Полковник Джеральдин

Дети железного века.

Пролог.

Книга первая.

= «Дети железного века» =

Как вам живется, дети железного века, века,

когда исчезли, позабылись такие слова,

как «сострадание», «милосердие»,«жалость»?…

Пролог.

…Шли след в след малохоженной тропой, вьющейся в путанице заснеженного замшелого угрюмого ельника…Проводник - молчаливый длинноногий литовец - шагал легко, размашисто. «Инструктор» уже испытывал ненависть к маячившему перед ним и все норовившему уйти от него коротко подстриженному затылку литовца.

Они шли долго по еловому лесу, казалось, росшему из мха и песка. Они оба слышали где - то позади себя, на границе, глухие выстрелы, но шли, не останавливаясь.

Но вот лес стал потихоньку редеть, и им открылась болотистая равнина, даже не равнина, а так, проплешь посреди леса.

Широкая спина проводника с мешочной котомкой маячила в сажени перед глазами «инструктора». Он ощущал под полушубком тяжесть маузера, и взгляд его то и дело застывал на спине проводника, там где угадывалась левая лопатка. Взять чуть - чуть пониже - и наповал…

Перебравшись через хлипкие жердочки - мосточки, кинутые на тропе у торфяной бочажины, проводник остановился. Поджидая попутчика, он глядел, как непривычный к лесным дорогам, он неловко одолевал скользкие жерди.

-Поспевай…Ну, еще немного…Теперь руку давай.

Он протянул руку и жесткие пальцы проводника охватили запястье. На мгновение он поймал взгляд тусклых овечьих глаз, увидел слегка перекошенный рыбий рот. Прежде чем проводник успел сообразить, короткий тычок в лицо погасил свет в глазах и свалил в бочажину. Попутчик не спеша выпростал из - под полушубка маузер, прицелился в волосатый затылок проводника и спустил курок…

-Вот так будет лучше. - сказал он. - Не по зубам я теперь тебе. И ты мне тоже стал не с руки, потому как продашь с потрохами. Такая уж твоя порода.

Торфяная бочажина сомкнулась с заунывно - утробным всхлипом, целиком поглотив неожиданную добычу…

Глава 1.

Глава Первая.

Первый акт многоактной пьесы.

Понедельник. В лето 7436 - го года, месяца февраля в 14 - й день (14 Февраля 1928 - го года). 1-я седмица Великого поста, чистый понедельник, Глас четвертый.

Москва. Сокольники. Большая Средняя улица.

…Неповоротливый «штевер» заведующего Московским уголовным сыском Карла Ивановича Петерса въехал на улицу, небольшую, с рядом очень похожих друг на друга, хотя и живописных домов, поделенных, на английский лад, двумя входными дверями, на так называемые «семидетчт»* - отдельные полудома. Свой парадный вход, свой дворик, свой черный ход. В таких «семидетчт» и отдельных «хоумах» жили бесчисленные представители более или менее обеспеченных москвичей. В конце улицы располагалось двухэтажное здание «гостевого дома», гостиницы с нумерами для провинциалов, а возле него, на проезжей части и прямо на тротуаре стояло несколько автомобилей: представительный «паккард» московского обер - полицмейстера, невесть откуда взявшийся шведский «сааб» прокуратуры, «унионы» околоточного пристава, участкового надзирателя, эксперта - криминалиста, карета скорой помощи, и машины поневзрачнее, с чинами поменьше рангом…

Картина была для Карла Ивановича знакомая: среди машин стояли и прогуливались люди, поблескивали седины, в глазах зарябило от золотой мишуры на мундирах - собралось человек пятнадцать, не меньше…Чиновный люд, призванный обеспечить правопорядок в державе и в столице…Суетились, мешали друг другу…

Карл Иванович сдержанно поздоровался с обер - полицмейстером генералом Семеновым, который с ледяным спокойствием, в одиночестве, топтался у «паккарда». Его присутствие на месте происшествия, заурядного, кажется, несколько удивляло Петерса, особенно в свете последних событий - известие, полученное по линиям телеграфной связи сегодняшним утром и подхваченное радиостанциями, могло бы вызвать подлинное политическое потрясение: генерал Матвеев, занимавший должность дворцового коменданта, найден мертвым в собственном доме. Но известие это, судя по тому, что обер - полицмейстер Семенов находился сейчас не в Малых Вяземах, в доме Дворцового коменданта, а в Сокольниках, поблизости от заурядных «семидетчт», потрясения не вызвало. Хотя, полагал про себя Карл Иванович, недоумение на Москве было велико. Каждому русскому была знакома аккуратная седая шевелюра и несколько старомодное красноречие Дворцового коменданта, человека, наиболее близко стоявшего к государю. Многие весьма ценили его серьезность и компетентность, а наиболее искушенные в политике знали, что им не так давно был побит рекорд служебного долголетия. Генерал Матвеев был значимой фигурой, поэтому его смерть породила множество противоречивых слухов и версий, еще более подогревающих любопытство.

Петерс переглянулся с обер - полицмейстером, всем прочим сухо покивал головой. В гостиницу сразу не пошел, остался возле машины, закурил, подозвал взмахом руки околоточного надзирателя.

-Доложите суть.

-Точно так…Одним словом, так сказать… - начал докладывать околоточный. - Сегодня, в понедельник, Прасковья Гурина, горничная скромного отеля «Парус», подошла к двери комнаты нумера тридцать два на втором этаже, когда часы показывали уже половину десятого утра. Ей, как она считала, следовало осведомиться, не заболел ли человек, снимавший этот номер. Из - за двери не доносилось ни звука, но трудно было предположить, что в столь поздний час он все еще спит крепким сном. На стук никто не отозвался; дверь была заперта изнутри, и горничная открыла ее своим служебным ключом…Едва заглянув в комнату, она бросилась обратно и побежала вдоль коридора, призывая на помощь: мужчина, остановившийся в тридцать втором нумере, лежал на кровати в луже крови. Рядом с ним валялся револьвер. Вызвали полицию…

-И?

-Спустя полчаса установлено, что убитый впервые появился в гостинице «Парус» накануне, около шести часов вечера, и снял номер, зарегистрировавшись как Владимир Левитас. При осмотре его вещей было, однако, найден паспорт, выданный выборгскими властями на имя Самуэля Гинзберга...

-Это пока мало интересно. - сказал Петерс. - Данное обстоятельство само по себе не может вызвать особых подозрений: дело обычное, люди останавливаются в отелях и гостиницах, по тем или иным личным или деловым соображениям регистрируются под вымышленным именем. Фамилия Гинзберг говорит московской полиции столь же мало, как и фамилия Левитас, не так ли?

-Есть одно обстоятельство, Карл Иванович…- замялся околоточный, глядя куда - то за спину Петерса.

-Ну, Карл Иванович, долго едете, я, обер - полицмейстер, раньше вас тут оказался. - сказал неслышно подошедший к Петерсу обер - полицмейстер Семенов, аккуратно беря «сыскаря» за плечо. - Таперича явились вы, и эк, как обрадовали! В Москве с умным человеком разве раз в год удается поговорить, да и то в високосный, а нынче набежало.

-Так что за одно обстоятельство? - спросил Петерс, глядя на околоточного.

-Буквально через десять минут после прибытия полиции в нумер, у меня в кабинете раздался звонок, и мужской голос сообщил, что настоящая фамилия Самуэля Гинзберга - Шляпер и что это бывший эмигрант, нелегально вернувшийся в Россию. - сказал за околоточного обер - полицмейстер Семенов. - Звонивший предупреждал полицию, чтобы она не торопилась «закрывать дело», посчитав, что в данном случае имело место самоубийство.

Петерс повернулся к Семенову и хмыкнул:

-А кто он такой? Фамилия Шляпер…Шляпер…Больно знакомая фамилия…Бывший эмигрант и все?

Обер - полицмейстер усмехнулся. Молча.

-Устанавливаем. - коротко ответил околоточный. - Жил как будто уединенно, никто к нему не ходил, о делах своих, понятно, тоже никому не докладывал…

-Карл Иванович, удивляюсь вам. - снова усмехнулся обер - полицмейстер. - Фамилия сия должна быть у вас на слуху.Помните, в прошлом году, шумное международное дело…Представьте, в центре Берлина, напротив Технологического Университета, расположен эдакий маленький проходной сквер, заполняемый обычно студенческой молодежью и окруженный со всех сторон кафе. Так вот, восьмого сентября прошлого года, поблизости от этого сквера берлинская полиция обнаружила труп некого Александра Вахновского, который был убит шестью ударами ножа. Вахновский не был жертвой царизма, он не был и жертвой погромщиков. Он стал жертвой банды, которая занималась подделкой русских документов. Спрос на эти документы исходил от эмигрантов. Фальшивые документы давали им право на въезд в Россию для собственных, революционно - политических нужд. Шляпер имел к этому делу касательство, но только в качестве свидетеля, хотя косвенно подозревался в соучастии. А до этого, в июле 1927 - го года итальянская полиция обращалась к нам с просьбой помочь раскрыть два убийства, происшедших в Остии, в эмигрантской общине. Там неизвестные закололи некоего Баткина и несколькими выстрелами из пистолета убили его товарища, Олега Мартковича. И в тот же день полиция обнаружила неподалеку в лесу тяжело раненного ударами ножа эмигранта Лазаря Берковича. Итальянская полиция установила, что Баткин был убит неким Александром Шпунковым, известным по кличке «Саша». Стало известно, что Баткин пытался прервать свои отношения с группой, изготовляющей фальшивые документы. Убийство Вахновского, известного тем, что он изготовлял фальшивые документы, стало для полиции последним толчком, побудившим ее открыть специальное дело. В убийстве Вахновского подозревались братья Роман и Михаил Мордухаевы. За несколько дней до их суда один из свидетелей, некто Михаил Бессорин, подозрительно умер в тюрьме во время пожара, где он отсиживал пустяшный срок за... поджоги. Второй свидетель, и им по странному стечению обстоятельств снова оказался Шляпер, дав предварительные показания, неожиданно исчез. Скрылся, иначе говоря...За недоказанностью преступления братья Мордухаевы итальянской полицией были освобождены.

-Интересно...

-Сделайте соответствующий запрос, присовокупите к делу бумаженции. - посоветовал обер - полицмейстер.

-Слушаюсь.

-Полагаю, мороки с этим Шляпером будет много. - вздохнул Семенов.

-…Более ничего существенного? - нарочито бодро поинтересовался главный столичный «сыскарь», поворотившись к околоточному.

-Будто бы, между делом, это самый Шляпер предъявлял справку, что обучается зуботехническому искусству у одного московского преуспевающего дантиста…

-Есть еще соображения?

-Не приходится, по - видимому, оспаривать то, что в крохотный гостиничный номер, где остановился убитый, можно было проникнуть только через дверь. - сказал околоточный. - Поблизости от его окна не было наружной пожарной лестницы, столь характерной для многих зданий в Москве. Хотя окно, не распахивающееся, как в России или в Европе, а поднимающееся, на американский манер, было приоткрыто, образуя щель для поступления свежего воздуха, это также не облегчало доступ в комнату со стороны окна. Наружная стена под ним была совершенно гладкой, без малейшего выступа. Я готов признать, что, конечно, злоумышленник мог заручиться копией служебного ключа, используемого горничной или другими служащими гостиницы. Но на основании картины, открывшейся мне, когда я вошел в комнату, сразу же заключил, что здесь мы имеем дело с самоубийством. И не вижу причин для отказа от своей версии.

-Погодите раньше времени выводы делать. - поморщился Петерс.

-В самом деле, Карл Иванович: в комнате не было следов борьбы, вещи не были раскиданы в беспорядке. – снова вступил в разговор обер - полицмейстер Семенов. -Шляпер этот лежал на застеленной кровати, полностью одетый, только туфли были сняты. Револьвер валялся рядом, а не был всунут в руку убитому, что обычно делается, когда хотят имитировать самоубийство.

-Было, правда, отмечено такое странное обстоятельство: на револьвере не удалось обнаружить никаких следов отпечатков пальцев. - добавил виноватым тоном околоточный.

-Есть объяснение?

-Возможно, они были смыты кровью. Револьвер был обычный, в барабане была обнаружена полная, что называется, обойма, за исключением одного патрона, - значит, был сделан только один выстрел. Пуля вошла в правый висок, причем вид раны не оставлял сомнений в том, что выстрел был произведен в упор. Было найдено также выходное отверстие. Пулю не обнаружили, - по - видимому, она вошла в стену, хотя на стенах комнаты не удалось найти ее следов. Пришлось довольствоваться гильзой из барабана, которую и приобщили к делу. Еще были три прощальные записки, найденные в комнате. В связи с этим пришлось вызвать полицейского эксперта - графолога. Тот подтвердил, что все они, несомненно, написаны тем же лицом, которое собственноручно расписалось в регистрационной книге отеля как Владимир Левитас. Правда, при этом обнаружилась такая странность. Убитый воспользовался не фирменной бумагой отеля, а листочками от пипифакса, прошу прощения…

-Мне смотреть теперь не стоит: наверняка Мамай прошел? - сказал Петерс. - С осмотром успели хоть?

-Основное сделано. - играя желваками отрапортовал околоточный надзиратель. - Сняли слепки следов. Сделали фотографии, баллистические замеры, протоколы.

-Дактилоскопировали?

-Да. Тут бы, желательно, вашей центральной картотекой отпечатков воспользоваться…

-Понятно. - мрачно сказал Петерс. - Обеспечим.

-Пока все…

-Не густо. С формальностями я так понимаю, уже закончили?

-Практически. - ответил околоточный.

-Заканчиваете?

-Готовьтесь, Карл Иванович, к таким пожеланиям сверху, что мало не покажется. - сказал обер - полицмейстер.

-Вот даже как?

-Тесное взаимодействие с прокуратурой, она тоже бросила на это дело лучшие силы. - обер - полицмейстер кивнул в сторону прокурорского. - Видите, красота подвалила! Фуражка всегда набекрень, бакенбарды на плечах, ноздри как у селедки. Эффектный служака, да к тому же серцеед - горничные все от него без ума.

-Вас не разберешь, хвалите вы или смеетесь. - осторожно ответил Петерс.

-Господь с вами, Карл Иванович! - вскинулся обер - полицмейстер. - Да где же смех? Я всегда от души говорю: что на уме, то и на языке у меня. Я человек простой. Отойдемте, Карл Иванович, пошепчемся…

Тон, каким Семенов разговаривал с заведующим столичным сыском, был равнодушен и воплощал образец стабильности и нагловатой уверенности. Это почему - то неприятно поразило главного столичного сыскаря. Обер - полицмейстер, матерый лис, редко когда бывал мягок в общении, разговаривал с подчиненными не очень любезно, неприветливо, голос повышал частенько, и бразды правления столичным полицейским аппаратом держал крепко, поистине ежовыми рукавицами. Карл Петерс, который голоса никогда не повышал - сказывалось нерусское происхождение, знавал Семенова давно, им приходилось не раз сталкиваться по службе. Толковый сотрудник, опытный и искушенный стратег, человек тонкого аналитического ума, помноженного на врожденную склонность к дворцовым интригам и маниакальную недоверчивость, Семенов предпочел двигаться наверх. В меру ублажая, но не раздражая, избегая кстати и некстати умных слов, заметных промахов, он забирался все выше и выше, и стал наконец обер - полицмейстером.

Русская служилая бюрократия выносила наверх людей двух основных типов. Одни выплывали потому, что умели плавать, другие - в силу собственной легкости. Целый ряд славных имен украшает собой великое прошлое русской государственной службы, и было бы большой несправедливостью думать, что служилое чиновничество не рождало государственных людей в подлинном значении этого слова. Однако, одновременно, каждое поколение сменявшихся у власти служивых людей знало множество представителей и другого типа: попадавших наверх по малому своему удельному весу.

Механика этого движения была своеобразна, но вполне объяснима. Эти представители не связывали себя ни с каким крупным делом, которое могло удастся, но могло также и не удастся, тем самым скомпрометировав их. Зато подобные типы усваивали политическую окраску, позволявшую принимать их, как серьезных государственных деятелей с программой и мыслями, и вместе с тем, при переменах в личном составе бюрократических верхов, как - то оправдывало обращение к ним. Находясь у власти они попадали в налаженный порядок, принимали доклады, подписывали бумаги, глубокомысленно изрекали банальности, обладая достаточным навыком и знанием государственного механизма, чтобы не делать заметных ошибок, и чтобы избегать нагружать себя какими - либо серьезными замыслами. Все их внимание было устремлено наверх, к лицу монарха, и не с тем, чтобы вести его к поставленным ими государственным целям, а с тем, чтобы в минуту, когда бывшие у власти люди более крупного калибра начинали государя утомлять своей величиной, он вспомнил о них и инстинктивно чувствовал в них людей более сговорчивых и менее утомительных, легковесных и гибких. У людей подобного типа был служебный формуляр вместо дельной служебной биографии, политическая роль вместо политических убеждений, чутье обстановки вместо подлинного знания государственного дела. Таков был и московский обер - полицмейстер, генерал Семенов.

Петерс слушал его, старательно изображая беспредельную преданность, внимание и доверие, но, как водится, держал в кармане фигу и считал Семенова (про себя, конечно, вслух такого не скажешь!) большим хитрецом. А быть хитрецом на Москве - не профессия, а призвание. Нелегкое, ох нелегкое, дело приводить в действие рычаги реальной власти в огромной стране, где дистанция от всемогущества до пули в затылок или петли нередко измерялась в иные времена всего несколькими саженями пути между двумя служебными кабинетами…

Обер - полицмейстер и заведующий Московским уголовным сыском сели на заднее сидение «паккарда». Шоффер тотчас вышел и затоптался возле машины.

На заднем сидении у обер - полицмейстера был оборудован маленький ящичек с напитками в небольших пузатых бутылочках - графинчиках, наполненных разноцветными напитками. Тут же присутствовали серебряные рюмашки чуть побольше наперстка.

-С чего начнем, Карл Иванович, с зубровки или с рябиновой? - спросил Семенов, взявшись прозрачно - желтой рукой за один из графинчиков. - Мы тут старые: с зубровки с родной все начинают!

-Попрошу, пожалуй, рябиновой.

-Дамской? Охо - хо! Портится свет, как я вижу!

Налил, однако, рябиновой, сам выпил, крякнул и перешел к делу:

-Дело политическое - это ясно. Но вы, Карл Иванович, ведите расследование именно как по обычному уголовному преступлению.

-Трудно вести политическое дело, как обычное уголовное. - сказал Петерс. - Ведь я не занимаюсь политикой, я занимаюсь уголовщиной. Это правда.

На его счету было немало громких задержаний. Он лично, с перестрелкой, «брал» титулованного налетчика князя Белосельского - Белозерского - сиятельный бандит вместе с очаровательной сообщницей производил грабежи зажиточной публики. Петерс задерживал биржевого маклера Берлиона, продавшего братьям Спиридовичам акции несуществующей антрацитовой компании. Петерс схватил фальшивомонетчика Шнейдера, имевшего в Москве пять подпольных типографий, печатавших деньги. Петерс взял бандита Зеленого, насиловавшего и убивавшего свои жертвы - на счету душегуба, любившего содрать кожу со спины, было тринадцать человек…Были еще бомбист Раух, бросивший бомбу в буфете московского ипподрома после крупного проигрыша на тотализаторе, графиня Уварова, травившая горничных, изящный вор Ступин, цыган Мишка Бурнацэ, обманным путем завладевший драгоценностями у одной венценосной особы на семьсот тысяч рублей…

-Вот и не втягивайтесь в политику. - помолчав, сказал Семенов. - И вообще…Полагаю, дело сие у вас скоро заберут…

-Кто?

-Найдутся и ведомство соответствующее, и люди…Карл Иванович, для вас не секрет, что за этим делом, вероятно, стоит государственная секретная служба?

-Собственно…

-А за каждой секретной службой маячит определенная политическая комбинация. Буду с вами откровенен: эволюционная вместимость нынешнего режима оказывается где - то слишком ничтожной даже для нашей политической улиты...

Семенов умел говорить долго и красноречиво, а Карл Петерс умел слушать внимательно и терпеливо. Обер - полицмейстер с некоторых пор обожал цветастые фразы, Петерс - задумчиво морщился при цитированиях изречений великих поэтов и политиков…

-Ситуацию понимаете? - спросил обер - полицмейстер.

-Не совсем.

-Нам могут запросто свернуть голову, Карл Иванович…Из - за наших искательств переполох на Москве может учиниться.

-Переполоха и так хватает.

-Да. Хватает…Вот и утрешнее, поди слыхали? Генерал Матвеев, цельный Дворцовый комендант, ближе всех к царю стоявший, умер. Человек, несомненно вызывавший у окружающих страх. Хотя, сказать по правде, он не был ни страшен внешне, ни кровожаден, ни угрюм. Наоборот, Матвеев был человек светский, вежливый, обходительный. Люди боялись не Матвеева, а системы, которую он представлял, ощущали безжалостную мощь той машины, которая стояла за его спиной.

-Дивлюсь я на державу нашу, священную корову, Третий Рим… - сказал Карл Иванович. - То явит похвальную вездерукость, то под самым носом не видит смрадного копошения.

-Матвеев сумел стать человеком незаменимым, неприступным хранителем высших государственных тайн, стоящим как бы над людскими страстями и борьбой партий. - задумчиво, не торопясь, проговорил обер - полицмейстер. - Одновременно он был ловок и, как говорят в подобных случаях, «пронырлив», мог найти общий язык с разными людьми. Перед ним разворачивалось все «грязное белье» царской династии и все ее грязные закулисные дела. И вот теперь его нет. Умер генерал Матвеев.

-Умер? - тактично перебил Петерс.

-Разумеется. Не станут же в газетах протокол вскрытия печатать. Зачем народу надобно знать, что согласно протоколу вскрытия, пуля, калибра семь и семь миллиметров, выпущенная предположительно из британской пятизарядной винтовки Ли - Энфилд, пробила правую височную область, на четверть вершка спереди от места верхнего прикрепления правой ушной раковины, оставив неровные мелкозубчатые края, проникла в полость черепа, разрушила лобную и височную кости, привела к сдавливанию головного мозга и травматической коме? Написали - «скончался апоплексическим ударом» и хватит того с лихвой. - Семенов ехидно усмехнулся. - Генерал Матвеев был здоровяк, но заядлый курильщик, выкуривавший по две пачки папирос в день. А еще к обеду основательно нагружался и становился очень многословен. Болтал без умолку. Словом, все службы на уши поставлены, но начинается кавардак, малопонятный и оттого непредсказуемый. Министр полагает, что расследование обстоятельств смерти генерала Матвеева целесообразнее всего прекратить. Кое - кто считает иначе. Сферы нынче решают, но толком ничего не решили. Дело, сами понимаете - государево. Тут еще этот Шляпер, как снег на голову…Профессиональный боевик. Террорист, между прочим…Чуете?

-Знаете, моя квартирная хозяйка обожает днем по радио слушать радиопостановку. «Знакомые незнакомцы» называется…

-И что?

-Этот Шляпер может оказаться, внезапно, одним из предполагаемых злодеев, причастных к смерти Дворцового коменданта?

-Допускаю. А посему, Карл Иванович…У нас в России секретных служб полным - полно, так что ведите дело осторожно и аккуратно, старайтесь не наломать дров. Докладывайте о ходе расследования лично мне…

============

«семидетчт» - от англ. «semi» - наполовину, «detached» - отделенный, изолированный.

Москва. Палиха.

Едва переступив порог квартиры, Аркадий Савельевич понял, что здесь кто - то есть. Он вытер вспотевшие ладони и осмотрелся…

Квартирку в неприметном доме на Палихе, с отдельным выходом во двор, Аркадий Савельевич Горовский облюбовал давно, а два месяца назад, на всякий случай, перебрался в нее. В деревянном заборе на задворках он предусмотрительно расшатал доску, под покосившимся дровяным сараем спрятал саквояжик, присыпав его мусором. В саквояжике были запасные документы, «касса» - тысячи на полторы червонных десяток, шесть тысяч рублей ассигнациями, несколько бриллиантов, некрупных, но чистой воды. Еще были в саквояжике переводное письмо на заграничный абонентский почтовый ящик и заветный конвертик серой плотной бумаги с номером личного счета, на котором лежала приличная сумма в валюте. Аркадий Савельевич опасался носить конверт со счетом с собой, хотя и приготовил для него потайное место в подкладке люстринового дешевенького пиджачка…

Гость, причем незваный и неожиданный, неподвижно сидел в комнате за столом, уставленном тарелками с закуской, в полутьме. Он смотрел на вошедшего Аркадия Савельевича в упор и нехорошо улыбался.

-Гора с горой не сходится, а вот человек с человеком… - гость шутливо развел руками.

-Здравствуйте. - осторожно ответил Аркадий Савельевич, человек уже в летах, с розоватой лысиной, которую обрамлял жиденький венчик седоватых волос. Еще не решив, радоваться ли ему приходу неожиданной гостьи или поскорее отделаться от нее, он размышлял. Дряблые щеки, покрытые сеткой склеротических жилок, едва заметно колыхались, две глубокие морщины прочерчивали удлиненное, немного лошадиное лицо от ноздрей к уголкам тонкогубого рта.

-Значит, Аркаша, ты таперича здеся обретаешься? - лениво поинтересовался гость и одобрительно покачал головой. - Неплохо, ей - ей. В центре, но в спокойном месте, подальше от лишних человеческих глаз.

-Нынче всяк советует жить не шибко вольготно. Аккуратно.

-Как же вы нашли меня, Ваше дитство?

-Человек один помог. Шепнул адресок заветный. Но ты не бойся, человек этот больше никому ничего не шепнет.

Аркадий Савельевич без всякой нужды оглядывался по сторонам, сел на стул около стола и стал елозить, мелко перебирать пальцами, словно сучил невидимую нитку.

Незваный гость усмехнулся и прямо из - под стола достал бутылку водки, плеснул в стаканчик:

-Пей Аркаша, дрожишь, как мышь. Да и закусывай, в самый раз утробу утешить.

Он и себе налил, выпил залпом, крякнул и принялся закусывать добрым, присыпанном крупной солью, салом.

-«Сидели и вересковый хлебали мед. Золотистого виски струя из бутылки текла. Услада!» - вдруг продекламировал нежданный гость, засмеялся, отрезая еще ломоток сала. На руке блеснул крупный солитер.

-Оголодали, ваше дитство? – вежливо спросил Аркадий Савельевич.

-Оголодал, целый день бегамши…Ох и духовитое сальцо у тебя, хозяин… - длинные руки гостя отхватили ножом добрый шмат сала, Аркадий Савельевич подхватил и тотчас запихнули в рот. Раздалось смачное чавканье.

-Жадна порода. - деланно усмехнулся гость. - Откуда что взялось? В Европах, чай, не так себя ведут…Ладно, жри сам досыта.

-Вы по делу?

-По делу.

-У меня жуткие предчувствия. Я не спал этой ночью.

-Пусть вас не волнует этих глупостей. - проворчал, совершенно по - южнорусски, гость. - Обратись к врачу. В наши дни врачи умеют лечить депрессию. Используй модитен.

-Что это?

-Очень эффективный медикамент, действующий на центры высшей нервной деятельности.

-За подсказку благодарю.

-Нужен пуд взрывчатки.

-Эко хватили, пуд…

-Пуд. - повторил гость.

-Нету у меня.

-А у кого?

-Это уж лишнее. Вам, ваше дитство знать не надобно.

-Я сам решу, что мне надобно. - ответил гость резковато. - Рассказывай. Как на духу…

-Есть у меня один человечек. По обличью мне только известен. Встречаемся в городе, на Каланчевке. Прибываю в условное место, а он сам ко мне подходит…Осмотрительность большую имеет.

-Сведи с ним по - тихому, конспиративно. Покажешь издалека. Денег тебе много перепадает?

Аркадий Савельевич помялся, подавленный прямолинейностью вопросов, ответил с запинкой:

-Достаточно.

-А тебе лично?

-Хорошо. Половину оговоренной суммы мне кладут в заграничный банк, а вторую половину пересылают сюда, в Москву.

-Разумно. Тем паче и деньги не при тебе. - сказал гость и добавил посерьезневшим тоном. - А где?

-В надежном месте, не здесь. - быстро ответил Горовский.

-Кроишь, Аркаша…

-Страхуюсь. Финансовый вопрос, как мне представлялось, был решен раз и навсегда. Могу ли я допустить, чтобы вы его пересматривали при каждой встрече? Договор есть договор.

-Мне безразлично, как ты это называешь.

-Я мог бы ограничиться выполнением контракта. - возразил Аркадий Савельевич.

-Что ты хочешь этим сказать?

-То, что сказал.

-Я принимал тебя, Аркадий, за идеалиста, но теперь мне кажется, что ты человек корыстный.

-Вы ошибаетесь, - сказал Аркадий Савельевич изменившимся голосом. - Если бы я был корыстен, то давно бы уже занимал другую должность.

-Каждый сам правит своей лодкой.

-Вы оскорбили меня, обвиняя в корысти.

-Поставь себя на мое место.

-Я для себя что ли прошу деньги? - сказал Аркадий Савельевич. - Моя сеть обходится мне теперь гораздо дороже.

-Хорошо. Я пересмотрю ставку. Добавлю от своих щедрот.

-Благодарю.

-А ты молодец. Молодец. Прямо чувствовал…

-Что? Что чувствовал? - осипло спросил Аркадий Савельевич.

-То самое. - усмехнулся гость.

-Задумали все - таки бахнуть?

-И бахнем.

-Головы враз полетят, уж как пить дать. - уныло сказал Аркадий Савельевич. - В сыскной за такое рассусоливать не станут.

-Не визжи попусту, Аркаша. Ноги унести завсегда успеешь. Прихватишь вещички, билеты в зубы и веером, брызгами, айда из Москвы, пока на вас на всех частую сеточку не насторожили. Вполне законное желание…

-Шея у меня одна и ей очень не хочется в намыленную петлю соваться. - сказал Аркадий Савельевич.

-Сделаем дело - тогда уйдешь. - сказал нежданный гость. - Верь мне. Сведу тебя на днях с одним типом…Ума не хватает, а руки золотые. Навострился, шельма, «липу» мастырить. Немецким инструментом работает. Печати, штампы, или подпись какая.

-Плевое дело, ага...

-Но, - строго поднял гость палец, и солитер на пальце запереливался так, что больно было смотреть, - Вопрос цены.

-Дорого берет человек за работу?

-Десять процентов с оборота.

-Но это же…

-В копеечку выходит, знаю. Но цель оправдывает средства…Но ты же так спрашиваешь, Аркаша, для разговору? У тебя наверняка нужные «ксивы» есть уже. Ты запасливый.

-Нет.

-Врешь.

-Ей - богу, не вру.

-Врешь, по глазам вижу, что врешь. И в доме ты их не держишь. А где? На дворе? На чердаке? Боишься? Не бойся, не дрожи.

-Не дрожу.

-Врешь, дрожишь. Опасаешься, что смокрушничаю тебя?

-Тебе бы все мочить.

-Жмура слепить - невелик ум нужен. Ладно, с взрывчаткой разобрались…Что с остальным, что просил тебя?

-Итак, в работе нашей, как и оговорено было ранее, проявилась некоторая непредусмотрительность: заготовлялись оболочки для бомб, в смысле, отливались гири для тяжелого спорта, отрезались пустотелые шары, и по мере накопления упаковывались в мешки с рисом. Мешки сдавались на хранения в торговые склады.

-На какие?

-У Антроповых ям*.

-Надо сделать так, чтобы склады сгорели. Сегодня. Понял?

-Надо, так надо.

-Надо сделать так, чтобы со стороны выглядело все натурально. Абсолютно все, Аркадий. Мол, во время же пожара и после него было не до разбивания складов, чтобы отыскать мешки с рисом и получить хотя бы неначиненные еще динамитом бомбы, ясно?

-Ясно.

-Где маузеры?

-Партию маузеров спрятали. - ответил Аркадий Савельевич. - Там же. В Антроповых ямах. Запальники, бикфордов шнур, динамит и прочее.

-Пусть это тоже сгорит вместе с заготовками для бомб. Но так, чтобы хоть что - то осталось. - задумчиво сказал нежданный гость, глядя в окно.

В окно был виден дворец Московского института мозга - он вздымался как гигантский корабль, пронизанный огнями. А дальше, как пожар, далеко озаряя небо и землю, сияла ступенчатая белая башня Московского радиоцентра, сотни окон ее горели расплавленным золотом. Вверху, на высоте орлиного полета, будто властно породнилась с полярной звездой, подсвеченная, кипела в поднятой руке башни - великана огонь - игла, не знающая пепла.

-Давеча привезли в Москву, - заговорил гость, мягко усмехаясь, - какого - то старика, одного из знаменитых наших рэволюционеров, сколько - то там отбывшего в каторге и в ссылке, в Якутии. Старик посмотрел на Москву нонешнюю и даже зашатался от восторга. Царю вверх поклон послал, причем письменный. «Ну, - говорит, - увидел я самое большое чудо света, теперь и умирать можно!».

Аркадий Савельевич бросил взгляд на окно.

-Скоро. - пообещал гость.

-Когда же?

-А вот этого пока не знаю.

-Надо быть готовым?

-Надо быть готовым ко всему и к любому развитию событий. Группа у тебя готова?

-Готова. Девчушки - веселушки, трое - четверо вьюношей и настоящий грузинский князь. - с гордостью в голосе ответил Аркадий Савельевич.

-Поведай, Аркаша, эк тебя от гордости распирает…

…А и было чем гордиться Горовскому: группа в самом деле была готова. Как приготовлена была загодя, на Домниковке, и комната для проживания и организации «работы» - большая женская комната во втором этаже, комната замечательная по многим причинам. Во - первых, сами проживавшие в ней девчата, подобранные Аркадием Савельевичем с невероятной скрупулезностью. Тут жила и ехидная поэтесса Элен Гущина, чумазый бандит с черной, шершавой башкой и стремительными движениями, и синеглазая Верочка Китаева, раньше занимавшаяся скандинавскими переводами, и краснощекая Паня Морковкина, девка с глуповатинкой, но добродушная. Во - вторых, вечный гость комнаты - плясун Рафаил, кавказский человек, называвший себя князем Горгелиани, ходивший в узконосых сапогах со слабыми признаками каблуков и перетянутый узким кавказским поясом. Где - то он печатался, где - то учился, посещал какие - то курсы и имел виды на Верочку. Благодаря его почти постоянному присутствию в комнате никогда не создавалась нездоровая, распущенная атмосфера: боялись. Он любил ровно, спокойно, как семинарский доклад читая, доказывать, что совместная жизнь порождает излишнюю близость, возбуждающе действует на половые инстинкты, в результате чего в могла создаться нездоровая, распущенная атмосфера. По мнению Рафаила, всему должно быть время и место, а распускать себя без толку не должно.

Верочка Китаева, подначивая Рафаила, возражала ему:

-В Турции закрывают даже лица женщинам, очевидно считая, что открытая физиономия может вызвать «нездоровую, распущенную атмосферу». У нас к открытым лицам привыкли, и они возбуждают в нас всякие чувства лишь, поскольку от этого вообще нельзя отказаться. И так же, как вы привыкли к открытым лицам, привыкнем к тому, что будем при мужчинах снимать свои кофты, и прочие штуки. У папуасов каких - нибудь, совсем без кофт ходят, и то ничего. Так что Рафаил со своей биологической подкладкой вообще не выдерживает критики. Речь идет не о каком - нибудь животном стаде, а о человеческом обществе, и мы должны подходить, как общественники, помня, что все относительно, и нет ничего абсолютного…

…Комната была без проточной воды, но недурная, прилично обставленная; все находилось в образцовом порядке. На письменном столе под красное дерево были аккуратно расставлены лампа, чернильница, лодочка для перьев и карандашей со стопкой писчей бумаги. Столом пользовались по очереди все обитательницы комнаты. Кроме Рафаила, проповедовавшего современную аскезу.

Рафаил организовал выпуск листовок на гектографе. Само устройство выглядело довольно просто - это небольшая емкость, сделанная из металла или фаянса. Размеры емкости подогнаны были под кювету, с печатный лист. Емкость заполнялась студенистой массой, приготовленной на основе желатина и глицерина, на ее поверхность клался первый лист, текст которого выполнен чернилами и поверх листа прокатывался валиком. Чернильные буквы отпечатывались на массе и позволяли создавать копии текста. Массу для печати Рафаил делал по немецкому рецепту: брал три фунта столярного клея, растворял при помешивании и постепенном нагревании в пяти фунтах воды, после чего прибавлял одиннадцать фунтов глицерина. Состав фильтровал и выливал для застывания в подготовленную емкость. Паня Морковкина готовила чернила синего цвета: брала десять фунтов резорциновой синей краски, фунт уксусной кислоты, четыре фунта глицерина и десять фунтов винного спирта. После растворяла при нагревании в восьмидесяти пяти фунтах дистилированной воды. Листовки печатали немецким способом. Немецкий способ подразумевал нанесение на бумагу текста раствором уксусно - кислого железа, после чего текст тиражировался обычным способом…

Были еще двое в группе Аркадия Савельевича, для оживления «антуража» и придания делу большей правдоподобности -патлатый «анархист» со смешной фамилией Бублик, живший в Москве без паспорта, и рабочий Рябов…Группа была на крючке…

Гость вытащил откуда - то и протянул Аркадию Савельевичу скомканные листки плоховатой серой бумаги.

-Что это?

-Прокламации. Пусть их найдут на лавке.

-В скверике у Крестовского переулка, что возле Антроповых ям. Пойдет?

-Пойдет. Будто бы кто - то забыл кошелёк, где вместе с деньгами лежали эти самые прокламации. Полагаю, что этот кто - то должен быть женщиной. Бомбисткой. Революционеркой. Текст прокламаций исходит из факта, что террористический акт уже состоялся. Вот, пишут же - «Мы будем систематически уничтожать всякого представителя царской власти до тех пор, пока не явится возможность работать для народа законными путями, свободным словом в печати и свободной речью во Всероссийском земском собрании. Мы положим оружие только тогда, когда правительство, искренно и навсегда отказавшись от угнетения народа, созовёт свободно избранных всей русской землёю людей земских и вверит им судьбы государства…». Не переиграй Аркадий.

-Постараюсь.

-Сделаем дело - тогда отпущу на все четыре стороны. - зло сказал нежданный гость. - И вообще, я ожидал от тебя большей активности. Третий месяц ты в Москве и крутишь вола…

Аркадий Савельевич Горовский налился кровью и стиснул челюсти. Другому бы он не спустил подобного тона, но тот, кто сидел перед ним сейчас, был опасен.

-Вы думаете, нужную для дела группу так легко собрать? - обидчиво ответил Аркадий Савельевич. - Свистнул, плюнул, ногой топнул - и вот она вся, стоит передо мною?

-Ладно, не надо мне плакаться в жилетку. Все адреса прикрой, все связи временно оборви. Сиди тут тише мыши.

===========================

У Антроповых ям* - местность в Москве, в районе Селезневских парных, состоящая из пустыря и двух прудов, используемых для разведения рыбы. Кроме того, воду из этих прудов использовали для парных на Селезнёвской улице.

Москва. Угол Спасо - Песковской площадки и Трубникова переулка. Здание Цензурного комитета министерства печати.

-…До Густава Флобера мне далеко, - хохотнул чиновник Цензурного комитета, разглядывая британца, - Вы, кстати, знаете, как он работал? В пору работы над романом «Госпожа Бовари» Гюстав Флобер обычно придерживался следующего распорядка дня: сон с четырех до десяти утра. С десяти до полудня он просматривал газеты, корреспонденцию, выпивал стакан холодной воды, принимал горячую ванну и беседовал с маменькой.

-С маменькой…

-Что? Не расслышал…

-Я говорю, это так мило - беседовал с маменькой…

-А? Да…Так вот. В полдень Флобер слегка перекусывал и выпивал чашку горячего шоколада. Затем следовала часовая прогулка, и ещё в течение часа Флобер давал уроки. С трех дня до семи вечера писатель читал. Ещё два с половиной часа уходили на ужин и разговоры с маменькой. Наконец, в половине десятого вечера писатель садился непосредственно за свою литературную работу, которая продолжалась пять с половиной часов, до четырех до утра. Такого распорядка Гюстав Флобер придерживался с 1851 по 1856 год, пока шла работа над романом «Госпожа Бовари».

-Откуда у вас столь глубокие знания о Флобере? - спросил Гарет Ричард Воган Джонс, британец, представлявший в Москве журнал «Weekly political review» и явившийся, с разрешения министра печати, в Цензурный комитет с целью написания статьи о русской цензуре.

-Увлекался им в свое время, интересовался творчеством. Ну да ладно, черт с ним, с Флобером…Итак, что у вас по плану?

-Будете терзать свободолюбивых журналистов? - рассмеялся британец. Он держался уверенно, хотя и был бледен. - Хочу посмотреть, как вы поедаете младенцев.

-Простите, мой английский друг, но у нас Цензурный комитет в свое время много лет возглавлял Петр Чаадаев, который по идее должен был ограждать Россию от влияния ложных учений Запада, а на деле действовал наоборот. Так что младенцев мы есть не приучены. В отличие от вас.

-И слава богу. - британец пропустил мимо ушей чиновничью колкость.

-Да, слава Богу. Благодаря ему число учащихся в высших учебных заведениях не сократилось, а росло, росло многократно. А число бездарностей, возомнивших о себе, праздных умников, упоенных сомнительными успехами в салонах и кружках, уменьшалось.

-Да. Это так. Но я хотел бы знать, отчего вы наложили запрет на передачу моей корреспонденции? Где же свобода прессы печатать независимые материалы?

-Вы свободны печатать независимые материалы. Но в том случае, ежели они не препятствуют, например, ведению следствия…

-Меня допустила к месту происшествия именно полиция…

-Но вы воспользовались этим и теперь делаете собственные выводы, которые могут противоречить выводам полицейского расследования и препятствовать ее работе…

-Это нажим…

-У вас не так? - усмехнулся чиновник Цензурного комитета.

-Конечно не так.

-Я знаю как у вас…Предположим, дорогой мой английский друг, вы приехали в Москву. Вы журналист, немного прозаик, а не только газетчик с плантаций Флит - стрит. У вас в биографии маленькое пятнышко: где - то, когда - то, по молодости лет, вы взяли чуть - чуть не туда и тиснули пяток строк, скажем, про Россию - матушку, представив ее в светлом тоне. И этого окажется достаточно, чтобы вас всюду почти перестали печатать и издавать. Издатели, ведомые солидарностью, исходящей из властных кабинетов, так решили. Но вот вы, газетчик, в Москве. У нас отлично поставлена информация и мы, разумеется, все знаем о вас, о новом корреспонденте. Мы решаем вам помочь. Поддержать. Как? Организовываются интервью, выправляются всяческие разрешения, корреспонденции за вашей подписью наполнены эксклюзивом на загляденье. Мы думаем, что помогли. Напротив! Мы создали друга России. Имя это сопряжено с неудобствами: вас и прежде печатали мало, а теперь отказываются печатать вовсе. И тогда вы, благородный и свободный выражать свое журналистское мнение, пропагандист России, делаете кульбит - покинув Москву, вы вдруг заявляете, что Россия - это сплошное разочарование. Вы ошиблись, вы не друг русских, а совсем даже напротив. Вы - на коне. Вы - на первых полосах газет. Вы выгодно и по очень хорошей цене продали все, что приобрели в России. Дальше - слава, приятные гонорары, почет, сытая жизнь и спокойное сочинительство романов. Так у вас. И попробуйте мне что - либо на это возразить, сударь!

Что вас не устраивает?

-Не устраивают делаемые вами выводы о происшедшем давеча в Сокольниках.

-Я лишь привел доказательства. Одно из доказательств в том, что рукоять револьвера была только местами запятнана кровью. Я готов упрекнуть московскую полицию в том, что она недостаточно серьезно отнеслась к вопросу о возможных отпечатках пальцев на револьвере. Это первое. Текст одного из предсмертных писем преинтересен. «Дорогой НК, мои жена и сын будут нуждаться в Вашей помощи. Пожалуйста, сделайте для них все, что можете. Ваш Ш.». Постскриптум к этому письму выглядел так: «Я побывал в Яме, т.к. знал, что там я смогу достать револьвер. Если у моих друзей будут неприятности, помогите им, пожалуйста. Они хорошие люди». Наконец, вторая записка, на немецком языке, была обращена к некой Даурии: «Дорогая Даурия, полагаю, у тебя все в порядке. Умирая, я надеюсь, что ты поможешь Тане и моему бедному мальчику. Ты была верным другом. Твой Юра». Третью записку мне не показали.

-А должны были?

-Не знаю. - пожал плечами британец. - Но я продолжу…Несмотря на искреннее отчаяние, сквозящее в этих предсмертных письмах, на их вполне объяснимую бессвязность, несмотря на вывод полицейского графолога о полной тождественности почерка в них и в гостиничной книге, - нельзя не признать, что они хоть и дают ответы на некоторые загадки, не раскрытые следствием, но одновременно поднимают еще больше вопросов...

-Хорошо. - сухо сказал чиновник. - Запрета на вашу криминальную корреспонденцию не воспоследует. Просто помните, что вы не выполнили своего высокого призвания и на вас нынче нельзя положиться. Молча работайте и постарайтесь создать себе общественную нравственность, которой у вас еще не имеется. На этом все, более не задерживаю вас!

Джонс в недоумении проводил взглядом вышедшего из кабинета помощника проштрафившегося журнала и удивленно спросил чиновника Цензурного комитета:

-И что даст такая отповедь мне, несчастному? Я ведь ведь попросту плюну и забуду, что вы мне тут сказали.

-В последующем вы будете лишены всякой аккредитации в России. Вы не сможете более свободно общаться с чиновниками различных рангов. Вы не получите эксклюзивных материалов для публикаций. В сферах откажутся принимать. Это, так сказать, для затравки. Жизнь ваша станет невыносима...

Глава 2

Глава вторая.

Дело в Шляпере.

Вторник. В лето 7436 - го года, месяца февраля в 15 - й день (15 - е Февраля 1928 - го года). 1 - я седмица Великого поста, Глас четвертый.

Москва. Большая Лубянка.

Телефон буравил густую тишину кабинета. Секунду - другую Карл Иванович Петерс смотрел на аппарат. Потом аккуратно поднял трубку:

-Слушаю, Петерс.

-Карл Иванович, здравствуйте, - раздалось на другом конце провода и Петерс сразу узнал голос министра внутренних дел князя Ромодановского. - Не отвлекаю я вас от неотложных дел?

-Нет, Борис Викторович.

-Не спите? Осваиваете новый кабинет и новое здание?

Новое здание столичного уголовного сыска, расположившееся на Большой Лубянке, только - только было отстроено и постепенно обживалось сотрудниками и службами. Асимметричное здание отличалось исключительной целесообразностью и архитектурного замысла, и его исполнения. Здание было возведено как стальной каркас с железобетонными потолками. Балюстрады выполнены из монолитного бетона. Шесть этажей здания соединяли грузовые и пассажирские лифты. Основная лестница, видимая из панорамного окна над главным входом, представляла из себя железобетонную конструкцию, вмонтированную во внешнюю стену. Ступени и лестничные площадки покрыты гранитным покрытием, стены и потолки - твердым гипсом. К зданию примыкали два флигеля. Тёмный природный камень, из которого были сложены флигели, удачно оттенял оштукатуренный главный блок.

-Что у вас по убийству этого, как его, Шляпера, в Сокольниках? Он ведь фигура, как выясняется, весомая в определенных эмигрантских кругах.

-Да, слышал о нем…

-Якобы давно порывался вернуться в Россию, отойти от политической борьбы, а может и не отойти вовсе, а взяться за нее с новой силою. Как ни крути, а дело приобретает политическую окраску.

-Понимаю. - осторожно ответил Петерс.

-Есть подвижки? Не обессудьте, приходится держать руку на пульсе событий. - хохотнули на другом конце провода.

-Подвижки есть.

-Кстати, у Директора Департамента Государственной Охраны, тоже есть свои источники. Они и ему новость, как сороки, на хвосте принесли. Государственная Охрана также возьмет инцидент на контроль.

-Конечно, кое - что нами сделано, Борис Викторович…Установлено, что в одной из записок, оставленных убитым, имелась в виду некая Даурия Адамкявичус. Она дружила со Шляпером. С ней он провел свой последний выходной. Больше того, в субботу утром Даурия съездила с ним в Антроповы ямы, на склады и присутствовала при покупке револьвера. Он объяснил ей, что нуждается в револьвере для самозащиты. Был он совершенно спокоен и в хорошем настроении, и она поверила такому объяснению, несмотря на то что оно выглядело малоубедительным, хотя бы потому, что нет надобности ехать в Антроповы ямы за револьвером, который можно купить в любом оружейном магазине, а затем отправляться в гостиницу, чтобы застрелиться из этого револьвера. Эти и многие другие соображения позволяют добиться отсрочки решения в пользу самоубийства.

-А именно на этой версии вы настаиваете?

-Да. Так как она позволяет считать дело закрытым.

-Другие версии вы уже не рассматриваете?

-Например?

-Закрытая дверь не может остановить исполнителей организованного убийства, то есть убийства, совершаемого по заранее разработанному плану, если убийцы располагают неограниченными денежными средствами.

-Слабовата версия, Борис Викторович…

-Далее, профессиональные убийцы, желая создать видимость самоубийства своей жертвы, разумеется, оставляют комнату в таком состоянии, в каком они ее нашли, тщательно ликвидируя все следы оказанного им сопротивления. Притом они, конечно же, не прибегают к такой дешевой уловке, как вкладывание пистолета в руку убитому.

-Наиболее трудной загадкой являются прощальные письма Шляпера. - сказал Петерс.

-Вы уж не подумайте чего, Карл Иванович, я решил вам немного помочь. Так что, ждите гостя дорогого, к вам едет вице - директор Департамента Государственной Охраны Лопухин.

-Хорошо. Ждем.

-Я его проинструктировал - дело ваше целиком, в него мешаться он не будет. Так, присоветует чего - нито… Чайку попьете. Или чего еще покрепче.

-Не поздний час для визитов будет?

-Карл Иванович, вы же не смотрите на часы, так что в самый раз…В распоряжении его ведомства несомненно остались бумаги, написанные Шляпером на разных языках, - иначе говоря, образцы его почерка. В Москве к нашим услугам всегда имеетсягруппа искуснейших графологов любого рода, не испытывающая недостатка в практике.

-Это было бы неплохо, Борис Викторович…Сам текст предсмертных записок оставляет место для сомнений. В выражениях типа «достать оружие» явно звучит какая - то искусственная нота. К тому же несуществующей проблеме доставания оружия уделено такое внимание, какого она попросту в России не заслуживает, - даже если отвлечься от того обстоятельства, что это были последние, предсмертные строки человека, намеревавшегося покончить с собой. Наконец, из этих записок следовало, что Шляпер, всегда столь щепетильный, почему - то решил без всякой нужды впутать других людей в свои личные дела.

-Но и версия о покушении имеет свои слабые стороны. - сказал министр внутренних дел. - Неизбежно возникает каверзный вопрос: выходит, что группа убийц выслеживала Шляпера во время его поездки в Россию и буквально довела его до порога захудалого московского отеля. Но в таком случае разве не проще было бы прикончить его где - нибудь в сельской местности и постараться затем избавиться от трупа, нежели имитировать самоубийство в столичном отеле, что автоматически и притом немедленно привлечет внимание прессы, не говоря уже о полиции? Понимаете, сведения об убийстве просочились уже в прессу. В том числе заграничную.

-Не без помощи прокуратуры. - заметил Петерс: аккуратно, но не без ехидства.

-Да. Теперь в Европе могут раздуть кадило, мол, не исключено, что русские власти преследовали такую заманчивую цель: представить свою акцию как самоубийство изменника. Представьте, как подадут дело в заграничной печати: самоубийство, инсценированное в Москве, не только избавляло Кремль от такого опасного человека, каким оказался Шляпер, но и давало наибольший психологический эффект. В первую очередь - это эффект сдерживания. Те из коллег Шляпера, кто собирался последовать его примеру, теперь призадумаются, как горек удел возвращенца. Многие, может быть, поверят, что он покончил с собой из - за смертельного разочарования в жизни.

-Значит, в предсмертных записках Шляпера обязательно должны были оказаться мотивы полного разочарования и скорби. - сказал Петерс.

-Вот - вот. - устало согласился министр.

И положил трубку.

Москва. Большая Лубянка.

-…Давайте рассмотрим еще одну - «доведение до самоубийства». - мягко произнес князь Иван Алексеевич Лопухин.

-Но она вообще не выдерживает критики. - сказал Дрозд - Бонячевский, генерал из Департамента Государственной Охраны, прибывший к Петерсу вместе с вице - директором. Именно он ввел Петерса в курс дела относительно Шляпера, наглядно продемонстрировав, что Департамент Государственной Охраны - не студия художественных фильмов Ханжонкова и что его специфика работы не подразумевает живописных картин и витиеватых рассказов, только сухие факты, только конкретика. - Единственное средство, которое могли пустить в ход против Шляпера, была угроза его семье. Они могли угрожать убийством его жены и сына и одновременно пообещать, что пощадят их, но при условии, что сам он покончит с собой. Однако Шляпер должен был знать, что можно верить угрозам этой публики, то никак не ее обещаниям. Занимая положение в том крыле политической эмиграции, что выступает за активные противоправительственные действия, он был свидетелем множества таких обещаний «пощадить», «помиловать», даваемых даже от имени руководителей боевиков. Как только достигалась цель - их тут же цинично нарушали. Профессионал и боевик типа Шляпера ни на секунду не мог принять в расчет подобные заверения.

-Итак, версия о доведении до самоубийства должна отпасть? - насупившись, спросил Петерс и внимательно посмотрел на Лопухина, сидевшего с поджатыми губами.

Лопухин был старшим сыном в старинной дворянской семье, одной из наиболее древних коренных русских фамилий. Лопухины вели свой род от полулегендарного косожского князя Редеди. Как и все такие семьи, Лопухины не могли похвастаться особенными богатствами. Но и к оскудевшим их причислить было трудно: Лопухины по - прежнему владели крупными наделами земли на Орловщине и Смоленщине. Не принадлежали Лопухины к «оскудевшим» и по уму, способностям, по воле к житейской борьбе. Все они были наделены большой долей честолюбия.

Иван Алексеевич Лопухин в двадцать два года окончил Московский университет и был зачислен на службу по ведомству министерства юстиции. Он быстро зашагал по карьерной лестнице. По своим университетским и личным связям Лопухин был близок к умеренно - либеральным кругам родовитой дворянской молодежи, но либеральные симпатии отнюдь не мешали ему свою карьеру делать на политических делах, наблюдать за производством которых приходилось в качестве представителя прокурорского надзора. В тридцать восемь лет Лопухин стал директором департамента полиции, одного из важнейших учреждений министерства внутренних дел, а через два года занял пост товарища министра, курировавшего департамент полиции и сыск. вплотную подойдя к самым вершинам государственной власти. Перед ним, молодым, честолюбивым и амбициозным открывались заманчивые перспективы - прямой путь вел в кресло министра внутренних дел…

Ромодановский же, прожженный интриган и опытный царедворец, знал, что делал, когда брал в свои ближайшие помощники молодого умеренно - либерального карьериста, слишком по - аристократически брезгливого для грязной полицейской и сыскной работы: у подобных людей интересы карьеры всегда берут верх над всеми иными соображениями…

-Пока да. - ответил Петерсу Дрозд - Бонячевский. - Не рассматриваем ее. Что же касается «добровольного ухода из жизни» под влиянием - скажем так - угрызений совести, то она представляется тем более сомнительной, чем больше мы отвлекаемся от примитивного полицейского протокола.

-Если существует действительный ключ к загадке смерти Шляпера, то его надо искать в политической атмосфере, окружавшей убитого, в его биографии и его личной жизни. - вступил в разговор Лопухин. - Начну с того, что никакие высказывания и поступки Шляпера не давали повода заподозрить в нем потенциального самоубийцу. Покидая Европу, чтобы отправиться в Москву, в последнюю в своей жизни поездку, он был вполне здоров, его личная жизнь выглядела благополучной, он не испытывал нужды в деньгах. Более того, он планировал для своей семьи дальнейшие перемены к лучшему. Например, всего за неделю до запланированного отъезда в Россию, он с воодушевлением обсуждал со своим адвокатом план покупки фермы, чтобы навсегда обосноваться в деревне. Этот эпизод в пересказе адвоката рисует нам человека, полного энергии, а не истерзанную душу, неотвязно преследуемую мыслью о самоубийстве. В то же время над жизнью Шляпера, безусловно, нависала тень, и ему случалось заговаривать об этом с окружающими. Он предупреждал своих товарищей о тайном просачивании британских агентов в Россию - главным образом, через Шведскую Финляндию. Шляпер, между прочим, утверждал, что теперь их задачей является организация саботажа, подрывающего военный потенциал России. Вот так, ни много, ни мало.

-И здесь, в Москве, наверняка должны были выплыть дополнительные имена и связи. - добавил мгновенно Дрозд - Бонячевский. - В Лондоне вполне отдавали себе отчет в том, что агенты секретной службы вполне могут провалиться, если дать русской контрразведке возможность привлечь себе на помощь Шляпера...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге