Дети Золотого Неба. Сны Дракона

Часть 1. Странник; Глава 1. Рина Цешши

Это точно была плохая идея.

Такая мысль пришла в голову Рине далеко не в первый раз. Он уже пожалел о том, что импульсивно выбрал себе судьбу странника, предпочтя свободу сытой жизни в роли слуги богатого клана — и неважно, что его там ни во что не ставили! Зато нет этого ежедневного риска головой! И о том, что наивно понадеялся на кажущуюся безопасность пути и хорошую погоду, решив заночевать прямо под открытым небом. По-хорошему, ему следовало не полениться и начертить вокруг места своей стоянки защитные знаки, прежде чем, едва расстелив плащ на песок, падать на него, попутно проваливаясь в сон. Как он мог махнуть рукой на простейшие правила безопасности? Теперь приходилось за это расплачиваться.

Сил у Рины уже совсем не осталось, чтобы на своих двоих добираться до ближайшего городка с хоть каким-то постоялым двором. До Ми-А ещё день пешего пути — семь лиг[1], если верить карте. Все остальные поселения располагались ещё дальше — даже помощи ждать просто неоткуда. На старой границе Севера и Востока можно встретить в основном только почтовые станции да военные заставы. Когда-то тут, конечно, было множество процветающих деревень, но то века назад, ещё до Прорыва, до падения старой империи. Сейчас граница сдвинулась и проходила по горному хребту и речушке Но-А, совсем пустынные земли, поросшие редколесьем да ковылём. Торговцы теперь предпочитали речные и морские маршруты сухопутным — пусть это иногда и дольше, зато надёжнее, да и больше товара за раз можно перевести… Нельзя винить купцов за их склонность искать наиболее выгодные и прибыльные варианты деятельности. И — безопасные.

Быть может, верхом Рина бы и успел добраться до Ми-А, но коня пришлось продать ещё несколько недель назад, когда закончились припасы, и он по глупости понадеялся, что помощью своей сможет подзаработать по пути в рыбацких деревушках, усевавших побережье Хашесса. Думал он также там и разжиться новым ездовым животным. Как бы не так… Не нужна оказалась его помощь северянам — те сами со всем справлялись или полностью полагались на кланы, которые, на удивление, обязанности перед народом исполняли успешно. Прямо-таки чудо какое-то — на Востоке сайши[2] уже давно не обращали внимания на тех, кто не мог щедро заплатить за их помощь. Наверное, потому от них столь тошно — они забыли, для чего в их руки дана эта сила.

…Но особенно Рина пожалел о том, что в своё время не запасся материалами для изготовления печатей, решив, что меча и умения им пользоваться будет достаточно. Если бы!..

Бумага оставалась весьма дорогим удовольствием и, увы, непозволительно быстро закончилась. Пусть даже начерченных на песке палкой рун хватило бы, чтобы защититься, но даже на это уже не оставалось времени. Хорошо хоть Рина сумел вспомнить, что твари почти всегда боялись воды. Если не являлись водными по своей сути, естественно. Гулей и прочих речных да болотных духов никто не отменял.

…Ещё никогда в жизни Рина так быстро не бегал.

И не благодарил судьбу за то, что этот участок Северного Торгового Пути пролегал прямо вдоль берега озера. Только великий Хашесс, у вод которого прошло его детство, мог сейчас стать спасением — как и многим поколениям несчастных путников до него. Конечно, мог он нести и погибель — Рина прекрасно знал, как часто тонули в этих пучинах корабли, какая коварная глубина скрывалась под безмятежной, почти зеркальной сейчас гладью. В конце концов, именно волны Хашесса сделали его сиротой во второй раз, забрав жизнь наставника, когда тот, сражаясь с водными гулями, слишком выбился из сил. Рина тогда находился далеко, в поместье их господ, и только ощущение того, как из него словно вырвали клок, с мясом, с костями, дало понять о случившейся трагедии. Без наставника Рину больше ничего не держало в той обители лицемерия…

Так или иначе, альтернатива ещё безрадостнее.

Озёрная вода оказалась холодной, до судорог, но иного глупо ожидать в конце весны, когда степь только-только зацвела, а Лоо'Шесс[3] не успел ещё светом Очей[4] согреть озёра и реки. Но возможная простуда где-то там, в будущем, до которого нужно ещё дожить, а тварь — вот она, ходила вдоль воды, взаправду не касаясь её, скалилась, душераздирающе выла, отдалённо похожая на сотканную из тьмы или просто какой-то чёрной жижи людскую фигуру. В предрассветных сумерках не удавалось разглядеть получше. Да и накрывший озеро туман не располагал к хорошей видимости.

Это явно не кхо[5], они не могли взаимодействовать с материальным миром, только пугать да энергию живых высасывать, и то не у всех. Они больше на разум воздействовали, сводя с ума, но правильно изготовленных оберегов они боялись и старательно избегали, а Рина специально носил такой, не снимая — тварь даже не обратила на медальон внимания, атакуя.

Это точно не ра'меш[6], коих во все времена много встречалось вдоль дорог. Прикопанные разбойниками путники, закономерно несогласные со своей судьбой и не получившие должных погребальных обрядов, они, напротив, очень даже материальны, и потеря головы, отрубленной ударом меча, стала бы для них фатальной. Этой же твари всё нипочём — меч словно проходил сквозь всё ту же воду, не оставляя никаких повреждений.

Искажённый? Веа[7]?!

Если так, то дело плохо.

Конечно, это ещё и значило, что тварь, скорее всего, с рассветом спрячется под сенью леса. Их оболочка, зачастую, слишком уязвима к свету… Концентрированный поток магии, коим являлись лучи любого небесного светила, для них губителен. Только родной для души свет не вредил твари — но миры и Светила большинства Веа уже тысячи лет как уничтожены, нужно просто дождаться рассвета. Но Искажённые не те чудовища, с которыми можно справиться без печатей и ритуалов упокоения, которые мало того, что нужно знать в идеале, так ещё и практически невозможно провести в одиночку, слишком много энергии требовало разрушение души, даже такой. Так что нужно придумать, что же делать дальше и как успеть добраться до Ми-А засветло и сообщить клану о твари.

А ещё — хороший конечно вопрос — откуда в глубине страны взялся Искажённый.

Рина, как и все молодые сайши, прекрасно знал, что всех самых сильных тварей зачистили ещё в первые годы после падения старой империи. На это жизнь положили последние драконы Севера, сдержав натиск порождений Бездны.

В последний же раз массовые Охоты происходили, когда Верные только вернулись под золотые небеса А'Ксаана. С тех пор успело вырасти новое поколение, и твари на территории империи встречались только порождённые осознанной жестокостью — призраки, ожившие трупы, тёмные духи и одержимые ими звери. Вся хорошо знакомая и без особых усилий для мастера уничтожаемая нежить, коей полнился всякий из миров Ианэ. Это вам не химеры цав'ен[8] или поднятые ими же драконы-умертвия!

Но веа, вырвавшийся из заточения в Бездне… Совершенно иной уровень опасности. Рина знал, ими кишели пустоши Сумеречных Пределов и западный склон непроходимых Голубых Гор — Запретные Земли потому и звались таковыми, что туда нет хода никому, кроме членов Багрового Братства. Не для того всеми землями страны владели и правили кланы сайши, постоянно охотившиеся на тварей, чтобы одна особенная ходила под боком у такого!..

Близился рассвет.

Чернильная мгла давно окрасилась в сложные тона зелёного. Теперь же на небосклоне стали проступать привычные золотые оттенки. Скоро Шесс'Вод'е выглянут из-за горизонта, и под взором Лоо'Шесс туман растает, а тварь спрячется в сумраке леса. И можно будет продолжить путь…

Но напряжение не покидало тело странника.

Он чувствовал себя натянутой струной, тревожно дрожащей, неприятно, совсем не благозвучно. Сердце колотилось так, что, казалось, только его неровный стук и был слышен Рине. Холодный пот пропитал тунику, заставил её неприятно липнуть к телу, посылая волны мурашек от каждого дуновения студёного предрассветного ветра.

Однако, наконец оказавшись в относительной безопасности, он смог хотя бы попытаться взять себя в руки. Сейчас его спасли только вбитые долгими годами тренировок рефлексы, бессознательная последовательность действий, оказавшаяся пока что верной — доказательством являлось то, что Рина все ещё дышал, а не стал оболочкой для твари или кормом ей же. Нужно успокоиться и трезво оценить ситуацию. И придумать уже, как выбраться из неё живым и, желательно, всё-таки невредимым — жить хотелось до одури.

…Было тихо.

Рина осознал это совершенно внезапно. Неестественная тишина окружала его, словно кокон, плотный и непроницаемый. Это совершенно не свойственно рассветному часу и не сулило ничего хорошего.

Всё живое спряталось, почуяв угрозу.

Вместе с тем, как стремительно таял туман в первых лучах Шесс'Вод'е, росло и отчаянье Рины, окончательно осознавшего своё положение. Судя по всему, он жестоко ошибся, наивно посчитав, что свет Очей сумеет отпугнуть Искажённого. Твари будто бы плевать — менее аморфной она не стала, напротив, словно бы даже приобрела некоторую плотность. Словно стала… сильнее.

Как?!

Разве это возможно?

Только истинным детям золотого неба светила дарили силу своими лучами, не мог же быть веа порождением А'Ксаана?

Или мог…? Что если это один из воинов, павших в боях с последователями Убийцы Светил и поглощённых беспросветным Мраком? Кто-то, живший под Очами ещё до того, как сами шесс'ен[9] были созданы своими богами? Последний осколок Древних Царств…

Оглушающий, заставляющий оцепенеть в ужасе рёв вынудил Рину отвлечься от размышлений. С порывом неестественно горячего для столько раннего часа ветра огромная тень на мгновенье накрыла его, чтобы промчаться дальше. Спустя ещё два удара сердца поток ослепительно-жаркого пламени поглотил тварь полностью, испепелил, не оставляя ей и малейшего шанса на спасение. Конечно, нет и никогда не было ничего жарче драконьего пламени… Не просто так, по преданию, ещё в Первую Эпоху Лоо'Шесс создал души и тела своих детей из огня и частички собственной сути.

…Всё произошло столь быстро, что Рина, признаться, даже не сразу осознал случившееся.

Чешуйчатая фигура почти бесшумно приземлилась на берегу озера, вытесняя небо и весь остальной мир из поля зрения Рины своей громадой. Казалось, всё гибкое и могучее тело состояло из причудливо искрившихся в рассветных лучах рубинов, и только костяные шипы и рога выделялись, жемчужно переливаясь цветами, которым Рина даже не знал названия. Могучая грудь вздымалась с каждым вздохом, обдававшим потоком тёплого ветра. Пламенная смерть смотрела на него янтарными глазами, и, казалось, них плескались насмешка над глупым человеком, решившим, что он способен в одиночку выжить в родном мире детей огня и ветра. Рина слышал, что в Саарских горах жило немало диких драконов, но даже и предположить не мог, что символ имперской мощи решит залететь так далеко на север от дома. Или в западных землях всё стало совсем худо с пропитанием? Ну так он тощий, кости да жилы, что с него взять? Не надо его есть, он не вкусный!

…И только теперь, в лучах полностью выглянувших из-за горизонта светил Рина сумел разглядеть седло на массивной спине и глядевшего на него с добродушной усмешкой всадника. Облачённый в чёрные одежды и лёгкие доспехи из какой-то странной кожи, он спешился и подошёл к Рине, чей взгляд теперь оказался прикован к самой важной детали — серебряному медальону в виде вороньего черепа.

— Что, малец, успел уже с жизнью попрощаться?

Видимо, смерть отменяется.

Пока что.

— Есть такое, господин Ворон, — честно ответил Рина, чертя высушивающие печати — ходить в мокрой одежде сомнительное удовольствие, а, раз отдать Саинэ[10] душу ему в ближайшее время не грозило, то слечь с горячкой из-за переохлаждения глупо.

— Вороном у нас другого шесс'ен величают, а я из Кайе. Но ты, вижу, парень начитанный, теперь не пропадёшь. Полагаю, Повелителю будет очень интересно узнать, что же тут случилось.

[1] Лига — 6,56 км (12 ходов, 1 ход равен 720 шагам);

[2]Сайши — боевой маг; тот, кто использует магию для усиления своего тела и практикует магические боевые искусства.

[3]Лоо'Шесс — Небесный Дракон – один из главных персонажей эпоса жителей мира А'Ксаан, его создатель и один из Творцов;

[4]Очи — «Шесс'Вод'е» — «Глаза Дракона» — светила А'Ксаана;

[5]Кхо — призрак, энергетическая форма жизни, не способная напрямую контактировать с материальным миром; слепок личности мертвеца, не слившийся с духом мира;

[6]Ра'меш — озлобленный мертвец (зомби);

[7] Веа — Тень, искажённая Мраком душа, всеми силами пытающаяся завладеть телом и снова стать живым существом и отравляющая собой всё вокруг.

[8] Цав'ен — «замёрзший народ», коренная раса мира Цаверба.

[9] Шесс'ен — «драконий народ», коренная раса А'Ксаана, по легенде, созданные одним из богов Тёмного Пантеона, поместившего драконьи души в человеческие тела;

[10]Саинэ — Старшая из богов Тёмного Пантеона, богиня смерти и справедливости, хозяйка загробного мира и владычица Белого Города.

Глава 2. Рина Цешши

Госпожа Расери, по скромному мнению Рины, прекраснейшее создание из всех когда-либо виденных им за всю его недолгую человеческую жизнь. Загадочная полуулыбка не сходила с губ принцессы, но печаль затаилась на дне её сиреневых глаз. Вся она, белокожая, тонкокостная, высокая и изящная, действительно похожая на воспетый в легендах ставший знаменем Севера шие-си, драконов цветок, казалась дивным видением, светлым духом, юным божеством, истинным ребёнком навеки уснувшей Леды[1]. В расшитых золотом, жемчугом и сапфирами светлых одеждах она казалась совершенно неуместной, чуждой здесь, в обдуваемом всеми ветрами суровом замке, на краю каменной площадки, куда приземлялись драконы патрульных отрядов.

…Рина увидел её не сразу.

После того, как дае[2] Кайе велел Рине собрать вещи и отправиться вместе с ним в Ваккеш Ати, странник испытал детский восторг от мысли, что вот так внезапно ему выпала возможность полетать на драконе. Насколько Рина знал, ныне только один человек смог стать всадником, но случай дае Феана, оседлавшего строптивую Шаю, оставался скорее исключением из правил, нежели обычным явлением. Не каждый шесс'ен, даже родом из Великого клана, удостаивался такой чести. Кто-то говорил, что только потомки Эйрена Великого могли седлать драконов, но в широком смысле роднёй Талэ являлись все знатные шесс'ен. Теперь же попытать счастье мог любой тёмный сайши, вне зависимости от происхождения и прошлых прегрешений — вину можно смыть кровью и верной службой короне. Просто среди людей мало детей рождалось с даром. Конечно, существовали людские кланы сайши, на Востоке так почти все, но они являлись светлыми и совершенно с драконами несовместимыми. Тем удивительнее Рине вцепиться в седло, в тело своего спасителя, в выросты на могучей спине дракона, хоть во что-то и тихо молиться Лаун[3], чтобы не свалиться вниз отсюда, из-под самых облаков. Вряд ли его кто-нибудь стал бы ловить, да найти и упокоить его труп тоже некому, а становиться нежитью как-то не особо хотелось.

Оказывается, Рина безумно боялся высоты.

Как-то не выдавалось раньше возможности узнать о себе этот факт. Бившие в лицо оглушительные потоки холодного воздуха тоже не добавляли оптимизма. Благо, дае Кайе предусмотрительно велел Рине обмотать лицо какой-нибудь тканью, иначе обветренная кожа потом могла и трещинами пойти — не зря ж народы степи всегда прятали лица за платками.

Кажется, дае Кайе смеялся.

Или то был всё ещё шум ветра?

Впрочем, человек, как известно, тварь ко всему привыкающая, и, спустя примерно пару палочек[4] полёта, так и не свалившись вниз и даже не попрощавшись со своим скудным завтраком, хотя и мутило его знатно, Рина стал постепенно осваиваться, оглядываться по сторонам. Бескрайние просторы леса уходили в даль под ними, мрачные и неприветливые — лишь редкие спрятавшиеся на опушках деревушки виднелись, словно бы отрезанные от остального мира. Внезапно лес расступился и в блеске утренних лучей предстал раскинувшийся на берегу город.

— Цзани, — прокомментировал дае Кайе.

Редкие облака, что перо лебединое, проплывали над головой, стремясь скрыться где-то позади. Другие, пышная белёсая громада, вставали прямо на их пути, и вместо того, чтобы обогнуть небесную гору, они вонзались прямо в неё. В первый раз Рина не смог сдержать испуганного вскрика — он-то ожидал удара или удушья от всеокутавшего пуха, но на деле лишь ощутил, как влага пропитала ткань на его лице. Открыв глаза, он понял, что облако оказалось туманом. Как так?!

Дальше путь продолжался вдоль берега.

Очи бросали слепящие блики на обманчиво спокойную гладь Хашесса — его золотые воды плавно перетекали в небеса. Поговаривали, людские племена эпохи Древних Царств верили, будто именно в водах великого озера спал Лоо'Шесс и именно из него выныривал с рассветом, стирая на пару ударов сердца грань между миром живых и миром духов, прогоняя яростным взором всю нечисть обратно в их обитель. Рина всегда скептически относился к подобным верованиям — все просвещённые господа знали, что уходил спать Лоо'Шесс за Голубые Горы, прямо во Мрак, а всплывал из рассветного моря, не зря же оно получило такое название. Однако, на какое-то мгновение странник оказался готов поверить в чудо момента — когда, наконец, они стали снижаться и из-за высокой скалы во всём своём великолепии показался белокаменный замок, занявший собой весь крохотный островок. Чуть ниже крепостных стен, над отвесным обрывом, чернел провал в породе — не то пещера, приспособленная под нужды всадников, не то рукотворный вход вглубь скалы. Прямо перед ним расположилась вытесанная из камня площадка, на которую они и приземлились.

Ощущение твёрдой земли под ногами казалось новым рождением — хоть из-под облаков виды открывались и непередаваемые, но ходить Рине всё же нравилось больше. Добровольно он никогда не согласится ещё раз повторить этот опыт. Уж лучше корабли или старый добрый конь — им всяко больше доверия.

Однако, всё это стало неважно, когда его, пытавшегося побороть тошноту и вернуть себе ощущение пространства, привлёк нежный и глубокий голос, чья обладательница изящным лебедем выплыла из тьмы прохода.

— Хэ'н ки вод'у, дае Кайе, кёй'се ву'беш вему ёрдеш.[5]

Лед'ен[6], говорящая на афереше, священном языке северян… Не услышь Рина это самолично, ни за что бы не поверил в возможность подобного! Но он здесь и сейчас, зачарованный сюрреализмом происходящего.

…Рина родился и вырос на землях клана Хашур, и только Хашесс разделял их с северянами. Каждый торговец и ремесленник считал своим долгом обучить детей языку соседей — даже самый дремучий крестьянин знал, что гордые цишен[7] крайне трепетно относились к своей культуре и наследию, а потому отказывались говорить на недостойном человеческом наречии, по недоразумению прозванном «торговым» или же просто «общим» языком. Рина являлся сыном гончара, и на афереше говорил свободно. Отец часто брал его на ярмарки в Нояти, и от Рины требовалось понимание, что хотели от них высокородные господа. Да и многократно благосклоннее они к говорящим на их наречии — могли, при хорошем настроении, щедро одарить, или порекомендовать знакомым. Когда нужно кормить огромную семью, всех семерых младших сестёр, в ход шли любые уловки угодить потенциальным состоятельным покупателям. Для Рины язык Севера был осколком детства — таким далёким, покрытым дымкой минувших лет… Таким родным.

Клан Хашур в своё время послал в их деревню адепта, чтобы учить способных детишек грамоте. Многих из них потом забирали в поместье клана слугами, это считалось почётным. Всех бы не забрали, в полях кто-то же должен работать, а так грамотеи тоже при деле. Из всех детей в семье Цешши дар к языкам имел только Рина, да его третья сестра, Рен. Тем адептом Хашур оказался будущий наставник Рины, разглядевший в щуплом человеческом мальчишке потенциал. Вместо того, чтобы стирать одежды, мести тропы да прислуживать адептам, он сам им стал.

Жаль, ненадолго.

Жаль, без наставника всё это не имело смысла.

Жаль, он находился слишком далеко, когда пришедшая невесть откуда холера покосила почти всю деревню — и его сестёр. И отца. И всех, кого он знал, кого любил и к кому привязан, окончательно отсекая путь назад.

Жаль, он слишком поздно осознал потерю, окрылённый статусом сайши, положением адепта в одном из Великих кланов.

Жаль, ничего уже не исправить.

Но знания остались — напоминание о том, кем он рождён и какой путь прошёл к тому, что у него было сейчас.

И чего — не было.

— Се йен, ки'ё лэ'алори. Таб’у ни жё'у Веа. Шэ'й вему ян'ы Ми-А, бе'р ё'жёт'у авир,[8] —дае Кайе слегка подтолкнул Рину в сторону принцессы.

И тогда она посмотрела на него.

— О, т' мин зи'к вему я'нэш цэиш сие?[9]

На мгновение показалось, словно ласковый тёплый ветер подхватил Рину в свой поток, окутал, защищая от утренней свежести. Но то не ветер был, а могущественная светлая сай'и. Неужто принцесса тоже была сайши? Теперь её в глазах плясали озорные огни, она рассматривала Рину с любопытством, делала какие-то выводы. Он чувствовал себя неловко под этим взглядом — рядом с ней, с этим прекрасным колдовским видением, стыдно за пусть и опрятную, но уже изрядно потрёпанную одежду, за криво обрезанные волосы, за неумытое лицо. Рина неловко опустил взор вниз.

— Ну, авир яэш, ё'тырп'у — сёк'ер'у у рит, йё сён'н коч'у у адтиш'эль, ч'ору каи я'кей. Йен шэ'й мэ'зан'у у ои ни мэ'жёт'у аен'е, йё'лек дын мэ'жан'у.[10]

— Наа да волу шэ'й? Юх, шэ'й ю'фу о'ву у Ати, — усмехнулась принцесса. — Зыйхё ки'ё илэ — иркелеш сакьё. Шэ'й э'чеймеш фо фрио.[11]

— Авир — ё'атиш, яэш са'о, йё я'си и'йеш. Мэ'си'очу, йё мэ'зыйх'у Э'алори.[12]

— Девон ни Джейа ж'о ё'каыс'у о'с Кса-Цаали. Ма'та каыс'у — бо'чор'у авир хёй. Бо'тесер'у шэ'й. Ы'га ю'фу мэ'кё'ту — бо'ёишу, йё бо'сту щ'и я'кей Девон.[13]

Рина не понимал, почему его выгораживали, словно он сделал что-то значительное, а не панически молился всем богам и духам, прощаясь с жизнью и иррационально надеясь на чудо. Которое, в принципе, и произошло. Заслуги Рины в этом, правда, не было, что дае Кайе бы про то не говорил. Впрочем, сейчас это было на руку — всадник явно почему-то пёкся о его дальнейшей судьбе. Ощущать заботу приятно, хоть и не совсем ясно, чем она чревата в долгосрочной перспективе… Но — слишком долго Рина был предоставлен сам себе, и перебороть внутреннего, нуждавшегося в чужой доброте и поддержке мальчишку оказалось сложно.

Идея остаться в Ваккеш Ати соблазнительна. Здесь, во владении принца Девона, располагалась крупнейшая под золотыми небесами библиотека. Говорили, принц собирал её долгие годы, скопировав часть книг в императорском дворце, а остальную привезя из многочисленных путешествий по мирам Ианэ. Одна только эта библиотека была прекрасным поводом назваться верным псом принца и молить о возможность попасть в неё, даже если ради этого придётся стирать грязное белье адептов и чистить выгребные ямы… Но признаваться в этом даже самому себе было не очень приятно. Не столь давно Рина променял всё, что у него было, на свободу, и снова возвращаться в положение слуги не хотелось. Слишком свежи воспоминания о пережитых унижениях. Будь жив наставник, всё сложилось бы иначе, конечно, он не позволил бы случиться такому произволу, но теперь благородным господам не нет дела до единственного ученика и наследника сайши, погибшего выполняя свой долг, тем более оным учеником был всего лишь крестьянский отпрыск, а не дворянская поросль.

В общем, дае Кайе был прав, говоря, что Рина — бродяга.

— Как тебя зовут, юный сайши? — вывел из размышлений голос, обратившейся к нему на общем языке.

— Рина Цешши, ки'ё лэ'алори.[14]

Принцесса сощурилась.

Что, Ваше Высочество, не ждали, что презренный аниа может знать хоть какое-то наречие, кроме собственного?

— Каи наа ати, Рина? Не нури зыйх'у?[15]

— Ки ёк алори, ёк нури, ёк ати, ки'ё лэ'алори. Ки зыйх'у ки'ё[16].

Принцесса усмехнулась.

— Наа яэш яху дэ ци'ях, йё наа ёк цишен.[17]

— Наа жолай,[18] — благоразумие никогда не было добродетелью Рины.

Кажется, дае Кайе рядом икнул, явно не ожидавший, что зашуганный бродяга найдёт что ответить острой на язык принцессе. Мелькавшие на периферии зрения слуги, незаметно появившиеся и принявшиеся распрягать дракона и готовить его к отдыху от патрулирования, замерли и все обратились в слух, не желая упустить подробности.

Напряжение и тишина звенели в воздухе…

Чтобы рассыпаться с тихим смехом принцессы.

— Наа бат'эш, идо Цешши. Наа мэ'гату Девон. Мэ'вему кувэ у вуо ати.[19]

[1]Леда — один из пяти миров Ианэ; в эпосе жителей этого мира представлена как лишённая света звезда, погружённая в вечный сон;

[2] Дае — мастер (как титул); уважительное обращение к сайши, не являющемуся учеником;

[3] Лаун — Божество из Тёмного Пантеона, богиня Путей, дорог и Судеб, покровительница странствующих сайши и путешественников; одна из Трёх дочерей Саинэ.

[4] Палочка; Палочка благовоний — время её горения, т.е. примерно 30 минут;

[5] Как я погляжу, дае Кайе, патруль сегодня прошёл необычно;

[6]Лед'ен — «спящий народ» — коренная раса мира Леда;

[7]Цишен — этническая группа шесс'ен, проживающая на севере А'Ксаана, известная своим традиционализмом и религиозностью, составляют основную массу населения своего королевства; в широком смысле — все северяне.

[8] Всё так, моя госпожа. Нашли и уничтожили Веа. Он был около Ми-А, чуть не сожрал мальчонку!

[9] О, у нас теперь есть новый юный ученик?

[10] Ну, парень молодец, не растерялся — прыгнул в воду, а потом закричал в ментальном пространстве, показал, где тварь. Так она шастала бы по лесам и жрала народ, прежде чем кто-то забил бы тревогу.

[11] Вы хоть расспросили его? Может, он не стремится остаться в Гнезде. Служение моему супругу — добровольный выбор. Он слишком трепетно относится к свободе любого толка.

[12] Мальчик — бродяга, основа хорошая, а знаний маловато. Обучить бы, да пусть служит Повелителю.

[13] Девон и Джейа ещё не вернулись из Кса-Цаали. Когда вернутся — покажите мальчика им. Проверь его знания. Если захочет уйти — пусть идёт, но сначала пусть расскажет о той твари Девону.

[14] Рина Цешши, моя госпожа.

[15] Откуда ты, Рина? Какому клану служишь?

[16] У меня нет хозяев, нет клана, нет дома, моя госпожа. Я служу себе.

[17] Ты хорошо говоришь на языке севера, но ты не цишен.

[18] Вы тоже.

[19] Ты дерзок, идо Цешши. Ты понравишься Девону. Будь гостем в этом доме.

Глава 3. Рина Цешши

Дае Кайе и принцесса проследовали в глубины подземелий острова, а слуги отвели Рину в гостевые покои. И пусть Ваккеш Ати самый молодой из построенных при новой империи замков, но король Руни явно не поскупился на подарок наследнику, и зодчие с камнетёсами расстарались, создав ему ажурную обитель. Рельефы, арки и колонны, узор башенок и переходов между ними создавали причудливое белокаменное кружево, в насмешку поименованное Вороньим Гнездом. Хотя эти мрачные птицы и использовались здесь заместо почтовых соколов, но крик чаек всё же был громче, и они острейшим клинком своих крыльев вспарывали воздух, ловя рыбу на мелководье или в панике разлетаясь от отправившегося по своим делам дракона…

Лабиринт коридоров, переходов, галерей, залов запутал Рину окончательно, и когда перед ним распахнулись двери покоев, он на мгновение не поверил глазам — ни разу доселе не доводилось ему жить в столь роскошных комнатах. Жалкий закуток в усадьбе прежних господ, лавка в отцовском доме, пропахшие сыростью и дешёвыми благовониями крохотные номера придорожных таверн, сеновалы щедрых и гостеприимных крестьян, согласившихся приютить на ночь странника — все то, что он видел. Бесконечная нищета, безысходность, грязь и равнодушие. На контрасте чистые и просторные покои, залитые светом из высоких узких окон, поблёскивавшая лаком резная мебель, тяжёлые расшитые затейливыми узорами драпировки на стенах, пушистые ковры на полу и тонкий аромат, названия которому не находилось в памяти, казались действительно роскошью. За расписными ширмами крылась деревянная купель, от которой и исходил тот аромат. Служанки, которым, как оказалось, велели выстирать его одежды, дали сменные и порывались помочь с мытьём, но после полного мольбы неловкого взгляда понятливо скрылись за дверьми, оставив на столе артефакт, с помощью которого, как они объяснили, можно их вновь позвать. Металлический кружок походил на большую монету, но синеватый отблеск и вязь незнакомых символов подсказывали непростое происхождение вещицы — не зря же Север славился своими артефактами. В эту не-монету нужно послать импульс своей сай'и, и тогда временно закреплённые за ним служанки тут же примчались бы. А вот чем они занимались в остальное время и где находились — не его дело. У Хашур всё намного проще — кто-то из прислуги постоянно дежурил около господ, готовый выполнить любую их прихоть, а остальные старались быть как можно незаметнее, притвориться ещё одним предметом интерьера, дабы не вызвать обликом своим раздражения у хозяев.

Рассматривая купель, Рина обнаружил, что она наполнена тёплой чистой водой, несколько флакончиков с неизвестным содержимым стояли рядом. Незнакомые масла кружили с мелкими лепестками какого-то светлого цветка, опознать который он так и не сумел. Уж и не вспомнить, когда удавалось вымыться в последний раз, всё же ледяная вода из ручьёв к чистоплотности не располагала, только лицо умыть да обтереть открытые участки кожи влажной тряпицей. Сейчас же, погрузившись в ласковую тёплую воду, Рина каждой частичкой естества ощущал, как расслаблялось тело и уходили застарелое напряжение, бесконечная усталость. Неизвестно сколько времени прошло, прежде чем он опомнился. Как же всё-таки приятно не чувствовать пыль и пот на коже — он уж и забыл это ощущение!.. Наскоро вымыв волосы и высушив их, Рина наощупь заколол их подаренной когда-то наставником шпилькой и облачился в сменные одежды.

Внезапно взгляд упал на большое зеркало, прежде остававшееся без внимания и при входе в покои скрытое тяжёлыми складками драпировки. Из отражения на Рину смотрел совсем другой человек. Разве мог быть им изящный юноша в шёлковом халате цвета сирени, наполовину скрытом под тончайшей чёрной мантией? Этот мальчишка мог быть младшим господским сыном или братом зажиточного купца, но никак не дважды осиротевшим нищим странником.

Великая Лаун, что же за чудеса такие?

И когда придёт пора платить по счетам...?

Было сильно за полдень, когда в покои постучались.

Не ожидавший визита, Рина встрепенулся и воззрился на тех, кто решил его потревожить — слуги без зова прийти не должны, неужто кто-то из господ? Внезапным посетителем оказался дае Кайе, за широкой спиной которого мялась смутно знакомая служанка, державшая в руках поднос, чьё содержимое пока интересовало больше всего иного — глядя на аппетитный кусок пирога с рыбой и стакан исходящего паром травяного отвара, Рина осознал, как, оказывается, проголодался.

Служанка молча поставила поднос на столик у окна и поспешно удалилась.

Жестом дае Кайе велел не стесняться и приступать к трапезе… Есть в присутствии господ не положено, но голод оказался сильнее приличий, так что Рина отказываться от угощения не стал. Рыбный пирог — ещё одно напоминание о детстве, старшая сестра часто готовила его. Да и что им ещё есть, жителям нищей деревушки на берегу великого Хашесса, кроме рыбы в разных её вариантах? Птица содержалась в каждом подворье, но забивали её по осени, и то, курочек берегли, только петушков под нож пускали. Быков, главных кормильцев, далеко не у всех имевшихся, лишь по редким праздникам резали, в последний раз на рождение младшего принца. Кони были только у старосты и пастуха, овец и свиней держали лишь в богатых хозяйствах, и семье Цешши это было недоступно.

— Что ж, парень, — вздохнул дае Кайе, стоило Рине прожевать и проглотить последний кусочек пирога, — мне сказали, что, коль уж я взял на себя ответственность за твою жизнь, то мне и быть твоим наставником, — он лукаво усмехнулся. — Правда, обучение будет на особом контроле у принцессы, ей любопытно, что из тебя получится.

— Но вы же всадник, дае Кайе! — возразил Рина, чуть не поперхнувшись травяным отваром. — А мне им не быть, я же светлый.

— И что? — последовал ответ, — Да, тебе дракона не оседлать, ну так азафов[1] никто не отменял, а основы у всех общие. Будешь пока тренироваться с остальными учениками, проверим уровень твоих знаний. Годик побегаешь на охоту с остальными, а там, глядишь, и крылья расправишь. Не унывай, воронёнок, такой шанс только раз в жизни выпадает! И, скажу по секрету — дае Диасси боится высоты до дрожи.

— Он же летает наравне с принцем!

— Вот именно. Страх — страхом, а долг — долгом. И вообще, давай без титулов, ненамного я и старше. Меня Кэсси зовут, кстати.

— Рина, — только и оставалось ответить. Назвать кого-то другого тие[2] казалось преступным, но нужно смотреть в глаза суровой правде — наставник мёртв, а Рина жив, нужно двигаться дальше. Бесконечной скорби по себе любимому, тем более в ущерб учёбе, тие бы не потерпел. Однако оставался ещё один-единственный, но самый важный вопрос. Вопрос, от ответа на который завесило очень многое… И не зависело ничего. — Почему ты так обо мне печёшься?

— На братишку моего ты похож, — грустно усмехнулся дае… Кэсси. — И на меня самого.

Кажется, объясняться дальше новоприобретённый наставник не собирался, но вопросительно и недоуменно поднятая бровь Рины заставила его передумать.

— Я восемь лет назад тоже остался без семьи, без крыши над головой. Без перспектив, — пояснил Кэсси. — Отца и старших братьев повесили за измену, их в своё время подкупили проклятые Цоасси. Младший брат, по дурости своей, пытался отца защитить, да попал под горячую руку, за сопротивление королевской гвардии его в Багровое Братство отправили, а из Запретных Земель, как знаешь, не возвращаются. Ему тринадцать лет было, мальчишка совсем ещё… Меня тоже сослать хотели, в отцовских делах я не учувствовал, но всех родичей предателей принято наказывать показательно. Я сбежать умудрился, несколько месяцев скитался по лесам да глухим деревням, прятался у крестьян. Они короля не любят, укрыли.

Голос бравого дае странно охрип. Рина мог его понять — все они, действительно, одинаковы, потерявшие всё и вся мальчишки, брошенные на произвол судьбы под золотыми небесами, забытые богами. Только обычно изгнанников ждала судьба обеда для какой-то твари — слишком немногим искателям приключений улыбалась удача.

Впрочем, может равнодушие богов и к лучшему — история Литы[3] как ничто иное учит, ничего хорошего из их внимания не выйдет. Даже если вместо могущественного божества — всесильный Владыка империи и его потомки. Все они — куклы в руках господ. И не дай Бездна привлечь их внимание. Но и Бездна со своим Узником оказалась глуха к мольбам Рины — его заметили. Не Талэ, всего-то блистательная ледианская принцесса из рода Расери, прямой потомок Литы… жена принца, возжелавшая подарить Рину своему царственному супругу, словно зверушку какую. Впрочем, что-то подсказывало Рине, здравый смысл, видимо, что в своих бедах он опять сам виноват, оставалось положиться на Лаун и довериться начертанному ею Пути.

— Потом меня нашли Вакке, — внезапно продолжил Кэсси. — Но выдавать властям отказались. Принц заступился за меня, уж не знаю, чего ему это стоило. Мы, Вороны, что Багровые Защитники, ходим под знаком Даны[4], изгнанники, без прошлого и будущего. Наш Повелитель — наш мир, и воля его закон. Он даёт шансы тем, кому, может, и не следовало бы их давать. Но мы благодарны и за это. И готовы на что угодно ради нашего принца. Абсолютно на всё.

— Даже пойти против короны? — вызывающе ухмыльнулся Рина.

А принц, значит, не корона.

Занятно.

— Это дело одного приказа.

Рине определённо тут нравилось.

За неделю жизни в Ваккеш Ати Рина понял, что решение остаться здесь того стоило. Пусть ощущение, словно это решение принято за него, не покидало Рину, но понимание, что в кои-то веки он оказался в безопасности, под покровительством справедливых господ, готовых порвать за своих подопечных, и те отвечали им тем же, заставляло порою замирать в благоговейном трепете. Да, си'чен'е[5] гоняли его до кровавого пота, заставляя выкладываться на максимум и показывать весь спектр способностей и ещё чуть-чуть сверху. Молодые Вакке, ученики нынешних адептов, смотрели с любопытством, но сближаться не спешили, и пока-что держались на почтительном расстоянии — все ждали вердикта принца. Едва ли тот прикажет выдворить безродного странника, особенно когда один из дае за него поручился, но ничего нельзя было исключать — забота о жителях замка не отменяла дурной характер его хозяина, как бы то не пыталась сглаживать принцесса.

Воистину, слово Э'алори[6] для его Вакке и слуг — закон.

Рина, собственно, на ребят не обижался — сам бы на их месте перестраховался. Вызывать на себя гнев кого-то из Талэ самоубийственно. Да и узкий круг общения из Кэсси и пары словоохотливых служанок его более чем устраивал. Те с удовольствием пересказывали ему все замковые сплетни, расспрашивали подробности его бродячей жизни и пусть и не беззаботного, но всё же счастливого детства. Они оказались похожи его старших сестёр, загорелые и темноволосые, две сероглазые красавицы, это ведь только он в мать пошёл, бледный да Очами поцелованный. Открывать им душу было легко, даже слишком. Соскучился он по нормальному общению, да… Только поняв, что поведал им всю свою историю, Рина осознал — о своих приятельницах ничего кроме их имён, собственно, он и не знал. Талсо и Жанна лишь посмеивались, но своих тайн раскрывать не спешили.

В первые пару дней казалось, словно кухарки воспылали ярым желанием откормить его, что барашка к празднику. Справедливости ради, Рина знал, злого умысла не было — только так можно восстановить потраченные на занятиях силы. Это всякому сайши известно — если выжал себя досуха, а рядом нет даже малейшего источника, где, помедитировав, можно было бы восполнить собственные резервы, то нужно просто хорошо покушать… И, благо, теперь имелось что. Пироги, каши, рыба, мясо, даже заморский картофель, привезённый из других миров причудливый корнеплод, так и не прижившийся на востоке. Северяне, оказывается, напротив, очень даже уважали этот сытный и относительно неприхотливый овощ, пусть и расти он мог только в самых южных провинциях королевства. Лучше этой самой картошки, верно, было только мясо. Пусть в отчем доме и на услужение у Хашур Рина видел его лишь по большим праздникам, но охотиться ему никто никогда не запрещал, и, глядя на собственных сверстников из крестьян, он понимал, как прав оказался наставник — Рина чуть ни на голову выше их. Кэсси же поведал, что всех Вакке кормили так, ибо, в отличие от многих иных господ, извращённой любовью ко всяким изыскам принц не страдал и предпочитал простую пищу, доступную всякому сайши. Так что, можно сказать, Вакке ели господскую еду, шутка ли.

Хашур сайши и слуг кормили одинаково паршиво, и вечное чувство голода стало настолько привычным, что Рина уже его и не замечал.

На самом деле, вырваться из порочного круга нищеты и почти рабского положения Рине помогло лишь наличие дара — в таком качестве для Хашур он был полезнее, нежели обычный слуга или крестьянин, которые всякий год мёрли как мухи с голодухи, от хвори какой или просто попав в лапы очередного ра'меш. У обычного человека не было ни единого шанса на иную жизнь, приходилось только молиться и надеяться на чудо или милость господ — что, по сути, одно и то же. Пока сиятельные лорды кланов и их приближенные воскуряли благовония Арану[7] и Лийаш[8], простой народ молился владычице путей и судеб — ибо только Лаун известно, куда приведёт их всех жизнь. Лорд на земле своего клана — закон, и только король и Владыка могли призвать его к ответу. Рина помнил, как пропадали излишне любопытные соученики, осмелившиеся сунуть свой нос в чужие секреты, как равнодушной бездной разливалась в глазах красивых служанок пустота, как в поместье не было больных и стариков. Но лишь потому, что всякий слабый погибал…

Рина не был слабым.

Но Рине было страшно.

Талсо и Жанне — не было.

Они, юные красавицы, две лукавые хохотушки, не боялись молодых господ. Казалось бы, зная репутацию принца Девона, всё должно быть наоборот. Всем известно, без всякого стеснения, принц покупал не только книги, но и женщин в своих странствиях, привозя их в итоге в Ваккеш Ати. И ты ж гляди — почти весь штат слуг состоял из таких девушек, выкупленных Его Высочеством из рабства и по своей воле пожелавших остаться подле него. И, удивительно, принцесса, казалось, совершенно не обращала на это внимания. Быть может, и Талсо с Жанной имели подобное прошлое, потому чувствовали себя в мужской компании столь раскованно. Кэсси же не спешил ни подтверждать, ни опровергать людские домыслы, лишь загадочно ухмыляясь.

Так или иначе, одно можно было сказать точно — слуги и Вакке души не чаяли в своей госпоже, скромной и благодетельной, а своего господина — боготворили. Они бы ему не простили бы пренебрежение принцессой, но этого — не было.

А была — идиллия.

Принцесса с почтительностью относилась к культуре цишен, подчёркнуто разговаривая на афереше, и называя столицу не имперским её наименованием, а народным. Она исправно жгла благовония в храме Даны, каждое утро отстаивая богослужения, прекрасно разбиралась в жизни замка и управляла ею, а в отсутствие супруга, то есть практически всё время — и его орденом.

А ещё — принцесса тоже была сайши. Да, не самой сильной, зато весьма образованной, и получше многих разбиравшийся в теории. Её, одну из главных драгоценностей Ваккеш Ати, конечно, никто бы не пустил на Охоту, зато она прекрасно могла эту Охоту организовать.

И организовывала.

Говорили, принцесса училась в той же школе, что и некогда сам Владыка.

Говорили, её туда сослал собственный отец, пожелавший избавиться от ненужной дочери… Но всё сложилось как сложилось.

…Впрочем, настоящим сокровищем Ваккеш Ати была другая принцесса.

И её Рине даже посчастливилось увидеть всего один раз, во время прогулки по саду. Юная непоседа тогда сбежала от наставников и спряталась от них на дереве, заговорщически поглядывая пурпурными глазами на него, словно бы прося не выдавать.

Алаи Талэ.

Дочь принцессы Олы и кронпринца Девона… Первый и единственный прямой потомок сразу и Литы Завоевателя, и Эйрена Первого Короля, легендарных владык своих империй. Ей, резвой, боевой девочке пророчили великое будущее. Она бегала за своим драконом, лилового окраса птенцом по имени Айна, и играла с ним так, словно бы они оба крылаты. Они понимали друг друга с полу взгляда, и проказничали, будучи везде и негде. Головная боль слуг и отрада всех Вакке…

Смотря в смеющиеся глаза маленькой принцессы, Рина понимал всех жителей замка — он отсюда никуда не уйдёт. Он будет защищать этот юный цветок до последний капли крови. За их общее будущее.

Так незаметно минула неделя и настал миг, когда должна решиться его судьба.

В замок вернулся его хозяин.

[1]Азаф — гигантская ледианская птица, которых когда-то приручили и стали использовать для передвижения в горах жители Тау-Ри;

[2]Тие — Наставник, мастер; учитель, с которым ученик создаёт духовные узы;

[3]Лита Расери — первый и единственный император объединённый Леды; по преданию, чтобы получить силу он заключил сделку с тёмным богом Даной, и на пике своего могущество обезумел, спалив своим светом мятежный город. Не сумев смириться с гибелью своего друга, Найи, он решил бросить вызов самой смерти и отобрать у неё душу друга, но в итоге оба оказались обречены на вечные скитания в Белых Пустошах.

[4]Дана — божество из Тёмного Пантеона, бог снов, разума, иллюзий и коварства, покровитель изгнанников и колдунов; сын Арана, бога войны;

[5]Си'чен — Учитель, наставник, тот кто передаёт знания без создания духовных уз;

[6] Э'алори — Повелитель.

[7]Аран — бог войны в Тёмном Пантеоне, победитель Убийцы Светил; по преданию именно он создал тёмные народы, в частности шесс'ен, а также он считается отцом Эйрена, Первого короля А'Ксаана и родоначальника династии Талэ; брат Саинэ;

[8]Лийаш — богиня искусства в Тёмном Пантеоне, покровительница всех творцов.

Глава 4. Рина Цешши

Об императорской семье принято говорить благоговейным шёпотом. Рина в этом вопросе не исключение — нечего гневить небожителей, сошедших до правления жалкими ними. Конечно, в божественность Талэ он не верил — кровь потомков Эйрена лилась рекой, и они веками резали друг друга в борьбе за потерянную власть и трон их великого предка. Будь его воля, Рина никогда бы и на сотню лиг не приблизился ни к кому из правящей семьи, от греха, но выбора в данной ситуации у него не оставалось. Отосланный когда-то от двора невесть за какие грехи старший сын Владыки — не самое страшное из того, что могло случиться, но, считающийся слабейшим из Талэ, даже он ужасал. Балагур и пьяница по слухам, он всё же остановил восстание всадников шесть лет назад и заставил склониться перед собой всех северных драконов, когда даже Владыка не смог сделать этого.

Когда принц со своим саи-ри[1] вернулся в замок, Рина, шедший тогда на тренировку, видел лишь их тёмные фигуры. На фоне их, двух чернильных пятен, принцесса казалась сгустком света. Даже с такого расстояния очевидно, как рада она видеть своего супруга и его духовного брата. Рядом с принцем и его свитой гордо и грозно расположились двое осёдланных драконов. Рина знал их имена — Аиша и Амей. Они сильно отличались от привычных взору горных и морских драконов — вместо чешуи их гибкое тело покрыто угольно-чёрными перьями, переливавшимися всеми оттенками Тьмы. Они, северные драконы, заметно мельче всех иных, но, как Кэсси рассказал, это им совершенно не мешало, ведь невозможно найти созданий быстрее. Их синее пламя плавило камень, а каждое перо словно выковано из металла, лёгкое и смертоносно острое, и никакому мечу, копью или стреле не пробить. Мнимо хрупкие и беззащитные, северные драконы опаснейшие из всех.

Наверное, потому их и осталось так мало.

Откуда-то со стороны крыш внезапно спланировала лиловая фигура. Крохотный на фоне своих родителей дракончик нёс на спине свою юную всадницу. Рина с невольной улыбкой наблюдал, как принцесса бросилась к отцу, как он подхватил её на руки, обнял. Даже с такого расстояния слышен радостный смех малышки и причитания слуг, из-под чьего надзора она в очередной раз сумела сбежать. Едва ли их серьёзно за это накажут — ничему не под силу удержать ветер, а маленькая принцесса, по словам Кэсси, в этом пошла в отца.

Экономка принцессы когда-то выполняла эту роль и при Его Высочестве. Она и поведала, что принц в этом возрасте был ещё большим непоседой и одним-единственным замком не ограничивался. Его дракон, брат известных всей империи Итуша и Цаиша, Арэш, в своё время считался красивейшим из молодых драконов, пламенно-алый, словно ледианские рассветы. Однако, когда принцу едва исполнилось семь лет, он оказался похищен, а несчастного дракона, должного его охранять, жестоко убили. Череп вчерашнего птенца заговорщики, в наивности своей посмевшие диктовать Владыке условии и жаждавшие независимости Вольных Островов, прислали в качестве символа серьёзности намерений и готовности идти до конца… Смерть Арэша сильно ударила по принцу, и, когда логово заговорщиков взяли штурмом, а с ними самими расправились, было уже поздно — меридианы мальчика оказались безнадёжно искалечены. Поговаривали, потому принц и путешествовал по всем уголкам Ианэ — в поисках исцеления. И, если судить по тому, что он сумел отыскать одного из последних Северных Драконов и оседлать его, то это возымело определённые успехи. Несчастным калекой гордый Шессо'Цаали[2] уж точно не являлся.

Хашур не любили принца Девона. Рина не раз слышал, как молодые господа распускали мерзкие сплетни про Его Высочество, считая недалёким пьяницей и алчным глупцом, жаждавшим получить полный контроль над великим Хашессом. Быть может, их раздражало, что совсем недалеко появилось ещё одно драконье гнездо и теперь проворачивать свои тёмные делишки оказалось значительно сложнее. А как они восхваляли принца Риена! Мол, тот сумел поставить Его Высочество на место и показать народу империи его мерзкую суть. В чем благородство поступка принца Риена Рина так и не понял — ему казалось, что прийти на чужую свадьбу и закатить скандал оставалось неприемлемым среди любого слоя общества. Да и этот восточный выскочка оскорбил принцессу Олу, а это простить ему уже нельзя. Никому нельзя!

Спустя несколько часов, напившись ключевой воды, поев, помывшись и сменив одежды на чистые, Рина, в сопровождении стражников, отправился в направлении хозяйского кабинета — принц потребовал привести гостя.

Судьба же, если таковая и существовала, снова решила посмеяться над Риной, обманув все ожидания — реальность, как всегда, оказалась гораздо неожиданнее и интереснее. Зайдя в сопровождении стражи в кабинет хозяина поместья, Рина оказался не готов к тому, что увидел. Будущим Владыкой Севера оказался щуплый, невысокий шесс'ен. Он выглядел хрупким, болезненным, каким-то эфемерным, даже на фоне собственной супруги. Боги, да принцесса выше его на добрых полголовы!

Принц Девон сидел за своим рабочим столом, заваленным какими-то бумагами. На подлокотнике его кресла, положив голову ему на плечо, сидела принцесса, что-то шепча супругу на ухо. За их спинами возвышалась фигура того, кого в народе звали Вороном. Саи-ри принца, дае Джейа Диасси, внимательно следил за каждым движением Рины, готовый быстро и аккуратно уменьшить его рост ровно на голову, в случае если странник решит причинить вред его господину.

Принц тоже разглядывал Рину, но с любопытством.

И это тот, о ком все тут говорили почтительным шёпотом? И это тот, кого северяне признали своим господином и с гордостью назвали Шессо'Цаали? Не крепкий воин, упорный и стойкий сайши, лишь немного ограниченный возможностями своего тела и от того более заслуживавший уважения? Не рослый чародей, на кончиках пальцев которого танцевало бы пламя? Всего лишь тонкокостный юноша, в жизни не поднимавший ничего тяжелее книги?

…Между двумя ударами сердца Рина поймал взгляд принца и всё-таки понял почему перед ним склонился Север. Глаза — отражение души, не так ли? На дне глаз Шессо'Цаали бушевала буря, простиралась бескрайняя Бездна, грозившая поглотить, разорвать, подчинить, растворить в себе без остатка. Что за сила таилась в обладателе этих глаз? Что за боги благословили его?

Рина склонился в почтительном поклоне.

— Ваше Императорское Высочество… — шумно выдохнув, начал он, признавая полностью право этого господина на все его титулы регалии.

Но договорить ему не дали.

— Ещё один… — страдальчески протянул принц, картинно заломив брови и поворачивая голову к супруге. — Ола, сердце моё, ты где это чудо откопала?

Принцесса улыбнулась.

— Собственно, это не я, а Кайе. Как тебе уже доложили, он и Амикеш патрулировал территорию озера, когда идо Цешши указал им на местонахождение Искажённого. Они же и решили привести юношу сюда, а я посчитала, что он перспективный сайши и велела показать тебе.

— Хорошо, — Принц прищурился, взгляд его стал проницательным, цепким, на дне жуткой потусторонней зелени заплясали голубые, что свет Очей, искры. — Ну, идо Цешши, излагай свою версию событий.

— Да, ки'ё алори.

И Рина рассказал.

Всё как было на самом деле, не видя смысла приукрашивать — и как испугался, словно сопливый мальчишка, и как чудом вспомнил про воду, в которой можно спрятаться, и как оказался в безвыходном положении, когда с восходом тварь не поспешила спрятаться в тени, а стала сильнее. И как его спас всадник…

— Значит, на самой границе с Востоком… — протянул принц, пока принцесса стала заплетать его длинные волосы в косу — интимный, на самом деле момент, становиться свидетелем коему лучше не стоило — и Рина усилием воли заставил себя отвести взгляд от словно фарфоровых изящных ладоней, ловко управлявшихся с непослушными прядями. — Тебе повезло, что всё произошло на моей земле — иначе Кэсси не имел бы права вмешиваться, или восточные кланы опять устроили бы истерику. Почему-то они искренне уверены, что мне жизненно необходима их выжженная степь и их нищие города.

Саркастичная манера речи принца пришлась Рине по душе — тот перестал казаться каким-то жутким созданием, в противовес своей супруге, а виделся теперь обычным молодым мужчиной, не лишённым своеобразного юмора и внимательного к проблемам ближних своих, коими, по всей видимости, считал всех своих подопечных в лице обитателей поместья. Но не задать очевидный, глупый даже вопрос Рина не мог — к нему его явно подводили.

— Ки'ё алори, но разве тогда тварь не была бы проблемой восточных кланов?

Кажется, принц любитель длинных речей.

— Все проблемы империи именно от этого! — воскликнул он, набрав побольше воздуха в грудь. — Никому нет дела до бед соседей, никто не хочет объединяться, чтобы защищать простой народ от тварей. Боги и власть имущие раз за разом совершают ошибки, а расплачиваться за них, как всегда — простым смертным! — кажется конкретно этот монолог давно подготовлен и просто ждал своего слушателя в ком-то, кто не житель Ваккеш Ати и не слышал его уже. — Грустно всё это… Нет, идо Цешши, порождения Бездны — наша общая проблема, и я хотел бы иметь возможность защищать от них всех, вне зависимости от того, какой клан правит той или иной территорией. Очевидно же, что клан, со своей задачей не справляющейся, зато исправно грабящий собственной население, раз за разом повышая налоги. Просто так такое количество переселенцев не хлынуло бы на север в поисках лучшей жизни, они же знают, что северяне дишен[3] ныне едва терпят. Впрочем, не нам их судить.

— В любом случае, почему Вам так важно услышать мою собственную версию событий?

— Очевидно для того, чтобы оценить твой уровень и понять, что ты из себя представляешь. И Кэсси, и Ола просили оставить тебя в замке. Они и си'чен'е искренне верят, что из такого недоучки как ты можно слепить толкового сайши.

Правда била наотмашь, но слышать её приятнее, чем необоснованную похвалу — недоучка он и есть, кто ещё?

— Вы считаете иначе?

— А ты хочешь остаться в Ваккеш Ати? — что за дурная манера высокородных господ отвечать вопросом на вопрос? — Ты до одури боишься высоты, не желаешь быть слугой или подобием виденных тобою ранее лизоблюдов, ты безумно дорожишь своей свободой, даже если она вызывает у тебя определённые трудности. Наивный мальчишка без семьи, перспектив и надежды на будущее. Такие как ты, дурные юные искатели приключений, десятками и сотнями гибнут вдоль дорог каждый год, а потом доставляют моим Вакке головную боль, преобразившись. Ты не можешь отомстить за наставника, заказать службу по нему и сёстрам в Белом храме или даже просто принести хоть какую-то пользу той земле, что тебя породила. Лишь немного более талантливый чем простые люди, ты возгордился и забыл про семью. Что помешает тебе точно так же получить всё что тебе нужно от меня, а потом бросить и сбежать с тайнами Ваккеш Ати?

Принц явно знал куда бить.

Куда — больнее всего.

— Я… — у Рины пересохло горло. — Вы совершенно правы, ки'ё Э'алори. Мне нечего сказать. Хотя едва ли я мог бы украсть хоть один из ваших секретов — из Вакке ведь не уходят. Мне… Мне очень понравилась жизнь в замке. Но… Я не думаю, что смог бы стать его частью.

— Почему же?

На правду — правдой.

Рина понимал, что это всё — формальность.

Что его судьба решена в тот самый миг, когда он впервые ступил на землю принца.

Когда увидел принцесс.

— Цишен же не берут учеников из светлых.

Никогда.

Это — их негласный закон.

Не хотелось быть причиной новых сплетен про принца, новым поводом неодобрительно цокать при упоминании его имени. Его новой ошибкой, тем, кого в конце концов бросят. В ком разочаруются, когда он не оправдает возложенных на него надежд. Только не опять!

— Я — не цишен, — голос принца стал подобен стали, и было в этом что-то болезненное, принцесса даже отпрянула от супруга. — Я — сын золотого неба А'Ксаана, все мы — его дети.

Мне всё равно на происхождение, расу, пол, возраст, специфику энергии адептов моего ордена, пока они верой и правдой служат мне, помогают мне защищать этих бестолковых созданий, по недоразумению называемых разумными. И если я что-то от своего отца и унаследовал, то способность находить таланты. У тебя есть хороший потенциал, но знаний у тебя катастрофически мало. В моих силах дать тебе эти знания. Ты не выживешь в этом огромном и равнодушном мире самостоятельно. И это стало бы пустой тратой способностей, терпеть такое не могу.

Идо Диасси смотрел на Рину с непонятным выражением своими чёрными, похожими на бесконечную тьму ночи глазами, принцесса — улыбалась ободрительно и тепло. Взгляд же принца подобен свету Очей — столь он вдохновлён собственной речью.

— Оставайся в Гнезде, стань Вакке, и орден будет для тебя семьёй, которой ты оказался лишён и которую ты так отчаянно ищешь.

И ему хотелось поверить.

[1] Саи-ри — «родственная душа», наивысшая степень духовного родства. Товарищи, самые близкие по устремлениям. Могут вступить в брак, могут сохранить платонические и дружеские отношения. Препятствовать общению двух саи-ри — преступление. Саи-ри знатных господ у шесс'ен получают те же права, что и их родственных души, и считаются полноправной частью семьи;

[2] Шессо'Цаали — «Дракон Севера» — прозвище, данное принцу Девону за подавление восстания всадников, по аналогии с тем как короля называют чёрным драконом, а Владыку — алым.

[3] Дишен — собирательное название народа востока, а также историческое название этнической группы прижививших тут шесс'ен, однако сейчас население востока по большей части состоит из людей.

Глава 5. Девон Талэ

Необходимость принимать участие в каждом королевском совете выматывала, но, как наследник дяди, Девон не имел права на поблажки. Он обязан держать руку на пульсе и понимать, что творилось в государстве и в головах нуур'е[1], чтобы не возникло внезапных сюрпризов. В конце концов, это сейчас лорды признали Шессо'Цаали, но где гарантия, что они не захотят посадить на трон того же Мару, вернуть династию Тиори? Или кого-то из детей дражайшего лорда-защитника? Нет, нужно укреплять свои права на престол, его уже один раз лишили того, что принадлежало Девону по праву рождения.

Больше этого он не допустит.

Если не ради себя, то хотя бы ради Алаи…

Но, после притворно суровых лиц нуур'е особенно прекрасно вернуться домой. Да, там, в Кса Цаали, прошла половина детства и вся юность, но родной мрачная твердыня северной столицы так и не стала. Чужды ему тёмные своды чернокаменной цитадели павшего дома Тиори, помнившей и маленькую принцессу Адэн, которой оказалось уготовано судьбой стать Э'дае[2] Тау-Ри-Эвен, и Первого Короля. Подземное пламя грело город, не давало ему замёрзнуть, выплёскиваясь пропахшим серой кипятком к низким вечно пасмурным небесам. Когда-то здесь жили разрозненные племена ца'кари, седлавшие лесных драконов. Три века после создания старой империи северяне защищали свою землю от захватчика, прежде чем Маирэ Тиори, вождь одного из племён, объединил лесные народы и принёс присягу дому Талэ. Смешавшись с южными шесс'ен и приняв их веру, образовав самую большую провинцию империи, но сохранив свои традиции, северяне стали зваться цишен… Ца'кари никуда не делись, они все ещё жили общинами в бескрайних лесах, и не было им числа. И хоть они приняли власть Талэ и исправно посылали дань в казну Тау'Ксы, провинцией правили только урождённые потомки дети севера. Не имея в себе местной крови, нельзя получить титул и землю в надел… Отец грубо надругался над этой традицией, поставив во главе королевства своего названного брата. Девон — женившись не на северянке…

Девон не ца'кари.

Девон даже не цишен.

Девон сын золотого неба, в чьём сердце пели северные ветра, чья кровь бурлила водами Хашесса, чья душа горела драконьим пламенем, и он не находил себе места нигде, даже в собственном замке мог остановиться лишь на пару месяцев, прежде чем скука и тоска одолевали душу. Разочарование родителей, сомнительная перспектива для северян, надежда для опальных всадников и детей мятежников… И были те, кто прекрасно всё понимал, и мог пожелать иного будущего.

Нет, нельзя пропускать советы.

Он и не пропускал… Благо, от Ваккеш Ати до Кса Цаали всего день пути по воздуху. Когда-то акт Божественного Откровения, единения с миром и самим собой, теперь полёт стал унылой рутиной, что раздражало как ничто иное. Девон хотел путешествовать не имея цели, чтобы сам путь и был этой целью. Он хотел, подобно Небесным Странникам, приносить народам легенды далёких краёв и самому стать такой легендой… Но груз непрошенной ответственности тянул к земле, заставлял вернуться из грёз в жестокое здесь и сейчас. Лорды предлагали вернуться с семьёй в Кса Цаали, перестать подвергать себя ненужной угрозе постоянными путешествиями, и только дядя смотрел на это скептически, прекрасно понимая, Девон никогда не согласится. И понимая — почему…

Но больше всего Девон любил возвращаться домой. Возвращаться, зная, что его здесь ждали. Быть может, потому так часто и отлучался?.. И плевать на кланявшихся Вакке, всех привезённых из путешествий девиц и лучшие вина — Ола улыбалась, заготовив новую интригу, зная, что только ему под силу оценить красоту очередной изящной комбинации… Пусть развлекается! Нужно же ей как-то отвлекаться от повседневных дел.

Однако, сегодня магия замка ощущалась иначе, чем обычно. Она в смятении. Да и вышедшая на посадочную площадку Ола глядела лукаво и чуть смешливо. Что она задумала? Какую шутку приготовила?

Но супруга молчала, и Девон терпеливо ждал.

Он умел ждать.

Шуткой той оказался неоперившийся птенчик, щенок на тонких лапах, хлопавший своими наивными зелёными глазками, но в его ядре дремала такая могучая сила, что, будь она видна невооружённым глазом, третье светило бы воссияло над А'Ксааном, подобно одному из очей Э'Никке[3]. Он смотрел с отчаянием и надеждой, когда Девон увлёкся своей речью, как на спустившегося в мир бога, мальчик родом из крестьян дома Хашур, без акцента говорил на Северном Наречии, дважды потерял всю свою семью и имел, в общем-то, обычную для Вакке биографию. Если бы не одно «но». Светлые сайши не могли касаться адтиш'эль, даже Вакке пользовались для связи между собой зачарованными медальонами. И ворваться в ментальное пространство Воронов с криком о помощи — невозможно. Для светлого — вдвойне.

Но идо Цешши смог. Смог выстоять перед всеми невзгодами судьбы, не изменив своим принципам, не утратив веры в заложенные покойным наставником идеалы. Это… достойно уважения. А ещё — мальчик знал. Знал, что Вакке все поголовно являлись тёмными, наследуя традицию цишен, и, чтобы там не думал Кэсси, шансов остаться в замке у мальчика немного. Впрочем, как и на то, чтобы его покинуть. Верно, этот перепуганный ребёнок решил, что судьба ему — кормить рыб рядом с наставником или почём зря сгинуть в непроходимых северных лесах. Так бы оно и было, после всех дознаний и исследований аномалии под именем Рина Цешши, но…

Нет, мальчик, Ола за тебя просила.

Жить тебе долго и продуктивно, под её приглядом.

Оставить идо Цешши себе — обрести новую головную боль, добровольно сохранить в живых неизвестную угрозу, способную при должных навыках поменять всю расстановку сил в игре, но в то же время — новые возможности.

Светлый мальчик с тёмным даром…

Это будет интересно.

— Ола, счастье моё, всё-таки расскажешь, зачем тебе понадобился этот щенок? — всё же не сумел удержаться от вопроса Девон, когда в сопровождении Вакке мальчик покинул кабинет, не зная, что судьба решена заранее, а вещи уже перенесены слугами из гостевых покоев в общежития Воронов. — С ним возни больше, чем будет пользы потом. Я понимаю, красивые полные преданности глазки, но это ты и от любого другого Вакке получить могла. В какие игры ты играешь? Ты же всегда была слаба к кошкам, с каких пор привечаешь бродячих псин?

Подтверждая его слова, у ног Олы вальяжно развалились два снежных барса. Шерсть их шелковисто лоснилась, а украшенные драгоценными камнями изящные ошейники поблёскивали в тусклых лучах светильников. Самка, мать барсов, погибла, эта же участь ждала и Каю с Мэй, но сердобольные Вакке, наткнувшись на трагедию во время одной из Охот, сжалились и забрали котят с собой. Они ожидали, что придётся бороться за малышей, ведь так или иначе — они дикие звери, но потом котят увидела принцесса Алаи, оттаскала их за уши и хвосты, но те даже не оскалились. С тех пор Ола с простых кошек перенесла свою страсть и на диких. Будь её воля, верно, ей бы и белых тигров в восточных лесах отыскали… Девон думал об этом, но пока просто не нашли подходящего котёнка, а воспитывать уже взрослую громаду не с руки. Это ж не драконы, ему не объяснишь, что людей жрать нельзя, даже если пожалуйста и очень хочется… Простых домашних кошек же и вовсе невесть сколько бродило по замку. Так или иначе, во всю эту идиллию собаки не вписывались совершенно — ни одной потому и не имелось на острове.

— Может сейчас мальчик и щенок, но вырастет из него не просто цепная собака, а гордый степной волк, что порвёт любого врага ради своей стаи, — улыбнулась Ола лукаво. — Хочу посмотреть, что из этого получится.

— Дело твоё. Но магии разума я его учить не буду.

— Будешь.

Глядя в ласковые и беспощадные глаза супруги, Девон понял только одно.

Будет.

Исполнение этого каприза Олы, благо, пришлось отложить на неопределённое время — мальчик должен сначала освоить базовые навыки, научиться работать с адтиш'эль Вакке и в принципе прижиться в замке, и только когда Рина дошёл бы до приемлемого среднего уровня сайши, его можно начинать учить чему-то новому, чему-то запретному…

А пока — рутина.

Девону казалось, Ола, будь её воля, и в столицу потащила щенка с собой, но её здравомыслие всегда перевешивало капризы, так что Рина остался на попечении Кэсси, а им в сопровождении свиты из советников, слуг, придворных дам и охраны, пришлось двинуться в сиявшую золотыми шпилями и краснокаменными стенами Тау'Ксу, со всеми её тесными улочками, рассыпавшиеся от древности домами, пронзавшим небеса императорским замком и монструозным куполом Драконьей Обители, служившей базой и штабом для Всадников. Шесс'Ати простоял в руинах почти четыре века и восстанавливался по обрывкам найденных документов, сохранивших описание — увы, труды зодчих за давностью лет не имели ни малейшего шанса уцелеть. Проще, конечно, оставить эти руины в покое и строить всё с нуля, но отцу оказалось жизненно необходимо показать свою преемственность владыкам старой империи. Реконструированный Храм Трёх и восстановленная Драконья Обитель стали символами его правления — иллюзией стабильности и достатка.

Но, смотря из галереи императорского замка на протянувшуюся с севера на юг Дамбу, породившую Ксаиш Аритэ и позволившую справиться с Великой Засухой, терзавшей этот регион две тысячи лет назад, Девон понимал, что всё попытки подражать былому величию бессмысленны. Нет сейчас таких мастеров во всей Ианэ, что сумели бы проложить мост через бурные воды Ксаи. Нет, и не родятся ещё долго.

Дамба — живое доказательство былого могущества державы — была. Единственный мост через Ксаи, соединяющий Север и Юг государства. Могучая преграда, заставившая Ксаи затопить своими водами сухую, бесплодную, выжженную драконьим пламенем землю, спасшая от голодной смерти тысячи тысяч жизней. Символ власти Первого Короля. Нет, не завоеванием своим, не драконами он собрал свою империю. Дорогами и мостами, каналами меж рек и Дамбой. И сколько бы отец ни пыжился, затмить их предка не сумеет.

Тау'Кса потому и не потеряла своего влияния в вопросах торговли даже с падением старой империи — именно она контролировала Дамбу, её исконные хозяева, Талэ, и пожелай они того, весь Восток смыло бы напрочь. Пожелай они того, и ни один корабль не сумел бы пойти на север или восток…

Но едва ли отец это понимал.

Жаждая стать равным богам, он, верно, забыл, как больно падать.

Девон помнил.

Каждый шаг его — напоминание о том. Расплата за некогда совершенную в детстве глупость.

— Здравствуй, Девон, — раздался за спиной принца очень хорошо знакомый ему голос. Это не стало неожиданностью, о приближении этой персоны Джейа в адтиш'эль предупредил заранее, покидая коридор. Замковая стража так же осталась за его пределами, бдительно следя, чтобы ни один посторонний не посмел прервать беседу двух королевских особ. Присутствие Джейа, пусть он и находился вне поля зрения, вселяло уверенность, и даже пришедшие с севера низкие полные дождя облака не так сильно отдавались в давно занывших переломах. Надвигалась гроза, и промелькнувшее на фоне туч фиолетовое крыло говорило о том лучше всего иного. Буря возвращалась с охоты.

Или отправлялась на неё?

— Матушка, — сухо поприветствовал Девон, церемониально поклонившись.

Она, сиятельная Эзаш лэ'ну'алори[4], совсем не изменилась за минувшие с последней встречи пять лет. Пламенные кудри, не скованные косами или лентами, лишь отчаянными усилиями усеянной рубинами тиары не падали на лоб. Тяжёлая парча платья, расшитого чёрными драконами, величаво колыхалась в потоках врывавшегося в галерею со стороны Ксаиш Аритэ ветра. Даже лицо её всё так же свежо и невозмутимо. Не нервного румянца, ни гневной бледности.

— Ты так возмужал… — протянула матушка задумчиво, словно бы невзначай, но глаза её, пламенные, жёлтые, жгучие, цепки и внимательны. — Как твоё здоровье, сын мой?

Кривая усмешка вырвалась у Девона.

— А твои соглядатаи разве не докладывают? — деланно удивился он. — Мне казалось, тебе известно о каждом моём шаге. Или, о ужас, в моём замке тебе никто не продался? Какая жалость, действительно?

Равнодушия к себе он так и не просил.

Не просил, что его не спасли, что отослали.

Матушка могла остановить всё это.

Могла…

Но не стала.

— Девон… Зачем ты так?

— Как? Правдой бью? Ну так ты сама меня этому учила, не жалуйся теперь! Не лезь к моей семье, — прошипел он злобно, словами раня своё же сердце, и спрятавшегося в нём маленького мальчика, отчаянно жаждавшего родительских любви и одобрения, но так их и не получившего. — Не вмешивайся в мою жизнь! Ты потеряла право на это уже очень давно. Ты была нужна нам! — в сердцах повысил он тон, шагнув к своей обидчице, на что она, высокая и крепко сложенная воительница, отшатнулась. — Мне, Ареке, Веарди, Никко! Но ты носишься только со своим обожаемым Шани! Нам всем нужна была мать, но меня и Ареку воспитал Руни, Веарди — Мия и Магни, а Никко взрастила себя сама! Нам нужна была мать, а мы видели лишь Золотую Королеву! Твоё королевство у твоих ног — правь им! И народом, и отцом! А нас — не трожь! Поздно.

Он стремительно покинул галерею, игнорируя почти нестерпимую боль в ногах, пронзавшую пламенем преисподней его кости с каждым шагом, стремясь поскорее вернуться к Джейа. Сердце бешено колотилось, снова не хватало воздуха, лёгкие горели. Сложно сделать даже малейший вдох, спазм скрутил грудь и живот, но он шёл, шёл, шёл, не подавая виду, как ему больно и плохо. Никто не должен знать. Особенно в этом проклятом замке. Пожалуй, страшнее сейчас было бы встретить отца или кого-то из младших. Нет, этого он бы просто не вынес, сбежал бы домой, подальше отсюда.

Взгляд матушки продолжал жечь ему затылок даже когда принц заперся в тиши своих покоев. Во что же обойдётся его дерзость?..

Уже после возвращения в замок после по-детски дерзкого побега с мероприятия в город, Девон оказался вынужден задуматься обо всём произошедшем. Могла ли мать допустить поступок Риена ему в отместку? Ударить чужими руками по Оле, решив, что именно она его слабое место?

Глупое решение, Ола — его сила, его гордость и опора, и мальчишкой с раздутым самомнением её не сломить.

Но горечью разливалась мысль, что мать решила намеренно бить по больному.

— Всё хорошо? — спросил он у Олы в полумраке их покоев.

Супруга едва ли палочку благовоний провела на приёме после ситуации с Риеном, спешно раскланявшись со всеми знакомыми и скрывшись в безопасности за закрытыми дверьми и охраной Вакке. Хороший, конечно, вопрос, куда смотрели её придворные дамы, чья главная задача — оберегать свою Эзаш Шие-си[5], но с бестолковых девиц он спросит позже, так же как и с их пустоголовых отцов, сейчас же — убедиться, что всё действительно в порядке, а Ола не притворялась ради его душевного спокойствия, есть такая глупая привычка у его окружения — приукрашивать правду. Всё боялись, что он, переволновавшись, снова сляжет с приступом. Не дождутся!

— Твой брат повёл себя, как мужчина, — ответила Ола мягко, в сиреневых глазах её не пылали обида или затаившаяся злоба — хороший признак. — Чтобы там про нас не думали, я бы справилась с Риеном.

— Знаю, сердце моё, — вздохнул Девон, снова отмечая, как горели лёгкие. — Я и не сомневался в этом. Но Шани приятно удивил, пусть полез, куда его не просили. Однако, он впервые решился пойти против воли матери, это заслуживает уважения.

Ола, его милая Ола, мудрее кого бы то ни было. Мудрее и — проницательнее. Едва ли кто-то кроме неё сумел бы отгадать истинную причину его смятения. И сейчас его, сгорбившегося в кресле, она приобнимала за плечи, посылая по телу волны своей светлой сай'и, смывая тревоги и усталость.

— Лэ'ну'алори Сатин — сложная личность. Не обижайся на неё, — почти прошептала дорогая супруга. — Она действительно хочет как лучше. Её проблема лишь в том, что она не спрашивает у своих детей, нужно ли причинять им это добро.

— Великая власть туманит разум, заставляет верить в собственное всемогущество. Но никто не всемогущ и не всеведущ. Даже боги.

— Особенно боги.

Тонкие губы Олы украсила совершенно не свойственная ей кривая усмешка.

— Особенно те, кто возомнил себя богами.

[1]Нуур — лорд/князь, глава клана.

[2] Э'дае — Великий Мастер, Магистр, глава школы/ордена/монастыря;

[3]Э'Никке — Великая Сова — три луны А'Ксаана; в эпосе шесс'ен — великий дух в облике трёхглазой совы, всеведущий спутник Небесного Дракона, приглядывающий за миром в его отсутствие, один глаз направлен в будущее, второй в настоящее, а третий в прошлое.

[4]Эзаш лэ'ну'алори — Золотая Королева — прозвище Сатин Талэ, императрицы А'Ксаанской империи, данное ей за цвет волос и характер. Золото — сакральный металл для шесс'ен, символ неба и божественности.

[5]Эзаш Шие-си — Прекрасный Северный Цветок — прозвище принцессы Олы Расери. В культуре цишен шие-си считается сакральным символом, так как растёт этот цветок только там, где пролилась драконья кровь.

Глава 6. Девон Талэ

Обычно Девон не страдал бессонницей, но почему-то именно в сегодня вместо того, чтобы нежиться в постели, он бродил по галерее, с которой открывался просто изумительный вид на Хашесс. Он помнил голую, насквозь продрогшую скалу, которую утвердил местом строительства цитадели. Едва прознав о задумке дяди, Девон потребовал своего участия в строительстве — подобрать место, указать необходимые особенности замка, просто подсказать какую идею. Дядя сопротивляться не стал и позволил принцу всё то, чего он желал — прекрасно знал, что поступить иначе себе дороже.

Рельефы на стенах — тоже требование Девона. Работа хороших мастеров стоила дорого, но он, принц, пусть теперь и не наследный, имел полное право и на гораздо большую роскошь… И всё же он не хотел видеть отлитые из чистого золота статуи, неприлично дорогие породы камня и дерева, фрески повсюду — вычурные интерьеры это про Тау'Ксу, про императорский дворец. Ничего такого Девон не потерпел бы в своей обители. Только магические светильники заместо свечей и факелов. Только уютные ковры и гобелены. Только резьба по камню, всюду повторявшийся мотив драконов, воронов и шие-си… Отец ненавидел этот цветок всем сердцем. Значит, ни за что не явится в место, где всё им пропитано.

При первой же возможности Девон повелел высадить уже живые шие-си в саду, разбитом во внутреннем дворе. Как его и предупреждали, драконов цветок не рос за пределами Шиеш'Баа и Курганов, но свои попытки утопить багровость в синеве он не прекратил. Когда же сюда перевезли останки Арэша, проклятый цветок перестал выказывать свои капризы и разросся хуже сорняка. Его аромат дурманил всякого шесс'ен, кружил голову и даже вызывал тошноту с непривычки, но Девон стойко терпел — тем меньше южных сородичей появятся здесь. Джейа, молчаливой тенью следовавший за ним всюду, тоже не жаловался, хотя он единственный, к чьему мнению принц бы прислушался и чей дискомфорт действительно обеспокоил бы, заставил передумать. Но, раз Джейа всё устраивало, то и Девон продолжил обустраивать замок по своему усмотрению. Никакой символики Стража, Трёх и уж тем более отца. Вороны — его символ, и даже Аиша больше походил на птицу, чем на дракона. Оно и к лучшему. Видеть знамёна выбросившего его как нечто ненужное дома Девон не желал категорически. Алтари же Даны, Лаун и Саинэ располагались в отдельном крыле, где запах благовоний перебивал даже аромат шие-си — Вакке чтили лишь Разум, Путь и Смерть. Рельефы же изображали в большинстве своём персонажей и сюжеты древних легенд — Лоо'Шесс, Э'Никке, Ваккеш'Нуур, Морскую Царевну, Литу… Принц годами выискивал истории из Древних Царств, те самые, что некогда разносили Небесные Странники. Всяко лучше, чем в тысячный раз слушать перевранные похождения Первого Короля и его свиты. Лишённый возможности тренироваться и проводить время со сверстниками, Девон обратился к миру книг. Во многом он вдохновлялся Вороньим Князем — владыка демонического города, где всякий дух мог найти убежище от сайши, казался принцу гораздо более положительным героем, нежели великие воины древности, сжигавшие целые королевства в угоду каких-то там целей. Угольно-чёрная мантия с наплечниками из перьев Аиши — чем не повторение демонического образа? Девон надевал её не часто, предпочитая более практичные одежды, но Ола очень любила этот наряд. Они, высокородные ледианские девицы, тоже падки на тёмных героев. Грех не потешить лишний раз взор супруги!

Но ему сейчас предстоял путь в другой мир. В прошлые эпохи этой метафорой обозначали смерть, теперь же такое путешествие — обыденность. Едва ли можно отыскать в Ианэ известное место, в котором принцу не довелось побывать. Какая же коварная шутница — жизнь! Девона ждала череда перелётов, из Ваккеш Ати в Нгао, потом в Шамарай, а уже из оттуда до Кхарениж — последнего поселения перед Гранью. Коридоры, те белые нити, которыми сшиты меж собой уцелевшие осколки миров Ианэ, располагались в строго определённых точках, и попасть из А'Ксаана на Леду и обратно можно лишь в двух местах — чуть восточнее крепости Кхарениж и немногим западнее острова Дараар. Северный коридор, проходивший в расколотых гранью миров Вольных Островах, полностью контролировался цишен, хоть формально оба архипелага считались автономными провинциями. Южный же проход полностью во власти Востока, и соваться в него сродни самоубийству — оказываться так или иначе во власти Шисэ принц не намеревался, особенно на фоне недавнего интересного письма от братишки Леана. Он бы с удовольствием помог мальчишке, дело правильное, но слишком уж Девон оказался ограничен по времени, а потому делегировал задачу Оле. Уж дорогая супруга прекрасно сумеет творчески подойти к решению вопроса, особенно не скованная в средствах — а распоряжения на этот счёт уже отданы…

Внезапно над замком разлился звук многоголосой молитвы.

Неужели полдень…?

Имея такую возможность, Вакке старались не пропускать ежедневные службы, проводить их по всем правилам. Такой ярой набожности Девон не разделял, хотя и не мешал подопечным развлекаться как они хотели — для многих из них вера оказалась единственным, что в миг отчаянья удержало их на плаву.

Его — не удержала.

Он сам себя спас.

Он не просто верил в богов — Девон знал, что они есть, что где-то там они смотрели на мир и смеялись, равнодушные к чужим горю и молитвам. Чем просить у высших сил милости, могущества или удачи, он будет сам строить свою судьбу. И сам станет тем, кого будут молить о той милости. Но он — не божество. И он — не откажет.

Девон отмер, осознав, что вновь, задумавшись, застыл посреди коридора. Не дело! Конечно, никто из Вакке не удивился бы, да и прислуга вся привычная, но неприятно так глупо терять время, особенно когда стоит поторопиться…

Но сейчас сил оторваться от вида на залитое светом великое озеро просто нет. Если уж что-то и подарила ему матушка, то это, несомненно, любовь к красоте…

Любому нужна красота.

Всем нужен свет…

Есть такие друзья, как тот самый Свет, их приближение услышишь издалека, они не могли остаться незамеченными. Шумные и яркие, полные жизни, они всегда словно бы сияли изнутри, делясь этими лучами с другими. Арека именно такая. И сам он тоже когда-то — был… А есть и те, кто похож на Ночь — они подходили незаметно, в них можно упасть, и спрятаться, они никогда не выдавали секреты... Они не давали громких обещаний, но их дела всегда оказывались важнее, громче любых слов. Да, в них нет того лучистого веселья и беззаботности, но они приносили с собой покой и уют, похожий на тёплое одеяло, укрывавшее душу и защищавшее от жестокого мира. Они, эти люди-ночь, намного важнее. Каждому нужен такой друг. Даже если ты сам человек-ночь.

— Ты снова ушёл в себя и потерялся?

Джейа — его человек-ночь, и это единственная причина, по которой Девон не вздрогнул от звука его голоса. Эта глупая привычка появляться внезапно понятна — для телохранителя это, помимо прочего, один из главных навыков. Тяжёлый взгляд, вызывавший у любого, кто не Девон, желание исчезнуть куда подальше или просто провалиться сквозь землю, тоже входил в этот список. Вообще способность взглядом обругать, похвалить, эмоционально выпотрошить или утешить весьма полезна. Сам Девон так пока только учился. Всякий чужак назвал бы его взгляд весьма и весьма выразительным, но это они просто не видели в деле Джейа, истинного мастера сего искусства!

— Ты слишком точно описал это состояние, — скривился Девон как от зубной боли. — Задумался о вечном и прекрасном. С определённой точки зрения.

— О человеческой сути, что ли?

Тихий низкий смех Джейа, да и вообще его голос всегда действовали на Девона успокаивающе — это что-то пришедшее из детства, такого далёкого, практически забытого, словно никогда и не случавшегося. Детства, полного свободы, света и смеха, где были только они втроём — Джейа, Девон и Арека. Теперь же казалось, что всё то если и было, но не с ними.

— Стены покоев сейчас давят, даже с книгами скучно, гонять Вакке лень, Ола занята делами и расстроится, ежели отвлекать стану…

— Устал бездействовать, в общем, — добродушная усмешка украсила пухлые губы Джейа. — Скоро развеешься. Пойдём, полетаем, тварей в лесу зажарим, отдохнёшь от умных мыслей. И от глупых тоже.

Джейа не стыдно жаловаться. Он знал о принце, казалось, больше его самого и посвящён в самую главную его тайну. Магия разума — одно из трех запретных искусств, применение которых каралось смертной казнью. Не будь Девон принцем, его ждала бы плаха или пожизненная кабала служения короне в рядах «Грифов». Но если от простого Грифа можно защититься хорошим артефактом или ментальными щитами, то от дара Девона нет никакого спасения — даже сквозь боль, если это необходимо, он мог узнать всё что нужно. Другое дело, что бренное тело жертв не всегда способно выдержать — слишком сильное сопротивление грозит кровоизлиянием в мозг, не самая приятная смерть. Но если жертва добровольно опустит щиты и впустит в свой разум… Это доверие и преданность такого уровня, что словами не описать.

Джейа никогда не закрывался от него.

— Ты прав, — тихо сказал Девон, наконец, повернувшись к собеседнику и прямо глянув ему в глаза. Всего на миг, но он увидел себя глазами друга. «Таким, значит, ты видишь меня, милый Джейа? Узкие запястья, изящные пальцы, по-девичьи длинная тонкая шея… Одни острые углы, копна вечно растрёпанных волос и глаза на пол лица, в которые нельзя смотреть. Как будто жеребёнок какой, или птенец всклокоченный…» — с горечью подумал принц, переместив взгляд на переносицу друга. — «Сколь же жалкое зрелище. Вроде породистый, но бракованный щенок!» Девон вздохнул и закусил губу. Дурная привычка, от которой саи-ри уже давно пытался его отучить.

— Опять нашёл проблемы на ровном месте?

Однако ответом стал лишь полный недоумения взгляд, на что Джейа тяжело вздохнул и покачал головой.

— Ты губу прокусил... У тебя кровь. Опять.

И правда. Кровь…

Видимо, острым зубам, доставшимся от природы словно бы в насмешку, всё равно, что вред себе принц причинять вообще-то не собирался. Вспороть нежную кожу им не составляло труда. Девон потянулся к неожиданно обнаружившейся ранке, но возле лица рука внезапно столкнулась с пальцами Джейа.

Оба замерли.

— Пойдём к драконам, — вздохнул Джейа. — Я по пути к тебе отдал распоряжение, они уже осёдланы и готовы к полёту. Сейчас по пути зайдём на кухни, заберём пирог.

— Пирог?

— С земляникой, — припечатали его.

Ну, раз с земляникой…

Путь до Гнезда недолог — всего-то пройти несколько галерей, один коридор и спуститься до первого этажа, где располагались кухни да нырнуть в проход, ведший в скрытые под замком пещеры. Именно их когда-то, сотни лет назад, облюбовали местные драконы для гнездовья. Собственно, потому Девон и выбрал этот островок — сотни надёжно спрятанных, но целых кладок радовали глаз открывавшимися с их нахождением перспективами.

Тринадцать лет назад здесь он нашёл раненного птенца, яростно защищавшего второго, более мелкого и слабого. Их всклокоченные чёрные перья ещё не обрели прочности металла, и малыши были практически беззащитны перед ужасами внешнего мира. Вероятно, чайки решили поживиться крохами, но отважный птенец защитил подругу, пусть и не сразу догадался атаковать обидчика не только когтями и зубами, но и пламенем. Обожжённые и обглоданные птичьи кости были подтверждением победы дракончика. Девон забрал обоих малышей, выходил их, делился с ними своей силой, самолично выжег нужные руна на камне, ставшем им лежанкой. Смелого птенца принц назвал Аиша — храбрый. Джейа же, взявший на себя заботу о маленькой драконице, назвал её Амей, нежная. С тех пор прошло много времени, и малыши, что бывшие некогда не больше курицы, вымахали в настоящие громадины, тень чьих крыльев закрывала большой дом. Единственные из драконов познавшие магию, цаашесс[1] умели отводить от себя чужой взгляд и незамеченными подбираться на расстояние удара. Одного единственного, но смертельного. Да, им никогда не достичь размеров Зари или хотя бы Эйлора, но и тем никогда не догнать быстрокрылого Аишу, никогда не защититься от жгучего пламени Амей, плавившего металл и камни, словно те были маслом. Те самые камни и железо подросшие дракончики любили грызть что те орехи. Наверное, в том и секрет прочности их перьев… Мягкие и шелковистые при поглаживании, они становились прочнее любой брони при ударе…

В отличие от отца, Девон не запрещал драконам полёты вне тренировок и заданий. Амей и Аиша росли на свободе, вольные отправиться на охоту как захотят. Видимо, потому они и росли так быстро. Двенадцать лет — всё ещё слишком малый возраст для боевого дракона. И хотя он вполне умело сражался и мог защитить себя, в настоящих боях он пока не учувствовал. Аиша — не Арэш, его не дрессировали с младенчества, он друг и младший боевой товарищ, не цепной зверь или слуга.

Отец ненавидел рабство, искоренял его в любом виде, но не заметил, как собственными руками обратил драконов в своих же рабов, в безликих солдат, имевших в жизни единственное право — служить своему владыке. Отец настолько уверился в собственной божественности, что нарушал свои же законы.Так почему он удивлялся, сколь многие его ненавидели? Нет, не за новый жизненный уклад — за лицемерие, которым сквозило всё в Тау'Ксе, которым пропитана столица и её жители.

Те же сыны крылатого народа, что не желали служить короне… Что же, откуда-то же брались доспехи из драконьей кожи… И артефакты из их костей. Лишь несколько счастливчиков сумели сбежать в саресские горы и спрятаться там от взора имперских солдат, жить привольно и мирно...

И Девон был безмерно за них рад.

И опечален — что не мог помочь всем тем узникам столичного гнезда. Это единственное место в империи, куда он не мог дотянуться. Даже не потому, что в столице отец — там находилась матушка. Пожалуй, страшнее Олы в гневе только она. И, раз матушка полностью поддерживала выбранный отцом курс, то и держала руку на пульсе. Идти против Золотой Королевы — самоубийственно. Попытаться освободить западных драконов — подписать им смертный приговор. Она когда-то не пожалела собственных сыновей — что ей дело до чужих…?

Всякие изменения следовало начинать с себя, и потому каждый из драконов Ваккеш Ати сам выбрал свою судьбу, сам решил служить принцу. Те же трое, что не желали учувствовать в чужих войнах в угоду поработившей их короне, были отпущены с миром на все четыре стороны… Чтобы спустя меньше чем через год вернуться — холодно им оказалось в непроходимых лесах севера, а после первой же попытки украсть скот у крестьян востока, за ними началась настоящая охота. Дикие драконы никак не зачищены законом, само их существование противоречило главной отцовской доктрине, и потому людям дозволялось защищаться любыми доступными средствами. Уничтожение неподконтрольных короне драконов считалось доблестью и великом подвигом, щедро при том вознаграждаемым. Желающих прославиться и просто резвых дишен оказалось даже слишком много, и трое странников поспешили вернуться под крыло к господину — туда, где вкусно кормили, давали хорошее гнездо и всячески заботились. Где можно было летать и не бояться быть сбитым...

Драконы Девона — его товарищи и подопечные. Его воспитанники... Каждое из десятков проклюнувшихся яиц согрето его магией. Именно он учил их охотиться и летать, всё то, что обычно делал родитель... Но родители этих малышей давно погибли, останавливая Прорыв, и некому их воспитать. Некому, кроме Девона. И Джейа. Ола ласково смеялась над ними, называя супруга многодетной матерью, но Девон не обижался. Сами малыши хоть не звали матушкой и на том спасибо... Когда, после мятежа северных всадников, в гнезде прибавилось подопечных, те тоже не смогли взять на себя воспитание молодняка — птенцы цаашесс отказывались воспринимать ритешесс[2] и танешесс[3] сородичами и признавать их старшинство, относясь к новым жителям гнезда чуть высокомерно и покровительственно, готовые всей своей дружной толпой растерзать любого, кто посмел бы проявить неуважение к их названному родителю.

Едва завидев приближение Девона, птенцы радостно заверещали и помчались навстречу. Гул их голосов взорвался в голове приветливо улыбнувшегося малышам принца. Самые наглые попытались взобраться на руки, плечи, даже на голову. Джейа лишь тихо смеялся, глядя на это представление, но ровно до тех пор, пока дракончики не обратили внимание и на него, чтобы уже в его сторону кинуться всей своей курлычущей толпой. Так бы эта вакханалия и продолжалась, если бы незаметно подобравшиеся к своим всадникам Амей и Аиша не растолкали наглецов. Но, как оказалось только для того, чтобы самим начать ластиться.

— Что, малыш, устал сидеть без дела? — Девон нежно трепал пёрышки на голове дракона, слишком похожего сейчас на разморëного лаской кота. — Ну, ничего, сейчас разомнёмся.

Взрослые драконы и их всадники на это лишь покосились, но никак не прокомментировали, во избежание... Вакке давно привыкли к причудам своего господина. Поклонившись в знак приветствия, всадники продолжили заниматься своими делами, более не обращая на принца внимание.

Девон же ловко вскочил в седло и, зацепив карабины страховки, позволил Аише дальше действовать самому. Ола непременно стала бы ругать принца за то, что он снова отправился летать без доспеха и экипировки, но она слишком занята сейчас, да и уже давно по её велению Девон вместо обычного пояса носил специальный. Он бы и страховкой не пользовался, но, знавшие его любовь выпрыгивать из седла под облаками, Ола и Джейа непреклонны. Расстраивать их Девон не хотел, да и Ола в гневе пострашнее отца будет...

Два чернокрылых силуэта невесомо скользнули в небеса, а за ними и разноцветье галдящих птенцов высыпалось из гнезда, и шумным роем устремилось за взрослыми драконами. Аиша выпустил пламя, сжигая попавшихся им на пути чаек — неприязнь к этим птицам у него осталась ещё с ранних лет, как и неисцелимые шрамы под покровом перьев. Для него мелочная и истинно детская месть сородичам своего давнего обидчика лишь игра, и Девон не стал его останавливать — пусть развлекается как хочет, завтра им предстоит долгий путь.

Сидеть на высоком берегу в сочной траве, удивительно как сумевшей ещё не выгореть под палящим светом Шесс'Вод'е, приятно. Где-то там внизу, у подножия обрыва, шелестел прибой, вгоняя в похожее на транс состояние. Ветер шуршал в кронах подпиравших небеса могучих сосен. Свойственная только дикой природе тишина, наполненная множеством звуков со всех сторон, разбивалась отчётливо слышимым стуком двух сердец. Слишком быстрым для того умиротворения, что царило вокруг. Молчание явно затягивалось, впрочем, почему-то не приобретая ноток неловкости. Мягкий вечерний свет омывал две фигуры, привыкшие к присутствию чужаков, птицы снова начали свою трель, снизу слышались плеск волн и шёпот тревожимого ими песка, ветер оказался свеж, словно и не бывало дневного зноя. На языке вместо слов вспомнился вкус того пирога, что они успели прихватить с кухонь. Степные ягоды, отчаянно сладкие, всегда восхитительны в виде начинки. Тогда, несколько часов назад, наблюдая как Джейа увлечённо уплетал выпечку, Девон в очередной раз, улыбаясь, подмечал, что суровый и невозмутимый друг, на самом деле, сладкоежка. Эту крохотную, но невероятно милую деталь принц хранил в той же части своего разума, где и знание о том, настолько Джейа боялся высоты. Боялся, но каждый раз отважно сопровождал своего саи-ри в полётах.

«Сколько раз он поступился собственными интересами ради меня…?»

От этой мысли щемящая нежность напополам с благодарностью охватила принца, сбивая его размеренное дыхание и заставляя ощутить, как сжалось что-то рядом с сердцем. А может — оно само. Всё возможно в этом мире, в этом он убеждался слишком много раз. Интересно, что же чувствовал сам Джейа?

Разрушать словами то окружившее их нечто отчаянно не хотелось. Смутиться Девон ещё успеет, как и поругать себя за эту слабость, а пока нужно просто молча наслаждаться.

Завтра — в путь.

[1]Цаашесс — лесные, они же северные драконы; покрыты перьями, хорошо переносят холода, обладают самыми маленькими (относительно других видов) размерами и самым жарким пламенем.

[2]Ритешесс — морские (водные) драконы; на очень длинной шее и хвосте между гребнями имеют перепонки, считаются самым крупным видом драконов, предпочитают селиться в прибрежных скалах тёплых морей;

[3]Танешесс — горные драконы; самый распространённый вид драконов, имеют множество рогов и гребней, а также шипы на длинном, похожем на хлыст, хвосте.

Глава 7. Девон Талэ

Вольные Острова…

Земля сильных и свободолюбивых людей, что не стали мириться с тиранией лед'ен, не пожелали быть рабами, имуществом, говорящим скотом светлейших… Они потеряли родной мир, свои великие царства, навсегда лишились былого могущества, но не сломались.

Земля людей, что, плюнув на прошлое, на опасность неизвестности, пошли в море, в сторону Грани, потерявшиеся на которой никогда не возвращались. Но они пошли в надежде найти себе новый дом — и нашли. И защищали его отчаянно. Порою, даже слишком рьяно…

Земля могущественных людских кланов, громадных диких азафов, непокорных холодных ветров, хмурого низкого неба и почти чёрной воды.

Земля, расположившаяся на самой границе миров.

Расколотый ею архипелаг.

Суровый, по-своему прекрасный, по-своему поэтичный край. Край, порождающий таких же суровых, несгибаемых, прямолинейных и жестоких личностей.

Его отец тому ярчайший пример…

Вольные Острова вызывали в Девоне противоречивые чувства. Здесь холодно и ветрено, почти похоже на ставший родным ему Север. Но — совершенно по-другому. Здесь не пахло хвоей и лесными цветами. Низкое синее небо давило на разум, зори были цвета крови, которой, по легенде, вскармливались как молодом новорождённые День и Ночь. Да и солёная морская вода, вонявшая тиной и йодом — не великие а'ксаанские реки. Не — милый сердцу янтарный Хашесс.

Всё здесь — чужое. Чужой край. Чужой мир. Чужой дом.

И не скажешь, что Девон когда-то был здесь счастлив…

Родина его родителей, колыбель возрождённого величия Дома Талэ, место, где Верные шесс'ен обрели своего Владыку и преклонили перед ним колени, принесли присягу. Именно здесь двадцать лет назад назад восстала из пепла империя, даже если сам А'Ксаан ещё о том не зал. Этот архипелаг помнил юного, слабого, неоперившегося Владыку. Он мог дать ответы. Они скрыты здесь, в этой кучке продрогших голых скал. Главное знать, куда смотреть…

Девон знал.

Он хотел найти эти ответы.

Он боялся их получить.

На самом деле, они моги выбрать иной маршрут, чтобы не бередить прошлое, не нервировать местное население и дражайшего дядюшку Сигрида. Но такой путь значительно длиннее, пришлось бы идти морем, а Девон не выносил корабли ни в каком их виде, его вечно укачивало. Могли сменить драконов на азафов, оставив Амей и Аишу дожидаться их возвращения в Кхарениже. Могли изначально отправиться верхом на птицах. Могли избежать неизбежного, но Девон не пожелал заморачиваться. Повидать дядюшку и племянника — почему бы и нет? Снова увидеть старое поместье, построенное отцом для матери, куда они часто выбирались, когда Девон и Арека были совсем детьми, а Веарди ещё не родился? Почему бы и нет! Почему бы и не плюнуть в лицо собственным предчувствиям! Почему бы не махнуть рукой на болезненно сжимавшееся сердце! Девон слишком часто поступал противоречиво, вопреки самому себе и, на первый взгляд, здравому смыслу. Ола говорила, что именно эта непредсказуемость и делала его столь опасным. Ей, конечно, виднее…

Слишком давно не был здесь.

С тех самых пор, как.

Девон не помнил Беркен.

Город отпечатался в его памяти ворохом пятен и запахов, и даже создавая библиотеку собственного разума, он не нашёл ничего толкового. Слишком мал он был тогда, чтобы запомнить. Слишком увлечён другими вещами, чтобы смотреть по сторонам.

Девону не понравился Беркен.

Шумный, многолюдный, с тесными улочками, грязными тёмными подворотнями, пропахший кислым потом, людскими испражнениями и рыбой, он вызывал отвращение.

Замок клана Йорен, увы, не исправил этого впечатления. Слишком несвойственными этому суровому краю были причудливая округлость, изящность форм, коими полнился интерьер. Девон не помнил всего этого в детстве. Кажется, южные, чуждые этому краю мотивы привнесла супруга дражайшего троюродного брата, она-то родом была с Большой Земли, а там, в отвоевавших себе независимость бывших колониях ледианских королевств любили эту показную роскошь. Повсеместная позолота мозолила глаза, на неё то и дело отвлекался острый взгляд. Может, для этого всё и сделано в человеческих домах — чтобы невозможно было сосредоточиться. В Беркене всё дышало людьми. В плохом смысле.

Девону всегда были по душе более лаконичные, острые формы, прямые линии, тёмные цвета. Что-то более мрачное, строгое, не такое… праздное. Не такое легкомысленное. Не такое… бессмысленное. Одно дело дать работу камнерезам и сделать свою обитель воплощением всего того, что его народу дорого, и совсем другое — пировать на костях. Это слишком похоже на Тау'Ксу — здесь следовали столичной моде.

Хвала Творцам, императорскую резиденцию поддерживали в первозданном виде и ничего не меняли. Вот её Девон помнил очень хорошо, и стоило ему только переступить порог усадьбы, он словно бы нырнул в прошлое.

Казалось, здесь действительно ничего не изменилось.

Казалось, время замерло, и не было всех тех наполненных горестями и радостями десятилетий, и он, Девон, всё ещё мальчишка.

Но это распространялось только на поместье.

Весь остальной остров…

Его народ…

Его правитель…

Старый лорд Йорен, милый дядюшка Сигрид, например, как и гласили донесения доверенных лиц, собирался сложить с себя обязанности главы клана и передать их своему младшему сыну, оставшись из старейшин. Старшего сына он почему-то отослал на дальние рубежи. И хоть молодость его уже прошла, Сигрид, высокий, крепкий, плотный мужчина, не согнулся под тяжестью прожитых лет, хоть некогда тёмные волосы его ныне полностью седы, а тусклый свет Исы оказался неспособен разгладить глубокие морщины. Серебро в волосах — отличительная черта людей, и очень странно понимать, что дядюшка на год младше отца. На контрасте со своим двоюродным братом, вечно юный Владыка выглядел бы особенно жутко...

Хорошо, что из Талэ здесь только Девон.

Разглядывая родные сердцу интерьеры, помнившие ещё моменты его искреннего детского счастья и те времена, когда отец любил своих старших детей и не разочаровался в них, Девон не мог не вспомнить в очередной раз, что же именно оборвало эту идиллию.

А произошло всё именно здесь, на Вольных Островах.

Много лет назад, когда Девон только встретил свою седьмую зиму, нашлись такие самонадеянные идиоты, что догадались его похитить, увидев в маленьком кронпринце слабое место чудовищного Шесс'Алори. Возможно, именно поэтому отец больше не позволял себе проявлять к ним нежность и привязанность…

Наверное, похитители думали, что, держа в заложниках наследника Владыки, сумеют добиться от него выполнения своих требований. От того, кто никому и никогда не позволял ставить себе условий… Наивно, глупо, бессмысленно. Но храбро. Очень по-людски.

Избалованный своими дядюшками и тётушкой, любимый всеми, имеющий множество друзей ребёнок, Девон самонадеян, хвастлив и горделив, хоть на его лучшего друга и сестру это не распространялось. И гордыня кронпринца появилась не на пустом месте — среди других учеников их возраста сильнее его только Арека. Он умён для своих лет, и потому теперь старался сохранять спокойствие и не паниковать, не устраивать истерик, ничем не выдавать своей паники похитителям, не провоцировать их на агрессию.

Он уверен, что его спасут.

Что всё будет хорошо…

Но…

Нет.

Нет связи с Арэшем, его милым Арэшем.

Там, где раньше теплилось пламенное золотое вервие, осталась лишь глухая пустота. И Девон задыхался уже не от кашля, не от боли в сломанных рёбрах, не от вызванных холодом спазмов — от понимания, что своей глупой прихотью он погубил самое дорогое ему существо…

Арэш, кроваво-красный, златоглазый, являлся гордостью кронпринца, самым красивым из юных сынов крылатого народа. Девон любил удирать от наставников и летать со своим милым другом — свободно, без запретов и ограничений, ведь вне тренировок им обоим не видать неба… Само путешествие на Вольные Острова оказалось самым настоящим подарком — наконец-то молодой дракон сумел вдоволь размять крылья и даже устать от пути, прежде чем они достигли цели. Доселе Девон и Арека сидели позади родителей и летели на спинах Бури и Эйлора, а тут они совсем как взрослые, на своих драконах! Арэш тогда впервые увидел мир, ставший родиной его народу на долгие века, породивший его родителей. В конце концов, легендарные Тагуш и Клома столь же известны, что и Эйлор, и Заря, и Буря. И Айва — которая, в отличие от других драконов, осталась жить на Леде и негласно приглядывала за Вольными Островами. Все они оказались залогом победы отца, главной причиной успеха его завоеваний...

В тот день, сбежав с урока каллиграфии, Девон выкрал Арэша из стойл с авантюрной идеей слетать на дальний край Беркена — там, по рассказам Айвы, должен был находиться один из входов в мир духов, а мальчик отчаянно желал их встретить... Он рассказывал о том своим приятелям, но даже в сопровождении стражи и отцовских всадников, Айвы и кого-то из дядюшек их отказывались отпускать… Арека знала о плане брата, и даже помогала его продумать, но посодействовать в реализации не сумела — вместе с матушкой она, уже верхом на Итуше, совсем как взрослая, отправилась куда-то по делам.

На предупреждения о том, что даже на Беркене не безопасно и следовало бы держать ухо в остро, Девон не как не реагировал — он ведь лучший среди сверстников, и с ним его дракон, разве могло что-то пойти не так…?

Могло.

Пошло.

В тот день было пасмурно, и верхушки сосен щекотали брюха низким облакам. Летать в условиях плохой видимости Девон не боялся — он доверял Арэшу, а тому не нужен взгляд, чтобы прекрасно ориентироваться в пространстве, у них, у драконов, особое чутьё. Айва рассказывала младшему товарищу, как добраться до нужного места, и они уже попали в пограничную зону, где сбоили все артефакты, как, внезапно, и туманного марева появились тёмные фигуры верхом на азафах. Раньше Девон думал о птичниках с презрением — что могли они против драконьего всадника?

Как оказалось — многое.

Когда на них с нескольких сторон оказалась накинута сеть, Арэш ещё пытался сопротивляться. Он сумел, не без помощи кронпринца, скинуть её. Его пламя задело нескольких заговорщиков, отогнав их на безопасное расстояние, но спрятаться в облаках, подняться над ними дракон просто не усел — кто-то особо меткий сумел заарканить их.

Крылья Арэша спутались, и он начал стремительно терять высоту. Напуганный и разозлившийся, дракон предстал перед выбором — успеть высвободиться и напасть на врага, но уронить Девона, или спасти своего всадника — но упасть.

Оглушительно взревев, Арэш извернулся и успел обнять маленького Девона всеми своими конечностями, прежде чем его гибкое сильное тело напоролось на могучие ветви деревьев, что смягчили падение, но изорвали дракону крылья. Девон, провалившийся в блажное забытие, уже не видел, как его окровавленный друг шипел и скалился на окруживших их заговорщиков, поливал их своим жгучим пламенем и пытался оттащить в безопасность драгоценную ношу, но, искалеченный, изломанный, не мог даже встать.

Выхватить свою цель из мёртвой хватки дракона злодеи смогли лишь когда тот, совсем обессилив, обмяк. Но даже тогда Арэш успел перекусить одного из них пополам, прежде чем оказался поражён метким ударом меча в глаз. Пришлось отсечь по суставам крылья, чтобы добраться до кронпринца…

Драконий труп там и бросили, в лесу, прихватив лишь голову в качестве трофея. Её же отправили к отцу с условиями возвращения наследничка. Люди хотели вернуть себе контроль над Вольными Островам. Хотели, чтобы империя ушла… Хотели вернуть старые порядки. На что надеялись эти глупцы — непонятно, всем давно известно, как Владыка реагировал на шантаж. Непонятно и то, почему прошло почти две седмицы, а со стороны короны так и не поступило никакой реакции.

Очнулся Девон в каменном мешке темницы, стылом и тёмном, но ни собственные ссадины, рассечённая губа, сломанные ноги и рёбра не беспокоили его.

Только зияющая пустота в груди.

Так чувствовал себя отец, лишившись Байеса? Так?!

Ненавистные ранее медитации сейчас оказались единственным, что не давало Девону сойти с ума. Теперь же ему только и оставалось сидеть и ждать спасения, укутываясь в жалкое подобие одеяла, брошенное ему, словно в насмешку. А ещё — ругать себя последними словами за то, что не слушал наставников. Пробуждённое внутреннее пламя могло бы его спасти, согреть, но он в своём детском высокомерии им когда-то пренебрёг, и теперь это аукнулось в самый неподходящий момент. Как это всегда и бывало. Запертый в темнице, в крохотной каменной комнате без окон, с массивной металлической дверью, Девон только и мог убеждать себя, что за ним придут. Обязательно придут. Ведь все его так любили. Ведь он гордость и отрада, единственный наследник. Ведь он единственный сын. Как иначе…?

Он впервые столкнулся с жестокостью по отношению к себе, впервые познал голод и холод. И страх. И отчаянье.

И — ненависть.

Как Девон понял — кормили его один раз в день. Если пресную похлёбку и корку хлеба можно считать едой… Так или иначе, но только по приёмам пищи он мог определять, сколько времени прошло. Тринадцать дней. Тринадцать дней минуло, прежде чем он сбился со счета, а его никто не забрал, не спас. Сознание Девона мутилось, тело постепенно охватывала лихорадка — не простыть, когда холод, казалось, отпечатался на костях, впивался в них острыми иглами, просто невозможно. За состоянием пленника похитители не особо следили, и, заметив его болезнь, только злорадно ухмылялись, мол, так и надо тёмному отродью.

Именно тогда с отчётливой ясностью, всем своим ненадолго вырывавшимся из хватки горячечного бреда сознанием, Девон понял — он может просто не дождаться спасения.

Но он всё ещё не понимал, почему не пришёл отец.

Почему хотя бы не отправил всадников? Почему не пришли гвардейцы? Почему верные отцу лорды, их кланы, их сайши ничего не сделали? Почему?!

В очередной, ставший таким редким просвет, когда его разум достаточно прояснился, чтобы понимать, где он и что с ним, но недостаточно, чтобы отличать реальность от галлюцинаций, Девон словно бы услышал голос одного из своих похитителей. Голос, размышлявший, что раз «эта проклятая отрыжка Бездны» отказывался соглашаться на выдвинутые условия, то «стоило бы преподать ему урок, подарив кубок из черепа его отродья».

Девон тогда ничего не понял, но, на всякий случай, сопротивлялся отчаянно.

Понял он всё чуть позже — когда его, истощённого, слабого до безумия, дрожащего, но всё равно скованного неподъёмными, громко бряцавшими по каменному полу цепями, на сломанных ногах привели в какой-то большой зал. Когда он увидел толпу людей, в глазах которой не было жалости или благоразумия — только страх, ненависть и жажда крови.

Его крови.

Крови шесс'ен

Крови Талэ.

Тысячи голосов кричали у него в голове, заставляя расплакаться, от боли, от ужаса, тысячи голосов выли вокруг, требуя зрелища. Когда над его головой блеснул клинок, закричал из последних сил уже сам Девон.

«Замолчите… Замолчите! ЗАМОЛЧИТЕ!!!»

Он вложил в этот крик всю свою боль, все крохи своей силы, всё, что в нём есть, не осознавая уже вообще ничего. Тишина казалась сейчас недостижимой мечтой, той силой, что спасла бы его от боли, и которой он последние дни был лишён, не способный избавить от чужих голосов в своей голове.

Нашли его там же, в том зале, усеянном сотнями тел, из чьих глаз, ушей, носа и рта текла кровь. Целители потом сказали, что у всех этих людей мозг и все их внутренности были превращены в кашу, и умирали они мучительно.

Так пробудился дар Девона.

Но он узнал об этом намного позже. Как и о том, что он не просто исчерпал резерв своих сил, сокрушив всех, кто находился рядом, а залез туда, куда соваться вообще не следовало, забрав силы из собственных мышц и костей, истощив себя слишком сильно, чтобы это не имело последствий. Его здоровье оказалось подорвано навсегда.

Сломанные ноги надо лечить сразу, чтобы правильно срастить кости и избежать в будущем хромоты, но теперь слишком поздно. Повезло, что рёбра не проткнули лёгкие. И пусть все шесс'ен устойчивы к большинству болезней, которые каждый год косили людей тысячами, а особенно детей и стариков, у всего есть предел и Девон его перешёл. Чудо, что он вообще остался жив — человек на его месте не выдержал бы и половины…

Раньше всегда крепкий и полный сил, теперь он уставал даже от небольшой прогулки по саду. Ни о каких тренировках не могло быть и речи. О фехтовании, о мечте стать боевым всадником, могущественным сайши, можно просто забыть, как и подвигах, которыми грезили все мальчишки.

Ему же внезапно стало всё равно. Может отец прав — он заслуживал всего того, что с ним случилось. Это его наказание от мироздания за глупость и самонадеянность. Одно не давало опустить руки и сдаться — Арэш отдал жизнь, чтобы он, Девон, жил. На этой мысли он продержался до собственного освобождения, на ней же и позволял целителям делать все их манипуляции, хотя доселе терпеть их не мог.

Девон уже ничего не хотел.

Утратив свой потрясающий потенциал, перестав быть равным своей царственной сестре, маленький принц перестал быть интересен двору. Его списали со счетов, всё ещё называя Императорским Высочеством, но теперь больше даже с какой-то насмешкой или жалостью, в своей апатии Девон даже не пытался разобрать подтекстов. Одно ясно — заговорщики, пафосно окрестившие себя Новым Союзом Аниа, не сумев заставить Владыку выполнять свои условия, в перспективе сумели насолить даже собственной смертью — Девон стал калекой, и снова поднялся вопрос о престолонаследии. Снова, словно многие годы назад, зазвучали эти глумливые, циничные слова — «долго не проживёт». Но теперь это было не про отца — про сына.

А отец пришёл лишь раз.

Пришёл, чтобы сказать, как он разочарован в Девоне. В том, что он позволил себя поймать, покалечить. В том, что допустил гибель своего дракона. В том, что он пропускал мимо ушей уроки и теперь сам оказался виноват в своих бедах. В своём состоянии. Видимо, мироздание решило самостоятельно поставить на место зарвавшегося мальчишку — нельзя дразнить Лаун своей самоуверенностью.

Потом отец учил его выстраивать стены в своём разуме и пользоваться внезапно пробудившимися способностями. Точнее… учил его, как не причинить вред всем вокруг. И пока Девон не взял под контроль дар — заковал его в специальные браслеты, сдерживавшие силу, отражавшие её на него самого, позволяя их снимать только во время занятий, на которых он учился запретному искусству менталистики.

Матушка печально вздыхала и молчала, сидя у его постели, Арека приносила любимые сладости и сплетни и смотрела виноватыми глазами, целители жалостливо качали головами, и только Джейа, верный Джейа смотрел спокойно, словно ничего не изменилось. Сидел вместе с ним, читал ему вслух книги о приключениях древних героев, рассказывал сказки и легенды. Словно и не хотел он бегать и играть с другими детьми, с которыми у него никогда не ладилось, и стоило ему оставить их ради маленького принца, о нём бы все забыли. Словно и не случилось в его семье горе, не погиб воспитывавший его в одиночку отец при зачистке леса от тварей. Словно скука и одиночество Девона важнее его, маленького сироты, желаний и переживаний.

Так прошла весна.

Теперь Девон редко покидал свои покои, и ещё реже выходил из дворца, в сад. Прислугу и стражу, что не сумели проследить за принцем и предотвратить очередную глупость, повесили, по приказу отца. Их гнившие под лучами Очей тела, развешенные с внутренней стороны замковых стен напротив окон его покоев, ещё одно напоминанием — он ответственен не только за себя, и у любого поступка имелись последствия. Смотря, как вороны клевали глаза его кормилицы, Девон ощущал зарождавшуюся в душе ненависть. Но — всяко лучше, чем тотальное безразличие.

Наставники сами к нему приходили, и теперь, равнодушный ко всему, оказавшийся в изоляции, маленький принц безропотно следовал указаниям учителей. Его каллиграфия стала безупречной, из слов древнего языка он мог составлять тексты столь же легко, как и из современных символов. Да и говорить он на этих наречиях стал свободно, получше иных жрецов. Не было равных ему в литературе и истории, как в построении рунных цепочек. Даже проклятые медитации, призванные восстанавливать сожжённые, ставшие хрупкими и нестабильными меридианы, теперь давались ему без особого труда, служа возможностью не-быть. Не думать.

В этом состоянии он проводил всё больше времени, заменяя им сон. Снами он тоже научился управлять — хорошая мотивация была. Кошмары истощали, выматывали хуже лихорадки, и взяв под контроль собственный разум, он наконец получил долгожданный покой. В этом же состоянии он выполнял все упражнения, которые ему девали учителя из числа Грифов — отец не мог или не пожелал дальше возиться с его пробудившимся даром.

От снимавших головную боль снадобий же вечно хотелось спать. Аппетита пропал совершенно, приходилось усилием воли заставлять себя есть. С тех пор, как стало ясно, что защитить себя в будущем он не сумеет, матушка предложила к его обновившемуся штату слуг просто прибавить ещё и телохранителей, кого-то из числа преданных учеников отца.

Но дядюшка Руни предложил идею получше, когда Девон скривился при мысли о постоянном присутствии рядом посторонних. Единственный из взрослых кто не винил Девона в произошедшем и не ставший относиться к нему, как к хрупкой вазе или маленькому ребёнку, Руни прекрасно видел тьму в глазах племянника. И он предложил сделать телохранителем Джейа. Тогда уже выяснилась причина странного притяжения мальчишек друг к другу. Они были саи-ри, родственными душами, и по древнему закону Талэ взяли на себя воспитание осиротевшего мальчика, оказавшегося духовным братом Девона. Сосланный в глушь, разлучённый с собственным саи-ри, Руни не желал подобной судьбы племяннику.

Да, свою работу Джейа сможет выполнять только в будущем, ему предстояло многому обучиться, десять лет прекрасный возраст для начала специальных тренировок. Мысль о том, что вечно занятый Джейа больше не сможет проводить время с ним, напугала принца до ужаса, Девон хотел отказаться от подобной затеи, но его друг воспринял идею стать Тенью при принце с восторгом…

А потом родился Веарди, и дядя забрал близнецов и Джейа в Талурен.

Леди Лирен, подруга и верная соратница отца и тётушки Мии, прислала нескольких своих специалистов названному племяннику. Ещё несколько драконьих всадников сами приклонили перед принцем колено, принеся присягу лично ему. Не короне, не Владыке. Ему. Так, надев впервые плащ чёрными перьями, в венке из шие-си, с облачённым тоже во всё чёрное Джейа за плечом, Девон принял клятвы первых своих Вакке.

Однажды принятое решение сбежать с урока каллиграфии навсегда изменило жизнь Девона и судьбу целой империи. Как же, верно, смеялись где-то в небытии боги, глядя на это…

Только теперь, оказавшись в дали от дома, от Кса-Цаали и проклятых лордов, Девон смог сам себе признаться — он понятия не имел, что делать в сложившейся ситуации, как поступить и как противостоять неведомой угрозе. Он сумел вселить уверенность в лордов, чтобы они перестали паниковать и продолжили спокойно выполнять свои обязанности, но на самом деле Девон даже не знал, кто мог стоять за этим всем.

Очевидно — кто-то расшатывал ситуацию внутри империи, стравливая людей с шесс'ен, южан с северянами, адептов Трёх с верующими Даны и Лаун.

Войну с Разумом.

Его, Девона, с остальными Талэ.

Кому это выгодно?

Слишком многим…

Слишком. Мало кто, на самом деле, обрадовался возрождению А'Ксаанской Империи и нового возвышения Дома Талэ. Но ни у кого из недоброжелателей нет средств для осуществления всего произошедшего и того, что непременно произойдёт в будущем. Слишком широкий размах событий, слишком многие в этом должны быть задействованы. Слишком специфические специалисты, а все они известны поимённо. Известны и, что характерно, непричастны.

Неведомый паук сплёл вокруг них свою сеть, а они, глупые мухи, запутались в ней, поняли, что влипли, но не видели свою погибель, не знали, кто стоял за ней.

Кто этот «паук»? Как его уничтожить?

Что Девон мог этому Пауку противопоставить…?

Он как никогда прежде ощутил в полной мере беспомощность. Совсем как тогда — когда острый клинок занёсся над его головой. Он не мог ничего сделать и помощи ждать не от куда — её ждали от него самого. Он сам стал надеждой и опорой для этих глупых цишен.

Зачем? Зачем?! Кто его просил в это вмешиваться?!

Жил бы себе спокойно в Ваккеш Ати и горя не знал, но нет, взыграла-таки жажда справедливости, фамильное желание держать руку на пульсе, всё контролировать…

Острая потребность в чужом восхищении. Он любил блистать, он любил слышать похвалы — заслуженные, естественно — но никогда не показывал, как сильно ему, главному разочарованию семьи, это необходимо. Подтверждение собственной нужности. Но не случится ли так, что он в очередной раз не оправдает возложенных на него надежд? Не случится ли так, что, пообещав защиту и безопасность, он не справится? Они все, наивные, верили в него, покорившего северных драконов. Да разве сложно сломить и обмануть, запутать, перехитрить и склонить перед собой столь честный и прямолинейный разум?!

Его сила — коварство, его сила — иллюзии, не способные на деле даже поцарапать.

Что же делать?

Может, сестра подскажет?

Может, помолиться Дане?

Девон Талэ, юный Шессо'Цаали, кронпринц Севера, ученик Чёрного Дракона, чувствовал себя тем ничтожным и жалким мальчишкой, которым был когда-то. Которым, за лоском шелков и драгоценного меха, оставался до сих пор. Который, не желая больше сдерживаться, плакал от страха и отчаянья, зная, что некому его осудить и пристыдить. Зная, что рядом только Джейа, верный надёжный Джейа, который поймёт и утешит. Даст совет и направит на верный путь.

Мальчишка плакал, желая оказаться в объятьях родителей, которые, всесильные и идеальные, могли защитить от всего мира, а сам мир светел и прекрасен, полон удивительного.

Но это невозможно.

Это уже никогда не случится.

Никогда.

Интерлюдия I. Руни Талэ

Свежий, пропитанный солью и йодом ветер ласково трепал отросшие волосы, донося с собой шум прибоя и крик чаек — они кружили над рыбацкими лодками, надеясь урвать долю чужого улова. Яркий дневной свет заливал весь мир. Иса оказалась удивительно щедрой сегодня, милостиво делясь своими лучами с продрогшей без движения Ледой. Всё вокруг чудилось ненастоящим, удивительным, волшебным — Сёстры[1] действительно в этот день оказались дружны. На небе — ни облачка! Для этого хмурого края — редкость, настоящий повод для радости. Особенно для мальчишки, совсем недавно встретившего шестую весну... Где-то там, за пределами разума, жизни и мирозданья как такового остались все чужие страшные воспоминания, прошлые воплощения и их трагедии, кровь и пламя…

Здесь и сейчас были только свет и ветер. И желание устремиться вверх — подхватить крыльями ласковые воздушные потоки и нырнуть в небо…

Но крыльев — не было.

Он — маленький мальчик, какие крылья? Драконов давно истребили, а птицы страшные, к ним не подойти. Да и перья, наверное, чешутся… Не зря же гуси на хозяйском дворе постоянно их чистили да поправляли!

Но всё равно — хорошо…

Счастье, свет, тепло, смех живой и здоровой матери, зовущей обедать… Улыбки соседских ребятишек и мирная жизнь портового городка, так удачно расположившегося на перекрестье нескольких торговых путей. Те были незначительными и не самыми удобными, но всё равно только по ним можно добраться до богатых городов на других островах архипелага.

Но…

Но — почему дымок очага превратился в охвативший, казалось, весь мир пожар?

Почему снова его окружили кровь и дым?

Почему смех матери превратился в отчаянный крик, приказывающий поскорее спрятаться, бежать куда подальше без оглядки?

Не было соседских ребят — только изувеченные тела, только горящий городок и сновавшие туда-сюда чужие солдаты. Только нескончаемая человеческая жестокость, не знавшая ни предела, ни меры.

Только — обезображенный труп матери.

Кровь и пламя были в каждой его жизни, алый цвет впитался в саму его суть, от этого не сбежать…

Алый.

Чёрный.

Золотой.

Руни открыл глаза, судорожно вздохнув и, только благодаря выработанной за многие годы привычке не закричал. Не хотелось бы своими кошмарами перепугать прислугу… Его и так не жаловали в собственном замке, не стоило давать поводов для сплетен — авторитет короля должен был быть неприкасаем.

Всё хорошо.

Всё хорошо…

Всё хорошо — он в своей постели, в собственных покоях, в королевском замке Талурена.

Он — дома.

Дома.

Дома…

Нежная ткань шёлковых простыней безнадёжно смялась — наверное, он снова метался во сне — и пропиталась липким потом. Ночной воздух неприятно холодил обнажённую кожу, посылал по ней волну мурашек. Руни, тихо простонав, встал и побрёл в сторону окна, распахнул его — фантомная вонь горелой плоти не хотела растворяться, щекотала ноздри, раздражая, напоминая всё пережитое. Обе жизни…

Тошнило.

Руки подрагивали.

Руни вздохнул. Оставалось надеяться, что он действительно не кричал, не звал мать или старшего брата, а то было бы действительно неловко… Да и бессмысленно — мать давно, слишком давно мертва, он даже не помнил её глаз, лица, только тепло рук и нежность голоса…

Брат же…

Руни не хотел думать о своём саи-ри.

…И вовсе не мерещились ему в лесном, пропитанном хвоей воздухе морская свежесть и дым. И вовсе не вглядывался он в полуночные тени, выискивая среди них силуэты давно сгинувших людей, искажённых в муке и ненависти. И вовсе не казались ему красноватые отблески в чернильно-тёмном небе заревом далёкого пожара.

Он — дракон, ему не положено огня бояться.

Он — дракон, ему самому подчинялось самое горячее в мирозданье пламя, и не важно, в каком обличии он, в какое тело заключена его сотворённая Лоо'Шесс из огня и ветра душа. В конце концов, тело — мясо, тело — тлен, тело — вторично, важна лишь бессмертная душа, ему ли об этом не знать? Но, против воли, Руни ощущал, как, потревоженные новостями с юга, воспоминания из далёкого детства вновь заполоняли разум, пробуждая забытые образы и ассоциации. Вся его жизнь — война, которая прерывалась на интриги и редкие мгновения счастья, слишком краткие, чтобы приносить покой. В юности груз памяти прежней жизни, чужой, короткой, но насыщенной, помогал воспринимать всё проще. Многие вещи он просто знал, о других догадывался, хотя ощущение зиявшей в груди пустоты не отпускало долгие годы, пока он не встретил а'вэди[2]. Но счастливым годам целостности однажды пришёл конец — половину этой жизни Руни провёл здесь, на Севере, и пустота внутри лишь разрасталась. Там, где должно пылать неугасимому пламени, давно всё заледенело. Ни страха, ни отчаянья, лишь онемение и смеренное ожидание чего-то.

Нет большего горя для родственной души, чем оказаться отвергнутой, изгнанной, брошенной — а Аран именно что бросил его, сослал, убрал с глаз долой, перечеркнул все годы преданной службы и религиозного поклонения, которые Руни подарил ему. Уже давно не осталось боли, лишь бесконечная усталость. Руни ложился спать, жаждая не проснуться, но каждый раз утро наступало, и он вставал, чтобы механически выполнять свою работу — потому что это тоже было службой во славу а'вэди. Для него, в прошлом воплощении отдавшего жизнь ради спасения брата, не было ничего желаннее этой службы. Быть может, потому он и забрал старших племянников и их воронёнка к себе. Не Аран, но его продолжение, дети с его лицами, его глазами, его тяжёлым взглядом. Забота о них — тоже служение.

Младшие племянники были кровью своей матери, чтобы про них кто не говорил. Лишь близнецы несли в себе тёмное сияние своего богоподобного отца. Они, его отражение, ещё и судьбу повторяли ту же. Руни не удивится, если пославшая всех далеко и надолго Арека вернётся как завоевательница, или Девон продолжит с невозмутимостью творить чудеса. В чёрных же глазах саи-ри племянника Руни видел собственную остервенелую решимость. Да, сделать мальчишку телохранителем Девона было идеальным решением… Возможностью хотя бы этих двоих спасти от пустоты.

Там, в груди, рядом с заледеневшим сердцем, спал ребёнок, в такие ночи напоминавший о себе кошмарами. Картина сожжённого города, нарисованная воображением из описаний, присланных и'вэди[3], казалась привычной — Руни не раз подобным образом уничтожал противника, особенно в годы покорения Севера. Но что-то во всём этом мелькало безобразии неуловимо неправильное. И — знакомое. Что-то, зарождавшее животный ужас в сыне служанки одного из небогатых кланов Вольных Островов, но должное остаться незначительным для Чёрного Дракона… Это не должно его тревожить, но — тревожило. Можно бесконечно подбирать красочные и едкие метафоры, жестоко насмехаясь над собой. Можно забыться в бескрайней жалости к себе. Можно напиться до беспамятства или уйти в столь глубокую медитацию, что потерялась бы всякая связь с внешним миром — как Лита ушёл на поиски Найи и навсегда растворился в бесконечных просторах Белой Пустоши. Можно поговорить с целителем душ и постараться понять, что же не так с его истерзанным разумом. Но… Это всё было абсолютно одинаково — бесполезно. Бессмысленно. Такие моменты Руни предпочитал просто пережить. Пережить — и двигаться дальше, с гордостью исполняя свой долг, следуя за тем, кого выбрал когда-то. Вернее, кого выбрала его душа. За своим саи-ри.

Смятение мог смыть только холодный ветер — полёт единственное его лекарство от тоски и лишних мыслей. Вцепившись в седло, ощущая лицом унылую влагу облаков, Руни пытался представить, что не брат, не Тагуш, а он сам летел. Он помнил, каково это — чувствовать воздух крыльями, ловить восходящие потоки и отфыркиваться от попавших в нос капель тумана — лишняя влага всегда заставляла, дитя пламени, чихать.

Но он — не Байес. И даже не Руни Ша И-Рии, мальчик, не знавший о своей прошлой жизни и кем ему уготовано стать. Мальчик, чьим внезапно обретённым старшим братом оказался молодой Шесс'Алори. Воспринимать же себя как Руни Талэ теперь тоже казалось неправильно. Это не его род, не его кровь… Не его жизнь. Он — не только Руни. Он и Байес, и мальчик-сирота, и меч Владыки, и — брат Тагуша и Эйлора, перед которым склоняли головы молодые драконы.

Но так было не всегда.

Пробуждение было резким, словно бы он после продолжительного падения наконец ударился о землю. Когда-то ему нравилось забираться на крышу дома, и без несчастных случаев не обходилось — так что он мог утверждать со всей уверенностью, сердце абсолютно так же ёкнуло. Судя по тому, что никто из слуг не примчался на крик, обошлось без него. Это хорошо. Никто ни о чём не узнает. Его кошмары — только его проблема, незачем озадачивать ещё кого-то. Совесть неустанно шептала, что он способен доставлять только хлопоты, быть обузой, раздражать всех вокруг, и те слишком вежливы или слишком боялись гнева старшего брата (брат, у него теперь есть брат!). Конечно, ему не раз говорили, что о таких вещах необходимо сообщать, что нужно учиться просить о помощи, что нет ничего постыдного в принятии заботы, но… Очень трудно поверить в людей теперь, когда те, кто полностью уничтожили его родной клан, его господ, кто не пощадили даже детей, даже собак, тоже были людьми. Называли себя людьми.

Глупый, беспомощный детский разум не мог справиться с образами того страшного дня, когда Руни осиротел, хотя прошло уже больше года. Бояться нормально — говорили ему. Тот, кто не способен на страх, не способен и на храбрость, ведь это две стороны одной медали. Так говорил ему старший брат. И ему Руни верил. И всё же…

— Всё хорошо… — прошептал он, краем сознания отмечая, насколько жалким казался сейчас дрожащий голос. — Всё хорошо! Аран забрал меня, они не придут.

Не придут.

Они мертвы.

Аран убил их.

Они никогда не придут за ним.

Не придут.

Брат защитил.

Брат защитит!

Изначально Руни не знал, чем именно клан Рии провинился, за что же был уничтожен. Может, думал он потом, это самая обычная, ничем не примечательная и бывшая в порядке вещей кровная месть, и клан Олэй даже в своём праве. Хотя эта традиция казалась откровенно дикой и бессмысленной, но она всё ещё имела место быть под светом Исы. Может, это просто был акт устрашения — вот, мол, на что мы способны, не стойте у нас на пути…

Уже позже, когда мальчик научился не вздрагивать от одного звука чужих голосов, а'вэди рассказал, что послужило истинной причиной произошедшего. Рии вели свой род от тех семнадцати семей, по легендам, пришедшим из мира золотого неба вслед за Саалоной Риши. Их клан изначально являлся побочной веткой а'ксаанских Мовэй. Степень родства с ними теперь не вызывала ничего, кроме усмешки, но после Последней Охоты люди Вольных Островов обратили пылающим гневом взор на тех, кто звался потомками драконьего народа. Родные Руни оказались не единственными жертвами Олэй и их союзников — за короткий срок множество маленьких кланов, подобных Рии, оказались уничтожены без всякой жалости. Словно бы Союз Аниа предчувствовал, что должно вскоре произойти. И — пытались предотвратить это. Впрочем — безуспешно. А может действия Союза Аниа и запустили цепочку событий, что привела к появлению и возвышению Шесс'Алори.

Что же — Владыка вернулся. Тот, кто посмел взять себе имя самого могущественного Дха'авир[4], покровителя всех королей и хранителя жизни, верховного бога войны. Тот, перед кем склоняли головы драконы, назвав своим повелителем. Тот, кто взялся словно бы из ниоткуда и, пылая нестерпимо зелёными глазами, отправился восстанавливать справедливость. Тот, кто огненной смертью обрушился на совершенно не ожидавших того воинов клана Олэй и пронёсся ветром из пламени и тьмы по их рядам, не позволяя и шагу вступить в сторону загнанного в угол мальчишки.

Тем мальчишкой был Руни.

Ну разве был он виноват, что родился с такими вот глазами? Они, рыжие, словно бы огоньки свечей, выдавали с головой его нечеловеческую кровь. Разве все они были виноваты…?

Олэй было плевать.

Арану было плевать на мнение Олэй.

Руни не помнил, как его, оцепеневшего, не осознавшего ещё до конца собственное сиротство, укутали в тёплый плащ и прижали к груди. Не помнил он полёта, в тот миг казавшееся до странного знакомым, и проплывавшие совсем близко облака. Не помнил, как суетливые слуги его отмыли, одели как господского сына, накормили до отвала. Всё что запечатлелось в памяти — яркие, слишком родные, но незнакомые глаза шесс'ен, представившего его веснушчатым близняшкам, мальчишке и девчонке, как своего младшего брата. И их — старшего. Всем остальным Аран назвал Руни ещё и как своего саи-ри, некогда потерянного и теперь снова обретённого. Знать бы ещё, что это значило…

Тогда, в тот страшный день, Руни Ша И-Рии, сын служанки из клана Рии, исчез, чтобы на его место пришёл Руни Талэ, младший брат Драконьего Владыки. Позже, многие годы спустя, в моменты отчаянья и безысходности, он позволял себе крамольную мысль — лучше бы он так и остался никем, но с живой и счастливой семьёй, чем стал одним из тех высокородных господ, которым не суждено жить мирно.

Пять лепестков шие-си устремились каждый в свою сторону, заключённые в круг королевского пурпура — главный символ Умэ-Цаали повторялся в интерьерах, одежде, самой жизни северян с весьма утомляющей взгляд Руни частотой. Конечно, не могло его не быть на массивных дверях Зала Советов. Вырезанный искусными мастерами, он казался неуместным в мрачном и суровом интерьере замка — как легкомысленный венок на голове залитого кровью врагов воина, как пышный шёлковый бант на драконьей шее.

Руни никогда до конца не понимал эту глупую любовь цишен к столь невзрачному цветочку. Нет, красоту природы увидеть он вполне способен, и лесная благоухающая поляна оказалась бы приятна его взору, но возводить в культ любовь к чему-то столь незначительному — перебор. Ну в самом деле, шие-си — не пышная и гордая роза или разливавший медовый аромат пион, не коварная лилия, не завораживающе роскошная магнолия, даже не опасный в своей простоте ядовитый лютик! Простой и незамысловатый, шие-си был повсюду и тем раздражал — при том, что рос он только в Шиеш'Баа, и паломничество в тот край было священным долгом всякого порядочного цишен. Ну и племянничек вырастил саду своего замка эту гадость, невесть как.

Вспоминать о коронации, когда, вместо положенного во всякому порядочному государю венца, ему водрузили на голову венок из этих цветочков, и вовсе не хотелось — что за вздор! Нелепость… И он уже много лет жил в этой нелепости. Слишком много.

…Руни со вздохом зашёл в Зал Советов, придавая лицу суровости и невозмутимости, чтобы не позволить хоть кому-то заметить своё смятение. Нельзя показывать уязвимость. Иначе — сожрут и костей не оставят, голодная до его крови волчья стая.

Он, собственно, не против исполнить их мечту и оставить, наконец, ненавистный трон, водрузить корону-венок на голову племянника и исчезнуть в закат, но — пока рано. Слишком многое пришлось бы Девону взвалить на себя, в таком случае. Слишком много неразрешённых конфликтов, слишком много нерешённых вопросов. И хотя Руни уже начал готовить всё для отречения, поспешность могла привести к катастрофе. Север пережил и так немало потрясений за последние годы, народ устал и жаждал стабильности — а это вряд ли им мог обеспечить молодой и самоуверенный король, вспыльчивый и скорый на расправу. Девон, при всех своих несомненных достоинствах, действительно более всех иных похож на своего отца — а Аран, пусть и великолепный полководец, далеко не самый лучший правитель.

Хотя, Руни мог и ошибаться.

Стоило ему войти в залу, тихо переговаривавшиеся до этого момента лорды мгновенно замолчали, пронзая выжидательными взглядами. Внеочередное собрание Совета всегда дело тревожное — обычно они заседали раз в сезон. Цишен же не первое десятилетие жили в постоянном ожидании катастрофы — когда же их снова предадут и попытаются уничтожить, на этот раз уже окончательно. Видимо, по себе судили.

В глазах лордов читалась опаска. Впрочем, она всегда там пряталась, что бы Руни не делал, какие решения бы не принимал. Они не принимали его. Признавали его власть, подчинялись — но как захватчику, поработителю, из-под чьей воли однажды сумеют освободиться, и это стремление даже не трудились скрывать, каждым жестом и движением выказывая истинное отношение, впрочем, не пересекая черты, за которой всякая дерзость должна быть наказана — знали своё место. А Руни — не тиран, не самодур. Братья не стали бы терпеть подобного отношения и отправили б наглецов на плаху, он же оставался снисходителен. Он — не Мейху Тиори, последний король павшей династии, жестокий и деспотичный, но всё равно любимый народом — за свою кровь, за борьбу с Талэ. Руни не уподобится ему. Не будет сжигать заживо тех, кто кланялся недостаточно низко, опускал взгляд недостаточно быстро или смел перечить. Руни верен себе, своим принципам, и этого достаточно. В конце концов, цишен по-своему правы в своей оценке, им он и являлся — захватчиком, чужаком, цареубийцей. Саи-ри ненавидимого императора. Руни не хотел находиться здесь, но — надо. Если не он, то кто-то другой, менее снисходительный и терпеливый, давно залил бы кровью Север, спровоцировав тем лишь новый виток конфликта — и тогда вместо процветающего богатого края империи досталась бы громадная выжженная пустошь, заполненная тварями, идеальный плацдарм для вторжений цав'ен.

А'вэди этого не понимал.

Совет этого не понимал.

Магни этого не понимал.

Лишь Сатин, ненавидимая всем сердцем и болезненно родная Сатин, отобравшая у него внимание брата, понимала Руни. И от этого только больнее.

Впрочем, есть ещё Тагуш, верный Тагуш, милый Тагуш, брат, что помог вернуть своё прошлое Я, помог вспомнить хотя бы частично, что Руни когда-то был крылат и могуч, что доводилось ему скользить над облаками и пробовать небо на вкус. Тагуш… Такой же как Руни, уставший слуга Владыки, верный ему до последний капли крови. Но служение это осталось им последним смыслом жизни — слишком дорого обходилось им преданность. Это их долг, наказание за решения давних лет — ведь именно они, три брата-дракона, сотворили Арана таким. Тагуш, Эйлор и — Байес, чья смерть уничтожила человеческого мальчишку и породила наследника Эйрена Первого Короля. Они сделали а'вэди тем, кем он стал, и все злодеяния во имя возрождённой им же империи — и их вина. Общая. Потому и Тагуш никак не мог помочь. Как скрасить тоску тому, кто сам же ею страдал…? Но всё же доносившаяся по связи поддержка и утешительное сочувствие брата-дракона помогали выносить весь этот фарс с гордостью и достоинством. Ну или просто он держался, потому что обещание полетать после собрания — не пустой звук.

Вслед за Руни в зал зашёл племянник с телохранителем, и всё внимание лордов тут же перенеслось на них. Их эмоции изменились. Точно такого же чужака и захватчика Девона они уважали и любили, ласково называя Цэй'алори — «юный владыка» — явно и недвусмысленно показывая, кому именно принадлежала их симпатия и вечная верность. Иногда Руни казалось, что, если бы не однозначная позиция племянника по этому вопросу, лорды даже не утруждали бы себя приставкой «Цэй». Но — называться Владыкой при ещё живом и здоровом короле излишне нагло, да и просто невежливо. Девон вежлив лишь по отношению к тем, кого уважал и любил, но таких личностей насчитывалось ой как немного за пределами Ваккеш Ати. Руни повело быть одним из этих счастливчиков. А'вэди — нет.

Странно быть племяннику, своему ученику и наследнику, ближе, чем его отец. По крайней мере Девон отношения ни к отцу, ни к Руни не скрывал, подобно всем этим северянам прямолинейно выражая, кому конкретно принадлежала его лояльность. Это льстило, но уже давно не причиняло нестерпимую боль, хотя Руни нужны уважение и признание а'вэди, а не его сына. О, Руни прекрасно умел терпеть боль, притворяться, что её нет, и никто о ней не догадывался. Даже сам Девон. Даже Аран… Но теперь — всё равно.

Убедившись, что весь Совет сборе, Руни велел лордам доложить об остановке на их землях. Советники едва заметно расслабились — напряжение ушло из их прямых фигур, сменившись вальяжной уверенностью. Ну конечно, у них, как и всегда, было всё под контролем. Руни, собственно, в этом и не сомневался даже. И Искажённый появился из ниоткуда, и вовсе не достопочтенные лорды допустили появление твари в глубине своих территорий, показав свою бесполезность. Там, где все до единого нуур'е пропустили угрозу, Вакке сработали быстро и чисто, уничтожив тварь. И кто бы теперь из прозападных лордов посмел бы сказать что-то против Девона? Умничка племянник, даже не участвуя лично поставил этих гордецов на место.

— Калиш Баа ни Цаалиш'Лаен олуш. Мин ë'вод'у Веа,[5] — торопливо произнёс лорд Кали, и в глубине его холодных голубых глаз, направленных на Девона, притаилась опаска пополам с виной.

Ну кто бы сомневался — Руни мысленно усмехнулся — рядом с вами и бродила тварь, чуть не убившая перспективного мальчишку, которого Девон прибрал к рукам раньше, чем о нём стало известно кому бы то ни было. И едва ли сам Руни узнал бы обо всей ситуации, не реши племянник посоветоваться по поводу этой ходячей аномалии с человечьим лицом. Своими игрушками Девон делиться не любил, даже не представляя, насколько сильно походил в том на своего отца.

— Циаш'Лаен олаш, мин вод'у я'кей'е т'ик у Ытю'е, хэ'н рдеш,[6] — вторил своему товарищу лорд Циаши уставшим, но полным достоинства голосом.

Вот уж кто действительно на совесть выполнял свою работу, не имея времени на интриги и подковерные игры — в зону ответственности этого цишен входили Сумеречный Предел, Проклятые Топи и бесконечные леса левобережья Циаш. Все кланы сайши под его властью слишком заняты сдерживанием тварей, периодически подбиравшихся слишком близко к общинам ца'кари. Лорд Циаши являлся Хранителем Сердца Мира, один из немногих цишен, которого Руни искренне уважал, и, сложись судьба иначе, с удовольствием назвал бы другом. Одно радовало — от него можно было не ждать удара в спину. Пожелай Циннэ Циаши напасть — бросил бы вызов в лицо. Столкнись они на поле битвы как враги, Руни счёл бы честью сразиться с кем-то столь преданным своему делу.

— Хелиш'бат ни Элиш'бат олаш.[7]

— О'с Ца-Тана, Ца-Шиен ни Ца-Хаару жолай ë'вему жанеш хэбер.[8]

У всех всё спокойно. Тихая паника по югу империи и волнения на западе их, благородных цишен, конечно же, не касалась. У них, северян, всё под контролем! У них… Руни мог что угодно говорить, но никогда не думал — «у нас». Вечный изгнанник, вечно чужой, вечно нелюбимый — неужели в этом была его судьба?

— Мгэнси, мин се олаш ни вуо я'кей вэму льюэ'к?[9] — озвучил Руни очевидное ровным тоном.

— Эйе, Ну'алори.[10]

Они принципиально не добавляли «ки'ё».

Руни принципиально не просил.

Он, нищий мальчишка, сын служанки, никогда не думал, что сможет даже сидеть за одним столом с высокородными господами — и теперь он сидел на троне, а эти самые господа ему кланялись. И путь — волею а'вэди. Всё под золотыми небесами — волею а'вэди.

— Ки адту, йю мин веаш арой бейлэнеш л'я хелиш фань'и, — протянул Девон задумчиво. — Я'кей'е мэ'ë'вэму йен ё'жак'и за'а Тыйиуш'Баа.[11]

— Э'ябе'к Цаалиш'Лаен, ы'га че'дэж'е мэ'я'си'у щ'и вуо, мэ'вэму Э'хорхо ни зыян фо чаед, — пробормотал лорд Кали обеспокоенно, прекрасно умевший чуять, откуда могла прийти беда. — Мин ж'о э'б'эйлу за'а дишенеш ч'мэк.[12]

— Кёш,[13] — Девон недовольно сжал губы и нахмурился.

— Цэй'алори, наа адту, йю ё'дан р'ышеп'у мин ш'терх'у?[14]

— Ё'гажеф'у, ы'га гаепу элишен,[15] — буркнул один из лордов.

— Ё'чыгар'у, йё о'чэн?[16]

— У Цаали се олаш ни у вод'е Э'Нури…[17] — слова застревали в горле говорившего лорда.

— Гаепеш б'еку мин,[18] — закончил за ним лорд Кали.

Повисла мрачная тишина.

Лорды переглядывались, периодически бросая хмурые взгляды и на Руни.

— Хёй мэ'ю'фу мин тали.[19]

Все этого ждали. Рано или поздно оно бы случилось. Руни надеялся, что — поздно, что братские узы не позволят Югу и Западу сцепиться с Севером… В конце концов, не просто так Сатин предприняла свою отчаянную попытку сгладить ситуацию. Дорогая сестра желала посадить на трон трёх королевств своих сыновей, чтобы позволить и дальше сохраняться иллюзии мира, хрупкой и зыбкой, но всё равно более предпочтительной, чем война всех против всех. Вероятно, не будь а'вэди категорически против подобного, Сатин бы устроила брак Риена и Никко, чтобы и на Востоке в будущем правили её ребёнок, её внуки… Сатин бы не помешало и то, что её дочь скорее удавит такого супруга в брачном ложе в первую же ночь, чем будет рожать ему наследников и зваться королевой-консортом. Впрочем, вряд ли чувствами дочери а'вэди руководствовался — ведь тогда можно было бы просто обручить её с Леаном, с которым Никко, наоборот, была дружна с малых лет. Но сама перспектива кровосмесительного брака, даже для сохранения власти в руках только их Дома, ему омерзительна. Хотя для знатных семей в том нет ничего удивительного и странного — они же не люди, чьи дети в таки браках рождались больными и проклятыми, да и то лишь в союзах родных братьев и сестёр. Подобная практика для шесс'ен в порядке вещей, но, как рабство, как и многожёнство, Аран стремился искоренить её полностью. И, как и с двумя другими проблемами, выходило это с переменным успехом. Но и действия Сатин можно понять — нет в Ианэ более богопротивного дела, чем войны между братьями. Но наивно думать, что дорогие племянники не сцепятся в борьбе за власть — достаточно замотивированные своими советниками, эти юные драконы, сражаясь за главенство, без всякой жалости выжгли бы всё живое на А'Ксаане. Как это бывало в истории не раз. И — каждый раз выживал сильнейший.

И продолжал династию.

Потому — Руни не возражал. Природа знала своё дело, а вмешиваться в игры Талэ себе дороже. И пусть кровно он не имел отношения к этой семье, Руни звался её частью слишком долго.

— Вуо мэ'ё'вэму, — пророкотал Девон, мрачно оглядев советников, замерших в благоговении. — Ки — ё'рох'шу.[20]

Тишина разлилась по залу — полные надежды взгляды скрестились на племяннике. Девон исключительно редко говорил такие вещи, и каждый раз они били в самое сердце цишен, доставали самых глубин души и привязывали лордов к нему нерушимыми оковами. Они — верили. Верили, что их Шессо'Цаали их защитит. Их безмерно подкупало то, с каким собственничеством принц относился к Северу, а императорскую породу они знали — Талэ не делились ни с кем своими игрушками. Как же всё-таки Девон похож на своего отца...

— Элио мэ'т'нэфу мин кирэ, — покачал головой Мару, поджав свои тонкие губы. — Йен индэ вэму.[21]

Он озвучил очевиднейшие вещи, но, несмотря на всю противоречивость действий Лорда-Защитника, в подобных вопросах к нему прислушивались. Мару вообще фигура во многих отношениях интересная и спорная — как только ненавидевшие предательство больше всего на свете цишен простили ему принесение присяги Дому Талэ? Как простили они, что именно с его помощью свержен Мейху Тиори. Какая ирония… Считали захватчиком благородные лорды почему-то Руни, хотя поставил Север на колени и принёс его к ногам Императора именно Мару. Мару Тиори. Последний сын династии. Последний наследник, отказавшийся от любых претензий на престол и добровольно принёсший клятвы Владыке…

Поначалу многие его за это действительно презирали, считали, что он продал родину захватчику и должен быть убит для искупления своей вины, вот только лорды, знавшие истинное положение дел, прекрасно понимали — Тиори обречены, а ошибки последнего короля можно искупить только кровью. Мару же стал той стеной, что защищала цишен от Империи. От Талэ. Принимая их гнев на себя, являясь гарантом, заложником, он не позволял своей родине, пламенно любимой, бесценной для него, пострадать по-настоящему. Правда была сурова и неумолима — с тех пор, как последний Тиори сам стал давить ростки мятежа, показывая Владыке собственную лояльность, Север снова приобрёл свои крохи былой свободы, позже позволившие им за последние десятилетия уверенно встать на ноги и не бояться увидеть на рассвете тени драконов. Мару принёс себя в жертву. Свою совесть, свою репутацию и честь, но только чтобы защитить.

Его поняли. Его простили. Его любили…

— Талэ мэ'ё'коу мин фрио.[22]

— Зи'к наа ба'ру нэа Талэ,[23]— произнёс доселе всегда молчавший Джейа.

— Цэй'алори?

Девон ухмыльнулся, одобряя слова своего саи-ри.

— У хареш р'ия наа ю'галу йёки ки вэму наа отом, — припомнил племянник лордам их последний мятеж. — Йё зи'к… Зи'к ки вод'у, цишен о'ву у а'аттеш ни а'анеш'алори джол'е. Хареш, дын йён о'ву[24].

— Наа атто — иясэ, Цэй'алори, — покачал головой лорд Кали. — Шэ'й ил'у авир'е у ке'шэ йёки хёй авир'е мэ'ё'миасу Э'нуриш йсам![25]

— Вуо у Э'нуриш джол'е, — племянник усмехнулся, но в его холодных глазах Руни увидел привычное ожесточение — каждый разговор про отца для Девона болезненный. — Э'нуриш йсам ки ё'кир'ек. У ки'ё фридэ индэ вэму джеш Адта шесс'ен.[26]

И, конечно, его верные Вакке. О преданности Воронов своему Повелителю ходили легенды, но то, что Аран позволил сыну иметь собственных всадников, принадлежавших именно Девону, о многом говорило. И, вообще-то в хорошую сторону. Многие считали, что старший принц находился у отца в опале, что он отослан от двора и нелюбим, но Руни знал — Аран бесконечно любил свою семью и всех своих детей. Всех. Всё что он делал, он делал для того, чтобы их защитить. Так или иначе.

А Девон… Он — ветер, запутавшийся в крыльях, вольный и переменчивый, неспособный усидеть на одном месте. Столица для него золотая клетка. Отстранившись от сына, а'вэди просто попытался запутать врагов — чтобы в и так пострадавшем мальчишке больше не видели мишень. Чтобы они не вдели слабость Владыки. Слабость, больше не способную самостоятельно себя защитить. Непозволительную слабость…

Не скованный более титулом наследника империи, Девон странствовал, проводя на чужбине гораздо больше времени, чем дома. И даже сейчас он собирался в очередное путешествие, сразу после заседания совета, собственно. Нехорошо, на самом деле. Да разве ж поймаешь ветер?

— Цэй'алори, наа вэму маануш, йю лае хади — яэш адти?[27] — вторил его мыслям лорд Шамо.

— Маануш, — отрезал Девон, и никто более не смел с ним спорить. — Ки бо'очар'у у шати, йё хёй ё'кит'у Тау-Ри-Эвен.[28]

— Лэ'алори юх анлэ'у…[29]

— У'т хёй — я'риш э'авир бешеш Адэн ни х'иметеш дае, йё у Э'нури хёй — к'итунеш э'нуур.[30]

Лорды продолжали галдеть, даже не заметив, как и король, и принц их покинули. Показательно, что южане об Ареке предпочитали ничего не говорить, ведь и оскорбить старшую дочь Владыки никто не хотел, и одобрять действия мятежной принцессы, отрёкшейся от титула, боялись. А вот цишен Ареку любили. Считали её своей героиней, единственной, кто открыто посмел перечить Владыке. Только вот почему при любом упоминании принцессы Мару прятал взгляд…?

— Ты правда думаешь, что Аран хочет стравить нас с Востоком? — спросил Руни, стоило им с Девоном оказаться одним в тиши кабинета, когда за слугой закрылась дверь.

Даже стражи остались снаружи.

Даже саи-ри племянника.

Девон устало плюхнулся в кресло, разом растеряв весь свой гордый вид и королевскую стать, превратившись из молодого господина в измученного мальчишку. Им он и был. Мальчишкой. Был и навсегда им останется…

— Отец здесь ни при чем.

— Я понимаю, Дев, всякому сыну положено видеть в родителе только лучшее, но… — мягко начал Руни, прекрасно понимая, что нёс откровенную чушь, ведь не видел мальчишка всей той заботы, которой на самом деле Аран окружал своих детей. Именно потому, что он делал он это незримо, ненавязчиво, неуловимо. Неотвратимо.

— Отец не стал бы именно так поступать, — Девон задумчиво постукивал своими аккуратными, ухоженными ногтями по подлокотнику кресла, в котором вольготно развалился, — он деятелен и прямолинеен, захоти он нас превратить в пепел, именно это бы и сделал. Он не пошёл бы путём долгих интриг и не стал бы пользоваться втёмную своими подопечными. Не его стиль. Он слишком собственнически относится к империи и её населению. Он считает даже северян своими. Он не отпускает Север именно потому, что считает его своей собственностью.

— Но и ты не позволишь Северу отделиться от империи.

Не позволит. Не после всего что было…

— Максимальной независимости для нас я добьюсь, можно не беспокоить по этому поводу.

— Но?

— Отец считает, что империя нужна Северу.

Вот оно что.

Руни ухмыльнулся.

— А как считаешь ты?

— Это именно Север нужен империи, — Девон выпрямился в кресле, его голос звенел, полный юношеского упрямства. — Что-то грядёт, и само выживание шесс'ен будет завесить от нашего единства. Я не могу позволить сепаратистским настроениям цишен погубить весь мой народ. Я — сын золотого неба, а не только северных ветров. Весь А'Ксаан — мой дом, чтобы отец по этому поводу не думал. Защищать я буду всех, и никто мне в этом не помешает.

[1]Сёстры — Иса и Леда; согласно эпосу лед'ен, из звёздного света должна была соткаться жена для Всесоздателя, но что-то пошло не так, и вместо одной девы появились две, но одна вобрала всё сияние в себя. Её разгневанную сестру погрузили в вечный сон, и лед'ен верят, что живут на теле спящей звезды.

[2]А'вэди — старший брат.

[3]И'вэди — младший брат.

[4]Дха'авир — «Дитя Дха» — Тёмный Бог.

[5]Земли Кали и Северный Торговый Путь чисты. Мы не нашли Веа.

[6]Циаш'Лаен чиста, тварей видели лишь в Топях, как обычно.

[7] Южный и Западный берега чисты.

[8]Из Ца-Тана, Ца-Шиен и Ца-Хаару тоже нет тревожных донесений.

[9] Значит, у нас всё спокойно, и та тварь была исключением?

[10] Да, король.

[11] Я думаю, что наш Искажённый друг связан событиями Юга. Твари не должны находиться так далеко от Запретных Земель.

[12] Совсем рядом Северный Торговый путь, если торговцы узнают обо всём, будет большая паника и ущерб для казны. Мы всё ещё слишком зависимы от хлеба дишен.

[13] Плохо.

[14] Молодой повелитель, вы думаете, что кто-то пытается нас подставить?

[15] Не удивлюсь, если за этим стоят элишен.

[16] Не исключено…но зачем?

[17] На Севере всё спокойно, и в глазах империи…

[18] Виноватыми покажемся мы.

[19] Они возжелают нашей крови.

[20] Этого не будет. Я — не позволю.

[21] Запад переломит нам хребет. Так уже было.

[22] Талэ не дадут нам свободы.

[23] Теперь у вас есть свой Талэ.

[24] В последний раз вы проиграли потому, что я был вашим врагом. Но теперь… теперь я вижу, цишен живут по заветам предков и Первого Владыки. Последние, кто так живёт.

[25] Ваш отец — чудовище, молодой повелитель. Он женил сыновей на иноземках, чтобы их дети не могли наследовать трон империи!

[26] Это в рамках законов империи. Трон империи мне не нужен. Под моим крылом уже есть верные Разуму шесс'ен.

[27] Молодой повелитель, вы уверены, что путешествие сейчас — хорошая идея?

[28] Уверен. Мне нужно встретиться с сестрой, а она отказывается покидать Тау-Ри-Эвен.

[29] Госпожу можно понять…

[30] Там она — духовная внучка светлейшей Адэн и уважаемый мастер, а в империи — беглая принцесса.

Часть 2. На перепутье; Глава 1. Шани Талэ

День рождения Императора принято праздновать с особым размахом. Храмы заполнялись толпами прихожан, а воздух становился сизым от дыма благовоний, пожелания долгих лет Владыке звучали вместо приветствий. Улицы городов расцветали ярмарками, бродячие артисты устраивали представления, развлекая народ, коему полагалось радоваться, отдыхать и молиться за здравие своего бесценного Э'ну'алори[1]… Праздник охватывал бескрайние земли империи — от южных портов и Харессиких гор до Сумеречных Пределов, от громадных торговых городов до захудалых деревушек, всё украшалось алыми цветами и черно-ало-золотыми знамёнами. Но наибольшего размаха гуляния достигали в столице, прекрасной древней Тау'Ксе, пережившей всех своих владык, заложенной ещё самим Эйреном Великим, родоначальником Дома Талэ. И, конечно же, в императорском дворце собиралась вся верхушка государства на торжественном приёме. Великие лорды и их наследники, чиновники, военачальники, сановники вех мастей —элита общества.

И Шани, как идеальному наследнику Империи и любимому сыну своего царственного отца, полагалось улыбаться и быть любезным, смотря, как лебезили перед ним все эти подхалимы и лжецы, в жажде получить его расположение. Все они хотели выгодное место при будущем Владыке. Все они лгали. Все они считали его глупцом, не замечавшим этих манипуляций.

Все они просто отвратительны.

Усилием воли Шани не позволил себе поджать губы — его лицо должно оставаться приветливым и доброжелательным, иначе царственная матушка расстроится, ведь его неудовольствие, увы и ах, высокородные господа могли принять на свой счёт.

Матушку расстраивать не хотелось.

Совсем.

Шани продолжал разглядывать гостей праздничного приёма, силясь выискать знакомые лица, хоть кого-то, кому можно доверять и рядом с кем можно хоть немножко ослабить бдительность, перестать контролировать каждое микродвижение мышц лица. Увы — контроль над собой не добродетель Шани, так говорил царственный отец. Впрочем, он же говорил, что это недостаток, подобно самой юности, ею же и порождённый — пройдёт с годами. С опытом. А пока сей опыт нужно нарабатывать. Утешало только то, что для царственного отца всё это творящееся вокруг безобразие тоже неприятно и отталкивающе, он всегда предпочитал поле битвы политическим игрищам, и видеть полный гостей зал ещё одним сражением, просто умственным, он отказывался, хотя матушка пыталась его в этом убедить.

Безуспешно.

Сама же матушка в бесконечном блеске золота, в алых паучих шелках, расшитых чёрными драконами, чувствовала себя в толпе высокородных господ совершенно естественно, и, кажется, получала истинное удовольствие от их компании — сказывались годы интриг и соответствующее воспитание.

Страшная женщина.

Царственный отец считал так же, и всякий видел благоговения во взгляде, бросаемом им супругу. А если и не замечали, то лишь потому, что все всегда смотрели на императрицу, где бы она не появилась. Золото глаз и буйные рыжие кудри тому очень способствовали, в алых платьях она похожа на ожившее пламя, прекрасная и смертоносная, способная спасти и уничтожить без всякой жалости. Женщина-огонь, единственная, кто оказалась достойна стоять не за спиной, но плечом к плечу с Владыкой. И даже спустя почти три десятилетия с их коронации она продолжала купаться в восхищении и народной любви, ничуть не стесняясь — очень уж пришёлся всем по душе образ могущественной благородной воительницы, матери нации...

На фоне матери Никко, сама по себе яркая и талантливая, просто потрясающая, всегда терялась.

Старшую сестру Шани жалел — она, такая же красавица, такая же умная, образованная и начитанная, почти никогда никем не воспринималась всерьёз. Хрупкая и не склонная к насилию, без выдающихся магических способностей, предпочитавшая мечу книгу, в мире, где всем правили сайши, она не более чем пустое место, инструмент в очередной интриге матери. Сестру ожидало замужество во благо державы, роль гаранта союза. Кажется, шли переговоры с одним из нетальских князей, но как-то без энтузиазма. Впрочем, если что по-настоящему досталось Никко от матери кроме волос, так это несгибаемый характер — себя жалеть она не позволяла. И Шани недооценивать сестру не спешил — знал, что крылось за вежливой улыбкой. Сестра одна из немногих, кто по-настоящему и бескорыстно относился к нему с добротой и теплом, хотя, если так подумать, оснований на то у неё нет.

Сама же Никко нашлась, ожидаемо, в компании Цоноры и стайки придворных девиц.

Цонору ему тоже жаль. Юной цавербийской царевне пришлось отвечать за глупость своих братьев и отца, став гарантом мира и невестой Веарди. Осенью, как только ей исполнится шестнадцать лет, должны сыграть свадьбу и окончательно закрепить договор между цав'ен и шесс'ен. Но даже после шести лет жизни Цоноры при дворе, на неё продолжали косо смотреть. Для всех она так и оставалась дикаркой, пусть и знатного происхождения. Не хотели эти высокородные господа вспоминать, что цав'ен и шесс'ен — братские народы.

Девон точно был бы в ярости от такого.

Впрочем, разве он и не был?

Шани был однажды в Ваккеш Ати и видел царившие там порядки. В замке брата ему понравилось намного больше, чем при дворе, и он с удовольствием остался бы там жить, отказавшись от всех титулов и привилегий, но кто бы ему позволил? Даже мечтать о подобном Шани не смел. Слишком большая на него возложена ответственность.

А потом взгляд Шани зацепился за ещё одно яркое пятно — Ола. Его замечательная невестка, чудесная супруга Девона, разрешившая называть себя а'шати[2]. Она и относилась к нему, как к младшему брату, без обиды и злости, которые нет-нет, но чувствовались от Веарди и Ареки. Девону, казалось, всё равно, но он всегда был не от мира сего. Может Шани себе это придумал, но в глазах брата порою вспыхивала даже какая-то гордость… И печаль. Шани хотелось верить, что он сумел воплотить в себе всё то, чем Девон жаждал стать. Заслужить одобрение старшего брата хотелось отчаянно. Всем сердцем любя своих братьев и сестёр, Шани действительно расстраивался, получая в ответ равнодушие или даже пренебрежение. Но чаще именно равнодушие, и оно больше всего ранило. Ола равнодушной не была. Она не скупилась на поддержку и добрые слова, рассказывала легенды своего мира, о Лите и Найи, о Вороньем князе и его городе, о Тау-Ри-Эвен, где проучилась несколько лет и где познакомилась с Арекой и Девоном. Ола ему роднее кровных сестёр.

И тем напряжённее Шани наблюдал как к сестрице подошёл Риен. По-хорошему, Шани должен на официальных мероприятиях, подобных этому, называть Риена Шисэ по титулу, либо, подчёркивая их родство, старшим братом. Они оба наследные принцы и могли общаться на равных, но Шани не желал выказывать этому бесчестному человеку подобное уважение. Обойдётся!

Этого своего брата Шани не выносил совсем. Высокомерный и избалованный, Риен вобрал в себя все пороки своих предков, не получив от них ни одного достоинства. И как только это отродье могло быть сыном замечательной тётушки Мии?! Даже дядюшка Вейли, её супруг, про которого ходило множество нелесных слухов, всё равно умел сохранять лицо и не позорить семью. Сразу видно, что не Талэ воспитывали Риена — тётушка не допустила бы такого никогда. Но, очевидно, ей не позволили учувствовать в воспитании принца. Или же она сама предпочла своим детям заботу о государстве — тётушка всегда ставила долг выше чувств. Оставалось только надеяться, что с Риеном случится очень несчастный случай, и на престол Востока после дядюшки Вейли взойдёт его с тётушкой младший сын, Леан. Вот этот двоюродный брат Шани нравился. Полная противоположность Риена, он даже внешне не так уж и похож на Шисэ —каштановые волосы, совсем как у тётушки, струились по плечам и спине мягкой волной, и улыбка добрая, вовсе не хищная, как у прочих восточных шакалов. Леан, ожидаемо, нашёлся в компании Никко и Цоноры — когда только успел? Они над чем-то смеялись и выглядели юными и беззаботными, не скованные венцом наследников.

Шани им даже завидовал.

Он тоже хотел — так.

Но так — не будет.

Если только не родится ещё один у него брат, в пользу которого можно будет от всего отречься. Но это очень вряд ли — матушка чуть не погибла, даря ему жизнь. Порою, фонтанируя раздражением и язвительностью, Арека обвиняла его в этом — что рождение его ошибка, что он чуть не погубил сердце всей их империи.

Несправедливо…

Но Ареки здесь нет. И вряд ли она когда-то снова появится под сводами императорского дворца, рассорившаяся с царственным отцом и сбежавшая на Леду, забрав у Девона титул главного разочарования семьи.

Да, Ареки сегодня здесь нет.

Но Шани — здесь.

И явно задумавший недоброе Риен — здесь.

А вот Девона, способного окоротить зарвавшегося двоюродного брата, в пределах видимости не наблюдалось. Небось снова, сославшись на усталость и головную боль, сбежал вместе со своим воронов в город, веселиться уже без условностей, неизбежных для всех высокородных детей.

«Предатель…» — подумал Шани, внутренне улыбаясь. — «Мог и меня подождать! Или вообще не бросать свою прекрасную жену на растерзание этим шакалам…»

О чём брат только думал? Неужто действительно стеснялся их с Олой разницы в росте? Так матушка и отец, например, одинаковы, не их семье стыдиться высоких женщин!..

Так или иначе, ситуацию нужно проконтролировать.

— Неужели даже наш прекрасный северный цветок посетил сегодняшний праздник? — скривил губы в неприятной улыбке Риен, не утруждаясь положенными по этикету приветствиями. Какая наглость! Ола равна ему по статусу и старше по возрасту, он не имел права так себя вести! — Неожиданно, учитывая, что ваш супруг в опале.

О давнем конфликте Девона и Риена известно всем. Наглец, будучи тогда даже младше чем Шани сейчас, осыпал принцессу колкостями и завуалированными оскорблениями на её же свадьбе, а после, напившись, делал ей возмутительные предложения. Дело почти дошло до дуэли…

Риен, протрезвевший и подначиваемый своей бабушкой, вдовствовавшей королевой Востока, принял вызов, искренне уверенный в собственной победе. Но, когда отстаивать честь Олы вместо своего саи-ри вышел Джейа, Риен струсил и заявил о готовности признать поражение и принести извинения — Ворон печально известен привычкой укорачивать на голову обидчиков своего господина. Убей он Риена на поединке чести, не понёс бы никакого наказания, будучи в своём праве. Кронпринц Востока понял это, отступился для вида, но не пожелал забывать пережитого унижения, затаив на Девона злобу и всячески пытаясь очернить его в глазах дворян. Получалось с переменным успехом. Всё же даже сама по себе свадьба Девона и Олы являлась одним большим скандалом, учитывая все обстоятельства и то, что страна в тот момент всё ещё находилась в состоянии войны. Невесть как брат вообще получил отцовское благословение, если вообще получил! Незадолго до этого Девон перехитрил сам себя, вступившись за мятежных всадников, чей бунт он до этого подавил. Их царственный отец, конечно, за закрытыми дверями такой бескровный способ решения проблемы одобрил, но оставить неповиновение будущего короля Севера безнаказанным не мог — на пять лет Девону запретили появляться в столице.

— Отчего же мне не посетить мероприятие, коли и меня, и моего супруга всё же пригласили сюда? — Ола сейчас — образчик спокойствия и умиротворения, словно бы высеченная из белого мрамора скульптура прекрасного юного божества, равнодушного к мирским страстям и переживаниям глупых смертных.

— И что, вы даже не жалеете о своём неудачном выборе?

Ола же лишь презрительно фыркнула.

Шани, кипя от негодования, устремился к невестке.

Сейчас он отвадит этого бесчестного человечишку!

— Оставьте свои домыслы при себе, цэси[3] Шисэ, меня абсолютно всё устраивает, как и моего супруга.

А Риен всё не сдавался, хотя его цели оставались загадкой — столь дерзко нарываться на конфликт посреди празднества в императорском дворце…

Идиотизм.

— Да как вас может устраивать этот больной мальчишка? Он же… — улыбка Риена стала ещё более неприятной, сальной, но Ола оборвала его, не дав договорить:

— Он — Талэ, сын нашего Владыки, мой добрый друг и дорогой супруг, и, в отличие от вас, он умён и талантлив, а вот вы можете и поплатиться за свой длинный язык.

— И что вы мне сделаете?

Ничего. Она — ничего. Ола — лишь жена нелюбимого при дворе кронпринца Севера, иноземка, вечно чужая в столице империи, дитя вражеского народа. Это в Талурене её любили, это в Ваккеш Ати её боготворили, но здесь, в императорском дворце, в самом сердце Тау'Ксы, она совершенно беспомощна — потому что даже если бы Девон успел заступиться за супругу, а он находился невесть где, это в итоге ничего бы не дало.

И Шани вмешался.

— Моя сестрица, вероятно, и ничего не может сделать, зато я — могу, — прошипел он, оттесняя Олу себе за спину. — Как минимум выводы о том, что люди восточного королевства не знают своего места. И умом, увы, не обладают, раз их наследник так жаждет поссориться с будущей хозяйкой Севера. Мой царственный отец уважает женщин и прислушивается к их мнению, что и тебе бы не мешало. Выставлять себя посмешищем и позорить свою семью не достойно высокородного шесс'ен. Ах… погодите! Ты же им не являешься, Риен!

Не обращая внимания на скрестившиеся на них взгляды, Шани взял Олу за руку и повёл к Никко и Цоноре. Леан уже покинул их, подобно Девону скрывшись в неизвестном направлении, но так даже лучше. Сильным девушкам стило держаться вместе. Попытайся кто хоть слово сказать в сторону сестрицы в присутствии Никко, она сожрёт его без остатка, только косточки выплюнет.

И хоть в своём поступке Шани не раскаивался, он прекрасно понимал, ответить за дерзость придётся. И всё же… Нет, не раскаивался. Он прав! Но, как заведено в мироздании, наказание невиновных и награждение непричастных неизбежны.

— Твоё поведение недостойно, Шани.

Поджатые губы матушки — уже наказание. Огорчать её Шани не любил, особенно учитывая, сколько надежд на него возложено, и их все любыми правдами и неправдами приходилось оправдывать. Но… Но! Правда — важнее. Он — прав. Значит всё того стоило!

— Значит, я должен был промолчать и остаться в стороне? — голос его спокоен и почтителен, но взгляд — глаза в глаза — вызывающ и упрям.

Но матушка тоже не так проста.

— Именно это ты и должен был сделать, — вздохнула она устало, глядя на него, как на неразумного ребёнка. Как он мог быть достаточно взрослым, чтобы осознавать всю возложенную на себя ответственность, но недостаточно — чтобы с ним начали считаться?! — Как бы то ни было, ты не можешь на пустом месте ссориться с наследником Дома Шисэ…

Пустое место…

Пустое место?!

Замечательная, светлая, добрая, прекрасная, милая Ола — пустое место?!

— Значит, Ола и Девон для тебя — пустое место, матушка? И я должен был спокойно смотреть, как этот бесстыдник хамит моей невестке и оскорбляет моего брата?

— Шани…

— Не ты ли меня учила, что семья — это главное, и в единстве наша сила? Что важно держаться друг за друга, защищать друг друга? Или, когда в дело вступает политика, всё это перестаёт иметь значение?!

— Ты ещё слишком юн и резок в суждениях, — ударила матушка по больному. — Конечно, семья — это главное, но Риен тоже часть нашей семьи.

Нет! Этот кусок драконьего навоза — и есть чужак! Шани никогда не признает его частью семьи!

— А Ола и Девон — нет?

Хотелось закричать. И расплакаться. Почему матушка не понимала его? Почему она говорила все эти ужасные вещи?

— В любом случае, будущему Владыке не престало столь откровенно выражать свою неприязнь к одному из наследников, тем более своему старшему брату, — матушкин голос смягчился, но Шани от этого не стало менее больно. Он не хотел признавать поражения, он прав, но он не знал, как доказать это, матушка его просто отказывалась слушать! Он знал, что это недопустимое поведение! Но! Семья! Важнее! — Это может очень плохо сказаться на его подданных. И уж тем более тебе не следовало подчёркивать превосходство шесс'ен над аниа. Кто-то может решить, что политика равенства всех народов — пустой звук.

Ах, политика.

Как же Шани понимал отцовскую ненависть к ней.

Как же он ненавидел её сам.

— Я просто воспользовался уязвимостью Риена, как ты и учила, — решил зайти он с другой стороны. — Он очень болезненно относится к тому, что лорды Запада смотрят на него свысока из-за того, что он — человек. Я ударил по больному месту, чтобы он в следующий раз дважды подумал, прежде чем повторять свою ошибку.

Как матушка его и учила. Что же на это она скажет, а?

— И всё же, клан Шисэ намного многочисленнее, чем Талэ, Восток богаче нас, и запросто может пожелать самостоятельности. Твои действия могут спровоцировать войну.

— Ты думаешь, Девон просто проглотил бы оскорбление? — не выдержал Шани. — Почему ты не думаешь, что действия Риена могли спровоцировать конфликт между Севером и Востоком. Или…

Страшное озарение накрыло его.

Как же всё просто.

Как же всё ужасающе.

Матушка…

— Шани…

— Или, по-твоему, сцепись дишен с цишен, это было бы и неплохо?

Его голос дрожал, с повышенного тона он перешёл на шёпот, отказываясь верить в своё открытие. Его матушка не могла. Не могла! Это слишком цинично и расчётливо, это...!

Это очень на неё похоже.

— Ты слишком остро реагируешь.

— Матушка, ты говоришь мне, что хотела допустить вероятный конфликт двух могущественных королевств в составе империи! Конфликт, в котором погибли бы тысячи невинных!

— Конфликт двух могущественных королевств, в каждом из которых сильны вольнодумные настроения и каждое из которых могло бы пожелать независимости от Тау'Ксы. Объединившись, они могли бы смести нас, это недопустимо.

— Неужели твой собственный сын для тебя… Враг?

— Нет, но… кто знает, что в его голове. Да и пожелай мятежники свободы от Тау'Ксы, твоего брата убили бы первым. Так что пусть он лучше собачится с Риеном, но живой и здоровый. Мия и Руни не позволят случиться полномасштабной войне, а, в случае дуэли, вместо Девона сражаться снова будет Джейа. А он хороший мальчик, он способен защитить твоего брата, и не зайти слишком далеко.

Что-то безвозвратно сломалось в Шани.

Так нельзя.

Так недолжно быть.

Он — прав.

Он — поступил правильно.

Просто весь окружающий мир и создания его населяющие — сумасшедшие.

Когда через несколько дней сообщили, что во время празднований кочевники самым дерзким образом совершили набег на Хэлисс и разорили его, Шани даже не удивился.

Этот мир — безумен.

[1]Э'ну'алори — «король королей», император.

[2]А'шати — старшая сестра.

[3]Цэси — юноша/девушка, вежливое обращение к подростку; между сверстниками иногда используется чтобы подчеркнуть незрелость собеседника.

Глава 2. Веарди Талэ

Это была обычная ночь.

Совершенно такая же, как и сотни, тысячи до неё.

Равнодушная Иса давно уже скрылась за багровым горизонтом, утонула в холодном тёмном море. Только мерцавшие неровным светом точки звёзд, слишком далёких, слишком крохотных, наблюдали за Ледой с беспокойством и беспомощностью — они уже давно никак не могли защитить свою заблудшую дочь.

Было тихо.

Слишком тихо.

Неестественно тихо.

Он настороженно замер в своей постели, неспособный заснуть из-за тревоги, сжавшей сердце своими когтистыми, холодными пальцами.

Предчувствия кричали о грядущей беде, сковывали тело.

Они, его предчувствия, увы, ни разу ещё не ошиблись.

Ему было безумно страшно, хотя матушка, утомившаяся за полный рутины длинный день, мирно спала и сон её был безмятежен и крепок.

Стелившаяся по полу вместе с темнотой, клубившаяся в углах, насмешливо притаившаяся за окном, тишина была абсолютно противоестественной, неправильной. Леда не умела молчать. Ночные создания всегда подавали голос, слоило заново родиться Дха — в затяжном ли вое вышедших на охоту волчьих стай, в стрёкоте ли цикад и глухом уханье сов, в хлопании ли крыльев всех иных птиц и истошном предсмертном писке пойманных хищниками зверей…

Но их не было. Ничего не было. Ни-че-го.

И он потянулся к матушке, желая разбудить её, попросить обнять себя, чтобы она спрятала его от всего мира в кольце своих нежных рук. Может быть, слыша размеренный стук её сердца он сумеет успокоиться и отогнать дурные мысли. В последний момент, прежде чем коснуться матушкиной руки, он вспомнил, как бледна она была вечером, как заметны стали тени, залёгшие под её вечно печальными глазами. В свои всего лишь шесть лет он уже понимал, как тяжела была роль жены лорда и матери его единственного наследника. Знал он и о том, что у него никогда не будет братьев или сестёр — такова была цена его рождения и её выживания тогда. Матушка с гордо поднятой головой выносила все те испытания, которым её подвергала жизнь, и только ему она позволяла себе показать, сколь устала. Народ смотрел на матушку странно — то ли боялись они её, то ли жалели, то ли что-то её, он не понимал, лишь знал — матушка была самым замечательным, самым добрым и чудесным созданием во всех мирах. И теперь, когда ей, страдавшей от вещих снов и неведомых кошмаров, будить её из-за своей прихоти казалось преступным. Да, её отдых — дороже. А он просто прижмётся к матушке потеснее и постарается последовать её примеру, надеясь, что Дана будет милосерден, а Хозяйка Хрустального Леса не заберёт его в свои чертоги.

…Как всё-таки хорошо, что отец задержался сегодня на Совете. Будь он дома, матушка непременно была бы с ним, и уже нельзя было бы прильнуть к её тёплому боку, считать её дыхание… Несмотря на свои юные годы, он уже был обучен счёту, правда! Матушка научила…

А вот своего сурового отца он побаивался. Все про него говорили, что он замечательный человек и сильный лидер, который вёл их народ в светлое будущее. Он ещё не понимал до конца, что именно значили эти слова, но матушка говорила так же, а ей он верил.

Всегда верил.

Всегда…

…Вдруг на улице послышался громкий крик. Воинственный звук сигнального рога пробудил безмятежно спавший до этого город.

Нападение.

Но как?

Как?!

Зоркоглазые дозорные не могли пропустить чужих кораблей, они замечали даже мелкие лодочки, и полная темнота им помехой не была.

Матушка встрепенулась, проморгалась.

— Итэш, что случилось?

— Рог.

Его короткого ответа было достаточно, чтобы она сбросила с себя остатки сна и вскочила на ноги, бросившись прочь из его комнаты, подзывая на бегу слуг.

…Они налетели на город из ниоткуда — иноземные колдуны в черных масках.

Они не грабили дома и продовольственные склады, не требовали чего-то — они просто убивали, резали всех без разбора, словно бы весь город был одной большой кровавой жертвой какому-то злобному божеству.

Не зря так ныло от тревоги и дурных предчувствий его юное сердце…

Он услышал растерянный, испуганный вскрик и узнал его — матушка, там, в коридоре.

Плюнув на здравый смысл, на собственный страх и понимание того, как глупо поступал, он бросился к ней, к самому светлому, самому любящему его существу своей короткой детской жизни.

Колдун почти сливался со тьмой коридора, Итэш даже не сразу его заметил — он сразу бросился к матери, неведомо как увидев в ночи, как по светлой ткани её платья расползалось тёмное пятно.

Он отказывался верить глазам, но запах, тяжёлый, металлический, подтверждал увиденное — матушка ранена, матушке нужна помощь.

Но его ли помощь?

Сможет ли он, справится ли?

Он попытался зажать рану, чтобы матушка смогла продержаться до прибытия целителей, но тёплая, густая, драгоценная, почти чёрная кровь продолжала толчками выходить из раны, давая чётко понять — надежды нет.

Нет.

Нет!

Итэш заплакал, ему можно, он — маленький мальчик, едва встретивший своё шестое лето, и он умолял матушку продержаться, дождаться помощи, просто не умирать! Не умирать!!! Не умирать…

Бесполезно.

Бесполезно…

И тогда он увидел колдуна.

Тот держал в руках окровавленный кинжал, его лицо скрывала чёрная маска, и весь он в своих чёрных одеждах сливался с тенями, растворялся в них.

Убийца…

Убийца!

Убийца!!!

Убийца его матушки…

Итэш с криком бросился на колдуна, принялся бить его кулаками, прекрасно понимая бессмысленность своих действий, но яростно желая выплеснуть собственное отчаянье, собственное горе, собственное нежелание жить в этом мире без матушки. Без своей замечательной, доброй, светлой, милой матушки.

Колдун даже не сопротивлялся, только смотрел на него как-то задумчиво, насмешливо. А потом схватил за подбородок, поднял на себя его лицо и посмотрел ему в глаза, словно ища в них что-то. Вероятно, нашёл. Но что…?

— Мин мэ'вод'у, Аранеш'авир, йё наа бо'усу, — произнёс задумчиво колдун что-то на неизвестном Итэшу наречии, после криво усмехнувшись, самому себе ли, своим словам ли или собственным мыслям — он не знал.

Итэш, сбитый с толку, даже плакать перестал, в недоумении смотря на чужака.

Он ничего не понял, но — запомнил.

Колдун исчез в предрассветных тенях.

Всё они — исчезли.

С рассветом.

Словно бы свет Исы был им чужд, словно бы они боялись его.

Они растворились в темноте так же быстро, как и появились, оставив после себя залитые кровью улицы и воющих от ужаса и горя людей.

Итэш не выл.

Не плакал.

Он не чувствовал ничего.

Совсем.

Веарди тоже ничего не чувствовал.

Совсем.

Чувствовать было слишком больно, слишком утомительно, слишком некогда сейчас — во всём том хаосе, что творился вокруг уже которую неделю подряд. Ни конца, ни края этому безобразию не предвиделось. Бодрствование не приносило радости, сон — покоя и отдыха. Необъяснимые видения про мальчика Итэша сильно выматывали. Нелёгкая судьба ребёнка, так отчаянно любившего свою красавицу-мать, и потерявшего её в одночасье почему-то выбивала из колеи. Веарди не раз доводилось наяву встречать таких детей — сирот погибших гвардейцев, коим теперь было уготовано пойти по стопам родителей. Очерствело его сердце, уже не разбивалось каждый раз при виде чужой беды, так почему именно история Итэша так задевала принца?

Мать мальчика, зеленоглазая, темноволосая, чем-то была похожа на Ареку, но к шесс'ен вряд ли имела отношения — иначе она точно была бы родственницей Талэ и тогда Веарди знал бы и эту даму, и её ребёнка.

А он — не знал.

Да и вообще, все эти переживания были сейчас совершенно неуместны. У него были дела поважнее — дела государственной, вообще-то, важности, и именно им стоило сейчас уделять своё внимание.

Но мысли всё равно возвращались ко снам.

Они начались совсем недавно, незадолго до торжеств в честь Дня Рождения Императора. Отец тогда снова воспользовался возможностью устроить пышный приём и тем продемонстрировать богатство и стабильность земель империи. В отличие от дяди, Веарди на том празднике порока и абсурда не присутствовал, хотя его и приглашали. Лицезреть заносчивых родственничков и некогда отбраковавших его за один лишь цвет глаз родителей он не имел ни малейшего желания. Ах да, как он мог забыть про навязанную ими невестушку? Девчонка в своём положении была не виновата, но бесила одним фактом существования и тем, что Веарди в очередной раз лишили выбора. Конечно, Никко, сдружившаяся с царевной, пыталась их сблизить, но из этого пока мало что вышло.

Никко…

По сестре Веарди скучал.

Она была одной из тех немногих, кто его понимал, и перед кем не нужно было притворяться величественным кронпринцем Юга… Но возможность встретиться с ней не стоила нарушенного душевного равновесия от самого факта пребывания в Тау'Ксе. Да и, справедливости ради, Никко достаточно часто, каждые полгода минимум, бывала в Эзарене, и проще было дождаться осени и встретиться с ней на своей территории, как раз состоится его свадьба, а не контролировать каждое своё слово, находясь в отцовском замке, где даже стены имели уши. Это Девон мог себе позволить мотаться по мирам, соря деньгами и портя свою репутацию — Веарди не достиг ещё того уровня бесстыдства и наглости, чтобы откровенно плевать на негласные правила и устои.

…Не заметить сходства между нападением и остров Итэша тех «колдунов», словно бы вылезших из древних хроник и фанатиках мрака, с резнёй в Хэлиссе было невозможно. Несмотря на все очевидные же различия. Но — неизвестные фанатики вряд ли могли быть как-то связаны с кочевниками Великой Степи. Слишком непреодолимой для них была преграда из границы миров — они и реку то были неспособны пересечь, пусть то и был великий Итарр. Хотя конкретно в этот раз это не стало для них проблемой…

С видениями надо было что-то делать — Веарди давно не жаждал ничего так сильно, как просто выспаться. Хорошему сыну причиталась рассказать отцу о своих проблемах, но в этом вопросе Веарди не мог переступить через себя и показать кому-то свою уязвимость.

Не после того, что было…

Как он понимал неприязнь Итэша к отцу!

Принц прекрасно осознавал, что обида его была мелочна и потенциально губительна, но...

Нет.

Не сможет.

Правда, чтобы обратиться за помощью к старшему брату через уязвлённую гордость переступать было не нужно — Девон не меньше самого Веарди пострадал от несправедливости их отца. Что за шутка — отправить вечно больного, боящегося холода сына на Север…! Старший брат всегда относился ко всем, кто не Арека или его обожаемый Джейа, с прохладцей, с недавних пор к числу любимчиков добавились Вакке и жена с дочерью, но обратись к нему за советом или помощью Веарди — не отказал бы. И даже не стал бы лукавить, просто напомнил бы, что теперь за ним долг, который рано или поздно придётся вернуть. Девон всегда взыскивал долги.

Веарди бы и обратился к нему, честно, но завертевшийся круговорот событий ему просто не позволил это сделать! А теперь Девон снова на неопределённое время покинул империю, и невесть когда ещё вернётся… Оставалась только Никко, но нужно было ещё придумать, как вызволить её из столицы и где можно будет с ней встретиться, желательно в тайне ото всех остальных… Хотя, помнится, Никко собиралась на Восток наведаться, к тётушке и Леану.

Впрочем, у Веарди действительно были проблемы посерьёзнее. Потому что прямо сейчас он шёл по улицам Хэлисса, и в его памяти воскресали картинки того, что он увидел здесь тогда, три недели назад. И даже посылаемая Цаишем по их связи поддержка не улучшала ситуацию. Дракон ощущал смятение своего всадника, но даже ему были непонятны человеческая злоба и жестокость, проявившиеся здесь во всей красе.

Улицы были завалены телами, уже начавшими разлагаться и отравлять воздух характерным сладковатым запахом. Веарди ясно чувствовал испытываемое даже Цаишем, его смелым и стойким Цаишем, отвращение. И разделял его.

Нападавшие были беспредельно, беспричинно жестоки. Они, задавив защитников города числом, перебили всех до единого сайши, потом принялись и за городскую стражу, а после — за жителей. И не стали им преградой высившиеся вокруг города толстые высокие кирпичные стены, всегда бывшие гордостью Хэлисса. Многие века назад именно правивший им клан догадался, что раз не было поблизости гор и хорошего камня, то строить можно и из глины, коей всегда было вдоволь на берегах могучего Итарра. Да, технологию придумали не они, но зато выжали из неё всё, доведя до совершенства. Кирпичными были и храмы, и дома, и замок клана…

Жаль, это никак не помогло.

Выжившие горожане, сумевшие спрятаться по углам и подвалам, говорили, что степняки напали после заката и исчезли с рассветом, растворившись в тенях, в бескрайних пустошах равнины, словно и не было их никогда. Они не угоняли скот и женщин с детьми, не грабили продовольственные склады, ничего не требовали, даже не желали им чего-то — только резали.

Убивали.

И они не забирали с собой своих погибших собратьев, оставляя их гнить рядом с горожанами. Это, наверное, было самым страшным, самым неправильным — степняки никогда так не поступали. Никогда не бросали трупы своих. Это был для них, да для всех жителей А'Ксаана и сопредельных с Разломом территорий самый страшный грех. На фоне этого мерк и казался совсем незначительным даже вопрос, как же они-таки смогли преодолеть свои разногласия и договориться меж собой, собрать столь значительную орду, а потом и переправить её через бурное течение Итарра.

Он — был деталью.

Всего лишь деталью.

Но картины всегда состояли из сотен и тысяч деталей, и всё они были важны. Все они — способны дать ответ. Или — помочь сформулировать правильный вопрос. В таком, как известно, уже содержалась половина ответа…

Например то, что никто Итарр и не пересекал. Ведь на землях Юга жили сотни тысяч якобы мирных степняков, веками грабивших и разорявших местные города, и только отцу Веарди удалось договориться с кочевыми народами о мирном сосуществовании. Теперь они спокойно пасли свои стада, продавали имперцам шерсть, кожу, изделия из них, но были ещё живы их отцы и деды, что резали хелишен что тех барашек… И они не забыли времена своей былой силы. Они все ещё пели своим детям песни о великих царствах Великой Степи, о временах до Эйрена и его завоеваний.

Пара тысяч выживших горожан, в основном стариков и детей, не успевали провести над каждым погибшим хотя бы малый погребальный обряд. Времени, прежде чем трупы начнут преображаться, было слишком мало. Когда Веарди наконец добрался до Хэлисса, ещё не все тела собрали в общую кучу. По итогу было принято решение провести погребальные ритуалы над всеми сразу. Озлобленные мертвецы никому не были нужны. Если бы все погибшие успели преобразиться, то это стало бы катастрофой — на борьбу с таким количеством тварей пришлось бы привлечь слишком многих сайши, стягивая их к Хэлиссу, оставляя беззащитными другие города. А это — недопустимо. Тогда, в той суматохе, никто не обратил внимания, как нервно почёсывались и кашляли добровольцы, вызвавшиеся расчищать улицы.

Реальный масштаб проблемы осознали уже после — когда громадный погребальный костёр, подожжённый от драконьего пламени, догорел, а прах был закопан глубоко под землю и надёжно запечатан заклинаниями.

Так, на всякий случай.

А то мало ли.

А дело было в том, что те немногочисленные счастливчики, сумевшие пережить нападение, отделавшись ранами различной степени тяжести, никак не желали идти на поправку. Прибывшие из соседних городов целители разводили руками. Никто сначала не понимал, почему люди, получившие небольшую царапину, которой понадобилось всего несколько швов, которая в обычных условиях заживала за пару недель, оставляя после себя аккуратный шрам, не выздоравливали, почему их раны продолжали гноиться и воспаляться, несмотря на все приложенные усилия.

Раненные метались в лихорадке, их плоть буквально гнила заживо, и дело было точно не в попавшей в кровь инфекции, как подумали изначально, хотя это и сомнительно — несколько бедолаг могли страдать именно от этого, но чтобы абсолютно все? Вообще все?

Потом думали — яд. Яд на оружии. Дело грязное, непростительное, но, в общем-то, бесчестным и лишённым моральных терзаний дикарям вполне свойственное. Но ими используемый яд убивал быстрее.

А потом со схожими симптомами лихорадки стали приходить к целителям люди, помогавшие с похоронами.

А потом — свалились сами люди-целители.

Только люди.

Не яд.

Не инфекция.

Эпидемия.

Неведомая колдовская болезнь, бившая только по старшему народу, но проходившая мимо шесс'ен.

Беспомощно наблюдая за гнившими заживо детьми и стариками, которым от мучительной боли не помогали избавиться ни дурманящие отвары, ни заклинания, ни артефакты, которые в слезах, в надежде, в отчаянии, в ненависти и ярости молились богам уже не об исцелении — о спокойной смерти, но её не получали, Веарди ощущал, как со звоном и грохотом рушился его мир.

Не должно быть так.

Нельзя — так!

Почему — так?!

Веарди как никогда чувствовал собственное бессилие…

Все необходимые карантинные меры были предприняты, люди сидели по домам, раз в сутки им приносили воду и еду, но зараза продолжала стремительно распространяться по разорённому городу — всё оказалось бесполезно.

Всё бессмысленно.

Всё напрасно.

Всё — неправильно!

Неправильно — получать донесения о найденной орде нападавших, лежавшей в степи и разлагавшейся, ставшей жертвой все той же болезни.

Неправильно — осознавать, что выхода нет, что лекарства нет, и не было возможности хоть как-то помочь городу, потерявшему абсолютно всех своих защитников, надежду и шанс на будущее. Они были обречены. Каждый заразившийся — не жилец.

Кому они помешали?

Кого они разозлили?

Кого?! Кто столь могущественный и тёмный решил им отомстить…? Или… не им? И кому — им?

Стражникам и сайши, то есть воинам и шесс'ен, в городе подарили относительно лёгкую, благородную смерть в бою. Они стали частью братской могилы, имена всех покоившихся в ней вряд ли будут до конца установлены, но тех, кого опознали, напишут на мемориале — чтобы помнить и чтить.

Мертвецы не любят быть забытыми…

Так кому мстили неизвестные, стоявшие за дикарями?

Страдали — люди.

Сгорали, гнили в лихорадке — люди…

Так кто же так отчаянно ненавидел людей, заставляя их души искажаться в страдании, опасно приближаться к преображению…?

В тварей…

Твари.

А кто лучше всех иных умел создавать тварей и управлять ими? Не цав'ен ли им мстили за поражение в недавней войне? В свете близящейся его свадьбы с Цонорой, это имело смысл… Но — слишком очевидно, ответ не мог быть столь поверхностным. Было что-то ещё…

А может — в этом дело?

А может — в это их хотели ткнуть носом?

Как просто в их отравленном мраком и скверной Бездны мире создавать Искажённых. Что все они, шесс'ен, — дети Тьмы, родственной тому Мраку? Ведь создал их не просто победитель, но и брат того Мрака.

Может — в этом дело?

Или Веарди всё себе придумал, выдавая желаемое за действительное? Где же во всём этом бесконечном кошмаре находилась правда??

Допевая десятый катрен погребальной молитвы, Веарди не знал. Читая очередную цепочку печатей, упокаивающих начавших преображаться в тварей трупов, Веарди не знал.

Пытаясь успокоить восставших против шесс'ен, уставших от собственной беспомощности и больных, безнадёжно, неизлечимо, смертельно больных людей, Веарди не знал.

Не знал он в тот момент, когда приказал всем шесс'ен покинуть стены города, запечатывая врата снаружи — чтобы никто не мог выйти и позволить распространиться эпидемии на другие города.

И стоя лагерем рядом с Хэлиссом, ожидая ответа дядюшки Магни — не знал.

Не знал — даже получив ответ.

Ответом тем стала боевая тройка Всадников.

Когда они приземлялись, когда спешивались, Веарди ощущал обречённость — он с самого начала догадывался, какой приказ ему отдадут, но до последнего отказывался верить, что ему придётся поступить именно так.

Что палачом быть — ему.

Цаиш нервничал рядом, клокотал, свет Очей отражался в его золотистой чешуе, когда дракон приветствовал своих младших собратьев. Те почтительно склонили голову перед ним, признавая главенство. В конце концов, помимо статуса личного дракона кронпринца Юга, Цаиш обладал ещё одним перед ними преимуществом — он был рос, не скованный крохотными стойлами, а потому в свои семнадцать лет уже был вдвое крупнее своих собратьев, подобно подопечным Девона.

Веарди не обращал внимания на драконов — те сами меж собой разберутся, да и не допустят всадники конфликта, им это не с руки. У него же были проблемы поважнее.

— С каких пор всадники выступают в роли почтовых соколов? — нахмурился Веарди подошедшему лидеру тройки.

Что иронично — человеку. Смешная шутка, отец. Отправить на убийство людей единственного всадника-человека... Веарди слышал про него, но не помнил имени. Неужто отец захотел избавиться от того, кто был столь популярен среди молодых сайши? Уж не потому ли, что он самим своим существованием опровергал постулат о том, что только потомки Эйрена Первого Короля могли седлать драконов?..

— Когда на то воля Владыки, — всадник же протянул тубус, в которых обычно транспортировали свёрнутые в свиток письма. На тубусе, сделанном в имперских цветах, чернел герб Дома Талэ — черный дракон.

Коротко и по делу. На лице — равнодушие. А в серых глазах — такая знакомая усталость…

Он уже нравился Веарди. Сработаются!

…Развернув послание от отца и пробежавшись взглядом по ровным строчкам, написанным строгим, угловатым почерком, он прикрыл глаза, обдумывая прочитанное.

Всё же он не ошибся.

Какая жалость.

Какое безумие…

— Как вас зовут? — Веарди устало потёр переносицу.

— Рик Феан, Ваше Высочество.

— Называйте короче, дае Феан.

— Да, ки'ё алори.

— Чудно… Вы знаете, с какой целю Владыка вас сюда направил?

— Нам приказано зачистить очаг эпидемии и предотвратить её распространение, а также выполнять все ваши приказы до возвращения в столицу.

— Зачистить очаг… какая обтекаемая формулировка… Точно матушка придумала!

— Ки'ё алори?

— Очагами являются город Хэлисс и Великая Степь.

— Город…?

— Город.

— И степь?

— Вся степь.

— Которую мы должны…

— Сжечь.

Глава 3. Рик Феан

Великая Степь горела.

Столбы черного дыма поднимались к самому небу, растворялись в реденьких облаках, что так редко приносили летом в этот знойный край долгожданные дожди. Порою, даже случались грозы, когда в буйстве стихии грязевые реки устремлялись к Итарру, а единственного удара молнии хватало, чтобы сухая трава вспыхнула, и смертоносное пламя охватило бы всю равнину до горизонта. Потом, обновлённая, степь расцветала следующей весной, избавленная от многолетних накоплений давно мёртвых растений, не дававших хода новым росткам. Была в том своя жуткая, потусторонняя красота — как всеобщая погибель оборачивалась буйством жизни, замыкая её великий круговорот…

Но то — воля Богов и самой природы, явление и суть жизни, лишённые вмешательства смертных, и не подходившее под рамки морали разумных народов. Естество, суть мира были выше этой морали, вне её, и мерить такими категориями подобные события было откровенно глупо и бессмысленно.

В нынешней катастрофе не было ничего созидательного.

Пепел летал в воздухе, кружась, подобно хлопьям снега зимой, и, возможно, было в этом тоже что-то по-своему красивое — если забыть о причинах его появления.

Чем был раньше этот пепел?

Простой травой, неизменным кормом ленивых овец да гордых степных лошадей? Прекрасными в своей скромности и простоте цветами, разливавшими свой аромат по округе, привлекавшими тружениц-пчёл? Одеждой усталого путника, не успевшего спасти её от шедшей единой стеной погибели? Или самим тем путником…? Какая теперь разница…

Во смерти всё едино.

Их учили — плоть вторична, плоть — мясо, костюм, отражение, хрупкая оболочка бессмертной и бесценной души. Смерть же — не более чем разрушение этой оболочки, и, раз духовное было выше материального, то и душа найдёт себе новое воплощение без лишних вопросов. А печалиться об этом — эгоизм. А печалиться об этом — недостойно.

Горевать надо лишь по уничтоженным душам.

Горячий ветер разносил пепел на многие дни пешего пути. Зарево великого пожара отражалось в низких облаках дыма, скрывших золото небес, свет Шесс'Вод'е почти не достигал земли, и в этом полумраке потоки пламени казались ослепительно яркими. От запаха гари свербело в носу, щипало в глазах, дышать было тяжело — казалось, выжгло уже весь воздух. Драконий рёв был громче ветра, громче отчаянных предсмертных криков тех несчастных, что не могли найти спасенья и исчезали в бескрайнем море пламени. Крылатая погибель проносилась под облаками, неся на себе своих всадников. Именно они управляли огнём, именно они, под предводительством кронпринца карали дикарей, посмевших покуситься на жизни мирных южан. Посмевших эти жизни отнять и принести на земли шесс'ен страшную болезнь. Именно они разрушающим и очищающим, благословенным драконьим пламенем очищали от заразы Степь. И лучше было не думать о том, что драконий огонь сжигал именно души, что сейчас они нарушали свой самый главный, самый священный постулат о неприкосновенности духовного.

Кто же теперь злодей в этой истории?

Кто же теперь — чудовища?

Кто дал им это право?

Право идти против божественных заповедей, уподобляться слугам Мрака… Скажи он об этом вслух — отрежут язык, и, верно, правы по-своему будут, но от своих мыслей было невозможно скрыться.

Пожары стихнут, достигший с южными ветрами западных городов смог развеется, перестав отравлять воздух, трава снова вырастет, будет гуще и зеленее прежней, но до новой весны быть равнине от Итарра до самого южного моря братской могилой всех кочевых племён, что не смогли отойти к горам и спрятаться в них. За ошибку одних, уже за неё поплатившихся, покарали всех. Чтоб неповадно было. В конце концов, все всё понимали — предотвращение эпидемии было лишь поводом, лишь оправданием… В конце концов, не в первый раз по приказу Владыки и короля Востока, этих великих и безмерно жестоких братьев, господ Талэ, сжигается Великая Степь, уничтожается всё живое в ней — но тогда, в прошлый раз, было уничтожено конкретное племя, а не все без разбору.

В чем они были виноваты?

Кони, птицы, звери?

Дети?

В чём?

Агония тысяч живых существ била по сознанию каждого из сайши, находившихся под командованием принца, но они были здесь, чтобы исполнить волю своего Владыки. Собственные страдания и сомнения они оставляли без внимания, ведь слово Его Императорского Величества — превыше всего.

Или нет…

Или — не все.

Степь можно было простить самим себе.

Степь можно было простить друг другу.

Можно было оправдаться — они дикари, они напали, они должны быть наказаны. Они — чужие. Они — враги.

Но Хэлисс?

Некогда богатый, великий древний город Хэлисс…

Некогда — одна из крупнейших цитаделей древней цивилизации, увидевшая три тысячелетия, пережившая Гибель Светил, завоевания Эйрена и осаду его военачальниками, Прорыв, сотни набегов кочевников, покорение Владыкой земель старой империи, успевшая побывать столицей не одного царства… Первый Король из уважения к городу и его истории, не стал захватывать его драконьим пламенем, отступив и взяв измором. Образчик древнейшей архитектуры, жемчужина Юга, его драгоценность и гордость…

Теперь — обугленные руины.

Теперь — братская могила.

Теперь — отравлен тьмой и смертью, пусть и лишён тварей, уничтоженных драконьим огнём. Но память — она останется надолго. На века.

Стены Хэлисса, его гордость и символ, столько веков, столько тысячелетий защищавшие горожан от нападений дикарей, стали его же погибелью. Все ворота, все выходы из города были заперты, заблокированы снаружи, и приходилось исполнителям воли Владыки смотреть, как поднявшие мятеж, полные отчаянья люди бросались вниз со стен, надеясь хоть так избежать пламенной смерть — но они разбивались, непременно разбивались, ломали себе шеи и позвоночники, расшибали головы. Всё — так глупо и бессмысленно умирали. Здоровые может бы ещё и имели б какой-то шанс, но у них, подкошенных болезнью, заживо гнивших, испытывавших мучительную боль при малейшем движении… не было шансов. Никаких. Только смерть.

Потому что такой приказ.

Потому что они — уже не жильцы.

Потому что они — уже обречены.

Потому что судьба — злая дрянь, и иногда ничего, вообще ничего нельзя было сделать, а боги оказывались глухи даже к самым отчаянным мольбам.

Зайдя в разрушенный, сожжённый, осквернённый город, уже после того, как пепел остыл, они ещё несколько дней провели за подготовкой к погребению. Обугленные скелеты уже не представляли никакой опасности — даже искусные мастера не смогли бы поднять их, всякая сущность их покинула.

Не осталось ничего. Просто кости. Только кости.

Но их нужно было захоронить.

Эти несчастные души навсегда покинули круг перерождения, но даже теперь, когда во всех слоях мирозданья они перестали существовать, нужно было почтить их память. Хотя бы для себя. Хотя бы для своей совести. Хоть это так же бессмысленно, как и все эти смерти. Нет, никогда им не войти в чертоги Белого Города, не отмыться этого греха, не простить друг друга и самих себя… И Владыку.

Рик всегда считал себя хорошим человеком.

Рик всегда старался быть хорошим человеком.

Он поступал по совести, отстаивал справедливость, защищал слабых, оберегал и наставлял младших, с почтением относился к старшим и господам, ежедневно посещал храм, воскурял благовония, молился за благополучие Владыки и его семьи, соблюдал все традиции, был примерным сыном, братом, другом. А ещё он был одним из тех детей, что выросли на всё больше схожих с легендами рассказах о драконьих всадниках, настоящей элите сайши, что служили напрямую Его Императорскому Величеству и его саи-ри, Его Королевскому Величеству, Владыке Севера. Но, Всадники…! Самые сильные, самые ловкие, самые почитаемые в народе! Самые-самые-самые! Мечта…

И, что самое удивительное — для них не имело значение происхождение, только личные способности и готовность служить короне до конца своей жизни. Но, конечно, самым известным Всадником был Владыка Севера… Храбрый названный брат Его Императорского Величества, усмиривший буйных северян, принёсший мир и порядок в верхнее течение Ксаи. Талантливейший сайши, носящий свой титул Мастера по праву; повелитель огня; человек-дракон; один из первых всадников, возглавлявший множество походов против врагов империи, и всегда возвращавшийся победителем. Воля Императора, воплощённая в разумном создании, ставшая одним из королей. Королём, что сам сумел завоевать для себя своё королевство… Пример для подражания в глазах Рика и всех его братьев и друзей. Для всего их поколения. Кумир…

Он тогда не понимал, почему же их родители рыдали, когда он, юный господин из семьи Феан, вассалов Великого Клана Ксерай, решил вместе со своими товарищами подражать этому кумиру во всём и самому стать всадником.

Почему Эша смотрела на него, как на предателя.

На Север им, детям запада, дорога была заказана, Чёрному Дракону служили только цишен, но тем же лучше — был шанс попасть в императорскую гвардию! Ведь это так почётно! И что, что это — ряд очень жёстких клятв, за нарушением которых последует немедленная смерть? И что, что это — вечные тренировки, постоянное самосовершенствование, практически кочевая жизнь и в случае войн самый большой риск? Зато всадники — элита! Зато всадники обладали всеми привилегиями дворян. Зато им больше не придётся кланяться этим зажравшимся мелким лордам, возомнившим себя знатными господами, а на деле ничего из себя не представлявшим! Ну и что, что он сам был сыном такого лорда?

Родители были ещё молоды, у них будут другие сыновья, да и сёстры могут родить племянников, а у него впереди — мечта!

А у него впереди — служение Владыке!

А у него впереди — слава!

Бытие частью настоящей элиты!..

Так думал Рик до того, как сам стал частью это «элиты».

Каким же наивным он был!

Каким же глупым мечтателем, незрелым мальчишкой он был…! И что же в итоге? Где же то благородство, воспетое в песнях бардов и стихах высокородных господ? Кроме фанатичной преданности своему Владыке, кроме высокомерия, кроме пренебрежения по отношению мирным жителям империи нечего и не было в них, этих зазнавшихся, самовлюблённых цепных псах короны.

И он стал таким же.

Не мог не стать.

Вот тебе и мечта.

Вот тебе и слава…

Тогда ещё юноша, Рик быстро разочаровался в своей мечте, но пути назад уже не было — клятвы были принесены, отказаться от собственных слов — невозможно. И, видя то, чем стали некогда лучшие из лучших, Рик понял, что его долг — попытаться что-то изменить. Хотя бы попробовать воспитать в младших то, что так ярко горело в нём самом…

Хотя бы попытаться…

Может, хоть для них не будет всё потеряно.

…А потом — была война с Цавербой, встреча лицом к лицу с Ну'алори Руни и Лордом-Защитником Талурена Мару Тиори. А потом — поход на Цавербу, сбитые, падавшие из-под самых облаков драконы. Драконы, которых преображали и заставляли сражаться против них. Бесконечный кошмар и близость Бездны.

Потом — были кровь и грязь, сожжённые редкие леса, бывшие для их врагов священными.

Потом — была смерть товарищей и появившаяся ожесточённость.

Потом — пришло понимание.

Он не мог изменить что-то, будучи просто старшим адептом, нужно было иметь титул и реальные заслуги за спиной. Нужно было имя, гремевшее в песнях уличных музыкантов. Нужно было стать легендой в умах юных, чтобы иметь возможность хоть что-то исправить. И за семь минувших с того момента лет Рик стал мастером, получил под своё командование боевую тройку и дюжину юных, ещё неоперившихся Всадников, с горящими глазами и жаждой менять мир к лучшему. Которых ещё нужно было учить и учить… Которые не сумели ещё образовать связь с каким-то из драконов. Таких, каким он сам был когда-то…

Они уже не были учениками, пусть и отзывались на «сие», но их идеалы всё ещё были гибки, а вера в старших — неоспорима. Теперь в глазах всей этой молодёжи он — дае Рик Феан; самый юный всадник, получивший титул Мастера; один из сильнейших сайши, способный сражаться наравне с легендарными лордами Ближнего Круга.

Единственный человек из Мастеров.

Всадник Шаи.

Теперь он — легенда и пример для подражания, о чьих подвигах рассказывали юнцы друг другу, смотря на кого они сами желали облачиться в черно-алое и нести миру волю Владыки. Теперь он должен был спасти их от того кошмара, который их ждал. Да не погаснет эта вера в справедливость в их глазах… Пусть будут продолжать верить в то, что они защитники и герои, а не убийцы! Не цепные псы, рвущие глотки неугодным по приказу.

Но как же ему сохранить в этих юных сердцах веру в праведность их Владыки, если сам Рик её утратил? Находясь в центре этого безумия, захлёбываясь в чужой агонии и видя, как что-то ломалось в его подопечных, он готов был кричать. Всё это было просто невыносимо.

Однако он молчал.

Молчал он и когда они вернулись в лагерь, чтобы позволить драконам и самим себе отдохнуть.

Молчал, смотря, как вдали продолжал подниматься к небу дым, хоть он и знал, что там всё могло лишь тлеть. Воздух тут, в лагере был чист, но фантомное чувство удушения не покидало, горло першило, а глаза продолжали слезиться.

Или то слёзы по собственным принципам, похороненным сегодня вместе с тысячами невинных?

Скорбь по неизвестным ему мирным кочевникам, даже не знавшим о страшном преступлении своих собратьев?

Скорбь по отчаявшимся и обречённым жителям Хэлисса?

Скорбь по себе самому? По своей вере и надежде на то, что он сумеет что-то изменить…

Даже тогда, тринадцать лет назад, когда король Магни выступил против нескольких племён Великой Степи, он мстил жестоко, но точечно, определённым семьям и народам. Тридцать же лет назад Степь зачищали от Тварей — кочевники тогда и вовсе укрылись за реками, почти не пострадав.

Теперь же… Теперь вину одних разделили на всех.

Разве это правильно?!

— Разве это правильно? — повторил Рик вслух, заметив, кто к нему подошёл.

Друг детства, плечом к плечу прошедший с ним этот путь длиною в пятнадцать лет. Ула Кеи, в отличие от него, корни имел знатные, мать была из Ксерай, но вот предки его отца были известны в слишком специфическом смысле. В некотором роде, своей верной службой короне он пытался искупить вину своей прародительницы. Во многом это накладывало свой отпечаток даже на суждения Улы — слишком осторожным и внимательным он был, слишком чтил правила.

— Мы здесь, потому что это наш долг, а не потому что правы, — устало вздохнул друг, тоже вглядываясь в укрытую пеленой дыма даль.

Ула был вторым всадником Шаи, и должен был оседлать драконицу в случае смерти Рика — а всадники в последнее время мёрли как мухи. Главное — сохранить жизнь дракону, учили их. Они, драконы, были ценным и очень ограниченным ресурсом, и вот сами всадники — расходным материалом. И хоть поток претендентов не иссякал годами, но едва ли четверть сие доживала до конца учёбы. Едва ли кто мог осудить дракона, которому потенциальный всадник пришёлся не по душе… У выживших не было пути назад. У выживших были руки в крови, и все они этой кровь были связаны. Кровью — и долгом перед короной.

Долг…

Какое громкое слово.

А как же правда?!

— Наша правда — слово Владыки, Рик, — словно бы ответил на его мысль Ула. — Его Воля.

Сколько пафоса…

Сколько драматизма!

А правда? Где она?!

Как ему теперь смотреть в глаза Эше? Какое он право будет иметь стоять рядом с ней, после совершенных против Богов, себя и своей совести преступлений?!

— Почему мы должны слепо выполнять приказы? Ведь когда-то он слушал тех, кто решил следовать за ним!

С каждым произнесённым словом голос Рика креп, и тем привлекал внимание. Вокруг них начала собираться толпа сайши принца — мало кто мог похвастаться большей любовью к сплетням и скандалам, чем солдаты короны. Кто-то про себя разделял мнение дае Феана, кто-то осуждал, но — вмешиваться не спешили.

— Ты говоришь опасные вещи, братец, — постарался осадить друга Ула.

Владыка не терпит неповиновения.

Владыка не терпит крамолы и бунта.

Власть Владыки — священна, Его воля — закон, Он — живое божество, воплощение Стража в их бренном мире. Всё это они знали, и, разбуди их кто посреди ночи, без колебаний и запинок отчеканили бы всё это, но…

Но!

Но!!!

— Я знаю, знаю! — всплеснул Рик руками. — Бунд надо подавлять показательно жестоко, но город в засушливом краю можно было сжечь и простым огнём! Зачем вмешивать в это драконов? Зачем обрекать не врагов — обычных отчаявшихся и напуганных людей забвенье? Кто дал Владыке право решать, какие души могут существовать, а какие должны быть уничтожены?!

Рик и сам понимал, что говорил лишнее, но плотина прорвалась, и он не мог удержать в себе все те мысли, что зрели в нём годами. И те, что застряли в нем в последние дни.

— Что здесь происходит? — подобно грому разрезал галдёж взволнованных сайши голос короля.

Мгновенно повисла тишина.

Что король Магни делал в полевом лагере всадников?

Неужто пожелал проверить, как его наследник выполняет кровавое поручение? Сам то он не пожелал мараться кровью, решил сделать палачом тех несчастных людей малолетнего принца, и его, человека, Рика!

— Ваше Величество… — осторожно обратился к королю Ула. — Дае Феан не это имел в виду, он оговорился! Ошибся! Он сейчас всё объяснит.

Рик прекрасно понимал, что его друг, стало быть, молился сейчас всем Богам, духам, Творцам, демонам, лишь бы у него хватило ума промолчать, сдержать свой пыл, но надеждам идо Кеи было не суждено сбыться.

Слишком поздно.

Слишком…

Прости, Эша.

Видимо, своё обещание встретиться вновь он так и не выполнит. Зато умрёт — с чистой совестью.

— Я сказал, что это неправильно — убивать мирных жителей, разжигая ненависть, — дерзко смотря мужчине прямо в его зелёные глаза, жёстко произнёс Рик, чувствуя, как от собственной смелости щемило в груди, хотя то могло быть предчувствие чего-то неотвратимого и страшного. — Я сказал, что неправильно и преступно — убивать свой собственный народ, уничтожать их души, лишая возможности и права на перерождение. Что — неправильно нарушать божественные заповеди, прикрываясь мнимым общим благом и приказом Владыки.

Каждое его слово было пропитано ядом и злостью, которую Рик вынашивал слишком долго, которая зрела в нём, пока тот наблюдал за мучениями невинных, не имея возможности и даже права помочь им. Не в этом клялся он, стоя на коленях перед Владыкой. Не этому он посвятил свою жизнь.

Лицо же короля было больше похоже на маску, столь оно было бесстрастным.

И это — один из его кумиров? Величественный, не поспоришь, но в самом худшем из смыслов похожий на богов — такой же равнодушный, такой же действующий в интересах очень узкого круга лиц и, несмотря на всё своё могущество — играющий чужими жизнями, не ставящий их ни во что.

Неужели такими были все Талэ? Неужели не просто так их постигла когда-то кара, и династия старой империи пала?

— Вы осознаете, дае Феан, что и кому сейчас говорите? — раздался тихий, чуть хриплый голос короля.

Ответить — как выпрыгнуть из седла прямо под облаками. Но — зная, что в этот раз Шая его не поймает, не спасёт.

И пусть драконица, обнажив свои острые зубы, дерзко шипела на Клому, чьим наездником король. Против этой громадной и безжалостной бестии у молодой и прыткой Шаи не было и шанса — боевая драконица, Клома прошла за свою жизнь не одну войну и учувствовала в завоеваниях Владыки, верная одному-единственному своему всаднику.

Послав по связи Шае приказ успокоиться и нарываться на конфликт, Рик наконец разомкнул пересохшие губы.

— Да.

— Вы можете отказаться от своих слов, дае Феан, — вмешался до этого молчавший принц, чьего появления никто не заметил и чей дракон, внезапно, закрыл собой Шаю, оскалившись на собственную мать, коей ему и приходилась Клома. Опешившая драконица даже попятилась — о её нежном отношении к собственным детям и бесконечной печали по погибшему ни за что Арэшу слышали всё всадники. — Откажитесь и мы все сделаем вид, что ничего не слышали.

Почему принц пытался помочь? Зачем?

— Это бесчестно, — уверенно ответил Рик, печально улыбнувшись молодому мужчине, к которому успел проникнуться симпатией за дни совместной работы и которого теперь мысленно благодаря его за заботу и милосердие. — Я сказал то, что думаю, и не собираюсь идти против своей правды и своей совести. И если я должен быть наказан за эту правду — я приму наказание с гордостью.

Да… Не того он выбрал когда-то в кумиры.

Не того.

Не тех.

— Вы сами это выбрали, — произнёс король тихо, поджав свои тонкие бледные губы. Что-то странное, болезненное промелькнуло в его глазах.

Уже позже, лёжа в постели в лазарете, стараясь дышать через раз, чтобы не задохнуться от боли в пересекавших всю спину ранах от кнута, Рик вспоминал взгляд принца.

То сочувствие, то понимание.

То… восхищение?

Словно бы кронпринц Юга разделял его мысли, но ему, в отличие от Рика, не хватало смелости высказать их вслух. Возразить своему отцу — вслух.

Это дарило надежду.

И силы дышать.

Глава 4. Веарди Талэ

Он давно перестал бояться одиночества.

Он давно перестал плакать по ночам, вспоминая ту, проклятую, самую страшную ночь, когда забрала у него матушку.

Перестал звать её.

Перестал надеяться увидеть одобрение на лице отца, услышать от него слова гордости, поддержки или хотя бы утешения.

Перестал вообще что-либо ждать.

Итэш — давно уже не ребёнок.

И никому он не покажет, как больно ему было без отцовского внимания и тепла, как сильно по нему било равнодушие единственного, последнего родного человека.

Итэш избегал любых отражающих поверхностей — ему незачем было лишний раз видеть напоминание причины неприятия отца.

Он был слишком похож на мать.

Те же буйные чёрные волосы, буйной волной рассыпавшиеся по плечам, те же пронзительно-зелёные глаза, те же черты лица... Та же манера говорить, вести себя, те же жесты и мимика — он взял от родительницы слишком многое.

Недопустимо многое.

Ведь и колдовство было уделом женским.

Мать Итэша была чародейкой, причём сильной, и она оставила после себя много книг — и он, лишённый правильного наставника, способного направить его по этому пути, сбегал от учителей и изучал искусство магии самостоятельно.

И успехи в этом деле у него были даже слишком хороши — пока о них не прознали в клане. Его дразнили девицей — со спины и правда за чью-то дочь его можно было принять, столь худ он был, нескладен... Но подкараулить в переулке да поколотить боялись — а если порчу нашлёт? Он бы не стал так поступать, да и не умел он пока, но — недругам об этом знать было не обязательно.

Каждый выживал как мог.

Если его оружием, его щитом должно было стать колдовство и равнодушие к чужим оскорблениям — так тому и быть. Матушка точно не хотела бы, чтобы он был несчастен…

Отец же хотел, чтобы Итэш был достойным своего имени наследником их народа.

Хотел сделать его воином, сумевшим бы прославиться в веках...

Хотел чтобы он не был так похож на свою мать, забыл про магию, чтобы увлекался пирами, девицами, мечами и легендами о славных битвах былого, тренировками и боевыми походами против Нелюдей.

Ведь Нелюди, «эти проклятые твари, навлёкшие на Ианэ беду и поклоняющиеся драконам, этим отрыжкам бездны», остались единственными достойными внимания противниками, по мнению отца — мараться о соседние племена или жителей большой земли он считал выше своего достоинства.

Итэш лишь один раз, едва встретив четырнадцатую свою весну, побывал в военном походе.

Не видел он ничего достойного в уничтожении Нелюдей.

Ничего.

Люди их клана делали то же, что и прочие разбойники, коих сами ругали и проклинали — резали и убивали. Сеяли ужас и разрушение. Грабили и жгли дома — «брали свою справедливую добычу» ... Разоряли мирное, по сути, торговое селение — лишь потому, что жители его отказались отрекаться от веры своих предков, века назад пришедших на Вольные Острова из-под золотых небес.

Это — справедливость?

Этим пахла справедливость?

Горелой плотью, кровью и разорванными кишками?

Этого от него хотел отец?

Стать подобным убийцам матери?!

Итэш не мог забыть глаз молодой женщины, закрывавшей собой своего маленького сына. Её страх, её искреннюю уверенность в том, что молить о пощаде бесполезно, что даже человеческий отрок не станет слушать её, что он — такое же чудовище.

Но Итэш — не смог.

Не смог вершить эту «справедливость».

Он — не убийца.

Не чудовище.

Он не похож на тех колдунов.

...Он жестом приказал женщине молчать, набросил на неё простенькую иллюзию и печать невнимания, чтобы никто её не заметил, и крикнул шедшим в его сторону воинам, что здесь никого не было и следовало идти дальше, а не тратить тут время. Женщина старалась не плакать, замереть и претвориться предметом интерьера.

…Дети не в ответе за грехи отцов.

Эти люди не виноваты в том, что натворил драконий народ века назад.

Итэш снял с пояса сеч и отдал его женщине — она была безоружна, и настоящей справедливостью было позволить ей защитить себя и своего ребёнка.

Если бы у его матери было оружие, она, может быть, была бы жива...

Вернувшись из того похода, Итэш зарёкся брать в руки оружие.

Он обещал матери стать достойным человеком.

Он не станет подобным отцу.

Он обещал...

Обещал.

Обещал!

Светильники, уже те не древние, масляные, брызгавшие раскалёнными каплями, столь распространённые в человеческих селениях, нищих крестьянских и рыбацких деревушках, а магические, подпитываемая время от времени комбинация рун на особом материале, испускали мягкие, рассеянные лучи, вызывавшие чувство умиротворения, уюта. Давно Веарди подобного не ощущал.

Сны про мальчика Итэша становились всё более и более длинными, словно бы за ночь пролетали года. Просыпаясь, Веарди ещё долго не мог понять, где он был и кем являлся — реальность и чужая жизнь смешивались переплетались, путали память, дезориентировали.

Да, тело успевало за ночь восстанавливать свои ресурсы, оно было полным юношеской силы, но измождённый разум был готов рассыпаться прахом по ветру.

Разум не отдыхал.

Разум был на грани.

Нужно было принимать меры — учиться отгораживаться от чужих воспоминаний, а то просыпаться каждый раз постаревшим на несколько месяцев, а то и лет, ему уже несколько надоело, и это мягко говоря. Но Девон — вне досягаемости. Как же хорошо, что Веарди таки вспомнил — дорогая младшая сестрёнка, его чудесная смертоносная Никко была тоже искусной менталисткой. Не гением, как их старший брат, но уверенным мастером, уж точно способным как-нибудь помочь или хотя бы разобраться в ситуации. Встретиться же с сестрой было намного проще, чем выловить отправившегося в очередное странствие Девона. Вот уж точно — воплощённый в теле ветер! Конечно, соваться со своим нестабильным разумом в столицу было самоубийственно — это означало расписаться в собственном бессилии, показать отцу свою уязвимость, неспособность контролировать ситуацию.

А это — недопустимо.

Ни при каких обстоятельствах.

Отец уже отбраковал его однажды, ощутить подобное унижение второй раз Веарди не намерен.

Как чудесно, что его прекрасная, его замечательная тётушка Мия, величественная и справедливая Диалори, в этом плане от своего царственного брата отличалась разительно, и ей можно было довериться — у этой женщины было много собственных тайн, и чужие она умела хранить прекрасно. В конце концов, именно она пришла к нему, когда отец в первый раз разбил его мир на части. Именно она помогла. Она поговорила с дядюшкой Магни. Она… именно она, по сути, сделала его кронпринцем Юга, предложила дяде, уже который год скорбевшему по жене и детям, но стойко отбивавшемуся от агрессивно пытавшихся женить его вновь советников, поступить так же как и Руни когда-то. Она восстановила хоть какую-то справедливость — сделала всё что было в её силах.

Да, он был рождён лишь потому, что Девон стал калекой, но их родители не отдали титул ему, своему второму сыну, а предпочли завести ещё одного — и лишь потому, что он не унаследовал главной черты всех Талэ, эти проклятых зелёных глаз. Но, увы и ах, родилась их совиная принцесса, Никко, которая опять отцу чем-то не угодила. Чем, волосами? Его глаза и пол Никко — единственное, почему этот выскочка, весь идеальный из себя Шани вообще был рождён.

Но…

Веарди знал — тётушка необъяснимо выделяла его среди остальных своих племянников, его и Никко, собственно, относясь к ним с большей теплотой, чем к остальным.

Веарди знал — тётушка была несчастна в браке, и холод сыновей разбивал ей сердце.

И она тянулась к племянникам.

И племянники — к ней.

И теперь, тётушка была той, кто действительно мог ему помочь. Конечно, при всем уважении к ней, в руки её собственных менталистов он бы не дался, а вот организовать встречу с Никко она могла — никто не стал бы что-либо подозревать, пожелай тётушка пригласить любимую племянницу в гости. Правда самому Веарди придётся прибыть в Диорен тайно — учитывая все настроения на юге, народное недовольство и страх из-за событий в Хэлиссе, небезопасно было бы официально покинуть Эзарен, во всеуслышание заявив, что наследника ни в городе, ни в стране нет.

Всё-таки именно он сжёг Хэлисс. Именно его — боялись. О том, как добрейшей души их король, дядюшка Магни, безжалостно сжёг степь и полностью истребил несколько её народов, почему-то, народная память предпочла забыть.

Интересно, почему?

Впрочем, вопрос то риторический.

Теперь же, спустя несколько недель, на протяжении которых Веарди измучился окончательно, он сидел в богато обставленной столовой тётушкиного поместья, наблюдал за пляской теней в волосах сестры и пытался понять, почему в последнее время всё так стремительно катилось в бездну и кто в этом хаосе был виноват. Те же тени прятались по углам залы, не создавая резких контрастов, которые раздражали бы уставший за день взор. Витавшая воздухе лёгкая дымка благовоний, чей прохладный, словно бы освежающий аромат ненавязчиво щекотал обоняние всякого из присутствовавших, создавала настрой неформальный, семейный.

На официальных приёмах любые посторонние запахи в среде обладавших тонким чутьём шесс'ен считались дурным тоном, но в этом конкретном случае это скорее был жест, призывавший расслабиться и отдохнуть, отринуть необходимость каждое мгновение быть настороже, позволить себе ненадолго забыть об удушающей дневной жаре. Которая, впрочем, уже давно спала, сменившись вечерней духотой — сама земля ещё не остыла и отдавала накопленное за день тепло.

Шесс'Вод'е давно скрылись за горизонтом, и голубые всполохи уже не окрашивали небо — не то чтобы на их месте зажглись звёзды, хотя так и было, наверное, но разглядеть их за тяжёлыми, тёмными тучами не представлялось возможным.

В воздухе пахло бурей.

Волнительно.

Ветер доносил запах степных трав в распахнутые окна, смешиваясь с благовониями.

Молнии сверкали, но грохот раскалывал небо спустя непозволительно долгое время — гроза была ещё далеко, за рекой.

Вся природа затихла.

Быть может, буря и вовсе пройдёт мимо города, так и не остудив раскалённый Диорен, не подарив и капли дождя, но народ предусмотрительно на всякий случай спрятался, не желая испытывать судьбу. Погода этого края всегда была одной из крайностей — или палящие светила обрушивали свой жар на город, и ни единого облачка не наблюдалось многие дни, или, наоборот, слишком обильные дожди, и нудной многодневной моросью, как на Севере, дело точно в случае чего — не обойдётся.

И не обошлось.

Вторая гроза за день, однако — а ведь уже далеко не весна, напротив, дыхание осени успело позолотить поля, суля большой урожай и много работы труженикам-крестьянам. Смутное беспокойство за своего гвардейца на мгновение мелькнуло в голове принца — Рик единственный, кто сопровождал Верди в его тайном путешествии, и уйдя после первой грозы, он так и не вернулся в поместье. В мастерстве перевоплощения гвардейца сомневаться не приходилось — ещё в Эзарене он сумел переодеться и замаскироваться так, что только напружиненная походка выдавала в нём сайши. От Всадника же в нём внешне не осталось ничего — простой странник, бродяга, коих много стремилось в сердце Востока в поиске новой, лучшей жизни. Признаться, Верди не ожидал, что его попытка заступиться за этого всадника перед дядюшкой так сильно того впечатлит. Он мог выбрать покаяние, отправиться служить на границы или стать частью Багрового Братства — единственный путь бывших всадников, желавших оставить своё служение, но… Но дае Феан, кумир многих сотен юных гвардейцев и простых мальчишек, выбрал другую дорогу — службу своему благодетелю. Назвав своим господином Веарди, Рик изящно вышел из-под власти императора, чьи поступки и решения больше не мог одобрять.

И сложно его было за это судить.

Они оба омыли руки кровью невинных, принц и командир всадников, два виновника резни.

Ими они в веках и останутся?

Рик был передан Веарди, по-настоящему предан — это ставило принца в ступор.

Этот человек был старше, опытнее его, за его спиной было множество битв и побед, но честь и чистая совесть для него оказались важнее собственной клятвы.

Наверное, таким был в юности отец.

Наверное, потому он закрыл глаза на всё произошедшее и позволил дае Феану перейти к Веарди и никак это не прокомментировал.

А может он и не знал.

А может ему просто было всё равно.

Это в любом случае было не важно.

Рик по своей воле следовал за Веарди, служил ему, и принц наконец нашёл кого-то, кому мог доверять. Это было для него… ново. Так себя ощущал Девон, доверяя свою спину Джейа? Так ощущал себя отец, опираясь на своих товарищей, зная, что они не предадут?

Веарди испытывал непривычную для себя тревогу за кого-то — Очи зашли за горизонт, а Рик так и не вернулся из своей отлучки по личным вопросам. Хотя какие личные вопросы могли быть у бывшего всадника? А вот гляди ж ты — нашлись.

Впрочем, дае Феан был взрослым человеком, и сам мог о себе позаботиться, так что следовало бы принцу наконец сосредоточиться на собственных проблемах.

А то неприлично заставлять сестру ждать.

«Мне нужно самой увидеть!» — таков был её приговор.

Веарди ждала очередная ночь длинною не в жизнь, но во многие месяцы.

Или годы?

Сколько воспоминаний мальчика Итэша, ставшего уже юношей, он увидел на этот раз?

И что случится, если Итэш… погибнет?

Отец в нём окончательно разочаровался — Итэш впервые на его памяти проявил небывалые настойчивость и упорство, но лишь для того чтобы окончательно убедить своего родителя в нежелании становиться его копией.

Отец не хотел уступать, стоял на своём, но что-то во взгляде сына заставило его сдаться и махнуть рукой.

Может быть пресловутая женоподобность и сходство с матерью в кои-то веки сыграли ему на руку и помогли окончательно убедить отца в бесполезности и бессмысленности затеи сделать из него воина и привить любовь к сражениям.

Итэш питал к ним лишь отвращение…

Как и его мать.

…Её искусство он осваивал теперь гораздо быстрее и успешнее — без необходимости сбегать с тренировок и прятаться от учителей, времени стало на порядок больше, его теперь никто не донимал, не отвлекал.

Спасибо отцу за науку, на учителей тот действительно не скупился, грамоте Итэш был обучен, как и счету, свободно разговаривал и читал на нескольких языках, правда с произношением порою были сложности, но это уже не столь важно. Важно то, что Итэш был образованнее абсолютного большинства людей их мира, за исключением таких же как он господский детей.

А значит, теперь, без воинских наук, занудной политики и истории, у него было по-настоящему много свободного времени.

И — не было.

Он всё ещё учился каждое свободное мгновение.

Дневал и ночевал с книгами матери, изучал язык, на котором те были написаны, «Старшую Речь», методом проб и ошибок постигал колдовское искусство.

Ему нужны были наставники, он это понимал — далеко не всё можно было освоить самостоятельно, гордыней Итэш не страдал, хоть и считал себя гордым человеком.

Но до совершеннолетия своего о том, чтобы покинуть остров, да и архипелаг в принципе, можно было даже не заикаться — не пустят. Запрут в доме, да стражу приставят — оно ему надо?

Но и имевшиеся скромные успехи радовали.

Глаза его теперь сияли от внутренней магии, пугая прохожих на улицах, слуг в доме и других господских детей, что раньше не стеснялись его дразнить.

Теперь — они опускали взгляд в пол, пытались быстрее уйти, и никогда не оставаться с ним наедине.

Ну конечно! Ведь колдуны — это жестокие чудовища, жравшие младенцев на завтрак и купавшиеся в крови невинных дев, не так ли? Твари хуже нелюдей, тем хотя бы не чуждо было благородство, даром что тёмные. А колдуны… Бесчестные трусы, выбравшись лёгкий путь к могуществу, коварные и лживые.

Так про них думали.

Так думали про магию.

И про него.

Но Итэшу нравилось. Да, бойтесь его, оставьте его в покое! Не смейте поднять взор, не смейте молвить и слова!

Да, Итэшу нравилось.

И это — самое страшное.

Веарди проснулся к холодном поту.

В этот раз сон был сумбурным потоком мыслей и воспоминаний, полным чужих противоречий. Веарди тонул в этих своих-чужих эмоциях, захлёбывался. Холодная вода не была страшна горячекровым шесс'ен, но тёплая муть стоячих озёр, провонявшая гнилью, разложением, смертью… это страшно. Грязные глиняные берега всегда пугали Веарди, как и заросли тёмных вонючих водорослей, что цепкими лентами хватали за ноги, не давали свободно двигаться. Паника захлёстывала с головой в такие моменты… Веарди не очень хорошо плавал, и не помнил, чтобы ему доводилось иметь дело с такими ситуациями, он даже не был уверен, что это его собственные ассоциации… Но сегодняшний сон — гнилая стоячая вода. Он вынырнул, но вокруг всё ещё пахло тиной. Веарди больше не задыхался, не терялся в пространстве, но всё ещё жадно глотал душный влажный воздух, не в силах им насытиться.

И только холодные нежные ладони, коснувшись висков, привели его в чувства.

Сестра сидела в изголовье его кровати, взгляд её был полон мрачного любопытства. Но её руки, холодные, всегда холодные, изящные сильные пальцы — то, что держало его в здесь и сейчас. Якорь. Око бури. Сестра протянула чашу с водой, чистой, ключевой, пахнувшей свежестью и зимой, и Веарди пропал к ней жадно, неожиданно даже для самого себя, проливая на рубаху и постель. Всё, чтобы смыть этот вкус тлена. Всё.

…Не прошло и половины палочки благовоний, как брат и сестра снова сидели в обеденной зале и степенно пили чай. В тишине. Никко не торопилась со своим приговором, что-то рисуя на принесённой по её приказу бумаге. Сестра всегда хорошо рисовала. Лучше всех из императорских детей… Отец не поощрял её таланта, считая его бесполезным, несмотря на пропагандируемое почтение ко всяким творцам. Мать же, наоборот, стремилась не позволить Никко растерять свой потенциал. Но тоже видела в этом простое увлечение, невинную шалость, девичье увлечение, не приносившее пользы. Ну в конце концов, не быть же принцессе храмовым мастером, что создаёт фрески. Не по чину это.

— Что скажешь? — разбила Никко, наконец, тишину, сосредоточенно что-то штрихуя. — Никого не напоминает тебе этот Итэш?

Верди задумался. Слишком похожий на свою мать, слишком не оправдывающий ожиданий отца, слишком… много использующий разум, а не грубую силу в качестве оружия человек. Кто он? На кого похож? Слишком на многих. Ни на кого.

— Тебя.

— Кхм! — сестра поперхнулась чаем и закашлялась. К ней тут же бросились гвардейцы, но она жестом приказала им оставаться на местах, показывая, что всё в порядке. — Вообще-то я имела в виду не это.

— И всё же... Кто этот мальчишка? Почему меня с ним связало?

Измотанность, невероятная усталость, накопившаяся за все эти месяцы, не давала думать, хотелось просто получить ответ и решение. Неужели это так сложно?

— Ты так и не понял? — Никко была безжалостна, как и всегда. — Ну, тебе же хуже.

Веарди страдальчески воззрился на сестру.

— Я не смогу разорвать эту связь, — проигнорировала она его взгляд. — Тут постарался мастер явно сильнее меня, может даже сильнее отцовских Грифов. Но могу явно сказать одно — этот человек, Итэш, уже давно перестал быть ребёнком, а показать чужие воспоминания... На самом деле, невозможно, без благословения Вэниа. Всё же только Владыка Времени распоряжается минувшим и может показать его кому-либо…

— Но с чего одному из сыновей Дха вмешиваться в жизнь и разум какого-то шесс'ен? Будь я хоть трижды принцем империи и наследником Юга — я не та фигура, ради которой в игру стали бы вступать Старшие Боги… Значит, замешан кто-то ещё? Его жрецы, какие-то культы?

— Значит, жизненно важно тебе, именно тебе, увидеть воспоминания Итэша, понять его, узнать его, — ворчливо, как неразумному ребёнку, пояснила сестра.

Чем так важен это мальчишка?

И он сам, Веарди?

Внезапно двери залы распахнулась, и в неё вошла, пропуская вперёд стражу, их дражайшая тётушка. Она явно не ложилась ещё спать, наверняка сидела опять в кабинете и работала, снова занимаясь всеми этими государственными делами в ущерб собственному здоровью. Тени под её глазами были видны издалека, но сами эти глаза почему-то сияли озорством.

— Не слишком ли нагло, будучи гостями в доме, гонять его хозяйку? — усмехнулась тётушка, садясь во главе стола.

Видимо, Никко, не обращая внимания на условности и этикет, послала слугу за Мией. Очаровательно. Иногда сестра казалась ему дикаркой! И ведь в одном с ней семье росли, у одинаковых учителей учились… До определённого возраста.

— Тётушка, тебе знаком этот человек? — не обращая внимание на возмущения брата, Никко протянула Мие свой рисунок, по всей видимости, уже законченный.

Лицо женщины застыло, стало ледяной скульптурой, таким холодным и жёстким, обжигающим, и… хрупким.

— Тётушка?

Взгляд сестры был заинтересованным.

Лукавым.

Ну и…?!

— Это мой отец, — как камни выронила Мия слова. — Но вы-то где его видели?

— В воспоминаниях одного мальчишки по имени Итэш, — ответила Никко. — Ничего оно тебе, кстати, не говорит?

— Итэш — мой старший брат. Был им. Но он мёртв. Мёртв дольше, чем я живу.

Она положила листок с рисунком перед собой, и, наконец, Веарди смог рассмотреть его, понять, что же так взбудоражило тётушку.

…И действительно.

Отец Итэша.

И, получается, Мии.

И — Магни.

— Итэш мёртв, погиб вместе со своим саи-ри, — продолжила мысль тётушки Никко, — но на его место пришёл кто-то сильнее. Тот, кто сумел отомстить за слишком доброго и желавшего мира для всех мальчика. И имя ему...

Вот оно что.

Как всё просто.

Как всё очевидно…

Имя, знакомое каждому жителю империи, соскользнуло с его губ насмешкой над самим собой.

— Аран.

Сестра выглядела довольной.

Она что-то ещё знала?

Она… она ведь наверняка подозревала с самого начала. Она всегда была даже излишне проницательной.

— Так вы объясните мне, что происходит? — разбила повисшую тишину Мия.

— Под клятву о неразглашении, тётушка, — вздохнул Веарди, прикрывая глаза и массируя вести — их снова, уже привычно, прострелило болью. — Слишком важные вопросы.

Тётушка, на удивление, спокойно и быстро, отточенными движениями, начертила нужные печати и произнесла вербальные формулы клятвы и с любопытством воззрилась на них.

Ой что будет...

— Ну и? Во что вы вляпались?

Когда круг посвящённых в его тайну расширился до трех лиц, пусть и включая его самого, стало легче. Тётушка пообещала помочь с его проблемой. Однако что-то невысказанное было в её взгляде, что-то странное. Словно она думала, что вся эта ситуация могла быть и на пользу, не со зла. Ну не решили же какие-то высшие силы просто показать ему жизнь отца, чтобы примирить их? Это даже звучало абсурдно, да и в таком случае нужно было оные сны Девону показывать, вот уж у кого было всяко больше причин для обид и поводов примириться. Впрочем, никто не мог гарантировать, что брат не страдал той же проблемой. Хотя он точно всё быстро бы определил и справился.

Нашёл бы ответ.

Даже себе Веарди не хотел признаваться, что завидовал. Потому что, собственно, завидовать было нечему — оба они были отбракованными сыновьями, разочарованием отца, но Девон был ещё и как воин ущербен, в их то постоянном на культе силы обществе! Но при этом, даже несмотря на события последней войны и последовавшую за ней опалу для близнецов, Девон словно бы и не замечал этого отношения к себе. Ему словно бы и не было больно от пренебрежения отца, ему словно бы было даже хорошо там, на севере. И это при его непереносимости холода!

…Нет, следовало думать о собственных проблемах.

Брат со своими справится сам.

Уж ему то есть на кого опереться.

А теперь есть и у Веарди.

Он даже думал о том, чтобы посветить в ситуацию даже Рика. Конечно, тоже под клятву, но тем не менее… Но стоило ещё подождать — может быть, всё решится в ближайшее время и необходимость в этом отпадёт.

А Рик вернулся в поместье утром.

Очи не успели ещё высоко подняться над горизонтом… Мужчина выглядел потерянным, разбитым, но при этом — решительным.

Что-то случилось с ним, видимо, за прошедший день.

Что-то шокирующее.

…Когда Рик, этот гордый человек, в лицо дерзивший Королю Востока, смиренно склонил голову и взмолился об одной единственной просьбе, Веарди был шокирован.

Он впервые он о чём-либо просил.

Принц был заинтригован. Но, признаться честно, узнав, что этой просьбой была встреча с Диалори, Веарди готов был рассмеяться — даже сейчас, в этот момент, не он был тем, кто мог решить чужую проблему. Но причин отказывать Рику у него не было.

Только он поставил одно условие — на этой аудиенции он хотел присутствовать тоже. Что поделать, любопытство всегда было его слабостью.

Тётушке тоже было любопытно — что от неё захотел гвардеец?

— Ваше Королевское Величество, — Рик, вместо традиционного поклона, преклонил колени, и весь его вид был полон смиренной мольбы. — Вы прославились в народе своей справедливостью. И я пришёл просить о ней. И — о правосудии.

— Я не госпожа Саинэ, чтобы вершить правосудие, дае Феан, — заметила тётушка, щурясь. — Чего именно вы от меня хотите? Племянник просил за вас, полагаю, что могу довериться его суждениям и окажу вам посильную помощь. В чем же вас обидели?

Серые, похожие на тучи, на сталь глаза человека распахнулись в чем-то смутно похожем на ужас.

— Не меня! — воскликнул он, скинувшись. — Госпожа… если бы дело было во мне, я никогда не посмел бы Вас беспокоить… Но пострадала моя подруга, моя названная сестра, и сама она никогда не стала бы отвлекать Вас из-за своих проблем.

Вот оно что.

Подруга.

Так теперь это называется?

К ней, стало быть, Рик умчался, стоило ноге Веарди переступить порог тётушкиного поместья?

— Из-за девчонки, значит, пришёл? — вторила она его мыслям. — И как могли обидеть… Мой непутёвый муж нашёл себе, наконец, постоянную фаворитку и не оставляет её вовсе, значит, кто-то из моих сыновей? — Взгляд Мии был суров. Теперь это была не так милая женщина, что любила баловать его в детстве, но почти всесильная Диалори.

— Старший принц надругался над Эшей, и теперь она беременна, — сжал губы Рик в бессильной ярости. — Госпожа, будь виновником кто угодно другой, я бы публично оскопил его и заставил сожрать всё отрезанное, но… В этой ситуации я бессилен. Я… Я не смогу обеспечить безопасность Эше — она одна из лучших мастериц артели, у неё много заказчиков, её исчезновение не осталось бы незамеченным, а узнай королева Заней о ребёнке… Она же убьёт Эшу. Или сам принц.

Неужели так бывает?

Неужели эти мнящие себя разумными созданиями твари не там, на больших дорогах и в глухих деревнях, а рядом?

Неужели это — его двоюродный брат?

Жгучая злоба и отвращение в Риену наполнили Веарди. Хорошо, что Рик не попросил о помощи именно его — он бы как раз приказал бы устроить самосуд, наплевав на любые условности. Нельзя так поступать, ни с кем нельзя!

— Я услышала тебя, дае Феан, — глухо, но твёрдо сказала тётушка. — Приведи свою подругу сюда, завтра. Даю тебе слово — ни один волосок не упадёт с головы матери моего внука.

Рик поднялся на ноги, поклонился и стремительно вышел из кабинета.

Видимо, помчался обратно к подруге.

— Что будете делать, тётушка?

— Женю поганца, что б неповадно было, — оскалилась она. — А так… Посмотрим на девочку, что Лирен скажет — если из правильной семьи или хотя бы правильной крови и веры, то дам титул ей, а может и не понадобится всё это. Было бы славно.

— Думаете, поможет?

— Риену давно пора научиться брать ответственность за свои поступки, а брак не более чем формальность — мне нужен внук, и если Заней смогла воспитать идеального наследника, пусть и марионетку, то почему бы не взять с неё пример?

— А Вейли согласится?

— А куда он денется?

Глава 5. Эша

Запах благовоний был почти одуряющим. Вместе с сизым дымом ввысь возносились и слившиеся в хор голоса жрецов, певших на Старшей Речи свою молитву. Те, кто был способен это ощутить, видели, как сай'и уходила к небесам, вместе с волей и верой прихожан, питая этой энергией божество, делая его сильнее.

Утренняя служба проходила как обычно.

Эша никогда не отличалась чрезмерной религиозностью, но исправно, каждое утро, перед тем как заняться работой, приходила в храм. Этот маленький ритуал не сколько уверял её в якобы наличествующей божественной поддержке, сколько помогал быстрее настроиться на нужный лад, привести в порядок свою сай'и и, что ещё важнее — свои мысли. Да и жрецы в храмовую библиотеку куда охотнее пускали именно тех, кто регулярно посещал службы, а не совершенно посторонних личностей, у которых на уме могло быть что угодно. В нынешнем положении Эше выбирать не приходилось — доступ к новым знаниям ей был ой как ограничен. А эти самые знания были нужны как воздух — от постоянного совершенствования зависело, будет ли она зарабатывать больше, будет ли к ней поступать больше заказов, а значит, сумеет ли она быстрее накопить на мирную жизнь в глуши, где-нибудь на севере, где хелишен-полукровку примут с подозрением, но всё равно отнесутся к ней благосклоннее чем в пропахшем людьми Диорене…

Конечно, в книжных лавках, при большом желании, можно было найти что-то интересное, но волновавшие её темы редко в них встречались — слишком специфичными они были. Всё же магическое рукоделие было деятельностью весьма своеобразной. Умение плести чары через физические атрибуты, чаще всего нить, не было распространённым. Это было схоже с созданием печатей у сайши, или артефакторикой и рунами, которые тоже активно использовались, но по-настоящему понять можно было только попробовав. Потому-то знания по магическому рукоделию были в большинстве своём сконцентрированы в семейных библиотеках кланов, а туда ей тем более хода не было. Как, собственно, абсолютному большинству мастериц. Читальные Залы Храма — единственное место, где можно было спокойно скопировать необходимые ей материалы и потом уже не торопясь разбирать их дома.

…Эша сама не заметила, как действительно стала считать своим домом эту выданную ей артелью крохотную по сравнению с её покоями в дедовой усадьбе комнатушку. Она перестала постоянно вспоминать о прошлом, привыкла к собственной жизни. К тому, какой она стала теперь. Благо хоть артель заботилась о своих мастерицах — их кормили, справедливо платили за выполненную работу, обеспечивали каким-никаким жильём и даже целителями. В случае, если работница захворала — к ней тут же присылали лекаря, дабы она быстрее смогла вернуться в строй и продолжить выполнять свои обязанности.

Говорили, создание артели мастериц-рукодельниц было инициативой Диалори, и она курировалась ею, и именно потому права работниц были так защищены. В былые времена таким женщинам, лишённым мужского заступничества, приходилось туго — рукоделием занимались господские слуги и дочери, а вот им, неприкаянным, оказавшимся на обочине жизни, часто приходилось торговать собой, чтобы хоть как-то прокормиться.

С приходом к власти Диалори всё изменилось.

Волею Владыки рабство оказалось под запретом, невольников освобождали, а отказавшихся принять новые порядки хозяев ждала каторга, ссылка на рудники или солевые копи, откуда слишком уж редко возвращались. Образовалась ниша, заполнившаяся сразу ими — талантливыми и отчаявшимися женщинами. Они, эти женщины, и организовали артель. Возможно, будь дело в простой вышивке, банальном украшении одежды, коим занималась немалая доля мастериц, то ничего бы не получилось из их начинания. Но те несколько десятков женщин, знающих искусство рун, умеющих нитью и своей сай'и сплетать чары, предавать ткани, коже, металлу удивительные свойства, стали опорой появившегося тогда сообщества.

Их работа стоила дорого, их слава разлеталась по всей империи, достигая самых отдалённых её краёв, привлекая сотни потенциальных клиентов, обеспечивая артель и её работниц постоянным заработком и надёжными покровителями.

Хотя едва ли может быть кто-то надёжнее их Диалори…

А наличие в артели сай'нел обеспечивало поддержку Храмов, что тоже оказалось весьма немаловажно. Многие мастерицы могли за несколько лет заработать себе на дом и безбедную старость, после чего они отправлялись в маленькие города империи, где брали собственных учениц и организовали там филиал артели. Или же просто брали заказы у горожан и жили себе благополучно, выходили замуж или посвящали себя своей деятельность без остатка — у них в любом случае всё было хорошо. Кто-то смеялся, мол, они, мастерицы-рукодельницы, создали третий Орден. Но в отличие от Серых Сестёр и Багровых Защитников, они служили не богам, а самим себе и народу. Хотя Лийаш, Владычицу Искусства, называли божественной покровительницей всех творцов, в том числе и рукодельниц, работу свою они ей не посвящали.

Так или иначе, силу сестринства мастериц осознавали все, и потому ссориться с ними не спешили, предпочитая сотрудничать.

Быть частью этого Эше нравилось.

Она была вполне довольна собственной жизнью, даже по сравнению с тем, что было когда-то давно, в оставленном ею прошлом.

У неё ничего не осталось от этого прошлого.

Даже фамилии.

Даже имени.

Влажный тёплый ветер нёс в себе запах приближавшегося ливня — хорошо, что она уже успела сделать всё запланированное до того, как заполонившие всё небо тучи прольются грозой на раскалённый город.

Эша вздохнула и, поправив капюшон плаща, поспешила к дому знахарки.

Элли, конечно, не нетальская целительница, превзойти которых в их искусстве было просто невозможно, но она была весьма хороша в своём деле, одной из лучших лекарей артели.

На самом деле, именно Элли привела Эшу в артель, познакомила со старшими мастерицами… Тогда, в миг её отчаянья, в миг, когда она была готова абсолютно на всё, женщина позволила опереться на себя, заменила ей мать, стала роднее родителей, роднее кого бы то ни было.

Помогать в свободное время знахарке в мелочах — совсем не сложно.

Выбрать да купить на рынке нужные травы и плоды — так она всё равно за нитями ходила в швейную лавку, сделать небольшой крюк, чтобы порадовать Элли было совсем не сложно.

Благо от работы она пока была свободна — заговорённым нитям нужно было три дня и три ночи провести без всякого света, в экранированном сундучке, дабы добиться необходимого эффекта, так что в это время она могла заниматься чем-нибудь иным.

Учиться, например.

Экспериментировать.

Зайти в гости к Элли…

Да и не только в гости — по делу тоже, не станет же она отвлекать свою дорогую подругу просто так! Да, нужно показать ей, что она-таки смогла сделать, вопреки всем уверениям, что это было под силу только обученным артефакторам. Ха! А она — без наставлений Мастеров и примера перед глазами — смогла! Наверное жаль, что родители отказались в своё время в своём неприятии к цишен отправить её учиться на север, у талуренских артефакторов…

А теперь уже поздно начинать.

Да и в воздухе витало напряжение — опасно даже на границе появляться, не то, что пересекать её вот так, в одиночку. Но не только эхо грядущей кровопролитной и бессмысленной войны было различимо в душном ветре. Воздух, густой, горячий, влажный, хоть ложкой черпай, сам по себе был переполнен небесной энергией.

Запах озона щекотал ноздри.

И нервы.

Где-то вдалеке, перекрывая суету дневного города, прогрохотало — но различить это смогли, наверное, далеко не все. Только те, кто специально прислушивался. Ветер усилился, резкими порывами своими выбивая пряди из её косы…

Скоро.

Вот бы успеть дойти до Элли…

Летние грозы Диорена были печально известны всем в империи. Это буйство природы стоило пережидать под надёжной крышей, а не на улице, и не дай Боги оказаться посреди чистого поля. Не стоило испытывать судьбу и дразнить Абеш'авир'е.

Первые капли, тёплые и тяжёлые, разбились о брусчатку. Вечно суетившиеся горожане резво нашли себе укрытие, прекрасно понимая последствия промедления.

Умницы.

Улица опустела.

На короткое мгновение Эше показалось, что она одна во всём мире, и не было больше никого, кроме неё и этого дождя. Он принёс свежесть пыльному городу. Вместо запаха начавшей протухать под Очами рыбы и водорослей, доходивших со стороны порта даже да сюда, до ремесленных кварталов, вместо сена и конского навоза, кислого человеческого пота и гнилых фруктов, ветер приносил чистоту. И аромат далёких степных трав. Их цветение уже давно прошло, и сезон их сбора закончился, но фантомный сладкий аромат всё ещё щекотал нервы — приятно, щемяще, почти больно.

Собственноручно расшитый руническими цепочками плащ прекрасно защищал от непогоды, но излишняя влажность всё равно завила в кудри выбившиеся из косы пряди, не давая забыть, кем она была на самом деле. Она и не забывала. Никогда. Но…

Как же прекрасно было оказаться в тишине, наедине с собой.

В казённой комнате артели такого не было — хлипкие стены выдавали с головой происходившее у соседок, и, признаться, Эша не хотела этого знать. Совсем. Ей не было дела до подробностей чужих жизней — со своей бы разобраться для начала неплохо было бы.

— Соколёнок! — раздался внезапно голос Элли. — Ты с ума сошла? Совсем себя не бережёшь! Ноги в луже, да и вся, небось, вымокла!

— Тётушка! — Эша смеялась, кружа свою названную мать под этой стеной дождя, что наконец принесла чистоту и покой в этот пыльный город и ей в душу…

И на сердце было легко и радостно.

И впереди — только хорошее.

И впереди — жизнь.

И счастье.

— Сумасшедшая! Совершенно безумная… — всё причитала Элли, силясь успокоить девушку, утянуть её за собой в тепло и сухость своего дома. — Идём, непутёвая!

Пока тётушка Элли копошилась над очагом, заваривая чай и накрывая на стол, Эша, на миг замерев в нерешительности, достала из сумки свои последние творения.

— Вот, тётушка… — повернулась она к Элли, протягивая свёрток. — Подарок.

Женщина, охнув, стала его разворачивать и с удивлением воззрилась на содержимое. Над которым, вообще-то, Эша корпела последние несколько ночей — эти руны были очень капризны и требовали полного отсутствия света Очей — он сбивал тонкую настройку чар.

— Мешочки?

Элли была в недоумении.

Тётушка, неужто не поняла?

Это же так очевидно!

— С расширением пространства, — расплылась в улыбке Эша. — Я же говорила — узнаю, как сделать и непременно сделаю! И — сделала.

Восхищённый и чуть испуганный взгляд тётушка льстил.

Не ожидала, Элли?

А она — смогла!

Смогла!

Сделала!

— Соколёнок… Они ж стоят целое состояние! — женщина обеспокоенно покачала головой, вздыхая. — Сайши редко продают простолюдинам свои артефакты. Могла бы озолотиться! Что же ты…

Ах вот в чем дело! Тётушка просто переживала, что она без еды останется, что последнее отдавала по наивности своей! Или боялась, что украдут у неё обновку? Так не должны — у артефакта была привязка на хозяина, стащить его просто так, не перерезав связь, не получилось бы, а перерезать оную смогут только сайши, да и то сведущие в этом, а не всякий первый попавшийся вояка. Надо бы объяснить всё это, а не продолжать стоять и улыбаться, чувствуя себя в тесноватом домике знахарки на своём месте, как никогда цельной и правильной.

Всё идёт как должно.

Всё будет хорошо.

— Тётушка, я же ещё сделаю! — усмехнулась Эша, садясь за стол и беря в руки поставленный перед ней стакан с душистым чаем. — Главное было принцип понять... Это интереснее, чем в сотый раз вышивать молитву Трём на очередном кафтане высокородных, или пожелание плодовитости и здоровья на свадебных платьях. Да и внутри тоже — подарок, поглядите.

Купленные травы она как раз положила в те мешочки. Они хорошо сохранят их свойства — в таких же их сюда и доставили с севера. Не шие-си, конечно, и не таурийский чабрец, но тоже находка редкая и полезная в хозяйстве, пусть лучше её на благо пустят, чем разотрут в порошок неумёхи и те растеряют весь целебный эффект.

…Так они болтали ещё много часов, пока не стихла гроза. Болтали обо всём на свете — о подорожании хлопка и новом урожае хлеба, о массовых арестах самых разных личностей, проводимых гвардейцами, об интересных новых заказах, о пациентах тётушки Элли и, конечно, о том, что сейчас, стоит только стихнуть дождю, и она помчится на встречу со своим другом, которого не видела уже много-много лет.

И последний факт особенно воодушевлял.

И пугал, если честно.

Но разве могло что-то пойти не так?

Не могло же?..

Вот и вроде всё было хорошо…

На очищенные небесной водой улицы снова высыпала толпа горожан, зашумела, зарокотала штормовым морем, бурным горным потоком, лавиной и селью. Толпа — тоже стихия, природное бедствие. К Храму тоже спешили прохожие — скоро настанет пора вечерней службы, и многие ремесленники и торговцы могли позволить себе посетить только её.

Но Эше не было дела до этой толпы.

Её интересовал один конкретный человек.

Тот человек, чей сокол недавно сумел разыскать её посреди этого громадного города, и доставить послание от дорогого друга. От того отражения, эха, зыбкой дымки прошлого, что снова не желало её отпускать. Но они оба отринули прошлое, оба кардинально поменяли свою жизнь и дороги назад им не было.

Они были так похожи…

Они были такими разными.

Эша увидела его стоящим возле фонтана, украшавшего центр площади перед храмом.

Резные фигуры казались живыми, словно бы мраморные духи воды сейчас закружатся, захохочут счастливо и заливисто. Но это были лишь статуи. Но, раньше бледный как эти самые статуи, Рик сейчас был загорел, а волосы его оказались выбелены светом Очей. Тем сильнее это было подчёркнуто безупречной белизной его рубашки — непривычно видеть цвета Юга на человеке, посвятившего себя Алому Дракону, носившему всегда черные доспехи и плащ. Она видела его после вступления в ряды Всадников лишь однажды, совсем случайно — Рик тогда прибыл в Диорен в качестве сопровождения младшей принцессы и они совершенно случайно пересеклись здесь же, возле этого фонтана…

Больше пяти лет с тех прошло.

Так мало…

Так много.

Целая вечность, наверное.

И, наконец, Рик тоже её заметил — его измождённое, повзрослевшее лицо озарилось улыбкой. Эша заметила новый шрам, уже побледневший, заживший, что рассекал левую бровь и доходил до середины щеки — наверное, только чудом не был задет глаз! Глазная повязка Рику бы вряд ли пошла. А вот белый — к лицу. Даже уставшим и явно недосыпавшим, в нём он выглядел намного живее, чем в прежних доспехах. Да и распущенные волосы заместо привычного тугого пучка — очень правильное решение, от пучков очень сильно болела голова, и возможность помассировать её перед сном не стоила того.

— Похорошела, ты, соколёнок, на артельских-то харчах, — усмехнулся Рик, притягивая к себе Эшу для приветственного объятья. — Любит Диалори своих мастериц!

Неужто действительно она сейчас была краше, чем в отрочестве? Когда она была наряжена в расшитые золотом платья, раскрашена клановыми узорами.

Чем когда она была молодой госпожой.

Эша скривила губы.

— Мы себя тоже любим! — едко ответила она. — Зато ты осунулся. Говорили, ты погиб.

Рик тоже поморщился — явно неприятная для него тема. Но ей необходимо было узнать, что же произошло на самом деле, что приключилось с её дорогим другом, которого она уже успела похоронить и оплакать.

— Мало ли что говорили… — неопределённо махнул Рик рукой, опираясь на каменный бортик фонтана.

Как бы не упал в воду — она хоть и чистая, да мокрым по городу идти — мало удовольствия. Хотя, он же сайши — высушился бы. Может тогда самой его в воду столкнуть?

— А ещё — что тебя сослали на юг за какую-то твою выходку, — прищурилась Эша, просчитывая, как бы и Рика за его увиливания в воду окунуть, и самой в ней не оказаться, — и теперь ты не Всадник, а обычный гвардеец.

— А в этом уже больше правды.

Вот значит как?

Сбежал из дома, подговорил на то же её брата, единственного защитника в отчем доме, бросил её наедине в этой чудовищной невыносимости, и всё ради чего?

Чтобы отказаться от всего, ради чего было принесено столько жертв?

Рик, ты идиот?

— И ради чего ты оставил мечту? — дипломатичнее, чем в своих мыслях спросила Эша.

— Ради правды.

Исчерпывающе.

— И стоила она того?

— Да.

Эша внимательно посмотрела в глаза другу.

Что-то потухло в нём. Что-то, что горело столько лет, что вело его вперёд сквозь боль, кровь и слезы сквозь насмешки и чужое неприятие, сквозь презрение и ненависть высокородных… Это «что-то» когда-то отобрало у неё брата. И самого Рика.

Теперь этого нет. Серые его глаза, полные пепла. Пустые.

— Рик… Что произошло? — спросила она уже абсолютно серьёзно, отбросив былую дурашливость — она тут была излишней.

— Это… Это было ужасно, соколёнок. Бесчеловечно.

Вот оно что… Надломленным был её друг, потерянным. Разочаровавшимся.

А ведь она предупреждала!

— Мы — не люди.

— Но я-то человек! — в стальных глазах Рика зажглось что-то тёмное, что-то яростное, болезненное, беззащитное. — И… Мои ребята по приказу Владыки сожгли дотла один из древнейших городов империи вместе со всем его населением, вместе с детьми, стариками, женщинами… Невинных — вместе с мятежниками! — он говорил, и было видно, как сильно её друг изменился с момента их последней встречи, как повзрослел, как… устал. — Ладно степняки — им воздалось за их же грехи, но… Но своих-то за что?

Эша слышала про резню в Хэлиссе, мало кто не слышал о подлости бесчестных степняков, но… Но о том, что в сожжённом городе были живые люди, не только заражённые неведомой чумой и обезображенные ею же трупы, она не знала. И не должна была знать, вероятно. Никто не должен. Наверняка ведь секрет это. Как же сильно Рик подставляется, выбалтывая ей государственную тайну, да и её подставлял, глупец! Неужели не понимает, что не для лишних ушей эти слова!

— Кошмар…

Кажется её милый друг принял эту реплики на счёт своих высказываний, а не её, Эши, мыслей.

— Ну и высказал я это своё мнение в лицо Его Королевского Величества.

Нет, действительно идиот.

Не умеет промолчать.

Как только жив до сих пор остался-то?!

— И ты до сих пор жив?!

Рик тут же стушевался, погас.

Действительно, мутная там история кроется, точно.

Страшная.

— Как я понял — жизнью я обязан заступничеству Наследника. Так, высекли, — губы Рика украсила полуулыбка. — В первый раз что ли?

Высекли…

Дисциплинарное наказание для сайши, как для способных переносить почти любую боль, точно не ограничилось бы парой тростинок, как в их детстве.

Его же насмерть запороть могли!

Он же человек, не шесс'ен!

Истёк бы кровью, и всё, прах по ветру, имена на Стену!

Как же близка она была к тому, чтобы действительно потерять своего друга… Не просто так она его оплакивала — он действительно прошёлся по самой грани, и только его почти сверхъестественная удача помогла ему выбраться невредимым и на этот раз.

Или не невредимым?

Что он ещё скрывал?

Из-за чего она его-таки похоронит?!

Эша обхватила лицо друга, заставила его наклониться, посмотреть ей прямо в глаза, чтобы понял, осознал, вбил в свою бестолковую голову, что были под этим небом те, кому он дорог был, что были те, кто за него боялся и переживал. Что нельзя так глупо рисковать собой ни за что! Страшное случилось — но это не повод отдавать собственную жизнь, всё равно ведь не сумеешь ничего изменить!

— Боевой кнут и простые розги — не одно и то же, Рик, — сказала она медленно и тихо, прошипела даже, оскалив свои клыки — шесс'ен она или кто, всё-таки? — Почему ты вечно нарываешься на неприятности, что в детстве, что сейчас — не можешь жить спокойно?

А он действительно смотрел ей в глаза.

Молча смотрел, долго.

Странно.

— Как ты? — сказал он, наконец, сбивая с толку Эшу, порождая страшную догадку — он понял. — Спокойно тебе живётся?

— Рик…

Нет, ну не мог же он действительно всё понять? Не по глазам же? Или… прикосновение?

Энергию её считал?

Зачем?!

— Судя по тому, что я не вижу рядом озарённого улыбкой молодого господина, ты-таки влипла в историю.

Каждое его слово било в цель.

Неотвратимо.

Да — влипла.

Да — страшно.

Но она не любила думать про это, не хотела вспоминать о собственной беспомощности, об отвращении к самой себе, о ненависти ко всему миру, о желании сжечь собственную кожу, содрать её с себя, омыть себя, обнажённое мясо, чистой родниковой водой.

— Мне кажется, это всё-таки не твоё дело, — предприняла она последнюю попытку защитить свои тайны.

Рик упрямо сжал губы.

— А мне кажется — моё, — его слова были тихими, но тяжёлыми, словно камни падали. — Тебя обидели, а после твоего отречения от фамилии у тебя не осталось братьев, способных тебя защитить. Кто, если не я, Эша?

Действительно — кто?

Некому…

А сама она себя не защитила.

— Это бессмысленно, — сдалась Эша. — Его не наказать.

— Неужто сам король?

— Королевич.

Взгляд Рика ей не понравился.

Не убить же принца он задумал?

Это не критика приказа Владыки — за покушение на наследника ему головы точно не сносить.

— Старший, стало быть… — оскалился её друг со странной, незнакомой жестокостью. — Ну так ведь ваша артель под покровительством Диалори — обратись к ней за справедливостью!

— Как ты себе это представляешь?

Рик не ответил.

Ну вот и что он задумал?!

— Сколько ты ещё будешь в городе? — сменила она тему.

— Как распорядится ки'ё алори, — последовал флегматичный ответ. — А так запланирована ещё седмица. Так что ещё непременно встретимся.

Помолчали.

— Не расскажешь, зачем Наследник Юга прибыл в Диорен?

— Не моя тайна, соколёнок.

— Да, прости.

— Ничего, — Рик наконец-то улыбался, — ты всегда страдала из-за своего неуёмного любопытства…

Ах, так?!

— Ну почему сразу «страдала»?! — возмутилась Эша. — Я, может, им наслаждалась! И наслаждаюсь.

— Тем тебе лучше.

— И всё же тебе с распущенными волосами лучше.

— Что, прости?

— Прощаю. Говорю — не убирай волосы в пучок, тебе и так хорошо.

— Ну если ты так сказала…

— Рик!

Глава 6. Мия Талэ

— Ваше Королевские Величество, Главный Дознаватель Рес прибыл для доклада, — произнёс гвардеец, обращаясь к своей госпоже, расположившейся за рабочим столом.

— Пусть заходит.

Раздавшийся в ответ голос был усталым, чуть хриплым, низким. Первая мысль, которая могла бы возникнуть у стороннего наблюдателя при взгляде на эту женщину — её нельзя было назвать красавицей. Быть может, будь она беззаботной дворянской дочерью, это впечатление сглаживалось бы, но… Мнимая юность, тщетно пытавшаяся смягчить облик, не могла бы обмануть внимательный взор. Черты лица женщины были острыми, жёсткими, более походившими на мужские, чем на девичьи. Залёгшие под глазами тени и нахмуренные брови создавали образ столь строгий, что даже игривые веснушки не могли его разбить или разбавить. Сейчас женщина раздражённо прикрыла глаза, но ярко сиявшая голубым цветом радужка всё равно выдавала в ней очень сильную сайши, чьё могущество, не находя иных выходов, кроме поддержания молодости тела, отражалось ещё и таким образом. Свет из окна создавал красивые блики на длинных вьющихся каштановых волосах женщины. С определённого ракурса и при определённом освещении, они даже могли показаться огненно-рыжими, совсем как у Её Императорского Величества. Простые с виду одежды женщины при ближайшем рассмотрении оказывались изготовленными из материалов наилучшего качества, а минимум украшений, вернее, их полное отсутствие, за исключением того, что было закреплено в волосах и обозначало статус, только подчёркивал строгость образа. Если собрать все детали портрета воедино, знающему наблюдателю было не трудно узнать ту, кого в народе почтительно прозвали Диалори — единственную сестру Его Императорского Величества, Мию Талэ, фактическую хозяйку Диорена и всех Восточных Земель, королеву Умэ-Дио.

Если конечно забыть о вдовствующей королеве Заней.

— Госпожа, — показавшись в дверном проёме, Ланьи Рес, Главный Дознаватель Умэ-Дио, подчиняющийся лично своей королеве, согнулся в почтительном приветственном поклоне.

Мия же ограничилась лишь кивком.

Массивные двери кабинета бесшумно закрылись за спиной лорда Рес, и, конечно же, по ту их сторону гвардейцы замерли статуями самим себе, готовые отразить любую угрозу своей повелительнице.

— Докладывайте, Рес.

Ланьи был единственным сыном Лирен Рес, одной из тех девяти адептов, что ушли из Тау-Ри-Эвен вслед за Араном, выбрав служение ему своим жизненным путём. Мия помнила этого человека ещё ребёнком. Он буквально вырос у неё на глазах… Чтобы стать приёмником своей матери. Лирен была самой близкой подругой, наставницей, почти сестрой для Мии. И когда ей пришлось для того, чтобы подчинить коварных Шисэ законной власти, выйти замуж за Вейли, Лирен последовала вместе с ней на Восток. Конечно, у Дома Шисэ, древнего и могущественного, богатейшего из королевских семей А'Ксаана, были и собственные гвардейцы, и стража, и шпионы повсюду… Заней не стоило недооценивать — старая паучиха, ровесница Мии, держала за глотки всё дворянство Востока и правила от лица сына железной рукой. Благо хоть во внутренние дела Диорена, вотчину Мии, она не совалась. Не мешала делать жизнь народа проще и лучше. Не вмешивалась в вопросы Храмов и сайши, которой она не являлась и в чьём искусстве она мало что понимала. Пока Заней играла в большую политику — Мия служила на благо своих подданных.

Но с самого начала Лирен была рядом с ней, служила опорой и поддержкой, коей никогда не сумел бы стать её мальчишка-муж, что был младше её на целую жизнь. Мия прекрасно понимала причины неприязни Вейли в свою сторону — мать решила за него всю его судьбу, когда он был ещё ребёнком. Конечно, это было крайней мерой, последним вариантом династического брака между Талэ и Шисэ. Сначала Заней благополучно похоронила не желавшего склониться перед законным Владыкой мужа, став вдовствующей королевой, не без помощи Арана, что позволило ей бесстыдно предлагать себя её брату второй женой. И это при беременной Сатин! Аран тогда чуть не убил нахалку, посмевшую усомниться в его верности супруге.

Тогда она сделала вторую попытку — но Руни принёс обед безбрачия, да и кровным Талэ он не был, Магни был уже обещан принцессе из дома Эзаши и готовился стать королём Юга, а больше мужчин в их Доме не было. Возможность брака с кем-то из ближнего круга Арана даже не рассматривалась — Шисэ жаждали породниться именно с императорской семьёй. Последним вариантом был брак между Вейли и ребёнком Арана и Сатин, когда тот появится на свет, но родился мальчик, не проживший и нескольких дней, и все отчаялись.

И тогда Мие, единственной кровной женщине Дома Талэ пришлось взять на себя эту ношу — назваться невестой ребёнку, едва встретившему свою пятую зиму... Чтобы спустя одиннадцать лет принести с ним в храме Дженел брачные клятвы и навсегда связать жизнь с ненавидящим её мальчишкой. И никакая подаренная магией вечная молодость не спасала — на её фоне Вейли всегда выглядел жалко, как хромой щенок рядом с волкодавом. Им она и была. Волкодавом, что уничтожал врагов империи. Беспощадной драконицей, готовой сжигать целые народы по приказу брата или ради его защиты, для защиты всех её братьев и их семей.

…Но врагов оказалось ещё больше, чем она предполагала.

Её личных врагов.

Мия была лишь сестрой захватчика, узурпатора, навязанной женой всеми любимого молодого короля, на которого возлагали слишком много надежд после гибели его отца и долгих лет регентства его матери. Мия была чужеземкой, неправильной шесс'ен, по мнению консервативных дишен, непочтительной дочерью и непозволительно дерзкой женой. И если эти лорды с недовольством высказывали своё мнение за обеденными столами, под защитой стен своих усадеб, делом при том доказывая свою преданность Владыке, то человеческая часть населения Востока восприняла новую королеву-консорта в штыки. И многие годы ушли на то, чтобы исправить это. Много крови пришлось пролить, чтобы подавить постоянно вспыхивавшие восстания и заставить мятежников смириться с новым укладом. Все эти годы она трудилась на благо своего королевства, и это принесло свои плоды — Восток богател на глазах, а нищих, что побирались бы у храмов и господских домов, было всё меньше. Пока Заней кормила господ обещаниями лучшей жизни, создавала её иллюзию, закатывая дорого обходившиеся казне пиры, Мия делом доказывала, что её слова — не пустой звук.

Но без Лирен всё было бы невозможно. Она организовала для Мии гвардию и тайные службы, обучила всем премудростям своего искусства шпионов и ассасинов, которые, в дальнейшем, своей деятельностью значительно облегчили Мие её работу. Надоедливые идиоты, жаждавшие смерти своей Диалори или были найдены и уничтожены или опасались идти на конфликт, чтобы не столкнуться с подопечными Лирен. Она их учила на совесть. Безжалостная к врагам и преступникам, бесконечно преданная дому Талэ и лично Мие, она была её карающей дланью. Бывали вопросы, в которых грубая сила только вредила, Аран так и не сумел это уяснить в должной мере, но Мия прекрасно понимала подобное — и не брезговала ни шпионскими донесениями, ни шантажом, ни тайными убийствами неугодных.

Всё ради Умэ-Дио.

Всё ради Империи.

…Ланьи — сын своей матери. Достойный продолжатель её дела. Почти ещё один её племянник…

— Ранее полученные моими агентами данные подтвердились — в ткацких мастерских княжны Кейн используется рабский труд, — Ланьи говорил спокойно, но в глубине его глаз Мия видела пламя негодования — работорговлю на подведомственных им территориях все Рес воспринимали как личное оскорбление. — Сама же Джайна Кэйн, вопреки первоначальным нашим предположениям, не просто в курсе всего происходящего, но и сама всё организовала.

А вот это плохо. За продажу и покупку рабов по всей империи была одна мера наказания — смертная казнь. Джайна, несомненно повинная во всех своих грехах, тем не менее, оставалась ледианской княжной, и её смерть будет означать потенциальный конфликт с Расери. Стоило только появиться даже намёку на угрозу в сторону Благородных Семей его государства, на чьей поддержке и зиждилась ныне вся его власть, король дома Расери тут же вступится за них, и всеми правдами и неправдами выставит виноватым именно своего оппонента. В какой-то степени Мия даже была этим восхищена — настолько переворачивать всё, выставлять чёрное за белое ещё уметь надо, как и манипулировать общественным мнением…

Умри Джайна, и Хайсен Расери чисто из вредности может ей припомнить, как идиот Риен, избалованный, испорченный властью мальчишка, оскорблял его, Хайсена, дочь.

И плевать было бы всем, что лед'ен женщин за личностей не считали.

И плевать было бы всем, что он сам эту свою дочь отправил в монастырь, где ей просто посчастливилось познакомиться с сестрой своего будущего супруга. Заслуги Хайсена в том не было никакой. Ола стала частью семьи Талэ почти случайно, и от отца и его страны у неё остались лишь некогда гремевшая на все миры фамилия…

…И всё-таки что-то не сходилось. Пять сотен рабов, тем более незаконно ввезённых на территорию империи — это очень и очень дорого. Откуда у беглой княжны, практически изгнанной собственным отцом, такие деньги? Это теперь её мастерские поставляли ткань многим знатным семьям империи, её шёлк считался одним из лучших, но десять лет назад она прибыла в Диорен с пустыми руками.

— Решила сэкономить на достойной оплате труда ткачей, но вместо этого купила полтысячи рабов? — продолжила размышлять вслух Мия. — И это я думала, что княжна умна.

— Не совсем верно, госпожа, — Ланьи на мгновение сжал губя в отвращении, ничем более не выдавая своего отношения к княжне. — Эти невольники в рамках законов Расери принадлежат ей по праву, так как являются подарком её брата.

Брата…

Брат княжны.

Князь Джей-Ри Кэйн, ставший главой семейства после скоропостижной смерти своего отца и всех его братьев — кажется прямо-таки неведомая чума выкосила цвет конкретного семейства ледианского дворянства.

— Брата, которому она помогла в убийстве их отца и фактически привела Джей-Ри к власти над княжеством… — продолжила мысль гвардейца Мия. — Теперь всё сходится — благодарный брат обеспечил сестре достойное существование в тех землях, где к женщинам относятся с уважением и почтением…

— И при этом помог ей организовать прибыльное дело, чтобы сестра за считанные годы стала одной из богатейших женщин Умэ-Дио.

— Занято… — Мия отбивала пальцами по столешнице незамысловатый ритм, выдавая этим своё раздражение. — Почему вы об этом не узнали раньше и не пресекли преступные действия княжны? Не скажете мне, Рес, почему именно сейчас? Или вы не справляетесь с возложенными на вас обязанностями?

Ланьи прекрасно знал что это всё пустое — он великолепный специалист, и делал всё что было в его силах, но даже их, как показала практика, порою было недостаточно. Но профилактическое внушение ещё никому не мешало.

— На всё ваша воля, Диалори, но в своё оправдание могу лишь сказать, что у Кэйн есть покровители среди Шисэ, которые и прикрывали её деятельность.

Ну сколько можно то?!

У них совесть вообще есть?!

Впрочем, это риторический вопрос. И глупый.

— Вы выяснили, кто именно? — Внезапно маска бесстрастности на лице Ланьи разбилась, и что-то уязвимое, что-то виноватое проскользнуло по нему тенью. — Понятно.

Мия прикрыла глаза.

— Моя госпожа…

— Заней?

— Да, моя госпожа.

— Ясно. Что-то ещё?

— Операция по зачистке сети работорговцев прошла штатно, верхушка преступников арестована, всё готовится для их показательной казни. В сети никто из лордов не замешан.

Хоть что-то хорошее.

— Лорды не из законопослушности своей не пачкаются в этой грязи… Они слишком боятся навлечь на себя гнев моего брата, — скривила Мия губы в чём-то, что должно было быть усмешкой. — Аран воспринимает рабство как покушение на собственную власть. Пришёл в чужой дом со своими правилами и удивляется, почему все недовольны. Действительно, почему?

Но попыток перечить, и уж тем более нарушений привнесённым им законов брат не терпел. Для него это попытка оспорить его власть, а ему слишком долго приходилось доказывать свои на неё права, слишком длинный путь он прошёл, слишком многое было уже сделано. Мия замечала, как в тех делах, где следовало бы вести себя более гибко, дипломатично, Аран в последние годы становившийся всё более и более авторитарным правителем, решал всё силой. Если на нарушение традиций и устоев он с лёгкостью закрывал глаза, то любая попытка оспорить его законы приводила брата в бешенство. Возможно, дело в том, что Аран слишком долго пытался всё решить мирным путём, раз за разом убеждаясь в бесполезности подобных методов — по крайней мере, так это выглядело с его стороны. Он ведь правда поначалу пытался по-хорошему, вёл переговоры, убеждал словами, но…

Звонкая монета для лордов была важнее чистой совести. А владение рабами, трудившимися на полях, в ремесленных мастерских, в шахтах и на рудниках, изготавливавших большую часть того, чем торговал Восток, было лордам выгодно. И расставаться со своим источником заработка, со своим богатством и даже в принципе со старым укладом жизни они не хотели. Даже те, кто с готовностью присягнул короне возрождённой империи. Северяне и южане, что примечательно, предпочитали справляться своим трудом, а не покупать тех, кто работал бы вместо них. Наёмные рабочие, с их точки зрения, были намного эффективнее и лояльнее, нежели рабы, которые ещё и восстание могли поднять. Княжества, недавно снова объединённые в Умэ-Элио, тоже предпочитали не мараться о работорговлю, но там и власть была полностью в руках сайши. Восток же уже веками был людским. И люди там продавали и покупали людей. В этом, пожалуй, был самый ужас — для них это было в порядке вещей. Быть собственностью. Купить чью-то свободу или отобрать силой — совершив набег на какой-то из вольных народов…

Да, такие господа не понимали язык дипломатии — их пришлось выжигать калёным железом, ведь нежная припарка уговоров не справилась. Даже непокорный Север склонился перед Араном раньше, чем эта зараза была полностью искоренена. Хотя — не полностью. Иначе бы Ланьи сейчас не докладывал бы о недавних рейдах и показательных казнях.

А значит им предстояло ещё много работы.

— Что-то ещё? — разбила Мия повисшую тишину.

— На этом всё, госпожа.

— Свободен.

Стоило двери закрыться за вышедшим Ланьи, женщина зажмурила глаза, коснулась пальцами висков — их прострелило болью.

В последнее время это стало даже слишком частым явлением…

Непорядок.

Но, увы — никто за неё эту работу не сделает. Не Вейли же, в самом деле? Даже звучало смешно.

Значит — терпеть.

Что ей ещё оставалось…

Неизвестно сколько прошло времени, пока она бездумно разглядывала бумаги с донесением, краткую версию которого ей уже озвучили.

Вечерело.

Поняв, что сейчас от неё в работе с документами не было никакого толку, Мия встала из-за стола и неспешно отправилась на прочь из кабинета. Идея прогуляться и освежить голову казалась как никогда привлекательной — от бесчисленных строчек рябило в глазах, от невесёлых мыслей голова болела всё сильнее, вызывая ещё большую волну раздражения, недовольства и размышлений с этим связанных.

Замкнутый круг, однако.

Незримыми тенями гвардейцы следовали за своей госпожой, на приличном расстоянии чтобы не казаться назойливыми, но на достаточном, чтобы предотвратить угрозу. Преодолев несколько коридоров, Мия, наконец, вышла на террасу. Отсюда открывался потрясающий вид на сад — зодчие расстарались при постройке поместья. Формально, оно было её свадебным подарком — собственная усадьба, огромная территория вокруг, всё по традициям дишен. Особенно это смешно в свете того, что последние семнадцать поколений Дома Шисэ к шесс'ен отношения не имели, являясь уже давно чистокровными людьми. Фактически же собственное поместье, со своими слугами, гвардией, тайной службой и всем прочим, что причиталось королеве-консорту, было не более чем жестом в сторону двери — дважды став матерью наследников, Мия так и не стала частью семьи. Да и детей у неё забрали сразу же после рождения, а она была не в силах этому противиться, а потому с новым рвением возвращалась к работе. К тому единственному, что у неё было. Она была Диалори, Владычицей Востока, но не была хозяйкой в собственном доме. В том доме, который должен был быть её…

Она создала свой.

И ей в нём было хорошо.

Сад же уже давно отцвёл. Очаровательные синие лепестки осыпались, улетели, подхваченные ветром, чтобы цветы начали превращаться в созревающие ягоды, из которых потом её слуги сделают тёмно-синее, почти черное вино, которым она любил угощать своих братьев, хотя по-настоящему ценителем из них был только её близнец. Впрочем, это было и не удивительно — Магни всегда был таким…

Стоило ей подумать о брате, улыбка озарила лицо Мии, делая её словно бы моложе, скрадывая производимый усталостью эффект.

Этот сад — её каприз.

Воплощение детской мечты.

Климат Вольных Островов был суровым, сравнимым с землями Умэ-Цаали, в тех условиях даже простая клумба казалась чем-то невероятно дорогим, непозволительной роскошью. Вероятно именно поэтому цишен так дорожили своим шие-си — цветком, распускавшимся на костях драконов, даже в самых холодных землях, согреваемым остаточной магией погибших величественных созданий. Но на Вольных Островах шие-си не рос, да и вообще любые растения цвели совсем недолго и относительно пышных южных садов казались скучными, блёклыми, хотя в этом была своя особенная прелесть. Конечно, в Ианэ существовало мало вещей, которые вообще невозможно было воплотить. Зачастую, они просто требовали колоссальных вложений. Её отец же предпочитал тратить эти средства на вооружение и укрепление клана, а не на такую малость, которая могла подарить улыбку его жене и дочери. Благополучие своего народа — хорошо.

Но благополучие в семье… оно ведь бесценно.

До встречи с Араном она и не подозревала, что оно возможно. Как жаль, что эта семья не включала в себя её мать…

На самом деле, любовь к цветам — последнее, что осталось у Мии от матери.

Последняя ниточка.

Мия никогда не забудет, как она, тогда ещё совсем девчонка, которой не было и десяти лет, сбегала со своих горячо любимых тренировок, чтобы просто погулять с матерью по лесу — только там можно было найти дикие цветы. Невзрачные и простые, они казались самым прекрасным, что было на этом свете.

Нежная улыбка, так и не сошедшая с губ Мии, стала печальной.

Деревья отбрасывали причудливые тени, но сквозь их листву пробивались озорные лучи, касавшиеся сочной травы. Аккуратные тропинки, причудливо пересекавшие весь сад, привели женщину к небольшому пруду, посреди которого расположилась изящная беседка. Благодаря близости воды воздух был влажным, и зной становился всё более ощутимым, хотя уже вечерело и, казалось бы, жара должна была идти на спад.

Внезапно Мия обнаружила себя в той самой беседке.

Она и сама не заметила, как дошла сюда…

С нежностью проведя по вьюнку, целеустремлённо тянувшемуся по резному столбику вверх, к небу, к свету, Мия села на скамейку и вздохнула.

— Погляди, мама… Все эти цветы — тебе. Всё это — твоё, — практически беззвучно прошептала женщина, сама не замечая, как чуть покраснели её глаза, словно бы намёк на непролитые когда-то давно слёзы. — Жаль, ты не можешь прийти сюда и этим полюбоваться… Посмотреть, к чему привёл нас сделанный тогда выбор.

Инга Олэй всегда мечтала о своей собственной усадьбе, о разбитых перед ней саду и пруду с водными лилиями, которые теперь украшали отражавшую золотое небо водную гладь. Она мечтала оказаться подальше от ненавистного мужа, в собственном доме, где никто не мог потревожить её покой. Это была невероятно сильная, но сломленная своим супругом, потерявшая сама себя женщина.

И пусть Дайн подарил ей всё, о чем та мечтала, и роскошный сад, и пруд, и лебедей в нём — мама к тому моменту уже ничего не хотела, сломленная первым своим супругом.

Её, Мии, отцом.

Они не виделись с матушкой уже почти тридцать лет, и от этого становилось ещё более невыносимо — её пшеничные волосы, несомненно, уже давно выбелены годами, но голубые глаза, что власы Леды, несомненно, всё такие же яркие. В одном Мия была уверена точно — мама прожила долгую и счастливую жизнь, пусть так и не увидевшая детей своей дочери, так и не узнавшая об ужасной гибели детей и обеих жён её старшего сына. Не надо ей таких потрясений, едва в глуши, где обитал клан Бренн, интересовались Умэ-Дио…

Может, оно и к лучшему. Матушка в юности хлебнула горя — к чему ей была новая скорбь на свои седины?

— Я скучаю, мама.

Она всё ещё улыбалась.

— Мне так жаль, что всё так сложилось.

«Мне невообразимо жаль, что я не жалею ни о чём. И окажись я в прошлом — повторила бы всё с точностью.

Мне жаль, что я не спасла тебя, хотя могла это сделать.

Мне жаль, что это сделал другой человек.

Мне жаль, что это не я отомстила за все твои обиды, что не я убила твоего мучителя, но, думаю, восстановленная руками твоего пасынка справедливость таковой всё ещё остаётся.

Мне жаль, что в нас с братом нет ни одной твоей черты.

Мне жаль, что отец, чтобы сломить твою непокорность, уничтожил весь твой клан.

Мне жаль, что тебя почти насильно выдали замуж за человека, который был почти в два раза старше тебя.

Мне жаль, что мы с братом тоже стали причиной твоих страданий. В том числе из-за нашего решения отречься от отца и его клана.

Мне жаль, что ты потеряла своих детей, что юные Мия и Магни Олэй канули в небытие навсегда.

Мне жаль, что я не жалею, что выбрала Арана.

Наш брат не был ошибкой!»

Мия вглядывалась в собственное отражение, но находила там только всё те же веснушки, всё те же каштановые вьющиеся волосы и не по-женски острые черты лица. В детстве ей говорили, что они с её близнецом действительно неотличимы друг от друга, только цвет глаз различался. О том, сколь они оба были похожи на своего старшего брата, якобы погибшего, все молчали, но, тем не менее, это подразумевалось. Но теперь в собственном лице королева видела только своего отца. Внешне они были похожи. Его волосы, его овал лица, разрез глаз и форма губ. Внутренне… Судьба её, по итогу, оказалась отражением судьбы ей матери. Но Инга лишилась детей, когда те добровольно выбрали собственного старшего брата, а она, Мия… Были ли у неё её дети? Те, кто выросли… её ли это кровь? Нет в них ничего от неё. Ничего. Как в них с Магни — ничего от матери. Всё наследие её матери было в их с Магни самом младшем брате, но… О Викаре не говорили. Вакар не был Талэ — его усыновил новый муж Инги. А может он и был настоящим отцом мальчика — кто теперь мог утверждать с уверенностью о делах минувших лет? Викар остался на Леде, на Вольных Островах.

Викар стал наследником другого народа.

Викар был человеком.

Викар давно умер.

Глава 7. Мия Талэ

Леан был человеком.

Ему не досталась фамильная черта всех Шисэ — выбеленные Очами волосы, густые, прямые, послушные, похожие на шёлковое полотнище. Вместо него — каштановые волны, ниспадавшие на плечи каскадом, совсем как у неё. Лишь позолоченная светилами же кожа, загорелая, смуглая, совсем как у шесс'ен. Глаза его, ореховые, цепкие, внимательные, тоже достались ему от отца. Леан, сын Мии, сын шесс'ен, был человеком. И если бы она не позволила шавкам королевы-матери отобрать у неё ребёнка, вытравить из него её кровь, её наследие, её силу, то он был бы жив. То, что сломило бы человека, то что уничтожило бы человека, было шесс'ен нипочём.

Но Леан был человеком.

Леан был мёртв.

Кожа его теперь, в полумраке Белого Храма, где проходили заупокойные богослужения, была бледной и холодной, серой. Уже никогда ей не наполниться теплом и жизнью.

Для Мии смерть — это запах крови, гнилой плоти, разорванных кишок и гари.

Это витающий в воздухе пепел и тёмная энергия несогласных с прекращением существования своих материальных оболочек душ — их нужно было упокаивать, отправлять на перерождение, или развеивать, если первый вариант не представлялся возможным.

Смерть — это разложение.

Всякий в Ианэ знал: из земли вышедшее — в землю вернётся. Всех их боги слепили из одной глины…

Но её сына тлен не тронул.

Омытый бальзамами и ароматными маслами, он казался цветочным духом, утомлённым своими заботами и блаженно заснувшим под сенью храма. Серые Сёстры убрали внутренности, заменив их цветами и мешочками со специальными травяными сборами — чтобы народ успел попрощаться со своим принцем.

Со своим любимым королевичем… Самым честным, самым светлым, самым справедливым из всех Шисэ, как оказалось. Но судьбою ему не было уготовано встать во главе Востока — теперь уже точно. Не старший брат и отец препятствием ему были — только собственная смерть.

…Вообще-то процесс бальзамирования был сакральным, и Серые Сёстры обычно строго запрещали при нём присутствовать посторонним, но… Но даже они, неподкупные, равнодушные ко всему мирскому жрицы Саинэ, не смогли отказать своей Диалори, безутешной скорбящей матери, и тайно провели в храм.

И она видела всё. Она хотела в последний раз … или в первый?.. увидеть его настоящего.

Но отведённое им время подходило к концу — Серые Сёстры уже зашили сделанный для извлечения органов разрез, одели тело её сына в богато расшитый золотой нитью белый саван. Они уже покрывали равнодушное лицо ритуальным гримом — последний этап подготовки. Если бы не этот грим, казалось бы, что её мальчик просто спал.

Взгляд навсегда закрытых глаз был пустым, направленным в вечность.

Только вечность ему и осталась.

Мия знала такой взгляд — сказывалась проведённая в войнах юность. Не раз ей доводилось бывать на поле боя и закрывать глаза своим товарищам. Хоронить их в братских могилах, строить им курганы.

Стоило бы привыкнуть.

Но привыкнуть не получалось.

Грудь Леана не вздымалась, не наполнялись лёгкие свежим ночным воздухом, не билось юное сердце, пылавшее совсем недавно праведной жаждой справедливости для всего королевства, ненавистью к той злобной паучихе, что отравляла всем жизнь, что заботилась лишь о себе и своих дочерях...

Леан был мёртв.

Мёртв…

Мёртв.

Мёртв!

Её дорогой сын, её милый младший сын — мёртв.

Мия присутствовала при вскрытии, она наблюдала за процессом бальзамирования и видела не бьющееся сердце сына на блюде — его переложат потом с остальными органами в мешочек и тоже отправят в погребальный костёр, но позже.

…Она видела всё.

Но не могла поверить.

Не могла.

Не могла…

Не могла простить.

Не могла оставить сына неотмщённым.

Поверь, Леан, твоя мать тебе клялась — она уничтожит погубившую тебя Паучиху, растопчет её, низвергнет, заставит испытать наивысшую степень отчаянья! Или она не сестра Владыки.

За несколько дней до

Сухие строчки отчёта уже плыли перед глазами. Мелкие аккуратные буквы разлетались в стороны потревоженными птицами, капризно не желая складываться обратно в слова и в хоть сколько бы то ни было разборчивый и понятный текст. Впрочем, это уже не имело значения — доклад она перечитывала в третий раз, и с его содержанием была прекрасно ознакомлена. А то, что его суть от этого не изменялась от раза к разу — ну так и чудеса бывали в этом равнодушном мире излишне редко.

Свой же лимит чудес она уже давно исчерпала.

Умом Мия прекрасно понимала — она никак не могла изменить, все те события, факторы, обстоятельства сделавшие Леана таким человеком. История не знала сослагательного наклонения, Великое Колесо Вэниа нельзя было обернуть вспять, как нельзя было обернуть вспять саму смерть. С неизбежными, неотвратимыми, неизменными событиями нужно было просто смириться. Как с буйством стихии, с волей переменчивых Богов, с восходом и закатом светил.

Возможно, она была сама виновата.

Она даже не давала своему дитя имени, не сумела уберечь его от влияния дурной второй половины крови, подобрать ему подходящего покровителя из великих Древних…

Она даже не смогла уберечь в нём своё собственное наследие — Шисэ успели провести над младенцем ритуал, закрепив в полукровке человеческое и изгнав всё то, что должно было проявиться у шесс'ен.

Потому что Шисэ — люди.

Потому что Шисэ не нужны были сай'нел на троне.

Тем более — шесс'ен.

Тем более — Талэ.

И плевать этим извергам было на последствия, когда они хладнокровно уничтожали меридианы её новорождённого сына, когда они навсегда лишали его возможности стать сайши, прожить многие столетия… Ощутить всем своим существом этот бескрайний мир, каждую его частичку… Стать этой частичкой. Осознать себя этой частичкой...

Почему она не проявила должной настойчивости?

Почему не защитила своего сына?

Она ведь говорила с ним все те месяцы, что он рос и креп у неё под сердцем. Подбирала имя, гадала, на кого этот малыш будет похож… В ней тогда ещё теплилась наивная надежда, что раз у Вейли уже был законнорождённый наследник, их старший сын, Риен, как две капли воды похожий на своего отца, то младшего оставят ей и позволят воспитать самой. Что Заней смилуется, не станет отбирать у неё последнюю отраду… Это теперь Мия понимала, насколько было глупо верить в это… Но тогда была ещё слишком сильна боль от того, что у неё отобрали и первого сына.

Однако Риен был необходимостью, долгом перед государством, гарантией стабильности и преемственности власти…

Леана же она хотела сама.

Для себя.

Старший — долг, младший — эгоизм.

Самое страшное — в этом вопросе, в её многолетнем противостоянии с Шисэ брат никак не мог ей помочь. В любом конфликте, в любой ситуации для всех Аран будет всегда оставаться именно Владыкой, а не обеспокоенным или даже разгневанным старшим братом. Вмешательства во внутренние дела клана или даже отдельной семьи — неприемлемы. Ни для кого. Никто не мог ей помочь. Никто не мог даже дать совет, сказать, как поступить, как взять себя в руки и не стать чудовищем, подобным собственному отцу. Интересно, он так же ощущал себя, когда они с Магни сбежали к брату? Такая же беспомощная злоба переполняла его, жгла изнутри, бурлила, кипела? То же пламя рвалось наружу, жаждая уничтожить всех виновников своего горя? Так же он ненавидел себя за то что недоглядел, не упредил, не исправил всё тогда, когда это было ещё возможно…?

Невыносимо было помнить пухлощёкого капризного младенца с каштановым пушком на голове, строптивого мальчишку, деятельного юношу, любознательного, хоть и немного избалованного, и при этом знать, что натворила взрослая версия этого человека. Власть и вседозволенность всё-таки развратили Леана, и пышным цветом в нём распустились алчность, непомерная амбициозность, готовность идти по головам к своим целям… Так думала Мия каждый раз, стоило ей пересечься с сыном на любом из официальных мероприятий. Только там они и виделись.

Если читать доклад, представленный людьми вдовствующей королевы в качестве доказательств вины её сына, то он действительно был таким — пропащим.

Жестоким, амбициозным, властолюбивым.

Истинным внуком Заней.

Её сын, согласно этому докладу, потакал беглым ледианским дворянам в восстановлении привычного им уклада жизни, помогал им провозить тысячами невольников в Диорен, заручался их поддержкой для того, чтобы организовать заговор против королевского дома и, уничтожив противников своего воцарения, легитимных правителя и его наследника, самому занять трон. И те, кто помог бы ему в этом начинании в дальнейшим стали бы его ближним кругом. По крайней мере сами заговорщики в это верили, не подозревая, что им была уготована совершенно иная судьба. Не зная, что всех их, нарушителей священного закона Владыки, ждала плаха.

Откуда в нём столько жестокости и коварства? Готовность предать тех, кого он назвал своими товарищами? Откуда в нём жажда крови родных ему людей? Ведь Леан действительно планировал расправиться с братом и отцом. И с бабушкой, с сёстрами отца и их детьми. Со всеми их сторонниками… Наверное, будь всё немного иначе, Мия поверила бы в содержание этого доклада. Не будь у неё Лирен. Но Лирен — была. И Лирен предоставила собственный отчёт — её сыном манипулировали, подталкивали к непростительным, фатальным ошибкам. Не знал Леан, что даже его амбициозная борьба с Паучихой, его Большая Игра, была срежиссирована Заней, просчитана ей до самого последнего хода. Не ровня её юный сын был этой циничной прожжённой интриганке.

И, когда Леан готовился нанести удар, Заней его опередила.

И нанесла свой.

Не знала Мия, арестовывая дворянскую поросль, замешанную в работорговле, что её руками Заней выкашивала сторонников заговорщика, что за сделанный ею ход Паучиха сделает свой — ударит по последней оставшейся у неё слабости.

По сыну.

Она, дёргая за ниточки, побудила внука создать заговор против себя, чтобы ей было за что избавиться от него, чтобы Мия и Вейли не могли спасти его. За государственную измену даже представителя королевской крови ждало одно наказание — смерть.

Леан был обречён.

Единственное, что могло его спасти — гибель самой Заней, но и это стало бы полумерой. Ведь на её стороне была почти вся аристократия Умэ-Дио, её дочери и внучки, и Мия не смогла бы удержать власть. Сайши же приносили клятву на верность в первую очередь своим лордам, потом кланам-покровителям, и только потом — королю. Не королеве. Их бы смели. Неизбежно.

А Вейли, казалось, плевать было на сыновей, воспитанных его матерью. У него были собственные, рождённые любовницей, любимые и дорогие. Будь его воля, Вэйли избавился бы и от Мии, и от Заней, женился бы на той девчонке и признал бы своих детей от неё. Наверное, будь возможно расторжение брака, засвидетельствованного Дженел, она позволила бы мужу развод. Но это — невозможно. Впрочем, вероятно, Вейли согласился бы на сотрудничество, если бы в его результате вдовствующая королева с гарантией была бы уничтожена, и в его руках наконец сконцентрировалась бы настоящая, а не мнимая власть. Никто во всех мирах не ненавидел Заней больше, чем её единственный сын. Хоть что-то у них было общее…

Похороны Леана Шисэ

Неподвижно лежавший на мраморном алтарном постаменте, скрестив руки, в роскошных белоснежных одеждах, с золотом и цветами в волосах, Леан казался чем-то воистину потусторонним.

Он и был.

Теперь — был.

Постамент и сам утопал в цветах — каждый житель Диорена, пришедший проститься со своим принцем, приносил с собой белые букеты. Серые Сёстры раздавали их горожанам повсюду, чтобы не приходилось их искать.

Казалось, снег укрыл тёплым пушистым одеялом каменный пол Храма.

Казалось, снег застыл в душах горожан.

Казалось, аромат цветов был удушающим, он заполнял собой лёгкие, и вместе с ним распускались в груди бутоны, перекрывая ход воздуху и крови, душа и сжимая крепкими стеблями и острыми шипами сердца.

Казалось, горожане, облачённые в траурные одеяния, простоволосые, сами упадут у тела своего королевича сорванными цветами, так внезапно сильно было их горе.

С Леаном уходила их надежда на изменения.

Мия всё это видела.

Вейли видел.

И Заней — видела.

Лицо вдовствовавшей королевы было бесстрастным, она даже не пыталась изобразить печаль или вежливое сожаление. Но и всё равно ей не было — каких сил, стало быть, стоило Паучихе не выказать торжество от собственной победы. Промелькни оно хоть на миг в её глазах — и народ разорвал бы её на куски. Но Боги запрещали пачкать алым белое — в день траура не было большего греха, чем кровопролитие.

В глубине души Мия молилась, чтобы эта дрянь не сдержалась.

Чтобы улыбнулась.

Чтобы выдала себя.

Погубила себя.

Но Заней лицом владела прекрасно и не спешила совершать такую простую, но фатальную ошибку. Жаль…

Стоило последним лучам заходящих Очей скрыться за горизонтом, Храм опустел. Только семья усопшего осталась, да Серые Сёстры. Желавшие проводить похоронную процессию до фамильного склепа Шисэ горожане остались за стенами Храма, и были их тысячи — подобно лепесткам цветов на полу Храма, они усеивали площадь перед ним. А пока от негасимого пламени храмового очага зажегся погребальный костёр. Не горелой плотью — благовониями пахло уже нестерпимо.

Глаза повлажнели, раздражённые дымом.

Или не потому?

Или просто Мия просто наконец позволила своему горю пролиться слезами?

Рыжее пламя пожирало своё подношение, плавило металл украшений, смачно хрустело костями, навсегда отсекая возможность Мраку поднять её сына умертвием, сделать его ещё одним чудовищем.

Мия не давала Паучихе возможности насладиться своим триумфом, не показывала, насколько ей по-настоящему больно. Не видела её свекровь, как зверем выла Мия в своём поместье, как ластилась к ней Заря, бессильная как-либо помочь. Мудрая старейшина Ани, она пережила почти всех своих детей. И лишь простая истина, повторяемая драконицей, не давала Ме обезуметь от собственного горя.

Это — просто тело.

Тело — мясо.

Тело — тлен.

Тело — глина, в которую Боги вложили душу и личность. Душа, связанная, пойманная заупокойными богослужениями, уже отправилась на новый круг жизни, избегая чертоги Саинэ и её Белые Пустоши, в которой отделившийся от материальной своей оболочки дух мог провести хоть целую вечность скитаний, так и не найдя покоя. Личность же… Не стать мятежному Разуму её сына призраком — пламя очищало, упокаивало.

Уничтожало.

Уничтожало… улики.

Да, теперь уже Заней могла не скрывать собственного торжества. Она знала, что Мия не позволила бы казнить сына и конце концов добилась бы его отречения и ссылки в монастырь, к Багровым Защитникам — давным-давно всем известный сценарий, но от того не менее эффективный. Стоило ли удивляться тому, что внезапно перенервничавшего королевича хватил удар, и он стремительно скончался?

Доказать, что Заней убила Леана — невозможно.

Но Мие доказательств не нужно.

Ей было достаточно знания.

Мия раньше никогда не осознавала, насколько это циничное явление — поминальный пир.

Высокородные господа изволили напиваться и обжираться, порою даже забывая состроить печальное лицо и завывать пожелания счастливого перерождения душе безвременно почившего принца.

Никко среди этого безумия было явно некомфортно. Она больше всех иных детей Арана была похожа на него юного, пусть все этого предпочитали не замечать.

Никко, прибывшая в гости к своей тётушке, а попавшая на похороны любимого двоюродного брата.

Никко, с отвращением и злобой смотревшая на Заней.

Никко, неприкосновенная для Паучихи.

Никко, что так прекрасно отвлекла королеву-мать и её дочерей собой, позволив Мие ускользнуть из дворца подальше в глубь парка — к свежему воздуху, к тишине.

За племянницу она не переживала, подавится ей Заней — младшая дочь Арана скорее сама сожрёт всех этих аристократишек, и костей не оставит. Да и присматривали за своей принцессой гвардейцы, готовые уничтожить любую угрозу. Что бы кто не говорил, а братец урок усвоил и безопасностью своих детей озаботился всерьёз.

А ночь была ясной. Небеса, иссиня-черные, пронзённые яркими лучами мириад звёзд, что гроздьями созревшего винограда собирались и сияли, в глубине своей хранили багровый оттенок. Внезапно Мия обнаружила, что не одна была в тиши парка.

— Старуха, кажется, совсем из ума выжила, — с тихой злостью сказал Вейли, присаживаясь на скамейку рядом с супругой.

Мия чувствовала взгляд гвардейцев, напряженных из-за присутствия постороннего — все Шисэ для них были таковыми. Но она жестом приказала не реагировать — здесь и сейчас Вейли не был ей врагом.

— Что-то грядёт.

— Кто бы сомневался.

Мальчик, неужели тебе настолько наплевать?

Мия оторвалась от созерцания звёзд, повернулась к мужу, посмотрела на него и чуть не ахнула. Где тот лощённый молодой мужчина, купавшийся в роскоши и беспричинной народной любви? Где тот спесивый и беспечный человечишка?

Нет, ему не плевать.

Ему тоже было больно.

Внезапное открытие — Вейли тоже любил их сына, их несчастного запутавшегося, брошенного на произвол судьбы мальчика, для него случившееся тоже оказалось ударом. Неужели пожалел, что отослал его в Белый Замок? Наверняка же уберечь как раз хотел, от Паучихи и её интриг…

— Хочешь отомстить матери? — предложила, наконец, Мия то единственное, что гарантированно могло ему помочь.

Но Вейли лишь печально усмехнулся в ответ.

— Да разве ж это в наших силах?

Неужели — сдался? Ты же всегда боролся, всегда делал всё на зло матери и сёстрам, всегда находил в себе силы высокомерно улыбаться даже несмотря на внутренний крик и бессильную злобу! Ведь не постеснявшись убить законнорождённого внука, Заней уж тем более не постесняется избавиться и от фаворитки сына с их бастардами! Или — использовать как заложников.

Что же ты, Вейли, не спешишь защищать любовь всей своей жизни от этого чудовища?

Что же с тобой стало?

Когда это с тобой стало?

Что ещё она упустила?!

— А если я скажу что — да? — с внезапной яростью из-за его апатии вскинулась Мия. — Мы можем сделать кое-что, что спутает ей все карты! И станет началом её низложения.

Она обещала сыну.

Она уничтожит Заней.

Растопчет её.

— Третьего сына я с тобой делать не буду.

Третий сын у тебя и так есть. И четвёртый, и пятый! Мия не удивится, если и шестой где-то припасён! Да и вообще — изменять своей любовнице со своей же законной женой Вэйли не желал, ишь ты верный какой!

Очень смешно…

— Это и не потребуется. Старшенький сам решение подкинул.

— То есть?

— Внука нам организовал. Надо бы показать ему, что за свои поступки следует научиться брать ответственность.

Кажется Вейли эта идея сбила с толку — неужели он действительно не понимал масштабов авантюры, которую она сейчас предлагала?

— Мать не позволит Риена женить на простолюдинке. Да и Мааве взвоет, его дочка нам уже обещана, договоры заключены, деньги потрачены… — покачал головой мальчишка, даже в почти сорок — мальчишка. Ну ничего, Мия поможет отрастить тебе зубы, если понадобится самолично их наточит, и именно ты станешь тем, кто перегрызёт твоей матери горло.

— Хорошо, что у сына губа не дура, — неприязненно усмехнулась женщина, мысленно благодаря Богов за то, что не она воспитывала Риена и не ей потом отвечать за его грехи. — Девчонка — хелишен. Беглая младшая внучка лорда Ксерай, Наэшафи.

Глаза Вейли удивлённо расширились.

— Это же те самые Ксерай? С Запада?

— Именно. Девочка из очень знатного рода, ну а главное — чистокровная шесс'ен. Твоя мать будет кровью плеваться только от одной мысли, что что-то из Шисэ будет темноволос и темноглаз, она же десятилетиями пестровата вашу человеческую кровь. Женить Риена на Наэшафи — плюнуть в лицо Заней. Но также это привлечёт на нашу сторону дишен и элишен. И Наэлину, он мой давний друг, а станет — роднёй. Низвергнув власть людей, мы возьмём её в свои руки.

Наполнившийся надеждой взгляд Вейли сменился на полный подозрения.

— Это всё понятно… — протянул он, прищурившись. — Но мне-то какой интерес ввязываться в это безобразие?

— А возможности подгадить Заней тебе недостаточно?

— Ну женишь ты сына, отберёшь у него невестку и внука, воспитаешь наследника по своему усмотрению, и передашь ему власть, иль регентом при нём будешь, как мать когда-то при мне. А меня и Риена — в расход. Не знаю я, что ли, как это делается?

Умный мальчик.

Она даже не станет лгать, что не рассматривала этот вариант. Но — не в их ситуации.

— Не путай меня со своей матерью, Вейли. Если бы я была как Заней, то в возмездии своём первым делом я бы зеркально ответила ей, отобрав у неё младшего сына. А вместо этого я пытаюсь помочь твоему настоящему, а не чисто формальному воцарению.

— Ты думаешь, я поверю, будто ты не попытаешься избавиться от меня? — отпирался он, но явно семена сомнений она сумела в нём посеять. — Мия, я не вчера родился.

И она решила добить.

Ничто не бьёт так наотмашь, как откровенность.

— Мы женаты столько лет… И в первый раз можем действительно помочь нашей стране, — вкрадчиво произнесла Мия. — Мне не нужна власть — я воин. Я всегда желала стоять за плечом брата, быть его карающей дланью, но судьба распорядилась иначе. А понимаю — ты не выносишь меня, навязанную тебе жену. Ты ненавидишь меня за то, что тебя лишили выбора. Но меня тоже его лишили. Я не осуждаю тебя за твои похождения — тебе не оставили ничего больше, для всех ты не более чем марионетка своей матери. Я прекрасно знаю о твоей Сианн, я могла приказать её убить, но девчонка жива, здорова, и так будет и впредь — потому что она любит тебя, а ты, на удивление, любишь её. Я не желаю тебе зла, Вейли. Пусть и против нашей воли, но мы — семья. Ты — часть моей семьи. И я буду защищать тебя, несносный ты мальчишка. Если для тебя это принципиально — я позволю тебе взять её второй женой. Уговорю брата и он даст всё благословение.

Вейли смотрел так, словно бы впервые её увидел.

Её, Мию, скорбящую мать, заботливую сестру, избаловавшую племянников тётю, а не его старую и стервозную жену.

— Ты веришь, что это можно исправить?

— Можно. Сыну я власть забрать не позволю, внуку придётся расти очень долго — у тебя будет много времени, чтобы устать от правления и со спокойной душой отдать корону наследнику.

— И всё же… не проще было бы тебе перебить силами твоего брата всех и вся, а потом признать внука и править от его имени?

— Проще. Но я не хочу гражданской войны в Умэ-Дио. Ты — Король, чтобы там иные не считали. Как бы то ни было, ты — благословлённый богами их ставленник под золотыми небесами, повенчанный на царство. Против твоего слова может быть лишь слово Владыки или богов. Но никто из них нам не помешает.

— Мать будет в ярости.

— То есть?

— Уговорила.

И где-то среди спрятавшихся в тенях гвардейцев за маской одного из них смеялись золотые глаза.

Глава 8. Эша

Диорен…

Великий древний город, многие века бывший крупнейшим в Ианэ и с переменным успехом борющийся за это звание с Тарисой сейчас. Гордая столица Востока, расположившаяся в устье могучей Ксаи и контролирующая все торговые потоки, идущие в глубь континента. Раскинувшаяся на нескольких островах, поглотившая их щитом беспрерывной застройки, она была подобна муравейнику. Жизнь здесь кипела. Сюда вели все дороги, пересекавшие великую Ксаи по древним мостам. После развала старой империи именно Диорен и Дом Шисэ возвысились больше всех. Впрочем, ни для кого неожиданностью это не стало. Лишь закономерным итогом процессов, длившихся многие века. Восток кормил весь континент, здесь растили сахарный тростник и хлопок, через Диорен проходили все торговые суда, желавшие отправиться по Ксаи вглубь континента. Естественно, город взымал за это плату — и богател, разрастаясь быстрее, чем это можно было контролировать. И если в богатых кварталах никто не смел нарушать закон и порядок, то в трущобы опасалась заходить даже городская стража, и невооружённого путника там не ждало ничего хорошего.

С самого момента своего основания Диорен был порочным, злым местом.

С годами это только усиливалось, и, как ни парадоксально, величайшая трагедия со времён Гибели Светил, Прорыв, только поспособствовал этому.

Именно он, собственно, и привёл к развалу старой империи и потере прежнего статуса королями Запада. Лишившийся божественного благословения, что было залогом их власти, Талэ, потомки Эйрена Первого Короля, остались таковыми лишь на словах, на деле же не сохранив в себе ни единого признака своего родоначальника. В конце концов, именно действия последнего императора привели к Прорыву. Когда из Алой Пустоши, из Запретных Земель, отделявших Бездну от живых территорий, хлынули бесчисленные орды Тварей, Искажённых, что отравляли собой все вокруг, жаждая проложить путь своему господину…

По иронии судьбы, именно терявший авторитет император стал одной из первых жертв катастрофы. Лишь беспрецедентные усилия Багрового Братства и неожиданная слаженность отделившихся от Умэ-Элио Кланов, создавших свой союз и с невообразимой эффективностью противостоявших тварям, принявшим на себя первую волну чудовищ, позволили предотвратить самое страшное.

Можно бесконечно спорить, кто же был виноват во всем тогда случившемся — пожелавшие независимости от Тау'Ксы Великие Кланы или всегда известные своим сепаратизмом северяне, последние императоры Талэ, приведшие к Исходу Драконов, в отчаянной попытке удержать контроль зашедшие слишком далеко, или хитрецы из культов Мрака, коварно манипулировавшие власть идущими во славу своего господина…

Итог был один.

Запад пал, Умэ-Элио на века прекратил своё существование, скатившись в феодальную раздробленность Времён Кланов, разделившись между множеством уцелевших кланов. Народ бежал на Восток, народ усиливал Восток. Элишен пали первыми — беженцами были люди. Именно это и возвеличило их народ. И Шисэ. Из Великой А'Ксаанской Империи, созданной Эйреном, страна превратилась во множество маленьких княжеств и отдельных территорий. Воцарилась беззаконие. И в этом хаосе Диорен стал тем центром, что смог объединить вокруг себя множество земель. То, что раньше принадлежало югу и западу — перешло ему. Но это была новая культура, новая власть — власть людей.

Лишь северяне, плотно сотрудничавшие с цав'ен, относительно легко отделались и даже смогли сохранить чистоту своих традиций и жизненного уклада. Именно они были идеологическими правопреемниками старой империи. Потому Север так ненавидел Владыку ныне — новый наследник Эйрена, новый Талэ пришёл из ниоткуда, получив власть и всеобщее почитание, и свёл на нет все те века, на протяжении которых цишен были последними хранителями заветов предков. Владыка начал привносить что-то новое, безусловно во многом хорошее и своевременное, но в других вопросах был закостенел и некомпетентен, отвергая из-за собственных предубеждений многие предложения и идеи северян. Он отобрал их свободу, силой подчинил разросшееся за века королевство, унизил его, практически уничтожил. Наказал самых этнически чистых шесс'ен за то, что не отреклись от тех самых корней, преемственностью которым Владыка апеллировал. Как это бессмысленно… Как это глупо… Как расчётливо.

Восток был самым хитрым, он добровольно пошёл за новым Владыкой, побоявшись сражаться против драконов. Восток добровольно склонил голову и помог сложить её несогласным с новым укладом собственным лордам, что на фоне с примером северян было принято Владыкой благосклонно. В итоге — Восток сохранил свою независимость во многих аспектах и практически не утратил прежнего влияния. Но — получил защиту. Между старым союзником и новым покровителем, Восток выбрал того, подол чьей мантии ему приходилось теперь целовать.

Север этого не простил.

И не простит.

Эша любила историю.

Она всегда с интересом слушала рассказы учителей — тех дед подбирал внукам лично, явно жалея о недостатке пригляда за своими детьми и желая исправить уже на новом поколение эту ошибку. Лекции были увлекательными, Эша всегда слушала их раскрыв рот, не отводя взгляда от наставников. Хотя, возможно, это просто она была жадной до знаний — сёстры обычно с очень одухотворённым видом старались скрыть собственную скуку.

Братья же… Казалось, им не было дела до прошлого, до рассказов и легенд — одни рвались в бой, на тренировочную площадку, мечтали оказаться при дворе… Другие же были к истории равнодушны, с интересом поглядывая в сторону колдовских наук вроде алхимии или плетения чар, или даже запретных искусств — менталистики и некромантии.

Они жаждали могущества.

Они жаждали славы и почёта.

Они жаждали получить всё и как можно скорее, без долгих лет тренировок и бессонных ночей над древними книгами.

Они… жаждали оправдать возложенные на них ожидания, стать гордостью семьи, прославить её в веках.

Но Эша была самой младшей среди всех своих братьев и сестёр. От неё ничего не ждали. Её предоставили самой себе, кормилице да нескольким слугам. Но почему-то дед привечал именно её больше остальных своих внуков. Может быть потому, что она умела слушать, не перебивая? Может потому, что она не спорила, не выказывала своего взрывного характера, с почтением и вниманием относясь к чужим словам? Или просто потому, что она была с ним искренне согласна? Единственная из всех, казалось.

Дед считал, что нужно знать своё прошлое, нужно помнить не только свои победы, но и поражения, и позор. И нести их с честью, с гордо поднятой головой. Чтобы не допустить повторения трагедий. Он честно рассказывал о события давних пор, без прикрас.

И Эша верила.

И Эша хотела быть такой же — мудрой и рассудительной.

И Эша мечтала творить чудеса, как герои прошлого, но не с мечом в руках — руны и магические песни, заговоры ей были ближе, понятнее.

И Эша… Не оправдала надежд. Не пожелала служить при дворе принцессы, не пожелала становиться верной слугой короны.

Потому что Талэ тоже ошибаются.

Потому что думать надо своей головой.

Потому что вечные правила её душили, вечные рамки приличий и этикета сковывали.

Потому что её искусство считалось бесчестным для благородных воинов и позорным для высокородной молодой госпожи.

Потому что шить и вышивать — удел слуг!

Но разве слуги хуже их, высокородных? Эша общалась с ними, много общалась. Эша любила переодеваться в простые платья и сбегать в город, чтобы играть с крестьянскими детьми, которые, казалось, действительно не замечали того, кем она являлась.

Да даже Рик!

Рик, милый друг, добрый друг, с пелёнок казалось не разлучавшийся с Улой, очередным её двоюродным братом, тоже был не столь высокого происхождения. Он вырос, как и Ула, при дворе её деда, обучаясь воинствам искусствам и грамоте наравне с остальными. Хотя и был человеком.

Рик не сразу признал в девчушке с внешностью южанки младшую госпожу, и, к своей чести, после выяснения её истинной личности не переменил своего отношения.

Рик был её отдушиной в бесконечных скучных буднях, прерываемых учёбой.

Он знал, казалось, о ней всё.

Абсолютно.

Ула даже шутливо ревновал, мол, Рик с какой-то девчонкой проводил времени больше, чем со своим дорогим другом.

Мальчишки…

Рик знал, как она ненавидела своё имя и знал, как сильно она любила охоту с соколами, как любила этих птиц вообще. У деда были необъятные просторы леса, где он любил так развлекаться, загоняя дичь со своими приближенными и с ней, со своей внучкой. И видя её интерес, он подарил ей нескольких своих птиц. Он говорил, в ней это от матери, всё же кровь — не водица. Особенно — для южан.

Рик дал ей это прозвище — Эша — ставшее её сутью, её второй кожей, всем её существом.

Сокол.

Стремительная, цепкая, крохотная по сравнению с иными хищниками — такая она по его мнению? Что ж — не сорока и не чайка, и на том спасибо! Сокол — символ юга. Соколы доставляли почту, они стремительнее драконов, от их когтей сложно спрятаться, как и от их острого взора.

Когда Рик отправился в столицу, Эша старательно убеждала себя, что это всё юношеская придурь, что он отучится в академии и вернётся домой, разочаровавшись в Тау'Ксе и увидев оборотную сторону большого города.

Рик не вернулся.

Рик стал Всадником.

Рик навсегда отрёкся от прошлого, от её клана, чтобы стать проводником воли Владыки.

Рик навсегда оказался потерян для неё.

Единственный друг.

Это оказалось больнее, чем она ожидала.

На фоне этого даже мысль самой отправиться в столицу не казалась столь отвратительной, но… Всадники рвали отношения со своими семьями, со своим прошлым, чтобы сосредоточиться на служении Империи. Она им и мать, и сестра, и жена.

Звучало отвратительно.

На деле было ещё хуже.

Но так или иначе, без Рика стало невыносимо. Совершенно. В полном слуг и родственников доме Эша чувствовала себя невообразимо одинокой и несчастной. Дед, казалось, не замечал ничего. Она тоже должна была служить во славу рода, во имя исправления ошибок прошлого.

Но приносить себя, своё будущее, своё счастье в жертву во славу империи, отобравшей у неё единственного друга, она не собиралась. И — сбежала.

Туда, где никто не удивился бы очередной элишен с аристократической речью и манерами.

Туда, где всем было всё равно.

Где правили деньги.

Где правила свобода.

И равнодушие.

Диорен — великий город, древняя столица.

Диорен — громадная выгребная яма, собравшая в себя все пороки и грехи Ианэ.

Диорен — её ненавистный и любимый новый дом.

Они гуляли с Риком до самого заката.

Они говорили, казалось, обо всём на свете, больше не касаясь болезненных для обоих тем.

Они оба теперь — персоны без прошлого и с сомнительным будущем.

И если у Эши предвиделась раньше хоть какая-то стабильность, то Рика гибель могла поджидать в каждой, на первый взгляд, мелочи. Личная охрана принца — это, конечно, почётно, но ещё и безмерно опасно. Эша старалась об этом не думать. Не нужно печалиться.

Не сейчас.

Потом, когда Рик вернётся обратно на юг, когда она вновь останется одна, наедине со своими мыслями и беспросветным одиночеством, вот тогда уже можно будет утонуть в жалости к себе и бессмысленном сетовании на несправедливость судьбы. В конце концов, у неё наконец появилась такая непозволительная ранее роскошь — возможность всласть поныть, прежде чем собрать волю в кулак и отправиться выполнять повседневные свои задачи.

Эша показала другу свои любимые места — ещё два фонтана, площадь перед храмом Лийаш, торговые ряды и, самое главное — самая прекрасная, самая замечательная во всём городе пекарня тётушки Хошэ!

Вишнёвый морс и пирог с земляникой — так именуется восторг.

Рик это знал.

И потому, не слушая все возражения, купил угощения им не только чтобы перекусить здесь и сейчас, просто полакомиться и вспомнить детство, но и с собой.

Тесто пахло умопомрачительно, а начинка из дивных степных ягод заставляла трепетать сердце — пирог, аккуратно завёрнутый в бумагу, заботливо укрытый чарами от остывания, покоился на дне сумки. Радовал глаз и большой кувшин с морсом, расписной, глиняный, производства местных же мастеров, не исключено что Эша даже была знакома с изготовившим его гончаром, всё же всё они жили в ремесленном квартале.

Рик возражений не принимал, и угощение нёс сам, пропуская мимо ушей заявления, что сумка благодаря рунной вышивке не весила ничего, и ей совсем не тяжело.

«Тяжести тебе сейчас таскать нельзя!» — был его вердикт.

Элли, впрочем, была того же мнения, да и Эша, на самом деле, возмущалась чисто для вида.

Забота друга была ей приятна.

Он проводил её до дома, а после исчез в темноте, и даже светлая, почти белая рубаха не выдавала его — вот что значит обученный сайши.

Дае.

Мастер.

В ту ночь ей, кажется, ничего не снилось — умаявшись за день, она заснула, казалось, раньше, чем голова коснулась подушки, где-то ещё в полёте.

Так часто с ней бывало.

Ощущение измотанности, тянущая боль в мышцах, и тупая, пульсирующая, в голове — всё это было Эше привычно, обыденно. Элли давала снадобья, что должны были помогать, но настаивала — нужно было просто научиться отдыхать. И высыпаться. Но она высыпалась, правда!

Нынешнее же её состояние накладывало определённые ограничения.

В том числе и в вопросах возможных нагрузок.

Она стала уставать стремительно. Да, её не тошнило, ноги не отекали, а еда и запахи не вызывали отвращения, как это бывало с другими, по слухам, но Эша не знала, чего можно было ждать от каждого следующего дня.

Пусть живот сейчас был совсем не заметен за аккуратно задрапированными складками свободных одежд, но искорка зарождающейся под сердцем жизни уже была ощутима для всякого сильного сай'нел. Рик ведь так и понял, что с ней — ощутил, хитрец, одного прикосновения к точкам на меридианах хватило.

…Эша всегда была младшей.

Всегда.

Она видела женщин на сносях лишь издалека, в деревнях деда. Ни одна из её сестёр или снох не подарила своим мужьям первенца, потому примера перед глазами у неё просто не было.

А потому было страшно.

Старшая Мастерица пока не знала о её положении, и Эша планировала скрывать это как можно дольше — лишние вопросы ей были ни к чему. А они бы возникли. Чужая жалость ей была не нужна. Как и чужое сочувствие. Рик, единственный её защитник, вряд ли мог что-то сделать обидчиком своей дорогой подруги — за самосуд жестоко наказывали, а он уже и так не раз провинился. Нового проступка ему могли и не простить. Подставлять Рика Эша просто не могла. Не имела права! Потому и не рассказывала ему, единственному родному человеку, как ей было больно и страшно, как после всего она хотела стереть с себя всю кожу, вместе с кровью и невидимой, но так отчётливо ощутимой грязью. Грязной она ощущала себя ещё долго.

Ах, оставшись в доме деда она точно не попала бы в такую ситуацию. Была бы она королевой Юга. Или сгинула, как предыдущие жёны короля, на которых окончательно прервался род Эзаши… Или носила бы сейчас под сердцем ребёнка законного мужа, а не насильника. Впрочем, у избалованных вседозволенностью молодых господ эти две грани часто стирались — она знала тому слишком много примеров. Да и за время жизни в Диорене — насмотрелась. Всякого насмотрелась — оборотная сторона жизни яркой и праздной столицы была столь же уродлива, столь и неискоренима…

Просыпаться Эша привыкла до рассвета. Ещё с детских лет в ней выработали эту привычку, и даже спустя столько времени это оставалось ещё одной ниточкой, тянувшейся в прошлое. Потому, первым, что заметила она, открыв глаза — было уже светло.

Светло.

Она проспала?!

Вторым, что она заметила, было движение сбоку какой-то фигуры, которой в её комнате однозначно быть не должно. И это точно не периодически наведывавшаяся к Эше кошка — Мевка была меньше, да и заявлялась она обычно под вечер или в сильную непогоду.

Третьим — аромат тёплого земляничного пирога.

Проморгавшись, Эша вскочила на ноги, хватая ближайший предмет, способный выступить в роли оружия.

Им оказались тяжёлые швейные ножницы.

Немая сцена.

Рик, уже в другой рубахе, светлого песочного цвета, с убранными в низкий хвост волосами, замер на месте с пузатой крынкой в руках. Судя по запаху, в ней было парное молоко — она всегда любила пить его по утрам, тогда, в детстве. Теперь же редко выпадала такая возможность — добраться пораньше до рынка было просто некогда, а вечером уже не было того, что она хотела.

— А ещё про меня говорят, что параноик.

— Сам такой! — в голове Эши смешались все её растерянность, радость и злость. Но радости, всё же, пожалуй, было больше.

Рик улыбался.

— А я и не отрицаю.

Эша похвалила себя за то, что уснула не раздеваясь, а то неловкости было бы не избежать — они уже давно не дети. Пока она приводила себя в порядок за ширмой, Рик невозмутимо продолжил накрывать на стол.

Хорошо, что воду для умывания она всегда готовила с вечера. Вместе с холодными каплями воды, Эша мягким полотенцем стёрла с лица последнюю сонливость.

Давно она не чувствовала себя такой бодрой.

— Так… Не объяснишь, как ты тут оказался? — спросила Эша, заплетая уже расчёсанные волос в простую косу — пряди пушились, и, не собранные в причёску, походили на самый настоящий ужас.

В такие моменты она искренне завидовала цишен с их похожими на жидкий чёрный шёлк волосами. Казалось, они вообще не могли спутаться и пойти волной. Но Эше, в очередной раз, пришлось смириться — кудри южан были частью её наследия, её сути, и ими следовало гордиться, а не тихо ненавидеть, желая обрезать под корень.

— Ты против того, чтобы тебе подали завтрак? — отозвался Рик, и судя по звуку, он перекладывать нарезанный пирог в тарелку. — В юности ты была куда как благосклоннее к проявлению заботы.

— Не увиливай!

— Твоя защитная печать весьма хороша, но против воришек и балагуров, любому же обученному сайши она на зубок.

— Ну спасибо!

Она вышла из-за ширмы, сверкая притворным гневом — руки в боки, сведённые к переносице густые тёмные брови, но в глазах всё равно — луковые огоньки.

Рик рассмеялся.

— Я научу тебя более мощной печати, если тебе интересно.

— Обучишь! Куда ты денешься!

— От тебя, — улыбка друга стала чуть шире, но, словно бы, чуть печальнее, — никуда.

Так они и позавтракали, парным молоком и вчерашним порогом. Со смехом, воспоминаниями о минувших годах и забавных историях, произошедших с ними. На сегодня у Эши было запланировано немного работы — нужно было всего лишь закончить вышивку последних трёх слов ритуальной фразы. Конечно, она могла завершить все сразу, но если сделать перерыв в трое суток, эффект будет сильнее, а и это стоило ожидания.

Рик заворожённо наблюдал за её работой. За тем, как порхали её пальцы, как сверкали в свете Очей игла и серебряная нить.

В этом была особенная магия.

Особое чудо.

Что-то древнее и могущественное, что-то пришедшее из времён до Гибели Светил, что-то из эпохи Творения. Эша всегда предпочитала работать с серебром — об это знали все её клиенты и остальные мастерицы. Этот благородный металл лучше всех иных проводил энергии и впитывать в себя посыл, настроение, волю творца. Работать с ним было сложно. Сложнее, чем с медью и золотом, но результат всегда стоил затраченных усилий.

А вот золото Эша терпеть не могла.

Оно было символом А'Ксаана, небес драконьего мира. Символом Дома Талэ. Символом всех ошибок старой империи и величайшей трагедии. Золото красиво блестело и ластилось к хозяину, пока тот мог кормить его своей силой, но найдя кого-то, кто мог предложить больше, с радостью меняло владельца. Обереги из золота стоили очень дорого, но на деле… не стоили ничего.

С золотом Эша не работала. Золотом ей никогда не платили. Она никогда не носила из него украшений, в этой, новой своей жизни мастерицы из Диорена. А ещё оно невообразимо шло ей — подчёркивало цвет глаз и её южное очарование. Так говорили родители, так говорили сестры, чьим излюбленным развлечением было наряжать Эшу словно куклу. Может быть именно в этом крылась истинная причина этой неприязни.

Зачарованные колокола Белого Храма было невозможно не узнать. У них была своя особая тональность, печальная светлая песнь по усопшему. И сейчас они оплакивали члена королевской семьи.

Удар.

Второй.

Третий.

Пауза.

Удар.

Второй…

Второй принц.

Колокола Белого Храма звали горожан проститься с принцем.

Но… как?! Когда?! Совсем недавно он был жив! Здоровый и активный мальчишка, совсем не болезненный, каким его малевали все… Юный и полный жизни, наивный и желавший спасти всех и каждого… Как же так… как же так…

Подняв взгляд на Рика, она поняла, она увидела, как побледнел её друг.

Он тоже всё понял.

— Нет… — прошептала она.

Теперь на трон следующим точно взойдёт старший принц.

Единственный оставшийся наследник…

Три удара.

Пауза.

Два удара…

Траур.

В день похорон особ королевской крови было положено прекратить всякую работу, облачиться белое, отправиться в Белый Храм для прощания, или — в ближайший, чтобы помолиться за душу усопшего. По-хорошему, нужно было отстоять все службы, до заката, но это было пожелание, не обязанность. Однако за всякую праздность, за всякие воскликнул радости следовало наказание. Шататься в безделья по улицам не следовало — те кто уже побывал в Храме, должны были отправиться домой и молиться там.

От ремесленного квартала до Белого Храма было далеко, а прибиться к одетой в белое толпе им казалось немыслимым — и Эша, и Рик большие скопления народа не любили, и, оказавшись в них, всегда нервничали. Потому они и отправились в храм Лийаш, ближайший, и, по совместительству, самый любимый Эшой. Именно сюда она приходила на утренние службы, именно здесь жрицы и священники её знали по имени и приветливо улыбались всякий раз, стоило ей пойти в храмовую библиотеку. В конце концов, она немало жертвовали храму, когда у неё выпала такая возможность — а прихожанами Покровительницы Искусства были всё же именно ремесленники, редкие дворяне, и всего несколько благодетелей из числа высшей аристократии, включая и Диалори.

Сейчас же в просторном светлом помещении всё было завешано белыми драпировками и усыпано цветами вишни.

Тоже белыми.

…Этот цвет подчёркивал смуглость её кожи.

Она никогда его не любила — он напоминал ей о не самых приятных событиях её жизни.

О родителях.

О Цавербийской войне.

Та мало коснулась Восток, но забрала её родителей, что, как и все верные слуги Владыки, отправились отражать атаку цав'ен — и не вернулись.

Как и многие другие сайши.

Как и многие её знакомые.

Рик был единственным её близким, кто вернулся с той войны.

Она молилась тогда, шесть лет назад, за души родителей, точно так же облачённая в белое.

Молилась, чтобы они мирно переродились, чтобы Саинэ была к ним милосердна. Они покоились в братской могиле, в очередном кургане, выросшем на равнинах Запада. В семейном же склепе были только пустые вазы — дед был против того, чтобы сжигать личные вещи сына и снохи и заменять этим пеплом их прах. Теперь точно не было смысла возвращаться — даже чтобы проститься с родителями. Она тогда заказала по ним длинную службу в этом Храме, отдав почти все свои накопления. Тогда это казалось ей совсем не важным — что значили деньги по сравнению с душами родителей?

Оплакивала она их недолго. Не могла — долго. Нужно было работать, нужно было как-то выживать, и потратить всю жизнь на вечную скорбь было бессмысленно и глупо. Дед бы не одобрил. Рик — тоже. Но тот хотя бы посылал весточки — что он в порядке, что жив и активно продвигается по службе.

Эша молилась и за него — за его здравие, за победу, за удачу.

Тогда её жрицы Лийаш и полюбили, стало быть. О таком все шли молиться Стражу или Арье, а то и вовсе богам Светлого Пантеона. И только она — богине-созидательнице. Бог войны не мог уберечь от чужого меча — во их славу кровь лилась с обеих сторон. Те, кто способствовал хаосу и разрушению, сохранить жизнь не могли. Именно после той войны она стала ходить в храм каждое утро. Она не верила, что богам было до них дело, но… Рик вернулся живым, и выжил в ещё множестве передряг — стало быть, на что-то они и влияли. Или это была просто насмешка судьбы — не столь важно. Важно было то, что сейчас милый друг стоял рядом, и глубоким своим голосом пел заупокойную молитву, а не был развеян по ветру пеплом. Не гнил в сырой земле, не томился в плену, не был продан в рабство на рынках цавербийских царств. Важно то, что сейчас он дышал.

А вот Рику белый цвет был к лицу. Даже хорошо, что он перешёл на службу к кронпринцу Веарди, форма его теперь была светлых цветов.

Когда служба подошла к концу, а прихожане, наконец, смогли подойти к жертвенному очагу и бросить в огонь цветы вишни, Эша и Рик тоже сделали это и направились к выходу. Белые реки горожан текли по улицам. Как же легко было затеряться в этой толпе…

Не так Эша планировала проводить время с другом, но сейчас смех и веселье были бы кощунством, а потому следовало молча вернуться домой. Может быть, за закрытыми дверями не так неправильно будет беседовать о том, что было, что прошло или не случилось.

И уже не случится.

Никогда.

Она не поняла, на самом деле, в какой момент они свернули с непривычно тихой улицы в совсем безлюдной переулок. И, признаться, даже не успела испугаться, когда их окружила банда бродяг, вот только ножи в их руках были уж точно не хлебными — отточенные кинжалы, выкованные опытными мастерами, а не ржавая полоса криво заточенной стали.

Время словно замедлилось.

Эша как сквозь толщу воды слышала диалог Рика с бродягами, но зато видела напряжение в его теле, напружиненность воина, а не уличного бандита.

Её друг выхватил свой меч и снёс голову лидеру бродяг стремительнее, чем те успели в испуге выдохнуть. Наверное, они даже не успели понять с чем — с кем — столкнулись. Не минуло дыханья — пять обезглавленных тел уже остывали в грязи.

А Рик даже не запачкался. Он молча завёл её в дверной проём, провёл через пустой коридор, внезапно приведший в подземелье. Катакомбы. Эша слышала о них — детвора любила на эту тему рассуждать и искать входы в сеть подземных тоннелей, что соединяли город, пролегали под дном Ксаи и вели к нескольким островам-крепостям.

Про них все знали.

Их никто не находил.

Откуда же Рику про них было известно…?

Когда впереди показались огни, оказавшиеся маленьким отрядом облачённых в тиоловые доспехи гвардейцев, чьи лица были скрыты масками и тенью капюшонов, Эша тоже не удивилась. Не удивилась даже когда один из гвардейцев снял маску и оказался женщиной с серыми волосами и очень цепким взглядом тёмных глаз.

— Не беспокойтесь, идо Ксерай, — сказала женщина с намёком на улыбку, — теперь вы в безопасности.

— Кто вы?

Кажется, голос самой Эши звучал обречённо.

— Лирен Рес, молодая госпожа. С этого момента вы находитесь под моей защитой.

Интерлюдия II. Леан Шисэ

Как тростинка тонкий, юноша быстрым шагом шёл по ночному лесу в самое сердце расположившегося посреди реки острова. Было ясно, облака собрались лишь у самого горизонта, нежная перина уснувшего до утра Лоо'Шесс, на смену которому пришла Э'Никке, в кои то веки бдительно глядевшая на мир всеми тремя своими распахнутыми глазами. Что-то манило его в этот час туда, подальше от людей, в самую чащу. Эта земля последние семь веков принадлежала его семье, но до этого многие тысячелетия воды могучей Ксаи омывали их, прежде чем слиться с волнами Рассветного моря. Сотни поколений сменились, прежде чем был построен Белый замок. Теперь — его замок. Его, подаренный ему отцом. Так же, как роща, окружавшая древнюю твердыню. Шисэ, богатейший из домов Востока, владели множеством замков по всему королевству, и, прежде чем свергнуть предыдущую династию, именно Белый замок был главной их обителью в королевстве, но теперь в руках королевской семьи был дворец в столице, красоте и изяществу убранства которого уступали даже императорские чертоги…

Что-то пело у него в ушах, плакало и смеялось, зазывая, тоскливо выло, но слов было не разобрать. Конечно, верить голосам в голове было опрометчиво, но он оказался не в силах противиться им и упрямо шагал, не думая ни о чём. Ни о том, что это могла быть ловушка неведомых сущностей, ни о том, как ему удалось прокрасться мимо всегда бдевшей стражи, ни о том, откуда брались у него силы на столь долгий и трудный путь, ни о том, почему так легко ему удавалось ориентироваться в темноте — торчавшие из земли корни вековых деревьев и камни, усевавшие шедшую то ввысь, то вниз тропинку, мешавшие даже взрослым, этому ребёнку в тот миг не мешали.

— Леан… — слышал он со всех сторон и в то же время из глубин собственного черепа. — Леан…

Одно-единственное слово, его собственное имя. Но этого было достаточно. Тяжело сделать что-то невозможное… Но что, если ты не знаешь о том, что это невозможно?.. Вот и Леан не знал, что в этом мире, где магия во всех её проявлениях, как её не назови, была разновидностью нормы, оставалось для людей естественным и обычно, а что считалось запретным, тяжёлым или забытым — слишком оторван он был от остальных. Да и никогда в нём не проявлялось даже камельки дара... Не считать же таковыми способность видеть магические потоки? А жаль, конечно, ведь его матушка была сайши, и очень-очень сильной. Он слышал, что по своему могуществу она уступала лишь Владыке… Чего, впрочем, и слоило ожидать от его младшей сестры.

Если бы кто-то в ту ночь наблюдал издалека за принцем, он смог бы с удивлением, а может и с ужасом заметить, что лесные звери не просто стихли в чаще — большая часть в панике разбежалась куда подальше с пути юноши, и лишь несколько волчих стай внимательно следили за ним, сопровождая, подчинённые безмолвному приказу истинного хозяина этого острова. Сам этот хозяин, бестелесный дух, молча наблюдал за своим новым соседом глазами волков, и никто не мог описать его мысли в тот миг. Впрочем, этого гипотетического наблюдателя из числа людей не было. Не было и кого-то, кто мог обнаружить пропажу принца, которому должно в этот поздний час мирно спать в своей постели, или опять засидеться в своём кабинете. Да даже отправиться искать приключения в город, замаскировавшись под простолюдина, и то более приемлемое занятие для второго наследника могущественного королевства…

Ещё буквально сотня шагов, и чаща расступилась, открывая вид на затесавшееся меж отвесных скал и частично находившееся в пещере с головокружительно высокими сводами озеро, с вытекавшим из него ручьём. Казалось, в свете Э'Никке вода слабо светилась, и словно от неё самой шёл тот шёпот, звавший принца сюда.

Озеро было небольшим, но очень, очень глубоким — Леан доселе тут не был, но почему-то понял, стоило ему взглянуть на всё это великолепие. Почему-то таинственно синие воды завораживали и пугали.

И вдруг он словно проснулся.

Огляделся удивлённо, пытаясь понять, куда забрёл он в своём трансе и, что самое главное, как ему теперь отсюда выбираться. Спустя пару мгновений оглушительной тишины, звенящей и такой не свойственной вечно живому лесу, голос, вновь зашептавший, изменился, став тоньше, изящнее.

— Смотри… — раздавалось со всех сторон и одновременно с этим внутри него самого. — Смотри…

И Леан смотрел.

На его глазах происходило самое настоящее чудо — из глубины таинственной пещеры стали появляться сотканные из голубовато-белого тумана силуэты. Их блестящие, что чистейшие сапфиры, глаза были полны интереса, но лиц у них не было, как не было ничего говорившего, что это люди. Не призраки. Духи. Наткнуться на нечисть на собственной территории было неожиданно, но и нечестью назвать их, истинных хозяев этой земли, было неправильно… Тётушка Лирен учила его когда-то уважать всякого духа, ведь они, хранители своих обителей, не настроенные к живым враждебно, могли за доброту щедро отблагодарить. И жестоко отомстить — за подлость и неуважение.

Но зачем он им понадобился?

Познакомиться.

Странная, не-его, мысль, промелькнувшая в голове, напугала до икоты, но Леан постарался ника не выдать своего состояния. Беззащитный перед колдовством, оберегаемый лишь подаренными матушкой амулетами, он не хотел показаться своим соседям грубияном.

Ведь они, действительно, кажется, позади его, чтобы познакомиться с новым хозяином Белого замка. Жаль, не у кого спросить. Разве что изучить семейные архивы, старые дневники, быть может, кто из его предков сталкивался с чем-то подобным…

Хотя что-то подсказывало Леану, что это бесполезно.

Духи же пели, кружась по поверхности озера, но не тревожа его зеркальную гладь, словно они только и состояли из этой дымки, словно не было у них ничего материального…

Проснувшись на рассвете на одной из башен замка, Леан ещё долго гадал — приснился ли ему поход к сердцу острова, или он был в реальности. Но проверить истинность чуда он так и не сумел, ведь, идя в трансе, дорогу он не запомнил…

Принцу отчаянно хотелось встретиться с матушкой, расспросить её, ведь ей, дочери голубых небес Леды, наверняка что-то да окажется известно… Но матушка жила отдельно. У матушки было своё поместье, свой остров, и явиться к ней, вечно занятой делами города великой Диалори, всаднице легендарной Зари, было непозволительно. А уж сделать это в тайне от бабушки и отца было и вовсе невозможно, а те считали, что матушка крайне негативно влияла на принцев, потому старательно ограничивали с ней общение… Когда-то Леан думал, что матушке просто всё равно, что она не хотела видеть своих жалких отпрысков, ничего не сумевших взять от неё. Ребёнок шесс'ен и человека — всегда шесс'ен, это закон природы, нужно много поколений, чтобы заглушить кровь драконьего народа. Но Риен и Леан были людьми. Он старался не задумываться, как так вышло, почему могущественная сайши родила лишённых дара сыновей, но единственное, что приходило ему в голову — она не хотела делиться с Шисэ своей силой, своей сутью. Среди них, Шисэ, она всегда оставалась изгоем, оставалась Талэ, и это никак не изменить. Быть может, она возжелала таким образом отомстить нелюбимому мужу и противной свекрови, и заодно всему их роду…

Так говорила ему бабушка.

Но можно ли ей верить?

Ведь она ненавидела матушку!..

Бабушка, вдовствующая королева и десница короля, активно занималась подготовкой Риена к трону, и в последние годы особо не обращала внимания на Леана. Он, к своему несчастью, всё же слишком многое, по их мнению, взял от матери, став для своей семьи бельмом на глазу, и рос как трава в поле, никому не нужный. Глупо вспоминать, как из-за этого он с восхищением слушал рассказы тётушки Лирен о подвигах его матушки, и том, как она помогала Владыке строить империю, ставя на колени мятежников, принося закон и порядок на поглощённые хаосом междоусобиц земли… Она оседлала Зарю, когда ей едва исполнилось девять лет, а в тринадцать уже активно участвовала в сражениях, принося брату победу за победой.

Он мечтал стать таким же.

Стать всадником, чтобы верой и правдой служить своему… дядюшке.

Они ведь все одна семья!..

Но его детским мечтам было не суждено сбыться.

Однажды Диорен с визитом посетила его царственная тётушка дочерями. Старшая, Арека, имевшая собственного дракона, тут же отправилась в поместье к его матушке, а вот младшая, Никко, прилетевшая в одном седле с матерью, осталась с леди Лирен и своей свитой в королевском дворце. Никко была на год младше Леана, и, когда Риен, привыкший к вседозволенности, попробовал задирать маленькую принцессу, получил внезапный яростный отпор. Не ожидавший подобного, брат поспешил скрыться с места своего позора, обозлившись на Никко, но в глазах Леана она стала героиней. И когда Арека, разбила его наивные чаяния — стать всадником, не будучи магом, невозможно, единственная поддержала.

Он, семилетний, лишившийся своей главной мечты, долго рыдал, под неодобрительный взгляд отца — тот всегда считал это желание подражать матушке недостойной принца глупостью. Сестрица же, вместо закономерных подобному жалкому поведению отвращения и недоумения, гневно глянула на его отца так, что тот аж поперхнулся. Любая иная девчонка схлопотала бы с десяток розг за подобную дерзость, но никто не посмел бы поднять руку на одну из дочерей Владыки — и Никко этим бессовестно пользовалась. Она обняла Леана, пообещав, что тоже никогда не станет всадницей, чтобы ему, братишке, не было обидно. А после начала со всей своей вдохновлённостью рассказывать о кораблях и дальних землях, о мирах, которые она мечтала когда-нибудь посетить. И тогда в сердце Леана появилась новая мечта — вместе с сестрицей побывать во всех уголках Ианэ. Взрослые и даже Арека со снисходительностью глядели на это, и только взгляд его царственной тётушки был цепок и внимателен — уж кто-кто, а она не сомневалась в собственной дочери, кто бы что по этому поводу не говорил…

Отцу всегда было всё равно, но, с тех пор как притащил в дворец эту свою Сианн, он стал окончательно равнодушен к обоим своим сыновьям. Старшим сыновьям. У него теперь были новые — малыши Заен, Веан и Эйсен. Леан искренне пытался полюбить младших братьев, но не мог принять самого факта их существования. Одно столько присутствие Сианн возле отца было величайшим оскорблением не только матушки, но и всей императорской семьи, неужели никто этого не понимал? Но матушке, казалось, было совершенно плевать, с кем развлекался её супруг, и это тоже сбивало с толку. А где же гордость? Где же жажда защитить свою попранную честь?

Леану было тринадцать лет, когда у него родился первый младший брат.

Леану было тринадцать лет, когда отец подарил ему Белый замок. На эйфории от возможности не находиться под неусыпным взором соглядатаев бабушки, принц был счастлив. Пока не понял, что от него просто попытались откупиться. И — отослать его подальше от дворца, подальше от столицы, от государственных дел. Это осознание окончательно разбило юного Леана. Его веру во всё то, что ему когда-то пыталась привить бабушка. Вяло, но пыталась. Для неё семьёй были только её же дочери и их отпрыски, да Риен, как кронпринц.

Леану было тринадцать лет, когда он впервые понял, как всё в его семье было неправильно. Когда он окончательно понял свою жажду всё поменять. И — почему матушка отгородилась от всех Шисэ при первой же возможности.

Леану было семнадцать, когда он, наконец, дошёл до точки кипения и понял — надо решать проблемы жёстко и радикально. Какое счастье, что близился приём в честь дня рождения Владыки, и вся империя готовилась к этому дню. Ради возможности встретиться с дорогой сестрицей Никко и обсудить с ней планы действий можно было и потерпеть вынужденную компанию Риена. В конце концов, брат — головная боль отца и бабушки, не его.

Как же хорошо не быть наследным принцем…

Чем больше Леан анализировал собственное детство, тем больше приходил в недоумение. У него, младшего королевича, было абсолютно всё, кроме родительской любви. Отец с самого начала был равнодушен к его существованию, бабушка воспитывала Риена, а матушка… Матушку и её людей не желали видеть при дворе, да и сама она явно не горела желанием появляться в этой обители лжи и лицемерия, и сложно было её винить за это. Но это не отменяло того факта, что кормилиц и леди Лирен он видел чаще родной матери. Зато, когда громадная тень Зари накрывала город, он мчался к окнам — чтобы хотя бы так увидеть её.

Но одно Леан знал точно — матушка любила его.

И он её — тоже.

Даже если не имел возможности показывать это.

В том числе и для её же безопасности.

Он — Шисэ, он был защищён от интриг Старых Домов, но на матушку это не распространялось. Бесконечная тревога сводила с ума, он не находил себе места. Белый Замок был его домом и его же тюрьмой. Да, не без помощи леди Лирен, он сменил всю стражу и слуг на лояльных себе, и в их верности сомневаться не приходилось, но всё равно он был скован слишком многими условностями.

Во многом помогала переписка с Никко.

Милая сестра была главной его отдушиной в бесконечном кругу невыносимости. Видят боги, если бы не уверенность, что Никко ожидала бы судьба его матушки, то он непременно женился бы на этой невероятной девушке!

Разве может быть ему более надёжный и верный товарищ? Но, увы, бабушка давно подобрала Леану невесту из числа его племянниц от дочери тётушки Миен. Признаться честно, он даже не помнил её имени. Он её-то, маленькую госпожу из клана Майшу, видел всего раз, на приёме в честь назначения Риена наследником пристала. Тогда же он видел и невесту брата — тоже одну из их двоюродных сестёр, маленькую леди Хаиши… Все они, беловолосые, с острыми чертами лиц, казались ему совершенно чужими. Никко рассказывала, что в императорском дворце чувствовала себя так же — птицей с подрезанными крыльями. И не в клетке, даже не на привязи, а вот вкусить свободы не суждено.

Впрочем, сестрица хотя бы могла путешествовать на своём Предвестнике, не реже раза в год она навещала каждого из своих старших братьев. Зная её страсть к дальним путешествиям, Леан мог представить, как скучно было его совиной принцессе быть скованной речными берегами. Какими бы не были полноводными Ксаи и Итарр, им не сравниться с могуществом морской бездны…

Ах, если бы он мог хоть раз отправиться вместе с нею…

Но это невозможно. Кто бы его пустил… А сбежать — бросить матушку. Лишить её своей защиты, ведь немало молодых лордов возвысившихся уже при империи кланов поддерживали именно его и именно Леана видели новым королём. О том, что его отец в этой роли оказался несостоятелен, знали даже крестьяне из глухих деревень. Отец был лишь инструментом для бабушки, и таковой же она воспитывала из Риена, умело играя на его гордыне и властолюбии. Но молодые лорды желали не куклу на троне, а сильного и самостоятельного лидера, верного идеалам и законам империи, чистого совестью перед Владыкой…

Порою, Леан задумывался о том, что, в принципе, имел полное право побороться за титул наследника. Стань он королём, отошли бабушку и Сианн к Серым Сёстрам, а отца и Риена в Багровой Братство, он смог бы прижать к ногтю Старые Дома и обезопасить матушку. Тогда бы он смог сам решать свою судьбу. Он Шисэ, и имел прав на трон не меньше, чем брат. За ним молодые дома, простой народ и — самое главное — леди Лирен с её тайной службой. Можно было не сомневаться — она его поддержит. Ведь это выгодно матушке, и леди Лирен готова на всё, чтобы её защитить. Даже помочь свершиться государственный переворот. В конце концов, одним больше, одним меньше…Что-то подсказывало Леану, что она была бы даже рада.

Однако, смещение отца и брата — серьёзный шаг, к которому необходимо было подготовиться, и, что самое важное — решиться на него.

И Леан не решался.

Что-то его останавливало, что-то не давало бросить отцу и брату вызов по древнему закону, чтобы, сразив их, занять освободившееся место.

И нет, он не боялся проиграть — спасибо леди Лирен — он, пусть и не являясь сайши, имел самых лучших наставников, и был он учеником старательным благодарным. Ему пророчили судьбу лучшего мечника среди простых людей, и в поединке чести его страшим родственникам не устоять. Политика и история Риену были скучны, разве что легенды о старых героях хоть сколько-то занимали его в детстве, но ныне и это его едва ли трогало. В чем брат был хорош, так это в распитии дорогих вин, да в тискании девиц. И хоть такие же слухи ходили про принца Девона, но он при этом был умён и могущественен как сайши, он являлся драконьим всадником и главой собственного ордена, по сути неостановимой личной армии, которая его боготворила.

Наверное, зная о вражде Девона и Риена, было бы логично попросить двоюродного брата о помощи. И Леан даже знал, что тот попросит взамен на свою поддержку. Отдать Хашесс было бы непопулярным решением, но под властью северян великому озеру будет явно лучше… Впрочем, Девон мог согласиться просто из желания утереть нос мерзавцу, посмевшему оскорбить его жену. Как кстати тут пришёлся конфликт на приёме в Тау'Ксе! И едва ли теперь кто-то из императорской семьи осудил бы его за жажду защитить матушку. В конце концов, она — Талэ.

Волнения на юге империи тоже пришлись на руку. Гибель дома Хэлисс и их города была весьма закономерной для всех, кто хорошо изучал историю южных кланов. Уж неизвестно, что там думал принц Веарди и дядюшка Магни, но едва ли кто мог переубедить Леана, что это не кто-то из старых врагов дома Хэлисс подсуетился. Ни для кого не секрет, что морские города юга давно с потрохами принадлежали Хаиши и лишь формально подчинялись Эзарену и королю, а теперь там начнётся новый раздел территорий. Впрочем, пока Канья, Кё и Зыён исправно платили налоги в казну, дядюшка Магни закрывал глаза на всё. А может это просто паутина бабушки уже начала оплетать и королевский совет Юга. В общем, можно не сомневаться — бабушка своего не упустит и решит усиливать своё влияние на юге, максимально продвигая своих ставленников, и, пока её внимание занято этим, можно сделать пару намёков дорогому двоюродному брату Веарди, пусть уж лучше он сцепится с проклятой Паучихой выиграет для Леана время. Осталось только решиться. Написать Девону и Оле, это же так просто…

Но он колебался.

Колебался, пока внезапно леди Лирен не пришла к нему, чтобы поговорить о чём-то важном. Он сразу понял, что это непременно связано с матушкой. Глава тайной службы королевы-консорта, леди Лирен прекрасно умела проходить незамеченной мимо стражи. Можно было не сомневаться — её визит в Белый Замок так и останется тайной.

— Ваше Высочество, — поклонилась женщина, входя в кабинет Леана, не ожидавшего увидеть пред собой гостью.

Она выглядела иначе, чем обычно, но принц никак не мог понять, что же именно отличалось — вроде всё те же посеребрённые годами и заботами пепельные волосы, столь ярко контрастировавшие с молодым лицом, всё те же тёмные неулыбчивые, глубоко посаженные глаза под вечно словно нахмуренными бровями, неприметные серные одежды с едва заметным перламутровым переливом чар — всё как и всегда, как было сколько он себя помнил. Только… словно бы глубокая складка залегла меж бровей — совсем как у матушки.

— Леди Лирен, что-то случилось? — спросил он, краем сознания замечая странную дрожь в своём голосе.

Лирен Рес никогда не общалась к своему названному племяннику по титулу, если речь не шла о действительно важных вопросах. А учитывая специфику работы леди Лирен, становилось тревожно вдвойне.

— Да, Леан. Случилось, — на стол перед Леаном легла толстая папка с какими-то документами. — Читай.

Пробежавшись взглядом по не сулившим ничего хорошего бумажкам, исписанным угловатым, резким почерком, принц ощутил, словно бы он оказался в свободном падении.

Дыхание перехватило, а ладони подрагивали.

— Матушка в курсе? — единственное, что он мог выдавить из себя.

— Нет. Это стало бы началом войны.

Покушения на матушку не были чем-то удивительным. Стоило ей стать королевой, как не проходило и года без того, чтобы кто-то из много что о себе возомнивших лордов не желал избавиться от неё. Лорды Востока не любили королеву Мию. Они всех Талэ, в принципе, не любили. Для них Владыка оставался лишь захватчиком, лишившим их богатое и могущественное королевство былой свободы. Да, бабушка сумела добиться наиболее выгодных условий вхождения их в состав империи строившейся тогда империи, но слишком многие дома утратили своё богатство и влияние. Разросшаяся на рабском труде держава, лишившаяся его, начала трещать по швам — и никому это не понравилось.

В общем, для лордов Востока его матушка была что кость в горле. Подосланные убийцы, яд, проклятья, ловушки — способы применялись самые разнообразные и изощрённые, но всё одинаково бесполезные.

Отравить шесс'ен, тем более могущественную сайши, практически невозможно, проклятья разбивались о защиту, убийцы заканчивали свой век в каменных казематах, а ловушки сгорали у пламени Зари — древняя драконица защищала свою всадница яростно и безжалостно, и Леан был безмерно ей за то благодарен, даже если матушка так и оставалась в неведении о том, кто же её оберегал…

Это в первые годы матушке докладывали обо всех пресечённых попытках, ни одна из которых так и не сумела задеть её — потому что матушке тогда было не всё равно, она действительно пыталась стать частью семьи Шисэ.

Но с рождением Риена она больше не требовала правосудия, не стремилась наказать наглецов.

С рождением Леана — перестала интересоваться у леди Лирен о новых попытках сжить её со свету.

Ещё несколько лет ей клали доклады о них на стол в кабинете, но те так и оставались непрочитанными, а после улетали в камин чтобы дымом развеяться в равнодушных золотых небесах. Матушка не хотела видеть и слышать, как её ненавидели лишь за то, что она не была человеком. За то, что она посвятила свою жизнь освобождению порабощённый народов, защите слабых от злоупотреблявших собственной властью господ, за то, что такие как она — символ их грядущего падения. В итоге леди Лирен перестала приносить ей отчёты и вовсе, самостоятельно вычисляя и уничтожая и исполнителей, и заказчиков, по мере своих обширных возможностей — будучи сайши и имея в распоряжении сотни учеников, не трудно устроить нужным людям очень несчастный случай. И, в отличие от этих неудачников, она, дае Рес, была весьма в этом успешна. В конце концов, прежде чем пойти вслед за его матушкой, леди Лирен долгие годы служила верой и правдой Владыке. И пока его верные воины мечом и пламенем ставили на колени непокорных, дае Рес захватывала кланы хитростью и коварством, истинная адептка Даны. По приказу Владыки же она и приглядывала за его единственной сестрой, собственно. Дружба дружбой, а безопасность в приоритете.

Но то, что написано здесь...

Это оказалось обнаружено совершенно случайно. Матушка давно жаловалась на головную боль и постоянную усталость, списывая своё состояние на постоянное беспокойство и малое количество сна — пусть страна принадлежала с потрохами Заней, но Диорен молился на свою Диалори, и на это приходилось очень много работать.

Однако леди Лирен решила провести своё расследование, чтобы выяснить причину состояния королевы. Пришлось привлечь лучших специалистов в этом деле, да ещё постараться сделать всё так, чтобы матушка ни о чём не узнала…

Результаты оказались пугающими.

Да, почти всякий яд, кроме специально созданных, был шесс'ен нипочём, но вот условно целебные составы… Кто же мог знать, что если долгие годы добавлять в чай королевы успокоительные травы, то это подточит её здоровье лучше любой отравы? Уставшая, невнимательная, рассеянная, матушка стала бы лёгкой мишенью… для несчастного случая.

Согласно документам леди Лирен, недавно матушка уже упала в обморок прямо на лестнице — лишь успевшие её подхватить стражники смогли предотвратить нечто… нехорошее. Но дальше — больше. Матушка уснула в купели и, якобы случайно, ушла с головой под воду. Если бы не заметившие это служанки, то… Страшно подумать.

Люди леди Лирен допросили всю прислугу, изучили всех, кто имел доступ к еде своей госпожи, и, к ужасу, в разуме одной из служанок обнаружилась целая система ментальных закладок. Безоговорочно верная своей королеве, связанная клятвами и обетами, она искренне верила, что добавляемая ею трава была исключительно полезна и, несомненно, улучшала состояние госпожи. Воистину, не зря магия разума считалась самой страшной из запретных... Даже богопротивная магия смерти, все подымаемые колдунами цав'ен монстры и создаваемые ими же химеры меркли на фоне того, на что были способны менталисты на пике собственного могущества. Да, правильно их отлавливали и уничтожали — нет страшнее врага.

Лишь истинным чудом удалось отыскать поставщика той травы — редкой, невообразимо дорогой, растущей прямиком на склонах нетальских гор и — запрещённой к вывозу из мира, как раз из-за неблагоприятного действия на существ с тёмной энергетикой при длительном употреблении. Истинно светлое целительное растение, оно могло творить невообразимое, но — не со всеми. В разумах этих жалких человечишек лица заказчиков были затёрты, но Грифы на раз определили, что работал тут то же мастер, что и со служанкой.

Уже — зацепка.

Заплатили же этим контрабандистам, получившим таки индивидуальный и вполне конкретный, пусть и разовый, заказ, золотом, без чеканки и родовых отметок — просто слитки. Они заверяли, что работали по заказу самой королевы и не понимали претензий к себе. Служанка же, рыдая и воя, тоже клятвенно заверяла, что золото ей дала сама королева, и лжи в её словах не было. Действительно, королева. Но, видимо, вдовствующая, а не консорт. Прямых доказательств тому не было, но обычно Шисэ в своих тёмных делишках расплачивались именно такими безликими слитками…

Другие поставщики в разуме служанки тоже оказались почти затёрты — видимо, неизвестный менталист просто не успел сделать тоже и с последними. Кроме уже пойманных отыскать никого не удалось. Но по простой причине того, что они уже давно кормили червей.

Из заключений же целителей, в том числе невесть откуда откопанного нет'ен, выходило, что травили матушку уже очень давно. Искать остальную цепочку контрабандистов — бесполезно, можно с уверенностью сказать, что все из них уже мертвы. Но, отыскав убийцу предпоследней команды, тайная служба дала заключение — заказчик всё тот же, оплата вся та же. Ни одного доказательства, но только один человек во всей империи имел такой почерк собственных действий. И холодная ярость, наполнившая Леана, придала ему решимости.

Они за всё заплатят!

Все они!

— Это ведь не последняя попытка, да? — прошептал принц. — Она не остановится, пока не завершит начатое, и... Мы с братом для неё дурная кровь. Она готовит из Риена наследника, но с удовольствием посадит на трон детей Сианн. Именно мы попадём под удар в первую очередь. Мы и отец...

— Ваша бабушка жаждет сделать свою страну снова Великой, — грустно усмехнулась леди Лирен. — Едва ли её можно за это винить.

Леан поджал губы — совсем как его мать.

— Как может быть Великой страна, от которой осталась лишь выжженная драконьим пламенем пустошь? Заней когда-то спасла Восток от этой участи, но теперь сама же и погубит всех нас...

— Значит, её надо остановить.

— Надо.

Этим же вечером одинокий сокол выпорхнул из одной из ажурных башен Белого Замка, и, неся драгоценное своё послание, устремился на северо-запад, прямиком в другую белокаменную цитадель.

Игра началась.

— Специи! Заморские специи! Не проходите мимо!

— Ткани! Лучшего качества! Госпожа, поглядите какие расцветки!

— …молодая госпожа, ну как же можно такую тонкую работу и за пятьдесят золотых отдать? Не меньше семидесяти!

На торговой площади сейчас было по-особенному оживлённо — у непривычного к такому зрителя могло бы зарябить в глазах от пестроты и разнообразия одеяний толпы. Торговцы увлечённо зазывали покупателей, яростно спорили с пытавшимися сбить цену тётушками, угодливо улыбались богатым господам и били по рукам крестьянских детишек, в любопытстве своём тянувшихся к диковинным товарам. Множество искусно расписанных тарелок и чаш, ваз и кувшинов привлекали внимание, радовали глаз изящными изгибами. Мифологические сюжеты и исторические события, морские баталии и падение крепостей соседствовали с вполне бытовыми сценками – разнообразие сюжетов поражало. По-всякому приготовленная рыба и сушёные букетики целебных трав, свежие фрукты и овощи, ковры и ткани высочайшего, на удивление, качества, сладости и специи, щекотавшие своим ароматом обоняние Леана. Его взгляд случайно выловил высокую молодую хелишен, страстно торговавшуюся за пучок каких-то трав, и, кажется, эта занятие нравилось обеим сторонам. Южане — они везде южане…

Леан не часто выбирался в город, и тем более в ремесленные кварталы, где располагался один из его любимых портовых рынков — именно здесь множились слухи, и если уметь слушать — можно много чего интересного узнать. Весть о скандале на императорском приёме не покинула дворянских кругов, как и многое иное, но простой народ умел смотреть и умом не был обделён. Тот же, в чьих руках сердца народа — победит.

Именно так взошёл на вершину Владыка.

Так создал свою империю Эйрен Великий.

Так расправится с несправедливостью сам Леан…

Чего не хватало этим людям? Чего они жаждали? Кого любили, кого ненавидели? Как завоевать их любовь? Леану нужно было это знать, увидеть собственными глазами, чтобы за ним была самая главная сила любого государства.

А люди хотели хлеба.

Люди хотели мира и стабильности.

Люди боялись Севера.

Люди боялись возродившихся драконов…

Вдруг принц заметил, как какой-то мальчишка-оборванец выхватил из рук у виденной им недавно хелишен её богато расшитую сумку и зайцем бросился наутёк. Магическая вышивка — а это была именно она, Леан отчётливо видел дымку чар — стоила дорого, очень дорого, не всякий купец мог себе такую прелесть позволить. Справедливо было бы предположить, что её обладательница могла хранить в ней и что-то более ценное. Впрочем, невесть как забредшей в кварталы простолюдинов богатой дамой эта хелишен не выглядела.

— Ах ты! — воскликнула она, но в погоню не бросилась и не заверещала на всю улицу, как это сделала бы любая жертва грабежа. Что характерно, не только Леан заметил преступление, но вмешиваться никто не спешил — все наблюдали, в ожидании развязки.

Хелишен же спокойно, но сосредоточенно вытянула перед собой правую руку, сжала ладонь в кулак и резко притянула его к себе. Магия всколыхнулась, и могучие потоки мировой энергии, словно это было так просто и ничего не стояще, ринулись к вору, окутывая его плотным коконом. А потом кокон стал столь плотным, что мог сравниться с кирпичной стеной.

Вор, заверещав, споткнулся, несколько раз перекатился, гася скорость, и упал прямо к ногам Леана. Принц, мельком заметив, что парнишка совсем не шевелится, и даже, кажется, дышал через раз, с каким-то странным свистом, забрал у него из обессиленных, стёртых в кровь о каменную поверхность плитки рук сумку и протянул её неспешно подошедшей к ним хозяйке украденного.

— Кажется, это ваше, — улыбнулся Леан со всем свойственным ему очарованием.

А девушка оказалась не так проста, как на первый взгляд — издалека он не заметил великолепного качества ткани, из которых была сшита весьма аскетичная одежда хелишен. Трудно сказать, сколько ей было лет — одинаково девушка могла быть и ровесницей Риена, и их матушки. Чем-то она напоминала Лирен, такая же заставшая во времени. Ни украшений, кроме простеньких плетённых браслетов, тоже окутанных радужными переливами неведомых чар, ни макияжа, принятого у аристократок. Длинная туника, пояс, плащ из очень плотной чёрной материи, сандалии из тонкой кожи хорошей выделки. Всё — расшитое рунами, в очень знакомой манере. Сам он сейчас был облачён в схожий плащ, призванный отводить взгляд. Неспособный сам повелевать магией, он мог её видеть и применять артефактами, чем активно пользовалась леди Лирен, в приказном тоне заставляя Леана носить полный комплекс защиты. Всё это изготавливались лучшими из лучших…

Так неужто эта хелишен — одна из мастериц?

— Верно, — ответила она, тоже улыбнувшись.

— И как же вас зовут, цэси?

В глазах девушки мелькнуло довольство, словно мать похвалила своего ещё несмышлёного сына за правильно выполненную работу.

Странно это.

— Эша.

Что-то кольнуло рядом с сердцем.

«Сокол», серьёзно?

Надо будет навести у леди Лирен справки об имени мастерицы, чьей работе принадлежат вышивки всех его одежд — прав ли он насчёт авторства своей невольной защитницы?

— Тогда вы, прелестная Эша, можете называть меня Леан, — не остался в долгу он.

— Как принца? — хихикнула Эша. — Ваши родители весьма оригинальны.

— Ваши тоже.

Тень промелькнула по лицу хелишен, и принц сразу пожалел о своём длинном языке. Может, у цэси Эши это больная тема?

— Да, они были известными шутниками, — улыбка — надломленная, болезненная.

Были.

Ой.

Нужно срочно реабилитироваться! Не хотелось остаться в памяти этой девушки неучтивым грубияном… В близи цэси Эша была ещё прелестнее — каштанового цвета кудри были собраны в крупную косу, но несколько упрямых прядок выбивались из неё, вероятно, тем олицетворяя свою хозяйку — она только притворялась, что играла по правилам, слишком лукавые у неё глаза. Совсем как у леди Лирен… Круглое лицо украшали огромные, почти чёрные глаза — казалось, сама Пустота смотрела на принца глазами хелишен. Улыбчивые пухлые губы истрескались, словно бы их постоянно кусали. Что же тревожило эту красавицу? Мог ли Леан ей помочь?

— Вы, верно, мастерица из артели? Ваша работа, воистину, чудесна!

Цэси Эша на то лишь покачала головой, хихикнув.

Внезапное оживление за спиной заставило принца рефлекторно посмотреть туда — какая-то парочка сомнительного вида решила выяснить отношения, привлекая тем к себе внимание всей площади.

— Простите, идо Шисэ, я спешу, — пробормотала ему в спину хелишен.

Леан резко обернулся к собеседнице, но не обнаружил ни её, ни сумки, ни злополучного вора-неудачника, наткнувшегося на свою голову на могущественную колдунью.

Только оживлённая улица.

А была ли Эша?

Стоило ему вернуться в Белый Замок, как он почуял что-то неладное. Как годы назад его что-то влекло в глубины острова, так сейчас он ощущал, как нечто влекло его в свой кабинет. Нечто не казалось ему злонамеренным, скорее любопытным. Предупредив стражу не беспокоить его, Леан отправился на таинственный зов. Оставалось надеться, что он об этом не пожалеет.

На первый взгляд, в обстановке кабинета ничего не изменилось. Книги всё так же были аккуратно расставлены в шкафу, бумаги беспорядочно разбросаны по столу, чуть покосившийся гобелен украшал стену справа от входа…

Но Леан продолжал ощущать направленный на себя взгляд.

— Меня очень удивило присланное вами письмо, ваше высочество, — раздался у него за спиной мелодичный девичий голос. — Признаться, его содержание оказалось весьма интригующим. Вы правда так считаете? Что стали бы лучшим правителем Востока и добрым соседом мне и моему мужу, нежели ваш отец и братья.

Обернувшись, Леан обнаружил, как принцесса Ола, как всегда в своих нежно-голубых, словно бы сияющих одеждах, вальяжно расселась на его любимом кресле, спрятанном за полупрозрачными, воздушными драпировками. Справа от неё возвышался молодой человек, едва ли старше Риена, облачённый в черные доспехи. На его груди сиял серебром вороний череп с начертанными на нём какими-то символами. Вакке ненавязчиво касался видневшейся из ножен рукояти меча, готовый в любом момент, в случае чего, атаковать.

— Как вы сюда попали? — напряжённо спросил принц.

Неприятно осознавать, что первый встречный сайши мог попасть в его дом и поджидать его в тёмных углах. От понимания этого стало очень неуютно.

— Об этом, пожалуй, я расскажу позже. Невежливо отвечать вопросом на вопрос, цэси Шисэ, — шутливо нахмурившись, покачала головой Ола. — Готовы ли вы дать клятвы, что, в случае, если именно вы сядете следующим на трон, то Восток перестанет быть головной болью Девона? Ведь если это так, то я, несомненно, помогу устранить эту угрозу для моего государства, к нашей взаимной пользе.

Вот оно как.

— Я… — горло внезапно сжало спазмом. — Я готов. Но матушка не должна знать!

— А нам и незачем беспокоить достопочтимую Диалори такими мелочами… Думаю, это последняя наша с вами личная встреча до вашей коронации, нельзя, чтобы нас заметили компании друг друга, сами понимаете. Но… Мой вам совет — приглядитесь к грехам своих родных, очень многие недовольными ими. Стоит только некоторых ярым их сторонникам раскрыть глаза на правду в некоторых вопросах и те сменят сторону. Думаю, ваш дорогой дядюшка, лорд Хаиши, очень оскорбится известием, что, будучи обещанным его дочери, ваш брат порочит её честь своими похождениями. В том числе и с — о ужас — шесс'ен сомнительного происхождения и рода деятельности. Как бы Мааве Хаиши не относился к вам, но он — человек чести, и на этом можно великолепно сыграть. Дайте нам вам помочь, и уже скоро на столе вашего кабинета будут лежать все необходимые рычажки, надавив на которые, вы взойдёте на вершину.

Принцесса лукаво улыбалась, похожая в вечернем свете на решившего заключить сделку с глупым смертным коварного демона.

Быть может, так оно и было.

Но разве был иной выход?

— За попранную честь своей дочери Мааве действительно может и вызвать брата на поединок чести… — стал он рассуждать, сдавшись. — Все знают о его недостойном поведении, но нет доказательств — люди Заней всё вовремя подчищают. — Называть вдовствующую королеву бабушкой после всех открывшихся обстоятельств он отказывался принципиально.

— Теперь — есть доказательство. Одна из жертв вашего брата понесла во чреве его продолжение. И, поверьте, едва ли леди Заней сумеет и в этот раз подчистить всё прежде, чем насупит пора платить по счетам.

— Это та самая шесс'ен, да?

Почему-то вспомнилась встреченная утром хелишен. Но едва ли такой гордой и могущественной деве Риен нашёл бы что предложить.

— Не просто шесс'ен, — поправила принца Ола. — Наэшафи Ксерай.

Вот оно как.

Просто Ксерай.

Просто невесть откуда взявшаяся дева из самого богатого и влиятельного клана империи.

— Младшая и любимая внучка старого лорда, — проложила принцесса. — Она прячется за маской другой личности, от себя и своего прошлого, но Наэшафи — ключ к падению ваших конкурентов за трон.

— Мааве ненавидит шесс'ен… Он стерпел бы человеческую женщину в фаворитках зятя, но не одну из высокородных элишен.

— И, пикантная подробность, эта дева — бывшая невеста вашего дядюшки, короля Магни. Только смерть прошлого лорда сумела сорвать эту свадьбу, ну и усилия вашей матушки. А узнай лорд Ксерай о том, что её любимую внучку посмели обидеть, то количество желающих получить поединок чести увеличиться, а сторонников Риена — уменьшится. Никто не пожелает якшаться с врагом Ксерай. Заключите союз с Мааве и Наэлиной — вот мой вам совет. Мааве устал быть марионеткой в руках своей жены и её матери, он хочет реальной власти, и вы можете ему её подарить. Честный сын своей родины, он пойдёт за своим молодым королём, которому окажется под силу привести Свободный Восток к светлому будущему.

— Владыка никогда не отпустит Восток, — горько вздохнул Леан.

— Север тоже. И для этого нам нужна война.

— С Западом?

— Друг с другом.

Часть 3. Отблески грядущего; Глава 1. Девон Талэ

Он стоял посредине сделанной словно бы целиком из чистейшего хрусталя круглой площадки — поверхность её искрилась в тусклых лучах бесчисленных далёких и таких холодных звёзд. От этого круга, испещрённого незнакомыми ему Знаками, во все стороны разбегались хрустальные же лестницы — двенадцать искрившихся лент растворялись в безумной пустоте, теряясь из виду.

Двенадцать путей.

Двенадцать судеб.

Какую же ему выбрать?

Как жаль, что он не знал языка А'ан'е и Лоо'Лауш! Даже не понять, куда же он попал. Мир на перекрестье всех дорог? Но какой же это мир? Скорее просто тропы в великой бесконечности, ведущие в эти самые миры. Но сколько их всего? Или это и есть та самая Грань, которую они бередили каждый раз переходя по Коридорам?

Да какая разница!

Он зажмурился и несколько раз повернулся вокруг своей оси. Сделав шаг вперёд, он открыл глаза. Прямо перед ней оказалась одна из лестниц, стало быть, то, что и было нужно. Судьба? Нет, каждый был сам творцом своей судьбы, своего будущего. И он это знал как никто иной.

Он решительно направился вперёд (вниз?). Чем дальше он уходила от Круга, тем сильнее его стало охватывать какое-то смутное беспокойство. Всё то же, всё так же. Но что-то всё-таки не то. С каждым шагом он понимал, что вокруг него становилось всё меньше огоньков-звёзд, которые, в отличие от созвездий неба его родного мира, не менявших почти своего положения относительно наблюдателя, если тот двигался, быстро сменяли друг друга, оставаясь далёко позади. Словно каждый пройденный им шаг покрывал громадные расстояния. Может, оно так и было.

Огоньков осталось совсем мало, они все оказались позади, сливаясь в громадную светящуюся полосу, похожую на пролитое молоко или брошенные на черную ткань белые камушки. Зрелище, безусловно, завораживало, но восхищаться им не было ни сил, ни желания — что-то неведомое манило её вперёд, в чёрную, лишённую света пустоту.

В какой-то момент он понял, что шёл в полной темноте — все звезды оказались далеко позади, а та светящаяся полоса стала словно намного меньше, но зато чётче виднее — три рукава странной спирали, которые, если хорошо приглядеться, можно было без труда заметить, состояли из крошечных светящихся точек.

Лестница уже очень давно стала просто тропинкой.

Он видел несколько раз, пусть и издалека, другие Круги, от которых отходили всё так же двенадцать путей. В самом начале свей дороги он постоянно видел переплетения лестниц и троп, но потом они, как и звёзды, становились всё реже и реже, а теперь их не было видно и вовсе. И лишь какая-то потусторонняя прохлада хрусталя под его босыми ногами помогала не потеряться в странном пространстве окончательно.

Вдруг в повисшей звенящей тишине послышался очень странный звук — похожий на песню или просто очень печальную, заунывную мелодию. К нему добавился ещё один, и ещё, и ещё… Шум нарастал, он уже не слышал не собственного испуганно бьющегося сердца, ни звука шагов, ни своего дыхания.

Только диковинная песня Пустоты.

Ему вдруг показалось, что справа от него мелькнул какой-то силуэт, ещё более тёмный, чем окружавшая её чернота.

И снова этот силуэт.

Он резко обернулся, намереваясь понять, что же это такое, но, кроме всё той же темноты, ничего не увидел. Он чуть разочарованно вздохнул и повернулся обратно.

Зря.

Он поднял глаза и… встретился взглядом с этим… силуэтом.

У него не было ни лица, ни рук, ни ног — лишь большое чёрное пятно с двумя фиолетовыми огоньками на месте, где у людей находились глаза. От фигуры пахнуло таким хтоническим ужасом и потусторонним интересом, больше гастрономическим, нежели исследовательским, что он вскрикнул и отступил на шаг назад.

Всего шаг.

Но этого хватило…

Ощущение неконтролируемого падения охватило его вместе с всё возрастающей паникой, и по грани сознания ударило удовлетворение того силуэта.

«Нечего всяким Непосвящённым ходить по грани миров…»

А затем его окутало блаженное Ничто.

Когда Девон был ещё совсем ребёнком, матушка часто ему рассказывала о Грани. О том таинственном и жутком месте, где, застряв на между жизнью и смертью, она путешествовала неизмеримо много, познав недоступные своим современникам тайны мироздания, пусть и не имея возможности их раскрыть. Матушка рассказывала о хрустальных дорогах и Кругах, что служили порталами для Небесных Странников. Давно погибший таинственный орден сказителей, он оставил после себя великое наследие, понять которое едва ли возможно кому-либо из живущих. Всё же не просто так говорили, что Лоо'Лауш'е были духами, неуспокоенными мёртвыми магами, не скованными жёсткими рамками материального мира.

Несмотря на воспетое сотнями поэтов могущество его отца, только матушка смогла прикоснуться к Другой Стороне. Тогда, после, когда он лежал запертый в собственных покоях, переломанный, обессиленный, вечно задыхающийся, она рыдала и каялась, что внушила ему любовь к потустороннему, что именно из-за её рассказов он в одиночку отправился в место, где ткань мироздания истончалась и вышло то, что вышло. Это был последний раз, когда Девон видел, чтобы матушка позволяла себе публичное проявление чувств. Он звал её в бреду, метаясь в горячке, ждал, что она будет снова сидеть рядом, совсем как в детстве, но её не было. Был Джейа, был дядя Руни, был Мару, были Вакке, Арека, Ола, сотни ночей в сотнях разных постелей, но матери — не было. С тех пор они едва ли хоть раз нормально поговорили, и одна мысль об этом заставляла что-то в где-то Девона болезненно сжиматься. Но уязвлённая гордость для него была важнее даже душевного равновесия.

Грань снилась ему еженощно, стоило им посетить выжженную родину Олэй, и некого было расспросить, почему, как, за что. Что-то было в этом, словно они потревожили чужую могилу, осквернили гробницу и тем получили проклятье от всех неупокоенных душ...

У Девона были собственные мысленные чертоги, целый Иллюзорный Мир, и он прекрасно знал, как выглядели насланные сны, сам умел таким образом морочить другим сознание и вносить смуту в чужие мысли. Знал и то, что это — не они.

Так с чем же так активно резонировал его разум?

Почему — именно грань?

Седмица минула с тех пор, как они покинули Беркен, но, стоило им очутиться на материке, как нескончаемое чувство тревоги окутало принца. Неведомая опасность нависла над Девоном и его свитой, и как он не перебирал варианты, как не рассматривал каждую даже самую незначительную детальку снов о Грани в своём адтиш'ати, решения всё не находилось. Но и поворачивать назад было уже поздно — большая и, объективно, самая опасная часть пути осталась позади.

Взвесив все за и против, Девон, скрепя сердце, приказал продолжать путь, пусть ощущение затягивавшейся на шее удавки бередило сознание.

Его паранойя могла бы выйти на новый уровень, стоило принцу заметить отсутствие троих из шести сопровождавших его Вакке, и даже нерушимость их клятв не стала бы тому преградой, Девон знал, что нет цепей которые нельзя разорвать, но Джейа успокоил — отсутствовавшие выполняли некий его приказ, а своему саи-ри принц доверял как себе. Больше, чем себе.

Вообще, Девон настаивал, чтобы Вакке оставили их уже на берегу Большой Земли, не стоило соваться на условно вражескую территорию с отрядом сайши, равным по силам маленькой армии, но у Джейа имелось на этот счёт собственное мнение, и с ним приходилось соглашаться. Ола вообще хотела приставить к нему не две боевых тройки, пусть и оседлавших сейчас азафов, во избежание, а целую дюжину Вакке, да ещё и пару-тройку служанок в придачу, чтобы, не дай боги, царственным рукам её супруга не пришлось самому разливать по мискам походную похлёбку. Это потом уже Девон осознал, что Ола и Джейа за его спиной сговорились, сделав так, чтобы он согласился на веление своего саи-ри и не проявлял опять дурную беспечность. Со смерти Арэша ещё ни разу не произошло ничего плохого, но эти двое были свято уверены, что следующая его глупость станет фатальной. Их всеобволакивающая забота порою душила, но ощущать свою нужность, свою принадлежность к чему-то большему, чем он сам, было приятно.

Когда Карра, Дина и Раин вернулись, уже смеркалось. Походный лагерь разбили на симпатичной полянке, которую спешно окружили защитными контурами — в ночной темени вступать в схватку с тварями глупо. Пусть их покой и стерегли два дракона, но постоянная бдительность на чужой земле никогда не бывала излишней. Хотя, будь они на юге Ириаса, единственного континента Леды, то Девон навесил бы на них простенькие иллюзии и остановился в какой-нибудь таверне, спрятав Аишу с Амей в лесу — скрываться от любопытных глаз они более чем умели. Пара незамысловатых печатей на двери и окна, лёгкое заклинание, уничтожавшее все следы их пребывания, и можно было бы не опасаться за свою сохранность. Увы, путешествия лишь вдвоём с его саи-ри были несбыточной мечтой — если свита не отправлялась с ним открыто, то следовала тайно, и это раздражало неимоверно, так что пришлось смириться и положиться на способность Вакке надевать на себя чужие личины. Впрочем, едва ли кого можно было удивить молодым господином в окружении охраны. Стоило скрыть цвет своих глаз, и об анонимности можно больше не беспокоиться. По крайней мере за двенадцать лет его постоянных путешествий ничего не произошло.

Итен задумчиво жарил только что освежёванного поросёнка. Жаль, конечно, что какая-то кабаниха не досчиталась своего потомства, но голод оказался сильнее сострадания, а тратить припасы, когда можно обойтись дарами леса, неосмотрительно. Едва ли восемь взрослых мужчин, шесть азафов и два дракона наелись бы куропатками, которых они недавно вспугнули…

Нарра и Вэйн в это время ставили палатки. Джейа заворожённо полировал меч, в иссиня-чёрном металле которого отражалось танцевавшее в костре пламя. Девон медитировал.

Идиллия.

Он не стал прислушиваться, о чем прибывавшая тройка отчитывалась его саи-ри, хоть любопытство и было неимоверным. Раин выглядел чуть встревоженным, но исходившая от Дины и Карры аура смерти многое объясняла.

Девону нравилось, что он знал всех своих Вакке поимённо. С каждым он беседовал когда-то, прежде чем передать их на попечение Джейа, историю каждого помнил…

Карра и Нарра — близнецы, племянники казнённого мятежного лорда Реянни, рождённые невесть от кого его младшей сестрой. К чести лорда, мальчишек он признал, дал им фамилию, пусть и без права наследования, но росли они в замке, готовясь в будущем пополнить ряды королевской гвардии. Однако, прежде чем это произошло, всех учувствовавших в заговоре лордов повесили, и только чудом принц успел перехватить близнецов раньше, чем их отправили на Запретные Земли. Прежде чем дядя сумел бы втянуть и их в мятеж, мать вывезла Карру и Нарру из родового замка, отправившись под защиту к старшей сестре. Теперь леди Реянни выполняла роль регента при малолетнем сыне — после рождения близнецов брат спешно выдал её замуж за одного из своих советников, и в этом браке родилось трое девочек, и мальчишка-наследник. Старшая цэси Реянни, Инри, ныне одна из придворных дам Олы. По неизвестным причинам сам покойный лорд Реянни был неженат и бездетен. Зная о грехах своего родича, Нарра и Карра верой и правдой служили принцу, надеясь тем искупить вину своего клана и построить счастливое будущее для своих сестёр.

Вэйн происходил из старинного рода Вёрнэ, приходился его лорду младшим правнуком, отданным в услужение принцу в надежде укрепить свои позиции в торговле пушниной. Однако хорошее отношение Девона к отдельным личностям на их семьи не распространялись, и за попытки хитрить с налогами ушлый клан получил сполна, но то другая история.

Раин, Итен и Дина тоже братья, но двоюродные. Зато — из Великого клана Хацоли, пусть и просто невесть в каком колене внучатые племянники лорду. Их тоже, по старинной традиции, как лиц к линии наследования не относившихся, отдали в услужение королевской семье. Однако Руни, набиравший себе гвардию только их имевших боевой опыт сайши, отправил мальчишек в Ваккеш Ати, всё равно им не было пути домой. Служили они без особого энтузиазма, но учились прилежно и свою задачи выполняли исправно. Иначе бы Джейа не взял их с собой в путешествие. Хотя, очевидным образом, его саи-ри выбрал на эту роль тех Вакке, что не были драконьими всадниками, но умели обращаться с азафами. И — молча выполнять приказы, не задавая вопросов. Обычно этим свойством обзаводились ребята постарше, но эти молодцы, быстро усвоили правила игры.

Привычная по множеству путешествий рутина лагеря успокаивала, скрадывала тревогу, и даже сны о Грани словно бы меркли, переставали гнетущим чувством обречённости разъедать что-то в груди. Девон наконец позволил себе чуть расслабиться и прислушаться к шуму леса — на него медитировать выходило особенно хорошо...

Но...

Где глухое уханье сов и последний вскрик их добычи? Где протяжный вой выходивших на охоты волчих стай? Где случайный писк проснувшейся птицы? Где назойливая трель цикад?

Лес молчал.

Лес не умел молчать.

Девон нахмурился стал вглядываться во тьму ночи, отслеживая потоки энергии. Тварь всколыхнула бы их, перемешала, внесла хаос в установившуюся систему. Но вместо этого Девон наблюдал лишь мнимою благодать... Внезапно его внимание привлекло несколько пустых пятен, словно бы там вообще ничего не было. Но это невозможно — хотя бы капля света Исы да пробивалась в подлесок и оседала в нём, могучие деревья тянули силу из земли, и незримо сияли, отдавая магию в пространство. А если не магию, то хотя бы тепло излучало всё живое. Можно было бы пустые области принять за камни, но они шевелились.

К ним.

Шевелились.

Почему?

Девон нахмурился, посылая во все стороны потоки своей сай'и. Его тёмная сила окутала пустоту, что пузырём окружала кого-то, решившего притаиться. Он попытался направленным потоком разбить «плёнку», показавшуюся ему поначалу щитовыми чарами, это скорее похоже на что-то вроде Сокрытия, но выполненного плохо — грамотно исполненное, это заклинание маскировало мага под обычного смертного, пряча его от взора недружелюбно настроенных коллег. Но специфика этих чар такова, что ими не пользовались в Империи, ибо они были мало применимы к сайши. Да и находившиеся на службе у короны ледианские маги не считали нужным скрываться, это удел отступников...

Отступники.

Те, кто практиковал запретную магию или преступил закон... А после продавал свои услуги тем, кто готов их купить...

Наёмники.

Прислушавшись, среди быстрого биения сердец ночного зверья, принц уловил мощный спокойный ритм. Это ощутил не только он — азафы заволновались, Аиша и Амей оскалились во тьму, сообщая принцу о чужаках.

Кто решил от него избавиться?

Кто ненавидел его настолько, чтобы нанять отступников?

Что-то сжалось внутри принца, снова мешая дышать. В груди словно зажглось пламя, беспокойное и неуправляемое, сметающее всё на своём пути, грозившее поглотить его изнутри. Девон сам ощущал себя драконом, из чьей глотки сейчас вырвется ослепительная смерть. Он словно бы снова падал, бесконечно падал, не находя опоры, даже сидя на земле, проваливался вниз, вниз, вниз...

Медный вкус на отрезвил Девона.

Губу привычно жгло.

Почуяв запах крови, на него обернулся Джейа, неодобрительно нахмурившись.

— Что опять? — спросил он, убирая в ножны переливавшийся зеркальностью лезвия меч.

— Кто-то приближается, — прошептал Девон, стараясь более ни лицом, ни жестами не выдавать своего напряжения — раз за ними наблюдали, то нельзя показывать, что это оказалось замечено, слишком непредсказуемой могла оказаться реакция неизвестных. — Я их не вижу. Но это тень в потоках энергии, пустота. Сначала думал — тварь какая, но нет. Я слышу стук сердец. Да и Аиша тоже заметил неладное.

Кивнув его словам, Джейа сосредоточенно замер, вслушиваясь в тишину, и, видимо, придя ко всем тем же выводам, вздохнул. В тёмных глазах его зажглись странные искры, не предвещавшие ничего хорошего.

— Нужно уходить, — решительно сказал Джейа. — Ребята встретят гостей, идём. И накинь на нас Вуаль.

Ах, значит это он давал указания своим Вакке…

— Да я уже....

Вуалью они прозвали его собственную версию Сокрытия, правильную — она как раз маскировала тёмную энергию шесс'ен под окружение. Более совершенные чары, подходящие для сайши.

На горизонте виднелись горы, великие Тау-Ри. С этой стороны их не перелететь, не перейти, подпирающие собой небеса, они стояли непреодолимой стеной, служа этому краю защитой от агрессивной экспансии лед'ен. Пираты, буйные течения и вечно дрянная погода защищали от незваных гостей с моря, так что мелкие лесные княжества, то воевавшие друг другом, то дружившие против кого-то, взяли роль захватчиков на себя, закабалив народ почти неподъёмными налогами, но тех, кто отказывался платить, даже не ждала княжеская дружина — оставленные на произвол судьбы сёла и так ждала незавидная участь. Лишившиеся покровительства поселения вмиг оказывались разграблены, а их население — угнано в рабство. Кто бы что ни блеял про свободу людского народа, именно в этом краю больше всего процветали невольничьи рынки.

Оставаться без охраны здесь глупо, но отправляться по длинному пути тоже неосмотрительно — оказываться на территории лед'ен Девон не имел никакого желания.

В чём-то обнаружении угрозы успокоило его паранойю — не просто так он его мучали всё эти предчувствия, не на пустом месте он нервничал, и даже силуэты чернее тьмы их снов обрели свой смысл... Но это не отменяло того факта, что, нырнув верхом на Аише в низкое пасмурное небо, Девон не избавился от ощущения иллюзорного клинка, приставленного к шее. Хотя это скорее была удавка, а сам он — на призрачном эшафоте, невесть почему и в чëм виноватый. Незримой тенью рядом скользил Джейа на своей красавице Амей. Во мраке ночи увидеть их угольно-чëрных драконов невозможно. Как и услышать — тогда как кожистые перепонки чуть ли не со щелчком загребали воздух, мягкие перья лишь тихо свистели, словно то промчалась по своим делам сова.

Точкой встречи назначили видневшуюся из их лагеря далёкую гору, не перепутать, не потерять из виду. Гора — это хорошо. Напитанная небесной магией, пусть та и была светлой, гора могла отлично принять на себя Вуаль. И пусть она самая низкая из начинавшейся с неё гряды. Этого уже достаточно.

Главное — успеть.

Не бывало во всей Ианэ драконов быстрее цаашесс, и Аиша с Амей сейчас мчались на пределе собственных возможностей. Девон слышал, как загнанно бились их сердца.

Низкие облака опускались на лес туманом, и густая белёсая дымка скрыла от принца весь остальной мир. Сердце сжалось в ужасе узнавания. Странный сладковатый привкус собрался на языке — он ощутил его не сразу, но в собственных воспоминаниях, разбирая события того проклятого дня, отметил.

И теперь — вот.

Нет.

Невозможно...

Он убил их, убил их всех!

Как?! Откуда?!

Аиша низко пророкотал и, испугавшись, резко вильнул влево, словно уворачиваясь от чего-то невидимого. Едва удержавшись, Девон покрепче вцепился в седло. Он не видел Джейа, не мог докричаться до него в адтиш'эль, не мог даже понять, где они сейчас находились. Их не могли видеть сквозь Вуаль, но странный туман делал мысли вязкими, тягучими, неповоротливыми.

Аиша мотал головой, пытаясь сбросить морок.

Сильный удар болезненно отдался в позвоночнике, выбил из груди воздух. Запах еловой хвои смешался с запахом крови — кажется, дракон слишком снизился и задел ногой макушку дерева, сломал её. Хотелось верить, что услышанный им треск принадлежал древесине, а не костям его крылатого товарища.

Новый удар, уже гораздо мощнее, вышиб Девона из седла, заставив потеряться в пространстве, беспомощность пытаясь понять где низ и где верх. Соскользнув по гладким перьям спины, он еле успел вцепиться в хвостовые и не упасть. Ветер бил в лицо, свистел в ушах, мешая вдохнуть.

Аиша протяжно взвыл и, дезориентированный, заметался, словно бы пытаясь его сбросить. Сколько Девон не пытался, он мог докричаться до его создания, не мог вразумить дракона, успокоить его.

Хлынувший в лицо дождь не облегчил ситуацию. Мокрые, перья стали скользкими и уцепиться за них становилось всё сложнее. Словно выкованные из металла, они тончайшими лезвиями разрывали кожу ладоней. Небесная вода смывала кровь, но боль сковывала грудь кольцом, заставляла мир померкнуть и накрениться… Сверкнувшая совсем рядом молния напугала даже самого Девона, а раздавшийся пару мгновений спустя гром оглушил. Словно нападая на что-то невидимое, Аиша опалил жарким синим пламенем всё перед собой. Принц не был уверен, реален был пронзительный человеческий крик, или это всего лишь игра его воображения.

Глаза пекло, колдовской туман так никуда и не делся. Пересилив себя, Девон поднял голову, силясь рассмотреть, далеко ли до седла, каковы шансы доползти, но черневшая у основания шеи дракона фигура заставила принца вскрикнуть. Привлечённый тем, незнакомец оторвался от своей самоубийственной деятельности — пробить мечом перья цаашесс невозможно — и попытался было бросить в него клинок, однако, словно предвидя это, Аиша вильнул в бок, нырнул вниз, а после почти вертикально ушёл вверх, скинув с себя чужака, поймав его на лету и с омерзительным хрустом сомкнув челюсти на его шее.

Новая молния ударила прямо в пошедшего на снижение дракона и, рефлекторно оторвав изрезанные руки от вмиг нагревшихся чуть не докрасна перьев, Девон не сумел удержаться.

За шумом ветра и дождя Девон уже не услышал ни гулкого рëва Аишы, ни стука собственного сердца. Сжавшись в мучительном ожидании близившегося падения, задыхаясь и готовясь в неизбежному, Девон думал только об одном... Если он выживет, то его добьёт Ола — за то, что в спешке забыл пристегнуть страховку...

Удара он уже не почувствовал.

Глава 2. Реа Каннэ

— Мы-то сначала и не обратили внимания… Думали, что медведь в наш лес пришёл, или волки свирепствуют — скот пропадать стал, не первый раз так… Ну, мужики собрались да пошли искать вредителя. Волчий воротник жене принести немало желающих — зимы наши холодные… — голос старосты был глухим, чуть сиплым. Сморщенный седовласый старичок, он бросал на присланный ему на для помощи сайши с недоумением и скептицизмом, но продолжал подробно отвечать на задаваемые ему Энн вопросы. — Да только не вернулся никто. Заблудиться не могли, мы ж каждое деревце все тут знаем, каждую кочку... Разве что со зверем не сладили — ну так на всё воля Лаун, от судьбы не уйти. Князю нашему написали, чтоб прислал солдат, изловил зверя, зима ж впереди, помрём без скотины, кому в поле трудиться? Ан нет, послали нас куда подальше, солдат снарядить, мол, дороже, чем всех нас схоронить…

— Ну кто бы сомневался! — не сдержавшись, выплюнула Реа, поймав неодобрительный взгляд Энн, мол, не сбивай человека с мысли. Реа подняла руки в примирительном жесте и чуть ссутулилась — мешать в опросе она не хотела, но Лия была занята медитацией и изучением изменения энергетических потоков, и для все лучше будет, если она продолжит мрачно возвышаться за плечом Энн.

Но то, что князь Каннэ отмахнул от просьбы о помощи собственных крестьян, решив, что одна деревня не стоит отряда вояк, в очередной раз доказало ей правильность её выбора. Тройка сайши, пусть даже учеников, стоила по силам маленькой армии, и оставалось только радоваться, что они, возвращаясь с задания, проезжали здесь именно сейчас, когда ещё можно было помочь. Когда было ещё, кому помочь...

Да и всяко интереснее крошить тварей, чем сопровождать купеческих отпрысков, пусть и за солидное вознаграждение, треть которого будет между ними разделена. Даром, что оставшиеся две трети отойдут школе и тие, это справедливо.

Но было, было что-то по-своему романтичное, чтобы в пути спасти селян за чашку похлёбки, словно великие странствующие мастера древности…

— А потом Сахе пришёл, — продолжил староста, не обративший на переглядывания девушек совершенно никакого внимания.

— Сахе это кто? — уточнила Энн чуть устало, эй тоже надоело уже вся эта кутерьма, но опрос был важной частью расследования, и если они упустят из-за своего нетерпения какие-то важные детали, то тие по голове точно не погладит.

— Племяш мой, — вздохнул староста. — Он тоже пошёл за зверем да пропал. А вернулся — глаз нет, рука болтается, почти оторванная, бледный весь, кишки наружу. Сразу поняли — не наш он. Больше нет. Огнём отогнали подальше, заманили в сарай старый да спалили. А как иначе то?

Действительно, как? Не воспользоваться же печатями, которые можно было бесплатно взять в любом храме и навесить на ворота или разжечь ку них же костёр?

Реа опять поджала губы.

Больше чужой глупости её бесила только чужая лень, приводившая к трагедиям. Случайности слишком сильно любили красть чужие жизни, и уповать на Лаун тут было бесполезно. Своей головой надо думать, а не уповать на богов — им плевать. Всегда было плевать…

— Как ра'меш попал в деревню? Она же обнесена частоколом, — в отличие от неё, Энн была терпелива и настойчива, идеальная ищейка. Да и деревушка правда была защищена стеной, так что вопросы и'шасие задавала очень правильные. Уж не помог ли твари кто зайти…

— Так день был, ворота открытые оставались. Никто и не думал, что твари днём ходить умеют…

— Ра'меш напал днём? Вы ничего не путаете? Это невозможно, они боятся света Исы даже больше чем огня.

— Пасмурно было… Но дождь не шёл. Дождя они тоже боятся, да… Огонь и небесные воды, это всякий ж с младенчества знает.

— Другие ра'меш не приходили?

— Так приходили! Скребутся который день в ворота, мы ж скотину на выпас больше не пускаем, в дело даже на зиму заготовленное сено пошло! Горе ж такое, бычка задрали, единственного!

Ну конечно… Бычка жалко, а то, что несколько семей без кормильцев остались — так ничего, в любые времена крестьяне мрут что мухи! Хорошо хоть им хватило не приближаться к ра'меш, не касаться его, не дышать рядом с ним.

— Вы сможете показать, где находили останки?

— Едва ли… Но вы же сможете извести гадину? И мертвяков переловить? Вы ж девицы, совсем хрупкие, что тростиночка, — запричитал дедок.

— Ураган, ломающий вековые дубы, бессилен против тростинки. Ясно всё тут, Энн. Хватит. Пойдём.

— Не беспокойтесь о нас, фре Хао, наша дорогая сие Каннэ защитит всех, если возникнет опасность. Она лучшая мечница поколения!

— Каннэ? Молодая госпожа — Каннэ? А вы князю нашему случайно не родня?

— Дочь.

— Ах! Княже наш послал свою кровь, помог всё-таки! Не держите на нас зла, не докладывайте батюшке о нашим ропоте, мы ж по дурости клевещем, не по дурному умыслу!..

— Не скажу, фре Хао. Обещаю.

Не скажет.

Никакие богатства мира не заставят её ещё раз встретиться лицом к лицу с князем Каннэ.

Сколько она себя помнила, Реа в своей семье всегда считалась существом второго сорта. Она, рождённая очередной наложницей, могла только мечтать о том признании, что получали дети Первой жены. Хотя и им жилось не сладко — наследников всегда растили отдельно, требуя от них порою невозможного. Строгие учителя, безжалостные наказания за малейшую провинность, необходимость как-то выживать и адаптироваться в таких условиях не оставляли шанса сохраниться доброте в их сердцах. Ничего удивительно не было в том, что наследники вырастали высокомерными и озлобленными хищниками, и, вырвавшись наконец на свободу, получив в руки власть, они всегда ею злоупотребляли, пытаясь отыграться на всех вокруг за годы собственного унижения и боли. Мученики становились мучителями — и круг замыкался. Почуяв кровь, они стремились разорвать свою жертву. Иногда — чисто ради развлечения. Реа не нравились такие метафоры, но они были самыми красноречивыми.

Безнаказанность и вседозволенность никого ещё не делали лучше… И это происходило среди чистокровных! Но она, Реа Каннэ не была даже ею. Просто ледани. Полукровка. Клеймо на всю жизнь. Её мать, искусная сай'нел родом из северных земель, была человеком, и весь её талант оказался загублен, когда она попала в дом господина Каннэ. Конечно, её вряд ли ждала иная судьба — любой человеческий ребёнок, обладающий способностью к управлению сай'и и родившийся на землях лед'ен, в конце концов всегда был отобран у родителей… Не было большего горя для человека, чем родиться сай'нел. Страшнее было родиться с даром, развить его и успеть повзрослеть прежде, чем попасться в руки властей — мужчин в таких случаях убивали сразу, без разъяснений и колебаний. Женщин же…

Не могло быть и речи о том, чтобы человеческая женщина стала княжьей женой — для того, чтобы родить наследника, достаточно быть и наложницей. Если родившейся полукровка унаследовал внешность от отца — его ждало хорошее будущее… Потому старались подходить к этому вопросу тщательно — редко когда в гарем могла войти девушка, не имевшая темных волос и бледной кожи. Но матери Реа не повезло. Она была для князя не более чем развлечением. Разнообразием. Экзотикой. Крепкая, светловолосая, смуглокожая — она была полной противоположностью внешности лед'ен, а потому приковывала к себе взгляды. Она была плевком в лицо утончённых ледианских эстетов, провозглашавших превосходство Детей Спящей.

Реа была копией матери, за исключением глаз. Их, лиловые, сияющие силой, она унаследовала от своей ненавистной половины крови.

Ей повезло.

Ей слишком повезло оказаться похожей на легендарную Реа Саоне — командующую войсками столь же легендарного Хар-Ани Расери, которая была одной из немногих женщин в истории Леды, кто обладал реальной властью и кого боялись как огня даже после её смерти.

Идеальный покровитель для полукровки.

Назвав в её честь свою дочь, мать Реа отгородила девочку от многих бед, ведь, так или иначе, лед'ен даже слишком сильно верили в силу имён — по-настоящему навредить ребёнку, благословенному той самой Белой Птицей, никто не решался. Так что хотя бы от по-настоящему жестоких наказаний она оказалась защищена. И от замужества. Это не меняло отношения её семьи к ней. Её многочисленных тётушек, сестёр и братьев, слуг, учителей и вообще всех, кто её окружал. Это не отменяло того, что, когда Реа был всего год от роду, её мать наложила на себя руки, чтобы более не подвергаться ежедневному унижению… Смерть и последующее перерождение казались ей перспективой намного более заманчивой, чем такая жизнь. Слишком свободолюбивой она была. Слишком гордой. И свободу она любила больше, чем собственного ребёнка, рождённого от того, кто её этой свободы лишил.

Реа понимала причины такого поступка.

Но не принимала.

И не простила.

Даже имя, которым её одарила мать, не могло искупить такого предательства. Реа совсем не помнила свою родительницу — она знала её по рассказам служанок да по оговоркам старших, что, волей-неволей, сравнивали их друг с другом. Да и учителя постоянно пеняли на её дурную кровь. Впрочем, за науку она была благодарна — в доме Благородного семейства Каннэ она научилась читать, писать и считать, этикету… И, самое главное — притворству. Но, признаться, она даже и не представляла, насколько ненормальной и жестокой была её жизнь, пока господин Каннэ не принял решение отдать её на обучение в Тау-Ри-Эвен. Тогда три года назад, мимоходом он сказал ей то, за что она будет ему в первый раз по-настоящему благодарна. Если её примут в адепты после завершения обучения, она сможет остаться в школе. Чтобы больше никогда не переступать порог его дома. Чтобы больше не быть его позором.

Какое счастье…

Осенний лес был местом с сомнительными уровнем комфорта, особенно для трёх высокородных девиц, по мнению селян. И действительно — мелкий дождь не переставал идти почти ни на минуту, но это в чём-то упрощало дело — твари, прячась от мороси, запрятались в щели, вызнать про которые не составило труда. Да и медитация Лии не оказалась бесполезной— её чутьё теперь очень точно вело по пути в сторону скоплений тёмной сай'и, чудесно совпадавших по своему местонахождению с описанными селянами убежища.

Рядовая охота, ничего необычного.

Несмотря на противную водную взвесь в воздухе, в крови Реа бурлил азарт... Она чувствовала себя взявшим след хищником, устремившимся к своей жертве, и ей это нравилось. Нравилось чувствовать себя сильной, способной защитить и себя, и своих спутниц.

Шасие, что характерно, не пытались её окоротить.

Знали, видимо, что бесполезно.

Какая-то доля разочарования тоже присутствовала — к обвешанным с головы до ног амулетами Энн и Лии ни одна тварь не прикоснулась бы даже, и упокоиться мертвецам суждено было именно от меча Реа, но это было больше похоже на добивание раненных — грязно, бесчестно. Слишком просто. Беспомощные Преображённые жались к дальнему углу, даже не пытались нападать. Очень странное для ра'меш поведение…Неправильно всё это. Они казались всё теми же крестьянами, живыми и очень напуганными, по чьи души как раз-таки и пришла тварь. И эта аналогия не нравилось Реа.

Так быть не должно!

Направленной вспышкой сай'и убирая с клинка отравленную кровь, прежде чем вернуть его в ножны, Реа рассматривала пятого Преображённого из числа отправившихся на охоту удальцов.

Это был последний.

Единственный, кто попытался рвануться вперёд, ударить своими отросшими когтями, но запутался в своих вывалившихся кишках и рухнул ей в ноги — только и знай, что голову руби. Без головы ра'меш уже не такие резвые.

Пока Лия стояла настороже, а Энн чертила печать изгнания на мокром песке — последний Преображённый затаился под скальным навесом возле речки — Реа осматривала притихшего мертвеца. Его зловонная чёрная кровь заливала бережок, заставляя морщиться в отвращении. Необходимо было понять, как умер этот человек, прежде чем подняться тварью — только так можно найти первопричину.

Ту самую, что жрала скот и убила нечастного быка, по которому так плакал деревенский староста. Едва ли это был действительно просто зверь, пусть и очень голодный — что волки, что медведи всегда целили в шею и ноги, они добывали себе пропитание и защищались, а не издевались над своей добычей. Здесь же вспоротые животы — при целых шеях им лицах, совершенно бессмысленная с точки зрения животных деятельность. Скорее, это похоже на демона. Хотя едва ли ои'кей стали бы так шутить над простыми селянами — пропитание этим тварям было не нужно, нападали на живых они скорее из развлечения или для защиты своей территории. Но едва ли селяне не знали о наличии рядом лесных духов, и не сказали о них при этом — они были удивлены сложившейся ситуацией… Значит, приблудный я'кей, решивший порезвиться на чужой земле. И как его только местные лесные духи не сожрали? Они ж всегда очень не любили чужаков, особенно из своего рода…

Неизвестность будоражила.

Ощутив вспышку тёмной аши, Реа бросилась к ней. Шасие сильные, они справятся и без неё, разберутся и ритуалами упокоения, и с транспортировкой тел их родне, тварь вот она, дразнится, даже не пытается скрываться!

Реа скалилась и шла по следу.

Её заманивали в ловушку, но она ещё посмотрит, кто в итоге в ловушке окажется!

Теперь Реа было семнадцать лет.

На год больше, чем прожила её мать.

Теперь, вкусив свободу от своей «семьи», она наконец поняла, почему та предпочла смерть неволе. На самом деле, Реа действительно хотела, завершив своё обучение, остаться в Тау-Ри — ей здесь даже слишком нравилось.

Нравилось на рассвете подниматься и гулять по горным тропинкам, глядя, как утренний туман таял под лучами Исы.

Нравилось читать и изучать чужие языки.

Нравилось становиться сильнее.

Нравилась местная еда.

Нравилось спуститься вместе со своими шасие в город и гулять по нему, заглядывая чуть ли не в каждую лавочку на торговой улице.

Нравилась чистая, мощная энергия природного источника, на котором располагался Храм.

Нравились другие ученики.

Нравилась тие. Она, дае Талэ, была самой главной ценностью Храма по скромному мнению Реа. Эта удивительная женщина казалась чем-то совершенно невозможным для Леды… Реа было всего четырнадцать лет, когда она попала в Храм. Ей было всего четырнадцать лет, когда она впервые встретила ту, кто в будущем стала её маяком, её светилом, её якорем в этом безумном, переменчивом мире. Свою тие.

Их было несколько сотен, желающих стать адептами Тау-Ри-Эвен, но все прекрасно понимали, что только пара десятков удостоится чести быть названными «сие». Никто не знал, по какому принципу отбирали учеников, потому им оставалось только ждать и надеяться, что в их имя окажется в списках принятых.

И Реа тоже — стояла и надеялась.

Надежда — всё что у неё было.

Всё что осталось.

Этого было невообразимо, до жестокого мало.

Этого оказалось достаточно.

Реа знала, что была сильна и образована, но знала так же и про свои отвратительный характер и острый язык, а это мало кому нравилось — большинство мастеров предпочитали покладистых и смиренных учеников, сырую глину, из которой можно было вылепить что угодно, а не камень, прочный и мало поддающийся обработке. Но и из камня создаются шедевры. И они намного прочнее… И намного больше восхищения вызывают — к их созданию прикладывали намного больше усилий. Главное — уметь.

Реа — камень, прочный и неподатливый.

Но тие — искусный резчик по камню.

Когда же дае Талэ, со своими сверкающими потусторонней зеленью глазами и смуглой кожей, появилась, оглядывая ряды потенциальных адептов, она была похожа на божество — единственное яркое пятно в море светлых мантий и юбок. Капля чернил на бумаге… Истинное дитя Тёмного Пантеона, потомок Ночи. Она притягивала взгляды — слишком коротко остриженные чёрные волосы, слишком крепкое для женщины телосложение, свойственное воину, а не утончённой юной госпоже, меч в изысканно украшенных разными породами дерева ножнах, хищная, кошачья грация в каждом движении и спокойная мощь, разлившаяся по воздуху, подобно дыму. Тёмная мощь. Все шесс'ен были тёмными. Но… она казалась такой властной… такой свободной. Её взгляд пронзал насквозь, словно бы переворачивал душу, просеивал её, находя все злые и добрые дела.

На Реа дае Талэ задержалась, оглядывая её дольше чем иных. Изящная ладонь сделала едва заметный жест, и к Реа тут же подошли две адептки, чтобы отвести в сторону и поздравить — её выбрали.

Эти же девочки провели ей небольшую экскурсию по школе, рассказав про её устройство, про то, как проходит обучение, про мастеров и их главных учеников. Про то, что мастеров, бравших учеников, у Храма было всего семнадцать. Про то, что, в основном, адепты занималась своими исследованиями, выполняли поручения мастеров или охраняли границы Тау-Ри, не часто появляясь в Школе. Про то, что некоторые из старших адептов становились учителями, си'чен, помогая мастерам в наставлении нового поколения и давая ученикам основы. Про то, что, так как у дае Талэ было меньше всего учеников, всего шестеро, считая саму Реа, у всех её подопечных были собственные комнаты, за которыми, тем не менее ученики следили сами — ведь тие не признавала слуг и считала, что всё следовало уметь делать самостоятельно. Про то, что она очень строга и требовательна. Про то, что, в отличие от остальных мастеров, она была единственной, кто обучал и учёных, и воинов, успешно реализую оба пути. И единственной, кто не обращал внимания на пол своих подопечных, спокойно уча и мальчишек, и девчонок, а не отдавая предпочтение кому-то одному, как это было свойственно для большинства лед'ен.

Сменив отвратительные рыжие платья Благородного Дома Каннэ на нежную зелень ученических одежд, Реа впервые почувствовала себя в безопасности.

Она почувствовала себя… дома.

Наказывать за самодеятельность её никто не стал. Хватило уже того, что она едва не лишилась глаза и теперь вынуждена была с располосованным боком пролежать в лазарете не меньше недели, если дае Ивьи не смилостивится, и не отпустит... Или если Реа сама не сбежит. Ну ведь скукотень — валяться без дела, только читать да медитировать! Она понимала, что это само по себе уже было её наказанием за самоуверенность и нарушение кровью написанных правил, но!.. Но откуда ей было знать, что не демон, а Искажённый решил с ней поиграть? Что эти твари в принципе были настолько коварными и умными? Что ей придётся приложить множество усилий, чтобы сначала снести задевшему её когтями громадному волку голову, а когда одержимая скотинка издохла, начертить сначала ловушку для душ, а потом и полную формацию изгнания при помощи собственной аши, ибо времени доставать краску не было' а своей кровью разбрасываться для таких ритуалов весьма рискованно. Всё закончилось благополучно, она дольше по лесам блуждала в поисках дороги назад, и шасие оказали ей первую помощь, зашили раны, да и снадобья орденских целителей пришлись очень кстати.

— Прости, Реа, шрамы свести не получится, — вздохнула дае Ивьи, придя к самой своей проблемной пациентке. — Они тьмой отравлены, хорошо хоть вовремя швы наложили, иначе бы ты кровью истекла.

— Ну… Шрамы украшают воинов, — криво улыбнулась Реа. — И берегут от идиотов.

Глава 3. Арека Талэ

Окутанные предрассветной тишиной, горы тонули в призрачной дымке серебристых облаков, а вместе с ними погружались в белёсое марево и расположенные на их склонах величественный храм и суетливый город. Будь то просто туман над степной рекой, он бы стремительно растаял, стоило бы Исе только показаться из-за горизонта. Но вот светило уже явило свой равнодушный лик так и не пробудившейся Леде, неторопливо поднявшись из-за хребта, а облака не стремились исчезать, отбрасывая причудливые тени на горные склоны.

Мастера созерцания, храмовые художники любили изображать эту картину и дарить потом союзным ордену Благородным Семействам в знак своего расположения, в жажде подарить этим детям степей хоть такую частичку подпиравших небеса гор... По легендам лед'ен, Иса была женой Всесоздателя, сотворённая для него Первыми Звёздами, сотканная из их созидательного света. И была у светила сестра-близнец, звезда, которой не суждено было сиять, ведь весь её свет вобрала в себя Иса. Обиженная на свою судьбу прекрасная и несчастная Леда, которой даже не попытались дать хоть малейший шанс, была погружена своими родительницами в вечный сон. И жили теперь они, лед'ен, потомки познавшего суть народа, на теле спящей звезды, озаряемые светом её прекрасной, но равнодушной сестры…

Конечно, Ареку никто не заставлял изучать все эти древние сказания, записанные на давно забытом большей частью населения Ианэ языке.

Но она — изучала.

И священный язык, и написанные им истории, и переводила их в доступном и понятном для всех варианте, и объясняла их своим ученикам.

Ведь история — циклична.

Ведь Великое Колесо Вэниа проворачивалось раз за разом и повторяло события прошлого с уже новыми участниками, а Лаун плела новые судьбы, пела новые легенды, и никак это было не изменить…

Лед'ен говорили, что драконий народ был создан от сути Дха, первой убийцы, пролившей из зависти кровь своего брата Абеша. В наказание за это она теперь жила попеременно с ним, дабы более с ним не пересекаться. А миг, когда погибал бог, чтобы его кровью вскормили другого, назвали зарёй — вечерней ли, утренней ли. Но и у шесс'ен была легенда о детях Праматери, Дха и Абеше, стоявших во главе своих пантеонов. о том, как Тьма убила Свет, и тот, погибая, пролился на миры в последний раз, лишая бессмертия всех кто существовал тогда., завершая Первую Эпоху. Эпоху Бессмертных.

В Ианэ пришла Смерть.

Смерть была ребёнком Дха и носила имя Саинэ.

Смерть была Владычицей Белого Города.

Смерть и её обитель появлялись с тем же именем и титулом в ледианской легенде о Лите и Найи… Собрать эти интерпретации во что-то единое, отыскать, что же было изначально не получалось. Как Арека не старалась, она не была художником — только созерцателем прекрасного, но — не творцом. Не могла она до конца собрать мозаику из того, что сумела выяснить, в единую теорию.

Остро не хватало Дева.

Брат бы понял.

Всегда понимал…

Арека каждый год на рассвете самого длинного дня приводила юных учеников на этот утёс, чтобы на фоне открывающегося с него величественного пейзажа рассказывать легенды. С набора новых адептов прошло всего несколько дней, и, взирая на неё вместо гор, с восторженно распахнутыми глазами её окружали совсем ещё детишки лет пяти-шести. Богатые и бедные, пришедшие сюда на своих двоих сироты и отданные на обучение состоятельными родителями, потомственные сайши и те, кто до недавних пор и не подозревал о своём потенциале, они одинаково увлечённо следили за её рассказом. Как жаль будет их разочаровывать — Арека не брала в ученики столь маленьких детей. Единственное исключение, окружённое вниманием и заботой своих а'шасие и а'вэсие, не имело выбора и прошла по блату, так сказать. По праву рождения, чтоб его… Быть может, кто-то из этих детишек спустя несколько лет и перейдёт из младших учеников в старшие и сумеет её заинтересовать, проявив себя как перспективного сайши, чей талант она решится развить и огранить. Некоторые из окружавших её детей, стало быть, не умели даже читать и писать. До наступления осени это непременно исправят, выправив перекос в образовании юных учеников. Подобный разрыв в знаниях не был удивителен — на Леде количество грамотного населения было на порядок ниже, чем на А’Ксаане. Что, впрочем, могло быть связано со сложностью языка и письменности лед'ен. Это торговый язык знали почти все, а вот писать даже на нём крестьяне, составлявшие большую часть ледианцев, не умели. Да и не надо им это было, в общем-то… Это сайши и сай'нел всегда считались частью высшей прослойки общества, особенно на Леде, где так ценилась всякая магия, а потому приходилось знать и Высокий, и Древний диалекты. Всё же, как ни крути, даже им, независимым от Пяти Королевств адептам Таурийского Храма, приходилось контактировать, в большинстве своём, именно с аристократией, перед которой нельзя было ударить в грязь лицом.

Вот за что любила Арека этих детей — даже дворянские отпрыски, они не пока ещё не знали, кем она являлась, и обращение «дае Талэ» означало ровно то, что оно означало. Эти ребятишки даже не представляли что крылось за странным родовым именем названного так мастера. Они просто восторженно любовались чистокровной шесс'ен — для людей и лед'ен, да даже для ледани, которые, как ни крути, составляли большую часть адептов Храма, смуглая кожа и крепкое телосложение, тем более у женщины, казались чем-то сказочным, невозможным. А больше всего принцессу любили маленькие дворянские девочки — полукровки и чистокровные, эти ледианки зачастую были младшими дочерями, а то и вовсе отпрысками наложниц, а потому имели достаточно низкий социальный статус по сравнению с остальными братьями и сёстрами, и только факт обучения в Таурийском Храме давал им шанс удачно выйти замуж, стать госпожами в богатом доме в любом из королевств. Старшие дочери, обладавшие способностями к сай'и всегда учились в столичных академиях. Никто бы не позволил им, невестам для нового поколения высших чиновников, покидать родное королевство. Обучаясь же в нейтральном Храме, девушки словно бы приобретали гарантию на то, что они взгляды их нейтральны и гибки, способны повернуться куда нужно. То есть, как угодно их будущему супругу. Как же Арека всё это ненавидела… Естественно, осознание своих беспомощности и беззащитности, собственной несвободы заставляли этих девочек восхищаться ей, Арекой — свободной, сильной, принцессой громадного государства. Государства, где женщина, особенно обладавшая даром, могла сама выбирать свою судьбу. Как она. Только она не могла. Её бы точно так же ждало замужество, если бы не всё то, что она сделала для собственной свободы. Стань Девон Владыкой Севера — она могла бы отправиться в вольные города цав'ен или даже стать при брате советницей, способной самой выбирать свою судьбу. Когда же на престол империи взойдёт Шани, она сможет окончательно перестать ждать неприятностей со стороны родителей. Дха'авир'е, дайте долгих лет её отцу, но… Но эти девочки видели в ней пример. Они жаждали силы, они жаждали могущества, способности постоять за себя.

Они желали свободы.

Она жаждала её им подарить.

Быть может, когда-нибудь…

Если бы она могла, Арека забрала бы их всех на А'Ксаан — там, где они смогли бы сами распоряжаться своей судьбой. Где они могли бы, например, основать свой собственный орден и посвятить себя изучению сай'и и защите простого народа от разнообразных угроз. Стать новым кланом, или даже уйти в Ца-Тану, Ца-Хаару или Ца-Шиен. Но пока это невозможно. Не сейчас. Только если её милая племянница исполнит свои очаровательные детские угрозы и таки завоюет Леду, чтобы освободить таких же несчастных принцесс, как её собственная мать. Да, хорошая цель… Её маленькая принцесса, маленькое сокровище Ваккеш Ати… Прекрасный юный цветок из вороньих садов. Она, пожалуй, сможет воплотить свою мечту. Кто, если не она? Кто если не единственный прямой потомок Литы и Эйрена?

Только ради этих несчастных девочек стоило не сдаваться — чтобы однажды пройтись огнём и мечом по их мучителям и освободить всех…

И Арека стояла бы за плечом племянницы и помогала ей в её начинании.

Или шла бы впереди — прокладывая дорогу.

А её ученицы — стояли бы прямо за ней.

Грот, место упокоения Литы, избранная им обитель, ныне был закрыт для посещения паломниками. Но Арека не намеревалась отказываться от плюсов бытия духовной внучкой главы ордена и выбила себе таки возможность попасть туда. Девон точно хотел бы тут оказаться, увидеть своего кумира. В самом деле, не было ничего сложного в том, чтобы провести брата в Грот, был бы сам брат рядом…

Она ни разу тут не была, да и не возникало у неё желания бродить едва ли не полстражи по тёмным коридорам пещеры. Облагороженным, конечно, но всё равно поросшим мягко святившимися кристаллами, из которых природная сай'и так и сочилась. Это в своё время мастера ордена выровняли полы и сделали своды достаточно высокими, чтобы можно было не опасаться возможности удариться о них головой, оставили указатели, не позволявшие заблудиться…

Одним словом – постарались сделать всё, чтобы облегчить путь паломников к сердцу Тау-Ри.

К сердцу Леды.

И, подобно самой этой Леде в этом сердце остался Лита, погружённый в вечный сон.

Сердце тоже спало.

Она никогда не понимала детской увлечённости брата героем легенд вражеского народа, но и упрекать Девона, впервые со своего похищения чем-то искренне заинтересовавшимся, она не решалась. Она просто эгоистично радовалась, что поганый лед'ен смог отвлечь её сломанного теми мерзкими людьми и их отцом братика от его нескончаемой тоски.

Теперь она была взрослой, и могла без навязанных старшими предубеждений относиться к детям спящего народа, но свою неприязнь к аниа она преодолеть так и не смогла.

Не после того, что они сделали с Девоном.

Даже если он сам ненависть к искалечившим его людям на весь народ так и не перенёс.

Она мечтала увидеть, как брат, отбросив свой заносчивый и высокомерный образ капризного принца, с ребяческим восторгом станет оглядываться по сторонам и чуть ли не обнюхивать каждый камушек, хотя до Грота было бы ещё идти и идти. Он бы весь светился, подобно все тем же камешкам, которые незаметно подбирал и прятал в бездонных карманах своей мантии — коллекционировать вещицы из мест, в которых побывал, он начал давно, и даже целые покои в его замке под это были выделены… Представлять брата, идущего рядом, было больно. Она хотела видеть его здесь во плоти, а не грёзу…

А вот решение Литы выбрать это место своим последним приютом, она понимала – собираемые поверхностью этих подпиравших небеса гор, энергия света Исы струилась по скальным породам, формируя Источник.

Только в таком месте за почти два тысячелетия тело Литы и смогло бы сохраниться нетленным. По крайней мере, все так говорили… Сама Арека в это не особо верила, знала она цену религиозных восторгов фанатиков, они в каждой чёрточке были готовы видеть тайный знак и в каждой мелочи – высший смысл. Принять желаемое за действительное и рассказать, что представляли, а не в увиденное – раз плюнуть.

Она думала так ровно до того момента, как вошла под высокие своды Грота.

Вероятно, когда-то здесь не было так просторно, и высокий, поросший крупными кристаллами постамент раньше был простым полом, но…

Она ожидала увидеть великолепно сохранившуюся мумию, усохшую, потерявшие былые черты, но не разложившуюся. Такие можно было найти на Цавербе – в её бесконечных снежных пустошах они нередко натыкались на словно бы застывшие во времени тела тех, кто не сумел спрятаться от смертельного дыхания зимы.

Но вместо этого Арека увидела тонкое, словно бы фарфоровое юное лицо. Но лицо живое, или словно б только прошедшего через ласковые прикосновения Серых Сестёр покойника – ни трупных пятен, ничего, что свидетельствовало бы о том, что этот лед'ен не мог прямо сейчас открыть глаза и, стряхнув с себя тау, встать и уйти.

Он казался вмёрзшим в вечность, пойманным мгновением, отражением потерянной эпохи.

Скулы его выступали, но лишь как у измождённого своим горем молодого мужчины... Рассыпанные по плечам его иссиня-черные волосы, жидким шёлком переливались в мерцавшем свете. Белоснежная ткань мантии, которой должно было бы, как всякому приличному материалу, следовало бы уже давным-давно истлеть, а не задорно сиять, словно бы он только вчера вышел из-под заботливых рук швеи.

Почему-то Ареке казалось, что покрытые инеем блинные ресницы подрагивали. Верно, это просто ветер. Ведь не мог быть этот лед'ен действительно жив?

Ведь не мог?

– Вот что бывает, если заключаешь сделки с Даной, – разбила она тишину.

– Вот что бывает, если ценишь своего саи-ри больше собственной жизни. Обмануть законы мироздание – решение самого Литы, – ответил бы Девон тихо. – Дана тут не причём.

– У него была жена… Дети… Зачем он бросил всё и решил обмануть смерть? Зачем погубил в своей мести тысячи ни в чём неповинных жизней? Он чудовище, Дев, не надо тебе им очаровываться.

– Он не жаждал спасения, Ари, – голос брата бы подрагивал. – Не хотел обмануть смерть. Он просто хотел в последний раз сказать, что спасения не достоин. И что не может принять сделанную для него жертву. Потому что без Найи больше никто во всём мире не мог понять Литу. Понять и принять его. Таким, какой есть. Каким был.

О, она знала ответы брата, они не раз уже говорили с ним об этом, и иллюзорный голос брата казался столь реальным, что Арека, не сдержавшись, оглянулась — не подкрался ли к ней этот шутник, не решил ли сделать сюрприз? Но нет, лишь она и нетленное тело Литы были в Гроте, и более ни единой живой души. И пусть их мнение разнились, теперь, стоя перед лицом древнего лед'ен, Арека оказалась готова признать — возможно, Девон был прав. Возможно, он единственный мог понять Литу. Он, и их отец. Но отец — не захотел.

Дурные предчувствия тупой иглой уже который день пронзали сердце принцессы. Что-то случится. Что-то плохое. Что-то надвигалось, буря, от которой не будет спасения…

Прочь, прочь дурные мысли! Скоро прибудет Девон, он обещал, и они вместе разберутся со всем. Обязательно! Всегда разбирались! Неделю назад брат бы в Беркене, значит, со дня на день он прибудет в Тау-Ри-Эвен, и всё закончится. Они найдут ответ на искомый им вопрос, искоренят её тревогу или уничтожат её причину. Пусть и отвергнутые своим отцом, они всё ещё Талэ. Тьма и Пламя танцевали в их сердцах и вместе они непобедимы!

Нет. Ей не показалось.

Под сомкнутыми веками древнего, застывшего в вечности лед'ен шевельнулись глаза.

Как во сне.

Глава 4. Девон Талэ

В нос ударил сухой, пыльный, жаркий воздух.

Он открыл глаза и тут же вновь зажмурился, прикрыв лицо руками.

Снова открыл.

Нахмурился.

Огляделся.

Всюду, насколько хватало взгляда — странная пустыня кровавого цвета. Песчинки оказались грубыми и острыми, неприятно кололи босые ноги. Непокрытую голову сильно напекало дневное светило. В небе густо-багрового цвета подобно глазу сверхгромадного существа или громадному рубину сиял пламенный диск. Всё вокруг — тысяча и один оттенок багрянца. Скудность разнообразия цветов сводила с ума, подавляла, бередила сознание, зарождая иррациональную тревогу.

Не должно быть всё так.

Конечно, само нахождение здесь было неправильным, но это можно было скинуть на собственное беспамятство. Мир же вокруг… молчал. Не бились сердца песчаных тварей – змей и ящериц, прятавшихся от палящих лучей в песчаных глубинах. Воздух, бездвижный и затхлый, душный, не пел в барханах, как ему это должно.

Мир вокруг был обездвижен и мёртв.

Оглядев себя, он обнаружил из одежды лишь нательные штаны и долинную рубаху из ветхой белой ткани, словно бы истлевшей с годами, но не утратившей грубость собственного плетения. Это больше походило на саван, чем на облачения пустынного странника.

Откуда он это знал?

Молча вздохнув и поджав пересохшие на жаре губы, он, не без некоторого усилия, оторвал подол рубахи и надел вместо платка. Не слишком широкой полосы ткани едва хватило, чтобы обернуть не только голову, но и лицо — пусть обветрить его ему не грозило, но получить ожоги не было никакого желания.

Он…

Кто он?

Как он тут оказался?

За что, за какие грехи?..

Хотя, почему-то ему так казалось, всё это имело мало значения. Это знание точно не помогло бы ему в моменте, а, значит, следовало сосредоточиться на делах насущных. Например, на выживании и, в перспективе, на том, чтобы выбраться отсюда…

Но куда?

Как?

Невыносимо хотелось пить. Оставалось благодарить Богов, что штаны были достаточно длинными, чтобы покрывать его ноги, оставляя лишь щиколотки да стопы обнажёнными, хотя их ощутимо припекало. Да и доходившие до основания большого пальца рукава оказались очень кстати…

На горизонте, в той стороне, куда падали тени, виднелась алая, неровная, словно неаккуратно срезанная тупым ножом, полоса — горы.

Немного левее виднелась тонкая вертикальная черта.

Башня?

Песок под ногами только чуть-чуть покрывал что-то большое и твёрдое — вместо того, чтобы расступаться под его весом, он, напротив, вписался в кожу, заставляя тихо шипеть. Он присел и смёл несколько горстей песка в сторону. Пальцы оцарапало что-то жёсткое и шершавое. Камень. Неожиданно подувший ветер, сухой и горячий, не принёсший ни капли облегчения, убрал оставшийся песок в сторону, обнажив вполне конкретную полосу таких же камней — потрескавшаяся от времени, неровная и полуразрушенная ветром, вымощенная плиткой дорога. И если верить направлению, вела она как раз к той самой предполагаемой башне.

Он, вздохнув, сжав в ладони щепоть песчинок, поднялся и побрёл по столь неожиданно найденному пути — хоть какая-то цель. Альтернатив не предвиделось, в любом случае.

Силясь отвлечься от бессмысленных сейчас мыслей и переживаний, он стал рассматривать песчинки, оставшиеся у него на ладони.

Не песчинки…

Маленькие осколки ракушек, вроде тех, что часто можно найти на берегах рек и морей, и крошки камня, некоторые — со шлифованными сторонами, бывшие когда-то явно одной большой плитой или даже стеной. Всё, что осталось от созданных давным-давно назад строений.

Мёртвая слава былого величия.

Мёртвый мир.

Умерщвлённый.

Почему-то он каким-то внутренним чутьём улавливал, что здесь когда-то давно жили люди. Не хотелось думать, что убило когда-то, возможно, процветавший мир и его население. Что могло угрожать и ему самому. Какая разница, что здесь произошло? Это случилось, и ничем это нельзя изменить.

Во всех мирах был неизменен лишь песок — прошлое и будущее всех живых и мёртвых цивилизаций. Хранитель потерянных знаний и навеки ушедших тайн…

Откуда это всё?

Эти мысли, эта проклятая пустыня?

Весь это странный и пугающий своим неизменным могильным покоем и беспросветным одиночеством мир?

Нагретые беспощадным светилом камни обжигали стопы, особо острые песчинки врезались глубоко в плоть, принося при каждом шаге страдания — слёзы почти мгновенно высыхали, едва успев скатиться по щекам, так и не добежав до подбородка. Остатки подола ушли на то, чтобы перевязать ноги и хоть как-то облегчить мучения. Боль не давала идти, казалось, кровь вскипала прямо в жилах, становясь густой и вязкой, словно смола. Запах пыли перебил даже глухой, солоноватый запах металла. Ему казалось, что, если обернуться, то можно увидеть путь в сотни и тысячи кровавых шагов, его следы на заметаемой песком дороге.

Но оборачиваться не хотелось.

Было страшно.

Ноги казались ватными, всё тело не слушалось, словно налившееся свинцом, оно казалось невероятно тяжёлым, неподъёмным. Башня едва ли стала ближе, чем была на момент его пробуждения. Не понятно — приблизился он к своей цели хоть чуть-чуть, или просто шёл на одном месте всё это время.

В глазах плавали зелёные и чёрные круги, все чаще кружилась голова, все чаще он спотыкался и падал, раздирая в кровь кожу на ладонях. Казалось, светило и не думало заходить, хотя располагалось уже не за спиной, а по левую сторону, заставляя чуть жмурить глаз.

Сознание казалось тонкой нитью всё скользящей и скользящей прочь из рук — веки, налившиеся жуткой тяжестью, разлеплять становилось всё труднее и труднее, тело, ноги, руки — он уже ничего не ощущал, была только цель, что никак не желала становиться ближе. Последним, что он ощутил, перед тем, как впасть в забытьё, было ощущение чего-то тёплого и мокрого, текущего по верхней губе, и всё ещё столь далёкой башни.

Он очнулся в странном месте.

Опять.

Было прохладно, особенно по сравнению с недавним зноем, но воздух оставался сухим. Хотелось пить. Равнодушное алое светило было последним, что он мог сейчас вспомнить, да ощущение пошедшей носом крови. И вид башни — такой далёкой, загадочной, манящей. Сознание было мутным, как вода в весенней реке, голова болела нещадно, и понимания, что происходило, так и не появилось. Хотелось снова оказаться в блаженной тьме, плыть в ней, растворяться, не чувствуя абсолютно ничего, ведь ничего и не было там, даже его самого.

Он через силу разлепил глаза.

Небо слева от него всё ещё было цвета свежей артериальной крови. Земля же — пески и почему-то теперь близкие горы — теперь казалась почти чёрной. Светило скрылось от него за чем-то большим — то ли стеной, то ли скалой. Он, пошатываясь, дважды чуть не упав, встал и оперся на (всё-таки!) стену, рассеянно рассматривая древние камни странной постройки, в чьей тени он сейчас находился. Камень оказался холодным, шершавым, всё такого же красного цвета. Странное сооружение внушало уважение и суеверный ужас своими габаритами.

Он сделал несколько шагов назад, желая понять, что же за строение оказалось у него на пути, и удивлённо охнул (потрескавшиеся, пересохшие губы не сразу разлепились, и потому звук этот вышел сиплым, усталым).

Башня.

Странный, единственный ориентир на обозримом пространстве, к которому он столько часов безуспешно пытался хоть насколько-то приблизиться!

Это почти заставило его задуматься.

Почти.

Вымученно вздохнув, сглотнув вязкую слюну, он поморщился, услышав урчание живота — к жажде добавился ещё и голод. Изрезанные острыми осколками камней стопы ужасно ныли, и каждый шаг давался с трудом, обгоревшие участки лица и ладони нещадно щипало, запёкшаяся кровь неприятно стягивала кожу. От даже сквозь ткань рубахи осевшей на тело пыли всё чесалось, тоже доставляя ощутимый дискомфорт. Ему понадобилось собрать всю свою силу воли, чтобы не расплакаться малым ребёнком от боли и усталости, окутавшей всё его тело. Достаточно короткое, по всей видимости, забытьё не дало ему ни сил, ни бодрости.

Вместе с приблизившимся к горизонту светилом ушла и дневная жара, сменившись обычной вязкой духотой. Густой, тяжёлый ветер парадоксально посылал по коже табуны мурашек, но хотя бы скрадывал боль от ожогов. Однако после теплового удара только переохлаждения ему не хватало — ночь обещала быть холодной, как и всегда в пустынях. Он поспешил отыскать вход в башню — в тёмное время лучше быть в помещении, а не под открытым небом.

Вход этот, на удивление, нашёлся довольно быстро — тут же, на теневой стороне башни. Большая резная арка, в два его роста высотой, оказалась довольно приметна, наверное, но он сейчас плохо видел и ещё хуже соображал. Внутри, вопреки его ожиданиям, не просто прохладно — стыло и затхло. Видимо, вся влага, хранившаяся в древней постройке, не спешила её покидать.

Посередине квадратного помещения неожиданно обнаружилась круглая площадка с ещё несколькими кругами внутри, разделённая на ровно двенадцать секторов, в каждом из которых были заметны смутно-знакомые цепочки странных символов. В самом центре площадки находился необычно новый, словно не тронутый временем алтарь, на котором стояла столь же странная чаша.

Но всё это было неважно, ведь из чаши струйками вытекала, искрясь в закатных лучах светил, кристально чистая вода. Она стекала по желобкам на алтаре, падала на площадку и по тем же желобкам незнакомых символов уходила непонятно куда, видимо, обеспечивая тем свежесть помещения.

Он, как заворожённый, подошёл к чаше, к поверхности воды, отражавшей такой далёкий потолок башни и спиралью вившуюся лестницу наверх, и разбил это отражение, зачерпнув руками своё спасение, словно не веря в него. Вода была холодной, свежей и странно-сладковатой на вкус. Он, вдоволь напившись, стараясь игнорировать голод, принялся промывать свои ранки и порезы. Кровь, чистая и яркая, каплями упала на алтарь, на мгновение тускло вспыхнувший…

Когда он, умывшись, заглянул в чашу и дождался, пока водная гладь успокоится, из отражения на него смотрело совершенно незнакомое на первый и такое родное на второй взгляд лицо. Подавшись вперёд, он пожелал рассмотреть себя (а себя ли?), но в глазах вновь потемнело и он, пошатнувшись, рухнул на пол, потеряв сознание раньше, чем успел почувствовать собственное падение.

Он вновь открыл глаза.

Да что же это такое!

В густой, хоть загребай ладошками, тьме потусторонне смотрелись отблески тусклого холодного света, впрочем, мало видимые ему. Он лежал на чём-то твёрдом и, к его неудовольствию, неровном. Как выяснилось — в том самом каменном кругу, рядом с непонятным алтарём, посвящённым неизвестно кем неизвестно кому, и чудом огибавшими его струйками воды, вытекавшими из той самой спасительной чаши.

Взгляду его предстал такой далёкий потолок башни, терявшийся в темноте, совершенно неразличимый в ней. Сколько ни щурился он, ни пытался сфокусировать своё зрение — ничего не получалось разобрать.

Пошатываясь, с тихим стоном едва сдерживаемого отчаяния, он медленно поднялся на ноги и, к своему удивлению, понял: ранки на его ногах, ожоги от светила, царапины и синяки — всё прошло, исчезло бесследно. Умом он понимал — после неопределённо длительного времени, большую часть которого он благополучно провёл в беспамятстве, голод должен мучить его невероятно, и ведь так и было до недавнего времени. Теперь — нет. Пропали все ощущения и в то же время они все обострились до невероятного. С удовольствием отметил он, что тело слушалось, ощущалось лёгким и полным сил, энергии — он действительно чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим, и это было прекрасно.

Всё казалось теперь не таким страшным. Голод, боль и жажда его больше не сбивали с позитивного настроя. Он с удивлением понял, что весь покрылся мурашками — холодный ночной ветерок, пробравшийся в помещение через арку-вход, скользнул по коже, обдавая свежестью. Был вариант выйти наружу, подумать, куда идти дальше, но… Зачем тогда он так долго шёл в это место? Нет! Он просто обязан максимально исследовать эту башню, облазить её сверху донизу! И первым делом надо было оказаться именно что на самом верху — оттуда наверняка можно было бы оглядеть округу, в конце концов, это строение просто поражало своей высотой, а значит, и вид с крыши, плоской, как он увидел ещё издалека, должен открываться великолепный.

Он с некоторой печалью глянул на вившуюся спиралью лестницу — путь наверх обещал быть очень длинным. Впрочем, по сравнению с уже пройдённым расстоянием это было не так страшно. Считать оставшиеся позади ступени было весьма занимательно — отвлекало от явно лишних в данной ситуации размышлений о том, что, собственно, происходило в данный конкретный момент. От мыслей о происхождении этого странного мира. От попыток понять смысл этого строения, его назначение. Правда, на двести тридцать седьмой ступеньке он сбился со счёта, и начинать сначала не хотелось.

Ноги гудели от напряжения, в противовес дневной жаре, пробирающий до костей холод охватил его, и только постоянным движением он мог не позволить себе замёрзнуть. Вновь клонило в сон — как всегда зимой с ним бывало. Ступени были шершавыми, чуть неровными и в некоторых местах потрескавшимися — они дышали древностью, как и стены. Было невероятно темно — тусклый свет с улицы уже не добирался сюда, а до верха было ещё, по всей видимости, далеко. Однако он почему-то всё видел.

Не так хорошо как днём, конечно, но этого вполне хватало для того, чтобы не спотыкаться и не врезаться в стены. Было невыносимо интересно, очень хотелось прочитать все эти цепочки символов, выбитых на стенах, но язык был незнаком, и понять его он не мог. И это его сильно расстраивало — надписи сии наверняка приоткрыли бы завесу тайны, окутавшей эту башню в частности и мир в целом.

Ступени, почему-то сохранившие в себе тепло светила и ещё не остывшие, всё-таки становились всё более холодными и ясно различимыми.

Он не сразу понял — вот она, вершина.

Он оказался прав — вид отсюда открывался действительно просто великолепный: при дневном свете алые или багряные, сейчас под холодными лучами пески казались почти чёрными, и только в самой их глубине таилась прежняя багровость; горы так и остались плохо различимыми таинственными силуэтами, но смотрелись они внушительно и чуть пугающе. Отдельных восторгов удостаивалось небо. Густо-чёрное на первый взгляд, оно казалось чуть фиолетово-зеленоватым и красноватым на второй. Тысячи не имевших названия, но ясно им различимых оттенков предстали перед ним. Звёзды были крупными и очень-очень яркими, они словно виноградные гроздья, складывались в чужие созвездия — причудливые фигуры, и внутри у него теплилось странное, пугающее узнавание, словно он не в первый раз их видел.

Но всё это было ничтожно по сравнению с тем, что бросилось ему в глаза в первую очередь — ночные светила. Громадный, намного больше привычных и двух остальных, тоже поражавших своими размерами, полумесяц висел едва ли ни в зените; второе светило внушительным серпом повисло немногим выше горизонта и было больше похоже на громадную жуткую улыбку, скорее злую и насмешливую, чем добрую, но это всё мелочи; третье светило оком странного монстра повисло за его за спиной — чтобы увидеть то, пришлось обернуться.

Верхнюю площадку башни украшал тот же круг, что и внизу — символы даже располагались так же по отношению к сторонам света — по крайней мере, где запад в этом странном мире, он, кажется, понял. Символы светились странным, розовато-фиолетовым огнём, бледным, но хорошо различимым в ночи, несмотря на то, что светило сияли очень даже ярко, и он с некоторой отстранённостью заметил, что в три разных стороны от него падали три разные тени.

Стоило ему ступить на поверхность Круга, цепочки знаков загорелись ярче, намного ярче, даже ослепили его на миг, заставили зажмуриться, но не отшагнуть. Когда же он открыл глаза, то увидел перед собой тонкую юношескую фигуру в странной одежде — мальчишка был укутан в сотканный словно из самой тьмы чёрный плащ с глубоким капюшоном, откинутым сейчас на спину, и его бледное лицо казалось совсем белым. На этой молочной белизне горели не хуже символов под ногами его глаза — потусторонней зеленью, с затаившимся в самой глубине сиянием сотен тысяч молний. Пряди белоснежных волос, сиявших словно они собраны из раскалённых стеклянных нитей, развевавшихся на ветру, скользили по лицу, задевая нос, на мгновения закрывая глаза. Да и само это лицо не могло не привлечь его внимания — то самое лицо, отражение которого он увидел в той самой чаше.

— Бойся забыть так же, как многие боятся вспомнить.

Голос юноши казался невероятно знакомым.

Ну конечно…

Ведь это его собственный голос.

Странный юноша подошёл к нему, даже не попытавшемуся отойди, попятиться, словно скованному невидимыми путами, и то не страх. Незнакомец коснулась его груди своими тонкими длинными пальцами, и в нём загорелось тепло, растёкшееся по венам, этот странный свет был практически виден — так реален.

— Главное — помни.

Юноша отошёл, как-то вымученно улыбнулся и распался тысячами красноватых искр, погасших на поверхности Круга. Слова этого странного незнакомца были непонятными, но думать об этом сейчас не хотелось совершенно — у него целая жизнь впереди, чтобы найти ответы, так почему бы сейчас не полюбоваться на такой, наверняка прекрасный, только начавший теплиться рассвет? Небо на одной стороне горизонта стремительно светлело, причудливыми красками смешивались дневной багрянец и уголь ночи, порождая совершенно умопомрачительные оттенки, которым он всё так же не мог дать имя — не было нужных слов, чтобы описать их.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем из-за горизонта медленно выглянуло светило, совершенно белое, без капли алого. Тени от гор, казавшихся в эти мгновения совершенно чёрными, причудливо упали на пески. Между тёмными пиками промелькнули три крылатых силуэта, но он уже даже не удивился — если всё-таки была жизнь в этом мире, если он был не окончательно мёртв, то это чуть-чуть успокаивало его — он не побеспокоил, не осквернил громадную могилу какой-то сверхдревней цивилизации.

Когда светило показалось полностью, он уж был полон решимости — он знал, что делать. Он стоял на самом краю верхней площадки таинственной башни, и в миг, когда второе светило полностью выглянуло, и весь мир обдало жаром, словно уже был полдень, он сделал шаг вперёд.

Удара он так и не почувствовал.

Глава 5. Девон Талэ

Такая родная Тьма его окружала, и он купался в ней, как в море — тёплом и ласковом. Не было страха захлебнуться, утонуть, неумение плавать отошло куда-то далеко на задворки сознания. Когда-то эта Тьма его породила, она же пушистым одеялом защищала его от мира в мгновения слабости, она же плащом струилась по его плечам когда-то, клубилась в углах и пугала всех вокруг. Его суть, его защитница и утешительница, она не оставила Девона даже теперь. Но радовало другое — не было боли. Совсем. Она, его жестокая подруга, не оставлявшая подобно Тьме ни на мгновение, сейчас скрылась и внезапно даже дышать стало легче.

Но какой смысл дышать-то теперь?

Зачем здесь — дышать?

Теперь не казалось, что с каждым шагом раскалённый штырь пронзал его некогда сломанную ногу, а сделанный скорее по привычки вдох не натыкался на осколки рёбер. Недавно изрезанные в мясо ладони были чисты и нежны, словно у юной девы… Они, не обезображенные мозолями от изнурительных тренировок с оружием, без единого шрама, всегда были у него такими, причина насмешек юных сайши и презрительных взглядов ветеранов… В народе воинов колдунов не любили, а для них он именно что колдуном и являлся, что плёл чары и обманывал чужие ему и побеждал коварством, не силой и доблестью. Но он победил. Победил и не позволил отцу воплотить новую волну репрессий. Они все боялись его отца, а он один, слабый и ничтожный колдунишка, вышел биться за них. Но это была битва слов, битва воли. И отец уступил. Даже он признал его права на трон Кса Цаали, отдав ему и всем его потомкам Север в надел, вместе с правом решать судьбу этого края и тех, кто решал мутить воду. Северяне смогли его полюбить, среди них всегда было больше адептов Даны, чем Арьи, но народ запада… Нет, им никогда не удалось бы признать Девона достойным принцем. Но их признание ему и не нужно. Теперь то какая разница? Оставалось надеяться, что дядя и Джейа сумеют уберечь Олу и Алаи, а Арека возьмётся за ум и вернётся домой…

Мысль сменялась мыслью, он прошёл, верно, уже тысячи лиг, но это мало что изменило. Так, значит, выглядело его посмертие? Сначала Алая Пустошь, по которой его дух бродил в беспамятстве, Башня, Круг, боль и усталость, а после — собственная душа заставила его вспомнить, кем он являлся… А теперь — Грань, хрустальная дорога и время до конца самой вечности? Ни шанса на перерождение, ни Белых пустошей, ни Вороньего Города, ни-че-го.

Сейчас всё, что у него осталось — собственное создание.

И полное, тотальное одиночество.

И Тьма, что оказалась лишь частью его самого.

А где-то там наверняка гнило, разлагалось его тело, изломанное падением, конечно же нелепое в своей позе и жалкое, слабое. Девон не был воином, и умереть как подобало воину, в бою, было странно. Впрочем, скорее он оказался птенцом с перебитыми крыльями — попытавшимся взлететь и рухнувшим в последний раз… Он был соткан из тьмы и пламени, он был Талэ по крови и сути, что бы по этому поводу не думал отец, и погиб как драконий всадник!

Но что же с его телом будет теперь? Носимые всегда с собой амулеты не дали бы ему преобразиться в тварь… Найдут ли тело, заберут ли на родину? Похоронят по обычаю? Или то, что было его вместилищем, изломанной дефектной оболочкой, станет кормом диким зверям? Приютом жукам и червям, что очистят его от плоти, обнажив тонкие кости, чтобы Иса выбелила их, а ветра стёрли в пыль… Или найдут его люди большой дороги, мародёры или отступники, что решат использовать тело мёртвого мага в своих ритуалах…

Будут ли по нему скорбеть? Ведь настоящим хозяином Ваккеш Ати в глазах его воронов всегда была Ола… Для них служение Девону было долгом, не идеей. Джейа… о, он точно будет скорбеть. Отомстит всем, кто в том повинен… Главное, чтобы в боли от потери саи-ри он не стал подобием его, Девона, отца. Или Литы… А матушка? Будет она скорбеть? Увидит ли собственную вину и здесь? Пожалеет, что оттолкнула его тогда, стала игнорировать, когда была нужна ему больше всего? Что они так и не сумели поговорить без горькой обиды в сердце…

А отец?

Вспомнит ли он, что был у него когда-то старший сын…?

Помотав головой, Девон постарался отогнать от себя все эти мысли. Смысла в них теперь было мало, в любом случае он ничего не мог изменить, да и увидеть последствия — тоже. Важнее теперь сосредоточиться на том, что будет с его духом в дальнейшем. По всей видимости, на этот раз у него не оказалось выбора — ведь не видать ни Круга, ни двенадцати различных Путей, только одна Тропа — та, по которой он, собственно, шёл сейчас, искренне надеясь, что всё закончится быстро.

Зря надеялся, естественно. Сколько он шёл, Девон не знал, ничто не помогало определять время в этом странном месте, даже удары собственного сердца ему не слышны теперь.

А билось ли оно вообще, его сердце?

Он ведь погиб.

Умер…

Страха перед неопределённостью будущего не было — было только странное, сидящее глубоко внутри нежелание потерять самого себя, исчезнуть как личность и раствориться в собственных будущих перерождениях. Страх не оставить после себя никакого наследия…

А было ли оно?

Что-то, кроме его дочери?

Девон устало глянул в ничуть не изменившуюся за время его пути даль — всё так же его окружало бескрайнее чёрное пространство, усеянное мириадами огоньков-звёзд, всё так же в дали иногда параллельные тропы оканчивались Кругами, от которых лучами расходились новые пути, со временем растворявшиеся в черноте.

Со временем…

А было ли оно здесь?

Тут, казалось, секунда была равна вечности, и столетия пролетали за мгновение… Или же его, этого времени здесь и вовсе просто не существовало! Ведь уже столько прошёл, и всё — как миг, он не знал, сколько его, этого проклятого времени минуло! Нет, не подвластны эти чертоги Вэниа, вне самого мироздания они распростёрлись… Девон привык и к этой звенящей тишине, научился различать в ней тончайшие шелесты сталкивавшихся галактик, песни рождавшихся и умиравших звёзд, вспыхивавших сверхновыми и пожиравшими все рядом с собой, свои планеты, и задумчивость чёрных дыр. А Тропа всё не менялась. Монотонность окружавшей его картины сначала просто раздражала, потом приводила в настоящее бешенство, вплоть до попыток разбить «стеклянную» Тропу, по которой он всё это время шёл, чтобы создать хоть какое-то изменение. Не получилось.

Потом пришла какая-то меланхолия напополам с необоснованной печалью.

Потом — лютая тоска по дому и нормальной жизни.

По небу, такому разному в разные времена суток и года, когда-то практически артериально-алому, когда-то — вот такому же чернильному, когда-то — кристально-прозрачному, янтарному; по Шесс'Вод'е, напекавшим ему макушку, по Э'Никке, разбивавшим своим таинственным сиянием ночную темноту, по озёрному ветру, свежему и влажному, по тенистым лесам, по ощущению полёта и бездны под крыльями верного друга…

Потом пришло равнодушие.

А путь всё не кончался.

А кончится ли?

Однообразность явно не собиралась меняться, но и к ней Девон относился теперь равнодушно — стоило только шагнуть с Тропы в надежде на забвенье, как он снова оказывался в Кругу, и всё начиналась сначала, он уже попробовал… Это его испытание — пройти этот Путь, во славу Лаун и Даны, видимо. Пройти, чтобы его душа стала свободна, чтобы он сумел упокоиться с миром или вернуться если не домой, то хотя бы в собственную Обитель. Сейчас он не чувствовал её, своё детище, и это поначалу тоже дарило изрядную долю паники. Благо его хоть не мучали голод и жажда — их словно не существовало в этой полной звёзд бесконечности тишины.

А тропа иногда проходила совсем рядом со странными, словно хрустальными мостами, созданными столь искусно, столь совершенно, что сердце замирало, при одном только взгляде на их величие.

И пустоту.

Если Боги и существовали когда-то, то они просто сбежали. Бросили их.

Или, быть может, умерли.

Попадались Девону и замершие в смертельном безмолвии громадные и такие одинокие пирамиды, сквозь которые струился и странно преломлялся свет звёзд, делая его совершенно нереальным, завораживающе холодным, отстранённым и спокойным.

Всё здесь лучилось спокойствием.

Божества, во славу которых построены эти Храмы прямо в этом безграничном пространстве, уже давно не заглядывали в свои обители — быть может, уже тысячи и тысячи лет.

Может — больше.

Внутри Хрустальные Пирамиды были совершенно запутанными и непонятными — колючий звёздный свет проходил сквозь стены без каких-либо препятствий, но, тем не менее, видеть сквозь них невозможно. В Сердце Храмов неизменно встречались круглые алтари, на которых, казалось, не высохла ещё кровь последней жертвы.

Последний встретившийся ему на пути храм напоминал ему Зеркальный Лабиринт. Такие описывал один из Небесных Странников в своих дневниках, и, по его словам, только чудо не дало ему потеряться в тысячах собственных отражений.

Девону тоже помогло только чудо.

Сотни его отражений смотрели на принца с самыми разнообразными выражениями лиц, и все они были в разных одеждах, говорили на разных, но в то же время столь похожих, языках. И это при том, что он сам — молчал. Молчал, чтобы случайно не потеряться в бесконечном гуле сводящих его с ума голосов тянувших к нему свои руки Отражений.

Сердцем этого Лабиринта оказался всё такой же Круг.

Сердце дрогнуло.

Оно?

Не оно?

Девон, чуть прикрыв глаза, подошёл к стоящему прямо напротив него зеркалу, мельком заметив, что исчез проход, по которому он сюда попал.

Стекло, или что это там такое, было очень холодным.

Под внимательным взглядом Отражения, не ставшего повторять за принцем его действия, Девон медленно, словно в трансе, поднёс свою левую ладонь к губам. Кожа была бледной и всё такой же, как и весь мир вокруг, невыносимо холодной.

В колючем свете блеснули белые, острые клыки.

Миг и… Горячая, столь неожиданно горячая во всём окружавшем его безумии кровь брызнула, алыми лентами прокатилась по предплечью, крупными каплями собираясь на локте. Ещё миг. Звук разбившейся о твёрдый пол капли показался слишком громким. Оглушительным.

Отражение оскалилось угрожающе, попятилось в нахлынувшую тьму, когда Девон обмакнул указательный палец правой руки в той крови, что набралась в сложенной в горсть ладони.

Боль ощущалась лишь где-то на краю сознания.

Не важной сейчас она была.

Отражение зарычало, забилось словно в агонии, рухнув на пол, но Девон не обращал на это внимание, старательно и аккуратно выводя на холодной поверхности один символ за другим.

Ещё буква.

И ещё…

Всё.

Отражение распрямилось, что-то невнятно шепча, но каждое слово неизвестного языка впечатывалось в сознание, калёным железом выжигаясь в памяти, а сам принц, устало вздохнув, попятился прямо в центр Круга. Отражение вдруг поплыло, принимая уже его облик, повторяя каждое его движение, и вот они улыбнулись друг другу. Вновь звонко разбивая тишину, упала алая капля на пол, попадая на какие-то прожилки и символы в Круге, сразу мягко, но весьма заметно налившиеся фиолетовым светом, который рос и множился, затапливая и Зал Круга, и всю Хрустальную Пирамиду, и весь мир, куда дотягивался взгляд.

Больше он ничего не видел.

И не ощущал.

Да и не было его в Круге.

Никого не было.

Только одинокое «Девон, Аран'еш Авир» осталось темнеть в опустевших зеркалах, словно приговор, словно благословение, словно проклятье. Вот кто он, вот его судьба, его главная миссия. Сын Арана. Но сын шесс'ен или сын бога? Чьё наследие он принесёт этому миру, чьё дело закончит?

Время вновь замерло.

Глава 6. Девон Талэ

Яркий луч щекотал щеку, просвечивал сквозь закрытые веки и, громко чихнув, Девон открыл глаза. На фоне кроваво-красного неба листья возвышавшихся над ним деревьев казались почти чёрными, алый свет пробивалось сквозь кроны и ощутимо напекал. С шумом втянув воздух, принц ощутил дурманящий запах цветущего летнего разнотравья. Повернув голову, он стал разглядывать их — знакомо-незнакомые растения упруго колыхались в порывах ласкового тёплого ветра. С громким жужжанием куда-то по своим делам пролетел шмель. Где-то не очень далеко хрустально звеня, пел, разбиваясь о камни, ручей. Птицы задорно чирикали, не обращая внимания на Девона. Стоило ему поднятья на ноги, как несколько потревоженных кузнечиков бросились наутёк, но лишь чтобы оказаться добычей юрких птичек.

Было тихо, но тишина не казалась тревожной. Она была полна умиротворения, и от этого казалась ещё более жуткой, чуждой. Пропитанное светом и жизнью, всё вокруг казалось слишком гармоничным, слишком… идеальным, лишённым той тени искажения, того едва уловимого флёра тьмы, что можно было найти даже в самых дальних от Разлома уголках Ианэ. Гибель Светил, самая страшная эпоха мирозданья, давно минула, но оставленные ею шрамы исцелить оказалось невозможно, только минимизировать ущерб. Девон знал, куда смотреть, он родился под золотыми небесами А'Ксаана, и сладковатый привкус мрака был ему знаком не понаслышке.

Здесь его не было.

Это место просто не могло существовать.

Это место исчезло раньше, чем случилась Гибель Светил и помнило былую благодать, эпоху Небесных Странников, когда Миры несли в себе ещё Последний Свет, когда не стёрся он ещё деяниями безумного бога…Что это, тень Саарэля? Память о нём, воплощённая в живой мир? Невесть как уцелевший, отрезанный от мирозданья осколок? Неужели, блуждая по Грани, он зашёл настолько далеко? Или… Или не было здесь ещё Гибели Светил? Ведь Грань неподвластна никому, даже Смерти, даже Времени, и, может, сам того не ведая, он… вернулся назад?

Нет, это звучит как бред…

Но…

Но!

Ну а может?..

Ну а вдруг?!

Саарэль сгинул давным-давно, от него остались лишь Алые Пустоши, на его руинах распростёрлась Бездна… Алый мир ведь погиб самым первым. И с тех пор прошло больше трех тысячелетий! Но Саани, несомненно, именно Саани светил ярко из зенита, и открывшийся вид на долину был точь-в-точь пейзаж с древних фресок. Сомнений быть не могло…

Вздохнув, Девон обратно лёг на траву. Глаза могли врать, но сай'и — нет. Он постарался сосредоточиться на мироздании и на себе. Ладони не ныли — ни ран от острых перьев Аиши, ни следов от укуса. Гладкая нежная кожа, нетронутая шрамами и трудом. Неправильно сросшаяся кость в правой ноге казалась целой. Такой, словно не было никакого падения, ни первого, ни… последнего. Тело, молодое, жилистое, сильное, казалось здоровым — каким могло бы стать в не случившимся будущем, каким обладали отец и братья… Но это — уже не он. Стоило подумать об этом, как ногу привычно прострелило болью, принося успокоение. Всё хорошо, ему просто показалось. Обратив мысленный взор из глубин внутренних во вне, Девон всё же заметил одну странность — ни собственного, ни чужого сердцебиения ощутить так и не вышло, словно утратил он этот дар. Дотянуться до собственной Обители всё так же не удавалось. Будь он просто духом, запертым в чужом воспоминании, угодившим в чей-то сон, то вернуться в собственные чертоги не составило бы труда, это в материальном воплощении туда не пробраться, а в бесплотном — сколько хочешь. Но, если Обители просто нет, если она ещё не создана, то и он не сумел бы туда вернуться. Так, стало быть, даже иллюзорные миры привязаны не к своим создателям, а ко времени?

Внезапно что-то загородило Девону свет, и он вскочил на ноги, приготовившись атаковать неизвестную фигуру. Впрочем, фигура при ближайшем рассмотрении оказалась очень даже знакомой и телодвижениями принца оказалась не впечатлена.

— Проснулся? — даже тень улыбки не коснулась губ Джейа, но чёрные глаза его лучились радостью и облегчением.

Саи-ри держал две зажаренные рыбины, на поясе колыхался явно полный бурдюк с водой. Черные одежды его, и плащ-накидка, и кафтан, и туника были чисты и целы, никаких следов падения или борьбы. Сам Девон ожидал увидеть себя измазанным в крови и грязи, но это было не так. Словно не было этого позорного побега, словно без препятствий они достигли той горы, но какая-то иллюзия исказила облик мира вокруг…

Но искажение это могло распространяться не только на ландшафт. Озарённый внезапной тревожной догадкой, принц снова обратил взор внутрь себя, силясь отыскать хитросплетение нитей связи, что навечно сковала его с саи-ри. Истончённая и натянувшаяся, она была на месте, уходя в никуда, но в конечном итоге приходившая в центр груди стоявшего напротив него мужчины. Слава богам, опасения оказались напрасными, такой жестокой шутки он бы не вынес.

— Джейа! — воскликнул Девон с облегчением.

Он не один.

Он больше не один!

Это проклятая вечность, проведённая в звёздной пустоте наедине с собой, наконец подошла к концу! Каким бы не был дальнейший путь, но вместе они справятся!

Джейа молча передал принцу рыбину, уселся на траву и принялся есть. Девон последовал его примеру — только утолив внезапно проснувшиеся жажду и голод можно будет думать, что же дальше. Без соли и специй, костлявая и чуть подгоревшая, рыба сейчас казалась самым прекрасным шедевром кулинарного искусства. Там, на Грани, он успел позабыть о потребностях тела, и снова ощутить себя столь живым оказалось неожиданностью.

— Магия пространства? Портал? Точки Сопряжения? — стал Девон рассуждать о том, как же они оказались здесь. — Нет, чушь какая-то… Мы точно на Саарэле, только в Алом мире такие небеса и светило. Но ведь этот край давно сгинул!

— Сгинул и сгинул, мы, разве, нет? — усмехнулся Джейа и указал куда-то в сторону пересекавшей долину речушки. — Видишь дым там? Поселение. Лиги три всего, до вечера дойдём.

Действительно, дым. Как из печных труб…

Но Девона задели не эти слова. Сгинули… Нет, что с ним случилось он помнил, хоть и позволил себе на мгновение понадеяться, что они всё же выжили, ведь едва ли покойник испытывал бы голод и усталость. Но смерть не обратима.

«Как и время!» — язвительно подсказывал внутренний голос. — «Но если это и правда Саарэль, то стоит ли верить в нерушимость этих постулатов? Может просто ещё никто не пробовал!»

Смерть рвала любые узы, даже между саи-ри, но их связь была на месте. Однако второй, столь же крепкой и яркой нити не было. Ни уродливого начавшего ментально гноиться обрубка, ни выжженной раны, ничего. Словно и не было никогда Аиши.

Его дракон мёртв?

Он ведь непременно поранился, столкновение с деревом не могло пройти бесследно, особенно с теми могучими соснами!

Нет, Аиша был жив на момент падения Девона, он точно был жив!

Он не мог умереть!

Нет!

Нет!!!

Словно стальной обруч сковал грудь Девону, не давая вдохнуть, и сердце заполошно билось, но воздуха всё равно не хватало, и мир вокруг обрушился, разбиваясь подобно красивой стеклянной вазе, которую смахнули на пол неаккуратным движением, на мириады острых осколков, и он падал, падал, падал в бездну, чтобы в конце оказаться распятым на этих обломках и почти наяву ощутить, как его пронзала нестерпимая боль и как, пульсируя, текла тёплая, алая-алая кровь из несуществующих ран, заполняя пространство запахом соли и меди…

Шрам от связи с Арэшем был на месте — вот он, заживший некрасивый рубец на его меридианах, у самого сердца. Если бы Аиша погиб, то рядом был бы такой же, но его нет…

А был ли Аиша?

А были ли вообще все эти годы?

Или он так и остался там, в каменном мешке темницы, изломанной, сгоравший в лихорадке? Так отчаянно надеявшийся на чудо и так его и не дождавшийся…

Неужели всё это — выдумка его бившегося в агонии разума? И Ола, и Алаи, и… Джейа?

Нет, саи-ри рядом, смотрит внимательно и хмуро, пытается угадать его мысли, ищет истоки паники.

Он настоящий.

Настоящий!

Он рядом!

Ухватив друга за ладонь, Девон постарался сосредоточиться на ней. Тёплая, чуть шершавая кожа, побелевшая от его хватки, размеренный пульс, тёмные волоски, чуть отросшие ногти, едва заметный шрам на подушечке пальца… У духов не бьются сердца, у духов нет крови, у духов нет линий на коже. Они живы! Оба! Невесть как, но — живы!

— Я не чувствую Аишу… — выдавил Девон.

Джейа, умница, понял.

— Будь твой дракон мёртв — ты бы это знал. Кто, если не ты.

— Этот мир глушит мои способности, отрезает связи… Он сводит меня с ума, — слова срывались с уст камнями, комок в горле не давал ни говорить, ни вздохнуть. — Мне очень страшно, вдруг мы не…

— Выберемся! — отрезал Джейа. — Всегда выбирались.

Сердце саи-ри забилось быстро, словно раненная птичка.

— Ты не веришь в это.

— Я пытаюсь.

— Саарэль ныне лишь Алая Пустошь… — протянул Девон, пытаясь сменить тему. — Буфер между живыми землями и Бездной… Знаешь, я был там.

— В Пустоши? Когда успел?

— Да пока спал.

— Точно не приснилось? Я до сих пор не уверен, что не сплю.

Голос саи-ри был глухим, подавленным. Словно бы тот пытался сдержать слёзы. Но ведь это Джейа! Несгибаемый, могущественный, всегда собранный и бесстрашный Джейа! Разве может он быть таким, сломленным и отчаявшимся? Девон смотрел в блестящие глаза друга и видел не могучего воина, а маленького мальчика, совсем недавно потерявшего отца и теперь умоляющего своего единственного друга не умирать. Он был таким когда-то. Они оба были такими когда-то. Но были ли все эти годы? Или они всё ещё два ребёнка, изломанный своею ошибкой принц и читающий ему сказки саи-ри, чтобы тот не чувствовал себя одиноким и брошенным. Хотя и был таким. Оба они были.

Девон не ожидал обнаружить себя стиснутым в объятьях, крепких и полных отчаяния.

— Не окажись сном, Дев, — лихорадочно шептал Джейа. — Пожалуйста! Я ведь… Я ведь действительно поверил, что ты мёртв. Только Связь и не давала отчаяться… А теперь мы оказались здесь, в мире которого нет, выбраться из которого едва ли возможно, и… Мы всё преодолеем, мы вернёмся домой, но, молю, мой господин, не окажись сном!

Джейа всегда знал, что делать и как поступить, но теперь и он в смятении. Страшное место.

— Ну что ты такое говоришь? — Девон тоже обнял друга, силясь его утешить. — Вот он я, из плоти и крови, живой и здоровый! И, наверное, правильным будем вопрос не где, а когда мы.

Часть 4. Круги на воде; Глава 1. Никко Талэ

Веарди жёлтый был к лицу.

Это был его цвет.

Никко всегда так считала, несмотря на то, что брат его ненавидел всей душой. Считал его причиной собственного унижения. Он ещё в детстве затаил злобу на их царственного отца, когда тот, словно что-то ненужное, отдал родного сына на воспитание бездетному брату. Хотя Веарди можно было понять — неприятно, когда тебя признали неподходящим наследником лишь из-за цвета глаз, мол, второй принц лишён божественного благословения и не быть ему достойным Владыкой Империи, ибо история прекрасно знала, как такие недостойные правили государством, и к чему в итоге это привело — теперь рисковать никто не хотел. Но рисковать не хотелось совету лордов и отцу — а страдал от несправедливости Веарди.

И, тем не менее, жёлтый был его цветом.

Цветом знамён, с которых гордо взирал золотой сокол, цветом широкого а'ксаанского неба и бескрайних южных степей. Юг проник в кости и мясо Веарди, тёк по его венам вместо крови, сам он был его воплощением. Пламенным, вспыльчивым, искренним. Его дракон, Цаиш, с чешуёй небесно-золотого цвета, с пылавшими подобно Ране, светилу Аритума, глазами, был ему под стать. Словно бы ещё одно воплощение её дорогого брата... Веарди уже называли, за спиной, Золотым Драконом. По аналогии с их отцом и дядей. И — старшим братом.

Видеть уже второго брата, облачившегося в жёлтое, было забавно. И по-своему хорошо.

Не беззаботное, но всё же хоть сколько-то счастливое детство заканчивалось, и ему на смену приходила иная пора, когда от их решений будет зависеть очень и очень многое. Никко так долго этого ждала, но, замерев на краю этой бездны — испугалась. Поняла, что ещё слишком рано, что она не готова. Девон и Ола в жёлтом выглядели до ужаса нелепо… Тогда, семь лет назад, казалось, это было шутовская, а не королевская династическая свадьба. Ола была выше Девона на добрых пол головы и едва ли не шире в плечах. Одна она казалась хрупкой и нежной, но рядом со своим женихом выглядела мужественнее его. Шесс'ен это даже нравилось, новая принцесса не выглядела капризным цветком из изысканных садов — она была Шие-Си, невзрачной, но сильной. По крайней мере так было по мнению девятилетней Никко, подносившая тогда молодожёнам ритуальное вино.

Сейчас всё было с точностью наоборот. Веарди казался статным и величественным в расшитом золотом и соколами кафтане. Он выглядел даже старше своих лет, когда жрицы Дженел свидетельствовали их с Цонорой клятвы, связывали их руки золотой нитью, что, растворяясь в воздухе, превращалась в тонкие линии, кольцом обхватывавшие их запястья. Стоило всем покинуть храм Дженел и направиться во дворец, в богато украшенную торжественную залу, Никко смогла выловить в толпе свою новоявленную сестру и увести её в сторонку. У них было около получаса до начала праздничного пира, и она могла поддержать Цонору, слишком уж растерянной и бледной она казалась. Хотя, правильнее было сказать «серой» — зеленоватая кожа цав'ен при всём желании не могла реагировать так же как человеческая. Вряд ли состояние Цоноры заметил кто-то ещё, но Никко прожила с ней вместе последние шесть лет и свою подругу знала очень хорошо.

Стража, равнодушно глянув на них, молча проследовала за принцессами, обеспечивая их безопасность — увы, максимально возможное для двух королевских особо уединение… Хоть что-то в вымуштрованных гвардейцах было хорошее — болтливостью они не отличались никогда, и выдать господские секреты посторонним не могли при всём желании.

— Поздравляю, дорогая! Ты потрясающе выглядишь! — улыбаясь, произнесла Никко, приобняв Цонору и наклонившись к её опущенному вниз ушку. — Честное словно, хоть какое-то хорошее события в череде ужасов последних месяцев!

— Я рада, что тебе и гостям нравится празднество, — ответила девушка чуть устало. Никко всегда считала её лёгкий акцент очень милым — за годы в Тау'Ксе Цонора в достаточной мере выучила торговый язык, но было заметно, что ей гораздо комфортнее говорить на Старой Речи или же на языке цишен, которые были очень похожи на её родной.

— Наконец-то для всех этих напыщенных идиотов ты уже не дикарка из умирающего мира, а принцесса, будущая королева. Выше голову! — попыталась Никко подбодрить подругу, явно утомлённую празднеством, а ведь сейчас было едва за полдень.

Но Цонора, наоборот, опустила голову как-то печально.

— Даже стань я императрицей, для них я останусь дикаркой, а'шати.

— Какая разница, что говорят злые языки? — сделала Никко шутливо вид, что разозлилась. — Подними голову, говорю, ты прекрасна! Все они — должны тебе кланяться. Все до единого!

Наконец-то Цонора улыбнулась.

— Главное им об этом рассказать.

— О, не беспокойся, дорогой брат не преминет им об этом сообщить. Если понадобится — неоднократно. После усмирения им восстания в Хэлиссе лорды Умэ-Хели стараются не попадать к своему Золотому Дракону в немилость. Правильная тактика — он будущий король и с ним ссориться это очень плохая идея. Как и оскорблять его жену своим к ней непочтением. Всё будет хорошо.

— Хотелось бы.

— Побольше оптимизма!

— Ты сама в это веришь?

— Главное — тебе в это верить.

Они обе рассмеялись.

— Как наивно. Из нас же я — дикарка, не забывай. Это мне наивной быть положено.

— Самоирония не вечный щит. Рано или поздно, его станет недостаточно.

— Меня ещё ни разу он не подвёл.

Помолчали.

— Я и не заметила, как Веарди вырос, — внезапно даже для самой себя озвучила Никко свои недавние мысли. — Помню его мальчишкой. Хоть меня и не отлучили ещё от груди, когда отец отдал его на воспитание дядюшке Магни, но мы виделись относительно часто. А теперь — он взрослый мужчина. Женатый мужчина. Наверное, и меня тоже скоро заставят замуж выйти... Девятнадцать лет уже, я же не Арека, не смогу отсиживаться в монастыре. Всякая женщина, говорят, жаждет облачиться в жёлтое.

— Не всякой оно к лицу.

— Тебе — к лицу. И брату тоже, на удивление. Обычно мужчины в свадебных мантиях крайне нелепы.

— Да… — протянула Цонора задумчиво, глядя в сторону своего теперь уже мужа. — Жёлтое ему к лицу. Оттеняет глаза.

Никко усмехнулась.

— Ему это главное не ляпни.

Цонора смеялась.

Она знала — почему.

Какая же она молодец…

Не этого она ожидала от визита к дражайшей тётушке.

Совсем не этого.

Пообщаться с братом, которого давно не видела, оказать другому брату услугу и сделать его своим должником, теша своё самолюбие, в принципе выбраться из давящей на сознание столицы — милое дело. Предстоящее путешествие она предвкушала с восторгом и нетерпением. В конце концов, в Диорен её нёс не пугающий до дрожи какой-нибудь дракон, а её прекрасный корабль, её замечательный «Предвестник». Возможность пообщаться с новыми лицами, увидеть своими глазами бескрайние земли империи, ощутить, наконец, свободу от неусыпного внимания отцовских слуг была просто бесценной. И конечно Никко ей воспользовалась!

А в итоге она оказалась втянута в непонятные им, смертным, игры богов, а брат…

Брат…

Леана она увидела да.

Но…

Что ж, ей впервые за всю её жизнь пришлось облачиться в белое. И выстоять всю заупокойную службу. Да, рядом с тётушкой, но — практически напротив Паучихи. Королева-мать даже не слишком старалась изображать скорбь — в её ореховых глазах сияло торжество, и Никко даже представить себе не могла, чего стоило тётушке сохранить самообладание и не вырвать дряни эти самые глаза. Вместе с сердцем. Впрочем, Никко подозревала, что его не было у этого порождения Бездны, по ошибке именовавшейся матерью короля.

Никко восхищалась тётушкой, её выдержкой.

Леан, мечтательный, смелый, справедливый Леан был достоин отмщения.

Её совершенно не удивила просьба же тётушки отвлечь внимание всех эти напыщенных идиотов от её отсутствия на том театре абсурда, называвшемся поминальным пиром… Поминальным пиром по, вероятно, самому интересному из её братьев.

Леан был старше её на год.

Был самым близким к ней по возрасту из всех принцев…

Был её другом.

Был.

Был…

Как странно думать о брате в прошедшем времени.

Как странно было видеть его умиротворённое, бледное, навсегда застывшее в вечности лицо…

Никко впервые увидела смерть.

Увидела мертвеца.

Мёртвого друга.

Мёртвого брата…

Ещё несколько месяцев назад они вместе хихикали на премьере новой театральной постановки, вместе обсуждали абсурдность сюжета, которую не могла затмить даже убедительность актёрской игры, а сейчас… Они уже никогда не смогут поговорить.

Никогда.

Никогда…

Никко впервые увидела смерть.

Прав был отец, считая её вопреки тяжёлому характеру и острому языку излишне изнеженной — она оказалась не готова к тому, что её ждало в Диорене. Прав он был — мира за пределами дворцовых стен и страниц приключенческих книг она не знала. Оберегаемая стражей и слугами, не видела она всего этого раньше. Лицо, привычно, оставалось холодной маской — как и у брата. Но ему сейчас было спокойно, ему сейчас было всё равно, а она — кричала, плакала, выла, желала разорвать всех виновников, но — в глубине души, ни единым жестом, ни единым вздохом не выдавая своей злобы.

Считайте её наивной дурочкой, надменной и холодной.

Считайте её мечтательницей, слишком жалкой и слабой, чтобы оседлать своего дракона.

Считайте… Пока не подавитесь.

«Мы встретимся, брат…» — думала Никко, наблюдая, как пламя пожирало тело Леана. — «Ты будешь носить новое имя и новое лицо, но душу твою я узнаю. И мы всех ещё переживём!»

Тётя и братья считали её сильной. Способной острым языком отбивать чужие словесные атаки и ранить чужие сердца. Быть может, это и было так, но кто бы знал, чего ей это стоило… Как сложно было принцессе сохранять невозмутимость или язвительно улыбку на лице. Ей позволялось быть самой несдержанной на слова, ведь слова её всерьёз не воспринимали. Ей дозволялось хамить лордам и леди, ведь она неспособна была им что-то сделать. Впрочем, как и они — ей. Присутствие любого из братьев делало все эти мероприятия чуточку выносимее, но Риен был единственным из них, кто пришёл. И он, поганец, подобно Заней, достойный её воспитанник, даже не пытался изображать печаль. Веарди же, надёжно защищённый тайной своего присутствия в Диорене, сопровождать её сейчас не мог, лишь сочувственно помолчав утром. В какой-то степени Никко ему завидовала. Она тоже предпочла бы находиться в компании симпатичного телохранителя с интригующим прошлым, а не изображать из себя улыбчивую и учтивую куклу, будучи любезной со всеми этими лизоблюдами. Или учинять с ними же скандалы на потеху всем остальным. Многие людские лорды имели наглость насмехаться над ней, видя в принцессе только приз, богатую невесту и инвестиции в будущее, не личность — вот таких разорвать на части хотелось больше всего. В такие моменты Никко прекрасно понимала старшую сестру — лучше сбежать куда подальше, променяв титул на свободу решений и действий.

Как хорошо, всё-таки, что не ей иметь дело с этими шакалами — они, как и их королева-гиена были проблемой тётушки. Она достойна была того, чтобы своих недругов уничтожить самостоятельно, со вкусом. Да… Тётушка справится.

А у Никко сейчас была своя проблема. Спасибо брату, озадачил. Хотя она кривила душой — доверие Веарди ей было дорого и приятно, а то, что он со своей… неприятностью обратился именно к ней, невероятно подкупало. Брат был одним из немногих, кто считался с ней и признавал её таланты. Помочь ему было делом чести.

Потому Никко решила совместить приятное с полезным — вместо того, чтобы возвращаться в столицу, она направилась в противоположную сторону. Девона, может, и не было в стране, зато его жена — была. И библиотека — была. Благо, в Ваккеш Ати можно было спокойно добраться по воде, всего лишь вдоль восточного побережья добраться до Хацрея, который соединял Хашесс с Дишейским морем, а там, на кучке голых скал в устье Циаши расположилось Гнездо. Заглянув в Ваккеш Ати, она по Циаши доберётся до Ша и там — по Ксаи и до Тау'Ксы. А можно было махнуть рукой на возвращение домой, послать отцу письмо и направиться в Эзарен сразу из Гнезда.

И этот вариант звучал куда как заманчивее.

— Как я погляжу, у вас новый Ворон? — спрашивала она тогда сестрицу, прослеживая её взгляд, направленный на предмет разговора — юного сайши с незнакомым Никко лицом.

Парнишка тренировался вместе с остальными адептами под руководством своего наставника. Удивительно, на самом деле — не считая свиты Олы, это было первое со времени их с Девоном свадьбы пополнение в рядах Вакке. Кая и Мэй, два снежных барса, точно так же, лениво развалившись в ногах у своей хозяйки, наблюдали за мальчишкой.

— Я бы сказала — «воронёнок», — задумчиво протянула Ола, поворачиваясь обратно к Никко. — Мальчик всего на пару лет тебя старше. Но Девон считает его многообещающим и перспективным птенчиком.

Девон, значит, считает. Занятно. Он то как раз новых личностей в своём окружении не терпел. Уж не дражайшая сестрица ли изменила его мнение? Муж, как известно голова в семье, да голова смотрит туда-сюда, куда шея повернётся.

— А ты?

— Ну, — усмехаясь, Ола неторопливо сделала новый глоток чая, не спеша отвечать. — Он, будучи не обученным юнцом, пережил встречу с Искажённым и даже навёл на него наш патруль.

Что?

Искажённый?

Да на землях Девона?!

— Где он откопал Искажённого в глуби континента?

— У Девона возник тот же вопрос, — смешок. — Есть в этом мальчике что-то… что-то.

Да. Что-то — есть. Непременно. Как минимум то, с каким обожанием тот смотрел на свою госпожу. Как тянулся всей своей сутью к ней, будто маленькая звёздочка, выпуская яркие протуберанцы своей силы в пространство, словно бы энергии было тесно в хрупком человеческом теле…

А потом Никко внезапно поняла.

Не удивительно, что Искажённый напал на парнишку.

— Этот… Воронёнок… ведь первый в Ваккеш Ати светлый сайши? — выдохнула Никко, замечая наконец окрас окружавшей парнишка энергии.

— Второй.

— А кто первый?

— Я.

Да.

Первой была Ола.

И целых шесть лет — единственной.

Наверное, потому мальчик так тянулся к ней — чуял схожую по природе силу.

Так для себя Никко объяснила всё, решив больше в этом не копаться, от греха подальше. И вообще, она в библиотеку прибыла, и ей срочно нужно в библиотеку! Искать ответы.

Нашла.

И, взяв копии необходимых книг, забрала их с собой. Думается, это будет достойный свадебный подарок брату.

Он должен оценить.

Казалось бы, заметить среди толпы хелишен ещё одну кудрявую макушку было неудивительно, но что-то в лице девушки показалось знакомым Никко.

Всех лордов и леди Юга она знала в лицо — гостить у брата ей доводилось немало, было время, да и матушка настаивала на знании всех Великих Кланов.

Девушка явно была родом из такого, но, удивительно — не южанка. Или не удивительно, если хелишен были её предки, что случалось весьма часто.

Эта же леди явно была старше Никко на несколько лет. Но при этом ей было некомфортно находиться в таком скоплении народа, которое из себя представлял свадебный пир.

А вот одежды незнакомки были восточными. Более того — внезапно поняла Никко — девушка носила на себе цвета Дома Шисэ. Но из женщин этого дома не было ни одной шесс'ен — они все сплошь люди.

И вот девушка повернулась лицом в сторону Никко, и её озарила догадка.

— Идо Ксерай, Вы ли это? — улыбнулась принцесса, подойдя к оказавшейся не такой уж незнакомой незнакомке.

— Выше Высочество… — идо Ксерай испуганно поклонилась — вот что значит воспитание, даже десятилетие вне дома не вытравили его. — Неужто Вы меня помните?

О, ещё как, дорогая Наэшафи.

Ведь твой дерзкий поступок стал предметом сплетен на долгие годы.

И даже причиной насмешек некоторых идиотов над ней, Никко — ведь те не понимали, что произошло на самом деле.

Какой прецедент!

— Как не помнить девушку, которая перспективе моей придворной дамой предпочла неизвестность и сбежала из отчего дома.

О, милая, что же ты так пугаешься!

— На самом деле я…

— …Выполнив тем самым главную мечту многих высокородных дев, скованных традициями и родительской волей, взглядом на их будущее, — довершила Никко свою мысль, с гордостью отмечая ошеломление на лице собеседницы. — Вы не стали терпеть, но стали решать свою судьбу сами.

И сделала это даже раньше Ареки, которая, вялимо, просто последовала примеру Наэшафи.

Пока идо Ксерай размышляла над её словами, принцесса рассматривала её. Ту, кто не побоялась сбежать из-под опеки деда. Ту, что, в близи это было более чем очевидно, и она не ошиблась, носила на себе цвета правителей востока, но ещё и алый — знак, что она была под защитой Талэ. Под защитой тётушки.

Так…

Интересно!

В просторных одеяния это было едва заметно, но под определённым углом становился очевидным чуть выпирающий живот.

Занятно!

— Никогда не думала об этом с такой точки зрения, — произнесла в итоге девушка задумчиво.

О, неужели её так озадачило, что кто-то может её поддержать?

Бедняжка.

— Зря. Все мы птицы в золотых клетках, — усмехнулась Никко. — Арека — ворон, я, если верить имени, — сова, Вы, стало быть, сокол.

— С чего вы взяли?

Ох, а почему вы напряглись, дорогая Наэшафи?

Неужто что-то крылось за этой чудесной степной птицей?

Вы же только кажетесь хрупкой и слабой, но Вы — хищник, стремительный и неумолимый. Никко знала такую породу. Но ежели то Ваш секрет…

— Ваша мать была хелишен, если я правильно помню, а сокол — символ Юга. В конце концов, не золотой ли сокол красуется на знамёнах сегодня?

— Ваша правда.

— Хотя мне всё ещё любопытно, что же делает молодая госпожа Ксерай на королевской свадьбе, если даже её лорд-дед не приглашён?

Ещё и в цветах Шисэ и Талэ.

— О, дорогая племянница, милейшая Наэшафи присутствует сегодня в качестве моей спутницы, — подтвердила предположения Никко внезапно появившаяся сбоку тётушка. Теперь, спустя несколько недель с их последней встречи она выглядела намного лучше. Здоровее. Решительнее. Она уже не казалась сломленной и отчаявшейся, как в момент их прощания. — В конце концов, нам скоро с ней доведётся породниться. Как только минует положенные полгода траура, она станет моей снохой.

Вот оно как…

— Так значит передо мной будущая кронпринцесса Востока?

— И быть вам сёстрами.

— Это же чудесно! — сладко, приторно улыбнулась Никко, желая в этот мёд вложить как можно больше яда. — Прошла пора войн и настала пора свадеб.

Нашли время… Идиоты! Месяц едва прошёл с похорон Леана, а вы уже подыскали его брату невесту...

Небось ещё и глупышка повелась на сладкие речи Риена, что-нибудь ей наобещавшего, и выставят это как романтичную историю запретной любви, которая смогла преодолеть все преграды. А на деле подхватили её под белы рученьки и всё — прощай свобода, здравствуй золотой венец и статус матери наследника.

Действительно, бедняжка.

Сбежать из одной золотой клетки, чтобы угодить в другую — страшная судьба.

…Главное чтобы Наэшафи не приняла её сарказм на свой счёт — вряд ли девушка могла в принципе что-то решать.

Такая же безвольная невеста, как и Цонора, только жених ей достался самый мерзкий.

Ха! Да как Паучиха позволила своему наследничку спутаться с хелишен?! Нет… Всё-таки, что эта удивительная шесс'ен нашла в Риене? Он же посредственность во всём, что можно только представить, лишь хлестать вино да тискать девиц способен — кривое отражение своего отца, которого хоть народ любил невесть за что. Видимо, за тётушку Мию.

— Новое поколение входит в силу, — покачала тётушка головой. — Я рада, что скоро моё сможет наконец уйти на покой. Кажется, многим мы уже надоели своими кислыми лицами.

— Госпожа! — воскликнула идо Наэшафи возмущённо. — Что вы такое говорите!

Мия усмехнулась.

О, дорогая, ты ещё не знакома близко со своей будущей свекровью — привыкай. Теперь всегда так будет. Её стальная воля может посоперничать только с её острым языком — иначе женщине не удержаться у власти столько лет.

— Кажется, я совсем засмущала нашу милую Наэшафи. Покину вас, девочки, развлекайтесь.

И исчезла в толпе, как не бывало её.

Опять за своё…

— Тётушка действительно порою слишком давит на всех, — вздохнула Никко сочувственно, — не обращайте внимания.

— Благодарю за совет, Ваше Высочество.

— Идо Ксерай, Вы — невеста моего брата, всё равно что сестра. Предлагаю общаться на равных, без титулов.

— Тогда… зови меня Эша, пожалуйста. Ненавижу своё полное имя.

Эша? Серьёзно?!

— Значит, действительно, сокол? Забавно, — принцесса улыбалась. — А теперь расскажи мне, почему телохранитель Веарди прожигает взглядом любого, кто к тебе подходит и кажется, с большим желанием оказался бы за твоим плечом, а не рядом с нашим дорогим братцем.

Глава 2. Цонора Цоасси

Удивительно крупные хлопья снега, медленно кружась, укрывали толстым одеялом застывшую в сонном оцепенении степь, скованную льдом могучую Ивору, соединённую каналом с таким же скрытым ледяным щитом Иттаром, крыши домов, улочки города, целый мир!..

Ветра не было.

Казалось, весь тот мир затих, и остался только стук сердца — и облачка пара, появлявшиеся с каждым выдохом.

По скромному мнению Цоноры, было тепло, даже по сравнению с зимами в Тау'Ксе — хотя для Юга эта погода считалась суровыми морозами. Как ей успели рассказать, снег выпадал далеко не всегда, а когда случалось чудо и белоснежный покров укрывал степь, он быстро таял, смываемый нудной моросью.

Великие реки тоже редко сковывались льдом достаточной толщины, чтобы он был способен выдержать вес взрослого мужчины. Много пьяных идиотов и просто любителей испытывать судьбу, явно не местных, ибо южанам с младенчества вдалбливали в голову запрет приближаться ко льду, находили свою погибель в холодной воде, обеспечивая тем популяцию гулей новыми экземплярами. А сайши кланов ниже по течению — работой.

Впрочем, жалеть глупцов, не способных внять предупреждениям, Цонора не намеревалась — те сами были виноваты в собственных бедах.

Жалела она тех, кому приходилось разбираться с последствиями действий тех глупцов.

Цонора знала, как опасен лёд. Просто у неё на родине он становился таковым к поздней весне.

Всякий цав'ен умел подчиняться приказам и следовать советам — иначе они бы просто не выжили в собственном суровом мире.

Наверное, именно потому, когда служанки посоветовали ей для прогулки всё же накинуть обитый мехом плащ, она не стала спорить и послушала их. Пусть и, в отличие от всё тех же служанок, сновавших по двору замка, ей не приходилось кутаться в плащ, а падавшие на щеку снежинки не вызывали желания зарыться в нежный мех, спрятаться от них.

Наверное, зима станет её любимой порой.

Наверное, это единственное время, когда она не будет чувствовать себя несчастной и лишней в этом краю. Когда вся её суть найдёт себе применение.

Возможно, когда-нибудь она признается себе, что отчаянно скучала по родине.

И пусть отец откупился ею.

И пусть там она никогда не была по-настоящему счастлива…

Но всё же она до ноющей боли в сердце любила край, подарившей ей жизнь. Любила тёмные коридоры отцовского замка, улочки города, своды пещер, освящённых колдовскими кристаллами, и Сердце города, без которого жизнь в нём была просто невозможна.

В детстве ей говорили, что это именно Страж создал прародителей их народа, и могущественные источники, что стали Сердцами городов, способными заменить свет умирающей Солы.

Благодаря этому многие цав'ен годами не поднимались на поверхность, особенно женщины — грибы и мох росли в пещерах, ремёслами заниматься можно было и в городе, в тепле и свете, в безопасности.

Даже сама Цонора увидела снег впервые только в девятую свою осень — когда отец позволил ей подняться с ним на поверхность, чтобы встретить делегацию правителя соседнего города-царства. И снег этот в багровых лучах Солы, показался царевне самым прекрасным, что только могло существовать в Ианэ. И даже когда она обожглась о него, коснувшись, её мнение не поменялось — просто она запомнила, что красота нередко причиняла боль.

Тогда же она впервые увидела светило их мира, к слову. И небо, усыпанное мириадами звёзд. И беспроглядную тьму, клубившуюся на западе — самый краешек Бездны, делавший их мир столь неприветливым.

…А ещё, той же осенью, отец заключил договор с тем царём, и она должна была стать невестой юному царевичу.

А весной отец ушёл в поход на А'Ксаан, оставив править её брата.

Его не было год.

Когда же он вернулся, за ним по пятам следовала пламенная смерть в виде драконьих всадников и их Владыки. Они разорили то царство, с которым отец заключил договор, её жених погиб, а она, спустя долгие месяцы осады, когда народ был готов взбунтоваться от голода и самолично отдать их семью врагам, была отдана шесс'ен.

Как гарант мира, невестой второму принцу и почётной заложницей.

Цонора помнила, как ей было страшно покидать родной край навсегда. Как не хотела она отправляться к покорившим их врагам, как рыдала она, вцепившись в руку отца.

Но тот лишь смахнул её — и отдал слугам императора.

Предал её.

Последний раз Цонора видела Солу и звёзды родного мира через пелену собственных слёз.

И серый цавербийский снег.

Поэты юга видели в белизне снега что-то прекрасное. Метафору очищения мира через смерть и перерождение. Не зря же считалось, что чертоги Саинэ окружала именно что белая пустошь. И вечная метель.

Цонора знала цену этой красоте.

Цонора помнила, пусть уже и смутно, трескучие морозы родины и то, как тревожились женщины за своих мужей, ушедших на охоту — через раз кто-то да не возвращался. Пусть так было не во всякий год, порою, за лето удавалось собрать хорошие запасы и необходимость покидать город отпадала вовсе.

Зима — это меховые плащи, обтрескавшиеся губы и голод.

Даже у царей — голод.

Отец не желал пировать, когда народ сидел с пустыми животами, и потому в такие моменты приказывал раздавать содержимое дворцовых хранилищ.

Зима — время изоляции, когда никакие корабли не могли достигнуть цавербийских городов, потому что лёд толстым щитом сковывал моря, а безумный ветер не давал даже шанса воспользоваться санями и ездовых животными. Даже меж собой у городов-царств не было сообщения.

Суровый мир рождал суровый народ.

Снега на Цавербе было мало, вся вода давно застыла в ледниках, да и мало касалось происходившее на поверхности тех, кто не был охотником или разведчиком.

Их города-царства располагались глубоко под землёй. Там, где вечный холод не мог их достигнуть.

Их народ научился жить в таких условиях и не роптать на судьбу. Хотя, согласно преданиям и легендам, а также храмовым хроникам, до Прорыва всё было совсем иначе.

Каменный Лес был тогда живым, и именно из его древесины строились лодки и корабли, им не приходилось покупать нужные материалы у цишен и людей. Граница Бездны проходила по западному морю, и вся степь, ныне практически безжизненная, была домом для множества зверей, что паслись там и служили добычей цав'ен. Там росли ягоды и грибы, съедобные коренья, и замёрзший народ тогда ел не только рыбу, водоросли да тюленье мясо…

Но шесс'ен устроили Прорыв, и всё то изобилие погибло.

Шесс'ен устроили Прорыв — и поплатились за это. Но цав'ен заплатили гораздо большую цену — не от лап Тварей, но от внезапно начавшегося голода погибло гораздо большее её соотечественников, чем детей золотого неба.

Несправедливо.

Живя под светом Очей, Цонора научилась игнорировать это. Игнорировать так же, как и тот факт, что погубившие её царство враги относились к ней лучше чем родные братья.

Шесс'ен не голодали. Среди них не было крестьян — сплошь господа. В полях трудились люди.

Шесс'ен не замерзали насмерть — с каждым из них было собственное пламя, что могло их спасти в трудный час.

Шесс'ен молились тем же богам, и рассказывали ту же историю, но почему-то Цоноре всё казалось другим. Каким-то неправильным, каким-то искажённым. Словно бы местная версия событий отличалась деталями, но уловить эту разницу, конкретные её моменты, не удавалось.

Стыдно было признаться — живя на родине, Цонора не умела читать.

Она и язык то знала только их собственный. Торговый же, по словам отца, был ей, будущей жене и матери, совершенно ни к чему.

Воевали и торговали мужчины.

Её уделом были быт и дети.

…Когда императрица узнала о её неграмотности, она пришла в ужас. И приказала ей учиться вместе с младшим принцем. Благо, она оказалась способной ученицей, и к тринадцати годам говорила и на Старой Речи, и на торговом языке спокойно, могла читать, писать и считать, при необходимости даже составлять стихотворения. Поэтические умения считались важным аспектом культурного просвещения для шесс'ен — они очень ценили собственную литературу.

В тот же год она стала учиться уже вместе с принцессой Никко, что стала ей доброй старшей сестрой.

Никко помогала вникнуть в культуру своего народа, помогала избегать неловких ситуаций и в принципе стала её главной поддержкой во дворце.

Впервые оказаться столь далеко от неё, жить более не в одном с ней замке было тяжело. Гораздо тяжелее, чем она представляла.

Её супруг был буквально ожившей мечтой любой юной девы — красивый и учтивый, сильный, умный и внимательный да ещё и оседлавший дракона! Вот только он был совершенно холоден к ней, и вежливостью это было нельзя исправить.

Но он был ей совершенно чужим.

Никко любила брата, всех своих братьев, на самом деле, и Веарди она знала только по рассказам подруги, и… жаловаться ей было, конечно, н на что. Прошло всего два месяца с момента их свадьбы, они не успели сблизиться, не успели притереться друг к другу. Но, порою, Цоноре казалось, что это и вовсе было невозможно.

Всякая дева мечтала, чтобы супруг боготворил её, как Алый Дракон свою Золотую Королеву, но… Наверное, это было исключение из правил. И для неё, Цоноры, подобное было невозможно.

Но… мечтать же ей никто не запрещал, верно?

Вся империя праздновала наступление нового, восемьдесят восьмого года Пятой Эпохи. Богослужения в Храмах шли по множеству часов, и было утомительно стоять бок о бок со своим супругом перед алтарным очагом с Негасимым пламенем, зажав в руках жертвенный букетик сухих цветов безвременника. Они должны были сгореть, чтобы боги узнали о завершении прежнего года и чтобы весной расцвели подснежники.

Кто бы мог подумать что в культуре суровых шесс'ен столько всего завязано на цветы?..

Для цав'ен новый год никогда не был счастливым событием, тем более праздником.

Середина зимы, зачастую самый холодный день…

Переходный период, завершение и начинание — сакральные события, и в них не место было веселью. Цонора слышала, что в этот день века назад в случае слишком холодной зимы царь должен был принести в жертву младшего сына, чтобы весна пришла раньше и народ не голодал. А ещё говорили, что в некоторых городах-царствах этот обычай до сих пор практиковали.

Дикий ритуал!

Неправильный.

Нельзя убивать своих детей.

Вообще никого нельзя…

Для знатных цав'ен в новогоднюю ночь было естественным делом принести в жертву кого-то из своих рабов, обычно людей, захваченных где-то на островах Леды. Всё для того, чтобы наступивший год был успешным и благополучным.

А шесс'ен жертвовали цветы… уже погибшие, в любом случае обречённые цветы. Наверное потому они и жили в тепле и изобилии.

Подобно дню её свадьбы, богослужение было сутра, а праздничный пир должен был начаться только к вечеру. Чем занять себя на день, Цонора не знала, а потому просто пошла бродить по замку.

Тенью за ней следовал телохранитель, даже не стараясь скрываться, как это было до её замужества.

В постоянном присутствии гвардейцев не было ничего удивительного, оно было привычно с малых лет и свою охрану всякий королевской особе положено было воспринимать ещё одним предметом интерьера, мебелью, но… Дорогой супруг настоял на том, чтобы её защищал именно этот человек, не желая пояснять, почему именно и всем видом своим показывая, что и слушать и не станет возражения. А Цонора возражать и не собиралась.

Гвардеец был ей знаком.

Не лично, конечно, но она знала его имя, и не раз видела его в коридорах императорского дворца — благо, память на лица у неё всегда была хорошая, а спустя семь лет жизни под золотыми небесами она научилась хорошо различать местных.

Ноги сами привели её на галерею, с которой открывался вид на поле и Драконьи Палаты, где жили Клома и Цаиш.

Сияющая золотом чешуя Цаиша резко контрастировала с болезненно яркой белизной снега — супруг явно решил размяться и дать своему дракону полетать. Даже со стороны смотреть на это было жутко — не то что представлять себя в седле, однако любопытство перебороло.

— Каково это? Летать на драконе.

Гвардейца её вопрос, кажется, немного сбил с толку — словно бы он не ожидал, что охраняемая им особа решит заговорить. Ах, да! «Мебель» …

— Что Вы имеете в виду, Ваше Высочество?

— Вы ведь тренировали принца Шани, я помню, — постаралась Цонора улыбнуться лукаво. — Единственный не-шесс'ен среди всадников. Мы с принцессой Никко наблюдали за Вами.

Ледяная маска равнодушия разбилась, гвардеец тихо рассмеялся, потёр затылок в смущении.

— Не думал, что королевским особам есть до нас дело, — признался он, переступая с ноги на ногу, и внезапно показался Цоноре намного моложе, чем она думала изначально.

Первое впечатление, вид измождённого бедами и испытаниями, выпавшими на его долю, мужчины сменились образом нашкодившего озорного мальчишки, которого поймали на горячем — точь-в-точь её братья.

— Шани с восторгом о Вас отзывался, называл Вас своим любимым наставником, дае Феан, — словно большую тайну сообщила принцесса заговорщицким тоном. — Ваше отречение и ссылка на Юг очень расстроили его. Я слышала, кронпринц даже просил за Вас, чтобы Вас если не оправдали, то хоть оставили б вам дракона…

А вот гвардеец её настроя не разделял, мгновенно переменившись в лице — и всё очарование озорной юности вновь сменились пеплом в глазах.

Неужто она сказала что-то не то? Что-то лишнее?

Она обидела его чем?

— Всё не так просто, Ваше Высочество, — пробормотал дае Феан раньше, чем она успела, просто на всякий случай, извиниться за свои слова. — Даже в былые годы на Юге седлать драконов позволялось только королю и его наследникам. А я, Вы сами сказали, всего лишь человек.

— Я не то имела в виду! — горячо заверила Цонора. — Я не…

Неужто они этим обидела его?

Проклятый торговый язык! В нём было слишком просто сказать что-то не то, оттенки значений сочетаний слов ускользали от неё, и вот, ненамеренно оскорбила хорошего человека…

Принцесса чуть не взвыла от досады — терять расположение своего защитника было глупо и недальновидно.

Как же так!

— Я знаю, — прервал мужчина поток её самоуничижительных мыслей. — Вы — не то. А все остальные — именно это. А теперь, после последней войны…

— Отец лишил империю десятков драконов, — прошептала Цонора, начиная понимать. — Теперь их просто недостаточно?

— Не только. Вы ведь знаете, что, согласно официальной версии, драконьими всадниками могут стать только потомки Эйрена Первого Короля? — она кивнула, приготовившись впитывать информацию из неожиданного, но столь поездного источника, раз уж тот соизволил поделиться ею. — Мол, во всяком, кому это удалось, есть хоть малая толика крови Талэ. Для шесс'ен это не удивительно, их всегда было среди сайши больше прочих, они всегда были господами, а господам свойственно пережениться между собой. В той или иной степени, все Великие Кланы родственны друг другу ныне.

— Но Вы в эту парадигму не вписываетесь… — заметила Цонора недоумённо. — Потому что ребёнок шесс'ен — всегда шесс'ен? Но ведь Верные, веками смешиваясь с людьми, в итоге приняли их облик и от аниа стали неотличимы, хоть и несли в себе наследие своего народа. Может, Вы — такой же?

Мужчина отрицательно покачал головой.

— Род Феан всегда был человеческим. Я хорошо знаю своих предков, в клановой книге описаны все дети. Мы никогда не имели ни тёмных волос, ни смуглой кожи. На ближайшие полсотни поколений я — точно человек. И это ломает парадигму, да. Мне вообще позволили оседлать дракона истинным чудом — шла война, всадников не хватало. Я был юнцом, едва старше Вас, принцесса… Это только говорят, что всякий может встать всадником. Я тоже в это верил, наивный… На деле всё обстоит совсем иначе — из сотни претендентов отбор пройдёт едва ли десятая часть, из сотни прошедших дай боги один станет всадником. А остальные… тоже пройдут обучение, конечно, и в теории могут исполнить свою мечту, но… На деле, они становятся обслуживающим персоналом. Тренируются, конечно, читают, спасибо, допуск до библиотеки есть, учатся. Но главной их задачей становится уход за драконами — кормить и чистить их, убираться, помогать кузнецам. Всадники погибают чаще драконов — и может образоваться новая пара. Я ведь тоже до войны ухаживал за Шаей, чистил ей чешую, постоянно был рядом, общался с ней. Относился к ней не как к транспорту или оружию, а как к удивительному созданию, частичке Второй Эпохи. Шая потеряла своего всадника в битве, и никого не желала принимать в качестве нового, искалечила нескольких особо наглых желающих… А меня — приняла. Почти случайно. И я стал символом для многих человеческих ребят. Практически идолом.

— А вы просто разговаривали с ней.

— Великая сила разговоров, — в его голосе слышался сарказм. — Людей среди желающих стать всадниками больше, чем шесс'ен, но я долгое время был единственным, кто смог. Поэтому что есть такая правда — Страж создал шесс'ен из пламенных драконьих душ, потому им так легко устанавливать связь с драконом, легче чем кому бы то ни было другому. Но и другие на это способны. Просто надо понимать, что это не то же, что седлать лошадь иди даже азафа — драконы разумны, с ними надо сотрудничать, а не просто использовать их. А многие про это просто забыли. После войны, когда мы потеряли непозволительно много пар, каждый всадник должен был готовить своих приёмников. И быть готовым даже умереть, но спасти своего дракона. Наша жизнь и раньше ценилась не слишком высоко, теперь же она стала не более чем разменной монетой.

Повисла тишина.

Вот оно что.

— Если вы тренировали собственных учеников, то как вы оказались одним из наставников принца? — спросила Цонора, наконец.

— Я оказался эффективным.

— А остальные — погибли.

Не вопрос — утверждение.

Вот почему всадники были столь страшны в нападении…

Лучшие из лучших.

Выжившие.

Дожившие.

Пережившие.

— И это тоже.

Ловко он конечно от её главного вопроса увернулся!

— Вы так и не ответили на мои вопросы, дае Феан! — Каково это — летать?

— Страшно. Очень страшно. Но ощущение свободы того стоит.

— И как вы смогли от этого отказаться?

Как?

— За совершенное мной мне смерть так-то полагалась. Ваш супруг вымолил у короля для меня помилование, жизнь, но уже на правах его телохранителя.

— Так почему вы охраняете тогда меня?

Он снова печально покачал головой.

Да откуда в таком молодом мужчине столько горечи?!

— Милорд прекрасно способен за себя постоять, в Хэлиссе он это доказал в особенности, а вот вам может угрожать опасность.

— Отец может навредить мне, чтобы был предлог для новой войны.

— Вы боитесь его?

Солгать?

Сказать правда?

Промолчать?

— Всегда боялась.

Правду.

— С такой семьёй врагов не надо.

— Моя семья теперь Талэ. И Юг. Пусть мне и по обычаю сохранили фамилию. Если отец нападёт, то должен быть наказан.

— Будет.

Будет.

Непременно.

Глава 3. Веарди Талэ

С каждым прожитым днём его сила и мастерство росли. Он прекрасно понимал, что, по сравнению с обученными сай'нел, не стоил ничего, но на фоне бесталанных людишек он казался безмерно могущественным — даже при условии, что свои навыки кому-нибудь демонстрировать он не спешил, ибо чревато неприятностями.

В какой-то момент Итэш стал ощущать себя тесно на родном острове.

И дело было не только в людях или собственной силе — казалось, появился ещё кто-то, и им вдвоём уместиться на клочке омытых холодным морем скал ну никак не получалось.

Ещё один колун?

Немыслимо!

Присутствие конкурента стало ощущаться внезапно, значит — не местный. Кто-то из путешественников? Но на момент появления второго источника силы был шторм, буря с грозой, свойственная неспокойному весеннему морю, и несколько недель до и после этого ни один корабль не зашёл в порт Олэй, ни один новый человек не появился в городе — Итэш специально узнавал.

Продлившиеся больше недели поиски не привели ни к чему — это и раздражало, и интриговало.

Итэш, на удивление, не ощущал, чтобы от незнакомца исходила угроза. Он был нейтрален, встреча с ним сулила вероятный обмен опытом, а не битву.

Пообщаться с кем-то, кто понимал бы его, было бы здорово

А потом его словно бы что-то начало звать.

Его настойчиво влекло в сторону леса, куда-то в сердце острова, за пределы города.

Чужак приглашал встретиться.

Итэш хорошо знал лес — ему часто доводилось именно здесь, вдали от людских глаз, пробовать в деле изученные заклинания. Зверье шугалось от него, чуя колдовскую силу, зов вёл его всё дальше и дальше в чащу, в сторону скалы, где за небольшим водопадом спряталась пещера, достаточно просторная, чтобы в ней можно было построить полноценный дом, и место всё равно бы осталось.

Итэш давно обустроил это место, принёс сюда стол и письменные принадлежности, особо ценные записи матери и чудом выторгованные у приезжих торговцев колдовские безделушки. Каменный пол пещеры был теперь застелен медвежьими шкурами, тёплыми и густыми. Магический барьер, созданный в качестве эксперимента, не давал холодным каплям из водопада попадать в жилую часть помещения. Эксперимент удался, руническая цепочка не только надёжно оберегала от брызг, но и сохраняла внутри тепло…

Эта пещера, эта берлога, это жилище отшельника, обитель колдуна, словно бы из старой сказки, было ему домом больше, чем палаты отцовского терема.

Здесь он чувствовал себя свободным и даже счастливым.

Здесь его и ждал чужак.

На берегу ручья, пред тем самым водопадом, что прятал его дом.

— Ты звал меня, — сказал Итэш громко и уверенно, обращаясь в неизвестность — никакого человека он здесь не обнаружил, но сдаваться было рановато. — Кто ты?

Вдруг кусты зашевелились. Раздался хруст веток, и, с треском и шелестом, из них появилась огромная тёмная фигура.

Больше коня или быка.

Больше азафа.

Крылатая…

Дракон.

Чудовище как-то жалобно смотрело на Итэша своими громадными рыжими глазами и опиралось на правое крыло с явной осторожностью. Сильная грудь, покрытая чёрной чешуёй, вздымалась с каждым вздохом, он шумно выдыхал горячий воздух, но выглядел потрёпанным и измученным, а не агрессивным.

— Ты ранен, да? — Итэш старался не делать резких движений и транслировать в дружелюбие и приветливость, на всякий случай. — Упал во время грозы?

Дракон, совершенно по-человечески вздохнув, кивнул.

Легенды не лгали?

Эти колдовские создания были не просто чудовищами, кровожадными зверьми, порождениями Мрака, но разумным народом? Ведь не просто же так он сумел понять человеческую речь.

— Тебе нужна моя помощь, ты поэтому меня позвал, да? — Итэш, постаравшись собрать всё своё бесстрашие, стал медленно приближаться к дракону. В худшем случае он, испепелённый колдовским пламенем, исчезнет из всех слоёв реальности, а забвение — это не так страшно, так что нужно было действовать. — Покажешь крыло?

Сощурившись подозрительно, дракон обнюхал вытянутую вперёд ладонь Итэша, обдал горячим воздухом и ткнулся в неё, позволяя коснуться гладкой чёрной чешуи.

Что-то словно кольнуло сердце юноши, но он не обратил на это внимания.

Крыло оказалось сломано. Насколько Итэш понял — пострадала лучевая кость, по крайней мере, у людей она звалась именно так. Обычно в таких случаях накладывали шину, фиксируя пострадавшую конечность и позволяя ей самостоятельно восстановиться, но дракон явно не мог это сделать без посторонний помощи. Не всякий человек мог, впрочем.

Послушно позволив проделать все необходимые манипуляции, дракон улёгся прямо на траву, выглядя довольным, но уставшим.

— Ты голоден? Я могу поймать тебе рыбу или оленя в лесу.

«Буду благодарен!»

Что?

«А вообще, спасибо за помощь, братец, я уж думал, что погибну, попавшись в руки этим чудовищам…»

Этот голос звучал в его… голове?

«Да не бойся ты так, это нормально, у шесс'ен все всадники со своими драконами могли общаться, кровь Стража помогает, как-никак!»

— Это ты со мной говоришь?

«Ну не эта муха же?»

— Стой… Шесс'ен? А я-то тут причём?!

«Как странно не знать своих корней. Как звать-то тебя, спаситель?»

— Итэш Олэй.

«А меня — Байес. Да не пугайся ты так, я не слышу твоих мыслей. Просто ты смешал наши сай'и и это создало связь, это нормально. Ну, для саи-ри. Почти у всех потомков Стража Крови саи-ри были из нашего народа, вот повезло-то тебе, Итэш. Или — не повезло? Сам как думаешь?»

— Погоди, погоди! О чём ты вообще говоришь?!

«О… Видимо, всё придётся тебе с начала рассказывать. И чего ты такой неучёный-то у меня?..»

Благодаря записям, найденным Никко в библиотеке Ваккеш Ати, Веарди наконец смог хоть как-то контролировать ситуацию в своих снах. Теперь они стали намного подробнее, охватывали меньший промежуток времени, зато удавалось запомнить больше деталей. Сам же Веарди внутри своего сна осознал себя как отдельную личность и смотрел на происходящее не глазами Итэша, а своими собственными, будучи незримым сторонним наблюдателем.

Стало проще и сложнее одновременно.

Больше не приходилось часами отделять собственные мысли и эмоции от чужих, он наконец-то стал высыпаться и нормально отдыхать, но в то же время…

Подробности снов приводили в смятение.

Увидев же наконец судьбоносный момент — знакомство отца с его братом-драконом, Веарди понял, что пошёл отсчёт до катастрофы. И в настоящем или прошлом — не совсем ясно.

Дни, недели, месяцы с его свадьбы летели, близилось новое событие — уже другая свадьба.

Уже с совершенно официальным визитом он посетит Диорен, в компании свиты, жены и своего дракона.

Жена.

Цонора…

Как странно было осознавать себя женатым мужчиной.

Чьим-то супругом.

Большинство лордов, древних консервативных пней, поросших мхом своих предрассудков, стали теперь относиться к нему намного благосклоннее.

Как же!

Наследник-всадник, подавивший мятеж, с уже беременной женой был в их глазах куда как предпочтительнее, чем вдовый король, на чьи решения повлиять мог только его старший брат.

Интриги глав кланов уже порядком надоели Веарди, но закрывать на них глаза было опасно.

Цонора…

Робкая и скромная девочка, напуганная, но такая искренняя в своей тоске по чему-то неизвестному.

Они оба хотели себе иной судьбы, но оказались связаны клятвами в храме Дженел, и золотым браслетом опоясывавшая запястье нить была тому подтверждением.

У дяди — две чёрных нити.

Веарди хотел защитить эту девочку, подарить ей свободу от страха и стыда за собственное происхождение.

В конце концов, им идти бок о бок до конца, и не у всех получалась красивая и романтичная история, как у его родителей.

Они — во всём исключение.

Всегда были.

…Жаль, получалось это не всегда и не у всех.

И, начав из вежливости разговор со своим двоюродным братом, Веарди понял это отчётливо остро.

Если Риен сядет на трон — Восток погибнет.

Оставалось надеяться, что его ребёнок успеет повзрослеть раньше, чем это случится.

— ...это несправедливо! — воскликнул Риен озлобленно. — Почему я должен жениться на этой уродине?!

— Не советую тебе, дорогой брат, оскорблять свою невесту, — Веарди не испытывал ничего, кроме отвращения к этому человеку, но показывать это столь открыто до торжества было чревато скандалом, совершенно не нужным сейчас тётушке. Осложнять ей жизнь из-за своей несдержанности он не намеревался, он же не Шани, которому всегда всё прощалось. — Она не нищая девица из ремесленного квартала, которая не способна за себя постоять, а дочь одного из богатейших Домов империи, который по влиянию не уступает твоему.

О, дорогой братец, Ксерай могли бы безнаказанно водрузить твою голову на пику и проехаться так по каждому городу империи, и ничего бы им за это не было. Только многолетняя дружба старого лорда с Мией спасала идиота от расправы.

— Не всякому принцу нравится брать в жену мерзость из другого народа и плодить полукровок, — скривилось это людское отродье. — Этим только Талэ отличились.

Вот значит как, решил кольнуть и Веарди, и Девона? Напомнить тебе, чем в прошлый раз это закончилось?

…Как только у тётушки могло вырасти это нечто?

Хотя, быть может, если бы не строгое воспитание дяди и наставников, то и сам Веарди мог стать кем-то таким же… Наверное стоило бы даже порадоваться тяжёлому нраву Магни, который со спокойной душой мог приказать высечь нашкодившего наследничка, выбить из него всю дурь и спесь.

И Веарди вырос в образцового молодого господина. Безупречного во всём. И искренне ненавидящего отца и дядю, но это была тема для другого разговора.

— Ах, дорогой брат, зато ты известен своей любовью оскорблять чужих жён, — Веарди улыбался приветливо и сладко, но зубы его таили яд, как жаль, что Риен не мог им отравиться и перестать им всем мешать чудесно жить. — Если ж они по твоему мнению такая «мерзость», что же ты тогда домогался Олы? Что же ты надругался над Наэшафи? — Лицемерие и двойные стандарты, как очаровательно! — Вдвойне смешно слышать про чистоту нации от полукровки.

— Я — человек!

Ох, сколько наивной ярости было в этом ответе, сколько искреннего убеждения в собственной правоте!

— Твоя мать — шесс'ен. Смирись, — его улыбкой можно было резать глотки. — И, по твоему мнению она тоже — нечестивая?

Давай.

Ошибись.

Скажи правду.

Дай повод напугать тебя до икоты, до седины, до трясущихся поджилок! Чтобы ты, отродье, больше никогда не смел оскорблять женщин его семьи.

— Да! — не разочаровал его Риен. — И я — человек! Во мне нет ни капли вашей проклятой крови! И я горжусь этим! Надо было убить девку сразу. Жаль, поленился марать об неё руки! Помяни моё слово, я удушу и её, и ублюдка!

Присутствие Цаиша согрело душу — дракон находился совсем рядом с галереей, открывавший вид на сад, где они с Риеном сейчас находились.

— Ты даже пальцем не прикоснёшься к ним, братец. Ты сам сказал — в тебе нет ни капли крови твоей матери, что ж… Думаю, Заря будет не прочь перекусить тобой. Наэшафи ей очень понравилась, и она под защитой тётушки.

— Эта тварина ничего мне не сделает.

— Может быть. Зато Цаиш не отличается её добродушием, — В подтверждение этих слов дракон приземлился прямо в саду и, шумно выдохнув на них горячий воздух, воззрился на своего всадника и его собеседника. — И поверь, если посмеешь обидеть Наэшафи или свою мать — тебя будет ждать участь намного страшнее смерти. Обещаю.

Нужный эффект достигнут.

Прелестно.

Байес действительно всё рассказал.

Что в его, Итэша, предках, затесались шесс'ен, те самые нелюди, которых с таким энтузиазмом истреблять отец. И, судя по всему, предки, родом из-под золотого неба у него были с обеих сторон, вот потеха то! Отец был на какую-то часть та самая тварь, которых он так отчаянно ненавидел.

Так или иначе, именно поэтому Итэш имел способности к колдовству — его энергетическая система развивалась не как у человека, а как у шесс'ен, особенно в первые годы жизни.

Матушка, судя по всему, своим присутствием, намеренно или случайно, но помогала взрастать потенциалу Итэша — так сказал Байес.

Он много ещё чего рассказал…

Дракон оказался просто бесценным источником знаний, пусть и был молод. По его словам, для своего народа он считался совсем юным, едва способным назваться взрослой особью и завести свою семью, да и размеры его были совсем скромными.

Он был одним из осиротелых птенцов, чьих родителей люди истребили много поколений назад, а яйца, способные существовать веками без вреда для зародыша, нашла и выходила последняя драконица на Леде, Ани, или, на человеческий манер, Заря.

Именно она была хранительницей сокровенных знаний. Именно она воспитала и обучила новое поколение птенцов, что сейчас как раз становились взрослыми и, исполняя древний ритуал, отправлялись в странствие. Гнездо старейшины Ани располагались на Большой Земле, в неприступных горах Тау-Ри, недалеко от Храма. Байес, смеясь, обещал познакомить Итэша, своего саи-ри, духовного брата, со своей семьёй.

У него были и кровные братья — Тагуш и Эйлор. Они были старше и сильнее, уже давно прошли ритуал странствия и вернулись в родное гнездо. Теперь они могли выбрать себе пару и создать собственную семью.

Хотя с этим была проблема — дракониц было намного меньше, чем драконов, и многие оставались без спутницы, что плохо сказывалось на общей их численности…

Байес же только-только начал своё странствие, и почти сразу же попал в беду — понадеявшись на свои силы, решил преодолеть грозовой фронт, а в итоге стихия указала ему на его место, сломав крыло.

Если бы не Итэш, Байес был бы обречён погибнуть тут же — вылечить крыло самостоятельно он не мог, и только счастливый случай, ну или судьба, привели его к саи-ри.

Дракон много рассказывал о том, как магией пользовались ему подобные. Они называли это сай'и — суть, ведь именно сутью мира здания они манипулировали.

Проявлениями драконьего колдовства было их общение напрямую из разума в разум, пламя и способность при общаться к Сути Мира, получая воспоминания своих прошлых воплощений.

Поэтому даже без воспитания старшими драконы были способны обучиться всему необходимому. Ну и, конечно, они могли воздействовать на слабых разумом, подчиняя их себе, зачаровывая.

Говорят, так во Вторую Эпоху крылатый народ порабощал людей, помогая слугам Мрака. За что и был наказан Стражем — теперь они сами должны были служить потомкам Стража, детям дома Талэ.

…Шли дни, недели, месяцы.

Крыло Байеса уже давно зажило, но дракон отказывался покидать остров без своего духовного брата. Он намеревался познакомить Итэша со своей названной матерью, старейшиной Ани, и вообще помочь ему выполнить своё предназначение. В конце концов, юноша вот прямо точно был тем самым предначертанным новым Наследником Эйрена.

Итэш же, всегда мечтавший путешествовать, повидать мир и покинуть уже наконец опостылевший ему остров, почему-то медлил… Что-то держало его.

Что-то останавливало…

И это промедление стало роковым.

Смотреть со стороны на то, как кто-то другой стоял у алтаря, как кто-то другой приносил клятвы всеведавшей Дженел, как кого-то другого связывали золотой нитью, было странно.

Совсем недавно он сам был облачён в жёлтое…

Миг — и вот теперь уже прошло почти пять месяцев с тех пор, у них там, на юге, весна уже вступала в свои права.

В Диорене же скоро должно было начаться половодье — лёд на Ксаи уже начал таять и выход на него всем запретили, предзнаменуя скорое начало навигационного периода в водах реки и залива.

Дурные предчувствия не отпускали Веарди.

Он поделился бы ими с тётушкой, но она и сама выглядела нервной, и подходить к ней принц опасался — попасть под горячую руку не хотелось, всё же нрав у Мии был столь же тяжёлым, что и у всех её братьев.

Почти все дальнейшие события для него прошли как в тумане.

Храм, шествие по городу, пир…

Смотря, как жадно Риен хлестал вино, Веарди желал ему им подавиться, но вдруг ощутил, как его сердце ёкнуло. Как оказалось — не зря.

У паршивца кровь пошла горлом, он рухнул на пол, задыхаясь.

Вот оно.

Когда отец Итэша узнал о присутствии дракона на острове, о дружбе с ним своего сына, он был в ярости.

Как и следовало ожидать, мужчина отправился вместе со всеми воинами на их поиски — чтобы уничтожить тварь и наказать мальчишку-предателя, вздумавшего якшаться с монстрами и слишком заигравшегося в колдовство.

Наученные веками борьбы с крылатым народом, люди смогли найти их убежище и застать врасплох не ожидавших нападения, но готовившихся отправиться в путь Итэша и его саи-ри.

Юноша умолял отца не горячиться, решить все мирно, бескровно. Клялся, что он и Байес навсегда покинут архипелаг и о них никто и никогда здесь не услышит больше, что Итэша просто назовут бездарно погибшим и забудут, как и многих других. Он ещё надеялся, что засиявшее на горизонте счастливое будущее не окончательно разбилось тонким весенний льдом. Надеялся, что все ещё могло быть хорошо….

Наивный.

Люди боялись.

Люди и были напряжены.

Люди представляли, на что могли быть способны колдун и дракон по отдельности, но не знали, на насколько опасны они и были вместе.

Люби не все отличались стальными нервами…

И у одного из лучников они не выдержали.

В кромешной тишине щелчок тетивы и свист стрелы казались оглушительными.

Итэш с по-настоящему детском непониманием воззрился на вонзившуюся ему в кожаный наруч стрелу, которая предназначалась его лбу и от которой он только чудом успел закрыться рукой, рефлекторно вскинутой в защитном жесте. Если бы не руны, которые он старательно выбил на наручи, то стрела пронзила бы ему руку, а, может, и достигла бы головы.

Он прошёлся по самой кромке жизни и смерти.

Итэш сглотнул.

И звук вернулся в мир бесконечной оглушающей какофонией криков, скрежета стали о крепкую драконью чешую и рёва пламени.

Пламя поглощало человеческие фигуры, превращая их в обожжённые скелеты, оплавляя металл клинков.

Но у людей были зачарованные щиты — и те держали жар драконьего огня, защищая воинов от участи, что была страшнее смерти, не давая избавиться от противников одним махом.

Итэш как мог прикрывал своего саи-ри от мечей магическими щитами, а тот прикрывал юношу своими крыльями от стрел, сжигая, давя своим весом, разрывая на части острыми когтями и зубами врагов, ударяя их как хлыстом своим сильным, покрытым шипами хвостом.

Но силы Итэша были не безграничны — он уставал, терял концентрацию, и пропускал чужие удары.

Но чешуя молодого дракона была ещё слишком некрепкой, податливой, уязвимой, и клинки оставляли на массивном теле Байеса одну за другой раны.

С каждой каплей крови, с каждым мгновением сил у братьев становилось меньше.

Итэш слышал, как с громким звоном лопались струны чужих жизней, чувствовал, как воняло гарью, кровью и разорванными кишками. Некогда уютная поляна рядом с водопадом, ставшая полем боя, была усеяна истерзанными людскими трупами.

Но на место павших приходили новые люди.

Новые мечи и копья достигали драконьего тела, перепивая ему кости крыльев, ломая рёбра.

В какой-то момент Итэш замешкался и успел увернуться — его схватили, заломили руки за спину, приставили клинок к горлу.

— Остановись, или я убью его!

Байес, услышавший это, замер.

Замерли и люди.

Отец Итэша, державший клинок у горла сына, бесстрашно смотрел в глаза дракону. По его лицу сложно было что-либо сказать, но сам юноша не сомневался —рука у того не дрогнет, чтобы исполнить обещание.

«Видимо, это конец, братец…»

«Улетай!» — закричал Итэш мысленно. — «Я его сын, он меня не тронет, улетай!»

Он знал, что это ложь.

Байес тоже знал.

«Найди меня, братец…»

Одновременно с этими словами тяжёлое копье воткнулось в горло дракону.

Крик, изданный в этот момент Итэшем, был воистину нечеловеческим, звериным. Это не было имя, слово или вообще что-то осмысленное, это была чистая боль, невероятная душевная боль, превратившаяся в звук. Юноша вырывался, царапался, кусался, действительно, как дикий зверь. Но до его жалких телодвижений никому не было дела.

Лорд Олэй сделал жест рукой, и юношу отпустили.

Он бросился к умирающему брату, вцепился в него, с ужасом смотря на рану. Итэш обнял брата, рыдая, срывая голос в вое, ощущая, как капля за каплей жизнь покидала того, кто стал вторым самым близким существом за его жизнь.

Он словно бы снова стал тем шестилетним мальчиком, который столкнулся со смертью, и никто не мог помочь.

Никто.

…Время словно бы исчезло.

Тело Байеса остывало, окоченевало — только благодаря этому можно было понять, что прошло его не мало, пока истощённый сознанием и челом Итэш находился в состоянии между бредовым сном и страшной реальностью.

В какой-то момент к нему подошла пара солдат, ткнула его сапогом в бок. Но юноша не пошевелился. Сил не было на это. Да и смысла — не было.

Но его не добили.

Просто бросили в этой луже крови.

Просто вычеркнули из своей истории и оставили умирать там, возле остывающего тела духовного брата.

Просто ушли.

Люди не пожалели его.

Они убили Итэша.

Так же, как Байес — их друзей, товарищей.

Люди нанесли ему смертельную рану, агония от которой длилась много дней. Когда же она закончилась, судьба миров изменилась окончательно.

И навсегда.

К Риену тут же бросились тётушка и её супруг, стража и даже королева-мать. В её глазах словно бы мелькнуло на миг недоумение…

Слугу, подносившего вино, тут же схватили. Поднялась суета, гости торжества запаниковали. Гул криков, топот ног и лязг гвардейских доспехов доносились словно сквозь толщу воды. Куда-то уносили упавшую без чувств Наэшафи — совсем недавно бывшая золотой нить на её запястье почернела, подтверждая внезапную и простую истину.

Юная принцесса, не успев побыть женой и суток, овдовела.

Риен мёртв.

Веарди только усилием воли не дал себе расхохотаться.

Когда первые лучи Исы коснулись верхушек деревьев, окружавших поляну, Итэш был уже давно на ногах. Он ещё глубокой ночью нашёл в себе силы подняться, но в итоге просидел её, смотря в пустоту.

Людских трупов не было — по всей видимости, их успели забрать, лишая лесное зверьё пира.

Присутствие же Итэша, несмотря на его состояние, было единственным, не позволяло им наброситься на тело его духовного брата.

От запаха крови тошнило.

Спазмы мучительно скручивали пустой желудок юноши, и его рвало желчью, оставляя во рту отвратительный кислый привкус.

Поношенная одежда Итэша была порвана в нескольких местах и заляпана грязью и кровью, царапины и ссадины надоедливо ныли, а в голове была только гудящая пустота, но болела она, голова, словно по ней хорошенько приложили дубинкой. Возможно, так и было, и он просто не запомнил.

Он уже не понимал, что же ему приснилось, а что произошло на самом деле. Сон и явь затейливо переплетались между собой, путая, пугая и приводя в ужас.

Одно было ясно точно — Байеса больше не было.

Однако, грязная кожа, покрытая кровавой коркой ощущалась крайне неприятно. Итэш с тоской глянул на ручей. Он подошёл к кромке воды, наклонился и ополоснул в ней руки.

И ещё.

И ещё.

И ещё несколько раз.

Итэш с остервенением оттирал кожу от крови бывших соплеменников. Словно именно эти алые разводы на воде, постепенно растворяющиеся, символизировали очищение от грехов.

Но это — иллюзия.

Отмыв руки настолько, насколько это вообще было возможно, Итэш вновь наклонился и зачерпнул воды и принялся с тем же остервенением оттирать лицо.

Чистое, оно оказалось неестественно бледным, даже для этих северных земель. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, ну, или это просто так казалось в сумраке рассветного часа. Веснушки же казались черными точками.

И ещё что-то неуловимое в нём поменялось…

Итэш внимательно смотрел на своё отражение, видное несколько смутно, но никак не мог понять, что же в нём все-таки изменилось. Всё тот же нос, всё те же тонкие губы, всё та же худая, словно девичья, шея. Всё те же глаза. Только покрасневшие, воспалившиеся от пролитых слёз.

Или же не те?

Они были бесцветными, серыми, словно безжизненными…

Задумчиво оглядев себя, Итэш с сожалением понял, что от идеи отстирать одежду придётся отказаться. Она была слишком истрёпанной и стирки просто бы не пережила.

Сил почти не было, как и желания жить.

Зачем ему это глупое существование, еда ради еды, тепло ради тепла?

Но сдаваться теперь нельзя просто из принципа — раз его сразу не добили, значит, и не собирались.

Ему дали шанс.

Призрачный намёк на то, что отцу не всё равно.

Глупо упускать эту возможность.

Щемящее чувство застыло в груди, защекотало в горле, но слёз не было. Кончились они, слишком много вчера их пролилось. Не было мыслей, один сплошной гул. Монотонный, не раздражающий, не отвлекающий, а наоборот, даже помогающий сосредоточиться.

Все эмоции отошли на второй план и полностью перестали играть главные роли. Хладнокровие овладело разумом юноши, все делалось им словно на автомате.

Без мыслей.

Без эмоций.

Итэш, до боли стиснув кулаки, постоял несколько мгновений на месте, прикрыв глаза. Досчитав до десяти, он открыл их и решительным шагом направился к телу дракона, отогнав обнаглевших выше всякой меры воронов. Сжав зубы так, что они только чудом не начали крошиться в пыль, но не позволив себе закричать, Итэш в последний раз коснулся спины погибшего друга, погладил.

— Я не знаю, по каким обычаем крылатый народ хоронит своих сынов и дочерей, но я не могу позволить кому-либо осквернить твоё тело.

Вспомнить необходимые печати вышло с трудом, начертить их на выжженой траве — ещё сложнее, но сдавать Итэш просто не имел права. Никто кроме него не мог позаботиться о брате в последний раз.

— Ты учил меня, что тело — тлен, что тело — вторично, а самое главное — бессмертная душа. Мы — дети бесконечного пламени, созданные нашим Творцом.

Живых драконов от пламени защищала магия, зато мёртвые, как оказалось, горели словно бы выточены были из дерева.

Итэш поместил в выкопанную кинжалом ямку оставшийся пепел, закопал её обратно, перетащил на это место камень покрупнее — чтобы никто не потревожил прах его брата.

— Мы ещё встретимся, брат, я тебе обещаю. Я тебя найду.

…Теперь он — изгнанник.

Теперь у него была лишь одна дорога. В Тау-Ри. В дом Байеса. Туда, где никто не будет ждать вести о гибели брата, но Итэшу придётся стать тем самым гонцом с печальными вестями.

Он должен увидеть Гнездо.

Брат бы этого хотел…

Несколько дней слились для Итэша в один, бесконечно тягучий, словно мёд диких пчёл. Юноша их почти не запомнил, слишком смазанными они были, слишком однообразными. Видимо, разум таки победил чувства, ну или просто это была защитная реакция организма — сосредоточиться на настоящем и не думать о прошлом.

Итэшу не было страшно.

Совершенно.

Одиночество не пугало его больше, он привык к такому состоянию. Возможность привести свои мысли в порядок его только порадовала.

Одиночество ведь бывало разным…

Можно не быть одиноким, оставшись единственным человеком на сотни дней пути вокруг. А можно чувствовать себя единственным человеком в мире, находясь при этом в толпе.

И это было намного страшнее.

И сейчас, сидя на согретой светом Исы траве, закрыв глаза и скрестив ноги поудобнее, он старался вообще ни о чём не думать, сосредоточившись на собственном дыхании.

Постепенно реальность размазалась, стала блёклой и совсем не важной, звуки и запахи словно исчезли или стали столь слабыми, незаметными, что на них можно было смело не обращать внимания.

Единственным звуком было его собственное сердцебиение.

Тепло из груди разливалось по всему телу, ощущалось кончиками пальцев, виделось светящимися линиями, тонкими нитями, тянущимися со всего тела в один единственный центр рядом с сердцем, под грудиной.

Но золотистые «нити» энергии были запутаны, некоторые даже разорваны. Требовалось навести у себя внутри порядок.

Итэш мысленно восстанавливал повреждённые «нити», выпрямлял их, направлял куда ему было надо.

Нить, соединявшая его с кланом Олэй оборвалась, и не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Вот он — кровоточащий обрубок, раньше походивший на толстый корабельный канат, состоящий из сотен ниточек, и расходящейся на отдельные лучики. Теперь этого не было.

Разрушение связи всегда не только духовно, но и физически болезненно.

…А вот ещё одна разорванная нить.

Она, в отличие от «каната», некогда соединявшего его с кланом, была цельной и потому казалась нерушимой... Её смогла порвать лишь смерть одного из них.

Связь с Байесом.

То, что будет доставлять ему боль всю оставшуюся жизнь. Разорванные смертью узы никак не исцелить окончательно, можно было только залечить. Это и сделал Итэш.

Сразу же стало легче.

Теперь всё было относительно в порядке.

Теперь ему было не так больно.

Даже дышать стало проще, исчез комок в горле — тот острый кубик, мешавший говорить и плакать, но не мешавший кричать.

Но, несмотря на выполненную основную задачу всего это действия, Итэш не спешил возвращаться в реальность. Слишком сладким было ощущение отсутствия мыслей. Слишком желанным был этот покой, эта умиротворённость.

Он стал погружаться ещё глубже.

Спустя некоторое время ощущение тела тоже пропало. Он чувствовал себя капелькой океана, частью чего-то непостижимого, непонятного, а потому столь приятного и интересного.

Итэш видел сейчас огоньки жизни по всему острову, видел его весь.

Всё живое, всё, что пропитывала Энергия.

Всё, что невозможно увидеть обычным зрением.

Всё, что недоступно людям…

Этому его научил тоже Байес.

Он дал столько знаний Итэшу, ничего не потребовав взамен… Воспоминания о погибшем брате больше не отзывались глухой болью. Только великая благодарность и светлая печаль пронзили юношу.

Вдруг Итэш обратил внимание на сгусток жизни прямо перед ним. Как он его сразу не заметил?

Покой и лёгкость исчезли, но умиротворение осталось.

Итэш открыл глаза и тихо охнул. Вот кого он точно не надеялся увидеть в ближайшее время.

На пороге пещеры оказалась… драконица. Небесно-голубая, она была меньше Байеса, но шипы и рога её были столь же длинны — стало быть, ровесница брата.

Юноша осторожно встал и направился к драконице, двигаясь медленно, плавно, не желая напугать её, в итоге подобравшись к ней на расстояние вытянутой руки.

— Привет, — сказал он приветливо. — Я друг, не бойся меня.

И протянул руку к её морде. Она, до этого с любопытством рассматривавшая его, на миг застыв, одобрительно курлыкнула и качнула головой вперёд.

Сверхновой сверкнула в сознании вспышка зародившейся связи.

«Почему ты один, детёныш? Где твоя стая?»

— Она меня бросила.

«Так нельзя… А где же Байес? Ты пахнешь им. Ты его друг?»

— Я его саи-ри. Байес защищал меня, но…

«Был убит людьми. Понятно. Ты отправишь со мной в гнездо, обязательно!»

— Ты сможешь отвести меня к старейшине Ани?

«Конечно! Она должна знать о судьбе брата. А раз ты его саи-ри, значит, ты тоже часть нашей семьи. Меня зовут Айва, кстати, а тебя?»

Хороший, однако, вопрос.

Юноша хотел было сказать имя, данное ему от рождения. Тем более что он продолжать мысленно называть себя Итэшем. Но…

Брат говорил, что он рождён от крови Стража, что он потомок его, что ему предначертано великое будущее…

Страж.

Эйрен…

— Аран. Называй меня Аран.

Глава 4. Эша

Впервые в её жизни всё мчалось так, что она едва поспевала в принципе заметить происходящее — про осознание и речи не шло.

Смерть младшего принца, жизнь в поместье Диалори, сопровождение её на свадьбу наследника юга, подготовка к собственной свадьбе, день которой неумолимо приближался…

Всё это смешалась в бесконечную череду событий, и Эша уже не обращала на что-то внимание — слишком устала, чтобы хоть как-то расщедриться на реакции.

Живот рос, ноги таки отекали и немели, их сводило судорогой, собственные эмоции раздражали и путали, предстоящие роды пугали до слёз — если даже сейчас было плохо настолько, что она еле могла ходить, то что же будет дальше?

Обычно у шесс'ен роды проходили не так тяжело, как у светлых народов, но всё же случаи, когда на перерождение отправлялись и мать и младенец не были редкостью.

А жить хотелось. До одури — хотелось.

Её состояние постоянно контролировали придворные целители, королева не отпускала Эшу из поля зрения дольше чем на несколько часов, рядом с ней постоянно находилось несколько гвардейцев, всю её еду проверяли на наличие ядов, а служанки были милы и услужливы, готовы исполнить любой каприз молодой госпожи Ксерай, но Эша не чувствовала себя этой самой молодой госпожой.

Она половину жизни провела в бегах, половину жизни была простой мастерицей, и снова примерить на себя роль высокородной девы было странно — словно бы она притворялась той, кем не являлась, и в любой момент её могли разоблачить и бросить в темницу за обман.

Хотя она и так ощущала себя пленницей — ни шага без охраны, ни шага за пределы поместья, где власть Диалори была безграничной…

Она понимала, что делалось всё это для её безопасности, для безопасности её ребёнка, но избавиться от острого ощущения тотального одиночества и беспомощности не получалось.

Чуть-чуть ситуация исправилась после путешествия на Юг.

Свадьба кронпринца Веарди и царевны Цоноры дали ей столь необходимый глоток свободы. Да и вообще смена обстановки подействовала на неё самым благоприятным образом. Даже самочувствие улучшилось.

Сразу видно — родная земля матери, даже воздух её помогал.

Хотя гораздо более радостным событием была выдавшаяся Эше возможность поговорить с Риком — после того, как он отбыл с кронпринцем обратно в Эзарен, она по нему невообразимо скучала. Даже больше, чем после той недолгой встречи после войны. Даже больше, чем после его побега в столицу, тогда, пятнадцать лет назад.

Рик, бессовестный, вместо того, чтобы всюду тенью следовать за своим господином, не сводил с неё глаз, словно бы был именно её, а не принца охраной!

Дурак!

Если бы хотел быть подле неё — не надо было становиться всадником.

Остался бы в доме деда, и она никуда бы не сбегала тогда. Была бы той самой идо Ксерай, которую в ней хотели видеть, а Рик, верный слуга, стал бы частью стражи поместья. И всё сейчас было бы иначе…

И её не пришлось бы скоро выходить замуж за кронпринца Востока.

Но история не знала сослагательного наклонения — это главное, чему её научил дед.

Забавно…

Интересно, знал ли Его Высочество Веарди, что Эша целых два года была невестой его дражайшего дядюшки? До того, как тот назвал наследником племянника и разорвал помолвку.

Впрочем, это была официальная версия.

Эша же знала правду — заключал тот договор между королём Юга и домом Ксерай ещё прадед, а после его смерти именно дед стал инициатором расторжения помолвки. Обретение наследника Его Величеством было только поводом — он не хотел для Эши такой судьбы, что постигла первых двух королев Юга.

Рик про это тоже вряд ли знал — она не рассказывала о внутренних делах семьи ему, мальчишке из вассального клана, лучшему другу, который, тем не менее, частью её Дома не был.

Дела семьи и личное она всегда умела различать и разделять — дед научил.

Как, наверное, он был в ней разочарован…

…Хоть как-то справляться с тоской помогала переписка с Никко.

«Совиная принцесса», как в народе называли её, оказалась крайне интересной собеседницей. Образованной, разносторонней, пусть её язвительность была тем, к чему нужно было привыкнуть.

Казалось, она действительно была заинтересована в общении с Эшой — и это сбивало с толку.

Принцесса звала её дорогой сестрицей, советовала интересные книги и обсуждала с ней самые разные вопросы, касающиеся, например, всё той же артефакторики.

Никко, пламенная и боевая, была полной противоположностью всех прочих знакомых Эше девушек, её сестёр из артели. Но, наверное, именно такой была в юности Диалори. По крайней мере дае Рес говорила именно об этом.

Леди Лирен вообще была отдельной темой для разговора. Ведь именно её подчинённые занимались охраной Эши, да и с самой грозой нарушителей законов девушке доводилось общаться весьма часто. Леди Лирен была одной из тех немногих личностей, кто позволял себе вести себя неформально в присутствии Диалори, обращаться к ней по имени и без титулов.

Эша мечтала о такой же подруге, что могла бы и поддержать, и защитить, и дать совет.

Жаль, такой у неё не было.

Был Рик.

Но Рик был на Юге.

Рик был далеко.

Рик был не её.

Как она поняла, если бы не положенные традицией шесть месяцев траура, то свадьбу сыграли бы ещё осенью. Но правила есть правила и приходилось рисковать.

Её живот был уже не просто заметен — скрыть его не удалось бы при всём желании, всё же начался девятый месяц её беременности и больше ждать было нельзя — недопустимо, чтобы её ребёнок родился бастардом.

Леди Лирен рассказала, как в ходе подготовки к свадьбе на улицах Диорена прошли облавы на преступников. Столицу очищали от нежелательных элементов, обеспечивая будущую безопасность гостей. Как будто высокородные господа сунулись бы в кварталы нищих… Впрочем, Эша по себе знала, что всегда находились любители острых ощущений, готовые сунуться туда, где им быть не стоило. Если бы не один такой, её бы сейчас тут и не было бы.

Эша видела свой свадебный наряд.

Его расшивали знакомые ей мастерицы. Они смеялись над ней, но по-доброму, мол, вот хитрюга, спрятавшаяся среди ремесленниц благородная леди, да ещё и закрутившая роман с кронпринцем. Но ничего предосудительного ни в том не видели — раз она по происхождению была высокородной, то это не более чем зашедшая слишком далеко шалость. Вот если бы она была действительно ремесленницей или же крестьянкой… То тогда это было бы даже не смешно.

Сестрицы радовались за неё.

Сестрицы читали её историю безумно романтичной.

Глупые…

Но наряд был красив, отрицать это было бы просто преступно. Жёлтый шёлк, расшитый золотом и бриллиантами — воистину, платье принцессы. Но…

Как же Эша ненавидела золото.

Как же она ненавидела жёлтый цвет…

Но приходилось сжимать зубы и вспоминать давние уроки наставников, делать лицо невозмутимым и приветливым, даже радостным. Это она тоже ненавидела — притворяться, контролировать свою мимику и жесты.

Быть Наэшафи.

Наэшафи была младшей внучкой лорда Наэлины Ксерай, примерной юной госпожой, почтительной, внимательной и скромной.

Безвольной.

Беспомощной.

Безликой.

Бесправной.

Эша была свободной, дерзкой и не знающей преград.

Эша играла с крестьянскими мальчишками, превосходно ездила верхом на лошади, обожала соколиную охоту и неплохо стреляла из лука.

Эша могла постоять за себя, могла одеваться как хотела, говорить как хотела, думать как хотела.

Эша — мастерица артели, что смогла себе позволить сотню служб в храме Лийаш.

Эша могла гулять с молодым мужчиной, своим другом, и не бояться чужого осуждения — потому что не была скована писанными и неписанными правилами дворянства.

Но Эша осталась за стенами поместья Диалори.

Эша не могла стать невесткой Диалори, будущей матерью её внука, матерью будущего короля Востока…

Эше здесь было не место.

А Наэшафи боялась.

Потому что уже послезавтра — приносить клятвы.

Уже послезавтра — её свяжут с тем, кого она никогда не ходила видеть.

Уже послезавтра — она станет ещё бесправнее.

…Очень вовремя в Диорен прибыл кронпринц Юга со своей свитой.

Очень вовремя он решил остановиться именно у тётушки, а не в королевском дверце, во всеуслышание заявляя о своей позиции.

Очень вовремя рядом с ней снова оказался Рик.

— Соколёнок, как ты себя чувствуешь?

— Беременной, — огрызнулась она, переваливаясь с боку на бок, подобно утке, чтобы дойти до софы и усесться на неё. — Не задавай глупых вопросов, если не хочешь получить не очень приятные ответы.

— Я же беспокоюсь…

Да, точно.

Это просто общение с принцессой Никко сделало её язвительной. Или с леди Мией. Видимо, это всем женщинам Талэ было свойственно. Или это просто было заразно…

А Рик действительно ведь не имел в виду ничего плохого. Он правда беспокоился — а она его ядом поливала.

Стало противно от самой себя.

Как бы то ни было, он не заслужил такого отношения.

— Очень сложно было заново привыкнуть к слугам, — призналась она. — Тут каждый мой каприз выполняют, носятся как с хрустальной. Одевают в золото и меха, ужас какой-то!

Её неловкий смех вышел слишком наигранным.

Но Рик на него и не повёлся.

— Ну так ты ведь действительно — бесценная.

Ах, если бы…

Если бы!

— Не я, а мой ребёнок, — поджала она губы. — Не обманывайся. Это чудовище станет когда-то владыкой Востока, а мне мучайся! — криво улыбнулась она, с нежностью погладив живот. — Ходить тяжело, ты бы знал! Ноги отекают до ужаса, грудь болит, а этот паразит ещё и пинается, копошится в моих органах, словно ищет там что-то! Я так устала…

Рик положил ей руку на плечо.

Чуть сжал.

Эша чуть не расплакалась от этого жеста.

Как же ей не хватало друга рядом на постоянной основе.

— Всё будет хорошо. Совсем скоро ты разрешишься от бремени и…

И?

И — что?!

— И, выполнив свою задачу, стану очередной птицей в золотой клетке? — покачала она головой. — С чьим мнением никто не считается, которая только номинально считается принцессой, а на деле самое бесправие существо во дворце?

— Не говори так.

— Я правду говорю.

— Диалори не станет так с тобой поступать. Так… как с ней самой обошлись.

Да.

Она не станет.

Не станет же?..

— Её Величество… хорошая. Она правда заботится обо мне... Хотя — она женщина эксцентричная, к этому непросто было привыкнуть. Но мне всё равно очень страшно, — наконец-то смогла она вслух признаться о своих переживаниях. — Лучше бы я сбежала в Тау-Ри.

— Кто бы тебе позволил это?

— Ты?

— Я?

— Ты бы помог мне сбежать?

Рик посмотрел на неё в упор.

Так серьёзно-серьёзно.

Очаровашка.

— Ты же не собираешься бросать мужа и ребёнка и отправляться опять туда, где тебя никто не сможет защитить? Соколёнок, ты же понимаешь — поместье Диалори — не усадьба твоего деда, где нам каждый камень был известен, каждый тайный ход, а тебя будут охранять как величайшую драгоценность. Тебе никто не позволит уйти.

Эша усмехнулась.

— Не мешай мне мечтать.

— Я просто реалист.

— Злой ты.

— Наоборот — я очень добрый. Даже не знаю — почему.

— Мне всё равно страшно, Рик. Я на него даже смотреть не могу. То ли расплакаться хочется, то ли расцарапать ему лицо. А мне с ним к алтарю идти… Я не смогу. Просто не смогу.

Не сможет.

Убежит, как только в глаза ему посмотрит. Как только вспомнит тот ужас, ту боль, то унижение.

Убежит!

И никто её не удержит…

— Сможешь. Ты сильная. — Ага, как же. — Сильнее кого бы то ни было. Сильнее всех, кого я знаю.

— Не ври.

— Я не вру. Веришь?

Эша обняла друга, пряча в свои слезы.

Словно бы он действительно мог её защитить.

Словно бы всё действительно будет хорошо.

— Дурак, — всхлипнула она. — Он попытается избавиться от меня. Обязательно попытается.

— Не успеет.

— Что?

— Не успеет. Ты же будешь всегда под приглядом ребят леди Рес. Всё будет хорошо. Диалори тебя защитит. И я — тоже. Веришь?

— Верю.

На следующий день прибыл тот, к встрече с кем она совершенно не была готова.

Лорд Наэлина Ксерай в глазах всех посторонних был крепко сложенным, статным мужчиной неопределённых лет. Взгляд его карих глаз был проницателен и лукав, смуглая кожа золотилась в свете Шесс'Вод'е, а тонкие губы поджаты. В расшитом золотом и фамильным гербом кафтане, он выглядел величественно и властно, как и подобало главе одного из самых могущественных кланов империи.

Но Эша видела усталость в глазах деда. Видела новые морщины. Видела, как похудел он, как складка залегла меж бровей.

Дед постарел.

Сайши его уровня едва ли выглядели на тридцать человеческих лет — чем больше была магическая сила, тем дольше была жизнь и тем дольше сохранялась молодость.

Будучи ровесником леди Мии, дед выглядел так, словно бы годился ей в отцы.

Но, стоило его взгляду найти в просторной зале Эшу, окружённую служанками, фрейлинами и гвардейцами, его лицо преобразилось. Едва ли кто-то иной заметил, как ушло напряжение из губ, как засияли его глаза.

— Как же ты похорошела, птенчик, — сказал он негромко.

И как-то грустно.

А у неё — слёзы на глазах.

Как больно.

Как сладко.

Как она скучала!

— Деда!

Эша, плюнув на все приличия, на всех, кто мог её осудить, бросилась к деду, обняла его так крепко, насколько только позволял живот.

— Когда Мия написала, что ты нашлась, и попросила твоей руки, я даже не поверил, — прошептал дед, сжимая её в ответном объятии. — До последнего не верил. А вот ты… живая, здоровая. Совсем скоро станешь принцессой…

Сдержать слёзы всё-таки не получилось.

Да она и не особо старалась…

— Я… прости меня, деда, — всхлипнула она, уткнувшись носом в кафтан, едва доставая ему до плеча. — Я так виновата…

Он взял её под руку, и они побрели по коридору — как когда-то гуляли они по собственному поместью. И на мгновение показалось Эше, что не было этих пятнадцати лет. Что не было ничего — что не успела она совершить всех тех ошибок.

Как жаль, что это было не так.

— На самом деле — я восхищён, — сказал он, спустя некоторое время, на протяжении которого они шли в тишине. — Ты сумела сбежать из поместья незамеченной и не попасться страже, а это мне раньше казалось невозможным, — дед усмехнулся. — Ты не сгинула в дороге — твои изнеженные сёстры взвыли бы спустя пару дней. Ты почти пятнадцать лет жила самостоятельно, и жила неплохо, как оказалось, раз смогла заказать сотню служб по родителям. Хотя, признаться честно, я не думал, что ты на восток отправишься. Я-то тебя сперва в столице искал, думал, за поганцем этим вслед увязалась.

— Деда… не говори так про Рика, — возмутилась Эша, но как-то слабо. — Он хороший человек.

Дел рассмеялся.

— Да верю, что хороший.

Они, тем временем, дошли до её покоев, и, повинуясь её жесту, стража осталась за дверьми, а дед проследовал за ней в комнаты. Спасибо хоть за такую приватность, к свидетелям своих бесед Эша уже привыкла, но встреча с семьёй всё же слишком личное.

Дед продолжил говорить, стоило двери за ними закрыться, а Эше наконец-то сесть на софу, о которой она так давно грезила — ноги ныли невыносимо.

— Мия рассказала, что это ему я твоей жизнью обязан. Вот только бросил ведь тебя, поганец, — воскликнул дед возмущённо. — Бросил, ради своей дурной мечты, и убирал в итоге драконий навоз. Променять на это мою внучку, да как он посмел!

…То есть даже в этой ситуации он именно что за Эшу переживал?

Она вздохнула.

Нужно срочно спасать репутацию друга в глазах деда — а то он его со свету сживёт, опыт имелся.

— Ну неужели ты глупостей не совершал?

— Да потому и злюсь я, что совершал! — Дед разместился в кресле у софы. — Точно так же ведь в пятнадцать лет сбежал из дома, чтобы присоединиться к Владыке, — а вот об этом факте из его биографии она не знала. Разве его не специально отправили в услужение Талэ? — Я с малых лет грезил драконами, и ведь-таки стал первым со времён Прорыва всадником из дома Ксерай! Этот твой мальчишка похож на меня, и я вас обоих хотел уберечь от своих ошибок, а в итоге… — Он оборвал себя. — Переплюнули вы меня, ребятишки. Прадед твой, мой отец, грозился отречься от меня, за то что я преклонил колено перед «самозванцем», а я шёл до конца, не отказался от своих клятв. И поговорить с ним сумел лишь когда он был на смертном одре, — об этом Эша тоже не знала. Сколько ещё семейных тайн и недопониманий крылось в прошлом? — Он тоже хотел меня уберечь. Дурная наша кровь. Не удержать нас на месте. Но — и не сломить. Ты не изгнанница, Наи. Ты отрада нашей семьи, наша драгоценность. И всегда можешь рассчитывать на мою защиту. И ты, и твои дети. И спутник, которого ты выберешь.

В груди защемило.

— Ты настолько в меня не веришь?

— Нет, Наи. Я настолько в тебя верю. Жить спокойно ты не сумеешь.

Она всё-таки разрыдалась.

Это всё беременность, да-да.

Всё из-за неё.

И вот — она стояла перед алтарём.

Ни прекрасное платье, ни тончайшая мантия не могли скрыть живота. Ребёнок пинался — больших усилий требовалось, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.

На неё были направлены взгляды сотен, тысяч глаз всех тех, кто собрался сейчас в храме Дженел, чтобы стать свидетелями бракосочетания.

Казалось, весь город решил посмотреть на это.

Словно бы и не похоронили они совсем недавно своего любимца.

Словно бы не кощунственно было даже спустя положенные месяцы траура так радоваться. У неё поводов радоваться не было.

Только ужасаться.

— Перед лицом всех богов, я, Риен из дома Шисэ, прошу мудрую Дженел, плетущую судьбы, быть свидетелем моей клятвы. Я беру тебя в жёны, Наэшафи из дома Ксерай, клянусь быть рядом с тобой в горе и радости, любить и оберегать тебя и наших детей, быть опорой и защитой тебе, от ныне и до смерти.

Риен говорил, но в глазах его — угроза.

Кинжалом из горного хрусталя он разрезал ладонь, и капнул кровь в алтарный очаг, скрепляя свою клятву.

Кровь стекала по его запястью, пачкая кожу, скапливаясь в узле золотой нити, набухала каплями. Эшу замутило от её вида и запаха, но показать это она не имела права.

— Перед лицом всех богов, я, Наэшафи из дома Ксерай, прошу великую Дженел быть свидетелем моей клятвы, — сказала она негромко, забирая из рук Риена кинжал и делая точно такой же разрез на своей ладони, повторяя в точности его действия. — Я беру тебя в мужья, Риен из дома Шисэ, и клянусь быть тебе верной женой, в горе и радости, быть матерью нашим детям и хранительницей очага, от ныне и пока Саинэ не заберёт душу одного из нас.

Вспыхнув, нить распалась на мириады сияющих частичек, оставив тонкую линию, опоясывавшую их запястья.

Символ их союза.

Клятва принята.

Она теперь — жена.

Жена самого ненавистного ею человека.

Боги, помогите ей…

Её, молодой жены, присутствие на праздничном пиру было обязательным, увы.

Ни отвратительное самочувствие, ни что бы то ни было иное не было достаточной причиной для того, чтобы спрятаться от чужих глаз, чтобы оказаться наконец в тишине, в надёжности стен собственных покоев. Там, где не будет Риена.

Но она была здесь и сейчас.

Во главе стола. По правую руку от своего мужа.

Еда не лезла в горло, от одного её вида тошнило, хотя королевские повара расстарались. Но насладиться плодами их трудов ей было не суждено.

Зато дражайший супруг, кажется, решил найти истину на дне винного бокала, или просто утопиться в нём, или спрятаться от проблемы в её лице, или ещё что, она его не понимала.

Эша никогда не любила алкоголь.

Она помнила устраиваемые дедом пиршества, ему по статусу было положено организовывать подобные мероприятия. Она помнила множество пьяных мужчин, их сальные ухмылки и взгляды, помнила ссоры и драки. Помнила, как её дядю в ходе одной такой зарезали — за слишком длинный язык.

Эша не любила алкоголь.

Эша не любила пьянеть.

Эша не любила пьяных.

Эша до слёз, до дрожи, до воя боялась пьяных мужчин.

Риен же методично слева от неё именно что напивался, подзывая к себе слугу со всё новыми и новыми кувшинами. Оставалось надеяться, что леди Мия сдержит своё обещание, и ввиду её положения ни о какой брачной ночи и речи быть не может.

Если она и правда больше никогда не увидит этого человека — не особо расстроится. И уж точно ничего не потеряет…

Как забавно.

Принц был высок, статен, смуглокож, но светловолос и светлоглаз. Его тонкие черты лица выдавали высокое происхождение. Всё его поведение говорило, что о собственной власти он знал, и привык не стесняться в её использовании.

Если отбросить всё то, что она знала о принце и оставить только краткое описание в голове, то становилось очевидно одно очень забавное и грустное сходство.

Риен был похож на Рика.

Но Рик был благородным воином, бывшим всадником, героем войны и хорошим человеком, а её супруг…

А её супруг внезапно захрипел, привлекая к себе внимание всей пьяной толпы.

Он закашлялся, как если бы подавился, но внезапно вместо воздуха или выпитого вина изо рта его полилась кровь — густая, почти чёрная, зловонная.

Паника охватила гостей.

Король и леди Мия бросились к сыну, как и присутствовавшие больше ради Эши целители.

Последним, что она видела, прежде чем потерять наконец создание — как переглянулись

Глава 5. Мия Талэ

Если быть откровенной, чего-то такого она и ожидала.

В тот самый момент, когда Паучиха решилась на радикальные действия, когда она без малейшего зазрения совести, пусть и чужими руками, убила собственного внука, Мие стало очевидно, что и Риен — не жилец.

Пусть внешне он и был невообразимо похож на отца, но натура его — совсем иная. Риен с малых лет был избалован, высокомерен и абсолютно неуправляем. И пусть его воспитанием занимались люди Заней, вышло, надо сказать прямо, не очень — более наглого, привыкшего к собственной безнаказанности и жестокого принца Восток не видел многие века. Да и на манипуляции, к удивлению, мальчишка поддавался плохо.

Риен был самым настоящим живым воплощением хаоса — он делал что хотел, и даже дражайшая бабушка для него не была авторитетом.

И в какой-то момент из удобной марионетки, замены своему отцу, Риен стал угрозой.

Угрозой даже большей, чем был Леан — потому что младшенький в своей наивности и праведной жажде справедливости был невероятно предсказуем, и с ним было просто и понятно, за какие ниточки дёргать.

Риен же — бешённая псина.

И хозяйскую руку он уже ни раз укусил, ввязываясь раз за разом в конфликты, последствия которых Заней приходилось потом разгребать.

Видимо, стоило замаячить на горизонте альтернативному варианту, она решилась выбросить ставшего ненужным, оказавшегося бракованным наследничка.

Возможно, в этом была и её, Мии, вина.

Возможно, это тот самый ритуал по уничтожению наследия шесс'ен так подействовал на разум новорождённого Риена, безвозвратно что-то повредив в нём.

Возможно, пламенная душа чуяла, что её обманули, и порождала это безумие…

Других вариантов Мия просто не видела.

Хотя, может быть, всему виной были века кровосмешения, когда Шисэ женились только на людях своего Дома, чтобы кровь не уходила на сторону и не плодились лишние претенденты на трон.

Даже сама Заней стала женой своего единокровного младшего брата — чтобы предупредить возможные конфликты за власть, слишком уж показательными были примеры прошлого, когда подобные ситуации приводили к гражданским войнам и гибели многих тысяч.

И только невероятным мастерством придворных целителей можно было объяснить, почему все эти дети инцеста рождались здоровыми и доживали потом до преклонных лет.

Для всех народов, во все времена кровосмешение было страшнейшим грехом — но только не для королевских и дворянских родов, видимо.

Так или иначе, многие годы всё было хорошо, пока в игру не вмешалась кровь шесс'ен — именно она, видимо, своей тёмной энергией выжгла весь тот эффект, что давали методы светлых целителей… У Риена — агрессия и жестокость, конфликтность, у Леана — слабое здоровье и постоянные головные боли.

А теперь их нет.

А теперь оба её мальчика — две таблички с датами и урны с прахом в склепе.

А теперь — она мать убитых сыновей.

Подступающая осень забрала у неё младшенького, и он был по-особенному прекрасен, утопая в цветах.

Грядущая весна забрала старшего.

И к нему не шли такие толпы.

За него не плакали юные девы и Серые Сёстры.

По нему не скорбел народ.

Но, несмотря ни на что, Мия — скорбела.

И пусть пока хоронили её дитя, она сжимала руку своей невестки, у которой от переживаний начались преждевременные роды.

И пусть её взгляд, не имевший права наполниться слезами, раз за разом цеплялся за черную нить на запястье.

И пусть она не была рядом со своим мальчиком, когда Серые Сёстры готовили его тело к погребению, а Лирен допрашивала слугу, из чьих рук сынок принял отравленное вино.

И пусть она была отвратительной матерью.

Она — рыдала.

Просто — где-то в глубине своей души.

Роды Наэшафи проходили тяжело. Целители говорили, что ребёнок был крупным, оттого и все беды. Бедняжка металась в горячке, рыдала, сорвала голос в крике… Мия помнила собственные роды, как она страдала, как только целители присутствовали, да Заней. И никто не пытался облегчить её участь. Может, ждали, что она умрёт и всем облегчит тем жизнь…?

Как бы не так!

Мия позволяла Наэшафи до хруста сжимать свою руку — потому что ей, Мие, никто этого не позволил. Сломает кость? Пускай! Если это поможет родиться её внуку — пускай! Если девочке поможет это хоть чуть-чуть отвлечься от собственных мук — пускай!

…На горизонте забрезжил рассвет, когда наполненную полумраком комнату разрезал детский крик.

Мальчик.

Здоровый.

Внук.

Её, Мии, внук.

Так себя чувствовали мужчины, став отцами?

Ошеломлёнными, растерянными, но — бесконечно счастливыми?

Наэшафи лежала в забытии, вся комната пропахла кровью, потом и ужасом, но всё это было не важно.

О юной матери заботились целители.

Они же забрали у Мии младенца, чтобы отмыть его от крови и слизи, перевязать пуповину и запеленать, и обратно вернуть его королеве.

Держа в руках своё маленькое сокровище, что, растерянно моргало своими голубыми, совсем как у неё, глазами, Мия чувствовала внутреннюю дрожь. Вот оно, её продолжение, с тёмным пушком на голове и смуглой кожей, с, несомненно, тёмной сай'и, окутывавшей его.

Это дитя было шесс'ен.

Не человеком.

Приговор дома Шисэ.

Триумф дома Талэ.

И — Ксерай.

Младенец был таким хрупким, таким… маленьким, беспомощным. Ничего не весящим. Мие было страшно — она же могла уронить, слишком сильно сжать, навредить…

Но не имела права.

Она держала у себя в руках будущее огромной страны. И она будет оберегать его до последней капли крови.

— Ну здравствуй, мой дорогой… — прошептала она, покачивая младенца. — Твоя мать дала тебе имя Наэлина. Будет тебе покровителем один из твоих давних предков, да, кроха? — со стороны Наэшафи послышался едва осмысленный, по явно утвердительный звук. Мия поднесла ребёнка к ней, положила ей на грудь. — Ты молодец, девочка. Всё будет хорошо.

Наэшафи выглядела измотанной и едва осознающей происходящее. Она что-то бормотала, но разобрать это не получалось — у девушки слишком заплетался язык.

Мия гладила её по голове, желая своими прикосновениями забрать боль и печаль.

— Я хочу домой, — наконец услышала она.

— Ты дома, дитя.

— Домой…

О, Мия тебя прекрасно понимала, дитя.

Она тоже была лишена этого дома долгие, долгие годы. И поместье было не более чем резиденцией. Ведь там её никто не ждал. Никогда — не ждал. Дом остался где-то там, на сожжённом братом острове, под небесами другого мира, под чужим светилом.

Она всегда была здесь чужой.

И девочка была обречена на то же.

Бедняжка.

Мие не было стыдно, что она отсутствовала на церемонии прощания с наследником.

Она просто не могла.

Не могла.

Не могла видеть и второго своего сына мёртвым.

Не могла осознать, что всё, что никогда больше этот заносчивый мальчишка не натворит ничего, что никогда не больше ей не придётся краснеть за него, что никогда больше…

Никогда.

Её приговор.

Её судьба.

Её ноша.

И ей нести её, с гордо поднятой головой и маской невозмутимости на лице.

И только Заря, её прекрасная мудрая Заря понимала боль Мии. Не было во всей Ианэ матери, что похоронила больше своих детей, чем эта драконица. Они обе в глазах остальных — древние дети пламени, живой огонь, могущественный и беспощадный, заключённый в плоть, скованный ею.

Матери, отдавшие своих детей войне и интригам.

Но, боги, за что ей всё это выдалось?

Сколько ей ещё придётся вытерпеть?

Много.

Мия не имела права на слабость.

Она была опорой и защитой своей невестки и внука. И никто в целом мире не осмелится встать между ними и замыслившей недоброе Заней, кроме неё.

Разве что лорд Ксерай, её и Лирен добрый старый друг Наэлина, был способен на это, но кто бы ему такое позволил? Его голос имел вес, конечно, даже на Востоке, но в противостоянии двух королев посторонним вмешиваться было чревато. И если раньше этот конфликт был основан на разных взглядах, носил идеологический характер, то теперь же…

Теперь это личное.

И если до узаконивания происхождения её внука Мия не могла как-либо действовать, то сейчас ей было нечего терять. Толька Наэшафи и малыш Наэлина, но уничтожение Паучихи — залог их спокойной жизни.

Иначе никак.

Ни о каком поминальном пире, слава богам, и речи быть не могло, в таких-то обстоятельствах. Нахождение во дворце, а не в своей резиденции, конечно, нервировало — Мия привыкла полностью контролировать ситуацию, а сейчас, в этом здании, было целых двое людей, которые могли оспаривать её решения. И, что важнее, одна из них не стеснялась этим регулярно заниматься. Заней удивительно хорошо, даже для себя, играла удивление, шок и даже какое-то отчаянье. Если бы Мия не знала эту гадину так долго, то решила бы, что всё происходящее шло вразрез с её планом, но такое предположение даже звучало бредово.

Чтобы под носом у Паучихи кто-то плёл свои интриги, да без её ведома?

Скорее Очи взойдут утром на западе, чем такое случится.

Но Заней делала несвойственные себе вещи, совершала ошибки, и это пугало — непредсказуемость её действий была по-своему предсказуема, и паническая хаотичность из этого выбивалась ой как сильно.

И если попытка отобрать младенца, чтобы провести над ним тот же ритуал, что уже искалечил когда-то её, Мии, детей, ещё хоть сколько-то укладывалась в канву её поведения, то вот то, что Заней посмела обвинить в убийстве Риена Веарди — уже нонсенс!

Но ведь-таки обвинила!

На глазах у всех!

Благо, Вейли хватило ума заткнуть мать и сгладить углы зародившегося конфликта — что-что, а выступать миротворцем он умел, чтобы про него его Заней не думала.

А Вейли, оказывается, был свидетелем того разговора их сына с племянником, и, как выяснилось, Риен угрожал расправой своей невесте, а Веарди же заступился за Наэшафи, заявив, что стоит только упасть волоску с головы девушки, как принца скормят Цаишу.

Конечно, весьма мальчишеское заявление, убийство наследника дело наказуемое, но если бы это было в рамках дуэли чести, то ничего в этом удивительного не было бы.

В конце концов, Веарди спокойно мог и имел право заступиться за сестру по вере, да и состояли Ксерай пусть и в очень отдалённом, но родстве с Талэ.

Казалось, Заней даже сумела вовремя опомниться — обвинять в чём бы то ни было драконьего всадника, да ещё и наследника Юга тоже было ой как чревато, а ссориться с Эзареном Востоку сейчас было крайне невыгодно — Магни не был столь же терпелив и благодушен, как Руни.

Быть может, если бы большинство гостей её поддержало, то это могло и сработать, но у дражайших лордов инстинкт самосохранения ещё не окончательно отсох и они решили сохранить нейтралитет или робко высказаться в защиту Веарди, хотя таких было и не особо много.

Ну или слава Золотого Дракона, сжёгшего Хэлисс бежала впереди него, и связываться с ним просто боялись.

Ну, или всё вместе — тоже вариант.

Так или иначе, все обвинения Веарди опроверг, страшно оскорбился, давая Заней понять, что она обрела врага в его лице, и вообще дура, подхватил под руку жену, забрал своих гвардейцев, включая того блондинчика, что просил за Наэшафи когда-то, и покинул дворец, отправившись в поместье Мии.

Блондинчик, именуемый дае Феаном, этому, кстати, был явно недоволен — он, по всей видимости, хотел бы остаться рядом со своей рожающей подругой, чтобы обеспечивать ей безопасность, но оспаривать решения своего принца мальчик не стал, умничка. Сразу видно выучку всадников — те в неформальной обстановке могли быть хоть какими разгильдяями, но когда ситуация накалялась, они теряли всю свою придурь, становясь собранными и дисциплинированными. И даже личное они бы не поставили выше долга.

А для дае Феана Наэшафи была личным, безусловно. Себя-то он мог до бесконечности обманывать, считая её названной сестрой, и Мия могла бы в это поверить, но глаза у неё имелись, и голова на плечах, чтобы сложить два и два.

Главное, чтобы детишки не натворили бед.

А то этот Рик очень уж горел вопросом справедливости и был скор на решения… Наверное, именно таким бы вырос Леан, если бы ему дали на это время.

Но Леан лежал прахом в погребальной урне, дае Феан защищал своего господина и его жену, Вейли пропадал неизвестно где и, вероятно, занимался официальной частью церемонии похорон, а Наэшафи была под опекой Мии, и вместе с ребёнком перевезена в её поместье. Уж сюда, в логово взбешённой драконицы, в чьей семье появилось пополнение, ни один даже самый безумный и бесстрашный убийца не сунется.

Она тогда не знала, что один-таки, на свою беду, найдётся.

Спустя несколько дней этого безумия, сидя в саду, в своей любимой беседке, Мия смотрела на звёзды и ощущала, как боль вновь раскалённым обречём охватывала её голову — это ощущение слишком редко покидало её в последнее время, но отвлекаться на это времени просто не было, как и на то, чтобы жалеть себя.

Наверное, если бы рядом не было Руни, она бы просто сошла с ума.

Присутствие брата и его дракона успокаивало.

Да, полетать и расслабиться сейчас было невыполнимой мечтой, но дорогого стоило уже одно присутствие рядом того, на кого можно было положиться, в чьей надёжности не приходилось сомневаться, и, случае чего, он мог дать моральную оплеуху, привести её в чувство.

Конечно, всё это могла сделать и Лирен, но она сейчас была слишком занята расследованием смерти Риена.

Слугу, конечно, казнили — других убийц пока так и не было найдено, а народу надо было срочно показать, что подобные выходки карались с особой жестокостью.

Однако, Грифы успели его, этого слугу, допросить.

Как оказалось, с разумом мальчонки кто-то поработал. Всё бы ничего, если бы не выяснилось, что подчерк менталиста был тот же, что и наблюдался у расерийских работорговцев полгода назад. С тех пор неизвестный мастер разума, по всей видимости, оказывающий свои услуги за деньги и очень нелюбящий Умэ-Дио и его правящую семью, не проявлял себя. Вплоть до смерти Риена.

Теперь его поисками занимались и её, и королевские Грифы — бесхозные мастера разума, особенно умеющие работать с чужими воспоминаниями или даже внушать что-либо своим жертвам были товаром штучным, ценным и до безумия опасным.

Если Заней успеет найти его первым — в её руках появится исключительное оружие, потенциально способное потягаться в смертоносности с драконами. Если не хуже…

Если его первой найдёт Мия — уничтожит.

За сына.

За обоих сыновей.

За всех, по пострадал по вине этой твари.

Но сначала нужно было поймать вредителя, а только потом размышлять, как бы отправить его в залив, рыб кормить.

Поспешность решений ещё никому не помогала.

— Твой внук очарователен.

Руни появился совершенно внезапно, словно бы соткался из ночной тьмы, ещё более бледный в своих сине-чёрных одеяниях. Одни только рыжие глаза пылали, совсем как у Тагуша — сразу видно, что прошлое воплощение Руни и этот дракон были родными братьями.

Брат уселся рядом, положил руку на плечо.

Он ни единого слова утешения не сказал ей, не унизил её своей жалостью. Единственный из всех, пожалуй. Ведь, в конце концов, ей не жалость и сочувствие нужны были, а возмездие.

Месть.

Точно так же Руни когда-то без единого слова жалости или осуждения полетел вместе с Магни в Степь — наказать тех, кто убил его детей и жену.

Точно так же он стоял молчаливой тенью рядом с Араном, на чьём лице, казалось, навсегда застыла маска равнодушие, и рыдающей Сатин, когда они хоронили своего первенца.

Младенец был здоровым и крепким, но вот только было слишком много желающих навредить семье Владыки и причинить боль ему если не напрямую, то хотя бы косвенно — а новорождённые дети были слишком уязвимы.

После того случая а'вэди и Сатин ещё долгие годы не решались заводить детей — пока всякое инакомыслие не было задавлено, пока вся империя не склонилась перед своим Шесс'Алори, пока не были уничтожены усе возможные угрозы для Талэ, насколько это было возможно.

В конце концов, Мия не первая из их семьи, кто похоронила своих детей.

Руни в принципе был единственным из её братьев, кто не разделил этот горький рок, постигший их всех.

Наверное, память о бытии драконом, о собственной жестокой смерти отбивала всякое желание обрекать себя на подобное наличие слабостей.

Ну или просто Руни из них был самым умным.

Или хитрым.

— Похож на свою мать, — улыбнулась Мия наконец, а в голове у неё тут же всплыл образ растрёпанной, но уже явно намного лучше себя чувствующей невестки. Девчонка отказалась от кормилицы, заявив, что её молока ребёнку точно хватит и никому постороннему она своё дитя не даст.

Интересно, если бы у Мии хватило духу так же себя вести, было бы всё иначе? Если бы она сама кормила своих детей, если бы она их воспитала…?

Так или иначе — за обманчивой мягкостью внешности крылся стальной характер. Теперь Мия отчётливо видела в ней внучку Наэлины. Он, лорд Ксерай, всё порывался остаться в Диорене, но только разговор с Наэшафи заставил его передумать и спешно покинуть город, направиться в свои земли. Приближалась буря, и девочка хотела максимально обезопасить свою семью — Мия её прекрасно в этом понимала, поддерживала, и внутренне умилялась, особенно в свете того, что теперь в категорию семью тоже входила.

Любимая свекровь, как-никак.

— Заней в бешенстве, — невзначай сообщил брат, отвлекая Мию от её мыслей.

Ну кто бы сомневался!

— А её к младенцу никто и не подпустит, — оскалилась она, вдыхая холодный ночной воздух и потеплее кутаясь в меховую накидку. — Это мой внук, моя кровь. Но да, подпортили мы династию Шисэ… Семнадцать поколений человеческой крови — и кроха-хелишен всё перечеркнул. Уже его люблю.

С каждым словом перед ней появлялось облачко пара — это только днём, под светом Очей, снег начинал таять, а вот в тёмное время суток лёд снова сковывал всё.

С удивлением Мия поняла, что у неё окоченели пальцы.

Стареет, что ли?

— Какая ты добрая.

— Какая есть.

Какая есть.

Другой уже не будет.

Не будет.

Ничего уже не будет…

Внезапно, в звёздном свете, Руни показался ей тоже постаревшим. Сайши их уровня едва ли могли заработать морщины, но, тем не менее, глубокая складка залегла меж его бровей — не слишком ли часто брат стал хмуриться?

Да, поводов для радости у них было не то что бы слишком много, но терять позитив в их случае было смерти подобно. И вообще, за уныние в их семье отвечала именно она, Мия. Ещё с самых давних пор.

— Я так устал, сестра.

Его голос звучал обречённо.

Как же она его понимала…

— А кто из нас не устал?

— А'вэди?

— А вот он-то как раз больше всех устал, братец, — её усмешка вышла чересчур горькой. — У каждого из нас на шее ярмом весит по королевству, у него же — вся империя. Боюсь предоставить, как сильно болит у него голова.

Если у неё-то она, казалось, сейчас расколется пополам.

— У а'вэди есть Сатин. А мы — одни.

— Я, вообще-то, замужем.

— И сильно тебе это помогает? — озвучил Руни её собственные рассуждения, прекрасно поняв, что её слова были не более чем формальностью. — Или всё-таки скорее мешает?

Да, брат всегда её понимал.

Все братья…

Но в какой момент это изменилось?

Когда а'вэди отдалился от них всех?

Когда её собственный близнец перестал быть её половиной, когда его мысли и стремления стали для неё загадкой?

— Я не хочу об этом говорить.

— Когда мы по дороге к прекрасному светлому будущему свернули не туда? Когда мы стали столь несчастны?

— Наверное, когда выбрали брата, — пришлось признать.

— Или он — выбрал нас?

— Какая разница… Мы стали Талэ — и это нас уничтожило.

— Очень хочется думать, что мы и Сатин тот фактор, который не дал а'вэди стать чудовищем, но…

— Но он-таки стал, да? Как и каждый из нас. Мы все стали тем, кем нас малевали враги. Стали тем, кого боялись. Но поворачивать назад, каяться и сдаваться поздновато, тебе не кажется?

— Я хочу домой.

— Девочка так же говорила.

— Умная у тебя невестка… Береги её.

— Обязательно.

Вся магия семейных посиделок с братом рассыпалась в тот миг, когда Заря по связи сообщила о том, что в поместье пробрались незваные гости. Мия и сама почувствовала, как рухнул под натиском чужаков казавшаяся ей раньше нерушимым защитный барьер.

Руни тоже почувствовал это.

Брат подобрался, положил руку рукоять покоившегося в ножнах меча.

— Любой ценой защитите мою невестку и её ребёнка, — приказала Мия окружившим её гвардейцам, чей настрой оберегать именно её был более чем очевиден.

— Но Ваше Величество… — впервые за все годы её брака возразили те ей возразили.

— Вам не ясен мой приказ? — вспылила она. — Я могу за себя постоять, сейчас здесь будут Заря и Тагуш, со мной находится мой брат, а Наэшафи и мой внук беспомощны! Потому! Я! Сказала! Защищать их до последней капли крови!

Наконец, они остались одни, посреди сада.

Ярость и негодование клокотали в груди Мии — как только посмели эти неизвестные смертники сунуться на её территорию?!

…Потом к этому примешалось то, чего она не ощущала очень, очень давно.

Предвкушение.

Предвкушение битвы.

Предвкушение крови.

Она — драконица, защищавшая своё гнездо.

Она — глава своей семьи, королева, она будет стоять до конца.

Но знают боги, как она соскучилась по тяжести меча в руке. Ежедневные тренировки не давали этого ощущения.

Она — хищник.

И сунувшаяся на её землю добыча сейчас очень-очень пожалеет о своём опрометчивом решении.

…Вот только, когда она и Руни примчались на звук боя, чтобы застать трупы нескольких гвардейцев Мии и — внезапно — дворцовых стражников, они увидели, что нападавших возглавлял бледный, залитый чужой кровью и взбешённый чем-то Вейли.

Вот с этой стороны предательства она не ждала, признаться.

Только многолетний опыт не позволил Мие запнуться от шока.

— Ты что творишь?! — прошипела она мужу, когда, тот налетел на неё, метя своим клинком ей куда-то в живот, но она успела парировать этот выпад и отбросить мужчину на несколько шагов от себя.

В своих массивных доспехах, да и при всём своём немалом росте, Вейли был тяжёл. Но и она не дура — полагаться только на грубую силу не было смысла, когда в игру можно было включить аши.

Сайши она или кто?

Хотя, при прочих равных условиях, даже будь она тоже в своём доспехе, Мия всё равно имела бы преимущество. Шесс'ен были от природы сильнее и быстрее людей, такими уж их создал Страж когда-то.

Всё осложнялось тем, что, в отличие от своего свихнувшегося супруга, она своего противника убивать не собиралась. А сохранить жизнь в бою намного сложнее, чем просто прибить наглеца.

Руни в это время сражался с оставшимися приспешниками Вейли, не давая им вмешиваться — но и помощи от него ждать было бессмысленно.

— Ты убила её! — прохрипел Вейли, поднимаясь.

Ему на это понадобилось некоторое время, но, всё равно, намного меньше, чем обычному человеку.

Странно.

Мия никогда раньше не сходилась в бою с мужем, даже в тренировочном, но знала, что сайши он не был, возможности его были как у среднестатистического обученного человеческого воина. Может, как у очень хорошо обученного воина, но не более.

Но то что он показывал сейчас — выходило за эти рамки. И это пугало. Неужто неизвестный мастер разума решил вмешаться ещё раз? Или кто-то ещё?

— О чём ты? — попыталась достучаться до него Мия. Нужно же ей было понять, какого Веа эти идиоты решили сунуться к ней в гости. И помяните её слово — если хоть кто-то из её подопечных пострадает, она заставит Зарю сжечь виновников, и плевать ей на их души.

— Ты убила её! Мою Сианн! Моих сыновей! — каждое слово Вейли сопровождалось ударом, от которого Мия, лёгкая и ловкая, успевала увернуться. — Ты! Это всё ты!

— Вейли, успокойся! Объясни, в чем дело!

Она не теряла надежды образумить его, хотя было очевидно, что это бессмысленно.

В своей ярости человек будет идти до конца.

И… Вейли что-то говорил про Сианн.

— Ты приносишь только смерть! Ты меня обманула! Ты же обещала… Обещала!

В очередной раз уходя от удара, Мия нанесла собственный, по коленям. Мужчина потерял равновесие, ещё одного толчка было достаточно, чтобы он упал.

Но вставать он уже не спешил.

В темноте пахло прелой листвой, кровью и речной тиной.

— Вейли!

Мужчина не ответил.

Приблизившись к нему, Мия увидела, как возле его головы расползалась лужа крови, казавшаяся совершенно чёрной.

Она же не просто так всегда говорила своим теням носить шлемы.

На Вейли шлема не было.

Был камень.

Камень.

На который тот упал.

Как глупо…

— Ты убила Сианн… — прошептал Вейли, и, затрещав, никогда не бывшая крепкой, связывавшая из золотая нить оборвалась.

Мия с непониманием смотрела на чёрную линию, опоясывавшую её правое запястье.

Только что эта линия была отвратительно-жёлтого цвета.

Теперь — как росчерк чернил, как глупая шутка, как бред, как…

Как?!

— Мия.

Руни появился рядом. Стало быть, со стражниками покончено. Брат быстро оценил ситуацию и, вздохнув, обнял её.

— Забирай детей и улетайте.

— Куда?

— К Магни. Я разберусь.

Женщина ощущала, как невыносимо ныло сердце.

Как кричала и плакала её душа.

Почему всё это происходило с ней?

Почему она должна была переживать всё это?

Неужели действительно — расплата за их выбор?

— Руни…

— Я разберусь, — повторил брат. — Всё будет хорошо.

Мия слышала, как громко, заполошно билось его сердце.

Мия знала, как звучала ложь.

Ничего не будет.

Эпилог

Год назад, мысленно готовясь отдать душу Саинэ, стоя по колено в до судорог холодной воде, Рина и представить себе не мог, как сильно изменится его жизнь в ближайшем будущем. И пусть он почти не сомневался, соглашаясь на предложение принца остаться в Ваккеш Ати, Рина не верил, что настолько крутые повороты судьбы в принципе были возможны. Но боги, по всей видимости, имели на него какие-то свои планы, других объяснений, почему в орден тёмных сайши взяли светлого, не было.

Год назад Рина не знал, куда ему податься, не знал, чем будет ужинать на следующий день и будет ли в принципе. Вообще не был уверен, доживёт ли до заката — приграничные леса казались тем ещё местечком. Он был разбит смертью наставника, потерян, сломлен. Рина не знал, чего от жизни, собственно, хотел.

Теперь он носил черные одежды Вакке, расшитые зачарованными нитями кафтаны и мантии, а на его груди красовался серебряный медальон в форме вороньего черепа, символ его принадлежности к ордену. Теперь он был одним из тех, кто присягнул на верность Шессо'Цаали, кто должен был быть готов биться за него до конца.

И он — был.

За своего Повелителя.

За его семью.

За своих братьев и сестёр.

Да, ему, светлому сайши, никогда было не стать Всадником, но и без Рины Всадников хватало, а потому причин для печали не было. И Рина был счастлив. Был счастлив учиться, видеть, как раз за разом у него получались всё более и более сложные печати и техники, как росли его теоретические знания, как он сам становился из неоперившегося птенца — взрослой хищной птицей. Был счастлив выполнять приказы и поручения принцессы, сопровождать её в тайных поездках. Учувствовал ли он в некоем заговоре? Несомненно. Волновало ли его это? Нисколечко! Ему, почему-то, принцесса уделяла особое внимание. Расспрашивала об успехах наставников, а порою и сама объясняла что-то, что те донести до него не смогли. Как оказалось, принцесса до недавних пор была единственной светлой сайши в поместье. Он стал вторым. И она была рада поделиться какими-то специфическими знаниями, бесполезными для тех же шесс'ен. А такие оказались, и не мало!

…Этот странный, полный впечатлений год пролетел незаметно.

И, хоть на Севере всё было спокойно, империя бурлила. Сначала резня и мятеж в Хэлиссе, потом — внезапная смерть младшего принца Востока, и, полгода спустя, когда народные волнения поутихли, новая беда — убийство принца Риена на его же свадьбе. А уж что за неведомые события произошли в поместье Диалори, никому доподлинно не было известно.

Зато было известно, к чему они привели.

Согласно официальному заявлению Его Королевского Высочества Руни, Вейли Шисэ напал на него и Диалори, когда те прогуливались по парку. Как старший брат, король Руни отослал сестру с частью гвардейцев в усадьбу, велев ей забрать младших и бежать, а сам вместе с оставшимися гвардейцами принял бой, в результате которого король Вейли погиб. Король Руни принёс народу Востока свои извинения, но, по его словам, поступить иначе он не мог, ибо защищал свою сестру и её семью. В жажде предотвратить неизбежное, он отрёкся от трона в пользу своего наследника, принца Девона, и заколол себя своим же мечом, после чего был похоронен по воинскому, а не королевскому обычаю. Дракон же его, Тагуш, улетел в неизвестном направлении, однако, говорят, его видели на Вольных Островах, недалеко от сгоревшего острова Олэй. На этом всё могло бы и закончиться благополучно, но причины поведения короля Вейли были неясны, и Диалори, нашедшая убежище под крылом другого своего брата, на Юге, отказалась возвращаться, уверенная, что на Востоке ей, её невестке и внуку угрожает опасность, в том числе и от королевы-матери, которая после смерти сына узурпировала трон и была настроена мстить. Заней всё же обвинила Север в убийстве своего сына и его наследников, и даже отречение и смерть Руни делу не помогли. Королева объявила о своём праве на кровную месть, а, раз виновник кровных потомков не имел, виру спросят со всего его народа и с его наследников.

Произошло наконец то, предчувствие чего годами витало в воздухе. Кто-то вздохнул с облегчением, потому что не нужно было прятаться за масками лживой любезности, кто-то потирал ручки в ожидании скорой наживы, но большинство населения обоих стран просто замерли в ужасе. Восток объявил войну Северу. Принцу Девону нужно было срочно возвращаться в столицу и принимать правление, но внезапно выяснилось, что, после неудачного покушения на себя на Вольных Островах, принц исчез, и никто не мог сказать, где он теперь, в порядке ли он. Рина помнил, как металась в панике принцесса Ола, как отправила все силы на поиски своего супруга, который обнаружился в Тау-Ри-Эвен. Бессознательный и искалеченный, он не мог править свои народом, а до исцеления раненного тела не мог даже быть перемещён обратно в пределы Империи. Не имея другого выбора, принцесса приняла титул королевы-регента, взяв власть в свои руки до возвращения принца. Или — до совершеннолетия принцессы Алаи.

Уже после наскоро проведённой церемонии, королева вызвала его в свой кабинет, назначив личным помощником и телохранителем. Ошалевший от навалившейся на него ответственности и исполнения собственной несбыточной мечты, Рина не нашёлся, что ответить и только молча поклонился. Он ожидал, что его, как и многих других молодых сайши заберут на войну, но ошибся. Приказ королевы смутил до невозможности, но оспаривать его Рина не имел права. Она знала, знала, знала, кому доверить свою безопасность — Рина скорее шагнул бы под драконье пламя, чем позволил бы ей навредить. Возможность проводить рядом со своей госпожой практически круглые сутки заставляла сердце трепетать. Он знал, что его очарованность чужой женой не доведёт до добра, что она рано или поздно его погубит, но ничего не мог с собой поделать.

Несмотря ни на что, Рина мог сказать одно.

Он был счастлив.

— Для чего это всё было? К чему этот спектакль?! Риен мёртв! Отец мёртв! И все его дети! Заней начала войну, в которой ей не победить!

— О, дорогой, вы даже не предоставляете, как удобно, на самом деле, действовать из тени. Теперь вы можете не опасаться нашей общей знакомой, она, наконец дорвавшись до власти, быстро дискредитирует себя в глазах лордов, заставив их искать альтернативу. И тут появитесь вы! Тайно, конечно. Представитесь сыном почившего короля, и любая проверка докажет, что по крови вы — Шисэ! Истинный наследник, ввиду отсутствия конкурентов. Все знают, как сластолюбив был Вейли, никто не станет сомневаться в наличии у него ещё одного взрослого сына.

— А ребёнок Наэшафи Ксерай?

— Вы правда верите, что старый лорд позволит Заней приблизиться к его внуку? Не смешите, мальчик — хелишен, Восток никогда не примет его. И тем безопаснее для мальчика. Хорошо, что Диалори покинула город, на Юге ей будет лучше. Там уж до неё точно не достанутся загребущие руки Заней. А пока… Пусть идёт война, Востоку не победить в любом случае, зато позиции ваших врагов сильно ослабнут. И когда голодный и злой народ возжелает крови своей мучительницы — выдадите им её. Они сами вас вознесут.

— Вы страшная женщина, ваше величество.

— Я просто забочусь о будущем своих детей, мой дорогой Моюи… И если для того, чтобы Восток перестал представлять угрозу безопасности империи, мне придётся уничтожить всю их королевскую династию, оставив единственного бастарда, как это было с Тиори — я это сделаю. Нет ничего, что я бы не сделала для защиты своей семьи.

Словарь

А' (Э') — приставка, обозначающая старшинство или усиливающая смысл слова;

А'ан — Древний, Первый, Творец;

Азаф — вид гигантских полу разумных птиц родом из мира Леда. Традиционно используются горцами и островитянами для передвижения и как вьючные животные. Некоторые народы используют их в бою, чтобы иметь преимущество в воздухе.

Аниа — человек, люди (как раса);

Аритэ — «Большая вода» — море или озеро;

Атдеш'эль — «Мысленный мир» — общее ментальное пространство всех разумных созданий;

Атдиш'ати — «Мысленный дом» — структурированное сознание, чертоги разума, обитель памяти; обязательная для всякого менталиста практика, необходимая для грамотного выстраивания защиты своего разума;

Ати — дом;

Баа — земля, территория, край;

Беш'авир'е — «Дети Света»— Светлый Пантеон;

Вакке — ворон;

Веа — Тень, Искажённая душа, одно из самых страшных и неуязвимых чудовищ, обитающих в Ианэ;

Вэди — брат;

Вэсие — соученик;

Дае — Мастер (как титул);

Дишен — народ востока в широком смысле; восточные шесс'ен в узком смысле (из-за преобладания человеческого населения на Западе и Востоке);

Дха'авир'е — «Дети Тьмы» — Тёмный Пантеон;

И' — приставка, обозначающая младшинство;

Ианэ — Вселенная, в изначальном понимании — всё материальное, что есть, теперь употребляется как синоним Пятимирья;

Идо — молодой господин/молодая госпожа — вежливое обращение к совершеннолетней, но ещё не состоящей в браке персоне. Обращаясь к близкому другу, к «идо» прибавляют личное имя, подчёркивая и неформальность отношений, и своё уважение; в остальных случаях обращаются по родовому имени;

Кса-Цаали — «Сердце Севера» — историческое название Талурена;

Кхо — призрак;

Кыр'кей — полевой демон (дух поля, полевик);

Лаан'кей — пустынный демон;

Лаан'кхе — вихт; пустынный трупоед;

Лае — странствие, Путь — сакральный ритуал взросления для адептов богини судьбы, путей и странствий Лаун, путешествие некой продолжительности;

Лаен — путь, дорога;

Лед'ен — «спящий народ», раса Леды;

Лоо'Шесс — Небесный Дракон — один из главных персонажей эпоса шесс'ен. По легенде именно Небесный Дракон создал мир А'Ксаан, и теперь приглядывает за ним, освещая его дневное небо своими глазами;

Лу'виш Каб'е — Багровые Защитники они же Багровой Братство — орден сайши, охраняющих Западную границу от вырывающихся из Бездны Тварей;

Лу'виш Лаан — Алая Пустошь — территория Запретных земель от западного склона Голубых Гор до границы Разлома, громадная пустыня, кишащая лаан'кхе;

Лэ'алори — госпожа; обращение к жене своего хозяина, вне зависимости от его прочих титулов;

Лэ'нуур — жена князя/лорда/главы клана, не имеющая собственного титула;

Нет'ен — «снежный народ», раса Нетала;

Ну'алори — король/королева;

Нури — княжество, принадлежащая клану земля;

Нуур — князь/княгиня, лорд/леди, глава клана;

Ои'кей — лесной демон (дух леса, леший);

Ра'меш — озлобленный мертвец (зомби);

Рит'ен — «водный народ», раса Аритума, амфибии;

Ритешесс — водный дракон;

Рит'кей — водный демон (дух водоёма, водяной);

Рит'кхе — водный гуль; питающаяся утопленниками водная нежить;

Саи-ри — «родственная душа», наивысшая степень духовного родства. Товарищи, самые близкие по устремлениям. Могут вступить в брак, могут сохранить платонические и дружеские отношения. Препятствовать общению двух саи-ри — преступление. Саи-ри знатных господ у шесс'ен получают те же права, что и их родственных души, и считаются полноправной частью семьи;

Сай'и — магия;

Сай'нел — маг;

Сайши — боевой маг;

Сие — ученик;

Си'чен — учитель, наставник;

Танешесс — горный дракон;

Тие — Наставник, Учитель, Мастер;

У'ва Шат'е — Серые Сестры — орден жриц богини Саинэ, в том числе занимающиеся заупокойными богослужениями, подготовкой и проведением похорон;

Умэ — Край, страна, государство; в некотором контексте может быть заменено на «Баа»;

Фре — господин/госпожа, уважительное обращение к состоящей в браке персоне;

Хели — Юг;

Хелишен— южные шесс'ен;

Цаали — Север;

Цаашесс — северный дракон;

Цав'ен — «замёрзший народ», раса Цавербы;

Цишен — северные шесс'ен.

Цэй'алори — юный повелитель, молодой повелитель; обращение к наследнику своего хозяина, вне зависимости от прочих его титулов; уважительное обращение лордов совета севера к принцу Девону;

Цэси — Юноша/девушка, обращение к подростку, не достигшей совершеннолетия персоне;

Шасие— соученица;

Шати— сестра;

Шесс'Вод'е — «Глаза Дракона» светила А'Ксаана.

Шесс'ен — «драконий народ» А'Ксаана;

Ытю'кей — болотный демон (дух болота, болотник);

Э'алори — повелитель; обращение к своему хозяину вне зависимости от прочих его титулов;

Э'бе'кей — полуденный демон (полуднища);

Элио — запад, закат;

Элишен — народ запада в широком смысле, западные шесс'ен в узком смысле (из-за преобладания человеческого населения на Западе и Востоке);

Э'Никке — ночные светила А'Ксаана; согласно мифологии времён эпохи Старых Царств — трёхглазая Сова, наблюдающая за миром, пока спит Небесный Дракон, его верная спутница и подруга;

Э'ну'алори — император/императрица, король королей;

Э'нуур — принц/принцесса;

Э'та'кей — полуночный демон (морок, кошмар);

Юкхе — гуль; трупоед, обитающий на полях сражений и кладбищах;

Я'кей — демон;

Я'ри — дух.

Единицы измерения

Лига — 6,56 км (12 ходов, 1 ход равен 720 шагам);

Удар сердца — 1 секунда;

Палочка благовоний — примерно 30 минут;

Стража — 2 часа.

Основные персонажи

Императорский Дом Талэ:

Аран Талэ — «Алый Дракон» — император А'Ксаанской Империи, сильнейший сайши из своих современников, всадник дракона Эйлора, шесс'ен, 56 лет.

Сатин Талэ — «Золотая Королева» — императрица А'Ксаанской Империи, жена и сие Арана, мастер-сайши, всадница драконицы Бури, шесс'ен, 48 лет.

Руни Талэ — «Чёрный Дракон» — король Севера, саи-ри и приёмный младший брат Арана, мастер-сайши, всадник дракона Тагуша, шесс'ен, 41 год.

Магни Талэ — король Юга, младший брат Арана, мастер-сайши, всадник драконицы Кломы, шесс'ен, 40 лет.

Арека Талэ — отрёкшаяся от титула принцессы А'Ксаанской старшая дочь Арана и Сатин, мастер-сайши, всадница дракона Итуша, шесс'ен, 25 лет.

Хани Талэ — незаконнорождённый сын и ученик Ареки, шесс'ен, 7 лет.

Девон Талэ — «Дракон Севера» — кронпринц Севера, старший сын Арана и Сатин, близнец Ареки, мастер-сайши, всадник дракона Аиши, шесс'ен, 25 лет.

Джейа Диасси — «Ворон» — саи-ри Девона, его лучший друг и телохранитель, мастер-сайши, всадник драконицы Амей, шесс'ен, 25 лет.

Ола Расери — «Прекрасный Цветок Севера» — кронпринцесса Севера, жена Девона, сайши, лед'ен, 23 года.

Алаи Талэ — кронпринцесса Севера, дочь Девона и Олы, всадница дракона Айны шесс'ен-полукровка, 6 лет.

Веарди Талэ — «Золотой Дракон» — кронпринц Юга, средний сын Арана и Сатин, мастер-сайши, всадник дракона Цаиша, шесс'ен, 17 лет.

Никко Талэ — «Совиная принцесса» — принцесса А'Ксаанская, младшая дочь Арана и Сатин, шесс'ен, 16 лет.

Шани Талэ — кронпринц А'Ксаанской Империи, младший сын Арана и Сатин, всадник драконицы Эйрис, шесс'ен, 15 лет.

Королевский дом Шисэ:

Заней Шисэ — «Паучиха» — вдовствующая королева Востока, мать Вейли, человек, 55 лет.

Миен Шисэ — принцесса Востока, вдова лорда Майшу, человек, 40 лет.

Виен Шисэ — принцесса Востока, жена лорда Хаиши, человек, 39 лет.

Викко Шисэ — принцесса Востока, жена лорда Хайци, человек, 36 лет.

Вейли Шисэ — король Востока, человек, 35 лет.

Мия Талэ — «Владычица Востока» — королева-консорт Востока, мастер-сайши, младшая сестра Арана, близнец Магни, всадница драконицы Зари, шесс'ен, 40 лет.

Риан Шисэ — кронпринц Востока, старший сын Вейли и Мии, человек, 19 лет.

Леан Шисэ — второй принц Востока, младший сын Вейли и Мии, человек, 17 лет.

Прочие герои:

Рина Цешши — странствующий сайши, человек, 19 лет.

Рик Феан — мастер-сайши, Драконий Всадник, человек, 29 лет.

Эша — мастерица-златошвея из Диорена, шесс'ен, 27 лет.

Реа Каннэ — ученица-сайши из Тау-Ри-Эвен, сие Ареки Талэ, ледани, 17 лет.

Главные исторические даты

Эпоха Бессмертных

Эпоха Небесных Странников (Древние Царства)

Гибель Светил

Третья Эпоха (Старая Империя)

0 - 697 г.— Время Кланов (доимперский период)

697 г. — рождение Эйрена

726 - 1163 г. — правление Эйрена I Первого Короля

98 - 1813 г. — правление Ниффе III Бескрылого

1829 - 1846 г. — Карры I Последнего

1846 г. — Прорыв (падение и распад старой империи на несколько отдельных государств, феодальная раздробленность и междоусобные войны)

Четвёртая Эпоха (Исход Драконов)

0 - 19 г. — правление Эишы I Соколиное Крыло

310 - 317 г. — правление Айны VI Кровавого

311 г. — покорение Араном Талэ Вольных Островов

313 г. — покорение Араном Талэ Юга

314 г. — завоевание Араном Талэ Востока, заключение союза с домом Шисэ

317 г. (0 г. 5 Э.) — казнь Айны Кровавого, коронация Арана I Алого Дракона

Пятая Эпоха (Новая Империя)

5 г. — покорение Севера, казнь Мейху Тиори и его семьи, коронация Руни Талэ

14 г. — Руни объявляет Девона Талэ своим наследником

16 – 20 г. — Цавербийская война

18 г. — мятеж северных всадников

20 г. — присоединение проигравшего в войне города-царства Цоасси к А'Ксаанской империи

28 г. — сожжение г. Хэлисс