Дева в башне

Глава первая

На второй день голодного заточения Сцилла в отчаянии решила поймать птиц, то и дело кружащих у башни. Стены из зачарованного камня съедали силы, но даже крупицы должно было хватить. Первым был ворон. Она свернула ему шею ещё до того, как чары растаяли, вырвала перья и, почти не брезгуя, вцепилась зубами. Отгрызла кожу, дорвала руками и кинула голову с раскрытым клювом в балконный проём. Кровь высосала из невесомого тельца, как сладкую кашицу из переспелой финиковой сливы. Жажда и голод подсластили мерзкое блюдо. Отвращение Сцилла не чувствовала, только задавленный стыд.

Трапезу продолжила. Сил хватило лишь на то, чтобы парализовать стрижа, худого вяхиря и ещё одного ворона. А чуть позже — на то, чтобы добежать до балкона и, цепляясь за каменную колонну в виде рычащего льва, извергнуть из себя кровавую рвоту на ковёр из безбрежного леса.

Теряя сознание, Сцилла свесилась с балкона, что выступал из башни как огромная плетёная корзина. Сквозь полубред, в котором колышущиеся кроны деревьев манили её спрыгнуть, увидела кронштейн в форме ещё одного льва с безумно знакомой улыбкой. Мягкой, почти что вежливой. Поразительно похожей на нисходящую ухмылку создателя башни. «Не дождёшься, Эмрис. Сдохнешь ты! Сдохните все вы!» С невероятным трудом, цепляясь за многострадальную колонну, поднялась. Отпнула тело вяхиря, лежащее у ног. И, пошатываясь, прошла в покои.

Рухнула на холодный пол, в центре. К кровати не хотелось прикасаться, та казалась Сцилле издёвкой — крупная, с ажурной спинкой, превосходным тюфяком и подушками. Вызывающе красный королевский балдахин держался на трёх колоннах — одной у основания и двух у изголовья, — увенчанных всё теми же львами со всё теми же мерзкими ухмылками Эмриса. Больше в покоях не было ничего, за исключением тёмного камня стен, узорного балкона и простенького ведра, к третьему дню изрядно подванивающего испражнениями. Драгоценные условия от драгоценных собратьев-чародеев.

«Интересно, кичатся ли они тем, что низвергли меня в помои? Скорее всего, да. Поглощая за завтраком соловьиные языки или моло́ки мурен, размазанные по булочке с шафраном, представляют, как я поглощаю собственные фекалии, размазанные по ладони в укусах от клопов. Вряд ли мои побратимы догадывались, что я буду пожирать птиц. Слишком уж "безрассудно" для них. Да и где они, почему до сих пор не явились?! Вымрут же редкие виды, — парадоксально спокойно подумала Сцилла, смотря на трупик стрижа у ножки кровати. — Неправильно. Где же их хвалёная приверженность порядку, законам природным и человеческим? Я догадываюсь, чем они все сейчас занимаются, сытые, довольные. Раз не прикончили меня на месте, то явно утопли в судебной волоките, регулярно прерываясь на устриц и вино, сплетничая, хохоча и празднуя. Типичные процессуальные крысы. И так будет неделю или две. А может, три. Они будут смаковать моё дело, облизывать каждую мелочь, чтобы позже Эмрис — я знаю, что это будет он, — принёс мне рукопись на сотни страниц. Он ухмыльнётся, а как же, и голосом старого кастрата продекламирует заключение: казнить. Но потом, выждав паузу, притворно смягчится и скажет, что это неофициальный приговор, дескать, позже на него и его коллег снизошёл глас разума и порядка, и они решили, что казнь — это, видите ли, неправильно. Непрогрессивно. Что должна я вместо того сидеть в затраханной башне и до конца своих дней думать о том, что совершила. Ну и заодно благодарить за возможность обгладывать стрижей и срать в ведро, а не в лесную пучину, присев на балюстраде, словно пьяная потаскуха».

Сцилла выпрямила ноги, затёкшие от сидения на коленях. Расправила платье, вышитое серебряными нитями на зелёной парче, испачканное и порванное, без двух жемчужных пуговиц, которые валялись где-то на полу. Или там, в городе, где Эмрис напал на неё. И победил.

— Крыса.

Сцилла вздохнула. Синяков и порезов не осталось, атаковал Эмрис быстро, профессионально, подло — из-за спины. Пострадали только достоинство и самолюбие.

«Я не смогу его убить. Чего уж там — в нынешнем состоянии я не смогла бы прикончить и подмастерье. Сейчас мне просто надо выжить. Назло. В дерьме в дерьмовой башне над дерьмовым лесом. Но, в первую очередь, надо позаботиться о еде и тепле. Что ж Эмрис, всегда такой галантный, не предупредил меня о ловушке? Я бы подготовилась — надела две пары чулок, плащ, взяла косынки, платки, да и обувь покрепче, а не эти туфли. А заодно прихватила бы двух слуг, закинула в кошель. Как же бестактно это всё с его стороны! Педераст затюканный».

Сцилла усмехнулась, усмешка переросла в безумное хихиканье, но последнее быстро прервалось.

— Нет, — сказала сама себе, успокаиваясь. — Он не дождётся.

Поднялась, прислушиваясь к вою ветра, далёкому шелесту листвы и то тут, то там возникающему чириканью, щебетанью, пению, воркованию, свисту. Порыв ветра коснулся затылка — в покои залетела любопытная иволга.

«Мне нужны силы. Надо бы поймать ещё одну птицу, и на этот раз оставить её внутри».

***

Сырое мясо невкусное. Общий вывод не стал для Сциллы откровением, на последнее больше тянули частности. Да, невкусное, но приемлемое, если смиришься и как следует распробуешь. Ничего мерзкого, почти что вкус собственной крови, скрашенной специфичным птичьим душком, возможно, во многом из-за перьев и пуха, так и норовящих залезть в рот. Сами перья и пух имели отличный друг от друга запах (а иногда запашок): пыль, смола, речная рыба, помёт, цветы, пряности. Но удивительнее всего был запах чистика, залетевшего в несвойственные ему лесные края. Он пах апельсинами. Сцилла отпустила его, к тому же чистик был худосочным — может быть, улетел подальше от морского берега в поисках еды.

К сырому мясу невозможно привыкнуть, хотя Сцилла пыталась. Терпимый вкус в сочетании с текстурой то и дело вызывал рвоту. От жёстких волокон, не сравнимых ни с одной заветренной солониной, болели дёсны, от органов-студней в жидкой кровавой слизи появлялась кислотная отрыжка. Воля была беззащитна против тела, телу же такая диета не нравилась.

В сыром мясе полно заразы. Ну а как иначе? Вульгарная очевидность. Только вот Сцилла не была дурой, она надеялась, что магия спасёт её, как спасала дюжину раз до этого. Наружу сила не могла прорваться, зато точно оставалась внутри. Сцилла никогда не считала себя специалистом в колдовстве, требующем ювелирной точности, но жизненные авантюры научила её нейтрализовать попавшие в тело яды, да и плесень, если сыр был уж слишком вкусным. Возможно, получится нейтрализовать и хвори, паразитов, которых разносят птицы. Да и почему бы просто не попытаться?

Сырое мясо насыщает, но, к сожалению, один лишь желудок. Всего за пару дней тишины Сцилла ощутила, как сильно она изголодалась по пускай даже пресному, прогорклому, подпортившемуся, оставляющему после себя изжогу, но какому-никакому общению.

***

— Херотень поганая! Да почему вы не работаете, мать вашу, почему?!

Руки не ответили.

— Убожества! Я всё равно возьму над вами верх. А ты, а ну не пялься на меня, продолжай ковырять червей!

Громадный, лоснящийся грач, до этого копошащийся клювом в башенной стене, прыгнул на голову каменному льву, а после — на бортик балкона, поближе к Сцилле, но так, чтобы она не смогла схватить его.

— Издеваешься?

Грач прилетел к ней вчера, полакомился трупом сородича или же мухами, роящимися над падалью. А позже, нисколько не боясь, переночевал на спинке кровати. Сцилле он понравился, а потому до сих пор не стал ужином.

— Не думай, что твоя чудаковатость будет поводом терпеть выходки, Пернатый!

Грач повернул голову в профиль, потом в анфас, поглядывая чёрным глазом.

— Дурак.

Сцилла отвернулась. Сжала кулаки, расслабила, повторила. Растёрла пальцы и ладони так, чтобы они покраснели, встряхнула. Онемение прошло. Встряхнула ещё, а после выставила руки вперёд, целясь в лесную гущу. Держалась долго, но так и не дождалась результата. За все четыре дня — никакого.

Грач хрипло каркнул, а когда Сцилла обернулась, вытянулся, расправил крылья и пару раз взмахнул, не взлетая.

— Да, я ничтожна, спасибо, знаю и без тебя, Пернатый. Мои руки просто не хотят работать, понимаешь? Да и плевать на них, силой управлять можно любой выпирающей конечностью. Я трясла ногами, махала локтями, даже язык высовывала — а кто его знает. И ничего. Вообще. — Цокнула. — Никогда не была сильна в теории; подванивающий кишечными газами академизм — это к Эмрису. Но ведь сила… не может просто так уйти. Она принадлежит мне.

Сцилле показалось, что у грача что-то изменилось во взгляде.

— Ну а как же. При должной подготовке я могла бы поднять эту чёртову башню в небо и даже метнуть в Эмриса, окажись этот галантный ублюдок на виду. Я потратила всю жизнь на развитие своих способностей: отвары, эликсиры, кровавые ванны — из девственниц самые лучшие. И с гордостью могу сказать, что преуспела, ведь сила, идущая от плоти, плотью подпитываться и должна, не считаешь? Но сейчас… сейчас я как будто вернулась в начало своего пути. И даже хуже. Моя нынешняя стезя — фокусы крайне неинтересного уличного циркача. Но ведь должна быть лазейка?

Грач наклонил голову к декоративной каменной лиане, обтягивающей парапет балкона. Клюнул пару раз. Отколол кусочек размером с горошину и клювом подтолкнул к Сцилле. Расправил крылья.

— Говори уж прямо, чего хочешь, — я и так почти сошла с ума, мне не до угадываний.

К забавной позе добавился раскрытый клюв. Сцилла фыркнула. Растёрла руки и подняла одну над сколом. Через некоторое время он воспарил над парапетом. Следуя за пальцами, переместился влево, вправо, разделился на неровные половинки, что играючи закружились. Сами половинки поделились на ещё меньшие части, и ещё, и ещё. Похожие на рой мошкары крупицы, по велению Сциллы, собирались в искривлённые портреты обидчиков. Изобретательная детская шалость. Неожиданно пришло осознание — лоб мгновенно покрылся холодным потом.

Рукой, которой манипулировала каменным сколом, Сцилла тут же схватила грача за брюхо — последний больше визгливо, чем хрипло, закричал, — быстро притянула и поцеловала в шею. Крик дорос до невозможных высот. Освобождённые крупицы подхватил ветер.

— Умница! Пернатый, ты умница!

Выпустила. Грач, всё ещё крича, неловко перелетел на голову льва. Униженно каркнул. Но Сцилла уже не обращала на него внимания, она повернулась к лесу, выжидая. Как только к балкону подлетел дрозд, вскинула руку. Птичка, не сбавляя скорости, с хрустом врезалась в угол.

— Сука.

Стрельнула пальцами в сторону ласточки, присевшей на выступ над колонной. Клювик приоткрылся, левый глаз лопнул. Ласточка рухнула в пучину.

— Чертовщина!

Отследив новую жертву, Сцилла вновь вытянула руку.

***

Эксперимент окупился сполна, хоть и не сразу. Если в парализации птиц не было ничего сложно, то контроль разума требовал сотни неудачных попыток. Сцилла понимала, что чуда ждать не стоит, а потому воздействовала топорно, грубо. Прикасалась к самым базовым потребностям и, нащупав нужные, использовала себе во благо.

В самом начале ей, словно птенцу, приносили червей, жуков, мышей и даже одного зайчонка. Последних она зажарила на костре из деревянных креплений балдахина, которые с трудом отодрала от колонн. Позже, когда Сцилла окончательно освоила импульсы, передаваемые в птичьи мозги, её рационом стали ягоды, грибы, лесные яблоки и всё те же мыши. В дальнейшем костры на балконе она жгла из хвороста, а иногда и гнёзд, любезно предложенных одурманенным зверьём. Один раз с полудюжиной яиц.

Приятной неожиданностью стал хлеб в лапах сороки. Сцилла не прикоснулась к нему: размякший кусок был вывален в грязи. Важнее было то, что где-то рядом есть люди, которых нельзя заколдовать, но вполне можно обмануть. Вера в свои силы, пускай их были крохи, дарила надежду, а наличие рядом поселения предоставляло шанс.

***

Оказывается, у одного и того же вида птиц различаются голоса. Сцилла осознала это, когда впервые за два дня услышала крик Пернатого. Не сомневаясь в том, кто это, она поднялась с изрядно потрёпанной кровати и быстро прошла на балкон. Каменный пол был холодным и мокрым от росы. Чтобы увидеть грача в рассветных лучах, пришлось прикрыть глаза рукой.

— Пернатый! А я думала, ты помер где или нашёл себе курицу покраше. Признавайся, куда… Это… это мне?

У лап лежало зеркальце. Простенькое, с металлической рамой и округлой выемкой у основания ручки — видимо, до этого туда был инкрустирован какой-то дешёвый камень. Зеркальная поверхность пережила полёт не без приключений, ведь нижний угол отвалился, пошли трещины. Однако это не помешало рассмотреть себя.

— Спасибо, — голос дрогнул, Сцилла тут же рассмеялась. — Ты приревновал меня к другим птицам, ко всем их червям и плавунцам? Зря. Но всё равно спасибо. В нынешнем положении такие подарки — невероятная драгоценность. Да и вдвойне приятно думать, что ты своровал его у какой-нибудь крестьянки.

Сцилла поцеловала грача в макушку. Он не отстранился и, кажется, глаза его прищурились в блаженстве.

***

— Мне не нравится твой подарок. Не каркай. И не отворачивайся. Он прекрасен, но вижу я в нём какое-то недоразумение. Погляди. Подлети поближе, давай. Да, в отражении я. В грязи, осунувшаяся, платье — половая тряпка. А что стало с моими волосами! Свет мой, зеркальце, скажи: кто на свете всех страшнее? Уродина. Не смотри на меня так серьёзно, да, я отчасти кокетничаю. А отчасти в самом деле горюю. Твои птичьи стандарты красоты мне неведомы, поэтому хотелось бы с приятным собеседником выглядеть приятно по стандартам человечьим. Тебе бы тоже не мешало помыться. Опять каркаешь? Не придуривайся. Быть чистым и вкусно пахнуть — хорошо для всех, просто ваш род, Пернатый, до этого ещё не додумался.

***

Утром на кровати она обнаружила кусочек мыла. Лепестки розы застыли в полупрозрачной массе, были видны следы когтей. Пахло приятно — цветами и оливковым маслом.

***

— Прекрасный закат, да, Пернатый? Не понимаю только почему. Может, потому, что он ярче и сочнее вчерашнего, может, потому, что орлица принесла нам исключительно вкусного кролика. А может, потому, что я просто сегодня сентиментальна. Хочется восхищаться природой: безбрежным лесом, поблёскивающими из-под листвы прудами и озерцами, виднеющимися вдалеке вершинами гор. Хочется мечтать, загадывать на будущее всякие несбыточные глупости. Эх, красивый закат… Точно разлитая по небу кровь. Наверное, такими вот мазками я и разукрашу стены каждого дома, где живут мои собратья-чародеи: София, Лазарь, Мельхиор, Гален, Роксана и многие-многие другие. Но, чтобы композиция не казалась слишком пустой, выпущу каждому кишки, повырываю руки, ноги, отрежу головы. Моего же любимого Эмриса измельчу, изотру в кровавую пыль и развею по ветру над этим безбрежным лесом, поблёскивающими из-под листвы прудами, озерцами и виднеющимися вдалеке вершинами гор. Красота… Посидим ещё немного, Пернатый? Не хочу идти спать, хочу любоваться и мечтать как можно дольше.

***

— Проникаю ли я в головы твоим сородичам, когда их контролирую? Да. Мыслей там почти нет, то, что я чувствую, больше похоже на намерение, не обличённое словом. Либо я просто не умею их читать. За твоими же глазками, я уверена, роится много слов и идей, а как же. Нет. Не проси меня. Нет. В тебя я не проникну, мне не требуется подтверждения: ты говоришь со мной взглядом, мимикой, движениями. Нет. Ни за что. Почему? А ты погляди. Погляди на синичку, что уже второй день клюёт воздух в углу. Я сломала хрупкий механизм её мышления, ведь по-другому нельзя вскрыть разум живого существа, а тем более заставить его действовать против воли. Боюсь, если я проникну в тебя, то ты станешь другим. Будешь не Пернатым, а каким-нибудь Крылатым. Или того хуже — Клювожором. Это будет… грустно. Меня устраивает то, какой ты есть, желать большего — страшнейшая глупость.

Глава вторая

Утро выдалось тёплым и безоблачным, но стоило ветру смениться, как набежали тучи и обрушился ливень. Сцилла вышла на балкон — ветвистый купол спасал от дождя, — разделась и бросила одежду на пол с кусочком мыла и широкой веткой. Поманила двумя руками — капли, словно сдуваемые, полились на платье и рубаху, пришпиленные обнажённой ножкой. Как только ткань намокла, Сцилла села на корячки и натёрла розовым мылом одежду с одной стороны, потом с другой. Хорошенько побила палкой, промяла, беспощадно сжимая в кулаках. Луж не оставалось, грязная вода с мутной пеной утекала сквозь прорехи в корзине балкона. Ещё раз побила и снова промяла, бурча под нос проклятия.

Стену дождя прорезало чёрное ядро — грач описал круг и сел на парапет у каменного льва. Мокрый, вытянулся, распахнул крылья и отряхнулся. Глянул боком на Сциллу, каркнул.

— Давай без шуток, я и без тебя знаю, как выгляжу.

Снова промяла, снова побила. Отставила похудевший кусок мыла и палку в сторону, одной рукой приманила дождь, другой, матерясь и отплёвываясь, простучала рубашку, потом — платье. Кое-как сполоснула, отжала двумя руками. С трудом поднялась. Ругнулась. Пришпилила ножкой одежду и начала всё заново.

В процессе иногда поглядывала на грача, который заинтересованно поглядывал на неё. Взъерошенный, он приоткрыл клюв, не двигаясь с места. Сцилла невольно улыбнулась, но заговорила лишь после того, как отшвырнула результат своих мучений ко входу в покои, чтобы развешать на парапете позже, когда выйдет солнце.

— Скажи, Пернатый, ты заколдованный принц? Иначе как ещё объяснить, что ты зыркаешь на меня так вожделенно. Бесстыдник, прикрой хотя бы глазки крылом!

Грач повернул голову, щёлкнул клювом и, не шевелясь, извлёк из себя хриплое и низкое:

— Глазки крылом!

Сцилла лишь отмахнулась: Пернатый не впервой пародировал её. Да и не стоило тратить время на пустые разговоры, ведь дождь мог закончиться в любую минуту, а одежда не единственная нуждалась в хорошей стирке.

Кусочек мыла в руке походил на размятую глину, к тому же оставшуюся в скудном количестве, но Сцилле хватило и этого, чтобы намылить себя, иногда приманивая дождь. Она тщательно растёрла и проскребла всё тело, промыла волосы, долго и не без боли расчёсывая, распутывая пальцами колтуны. С Пернатым не кокетничала, а потому спокойно и даже с наслаждением сморкалась и харкала.

Грач каркнул неожиданно и так пронзительно, что Сцилла, промывавшая уши, вздрогнула и чертыхнулась. Опустила руку, которой приманивала дождь, и тут же вгляделась в лес под башней. Пернатый уже издавал подобные крики, и всякий раз они обозначали лишь одно.

— Если это опять ничтожный волк или лиса, я оборву тебе…

То были не волк и не лиса. У основания башни, вычищенного от деревьев, стояли люди. Трое мужчин, которые, пускай их лица и были смазаны расстоянием и к тому же прикрыты капюшонами, любовались обнажённым телом Сциллы. У последней аж сбилось дыхание и запылали щёки, но не от стыда. В одном из образов она углядела недоброго знакомого.

— Эмрис!

Эмрис в сопровождении двух мужчин подошёл ещё ближе к башне и тем самым пропал из виду, сокрытый чашей балкона. Сцилла, не теряя ни секунды, вознесла руки и вновь приманила дождь. От волнения аж ненадолго вернулись крохи истинных сил. Приманила слишком много — водопад с грохотом обрушился на неё, оглушил и почти сбил с ног. Вспенившаяся волна подхватила рубаху и платье, но, к счастью, унесла их за порог. Всплески прошлись и по грачу, что с яростным криком улетел в покои. Сцилла, фыркая, оплёвываясь и выжимая волосы, пошла за Пернатым.

В ту же секунду, как она переступила порог, камень дальней стены задрожал, покрылся извергающими пыль трещинами, расщепился и ушёл внутрь, образуя тёмный проход. Послышались шаги, а вскоре из тьмы вышла фигура.

— Какое… безобразие.

— Я тоже рада тебя видеть.

Эмрис был один. В полутьме Сцилле удалось разглядеть его получше, чтобы удостовериться в том, что в чертах и одежде он остался таким же, каким она его запомнила. Статусным и незамысловатым. Из нового — мокрым. Фетровый берет, обшитый рубинами, был примят, красный пелиссон потемнел от дождя, беличий мех на манжетах и вороте слипся. Расшитое драгоценностями, словно женское, красно-зелёное блио снизу было облеплено свежей грязью, однако же на шоссах с сапогами не было и пятна.

— Торопился, когда читал очищающее заклинание, Эмрис? Комично выглядишь: шкурка в навозе, а хвостик чистый.

Он не ответил и даже не среагировал, разглядывая интерьер. Сцилла, чувствуя нарастающую ярость, ждала, пока Эмрис насмотрится на мёртвых птиц на полу и живых — на каменных выступах. На сажу, лизнувшую стены, на уголья и хворост, лежащие в лужах, на разворочённую кровать и изодранный в клочья балдахин, а также на саму Сциллу, стоящую посреди всего этого кошмара. Больше по потребности, чем для издёвки, она почесала грудь. Эмрис кисло поморщился.

— Ублюдочный педераст.

— Сцилла, дорогуша, галантнее. Ты не в тех условиях, когда можно терять лицо.

— Это какие же такие условия, какого рода комфорт и достаток мне следует винить за то, что приходится тебя встречать в дерьме и наготе — кричаще непристойной даже для шлюхи? Условия, говоришь? Вполне хороши твои условия для того, чтобы ублюдочного педераста называть ублюдочным педерастом.

— Жаль лишь, — Эмрис смотрел прямо в глаза, — что такое незрелое проявление агрессии меня нисколько не оскорбляет. Засим предлагаю перейти к делу, или ты не до конца удовлетворила позывы погавкать? Я могу подождать. Несовершенный женский организм не способен к аналитическому мышлению, пока эмоции переполняют голову, это мне известно. Замечу, правда, что дело касается условий твоего нынешнего существования. Их улучшения.

— Настолько ощутимого, что после этого моё существование покажется жизнью?

До того, как Эмрис успел ответить, с одной из колонн сорвался Пернатый, пролетел над волшебником и испражнился. Не попал. Помёт мазнул лишь краешек дорогих сапог. Сцилла едва сдержала улыбку.

То, что случилось дальше, вызвал нисколечко не шелохнувшийся Эмрис, — Сцилла не сомневалась в этом. Неожиданно башня шевельнулась, стены и потолок задрожали, дёрнулись скрежещущими волнами, вынуждая птиц, крича и щебеча, вспорхнуть, перелететь с одной негостеприимной поверхности на другую. Сонную пустельгу, пару пискнувших ласточек, синицу и старого глухаря зашибло камнями. В итоге вся живность вылетела на балкон. Исключением не стал и Пернатый, что напоследок громко каркнул. Как только комната опустела, пол в тех местах, где были лужи и птичьи тела, разошёлся и тут же, стоило только воде стечь, а тушкам провалиться, сомкнулся вновь. И как будто ничего не произошло.

— Как понимаю, Эмрис, удушить тебя в стенах твоей же башни — дело гиблое?

— Правильный вывод.

— Так чего ж ты при такой мощи только обувку колдовством подсушить и очистить смог?

— Сцилла… — Он выдохнул. — Дорогуша моя, нас ожидает долгий и оправданно тяжёлый разговор. Но до этого, так и быть, я позволю тебе спуститься в мои покои, принять горячую ванную и насладиться всеми благами, каковыми моя скромная обитель располагает. Без спешки, размеренно, не боясь, что дождь вот-вот прекратится. После чего, как я и говорил, нас будет ждать долгий и оправданно тяжёлый разговор, но за по-королевски пышной трапезой, ведь после жесточайших лишений только такую ты и заслуживаешь. Прошу лишь об одном: меньше сарказма. И оденься. У меня нет предрассудков и комплексов, но — только не обижайся — одежда тебе идёт больше наготы, да и будет повод оценить подарки.

***

Подарки оказались уродскими — старушечьи шерстяные платья, лишающие их носительницу даже намёка на грудь, талию и бёдра. Иного от Эмриса ожидать не стоило. Впрочем, тепло, прочность и удобство были компенсацией безвкусия. В свою очередь, компенсацией аскетичности кельи Сциллы была пышность нижних этажей. Одни лишь стены умывальни были почти целиком увешены гобеленами, портретами, естественно, изображавшими хозяина башни в образах легендарных героев прошлых эпох. Но вершиной самолюбования казался витраж огромного окна. На нём статный волшебник сражал дракона молниями из рук, закручивающимися в спираль золотого масверка. Добротная ванна стояла напротив этого самого окна, а как иначе. Одного лишь Сцилла не могла понять: почему кувшины-рукомойники были в форме быков, а не всё того же Эмриса, что благосклонно извергал бы воду на ладони страждущим из медного зада? Загадка.

Загадкой посерьёзней казалась степень контроля Эмриса над башней. Если фокус с изгнанием птиц не удивлял, то появление горячей воды в ванне — ещё как. Или возникновение, словно из воздуха, полотенец, цветочного масла, мыла, щёток, гребня. И всегда в самый нужный момент. Всё это заставляло ощущать слизкие щупальца чужого взгляда на спине. Всё это Сцилла не хотела оставлять просто так:

— Ты следил за мной с первого дня заточения, не так ли?

Они сидели в большом зале за маленьким, но заслуживающим уважения столом, изящные ножки которого ломились под весом всевозможных яств. Дождь стучал по стенам, малость заглушая голоса.

— Дорогуша, мне раскрыть все секреты своей башни?

— Неужели она настолько хрупка, что стоит опасаться даже обессиленной меня?

— Тебя стоит опасаться в любом твоём состоянии. И это комплимент.

Эмрис безразлично подцепил вилкой куриное мясо, отправил в рот. Сцилла, подуставшая от птиц, нарезала бобриный хвост, политый чесночным соусом. Один только запах сводил с ума.

— Успокою тебя, так и быть. Ты, наверное, уже заметила, что башня наполнена разными воплощениями меня любимого — в портретах, в пейзажах с далёкими фигурами в моих одеждах, в натюрмортах с моими кольцами, шляпами, перчатками, в гобеленах, триптихах, скульптурах, статуях, узорах утвари. И это не какое-то тупое самолюбование, к тому же я объективно оцениваю свою красоту. Дело в ином. Кроме проявлений явных есть и детали сокрытые — наличие кусочка плоти, волоса, ногтя, капли крови в каждом камне стены, в каждом предмете мебели, который тебя окружает. Уже догадалась, к чему я веду? Башня — это живой организм. Мой организм, — гордость в голосе Эмриса была нескрываемой. — Моё творение, отнявшее десятилетия, но полностью себя оправдавшее.

— Что же касается слежки, — продолжил он с малость недовольным лицом, не дождавшись, видимо, похвалы, — то обвинения беспочвенны. Я не извращенец, да и этика для меня не пустое понятие. Но что гораздо важнее — у башни нет глаз, я не увижу тебя, если сейчас же прикрою веки, да и не услышу, однако, так сказать, буду чувствовать. Когда я вблизи, то явно, во многих аспектах. Когда далеко, то… лишь трепыхание жизни.

— И я должна этому верить?

— Да, ведь я не вру. — Эмрис отпил красное вино из кубка с рельефом в виде своего лица. — Просто недоговариваю. Негоже артисту показывать все номера за раз.

— А ты покажи. — Сцилла нехотя оторвалась от марципанов в малиновом пюре. — Я, знаешь ли, крайне притязательный зритель, да и своим описанием ты уже раскрыл пару секретов.

— Например?

— Например, поделился составом «приправы», которой припорошил каждый камень своей башни. Оберег. Я помещена в самый обычный, но просто чертовски огромный оберег от чужой магии. Не могу не похвалить тебя за изобретательность.

Эмрис поигрывал кубком и улыбался, словно сытый кот.

— Механизм похож, да, хотя не без нюансов. Продолжай. Мне льстят твои слова.

— Что же насчёт движения стен, пола и мебели, то в самом начале я решила, что это простейший телекинез, но сейчас понимаю — чары. Ты зачаровал всё до самой последней трещинки, и теперь для контроля этой самой трещинки не потребуется даже крохи сил. Что ж, умно, экономно. Жаль лишь, грязные штанишки портят эффект. Великий волшебник, создавший великую башню, а сил на мелочи как не хватало, так и не хватает.

Улыбку словно стёрли ластиком, но лишь на мгновение. Эмрис тут же снова улыбнулся, правда, кривовато, поставил кубок на стол.

— Я рад, что ты сама перешла к делу. Довольно занимать себя пустыми беседами, когда у нас есть неразрешённая проблема — ты. Понимаешь, Сцилла, ты не просто так до сих пор жива. Человека с твоими прегрешениями неплохо бы казнить незамедлительно, но всё-таки подобные порывы — пустые эмоции без доли интеллекта. У тебя есть связи, у тебя есть влияние, у тебя есть знания, которые нужны миру несмотря на то, что миру ты приносила в основном один лишь вред. Мы с собратьями, твоими уважаемыми коллегами, долгое время думали, что же делать со всем упомянутым наследием. И зачали потрясающую идею.

Сцилла, всё это время жевавшая мясо молочного поросёнка, хохотнула. Запила, с трудом проглотила.

— Что бы вы делали с этим самым упомянутым наследием, если бы к моменту, как потрясающая идея посетила ваши головы, трепыхание моей жизни, как ты недавно выразился, трепыхать бы прекратило?

— Исключено. Я контролировал ситуацию, да и, признаться, трепыхала ты с каждым днём всё сильнее. Но не будем отвлекаться. Наше предложение таково: мы позволяем тебе жить полноценной жизнью, насколько это вообще возможно в заключении, ты же употребляешь свои знания во благо человечества.

— Эмрис, меньше тумана, больше ясности.

— Поделись рецептом, даровавшим тебе мощь.

Сцилла хотела рассмеяться, но сдержалась. Наклонилась над развороченной грудью поросёнка, вгляделась в лицо Эмриса, высматривая эмоции, которые он так неумело скрывал до этого. Вроде, увидела то, что искала.

— А ты изменился… Любопытно. Очень-очень любопытно. Или я ошиблась? Скажи-ка мне, Эмрис, ты дурак или хитрец?

— Сцилла, меньше тумана, больше ясности.

— Не играйся со мной. Я целиком и полностью в твоих руках, другие волшебники никогда смогут войти в этот титанический оберег из зачарованного плотью и кровью камня. Сила — будем рассуждать гипотетически, словно я уже поделилась ею — достанется только тебе. К чему попытка одурачить остальных? Хочешь ослабить бдительность? Чтобы они не успели подготовиться, чтобы, прикончив меня, ты аккуратно и без рисков прикончил их?

Эмрис брезгливым жестом поправил манжеты пелиссона, взбил осевший под дождём мех. Сцилла поняла, что ошиблась.

— Жаль, а ведь я на мгновение поверила. Всё-таки ты дурак.

— Пускай так. Ради процветания человечества не стыдно назваться дураком, дорогая моя. Представь, что бы сотворила чистая душа, обладай она твоей силой и моим мастерством.

Сцилла тяжело выдохнула, невольно потянулась за вином.

— С утра до ночи лечила бы бесплодие и проказу у деревенщины.

— И это тоже, не вижу ничего плохого в подобном. Но я больше склоняюсь к эпохе спокойствия, мира и довольствия.

Сцилла демонстративно медленно налила вино из кувшина в кубок с рельефом в виде лица Эмриса — такого же претенциозного, как и сейчас на оригинале.

— Ага.

— Тебе не понять. Будучи женщиной, то бишь изначально обладая предрасположенностью к низшим формам наслаждения, ты родилась с искажённой душой и, возможно, мутациями в развитии одного из полушарий головного мозга, что повлекло за собой тягу к насилию. Ты и твоя сила принесли миру разруху.

— Разве? Твои мечты принесут миру разруху, если вдруг воплотятся в реальность. Я принесла миру ничего: ни войн, ни разрушенных городов или королевств, — потому что к нему, к миру, не прикасалась. Волнует меня не человечество, а, как ты верно подметил, достижение низших форм наслаждения. И я не дура. Желание вершить судьбы, подобно какому-нибудь королю, звучит как страшная тягомотина. Мне приятнее живётся в здоровом разврате, с мелкими проказами и редкими убийствами людей простых и для истории пустых, только если кто-либо из власть имущий не перешёл мне дорогу. Ты же, строя своё процветание, поймёшь, что каждый первый монарх мешает твоим планам. И начнёшь их устранять. И сам не заметишь, как станешь монстром, перепутавшим идеалистичную сказку с жестокой реальностью.

Эмрис зевнул.

— Ты полюбила читать романы? Не замечал за тобой тягу к беллетристике, много книжных стереотипов в твоей речи. Какие убийства монархов? Я люблю методы более изящные, продуманные и, по возможности, лишённые насилия. Политика не так вульгарна и, признаться, не так ярка, как ты её представляешь. Проливают кровь из-за недостатка влияния, а не наоборот.

Сцилла заглянула в пустой кубок и с сожалением отметила, что слаще слова Эмриса звучать не стали. Дождь всё не затихал, барабаня по стенам, ветер задувал в трапезную прохладу и запах плесени. Сцилла ощутила, что наелась и устала.

— Правильно ли я понимаю, Эмрис, что вы обчистили мои дома, разрушили лаборатории и библиотеки, вскрыли личные записи, допросили слуг, обнюхали всё до последнего грязного исподнего, но не нашли желаемого? А потому теперь будете методично изводить меня в башне и делать это не пытками, а академическими беседами о великом, которые могут продолжаться год, два, три, пока я окончательно не свихнусь и не выдам рецепта?

— Звучит грубо, но, если опустить кое-какие детали, то поняла ты правильно. И не забывай, что раскрытие тайны спасёт мир, а заодно повысит комфорт твоего существования.

— Представляю, да, — отмахнулась Сцилла. — Например, у меня появятся пара слуг, два мужика, которых ты притащил вместе с собой и благородно позволил отсидеться под дождём, пока мы трапезничаем.

— Они на первых этажах, вполне комфортных. В тепле, с пищей. И это не слуги, а мои неплохо оплачиваемые провожатые, к тому же люди проверенные, умеющие хранить секреты. Раз в два дня они или ещё две женщины будут приходить к башне, приносить воду, пищу, забирать грязную одежду, возвращать выстиранную. Полагаю, будут очищать подножье от испражнений и трупов птиц, чтобы сохранять какое-никакое лицо и не распространять смрад, ощутимый даже во время ливня. Чтобы ты знала, мы повстречали уйму падальщиков ещё за полверсты от башни. Также тебе предоставят бумагу, чернила для общения со мной и другими волшебниками, чтобы не тратить наше драгоценное время и не менее драгоценные силы на томительные путешествия.

— И это всё я получу за содействие?

— Просто так. Часть — сейчас, например, воду и еду, чтобы без проблем дождаться оставшихся даров. Всё-таки я пришёл, как ты видела, на легке во имя экономия времени. За содействие же покои заполнятся мебелью, еда станет качественнее, одежда — краше. Ты получишь книги, доступ к моим этажам, волшебным сферам для бесед с собратьями. Любые твои мелочи, не противоречащие заточению и здравому смыслу, будут тотчас исполнены.

— Я смогу общаться с твоими провожатыми?

Эмрис улыбнулся.

— Нет. Башня сама будет доставлять тебе посылки, ну либо для самых лёгких вещей и чтобы не беспокоить меня частым магическим контролем, я установлю на твоём балконе лебёдку. Хрупкую, с хлипкой корзиной и тонкой верёвкой, так что без самоубийственных фантазий о побеге. Однако уже звучит многообещающе, да? Тем более по сравнению с жизнью дикарки, отгрызающей бедным птицам головы. Что ты скажешь на наше предложение, Сцилла?

Сцилла не отвечала, смотря вдаль — куда-то за самодовольные портреты и зачарованные стены. Эмрис пожал плечами.

— Сразу отвечать не обязательно, моя дорогая, у тебя на раздумья есть целая жизнь. Взаперти.

Глава третья

Эмрис должен был уйти на второй день, когда земля окончательно бы подсохла. К счастью, наступивший зной нисколько не препятствовал планам. Перед тем, как покинуть башню, волшебник поднялся в келью, чтобы попрощаться. Сцилла в честь этого надела лучшее платье, то есть своё собственное, а не одно из подаренных; распустила волосы, тщательно их расчесала. На слова прощания обиженно вздёрнула подбородок и отвернулась. Отрепетировано, а потому естественно. Эмрис проглотил наживку — прошептал что-то про влияние фазы Луны на женщин и поспешил удалиться. За всем этим наблюдал один из провожатых, сокрытый тьмой прохода.

Сцилла не торопясь прошла на балкон. Пернатый ожидал её на голове каменного льва. Вопросительно проворковал, взмахнул крыльями.

— Тс-с-с. Замри, словно горгулья. Замри, кому говорят. Не капризничай, будь умным мальчиком.

У подножия башни показался Эмрис и двое мужчин. Сцилла чуть подалась вперёд, опершись руками на парапет. В лучах рассветного солнца её кожа была словно покрыта кермесовой краской — малиновой, уходящей в ярко-алый на чуть приоткрытом декольте. Когда один из мужчин обернулся, Сцилла помахала ему. Он хотел помахать в ответ, но лишь неловко приподнял руку. Отвернулся и поспешил к ушедшим.

Сцилла стояла на балконе до тех пор, пока жгущее глаза солнце не поднялось над кронами деревьев.

***

В одну из ночей их разбудил страшный скрежет, стук. Грач закричал, остальные птицы, видимо, помнившие проказы Эмриса, тут же вылетели из комнаты. Сцилле потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте и стали различать хоть что-то, кроме лунного света, бьющего сквозь арку балкона. Внимание тут же привлекли громоздкие абрисы у стены. Один из таинственных предметов, оказавшийся корзиной, тут же был опрокинут Пернатым. По полу покатились яблоки.

— Очаровательно. Вот и первые подарки.

Грач неожиданно повернул морду в сторону балкона. Вытянул шею, громко каркнул.

— Ещё не ушли?

Сцилла тут же вскочила с кровати и побежала по холодному камню на балкон, где её ждали очередные подарки. Первый крепился к перилам и двум колоннам балюстрады. Обещанная лебёдка наподобие колодезной, выглядящая ожидаемо хрупко, хлипко и точно не подобающе для побега. Второй подарок — добротный чугунный котёл — валялся рядом с остатками костра, на котором днём Сцилла нажарила полдюжины полёвок. Рядом с котлом лежали два горшочка, глинянные чашки, казан, металлическая тренога. Но сейчас эти чудеса цивилизации интересовали не столько, сколько таинственные пришельцы.

Снизу паслись два коня, хорошо различимые в эту безоблачную ночь, недалеко от них стояли двуколка и простенькая телега. Через некоторое время из башни вышла женщина в оборванном плаще, подошла к телеге и выгрузила три котомки, чтобы занести их внутрь. Тут же появилась вторая в помятом шапероне, помогла.

Так повторилось несколько раз.

Сцилла вернулась в покои, прислушиваясь к тому, что происходит на нижних этажах. Только вот расслышать хоть что-то было практически невозможно. Подошла к подаркам у стены, по дороге собирая яблоки, отпугивая от них свиристелей и воробьёв. Яблоки кинула в корзину и накрыла крышкой.

Кроме корзины с яблоками, там были также корзины с апельсинами, картошкой, репой. Узлы с высушенными травами, бурдюки со специями, солью; мешочки с бобами и горохом. Маленький запечатанный бочонок, пахнущий вяленым мясом, бочки-двудонки с водой, пара кувшинов с вином, из одного из которых Сцилла тут же отпила. Особняком от продовольствия стояли два деревянных сундука. Первый, впрочем, был заполнен мешочками с сушёными фруктами и ягодами. Почуяв их аромат, Пернатый настойчивым криком выторговал себе горсть изюма. Во втором сундуке была одежда. Поскольку от Эмриса, то, конечно же, непримечательная. Под одним из платьев оказалась кипа дешёвого пергамента, дюжина наточенных перьев и несколько закупоренных пробкой аптечных пузырьков с чернилами.

— Как думаешь, эти простушки умеют читать, Пернатый, или лучше не тратить на них чернила и бумагу? Наверное, лучше не тратить. Постараюсь докричаться, к тому же так будет эффектнее. Мне понадобится твоя помощь. Лети к кровати, я скажу, что надо делать.

Из-под набитого пухом тюфяка Сцилла вытащила два золотых колечка с зубчатым ободком вокруг небольших изумрудов. Протёрла рукавом исподнего.

— Аккуратно, красиво, ты слетишь с балкона и вручишь кольцо одной селянке, потом другой. Но не сразу, а как я попрошу. Главное — впечатление. Насколько бы проплаченной и верной ни была деревенщина Эмриса, слухи обо мне разлетятся. Я же хочу, чтобы слухи эти были как можно более приторными. Пошли. Опробуем лебёдку.

Ведёрко Сцилла наполнила яблоками и апельсинами. Перед тем, как спустить его, она дождалась, пока капюшон и шаперон разгрузят телегу и пойдут растреноживать коней. Крикнула:

— Э-эй!

Капюшон и шаперон замерли, вперились в Сциллу, что, тихо ругаясь, крутила ручку ворота, спускала подачку. Вскоре ведёрко почти коснулось земли, являя взору фрукты. Капюшон всплеснула руками, шаперон недоверчиво потрясла головой. Два лица обратились вверх, в лунном свете похожие на куриные яйца.

— В качестве благодарности! — Сцилла надеялась, что ветер и крики ночных птиц не заглушают её собственные. — Пернатый, давай.

Грач подцепил клювом лежащее на бортике кольцо, спикировал, распахнул огромные крылья — тень инфернального создания легла на землю. Эффект это возымело неожиданный. Капюшон завизжала так громко, что распугала птиц с ближайших деревьев, шаперон помчалась в лес, сверкая пятками, за ней заковыляли стреноженные кони.

— Тупые дуры! — воскликнула Сцилла, впрочем, тихо, чтобы «тупые дуры» её не услышали.

Пернатый гонял капюшон до тех пор, пока она не споткнулась об корень дуба и не прорыла носом землю. Опустился у самого лица — Сцилле приходилось щуриться, чтобы видеть происходящее, — оставил кольцо и тут же вспорхнул к балкону. Капюшон с минуту лежала не двигаясь, после чего начала медленно подниматься. Видимо, заметила кольцо, так как вцепилась в что-то руками. Поднесла к глазам. Захохотала громко, малость истерично. Хохотала и Сцилла, то и дело прерываясь на ругань. Из леса показалась шаперон.

— Пернатый, — сказала Сцилла, всё ещё посмеиваясь, — отнеси ей кольцо, но, пожалуйста, в этот раз без представлений.

***

«Дорогая Сцилла!

Рабочие жалуются на агрессивных птиц, а именно на регулярные казусы в виде акта дефекации, приходящегося прицельно в неприкрытые головы. Также мне стало известно о таинственном ночном покушении, впрочем, закончившимся лишь парой ушибов. При этом тебя выставляют милейшей госпожой — каковой ты, при всём моём уважении, не являешься — и клянутся в полной непричастности твоей персоны к описанным ранее проказам. Я не утверждаю, что это лично ты, словно летучая мышь, во тьме бросаешься на людей или, что ещё хуже, справляешь на них нужду. Нет, ведь первое невозможно, а второе слишком безумно. Однако косвенная взаимосвязь прослеживается.

Твой нездоровый интерес к низшим созданиям крайне — прошу простить меня за каламбур — интересен с точки зрения поведенческого анализа, но давай ты будешь сдерживать природные порывы, когда дело касается комфорта других людей. Людей, что ухаживают за тобой, кормят тебя и, рискуя здоровьем, еженедельно доставляют различные блага, заметно улучшающие качество твоей же жизни.

Ежели птичья проблема в самом деле выходит за рамки твоего влияния, то обязательно сообщи мне об этом в ответном письме. Я понимаю, что признаваться в магической недееспособности — дело постыдное, тем более для тебя. Но лучше как можно быстрее принять этот маленький нюанс и разобраться с последствиями. Стоит только попросить — и артефакты, отпугивающие птиц, будут установлены на стенах башни. А если к просьбе добавить смиренное "пожалуйста", то высланы они будут незамедлительно.

С уважением,

Эмрис».

***

Первый достиг земли вяхирь, за ним несколько воронов, отъевшийся голубь, горлица и напоследок пара миниатюрных ласточек. Это была четвёртая партия за сегодня, а может, и пятая, Сцилла не помнила точно, да и не забивала себе голову подсчётами трупов. Коротким жестом зачаровала сойку, сидящую между колоннами балюстрады. Выждала, пока гоняющая за мухами зарянка подлетит поближе к балкону, и зачаровала её тоже. Направила их в покои и пошла следом.

Одурманенные птицы выстроились у кровати в ожидании приказа. На поваленной опоре балдахина сидел Пернатый, он встретил Сциллу жалобным выкриком.

— Смирись. Умирать будут много, я ничего не могу с этим поделать. Серьёзные достижения требуют серьёзных вложений. И хорошо ещё, что вложения эти количественные, а не качественные.

Грач смотрел не моргая. Сцилла знала, что у птиц отсутствуют мимические мышцы, но готова была поклясться, что обращённая на неё морда всеми чертами выражала сомнение и страх.

— У тебя есть друзья среди подопытных? Если так, то предупреждай заранее, ты же помнишь, что даже мягкие чары способны изменить личность. Если же ты боишься за себя, то… перестань. Меня оскорбляют такие мысли. И прекращай смотреть с осуждением. Результат стоит жертв. Просто дождись его.

Сцилла, нисколько не брезгуя, села на пол у кровати, взяла с одеяла треснутое зеркальце — подарок Пернатого, — положила перед зарянкой. Направила одну руку на птицу, другую на зеркальце. Сконцентрировалась. Зарянка дёрнула головой, защебетала. Отражение заволокло молочным туманом. Голова дёрнулась ещё раз, птица подпрыгнула на месте, зашипела-захрипела. Туман то и дело окрашивался вспышками света, словно маленькими молниями. Кажется, на мгновение показался неясный образ комнаты. Издав душераздирающий сип, зарянка упала набок. Затихла. Образ комнаты пропал, отражение очистилось. Всё прошло так, как и множество раз до этого.

Пернатый вспорхнул, моментально подлетел к зеркальцу и царапнул раму когтями. Сцилла вскрикнула, тут же притянула зеркальце к себе. Грач раскрыл клюв, расставил крылья. Выглядел он смешно и в то же время пугающе.

— Трещины на заклинание не влияют, но это не значит, что можно окончательно разбивать подарок. И не смотри на меня так. Пернатый… Перна-атый?

Сцилла наклонилась к нему, мягко щёлкнула по до сих пор раскрытому клюву. Грач не шевелился, лишь чёрные глазки бегали из стороны в сторону.

— Ты не сможешь мне помочь, понимаешь? Твоя выходка со сколом была сродни чуду, она спасла мне жизнь, но сейчас рассчитывать на чудо — это то же самое, что терять время впустую. — Сцилла огладила шею Пернатого. — Всю жизнь я полагалась на грубую силу, теперь же, когда меня её лишили, приходится искать другие пути, более филигранные. Это ловушка, в которую я сама себя загнала, и урок, который я давным-давно прогуляла. Не смотри на трупы, не думай о днях, которые приходится тратить ради каких-то простейших фокусов. Потери окупятся. А потому закрой ротик, Пернатый, и отойди в сторону. К тому же я поняла, как надо правильно изогнуть пальцы, чтобы коснуться нужного отдела мозга — тектума.

Сцилла выдохнула, растёрла ладони. Направила одну руку на одурманенную сойку, другую — на зеркальце, лежащее на полу. Пернатый наблюдал со стороны, как в отражении возникает неясный образ, окрашивается, становится чётче и в конце концов изображает то, что видят глаза сойки, — грязную келью и улыбающуюся, ликующую волшебницу.

— Не шибко радуйся: результат надо закрепить повторением. Раз десять или двадцать. А дальше будут ждать новые фокусы.

***

«Дорогая Сцилла!

Меня радует твоя тяга к самостоятельному решению проблем, но всё же полагаться на одну лишь грубую силу — пускай по-своему достойный, однако лишённый филигранности путь. Груды мёртвых птиц под стенами башни портят впечатление о тебе и, что ещё хуже, обо мне. Я, как ты помнишь, предлагал изящный метод, но нет, ты решила, что справишься сама, изничтожив четверть фауны окрестных дубрав. И кошмар заключается в том, что у тебя, целеустремлённая ты моя, вышло. Досадный успех.

Как бы то ни было, я пишу, дабы сообщить, что к тебе с визитом направляется одна наша общая знакомая. Ждать гостью в ближайшее время не стоит, путь займёт минимум две недели, ведь пройти она его хочет с комфортом, а значит не торопясь. Также была высказана идея о приобретении для тебя подарка. Ты знаешь моё отношение к мелочам жизни, скрашивающим заключение. Но если тебе, с учётом всех прегрешений, отказать я могу и с превеликим удовольствием, то нашей общей знакомой — нет. Проси, что хочешь. На раздумье даю пять дней с момента получения этого письма.

С уважением,

Эмрис».

***

Городок этот обладал всеми чертами, присущими городу: фортом вассала, храмом одного из популярных божеств напротив торговых рядов, дюжиной мастерских, палисадниками и дорогами, укреплёнными хворостом, — но выглядели достижения цивилизации настолько мелко и неказисто, что слово «глушь» или, если выражаться точнее, «дыра» подходило больше нейтрального и скупого на детали «городка». Молодые мужчины каждый год покидали это место в поисках хорошей работы в столице, женщины уходили вместе с мужьями или тоже искали работу, правда, чуть щедрее оплачиваемую, хоть и менее общественно одобряемую. Сцилле дыра эта была известна, в принципе соседство с подобным захолустьем её не удивляло. Может, лишь слегка огорчало отдалённостью от настоящих городов и отсутствием значимых личностей, с которыми можно было установить контакт. Но разве были иные варианты?

Глазами голубей, воронов и грачей Сцилла изучила все окрестности вокруг башни, посетила ближайшие сёла, но больше всего задерживалась именно в городке, специально направляла туда птиц. Правда, не имея возможности контролировать их на расстоянии, видела она в основном чуланы, крыши и навозные кучи, но и это было прекрасным разнообразием после скучных лесных просторов, в которых ничего нового как не происходило, так и не происходит.

Неожиданно, словно выждав момент, упомянутое новое решило произойти.

Пронзительный звук ворвался в келью, вспугнул привыкших к тишине птиц, в том числе Пернатого, дремлющего на обломках балдахина. Сцилла вскочила с кровати и поспешила на балкон.

Звуки порождал незнакомец, стоящий у подножья башни, он играл на длинном шалмее, дудел, казалось, во все лёгкие, чтобы слышно было даже на верхнем этаже. К счастью, громкость не противоречила качеству — незамысловатой, но приятной героической мелодии, больше подходящей для рыцарских турниров, чем для музицирования на природе. Сцилла слушала, облокотившись на каменный бортик, слушал и Пернатый, но, судя распушённым перьям и нервным шажкам, пришелец ему не нравился.

Тем временем пришелец, одетый в модный лентнер с по моде подбитой ватой грудью, отставил в сторону инструмент и, прокашлявшись, запел. Опять же — что-то модное, современное, но едва угадываемое, ведь голос, по сравнению с шалмеем, силой был обделён. Во время исполнения смотрел он только наверх, только на Сциллу, поэтично протягивая руки, а иногда прижимая к сердцу, правда, путая сторону, с которой оно располагается.

Грач обиженно застрекотал.

— Успокойся, Пернатый, я вряд ли растаю от пары плешивых песенок плешивого барда. И не смей его пугать. Ты не представляешь, насколько нам повезло! Если он здесь, то это значит, что слухи обо мне, таинственной деве в башне, уже начали расползаться по окрестностям. К счастью, подкупленные Эмрисом рабочие оказались быстры на сплетни. Дурачьё будет считать, что я принцесса, пленённая колдуном, люди же поумнее и имеющие отношение к магической братии сразу догадаются, кто я. Это и плохо, и хорошо, но хорошего побольше. Жаль, эх, как же жаль, что кольца я отдала тем недотёпам! Бардику бы не помешал какой-нибудь символический подарок, но, увы, все мои платки грязны до неприличия — не такого ты будешь ожидать от прекрасной девы. Да и яблочной корзине он вряд ли обрадуется. Хотя я знаю.

Сцилла захлопала закончившему петь барду, прокричала похвалу, не надеясь быть услышанной, а только ради эффекта:

— Великолепно! Божественно! Невероятно!

Пернатый вытянул шею и прогоготал:

— Невероятно! Невероятно!

Бард раскланялся, подметая грудью землю, и тут же поспешил к коню в разноцветной попоне. Достал что-то, напоминающее шалмей, но поменьше, и зачем-то приложил его к глазу.

— Зрительная труба! — воскликнула Сцилла, отходя от бортика. — Ну уж нет, дружок, пока я выгляжу похуже грязной шлюхи, меня ты не увидишь. Пернатый, я передумала, гони его прочь. И, будь добр, в процессе кричи: «Она моя, моя!» Будем подпитывать слухи о невинной принцессе и пленившем её злобном колдуне.

***

«Эмрис!

Поскольку судьба в лице таинственной — и, надеюсь, во всех смыслах приятной — общей знакомой предлагает мне подарок и даже благосклонно позволяет его выбрать, то предложением этим я, естественно, не премину воспользоваться. Как знатоку и ценителю женской души и ещё больше — женских девиаций, каковые ты выискиваешь во мне с завидной регулярностью, тебе не составит труда понять важность и духовную низость моей просьбы. Видишь ли, хочется, мой милый Эмрис, выглядеть хорошо пускай даже взаперти и только для самой себя. А прошу я, если ты до сих пор не догадался, косметику. Избегая недопонимания, добавлю: в самом широком смысле этого слова. То есть крема, мази от веснушек, пудру (обязательно проверить, чтобы не было жучков!), румяна, помаду разных оттенков, тушь (или хотя бы ингредиенты для приготовления), качественный парфюм, смеси для отваров и настоек для протирания кожи, мытья волос, зубные порошки, краску для бровей. И всё от хороших поставщиков, а не каких-нибудь уличных торгашек! Деньги не жалеть, это не тот товар, с которым подобное позволительно. Имя каждого аптекаря записать и выслать мне вместе с моим скромнейшим подарком.

Твоя дорогая Сцилла».

Глава четвёртая

Надменность Сцилла считала чертой здоровой и только потому, что в себе эту черту принимала без каких-либо проблем. Но иногда чувство единения с людьми «простыми», стоя́щими ниже — фигурально и буквально, — вынуждало забыть о собственном превосходстве, взять в руки метлу и униженно сметать птичий помёт, пока «простые» женщины шли к озеру наполнять вёдра. Шли в третий раз, ведь два раза до этого вода расплёскивалась из-за того, что Сцилла слишком быстро крутила ворот. Разозлённая, она уже была готова потратить на мытьё смердящего пола (а заодно смердящей и чешущейся себя) запасы пресной воды, но шаперон и капюшон торопливыми жестами успокоили её, дескать, ничего страшного, сходят ещё.

— Милые женщины.

Зазвенел колокольчик — подарок шаперона, — привязанный к лебёдочной верёвке. Капюшон, стоя у подножья башни, прикрепила ведро, кивнула. Сцилла начала аккуратно, а потому очень медленно крутить ворот. Сажень за саженью — а было их точно не меньше четырёх десятков. Руки ныли от напряжения, но добытое ведро с малость подрасплескавшейся водой стоило этих мучений. Оставалось ещё каких-то три ведра… На последнем шаперон и капюшон аплодировали и свистели.

Одухотворённая, Сцилла вернулась к уборке. Одеревеневшими руками собрала ошмётки пищи, птичьи тела, кости. Скинула всё к подножью, смела́ туда же мелкую грязь. Уголья, оставшиеся от костра, убрала в мешочек; золу, чтобы позже ею отдраивать посуду, пересыпала в пустой кувшин из-под вина. И приступила к долгому мытью полов, естественно, ругаясь и жалуясь пустоте на ноющую спину. Залетающих птиц тут же зачаровывала и приказывала им утопиться в ближайшем водоёме. Пернатый, к своей удаче, с утра отсутствовал по каким-то своим пернатым делам, а потому попасться под горячую руку не мог.

Малость поутихла злость лишь тогда, когда пол был дважды перемыт. Сцилла некоторое время любовалась непривычной чистотой, вдыхала запах мокрого (и немного плесневелого) камня, восстанавливала дыхание. Но быстро опомнилась и поспешила на балкон, пока капюшон и шаперон не уехали. Наряду с обычной провизией они пообещали ей губки и мыло.

Женщины уже запрягли одного коня в двуколку. Заметив Сциллу, побежали к ведёрку и закинули туда что-то, что всё время держали в поясных мешочках. Этим чем-то оказались ожидаемые подарки, правда, губки были дешёвыми — соломенными, всего на раз. Не менее дешёвым оказалось и мыло — не из масла, а из жира, судя по запаху, какой-то речной рыбы. «Чего ещё ожидать от простых людей», — подумала Сцилла с надменностью.

Неожиданно капюшон и шаперон оглянулись, бросили друг другу по паре фраз и поспешили к лесу, оставив коней. Через некоторое время они вышли следом за самой настоящей делегацией. Сцилла вцепилась в бортик балкона, всмотрелась в фигуры. Едущие в ряд три всадника были вооружены: к поясу каждого крепились ножны, а к упряжи коней — кожаные чехлы с самострелами. За всадниками изящным аллюром шла словно не тронутая дорожной пылью чубарая кобыла с таинственной фигурой в седле, лицо которой было скрыто чёрно-белым, под масть кобылы, капюшоном гардкорпа.

— София, — прошипела Сцилла. Ей не надо было видеть лица, чтобы по одному лишь вкусу в одежде и безукоризненной осанке определить недобрую знакомую. — Из всевозможных помоев на меня вылились самые смердящие. Очаровательно. И вновь я не успела помыться.

За Софией, слегка запаздывая, ехали запряжённые волами телеги, нагруженные всяческим добром. За телегами — ещё одна порция вооружённых людей. Между всей этой процессией суетливо бегали, щебеча, раскланиваясь, капюшон и шаперон, пока София не крикнула в их сторону, после чего обе нарушительницы спокойствия получили нагайками по спине. Визг был слышен даже с высоты башни.

Сцилла решила не играть в гляделки с Софией, а потому ушла с балкона ещё до того, как внимание нагаек переключилось на неё. Даже высота не спасла бы, а лишь отсрочила наказание. Сцилла встала у стены, которую Эмрис обычно трансформировал в проход, ждала долго, очень долго, пока наконец-таки не услышала шаги, за которыми, впрочем, ничего не последовало. Нетерпеливый стук в камень с обратной стороны — снова ничего. Яростные удары, судя по звуку, палкой — ничего.

— Эмрис! — нервно выкрикнула Сцилла.

Несмотря на клятвы Эмриса, дескать ничего-то он не видит и не слышит, сразу же после этого в стене образовался проход.

— Отойди в сторону, иначе тебе пустят болт в глотку!

Сцилла подчинилась, чувствуя призрачную боль в спине. Первыми внутри оказались двое телохранителей, вооружённые самострелами, следом за ними с посохом в руке (как будто больше для обороны, чем для опоры) вошла София. Скинула капюшон гардкопра, осмотрела келью, задержалась на Сцилле. Огромные голубые глаза без ресниц были единственной яркой деталью на фоне серого морщинистого лица. Хмыкнула. Она нисколько не изменилась, пускай минуло пара десятилетий с тех пор, как Сцилла слушала её лекции в университете и терпела розги за непослушание. Седой старухой с пронзительным взглядом она была уже тогда.

Боль в спине из призрачной стала почти что реальной.

Посох в руке Софии дрогнул. Его навершие в виде испещрённого дырами вулканического камня зашипело, заскрежетало и наконец загундосило голосом Эмриса.

— Соф-фия, ты в-фнутри?.. Соф-ф…

— Да, Эмрис, вручаю Сцилле подарки.

София щёлкнула по камню. Голос утонул в трещинах и дырочках. Обернулась ко входу и скомандовала:

— Вносите.

Двое мужчин затащили в келью сундук, богато украшенный бронзовой чеканкой. Затем со шкатулками в руках вошли шаперон и капюшон. Увидев Сциллу, они остановились. Шаперон хлопнула носом и дрожащим голосом проговорила:

— Госпожа…

Её тут же прервала София, стукнув посохом об пол. Женщины молча отнесли шкатулки к сундуку. После чего помогли притащить льняные мешки, несколько тюков с одеждой, ещё один сундук. Всё это время самострелы телохранителей были нацелены на Сциллу. Когда все вещи оказались внутри, София ещё раз стукнула посохом об пол, и носильщики вместе с вздрогнувшими шапероном и капюшоном удалились. Взгляд водянистых глаз без ресниц обжёг Сциллу:

— Пока я обустраиваюсь на нижних этажах и отдыхаю, ты будешь сидеть взаперти. Потрать это время на то, чтобы разобрать свои подарки — они мне стоили огромных денег и лишних дней: уж очень хрупок товар для галопа. Позже к тебе поднимутся трое вооружённых господ и сопроводят в купальню. Без шалостей, Сцилла! Я, в отличие от Эмриса, ценю твою жизнь не выше жизни комара. Сделаешь хоть что-то подозрительное, подойдёшь слишком близко, не будешь хранить молчание — умрёшь раньше, чем запланировано.

— А моя смерть запланирована? — к своему удивлению, Сцилла задала вопрос спокойно, голос не дрожал.

Тонкие губы Софии сложились в улыбку, хотя глаза остались холодными, рыбьими.

— Конечно. Тебя не станет на закате.

— Это шутка?

София некоторое время не отвечала, смотрела исподлобья, как привыкла смотреть на нерадивых студентов.

— Смесь ядов пустынного тайпана и жёлтого скорпиона, Сцилла, — драгоценнейший подарок, дороже вороха безделушек, накупленных тебе для вида. Пару капель в вино, пару глотков из чаши, и всё. Тело парализует, сердце остановится, умрёшь ты быстро, безболезненно и незаметно для Эмриса. По мне, такого щедрого милосердия твоя персона не заслуживает, но других вариантов у меня нет. А потому я не скрываю намерения и ожидаю содействия.

— В моём убийстве?

— Ну а как же? Эмрис дурак, его мечты о власти магии — бред, по которому плачет монастырь для душевнобольных. Ты дура и неудачница, раз позволила поймать себя в силки. Я же делаю то, что единственно правильно и для тебя, как бы странно это ни звучало, и для Эмриса.

Телохранители молчаливо ожидали, нацелившись на Сциллу. В глубине прохода хлюпнула носом Шаперон.

— А если я решу сопротивляться?

София зевнула, интеллигентно прикрывая рот рукой.

— Прости, поездка и этот скучный разговор меня совсем разморили… Если ты решишь сопротивляться, то умрёшь — болезненно, не очень быстро и, наверное, очень заметно для Эмриса. И прямо сейчас. Но нам такое ни к чему, согласись. Вдруг Эмрис совершит какую-либо глупость в порыве чувств? Например, запрёт башню или, чего доброго, порвёт движением стен мой костюм. По мне, выгодным для нас обеих вариантом является твоя тихая смерть. Ты выпьешь яд, ляжешь в постель и уснёшь навсегда. Я же, пока тепло не покинуло твой кадавр, спокойно выйду из башни. Избежать трогательной тирады Эмриса мне это не поможет, но хотя бы слушать её я буду без синяков на теле. Что скажешь?

Сцилла не ответила, но Софии этого и не требовалось. Она ещё раз зевнула, быстро вышла за порог. За ней последовали телохранители.

— Твоя смерть была неизбежна ровно с того момента, как тебя схватили. Смирись и будь хорошей девочкой. Хотя ты всегда была сорванцом. — София щёлкнула по навершию посоха, дождалась шипения и свиста. — Закрывай, Эмрис.

— Соф-ф-фия, с-сыры в кладоф-фке. Буйфолиные, ов-фечьи…

— Эмрис, закрывай Сциллу!

Голос утонул в возникшем скрежете, камни моментально залатали проход. Вышла из оцепенения Сцилла лишь тогда, когда шаги утихли. Поднесла ладони к лицу — пальцы дрожали. Осмотрела келью, вымытую, непривычно тихую и прямо сейчас напоминающую огромный саркофаг. Усмехнулась.

— Давно мне не было так страшно.

Очарование суетливого дня полностью растворилось.

К груде подарков «для вида» Сцилла не подошла, даже не взглянула на них. Обняв себя за плечи, она медленно шагала у покрытых плесенью стен, размышляя.

«Последний человек, с которым я хотела бы встретиться в нынешнем состоянии, решил встретиться со мной. Комедия! Но только почему мне не смешно, почему так сильно подрагивают плечи, путаются мысли? Успокойся, малышка, ты уже давно не ребёнок — от кошмара не выйдет спрятаться под одеялом. Источник кошмара надо устранить. Но как?»

Сцилла остановилась.

«Убить? Фантазии. Убить надо было тогда, когда была возможность, годы назад. Кто ж знал, что я окажусь в настолько дрянном положении… Заговорить, обмануть, притвориться бесполезной дурой? Вряд ли. Тогда поведу я себя как самая настоящая дура: Софию не растопит моё неожиданно возникшее слабоумие. Чертовщина! — Сцилла вскрикнула от злости и бессилия. — Как же ты меня подставил, Эмрис, как же сильно ты подставил себя! Самая старая, самая беспринципная, жестокая — пускай и уважаемая тобой — волшебница вызвалась проведать своего злейшего врага в моём лице — это повод хотя бы насторожиться. Идиот! И ведь единственная возможность связаться с тобой кроется в эхотранзисторе — в навершии посоха. Я бы могла рассказать правду, выдать намерения Софии. Ей ты не причинишь вреда, не хватит духа, но сможешь огородить меня стеной, поглотить, перемолоть, выплюнуть из башни вооружённых мужчин. Жаль лишь, что София вряд ли согласится одолжить эхотранзистор и, скорее, прикажет начинить меня металлом ещё на подходе к нему. Пустая надежда».

Снаружи раздалось громкое карканье.

— Пернатый?

Сцилла моментально оказалась на балконе. Разочарованно выдохнула. Её встретил не Пернатый, а обычный старый грач, который испуганно вспорхнул с бортика балкона на голову каменному льву. Снова каркнул.

«Я так привязалась к Пернатому, что, находясь на пороге смерти, ищу его поддержки. Какой стыд, — надменно подумала Сцилла. — Быть настолько слабой, чтобы рассчитывать на простое, бесполезное, низменное создание. Однако же…»

Сцилла присмотрелась к грачу, потерявшему к ней интерес. Он клюнул ползущую по стене усатую чешуйницу — их много развелось с появлением хлеба. Выследил ещё одну, снова клюнул, мягко стукнув плотным клювом по камню.

— Однако же, — повторила Сцилла, — выбор у меня небольшой.

Стараясь не спугнуть грача, она медленно подняла руку. Сконцентрировалась, послала магический импульс. Грач забыл о жуках, вытянулся, ожидая приказа. Таким же образом Сцилла зачаровала пролетавшего мимо ворона, двух вяхирей, сову, крикливую чайку, пикирующего ястреба и многих, многих других, на кого хватало сил и отведённого ей времени.

Голова болела от невероятного усилия, но надежда теплилась в груди, вынуждала улыбаться и даже предвкушать грядущее.

***

В купальне ей прислуживали шаперон и капюшон. Они не разговаривали, двигались дёргано, испуганно и то и дело норовили что-нибудь да уронить. Сцилла испытывала к этим трепещущим женщинам странную смесь жалости, ненависти и желания прибить, чтобы не страдали. Они были бесполезны — натирали кожу губками слишком слабо и никак не могли расчесать волосы, не вырвав добрую часть гребнем. А ещё постоянно поглядывали на «трёх господ», которые всё это время не опускали самострелы. Господа казались профессионалами, целиком и полностью сосредоточенными на работе. Лишь один из них, тот, что был усатым, плотоядно и крайне непрофессионально поглядывал на Сциллу, любовался обнажённым телом в мыльной пене.

Стоя напротив витража с изображением Эмриса, шаперон и капюшон пытались распутать шнуровки-застёжки платья и корсета. Сцилла, ожидавшая в одном исподнем, рискнула обратиться к усатому, хотя прекрасно помнила о запрете Софии.

— И много она заплатила?

— Много, господарыня, а как же, токмо не за то, чтобы мы языком трещали.

— Я могу заплатить больше.

Усатый широко улыбнулся, явив пару дыр в ряду передних зубов. Приподнял самострел к лицу, держа одной рукой за ложе, другой поддерживая за цевье.

— Господарыня, если мы вас пристрелим, заплатят меньше. Молчите.

— Я…

— Молчите.

Снаружи кружили птицы — чёрный ураган, сжимающий башню со всех сторон. Некоторые протискивались сквозь узорные рейки арочных окон. Оказавшись внутри, они становились подозрительно спокойными, цеплялись за камни стен, прятались по углам. Не издавали звуков и не привлекали внимание. Да и не то чтобы София и её охранники хотели отвлекаться от Сциллы, которая без особого желания поддевала вилкой свинину в брусничном соусе.

Они расположились за небольшим столом, как тогда, с Эмрисом. Посох с эхотранзистором был прислонён к спинке стула, на котором сидела София.

— Вино.

Шаперон, не поднимая головы, подошла и наполнила кубок. София немного отпила, промокнула морщинистые губы платком. Осанку она держала безупречную. Вилкой и ножом чопорно, медленно, тщательно отделила мясо запечённого осётра от костей. Глянула исподлобья на Сциллу.

— Хочешь, служанка нарежет сыр? Эмрис не зря нахваливал свои запасы.

— Не хочу.

— Это твой последний ужин.

— И, к несчастью, я не голодна.

София подцепила кусочек отварной репы, макнула в соус, осторожно, чтобы не испачкать рукава или воротник, откусила. Прожёвывая, смотрела на Сциллу:

— Хотя бы перед лицом смерти соблюдай приличие. Для тебя приготовили дюжину превосходных блюд, о такой королевской трапезе мечтает каждый преступник перед казнью. Окажись на моём месте Мельхиор, он бы не стал соблюдать формальности. Тебя бы просто забили, как корову на убое.

— Разве? Мельхиор тоже хотел предать Эмриса, нарушить ваш договор?

— А у нас был какой-то договор?

— Так сказал Эмрис.

В огромных глазах Софии сверкнул синий огонёк. Она хмыкнула, впрочем, сохраняя беспричастное выражение лица старого профессора. Коротким жестом подозвала капюшон.

— Вино. Не мне — Сцилле. За пылким разговором всегда разгорается аппетит, не так ли?

— София, не избегай ответа. Что с договором?

— Его не было.

Неожиданно с потолка слетела ворона, села на край стола и замерла, полубоком глядя на Сциллу, словно ожидая приказа. Щелчок, свист — выпущенный болт прошил птицу, откинул её на блюда. Она замерла с открытым клювом в пшеничной каше. Перья разлетелись по всему столу, как и ошмётки пищи.

— Отвратительно! — София осмотрела рукава, воротник и, видимо, результатом осмотра осталась довольна, потому что тон её снова стал спокойным, поучительным. — Благодарим за демонстрацию, господа, но в следующий раз лучше просто спугните птицу, иначе пострадает жалованье каждого. Я ясно выражаюсь?

Усатый охранник кивнул и улыбнулся плешивой улыбкой, глядя на Сциллу. Достал из колчана болт, чтобы перезарядить самострел.

— Служанки, унесите птицу, протрите стол и обновите блюда. Но не несите десерты! Рано. Что насчёт тебя, Сцилла, то, как я и сказала, никакого договора не было. Эмрис обманул тебя.

— И что же было?

— Тебя удовлетворит мой ответ, если я скажу, что ничего?

— Нет.

София тяжело выдохнула.

— После того, как тебя схватили, мы не собирались ни на какие мирные обсуждения, Сцилла. Глупее лжи я не слышала. Началась страшнейшая сумятица, самая настоящая бойня. Эмрис удерживал тебя в летаргическом сне с помощью дорогущих артефактов и под конвоем вооружённого отряда вёз в эту башню. Никто из волшебников, конечно же, не одобрил такой вольности. На конвой нападали люди местных вассалов, наёмники Роксаны, Мельхиора. Не какой-то подкупленный сброд, а мастера своего дела. Жители ближайших посёлков клялись, что гремело как в преисподней, а от сверкающей магии ночь казалась ярче солнечного дня. Ты была и остаёшься ценнейшим товаром, Сцилла, ради тебя убили дюжину хороших мужчин, отдала свои жизни даже тройка моих учеников. Умер Гален, он лично попытался подобраться к Эмрису.

— Эмрис убил его? Не верю.

— Намного позже Эмрис привёз тело Галена с собой, отдал нам. Ткани лица выжгло, буквально расплавило, да так сильно, что они облепили череп. На вопрос: «Что произошло?» — мы получили крайне туманный ответ: «Несчастный случай».

Сцилла облизнула пересохшие губы, отпила вино из кубка. Кажется, в её взгляде слишком явно читалась заинтересованность, потому что София тут же кисло проговорила:

— Как я вижу, тебя радует смерть бывших друзей?

— Нет. Меня очаровывает Эмрис, я не ожидала от него такой прыти, такого цинизма. Но ещё я не ожидала, что вы окажетесь настолько слабы, что даже не попытаетесь расправиться с ним. Где Лазарь, где Мельхиор и Роксана? Почему никто не отомстил за Галена? Скажи мне.

София взглянула на неё, смотрела долго. Белки́ огромных голубых глаз были затянуты кровавой паутинкой лопнувших капилляров. Сцилла осознала, что всё-таки София постарела, десятилетия не минули бесследно.

— Дура, — ответ был буквально выплюнут, с отвращением, ненавистью.

Однако очень быстро София взяла себя в руки. Придвинула блюдо с рябчиком в соцветиях маринованной капусты.

— Скажи мне, — повторила Сцилла.

— Тебе прибавилось смелости перед смертью? Ну хорошо, я скажу. Скажу! — сказала София, разделывая рябчика с возвращающейся яростью, но не забывая о безукоризненно чистеньких рукавах и воротнике. — Я скажу, а как же, что ты страшнейшее разочарование всей моей жизни. С таким талантом, с такой врождённой мощью вырасти в аморальную и, что гораздо хуже, необразованную волшебницу — это ещё надо постараться.

— Скажи.

— Ты неделями рассматривала стены в своей тюрьме, Сцилла, любовалась с балкона кривой конструкцией. Не надо быть архитектором, чтобы понять, что с таким хлипким камнем и бросающейся в глаза ассиметрией башня должны была рухнуть ещё до того, как её достроили, от первого дуновения ветра. Стои́т она только потому, что в ней, в каждом камешке, каждой трещинке, находится магия Эмриса. Не станет Эмриса — не станет башни, а вместе с ней не станет драгоценной тебя.

— Теперь понимаю…

— Ничтожество, — надменно фыркнула София, раздражённым жестом подозвала шаперон. — Вино!

Как только шаперон прикоснулась к откупоренной бутыли, к столу слетел грузный вяхирь. Одной лапой угодил в сырный суп, загремел посудой. Телохранители нацелились на птицу, усатый приложил самострел к плечу, но София остановила его.

— Не сметь, это всего лишь птица. Брысь, а ну брысь!

Вяхирь не шелохнулся, замер, как статуя, и лишь неловко переступил лапами, когда подбежавшая капюшон попыталась столкнуть его на землю. С потолка слетела синичка, замерла на углу стола; спустились две ласточки, одна угодила в разделанного рябчика. Все птицы застыли, полубоком глядя на Сциллу, словно ожидая приказа. Ситуация казалась настолько же странной, насколько и комичной, поэтому усатый телохранитель тихо усмехнулся.

Неожиданно София поняла, а потому вскочила со стола, но ещё до того, как успела отдать приказ, кое-что произошло.

Птицы, которые всё это время цеплялись за щербатый камень, настенные светильники, подвесные канделябры, прятались в тенях и кучковались в углах, неожиданно ожили. Пронзительно застрекотали-закричали-загалдели и в этом гомоне, в шуме оглушающих взмахов набросились на телохранителей. И если какие-нибудь синички, воробьи и голуби почти не могли причинить вреда, то с залетающими сквозь окна воронами, грачами, орлами и совами было не так-то легко справиться. Когтями они легко рвали кожу и всё время норовили выцарапать глаза.

— Пристрелите её, убейте Сциллу! — визжала София и дрожащими руками пыталась активировать эхотранзистор.

Шаперон, до этого момента стоявшая рядом, вырвала из рук Софии посох, но тут же выронила его, дёрнувшись и страшно выкрикнув. На её шее расцвёл металлический бутон — наконечник болта. Увидевшая это капюшон заревела. Усатый ругнулся, ведь целился в Сциллу, однако второго шанса ему не дали два ястреба. Один тут же вцепился в руку огромными загнутыми когтями, второй сел на спину и быстро клюнул в лицо раз-два-три. Кровью залило глаза, затопило открытый в крике рот.

— Отдай, мерзкая ведьма! Отдай! Это всё из-за тебя! — Капюшон пыталась сделать то, что не вышло у шаперона, а именно вырвать посох у Софии, которая вцепилась в него мёртвой хваткой. — Госпожа, помогите мне! — позвала она Сциллу.

Сцилла, всё это время неподвижно любовавшаяся кошмаром, приподняла руку, послала импульс. Несколько дюжин птиц налетели на Софию и капюшон, последней повезло меньше всего, так как ей тут же клюнули в глаз. Полуослепшая, обезумевшая от боли, она вскочила и побежала прочь, на ходу срывая с себя грачей, сапсанов, сычей и многих-многих других. Пошатнулась из-за налетевшей на неё пустельги и упала за арку на ступени винтовой лестницы, огибающей узорную колонну. Покатилась вниз.

В это время София почти что неподвижно лежала на полу, согнувшись и спрятав лицо в ладонях. Богатые одеяния были порваны и измазаны в крови, облеплены пухом. Движением руки Сцилла отогнала от неё птиц. Медленно подошла, переступая через скинутые со стола блюда. Услышала заглушенный вой Софии и голос Эмриса, исходящий из эхотранзистора. Ещё до того, как успела что-то сделать, заметила шевеление стен.

В тот же миг башня рухнула.