Девичьи игрушки. Семь звезд в ночи.

Глава 1 Пролог-интерлюдия. Сожженный замок

Пролог-интерлюдия

Сожженный замок

Речь Посполитая, Подолия, Остророг, 1653 г.

- Прошения прошу, пан Юрий, там до вас человек...

Маршалок князя Остророжского, Юрий Балицкий, повернулся к гайдуку, нарушившему послеобеденный отдых.

- Что за человек?

- Говорит, от пана Глуховского. Говорит, войско ихнее близко, просят приютить.

- Ну, зови, - бросил Балицкий, тяжело поднимаясь.

Минут через пять очам его предстал белобрысый парень, лет под восемнадцать, в не раз чиненой свитке, со значком на груди в виде неуклюжего герба Глуховских (коршун на красном поле). На поясе – сабля с небогатым серебряным набором на рукояти. В глазах – сознание собственной важности.

- Кто будешь? – добродушно спросил Балицкий.

- Пан Данило Меньшик, из Меньшиков. Смоленский повет, - зачем-то уточнил парень. - Состою при пане Яне Подкове, сотнике на службе пана Глуховского.

- Зачем пожаловал, пан Меньшик?

- Сотник Ян Подкова просит разрешения со своими людьми остановиться во владениях ясновельможного князя Остророжского, который в родстве с паном Глуховским состоит. У сотника и письма до его милости князя имеются…

Маршалок задумался.

Смоленский шляхтич (ну, шляхтенок) тут, за версты и дни пути от его земель? Оно, конечно, всякое бывает…

- А много ли людей у сотника Подковы?

- Много, - захлопал глазами Меньшик. – Говорю же пану, сотня. Пан Глуховский взял нас на службу, земли свои охранять, а потом в свои здешние владения вызвал.

Верно, были у Глуховских какие-то земли в Литве и под Смоленском – еще за Московский поход жалованные отцом покойного короля Владислава, Сигизмундом III (мир им обоим).

Да и если подумать, верные да храбрые воины, какими шляхта русская всегда была, в нынешнее время ох как нелишни будут.

Людей у Глуховских намного меньше, чем у князя Остророжского, да и те изменить могут.

Уж и на землях князя всякое случалось.

Пана Гонисского его надворные казаки с хохотом забили канчуками. Пана Чертю собственные мужики вздели на вилы. Пана Бусю полюбовница из холопок голодом в погребе заморила. Храбрый и веселый пан Бучак от пули в спину погиб...

Далеко ли до греха?

Но все равно, что-то сомнительно все это.

Тем более что маршалку ошибок делать никак нельзя.

Ведь служит он князьям Остророжским, славнее которых, пожалуй, мало найдется родов в Речи Посполитой.

Еще из рук Ягайло – первого короля объединенных Польши и Великого княжества Литовского, получил их предок, Константин, княжье достоинство.

С тех пор то достоинство лишь росло да умножалось.

И нынешний князь, Стефан, тоже воевал храбро и чести предков не посрамил. Водил в бой “уездные хоругви” с украинских, литовских и белорусских земель, и коронное шляхетское рушение, наемников из Германии и Венгрии, и знаменитых польских гусаров, коих во всем христианском мире сильнее не сыскать.

Только перечень титулов, какие имел в разные годы один из богатейших и влиятельнейших магнатов Великого княжества Литовского и Короны Польской, и то не враз выговоришь… Гетман великий литовский, староста брацлавский, звенигорский и винницкий, воевода земли Волынской и староста рогатинский, каштелян виленский, граф троцкий.

Все может князь Остророжский. Он только в войско коронное дает тысячу конницы и две тысячи пехоты. Да у него самого гайдуков четыре тысячи. И вся шляхта на его землях, хотя и уважаема им, но ведает: захочет сюзерен, и нет шляхтича. Выкинут его вон.

И куда пойдет, голый и бездомный?

Королю жаловаться?

Ну, так у ясного пана короля и людей, и, правду говоря, денег, изрядно поменьше, чем у князя Стефана.

А в княжих вотчинах верный шляхтич мог сполна предаваться рыцарским занятиям - война, охота, пиры, сеймы.

И даже сейчас, когда земли Подолии и Волыни изрядно разорены буйными казаками, жизнь во владениях Остророжского катилась легко и привольно. Самый бедный шляхтич мог всегда иметь кусок хлеба при дворе князя, даже ничего для него не делая, а только составляя его свиту. Щедр князь и добр к людям своим.

Вот и к Юрию Балицкому был добр. Когда на сорок третьем году жизни свалился тот коню под копыта, ссаженный с седла рейтарской пулей, то не бросил его тогда князь – нашел в отступлении (да какое там отступление, настоящее бегство было) время и волю, чтобы приказать выволочь тело почти бездыханного шляхтича. И потом не оставил догнивать в собственном пришедшем в упадок поместье хромого калеку, а оставил у себя на службе – взял в подмаршалки. А после вот и в маршалки пан Юрий вышел.

И достаток да почет обрел, и невесту ему князь сосватал – пригожую да добрую, хоть и небогатую сироту боевого товарища. Вот под старость лет и обрел Балицкий дом и семейное счастье – четверо детей, старшая из которых, Марсыся, уже в невесты выходит.

И уж не ему ль, всем князю обязанному, и служить да бдеть, чтобы князь хоть на грош ущерба не потерпел.

Подавно сейчас, когда сам пан Стефан нездоров – старые, еще во французском походе полученные раны дали о себе знать.

***

Вышел маршалок навстречу гостям, лишь когда дежурная сотня заняла укрепления и зарядила самопалы.

Лишний раз пан Юрий порадовался, что замковые предместья окружали стены из бревен с земляной подсыпкой, изнутри укрепленные турами. Прежде не было их, но как только началась Хмельниччина, повелел князь по его, Балицкого, совету обнести замок стенами.

С такой защитой от шайки любой отобьется, и даже регулярному войску с налету не взять.

Но все ж, когда на выходящей из лесу дороге появились всадники, пан Балицкий на всякий случай дал команду изготовиться стрелкам на стенах.

Но все произошло, как и должно быть, когда гости являются с мирными намерениями.

Медленной рысью приблизились конники, и скакавший в голове колоны человек в синем кунтуше сделал своим знак остановиться.

- День добрый, - поприветствовал предводитель Балицкого, спешиваясь. - Здрав будь, пан Юрий.

Поклонился, приложив ладонь к сердцу. Хорошо поклонился, ловко.

- Назови и ты себя, твоя милость, - отозвался маршалок, отметив, что незнакомец его по имени назвал.

Не сказать, что пришелец не понравился ему. Скорее, наоборот. Статный, высокий. Судя по быстрым и точным движениям, ловкий рубака. На коне сидит как влитой. Лицом тонок – чувствуется порода, и рука тоже небольшая, хоть и крепкая – не подлых кровей человек.

Разве только вот шрам на шее, будто пытались ему голову срезать. Не срубить, а именно срезать ножом…

- Ян Подкова, шляхтич добжинского староства, герб Турья Голова, - четко и привычно отрапортовал гость. - Сотник на службе пана Глуховского.

Чуть удивился маршалок.

Поморянин на службе подольского шляхтича? Не далеко ли залетел?

- Сотник, значит, - спокойно молвил Балицкий. - А это, стало быть, сотня твоя?

- Точно так, пан Юрий.

- Извини, пан Подкова, откуда ты меня знаешь? - поинтересовался Юрий. - Нам ведь встречаться не доводилось.

И ощутил спиной, как напряглись гайдуки.

- Верно, не имел прежде чести, - спокойно улыбнулся сотник. - Да только вот не раз приходилось слышать о тебе. И от пана Глуховского, и от людей его.

Заметив недоверие на лице маршалка, сотник вскинулся.

- Да ты, никак, пан, не веришь мне? Ну так вот, - он вынул из сумки на поясе свиток, старательно завернутый в ткань. - Вот и письмо от пана Глуховского, и грамота – взгляни.

- Не обижайся, пане сотник, но пусть люди твои тут пока останутся, а ты со мной проедешь до князя – ему все и скажешь, и покажешь, - известил приезжего Балицкий, чувствуя однако некоторую неловкость.

Как бы то ни было, оскорблять брата-шляхтича недоверием было неприятно.

- Хорошо ж у вас встречают гостей, - обронил Подкова.

Не с обидой, с грустной насмешкой даже.

- Прости уж. На прошлой неделе на хутор к Коринским вот так же приехали люди, будто бы от хозяина, да и порезали всех, до младенцев в люльке. Один лишь войт уцелел случайно, - пояснил зачем-то Балицкий, хотя по положению своему – человека, что княжьим доверием поставлен, и не обязан был вроде как.

- Твоя воля, - согласился сотник. - Эй, братья, давайте коней расседлывайте, отдыхайте…

Между тем, говоря с нежданным гостем, пан Юрий не переставал изучать внимательным взором вооруженных пришельцев.

Как известно, сотня - это не значит ровно сотня молодцов с саблями.

В ней может и пятьдесят душ с трудом набираться, вместе с маркитанткой и кашеваром, а может и под триста человек.

В этой, на взгляд пана Юрия, было как раз столько, сколько надо – где-то полтораста.

Люди явно не первый день в походе. Усталые кони, грязная, запыленная одежда, серые, заросшие лица.

Маршалок невольно покачал головой – у князя Остророжского при каждой сотне имелся цирюльник, что непрерывно (и задаром!) брил гайдуков да шляхтичей, чтобы выглядели пристойно, а не как бродяги какие. (Видать, этот пан Ян про цирюльника забыл. А может, тот как-нибудь потерялся в дороге).

По большей части то были литвины, хотя имелось немало и казаков, да и прочего разного народу хватало. Позади на мелких коньках ехало пять или шесть татар, с сагайдаками за спиной.

Оружие у всех доброе, исправное – редкий не имел пищали, а то и пистоля. У многих приторочены к седлам латы и шлемы.

С невольным уважением Балицкий поглядел на Подкову – что-что, а службу он понимает, и видно червонцы, выданные паном Глуховским на вербовку людей, не пропил в корчме – набрал хороших бойцов, а не шваль всякую.

Но все ж взять с собой позволил лишь двоих – белобрысых литвинов, похожих друг на друга как братья. С одного взгляда оценил их маршалок. Мелкие люди, название одно, что шляхта. Все имущество – хутор в три, хорошо, если пять дворов. Бывает, что и пашут, и молотят наравне с холопами. (Чего настоящий шляхтич с коронных земель делать не станет, даже если живот к хребту с голоду прилипнет).

***

Они вошли в княжьи покои.

Стефан Остророжский сидел на постели, и пан Балицкий мысленно вздохнул, глядя на его осунувшееся, пожелтевшее лицо и полотняный бинт на ноге, чуть уже набухший кровью.

Тем не менее, князь сумел встать при появлении гостей и поприветствовать Подкову.

Внимательно князь прочел письма и грамоты шляхтича, вежливо и изящно, словно при королевском дворе, поданные сотником.

И у Балицкого отлегло почему-то от сердца, когда по лицу суверена своего понял – все в порядке. И печать, и подпись родственника подлинные.

- Ну что ж, – кивнул, наконец, Остророжский. - Грех был бы не помочь родственнику, а уж вдвойне – заставить достойных шляхтичей ночевать в чистом поле. Пан Юрий, размести людей. А для благородных гостей и офицеров будет пир сегодня. Надеюсь, смогу его посетить, да составить компанию братьям-шляхтичам.

Подкова молча поклонился, прижав ладонь к сердцу.

- Не держи на меня зла, пан Ян, - попросил маршалок, когда они уже вышли во двор. - Сам же знаешь, что творится в крае нашем. Только вот хат свободных, почитай, и нет – народу набежало в Остророг преизрядно. Людей твоих мы в новой конюшне устроим. Не обидишься, твоя милость?

- Что ты, пан Юрий, – усмехнулся Подкова. - Мы уж дней десять как под крышей не ночевали. Какие обиды?

- Вот и славно!

И добавил, уже обращаясь к шляхтичам Подковы:

- Прошу, панове, в дом - выпить и грех забыть, чтоб он в вине утонул, - пригласил маршалок. - Только особо не пейте, пир еще впереди.

- О том не беспокойся, пан Юрий, - подкрутил ус Подкова. - В моей сотне всякий знает, сколько может выпить. А какие от малой чарки с ног валятся, тех я и не беру.

Он рассмеялся, и следом рассмеялся Балицкий, старясь смехом заглушить смутное беспокойство.

Не прошло и получаса, как уже начал готовиться пир.

Забегали слуги, и главный кухарь уже кричал запыхавшейся челяди:

- Петро, живо, коли кабанов. Гусей в печь, да поболе! Живо, чтоб вас…

Слуги суматошливо уставляли стол флягами, штофами, жбанами, в то время как втянувшаяся за ворота сотня поила коней да размещалась в конюшне…

А забавно даже: люди будут в конюшне, а скакуны – под открытым небом.

***

На пир, что к вечеру случился, пришло от пана Яна человек тридцать. Как это обычно в войске польском водится – на пять простолюдинов один благородный.

Но куда больше пришло местных шляхтичей – и придворных, и просто отирающихся за стенами Остророга в эти смутные дни.

Шли обычные разговоры – об охоте, да о паннах. А маршалок нет-нет, да и оглянется на сотника да на людей его, знай себе потребляющих княжье угощение.

И что-то нехорошее ворочалось в его неробкой душе.

Шляхтичи как шляхтичи, мало ли их в Речи Посполитой, мелких да безродных, загоновых да застенковых*, у которых, как говорят, кроме сабли и кунтуша – один лишь х… да душа.

Но все ж…

Да, вот не вовремя эту сотню черт принес!

Рядом с Подковой сидел немец. Балицкий, и не спрашивая, то узнал. Немец он и есть немец.

Правда, не похожий на тех немцев, что видел пан Юрий на той долгой войне – там все больше чернявые усачи да рыжебородые крепыши попадались.

Этот же высокий, белокурый, с глазами цвета ясного зимнего неба, и такими же холодными. Единственный из всех он был гладко выбрит, что тоже слегка удивило пана Юрия – выходит, есть-таки цирюльник в сотне? Ну не сам же он себя бреет?

И камзол на нем какой угодно, но не солдатский – дорогое, самое лучшее сукно с золотыми позументами да самоцветами в пуговицах. У самого Балицкого такой лишь один, да и те не за свое купленный – подарен князем, чтоб маршалок его смотрелся не хуже, чем королевский. На гроши, что солдату платят, такого не справишь.

И с кого, интересно, рейтар свой камзол снял, в каком саксонском или венгерском овраге тот бедолага гниет?

- Это поручик мой, - представил иноземца Подкова, видать обративший внимание на то, как разглядывает чужака Балицкий. - Иоганн фон Шторхвальд - корнет рейтарский и лыцарь добрый. Отряд его, почитай весь, казаки побили, так я его к себе взял. Немцы, они драться умеют.

Пан Юрий хотел было уж возразить, что любой, хоть польский, хоть литовский пан дерется лучше, чем три немца, но удержался. Ну, корнет, так корнет.

Лишь усмехнувшись, бросил:

- Верно, казаки-то лучше дрались, раз их побили, а не казаков.

И посмотрел в лицо немцу, выжидая, что тот скажет.

Но фон Шторхвальд даже не пошевелился, лишь продолжал жевать.

Объяснение этому дал сам Подкова минуту спустя.

- Всем хорош, да только нашего языка почти не знает. Приходится при себе держать.

- О-о-о, майн капитан не совсем правый есть, - изрек немчин. - Я немного понимать. И польское, и русское… O, ja! Но я учу речь, я хочу служить карашо…

Маршалок мысленно сплюнул.

Хоть и признавал он пользу наемных отрядов, но в глубине шляхетской души не любил эту братию, у которой совести немного, а закон один - заряжай и пали, по тем, кто меньше заплатил.

И еще – акцент у чертова немца какой-то необычный. Во всяком случае, не очень похожий на говорок гданьских немцев или саксонцев.

Да и у самого пана Подковы...

Конечно, он поморянин, но вот говорит уж больно странно.

Пожалуй, решил Балицкий, прожил его гость немало в дальних странах, и приобрел там свой непонятный акцент – легкий, и в то же время явственный.

А может, и шрам свой жуткий.

Да, а ведь повезло пану сотнику. Если бы кто-то из бывших с ним на какой из войн людей такую рану получил, то Балицкий не лекаря, а сразу уж ксендза позвал бы…

Одернул себя пан Юрий. Да что он, как старая баба, всего боится?!

Но не помогло...

Грызло что-то изнутри.

Хоть семья его не тут, а на хуторе – все ж спокойнее. Ну да по нынешним временам не поймешь, где спокойнее.

Между тем Подкова поднялся.

- Извиняйте, панство, пойду, проведаю людей своих – как они там.

- И я с тобой, уважаемый, - зачем-то поднялся Балицкий. - А то заблукаешь еще…

Не обиделся пан Подкова, и даже не усмехнулся. Лишь тень нешуточной тревоги мелькнула в стылых очах немца-поручика, но не заметил ее осторожный маршалок - спиной был уже к гостям.

***

Спокойно, говоря ни о чем, дошли они до конюшни недостроенной, где сотня Подковы стала.

Толпа, о чем-то галдящая, умолкла, когда появился сотник, а с ним – Балицкий.

Подкова лишь махнул рукой – не надо, дескать, церемонии разводить, и все вернулись к прежним занятиям.

Люди пана Яна, как заметил маршалок, даром времени не теряли. Уже развели на утоптанной земле костер изрядный и жарили на нем барана. Да не первого – вон как мясо обугленное грызут. Интересно, своя скотина или княжья?

Внимание, впрочем, привлек не баран, а высокий человек, со значком вахмистра на левом плече, у которого Подкова, подойдя вплотную, что-то вполголоса спросил. Тот кивнул в ответ. Лицо здоровяка пересекал широкий неровный шрам. То ли от сабли, то ли от плети. Другой украшал щеку.

Человек встретился взглядом с Балицким, и, чуть поклонившись, отвернулся.

И показалось Юрию, что уж больно злым на мгновение стало его лицо, и без того жуткое из-за шрамов.

- Вахмистр у тебя, пан Подкова, - бросил он, почему-то поежившись. - Звероликий больно…

- Что есть, то есть, - кивнул сотник. - Басаврюк - он такой. Три года веслом на султанской галере махал. Но рубака славный – волу одним махом голову сносит.

Балицкий хотел было возразить, что и волы, мол, разные бывают, но тут внимание его привлекла странная сценка.

Один из татар бросил глодать бараний мосол, и, сцапав флягу, опрокинул в глотку.

Балицкий только что рот не открыл. Да и соседи тоже изумились.

- Батыр, ты что?!

- Тебе ж нельзя, у тебя вера басурманская!

- Э-э, братка, - проблеял козлом татарин, - неправильно говоришь. Мухаммед про горилка не сказал, Мухаммед про вино сказал!

И опять что-то кольнуло маршалка.

Нет, видал он, конечно, всяких магометан. И вино пили, и бузу: хоть обрезанные, а тоже люди. Но все ж…

В углу, словно подальше от света, сидело четверо здоровяков. Если люди пана Подковы были просто заросшие и давно небритые, то эти, наверное, и не брились никогда.

На двух из них были драные и грязные малиновые кафтаны с широкими желтыми застежками поперек груди. Балицкому такие кафтаны тоже видеть доводилось – на смоленских рубежах.

- Вижу, пан сотник, у тебя в сотне и москали есть? – проверил он догадку.

Подкова чуть усмехнулся. Ответил не сразу.

- У меня в сотне, твоя милость, москалей - да к слову и литвинов, скажем, с татарами -нема. У меня в сотне вояки добрые есть, - выдал он веско и подчеркнуто лаконично - мол, мои люди - они мои, и тебе, пан, до них при всем уважении касательства не имеется.

Балицкий подумал, что может, пожалуй, это и правильно – по нынешнему времени верный да храбрый боец стоит дорогого, и недосуг разбираться – в костел он ходит аль в церковь греческую. Вот, говорят, у какого-то пана под Львовым в сотниках ходит вообще доподлинный жид.

Только... откуда бы стрельцам в Литве взяться? Верно, беглые – и никак иначе. А беглый солдат – солдат ненадежный: видал он таких в германских землях, целыми полками от неприятеля к неприятелю бегали…

Ну да ладно, чего он себе голову ломает? Это ж не его люди, а Подковы!

***

Они вернулись, спугнув одного из княжеских шляхтичей, что в кустах делал дела, которые даже король никому иному поручить не может.

И вновь пошел пир. И поднимались кубки, и говорились речи хвастливые да длинные.

А Юрий Балицкий все не мог отдаться этому веселью, редкому в нынешние времена.

За свою долгую, без малого полных шесть десятков лет жизнь, Юрию Балицкому с кем только воевать не доводилось – от служащих царю и князю московскому диких степняков, до своего брата-шляхтича, который хоть и лыцарь честный, а иногда такое придумает, что хоть вешайся! Если б не был чуток да внимателен, не дожить бы ему до сего дня.

И сейчас он чуял. Чуял! Что-то не то во всем этом!

И этот странный сотник, свалившийся как снег на голову со своей сотней, и его молчаливый гигант-поручик, языка не знающий; татарин, что хлещет сивуху, будто конь. Стрельцы опять же... Или уже и в самом деле старик он уже, что по старости своей всего боится?

Да нет, времена сейчас такие, недобрые, и, похоже, что конца им пока не видно.

Вот уж пятый год воюет с короной польской и литовской великий и страшный гетман, шляхтич черкасского староства, Зиновий-Богдан Хмельницкий. И хоть враг он Речи Посполитой, но враг, какого другом иметь бы!

Велик должен быть дух человека, уже шестой год шатающего вторую (а там, как знать, даст Бог и первую) державу Европы. Какая смелость! Какая вера в свое предназначение!

Да ведь, поначалу не шибко даже и возмущался Балицкий на Зиновия-Богдана, коего мимолетно знал по Франции, где дрались они в войсках принца Конде против кальвинистов. Известное дело – шляхта бунтовала всегда. И даже когда в 1648 году в двух битвах побил-разметал Хмельницкий Потоцкого и побил шляхтичей – даже тогда пан Юрий думал: все на этом кончится. Подпишут привилегии казакам на сейме, и пойдет как прежде.

И лишь узнав, что сам гетман Потоцкий и восемь тысяч шляхтичей татарам в добычу достались, понял: не бывать теперь миру. Победу простили бы. Но двух коронных гетманов битых и двух битв проигранных не спустит шляхетство, даже будь Хмельницкий самим королем!

Вся Речь Посполитая тогда замерла в страхе. И было от чего – наверное, и сам гетман Богдан не ожидал, как отзовутся его победы!

Лишь пошатнулся порядок, как из бедных хатенок да запорожских куреней вырвалась отточенная вековыми муками мужицкая ненависть. И пошла платить злом за зло мерой за меру. И заметалась гордая шляхта, как курица по двору, когда ее хозяин на похлебку ловит.

И вот теперь все чаще думает Юрий Балицкий (думать его в коллегиуме все ж научили).

Как бы не принять Речи Посполитой судьбу Германии, где до половины народу легло в землю, а в иных местах и лишь каждый десятый уцелел.

Сам пан Юрий одиннадцать лет, если сложить вместе, на той войне провел. Уж погулял с польскими хоругвями от Эльзаса до Чехии. Видел он и города, спаленные подчистую, а прежде великие да знатные. Видел и совсем жуткое - часовни, сложенные из людских костей. Столь много их было, что захоронить уже по-христиански у уцелевших сил не было. Помнит, как шли остатки их разбитых сотен верховьями Рейна, и за месяц без малого ни одного живого человека не встретили – одни лишь трупы, лисовинами и собаками обгрызенные.

_______________

*Загоновая и застенковая (также называемая "околичной") шляхта - низы дворянства в Речи Посполитой - мало чем отличавшиеся по имущественному положению от крестьян и иногда сама работавшая на своем поле

Глава 2 Пролог интерлюдия. Сожженный замок (Продолжение)

Глава 2 Пролог интерлюдия. Сожженный замок (Продолжение)

...А пир покуда тек своим чередом

Множество кур и гусей пошли под нож. Яичницу из двух сотен яиц прожорливые дворяне широкими кинжалами изничтожили не с меньшей быстротой, чем перед тем куски сочной свеженин. Копченые вырезки, окорока, колбасы, хранившиеся с зимы, исчезали, едва коснувшись стола.

Князь ел мало, а пил еще меньше. Зато расспрашивал Подкову о делах литовских, какими интересовался, да еще о том, что в коронных землях творится. Подкова, по его словам, прежде, чем двинуться на Подолию, был и в Кракове с поручениями.

- Ну, твоя милость, говори, спокойно ли?

- Да нет, ясновельможный, в коронных землях свои беды. Да еще какие... Александр-Лев Костка, сын покойного Владислава Вазы, несколько недель назад убит по приказу краковского епископа.

- Как?! - воскликнул потрясенный князь. - За что?! Почему?!

- Он поднял мятеж. Да еще для чего-то, назвавшись полковником Наперским, всюду разослал подложные королевские универсалы и подлинные универсалы гетмана Хмельницкого. Звал хлопов к оружию, затем со своими людьми двинулся к венгерской границе, - коротко изложил Подкова. - Сумел, хоть людей было мало, захватить замок на берегу Дунайца, на самой границе с Венгрией, и призвал на помощь князя Ракоци. Но мадьяр промедлил, а краковский епископ, не мешкая, собрал войска и взял замок. Да и посадил Александра-Льва на кол.

- На кол... - тихо проговорил Балицкий.

- На кол - королевского сына… - перекрестился Остророжский.

И пан Юрий вспомнил, что дружен был князь Стефан с бастардом Владислава Вазы.

- Извиняйте, пан Стефан, - смущенно произнес Подкова. - Я думал, это уж ведомо вам.

Вскорости после разговора, оставил их князь, пожелав напоследок на славу попировать.

Проводив его здравицей, вновь к умным разговорам вернулись.

- Как бы войны со шведом не было, - встревожился кто-то. - За королевского сына-то...

- Да, панове, - изрек слывший немалого ума человеком пан Дульский. - При конце света живем. Правильно говорят умные люди из коллегиумов иезуитских: сломаны уже четыре печати. Конь черной масти выпущен, и ангелы вострубят скоро, и облик людей приняли черти...

- Это да, вопрос! - почесывая лоб, согласился пан Мечислав Будря. - Помню, под Житомиром года четыре тому назад лавочника Герша убили за то, что оборачивался по ночам черным козлом. И думаю, ежели многих раздеть, не будь я добрым католиком, обнаружится некий хвост... Может статься и шляхтич иной... Да хоть и сам Хмель!

- Вздор, пан Мечислав! - сказал сосед. – Ну, жид это, положим, ясно, семя дьявольское. Но гетман все ж крещенный, у него крест на груди. Сам видел в Чигирине.

- Э-э, крест на груди, - отвечал Дымский. - А хвост, пан Гжесь, тоже там, где надо.

- Не верю! - повторил пан Гжесь. - Чаровники да характерники – это бабьи сказки. Сорок лет живу, а ни одного не видел!

- А вот я видел! - вдруг обронил один из литвинов Подковы, поглаживая усы. - Есть у нас в Минске ведьма самая натуральная. На метле летает на Лысую гору, где у них пиры и пляски, и скажу я вам, имеет доподлинный диплом коллегиума разных бесовских наук, какие Люцифер выдумал. С его, Люциферовой подписью и печатью.

- А, твоя милость, ты диплом тот видал? - не сдавался Гжесь.

Разгорелся спор, оба шляхтича поссорились, чуть за сабли не схватились, но потом помирились, в знак чего расцеловались и выпили за вечную дружбу.

И вновь пошли разговоры.

С бунтовщиков да ведьм перешли на евреев – их шляхетство не любило так же, как и двух первых представителей рода человеческого.

- Я его спрашиваю: почему, мол, ты, жид, не снимаешь шапку перед шляхетной особой?! А он мне этак нагло отвечает: “Когда ясновельможный пан вернет мне долг в двести червонцев, тогда я не только сниму шапку, но и низко поклонюсь пану”. Кровь во мне закипела, я взял плетку, да поучил обрезанца, как должно вести себя перед шляхтичем!

- Да уж, - вступил кто-то из литвинов. - Пора пожечь их всех к ихней бесовой матери, а то уже и жизни нет. Вот сам недавно видел – жид с саблей!

Голоса звучали все громче. И опять с ростовщиков перешли на бунт.

Только и слышалось:

- Казнить и перевешать!

- Всех под корень! Чтоб до седьмого колена!

- На кол!

- Это все бесы! - твердил пан Дульский.

- Бесы не бесы, а вешать!!

Появись тут в этом уважаемом сообществе какой-нибудь бунтовщик, и его бы, несомненно, повесили или зарубили на месте (если бы только с пьяных глаз заметили).

А Балицкий сидел, подливал себе помаленьку и все оценивал гостей.

Да спрашивал потихоньку то у того, то у другого полупьяного литвина - какого тот герба и дома, в какой хоругви он ходит на войну, да в какой отец его и дед ходили биться? На землях какого набольшего пана стоит его маенток? Есть ли братья? А сестры? И за кем замужем?

Ведь это лишь дурак-холоп думает, что, вздев панскую одежду да саблю, сойдет за шляхтича. Сойдет, конечно, но только до встречи со шляхтичем истинным. Особенно, когда пить начнут.

Но и тут все было благополучно – все были таки доподлинные шляхтичи. Пусть не с кости и крови, пусть в двух коленах, ну в четырех, но все ж не самозванцы да притворы.

Вот один уже видать, разум в горилке утопив, достал саблю дедовскую да принялся резать ею колбасы на блюде и прямо кусищами в рот запихивать. Разве ж мужик так может?

А вот опять вернулись к делам королевским. Известно: шляхтича медом не пои, а дай про королевские дела поговорить!

- Думаю, как бы из-за убийства Александра, шведы опять не возмутились бы? – произнес пан Дульский.

- Так и что? – храбрился пан Мыцык. - Даже если за королевского ублюдка и мстить станут – встретим так, что обратно в море полетят!

- Не скажи, брат Михась, не скажи. Шведы стрелки такие, что не дай пан Езус! Помню, во Фландрии. Как дадут залп - ни одного промаха, первый ряд ровно уложен, дружно землю целует!

- Это ты, пан Гудзь, не в обиду будь тебе сказано, с казаками да прочим быдлом на них ходил. А вот брось на них хоть любую, даже завалящую самую панцирную хоругвь – и нету шведов! Скажу тебе, всегда мы шведские ряды насквозь проходили. Как семечки лузгали!

И опять про колдунов, характерников, евреев да бунтовщиков…

Известные шляхетские беседы.

- А что, панове, - вдруг поднялся в рост пан Подкова. - Есть у меня в обозе с полдюжины бочонков доброго меда десятилетнего. Прикупил его в Гомеле по случаю. Вез пана Глуховского порадовать, ну так грех было бы столь славное собрание не угостить.

Сказано-сделано.

Вскорости два казака из сотни Подковы, принесли, тужась, солидный бочонок – старый, от времени уже темный. И, вот диво, с печатью восковой, серой и оплывшей на затычке. Такие меды варят особо, да хранят для случаев важных – вроде свадьбы... Ну, или поминок.

Не иначе, из погреба какого пана зацного и моцного, прикинул Балицкий. Вероятно, вконец разорился хозяин, раз уж такое сокровище на торг выставил.

Тут уж гости забыли обо всем. Известно, что добрый мед всяко лучше бунтовщиков да колдунов!

Выпили по кубку, и первым свой осушил Подкова. Вот лишь немец пил так, словно бы помоев, а не доброго хмельного ему поднесли. И вправду говорят, слабовата немецкая порода против ихней, сарматской!

Как и не было бочонка. И расщедрившийся пан Ян сходил за вторым, который приволокли уже не казаки, а его шляхтичи.

Так что не все ушли с пира своими ногами.

Да только не таков старый шляхтич Балицкий, чтобы упиться до потери сознания.

Не шатаясь почти, дошел он до флигеля, где камора его была.

Тяжелела голова, непривычно клонило в сон. Хоть и прежде случалось ему выпить да съесть не меньше.

“Старею, видать!”

Прилег, прикрыл глаза. Поворочался с боку на бок.

Сон не шел. Не мог пан Юрий избавиться от чувства, что должно случиться что-то…

Точило нечто изнутри его душу, точило неотвязно...

Подумав, он встал и спустился в каморку, где дремал его ближний слуга Остап Пашута - хлопец лет под двадцать, которого за ум и сметливость маршалок выделял.

- Вот что, Пашута, - молвил он, растолкав слугу. - Ты это, присматривай за гостями...

- То есть как это, пан маршалок? – не понял джурка*. - Чтоб чего не украли? Аль видели чего, пан Юрий!

- Видел бы, другой был бы разговор! - отрезал шляхтич. - Просто присматривай! Знаешь ведь, что в королевстве творится…

И только после этого сон все же взял над ним верх…

***

И привиделся ему сон жуткий да мрачный.

Будто находится он в плену у каких то темных монахов. Спутанный, в пещере огромной.

Прямо перед ним – алтарь гранитный, а за алтарем – как бы царские врата в храме.

И сияют они мертвенным гнилушечным светом, мерцая.

А у алтаря стоит некто высокий, в таком же монашеском облачении как пленившие его, пана Юрия, да только словно надето оно не на человека, а… и подумать то страшно!

Тот что-то говорит - слышны слова, тяжелые и непривычные человеческому уху, забытые много веков назад…

Голос гулко отражается от стен, въедаясь в мозг, разливаясь по нему страхом.

И вот тьма под капюшоном обратила свое внимание к старому маршалку.

И вот он уже на алтаре, и фигура в черном балахоне нависла над ним. И снова голос, читающий заклинание на древнем языке, раздается под сводами пещеры. Взмах ножа - рука медленно и неизбежно опускается к животу…

Вот-вот жадно вонзится в тело.

“Какой страшный сон!!” - подумалось пану Юрию.

И впрямь не труслив он был, но страшно стало. Самое время проснуться…

Но проснуться никак не удавалось,

Казалось, тысяча ледяных игл пронзила его, холод застыл на сердце…

Потом нож опустился, и пан закричал, пронзенный страшной, неподдельной болью.

И умер он, так и не узнав, что не во сне привиделась ему невыносимым огнем палившая нутро холодная сталь отточенного клинка.

- Ну, хватит, Петро! – положил руку на плечо товарища казак. - Подох ведь уже шляхетский пес!

- Оно и верно, - ответил вахмистр, да слизнул с турецкого кинжала кровь. - Будут они Басаврюка знать!..

***

А по улицам Остророга уже растекались группки звенящих оружием беспощадных убийц.

И некому было им помешать – все защитники валялись в дурманном ядовитом сне, навеянном неведомыми травами, что подмешал хитроумный пан Ян в пиво да мед на привале…

Нет, не все гайдуки да шляхтичи валялись пьяные вусмерть – иные все ж смогли саблю из ножен достать, да раз-другой выстрелить, но мало было таких.

Беспрепятствено врывались гогочущие победители в оглашенные храпом казармы, разоружали и связывали беспомощных шляхтичей с гайдуками князя Остророжского.

Некоторых дворян прикалывали во сне, но больше стаскивали на площадь для грядущего действа.

В замке все же несколько десятков слуг и надворных солдат смогли организовать слабый заслон на пути к княжеским комнатам. Но недолго продержались – смели их казаки.

Басаврюк рубил без пощады; каждый взмах его падал смертью. Казаки с ожесточением кололи всех вооруженных шляхтичей, пороховой дым густыми облаками ходил по залам; кровь, смешанная с рассыпанным порохом, залила паркет, на котором лежали, между множеством трупов, лепные украшения потолка, обрушенные от выстрелов.

Разъяренные победители ломали мебель, били стекла и зеркала, обдирали дорогие шпалеры и гобелены…

Князь не успел пробудиться, а уже скручивали его ремнями да били нещадно, таща прочь из дворца.

Семья князя в отчаянии пыталась укрыться в костеле, но упали выбитые двери. Упали, и толпа казаков вслед за своим разъяренным предводителем ворвалась в храм.

Выволокли жену князя, дочь самого Четвертинского, да трех ксенжничек, уже просватанных за Потоцких, Чарторыйских и Браницких, да сыновей.

Старший укусил казака, вязавшего его, и тот, будто цыпленку, свернул шею пятнадцатилетнему Яну-Владиславу, оказав юноше сгоряча великое благодеяние.

А на площади уже разводили костры, ставили на них большие казаны, и примерялись – поместится туда кто целиком, или частями варить заживо придется.

И те, кто вчера еще кланялся шляхте да чтил князя благодетелем, споро таскали дрова да воду.

- Ну что, княже, - обратился к связанному, полуживому Стефану Басаврюк. - Отца моего, да братьев пятерых, да детей их, что еще от груди не отняли, гетман Потоцкий в котле сварил живьем. Теперь вот моя очередь черту борщ готовить! Но ты не бойся, тебя я варить не буду…

И обратился к ждущим с горящими глазами своим людям

- Девок княжьих возьмите... Да только не все сразу лезьте, а то сдохнут слишком быстро.

***

Не было среди стащенных, согнанных, ничего не понимающих и плачущих людей лишь членов семейства покойного маршалка, которому предчувствия его не помогли от господина беду отвести.

Судьба подарила им лишний год.

Ибо через год шальной казачий загон спалит хуторок Балицких. И из всей семьи спасется лишь дочка Мария, отцовская любимица, успевшая бежать в лес. И проживет еще две недели, пока не наткнется на табор беженцев немецкий наемный отряд.

С гоготом выберут девчат покрасивее, загонят их в пустую хату. А вечером офицеры возьмут Марысеньку к себе на пир, устроенный в разоренной церквушке.

Под утро вернется она, шатаясь, залитая слезами, а еще через час, неприметно сплетя жгут из рваной своей сорочки, повиснет тихо в темном углу…

Ничего это не узнает мертвый Юрий Балицкий, маршалок князей Остророжских, род которых пресечется в ближайшие часы. И слава Богу, что не узнает!

***

Не дожидаясь, пока шляхтичи придут в себя, люди Басаврюка с примкнувшими к ним еще вчера верными подданными князей, разоряли город и дворец.

Резали быков и откормленных боровов, свертывали головы гусям и кидали на возы, разоряли кладовые. Казаки разбивали княжеские саркофаги, грабили драгоценности, а кости покойников разбрасывали. Скуластый татарин, плюясь, и бранясь по-своему, пытался стащить перстень с толстой кости пальца какого-то воеводы прежних времен, чья рука когда-то не раз обращала в бегство предков грабителя могил.

Разгромили шинки. Обоих шинкарей в пиве утопили, а потом еще ругали себя за горячность – доброе хмельное испортили!

Впрочем, веселились и грабили не все – кто-то и делом занимался.

***

Подкова шел по залам дворца, носившим следы горячей схватки.

Стены были иссечены пулями, оконные перелеты и витражи разломаны, десятки обезображенных тел валялись чуть не друг на друге. Видно, и над мертвыми телами потрудилась сабля и палаш, так велика была ненависть.

Сотник не обращал внимания, спокойно ступая прямо в кровавые лужи, какие его спутники все ж старались обойти. Портреты предков князя Остророжского, висевшие на стенах, так же были порублены и испакощены.

- Тут что ли? – спросил он у трясущегося пленника – маленького седого человека в вытертом турецком кафтане. - Тут, пан книжник?

- Точно так, ваша милость.

Казаки, при участии Батыра, ловко привязали несчастного к столу, на котором тот книги листал да выписки делал.

- Ты ведь либереей... библиотекой, -поправил Подкова сам себя, - тут ведаешь -так?

Несчастный лишь торопливо закивал

-Добро! Так скажи мне братец вот что.... Я книгу одну ищу - и слышал -она этом замке храниться.... Привез ее прадед княжий из Москвы, при короле Сигизмунде... В ней про тайны семи звезд трактуется да прочие тайны! В кожу перелетана -в черную... Не припомнишь? - почти ласково справился Подкова.

И от этой ласковости редкие волосы стали дыбом на голове немолодого бакалавра Станислава Гуты. Страшнее даже стало, чем когда вырвали его из толпы по безмолвному приказу этого жуткого шляхтича, да поволокли куда-то.

- Я ведь знаю, что она здесь! Отдай и отпущу…

“Умрешь без мучений!”, - говорил хищный взгляд сотника.

- Не помню, милостивый пан, - выдавил из себя Станислав. - Я лишь месяц тут…

- И прежний библиотекарь тебе ничего не передавал? - добродушно усмехнулся сотник. - Зачем врешь? Добро княжье бережешь? Так нет уже князя!

- Нет, ваша милость, не передавал. Помер он. Потому князь меня и нанял.

И проклял себя в очередной раз премудрый бакалавр, что согласился на сытное да хлебное место остророжского библиотекаря, сменив его на пусть голодную, но зато за неприступными львовскими стенами должность наставника бернардинского коллегиума.

Но что уж теперь…

- Хозяин, может ногти ему снять? – белозубо улыбнулся татарин Батыр. - Сразу вспомнит!

Ян посмотрел в белые от ужаса глаза пожилого библиотекаря. Смотрел долго, и понял: не врет.

И мысленно выругался.

Выходило, что почти даром он влез во все эти дела, даром три месяца мотался по Литве да Подолии, сколачивая сотню, даром вытащил из полоцкой тюрьмы Басаврюка, что стало в сотню червонных.

Правда, и на этот случай был дан ему приказ – сжечь все, чтобы уж точно книга не досталась никому. Впрочем - сжечь все равно придется…

Развернувшись, ударил он кулаком в лоб Станислава Гуты, и погас навеки свет в очах того. Вроде и рука у пана сотника была не такая большая, и кулак не больно тяжелый. А убил на месте – да не в висок или в переносицу, как бывает, а в лоб, где кость толста и прочна. Точно мыша забил!

- Ото ж! - только и нашелся сказать казак Хорько, перекрестившись. - Добрый удар!

Не глядя на мертвое тело, Подкова вздохнул и вытащил с полки первую книгу…

***

На площади перед костелом Басаврюк творил суд над шляхтичами да приспешниками их.

Им выжигали глаза, ломали руки и ноги, сдирали кожу и обезумевших от боли поливали кипятком из казанов, где уже варились их дети.

Гайдуков, что не сложили оружия, сажали на кол или вешали за ребро и подпаливали медленным огнем.

Священников латинских и монахов, каких набралось десятка два, решили просто сжечь, но раздумали – и, тоже облив кипятком, бросили умирать долгой и страшной смертью.

- Жида, ксендза и пса на одну осину! – комментировал Басаврюк.

А пока творились все эти дела, какие даже летописцы того жестокого века не всегда пером описывали. Пока рвала четверка волов князя Стефана, да разодрать не могла (не знал Басаврюк, что надлежит человеку сперва сухожилия надрезать, а княжеского палача, который бы мог ему это подсказать, головой в костер одним из первых сунули)... Вот все это время Подкова просматривал книги…

Брал с полок, листал, проглядывал, кидал на пол.

Батыр со стрельцами да казаками снимал с иных дорогие оклады, безжалостно топча чужеземную мудрость. Иногда люди сотника чуть не дрались из-за серебряных застежек и самоцветов. Стрелец Семен, изучая золотое тиснение на коже, думал, скребя косматый затылок – нельзя ли как-нибудь его ободрать да счистить? Глядишь, на десяток дукатов угорских набралось бы золота!

А Подкова все листал книги, и все чаще срывались с его надменных губ слова, какие и пьяному казаку было бы зазорно употребить.

Удача улыбнулась ему на двухсотой примерно книге – уже за полдень, когда на шпиль костела подтянули поруганные тела княжны и дочерей, а псы уже не хотели есть шляхетского мяса.

Пролистав ветхие страницы, помнившие и Грозного царя, каким до сих пор детей в Новгороде да Риге пугают, и Лжедмитрия, и бегство ясновельможных из разоренной Москвы, пан Ян мысленно вознес молитву – не к Богу и даже не к его противнику.

- Батыр, Семен - оборвите с книг уборы самые дорогие, да побыстрее, - скомандовал шляхтич, и по говору не отличить его было от любого из подданных царя Московского.

Торопливо обернул книгу кафтаном несчастного библиотекаря.

- Когда вернусь, чтобы все закончили! - буркнул он.

***

Через час пьяные от горилки и крови люди увидели, как над замком княжьим поднимается дым. Тут вспомнили, что не разграблен он еще толком, кинулись тушить заполошно, и почти потушили – разве что с десяток залов да библиотека дотла сгорели.

А следующим утром вышел из ворот разнесенного в пыль и прах Остророга отряд, вернее, даже три. Литвины, во главе почему-то с немцем, тысяча без малого казаков Басаврюка, что нынче уже не вахмистром был, а куренным, и совсем маленький отрядец десятка в два человек - им и командовал сотник Подкова.

- Спасибо тебе, брат Ян, - искренне обнял его Басаврюк на прощание. - Хоть и не нашей ты веры человек, а славное дело сделал! Ну, как ловко ты придумал! Мне бы нипочем не догадаться! И сон-зелье сварил, и другое, что нам заснуть не дало... И пиво подсунул ловко псам княжеским…

- Да чего там сложного? - улыбнулся Подкова. - Поймал двух холопов, да сказал, мол, помогите отнести бочку, что князь слугам посылает. Они своих увидели, да и ничего не заподозрили.

- Вот и я говорю – просто, а как хитро! Пошел бы ты с нами, а?!

- Нет, спасибо брат, но дела у меня еще остались.

- Ну и ладно! А я вот, пока хоть один лях и жид на Украине остался, саблю в ножны не спрячу. Черту душу отдам! Прощай, пан сотник, может и увидимся! А все ж жаль, что с нами не идешь!

Тронулась толпа, и пошла прочь – слитно, как огромное многоголовое, многорукое животное.

На месте осталась лишь горстка людей – с треть прежней сотни.

- Отъедем, пан Иоганн, - вдруг молвил Подкова. - Поговорить надо.

Отъехали.

- Ну что ж, твоя милость Иоганн, я свое обещание выполнил. Теперь Радзивиллу уже никто не помешает продать Литву шведской короне. Единственный князь Стефан был, кто на гетманство претендовать мог, помимо пана Януша.

- Благодарю тебя, уважаемый воин, - произнес на чистом русском швед. - Я попрошу, чтобы о тебе доложили моему королю, и он попросил бы брата своего, царя русского Алексия, достойно тебя вознаградить…

- А вот этого не надо, Юхан, - ответил ему сотник по-шведски. - Это дело, знаешь ли, не царское и даже не королевское.

И улыбнулся. Нехорошо улыбнулся, как палач перед тем, как пытать пленника.

- А чье же? - спросил швед, невольно поежившись.

Подкова молча указал пальцем вверх. А потом – вниз, в землю.

И опять так же усмехнулся.

- Так что, барон Тавашерна, уж лучше вы соврите своему канцлеру, который вас сюда снарядил, что это вы все придумали, глядишь, в графы пожалуют, - было произнесено опять на чистом шведском, словно говорил житель Стокгольма или Упсалы.

Побледневший швед вытянул пистоль из-за кушака.

Ни единая жилка не дрогнула в лице пана Яна.

- У тебя пружина не взведена, барон, - только бросил он, вновь скалясь по-волчьи.

Лишь мимолетный взгляд бросил швед на колесцовый замок*, но и этого мига хватило.

Полетел в грязь выбитый ударом сабли плашмя пистолет, с проклятиями схватился барон за отбитую ладонь.

- Ну что ты, барон, - хохотнул Подкова. - Зачем? Одно дело делаем! Поезжай к гетману, только вряд ли чего добьешься... Да то дело не мое, а твое…

Молча слез барон Юхан-Карл Тавашерна, тайный посланник канцлера шведского королевства с коня, и, пачкая дорогое сукно, вытащил из грязи дорогой итальянский пистоль.

Пружина и в самом деле была не взведена, хотя он точно помнил, как завел ее час назад особым ключом, что сейчас лежит в кошеле на поясе.

Машинально взглянул на пояс, и даже не удивился, обнаружив аккуратно срезанный шнур.

Проводил взглядом спину медленным шагом удаляющегося Подковы.

Ладно, и дьявол с ним! Лучше будет и в самом деле забыть этого славянского колдуна!

Как бы там ни было, сделана лишь половина дела. Враг союзника шведов, гетмана Радзивилла, обезврежен, и это хорошо – теперь тому никто и в самом деле не помешает. Нет в Речи Посполитой более знатного вождя. Но канцлер ясно дал понять, что союз Швеции с Дьердем Ракоци и гетманом Хмельницким - самыми главными врагами польской короны - нужен сейчас как никогда.

И Ракоци, и Хмельницкий слишком важны для будущей большой игры, ставка в которой – место сильнейшей в Европе державы, что должно принадлежать Швеции по праву.

Последний из сопровождающих барона Тавашерна всадников скрылся из виду, а “пан сотник” все смотрел в его сторону, чему-то улыбаясь.

- Ян Жигимантович, - наконец робко предложил один из стрельцов, - пора, однако, и нам двигать…

С той же улыбкой, молча, Подкова тронул коня шпорами.

Так и разделились, двинувшись по трем сторонам.

Барон с двумя десятками литвинов – на юг, в поисках гетмана Богдана.

Басаврюк с остальными – на восток, к Днепру, – палить и губить шляхту.

А пан Подкова (может, и не пан и не Подкова) и его спутники – к северу, той же дорогой, что и пришли, увозя в седельных сумах “Книгу Семи Звезд”, из-за которой он и погубил столько народу.

***

Шла ранняя осень 1653 года.

Люди пахали землю, рожали детей, воевали. Кто-то богател, кто-то нищал, тешил честолюбие пирами и охотами, плелись крупные и мелкие интриги…

Всякий надеялся на лучшее, не думая о худшем. И надеялись – вот-вот и кончится уже надоевшая всем война.

Как всегда.

В следующем году будет Переяславская Рада, когда привычно боящийся Варшавы царь Алексей Михайлович, наконец, решит вступить в игру, бросив на весы судьбы, где уже лежали польская и казачья сабли, стрелецкий бердыш.

И поднимутся вновь мужики и казаки в поход против ненавистной шляхты.

В литовских и белорусских землях смуту взялся подавить самый сильный белорусский магнат, гетман Януш Радзивилл.

Лил он кровь людскую, как воду, и не зря говорили, что уж не человек он, а вурдалак, гетманом обернувшийся. Из жителей Бреста-Литовского половина осталась после визита его хоругвей.

Но и им мог бы позавидовать древний Пинск, от коего остались головешки да горстка жалких беглецов. И счастлив был Бобруйск – лишь полторы сотни голов велел срубить Радзивилл, да еще сотню посадил на кол, а раненным пленникам в великой милости своей сохранил жизнь - лишь отсекли им правую руку.

Но не для короны польской будет стараться Радзивилл, что превзойдет жестокостью самого страшного Ярему Вишневецкого.

В мае пятьдесят пятого года великий гетман Януш Радзивилл вдруг универсалом своим объявит, что признает сюзереном своим и королем польским шведского короля Карла X – и ахнут все. Немедленно в Литву и Мазовию хлынули шведские регименты.

Бежал как заяц и спрятался в силезских лесах король законный Ян-Казимир, а в брошенные им польские земли двинулись шведы и хоругви Радзивилла. Но убедится король Карл, что не все повинуются слову Радзивилла, и что править поляками ох как непросто – буйный и непокорный они народ.

А тут еще Россия пошла войной на Речь Посполитую. За лето и осень того года русские войска захватили Полоцк, Витебск, Мстиславль, Оршу, Могилев, а в следующем году - Минск, Пинск, Гродно, Ковно и саму столицу Литвы - Вильно.

Потом всплывет из нетей Ян-Казимир, и объявит саму Богоматерь Ченстоховскую королевой Польши и великой княгиней Литовской.

Потом вдруг (вдруг?) умрет старый но крепкий еще Богдан Хмельницкий, и сцепятся в смертельной схватке его ближайший товарищ Выговский и его родной сын Юрий за гетманские клейноды.

А русский царь Алексей Михайлович начнет воевать со шведами за балтийские берега – будто мало ему будет разорванного Переяславского трактата и нестроений в собственном царстве. Будет перемирие с Русью и война со шведами, и перемирие со шведами и война с Русью.

И будет вновь побеждать, и даже предложит себя в князья и короли литовские и польские Алексей Михайлович.

Но и ему удачи не будет – увидит царь “всея Великия, и Малыя, и Белые”, как на Украине отвернутся от него казацкие старшины.

Да и в Литве обиженные царской неправдой мужики поймут, что даром надеялись на православного государя. Атаманы мужицких отрядов получат вожделенное шляхетское достоинство и перейдут к королю... Потом казаки вместе с татарами разобьют князя Пожарского под Конотопом. И дошедший до Волыни Шереметьев сдастся тем самым казакам, что до того будут с ним пить и крест целовать. И будет князь Хованский в Литве трижды разбит, и так же легко, как были взяты, отойдут обратно к Речи Посполитой литовские города. И будет в царстве голод, в церкви раскол, в городах бунты.

И погонят шведы стрельцов от Балтики. Но и шведы растратят силы в войне против многих врагов сразу... И поймет всякий, что клятвы пишутся на воде и утекают с нею…

Московиты били литвинов, литвины - стрельцов, православные - католиков, униаты – православных, казаки – всех (но пуще того – ляхов).

А потом как волки накинутся османы, заняв земли чуть не до Киева и угнав несчетное число людей в рабство, и лишь с великими трудами годы и годы спустя будут отогнаны от Подолии. *

Придут в упадок прежде пышные города, сгорят села, зарастут невспаханные поля, и несчетными могилами покроется лик земли.

Скоро, совсем скоро на огромном просторе от балтийский лесов до днепровских порогов, от богатых замков Великой Польши до убогих смоленских хатенок свершится то, что потом назовут “кровавый потоп”.

И снесет он не просто города и селения, хутора и замки – снесет он каждого третьего, а то и одного из двух…

От Хортицы до Полоцка исчезнут миллионы живых душ, а если счесть всех, кого сожрало то лихолетье – то еще и больше.

И угаснут угли того пожара спустя тридцать почти лет, когда не будет уже в живых никого из тех, кто разжег его, вольно или невольно. Но и после будут тлеть под пеплом как старое торфяное пожарище - вспыхивая то адовой Колиивщиной, когда правый берег Днепра дымился от крови и пепелищ, то лихими походами Кармалюка, то жутью Гражданской войны -когда махновцы, петлюровцы, червонные казак, жолнежи Пилсудского и сонмы "батек" и "атаманов"-свои и чужие - щедро удобряли эту землю ближними... И угасли ли совсем -Бог весть...

И кто знает – сколько тысяч или сотен тысяч смертей, сколько дней или лет прибавило ко всему свершившемуся то, что сделал в Остророге августовской ночью 1653 года неведомый человек с холодным взором и жутким шрамом на шее?

______________

*Джурка (западно-русск.диалект) - денщик.

* В описанном эпизоде фигурирует оружие с колесцовым замком — распространённым в XV–XVII веках механизмом огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекалась с помощью вращающегося колёсика с насечкой( сам механизм напоминал часовой и взводился ключом). Был сложен и дорог но любим кавалеристами ибо упрощал и ускорял стрельбу с коня.

*Большая часть Правобережной Украины - Подолье была в 1672 году на 27 лет захвачена турками "(т.н "Османщина". "Страшное время пережили тогда эти земли – разруха и опустошение царствовали вокруг. Христианские святыни турки превращали в конюшни, в лучшем случае – в мечети" -сообщают нам историки. После изгнания турок местным магнатам пришлось завозить крестьян-мазуров с территории Польши -настолько были велики потери местного населения.

(События пролога происходят на фоне "Руины" - войны -периода гражданских войн на Украине второй половины 1650-х – конца XVII века. Хочется отметить - книга писалась еще до известных современных событий и никаких исторических аллюзий авторы в повествование не вкладывали)

Глава 3 Брюнета и ее тайна

Глава третья

Брюнета и ее тайна

Вологда, зима 1758 г.

Хотя владыка Варсонофий и благословил его на этот поход, все равно было как-то не по себе. Тем более что ни преосвященный, ни его верная стража ни сном, ни духом не ведали в точности, что это за девица такая Р…на, в честь тезоименитства которой устраивался прием.

Сам поручик Р…н объявился здесь чуть больше года назад. Вроде как вышел в отставку по ранению, накопил чуток деньжат за время службы, да и решил осесть в тихом и спокойном городишке, прискучив столичною суетою. Купил по случаю дом на Набережной и зажил тихо и смирно, не особенно привлекая к себе внимание городских властей. Духовными же был отмечен как человек, пренебрегающий своими обязанностями православного христианина. В церковь не ходил, никогда не исповедовался и не причащался. Ну, в том ему один Бог судия.

Так что решение поручика устроить прием о великом посту особо странным назвать было нельзя. В сей злосчастный век полного оскудения нравов и не такое увидишь.

Девица же Р….на, как все-таки удалось выяснить Дамиану с Козьмой, рекомому поручику, вроде как, приходилась племянницей. Наведывалась к дяде раз в полгода из столицы и также особо не выставлялась, все больше гостя в Горнем Покровском монастыре.

Факт этот не прошел мимо внимания господина копииста, и он поспешил поведать соратникам о том, что ему удалось выяснить во время поездки на озера. Дескать, была среди гостий Покровской обители такая, по чьей просьбе мать-игуменья запросила из библиотек Мефодиевского и Фарафонтова монастырей книги из разряда “отреченных”. Точно утверждать, что девица Р…на и означенная интересантка суть одно лицо никто не взялся, однако ж проверить не мешало. Оттого и приняли на совете у владыки решение, что Ивану на этом кураже надобно быть непременно, а братья-монахи постерегут его подле поручикова дома и по первому же знаку придут на выручку.

Интересно, зачем он понадобился загадочному семейству? Понятное дело, приветить в дому заезжего столичного гостя всякому соблазнительно. Особенно же тому, кто и сам относительно недавно покинул этот пестрый и шумный мир. Счесться знакомыми, выяснить “из первых уст”, чем живут нынче двор и свет... Ах, да мало ли тем для разговоров найдется! Но грызло подозрение, что одними светскими разговорами он не отделается.

Признаться все же, в душе Ваня надеялся на то, что девица не совсем ему незнакома. Зачем бы ей тогда приглашать его на торжества по случаю своего тезоименитства? Какой-то внутренний голос нашептывал поэту сладостное имя, назвать которое новым друзьям он так и не решился.

Оправдаются ли предчувствия? Увидит ли он ту, которая столь запала ему в душу?

- Я в сердце жертвенник богиням ставил вечно

И клялся было муз любити я сердечно,

Но, видевши тебя, ту мысль я погубил.

Прекрасная Брюнет, тебя я полюбил.

Одна ты у меня на мысли пребываешь,

Теперя ты одна все чувства вспламеняешь...

Приходилось лишь гадать да готовиться к нечаянному визиту...

- Как полагаешь, - испросил совета у Прохора, - что прилично будет одеть? И что бы такое подарить виновнице торжества? Неудобно ведь тащиться с пустыми руками-то!

Ворон, будто весь свой долгий век только тем и занимался, что руководил молодыми людьми, собирающимися нанести визит в приличный дом, придирчиво оглядел хозяина.

- Хор-рош и так! – констатировал.

- Ты думаешь? – усомнился Барков.

С унынием порылся в своем нехитром гардеробе.

Мундир? Оно, конечно, вполне пристойно выглядит, да как-то... Не больно празднично, что ли. Все-таки не протокольное мероприятие, а приватное.

Эх, недурно бы...

В дверь осторожно поскреблись.

- Да? – обозвался на стук.

В номер вошел ливрейный лакей с большим свертком в руках. Иван изумленно уставился на нежданного посетителя. Какая нелегкая его принесла?

- Велено передать! – торжественно, с церемонным поклоном протянул слуга пакет поэту.

Тот было отшатнулся, но сверток каким-то чудом оказался у него в руках. Словно сам собой туда прыгнул.

- Кем велено? – насупился господин копиист недоверчиво, вертя так и сяк принесенное. – И что здесь?

Однако лакея уже и след простыл. И куда подевался?

Ваня понесся, сломя голову, за ним вдогонку, но так и не нагнал. Ну, не сквозь землю же лакей провалился, в самом-то деле?

Попробовал расспросить кабатчика, но господин Селуянов только глупо хлопал глазами.

- Призаснул, батюшка! Как есть, призаснул. Сморила нелегкая!

Поняв, что ничегошеньки тут не добьется, Барков воротился к себе в комнату. Авось, содержимое пакета чуток прояснит дело.

Развернув кокетливую золоченую бумагу, расписанную замысловатыми вензелями и геральдическими фигурами, молодой человек оторопел. Там лежал... полный комплект мужской одежды для парадного выхода. Камзол, жилетка, панталоны, чулки и даже новая треуголка. Все недорогое, но добротное и, сразу видно, скроенное отменными мастерами (впрочем, ни одной метки, обнаружившей бы имя портного, найти не удалось). Ко всему перечисленному прилагалась черного бархата маска в пол лица.

Значит, прием будет наподобие маскарада, рассудил Иван. Что ж, очень даже удобно для тех гостей (да и хозяев), кто не хочет быть узнанным. Эка досада, право. А он наивно полагал, что возьмет на заметку наиболее видных из тех, кто будет присутствовать в доме поручика Р…на.

Хорошенько порывшись в вещах, поэт таки обнаружил малый признак дарителя.

То был вдвое сложенный лист плотной серой бумаги (без водяных знаков и клейма производителя), на котором причудливым витиеватым почерком кто-то написал всего три слова: “Крестнику от крестного”.

Непонятно. При чем здесь его, Иванов, крестный? Он уже лет семь или восемь как помер и покоится на кладбище в Сестрорецке. А ежели бы и был жив, то вряд ли у него хватило денег на столь щедрый подарок. Сам едва сводил концы с концами.

Рука, выведшая сии словеса, была явно старческой, дрожащей. Вон, чернила разбрызгались так, что потом подчищать пришлось. И пахло от записки не так как от принесенного арапом приглашения – чем-то острым, неприятным. Однако признать, чем именно, господин копиист не смог. Не силен был в химии, не в пример профессору Ломоносову.

Облачась в обновки, Барков повертелся перед зеркалом. Как на него было шито. Кто же это так хорошо знает стать приезжего, что даже мерку снимать не понадобилось?

- Хор-рош! – одобрил Прохор. – Хор-рош! И пр-ригожий! Но будь настор-роже!

- Без тебя знаю! – огрызнулся молодой человек, одергивая камзол.

Что-то ему мешало.

Похлопал себя по груди, по бедрам. Рука наткнулась на нечто маленькое и твердое.

Хм? И это еще не конец сюрпризам?

Точно!

Извлек из кармана на свет божий плоскую коробочку.

Раскрыл.

Мать честная! Красотища неописуемая!

Жемчужная брошь в виде змейки, хватающей себя за хвост. Вместо глаза вделан махонький черный перл. Сколь же такое чудо в рублях потянет? Чай, не меньше, чем вся его новая экипировка.

Но каков “крестный”, а? Обо всем позаботился. Даже о подарке для именинницы.

Оно, вестимо, и стыдно здоровому и сильному детине перебиваться подаяниями, полученными неизвестно от кого. Он ведь не куртизан какой. И не нищеброд. Сам еще заработать способен. Знать бы, от кого все сие пришло, может, и отослал бы подношения обратно. Зане поруха для чести.

- Дают – бер-ри, бьют – беги! – наставил на путь истинный ворон.

Что ж он, вслух говорил, что ли, подивился Иван. Или Прохор, как всегда, подслушал крик души своего непутевого хозяина?

Однако ж пора. Пора...

- Marlbrough s'en va-t-en guerre,

Ne sait quand reviendra.

Дом поручика не производил впечатления большого и роскошного. Двухэтажный деревянный особняк с неизменными колоннами и столь же неизменной резьбой. Никаких видимых признаков перестройки. Как видно, новый хозяин, вселившись сюда, отнюдь не был одержим духом преобразований. Что странно для бывшего жителя столицы. Как правило, тем, кто хоть немного пожил в больших городах, не очень уютно обитается в провинции. Вот и пытаются они пусть в малости, да подражать той своей, былой жизни.

Впрочем, поверхностное впечатление часто бывает обманчивым. Надобно и внутреннее убранство обозреть.

Что еще было непривычным, так это отсутствие гостевых экипажей у парадного крыльца. Ужель он один приглашен на прием? Или опоздал? Так нет же. Только-только прозвонили к вечерне.

На пороге Ивана встретил дюжий арап с булавой, одетый в ливрею и парик. Наверное, тот самый, что и приносил пригласительный билет к нему в гостиницу. Несколько дисгармонировала со всем его заправским видом машкерадная седая борода, прилепленная косо криво, лишь бы живо. Но, присмотревшись, поэт разглядел, что никакая это не борода, а повязка, прикрывавшая всю правую щеку басурмана. Видно, зубы прихватило у бедолаги. Оно и не дивно по такой-то промозглой и холодной погоде.

Лакей как-то недобро посмотрел на гостя. Хрюкнул себе под нос неразборчивое, а затем распахнул дверь. Оттуда пахнуло теплом. Заслышалась и музыка.

Молодой человек прошел в сени, где попал в руки еще одного арапа. Сей был поприветливее первого. Заулыбался, оскалив белоснежные, идеальной формы и сохранности зубы.

- Милости просим, вашество! – на довольно чистом русском языке молвил слуга, низко кланяясь. – Как доложить прикажете?

Ваня протянул ему пригласительный билет. Арап развернул, пробежал надпись глазами. (Вот ведь диво – и читать обучен! Может, он и не арап вовсе, а ряженый русак с вычерненной дегтем рожей?)

- Прошу за мной, - снова поклонился чернокожий, указывая рукою на нарядную, резную дверь.

Они прошли. Сначала лакей, а за ним и поэт.

- Его благородие Академии Российской копиист Иван Семенов Барков! – громко и торжественно возгласил арап.

И вновь скрылся в прихожей.

Да уж, “благородие”, скривился парень. Видали мы таких “благородий”...

По заведенным еще во времена Петра Великого ассамблейным уставам, ни хозяин, ни хозяйка не вышли приветить новоприбывшего гостя.

Тем более что как раз пора было начинать бал. Дамы и кавалеры уже выстроились в два ряда, друг напротив друга, приготовившись к контрдансу – церемониальному танцу, открывавшему празднества.

Барков повертел головой. Бальная зала была не огромной, однако ж приличных размеров. Тут вполне могло поместиться до десятка, а то и больше пар. Сейчас их было как раз десять.

К поэту подошел стройный вертлявый господинчик, по всей видимости, распорядитель бала, и указал место в мужском ряду. Пару Ване составила недурная на вид дама, рассмотреть все прелести которой мешало домино и лиловая полумаска.

Раздались звуки торжественной, медленной музыки, похожей на размеренный марш. Как на Иванов вкус, оркестр играл очень даже недурно. Не уступал даже иному столичному. Вот тебе и провинция. Где же откопал таких виртуозов господин поручик? И во что они ему стали?

Кавалеры и дамы принялись делать поклоны и реверансы сначала соседям, а потом друг другу. Затем первая пара сделала круг влево и опять встала на свое место. То же самое произвела вторая пара и т. д.

Церемониальные танцы, а паче же контрдансы, Иван не любил. Его откровенно утомляли хождения по кругу, бесконечные прогулки по залу, делали реверансы и поклоны. То ли дело даже менуэт. Менуэт танцевали одна, две, а иногда и три пары. При исполнении менуэта можно было не соблюдать чинопочитание. Более того, протанцевав один раз, кавалер или дама могли повторять танец с новыми партнерами, выбранными по собственному желанию.

А лучшее время бала – это когда кончались церемониальные танцы, в которых принимало участие большинство гостей, и начинался “польский” - самый распространенный танец. Танцуют его пять пар, а иногда даже три пары. Он хорош тем, что движения в нем непринужденные и естественные.

Среди своих однокашников Барков считался недурным танцором. По крайней мере, старался не пропускать уроков Самуила Шмита, а пару раз ему даже посчастливилось поработать под наблюдением самого Жана Батиста Ланде, коий первую в России танцевальную школу открыл. Напарница, видимо, оценила мастерство своего партнера. Заулыбалась. Ее реверансы стали более радушными, а приседания – низкими. Ивану сверху открывались та-акие соблазнительные видения, что прямо горло перехватывало.

Пройдя так круга два-три, дама указала поэту веером на одну из открытых дверей, куда незамедлительно и просочилась. Чуток замешкавшись, молодой человек последовал за прелестной проводницей.

***

Это был кабинет, убранный в экзотическом вкусе. Здесь смешались предметы, привезенные откуда-то из знойной Африки (не оттуда ль, откуда и слуги-арапы), с вещицами явно восточноазиатского происхождения. Маски, ассагаи, копья и щиты, бронзовые будды и идолы многорукие восточные... И... фаллосы. В превеликом множестве и из самых разных материалов: бронзовые, деревянные, фарфоровые. Покрытые затейливыми письменами и инкрустированные цветными каменьями.

“Странный вкус у хозяина сей комнаты”, - подумалось господину копиисту. – “Или же хозяйки”?

А на ум тут же пришли те два гигантских столба, виденные им в провалившейся под землю часовне Никона.

Центром же интерьера покоев было чучело волчьей головы, висевшее над канапе, покрытым шкурой того же зверя. Не серый, а какой-то рыжеватый зверь хищно оскалил острые клыки и вперил в гостя желтые стеклянные глаза.

Дама подошла к восьмиугольному деревянному столику, на котором дымилась, расточая чуть слышный аромат лаванды, бронзовая курильница. Раскрыла лакированную коробку, стоявшую тут же, взяла оттуда щепоть коричневого порошка и бросила на угли. Над курильницей тотчас взвился клуб дыма. Да такого ядреного, что красавица ажно зашлась в кашле.

Помахала нежной ручкой, разгоняя веером облачко. В кабинете запахло чем-то непонятным. Иван не сумел бы четко сформулировать, чем именно. Ему помстилось, что так могут пахнуть неведомые дальние страны, в коих он никогда не бывал и вряд ли побывать поспеет. А еще в этом аромате чувствовалось кипение плотской страсти. Что как нельзя лучше гармонировало с расположившейся тут коллекцией.

Молодой человек смахнул пот со лба. Сделалось жарко и отчего-то стало тяжело дышать.

Между тем Лиловая Маска сначала уселась, а потом и полуприлегла на канапе. Полы домино распахнулись, представив восхищенному взору парня все великолепие юной женской фигуры. Указала веером на кресло, стоявшее подле ее ложа. И все молча, не проронив до сих пор ни слова. Господин копиист не спешил воспользоваться приглашением. Вместо этого он полез в карман и извлек футляр с жемчужной змейкой. Слегка колеблясь, протянул таинственной незнакомке. И при этом покосился на клыкастую голову, нависшую над канапе.

Девица приняла коробочку, раскрыла и не удержалась от восхищенного вскрика. Понравилось. Еще бы. Такое-то, да чтоб не пришлось по вкусу.

Однако ж как хорошо “крестный” угадал с подарком. Знал, небось, кому предназначался.

Змея – змее-искусительнице.

- Откуда вы знали, что виновница торжества – именно я? – прошептала дама в домино.

- Догадался, - развел руками Иван, садясь в кресло. – Кто, кроме хозяйки дома, так хорошо осведомлен в расположении комнат и в том, где и что стоит.

- Глаз поэта? – высказала догадку собеседница.

- Вы мне льстите. Какой же я поэт? Так, виршеплет. Большей частью переписываю да перевожу чужое.

- Не скромничайте, – лукаво погрозила пальчиком Лиловая Маска. – Самоуничижение паче гордыни.

- Нет, право, какая ж тут скромность? Мои стихи даже не печатают. И вряд ли когда такое случится. Вот вы, например, ужель читали что из моих сочинений?

- Приходилось, - склонила голову к плечу дама и мило покраснела, что не смогла скрыть даже личина.

- Не спрашиваю, понравилось ли, - молвил поэт, про себя дивясь смелости прелестницы.

Признаваться вслух, что читает срамные стихи... Гм... Или она провоцирует его?

Так и есть.

Взяла в руки один из фаллосов – костяной, исписанный непонятными закорючками, - и стала задумчиво поглаживать да поигрывать с символом мужского достоинства.

Заколка домино как-то незаметно расстегнулась, и плащ медленной струею сполз со смуглых плеч на пол. Полная грудь призывно всколыхнулась в глубоком всхлипе-вздохе.

- Что ж вы так робки, сударь? – вопросила с издевкой. – В виршах-то гораздо прытче и смелее...

Господи, за что?!

Он осторожно, будто старинный сосуд или невиданную драгоценность, взял ее руку и легонько коснулся губами. Кожа была горячей, но сухой. Неутешительный признак для страстного влюбленного, готового потерять голову.

С такой же почтительностью опустил девичью ладонь назад, на канапе.

- Кажется, я имел случай доказать вам свою храбрость?.. – печально поглядел ей прямо в глаза, поблескивавшие из вырезов маски. – Там, в лесной хижине...

- Так вы... узнали меня? – нимало не удивилась Брюнета.

Иван легонько кивнул. А как иначе? Если с первого взгляда лишь ее и видел. Даже не понадобилось глядеть по-особому...

- И не попытались воспользоваться ситуацией? – с легкой досадой изрекла девушка, сбрасывая ненужную машкару. – Или я вам ни капельки не нравлюсь?

Тут уже был прямой вызов.

Господин копиист предпочел уклониться. Он и без того знал, кто выйдет победителем в этом поединке.

Но какова женщина!

- И свято в том клянусь, пиита говорил,

Что, сердце взяв у них, тебе я подарил...

Брюнета тут на то: Богинь не обижаю.

Не сердца твоего, а х... я желаю...

- Оставим в стороне экивоки, сударыня, - собрав волю в кулак, жестко произнес Барков. – Зачем я вам понадобился? Верно, не для того, чтобы вести разговоры о поэзии или демонстрировать мне столь дивное... собрание.

Брезгливо ткнул рукой в фаллическую игрушку.

Да уж, девичьи игрушки... Нечего сказать.

- Вестимо, не для этого, - голос Брюнеты стал и впрямь напоминать змеиный шип. – Мы хотели поговорить с вами... Привлечь или, по крайней мере, предупредить, чтоб вы, сударь, не совали свой длинный нос не в свои дела. И не становились поперек пути людям, которые не вам ровня по силе и возможностям своим!..

О, а вот это уже другой разговор.

Но как жаль...

В сердце впилась саднящая игла.

Как жаль, что дело зашло столь далеко.

Ох, Тень-змея, сколь же велика твоя сила! Самую малость оставила, не проглотила. Беда, ежели не поспеть с лечением. А как пользовать? Кто подскажет средство?

- Кто это – мы? Вы да ваш дядя? Или гости, собравшиеся в этом дому?

- Дядя?.. – вздрогнула девушка. – При чем здесь мой дядя?

- Так господин поручик не ведает о том, что деется у него под крышей?

На лице Брюнеты отразилось видимое облегчение.

- Ах, поручик... Как же, как же. И он в деле. Что ж до гостей...

Пару мгновений она колебалась. Затем решительно встала и поманила его рукой.

Подойдя к стене, дернула некую скрытую веревочку, и шелковая драпировка поднялась вверх, открыв дверь. Легонько приотворив ее, красавица заглянула в щелочку, а потом посторонилась, уступая место Ване.

- Извольте взглянуть...

Изволил.

В полутемном помещении, освещенном всего двумя или тремя шандалами, играли в карты.

Барков полюбопытствовал, кто же это манкирует танцами, и обомлел.

За ломберным столиком сидели молодые и не очень люди, знакомые ему по Петербургу. Граф С…..ов, князь Б….й, братья О…вы. Ну-ка, ну-ка...

Но дверь уже захлопнулась.

- Вы удовлетворены?

Не нашелся, что ответить. Близкие к “малому двору” великих князя и княгини персоны. Что они делают в этом захолустье?!

- Мы радеем о будущем России, - как бы услышав его вопрос, пояснила девушка. – Ужель вы сами не видите, что творится вокруг?!

Заломив руки, принялась нервно прохаживаться по кабинету, мало не выкрикивая гневные тирады:

- Бессмысленная война, истощившая и без того худую казну государства, опустошенную бессмысленными прихотями старой похотливой блудницы, на уме у которой одни наряды да балы! Полный застой в науке и искусствах! Запуганный и забитый народ и не менее окованное цепями дворянство, отданное во власть всесильным временщикам! Разгул произвола, творимого Тайной канцелярией...

Поэт молчал. Он был почти во всем согласен со своей пассией. Особливо в том, что касалось произвола. На своей шкуре почувствовал ласковые объятия Приапа-Шувалова. И все же...

- Что предлагаете взамен?

- Взамен? – прелестница стала, как вкопанная. – Надобно дать дорогу молодым силам, кои приведут государство к процветанию, просвещению, миру!

Понятно. Очередной заговор и дворцовый переворот. Мало ль их уже видела в этом столетии бедная матушка Русь?

- А средства?

- В святом деле все средства хороши! – в запале бросила Брюнета.

- Э, нет, позвольте не согласиться. Все, да не все. Когда это идет вразрез с разумом, с сердцем и самой верой, то...

Он не договорил. Да и надобны ли были тут слова? Не все ль и без них ясно.

Дама закусила губу.

- По крайней мере... - начала нерешительно. – Дайте слово, что не будете мешать. Не донесете...

- Обещать того не могу, - возразил твердо. – Как карты лягут.

Повернулся и пошел прочь.

- Да постой же, упрямец! – полетело ему в спину отчаянное. – Я же тебе добра хочу, пойми, наконец! Уже пару раз спасала твою глупую голову, но не могу делать это вечно! Мне просто не позволят...

Поэт остановился на пороге распахнутой двери, из-за которой неслись веселые звуки польского. Бал продолжался.

- “Братия! Если кто из вас уклонится от истины, и обратит кто его, пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов...”

И, не добавив ничего к словам апостола Иакова, вышел вон.

***

На улице он тут же попал в руки Козьмы и Дамиана.

Монахи наперебой принялись расспрашивать о том, что было в доме, да отчего это на Иване лица нет.

А поэт не мог говорить. Тяжелый камень придавил ему грудь, мешая дышать.

Шел и шел вперед, лишь бы подальше от недоброго места.

И вдруг, как раз напротив церкви Рождества Богородицы, остановился, приметив некую жалкую фигуру, приютившуюся на паперти.

Скинув шубу на руки оторопевшим отрокам, с остервенением стащил с себя подаренный невесть кем камзол и накинул на прикрытые ветхой рванью плечи нищего. За камзолом последовала и жилетка. Снял бы и панталоны, да негоже без порток по людным местам шляться.

Без окаянного тряпья стало полегче.

- Ну, все! - выдохнул. – Едем к преосвященному. Есть о чем поведать и потолковать...

Глава 4 Решающий день

Глава четвертая

Решающий день

Москва, май 201.... г.

Рабочий день Вадим начал с того, что принялся изучать справку, присланную из отдела рукописей “Ленинки” (по примеру большинства населения Москвы он так и не привык именовать главную российскую библиотеку ее новым названием).

На прошлой неделе на всякий случай решил послать запрос насчет этой самой “Книги Семизвездья”. И вот ответ пришел – видать, люди там несказанно обрадовались возможности просветить работников правопорядка.

В заключении, подписанном неким профессором Аркиным, говорилось следующее.

Книга эта, пожалуй, принадлежит к числу редчайших.

Сохранилось ее описание – толстый том в переплете якобы из человеческой кожи. На обложке изображены незнакомые письмена и пугающий своими неестественными чертами лик демона.

“Книга Семизвездья”, вопреки обычному мнению о колдовских книгах, вовсе не сборник колдовских заклинаний. Она была задумана как историческое повествование, “книга о том, что умерло и ушло”.

Написана примерно в 1288 году в Аккре священником ордена тамплиеров, ирландцем отцом Теобальдом, жизни которого известно мало.

Ведомо, что он много путешествовал, с папскими миссиями обойдя земли от Магриба до Дамаска, и был хорошо образован. Собирал на базарах и в библиотеках древние рукописи, славясь умением читать и переводить манускрипты, которые были не по зубам менее ученым людям.

Теобальд прекрасно ориентировался в астрономии, математике, философии и метафизике, и был при этом также достаточно искушен в магических техниках теургии. Говорили, что он свободно общался с духами, и даже как-то явил зрителям саму богиню Гекату.

На момент написания произведения Теобальду было уже за семьдесят, и “Книга Семизвездья” стала итогом его многолетнего изучения тайных наук.

Тамплиер имел доступ к множеству ныне утраченных источников и смог детально изучить события, на которые лишь намекают Книга Бытия, апокрифическая Книга Еноха и прочие традиции. Есть миф, что для изготовления обложки этой книги Теобальд приказал содрать кожу купленной на рабском рынке юной мавританской девственницы. Но, скорее всего, это лишь предание – тем более, книги в наличие нет, и установить, кому принадлежала кожа, за давностью лет не представляется возможным.

В Амстердамской библиотеке есть свиток ученика и последователя Теобальда, мэтра Жана Олауса, который утверждал, будто его учитель полагал, что до того, как появился род людской, Землю населяли другие разумные существа, и даже (страх сказать!) боги. И что человечество приобрело множество знаний благодаря встречам с существами иных “сфер”. Он разделял вместе с кардиналом Николаем Кузанским веру в то, что звезды подобны нашему Солнцу и вокруг них обращаются невидимые с Земли планеты, на которых существуют особые формы жизни. Но также говорил и о других соседствующих с Землей мирах.

Эти верования наставник Олауса значительно усложнил и расширил метафизическими спекуляциями, представляющими упомянутые формы жизни частями космической иерархии.

Он был убежден в том, что общался с этими существами (“Древними”) при помощи магических заклинаний, и что они, вопреки христианской догматике могут быть достаточно благосклонны к людям.

Этот свиток также гласит – никто и никогда не сможет сделать копию “Книги Семизвездья”, если не имеет должных магических знаний - ибо в противном случае от небесного огня сгорит и работа, и сам дерзновенный.

Впрочем, видимо такие люди были, поскольку по слухам, по меньшей мере, одна копия ее была замечена библиотеке Ватикана.

Теобальд пропал без вести незадолго до начала гонений на орден тамплиеров, уже будучи глубоким стариком, и о его книге никаких сообщений не было целый век. Пока, спустя сто с лишним лет, в 1428 году, экземпляр “Книги Семизвездья” не всплыл в Гуситской Чехии, как вскользь упомянул кардинал Пикколомини.

Еще через сто с лишним лет доктор Джон Ди, знаменитый английский алхимик, находясь в то время со своим помощником Эдвардом Келли при дворе императора Рудольфа II, разыскивал “Книгу Семизвездья”. Ему сообщили, что она хранится у “Черного Рабби” каббалиста Якоба Елиезера, который бежал в Прагу из Италии после того, как его обвинили в занятиях некромантией. В те времена в Прагу стекалось множество магов, алхимиков и шарлатанов всякого рода, поскольку Рудольф покровительствовал адептам тайных наук. Говорили даже, что доктору Ди Елизер показал некоторые страницы из сочинения Теобальда и “Книга Семизвездья” произвела на англичанина неизгладимое впечатление.

Потом неведомыми путями она попала в Московское царство, где над ней якобы трудились по заданию Ивана Грозного уцелевшие волхвы вместе с вывезенными из Литвы чародеями и некромантами. Считалось, что специальное заклятие могло вызвать автора книги, и он должен был ответить на вопросы и, подчиняясь воле вызывающего его, обучить того и передать Силы Знаний своих. Об успехах ничего не сказано, зато в какой-то монастырской летописи – за давностью лет Аркин сказать не мог, есть запись, что внезапно налетевшая с неба звезда сожгла башню с магами и кудесниками, служившими царю. Затем следы ее теряются окончательно. Ни о Брюсе, ни обо всем прочем в справке не упоминалось.

В настоящее время “Книга семизвездья” не значится ни в одном библиотечном каталоге мира.

Существует легенда о том, что ею интересовалось “Анненербе” и даже откуда-то получило в свое распоряжение неполный экземпляр, который хранился в замке, принадлежащем этому ордену, неподалеку от Зальцбурга, в коллекции оккультных и магических книг.

Завершалась справка упоминанием того многозначительного факта, что никто никогда не пытался подделать “Книгу Семизвездья”, что случалось с более известными магическими трудами.

Отложив бумагу, Вадим пожал плечами – вряд ли неведомый профессор Аркин слишком много времени отдал ее сочинению, но вот информации дал почему-то куда больше, чем Стрельцов, когда они побывал у него с Варварой. Тот больше философствовал да о древних тайнах рассуждал.

Впрочем, одно дело приятная беседа за чашечкой кофе, и совсем другое – когда ты отвечаешь на официальный запрос на бумаге с печатью.

...Покончив с этим, Савельев взялся за акт экспертизы относительно находок в таинственной крипте гроссмановского дома. Все было сделано быстро, видно, Серебровский накрутил хвосты и подчиненным Каландарашвили.

Как следовало из бумаги, вещества, представленные вниманию специалистов, были “смесью растительных масел, растительных алкалоидов и ароматических веществ” и “ароматических веществ и пчелиного воска с некоторыми красителями”. Наркотиков, по крайней мере, указанных в приложении к статье 134 УК РФ, не обнаружено.

Выводы экспертов были банальны – по их высокоумному мнению, “представленные на экспертизу предметы и вещества” могли использоваться “при совершении религиозных обрядов или с косметической целью в виде препаратов для приема ванн с целью омолаживающих процедур для кожи”. (Вот наворотили-то, умники!).

Ничего подозрительного…

Про зеркало, между прочим, ничего сказано не было.

Наверное, экспертам оно показалось совсем обычным: маленькое, в темной от времени оправе из серебра с полустершимся изображением мужчины-сеятеля.

Вадим посмотрел в окно и на миг задумался, потом плавно опустил взгляд на стол, где был еще один акт экспертизы – по поводу отпечатков, найденных в доме Гроссмана.

И вот тут весь напрягся, забыв и о книге, и о зеркале…

Большинство принадлежало “неустановленным лицам”, какие-то – горничной и самому Гроссману.

Но вот на столе, за которым нашли труп, обнаружился очень четкий и хороший отпечаток, числящийся в картотеке. Принадлежал он некоему Расулову Али Али-оглы 1966 года рождения, дважды судимому, с погонялом “Конь”. Причем, как гласила приписка, ныне Расулова разыскивали в его родном Азербайджане за убийство. Кличку свою он заработал за колючей проволокой, куда угодил за нанесение тяжких телесных повреждений сторожу колхозной фермы еще в 1991 -совсем сопляком - за кражу с фермы коня, впоследствии сданного на мясо (вот сволочь!)…

Но самая пикантная подробность состояла в том, что гражданин Али Расулов числился в картотеке как признанный умершим – пропал во время пожара в рязанском общежитии, где зачем-то поселился.

Вот это уже серьезно. Очень серьезно. Потому что при любых раскладах мелкий уголовник не появился бы в доме Гроссмана просто так.

Вариантов тут два – или покойный был не так уж чистоплотен в делах, как тут распинался Толстунов (а значит, вполне мог стать жертвой неразборчивости в связях) или же... Или же отпечаток оставил его убийца. Который, между прочим, сам воскрес, получается, из мертвых.

Но поразмыслить над этой дурно пахнущей историей не удалось – зазвонил телефон -городской, служебный.

- Вадим Сергеевич, господин майор? – прозвучал в трубке знакомый голос. - Это Толстунов.

(Легок на помине!!)

- Помогите, на меня наехали!!- неестественным голосом проверещала трубка.

Майор невольно прищурился от удовольствия, догадавшись, что творится на другом конце провода с помощником убитого антиквара.

“Неужто хозяин вернулся с того света?” – почему-то подумал Вадим.

- Понимаете, - буквально щелкнула зубами трубка. - Сегодня заявился ко мне какой-то новый русский с братвой и требует какой-то договор... Исполнения договора... Нет, не так... выполнение договора...

Пока трубка пыталась подобрать нужные слова, Савельев все еще как завороженный смотрел на фото зеркальца…

- Но я не знаю что это за договор, клянусь!- выла трубка.

- Он назначил встречу? Или обещал сам прийти? – спросил майор командным тоном.

- Нет, он уже сидит у меня в приемной! – похоже, Жан Демьянович был буквально убит.

- Хорошо, еду.

Стенания на другом конце провода мгновенно прекратились, и полушепот донесся до майора:

- Только не опоздайте, пожалуйста…

И раздались короткие гудки…

***

Прихватив с собой подвернувшегося под руку Стаса на служебном “форде”, он направился к офису “Рижского антиквариата”.

И в самом деле – в приемной сидел здоровенный субъект лет этак между тридцатью и сорока, с вполне “новорусским” выражением лица, в элегантном костюме, впрочем, сидевшем на нем как седло на буренке.

Появление плицейских, один из которых ненавязчиво придерживал на плече вполне боевого вида АКСУ, его хотя и напрягло, но ничуть не напугало.

Уже в кабинете Жана Демьяновича Вадиму удалось выяснилось следующее: господин Семен Петрович Ереминский председатель правления ЗАО “Кавилар-Трейдинг” действительно имел на руках договор с “Рижским антиквариатом”, подписанный лично покойным Гроссманом, на поставку “оговоренных предметов антиквариата” на сумму эквивалентную ста пятидесяти тысячам евро…

- Вот ведь жуки, гражданин начальник, - буркнул здоровяк. - Я за это барахло заплатил такие деньги, а они не отдают, на вас вот ссылаются. Небось, зажать хотите? – зло бросил он Толстунову. - Ну и что ты с этими тряпками фашистскими будешь делать?

- Постойте? – встрепенулся Вадим, а Стас приподнял в удивлении брови. - Так та эсэсовская коллекция для вас предназначалась?

- А вроде для скинхэда слишком молоды, - добавил Стас.

- Обижаете, гражданин начальник, - бросил Ереминский, и принялся объяснять происхождение заказа.

Архив СС-мана, со всем прочим добром, был приобретен “новым русским” в подарок своему прадеду. А прадедушка Ереминского С.П. – тоже С.П. Ереминский, в ту, уже далекую, войну был партизанским командиром в Южном полесье, где-то между Украиной и Белоруссией.

И вот оный гауптштурмфюрер Ганс Хрюке командовал той самой ягткомандой, что гонялась за отрядом героического предка бизнесмена.

В конце концов, партизаны заманили немцев в засаду, но Хрюке вместе с остатками своих людей все же удалось вырваться.

Дедушка не раз, вспоминая молодость, высказывал сожаление, что не успел-таки посчитаться с гитлеровцем. И вот правнук, благо средства позволяли, решил преподнести старику в дар имущество врага.

Завершив рассказ и узнав от Вадима вкратце ситуацию с Гроссманом, Ереминский, пожав плечами, лишь осведомился, а когда он сможет получить свой заказ.

- Видите ли, дело в том что эти… мм…предметы являются вещественными доказательствами, - на ходу импровизировал майор, ловя умоляющий взор Толстунова. - Придется подождать.

- Так день Победы же скоро! – хлопнул себя по затянутым дорогими брюками коленям Семен Петрович. - Подарить же хочу деду! Я ж за них сто пятьдесят кусков отдал! Да не зелени даже – евров!

- К ноябрьским праздникам подаришь, - припечатал его Стас.

- А если не доживет деда? – спросил Ереминский с неподдельной тревогой

Вадим почесал переносицу и веско изрек:

- Свободен…

После резкого хлопка двери, отделяющей удаляющегося с кортежем посетителя и присутствующих в кабинете, ожил доселе молчавший его обладатель.

- Вы меня просто спасли, - сообщил Жан Демьянович. И я хочу вам кое-что передать… Я, честно признаюсь, сомневался – нужно ли знать вам подобную информацию, ведь она косвенным образом бросает тень на репутацию Отто Янисовича. Но... Вот, это его дневник, - протянул бизнесмен сыщику простую школьную тетрадку. - В последний раз, когда он был на работе, шеф забыл папку, и я позволил себе туда заглянуть. Любопытство-с …

Он впервые за сегодняшнюю встречу улыбнулся.

Проблема была решена, и майор, прихватив тетрадь, отправился в свой кабинет для ее прочтения.

Но…любопытство-с… начал читать еще по дороге…

22.02.

Продолжаю свои странные поиски.

Как переносить знаки? И нужно ли их переносить?

Если предположить, что главное в книге - имена, то и читать соответствующие пункты надо на латыни, арабском, и иврите, да не нынешнем, а древнем. Потому что самая хорошая транскрипция все равно – лажа. А древний иврит и раввины не знают, им больше тысячи лет никто не пользовался. Хотя, если подумать, может Теобальд и его арабы в свою очередь чего-нибудь намудрили?

Ниже приписка.

А вот тем, кто нашел их книги - расхлебывать!

1.03..

Просмотрел книгу еще раз. Даже невольно сомневаюсь – есть ли толк от копии?

В этой мешанине тестов про всяких там Древних, Врата, Грани и тому подобное, не разберется сам черт.

3.03.

Я, кажется, понял, почему первые опыты были неудачными. Дело не в заклинаниях.

Первоначально нужно очистить землю для алтаря, т.е. стереть с куска земли всю информацию о прошлых культурных слоях, очищать можно водой или огнем. Обряд очищения огнем, затем нарисовать квадрат, провести диагонали, затем обращение ко всем сторонам света, чтобы обеспечить переброску энергий с каждой из сторон света по диагоналям. После этого ритуала появляется кусок пространства, на котором можно что-то делать из других ритуалов.

Дальше шел текст строк в двенадцать, похоже, на латышском. Надо будет спросить, кто в управлении знает латышский.

Еще пару страниц не хватало. Текст начинался с полуслова, и был он непонятный и жуткий.

…Трупобог, шевелящийся в конце круга времени… Надо будет все же отыскать “ Стеганографию” и перевести.

11.03..

На странице 633 наткнулся на магическую формулу, с помощью которой можно вызвать Древних. Но вот с именами – вопрос.

13.03..

Надо было внимательнее читать – зря что ли латынь зубрил в ЛГУ? Звучание имен не имеет особенного значения – важно четко представлять, кого ты хочешь вызвать?

Не зря же древние ставили алтари “Неведомому богу”.

16.03..

Проклятье! Не знаю что думать... Теперь мир изменился для меня навсегда...

Магия сработала. Я видел Их! В зеркале и мельком, но видел. Медь жезла обожгла мне ладонь. Я видел Их! Жалкие и великие...

Дальше шли чистые страницы.

Вадим отбросил тетрадь на сидение.

Дело принимало совершенно новый оборот.

Выходит, Отто Гроссман, этот ловкий опытный делец, не первый год занимается тайными науками и магией? Как так может быть?

Хотя он ведь в молодости занимался вроде археологией, а среди этого народа попадаются странные люди. И еще он упоминает зеркало – не то ли самое?

***

...Вернувшись в здание родного управления, Савельев пошел прямо в экспертный отдел. В его голове вертелась масса еще не сформулированных, но уже злобно точащих его мозг вопросов.

- Скажите, вам приходилось сталкиваться с вещами потусторонними? – вместо “здрасте” выпалил майор, едва появившись в дверном проеме.

- Не понимаю тебя, Вадим, объясни, - взгляд эксперта стал серьезным и внимательным. - Расскажи…

Сыщик знал, что старый друг выслушает. А вот поймет ли?

- У Гроссмана в особняке было изъято странное зеркальце, - сказал куда-то в пустоту

- Да, припоминаю, черное серебро с замысловатым рисунком в оправе из кости мамонта. Занятная вещица.

- Так вот, я там кое-что видел, и готов поклясться, что это была не галлюцинация, – заверил его майор, вкладывая весь смысл сказанного в последнюю фразу.

- И что же это было? – поинтересовался Каландарашвили.

- То, что могло бы случится со мной… в других обстоятельствах, - не стал уточнять Савельев.

Повисла долгая пауза…

Эксперт долго и пристально смотрел в глаза майора, точно пытался через них просочиться в мозг и уже там, на месте, провести его экспертизу…

- Вадик, - наконец выдохнул подполковник. - Я повидал самые разные вещи, и не всегда все было понятно... Я видел, как человек с двумя пулями в голове пробежал двадцать с лишним метров, и свернул шею оперативнику как цыпленку. Был случай, когда гипнотизер ушел прямо из зала суда, задурив голову и конвою, и всей публике – тогда еще подсудимых не сажали в клетки, как сейчас. Но вот что касается сект и прочего…

Подполковник медленно перевел дыхание и продолжал

- Да, там тоже были трупы – но всегда ножи и пистолеты держали отнюдь не руки демонов и чертей. Так что хочу тебе сказать, с чем бы ты не столкнулся, это не имеет отношения к мертвецам. Убийцы Монго и… антиквара, кто бы они не были, это люди из плоти и крови. Тем, кто могут повелевать потусторонними силами, нет нужды прибегать к охотничьему ружью и ножу. А насчет зеркала... Ну, тебе ведь и в самом деле могло показаться – ты, как я вижу, не спишь нормально уже дней десять.

- Здоровый и крепкий сон несовместим с работой следователя, - попробовал отшутиться Вадим. - А можно будет забрать это зеркальце?

- Значит, не поверил мне, - вздохнул Эраст Георгиевич. - Не должен был бы вообще-то, ну ладно уж, бери… вещдок… не потеряй!

Он ушел вглубь кабинета, и спустя минуту пододвинул майору небольшой бумажный сверточек.

-… Вещдок… не потеряй! – повторил эксперт. - Только смотри, друг, береги себя! Вся работа не стоит ни черта, особо с учетом ее оплаты… А вот жизнь у нас одна, береги ее смолоду! – рассмеялся подполковник.

Вадим пожал ему руку и удалился.

“Хороший все-таки он мужик, – проскакала мысль в голове Савельева. - Уважаю!”

***

Почти влетевший в свой кабинет Вадим едва не сшиб на своем рабочем столе гору накопившейся макулатуры, и только уселся, как вновь залился трелью телефон. - Ну что сегодня за денек? – буркнул сыщик себе под нос, поднимая трубку. - Савельев… - Здравствуйте, Вадим Сергеевич, - донесся до него заглушенный голос незнакомца. - Вас беспокоит ваш коллега – старший лейтенант Вологодского УВД Максимов. Вашу визитную карточку с телефоном я обнаружил у гражданки Озерской. Савельев зажмурился, внутри у него все оборвалось: Варя! Что с ней?! Последние слова он, забывшись, почти выкрикнул в трубку. - Вадим Сергеевич, не волнуйтесь. На нее пытались напасть, легкое огнестрельное ранение руки. Она в городской больнице номер два по адресу улица…. Вадим слушал сбивчивый рассказ лейтенанта. А перед ним всплыл как в тумане образ этой милой девушки и поманил его к себе… она звала его… она его ждала… надеялась …верила… Выслушав, майор рванулся прочь из кабинета, чуть не сбил с ног проходящего по коридору дежурного и взлетел по лестнице на третий этаж - прямо к начальнику “убойного отдела”. Несколько лестниц и пара переходов фойе показались ему вечностью. Лишь перед самым кабинетом Серебровского чуть притормозил, приходя в себя. Пользы не будет, если он разозлит шефа, аккуратиста и службиста, своим диким видом и блеском в глазах. Поэтому в дверь вошел хотя и осунувшийся, но подтянутый и озабоченный делами службы сотрудник. - Приветствую, Вадим, располагайся, слушаю! - отчеканил генерал давно заученную фразу. - В Вологде ранена журналистка Варвара Озерская, проходящая свидетельницей по делу об убийстве Монго… и Гроссмана, - чуть приукрасил ситуацию Вадим. - Думаю, мне срочно нужно туда выехать. - Зачем? Дело, конечно, странное, но там своя юрисдикция и свои опера. У нас есть своя зона покрытия, как у сотовых операторов – и с нее ни-ни! Иди работать, майор, а лучше пойди, поспи, плохо выглядишь… - Серебровский был непреклонен. - Это попытка покушения на свидетеля. Причем уже вторая. Гроссмана тоже убили похоже… - Да знаю я твои фантазии насчет проклятой книги… - буркнул начальник, но выражение лица изменилось. - Товарищ генерал, это может оказаться очень важным…- продолжал Вадим наступление. – Вологда не так велика, и приезжие где-то отметятся – нужно лишь будет взять след! А кому как не нам – у местных своих забот полон рот! Серебровский внимательно посмотрел на Вадима, как-то странно улыбнулся. - Ладно, - бросил он. – Может, ты и прав... Сделаем так. Ты поедешь сейчас, а командировку мы тебе оформим на следующей неделе, задним числом... В зависимости от результатов. Но если их не будет, оформим отпуск “за свой счет”. Идет? - Служу России! – гаркнул Савельев и улыбнулся шефу. - Служи, служи, - отозвался с иронией генерал. – Счастливого пути! - Есть! - и Вадим исчез в дверном проеме.

***

По вечереющей Москве он на удивление быстро добрался до дома – видать, Бог услыхал молитвы, и его “Тойота” счастливо миновала пробки. День тихо угасал, отдаваясь бликами в редко горящих электрическим светом окнах московских домов. Но майор не думал о столице. Мысленно он уже был в Вологде, рядом с Варей. Не мог думать о чем-то другом. Уже был с ней… В одно мгновение побросал вещи в сумку, сверху положил сверток с зеркалом. Затем вынул его и зачем-то сунул в сумку на поясе, вместе с бумажником. Посидел “на дорожку”, напряженно думая о чем-то несколько секунд. Потом решительно вывернул сумку на диван, после чего этот диван отодвинул вбок. Вогнал лезвие швейцарского ножа (из списанных вещдоков) в щель между пыльными паркетинами, и, приподняв доску, извлек небольшой сверток в полиэтилене. Минуту спустя на разостланной газете поблескивал хромированными гранями небольшой автомат, возле которого устроился увесистый тряпичный узелок с патронами. Вернув все в исходное положение, Вадим принялся сосредоточено набивать магазин патронами. Далеко не всякий знаток определил бы, что за оружие в руках у майора сейчас. Это был “Борз”, он же “Волк” - пистолет-пулемет “незаконных вооруженных формирований” еще той, уже далекой Первой чеченской, производство которых наладили при Дудаеве на грозненской “Красной Кузнице”. По слухам, изобрел его какой-то капитан артиллерии, взяв что-то от “Узи”, а что-то – от ППС. Никто не знал – сколько их точно было сделано. На его экземпляре, например, стоял пятизначный номер. И того лучше – след взять не удастся. Это оружие Савельев приобрел и в самом деле случайно. Как-то в Назрани, куда пять лет назад занесла его служба в составе Сводного полка усиления, довелось ему снимать с поезда уколовшего себе смертельную дозу какой-то неимоверной дряни, контрактника-дембеля. Когда протокол был составлен, а вещи – груда мешков и сумок - унесены из крошечного кабинета, Вадим вдруг заметил небольшой кофр натовского защитного окраса под столом – наверное, его случайно пихнули туда ногой, и не заметили. В нем и оказался вполне исправный “Борз” с одним боекомплектом. И вместо того, чтобы тут же вызвать коллег и составить акт по всей форме, Вадим – тогда еще свежеиспеченный капитан, воровато оглядываясь, сунул его в чемодан. Увы, но таков русский человек – все и всегда про запас оставляет. Как говорят старые люди: авось и сгодится... И ведь сгодился же! Как нельзя кстати! Еще на курсах им объясняли про атавистическую тягу человека к оружию, что заставляет иногда работников охраны порядка присваивать изъятые у преступников огнестрелы. Впрочем, дело было не только в атавизме – очень удобно иметь серьезный вещдок, который можно при случае подсунуть задержанному, и потом пусть сколько угодно орет и требует адвоката. Хотя бывает и так, что адвокат требуется самому “коллекционеру”. Жизнь – штука непредсказуемая. От тюрьмы, да от сумы не зарекаются… Вадим все это знал, но, тем не менее, запер дверь кабинета, и, украдкой оглядываясь, спрятал оружие в чемодан, стоявший под скамьей (в кабинете он и жил). А по возвращении домой упрятал оружие в тайник, за эти пять лет вытащив его на свет божий всего трижды. И вот теперь пришло, похоже, время... Нет, будет хорошо, если время не пришло – и тогда по возвращении он выбросит железяку в самый глубокий из московских прудов, выбрав ночку потемнее. А еще по возвращении он разберется с этой потусторонней чертовщиной. А сейчас медлить нельзя…

Глава 5 "Ходила девушка во храм..."

Глава пятая

"Ходила девушка во храм..."

Вологда, зима 1758 г.

Разошлись уже под утро, а никакого плана так и не выработали.

Проникнуть за стены Горней Покровской обители, в принципе, было возможно. Через того же владыку. Ну, привез он с собой трех-четырех служек – его воля.

А дальше?

Если парни вместо того, чтобы прислуживать высокопреосвященному, начнут праздно шататься по монастырю, смущая невест Христовых, - непорядок выйдет. Негоже мужчинам покой благочестивых черниц тревожить. Ладно бы еще каким хворым да калечным. Так отроки ж, как на грех, все пригожие да статные подобрались. Соблазн, да и только! И сразу поймут злодеи и воры что не просто так сие!

Провезти тайно? Ну тоже можно бы... К примеру, засадить всех троих в короб позади кибитки, чтоб потом выбрались незаметно и пошастали по обители. Но опасно днем-то. Заметить могут. Скандал божьи девы подымут. Жалобу игуменья прямехонько в Священный Синод настрочит. Дескать, потакает архиепископ разврату духовных чад своих. Варсонофий, конечно, отопрется. У него в Синоде немало приятелей сидит.

И все едино худо выйдет. Ведь прямых доказательств вины святых сестер нет. Так, одни пустые подозрения. Мало ль что поблазниться людям может.

Хорошо бы, чтоб дело было ближе к вечеру. Сподручнее прятаться будет. Однако под каким предлогом нагрянуть в обитель в неурочное время?

В общем, куда ни кинь – всюду клин.

А тут еще и Козьма с Дамианом заартачились. Не полезем в обитель, и вся недолга.

На все попытки Ивана и владыки выяснить, в чем причина их нежелания, юноши отмалчивались да, знай, недобро посверкивали очами.

Уж Варсонофий их и просил, и грозился такое послушание наложить за отказ повиноваться своему духовному наставнику и архиерею... Ничего не пронимало упрямых отроков. Тут даже Барков стал невесть что на миг подозревать - известно - черти святых мест бегут...

- Извини, Ваня, - развел руками высокопреосвященный, - неволить их не могу. Знать, видят они нечто такое, что мешает им исполнить волю мою. Будем думать, как избыть напасть сию. А пока ступай, отдохни. Парни тебя на всякий случай до дому проводят...

***

В пятый раз промахнувшись треуголкой мимо гвоздя, поэт оставил глупую забаву. Тоже игрок в серсо выискался.

Не идут мысли в голову, так и нечего попусту над тетрадью сидеть, дурью маяться. Ложись себе, да спи.

А кто ж тогда дневник вести станет? Кроме него, некому. Надобно описать достопамятные события, приключившиеся с ним за время этого вояжа.

- Marlbrough s'en va-t-en guerre,

Ne sait quand reviendra.

И все в стихах. Нелегкая планида стихотворца.

В сердцах захлопнул тетрадку, на обложке которой красовалось выведенное игривыми завитушками название “Девическая игрушка”.

Таких у Ивана было две. Одна потолще, куда записывал все без исключения свои срамные вирши. А в этой, тонкой, помещал лишь особенные творения, нынешней его поездки касаемые. Так и различал их по толщине.

Сунул опальную рукопись в саквояж.

Вдохновения нет, как нет. А чем бы заняться? Сна ни в одном глазу. Словно кофею крепкого напился.

- Хоть бы ты, Проша, чего путного подсказал, - обратился к соседу.

Ворон глубокомысленно вздел клюв к потолку.

- Dr-rink!

- Ты думаешь?- поразился предложению выпить, исходившему от питомца.

Тот обычно не одобрял Ваниных попоек.

- Пить хочу! – объяснился Прохор. – Дубина стоер-росовая! И жр-рать тоже!

Охти!

И впрямь, как же это он прошляпил?! Поилка и кормушка в клетке пусты-пустехоньки. Непорядок.

Мигом спроворил угощение для пернатого. Благо, птахам, не в пример человеку, немного надобно.

С умилением понаблюдал, как лихо Прохор расправляется с едой и питьем. Прямо самому перекусить захотелось. Так, что даже сбегал вниз и испросил себе у бодрствующего Селуянова тарелку жареной капусты с рыбой.

Позавтракали.

Насытившийся ворон благостно взирал на утирающего рот господина копииста.

- Бар-рона пр-ризови! – вдруг изрек носатый оракул.

- Чего? – недопонял поэт.

- Бар-рона, грю! – рассерженно гаркнул Прохор. – Довер-рься бар-рону!

А ведь и верно! Как же это он о немце позабыл? Уж сколько раз выручал Ивана бравый офицер. Авось, и в этот раз чем подсобит.

- Голова! – похвалил приятеля.

Ворон церемонно раскланялся.

- Постр-рой качели! – протрубил он в спину удалявшемуся хозяину. – Непр-ременно качели постр-рой!..

- Ходила девушка во храм

Оракул вопрошати,

Узнать, чем можно ей себя

От бедности спасати.

А день-то какой славный выдался!

На небе лишь малые легонькие тучки, гонимые куда-то несильным, ленивым ветерком. Солнце старается изо всех сил, лия на землю щедрое тепло. В воздухе уже явственно пахнет весной. Снег просел, сделался водянистым. Из такого сподручно катать снежных баб да лепить снежки.

Да, эвон ребятня уже и опробовала. Возвели детишки друг против дружки две ледяные крепостцы, поделились на противоборствующие армии и давай супротивника ядрами из снега осыпать. То-то славно, то-то весело.

Одна сторона была будто бы прусаками, а иная российским доблестным войском. “Прусаки” пока что побеждали. Яростным градом их снежков была разбита угловая башня “русских”, и “немчины” готовились к атаке. Но тут неожиданно россияне предприняли отчаянный маневр. Не взирая на “артиллерийские” залпы, они пошли на штурм.

Двое пареньков взяли за руки, за ноги третьего – поменьше да полегче, раскачали его, да и метнули прямехонько через вражью стену. Малыш удачно перелетел препятствие и, мягко приземлившись, тут же вскочил на ноги и принялся крушить оборонные сооружения “прусаков”. Те пытались сладить с неугомонным, да где там.

И вот уже одна, за ней вторая брешь пробиты в неприступных стенах немецкой фортеции. Русские войска, воспользовавшись растерянностью неприятеля, ворвались внутрь и молниеносно закончили дело, начатое юным героем. Через каких-то пару минут вражья крепость была сметена с лица земли.

А извоженные с головы до ног в снегу представители еще недавно враждующих ратей, обнявшись, унеслись шумной стайкой прочь. Обсыхать да отпаиваться горяченьким.

Вот так бы все войны на земле заканчивались, подумал Иван. Хотя, впрочем, лучше бы их и не было вовсе.

Но какая-то мысль, связанная с ледовым побоищем ребятишек, саднила в голове, никак не желая окончательно оформиться.

Крепость. Стены. Ядра.

И отчего-то Прохорово: “Качели построй”...

***

Господин барон находился в явной и глубокой прострации.

Сидел за столом туча-тучей, пялясь перед собой ничего не видящими оловянными глазами и механически покручивая длинный ус. Пудреный парик съехал набок, в мундире также просматривалась небрежность – пуговицы, обычно с немецкой аккуратностью и педантичностью застегнутые, нынче тоскливо поглядывали на пустующие петлички.

На приветствие, повторенное Иваном несколько раз кряду, офицер ответил не сразу.

Сначала вперил в посетителя глаза, явно не узнавая его. Потом взор немца постепенно начал проясняться, и вот уже с уст слетело привычное:

- Scheiβe! Дерьмо!

У поэта брови полезли вверх. Само собой, он понял, что ругательства относятся не к нему. И все же получить такое вместо приветствия – явный моветон.

- Что-то случилось, сударь? – поинтересовался участливо.

- Случилось? – в ярости грохнул кулаком по столу барон, так что чуть столешница не проломилась. – Да уж!

Он вскочил на ноги и нервно заходил по приемной туда-сюда. Побегав этак-то с пару минут, остановился прямо перед Барковым и поводил указательным пальцем у его носа.

- Ни-ни! Никому ни слова! Моя бедная репутация! О, майн Гот!

Было видно, что его буквально переполняет волнение.

- Да вы объяснитесь, наконец, барон! – взмолился господин копиист, и себе растревожившийся не на шутку.

Пристав с сомнением смерил собеседника взглядом с головы до ног, затем с ног до головы и хмыкнул. Подскочил к двери, рывком распахнул ее, выглянул наружу. Убедившись, что в коридоре нет посторонних, плотно прикрыл дверь. Повернулся к Ване и приложил палец к губам, призывая блюсти тайну.

У поэта начало закрадываться впечатление, что его новый приятель не в себе. Уже начал жалеть, что притащился сюда со своим делом.

Между тем немец на цыпочках подошел к чему-то лежавшему у стены и покрытому рядном. Рывком сдернул накидку.

Взорам Ивана предстала туша не то молодого оленя, не то косули. В общем, какой-то рогатой живности. (Вернее, живностью оно являлось когда-то, а теперь было мертвым-мертвехонько). Четыре ноги, два уха, куцый хвост.

- Ну и?.. – все еще не понимал поэт.

- Гляньте-ка сюда!

Указал на голову животного.

Ну, рога. Эка невидаль. Небольшие, потому как и особь была молодой. Один, два, три...

Три?!!

- Их... три?..

- А я о чем? – закрутил ус барон. – Но вы присмотритесь к среднему получше...

Поэт склонился над тушей.

Ого!

Даже руками пощупал для верности.

- Это... н-не... рог... – то ли спросил, то ли подтвердил он.

Немец кивнул.

- Похоже на отросток какого-то дерева.

- Но откуда?

- А я почем знаю? – сердито фыркнул пристав. – Есть у меня соображения, но такого свойства, что вы чего доброго станете смеяться...

- Ну что вы! Как можно?!

- Я полагаю, что некто, охотясь, зарядил свое ружье какой-либо косточкой. Допустим, вишневой. И, встретив сего оленя, выстрелил в него подобным зарядом. Убить не убил, а лишь ранил. И через какое-то время косточка проросла...

Господин копиист помимо воли заулыбался. Вот кому сам Бог велел книжки писать. Вторым Сирано де Бержераком станет.

- Вы шутите?

- А то нет? – рассмеялся и себе самый правдивый человек на Земле. – Но как это объяснить рационально?..

Барков пожал плечами.

- То-то, - рассудил офицер. - Этакий казус надобно бы в столичную кунсткамеру отправить. Да жалко. Себе оставлю сей славный трофей. Велю изготовить чучело и повешу над камином в своем замке в Боденвердере.

- И откуда ж у вас сие диво?

- Какой-то мужик из лесу приволок. Перепуганный – жутко. Говорит, что подстрелил на охоте. Я и сам, признаться, струхнул, едва глянул.

Помолчав, пристав прищурился на поэта:

- Что-то много странностей стало твориться в губернии с вашим приездом, а, господин копиист? Змеи, крокодилы, псы эти жуткие. Теперь вот олень о трех рогах... Не желаете объясниться?..

- Так вы признаете все ж змей с крокодилами? – не ответив, поймал его на слове Ваня. – А при первой нашей встрече, помнится, все насмехались над “глупыми россказнями” черни?

- Tempera mutato… - буркнул немец.

Дверь с шумом распахнулась

- Видно, не видать мне трофея, как собственных ушей, - неприветливо встретил появление архиепископовых ратников хозяин покоев. – За добычей явились, преподобные?

Козьма с Дамианом, кивнув Ивану, подошли к туше и, насупившись, стали осматривать диковину. Перекрестились, вздохнув горестно, и принялись увязывать невидальщину в рогожу.

- А вот не отдам! – воспротивился барон. – Кликну сейчас команду, да и выставлю вас взашей!

Братья кротко взглянули на него, и офицеру отчего-то стало не по себе. Он и сам не мог толком объяснить, отчего это его, боевого офицера и лютеранина, смущают эти двое православных юношей-монахов. Было в них что-то такое, особенное, от чего душа приходила в трепет.

- Не перечьте им, сударь, - молвил Барков. – Все равно ведь на их лад выйдет. А лучше скажите, не желаете ль принять участие в некоей кампании?..

Все трое уставились на петербуржца. Пристав с вопросом, а чернецы с осуждением и непониманием. Иван жестом успокоил парней, дескать, так надобно.

- Речь идет об угрозе трону и державе! Есть подозрения, что здесь готовится чудовищный заговор...

***

- Scheiβe! – то ли в десятый, то ли в одиннадцатый раз за этот день выругался барон.

На сей раз брань относилась к высоким стенам Горнего Покровского монастыря, преодолеть которые представлялось воину делом невыполнимым.

А прежде офицер сопровождал ругательствами то одно, то другое место из того, о чем ему рассказывал поэт. Естественно, большую часть сведений, собранных им самим и полученных от владыки, господин копиист оставил при себе. Но и без того к концу его речей пристав был готов камня на камне не оставить от подозрительной обители. Хотел тотчас же ворваться вовнутрь силами всей своей команды и учинить форменный обыск.

- Scheiβe! И это тогда, когда государыня, можно сказать, находится при последнем издыха...

На сих словах он испуганно прихлопнул рот ладонью, поняв, что сболтнул лишнего. Тут и поэт призадумался. Откуда у провинциального служаки сведения государственной важности? Причем, судя по всему, последней свежести. Государыня, конечно, часто хворает. Однако ж еще три недели назад, когда Иван уезжал из Петербурга, пребывала в отменном здравии?

Непросто все здесь, ох, непросто. С чего бы немчин так и вьется вокруг него, словно специально приставлен следить за приезжим?

Размышлять было некогда. Поэту нужен был напарник, чтоб было о кого опереться во время предполагаемой вылазки в монастырь.

- Нельзя туда дуриком переть, барон! – остудил штурмовой раж военного. – Вы ведь уже не первый год в России. Должны ведать, что обители для нас – дело святое. Тем паче, женские. Без веских оснований туда лишь с разрешения государыни да Священного Синода войти позволительно. Да еще и с оружием. Нет, проникнуть следует тайно. И немногочисленным отрядом. Вы да я. А братья на стороже постоят.

Юноши согласно закивали.

А через час дал благословение на участие в сием деликатном деле и владыка. Перед тем недолго поговорив с приставом и, видимо, оставшись довольным беседой. Поелику разулыбался себе в бороду, слушая речи самого правдивого человека на Земле.

- Ох, сыне, и горазд же ты истории рассказывать! – похвалил говоруна...

***

Надо же, и ни деревца у стен не наблюдается. Не на что взлезть, чтоб перемахнуть оттуда на стену, да и спуститься.

- Гиблое дело! – констатировал, махнув рукой, немец. – Давайте еще раз посмотрим план монастыря. Может, на какой-нибудь древний подземный ход наткнемся. Ваши соотечественники очень уж любили рыть потайные проходы.

- Вы откуда знаете? – полюбопытствовал Иван.

- Да уж знаю, - уклонился от ответа офицер.

Чертеж, раздобытый через того же Варсонофия, относительно подземных лазов безмолвствовал.

- Эх, - помечтал пристав. – Когда бы у нас была пушка с большими ядрами, то можно было бы, усевшись на снаряд, перелететь через стену. Да только грохоту от той пушки...

Монахи захлопали глазами, не понимая, смеется немчин или взаправду такую ахинею несет. А Иван призадумался.

Пушка? Ядро?

Сразу припомнился давешний штурм ледяной крепости. Мальчишка, летящий над стеною. И вороново карканье насчет качелей.

- А что, ежели не пушка, а катапульта? – предложил он вроде безумную затею.

- Это как? – изумился барон.

- Возьмем чурбан, положим перекладину. На одну сторону садимся мы с вами поочередно, а на другую с разбегу прыгнут Козьма с Дамианом. Мы перелетаем. Только нужно выискать, где стена пониже. Я присмотрел пару мест... -Подобно Архимедову рычагу и машинам его вознесет нас на стену!

- Вы гений, сударь! – не было предела восхищению офицера. Я сам читал про требушеты у Вобана но не подумал...

Но тут же он и скис.

- Взлететь-то мы взлетим. А каково приземляться будет? Шею себе сломаем, не иначе.

- Так мы на ядрах полетим. Как вы и предлагали.

Дамиан хихикнул. Еще один шутник нашелся.

- Не смешно, - обиделся пристав.

- Я и не думал, - заверил присутствующих Ваня. – Скатаем шар из снега. Сядем на него. При падении на землю он смягчит удар.

- Виват! – снял треуголку барон. - Виват русскому уму!

Барков церемонно раскланялся.

- Пойдем, доски поищем. И дождемся, пока полностью стемнеет.