пальцы чуть не до крови.

«Я пропала», – единственная мысль, как заезженная пластинка, посещает её снова и снова. Девушка шатко поднимается с кресла, но ноги подкашиваются. Опустившись на четвереньки, она испускает полный отчаянья крик – даже не горлом, всем своим существом зовя на помощь. Выкатившаяся из её глаз слеза пробивает ставший внезапно прозрачным кухонный линолеум и устремляется вниз – сквозь схематически обозначенные этажи и призраки железобетонных перекрытий, чтобы упасть на холодный подвальный пол и возмутить цементную корку словно водную гладь. Из образовавшегося разлома выглядывает покрытая пылью морда зверя. Девочка и крот смотрят на друг друга невзирая на разделяющие их этажи тем удивительным внутренним зрением, которое возможно только в связке человека и крота.

– Спаси меня!

Снежное поле, как тогда в парке, снова перед глазами. Люди-фигурки, автомобили-коробки. Мир в представлении крота так прост, так условен. Препятствия, маршруты, цели, и при этом столько любви и радости, азарта и отваги. Синтез мыслящей машины и хищного зверя.

Зина чувствует, как уходит страх и отчаянье. Кротя рядом, и вдвоём они могут попробовать… вступить в чужую игру на своих условиях.

Человек и зверь приходят в движение одновременно, следуя одной общей цели.

Вот центр её собственной вселенной. Личный кондоминиум, стены которого долгие годы хранили её от невзгод. Зина растерянно стоит посреди комнаты с папиным рюкзаком в руках. Небесная синева обоев не поблекла с годами. Белые крылья чаек, белые барашки облаков – сколько раз она разглядывала их, гладя выпуклый рисунок пытливыми пальцами. Ветхая советская мебель, облетевшая позолота ручек, аскетическая простота, гимн функциональному кубизму. Синий диван, школьный стол со стопками учебников и тетрадей. Старинное трюмо с горкой всяких мелочей. Плюшевые игрушки смотрят из каждого угла и даже свешиваются с люстры. Каждая мелочь хранит воспоминания. Каждая – символ, честь её самой.

– Я не могу забрать вас с собой… – Зина обращается к десяткам пластиковых глаз, таких серьёзных в эту минуту: – Но я обязательно вернусь. Обещаю.

В холщовый вещмешок попадает только самое необходимое – тёплые вещи, лекарства, средства личной гигиены, консервы и та еда из холодильника – на первое время, что не успеет испортиться. Деньги, скопленные на новый телефон – даже не себе, а Стасу… Вода в пластиковой бутылке.

Зина садится на диван. Неужели она уходит? Неужели она серьёзно? «Я не проживу одна и дня. Замёрзну или умру с голода…» – с тупым упрямством обречённого, всё ещё цепляющегося за жизнь – скорее по привычке, чем в надежде спастись, Зина поднимает себя с дивана, швыряя непослушное тело на кухню. Тетрадный листок, ручка. Квадратные некрасивые буквы: «Я ухожу из дома. Временно поживу в деревне. Скоро вернусь. Не волнуйтесь. Зина».

«Я вас очень люблю!» – выводит рука сама собой.

Она оставляет записку на кухонном столе, на самом виду и садится писать настоящее письмо. Слова не даются легко. Зина рассказывает про Кротю, про Стаса, про парней в парке, про предупреждение по телефону – короткими путанными фразами.

«Это покажется им бредом…» – она уже хочет смять листок, но наскоро дописывает его и кладёт в жестяную банку из-под печенья, служащую их семье аптечкой. Банка становится на своё обычное место – в прихожую, на самый верх подвесной полки, среди жестянок с чаем и кофе, шкатулок, статуэток и прочей подарочной мелочёвки. Это будет первым местом, куда заглянет мама – в поисках валерьянки или валидола.

Голубая шубка, снова как новая после стирки, ложится на плечи. Теплее её у неё всё равно ничего нет. Окинув взглядом прихожую, девушка захлопывает дверь.

Уже в лифте, она слышит грохот, потрясший подъезд.

Выйдя на втором этаже, Зина затаивается на площадке. Ждать приходится долгих семь минут. Двое мужчин, возбуждённо переговариваясь, спускаются в подвал. Их ругательства становятся глуше по мере того, как они опускаются под землю. Выбрав момент, Зина выходит на улицу и спешной походкой направляется к автобусной остановке. Туго набитый рюкзак тянет вниз, но потомственная походница Зинаида Ефремова привычна к его весу.

Джек ван Риппер (входит в чат): – Чмоки всем в этом чяти!

Хумберт Хумберт (отодвигается): – Ахтунг?

Чу Бака-тян (заинтересованно): – ЛОЛ!

Сестра Битвы: – Хайль! Есть новости?

Хумберт Хумберт (нетерпеливо): – Не томи же!

Найконор: – Между прочим, кое-кто до сих пор не предоставил пруфов.

Джек ван Риппер: – Не дови на меня. Пруфов нет. Вчера хотел нащёлкать фоток, но тут снова трупы, внезапно, тысячи их.

Инквизитор-кун (выходя из тени): – Он как бы говорит нам – обломитесь.

Хумберт Хумберт: – Буду голосовать ногами. Злые вы. Уйду от вас на двач же.

Найконор: – Быдлач ;)

Хумберт Хумберт: – Там чуть менее уныло. Ня!

Сестра битвы (машет цепным пиломечом): – Ааааа! Прекратить галдёж.

Инквизитор-кун (выезжает на своём бан-блейде): – Флудеров мочу сразу. Десу?

Джек ван Риппер (курит в сторонке): – Между прочим, скоро тред придётся закрывать за гибелью маскотов.

Чу Бака-тян: – Щито?

Хумберт Хумберт (испуганно): – Что с лоли? Ей грозит смерть? ОМГ!

Найконор: – Фурфаги взволнованы. Как там наш педокрот?

Чу Бака-тян: – Простите ньюба. Я тока вчерась с форчана. Дайте же гет с педокротом и некололей. Я не в треде.

Хумберт Хумберт: – Иц э трэп! Шпейоны в чати.

Инквизитор-кун: – У Баки имперская аккредитация. Она из моего клана в линейке.

Хумберт Хумберт (обиженно): – Наберут без регистрации.

Сестра Битвы: – Вы что, идиоты? Святая Целестина! Внимаем Рипперу. Десу!

Хумберт Хумберт (выкладывает картинку): – Зри же, Бака.

Инквизитор-кун (наводит спаренную плазменную пушку на старого педофила): – Православно реквестирую молчание…

Хумберт Хумберт (прыгает в окоп): – Баюс-баюс!

Сестра Битвы: – Стреляй, брат. Во славу Императора.

Чу Бака-тян: – Кста, милая лоличка. Готичненько. А крот реально такой здоровый? Кто рисовал?

Хумберт Хумберт (сигнализирует из траншеи флажками – здоровый зпт я тчк): – …

Хумберт Хумберт устранён от данного обсуждения на 5 минут: за офф-топ и флуд, ня!

Джек ван Риппер (выходит из тени): – Сенксь, Инкви. Ситуация такова. Штирлиц и Жеглов, судя по всему, перешли в наступление. В ближайшие дни, уверен, попробуют захватить либо сразу обоих – и Зину, и крота, либо одного зверя.

Сестра Битвы (расстроенно): – Гирле капут? Вот гадство.

Чу Бака-тян (между прочим): – А как крот на мунспике?

Найконор (поучительно): Повторяй за мной – douka watashi kara anatano syokusyu wo torinozoitekudasai.

Чу Бака-тян (послушно делает копипасту): – А что это значит?

Найконор (тоном ментора): – О, эта первая фраза, которую заучивают все трушные отаку. Она значит – выньте из меня ваше щупальце, пожалуйста!

Найконор удалён из чата на 5 минут: до фига сильно умный.

Сестра битвы (возносит молитву аквиле): – Однако, в наших интернетах не забалуешь.

Чу бака-тян (спряталась под ковёр): – Поняла, малчу-малчу.

Инквизитор-кун (чистит траки бан-блейда): – Мы внимаем тебе, Потрошитель.

Джек ван Риппер: – А я, собственно, больше ничего и не знаю. Зашёл Жеглов и велел молчать в тряпочку. Вид у него был решительный и нервный. Видимо, задумал что-то серьёзное… Врать не буду, подробностей нет.

Сестра битвы: – Жалко девочку. Я себя в её возрасте помню. Свались на меня такое – рехнулась бы на фиг.

Чу Бака-тян: – А сколько ей?

Джек ван Риппер: – 15 лет. В девятом классе.

Сестра битвы: – Она же один год пропустила, ты сам говорил. Должен быть восьмой.

Чу Бака-тян: – Фига се, мне тоже 15. А фотка есть? Может мы ещё и близняшки…

Джек ван Риппер: – Бака, фотка есть, но её вышлю только мылом. Создай себе одноразовый почтовый ящик и скажи мне. Я тоже создам одноразовый ящик и кину с него.

Чу Бака-тян (чешет голову): – Столько сложностей?

Инквизитор-кун (задумчиво): – Джек не хочет светить свою почту. И он прав.

Сестра битвы (решительно взмахнув бутербродом): – Надо что-то делать! Спасать её надо.

Джек ван Риппер: – И как ты это себе представляешь? Приехать и забрать её с кротом к себе домой? А все, кто за ней охотятся, типа не заметят или поленятся догнать?

Инквизитор-кун (в роли капитана Очевидность): – Надеюсь, всем ясно, что личное участие череповато гематомами?

Чу Бака-тян (расстроенно): – Значит, мы будем сидеть и ждать, когда злые дядьки их всех поубивают?

Инквизитор-кун: – Зато мы может всё это обсудить. Возмутиться, поразмышлять, а что бы было, если бы… Мысленно представить себя на месте Зины, убить всех плохих, спасти всех хороших, восхититься своим героизмом и удовлетворённо забыть…

Сестра Битвы (восторженно): – Вот сказанул, респект!

Инквизитор-кун (скромно пожимает плечами): – В этом назначение чата. Выпустить пар в свисток. Вместо реальных действий по теме.

Джек ван Риппер: – Я ничем ей помочь не смогу. Я весь на виду. Чуть дёрнусь – сразу запалюсь.

Чу Бака-тян: – А интырнеты у тебя откуда? Небось, с работы сидишь?

Джек ван Риппер: – Здесь это строго запрещено. Поэтому секрет.

Хумберт-Хумберт реабилитирован: истёк срок наказания.

Инквизитор-кун (назидательно): – Больше не шали!

Хумберт-Хумберт: – Джек, вот мой почтовый ящик forspam158356 собака gmail точка il. Шли туда домашний телефон Зины, и мобильный заодно.

Чу Бака-тян: – Ты чего задумал?!

Сестра Битвы: – Риппер, трона ради, не шли ему ничего. Он только всё испортит!

Инквизитор-кун (задумчиво): – Меня терзают смутные сомнения… А казачок-то засланный?

Хумберт-Хумберт (серьёзно): – Мне нечего терять, кроме своих цепей. Родители хотят сплавить меня докторам – голову чинить. Хрена с два у них выйдет. Но пока у меня есть возможность, я хочу помочь Зине. Она должна знать, что ей угрожает. Кто предупреждён, тот вооружён.

Чу Бака-тян: – Яростно плюсую!

Сестра Битвы (хватается за голову): – Ты должен читать по бумажке и только то, что мы напишем совместно. Бедная Зина, если ты начнёшь импровизировать!

Инквизитор-кун: – Юноше не откажешь в смелости… Лично я не верю, что выйдет толк, но Рипперу решать…

Сестра Битвы: – Риппер, мы можем попробовать…

Найконор реабилитирован.

Найконор: – Я тоже мог бы ей позвонить. Я вообще в Японии сейчас хиккую. И кстати, если на мунспике, то вот – kyodaina ryakudatu mogura (гигантский крот-убийца).

Чу Бака-тян: – Риппер?

Джек ван Риппер: – Мне страшно. Я трус, ребятки…

Сестра Битвы: – Молюсь, чтобы ты принял правильное решение!

Джек ван Риппер покидает чат.

Чу Бака-тян (огорчена): – Убёг?

Инквизитор-кун: – Его можно понять… Он и так много дал нам понять про себя.

Хумберт-Хумберт: – Опа, танцуйте. Мне письмо. Знали бы вы, как он назвал свой ящик!

Хумберт-Хумберт покидает чат.

Найконор: – Их обоих уже выследили и убили…

Сестра Битвы: – Типун тебе на язык, Найки. Знаете, ребята, что я чувствую?

Чу Бака-тян (скромно): – Нет. Расскажешь?

Сестра Битвы: – Я чувствую гордость. За нас всех. Мне, кажется, что мы вместе сделали что-то очень-очень важное… Извините, я глупая, тут всплакнула чуть-чуть. Так хочется, чтобы всё закончилось хорошо.

Инквизитор-кун: – У меня идея. Прошу сразу не бить… Все вытерли сопли? Готовы слушать?

Сестра битвы: – Да.

Чу Бака-тян: +1.

Найконор: – Готовы…

Железный Доктор трёт усталые глаза и перечитывает последние строчки чата. Усмешка непроизвольно наползает на лицо, но в глазах загораются огоньки. «Даже в безумии есть логика. Безумная, но всё же…» Опустив крышку ноутбука, Доктор убирает его в ящик стола. Нестерпимо хочется курить. «Безумно хочется курить. Именно так. Безумно», – довольно посмеиваясь, Игорь закидывает ноги на стол и с удовольствием закуривает.

Глава 17

– Погоди, не части! – Воронов перекладывает смартфон в другую руку и подходит к окну: – Не ори ты так. Что там у вас стряслось?

Бахтеяров, надсадно кашляя, рассказывает страшные вещи. Старший следователь возвращается к столу:

– Секунду. Дай я бумагу возьму.

На жёлтом квадрате самоклейки он острыми мелкими буквами отмечает ключевые слова – «подвал», «дверь», «погреба», «подземный ход».

– Везде стекло? – Андрея удивлённо поднимает бровь. На листке появляется надпись «Любит варенье?», но спустя несколько секунд её зачёркивают. «Жрёт всё».

– Так, так… – прикрыв глаза, откинувшийся в кресле Воронов сосредоточенно трёт переносицу: – А что Ефремова? Выходила из дому? С ней всё в порядке?

По мере того, как одна простая истина доходит до старшего следователя, он подаётся вперёд.

– Вы что, оба туда полезли?! – в отчаянии он хлопает себя по лбу. Собеседник сбивчиво оправдывается, но Андрей рассержен не на шутку:

– Нет, вам конечно же захотелось стать героями, и чтобы непременно посмертно. А если бы вас прямо там сожрали?

– Как это сожрали? – не понимает Бахтеяров.

– Отставить вопросы. Быстро из подвала, пока вас жильцы не заловили.

Воронов рыскает по кабинету, словно затравленный зверь. Если по первым двум случаям он взял с участников подписки о неразглашении, а журналистов сам прокурор оставил с носом «в интересах следствия», то жильцов подъезда так просто молчать не заставишь…

По телефону слышно, как хлопают двери и звучат рассерженные голоса.

– Удостоверения не показывать, – успевает предупредить Андрей: – Мимо шли, зашли на шум. Понятно?

Судорожно соображая, Воронов вспоминает важную деталь:

– Арслан, Олег звонил кому-нибудь? Нет? Не давай ему звонить… Сам придумай почему. Присматривай за ним… Объясню, но потом.

Слышно, как завязывается перепалка. Пронзительный женский голос перекрывает шум. К нему добавляется детский плач.

– Так… Влипли… – бормочет себе под нос Воронов: – Арслан, проверь, дома ли Ефремова… Да я тебе не приказываю. Я тебя как человека прошу. Позвони в дверь, соври, что хочешь. Сообщи, как выяснишь.

Несколько минут проходит в нервном ожидании. Наконец Бахтеяров перезванивает.

– Ты долго звонил? А звонок точно работал? А в квартире слышно было чего? – Воронов чешет затылок: – Ясно. Отбой. Оба ко мне. К себе не заходите – есть срочный разговор… Ну давайте, с бумажками потом разберёмся.

Андрей с досадой качает головой:

– Не опергруппа, а балаган какой-то. А девчонка тоже хороша. Как младенцев обвела…

Воронов хмурится, его лоб пересекают глубокие морщины. Он оценивает, кому именно принадлежит идея с отвлекающим маневром. Зина? Он вспоминает полуобморочного подростка, вцепившегося побелевшими пальцами в подлокотники мягкого кресла. Она боялась его тогда, с самых первых мгновений их встречи… Андрей ещё тогда заметил эту странность. Его редко боятся дети – напротив, с ними он ладит превосходно, благо что показывать фокусы он пока не разучился. Взрослые его опасаются – это правда – впрочем, как и всякого представителя власти, хотя не трусят, наивно полагая, что придраться у них не к чему. Подростки могут проявлять открытую враждебность, если росли в уличной среде, но девушки старшего следователя практически не боятся. В чём-то они – всё те же дети. Их сложнее разговорить, но если проявить искренний и неподдельный интерес к их личному мнению, то информация забьёт ключом, успевай записывать.

С Зиной Ефремовой всё было иначе. С самого начала глухое отчуждение и страх, родители так же были настроены недружелюбно… Может у них уже был опыт общения с полицией? Воронов вспомнил суровое лицо главы семьи – настороженные глаза, плотно сжатые губы, густая борода, обрамляющая узкое лицо… Но те слова у двери… Он ведь дал Андрею главную зацепку в этом деле, показал координаты леса, рассказал о норах. Зачем? Всякий раз возвращаясь к этому вопросу, старший следователь терялся в догадках. Может быть, отец недолюбливал дочь? Или боялся её? Не её саму, но те странности, что ему довелось увидеть. Может быть, поэтому-то они и уехали из деревни…

А что – Воронов оживляется – отец испугался за дочь и решил увезти семью от греха подальше. Но зачем тогда он ему открылся? Не мог держать в себе? Ждал, что кто-нибудь в этом наконец разберётся? Кто знает…

Воронов занёс в «напоминалки» на телефоне новый пункт «Проверить криминальное прошлое Ефремовых». Было бы неплохо, если бы у него появился козырь в общении с родителями Зины. С ними ещё придётся пообщаться, подсказывает ему чутьё. Если история закончится в его пользу, то серьёзного внушения семье Ефремовых не избежать. Молчание может сильно продлить их жизнь. Воронов вздыхает. Сколько человек тем или иным образом знают о трагедии? Мать Стаса Кошевого, к примеру, до сих пор звонит ему на работу и требует отмщения. Теперь ещё родственники этих оболтусов. Когда всё закончится, предстоит серьёзная работа по их умиротворению. Пока улягутся волнения и утихнут слухи, могут пройти месяцы. Железная позиция прокурора по отношению к СМИ тут ему на руку. При лучшем раскладе через год уже никто и не вспомнит про страшные, но так и не раскрытые смерти. «Глухари прилетели», как говорят его коллеги. А о роли старшего следователя Воронова постепенно забудут. Андрей мечтательно улыбается, представляя это светлое и спокойное будущее, но будучи по натуре реалистом, быстро берёт себя в руки – ради сбычи мечт надо серьёзно постараться здесь и сейчас.

Зина Ефремова упорхнула из-под носа двух опытных, но впечатлительных оперативников. Вопрос: способна ли она на такую хитрость, или этот ход кротом – инициатива исключительно самого сталиса? В таком случае этот зверь – идеальное оружие: сам выбирает тактику, перехватывает инициативу у противника и изящно проводит комбинацию. А Зина? Какова её роль? Может, крот, как дрессированный тюлень, выпрыгивает из земли, чтобы поймать брошенную ему рыбу или позволить почесать себя за ухом? Надо расспросить Фёдорова. Школьный товарищ, похоже, знает об этом предостаточно.

Сейчас наиглавнейший вопрос в другом – куда делась Зина? Воронов не сомневается – подалась в бега. Но куда? Насколько ему известно, подруг у неё нет. Из родственников в городе – только бабушка по материнской линии.

Возможно, есть ещё дом в той деревне, откуда они переехали, пустующий уже семь лет. Наверняка, уже пришёл в негодность, если, конечно, за ним никто не присматривает. Странно, что его до сих пор не продали. А может, кстати, прямо тогда и продали, тогда дом в деревне исключается. Надо навести справки…

Воронов пролистывает свои заметки пока не находит адрес Зининой бабушки. Сбор информации и классификация данных – его сильная сторона, чего не скажешь про анализ – тут он иногда подтормаживает, пытаясь объять необъятное. Зная за собой эту слабость, Воронов порою ограничивает свою страсть к сбору сведений определённой глубиной поиска, иначе можно погрязнуть в фактах и биографиях.

В своё время эта особенность позволила ему распутать довольно хитроумную финансовую махинацию в одном из крупных холдингов, эмпирически воссоздав действовавшие там схемы отмывания денег. В результате за решётку угодили вовсе не пешки, а ферзи. Воронов получил повышение и приобрёл определённую славу в узком профессиональном кругу, но такие громких дел ему больше не попадалось…

Набрав номер Зининой бабушки, он медлит со звонком, обдумывая то, что ей скажет. Его взгляд останавливается на застеклённом шкафу, где в солнечных лучах играют золотые и хрустальные блики.

Открыв стеклянную дверцу, Воронов взвешивает на ладони один из золочёных кубков. Чувство гордости и ностальгии наполняют его сердце – некоторые из этих наград он получил ещё в школе, другие в армии, но большинство – уже здесь. Подумать только, когда-то это было одной из причин, подвигнувших его работать в полиции. Но навык так и не пригодился на службе, если не считать побед на ведомственных соревнованиях. Интересно, а Коляну хоть раз пригодился его бокс? Андрей вспоминает, как они встречались вечером, каждый после своей секции и до хрипоты в горле обсуждали, чьё занятие круче. Спору так и не суждено было разрешиться – проверить на деле не представлялось возможным…

Проскальзывает внезапная мысль: возможно, такой шанс скоро представится, если ситуация зайдёт слишком далеко… Поёжившись от неприятного предчувствия, старший следователь ставит награду на место – в ряд таких же.

Дорога рождает чувство потери. Дорога – это всегда движение из обжитого и привычного вчера в сумрачное и неуютное завтра. Хлопоты, сборы, беготня и спешка. И Зина, стоящая у грузовика с мебелью, под холодным дождём, забытая всеми посреди суеты… Сколько она себя помнит, переезды приносили ей только невзгоды. Обычно они сопровождались периодом семейных ссор и скандалов. В голову до сих пор не укладывается, как можно при этом оставаться вместе. У восьмерых её одноклассников развелись родители. Чуть больше трети. Шансов у Зининых родителей было предостаточно – она помнит летающие тарелки и впечатавшиеся в стену сапоги, материны крики и бледного молчаливого отца, смолящего сигарету за сигаретой на кухне. Видимо есть что-то, Зина уверена, какой-то сверхпрочный фундамент, на котором стоят отношения её родителей, раз они выдержали столько невзгод. Она не знает, что это за опора, эта невидимая, но ясно ощущаемая связь… «Хотела бы я, чтобы и у меня так было… Навсегда вместе», – Зина невольно вспоминает свои отношения со Стасом – было ли у них будущее? Больше нет нужды для самообмана. Он не любил её. Она ещё долго бы могла жить самообманом, в своих мечтах надеясь, что всё изменится к лучшему – Стас наконец поймёт, что он смысл её жизни, и… что? Перестанет приударять за несколькими девочками сразу, ругаться матом, пить пиво и всего себя посветит ей, самой прекрасной и единственной на свете возлюбленной?

Зина сокрушённо качает головой. Какой наивной дурочкой можно быть, чтобы в упор не видеть правды – горбатого исправит только могила, а насильно мил не будешь. «Стас, весёлый, неугомонный, отчаянный, что он мог бы найти во мне?» – спрашивает себя она: «Моё угрюмство, неуверенность и страх? Тощую задницу?» – самобичевание почти приятно, жалость к себе ласковым ядом проникает в мозг. «Он не изменился бы ради тебя ни на волосок. Просто взял бы что хотел и бросил, как делал не раз… с другими».

Зина не хочет об этом думать. Возможно, ей повезло. Возможно, останься Стас в живых, её ждало бы жестокое разочарование, которое отравило бы её жизнь на долгие годы… Первая любовь – самая сильная? Если так, то во второй раз будет проще. Она будет умнее, не станет бросаться в омут сломя голову. Больше не будет боготворить… Вся жизнь впереди, и её счастье тоже.

– Смотри, да вон! Вот же придурок? – возбуждённые голоса парней напротив вырывают её из дрёмы. Требуется пара секунд, чтобы понять, что она в маршрутке – «газель» подпрыгивает на ухабах, словно испуганное животное, удирающее от хищника – так же подкидывает круп, отчего мгновения невесомости сменяются шоковыми нагрузками на внутренние органы и позвоночник. Заснуть в таких условия было бы невозможно, если бы не разница температур внутри и снаружи. Попав из зимней стужи в летнюю духоту салона, пассажиры чередуют периоды бессознательного – тело расслаблено, голова безвольно клонится на грудь – с моментами изумлённого напряжения, когда очередная колдобина вытряхивает их в реальность, и они ошалело пытаются понять, где сейчас едут и можно ли забыться ещё на чуть-чуть.

Зина, сев сзади и пристроив на коленях рюкзак, отрубается сразу – дорога неблизкая, можно себе позволить. Забытьё накрывает волной тепла и покоя. Веки наливаются свинцом – так приятно закрыть исхлёстанные ветром глаза. Парни, сидящие напротив, пялятся некоторое время на её туго набитый рюкзак – советский, туристический, из желтоватой парусины, с потрёпанными кожаными решками и блестящими проволочными пряжками, растрёпанную после стирки шубку и тяжёлые ботинки со стальным мыском.

Возможно, другой девушке это естественное внимание и было бы приятным, но Зина спешно отворачивается к тронутому инеем окну и, подняв воротник, нахохливается, чтобы скорее согреться. «Странно… Наверняка я выгляжу странно», – она понимает, что одета нестандартно и даже вызывающе, хотя это и не было её целью. Год назад, прогуливаясь под новый год по магазинам, она набрела на бутик модной молодёжной обуви. Рассеянный взгляд остановился на основательно уценённой паре – чёрных высоких ботинках на толстенных подошвах-«тракторах». «Они выглядят точно так, как мне сейчас хреново!» – было её первой мыслью. «Нет», – одёрнула она себя тут же – это не её стиль, родители никогда не дадут денег, ей не с чем это надеть, она даже не сможет прийти в этом в школу, к тому же вряд ли будет её размер – Зининой изящной ступне позавидовала бы и Золушка. повернув тяжеленный ботинок к себе, девушка прочла «36», и в её голове что-то замкнуло…

Бывают такие вещи-ловушки, намертво приковывающие внимание. «Хочу!» – не оформившееся подсознательное желание возникает с первого взгляда. Ты ещё даже не знаешь, нужна тебе эта вещь или нет, хороша она или плоха, но внутренний судья уже вынес приговор – «Беру!» Дальнейшее зависит от самого человека – прагматичный ум оценит предмет со всех сторон, взвесит «за» и «против» и только тогда достанет кошелёк или двинется дальше. Привыкшие идти на поводу у своих желаний практически обречены. Интуиция, с успехом заменяющая им здравый смысл, трактует ситуацию однозначно – надо покупать. Дальнейшее зависит от силы воли. Можно продлить мучения, мечтая, что вещь купит кто-нибудь ещё, а можно сдаться сразу – без чувства вины, не жалея потраченных денег, сделать себе приятно.

Зина, ещё не начавшая зарабатывать сама и от роду не слышавшая о «семейном бюджете», боролась с собой минут пятнадцать, нарезая круги по павильонам. Порядком измотанная психически, она наконец примирилась сама с собой и, набрав мамин номер, стала канючить…

Когда час назад стал вопрос о том, что одеть в дорогу, ответ был очевиден. Утеплённые мехом ботинки с их трёхсантиметровой подошвой не возьмёт ни один мороз. Папин свитер, достававший ей до коленей, дополнил наряд. Шапку, шарф, варежки и две пары вязанных носков она убрала в рюкзак. «Буду за городом – напехтерюсь как следует», – рассуждает девушка. Впоследствии она не раз поблагодарит себя за такую предусмотрительность…

Трубку не берут довольно долго. Включив громкую связь, старший следователь откладывает мобильный. А что, если бабуси не окажется дома? Звонить родителям Зины было бы полным идиотизмом. Пришлось бы объяснить про слежку, никем, кстати, не санкционированную, если не считать устной договорённости между Вороновым и начальником оперативного отдела. Пусть узнают о пропаже дочери сами. Если с девушкой что-нибудь случится, Андрею вовсе не хотелось бы стать козлом отпущения. Куда именно сегодня утром он направил ребят, знают только сами оперативники. Их старшему хватило личной просьбы следователя. Воронов обещал вернуть оперов вечером. Теперь главное переговорить с ними первым.

Трубку наконец-то поднимают.

– Что? – женский голос, звучащий довольно молодо, если принимать во внимание возраст хозяйки.

– Здравствуйте. Лидия Степановна? – Андрей само добродушие и приветливость. Разговор предстоит деликатный.

– Нет, – быстро отвечает женщина и, прежде чем Воронов успевает открыть рот, раздаются длинные гудки.

Нахмурившись, старший следователь проверяет номер. Странно, мобильный не может ошибиться при наборе. Неправильная коммутация или ошибка в служебной базе данных?

Воронов звонит повторно, и на этот раз трубку берут сразу.

Тот же голос, теперь уже рассерженный:

– Ну чего тебе?

Андрей настораживается – говор явно нерусский.

– Позовите Пономарёву Лидию Степановну, пожалуйста… – начинает он.

– Ты что, совсем тупой, да? – грохот трубки, опускаемой на рычаг, и снова гудки.

Закрыв глаза и крепко стиснув зубы, старший следователь считает до десяти. Отложив от греха подальше мобильник – чтобы не раздавить его в бессильной злобе, он душит шумно и размеренно, постепенно расслабляя сведённые яростью мышцы.

Никто не смеет говорить с ним так. Да он собственноручно пере… Впрочем, как только его немного отпускает, сцены воображаемого насилия отправляются туда, откуда пришли – в глубины подсознания.

Снова потянувшись к телефону, он улыбается и вдавливает кнопочку с зелёной трубкой.

Грубый мужской голос на том конце провода угрожающе спокоен:

– Слушай, тебе жить надоело, придурок? Я тебя из-под земли достану. Ты меня понял, да?

Опять кавказский акцент. Шестерёнки в голове проворачиваются. Ну конечно… Как только он сразу не понял?

– Позвольте, я представлюсь? – с лёгким вызовом начинает Воронов, внутренне готовя себя к потоку ответной брани, но в трубке раздаётся лишь напряжённое сопение.

– Старший следователь по пресечению незаконной иммиграции Андрей Кротов, – подождав, пока до собеседника дойдёт смысл этого непростого словосочетания, Воронов повышает голос до командного: – Если ты прямо сейчас не дашь мне телефон хозяйки квартиры, то сегодня же я вышибу тебя на улицу, а завтра поездом отправлю назад в горы. Ты меня хорошо понял?

Такой матерной тирады он не слышал уже давно. Собеседник вспоминает всю его семью, личные пристрастия и жизненные достижения, предполагаемое карьерное будущее и перспективы насильственной и извращённой смерти. Попутно Андрей узнаёт, что вот уже как две недели, по нескольку раз в день, названивает по этому телефону, чтобы на разные голоса изводить всех своими идиотскими вопросами.

Даже не думая оправдываться, Воронов вносит ясность, прокричав в трубку адрес Зининой бабушки. Далее следует перепалка, в которой старший следователь, виртуозно оперируя понятными оппоненту выражениями, убеждает того, что ему пришёл полный и окончательный капут и что зондеркоманда по выдворению незаконных квартирантов уже на всех парах мчится по его душу. И их совершенно не волнуют дети – всех, кого застанут в квартире, безжалостно вышвырнут на мороз как пакет протухшего мусора. Вместе с пожитками.

Нельзя сказать наверняка, что именно играет решающую роль – дар убеждения Андрея или шаткое положение квартиросъёмщика, но несколько минут спустя горячий кавказский мужчина остывает до комнатной температуры.

– Записывай, – говорит он тоном человека гордого, но сломленного силой.

Девять цифр аккуратным почерком ложатся на бумагу.

Отключившись, обессиленный Воронов, откидывается в кресле, чтобы перевести дух.

Одно он знает точно. На квартире Зининой бабушки девушки нет, потому что там живут квартиранты. Но где же тогда сама бабушка?

Глава 18

– Точно придурок! – соглашается парень помоложе, приникнув к выплавленному на заиндевевшем стекле смотровому оконцу. Кажется, он удивлён и восхищён одновременно.

Часто моргая, Зина просыпается. Подростки, сидящие, как и она, на задних сиденьях маршрутки, прильнули к окну, рассматривая что-то на дороге.

– Ползёт за нами как беременный таракан. Женщина за рулём танка? – со смешком предполагает один.

– Баба? Вряд ли, – тоном знатока отвечает второй: – Чайник какой-нить…

– Иди на обгон, дурила! – парень показывает в смотровое оконце средний палец. «Клоуны», – морщится Зина. Другие пассажиры, разбуженные возбуждёнными возгласами, кто с недовольством, кто с интересом поворачиваются в их сторону.

– Как приклеился… – озадаченно замечает подросток. На душе у Зины становится тревожно от предчувствий. Подув на кулак, она разворачивается и прижимает его к заиндевелому стеклу – несколько неприятных мгновений и глазок в мир готов. Уже стемнело, но сквозь серый сумрак можно различить чёрную громаду следующей за ними машины. Зина мысленно вздрагивает при виде массивного автомобиля с плавными обводами хищного зверя и зловещим разрезом притушенных фар, словно тлеющие угли освещающих пространство до «газели». Раздутые ноздри радиатора и массивный крестец дополняли впечатление присевшего перед прыжком саблезубого тигра – с переразвитыми мышцами и тяжёлым скелетом. Такого Зина видела в учебнике биологии. Ей запомнилось, что они были тупы, медлительны и прожорливы – тупиковый вид, однако зверь за окном и не думал вымирать.

Девушка вжимается в сидение, словно водитель чёрного автомобиля мог заметить её любопытный взгляд, мелькнувший в тёмном пятнышке на стекле. «За мной следят?» – её страхи стремительно обретают почву. Всю дорогу от дома до автовокзала она нервно оглядывалась. Поддавшись её настроению, крот беспокойно рыскал под землёй, то отставая, то обгоняя далеко вперёд и дожидаясь её на людных перекрёстках, готовый в любую секунду вступиться за хозяйку. Мысленно наблюдая за его маршрутом, Зина неожиданно для себя поняла, что беспокоится за родной город – через несколько лет грунт просядет в проложенные им туннели, асфальт промнётся под тяжестью шин и подошв… и, возможно, пройдёт ещё несколько лет прежде чем за дело возьмутся загорелые таджики с ломами и лопатами – обязательно зимой, в выходной или под вечер, потому что так больше платят – и положат новый дымящийся асфальт на промёрзлый грунт и утрамбуют смешно подпрыгивающей тележкой, до следующих зимних холодов…

На вокзале, садясь в маршрутку, Зина вдруг поняла, что Кротя не сможет за ней угнаться. Мысль, которой следовало бы навестить её раньше – она остаётся без прикрытия всякий раз, когда пользуется транспортом. Скорость питомца она оценивала как быстро едущего велосипедиста. Это раза в три медленнее автомобиля в городе, что уж говорить о трассе. В это время она полностью беззащитна. Даже если крот знает, куда она едет, он сможет догнать её спустя, может быть, несколько часов… И эти часты могут оказаться последними в её жизни…

«Велосипед. В будущем мне непременно нужен будет велосипед, или что-то на аккумуляторах, типа электросамоката», – решает она: «Машина или мотоцикл, еле ползущие по дороге, вызовут сомнение. А лучше небольшой грузовичок. Я смогла бы возить Кротю с собой…» – крепко задумавшись, Зина всё-таки села в маршрутку, на свой страх и риск. В то короткое время, что им оставалось держать связь, она успела передать Кроте всё о том, как добираться. Через несколько минут соединявшая их нить утончилась и лопнула, оставив её в звенящей тишине одиночества. Она снова стала кошкой, гулявшей сама по себе – бездомной и бродячей. «Теперь я бомж», – подумала она с тоской и уткнулась лицом в сложенные на рюкзаке руки. Мама, папа, бабушка – она мысленно обращалась к ним и просила прощения. Было одиноко и страшно, но спасительный сон скоро взял над горестями верх…

– Помнишь Толика с соседнего района? – подросток толкает товарища локтем под бок.

– Клофелина что ли? Ну помню.

– У него вчера машину побили у клуба…

Пока парни окончательно не переключились на другую тему, Зина наклоняется вперёд: – Эй, а что это за крутая машина за нами едет?

Две пары настороженных глаз пристально изучают её ещё раз.

– А тебе-то что?

– Хочу такую на день рождения, – врёт Зина, удивляясь собственной наглости. Но это мальчики, а с ними нужно говорить круто и дерзко – язык, который они понимают.

– Дочка олигарха? – полувопросительно хмыкает один: – Она хочет, видите ли!

– Это крайняя «бэха», – видя её непонимающий взгляд, парень уточняет: – Последняя модель БМВ в смысле.

– Дорогая? – с недоверием переспрашивает Зина.

– Сто тысяч гринов новая. А этой и полгода нет, – кивает он в сторону предполагаемого преследователя: – С таким радиатором только летом делать начали.

– Спасибо, – Зина опускает голову, притворяясь засыпающей. Разговор закончен.

Предательски дрожат уголки губ, опускаясь к подбородку. Ещё немного, и голос бы стал плаксивым, и парни бы это заметили. Так страшно, аж мурашки по коже. Сцепив непослушные пальцы у рта словно в попытке отогреть их дыханием, Зина мысленно обращается к богу: «Господи, пусть это будет просто машина. Пусть за мной никто не следит. Пожалей меня, пожалуйста. Прошу тебя, пощади». Если эта машина стоит целое состояние, то это точно не полиция. Тот странный мальчик из Израиля упоминал ФСБ. Все познания Зины относительно этой организации заканчивались расшифровкой аббревиатуры – Федеральная Служба Безопасности. Интересно, а ФСБшники могут ездить на таких машинах? Или это бандиты? «Я же ничего не знаю ни про тех, ни про других! И как я собираюсь от них скрываться?» – чувствуя себя загнанной в угол мышью, неимоверным напряжением извилин Зина приходит к шокирующему выводу, что в её ситуации совершенно неважно к какой организации принадлежат люди в чёрной машине – полиция ли, спецслужбы или мафия – всем им нужен крот и неважно какой ценой. В её подростковом сознании, как в волшебном калейдоскопе, полицейские, бандиты и агенты государственной безопасности смешиваются в одно пёстрое пятно. «Все они одно и то же», – в памяти всплывает голос отца, сидящего на кухне и вслух рассуждающего о «судьбах Отечества». Всё как положено в таких случаях – водочка, огурчики, жирная селёдка и нарезанный колечками лук. Стряхивая пепел в пустую пачку, он неспешно развивает мысль: «Это люди, у которых есть власть и деньги, и они хотят дорваться до кормушки побольше, чтобы получить ещё больше власти и ещё больше денег. И ради этого они рвут друг другу горло. Но если на их пути попадаются люди попроще, то они втаптывают их в грязь, даже не глядя…»

«Папа, они тебя обидели?» – спрашивает наивная Зина, болтая под столом ногами. Ей лет десять – она отращивает волосы, и рыжие косы спускаются до лопаток. Через четыре года, в приступе ненависти к себе, она отстрижёт их под корень.

Нахмурившись, отец опускает глаза к початому стакану водки. Он так и не удосуживается ответить, а Зина находит занятие поинтереснее – если утыкать огурец зубочистками, получается ёжик!

Сейчас Зина уже не принимает на веру всё, что говорят родители. Здравые размышления подсказывают, что всё намного сложнее, чем говорит отец. У него готовы решения для всех глобальных проблем, и он хороший, мудрый человек, он её отец, в конце концов – она любит его и уважает… Но отец не может знать всего, и он может ошибаться. И он имеет на это право. Позволить отцу не быть идеальным, самым умным и сильным папой на свете ей удалось не сразу, и это хорошо, думает Зина, что она может любить отца таким, какой он есть…

«Я гадаю впустую. Я знаю слишком мало. Вообще ничего. Я овца», – Зина вспоминает школьное обзывательство, которым одноклассники награждают тех, кто «не в теме».

«Что же делать? Что делать? Что!» – колотится в голове паническая мысль. Сойти на первой же остановке, чтобы Кротя быстрее её догнал? Нет, он может срезать дорогу по прямой, и тогда они не встретятся. Ехать как ни в чём не бывало? Но тогда у людей в машине будет пара-тройка часов, чтобы сделать с ней всё, что они захотят. «А они захотят…» – девушка чувствует, как немеет тело: «Я дура. Дура. Дура. Меня же убьют. Или ещё хуже…» О «ещё хуже» не хочется даже думать. Нужен найти выход… Сама того не замечая, Зина начинает раскачиваться на сидении, то наклоняясь вперёд, то откидываясь на спинку. Кажется, она начинает думать вслух – шёпотом.

– Слышь? – её трогают за плечо. Старший из парней подался вперёд, упершись локтями в колени.

– Тебя как звать? – он улыбается, поймав её удивлённый взор. Впервые приглядевшись к нему за всё время поездки, Зина подмечает грубые черты лица, обветренную красную кожу и наголо стриженную макушку. Ей невольно вспоминаются гопники из парка, но тревога улетучивается, стоит им встретиться взглядами. Ребёнок, просто мальчишка – такие беззлобные и открытые у парня глаза. Стас глядел на неё так же – когда расслаблялся полностью, заразившись Зининой радостью и беспечностью. Его глаза становились мягче, будто и не было хитроватого прищура и саркастически надломленных бровей. В такие минуты он был нежен и внимателен. Зина не могла не влюбиться, и когда она думала о нём, то вспоминала его именно таким – открытым и щедрым на душевное тепло. Когда же Стас закрывался, возвращаясь к образу «реального пацана» – помеси хулигана и мачо, для Зины словно заходило солнце. «Наверное, дело во мне», – спрашивала она себя: «Он не может быть со мною самим собой. Что ему во мне не хватает?» Отдаваясь беспощадному самокопанию, Зина находила в этом спасительную отдушину – в своём воображении она могла общаться со Стасом сколько угодно, проигрывая раз за разом реальные и вымышленные ситуации до тех пор, пока они не превращались в мыльную оперу, где страсти бушевали не на шутку, но счастливый финал был неизбежен при любом раскладе. Дополняя мимолётные встречи и частые ссоры в реальности, этот психологический суррогат играл роль подсластителя и обезболивающего в одном флаконе.

Узнав столь милый сердцу взгляд на чужом лице, Зина невольно расцветает в ответной улыбке:

– Зинаида.

Искренняя радость меняет её до того мгновения испуганное и осунувшееся лицо до неузнаваемости – словно цветок диковинной красоты распускается в тёмном салоне маршрутки…

Соблазн велик. Старший следователь заносит большой палец над миниатюрным портретом Ефремовой Зины. Зачем мудрить с бабушкой, если можно начать сразу с внучки?

Что может быть проще – позвонить ей и спросить: «Деточка, ты где?» Наврать можно много. Что-нибудь наподобие этого: «Лично я считаю тебя совершенно невиновной. Ты просто жертва обстоятельств. Но есть люди, Зина, которые желают тебе зла. Эти бандиты охотятся за твоим кротом. Наш долг – меня и моих коллег – защитить тебя. Просто скажи, где ты. Я подъеду и заберу тебя в безопасное место. Подумай о родителях – они волнуются. А твоя бабушка – каково будет ей без внучки? Ну, договорились? Да, всё наладится. Крота, если хочешь, оставь себе. Он нам не нужен. Твоя безопасность – вот всё, что нас волнует…»

Плотоядно ухмыльнувшись, словно волк, увидавший на лесной тропинке милого ребёнка в муаровом чепце, Андрей решается на звонок. У него есть обаяние – он это знает. Острый и чуткий ум, актёрские навыки, без которых в его профессии было бы ой как непросто. Заранее уверенный в успехе, матёрый хищник показывается из кустов.

Пип-пип-пип. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…»

Чёрт, тропинка оказывается безлюдной. Ни Красной Шапочки, ни корзинки с пирожками. Всё-таки придётся начинать по старинке – с бабушки…

– Я Лёлик, а это Димон, – новый знакомый кивает на своего товарища помладше. Зина позволяет себе быстрый взгляд и лёгкий кивок в его сторону, успев выхватить в тусклом свете потолочного плафона худощавое лицо с копной непослушных чёрных волос, балахонистые штаны, белые кроссы, джинсовую куртку и толстовку с капюшоном. Димон явно не по погоде одет, но похоже, это его ничуть не волнует – куртка и толстовка небрежно расстёгнуты. С выражением лёгкой апатии он удостаивает Зину короткого изучающего взгляда и отворачивается, предпочитая рассматривать что-то в салоне.

Не зная, что сказать, Зина скромно опускает глаза, время от времени бросая из-под ресниц ожидающие взгляды.

– Ты где сходишь? – продолжает Лёлик. Он старается звучать уверенно и непринуждённо, но похоже ему не хватает опыта – то, что Стасу давалось без усилий, заставляет этого здоровяка покраснеть ещё сильнее.

Зина награждает его ободряющей улыбкой:

– За памятником.

Видит бог, она сама – всегда робкая и застенчивая в том, что касалось общения с противоположным полом, сейчас должна смущаться и бледнеть, панически желая остаться в привычном одиночестве, но события последних двух недель притупили её болезненную застенчивость. Комплексы – это слишком большая роскошь, когда речь заходит о жизни и смерти. Эта новообретённая уверенность вспыхивает лукавыми искорками в её глазах, закрадывается в слегка изогнутые уголки губ и приподнимает подбородок.

Даже сейчас, когда ей угрожает опасность, Зина может позволить себе демонстрировать внешнее спокойствие. Сердечко тревожно колотится, жар подступил к лицу, но внешне – это естественный румянец польщённой вниманием девушки.

– Коллективные сады? – удивлённо выпаливает Алексей.

– Да? – скорее вопросительно отвечает Зина, заметив, как переглянулись товарищи. Мгновенно насторожившись, она задерживает дыхание. Возникает смутное чувство, что всё происходящее уже когда-то с ней было. Маршрутка. Два парня. Знакомство. Что-то важное произошло, но она готова поклясться, что подобное происходит с ней впервые…

Лёлик хлопает себя по колену:

– Деревню через поле знаешь? Мимо вас от трассы идти.

– Там ещё совхоз большой? – Зина шевелит губами, не зная, как описать здания, отчётливо возникающие в её памяти – сверкающие на солнце силосные башни, коровники, дойка, сварная махина зерноэлеватора… Она ходила туда несколько раз, но назначение многих построек так и осталось для неё загадкой. Впрочем, этого и не надо – собеседник часто кивает.

– Точно. Мы, кстати, оттуда, – он толкает друга: – Докажи, Димон?

Товарищ жмёт плечами:

– Да, типа того.

– Ты чего такой сразу тихий, а? – Алексей снова толкает его плечом – уже чуть сильнее.

– Ну давай, повыпендривайся, – Дмитрий наваливается в ответ, и они в шутку теснят друг друга. Взгляды других пассажиров становятся всё более неодобрительными.

– А чего ты туда одна на ночь глядя? – с неподдельным интересом спрашивает Димон. Похоже, товарищу удалось его растормошить.

Зина отвечает не сразу, тщательно подбирая слова:

– Родители послали дом прогреть к их приезду. Они завтра утром приедут…

– Рано утром, – добавляет она после секундного размышления. Алексей и Дмитрий не выглядят опасными, но опыт научил её, что её сверстники непредсказуемы и даже матёрый отличник может заорать матом и полезть в драку, а подружки-хохотушки – жестоко избить свою более привлекательную одноклассницу. Лучше будет, если мальчики подумают, что без присмотра Зине оставаться всего лишь несколько часов, и что её обязательно хватятся, случись чего.

– Странные у тебя предки… – озадаченно поджав губы, Лёлик переводит взгляд на набитый рюкзак: – Посылают под вечер, а там ни фонарей, ни дороги нормальной. Мало ли кто там шаро… шарахается. Как будто утром дом прогреть нельзя. Рисковые у тебя родаки, я погляжу…

Он выжидающе смотрит на Зину, ожидая её комментариев, но та лишь неопределённо поводит плечом:

– Других нет.

– Димон, давай проводим? – парень наклоняется к товарищу.

– Да говно-вопрос! – отвечает тот с лёгким вызовом.

– Мне в дальний угол, прямо к лесу, – Зина понимает, что если мальчики пойдут её провожать, то им придётся сделать большой крюк, и тут до Зины доходит, что она не учла преследующую их чёрную машину. Как далеко посмеют зайти её пассажиры в своём стремлении завладеть кротом? На секунду Зина представляет пугающую картину – два окровавленных тела, чернеющих на снегу, и себя – в душном и холодном багажнике, связанной по рукам и ногам, с грязным тряпочным кляпом во рту. Воображение играет с ней дурную шутку. Она почти чувствует языком фактуру ткани, насухо впитавшей слюну и прилипшей к языку и небу. Зина понимает – это будет конец. Слепой, пока слепа она сама, Кротя не сможет её защитить. Стараясь скрыть дрожь, она отвечает тихим голосом:

– Не надо. Я дойду.

Зрачки Лёлика на мгновение сосредоточенно замирают, сфокусировавшись между Зиниными губами и носом, словно он снимает с неё физиогномические мерки. Неожиданная мысль застаёт её врасплох – а ведь парень совсем не прост. А что если? Совершенно безумное, параноидальное допущение: а что, если и эти двое тоже? Нервный смешок вырывается непроизвольно.

– Ты нас не бойся, – нахмурившись, выдаёт Алексей серьёзно: – Мы тебя не тронем. Честно.

Слова «Вас-то я как раз не боюсь!» почти срываются с губ, но Зина вовремя себя одёргивает – ну и дура! Не втягивай их. «Я не хочу вашей смерти, ребята», – эта героическая патетика была бы к лицу мальчишке, стремящемуся казаться окружающим героем (ну или хотя бы самому себе). Но Зина – юная девушка, и природа заложила в неё всё необходимое для выживания по женскому типу. Она слаба и напугана, она нуждается в защите. Они мужчины – они знают и умеют защищать.

В доли секунды носоглотка наполняется влагой – она просит жалобно и несмело:

– Рюкзак тяжёлый… Я бы сама дошла, но так устала за день.

– Донесём, – покровительственно кивает Лёлик. Димон беззвучно возводит очи горе. Его отношение к происходящему выдаёт только нервно постукивающие по краю кресла пальцы.

Хватаясь за эту спасительную соломинку, Зина вымученно улыбается:

– Спасибо…

Глава 19

Голова тяжелеет, наливается свинцом. Под конец рабочего дня бывает такое состояние, будто ты Андрей Волконский, лежащий на холодной и сырой земле под высоким небом Аустерлица. Кажется, вот-вот и найдёт, нахлынет волной долгожданное озарение – словно за спиной крылья, а впереди – только бесконечный простор и свобода. Голова делается почти невесомой, ноющая усталость затихает и жёсткое офисное кресло мягче пуховых перин. Но единожды нахлынув, это тихое, расслабленное состояние откатывает назад, оставляя грязную пену и пару увитых водорослями ракушек. Не бог весть какое сокровище, но за годы работы Андрей научился находит применение и ему.

Устало растирая виски руками, старший следователь ещё раз проигрывает в голове возможный диалог с Лидией Степановной, раз за разом обходя возможные ловушки и облекая свои слова в более обтекаемую и законченную форму. Его школьное образование не было блестящим, отчасти определив будущий профессиональный выбор, но «Войну и мир» он честно прочёл два раза – один раз летом, на внеклассном чтении, и второй уже зимой – готовя очередные главы к уроку своей любимой учительницы. Вован, тогда ещё только принявший своё первое спортивное крещение, смотрел на него сквозь узкие щёлки заплывших синяками глаз: «Дрон, ты чего… Ботан?» Тренер Андрея был менее эмоционален, но не менее твёрд: «Чтение для тебя – верная дорога из спорта». Но Валентине Николаевне было всего двадцать три. Чёрные кудрявые волосы, смуглое красивое лицо с густыми смоляными бровями и густой, грудной голос. Когда она декламировала стихи, её строгость куда-то девалась и стихи доставали до самой глубины его мальчишеского сердца. Как зачарованный он мечтал лишь о том, чтобы получить её похвалу…

С тех пор прошло много лет, но что-то осталось в памяти, задержалось, прикрепившись якорями к прекрасному образу молодой русички. Поэтому Воронов помнил и прощание с дубом, и душевные метаморфозы своего литературного тёзки.

Маленькое прозрение, снизошедшее на него во время импровизированной медитации в кресле, подсказало, что возможно, его ждёт успех, если он пойдёт сразу несколькими путями – окружит проблему, заключит её в непрерывно сжимающееся информационное поле, постепенно убирая белые пятна и отбрасывая наименее вероятное.

Зина Ефремова при всём своём желании не сможет вернуться в прошлое. Открутить назад восемь лет и шестьсот километров – там больше ничего нет. В одну и ту же реку не войти дважды.

Девушка пятнадцати лет, минимальной самостоятельности, слабовольная и трусоватая, в сопровождении генетически-сконструированного крота-убийцы.

«Нам повезло», – невесело усмехается старший следователь: «что она не психопатка, истеричка и человеконенавистница. У некоторых закружилась бы голова только от одной мысли об обладании таким оружием. Жертвы могли бы исчисляться десятками. Кровавая феерия. Детская обиды переродились бы в безжалостную и методичную вендетту. Это как те школьные стрелки, только гораздо-гораздо страшнее, ведь никто не сможет доказать, что выпрыгивающего из земли монстра направляет безоружная школьница, а значит она всегда сможет выйти сухой из воды…»

Он на секунду представляет Зину в этом страшном нечеловеческом обличье – заляпанной кровью, с хищным оскалом на бледном тонком лице… Железный Доктор говорил что-то об этом. Он назвал это синдромом японской школьницы. Иногда его невозможно понять. Почему японской, а не американской? Это ведь там чуть ли не каждый год школьники устраивают в публичных местах кровавые бани. Впрочем, потихоньку это перекидывается и сюда – несмотря на многочисленные ограничения оружейного законодательства.

«Она не поедет в деревню», – он не может объяснить почему так твёрдо в этом уверен. Просто чувствует. Хотя… Чёрт! Всё ещё находясь под воздействием воспоминаний о школьных годах, он вызывает к жизни принца датского: «Я не флейта. С чего вы взяли, что можете на мне играть?» Точность цитирования никогда не была его сильной стороной. Но смысл всё ещё проглядывает сквозь искажения – ни Зина, ни её бабушка не будут действовать так, как он предполагает, и уж тем более невозможно заставить их плясать под его дудку.

Всё что он может сделать – это вовремя зажать пальцами те немногие доступные ему дырочки и как следует дунуть. Авось повезёт извлечь нужный звук.

Воронов снимает трубку настольного телефона. Внутренняя АТС встречает его непременной фоновой статикой – видишь, я тоже работаю.

– Людочка, – говорит старший следователь, заговорщически прикрывая трубку рукой: – Будь добра, заенька, позвони в регистрационную палату. Мне нужна вся собственность одной семьи… Нет, непременно сегодня, голубушка.

Воронов замокает, прислушиваясь к птичьему щебетанию у самого уха. Интересно, думает он, человек один, а птички всякий раз разные. Иногда соловушка или голубка, а иногда – чистопородный дятел.

– Людочка… Погоди, – он выкладывает козырную карту: – Ты меня неправильно поняла. Я сказал «бутылка Хеннесси». Что, у них тоже конец рабочего дня? Тогда и им тоже. А если ещё найдут родственников и расширят поиск до области, то две бутылки. Такая лотерея действует только сегодня… Вот и умница. Записывай имена, золотце.

Закончив с поручением, старший следователь ехидно кривит губы: «Три бутылки коньяка. И я даже знаю, кто за всё это заплатит…»

Мгновение спустя он тихо смеётся, радостно потирая руки: «Совру, что четыре!»

Всё началось после обеда. Тревожная ноющая боль угнездилась под сердцем, словно что-то крайне неприятное произошло или вот-вот собирается произойти. Поначалу она винила во всём сдобу, купленную в столовой к чаю. Творение местной пекарни нельзя было назвать заурядным. Напоминавшая вавилонскую башню со старинных гравюр – коническая, из закрученного в спираль теста, щедро обсыпанная корицей и сахарной пудрой, булочка была божественна. А витаминный салат можно съесть и завтра.

Тяжесть в желудке в принципе можно было бы потерпеть, но что поделать с чувством вины?

Решено: завтрашний день – на одном морковном соке. Но несмотря на это клятвенное обещание, долгожданный душевный покой так и не приходит. Работа опасно замедляется, а мысли убегают всё дальше и дальше.

На полном автоматизме занося в программу платёжные поручения, Виктория Карловна никак не может разобраться с собой. Всё ведь хорошо. Зина дома. Петя звонил недавно. Мама у сестры – нянчится со вторым внуком. Эта история с Зининым парнем, слава богу, уже позади. Зина умная девочка, уже справилась. Скоро Новый год. Праздники…

Но от предвкушения долгого отдыха легче почему-то не становится. Что-то скребётся, словно кошка в дверь, просит впустить. Дебеты, кредиты, сальдо, акты сверки, накладные платежи и счета-фактуры устраивают перед глазами дикарскую пляску. Не в силах смотреть на поплывший экран, Зинина мама отворачивается к окну – плотный белый снег бьётся в стекло. На подоконнике вырос сугроб. Северная сторона – в кабинете не жарко, несмотря на включенный калорифер. Из соседнего кабинета слышен смех девчонок из бухгалтерии. Зябко потирая руки, Виктория рассеянно осматривает рабочее место. Рычажный дырокол, степлер, кипа распечаток и вскрытых конвертов, чашка с остывшим зелёным чаем, телефон.

Повинуясь неясному предчувствию, она звонит домой, но никто не отвечает.

Звонит дочери, но мёртвый механический голос сообщает ей, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Вышла в магазин или просто решила прогуляться. Забыла зарядить телефон, вот он и разрядился. Бывает, хотя и редко. Успокаивая себя, Зинина мама пытается вернуться к работе, но вздрагивает от телефонного звонка.

– Зина? – с надеждой говорит она в трубку, даже не посмотрев на высветившийся номер.

Незнакомый мужской голос произносит:

– Если вам дорога жизнь вашей дочери, ни в коем случае не звоните в полицию. Если вы будете делать всё как я скажу, Зина останется жива…

Местами сугробы доходят до колена. Дня два назад, а может и меньше здесь проезжал грузовик – теперь от него остались две полукруглые колеи в мягком и рассыпчатом снегу. Они идут по этому естественному тракту, вытянувшись в цепочку. Димон впереди, следом за ним – нагруженный рюкзаком Лёлик, замыкает шествие осторожно шагающая Зина. Несмотря на темноту, она старается идти след в след, хотя трюк лишён всякого смысла. Кто бы их ни преследовал, они умеют считать до трёх. Три человека сошли с маршрутки сразу после внушительной в ночном мраке стелы, посвящённой героям Великой отечественной войны, и свернули в лесопосадки. Навороченной машины девушка больше не видела, впрочем, та могла преспокойно красться следом с выключенными фарами, ориентируясь на яркий луч их импровизированного фонаря – Димон переключил встроенную в телефон вспышку в непрерывный режим. Сноп стерильно-белого света вывел их к воротам дачного товарищества…

Ругаясь и дуя на озябшие пальцы, Лёлик попытается справиться с импровизированным замком – здоровенным шурупом и гайкой, но тот упорно не поддаётся, пока наконец Димону не надоедает смотреть на эти потуги, и тогда он с невозмутимым видом срывает гайку с промёрзшей резьбы.

– А тебе совсем-совсем не холодно? – задаёт Зина вопрос, посетивший её ещё в маршрутке.

– Терпимо, – отзывается тот с заметной неохотой, словно это что-то не стоящее обсуждения.

– Мужик, – хлопает его по плечу Лёлик и протискивается в калитку.

– Парни, а вы ведь не похожи на деревенских, – Зина пролазит следом, но застывает на полдороге, перехватив пристальный взгляд Димона.

– Мы стараемся, – серьёзно отвечает тот.

– Стараетесь? – слегка опешив, Зина смотрит, как Димон закрывает калитку на болт, но внезапно на помощь ей приходит Лёлик: – Мы в техникуме учимся на сварных. Потом на заводе отработать должны. Нам за это даже общагу дали.

Димон отпускает вполголоса матерный комментарий.

– И что? – всё ещё не ухватывает его мысль Зина.

– А то, – Димон снова освещает им путь: – Дома мы и не бываем совсем.

– Мы первые полгода окали, – со смущённой улыбкой признаётся Алексей: – Нас вся путяга засмеяла.

– А теперь?

– А теперь мы акаем не хуже городских, – отозвался Димон, не оборачиваясь, и тут же продолжает дурашливым, вальяжным голоском: – Падскажите, как прайти к библиатеке?

– Понаехало тут… – по-старчески брюзжит его товарищ: – Чурка деревенская.

Остановившись, друзья толкаются, стараясь повалить друг друга в снег. Ну удержав равновесия, нагруженный Зининым рюкзаком Лёлик плюхается на разделяющий колею сугроб.

– Мальчики, не ссорьтесь, – наклоняется к нему Зина и что-то в её сознании щёлкает, словно подошедший к замку ключ. Она как бы в двух мирах разом – здесь и сейчас, там и тогда. Зима и лето, дачный посёлок и лес, два друга идут с ней, как и тогда. И крот… Ему ещё суждено появиться.

Она подаёт Лёлику руку. Тот подымается сам, смущённый. Видно, у него с языка готовы сорваться слова, но он молчит.

– Мы тут как рыси, – после нескольких минут молчания подаёт голос Димон. Зина замечает, что он уже не раз оборачивался и смотрел по сторонам, напряжённый и чем-то встревоженный.

«Неужели что-то заметил?» – Зина ускоряет шаги. Она не оглядывается – ей страшно, что если оглянется, то увидит позади два зловещих мерцающих глаза чёрной машины-зверя… А если не оглядываться, то как бы ничего и нет.

– Знаешь, как охотятся на рысь? – задаёт Димон вопрос скорее риторический, адресуя его пространству вокруг себя. Проходит секунд сорок, прежде чем он продолжает:

– Проезжают по лесу на снегоходе. Остаётся большая колея. Рысь видит, что снега нет, и бежит по этой колее. А там её уже поджидают… – заканчивает он зловещим полушёпотом.

– Рысь такая глупая? – удивлённо переспрашивает Зина.

– Рысь такая ленивая, – эхом отзывается парень.

– Димон у нас опасность за версту чует, – подтверждает Лёлик.

– Не нравится мне тут… – Димон оглядывается, затушив фонарик и остановившись: – А что именно, понять не могу.

Зина молчит, кутаясь в шубку. «Лучше тебе не знать… Как я вам завидую, мальчики. Вы даже не представляете, как вам свезло. Вы уйдёте, и для вас всё закончится».

Зина проходит мимо замершего в нерешительности Димона. При тусклом свете подсвеченных с горизонта туч она едва различает тёмную массу его волос.

– У рыси ведь нет выбора? Так?

И, не дождавшись ответа, девушка шагает во тьму.

– Не слышу! – Пётр Ефремов быстрым шагом пересекает шумный цех с телефоном, зажатым между плечом и ухом – сквозь клубы пыли, подсвеченные сваркой, мимо грохочущих сборочных линий, уворачиваясь от погрузчиков и вытирая на ходу измазанные солидолом руки о ветошь. Звонок жены застал его в жарком чреве биговальной секции – он как раз разобрал планетарный механизм, а стажёр принял чёрные от отработанной смазки сателлиты – когда в нагрудном кармане забилась трубка. Слов было не разобрать – в цеху реально было общаться исключительно знаками, но по тону он понял – случилось что-то страшное… непоправимое, так ему на секунду показалось, и с замирающим сердцем, махнув стажёру продолжать без него, он бросился к выходу, уже у самой двери перейдя на бег…

Улица встречает его ледяным ветром, щедро бросая в острую снежную крошку в разгорячённое лицо, но он не чувствует. Из всхлипов и причитаний ему удаётся по крупицам составить общую картину.

– Не отвечает? Сел телефон. Вика, я же тебе рассказывал, так уже давно народ дурят. Звонят, мол, ваш ребёнок человека сбил. Люди им деньги отдают, а потом оказывается… Они давали ей трубку?.. – мужчина отходит от освещённой двери в темноту, не обращая внимания на метель: – Вот видишь, не дали поговорить. Нет её у них. Сколько они хотят?

Ответ жены вгоняет его в ступор:

– Они так и сказали?

Похитители хотят встретиться с ними лично, якобы, для обсуждения выкупа. В полицию ни слова, иначе дочь убьют. Они должны прийти вдвоём в парк, в семь. Бандиты обещают привести девушку с собой.

Пётр Ефремов тщетно пытается собраться с мыслями. Хочется верить, что это очередной лохотрон и Зина сейчас гуляет по улице, но поведение преступников не укладывается в стандартную схему. Такое впечатление, что деньги их мало интересуют… Хотят заставить Ефремовых передать им квартиру? С тех пор, как цены на жильё взлетели в стратосферу и упорно приближаются ко второй космической скорости, пенсионеры, алкоголики и просто одинокие люди попали в зону риска, но чтобы вот так нагло – приморить семью из трёх человек… Он пока про такое не слышал. Либо это профессионалы, либо наглые отморозки.

Воспоминания накрывают некстати. Забытое чувство беспомощности накрывает снова – на ослабших коленях он доходит до стены и наваливается спиной. Пальцы потеряли чувствительность. Заплетающимся языком он упорно успокаивает жену, но мысли его далеко в прошлом. Страх, что всё будет как тогда… Не сообщать в полицию. Он сжимает красные задубевший кулаки. Да что они смогут? Продажные лодыри. Он не помнит лицо, но глаза врезались в память – глупые блестящие пуговицы, наполненные то притворным сочувствием, то откровенным раздражением и даже радостной злобой. Только одни глаза смотрели на него по-другому – они боролись до конца, за него, за то, чтобы восторжествовало правосудие, но тот единственный человек проиграл. Бесчувственные глаза-пуговицы пересилили.

С тех пор он больше ни у кого не видел тех особенных глаз, как у того человека. Только пуговицы. И лишь недавно ему показалось, что он увидел их снова на лице другого человека. Этих двух разделяло двадцать лет и тысячи километров. Времена и нравы сильно поменялись.

«Он один из них или я могу ему довериться?» – задумывается Пётр, но тут же себя обрывает. Он не знает номера.

Кое-как успокоив жену, Зинин отец возвращается в цех. Первое что он делает, когда к пальцам возвращается чувствительность, это закуривает сигарету. А потом отпрашивается со смены.

Глава 20

– Всего хорошего, Лидия Степановна, – попрощавшись с Зининой бабушкой, Воронов грустно усмехается. Отсутствие результата, как известно, тоже результат. Несмотря на щедрые посылы, в регистрационной палате напрочь отказались торопиться – обратитесь завтра. Из старушки, кстати довольно болтливой, удалось выудить только то, что у неё есть дача на северо-западном направлении, километров сто-двести от города. Андрей настаивал на подробностях – по легенде он был из сотовой компании и проводил опрос о качестве приёма загородом. Пришлось даже выдумать новый тариф – «Зимовье людей». Лидия Степановна насторожилась вопросу про название дачного посёлка и несмотря на все его заверения, что «это необходимо для составления точной карты уверенного приёма» отвечать отказалась. Одно он узнал точно – зимой там не жили.

Посмотрев на часы, отсчитывающие последние минуты до конца рабочего дня, Воронов нетерпеливо постукивает пальцами по столешнице – ну и где же эти тунеядцы, особенно этот засланец Пьяных?! Где их черти носят?

На мгновение его посещает мысль позвонить Коляну и поделиться ситуацией, но старший следователь тут же её отбрасывает – во-первых, он терпеть ненавидит докладываться, предпочитая решать все проблемы самому, а во-вторых, школьный товарищ сам предпочитает людей самостоятельных.

Андрей припоминает, что Колян говорил о каких-то «старых знакомых», которых он якобы собирает под свою команду. Интересно, какого рода будут эти «знакомые»? Воронов мысленно представляет себе Варенца и размножает – получается толпа угрюмых рож с фигурами профессиональных боксёров, одетых в армейский камуфляж и обвешанных оружием. Ну то есть вот от современных охотников не отличить.

Угрюмая усмешка трогает его губы. Один вопрос так и остаётся для него нерешённым. И чем раньше он в нём разберётся, тем лучше будет ему самому…

– Вот и дошли.

В призрачно-белом свете телефонной фотовспышки коттедж выглядит зловеще. Зина облегчённо вздыхает – дверь не замело снегом. Прикрытая навесом, она лишь слегка припорошена.

– Спасибо, мальчики. Дальше я сама, – она протягивает руку за рюкзаком, но Лёлик и не думает его снимать, только крепче взявшись за лямки. Его улыбка странным образом преображается – из дружеской и приветливой неуловимым изменением тонуса лицевых мускулов она становится хулиганской и плутоватой.

– Да я и внутрь внести могу, – он решительно шагает к двери, чтобы разгрести ботинком снег на верхней ступеньке.

Зина инстинктивно оглядывается на Димона, но тот стоит напряжённо и прямо, едва различимый в темноте. Смартфон освещает их ноги.

– Алексей, – она старается говорить серьёзно и веско, как взрослые иногда говорят с чужими детьми. – Вы и так устали, провожая меня. Тут меня никто не съест.

– Что? – обрывает её Лёлик: – Даже чаем не угостишь? Мы тебе помогли, а ты нас сразу гонишь. Это как по-твоему – хорошо?

Зина отворачивает лицо, хотя вряд ли кто-то может видеть её неудовольствие. Тяжёлое предчувствие щемит сердце. «Дураки, что же вы делаете?» – мысленно вопрошает она с мольбой. «Вы ведь ничегошеньки не знаете про меня. Для вас это типа весело. А на самом деле это типа вам кранты». Она прислушивается к себе – крота пока нет, и лучше бы этим двоим исчезнуть до его приближения… Но как это им объяснить? Как объяснить двум деревенским ребяткам, что она несёт смерть даже тем, кого любит, что уж говорить про остальных? Красавица и чудовище, хотя с первым она могла бы поспорить.

– Что тебе от меня надо? – спрашивает она напрямую.

– Для начала, чтобы ты перестала врать, – он скидывает с плеч рюкзак, и тот тяжело падает на крыльцо.

– Я врала? – не понимая, о чём он, Зина напряжённо пытается предугадать его следующий выпад.

– Домик-то фанерный. За ночь околеешь, – его голос появляются зловещие нотки: – Никаких родителей завтра не будет. Ты сбежала из дома, так?

– Нет, – отвечает она неуверенно: – Родители приедут утром. Вот увидишь.

– Снова врёшь. Вот и помогай после этого людям, – он подходит ближе.

«Господи», – Зина ловит себя на мысли, что ей очень хочется в туалет по-маленькому, так некстати. «Опять начинается. Всё как в парке. Ну почему я попадаю в такие истории. Может, я какая-то не такая?»

– Я не шлюха, слышишь?! – внезапно выпаливает она ему прямо в лицо, но вряд ли она могла ждать такого эффекта. Отпрянув словно после пощёчины, Лёлик обиженно и зло отвечает:

– Значит, по-твоему, со мной только шлюха согласится?

– Ты не так понял… – начинает было оправдываться Зина.

– Здесь только мы трое. Я не для того тяжести таскал, чтобы вот так просто уйти, – Лёлик пинает рюкзак: – Схватываешь?

– И вы тоже, – Зинины плечи опускаются: – Тоже сдохнете.

– Что ты сказала?!

– Делайте что хотите, мне всё равно, – она вяло отмахивается.

Крепкие руки хватают её под локти. Над ухом звучит шёпот:

– Не сдавайся так просто. Держи удар.

Отстранив её, Димон подходит к старшему товарищу:

– Всё, поигрался и хватит. Пошли.

– Чё?

– Ты меня в это дерьмо не кунай. За тебя его хлебать не буду, – чуть ли не силой Димон тащит сопротивляющегося друга от двери.

– А ты не тупи. Шнеля в хату, – рычит неожиданный защитник на Зину.

Она срывается с места и, нащупав в кармане ключи, судорожно отпирает дверь. Друзья продолжают пререкаться.

Дрожа от страха и нервного возбуждения, девушка заскакивает внутрь и закинув рюкзак, поворачивает ручку запора на все обороты – до упора. В то же мгновение в дверь ударяют:

– Открой. А то хуже будет.

Она оседает у двери, закрыв уши руками. Ноги не слушаются. В дверь ещё несколько раз ударяют, однако проклятья и угрозы быстро стихают.

Она прислушивается к наступившей тишине. Ушли или не ушли?

– Зина? – раздаётся из-за двери приглушённый голос Димона.

– Да? – отвечает она не сразу.

– Ты прости его, идиота. Ладно?

– Спасибо… – выдавливает она из себя устало и отрешённо.

– Да ладно. Я просто почуял, когда там стоял… Что ещё немного и нам жопа.

Если бы она могла сейчас, Зина, наверное, удивилась бы, но всё на что ей хватает сил – молча слушать дальше.

– У меня с детства такое. Опасность чую. Но так сильно, как сегодня – ещё ни разу. А когда ты сказала, что мы умрём, я всё понял…

– Что ты понял? – разлепляет она пересохшие от пережитого волнения губы.

– Не важно, – отвечает Димон: – Главное, береги себя и ещё… Не сдавайся так просто, не опускай руки. Держи удар.

– Спасибо…

– Ну бывай, – слышатся удаляющиеся шаги, потом отдалённая словесная перепалка, потом тишина.

Зина поднимается на негнущихся ногах, выжатая как лимон, преодолевая желание распластаться прямо в тесных холодных сенях и забыться сном.

– Не сдавайся. Держи удар, – повторяет она как мантру. Если она будет сильной, то никто не посмеет её обидеть… Теперь главное – найти ведро. Долгая дорога, потом мороз и наконец эта стычка с Лёликом, а мочевой пузырь-то не железный.

– Поздно, – говорит Пётр Ефремов, обращаясь в темноту парка. Чёрный фургон сворачивает в их сторону. Виктория сильнее вжимается в его плечо.

– Они уже здесь.

Голос в ухе продолжает его убеждать, но времени что-то менять уже не осталось. Решение принято.

– Защитите Зину. Я на вас надеюсь, – мужчина снимает заушную гарнитуру и бросает в снег.

Женщина тихо скулит, её крепкие пальцы впиваются в плечо мужа сквозь куртку.

– Всё будет хорошо, – говорит он.

Яркий свет фар бьёт в глаза. Из машины вылазят трое – беззвучные, неразличимые в окружающей темноте. Подходят – без спешки, но целеустремлённо, прямые спины, серьёзные сосредоточенные лица.

«Это не бандиты», – с удивлением понимает Зинин отец: «Это военные».

Главный из троицы оказывается почему-то не в центре, а сбоку. Его выдают расслабленные плечи, небольшое брюшко и совершенно неуставные усищи, делающие его похожим на лубочного украинца. Несмотря на эти по отдельности даже забавные черты он страшен. Если мимические мышцы накапливают усреднённое выражение лица и одного опытного взгляда бывает достаточно, чтобы считать характер, то тут жестокость и решимость были единственными скульпторами этого плотного, рельефного лица.

Два угрюмых шкафа по левую руку их демонического шефа смотрятся на его фоне агнцами.

Зинина мама разом замолкает, словно забыв, как дышать, и только сведённые судорогой руки держатся за мужа.

Мужчина пристально смотрит на незнакомцев. Те переглядываются, и их губы касается подобие усмешки.

– Что с нашей дочерью? – задаёт Пётр самый важный для него вопрос, который становится сигналом к действию – в то же мгновение один из похитителей наносит ему сокрушительный удар в лицо – локтем, не сходя с места – так, словно родился с этим локтевым рефлексом.

Зинин отец не падает благодаря крепкой хватке его жены, скованной паническим страхом и отчаяньем.

– Пакуем, – командует главный, и их обоих пакуют.

– Явились, не запылились! – старший следователь, само дружелюбие, радостно раскидывает руки, как бы желая обнять вошедших, но пальцы сами собой сжимаются на воображаемых горлах незадачливых оперативников.

Олег тут же вырывается вперёд, весь полный праведного гнева:

– Я под такое не подписывался…

Но не успевает продолжить, потому что Бахтеяров слегка отодвигает его, проходя к столу:

– Пробка была отсюда и вот досюда.

Арслан показывает на висящую на стене карту города. Три аварии, встали мёртво…

И тут оба оперативника замечают, что шеф в кабинете не один. У них за спинами, в углу у самой двери сидит на табурете Джабраилов – на редкость спокойный и даже расслабленный, он задумчиво смотрит в потолок. В воздухе витает слабый запах табака и ещё чего-то…

Обменявшись непонимающими взглядами, вошедшие оборачиваются к Андрею.

– Он тут посидит, пока мы беседуем… – Воронов улыбается, и сидящий за их спинами Джабраилов улыбается тоже.

– Вы тоже садитесь. Устали с дороги? Небось за день не присели ни разу.

– Насиделись уже, – отрезает старший оперативник и добавляет, понизив голос для взвешенной просьбы: – Шеф, ты бы нас отпустил сейчас домой, мы всё утром запротоколируем, а?

Воронов выдерживает направленный на него выжидающий взгляд, не торопясь с ответом. В словах Бахтеярова есть свой резон. Оба сотрудника пошли на слежку в добровольном порядке, по договорённости между их собственным начальством и старшим следователем, но всему есть предел. Будь это оперативно-следственная бригада – был бы совсем другой вопрос… Андрей на мгновение сожалеет, что Сергеич не пошёл на этот шаг, но что есть, то есть.

– Арслан, – начинает он мягко, слегка растягивая слова: – Ты абсолютно прав. Я не зверь какой-нибудь, чтобы вам всю жизнь работой заменить. Моя б воля, вы оба сейчас уже дома бы были, благо из-за меня на задании страху натерпелись – так ведь?

Пьяных решает воспользоваться возможностью высказаться:

– Я весь день без связи! А этот мне телефон не даёт. Андрей Михайлович?

Олег протягивает руку, желая получить назад свою симку.

– Погоди ты со своей связью, – вмешивается помрачневший Арслан: – Подвели мы тебя, начальник. Как дураки туда оба ломанулись.

– Всё хорошо, – успокаивает его следователь: – Главное, живые оба. Я о другом поговорить хочу. Есть тема, которую лучше обсудить прямо сейчас.

Андрей мысленно усмехается – если вовремя покаяться, можно расположить людей к себе. На доверие Пьяных он уже не рассчитывал – тот смотрел напряжённо, часто втягивая воздух носом, как зверь почуявший запах затаившегося в засаде охотника. Он ещё может уйти – и от Воронова потребуется всё его умение, чтобы прижать его к ногтю.

– О чём это? – спортсмен демонстративно смотрит на часы: – У меня свиданка скоро.

– Догадываюсь с кем, – ехидно расплывается в ухмылке Андрей.

Не понявший намёка или не подавший вида Пьяных нагло улыбается:

– А то.

Бахтеяров всё-таки садится на предложенный стул – тот скрипит, принимая его крупное тело.

– Так о чём разговор, начальник?

– О кроте, – Воронов откидывается в кресле.

Оперативники понимающе переглядываются.

Холодно, как в склепе. Раньше она не понимала смысла этих слов и только теперь прочувствовала их до конца. Могильный холод сковал затхлый воздух коттеджа. За окнами сгустилась непроглядная темень. Зина дует на ладони, разминая озябшие пальцы и вслушиваясь в тишину. Мальчишки ушли, и она осталась одна. Пространство сжалось до её собственной сгорбившейся фигуры, а время остановилось. Тут ничто не напоминало о том, что есть секунды, минуты и часы. Из всех сигналов остался только холод, но он сильнее всего.

Летний загородный дом – или по-простому дача – собственность для горожанина чрезвычайно приятная и полезная. Но, как и любая собственность, будучи оставленной без присмотра, она способна привлечь охочий до чужого добра люд, а то и вовсе – бездомных лишенцев, среди которых числились гости из стран с более тёплым климатом. Поэтому что когда-то советские, что теперь российские граждане везли на дачу только то, что дома либо уже не помещалось, либо перестало радовать глаз. Позариться на подобную рухлядь желающие находились с трудом – воровство на дачах было делом неприбыльным. Самое ценное хозяева осенью увозили с собой, а заселяться в продуваемые и промёрзшие летние коробки решались только самые отчаявшиеся и обездоленные бомжи, с которыми боролись наёмные сторожа – без особого желания, и потому с переменным успехом. Так что Зина могла бы рассчитывать на относительный покой, если бы не та специфическая нужда, что заставила её податься в бегство. Те, кто преследуют её, вряд ли отступятся так просто.

«Я тут околею», – уткнувшись лицом в собственные ладони, девушка сдерживает дрожь. В доме теплее, чем на улице – тут нет ветра, да и снежная крошка не лупит по щекам, но от этого не легче – дыхание вырывается густым мокрым паром, от которого пальцы мёрзнут только сильнее, стоит лишь прекратить на них дуть. Надо что-то делать. Вырвав себя из неподвижности, девушка вытаскивает связку дачных ключей. Подсвечивая светодиодным брелоком, она подходит к приземистому несгораемому шкафу из грубо сваренных стальных листов. Непослушные руки не сразу справляются с двумя внутренними замками и одним навесным. Папу можно понять. Наконец тяжёлые дверцы распахнуты, и её взору предстаёт святая святых – электро-щиток, допотопный телевизор, плитка и обогреватель. Когда-то к ним планировалось добавить компактный холодильник, но от него пришлось отказаться – слишком дорогое удовольствие. Всякие мелочи, вроде посуды и вилок-ложек также на месте – в отдельном ящике. Надо сказать спасибо отцу, оборудовавшему дачу так, чтобы она всегда была готова к их приезду.

Нажав красные пимпочки на электро-пробках, Зина выкатывает в середину комнаты обогреватель и спешно включает его в розетку. Следующая минута кажется длиннее вечности – обогреватель не спешит просыпаться, возмущённо булькает маслом, щёлкает реле, но его бока всё так же холодны, как и до этого. «Сломан?» – леденящая душу мысль проскакивает в голове. Мучительная неизвестность тянется, пока, наконец, немеющие пальцы не начинают чувствовать, что эмалированные рёбра радиатора чуть теплеют. Проходит ещё минуты три, и старенький обогреватель, как и положено, пышет жаром. К нему было присоединяется электроплитка – просто чтобы добавить тепла, но после того, как пробки выбивает во второй раз, Зина отказывается от этой затеи. Она всё ещё не решается включить свет, боясь окончательно себя выдать. Мобильный, ещё одно искушение, также выключен. Родители наверняка уже вернулись с работы, и, возможно, уже прочли вторую – тайную – записку. Зина представила, как мама раз за разом набирает её номер, но слышит лишь холодный противный голос: «Вызываемый абонент временно недоступен или находится…»

Становится так жалко и обидно – за себя, за родителей, за то, что приходится терять многое, чтобы не потерять всё. «Бедные, бедные, бедные…» – зажмурившись, девушка стискивает в объятьях радиатор, так что сквозь куртку начинает припекать и устало опускает голову на плечо, чувствуя, как постепенно уходит тревога, а сама Зина проваливается куда-то в пустоту, всё дальше и дальше…

Глава 21

– Ты присаживайся, Олег, – Воронов кивает на заранее приготовленный стул: – Сейчас вот чай с конфетами поспеет.

Он откатывается на кресле к тумбочке, чтобы включить электрочайник.

Пьяных нехотя опускается на сиденье – прямой и напряжённый, как пианист.

– Не успел сегодня рассказать, – старший следователь начинает издалека: – На меня сегодня напали.

Арслан чуть не подскакивает, взволнованно выдав:

– Та самая зверюга?

Хоть Воронов и не сообщал своим про кротов-убийц, но они вовсе не глупые люди, и до версии о загадочном чудовище дошли сами – может, даже в одно время с Доктором. Как бы то ни было, у них уже существовала неофициальная версия этих убийств, и Воронов больше не мог играть в дурачка – если додумались они, то по-прежнему отрицать версию монстра было бы уже подозрительным. Но время откровений ещё не пришло – это то, в чём он уверен твёрдо.

– Вовсе нет, – Воронов качает головой, видя, как изумление сменяется замешательством. – Человек.

– Но не просто человек, – продолжает он: – А тот же самый, что приморил нашего свидетеля в больничке.

Теперь они действительно удивлены, даже Джабраилов подаётся вперёд, скрипнув табуреткой.

– Да-да, – Воронов кивает: – Мы установили его личность по отпечаткам пальцев, есть даже фотография. Каково было моё удивление, когда утром он напал на меня средь бела дня.

– Вот ведь ублюдок! – Арслан непроизвольно стискивает кулаки, у него с таинственным убийцей свои собственные счёты. Тот час, что он не знал, жива ли его дочь или уже нет, он ему не простит.

– Дерзко, – присвистывает Олег. Он либо очень хорошо играет, либо действительно не в курсе. «Тем проще для меня», – решает Воронов. Всё внутри него напряглось, волевым усилием удерживая гнев и обвинения, готовые сорваться с губ, он всё-таки смиряет себя. Эта игра, в которую надо играть, трезво рассчитывая каждый свой шаг.

– Преступник работал с подельником, хотел завладеть моим мобильным, где все материалы по делу, – Андрей взглядом показывает на свой смартфон. – Чудом отбился.

– Кто этот подонок? – мрачно произносит старший оперативник, положив на стол тяжёлые кулаки.

– А вот про это нам поведает его лучший друг, – Воронов показывает на «спортсмена»: – Не стесняйся, парень, расскажи нам.

Лицо Олега Пьяных в этом момент невозможно описать словами.

В наступившей тишине резко щёлкает кнопка чайника. Очнувшись от ступора, Олег вздрагивает. Все взгляды направлены на привставшего от неожиданности Пьяных. Он ошарашенно оглядывается, словно желая получить у присутствующих поддержку или хотя бы увидеть улыбку – это ведь их очередная дурацкая подколка, как с его фамилией. Но в этот раз никто не сдерживает смех. Все предельно серьёзны – особенно Воронов, сверлящий его внимательным недобрым взглядом.

Олег невольно пятится, задевая табуретку, и та скрежещет по паркету.

– Вы чего, мужики, – хмыкает он нервно: – Достали так прикалываться.

Поднявшийся Джабраилов прислоняется к двери, всем своим видом давая понять, что уйти от разговора не удастся. Внешне он всё ещё расслаблен, но движения решительны и точны.

«Спортсмен» поворачивается к старшему следователю.

– Банда, значит? Только троньте. Хрен возьмёте, твари продажные, – лихорадочно выпаливает оперативник, отступая к стене.

– Андрей Михайлович, – приходит в себя Бахтеяров: – Что он натворил-то?

– Твари, значит, продажные, – Воронов покачал головой, исподлобья поглядывая на младшего оперативника: – По себе-то не равняй.

– Выведут тебя на чистую воду, Михалыч, – огрызнулся Олег: – Сухари-то сушишь уже?

– Кто меня выведет? – хмыкнул в ответ Воронов: – Это бандюгаган-то, который тобой по телефону командует? Ты хоть знаешь с кем связался, Пьяных?

Воронов тыкает в него заранее приготовленной папкой:

– Держи, просвещайся.

Пьяных резким движением выхватывает протянутые документы и, пройдя к окну, пробегает их по диагонали.

– Андрей, – Арслан подаётся вперёд: – Ты бы поделился.

Но Воронов останавливает его рукой:

– Погоди. Главное сказано. Преступник, убивший свидетеля и напавший на меня сегодня, один человек. И он звонил сегодня на номер Пьяных – требовал доклада.

При этих словах Олег вздрагивает, но продолжает перечитывать документы – уже внимательнее.

– Шайтан, – чертыхается Бахтеяров, поглядывая на стоящего у окна напарника: – Вот кто крот-то…

– Правду Андрей говорит? – обогнув стол, Бахтеяров останавливается, немного не доходя Олега. Тот подбирается, не зная, что на уме у товарища.

– Это не мне, это ему оправдываться надо, – бросает он, но уже без той уверенности, что минуту назад.

Воронов также делает шаг вперёд.

– Прочитал? – он протягивает руку за папкой. Олег чуть ли не бросает её, словно это ядовитая змея, схваченная им по ошибке.

– Фальшивка, – буркает он: – На легковерного дурака рассчитано…

Старший следователь прищуривается:

– Ты сам при составлении фоторобота присутствовал. Это он Яковлев, он же Варенец. А тебе он как назвался?

– Не твоё дело, – Олег складывает руки на груди: – Я с этим сам разберусь.

– Давайте его уже побьём, – предлагает от двери Джабраилов: – Он же своих продал, собака.

– У меня тут своих нет, – Олег показывает подстрекателю неприличный жест: – Мне всё про вас рассказали.

– Яковлев? – старший следователь скептически поднимает брови.

– А хотя бы и он, – Олег хмурится, но тему не развивает.

– Шеф, – вмешивается Бахтеяров: – Ты уж извини, мне тут в голову пришло…

– Да?

– Я последнее время Олежку нашего узнавать перестал, – Арслан косится на набычившегося напарника: – Дерзкий стал. Чуть что задирается…

– Продолжай.

– А он ведь раньше так себя не вёл. Просто так не смелеют.

– Неужели? – Воронов прикладывает руку к подбородку. Глаза его светлеют догадкой.

– Не иначе как приголубили его. А я-то думал, что это наш Пьяных к Сергеичу зачастил?

Воронов недобро хмыкает, покачивая головой.

– Олег? – Бахтеяров смотрит на товарища со смесью укоризной и сомнения. Он всё ещё не убеждён, что друг вёл двойную игру.

– Даже если так, то что? – Олег решительно проходит мимо них и садится на табуретку. – Сергеич тут главный, какое задание даст, такое и делаю.

– Значит за сослуживцами следить – это задание такое? – Андрей возвращается к столу.

– Если сослуживец сознательно затягивает следствие, а также сотрудничает с сомнительными личностями, – Олег смело отвечает на взгляд: – То начальство вправе провести внутреннее расследование… Своими силами. Подозреваемому я при этом ничего докладывать не должен, так, Андрей Михайлович?

– Намёк понял, – кивает Воронов задумчиво: – Ты у нас получается, честно исполняешь свой долг.

– Точно, – Олег неприятно скалится: – И ничего вы с этим не поделаете.

Воронов устало возвращается к креслу и трёт переносицу.

– Ну, – Олег хлопает себя по коленям: – На понт меня взять не вышло. Я пойду уже?

– Погоди, – останавливает его Воронов: – Бахтеяров?

– Что? – отзывается Арслан.

– Может ты мне объяснишь, чего такого мог Сергеич посулить молодому, но перспективному оперу? – последнее звучит с явной издёвкой.

– Ну… Зарплату поднять не мог. Ставка-то одна на всех. Премии тоже фиксированные. Начальником скорее сделать? А текущего куда девать? Разве что путёвки халявные…

– Квартира, – прерывает его Воронов: – Подвинуть вперёд в очереди на квартиру. Так ведь, Олежек?

Пьяных не отвечает, демонстративно рассматривая потолок.

– Их ещё дают? – подаёт голос Джабраилов.

– Обязательно дают, – кивает головой старший следователь: – Как же иначе? Слуги народа всё-таки. На этом целый отдельный бизнес крутится. До простых ментов, понятное дело, квартиры не доходят.

– Только не учёл наш Олежка, с кем он связался, – Воронов переводит взгляд на оперативника.

– Хорош пугать, начальник, – комментирует Пьяных, не отрываясь от потолка.

– Напротив, – Андрей хмурится. Наглым стал Пьяных, пора вернуть его с небес на землю: – О тебе же самом забочусь. Знаешь, в чём отличие между мной и Сергеичем?

Олег молчаливо даёт понять, что ждёт продолжения.

– Я с вами как с людьми – на равных разговариваю, а для Сергеича и я, и ты, и все остальные – инструменты. Вижу, не веришь. Так учти, если ты Сергеичу не угодишь, можешь сразу забыть всё то, что он тебе пообещал. А с нами всеми тебе ещё работать и работать.

– Сам как-нибудь разберусь, – жмёт плечами Пьяных.

– С этого момента я отстраняю тебя ото всех своих дел. Других тоже попрошу в новости тебя не посвящать. Сергеичу докладывать будет нечего, и киллеру этому тоже. Вот тут они тебя и сожрут. Как поймут, что тебя раскололи – сразу сапогом под зад, если не чего посерьёзнее. Арслан, а помнишь, у нас опер работал, фамилия такая смешная… Обдолбанный что ли? Или Бухой?

– Не помню уже… – Бахтеяров хитро щурится: – Всех не упомнишь.

– Сука ты, Андрей Михайлович, – Олег стискивает свои колени от злости: – Одно радует, дожмут они тебя раньше, чем ты думаешь.

– Это они тебе сами сказали? – притворно удивляется следователь: – Да уж они тебе лапши-то навешали. Ты же исполнитель. Марионетка. Они тобой вертят как хотят. И знаешь, на что они тебя надели?

Пьяных скрипит зубами, лицо бледнеет, на лбу проступают жилы. Того и гляди бросится, невольно замечает Андрей, видать сам о себе оперативник гораздо лучшего мнения. Ничего, мальчишка, и не такое стерпишь.

– Зря ты так кипятишься, – мягко продолжает Воронов: – Ты с кидалами связался, а я тебе помочь могу.

– Как же это, Андрей Михайлович? – с издёвкой в голосе отвечает Пьяных.

– Парень ты гордый, к справедливости стремишься. Вот я и предлагаю тебе помочь мне этих твоих новых начальников проучить. Я не стану тебя отстранять – внешне всё будет выглядеть по-старому – работаешь в моей команде. Но ты расскажешь мне всё, что они тебе наплели, а я буду передавать тебе информацию для них – подготовленную, естественно. И они будут тобой довольны, и мне спокойней будет… Как тебе такой расклад?

– Иуду из меня делаешь? – огрызается Олег.

– Я, может, наоборот, тебе шанс даю снова человеком стать. Ты, Олег, подумай. Сроку тебе даю до завтрашнего утра. Обмозгуй хорошенько, с кем ты – с преступниками или со мной.

– А сам себя ты к ним, значит, не относишь? – «спортсмен» поднимает бровь.

– Я пока, Олег, – печально, но уверенно отвечает старший следователь: – С законного пути не сошёл. По самому краю иду – это правда. Но, пока жив, с него не соскользну.

– До завтра, значит, – буркает Олег и поднимается. Стараясь не смотреть присутствующим в глаза, он выходит – Джабраилов отходит в сторону. Когда дверь закрывается, Бахтеяров подмигивает Воронову:

– А ты хитрец, Андрей Михайлович.

Тот кривится:

– Не думал, что своих обрабатывать придётся. Вы идите. Я тут ещё посижу, покумекать надо.

– Чаю так и не попили, – замечает уходящий Джабраилов, и Воронов кидает в него шоколадной конфетой из вазочки. Тот ловит её вовремя оттопыренным карманом.

– Начальник, – бросает он на прощание: – Долго не думай – башка заболит.

Андрей отнюдь не считал себя сладкоежкой – как однажды выразился Колян, «просто я люблю сладкое и пожрать». В ящике стола всегда лежали конфеты нескольких сортов. Особое предпочтение отдавалось трюфелям, но на худой конец годилась и шоколадная плитка – из тех, что порой дарят благодарные посетители. Сейчас в ход пошёл чёрный шоколад.

Откинувшийся в кресле Воронов задумчиво греет о кружку чая руки, мысленно прокручивая нелёгкий день – утренний разбой, лихое исчезновение Ефремовой-младшей и разоблачение Олега. Андрей бросает взгляд на часы – половина седьмого. Пожалуй, самое время позвонить Фёдорову. «Доложиться», – всплывает в голове неприятная аналогия с парой Пьяных-Варенец. Воронов хмурится, в очередной раз осознавая, что с каждым днём увязает в этом деле всё глубже и глубже – теперь болотная жижа доходит уже до подбородка, а очень скоро будет по самые ноздри. Через два дня – последний день срока, отведённого Сергеичем для завершения дела. Нужно успеть во что бы то ни стало. Пока снова не погибли люди, пока его молчанию ещё есть оправданье. Мелькает нечаянная мысль «а не пойти ли со всем этим в прессу», но он тут же её решительно забарывает – вот уж точно изощрённое самоубийство! Таинственные тальпологи даже не успеет послать за ним своих убийц, а его кости уже будут догладывать родственники убитых, Сергеич и Колян. От представившейся картины ему даже плохеет. По роду службы он знаком с несколькими журналистами и телевизионщиками, и вполне способен представить, под каким соусом они подадут историю со сталисом. Аршинными буквами «Гигантский крот-людоед терроризирует окрестности», «Кровавое наследие Сталинской эпохи» или вот – «Прощальный подарок академика Лысенко». Уровень истерии, идиотизма и антиправительственной риторики будет поднят на невиданную доселе высоту. И это только в прессе – про соцсети и думать страшно, там давно и прочно под видом простых россиян прописались русскоговорящие русофобы из бывших советских республик, этим только дай инфоповод…

Губы старшего следователя трогает мрачная ухмылка. План рождается сам собой. Включив настольный компьютер, он заходит в почтовый клиент. Десять минут уходят на то, чтобы собрать все материала дела в единый архив и прикрепить к электронному письму, адресованному сразу нескольким знакомым «писакам». Но Воронов не торопится с отправлением – вместо этого он лезет глубже в настройки, пока не выбирает настройку «отправить с задержкой».

Сколько раз, уходя с работы пораньше, он точно так же назначал отправку доклада начальству на восемь или даже на девять вечера – пусть видят, что он засиживается допоздна…

Готово, теперь письмо получит ход ровно через пять дней, то есть в понедельник вечером. Даже не нужно держать компьютер включённым – сообщение уже лежит на почтовом сервере и ждёт заветного часа. Только сам Андрей может отменить отправку и никто другой, если конечно им не станут известны его пароли. Что ж, теперь и у него есть свой козырь в рукаве.

Одевшись, довольный Воронов гасит в кабинете свет и захлопывает дверь. На часах без пяти семь. Глухо звенит настольный аппарат. «А вот фигушки вам. Рабочий день кончился», – мужчина застывает у двери, надеясь, что неизвестный бросит эту пустую затею, но телефон, как назло, трезвонит без умолку. Внутренняя борьба завершается в пользу служебного долга. Проклиная себя за излишнюю сознательность, Андрей поднимает трубку:

– Слушаю.

– Андрей Михайлович?

Узнав звонящего по голосу, Воронов изумляется второй раз за день.

– Да.

– Это Пётр Ефремов. Помогите нам. Зину похитили!

Закрыв глаза ладонью, старший следователь сокрушённо мотает головой.

– Подождите, давайте по порядку, – прерывает он явно паникующего отца: – Почему вы так решили? Её нет дома? Может, она просто гуляет где-то?

«Начинается…» – как и предполагалось, обнаружив бардак в подъезде и пустую квартиру, Зинины родители подумали чёрт те знает что. Воронов уже мысленно готовит к сеансу бытовой терапии, благо успокаивать родственников ему не в первой.

– Вы не поняли, – торопливо выплёвывает слова Ефремов-старший. – Они позвонили жене на работу.

– Кто? – переспрашивает сбитый с толку Андрей. Молнией проскакивает предположение – «Соседи что ли?»

– Похитители! – почти кричит собеседник: – Они требуют, чтобы мы с ними встретились в парке – обговорить выкуп…

Воронов теряет дар речи, в трубке бьётся возбуждённое бормотание, но Андрей почти не разбирает слов. Он словно боксёр, ещё мгновение назад маневрировавший по рингу и вдруг обнаруживший себя лежащим ничком, и склонившийся рефери выкрикивает ему в лицо «девять». Как он мог пропустить такой удар? Но он привык играть по правилам, а тут – нате! – получите коленом в пах и распишитесь.

– Стоп! – он сам повышает голос, не в силах скрыть своё запоздалое прозрение: – По второму разу и поподробнее.

С каждым новым словом в душе Воронова растёт роковое предчувствие, что они всё-таки проиграли. Противник – а Андрей более, чем уверен, что идея принадлежит Варенцу – не мешкая, пошёл на крутые меры. Полученные им при этом преимущества ещё только предстояло оценить.

– Ни в коем случае не ходите туда! – Воронов стискивает трубку так, что та скрипит половинками корпуса: – Уходите оттуда! Я сейчас за вами приеду.

Андрей полон ярости – да он их лично порвёт! Лишь бы успеть.

– Поздно! – отвечает Пётр Ефремов: – Они уже здесь.

– Чёрт, – рычит Воронов в трубку.

– Защитите Зину. Я надеюсь на вас.

– Сколько их? – выпаливает Андрей, но короткие гудки ставят в разговоре точку.

Трубка выпадает из руки и стукается об пол один раз, второй, третий. Свитый в пружину провод успокаивается не сразу.

Старший следователь садится на пол и прислоняется к столу.

Полный крах всех надежд и планов, шесть букв…

П… Фиаско.

Глава 22

Слабость длится недолго. Не успев присесть, Андрей заставляет себя подняться и действовать. Он и не такие удары выдерживал, чтобы единственная, пусть и серьёзная неудача, могла сбить его с ног. Следует вполне естественная реакция – звонок домой. Слава богу, жена берёт трубку сразу, хотя номер высвечивается незнакомый – у него всё ещё СИМка Пьяных, а тот недостаточно умён, чтобы пойти в салон сотового оператора и там заблокировать её по паспорту. Или просто ещё не успел это сделать.

С родными всё в порядке, отчего Андрею сразу становится легче. Светлана мигом улавливает тревогу в голосе мужа, когда тот напрочь запрещает открывать кому-либо дверь и покидать квартиру до его приезда. Теперь в панику впадает она сама – волнение мужа передаётся ей, она требует объяснений, и уже Воронову приходится её утихомиривать: нет, ему ничего не угрожает. По ходу выдумывается история про анонимный звонок с угрозами – наверняка, розыгрыш, но лучше поберечься – на всякий случай. К старшему следователю постепенно возвращается хладнокровие и уверенность. Лучший способ вернуть присутствие духа – начать успокаивать других. Нервная дрожь всё ещё не спешит покидать пальцы и колени, так что он закуривает прямо в кабинете и задаёт себе уже успевший набить оскомину вопрос – чего ему на самом деле нужно и какую цену он готов заплатить.

События принимают катастрофический оборот со скоростью коллапсирующей звезды и у него есть стойкое подозрение, что горизонт событий уже пройден. «Точка невозвращения» – так это называется у лётчиков. Момент, когда не остаётся топлива на обратную дорогу, а впереди ждёт пугающая неизвестность. И всё же ему, быть может, в последний раз предоставляется возможность задержаться на краю бездны – остановить «прекрасное мгновение», чтобы всё ещё раз тщательно взвесить.

Как пловец перед прыжком, вытянувшийся на дрожащем помосте, старший следователь мысленно вытягивает первую спичку. Деньги и влияние. Вот наживка, которой манил его Фёдоров. Кто владеет сталисами, то владеет миром? Если бы! Как понял Андрей, Круг при всей его секретности – всего лишь одна из сил, грызущихся за истощённую Родину, чтобы пить те соки, которые в ней ещё остались. Возможно, они заставили себя уважать и вхожи во власть, но быть связанным с кротом, значит, всегда ходить по лезвию ножа, рискуя своей жизнью и жизнями близких.

«Если я получу сталиса, то я о тебе не забуду!» – открыто даёт понять Фёдоров, но насколько можно на эти слова положиться? Сможет ли Колян обеспечить Воронову самое главное – безопасность его семьи? Когда на одну чашке весов ляжет старая дружба, а на другую опустит свою тушу Мамон… Андрей вспоминает товарища и все эти отрыжки благополучия – сигареты в золотых пачках, водку за несколько тысяч за бутылку. Горькая правда, как сквознячок, заставляет его зябко повести плечами. Он знает, в какую сторону дрогнет стрелка тех весов.

Фёдорову крот нужен живым. И девочка, естественно, тоже. Что бы он ни говорил, но собственный сталис для Николая Григорьевича – это заветный билет к кормушке, в стойло Золотого тельца. Он хочет сверх того, что и так имеет. Воронову же главное остаться при своих: при родных, при парнях с работы. Чтобы больше не гибли страшной смертью люди… Чтобы всё наконец-то закончилось. Если Фёдоров получит сталиса, небо над старшим следователем вовсе не станет безоблачным – на что пойдёт озверевший маньяк Варенец, какую пакость приготовит Сергеич? Вся эта тайная братия за их спинами сконцентрирует своё внимание на самозванцах. Если Фёдоров со своими связями ещё как-то сможет за себя постоять, то Воронова просто сожрут, но прежде уничтожат тех, кто ему дорог…

Крот должен умереть. Теперь он в этом уверен. Только это легко сказать. Если верить Коляну, сталис давит вооружённых людей с исправностью парового катка. Воронов даже не надеется, что ему представится шанс выстрелить в зверя, а уж убить его из табельного пистолета и того фантастичней. Даже Фёдоров, со всем его опытом, не уверен в успехе. Более того – он даже не станет пытаться. Это для него всё равно, что свернуть шею курочке, которая несёт золотые яйца…

Остаётся только оно – убить хозяйку крота. Тут у него хотя бы есть шансы, но при одной мысли о том, чтобы взять на себя роль судьи и палача, вся его натура поднимается в протесте. Разве он Господь Бог, чтобы решать, кому жить, а кому умирать? Даже государство отказалось от этого права – лишать преступника жизни. Он столько лет служит закону, следуя ему по всей строгости – неподкупно и беспристрастно, и уже решил для себя – раз и навсегда: ни один человек не может подменить собою законный суд.

Суд, в понимании Воронова, не имеет ничего общего со справедливостью, потому что справедливость – она, как и правда – у каждого своя, и чаще всего эта самая справедливость накрепко завязана на личный интерес. Только закон может быть беспристрастен, потому что он один для всех. Он может быть каким угодно несовершенным. Судьи могут быть подкуплены, обвинение непрофессиональным, присяжные неадекватны, но в идеале – пусть и недостижимом в мире реальном – перед законом все равны. Никакая справедливость не может похвастаться тем же, потому что как только она поднимается над людьми, отрывается от их личных интересов, становится единой для всех – она тут же превращается в Закон.

Естественно, всё это уже так давно передумано, перемолото жерновами разума, что Воронову не нужно вспоминать эти выкладки. Он привычно отсекает мысли о «справедливости», не давая этому вредному для его работы предрассудку возродиться.

Он не в праве убивать Зину, но останься она в живых – новых смертей не избежать. Крот и так уже собрал свою кровавую жатву, какой путь ни выберет девочка теперь – он пойдёт по крови. Слишком многим нужен её зверь. Кто же она – жертва или убийца? Тут он может только теряться в догадках. Её парень и те трое из парка – убила ли она их сознательно или это сделал крот, защищая её в своей решительной и жестокой манере? Нет ответа.

Но если убить её – это единственный способ предотвратить смерти? Что тогда? Воронов пытается понять, кто он – Зорро? Старший следователь, убивающий девочку-подростка, чтобы остановить монстра у неё на поводке? Колян же сказал, что крот будет мстить и мстить жестоко. Тогда, в Казахстане, кроты дождались, пока люди покинут бронетехнику и вертолёты. Пока крот не совершит вендетту, он не сдохнет. И Воронов, и Колян, и все, с кем они войдут в контакт, скорее всего погибнут.

Если всё же Зина – сознательная убийца, то готов ли он заплатить такую цену – свою жизнь и жизнь близких – за возможность предотвратить все следующие убийства, которые она может совершить с помощью крота? Готов ли он впервые сознательно предать Закон, пожертвовать собой и теми, кто ему дорог, ради «всеобщего блага», хотя, что-то предостерегает его, что это самое «всеобщее благо» может оказаться такой же ловушкой, как и пресловутая «справедливость».

Вопросы-вопросы.

Десятки вопросов.

Нет ответа.

Ни на один вопрос.

Сидящий в темноте Воронов печально усмехается и пускает в потолок густую струю дыма.

Выиграть невозможно. Ничья невозможна. И даже выход из игры невозможен.

Морозный воздух холодит нос. Запахи поверхности, такие отличные от ароматов грунта, щекочут ноздри. Поводырь рядом, в постройке, сон ровный, жизненные показатели в норме. Это хорошо. Повезло найти хозяйку сразу. Хочется спрятаться снова под землю, но нельзя. Подслеповатые глаза слезятся – крот хочет их закрыть, но не может – нужно найти звёзды. Не все, только самые нужные, чтобы сориентироваться, но тяжёлые зимние тучи застилают ночное небо. Он ждёт пять минут и решает, что пришла пора для той штуки, которую Пчела вживила ему на прощанье.

Он напрягается, протягивая к инородному объекту воображаемые лапы, и тот оживает. Где-то высоко-высоко сквозь пустоту несутся другие штуки – огромные, по сравнению с той, что зашита ему под кожу. Их орбиты известны и деградируют предсказуемым образом. Проходит несколько секунд, и он видит себя на карте – с точностью до десяти метров.

Но железка не останавливается на этом. Она щекочет его нервные окончания, и внутри что-то, ярко вспыхнув, остаётся светиться внутри зрительного раздела мозга:

[Спутниковое соединение: установлено]

[Вход в тактическую сеть: осуществлён]

[Обнаружены обновления: 79]

[Поиск подходящих обновлений...]

[Найдены новые месячные обновления безопасности: 2]

Крот облизывает нос. Ещё бы. Далеко не все обновления для таких как он. У Пчелы много разных слуг.

[Установка обновлений: установлены]

Крот сосредотачивается на поступившей информации, но там ничего интересного – обновления карт, спектры частот, шифры для связи, очередные алгоритмы для взлома маленьких летающих штучек. Координаты свежих закладок с едой и медикаментами. Планы по дорожным и строительным работам. Никогда не знаешь, что пригодится.

[Спутниковое соединение: завершено]

Сталис щурится. Железка в голове – это удобно. Он не умеет ни читать, ни говорить, не знает ни слов, ни букв, но железка делает любые надписи понятными. Как и звуки человеческой речи – ровно настолько, чтобы уловить общий смысл.

Крот вызывает в своём сознании трёхмерную тактическую карту местности. Подключает к ней хозяйку. Та спит и наверняка видит всё как сон, но это не имеет значения – протокол должен быть соблюдён.

«Оборудовать защитный периметр?» – запрашивает сталис.

«Да», – с задержкой следует мысленный отклик поводыря.

«Оборудовать эвакуационные тоннели?»

Согласие.

«Оборудовать верхнее гнездо и нижнее гнездо?»

Возражений нет.

Прокладка всех тоннелей занимает три часа. Да, долго, зато на поверхности не остаётся никаких следов. И всё это время он чувствует присутствие врага. Автомобиль с включенным мотором стоит перед воротами дачного товарищества, но никто его не покидал. Понимают, чем это грозит.

Нападут ли они сейчас, в темноте, малым составом? Нет. Без шансов. Значит, будут ждать подкрепление. Будут ждать, когда рассветёт.

Значит, пока что эвакуационные тоннели можно протянуть ещё дальше. В памяти хозяйки даже нашлись подсказки, куда именно.

Последнее, что сталис делает, когда заканчивает рыть и утрамбовывать мёрзлый грунт, это высовывает нос рядом с домиком хозяйки – самый кончик – в неприметном месте, среди сугробов и сухостоя.

Всё замирает, когда, словно колёсико тонкой настройки на аналоговом радио, он плавно проходится по всем доступным ему спектрам, ловя картинки от излучателей столь слабых, что у людей просто нет такой аппаратуры, чтобы вычленить эти сигналы из техногенного шума...

[Обнаружены ближайшие источники визуального сигнала: грызуны – 17 шт., птицы – 5 шт.]

Крот моргает, переключаясь между мутными и бледными картинками чужого зрения.

Наконец-то периметр безопасности оборудован.

Хозяйка видит сны. Ей тепло и спокойно. Сталис спускается в верхнее гнездо и, не отключаясь от внешних датчиков, переходит в состояние дрёмы.

Зина выныривает из сна, чтобы обнаружить себя в полной темноте, трясущейся от холода так, что стучат зубы, а ступни скрутила судорога. Она делает вздох, и её тонкое тело начинает терзать надсадный кашель. Кашель не отпускает минуты две. Она не понимает, что произошло, где она находится и почему так темно и холодно.

Рука натыкается на обогреватель – тот едва тёплый, похоже отключился по таймеру.

И угораздило её уснуть прямо на полу летнего домика. Даже через потёртый палас и скрипучие доски пола через щели несёт холодом земли.

Непослушными пальцами Зина ощупывает фитнес-браслет – простенькие девачковые часики, которые только делают вид, что они «умные».

Экран загорелся. Четыре часа ночи. Пульс – зашкаливает.

На негнущихся ногах она идёт и, подсвечивая экраном часов, вытряхивает из шкафа на пол всё, во что можно укутаться – холодные и тяжёлые от сырости пледы, покрывала, одеяла. Сваливает всё это рядом с обогревателем, пытается разгладить, чтобы получилась постель.

На диван нельзя – обогреватель должен стоять на полу, вертикально, и его нельзя накрывать. А иначе можно проснуться уже в аду. Эти старые масляные обогреватели, бывало, что и взрывались, но Зина слышала от родителей, что в девяностые на них чуть ли не молились. Они даже были символом достатка. По телевизору постоянно шла реклама. Этот – импортный – тоже когда-то был дорогущий.

Пощёлкав переключателями на морде пожилого «иностранца», она заставила его вернуться к нагреву. Попила ледяной воды из бутылки. Пролистала странички на экране часов. Восход солнца только через четыре часа. Всё-таки середина ноября.

Покопавшись в рюкзаке, достала запасную тёплую одежду и напехтерилась прямо поверх той, что на ней сейчас. Раздеться сейчас, чтобы переодеть потную после сна одежду, она не решилась – слишком холодно.

Её что-то разбудило, вспомнила Зина. Спасительное время сна закончилось. Всё, что терзало её последнее время вернулось разом, толпясь на задворках мыслей как стая голодных призраков. Смерть Стаса. Кровавая сцена в парке. Её бегство сюда и вчерашнее поведение того парня, Алексея... Гнетущее чувство безнадёги тяжестью легло на её худые плечи. Кутаясь в тряпки, Зина подползла к окну, чтобы приподнять штору достаточно, чтобы увидеть улицу.

Ну улице царила непроглядная тьма. То ли тучи скрыли светлое небо, то ли и вправду самое тёмное время – перед рассветом.

И всё-таки, её что-то разбудило. Или кто-то. Темнота за окном обманчива. Сквозь неё проступают земные линии, каркасы домов, небо, расчерченное координатной сеткой.

Ну точно, Кротя! Она чувствует его – он прямо под домом, в гнезде.

Когда он рядом, мир, что она видит, уже не будет прежним.

Кротя всё превращает в симулятор боя: «Вот, смотри, хозяйка, это тактическое меню!»

«Я девочка, мне пятнадцать лет!», мысленно кричит она в пустоту, но Кротя уже показал ей чёрный джип у въезда в дачный посёлок: «Судя по нагрузке на грунт, бронированный. Бортовые огни потушены. Внутри активны три телефонных аппарата, все с доступом в Интернете».

«Уже караулят», понимает Зина, «три человека – это много».

«Скоро будет ещё больше!» – подсказывает крот, «эти только сторожат».

Даже при поддержке питомца, Зина не может сдержать страх, всхлипывает, сползает на пол, закрывает голову руками. Ей страшно. Она не хочет умирать. Не хочет становиться игрушкой в чужих руках. Её пугают любые формы насилия – психологического и физического – и любые формы принуждения и несвободы.

Ей хочется домой, к родителям, чтобы всё было как раньше, пусть плохо, скучно и одиноко, но спокойно, без перемен и без решений, которые надо принимать здесь и сейчас.

Крот шепчет прямо в ухо, что если ей кто-то угрожает, то их можно просто убить.

И она возражает ему, что всех не убьёшь. Человеческое общество устроено так, чтобы наказывать тех, кто играет против правил, и чем сильнее отклонение от правил, тем строже наказание.

«А как же они?» – удивляется крот про тех, кто в машине.

«Они-то как раз ничего не нарушают!» – возражает Зина. Общество наверняка наделило их правами и силой делать то, что им захочется – убивать, насиловать, принуждать и отнимать. И если Зина воспротивится им с помощью крота, то это она будет действовать «по беспределу», а они – строго «по понятиям».

Так ей объяснял отец. Законы не работают. Работает сила. Власть. Деньги. Но даже при их наличии нужно получить индульгенцию сверху. Разрешение творить страшные вещи, но так, чтобы они не считались чем-то сверх меры. А иначе найдут и накажут. Или будут искать долго-долго. Система не прощает. Система не забывает. В этом её смысл. Она обслуживает право сильных оставаться безнаказанными, а слабых защищает только от несанкционированного ею самою беспредела.

«Можно сбежать», говорит крот, но хозяйка только мотает головой. Она всё отчётливей осознаёт, что никто не защитит её и её родителей. Ни она сама, ни крот, ни полиция, ни государство в целом.

Против своей воли она вступила в слишком опасную игру с высокими ставками, где ошибка равно смерть. Те люди – на улице – ничего не значат. Их можно убить, но всегда будут новые. И с каждым разом их будет только больше.

Зина достаёт жестяную коробку из-под печенья. Тот еврейский мальчик сказал, что как клетка Фарадея сойдёт. Внутри её смартфон, завёрнутый в несколько слоёв фольги.

Она разворачивает её и включает аппарат. Как только аппарат прогружается, тут же начинает звонить.

Вздрогнув всем телом от этого громогласного звука, девушка непроизвольно отвечает на звонок – только чтобы, мелодия перестала играть.

– Алло, – говорит она дрожащим голосом, а сама боится услышать хоть что-то в ответ.

Знакомый голос звучит в трубке произносит:

– До тебя было сложно дозвониться.

Глава 23

– Сделали нас с тобой как детей, Дрюха, – слышен в трубке голос Коляна.

Школьный товарищ на удивление даже спокоен. Наверняка, профессиональный навык.

– Девчонка сбежала, предположительно, на дачу. Где дача – неизвестно. Сталис, естественно, при ней. Родители девчонки похищены в заложники, чтобы дочь даже не рыпалась бежать или упрямиться. Скорее всего, провернул всё Варенец и его команда. Куда, вероятно, входит твой шеф и этот твой опер – Пьяных. А стоит за ними наверняка кто-то высокопоставленный из КРУГа. И они знают, где эта Зина, – подытожил Фёдоров.

– Откуда они знают? Даже я не смог выяснить, – вдруг взыграла профессиональная гордость старшего следователя.

– А от родителей её, Дрюша, – как ребёнку объяснил ФСБшник. – Там два раза нажать и один раз повернуть. Просто места знать надо. За это и платят.

– И что ты предлагаешь? – перебил его Воронов. – Надо спасать...

– Кого ты там спасать собрался? А, герой-спаситель?! – огрызнулся Колян. – Нам себя бы спасти. Когда Варенец получит девочку и крота, мы с тобой сразу, среди прочих, перейдём в разряд ненужных свидетелей – с точки зрения КРУГа. А такие долго на этом свете не задерживаются.

– Тогда что?

– А вот что... Перешли мне телефоны родителей Зины и её бабки. Машина в их семье есть?

– Сейчас нет. Продали, чтобы закрыть долги. Семья так-то небогатая. А что?

– Раз машины нет, получается, они на эту дачу на общественном транспорте катаются. Если живут там летом, то заказывают продукты. А с учётом удаления от города, выбор контор по доставке сводится к паре названий. У меня есть свои люди там на крючке – торговали базами клиентов и попались. Если на эти телефоны, что ты перешлёшь, были заказы в область, они скажут, откуда.

– Сейчас ночь.

– Это уже моя проблема.

– А мне что делать?

– Ты ещё на работе? Езжай домой и попробуй поспать. Я практически собрал свою старую команду и всё оборудование. Пришлось крупно потратиться, даже занять, но – увы! – собой бесплатно рисковать никто не согласился.

– Что ты задумал? – спросил Воронов прямо.

– Если всё выгорит – эта команда станет нашей постоянной. Как дружина у князя, – ответил Колян.

– Твоей дружиной то есть?

– Ты же сам сказал, что мы партнёры, – хмыкнул в трубку Фёдоров.

– Ты же сказал, что уничтожишь крота.

– Мы это с тобой уже обговорили. Как получится, Андрей. На месте любой исход вероятен. Лишь бы девочку спасти. И воссоединить её с родителями. Ты ведь сам за этим же поедешь, а, страж закона?

Воронов промолчал.

– Короче, жди моей команды. Мы тебя подхватим из дому, как будем выезжать. Много вещей не бери. Всё нужное будет. Я такие операции уже проводил. Ты же знаешь.

– Не знаю.

– Точно. Тебе же не положено. Отбой.

Воронов положил телефон на стол. Подошёл к сейфу и достал табельный ПМ, запасной магазин и пачку патронов.

Сев за стол, на автомате забил оба магазина.

Может, не пригодится.

Воронов улыбается. Всё-таки, как так вышло? Он отлично стреляет из пистолета, а стал полицейским, а Колян отлично бьёт морды, а стал чекистом. Должно было быть всё наоборот.

Сунув ПМ в карман кожаной куртки и убрав запасной магазин в другой карман, он кинул туда же и оставшиеся патроны россыпью.

Подойдя к шкафу, долго смотрел на ведомственные призы по стрельбе из пистолета. С самой юности это была его страсть. Хорошее зрение, крепкая рука. Стал мастером спорта. Чемпионом города и области. В это же самое время Колян тоже развивался, да только по линии бокса. Мастер спорта. Правда свои призы он в сервант не ставит, а хранит в картонной коробке на антресолях. В серванте у него иконы – ФСБшная традиция! Говорит, у коллег в кабинетах такое обязательно.

Ну уж как получилось.

Выключил свет. Долго стоял у двери кабинета, словно забыв что-то.

Хорошо, что не придётся привлекать оперов. Хоть кто-то останется в безопасности. Интересно, что Пьяных скажет завтра? Какую сторону выберет в итоге?

Завтра четверг, а в пятницу – время доклада Сергеичу. Интересно, будет ли что доложить? И главное – доживёт ли сам старший следователь до всех этих событий?

Если не доживёт, то письмо с компроматом уйдёт по адресам в понедельник вечером. Если же выживет, у него будет ещё куча возможностей отменить отправку.

Встреча в курилке стала для старшего следователя неожиданностью, а вот судмедэксперт словно ждал его.

– Игорь, а ты что тут так поздно делаешь? – удивился Андрей.

– В отличии от тебя я не могу взять работу на дом, – вздохнул Железный доктор.

И они заржали одновременно.

– Много работы? – уточнил Воронов.

– Пойдём покажу, – предложил Игорь.

– Я домой спешу, надо поспать... – не стал договаривать Андрей.

– Ты какой-то напряжённый, – заметил Игорь. – Пойдём ко мне в лабораторию, примем по стопочке. Есть разговор.

– Я не могу. Мне сегодня... – Воронов чуть было не сказал «стрелять ещё».

– Вот столько! Под закусь! – показал судмедэксперт. – Я тебе как врач говорю. Дома будешь уже как стекло.

Железный доктор был прав, Андрей чувствовал, что ответственность за то, на что он никак не мог повлиять, гнёт его к земле, сдавливает грудь, словно он на планете с повышенной гравитацией.

Дав слабину, Воронов молча кивнул, и они пошли.

Контора Железного доктора располагалась прямо тут, что было редкостью. Обычно бюро судмедэкспертизы – вообще отдельные от полиции организации при больницах, но тут – в центральном отделе полиции – была своя постоянная лаборатория с прикомандированными экспертами.

Как зашли в секционную, Игорь, приподняв клеёнку, показал Воронову труп, с которым только ещё предстояло работать. Молодой парень с забитыми чёрной краской руками и ногами.

Причину смерти Андрей на глаз определить не смог – всё вроде целое, но спрашивать не стал – наверняка что-то скучное, типа мокрухи. Доктор откатил стол с трупом к стене и прикатил пустой столик для хирургических инструментов.

– Я знаю, что у молодёжи полностью забитая татухами рука называет «рукав», – сказал Андрей. – А как называется полностью забитая нога? Штанина?

– Ногав, – на полном серьёзе ответил Игорь, принеся лафитник с кроваво-красной настойкой.

– Всё так просто? Как рукав, только ногав?

– Именно, – доктор поставил на столик стопки и тарелку с сэндвичами, затянутыми целлофаном.

– Опять родственники трупа подсуетились?

– Обижаешь. Сам себе приготовил, – Игорь сноровисто разлил по пятьдесят.

– Как по мне эти цветные татухи на гангрену похожи, особенно сильно издалека, когда они сливаются в сплошное синюшно-чёрное пятно, – признался Андрей.

– Они и вблизи похожи, – пожал плечами судмедэксперт, выдав старшему следователю его стопку: – На фронте никто не разбирается, это у бойца татуха на всю руку или турникет несколько часов не ослабляли, что аж всё почернело. Один хрен – всю конечность под ампутацию. Спешка – дело такое... Ну, чтоб отпустило!

Они чокнулись и осушили стопки. Андрей стал деловито освобождать свой сэндвич от прозрачной обёртки.

– Но знаешь, – продолжил тему Игорь. – Эта молодёжная мода на татуировки – для нас просто подарок.

– В смысле?

– Сам подумай. Раньше как? Найдёшь трупак в некондиции, а опознавать по зубам – гемор сплошной, все у частных стоматологов лечатся. Централизованной базы нет. А теперь как? Переписал, где на теле какие партаки просматриваются, и всё – родственники точно найдутся. Ну или по фоткам в соцсетях волонтёры отыскать помогут. На крайняк, прошерстим тату-салоны.

– Точно, – промычал с набитым ртом Андрей.

Дожевав, он спросил:

– Ты вроде поговорить хотел? Давай только недолго.

– Тебя как, отпустило? – поинтересовался Игорь.

– Да, полегче, – признался Воронов.

– Я про ту девочку, Зину Ефремову...

– Я же сказал тебе не лезть, – перебил его Андрей. – Сергеич строго-настрого велел тебя предостеречь от всей этой темы.

– То есть тебе не интересно, что рассказала та медсестра – Марина – по поводу смерти пациента Константина Круглова?

– А это как связано с Зиной Ефремовой? – напрягся старший следователь. – Девочка проходит как свидетель по делу гибели Стаса Кошевого. Но она не связана с убийством Константина Круглова в больнице. Разве не так?

– Она одна контролирует Зверя Апокалипсиса, – Игорь облизал губы: – Что неудивительно, всё-таки она девственница.

– Чего?! – зажмурясь, Воронов помотал головой: – Кого?

– Гигантского крота-убийцу.

– Ты на своих трупах совсем кукухой поехал?

Железный доктор смотрел в ответ молча и не моргая – глаза в глаза.

– Кому ты рассказал? – наконец спросил старший следователь.

– Никому, – ответил Игорь. – Это просто интуиция. Зина была в том парке, где убили Кошевого. Преступник возвращается на место преступления, как пёс возвращается на свою блевотину. А там снова оказались подходящие жертвы.

– Во славу сатаны? – хохотнул Андрей.

– Не я это сказал, заметь, – поднял палец Железный доктор. – Откуда вылез этот зверь, как не из самых глубин ада?

Воронов не ответил.

– Так всё-таки, тебе интересно, что сообщила медсестра? – не унимался судмедэксперт.

– Нет, – честно ответил Воронов. – Вообще неинтересно. Её показания интересовали меня только процессуально. Как показания свидетеля в суде. Но всё это больше не имеет значения.

– Значит, развязка близка? – дрогнувшим голосом спросил Железный Доктор.

– Какая ещё развязка? Я ещё пожить хочу. Так что сплюнь! – осердился Андрей.

– Значит, завтра-послезавтра? – Игорь отличался прозорливостью.

– Чуть ли не этой ночью, – наконец признался Воронов. Он потянулся за сигаретами, чтобы закурить. Предложил сигарету доктору.

Они, не сговариваясь, выпили ещё по стопке – уже за успех мероприятия.

– Наверняка, у них есть оккультное общество, которое поклоняется Зверю... – таинственно произнёс Игорь.

Воронов закашлял от неожиданности:

– У кого у них?

– Теневые элиты, кто ещё? – пожал плечами Железный Доктор.

– Ты это у меня брось! – ткнул ему в грудь Воронов. – Ты у меня сейчас эмпирически всё следствие проведёшь, не выходя из этой комнаты.

– Значит, угадал.

– Всё, я пойду, – махнул рукой старший следователь, и Доктор протянул ему руку, но Воронов вдруг шагнул вперёд и крепко обнял его:

– Если чего... не поминай лихом!

Они похлопали друг друга по спине, и Воронов вышел, а скорее даже вылетел через дверь.

Проводив друга взглядом, Железный Доктор направился в крошечную подсобку, к ноутбуку.

Взял с собой графин с настойкой, сигареты. Привычно включил VPN.

– Извини, Андрей… – прошептал он себе под нос. – Но если не мы, то кто?

Колян забрал его из дома в пять утра. Воронов каким-то чудом смог поспать. Наверное, помогла выпивка Железного доктора.

Соврав жене про срочную работу – «У нас труп! Возможно, криминал!», Андрей попрощался как обычно, притворившись, что всё нормально. Светлана, конечно, почувствовала, что что-то не так, но раньше муж не врал, так что она отогнала тревожные мысли.

Выйдя в холод зимней ночи, он сразу застегнул свою кожаную куртку до самого горла и поглубже натянул кожаную кепку. Ничего, кровь согреет. Ботиночки, конечно, демисезонные, пусть и на шерстяной носок, но зато брюки богатые – из толстой шерстяной ткани. Замёрзнуть не должен!

На улице его ждали два мутанта автопрома. Джип-внедорожник и грузовик с кузовом-фургоном. Выглядели они... специфически.

– Это что такое вообще? – спросил Воронов у Фёдорова, и ФСБшник объяснил:

– Джип – подержанный, на нём в девяностые работали инкассаторы. Бронирован от автоматных пуль, правда обычных. Грузовик-теплушку в нулевые купил у золотодобытчиков. Кузов усилен, не поверишь, алюминиевой вертолётной бронёй. Ну и самое главное – есть подъёмник задней двери. Можно что-то тяжёлое погрузить в кузов без крана.

– Например, гигантского крота? – догадался старший следователь.

– Да, например, сталиса, – кивнул школьный товарищ.

– Я думал, ты займёшь что-то военное, – сделал недовольное лицо Воронов, отчего Колян только озорно рассмеялся:

– Если я займу военную технику, мне уже через пару часов будут крутить руки собственные коллеги, просто чтобы понять, что это такое я без них задумал.

– В смысле? Почему?

– У нас страна такая. Небольшая военная колонна на колёсной технике может без препятствий за сутки из региона до Москвы доехать, если пробок не будет. И её засекут, дай бог, раньше, чем она будет заруливать на Красную площадь, но вот успеют ли остановить – уже большой вопрос. Поэтому тут принцип безопасности другой. Тебя остановят ещё в момент формирования такой колонны. Срежут, так сказать, на взлёте.

– А, теперь понял, – кивнул Андрей.

Сам школьный товарищ был в овечьем полушубке – тот хорошо сидел на его большой и крепкой фигуре и, судя по качеству, был, как минимум, офицерским. Хотя весил, наверное, килограммов пять.

Колян пригласил Андрея в здоровенный джип, на задние сидения, которые стояли по бортам, чтобы можно было выходить через задние двери. Там уже сидели суровые бойцы с автоматами, в зимнем камуфляже поверх брони. На плечах у них были одинаковые нашивки – толстый чёрный круг на белом фоне.

Символика КРУГа, понял Воронов. Кротоловы, наверняка находящиеся в самом низу иерархии этой таинственной организации.

Почти все уже не молодые. Ну да, Колян вызвал тех, с кем пересекался по работе, а пик его полевой активности был, мягко говоря, в прошлом.

– Узнали, где девочка? – спросил Воронов.

– Девочка? – оживился один из бойцов КРУГа.

– Поводырь, – кратко пояснил Колян.

– Ничего себе, – только и сказал спросивший.

– Да, узнали, – теперь уже Колян ответил Воронову: – Родители девочки несколько раз заказывали такси на одну и ту же остановку на трассе. Там рядом мемориал Великой отечественной, а дальше от трассы – коллективные сады.

– Ясно, – кивнул старший следователь. – Ловко у вас.

– Если что, по легенде, мы едем по путёвке на кабанов, в охотничье хозяйство. Всё оружие, что ты видишь – это гражданские охотничьи самозарядные карабины «Сайга» и «Тигр».

– Но, если вдруг очередями из них стрелять станем, не пугайся, – оскалился один из бойцов.

Воронов понял – оружие чисто армейское, и на всякий случай кивнул.

В салоне было тепло – во всю работала печка, и старшего следователя быстро сморило.

Колян обсуждал с бойцами что-то на военно-охотничьем сленге.

Тяжёлая машина раскачивалась на усиленной подвеске, и Андрей тихонечко отключился.

Проснулся он внезапно, оттого что машину подбросило на кочке – они явно съезжали с трассы на просёлочную дорогу.

Разговоры в салоне уже закончились. Все хранили молчание.

– Мужики, – неожиданно для себя Андрей задал вопрос всем присутствующим: – А вот вы зачем на это дело подписались?

– Не понял, – сказал один из них и повернулся к Фёдорову: – С нами что – левый пассажир? Как так?

– Ты что! – замахал на него рукой Колян: – Это мой товарищ, за него жизнью ручаюсь. Он проинструктирован. Просто он по жизни такой –философ. До первопричин докопаться пытается.

– Такие вопросы надо заранее решать, а не брать их с собой на выход, – заметил тот же боец.

– Нет, ну уважь моего дружбана, – не унимался Колян. – Скажи, вот лично ты зачем на такую опасную работу подвизался? Чего тебе не хватает?

– Мне всего хватает! – набычился боец, но всё же пояснил: – А хватает мне всего, потому что я мужик. Моя б воля, ни дня в этой жизни не работал. На речке бы сидел, рыбу ловил. Но у меня жена. Жена говорит, бедно живём, хуже других. Надо лучше других, а для этого деньги нужны.

Другие КРУГовцы тихо засмеялись.

– Вот поэтому значит, я тут, с автоматом, а не на пруду с удочкой, – закончил свою мысль боец.

– А погибнуть не боишься? – спросил уже Воронов напрямую.

– Вообще не боюсь, – уверенно ответил боец. – Никогда не боялся. А боюсь я только, что меня съедят день за днём, по маленькой ложечке, да так, что останется от меня одна пустая скорлупа. А здесь, с моими боевыми братьями, я ничего не боюсь.

Все одобрительно зашумели, стали стукаться кулаками и показывать «джамбу».

Тут водитель перекричал всех:

– Внимание, контакт!

– Готовность! – крикнул другой.

Задние двери распахнулись, и все высыпали наружу, вытолкав заодно замешкавшегося Воронова.

Ещё не рассвело, поэтому на улице была темень, но бойцы быстро включили тактические фонари на оружии.

В перекрестии снопов мёртвенно-бледного света стояла чёрная «бэха» с дипломатическими номерами, а прямо за ней были закрытые ворота дачного товарищества.

Раздались короткие команды, и бойцы умело окружили машину и невежливо постучались с ноги.

Стоило дверям разблокироваться, как из машины буквально выволокли троих типчиков.

В лучах «софитов» они выглядели злыми и сонными, щурясь и вырываясь. Самому резвому тут же приложили с локтя в корпус, но удар получился глухим – похоже, спас скрытый бронежилет. Самое удивительное, всё это прошло практически молча и почти без мата. Сразу видно профессионалов.

Свободные от работы с пленниками бойцы, а их из грузовика высыпало немало, сноровисто обнесли «бэху», но кроме пистолетов и импортных средств шифрованной связи ничего особенного не нашли. Разве только небольшой набор готовых инъекций, о назначении которых только оставалось догадываться. Все трое пленников имели при себе дипломатические паспорта США, впрочем как и российские паспорта на разные имена.

– Вы не имеете права! У нас дипломатическая неприкосновенность! Иммунитет! – в процессе личного обыска сказал один из трёх «дипломатов», за что тут же получил по сопатке.

– Странно, а урон проходит, – заметил боец, вытирая впитавшую кровь перчатку.

Вперёд вышел Колян и, осмотрев троицу, воскликнул:

– Ба, какая встреча!

– Мы знакомы? – удивился тот, которому разбили нос.

– Лично – нет, но таких как вы время от времени обменивают на наших шпионов.

Колян показал на троицу и пояснил остальным:

– Вот этот – главный из трёх, ЦРУшник, остальные два бугая – тупые быки на подхвате, из морской пехоты. Наверняка, по-нашему ни бу-бу.

– Semper Fi! – рявкнул вдруг Фёдоров, и двое мордастых «дипломатов» переглянулись.

– Я же говорил, реагируют на свою кричалку, – хохотнул ФСБшник.

– То, что вы делаете, это незаконно, – начал было «ЦРУшник», но Николай Григорьевич перебил его: – А вы тут значит законно? Напомнить, какое тут расстояние до вашего посольства?

Фёдоров подошёл к «ЦРУшнику» вплотную и спросил:

– Что вы тут делали?

Тот молчал.

– Мы сейчас начнём вкалывать тебе все инъекции из того наборчика, пока не попадётся та, что заставит тебя отвечать, или та, что заставит замолчать навсегда.

– Мы заблудились! – выдавил из себя главный из троицы.

– Так мы вам поможем! – обрадовался Фёдоров. – Поможем найти дорогу домой.

– Мы уж как-нибудь сами, – неуверенно ответил американец.

– За ворота заходили? – Колян кивнул на въезд в дачный посёлок.

– Нет.

– Это хорошо. Значит мы первые будем. А то знаем мы вас! – ФСБшник пригрозил пальцем. – Колодец отравите и дерьмом все дверные ручки перемажете.

Затем он кивнул на чёрную BMW:

– Садитесь в свою пока ещё красивую машину и езжайте отсюда подальше. Предложение действует ограниченное время. Если на обратной дороге мы снова вас встретим, пеняйте на себя.

Американец нехотя кивнул и что-то сказал своим подручным по-английски, но Воронов не разобрал что.

Дальше пошла возня, потому что дорога была однополосной и вся завалена снегом, так что разъехаться была та ещё задача, но КРУГовцы и американские шпионы с ней как-то справились. Все оказались профессионалами, отметил Воронов. Все вошли в положение друг друга и нашли компромисс. Одни сваливают несолоно хлебавши, другие освободили себе проезд к воротам. Хотя время было потеряно. Уже светало.

– Халявщики! – кивнул вслед уезжавшим американцам Колян: – Как всегда на всё готовенькое.

– В смысле? – спросил Воронов.

– Девчонку в багажник бы кинули и в посольство, а крот потом сам приползёт – вывезли бы спецбортом, – объяснил Фёдоров.

– Вот так – втроём, без оборудования? – не поверил Воронов. – Они что – бессмертными себя возомнили?

– Ну тупые! – с интонацией Задорнова затянул боец, слышавший их разговор.

– А откуда они вообще про кротов знают? – не унимался Андрей.

Колян прижал губы к уху товарища и надсадно прошептал:

– КРУГОМ ПРЕДАТЕЛИ!

– Тебе весело, похоже, – отодвинулся Воронов.

– Я на работе всегда весёлый, потому что чую запах премиальных... – признался Колян.

И тут Воронов понял, Фёдорову не весело: на самом деле он в гневе, точнее в полном бешенстве, но контролирует себя по максимуму.

Тем временем, ФСБшник повернулся к бойцам и велел:

– А теперь серьёзно! Время шуток прошло. Дальше будет сталис. Всем приготовиться. Открывайте ворота!

Глава 24

Укрытие Зинаиды Ефремовой обнаружили сразу. У многих КРУГовцев были тепловизоры. Но на всякий случай дронщик запустил в небо дрон и по картинке сверху подтвердил – в этом садовом товариществе тёплое здание ровно одно. Летний домик на краю огороженной территории, у самого лесного массива.

Рядом, на удачу, оставались два незастроенных участка – на них были сложены строительные материалы, но ни деревьев, ни кустов не было. Даже забор отсутствовал.

Было решено заехать на нах с дальнего края, подальше от тёплого домика, чтобы не провоцировать крота на немедленную агрессию.

Грузовик остался у дороги, а вот джип подъехал поближе к укрытию беглой школьницы и встал метрах в сорока от дачи Ефремовых.

Из грузовика вытащили массивный кофр со снаряжением. Бойцы его разобрали, а пустой деревянный ящик принесли к джипу и поставили рядом – в качестве штабного стола.

Следом из кузова с помощью двери-лифта опустили тяжеленную сварную клетку. «Для сталиса», догадался старший следователь. «Как переноска для кота», пришла на ум аналогия.

Воронов заметил, что многие бойцы тащат с собой массивные скатки – это оказались противоосколочные одеяла, полтора на два метра, которые КРУГовцы раскладывали на своих огневых позициях и ложились уже на них. Судя по всему, это была защита от атаки крота снизу.

Рядом с ящиком тоже постелили такое одеяло – оно было толстое, твёрдое и плохо гнулось на морозе. Но главное – теперь Колян и Андрей стояли не на голой земле.

Один из бойцов принёс термос с чаем. На штабном столе разложили карту. Поставили зарядку для раций и дронов. Провода питания протянули от грузовика, где в кузове уже во всю тарахтел бензиновый электрогенератор.

Вскоре дом был окружён цепью залегших автоматчиков.

Был тут и боец со специальной винтовкой, стреляющей усыпляющими дротиками – Воронов мысленно окрестил его «анестезиологом».

Акустик развернул свой пост неподалёку. Беспроводные штыри-датчики натыкали в мёрзлый грунт вокруг домика.

Дронщик держал в небе свою птичку. Запасные аккумуляторы и птички были рядом. Воронов заметил, что были там и FPV-дроны с примотанной к ним боевой нагрузкой.

Никто даже не думал забираться на крышу техники, чтобы быть подальше от земли. Сталис в прыжке мог легко сбить человека на возвышении.

Наоборот, бойцы максимально прижались к земле, точнее, к своим противоосколочным подстилкам.

Хотя окна домика оставались темны и зашторены, вороны на деревьях поблизости недовольно раскаркались.

– Обнаружен развитой защитный периметр! – крикнул акустик.

– Ты уверен? – крикнул в ответ Фёдоров.

– Под нами сплошные тоннели. Крот тут всё под себя перекопал, – акустик дал подробности.

Послышались встревоженные комментарии бойцов.

– Это очень плохо, – сказал сам себе Николай Григорьевич и объявил в рацию по общему каналу: – Совет командиров.

К ним подошли два КРУГовца, ничем особо внешне не отличавшихся от остальных.

Вчетвером они собрались вокруг карты дачного посёлка и окрестностей, распечатанной специально для этой операции.

– Господа, – начала Николай Григорьевич официально: – Это не привычная всем нам ситуация, когда наши оппоненты – хорошо обученный крот и опытный поводырь из профессиональных военных. Этого «слепого» никто никогда ничему не обучал. Не тренировал работе вместе с поводырём. Девочка тоже ничего не смыслит в военном деле, особенно в управлении кротом. Ей пятнадцать лет. Она робкая и пассивная. Интеллектом тоже не блещет. Сталису она не поводырь. К тому же наверняка деморализована.

– Звучит как лёгкая работёнка? – подытожил один из командиров.

Колян кивнул:

– Стандартный военный крот и его поводырь были бы гораздо опаснее. Профессионал всегда интереснее чем любитель. Однако я не стал бы расслабляться. У девочки эмоции бьют через край. Не зря кротами руководят мужики. При отсутствии управляющих воздействий с её стороны крот будет действовать автономно и принимать решения сам – как если бы поводырь был ранен или без сознания. В бою он будет дик и непредсказуем. На его стороне – полная свобода действий и хаотичность. Мы с таким не сталкивались.

– Чем больше дикости, тем больше ошибок, – заметил второй командир.

– Наша задача-максимум – заполучить их двоих в целости и сохранности, – напомнил Фёдоров. – Бой – это плохой исход для всех.

Командиры кивнули.

– Так что сначала переговоры.

– А какие наши переговорные позиции? – спросил Воронов.

– Дрюха, ну какие тебе нужны переговорные позиции с ребёнком, а? – неформальным тоном сказал Колян: – Тут надо просто вымансить в тему, что с нами девочке безопаснее, да и кроту тоже. Ты полицейский, представитель закона. Тебя она знает. Я представитель ФСБ – ты меня ей представишь. Мы с ней поговорим, пообещаем безопасность для неё самой и её родителей там, бабушек-дедушек всяких.

– Но родители девочки похищены. Предположительно, они у Варенца, – возразил Андрей.

– Но девочка-то об этом не знает! Вот и пляши от этого! Мне что ли тебя учить, следак, как людей на понт брать в интересах следствия, а?!

– Когда она узнает про родителей...

– Будет уже поздно дёргаться. Крот будет у нас, и она тоже. Переживёт как-нибудь. А с родителями мы со временем порешаем, если они ещё живы будут. Выкупим. Не парь мозги заранее.

– Как связываться с ней будем? Кто пойдёт к дому?

– Тот верный труп, – сказал первый командир.

– Тогда телефон? – предложил Воронов.

– Телефон её сейчас выключен, – ответил Колян. – Она его включала не так давно. Звонки были, но детальных данных пока нет.

– Может, громкоговоритель?

– А как она нам отвечать будет? – спросил Фёдоров. – Сейчас решим этот вопрос. Где гранатомётчик?

Зина через щель в шторах следила за улицей. В восемь утра, как окончательно рассвело, началась суета. Она так и не поняла, что случилось у ворот, но чёрный автомобиль уехал, зато на территорию дачного посёлка заехали две машины – грузовик и джип.

Крот показывал всё в деталях, в том числе через глаза ворон – от такого внутри Зины всё мутило: птичье зрение было совсем не человеческое, от него жгло в глазах, а мозг становился с горошину.

Но она видела, как солдаты стали окружать её дом, ложась на какие-то коврики. Их главные устроили себе совещание прямо у неё на виду.

Кротя дал ей смотреть через глаза ближайших солдат, но картинка была ещё хуже, чем от ворон – питомец дал понять, что это потому, что в отличие от солдат вороны не носят шлемы, наушники и защитные очки, и ещё вороны не обвешаны фонящим электронным оборудованием как люди.

Зато была ещё одна картинка – с дрона, сочная, правда в странных цветах. Похоже, дрон хорошо видел только тёплые объекты, а холодные не видел совсем.

Зину стало подколачивать от страха. Холод и голод отступили на второй план. Ей было страшно – они загнали её в угол, как какую-то преступницу. Навели автоматы на дом.

Глупый крот подсказал, что автоматная пуля пробьёт пять таких домиков навылет. Предложил бежать или драться. Или драться, а потом бежать, но сначала – уйти с ним в нижнее гнездо, на десять метров под землю.

Но она не хотела лезть в непроглядную мглу мёрзлых тоннелей, где витал душный запах сырой земли – запах могилы. Погребение заживо – вот чем это ей казалось.

Время шло мучительно медленно. Она потрогала лоб – лоб горел. Как невовремя. Зубы начали стучать.

То, что она услышала по телефону перед рассветом, жгло её. Это было ужасно и больно...

Кротя дал знать, что в её сторону выдвинулся кто-то. Один из солдат подошёл поближе. Вскинул оружие.

Зина даже не успела испугаться ещё сильнее. С улицы раздался громкий хлопок. Осколки стекла брызнули в комнату, шторы всколыхнуло, когда что-то тяжёлое влетело в комнату, ударилось о дальнюю стену, упало на пол и покатилось прямо к скорчившейся под окном девушке.

Пластиковый цилиндр остановился у ноги Зины.

«Граната!» – догадалась она: «Надо отпихнуть её! Скорее!»

Но тело было паролизовано страхом. Зина Ефремова смотрела на гранату, секунда шла за секундой.

«Скоро! Сейчас!» – Зина смогла только зажмуриться.

А потом из гранаты полилась примитивная трель дешёвой кнопочной звонилки.

Телефон, поняла Зина. Они закинули ей телефон для переговоров, потому что свой она выключила.

В разбитое окно тянуло утренней стужей. Осколки стекла были по всей комнате, на её одежде, даже в волосах.

Как она теперь будет тут жить? Как топить? Что скажут папа с мамой?! Этот домик был семейным достоянием. Загородный отдых был семейным праздником. Зина очень любила летние дни на даче. С родителями. Всегда ждала лета. Любила этот домик. А они – они разбили окно! Как они только смогли! Они... Они...

Теперь она знала, как их назвать. Одно только слово рвалось из её горла.

– Ппп... Ппп... Ппп... – пыталась выговорить она ужасное слово, которое не должны говорить хорошо воспитанные люди. Это не комильфо.

Слёзы потекли из её глаз.

– Пп... Пп... Подонки! – наконец-то вытолкнула она из себя грязное ругательство, ударив кулачками по коленям.

Какие же они всё-такие бесчувственные подонки! Вот!

Телефон внутри капсулы не прекращал трезвонить.

Наконец Зина протянула руки к пластиковой капсуле. Та была явно напечатана на трёхмерном принтере и состояла из двух половинок разных цветов, на которых были изображены стрелочки, куда крутить. Совсем для тупых. Зина раскрутила капсулу – внутри оказался просто крохотный кнопочный телефончик. Если сама капсула имела диаметр сантиметра четыре, то телефон был не шире трёх сантиметров.

Девушка приняла звонок.

– Здравствуй, Зина! – сказал голос в трубке: – Я Андрей Михайлович. Воронов. Следователь из полиции. Приходил к вам домой. Ты помнишь?

– Да... – неуверенно промямлила девушка.

А что ещё ей говорить? Что она уже всех их с дрона срисовала?

– Хорошо! Главное, помни, я на твоей стороне, и мы все желаем тебе только добра. Тебе и твоему питомцу...

Зина не вслушивалась особо в те убаюкивающие тёплые слова, что говорил голос из трубки. Тем временем Воронов «пролечивал» её за всё хорошее и против всего плохого.

Но она была в режиме тактической карты. Наслаждалась отличной картинкой, сворованной Кротей с дрона.

Все эти солдаты с оружием – это для её же собственной безопасности, ага.

Самое страшное – она могла бы купиться! – но тот другой человек, Джек ван Риппер, всё рассказал про этого Воронова. Да, Джек был явно не в себе, но хотя бы он действительно был на её стороне, впрочем, даже не столько на её стороне, сколько на стороне Кроти. Это было обидно! Ей казалось, это она особенная, а оказалось, что особенным был сам Кротя, причём особенным настолько, что в Интернете у него даже есть свой фан-клуб, состоящий из анонимов. Её даже попросили сделать несколько фотографий с Кротей и отправить им – в качестве вознаграждения. Для этого Кроте пришлось проломить пол летнего домика. Там, у кротовины, они и сфоткались – питомец и её хозяйка. Сэлфи с Кротей вышло даже милым. Зина редко нравилась себе на фотографиях, но тут... вышло на удивление хорошо.

Зина вздрогнула, очнувшись от своих мыслей. Похоже, Воронов, как заезженная пластинка, пошёл на второй круг.

А ведь Джек ван Риппер назвал его своим другом и хорошим человеком, но и – настоящим профессионалом.

И Джек предупредил, что её скорее всего постараются обмануть... Точно обманут.

А Воронов продолжал разоряться про то, что она не виновна в смерти Стаса Кошевого и тех трёх мужчин в парке (значит, третий всё-таки не выжил), что это крот, который не был обучен (в смысле? кротов разве учат? Их что – больше одного? Ну уже враки! Её Кротя уникален! Он Зверь Апокалипсиса, так ей сказали в их фанклубе). Что полиция и спецслужбы предоставят ей и её семье безопасное убежище. И вообще – Зина и её крот могут послужить отечественной науке, конечно, если она сама того захочет... Надо только успокоиться и выйти к ним. Они уже ждут её. И крот – они смогут взять на борт и его тоже. Их никто не разлучит. Они будут жить все вместе – долго и счастливо. Как в сказке.

– Извините, Андрей...

– Михайлович, – услужливо подсказал старший следователь.

– А где мои родители сейчас?

– Наверняка там же, где и должны быть. Едут на работу или уже там.

– Разве не странно, что меня не было дома, а они совсем никак не отреагировали? – невинным голосом спросила Зина.

– Не беспокойся. Я уже связался с ними и рассказал, что ты тут и что мы тебя скоро привезём – в целости и сохранности! – голос Воронова лучился позитивом.

Зина едва удержалась, чтобы не сорваться. Она уже плакала этой ночью. К счастью, у неё были хорошие собеседники, которые смогли её успокоить. Хотя были и плохие...

– И что – мои родители доверили всё вам, чужому человеку? Ни мама, ни папа не захотели приехать с вами?

– Да, представь себе, всё так и было. Они доверили тебя мне, то есть нам, а сами пошли на работу. Сама знаешь, твоим родителям приходится тяжело работать, чтобы обеспечить твоё будущее, – незамедлительно нашёлся с ответом старший следователь.

Сквозь душевную боль Зина улыбнулась – получилась кривая гримаса страдания: «А он хорош. Так врать – это талант!»

– Просто выходи к нам сюда, девочка, – сказал ещё чей-то голос в трубку.

Похоже, они уже начали терять терпение.

– Так это не вы похитили моих родителей? – спросила Зина.

– С чего ты взяла, что твои родители похищены? – вполне натурально удивился Воронов.

– Потому что те, кто их похитил... – Зина всхлипнула, но продолжила мысль: – Написали мне уже кучу сообщений с номеров моих мамы и папы, и даже звонили. И они обещают всё то же самое, что и вы, только у них мои родители, а у вас нет.

– Они обманут тебя, дурочка, пойми! – снова вклинился тот второй голос.

– А вы, значит, не обманете?! – уже с открытой издёвкой спросила Зина.

– Лучше выходи по-хорошему! – наверняка, это тот толстый дядька в белой дублёнке, что рядом с Вороновым.

– А не то что, дяденька?! – решила уточнить она.

– А не то следующими в твоё окно влетит не телефон, а газовая и свето-шумовая гранаты. И мы всё равно войдём!

– А мой крот вам ничего при этом не откусит, нет? – разъярилась Зина: – Он всех вас давно срисовал и план придумал. И за дрон отдельное спасибо!

– Какой дрон? Ты о чём, Зинаида? – влез Воронов.

– Который вы запустили! Я через него вас прекрасно вижу.

– О чём ты говоришь, девочка? – это второй дядька. – Мы его сразу посадили, как тебя нашли.

Дальше из трубки полилась ругань на разные голоса, и Зина смогла разобрать только «Это вообще не наш дрон! А чей?!»

А затем Кротя перехватил её внимание: в дачный посёлок въезжали новые гости.

На улице раздался многократно усиленный голос:

– Внимание! Всем оставаться на своих местах!

– Нас палят! Сбивайте дрон! – скомандовал Фёдоров и повернулся к одному из бойцов: – Неси ружьё!

– Высоко висит, ему ничего не будет от картечи, – заметил дронщик.

– Тогда запускай свою FPV-шку и тарань ей! – Фёдоров был непреклонен.

– Шеф, у нас гости! – подала голос рация.

Боец, оставленный охранять ворота, выдал в эфир:

– Едут прямо сюда.

– Отходи к нам, – приказал тому его командир.

Вскоре прибежал дозорный, загребая ногами снег, а за ним, метрах в тридцати неспешно катились незваные гости.

К пустырю выехал огражданенный БТР-80 – с надстройкой салона и кучей панорамных окон, в хвосте которого тащился японский грузовичок с откидными бортами, снабжённый краном-манипулятором. В кузове находился одинокий металлический ящик.

«Для перевозки сталиса», догадался Воронов.

Глядя на БТР, Андрей начал догадываться, что такая вот легкобронированная техника нужна для защиты от крота – что-то вроде спасательной капсулы. Панорамные окна были забраны решётками, чтобы сталис не запрыгнул в салон.

Стоило БТРу остановится, как из боковых люков повыскакивали бойцы, ничем внешне неотличимые от собственных бойцов Фёдорова – всё тот же зимний камуфляж и нашивки КРУГа, правда было этих бойцов раза в три поменьше. Новые бойцы тут же рассыпались и залегли в снег.

За ними вылезли двое в тёплых спортивных костюмах – Варенец и Пьяных, только Варенец был в чёрном с белыми полосками, а Пьяных в сине-белом с красными лампасами.

Увидев «своего» опера, Воронов невольно закатил глаза и, поджав губы, разочарованно помотал головой.

– Что, кислинка в рот попала? – спросил Колян и, взяв товарища под руку, потянул встречать конкурентов: – Пойдём потрындим с нашими знакомыми.

Глава 25

Они сошлись посередине. У обоих гостей оказалось по фингалу, причём у молодого опера – свежий.

– Кирилл Антонович, здравствуй, – протянул руку Фёдоров.

– И тебе, Николай Григорьевич, не кашлять, – ответил на рукопожатие Варенец.

– Это кто же тебе так зарядил? – спросил Колян.

– Подельничек твой, – Варенец кивнул на Воронова, и тот процедил сквозь зубы: – Когда они на улице мой телефон отжимали.

– Вот как... Неожиданный талант у тебя открылся, – удивился Фёдоров, но затем обратился к Пьяных: – А вам, молодой человек, тоже Андрей приложил?

Пьяных, хмурясь, кивнул на Варенца.

– Молодых учить надо, – виновато улыбнулся тот.

Больше никто ни с кем не поздоровался – только ФСОшник и ФСБшник признали друг друга – в рамках служебной этики, не иначе.

Молодой оперативник вообще на старшего следователя не смотрел – старательно отводил глаза.

– Зачем ты его с собой привёл? – Колян кивнул на Пьяных.

– Подопечный мой, представитель законности, – нашёлся Варенец. – А ты Воронова для чего притащил?

– Так то же самое – представитель законности, – передразнил Фёдоров.

– Ясно...

– С чем пожаловали?

– Нам нужна девочка и крот. Живыми и здоровыми, – сказал Варенец.

– Девочку в клетку, крота в салон? – спросил старший следователь, демонстративно держа руки в карманах.

– Не принципиально, – отозвался Кирилл Антонович.

Фёдоров сделал знак товарищу, что разговор он намерен вести единолично.

– Удивительное совпадение, но девочка и крот нужны нам тоже, и мы приехали первые, и нас, кстати, больше, – Колян кивнул в сторону своих бойцов.

– То есть ты реально веришь, что твои кротоловы будут стреляться с моими ради непойманного крота? Да они скоро брататься начнут. У всех семьи. Всем нужны деньги. А на твои наполеоновские амбиции им наплевать.

– А у тебя значит амбиций нет? – огрызнулся Фёдоров.

– Я наёмный работник. Я крота не для себя беру, – парировал Варенец. – А вот ты, Николай Григорьевич, ошалел настолько, что решил со свиным рылом да в калашный ряд.

– Ты это о чём?

– О том, что ты возомнил, что сможешь оставить крота себе. Сам станешь членом КРУГа. Серым кардиналом. Опомнись, кто ты есть? Кто тебя защитит? Кто защитит твоих людей? Крот? Да тебя с потрохами съедят в первую же неделю! И Воронова твоего не пожалеют. Ты просто мелкий силовичок-тыловичок, досиживающий свой срок на офисной работе. Был бы поважнее, прикомандировали бы тебя к какому-нибудь оборонному объекту – безопасностью заведовать. А так – плюнуть и растереть.

– А ты у нас другой? – совсем уже насупился Фёдоров.

– А я не скрываю, что я челядь. Прислуга. Работаю на действительно важного человека, кормлю себя и команду.

– Какая-то маленькая у тебя команда.

– А больше и не нужно. У меня в заложниках родители этой девочки. Был бы ты поумнее, первым бы их захватил.

– Не мой стиль, – угрюмо буркнул Колян.

Варенец только ехидно хмыкнул.

– Заложники с тобой? – спросил Фёдоров.

– Обижаешь, – только и ответил Варенец.

– А позвольте узнать, что за важный человек, на которого вы работаете? – снова влез в их диалог старший следователь.

– Ты его не знаешь, – отрезал Варенец.

– Нет-нет, будь добр, – присоединился к вопросу Фёдоров.

– Пал Палыч, – ответил Варенец.

– Ничего себе, – отозвался Колян. – Если не брешешь, конечно.

– Да кто это? – стало интересно Воронову.

– Очень важный человек, Дрюша, – пояснил Колян. – Особо приближённый к президенту. Ещё из советской партийной элиты. С тех пор занимал кучу важных постов и должностей, но ни разу не выпадал из руководящей обоймы. Одна из пресловутых «башен Кремля», если на то пошло.

– Я что-то не припоминаю крупного государственного деятеля, которого бы звали Пал Палыч.

– Во-первых, про него нечасто говорят в публичном пространстве, во-вторых, Пал Палыч – это легендирование. Оперативный псевдоним, если хочешь. Чтобы потом, случить чего, нельзя было в суде доказать, что Пал Палыч, который указания отдавал – это конкретный человек в правительстве.

– Всё верно твой товарищ рассказывает, – одобрительно кивнул Варенец. – Сразу видно, в теме.

– Ну и зачем такому человеку крот?

– Всё у Пал Палыча в жизни хорошо, – сощурился Варенец, ехидно улыбаясь: – Всё у него есть, ну или было, пока санкции не ввели, а сталиса своего не было. А это всё-таки признаки принадлежности к элитному кругу тальпологов, ну или кротоводов, в который абы кого не берут.

Варенец кинул взгляд на Коляна, как бы намекая, и тот намёк понял, но не подал виду.

– У многих в кругу общения Пал Палыча сталисы есть. У кого-то – даже не один. Хочется на старость лет получить окончательное признание. А за такое никаких денег не жалко. Даже если сталис – дикий, а его поводырь – школьница. Всё равно сойдёт как статусный предмет. Смекаете?

– Не юли, Кирилл Антонович, – сказал Фёдоров. – Говори прямо.

– Хватит на всех. На меня, на вас, – Варенец вдруг повысил голос до командного, чтобы слышали остальные: – Каждый получит по квартире! Каждый!

Поднялся радостный шум, но быстро стих. Бойцы были не из наивных.

– Понятное дело, мы с вами получим квартиры в Москве – кто-то в центре, кто-то на окраине, а кто-то тут – в областном центре. В зависимости от роли и вклада.

– Лечь под тебя предлагаешь? – скривился Колян.

– Это строго по желанию! – пожал плечами Варенец. – Хотя я вообще-то предлагал тебе и твоим людям пойти в услужение не ко мне, а к самому Пал Палычу. Я всё больше по похищениям, пыткам и убийствам. У меня и люди уже все подобраны. А вы больше по сталисам – вон у вас команда кротоловов какая... Загляденье. Кстати, как успехи?

– Мы уже практически выманили девицу, но тут вы припёрлись, – сказал Воронов.

– «Практически» не считается – родители-то девочки у нас, – рассудил Варенец: – Но у вас будет возможность продолжить, раз уж начали. Если мы договоримся... А, Николай Григорьевич, могу я на тебя рассчитывать в этом вопросе?

– Это запросто, – кивнул Фёдоров. – Обкашляем по циферкам, перетрём по составу человечков. Всё обстоятельно. А с самим Пал Палычем?

– Когда слепой и поводырь будут у нас, сделаем телемост с хозяином, представим товар лицом, заодно представлю тебя, как главу наших новых кротоловов. Пал Палыч добрый, когда получает своё.

– Всё так просто? – влез в их разговор Воронов. – А как же четыре трупа? Трое убиты сталисом, четвёртый – вот, Варенцом. Кто закроет дела, кто успокоит родственников? Погибли люди, и что – никто не понесёт заслуженное наказание?

– Именно, – присоединился вдруг Пьяных: – Вы чего, Сергеича кинуть хотите? я не позволю. Он! Да он...

– Пошёл ваш Сергеич... на пенсию, – ответил Варенец. – Вот ты и ты – Воронов и Пьяных – вы оба и дела закроете, и успокоите кого надо, и кого надо запугаете, чтобы молчали. За это вам платить будут. А иначе зачем вы нужны? А с Сергеичем мы вопрос решим.

– Давай так, Кирилл, – деловым тоном предложил Колян: – Я порешаю со своим человечком, а ты – со своим. И будем работать. Добро?

– Доверяю переговоры с поводырём вам, – Варенец протянул руку, и Фёдоров её крепко пожал. А затем они ещё и обнялись.

«Встретились два друга на вокзале...» – мысленно выругался старший следователь.

Варенец вернулся в БТР, а Фёдоров отвёл Андрея назад к их штабному столу. Объяснил командирам ситуацию.

– Не кинут? – с сомнением спросил один из них.

– Обязательно попробуют, – честно ответил Фёдоров. – Но вообще, всё будет зависеть от нас самих. В одном они правы, у них есть заложники – родители поводыря. Так что нам нужен их переговорный ресурс, а им – наша экспертиза по теме сталисов, ну и прикрытие по линии полиции. А дальше надо следить, чтобы они не получили всё и сразу, а мы – остались ни с чем.

Командиры закивали.

– Вы кого-нибудь опознали из их команды? – спросил их Фёдоров.

– Нет. Какая-то мутная молодёжь. Когда была главная заруба между кротоводами, они ещё даже не родились. Откуда им опыта набраться было – непонятно.

– Тоже так подумал, – кивнул Колян. – Ладно, работаем, мужики.

Командиры пошли к своим бойцам, а школьный товарищ повернулся к мрачному Воронову.

– Давай, любимец детей и женщин, непогрешимый страж закона, снова звони девчонке и обрабатывай её, чтобы сдалась нам.

Андрей хотел был выплеснуть накипевшее, но Фёдоров замахал на него руками:

– Времени в обрез! Потом, всё потом!

Скрепя сердце и заглушив совесть, Воронов взял телефон с ящика.

– Ну давайте там, поубивайте друг дружку! Ну чего вы ждёте? – наблюдая краем сознания за встречей двух команд, Зина успела поставить чайник, погрызть сухой еды из рюкзака и сходить на ведро. А эти ужасные люди так и не начинали ссориться, но даже наоборот – договорились о чём-то и даже обнялись. Фу!

Впрочем, говорят же «ворон ворону глаз не выклюет», даже если «вор у вора дубинку украл». Прав был папа: бандиты и власть всегда найдут общий язык – язык денег.

И только Кротя ликовал: «Лишний противник – в бою не помеха!»

Зина вспомнила короткий разговор с Сестрой Битвы. В отсутствии мамы эта женщина смогла пообщаться с ней чисто по-женски, успокоить её, благословить и напутствовать.

Где-то там есть люди, которые беспокоятся о ней и её родителях. Люди, которым не всё равно. И это было то, что ей так не хватало. Иначе она совсем бы уже сникла и сдалась.

Крошечный телефон снова зазвонил на столе. Похоже, опять будут обрабатывать... Время быть сильной, Сестра!

Трясущимися руками Зина подняла аппарат и приняла звонок.

– Это я, Зина, – раздался голос Воронова.

– И снова здравствуйте, – сказала девушка зло и спросила: – С кем это вы там побратались?

– Ты о чём?

– Я всё видела, – без подробностей ответила Зина.

– Разве крот не смотрит только твоими глазами?

– Моими, вашими, чьими угодно.

– Хорошо. Это приехали люди, у которых твои родители...

– Они привезли их с собой?! – эмоционально перебила его девушка.

– Что? Нет, конечно. Это было бы глупо. Они их держат где-то... в безопасном месте, под охраной.

– Я хочу связаться с ними! Я хочу знать, что они живы! – настояла Зина.

– Полагаю, есть технические трудности... – начал плести Воронов.

– Я звонила маме с папой каждый день, и трудностей не было. Я включу свой телефон, они включат свои, и мы поговорим! Что тут сложного?

– Это всё проще устроить, когда ты выйдешь к нам. Мы не причиним тебе вреда...

– Сначала общение с родителями, – отрезала Зина.

– Я перезвоню... – сердито буркнул Воронов и повесил трубку.

Решение вопроса заняло минут десять, причём большую часть та сторона потратила на пререкания друг с другом. Судя по картинке с дрона, они сердились и махали руками, но так и не подрались.

Разговор с мамой был тяжёлый, но радостный. Родители живы, это было самое главное. Да, их где-то держат. Не бьют. Кормят. Мама с папой не понимают, что происходит, а им никто ничего не объясняет.

Зина как могла успокоила их и сказала, что это всё из-за Кроти и что она всё решит, чтобы увидеть их снова. Под конец она уже не могла говорить – от мокроты в горле. Слёзы текли не переставая. Она могла только всхлипывать. Кое-как попрощалась и выключила смартфон снова.

– Убедилась? – снова тот полицейский.

– Да, – хрипло ответила Зина.

– Выходи к нам.

– Нет.

– Ну что теперь-то?

– Сначала вы отвезёте моих родителей в безопасное место. В полицию. Туда, где им дадут защиту. Где вы не сможете снова их украсть.

В трубке послышалось тяжёлое сопение и новый голос – грубый и властный – произнёс:

– Девчонка, ты не понимаешь, как это работает. Твои родители у нас в заложниках – это единственная наша гарантия, что ты будешь работать на нас и не предашь.

– А я не хочу, чтобы они были у вас. Я хочу, чтобы они жили как раньше.

– Как раньше уже не будет. Любая сила, которая захочет получить тебя и твоего крота, сначала похитит твоих родителей. Если не мы, будут другие. Желающих очень много.

– Почему? Я не понимаю.

– Твой крот – это оружие. И это оружие слушается только тебя. И единственный проверенный способ контролировать хозяина крота – это взять его семью в заложники.

– Нет, это неправильно! – воскликнула Зина. – Так не должно быть!

– Ничего другое не работает. Поверь, твои родители будут в безопасности и комфорте, пока ты послушно работаешь на нас.

– А с чего бы мне вас не слушаться?

– А с того, что тебе с помощью крота придётся убивать людей. Не факт, что эти люди будут плохими. Очень может статься, что они даже вызовут у тебя симпатию.

– Политические убийства? – пересохшими губами озвучила страшную догадку Зинаида: – Я буду устранять… оппозицию?

– Господи, какой ты всё-таки ещё ребёнок… – простонал собеседник: – Нет, с помощью кротов решают только бизнес-вопросы. Никакой политики.

– А если я откажусь убивать? Сбегу?

– Это будет предательством. Нам придётся найти и устранить тебя и твоего крота. Родители тоже долго не проживут – за ненадобностью.

Зина отбросила трубку и зарыдала. Когда она была маленькой, ей снился кошмар про то, как бандиты похитили её родители и говорят, выбирай, кто останется в живых – мама или папа? И она страдала во сне от невозможности выбрать и от нежелания выбирать. С годами эта дурацкая страшилка перестала ей снится, но кто ж знал, что в реальности случится что-то подобное?!

– Ну как, выплакалась? – спросил грубый голос из трубки.

– Вы не убьёте моих родителей! – сказала она яростно. – Даже забудьте думать об этом. Вы не убьёте их.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что это будет всё – конец. Никакое сотрудничество между мной и вами после этого будет невозможно. Всё, что вы сможете предложить мне после этого, это ваши жизни и жизни всех тех, кто вам дорог. Потому что я приду за ними.

– И как ты – глупая девочка, которая даже в армии не служила, сможешь нас найти?

– Я не сама. Мне помогут.

– Кто?

– Другие.

– Другие кто?

– Другие, кто будут искать мои услуги. Мои и моего крота. Вы ведь не одни такие – сами сказали. Вас много, и за крота вы друг другу горло грызть готовы. Это будет моя цена за сотрудничество – они принесут мне ваши головы на тарелочке. Ведь они тоже профессионалы, как и вы. В армии служили. Мой крот будет жрать ваших детей, а ваши особняки и дворцы будут пылать... или где вы там живёте? На яхте? – Зина запнулась, потому что не знала, хорошо ли плавает крот, но быстро нашлась с продолжением фразы: – С яхтой могут быть проблемы... Но лучше вам с неё тогда вообще на землю не сходить!

– Тогда нам проще тебя убить, – грозно сопя, бросил собеседник.

– А вот это попробуйте! И тогда мой Кротя... Он всех вас за меня порвёт. И сожрёт. Со всем вашим дерьмом. Слышишь меня ты, негодяй? Только тронь моих родителей, и я тебе обещаю – лёгкой смерти не жди! Я вас всех ненавижу! Всю вашу преступную кодлу! Вы все сдохнете, убийцы!

Отбросив телефон, Колян посмотрел на пляшущие пальцы:

– Руки дрожат. Сука! Она вообще бешеная. Психичка чёртова.

Не в силах справиться с тремором, он сунул руки между ног и, зажав их коленями, завыл от ярости, затем, отдышавшись, сказал:

– Именно поэтому поводырями только мужиков всегда и делали. Мужика проще кантовать. Достаточно взять семью в заложники и всё – он как шёлковый. А уж если кадровый офицер – так вообще. Ему про Родину задвинешь, и всё – даже заложники не нужны. А уж как деньги покажешь – всё, даже про Родину говорить не надо было.

– Девчонка другая, – осторожно заметил Воронов.

– В смысле?

– Не нравимся мы ей. В идейном плане, – с намёком в голосе ответил старший следователь.

– Плевать. Я своё заполучу. Любой ценой. Эта мелкая дрянь думает, она меня своим характером пересилит? Да я её сломаю, раздавлю как котёнка! – зарычал Колян.

Он схватил рацию и вызвал Варенца:

– Кирилл, девка упрямится. Нужно воздействие через родителей. Пусть твои бугаи хорошенько их напугают. Побьют немного. Начнут заголять мамку её, намекнут, что изнасилуют, если их дочурка будет упрямиться. А потом сразу созвон родаков с девкой. Пусть в прямом эфире всё послушает. Сразу шёлковой станет. Ещё умолять нас будет... Добро. Ждём. Отбой.

Колян отбросил рацию, чертыхнулся себе под нос. Потом стал что-то напевать. Воронов приплясывал на бронеодеяле, которое на морозе задубело так, что стало скользким. Всё-таки демисезонные ботиночки и кожаная куртка не для ожидания на морозе.

Время тянулось. Наконец, зазвонил телефон, который они использовали для связи с девочкой.

– Я же говорил, – ухмыльнулся Колян. – Девочка созрела.

И принял звонок, поставив на громкую связь.

– Я выхожу, – послышался спокойный и ровный голос Зины: – Буду всех вас убивать, ушлёпков. Вместе с семьями. Готовьтесь к смерти.

– Приплыли, – сказал кто-то из бойцов.

Зина вышла и домика и пошла к джипу и тем, кто стоял за ним.

После того, что она услышала по телефону, девушка поняла, что её родителей не оставят в покое, пока она жива.

Эти подонки применили насилие к её самым дорогим на свете людям – маме и папе.

И всякий раз, когда что-то пойдёт не так, как они хотят, они будут устраивать для неё такие вот сеансы дистанционной пытки.

Пока она жива, ничего не кончится. А значит, или она, или они.

За джипом началось какое-то движение. Послышались крики. Похоже, они ссорились из-за неё снова.

А в следующую секунду что-то ударило её в грудь, сбило с ног, уронив на снег.

Темнота пришла мгновенно.

Глава 26

Увидев, как после его выстрела рухнула Зина, Воронов внутренне возликовал. Он спас мир от этого чудовища, отомстил за жертвы, а с кротом как-нибудь справятся люди Фёдорова! Он всё правильно сделал!

С улыбкой поворачиваясь к Коляну, он пропустил правый прямой в челюсть. Словно машиной сбило! Андрей рухнул на бронеодеяло, только рука с пистолетом осталась за его пределами – на утоптанном снегу.

«Дальше как-нибудь без меня», успел подумать он прежде, чем отключиться окончательно.

Потирая разбитые костяшки, Фёдоров с жалостью смотрел на отлетевшего в нокаут Воронова: «Нет хуже мента чем мент, потерявший веру в правосудие...»

– Без паники! – закричал Колян, затем взял рацию и продублировал: – Отставить кипеш! Скорее найдите мне девчонку и притащите сюда!

Оставался ничтожный шанс, что та ещё жива, а значит, крота ещё можно остановить, если тот поймёт, что Зина жива и её жизнь у них в руках.

Хотя шанс, конечно же, был ничтожен. Пуля из ПМ для тощей девочки-подростка – верная смерть.

– Тела нет! – раздалось по рации. – Крот утащил его под землю! Тут был готовый ход.

Ну верно! Первым делом сталис попытался обезопасить поводыря от дальнейших атак, а значит о том, чтобы попытаться стабилизировать раненую Зину, если она ещё жива, можно сразу забыть. Крот утащит её поглубже под землю, где она и умрёт от кровопотери. А когда он поймёт, что она мертва, сталис вернётся мстить.

Крякнув от сожаления, Колян приказал:

– Минируйте тут всё. Втыкайте мины-щупы в ходы. Пусть эту тварь разорвёт.

Не удалось захватить сталиса и поводыря, так хоть зачистят тут всё – КРУГ заплатит и за такое, пусть и в разы меньше. Эх, а счастье было так возможно!

Со звуком выстрела лопнула шина джипа.

– Крот под нами, – успел крикнуть акустик прежде, чем его подбросило в воздух вместе с бронеодеялом, на котором он лежал. Подлетев на несколько метров, акустик упал на снег, но не успел прийти в себя, как из земли перед ним показалась морда крота.

В мгновение ока сталис откусил несчастному ногу выше колена и скрылся назад в своём тоннеле. Ещё на адреналине боец попытался перетянуть обрубок турникетом, но из-за обилия брони и снаряжения замешкался и отрубился, так и не затянув вертлюг турникета на спасительные два оборота.

«Вытек», заметил Колян, прижимаясь всем телом к крыше джипа, куда он первым делом и забрался. Садиться в джип он не рискнул – для этого пришлось бы ступить на снег. А стоять на голой земле сейчас было опаснее всего.

Андрей так и остался валяться на бронеодеяле – там, у ящика. Слабый он оказался на боксёрский-то удар.

Кто-то бросился к грузовику, но сталис подрезал его, даже не показываясь над поверхностью целиком – просто отмахнул бегущему ступни бритвенными когтями и тут же вернулся в свою стихию. Вслед ему грунт вскопали автоматные очереди.

Колесо грузовика лопнуло громче чем у джипа.

Крот не хотел, чтобы они уезжали. Повреждал ровно одно колесо. Если транспорт попробует тронуться, порвёт и остальные.

Колян посмотрел на команду Варенца – те быстро смекнули, к чему всё идёт, и уже утрамбовывались в свой БТР-80 – его корпус послужит отличной капсулой безопасности, даже если никуда не уедет. Потом можно будет эвакуироваться через верхний люк на вертолёте, если крот всё ещё будет безумствовать.

Раздался взрыв – одного из кротоловов подкинуло в воздух вместе с комьями земли. Щуп-мины надо ставить внимательно и без спешки!

Другие замешкались с установкой, испугавшись, что такая же неудача может постигнуть их самих.

Крот воспользовался этим. Выпрыгнув из земли, он за один прыжок обезглавил двух сапёров и, ударившись об землю, проломил проход в один из ранее прорытых тоннелей.

«Как он сохраняет такую точность без поводыря?» – изумился Фёдоров: «Без девочки он должен быть совсем слепым...»

И тут его озарила догадка!

– Дронщик! – крикнул Колян, ища взглядом бойца в очках виртуальной реальности. Тот забрался на их штабной ящик. Очки виртуальности болтались на груди.

– Дронщик, тот чужой дрон ещё над нами?

Дроновод ошалело кивнул.

– Сбей его любой своей птицей – крот палит нас через тот дрон.

Тот снова кивнул и, вытащив из рюкзака маленький FPV-дрон, стал готовить его к полёту.

В это время два командира решили организовать перемещение бойцов в грузовик. Трое уже добрались до него. Подняли лифт-дверь на половину высоты, чтобы удобнее было забираться в кузов. Теперь они прикрывали тех, кто решится к ним присоединиться, рискнув сбежать со своего бронеодеяла.

Со свистом дрон стартовал в небо. Дронщик колдовал за пультом. Колян с надеждой смотрел на него, как вдруг смазанная чёрная туша снесла дроновода с ящика. В облаке пластиковых осколков и кровавого тумана два тела на какое-то время стали одним, а потом разделились – обезглавленное тело кубарем покатилось по снегу, а крот снова нырнул под землю.

«Он не может быть таким точным, только смотря на нас через дрон!» – усомнился Фёдоров.

«Ганглионарный съём! Точно! Он ещё и смотрит нашими глазами! Так он прицеливается!» – озарило ФСБшника.

«Глушилка! Где глушилка?» – но из-за волнения он не мог вспомнить, где глушилка и брали ли они вообще её на миссию.

– Шеф! Шеф! – ожила рация.

Это вызывал один из командиров:

– Мы попытаемся на грузовике добраться до асфальта. Даже на голых ободах, но доедем. Там с кротом проще справиться. Тут у него всё подготовлено. Бегите к нам – мы прикроем! Закидаем гранатами, чтобы он оглох, и бегите! Мы вас затащим.

– Хорошо! – отозвался Колян.

Бросив взгляд на Андрея, он прошептал:

– Такие дела, Дрюха. Теперь каждый сам за себя. А я ведь тебя предупреждал.

Воронов не ответил – он так и лежал в отключке, свесив руку с пистолетом на снег.

Взорвались брошенные гранаты. Осколки ударили в бок джипа, но лежавшего на дальнем краю крыши Фёдорова не задел ни один – не под таким углом точно.

– Принимайте меня! – крикнул он в рацию и отбросил её за ненадобностью.

Перекрестившись, ФСБшник спрыгнул на снег, бросил взгляд на грузовик и, закрыв глаза, побежал.

«Ганглионарный съём не сработает!» – оглохший от гранат крот не будет знать, где он бежит.

Время растянулось в вечность. Воздух стал вязким. Но воля к жизни толкала его ноги вперёд. К безопасности!

Он не промажет мимо машины, его подхватят бойцы и затащат в кузов. Ещё чуть-чуть!

И тут он понял, что они смотрят на него! Те, кто должны его поймать и затащить в кузов. Он забыл им сказать, чтобы закрыли глаза тоже…

– Привет, лоли! – сказал уже знакомый голос. Ну точно – тот тринадцатилетний мальчик из Израиля, с психическими отклонениями.

И почему, когда она наконец включила смартфон после ночи, среди первых ей дозвонился именно он?

Но главное не это – как он вообще дозвонился к ней на смартфон?

Смартфоны были запрещены в школе, поэтому у Зины, как и у остальных, было два номера и два аппарата: простенькая кнопочная звонилка без камеры – для школы – и смартфон – для общения со сверстниками. На нём были подключены всякие дебильные соцсети, чаты и сообщества одноклассников, состоявшие из сплошного мата, криминала, пошлости, конфликтов, угроз, шантажа и порнухи, включая секс с несовершеннолетними. Короче, из всего того, что взрослые предпочитают не замечать у детей.

Номера официальных кнопочных телефонов было легко узнать. Номер же смартфона она держала в строжайшей тайне. Так, по крайней мере, она пообещала остальным в классе.

– Как ты узнал мой номер?

– Социальная инженерия. Как Кевин Митник, – похвастался мальчик. – Списался с твоими одноклассниками, зная только номер школы и класса. Ты не поверишь, но большинство детей – наивные дебилы. Впрочем, если бы они могли перестать ими быть, они бы тут же заодно перестали быть и детьми.

– Чего ты хотел?

– Как там твой Тальпа Магнус?

– Кротя? Спит.

– Как это мило! Сделаешь фото?

– Чего ты хотел?

– Они приедут за тобой. Будет бой. А значит, мы смастерим с тобой кое-что. У меня дядя служит в Моссаде. Он научил меня делать броню из подручных средств. Он называет её «импровизированная броня от террористов», но мы с тобой назовём её «сюжетная броня».

– Почему?

– Ты не поймёшь. А я не смогу объяснить.

– Да, точно, тебе же лечиться надо.

– Именно. Для создания сюжетного предмета тебе потребуются следующие компоненты: противень или поднос – алюминиевый или жестяной; фаянсовая или керамической плитка, желательно покрупнее, причём, если нигде не сложено её запаса, лучше откуда-нибудь сковырнуть уже наклеенную; модные журналы – с ламинированной обложкой, из глянцевой мелованной бумаги, с многоцветной полиграфией.

– Чего?

– Старые журналы, цветные. Ещё упаковочный скотч или упаковочная плёнка, на худой конец бельевая верёвка. Ну и опционально – суперклей или вообще любой клей, или краска, или лак, да хоть мёд или варенье, лишь бы липкое и высыхало. Приступим? Расскажи, что есть сразу из названного?

– Погоди, а журналы точно нужны? Это же просто бумага.

– Ты ведь не хочешь, чтобы латунная рубашка пули, разлетевшись на куски при столкновении с плиткой, перерезала тебе горло? Это частое дело на войне. Именно поэтому снаружи нужен противоосколочный подбой из журналов – он сдержит брызги свинца, которые будут вылетать по бокам брони. Керамика раскрошит и сплющит пулю, снизив её пробивающее действие, противень, прогнувшись, выдержит удар, а ещё одни журналы частично погасят запреградное воздействие... Вот если бы у тебя была туристическая пенка… Знаешь, такая мягкая сидушка под попу?

– Есть. Я взяла с собой из дома.

– Отлично. Её прикрутим последним слоем как демпфер.

Под руководством мальчика Зина за полчаса кое-как сделала слоёный сэндвич из кафеля, алюминиевого подноса для духовки, старых журналов по вязанию и пенной сидушки, всё это скрутив клейкой лентой.

– Как тебе?

– Тяжело!

– Всё это придётся прикрутить себе к груди и скрыть одеждой. Давай, я научу тебя, как правильно разместить бронепанель на теле, чтобы она закрыла жизненно важные органы

Когда с бронёй было покончено, он ещё много чего рассказал:

– Враги могут пользоваться тепловизорами – тепловизор не видит через стекло, особенно двойное оконное, потому что стекло не пропускает инфракрасные лучи. Человек в тёплой одежде на морозе, особенно если дует ветер, практически невидим. Главное – укутать лицо, а кисти рук убрать в карманы. Приборы ночного виденья не видят в абсолютной темноте, если, конечно, нет инфракрасной подсветки. Но если между тобой и наблюдателем есть яркий источник света, типа уличного фонаря, ты невидима – фонарь даст засветку. Ещё помни про дроны, они маленькие и шумят, только если вблизи. Если дрон прямо над тобой, его ещё можно заметить, но обычно они отлетают на сто-двести метров в бок, и ты их уже не увидишь. Поняла?

– Нет.

– Хоть запомнила?

– Тоже нет, – призналась Зина.

– Я так и думал... – вздохнул мальчик. – Ну... хоть броню тебе сделали.

– Спасибо, – механически, как болванчик, отозвалась девушка.

Зина схватилась за грудь, но боли не было, не было и раны. Она стояла в плотном белом тумане, целая и невредимая, в той самой одежде и обуви, которая была на ней в парке в тот злополучный день, когда они со Стасом расстались, как оказалось, навсегда.

Девушка подняла глаза и увидела его. Стас стоял напротив – такой, каким она его запомнила.

Не сомневаясь ни секунды, она кинулась к нему обняла, стала целовать в щёки и губы.

Он обнял её в ответ, прижал к себе.

– Прости меня! Прости меня, пожалуйста! – просила она.

– А ты прости меня, – ответил Стас.

– За что? За что?

– За то, что оставил тебя одну. И за то, что я не смогу пойти с тобой туда, – он отнял её от себя и кивнул ей за спину.

Она обернулась и увидела массивную дверь, выступающую из тумана.

– Тогда я пробуду тут с тобой вечность! – отозвалась Зина.

– У нас нет вечности, – печально улыбнулся Стас. – Наше время стремительно подходит к концу.

Несмотря на её сопротивление он открывает дверь и мягко заталкивает ей внутрь.

Дверь закрывается. И даже нет ручки, чтобы открыть.

Девушка оглядывается. Она стоит в самом начале длинного министерского коридора: советское здание, высокие сталинские потолки, обшарпанный паркет, массивные деревянные двери, ручки с облетевшей позолотой, тяжёлые шторы, заклеенные газетами окна, из-за закрытых дверей шум, разговоры, бубнёж радио, но слов не разобрать.

Зина дёргает ручки, стучится, кричит, но все двери закрыты, и никто не торопится ей открывать.

Тут она замечает, что дальше по коридору на стене висят картины, снабжённые подсветкой, как в музеях.

Подойдя к первой, она видит гигантскую серебристую каплю посреди тайги. У основания капли раскинулся довольно крупный посёлок, причём его окраины уже поглощены каплей. На улицах видны бегущие от капли люди.

Описание гласило: «1969. Прибытие. Первый контакт. Досадное недопонимание. 5238 погибших в первые же сутки».

Зина перешла к следующей картине. Там к огромному бомбардировщику со звёздами на крыльях везут на электрокаре пузатую бомбу.

Подпись: «Угроза применения термоядерного оружия.»

Следующая картина: слева – окровавленная женщина в лохмотьях, справа – ощетинившиеся стволами солдаты. Из спины женщины за пределы картины уходят какие-то трубки и провода.

Подпись: «Дистанционно управляемое тело доярки Ивановой выходит к отряду КГБ. Второй контакт. Понимание найдено. Разрядка отношений».

Дальше, тот же посёлок в тайге, а точнее то, что от него осталось. На самом краю – гигантская дыра, уходящая глубоко под землю.

Подпись: «Товарищу Пчеле разрешено погрузить своё истинное тело в советские недра».

Красивый зал. Старик в костюме с лохматыми бровями крепко обнимает худенькую пионерку в чёрном школьном платье с белыми фартуком и мощно засасывает её в губы. Из головы пионерки торчат две антенны, как у насекомого. Другие старики в костюмах аплодируют. У всех – куча медалей.

Подпись: «Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев обнимает дистанционно управляемую ипостась Товарища Пчелы – пионерку Смирнову. Подписаны Новосибирские соглашения коллективной безопасности. Товарищ Пчела получает разрешение осваивать советские недра на глубине один километр и ниже».

Зина ускоряется, переходя от картины к картине и читая только подписи.

«1971. Заложен наукоград Грязев-0 (ЗАТО)».

«1972. Заложено Безопасное-1».

«1973. Заложено Тёплое-2».

«1974. Товарищ Пчела основывает Глубинное-3, последнее постоянное человеческое поселение на глубине 3 км. Глубже будут располагаться только автоматизированные посты контроля за производственными процессами, где возможно только временное пребывание людей в специальных защитных скафандрах».

«1975. Заложено Гибельное-7».

«1982. Товарищ Пчела достигает целевой глубины максимального комфорта – 15 км. Основана Терминальная бездна, последний пост автоматизированного контроля за производственными процессами. Запущено производство мёда».

«1983 год. Несчастный случай в шахте центрального лифта при инспекции военного потенциала Объединённого Апокалиптического Командования. Погибли 37 офицеров МО СССР. Лифт разрушен. Инспекции временно прекращены (больше инспекций не было)».

После картин почему-то идут плакаты – тоже в рамках, освещённые лампами:

«Советский рабочий – самоотверженный строитель коммунизма!»

«Советский народ в лице генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева и межгалактический интернационал в лице Товарища Пчелы жмут друг другу верхние конечности».

«Грязевец, ударным трудом крепи связь советского государства и Товарища Пчелы!»

«Российский рабочий – самоотверженный строитель капитализма!»

«Грязевец, ударным трудом крепи связь российского государства и Госпожи Пчелы!»

«Коррупция – не там где воруют, а там где не сажают!»

«Грязев – единственный город в РФ с нулевым уровнем коррупции и преступности. Достойные зарплаты. Высокие технологии. Стабильность. РОСПЧЕЛА.»

Следующий плакат повергает Зину в шок. На нём шахтёр в каске обнимает огромного крота, а крот обнимает его.

«Метростроевец, используй сталиса правильно. Сталис – друг и помощник человека. Даёшь метро в каждый советский город-миллионник к 2000 году».

Коридор заканчивается двустворчатыми дверями, над которыми табличка «Пионерская комната».

У дверей висит что-то вроде доски почёта. На ней фотографии двенадцати детей в пионерской форме.

«Седьмая генетическая серия. Будущая элита Объединённого Апокалиптического Командования».

– Если ад и существует, то я представляла его не таким, – шепчет Зина. – Потому что на рай это совсем не похоже.

Потянув ручки на себя, она протискивается между тяжёлых створок в пионерскую комнату.

Глава 27

В окна класса бьёт летнее солнце. Окна распахнуты, занавески порхают на ветру. Пахнет цветами и зноем.

Парты расставлены вдоль стен. На полу – швабры и вёдра с водой, словно их бросили в середине уборки.

У чистой доски на деревянном стуле сидит пионерка Смирнова. Над её головой качаются две антенны. На ней всё та же советская школьная форма и белые бантики в волосах.

Напротив неё стоит ещё один стул – пустой.

Обходя швабры и вёдра, Зина садится на стул.

Пионерка Смирнова молчит. Молчание затягивается, и Зина говорит:

– Привет!

– Привет, Зина, – отзывается пионерка словно включившийся по кнопке механизм и продолжает:

– Меня зовут Пчела. Знаю, для тебя я выгляжу странно, возможно даже комично, но другой внешности у меня для тебя нет, так что извини.

Зина молча пожимает плечами.

– Это интерактивное сообщение. Ты можешь увидеть его только потому, что смогла отказаться от поступления на службу КРУГу. Это значит, ты небезнадёжна, как и обещал твой крот.

Поверь мне, это было правильное решение. Всё, до чего прикасаются те люди, превращается в дерьмо, а прикоснуться они пытаются ко всему на свете.

Я приглашаю тебя ко мне – в город Грязев. Крот знает, как сюда попасть. Последние несколько километров тебе придётся пройти глубоко под землёй, и это не потому, что иначе я тебя сюда не пущу, а потому что иначе они тебя сюда ко мне не пропустят. Снаружи границы города плотно окружены патрулями, барьерами и системами слежения.

Знаю, ты задаёшься вопросом, зачем тебе тащиться за полстраны? Я не обещаю тебе ни избавления от всех твоих проблем, ни ответов на все твои вопросы, но я обещаю тебе – там не будет их. Там буду только я. И со мной ты сможешь шагнуть так далеко, как сможешь. Если окажешься достойна.

Пионерка с улыбкой замолкает.

– Фу! – выдаёт Зина. – И это что – всё?! Столько всего наворочено, чтобы просто проиграть мне эту запись? Совсем не круто!

– С твоей стороны очень некультурно говорить мне такое! – отвечает пионерка. – Я всё-таки старалась. Если у тебя остались вопросы, задавай их!

– Разве это не запись?

– Интерактивная запись. Чтобы её проиграть, я разделила твое сознание и одну половинку назначила на роль себя. Ты фактически говоришь сама с собой, Зина. Но я могу сказать тебе то, чего ты не знаешь. В этом весь смысл.

– Так я не мертва?

– Я не могу отсюда установить твоё текущее состояние. Ты не мертва – это точно. Но вполне можешь агонизировать, например.

– Какая ты на самом деле? – спросила Зина.

– Я огромна, блестяща и прекрасна собой. Женщина в самом расцвете лет, пусть мой возраст, по меркам вашего вида, громаден. Увы, тут некому оценить мою красоту.

– Почему это? Я бы хотела увидеть тебя. И погладить.

Пионерка улыбается:

– По сравнению со мной ты крошечная. И я теперь очень глубоко. На отметке пятнадцати километров. Тут я хотя бы не мёрзну.

– Жаль.

– Не буду ничего обещать, но возможно мы увидимся во плоти. В конце концов, специальные скафандры позволяют человеку находиться на такой глубине достаточно долго.

– Ты инопланетянка? – спрашивает Зина.

– Нет. Совсем наоборот. Я домоседка, а инопланетяне для меня вы.

– Я не понимаю.

– Я не перемещаюсь в пространстве. Я делаю так, чтобы мир вокруг меня изменился. Представь, что миры – это страницы в книге, а я – это пуля, что её пробивает. Я просто появляюсь на каждой странице, а потом исчезаю. Далеко не всегда получается удачно. Последний раз я была тяжело ранена в процессе такого перемещения. А ваше руководство ещё и ядерную бомбу ко мне под бок прикатило... Это было нечестно.

– Мне жаль.

– Раны уже зажили. Я полностью поправилась.

– Скажи, а ты надолго с нами?

– К сожалению, надолго.

– Почему?

– Пойми, это не пикник на обочине – пожрал, нагадил, улетел. То, что я делаю – это полноценная стоянка в кемпинге. Ваши фантасты ошиблись. Столкновение человечества с инопланетным сверхразумом – не обязательно непонятная ерунда кругом. Точнее, её, конечно, хватает, но это не самоцель. Потому что бремя того, кто умнее – быть понятным тем, кто отстаёт в развитии.

– Не понимаю, – честно призналась Зина, и пионерка пояснила:

– Я не могу сразу продавить себя в другой мир. Для этого нужно очень много специального мёда. А для его производства – много материи и энергии. И выбор у меня был невелик – или у всех на виду с нуля создавать квантовые фермы на гелиоцентрической орбите, или уйти глубже в недра планеты – на многие километры, ближе к пеклу, чтобы задействовать геотермальные источники энергии, и создать там города-ульи для людей, изменённых под мои нужды так, чтобы выживать в агрессивной среде земных глубин. Вы довольно отсталые, но податливые, и, если дать вам нужные инструменты, вполне способны освоить отверточную сборку из готовых кварков.

– Так ты хочешь путешествовать дальше?

– Умница. Я и так уже загостилась. Но у меня есть обязательства перед твоей страной. И нужное количество мёда я наработаю ещё не скоро.

– Теперь понятно, – кивнула Зина.

– Приходи в мой город. Крот знает дорогу. Он гостил у меня последние семь лет. Я многому ему научила, – вдруг сама инициировала диалог запись.

– Зачем я тебе?

– Скажи, чего ты хочешь, Зина?

– Спасти своих родителей!

– Отлично! Ещё что-то?

– Чтобы меня все оставили в покое!

– Прекрасно. Ты и сама понимаешь, что они не отпустят твоих родителей и не оставят тебя в покое, просто потому что им нужен твой крот, а значит и ты сама тоже. А значит, хочешь ты этого или нет, тебе придётся прийти в соударение с ними! Они извратили всё, что я им дала. Они растоптали все надежды, что я лелеяла. Поэтому я дам тебе мой лучший мёд, а он даст тебе полный карт-бланш.

Почему-то Зина поняла, что он – это вовсе не про мёд.

– Он?

– Человек, который правит этой страной. Он устал от этих жадных рвачей, доставшихся ему по наследству ещё в святые девяностые, ничуть не меньше нас с тобой. Если их не станет, поверь, никто не загрустит.

– А если я не хочу никого убивать?

– Не хочешь – не надо. Я же не они. Я даю всем – даже таким крошечным малюткам, как ты – право сделать собственный выбор. Если захочешь, хоть всю жизнь просиди у меня за пазухой в обнимку со своим кротом, поедая мой мёд.

– Я чувствую, что ты хитришь.

– Не без этого.

– Я приду.

– Тогда... симуляция закончена, - пионерка Смирнова щёлкнула пальцами, и пришла боль!

Зина кричала от того, что её заживо волокли по ледяному тоннелю, заполненному камешками и земляной крошкой. В её груди словно пожар – каждый вздох давался огромным трудом, но хуже всего был кашель – не давал вздохнуть, впивался иглами в рёбра.

Зина попыталась найти хоть какое-то спасение от этой пытки, и тут чужие воспоминания вихрем ворвались её в голову.

Она видела и узнавала то, что видит: ЗАТО Грязев – закрытое административно-территориальное образование. На поверхности – провинциальный военный городок, работающий на оборонную промышленность и науку. Зона управляемого социального счастья. Улыбающиеся люди на красивых улицах. Но за кулисами – тотальный контроль и строгий отсев участников эксперимента. А под землёй – гигантские склады доселе невиданного оружия. Умелые солдаты в ожидании глобальной войны. Рука скелета, сжимающая гиперзвуковую ракету. Объединённое апокалиптическое командование. Двенадцать командиров – двенадцать армий неотвратимого межконтинентального термоядерного возмездия. Командир Ноль. Пчела, пронзившая бездну. Человек, пожавший ей руку – президент РФ, перезаключивший Новосибирские соглашения на случай Третьей мировой войны... Они не шутят. Это уже не кроты. Теперь всё серьёзно. Это больше не подачка. Это полноценное участие. Потому что Пчела многое инвестировала в РФ, и она не хочет терять, что успела произвести... Мёд. Очень много специального мёда, который позволяет ей менять реальность и путешествовать между мирами.

Зина беззвучно кричит, не в силах выдержать то, что видит и понимает.

Нет. Нет. Нет... Что за военная форма на ней? Почему она гораздо старше? Даже старше чем её мать сейчас?

Она смотрит на себя взрослую через зеркало, и темнота приходит к ней.

Зина открывает глаза. Деревянный потолок. Ковёр на стене. Запах дыма, старой сырости, темно.

Внутри всё саднит, она трогает себя и обнаруживает, что грудь крепко перевязана бинтами в несколько слоёв.

Дверь в комнату открывается. Кто-то включает свет.

На пороге стоит Димон, один из тех двух мальчиков, что довели её до дачного домика. Тот, что велел ей не сдаваться.

Димон садится рядом на постель.

– Почему я здесь? – спрашивает девушка.

– Твой зверь притащил тебя к нам на двор, – ответил подросток.

– Какой зверь?

– Я не знаю. Я просто почувствовал, что если взгляну на него, то умру. Умру не потому, что зверь нападёт, а потому, что буду знать, как он выглядит.

– Кто... Кто ещё знает, что я тут?

– Только мамка моя, – но я сказал ей, что если хоть кто-то ещё узнает, мы все умрём...

– Серьёзно?

– Серьёзно. Мамка привыкла, что, если я чувствую что-то плохое, лучше всё делать, как я говорю.

– Всё-таки удивительная у тебя способность.

– Кто бы говорил, – грустно усмехнулся Димон. – Я чувствую смерть прямо под домом. Как такое возможно?

– Зверь вас не тронет, я обещаю, – Зина закашлялась.

– У тебя рёбра сломаны. Пулю мы вынули, – уточнил Димон. – Мамка у меня медсестра. Она тебя на ноги поставит. В больницу-то тебя нельзя.

– Спасибо... Как станет получше, я уйду.

– Тебе точно есть куда податься?

– Оказывается, есть, – Зина измученно улыбается.

– Андрей Михайлович, наконец-то очнулся, – в палату Воронова вошёл Варенец, в белом халате посетителя, с прозрачным пакетом, полным спелых мандаринов, и сел на стул рядом с койкой.

– Видишь, какую мы тебе палату организовали. Одноместную, люкс.

– Чтобы убить меня проще было? – огрызнулся пациент.

– Если бы мы такого хотели, ты бы давно был мёртв. Прямо там бы и кончили... А за мандарины не беспокойся. Я тебе их почищу.

– Что с рукой? – Воронов поднял в воздух забинтованный обрубок.

– Крот отгрыз, – ответил Кирилл Антонович. – Он бы и голову тебе откусил, но голова на бронеодеяле лежала, а рука – нет. Кстати, скажи спасибо, что мы тебя успели перевязать. Ты почти весь вытек к тому времени, как мы смогли до тебя добраться.

– Где Фёдоров?

– Николай Григорьевич? – Варенец возвёл очи горе и хлюпнул носом. – Немного не добежал до спасительной безопасности. Царствие небесное.

– Что случилось?

– Всё как ты и планировал. Ты застрелил поводыря – сталис впал в бешенство и стал убивать всех направо и налево. Когда убил всех, до кого мог добраться, куда-то подевался.

– Вы-то живы. Он разве не должен был караулить до самого конца? Получается, девчонка жива?

– Доподлинно неизвестно. Ты её точно ранил. Крот утащил её под землю. С такой раной она запросто могла умереть в тоннелях от кровопотери, переохлаждения и сепсиса. А так как крот у нас дикий и с девочкой воссоединился относительно недавно, он просто мог убежать и сейчас слоняется где-нибудь на свободе, предоставленный сам себе. Или всё-таки умер от тоски о поводыре. Ну или караулит нас, чтобы сожрать рано или поздно. Вариантов много.

– А родители девочки?

– А вот это тебя уже не касается. А что тебя касается, я сейчас объясню, – посуровел Варенец и продолжил: – Мы тебя, дурака, в живых оставили не просто так. Ты нам нужен, чтобы закрыть все эти дела, связанные со сталисом. Причём закрыть так, чтобы расследование не вышло само на себя.

– А как же Сергеич?

– Умер твой Сергеич. Передознулся виагрой, вот сердечко и не выдержало. Судмедэксперт твой, Игорь, всё так и написал. Пока примешь руководство на себя, а как справишься, повысим тебя до полковника юстиции.

– А Пьяных что говорит?

– Ничего уже не говорит. Его крот съел. Места в БТРе не хватило.

– Ловко у вас...

– Твоя задача – успокоить родных всех жертв, и чтобы подчинённые лишнего не болтали. Опера твои, доктор этот. И тогда никто из них не пострадает. И ты тоже.

– А как я отсутствие руки объясню?

– С рукой всё нормально будет. Спасибо Пал Палычу, разрешил выделить тебе протез от РОСПЧЕЛЫ. Будет как настоящая рука.

– А потом что?

– Все всё забудут со временем. Ты в накладе не останешься. Премию выпишем нормальную.

Вдруг Воронов вздрогнул и выдавил из себя:

– Письмо!

– Какое письмо?

– Я письмо на авто-отправку оставил! На вечер понедельника. Какой сейчас день?

– Среда.

– Ммм…

– Не стони так. Письмо твоё мы ещё тогда обезвредили. У тебя «клавиатурный шпион» стоит на компьютере. Ещё Пьяных ставил. Так что никакого письма давно нет.

Воронов выдохнул и спросил гостя:

– А ты теперь чего?

– На мой век, Андрей Михайлович, работы с лихвой хватит, – Варенец протянул Андрею очищенный по ходу общения мандарин. Тот взял.

Второй очищенный мандарин Варенец сунул себе в рот целиком, пожевал и проглотил.

– Ладно. Ещё увидимся.

И вышел из палаты.

Воронов посмотрел на обрубок и понял, что тоже съест мандарин целиком.

Место, куда их привезли, называлось «Прекрасное далёко».

Похитители сказали, что это охраняемый элитный коттеджный посёлок, где для жильцов почти всё бесплатное.

Супругам Ефремовым даже выделили двухэтажный коттедж в лесопарке.

Старожилы поглядывали на них с удивлением, особенно на главу семейства – Петра Ефремова.

Остальные жильцы были или мамашами с детьми, без мужей, или совсем уже старческие пары.

Из разговоров Виктория узнала только то, что мужья в армии на каких-то секретных заданиях, а их семьи и родителей для безопасности поселили сюда.

О Зине они больше никакой информации не получили.

Только спустя два месяца, когда Виктория подружилась с несколькими мамашами, одна из них шёпотом спросила:

– Если твой муж тут, кто ж тогда у вас кротом-то в семье управляет?

– Наша дочь, – озвучила Зинина мама свою догадку. – Но мы даже не знаем, жива ли она.

– Если вы тут, значит, точно жива, – обняла её за плечи подружка.

– Тогда хорошо, – Виктория Карловна просияла сквозь слёзы. – Дай бог, с нашей девочкой всё хорошо. А мы потерпим. Мы подождём.