Дети Рыси

ЧАСТЬ I. НАСЛЕДНИК ХАНА ХАЙДАРА Глава 1

Весной года Зайца, едва подсохла земля, и в степи распустились первые весенние цветы, в походную ставку нойона Джучибера, прибыл гонец с известием о несчастье, поразившем ханство коттеров. Лисья шапка гонца была украшена соколиным пером, означавшим срочность донесения. Было заметно, что он очень спешил, ибо конь под седоком шатался от усталости и едва брёл, спотыкаясь на каждом шагу. Гонец прибыл вечером, отмахав, меняя лошадей, за двое суток аж четыре полных перехода.

Вести, которые он доставил, были неутешительными. Отец Джучибера — хан коттеров Хайдар, сильно занедужил и теперь находится при смерти.

Солнце не успело закатиться за земной окоём, как уже Джучибер, отправился, сопровождаемый пятью десятками отборных воинов в Баргу — станицу, где был расположен курень Хайдара. Вместо себя он оставил своего друга — багатура Содохая, поручив ему дружину.

Старый Хайдар был пятым ханом коттеров. Будучи ещё только простым нойоном коттерского рода харалудов Хайдар отличился в последней войне с табгарами и ченжерами. Однако во время битвы в долине Челенгры при Длани Света он получил несколько тяжёлых ранений и стал калекой. Чтобы сохранить жизнь хана, шаманам-целителям пришлось отрезать ему левую ногу до самого колена.

Став калекой, он больше не смог возглавлять воинов в походах и на охоте. Поэтому, на собравшемся после победы над ченжерами и их союзниками съезде нойоны, старейшины и воины провозгласили ханом вместо него его старшего сына Бегтера. Однако тому пришлось править ханством чуть более года.

Он совершал полюдье, объезжая улусы, когда тёмной осенней ночью несколько сотен ченжерских Железных Ястребов, тайно проведённых табгарскими проводниками вглубь степей, напали на походный лагерь Бегтера, расположенный на берегу Эрдыши.

Застигнутые врасплох, молодой хан и его ближняя дружина отчаянно защищались, но полегли в неравном бою при попустительстве родовых нойонов, которые со своими нукёрами стояли на другом берегу реки и не оказали им никакой помощи.

Хотя после гибели Бегтера собранное ополчение коттеров распалось, Хайдар всё же сумел организовать сопротивление врагу и удержать власть за собой. Большинство воинов, свободных табунщиков и пастухов поддержали его, а родовые нойоны не решились оспаривать право Хайдара на ханское место. На состоявшемся курултае старейшины и нойоны, пытаясь загладить свою вину в гибели Бегтера, безропотно подчинившись решению войскового собрания, и единодушно провозгласили Хайдара своим повелителем. Так он стал ханом.

Однако, как уже упоминалось, умный и прозорливый Хайдар, в силу своего недуга не мог возглавлять войска в походах, что отчасти устраивало нойонов и родовых старейшин, которые опасались усиления ханской власти. Вот потому-то его воинов водил в походы и на облавную охоту подросший к тому времени Джучибер — единственная опора старого хана после гибели старшего сына.

Судя по словам гонца, дела у отца были плохи, и потому Джучибер очень спешил. За всё время скачки остановились лишь один раз в одном из попавшихся на пути куреней, дабы сменить загнанных лошадей.

На рассвете третьего дня Джучибер прибыл в Баргу.

Станица находилась в довольно большой долине, ограниченной с восхода отрогами высокой, покрытой соснами-тарагаями и кедрами, горы Тенгри-Кот, на склоне которой было расположено капище Рыси-Прародительницы, а с закатной стороны рекой Иланой, разделяющейся здесь на два рукава.

Ближе к реке находился пологий круглый холм, на котором, собственно, и располагалась своеобразная постоянная «столица» коттеров, вокруг которой были разбросаны аилы и курени кочующих здесь родов харалудов и хонгхатанов. Здесь же находились и два воинских куреня — Барунар и Дунгар, посвящённые грозному богу войны — Далха-Коту, где проживали молодые юноши. Там, под присмотром опытных воинов, они проходили воинское обучение, по окончании которого переводились в разряд взрослых мужчин.

При приближении к Барге, Джучибер выслал к нойонам других родов гонцов с известием о своём приезде, а сам направился к юрте умирающего отца. Пройдя полных двести сорок лин за три дня, воины Джучибера буквально валились из сёдел, а их кони спотыкались на каждом шагу. Джучибер же, поглощённый мыслями о свалившемся на них несчастье, не проявлял никаких признаков усталости.

Юрта хана коттеров располагалась на вершине пологого холма посреди станицы. Вокруг неё было три кольца других юрт, в которых жили нукёры и слуги. Это был личный курень самого хана. Такие же курени были у каждого старейшины и родовых нойонов.

Сейчас, кроме войсковых знамён-тугов и хвостатых бунчуков, перед обнесённой невысоким тыном большой ханской юртой была воткнута в землю длинная пика, с насаженным на неё чёрным лошадиным хвостом. Это был знак, что здесь находится больной.

Кроме куреней хана и нойонов в станице были расположены большие амбары и сараи, в которых хранились запасы оружия, ячменя, проса, мехов и шкур, доставляемые сюда в виде дани. Когда ханом был Бегтер, сумевший несколько притушить межродовые распри и свары, то многие кузнецы, тележники, шорники и другие мастера, начали оседать возле ханской ставки, ставя различные строения из брёвен и тёсаного леса.

При Хайдаре в Барге появились гейры из Тугры, ведущие торговлю пушниной и рыбьим зубом. Два раза в год, весной и осенью, на торговый майдан стали приходить караваны тайгетских купцов добиравшихся до Барги из Арк-Орды, расположенной в кочевьях племени орхай-менгулов. Вообще-то Хайдар стал первым ханом, что не кочевал, а сидел на одном месте. Но, несмотря на это, он всегда знал — что, где и как происходит в его владениях…

И вот теперь, старый хан умирал. Телесные силы покидали Хайдара и, хотя его речь временами становилась бессвязной, он продолжал находиться в здравом уме. Хан полулежал на постели, укрытый одеялом до половины груди, опираясь спиной на стопку белых войлоков, которые служили ему изголовьем. Большой чёрно-белый кот, жмуря жёлтые глаза и еле слышно мурлыкая, свернулся клубком на ногах больного.

Хайдар простудился месяц назад, когда праздновали свадьбу его дочери — Сузге. Мужем Сузге стал нойон Тунгкер — сын хана небольшого племени таурменов, кочующего в окрестностях горы Длань Света. Повелитель коттеров долго ждал этого события, ибо крепко надеялся дождаться появления внуков.

Его старший сын Бегтер так и не успел завести семью, а прижитый им от наложницы сын, скончался во время мора, как и обручённая с Джучибером невеста, оставшегося до сих пор неженатым.

Старый хан встретил сына с трогательной радостью. Будучи в постоянных походах и разъездах, Джучибер постоянно справлялся о здоровье отца и часто, с гонцами слал ему известия о делах ханства.

Время было полуденное, пастухи как раз гнали скот с дальних пастбищ, и Джучибер на правах хозяина распорядился немедленно заколоть двух чёрных быков и пару овец, чтобы принести жертву духам предков и Буркэ-Коту — божеству, приносящему здоровье. Одновременно он послал в святилище Рыси-Прародительницы за кем-нибудь из тамошних шаманов или знахарей. Посланцы довольно быстро вернулись назад. Им повезло — они наткнулись на шамана недалеко от куреня.

К немалому удивлению Джучибера, им оказался старый Зугбир — один из самых известных среди коттеров знахарей и ведунов, который очень редко появлялся, не только в святилище Рыси-Прародительницы, но и в кочевых становищах, ведя образ жизни отшельника. А вот застать своенравного шамана в Барге и вовсе небывалое дело.

Зугбир поспешил на зов ханского сына. Придя, он осмотрел больного и лишь молчаливо покачал головой в ответ на невысказанный вопрос Джучибера, читавшийся в его взгляде. Выйдя из юрты, шаман распорядился зажечь два костра перед входом, а нукёры должны были поддерживать огонь, изредка подбрасывая можжевеловые ветки. Дым священных костров должен был отпугнуть духов болезни.

Оставшуюся часть дня и весь вечер Джучибер просидел возле постели отца, подбадривая его и рассказывая ему о своих планах и начинаниях. Окружающим было строго настрого приказано говорить при больном только хорошие вести.

На следующее утро состояние хана сильно ухудшилось, и он явно находился при смерти.

Джучибер немедленно поспешил к постели отца. Кроме него в ханской юрте находились молодой шестнадцатилетний нойон Танчан — дальний родственник семейства Хайдара, который унаследовал должность ханского черби[1] от своего отца, и младшая сестра Джучибера Сузге, недавно вышедшая замуж за нойона таурменов Тунгкера. Они сидели у очага, готовые в мгновение исполнить любое желание больного.

Хайдар встретил сына слабой улыбкой.

— Сын мой, я рад, что ты приехал, ибо очень скоро Рысь-Прародительница призовёт меня в свои небесные кочевья. Мне надо многое тебе рассказать. И нам надо, о многом поговорить…

— Да, отец. Я слушаю тебя, — Джучибер присел возле постели Хайдара. Он поправил меховое одеяло, выбившееся из-под укутанного тела отца.

— Из-за людской вражды и злобы, укоренившейся в степях, жизнь наша стала трудной и полной опасности. Сейчас, все роды коттеров должны быть ближе друг к другу, ибо мы единый народ. Обещай, что ты никому не дашь растащить наш улус по кускам…

— Отец…

Хайдар раздражённо шевельнул сухой бессильной рукой, а чёрно-белый кот, лежащий рядом с ханом, зло зашипел, и Джучибер умолк на полуслове, не спуская глаз с отца.

— Нойоны родов не понимают и не признают единства народа. Многие из них думают только о себе. От этого мы слабеем, а враги усиливаются. Рысь-Прародительница, в чьи кочевья скоро уйдёт мой дух, открыла мне тайны будущего. Ты здесь передо мной, словно могучий степной беркут, тень крыльев которого накроет многие земли, и знакомые нам, и те, до которых много лун пути. Имя нашего народа будет внушать уважение и страх всем, кто услышит его. Многие станут трепетать, как полова на ветру, при одном лишь его упоминании. Верю и надеюсь, что ты станешь великим ханом, какого не было до сих пор. Выслушай мои слова и крепко запомни, что я тебе сейчас скажу. Будь твёрд в своих делах и поступках. Не бойся пролить кровь если нужно. Но при этом помни, что власть — это такой напиток, который пьянит любого человека больше, чем самая крепкая архи. Гляди, чтобы жажда высшей власти не завладела тобой, обратив в бешеного жеребца. Разбив головы волков, такой жеребец начинает бить копытами и кусать беззащитных кобыл и жеребят и, в конце концов, кидается с кручи, бессмысленно ломает ноги и разбивает себе голову, вместо того чтобы выйти на простор через открытую долину разума. Поэтому, никогда не забывай тех, кто будет рядом, ни тех, кто пойдёт за тобой. Иной раз щедрость и уважение к людям дадут тебе даже больше, чем страх перед силой оружия.

Старый хан смолк. Наступило долгое молчание, которое было прервано Джучибером:

— Отец. Не покидай нас, отец! Без тебя я буду словно утёнок перед лисой, ведь никто лучше тебя не сможет помочь мне мудрым советом.

В ответ Хайдар лишь приподнял бессильную руку, призывая сына замолчать.

— Пусть все уйдут. Останься со мной один, — прохрипел старик.

— Вы слышали? Оставьте нас, — Джучибер обернулся к сестре и Танчану. Услышав приказ, молодой нойон поспешил исчезнуть за пологом юрты, а Сузге чуть помедлив, кивнула головой и, бросив тревожный взгляд на отца, вышла следом.

— Перед тем как я умру, я должен рассказать тебе про звёздное серебро, которое наши шаманы зовут слёзами Небесного Иномирья, и про пластину, таящую в себе силу тайгетского бога, — сказал Хайдар, ухватив сына за рукав халата слабеющими пальцами. — Однажды, много лет назад, в степи мы подобрали раненого человека по имени Дайсан. Он был предводителем наёмных войск и бежал из Ченжера после того, как шестипалые подавили их восстание. Дайсан прибыл с караваном тайгетских верблюдов. Кроме меча он был вооружен ченжерским двойным самострелом. Доселе мы не знали такого оружия, и только в битве у Длани Света увидели его в руках ченжеров. Этот тайгет две зимы прожил в наших куренях. Он научил многих наших кузнецов тайнам выплавки тайгетской стали. Он знал, где можно достать звёздное серебро и собирался за ним в поход. Я вызвался проводить этого тайгета в земли мелаиров — к хребту Тан-ла, откуда тот намеревался достичь озера Бурхан-Нур, но по пути недалеко от урочища Намахун-гол на нас напали ченжеры. Они смертельно ранили Дайсана…

Хан на мгновение умолк, закашлявшись. Отдышавшись, он продолжил:

— Перед тем как его душа ушла в небесные кочевья его бога он поведал мне, что тайна звёздного серебра начертана на пластинках, изготовленных из него, и находящейся в древнем тайгетском святилище, который он называл обителью Далайрана. Дайсан говорил, что она скрыта далеко в горах, и добраться до неё нелегко. Знаки-руниры, выбитые на этой пластинке, иногда перетекают, словно расплавленный свинец, каждый раз принимая новый вид. Тот, кто сможет разгадать значение руниров, может завладеть силой тайгетского бога. Дайсан рассказал, что одну такую пластинку он спрятал в нашем капище Рыси-Прародительницы. У хранителей горной обители находятся другие пластины с оживающими рунирами, что содержат в себе силу тайгетского бога. Когда ты станешь ханом, то постарайся найти ту обитель в горах, про которую рассказывал мне Дайсан и…

Хриплый кашель вновь прервал Хайдара. Джучибер схватил деревянную чашу с водой с низкого столика, стоявшего у постели больного, и поднёс к губам отца. Тот, припав посиневшими губами, жадно выпил воду, расплёскивая её себе на грудь. Затем он откинулся на войлоки и снова заговорил хриплым шёпотом:

— Дайсан умер, а я сумел отбиться от шестипалых, и завладел пластинкой, что была у тайгета. У него ещё оставалось звёздное серебро, и наши кузнецы смогли выковать много добрых клинков. Потом в славной битве у Длани Света мы сумели остановить ченжеров. И ещё одно… Я долго пытался разгадать, что начертано на той пластинке из звёздного серебра, оставшейся после Дайсана. Однако у меня так ничего и не вышло. Тогда я опять схоронил её в тайнике, изготовленном Дайсаном. Но один человек проведал об этом и попытался завладеть пластиной. За это он заплатил своей жизнью, а мне пришлось спрятать её в более надёжное место. Мой старый куяк, что висит вон там на стене. Видишь?

Джучибер повернул голову и посмотрел на распяленный на жердях, составляющих опору стен юрты отцовский доспех.

— Да, вижу.

— Пластина закреплена изнутри, с левой стороны напротив сердца. О том, что она там, кроме меня знали только Бегтер и ваша мать. Твой старший брат и моя жена давно пируют в небесной юрте Прародительницы, а сейчас настал и мой черёд присоединиться к ним…

Глядя на сына, Хайдар обессилено умолк.

— Отец, многие люди стоят на коленях и молят небесную Рысь даровать тебе здоровье. Шаманы…

— Пустое, — прошептали губы Хайдара. — Молитвы никого ещё не возвращали к жизни. Теперь пластина из тайгетской обители твоя. Надеюсь, что когда-нибудь ты прознаешь её загадку. Ну, а если не ты, так твой сын.

Джучибер прильнул к отцовской груди.

— Не печалься, сын мой, — проговорил Хайдар, проводя рукой по его голове.– Пришло время покинуть сей мир, и я так же не могу остановить смерть, как не смог бы остаться в чреве матери, когда ей пришло время произвести меня на свет. Сейчас я подобен старому, спотыкающемуся на каждом шагу жеребцу, но возле меня вырос молодой крепкий конь, который сможет повести весь табун за собой. Верю, что ты окажешься достойным наследником моих дел и моей славы. Жаль только, что так и не увижу внуков…

Джучибер понял, что эти слова были прощанием. Прощанием перед тем, как смерть навечно разлучит его с отцом. Он тяжело вздохнул, и скупая слеза скатилась по его лицу.

— Ещё раз говорю тебе Джучибер, ты не должен горевать, — утешал сына Хайдар. — Я уже стар, а старость понемногу отнимает у человека вкус к радостям жизни. Наверное, для того чтобы ничто не привязывало его больше к земной суете, и он со спокойствием оставил её. Духи предков и Рысь-Прародительница были милостивы ко мне, позволив довести до конца почти все дела в моей жизни. Как-то раз один шаман сказал, что мне суждено было умереть раньше, но я задержался здесь, чтобы вырастить и подготовить себе преемника — продолжателя рода и моих дел. Быть может, став духом, я смогу навещать тебя в твоих снах и направлять тебя, как направлял в дни твоего отрочества. А теперь давай простимся, дабы я смог спокойно покинуть всех вас.

Силы постепенно оставляли старого хана. Все надежды и чаяния, которыми он жил, и которые поддерживали биение ослабевшего сердца, сбылись. Далее, пред ним была чёрная пугающая пустота.

Хотя его долгая и трудная жизнь заканчивалась, он умирал, сохраняя уверенность в будущем своего рода. Продолжатель его дела сидел у его изголовья. Хан знал, что несмотря на молодость Джучибер считался одним из самых умелых бойцов, да к тому же был неглуп. Он сам его воспитал. Таким сыном можно было гордиться.

Джучибер склонился над отцом, подставив ухо к самым губам Хайдара, но не понял ни слова из хриплого шёпота хана. Он не мог осознать того, что Хайдар говорил не с ним, а с самим собой, далёким от сегодняшнего дня, молодым и полным сил, словно он снова видел себя посреди родных просторов не тронутых копытами боевых коней.

Прощание закончилось, и Хайдар, на несколько мгновений обретя разум, сказал, что его клонит в сон. Он ещё раз попросил Джучибера позаботиться о сестре. Сгорбившись, Джучибер медленно вышел из юрты. Он кивнул Сузге, дожидавшейся брата снаружи, мол, давай — твоя очередь прощаться, и та неслышной тенью проскользнула в юрту.

В станице было тихо, и только изредка раздавалось звяканье оружия караульных у коновязей. Что-то тревожное ощущалось в этой нависшей над ханским куренем тишине. У костра, разожженного перед юртой, сидел старый шаман Зугбир. Длинные седые космы волос ниспадали ему на плечи. Красноватые отсветы отражались на застывшем лице, на ожерелье, сделанном из белых клыков дахиранов[2]. Старик вглядывался в пляшущие языки пламени. В огне изредка, слабо потрескивали дрова.

Джучибер подошёл к одиноко сидящему шаману.

— А где караульный, что должен стоять у входа? — тихим голосом, словно боясь нарушить тишину, спросил Джучибер.

— Это я отослал его, — не поворачивая головы, ответил Зугбир. — Многие в Барге не спят в эту ночь. Ждут, когда она кончится.

— Покрытая Шерстью с Острым Клыком открыла тебе что-то особое?

— Нет, — покачал седой головой шаман.

— Я знаю, что отец не доживёт до рассвета, — устало произнёс Джучибер. — Но не это тревожит меня, а что-то другое. Что — я не могу понять.

Зугбир с любопытством и одновременно с настороженностью посмотрел на молодого нойона. Неужели он из тех, кому дано чуять незримое присутствие духов? Но уже в следующее мгновение понял, что ошибся и принял душевное смятение сына Хайдара за нечто большее.

Шаман и Джучибер долго сидели у костра в неподвижном молчании, уставившись на рдеющие угли, подёрнутые сизым пеплом. Каждый из них думал о своём. Большая часть ночи уже прошла, и свет звёзд потускнел, когда Зугбир внезапно поднял голову.

— Вот и всё, — просто сказал он.

Джучибер вздрогнул. До него донёсся плач Сузге, находившейся в юрте у постели отца. Ханский жеребец, стоявший у коновязи, захрипел, зафыркал, обнажая клыки, словно чуя беду, что случилась с его хозяином. Где-то за куренем протяжно завыла собака. Из ближайших юрт наружу робко выглядывали люди. Мужчины, поправляя оружие, неторопливо собирались к ханской юрте, держась на почтительном расстоянии.

Джучибер медленно поднялся на ноги и направился в юрту отца. Сейчас он хотел отдать последнюю дань уважения, а затем ему нужно было заняться делами. Он должен был показать всем тем, кто вскоре появится здесь, что улус коттеров не остался без главы.

Весть о смерти Хайдара стремительно разнеслась по всем куреням и аилам в Барге и её окрестностях. В предрассветных сумерках ржали лошади, скакали в разные стороны гонцы. Прибывшие из святилища Рыси шаманы готовились к совершению обряда провожания души покойного.

Тягостную обязанность в проведении похорон взяли на себя: младшая сестра Джучибера — Сузге-хатун, её муж — нойон таурменов Тунгкер и близкий друг покойного — багатур Мутулган. Они распорядились приготовить всё необходимое.

А тем временем Джучибер расставлял караулы у ханских бертьяниц и амбаров, принимал и отправлял вестников в курени Далха-Кота, дабы подтянуть в Баргу верных ему воинов. Кроме того, он послал гонца с надёжной охраной к оставленной им дружине. Сейчас ему следовало вернуть её в станицу, куда на курултай будут съезжаться нойоны и старейшины племени, извещённые о смерти хана. Джучибер понимал, что ещё день-два и весть о смерти Хайдара разнесётся по степи от буниятов кочующих в степях, лежащих на закате за Волчьей Падью, до таурменов, живущих далеко на восход солнца у самой Длани Света.

[1]Черби — хранитель ханской тамги-печати у коттеров.

[2]Дахиран — редкая порода лошадей, отличающаяся от обычных коней чёрно-белым окрасом и наличием двух длинных верхних клыков.

Глава 2

Капище Рыси-Прародительницы находилось на закатном склоне священной горы Тенгри-Кот, чей острый пик устремлялся в самое небо. От самого подножия до середины склона гора была покрыта густым кедрачом, который укрывал подступы к капищу. В него вела довольно широкая, очищенная от камней, тропа, которая шла от окраин Барги наверх до самого входа.

Само святилище было обнесено валом, в основании которого лежали большие грубо отёсанные гранитные валуны. Наверху высился частокол из заострённых сосновых брёвен. Многие из них были увенчаны черепами животных. Широкий двор был выложен грубо отёсанными булыжниками.

Там стояло восемь изображений, символизирующих различные воплощения небесной Прародительницы коттеров, искусно вырезанные из дерева и покрытые тонкими серебряными и золотыми пластинами. Они располагались с обеих сторон от входа напротив друг друга. Девятый, главный кумир, стоял прямо напротив входа в само святилище, которое наполовину скрывалось в склоне горы.

Возле каждого из изваяний был установлен каменный жертвенник. При капище Рыси всегда находился кто-нибудь из шаманов. Одни приходили сюда, дабы попытаться познать истину, другие, чтобы встретиться для обмена опытом в приготовлении зелий и целебных снадобий. Третьи, в основном молодые, ничем не проявившие себя шаманы, некоторое время обитали возле святилища, рассчитывая на подаяния, которое приносили пришедшие поклониться Великой Прародительнице. Они же в основном и следили за состоянием священных мест.

Все шаманы-служители Рыси делились на три большие группы: знахарей, ведунов и шаманов боя. У каждой из них был свой покровитель. Знахари и шаманы, которых было большинство, почитали Буркэ-Кота и духов предков.

Ведунами называли тех, кто не только умел лечить, но взыскивал истины, пытаясь понять тайны мироустройства. Они занимались гаданием и предсказыванием будущего. В основном это были отшельники и бродяги. Им покровительствовал владыка неба — Тенгри-Кот.

Ну, а покровителями боевых шаманов были бог войны Далха-Кот и духи ветров. Настоящих шаманов боя было совсем мало, хотя к ним также относили кузнецов-оружейников и ковалей, ибо это Далха-Кот дал людям огонь и научил их ковать железо.

К немалому сожалению, среди шаманов иногда находились отщепенцы, которые использовали свои способности и знания во вред остальным людям. Это были колдуны — ядачи. Правда, их насчитывалось считанные единицы, но пакостей они приносили немало. Ядачи преследовали и уничтожали все, кто только мог.

Естественно, что кроме шаманов при святилище жили кошки. Вообще-то, на священной горе запрещалось подымать руку, на любое воплощение божественной Прародительницы. Две зимы назад тугрский барс, задравший насмерть двух пастухов и устроивший небывалую среди скота резню, был загнан на гору, где просидел целый месяц, наводя страх на обитателей святилища.

В конце концов, Мутулган-багатур и несколько опытных воинов уходили хищного зверя, когда он спустился вниз за очередной жертвой. Сейчас в лесу окружавшем святилище с прошлой зимы жили две рыси, неведомо как очутившиеся здесь. Но оба хищника не докучали людям, довольствуясь дичью, водившейся в зарослях на отрогах священной горы.

В капище Небесной Рыси запрещалось входить с оружием. Только избранный всеобщим курултаем коттеров хан мог войти сюда вооружённым, и больше никто. Посохи и колотушки шаманов в счёт не шли, хотя в умелых руках они превращались в грозное оружие.

Сегодня здесь было полно народу, ибо, прежде чем отнести тело Хайдара на погребальный костёр, служители Рыси должны были совершить священный обряд провожания души, дабы она без помех отошла в мир иной.

Зугбир пришёл в капище из ханского куреня ещё до рассвета, пока сюда не собрался народ. Чтобы остаться незамеченным местными обитателями, он использовал краткое заклинание отвода глаз. Оно развеялось, как только шаман пробрался на облюбованное им место. Он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его присутствие на капище и потому укрылся подальше от посторонних взоров.

Сейчас Зугбир стоял за стволом огромного кедра, росшего сбоку от храма, и наблюдал за обрядом провожания души, проводимого над телом Хайдара. Дереву было, по меньшей мере, добрая сотня лет. Раскидистые, усеянные вечнозелёными иголками, лапы кедра скрывали старого шамана, одновременно не мешая ему видеть всех и вся.

Тело хана покоилось на дощатом, убранным белым войлоком, большом погребальном щите, расположенном посреди двора. Вокруг щита, с четырёх сторон света, находилось по два шамана, которые поочерёдно произносили молитвы за упокой души покойного. Девятый, возглавлявший обряд «провожания души», стоял у главного изображения небесной Рыси-Прародительницы. Это был один из старших шаманов-целителей по имени Эренцен.

Толпа нойонов родов, старейшин племени и багатуров широким полукругом охватывала место проведения обряда. На похороны Хайдара съехались представители всех коттерских родов. Кроме живущих на землях возле Барги харалудов и хаберхедов, прибыли старейшины и нойоны наянкинов, бунидов, чинкинов, хонгхатанов, ораноров, каядов и буниятов.

Впереди всех стоял сын усопшего — Джучибер. Рядом с ним застыла Сузге, чью руку сжимал молодой муж — нойон таурменов Тунгкер. Несмотря на то, что он был иноплеменником, его допустили сюда, так как он являлся зятем умершего. Тут же находились военачальники и близкие друзья покойного хана.

Зугбир по очереди разглядывал присутствующих.

— Ишь, вырядились, словно у них великий праздник, — пробурчал шаман, глядя на старейшин и нойонов, стоящих со скорбными лицами.

Будучи ведуном, старый шаман умел не только читать скрытое в сердцах людей, но и предвидеть будущее. Да-а, вряд ли Джучибер несмотря на все его достоинства, сможет сейчас удержать поводья власти и вскарабкаться на место отца. Он слишком молод по сравнению с другими старейшинами и нойонами. В своё время Хайдар железной рукой, не убоясь пролития крови, жестоко взял власть. Но тогда его поддерживало большинство. Сумеет ли ныне его наследник обеспечить себе столь необходимую поддержку на будущем курултае?

Взор шамана скользил по лицам собравшихся. Вон стоит нойон харалудов Арвед, один из дальних родственников покойного Хайдара. Не будь он таким честолюбцем, то возможно и если бы не сумел сам стать ханом, то мог бы занять первое место среди остальных нойонов. Умён и хитёр нойон харалудов. Рядом с ним стоит старейшина Укэту. Тоже мечтает возвыситься, но врождённые заносчивость и гордыня мешают его устремлениям, ибо многие недолюбливали его за это.

Ну, а на шаг впереди всех, невольно притягивая взоры, как всегда, стоял гордый и независимый нойон наянкинов — Кранчар. Конечно, ведь он один из героев битвы у Длани Света. Если не считать ханское ополчение, то Кранчар был самым сильным среди остальных старейшин и нойонов.

Ещё бы! По его мановению в седло могут сесть сразу четыре тысячи нукёров. Не зря же старый Хайдар выдал свою дочь за сына таурменского хана. Улус ханского зятя с восхода охватывал кочевья наянкинов, и Кранчар с его сородичами всегда находился бы между молотом и наковальней.

Но Зугбир знал, что Кранчар не метил на ханское место. Нойон наянкинов был прямодушен и не слишком любил принимать решения или брать на себя ответственность за других людей.

Толстый нойон Сурга-Огул стоял отдельно от всех. Несмотря на его благочестивое выражение лица, по незримому свечению духовной тени, исходящему от него, Зугбир видел, как мятущиеся мысли переполняют душу нойона. Этот доволен смертью Хайдара, но косые опасливые взгляды, которые он бросал на Джучибера, красноречиво говорили о том, что Сурга боится и не хочет перехода власти в руки последнего. Среди остальных можно было выделить нойонов Чуюна, Гильчира и Бартан-нойона, старейшин Белтугая, Буянту, Калгана, Витутера, Тугучака, Гуюка, Элдекэра и Биликту.

Зугбир отметил отсутствие на похоронах нойона Суджука. Наверняка, как всегда, сказался больным. Ох, не любит показываться на глаза всем остальным Суджук-нойон. Вечно сидит в своей юрте, словно паук в своём гнезде.

Не было и нойона бесаудов Пайкана. Ну, про этого всё ясно. Пайкан всегда враждовал с родом Хайдара, и если бы не смерть старого хана, то кто его знает, что бы произошло? Глядь — и на следующий год у бесаудов был бы новый нойон, а то и вообще всем родом перешли бы под ханскую руку. Своих-то старейшин слышно Пайкан всех извёл.

Наконец, бубны умолкли, и обряд провожания души закончился. Восемь могучих багатуров подошли с двух сторон к щиту, на котором покоилось тело усопшего, и, подняв его себе на плечи, направились к выходу из капища. Впереди них шли девять шаманов. Шествие замыкали старейшины племени, родственники и друзья покойного хана. Сейчас все направлялись к месту, где хан Хайдар должен был обрести последнее успокоение.

У подножия Тенгри-Кота недалеко от Барги тянулся ряд высоких курганов, где покоились ханы и славные багатуры племени коттеров. Сегодня вся степь возле них была заполнена народом. Люди пришли проводить в последний путь своего вождя и славного багатура, ибо воистину Хайдар заслуживал такой чести. В первых рядах стояли воины, над которыми реяли войсковые знамёна-туги и бунчуки родов. Вольный степной ветер трепал конские хвосты, украшавшие боевые стяги и навершия воинских шлемов. Позади них теснились родичи, сыновья и простолюдины.

Недалеко от кургана, насыпанного над могилой старшего сына Хайдара Бегтера, была возведена огромная крада из поленьев и брёвен. На вершину погребального костра вёл всход, по которому багатуры пронесли щит с телом покойного хана. Следом за ними провели двух коней, чьи души должны были послужить своему хозяину и господину в небесных кочевьях Рыси-Прародительницы.

Многие из собравшихся, пришли на погребение не с пустыми руками. Покойный не будет знать недостатка в еде на небесах — земля у подножия громадной поленницы пропиталась жертвенной кровью, а туши заколотых быков и овец опоясали погребальный костёр кровавым валом.

Как только последний из участников скорбного шествия, направлявшегося к месту погребения, покинул двор капища, Зугбир вышел из своего укрытия. Старый шаман осмотрелся по сторонам и прислушался, не остался ли кто-нибудь в самом святилище. Но всё было тихо, и лишь большой рыжий кот, выгнув спину, тёрся об острый край одного из жертвенников и смотрел своими зелёными глазами на Зугбира.

— Я тебе... — погрозил Зугбир коту своим посохом. Перестав чесаться, тот забрался на один из брусьев, поддерживающих свод святилища, и принялся вылизывать шкуру, изредка бросая вороватые взгляды на шамана.

Зугбир не терял времени даром. Он быстро пересёк широкий двор и остановился напротив изваяния воинственного Далха-Кота. Шаман обошёл жертвенник, посвящённый богу войны, вплотную приблизившись к изваянию. Несколько мгновений он ощущал, как его душу захлестнули чередующиеся волны страха и ярости, исходящие от кумира. Такого он давно не испытывал.

Зугбир сделал глубокий вдох и резко выдохнул, возвращая себе душевное спокойствие. Одновременно он совершил несколько замысловатых телодвижений, собирая свою волю воедино. Морок рассеялся. Теперь ему ничто не мешало, и он мог неспешно осмотреть изваяние.

Коттерский бог войны был изображён в виде громадной кошки, изготовившейся к прыжку, с вздыбленной на спине шерстью и оскаленной пастью. Кстати, в пасть были вставлены настоящие клыки тугрского саблезубого барса, каждый длиной в две ладони.

Правая когтистая лапа была приподнята, и любому, кто подходил к образу Далха-Кота, казалось, что он вот-вот нанесёт ей удар. Уши с мохнатыми кисточками на голове изваяния были прижаты, а жёлтые глаза, выполненные из янтаря, мерцали живым огнём. Длинный хвост с шипами на самом его кончике был прижат к левому боку.

Древние мастера вырезали изображение Далха-Кота из большого цельного куска твёрдого дерева и пропитали жиром, защищавшим его от гниения и непогоды. Обойдя его кругом, шаман так и не смог заметить хоть малейшего намёка на какую-либо трещину или паз. Разглядывая изваяние Далха-Кота, Зугбир никак не мог понять, где можно было устроить тайник для металлической пластины, чьи размеры приблизительно состояли полторы ладони в длину и две трети ладони в ширину.

Взгляд Зугбира невольно упал на торчащие из оскаленной пасти длинные клыки барса, за которыми темнел зёв божественного зверя. Ну, конечно же! Теперь всё своё внимание он сосредоточил на полураскрытой пасти Далха-Кота.

Наконец, шаман сумел разглядеть искусно замаскированный изображением шерсти плотно пригнанный шов, идущий между нижней челюстью и горлом.

Зугбир осторожно протянул руку к усеянной острыми зубами пасти, но в последний миг внутреннее чутьё заставило его отдёрнуть её. Что-то остановило Зугбира, предвещая об опасности, подстерегающей непосвящённого. Шаман перехватил посох и медленно просунул его конец между клыками. Его рука чуть дрогнула от напряжения, и посох слегка коснулся одного из зубов в пасти Далха-Кота.

Хрясть! — раздался громкий сухой треск. Челюсти Далха-Кота, незримо дрогнули, сомкнувшись на какую-то долю мгновения, перемолов конец посоха, оказавшийся в пасти.

— Ого… А зубы-то оказывается железные… — выдохнул Зугбир, рассматривая неподвижно замершее изваяние божества и мелкие щепки, усеявшие его подножие. Это всё, что осталось от крепкого ясеневого посоха не один год верно прослужившего Зугбиру.

— Вот значит, как отец Эренцена потерял свою руку, — задумчиво пробормотал старый шаман.

Эренцен был шаманом-целителем, который всего лишь семь лет назад принял посвящение. Покойный отец Эренцена, в отличие от сына, претендовавшего на старшинство среди остальных служителей Небесной Рыси, был превосходным знахарем и, по мнению Зугбира, заслуживал большего уважения. От одного из шаманов Зугбир слышал историю о том, что небесная Прародительница якобы разгневалась на целителей после битвы при Длани Света. В частности, за то, что они не смогли сохранить Хайдару — что тогда ещё не был ханом, а всего лишь одним из родовых нойонов — его ногу, которую пришлось отрезать.

Тогда-то и отец Эренцена лишился своей руки. Все гадали, кто посмел нанести такую жестокую рану служителю Рыси-Прародительницы, хотя война уже закончилась, а поднять руку на знахаря у коттеров считалось если не святотатством, то очень тяжким проступком, да к тому же на человека пользовавшего самого Хайдара…

Теперь-то Зугбир догадался, кто и как пытался проникнуть в тайну странной дощечки из неведомого металла, которая помогала залечивать раны. Наверняка Хайдар знал, куда тайгет спрятал эту вещицу, обладающую небывалым могуществом и, будучи тяжелораненым, в бреду выболтал её местонахождение.

Зугбир сильно подозревал, что в то время возле раненого Хайдара, находился отец Эренцена. Видимо, узнав, где сокрыта пластина, тот сунулся к Далха-Коту, потерял руку и, не дождавшись своего честолюбивого сына, бывшего в отъезде, вскоре умер от начавшейся огневицы.

Зугбир разочарованно вздохнул, глядя на изваяние божества. Оставалось решить ещё один важный вопрос — а ну как внутри ничего нет? Или Далха-Кот хранит в себе ещё одну примету, раскрывающую истинное местонахождение загадочной пластины?

Видимо ответ на эти вопросы мог бы ответить тот, кто спрятал чародейскую вещь. Наиболее посвящённым в её тайну был Хайдар, но хан упокоился, унеся своё знание в могилу. Впрочем, рассуждал про себя Зугбир, перед смертью тот мог рассказать всё своему наследнику — Джучиберу. Вот потому-то ему надо держаться поближе к молодому нойону, и может быть даже помочь занять отцовское место.

Слитный крик гулким эхом, пронёсшийся по степи, заставил Зугбира отвлечься от собственных мыслей. Он взглянул в сторону Барги, туда, где находился погребальный костёр. Там, растекался чёрный столб дыма, постепенно светлеющий и тающий в небесной синеве. Душа покойного хана возносилась на небо.

Шаман ещё немного постоял перед изображением Далха-Кота, а затем направил свои стопы к выходу из капища. Он решил немного повременить с поисками таинственной пластины. До начала курултая стоило навестить старого друга — старейшину небольшого рода каядов Нёкуна.

Тот славился не только как шаман, но и как рудознатец. Он был одним из немногих, кто умел находить самородное железо и медь. Значит, возможно, Нёкун что-то знает. И наверняка больше, чем остальные. Зугбир понял, что ему следовало попытаться распутать клубок с этого конца. Но прежде, чем отправиться в кочевья каядов, нужно было закончить все свои дела здесь. Зугбиру требовалось узнать ещё кое-что, могущее впоследствии пригодиться.

Свои нехитрые пожитки Зугбир оставил в юрте местного кузнеца Чулуна, расположенной недалеко от ханского куреня ближе к реке. Когда-то внучонка кузнеца ужалила гадюка и смерть уже вовсю подступила к нему, но случившийся поблизости Зугбир спас мальца от неминуемой смерти. С тех пор он был желанным гостем в курене именитого мастера.

У самого выхода с капища, к великой своей досаде, шаман нос к носу столкнулся с молодой девушкой. По её высокому росту и могучему телосложению Зугбир узнал дочь тысяцкого Есен-Бугэ — Нейву, которая была известна всей Барге как воительница. Рождённая под знаком Далха-Кота она обладала силой багатура и кошачьей ловкостью рыси.

При всём при этом Нейва отнюдь не была мужеподобной и имела довольно привлекательную внешность. Её мать умерла во время мора, некогда поразившего кочевья коттеров и потому девушка проживала вместе с отцом, который был главой Дунгара — куреня Далха-Кота, где и научилась отлично владеть оружием. Многие говаривали, что ей надо было родиться мужчиной, и тогда бы войско коттеров не знало бы поражений, а род Есен-Бугэ был бы прославлен на все времена. Правда, мало кто отваживался язвить в присутствии Нейвы, ибо кулак молодой девушки был довольно тяжёл.

Два-три раза в год обязательно появлялся желающий стать зятем Есен-Бугэ, и тогда половина Барги устремлялась в его курень наблюдать за потехой. Жениху предлагалось победить невесту в каком-либо состязании. Обычно Нейва выбирала борьбу или кулачный бой.

Последний раз к ней сватались прошлой весной. Тогда, разъярённый насмешками, неудачливый жених набросился на неё с ножом. Домой его отправили в телеге со сломанной рукой и свёрнутым на сторону носом. С тех пор, желающих породниться с Есен-Бугэ, пока не находилось.

Что же касается чувств самой Нейвы, то она была безнадёжно влюблена. И не в кого-нибудь, а в самого Джучибера. Зная о потере, постигшей молодого нойона, она переживала за него. И потому-то, Нейва и пришла сегодня в капище небесной Прародительницы-Рыси.

Пока проходил обряд провожания души, Нейва скромно стояла снаружи, позади всех собравшихся. Дождавшись, когда похоронное шествие покинет капище, она хотела пройти вовнутрь и помолиться за упокой души Хайдара и заодно испросить Рысь-Прародительницу, чтобы она хранила Джучибера.

Столкнувшись с Зугбиром, Нейва несколько растерялась. Она-то была уверена, что на капище никого не осталось, кто мог бы подслушать её молитвы. Заметив выходящего из капища шамана, девушка склонила голову для благословления.

Увидев её, Зугбиру сначала захотелось применить заклинание морока, после которого человек не мог вспомнить, кого в то время он видел. Но, поймав растерянный взгляд изумрудно-зелёных глаз, шаман лишь махнул рукой в осеняющем жесте.

Он сразу понял, что здесь не требовалось никаких заклятий, так как мысли девушки были заняты совсем другим. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять томление её души. Идя по дороге, шаман несколько раз невольно улыбнулся. Он был уверен, что встреченная им молодая девушка уже забыла о нём, ибо она была влюблена, ну а влюблённый человек подобен слепцу. Заполняя мысли образом своего любимого, он не видит ничего, что творится вокруг него. Усмехнувшись, Зугбир вспомнил свою молодость, то далёкое время, когда его кровь бурлила в жилах, словно хмельной напиток.

Барга встретила шамана непривычной тишиной. Между юртами не бегала детвора, у коновязей было пусто, и даже собаки ушли вслед за своими хозяевами. Лишь ветхие старики и малые дети остались в опустевшей станице. Все остальные жители ушли на похороны Хайдара. Естественно, что Чулун со своими домочадцами и подмастерьями отправился туда же. Дома осталась престарелая мать кузнеца, да три-четыре служанки, ухаживающие за старухой и ведущие домашнее хозяйство у Чулуна.

Чулун был не простым кузнецом-оружейником. Он был прославленным мастером, чьи изделия ценились чуть ли не на вес золота. Конечно, в его мастерской ковались клинки из булата, наконечники стрел и копий, но не эти смертоносные изделия принесли ему известность. Доспехи и брони, изготовленные Чулуном, не имели себе равных. Даже тайгетские купцы, что бывали в Барге, поражались, при виде такой работы. Кто-кто, а уж тайгеты понимали толк в кузнечном деле.

В его мастерской делались юшманы, кольчуги и куяки, которые надёжно защищали своего владельца от вражеского оружия. Тут же ковались различные шлемы, наручи и поножи. Молодым подмастерьям, только начинавшим совершенствовать свои навыки, поручалось изготовлять мундштуки удил, стремена, таганы, ножи и другие предметы, столь необходимые не только воину, но и простому табунщику.

Маленький курень кузнеца состоял из одной большой и трёх юрт поменьше, где жили его подмастерья и домочадцы. Возле юрты мастера была сложена поленница из смолистых чурбаков тарагая, и стояло два воза с брёвнами, предназначенными на заготовки для ратовищ копий и пик. Ближе к реке, почти на самом берегу стоял широкий дощатый навес, под которым была устроена кузня и две печи с горнами. Дальше располагался небольшой сарай, в котором находилась дубильня. Оттуда тянуло кислым запахом кож.

Зугбир прошёл мимо юрт прямиком в кузницу и уселся за одной из плавилен, на самом берегу реки. В нескольких шагах от него, под откосом берега, плескала вода. Здесь ему никто не помешает, а Чулун вернувшись с похорон хана, скорее всего первым делом направится в кузницу. Подмастерья и молотобойцы с ним не пойдут, ибо сегодня после поминальной тризны, которая продлится до самого вечера, вряд ли кто будет работать. Поэтому Зугбир рассчитывал переговорить с Чулуном с глазу на глаз. Ну, а пока у него есть время всё спокойно обдумать. Зугбир закрыл глаза и расслабился, пытаясь изгнать из головы лишние мысли.

Те немногочисленные звуки, которыми жила опустевшая станица не мешали ему. Скитаясь за Челенгрой, он приучил себя к достижению внутреннего покоя даже тогда, когда буря вырывала с корнями могучие деревья, а вой ветра и треск ломающихся сучьев наполнял всё вокруг.

Погруженный в созерцание текущей воды, Зугбир не заметил, как наступил вечер. До шамана донёсся говор многоголосой толпы, топот копыт лошадей и скрип телег. Обитатели станицы и окрестных куреней возвращались в свои жилища с похорон Хайдара. Где-то вдалеке зазвучала заунывная песня, больше похожая на плач, но вскоре она оборвалась.

Как и рассчитывал Зугбир, Чулун появился в свой кузнице один. Войдя, мастер остановился у низкого верстака. Он перебрал разложенные здесь свои инструменты. Затем зачем-то снял один пучок прутьев, сушившихся под самым покрытым копотью потолком, повертел их в руках и с тяжёлым вздохом повесил обратно. Со стороны могло показаться, что оружейник растерян и подавлен. Зугбир нутром ощутил охватившее того душевное смятение. Шаман негромко кашлянул, привлекая внимание кузнеца.

— Кто здесь?

— Я.

— А-а, это ты, Зугбир, — кузнец подошёл к шаману, который неподвижно сидел, подогнув под себя ноги. Тот даже не повернул головы, продолжая глядеть на бегущие мимо воды Иланы.

Чулун был худощавым человеком чуть ниже среднего роста. Его скорее можно было назвать поджарым, чем щуплым. У него были светло-серые глаза, тёмная, вечно подпаленная, короткая бородка и довольно густые усы.

— Что-то тебя не было видно, ни у погребального костра, ни на тризне по нашему хану, — заметил шаману Чулун. — Я искал тебя.

— Я был на капище в святилище. Молился…

— Понятно. Значит, напрасно искал. А на тризну, почто не пошёл?

Зугбир промолчал. Даже не повернул головы. Его взгляд по-прежнему был устремлён на реку. Чулун постоял ещё немного и, так и не дождавшись ответа, уселся рядом с шаманом. Помолчали.

— Вот и справили мы тризну по нашему хану, — нарушив молчание, произнёс кузнец. — Теперь боюсь, как бы нойоны не затеяли какую-нибудь свару.

Зугбир уловил лёгкий запах браги, исходящий от мастера.

— Тебе-то, какое дело до них?

— Значит, есть дело. Посуди сам — Хайдар был всем нам опорой и защитой от произвола нойонов и старейшин. А теперь его нет.

— Есть Джучибер…

— Есть, — согласился Чулун. Он поднял голыш и бросил его в реку. Вода слабо плеснула.– Но он ещё пока не хан. Сил у него не хватает, да и неизвестно как он покажет себя.

— Думаю, что покажет. Скажи, ты делал доспех для Хайдара?

— А то кто же?

— Значит, знаешь про льдистое серебро?

Чулун не ответил. Зугбир не настаивал. Он видел, что кузнец погружён в раздумья. Что же, пусть сначала вернёт спокойствие своим мыслям, а уж там он сам всё расскажет. В таком деле не следует торопиться. Потому-то некоторое время они сидели, сохраняя молчание.

— Это не тайна. Тайгеты и ченжеры называют этот металл гамелитом. Льдистое серебро дал мне Хайдар, — наконец, заговорил кузнец.– Я слыхал, что оно досталось ему от тайгета, тогда жившего в его курене. Я хорошо помню его, ибо одно время мы с ним обсуждали, как правильно закаливать пластины для брони. Это было ещё до битвы при Длани Света. Бегтер тогда попал в полынью на Илане и сильно простудился. Тайгет подарил ему оберег из гамелита и тот, к удивлению шаманов, пошёл на поправку. Остальное серебро, всё какое осталось после него у Хайдара, пошло на клинки и броню для нойонов и багатуров. Сейчас таких никто не делает. Льдистое серебро, если добавлять его в сплав, даёт гибкость и силу металлу. Из-за него клинки становятся упругими и редко тупятся, а доспехи не ржавеют годами. Помнится, шаманы приходили к Хайдару, прося оставить немного льдистого серебра для приготовления снадобий, что так хорошо затворяют кровь. Но сам знаешь, что палаши и шлемы были тогда куда нужнее…

Зугбир сосредоточено слушал слова кузнеца, закрыв глаза.

— Правда, шаманы ещё толковали про какую-то пластинку из гамелита, на которой начертано великое заклятье. Мол, не милость Покрытой Шерстью с Острым Клыком, а это заклятье помогло Хайдару выжить, несмотря на полученные раны. Хотя ему всё же отняли ногу!

Вот оно! Всё-таки он не зря зашёл к Чулуну.

— Откуда ты знаешь? — спросил Зугбир.

— Я делаю не только юшманы и кольчуги, — усмехнулся Чулун. — Многие целители из святилища приходят ко мне, чтобы я выковал им какую-нибудь нужную вещицу. Иногда они обсуждают свои дела между собой, а я не глухой. Да это ни для кого не было тайной. Кроме того, ты не первый, кто спрашивает меня о льдистом серебре, бывшем у Хайдара…

— Эренцен? — Зугбир приоткрыл глаза.

Чулун утвердительно кивнул головой, подтверждая догадку старого шамана.

— И что ты ему рассказал?

— Да то же, что и тебе. Что ещё я могу сказать? О льдистом серебре спрашивай не у меня, а у тайгетских торговцев, что приводят на майдан свои караваны…

Собеседники замолчали.

Зугбир догадался, что Чулун не знает про тайник, устроенный в изваянии Далха-Кота. А про пластинку кузнец думает, что её ценность только в том, что она изготовлена из этого столь редкого металла.

— Ты говорил, что тогда, перед битвой у Длани Света, когда ковали оружие, то добавляли в плавку льдистое серебро? А кто ещё из ковалей, кроме тебя, умеет работать с ним?

— Нас было четверо, — ответил Чулун, — я, старый Яглын из рода бесаудов, Хатгал из рода наянкинов и старейшина каядов Нёкун. Мы с Яглыном делали доспехи и шлемы, а Хатгал с Нёкуном ковали клинки. Сплавлять льдистое серебро с железом умели только мы. Остальные использовали его обычным способом и если нынче и есть кто из мастеров, варящих булат и тугое железо, то таких я не знаю.

— А почему о них сейчас ничего не слышно?

— Яглын умер на следующее лето после битвы у Длани Света. Ему ещё тогда перевалило уж за семь десятков. Хатгал, как я слыхал, не поладил со своим нойоном Кранчаром. Поговаривают, что во время очередной замятни он бежал к таурменам. Нёкун вместе со своим родом откочевал куда-то за Мулдуан из-за распрей с нашими нойонами. Говорят, что зимы две назад Нёкун посылал кого-то из своих родичей в Хорол, к тем тайгетам, что обосновались там…

— Зачем?

— Хотел, чтобы поучились у них, да заодно высмотрели — не лгут ли торговцы о том серебре.

— Ну и как? Удалось?

— На прошлогоднем курултае я тоже спрашивал об этом Нёкуна. Он рассказал мне, что его родичи четыре луны прожили там, но вернулись с пустыми руками. То есть не совсем с пустыми. Привезли на телегах почти полсотни откованных криц. Почитай каядам железа на цельный год хватило…

Кузнец умолк. С реки, ещё по-весеннему полноводной, потянуло прохладной сыростью. Пройдёт ещё день-два и Илана начнёт потихоньку мелеть.

— Ночи ещё прохладные, особенно здесь — у реки. Пойдём в юрту.

— Нет. Я люблю вольный воздух, а холод, как ты знаешь, мне не помеха.

— Ладно. Как хошь… — Чулун встал, расправил плечи, немного постоял рядом и направился в свою юрту.

Зугбир остался один. В чистом ночном небе ярко светил месяц и мерцали звёзды. Их неверный свет заливал своим светом Баргу и её окрестности. Станица постепенно затихала. Один за другим гасли огни и вместе с ними таяли, поднимающиеся вверх, серые столбики дыма от очагов.

Старый шаман размышлял о настоящем и будущем. Скоро, очень скоро знахари и целители потеряют своё положение среди племён и родов. Вот уже пошло третье лето, как тайгетские торговцы не привозили гамелит, который коттеры называли льдистым серебром. На все вопросы они лишь беспомощно разводили руками. Его невозможно было достать ни за какие богатства.

Эренцен и другие целители пробовали добывать гамелит из клинков и доспехов, когда-то изготовленных кузнецами, но он уже не нёс в себе тех целебных свойств, которыми обладал в чистом виде. Льдистое серебро, растёртое в мелкий порошок, затворяло кровь и стягивало раны лучше настоя корней огнецвета. К тому же его требовалось гораздо меньше, чем обычного снадобья. Гамелит использовали не только в лечении тяжёлых ран, полученных на войне, но и при трудных родах, когда у женщин возникало обильное кровотечение. Зугбир и сам с его помощью спас нескольких матерей от неминуемой смерти.

Нынче Чулун не сказал ничего важного, кроме того, что Нёкун из рода каядов работал с льдистым серебром. Из всех коттерских кузнецов, только он является признанным шаманом Далха-Кота. И даже не совсем простым, а одним из тех, кто владел даром боевых заговоров. Скорее всего, Нёкун знает куда больше, чем Чулун, но просто так ничего не скажет.

Размышления Зугбира прервал дробный топот копыт. Поднявшись на ноги, шаман увидел тёмную массу всадников, выезжающих из станицы в сторону ближайшего куреня Далха-Кота. Кажется, Чулун был прав. Он догадался, что борьба за наследство хана Хайдара уже началась.

— Началось… — сокрушённо пробормотал шаман.

Глава 3

Горячий круг солнца начинал медленно клониться к закату, когда двое караульных, оставленные следить за одним из двух куреней Далха-Кота, заметили одинокого вёршника, спешившего в сторону Барги.

— Смотри-ка, идёт намётом. Не похоже, чтобы это был гонец. Видать, торопится на ханские похороны… — указал один из караульных на всадника, чей силуэт скрылся за очередным гребнем степного увала.

— Да-а. Что-то он припозднился, — откликнулся другой, помоложе. — Почитай, всё прошло без него…

Горькие слёзы бессильной ярости текли из глаз молодого пастуха Тохты. Набегавшие порывы встречного ветра били в лицо, размазывая их по щекам. Кобылица скакала из последних сил, но он беспрестанно подгонял её концом повода. До Барги оставалось совсем немного, когда она пала и пастух вылетел из седла. Перекувырнувшись через голову, Тохта вскочил на ноги, и, спотыкаясь, добрёл до павшей лошади и непослушными от усталости руками стал подымать голову кобылицы. Спёкшиеся губы пытались шептать нежные слова, которые он говорил ей, когда она была ещё маленьким беспомощным жеребёнком.

Влажный, лиловый глаз лошади угасал, подёргиваясь мутной дымкой смертного забвения. При виде этого, из груди Тохты к горлу, перехватывая дыхание, подкатил тугой ком. Сердце пастуха билось тяжёлыми толчками, виски сдавило непонятной силой. Голова пошла кругом, и Тохта совсем обессилев, грузно осел на землю рядом с павшей лошадью. Вцепившись руками в умятую копытами траву, молодой пастух завыл, как воет собака, почуявшая близость своей смерти.

Из бессильного оцепенения, охватившего Тохту, вырвал грубый толчок. Чья-то рука сильно встряхнула его, рванув за ворот халата.

— Эй, ты кто такой? — раздался над ухом хриплый голос. — Чего вопишь, немытая рожа?

Подняв залитые слёзами глаза, Тохта разглядел двух всадников, затянутых в ременные куяки. На головах воинов были клёпаные железные шлемы, увенчанные конскими хвостами. Один из них, перегибаясь через луку седла, цепко ухватил его за ворот старого в дырах халата. Под обоими всадниками были боевые жеребцы-дахираны в коярах и оголовьях[1]. Лошадиные морды, обнюхивая незнакомца, придвинулись к Тохте, обдавая лицо влажным горячим дыханием, норовя ухватить клыками рукав халата.

— Вроде бы взрослый парень, а скулишь на всю степь словно побитый щенок! — презрительно произнёс молодой воин, державший пику наперевес. Второй, с вислыми седыми усами, который держал Тохту, молча разглядывал пастуха. Тохта поднял лицо к обоим воинам, посмотрел на них, и заплакал навзрыд.

— Подожди-ка, — произнёс всадник, державший пастуха за воротник. — Тут что-то не то. Давай-ка, парень, шагай в курень, — приказал он Тохте. — А ты, Калган, скачи к Содохаю. Скажи, что вестник прискакал…

Молодой воин изумлённо посмотрел на своего напарника, но ничего не сказал. Хлестнув плетью коня, он поскакал к Барге, туда, где жарко догорал погребальный костёр хана Хайдара.

Содохай был на похоронах хана вместе со всеми. Молодой багатур хмуро выслушал посланца и пошёл к коноводам. Отец предупредил, чтобы он держал ухо востро, и рассказ караульного о странном гонце насторожил его. Потому-то сын Мутулгана поспешил в курень Барунар, главой которого был его отец.

Обычно наполненный воинами и другими людьми курень встретил его непривычной тишиной.

— Ну, что тут у вас? — Содохай спрыгнул с седла на землю возле небольшой кучки воинов, окружившей человека без шапки, в старом заплатанном халате. Вместо ответа пожилой воин подвёл к Содохаю Тохту.

Запинаясь, пастух начал рассказывать о случившейся беде. Бесауды во главе со своим нойоном Пайканом налетели на табуны, один из которых был племенным. Часть табунщиков они порубили и разграбили курень. Маленький аил табунщика Хадасана — отца Тохты, что отвечал за племенных жеребцов, кочевал неподалёку. Бесаудам показалось мало захваченных коней, и они угнали последних овец у семьи Тохты. Старый Хадасан пытался было усовестить нойона, но тот зарубил старика палашом. Нукёры Пайкана гнались за Тохтой, но он ушёл от грабителей на единственной лошади, напоследок увидев, как пылает подожженная юрта. Старая мать и двое маленьких братьев с сестрой спрятались в зарослях ракитника.

Выслушав сбивчивый рассказ молодого пастуха, Содохай птицей взлетел в седло и поскакал к Барге. Следовало немедленно предупредить Джучибера и нойонов о набеге бесаудов, ибо все воины и мужчины, способные носить оружие сейчас были на похоронах Хайдара.

Огромная толпа людей широким кольцом охватывала погребальный костёр хана коттеров. За стеной пламени уже ничего не было видно. Тело покойного давно превратилось в пепел. От огненной крады несло запахом сгоревшей плоти и мяса, слышался треск углей. Шаманы по очереди хриплыми голосами затягивали священные песнопения. Стоящие рядом подхватывали слова, и нестройное пение возносилось к небу вслед за густыми клубами дыма.

Сквозь толпу, к Джучиберу, грубо расталкивая собравшихся, пробивался Содохай. Некоторые недовольно ворчали, но, оглядываясь на дерзкого, уступали дорогу, ибо тот был снаряжен так словно собрался в бой. Мутулган-багатур, стоявший за спиной Джучибера недовольно покосился на сына, нарушающего торжественность собрания.

— В курень прискакал Тохта, сын табунщика Хадасана, — зашептал Содохай на ухо Джучиберу.– Бесауды напали на табуны у сухой балки, что лежит на полдень от Овечьего Брода…

Тот с непроницаемым лицом выслушал весть, не сказав ни слова. Безудержная холодная ярость охватила Джучибера. Ещё не погасло пламя погребального костра его отца, а старейшины и нойоны уже начали своевольничать. Больше всего раздражала мысль о том, что он не может немедленно бросить всё и скакать в угон за конокрадами. Он всё ещё продолжал смотреть на погребальный костёр, но его руки машинально подтянули боевой пояс с висевшим на нём палашом. Хотелось выхватить клинок и рубить, рубить, рубить…

Джучибер усилием воли держал себя в руках. Побелевшие пальцы смяли жёсткую кожу боевого пояса, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Содохай терпеливо ждал рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Собери есаулов и сотников, — негромко приказал Джучибер. — Поставь двух нукёров на каждой дороге у вала. Как окончится тризна, пусть заворачивают багатуров и воинов в оба куреня Далха-Кота. И постарайся не привлекать внимания….

Сейчас, думы и мысли людей были направлены на похоронный обряд, и никто не знал о набеге. Нынче было не время, ибо Джучибер желал сохранить торжественность похорон, и не хотел портить поминальной тризны отца.

Содохай наклонил голову в знак того, что понял приказ, и потихоньку стал выбираться из толпы. По дороге он забрал с собой нескольких наиболее верных и преданных роду Хайдара людей. Небольшой кучкой они собирались в том месте, где Содохай оставил своего коня.

По окончании похорон Джучибер возвратился в Баргу вместе со всеми старейшинами и нойонами. Оказавшись в отцовском курене, он первым делом направил своего скакуна к юрте сестры. Дозорный из таурменов шагнул, было, ему навстречу, но, узнав его, отошёл в сторону. Откинув входной полог, Джучибер шагнул в юрту.

— Сузге! Тунгкер! — позвал он.

Сестра стояла посреди юрты, прижимая голову к груди своего молодого мужа. Она повернула к Джучиберу своё заплаканное лицо.

— Прости сестра, что я вынужден в такой тяжкий для всех нас час лишить тебя опоры и утешения. Но ты дочь своего отца и должна понять! Тунгкер, — обратился он к зятю. — Бесауды напали на табуны и мне надо спешить с воинами к Овечьему Броду. Я хочу, чтобы ты позаботился не только о Сузге, но и взял на себя наш курень. Сможешь?!

Молодой нойон таурменов вздрогнул от неожиданного предложения. Сын Хайдара оказывал ему небывалую честь. Для коттеров он был иноплеменником, а Джучибер доверяя ему, оставлял его главой ханского куреня вместо себя.

— Да! — хриплым от волнения голосом ответил он.

— Вот и хорошо, — Джучибер повернулся, чтобы уйти.

— Погоди брат, — остановила его Сузге. — Ты когда выступаешь?

— Прямо сейчас.

Сузге подбежала и, обхватив Джучибера за плечи, крепко прижалась к нему.

— Береги себя братец, не лезь на рожон. Помни, из всех родичей — ты у меня остался один! Больше у нас никого нет, — горячо шептали её губы. Карие глаза Сузге вновь наполнились слезами. Джучибер отстранил сестру от себя, мягко поцеловал её в лоб, и круто повернувшись, вышел из юрты.

Джучибер взметнул свое поджарое тело в седло, рванул поводья и направил коня по дороге, ведущей в сторону куреня Барунар, главой которого был Мутулган-багатур. Следом за ним рысил десяток телохранителей. В надвигающихся сумерках из некоторых аилов выныривал то один, то другой всадник. Они пристраивались позади, и вскоре за молодым нойоном скакала без малого целая сотня воинов. Остальные уже ожидали его в куренях Далха-Кота.

В воинском курене Барунар стояло оживление, какое бывает перед выступлением в поход. У костров переговаривались ратники, у коновязей ржали кони, а из походных кузниц доносились звонкие удары молотков по металлу. Кто-то суетился, собирая походные торока и перемётные сумы.

Откинув полог, Джучибер вошёл в юрту, где собрались сотники. Тут же находились старейшины Гуюк и Белтугай, извещённые о случившемся набеге, и Есен-Бугэ — воевода-тысяцкий из куреня Дунгар.

— Мутулган-багатур, все собрались? — спросил Джучибер у старого воина.

— Да. Все.

— Тогда нам не следует мешкать. Выступим прямо сейчас.

— Может лучше подождать до рассвета? — спросил один из сотников.

— Нет. Чем раньше выступим, тем лучше. Иначе Пайкан доберётся до своих кочевий, а там наказать этого вора будет сложнее.

— Думаешь, что застанешь его на добыче? — недовольно спросил Белтугай. Его раздражало, что Джучибер так презрительно отзывается о главе рода бесаудов. Пусть Пайкан и угнал табуны, но он всё же не безродный пастух, а нойон.

— Не думаю, — ответил Джучибер. — Но сможем застать его на переходе и перехватить…

Он не договорил, обернувшись к пологу, закрывающему вход в юрту, из-за которого раздался шум. Тяжёлая занавесь из войлока откинулась, и на пороге показался один из караульных.

— Там пришли гейры, нойон Джучибер. Их старшие хотят говорить с тобой.

Гейров в Барге проживало не более двадцати семей. Из таёжных буреломов на простор степей их выгнал голод. Они занимались тем, что выращивали ячмень или охотились в лесах Волчьей Пади. Так как их было немного, то коттеры знали их всех наперечёт.

Пришедших гейров было четверо. Двое были местными, а двух других Джучибер видел впервые. Один из них выделялся своим властным видом и статью. Его шапку украшали два орлиных пера. Нетрудно было догадаться, что это какой-либо глава рода или старший из охотников.

— Мы слышать, что ваша идти на тех детей Рыси, что живут у Большой Воды, — произнёс вождь гейров, старательно выговаривая слова. В ответ Джучибер только кивнул головой. Он помнил, что лесовики больше всего на свете не любят слов и ценят молчание.

— Мы идти с вами.

Военачальники коттеров недоумённо переглянулись.

— Почему? — спросил тысяцкий Есен-Бугэ. Но вождь гейров, даже не посмотрел в его сторону, он глядел прямо на Джучибера.

— Их большой человек — плохой человек, — пояснил гейр. — Его забирать добычу у наших охотников, воровать женщин и лошадей.

Теперь всем стало понятнее. Гейры хотят мстить. В одиночку охотникам нипочём не справиться с нукёрами нойона Пайкана, умеющими воевать. Потому-то они и пришли сюда.

— Хорошо. Пойдёте с нами, — решил Джучибер. — Ну, что багатуры, выступаем? — обратился он к остальным.

— Внимание и повиновение! — каждый из военачальников по очереди подтверждал свою готовность к походу.

— Тогда по коням!

Воины ополчения и нукёры собрались на удивление быстро. В строю стояло двенадцать сотен всадников, считая полсотни гейров в их костяных доспехах. Джучибер оглядел ряды и заскрипел зубами от охватившего его негодования. Более половины бойцов ополчения племени не пришло под ханский туг.

— Где остальные?

— Кого забрали старейшины родов. Кто ушёл сам по себе… — покачал седой головой Мутулган.– Не беспокойся. Нас хватит, чтобы отбить бесаудов Пайкана, — добавил он.

— Почему они ушли? И почему эти остались? Не понимаю…

— Потому что больше всего на свете человек страшиться неизвестности. Никто не знает, куда повернёт течение жизни. Твой отец был опорой для всех и теперь, когда его не стало, люди опасаются будущего. Сейчас они видят защиту в своих родах.

— Но ведь ополчение племени призвано защищать их от врага?

— Ты сейчас поведёшь наших воинов на бесаудов, — усмехнулся Мутулган. — А разве Пайкан и его люди не одной с нами крови?

Джучибер ничего не ответил. Он молча хлестнул своего дахирана плетью, направляя скакуна на сакму, ведущую на север, в сторону Овечьего Брода. Строй войска отозвался глухим топотом копыт, и полился следом за ним по дороге.

Они безостановочно двигались всю ночь. Степная сакма, по которой они шли, проходила чуть в стороне от берега Иланы. Она вилась среди невысоких степных курганов. Иногда дорогу прорезали овраги и густо поросшие лесом и кустарником лощины. Со стороны реки на степь наползала туманная дымка. Звёзды и луна скрылись за пеленой ночных облаков. Лишь с рассветом Джучибер по совету Мутулган-багатура объявил короткий привал, чтобы воины могли поесть и сменить лошадей.

Серый свет восходящего солнца осветил двигающиеся по долине Иланы сотни. Свежий ветер разогнал клочья тумана. На кроваво-красной полосе неба показались гребни далёких сопок. Но солнце ещё не успело оторваться от земного края, как войско опять уже было в пути.

Джучибер стоял в стороне, на вершине одного из курганов, пропуская мимо себя свою рать. Он оглядывал воинов, их коней и снаряжение. Большинство было вооружено луками, пиками и булавами, у остальных были палаши и лёгкие кривые сабли. С доспехами дело обстояло хуже, хотя щиты и шлемы были у всех, но только лишь две трети воинов были затянуты в куяки и в толстые стёганые кафтаны. Некоторые бойцы носили кольчуги и даже юшманы, но таких набралось на всё войско едва ли с сотню.

Командиры проходящих сотен поочерёдно подъезжали к Джучиберу, докладывая о своих воинах. Содохай командовал последней сотней, набранной из обоих куреней Далха-Кота. Почти две трети его подчинённых составляли старики и молодые, ещё не прошедшие посвящение, воины. Потому-то Мутулган и поставил его старшим над этой самой слабой в войске сотни.

Подъехав, он встал сбоку от Джучибера. Привычный к тяжести доспехов, Содохай был в островерхом шлеме и кольчужном юшмане, только щит по-походному был закинут за спину. Мимо них проезжали седые, украшенные многочисленными шрамами старики и совсем ещё молодые юноши, у которых на лицах только начинали пробиваться усы.

— А этого для чего с собой взял? — Джучибер плетью указал на одного из ратных. Крайним в строю ехал совсем молодой безусый парнишка, которому на вид было не более шестнадцати зим. У него было загорелое, обветренное лицо. Из-под чёрных бровей сверкал пронзительный взгляд жёлто-зелёных глаз.

— Которого? — переспросил Содохай. — А-а, этот… Это Богурчи. Он родом из ораноров. Сирота. Четыре зимы назад отец подобрал его в степи и пристроил жить в нашем курене. Клянусь Далха-Котом — этот малый один из наших лучших бойцов. Отец говорит, что со временем, из него получится славный сотник.

Джучибер только хмыкнул в ответ, но лицо молодого воина врезалось в память. Если этот сирота отличится, то его следует наградить отдельно. Джучибер понимал, как тяжко жить одному, без помощи рода, который отказался от тебя. У таких, как этот Богурчи, нет ни своей юрты, ни своего очага. Единственным их уделом было пасти овец у какого-нибудь нойона или старейшины, влача жалкое существование в убогих шалашах в надежде взять в жёны захваченную в набеге пленницу либо такую же несчастную сироту.

Когда стемнело, встали на ночёвку прямо в степи. Костров не разводили. Воины осматривали оружие, пересёдлывали коней, затягивали ремни кояров. Воеводы, собравшись в кружок на совет, решили разделиться. Договорились, что Джучибер с тремя сотнями всадников пойдёт в обход. Остальные, под началом Мутулган-багатура, Есен-Бугэ и Белтугая навалятся на бесаудов в открытую. На том и сошлись.

Пастух Тохта вызвался в проводники Джучиберу. Молодой нойон выслушал доводы пастуха и согласился с ними. Он видел, как некоторые из военачальников кривили губы. Мол, не дело нойону делать то, что говорит безродный, но Джучибер решил не обращать на это внимания. Сейчас самым главным для него было отбить табуны и скот. И попытаться свершить всё дело малой кровью. Тогда старейшины племени и многие другие будут готовы признать его ханом на будущем курултае.

Он ещё не осознавал, что большинство старейшин коттеров уже ничего не решают. Решают всё нойоны, за которыми стояли их нукёры. А пока что, уверенный в своей правоте, молодой нойон заснул, положив голову на седло. Завтра ему предстояло вести воинов в бой.

[1]Кояр — конский доспех из многослойной кожи, закрывающий тело боевых коней. Некоторые кояры усиливались металлическими пластинами.

Глава 4

Тохта вёл воинов Джучибера волчьей тропой через поросшую тарагаем небольшую долину, ограждённую с полудня двумя высокими сопками. Вскоре они вышли на один из склонов. В просвете между деревьями было видно, как по степи передвигались табуны, тянулись стада быков и отдельные косяки лошадей.

— Ближайший водопой только там, — пастух вытянул руку с витой плетью, указывая направление, куда бесауды могли отогнать захваченных коней и быков. — Возле сопки бьют подземные ключи, и вода есть даже в самую сильную жару, — пояснил он.

Джучибер направил своего коня следом за пастухом. Было жарко, но приближающаяся тень сопки обещала защиту от палящих лучей солнца. Идущие с устало опущенными головами кони неожиданно взбодрились, зафыркали, пошли живее. Было видно, что они почуяли воду. Как и обещал пастух, между двумя сопками протекал ручей, который сбегал со склона в долину.

Высокие сосны-тарагаи возвышались на склонах лощины. Их чешуйчатые стволы отливали на солнце бронзовым цветом. Ближе к воде, белели стволы берёз, а на полуночной стороне зеленел осинник. В воздухе разносились трели соловьёв и щебетание синиц.

Джучибер укрылся среди зарослей цветущей черёмухи. Запах цветов был настолько сильным, что хотелось отвернуться и перебраться подальше от пахучих кустов. Он лежал на земле, вглядываясь в лощину, что открывалась перед ним. Здесь должны были пройти бесауды, гоня захваченный скот и табуны. Именно сюда их должны были отжать воины Белтугая и Мутулган-багатура.

Ожидание затянулось. Джучибер отметил, что местные пернатые жители успокоились, поняв, что притаившиеся в зарослях люди и кони, не сделают им вреда. Только сороки всё трещали и трещали, и долго не могли успокоиться.

Лёжа в траве, он обнаружил рядом с собой деловито сновавших муравьёв, проложивших здесь свою тропку. Занятые своими делами они не обращали никакого внимания на человека. Взгляд Джучибера зацепился о мураша, ухватившего соломину, которая была, по крайней мере, в три раза больше его. Тот пытался тащить её в нужную сторону, натужно упирался лапками, но так и не смог сдвинуть соломину с места.

Муравей замер, пошевелил усиками, и Джучибер увидел, как на помощь ему подбежали ещё двое. Все трое вцепились в соломину и дружно поволокли её прочь в сторону своего муравейника. Вот если бы все коттеры были бы такими же дружными, с сожалением подумал Джучибер, продолжая следить за снующими мурашами.

Вдруг он почувствовал, как его осторожно дёрнули за кольчужный рукав. Джучибер обернулся. Лежащий рядом с ним воин молча показал пальцем вперёд. Он приподнялся и сквозь густую листву кустов увидел всадников, гонящих табун лошадей прямо в лощину. Следом за табуном на гребне увала показался другой отряд.

Джучибер осторожно раздвинул высокие стебли и начал считать вражеских воинов. Их было не так уж много. Сотни полторы — не более. Он заметил, что наездники и их кони выглядели усталыми. Бока лошадей были тёмными от пота, а на кромках чепраков белела мутная пена. Сами всадники с ног до головы были покрыты бурой пылью.

Бесауды ехали довольно беспечно, считая, что оторвались от погони. Они надеялись передохнуть в лощине, а заодно укрыться от преследователей, которых сейчас уводили в сторону их товарищи. Каково же было их удивление, когда из-за деревьев прямо на них выскочили воины Джучибера. Однако они быстро оправились от замешательства и схватились за оружие.

Сначала враги осыпали друг друга градом стрел. Но бесауды быстро поняли, что, если они сойдутся с противником в ближний бой, они проиграют, ибо врагов было вдвое больше. Поэтому они не стали ждать, когда воины Джучибера, сблизятся с ними для рукопашной. Бросив угнанные табуны, они поспешили вырваться на простор степи. Но уйти удалось не всем. Воины Джучибера на своих свежих конях легко догоняли противника. То тут, то там, вспыхивали яростные схватки.

Когда вырвались из зарослей, Джучибер вскинул лук и, привычно выискивая цель, послал стрелу. Тетива сухо щёлкнула по прикрытому наручем запястью. Он глазами выискивал Пайкана, чтобы схватится с ним в поединке. Впереди, нестройной толпой мельтешили вражеские воины, но нойона бесаудов нигде не было видно.

Джучибер заметил два десятка всадников, которые сплочённым отрядом дружно отходили на полночь, оторвавшись от преследователей за стадом быков. Среди них были двое доспешных, снаряженные, как и он — в наборные юшманы и островерхие шлемы. Гикнув, молодой нойон устремился за ними в погоню.

С Джучибером осталось всего семеро всадников. Остальные воины ещё бились в лощине или преследовали противника, отбивая лошадей и захваченный скот. Бесауды заметили, что Джучибер и его нукёры оторвались от своих. Они развернули коней навстречу, полагая, что, перебив ближайших преследователей, смогут оторваться от погони.

Воины, бывшие с Джучибером заметили, что оказались далеко от своих соратников. Выпустив несколько стрел в бесаудов, они стали разворачивать коней. Один из них поражённый ответной стрелой, выпал из седла наземь. Правда, пятеро бесаудов также были убиты. Но силы оставались неравными: семеро, включая Джучибера, против пятнадцати.

Одна из ответных стрел, выпущенных бесаудами, ударила Джучибера в грудь, и он качнулся в седле. Пластина юшмана защитила тело. Ему повезло, что это был срезень с широким серповидным наконечником. Будь это калёная бронебойная стрела, то никакой доспех не выдержал бы удара.

Джучибер понял, что он слишком увлёкся, но отступать было поздно. Если он повернёт своего скакуна назад, то подставит себя под удар. Потому он отбросил щит за спину, чтобы было удобнее биться обеими руками. Первого противника он встретил ударом кистеня, раздробив ему лицо, и тут же срубил палашом второго.

К немалому удивлению Джучибера, из всех его воинов рядом с ним остался сирота Богурчи. Совсем молодой, безусый юнец, бился на редкость обдуманно и хладнокровно. Он сохранил в своём колчане треть бывших у него стрел, и теперь, держась за спиной Джучибера, в упор расстреливал налетающих на них бесаудов. На таком близком расстоянии выпущенная из лука стрела могла пробить любую защиту.

Уклоняясь от вражеской пики, Джучибер резко завернул своего жеребца-дахирана, разминувшись с Богурчи, который теперь оказался впереди него. Внезапно молодой воин развернулся в седле в сторону Джучибера и пустил стрелу прямо в него. От неожиданности тот даже не сумел отбить её в сторону, но хриплый вскрик за спиной подсказал ему, что стрела предназначалась не ему.

Отвлёкшись на мгновение, он пропустил удар одного из бесаудов, проскочившего на своём коне мимо него. Лезвие палаша скобленуло по шлему, и если бы не наносник, закрывающий верхнюю часть лица, то Джучибер остался самое малое без носа. В ответ он крутнул кистенём назад, словно делая отмашку. Тяжёлый железный шар ударил бесауда в затылок, вдавив кожаный шлем в череп, треснувший словно яйцо.

Тем временем, остальные опомнились. Пример молодого вождя вдохновил их. Нукёры дружно ударили на бесаудов, уже почти взявших Джучибера и Богурчи в кольцо. Яростная схватка длилась считанные мгновения. Бесауды завернули коней и поскакали прочь. Семеро из них и ещё один из воинов Джучибера остались лежать на земле.

Молодой нойон огляделся. Богурчи и ещё один воин арканами ловили коней, оставшихся без седоков. Двое других обшаривали валявшиеся в траве трупы бесаудов, снимая с них оружие, доспехи и одежду. Двух своих убитых товарищей они забросили поперёк сёдел.

— Что с этими делать-то, нойон Джучибер? — обратился к нему пожилой воин, указывая на полураздетые трупы. — Так бросим, или закопать?

— Закапывайте, иначе смердеть будут на всю степь…

Он тронул коня в сторону лощины. Хотелось пить, а свой бурдюк он оставил на месте, где сидели в засаде. Кентау, словно угадывая желание хозяина, повернул к ручью. Разгорячённое боем тело остывало. В груди, куда ударила в доспех стрела, чувствовалась боль как от сильного ушиба. В щите, что висел за спиной, засело ещё две стрелы.

У ручья Джучибер слез с седла и подошёл к воде. Подняв наносник и отстегнув бармицу, наклонился, несколько раз плеснул в лицо, смывая пот. Потом припал к воде и жадно напился. Поднявшись на ноги, Джучибер пошёл к месту сбора.

Он смотрел, как по лощине бродили кони без седоков. Вспомнилось, как давеча в бою замялись его нукёры. Был бы он ханом — приказал казнить. Здесь же, прямо на месте. Только теперь Джучибер понял, почему не все любили его брата. Бегтер, создавая войско, требовал безоговорочного послушания хану. Мужества и преданности общему делу. Ему было безразлично кто перед ним — нойон благородной крови или безродный пастух, взявший в руки копьё. А многие не понимали или не хотели понять этого.

В пяти шагах от него на земле сидел воин, перевязывающий раненое плечо. Ещё трое, весело перебрасываясь словами, сгоняли отбитых коней в табун. Остальные, постепенно возвращались к месту сбора, снова сбиваясь в сотни. Сейчас сотники и десятники проведут перекличку, и он узнает, в какую цену ему досталась эта победа.

— Коней почитай, что всех отбили, — раздался за спиной чей-то голос. Он обернулся. Рядом с ним остановился один из его сотников по имени Турген. Жеребец-дахиран под всадником, косил свирепо налитым глазом, щерил клыки, тянулся обнюхать своего собрата, под седлом Джучибера.

— Наших полегло тридцать пять бойцов, — к ним подъехал Содохай. — Ещё тринадцать ранены, двое из коих тяжело — костью. Нужен шаман или знахарь.

Джучибер согласно кивнул и вставил ногу в стремя. Не успел он подняться в седло, как появился третий сотник.

— Моя сотня готова к походу, — доложил он.

— Хорошо, багатуры. Турген, — обратился он к одному из сотников, — ты со своими пойдёшь в ближайший курень. Сопроводишь раненых и добычу. Я с остальными пойду на соединение с Белтугаем и Мутулганом. Заодно мы погоним табуны и быков.

— А как же Пайкан? — спросил один из сотников.

Джучибер на мгновенье задумался. Ударить бы по бесаудам, пока они не оправились от разгрома. Будь жив отец, он так бы и сделал. Но нынче надо возвращаться в Баргу. Нужно готовиться к курултаю. И нынче там его место.

— Не сейчас, — ответил он. — Придёт время — сквитаемся, — добавил Джучибер, видя недоумение, промелькнувшее в глазах воинов.

— Содохай, — окликнул он своего друга. Тот ближе подъехал к Джучиберу, так что их стремена почти соприкоснулись.

— Как вернёмся в Баргу, не забудь мне напомнить о твоём Богурчи. Клянусь Далха-Котом, ты был прав. Парень действительно ловко бьётся и, кажется, я обязан ему жизнью. Моим именем прикажи, чтобы один из юшманов, что сегодня взяли на бесаудах, достался ему. И проследи, чтоб не обидели.

— Да ведь за него можно получить самое малое два косяка дойных кобылиц! — удивлённо воскликнул Содохай.

— Вернёмся в Баргу, сделаю его десятником. Пойми, — наклонился к нему Джучибер, — верность и доблесть должны быть вознаграждены. Ну, а я как ты знаешь не скуп.

— Это точно. Да видит Далха-Кот — ты не Суджук-нойон, ибо твоя тощая задница не подходит, чтобы ею греть сундуки с добром! — весело захохотал Содохай. Джучибер улыбнулся ему в ответ.

В обратный путь двинулись на закате, по холодку. Уже когда пали сумерки, ратники сотни Тургена, забрав с собой раненых, откололись в сторону. Тохта, знавший здесь каждую тропку, повёл их к ближайшим летовкам, где кочевали аилы местных пастухов. Там можно было отыскать шамана или знахарей, либо, по крайней мере, оставить тяжелораненых. Джучибер же с остальными погнал табуны через ночную степь к Илане.

На рассвете, высланные вперёд дозорные, заметили всадников, двигающихся навстречу. Они шли двумя отдельными отрядами, не смыкаясь друг с другом, оставляя промеж себя широкое пространство. Над головами тех, что шли ближе к реке, возвышался родовой бунчук Джучибера. Над отрядом, идущим со стороны степи, реяло сразу два бунчука — старейшин Гуюка и Белтугая.

Джучибер удивился, увидев оставленное им накануне войско, разделённое на два отдельных отряда, двигающихся порознь друг друга. Подъехав к ближайшему из них, он различил в первых рядах знакомые фигуры Мутулган-багатура и Есен-Бугэ. Лица обоих воевод были мрачно насуплены. От них Джучибер узнал о бое и обо всём остальном.

— Ты ещё не успел скрыться за ближайшим увалом, как старейшины будто сорвались с цепи, — рассказывал Мутулган-багатур. — Они ничего не хотели слышать. Белтугай так рвался в бой, что чуть не в одиночку бросился вперёд. Как же — он может остаться без славы!

Слушая слова старого военачальника, Джучибер всё больше и больше хмурился.

— Хорошо, что Гуюк согласился чуть-чуть подождать, иначе ты не успел бы обойти бесаудов, — продолжал свой рассказ Мутулган. — Мы даже не успели подать общий знак, как они со своими сотнями ринулись вперёд. Прости, но нам ничего другого не оставалось, как последовать за ними. Ну, а Пайкан не был глупцом. Выставив часть своих воинов в качестве заслона, он бросил медлительных волов и овец, а сам с остальными погнал табуны и стада вниз по течению реки. И что же ты думаешь? Вместо того чтобы идти в угон за Пайканом, эти мудрые воители ввязались в перестрелку с оставшимися бесаудами. Те, немного поводили их за собой, а потом оторвались и ушли в степь.

— Мы перехватили их и отбили всех овец и быков, — заметил Джучибер.

— Да. Ну, так вот. Мне всё же удалось нагнать Пайкана, но он, не приняв боя, отступил, бросив последние из захваченных табунов и стада. В общем, — досадливо пробурчал Мутулган, — вместо того, чтобы ударить кулаком, ударили растопыренной пятернёй. Задавили скопом. Коней-то и скот мы отбили, да вора не поймали.

Джучибер понял невысказанную мысль своего бывшего пестуна. Он уведёт своих воинов в Баргу, и родовые кочевья вновь останутся без защиты. Кто скажет — как долго будет зализывать свои раны Пайкан? А вдруг налетят ещё чьи-то лихие удальцы? Что тогда? Опять каждый будет отбиваться своими силами? Старейшины да нойоны себя защитят, а как быть с такими как Тохта и его родня? Парень нынче-то остался ограбленным и без отца.

При встрече Джучибер ничего не стал говорить старейшинам. Сами же Белтугай и Гуюк вели себя так, словно ничего особенного не произошло. Они поздравили его с победой над бесаудами и предложили устроить в честь этого пир в ближайшем из куреней, что кочевали у Овечьего Брода. Сдерживая клокотавшее в груди негодование, Джучибер вежливо отказался, сославшись на скорбь по отцу.

Всю дорогу обратно Белтугай вёл себя так, словно он один победил в жестокой битве целое полчище врагов. Всем своим видом старейшина показывал, что он мудрый и знаменитый воевода. Даже неумолчная, простодушная болтовня Гуюка не раздражала так сильно, как хвастливые речи Белтугая. Но Джучибер терпеливо переносил выходки зарвавшегося старейшины, хотя у него порой руки так и чесались стегануть того плетью прямо по самодовольной роже.

Уже возле самой Барги Белтугай открыто, никого и ничего не стесняясь, увёл своих нукёров в родной курень. И только тогда Джучибер окончательно понял, что общего войска, собранного его отцом и братом, больше не существовало. Он сам мог опереться лишь на четыре сотни своих нукёров, да на воинов, что ещё оставались в куренях Далха-Кота. А тех осталось не так уж и много. Правда, в самой Барге можно было набрать более четырех тысяч всадников, но из их общего числа твёрдо полагаться можно было только от силы на тысячу-полторы.

Что же, сил у него не так уж много, но за его плечами слава и имя отца. Ханская казна и табуны племени пока ещё в его руках. Кроме того, Джучибер надеялся на поддержку хана орхай-менгулов Бохорула. Он считал, что будет хорошо подготовлен к предстоящему курултаю.

Глава 5

Курень Далха-Кота, чьи сотни и тысячи, составляли левое крыло ополчения коттеров, назывался Дунгар. Он состоял из двух сотен юрт, из которых треть занимали: глава куреня — тысяцкий Есен-Бугэ, два десятка есаулов и сотников, десяток мастеров-оружейников и столько же старых воинов, отвечающих за обучение молодёжи. В остальных юртах, по десять человек в каждой, жили юноши и подростки из разных родов, проходящие воинское обучение. При курене всегда находилось два-три табуна боевых коней. Тут же содержалось несколько стад быков и овец, предназначенных для прокорма будущих воинов. Скот поставляли старейшины родов.

Первой в Дунгаре, возвращающихся воинов встретила Нейва. Девушка стояла у коновязи рядом с отцовской юртой, вглядываясь во въезжавших в курень всадников. Она была обижена на отца и на Джучибера. Почему никто не сказал ей, что они собираются в поход? Ладно, ещё Джучибер, но отец-то. Наверняка боялся, что она помчится вдогонку за ними.

В первый раз она увидела Джучибера четыре зимы назад на празднике Весенних Жеребят, устраиваемый для молодых воинов и пастухов. Тогда во время состязания конных стрелков Джучибер победил всех участников, ни разу не промахнувшись. Стрелки старались попасть стрелами в два круглых кожаных мяча, которые были привязаны длинной верёвкой к седлу всадника, называемого загонщиком, и волочились вслед за его конём. Загонщик, на место которого обычно выбирали одного из мальчишек, должен был промчаться на своём скакуне до определённой точки и вернуться обратно.

Нейва сама ловко скакала на коне и управлялась с луком. Выросшая при отце, среди воинов, девушка неплохо орудовала палашом и пикой не хуже иного другого багатура. Она, ревниво относившаяся к чужим успехам в воинских потехах, была зачарована ловкостью и удалью молодого нойона, да ещё к тому же бывшего ханским сыном. Она без колебаний бросила своего невзрачного жениха, чтобы познакомиться с Джучибером. Последнюю ночь праздника они провели вдвоём.

Вызывающий поступок Нейвы не остался безнаказанным. Оскорблённый её поступком жених, потребовал объяснений. Девушка доходчиво и красноречиво объяснила ему, куда он может убираться, и свадьба Нейвы расстроилась. Правда, отец, несмотря на всю его любовь к единственной дочери, здорово отлупил её плетью. Ведь она отвадила третьего по счёту жениха и принесла позор не только на себя, но и на его седины.

Впрочем, опозоренной Нейва себя не чувствовала, а если кто-то и заводил об этом разговор, то вполне мог остаться без передних зубов, ибо кулак у неё не уступал размерами мужскому. Через пару месяцев страсти улеглись, и даже старые сплетницы, перестали поминать о недостойном поведении Нейвы.

Ну, а сам Есен-Бугэ уже давно махнул рукой на дочь. Ему было всё равно. Главное, что девчонка соблюдает хоть какую-то пристойность, да к тому же водилась не с простым пастухом, а с сыном самого хана. Глядишь, может чего и выйдет… Случись «чего»… Как ни крути, а для их захудалого рода из Нейвы «могло выйти» только хорошее. Не байстрюки какие-нибудь, а ханские внук или внучка…

С тех пор Нейва встречалась с Джучибером. Правда, это происходило не так часто, как ей хотелось, ибо тому приходилось водить воинов отца в походы за данью, участвовать в облавных охотах, да и многое другое. Она понимала, что он не простой человек и его положение обязывало блюсти свою честь.

Возвратившиеся из похода воины заполнили курень шумом и гамом. Те сотни, что были из Барунара, напоив коней, отправлялись к себе. Мутулган-багатур, оставив с Джучибером Содохая, ушёл вместе с ними. Нукёры Джучибера, Гуюка и воины из Барги, оставались здесь. Надо было привести себя в порядок пред возвращением в станицу. Всё-таки они победители!

Когда Джучибер подъехал к коновязи, Нейва, ничуть не смущаясь присутствием посторонних, приняла из его рук повод. Едущий следом Содохай и ещё несколько воинов обменялись понимающими усмешками, а Есен-Бугэ только сокрушённо покачал головой. Совсем девка от рук отбилась. Дахиран Джучибера, ощутив чужую руку, хотел было цапнуть её своими клыками, но, почуяв знакомый запах, безропотно подчинился.

По праву хозяина Есен-Бугэ пригласил Джучибера, Гуюка и Содохая в свою юрту, что стояла посреди куреня. Закрывавший вход полог был откинут наверх, войлоки по бокам от него были сняты. Проникая через решётчатый каркас, внутри юрты свободно гулял ветерок, уносящий духоту летнего дня.

Пока отец и прибывшие с ним снимали доспехи, пропылённую одежду и сапоги, у Нейвы поспел обед. Перед усевшимися мужчинами она выставила тяжёлый казан с горячим шулюмом и две большие мисы вареного мяса. Рядом с ними высилась горка просяных лепёшек.

Старая служанка, помогавшая ей по хозяйству, поставила на кошму, что служила столом, два больших кувшина. Один был наполнен кислым дугом, а второй доверху заполнял кумыс, перелитый из бурдюков. Хозяйский кот в предвкушении лакомств, уже вертелся рядом с людьми, рассчитывая получить свою долю. Полосатый зверь мягко урчал и просительно выгибал спину.

Отослав служанку, Нейва сама прислуживала за столом. Для этого девушка облачилась в новый наряд, состоящий из крашенной в жёлтый цвет длинной до колен льняной рубахи с вышивкой и синих шелковых шаровар. Она достала серебряные чаши и деревянные ложки по числу гостей и выложила их перед ними.

Сначала, пожелав благополучия и процветания хозяину этой юрты, все выпили по чаше кумыса. Затем Есен-Бугэ велел подать архи, чтобы отметить победу над бесаудами, после чего принялись дружно хлебать горячий шулюм, заедая его лепёшками и кусочками мяса. Все изрядно проголодались после долгой дороги.

— Ты останешься здесь? — спросил у Джучибера Есен-Бугэ. Тысяцкий уже закончил с горячим. Услышав вопрос отца, Нейва замерла в ожидании ответа.

— Нет. Надо ехать к Чулуну. Хочу заказать ему три десятка новых юшманов для воинов и шлемы. А ещё табуны дахиранов проведать нужно. Сколько, где и как…

— Ого! — не сдержал своего изумления Содохай.

— Никак на рать собрался? — облизывая ложку, спросил Гуюк. — С кем собираешься воевать-то?

Старейшина махнул Нейве, чтобы подлила архи в его чашу. Джучибер ответил ему не сразу. Он обсасывал большую мозговую кость.

— Ещё когда был жив отец, от Бохорула были гонцы. Они привезли новые вести о ченжерах, — наконец, произнёс он.

— Шестипалые?! Ха! — презрительно воскликнул старейшина. После хмельного его слова приобрели некую громогласность. — Ты думаешь, что опосля того, как мы надавали им по шее, они опять сунутся в наши степи?! Как бы не так!

— Погоди, — вмешался Есен-Бугэ, — может он прав! — тысяцкий кивнул головой на Джучибера. — Сонному коту — дохлая мыша. Кто знает, что будет? Бережёного и Рысь сбережёт!

Теперь настала очередь Гуюка призадуматься. Джучибер искоса взглянул на старейшину. Он рассчитывал, что говоренное здесь, тот рано или поздно разболтает перед другими. Пусть думают, что ему не даёт покоя слава отца и все его помыслы направлены на возможную войну с далёкими ченжерами.

Нейва, услышав разговор, в досаде закусила губу. Неужели Джучибер сегодня не придёт к ней? Ведь они не виделись уже почти три седмицы. Она решила дождаться, когда Джучибер останется один, рассчитывая переговорить с ним с глазу на глаз.

Насытившись, мужчины откинулись на войлоке, чтобы немного отдохнуть. Нейва, позвав служанку, стала убирать посуду, чтобы поставить на скатерть новые блюда. Старейшина Гуюк завёл разговор о предстоящем курултае, на котором должны будут избрать нового хана.

Отвечал ему в основном Есен-Бугэ. Джучибер же вяло участвовал в разговоре, отделываясь от назойливого собеседника ничего незначащими словами. Ну а Содохай вообще просто отмалчивался. Внимание сына Мутулган-багатура было поглощено созерцанием чекана, висевшего на одной из стен юрты. На лезвии топорика переплетались искусно прочеканенные змеи. Оружие было изготовлено самим Чулуном.

Закончив разглядывать чекан, Содохай первым поднялся на ноги. Молодой багатур поблагодарил хозяина за гостеприимство, и, сославшись на неотложные дела, вскоре покинул юрту. Раскрасневшийся от выпитого Гуюк попробовал было заговорить о соколиной охоте, хвастая заполёванной дичью. Но, видя, что оба оставшихся с ним собеседника поддакивают ему только из вежливости, стал собираться следом за Содохаем. Оказывая ему уважение и почёт как одному из старейшин племени, Есен-Бугэ лично пошёл проводить его до коновязи.

Увидев, что Джучибер остался один, Нейва тут же скользнула к нему. Она заглянула в его глаза, а её рука, обвив шею, легла ему на плечо.

— Ты придёшь сегодня ко мне?

— Нет, — Джучибер ласково, но твёрдо убрал её руку со своего плеча.– Не могу. Надо ехать в Баргу, проверять оружие и снаряжение.

— Тогда давай встретимся завтра вечером. Я буду ждать тебя у старой берёзы, что над обрывом…

— Прости, но я не смогу. Завтра с утра уезжаю осматривать табуны дахиранов на том берегу, а потом в Волчью Падь и вряд ли скоро вернусь.

Негодующе фыркнув, Нейва повернулась к нему спиной и вышла из юрты, всем своим видом выражая обиду и разочарование. Ох уж эти мужчины! Ни о чём кроме как об оружии и конях думать не могут. Глядя ей вслед, Джучибер усмехнулся. Женщина, даже такая как Нейва, всё равно легкомысленна, как и любая другая. Он невольно вспомнил, что говорил как-то один из мудрых шаманов: страсть к развлечениям угнетает разум женщины и только мужчина способен познать чистую радость от совершения того или иного деяния.

Проводив Гуюка, Есен-Бугэ вернулся назад в юрту. Он уселся на своё место и лукаво подмигнул Джучиберу.

— Чего это Нейва фырчит, словно кошка?

— Не знаю, — лёгкий румянец залил лицо Джучибера. Ему было стыдно перед Есен-Бугэ. Хорошо, что пожилой воевода столь снисходительно относится к нему. Другой бы на его месте мог счесть встречи своей дочери с молодым нойоном за смертельное оскорбление. Его выручило появление служанки. Та принесла чай и разлила по двум небольшим фарфоровым пиалам, неведомо какими путями попавшими в Баргу из далёкого Ченжера.

— Насчёт броней ты правду молвил или только чтобы отделаться от Гуюка? — прихлёбывая горячий чай, спросил тысяцкий.

— Правду, — ответил Джучибер. — Думаю получше снарядить своих нукёров.

Есен-Бугэ только хмыкнул. Тридцать юшманов стоили очень, очень дорого. Лучше бы молодой нойон заказал на каждого воина по хорошему куяку из вываренной кожи, подбитой железными пластинами. Тогда бы доспехов хватило на три-четыре сотни воинов. Но воевода не стал спрашивать, чем будет расплачиваться Джучибер с мастерами. Он догадался, что ханская казна пока ещё оставалась в руках наследника Хайдара.

Есен-Бугэ видел, что его знатный гость пребывает в задумчивости, и больше не стал задавать вопросов. Старый воевода немало повидал на своём веку, ходя в походы, и научился ценить покой, когда можно вот так просто сидеть и думать о чём-то хорошем, держа в руках чашу с бодрящим напитком.

Ну, а на Джучибера действительно снизошло чувство спокойствия. Сомнения и неуверенность в собственных силах, появившиеся в глубинах его души после смерти отца, оставили его. Теперь, когда он столь удачно отбил табуны и выказал себя неплохим вождём, за ним могут пойти воины. И не только такие молодые как Богурчи, а даже такие как этот Есен-Бугэ, в чьей юрте он сейчас сидит. Оставалось только узнать: окажет ли ему поддержку хан орхай-менгулов?

Наконец, Джучибер встал и начал прощаться с хозяином. Одевшись, он вышел из юрты. Нукёры, заметив его появление, вскочили и стали собираться в дорогу. Молодой нойон хотел было попрощаться с Нейвой, но девушки нигде не было видно. Есен-Бугэ проводив его до коновязи, пожелал:

— Ну, удачи тебе. Да будет лёгким твой путь.

В ответ Джучибер склонил голову. Он легко вскочил в седло, подняв на прощание вверх правую руку, и направил коня к воинам. Все те, кто возвращался с ним в Баргу, были уже в сёдлах. Выезжая на дорогу, ведущую к станице, Джучибер не заметил, как через некоторое время от куреня отделился всадник и потихоньку поехал позади них.

В станице кипела обычная жизнь. Курились дымки очагов, в котлах булькало варево, деловито хозяйничали женщины, а между юртами бегали ребятишки. Встречные кланялись Джучиберу и приветствовали его. Правда, находились и такие, которые спешили убраться подальше с его глаз, не желая встречаться с сыном Хайдара. Но таких было немного.

Тунгкер в сопровождении десятка нукёров встретил Джучибера посреди майдана Барги. Увидев своего шурина, он подхлестнул коня.

— Здравствуй Джучибер! Ну, что бесауды? Отбили?

— И ты здравствуй Тунгкер! Всё хорошо. Табуны и скот отбили. Как Сузге? Что нового тут у вас?

— Всё хорошо. Вчера от хана орхай-менгулов прибыл посланец. Я поселил его в отдельной юрте рядом с нашей и велел ему дожидаться тебя. Остальных пришлось разместить в твоём курене.

— Правильно сделал, — похвалил его Джучибер. От полученной похвалы лицо юноши залил румянец. Они поехали рядом. Услышав о посланце, Джучиберу пришлось переменить своё решение пойти к оружейникам. Сначала следовало навестить гостя. Узнать с чем пожаловал, а уж только потом можно будет заняться остальными делами.

Джучибер глянул на солнце. Времени до заката должно хватить, чтобы он смог успеть посетить Чулуна и ещё двух других кузнецов. Прибыв в курень, он распорядился, чтобы коней отвели в другое место, ибо места у коновязей были заняты лошадьми, на которых приехали орхай-менгулы.

Посланец хана Бохорула сидел в отведённой ему юрте, когда к нему заглянул Джучибер. Это был пожилой, кряжистый, плосколицый человек с живыми умными глазами, короткой бородой и длинными вислыми усами. Его бритую голову увенчивал седой оселедец. На нём был обыкновенный простого покроя халат, подпоясанный широким боевым поясом из бычьей кожи, украшенный многочисленными бляхами. Каждая из них свидетельствовала об одержанной в поединке один на один победе.

Увидев многочисленные бляхи и подвески на его поясе, Джучибер понял, что перед ним не простой воин, а настоящий багатур, ханский ближник. Это подтверждал и палаш, лежащий рядом с воином в деревянных, обтянутых кожей ножнах. Рукоять оружия заканчивалась головой барса с маленькими синими камешками, вставленными в глаза зверя. Поистине оружие достойное самого хана.

Джучибер первым склонил голову в поклоне, уважая старшего, и поздоровался. Посланец Бохорула встал навстречу молодому нойону.

— Здравствуй сын Хайдара! — он шагнул к Джучиберу, и неожиданно, положив обе руки на его плечи, несколько мгновений вглядывался в его лицо.

— Я знавал твоего отца, да упокоится его душа в небесных кочевьях. Ты похож на него даже больше, чем твой брат, да пребудет и его душа с миром.

Орхай-менгул опустил голову и убрал руки с плеч Джучибера.

— Кто ты?

— Меня зовут Байрэ. Я прибыл к вам в Баргу от имени хана Бохорула.

Ого! Джучибера мгновенно насторожили слова «к вам в Баргу». Значит, Байрэ прислан не к нему лично, а приехал вообще ко всему племени коттеров.

— Как здоровье хана и его близких? — спросил он как ни в чём небывало.– Не было ли этой весной джута или мора в ваших кочевьях?

— Хвала вечному небу и хан, и его родичи здоровы и невредимы. Ну, а нашим табунам разве что сделается…

По его голосу Джучибер понял, что ханский посланец уже знает про набег бесаудов. Ладно, нынче об этом не мог слышать только глухой.

Они с Байрэ уселись у очага напротив друг друга. Посланец Бохорула повёл речь о том, что по всем приметам возможна война. Вот только с кем? Далеко на полдень зашевелились шестипалые ченжеры. Их империя пока что обратила внимание в сторону закатных земель. Сейчас они возвели новую крепость-халгу, пытаясь наложить свою тяжкую длань на караванные тропы ведущие на запад. Да заодно хотят окончательно отрезать степные племена от Тайгетара.

Или может быть придётся повернуть боевых коней на восход, встречь солнцу. Табгарский каган Темябек набирает силу. Вожди гуз-дадов уже пошли под его высокую руку, а их бек-хан Учжуху стал верным псом Темябека. Между табгарами и племенами коттеров и орхаев лежала давнишняя кровь, пролитая в битве у Длани Света и в многочисленных обоюдных набегах. Кто знает, не захочет ли мстительный Темябек испробовать свои силы в походе на своих соседях?

Вот потому-то Бохорул и готовит свою рать для войны, потихоньку подтягивая воинов. Если набеги и мелкие стычки не брать в счёт, то в степях слишком долго царили мир и спокойствие. Так бывает, когда идёт большая гроза. А теперь, после затишья, по всем приметам следовало ожидать большой войны.

Джучибер внимательно слушал Байрэ. То, что орхай-менгулы надеялись на помощь родственного им народа коттеров, было понятно. Он помнил рассказы отца и других, кто бился с ченжерами, об их сильном многочисленном войске. Тогда у Длани Света шестипалых было целых шесть туменов — больше, чем всех коттеров и орхаев вместе взятых.

Теперь же Джучибер хотел понять, что сейчас будет делать хан орхай-менгулов, после того как опочил Хайдар? Поддержит ли его в притязании на белый войлок почёта?

Байрэ догадался, что мучает его молодого собеседника. Он честно рассказал Джучиберу о тех замыслах своего хана, которые ему были известны. Джучибер же почувствовав искренность посланца, проникся ему доверием. Разговор окончили совместными заверениями в дружбе друг к другу. Выходя из юрты, Джучибер был спокоен. Теперь его не покидала уверенность в том, что он будет ханом.

Глава 6

Всадником, что накануне ехал следом за возвращавшимися в Баргу Джучибером и его воинами, была Нейва. Хотя девушка и погоняла коня, но она не стремилась нагнать их. Мало того, что он не захотел встретиться с ней, так ещё и уехал не попрощавшись. Злые слёзы обиды так и просились наружу, но Нейва отирала лицо рукавом халата, и они отступали.

Ну почему он так поступил? Неужели на свете есть кто-то, кто любит его больше, чем она. Мысль о том, что у него могла быть другая женщина, опалила её изнутри. Пальцы невольно сжались в кулаки. Конечно, рано или поздно она разузнает, кто её соперница и пошлёт ей вызов на поединок. А если та тварь откажется, то она просто её убьёт!

Девушка поехала шагом, обдумывая свои дальнейшие действия. Для начала надо кого-нибудь послать к Джучиберу, чтобы всё разузнать. Нейва принялась мысленно перебирать имена подруг и знакомых, которые могли бы ей помочь и при этом держали бы язык за зубами. Но вскоре она поняла, что никто из них ей не подходит. Впрочем, была ещё одна возможность. Обдумав, Нейва решила заглянуть к одной из своих подруг — Сэчэнэ. Та была дочерью старшего табунщика, служившего у нойона Арведа.

От всех остальных знакомых Нейве девушек, Сэчэнэ отличалась доверчивым бесхитростным нравом и редкостным добросердечием. Некоторые считали её недалёкой, но Нейва знала это было не так. Она почти никогда ни с кем не ссорилась и не ругалась, за исключением дочери кравчего нойона Суджука — Олгузы. Но та сама кого хочешь, достанет.

Нейва невольно улыбнулась, вспомнив, как на последней вечеринке ей пришлось «остудить» Олгузу, вылив той на голову бадью холодной воды.

Она миновала проход в невысоком валу, опоясывающем станицу, и направилась к куреню нойона Арведа, где среди прочих стояла юрта отца Сэчэнэ. Нейва застала подругу у коновязи. Та стояла возле кобылы и, оглаживая гнедой бок, рассматривала спину лошади.

— Здравствуй Сэчэнэ.

— О-о! Нейва! — лицо подруги расплылось в сияющей улыбке. — Каким ветром тебя занесло к нам? Давай заходи в юрту. У меня ещё осталось немного кислого дуга.

— Я вот ехала мимо и решила заглянуть к тебе. Как здоровье твоего почтенного отца? Как остальные? — Нейва слезла с седла и подошла к подруге.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась она.

— Да вот, лечу, — Сэчэнэ показала на лошадь. — Вчера Бури плохо её заседлал и всю спину бедняжке стёр. Вернётся отец, расскажу ему. Пусть отправит непутёвого овец пасти.

Нейва поняла, что речь идёт о младшем брате Сэчэнэ. Она сочувственно покивала подруге, продолжавшей ругать неудачного наездника. Та, положив на израненную спину лошади тряпицу с пахучей целебной мазью, быстро закончила с лечением, и ласково погладив кобылу, повела Нейву в юрту.

Сейчас там никого не было, за исключением бабушки Сэчэнэ, которая была совсем глухая от старости и почти не покидала свой угол. Там же лежала тощая полосатая кошка с четырьмя маленькими котятами, которых та старательно вылизывала. Отец Сэчэнэ, вместе с двумя десятками других табунщиков Арведа, уехал осматривать новые пастбища, а мать ушла помогать женщинам делать сыры для нойона. Достав бурдюк с кислым дугом, обе девушки уселись у очага, обсуждая похороны хана и последние новости. Сэчэнэ без умолку щебетала о том, о сём.

— Твой отец тоже ходил бить разбойников Пайкана? — спросила она.

Нейва кивнула. Она уже знала, как и про что будет говорить с подругой. Знала, чем раззадорить Сэчэнэ. Будучи дочерью старшего табунщика, та очень любила лошадей и понимала в них толк.

— Слыхала, какого скакуна добыл себе нойон Джучибер? Конь-огонь! Хоть ты и дочь самого атагчи нойона Арведа, а такого жеребца не видала.

— Да ну-у?! Неужели он лучше Кентау?

Нейва принялась расписывать стать и достоинства коня не жалея красок. Правда при этом она перечислила все приметы скакуна, на котором ездил сам Джучибер. Нейва видела, как у подруги разгорелись глаза.

— Говорят, завтра его отгонят в один из племенных табунов, — продолжила она, как ни в чём не бывало. — Далеко в степь. Чуть ли к самым кочевьям чинкинов.

— Э-эх! Посмотреть бы. Хоть одним глазком.

— А чего сидим? Пойдем, посмотрим.

— И, правда. Пойдём, — согласилась подруга. Она легко вскочила на ноги.

Когда уже вышли из юрты, Нейва внезапно остановилась.

— Ойе-е! Какая же я глупая! — воскликнула она.

— Что случилось? — обернулась к ней Сэчэнэ.

— Тьфу, дырявая моя голова. Я совсем, совсем забыла! Отец велел заехать к шорнику Бадаю узнать, не готовы ли новые сёдла. Прости Сэчэнэ, я хочу, но не могу пойти с тобой. Что поделаешь — отцовский наказ!

Нейва развела руками, всем своим видом выказывая огорчение.

— Тогда, может быть, я тебя подожду? Или давай пойдём вместе к Бадаю.

— Нет. Не надо. Ты ступай в ханский курень, посмотри на жеребца, а потом приходи на наше место на берегу. Я как закончу смотреть сёдла туда приеду. А ты мне всё про него расскажешь. Хорошо.

— Хорошо, — согласилась Сэчэнэ.

Подруга ушла, а Нейва пустив своего коня шагом, обдумывала, что ей делать дальше. Если Сэчэнэ не увидит скакуна Джучибера, то тогда в курене его нет. Значит, он её обманул, сказав, что будет собираться и завтра уезжает за Илану смотреть племенные табуны. А если есть?

Ей пришлось сделать крюк, проехав рядом с юртой шорника Бадая. Затем девушка направилась к реке. Она целый час дожидалась Сэчэнэ на небольшой, окаймлённой кустами ракитника полянке.

— Ну, что? Расскажи, ты видела нового дахирана?

— Нет, — подруга грустно мотнула головой.– Такого коня как ты сказывала, там не было. Наверное, уже отправили в табун. Там орхаи приехали. У одного, такой хороший буланко. Стоящий конёк. Мне бы такого…

Всё ясно. Джучибера в курене не было. Уйдя в себя, Нейва не слышала слов подруги, которая продолжала о чём-то говорить.

— Эй, что с тобой? — Сэчэнэ осторожно дёрнула её за рукав халата. — Почему ты плачешь?

Нейва даже не ощутила, как из глаз потекли слёзы. Слёзы горечи и разочарования. Она очнулась от прикосновения Сэчэнэ, молча повернулась и единым махом взлетела в седло. Рванув поводья, Нейва с места бросила коня в скачку. Растерянная Сэчэнэ в недоумении осталась стоять посреди полянки.

Скачка немного успокоила Нейву. Бьющий в лицо ветер высушил слёзы. В груди застыл тяжёлый ком. Постепенно на смену горькой обиде пришла злая ярость. Мысли в голове путались. Она толком даже не знала на кого злиться — на Джучибера или на себя саму. Лицо девушки раскраснелось от прилившей крови. Костяшки пальцев побелели от напряжения, с которым она сжимала черен витой плети.

Нейва не знала на ком сорвать накопившуюся внутри злость. Попадись ей сейчас хоть один из тех зубоскалов, что потешались над ней в Барге, она бы измордовала его в кровь, руки-ноги переломала. Она и не заметила, как оказалась на речном берегу. Ближе к ней находились юрты куреня оружейника Тугбира, за которыми стояли кузницы Чулуна. Оттуда доносилось уханье тяжёлого молота, перемежавшееся со звонким перестуком молоточков.

У самой воды, где была небольшая каменистая отмель, прямо перед собой Нейва увидела человека. Он тесал бревно — здоровенный ствол тугрской лиственницы, неведомо как оказавшийся здесь.

Девушка узнала его. Это был работник по прозвищу Ревун, родом из белояров, что живут далеко на закате. Однажды один из маверганских радхонов, промышлявших работорговлей, вместо того чтобы прямиком идти в Ченжер, сдуру решил ещё подкупить партию «товара» не где-нибудь, а в самой Арк-Орде, куда и привёл свой караван. Орхай-менгулы сначала даже растерялись и поразевали рты от такой дерзости.

Впрочем, это длилось не долго. Простым караванщикам и охране оказали милость — они умерли быстро и без лишних мучений, чего нельзя сказать об их хозяине, которого забили в колодку и оставили подыхать на вершине ближайшего холма. Это что касалось работорговцев, а вот как поступить с живым товаром орхай-менгулы не знали. Ведь это не были обычные пленники, захваченные в бою. Наконец, хан Бохорул решил отпустить их на все четыре стороны.

Однако бывшим рабам идти было некуда. Вряд ли кто из них смог бы преодолеть степи и пустыни без коней и припаса. К тому же помимо безводья и диких зверей путников подстерегала ещё одна опасность — ну, как нарвёшься на лихих людей? Тогда опять колодка или рабский ошейник.

Покинуть кочевья орхаев решились лишь самые отчаянные. Большинство же осталось у орхай-менгулов, в качестве работников и пастухов. Часть из них лелеяла надежду со временем вернуться с попутным караваном на родину, а остальные решили жить среди степняков.

Ревун был одним из тех, кого радхон вел на продажу в Империю Феникса. Оказавшись на свободе, он пошёл в работники к одному из зажиточных орхай-менгулов, семья которого кочевала в верховьях Иланы у Хангарских гор. Впрочем, ему не пришлось пасти овец. Вместе с несколькими другими работниками белояр вязал плоты, для добытой в горах руды, что отправляли из Хорола в Баргу. Как-то раз он попался на глаза Чулуну, который, прельстившись статью и умением Ревуна, выкупил его у хозяина.

Сейчас Ревун был занят тем, что тесал лес для новой кузни Чулуна. Он сидел верхом на бревне, равномерно махая секирой, обрубая толстые сучья и часть ствола. Могучие мышцы Ревуна вздымались и опадали при каждом взмахе тяжёлой секиры. Из-под её блестящего лезвия вылетали белые щепки.

— Эй, ты! — Нейва осадила своего коня в двух шагах от могучего белояра. Ревун обернул к девушке своё лицо. Из-под копны светло-русых волос на неё глянули серые, цвета осенних облаков глаза.

— Здравствуй, хатун, — поздоровался он, оглядывая незнакомую всадницу. Ишь, какая здоровая. Конь под ней аж проседает.

— Бросай свой топор и иди сюда! — резко приказала девушка.

Но Ревун даже не пошевелился, только прищурил глаза. Он не торопился повиноваться. Будь это хоть ханская дочь, а его голове есть хозяин.

— Ты, что не понял?!

— Зачем это? — поинтересовался Ревун. Только теперь он заметил, что наездницу колотит от бешенства. Жеребец под ней хрипел и плясал, перебирая ногами, удерживаемый на месте крепкой рукой. Тю-ю, дурная, того и гляди коню губы порвёт.

— Драться будем! — прокричала девица.

Услышав её слова, Ревун заколебался и даже немного оробел. Точно дурная. С ума спала. Надо будет пойти покликать кого-нито из куреня, а то, как бы чего нехорошего не случилось. Кто знает, что у неё на уме? А пока он решил не делать резких движений. Неподвижность белояра разъярила Нейву до крайности. Тёмно-красная пелена бешенства застила глаза.

— Не-ет! Ты будешь драться! — с этими словами она хлестнула плетью прямо по лицу белояра. Тот шатнулся от удара. Багровый рубец пролёг поперёк лица, набух, наливаясь кровью, и рдяные капли потекли, оседая в усах и бороде пшеничного цвета.

Вид крови отрезвил Нейву, и на какое-то мгновение она устыдилась своего поступка. Она ударила холопа! То есть человека, что не может постоять за себя, чьё положение воинский обычай коттеров приравнивал к ребёнку или больному старцу.

Ревун медленно слез с бревна. Секира выскользнула из его ладоней. Нейва словно во сне следила за его неторопливыми движениями. От осознания совершённого, у неё захолонуло в сердце, но она отчаянно тряхнула головой, сбрасывая шапку. В следующее мгновение неведомая могучая сила вынесла девушку из седла.

Нейва почувствовала, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Она попыталась сопротивляться, но её ещё сильнее стиснуло с двух сторон. Затем холодная вода накрыла её с головой. Она отчаянно извивалась, когда жидкость проникла в рот, залила нос и уши. Внезапно вода ушла, и она принялась жадно глотать воздух, но в следующее мгновение снова оказалась в воде.

Ревун опускал отчаянно сопротивляющуюся девицу под воду раз за разом. Он окунал её с головой и прекратил это занятие только, когда та совсем перестала трепыхаться. Тогда он, ухватив её за подмышки, вытащил бесчувственное тело на берег. Могучий белояр тяжело дышал, поглядывая на неподвижно распростёртое тело. Надо же какая здоровая, а он уж боялся, что не сдюжит.

Ревун взял верёвку, предназначенную для вязания нарубленных сучьев, и принялся связывать лежащую в беспамятстве девицу. Потом поймал жеребца Нейвы и взвалил тело поперёк седла. Затем взяв коня за поводья, повёл его в курень.

Первым его увидал один из молодых подмастерьев. У отрока округлились глаза, когда он увидел Ревуна в мокрой, перепачканной кровью одежде, ведущего на поводу коня с распростёртым поперёк седла телом. На его изумлённый возглас из кузницы выглянул один из молотобойцев, а затем показался и сам Чулун.

— Кто это тебя так? — спросил хозяин, показав на страшный рубец, пересекавший лицо Ревуна.

— Вота, — сказал он, бросая повод. Кровь запеклась, и слова давались белояру с трудом.– Девка бешенная. Ни с того ни сего на меня набросилась. Еле скрутил.

— Это же Нейва. Дочь тысяцкого Есен-Бугэ, — узнал связанную один из старших подмастерьев.

— Что с ней?

— Ничего. Яз её в речку немного окунул, чтобы в себя пришла.

Чулун нахмурился, махнул рукой, и двое его людей сняли девушку и принялись распутывать верёвку. Потом они осторожно подняли тело и отнесли в юрту к женщинам. Между тем мастер подошёл к Ревуну и стал оглядывать его рану.

— Дело серьёзное. Надо бы за знахарем послать али за кем-нибудь из шаманов. Ну-ка, пойдём.

Хозяин отвёл Ревуна в тень под один из навесов и усадил на чурбак. Он взял лежащий тут же бурдюк, из которого кузнецы утоляли жажду, и поднёс устье к губам белояра.

— Пей, давай, — велел он.

Ревун с трудом несколько раз глотнул кислого дуга. У него поднялся жар и начало немного лихорадить.

— Может, ты ей что-нибудь обидное сказал? Или сделал чего? Смотри — она дочь тысяцкого.

— Ничего яз ей не делал, — мотнул головой Ревун.– Тесал бревно, как ты велел. А тут, откуда не возьмись эта девка скачет. Не токмо меня, коня-то своего совсем изувечила.

Чулун посмотрел на одного из подмастерьев. Тот отошёл в сторону, потом вернулся и кивнул головой. Что же, белояр, кажется, говорил правду. Но всё же он холоп, посмевший поднять руку на вольного человека. Ладно, если бы это был кто-то из мужчин. Так ведь женщина, да к тому же дочь самого Есен-Бугэ. Как теперь поведёт себя воевода Дунгара? По закону он мог потребовать головы Ревуна, а кузнецу не хотелось ссориться с ним. Э-эх, был бы жив Хайдар! Можно было пойти бы к хану и всё рассказать.

— Секира, секира моя там осталась, — бормотал Ревун.

— Поди-ка уложи его возле юрты, — велел Чулун подмастерью, а сам пошёл к женщинам узнать, не опамятовала ли Нейва.

Нейва очнулась от осторожного прикосновения. Чья-то ладонь ласково гладила её по голове, а женский голос, что-то тихо шептал. Потом она услышала шорох одежды. Женщина, сидевшая рядом с ней, встала и ушла. И тогда Нейва открыла глаза. Было темно. Она лежала в чьей-то юрте, укрытая до самой шеи мягким пуховым одеялом. Из-за полога, отделяющего спальное место, доносились голоса.

— Девочка спит, — услышала Нейва женский голос. — Как она?

— Да с ней-то всё в порядке, — произнёс низкий мужской бас. — Цела, целёхонька, токмо обеспамятовала. Так бывает, когда воина или воительницу охватывает священная ярость. А вот работнику твоему придётся один день, а то и все целых два полежать на кошме. Мясо до кости просекла.

— Я послал за её отцом, — сказал другой мужской голос. — Как ты думаешь, мудрый Иргиз, может послать кого-нибудь в святилище за кудесниками?

— Не надо, — ответил обладатель низкого баса. — Я хоть и не старший шаман, но скажу тебе сразу — бесы здесь не причём. Вот если бы девчонка была одержима, тогда дело другое.

— Что ж она так-то на людей бросается? Так ведь и убить можно.

— Не знаю. Мой тебе совет: пусть Есен-Бугэ сам разбирается со своей дочерью.

Нейва тут же вспомнила всё, что произошло накануне. Она закусила губу и, натянув на лицо одеяло, затряслась в рыданиях. Только хозяйская кошка, улёгшаяся рядом с ней на подушку, стала единственным безмолвным свидетелем её слёз.

Глава 7

Едва рассвело, как Джучибер уже сидел в седле, готовый выехать в Волчью Падь. Позади него скрипели кожей брони, двое ближних нукёров. Кентау лёгким скоком вынес его из куреня, мимо неподвижно застывших караульных. Над Баргой нависла предутренняя тишина. У коновязей сонно мотали головами лошади. Собаки, зевая клыкастыми пастями, провожали всадников ленивыми взглядами, изредка гавкая вслед.

Содохай с остальными нукёрами уже поджидал его на майдане. В путь двинулись тотчас, как только все оказались в сборе. Выезд из станицы преграждала завозня, сколоченная из толстых жердин. Караульные, осмотрев — кто и куда едет — отодвинули её в сторону, давая свободный проезд.

Оказавшись за валом, Джучибер направил своего коня к берегу реки. Через Илану, чтобы не замочить припасы и снаряжение переправлялись на плоту, поддерживая головы коней, плывших следом. Четверо плотогонов, в два захода переправили Джучибера и его людей на другой берег.

Всадники трусили неспешной иноходью среди пасущихся в степи табунов. При приближении кобылы с жеребятами неспешно отходили в сторону. Жеребцы яро косились на людей, потревоживших их покой, и отступали последними, как бы прикрывая отход.

Табунщики в войлочных островерхих колпаках и халатах, зорко вглядывались в приближающихся всадников, беря пики наперевес или изготавливая к стрельбе луки, но узнав своих, опускали оружие. Большинство здоровались и приветственно махали рукой, но иные отворачивались и провожали воинов молчаливыми взглядами.

Джучибер с Содохаем мерно покачиваясь в седлах, бок обок ехали впереди всех. Прохладный ветерок овевал лица, принося запах степных трав.

— Недавно твой отец посоветовал мне взять в жены дочь какого-нибудь старейшины или нойона, — задумчиво произнёс Джучибер. — Говорит, что это укрепит моё положение и на курултае я смогу получить поддержку. Мол, любому лестно стать ханским зятем. А ты что об этом думаешь?

Повернувшись в седле, Джучибер бросил на друга пытливый взгляд.

— Не знаю, — пожал плечами Содохай. — Может быть он и прав. В таком деле советуй, не советуй, но решать тебе придётся всё равно самому.

Разговор кончился сам собой, и дальше ехали в молчании, слушая заунывную песню, которую за их спиной затянули двое нукёров.

После полудня перелески стали попадаться всё чаще, а ближе к вечеру на закатной стороне показалась тёмная полоса лесов Волчьей Пади. Впереди открылась широкая долина, окаймлённая деревьями, которая протянулась с запада на восток в сторону Иланы. Из-за березняка, росшего на краю долины, в небо поднимались дымки очагов.

— Чей-то курень. Заедем? — спросил Содохай. Джучибер согласно кивнул, и они направили коней в сторону, откуда виднелся дым.

Кода выехали к самому куреню, то, что они увидели, заставило их невольно насторожиться. Оба друга натянули поводья, чуть придерживая коней. Прежде всего, в глаза бросилось то, что телеги и повозки стояли плотным кольцом, а юрты стояли слишком тесно, так, словно их ставили в величайшей спешке. Видимо люди в курене ожидали нападения. Двое караульных, заметив приближение незнакомых всадников, подняли тревогу. До подъезжающих донёсся лай собак и громкие голоса.

— Эге, — протянул Содохай. – Кажется, здесь пахнет хорошей дракой. Видать их застали на перекочевке.

— Нет, — мотнул головой Джучибер, застёгивая ремешок своего шлема. — Трава вокруг не потоптана, а значит, боя не было. Или пока ещё не было, — добавил он и, обернувшись к нукёрам, резким голосом приказал:

— Подтянитесь!

Воины и сами заметили неладное. Дальше ехали шагом, чуткие и готовые ко всему, хотя оружия не обнажали. Когда до куреня оставалось менее трёх десятков конских махов, наблюдавшие за приближением незнакомцев, караульные окликнули их. Джучибер отозвался, продолжая ехать вперёд. Навстречу ему из-за телеги вышел воин в шлеме и куяке с булавой в руках и щитом. Несколько мгновений он пристально вглядывался в лица подъезжающих. Наконец он, подняв булаву над головой, махнул ей и, обернувшись в сторону куреня, громко закричал:

— Это свои!

Когда жеребец Джучибера поравнялся с ним, то воин с поклоном поздоровался. У него было тёмное от загара лицо, на котором посвёркивали жёлтые с хитринкой глаза. Джучиберу он показался странно знакомым.

— Здравствуй нойон Джучибер! И ты будь здоров Содохай! Гляжу, здорово ты разъелся на ханских харчах. Видать твой отец больше не гоняет тебя по всему куреню как раньше.

— Э-э, постой-ка, — наклонился к нему с седла Содохай. — Это ты что ли, Мунгету?

Вместо ответа воин, блестя белыми зубами из-под чёрной нитки усов, весело засмеялся.

— Ты помнишь Мунгету, Джучибер? Он вместе с нами жил у старого Хучудара.

— Точно, — кивнул Джучибер и неожиданно улыбнулся. — То-то, я смотрю: что за рожа разбойная нас встречает?

Мунгету засмеялся ещё громче и пошёл рядом с всадниками.

— А чего это вы так встали? Набега ждёте?

Воин перестал сразу смеяться и сделался серьёзным.

— Неладно у нас, нойон Джучибер. Ой, как неладно, — он покачал головой. — В курене всё узнаете.

Курень состоял из трёх десятков юрт, в которых проживало около двухсот человек мужчин, женщин и детей. Заехав, Джучибер и его спутники обратили внимание, что внутри стана не было привычного оживления. Не было видно женщин и детей. Обитатели куреня сидели по своим жилищам, только несколько десятков вооружённых мужчин столпились возле большого костра, горевшего у одной из юрт. Они разом обернулись к подъехавшим. Лица людей были мрачно насуплены.

— Здравствуйте люди! Да будет милостива к вам Покрытая Шерстью с Острым Клыком! — поздоровался Джучибер, подняв в знак приветствия правую руку.

— Так ведь это же Джучибер сын Хайдара! — произнёс чей-то громкий голос, и люди разом заговорили ответные приветствия.

— Будь здрав, нойон Джучибер. Пожалуй в мою юрту и будь нашим гостем, — раздвигая толпу собравшихся вперёд протиснулся глава куреня. Джучибер узнал старейшину Оритая.

Молодой нойон, прижав руку к груди, учтиво поклонился и слез с седла. Содохай и остальные последовали его примеру. Оритай отдал несколько распоряжений ближайшим родовичам. Те, разобрав между собой воинов Джучибера, повели их по своим юртам на постой. Сам же Джучибер вместе с Содохаем и Мунгету, приходившемся Оритаю сыновцем, направился в юрту старейшины.

Гостей усадили недалеко от очага. Жена и две дочери старейшины быстро расстелили на ковре перед ними скатерть и стали выставлять угощение, а сам хозяин, усевшись напротив прибывших, завёл с ними обычный в таких случаях разговор о здоровье, табунах и о благополучии. Лишь только когда перед гостями появились чаши с кумысом, котёл с горячим шулюмом, блюда с мясом и несколько румяных пшеничных лепёшек, ничего не значивший разговор прекратился.

Джучибер с Содохаем ели молча, лишь изредка бросая короткие взгляды старейшину. Сам Оритай был невысокого роста и сухощав телом. На круглом морщинистом лице со шрамами на лбу и у виска выделялись необычные для коттера тёмно-карие глаза. Длинные седые усы и тощая бородёнка свешивались на грудь. Весь его облик напоминал, что в его жилах течёт немалая толика крови орхай-менгулов.

По мрачному лицу старейшины Джучибер догадался, что тот сильно чем-то озабочен, но терпеливо ждал, когда хозяин сам начнёт рассказывать.

— Тигр-людоед объявился, — натужно произнёс Оритай. — Двух моих табунщиков загубил. Мунгету с охотниками загнали его было в западню, но он ушёл.

— Одному из моих охотников, брату жены, хребет сломал, — угрюмо вставил Мунгету. — Вчера схоронили.

— Пока мы ехали, то не заметили каких-либо следов, — произнёс Джучибер, а Содохай подтверждающее кивнул.

— Да он на нас не здесь напал, — принялся объяснять Оритай. — В первый раз случилось на летних пастбищах в самой Волчьей Пади, а сюда мы откочевали два дня назад. Думали, что здесь он незаметно подкрасться не сможет, да и лес тут редок, укрыться ему негде. А прошлой ночью он зарезал двух овец прямо у самих юрт, а под утро уволок собаку. Потому-то курень и сбили в круг.

— Логовище у него где-то в чащобе. Неподалёку, — вставил Мунгету.

— Люди боятся кочевать дальше на лесные поляны, — продолжил старейшина. — А здесь или в степи нам оставаться не с руки. Так ни кони, ни скот жира не нагуляют.

Выслушав рассказ Оритая и Мунгету, Джучибер задумался. Леса Волчьей Пади и лежащие за ними пустоши Мулдуана изобиловали хищным зверьём. Кроме волков, на стада и отары нередко нападали тигры, которых голод выгонял из тайги. Тогда пастухи и табунщики нескольких куреней объединялись и устраивали большую охоту на хищника.

В облаву на тигра выходили с боевым оружием, прихватив ещё и собак. Нередко «хозяин гор и лесов» погибал после яростной схватки, покалечив не одного пса и ранив нескольких охотников. Иногда бывали случаи, когда на месте боя оставались тела охотников, а полосатый победитель, мягко ступая пушистыми лапами, уходил обратно в таёжную глушь, зализывать раны.

Но сейчас летняя перекочёвка в этих местах закончилась и многие семьи разошлись по своим кочевьям малыми аилами, дабы не мешать друг другу. Это было плохо. Джучибер знал, для того чтобы собрать достаточное количество людей потребуется несколько дней, а вкусивший крови человека хищник может напасть в любое время.

— Я с моими нукёрами могу помочь вам? — спросил он старейшину.

— Мы бы были тебе благодарны, сын Хайдара, — ответил тот.

Но, прежде чем произнести слова ответа Оритай на какое-то мгновение отвёл свой взгляд в сторону. Подметив это едва уловимое движение глаз старейшины, Джучибер скорее почуял, чем догадался, что тому не очень хочется быть хоть чем-то обязанным кому бы то ни было. И тут же он понял причину, почему Оритай испытывает неловкость. Скоро состоится всеобщий съезд, где будут решать вопрос об избрании хана, и голос каждого старейшины будет на счету.

— Твоё гостеприимство — для нас лучшая благодарность. Мы лишь возвращаем долг, — проговорил Джучибер, поднимая чашу с кумысом. Оритай поспешно, несмотря на то что ему как наиболее старшему за столом полагалось присоединиться последним, поднял свою чашу. Слова Джучибера давали ему возможность сохранить лицо. Особенно перед Мунгету.

Далее разговор пошёл о предстоящей завтра с утра облаве. Было решено, что всего в ней будет участвовать семьдесят четыре охотника, остальные на всякий случай останутся в курене при табунах и скоте. К удивлению Содохая, Джучибер предложил, чтобы облаву возглавил Мунгету.

— Твой сыновец знает эти места лучше нас, — обратился он к Оритаю, — ибо мы с Содохаем здесь только гости. Было бы не плохо, если бы ты позволил занять ему место распорядителя охоты.

При этих словах лицо старейшины в первый раз за весь вечер потеряло налёт мрачной угрюмости, а губы растянулись в довольной улыбке. Ещё бы! Высокородный нойон, сын самого Хайдара оказывал немалое уважение его племяннику, согласившись занять место ниже своего положения, и даже почтительно просил об этом его самого. Тот же нойон Арвед или кто иной из баргинских старейшин, так не поступили бы.

— Что же, — степенно ответил Оритай, поглаживая свою редкую бородёнку. — Думаю, что это будет разумно.

Он самодовольно глянул на племянника. Мунгету был несколько смущён разговором и оказанной ему честью.

— Благодарю тебя, Джучибер. Нойон Джучибер, — поправился он, почтительно склоняя голову.

Перед тем как лечь спать, Содохай обошёл десятников, сообщив им о предстоящей охоте.

На сборы людей подняли ещё затемно. Боевое оружие и воинскую справу, кроме щитов и луков, оставили в курене. Для Джучибера и его воинов нашлись рогатины и несколько охотничьих копий.

С первыми лучами солнца выехали в сторону леса. На листьях деревьев и на траве ещё блестели капли утренней росы. В кустах весело щебетали птицы. Достигнув опушки леса, охотники остановились и выстроились в цепь, разбившись на десятки и пары.

Сквозь заросли ехали осторожно, стараясь не терять из вида ближайших товарищей. Старшие десятков иногда перекликались между собой, указывая общее направление движения. Джучибер находился почти в самой середине цепи охотников. Слева от него был Мунгету, справа один из его нукёров — одноглазый Кайдан.

Вскоре заросли стали гуще. Джучибер несколько раз терял из вида соседей, когда ему приходилось объезжать препятствия в виде поваленного ствола могучей сосны или небольшого, усеянного камнями овражка. Иногда встречались каменистые увалы, поросшие редколесьем, стали попадаться неглубокие ущелья с неровными краями и холмы с плоской, словно срезанной ножом, вершиной и крутыми склонами.

Джучибер выехал на тропинку, пробитую сквозь подлесок зверьём к водопою. Она шла в нужном ему направлении, и он поехал по ней. Внезапно его жеребец громко фыркнул, оскалил клыки и прянул назад. По-видимому, хищник был где-то неподалёку.

— Чуешь его? Не бойся, — Джучибер успокаивающе потрепал Кентау по шее. Его взгляд обежал близлежащий подлесок. На одной сучковатой ветке он заметил клочок сероватой шерсти, оставленный зверем. Джучибер наклонился к нему, пытаясь рассмотреть поближе. И тут внутри у него всё захолодело, ибо шерсть принадлежала отнюдь не тигру. Это был тугрский барс!

До этого Джучиберу ни разу не доводилось встречать этого грозного хищника. Барс был немногим меньше тигра, но превосходил последнего быстротой и подвижностью, а его страшные клыки длинной в полторы ладони могли с лёгкостью пробить не только череп быка, но даже кольчугу.

Джучибер видел зверя, затаившегося на самой вершине утёса. Барс лежал на самом краю узкой скалы, высматривая сверху добычу. Его серая как у волка шерсть сливалась с камнем. Ветер тянул в сторону и, судя по всему, он не почуял появления охотника. Нойон бросил взгляд в сторону, пытаясь рассмотреть, что же привлекло на себя внимание зверя. Внизу, между деревьями промелькнул силуэт человека. Приглядевшись, Джучибер узнал шапку Мунгету.

Он мгновенно оценил грозившую тому опасность. Перехватив древко рогатины и выставив перед собой щит, Джучибер мелкими осторожными шажками стал подкрадываться к затаившемуся хищнику. Он старался не глядеть прямо на зверя, дабы тот не почувствовал его приближения.

Джучибер метнулся вперёд и ударил рогатиной в подставленный бок хищника, когда тот уже приготовился к прыжку. В боку зверя открылась широкая рана, из которой хлынул целый поток крови. Барс взревел от неожиданной боли, обнажая пасть, из которой торчали его страшные клыки. Удар, нанесённый коттером, был силён, но не смог уложить зверя. Древко рогатины сломалось под тяжестью огромной кошки, когда барс обернулся и с утробным рыком бросился на Джучибера.

Теперь только смерть могла остановить разъярённого «хозяина гор и лесов». Джучибер хладнокровно выставил вперёд свой щит, а пальцами правой руки крепко стиснул рукоять длинного ножа. В следующее мгновение барс налетел на выставленный недрогнувшей рукой щит, опрокинув человека наземь. Уже падая, Джучибер со всего размаху всадил клинок в белоснежное брюхо зверя.

Удар о землю был настолько силён, что выбил из груди дух, а в глазах поплыли мутные разноцветные круги. Уже слабеющей рукой, из последних сил, он ещё раз вонзил нож в навалившуюся на него тушу, и только потом осознал, что зверь лежит неподвижно.

Всё было кончено. В голове Джучибера мелькнула нелепая мысль о том, что хорошо здесь место ровное: нет камней или коряг, иначе он бы непременно сломал себе спину. Почему-то было больно дышать, а в левой ноге ощущалось жжение. Он закрыл глаза, пытаясь расслабиться и унять сердцебиение.

— Джучибер! Нойон Джучибер! — он услышал чей-то громкий взволнованный голос, звавший его по имени, а затем давившая сверху тяжесть исчезла. Джучибер открыл глаза. Над ним склонилось бледное от волнения лицо Мунгету.

— Жив?! Хвала Небесной Прародительнице, жив!

— Дай пить, — прошептал Джучибер, приходя в себя. Тут же у его пересохших губ оказалась горловина бурдюка.

Осторожно придерживая, Мунгету помог ему приподняться и сесть. Сам он стоял рядом, несколько растерянно переводя взгляд, то на Джучибера, то на лежащего барса.

— Как же ты решился на такое? — покачивая головой, спросил он.

— Ничего, — слабо улыбнувшись, ответил Джучибер. — Я добрался до него раньше, чем он до тебя. Все целы, а это главное.

Из-за деревьев появился всадник. Это был Кайдан. Следом за ним к месту схватки спешили остальные охотники. Каждый вновь прибывший останавливался, чтобы посмотреть поверженного Джучибером зверя. Разглядывая грозного хищника, люди качали головами и восхищённо цокали языками.

Щит Джучибера, принявший на себя удар клыков и когтей хищника и спасший ему жизнь превратился в лохмотья из кожи и дерева. Сам он отделался немногочисленными ушибами и ссадинами. Лишь на бедре, где напоследок зверь рванул его задними когтями, была рваная рана, но Кайдан сумел быстро остановить кровь и наложил повязку. После этого Джучибера посадили в седло и Мунгету, взяв коня под уздцы, осторожно повёл его шагом.

Всю дорогу Джучибер стойко переносил боль от ран. Его качало от слабости, но чувство победы придавало сил, заставляя прямо держаться в седле. Он слышал позади себя восхищённые голоса людей, обсуждавших произошедшее. Лишь одно было немного досадно. Поездка в станицу Волчьей Пади откладывалась на неопределённое время, но он не знал, к чему приведёт эта задержка.

Глава 8

Большая, крытая крашеными войлоками, юрта нойона Суджука стояла возле самого земляного вала, опоясывающего Баргу. Рядом с ней находились четыре юрты поменьше, в которых жили его нукёры и слуги. Два больших бревенчатых амбара с земляной крышей вырастали из крепостного вала позади юрты нойона. Это всё, что составляло его курень внутри станицы.

На самом деле, Суджук был одним из самых богатых людей в улусе коттеров. Говорили, что его богатство своими размерами не уступало даже ханской казне. Кроме собственного куреня в Барге, в подчинении нойона находилось ещё четыре других, кочующих по степи, которыми управляли его родичи и доверенные нукёры. Три с половиной тысячи пастухов пасли стада скота и табуны. Суджуку же принадлежал и табун почти в сотню боевых коней — дахиранов. В отличие от большинства нойонов Суджук не гнушался торговлей. Треть всех шкур и мехов на майдан Барги поставляли люди нойона, перекупая их у тугрских гейров.

Известие о кончине старого хана Суджук воспринял с большим облегчением. Он никогда открыто не враждовал с покойным властителем коттеров, но между ним и Хайдаром не было особой приязни.

Разлад с родом Хайдара начался ещё с тех времён, когда молодой Бегтер стал ханом вместо отца. Дело было в том, что каждая семья коттеров держала в своей юрте кота или кошку, которые служили живым воплощением Прародительницы и считались хранителями домашнего очага, а также оберегали хозяев от сглаза и порчи.

Причиной же ссоры Суджука и Бегтера послужил кот последнего. Однажды он забрался через дымогон в юрту нойона, где славно попировал сливками и сметаной, приготовленными для угощения гостей. Будь на месте Суджука кто-либо другой из коттеров, он только бы посмеялся проделке кота. В крайнем случае, потерпевший обратился бы к хозяину с просьбой возместить причинённый ущерб.

Но, застигнутый на месте преступления кот, прежде чем успел сбежать, был здорово отлуплен плетью, после чего был вышвырнут вон. Возможно, такое оскорбление хранителя очага, пусть и чужого, и сошло бы Суджуку с рук, если бы кот принадлежал кому-нибудь другому, а не самому хану.

Поэтому случаю Суджуку пришлось дать объяснение хану, который потребовал возмещения за понесённый урон своей чести. Гордому нойону пришлось в присутствии трёх шаманов при многочисленных свидетелях просить прощения у Бегтера, а затем преподнести ему дар в виде двух объезженных жеребцов-дахиранов и трёх выделанных кож скиппера.

Суджук посчитал, что молодой хан нанёс ему незаслуженную обиду, которую он был вынужден проглотить. Слишком уж силён был Бегтер, находясь на вершине своей славы. Однако ему вскоре представился случай отомстить молодому хану.

Когда разыгралась неравная битва с ченжерами на Эрдыше, то Суджук был одним из первых, кто увёл своих воинов прочь, не оказав помощи Бегтеру и его дружине. Но и тут он поступил хитро. Вместо того чтобы просто уйти, он заставил своих нукёров переправиться на другой берег реки гораздо ниже по течению от того места, где произошел роковой бой. Впоследствии никто не смог упрекнуть нойона, в том, что он и его люди бросили своих соплеменников в беде. Нет. Они искали брод и потому пришли на помощь слишком поздно.

Сейчас нойон Суджук сидел в своей юрте у очага и пил хмельную архи, закусывая вареным мясом. Перед ним стояла большая деревянная миса доверху наполненная бараниной, возле которой возвышалась горка румяных лепёшек из ячменного теста. Жуя нежное мясо молодого барашка, нойон размышлял о будущем.

Ему было над чем подумать. Суджук понимал, что власть Бегтера и Хайдара зиждилась не только в поддержке безродных пастухов, но и в превосходстве богатств над остальными нойонами. Почти все свободные кузнецы и ковали были под рукой хана. Они обеспечивали ханских нукёров и ополчение племени необходимым оружием и снаряжением.

Бегтер стал первым из ханов, что нарушил дедовский обычай и стал кормить и снаряжать не только свою дружину, но и ополчение племени самостоятельно. До этого ханы лишь только возглавляли ополчение племени, которое выставляли они — родовые нойоны. Старый Хайдар продолжил его дело, обещая молодым воинам из куреней Далха-Кота всяческие блага на ханской службе за счёт их же родовых нойонов и старейшин. Кроме тысячи двухсот своих нукёров, он завёл ещё почти восемь тысяч воинов племенного ополчения, которые только числились в своих родах, но непосредственно зависели от хана и его казны.

Конечно, Джучибер как наследник Хайдара, получит многое, в том числе и казну, но не всё. Ибо общую казну в основном пополняют они — нойоны и старейшины племени. Много ли возьмёшь со свободного пастуха или табунщика? Шкуры, да мясо. Может быть, ещё меха от удачной охоты. Нет! Старейшины и родовые нойоны — вот кто основа улуса!

До Суджука дошёл слух, что Сурга-Огул первый из нойонов, что опосля смерти Хайдара не дал общей дани. А почему он, убелённый сединами нойон более высокого рода, должен кормить и снаряжать воинов ополчения, которые всё равно подчиняются хану?! Хана теперь нет. Конечно, остался только его наследник — Джучибер. Ну, да и кто он такой, этот Джучибер?! Пока войсковой съезд не утвердил его ханом, то он такой же нойон, как и все…

Размышляя, Суджук не забывал закусывать архи, и с удовольствием смаковал каждый кусок. Донёсшийся до его слуха топот копыт и ржание лошадей снаружи отвлекли его от дум и такого приятного занятия, как неторопливое насыщение утробы. Нойон искоса взглянул на стену юрты, где висело оружие. Времена нынче стали тревожные. Но он не бросил еду, ибо был уверен в своих нукёрах, бдительно охранявших покой своего хозяина.

— Высокородный нойон Арвед, — раздался из-за порога хриплый бас караульного.

— А-а, это ты Арвед, — просипел Суджук, отбрасывая от себя обглоданную баранью кость, и раскидывая в приветствии руки.– Здравствуй, проходи, будь моим гостем. Здоров ли ты и твои родичи?

Он хлопнул в ладоши, и следом за гостем через порог юрты переступила, склонившись в низком поклоне, служанка. Суджук кивком головы указал на гостя, и служанка молча исчезла за пологом.

— Хвала небесной Рыси! И я, и все мои родичи здоровы.

Арвед снял с головы меховую шапку, отстегнул пояс с оружием и, загребая кошмы носками гутул, прошёл к огню и протянул к нему руки. Сердито сопя, он уселся на место у очага и начал выкладывать новости:

— Моим нукёрам сегодня пришлось отстегать рыжего Тохту плетьми. Волком смотрит. Болтает в кузнице у Чулуна невесть что. Будто бы мы с тобой обманом захватили ханский скот и имущество у вдовы Онгодая. Сурга-Огул взял себе третью жену из семьи старейшины Тугучака. Большой калым заплатил — боевого коня с наборным седлом и сотню овец. А когда за данью к нему пришли люди хана, то велел своим нукёрам прогнать их плетьми. Дани он так и не дал.

Суджук молча продолжал грызть баранью лопатку. Лишь зеленоватая искра, промелькнувшая в кошачьих глазах нойона, служила доказательством того, что он внимательно слушает. Служанка тем временем принесла бурдюк с кумысом и наполнила чашу, с поклоном протянув её гостю. Арвед принял из рук служанки чашу и, плеснув на огонь несколько капель, осушил её. Та вновь наполнила чашу, но уже налила не кумыс, а крепкой архи. Выпив, нойон потянулся к мясу. Затем взял лепёшку.

— Говоришь, что Сурга не дал дани… — задумчиво протянул Суджук, медленно поворачивая в ладонях свою опустевшую чашу. Его глаза смотрели куда-то в пустоту.

— Угу-м, — промычал набитым ртом Арвед. Он усердно воздавал должное угощению.

— Мёд, господин, — предложила служанка, подвигая плошку к Арведу. Тот, обмакнув кусочек лепёшки в душистый липец, зажмурился от удовольствия.

— Хороший мёд. Давно не едал такого. Сладко живёшь, нойон Суджук, а дело не ждёт…

Зелёные глаза Арведа хищно блеснули в полумраке юрты.

— Оставь нас, — наконец приказал служанке Суджук. Он проводил женщину взглядом, задержав его на полных икрах ног, мелькнувших в полах её халата, пока она не исчезла за входным пологом юрты. Теперь оба нойона остались наедине.

— Пока жив Джучибер, многие будут недовольны. Говорят, сильно горюет об отце. Надобно пожалеть его, — продолжил Суджук прерванный разговор, многозначительно взглянув на своего гостя.

Арвед запрокинул голову, выпивая чашу до дна. Затем выплеснул последние капли на раскалённые угли очага, которые зашипели, показывая, что духи предков довольны его возлиянием.

— Нельзя убивать Джучибера. Он и так в глазах простых харачу выглядит великим багатуром, а, убив его, получишь мученика, за которого многие захотят отомстить тебе. Слыхал, как он наградил безродного юнца из Барунара? Дал ему полный юшман с набором. За такой доспех можно не то, что полтысячи овец — два косяка дойных кобылиц взять! То-то…

— Да-а, — задумчиво протянул Суджук, — клянусь Небесной Рысью, ты как всегда прав, мудрый Арвед. Недаром тебя называют хитрым лисом. Но, всё-таки, нам надобно избавиться от этой болячки.

— Джучибер не угроза нам, до тех пор, пока его не провозгласили ханом. Хорошо ещё то, что Бохорул не слишком-то стремиться его поддержать, а не то бы нам туговато пришлось.

— Соберёмся на съезд, вот тогда думать и будем, — Суджук хмыкнул и вновь наполнил чаши архи.

— Улус без защиты остался, — продолжал Арвед, — разве раньше, когда хан водил воинов, бесауды посмели бы отогнать чьи-нибудь табуны?

— А ты что — жалеешь?

— Нет. Но многие в куренях и на зимовьях думают так. Когда приходит беда, люди должны знать, за кем им идти. Многие посматривают в сторону орхай-менгулов — пусть там хан, но зато живётся привольнее и безопаснее. Вот о чём мечтает большинство голопузых харачу. Что им воля, лишь бы брюхо набить.

— Да, ты опять прав. Надо бы поговорить с другими, чтобы подтянули своих нукёров. Для охраны пастухов я смогу дать три сотни своих бойцов. Кстати, когда соберётся курултай, надо бы выставить побольше угощения для воинов и пастухов. Если собака рычит, то ей бросают кость…

Арвед соглашаясь с собеседником, молчаливо кивнул. Оба нойона задумались, и в юрте повисла тишина.

— Я тут недавно гостил у старейшины Укэту, — первым нарушил молчание Арвед.– На охоте с ним был…

— Ну? — вопросительно глянул на него Суджук.

— Так он собирает нукёров. Потихоньку сманивает вольных пастухов и охотников. Защиту сулит. На ханское место метит…

— Норовистый конь всегда впереди бежит. Обуздаем, — спокойно ответил Суджук. — Что бы ни замышлял Укэту, но он наш. Наш, не только по крови, но и по духу. Он никогда не позволит себе унизить высокородного. А, вот Джучибер…

— Да. Он-то, как и его покойный братец, не задумываясь, раздавит любого, кто встанет у него на пути.

— Кабан тоже прёт напролом, но умелый охотник всё равно берёт его на рогатину. На съезд наверняка прибудет хан орхай-менгулов Бохорул…

— Этому-то что у нас надо? — перебил Суджука Арвед. — Небось, только спит и видит, как наложить свою лапу на наши улусы.

Суджук кивнул, соглашаясь, и как положено хозяину подлил архи в чашу Арведа.

— Потому-то Бохорул и прибудет. Если не сам, то кто-нибудь из его ближних нойонов. Наранген, Амбалай или ещё кто, — продолжил он. — На полуденной стороне сгущаются тучи. Торговцы принесли вести о том, что шестипалые опять зашевелились. Табгары, по слухам, не очень-то хотят воевать. У них этой зимой пало много скота и коней. А, значит на курултае, будет разговор и о том, кто поедет послом к табгарскому кагану. Это важно не только для Бохорула, но и для нашего племени. Значит, большая слава и больший почёт будет тому, кто привезёт от кагана табгаров слово мира.

— Это точно, — согласился Арвед. — Но это будет лишь в том случае, если посол привезёт слово мира, — добавил он.

— А если посол совсем не вернётся? — усмехнулся Суджук.

— Ты думаешь, высокородный нойон, что такое возможно? — напряжённо спросил Арвед, сощурив глаза.

— Почему нет? Не мне говорить тебе о коварстве табгаров.

Арвед задумался над словами Суджука. Кабаном, что попрёт напролом, на курултае, скорее всего, будет Джучибер. Он и так уже почти что хан, и ему не хватает только одного — признания курултая, ибо почти половина багатуров и воинов всё же идёт не за ним, а за родовыми нойонами и старейшинами племени.

Отбив набег Пайкана, сын Хайдара показал себя как воевода. Теперь ему не хватает только славы мудрого и рассудительного вождя. Если Джучиберу даже не удастся заключить с табгарами союз, а всего лишь заручиться их невмешательством в противостояние ченжеров и степных племён, то всё равно это будет большой удачей. Без поддержки табгаров шестипалые никогда не посмеют придти в кочевья коттеров. И тогда он станет ханом сразу по возвращении… по возвращении…

Оба собеседника молчали, лишь изредка бросая оценивающие взгляды один на другого. Каждый из них обдумывал невысказанное другим, но ни один так и не решился произнести это вслух.

— Ладно, — хлопнул себя по колену Арвед. — Спасибо тебе за угощение достославный Суджук. Надо ехать дальше. Хозяину почёт, а путнику дорога. Мне ещё надо проведать дальние пастбища. Знаешь пословицу: сонному коту — дохлая мыша!

Он поднялся на ноги и, махнув на прощание рукой, направился к выходу.

— Послать с тобой провожатых?

— Нет. Со мной восемь крепких нукёров. Прощай Суджук-нойон, да хранит тебя Буркэ-Кот.

— Прощай нойон, пусть будет лёгким твой путь, — произнёс Суджук. — Увидимся на курултае.

— Хорошо. Да пребудет с тобой Покрытая Шерстью с острым клыком.

Полог юрты опустился за гостем. Снаружи до Суджука донёсся голос Арведа, затем раздался удаляющийся топот копыт. Нойон снова остался один наедине со своими думами. Его отвлекло появление служанки, пришедшей убрать лишнюю посуду.

— Поди-ка, кликни мне Кейхата, — велел Суджук. Женщина послушно кивнула и побежала исполнять приказание. Вскоре входной полог зашуршал откидываемый рукой и в юрту вошёл человек в лёгком войлочном колпаке, халате и шароварах, заправленных в гутулы. Это был один из доверенных людей Суджук-нойона по имени Кейхат.

— Звал, хозяин? — почтительно поклонился он.

— Поди сюда, — Суджук указал на место перед собой. Тот прошёл и медленно опустился напротив нойона.

— Угощайся.

Суджук пододвинул к нему чашу с кумысом. Некоторое время он наблюдал как Кейхат, по усам и подбородку которого стекали капли жира, жадно ест, склонившись над блюдом с мясом. Он собственноручно налил до самых краёв в чашу архи и подвинул её доверенному нукёру.

— Ты как-то хвастал, что хорошо знаешь язык и обычаи табгаров? — спросил Суджук.

— Я почти целое лето провёл у них в плену. Да ведь ты же меня и выкупил, — несколько удивляясь, ответил Кейхат, утирая рот рукавом халата. Он догадался, что нойон спрашивает неспроста. Ему уже не раз, рискуя жизнью по повелению своего господина, приходилось иметь дело с кровными врагами коттеров. И нынче опять ему видимо придётся ехать во враждебные становища.

— Путь в их набольший курень найдешь?

— Той-Тувэ? Найти-то найду, хозяин, вот только бы не пропасть где-нибудь по дороге, ибо табгары больно злы на нас. Ведь между нами легла кровь. Зарежут.

— Боишься? — зеленоватые глаза нойона испытующе глянули в лицо Кейхата. Тот побледнел, отставил чашу в сторону и выпрямился.

— Зачем обижаешь, хозяин. Я с тобой не в один поход сходил, не раз в схватке бывал…

— Успокойся. Тебе верю, — махнул рукой Суджук. — Сейчас пока ступай к себе, но будь наготове, ибо ты мне вскоре понадобишься. Всё. Ступай.

Кейхат поднялся на ноги, поклонился, пробормотал слова благодарности за угощение, и торопливо направился к выходу из юрты.

Глава 9

Мрачный и злой тысяцкий Есен-Бугэ ехал в Баргу. За его спиной неспешно рысили двое оружных нукёров. Видя настроение своего начальника, они старались держаться от него на почтительном расстоянии, так как знали, что попадаться ему на глаза нынче небезопасно.

Воеводу одолевали мрачные мысли. Он ожидал от своей непутёвой дочери чего угодно, но только не такого, что произошло, по словам Лабити — жены мастера Чулуна, приехавшей к нему в Дунгар по поручению мужа. Когда Нейва не вернулась домой, то он подумал, что она осталась ночевать в Барге у какой-нибудь из своих подружек, и потому не придал этому никакого значения. А тем временем, взбалмошная девка загнала и повредила жеребца, напала на чужого работника-холопа и ещё умудрилась проиграть ему в схватке. Мастер Чулун, выражая уважение к тысяцкому, не хотел огласки случившегося. Только вот нашлись глаза, видевшие произошедшее. А где глаза там и язык, причём язык этот слишком длинный.

Есен-Бугэ нехорошо усмехнулся, подумав о том, что неплохо бы немного его укоротить.

Про то, как «одержимая духами» Нейва набросилась на работника из куреня Чулуна, по станице разболтал некто Тагай по прозвищу Кривозуб. Когда-то за кражу двух овец, покойный хан Хайдар отобрал у него пояс воина и с позором выгнал из своего куреня. К своей семье Кривозуб не вернулся. С тех пор он болтался в Барге, изредка пробавляясь подённой работой и подачками от некоторых нойонов. Два раза его били палками на майдане за кражу кур.

Накануне Тагай с двумя юнцами собрался на реку поудить рыбу. Они копали червей в ивовых зарослях, когда услыхали топот копыт и заметили бешено скачущего вдоль берега всадника. Боясь за то, что им распугают всю рыбу, Кривозуб с приятелями захотели посмотреть, кто шумит на реке. Они увидели, как Нейва ударила Ревуна плетью.

При виде крови оба мальчишки испуганно бросились бежать прочь, а Тагай, скрытый зеленью листвы, остался до самого конца. Он не сильно огорчился сорвавшейся рыбалкой, ибо его охватило предвкушение от того, какое внимание он заслужит, рассказывая в юртах у очагов про «одержимую духом». Слова Тагая подхватили старые сплетницы и, в конце концов, приукрашенное молвой дело дошло до старейшин и даже старших шаманов из святилища Рыси.

Вот потому-то крепкие, способные гнуть железные подковы, пальцы Есен-Бугэ, в бессильной ярости сжимали витую рукоять нагайки. Судя по тому, как отнёсся к произошедшему Чулун, то можно было избежать ссоры и беспокойства, но в дело вмешался шаман Эренцен и старейшины. Теперь-то не миновать разбирательств и ему придётся расхлёбывать позор до конца.

Есен-Бугэ всё ещё сомневался и не знал, какой приём его ожидает, и потому он остановил своего коня, не въезжая в курень Чулуна. Он слез с седла и, взяв своего скакуна под уздцы, повёл его за собой. Хозяин куреня стоял у коновязи возле своей юрты и укоризненно смотрел на подходившего пешком Есен-Бугэ.

— Мир, тебе славный Чулун! Да будет над тобой и твоим очагом благословение Покрытой шерстью с острым клыком.

— И тебя пусть она не оставит своим покровительством, — ответил кузнец. — Почто седло оставил, мог бы и верхом, — недовольно проворчал он, забирая длинный повод из рук тысяцкого. На почтительном удалении за его спиной, склонив головы, стояли трое сыновей.

Привязав коня, Чулун шагнул к юрте и своей рукой откинул полог, закрывающий вход.

— Проходи, доблестный Есен-Бугэ. Будь гостем у моего очага.

Теперь тысяцкий немного устыдился того, что не до конца поверил в добрые намерения кузнеца, и загодя сошёл с коня, ибо, не доехав верхом до коновязи или самой юрты, он как бы подвергнул сомнению гостеприимство хозяина. В иных обстоятельствах это могло послужить оскорблением, но не сейчас. Впрочем, Чулун и его домочадцы приписали это досаде и расстроенным чувствам воеводы.

При появлении гостя, жена кузнеца, хлопотавшая у очага, немедленно встала и, подойдя к нему, с поклоном подала чашу кумыса. Есен-Бугэ поклонился в ответ и тут же выпил напиток.

— Чего-чего, а кумыс у Чулуна хорош, — прозвучал знакомый голос. Тысяцкий, оставив чашу, обернулся в сторону, откуда прозвучал голос и увидел ещё одного гостя. К немалому его недоумению и недовольству подле уставленной угощением скатерти сидел Мутулган-багатур.

— А он что здесь делает? — едва сдерживая свой гнев, Есен-Бугэ обернулся к Чулуну. Но тот лишь молча указал ему на место напротив воеводы из Барунара.

— То же, что и ты. В гости пришёл, — вместо хозяина ответил Мутулган. Его голос звучал спокойно и ровно.

— Хочешь надо мной посмеяться? — тихим, не предвещающим ничего хорошего тоном, спросил Есен-Бугэ.

— Нет. Никто здесь этого не хочет, — покачал головой Чулун.

— Нынче по всей Барге ходят слухи о колдовстве и злых духах. Эренцен и старейшины хотят прийти и забрать твою Нейву на капище Рыси-Прародительницы. До окончательного разбирательства.

— Что? — только и смог произнести Есен-Бугэ, огорошенный словами Мутулгана.

— Что слышал. Садись, окажи уважение хозяину.

Всё ещё ошеломлённый услышанным, Есен-Бугэ послушно опустился на указанное место.

—Наш добрый хозяин не ищет ссоры с тобой, — начал говорить Мутулган-багатур. — Иначе он бы уже давно отправился к старейшинам. Наоборот, он хотел, чтобы никто не поднимал непристойного шума вокруг тебя и твоей дочери. К тому же она сейчас раскаивается в содеянном.

— Не говори мне об этой беспутной девке, — зло оборвал его Есен-Бугэ. — Что толку от её раскаяния, когда она вываляла в навозе не только своё имя, но и честь своего рода.

— Э-э, нет, — проговорил воевода Барунара, протягивая чашу Чулуну, чтобы тот наполнил её кумысом. — У нас разговор о не том, как и почему так случилось с Нейвой. Но она никому не хотела причинить зла, а тем более опозорить своё имя и честь. Ни наш радушный хозяин, ни его пострадавший работник, не держат на неё сердца. Подумай сам — ведь если бы Чулун сразу потянул её к старейшинам, то тогда бы ты точно не избежал позора, да и глядишь, пришлось бы тебе платить виру. Но этого нет. Это кто-то мутит воду.

Есен-Бугэ внимательно выслушал Мутулгана до конца. Похоже, что тот был прав.

— Хорошо. Ну, а ты-то здесь причём? — он посмотрел своему сопернику прямо в глаза.

— А я, по-твоему, кто? — наклонился к нему Мутулган. — Я такой же воевода-тысяцкий Далха-Кота, как и ты. Да! Между нами нет особой любви, да ты и не женщина, чтобы я тебя любил, но мы вместе ходили в походы под одним тугом, вместе рубились с ченжерами у Длани Света. И если кто-то, кроме того, кто поставил нас с тобой на это место, хочет тебя сковырнуть, то почему я должен сидеть в стороне и ждать, когда наступит мой черёд. Вот почему я здесь…

Закончив говорить, Мутулган-багатур откинулся назад, а Есен-Бугэ застыв, продолжал глядеть на него.

— Прости меня, доблестный Мутулган, — приложив руку к груди, хрипло пробормотал он.– Прости за то, что я думал про тебя нехорошее.

Он протянул руку и Мутулган пожал её.

— И ты прими мои извинения, достославный Чулун.

Но тот только замахал руками в ответ. Не пристало гостю в чём-либо извиняться перед хозяином. Сидевшая в углу юрты Лабити, видя, что мужчины благополучно закончили тяжёлый для них разговор, тут же подошла к ним с новым бурдюком кумыса.

— Может быть, принести вам архи или вина? — предложила она.

— Нет, не надо, — отказался за всех Мутулган. — Нам сегодня понадобятся трезвые головы.

Даже без хмельного, настроение Есен-Бугэ заметно улучшилось. Теперь он решил отведать угощений, поставленных перед ним. Вспомнив о Нейве, он справился, где она находится.

— Прячется в соседней юрте, — ответила Лабити, подавая новые кушанья. — Боится показаться вам на глаза.

— Правильно делает, — одобрил поведение дочери тысяцкий, — попадётся, на этот раз выдеру безо всякой пощады…

— Да будет вам. Бедной девочке и так изрядно досталось…

— Лабити, вместо того чтобы болтать попусту и влезать в мужские разговоры лучше посмотри, кажется, к нам кто-то пожаловал.

Женщина умолкла, поджав губы. Не спеша, всем своим видом показывая, что у неё есть чувство собственного достоинства, она подошла к входу и выглянула наружу. Из-за откинутого полога доносились громкие голоса и ржание лошадей.

— Это шаман Эренцен и ещё двое каких-то с ним, — с испугом проговорила женщина. — По виду старейшины.

— Пойду встречу гостей, — сказал Чулун, поднимаясь на ноги.

Мутулган только кивнул головой, продолжая невозмутимо жевать, макая кусочки жареного мяса в пряный соус. Есен-Бугэ последовал его примеру.

Полог юрты в очередной раз откинулся, пропуская внутрь вновь прибывших. Первым вошёл, опираясь на свой длинный посох, шаман Эренцен. Следом за ним в юрте показались старейшины Биликту, Тугучак и сам Чулун.

— Проходи, мудрый Эренцен. И вы проходите достойнейшие, — широко разводил руками хозяин. — Будьте моими гостями. Присядьте и отведайте моей еды.

При виде двух воевод Далха-Кота, мирно вкушающих пищу, трое вошедших невольно замешкались. Эренцен, хотевший с порога взять быка за рога, забыл, что он хотел сказать и подавился словами, а оба старейшины растеряно затоптались на месте.

— Э-э, Есен-Бугэ глянь-ка, кто пожаловал, — толкнул сотрапезника Мутулган. Тот обернулся и вошедшие растерялись ещё больше.

— Прости меня уважаемый Чулун, — строгим голосом произнёс Эренцен. Опешивший было при виде гостей кузнеца шаман, уже взял себя в руки. — Но мы пришли не в гости к тебе. Нас привело сюда важное дело.

— Конечно, конечно, — согласно закивал кузнец. — Но, прошу — сначала выпейте по чаше кумыса. Не хватало, чтобы Рысь-Прародительница разгневалась на меня, за плохое гостеприимство. Лабити, где ты там?

Жена кузнеца вышла с широким деревянным подносом, на котором стояли три большие чаши. Эренцену и старейшинам ничего не оставалось, как только выпить предложенный кумыс, иначе они нанесли бы хозяину оскорбление. Да ещё и при таких двух свидетелях.

— Мы пришли чтобы узнать: правда ли то, что дочь многоуважаемого тысяцкого Есен-Бугэ одержима злыми духами? И что это она напала на твоего работника? — произнёс Эренцен, ставя чашу обратно на поднос.

— Моя дочь одержима злыми духами?! — рявкнул, вскакивая на ноги Есен-Бугэ. — Да ты думай, что говоришь шаман! Моя дочь честная девушка! К тому же прошла воинское посвящение вместе с другими мужами и у неё есть воинский пояс! Клянусь божественной яростью Далха-Кота, ты хочешь оскорбить меня и мой род?!

Эренцен, привыкший к тому, что все встречные оказывали ему уважение и почёт, не ожидал такого отпора и, опешив от неожиданности, умолк на полуслове.

— Нельзя так разговаривать со служителем Небесной Прародительницы, — попытался сказать старейшина Биликту. — Иначе навлечёшь на себя её гнев и…

— По закону, принятому на всеобщем курултае при хане Бегтере, любой, кто посмеет возвести напрасную хулу на воина из ополчения Далха-Кота, повинен смерти или изгнанию, — жестко оборвал его Мутулган-багатур. Немигающий взгляд военачальника из Барунара намертво припечатал старейшину к месту.

— Успокойся, доблестный Есен-Бугэ, — проговорил Эренцен. — Мы пришли сюда не затем, чтобы опорочить твоё славное имя. Люди видели, как твоя дочь в порыве неистовства набросилась на человека Чулуна и избила его плетью. Я сам только что осматривал его рану.

— Значит, он сказал ей что-то обидное, а она, защищая свою честь и достоинство наказала дерзкого.

— Вот как? — Эренцен пристально посмотрел на обоих воевод и на Чулуна. — А люди, что видели это происшествие, говорят, что она напала на него безо всякого повода…

— Кто эти люди? — спросил Мутулган.– Почему они не побежали в курень и не позвали на помощь?

Шаман замялся, когда его глаза встретились с глазами тысяцкого Барунара. Он чувствовал скрытую в пожилом воеводе внутреннюю силу, крепость духа, позволявшую тому спорить с ним. До того времени шаману было достаточно одного взгляда, чтобы смирить любого, кто осмелился ему возражать.

— Тагай Кривозуб всё видел своими глазами, — произнёс старейшина Тугучак.

— Тагай?! — переспросил Есен-Бугэ. — Клянусь когтями Прародительницы, ты думаешь, что я поверю словам этого вора и труса?

— К тому же вчера приходил шаман Иргиз и он самолично осматривал Нейву. Если бы она была одержима злыми духами, то неужели он не заметил бы этого? — задумчиво, как бы ни к кому не обращаясь, произнёс Мутулган.

— Иргиз скажет. Слово какого-то там Кривозуба не стоит против слова шамана, служащего Небесной Рыси, — заметил Есен-Бугэ. — Будьте свидетелями, этот вонючий хорёк возвёл напраслину на мою дочь!

При этих словах в глазах старейшины Тугучака мелькнул огонёк досады.

— Но тогда получается, что это твой человек виноват в произошедшем, — Эренцен повернулся к Чулуну. Тот невольно сжался под пронизывающим взором шамана. — И тогда ты должен выдать его, ибо он подлежит суду и наказанию, за то, что поднял руку на свободную женщину, — закончил он.

— Ты как всегда прав, мудрый Эренцен, — снова вступил в разговор Мутулган. — Правда, здесь есть одно обстоятельство.

— Какое?!

Голос шамана прозвучал слишком громко, так что он сам вздрогнул от его звука. Хотя Эренцен старался держаться спокойно, но в глубине души у него поднималось раздражение против посмевшего перечить ему тысяцкого. Мало того, у него появилось чувство, что эти трое издеваются над ним.

— Дочь храброго Есен-Бугэ не простая девушка. Она, как все знают, является воином, носящим пояс. А по нашим законам и обычаям холоп, напавший или ударивший воина, должен быть выдан ему на правёж. Вот потому-то мы с ним и прибыли сегодня в курень Чулуна, дабы сполна взыскать с него этот долг.

— Что же, не нам менять установленное Небесной Рысью, — произнёс Тугучак. — Только дозволь нам посмотреть, как твоя дочь накажет дерзкого, ибо мы должны убедиться в торжестве справедливости.

Старейшина поклонился Есен-Бугэ. Теперь наступила очередь замяться Чулуна и обоих тысяцких. Быстрый обмен взглядами не укрылся от взора Эренцена.

— Да, да, — подхватил он. — Пусть Нейва накажет его на наших глазах. Или это сделает кто иной…

Мутулган, посмотрев на Чулуна, пожал плечами. Он не мог всего предусмотреть, а возражать против наказания Ревуна, значит, отойти от своих слов. После этого все вышли из юрты. Чулун приказал Лабити позвать сюда Нейву.

Появившуюся Нейву рассматривали во все глаза. Присутствующие сочувственно улыбались ей, и лишь Есен-Бугэ многозначительно похлопывал сложенной плетью по голенищу сапога. Девушка была олицетворением самой скромности и послушания. Она было дерзко вскинула по привычке глаза, но, заметив кулак, который ей исподтишка показывал отец, тут же потупилась.

— Скажи нам, Нейва, — обратился к ней Эренцен. — Как бы ты хотела наказать дерзнувшего поднять на тебя руку?

— Башку с плеч долой и делу конец, — проворчал Тугучак, бросая косой взгляд на стоящего с бледным лицом Чулуна. Кузнец клял себя за то что пообещав Ревуну избавить его от наказания, не сумел сдержать своего слова.

— Ну, разве что выдрать, как следует. Дабы себя не забывал, — лениво отозвался старейшина Биликту.

Тем временем двое нукёров привели Ревуна. Могучее телосложение и высокий рост белояра произвели на присутствующих впечатление. Даже Мутулган крякнул от удивления, разглядывая работника. Багатур. Конечно, только такой и мог дерзнуть поднять руку на кого-нибудь из коттеров.

— Что скажешь? — продолжал допытываться у Нейвы Эренцен. — Убить его или выпороть?

Девушка посмотрела на белояра, стоявшего с опущенной к долу головой. Она не знала, как поступить, лишь молча кивнула головой, со всем соглашаясь. В уголке глаза набухла слеза и тяжёлой каплей сорвалась вниз.

— И чего вы пристали к ней?! — вдруг взвизгнула Лабити, до того спокойно стоявшая позади Нейвы.– Разве вы не видите, что ей вчера крепко досталось, а вы ещё пристаёте к ней с вашим судом! Порите кого хотите, а ей надо прилечь! Пойдём, иначе Прародительница накажет тебя бесплодием!

— Лабити?! — возмущённо крикнул Чулун.

— Что Лабити? — обернулась та к мужу. — Или не знаешь, что раз в луну Рысь-Прародительница дарит женщине несколько дней отдыха. Пойдём! — повторила женщина и, обняв Нейву за плечи, повела её в сторону юрты. Мужчины остались стоять на месте, пряча в усы молчаливые усмешки. Стоявшие позади всех молодые нукёры весело скалили зубы.

— Пороть, так пороть, — первым заговорил Мутулган. — Думаю, двадцати ударов плетью будет довольно. Есен-Бугэ, это должен сделать ты, как отец и ближайший родич Нейвы.

Он знал, что Чулун не хотел допустить смерти своего работника, и потому торопился опередить Эренцена и старейшин, дабы тот отделался поркой. Остальные согласились с предложением Мутулган-багатура. Двое нукёров привязали Ревуна к столбу одного из амбаров и содрали с него рубаху. Затем Есен-Бугэ вышел вперёд и занёс плеть. Раздался хлёсткий сочный удар. На теле белояра вспухла и налилась багровая полоса.

Вся спина Ревуна была залита кровью, но упорный белояр мужественно перенёс наказание. Он не проронил ни звука, только лишь вздрагивал при каждом ударе плети. Все присутствующие также хранили молчание, оценив его стойкость, которое было нарушено замечанием Мутулган-багатура:

— Крепкий человек. Настоящий мужчина.

Нукёры отвязали шатающегося Ревуна от столба и подхватили его под руки, не дав упасть на землю. Повинуясь знакам Чулуна, они оттащили белояра под навес и уложили на попону лицом вниз.

Эренцен и сопровождавшие его старейшины покинули курень Чулуна. Чуть позднее, следом за ними уехали и оба воеводы. Правда, Есен-Бугэ пришлось ненадолго задержаться, договариваясь с мастером и его женой о том, что Нейва пробудет у них ещё день-два, после чего вернётся к отцу.

Глава 10

Рана на бедре, полученная Джучибером в схватке с барсом, воспалилась и заставила его пролежать пять долгих дней в курене старейшины Оритая. Но едва он почувствовал себя лучше, как тут же приказал Содохаю собираться в дальнейший путь. Мунгету, хорошо знавший тропы в лесах Волчьей Пади, вызвался их проводить.

Хотя Оритаю решение племянника было не по нраву, но старейшина не стал возражать. Он лишь досадливо морщился, при мысли о том, что Мунгету может нечаянно навести сына Хайдара на укромные пастбища, где его люди выпасали часть скрытых от ханских данщиков табунов. Правда, сейчас там никого и ничего не было, но всё же…

От куреня Оритая до лесных чащоб добрались без особых происшествий. Мунгету вёл их более короткими тропами, через боры и рощи спрямляя путь. Места, где давеча охотились на барса, остались по правую руку от них. Джучибер, как и Содохай, редко бывал в Волчьей Пади, потому он внимательно осматривал местность, через которую они проезжали.

Мунгету, заметив любопытство Джучибера, принялся рассказывать о тропах и различных знаках и приметах, установленных теми, кто на лето откочёвывал из засушливых степей в эти богатые травой и водою места. К вечеру встали на ночёвку в небольшой долине, по дну которой струился ручей.

Утром двинулись дальше вглубь лесов. Деревья стали гораздо выше и мощнее, а подлесок гуще. В просветах было видно, как кое-где над вершинами деревьев в небе висели ястребы, высматривающие с высоты добычу. В тёмных непролазных буреломах и падях скрывались медведи и волки. Между поваленных стволов сновали юркие бурундуки, провожавшие людей чёрными бусинками своих глаз. Один раз всадники увидели, как через тропу неслышной тенью перемахнула рысь. Эту неожиданную встречу почли добрым знаком.

Как и обещал Мунгету, долина Волчьей Пади открылась им после полудня. Сжимавшие тропу лесные чащи словно расступились. Среди деревьев замелькали просветы, а подлесок стал не таким густым. Преодолев, после очередного поворота, расстояние в несколько сотен конских махов они оказались на краю просторной долины.

Волчья Падь была расположена на обширной лесной луговине, одну сторону которой занимало изогнутое, словно молодой полумесяц озеро, а вторую занимала сама станица. Озеро питалось водой из двух ручьёв, впадающих в него с противоположной лесной стороны. Вокруг расстилались густые леса, растущие на склонах невысоких сопок.

Добрая половина станицы состояла из бревенчатых хижин и сараев. Большинство юрт и шатров принадлежали тем, кто прикочёвывал в лесные долины из степи. Рядом со станицей находился курень, посвящённый Далха-Коту.

Правда, в отличие от тех, что были возле Барги, он был небольшим. Численность его обитателей никогда не превышала более двухсот пятидесяти человек, включая постоянно живущих в нём старых воинов и наставников. Да и главой куреня здесь был не воевода-тысячник, а всего лишь есаул.

— Ого! — воскликнул Мунгету, вытягивая плеть в сторону станицы. — Глядите-ка, сколько народу понаехало…

— Опять, что-то не так, — притворно вздыхая, произнёс Содохай. — Неужто нам так и не придётся ни с кем подраться…

— Не беспокойся, на этот раз, я уступлю барса тебе, — засмеялся Джучибер, глядя куда указывал Мунгету.

Он и сам удивился тому, что предстало его глазам. Почти всё свободное от деревьев пространство было занято юртами, табунами коней и стадами скота. Кое-где на склонах паслись многочисленные отары овец. Казалось, что сюда собралась, по меньшей мере, треть всех кочующих в степях от Эльхотона до гор Хангары.

Едва они выехали из леса, как десяток вооружённых всадников, объезжавший крайние юрты, изменил направление и устремился в их сторону. Впереди всех скакал воин в высоком остроконечном шлеме и юшмане. Вороной дахиран под ним, шёл быстрой иноходью. Джучибер узнал в нём есаула Олдана, возглавлявшего местный курень воинов Далха-Кота.

— Да пребудет с вами Рысь-Прародительница! — громко сказал Джучибер, поднимая правую руку вверх с открытой ладонью.

— И с тобой, нойон Джучибер, и всеми, кто с тобой рядом, — откликнулся Олдан, узнав сына Хайдара. Есаул завернул своего скакуна и поехал рядом с Джучибером.

— Что-то больно много народу у вас нынче в станице…

— Верно, нойон Джучибер. Многовато, — согласился Олдан. — Хоть и стараемся давать скоту сено, но кони, почитай всю траву на пастбищах вчистую объели.

— А это кто? Никак бунияты прикочевали?

— Верно, нойон Джучибер, — кивнул есаул. — Старейшина Элдекэр и трое сыновей покойного Иргиз-хана, привели свои курени сюда. Остальные, кто на заимках, кто ушёл в Мулдуан.

— Ушёл от чего? Никак не пойму, о чём ты говоришь?

Есаул повернулся в седле и удивлённо уставился на Джучибера.

— Как отчего? От данланов, конечно.

— Каких данланов? — вмешался Содохай.

Олдан замолчал, переводя свой недоумённый взгляд с одного собеседника на другого. Есаул было подумал, что над ним насмехаются, но посмотрев в глаза собеседников понял, что те не шутят.

— А разве вы ничего не знаете? — изумлённо спросил он. — Разве вы прибыли из Барги не затем, чтобы возглавить войско?

— Нет! — покачал головой Джучибер. — Давай, рассказывай, что тут у вас происходит.

Всё ещё, не веря в то, что Джучибер и прибывшие с ним воины ничего не знают о начавшемся вторжении данланов, Олдан начал свой рассказ.

Двое пойманных на баранте разбойников-конокрадов принесли известия о данланском бек-хане Бачмане. Конечно, до коттеров и раньше доходили слухи о том, что он подчинил своей воле родственное племя зугров, и жестоко расправился со всеми противниками среди самих данланов и укрепил свою власть. А ныне он решил направить своих коней на встречь солнца, дабы установить границу своего улуса по Эльхотону, лесам Волчьей Пади и горам Хангары. Сам бек-хан не спешит выступать в поход. Вместо себя он отправил вперёд своего брата Саргала, отдав ему под начало два тумена всадников.

Элдекэр и молодые нойоны буниятов сначала не поверили обоим лиходеям-конокрадам, считая, что те лгут, дабы спасти свои никчёмные жизни. Но всё же, на всякий случай, выслали в степь несколько дальних дозоров. Через два дня один из разъездов вернулся и подтвердил слова конокрадов, а следом за ним и остальные яртаульные донесли о том же. Не меньше двадцати тысяч данланских воинов шли прямиком в кочевья коттеров.

Стало ясно, что это не просто набег. И тогда бунияты спешно снялись с места, отправив вперёд женщин и детей, стремясь уйти с пути вражеского войска. Большинство укрылось в Волчьей Пади. Остальные — кто направился в сторону Хангарских гор, кто на плоскогорье Мулдуан, а кто-то — из самых отчаянных — надеялся затеряться на просторах степи.

Они неспеша ехали по станице, слушая рассказ Олдана, что да как. Содохай дёрнул Джучибера за рукав, и показал глазами в сторону. У коновязей стояли, затянутые в кояры, боевые кони. По богатой сбруе Джучибер догадался, что воины, которым принадлежали лошади, не местные.

— Что же не отправили гонцов в Баргу за помощью? — спросил Джучибер, перебив рассказ есаула.

— Как не отправить? — простодушно удивился Олдан.– Отправили. Дак, что толку — хана-то нет. Ваши старейшины привели четыре сотни своих нукёров, да хаберхеды прислали полторы сотни ратных. Я-то и подумал, что они идут передовыми, а следом за ними идёшь ты с остальным ополчением.

Теперь Джучибер понял, чьи это лошади стояли у коновязи. Значит кто-то из нойонов или даже старейшин, выступил самовольно, не боясь наказания за ослушание. Хотя ещё неизвестно: знают ли Мутулган и Есен-Бугэ о данланах? Он скрипнул зубами. Да за такое надо башку с плеч долой…

Вид, выходящего из соседней юрты Укэту в полном боевом снаряжении, заставил Джучибера недовольно нахмуриться и стиснуть зубы. По лицу старейшины также пробежала тень неудовольствия, когда он заметил, что за всадник стоит перед ним. Глядя на Джучибера, Укэту уловил душевное состояние сына Хайдара. Ладонь старейшины невольно опустилась на рукоять его палаша, висевшего в ножнах на богато украшенном поясе.

Смиряя себя, Джучибер остановил коня, спрыгнул с седла и первым, как ни в чём не бывало, поздоровался с Укэту. Всё же тот был значительно старше его по возрасту. Олдан и Содохай также спешились, приветствуя старейшину. Укэту убрал руку с палаша, опомнившись, что затевать ссору ныне не время и, не спуская взгляда с прибывших, поздоровался в ответ. Полог юрты позади него откинулся, и наружу выглянуло лицо старейшины буниятов — Элдекэра.

— Это хорошо, что ты прибыл вовремя, нойон Джучибер, — громко произнёс Элдекэр. — Здравствуй, заходи в юрту, будь нашим гостем. Куда же ты уходишь, доблестный Укэту? Оставайся…

— Мне надо посмотреть, как устроились мои нукёры, — процедил сквозь зубы старейшина. Резко развернувшись, он подошёл к коновязи и поднялся в седло.

— Как скажешь. Я пришлю за тобой гонца на совет…

Последние слова старейшина говорил уже в спину отъезжающему Укэту. Джучибер заметил, как он сжал кулаки, а в его глазах мелькнул, злой огонёк. Похоже, что такого унижения Элдекэр не простит Укэту и наверняка отомстит. И пусть это произойдёт не скоро, но Джучибер не сомневался, что старейшина буниятов дождётся своего часа и припомнит тому его грубость.

Повернувшись к Джучиберу и Содохаю, Элдекэр радушным жестом хозяина предложил войти им в юрту. Там уже сидели трое братьев-нойонов из его рода: Шейбан, Елукэ-нойон и Каян. Самому старшему — Шейбану, недавно исполнилось двадцать два года. Елукэ шёл восемнадцатый год, ну, а самому младшему из них — Каяну — было всего шестнадцать лет. Прошлой зимой их отец — нойон Иргиз-хан, во время облавной охоты преследовал зверя и случайно провалился в полынью на Илане. После этого он заболел и, несмотря на все старания шаманов и знахарей, умер в конце зимы от горячки.

Сыновья Иргиз-хана не ладили друг с другом. Причиной было богатое наследство отца и власть над родом буниятов. И за каждым из наследников стояла его мать и многочисленные сородичи. Был бы у коттеров хан, то можно было решить дело миром, перенеся спор на ханский суд. Впрочем, такое развитие событий не устраивало бы ещё одно заинтересованное лицо — старейшину Элдекэра.

Джучибер понял, что сейчас именно он является главой рода буниятов. Пока жёны и сыновья покойного владетеля грызлись между собой, хитрый старейшина потихоньку прибрал к рукам всю власть над многочисленным и богатым родом буниятов. Правда, несмотря на все его старания, ему еле-еле удавалось поддерживать среди своих соплеменников мир. Вот и сейчас, несмотря на тревожное время, братья враждебно косились один на другого, готовые чуть что, схватиться за рукояти кинжалов.

Джучибер поочерёдно обнялся с каждым из братьев. Эти, вспыльчивые и одновременно простодушные парни, кажется, были единственными, кто искренне приветствовал его появление здесь.

— Я разделяю, вашу горечь утраты, братья-нойоны. И поверьте, кому как не мне, недавно потерявшему отца, понять вас…

Он подумал, что будь власть над буниятами в руках братьев, то ему бы возможно удалось бы заручиться их поддержкой на будущем курултае. Но ему было достаточно одного взгляда на старейшину, чтобы понять, кто истинный властитель в роду.

Элдекэр усадил Джучибера и Содохая на почётное место. Старый слуга при помощи двух женщин быстро принёс и расставил перед ними еду и напитки. Старейшина самолично подкладывал лучшие куски на их тарелки.

Едва гости утолили первый голод, как начался разговор. Элдекэр долго не мог поверить в то, что Джучибер прибыл сюда всего лишь с полусотней ближних нукёров. Сначала он думал, что молодой нойон шутит, но вскоре, появившийся в юрте сотник из местного куреня Далха-Кота, подтвердил слова Джучибера. Сотник пришёл доложить, что люди Джучибера расположились в их курене. После этого старейшина, перестал добродушно улыбаться, и долго сидел в молчании, что-то обдумывая про себя.

— А может быть, в Барге не знают о данланах? — наконец спросил он.

— Ну, раз Укэту прибыл сюда, значит, знают, — беспечно махнул рукой Содохай. Джучибер промолчал, делая вид, что увлечён едой. Он догадывался, какие мысли сейчас одолевают старейшину. Даже если они отобьют данланов, то род буниятов всё равно ослабеет. Пастухи падут в битвах, а кони и быки не нагуляют жира, ослабеют от постоянных перекочёвок.

— Если бы был жив мой отец, то он бы давно уже прислал бы войско, — многозначительно проговорил Джучибер.

— Да-а, хан умер — головы нет, — откликнулся Шейбан, бросая настороженный взгляд на братьев. Те ответили ему такими же полными недоверия взглядами.

Дальнейший разговор прервало появление Укэту и есаула Олдана. Они вернулись, после объезда воинского стана. Старейшина харалудов, стараясь не смотреть на Джучибера с Содохаем, уселся на предложенное ему место рядом с Элдекэром.

— Дозоры доносят, что часть данланов ушла к урочищу Эльхотон, — проговорил, прибывший вместе с Укэту есаул.– По бунчукам сочли — тысяч шесть, не менее…

— А кочующие там каяды знают об этом? — спросил Джучибер.

Присутствующие, пожимая плечами, недоумённо переглянулись.

— Мы не знаем, — произнёс в ответ Элдекэр.

«Как всегда, — с горечью подумал Джучибер, — каждый, прежде всего, печётся о своей шкуре». Он ощутил, что не ему одному пришла на ум подобная мысль. Сидевший рядом с ним Содохай, хотел было что-то сказать, но Джучибер незаметно дёрнул его за полу халата и тот так и не раскрыл рта. Лишь недовольно насупился, уставив свой взгляд в стоящую перед ним чашу с кумысом.

— Ничего с ними не случится, — заявил Укэту. — Укроются в Мулдуане или откочуют к оранорам.

— К оранорам, это вряд ли, — не утерпев, отозвался Содохай. — Меж ними кровь…

Старейшина раздражённо сверкнул глазом и ничего не ответил.

— Сейчас тех данланов, что заняли ваши кочевья не менее четырнадцати-пятнадцати тысяч, — проговорил Джучибер. — А нас сколько?

— Всего в станице четыре сотни воинов, включая моих, — начал считать Олдан. — Пять с половиной сотен у старейшины Укэту, да нойон Джучибер привёл полусотню нукёров. Вот уже почитай целый полк. Ещё три — три с половиной тысячи можно набрать среди буниятов и тех, кто кочует по соседству. К завтрашнему вечеру тысяч пять соберём, — подвёл итог есаул.

— Пол тумена, — откликнулся Каян, самый младший из трёх братьев-нойонов. — Значит, на каждого нашего воина будет трое данланов.

— Ну и что! Пусть их будет хоть все два тумена, милостью Далха-Кота мы всё равно побьём их! — расправляя плечи, громко произнёс Укэту. — Но при этом хочу упомянуть одно обстоятельство. Если будем как обычно перестреливаться из луков, то только Рысь-Прародительница знает, как закончится битва. Лечь костьми и не пропустить врага к родным очагам это одно, а победить — совсем другое.

— Что ты хочешь сказать? — перебил его Элдекэр.– Наши воины мечут стрелы не хуже данланов, а может и лучше! Наши кони не уступят в резвости их скакунам, а наши доспехи крепче ихних…

— Всё это так, — кивнул головой Укэту.– Но послушайте, что я вам скажу, багатуры. Мы положим множество своих воинов, прежде чем наши колчаны иссякнут, ибо данланы отнюдь не плохие стрелки.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Джучибер.

— Врага, как и зверя можно взять не только ухваткой, но и хитростью. Данланы, как и табгары не умеют биться единым строем. В рукопашной схватке наши воины гораздо сильнее, а потому надобно заставить данланов принять ближний бой.

— Это правда, но как ты вынудишь их сойтись с нами грудь в грудь? — поинтересовался Олдан.

— Клянусь Далха-Котом, я заставлю данланов плясать под свою дудку, как медведя на майдане. Дайте мне восемь сотен отборных багатуров, несколько кибиток и небольшое стадо быков. Как только они приблизятся, я нападу на них, завяжу бой. Заставлю поверить, что это наши главные силы, прикрывающие отход куреней. Не может того быть, чтобы данланские беки и их нукёры не были падки до лёгкой добычи. Наверняка они захотят захватить стада, наших жён и детей. Их передовые сотни мы легко отобьём, и потому они будут вынуждены навалиться на нас всеми силами, дабы разом покончить с нами. А вы в это время с остальными останетесь в стороне, и когда будет нужно, ударите прямо по ним.

Закончив говорить, Укэту бросил взгляд в сторону Джучибера, ожидая возражений со стороны молодого нойона. Элдекэр и остальные тоже ждали, что скажет сын Хайдара.

Джучибер молчал, тщательно обдумывая сказанное старейшиной, ибо совета ему спрашивать было не у кого. Жаль, что здесь не было опытного Мутулган-багатура, или хотя бы того же Есен-Бугэ. Опытные воеводы-тысячники не раз водившие за собой в бой многочисленные рати сумели бы подсказать, что да как…

— Думаю, что доблестный Укэту совершенно прав, — наконец, после долгого молчания, произнёс Джучибер.– И я мыслю так же, а потому мы должны поступить так, как он говорит…

Укэту, не ожидавший ничего подобного от Джучибера, в удивлении приподнял одну бровь, отчего его лицо перекосилось.

— Мы, тоже не сомневаемся в мудрости и опыте, доблестного Укэту, — с облегчением произнёс Элдекэр. Трое братьев-нойонов закивали головами, дружно поддержав своего старейшину.

— На том и порешим, — заключил Элдекэр.

Затем принялись обсуждать особенности предстоящей битвы. Укэту получил отряд в восемь сотен отборных всадников. В это число вошли сотни, прибывшие с ним из Барги и лучшие бойцы из рода буниятов. Это потому, что именно ему доверили завязать бой и заманить данланов под удар главных сил коттеров.

Под начало Джучиберу отдали тысячу всадников. Кроме собственных дружинников, что он привёл с собой, в состав его сборного полка вошли три сотни воинов из куреня Далха-Кота, полторы сотни хаберхедов и оставшиеся отборные ратники из рода буниятов, что не попали в отряд Укэту.

Элдекэр не без сожаления отдал ему своих воинов, но это было необходимо, ибо именно полк Джучибера должен был «пробить» лаву данланов. Жадные до воинских подвигов и славы молодые буниятские нойоны также присоединились к Джучиберу со своими нукёрами, чтобы непосредственно принять участие в сражении. Сын Хайдара был уверен, что уж с этими-то Элдекэр расстался без всякого сожаления и если во время боя с братьями-нойонами что-нибудь случится, то старейшина не шибко будет о них горевать. Остальные воины, числом в три полных тысячных полка пошли под бунчук самого Элдекэра. Их задачей было окончательное уничтожение данланов после того, как Джучибер расколет их строй.

Наконец, всё было обговорено до мелочей, и военный совет закончился. Старейшина Элдекэр звонко щёлкнул по бронзовой чаше ногтём, и из-за полога показалась девушка с бурдюком. Покачивая бёдрами, она обошла всех присутствующих, наполнив их чаши и, выслушав распоряжения старейшины насчёт ужина, также молчаливо скрылась за пологом.

Ужин прошёл в молчании, ибо все были погружены в собственные думы. Ни у кого из присутствующих, не возникало желания говорить. И если мысли большинства были заняты предстоящей схваткой с данланами, то Джучибер думал о том, как всё повернется, после того как они победят врага. А в том, что они одержат победу он, как и Содохай, нисколько не сомневался. Его тревожило наглое, вызывающее поведение Укэту. Он понимал, что старейшина действует с одобрения других. Взять хотя бы того же Суджука или Арведа.

— Почему ты поддержал этого надутого гуся Укэту? — спросил Содохай у Джучибера, когда, оставшись одни, они укладывались спать. Тот ответил не сразу.

— Знаешь, — медленно проговорил он. — После сегодняшнего совета, я вынужден признать, что Укэту достоин водить воинов, — сознался Джучибер. — Я сам не смог бы предложить ничего лучше, чем он.

— Да ладно, пёс с этим Укэту, — блеснули в темноте глаза и белозубая улыбка Содохая, — а то, наверное, его икота замучила. Небось, гадает: кто это вспоминает его на ночь глядя? А ведь ему выступать завтра с передовыми. Пусть выспится…

Услышав замечание друга, Джучибер невольно рассмеялся. На душе потеплело. Содохай, как всегда, сумел рассмешить его, отгоняя разные мрачные думы.

Глава 11

Войско коттеров выступило вечером следующего дня, когда подтянулись все, кто откликнулся на «зов Далха-Кота». Первыми ушли, растворившись в синеве лесов, яртаульные сотни Олдана. Они спешили выбраться на простор степей. Следом за ними шла остальная рать коттеров. Вместе с войском двигались два десятка кибиток, в самом хвосте мальчишки гнали стадо быков. Маленькие пастухи были чрезвычайно горды тем, что взрослые мужчины позвали их на войну. И кибитки, и стадо, должны были послужить приманкой для охочих до чужого добра данланов.

Обычно стремительные в нападении, коттеры нынче не торопились, и потому первую ночёвку они провели ещё посреди лесных зарослей. На вторую встали, уже выйдя на простор степи, миновав границу лесов Волчьей Пади.

Здесь, на второй стоянке, высланные вперёд разъезды донесли о противнике, который двигался прямо на них. С вершин холмов и курганов можно было увидеть далёкое мерцание походных костров данланского войска. Въехав на вершину кургана, военачальники коттеров вглядывались в темноту, нюхали влажный воздух. Прохладный ночной ветер приносил слабый запах гари и крови. С первыми каплями дождя запахи улетучились. Вернувшись назад, они велели всем готовить оружие и укладываться спать. Утром предстоял бой.

Небо на восходе уже стало серым, но в лагере коттеров царила сонная тишина. Караульным было приказано не будить воинов до самого восхода. Лишь когда, из-за леса показался ярко красный край солнца, стоянка начала пробуждаться.

Первыми выступили воины, отданные под командование старейшины Укэту. Остальные, не мешкая, но и без излишней торопливости готовились отправиться следом за ними. Накануне ночью прошёл дождь, но сейчас утреннее небо было свободно от туч. По всем приметам день обещал выдаться жарким. К полудню степная пыль просохнет и опять будет клубиться под копытами лошадей.

Джучибер вместе со старейшиной буниятов находился с главными силами войска коттеров. Они стояли за гребнем степного увала, поросшего редколесьем. Чтобы обнаружить скрытую рать коттеров, данланам понадобилась бы хорошая разведка, но сейчас всё их внимание было сосредоточено на клубах пыли, поднимавшихся на соседней гряде холмов, вытянувшихся в сторону урочищ Эльхотона. Несколько сотен быков и десяток кибиток, сопровождаемых отчаянными пастухами, изображали многочисленные стада буниятских куреней. Рядом с ними маячили, то показываясь, то исчезая из вида, всадники из отряда Укэту.

Они уже довольно долго стояли на одном месте, выжидая своего часа. Наконец, откуда-то справа раздался пронзительный свист сигнальной стрелы, уходящей в небо, а видимый издалека хвостатый бунчук Укэту качнулся вниз и тут же взмыл обратно вверх. Кентау, услышав знакомые звуки, прянул ушами и неспокойно заплясал под своим седоком, всем своим видом показывая: мол, пора вперёд, хозяин…

— Укэту сцепился с данланами, — проговорил Джучибер, опуская стрелку шлема и застёгивая нащёчники.

— Кажется, он отходит, — проговорил Элдекэр, всматриваясь в сторону, где уже вовсю закипала битва. — У него слишком мало воинов. Должно быть, данланы решили его обойти.

— Значит, они клюнули на приманку, и мы сможем навалиться на них всеми силами, — отозвался Джучибер. Он вскинул руку, и тут же за его спиной громко заревела труба.

— Вперёд, багатуры!

Джучибер, чуть наклонившись к шее коня, ударил пятками в бока своего дахирана. Кентау всхрапнул, оскалив клыки, и понёсся вперёд. Следом раздался грозный топот сотен копыт.

Впереди показалось множество едва различимых чёрных точек. Они стремительно увеличивались в размерах, постепенно принимая очертания вражеских всадников. Слаженным движением Джучибер вырвал из саадака свой лук, достал стрелу и, быстро прицелившись, выпустил её в сторону врага. Он скорее почувствовал, чем увидел, как над его головой пронесся рой выпущенных коттерами стрел. Даже сквозь науши и толстый подшлемник он слышал резкие сухие щелчки, когда спущенная тетива бьёт по наручам или рукавицам, закрывавшим руки стрелков.

Данланы, стремительно развернувшись навстречу врагу, не умедлили с ответом. У самой головы Джучибера просвистела вражеская стрела. Ещё одна ударила прямо в стальной, затянутый кожей налобник Кентау и отскочила. Могучий жеребец лишь чуть мотнул головой и, яростно оскалив клыки, продолжал нестись дальше. Мимо пролетело ещё несколько стрел. Один из скачущих рядом воинов вылетел из седла прошитый сразу двумя. Ещё один кубарем перелетел через голову своего коня, рухнувшим на полном скаку.

Оба войска стремительно сближались, посылая друг в друга тучи стрел. Джучиберу ещё трижды удалось выстрелить, прежде чем настало время убрать лук и выхватить из-за спины щит и взять пику наперевес.

Перед самым столкновением коттеры стали перестраиваться на полном скаку. Кентау, словно почуяв предстоящую сшибку, чуть замедлил свой скок, давая соседям нагнать себя, но, проявляя норов вожака, всё же шёл впереди других на голову. Длинные жала пик опустились к самым шеям коней.

— Ко-о-т! — плотный строй коттеров ударил прямо в середину, накатывающейся на них лавы данланов.

Навстречу Джучиберу на высоком кауром коне летел данлан вооружённый длинным копьём. Пика коттера ударила противника прямо в грудь, пробив лёгкий щит и кольчугу. Данлан запрокинулся назад и вылетел из седла. В свою очередь, наконечник вражеского копья скользнул по умело подставленному щиту, и ушёл вверх, царапнув шлем.

Но в следующее мгновение Джучибер едва сам не вылетел из седла. Его жеребец со всего маху столкнулся грудь в грудь со скакуном данлана и, остановившись, осел на задние ноги. Несмотря на это Кентау сумел удержаться от падения, а его противник, издав короткое ржание, завалился набок…

Этой мимолётной остановки хватило, чтобы Джучибер успел выдернуть оружие из тела поверженного врага и ткнуть в следующего. Тот, вооружённый короткой саблей, свесившись с седла, ловко уклонился от удара. Выпрямившись, данлан попытался отклонить клинком древко пики, но Джучибер оказался проворней. Его второй удар буквально нанизал противника на остриё.

Бросив бесполезную в ближнем бою пику, Джучибер выхватил кистень. Увесистый шар со свистом рассёк воздух и обрушился на ближайшего противника, выбив его из седла. Ещё один данлан попытался прикрыться большим щитом, но такая защита хороша против воина, вооружённого клинком, булавой или топором.

Джучибер крутнул кистью и шар скрылся за краем окованного щита, размозжив голову данлана. Тот ещё не успел выпасть из седла, а Джучибер уже развернулся к очередному противнику. На этот раз против него оказался опытный и умелый воин, в стальном шлеме, чешуйчатом доспехе, вооружённый щитом и чеканом. Видать кто-то из беков.

Данлан ловко уклонялся от смертоносного оружия Джучибера, одновременно пытаясь достать коттера лезвием своего топора. Джучиберу пришлось дважды отражать его сильные удары своим щитом. Один из них даже сумел пробить кожу скиппера, которой был обтянут его щит. Наконец, улучив миг, когда увлёкшийся противник, потерял бдительность, он нанёс сильный и точный удар.

Свалив воина с чеканом, Джучибер огляделся. Вокруг него, в клубах пыли, мелькали бившиеся друг с другом всадники. Рядом с ним, прямо в самой гуще врагов плеснуло две молнии. Это Содохай, закинув за спину щит, рубился сразу двумя палашами.

Джучибер, захваченный упоением боя, последовал его примеру. Он закинул свой повреждённый щит за спину и, выхватив палаш из ножен, подхлестнул коня. Кентау прыгнул вперёд и рванул клыками очередного противника за шею, заставляя его сбросить своего наездника.

Джучибер врубился в ряды данланов. Слева от него дрался Кайдан. Одноглазый воин наносил точные расчётливые удары, каждый из которых нёс смерть. Нукёр, что обычно находился по правую руку, был убит, и теперь это место занял юный Богурчи. Со спины Джучибера прикрывал Мунгету. Кругом мелькали клинки и хвостатые жала копий, густо плескало кровью, а воздух был наполнен треском ломающегося дерева, лязгом стали, хрипом и ржанием.

Внезапно всё это кончилось. Перед Джучибером и его товарищами неожиданно открылся степной простор. Они даже не сразу поняли, что прошли данланский строй насквозь, как раскалённый клинок проходит сквозь кус масла.

— Заворачивай! — надрывая голос, заорал скачущий рядом с Джучибером Кайдан. Джучибер словно очнулся, вспомнив, что он не простой ратник, а вождь, обязанный руководить боем и направлять следующих за ним воинов.

— Заворачивай!

Он подхватил клич Кайдана и, выбросив вверх руку с палашом, завертел им, давая знак воинам. Те уже осаживали распалённых схваткой боевых коней. Лишь несколько раненых, с трудом державшихся в сёдлах, продолжали скакать вперёд. Остальные послушно разворачивались для удара в спину данланам.

На этот раз схватка была совсем короткой. Оказавшаяся зажатой между сотнями Элдекэра и полком Джучибера, лава данланов рассыпалась в разные стороны. Кое-где ещё держались небольшие кучки, но большинство противников бросилось в степь, стремясь поскорее выйти из боя. Коттеры, которых вели Элдекэр и три брата-нойона бросились в погоню за отступающими.

Сражение завершилось и над полем битвы воцарилось зловещее молчание. Воздух был пропитан тошнотворным запахом крови и мёртвых тел людей и лошадей, уже начинавших разлагаться. Послеполуденное солнце пекло нещадно. Высоко над головами уцелевших воинов проносились стаи стервятников. Их становилось всё больше, о чём свидетельствовали тени, кружившие над полем битвы. Лишь изредка тишину нарушали резкие крики воронов, питающихся падалью.

Оставив своих воинов далеко позади, Джучибер ехал по месту недавней схватки. Кентау осторожно перебирал ногами, обходя лежащие на земле трупы. Кое-где бродили лошади, потерявшие своих седоков. Некоторые их них до последнего сохраняя верность своим хозяевам, не отходили от павших, словно надеясь, что те всё-таки оживут и встанут на ноги.

Внимание Джучибера привлекли двое едущих поодаль всадников, державшихся тесно друг к другу. Видимо один из них был ранен, а второй поддерживал своего товарища. Что-то знакомое было в облике обоих воинов. Приглядевшись, Джучибер узнал Богурчи и Содохая, который был ранен. Он направил коня к ним.

— Что с ним? — с тревогой спросил Джучибер у Богурчи, подхватывая раненого друга с другой стороны.

— Ударили копьём в бок, да добавили саблей.

Лицо Содохая было залито кровью, но несмотря на боль, он всё же улыбался.

— Мы победили, Джучибер. Мы снова победили, — слабо шептали его губы.

— Конечно, победили. Ты давай держись.

Спешившись, он помог Богурчи снять Содохая с седла и уложил его на истоптанную траву. Отстегнув остатки бармицы и ремни, Джучибер осторожно снял с друга шлем. Вся правая сторона лица была в запёкшейся крови.

— Скачи за знахарем, — приказал он Богурчи. Молодой воин кивнул, вскочил на коня и помчался исполнять приказание.

Вскоре Богурчи вернулся в сопровождении маленького, тщедушного человечка, сидевшего на такой же маленькой, менгульских кровей лошадёнке. Это был один из знахарей, что сопровождали войско из Волчьей Пади.

Сойдя с коня, он бегло осмотрел раненого. Рана на голове была не опасна, так — царапина, а вот пробитый бок заставил знахаря недовольно нахмуриться. После этого он велел Джучиберу снять с Содохая доспехи, а сам принялся готовить бинты и рыться в своём кошеле в поисках лечебных снадобий.

— Не беспокойся, багатур, — обратился знахарь к Джучиберу, глядя на его взволнованное лицо. — Рана неопасна. Твой друг потерял много крови, но Рысь-Прародительница наделила его крепким здоровьем, и он будет жить.

Знахарь достал из своего кошеля какой-то костяной флакончик и поднёс его к лицу Содохая. Тот вдохнул и открыл глаза. Увидев склонившееся над ним лицо Джучибера, он слабо улыбнулся, а затем снова сомкнул веки.

Тем временем Богурчи нашёл две пики и с помощью содранного с одного из убитых плаща смастерил нечто вроде большой люльки, которую закрепил между двумя лошадьми. После того, как знахарь остановил кровь и перевязал Содохая, его осторожно перенесли и уложили в люльку.

Богурчи повёл коней под уздцы, а Джучибер, вскочив на Кентау, поехал следом за ними. Знахарь покинул их, направившись куда-то в противоположную сторону от лагеря коттеров. Видимо поехал туда, где нуждались в его услугах.

Джучибер с Богурчи доставили раненного Содохая в лагерь. Там уже было немало таких, как он. Над ними суетились целители. Были даже двое старших шаманов из святилища Рыси, неведомо каким образом оказавшихся здесь. С подветренной стороны лагеря укладывали тела павших, которые привозили с поля битвы. Устроив друга, Джучибер направился к войсковому знамени-тугу, у которого собирались военачальники и багатуры. Откуда-то сзади подъехал Кайдан.

— Наших легло восемь, да трое ранено до кости, — доложил он.

— Четверо, — поправил его Джучибер. — Четверо. Я привёз Содохая.

Возле самого знамени он увидел старейшину Укэту. Несмотря на помятый чьим-то сильным ударом шлем и посечённый во многих местах доспех, тот гордо восседал на своём чёрном как смоль жеребце-дахиране, уперев руки в бок. Из остальных военачальников были есаул Олдан и несколько сотников. Ни Элдекэра, ни буниятских нойонов ещё не было видно. Они появились лишь полчаса спустя.

Братья-нойоны, может быть в первый раз, скакали рядом друг с другом, обмениваясь впечатлениями от отгремевшей битвы. Стрелки шлемов были подняты вверх, отстёгнутые кольчужные бармицы, открывали молодые, полные возбуждения от одержанной победы, раскрасневшиеся лица. Следом за ними скакал старейшина Элдекэр, окружённый воинами, держащими в руках бунчуки. Впрочем, он даже не скакал, а скорее величаво ехал. Его конь шёл ровной неторопливой иноходью.

Джучибер поразился изменениям, которые произошли в облике старейшины буниятов. Теперь, после одержанной победы, Элдекэр совершенно преобразился. Куда только подевались его приветливость и радушие? С окружающими старейшина разговаривал так, словно он каган табгарский, снисходящий до них с высоты своего величия. Если же что-то ему и приходилось говорить, то это была затейливая, полная велеречивых слов и выражений речь.

Потому-то Джучибер мало что понял из его слов, когда подъехавший к ним Элдекэр, поздравил всех с одержанной победой. Зато он сполна насладился зрелищем унижения горделивого Укэту, когда старейшина буниятов проехал мимо того, даже не повернув головы, так словно это было пустое место.

Общий враг был побеждён, и теперь все распри и свары, словно сухой навоз в половодье, вновь всплывали на поверхность.

Глава 12

Джучибер вернулся в Баргу всего за два дня до начала курултая. Тут он узнал, что пока он отсутствовал, в станицу прибыл нойон орхай-менгулов Наранген. По поручению своего хана тот объезжал нойонов и старейшин племени коттеров, заводя с ними осторожные разговоры о том, чтобы они шли под высокую руку Бохорула. Хан орхай-менгулов лелеял надежду объединить оба племени под своей властью и потому не скупился на обещания оказать всяческую защиту и покровительство тем, кто назовётся его человеком.

Но гордые нойоны и старейшины коттеров и слышать не хотели об этом. И это несмотря на то, что из полуденных земель доходили грозные слухи о готовящемся новом нашествии ченжеров. Тогда, скрепя сердце Наранген, предложил коттерам самим избрать себе нового хана.

Узнав обо всём этом, Джучибер был неприятно поражён, что бывший друг и союзник его покойного отца повёл себя таким образом. Для него действия нойона Нарангена, несомненно, поступавшего так с подачи Бохорула, попахивали двуличием. Он-то ожидал, что хан орхай-менгулов поддержит его, как единственного наследника Хайдара. Теперь же надеяться на его поддержку было нечего.

Это был наглядный урок того, что, когда дело касается власти, нельзя доверять ни чьим словам и обещаниям. И Джучибер усвоил его в полной мере, затаив в глубине души глухую обиду на хана орхай-менгулов.

В самый канун всеобщего съезда в курень Джучибера прибыли оба воеводы Далха-Кота. После того, как старейшины пытались подкопаться под Есен-Бугэ, они стали дружны, забыв былое соперничество. С ними приехали все друзья и те, кто держал сторону сына Хайдара. Джучибер приветствовал их, стоя возле своей юрты. Тут же находился его зять Тунгкер с женой. Сузге хлопотала, распоряжаясь об угощении вновь прибывших гостей.

Людей собралось неожиданно много. Джучибер даже не ожидал, что у него оказалось столько сторонников. Были и совсем незнакомые ему, приехавшие издалека, но знавшие его отца. Это в какой-то мере вернуло Джучиберу спокойствие. Заставляя себя быть радушным хозяином, он кланялся, произносил здравицы и поднимал чашу вместе со всеми, но настроение не улучшалось.

— Ты чего такой насупленный? — обратился к нему Мутулган-багатур.

— Утром Танчан приходил. Сурга-Огул не дал дани, а посланных его люди побили палками.

— Эге! Вот это новость! — отозвался Есен-Бугэ, оставив в сторону чашу с кумысом.

— Вот оно как? — задумался Мутулган. — Обнаглел без меры, шакалий помёт. Видать сильным себя почувствовал…

— Поднять две-три сотни нукёров, да и разнести его курень в прах, — горячась, заговорил Содохай.

— Силой сейчас ничего не добьёшься, — возразил сыну Мутулган-багатур. — Сурга просто так не дастся, у него есть собственные нукёры. Сначала нужно, чтобы всеобщий курултай утвердил Джучибера законным ханом, иначе старейшины поднимут вой, начнётся междоусобица, и твои воины уйдут каждый к своему роду. Что делать будешь?

— Но и ты не прав, — заметил Есен-Бугэ. — Такого прощать нельзя. Две трети ханского сбора всегда шли нам. Мы-то с тобой не старейшины и не нойоны. У нас нет пастухов и работников, и если мы не получим причитающееся, то как будем снаряжать и кормить ратников? Этак и последние разбегутся…

Джучибер внимательно прислушивался к разговору. Он хотел понять чаяния тех, кто нынче поддерживает его.

— Это лет пять-десять назад твои бойцы разбежались бы по куреням да заимкам, а нынче не то, — отмолвил Мутулган. — Половина из них сироты и бедняки-харачу, которые могут потерять разве что дырки от своих халатов. Да и бежать им некуда.

— Вот то-то и оно, что нечего и некуда, — усмехнулся Есен-Бугэ. — Воин должен знать, за что он сражается. И дерётся он злее, когда ему есть чего терять…

— Клянусь небом, если надо, то мой отец поддержит тебя, — горячо зашептал на ухо Джучиберу, сидевший рядом с ним Тунгкер. — Он может прислать четыре тысячи багатуров.

— Благодарю тебя, — он пожал зятю руку, — но в том нет нужды.

Если бы всё заключалось только в количестве нукёров. Мутулган прав, говоря о том, что каждый воин принадлежит своему роду. В куренях Далха-Кота они лишь временно. Например, как Мунгету, которому пришлось оставить место сотника в Барунаре из-за того, что родичи призвали его к себе. А ведь он был неплохим военачальником и мог бы выслужиться если не до тысячника, то хотя бы до есаула.

Утром, как только рассвело, стали собираться на съезд. Джучибер надел новый расшитый серебряными узорами белый халат и зелёные сафьяновые сапоги. На голове у него была круглая войлочная шапка, отороченная мехом барса, с узким козырьком и широким назатыльником. Те из коттеров, кто был родом из Барги или окрестных куреней были уже одеты, соответственно случаю. Приезжие же доставали из тороков и походных сум запасённые обновы и праздничную одежду. Поправляли сбрую нарядно украшенных коней, ибо по ним судили о достатке и удаче наездника.

Джучибер ехал впереди, на богато убранном Кентау. Рядом по обе стороны от него скакали воеводы Далха-Кота, а сзади держались ближние нукёры. По пути, на выезде из станицы, встретили нойона Суджука со свитой. Джучиберу и остальным пришлось степенно раскланиваться с ним, после чего они разъехались по разным дорогам.

Курултай проводили на берегу Иланы, недалеко от ханских могил. Вокруг места собрания были расставлены воткнутые в землю длинные пики с родовыми знамёнами-бунчуками. Каждый коттерский род имел свои отличительные цвета.

Знамя харалудов, к роду которых принадлежал Джучибер, было ярко красного цвета с золотой полосой. У бесаудов — зелёное с белым. У ораноров знамя было белое с такой же золотой полосой, как и у харалудов. У бунидов — зелёное с коричневым, у каядов — коричневое с чёрным, у хаберхедов — красно-белое, чинкинов — синее с белым. Наянкины имели чёрно-синее знамя, а бунияты — зелёно-красное. Хонгхатаны вывесили чёрно-белое знамя. В дополнение каждое знамя было украшено белым лошадиным хвостом, бывшим знаком воли и того, что коттеры никому не подчиняются.

Отдельно от всех стоял войсковой ханский туг, с которого свешивались десять чёрных конских хвостов — по числу родов, составлявших народ коттеров. После смерти Хайдара всё это время его хранили в святилище Рыси-Прародительницы, а ныне шаманы вынесли его на курултай.

Собрание началось с торжественного жертвоприношения Рыси-Прародительнице и всеобщей молитвы. Затем из толпы выступили старейшины Чаухар и Буянту.

— Дети Рыси! — обратился к собравшимся Чаухар. — Ныне же Покрытая Шерстью с Острым Клыком забрала нашего хана в свои небесные кочевья. Но как не может жить тело без головы, так и народ не может жить без хана. Потому-то мы собрались здесь, дабы избрать себе вождя.

— Всякий знает, — продолжил за ним Буянту, — табун, оставшийся без вожака, будет лёгкой добычей волчьей стаи. Доблестные багатуры и мудрые старейшины, вы должны решить, кто достоин занять столь высокое место? Кому мы нынче доверим повести наш народ за собой?

Коттерские старейшины и нойоны, вставая по очереди, долго говорили о древнем обычае избирать в ханы лучшего из лучших, но никто из присутствующих не назвал ни одного имени достойного занять белый войлок почёта. Все выжидали, кто осмелиться произнести первым заветное имя. Никто не хотел промахнуться в выборе и оказаться во вражде с новым ханом.

Когда до нойона Сурги-Огула дошла очередь держать слово, он поднялся со своего места.

— Несомненно, что новым ханом нам надо избрать человека, наделённого мудростью. А, как известно, мудрость к человеку приходит только с годами. Ибо мудрый богат жизненным опытом…

Лицо Джучибера покраснело от гнева. Он-то сразу понял, против кого направлены слова Сурги-Огула.

— Так что же ты, предлагаешь избрать в ханы старого Таянху? — издевательски спросил нойон хаберхедов Чуюн, опередив вскинувшегося было Джучибера. — Ему-то, уже почитай более ста лет. Все знают, что среди людей нашего языка нет человека старше и опытней его…

Среди собравшихся раздались громкие смешки, а по лицам побежали ухмылки, ибо упомянутый Таянху был бедным пастухом-харачу, что жил недалеко от Овечьего Брода и держал перевоз через Илану. Этим и кормился. Правда, он уже довольно давно отошёл от дел, но все, кому хоть раз приходилось переправлять свои отары на другой берег реки, знали старика и его внуков.

Поняв, что над ним насмехаются, Сурга-Огул сел обратно. И ещё он понял, что, несмотря на все его потуги, наиболее богатые и могущественные нойоны, такие как Кранчар, Арвед и Суджук не поддержат его.

— Клянусь когтями Прародительницы, кроме мудрости и опыта, хан должен быть доблестным воином, — заметил старейшина наянкинов Витутер. При этих его словах поднявшийся смех мгновенно стих. Хотя имя не было произнесено, но все поняли, что тот имел в виду сидящего рядом с ним главу своего рода — нойона Кранчара.

— Не только, — возразил Витутеру нойон Арвед, — кроме доблести, нужно чтобы он был известного рода, а не простым бедняком-харачу. Даже быки и те идут только вожаком благородных кровей. Я уж не говорю о конях. А мы-то люди…

— Мудро сказано, нойон Арвед, — неожиданно подхватил Мутулган-багатур, — кому иному, как не человеку из ханского рода, заступить на это место?!

После этого наступило неловкое молчание, и слова тысяцкого как бы повисли в воздухе. Намёк был яснее ясного. Джучибер невольно задержал дыхание в ожидании дальнейшего.

— Ты, славный Мутулган-багатур, забываешь, о том, что испокон веков, согласно нашим обычаям, каждый род сам себе выбирает главу, а хан избирается на всеобщем курултае, — нарушив всеобщее молчание, со своего места поднялся шаман Эренцен. — По смерти старейшины или хана его место обязан занять достойный этого звания. Избранный не по родству, а по достоинствам. Поступать иначе значит, покуситься на установленный освящённый небесной Прародительницей порядок.

Речь служителя Рыси большинством собравшихся была встречена с неослабным вниманием. Заколебались даже те, кто вначале решил поддерживать сына Хайдара. Выступление Эренцена стало неожиданным и для Джучибера, а Мутулган и Есен-Бугэ поняли, что шаман отомстил им за унижение в курене Чулуна.

— Вот что, благородные нойоны и мудрые старейшины! Торопиться в таком деле, всё равно, что решать вопрос о том жить или умереть, — подытожил всё вышесказанное нойон ораноров Гильчир. — Тут надо подумать. Крепко подумать. А пока отложим сие дело до осени, там будет видно…

Его слова многие встретили с одобрением. Предложение Гильчира устраивало всех, кроме сына Хайдара. Джучибер обвёл круг собравшихся ненавидящим взглядом. Нойоны родов, старейшины племени, богатые главы куреней. Большинству из них хан был не нужен. Зачем? Чтобы кто-то оградил их своеволие, и опять стал собирать с них дань в казну. Теперь, глядя на довольные лица собравшихся, Джучибер окончательно понял, что у него нет никакой надежды по-доброму занять место отца.

— Ну, как опять начнётся война с табгарами?! — громко спросил Мутулган-багатур. — Или опять среди нас заведутся головорезы, вроде Делюна? Что тогда, мудрейшие?

Тысяцкий всё ещё надеялся, что ему удастся переломить настроения собравшихся.

— Со своими лиходеями мы и сами управимся, — возразил ему старейшина Укэту. — А к табгарам пошлём слово мира! Вон и хан Бохорул готов слать к ним послов.

Старейшина указал на нойона Нарангена и Байрэ. Оба орхай-менгула сидели скромно и незаметно, но чутко прислушивались ко всему, что говорилось на курултае коттеров. Теперь, всё внимание переключилось на них.

— Посольство к табгарам честь немалая. К ихнему кагану Темябеку нужно отправить достойного человека, — произнёс старейшина Калган.

— Давайте вручим тамгу посла нойону Джучиберу, — предложил старейшина Бури. При этих словах над местом собрания враз повисла тишина, стих даже шёпот, а Джучибер вздрогнул от неожиданности, когда услыхал своё имя. Собравшиеся молчали, поглядывая в его сторону.

— Что же, — первым нарушил наступившую тишину голос Суджук-нойона. — Думаю, что выбор уважаемого старейшины Бури, заслуживает внимания. Он рассудил мудро.

— Я тоже за то, чтобы поехал нойон Джучибер, — отозвался старейшина буниятов Элдекэр.

— Пусть едет сын Хайдара, — громко произнёс Оритай. Старейшине было немного стыдно за то, что он так и не отважился поддержать Джучибера в открытую.

— Я не против, — пожал плечами нойон Арвед. При этом он многозначительно посмотрел на Суджука.

Следом за ним и остальные высказались за то, чтобы Джучибер возглавил посольство к табгарам. Только нойон Кранчар высказал сомнение: негоже мол, что посол должен быть один — не гонец ведь. Большому посольству — и почёт велик! Пусть ещё кто-нибудь поедет.

В качестве второго посла выбрали старейшину Белтугая. За него больше всех ратовал Сурга-Огул, рассчитывая, что тот будет присматривать за Джучибером. Нойон боялся, что в случае удачных переговоров, Джучибер сможет доказать, что он способен удержать поводья власти в своих руках и вполне возможно, что на следующем курултае, что состоится в начале зимы, его всё-таки изберут в ханы.

Джучибер не стал отказываться от поездки к табгарам. Вместо этого он поднялся и поблагодарил собравшихся за оказанную ему честь.

«Ну, погодите! Я ещё вернусь. Осенью схожу вместе с Бохорулом на ченжеров, а там посмотрим» — думал он про себя, кланяясь по сторонам.

Наступил вечер. На небе, отливающем сиреневой, вспыхивали первые звёзды. Над юртами потянулись вверх тонкие струйки дыма. Поднимаясь вверх, они смешивались с туманной дымкой, окутывающей долину Иланы.

Из куреня Суджук-нойона выехал всадник, ведущий за собой двух тяжело навьюченных лошадей. Провожаемый ленивыми, чуть удивлёнными взглядами дозорных он миновал вал и выехал в открытое поле. Это был Кейхат. Оказавшись на просторе степи, он повернул на восход, туда, где далеко за Эрдышой лежали кочевья табгаров, и вскоре его размытый вечерними сумерками силуэт исчез в темноте, накатывающей на долину Иланы ночи.

Глава 13

Зугбир стоял на высокой скале, нависшей над долиной, озирая открывшийся перед ним вид. Овевавший лицо ветер трепал седые пряди его волос. Далеко внизу виднелись стойбища и аилы рода каядов. Курень старейшины Нёкуна, состоящий из двадцати трёх юрт, располагался отдельно от всех, на краю лесного урочища.

Зугбир поправил котомку, висевшую у него за спиной, и широким шагом стал спускаться вниз. Любой, кто увидел бы это со стороны, был бы изумлён, при виде того, как почтенный седовласый старец, словно горный козел, перепрыгивает с камня на камень. Мысль об этом развеселила Зугбира, и он на какое-то мгновение потерял чувство расстояния, едва не сорвавшись в зияющую под ногами бездну.

Спуск с гор не занял у него много времени, да он и никогда не обращал на это внимание, помня старую истину о том, что только суетливый человек отмеряет его. Зугбиру же было всё равно день или ночь, и сколько часов займет дорога или иное дело, за которое он брался.

Такие препятствия, как встретившаяся на пути скала или колючий кустарник не пугали его, ибо он воспринимал их как неотъемлемую часть этого мира, в котором жило его бренное тело. Потому-то ему удавалось преодолевать их легко и непринуждённо, вызывая у тех, кто смотрел на него со стороны, чувство удивления. Таких, как он поклонявшиеся Мизирту тайгеты и орхаи называли святыми отшельниками.

Обычно караульные возле куреней или аилов, встречали его не очень-то приветливо, принимая шамана за бродягу или нищего попрошайку. Мало того, что Зугбир предпочитал обходиться без лошади, совершая свои длительные путешествия пешком, так ещё вид старого залатанного халата и стоптанные дырявые гутулы вызывали у них подозрения. Конечно, это когда у него были хоть какие-то сапоги, так как в большее время года Зугбир предпочитал ходить босиком, научившись у гейрских шаманов впитывать силу земли.

Но на этот раз оба караульных встретили его почтительными поклонами, едва он приблизился к ним на два десятка шагов. Столь необычное поведение воинов объяснялось просто: старейшина каядов Нёкун, что и сам был шаманом, почувствовал его приближение и прислал кого-то предупредить дозорных. Его догадку подтверждали чёткие отпечатки лошадиных копыт на земле, ведущие в курень.

Зугбир махнул рукой, осеняя благословлением воинов, и продолжил свой путь. Нёкун ждал его недалеко от коновязи посреди куреня. Это был кряжистый, пожилой человек лет пятидесяти, с крупной головой, плотно сидевшей на могучей шее. Перо горного орла, увенчивающее его шапку, указывало на его достоинство старейшины.

— Да будет на тебе и твоих родичах благословление Рыси-Прародительницы, — подняв правую руку, приветствовал его Зугбир, остановившись за добрый десяток шагов от старейшины каядов.

— И тебя пусть она не обойдёт своей милостью, — соблюдая обычай, ответил Нёкун. — Проходи, будь моим гостем.

Нёкун встал и показал рукой на свою юрту. Цепкий глаз Зугбира обежал жилище старейшины каядов и на мгновение остановился на увядшем цветке огнецвета, воткнутом в одну из жердин, составлявших каркас юрты. Иной бы не заметил этого, или не придал значения, но Зугбир понял, что Нёкун крепко бережёт свой покой. Незваному гостю тут нечего делать.

Внутри юрты царил прохладный полумрак. Зугбир, оставив свой посох у порога, прошёл и уселся у самого очага.

— Что-то раньше ты не садился возле огня, — заметил зашедший следом Нёкун.

— Времена меняются, и мы вместе с ними, — примирительно ответил Зугбир. Старейшина хмыкнул и уселся напротив него.

— Зачем пожаловал? — спросил он. Спрашивать о деле вот так прямо сходу, даже не предложив положенного обычаями гостеприимства угощения, было грубостью, если не сказать оскорблением. Но и хозяин, и его гость давно знали друг друга и потому не отвлекались на пустопорожние разговоры, ибо оба одинаково умели ценить время и слово.

Зугбир хотел было ответить, но раздавшийся за спиной шорох заставил его насторожиться. В дальнем углу юрты сидела маленькая внучка Нёкуна. Девочка напевала колыбельную, играя в «дочки-матери» с кошкой, которую она замотала в кусок холстины и теперь убаюкивала, пытаясь заставить её спать. Бедное животное мученически таращило свои зелёные глаза, терпеливо перенося всё, что ему было положено в качестве человеческого детёныша.

— Она нам не помешает, — произнёс Нёкун, подвигая чашу с кумысом своему гостю.

— Дозорные предупреждены, цветок огнецвета над входом, ребёнок с кошкой в юрте, — задумчиво проговорил Зугбир. — Наверное, и сыновья в полном вооружении где-то поблизости. Ты мне не доверяешь?

— Что поделать, — пожал плечами старейшина каядов, — это ты верно подметил: времена меняются. Слыхал, как умер нойон буниятов Иргиз-хан?

— Нет, а что?

— Говорят, что он умер от горячки. Прошлой зимой на охоте он погнался за косулей и нечаянно провалился в полынью на Илане, напротив урочища Двугорбой сопки. Хотя за день до этого мы со старейшиной хаберхедов проезжали там по льду.

— Лёд мог подтаять, — заметил Зугбир.

— Это вряд ли, — покачал головой Нёкун. — Вспомни сам, какие морозы стояли всю зиму. Но не это смутило меня, а то, что у покойника почернело лицо.

— Хочешь сказать, что его отравили?

— Нет. Иначе бы знахари сразу бы распознали яд. Шаман, которого призвали камлать над Иргиз-ханом, бежал из его юрты как от степного пожара.

— Во-он оно как… — протянул Зугбир, догадываясь, что имел в виду его собеседник. — Думаешь, что среди нас завёлся ядачи-колдун?

— Я бы так не думал, если бы после этого меня самого дважды не пытались убить. Причём один раз, когда я приехал на похороны Иргиз-хана, с помощью заклятого оберега, подброшенного одному из моих людей. Во второй раз кто-то наслал морок удушья. Простому шаману это не под силу, и потому-то сейчас у меня нет веры никому. Да ведь и ты думаю, наверняка пожаловал ко мне не запросто так…

Нёкун умолк. По выражению его лица Зугбир догадал, что ходить вокруг да около не имело смысла. С ним надо было быть откровенным.

— Я хочу узнать про льдистое серебро, — выложил он прямо в лоб.

— А-а, вот ты о чём, — Нёкун в задумчивости поскрёб подбородок. — Да-а видать нынче многим оно понадобилось…

— К тебе приходил Эренцен? — напряжённым голосом произнёс Зугбир.

— Эренцен? — недоумённо переспросил Нёкун, — он-то тут причём? Хотя понятно, — догадавшись, он покачал головой. — Нет, не он.

— Тогда кто же?

Нёкун ответил не сразу. Он снял висевший над углями очага медный кумган и разлил содержимое по двум маленьким чашкам. Юрту заполнил душистый запах чабреца.

— Тебе, наверное, ведомо, что я посылал людей в Хорол за железом? — вопросил он. В ответ Зугбир утвердительно прикрыл веки.

— Ну, так вот, — продолжил Нёкун, бережно возвращая чайник на место. — Они вернулись ни с чем. Поэтому-то, в конце концов, я не утерпел и поехал сам. В Арк-Орде, на торговом майдане я встретил тайгетского шамана-проповедника по имени Ирахар. Он поведал мне, что залежи гамелита, как они называют льдистое серебро, в Тайгетаре иссякли, а новых никто найти не может. Ещё он поведал о том, что тайна гамелита сокрыта в сделанной из него же дощечке или пластинке. Она волшебная и якобы на ней оживают и появляются знаки-руниры. Не знаю, можно ли верить его россказням или нет, но мне показалось, что он лжёт.

— Он не лжёт, — отозвался Зугбир.

— Вот как? — удивился Нёкун. — Значит, ты тоже что-то знаешь об этом…

— Потому-то я и пришёл к тебе. Чулун рассказал мне, что перед войной с ченжерами вы с ним ковали оружие из льдистого серебра, взятого у Хайдара. И ещё про то, что шаманы приходили к нему, прося оставить немного гамелита для приготовления снадобий, но всё что у него было, пустили в плавку.

— Да-а, — задумчиво протянул каяд, — было такое…

— И только ту самую пластину с рунирами он вам не отдал. Она осталась у Хайдара. В своё время он забрал её вместе с остальными вещами у погибшего тайгетского воеводы, что некогда жил в его курене. Дайсан, кажется…

— Я помню его, — кивнул Нёкун. — Человек, наделённый духом Рыси. Очень сильный. Но про пластину я ничего не знаю. О ней я услыхал от того проповедника веры Мизирта, что встретился мне в Арк-Орде, а теперь и ты говоришь о том же…

— И что же поведал тебе этот тайгет? Что он говорил про пластину?

— Говорил, что в незапамятные времена, какой-то их, то ли шаман, то ли отшельник, получил откровения от ихнего тайгетского бога. Дабы сохранить их для потомков, он написал их на десяти пластинах, отлитых из звёздного серебра в полторы ладони длиной и с ладонь шириной, толщиной же в треть пальца. Посреди на каждой пластине выбиты знаки-руниры, в которых заключена божественная сила. Если знать, как ими пользоваться, то они могут перетекать, словно вода и изменять свои начертания, после чего вновь застывают. И каждый раз, когда это происходит, руниры открывают новое знание тому, кто сможет их прочитать. Заклинания, записанные на пластинах, якобы могут открыть лёгкий вход в незримый мир духов. Об этих пластинах давным-давно все позабыли. Ещё он упоминал, что кроме него, её ещё ищут один из его соплеменников и ченжерские жрецы какой-то ихней богини. Вот и всё. Лучше ты мне ответь: а с чего это вдруг, эти пластины понадобились тебе, да и остальным нашим шаманам? — полюбопытствовал Нёкун. — Да и ты откуда проведал о ней?

— Мне было видение, — ответил Зугбир. — Видение, ниспосланное самой Рысью-Прародительницей.

— Да, ну? — недоверчиво прищурился Нёкун.

— Я знаю, что ты, как посвятивший себя служению Далха-Коту, не веришь в подобные вещи, но на этот раз так и было. Нам с тобой ведомы многие уловки тех, кто дурачит простаков, но скажи, разве в делах и разговорах с тобой я хоть раз прибегал к ним?

Нёкун задумался, пытливо поглядывая на сидящего напротив него собеседника.

— Нет, — вынужден был признать он. — Сколько я тебя знаю, такого за тобой не водилось. Со мной ты был достаточно честен, и я тебе верю.

— Я был за Челенгрой, в стойбище у одного из гейрских шаманов-травников, когда это произошло…

— Наверное, накануне ты хорошенько хлебнул отвара из мухоморов? — усмехнувшись, заметил Нёкун.

— Если бы, — покачал головой Зугбир. — Это случилось среди бела дня. Я был в лесу и собирал коренья на поляне, когда небо надо мной вдруг потемнело. Всё вокруг затянуло какой-то мерцающей мглой. Я лишился сил и не мог сделать ни одного движения. Знаешь так, наверное, чувствует себя человек, когда к нему приходит смерть. Так я и подумал, лёжа с закрытыми глазами посреди той поляны. Но в это время откуда-то сверху раздался нечеловеческий голос. Он сказал: «Найди утерянное и познай непознанное», а после этого я увидел сияющую пластину с рунирами. Она какой-то краткий миг висела прямо передо мной в воздухе, а потом пропала, и всё вокруг погрузилось во тьму. Что было дальше, не помню. Очнулся, когда солнце уже садилось. Прошло больше полдня, а мне показалось, что всего ничего. Когда вернулся в стойбище, то оказалось, что на него налетела буря. Ветер повалил все вежи и шалаши. Шамана, что обещал мне передать часть своих знаний по травам, насмерть придавило рухнувшим деревом. Вот и всё. Ты первый человек, которому я рассказываю об этом…

Зугбир умолк. Выслушав его повествование, Нёкун некоторое время сидел, не проронив ни слова.

— А что гейры? — наконец, спросил он. — Так и отпустили тебя с миром?

— Да. Правда четырём охотникам пришлось наложить лубки на сломанные руки, а к старейшине приставить женщин, ибо за ним нужен уход, и он не скоро сможет выйти на охоту. Остальные дали мне челнок и двух провожатых…

— Клянусь неуязвимой шкурой Далха-Кота, — засмеялся каяд, — они не скоро забудут твоё появление в стойбище их шамана. Я бы не поверил всему рассказанному тобой, если бы ты сказал, что гейры позволили тебе уйти от них просто так. Они-то наверняка подумали, что это из-за тебя духи излили свой гнев на их стойбище.

— Возможно, что они были по-своему правы. Ведь нынче-то они остались без целителя. Кто знает…

— Ну, хорошо. А что за голос говорил с тобой? И что это за «утерянное и непознанное»?

— А вот этого-то, я как раз и сам не знаю, — ответил Зугбир. — Может быть это была сама Прародительница, а может и тайгетский бог… Насколько я понимаю, в рунирах, выбитых на пластине содержится некое знание или заключена какая-то сила, а может и ещё что-то, что нам неведомо. Я подумал, что надо сначала разыскать пластину, и мои поиски привели меня сначала на капище Рыси-Прародительницы, а потом к хану Хайдару…

Зугбир остановился, чтобы промочить горло. Он взял чашу с отваром и сделал несколько глотков.

— Но он умер, и ты потерял след, — докончил за него Нёкун.

— Это так, — отставив питьё, согласно кивнул головой Зугбир.

— А Джучибер? Может быть, наследник Хайдара что-то знает об этом?

— Про то не ведаю. Ему, как ты знаешь сейчас не до этого.

— Знаю, видел его на съезде. Сильный воин, но нечета Кранчару или тому же Укэту. Молод ещё. Впрочем, поумнее их будет. Но нойоны и старейшины не хотят видеть его ханом, а зря. Сейчас они станут грызться между собой как собаки из-за брошенной кости. Того и гляди, растащат весь улус по кускам. Каждый из них спит и видит ханом только себя…

Зугбир догадался, чем озабочен Нёкун, но не откликнулся на слова собеседника, ибо его не занимало то, что волновало Нёкуна как старейшину рода каядов. Сейчас ему было всё равно, кто будет ханом коттеров. Мысли Зугбира занимала только таинственная пластина.

— А тебе, я вижу, до этого дела нет, — громко произнёс Нёкун, видя, что собеседник не слушает его. Зугбир очнулся от собственных дум и посмотрел на него.

— Да, ты прав, — ответил он. — Впрочем, я ведь не старейшина рода, семьи у меня тоже нет. Потому-то нас с тобой печалят разные заботы. В отличие от тебя я лишь взыскующий истины. Но не прими мои слова за обиду…

Зугбир умолк и некоторое время они сидели, снова погрузившись в собственные мысли, каждый думая о своём.

— Скажи, что ты знаешь про тайник в изваянии Далха-Кота, что стоит на капище Рыси? — спросил Зугбир, возвращаясь к прерванному разговору.

— Тайник в изваянии Далха-Кота? — переспросил искренне удивлённый Нёкун, ибо он впервые слышал об этом.

— Да.

— Я не ведаю про тайник, но с удовольствием выслушаю всё, что ты скажешь об этом, — заинтересовано произнёс Нёкун. — Тем более, что Далха-Кот является моим покровителем.

И Зугбир принялся рассказывать о своём открытии. Их разговор продлился до позднего вечера. Против своего обыкновения спать под открытым небом, на этот раз Зугбир остался ночевать в юрте Нёкуна. Ворочаясь под непривычным для него одеялом, он никак не мог уснуть, всё время думая о предложении Нёкуна дождаться, когда Джучибер вернётся от табгаров и поговорить с ним о таинственной пластине начистоту.

Глава 14

Общего хана коттеры так и не избрали. Единственное решение, которое было принято на всеобщем курултае — это отправить послов к табгарам, чтобы если даже не заключить союз, то хотя бы обеспечить невмешательство в войну с ченжерами со стороны этого многочисленного племени.

Пока собиралось посольство, пришли слухи о том, что большое войско ченжеров пройдя кочевья цакхаров, достигло Цемеза и якобы готовится выступить в полуночные степи. Но имперцы опасаются углубляться в степи, так как пока ещё не знают, какие племена готовы поддержать их, а кто выступит против них с оружием в руках. Теперь даже самые равнодушные ко всему из нойонов и старейшин гадали — будет ли война или нет. Дозорные на вершинах сопок и на сторожевых вышках всё чаще поглядывали в полуденную сторону.

Где-то глубоко в душе Джучибера жило смутное ожидание столкновения с могущественным врагом, но он не хотел верить, что это может случиться так быстро. Теперь ченжеры их союзники грозят коттерам и орхай-менгулам войной. Собрали под своё знамя всех, кого смогли. Скорее всего, к ним присоединились цакхары, кудуны и другие пограничные с их державой племена. Хорошо, что каган табгаров, который один может выставить три, а то и все четыре тумена воинов, нынче отказался помогать ченжерам, но, как видно, не поможет ни коттерам, ни орхаям.

В отличие от остальных нойонов, Джучибер понимал, что в предстоящей войне никто им не сможет помочь, кроме них самих. А в том, что эта война будет жестокой, он не сомневался. По его рассуждению у них с орхаями оставалась одна надежда — крепкое войско, сжатое в единый кулак. А нойоны и старейшины племени не понимают этого. Думают, что, заключив договор с табгарским каганом, оградят свои курени от урагана войны.

И вот — он, со старейшиной Белтугаем и сотником орхай-менгулов Байрэ, отправленного с ними от имени хана Бохорула, в сопровождении трёх десятков всадников едут послами к табгарам.

Мрачное настроение Джучибера усиливалось отсутствием Содохая. Неизменный товарищ и спутник во всех его делах и поездках, на этот раз остался дома. Рана от копья, полученная им в битве с данланами, заживала медленно. Знахарь, пользующий его, на целых три седмицы, запретил ему садиться в седло, а уж тем более ехать в такую даль.

Посольство пресекло степи, лежавшие между кочевьями чинкинов и халхиров, и оказалось на берегу реки Эрдыши, за которой, собственно, и начинались кочевья табгаров, каганом которых был Темябек. Река протекала среди пологих сопок, вокруг которых простирались бескрайние степи.

Степная сакма проходила через пологий каменистый откос, который выводил её прямо к воде. В этом месте ширина реки достигала почти двухсот конских махов, но зато течение не было таким сильным, а на середине реки были отмели.

Всадники спустились к реке и пустили коней в воду, которая доходила им до брюха. Лишь на самой середине реки им пришлось пустить своих коней вплавь, держа заводных лошадей на поводу. Сильные кони легко плыли, изредка нащупывая копытами дно каменистых отмелей.

Джучибер и его спутники ещё не успели выбраться на противоположный берег, как из-за гребня ближайшего холма показался конный разъезд табгаров состоящий из десяти воинов, с хвостатыми копьями и круглыми кожаными щитами. От них отделился всадник и медленно направился к ним.

— Кто вы такие? Далеко ли лежит ваш путь? — воин обратился к Джучиберу, признав в нём нойона, по отличному оружию и чёрно-белому дахирану под седлом, который при приближении чужого, как всегда злобно оскалил длинные клыки.

— Я нойон рода харалудов Джучибер сын Хайдара, а это старейшина Белтугай и наши нукёры. Мы послы, и путь наш лежит к юрте кагана Темябека. Здоров ли нынче он и его родичи? Много ли жира нагуляли его кони?

— Хвала вечному небу, наш повелитель могучий каган Темябек ныне жив и здоров, — ответил табгар. Он обернулся и дважды взмахнул рукой. Табгары неторопливо направили своих коней к посольству.

Коттеры и орхай-менгулы по очереди спешивались, приводя в порядок снаряжение и осматривая коней после переправы. Никто больше ни о чём не разговаривал. Джучибер про себя отметил, что табгары посматривали на них без заметной вражды, и это было хорошим признаком. Он не догадывался, что днём ранее табгары встретили здесь одинокого всадника с двумя вьючными лошадьми, также спешившего в ставку Темябека.

Старшой табгарского караула дал двух провожатых, которые показывали им дорогу к ставке Темябека, расположенной в местности называемой Той-Тувэ. К исходу третьего дня послы преодолели большую часть пути, переночевав в табгарских куренях, расположенных в долине Курги. Наконец, в сумерках показались огни ставки кагана табгаров.

Как старший в посольстве Джучибер решил, что им не следует торопиться, и поэтому решил устроиться на ночёвку прямо в степи. Белтугай согласился с ним, считая, что им надо прибыть в ставку кагана Темябека на свежих отдохнувших конях. Для него было важнее всего сохранить лицо, а то ещё подумают, что они спешили, словно простые гонцы. Один из сопровождающих их табгаров отправился в Той-Тувэ предупредить своего повелителя о прибытии послов, а заодно успокоить встречных пастухов и табунщиков, чтобы те не хватались за оружие при виде недавних врагов.

Едва рассвело, послы двинулись в путь к куреню самого Темябека. При приближении стали видны многочисленные юрты и кибитки табгаров, опоясавшие кольцом в несколько рядов большую юрту кагана, перед которой была просторная площадь. Между ними у коновязей стояли кони да бродили тощие желтобрюхие псы. Налетавший ветер пригибал дым многочисленных очагов к земле, и тогда среди юрт плыл кислый запах горелого кизяка. От коновязей тянуло острым запахом лошадиного пота и мочи.

Джучибер заметил, что недалеко от огромного куреня расположился торговый караван. Рядом с разбитыми шатрами, окружёнными цепью длинных с большими колёсами телег, на земле лежали мохнатые тайгетские верблюды. Возле вьюков и тюков с товарами расхаживали караульные в полном вооружении. В отдалении под присмотром двух пастухов паслись кони караванщиков.

Первыми, у крайних юрт, посольство встретили караульные. Люди выходили из юрт и кибиток, глядя на коттеров и орхай-менгулов едущих по направлению к середине куреня. Женщины стояли возле входа в свои жилища, провожая прибывших любопытными взглядами раскосых глаз, мужчины же не торопясь, направлялись вслед за посольством. Иные садились на коней и, взяв оружие, подъезжали сбоку к послам, как бы сопровождая их. Табгары стремились рассмотреть своих бывших врагов, их коней, одежду и оружие. Вскоре они стеснили дорогу, и Джучиберу пришлось осаживать своего дахирана, дабы ненароком тот не цапнул или не сбил с ног кого-либо из любопытных.

Но вот показались три всадника, перед которыми сразу очистили путь. Это были старший сын самого Темябека и два его родных брата.

Наследника Темябека звали Кулджин. Его красивое молодое лицо облегала борода, усы были выбриты, а глаза глядели надменно и вызывающе. Оба его брата были очень похожи на него, только у обоих ещё не было бород, а лишь лёгкий пушок на щеках. Кулджин осадил своего чёрного как смоль жеребца на расстоянии трёх конских махов от Джучибера и Белтугая. Он молодцевато развернул плечи и слегка поклонился прибывшим послам.

— Да пребудет с вами благословение неба и духов ветров! Великий и могучий каган Темябек просит вас быть его гостями и отдохнуть с дороги, благородные беки, — проговорил он.

— Передай кагану Темябеку приехали послы от племени коттеров и хана орхай-менгулов, — хриплым голосом ответил Белтугай. Джучибер промолчал, лишь бросил косой недовольный взгляд на старейшину, который не предвещал ничего хорошего. Белтугай не стал, как обычно отводить глаза, а вызывающе посмотрел на него. Лишь десятник Байрэ, ехавший следом за Джучибером, что-то недовольно буркнул себе под нос.

Этот обмен взглядами не остался не замеченным молодым табгаром.

— Мой отец уже знает об этом и рад видеть послов в своём курене, — Кулджин насмешливо изогнул бровь. — Братья укажут вам путь к месту, где вы и ваши нукёры сможете отдохнуть.

Затем молодой табгар развернул своего коня и поскакал к юрте кагана, стоящей посреди куреня.

Послы расположились в двух отведённых им больших юртах, забрав с собой по пятнадцать своих воинов. Байрэ решил остаться с Джучибером. Они провели три дня в ожидании, когда Темябек позовёт их к себе. Каждое утро им и их воинам приносили пищу, кумыс и архи. Ближайший друг и союзник Темябека, бек-хан гуз-дадов Учжуху, ежедневно навещал по очереди послов, которые расположились порознь. Хитровато щуря свои узкие глаза, Учжуху произносил много пышных велеречивых слов, не говоря о главном.

Джучибер сидел в юрте возле очага и задумчиво глядел на огонь. Здесь с ним было тринадцать его воинов, ещё двое стояли у коновязи, не столько охраняя коней, сколько следя, чтобы один из дахиранов не цапнул какого-либо излишне любопытного табгара. Каждый из нукёров занимался делом — кто точил палаш или нож, кто осматривал лук либо чинил одежду.

Молодой нойон чувствовал себя в странном положении. Они вроде не пленники, но табгары не давали им свободно разгуливать по Той-Тувэ. Несколько раз Джучибер пытался пройти к юрте Темябека, но каждый раз на его пути возникал бек-хан Учжуху и один из младших сыновей кагана. Они ненавязчиво, но твёрдо возвращали его к входу в отведённую ему юрту.

Сегодня днём он наблюдал за Белтугаем, который также совершил попытку пройти к центру куреня под предлогом полюбоваться лошадьми кагана. От подошедшего к нему Учжуху, Белтугай резко потребовал, чтобы Темябек, наконец, принял посольство. Сладко улыбаясь, и поглаживая ладонью свои жидкие усы, бек-хан гуз-дадов поведал, что каган скоро примет послов. Завтра мол он пришлёт за ними.

На следующий день, зная, что табгары, сначала навещают старшего в посольстве, Белтугай пришёл в юрту Джучибера. Тот понимающе усмехнулся. Как же, вдруг ему перепадёт больше почёта, чем Белтугаю, который по возрасту старше его на две зимы. Сидящий у полога юрты нукёр подал знак, что кто-то хочет видеть послов. В прохладный полумрак юрты шагнул сам Кулджин.

— Мой отец опечален, что не скоро сможет увидеть вас, — с хмурым выражением лица произнёс он. — Недавно, у него открылись старые раны, а мой отец не привык встречать послов лёжа в постели. Посему, к нему призвали нашего знаменитого шамана Кияха. Вам придётся обождать ещё немного, пока он отгонит злых духов болезни от моего отца. Зачастую, с возрастом к человеку приходит не только мудрость, но и недуги. А пока, желая оказать вам больше почёта, отец распорядился увеличить вашу охрану.

Ни Джучибер, ни Белтугай не смогли бы ничего возразить против сказанного сыном кагана. Что же, он ловко воспользовался обычаем почитания старших. Но Джучибера, как и Байрэ смутило двусмысленное упоминание о ранах Темябека. Что это, намёк на то, что именно оружие их воинов нанесло их? Джучибер внутренне весь подобрался, продолжая сохранять полный невозмутимости вид. А вот Белтугай, в отличие от Джучибера не сдержал своих чувств.

— Зачем нам дополнительная охрана? — раздражённо спросил он. — Кто посмеет поднять руку на посла — того покарает вечное небо и Великая Рысь-Прародительница! Или ты считаешь нас своими пленниками сын кагана?

Кулджин вскинул удивлённые глаза на Белтугая и проговорил обиженным голосом:

— Э-э, зачем так думаете благородные беки? Неужели вы считаете, что мы не знаем, что по обычаям степи жизнь посла священна. Наоборот, дабы уберечь себя от бесчестья, если вдруг с вами что-нибудь случится, мой отец приказал выставить дополнительный караул. Ваша жизнь — это моя жизнь!

— Время не ждёт сын кагана. Нойоны и багатуры нашего племени ждут ответа на слово, что мы привезли. Они нетерпеливы и сами могут прибыть сюда за ответом, — ровным голосом произнёс Джучибер. — Передай своему отцу, благородный Кулджин, что старейшие нашего племени ждут нас с ответом, и что завтра мы будем вынуждены седлать своих коней в обратный путь.

Хищная ухмылка лишь на мгновение озарила лицо молодого табгара, опять принявшее выражение мрачной любезности.

— Куда вам спешить славные багатуры? Путь ваш сюда был не близок. Если вам не хватает женщин, архи или мяса, то я распоряжусь доставить и то, и другое. Или может быть, вы захотите посмотреть скачки в степи?

Оба коттера ничего не ответили. Кулджин приложил к груди раскрытую ладонь и слегка поклонился обоим послам. Затем, круто развернувшись на пятках, вышел из юрты. Байрэ, по знаку Джучибера вышел следом за ним, но тут же вернулся.

— Там снаружи прибавилось воинов. Мы окружены усиленным караулом, — произнёс он. — Их не менее двух сотен…

Белтугай непонимающе уставился на Джучибера, который согласно кивнул старому воину, словно знал это. По спине старейшины пополз неприятный холодок страха.

— Это плохой знак. Как бы не случилось чего-нибудь нехорошего, — тихо произнёс Джучибер, затягивая ремень своего куяка. В ответ воины молча кивнули головами и принялись разбирать оружие.

— Тебе Белтугай лучше пойти к своим людям, — голос Джучибера был всё так же спокоен и ровен. Старейшина оглянулся вокруг, словно ища поддержки, но на него никто не обращал внимания, и он вышел из юрты.

Вечерело. За стенами юрты где-то далеко ревели верблюды, ржали кони, слышались протяжные крики табунщиков. Солнце уже зацепилось нижним краем за гребни далёких сопок. Последние лучи проникали через решётчатый дымогон вверху юрты. Стало сумрачно, и нукёры запалили фитили светильников, а также раздули тлеющие угли в очаге. Красное пламя, стушеванное мягким войлоком стен юрты, колебалось, и оттого людям чудилось, что в тёмных углах юрты ожили тени.

Глядя на оранжевые языки пламени, Джучибер вздохнул. Слишком уж много воинов в курене Темябека. Случись чего — вряд ли они смогут выбраться отсюда живыми. С тех пор как шаман Киях стал советником Темябека, табгары стали частенько нарушать законы и обычаи степи. Конечно, не всем из них нравилось это, ведь обычаи святы для всех вольных племён и народов, и даже не важно — кто и как верит. Это шестипалые ченжеры безбожно нарушают все установления Прародительницы и вечного неба.

С наступлением вечерних сумерек звуки в курене стали глуше и тише. Взошедшая луна в ночном небе выглядела, словно выщербленный после боя щит. Её свет посеребрил верхушки юрт куреня.

Джучибер стоя у входа в юрту ждал, когда в темноте шевельнутся дозорные табгаров возле коновязей, которые замерли при его появлении. Но оба табгара стояли неподвижно, и лишь звёздный свет отражался на жалах их копий.

Ночь, проведённая в тревожном ожидании, медленно убывала. Дрова прогорели в очаге, и зола подёрнулась сизым налётом. Сон постепенно сморил нукёров и начал уже одолевать самого Джучибера, когда Байрэ подал знак тревоги. Кто-то медленно и осторожно пытался пробраться в юрту, стараясь не потревожить входной полог. Клинки палашей и сабель со зловещим шипением поползли из ножен.

— Погодите, — раздался в темноте хриплый шёпот. — Я один и без оружия.

В темноте они разглядели очертания человека, на карачках вползшего в юрту. Джучиберу он показался странно знакомым. Так, словно когда-то во сне он видел этого человека.

— Кто ты? — спросил Джучибер.

— Моё имя Кендаг, я тайгетский торговец из того каравана, что вы видели рядом с куренем, — человек отвечал громким шёпотом, словно боясь быть услышанным снаружи.

— Тайгет? — удивился Джучибер. — Что тебе нужно от нас, и что ты здесь делаешь?

— Я пришёл предупредить тебя молодой князь, что три дня назад к Темябеку прибыл тайный гонец. От имени ваших князей и старейшин он посулил Темябеку оружие и меха, если ты не вернёшься домой. Темябек и его советник долго думали и не говорили посланцу ни да, ни нет, но вчера они дали ответ.

Ночной пришелец замолчал, глядя на Джучибера. Нукёры, до которых долетал разговор, придвинулись ближе.

— Вот как? И что же ответил Темябек? — спросил Джучибер.

— Он согласился.

— Врёшь! — задыхаясь от негодования, крикнул один из старших нукёров. Джучибер махнул рукой, призывая воинов к молчанию.

— Почему мы должны верить тебе? — Джучибер закусив губу, вперил в говорящего взор своих жёлтых глаз.

— Я скажу это только тебе одному.

Нойон оглянулся и повёл своими глазами на воинов, которые переместились к задней стенке юрты. Лишь Байрэ невозмутимо остался сидеть возле очага.

— Говори при нём, — произнёс Джучибер, обращаясь к тайгету.

— Во-первых, я последователь Мизирта, чьё око ходит по небу, которому поклоняется часть твоих соплеменников. Предательство у нас почитается самым из худших злодеяний, как и у вас. А во-вторых… Во-вторых, много лет назад один человек по имени Дайсан сын Роара нашёл пристанище в кочевье вашего племени, — наклонившись к ним, шёпотом произнёс Кендаг. — И он, был моим родичем, — веско добавил тайгет.

При этих словах Джучибер переглянулся с Байрэ. Тень недоверия промелькнула в глазах обоих степняков.

— Мы что-то слыхали об этом, но то было давно, — безразличным голосом ответил пожилой орхай-менгул, а Джучибер равнодушно пожал плечами, как бы говоря, что его не интересуют минувшие дела. Обгоревшим с одного конца прутом он поворошил угли очага.

— Какая же тебе выгода в том, чтобы предупредить нас, — спросил Джучибер.

— Никакой. Ваши люди некогда дали приют моему родичу, и потому я лишь хочу вернуть старый долг.

Доводы, приведённые тайгетом, были убедительны.

— Хорошо, — принял решение Джучибер. — Мы собираемся уехать утром, если конечно каган табгаров не примет нас. Ведь мы всё же должны донести до него волю пославших нас.

— Ладно, решайте сами. Мне пора, а то в караване могут хватиться.

Джучибер лишь кивнул головой в ответ, остальные молчали. Тайгет поднырнул под отверстие сбоку от входного полога и выбрался наружу.

Глава 15

Несмотря на все трудности и опасности, подстерегавшие тайного посланца Империи Феникса в пути, мастер Химчен, всё же сумел достичь Той-Тувэ. На караван, с которым он шёл, дважды нападали степные разбойники, но боги Ченжера хранили своего верного слугу от стрелы и меча.

В ставку Темябека он прибыл под видом приказчика, которому его хозяин поручил закупить у степных дикарей выделанные кожи. Химчен честно торговался и осматривал товар, заключив пару сделок не без выгоды для себя. Надо было делать всё как положено торговцу. Иначе, узнай караванщики, кто он на самом деле, и обглоданные степными лисицами и воронами кости имперского соглядатая давно белели бы в какой-нибудь степной балке.

Чуть выше среднего роста, поджарый и сухощавый, Химчен обладал серым незапоминающимся лицом и бесцветными глазами, взиравшими на мир из-под вечно полуприкрытых век. Он производил впечатление человека без возраста. Внимательный наблюдатель вряд ли бы смог определить род его деятельности, хотя Тайных Стражей обучали распознавать то, каким ремеслом занимается человек

Природа не наградила мастера Химчена особыми приметами или иными отличными чертами. Ченжером он был только наполовину и потому не унаследовал от своих предков шестипалость. Его отцом был отставной ветеран имперской армии, взявшим на старости лет в наложницы молоденькую рабыню-кулбуску. Это и определило дальнейшую судьбу родившегося от их союза сына.

Старший брат Химчена, отслужив шесть лет в рядах имперской пехоты, получил хозяйство отца, ну а ему, дабы не оставаться на положении нежеланного нахлебника, пришлось податься в ближайший окружной город.

Сначала он поступил на службу в налоговое ведомство, где сумел отличиться тем, что неукоснительно собирал подати и неутомимо преследовал тех, кто уклонялся от их уплаты. Затем на его непримечательную внешность обратил внимание глава местной Тайной Стражи. Молодой человек легко сходил за своего и среди ченжеров-полукровок, и среди покорённых кулбусов.

В своё время достоинства Химчена пригодились ему при подавлении восстания Дайсана. Пользуясь своей внешностью, он легко проник в лагерь мятежников и втёрся в доверие к одному из предводителей мятежа, которого затем предал в руки Тайной Стражи. Два года Химчен ходил по лезвию ножа, но всё закончилось благополучно для него.

Когда всё утряслось и наступило относительное спокойствие, Химчена за его заслуги перевели в Дацинь. В столице к работе требовался более тонкий подход, но и здесь ему удалось отличиться. Благодаря успешному раскрытию нескольких десятков преступлений и двух заговоров против нефритового престола, Химчен значительно продвинулся по службе, стал мастером тайного сыска и знатоком придворных хитросплетений. Ну, а теперь ему доверили выполнять самые деликатные поручения «первых» лиц Империи Феникса в Пограничье, хотя сам Химчен расценивал это как почётную ссылку.

Прежде всего, Химчен разыскал верховного шамана табгаров и гуз-дадов — Кияха. Найти жилище колдуна степных дикарей было нетрудно. Аил Кияха располагался на отшибе от всех остальных юрт Той-Тувэ.

Встретивший его слуга шамана был глухонемым от рождения. Химчен показал ему тамгу, которой его снабдили в Кутюме, и тот провёл его прямиком к своему хозяину. Ченжер ожидал встретить дикаря, увешанного побрякушками, которого, как он самодовольно считал, будет легко обвести вокруг пальца, но тут его постигло немалое разочарование.

Войдя в юрту, он увидел перед собой человека одетого в шелковый, расшитый тонкими узорами халат. На ногах у него были надеты лёгкие шаровары из шерсти и жёлтые туфли. Такой облик скорее подходил писцу одного из имперских Приказов, а никак не шаману.

У Кияха было длинное узкое лицо, крючковатый нос и тонкие бескровные губы. Тёмные глаза шамана пронизывающе смотрели из-под высоких чёрных бровей. Длинные волосы цвета воронова крыла с седыми прядями были заплетены в косички. Редкая борода и тонкие вислые усы были чуть тронуты сединой.

Химчену Киях напомнил змею, вылезшую из норы погреться на солнышке. Этот человек с одного взгляда внушил ему почтение, и даже чуть ли не робость. Имперский лазутчик передал Кияху предназначенное ему послание из Ченжера и договорился с шаманом, что тот его сведёт с каганом табгаров или его старшим сыном.

Выслушав Химчена, Киях пообещал сделать так, как он просил. Оставшись один, шаман задумался. Он не очень-то доверял своим союзникам из Ченжера. Сейчас имперцы нуждаются в его помощи, но Киях крепко подозревал, что как только в нём отпадёт надобность, они тут же подомнут его под себя.

Он познакомился со жрецами Братства богини Уранами во время похода императора Лин Ту-Линга к Челенгре. Тогда-то табгары в первый раз стали союзниками Империи Феникса. Правда, Киях так до сих пор и не понимал: зачем это шестипалых понесло в такую даль, когда путь из Той-Тувэ до кочевий коттеров был куда ближе.

Впрочем, тогда для них всё закончилось довольно плачевно. Объединённое войско коттеров и орхай-менгулов встретило их у Длани Света и разгромило так, что имперцам надолго запомнился этот поход. Владыка ченжеров, благодаря жертвенной отваге своих воинов, остался жив, но слухи, доходящие из Ченжера, говорили, что он после этого до сих пор болеет от полученных ран.

Как только ченжеры оказались в беде, то табгары, гуз-дады и другие степняки, набросились на них со всех сторон. Кто-то же должен был заплатить за неудачный поход. Недавние союзники грабили и убивали уцелевших имперцев. Тогда Кияху удалось спасти от ярости соплеменников трёх жрецов Братства Богини, старшим из которых был преподобный брат Динху.

Шаман помог им невредимыми вернуться в Ченжер и с тех пор они поддерживали дружеские отношения. Теперь Динху сильно поднялся — занял место верховного жреца Братства богини Уранами и вошёл в большую силу. Он часто присылал Кияху редкие сильнодействующие снадобья и вещицы, которых невозможно было достать в степи.

Когда к Темябеку прибыл тайный гонец от коттерских нойонов с дарами и предложением убрать Джучибера, Киях, будучи главным советником табгарского кагана, призадумался. Дело было очень и очень непростое. Гнев неба мог обрушиться на того, кто дерзнёт нарушить веками освящённый обычай гостеприимства. Ткнуть кинжалом в бок или подмешать яду нетрудно. Здесь нужно было нечто другое. Что-то вроде праведного гнева небес, которое не только покарает святотатцев, но и послужит к его вящей славе. Шаман привык из всего извлекать пользу.

Внезапно ему на ум пришла великолепная мысль. Раз уж так Темябеку приглянулись тугрские соболя и шапка из шкуры барса, то пусть молодой нойон коттеров умрёт. Но умрёт не один, а вместе со всеми своими ближниками.

Убийство послов можно будет свалить на ченжеров. Кияху и его повелителю Темябеку выпала редкая возможность натравить неспокойных соседей на имперцев. Пусть самодовольные, кичащиеся своей силой и могуществом ченжеры схлестнутся в смертельном поединке с коттерами и орхай-менгулами. А табгары постоят в сторонке и в нужный час ударят победителя в спину.

Появление мастера Химчена в Той-Тувэ было некстати, и поначалу Киях подумывал о том, чтобы избавиться от него, но решил повременить. Имперский соглядатай мог бы пригодиться. Слов, предназначенных для ушей Бохорула и коттеров о вероломном нападении ченжеров на послов, он всё равно не услышит, а потому пусть пока поживёт. Ушедший от шамана Химчен так и не узнал, что его жизнь висела на волоске от смерти.

* * *

Тайная встреча мастера Химчена со старшим сыном табгарского кагана Кулджином, состоялась в юрте Кияха. Это было наиболее безопасно, ибо соплеменники старались не посещать без крайней нужды аил могущественного шамана.

Когда молодой табгарский бек пришёл в юрту, то он увидел рядом с хозяином худощавого человека с бритым лицом, одетым в тайгетский кафтан с широким боевым поясом. Перед сидящими в юрте был накрыт низкий, лакированный столик, уставленный серебряными кувшинчиками с винами и тарелками, на которых лежала лёгкая закуска. На одном конце столика возвышалась горка румяных лепёшек, испечённых из белой пшеничной муки, на другом стояла ваза с засахаренными фруктами, привезёнными из империи.

— Мы уже перестали надеяться, увидеть тебя, доблестный Кулджин, — произнёс Киях, после того как он обменялся с ним положенными приветствиями. — Проходи, садись. Отведай вместе с моим гостем даров полуденной земли.

Кулджин опустился на пятки. Молодой табгар, недоверчиво посвёркивая глазами, взял с блюда горсть изюма и отправил её в рот.

— Ого, какое сладкое. Вкус как у мёда, что привозят из кочевий таурменов.

— Угощайся, — поощрил его Киях. — Вот ещё попробуй вина. Это из самого Ауранбада.

Наследник Темябека отхлебнул из золоченого кубка, подаренного ченжерскими жрецами Кияху, когда он был в Кутюме. Сначала ударило в голову, а затем приятное тепло разлилось по телу Кулджина. Шаман опередил его, не дав молодому человеку высказать своё восхищение едой и напитками.

— Позволь мне представить тебе, одного из наших вернейших друзей — господина Химчена.

При звуке своего имени ченжер церемонно поклонился.

— Он прибыл к нам от самого подножия нефритового престола владыки Империи Феникса, и привёз слово дружбы для твоего отца.

Кулджин перестал есть, устремив свой взор на сидящего рядом с Кияхом человека. Он вспомнил, зачем отец направил его к шаману.

— В последнее время слишком многие ищут милости у порога юрты моего отца. Даже наши враги прислали послов. Но они хоть выглядят как багатуры. Судя по виду посланца нефритового трона, он слишком ничтожен для таких дел, как решение вопросов войны и мира.

— Не торопись. Если ты хочешь занять место на белом войлоке после своего отца, то ты не должен судить о человеке по его одежде. Запомни это. Сначала выслушай, что скажет господин Химчен.

При этих словах Кияха молодой табгар дёрнулся, схватившись за костяную рукоять кинжала, висевшего на поясе.

— Подожди, — подметив это движение, усмехнулся Киях. — Ответь мне, я когда-нибудь звал твоего отца или тебя по пустякам? А?

Кулджин сглотнул слюну и потупил глаза, в которых мерцал злой огонёк. Но ссориться с шаманом было себе дороже. Отец не всегда будет держать железной рукой поводья власти, потому он рассчитывал на поддержку шамана в будущем. Ведь хотя он и старший, но по обычаям степи, отцам чаще всего наследуют младшие сыновья.

— Пусть твой гость расскажет, зачем он прибыл к нам, — смиренно проговорил молодой табгар.

— Я принёс вам весть от имени богоравного государя Ченжера, который хочет протянуть руку дружбы твоему отцу. Мой повелитель наслышан об обидах, причинённых злыми дикарями народу твоего отца, но он не считает, что табгары трусливые или неумелые воины. Напротив, мой повелитель всегда высоко оценивал доблесть ваших воинов, которые не боятся выходить на бой с таким коварным и злобным противником, да к тому же ещё хорошо вооружённым. Сердце его наполнилось печалью и потому, дабы восторжествовала справедливость, владыка Ченжера готов прислать твоему отцу тысячу кольчуг, и столько же полных шлемов и две тысячи мечей, дабы ваши воины могли достойно отразить натиск коварных врагов.

— Это хорошая новость, — поднял голову Кулджин. — Но где это оружие? Или ты принёс за пазухой то, что не сможет привезти сотня тайгетских верблюдов?

— Потерпи, благородный Кулджин, — сухая ладонь шамана накрыла его руку. — Я не первый год знаком с людьми Ченжера, и они всегда выполняли свои обещания. Давай послушаем уважаемого Химчена.

— Это верно мудрый Киях, — согласился Кулджин. — Но ты имеешь дело со жрецами и торговцами, а не с их воинами. Вспомни, как после битвы при Длани Света они бросили нас на растерзание сыновьям Рыси? Вспомни, как Бегтер и его воины, словно стая бешеных волков гнала нас по степи?

— Бегтер мёртв, — спокойно перебил молодого табгара Химчен. — А грязные дикари, несмотря на то что им удалось одержать небольшую победу, так и не пришли в ваши земли. А почему? Да потому что знали, что за вашей спиной стоит мощь всей Империи Феникса.

— Скажи, — обратившись к Кулджину, продолжил посланец империи. — Что на небе днём ярче солнца, а ночью луны? Кто из земных владык могущественнее, чем великий государь Ченжера? Тридцать три народа повинуются ему и склонились перед ним. Помните, — на этот раз он обратился к обоим табгарам, — как песчинки в гоби не дано сосчитать смертному, так и нет числа воинам владыки Империи Феникса. Словно бурный поток, сбегающий с гор, они сметают на своём пути всех, кто смеет сопротивляться воле великого государя!

Химчен прервал свой поток красноречия.

— Те племена, что сопротивляются империи рано или поздно падут. Тогда на чашу весов будет положена и взвешена мера каждого. Те, кто был в дружбе с нефритовым престолом, будут достойно вознаграждены. Те же, кого обуял мятежный дух сопротивления, будут наказаны. Вы оба знаете, что это — правда. Правда, как и то, что, ровно через тридцать дней с того дня, как твой отец даст благосклонный ответ на предложение моего повелителя, вы получите то оружие, о котором я говорил.

— Но, чего твой повелитель потребует взамен? Опять войны с коттерами или орхай-менгулами?

— Пока что мой богоравный повелитель хочет лишь одного — заключить союз с вашим племенем, — уклонился от прямого ответа Химчен.– Будет война или нет, про то мне не ведомо. Одно я знаю совершенно точно — у нас с вами есть общий враг…

— И этот враг — коттеры?! — полувопросительно проговорил Киях.

— Не только они. Есть ещё цакхары непокорного бек-хана Гихека, недобитые мелаиры, данланы. Есть тайгеты, что вечно плетут заговоры. Между прочим, именно они снабжают орхай-менгулов и коттеров оружием…

Соврав насчёт помощи тайгетов, Химчен сам того не подозревая, был не так уж далёк от истины.

— Духи ветров подсказывают мне, что великий каган благосклонно отнесётся к просьбе твоего повелителя, — произнёс Киях, бросая при этом многозначительный взгляд на Кулджина. Тот согласно закивал головой в знак подтверждения слов шамана.

— Вот только как быть с послами от коттеров?

При этих словах Кулджина, Киях недовольно поморщился, заметив искру внимания, блеснувшую в глазах Химчена. Шаман был раздосадован. До этого момента ченжер не ведал о посольстве. Теперь вся его игра с обеими сторонами будет известна имперцам.

— На то будет воля неба и великого кагана, — поспешно ответил Киях на вопрос молодого бека. Его взгляд, казалось, был готов испепелить Кулджина. Тот нутром почуял, что ляпнул лишнее и заторопился.

— Мне пора. Пойду. Отец ждёт от меня вестей. Прощай ченжер, — он еле заметно кивнул Химчену, который низко поклонился ему в ответ.

Молодой человек поднялся на ноги. Шаман проводил его до самого порога. Едва входной полог опустился за покинувшим юрту Кулджином, Киях вернулся к своему гостю.

— Пусть беспокойство оставит тебя, — сказал он, усаживаясь на место. — Темябек даст своё согласие на тайный союз с вашей империей. К тому же большинство молодых воинов, таких как Кулджин, снедает жажда славы и воинских подвигов.

— Наследник вашего вождя не только молод и горяч, но ещё вспыльчив и безрассуден. Такой, без мудрого советника, в одиночку долго не усидит на троне.

— Ты совершенно прав, почтенный, — шаман прищурился, испытующе глядя на Химчена своими тёмными глазами. — Кулджин не столь хитроумен и проницателен, но за такими как он идут воины…

Химчен не стал вступать в бесполезный спор. Да и к тому же, видимо у шамана здесь есть свой расчёт. Не зря ему говорили, что Киях дружен с Братством богини Уранами, а влезать в хитроумные игры жрецов Химчен не собирался. Себе дороже, да и не его это ума дело. Вместо этого он пригубил вина, а затем стал прощаться с хозяином.

Дабы Химчена не заподозрили в его долгом отсутствии, Кияху пришлось кликнуть одного из своих слуг, который принёс связку отлично выделанных бобровых шкурок и горшок с целебным сурчиным жиром. Ченжеру пришлось уплатить шаману два десятка серебряных монет и сделать вид, что он ужасно доволен своим приобретением. После этого Киях стал прощаться, а затем быстро выпроводил гостя прочь.

Глухонемой слуга, встретивший его накануне, пошёл проводить через стойбище. Хотя Химчен был не из трусливых, но всё же робел, идя мимо разбросанных вокруг юрт. Он прекрасно знал, как здесь относятся к чужакам, ходящим ночью возле куреней, так что провожатый был необходим. Глухонемой оставил его в ста шагах от каравана и дальше он пошёл один. При возвращении на стоянку Химчена окликнули караульные. В ответ он произнёс условленное слово и показал медную бляху с выбитым на ней знаком.

— И чего это тебе не торгуется честно при свете дня. Ты словно безбожный радхон шастаешь в темноте. Смотри, как бы святые покровители торговли не отвернулись от тебя, — пробурчал один из караванщиков.

— Ты же знаешь, — жалобно промямлил Химчен, — у меня старый больной отец, и потому-то я так долго искал для него этот целебный жир.

— Ладно, укладывайся, завтра с рассветом тронемся обратно.

Укладываясь, Химчен заметил, как среди лагерных костров мелькнула рослая фигура одного из тайгетских караванщиков.

— Эге. Видать не только я что-то купил этой ночью, — ухмыльнулся себе под нос ченжер. — Честные торговцы… Сами-то…

Он и не подозревал, что человек, который укладывался спать в нескольких шагах от него, является злейшим врагом Империи Феникса. Принеси он известие о нём, то смог бы безбедно существовать до конца своей жизни. Но тайный соглядатай не ведал этого и, смежив веки, устало забылся тревожным сном.

Глава 16

Едва забрезжил рассвет, как от Темябека прибыл бек Учжуху звать послов на приём. Те, к немалому удивлению последнего, собрались довольно-таки быстро. Поверх расшитого халата из синего шёлка Джучибер надел богато украшенный лёгкий куяк с лакированными чешуйками и позолоченными клёпками. Его шапка была оторочена мехом рыси — в знак того, что он происходил из ханского рода. Белтугай оделся точно также, только его халат был зелёного цвета, а на голове был белый войлочный колпак, шитый серебряными узорами с золотой кистью.

Прихватив с собой дары, предназначенные для кагана табгаров и его беков, Джучибер с Белтугаем сели на коней и двинулись следом за Учжуху. По обеим сторонам вдоль всего пути к куреню самого Темябека стояли табгарские воины в полном боевом снаряжении. Вскоре посольство оказалось перед жилищем повелителя табгаров. Джучибер и Белтугай направились к самой юрте, а Байрэ остался с воинами позади, возле кольца юрт, опоясывающих курень.

Темябек ожидал послов в своей юрте, крытой белыми войлоками, где собрались все беки, старейшины и багатуры табгаров. Изнутри юрта была выложена шелковыми тканями красного и синего цвета. Пол устилали крашенные войлоки и ковры. Каган табгаров восседал на низком деревянном троне, крытым белыми войлоками, у задней стены юрты, расположенном напротив входа. По правую руку от него сидел его старший сын и наследник Кулджин, слева — верховный шаман табгаров и гуз-дадов — знаменитый Киях. Остальные места занимали тридцать два знатных бека, каждый из которых был начальником над тысячью воинов.

Миновав многочисленных караульных, замерших у входа в жилище кагана табгаров, коттеры и орхай-менгулы оказались перед лёгкими решётчатыми дверями, занавешенными пологом. Войдя в юрту, послы, в знак уважения приспустили пояса с оружием и поклонились Темябеку.

Широкое, скуластое лицо кагана табгаров обрамляла чёрная с проседью борода. На левом виске к уху тянулся шрам от старой раны, полученной им некогда в схватке с коттерами. Он багровел, когда Темябек начинал гневаться. Чёрные глаза с подозрением взирали на окружающих из-под высоких бровей.

На руках кагана были витые серебряные запястья с чеканным узором, а на среднем пальце левой руки красовалось золотое кольцо, украшенное зеленоватым изумрудом. На широкие плечи, поверх жёлтого халата, расшитого золотыми драконами, была наброшена роскошная шуба.

— Нойоны, старейшины и багатуры народа коттеров желают хозяину этой юрты счастья и всяческого благополучия, а также шлют тебе эти дары, — торжественно провозгласил Белтугай.

Двое нукёров, вышли из-за спины послов. Один из них держал на вытянутых руках несколько отрезов цветного шёлка, а второй серебряный чеканный поднос с двумя кубками, наполненных жемчугом. Они сложили дары к ногам повелителя табгаров, и вышли из юрты.

— Пусть никогда не оскудеют твои пастбища травой, — продолжал старейшина коттеров, — а джут и мор обойдут стороной ваши кочевья.

Темябек степенно кивнул головой, и послы уселись на предложенное им место. Перед ними поставили чаши с кумысом. Затем, по знаку кагана все присутствующие взяли свои наполненные чаши, и выпили в честь послов.

— Всем ли вы довольны? — утирая жирные губы, спросил Темябек. — Гость в юрте — радость хозяину. Вы долго ожидали встречи со мной, но великому небу было угодно только сейчас свести нас с вами.

— Здоровы ли вы сами и ваши родичи? — продолжал Темябек, переводя свой пристальный взгляд с одного коттера на другого.

Всё-таки тот караванщик-тайгет был прав, — мелькнула догадка у Джучибера. Только сейчас он заметил, что Темябек, несмотря на жару, кутается в новую шубу из тугрских соболей, какими торговали гейры на майдане Барги, а на голове Кияха была шапка, сшитая из драгоценной шкуры саблезубого барса. Рядом с ним лежал бубен, сделанный из редкой шкуры скиппера. Одна только шуба стоила двух-трёх хороших косяков дойных кобылиц. На поставце рядом с троном под правой рукой кагана, лежал небольшой топорик. Джучибер вспомнил, как почти точно таким же чеканом в юрте Есен-Бугэ любовался Содохай. Изделие такого мастера как Чулун невозможно не узнать.

Кроме того, ещё одно обстоятельство заставляло его внутренне насторожиться. Обычно рядом с каганом слева должны сидеть его жёны или хотя бы дочери, а сейчас в юрте не было ни одной женщины. Джучибер исподлобья обвёл глазами всех сидящих в юрте. Заметил, как на тонких губах шамана Кияха играла злая улыбка. Тем временем, Темябек, казалось, забыл о своём вопросе.

— Благодарим тебя за гостеприимство, каган, — учтиво ответил Белтугай. Он косо зыркнул на Джучибера, замешкавшегося с ответом.– Хвала небу и Рыси-Прародительнице, и мы, и наши родичи пребывают в добром здравии.

— До нас дошёл слух о том, что ваш достославный хан Хайдар опочил, и душа его отправилась на небо.

— Это так, — вступил в разговор Джучибер. — И пока что курултай коттеров не избрал нового хана.

— Надеюсь, что они изберут достойного, — глубокомысленно изрёк Темябек. — С чем же вы пожаловали ко мне?

— Мы несём тебе, великий каган и всем твоим бекам слово мира и дружбы. Нойоны, старейшины и багатуры коттеров, а также хан орхай-менгулов Бохорул поручили нам сказать тебе следующее: наши кочевья лежат рядом, наши кони и быки пьют воду из одних и тех же рек. Так почему бы нам ни жить в мире и спокойствии. Тогда никакой враг не будет страшен ни нам, ни вам. Даже ченжеры, что сейчас собирают рати, дабы подмять под себя вольные племена.

— Вот как? Беки, — обратился Темябек к окружающим, — вы слышали голос послов. Что вы скажете на это?

— С шестипалыми можно торговать, а наши соседи предлагают нам идти на них войной, — произнёс один из пожилых беков.– Нам надо прежде крепко подумать, мой повелитель.

— Про то, что ченжеры собирают рати нам ничего неизвестно, — добавил другой табгарский бек.– Ты посол говоришь, что принёс слово мира, и тут же сам зовёшь нас на войну с Империей Феникса. Как же тебя понимать?

— Вы не так меня поняли, мудрые старейшины, — произнёс Джучибер. — Мы-то как раз не хотим войны. Ни с кем.

— Не верь мой повелитель их словам. Сверху мёд, а под ним яд! — визгливо воскликнул Киях. — Доглядчики они, а не послы, великий каган!

При этих словах шамана табгарские беки заволновались.

— Что ответите, послы? — последнее слово Темябек произнёс с прозвучавшей в его голосе ядовитой издёвкой.

—Я вижу, что некоторые из наших старейшин ищут милости у порога твоей юрты, вождь табгаров, — спокойно ответил Джучибер. Он кивнул на шубу, в которую кутался Темябек. — Сколько они тебе заплатили за то, чтобы мы не вернулись?

Глаза присутствующих оторопело уставились на Джучибера. Белтугай, хотевший что-то сказать, замер от неожиданности, да так и остался сидеть с открытым ртом.

— Так вы всё-таки ведаете про это? — медленно проговорил Темябек. — А я-то, всю прошлую ночь не сомкнул глаз. Всё гадал, почему это наши гости вдруг так заторопились домой? Выходит, что Киях был прав — никакие вы не послы!

— Слушайте беки! — обратился он к присутствующим, — верные люди предупредили меня, что эти двое приедут к нам под видом послов. Они хотели проведать пути в наши кочевья, разузнать наши силы, чтобы потом привести сюда врага! Но духи ветров не оставили нас своей милостью! Ныне обращаюсь я к вам, лучшим людям моего народа — как поступить с коварными доглядчиками?!

— Башку снести обоим и бросить их на съеденье псам, — тут же откликнулся бек-хан Учжуху.

— Верно! — поддержало его несколько голосов.

— Одумайтесь! Только трус может убить гостя! — громко проговорил Белтугай. Теперь он до конца осознал происходящее. По лицу старейшины коттеров катились крупные капли пота, а жёлтые глаза свирепо выкатились. Он торопился высказать всё, сознавая, что иначе будет поздно. — Одумайтесь, ибо небо не оставит безнаказанным такое святотатство! — повторил Белтугай.

Его слова немного охладили пыл присутствующих. Даже у Джучибера появилась какая-то надежда, что всё обойдётся. Но тут в дело вмешался Киях.

— Духи ветров открыли мне, что узнавшие лишнее не должны увидеть родных очагов, иначе народу табгарскому грозит гибель, — произнёс шаман. — А чтобы обычай не нарушался, пусть умрут не здесь, а в степи!

— Смотри, каган и вы нойоны табгаров, как бы не пришлось бы вам потом горько пожалеть об этом! — проговорил Джучибер.

— Ты смеешь угрожать мне в моей собственной юрте?!

Лицо Темябека побагровело от прилившей крови. Между тем, по знаку Кулджина, в юрту бесшумно проникли несколько нукёров из личной охраны Темябека и встали позади обоих послов.

— Так знай, что я-то уж точно не пожалею! — прогремел Темябек. — Бек-хан Учжуху, прошу тебя — поторопись отправить гонцов в Баргу и к Бохорулу. Нет! Езжай сам к этому орхай-менгульскому псу. Ты скажешь ему о том, что мы не будем поддерживать шестипалых. Пусть не боится за свои кочевья. А про послов расскажешь, что они сложили головы от рук ченжеров. Пусть хан Бохорул и беки коттеров знают — послы попали в засаду, когда везли нам слово мира. Все погибли, никто не ушёл.

Белтугай, зарычав, словно раненый зверь, хотел выхватить висевший на поясе боевой нож, но сзади на послов навалились нукёры, прижимая их к крытому коврами полу юрты. С них сорвали боевые пояса и заломили руки.

— Мы отомстили за них и с почётом похоронили послов, павших в неравной битве с врагом, согласно степным обычаям. Высокий курган насыпали над их могилой, — глядя на послов, ставших пленниками, издевательски продолжил табгарский каган.

— Кулджин, — приказал Темябек сыну. — Никто из этих желтоглазых шакалов, что в моём курене, не должен уйти.

Сын кагана коротко кивнул головой, поднялся и быстро направился к выходу. Поправляя пояс с висевшей на нём саблей, он бросил насмешливый взгляд на обоих послов.

Ожидавшие своих нойонов коттеры увидели, как из юрты повелителя табгаров выволокли с заломленными руками обоих послов. Окружённые двумя сотнями отборных табгарских воинов они рванулись вперёд, молча, выхватив сабли и палаши. Их стремительные неуловимые удары смогли проложить им путь к месту, куда поволокли их предводителей. Лучники табгаров, выпустив несколько стрел в коттеров, перестали стрелять, как только из рядов соплеменников раздался вой проклятий. Байрэ, возглавлявший атаку, мгновенно понял, что табгары не решатся стрелять в тесноте куреня, где умение стрелков бесполезно, и им предстоит бой грудь в грудь.

Байрэ видел, как натужно, с хрустом ломая собственное тело, рванулся Белтугай, ударив ногой одного из схвативших Джучибера. Воин, державший заломленную руку нойона, рухнул со сломанными рёбрами. От двух других Джучибер освободился сам, лягнув одного в коленную чашечку и ударив по горлу другого.

Нанося страшные удары направо и налево, Байрэ с оставшимися нукёрами пробился к Джучиберу. Часть табгаров решила, что те хотят прорваться к их кагану и отхлынули к входу в большую юрту, стремясь защитить жизнь своего вождя.

— Уходи, — прохрипел старый багатур, мотнув головой на коней, которые беспокойно плясали у коновязи, напуганные лязгом стали и резким запахом крови. Четверо дахиранов орудуя клыками и копытами, не подпускали к себе табгаров. Один из воинов уже валялся с пробитым тяжёлым копытом черепом, другой зажимал плечо с рваной раной от клыков дахирана.

Джучибер с частью воинов рванулся к лошадям, стоявшим у коновязи. Байрэ с оставшимися нукёрами отчаянно рубился, прикрывая отход. Но табгаров было слишком много, и коттеры по одному падали сражённые ударами палашей и копий врагов.

Семеро коттеров и орхаев вскочив на коней, помчались между юртами, топча и сбивая встречных табгаров. Из-за одной из юрт наперерез им с визгом вылетел десяток всадников. Отчаянная сшибка, продолжавшаяся несколько мгновений, стоила жизни одному орхаю и семерым табгарам. У последних юрт куреня караульные попытались задержать беглецов, но Джучибер прорубился, потеряв ещё одного товарища.

Пятеро израненных коттеров вырвались в степь. Оглянувшись, Джучибер заметил, как из куреня в погоню за ними выскочили всадники. Подгоняя коней, беглецы старались уйти как можно дальше. Если сейчас им удастся оторваться, то существовала слабая надежда затеряться в степи.

Перевалив через гребень степного увала, двое коттеров стали отставать от товарищей.

— Удачи вам! — крикнул один из них, поворачивая коня. Второй молча сделал то же, и оба направились вдоль гребня. Через некоторое время до Джучибера и его спутников донеслись отдалённые крики, лязг стали и ржание коней.

Несмотря на задержку, погоня неотвратимо настигала коттеров. Остановившись на ближайшем гребне, Джучибер обернулся и оглядел преследователей. Пока что восемнадцать против трёх, но скоро начнётся большая облава, и тогда им не уйти.

Кони беглецов спотыкались, когда впереди встал стеной камыш, а в просветах сверкнула вода степного озера, расположенного между двумя пологими сопками. Коттеры направились к зарослям ракитника, росшего по берегам небольшого ручейка, впадающего в озеро. Раскидистая листва редких деревьев и кусты смогли бы послужить хоть какой-нибудь защитой от стрел. Джучибер с обоими воинами укрылся среди ракитника, понимая, что если не удастся перебить преследователей, то их обложат словно кабанов.

Готовясь к бою, проверяли оружие, затягивали ослабевшие ремни доспехов. Джучибер на мгновение пожалел, что на нём не его надёжный юшман, а только лёгкий куяк. Вместо шлема он обмотал голову оторванным рукавом халата. Хоть какая-то защита. У них не было ни щитов, ни пик, только палаши, да два лука захваченные у табгаров.

Сзади раздался приближающийся топот погони. Табгары пустив в полный мах коней, вырвались из-за холмистого гребня. Не сразу увидев беглецов, они стали придерживать разгорячённых коней. Тут же две стрелы, выпущенные с расстояния в сорок конских махов, выбили из сёдел двух крайних левых всадников. Мгновенно развернувшись, табгары устремились на беглецов. Прежде, чем они достигли противника, ещё один всадник вывалился из седла, а под другим вздыбился и рухнул конь. Остальные, неистово визжа, докатились до кустов, где их встретили палаши троих коттеров.

Джучибер размахивая палашом, крутился в седле волчком. Вот когда он вспомнил навыки, некогда переданные ему наставником Хучударом. Иногда его сознание не успевало за обученным телом, инстинктивно уклоняющимся от ударов и наносящим ответные. Враги, окружившие его, наскакивали на него со всех сторон. Одну петлю от брошенного аркана он разрубил на лету, от второй уклонился. Один из табгаров изловчился ударить его копьём. Джучибер лишь в последний миг сумел изо все сил рубануть по древку, напрочь отсекая блестящее жало. Сабля одного из табгаров скользнула по левому плечу, оставив длинную рану. Отбив удар Джучибер, вместе с выдохом, резко выбросил клинок вперёд в лицо противника.

Пятерым из нападавших не повезло — они оказались в пределах досягаемости палашей коттеров, и теперь, обезумевшие от запаха крови кони в свалке топтали их тела копытами. Внезапно из-за спины ближайших противников Джучибера вынырнул всадник в железном шлеме с палашом в руке. Визгливо крича, он трижды пытался достать Джучибера длинным клинком, пока остальные пытались свалить его спутников.

Опрокинув грудью своего коня очередного противника, Джучибер приблизился к табгару. Концом своего палаша он ухитрился достать незащищённую бронёй куяка подмышку противника. Воин выпустил клинок из рук и скособочился в седле, пытаясь достать левой рукой булаву, пристёгнутую к седлу. Отбивая очередной удар, Джучибер сделал отмашку, вниз и назад. Конец его палаша скользнул под латный затыльник шлема и начисто отделил голову от шеи.

Густые кусты мешали табгарам взять трёх беглецов в плотное кольцо. Но вот, воин, бившийся справа от Джучибера, рухнул поражённый стрелой. Срезень с широким наконечником рассёк боевое ожерелье и разорвал ему горло. Почти сразу же Джучибер рассчитался за товарища. Лезвие его палаша отсекло руку стрелка и разрубило шею его коня, застряв в позвоночнике.

Этой задержки хватило, чтобы один из табгаров, изловчившись, нанёс скользящий удар Джучиберу по голове. Молодой нойон, изогнувшись, замер, а потом вывалился из седла, ломая хилые ветки кустов своим телом. Зелень листьев приблизилась к его глазам, и в следующее мгновение мир провалился во тьму. Он уже не чувствовал, как сверху на него свалилось мёртвое тело ударившего его табгара.

Глава 17

Всепроникающая боль вырвала из беспамятства Джучибера, заставив понять, что он ещё не попал в небесные чертоги Рыси-Прародительницы. В глазах стоял багровый туман, сквозь который пробивались какие-то образы. Видения наплывали друг на друга. Вот перед ним возникло лицо его старшего брата Бегтера в ханской шапке с соколиным пером. Вот он увидел своего отца, хана Хайдара, у которого почему-то были обе ноги.

Наползающая чернота беспамятства затягивала его в себя с головой, словно прожорливый омут на Челенгре. И всё снова исчезало затянутое багровым туманом. Потом наплывала новая вереница видений, и каждый раз, она заканчивалась вязкой, как болотная жижа чернотой с багровыми сполохами, куда проваливалось сознание.

Джучибер собрал все свои силы и дёрнулся, доказывая самому себе, что он ещё жив и может бороться за свою жизнь. Он ощутил, как нечто душившее будто свалилось с него, и дышать стало легче, и почувствовал, как редкие капли дождя смывали холодную липкую грязь с его лица.

Он с трудом разлепил веки. Прямо перед лицом маячила чья-то безжизненно свисавшая сверху рука с посиневшими ногтями. На животе лежала голова мертвеца, с разбитым всмятку страшным ударом булавы лицом. Казалось, что тот обнимает Джучибера за пояс. Рядом лежало ещё чьё-то холодное тело.

Джучибер сразу вспомнил всё произошедшее с ним и его товарищами. На миг ему стало тоскливо и страшно, но тяга и любовь к жизни, жившие в глубине его души задавили слабые чувства. Он попробовал пошевелиться. Под руками он ощутил густую липкую кровь, которой щедро была напитана земля. Сухой горячечный жар опалил его изнутри. Тело отозвалось на его неуклюжие потуги болью и слабостью. Казалось, что мёртвые тела, крепко прижавшие его к земле, не хотели отпускать от себя.

Джучибер хотел крикнуть, или позвать на помощь, но, вспомнив о табгарах, подавил в себе крик, с усилием стиснув зубы. Напрягая слух, он вслушивался в окружающие его звуки. Тишину нарушали лишь редкие равномерные удары капель дождя, да шелест листвы. Ни людских голосов, ни ржания лошадей не было слышно.

Превозмогая боль и слабость, он упёрся локтями в землю, и попытался вытащить ноги из-под навалившегося на него трупа. Усилие вызвало в голове такую режущую острую боль, что он надолго застыл без движения, опасаясь снова впасть в забытье. Ноги слегка поддались, и он постепенно, соразмеряя с усилиями каждое своё движение, начал выбираться из-под мертвецов.

Редкий дождь прекратился и пробившийся из-за туч луч закатного солнца пал на замызганное грязью и кровью лицо Джучибера. Когда он выбрался из-под трупов, то долго лежал с закрытыми глазами. Его сердце глухо колотилось, губы спеклись от внутреннего жара, а язык распух. Он осторожно повернул голову и ощупал её. Пальцы коснулись волос, слипшихся от крови. Когда он чуть нажал на затылок, то всё его тело до самых ступней ног пронзила жестокая боль.

Подождав, когда она пройдёт, он медленно приподнялся и сел. Вороны и другие пернатые падальщики, прервав своё пиршество, сердито закричали, захлопали крыльями. Несколько птиц взлетели и стали кружиться над полем смерти. Их тени проносились, словно души мертвецов, которые были раскиданы по притоптанной траве, наваленные бесформенными кучами.

Хватаясь руками за трупы, Джучибер медленно поднялся на ноги. К его удивлению, стоять ему было не так уж и трудно. Он попробовал идти, осторожно передвигая то одну, то другую ногу, и стараясь не делать резких движений. Раскачиваясь, словно пьяный, он шёл по лужам загустевшей крови, с трудом переступая через трупы. Джучибер часто останавливался, прислушивался, вглядываясь в застывшие лица погибших, с надеждой, что может быть, ещё кто-то остался жив. Но вокруг него были только мёртвые тела людей и неподвижные туши коней.

Джучибер неторопливо оглядел себя. Халат был весь пропитан кровью, а кожаный куяк одетый поверх него был изрублен во многих местах. Вместе с кровью на него налипли большие комья грязи. Джучибер скинул доспех и повёл плечами, чувствуя облегчение. Одна из пряжек боевого пояса была погнута ударом лошадиного копыта. Ножны, подвешенные к нему, были пусты. Клинок, наверное, лежит где-то под мертвецами. Надо бы достать его, но сейчас, у него на это не хватит сил.

Боевой пояс с ножнами давил своей тяжестью и Джучибер отстегнул его. Потом он начал переворачивать трупы, чтобы добраться до своего оружия. Достав клинок, он, опираясь на него, сделал несколько неуверенных шагов и уселся на труп лошади. Рядом с ней лежал тот табгар с разбитым ударом булавы лицом.

Джучибер вспомнил об отцовском обереге из льдистого серебра, висящем у него на груди. Пошарив рукой за пазухой, он достал его и приложил к голове. Прикосновение холодного металла на какое-то мгновение уняло боль. Мутная дымка, застилающая глаза, рассеялась. Из-за чего-то вдруг вспомнилось обещание, данное им умирающему отцу. Он должен сохранить единство улуса и довершить начатое его старшим братом. Мысли о том, что он рано или поздно всё-таки будет ханом коттеров, что он нужен своим людям, подстегнула его волю.

Неверными трясущимися руками Джучибер снял с убитого табгара его пояс и закрепил палаш за спиной. Приспособив обломок копья в качестве костыля, он побрёл в сторону озерка. Джучиберу казалось, что ему только стоит напиться воды, и к нему возвратятся все силы, боль уймётся, и голова снова станет свежей и лёгкой.

Он шёл, ощущая давящую тяжесть палаша за спиной, медленно переставляя ноги. Жажда становилась всё более нестерпимой, и ни о чём другом, он не мог думать, кроме как о воде. Прохладной чистой воде, текущей с сопок среди камней. Его посетила глупая мысль — зачем так много воды утекает напрасно.

Ноги отказывались держать его. Тогда он встал на колени и медленно пополз к воде. Наконец, Джучибер добрался до озерка. Он лёг грудью на грязный, испещрённый крестиками птичьих следов бережок и окунул лицо в мутную воду. Она оказалась солоноватой на вкус. Сделав несколько глотков, Джучибер сплюнул. Пить захотелось ещё больше.

Он приподнялся, и у него сильно закружилась голова. Не будь у него обломка копья, заменявшего ему костыль, он бы упал. Страшным усилием воли он справился с собой и двинулся дальше. Перед ним один за другим вставали гребни степных увалов, поросшие ковылём. Самый малый подъём давался Джучиберу с великим трудом, но он знал, что должен идти. Ноги скользили по траве, он всё чаще спотыкался и падал, и всё дольше приникал к тёплой земле.

Солнце закатилось, из лощин потекли сумерки, заключая в свои объятья степь. Взобравшись на очередной гребень, Джучибер зацепился ногой о лежащий на его пути камень. Он упал лицом вниз и не смог подняться. Уставшее бороться тело просто отказалось повиноваться. Его последней мыслью была мысль о смерти, как об избавлении от мук, которые несла с собой жизнь.

Ночная прохлада вернула его к жизни. В седых порослях харганы шуршал ночной ветер. Недалеко от него пролаял корсак, крякнув и хлопнув крыльями, поднялся в небо селезень. Протянув руку, он нащупал обломок копья, который заменял ему костыль, поднялся и побрёл на утиный кряк.

Джучибер прошёл совсем немного, и перед ним, в свете луны серебристо блеснула излучина небольшой речки. Свет звёзд отражался на ряби воды. Он ползком спустился по отлогому берегу. Большими, жадными глотками пил чистую воду, остужая внутренний жар. Потом он растянулся на влажном песке и почти сразу же заснул.

Утром проснулся от охватившего его озноба. Едва сумел подняться на ноги. Голова кружилась, а руки и ноги дрожали противной дрожью. Живот свело от внезапно появившегося чувства голода. Встав на колени, он пробовал жевать траву, но она была сухой и жёсткой, словно грива боевого дахирана.

В голове предательски мелькнула лукавая мыслишка, что ему, как и всем не уйти от смерти, и что ему лучше бы уж умереть, там, рядом со своими воинами, чем вот так медленно издыхать от слабости и бессилия. Но, продолжая думать об этом, он всё же выбрался на берег и побрёл вниз по течению. Обогнув заросли тальника, он вышел на тропу, пробитую зверьём вдоль берега, и остановился.

На земле были видны чёткие отпечатки конских копыт. Там, где есть кони, то, значит, есть люди. Джучибер медленно пошёл по следу. За низким увалом на широкой луговине он увидел пасущуюся лошадь. Она медленно передвигалась, неторопливо перебирая ногами, пощипывая сочную траву возле берега.

Он огляделся, людей возле неё не было. Видимо она отбилась от табуна. Отстегнув ножны, Джучибер снял с себя ремень, сделал петлю и пошатываясь направился к лошади. Это была старая, но видимо сохранившая былую прыть, кобылица. Учуяв его, она подняла голову, посмотрела своими влажными глазами, и не спеша, пошла прочь. Джучибер медленно ковылял за нею, пока не выбился из сил.

Упав, он немного полежал, и, отдохнув, снова двинулся к лошади. Кобылица понемногу привыкала к нему, подпуская его всё ближе, но в руки не давалась. Наконец, словно сжалившись над ним, лошадь подпустила его к себе.

Ослабев от усилий, Джучибер приник к живому тёплому боку кобылицы. Держась за жёсткую гриву, он слушал, как она дышит, и как стучит её сердце. Это была жизнь, говорившая, что нужно жить несмотря ни на что. Кобыла вздохнула так, словно была человеком и, обернув свою крупную голову, поглядела на него.

Он разулся и сплёл из шнуровки сапог уздечку и взобрался на спину лошади. Уж теперь-то он не умрёт. Конечно, он в любой момент может нарваться на табгаров — слабый и обессиленный он будет лёгкой добычей. Но сейчас, его куда больше волновал вопрос о том, где можно раздобыть еды, поскольку вот уже третий день у него не было ни крошки во рту. Джучибер решил ехать на полдень, рассудив, что табгары меньше всего будут искать его там. Путь на полночь или на закат был для него отрезан.

С одной стороны, уезжать от речки было безрассудством, что могло стоить ему жизни. Но с другой. Где как не у воды он может встретить людей, а люди здесь принадлежали только к одному племени — табгарам. Он решительно ударил кобылу пятками в бок, направляя её прочь от речки.

Довольно широкая каменистая гоби, лежащая перед ним, давала ему возможность не оставить следов. Даже сейчас, израненный и ослабевший от голода, Джучибер не боялся пустыни. Детство и отрочество, проведённые им в лишениях и скитаниях закалили его.

Солнце постепенно клонилось к закату. Сумерки наступали здесь очень быстро. Ночь проглатывала последний солнечный луч и тут же закрывала необъятные просторы степи тьмой, щедро рассыпая на небе пригоршни сверкающих звёзд. Земля быстро отдавала тепло, и с наступлением ночи приходил холод.

Осмотрев окрестности, Джучибер остановил коня и спешился у сухих кустиков эфедры. Сиреневые тени сменялись тёмно-серыми. Несмотря на то, что ночью наступал холод, он не стал разводить костра. К тому же он боялся, что вид огня снова напомнит ему о еде. В конце концов, воин должен уметь переносить голод, холод и другие трудности своего существования, иначе его жизнь не стоит и рваной собачьей шкуры. С мыслью об этом Джучибер завернулся в свой халат и улёгся спать на голой земле.

Он проснулся на рассвете. Его изорванный халат был влажным от выпавшей за ночь росы. Жажда подняла Джучибера на ноги. Найдя плоский камень, он принялся слизывать с него выступившую росу, но это не принесло ему облегчения. Он понимал, что ему нельзя здесь надолго задерживаться. Нужно найти воду и пищу. Недолго раздумывая, Джучибер затянул пояс на халате и с трудом поднялся в седло. Конь лишь покосился большим чёрным глазом на своего седока, когда тот, шатаясь, подобрал поводья.

Кобыла шла, выбирая путь больше самостоятельно чем, полагаясь на своего измученного седока. Джучибер лишь изредка приподнимал голову, окидывая мутным взглядом окружающее его пространство, и снова обессилено склонял лицо к жёсткой лошадиной гриве. Испытывая жажду не меньшую чем человек, она отыскала небольшую, местами почти совсем обмелевшую, речушку, укрытую невысокими скалистыми сопками от иссушающих лучей солнца.

Прозрачная холодная вода оживила и лошадь, и человека. Напившись, Джучибер попытался оглядеться вокруг. Сначала он подумал, что он сделал крюк и вернулся обратно. При его состоянии это было неудивительно, но потом понял, что это не так.

Некоторое время Джучибер ехал вдоль извилистого берега, покрытого низким чахлым кустарником. За одним из поворотов, где росло несколько ив, он обнаружил на речке небольшой омут. Пошарив в одном из кармашков пояса, Джучибер нашёл запасную тетиву для лука, из которой решил сделать лесу для ловли рыбы.

Присев на корточки, он привязал к самодельной леске небольшой голыш, который должен был послужить грузилом. В качестве наживки Джучибер нанизал жухлый лист. Затем, раскрутив леску над головой, Джучибер забросил конец в воду. Утяжелённый крючок плюхнулся почти на самой середине речки, потянув за собой остальную леску. Джучибер, борясь с головокружением, стал медленно выбирать лесу, наматывая её на локоть и подтягивая крючок к берегу.

Его ждало разочарование — крючок вернулся пустым. В волнении Джучибер повторил бросок. На этот раз он выбрал лишь несколько локтей, когда леса резко и туго натянулась. Круговым движением он захлестнул леску петлёй вокруг кисти руки. Натянутая словно тетива боевого лука леска начала дёргаться так сильно, что врезалась в руку. Собравшись силами, он медленно и осторожно стал подтягивать лесу к берегу.

У самой поверхности воды что-то забурлило и заходило кругами, и Джучибер успел заметить промелькнувшую зеленоватую спину большой щуки. У него перехватило дыхание, а в глазах засверкал огонёк возбуждения, которое заставило его на время забыть о ранах и голоде. Вытащенная из глубины на мелководье рыба стремительно бросалась из стороны в сторону и, сильно дёрнув лесу, чуть не сбила Джучибера с ног. Опасаясь, что несмотря на всю её крепость, тетива может лопнуть, он перестал тянуть. Джучибер обвязал лесу вокруг ствола ивы, растущей на берегу, а затем, прыгнул или вернее, скатился в речку.

Он плюхнулся в воду рядом со щукой, которая яростно заметалась по сторонам, взбивая хвостом целые каскады брызг. Леса гудела от напряжения и, наконец, внезапно лопнула, но он был уже готов к этому. Обе руки Джучибера уже крепко вцепились в жабры рыбы.

Метавшаяся щука опрокинула ослабевшего от голода и ран человека на спину, но тот продолжал висеть на ней, лишь ещё крепче вцепившись за жабры. Джучибер старался вытащить свою добычу на мелкое место. Внезапно его правая рука сорвалась и выпустила рыбу.

Отчаяние бросило Джучибера вперед, и хвост рыбы больно ударил его по лицу. Но он отреагировал с молниеносной быстротой, которая была заложена Прародительницей в любом коттере. Он словно кот мёртвой хваткой вцепился зубами в хвост рыбы и повис на нём, всё крепче сжимая челюсти.

Некоторое время спустя промокший и дрожащий от холода и возбуждения Джучибер выволок свою добычу на мелководье. Пошарив вокруг себя свободной рукой, он нащупал увесистый речной голыш и двумя, казавшимися ему сильными, ударами завершил борьбу. Затем, он вытянул щуку на берег и только тогда смог чуть передохнуть.

Джучибер, окрылённый успехом, с трудом подтащил добычу к кустам, где можно было развести костёр. Он был так доволен своей победой, что совсем забыл о своих ранах. Ему удалось собрать несколько сухих веток, чтобы разжечь костёр. Но сделать это он так и не смог, ибо силы, потраченные им на борьбу с рыбой, оставили его. Некоторое время он беспомощно лежал на песке, глядя на выпученные белёсые глаза щуки. Всё, что ему удалось, — так это отрезать несколько кусков сырой рыбы и прожевать их, прежде чем слабость вновь одолела его.

Хриплое карканье и крик чаек вырвали Джучибера из забытья. Несколько птиц громко кричали и дрались возле добытой им щуки, которая была уже наполовину расклёвана. Увидев, что он пошевелился, они отскочили в сторону.

Джучибер отмахнул ножом пару небольших кусков рыбьего мяса и, преодолевая отвращение, принялся жевать. Ведь каждый съеденный им кусок означал не только жизнь, но и возвращение сил. А силы ему ещё понадобятся, ибо сейчас ему впервые пришли на ум мысли о мести. Он выживет назло Темябеку и тем, кто купил его голову. Да и не только выживет, но вернётся и отомстит.