Алексей Кумачёв

Дети подвалов

Глава 1

Редактор Яна Искра

Иллюстратор Роман Беха

Дизайнер обложки Роман Беха

ISBN 978-5-0060-6778-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Важно!

Книга не пропагандирует употребление наркотиков, психотропных веществ или каких бы то ни было других запрещенных препаратов.

Автор категорически осуждает производство, распространение, употребление, рекламу и пропаганду запрещенных веществ.

Наркотики — это плохо!

Табачные изделия — яд!

Неумеренное употребление алкоголя — вредно для здоровья!

От автора

Горячо приветствую всех, кто взял в руки эту книгу, или скачал на гаджет её электронную версию! Меня зовут Кумачев Алексей, но более известен я под псевдонимом Алексей Доцент.

Я родился в 1977 году в городе-герое Ленинграде, и на мой подростковый возраст выпала самая, на мой взгляд, масштабная мировая катастрофа — это падение Советского Союза — первой Социалистической Державы в мире.

В 1990-м году на месте нашей страны образовалось постсоветское пространство — среда, полная разрухи и невероятного беспредела, где теперь влачили своё жалкое существование люди, навсегда утратившие социалистический уют в необъяснимом желании окунуться с головой в капиталистическое «гэ».

Увы, среди этих людей пытались найти себя в жизни и мы — их дети, о будущем которых они совершенно забыли, в стремлении к сомнительной свободе.

И вот теперь я решил об этом написать, рассказать обществу настоящего и будущего, как последствия падения СССР выглядели с точки зрения нас — русских пацанов и девчонок.

Осенью 2021 года мной был начат большой проект под названием «Литературный сериал «Мои Девяностые», представляющий собой цикл автобиографических произведений про жизнь подростков в смутную эпоху «лихих 90-х» в России.

Сразу хочу отметить, что про братков, малиновые пиджаки и ментовские войны в моём лит-сериале почти не рассказывается — подобного рода сюжетов и так уже полно в области современной литературы и кино. Моего читателя ждут в основном повествования о периоде моей личной жизни, и жизни некоторых моих друзей с конца 80-х по начало 2000-х. Мы представляли собой тогда команду, а точнее, даже — банду неформалов, панков, живущую асоциальной, но весьма весёлой и полной разных приключений жизнью.

Мой читатель сможет узнать здесь о том, как в мрачную постсоветскую эпоху в Питере выживала молодёжь, и почему некоторых из нас уже нет с нами.

Сериал посвящается ребятам, жизнь которых оборвалась из-за пагубного влияния излишней свободы «лихого» времени!

Все персонажи публикуемых здесь произведений — реальны, а места — точно соответствуют действительности. Однако сюжетные линии в книге переплетены так, чтобы навсегда запутать следы.

С Уважением, Ваш Алексей Доцент.

Главные герои. Глава 4

Этот раздел я ввожу в книгу для того, чтобы ознакомить читателя с главными персонажами своих предстоящих повествований. Мои герои будут сопровождать его из серии к серии, иной раз всей бандой сразу, иногда небольшими группками, а также поодиночке, стараясь поднять настроение или глубоко задуматься.

Все далее перечисленные люди — это и есть мы — «дети подвалов» собственной персоной, без прикрас. Многие из нас живы и сегодня, но есть и те, кого с нами уже нет.

Однако именно эта книга сможет вернуть к жизни друзей от нас ушедших, а также поднять со дна памяти те воспоминания, которые уже успели потонуть под тяжестью различных жизненных перипетий. Для этого достаточно будет лишь открыть и прочитать первые страницы настоящего издания.

Что-ж, начнём!

Троица мстителей: Доцент, Крах и Косой

Образовалась троица в результате дружеского союза Лёхи Доцента, Сани Краха и Серёги Косого. Пацаны настойчиво цепляли на Саню погремуху Хмырь, чтобы вообще всё было ништяк, но он успешно отбился.

Всё началось ещё в 1985 году в средней общеобразовательной школе №327 города Ленинграда (позже Санкт-Петербурга). Тогда крепко подружились во 2-м «б» классе Алёша и Самир (настоящее имя Сани). Они ходили друг к другу в гости, вместе играли и гуляли, придумывая разные фантастические проекты, много философствовали. Мечтали, когда вырастут, стать аквалангистами и снимать фильмы про акул, как Бруно Вайлати.

И была у этих двух друзей одна общая беда — они подвергались нападкам своих сверстников за то, что были не такие, как все. Это сильно огорчало обоих, но делало их дружбу ещё сильней и крепче!

Так продолжалось вплоть до 5-го класса, пока, в ходе образовательной реформы, проведённой государством в конце 80-х годов, все учащиеся школ не перескочили на один год вперёд. Самир тогда сразу перешёл из пятого в седьмой класс, а Алёша, ко всему прочему, ещё и в параллельный класс с буквой «в». Дружба из-за этого между Самиром и Алёшей отнюдь не прекратилась, но в их дуэт суждено было втиснуться Серёже (Косому), с которым Алёша подружился в новом классе. Серёжа тоже слыл «белой вороной» среди своих одноклассников, и дружеский союз «Алексей, Самир, Сергей» не только состоялся, но и оказался весьма прочным. Поэтому «Троица мстителей» образовалась ещё в школьные годы, хотя свои известные прозвища ребята к тому времени ещё не получили, и ни каких возмездий ни кому не вершили.

Это произошло позже, уже по окончанию 9-го класса. Тогда Самир, Алёша и Серёжа собрались вместе, впервые попробовали крепкий алкоголь, покурили сигарет, и у них родилась потрясающая мысль — отловить всех своих обидчиков и сурово наказать. Нет, конечно, убивать никто ни кого не собирался, но начистить рожи — почему бы и нет?

Сначала был «наказан» один обидчик, затем второй, и слух о «мстителях» распространился по дворам местного микрорайона под негласным названием Ельник1. Дошло даже до того, что некоторые обидчики стали прятаться, как только «троица» появлялась поблизости. Ходили ребята, конечно, не всегда, но очень часто — втроём, и наводили на округу некоторой жути, особенно по-пьяни.

Правда и среди обидчиков бывали ребята не робкого десятка, и тогда происходили кровавые стычки, исход которых всегда был разным. Объединяло те сражения лишь одно — битые морды с обеих сторон.

Иногда бывало, что обидчики отлавливали «Мстителей» и поодиночке — это часто заканчивалось поражением последних, так как били обычно целым кагалом.

Примерно в тот же период и началась вся эта подвальная эпопея — молодёжи необходимо было выходить из-под родительского контроля и взрослеть, то есть — выпивать, курить и познавать противоположный пол. Наши ребята взрослели, идеи возмездий постепенно сходили на «нет», появлялись иные интересы, ценности и круг общения. Алёша, Самир и Серёжа, с лёгкой подачи новых друзей, стали теперь Доцентом, Крахом и Косым соответственно. А чтобы не доставлять неудобств в произношении своего имени, Самир попросил всех называть его Саней — так всегда звала его мама.

Доцент

Доцент получил своё прозвище за то, что ещё со школы сохранил способность много философствовать. Кроме того, Алексей интересовался разными науками, в частности — астрономией, и нередко рассказывал друзьям о строении глубокого космоса. А ещё Доцент очень любил отечественный фильм «Джентльмены удачи» и всегда насвистывал ту самую мелодию. Ну, как, заиграла в голове?

Начиная с 1992-го года, Доцент стал курить и выпивать, причём, выпивать изрядно. Он любил слушать преимущественно такие музыкальные группы как: «Сектор Газа», «Гражданская Оборона» и «Красная Плесень», однако не брезговал и группами «Кино», «Алиса», «ДДТ», а также Александром Лаэртским, Владимиром Высоцким и некоторыми западными исполнителями.

Парень очень уважал голливудское и китайское кинопроизводство, а конкретней — ужасы, фантастику и кунг-фу.

Одевался Алексей, чаще всего, как гопник, так же, собственно, и жил. Ну а что ещё можно было одеть и как вести себя, если жизнь в стране свалилась в хаос, а родители — заводские рабочие? Несмотря на это, однако, парень располагал тягой к литературному творчеству — иногда он писал небольшие фантастические рассказы и строил различные проекты.

Доцент не придавал особого значения своей внешности ещё и потому, что считал главным в жизни — только внутреннюю составляющую, в особенности, — интеллект.

Алексей читал книги, чаще всего — научную литературу, но уважал и фантастику.

Какое-то время он ходил в секции по каратэ и бодибилдингу, однако финансовая линия родителей должного развития в этой области ему не дала.

Жил парень в доме 60 по улице Ткачей, в коммунальной квартире, в одной комнате с матерью и отцом. Есть сводные брат и сестра.

Ростом Доцент был среднего, обычного телосложения, волосы тёмные.

Крах

Крах — такую погремуху Саня себе придумал сам. Ребята предлагали ему Хмыря, но парню это совершенно не нравилось. Зато Крах — это было как раз для него, потому что, к чему бы ни прикоснулся Саня, всё летело в тартарары. По крайней мере, так считал сам Крах, извергая из себя потоки скромности. На самом деле, Саня был достаточно умным и творчески развитым человеком, которого на тусовках часто использовали в качестве генератора идей.

Крах имел привычку много курить, а также изрядно выпивал, что, однако, не мешало ему и заниматься творчеством — он хорошо рисовал и изготавливал всякие интересные и жизненно-необходимые в то время поделки: нунчаки, боевые дубинки, кастеты… Причём, делал всё это мастерски, в домашних условиях, из любого подручного материала.

Саня читал море разных книг, и на некоторые из них подсадил Доцента.

Слушал пацан преимущественно западных музыкальных исполнителей, таких как «MC Hammer», «Vanilla Ice», Майкл Джексон и многих других. Из отечественного Крах уважал творчество Виктора Цоя и группы «Мальчишник».

Имидж Краха соответствовал его музыкальным предпочтениям — от яркого западного (рэперского) облачения, до тёмных шмоток заядлого «киномана». На голове Саша всегда носил короткий ёжик.

Само собой, Саня обожал Голливуд и Гонконг, особенно — ужасы, фантастику, фэнтези, боевики и кунг-фу. Так же, Крах был заядлым игроманом, сперва — в Dendy, затем — в Sony PlayStation.

Некоторое время посещал секции бодибилдинга и кик-боксинга.

Проживал в доме 76 по улице Ткачей, в коммунальной квартире с матерью, имел отдельную комнату.

Роста был выше среднего, телосложения обычного, русый.

Косой

Косой обзавёлся своим погонялом вслед за Доцентом, поскольку их часто видели вместе, а где Доцент, там и Косой. Характерным дефектом глаз Сергей, правда, не обладал — кличка прицепилась к нему сама собой. Хотя по характеру, пожалуй, с Косым из вышеупомянутого фильма они чем-то схожи.

Относительно музыкальных предпочтений парень — меломан. Однако больше уважал, особенно по-пьяни, отечественные группы: «Сектор Газа», «Гражданская Оборона», «Технология» и… Вику Цыганову.

Одевался Сергей лучше Доцента, так как имел определённые вкусы и не особо парился принципами.

Как и все пацаны того времени, он очень любил голливудские фильмы, но особых предпочтений по жанрам не отдавал.

Увлечений не имел, но славился в тусовке своим незаурядным чувством юмора, а также отзывчивостью.

Курить и выпивать из всей троицы Косой начал первый, затем привил это Доценту, а тот, в свою очередь, — Краху.

Проживал недалеко от Доцента на улице Ткачей, в коммунальной квартире с мамой, папой и младшим братом в одной комнате.

Рост у Сергея был средний, телосложение обычное, волосы тёмные.

Отряд Лося и другие…

Отряд Лося — это всего три человека: сам Лось и два его школьных друга Академик и Панк — парни в целом хорошие и добрые. Наша «Троица» познакомилась с ними в начале 90-х, в одном из дворов улицы Ткачей, и причиной тому были «Наши девчонки», о которых я тоже вам здесь вскоре расскажу.

До нашего знакомства «Отряд Лося» тусовался особнячком. Особнячком они пили алкоголь, курили сигареты, «план» и жмякали девок. С нашим приходом ребята были вынуждены делиться с нами всеми своими кайфами.

Однако и мы тоже пришли к «Отряду» не с пустыми руками. Короче говоря, у нашей объединённой банды теперь возник общак — пили, ели и курили мы отныне вместе. Вместе и за базар отвечали, участвуя в сходняках и разборках.

Что же касается «других» из этого раздела, то это люди совершенно разного склада, плохие и хорошие, но чьи имена достойны увековечивания в этой книге по весьма уважительным причинам.

Итак, теперь подробней…

Вадик Лось

Просто Лось, с именем Вадим — балагур и весельчак, любитель хорошо выпить и ещё лучше закусить.

Заправила своего небольшого «Отряда», состоящего из трёх человек.

Рост — выше среднего, шатен.

Его любимая на то время музыка — Вячеслав Бутусов. Этим Лось напоминал Данилу Багрова из фильмов «Брат» и «Брат-2». Характером тоже был похож на данного персонажа.

Человек радикальных взглядов на жизнь, и многие проблемы склонен был решать посредством «в бубен!», хотя и справедливо.

Излишне беспардонен, в связи с чем имел неоднократные приводы в милицию.

Проживал Лось в общежитии фабрики «Рабочий» на проспекте Обуховской Обороны, где вахтёром на проходной работала его мама Татьяна Павловна, и где было множество знакомых, в частности — электриков.

Есть младшая сестра Катюха по прозвищу Мелкая.

Дима Академик

Академик — погоняло, имя — Дмитрий.

Один из членов отряда Лося — его правая рука.

Прозвищем Диму наделил сам Лось ещё в школьные времена (они вместе учились) за то, что тот говорил много умных слов.

В своё время Академик занимался футболом, но оставил это неперспективное в те времена дело, и занялся более перспективным — литрболом.

Любил коллекционировать жестяные банки из-под пива, соков и лимонадов, которые однажды пил. Собрание насчитывало около 350 разных экземпляров.

Из музыки предпочитал группы «Сектор Газа», «Алиса», «Кино», «ГрОб», «Sex Pistols»… в общем, стандартный набор для тогдашнего панк-рокера.

Выпивал, курил, ругался матом, но в целом, мальчик был умный, хороший и начитанный.

Проживал недалеко от дома Доцента и Косого на улице Ткачей.

Эдик Панк

Панк по имени Эдуард — человек не плохой, если не злить, и светлый, если не омрачать.

Один из членов отряда Лося — его левая рука.

Волосы русые, рост ниже среднего, накачан. Имел склонность к спорту — в домашних условиях занимался бодибилдингом.

В соответствии со своим погонялой, любил слушать панк-музыку и имел соответствующий имидж. Кроме того уважал творчество групп «Кино», «АлисА» и некоторых других в стиле рок. Всегда носил: берцы, штаны цвета хаки, футболки с портретами западных рок-групп, символами панк-рока и анархии, летнюю или зимнюю косуху в нашивках, заклёпках и цепях, а также регулярно ставил ирокез. При себе постоянно имел большой охотничий нож, который демонстрировал врагам, как Крокодил Данди.

Когда трезв — малословен, когда пьян — словоохотлив. Принимал участие во многих подвальных и уличных акциях нашей команды. Часто дрался с врагами — боец.

Курил.

Проживал в доме недалеко от общаги Лося по проспекту Обуховской Обороны.

До сегодняшнего дня не дожил.

Паша Терминатор

Терминатор по имени Паша — брутального телосложения харизматичный парень, компанейский гитарист, очень не любил, когда его называли Павлик. На «Привет, Павлик!» всегда реагировал тем, что шёл на таран и повторял: «Враг обнаружен! Цель уничтожить! Цель уничтожить!».

После многочисленных просмотров фильмов о киборге-убийце из будущего его операционная система стала глючить, в результате чего Паша долгое время двигался и разговаривал, как робот. На любой вопрос он отвечал:

— Ряд всевозможных ответов: Да; Нет; Не знаю; Пошёл в жопу… ПОШЁЛ В ЖОПУ, ЗАСРАНЕЦ!

Однако реакция на просьбу спеть под гитару у Терминатора была адекватной — садился и пел.

Паша любил слушать разную музыку, но отдавал предпочтение группам «Queen», «Кино», «Алиса» и «Сектор газа».

Однажды летом, когда наша компания отдыхала в одном из скверов улицы Ткачей, Терминатору совершенно случайно прилетело от меня в лоб виниловой пластинкой с записью Марка Бернеса — его операционка перезагрузилась, и парень вернулся в прежнее состояние.

Хотя напоминающий те события шрам на лбу у Паши виден до сих пор, и нет-нет, но в его глазах блеснёт красный огонёк ненависти к Саре Коннор, Джону Коннор и… Волан-де-Морту.

Ведь теперь он — мальчик, который выжил!

Роста Паша среднего, брюнет, курил, в меру выпивал, к наркотикам не притрагивался.

Несмотря на свой компанейский характер, Терминатор всегда оставался независимым, и не имел отношения ни к «Троице мстителей», ни к «Отряду Лося».

Проживал Паша с отцом, матерью и младшим братом в отдельной квартире на проспекте Обуховской Обороны.

Сергей Плюха

Плюха, он же Сергей — один из персонажей моих повествований о 90-х. Как и Терминатор, ни к «Троице», ни к «Отряду» он отношения не имел, но с нашей бандой нередко «сотрудничал».

Располагал Плюха своей шайкой, которая впоследствии состояла человек из восьми, а также своим подвалом на Обуховской Обороне (в доме, где и жил), что, впрочем, не мешало ему посещать и наши подвальные тусовки.

По прихоти природы Плюха имел выпученные глаза, из-за чего многие его за глаза (прошу прощения за каламбур) называли «карась».

Характер имел переменный, который всегда зависел от его настроения: сегодня Сергей мог быть честным и добросердечным человеком, а завтра — подлым и коварным «карасём». В целом же, Плюха — хитрый, эгоистичный лис, чему способствовало высокое положение его матери, работавшей в администрации одного из районов Питера.

Как это обычно бывает у детей знатных персон, слыл Плюха ребёнком трудным, что впоследствии занесло его в криминал, а затем и в тюрьму.

До мест лишения свободы и после них Сергей активно увлекался наркотиками, от чего и скончался в начале 2000-х.

Стас Пушкин

Стасик был с кучерявыми волосами, за что и получил поэтическую кликуху Пушкин. Хотя, телосложением, лицом и манерой говорить он был похож скорее на российского комика Сергея Дроботенко из передачи «Аншлаг, аншлаг».

Проживал в то же доме, что и Плюха, но этажом ниже.

Постоянно нигде не работал. Жил и одевался крайне скромно. Тусовался с нашей бандой не всегда, но иногда забегал потрещать. Особенно удружил, когда однажды приволок в один из наших подвалов бомжа Дядю Рому, только что вышедшего из тюрьмы.

Стас — человек с доброй душой. Как-то раз, когда я сильно напился в подвале «У Плюхи», и совершенно не мог идти домой, Стасик пригласил меня в свою квартиру, где я благополучно проспал до утра, а на утро даже поел сладкой овсянки.

О судьбе Пушкина мне ничего неизвестно — наши с ним дороги навсегда разошлись ещё в середине 90-х.

Дядя Рома

Дядя Рома — так его звали мы все. Ему было уже тогда за сорок. Среднего роста, коренастый, со сломанным носом, голос грубый, на руках тюремные наколки. Первое время Рома разговаривал с нами по фене, но потом это прошло.

Появился в нашей тусовке благодаря Стасику Пушкину. Хотя в нашу банду Рома не входил, но вынужденно участвовал во многих её попойках в подвале с названием «восьмёрка».

За три дня до нашего с ним знакомства Дядя Рома вышел из тюрьмы, где отсидел семь лет за грабёж. До этого имел комнату в коммунальной квартире, которую, пока сидел, у него отжали.

Бомж. Родственники у Ромы были, но они как раз и обманули его с жильём, поэтому, считай, что их и не было.

Весёлый, любил покурить, выпить, а также рассказывать анекдоты и разные зоновские байки. Когда пьяный — не злой, но упёртый, как баран.

Проживал в «восьмёрке» с глубокой осени до весны, после чего надолго пропал. Может быть, сидел снова.

В последний раз я Дядю Рому увидел в 2001 году на проспекте Елизарова — выглядел очень плохо, шёл и собирал бутылки.

Рома Иреев

Рома, фамилию которому я изменил, так как не желаю пачкать негативом память о человеке настоящем.

Мой однокашник из параллельного класса «г». Сколько я его помню, Рома всегда слыл трудным ребёнком: ещё со школы стал курить, употреблять алкоголь и отвратительно себя вести, попутно обижая слабых.

После школы Рома, сколотив вокруг себя шайку единомышленников, включая своего младшего брата Ваню, опустился до токсикомании. Эти нерадивые подростки забивались всей кодлой в подвалах и подъездах, нюхали клей, бензин и прочие ядовитые вещества, доводя своё состояние до полного отупения.

В поисках новых ощущений, Рома и Ко вскоре стали пускать по венам и разный «бульон», чаще всего кустарного производства. Деньги на свои развлечения шайка добывала исключительно криминальным способом.

В конце 90-х Рома и Ваня на несколько лет загремели в места не столь отдалённые, а после выхода на свободу, в начале 2000-х, вновь опустились на порочное дно. Примерно в то же время их обоих не стало.

Влад Дибарол

Владислав с погонялой Дибарол — человек, словно комета, задевший однажды лично меня и нашу банду по касательной, и впоследствии улетевший в неизвестном направлении.

Весьма интересный кадр, с которым я познакомился, когда работал в клубе-ресторане «Адмирал». Влад научил меня одному интересному способу «рыбалки», рассказ о котором вошёл в эту книгу.

Высокий, стройный, темноволосый, с чувством юмора, внешне чем-то похожий на Тома Круза. Впрочем, своими навыками он тоже напоминал многих персонажей этого голливудского актёра. По его собственным рассказам, Влад крепко сидел на «колёсах», а также некоторых других «лёгких» наркотиках.

Влад Дибарол лишь несколько раз посетил нашу тусовку на улице Ткачей, после чего бесследно исчез.

Лёха Морячок

Морячок — прозвище, Лёха — имя.

Мой одноклассник по классу «б», но в школьное время я с ним общался мало. Самое плотное общение у нас с Лёхой началось, когда мы оба вернулись на дембель, но и здесь оно не продлилось более трёх месяцев.

Однако в течение этого короткого времени наши с Морячком приключения достигли такого уровня, что заслужили увековечивания в настоящей книге.

Лёха — высокий парень, светло-русый и, можно даже сказать, блондин. Имел спортивное телосложение, так как в армии, а также после неё, постоянно тренировал свои мышцы.

Чувство юмора у парня имелось, но обладало какой-то своей уникальностью — не все шутки понимал он, и не все его шутки были понятны людям.

Срочную службу отслужил во флоте, отсюда и прозвище Морячок.

Из музыки любил рок, шансон, а также отечественную группу «Любэ».

Лёха весьма интересен в общении, просматривались даже лидерские качества, но иногда бывал коварен.

Курил, любил выпить и деньги.

В последний раз я его встречал в середине «нулевых», он мне рассказывал, как сидел в «крестах» за кражу.

Проживал с матерью и отцом в пятиэтажке на улице Бабушкина.

Женёк Омоновец

Женька — мой одноклассник класса «б».

Знаем друг-друга с детского садика. Плотно дружили в младших школьных классах, и даже образовали небольшую компанию: Лёшка, Женька, Сашка и Серёжка2, которая, впрочем, распалась с переходом в старшие классы.

Высокий, спортивный, русый, с хорошим чувством юмора.

Долг Родине отдавал, служа во внутренних войсках, в подразделении ОМОН, согласно чему вскоре и получил своё погоняло. Однако посвящать свою жизнь милиции не стал, и долго жалел, что однажды в неё вляпался.

В подвальных тусовках участвовал всего лишь один раз, когда пришёл ко мне домой с намерением выпить водки. В этот же день, вместе со всей нашей подвальной бандой загремел в «мусарню», и больше с нами не связывался.

Любил слушать совершенно разную музыку, не отдавая предпочтения стилям.

Проживал с отцом, матерью и младшей сестрой в пятиэтажке на улице Крупской.

Саша Кукуня

Зовут Сашка, прозвище Кукуня — тоже мой одноклассник из «б» класса. А ещё, также как и в случае с Омоновцем, я и Саша вместе ходили в детский садик. Кроме того, были хорошо знакомы между собой его и мои родители.

Отец Кукуни, дядя Серёжа, в наши школьные годы работал в ресторане на речном теплоходе дальнего следования, и Саша унаследовал у него разные полезные для жизни навыки, в том числе — купли-торговли. В конце 80-х уже сам Кукуня учил меня барышничать в метро газетами, плакатами и фотографиями, но подобной жилки у меня, увы, нет, поэтому бизнесмена из меня так и не вышло. Не вышло его, как ни странно, и из Саши. Впрочем, из нас с ним до сих пор ничего хорошего не выходит, сколько не кряхти.

Саша Кукуня — это первый человек, который познакомил меня с песнями группы «Сектор Газа». Удивительно, ведь он меломан, но это случилось в 1991-м году, когда он притащил ко мне домой магнитофон, и включил кассету с альбомами «Ядрёна вошь» и «Ночь перед Рождеством». С той поры я прочно подсел на творчество Юры Хоя.

Кукуня впервые познакомил меня и с премудростями фотопроявления — мы занимались с ним изготовлением и продажей фотокарточек с изображениями звёзд Голливуда, музыки и… эротики.

Благодаря работе отца Сашка всегда имел дома разные модные на то время цацки, от крутых электронных часов и холодильника с сифоном, до видеомагнитофона с компьютером. Конечно же, мне это нравилось в нём не в последнюю очередь.

Кукуня обладал циничным, хотя и весьма остроумным складом ума.

В подвальных тусовках Саша вместе со мной ни разу не участвовал, и на это имелись две причины. Первая: у него всегда преобладали интересы, связанные с коммерцией, а коммерция и разгильдяйство — это вещи несовместимые. Вторая: он крайне не любил Саню Краха и Сержа Косого, и это у них было взаимно.

Роста Кукуня был среднего, худощавый, волосы короткие, русые. Курил и выпивал.

Проживал в коммунальной квартире на улице Крупской, с папой, мамой и младшей сестрой.

***

Последние два (и даже три — Сергей Поляк) парня, казалось бы, никак не вписываются в «главные герои» моих повествований о 90-х, но они есть в них, и точно являются частью моей истории, поэтому я полноправно вписываю в неё их имена и прозвища, оставив, впрочем, настоящие фамилии за кадром.

Наши девчонки

Если по-честноку, то наши девчонки были для нас тогда самыми лучшими девчонками на всём белом свете! Пока длилась «эпоха подвалов», все наши пацанские мысли сводились именно к ним, поскольку они были ближе всех остальных.

На дни рождения, 8 марта и другие праздники мы старались дарить девочкам подарки и оказывать особые знаки внимания, по крайней мере, на какие мы были тогда способны. Увы, не всегда эти выпады получались адекватными, и понятыми нашими представителями прекрасного пола, но… мы старались.

Признаюсь, без наших девчонок жизнь у нас была бы не так радостна, и нам не удалось бы набраться достаточного опыта для своего более взрослого будущего.

Итак…

Олеся Поночка

Девочка, внешностью и характером похожая на Леди Винтер из отечественного фильма про мушкетёров.

Весёлая, бойкая, шустрая, всегда имела в себе запасы зажигательной смеси и даже взрывчатого вещества. Иногда проявляла необыкновенные качества «друзей Оушена».

Очень влюбчивая особа.

Регулярно участвовала в наших тусовках.

Рост средний, русые длинные волосы, почти всегда собранные на затылке в пучок, привлекательного телосложения.

У меня эта девочка ассоциируется с песней графа де Ла Фер «Там лилии цветут».

Проживала в доме по проспекту Обуховской Обороны.

Ира и Надя

Две сестрички, из которых Надя на пару лет старше.

Весёлые, с чувством юмора симпатюльки.

Регулярно участвовали в тусовках.

Надежда, будучи старшей сестрой, имела бОльшую рассудительность, скромность и лишь небольшую коллекцию внутренних тараканов. Ирина же наоборот — обладала богатой тараканьей коллекцией, но была более раскрепощена и зажигательна.

Надя имела рост выше среднего, тёмные волосы и худощавое телосложение, которое сполна компенсировалось её высокой жизнерадостностью. Ира располагала светлыми волосами, средним ростом, хорошей фигурой и звонким смехом.

Обе проживали недалеко от Поночки на проспекте Обуховской Обороны.

Наташка и Катька Кляйн

Тоже две сестры, из которых старшая — Наташа.

Обе — отзывчивые девчушки-веселушки, всегда готовые приютить и накормить заблудшего странника.

При этом Наташа располагала обалденной фигурой, задорно вздёрнутым носиком и мягким характером, по причине чего и стала впоследствии моим объектом ухаживания.

Катюха же больше напоминала маленькую юркую птичку, готовую в любую минуту упорхнуть из объятий ухажёра.

Брюнетки.

Наташка — среднего роста.

Катя — ниже среднего, откуда и прозвище «Кляйн» (klein), что по-немецки означает «маленькая».

Регулярно участвовала в тусовках — Наташа, Катя — реже, и постоянно была со своей любимой овчаркой по кличке Рекс.

Обе проживали на улице Ткачей.

Майя

Девочка с необыкновенным для постсоветского времени именем, впрочем, к древнему индейскому племени никакого отношения не имевшая.

Аппетитная во всём, в том числе и в пухленьких губках бантиком.

Иногда шутливая, иногда серьёзная, с таинственным блеском глаз, который меня однажды не на шутку зацепил.

В тусовках участвовала не часто, но всегда привносила в них какое-то чувство экзотики.

Не знаю почему, но в музыкальном плане Майя ассоциируется у меня с песней «Музыка нас связала» группы «Мираж».

Проживала на улице Ткачей.

Катюха Мелкая

Катюха — родная сестра Вадика Лося по прозвищу Мелкая. Её персонаж проскакивает в моих повествованиях лишь мельком, но если все её появления сложить, то образуется полноценный герой, о котором стоит рассказать.

Погоняло «Мелкая» Катьке дал сам Лось по факту «младшей сестры».

Симпатичная брюнеточка, тогда была ещё действительно очень мелкая, но пухленькая, весёлая и болтливая. С братом состояла в стандартных отношениях, которые можно описать фразой: «Мелкая, принеси!» — «Сам принеси!».

Ростиком — ниже среднего.

Никогда не участвовала в наших подвальных тусовках, но у Вадика дома и во дворе видеться с ней приходилось нередко.

Проживала там же, где и Лось — на Обуховской Обороне.

***

Я считаю, что практически все люди, которых я встречал, встречаю и ещё встречу на своём жизненном пути, даны мне свыше не просто так. Уверен, что точно такую же роль сыграл для них и я. И, если бы я знал и помнил их всех, БУКВАЛЬНО ВСЕХ, то обязательно издал бы только ради этого свою Большую Книгу Жизни. Но, увы, человеческая память, и человеческие возможности не совершенны.

Сезон. «Становление пацана». 12 эпизодов, 1 приложение. Глава 8

Моё превращение из ребёнка в подростка пришлось на период с конца 80-х по начало 90-х, и протекало довольно тяжело. Я слыл «белой вороной» в школе, и посему терпел множество неприятных моментов, связанных с детской жестокостью. Однако именно это и положило начало укреплению моей личности. Затем начались экстремальные условия лихого для страны времени, где я продолжал закалять свой, уже покрывшийся суровой окалиной, дух.

Всё это, а также многое другое сделало меня таким, какой я есть сейчас, и хорошо в итоге получилось или плохо — судить уже не мне.

В этом сезоне я пройдусь по событиям, развивавшим мой характер вне стен образовательных учреждений. Именно здесь имели место быть самые яркие моменты моей молодости, и именно в этот период происходило так называемое становление меня, как пацана.

Конечно же, такой я был не один, и каждый из моих друзей с уверенностью может заявить: «Молодость изрядно потрепала и меня! И я точно так же тогда становился пацаном!».

Да, это так, и поэтому мой сериал не только обо мне — он обо всех нас, и, несмотря на то, что над текстом работал я один, в созидании нашей общей истории участвовало немало моих товарищей.

Сезон «Становление пацана» расскажет вам о том, как мы познавали жизнь на первых парах своего созревания, когда рухнул СССР, и стало можно даже то, что было нельзя. Оглядываясь сейчас назад, я вижу, что это было тяжёлое время, но тогда мы этого не понимали, безбашенно кидаясь во все тяжкие. Само собой, отсутствие опыта и ума играло при этом с нами разные шутки, порой смешные, а порой и не очень.

Что-ж, дорогой читатель, читай всё сам. Извлекай для себя пользу. Вспоминай своё, ведь оно того стоит!

Эпизод первый…

Эра видеосалонов

Укрепление моего духа началось ещё в «эру видеосалонов» — в конце 80-х годов. Тогда во мне разгорелась борьба с насаждениями всевозможных страхов, что взошли за время детства, и уже стали давать свои горькие плоды.

Питаясь атмосферой боевиков, фантастики, ужасов и, особенно, кунг-фу с каратэ, моя робкая детская психика потихонечку начала превращаться в более мужественную — подростковую. Развитие шло, в том числе и в физическом плане: по примеру Брюса Ли, Джеки Чана и Ван Дамма, я пошёл в секцию каратэ, а глядя на Шварценеггера и Сталлоне — ударился в бодибилдинг. Правда, ненадолго, но всё-же что-то оттуда я ухватил.

Поэтому я не могу сказать, что ворвавшееся в нашу страну с Запада развращающее душу кино как-то меня развратило. Кажется, даже наоборот, оно в какой-то степени закалило мой дух и моё тело.

Первое знакомство с явлением «видеосалон» произошло у меня летом 1988 года. Мне тогда стукнуло 11 годиков, и случилось это в самых, что ни на есть, подходящих условиях — в родной деревне с названием Слободка.

У меня до сих пор есть домик в Кашинском районе Тверской области, откуда родом мой отец, мои дед и бабуля. В 1986 и 1987 годах соответственно дедушка с бабушкой умерли, и мы с папой стали ездить в Слободку вдвоём, как правило, в июне-августе — на месяц. И вот, однажды днём на дверях местного деревенского клуба появилась афиша, гласившая:

«Уважаемые жители наших деревень!

В предстоящие выходные, начиная с пятницы, в нашем клубе будут показываться американские видеофильмы:

— Пятница, 21:00 —

«Кошмар на улице Вязов II» (ужасы);

— Суббота, 21:00 —

«Возвращение живых мертвецов» (ужасы);

— Воскресенье, 21:00 —

«Враг мой» (фантастика)

Стоимость входного билета — 50 копеек».

Это парочка местных кооператоров (тогда как раз была мода на разного рода кооперативы3) с видеомагнитофоном наперевес решила немного попугать округу, а заодно и заработать деньжат.

Слободка считалась центром небольшого скопления деревень, здесь располагался и клуб, и магазин, и ферма, и кузница и многое другое, включая пару-тройку деревянных складов (правда, накануне падения СССР всё это уже дышало на ладан). В остальных, более мелких поселениях, находящихся вокруг, ничего подобного не было, поэтому все их жители стекались на разные мероприятия к нам, особенно местная и приезжая молодёжь.

Кстати, в нашу Слободку было два въезда: главный — по мосту через реку Рудомошь4, и второстепенный — через деревню Хрипелёво. С обеих сторон по пути к нам находятся кладбища, что придаёт Слободке своеобразный колорит, особенно ночью и после фильмов ужасов.

И вот, в пятницу, когда только стало смеркаться, в Слободку въехал болотного цвета УАЗ-«буханка», и со скрипом остановился возле клуба. Из него выползли два добрых молодца — а-ля братки, которые тащили на себе телевизор, видак и кучу проводов. Всё это установили на сцене главного зала.

Для большинства из нас это была самая настоящая диковинка!

На фоне вечернего стрекотания кузнечиков и писка комаров у клуба столпился народ. Не тысячи, конечно, и даже не сотни, но… человек тридцать было: мальчишки, девчонки и некоторые взрослые с округи. Местные дети то и дело сновали у кооператоров под ногами, всё трогали, всюду заглядывали, а те на них раздражённо шикали, цыкали и хлопали по шаловливым ручкам.

Был среди любопытных и я. Я приготовил свои пятьдесят копеек, которые мне торжественно вручил мой отец, после некоторых уговоров. Сам он такое зрелище не любил — у него своё кино было…

Начало сеанса планировалось на девять вечера, но что-то у бизнесменов пошло не так, и с пятничным сеансом опоздали минут на сорок. Я всё это время сильно переживал, что фильма не получится — так хотелось позырить крутую фильму!

Сейчас мне вспоминается отечественная картина «Человек с бульвара Капуцинов», где толстому мальчику-индейцу вождь не разрешал смотреть кино, дескать, маленький ещё. «Ага, — возмущался мальчик. — Как на войну, так — взрослый, а как на фильму…». Помните? Вот и я тоже так нервничал, почесывая свою репу.

Но в итоге у мужиков всё получилось, и они пригласили зрителей в зал. Я влетел туда самым первым, и уселся на одном из передних мест.

Мой восторг от фильма про Фредди Крюгера, который я посмотрел в тот вечер, не знал границ! Я ещё не догадывался, что у него есть и первая часть, которая гораздо лучше и страшнее. От клуба домой, по сельскому мракобесию, где не видно ни зги, я добрался очень быстро, хотя пройти нужно было с четверть деревни. Заброшенный дом умершей недавно бабы Лены люто сверкнул на меня оконным отражением полной Луны, и я дал газу, подняв позади себя большое облако пыли.

Конечно же, в субботу я пошёл на «Мертвецов», а в воскресенье — на «Врага», и я был неописуемо счастлив! Моих слёз не выдержал даже папа, и щедро одарил меня рублём на входные билеты. Правда, я слышал, как по приезду домой, отец высказывал свои замечания моей маме:

— Галя, в этот раз Алёша почему-то был совсем другой — какой-то дёрганный. Надо бы его врачу показать.

Это были самые первые видеофильмы в моей жизни, которые я зырил в видеосалоне! И пусть какое-то время я был дёрганный, но я до сих пор обожаю ужасы и фантастику, хотя сегодня они уже перестали иметь ту завораживающую атмосферу. Жизнь для меня в тот момент в корне изменилась — я начал грезить живыми мертвецами, Крюгером, космосом, пришельцами и прочими голливудскими персонажами. Отсюда, наверно, и пошло всё моё увлечение кино, литературой, рисованием и музыкой — я жаждал узнать о нашем мире как можно больше, много фантазировал и запечатлевал всё это на бумаге. Музыка же для меня стала неотъемлемым спутником и главным вдохновителем жизни!

Не знаю почему, но тем августом добрые молодцы на «буханке» больше к нам не приезжали. Не помню я их и в последующие годы. Но они, собственно, там больше были и не нужны — началась «эра видеосалонов» по всей России.

В этом же 1988 году, но ближе к Новому году, я узнал, что видеосалоны открылись у нас в Ленинграде прямо рядом с моим домом: в Детской библиотеке на ул. Крупской, в ДК им. Крупской (книжная ярмарка «Крупа»), в ДК «Невский», а так же в кинотеатрах «Спутник» у ст. метро Ломоносовская, «Невский» на Народной, и много где ещё, в том числе в нашей общественной бане №8 — на проспекте Обуховской Обороны, куда я с отцом тогда часто ходил мыться.

Чаще всего я посещал тогда Библиотеку, «Крупу» и ДК «Невский». Познакомившись в школе с Саней Крахом, я стал ходить смотреть видики с ним, и это послужило началом наших с ним творческих отношений, о которых я вам ещё обязательно расскажу.

В Библиотеке видеосалон размещался в правом крыле — там было два зала. На входе в учреждение на окне висело расписание сеансов на пару-тройку дней вперёд. Прямо перед входом в видеозалы на стене размещался небольшой стенд, где за стеклом вывешивалась разная иллюстрированная информация из мира Голливуда. Признаюсь, что мы с Крахом были грешны тем, что иногда тырили оттуда понравившиеся нам картинки со статьями, а дома играли в «радио», и зачитывали своим «радиослушателям» свежие новости из мира кино.

В «Крупе» тоже было два зала: один на первом этаже, второй прямо над ним — на втором. Сегодня эти помещения занимают торговые точки по продаже компакт-дисков и книг. Я иногда захожу в эти магазины с чувством глубокой ностальгии, и вспоминаю, как там всё было раньше.

«Крупа» являлась, наверно, самой популярной точкой видеосалонов на Ельнике. Сколько народу там просвещалось голливудскими и китайскими новинками! Когда я выходил из Крупы после просмотра очередного фильма с Брюсом Ли, или Джеки Чаном, то всегда летел домой, словно на крыльях, да ещё махал руками, ногами и кричал «кия!».

Кстати, на доме номер 4 по ул. Ткачей (это как раз по пути из «Крупы» ко мне домой), какие-то энтузиасты тогда на табличке с названием улицы написали «Улица ВЯЗОВ». Сделали это так натурально — будто по-настоящему. Мы с ребятами часто ходили мимо и прикалывались. Увы, до сегодняшнего дня эта табличка не сохранилась.

Что касается ДК «Невский», то там расположение видеосалонов из раза в раз менялось: то в одном месте, то в другом — видимо, всё зависело от желания и возможностей администрации дворца культуры и арендаторов. В первое время салон располагался на одном из последних этажей, среди служебных помещений. Вход был справа от фасада — там была отдельная дверь. Потом пришли, а салон уже переехал на другой этаж, в какую-то маленькую, душную комнатку, а на старом месте бандиты разместили свои игровые автоматы и казино. Через некоторое время салон перенесли в большой актовый зал, где, помню, было очень холодно, а входом и выходом служила левая от фасада служебная дверь. В общем, там всё было непостоянно. А сейчас этот ДК вообще находится в плачевном состоянии, может быть, его скоро и снесут. Жаль.

Что собой представляли видеосалоны того смутного времени знает каждый, кто тогда уже ходил, по крайней мере, в школу. Для того, кто родился позже, расскажу. Это небольшая, как правило, вытянутая (прямоугольная) комната, площадью от 20 до 40 квадратов, где в её торце установлен цветной, тогда ещё кинескопный, телевизор, а в метрах двух-трёх от него начинались ряды сидений для зрителей. Чаще всего это были обыкновенные стулья, выставленные рядами. Оператор видеосалона (назовём его по старинке — киномеханик) — тот, кто брал деньги за вход, вставлял в видеомагнитофон кассеты и нажимал кнопки, обычно располагался где-нибудь в соседней комнате, либо в самом заднем углу зала. Если в комнатах были окна, то они были всегда завешаны плотной светонепроницаемой тканью, или попросту заколочены.

Перед сеансом свет в зале включался, зрители рассаживались, оплатив киномеханику 50 копеек (позже — 1 рубль, 2, 3 и т.д.), затем становилось темно, и… раздавался гнусавый голос переводчика Володарского:

«Нью Лайн Синема» представляет:

фильм Роберта Шоу и Уэса Крейвена

«Кошмары на улице Вызов»…

И чей-нибудь дурацкий хохот, как у дятла Вуди — это кто-то уже успел испугаться, и у него истерика.

Сидишь, значит, смотришь ты фильмец, а в зале или дубак, если дело зимой, или духота — летом, деревянные стулья скрипят, девки вскрикивают, задница потеет… — романтика!

Несколько позже начали появляться большие экраны. Нет, не огромные, как в кинотеатрах, а именно для показов видео. Это были экраны полтора на полтора метра, а на него проецировалось изображение из подвешенного к потолку или стоящего на полу видеопроектора, подключенного к видаку. Такая штука тогда была обалденным ноу-хау, и стоило баснословных денег. Хотя изображение оставляло желать лучшего, так как было, на мой взгляд, недостаточно чётким, и от него быстро уставали глаза.

Видеофильмы на таких экранах у нас стали показывать сначала в ДК им. Крупской. Там на первом этаже оставался видеосалон с обычным телевизором, а на втором — большой экран, и стоил сеанс где-то вполовину дороже.

Потом, я помню, смотрел на таком же большом экране фильм «Чужие» Джеймса Кэмерона в ДК «Пролетарский» и «Звёздные войны. Новая надежда» — в кинотеатре «Спутник».

Кстати, кинотеатра «Спутник» уже не существует — его снесли в 2018 году, и вместо него построили торгово-развлекательный центр. Так что, я вам тут настоящие исторические факты рассказываю!

Эра, или как её ещё можно назвать, — эпоха видеосалонов продолжалась в России лет пять или шесть — больше им было не съесть. По крайней мере, в больших городах. Но я не удивлюсь, если где-нибудь в русской глубинке (где-то очень глубоко), до сих пор есть видеосалоны, в которых крутят ужасы, боевики, фантастику или каратэ. А вдруг?

И вот, наконец, прошло время, и видеомагнитофоны стали доступны многим российским жителям — люди начали их приобретать домой. Цены на них были ещё, конечно, кусачие, но вполне реальные — с трёх-четырёх заводских зарплат можно было накопить на наш отечественный «Электроника ВМ-12». Мне мои родители первый видак купили в 1993 году. Тогда для меня началась «эра видака», и это уже следующая история…

А пока… гоните сюда рубль… два, два рубля, присаживайтесь, выключаю свет…

…фильм Джо Данте — «ВОЙ»!

Наши первые видаки

Пролог

Тоскливый зимний вечерок Питера был приправлен лёгким морозцем. На улице смеркалось, и с серого неба медленно падали мелкие снежинки.

Несколько дней назад завершился новогодний праздник, но он был тусклым и не весёлым — совсем не таким, как в нынешнее сытое время. Снег в городе почти не убирался — дороги были покрыты коричневой жижей, а тротуары походили на грязные каньоны.

Малочисленные пешеходы с поникшими лицами брели по своим делам, и их волновало сейчас лишь одно — где взять денег на еду и одежду, ведь последние гроши растаяли в Новый год.

Несмотря на то, что покупателей практически не было, продуктовые магазины и ларьки спешили после праздника открыться. Глядишь, и заглянет кто-нибудь, ведь впереди ещё Рождество! Хотя, кто его отмечал тогда, это Рождество? Разве что попы с попадьями.

Возле заваленной хламом помойки копошились двое мужчин. Одному было лет пятьдесят, а второй — парень пятнадцати годков отроду. Для бомжей эти люди были одеты слишком хорошо: старший — в чистые брюки и куртку, на ногах — приличные ботинки; младший — в дерматиновую чёрную косуху, джинсы и почти новые кирзовые сапоги. На головы обоих были нахлобучены тёплые вязаные шапочки. Старший мужичок устало пыхтел, перевязывая капроновой бечёвкой большую пачку собранного картона. Старый брезентовый рюкзак за его спиной при этом звонко побрякивал пустыми бутылками. А молодой парнишка стоял поодаль, и о чём-то беззаботно мечтал, внимательно разглядывая окна ближайших домов. Он даже и не думал помогать мужчине, делая вид, будто не знает его.

Вдруг бечёвка у старшего дядьки лопается, он в полголоса чертыхается, и потом громко кричит парню:

— Алёша, подсоби скорее! Коробки сейчас рассыпятся!

— Пааап, — недовольно кривит свою рожу парень, не сходя с места, — я не могу! Не круто это — в помойках копаться! А вдруг мои друзья мимо пойдут, или девчонки, и увидят! Ну, паап!

— Твою мать, сынок, тогда не скули потом, что мы тебе видеомагнитофон не купили!

1993 год

Я уверен, что у каждого из вас был когда-то свой первый видак, по крайней мере, у тех, кто родился и вырос ещё в эпоху видеомагнитофонов. И, наверняка, каждый такой человек помнит, какие ощущения он получил от просмотра первого видеофильма, сидя на диване своего дома! Для меня это была настоящая эйфория!

Но обо всём по порядку.

Январь

У меня и Сани Краха в юности был товарищ, и звали его Спартак. Проживал Спартак в одной из двух восемнадцатиэтажек за Володарским мостом, в отдельной квартире на самом последнем этаже. Его старший брат по имени Владислав жил со своей семьёй этажом ниже. Влад был всегда при бабках, так как держал свой кооператив, и однажды он купил себе видак.

По просьбе младшего брата Влад протянул кабель от видеомагнитофона в его квартиру, подключив к телику. Каждые субботу с воскресеньем, ровно в шесть вечера, Владислав начинал транслировать своему младшому разные видеофильмы, одобренные родителями.

Я и Крах один раз приехали к Спартаку в гости аккурат к началу сеанса. Брат нам показал фильм «Кто подставил кролика Роджера», и мы до того были впечатлены всем этим делом, что загорелись во что бы то ни стало выклянчить у своих предков видаки. Знали бы мы, сколько стоили такие аппараты в то время, и как тяжело зарабатываются деньги!

Но… если долго клянчить, то можно потом и от радости потанчить!

Июнь

Первый видак появился у Сани Краха. Однажды Саня пришёл ко мне домой, и заявил:

— Дозик, сегодня утром моя мамка уехала в Москву на два дня. А вчера она притащила, ты не поверишь, — видеоплеер марки Sony! Прикинь! Я ей уже полгода талдычу: купи, купи… Правда, он у неё в комнате, но я знаю, где ключи! Ай да сегодня ко мне с ночёвкой — оттопыримся! Есть один классный фильмец.

Я прекрасно знал, что на то время в комнате у Сани телевизора ещё не было — мать его ему купила потом, года через два. Но в материной комнате стоял отечественный, переносной «Электроника ВЛ 100» — ей его вполне хватало. А посмотреть блокбастер на таком маленьком ящике — это было круто!

Ближе к вечеру, захватив с собой мафон5 и пару пустых аудиокассет, я ломанулся к Краху. Когда у него и у меня появились первые мафоны, мы с Саней увлеклись разными перезаписями музыки, а наряду с этим, и хитрыми кассетными махинациями (читайте серию «Ларёк»), поэтому я к нему постоянно бегал со своей аппаратурой.

Правда, в тот вечер посвятить время музыке нам так и не удалось. Я и Саня весь вечер и полночи промучились, пытаясь подсоединить Sony к телевизору «Электроника». Казалось, что они оба просто несовместимы друг с другом: то картинка мутная, то звука нет, то вообще ничего. К плееру в придачу маме дали ещё целый моток разных проводов, и мы перепробовали все — тщётно. Расстроившись, мы в итоге ограничились одним только звуком без изображения. Фильм назывался «Чужой 3» Дэвида Финчера — новинка на тот момент. Но я был бы не я, если бы не додумался записать весь фильм на свою аудиокассету! Отныне и я стал обладателем «Чужого 3», и по статусу не пал ниже Краха — мы оба могли теперь… послушать это кино!

Смешно? Сейчас — да, а тогда это было ништяк!

Аферу же с музоном мы отложили до лучших дней, прокопавшись с видеоплеером почти до самого утра. Увы, но первый видак у нас вышел комом.

Декабрь

Сам же я стал видео-счастливцем перед самым Новым годом. Тогда, конечно, не без помощи моего занудства, у меня появился видак «Электроника ВМ-12».

Я прекрасно помню тот день, когда мои родители мне, наконец, объявили, что собираются купить домой видеомагнитофон. Отец позвонил моему старшему брату Юрию, который лучше нас разбирался в аппаратуре, и мы втроём поехали за видаком. Сначала нас чёрт занёс на Апраксин Двор6, где мы не нашли ничего вообще — одни лишь тряпки. Но Апрашка была ближе, поэтому брательник решил попробовать, а вдруг посчастливится. Потом мы взяли курс на Юнону — самый большой рынок аудио- и видеоаппаратуры в городе на то время. Юнона существует до сих пор, и её ассортимент стал ещё шире. Этот рынок расположен в стороне от станции метро Автово — нужно потом ещё ехать на наземном транспорте, но ничего другого нам не оставалось.

Часа три, если не больше, мы бродили по этой толкучке, но братишке моему ничего не нравилось. Желая своему младшему брату лишь самого лучшего, Юра придирался к продавцам по самым разным мелочам: то царапина на корпусе, то провод слишком короткий, то марка левая. В итоге домой мы и с Юноны вернулись ни с чем, и я был неимоверно расстроен, вылив своё несчастье матери посредством слёз и праведного гнева. Мама набросилась на отца, мол, зачем издеваетесь над ребятёнком? Купите уже ему видеомагнитофон! Батя психанул, бросил деньги маме и сказал:

— Пусть покупает сам!

И я купил. В этот же день. Нашёл в пятнадцати минутах ходьбы от дома магазин видеотехники, и приобрёл наш отечественный видак. С гарантией, и даже несколько дешевле, чем рассчитывали. В довесок продавец мне впихнул две видеокассеты с фильмами: «Чужой», «Один дома 2», «Современные Бонни и Клайд» и «Непристойное предложение» — по две киношке на каждой.

Каково же было моё разочарование, когда я узнал, что показывать «ВМ» на нашем телевизоре собрался только в чёрно-белом цвете! Для цветного изображения нужно было дополнительно ставить в телик какой-то там декодер цветности, а это уже нужно вызывать телемастера. И я так разнылся, что родители были вынуждены его вскоре вызвать… на сэкономленные деньги.

Да, терпения моего хватало ненадолго. Но, на то я был и подросток, чтобы быть нетерпеливым. В конце-концов, ведь, время летит быстро, и нужно торопиться, а то можно не успеть!

Как только нашу комнату в коммуналке я сделал личным видеосалоном, я стал приглашать к себе Саню Краха и Серёгу Косого на просмотр крутых киношек. Мама Сашки свой видеоплеер к тому времени уже кому-то продала, поскольку его всё равно было не посмотреть на переносном телике. А у Косого вообще видака на тот момент не было. Таким образом, я стал уважаемым чуваком среди своих друзей, и даже начал составлять графики, кого и когда пригласить на киносеанс…

Бесплатно, конечно.

Лето 1994-го

Увы, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал — видак у меня продержался чуть больше полугода.

Когда я, в отсутствие родителей, стал устраивать киносеансы чуть ли не всем ребятам с ближайших дворов, «ВМ-12» у меня… украли. Не помогла даже моя старенькая соседка Тамара Петровна, мирно спавшая той роковой ночью в соседней комнате.

Местный гопарь по кличке Щука — мой хороший приятель в прошлом, которому я давеча крутил в своей комнате «Ниндзя-сёрферы», — в одну прекрасную белую ночь выдернул меня из дома, под предлогом искупаться на Ивановском карьере.

Действительно, погода днём была тогда ужасно жаркая, а ночью… ночью было в самый раз занырнуть в прохладненькую водичку, после пары бутылок терпкого пивка за щукинский счёт. Я и не подозревал, что непутёвый сын тёти Люды Щукиной — знакомой моих родителей — позавидует мне, и решит дёрнуть у меня из хаты видеомагнитофон, взяв в подельники пару своих друзей. Щука при этом действовал, как отвлекающий элемент, тогда как два других хмыря влезли в окно и сделали грязное дело. Судя по всему, им было велено украсть лишь эту вещь, поскольку больше ничего не было даже тронуто.

Обидно, но пока менты раскручивали барабан, мой видак был продан, и все следы затерялись. Тётя Люда выплатила моим предкам за видеомагнитофон какую-то смешную сумму…

— Людк, а Людк! — в сердцах кричала ей по телефону моя мама.

…а Щука выбрал в итоге для себя тюремное будущее — на светлый путь он так и не вернулся.

Верно гласит строчка из одной песни Булата Окуджавы о мошенниках: «Покуда есть на свете дураки, обманом жить нам, стало быть, с руки». Это отчасти и про меня. Представьте, как обидно было мне, дураку, ведь я утратил не только свой любимый трудновыпрошенный видак, но и высокий статус среди товарищей, в мгновение ока став таким же, как и они… голодранцем.

Эпилог

Данный случай послужил мне отличным уроком, где я понял, насколько важно никогда не хвастаться, если у тебя вдруг появилось то, чего нет у других — завистники не спят. А также лучше не задирать высоко нос, ведь в жизни встречаются очень низкие потолки, о которые его можно здорово ободрать.

Моя небольшая коллекция видеокассет, что я приобрёл, пока у меня был отечественный аппарат, пылилась в шкафу ещё несколько лет, после чего я их все втюхал за копейки каким-то азербайджанцам.

Следующий видеомагнитофон, правда, уже импортной марки, я купил себе спустя годы, после службы в армии, на собственные, заработанные непосильным трудом, деньги. Тогда я начинал устраивать свой семейный быт, и видак, уже ставший к тому времени привычной частью интерьера почти в каждом доме, приобрести проблем не составляло.

Но я никогда в жизни не забуду ту атмосферу, те впечатления, которые я получил во время самых первых просмотров видеофильмов у себя дома!

Я, Крах и Наша Вселенная. Уровень I: Кручёные рейнджеры

Два незнакомых друг другу космических рейнджера объединили свои усилия, чтобы победить в войне против хищных пришельцев, вторгшихся на мирную планету. Последняя схватка подошла к концу, и наши герои вышли из неё победителями. Рассеивается, значит, дым, рейнджеры стоят друг перед другом, и один из них говорит:

— Спасибо, крутой чувак! Кто ты такой?

— И тебе спасибо! — отвечает ему другой. — Меня зовут Джеки. А ты?

— А я — Бен. Слушай, а давай теперь вместе Вселенную от зла спасать?

— О, отличная идея, Бен! Давай!

— Ок, тогда ты начинай, а я чуть позже к тебе присоединюсь.

— Почему это я начинай? Ты же предложил!

— А я себе ещё новый бластер не сплёл…

Наверняка все знают знаменитую голливудскую космооперу «Звёздные войны», где есть Люк Скайуокер, Дарт Вейдер, дройды и другие фантастические персонажи. Это и оригинальная киносага, состоящая на сегодняшний день уже из девяти эпизодов-блокбастеров, и масса разноплановых спин-оффов: фильмов, сериалов, мультипликации и даже игр. А уж, сколько книг и комиксов выпущено на эту тему — уму непостижимо! Всё это, и многое другое, выпускаемое американской компанией «Lucasfilm», называется «Вселенная „Звёздных войн“», и основана она была одним человеком по имени Джордж Лукас ещё в далёкие 70-е годы ХХ века.

Однако к тому времени, когда я и Саня Крах стали мутить свою собственную Вселенную, в кинотеатрах мира успели показать лишь три эпизода «Звёздных войн»: «Новая надежда», «Империя наносит ответный удар» и «Возвращение джедая», которые лично мы увидели через кинескопы видеосалонов с гнусавыми авторскими переводами.

Но нам хватило и этого — у нас с Крахом началась «Вселенная „Кручёных рейнджеров“».

КРУЧЁНЫЕ РЕЙНДЖЕРЫ,

или Проволочные солдатики

Что такое «проволочные солдатики»?

Это — звено моей жизни, научившее меня практически из ничего создавать целые миры.

Огромная заслуга в этом, конечно, моего закадычного друга детства Сани Краха — это именно он подсказал мне такую идею, когда, под конец 80-х, из-за пребывания Советского Союза в предсмертной агонии, наши коробки (у меня был чемодан без крышки) под игрушки оказались почти пустыми.

Однажды Саня пришёл ко мне в гости, и принёс маленького проволочного солдатика. Этот солдатик был сплетён из тонкой разноцветной проволоки, и имел размер сантиметров шесть в высоту. У него было две ноги, две руки, туловище, голова и даже одежда. А также самые главные аксессуары, которые и делали этого человечка солдатиком — автомат с гранатами и пулемётная лента наискосок. Всё это, без исключения, было сплетено из проволоки, которую Крах, по его словам, нашёл на улице.

Точнее, он нашёл кусок толстого многожильного кабеля, который из этой проволоки состоял. Дома Саня ножом срезал с него толстую пластиковую обмотку, распустив жилы. Из жилы оранжевого цвета он смастерил человечка, из жилы зелёного цвета — штаны, из красной — рубашку, а из чёрной — автомат. Получился солдат. Потом он повесил на солдата серую портупею, и прикрепил на неё три коричневые гранаты. Немного поразмыслив, Крах сплёл из проволоки чёрного цвета ещё и пулемётную ленту, и перекинул её через всё туловище «бойца». И увидел Саня, что это хорошо, и пошёл он ко мне своего солдата показывать.

Естественно, я был в невероятном восторге! Мало того, что играть в железных и пластмассовых солдатов было неудобно и не интересно, так у проволочного ещё и руки с ногами гибкие, и сам он как хочешь повернётся, согнётся, куда угодно его можно запихнуть, как угодно одеть и что угодно в руки вставить — это предел мечтаний мальчишки того времени!

Где Крах ухватил эту идею — не помню, но мы её стали вместе активно развивать.

Позднее, у моего отца-электрика мы выяснили, что такая проволока использовалась в телефонных кабелях, и искать её в самый раз было на помойках возле автоматических телефонных станций (АТС), коих раньше в каждом районе города было по несколько штук.

Конечно же, мной и Саней были обшарены обе «телефонки», что располагались недалеко от наших домов: на Бабушкина, 19 и Седова, 47. На Бабушкина помойка находилась на самой территории АТС, и нам пришлось лезть через забор, где нас чуть не поймал сторож. Однако пока я бежал в другой конец станции, отвлекая злого дядьку, Крах стибрил из ящика в сарае большой кусок кабеля, метра в два длинной. В нём было пятьдесят разноцветных жил — как раз то, что надо! И хватило его нам надолго.

АТС на Седова имела помойку за территорией, то есть — на улице, и порыться в ней можно было без всяких сторожей. Но там выбрасывали слишком короткие обрезки кабелей — они нам ни на что не годились. Лишь один раз мы нашли в той помойке кусок стожильного кабеля длинной в полметра, где многие жилы имели, ко всему прочему, не однородный цвет, а с примесями, например, белый с красными полосками, или жёлтый с зелёными пятнами. Это был уникальный материал, и ценился он нами очень высоко!

День за днём, месяц за месяцем, у меня и Краха образовалась весьма солидная коллекция проволочных «рейнджеров». Саниных насчитывалось штук сорок и моих — за тридцатку. Среди кручёных рейнджеров были и мужчины и женщины, одежда и обмундирование которых соответствовали их полу и видам деятельности.

Самых неудачных из них (а в процессе плетения случалось и такое) мы превратили в полусгнивших зомбаков, ведь некоторые из наших игр заключались в борьбе с нашествием живых мертвецов. Делалось это элементарно: бракованный солдатик держался пассатижами над газовой конфоркой у меня на кухне. В итоге изоляция проволоки, из которого он был сделан, частично обгорала, и получалось нечто мрачное, тёмное, с прожилками недогоревшей изоляции. Создание зомби, между прочим, тоже было процессом игры — клёво было наблюдать, как горят кручёные человечки. Правда, вся кухня потом была полна едкого дыма, и из комнаты выбегала ошарашенная соседка — бабушка Тамара Петровна, которая ахала, охала, причитала и грозилась рассказать всё родителям.

Но, ведь это же игра, и довольно азартная! А в азарте нам было на всё плевать!

После просмотра известного ужастика «Челюсти» в видеосалоне, Саня Крах изготовил игрушечную акулу. Ножницами по металлу он раскурочил большую жестяную банку из-под маринованных огурцов, и из этого материала стал мастырить детальки: голову, туловище, хвост, плавники… Причём соединил это всё так, что акула была подвижной — могла совершать движения телом, как делают это рыбы. А также у акулы были острые зубы и клацающая челюсть. Это было восхитительно!

Из крутых рейнджеров наши проволочные герои легко превращались в охотников на акул, которые ещё и занимались съёмкой документального подводного кино. Для солдатиков мы делали «сферические подводные кинокамеры», изготовив их из пластиковых перламутровых шариков с отверстием в центре — старые мамины бусы. Это были первые в мире «камеры», снимающие в диапазоне почти 360 градусов! Ведь надо же было создавать фильмы круче тех, что делал Бруно Вайлати7, и показывать их потом в альманахе «Вокруг Света»8!

Естественно, мастерили мы и акваланги для такого дела. Их мы делали из небольших, конденсаторов, которые находили в ломаных телевизорах на помойках. Мы спаривали их между собой клеем «Момент», и закрепляли на спинах солдатиков.

Были у нас и защитные клетки, и гарпуны, и подводные гранаты направленного действия, и даже приспособление для подводного плавания с большой скоростью.

А однажды мы изобрели батискаф! Я нашёл плоскую маслёнку из-под машинного масла, и хорошенько её отмыл. Носик и ручку мы с Саней отломали. Сверху, где раньше была навинчивающаяся крышка, мы закрепили прозрачную пластиковую полусферу, взятую от какой-то ещё маминой вещицы. Полусфера эта открывалась и закрывалась, и служила фонарём кабины. Внутрь сажалось два солдатика, и… батискаф успешно исследовал морские и океанские глубины.

А просверлив в маслёнке пару отверстий, мы приделали к батискафу два гибких «манипулятора» из капельничной трубки, и могли собирать со дна океана сокровища потонувших кораблей.

Всё, что мы делали — делали из подручных и подножных материалов, найденных на улице, а также стибренных у моего бати и у Сашкиного соседа дяди Коли. Мы таскали домой и использовали в своих играх всё, что находили, что было хоть немного привлекательней обыкновенных камней. Впрочем, камни у меня дома тоже были, я их использовал для реконструкции океанского дна на диване, для скал, поверхностей иных планет и прочего игрового антуража.

В детстве мы с Саней играли почти всегда у меня дома. Саша жил в коммунальной квартире, где его семья занимала две из трёх комнат: в одной жила мама, в другой — сам Крах вместе со своей старенькой бабушкой. Соответственно меня ему некуда было пригласить, ведь бабушка на работу уже не ходила, и постоянно сидела дома. А мои предки каждый будний день, в начале седьмого утра вдвоём мчались на завод, где пребывали до полпятого вечера. В школу нам было утром к девяти, поэтому Саня в семь часов всегда был уже у меня, как штык.

Сорвавшись с постели, как только щёлкал замок входной двери квартиры (значит, родители ушли), я начинал расставлять все игрушки по местам. По местам — это значило — для игры: на полу, на диванах, на столе и даже на серванте, который нередко служил нам космической или подводной станцией.

Играли мы обычно до без пятнадцати девять, после чего шуровали в школу. До школы от меня было идти пять минут, поэтому мы и не торопились. Если можно было прогулять первый урок, то это было за счастье. Но чаще всего я и Саня сваливали с последних уроков: когда с одного, когда с двух, а иногда и сразу с трёх. В таких случаях времени для игр, пока не придут мои родители, было навалом.

Всех своих «рейнджеров», в том числе и прочие поделки, типа акулы, Крах хранил у меня, чтобы не таскать каждый раз из дома. Утром, бывало, приносил лишь чего-нибудь новое, что успел смастерить.

Когда мой отец купил в дом первый магнитофон, то наши с Саней игры стали сопровождаться и музыкой. Магнитофон, правда, был катушечный, и у нас первое время имелось лишь четыре бобины: Владимир Высоцкий, Сборник шлягеров 70-х-80-х, а также группы «Технология» и «Кар-Мен», но этого вполне хватало.

Уже тогда я стал осваивать основы радиоэлектроники. В процессе наших с Крахом игр мы строили на столе «жилой дом», где жили наши проволочные герои, и обставляли его «мебелью». Я выводил от магнитофонных колонок на стол два провода, к которым подключал два маленьких, найденных, как и всё остальное — на улице, аудиодинамика. Динамики устанавливал: одну — в «комнате» своего героя, вторую — в «комнате» героя Краха, и наши солдатики тоже «слушали» музыку. Прикольно же, да?

Ах, да, кажется, я совсем забыл вам представить наших героев. У них у всех были свои имена.

Солдатика Сани Краха звали Бен Ричардс, и это имя перешло к нему от главного персонажа фильма «Бегущий человек», сыгранного Арнольдом Шварценеггером. Одевался Бен точно так же, как и Шварц в своих боевиках, и всегда обвешивался оружием. Ричардс — бывший зелёный берет, и ему не было равных!

У Бена, само собой, была подружка, звали которую Эмбер Мендес — подруга героя Шварца из блокбастера «Вспомнить всё». У Краха, короче, много чего было связано с этим актёром, даже собственная причёска — короткий ёжик.

Потом Саня накрутил из проволоки ещё и двух маленьких человечков — это были дети Бена и Эмбер, мальчик и девочка с именами Люк и Лея (Люк Скайуокер и Лея Органа из трилогии «Звёздные войны»). Да, представьте себе, у них было всё так серьёзно!

Что касается моего героя, то звали этого крутого парня… Джеки Чан. Ну, да, тот самый знаменитый китаец-каскадёр — кто его не знает! Образ мой герой тоже носил этого гонконгского киноактёра… в молодости, конечно. И была у него девушка по имени Сара, но не Коннор, и не еврейка. Выглядела она, как тёлка с одной эротической фотки, которую я однажды нашёл около школы. Детей у Джеки и Сары не было.

Я думаю, не стоит и говорить о том, что мой Чан был мастером кунг-фу, а также мастером каратэ, айкидо и даже бесконтактного боя. Он обладал навыками выживания в экстремальных условиях и очень много знал. Всё, больше ничего было и не нужно, чтобы побеждать врагов!

Бойтесь нас, враги!

Мы — Бен и Джеки!

Мы — «кручёные рейнджеры»!

Мы — гроза любой нечисти!

Мы — хозяева своей игровой Вселенной!

Мы…

Кто в детстве не играл в солдатиков? Скорее всего, все пацаны играли, и знают, что эти игрушки бывают очень разные: пластиковые, металлические и даже деревянные. Бывают они убогие, где ни лица не разобрать, ни пальцев, а бывают — крутые, где прописаны самые малейшие детали. Последние и сегодня стоят очень дорого, но родители не жалеют денег для своих любимых отпрысков — лишь бы они не плакали, и рано не беременели.

А ещё, любые детские игры в чём-то должны обязательно развивать ребёнка, будь то игры умственные, настольные, спортивные, или те же солдаты. И наши «кручёные рейнджеры» развивали нас сразу в нескольких аспектах, главные из которых — смекалка и фантазия. Голь на выдумки хитра, и, когда в игрушечных магазинах продают не совсем то, что бы нам хотелось, то к нашим услугам всегда были воображение и улица, где можно найти всё необходимое!

Итак, проволочные солдаты — классная игруха, где ты сам создаёшь и персонажей, и игровые поля. Однако из всех игр, в которые я когда-либо играл, игра под названием «Жизнь» — самая сложная, но и самая интересная! И как почти во всех играх, в ней тоже имеются свои уровни. Поэтому давайте уже отложим солдатиков в сторону — пусть в них играют наши младшие братья. А нам пришло время перейти на следующий уровень — уровень II…

Я, Крах и Наша Вселенная. Уровень II: Рейнджеры в натуре

Пролог

Примерно апрель 1991 года. Утро рабочего дня.

В коммуналке Лёхи Доцента раздался дверной звонок. Его родители минут тридцать назад ушли на работу, и Лёха ждал своего закадычного друга Саню Краха.

— Привет! — полушепотом сказал Доцент, отворив дверь. — Заходь, только тсс.

— Здарова! — так же тихо ответил Саня, и друзья пожали друг-другу руки.

Крах разулся и крадучись проскользнул в комнату Доцента. Конечно, громкий звонок, скорее всего, разбудил соседку Тамару Петровну, но на глаза ей лучше лишний раз не попадаться.

— Ну, чё, едем сегодня? — уже в полный голос начал Саша, когда за парнями закрылась комнатная дверь.

— Конечно! Я и схему у бати надыбал, — ответил Доцент, разворачивая на столе большую карту Ленинградской области.

— Доза, прикинь чего надыбал я! — Саня вытащил из-за под своей куртки хоккейную маску — точно такую, как в американском ужастике «Пятница 13». — Мать, как и обещала, вчера притаранила. Игранём по-кайфу сегодня!

— Хоба! Круто! — Доцент выхватил у Краха маску, и тут же напялил её на себя. — А у меня обалденная тесачина есть! Батя с деревни привёз!

Не снимая маски, Лёха полез в нижний шкафчик серванта, и вытащил оттуда здоровенный нож для рубки мяса. Он резко повернулся к Сане, замахнулся на него тесаком, и угрожающе зарычал.

— Аааа, жуть! — подыграл ему Крах, состроив гримасу ужаса. — То, что надо! Но куда поедем, решил? Ты говорил, что родоки тебя куда-то там под Приозерск возили в поход.

Лёха снял маску, отложил нож, и снова подошёл к карте.

— Да, в Синёво, но это далеко — три часа на электричке.

— Три? Да, это далековато. А поближе возили?

— На Ладожское озеро. Но там надо на лодке через Новоладожский канал переправляться. Вот здесь, смотри.

Лёха ткнул пальцем в карту в области Синявино.

— Да ну, и это — не вариант, — взглянув на карту, отрезал Саня. — Тебе батя лодку не даст. Да, и тоже далеко. А просто лес где-нибудь есть? Ну, чтобы воды не так много было. Одного маленького озерца достаточно, а вокруг лес глухой. Вспомни, как в фильмаке было.

Доцент внимательно разглядывал карту. Его взгляд пробежал по Малуксе, Турышкино, где он тоже с родителями как-то раз бывал по грибы-ягоды — там были какие-то карьеры, но… он чувствовал, что это тоже — не то. Лёха стал изучать местность по разные стороны от Питера. И вдруг его палец остановился на населённом пункте под названием Дибуны, до которого можно было быстро добраться с Финляндского вокзала.

— Вот, зырь, — ткнул пальцем Доц, — Дибуны!

— Как? Дибуны-ибуны? — стебанулся Крах, подозрительно сузив глаза. — Лёх, мож, не надо?

— Просто Дибуны, Сань. Я думаю, — норм.

— Ты там был?

— Неа. Но так даже интересней, будем сами исследовать. Смотри, там, если по прямой идти, то меньше километра до какого-то небольшого озерца, а за ним — большой лес. Как нам и нужно. Правда, хоть в городе снег и растаял весь, в Ленобласти он ещё может лежать. Да и озеро, наверно, ещё замёрзшее — ночами мороз ведь.

Крах резко откинулся на стуле, да так, что тот под ним жалобно затрещал.

— Да по фиг! Чё, будем ждать, когда снег растает, что ли? Погнали!

И пацаны, чтобы не терять времени, сразу засобирались в путь. Саня Крах снова спрятал свою хоккейную маску за пазуху. Лёха Доцент сложил карту и отправил её во внутренний карман своей куртки. Затем Доц обмотал батин тесак полотенцем, и засунул его за пояс. Ребята обулись, и вышли на улицу.

Сегодня им предстоял один из самых увлекательных дней в их жизни — они впервые выезжали для игры за город. Игра называлась «Пятница 13-е», где маньяк Джейсон Вурхис в хоккейной маске и с большим ножом наперевес должен был гоняться за заблудившимся в лесу парнем. Джейсона вызвался играть Саня, а парня-жертву — Доцент. Это должно было быть охрененно интересным и захватывающим! Ко всему прочему, Лёха взял с собой плёночный фотик «Смена-8М» — самый дешёвый и простенький на то время, и планировал наделать интересных кадров. Ради такого можно было прогулять и целый школьный день!

И ребятам было совершенно наплевать, что скажут предки, когда им позвонит классная руководитель, и сообщит, что их не было сегодня на уроках. Ведь игруха так поглощает! В ней — другой мир, другие проблемы, и там нет ни училок, ни предков! А в реале… в реале потом всё само как-нибудь разрешится — уже не первый прогул.

Реальная натура

Конечно же, мы росли и, в некотором роде, даже взрослели. Проволочные рейнджеры с именами Джеки Чан и Бен Ричардс постепенно обретали реальную натуру. Теперь, отложив в сторону солдатиков, и выбросив из дома остальные игрушки, рейнджерами становились мы сами, а наши игры перенеслись из моей комнаты во внешнюю среду. Мы вышли на улицу — теперь она стала для нас и другой планетой, и опасными джунглями, и заражённым страшным вирусом миром… Масса разной «текстуры» зарождалось в наших головах, жаждущих фантастики и приключений!

Вместо разноцветной проволоки наши с Крахом руки теперь научились виртуозно обращаться с канцелярскими принадлежностями и слесарными инструментами, в частности с авторучками, карандашами, фломастерами, а также молотком, отвёрткой и пассатижами. А главным ремеслом отныне у нас стало — изготовление оружия… Не настоящего, конечно, — игрушечного, но в натуральную величину.

Бабушка Сани Краха умерла, и однажды он впервые пригласил меня к себе в гости. Поразительной мне показалась его комната, а точнее то, как он её оформил! Все стены были увешаны плакатами с героями голливудских фильмов, обои перед его письменным столом и шкаф над диваном были обклеены огромным количеством красивых картинок, вырезанных из цветных, чаще всего — иностранных, журналов. Над местом, где Саня спал, висел большой ковёр с изображением Манхеттена… Крах тогда был насквозь пропитан западной культурой, хотя и очень интересовался русской историей.

Это сейчас быть прозападным, значит — быть, как минимум, — врагом России, но в то время большинство населения нашей страны грезило Америкой, Европой и их ценностями. Всё это было в диковинку для обитателей бывшего «железного занавеса»!

Работа матери Сани Краха была тесно связана с другими странами, поэтому она запросто доставала для него разные крутые цацки.

Наша канцелярия

Рейнджер Бен Ричардс серьёзно поднялся по карьерной лестнице, и стал президентом межпланетной строительной корпорации, специализировавшейся по фантастическим небоскрёбам, а также герметическим строениям в космическом пространстве (научные и военные базы, космические станции и т.п.). Кроме того, Бен был владельцем частной военной компании на четверть миллиона человек личного состава, и сам располагал несколькими тренировочными базами в космосе.

Рейнджер Джеки Чан обзавёлся собственной научно-исследовательской компанией. Она находила в космосе заброшенные научные, военные и промышленные объекты, которые однажды постигла та или иная катастрофа, изучала их и снимала о них фильмы. А поскольку в подобных катастрофах чаще всего были виноваты те или иные власти, то фильмы получались сугубо разоблачающие. Компания Чана взламывала межпланетные телевизионные каналы и транслировала по ним свои видеоматериалы, тем самым рассказывая населению Галактики всю правду.

Конечно же, деятельность компании Чана, мягко сказать, не поощрялась правительственными организациями звёздного скопления — за ним охотились, и ему приходилось менять себе имя, и даже внешность. Последним его именем стало — Алекс Кеплер, с внешностью… как у молодого Харрисона Форда.

Дома мной и Крахом были заведены специальные канцелярские папки, посвящённые нашей с ним игре. В моей папке, например, хранился ряд звёздных карт: наш Мир (Галактика), карты планет земного типа, чертежи космического корабля, на котором я типа летал, его «бортовой журнал» и внешние виды звездолёта. Кроме того, были там схемы и внешний вид базы, где располагалась моя компания, а также несколько тетрадей, в которых я описывал свои приключения, а точнее — фильмы, которые мы якобы снимали (сценарии). Та писанина, кстати, чем-то напоминала мои рассказы, которые вы читаете сейчас.

Чертежи корабля, звёздные и планетные карты рисовал тоже я сам, вооружившись учебником по черчению, книгами по астрономии и географии. Сценарии я писал примерно раз в две-три недели, а «бортовой журнал» вёл почти каждый день.

Саня Крах хранил в своей папке множество рисунков и проектов высотных домов, космических станций и планетных баз, строительством которых занималась корпорация его Бена Ричардса. Замечу, что Крах очень хорошо рисовал, и внешние виды многих моих владений рисовал именно он.

Также в папке Сани водились чертежи и рисунки его космических кораблей, дроидов, оружия, нарисованные мной звёздные карты (специалистом по картам был — я) и много чего ещё.

Моя компания и корпорация Бена всегда тесно сотрудничали друг с другом: я прокладывал ему траектории полётов к новым объектам, находил места возведения новых строений и работу для его наёмников, а он обеспечивал мою научно-исследовательскую деятельность военной поддержкой, и, в случае критических ситуаций, вызволял мою команду из горячих точек.

Наше бытие

Однако не только папками едиными славилось наше бытие. Как я уже упоминал выше, мы с Крахом выходили на улицу, и наши игры продолжались там. Представляли себе мы эти вылазки, как специальные разведывательные миссии.

Например, в мою компанию поступала информация о существовании на какой-то планете промышленных объектов, где произошла катастрофа, и все люди там, дескать, заразились вирусом зомби. Мой герой Алекс Кеплер и герой Краха Бен Ричардс отправлялись в разведку. Наш корабль делал посадку в нужной точке, рейнджеры вооружались, выходили из корабля (из подъезда) и… начиналась игра.

Мы частенько ползали по заброшенным домам в своём районе, коих раньше было предостаточно. К примеру, заброшенными в то время были дома 26, 28, 44, 88к2 и 103к2 по Обуховской Обороне, а также дом 6 по Ткачей и дом 43 по улице Седова. На сегодня, из перечисленных, лишь 44-й дом Обуховки всё ещё остаётся бесхозным — остальные отремонтированы и действуют.

Ходили мы, кроме того, и на промышленную территорию с негласным названием «Ленмольер» (читайте в серии «Вышка»), а также на «мыловарку» (ныне — «Невская Косметика»), залезали на территории фабрик «Ногина», «Картонтоль» и некоторые другие, где иной раз даже приходилось побегать от сторожей и рабочих — это «зомби» гонялись за нами. Выезжали мы неоднократно за путепровод станции «Нева» — на свалку, и в лесополосу, где сражались с маньяками и прочими монстрами.

А однажды мы с Крахом даже выбрались далеко за город — в Дибуны. Нам был нужен для игры хвойный лес с водоёмом — мы играли в «Пятницу 13-е». После похода в видеосалон, где нами был просмотрен какой-нибудь новый крутой фильм, игра в Кеплера и Ричардса ставилась на паузу, и мы играли в сюжет фильма. В Дибунах — «Пятница 13-е», в Турышкино — «Пугало», в Рыбацком — «Зубастики» и т. д.

Конечно же, в наших с Саней играх было много интересного — обо всём здесь и не напишешь. Но одно приключение я всё-же решил увековечить в своём сериале, и опубликовал его под серией с названием «Вышка». Занятно получилось.

В качестве наших врагов выступали, наверное, все, какие только можно, персонажи американских фильмов ужасов. Помимо упомянутых выше зубастиков с пугалом, я и Крах сражались с маньяками, крысами, зомби, оборотнями, вампирами, огромными пауками, ксеноморфами (чужими), хищниками, гремлинами, гигантскими червями и даже динозаврами. А нашим оружием против них служило…

Вот об оружие хочется рассказать здесь более подробно.

Наше оружие

У нас всегда при себе были мощные «энергетические ружья», сделанные нами из… пластиковых трубочек. Эти трубочки мы с Крахом нашли на фабрике «Ногина» — они служили там своеобразными катушками для ниток, ведь «Ногина» — это в прошлом — прядильно-ткацкая фабрика, и в народе она называлась «катушка». Трубочки были чёрного цвета, длинной по тридцать сантиметров. Один конец трубки был тоньше другого, поэтому одна в другую легко вставлялись — таким образом, задавалась нужная длинна для оружия. Для ближнего боя мы использовали ружьё, состоящее из двух секций, а для дальней стрельбы — наращивали длинней.

Ружьё состояло из одной основной трубки и пристыковывающихся к нему дополнительных. Основные трубочки мы заранее оборудовали удобными рукоятками и «зарядными блоками». Нагревая нож на газовой конфорке, мы вырезали в трубке отверстие, в которое вставляли и припаивали рукоятку игрушечного пистолета (ломаного, магазинного). Пластик с пластиком всегда хорошо схватывался. Сверху трубки сверлили отверстия, к которым проволокой или болтами с гайками крепили несколько толстых конденсаторов — цилиндров диаметром четыре и длинной восемь сантиметров. Это типа были у нас «зарядные блоки», где накапливалась плазма для стрельбы. В центре главных трубок, сверху, мы приделывали мушки, которые мастырили из сантехнических хомутов.

Всё, теперь на узкий конец надевалось любое количество таких же трубочек, и оружие удлинялось, превращаясь в дальнострел. С толстого конца главной трубки можно было воткнуть и приклад, которым служила ещё одна такая же трубка.

В разобранном виде такие ружья легко помещались во внутренних карманах наших с Крахом курток, либо за поясами, поэтому, пока мы были на пути к объектам игр, на нас никто лишний раз не пялился — ни прохожие, ни пассажиры транспорта.

Было у нас оружие и другое, например, — гранаты. Классические мы делали из тех же толстых конденсаторов, которые находили в выброшенной на помойку теле- и радиоаппаратуре. Гранаты с отравляющим газом мы «конструировали» из бракованных газовых баллончиков, что сотнями выбрасывали на свалку «Ленмольера». А вот световые…

О световых гранатах против вампиров хочу упомянуть особо. Многие же, вероятно, смотрели голливудский блокбастер «Блэйд 2» с Уэсли Снайпсом в главной роли. Помните, как его помощники изобрели для него световые бомбы? Так вот, когда такие гранаты изобретали мы с Крахом, то фильмов про Блэйда даже в проекте не было!

Мы их из перегоревших лампочек накаливания делали. Ну, то есть, находили на свалках такие лампочки (или дёргали в подъездах), и крепили их цоколями в висевшие у нас на поясах электропатроны (которые тоже таскали с лестничных клеток). У меня и Сани были сделаны специальные ремни, на которые крепилось оружие: по три световые гранаты, по две газовые, и по две классические. Когда надо, мы снимали нужную гранату с пояса и кидали во врага. В отличие от остальных, световые гранаты были одноразовые — лампочки чаще всего разбивались, и потом мы искали новые. Как по-настоящему, блин!

Для чего такие трудности, спросите вы? А для того, чтобы по душе было! Игрушечные пистолеты, автоматы и ружья, продававшиеся в магазинах, были обыкновенными, земными — такие были у многих. А наше оружие — с другого конца Галактики!

Монстр и Охотник

Вот таким весьма занятным образом я и Саня Крах проводили своё свободное от учёбы время. Прогулять школу для нас значило — удариться с головой в игру, а не подольше поспать или позырить телик. Даже, когда мы подхватывали с другом простуду (кто-нибудь один из нас), то отлёживали бока мы лишь в самый острый её период, а потом здоровый обязательно приходил к другу в гости. И тогда мы вновь включались в игру, правда, на сей раз уже на бумаге. Игра называлась «Монстр и охотник».

Мы чертили на развёрнутом тетрадном листе в клетку схему участка какого-нибудь города (базы, космической станции и т.п.). Это у нас был типа монитор, как в фильме «Чужие» Кэмерона, помните? Когда морпехи просматривали схему колонии на предмет местоположения колонистов. На «мониторе» нашего тетрадного листа были изображены здания, улицы, метро, реки, каналы и прочие инженерные и природные сооружения. Мы с Крахом выбирали, кто будет играть за монстра, а кто за охотника, после чего игра начиналась. «Монстр» брал авторучку чёрного или синего цвета, а «охотник» — красного. Первый ход был всегда за чудовищем, ведь он прилетел из космоса (сбежал с лаборатории и т.п.), когда этого никто не ждал. Выбиралось на схеме место его старта, и оттуда авторучкой делался ход: она ставилась вертикально пишущим концом вниз, и сверху на неё надавливалось пальцем. Ручка выскакивала вперёд и оставляла на бумаге черту — это был ход — траектория движения монстра. Монстру давалось три хода подряд, пока охотнику ещё не поступила информация о вторжении незваного гостя в город. И, как только ему об этом сообщалось, из своего убежища по схеме делал свой ход он. Получалась игра, где охотнику нужно было догнать и убить монстра. Или же случалось наоборот — монстр убивал охотника. Чтобы было интересней, придумывались разные правила, порой даже очень сложные.

Причём это всё не выходило за рамки нашей с Саней основной игры в Бена Ричардса и Алекса Кеплера. Охотником всегда был робот типа «терминатора», которым с помощью схемы-монитора управлял со своего космического корабля кто-нибудь из нас — либо Бен, либо Алекс. Это были наши одиночные миссии по спасению человечества от разного зла.

Сегодня всё то, о чём я вам написал в этой и предыдущей сериях, детям заменяют компьютерные игры, где главных героев, монстров, игровые поля и правила им придумывают другие люди, чаще всего из-за границы. Но во время нашего с Крахом детства виртуальное пространство было ещё только в разработке. Если и встречались в России компьютерные игры, то графика и навароты в ней были не лучшего качества.

Игрушки из магазинов тоже не шибко радовали двух питерских фантазёров, и им приходилось круто импровизировать.

Это были игры первого и второго уровней нашей с Саней юности. Но время шло, и на горизонте замаячил самый отвязный уровень — уровень номер III. Начинался период азартных игр, алкогольной эйфории и неистового разгильдяйства, о чём мы и поговорим в следующих сериях нашего лит-сериала.

Напутствие

А в завершении дилогии «Я, Крах и наша Вселенная» я хочу передать нынешней молодёжи такое напутствие:

Ребята, развивайте в себе ДАР СОЗИДАНИЯ! Мы, люди, все созданы каким-то Высшим Разумом, как бы Он не назывался: Бог, Аллах, Будда, Всевидящее Око или как-то ещё. Я убедился в этом однажды, когда плотно увлёкся астрономией. Заметьте, не псевдонаукой под названием астрология, а именно астрономией — наукой о Вселенной, о звёздах! И именно Высший Разум наделил каждого из нас своей Искрой, своим Даром Созидать! Но его необходимо найти и развить — взрастить, как колосок пшеницы, которая затем принесёт в наш дом вкусный хлеб.

Главари мирового порядка сегодня стремятся превратить всё население Земли в общество потребителей. Это общество будет не в силах Созидать, а останется способно лишь пользоваться умом избранных единиц, чтобы влачить своё жалкое существование, и работать на своих более сообразительных хозяев. Дар Созидания тогда атрофируется навсегда, умрёт, и вернуть к жизни его будет практически невозможно.

Нельзя допустить этого! Чаще работайте головой! Придумывайте сами! Если сложно придумать самостоятельно, то из того, что придумано другими, берите основу, и всегда создавайте на ней своё, оригинальное! Время разгильдяйства, как приходит, так и уходит, а Дар Созидания остаётся на всю жизнь! Созидайте, но не потребляйте!

С добром к вам,

космические рейнджеры

и межпланетные партизаны

Алекс Кеплер и Бен Ричардс.

Вышка

В один прекрасный августовский вечер я и Саня Крах выползли пошляться по району. Мать Краха на несколько дней уехала в город Ростов-на-Дону, где у неё проживала то ли родственница, то ли знакомая (я уже точно не помню), а мои родители, как обычно летом, проводили время на даче.

Был конец августа, и белые ночи уже остались позади. Часов в одиннадцать вечера мы с Саней направились на «Ленмольер», или в «Зону-51»9 — так мы тогда называли территорию за Старопутиловским валом, где в то время была большая свалка с «Вонючим озером»10, а также шла железная дорога, и находилось депо платформы «5 км».

Что нас привлекало в этой «зоне»?

Во-первых, на «Ленмольере» находился полигон, куда свозили много отходов и некондиции с завода «Ленэмальер». Это предприятие изготавливало много разного ширпотреба, начиная от бензиновых зажигалок, заканчивая красивыми нагрудными значками. Конечно, нам это было всё интересно.

Во-вторых, там было малолюдно, а для городской молодёжи это очень важно, особенно, если ещё где-то в пятой точке играет детство.

В-третьих, там стояло несколько списанных тепловозов с вагонами. Хоть внутри они были все и разграблены, но снаружи выглядели неплохо, и мы с Крахом любили в них залезать и играть во что-нибудь, типа мы крутые ликвидаторы нечисти, прибывшие с другой планеты, едем куда-то на своём бронепоезде, а вокруг зомби, разные чудовища, и мы по ним так: бац, трррац, бум, тарарац, пиф-паф!

Ага, именно так, ведь дети же мы ещё!

И, в общем, два последних из вышеприведённых пунктов потянули нас с Крахом этим вечером в «Зону-51», поскольку мы хотели снова поиграть там в зомби, но на сей раз — в тёмное время суток, ведь это ещё интересней.

Дома у Сани мы как следует снарядились в поход. Я прихватил мощный фонарик своего отца и сделанное из пластиковых трубочек «энергетическое ружьё» (о «ружье» читайте в серии «Я, Крах и наша Вселенная. Уровень II»).

Крах же, вместе со своим «ружьём», засунул себе под ремень нунчаки (два куска гранёной стальной арматуры с резиновой обмоткой, соединённые крепкой цепочкой) — на случай столкновения с реальным врагом. Ну, сигареты с зажигалками — это понятно, — их мы тоже с собой взяли. В то время мы только начинали баловаться куревом, и «трубочки смерти» служили для нас элементом крутости.

На дворе был, хоть и конец, но конец лета, а посему погода баловала относительным теплом. Днём. Ближе к ночи было всё-таки прохладней, но воздух ещё не сильно остыл. Дождей пока не наблюдалось, поэтому мы даже и не подумали, что живём в Питере, где может произойти всё что угодно.

Мы вышли из Саниного подъезда, свернули на улицу Седова, затем по железнодорожным путям сквозь промышленную зону пошуровали на «Ленмольер». Темень была вокруг необычайная — на улице стояла ясная погода, и небо демонстрировало свои звёзды с Луной. Если улицы города худо-бедно освещались даже в годы смуты, то закоулки между предприятиями царили непроглядной тьмой. Но это-то нам, пацанам, и нравилось, ведь вокруг нас, куда ни глянь, шуршали опасные мутанты и зомби — хозяева постапокалиптического мира, с которыми мы шли бороться, насмотревшись голливудской фантастики и начитавшись разных книг.

Мы прошли первое предприятие — Ленинградский завод бытовых приборов, где изготавливались, в том числе, и отечественные лезвия «Спутник» и «Нева». За забором, вся территория завода для нас кишела ожившими мертвяками — бывшими рабочими, которые заразились страшной болезнью. Потом у нас на пути была ещё пара-тройка каких-то больших территорий, которые постигла та же участь. Мы топали по железнодорожным путям — длинному отростку, пускавшему свои ветки в разные местные заводы, — пока не достигли конечной цели.

И вот, наконец, мы в «Зоне-51». Мимо нас, по объездной вдоль «Вонючего озера», медленно прогремел товарняк, освещая своими мощными прожекторами перед собой путь. Мы даже увидели в кабине тепловоза машинистов — там горел свет, и два дядьки о чём-то друг с другом разговаривали.

Затем Саня и я нырнули в царство металлолома, свозившегося сюда со всех уголков Питера. Между куч металла мы тоже «обнаружили» несколько «монстров», которых успешно «замочили». Пройдя этот уровень, мы вышли к заброшенным тепловозам.

Наши игры всегда начинались ещё задолго до того, как мы достигали главного игрового поля. Мы выходили из дома уже играючи, будто сходили с трапа своего космического корабля на «планету смерти», где нам нужно было выполнить определённое задание. Поэтому ко времени прибытия на «Ленмольер» мы целиком и полностью уже были погружены в игру. Игра же погружала нас в себя достаточно глубоко, чтобы мы перестали замечать и время, и действительность.

В течение следующего часа мы излазили все тепловозы и прикрепленные к ним вагоны, кося из своего «супероружия» разных чудищ, и мы были в совершенном восторге от процесса, так как раньше нам никогда ещё не удавалось поиграть ночью. Своим фонариком я высвечивал из мрака всё новых и новых монстров, которые появлялись то из окна вагона, то из купе, то из сортира, то врывались к нам через проломленный пол… И мы неистово мочили, мочили, мочили их всех, зарабатывая себе очки и жизни! Наши чувства могут понять разве что современные геймеры, но в отличие от них, мы действовали в реальном мире, а футуристической текстурой нам служило наше воображение.

Когда игровой сюжет увёл нас далеко от тепловозов, вытянув почти в центр огромной свалки, то я заприметил вдалеке много каких-то тёмных и светлых силуэтов, напоминавших стаю собак. Они тихо двигались друг за другом, словно волки.

Я одёрнул Краха за рукав:

— Саня, — говорю, — там кто-то бежит к нам.

Крах воспринял моё предостережение, как часть игры и, направив в указанную мной сторону своё «оружие», крикнул:

— Бах! Всё, я их завалил!..

— Я тебе уже не по игре, а в самом деле говорю — там, похоже, собачья стая! — перебил его я.

Напомню, что Саня Крах страдал близорукостью, поэтому без очков он не то что в темноте, но и при свете дня вдаль очень плохо видел. Когда мы с ним где-то путешествовали, то он всегда рассчитывал только на меня — я видел гораздо лучше.

— Да? — прищурился, всматриваясь в темноту, Саня. — Я тебе верю, Доза11. Много их там? Далеко?

— Похоже, что много, — ответил я, — и уже недалеко — до поездов не добежим.

— Что делать?

— Давай думать.

Испытывать судьбу, и биться с животными с помощью рук, ног и нунчаков нам не хотелось — собаки могли быть заразными, а укус или два в такой своре пропустить можно запросто. Мы принялись озираться по сторонам. Прямо посреди свалки стояла вышка, на самом верху которой находилась небольшая смотровая площадка с прожекторами. Прожектора не горели, да и самой вышке был уже не один десяток лет. Хотя высоту она имела приличную.

— До вышки успеем, — крикнул Сане я.

К этому времени даже Крах увидел, что к нам приближалась действительно большущая собачья стая, особей на тридцать, если не больше. Заметив нас, они ускорили свой бег в нашу сторону, и начали неистово лаять.

Я и Крах рванули к вышке, которой достигли за несколько секунд. Думать было некогда, и мы мигом взобрались по железной лестнице на площадку первого уровня. Псы к этому времени уже суетились прямо под нами, злобно рыча и гавкая. Некоторые из собак даже грызлись друг с другом, выясняя, наверно, кто первый будет нас жрать.

Почувствовав себя в относительной безопасности, мы перегнулись через перила вышки и стали стебаться.

— Ага, не поймали, оборотни хреновы!

— Шиш вам, а не свежего мясца!

— Передайте своему Бесносвяту, что он в очередной раз обломался!

Ещё раз повторю: дети есть дети! Однако мы смогли ловко переключиться с воображаемой опасности на реальную.

Собаки выли, скулили от отчаяния, скрежетали зубами о стальной каркас вышки, громко гавкали, но не убегали, всё на что-то надеясь.

Я вспомнил увиденный недавно в кинотеатре отечественный ужастик Дмитрия Светозарова под названием «Псы», и мне стало жутковато.

Так прошло, наверно, полчаса. Я и Крах заскучали, а псы успокоились, и разлеглись вокруг вышки в смиренном ожидании. Создавалось впечатление, что собаки понимали, что деваться нам всё равно некуда, и претворились спящими. Авось мы решимся на побег, и тогда они нас — хап, шмяк и хрум-хрум — на всех бы хватило.

Чтобы себя чем-нибудь развлечь, я стал плеваться сверху в лежащих собак. Крах тут же подключился к этому весьма интересному занятию.

— А-ха-ха, Доцент, представь, если бы наши плевки состояли из какой-нибудь кислоты, типа той, что в фильмах «Чужой» и «Чужие»! — фантазировал Саня.

— Ага, оборотни уже бы давно все разбежались, потому что я бы на них тогда этой кислотой помочился!

Этот прикол нам показался с Крахом очень смешным, и мы заржали. И тут я заметил, что Саню бьёт дрожь — он всегда умудрялся одеться не по погоде. А тут ещё ночная прохлада…

— Чего-то тебя колотит, а Сань? — поинтересовался я у друга. — Опять надел скафандр не той конструкции?

— Да, что-то я реально начинаю подмерзать, Дозик, — ответил Крах и стал растирать себя руками.

— Слушай, — вдруг пришло в голову мне, — а давай на самый верх залезем! Интересно же позырить, что там и как. Заодно согреемся. И потом, в нашу миссию входит осмотреть территорию и доложить на базу.

— Да ну в жопу, Лёх…

— Ну чего ты, Саня? Что ещё делать? Собаки тут ещё долго могут торчать.

Саня молча обдумывал предложение. Затем он достал и закурил «верблюда».

— Ладно, — наконец сказал Крах, выпуская дым, — сейчас выкурю энергетическую сигаретку, и полезем.

Вообще-то я высоту не очень люблю. Нет, никаких чрезвычайных происшествий в моей жизни не было, просто лет до десяти высота мне была совершенно по барабану. И вдруг щёлк, в какой-то момент почему-то я стал её опасаться. Скорее всего, в малом возрасте я просто был ещё безмозглым амиго, и не было чувства страха, так как понимание опасности отсутствовало. С годами же — поумнел, стал ценить жизнь. Но, видимо, ещё не в совершенстве, поскольку, пусть высоты я и побаивался, но любопытство и игровая эйфория здесь сумели пересилить мою фобию. К тому же, хотелось произвести впечатление на друга, ведь подростковому возрасту свойственно постоянное соперничество. И как только Крах выкинул свой хабарик, мы с ним рванули по лестнице наверх: я лез впереди, Саня — сзади.

Второй и третий уровень мы преодолели быстро, но с четвёртым, самым последним, возникли проблемы. Лестница на этом пролёте вызывала определённые опасения — сварка от коррозии разрушилась, и всё ходило ходуном. Оказались надломленными даже некоторые её ступеньки. Однако сдавать назад уже было совсем не круто, тем более, что до верхней площадки оставалось всего метра полтора.

Вдруг лестница под нашим весом стала отходить от каркаса вышки в сторону, и я быстро ухватился правой рукой за каркасный швеллер.

— Ааа, чего за хрень?! — вскрикнул Крах.

— Лесенка хреново держится! — ответил я, — Но ничего, давай я подержусь за каркас, а ты взберёшься наверх через меня.

Ничего больше не говоря, мы всё так и сделали. Я, уцепившись за стальную конструкцию, сдвинулся немного вправо, чтобы дать пролезть Сане, и он быстренько взбежал на верхнюю площадку. Затем, придерживая лестницу, наверх залез я. Выбравшись на площадку через люк, я уселся на его край передохнуть. Крах уже стоял, облокотившись на ограждение, и рассматривал обстановку на земле возле вышки.

— И чего ты там видишь, Саня? — спросил я, вытаскивая из карманов сигареты и зажигалку. — На фонарик.

Крах взял у меня фонарь, и посветил вниз.

— Высоко — свет рассеивается. Но собаки походу ещё там — вижу много светлых пятен, — ответил Крах, и снова плюнул «кислотой» вниз.

— Ааа-ха-ха! — захохотал я, вспомнив один голливудский прикол, — Как Хан Соло в «Звёздных войнах»: я, говорит, стал лучше видеть — раньше я видел перед собой только сплошное чёрное пятно, а теперь — сплошное белое пятно!

Мы вдвоём засмеялись.

Я тоже поднялся на ноги и, встав рядом с Крахом, закурил. Сделать это было не просто. Как оказалось, здесь наверху дул неприятный ветерок, гася собой пламя зажигалки, и нещадно окатывая наши тела холодом. И тут мы почувствовали, что с резкими порывами ветра вышка сильно качается из стороны в сторону.

Я и Саня ухватились за перила.

— Не нравится мне эта хрень! — задумчиво проговорил Крах.

— И мне, — согласился я. — Интересно, основание хорошо закреплено?

— Да? Может, об этом надо было подумать прежде, чем лезть сюда?

— Ну, и чего же ты не подумал?

— А я что ли придумал на самый верх переться?

— Ладно, Саня, — пресёк я развивающийся недобрый спор, — так мы можем и посраться. Оба лезли. Давай думать, что дальше делать.

А между тем, как назло, ветер продолжал усиливаться. И, как нам показалось, со стороны Купчино приближалась дождевая тучка — небо там было более мрачным. Нам следовало бы спускаться ниже, но из-за раскачивания вышки лезть обратно по отваливающейся лестнице было страшно.

Вскоре пошёл дождь, и железная конструкция стала мокрой и скользкой, что сделало возвращение на землю в ближайшее время почти невозможным.

Короче говоря, два шестнадцатилетних дурака, у которых до сих пор играло в заднице детство, оставались торчать на самом верху осветительной вышки, ночью, посреди свалки «Ленмольер», в дождь и ветер ещё несколько часов, не решаясь начать спуск. От ветра вышка качалась, и устрашающе билась об каркас оторванная лестница, а Доцент с Крахом, все насквозь мокрые и замёрзшие, сидели на полу площадки и ритмично выстукивали зубами популярные музыкальные шлягеры 90-х. Вкупе с завываниями непогоды, получался такой симфонический оркестр, что позавидовал бы сам Геннадий Рождественский12!

И у меня, и у Сани промокли все сигареты, а одежда совершенно перестала выполнять свою согревающую функцию. Что вертелось в наших головах на тот момент — трудно себе было представить. Мы злились на погоду, на зомби, на собак, друг на друга, на то, что эту ржавую конструкцию не демонтировали, но обессилили настолько, что ругаться возможности не имели. Мы даже не заметили, что все псы, загнавшие нас на вышку, уже давно убежали прочь — даже собаки оказались умнее нас.

Часов ни у кого из нас с собой не было — тогда вообще часы у молодёжи были не в моде, и узнать, сколько прошло времени, не представлялось возможным. Но дождь и ветер постепенно стали стихать, и, наконец, совсем завершили свою неугомонную миссию.

— Д-д-доцент, — пробубнил Саня, — в-в-ветер утих, д-дождь почти кончился, давай п-пробовать спускаться вниз.

— Д-д-да, давай, — согласился я.

— Л-л-лезь первым.

— Х-х-хорошо.

— Ос-с-сторожней.

— П-п-постараюсь.

В общем, кряхтя и сопя, минут за двадцать нам кое-как удалось достичь долгожданной земли. Ступив на твердь «Зоны-51», мы, сначала медленно, затем всё быстрей, засеменили в сторону своих домов. Обратно мы уже шли другой дорогой — теперь нам было уже совершенно не до игр. Впрочем, и зомби тоже куда-то все подевались из-за непогоды — замёрзли, наверно.

По тротуарам улиц Ольги Берггольц, Седова и Ткачей мы уже почти бежали, пытаясь таким образом согреться. На ходу я и Крах договорились больше никогда не лазить на сомнительного рода конструкции, да и вообще, не шляться ночью по разным свалкам, где бродит много оборотней, на которых наше «супероружие» не действует.

Когда мы разбежались по домам, было уже ранее утро. Прыгнув в постели, мы проспали почти до самого вечера и, слава Богу, ни кто из нас не подхватил даже насморка.

Да, в будущем мы ещё не раз вспоминали это занятное приключение, и весело смеялись над ним, но преподанный нам жизнью урок усвоили навсегда.

Как пел наш Юра Хой из группы «Сектор Газа»: не шныряй в незнакомых местах!

Первая мусарня

Дело это произошло в конце лета. Погода была сероватая, что соответственно влияло и на настроение. Мои предки, как всегда, уехали на дачу, где пребывали почти всё тёплое время года, лишь иногда заезжая домой в город, чтобы что-то оплатить, прикупить или по иным делам. Меня они оставляли дома за старшего, хотя старшим я быть всё никак не хотел, и постоянно вляпывался в какие-то переделки. И сейчас я расскажу вам один случай — это был самый первый мой привод в милицию, который в очередной раз подтверждает главную мораль предыдущей серии — не шнырять где ни попади.

Обычно, когда мои мать с отцом сваливали на дачу, я приглашал к себе домой кого-нибудь из своих друзей, бывало и с ночёвкой. Чаще всего кого-то одного, чтобы толпу не создавать. В этот раз я пригласил Саню Краха.

Что мы делали обычно у меня, когда оставались наедине с самими собой? Курили, трепали языками, обсуждая всякие подростковые разности, ели, пили, а иногда (если было что) и выпивали. Всё это мы делали тихо, чтобы не нервировать мою соседку Тамару Петровну, и не давать ей повода нажаловаться предкам. Но бывало, что мы ночью выходили и погулять: пошастать по дворам, чтобы бомбануть беспечного «кирюшку»13 на бабло, ларёк какой-нибудь «азеровский» кинуть на пузырь водяры, или… просто прогуляться по набережной реки Невы, дабы посмотреть на звёзды и развод Володарского моста. Ну, романтика же, согласитесь!

И вот, в ту ночь мы с Крахом решили именно посмотреть, как разводится Володарский мост. Честно, так бывало. Да, мы уже это видели неоднократно, но захотелось ещё раз пробздеться по холодку, да ещё и на трезвую голову.

Тем более что накануне мы записались с ним в секцию бодибилдинга, которая находилась в Парке культуры и отдыха имени И. В. Бабушкина. Три занятия мы уже прошли, мышечная ломка закончилась, и в теле появился первый богатырский дух. Что теперь нам, супер-кабанам? Всё нипочём! Всех перебьём!

Мы с Саней вышли из дома примерно где-то в час ночи, и почапали в сторону Невы. По улице Крупской вырулили на проспект Обуховской Обороны, затем пошли параллельно забору легендарного Пролетарского завода, и вышли на каменную набережную. На улице уже стемнело, машин и людей почти не было. Шли, болтали. Слева — Нева, справа — проезжая часть, а за ней — жилые дома. В одном из домов, как сейчас помню, номер 141 по Обуховке, на углу магазин был. Даже не знаю, чем он торговал — никогда не интересовался. Смотрим, напротив этого магаза, на проезжей части стоит ржавый милицейский «козелок»14 с работающей мигалкой, а около «козла» — два мента трутся. Один из них увидел нас с Саней, и к нам рысцой.

— Чего тут топчемся? — говорит. — Документы ваши?

Мы с Крахом опешили. Я отвечаю:

— Документов нет с собой. Мы вот с другом гуляем, хотим на развод моста посмотреть.

— Неужели? А в магазин по пути залезли? Вас видели здесь недавно.

Мы, конечно, в недоумении. Какой магазин? Зачем? Кто нас видел?

— Так, пройдите к машине, разберёмся! — скомандовал мусор.

И мы покорно поплелись за ним через дорогу к «мусоровозу»15. Из-за малости годков и нехватки мудрости, дать дёру от стражей порядка у нас даже не было и мысли. Какая-то ошибка, наверно, думали мы. О том, что нас, дурачков, могут просто-напросто для галочки подставить, мы тогда не сообразили.

Возле машины у нас обоих потребовали выпотрошить все свои карманы. Саня обычно носил с собой самодельные нунчаки, если мы шли на какое-нибудь серьёзное дело, но сегодня мы просто шлялись, и, слава Богу, сего запрещённого оружия у него за пазухой не оказалось. Мы вывалили на капот «козелка» всё своё курево, зажигалки и ключи от домов. Конечно, ничего из этого хлама мусорам не показалось подозрительным, и они велели его забрать обратно.

Мент открыл одну из дверей УАЗа и потребовал, чтобы мы с корешем срочно забрались на заднее сидение. Мы залезли. Оба мусора уселись впереди: один за руль, второй рядом. Вдруг затрещала ментовская рация. По ней сообщали, что «подозрительный клоун замечен возле дома номер 130 по проспекту Обуховской Обороны». Менты ответили: «Принято», и мы на УАЗе помчались по указанному адресу. Адрес этот был совсем рядом — через дом. Развернувшись на Обуховке, «козелок» нырнул во дворы.

Я прекрасно помню, как мы с включенными фарами носились во дворах и догоняли какого-то чувака в сером драном свитере. Потом он споткнулся, упал, мы его нагнали, и под дулами «стволов» менты запихнули парня в УАЗовский «обезьянник»16. Затем мы поехали по проспекту Обуховской Обороны в сторону 10-го отделения милиции Невского района, где, собственно, наше небольшое путешествие и закончилось.

Возле ментовки нас троих вытряхнули из «козелка», и через «дежурку»17 закрыли по камерам. Точнее даже так: Саню Краха — в камеру для мужчин, парня в свитере — в камеру для женщин (все камеры были пустые), а меня — в предкамерный коридор, но тоже за решёткой. Так, вероятно, сделано было для того, чтобы мы друг с другом не перешёптывались. Снаружи коридорной двери-решётки сидел мусорок-цирик с автоматом, и следил за нами, по крайней мере, — подслушивал.

Короче, в «дежурке» нам объяснили, что в тот магазин на Обуховке накануне было проникновение, и что нас всех троих видели на месте преступления. А поскольку сейчас ночь, то лишь утром явится следователь, который будет с нами работать. В то, что этого третьего кренделя в свитере мы впервые видим, и в то, что мы шли смотреть развод моста, нам, конечно, ни кто не поверил. Ну, ещё бы.

Я устроился в коридоре на табуретке рядом с большой чугунной батареей. Единственная электрическая лампа накаливания, что освещала коридор, была мощностью ватт, наверно, в сорок, и света давала, мягко говоря, немного.

Парень в рваном свитере, что сидел в бабской камере, иногда вскакивал и начинал во весь голос требовать, чтобы его выпустили, что он просто ходил за водкой, и что его сейчас ждут дома бухать. На его вопли, естественно, ни кто внимания не обращал. Кроме того, он меня начал подбешивать! Я нервничал. Моё тело сильно колотило, хотя я бы не сказал, что ночь выдалась зябкая — лето ведь ещё. Скорее всего, это на психологической почве.

Я попробовал пообщаться с Саней, но из-за коридорной двери сразу звучало:

— Я всё слышу! Ни каких разговоров между собой до прибытия следователя!

Спустя какое-то время, из-под двери Саниной камеры, тихонько шелестя, просунулась бумажка, на которой было что-то написано. Я глянул на коридорную дверь и, пока там никого не было, снял и кинул на бумажку свою кепку-бейсболку.

Моё шевеление услышал мент, и заглянул в коридор.

— Чего там рыпаемся? — грозно спросил он, уставившись на меня.

— Закемарил чуток и шапка с головы свалилась, — говорю. — Возьму?

— Ну, возьми, — без тени подозрения разрешил мусорок.

Я нагнулся и вместе с бейсболкой заграбастал рукой записку. Забросив кепку обратно на башку, я украдкой прочитал:

«Лёх мы в 11:30 вышли из дома и пошли смотреть мост. Нас тут же взяли менты. Этого драного пирдосю мы не знаем. Больше ничего не говори. Чтобы всё совпало тверди одно и то же».

Оказывается, в одной из стенных щелей камеры Крах обнаружил несколько спичек. Пошарил в своей куртке, и во внутреннем кармане нащупал старый, уже постиранный чек из продуктового магазина. И ему пришла в голову идея написать мне маляву. Саша стал слюнявить спичечные головки и ими писать — получалось весьма сносно.

Рекомендации Краха я понял. Это он советовал говорить следаку, когда тот утром вызовет нас по одному к себе в кабинет, как обычно делается. Я порвал бумажку на несколько мелких частей и засунул их за батарею.

Было где-то около трёх часов ночи, наверно, когда я начал реально клевать носом. Крендель в свитере затих, и я дреманул, потом ещё разок, и ещё, пока мент-цирик не загремел замком и не скомандовал:

— Так, кому в толчок надо?

Сразу подорвался чувак в женской камере:

— Мне! Я ссать хочу!

— Вот ты и пойдёшь самый последний! — рявкнул на него цирик, открывая сперва коридорную дверь, потом дверь в камеру с Саней Крахом. Саня, заспанный, выполз из камеры и прошлепал к параше, которая была в торце коридора. Потом наступила моя очередь. Выходя из толчка, я спросил у мента:

— Сколько сейчас времени?

— Полседьмого утра, — ответил цирик.

Последним бежал на горшок драный свитер, но уже по-большому, потому что по-маленькому он умудрился сходить в камере, о чём мне потом не без гордости сообщил.

Спустя час с небольшим, цирик снова открыл коридорную дверь.

— Так, Касим18, выходим к следователю, — мент открыл камеру Сани, и куда-то его увёл. Крах мне успел лишь подмигнуть глазом: держись, дескать, всё будет хорошо.

Минут через тридцать Сашку вернули обратно, и позвали парня в свитере. Ещё через полчаса пришли за мной. «Пирдосю» вернули в женскую камеру и, пока он проходил мимо меня, я заметил, что у него разбита нижняя губа. Но тогда я не придал этому особого значения.

Цирик вывел меня из коридора на лестничную клетку, где меня ждал какой-то тощий и лысый мужик в штатском. Рукава его болотного цвета рубашки были по локоть засучены, как у фашистов. Он подтолкнул меня в спину и указал на лестницу:

— Давай шустрее на второй этаж и налево! Руки держать за спиной!

Меня снова стало нехило колбасить — нервы, сука. Но ничего, когда-то уже надо было попасть в ментовку. Мужик я, в конце-концов, или нет? Всё будет о’кей! Лишь бы побыстрей…

Я поднялся по ступенькам на второй этаж, как и сказал лысый, повернул налево, прошёл ещё шагов пять и услышал сзади:

— Стоять! Вторая дверь.

Лысый подошёл к двери, открыл её ключом и втолкнул меня внутрь. На улице к этому времени уже рассвело, но внутри кабинета этого фашика было мрачновато. Единственное окно было завешано толстой светонепроницаемой шторой тёмно-зеленого цвета. Рядом с окном стоял рабочий стол с включенной настольной лампой, за столом — кресло лысого, перед столом — железный стул. На столе лежала кипа бумаг, папок, стоял дисковый телефон, а в центре — исписанный лист бумаги и авторучка.

— Давай, давай садись, не стой! — скомандовал лысый и снова подтолкнул меня рукой к стулу. Падла, переломать бы тебе руки, думал я! Наверно, распускать их любишь!

— Меня зовут майор Воробьёв, я — следователь, — представился лысый. — А тебя, насколько мне известно, — Кумачёв Алексей, если ты в «дежурке» не наврал. Где проживаешь?

Я прекрасно помнил, что назвал в «дежурке» ночью несуществующий адрес: ул. Ольги Берггольц, дом 17, кв. 8. Точнее, такой адрес существовал, но я никогда не жил там. Интересно было, они его пробили или нет? Ведь я же наивно рассчитывал, что до следака дело не дойдёт, думал, что выпустят из ментуры максимум часа через два, мы ведь ничего такого не сделали. Но, увы…

— Ольги Берггольц, 17, квартира 8, — продолжал гнуть свою линию я.

— Домашний телефон?

— Нету.

— С кем живёшь?

— С матерью и отцом.

— Брат, сестра?

— Есть, старшие, сводные, но мы вместе не живём.

— Учишься, работаешь?

— Школу в этом году закончил. В ПТУ — первого сентября.

— Вместо ПТУ в «малолетку»19 поедешь!

— Почему?

— Магазины грабить нравится?

— Я не грабил магазины.

— А вот свидетели говорят, что грабил — видели тебя и друга твоего сегодня ночью, как вы из магазина на Обуховской выходили. И друг твой, кстати, уже во всём признался. Вот это с его слов записано, и подпись его. Прочти.

Следак мне придвинул лежащий на столе лист бумаги. Я прочитал чьё-то полное ереси сочинение про то, как он залез с дружбаном в магазин автозапчастей и украл из кассы приличную сумму денег. И подпись… Я не знал, чья это была подпись! Я видел, как подписывается Саня, но здесь было не его художество. Может того, что в свитере? Или, если Саня дал показания под давлением, то у него хватило бы ума подписаться по-другому, чтобы это понял я. Саня — умный парень!

— Я не знаю, кто это вам рассказывал, гражданин следователь, и эта подпись не моего друга. Мы ни какой магазин не грабили. В час ночи мы с другом Сашей вышли из моего дома, и пошли смотреть, как разводится Володарский мост. На набережной, на проспекте Обуховской Обороны, к нам подошел милиционер, и усадил обоих в УАЗик. Потом мы по дворам догоняли какого-то парня в свитере и, когда догнали, нас всех троих привезли сюда. Мы не знаем этого парня. Мы не грабили ни какой магазин! Отпустите нас!

Глаза фашиста налились гневом, он молча встал, нависнув надо мной злобным грифом, потом как даст мне с локтя в ухо! От неожиданности я свалился со стула на пол. Ухо стало саднить.

— Долго вы мне эту херню гнать будете? — заорал лысый. — Я из вас всё равно всю правду выбью! Вставай живо!

Я, покачиваясь, поднялся на ноги. Следак достал из стола лист бумаги с точно таким же текстом, что я читал, но без подписи.

— Подписывай, или ты отсюда никогда не выйдешь! Не выйдешь, сука!

— Да не буду я ничего подписывать, дядя! — стал возражать я. Мандраж у меня резко прошёл, и тело охватила безудержная злость. Мне было уже по барабану, что со мной будет делать эта скотина, но подписывать я уже принципиально ни чего не собирался.

— Я тебе не дядя, а товарищ майор! Будешь, падла, подписывать, будешь! — яростно прошипел ментяра и ударил меня по шее вдруг откуда-то появившейся в его руках резиновой дубинкой. — Подпишешь, всё подпишешь!

Следак стал колошматить дубиной меня по ногам, из-за чего я снова упал, потом по спине, по рукам, по чему попало…

— Вы что делаете? — орал я, закрываясь от побоев руками. — Я всё родителям расскажу, они в прокуратуру пойдут! Чего творите?

— Да хоть самому Папе Римскому! — рявкнул фашик, занёс дубинку для очередного удара, но… в дверь его кабинета постучали.

— Чего ещё? — крикнул туда следак.

Дверь открылась, и в неё заглянул какой-то молодой мент в фуражке, которого я до этого не видел.

— Сергей Палыч, выйдите на секунду, — сказала фуражка и вновь прикрыла дверь с той стороны.

— Сядь за стол! — приказал мне следак, выходя в коридор.

Минут пять его не было. Я слышал краем уха отголоски их разговора за дверью, но не понимал о чём он. Моё тело всё болело! Вот ведь гандон! Мразь ментовская, а не товарищ! Я встал с пола, поднял упавший стул и сел на него.

Вскоре следак вернулся. Молча прошёл мимо меня к своему креслу, уселся в него и вперил в меня свой крысиный взор. Мы, ни слова не говоря, смотрели друг на друга минуты две, после чего пасть лысого открылась.

— Пшёл вон отсюда! — прорычал он без всяких эмоций.

Я не заставил себя долго ждать. Смерил козла полным ненависти взглядом, встал и вышел за дверь. В коридоре меня ждал мусор в фуражке. Он указал мне в сторону лестницы, я пошёл, он следом.

— Повезло тебе, братишка! — сказала фуражка за спиной.

— Я ничего не грабил! — не поворачиваясь, фыркнул ему я в ответ.

— Уже понятно. Поймали второго архаровца, и оба дали признательные показания, — пояснил мент.

Я остановился и повернулся к нему.

— Этот, в рваном свитере?

— Ага, и его подельник. Второго взяли в подвале на Крупской.

— А нафиг следак меня тогда так лупил?

— Методы у него такие. Зверь. Хотя, сейчас трудно по-другому — время такое.

Да уж, время действительно было в 90-е фантастическое. Однако так относиться к людям… Пользоваться своей властью… Мразь, не иначе!

Спустившись на первый этаж, я встретился с Крахом, стоявшим у двери в «дежурку». Мы, не говоря ни слова, подошли к дежурному, тот отдал нам изъятые при нашей поимке сигареты, зажигалки и ключи, после чего мы вышли на улицу.

Над Питером уже распогодилось: светило тёплое утреннее солнышко, пели птички, но… только мне было как-то не по себе после этой фашистской вакханалии. Ломило мышцы и очень хотелось спать.

— Ну, как ты там со следаком потрещал? — спросил меня Саня, закуривая.

— Он меня колошматил дубинкой, падла, требовал подписать призналовку, им же написанную. Говорил, что ты сознался во всём и даже показал мне якобы твою подпись.

— Так ты же знаешь мою подпись! — улыбнулся Саня.

— Да, поэтому и пошёл в отказ, — говорю я. — А это ты что ли левой подписью подписался?

— Нет, я подписал только то, что с моих слов записано было — нашу с тобой легенду.

— Сука, мусор мне в рожу нелепицу какую-то совал!

— Это, наверно, драный свитер натрепал ему. Он, похоже, и подельника своего сдал.

Мы с Крахом шли по Обуховской Обороне в сторону своих домов. Нам в этот день нужно обоим было на бодибилдинг, но я сказал Сане, что не пойду — очень устал, и болели все бока.

Дома меня не оставляли мысли о прошедшей ночи. Я и так никогда не питал симпатий к представителям исполнительной власти, особенно к милиции — это пацанское, но с минувшей ночи я мусоров вообще люто возненавидел. Не знаю, может быть где-то ещё и работают хорошие, честные милиционеры и полицейские, которые по-настоящему следят за порядком в российских городах и сёлах, но… отныне я зарубил себе на носу — моя милиция меня, увы, не бережёт! Мусора — это бесчеловечные, озлобленные твари, паразитирующие на собственных гражданах! И пусть не обижаются на меня стражи порядка, которые себя таковыми не считают — значит, не о них речь.

Операция «Поганки»

Нам было по 15 лет.

Осеннее субботнее утро. Мне на домашний телефон звонит мой дружбан Серёга Косой:

— Здарова, Доза! Чего делаешь сегодня?

— Привет, Косой! — отвечаю ему. — Да хрен знает, пока планов нет. Есть предложения?

— Пошли за грибами!

— Куда? За грибами?

— Да. Охрененная вещь!

— Грибы? У нас пол кладовки грибов: солёных, маринованных, и сушёные есть…

— Доза, это другие грибы! Я сейчас к тебе зайду, потрещим.

Общий телефонный аппарат нашей коммуналки находился в коридоре, и пока я дошёл от него до кухни, хлебнул водицы, а с кухни до своей комнаты, уже раздался дверной звонок — пришёл Косой.

Я открыл дверь, и мы с Серёгой прошли к нам на застеклённый балкон. В эти выходные мои родители на дачу почему-то не поехали, хотя было закрытие дачного сезона и нужно было всё там готовить к зиме. Они остались дома, и сейчас ещё спали. Поэтому, чтобы им не мешать, мы с Косым заперлись на балконе, где у бати была оборудована небольшая мастерская.

— Лёха, — начал Косой, и я увидел, как блестят его глаза, — Мы вчера с Джемом20 ездили за грибами в Ковалёво…

— Ковалёво? Там же моя дача, — перебил его я.

— У тебя дача в Пост Ковалёво, а мы вышли на станцию дальше — Платформа Ковалёво, где Ковалёвское кладбище. В общем, там справа от платформы есть большое поле, где растёт много клёвых грибов.

Я уставился на Серёгу так, словно он тронулся умом.

— Грибы на кладбище?

— Не на кладбище, Доцент! — терял терпение Косой. — Кладбище слева от железки, а грибы — справа! Мы всю свою жизнь собирали не те грибы, прикинь! Белые, подосиновики, подберёзовики, лисички — какой от них прок? Сожрал — сходил в толчок и всё. А ЭТИ!!! — Косой многозначительно поднял палец кверху. — Эти делают человека сверхчеловеком! Такие грибы растут лишь в нашей Ленинградской области!

Я продолжал зырить на друга как на идиота, совершенно не врубаясь в тему. Какое-то время Серёга был подсевши на некоторые наркотики, поэтому я взял на себя грех заподозрить, что он малость вштыренный. И где-то я оказался прав. Однако…

— ЛСД! Там растут такие поганки, которые называются ЛСД! — стукнул кулаком по верстаку Косой. — Это невероятная вещь! Там их тьма! Сейчас сезон. Короче, их можно жрать сырыми, варёными, жаренными, маринованными и сушёными, и они не теряют своих волшебных свойств!

— И что за волшебные свойства? — с недоверием спросил я.

— Веталь говорит, что всегда по-разному вставляет. Вот меня вчера, например, на ха-ха пробило — пипец! А через два часа, когда отпустило, и я поехал домой, то моя скорость была невероятной! Я с Юго-запада21 до дома за пятнадцать минут долетел! Мимо твоего дома промчался, даже не заметил, ааа-ха-ха, только опавшие листья за жопой крутились!

— Кажется, тебя ещё не отпустило, Косой. Знаешь анекдот про супермена?..

— Да иди ты в баню, Доза! Я с тобой серьёзно…

— Серьёзно? Это ты серьёзно?

— Да, ты просто ещё не пробовал! Охрененная штука! И главное, после них ни башка не болит, ни чего. Водка — чмо! ЛСД — всё!

Тут я поперхнулся слюнями. Как то это всё было подозрительно. Я достал из пачки «беломорину» и закурил. Косой тоже закурил.

— И чего? — пожал я плечами.

— Короче, собирайся, едем в Ковалёво за грибами, — подытожил Серж. — Там хорошо бы с утра пораньше, а то потом там уже много грибников будет. Отовсюду за этим чудом едут.

— Много грибников? — удивился я. И, похоже, что Косой меня уже начал заинтриговывать. Я полез в карман и посмотрел, сколько у меня денег, и хватит ли на дорогу, но… денег было крайне мало.

— У меня на дорогу нет, — пожаловался Косому я. На что друг уверенно парировал:

— Доцент, на хрен нам деньги? До Пискарёвки на трамвае нахаляву, а там всего три остановки на электричке! Денег у него нет! Погнали!

— Лан, погнали!

И мы погнали. Нас ждало впереди весьма увлекательное путешествие в страну, где живёт много-много диких маааленьких грибочков!

На трамвае маршрута №7 мы с Серёгой добрались до железнодорожной станции Пискарёвка. Ехали больше часа, но время пролетело быстро и весело — мы читали взятую у моего отца брошюру с анекдотами, и громко смеялись.

Проехать зайцем на наземном транспорте тогда было легче простого. Кондукторов не было, за всем следил водитель, если, конечно, он того хотел. Пассажиру достаточно было пробить в компостере купленный заранее талон, и он мог спокойно ехать своей дорогой. А можно было просто вытащить из кармана уже использованный талончик, найденный где-нибудь на остановке, и прокомпостировать его повторно, для вида. Шофёр глянет в зеркало заднего вида: Ага, пробил талон — всё нормально. И всё, ему больше до пассажира не было дела — ему за дорогой следить надо. Так мы и ездили. Контролёры же ходили крайне редко.

На Пискарёвке я и Серый вышли на железнодорожную платформу, дождались первой электрички, и запрыгнули в вагон. Нам с Косым нужно было проехать всего две остановки (три перегона): Ржевка, Пост Ковалёво и наша — Платформа Ковалёво, где мы уже вскоре и вышли.

— Ну, чё, куда? — спросил я, закуривая.

— Вооон в ту сторону. Тут не далеко от станции, — ответил Косой. — Короче, смотри, порцайка на одного — это 30—40 грибочков. Я покажу тебе, как они выглядят, и мы начнём собирать.

Мы сошли с платформы и направились от неё чуть в сторону, где виднелось небольшое поле, заросшее травой. По полю уже шастали три человека — какие-то волосатые хиппи, которые внаклонку что-то собирали.

— Вон гляди, уже грибники ползают, — засмеялся Косой. — Пока трое, а вчера их тут человек пятнадцать ползало, и мы с Веталем ещё.

Мы подошли к полю, зашли в него метров на пять, и Косой присел на корточки. Он приподнял рукой дёрн, заглянул под него, потом под другой, и что-то там поковыряв, вытащил небольшой серенький грибочек. У гриба была конусообразная маленькая шляпка, но ножка была раз в десять длинней и тонюсенькая-тонюсенькая.

— Вот, — показывая мне гриб, сказал Серёжа. — Это, похоже, он.

— Похоже?

— Точно он! Вот такие они должны быть: тонкая длинная ножка и такой формы и размеров шляпка. Понял?

— Хрен знает…

— Ладно, короче, ищи, собирай штук 40—50, а потом разберёмся. Я посмотрю и выберу, что они, а что не они. Ты иди на тот край поля, а я здесь собирать буду. Поехали!

Прям, словно Гагарин: ПОЕХАЛИ! Мы стали собирать грибы, которые, по словам Косого, обладали прям космическими свойствами и, наверно, были внеземного происхождения. Юрий Алексеевич в гробу бы перевернулся, если бы узнал, до чего скатились его потомки — земляне!

Прошло примерно полчаса. За это время я нашёл штучек пятнадцать грибочков, похожих на те, что мне показал Косой.

— Ну как там у тебя дела? — крикнул мне с другого края поля Серёга.

— Пятнашка пока, — ответил ему я.

— У меня двадцать пять. Продолжаем! — скомандовал друг, и мы продолжили поиски.

Грибников на поле тоже прибавилось, бродило уже человек восемь, кроме нас. Такие все смешные, с целлофановыми пакетиками. Собиратели инопланетной флоры!

Прошло ещё полчаса. Если честно, то я уже как-то подустал ползать по полю на карачках, а нашёл всего штук двадцать пять экземплярчиков. Косой кричал недавно, что у него уже сорокес.

— Косой, — позвал его я. — Меня уже задолбало! Хватит, может?

— Да? Ну, ладно. Сколько надыбал?

Серёга подошёл ко мне и раскрыл свою ладонь, на которой лежала кучка серых шляпок и червячков.

— А у меня вот, — показал ему я.

Косой тщательно стал разбирать мою добычу.

— Лёха, это всё херня, что ты насобирал, — сказал он мне вскоре. Косой откинул на землю все собранные мной грибы, кроме трёх штук. — Эти три годятся. А у меня тут штучек сорок, но около десятка вызывают у меня сомнения, поэтому мы их тоже выбросим. Итого, вместе с твоими, — тридцать три. На первый раз хватит. А поскольку я уже вчера закидывался, то сейчас твоя очередь. Жри!

— Жрать? — не понял я. — Сейчас? Прямо так?

— Да, прямо так. По одной штуке и глотай, — подначивал меня Косой, но видя, что я очкую, добавил. — Да не ссы, Доза, всё нормально будет! Я уже вчера так делал!

Сейчас я пишу про этот момент, и мне вспоминается сюжет из скетчкома «Наша Russia» про двух дебилов Димона и Славика. Вы, наверно, тоже это вспомнили.

И, в общем, я начал эти поганки по одной штучке хавать. Ни одной здравой мысли в моей голове тогда не было. Это же поганки! А если бы Косой что-то напутал и я бы наелся ядовитых грибов? Я бы сдох просто, и не писал бы вам тут это всё!

Но, к счастью, я не сдох. Я даже не отравился ими. Ни какого вкуса эти поганки не имели — были просто пресными. Я ел их, пока мы с Серым шли назад к платформе. И всё это время Косой меня не переставая спрашивал:

— Ну как, торкает?

— А сейчас что-нибудь чувствуешь?

— Ну, чё, Доза, штырит?

Но меня не штырило. Вообще никак. Совершенно ничего. На платформе я лишь малость захотел есть.

— Серёга, ты, конечно, извини, но сквозняк какой-то, — сказал Косому я. — Ни каких ощущений совсем. Трескать только захотел, но это потому, что я не завтракал.

— Н-да, странно, — разочарованно пробормотал Косой. — Меня уже через десять минут пёрло.

— Слушай, а давай заедем ко мне на дачу, может, там пожрать что-нибудь есть, — предложил я. Вон, электричка идёт. Одна остановочка.

Серёга согласился, и мы проехали на подошедшей электричке до следующей платформы. Пока шли до нашего участка, который раскинулся метрах в пятидесяти от железки, Косой продолжал уточнять у меня мои ощущения. Но, увы, всё было по-прежнему, только хавать ещё больше захотелось.

У моего отца была хитрая система запоров, которыми он запирал наш дом. Он её придумал и собрал сам. На двери висел один большой амбарный замок, ключ от которого был спрятан в туалете. Но открыв замок, ты ещё не попадешь внутрь. Изнутри стояло ещё два потайных титановых засова. В трубе, которая поддерживала парник на огороде, была спрятана пика с резьбой на конце. Эту пику нужно было просунуть в отверстие в стене дома, закрутить по резьбе и дёрнуть на себя — затвор открывался. Но оставался ещё один. Дверная ручка с небольшим усилием отсоединялась от двери, и открывалось ещё одно отверстие, в которое необходимо было просунуть одноколенный ключ. Ключ прятался под уличным столиком на летней кухоньке. Ключ просовывался, колено сгибалось, и им отодвигался ещё один засов. Всё, только тогда обшитая железом дверь открывалась.

Я всегда говорил отцу, что вору проще разобрать стену дома и войти, чем возиться с таким сейфом! Иногда меня терзали сомнения, а не занимался ли мой батя вскрытием сейфов в молодости?

Косой уже был знаком с причудами моего бати, поэтому не удивился, но не уставал восхищаться его изобретениями.

— А-ха-ха, Доза, папа твой что-то ценное там хранит, не иначе! — заливался Серёга, пока я открывал дом.

Когда последний засов был мной вскрыт, мы зашли внутрь. Массивные стальные ставни на окнах я открывать не стал — мы ненадолго. Почти с ходу я стал шнырять по столам и полкам в поисках съестного. В столе возле печки нашёл несколько банок тушёной говядины, а на шкафу — дозревающие помидоры и огурцы.

— Вот это другое дело! — в предвкушении вкусной трапезы потёр руки я. Мне так хотелось есть, что я даже давился слюной. Только потом я понял, что это грибочки, таким образом, уже начинали своё действие.

Я нашёл вилки, консервный нож, вспорол обе банки и накинулся на тушёнку.

— Обалденно! — приговаривал я, шуруя ложкой так, что аж за ушами пищало. — Такая вкуснятина! Где предки такую тушёнку купили?

Всё найденное было в миг съедено, в основном мной, так как Косой был не настолько голодный. Да и тушёнка ему показалась какой-то вонючей. Ну и дурак, мне больше достанется! У печурки я обнаружил бидон с чистой водой и вдоволь ею напился.

— Всё, можно ехать домой! — отрыгнул я, вытирая рукавом рот.

— Да, поехали, — согласился Косой. — Как ощущения после еды? Не штырит?

— Неа, ничего не штырит, — ответил я, выковыривая из зубов мясо.

Я встал, прошёлся по карманам мамкиных и папкиных дачных курток и штанов, выгреб немного деньжат, которых могло хватить нам обоим на метро, затем мы вышли из дома. Я снова проделал все пируэты с засовами и замком в обратном порядке, и заново спрятал все «отмычки» в тайники. Выкурив по папироске, мы пошли на станцию.

Как только мы взошли на платформу, сразу вдалеке появился красно-зелёный образ идущей электрички. Пока мы ждали состав, я вдруг стал ощущать в своих ногах какие-то неясные перемены — будто они стали слегка ватными, а в теле появилась невероятная лёгкость.

Электропоезд подошёл, и мы, заскочив в вагон, встали в тамбуре. Мне становилось всё лучше и лучше, словно я медленно входил в состояние какой-то непонятной эйфории. Заглянув в вагон и увидев два свободных места, я сказал Серёге:

— Слушай, ха-ха, пойдём, сядем, а то ноги какие-то ватные, ха-ха…

Косой с подозрением посмотрел на меня.

— Ну, пойдём, присядем, — согласился он. — У тебя всё хорошо?

— Дааа, у меня всё хорошо, ха-ха!

Мы уселись рядом друг с другом, и я принялся смотреть в окно. Меня посещали прекрасные мысли о том, что как же всё-таки хорошо жить, когда вокруг так красиво, когда вокруг одни лишь счастливые люди, потрясающие птицы и светит невероятно красочное солнце! Солнце — самое лучшее изобретение Создателя, как и сам Создатель, вечно излучает в наш мир лучи своего света и любви! Оно истекает искорками добра и радости, и эти искорки повсюду… Вот, даже здесь, на окне этой замечательной электрички они есть! Вот одна, — и я поймал одну искорку пальцами левой руки. Вот другая, — и я схватил другую правой рукой. А если их соединить вместе и растянуть, — и я стал растягивать руками невидимое что-то, да так широко, что съездил локтём сидящей рядом со мной бабке по носу. Не сильно, легонечко, нежно так…

— Лёх, ты как? — спросил меня кто-то. Ах, ведь это же мой прекрасный друг Серёжа!

— Всё, всё хорошо, Серёжа, всё хорошо!..

Через некоторое время по вагону стали ходить какие-то люди в смешных и странных нарядах, которые несли портрет некой женщины, типа иконы. Вероятно, это были представители какой-то секты, потому что они громко рассказывали пассажирам об объекте своего поклонения:

— Наша достопочтенная Владычица Мать Мария может избавить всякого из вас от любой хвори, ниспосланной вам силами зла! Посмотрите на её глаза — в них одна сплошная любовь! Приходите к нам, и вы найдёте для себя и исцеление, и смысл жизни, и великое счастье! Мать Мария — это…

— Это полная херня! — выкрикнул я и заржал. Теперь все взоры вагона были обращены ко мне — люди, наверно, ждали, что же может противопоставить этот удивительный парень людям из секты. Но я лишь истерически хохотал, показывая пальцем на сектантский портрет. И тогда невообразимой мощи гнев сошёл на меня со стороны сектантов! Они вытянули в мою сторону свои корявые пальцы и зашипели:

— Какое богохульство! Вот оно — зло! Мы проклинаем тебя, парень! Проклинаем! Проклинаем!! Проклинаем!!!

Последние слова прогремели в моей голове громким эхом, словно это был мощный колокол! От этого мне стало ещё смешней, и я залился ржачем так, что стал даже давиться, и меня чуть не вырвало тушёнкой. Косой понял, что со мной происходит, схватил меня за шкирку и потащил в тамбур. Там он заколотил меня по щекам, приговаривая:

— Так, Дозик, всё хорошо, всё хорошо! Дыши глубже! Тужься, тужься…

Я долго не мог прийти в себя, меня безудержно пробирал смех. И что странно, я всё прекрасно соображал, понимал, что веду себя несуразно, некрасиво, но не мог остановить свой хохот. Однако уже ближе к конечной остановке на Финляндском вокзале мне это сделать удалось.

— Ну что, Лёха, как ты? — спросил меня Косой, заглядывая мне в глаза.

— Вот ведь, блин, — отозвался я, пытаясь отдышаться. — Не стопануть никак было, ты представляешь! Уф, слава Богу, отпускает.

— Мда, я уже испугался… Ну, ты и отчебучил с этими придурками с портретом!

И Косой тоже захохотал. Стоявшая у дверей бабуля перекрестилась.

Наша электричка плавно подъезжала к перрону вокзала. Помощник машиниста что-то монотонно и неразборчиво бубнил по связи. Мы с Косым одними из первых приготовились к выходу — надо было поскорее отсюда ретироваться. Появившиеся в тамбуре люди из вагона, увидев нас, продолжали на меня с подозрением коситься до самой остановки состава. Мне как-то даже стало неудобно перед ними. Я начал переживать за своё поведение, которое было и для меня тоже в новинку.

Дальше нам с Серёгой нужно было ехать домой на метро, а там мне встретится ещё больше людей, и смешных и не очень, и я разволновался, не торкнет ли меня снова! Ведь в метро можно залететь и к ментам, откуда и до психушки недолго!

Без лишнего геморроя мы прошли турникеты и спустились на эскалаторе. Я держался молодцом, оставаясь совершенно, и даже, вероятно, слишком невозмутимым. Дождались поезда. Ну, всё, подумал я, наверно меня полностью уже отпустило. Странно, а Косой говорил, что он скорость какую-то обрёл фантастическую, а меня почему-то только на ржач пробрало. Ну да ладно, у каждого по-разному, наверно.

Мы сели в поезд и поехали. Я встал у дверей, от людей отвернувшись, чтобы не дай бог чего. Но в отражении в стекле я вдруг углядел рожу какого-то негра, что маячил в толпе! Боже, ну насколько же была прикольна эта лысая, чёрная мордочка с… белыми усами! Прямо персонаж из какого-то мультфильма! Трудно описать, что произошло со мной дальше. Я стал уссываться над этим бедным иностранцем, и мне опять было не остановиться! Негру стало не по себе от всей этой сцены, и он выскочил из вагона на ближайшей же станции. Что он потом мог рассказать о сумасшедшей, дикой русской нации своим соплеменникам, своим детям и внукам?

Меня ухахатывающегося Косой вытянул из поезда на Площади Восстания, мы пересели на «зелёную ветку», где уже в поезде в сторону Елизаровской я продолжал бесноваться. И мне уже давно не важен был тот негр — я смеялся теперь над всеми и над всем. Люди шарахались от меня в разные стороны. Я всё это понимал, но был бессилен что-либо изменить.

По пути от метро до своего дома, куда меня одержимого тащил Косой, я цеплялся почти за каждое живое существо, попадающееся у меня на пути.

Не прошёл я мимо продавщицы мороженного, хохоча, вытянув у неё из коробки стаканчик «крем-брюле». Я это сделал не ловко, не круто, а совершенно бездарно и глупо.

Докопался до подслеповатого старика, который стоял и читал газету на уличном стенде: мне показалось забавным, что он был в толстых линзовых очках, да ещё и читал текст через лупу, словно сыщик Шерлок Холмс.

Потом я хотел догнать и спасти бродячую собаку, у которой, как мне почудилось, что-то торчало из… причинного места.

А, увидев двух азербайджанцев в больших сомбреро (не знаю, что у них был за маскарад), я чуть было не ополчил против себя всю их исламскую диаспору — мы с Косым еле унесли ноги!

Моему другу уже давно всё наше путешествие перестало быть смешным, и он сильно жалел, что замутил это поганочное турне. Однако я продолжал ржать над всем и вся, и уже сам подумывал, а не сошёл ли я с ума.

Завершился же этот смешной день тем, что, придя домой, я изрисовал все обои в комнате символом поганок ЛСД, и вынес мозг отцу с матерью, смотрящим в этот момент дома по телевизору какое-то кино.

И действительно, как говорил мне Косой, ни вечером, ни ночью, ни утром голова у меня от грибов не болела — она болела лишь у тех людей, которые попали в тот день под мои чудо-хаханьки.

Сейчас, уже будучи взрослым и поумневшим человеком, пишущим стихи и даже книги, я спешу сказать всему подрастающему поколению: никогда не берите в рот эту галлюциногенную гадость ни в жареном, ни в варёном, ни в сушёном, ни в маринованном, и уж тем более, ни в сыром виде! Нам с другом тогда очень повезло — мы остались живы, здоровы и невредимы. Однако для многих других наших знакомых и незнакомых людей, такая «весёлая» забава закончилась гораздо плачевней.

И вот вам, дорогие друзья, кратенькая информация о наших волшебных грибочках с планеты Криптон22.

Долгое время блуждавший по России миф о том, что грибы ЛСД (LSD)23 — это только питерские грибы и растут лишь в Ленинградской области, развенчан. Эти поганки растут по всей северной широте земного шара. Так что, дети почти половины нашей страны совершенно не застрахованы от воздействия данных растений! Всё в руках родителей!

***

Научное название этих поганок — ПСИЛОЦИБЕ ПОЛУЛАНЦЕТОВИДНЫЕ — вид грибов семейства строфариевых. Обладают психоактивными веществами — псилоцином и псилоцибином. Входят в группу галлюциногенных грибов, а также психоделиков, так как после приёма внутрь, приводят человека к измененному состоянию сознания. Употребление их вызывает галлюцинации и психотическое состояние, которое может сопровождаться эйфорией или же депрессией, иногда с тягой к самопознанию.

Согласно перечню наркотических средств, плодовое тело любого вида грибов, содержащих псилоцибин и (или) псилоцин считается наркотическим средством и запрещено к обороту на территории Российской Федерации.

И совершенно верно, что в русском языке подобным грибам определено название «поганки», так как, наевшись их, человек, если не помрёт, то непременно станет неистовым поганцем!

«Картонтоль», или Операция «Хлеб»

Завод «Картонтоль»

Есть у нас на проспекте Обуховской Обороны, д. 72 одно предприятие, перерабатывающее макулатуру и ветошь (по крайней мере, этим оно занималось раньше), называется оно «Завод „Картонтоль“». Эта сокровищница всякой всячины в те годы привлекала к себе, словно нектар, пацанов и даже некоторых девчонок. Можно там было найти уйму интересного, от комиксов, игральных карт и сигарет, до модных шмоток.

Со значительной части города на это предприятие свозились текстиль и макулатура, в том числе производственные отходы. Например, типографические производства свозили на «Картонтоль» отходы бумажные: книги, журналы, газеты, плакаты и многое другое, что не соответствовало нормам качества. Табачные фабрики везли сюда свою некондицию — сигаретную упаковку, а также брак с табаком — непорезанные сигареты длинной в метр и длиннее, которые можно было дома порезать на более короткие, и курить. А швейные предприятия отбрасывали в «Картонтоль» разные тряпки и криво пошитую одежду: джинсы, куртки, рубашки и пр. Но криво — это, например, если пуговицы пришиты не в том месте, или ширинка на джинсах вкось пошла. Дома мама могла всё это переделать, и можно было носить.

Скорее всего, кто-то сейчас читает подобное и поражается, как можно было до такого опуститься, чтобы лазить по таким свалкам, курить и носить отходы? А вот время было такое! Наши семьи пребывали в состоянии нищеты, а нам, детям, хотелось иметь разные брибамбасы, про которые рассказывали по телевизору. Мы обзаводились ими по-своему!

Попасть на «Картонтоль» можно было двумя способами. Первый — это через «фабрику Ногина». Второй — через «Катушку». Оба способа были весьма небезопасны, но мы шли на риск ради забавы и соперничества: у меня цацки круче!

Итак, первый способ — через Прядильно-ткацкую фабрику им. В. П. Ногина. Также она имеет и другие названия: «Фабрика Паля» и «Александро-Невская мануфактура». Располагается по адресу: пр. Обуховской Обороны, 70А.

Эта фабрика находится, как и «Картонтоль», на набережной реки Невы, и в «Картонтоль» одним из торцов упирается. Другой торец оставался свободным, и, при желании, туда легко можно было залезть. Высокий железобетонный забор тянулся оттуда вдоль Невы практически через всю «Ногина», и заканчивался уже на территории «Картонтоли». И, если зайти с того свободного торца, проползти по забору в метрах трёх над водой, то можно было попасть как раз в нужное место — к цеху сортировки макулатуры предприятия «Картонтоль». Так мы долгое время и ползали, рискуя свалиться в бушующие воды реки Невы, где, кстати, было довольно глубоко.

Второй способ попасть на «Картонтоль» появился у нас несколько позже. Это через Катушечную фабрику им. Володарского (в народе — «Катушка»), что на проспекте Обуховской Обороны, 76. Здесь нужно было со стороны Обуховки, в районе её пересечения с проспектом Елизарова, перемахнуть через забор, пока ни кто не видит, и по «Катушке», прячась от сторожей и рабочих, идти до набережной, где преодолеть ещё один забор, чтобы вновь оказаться у цеха сортировки макулатуры предприятия «Картонтоль». На первый взгляд просто — проще, чем по забору над Невой, но ребята иногда попадали в милицию, которую вызывали сторожа или рабочие «Катушки».

А сейчас, друзья, я предлагаю вам совершить небольшое «виртуальное» путешествие на это предприятие. Итак, представьте (или вспомните, кто лазил), мы на «Картонтоли», и нашему взору открываются: с одной стороны — река Нева, напротив — сортировочный цех, в котором и вокруг которого сложена масса тюков самой разной макулатуры. Те тюки, что на улице, редко представляли для нас интерес, так как погода была разная: дождь, снег, ветер… — улица есть улица. А вот те, что внутри цеха — это настоящий кладезь! В левом углу раскинулись тюки из ликероводочного завода с пачками самых разных этикеток для бутылок: водка, шампанское, вино, портвейн… Чуть правее — тюк с газетами и журналами. Ещё правее — плакаты: Боярский, Высоцкий, «Кино», «Алиса», «Modern Talking», «Depeche Mode» и др. Напротив этикеток — сюрпризы табачной фабрики, а также игральные карты — отходы «Комбината цветной печати» (бывшая «Императорская карточная фабрика»)24, что у метро Пролетарская. Рядом — книги и комиксы…

Кстати, именно там я впервые узнал о существовании комикса по мотивам советского мультфильма «Раз ковбой, два ковбой» режиссёра Анатолия Резникова. Мы с ребятами нашли там пол тюка таких брошюр, которые оставалось лишь постранично разрезать.

И первый раз я там наткнулся на издание фантастического произведения Колина Уилсона «Мир пауков». Я надёргал из тюка несколько экземпляров таких книг, которые притащил домой. Книги были с небольшим брачком — заголовки не везде пропечатались, — но для меня это не было проблемой.

В этом цехе обычно работало два рабочих: один — оператор конвейера, по которому куда-то вглубь помещения отправлялось отсортированное содержимое тюков, а второй — это водитель автопогрузчика, который эти тюки раскрывал и погрузчиком сваливал макулатуру на конвейер. Нас они с предприятия практически не гоняли, наверно, сами помнили себя в нашем возрасте, и понимали, как всё это для нас интересно. Или, может быть, мы им были просто до лампочки — это вернее. Но иногда, когда нужно было работать с тюками, на которых мы сидим, они просили нас переместиться в другое место.

В общем, после таких захватывающих путешествий в цех сортировки макулатуры завода «Картонтоль», мой дом почти всегда пополнялся чем-нибудь интересным, будь то книги с комиксами, бутылочные этикетки, или сигареты с газетами и плакатами.

Однако, как я уже писал, это предприятие занималось не только бумагой, но и тканью. Если зайти за бумажный цех с правой стороны, и пойти дальше, то навстречу попадётся помещение, где перерабатывался текстиль, то есть изношенная одежда, ветошь, остатки и некондиция текстильных фабрик и т. п. И там тоже имеют место быть тюки, но уже с тряпками.

Для многих из нас это был настоящий бесплатный секонд-хенд, поскольку в тюках можно было найти стоящие вещи. Но лично я ещё ни разу ничего там для себя дельного не нашёл. Может быть, потому, что я не шмоточник по натуре, и мне это было не столь интересно. Однако некоторые из моих приятелей часто щеголяли в шмотках с «Картонтоли».

Честно сказать, мне этот цех запомнился историей совершенно иного характера, окутанной осенней прохладой, где-то грустной, а где-то весёлой и с хлебным ароматом, но непременно заставляющей задуматься о жизни. Обязательно её вам сейчас расскажу.

Операция «Хлеб»

Итак, на «Картонтоль» я лазил с разными ребятами своего двора и района. У меня было достаточно товарищей, с кем я проводил годы своего детства и юности: Гавряныч, Бобрик и Рыжий из домов напротив, Киря и Шура из соседнего подъезда и многие другие. И, конечно же, я бывал там с друзьями-одноклассниками, в частности с Саней Крахом и Серёгой Косым. Всей толпой мы туда не забирались — слишком шухерно, — обычно я там был с кем-нибудь одним или двумя из своих товарищей.

И вот, однажды мы с Косым залезли на «Картонтоль» в выходные, когда на заводе работало мало народу, разве что дежурные. Покопавшись в макулатуре и ничего хорошего там не найдя, мы отправились к текстильному цеху.

У тюков, что стояли на улице, мы вдруг встретили парня, примерно нашего возраста, по виду своему это был… беспризорник. Между тем, парень оказался вовсе не диким, каких показывают в кино, и от нас убегать не стал, а наоборот, деловито нам сказал:

— Привет, пацаны! Меня Майкл зовут. Мы тут впятером живём. Мы из детдома сбежали. Пойдём покажу, где мы обитаем.

Было несколько стрёмно идти с незнакомым бездомным мальчишкой внутрь грязного, тёмного цеха, но мы с Сергеем не сдрейфили и пошли.

В цехе, как сейчас помню, мы прошли мимо разных станков, катушек и залезли на неработающий конвейер, тянущийся высоко вверх, почти под крышу. Там в самом углу была площадка метров в десять квадратных, и на этих метрах жили четыре пацана и одна девчонка. На пол были постелены фуфайки и другие тряпки, которых в цехе можно было найти целое море. У стены лежали скомканные тряпичные валики, исполнявшие роль подушек. Рядом — стол, на котором стояли гранёные стаканы с остатками чая, сахарный песок и двухлитровая банка с водой. Под столом я заметил полиэтиленовый пакет, из которого торчали батоны.

— Ребята, будете чай? — спросил Майкл, и тут же повернулся к светленькому пареньку в замызганной куртке-варёнке. — Цок, дай кипятильник.

— Не, спасибо… — стали отказываться мы, но Майкл настаивал:

— Да ладно, пацаны, не отравим. Прыгайте на фуфайки, будьте как дома!

И Майкл засмеялся. Цок принёс ему кипятильник, кустарно скрученный из бритвенных лезвий, и Майкл засунул его в банку с водой.

— Ща всё будет, — приговаривал он. — Кнопа, ну, а ты чего сидишь?

К нам подошла тёмноволосая коротко постриженная девчонка. Лицо её было нарочито серьёзно, но, если приглядеться, то она была фантастически красивой, только с печальными голубыми глазами.

— Булка есть, правда позавчерашняя — подсохла малость, — сказала нам Кнопа, вытаскивая из-под стола пакет с батонами. — Вас как зовут, ребята? Чего тут делаете?

Её тоненький голосок прозвучал нежно, словно колокольчик, и напомнил нам с Косым «Алёнушку» из сказки Александра Роу. Мы с другом переглянулись, и ответили по-очереди:

— Я — Сергей.

— А я — Лёха. Мы иногда бываем на макулатуре — там много интересного.

— Да, а сегодня решили дойти до тряпок.

— А где живёте? — поинтересовался Майкл.

— На Ткачей, — ответил я.

Вода в банке забурлила, и Майкл вытянул кипятильник. Потом Кнопа достала из загашника пачку недорогого индийского чая, насыпала по чуть-чуть в каждую чашку, и залила кипятком.

Меня вдруг стали терзать смутные сомнения, а не подсыпят ли нам они чего-нибудь в чай? Клофелин, например, или пурген. Хотелось процитировать в ответку Ивана Грозного: «Отведай ты из моего кубка!». Но потом пришло контрсомнение: зачем им это надо? Снять с нас шмотки? Или просто поприкалываться? Себе ведь дороже! А куда они потом нас денут? И сами ни куда не денутся — они тут живут. В общем, херня какая-то! Не ссы, Лёха, всё будет хорошо!

— Не ссыте, парни, всё нормально! — будто прочитав мои мысли, вставил Майкл.

И уж совсем меня отпустило, когда Серёга Косой первым отхлебнул из чашки, после чего спросил:

— А вы здесь давно уже обитаете?

— Полгода где-то, — ответил Майкл. — Сначала я и Цок свинтили из «концлагеря», а потом Кнопа и Сид с Мартышкой.

Но я огляделся и обратил внимания, что здесь с нами ребят было только трое. Где же остальные? Майкл это заметил, и поспешил пояснить:

— Сид и Мартышка на рыбалке. Тут, возле элеватора кидают. Скоро уже должны подойти.

Элеватор — это такая высокая башня на берегу Невы, ровно напротив «Комбината хлебопродукции им. С. М. Кирова» (пр. Обуховской Обороны, 45Н). Башня и её окрестности на то время были в заброшенном состоянии, и доступ к пристани возле неё был свободным. Оттуда действительно было удобно закидывать удочку.

Не прошло и десяти минут, как на жилую площадку взобрались два паренька: один долговязый и очень худой, другой коренастый и на две головы ниже первого. Коренастый имел тёмную кучерявую шевелюру, а тощий оказался совершенно лысый. Оба улыбались, таща целлофановый пакет, в котором барахталась рыба, но увидев нас с Серёгой, сразу посмурнели. Они медленно подошли к нам, глядя то на нас, то на Майкла, затем протянули нам руки.

— Привет! Сид, — представился длинный.

— Мартын, — поздоровался коротышка.

Я и Косой пожали ребятам руки и назвали свои имена.

— Это наши гости, пацаны, — заговорил с ними Майкл. — Чай будете?

Пришедшие от чая отказались. К ним подошла Кнопа, и все трое стали возиться с принесённой рыбой, перекладывая её в большую алюминиевую кастрюлю. По всей площадке разлился характерный рыбный запах. Потом Майкл уселся напротив нас, сурово посмотрел мне и Косому в глаза и сказал:

— Пацаны, мы скоро на хлебозавод поедем, что на Площади Александра Невского, там хлеба, булок можно урвать, другой жрачки. Давайте с нами?

Мы с Серым переглянулись, и я пожал плечами:

— Не знаем. В смысле урвать? Это как?

— В смысле стибрить. Лазеечка там одна есть, мы через неё кормимся, продукты себе достаём. Но нужно на шухере кому-то стоять. Обычно Кнопа у нас шухерит, но тогда у нас будет на одни руки меньше. А так вы встанете. Или один из вас, а другой может с нами. В общем, нам нужна ваша помощь. Вы как?

Я и Косой замялись, ведь дело попахивало жареным. Как-то позорно заиграло очко, полезли нелепые отмазки — мы стали бубнить, что мы на «Картонтоль» вообще-то ненадолго, что нас ждут дома родители и т. п. Беспризорники заулыбались.

— Это очень здорово, что кого-то дома ждут родители! — сказал Майкл. — Но нам нужна ваша помощь. А жизнь, она, сука, такая, что постоянно заставляет делать выбор, и твоя дальнейшая судьба часто зависит от того, какой ты выбор сделаешь. Сейчас вы, как трусливые молокососы, можете уйти к своим мамочкам и папочкам, прийти домой, пожрать и сесть на мягкий диван смотреть мультики. Потом вы ещё долго будете вспоминать день, когда вы приссали. А можете остаться и помочь нам, и у нас будет еда. Рискованно, да, но вы ведь тоже рисковали, когда лезли на это предприятие ради каких-то бумажек! Мы ведь не просим вас принести нам денег из дома, обчистить холодильник предков и т. п. Всё по-честноку! И мы вас не заставляем — это не правильно, а я всегда за правильное движение! Выбор за вами.

Мы с Серым почесали свои репы. Вообще-то, пацан говорит верно! Совсем не круто слиться в туман, когда тебя просят о помощи такие же ребята, как и ты. Девчонка ведь с нежным голосочком лезет, не дрейфит! К тому же, это интересно — залезть на хлебозавод! Приключения! Мы с Серым допили в стаканах чай, и хором, не сговариваясь, выпалили:

— Эх, была не была! Погнали!

Вдобавок к тому, что питерская пасмурная погода и без того обкрадывала нас всех на солнечный свет, на улице ещё и начинало темнеть. Мы ехали в сторону Площади Александра Невского всей гурьбой на трамвае «зайцем», уютно расположившись на задней площадке. На одной из остановок, заметив, что мы так и не пробили в компостере проездные талоны, водитель трамвая — пожилая женщина — по громкоговорителю объявила, что ни куда не поедет, пока мы или не заплатим, или не сойдём. Однако под давлением общественности…

— Езжай! Мы-то здесь причём? — нервно кричал какой-то дед-пассажир.

— Поехали, тётя! С тебя, что, убудет? — вторил ему пассажир-дядька.

— Я спешу к больному мужу — он в Боткина лежит! — верещала на средней площадке пассажир-бабка.

…короче, под давлением общественности двери трамвая закрылись и мы поехали. А выходить мы всё равно ни куда и не собирались, так как Майкл сквозь зубы процедил нам всем даже не дёргаться. И было совершенно ясно, почему в этой маленькой «Республике ШкИД»25 Майкл был главным — он был суровым, но справедливым и мудрым вожаком.

Я до сих пор вспоминаю его слова про выбор в жизни, и часто они выводят меня из ступора, когда моя жизнь предоставляет мне возможность что-то выбрать, как русскому витязю на распутье дорог. И выбираю я в итоге то, что сделает более светлым моё будущее, а не настоящее.

Мы доехали до Александра Невского, и вышли, как только трамвай завернул на Херсонскую улицу. Вдоль красного кирпичного забора, за которым находился «Хлебозавод им. 10-летия Октября» (ныне «Каравай»), мы дошли до Херсонского проезда, прошагали по нему метров сто, и Майкл остановился.

— Ну что, братва, за хлебом? — негромко сказал он, посмотрел на нас с Косым и улыбнулся — Через забор перелезаем здесь. Кто из вас двоих на палеве26?

— Кнопа! — ответили мы с Серёгой опять хором. Это вышло так неожиданно и прикольно, что все рассмеялись.

— Очень хорошо! — одобрил наш выбор Майкл. — Свои ребята! Тогда, Кнопа, ты, как всегда, заступаешь на дежурство. Все остальные — за мной. Условный знак на «добро» — мяуканье, на «шухер» — собачий лай, «как дела?» — утка! Серый, Лёха, запомнили?

Мы кивнули, и Майкл полез на забор. Перекинув через ограду одну ногу, он осмотрелся по сторонам. Убедившись, что ни кого нет, Майкл мяукнул и спрыгнул на ту сторону. Вслед за ним полезли все остальные, в том числе и мы с Серёгой.

Вообще, конечно, на такие подвиги я и Косой шли впервые в жизни, и наше самообладание несколько подрагивало, словно паучок на паутине от порывов ветра. Однако мы держались молодцами — западло было падать лицом в грязь.

Не знаю почему, но лично я испытывал какое-то уважение к этим ребятам, которые нашли в себе смелость удрать из детского дома, где, как я понял, с ними обходились отвратительно. Нашли в себе мужество начать самостоятельную, пусть поначалу и такую несладкую, жизнь. Не знаю, конечно, какая судьба их ждёт в будущем, но такие присутствующие в них качества, как смелость, справедливость и сплочённость обязательно помогут им найти себя на этом трудном пути.

Попрыгав с забора, мы все устремились за Майклом, который уже подбежал к одному из цехов, и махал нам рукой. Майкл стоял рядом с большой вентиляционной улиткой, за которой прятался квадратный люк, ведущий куда-то внутрь цеха. Петли люка слегка скрипнули, когда Майкл открыл дверцу. Он заглянул внутрь, всё осмотрел и издал довольное мяуканье.

Уже через минуту мы все были внутри. В цеху было темно, горел лишь тусклый дежурный свет. Вдоль стен и в центре помещения рядами стояли стеллажи, на которых была выложена разная выпечка. Аромат в цеху стоял такой, что у нас у всех потекли слюни. Косой и я, при этом, ещё и обливались холодным потом, а наши коленки одолевал подлый тремор.

— Так, братва, как всегда: мы с Цоком на склад, а вы по булкам, — отдал команду Майкл. Она означала, что он и Цок идут брать продукты на складе, а все оставшиеся — хватают выпечку со стеллажей.

Как только парни убежали, Мартын достал из своего кармана три целлофановых пакета-майки, два отдал нам с Серёгой, а третий оставил себе.

— Каждый берите в пакет разную выпечку: булочку, батон, хлеб, пирожок, ватрушку и т.п., что увидите. Старайтесь, чтобы поменьше было одного и того же. Как только пакет наполнится — возвращайтесь сюда к люку. Всё, понеслась! Времени у нас не много, — сказал нам Сид и побежал шнырять по стеллажам у левой стены. Мартын устремился к противоположной, увешанной полками стене. Нам с Серым оставалось шмонать стеллажи, стоящие посреди цеха, и мы приступили к делу.

Пакеты наполнились довольно быстро. Я даже и не предполагал, что ассортимент выпечки бывает настолько широкий — в булочных я столько всего ни разу не видел! Куда, интересно, всё уходило? С набитым доверху пакетом я быстренько вернулся в наше исходное место.

И тут случился казус — в цех вошла какая-то баба! Как только дверь открылась, мы все замерли. Наступила гробовая тишина, лишь кое-где раздавалось лёгкое шипение — травил воздух. Я посмотрел на Косого и чуть не заржал — он тоже замер, но во рту у него застряло пол бублика. Вот обжора!

Баба зашла в цех, прошла метра три к электрощитку, чтобы включить свет, но… раздался громкий хлопок — сработала крысоловка. И в ту же секунду истошно запищала крыса. Вслед за крысой заорала баба, и стремглав бросилась обратно. Дверь снова захлопнулась и опять — тишинааа.

Воспользовавшись этим неловким моментом, Майкл и Цок, которые тоже всё слышали со склада, с полными пакетами продуктов метнулись к нам.

— Сваливаем! — прошептал Майкл. — Сейчас она рабочих приведёт.

Мы все быстренько занырнули в люк, прикрыв его за собой со стороны улицы.

А на улице в это время включилась настоящая «серена»! Испугавшаяся криков грызуна тётка стояла в цеховых дверях, и во всё горло басом орала:

— Кооооля! Кооооля! Гена! Слава! Вииитя! Скорее сюда! Крыса! Здесь крыыыса!!!

Из разных дырок к ней выскакивали мужики в фуфайках, некоторые — с палками, они бежали по проезду, и по одному пулей залетали в цех. За последним из них дверь с грохотом закрылась.

На улице около люка мы были в относительной безопасности, так как нас от проезда отгораживала вентиляционная улитка. Нас не было видно, зато мы хорошо обозревали весь нужный нам участок хлебозавода.

— Великолепно! — потёр руки Майкл и улыбнулся. — Путь совершенно свободен!

И пока на участке ни кого не появилось, мы цепочкой перебежали к забору. Майкл три раза крякнул уткой, и из-за забора донеслось тихое собачье лаянье. Майкл поднял руку.

— Ждём, — прошептал он.

Минуты через три за забором громко мяукнуло. Майкл махнул нам рукой, залез на ограду, взял у нас у всех пакеты, отдал их Кнопе на той стороне, и спрыгнул к ней. Наш отряд друг за другом последовал его примеру. Всё, мы оказались на свободе! Осталось отойти подальше от стен хлебозавода, и дело было в шляпе.

По Херсонскому проезду мы вышли на Синопскую набережную к Неве, прошли метров двести в сторону моста Александра Невского, и уселись на берегу передохнуть.

— Большое спасибо, мужики! — сказал нам Майкл, протягивая руку. — Мы сегодня очень хорошо затарились! Любой один пакет можете забрать себе, кроме наших с Цоком, — вы заработали!

Однако мы с Сергеем отрицательно замотали головами.

— Нет, пацаны, не надо, это всё ваше, — ответил Серж. — Нас дома худо-бедно покормят предки, а вам еда нужнее.

— Серёга вот только один бублик умял на месте преступления, но он это не специально, — вставил я, и мы все весело захохотали.

Оставив ребятам пакеты, и пожав всем руки, мы с Косым отправились по домам. Майкл, Цок, Сид, Мартын и Кнопа остались сидеть возле воды, о чём-то друг с другом беседуя. Какие разговоры они вели в тот момент? Какие впечатления мы им о себе оставили? Надеюсь, что хорошие.

На тот момент мне больше всего было жаль расставаться с Кнопой — она мне очень понравилась. Небольшого ростика девчонка, задорно вздёрнутый кверху носик, губки бантиком, небесный голосок… На деле она была совсем не похожа на «божий одуванчик» из сказки! Это была настоящая Ксанка Щусь из «Неуловимых мстителей»! И нужен ли был изнеженный, сытый домосед такой боевой пацанке, никогда не знавшей домашнего тепла, и привыкшей к совершенно другой жизни? Ведь говорят же: сколько волка не корми, он всё равно в лес смотрит.

И, кстати, настоящего её имени я так и не узнал, поэтому пусть в моей памяти она теперь навсегда останется красивой девочкой Кнопой, всегда стоящей на шухере.

После этой истории свои путешествия на «Картонтоль» я оставил, и данный поступок отнюдь не был связан с ребятами из детдома. Просто к тому времени я уже перерос всё это, и у меня появились интересы совершенно другого характера, иные заботы. Однако это приключение имело место быть в моей жизни, и теперь оно непременно заслуживает места в моей книге!

Операция «Корюшка». Эпизод I

«Корюшка европейская, или огуречник — рыба семейства Корюшковых. Обитает и в соленой, и в пресной воде, в бассейнах Балтийского, Немецкого и Северного морей, в Онежском и Ладожском озерах.

Относится к разряду ценных промысловых рыб. Размером до 10—20 см, весом до 350 г. Может дожить до 12 лет. Имеет удлиненное тело, серебристое по бокам, с буро-зеленой спинкой и бело-желтым брюшком. В пищу употребляет молодь других рыб, икру и зоопланктон.

Свежевыловленная рыба весеннего улова обладает огуречным запахом. Мясо корюшки нежное и очень вкусное, икра считается деликатесом. В пищу употребляется чаще всего в жареном виде. Ее также солят, коптят и замораживают.

Очень популярна эта рыбка в Санкт-Петербурге, весной в ее честь в мае каждого года проводится День корюшки»

Начало 90-х — время, когда «операция „Корюшка“» являлась для нас с пацанами долгожданным событием. Ведь каждую весну этого голодного времени мы могли не только вдоволь наесться наивкуснейшей «огуречной» рыбки, но и срубить на ней некоторого бабла. Это пресноводное существо выручало жителей Ленинграда ещё во время блокады в Великую Отечественную, а уж в «лихие» годы постсоветской эпохи и подавно не дало бы помереть с голоду!

У нас тогда было много рейдов на Неву за корюшкой, ловить её я ходил и с Саней Крахом, и с Серёгой Косым, и с «отрядом Лося», но лишь два из них запомнились мне особенно хорошо.

Как-то по весне днём Косой зашёл ко мне домой и сказал:

— Дозик, сегодня вечером мы с тобой пойдём за корюшкой, готовь лодку!

У моего отца была классная надувная лодка на два места, которую моя семья раньше всегда брала в походы на природу, и регулярно эксплуатировал сам батя, когда рыбачил с приятелями. Где только эта лодка не побывала: и на Ладожском озере, и на Староладожском и Новоладожском каналах, и на Вуоксе, и на Финском заливе, и даже на загаженном Ивановском карьере. А вот по реке Неве ей ещё плавать не приходилось… Тьфу ты, точнее, не плавать, а ходить, так как плавает лишь… это самое. Папина же лодка «этим самым» не была, а представляла собой настоящий корабль, который ему не раз спасал даже жизнь!

Однажды во время рыбалки на Ладожском озере отец перевернулся. Случилось это довольно далеко (километрах в пяти) от берега. Нрав Ладоги известен своей суровостью, и шквал там налететь может в любое время: профукал — считай, пропал. Вот и поднялась внезапно волна.

Мой батя — человек морской, три с половиной года служил во флоте, участвовал в Карибском кризисе, поэтому все дела, с водой связанные, знал на отлично. Однако в этот раз отец дал слабину, и подставил яростной волне борт, а она лодочку — швырк, и вверх дном!

Тогда папа утопил и свой походный рюкзак, и удочки, и даже лодочные вёсла. Но лодка ведь резиновая, надувная, поэтому она и сам батя не пострадали — он успешно доплыл до берега, гребя ногами, и толкая судно перед собой. В итоге ему пришлось делать новые вёсла, и он их смастырил… из титана.

На «Пролетарском заводе»27, где папа на тот момент работал, осваивали титановое производство, и сделать вёсла из этого лёгкого и прочного металла особой проблемы не составило.

Так вот, Серёгино «готовь лодку» и означало, что нужно было вытащить её саму и все её причиндалы с антресолей, в том числе вёсла. Я сделал это незамедлительно, пока моего отца не было дома. Возившаяся в это время на кухне мама лишь сказала мне:

— Неужели за корюшкой собрались? Берите лодку, конечно, жалко что-ли. Только будьте осторожней там!

Папе было бы жалко, а маме… маме было лишь за радость, что её шалопай наконец-таки пойдёт добывать в семью хоть какое-то пропитание. Учиться я не хотел, работать не хотел, а жрать… жрать мой растущий организм любил и требовал!

Итак, обычно перед любым походом или рыбалкой батя проверял лодку на наличие дырок. Он раскладывал её дома в комнате и накачивал, слушая, где травит воздух. Если было повреждение, то он его латал. Но мне в этот день было некогда проверять лодку — надо было быстро свинчивать, пока отец домой не вернулся. Поэтому я прямо с антресолей засунул её в рюкзак, зашвырнул туда все аксессуары, схватил в руки вёсла, и за дверь. Косой сказал, что «телевизор» он уже надыбал.

Что такое телевизор, знают все: раньше это был — «зомбоящик», сейчас — «зомбопанель». А вот что означает «телевизор» — сейчас поясню. Это приспособление для ловли корюшки и прочей рыбы, идущей косяками, с лодки и с берега. Представляет собой металлическую рамку, квадратную, прямоугольную или круглую, с натянутой на неё некрупной сеткой (миллиметров 10 — ячейка). Сетка должна иметь свободную часть длинной до полутора метров. К четырём углам (если она не круглая) «телевизора» крепится прочная длинная верёвка, через метр объединяющаяся в один канатик длинной метров пятнадцать. Когда ловишь корюшку с берега, то закидываешь «телик» в реку метров на десять, затем ведёшь его вдоль берега метров двадцать, потом быстро выбираешь на себя. Если в это время, в этом месте реки проходит косяк рыбы, то в сетку попадает приличное её количество. Но чаще всего, конечно, невод приходит пустым, и уж тем более в него не попадается говорящая золотая рыбка.

С лодки ловить и сложней — с одной стороны, и проще — с другой. Проще потому, что на лодке ты не зависишь от одного прибрежного участка реки, а можешь выйти в воду и подальше, и шансов наткнуться на рыбный косяк становится в разы больше. Однако сложность возникает с выбиранием «телевизора». Лодка не зафиксирована, очень подвижна в воде, и тянуть сеть становится тяжелей.

Так выглядит ловля корюшки «телевизором» с точки зрения дилетантов, коими были как я, так и Косой. Профессиональные же рыбаки, естественно, знают гораздо больше всяких тонкостей.

В общем, я с лодкой и вёслами, загрёб к Косому домой, где мы с ним и переждали время за пивком и вяленым лещом. Косой ещё раз проверил «телевизор» на целостность и прочность, а я хвастался ему батькиными титановыми вёслами.

Около одиннадцати часов вечера, когда на улице уже стемнело, я и Серёга выдвинулись в путь. В ночном ларьке на улице Крупской мы затарились парой баклажек крепкого «Степана Разина», а также куревом, и в своём рыбацком снаряжении чесанули в сторону проспекта Обуховской Обороны. Там, на набережной, рядом с рыбацкими гаражами28, мы планировали спустить шлюпку на воду.

Хоть в Питер и пришла весна, ледоход на Неве уже прошёл, но с наступлением темноты температура воздуха изрядно снижалась. И было очень хорошо, что мы с Серёгой предусмотрительно оделись потеплей, так как знали — идём ночью на реку, где от воды тянет холодом ещё сильней.

Выйдя на набережную, я и мой друг спустились к воде. Я достал из рюкзака лодку, «лягушку» (ножной насос) и, расправив плавсредство, стал его накачивать. Косой в это время открыл первую баклагу пива и торжественно произнёс:

— Ну, за рыбалку!

И опрокинул напиток в себя.

Отечественный фильм «Особенности национальной рыбалки» ещё к тому времени не был снят, поэтому мы с Косым такие тосты стали воплощать в жизнь на основе своих собственных воображений, как, впрочем, и все приключения.

Накачивать лодку — это удовольствие весьма спорное, но я был невероятно счастлив! Счастлив, потому что я с мамой и папой уже лет пять-шесть ни куда на природу не выезжал. Как только нашу страну поглотили проблемы, связанные с развалом СССР, в нашей семье тоже начался разный геморрой, который свёл на «нет» все радующие душу удовольствия. И снова покататься на лодке по волнам — это было классно, пусть даже и в городе, пусть даже и по Неве.

Управление судном я сразу же взял на себя, так как отец меня этому учил с детства. А, поскольку «телевизор» был собственностью Косого, то и закидывать невод досталась именно ему — Серёга отвечал за наш улов.

Минут двадцать я провозился с наполнением лодочных камер холодным питерским воздухом. Несмотря на то, что плавсредством долго не пользовались, его состояние нареканий у меня не вызвало — воздух оно держало хорошо, и его днище было крепким. По крайней мере, так было на первый взгляд, во мраке ночи.

Вставив титановые вёсла в специальные уши, а также побросав на дно лодки все свои принадлежности, мы стащили корабль в воду, и сами компактно разместились на его борту. Наше путешествие началось.

Пока я отгребал от берега, Серёга Косой снова приложился к пиву, а затем, протянув бутылку мне, изрёк:

— Рулевой, хлебни рома! Итак, господа пираты, наша шхуна отправляется на поиски сокровищ! А поскольку ваш капитан — я, то и путешествие будет проходить под моим началом! Кто ослушается, будет повешен на рее или скормлен акулам! Полный вперёд!

Я схватил баклагу, тоже сделал три больших глотка и, вновь взявшись за вёсла, ответил:

— Ты, капитан хренов, не тренди, а лучше «телик» давай разматывай! Скоро забрасывать.

— Ты что? Рано ещё, — возразил Серж. — На середину греби, на самую середину — там вся рыба!

Я наяривал вёслами, словно раб на галере, напрягая все свои мускулы и, несмотря на ночное похолодание, даже вспотел. Иногда я приостанавливался, чтобы посмотреть направление и заодно хлебнуть из бутылки пивка. Особое внимание я уделял тому, чтобы не налететь ненароком на какой-нибудь идущий по Неве транспорт: теплоход или баржу, и Косому велел внимательно следить за этим. И мы с другом совсем не заметили, как стремительное невское течение уносило нас всё дальше и дальше от места отчаливания.

Наша лодка ещё не достигла середины реки, а мы уже плыли на уровне «фабрики Ногина», а это почти в километре от старта. Я сказал об этом Косому:

— Серж, глянь, нас быстро сносит в сторону Александра Невского! Этак мы скоро в Финский залив выйдем, а ты ещё невод не забросил!

— Да, действительно! — стал осматриваться по сторонам Косой. — Как быстро несёт! Там уже «Ногина» что ли? А вон и «Картонтоль»! Надо хотя бы разок закинуть!

И Серёга стал активно скручивать в лассо верёвку «телевизора».

— Доцент, — продолжал он, — ты давай рули уже к берегу, а я пока покидаю.

Косой швырнул сетку в Неву. «Телик» уходил под воду всё глубже и глубже, верёвка разматывалась, я неумолимо грёб, Серж молча щёлкал варежкой…

Вдруг, удивлённо разведя руками, он воскликнул:

— Опа! Дозик, а она тю-тю!

— Что тю-тю? Как тю-тю? — не понял я.

— Верёвка ускользнула в воду! Аааа-ха-ха! Уплыл «телевизор», мля! Ха-ха-ха! Я привязать её забыл! — стал ухахатываться Косой

— Да ты что? Косой! — от возмущения я даже перестал грести, пристально уставившись в друга. — Ты придурок что ли?

— Ну, я же не специально, Лёх! Засмотрелся… на то, как ты гребёшь… Ядрёна вошь…

— Идиот! — гневно перебил его я. — Ща как дам тебе веслом по лбу! Нахрен вся эта канитель нужна была?

— Да не гунди ты, Дозик! Греби скорей к берегу, а то и правда в Финский уйдём!

— Ух, мурло! — выругался я, и вновь принялся за вёсла. — А я так корюшки хотел!

— Пожрёшь ты ещё своей корюшки. Завтра пойдём и натягаем «телевизоров» к элеватору, и ещё раз сходим, — успокаивал меня Косой. — Только уже с бережка.

Пока я гнал лодку к «земле» Серёга мне объяснил, что дальше по Обуховке, напротив мукомольного завода, известного как «Комбинат хлебопродукции им. С. М. Кирова», на берегу Невы есть элеватор и площадка, где мужики постоянно весной ловят корюшку. И, конечно же, цепляясь «телевизорами» за мусор на дне реки, часто их обрывают, или попросту выпускают верёвку из рук, вот как он сейчас. Сеток там, на дне, — тьма-тьмущая! «Телик», который Косой сейчас профукал, он вытянул на днях именно там, а сетку взял у своего отца, и сам натянул взамен сгнившей.

— Нам нужна будет только верёвка и кошка29 — закончил свою речь Серж.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я у кореша, поражённый его познаниями в области ловли корюшки.

— Доцент, мой батя на речном буксире работает, забыл? — вопросом на вопрос ответил Серёга. — Это его тема. Он мне всё рассказывает. Мы же с тобой дети мореманов, блин!

Да, действительно, Серёгин отец, дядя Саша, чуть ли не всю свою жизнь проработал на речных судах, и даже «упаковал» Косого в «Морское училище» по окончанию школы. Увы, но молодость, пьянки и Доцент с Крахом помешали сбыться мечте прожжённого моряка — Серёга не доучился.

Пока Косой толкал мне свою речь, посередине реки в сторону Володарского моста промчался какой-то катер и поднял большую волну, которая ближе к берегу обрела вообще громадные размеры. Нашу лодку начало сильно штормить. Вспомнив, чему учил меня мой отец, я установил наше плавсредство к волне кормой, однако сильное течение нас постоянно разворачивало. В итоге разбушевавшаяся Нева нахлестала к нам в лодку холодной воды, и мы с Серёгой уже сидели все мокрые и замёрзшие.

— Полундра! — кричал я, пытаясь удержать судно на плаву. — Убрать паруса! Пилить мачту! Капитан, корабль тонет!

— Спокойно, Геша! — орал мне Серж, как персонаж Анатолия Папанова в фильме «Бриллиантовая рука». — Сядем усе!

Косой на нервах открыл вторую бутылку пива и попытался из неё попить, но лодка сильно качалась, и он весь облился пенным напитком, зацепив, в том числе, и мои ноги. Во время очередного качка баклага выскочила из мокрых рук моего друга и плюхнулась в тёмные невские воды. Ловить мы её не стали.

И тут я случайно заметил, что наша резиновая лодка несколько обмякла с моей стороны30. Сначала я подумал, что всё это из-за того, что мы начерпали воды, но позже понял — сдувается! Теперь уже занервничал я, но… пива уже не было.

— Серый, — закричал я, показывая на обмякшую секцию, — лодка сдувается! Где-то дырка!

До берега нам оставалось ещё метров двадцать, и я стал усиленно работать вёслами.

— Греби, Дозик, греби быстрее! — вопил Косой. — Сейчас на дно пойдём!

— Прыгай с лодки — толкай сзади! Мой батя так делал…

— Да иди ты в жопу — холодно!

Когда днище нашей поверженной «шхуны» коснулось берега, мы, во-первых, уже по пояс сидели в бурных водах Невы, а во-вторых, были почти у мукомольного завода, и выбрались на сушу лишь возле Дворца культуры «Невский».

Насквозь продрогшие, в темноте, скрюченными пальцами, мы сдували и сворачивали лодку, затем кое-как запихали её ко мне в рюкзак, но поскольку я смертельно устал, то эту ношу взяли на себя плечи Косого. Выбросив в кусты свои намокшие сигареты, мы пошлёпали в сторону наших домов. При каждом шаге у нас из ботинок с писком вылетали струйки воды, а позади нас по асфальту тянулся длинный мокрый шлейф.

Было два часа ночи. Через прозрачный, как в горах, морозный воздух нам ярко светила Луна, и бисер мерцающих звёзд украшал небосвод. Но нам это было по барабану! Стуча зубами, молча, мы словно два робота С-3ПО31 шагали по проспекту Обуховской Обороны, неся домой ядрёную папину лодку, а также неимоверную гордость за то, что не потеряли титановые вёсла!

Что-ж, эта рыбалка вышла нам боком. Но мы не пали духом, так как «весна на Заречной» только начиналась.

Мораль сей басни такова, друзья: надо всегда привязывать обратный конец верёвки, и тщательно проверять всё своё снаряжение! А ещё, не нужно употреблять алкоголь во время столь серьёзных мероприятий!

За рыбалку!

Операция «Корюшка». Эпизод II

В эту ночь мы с Серёгой занесли лодку к нему домой, чтобы лишний раз не нервировать моего батю. Он не любил, когда его вещи брали без спроса, а уж тем более, если вещь обретала весьма потрёпанный вид. К счастью, мой отец наступившим утром двинул на дачу на несколько дней, и теперь можно было спокойно перетащить лодку ко мне, просушить и закинуть на прежнее место.

Благодаря нашему молодому и крепкому здоровью, ни я, ни Косой от холодной воды не пострадали, за исключением лёгкого насморка, который, впрочем, и так является хроническим у большинства жителей сырого Петербурга.

В этот же день, как и планировали, мы пошли к элеватору тягать «телевизоры». Для этого Серёга вытянул из запасников своего отца кошку, а я достал длинную верёвку, которую сдёрнул во дворе, где люди сушили бельё.

Набережная рядом с элеватором представляла собой пологий склон, вымощенный бетонными плитами ещё в середине ХХ века32. Возле кромки воды плиты заканчивались ровным бетонным выступом, шириной в полметра, по которому можно было ходить. Длинна этой набережной составляла пару сотен метров, и она упиралась в заасфальтированный причал, где располагалось высокое здание в виде башни — сам элеватор.

Сегодня этот элеватор привели в порядок, к нему добавили разные постройки, и он огорожен забором — там ведётся какая-то активная деятельность. Но в 90-е годы здание элеватора было заброшено: без стёкол и дверей, со сломанными перекрытиями, обветшалое, оно представляло собой жалкое зрелище. Я и Саня Крах часто использовали элеватор в качестве площадки для игр в «зомби» и прочих монстров, о чём у меня есть отдельная серия.

Когда мы с Косым пришли на набережную к элеватору, то у воды встретили двоих мужиков лет по сорок-сорок пять, которые ловили рыбу на удочки, поочерёдно прикладываясь к общей пивной баклаге. Рядом с ней стояли ещё две таких же, поэтому я, включив прожжённого панка, решил, что не будет ничего страшного, если тоже приложусь — все люди — братья, и надо делиться.

Беспардонно вогнав в себя несколько солидных глотков чужого «Медового»33, я, было, уже приготовился к наезду, но… его не последовало. Наоборот, мужики с пониманием посмотрели на меня жаждущего, у которого пиво лилось даже на футболку, и один из них приветливо сказал:

— Хреново? Угощайтесь оба — у нас пива достаточно! Поправляйтесь!

— Спасибо! — несколько сконфузившись, ответил я, и поставил баклагу обратно. — Да, перебрал вчера. Извините…

— Ничего, угощайтесь, угощайтесь! — кивнул мне головой второй мужик.

Такая мужская солидарность сразу же сбила с меня мою пацанскую спесь, и мне стало даже как-то неловко. Косой и тот недобро посмотрел на меня.

— Дозик, ну чё ты делаешь? — буркнул мне он на ухо. — Давай спокойно потаскаем сеток.

— Пивка просто захотелось, — пожал я плечами.

Спросив рыбаков, не помешаем ли мы им, если покидаем здесь кошку, мы принялись за дело. Я и Серж забрасывали своё цепляло по-очереди, и уже буквально за полчаса натаскали «телевизоров» пять-шесть, из которых, правда, можно было выбрать лишь два более-менее нормальных — остальные валялись на дне годами, и уже сгнили. Да нам-то, по сути, и нужны были лишь сами металлические каркасы, а сетку… сетку Косой брал у своего бати — там «телика» на четыре хватило бы. Натянуть же сеть на рамку — дело на час, если не меньше.

Поблагодарив рыбаков за пиво, и ещё раз извинившись за панковскую беспардонность, мы с Косым двинули к подвалу. На тот момент мы временно тусовались в «погребке» — в подвале, что отыскал Вадя Лось, когда у нас был конфликт с «токсами» (читайте сезон «Дети подвалов»).

Зайцем на трамвае мы доехали до улицы Ткачей, откуда до «погребка» оставалось метров двадцать. Я с рамками спустился в подвал, а Серёга чесанул до дома, за сеткой.

Я прикинул, что мой корешок вернётся в лучшем случае лишь через полчаса, поэтому удобно расположился на мягкой сидухе, намереваясь вздремнуть. Рамки я повесил прямо перед собой на вмурованный в стену крюк.

Но тут в подвал прискакал Лось.

— О, Доцент, ты чего тут один делаешь? — воскликнул он, увидев меня.

— Телевизор смотрю, — отвечаю ему.

— А мы с Панком и Академиком сегодня за корюшкой идём, — сказал Вадик, затаскивая в комнату моток сетки и две круглые и одну квадратную рамки. — Вот, хочу сеть натянуть на каркасы.

Я удивлённо уставился на его «телики», потом весело захохотал.

— Вот так совпадение! — радостно говорю я, показывая на свои, висящие на стене, каркасы. — Мы с Косым тоже. Надёргали сегодня у элеватора, я — сюда, а Серж — домой за сеткой, скоро придёт.

— Серьёзно? — Лось эмоционально всплеснул руками. — Круто! Давай с нами — мы с фабрики бросать будем. Никто не помешает. Больше «теликов», больше рук — больше рыбы!

Итак, поясню. Начало 90-х, в стране — безработица, у людей — дефицит бабла. В Питере на этом фоне наблюдается ажиотаж на ловлю корюшки сетями (с моторных лодок), а также с берега — «телевизорами» и крючками. Последний способ (крючками) очень коварный: на леску спиннинга крепится много тройников, до пятнадцати штук, и мощное грузило, всё это забрасывается в воду и быстро вытягивается. Если крюки попали в косяк, то на них цепляется рыба. Однако бОльшая часть особей остаётся ранена этим острым оружием, и вскоре погибает в реке. Но люди — голодные, и любыми доступными им способами пытались добыть весной этой вкусной рыбёшки. Разве что динамитом её не глушили, хотя, может быть, и такое где-то в Ленобласти было — не удивился бы.

В связи с этим власти Санкт-Петербурга ввели строгий запрет на ловлю «огуречной рыбы» в черте города без выданной на то лицензии. По набережным Питера стали патрулировать омоновцы, хватать нарушителей, изымать улов и штрафовать.

Поэтому охотники на корюшку придумывали разные схемы ухищрений, например, стали ловить рыбу с выходящих на набережные Невы территорий промышленных предприятий, куда омоновцам доступа не было. В случае с Лосём, подобной территорией служила фабрика «Рабочий»34, где у него работало много знакомых, в том числе и мама, а посему затея побросать «телевизоры» с её территории казалась очень даже неплохой.

— Да, конечно! — согласно закивал башкой я. — Серый тоже будет не против, я уверен! Пошли!

— Там охрененная площадка для этого! — продолжал Вадик. — Я вчера смотрел. Возьмём пару пузырей, закуси, и надергаем рыбёшки!

Пока трещали с Лосём, пришёл Косой, который тоже был приятно удивлён новостью про фабрику и хорошую компанию.

В течение следующих пары часов, я, Серёга и Вадик натягивали на рамки сетку. Лось приволок в подвал свой магнитофон и баклагу «степашки»35 — было довольно весело. Однако до рыбалки оставалось ещё много времени, и после того как с «теликами» было покончено, мы все разошлись по домам.

Около десяти вечера вся наша компания встретилась в «погребке», откуда мы толпой пошли на фабрику. Нас было пятеро: я, Серёга Косой, Вадик Лось, Дима Академик и Эдик Панк. У Лося за пазухой притаились литр водки и пакет с закусью. Панк где-то надыбал ещё две «полторашки» пивка. Я, Косой и Академик тащили пять «телевизоров». Кроме того, вспомнив, как было холодно прошлой ночью, я стащил из дома пару тёплых, непромокаемых батькиных варежек, специально хранимых им для зимних рыбалок. Это была семейная реликвия, точнее, — память, оставшаяся от его отца, и мой папа берёг эти рукавицы, як зеницу ока! Но что дорого для родителей, дети обычно не ценят, и, рискуя быть выпоротыми, бездумно тащат сокровища из домов.

На центральной проходной фабрики «Рабочий» как раз в ту ночь дежурила вахтёром Татьяна Павловна (мама Вадика), поэтому мы, со всей своей ношей, запросто прошли на территорию предприятия.

На этом предприятии я ни разу в жизни не был, однако, когда я прогуливал путягу, я по утрам частенько приходил к Лосю домой, и он отводил меня в незаселённую часть своей общаги, где я додрыхивал недодрыханное на старой пружинной кровати. Здание общаги заходило на территорию предприятия, и из окон её опустевших комнат была видна часть территории: цеха, склады и немного набережную Невы. Поэтому, хоть и было уже на улице темно, расположение зданий и дорожек на фабрике я худо-бедно знал, и шёл уверенно.

Когда мы вышли к реке, свои сетки там уже кидало человек семь. Кроме того, ещё четыре мужика рыбачили с двух деревянных лодок. Короче говоря, на набережной площадке, что осталась от бывшей фабричной пристани, уже вовсю шёл корюшковый ажиотаж! И нам, появившимся вдруг откуда ни возьмись, пятерым кадрам, были не очень рады. Агрессии рыбаки, конечно, особой не проявляли, но стали ворчать и вредничать, не давая спокойно закинуть «телевизоры».

Набережная площадка была длинной метров сто пятьдесят, но лишь на отрезке в пятьдесят метров (стояли специальные отметки) можно было кидать сети — здесь дно было более-менее очищено. С одного конца этого отрезка «телик» забрасываешь, ведёшь вперёд, и на другом конце — вытягиваешь. Когда рыбачит несколько человек, всю эту процедуру необходимо проделывать строго по-очереди, конвейером, чтобы друг-другу не мешать. Вот эти кренделя, что пришли раньше нас, и возомнившие себя хозяевами положения, мешать нам в этом как раз и стали.

После нескольких неудачных попыток закинуть «невод», мы с пацанами решили идти напролом, и, если потребуется, кого-нибудь из наглецов озвездюлить. Правда, предварительно мы отошли в сторонку и хлопнули по стакану водки, для сугрева и пущей храбрости.

Итак,

представьте себе,

мы на «тропе войны»!

Словно «хороший, плохой и злой» из одноимённого фильма про ковбоев Дикого запада, мы впятером выходим на пристань. У каждого из нас в руке по «телевизору» со смотанным в виде лассо верёвкой наготове.

Звучит знакомая мелодия Эннио Морриконе.

Напротив нас, преграждая доступ к воде, в ряд выстроилось семь мужиков с такими же «теликами», с гуляющими из одного уголка рта в другой папиросами в зубах,

рожи злые.

Пятеро

против семерых.

Молодость

против мудрости.

Не моргая, смотрим друг другу в глаза.

Все напряжены…

Вдруг откуда-то с воды раздаётся громкий возглас:

— Эй, где вы все? Рыба пошла! Дёргай скорее!

И обе кодлы, наша и ихняя, как сорвавшиеся с цепи псы, ни слова не говоря, ринулись к краю пристани! Первый мужик швырнул сетку в Неву и потащил к другому концу площадки. Потом второй. Между третьим затесался Панк. Потом ещё мужик. Затем я швыряю «телик». После меня — Косой. Мужик, Лось, мужик, мужик, Академик, мужик, Косой, я, мужик… Понеслась!

Мой «невод» в первый раз принёс мне пять хорошеньких рыбёшек, второй раз — больше десяти хвостов, третий — так же, и дальше уже меньше десяти не было. Добычу я сбрасывал в принесённый и раскрытый Лосём пакет. Вся наша банда делала то же самое, и у каждого в «телике» улов был — не меньше моего.

Вскоре пакета становится мало. Вадик убегает к знакомым электрикам, откуда притараканивает здоровенный пластиковый мешок. Пока он бегал, мы надёргали ещё один пакет корюшки, втихаря стыренный у мужиков. В азарте, кроме рыбы, ни кто ничего не замечает, и никто друг-другу не мешает. Заработала рыбачья солидарность!

По Неве, вверх по течению, шпарят и шпарят косяки рыбы, чтобы успеть на нерест в Ладожское озеро, и чтобы накормить нас — голодных рыбаков.

Мужики — бывалые, между собой переговариваются, и я слышу, что такого улова, как сегодня, ещё никогда не было — у них тоже быстро наполняются все ёмкости.

На небе — звёзды и Луна, кончик носа покусывает лёгкий морозец, но мы не мёрзнем, коченеют только пальцы рук, так как они постоянно в контакте с ледяной невской водой. Я грею свои руки в отцовских рукавицах.

С очередным броском «телевизора» с моей руки слетает одна варежка, и летит в воду.

— Мляяя, — кричу я, — «батькина память» улетела!

Косой ржёт над этой фразой, а я швыряю вслед за первой рукавицей вторую, и выпаливаю:

— Да и хер с ней! Не брал я ничего!

Серёга заливается смехом ещё пуще, и вновь закидывает «лассо»…

Примерно к двум часам ночи мы забили рыбой доверху большой мешок и два пакета. Среди корюшки шевелятся и миноги, вероятно, на шару присосавшиеся к «огуречным» косякам. Я, Косой, Лось, Академик и Панк сидим рядом с уловом, переводим дыхание, бахаем сорокоградусную и курим. Эдик открыл ещё и пива.

— Ни хрена себе, вы наловили! — заглядывая в наши ёмкости, бурчит один из бывалых мужиков.

— Сами в шоке! — отвечаем мы в унисон.

В наших головах пробегает мысль, а не кинут ли эти кренделя нас на рыбу. Мы подозрительно следим за каждым их движением. Однако дядьки лишь упаковывают свои мешки и сумки, и, вроде бы, на наше добро покушаться не собираются. Почувствовав себя в безопасности, мы тоже начинаем собираться домой.

Хоть дно у пристани и было подчищено от мусора, всё-таки один «телевизор» мы в процессе рыбалки потеряли — сетка Панка зацепилась за что-то уже на последних бросках, и намокшая верёвка не выдержала. Но, игра стоила свеч!

Добычу мы поделили между собой справедливо: Эдик и Дима взяли по пакету, в каждом из которых барахталось где-то килограмм по 20. Чтобы донести рыбу до дома, парни засунули пакеты в старые наволочки, которые им потом вынес из дома Лось. Вадя, Серж и я заграбастали большой мешок на троих. Самое сложное было перетащить его через забор фабрики.

Когда мы возвращались обратно, было уже за три ночи — в это время мама Лося уже отдыхала, и проходная была закрыта. Но, ведь, своя ноша не тянет, и впятером мы справились. А поскольку дом Вадика примыкал к предприятию, то мешок корюшки мы оставили на хранение ему, затащив на четвёртый этаж. Домой Косой и я зацепили всего лишь по три кило, и договорились, что вернёмся, когда выспимся, и уже тогда поделим остальное. Навскидку рыбы в мешке было килограмм около шестидесяти, и мы решили днём её расфасовать, и попробовать толкнуть в магазины. Но на такое серьёзное предприятие нужно было идти со свежей головой.

Я пришёл домой под утро, закинул свои три килограмма в морозилку, а «телевизор» и вымокшую одежду — на балкон. Выкурив папироску, я рухнул спать.

К Лосю мы с Косым подгребли часа в три дня. Ещё когда поднимались на его этаж, мы услышали потрясающий аромат жареной корюшки, исходивший сверху. Оттуда же раздавалось много весёлых голосов, словно дома у Вадика был праздник.

Мы позвонили в дверь, нам открыла Катька — младшая сестра Лося по прозвищу Мелкая.

Вход в жилище нашего друга вёл сразу через кухню. Правильно, ведь это была общага, и на этаже насчитывалась уйма комнат, с уймой жильцов. Все гости фильтровались на кухне, и в святая святых просачивались лишь избранные. Остальные, вместе с тараканами, отправлялись обратно, восвояси.

Из коридора показалась поддатая рожа Лося, которая воскликнула:

— О, Косой, Доцент, заходите, заходите! Мелкая, накидай им жареной корюшки похавать. Мужики, корюха — супер!

— Сам накидай! — пискнула на брата Катюха, и убежала к себе в комнату.

— Вот, засранка! — усмехнулся Лось. — Ладно, присаживайтесь, пацаны, сейчас положу рыбёшек, попробуйте.

Я и Серёга, не раздеваясь, уселись за стол, а Вадик швырнул нам на тарелку десять ароматных хвостиков, и поставил баклагу пива.

— Угощайтесь! — гостеприимно улыбнулся он.

В части гостеприимства Лось всегда был на высоте — он отдал бы последнюю кроху хлеба любому голодному страннику, зашедшему к нему на огонёк. Но, если странник оказывался волком в овечьей шкуре, то количество ступенек на лестнице он начинал считать быстро.

Корюшка реально была безумно вкусная! Хотя, в то время мы, увы, не были так избалованны едой, как сейчас, поэтому, конечно, — вкусно! Ещё бы, ведь сами ловили!

Мы с Косым в присест слопали рыбу, запили пивом, и принялись за расфасовку остальной корюшки. Я стибрил из дома у мамы штук шесть целлофановых пакетов, Косой — десять, а Лось дал безмен. В итоге мы нафасовали четыре пакета по три кило, шесть — по два и ещё шесть — по килограмму. На первый раз было достаточно, поскольку и так уже шла вторая половина дня — это бы втюхать. Но мы были настроены твёрдо: корюшка крупная, вкусная (пробу снимали лично), много с икрой — должна пойти на ура!

Вадик с нами не пошёл, сославшись на то, что у него много дел по дому. Я и Косой пошли вдвоём, предварительно упаковав рыбу в мой бэг.

В первую очередь мы зашли в продуктовый магазин через Обуховку — прямо напротив общаги Лося. Сейчас на этом месте — магаз строительных инструментов, а тогда был гастроном — прямо над нашим «погребком». Здесь мы не поймали ничего — покупателей почти не было, а две молодые продавщицы брезгливо замотали головами, дескать: «Корюшка? Нееее, не любим! Она трупами питается!».

Чем питается корюшка, я не знал. Если бы дело обстояло в наше время, то я бы быстро нашёл в интернете нужную информацию, но на дворе были 90-е. Да и какая разница? Мы тоже животных не живьём едим.

Недовольно фыркнув, я и Косой двинули по Обуховской Обороне в сторону проспекта Елизарова — и там были продуктовые. По пути мы пихнули рыбу в пару ларьков, в одном из которых у нас купили два килограмма. Это нас воодушевило.

В магазине на углу Елизарова и Обуховки нам удалось продать целых шесть килограмм корюшки. Рядом с продуктовым на улице стояла бочка с квасом, и пожилая женщина-продавец попросила нас продать ей пару кило.

Затем мы с Серёгой сели на трамвай, и, как всегда, «зайцами», поехали на Ломоносовскую, где прочесали все гастрономы Ивановской улицы, прежде чем мой бэг опустел. Такой «бизнес» нам очень понравился — мы сорвали на «огуречной» нехилый куш, но было уже поздно и всё закрывалось. Тогда мы решили продолжить завтра, а этим вечером хорошенько пропить заработанное.

Как так вышло — не знаю, но очухались мы с Серёгой только через два дня, когда закончились бухло и деньги. Правда, проснувшись в «погребке», я ещё об этом не догадывался, и мне было ужасно хреново. Косой приполз несколько позднее (он ночевал дома), но примерно в таком же состоянии, и сказал, что нужно срочно идти к Лосю, пока не стухла оставшаяся рыба.

— Страшная похмелюга! — сказал он, держась за голову. — Надо заработать денег, чтобы поправиться!

С разламывающимися черепушками, мы пришли к Вадику.

— Мужики, — развёл руками Лось, — где вас носило два дня? Корюшка стала портиться, и я её пожарил на всю общагу. В холодильнике-то на такую кучу рыбы места нет!

— Как два дня? — не понял я.

— Вот так, — пожал плечами Вадя. — Вы позавчера ушли с бэгом рыбы, и пропали. Не, я, конечно, могу вам дать поесть жаренки — у меня осталось с полтазика. Хотите?

Я и Косой отрицательно замотали головами, от чего нас замутило ещё больше.

— Хреново! — пробубнил я сокрушённо.

— Очень, очень хреново! — вторил мне Серж.

— А что вас так напрягает, пацаны? — вдруг обнадёживающе вставил Вадим. — Опохмелиться надо?

— Да!!! — воскликнули мы в унисон.

— Да не проблема, сейчас принесу и водки и закуски. У меня тоже голова болит, — сказал Лось, и убежал к себе в комнату.

Мы с Косым остались ждать на кухне.

Так первый корюшковый бизнес у нас вышел комом. Я, Косой и Лось раздавили на троих нольпятку, закусили вкуснейшей жареной корюшкой, и мы с Серёгой довольные отбыли восвояси.

В дальнейшем у нас ещё были попытки наловить «огуречной рыбы» — и этой весной, и следующей, — но таким большим уловом она нас больше не радовала. Мы умудрялись принести домой лишь по пять-шесть кило, и с наслаждением вспоминали тот почти стокилограммовый мешок. А уж сколько «телевизоров» мы оставили на дне реки Невы — вообще не счесть! Пусть, ведь будущим рыбакам тоже нужно где-то добывать инструмент.

Корюшка в Санкт-Петербурге до сих пор пользуется популярностью, но в нынешнее сытое время она имеет баснословную цену — проклятые буржуи всех мастей стараются набить с её помощью свои отвисшие карманы.

И я уже нигде не вижу, чтобы корюшку кто-то, как и раньше, ловил с берега старым добрым «теликом» — это, наверно, до сих пор запрещено законом. Однако недалеко от Володарского моста, каждую весну устанавливается небольшая рыбацкая платформа, где лицензированные рыбаки тянут корюшку из Невы целыми тралами. Там же они её и продают в ларьке. Вероятно эта фирма, или индивидуальный предприниматель, отстёгивает за свой промысел в мэрию Питера немыслимый куш!

Не удивительно, ведь в стране уже больше тридцати лет, как капитализм!

Настенька.. Сказка для взрослых

Однажды я и Серёга Косой прогуливали свои училища возле Ивановского карьера, где познакомились с местными девчонками. Их было три: Наташа, Катя и… красавица Настенька.

Наташа с Катей жили в одном доме около Сортировочного моста, а их младшая подруга Настя приезжала к ним с улицы Цимбалина. Все трое были симпатичными и жизнерадостными хохотушками.

Сначала я стал ухлёстывать за Наташей — самой пухленькой из них. Мне вообще нравятся девушки в теле — в них есть за что ухватиться. С Наташей мы даже как-то потренировались в поцелуях возле её подъезда, однако наши разговоры с ней часто перетекали в жаркие споры — мы друг с другом во многом были не согласны.

Через некоторое время я заметил, что на меня посматривает и Настя, и поскольку Наташу я иногда раздражал, то я с лёгкостью переключился на её подружку. Зачем мне лишние проблемы?

Однако выяснилось, что и Косой тоже к Настеньке не ровно дышит, и потихонечку подбивает к ней клинья. Тогда мы с ним решили навещать эту девочку вдвоём, а там уже будет видно, в чью сторону Настя навострит лыжи.

В итоге, как и ожидалось, Настины лыжи устремились ко мне.

Тогда я уже более серьёзно загулял с этой красавицей. Мы стали часто прогуливаться с ней по паркам и улочкам, болтать, смеяться и… страстно чмокаться, ведь я уже натренировался с Наташей.

Как только мы выходили гулять, то я сразу вспоминал кучу смешных анекдотов, которые тут же рассказывал Насте, вкладывая в монолог весь свой дух. Девчонка весело хохотала и просила рассказать ещё, и я, вдохновлённый этим, выстреливал в неё всё новой и новой порцией свежих приколов.

И в один прекрасный вечер Настя мне сказала, что меня ждут знакомиться её родители, правда, живут они в Рыбацком36. Она назначила мне день, когда мне следовало прилично одеться, чтобы поехать к ним в гости.

Что-ж, пожертвовав на время своими друзьями и вредными привычками для такого великого дела, я за пару дней как следует подготовился к встрече. Конечно, я нервничал, но всё шло так гладко, что беспокойство очень скоро меня оставило.

В назначенный день мы с Настей созвонились, и ближе к вечеру я выехал к ней в Рыбацкое. Она встретила меня у метро, и, прежде чем пойти к ней домой, мы решили немного погулять — Настя захотела показать мне свой район, где она выросла.

Я и Настя под ручку шлёпали вдоль Невы по Рыбацкому проспекту, мило разговаривали, и я узнал о её семье много нового и интересного.

Как оказалось, на улице Цимбалина живёт только Настина бабушка, у которой Настя бывает почти постоянно, так как пожилому человеку нужен уход. В Рыбацком же проживает остальная семья Настеньки, состоящая ещё из трёх человек.

Папа моей новой принцессы, высокий статный мужчина с усами, работал начальником РУВД, и был в звании полковника милиции. Имя его — Владимир Сергеевич. Строгий, но очень справедливый человек, которого уважают даже матёрые преступники. Так говорила Настя.

Представив себе, что моим будущим тестем будет милиционер, я малость напрягся. Однако на том момент в моих мозгах уже закипело чувство животного инстинкта — я помышлял: а вдруг получится ЭТО! Кроме того, Настя утверждала, что её мама и папа к моему визиту основательно приготовились, и после прогулки нас ждёт богатый стол, а это — круть! Ни о чём более серьёзном мне тогда, к сожалению, не думалось — молодость есть молодость.

Настина мама была домохозяйкой. Папа один мог обеспечить всю семью, и велел любимой супруге душой и сердцем хранить домашний очаг. Маму звали Людмила Петровна, она фантастически хорошо готовила и была просто помешана на чистоте.

Кроме того у Настеньки был старший брат по имени Паша… Вот он представлял собой самое настоящее несчастье! Во-первых, отцу лишь пять лет назад удалось вылечить сына от наркомании. Паша ширялся по-чёрному, и уже имел приличный стаж. Много сил было брошено на избавление парня от этого страшного недуга, и, казалось, беда отступила… Ан нет: однажды Павлик пришёл домой, и с гордостью заявил всем домочадцам, что он — гей.

Эта новость стала ещё одним ударом для семьи, и особенно для Владимира Сергеевича — брутального полковника внутренних органов! Лучше бы Паша был наркоманом!

И что ещё взволновало меня в рассказах Насти, так это то, что вся их семья, включая Пашу, — не курит. Это говорило лишь о том, что мне тоже впоследствии придётся бросить сие пагубное занятие, что я совершенно тогда не хотел. Хотя, со слов моей новой девушки, настоящий мужчина и должен пахнуть табаком.

Когда мы с Настенькой всё-таки нагулялись, то пришли к ней домой. Она жила в одной из девятиэтажек недалеко от реки, на самом последнем этаже. Квартирка у неё была отдельная — нечета моей коммуналке, — трёхкомнатная, и одна из комнат принадлежала моей девушке.

Меня вдруг посетила крамольная мысль, и я представил себе, как мы сегодня вечером с Настей после застолья уединяемся в её комнате, и бушующее пламя любви не отпускает нас до самого утра.

Я даже и подумать не мог, что события возьмут совершенно иной поворот.

Настины родители накрыли солидный для того времени стол, где было много разных яств, но крайне ограниченное количество алкоголя — всего одна бутылка Армянского коньяка. И это не удивительно, ведь бухлишко предназначалось, скорее всего, только для отца семейства и, на крайняк, для её брата. Я, на тот момент, был ещё лицом несовершеннолетним, а милиционер относился к этому, наверно, строго. Однако когда мы расселись за столом, и наша трапеза началась, Владимир Сергеевич оказался не таким уж и жлобом, как я себе представлял. Самую первую стопку «армянского» он налил именно мне, а своему нерадивому сыну Паше — лишь стакан пепси.

А ещё я нашёл, что полковник очень интересный и умный человек, ведь недаром он носил такое звание. Владимир Сергеевич рассказывал за столом много увлекательных историй, в том числе и из мира криминала.

Настин брат Павел был не слишком многословен и, будучи носителем нетрадиционной ориентации, видимо испытывал определённые комплексы перед семьёй, и уж тем более, перед своим строгим отцом. Он сидел и молча жевал, иногда угукая в знак согласия с говорившим больше всех папой.

Мама Насти, Людмила Петровна, была очень хорошей домохозяйкой. Всё приготовленное ею в этот день было безумно вкусным! Она то и дело бегала на кухню, докладывая еду в салатницы и миски, по мере её убывания, а также постоянно уносила грязную посуду на кухню, где быстренько её мыла и, протерев, приносила обратно. Так, наверно, в этом доме было заведено, поскольку никто из семьи ни разу её не остановил, несмотря на то, что убегала мама, иной раз, даже не дослушав.

Во время беседы я рассказал Владимиру Сергеевичу, что и мой папа тоже несколько лет проработал в милиции, но по какой-то причине ушёл, и остаток своей жизни посвятил Пролетарскому заводу. Эта новость Сергеевичу очень понравилась, и, как мне показалось, ещё больше сблизила меня с будущим тестем.

Мы опрокидывали с полковником стопочку за стопочкой, и вскоре я почувствовал, что мне изрядно захорошело — захотелось чего-то более остренького, каких-то отвязных приключений.

Настя пристально смотрела на меня и, судя по всему, не могла мной налюбоваться, гордясь тем, что отхватила такой лакомый кусочек. На пару минут при этом в комнате образовалась даже гробовая тишина.

— А ещё Лёша классно рассказывает анекдоты! — вдруг выпалила Настенька в создавшуюся тишину. — Он их очень много знает, и все смешные!

Я, честно говоря, не ожидал такого поворота, и стал как мог отмазываться. Не всегда я мог рассказывать анекдоты от души, иногда я стеснялся, и в это время мне ничего не лезло в голову:

— Ой, неее, я их все чего-то забыл. Наверно, на нервной почве, — стал отбрыкиваться я.

А Владимир Сергеевич, вероятно, анекдоты любил — у них в милиции их рассказывали часто, особенно блатные. И он сразу же подхватил дочкину тему.

— Неужели? — удивлённо раскрыл глаза полковник. — А по тебе, Алексей, и не скажешь — скромный такой. Валяй, вместе посмеёмся!

— Не стоооит, — ещё как-то надеясь отвертеться, протянул я.

Но мент был неумолим.

— Рассказывай, рассказывай, дорогой, — настаивал полковник. — Мы слушаем!

И я сдался.

— Ну, — робко начал я, — в голову мне сейчас только один пришёл… Правда, он немного пошловатый.

— Много мата? — засмеялся Владимир Сергеевич, который на работе ещё и не такого наслушался.

— Да нет, мата-то как раз и нету совсем, — ответил я.

— Тогда и нет проблем! Рассказывай!

— Ну, хорошо, — кивнул я, прокашлялся и приступил. — Встречаются, в общем, два знакомых гомосека в бане, Вова и Паша…

Настин отец мгновенно замер с вилкой у рта, и, глядя на меня в упор, медленно опустил столовый прибор в тарелку.

— Так, так, так, — затараторил он с лёгкой улыбкой на губах, — интересно! Продолжай дальше.

Сначала я немного опешил, мне на секунду показалось, что я говорю что-то не то. Но лицо полковника выражало такой ко мне неподдельный интерес, что я твёрдо решил анекдот продолжать. В конце-концов, он ведь не знает, что я в курсе их семейного несчастья с Павлом. И что я мог поделать, если в анекдоте по умолчанию были заложены такие имена — это просто нелепое совпадение!

Лицо же Настиного брата в этот момент вообще перестало что-либо выражать, он будто внезапно умер.

— Так вот, — продолжал я без тени сомнения, — встречаются два знакомых гомосексуалиста в бане. Не виделись, наверно, с полгода. У Вовы пенис длинный — аж по колено. Паша это увидел, и говорит: «Слушай, а ведь у тебя раньше такой не был. Ты как его вырастил?». Вова отвечает: «Да вот, три месяца гирьки подвешивал, так и вытянул». «Так ты хочешь сказать, что и у меня так же получится?» — с надеждой спрашивает Паша. «Получится, конечно! — говорит Володя. — Попробуй. Но помни, три месяца — не меньше!». Помылись они, значит, и разошлись. В течение трёх месяцев Павлик так же подвешивал гирьки к своему хозяйству и вытягивал его. А потом подумал: зачем мне пенис точно таких же размеров, как у Вовы? Какой в этом смысл? Сделаю я его немного побольше! Буду подвешивать гирьки не три, а четыре месяца!

В общем, так он и сделал. Через четыре месяца Павел видит, что его хозяйство уже ниже колен, и тогда он решает снова встретиться в бане со своим другом Володей, и похвастаться новым приобретением.

Встречаются они в бане на другой день. Паша говорит: «Всё сделал, смотри. Но, видишь ли, я не три, а четыре месяца гирьки подвешивал к своему пенису, и он у меня теперь вырос ниже колен. Вот только не могу понять, что теперь с ним делать? Ты вот что со своим делаешь?». «Ну, я своим теперь себе задницу вытираю» — отвечает Вова. «А я? Мне что делать?» — восклицает Павел. «Ну, а ты, — говорит Вова, — своим можешь теперь зубы чистить».

На последних словах моего анекдота Людмила Петровна громко ахнула, прижав ладони к груди. Брат Паша поперхнулся, и из его рта в тарелку пулей вылетел недожёванный кусок мяса размером с… большой палец. Полковник милиции Владимир Сергеевич тут же выбежал из-за стола и принялся стучать своему сыну кулаком по спине, злобно процедив в мою сторону:

— Вот ты какой, цветочек аленький!

Настя уставилась на меня гневным взглядом, совершенно не одобряя мой поступок.

А что я такого сделал? Сами же кричали: давай, давай, рассказывай!

Громозека Павлик, откашлявшись, забился в истерическом припадке. Ему вдруг стало невероятно плохо, и он хватался то за сердце, то за голову, то за жопу. Папа пытался его успокоить твёрдым мужским словом, а мама… мама, словно согнанная с насеста курица, кудахтала и бегала вокруг своего сына-педераста, то поднося воды попить, то мокрым полотенцем вытирая ему вспотевший лоб.

Короче, в квартире полковника милиции началась такая суматоха, как будто в курятник ночью лисица забралась!

Я уже не знал, что делать, и куда податься. Чтобы уйти от возникшей суеты, я выскочил на кухню, где к своей радости обнаружил ещё одну бутылку Армянского коньяка. Пока все возились в комнате с Павлом, я открыл пузырь и хорошо приложился к нему из горла. У меня был стресс, что же вы хотите!

На кухню зашла Настя и, увидев меня с булькающей бутылкой в руке, сказала:

— Лёша, а я была о тебе лучшего мнения! Ты — чудовище!

Что я мог на это ответить? Особенно после казуса с анекдотом. Я лишь пожал плечами, вытащил беломорину и прямо на кухне закурил, стряхивая пепел в чашку недопитого кем-то кофе.

На этом наши с Настей отношения резко завершились. Правда, меня не выгнали взашей, а вышло всё под стать семье уважаемого полковника милиции. Владимир Сергеевич вызвал мне по телефону машину — чёрную волгу с синими ментовскими номерами, — водитель которой отвёз меня домой.

Увы, но с Настенькой мы больше даже не созванивались. Не пытался затеять с ней никаких отношений и Серёга Косой. К тому времени мы уже потихонечку окунались в мир подвалов на улице Ткачей и проспекте Обуховской Обороны, где у нас появились совсем другие девчонки.

И вот, глядя на эту историю уже с высоты сорока с лишним лет, я понял, что она научила меня держать язык за зубами в обществе, где могут меня не понять. Не всегда уместен тот юмор, которым я прокладываю себе дорогу, например, в компании своих друзей или коллег. И открывать рот необходимо лишь тогда, когда сопутствуют тому обстоятельства, а не когда подсказывает разгорячённое и сдобренное алкоголем сердце. Быть мудрее и предусмотрительней — это залог настоящего взрослого мужчины!

Зубная фея

Когда я был ещё маленьким, лет десять мне было, то в нашем доме появились бабушкины золотые зубы. А точнее — коронки, которые лежали у папы в специальной коробочке. Папа говорил, что бабушка (его мама) их раньше носила, но потом они расшатались, и она сделала себе ляпку — вставной зубной протез на присоске, а золото отдала нам — пригодится. Я ещё тогда думал: зачем и кому эти зубы могут пригодиться? Даже на себя примерял, но мама, увидев это, всегда кричала:

— Тьфу, Алёша, выплюнь, Бога ради!

И с наступлением 90-х они мне действительно пригодились — я их кому-то втюхал. Папа потом долго на меня злился.

Но мой рассказ не про бабушкины зубы, а про другие. В ту же смутную эпоху «лихих» и «тяжких», когда наша страна вместе со всеми её жителями рассыпалась на части, у моих родителей вдруг появилась странная привычка. То ли в силу незаметно подступающей старости, то ли по причине чего-то другого, но они стали коллекционировать… свои выпавшие зубы. И не золотые, а самые что ни на есть натуральные.

В нашей комнате (напомню, что жили мы в коммуналке, где наша семья занимала лишь одну комнату) на комоде с зеркалом стояла красивая пепельница. По прямому назначению ею никто не пользовался, так как она была слишком красивая, но мы в неё складывали всякую мелочь: скрепочки, булавочки, пуговички и т. п. И, с некоторых пор, мои мама с папой стали складывать в эту пепельницу ещё и свои зубы. Прямо так, на виду, никого не стесняясь: выпал зуб — сполоснули, и в пепельницу. Зачем? Не знаю, может, прикол такой у них был.

В конце-концов зубов там уже насчитывалось штук шестнадцать. Причём, за довольно короткий период — года за три-четыре. Какие из них чьи зубы были, конечно, было уже не понять, да это и неважно.

Мои друзья, что часто приходили ко мне в гости, Саня Крах и Серёга Косой, постепенно к этому привыкли, и на постоянно увеличивающееся количество зубов в пепельнице особого внимания уже не обращали. Хотя Крах, который был помешан на всякого рода изобретениях, однажды предложил:

— О, Доц, а хошь я из этих зубов тебе бусы сделаю! Повесишь на шею, и ни какие враги тебе будут не страшны!

Но я отказался тогда от его предложения, так как не знал, насколько были важны для моих родителей их артефакты.

Зубы эти были, естественно, не голливудски-белого цвета. В виду того, что теряли предки их уже в возрасте (под полтос), то на них имели место быть и табачно-кофейная желтизна, и следы кариеса, и даже зубной камень, а посему бусы из них действительно получились бы пугающими — как у племени австралийских людоедов.

Тогда я не задумывался особо, но сейчас меня терзает мысль, откуда взялось такое количество выпавших зубов? Родителям их с собой стоматологи заворачивали что ли? Или эти зубья с родителей уже сыпались, и они собирали их по всей квартире? Если последнее, то в нашей коммуналке ещё жила и соседка — старая бабушка Тамара Петровна, и в этой зубной кучке могли быть также и её экземпляры. Хотя, нет, сколько я себя помню, у Петровны всегда были вставные челюсти, и она их часто отмачивала на кухне в стакане, где нередко забывала.

А, может, просто в нашем доме тогда завелась зубная фея? Ну, знаете, где-то тараканы заводятся, где-то — мыши, у кого-то — барабашки, а у нас — фея. Но, в любом случае, это было странно и… весьма эксклюзивно — ни у кого больше родители зубы не собирали.

И как-то раз, поздним вечером, я пригласил к себе в гости симпатичную девушку — одну из моих первых подруг по имени Клава (мою бабушку, кстати, также звали, чьи золотые зубы я пропил). Я познакомился с ней в этот же день на дискотеке в ДК «Невский», и меня вдохновило, что мы быстро нашли общий язык. Мои родители, как обычно, в эти дни были на даче, и мой подростковый хотимчик любезно предложил барышне зайти на палочку чая.

Пока я мастырил чай на кухне, Клавдия терпеливо ожидала меня в комнате, где я включил ей альбом группы «Сектор Газа» — «Зловещие мертвецы». Ну, знаете, наверно, такие песни: «Страх», «Нас ждут из темноты», «Вампиры» и другие. Я тогда почему-то полагал, что, если такая музыка нравится мне, то она нравится и всем ребятам моего возраста, в том числе и женского пола. Помимо прочего, стены нашей (моей, на тот момент) комнаты были обвешаны мной разными модными тогда плакатами, Шварценеггер и Чак Норрис среди которых были самые безобидные. В большинстве своём, комнату украшали монстры группы «Iron Maiden» и афиши фильмов ужасов: «Вой», «Восставший из ада», «Чужие», «У холмов есть глаза» и др. Я тогда был большим поклонником американского хоррора, и предоставил девушке возможность получше ознакомиться со всей своей драгоценной коллекцией.

И я совсем забыл спрятать стоящую на комоде пепельницу с зубами! Ну, блин, в порыве эротических предвкушений, я как-то даже не подумал об этом!

Когда я уже шёл по коридору с чашками чая обратно в комнату, напуганная Клава выбежала из неё и, увидев меня, дрожащим голосом продребезжала:

— Лёша, открой мне дверь, я ухожу!

— Что случилось? — искренне удивился я, заметив про себя, что получилось почти, как в песне у Цоя.

— Открывай!!! — что есть сил, завизжала барышня. — Или я закричу!

На её громкий возглас из соседней комнаты выглянула взлохмаченная и страшная (без зубов) Тамара Петровна, которая уже улеглась спать.

— Тефо орёте, вабодай ваф комар!? — прошамкала она. — Фифаф я вам уфтрою!

Клава в ужасе вжалась в стену, уставившись на внезапно появившийся антиквариат. У Петровны были очень редкие, тонкие белые волосы, которые спросонья спадали ей на лицо, словно паутина.

Я быстро поставил чашки на полку в коридоре, над которой тоже висели плакаты Джейсона Вурхиса и Фредди Крюгера.

— Хорошо, хорошо, не надо кричать, сейчас открою, — постарался успокоить Клаву я.

Замок на нашей входной двери был довольно замысловатый, как и всё, что делал мой изобретательный отец, поэтому девчонке самой было бы сложно справиться. Я отворил дверь, и Клава пулей выскочила из дома, где растворилась в темноте глухих лабиринтов улицы Ткачей. Я изумлённо смотрел ей вслед, почёсывая репу, и моё воображение воспроизвело где-то далеко в ночи вой оборотня, женский крик и звуки чавканья.

— Ну и ладно, — грустно пробубнил тогда я, — дура какая-то.

Однако с тех пор я несколько поменял ассортимент своих настенных плакатов, убрав из коллекции особенно страшные. Девушкам я больше не включал альбом «Зловещие мертвецы» и подобный ему музон, а выбирал для них более положительную музыку — девчачью. А ещё я стал убирать зубную сокровищницу предков куда подальше, когда приводил кого-нибудь к себе в гости.

Со временем коллекция родительских зубов исчезла из нашего дома навсегда. Наверно, зубная фея переехала жить в другое место, и забрала все артефакты с собой. Ну и хорошо, а то сегодня и я уже почти достиг возраста своих родителей, и у меня начались проблемы с зубами. И, хоть мы с женой и не курим, и красивых пепельниц у нас дома нет, всё же я иногда посматриваю по углам квартиры — не валяется ли где чей-то потерянный зуб.

На всю Ивановскую!

Эта история произошла с нами, когда я и Саня Крах в самый первый раз пробовались на роль продавцов ночного ларька. Да, да, именно ночного ларька, вроде тех, которые мы с Крахом однажды беспардонно кидали на водку и курево. Это как раз и является той самой иронией судьбы, ведь жизнь порой вынуждает пить из колодца, куда уже успел плюнуть. Этот урок мы усвоили, и впредь не совершали прошлых ошибок.

Так вот, аккурат перед тем, как мы с Саней влезли в приключения, описанные в серии «Афера на Плеханова», судьба нас занесла на улицу Ивановская — там мы тоже пытались устроиться на работу. Как обычно, гуляя днём в районе метро Ломоносовская, я и Крах по-очереди засовывали свои рожи в окна продуктовых ларьков, и спрашивали:

— Мы работу ищем. Вам никто не нужен?

На фоне звучащих почти из каждого киоска шлягеров того времени, в ответ мы получали лишь отрицательные мотания головами, чаще всего не сопровождавшиеся ни единым словом.

Найти работёнку в качестве продавца, или, на худой конец, грузчика было тогда, конечно, можно — в каждом третьем ларьке хозяин-азер был рад заиметь очередного неверного гяура, чтобы потом облапошить его как липку. Однако с несовершеннолетними пацанами, да ещё в неформальном прикиде, связываться хотел мало кто. И, если Крах умел одеваться более-менее модно по тогдашним меркам, то я даже летом ходил как «колхозный панк»: в кирзачах, рваных джинсах и чёрной дерматиновой куртке на прожжённую хабариками футболку. Я, честно говоря, портил всё дело, но оно, как показало время, было и к лучшему.

Наши с Крахом бошки побывали, наверно, ларьках в двадцати-двадцати пяти, прежде чем мы услышали:

— Да, мне бы не помешала парочка молодых ребят — у меня двух продавцов не хватает.

В ларьке на Ивановской, торговавшем, как и многие другие, продуктами питания, хозяином был русский мужик, что в те времена служило большой редкостью. Звали его Гена, и эти сутки он сидел за продавца сам, а вечером его должен был сменить Витя — единственный продавец, которого Гена пока нашёл.

Переговорив с нами несколько минут, и убедившись, что наши намерения стать продавцами имеют под собой твёрдую почву, Гена предложил нам подойти в ларёк сегодня вечером, часам к восьми, и отработать одну ночь с Витей в качестве стажёров.

— Парни, — сказал он, — ночью здесь обычно происходит самое интересное!

— Да? — напряглись мы. — А что тут может произойти ночью?

— Ну, ну, не переживайте вы так, — поспешил нас урезонить Геннадий, заметив, что мы задёргались. — Скорее всего, не произойдёт ничего — всё будет достаточно скучно и банально. В любом случае, Виктор — братишка опытный, всё разрулит.

Если не сказать, что Гена нас заинтриговал, значит, не сказать ничего. В то же время, это его «самое интересное» нас малость озаботило. Ни я, ни Саня Крах не знали Ломоносовскую, как свою родную Елизаровскую, и уж тем более понятия не имели, что тут творится по ночам.

Вкратце введу читателя в курс дела. Издревле так повелось, что неформалы станций метро Елизаровская и Ломоносовская всегда конфликтовали между собой. Граница наших районов протекала примерно по улице Дудко, и тянулась от самой Невы, до железнодорожных путей, пересекая проспект Обуховской Обороны, улицы Бабушкина, Седова и даже Белевский проспект. Хотя, кто-то со стороны Ломоносовской считал эту «черту» весьма спорной, и проводил подобную по улице Крупской, тем самым увеличивая свою территорию. С этим уже, конечно, были не согласны наши Елизаровские.

Наша и другая стороны в быту именовались просто Ельник и Ломо соответственно, и на территории между Дудко и Крупской нередко происходили нешуточные стычки между «ломовскими» и «ельниковскими». Одна из таких битв произошла, когда я заканчивал, по-моему, девятый класс школы. Сам я в ней не участвовал, но ребята рассказывали (да и по телику в новостях, кажется, говорили), что на сходку пришло человек по триста с обеих сторон. Все были нехило экипированы: в кирзе и берцах, многие в ватниках, чтобы смягчить удары; шли с арматурой, цепями, кастетами и прочим ударным оружием. Кровавая бойня была, говорят. Прибывшие на вызов менты тоже тогда хорошо отхватили.

И заметьте, никаких гастарбайтеров — одни русские, брат на брата!

Так вот, в то время «ельниковская» молодёжь, если собиралась зачем-то на Ломо, то всегда брала с собой какие-нибудь причиндалы типа кусков арматуры или кастетов — на всякий случай. Помните же, наверно, песню группы «Сектор Газа» — «Местные», где есть такое: «Стоять! Ты откуда?». Вот точно такая же свистопляска бывала и у нас, и на Ломо, и на Ельнике. Соответственно, если ты на чужой территории, то запросто мог огрести по черепу, особенно ночью.

А ведь я и Крах жили с Елизаровской, и работать собирались в ночном ларьке на Ломоносовской, поэтому было о чём задуматься.

Но, взвесив все «за» и «против», минусы и плюсы, мы с Саней решили этой ночью всё-таки попробовать, ведь лично мы от «ломовских» втык ещё ни разу не получали. Да и не слышно уже давно было о подобных стычках. Может быть, с былых времён страх только и остался.

Перекантовавшись каждый у себя дома до вечера, я и Крах снова встретились, и уверенно зашагали пешком по Бабушкина постигать новые высоты. На всякий случай я прихватил с собой свой нож-бабочку, который стащил однажды на одной барыжной хате, где был в гостях. Саня Крах, как всегда, взял свои нунчаки, изготовленные собственноручно из двух кусков стальной гранёной арматуры. Зацепили мы с ним на ночь и похавать: я — банку горохового супа и хлеб, Крах — банку макарон и немецкие консервированные сосиски37.

Было начало лета, а вечера в Питере в это время всегда светлые. Однако шуруя по улице в сторону Ломо, Саня и я были всё же малость напряжены, и постоянно осматривались по сторонам. Сам не понимаю почему, ведь мы и до этого на Ломо частенько бывали, правда, днём, но всегда всё проходило без эксцессов. Мы, наверно, просто нервничали перед своей первой рабочей сменой.

Продавец Виктор встретил нас с распростёртыми объятиями! Видеть, как мы подходим к ларьку, он не мог, но, когда мы приблизились метра на три, дверь киоска вдруг резко распахнулась, и из неё прямо на нас выскочил пухленький бородатый мужичок в очках, расставив в стороны руки, и до ушей улыбаясь.

— Пасаны, — воодушевлённо затараторил он, смешно шепелявя, — как я рад вас видеть, вы себе дазе не представляете! Я узе три месяса тут наяриваю один… Точнее, с Геной вдвоём, но он зе хозяин, и подменить меня его ещё уговорить надо! Ну, теперь всё, теперь мы победим! Я к мамке съеззу, детишек своих увизу… Заходите, заходите, ребята, я тут вам уже места подготовил, музычка, вон, классная играет…

Я и Крах сначала даже опешили от неожиданной прыти мужика, и чуть было не дали дёру, однако, разглядев Витину добродушную моську, мы быстро успокоились.

— Привет!

— Драсьте!

Мы по-очереди пожали руку Виктора, и зашли вслед за ним в недра киоска.

Для тех, кто не застал продуктовые ночные ларьки 90-х, я сейчас опишу один из них — так читателю будет проще всё это себе представить.

Чаще всего это были металлические домики примерно три на два метра, и высотой метра два. Одна торцевая и одна задняя стенки были глухими. С другого торца имелась входная дверь. Весь же фасад обычно занимала оконная витрина, начинавшаяся в метре от земли, и доходившая до самого потолка. На витрину обычно опускались две стальные ставни, закрывавшие окно, когда точка не работала. В рабочее время поднятые ставни играли роль навеса над покупателями. Посередине витрины располагалось маленькое окошко, через которое покупатели контактировали с продавцом. Со стороны улицы ларёк мог быть аккуратно покрашен, и даже красиво оформлен — это зависело от творческих способностей и желаний хозяев. Но в подавляющем большинстве случаев стены были грязные, облупленные и местами ржавые, что говорило о совершенной бездарности владельцев торговых точек.

Так было снаружи. Внутри же ларьков чаще всего был полный бардак, и у креативных барыг, и у бестолковых. Поскольку подсобок, как в магазинах, где хранился бы товар, в ларьках не было, то вся тара складывалась здесь же, вокруг продавца. Случалось так, что бедному продавцу негде было даже присесть в первые часы, после привозки товара, и в течение дня он старался продать из этого хоть что-то, чтобы ночью можно было как-то расслабиться.

Торговали такие ларьки совершенно разными вещами, но чаще всего это были продукты питания, среди которых можно отыскать и немного промтоваров. В нашем ларьке, например, имелись и ликёроводочные изделия, и безалкогольные напитки, и табачные, и хлебобулочные, и консервы, и многое другое, в том числе шапки, перчатки, ремни, стиральный порошок и… презервативы.

Кроме того, наша торговая точка не была так захламлена изнутри, а всё было более-менее аккуратненько расставлено по периметру, развешано на стенах, и разложено под прилавком, если его можно так назвать. Виктору в таком порядке не составило особого труда, помимо своего, выделить и нам ещё два уютных местечка.

Ах, да, чуть не забыл, снаружи наш ларь был, хоть и хреново, но покрашен в… яркий красный цвет, что резко выделяло его из ряда серых и грязных в округе киосков. Хозяин Гена был человеком коммунистических взглядов, поэтому цвет советского знамени был у него любимым цветом. Впрочем, как мы с Саней вскоре убедились, социалистический расклад просматривался у Гены во многом, даже внутри ларька висели разные советские плакаты.

Было уже начало девятого вечера, когда Витя, я и Крах забились в ларёк, и Виктор начал нам рассказывать все принципы, а также нюансы работы в торговле.

— Короче, парни, — начал он, — буду вам всё объяснять потихонечку, в просессе всей, так сказать, ночи, чтобы вы успевали переварить информасию. В то зе время, рассказу вам всё начистоту, чтобы потом не было вопросов. Работа у нас не слозная, но есть слозности…

— Например? — опять напряглись мы.

— Например… крысы бандитской у нас нет. Нашу точку менты крысуют. Гена сам из органов, поэтому его друзья из местного РУВД за нами недорого присматривают. ПРИСМАТРИВАЮТ, япона мать! Но… если по-честноку, ребята, то братва всё-таки была бы лучше.

— А почемууу? — протянули мы в унисон.

Виктор пожал плечами.

— Как вам объяснить, парни… Ну, вот, смотрите. Если одним браткам хорошо отстегнуть, то у твоей точки ни менты, ни другие бандиты не будут сновать месясами, и беспредельщики не достают — ни кто. Но Гена ведь — крут, Гена не платит в криминал, Гена — коммунист, мать его за ногу! И Генин ларёк теперь постоянно под молотки летит: то гопота местная пива и сигарет требует, а нет, так дверь подзигают, то братва подвалит, грозится, что взорвёт точку к едрени-фени, то сами же мусора: «Мы от Гендоса. Дай нам водки хорошей, запить и зазрать»… А Гена потом: «Витя, ну зачем ты товар раздаёшь направо-налево? Я этих ментов знать-незнаю — залётные они!». Все работают спокойно, ёлки-палки, как нормальные люди, а мы же… как хер красный на блюде! Чесслово! Единственный на всю Ивановскую! НА ВСЮ ИВАНОВСКУЮ! Достало узе!

И Виктор в сердцах хлобыстнул кулаком по прилавку так, что четверть витрины обвалилась на пол, а мы с Саней подпрыгнули от неожиданности.

Витя чертыхнулся, и полез поднимать упавшие пачки сигарет и бутылки.

— Извините, братсы, накипело! — пробубнил Витяй из-под прилавка. — Нервы узе на пределе, ей богу! Зато всё как есть. Вы думаете чего у нас ларёк такой красивый, свезевыкрашенный? Потому что каздую неделю все его стены в копоти — подзигают! А Гена мне: «Витенька, на краску, на кисточку — закрась! Бурзуям и прочей падали всегда за радость советского человека извести. Но мы выстоим!».

Месяц назад какие-то обдолбанные ухари днём требовали у меня выручку, а не то, говорят, проблемы будут. Я послал их подальше, и закрылся, как Гена велел в таких случаях делать. Ночью закемарил, проснулся от того, что ссать хочу. Дверь открываю, а под ногами каааак захнет! Я обоссался, прямо не сходя с места! Взрывпакет подлозили! Хорошо хоть не гранату! А буквально две недели назад «коктейль Молотова» чуть внутрь ларька не забросили — хорошо, что я успел окно захлопнуть. Витрину только подпалили… Закрасывал.

Я и Крах переглянулись.

— А менты? — спросил я. — Ну, те, что крышуют.

— А что менты? — огрызнулся Виктор, вылезая из-под прилавка. — Я всё время Геннадию обо всём сообщаю, залуюсь. Он записывает, фотографирует, передаёт в отдел. Оттуда приеззают, всё осматривают, меня расспрашивают… И так каздый раз! Я узе у ментов в друзьях, ёшкин кот! Всю зизнь об этом мечтал! А потом снова наезды! Сто они делают? Как они нас крысуют? Непонятно.

Я глянул на Саню — он скривил губы, и было видно, что ему это всё уже не нравится. Мне это тоже показалось весьма подозрительным. Мало того, что напрягают пацанские дела с местными, так ещё менты и бандиты! Не дело это, не дело. Но всё же мы решили остаться до утра, и поглядеть, вдруг всё не так стрёмно на самом деле. К тому же…

Виктор протянул руку к вещающей какое-то радио магнитоле, и включил аудиокассету — заиграла группа «Кино». Затем он вытянул откуда-то из-под себя литровую бутылку водки, поставил её на ящик под прилавком и, потирая руки, сказал:

— Ну ладно, ребята, хватит на сегодня негатива! Давайте лучше за знакомство! Такое событие — мозно и отметить!

Ну, конечно, это уже было совершенно другое дело! Наши с Саней хари расцвели, словно хризантемы, и все нелепые думы тут же улетучились из черепушек. Настроение перешло из режима «что-то не то» в режим «хорошо», а ноги стали подтанцовывать в такт играющей «Звезде по имени Солнце».

— Парни, — продолжал свой монолог Витя, расставляя на ящик три небольших стаканчика, — с меня, значит, градусы, а с вас — закусь. Вы зе взяли что-нибудь с собой позрать?

Вспомнив, что при нас имеются обеды, я и Крах полезли в свои пакеты. Я достал гороховый суп, вызвавший у Виктора истерический смех со словами:

— Аааа-ха-ха, потрясающе! Придётся всю ночь сидеть с открытой дверью!

Саня вытащил из своего пакета пол-литровую банку с макаронами и консерву с сосисками.

— Во, это настоящая вкуснятина, брат! — увидев сосиски, воскликнул Витя. — Обозаю эти сосисоны!

Вдобавок к этому яству, Виктор, опять же откуда-то из-под себя, достал кусок завёрнутого в марлю сала, две жареные «ножки Буша»38 и несколько кусков хлеба. Затем, налив каждому по полстаканчика водки, он встал и произнёс тост:

— Итак, предлагаю выпить за наше знакомство! Кстати, мне Гена хоть и говорил, как вас зовут, но… я забыл.

— Саня.

— Лёха.

— Итак, Саня и Лёха, за вас!

И Витяй профессионально забросил порцию водки себе в рот, заправив её сальцом с хлебом и одной краховской сосиской.

Поддатый Виктор оказался довольно весёлым и начитанным мужичком, с которым не соскучишься. Этакий балагур и весельчак, не то, что трезвый.

Аппетитно закидывая в рот Санины макароны и глодая свою курочку, Витя весело кричал:

— Клянусь пиявками, спагетти прекрасны! А в этот кувсын мы будем бросать кости!39

И швырял объедки в стоящее возле двери мусорное ведро.

Он не переставая рассказывал нам разные смешные анекдоты и истории из своей жизни, в том числе происходившие с ним здесь, во время дневных и ночных смен в ларьке. Некоторые его рассказы были совсем не смешные, а иной раз даже и жуткие, но теперь они уже не вызывали у нас никакого напряжения, а только неподдельный интерес. Мне и Сане становилось довольно занятно от того, что ларёк коммуниста Геннадия особенно выделялся из всех на Ивановской, и что именно с ним происходили самые отвязные приключения. Я и Крах любили искать себе… приключения.

Примерно до полуночи мы продолжали торговать, хотя контингент со временем заметно менялся. Если часов до десяти вечера среди покупателей были и приличные люди: дедки, бабки, дядьки, тётьки и даже детки, тыкающие пальцами в шоколадки и жвачки на витрине, то где-то с пол одиннадцатого пошли уже разношерстные ханыги, покупающие лишь сигареты, пиво и водку. Спрашивали даже про «шмаль» и «порошок», и тогда Витя отправлял таких дальше в сторону Седова — в ларёк с нарисованной совой на двери. Кинуть нас, или как-то на нас наехать к счастью никто в этот вечер не пытался, а даже наоборот, меня удивила вежливость со стороны всех припозднившихся.

Ровно в двенадцать ночи Витя захлопнул дверцу ларёчного окошка, выставил в него табличку с фразой «ЗАКРЫТО ДО УТРА», и погасил внутри ларька свет. Всё, мы были в красноармейском танке!

Втроём, под хороший закусь и душевные беседы мы быстро убрали весь литр водяры и, когда я предложил открыть ещё один пузырь, Виктор запротестовал:

— Не, не, не, ребята, хватит! И так хорошо надёргались. Думаю, сто неплохо было бы теперь вздремнуть пару-тройку часиков. Да, сидя, конесно, здесь особо не растянешься, но всё зе. Давайте, парни.

Витя проверил, закрыта ли на засов дверь, после чего вытянул под прилавок ноги, скрестил на груди руки, отбросил назад голову и… вмиг захрапел. Его рот, открывавшийся всё шире и шире, так и напрашивался, чтобы мы закинули в него куриную косточку, или хабарик — неистово брало верх наше с Крахом панковское нутро, и безумно хотелось пошалить! По сути, мы остались одни, и можно было бы, например, дёрнуть что-нибудь из ларька, ведь один хрен, мы никак тут не оформлены, и где мы живём, никто не знает. Но какой-то шёпот в голове неустанно твердил: «Низззяя! Низззяя! Вы сегодня ещё не всё посмотрели!». И мы не стали делать глупостей. Вскоре нас ждала «награда» — приключение, какое в жизни нечасто встретишь! Ну, разве что, в кино.

Курить, слава Богу, в ларьке не запрещалось — сам Виктор чадил так, что мама не горюй. И мы с Саней дымили сигаретками, стряхивая пепел в вонючую самодельную пепельницу из кофейной банки. Цой в магнитоле нам уже давно петь перестал, и никто не удосужился даже поменять кассету, прислушиваясь лишь к происходящему на улице Ивановская. А там, в свою очередь, тоже становилось всё тише и тише. С каждым часом число прохожих на тротуарах и машин на проезжей части уменьшалось, пока, наконец, движуха не прекратилась совсем.

Недолго думая, я и Крах вытащили из ящика возле Вити по бутылке пива, открыли их и приложились к горлышкам. Ничего страшного, даст Бог — потом отработаем.

Так прошёл ещё час с небольшим. Кажется, я даже и сам пару раз отключался в воцарившейся тишине, удобно откинувшись спиной на стенку.

Я в очередной раз открыл глаза, и посмотрел на висевшие на двери старенькие настенные часики. Их стрелки были покрыты светонакопительной краской, и теперь щедро отдавали накопленное в сумрак ларька, вместе с тиканьем создавая мистическую атмосферу. Часы показывали полвторого ночи. Крах мусолил очередную сигарету. «Какую уже по счёту, интересно? — подумал я. — Кажется, он слишком много курит». Дым от этого в нашем ларьке стоял уже мутным коромыслом! Я протянул руку к стоявшей на полу недопитой бутылке пива и сделал глоток. Было в кайф!

Вдруг откуда-то с улицы послышалась череда громких хлопков и визг тормозов. Я и Саня, как по команде, вскочили, и уставились в окно.

По Ивановской, со стороны Седова, на огромной скорости в нашу сторону мчалась красная «восьмёрка»40, выписывая немыслимые кренделя, а за ней, словно ястреб за добычей, — ментовский бело-синий «жигуль». Из-под обеих машин летели искры, дымились колёсные шины. Окно пассажирского места «восьмёрки» было открыто, и из него, как в боевиках, высунулся человек, стреляя из пистолета в преследовавшее их авто. Из «жигуля» по ним кто-то тоже палил, и при этом из «матюгальника» звучало:

— Остановитесь! Красная «восьмёрка», остановитесь! Стойте, пидоры!

Несмотря на это, висевший в окне стрелок продолжал целиться в догонявших и без устали нажимать на спусковой крючок.

Вдруг у «восьмёрки» со страшным хлопком лопается левое переднее колесо, машина теряет управление, опрокидывается, и начинает кувыркаться по дороге, разбрасывая в стороны обломки и стеклянную крошку. Вместе с обломками из машины вылетает стрелявший, со всего маху ударяется о фонарный столб, и мешком шлёпается на асфальт, не подавая больше признаков жизни.

Неожидавшие такого поворота событий менты резко выкручивают свой руль на нас, и их «жигуль» по-касательной таранит витрину нашего коммунистического ларька.

Всё окно вместе с товаром и стеклом осыпается на находящихся внутри нас, ошалевших и застывших на месте. Коробки, банки, бутылки и прочее барахло, стоявшее на полках, всё повалилось на наши головы, а мы сидели в этом бедламе, ничего не соображая. Краху на башку с потолка грохнулась дневная ртутная лампа, разбилась, и осыпала его белым порошком, словно он слишком увлёкся кокаином. На меня опрокинулась битком набитая хабариками пепельница, а также посыпались консервные банки. Виктора же завалило ящиками с пивом, сложенными рядом с ним в высокие пирамиды.

Возникла мёртвая тишина, которая бывает обычно сразу после ДТП. Потом с улицы, прямо перед нашим ларьком, послышалась какая-то возня, ругательства, кашель, хлопанье автомобильных дверей, и мужской голос возопил:

— Витя, привет! Ты как, цел?

В разбитую витрину заглянула лохматая рожа мента с кроводтёками под носом.

— Стоб вас!.. — выругался Виктор, силясь встать со стульчика, к которому его прижало упавшим пивом. — Вы совсем узе охренели, что ли?! Гена! Где Гена, мать его?

Я попробовал тоже встать на ноги, но вдруг меня за куртку ухватила чья-то рука — это был Крах. Весь белый, в порошке, ухо поцарапано, он смотрел на меня испуганными глазами. К его губе прилипла недокуренная сигарета.

— Что за херня, Дозик? — ошарашено спросил Саня. — Что за херня?

Я уже упоминал, что Крах страдал плохим зрением, но очки он надевал крайне редко, только, когда читал или писал. И мне представилась вся произошедшая картина с его точки зрения, ведь он ничего толком не успел разглядеть: выстрелы, визг тормозов, грохот, всё вокруг рушится… Конец света!

Мне почему-то так стало его жаль, и я, чтобы успокоить, миротворчески похлопал его по плечу, приговаривая:

— Всё нормально, братан! Всё хорошо!

И тут со стороны улетевшей «восьмёрки» раздался яростный вопль:

— Суки! Мусора поганые! Колян! Колян! Вы Коляна замочили, падлы! Нате, получите, козлы!

И в нашу сторону прозвучала автоматная очередь. Пули, летевшие в ментов, прошлись по верху витрины нашего ларька, и в разные стороны брызнули щепки от оконной рамы. Одна щепка прилетела мне в лоб.

— Йоб васу мать! — прошепелявил Виктор, и упал на пол, прикрыв голову руками. Я и Саня тоже нырнули под прилавок, не успев даже как следует оправиться. Падая, я зацепил чем-то дверной затвор, и он открылся. Под моей тяжестью дверь распахнулась, и я, вместе с большой коробкой сигарет, выпал из ларька на улицу. Сообразив, где нахожусь, я, было, подался обратно, но на моём пути возникло перекошенное лицо Краха.

— Сваливаем отсюда, Лёха! — прокричал Саня, и ринулся на выход прямо по мне. Вслед за ним на меня наступил убегающий Витя. Я, заметив, что весь асфальт подо мной усыпан пачками Camel, сгрёб пачек пятнадцать себе за пазуху, быстро поднялся, и тоже метнулся за остальными.

С Ивановской я метров через десять свернул на Бабушкина, и почти сразу же за углом столкнулся с Крахом. Тот стоял, прислонившись рукой к стене дома, и пытался отдышаться.

— Ни хрена себе! — вылупил он на меня глаза.

Я подумал, что у меня из башки что-нибудь торчит, и испуганно спросил:

— Что?

— Ни хрена себе мы влипли! Доцент, это писец какой-то! Ну, кино!

Облегчённо выдохнув, я прислонился спиной к стене. На Ивановской за углом всё ещё раздавались редкие пистолетные выстрелы и вопли:

— Лежать! Лежать, я сказал!

Послышались звуки милицейской сирены — к ментам прибывало подкрепление.

— Всё, нахрен, я наработался! — махнул я рукой. — Пошли домой, Саня.

Я взял Краха за плечо и потянул за собой в сторону дома.

— Эй! — вдруг услышали мы со стороны подземного перехода жалобный голос Виктора. — Парни, вы куда?

Витя прятался в переходе, за новенькой гранитной оградой41, боясь лишний раз высунуться под пули. Очки свои он где-то уже потерял, а под глазом наливался свежий бланш.

— Домой! — крикнул ему я. — Мы пошли домой!

— Не уходите! — взмолился Витёк. — А как зе я? Сколько я ещё не увизу свою маму?

— Да пошёл ты в жопу, Витя! — рявкнул на него Саня. — Ты со своим коммунистом скоро не только маму, но и прабабушку с прадедушкой увидишь! Пока!

И, махнув ему на прощание руками, ничего больше не говоря, я и Саня засеменили в сторону Ельника. Мы дошли, наверно, уже до Бабушкиного парка, прежде чем оглянулись назад. Ивановская улица осталась далеко позади, как и шепелявый Витя. Продолжит ли он после такого дальше работать на Геннадия? Это дураком быть надо!

По дороге я успел похвастаться другу своими свежестибренными сигаретами, а он… он вытащил из-за пояса две пол-литровые бутылки дорогого коньяка. Мы радостно рассмеялись, пожали друг-другу руки, и отправились искать новые приключения.

Приложение. «Краткометраж». 3 новеллы. Глава 22

Мне иногда в голову приходят воспоминания, сюжетная линия которых довольно коротка для полноценного эпизода, но сама история кажется мне интересной. Я долго думал, как реализовать такие вещи в своём лит-сериале, много всего перепробовал, и остановился на определении «короткий метр» или «короткометражка», которому, по аналогии с детским киножурналом «Ералаш», дал название «Краткометраж». Считаю, что «Краткометраж» послужит весьма актуальным приложением к сезону «Становление пацана», тем более что малые формы литературных произведений сейчас лучше воспринимаются читателем.

Ласточка

Питер, 90-е.

Однажды Саня Крах пригласил к себе домой троих пацанов — знакомых из «чёрного квадрата»42, чтобы мирно выпить и поболтать за жизнь. Как Крах потом рассказывал, он даже приготовил под водочку вкусной закуси, чтобы продемонстрировать своё гостеприимство, хотя с баблом и жрачкой была тогда напряжёнка. Был вечер, ребята сидели, пили, курили, слушали музыку и разговаривали. Но уже после первой бутылочки (правда, литровой), Санины гости вдруг засобирались уходить, дескать, вспомнили, что нужно ещё сделать какое-то дело. Проводив парней до прихожей, Крах заметил, что один из гостей под своей курткой что-то прячет. Внезапно, вытолкнув двоих на лестничную клетку, и закрыв дверь квартиры на замок, Саня поволок вора обратно в свою комнату.

Зарядив подозрительному типочку с «вертухи» в жбан, и вырубив его, Крах сдёрнул с него куртку, из-под которой на пол высыпалась груда дорогих Сане аудиокассет и картриджей от игровой приставки. Саша прошёлся вору по карманам, откуда вытянул ещё и деньги, лежавшие в серванте на чёрный день. Тогда, пока грабитель был без сознания, Саня уложил его на диван, крепко связал верёвкой в позе «ласточки», засунул в рот кляп из его же собственных потных носков, и уселся рядом играть в Dendy43.

Подельники грабителя даже и не попытались вызволить своего товарища из заточения, а испугавшись последствий, просто убежали, бросив друга на произвол судьбы.

Очнувшись, вор был весьма обескуражен случившимся, но совершенно ничего не мог с этим поделать, находясь в крайне неудобном и причинявшем изрядные страдания положении. Мало того, увидев, что вор пришёл в себя, Крах стал его… пытать, нанося побои нунчаками по голым пяткам, царапая тело острым выкидным ножичком и прижигая хабариками. Паяльника у Сани тогда просто не было, а утюг просить среди ночи у своей матери было как-то неловко.

Так прошло часов пять. Устав, Крах даже успел закемарить рядом с вором, пока утром не вошла мама и не разбудила его. Увидев на диване связанного человека с кляпом во рту, мама спросила:

— Саша, а кто это?

— Да так, пришёл ко мне вчера водку пить и ограбил меня, — ответил маме Саня.

— Живой ещё?

— Живой.

— Отпусти, пусть идёт. Он больше так не будет.

И, развязав незадачливого грабителя, Крах дал ему спокойно уйти залечивать свои раны. Мама была права, вор больше никогда так не делал, тем более в этой квартире.

Спустя несколько лет Саня Крах и вор встретились ещё раз, но уже в другом месте и при совершенно иных обстоятельствах. Однако это уже другая — более добрая история.

Сказ о том, как я курить начал

Итак…

Сцена первая:

Ну, смотри, егоза!

Мои родители — папа Валера и мама Галя — раньше были заядлыми курильщиками. Да и вообще, курить сигареты и папиросы во времена СССР было достаточно модно.

Однако когда мне стукнуло лет семь, папа курить бросил сразу и навсегда. Этому поспособствовало, правда, его опасение, что иногда возникающая боль в груди — это от курева. Впоследствии она оказалась обычной невралгией, но от этой вредной привычки отца избавила.

Мама же, славившаяся особым упорством во всём, в тот раз заявила папе:

— А я бросать не хочу! Иначе я растолстею!

— Ну, смотри, егоза, — рявкнул он на неё в ответ, — если Алёша вдруг закурит, то я тебе ноги из жопы выдерну!

Этот их разговор я услышал тайком, и запомнил надолго. О курении я в том возрасте даже и не помышлял, и совершенно не понял, почему папа так сказал маме.

Наступил 1992 год, мне уже исполнилось пятнадцать годков: последний звонок в школе, поступление в ПТУ, скверный подростковый возраст, да и время в стране невесёлое — Советский Союз рухнул.

Но во всём этом сумбуре событий пасть духом мне не давали мои закадычные друзья, одним из которых был Серёга Косой. Дружили мы с ним уже с пятого класса школы, и хорошо друг друга знали. Я ему всегда много рассказывал про себя, про свой дом, своих родителей, а он мне про свою жизнь. В общем, никаких секретов у нас с ним не было — делились всем и всегда. И историю эту родительскую про «ноги из жопы» я ему тоже однажды рассказал. Мы поржали тогда над ней от души.

А через какое-то время Серёга, уже на тот момент курящий, меня некурящего-таки соблазнил на сигаретку. Потом на другую, на третью и… так я тоже начал курить.

Прошло ещё с полгода.

И вот, сидим мы с Косым как-то в одном из подъездов, курим, и он вдруг как заржёт. Я в непонятках, спрашиваю:

— Чего ржёшь-то? Вспомнил чего?

А Серёга мне:

— Ага. Слушай, а ведь наши предки рано или поздно всё равно узнают, что мы курим, да?

— Ну, да, скорее всего. И что? — отвечаю я.

— Хааа-ха-ха! — снова захохотал Косой. — Вот прямо сейчас представляю, как твой батя твоей маме ноги из жопы выдергивает!

Пам-пам, парам-пум!

Сцена вторая:

Чужого никогда не бери!

Наверное, читателю стало безумно интересно, что же на самом деле сделал мой папа с моей мамой, когда узнал, что я курю?

А ничего. Родители поняли это, когда нашли мою нычку с сигаретами в подъезде (помню, ещё тогда сигареты Bond), и вынесли сей факт на семейное обсуждение за ужином.

— Алёша, — строго сказал папа, показывая мне мою пачку сигарет, — мы с матерью уже знаем, что ты куришь! И давно?

— Эээ… ммм… уже около года, — робко ответил я, почёсывая репу.

— Ясно. А где деньги на сигареты берёшь?

— Ну… подворовываю…

— Что? Как? Где?

— Ну… на рынке… в магазинах…

Предки в неописуемом шоке!

— Так, Алёша, Алёшенька, сынок, слушай сюда! Мы тебе будем давать денег на курево, только ты не воруй! Раз уж куришь, то кури — не прячься. И чужого, слышишь, сынок, чужого ни у кого никогда не бери!

Так я совершенно спокойно продолжил курить дальше, и к тому же, за родительский счёт.

Пам-пам, парам-пум!

Всё!

Кто первым встал, того и… водка

Эта история произошла во время, когда я и Серёга Косой ещё учились в училищах. Была весна 1994 года. Правда, я учился в профессионально-техническом на газо-электросварщика, а Серж — в «морском» на моториста.

И однажды вечером, после учёбы, мы с ним состыкнулись, чтобы чуток расслабиться. К тому времени и я, и Косой уже благополучно курили и побухивали, поэтому слово «расслабиться» означало для нас именно это. Мы получили свои крохотные стипендии, и решили скинуться, чтобы купить пару-тройку пузырей водки.

— Дозик, моя степуха и твоя степуха — купим бухла, и заепуха! — радостно пропел Косой.

Наших с ним двух «зарплат» тогда хватило лишь на три полулитровые бутылки водки «Московская особая», буханку ароматного Дарницкого хлеба и две жвачки «Love is…» со вкусом дыни. Серёга захватил ещё из дома небольшой кусочек сала, а я — пару маринованных помидор.

Пить мы решили на Ивановском карьере, около лодочной станции.

Выбор объяснялся просто: во-первых, ранней весной станция ещё не работала — домик и закуточки, где можно было удобно расположиться, имели место, но из людей никого ещё не было; во-вторых, как я уже упоминал в своей серии под названием «Настенька», близ Ивановского карьера, в доме на Ивановской улице, у нас обитали знакомые «ивановские» девушки: Наташа, Катя и их подружка с Цимбалина — Настя. Мы с Косым часто проводили время в том районе именно поэтому, и побухивали мы нередко тоже там. Нравилось это девочкам или нет — нам было по-барабану, главное, что это нравилось нам самим!

Затарившись зельем и снедью в близлежащем магазине, мы к своему превеликому сожалению узнали, что сегодня ни Наташа, ни Катя с Настей гулять не пойдут, поскольку у них у троих завтра намечалась контрольная, и им нужно было готовиться. Тогда мы отправились на лодочную станцию вдвоём, полные грусти и печали, но с водярой и закусью. Вечер обещал быть более тоскливым, нежели мы себе его представляли.

Удобно расположившись в закутке с красивым видом на водную гладь, мы просидели с Серым за душевными разговорами до восьми вечера. Трещали в основном о девках, ну и немного о жизни. Три бутылки сразу решили не выпивать, ведь завтра нам ещё в путяги тащиться, и одну припрятали там же, в укромном местечке под брёвнышком. Туда же покидали и остаток хлебушка с салом. Схоронив свой клад, мы, в хмельном угаре, весело шутя и смеясь, отправились по домам, уже ни сколько не печалясь, что провели вечер без дам.

Проснувшись утром, я обнаружил, что похмелье меня всё же не миновало, несмотря на молодой и крепкий организм. Однако в ПТУ ехать было надо — мы заканчивали год, и нам тоже нужно было подбивать итоги.

Кое-как отсидев первый урок, я среди своих одногруппников нашёл коллег по похмельному несчастью — подслеповатого Олежку и бугая Славика, которым сегодня тоже было не очень хорошо.

И тут меня озарила шальная светлая мысль — прогулять следующий урок, и по-быстренькому смотаться за спрятанным на карьере пузырём, а Косому потом сказать, что, мол, ничего не брал — кто-нибудь, наверно, нашёл и стибрил. Вторым предметом у нас значилась «эстетика», а там был весьма лояльный препод — еврейчик со смешной фамилией Йоффе, который даже не заметит, что нас нет на уроке. В конце-концов, на Ивановском карьере нас ждёт своя «эстетика» — более интересная, и со вкусом приключений.

Коллег по будуняге я тут же посвятил в это святое дело. Естественно, они были не против.

От училища до Ивановского карьера мы добрались буквально минут за двадцать на троллейбусе. Выйдя на нужной остановке, я повёл двух своих дружков-«пиратов» к месту, где были спрятаны сокровища. Слепой Пью и Билли Бонс ещё удивлялись, дескать, у меня, наверно, по всему Питеру бутылки с ромом попрятаны, говорили, что я клёвый чувак, прям — «капитан Сильвер», и со мной надо дружить!

Но, увы… в сделанном мной и Сержем тайнике я ни бутылки, ни хлеба с салом не обнаружил!

Какое несчастье!!!

Моя правая ладонь начала слегка зудеть, и мне показалось, что в её центре вырисовывается «чёрная метка».

Я перепотрошил все брёвна в округе, заглянул под каждый дёрн, в каждую ямку (и на что я только надеялся?) — тщётно!

Украли! Украли, проклятые ироды!

Уууух, обидно-то как!

Я развёл перед ребятами руками.

— Нету…

— Что значит, нету? — завозмущались Олег со Славой, оголяя острые шпаги. — Как нету? Ты же обещал!

— Нету, сука! — почти крикнул я.

Моему отчаянию не было предела, и, кажется, по моей щеке тогда даже скатилась скупая мужская слеза! Или это бриз принёс с моря солёную каплю?

— Лёха, башка гудит!

— Сильвер, сделай что-нибудь!

— Ну, нету! НЕТУ!!!

Ещё минут пять покрутившись на месте, в отчаянных попытках найти сокровища (а вдруг!), мы развернулись и двинули обратно к троллейбусной остановке. По нашему понурому виду можно было подумать, что мы только что потеряли близкого человека, и идём с его похорон.

Пересекая двор, где жили знакомые «ивановские» девчонки, я вдруг увидел идущих по тротуару Наташку с Катюхой. Они шли под ручку, о чём-то между собой ворковали, и мило мне улыбались.

— О, Лёшка, привет! — воскликнула Наташа, блеснув на меня своими глазками. — И ты здесь? Чего это вас с утра пораньше сюда занесло?

— И почему вы порознь? — добавила Катюша.

— Кого это «нас»? — не понял я, поглядев сперва на Олега, потом на Славу. — Вы их знаете, что ли? И в смысле — «порознь»?

— Нет, этих ребят мы не знаем, — почти хором прочирикали девчонки. — Но полчаса назад мы тут Серёжку из окна видели, тоже с какими-то двумя парнями…

Пам-пам, парам-пум!

Всё!

Сезон. «Джентльмены удачи». 6 эпизодов. Глава 26

Настоящий сезон посвящён модным у нас криминальным способам заработка в те далёкие 90-е. Я дал ему название «Джентльмены удачи», поскольку далеко не всем «джентльменам», вроде нас, в то время сопутствовала эта добрая «госпожа» — чаще всего, судьбы оказывались загубленными.

Серии сезона можно воспринимать как весёлые приключения, а можно и как истории грустных ошибок, которые лучше избегать, и не повторять никогда. И, я считаю, что самым лучшим будет сейчас — не предварять сезон длинным направляющим текстом, а дать читателю самому из прочитанного извлечь своё.

Поехали…

Ларёк

Россия, Санкт-Петербург, начало 90-х.

Как обычно, около семи вечера я подходил к дому номер 76 по улице Ткачей. В Питер пришла осень, и хотя погода была тёплая, белые ночи уже давно остались позади — на улице вечерело.

Предвкушая встречу с лучшим другом по имени Саша Крах, который проживал по этому адресу, я заскочил в подъезд его дома и пулей взлетел на пятый этаж.

Ох уж этот пятый этаж!

Почти ежедневные визиты сюда, а бывало что и по нескольку раз в день, сделали мои и так молодые и крепкие ноги, способными на многое, например, — быстро бегать. Я тогда уже, правда, курил… сигареты, но стаж был настолько мизерным, что дыхалка меня тоже никогда не подводила.

Поднявшись на площадку пятого этажа, я три раза громко постучал в стену, где располагалась комната друга. Крах, собственно как и я, жил в коммунальной квартире, где занимал одну из трёх комнат. В двух других проживали его мать, а также соседи — старик со старушкой. Конечно, будучи подростком хулиганистым, мой друг причинял и соседям, и своей матери некоторые хлопоты в квартире, особенно, когда приводил к себе весёлые компании. Поэтому лучше, если лишний раз ни кто из них не будет знать о том, что в гости идут друзья, и пользоваться дверным звонком Саня нам запрещал.

— Слух у меня хороший, — говорил он. — Стучите в стену вот с этой стороны. Лучше три раза, тогда я точно услышу.

Крах уже со школы имел проблемы со зрением — когда читал или писал, то надевал очки. На улице, конечно, он их не носил — это не круто, как он считал, но часто в них нуждался. А, если у человека какой-то орган не фурычит как надо, значит, развивается что-то другое, например, слух. Слышал Саша охрененно!

К двери со стороны квартиры кто-то подошёл и тихо спросил:

— Кто?

— Конь в пальто! — громко ответил я.

Дверной замок щелкнул и дверь открылась. На меня уставилась Сашкина заспанная рожа.

— Ты чего спал что ли? — удивился я.

— Да, чёт кемарнул децл. До четырёх утра «Спартака»44 читал, а в девять Косой припёрся с бухлом — учёбу прогуливал. Мы с ним и зависли.

— Охренеть! И без меня?

— Да забей, Доц, заходи. Только тссс…

И мы с Саней тихонько проскочили в его комнату, где я быстро разулся.

Комната моего друга представляла собой довольно тёмное прямоугольное помещение с мрачными обоями, и дверью в углу внутреннего торца. С внешнего торца можно было обнаружить завешанное плотными тёмно-красными шторами окно с выходом на балкон. Шторы эти очень редко открывались, поэтому в комнате всегда царил полумрак — друг молодёжи.

А ещё, из-за частого курения прямо в комнате, воздух и все предметы в ней были просто насквозь пропитаны никотином! Особенно зимой, когда Саня не проветривал помещение. И тогда, как он говорил, тот, кто приходит к нему в гости, — курит нахаляву, дыша дорогим табачным запахом. Крах старался курить только крутые сигареты, типа Marlboro, Camel и т. п.

У одной из стен Саниного жилья расположился антикварный, но отлично сохранившийся диван, повидавший уже, наверно, сотни разных задниц. Перед диваном стоял небольшой журнальный столик с двухкассетной магнитолой Panasonic и пепельницей, вечно заваленной окурками. Буквально все стены комнаты моего друга были увешаны модными на то время плакатами мэтров мировой киноиндустрии: Сталлоне, Шварценеггера, Чака Норриса, а также музыкантов: Виктора Цоя, Саманты Фокс, Сабрины, MC Hammer, Майкла Джексона и многих других. Плакаты, правда, были уже все пожелтевшие от курева, но зато, как, опять же, говорил Крах, на них и муха не… сидела — в Сашкиной комнате дохло всё!

Самой же коронной и любимой фишкой у Краха дома был — советский проигрыватель пластинок «Юность» с большой коллекцией виниловых. В проигрыватель был встроен довольно мощный ламповый звукоусилитель, к которому друг умудрился присоединить две сильные аудиоколонки. Колонки он разместил на книжной полке напротив дивана, чтобы сидеть и кайфово слушать музон. Кроме того, к этому же усилителю была подключена и аудиомагнитола, так что с музыкальным оформлением жизни Саши всё было в полном ажуре. Не нравилось это звуковое ноу-хау только его соседям за стенкой — тёте Тасе и дяде Коле, которые регулярно давали о себе знать громкими ударами кулаков в стенку, а также жаловались на Саню его маме. Мама же была своя в доску, и если и ругалась, то только с соседями:

— Саша растёт, ему нужно познавать мир, в том числе музыкальный! А вы уже и так полуглухие.

Я и друг уселись на антикварный диван и закурили по сигаретке: я курил тогда Jonny — одну из самых дешёвых марок, а Саня — Camel. Крах включил Европу Плюс и страдальчески протянул, выпуская колечками дым изо рта:

— Даааа, башка трещит, пипец! Ну чего, Доцент, пойдём сегодня чугреев бомбить? Похмелиться надо бы.

У меня голова так, конечно, не трещала — несколько дней я не пил даже пиво. Однако в последние три дня мы с Крахом усиленно работали над своими предстоящими миссиями по кидалову ночных продуктовых киосков, и наши труды не должны были пропасть зря. Мы вели наблюдение за некоторыми торговыми точками нашего микрорайончика, которыми заправляли уже порядком надоевшие нам выходцы из Азербайджана. Целью было — понять, где, в какой точке, в какое время продавцы ларьков оставались одни, и главное, чтобы это обязательно были женщины.

Как правило, одним или двумя ларьками заправлял какой-нибудь азер-ЧПешник45, который нанимал себе в продавцы русских представительниц слабого пола. Утром, днём и ночью кавказцы обычно сидели вместе с продавцами в ларьках, вооружённые дубинками или ножами (реже стволами). В светлое время суток они помогали продавцам с работой (да и вообще, днём слишком людно для гоп-стопов), а ночью и утром просто спали где-нибудь рядом — охраняли своё добро. Поздно вечером продавцы работали почему-то в одиночестве — вероятно, азера в это время «развлекались» с бабами, ведь соблазнительно же оторваться с красивой русской девчонкой, пока жена и Аллах не видят.

— Ну, давай попробуем, — ответил я, делая радио чуть погромче, чтобы заглушить наш разговор. — Не зря же мы вынюхивали, что да как. Серёгу Косого брать будем?

— На первый раз, я думаю, не стоит, — ответил Крах. — Хрен знает, вдруг поплывёт чувак — он ведь не в курсах ещё. Если всё получится, то к следующему разу мы его обязательно подготовим.

— Что-ж, согласен. Во сколько стартанём?

— Сейчас семь пятнадцать… Часиков в десять и пойдём.

— Ок, а пока, Сань, я тебе кое-чего покажу.

Я вытащил из внутреннего кармана своей косухи старую аудиокассету.

— Смотри, чего я нашел тут на днях, — начал я, — Штук тридцать таких кассет. Почти все размагниченные, поэтому их и выкинули.

— Ну и на хрен они тебе нужны? — не понял Саня.

— Да ты слушай дальше. Два дня назад я в Рыбе46 купил альбом «Сектор газа» — «Гуляй, мужик!». Пришёл домой, слуханул — запись качественная. Тогда я взял у бати мелкую отвёртку, разобрал одну старую кассету и кассету с «Сектором». Переставил катушки с плёнками местами, и всё обратно закрутил. В этот же день я снова поехал в Рыбу и докопался до продавца музыкального ларька, что, дескать, он мне подсунул кассету, на которой записана какая-то размагниченная хрень. Он послушал — да, говорит, действительно брачок. Но добавил, что все записи у них в одном экземпляре, поэтому, мол, можешь выбрать что-то другое. Я выбрал «Кино» — «Чёрный альбом». В итоге у меня теперь две кассеты: «Цой» и «Хой» — по цене одной. Врубаешься?

И я вытащил из другого кармана куртки новенькую кассету с посмертным альбомом Виктора Цоя.

— Ааа-ха-ха! Да ты — гений хренов! — восхитился мой друг. — А ведь сейчас этих музыкальных ларьков до хрена кругом! Берёшь на лоха и ха-ха!

— Ага, — согласился я. — И кассет старых у меня тоже до хрена! Так что будем слушать теперь только качественную музыку!

И мы с Крахом весело рассмеялись…

Я вставил принесённую старую аудиокассету в деку Саниной магнитолы, и нажал «Play». Из динамиков зазвучал секторовский «Бомж»:

«Три месяца назад я написал эту песню,

Но с е… учим темпом инфляции…»

Вот уж действительно, инфляция в стране достигла невероятных масштабов! Из-за политической круговерти народ поставлен на грань выживания, а молодёжь вынуждена проявлять неведомые ещё до селе варианты смекалки.

Следующие два с половиной часа под отпадную музычку мы активно обсуждали разные способы махинаций, с помощью которых можно было бы нахаляву обзавестись теми или иными модными прибамбасами в тяжёлое время «лихих 90-х».

А что делать?

Как годами позже скажет герой отечественного кинофильма «Бумер»: «Не мы такие — жизнь такая».

Когда в стране наступает смута, и народ бросается властями на произвол судьбы, почти в каждом человеке включается инстинкт выживания любой ценой. Взрослым нужно было кормить свои семьи, дети же выживали по-своему. Голь на выдумки хитра, как говорится.

В районе станции метро Елизаровская, где мы с Саней жили с самого рождения, было семь ночных ларьков: три — на ул. Седова, два — на ул. Бабушкина и ещё два — на пр. Обуховской Обороны. Попытать своё счастье в тот день мы решили на точке, что была самой, как нам показалось, удобной для первого раза. Она одиноко располагалась на перекрёстке улиц Седова и проспекта Елизарова — прямо напротив Палевского парка.

Около десяти вечера, когда на улице уже совсем стемнело, и на небо выкатился дьявольский лунный диск, мы с Крахом отправились в свой «крестовый поход».

Хотя мой друг обычно любил одеваться очень ярко, в его гардеробе всё-таки имелась тёмная (ночная) одежда. Одной из любимых музыкальных групп Саши Краха была именно группа «Кино», солист которой, Виктор Цой, для своего имиджа часто выбирал тёмные облачения. Вот и Саня тоже иногда напяливал на себя чёрные джинсы, чёрную футболку, чёрную куртку и чёрные кроссовки, особенно в тёмное время суток, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, ведь начало девяностых — период опасный, и по ночам лучше не светиться.

Моё же повседневное одеяние и так особой яркостью не выделялось. Я в то время активно панковал. Ирокезов и крестов в ушах, правда, не носил, но штаны на задницу напяливал кожаные, на ноги — чёрные берцы 45-го размера (хотя нога была 43-го, однако 45-ми по морде смачней было бить), а на торс, поверх тёмно-зелёной футболки с монстром из «Iron Maiden» — чёрную кожаную косуху.

И вот, два человека в чёрном, с чёрными мыслями вышли чёрным вечером на чёрное-пречёрное дело.

Тихонько, чтобы ни кто из соседей не услышал, мы выбрались на лестничный марш и спустились на улицу. Во внутреннем кармане моего друга были, как всегда, спрятаны самодельные нунчаки, сделанные Саней из двух кусков гранёной арматуры, обтянутой резиной. В сегодняшней миссии Краху отводилась роль Брюса Ли, если дело возьмёт крутой поворот. Мне оружие было не нужно — у меня была несколько иная задача.

Мы обогнули дом Краха, пересекли ул. Ткачей, затем «чёрный квадрат» и вышли в Палевский парк. В те годы это небольшое место отдыха не имело освещения, и на территории парка было темно, поэтому оттуда мы очень хорошо видели, что делается на ярко освещённой улице, где стоял выбранный нами ларёк.

Автотранспорта по Седова ездило тогда тоже немало, как и сейчас, даже поздно вечером, но это совершенно не пугало нас — наоборот, машины создавали необходимые нам шум и суету, на фоне которых гоп-стоп проецировался бы не так чётко. Главное для нас было, чтобы лишний народ возле ларька не болтался, и его там сейчас как раз не было.

Саня остался в парке, спрятавшись за деревом, и наблюдал за происходящим. Я же перешел через улицу и направился к ларьку. Осторожно осмотревшись по сторонам, а также убедившись в том, что в киоске находится только один человек, я постучался в окошко. Хотя, если бы кто-то второй спал на ящиках из-под пива где-нибудь под прилавком, то я бы вряд ли его заметил, но мне повезло. Окно открылось, и в него выглянуло лицо русской женщины средних лет. Я обвёл взглядом витрину и сказал:

— Здравствуйте! (вежливость — главное оружие вора! Помните?) Мне нужна литровая «Черная Смерть»47. Только вы не могли бы посмотреть на этикетке, где она разлита, в Москве, Питере или Краснодаре? Там где-то должно быть…

Потом я сделал секундную паузу и добавил:

— Ну, или я сам могу глянуть.

Обычно найти такую надпись занимало существенное время и, чаще всего, женщина-продавец легкомысленно отдавала бутылку в руки покупателю — это мы неоднократно проходили с лимонадами и сигаретами. Но прокатит ли это с более дорогой водкой?

— Ой, сам посмотри, — буркнула ничего не подозревающая женщина, и сунула бутылку мне в руки.

Какая радость! Как только бутылка попала ко мне, я резко сорвался с места и, не оглядываясь, помчался прочь в парк, затем во дворы, потом в другие. Главное было не упасть. Криков обманутой женщины себе в след я не слышал, но вскоре почувствовал, что меня кто-то догоняет. К счастью, это был Саня. Ах, я про него совсем забыл!

— Доц, стой, всё, мы свалили! За нами ни кто не бежит. Всё нормально, — запыхавшись, кричал мне мой друг.

Я остановился и оперся о дерево, пытаясь отдышаться. Посмотрев друг на друга, мы радостно засмеялись — литр водки был наш!

Мы вернулись к Сашкиному дому, но возле его подъезда неожиданно встретили Косого, у которого, как и у Сани, очень трещала с бодуна башка. Делать было нечего, и нам уже сегодня пришлось рассказать Серёге обо всех наших ушлых делишках. Посидев часа два за бутылочкой спиртного, мамиными макарошками с сосисками, картишками и песнями «Сектор газа» и MC Hammer, мы решили, что этой ночью нужно брать ещё один ларёк. Водка слишком быстро закончилась, в нас поднялся приключенческий градус, и пришла мысль: нужно ковать железо, пока горячо.

— Я предлагаю кинуть ещё один ларёк, но теперь тот, что на перекрёстке улиц Бабушкина и Ольминского, — сказал Крах, жестом буддистского мудреца подняв кверху палец. — Однако всё придётся делать нахрапом, т.к. на дворе ночь, и продавец может быть не одна.

— Или не один, — кивнул я. — Ну что-ж, может быть нам и повезёт.

Особенно ободрил нас тот факт, что Косой сам сразу вызвался «поработать» с продавцом — он, как предполагалось, не поплыл, а наоборот, очень вдохновился нашим с Крахом успешным гоп-стопом. Обычно первый блин всегда комом, но если уж с первого раза всё так попёрло!..

— Я думаю, что это дело не мудрёное, — сказал он, туша бычок в пепельнице. — Справлюсь. Чё там, схватил и бежать. А вот вы оба будете на подхвате. Если выскочит за мной чугрей — нунчаками ему по кумполу!

— Только, Косенький, — решил наставить ему я, — важно, чтобы сразу не вызвать подозрений у продавца! «Здравствуйте!», «Не трудно ли вам будет…», «Если что, могу и сам…», «Спасибо!» и т. д. Понял? Это располагает.

— Блин, Доцент, — замахал руками Косой. — Не надо лекций! Сам знаю.

На том и порешили.

Изрядно навеселе мы вылезли из блатной Саниной кельи и потопали к месту действия. Идти опять же было недолго — минут десять-пятнадцать дворами. Прибыв в точку назначения, мы огляделись. Тёмного Палевского парка на этот раз рядом не было, чтобы из темноты всё как следует осмотреть, но позади ларька был плохо освещённый двор. Я и Саня решили прятаться там, а Косой, схватив пузырь, должен будет со всех ног бежать во дворы в противоположную сторону. С нашего места мы его увидим и, если всё пойдёт по плану, окольными тропами кинемся вдогонку. Если ситуация повернётся к нам задницей, то, пока Серый улепётывает, мы с Крахом эту задницу надерём.

Выкурив по сигаретке, молодые «джентльмены удачи» Доцент, Косой и Крах приступили к делу. Мы с Саней, обогнув один из домов, затаились в темноте за ларьком. Косой, выждал обговоренные четверть часа, и подошёл к ларёчному окошку.

Не прошло и пяти минут, как мы увидели, что наш подельник со всех ног уносится прочь. В его руке я углядел пузырь, а значит, дело сделано. Крах и я уже было приготовились бежать за ним, но буквально через секунду из ларька выскочил ошалевший азер и ломанулся за Косым. Дверь в киоск он, видимо по-запаре, оставил открытой настежь.

Мы с корешем переглянулись и решили сначала, как бы невзначай, пройти мимо этой двери — а вдруг… Косой-то бегает хорошо — кавказец его вряд ли догонит. К своему превеликому удивлению и безмерной радости мы обнаружили, что в ларьке никого больше нет, лишь магнитола тихонечко играет какие-то арабские песни.

Тогда, недолго думая, мы оба заскочили в киоск, сорвали из-под прилавка по пакету-майки, и нагребли в них продуктов. Сметали со стеллажей всё, что попадалось под руки — потом будем разбираться. Когда наши пакеты и даже карманы наполнились доверху, мы аккуратно вышли из ларька. К своему хозяйству через улицу Бабушкина возвращался запыхавшийся азерок. В руках у него ничего не было, как и предполагалось, Косого он так не догнал. Увидев нас, он снова сорвался с места:

— Ээээй, стооой, падаждыыыы! — беспомощно заорал горячий кавказец, протягивая к нам свои волосатые руки.

— Ты — направо, я — налево! Погнали! — крикнул мне Саня.

Крепко схватив пакет с похищенным добром, я дёрнул в сторону Большого Смоленского проспекта. Саня метнулся дворами к проспекту Обуховской Обороны.

Не оглядываясь, я добежал почти до улицы Седова, когда, наконец, дыхание перехватило, и я сбавил скорость. Остановившись, я убедился в том, что за мной погони нет, и присел передохнуть на стоявшую рядом скамейку. А ещё минут через пятнадцать, я уже спокойным шагом шёл по дворам, вдоль Седова в сторону Сашкиного дома, дымя ароматной цигаркой, вытянутой из свежестибренной пачки.

Примерно через полчаса я, Крах и Косой встретились в беседке детского садика, раскинувшего свои скромные владения перед домом Саши. Каждый из нас весьма удачно унёс ноги с места преступления: Косой ушел с литрухой водки «Распутин», а мы с Саней — с двумя пакетами лимонадов, сигарет и всякой разной закуси. Ко мне в «майку» упало даже портмоне этого азера из ларька, в котором тихонько ждала своего часа небольшая котлетка косарей48. Был там, правда, в довесок и паспорт на имя какого-то Ибрагима. Однако, чтобы избавиться от лишних улик, портмоне и документы мы сразу же выкинули подальше. Себе оставили только деньги, которые поделили поровну на каждого.

Итак, наш повторный гоп-стоп удался на славу — мы взяли гораздо больше, чем рассчитывали. Гораздо!

Да, в этот раз нам крупно повезло, но теперь нужно было выдержать определённую паузу недели в три или даже больше, чтобы не спалиться в пылу азарта. Ведь, наверняка, среди азеров по Ельнику разойдётся слух, что в районе орудует целая банда ночных грабителей. Может быть, чугреи даже обратятся в милицию, кто их знает. Всё-таки лучше не палиться, так как, если не менты, то азера точно яйца атрэжут, когда поймают…

Что же касается обманутой нами женщины-продавца из первого ларька, то в ту ночь мы, конечно же, выпили за её стресс. Но это было скорее чисто символически, ведь из-за отсутствия мозгов в наших подростковых головах, нам было сугубо-фиолетово на неё и на всех, кроме нас самих. Возможно, хозяин ларька теперь повесит на неё недостачу за ту бутылку, но ведь в стране 90-е, и необходимо быть бдительней, особенно в тёмное время суток, когда нечисть бродит по земле. Да и негоже продавать алкоголь несовершеннолетним!

Кавказца из второго киоска мы больше никогда не вспоминали. Он предстал перед нами в образе конкретного лоха, который приехал из своего Азербайджана на нашу землю, чтобы зарабатывать на нас деньги. Мы в эту ночь заработали на нём — что тут плохого? Поэтому пусть ему теперь ещё долго икается.

Вот так вот мы, шестнадцатилетние пацаны, проводили своё время в одно из самых невероятных времён российской истории. В период, когда всё созданное за семьдесят с лишним лет рухнуло в пропасть капитализма — этого кровожадного монстра, прятавшегося, и прячущегося до сих пор, под доброй маской демократии.

Вспоминая подобные вещи сейчас, когда мне уже за сорок, становится жаль, что они происходили со мной. Жаль и немного стыдно за своё поведение. Но только очень немного, так как, по большому счёту, выбора у нас, пацанов, тогда особо не было. Если твоя семья прозябает в нищете, а работу найти сложно (разве только у тех же кавказцев), то приходится наживаться способами отнюдь не благими, лишь бы не таскать деньги у родителей, которые и так еле сводят концы с концами.

В случае данного повествования, мне особо каяться не в чем, хотя и гордиться, конечно, тоже повода нету. Жизнь — это школа, и в суровые времена она учит исключительно выживать. Важно при этом оставаться человеком, и не превращаться навсегда в голодное животное.

Что-ж, в светлое время суток мы были пай-мальчиками, любящими своих родителей, уважающими старших и никогда не нарушающими закон.

Однако ночью, когда из-за туч на небо выползала полная Луна, мы сбрасывали свои человеческие личины и превращались в… страшных бесов.

Как бы сейчас сказал знаменитый герой романов Александра Дюма гасконец Д'Артаньян: «Се ля ви! Тысяча чертей!».

Увы, таких чертей, как мы, в те годы насчитывалось, действительно, очень много…

Раскаяние

Россия, Санкт-Петербург, 1993 год.

Глубокая осень. Ночь. Улица Седова.

— Ну что, Сань, будем ждать на этой остановке? — спросил я у кореша, пытаясь согреть теплом изо рта замерзшие руки. И хотя мой друг был одет ещё легче, чем я, да и телосложением он был скромнее, он, почему-то, чувствовал себя на улице сегодня более уютно. Или просто терпения у него было больше?

— Ну да, — ответил Саня Крах, усаживаясь на обшарпанную остановочную лавку. — Давай тут. Палева нету и ночник рядом. Ништяк. Ща, какой-нибудь синяк погребет. Доц, дай сигу.

Окоченевшими пальцами я залез в карман своей косухи и достал оттуда мятую пачку папирос «Беломорканал». Выстучав из неё одну папиросу, я протянул ее приятелю.

Саня поморщился. Мой друг предпочитал курить солидные сигареты, но вот уже несколько дней с баблом у него был сильный напряг — он потерял работу продавцом на Звёздном рынке, и временно перебивался гоп-стопами.

Крах нехотя взял у меня беломорину, и, сунув в рот, прикурил.

— Как ты куришь этот навоз? — раскашлявшись, проворчал Саня.

— Мне нормально, — ответил я, тоже закуривая. — У меня почти все дома Беломор курят. Дёшево и сердито.

К тому моменту, когда курить начал я, мой отец курить бросил. В нашей коммуналке остались курящими моя мать и соседка Тамара Петровна — обе курили Беломор.

Время шло. Мы сидели и ждали.

За прошедшие минут сорок, что мы провели на этой троллейбусной остановке, к ночному ларьку подошли только два человека: какой-то молодой парень лет двадцати пяти, купивший сигареты и бутылку Спрайта, а также старик с псиной — он ушел домой со шкаликом «красной шапочки»49.

Но всё это было не то, что нам нужно. Мы ждали более интересной наживы — крутой литрушки водяры, например, блока «Camel», «Marlboro» и «Bond», да и чтобы человек денежный был. На вид это сразу можно определить. А что эти два задрота? Мелочью только звенели у себя в карманах.

Мы уже начинали замерзать и терять терпение — одними папиросами не согреешься. На улице температура опустилась, наверное, градусов до пяти со знаком минус. Хорошо, что ещё ветра нету и дождя, как это обычно бывает осенью в Питере. Да и время утекает, а нам бы бухнуть ещё, да в Dendy порубиться. Ночь теряем.

Саня встал с лавки и, пытаясь согреться, наконец, затопал ногами, на которые были надеты летние кроссовки.

— Ног уже не чувствую, блин, — громко заскулил он, а затем совсем тихо добавил, — может, пойдем ларёк какой кинем? Нунчаки у меня с собой.

— Ну, с ларьками мы ведь уже завязали после «палевского». Забыл что ли? Я пас. Еле ноги тогда унесли, — возразил ему я.

— Да уж, ослы эти азербайджанские всю мазу нам тогда обосрали.

— Ага. А могли бы водяры хорошей хапнуть. Да вообще, мы могли бы весь ларь вынести! Эта тёхана даже и пикнуть бы не посмела.

После ряда успешных миссий по грабежу ночных ларьков, удача в конце-концов отвернулась от нас, и мы чуть было не попали в лапы разъярённых азеров. Те засели в припаркованной рядом во дворе «копейке» и, судя по всему, ждали нас, хотя с последнего гоп-стопа прошло недели три.

Как только тётка-продавец подала чугреям какой-то условный сигнал, они всей толпой выскочили из машины и, с палками, пошли на нас. Нам пришлось швыряться в них тем, что мы уже успели хапнуть — водкой и сигаретами…

А-ха-ха, сейчас прикольно вспоминать, как один из азерочков, видимо, хозяин этого ларька, пытался поймать кинутую в него дорогую бутылку «смироffской». Но тогда было не до смеха.

Нас с Крахом спасли только наши быстрые ноги, и отличное знание местных дворов — мы запутали чугреев, и всё закончилось благополучно. Вот, только, водочки мы в тот вечер так и не попили.

Вдруг на улице через дорогу показался мужик. Он подошел к светофору, с секунду постоял, и уверенно шагнул на проезжую часть — машин ночью всё равно почти не было. Перейдя «зебру», человек повернул в нашу сторону, к ночному ларьку. Мы напряглись.

Однако чем ближе он подходил, тем быстрее гасла наша надежда. Мужик оказался преклонных лет, да и весьма беден внешне. Он подошел к ларьку и оглядел витрину. Затем, опасливо покосившись в нашу сторону, постучал в окошечко. Окно открылось.

— Слюшаю вас! — раздался из ларька кавказский акцент.

— Я бы хотел купить у вас «Черную смерть» литровую и блок «Союз-Аполлона». Да, а ещё пару бутылок «Балтики тройки», пожалуйста. И сложите всё вот в эту сумку.

Дядечка протянул в окошко ларька свою потрёпанную тканевую авоську.

Мы с Крахом удивленно переглянулись. Неужели подфартило? О том, что перед нами пожилой человек, мы сразу же забыли. Какая разница? Если у него есть деньги, значит натырил. Время сейчас тяжелое — с деньгами только те, кто ворует, а кто ворует — те с деньгами. Это касается и нас. А мы не лохи, нам тоже нужны пятаки.

В наших дурных головах уже зрела кровавая мысля… Ну, может быть, не такая уж и кровавая. Проводим человека до дома. Наверняка, живет он где-то в ближайшем дворе, а ночью здешние дворы тихие и темные. В самом мрачном местечке собьем мужика с ног, он испугается и отдаст нам всё. Да пусть даже и начнет орать, хрен то с ним — успеем свалить. Гоп-стоп обойдется малой кровью, максимум — нос себе разобьет. Всё будет в ажуре, не впервой!

В прошлый раз, правда, по неопытности, вышла промашечка. Мы завели «жертву» в самый подъезд дома, где и напали на неё. А у мужика, несмотря на возраст — за полтинник, голос звонкий оказался, как у соловья, и хватка крокодилья! Мы его потом «птицекрок» прозвали. Вцепился в Краха намертво, и давай орать на всю лестничную клетку:

— Зина! Зина! Вызывай наших!

А потом песню петь начал во весь голос:

— Наша служба и опасна и труднаааа!..

Не знаю, может быть, он — мент какой-нибудь в отставке был. А, может, и не в отставке.

Короче, я лупил мужика кулаком в лицо до тех пор, пока он хватку свою не ослабил. Лишь тогда мне удалось выдернуть Саню из тисков этого «динозавра», и мы дали дёру.

Поэтому, отныне мы решили делать дело ещё до того, как «жертва» зайдёт в подъезд. В подъездах, к тому же, эхо сильное — шума много.

В общем, мы с корешем кивнули друг другу, и с этого момента судьба нашей сегодняшней «жертвы» была предрешена.

А тем временем мужик уже закончил свои покупки. Продавец приоткрыл дверцу своего ларька с обратной стороны, и просунул в нее пакет с товаром — в окошечко он не пролезал.

Я и Саня некоторое время оставались спокойно сидеть на остановке, провожая «жертву» взглядами. Затем, когда мужик перешел дорогу, мы встали и аккуратно направились следом.

Наученные сюжетами из западных боевиков, да и просто из логических соображений, мы шли за человеком, стараясь не показываться ему на глаза. Наша «жертва» направлялась в ближайший двор, который мы знали, как свои пять пальцев. Это — удача! Двор был всегда достаточно темный, и в ночные часы здесь никогда никого не было. Как и сейчас.

Про холод мы уже совсем забыли. От предвкушения наживы нам стало даже жарко. Не знаю, как у Краха, но в моей голове тогда не было ни единой милосердной мысли, ни одной думы о возможных последствиях.

Опасаясь, что жертва может быстро заскочить в подъезд своего дома (мы ведь не знали, в какой он направляется), я и кореш решили действовать.

Мы с Саней договорились, что сегодня я должен валить чувака с ног, после чего уже налетает он. Выскочив из темноты, я мигом нагнал ничего не подозревающего человека, и с разбегу толкнул его ногой в спину. Мужик полетел вперед, при этом, находившаяся в его руке сумка с дорогими нам «подарками» резко крутанулась вверх и, описав дугу, с размаху грохнулась об асфальт. Я и подоспевший ко мне приятель с ужасом замерли, уставившись на растекающиеся по улице водочные и пивные ручьи.

Какая жопа!

Но мы тут же опомнились, и гневно набросились на оторопевшего мужика, который с разбитым об асфальт лицом, в это время уже перевернулся на спину и пытался закрыться от нас руками.

— Сука, чего так неаккуратно падаешь! — прорычал я. — Давай сюда кошелек! Иначе замочим, гад!

Саня в это время достал из-под своей куртки самодельные нунчаки, и треснул мужика ими со всей силы по ногам. Получив удар тяжелой граненой сталью, мужик закричал.

— Не ори, гнида! — цикнул на него Крах. — Давай сюда лопатник, и мы свалим. А не отдашь — грохнем!

— У меня н-н-нету денег, — жалобно проскулил мужик. — Что-ж вы делаете, сволочи?

— Кто сволочь? Не звезди, падла — у ларька ты вытаскивал лопатник, у тебя там были бабки, — крикнул на мужика я, и стал пинать его ногами. — Давай сюда быстрее!

Однако, к нашему ужасу, жертва не подчинилась, а стала истошно орать, что её грабят, звать милицию и людей на помощь. Повторялось то же самое, что и тогда — в подъезде. Допустить этого было, на сей раз, никак нельзя!

Я и кореш с остервенением накинулись на мужика, желая заставить его заткнуться и быстрее отдать нам бабло. Мы же видели, что у него был кошелек, и нам надо было, во что бы то ни стало, им завладеть. Водка и пиво разбиты, значит, нужно только бабло!

Мы принялись колотить мужика со всей дури руками, ногами и нунчаками куда придется: по конечностям, по телу и даже по голове. И мужик вдруг почему-то совсем перестал защищаться. От очередного удара нунчаками по лицу, руки жертвы беспомощно опустились на землю, и он захрипел, а из его носа пошла кровь.

— Ёжкин кот, Саня, стой, он хрипит уже! — схватил я за руку кореша. Приятель остановился.

Наш мозг пронзила жуткая мысль — не переборщили ли мы? Мужик-то уже в годах! Мы невольно осмотрелись по сторонам, и я с ужасом заметил, что в окно дома напротив пялится какая-то бабка.

— Смотри, старуха на нас зырит, — толкнул я Краха в бок, а в сторону бабки зачем-то крикнул. — Бабуль, ему плохо стало просто… Мы мимо шли…

Бабка укоризненно закачала головой и отошла от окна вглубь своей темной комнаты.

Ничего умнее нам не пришло в голову, как усадить хрипящего и истекающего кровью мужика под ближайшее дерево. Опешив от того, что нас спалили, мы мигом умерили свой пыл. Напоследок пройдясь по карманам жертвы, Саня отыскал-таки его лопатник и сунул себе в джинсы.

— Всё, сваливаем, Доц, — потянул меня за рукав кореш. — Старуха уже, наверное, ментов вызывает.

Ещё раз посмотрев на свою, продолжающую хрипеть и пускать кровавые пузыри жертву, мы сорвались с места и побежали со двора вон. Мужик был без сознания, и его состояние на тот момент не сулило ничего хорошего.

Виляя дворами, путая следы, мы бежали в сторону реки Невы. Через пару кварталов я на ходу крикнул:

— Сань, давай разбегаться: ты — направо, я — налево. Встречаемся через час у тебя.

— Добро, — согласился кореш.

И мы разбежались в разные стороны.

***

Нам было тогда всего по 16 лет. В стране царили хаос и беспредел. У руля сидел пьяница Ельцин, а почуявшие беззаконие чинуши, разбазаривали госимущество направо и налево.

Моих родителей, отдавших родному Пролетарскому заводу долгие годы, беспардонно сократили, считай — выкинули на улицу. Они потихонечку входили в состояние совершенной безнадеги, и начинали регулярно употреблять спирт «Royal», появившийся на прилавках уличных ларьков.

А тут ещё и я подрос, превратился в панка и беспардонно ушел в подвалы, прихватив с собой таких же друзей, песни «Сектор Газа», а также бухло и курево.

Что тогда было в наших безмозглых черепных коробках? Да такой же кризис, как и в стране. Мы видели, что предкам плохо, от чего плохо на душе становилось и нам. Но мы не понимали толком, что происходит — мы просто хотели уйти от кухонной родительской брани и проблем, потусоваться в компании друзей и подруг, выпить и покурить.

А на выпить и покурить надо было где-то брать денег. У родоков тырить нечего — наши семьи были нищие. Идти работать… А куда идти? Заводы разваливались, а горбатиться на азеров, грузить им машины с овощами и фруктами… Да, ну их на хрен!

Проще всего наслушаться панк-рока, а потом пойти и кинуть какой-нибудь ночной ларёк на пару пузырей хорошей водяры, или беспечного ночного пассажира, которому этой ночью просто не повезло.

Так было у нас тогда. Не у всех, конечно, но на меня попало, и оттереться от этого дерьма долго не получалось.

Шли годы. До поры до времени меня совершенно не тревожило то событие, участниками которого я и мой приятель Крах были в начале далёких девяностых. Я о нем просто не думал.

Конечно же, подобными делами я с того раза больше не занимался, но и сожаления как такового не наблюдалось. Вероятно, это всё из-за беспечной молодости, когда ещё ни о чем, кроме секса и гулянок, не думаешь.

Беспечность — худший из врагов!

За этот временной отрезок в моей жизни многое изменилось: я отслужил два года в армии, повзрослел, потерял отца, нашел себе работу по специальности, завёл семью и у меня даже родился сын.

И однажды, на двадцать пятом году своего существования, в силу некоторых обстоятельств, мне вместе с младенцем-сыном представилась возможность принять таинство православного крещения. Мои родители как-то совсем не позаботились об этом, когда я был маленький. Зато сейчас я делал это по собственному желанию, для себя и своего ребенка, и, казалось бы, в полной мере отдавал себе отчет в происходящем.

Прикоснувшись к Богу, и поклявшись Ему нести на себе распятие до конца дней своих, я вдруг ощутил всю тяжесть проступков, до сей поры мною содеянных. Как будто Создатель только и ждал того момента, когда я дорасту до осознания совершенных мной злодеяний и смогу взять на себя за это ответственность.

И мне вспоминается коротенький разговор с крестившим меня протоиереем Петром, когда я спросил его:

— Батюшка, а правду говорят, что во время таинства крещения с тебя смываются все совершенные тобою до этого грехи, и жить становится намного легче?

На что протоиерей ответил мне:

— Грехи смываются, это — правда, но жить тебе легче не станет. Скорее — наоборот. А для излечения души необходимо раскаяние.

Тогда я особо не задумался над его ответом, хотя и повертел его у себя в голове пару часов.

Так оно и получилось. Время шло, и я начал задумываться над тем, как жил до сих пор. Мне стало жалко своих родителей и безумно стыдно за те нехорошие поступки, которые я совершал в отношении них. Я принялся вспоминать многих людей, знакомых мне и нет, которым я порой причинял неприятности и даже некоторые беды.

А затем пришла самая главная «иллюстрация»!

Перед моими глазами невольно стали возникать образы той злополучной осенней ночи. Очень часто я стал думать о мужчине, которого мы усадили под дерево, и о чьей дальнейшей судьбе мне было ничего не известно. Ясное дело, он уже наверняка умер, даже если и остался тогда жив. Ведь ему на то время было лет шестьдесят-семьдесят, а с той поры как-никак канула ещё десятка. В нашей стране мужики редко живут так долго.

Но, остался ли тот мужик тогда жив?

Очень часто я стал представлять себе ту кровавую сцену, разыгравшуюся в одном из дворов нашего микрорайона, ту холодную лунную ночь, тот хрип изо рта мужика, ту кровь, сочившуюся из его носа, ту бабку в окне, качавшую своей седой головой. Вызвала ли она милицию со скорой помощью? Или же беспечно пошла и легла спать, дескать, не моё это дело? Я вспоминал жалобный голос избитого нами человека, когда он просил нас о пощаде и пытался позвать кого-нибудь на помощь. Перед моими глазами маячил тот обшарпанный кошелек, который мы забрали у бесчувственной жертвы, и в котором не оказалось больше ни копейки — все, что мужик купил, то он купил на последние деньги.

А его ждали дома! Мы же с приятелем взяли и просто-напросто лишили чью-то семью отца, а может быть уже и деда — любимого и дорогого человека! Мы причинили горе людям, которых совершенно не знали, и которые не сделали нам ничего плохого!

С каждым годом эти мысли посещали меня всё чаще. Мне снились сны, порой очень страшные, где я сидел в тюрьме за свое преступление, где за мной гнались родственники убитого мной человека, где я стоял перед Богом и не мог ответить Ему на вопрос: «Сын мой, что ты сделал?».

Так что же я сделал? Как теперь всё исправить?

И эти запавшие в раковину моей души песчинки, из года в год причиняя мне неимоверные страдания, в конце-концов обрели образ двух чудесных жемчужин — самого настоящего человеческого сокровища под названием раскаяние и покаяние!

Афера на Плеханова

Жан Рено и Чарли Чаплин

Лето, Питер.

Мне и моему другу Саше Краху тогда только исполнилось по 16 лет. Свои путяги в связи с хулиганством мы забросили, и наши предки нам велели тогда искать работу, дескать, учиться не хотите — марш денежку зарабатывать.

Годы в то время были лихие: в стране процветали разруха, безработица и бандитизм. Одновременно с этим в страну хлынула масса лиц кавказской национальности, в частности — азербайджанцев, которые открывали в России свои частные предпринимательства и занимались торговлей. Кто овощами и фруктами барыжил на рынках, кто продуктами в ларьках, кто шмотками. Но было их везде много, в том числе и в Питере.

И поскольку опыта работы (да и желания) для трудоустройства на завод у нас с Крахом не было, мы решили побатрачить грузчиками в одном из таких ЧП, у азеров. Просто однажды утром, гуляя по Сенной площади под звучащие из чьего-то окна «стоп-будильник» и «стоп-мобильник» Доктора Албана50, мы заглянули в один из продуктовых ларьков и спросили:

— Здрастье! Мы работу ищем. Вам ни кто не нужен?

Таких ларьков там было, наверное, около сотни, и почему мы выбрали именно этот — не помню, да это и не особо важно. Важно, что в итоге он стал частью нашей с Саней истории.

Продавцом там сидела молодая девчонка лет 20-ти, но в этот момент с ней находился и один из хозяев точки — азер по имени Шафа. Чувак очень похожий видом на Чарли Чаплина, с такими же усиками. Кажется, у него и походка такая же была, только вместо тросточки в руках он всегда носил кожаную папку с разными документами. Деловая такая шляпа.

Шафа выглянул из-за прилавка, внимательно посмотрел на нас и с кавказским акцентом ответил:

— Грузчиками еслы толко.

— Хорошо, согласны, — ответили мы.

— Тагда заходыте в ларёк, пагаварым, — сказал Шафа и пригласил нас войти в тесные недра своей торговой лавки, заставленные коробками, ящиками пива, лимонада и прочим товаром и хламом.

В ларьке азер нам объяснил, что работать надо с 9 утра до 6 вечера, с одним выходным в неделю — тогда, когда нам будет надо. Ларёк находится здесь на Сенной, а квартира-склад, где хранится товар, располагается на улице Плеханова51. Есть большая телега, как на вокзалах, и с этой телегой нам надо будет ездить туда-сюда — возить товар: с закупочных точек на склад, со склада в ларёк и т. д. В промежутках между ездой мы должны на складе заниматься фасовкой сахарного песка, сухого молока и прочих сыпучих продуктов по целлофановым мешочкам, по 1—2 кг. Платить они нам будут хорошо, раз в две недели, сказал, что не обидят.

Конечно же, не о каком официальном трудоустройстве речи не было — всё на доверие, но мы согласились, поскольку очень хотелось иметь денежку на пиво, сигареты и картриджи для приставки Dendy, в которую мы рубились с корешем каждый день у него дома. Наши родители и так в то смутное время едва сводили концы с концами, поэтому лично заработанное бабло нам было очень кстати.

Шафа предложил начать работу прямо в этот же день, но мы с Крахом ответили, что приедем лишь послезавтра, так как ещё есть дела дома.

Послезавтра наступило очень быстро.

Я и Саша подошли к ларьку на Сенной ровно в 9 утра. Шафа нас там уже ждал. От дома до работы нам предстояло ездить на метро с одной пересадкой примерно минут 45 в одну сторону, поэтому дорога не особенно напрягала. Тем более что прыгать через турникеты, чтобы проехать зайцем, мы умели хорошо.

Шафа был очень доволен, так как чаще всего потом никто работать так к ним и не приходил — это любимая фишка подростков, поэтому он и предлагает всем приступить к работе сразу же. Однако имелся у него и один момент, из-за чего он предпочитал брать на работу всё же подростков, несмотря на их раздолбайство — это вы поймёте сами, чуть позже.

Шафа повел нас с корешем на Плеханова, в свой склад. Это была обычная квартира, которая находилась в полуподвальном помещении пятиэтажного жилого дома — азера снимали её у какой-то старушки. Сама же старушка здесь не жила — иногда, правда, приезжала посмотреть.

В квартире нас ждали ещё два человека: компаньон Шафы — азербайджанец по кличке Миша, и русская женщина лет 30-ти с именем Надя — она у чугреев была бухгалтером. Как часто говаривал Шафа: «Надья — бюзгалтэр от Аллаха».

Что же касается Миши (хотя, какой он, на хрен, Миша?), то это был физически крепкий азерок, видно, что регулярно подкачивал мышцы, по-русски говорил чуть хуже Шафы, очень был похож на французского актера Жана Рено.

Да, это была весьма странная парочка выходцев из Азербайджана — Жан Рено и Чарли Чаплин!

А ещё нам потом рассказала бухгалтер Надя, что она побаивается Мишу — он из каких-то там бандитов, человек непредсказуемый, воевал на какой-то там войне, и малость волшебный на голову. Ходит всегда с огромным кинжалом (и это действительно оказалось так), и кого-то уже им зарезал около Казанского собора полгода назад.

— А менты? — выдавили мы с Саней, вылупив на Надю глаза.

— А милиция с ним не связывается, — ответила Надя и добавила, — Вот так.

Правда, Надя нам всё это поведала позже, когда мы уже конкретно влипли.

Попадос на Апрашке

Первый наш рабочий день прошел относительно несложно. Когда, спустя четыре часа работы, мы заикнулись на складе про обед, Миша нам показал на составленные в коридоре квартиры штук двадцать ящиков с банками консервированной гречневой каши с мясом, и сказал:

— Каждый дэн в обэдэнный пэрэрыв ви можэтэ брать по банкэ. На кухнэ на сковородкэ разогрэт. Вот чайнык, вот чай. Сахар у нас многа. Обэд — одын час.

Вся соль этого, казалось бы, благородного поступка в том, что гречка была уже просрочена. Немного — всего на полгода, но срок то вышел. Однако это были консервы, сделанные по ещё советскому ГОСТу, и на удивление оказались вполне съедобными.

После обеда я, Саня Крах и Шафа ещё раз съездили на оптовую точку, затарились там мешками сахарного песка и сухого молока, и вернулись с грузом на квартиру-склад, где до шести вечера занимались расфасовыванием сыпучих веществ.

На следующий день повторилось всё то же самое. Но уже в среду наш рабочий маршрут несколько поменялся — мы поехали с телегой затариваться на знаменитый Апраксин Двор. Вот с этого дня для нас с корефаном и началось самое интересное.

На легендарном рынке Санкт-Петербурга мы провели примерно часа три. Апраксин Двор — это чудовищный термитник с непомерной динамикой, где все подряд занимаются всем подряд. Кого там только нет: и русские, и цыгане, и вьетнамцы, и китайцы, и таджики, и казахи, и азербайджанцы с армянами и грузинами — каждой твари по паре. Тут тебе и простые барыги, и торговцы оружием, и наркодилеры, и проститутки, и мошенники, и карманники… Короче говоря, — клочок ада на Земле обетованной, где купить и продать можно всё на свете, даже свою душу. А так же запросто можно там остаться без штанов. В прямом смысле слова, из-под твоей задницы на Апрашке могут незаметно вытащить даже стул, а ты останешься так же сидеть, но уже на каком-нибудь ящике.

Подобное со мной и произошло в этот день. Заехали мы на рынок со стороны Апраксиного переулка и направились по разным точкам закупаться. Меня с телегой, при этом, оставляли где-нибудь в сторонке, а Шафа и мой друг ходили за товаром, приносили (точнее Саня приносил), складывали на телегу и снова уходили за следующей партией. Это были разные там коробки с шоколадками, с консервами, с напитками, а также печенье, макароны, крупы и многое другое. Было среди этого и кофе в банках — друг принёс целую коробку (банок 30 хорошего дорогого кофе) и сказал:

— Шафа передал, чтобы ты на эту коробку сел и не вставал, поскольку она очень дорогая и её тут могут стырить.

Всё понятно, я положил коробку с кофе на телегу и уселся на неё сверху, а Саня снова ушел за товаром. Была ещё пара ходок кореша, после чего они вернулись к телеге уже вместе с Шафой.

Прошло где-то около получаса не больше до того времени, как они пришли. Всё это время я сидел на кофе и, покуривая сигареты, зырил по сторонам, слушал доносившиеся из точки с аудиокассетами песни Кай Метова. Я даже не подозревал, что может произойти что-то невероятное.

Подойдя к телеге, Шафа обвёл взглядом весь находящийся в ней товар, затем остановил его на мне, точнее на том, на чём я сидел, и вдруг с ошарашенным лицом проревел:

— Гдэээ? Гдэ кофе?

Не врубаясь о чём он говорит, я глянул под свою задницу и… охренел! Я сидел всё так же на коробке, но эта коробка была уже другая, не с кофе, а вся грязная из-под бананов, набитая какой-то хренью. Я вскочил на ноги и стал озираться по сторонам, в надежде на то, что произошла какая-то ошибка, ведь такого не могло быть… НО КОРОБКИ С КОФЕ НЕ БЫЛО! Меня от волнения начало всего трясти, кореш тоже смотрел на меня непонимающим взглядом, а Чарли Чаплин продолжал орать:

— Алэксей, ты же сидэл здес, никуда нэ ходил? Как у тэбя могла пропаст цэлая коробка кофе? Кто мог вытащить? Что ты мнэ мозги полощишь?

Я просто не знал, что на это всё ответить. Прооравшись, Шафа велел ехать назад на Плеханова, дескать, ладно, разберёмся дома.

Добравшись до склада, мы с Крахом разгрузили телегу и уселись в одной из комнат, молча переживая произошедшее. Мой друг тоже не понимал, как из-под меня незаметно могли вытащить коробку с кофе, и мне показалось, что он уже недоверчиво на меня поглядывает. Однако мы — друзья, и перешёптываясь с ним, пришли к выводу, что это, скорее всего, какая-то подстава. Плохо, что это было с нами впервые, поэтому мы понятия не имели, что делать в таких ситуациях. Это уже сейчас ясно, что надо было просто послать этого Чаплина в пи… рожковую ещё на Апрашке и свалить подобру-поздорову, но тогда мы почему-то растерялись. Может быть, и к счастью.

Шафа ушел к Мише в комнату, и они о чём-то там долго разговаривали на своём ахалай-махалайском. О чём они базарили было непонятно, но минут через двадцать оба вышли к нам, гадко лыбясь. В это же время пришла и бухгалтер Надя. Говорил с нами Шафа.

— Значыт так, воры, — начал он. — Сегодня ви оба нас хорошо кинули. Мы с Мишей думаем, что у вас был сообщник, которому вы отдали коробку кофе. Кофе очень дарагое, ви это знали. Хотели нас обмануть, якобы вас обокрали…

Мы с корешем было начали возражать, что и в мыслях такого не было, что мы сами сидим, очкуем, но Миша повысил голос:

— Молчите! Не надо врат! Значит так, сейчас кто-то из вас едет домой и несёт сюда хотя бы один паспорт. Потом ви атрабатываете у нас это кофе два месяца и идёте ко всэм чертям! Всё ясно?

И тут уже мы стали убеждаться в своих догадках — это их самих работа! Скорее всего, таким образом азера обходятся бесплатными грузчиками и фасовщиками уже который год подряд! Вот, уроды! Находят молодых ребят, подставляют их на Апрашке, или ещё где, а потом те работают на них бесплатно месяц-два. После чего всё повторяется. Мы же, идиоты, добровольно в эту херню влезли!

Я и Саня решили поговорить об этом с бухгалтершей Надей, однако лишь поняли, что надо скорее валить отсюда. Как я уже писал выше, Надя рассказала нам с Крахом историю про Мишу, что, дескать, какой он крутой и беспощадный мафиози, что даже милиция его боится, и что лучше отработать и не связываться. Чувырла, она была с этими чугреями заодно!

Когда мы с друганом было собрались уже уйти вдвоём, нас в дверях нагнал Миша, вытащил свой кинжал (настоящая сабля, бля!) и заорал:

— Я же сказаль, кто-то один идёт! Второй сидит здэс до его приезда! Крисы, умеете воровать, умэйте и отвечать! Кто поедет?

Саня вызвался остаться, так как его паспорт находился в это время в паспортном столе — он проходил процедуру оформления каких-то там жилищных документов. За своим паспортом поехал я.

— Если черэз три часа тебя нэ будэт, я отрежу твоему другу яйцо! — сказал азер Миша и добавил, — А пойдёшь к мэнтам, то отрэжу оба. Мне похрен мэнты! А потом я и тэбя найду! Поняль?

Я, конечно, всё понял. Долго ли запугать молодых, воспитанных в мирных советских семьях, и ещё не знающих чёрной агрессии?!

Обернуться мне удалось быстро, матери моей дома не было, а батя спал пьяный. Я зашел в комнату, вытащил из секретера свой паспорт и помчал обратно. Если бы хоть кто-то дома спросил меня, зачем мне паспорт, то может быть я и рассказал. Тогда наверняка всё закончилось бы милицией и, скорее всего, яйца никто ни кому бы резать не стал. С другой стороны, времена были страшные.

Когда я приехал на Плеханова, на часах было уже пять вечера — час работы и домой. Этот час мы с корешем фасовали сахарный песок с сухим молоком, и в голову пришла гениальная мысль. Удивительная вещь — этот мозг, где-то он совершенно не желает соображать, а где-то подбрасывает потрясающие вещи! Однако реализацию своей мысли мы отложили до следующего дня — надо было всё хорошенько обсудить, обдумать.

Даги, или Мы из Кронштадта

Ехали домой мы, конечно, в очень плохом настроении, и в этот вечер нас с другом ждал еще один неприятный сюрприз. Возле метро Сенная площадь к нам подошли два наглых… «гостя», и потребовали денег, иначе, дескать, они нам «атрэжут яйца». Мы с Саней тогда ещё так переглянулись, ведь вроде бы пасха ещё не скоро, чего это вдруг такой ажиотаж вокруг наших яиц? Промелькнула мысль, а не Шафой ли с Мишей подосланы эти чурки-придурки, но подобное было весьма нелогично, поэтому мысль эту мы сразу отмели — просто хреновое совпадение.

Самое же смешное (и счастливое для нас) здесь было то, что всё происходило прямо перед входом в вестибюль станции метро, на ступеньках. Вокруг уйма народу! Светло! Мы начали забалтывать этих чугреев всякой всячиной про тяжелые времена, про голодных родителей, ждущих нас дома, а сами потихонечку отходили внутрь вестибюля. Вот мы уже вошли в двери и, глядим, а в трёх шагах от нас — пикет милиции с открытой дверью. Я и кореш вновь переглянулись и, кивнув друг-другу головами, схватили двоих чуваков за грудки и втащили в пикет с воплями:

— Дядя милиционер, эти два дятла нас на деньги кидают!

Неруси было хотели шугануться обратно, но на их пути в дверях встал мент, появившийся откуда-то снаружи. Он и говорит:

— А я ещё на улице заприметил, что тут проблемы у кого-то.

Короче, дело здесь закончилось тем, что двоих бандитов заперли в обезьянник, а мы с Саней Крахом написали заявления о том, что нас хотели ограбить. Думали, на этом дело и завершится вовсе. Ан нет, сотрудники органов попросили нас подождать и потом поехать в отделение милиции, где необходимо поговорить уже со следователем, который этим сверхсерьёзным делом займётся. Скоро, мол, придет машина и нас всех туда отвезут.

Минут через пятнадцать подъехал УАЗ (козелок), в задок которого затолкали «гостей», а нас усадили на заднее сидение. Я тогда ещё обратил внимание, что в «козелке» у стражей порядка играл мой любимый «Сектор Газа» с песней «Мент». Во, думаю, какая ирония судьбы!

В отделении с нами в кабинете действительно трещал следак. Он нам с деловым видом объяснил, что ребята, которые пытались нас обчистить, — матросы, родом из Махачкалы, уже второй год служат в Кронштадте, в какой-то там морской части. Они были сегодня отпущены в увольнение, и видимо так решили подзаработать себе деньжат. Дело же сие очень важное — разбой как-никак, поэтому разбойниками будет заниматься военная комендатура, сотрудники которой уже к нам выехали. Нам — потерпевшим обязательно нужно будет ехать с ними, и дать показания уже там.

С дагами52они, судя по всему, тоже разговаривали, так как, когда мы с дружбаном шли в туалет мимо камер предварительного заключения, из-за решетки в нашу сторону неслось уже жалобное:

— Слишь, пацаны, а на хрен ви это всё замутыли то? Давайтэ дагаворымся! Заберыте заявы…

И это мы-то замутили?! Мы ещё утреннюю хрень размутить никак не можем, куда уж нам ещё-то одну мутить!

Я не помню даже адреса той комендатуры, куда мы поехали на подошедшем только через два (!!!) часа УАЗе (воронке), но тоже где-то в центре города — ехали не долго. Час с лишним провели в комендатуре, где какой-то капитан какого-то ранга нас с другом расспрашивал. Составив протокол, он нас отпустил. Уходя, мы спросили у капитана, что ждёт этих двух моряков? На что капитан строго ответил:

— Тюрьма!

Спустя две недели мне домой звонили из Кронштадта, сказали, что из Махачкалы приехали родители бандитов и хотят переговорить с потерпевшими, т.е. с нами. Нас просили приехать. Ездил Саня один (я работал), мы договорились, что он заберёт заявление, потому что даги и так были достаточно напуганы, просидев почти две недели на гауптвахте с перспективой на зону. Для них на этот раз всё обошлось. Но наши с друганом приключения продолжались.

Тайная операция

К 9 утра следующего дня мы снова были на работе. На этот раз нам предстояло провернуть тайную операцию, а если всё пройдёт благополучно, то и продолжать в том же духе до конца отработки. Но изначально нужно было переговорить с продавцом азеровского ларька, куда мы возили товар, в том числе фасованные сахарный песок и сухое молоко. Задумка же была следующая.

Когда мы фасовали, например, сахар, то мы совочком брали его из открытого 50-ти килограммового мешка и рассыпали по приготовленным 1—2 килограммовым целлофановым пакетам, предварительно взвешивая на весах. Затем мы укладывали пакеты в освободившийся пустой мешок из-под сахара так, чтобы в нём тоже получилось ровно 50 кг. Так велели азера. С сухим молоком мы поступали точно так же, только мешки с молоком были не по 50, а по 30 кг.

Потом, после обеда, когда уже всё расфасовано, мы складывали укомплектованные мешки сахара и молока на телегу, и вместе с другими продуктами везли в ларёк. Там продавец ларька всё это реализовывал. Самыми популярными у покупателей всегда были именно сахарный песок и сухое молоко.

Мы же с Крахом решили во время фасовки укладывать в мешки не по 50 и 30 кг фасованного сахара и молока, а по 60 и 40 соответственно, благо мешки это позволяли. С продавцом ларька мы хотели договориться, чтобы излишек от продажи делился на троих. За день обычно уходило почти по мешку и того и другого, поэтому дело стоило свеч. А поскольку азера всегда затаривали склад под завязку, то недостача вскрылась бы ещё не скоро. К этому времени мы бы успели отработать это грёбанное кофе и свалить.

Как я уже писал, продавец ларька — это 20-ти летняя русская девчонка по имени Света, работала одна, почти без выходных (Шафа подменял её иногда, когда той нужно было отдохнуть денёк-другой). Деньги ей по-любому не помешают, лишь бы не струсила. Поговорить с ней — значит рискнуть, так как может и заложить, но риск, как говорится, дело благородное.

Данный день мы решили посвятить именно этому разговору, и… Света с радостью согласилась! Не было ни минуты раздумья. А ещё она добавила:

— Ну, наконец-то! Сколько у Шафы с Мишей работаю, ни с одними грузчиками не удалось ни на что договориться. Все какие-то ссыкливые. Я и вам-то уже не собиралась предлагать. На другой точке, до этого, мы с ребятами мутили — неплохо выходило… пока не попались.

— А когда попались?

— А когда попались, то разбежались в разные стороны. Пацаны на Звёздную, а я — сюда, к этим лохам. Мне сюда ближе из дома ездить.

И тогда мы поняли, что с продавцом у нас проблем не будет. Свою тоже весьма лоховскую историю с кофе мы ей рассказывать не стали. Договорились, что завтра привезём первую партию товара.

На следующий день с утра мы нафасовали себе приличной «халтуры». Чтобы нам лучше пахалось, азера поставили в нашу рабочую комнату небольшой мафон53, куда мы заряжали свои кассеты и работали под крутой музон. В свой первый день миссии «кинь хача» мы, помню, крутили альбом M.C. Hammer «Please Hammer Don’t Hurt «Em» — любимую вещь Сани.

Во второй половине дня мы отвезли товар Свете, и к 6 часам вечера Света нам уже отсыпала нехило денег.

У нас пошло-поехало!

Однако скоро нам стало этого мало. Мы начали таскать сахар, молоко и некоторые другие продукты и домой, где совершенно успешно втюхивали их соседям, соседям соседей, соседям друзей и друзьям этих соседей. Бизнес процветал. Теперь мы могли себе позволить по дороге домой, недалеко от Апрашки, купить новый (один или два) денди-картридж, и рубиться в приставку целыми вечерами, под крутой музон новой же аудиокассеты! Кроме того, мы перестали кушать дома скудную родительскую еду — отныне наше питание было примерно таким: кура гриль, копченая колбаса, соус Uncle Ben’s с белым вином и ананасами, а также вкусные немецкие сосиски в консервных банках. Курили мы теперь не Союз-Аполлон с Беломором, а Camel с Marlboro, пили водку Absolut и запивали её Zuko54 (краденным у азеров).

На работе в обед, однако, мы имитировали приём пищи — разогревали на сковороде просроченную гречку с мясом, накладывали в тарелки и… смывали всё в унитаз. Всё было, как по правде, чтобы азера не заподозрили нас ни в чём — пусть думают, что мы всё ещё нищие.

Большая афера

Две недели спустя Света нам с утра говорит:

— Ребята, нужно 6 мешков сахара и 4 мешка молока. Есть люди, которые возьмут это сразу и бабло на руки.

Мы с Крахом призадумались. В принципе это можно было провернуть, поскольку как раз на днях мы с Шафой хорошо затарили склад мешками — азера взяли сразу 70 и 50 мешков сахара и молока соответственно по дешевке. Удачный момент — склад снова забит так, что пропажи не заметят. Но как вынести, ведь если Шафа целыми днями где-то ходит, то Миша, сцука, почти всегда сидит дома, видимо с документами что-то не так, или прячется от мусоров.

Об этом мы поговорили со Светой. Она день думала, потом выдала:

— Есть идея, но тогда придется поделиться наживой. У меня есть две подруги, я с ними трещала, они согласны потолкаться у ларька пару дней. Шафа заметит, они захотят познакомиться, он поведёт их на квартиру к Мише. Дальше договорятся погулять на ночь в каком-нибудь баре. Вам за это время нужно будет вытащить мешки в подошедшую машину.

Заманчиво и складно. Мы с Саней осмотрели окна на складе. Из полуподвального помещения вытащить через окно мешки — проще пареной репы. Главное оставить окно не закрытым на шпингалет в эту ночь.

Следующие несколько дней мы работали как обычно, ничем не привлекая к себе внимания. Дня через три после разговора со Светой у ларька стали ошиваться две симпатичные девчонки лет по 20—25. Мы с корешем — люди приходящие-уходящие, и как там всё развивалось — не видели. Потом эти же девчонки стали днём наведываться к азерам на квартиру. И в один прекрасный момент Света сказала:

— Ребята, этой ночью надо делать.

Очко затрепетало, конечно, но дело есть дело. В шесть вечера мы закончили работу, и пошли шляться по округе, не забыв при этом оставить открытым окно. Темнело долго — так всегда, когда чего-то очень ждёшь и на нервах. Будто бы само провидение тебе даёт больше времени на то, чтобы всё ещё раз хорошенько обдумать, перепроверить и… отказаться. Но отказываться от такого шанса, в такое тяжелое время — было бы слишком глупо.

Когда, наконец, небо стало чёрным, а улицы окрасились в жёлтый, мы подошли к складу — в окнах ещё горел свет, и из комнаты азеров доносились «Два кусочека колбаски…» группы «Комбинация». Забравшись в парадную напротив, откуда были видны окна азербайджанцев, я и Саня стали высиживать время, дымя крутыми цигарками и смачно потягивая пивко.

Где-то немного за полночь свет погас. Долго никто не выходил. Мы уж было с кентом решили, что что-то пошло не так. Но минут через двадцать из дома вышли Шафа, Миша и две девчонки. Что-то варкуя и хихикая, они пошли по улице Плеханова в направлении Казанского собора.

Мы выскочили из парадной и встали на Плеханова так, чтобы было видно, если к арке подъедет машина, и через некоторое время подъехал фургон «ГАЗ-53»55. Мы подошли к водиле:

— От Светы?

— Да.

— Хорошо, заезжайте в этот дворик и задом налево.

Всё, операция началась. Водила сказал, что можно грузить больше, насколько мы сможем — он заплатит за всё.

За полчаса мы погрузили 12 мешков сахара и столько же молока. Водила с нами рассчитался и уехал. Мы прикрыли окно и быстро ретировались. Вот уж где ценно людское равнодушие — никто из жильцов дома даже не выглянул, не спросил, что происходит. Хотя, времена были такие, что лучше ничего ни у кого и не спрашивать.

Деньжат мы срубили о-го-го! Я специально не озвучиваю тут суммы, поскольку многим, кто будет читать этот текст сейчас, такие цифры не скажут ни о чём — инфляция съедает миллионы. Но для нас тогда эта афера принесла хорошие деньги — мы даже смогли несколько приодеться и весьма порадовать предков. Стоит учесть — был 1994 год!

Заранее оговоренную сумму я и Крах передали Свете, и она уже там сама рассчитывалась с девками. Кстати, по её словам, эти девахи кинули азеров в ту же ночь под утро, выпорхнув из бара и исчезнув из их жизни навсегда.

Домой мы пошли с корешем пешком, перекантовались у него, а утром поехали на работу. Конечно, не выспались, опоздали на целый час, весь день ходили как сонные мухи, но честно отработали, и на следующий день взяли по выходному, придумав уважительные причины.

Для тех читателей, которые сейчас спросят: «А куда смотрели ваши родители? Дети воруют, не ночуют дома…», я отвечу — родители наши тоже крутились, как могли. Например, мои, потеряв рабочие места в связи с сокращением на заводе, начиная с мая по октябрь, проводили на даче, где занимались выращиванием овощей. По крайней мере, в холодное время года у нас дома были свои картошка, помидоры, огурцы, морковь, лук и прочее, что очень облегчало жизнь. У Сани отца не было, он жил с матерью, и она тоже как-то пыталась заработать денег, выбиваясь из сил. Поэтому детям, тем более уже более-менее взрослым, время уделялось мало. И если вдруг сын переночует у друга, или на ночку-другую куда-то пропадёт, то в этом ничего страшного не видели, главное в итоге — жив и здоров. В крайнем случае — пожурят чуток, погрозят пальцем и всё. А если деньги домой принёс — большая радость! Откуда — это уже неважно, ведь время голодное!

Поэтому, люди добрые, не судите строго — всё было под взором Бога!

Крисы!

Прошло ещё полторы недели. Как-то раз Шафа нам заявил, что на днях хочет сделать ревизию — переучёт всего, что имеется из продуктов на складе. Мы с Саней… переглянулись. Уже к вечеру мы решили в оставшиеся дни натаскать домой как можно больше всего, и как только азера начтут считать — рвануть когти. После чего я должен был заявить в ментовку, что потерял паспорт где-то на Сенной, когда доставал что-то из кармана. И, если азербайджанцы заявятся ко мне домой, то отпираться, говорить, что впервые их видят и слышат, и вообще вызвать ментов, дескать, эти бараны нашли мой потерянный паспорт и теперь наезжают. Если у азеров проблемы с милицией, то они отвянут. Короче, нужно было снова идти на риск.

Так и сделали, но… на второй день вышла промашка.

Когда после работы мы уходили домой с набитыми в рукава курток пакетами сухого молока, то из одного рукава у меня подло посыпалось белое — один пакет порвался.

В это время рядом стоял Миша…

— Крисы! Крисы ви, а не люди! Ми к вам со всем сердцем, вкусной гречей кормили, а вы — крисы! — орал во весь голос Миша в присутствии Шафы и невесть откуда образовавшейся Нади. — Я вам… я не знаю… У меня нет слов, только всё бризжет! Ви всю жизнь нас крадёте!

Было видно, как Миша тискал в кармане свой кинжал, но доставать его не решался. У меня и Сани вдруг защемило яйца.

Затем Миша со злобой сплюнул на пол, повернулся и ушел в свою комнату. За ним, как собачонка, побежал Шафа. Что-то они там на своём минут десять обсуждали, ругались. В это время Надя нам сказала:

— Да, молодцы, нечего сказать! Но не переживайте, если Миша так громко орёт, значит не произойдёт ничего страшного. Хуже, когда он молчит.

И правда, Рено и Чаплин вскоре к нам вышли. Миша кинул мне под ноги мой паспорт и крикнул:

— Пашли вон отсуда, крисы! Чтобы ми вас тут болше не видели! Воооон!!!

Мы не заставили себя ждать. Да, сегодня мы ехали домой без бабла и продуктов, но последние полтора месяца для нас получились более чем удачными. Кроме того, наши с Крахом яйца остались целы, а это дороже любых денег.

Деньги же, к сожалению, имеют свойство быстро заканчиваться, и наши заработанные на азерах барыши утекли сквозь пальцы уже к золотой осени. Я вновь был вынужден искать работу, для чего в понедельник утром один вышел из дома и двинулся к своей станции метро Елизаровская. За вестибюлем подземки, близ помойки, я встретил своих приятелей, которые предложили мне попить с ними пивка.

За пивом и сигаретками на гоп-корточках мы провели около получаса, трепались обо всём и ни о чём, как это обычно бывает в таких компаниях. Из мафона пацанов на всю Бабушкину гремело «Всё идёт по плану!» Егора Летова, отпугивая кошек, крыс и сизокрылых голубей. Я уже было собирался двинуться дальше, но тут к нам подошел небольшого ростика «гость» в крутой кожаной куртке

— Рэбята, мэня завут Шаварш. Работа нэ нужна?

— А что делать надо? — поинтересовался я, выразительно сплюнув на асфальт.

— Работа нэ пыльная. У меня возле Адмирала56ларок есть — пиво там, лэмонады, жвачки… Парадавца уже нашёль — дэвчонка карасивая работаэт. Мне нужен ещё человек, который будет шашлыки делать.

Я поднялся на ноги:

— Можно попробовать, — говорю, — но у меня друг ещё есть, ему тоже работа нужна.

— Харашо, бэз проблем, пашли, и друга своего привады — придумаем.

Но это уже совсем другая история…

Адмирал

После того, как кинули азеров на Сенной площади (читать «Афера на Плеханова»), мы с Саней Крахом вновь остались без работы, и я был вскоре выгнан матерью из дома под летящие мне вслед пендель и реплику:

— И, пока на работу не устроишься, домой не возвращайся!

Что-ж, всё ясно и понятно. С самого раннего утра я встал с постели, оделся, умылся и двинулся на поиски труда в сторону станции метро Елизаровская.

На месте нынешнего «Елизаровского» торгового центра в 90-е располагался небольшой уличный рынок, которым заправлял некий Мустафа — какой-то нерусский бандит. Там рядами стояли прилавки с навесами, за которыми торговали разной всячиной, но в основном продуктами: овощами, фруктами, мясом, рыбой, спиртом (из-под полы) и т. д. Там же, сразу за вестибюлем метро, поутру собирались люди, ищущие хоть какую-то работу: погрузить, разгрузить, мусор убрать и прочее. Люди эти были, естественно, далеко не интеллигентного вида (как и у меня, в общем-то), и многих из них я знал, так как всё это были выходцы из наших дворов.

За метро к моему приходу собралось уже несколько знакомых мне человек, и я присоединился к ним. Мы курили, пили пиво и болтали на разные темы. Но не прошло и часа, как к нам подвалило одно лицо, отнюдь не славянской внешности. Я подумал, что это очередной азер, которому нужно что-нибудь здесь разгрузить, но он выложил более интересное предложение.

— Прывэт! Завут мэна Шаварш. — Ест не пылная работа. У меня возле «Адмирала» ларок — пиво там, лэмонады, жвачки… Парадавца уже нашёль — дэвчонка карасивая работаэт. Мне нужен ещё человек, который будет шашлыки делать.

— Можно попробовать, — ответил я, увидев, что у остальных мужиков это предложение интереса не вызвало, — но у меня друг ещё есть, ему тоже работа нужна.

— Харашо, бэз проблем, пашли, и друга своего привады — придумаем.

Я потёр руки, попрощался с ребятами и пошел за Шаваршем. Мы с ним пересекли перекрёсток Бабушкина-Елизарова, прошли вдоль «Адмирала» и завернули в дверь направо. Сразу за дверью, опять направо, вела ещё дверь — в кафе, а налево — дверь в ларёк Шаварша. Да это был и не ларёк вовсе, а небольшое помещение в здании «Адмирала», с окошком на улицу. Но для горячих приезжих парней, видимо, — всё одно.

Мы зашли в его ларёк, где нас встретила молодая симпатичная девчушка лет двадцати пяти, брюнеточка.

— Это парадавэц мой, Лэра завут, — представил её мне Шаварш. — А это…

Тут, судя по всему, Шаварш вспомнил, что не знает ещё моего имени, и замер на полуслове, уставившись сперва на стену, потом на меня.

— Лёша меня зовут, — представился я, протянув Лере руку.

— Лоша! А-ха-ха! Это, как лошад? — вдруг заржал «гость».

— Зовите меня просто Алексей, — поправил его я, а сам думаю: ну не падла ли?

— Харашо, Алэксэй, не абижайса, — похлопал меня по плечу Шаварш. — Шучу я. В общем, здэс я торгую парадуктами, пывом, другыми напытками, сыгаретами. А вот здэс ест закуток, гдэ я хачу делат шашлык.

Шаварш показал небольшой отгороженный гипроком уголок, где стоял стол для разделки мяса, а на нём — весы и набор ножей.

— Всо не сложно. С утра я прывожу мясо, лук, ты рэжеш, я пакажу, марынуэш вот в этом тазыке, я тожэ пакажу, час-пальтара. За это врэма ты разжигаэш мангал, я пакажу как, дровамы, которые возмошь я пакажу гдэ. Патом берош эти шампура, насаживаэш мясо, лук и жарыш, я пакажу сколко. Падават, вот одноразовые тарэлки и вилкы, по двесты пятдесад грамм, плус два куска хлэба, кэтчуп. Я всо тэбэ пакажу — это как два палцы об кирпыч. А сэйчас я поехал за мясом.

И реально, он поехал за мясом. Мы с Леркой остались вдвоём рулить всем этим нэрусскым хозяйством. Точнее, рулила Лера, а я осматривался. Школа на Сенной зародила во мне некоторое весьма полезное на то время качество — видеть, где и на чём можно навариться. Наверно, этот навык вырабатывается у всех живых существ в экстремальных условиях. Но мне, конечно, нужно было сперва въехать во всю местную кухню.

Итак, за два с половиной часа отсутствия Шаварша я понял, что объём продажи разливного пива здесь особо не контролируется — всё на доверии. Пиво поступало в ларёк в специальных металлических бочках литров по тридцать каждая — их подключаешь к разливному аппарату и всё. К ларьку один раз в три дня подъезжала развозка с пивоваренного завода, и Шаварш менял пять пустых на пять целых бочек. За всеми остальными продуктами Шава ездил сам, а точнее на «каблуке» с каким-то своим нерусским друганом. Многое в ларьке было не учтено. Как я понял по рассказам Леры, учитывать было просто некому — Шаварш этим летом свой бизнес замутил впервые, а сам он учитывальщик был так себе. Лера же на себя учёт брать тоже не захотела — спишь спокойней, ведь кругом бандиты.

И я смекнул: это мне на руку! Правда, Лера говорит, что Шаварш не азербайджанец, а армянин, но… какая разница, саксаул или аксакал — один хрен — деревяшка.

К обеду приехал ара и привёз говядины, килограмм десять зачем-то. Неужели так шашлыки жрут? Притащил мне так же лука репчатого, пузырь кетчупа, ведро майонеза, килограмм сахарного песка и какой-то приправы для мяса. Лере приволок из «каблука» ещё разных продуктов. Потом Шаварш сходил в толчок помыл руки и вернулся ко мне, чтобы показать, как резать и мариновать мясо на шашлык.

Поварская школа была довольно простая: говядину нужно было нарезать кубиками размером примерно шесть на четыре и на четыре сантиметров, сложить всё в эмалированный тазик, вылить туда же ведро майонеза, бутылку кетчупа, добавить приправы и три столовых ложки сахарного песка. Всё перемешать. Затем почистить и нарезать лука колечками, и выложить ими поверх мяса, чтобы оно полностью скрылось. Закрыть тазик крышкой и дать замариноваться часа полтора-два.

Пока я резал мясо и лук, ко мне подошёл друг Шаварша Ваха — владелец «каблука», показал пальцем на говядину и говорит:

— Алэксэй, да? Слюшай, атрэж мэне кусочэк мяса с палэц.

Я сперва не понял, зачем ему с пальца отрезать мясо, но потом до меня дошло — размером с палец! Блин, говорить надо нормально, а то бы сейчас резанул!

Я отрезал ему кусок говядины. Он его взял, нашёл у меня банку соли, отломил кусок хлеба, обмакнул мясо в соль и… сожрал сырое, заев хлебом и луком. Я на него вылупился с открытым ртом.

— Вкусно! — сказал мне Ваха, подняв большой палец кверху. — Но ты так дома нэ дэлай. Мы мясо хорошее бером, у своих людэй. А в магазынах всякое дэрмо продают.

Вот дикарьё, думаю! Настоящие люди гор!

Буквально минуты через три, как Ваха ушёл, ко мне подошёл бандит Саша с погонялом Одноглазый (у него реально не было правого глаза — выбили во время одной из разборок), взял у меня нож, отрезал себе мяса и… тоже сожрал, сделав всё так, как сделал Ваха. Увидев мою удивлённую морду, пояснил:

— Ваха научил — мудрый ара! Охренеть, как вкусно! Попробуй!

И Одноглазый убежал по своим бандитским делам. Пипец, подумал я! Ничего святого в людях. Бандиты, есть бандиты — хищники! Я продолжил нарезать говядину на шашлык, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного мной плотоядства.

Через пять минут ко мне подошла Лера.

— Лёш, отрежь мне небольшой кусочек мяса, пожалуйста, — попросила она.

— Да ладно! — воскликнул я и развёл руками. — И ты это есть собралась?

— Кошке дам! Чего я дура что ли, мясо сырое жрать? У нас тут Мурка живёт, мышей ловит.

Я облегчённо выдохнул и отрезал ей немного мяса. Однако, как только Лера отошла от меня, я вдруг почувствовал, что и сам нехило хочу есть. У меня аж засосало под ложечкой, и я вспомнил, что не трескал уже со вчерашнего обеда. Хаос «лихих 90-х», увы, не способствовал хорошему пропитанию среди обычного люда, а я — подросток — мне для развития питаться хорошо надо! Осмотревшись по сторонам, я отрезал ещё один небольшой кусочек говядины, обмакнул его в соль и аккуратненько положил себе в рот. Я медленно и брезгливо стал пережёвывать холодное сырое мясо, но, к моему удивлению, его вкус оказался весьма недурным, хотя и несколько специфическим. Я повторил этот трюк ещё пару раз, затем взял колечко лука, кусочек хлеба, выдавил на хлеб кетчупа и послал всё это внутрь себя догонять мяско. Конечно, я не наелся, но червячка заморил, а это уже хорошо.

Вот так, в тяжёлые блокадные времена, голодные ленинградцы переходили сначала на сырую пищу, потом на животных, а затем и друг на друга. Я посмотрел на жадно жевавшую говядину Мурку, потом на аппетитные, загорелые окорочка Леры, тряхнул головой и пробубнил сам себе под нос:

— Да ну, Лёх, перестань! Ещё не всё так плохо.

Когда мясо уже лежало в тазу и мариновалось, Шаварш позвал меня на улицу, чтобы показать, как и чем растапливать мангал.

Дрова у него — это вообще отдельная история. Ни какого древесного угля, как сейчас, раньше не продавалось — всё делалось на натуральном сырье. На дворе «Адмирала» валялось, например, немного утилизированной тары: ломаные поддоны, ящики и т.п., но её бы хватило не надолго. Поэтому ара заказал у адмиральских братков целый контейнер хороших дров, который должны были привезти изо дня на день. А пока я натаскал ящиков, наломал из них досок, что почище, и закидал их в здоровенный мангал с трубой. Когда дрова прогорели, Шаварш и я насадили мясо на шампура и стали жарить на углях шашлыки.

Ну, сами ведь знаете, какой идёт при этом запах! Даже сейчас, в сытное время, от таких ароматов порой слюнки текут по подбородку! А тогда? Пока я жарил первую партию, моя футболка спереди была вся мокрая насквозь! Вторая партейка пошла легче, так как я сразу же схавал одну горячую порцию, и даже запил холодненьким пивком. Всё с позволения армянина, решившего таким образом немного подсластить мой первый рабочий день.

И в этот день решилось многое. Мы с Шаваршем обсудили мою заработную плату, которая меня вполне устраивала, даже, несмотря на то, что её как таковой и не было. Просто мы с арой составили довольно неплохой устный договор, согласно которому и я и он были в плюсе.

Клубом «Адмирал» заправляли бандиты, как мне сказали, из «казанской» группировки, с которыми Шава имел хорошие отношения, и он пообещал мне, что пристроит в их кафе мою мать посудомойкой. Бандитское кафе, как выяснилось, весьма блатное в плане продуктов место — холодильник у нас дома вскоре перестал пустовать, и я стал часто находить в нём продукты, а не повесившуюся мышь. Матушке ещё и денег пообещали, правда, совсем немного, но всё же.

Кроме того, лично я имел возможность достаточно свободно торговать шашлыками. Шаварш лишь выставил мне денежную сумму, которую я в конце недели должен был сдавать в кассу — остальное в карман. То же самое было у Леры с пивом, и мы с ней замутили нехилый русский бизнес внутри армянского бизнеса. Ведь под шашлычок не только коньячок очень хорошо идёт, но и пенное пивко. Единственное, где я зашивался, так это на растопке и поддержании нужной температуры мангала. Пока возился с мясом и сервировкой, угли остывали, или подгорали шашлыки. Лера в этом мне помочь ни чем не могла — ей за ларьком следить было надо. И я вспомнил, что при первой встрече с Шаваршем, заикнулся ему о своём кореше, которому тоже нужна работа. А почему бы и нет, подумал я, нам тут на двоих заработка хватит. И пива!

Уже на следующий день я позвал Серёгу Косого — он сидел всё лето без работы. Саня Крах отказался, поскольку после финиша на Сенной уже успел надыбать себе какую-то работёнку в сфере торговли.

И у нас Косеньким попёрло это вкусное, сытное и полное романтики дело! А моя матушка, в свою очередь, работала у бандитов — накрывала на столы, мыла посуду и таскала домой море еды. Братки что-то праздновали почти каждый день: то днюхи, то свадьбы, то начало чьей-то отсидки, то её окончание, то сделку, то похороны… Мать мне ещё говорила:

— Какой кошмар! Как минимум два раза в неделю кого-то хоронят ребята! То Витю грохнули, то Саню, то Васю… Как так можно жить?

И действительно, как?

А на днях приехал обещанный Шаваршем контейнер с дровами. Закрытый, какие используют для разных перевозок по суше, воздуху и морю. Поставили мы его недалеко от нашего ларька, за углом, чтобы недалеко было за дровами ходить. Открыли… а оттуда коротышики берёзовые посыпались, такие ароматные (только с фабрики, наверно), в дюйм толщиной, и по сорок сантимов длинной. Как будто специально под розжиг мангала подобранные. Удобно.

Прошло недели две. За это время масса всего интересного приключилась.

Во-первых, примерно на четверть опустел контейнер дров. Как то утром мы с Косым пошли за очередной охапкой, разгребли коротыши и нашему взору открылись заваленные дровами четыре больших армейских ящика. Мощные, болотного цвета сундуки. Мы почесали репы и решили, пока ни кто не видит, раскопать их и посмотреть содержимое. А вдруг сокровище какое-нибудь!

Да, да, прямо как в фильме «Остров сокровищ» мы начали рыть. В наших головах заиграла песенка про «умного мальчика Бобби, который очень любил деньги». Вот, показался последний край одного из сундуков, мы открыли замки, медленно приподняли крышку и… — полный ящик зимних курток-варёнок! Тёплые, на синтепоне, новенькие, моднявые! Десять штук! Второй ящик наполовину был забит противогазами, а вторая половина — берцы армейские, зима, шесть пар. Третий — противогазы и армейские штаны защитного цвета — пятнадцать штук. Четвёртый — противогазы и опять берцы. Чья, интересно, заначка? И знает ли об этом ара?

Мы решили рискнуть и потихонечку перетаскали всё это (кроме противогазов) домой. На всё про всё ушло полторы недели. Я и Косой приходили в ларёк раньше всех, уходили позже всех, поэтому деляга выскочила на ура. Лерка оставляла нам ключ, чтобы мы могли ещё до открытия заведения подготовить все свои шашлычные дела. Противогазы мы раскидали по всем ящикам, после чего рассказали о находке Шаваршу. Вот, дескать, нашли ящики с противогазами, что с ними делать?

— Пускай пока лежат, — сказал ара, осмотрев находку. — Паратывогазы парадам кому-ныбудь, дэнги патом подэлем. А ящики сожжём.

Ну и отлично! Хоть и засвербела у нас с Серёгой потом немного совесть из-за того, что мы бессовестно обманули Шаву с сундуками, но дружба дружбой, а денежки врозь. Да и какая, к чёрту, дружба-то?

Куртяжки и берцы мы с корешем вскоре втюхали за неплохое лаве: куртки и штаны разошлись по знакомым наших родителей, а берцы — по панкам и металлистам, коих на Ельнике насчитывалось тогда немало. Противогазы Шаварш так и не успел парадат ни кому к моменту нашего с ним расставания. Но до этого ещё было долго.

А, между тем, приключения продолжались, и следующему из них я с радостью дал бы название «Попутали рамсы».

Как-то раз, уже под вечер, ко мне подвалили два каких-то здоровенных бродяги, косящих под братков. Оба бритые, в крутых кожанках, с перстнями, наколками.

Почти ни кого из бандитов в это время в «Адмирале» не было, кроме одного Славика Громилы, которого бандиты оставили за дежурного в клубе. Громило — это у него была такая погремуха, которая вполне соответствовало телосложению Славы. Шаварш и его дружбан Ваха уже закончили день и уехали по домам. Косого тоже в этот вечер со мной не было — он свалил к предкам на дачу на пару дней. Были только я и Лерка, и мы уже сворачивались.

Так вот, два стриженных клоуна подошли ко мне, когда я уже убирал мангал, и говорят:

— Привет, братишка! А ты тут на кого батрачишь? Шашлычки вкусные, небось?

— Шашлыки отменные у меня — лучшие на Ельнике! — отвечаю. — На Шаварша работаю.

— Шаварша? Это что ещё за обезьяна?

— Он армянин, ларёк тут держит.

— Армяшка? Ларёк, говоришь? А в ларьке что?

И эти два, извиняюсь за выражение, гандона пошли к окошку ларька, в которое вдруг выглянула Лерка.

— О, девчуля-ляпотуля! — завопили клоуны. — Как зовут? Красавица, выйди пообщаться с бравыми хлопцами!

Лера только презрительно захлопнула перед их мордами окошко. Парням это очень не понравилось, и оторваться за такую наглость они тогда решили на мне. Подходят, значит, оба достают ножи-бабочки и начинают мне втирать:

— Так, фраерочек, девка у тебя дерзкая, не прошаривает, с кем имеет дело! Короче так, как тебя звать?

— Федя, — говорю. «Ну и дура…» — эхом прозвучало у меня в голове.

— Так вот, Федя, если ты, конечно, Федя, — продолжал наезжать один из лысых. — Сейчас ты мне и моему корешку пожаришь хорошего, вкусного шашлычка, и нахлобучишь по литровой кружечке пива! И пошустрей! Понял?

А поскольку клоуны перегородили мне путь, чтобы я не убежал, то я им говорю:

— Так, ребята, мне надо тогда в ларёк идти — там всё. Пропустите.

— Ну так иди, хрена ли зенками хлопаешь! — тявкнул второй бич.

И я пошёл. Медленно так, не спеша, чтобы было время подумать, как поступить дальше. Захожу в двери «Адмирала», а за дверью уже Громила стоит. Видимо просёк, что что-то неладное у меня, и к дверям.

— Лёх, чего этим двум придуркам от тебя надо? — спрашивает Слава.

— Наехали, — говорю, — «бабочками» перед рожей водят, давай, говорят, пива наливай, и шашлыки нам жарь!

— Чегооо? — разгневался Громила. — Сейчас я им пожарю! Сиди тут и не вылазь, я сам всё сделаю.

Я зашёл в ларёк к Лерке, которая сидела там и дрожала, несмотря на свою первоначальную дерзость. Ларёк был полупрозрачным, и шашлычную площадку, а также этих двух лысых кренделей было хорошо видно.

Как говорил Михаил Задорнов: «Смеркалось…». Выходит к ним Слава. Хвать обоих за шкирку и лбами друг-друга треськ! Два дебила попадали на землю. Встают на карачки, за лбы держатся, гундят там чего-то про то, что теперь всем тут нам хана и т. п.

— Ни хрена себе! — говорю. — Славик хоть бы спросил у них сначала, кто, откуда…

— Да, в жопу. — бубнит Лера. — Громила — он по-беспределу!

Смотрю, на этом дело ещё не закончилось. Слава вошёл в раж. Вырубает с правой сначала одного, потом другого, и тащит их бесчувственные тела к нашему контейнеру с дровами. Открывает дверь, зашвыривает их по одному внутрь, выгребает оттуда охапку дров на улицу, и закрывает контейнер, как склеп, на засов. Мы с Лерой зырим это кино, не отрывая глаз. Громила сложил дрова под двери контейнера, напихал в них газет, взятых из урны, и… подпалил.

Буквально в ту же минуту из контейнера послышались стуки и крики (приведённую дальше игру слов, с использованием исконно-русских выражений, я решил несколько завуалировать):

— Мля, вы охренели что ли, козлы? Откройте быстро!

— Выпустите нас! Писец вам!

— Не создавайте себе проблем, мужики!

— Наши ребята знают, где мы! Если мы не вернёмся к назначенному времени…

— Откройте! Не надо! Вы что делаете?

— Выпустите, пожалуйста!

— Эй, ребята, мы пошутили!

— Извините, мы больше так не будем!

Пламя под контейнером разгорелось уже нехилое. Слава ещё подсыпал в него немного опавших листьев, чтобы было больше дыма. Из «склепа» раздался кашель, потом контейнер он начал ходить ходуном, вопли заточённых в нём жертв превратились в настоящую истерику, а затем и в хрип.

Слава Громило подождал ещё минут десять-пятнадцать, когда в контейнере всё стихло. Я уже заподозрил неладное и начал беспокоиться. Хотя, с другой стороны, время такое — придурки просто не на тех напали. Как это у них говорится: рамсы попутали.

Когда Славик, наконец, отгрёб в сторону горящие палки и открыл дверь контейнера, из его недр, заполненных густым клубящимся дымом, пулей выскочили два чёрта в противогазах, и со всех ног понеслись прочь! Больше я их никогда не видел.

Потом стало совершенно ясно, что эти два залётных гастролёра, временно пребывая на нашей станции метро, видимо просто решили попытать счастья, которое, впрочем, быстро повернулось к ним жопой — жопой бравого русского богатыря Громилы.

Ещё одному моему приключению у «Адмирала» я бы с удовольствием дал название «Марина». Слушайте.

У страшного (но доброго!) бандита Сашки Одноглазого была бабёнка, и звали её… правильно — Марина. Тоже с одним глазом, но красивая и злая. И, если у Саши глаз, как у пирата, был прикрыт чёрной повязкой через всё лицо, то у Марины на пустую глазницу просто спадала пышная чёлка, и она напоминала Джессику Рэббит из фильма «Кто подставил кролика Роджера». Выглядела девушка хорошо, пожалуй, даже чересчур замечательно! Это-то, чаще всего, и делает внешне красивых девушек г… внутренне некрасивыми.

И однажды вечером… Да, почти всё самое интересное здесь происходило вечерами, и когда я оставался с одной Лерой. Однажды вечером, когда я потушил свой мангал, и, в общем-то, уже не ждал покупателей, когда опять смеркалось, в клуб на своём крутом «бумере» приехали Одноглазые Саша и Марина. Саша быстренько свинтил в клубешник, а его баба, пьяная в умат, осталась его ждать возле нашего ларька.

И вот, закачанная в Марину алкашка вдруг стала ею управлять. Баба подходит ко мне и говорит:

— Эй, ты, это… мне, ик, шашлыка сделай по-скорому, ик… Я есть хочу!

— Марина, — говорю, — мы уже закончили и закрываемся. Уже двенадцатый час.

Пьяная чувиха вылупила на меня свой единственный глаз и проорала:

— Ты чё, не понял, козёл? Я жрать хочу, ик! Делай мне шашлык, мля!

Ну, я решил с бухой дурой не спорить, а вспомнил, что две холодные порции у меня ещё остались в ларьке — я их уже поставил в холодильник, но недавно. Микроволновок тогда ещё не было, поэтому разогревать было негде, а мангал из-за этого разжигать было как-то не в жилу. Я сходил в ларёк и принёс Марине, как есть, — холодный. Говорю:

— Вот, только так, если. Мангал разжигать не буду, я его уже свернул.

Эта шмара схватила тарелку с шашлыком и швырнула её в меня! Правда, почти не попала, но стало очень обидно.

— Ты охренел, ушлёпок? — опять стала на меня кричать Марина. — Поджарь шашлыка мне быстро, ик! Горячего, с пылу с жару! Иначе Саня из тебя сейчас котлету сделает… и я её съем!

Упало тут Маринино забрало!

Деваха орала, визжала и руками махала…

Её глаз от гнева налился кровью,

в ущерб её же собственному здоровью.

Морда у чиксы страшная сделалась,

вся на меня, как рысь, ощерилась!

Была гарна девица, а стала старая кляча —

ведьма, в общем, не иначе!

Я перекрестился,

и со своей жизнью уже простился…

Но тут, дикие вопли своей бабы в клубе услышал Саша Одноглазый. Выскочил, думал его ведьму инквизиторы жгут… в контейнере.

— Марина, ты чего тут орёшь? — спрашивает. — Что случилось?

— Грохни этого, ик, козлину! — отвечает ему баба, плачет и показывает на меня пальцем. — Отрежь ему, ик, яйца! Он мне шашлык не хочет жарить!

— Что случилось, Лёха? — перевёл на меня взгляд Саня.

Я ему объяснил, что так, мол, и так, всё уже свёрнуто, мангал потушен, мяса нету, а она требует горячий шашлык. Я ей холодный принёс, свою порцию, но она им в меня пульнула, глупая. Что делать, разрамсуй?

Саня подошёл к своей циклопихе, к моему удивлению, схватил её за волосы и давай ей втирать:

— Ты чего, прошмандовка, тут меня позоришь? Мы из ресторана ведь приехали! На хер тебе шашлык сдался? Повыёживаться захотелось, сука ты пьяная? В клубе вся братва собралась, и слышит твои вопли бухие! Заглохни, дура! Лёху чтобы словом плохим больше не касалась — это свой пацан! А ну пошла в машину быстро! Сиди и не гавкай там! (слова его были, конечно, менее литературны)

И реально, пинками и подзатыльниками Саня погнал её в свой «бумер». Марина вроде бы как пыталась сначала сопротивляться, но Одноглазый пират прописал ей такого мощного пенделя, что она мухой влетела в авто и затихла. Саша аккуратно закрыл за ней дверцу и повернулся ко мне:

— Всё нормально, Лёха, — говорит мне он. — Я с ней ещё дома побазарю. Если что, зови меня — разберусь.

И на этом, собственно, весь инцидент был исчерпан. Я спокойно свернулся и пошуровал домой.

Таких неприятно-забавных приключений у нас в «Адмирале» больше не было. В основном всё было весело, всё было хорошо! С Одноглазым и другими братками у нас сложились очень хорошие отношения. «Казанцы» даже часто говорили нам с Косым:

— Если бы вы, пацаны, были чуть постарше, то пригодились бы в нашей бригаде!

Насколько это было искренне — не знаю, но говорили. Кроме того, ребятам очень нравились наши шашлыки. Несколько раз, было, по каким-то особым мероприятиям, проводимым братками в кафе, Саша привозил нам свои продукты, и просил приготовить из них разные блюда. Помимо говядины были и баранина, и крольчатина, и индейка, и курица, и рулька свиная, и рыба, и многое другое.

Короче говоря, пара-тройка месяцев, проведенная нами в шашлычной на Ельнике под началом армянина с именем Шаварш и защитой братвы, вылилась в длинный, сытный и весьма интересный хэппи-энд.

Честно признаться, после истории, описанной мной в криминальном эпосе «Афера на Плеханова», у меня сложился стойкий негативный взгляд на всех приезжих «товарищей» из стран Средней Азии. Однако Шаварш заставил меня несколько поменять своё мнение о них. Как оказалось, настоящими чугреями являются далеко не все из них. Эти православные армяне, Шаварш и Ваха — нечета азерам, — они показали себя с хорошей стороны, ведь ребята запросто могли нас несколько раз кинуть, а также бросить в тяжёлый момент на произвол судьбы. Этот текст — есть предтеча к завершению всей нашей шашлычно-пивной эпопеи.

Я не знаю, что там точно произошло у Шаварша с владельцем «Адмирала» (не помню, как звали владельца, давайте назовём его Коля Татарин), но вначале одного из октябрьских дней, очень печальный ара подошёл ко мне и тихо сказал:

— Алэксэй, всему хорошему когда-то приходит конец. Извыны!

— Это ты про что? — не понял его я.

— Корочэ, Татарин вешаэт на мэна два лимона зелёных. Нэ переживай, у нас с Колей свои тёрки. Менэ и Вахэ придётса уэхат домой в Армэнию, пока тут всо нэ утрёца. Тэбэ и Сэргею я рэкомендую нэ появляца в районэ «Адмирала» мэсаца два…

— А моя матушка как? — запереживал я.

— Тэбе с другом и твоэй маме, по сути, ничэго серьозного не грозит. Пуст мама остаётца работат в кафе, еслы ей нравица. Просто ви, пацаны, лишный раз тут болше не свэтитес пока. Малолы что. Лэру я тоже отпускаю, пиво и шашлык закончилса. Всё.

Блин, ну грустно-то ведь как! И без того на дворе уже во всю стояла тоскливая осенняя пора, так ещё и эти два лимона зелёных, как снег на голову! Однако мы с Косым всё же были вынуждены принять ситуацию, как данное.

Мы помогли Шаваршу свернуть его торговую точку, и, кажется, место ларька потом долгое время пустовало. Контейнер с дровами и противогазами пропал уже дня через три.

Моя мама проработала в кафе ещё месяц или полтора, пока не убили Татарина, и не сменился владелец «Адмирала». «Казанцы» с клуба съехали, и заведение скоро превратилось в какой-то гадюшник с парой-тройкой «одноруких бандитов», где собиралась разная шантрапа нашего микрорайона.

Что касается моих дальнейших законных заработков, то клеиться с ними у меня, увы, перестало. Мои мать и отец устроились работать дворниками к Мустафе, на уличный рынок на Елизаровской. Я родителям очень часто помогал убирать его территорию в конце рабочего дня. Много некондиционной продукции было перетаскано нами домой и оттуда: помидоры, огурцы, яблоки, бананы…

Кстати, многие годы я после этого не мог есть бананы. Мои предки из подпорченных бананов с рынка наварили банок пятьдесят бананового варения, которое я потом всю зиму жрал, и… пережрал!

Встречались на рынке также и различные шабашки — разгрузо-погрузочные работы. Кое-как жили и питались. Конечно, это был не Ленинград 1942—1944 годов, но время тоже довольно тяжеловатое.

Однако выжили.

Рыбалка, или Как мы шмотки ловили

Питер, 90-е.

Помимо законных и полузаконных заработков, в то время были модны и совершенно незаконные — это ночное кидалово случайных прохожих, налёты на продовольственные ларьки и… «рыбалка». Только ловить в нашем случае нужно было не рыбу, а шмотки.

Далеко не все, конечно, занимались таким неординарным промыслом, но любители были, были и профессионалы.

Однажды около бандитского клуба-ресторана «Адмирал», где я работал одно время шашлычником, мне посчастливилось познакомиться с одним пареньком, которого звали Влад (потом я его прозвал «Влад Дибарол», но об этом позже). Он-то мне и рассказал, и даже показал, как можно ловить шмотки.

Влад тогда заказал у меня порцию шашлыка и бокал разливного пива. И, поскольку я тоже был не прочь даже на работе попить пивка (ведь оно такое холоооодненькое, тёмное, густое!), то мы с Владом под пиво и разговорились.

— Лёха, — спросил Влад, — а ты сколько тут получаешь?

— Ну, если ты имеешь в виду зарплату, — отвечал я, — то денег я особых здесь не вижу. Однако Шаварш — армяшка, на которого я батрачу — мне разрешает остатки мяса и прочих продуктов брать домой. Потом, на завтрак, обед и ужин у меня по бесплатной порцайке шашлыка и пива. И ты же понимаешь, ара не следит, сколько я съел, и съел ли — я продаю левые порции, а деньги в карман. Братки на чай подкидывают. Кроме того и некоторые другие халтурки тут бывают. А ещё мамку мою Шаварш к «казанцам» в кафе пристроил — посуду моет. Там с кухни тоже до хрена чего домой таскаем. В принципе, норм.

— Норм? Лажа всё это! Не интересно! — стукнул ладонью по столу мой новый знакомый. — Я вот научу тебя, как настоящие деньги зарабатывать! Ты говоришь, у тебя выходной завтра?

— Да, и завтра и послезавтра — Шаварш уезжает на пару дней в Москву.

— Отлично! Пошли сегодня ночью ловить шмотки?

— Что ловить?

— Шмотки. Я всё объясню.

— И чего, бабло будет?

— Будет! Хорошее бабло будет!

Дело было летним днём, поэтому, допив пиво, мы распрощались. Договорились встретиться в сквере возле улиц Седова и Ткачей в полночь. Работал я в этот день часов до девяти вечера, после чего отправился домой и немного передохнул. На домашний телефон мне позвонил Серёга Косой, но я ему сказал, что после работы стартую к предкам на дачу до завтра. Потом я заварил себе чифирку.

Да, я в то время баловался этой, честно сказать, дрянью. Хотя, толк от чифиря некоторый был. Меня на него, кстати, Косой и подсадил однажды.

Итак, берёшь 50 грамм (если на одну харю) листового чёрного чая, насыпаешь его в металлическую ёмкость (ковшик, кастрюлька и т.п.), заливаешь водой и ставишь на маленький огонь. Ждёшь, когда закипит, и сразу снимаешь. Не кипятить! После этого даёшь минут десять настояться, перемешиваешь содержимое и переливаешь в пустую кружку. Желательно процедить через ситечко. Помните, как у Остапа Бендера: СИ-ТЕЧ-КО? Продукт готов к употреблению. Чифирь рекомендуется пить горячим, маленькими глоточками, с конфеткой вприкуску. И не на голодный желудок, ребята, иначе сразу вырвет.

Откровенно говоря, с алкоголем в то время у нас у молодых были проблемы — купить его часто было не на что. А вот с чаем — он всегда был дома, и стоил не дорого.

Кайф от чифиря своеобразный. Если перебороть первоначальную тошноту, то в течение пяти минут наступает острый бодрячок: поднимается кровяное давление, расширяется сознание, и тебя фигачит — работать хочется, творить чего-нибудь, вдохновение приходит, остроумие, настроение… Ну и сна ни в одном глазу, конечно. Однако часов через пять полностью отпускает: наступает апатия и хочется спать.

Только я вас прошу, братцы, не увлекайтесь этим доступным наркотиком — очень губит здоровье!

Так вот, я отвлёкся. Хапнув чифирку, примерно минут в пятнадцать двенадцатого я оделся и вышел на улицу. Мой пунктик, выработанный ещё с ранней юности, гласил, что всегда необходимо быть на месте первым. Нельзя, чтобы ждали тебя — поджидать (в засаде) должен ты! Таким образом, если договорился с кем-то о встрече, можно из засады убедиться, с кем пришёл человек, как себя ведёт и т. п. В общем, чтобы я его смог заранее рассмотреть, а он меня нет. Как правило, люди не такие пунктуальные, и часто опаздывают, что мне только на руку. И так из раза в раз, вырабатывается привычка приезжать раньше других. Это хорошая и полезная привычка!

И вот, я пришёл на место встречи. Когда встречаешься с человеком, с которым недавно познакомился, то всегда нервничаешь. Тем более, тут такое дело намечается — крамольное.

Время — без двадцати полночь. Я присел на скамеечку поодаль от места встречи. Меня не видно, но сам я вижу всё, как на ладони. Жду.

Минут в десять первого подошёл Влад с чёрной туристической сумкой через плечо. Одет он был теперь во всё тёмное, неприметное, хотя днём был наряжен, словно клоун — джинсы белые, футболка ярко-красная, кеды жёлтые. Я глянул на себя: чёрные берцы, чёрные джинсы, чёрная косуха — тоже потянет, я так всегда одет.

Не обнаружив меня на уговоренном месте, Влад начал вертеться по сторонам в моих поисках, потом закурил. Видно было, что чувствовал он себя вполне свободно — не впервой уже. Я же, как новичок, немного мандражировал.

Наконец я гордой походкой вышел к нему из-за кустов.

— О, Лёха! Чего ты прячешься? — спросил, увидев меня, Влад.

— Не прячусь, — говорю. — Там лавочка просто, сидел, ждал. Ну что?

— Всё в порядке. Готов? Пошли, — сказал Влад, и показал мне за пазухой небольшой спиннинг с пятью тройниками на леске, мощным грузилом и большим ослепительно-белым поплавком.

Я засмеялся.

— Серьёзно, ловить рыбу собрался?

— А ты что думал, шучу? — тоже усмехнулся Влад. — Только не рыбу, а шмотки. Я с помощью этой игрушки уже столько лаве поимел! Тройники и грузило иногда, правда, обрываются, приходится менять. Идём.

Если честно, меня это очень заинтриговало. Я — не большой любитель рыбалок в принципе, хоть зимняя она, хоть летняя, но здесь мне стало интересно — шмотки сейчас нужны!

Мы вышли на ул. Седова. Влад остановил меня и говорит, показывая на пятиэтажный дом через дорогу.

— Днём я хожу и примечаю, что висит на балконах домов. Очень часто бывает, что вешают сушиться крутые тряпки. Вон, видишь, висит пара джинсов на пятом этаже. А там, на четвёртом, — две куртяжки нехилые: джинса и кожа. А с торца дома балкон есть, там тоже куртка, кажется, — фирма. Но в основном, конечно, джинсы, сланцы и куртки в цене. Наловлю сумочку, дома переберу, отглажу и по ларькам, да рынкам за полцены. С руками и ногами отрывают! Осенью и весной дублёнки бывает висят, шубы, шапки меховые.

— А зимой?

— Зимой я не ловлю — крыши скользкие.

— Мы что на крышу полезем?

— Я полезу, а ты будешь стоять внизу через дорогу. Когда покажусь на крышняке, ты встанешь ровно напротив балкона со шмотками — я по тебе буду ориентироваться. Ну и на случай, если сорвётся шмотка вниз, так ты её сцапаешь. Учти, мне балкон сверху не видно — ты будешь моими глазами.

— Как цеплять будешь, если не видишь?

— А это, Лёха, — опыт. Смотри и учись!

— А не безопасней ли со двора это делать? Там тоже ведь балконы есть. А то с улицы… оживлённо шибко.

— Со двора — подъезды. Может кто-нибудь войти или выйти в самый неподходящий момент, даже ночью. С улицы проще, да и шум от машин нам тоже на руку. Итак, слушай. Ты увидишь, как я появлюсь на крыше. Встань ровно напротив балкона, с которым будем работать. Этот — с джинсами — первый, под ним — второй — две куртки, с торца — третий — одна куртка. Я начну опускать крючки, смотри на поплавок — его хорошо видно, как только он поравняется с вещами, поднимай руку вверх. И запомни, не зырь пристально на крышу, делай вид, что просто ждёшь кого-то. Всё, давай. Удачи нам!

И Влад побежал через дорогу, во дворы.

В Питере стояли белые ночи, было ещё светло, хотя уже не как днём — лёгкие сумерки. Я стоял и ждал, ждал и думал: а на хрена мне всё это надо? А если Влад меня кинет? А если менты поймают? Хотя, ларьки и людей кидал — не поймали, а там риск был ещё больше. Хрен с ним, хоть какие-то приключения. А то глядишь и денежка выстрелит. О, блин, ментовоз едет!

По улице Седова, в сторону проспекта Елизарова медленно ехал милицейский патруль. Из УАЗа на меня уставилась противная жирная морда. УАЗ остановился, морда вылезла, а точнее вылез весь свин с автоматом наперевес.

— Привет! Чего стоим тут? — спросил он, подойдя ко мне. От мента несло перегаром.

— Девчонку жду, — отвечаю я, стараясь скрыть волнение. — Мамка её долго не пускала. Сейчас должна выйти уже. Вот дом.

И я показал рукой на дом с этой стороны дороги.

— Наркотики, оружие есть? — вдруг хрюкнул свин, словно в воду пёрнул.

— Да на фиг они мне? Я же говорю, с девчонкой гулять идём! Обниматься, целоваться там, всё такое…

— Всё такое?

— Ну, это… Ко мне потом пойдём.

— А ты где живёшь? Всё из карманов на капот машины вытащи.

Пипец, я украдкой глянул на крышу дома напротив. Влад уже был там, но увидев форс мажор, спрятался за трубой и ждал. Я вытащил из кармана пачку Беломора, коробок спичек и… три гандона, которые всегда носил с собой на всякий случай.

— На Крупской живу, дом 8, — соврал я, раскладывая всё барахло на капоте УАЗа. — Всё, у меня больше ничего нет.

Мент, увидев презервативы, засмеялся и, похлопав руками у меня по карманам, указал на мои вещи.

— Забирай, Дон Жуан. Аккуратней только, чтобы гандон не порвался! — сказал он, снова захохотал и сел в машину. Ментовоз поехал дальше.

Я облегчённо выдохнул, для ясности ума тряхнул головой и осторожно глянул на крышу. Увидев, что Влад уже вылез из-за трубы и готов к делу, я встал ровно напротив балкона с джинсами. «Главное, не смотри постоянно на крышу!» — звучали в моей голове слова Влада.

Краем глаза я видел, как Влад размотал свой спиннинг, подошёл к оградке почти у края крыши, и стал опускать крючки с грузилом и поплавком к балкону. Белый поплавок было хорошо видно снизу. Вот крючки поравнялись с первыми джинсами, и я поднял руку — стоп. Влад остановил спуск и стал раскачивать грузило: от себя, к себе, от себя, к себе… оп, почувствовав, что грузило ударяется обо что-то мягкое, Влад подсёк спиннинг вверх. Зацепилось! Он потянул ещё и стал выбирать леску. Джинсы плавно покинули верёвку, на которой висели, и стали всплывать вверх, на крышу. Когда «рыбка» подплыла к «рыбаку», тот снял её с крючка и проделал то же самое со вторыми джинсами, висящими рядом.

После этого Влад показал мне рукой, что переходим к другому балкону. На нём мы таким же образом поймали одну джинсовую и одну кожаную куртки. У Влада это всё так получалось ловко, можно было подумать, что он всю жизнь этим занимается. Профи!

Закончив со вторым балконом, Влад показал в сторону торца дома. Я аккуратно перешёл улицу, прошёл к торцу и встал на расстоянии, но чтобы мне было видно и балкон и крышу. Я встал ровно напротив нужного балкона с курткой, и Влад закинул спиннинг. Ниже, ниже… стоп! Зацепилось…

Но тут на балкон выскочил какой-то мужик, схватил куртку и сильно дёрнул на себя! Дёрнул спиннинг и Влад, ещё не понимая, что происходит. Куртка выскочила из руки мужика, подпрыгнула в воздухе, соскочила с крючков и полетела вниз.

— Ах вы, гамадрилы! — стал орать мужик, хотя ни кого из нас не видел. Он понял, что его обворовывают, и его гнев не знал границ!

— Я вас поймаю, уроды! Не на того напали, суки! — проорала жертва и убежала внутрь квартиры.

Воспользовавшись тем, что мужик скрылся, я подбежал к упавшей куртке и… отшатнулся — на асфальте лежал милицейский китель! В то же мгновение сверху послышалось два громких хлопка. Я поднял голову и увидел, что мужик стоит на балконе и целится из пистолета в сторону крыши.

— Ну, блин, я на такую хрень не подписывался, — пробубнил я сам себе, и отбежал от кителя подальше, скрывшись от стрелка в листве деревьев.

Значит так, подумал я, меня мужик не видел, да и Влада он тоже видеть с балкона не мог, поэтому «рыбак» может спокойно выйти на улицу через любой подъезд, даже через тот, где живёт этот хрен. Судя по всему, мы на квартиру мента напоролись. Эх, Влад, Влад! Говоришь, курточка там висит фирменная? Сливаться отсюда надо, а то на выстрелы сбежится народ, и ментов вызовут.

Я прошёл кустами вдоль дома, и у противоположного торца встретил вышедшего из крайнего подъезда Влада. Тот был с пустыми руками — сумку со шмотками он, вероятно, припрятал на чердаке.

— У тебя всё хорошо? — спросил меня Влад. Держался он на удивление спокойно, будто ничего особенного не произошло.

— Да, порядок, — отвечаю. — Мы китель ментовской чуть не поймали!

— Ага, а я — пулю. Сваливаем! Тряпки придётся бросить, сейчас тут ментов, наверно, будет — тьма.

И мы с Владом спокойным шагом, дворами направились в сторону улицы Бабушкина. Там, снова двориками и скверами вышли на проспект Обуховской Обороны, и затем — на Перевозную набережную Невы, где присели возле воды перекурить.

Дело уже шло к утру. Солнышко, как и мы, огородами перебежало с запада на восток, и уже собралось показать себя людям. Утренняя прохлада забралась к нам с Владом под одежду, и изрядно журила за ночное хулиганство. Поёжившись, я сунул себе в зубы очередную папироску и закурил.

— Херня получилась, — сказал я, цыкнув сквозь зубы в воду. — Слушай, а может бухнуть возьмём? Стресс снимем?

— Не, Лёх, я крепкое не пью. Пивко иногда под шашлычок можно, но суровую алкашку я не очень. Я на колёсах в основном.

— На колёсах? На каких?

— Обычно на дибароле. Правда, как-то раз митазина попробовал, но так вштырило, что теперь уже точно — только дибарол.

— А-ха-ха, а как вштырило-то? Расскажи!

— Ну, слушай. Мы с моим корешем Коляном у меня на хате как-то раз тусили, пока батя мой был в деревне. Закинулись дибарольчиком, видак посмотрели Джеки Чана и этого… как его… Индиана Джонса. Нас некоторое время поплющило, потом почему-то стало быстро отпускать. У меня больше «дибича» с собой не было, и я спросил Кольку, а у того только колесо митазина. Ну, я и хапнул его следом. Сперва ни хрена, потом на жор пробрало — я в холодильник полетел. Минут через тридцать меня рубануло, прямо с куриной ножкой в руке. Очухиваюсь дома на кровати, всё норм. Коляныча нету — ушёл, наверно. Чувствую, сушнячок. Ну, я на кухню воды хлебнуть, чай поставить. Присосался к крану, напился. Чайник налил, на плиту поставил. Всё нормально было. Потом достал кружку, ложку чайную, банку с сахаром. Открываю банку… а сахарный песок оттуда как попрёт! Пипец, валит и валит, как, сука, из вулкана! По стенкам банки ссыпается на стол, со стола на пол. Я сначала руки подставлял, потом, думаю, надо посуду пустую искать. Начал шарить по столам, полкам: кастрюли, банки, тазики, ковши, всё пособирал и к «вулкану». А вокруг стола уже куча, и я по ней топчусь. Стал посуду подставлять, руками песок в неё сгребаю, ковшиками… А сахар всё прёт из банки и прёт, да ещё так рывками фонтанирует! Ну, думаю, чего это тут Колян наделал мне и сбежал? Что за херня? Хорошо, что отца нет, а то бы он в ужасе был, а у него сердце больное.

Короче, вскоре вся пустая посуда закончилась, и я вспомнил, что в кладовой два ведра с сушёными грибами старыми, которые батя просил выбросить. Думаю, сейчас пойду, грибы высыплю в мусоропровод, а вёдра сюда под песок этот долбанный. Открываю кладовку, снимаю крышку с одного ведра… а оттуда грибы попёрли! И с другого ведра тоже! Я из кладовой выскакиваю, дверь захлопнул. А грибы её толкать давай! Я держу дверь — не удержать. Ору! Из кладовки напирает что-то, булькает, клокочет, шипит — кошмар какой-то! Дотянулся до шкафа в прихожей, кое-как придвинул его к двери в кладовую, и бежать на кухню. А там вообще полная жопа! Всё в песке, и сахар уже окно выдавил и на улицу высыпается…

Пипец, думаю, вот попал-то! Как в фильмах ужасов! Захожу в спальню, и меня снова вырубает. Больше не помню ничего.

Просыпаюсь от того, что меня трясёт кто-то за руку. Открываю глаза — Колян.

— Чего, — говорит, — на звонок не откликаешься? Звоню, звоню, потом гляжу, а дверь не заперта. Как я уходил — не запер, так и осталось. Чего у тебя тут творится? Ты видел?

— А что творится? — спрашиваю, потирая глаза.

— Иди посмотри! — и Коля потащил меня на кухню.

Гляжу, и пот по спине холодный ручьями стекает. Вся кухня пустой посудой заставлена. Бардак конкретный! Чайник холодный на плите. Выходим в коридор, а там дверь кладовки шкафом припёрта зачем-то. Начинаю потихоньку вспоминать про сахарный песок и грибы. Снова зашёл на кухню и заглянул в банку с сахаром — полбанки всего. И грибы на месте, как потом выяснилось. Всё нормально.

Вот это глюкнуло! Больше я на тяжёлых колёсах не сижу. Дибарол, только дибарол!

Мы с Владом от души поржали над его историей. Забавненько вышло, подумал я, записать бы где. Потом вспомнили, как сегодня провалили «рыбалку» — тоже поржали.

— Я научу тебя, как настоящие деньги зарабатывать! — подкалывал его я, смеясь.

— Да ладно, звёзды не сошлись просто, — отмахнулся Влад и глубоко вздохнул. — Где тусуешься?

— Да есть там подвальчики на Ткачей, — говорю. — Но летом в основном во дворах. Ткачей, дома 4, 2 — там. Заходи!

— Хорошо, зайду как-нибудь.

И мы с Владом Дибаролом в этот раз распрощались. Я пошёл домой отсыпаться, а он — по своим делам.

Можно было бы подумать, что Влад больше так и не объявится, что он использовал меня лишь в своих целях — ему для кражи вещей был нужен напарник, по крайней мере, в эту ночь. Но… вскоре он пришёл к нам на тусовку. Пришёл в один из тёплых вечеров, когда мы всей командой отдыхали на лавочке в скверике, рядом с домом Паши Терминатора. Паша пел нам свои песни, а мы с наслаждением потягивали пивко и ворковали. Влад в этот вечер рассказывал нам забавные истории из своей жизни, и мы весело смеялись, вызывая недовольство местных ворчливых старушек.

На свои «рыбалки» Влад ни меня, и уж тем более ни кого-то из наших ребят больше не приглашал. Да ни кто бы и не пошёл, уж очень трешовая у нас с ним вышла история, с перестрелкой, и мы всем её рассказали.

Приходил Влад потусоваться с нами ещё раза два или три, а потом куда-то пропал. Навсегда. Надеюсь, что всё у него хорошо.

По картошку

По правде говоря, эту идею мне подали однажды мои отец и старший брат. Я с ними ещё в нашей родной деревне начал проворачивать такие опасные, но, блин, интересные и полезные аферы. Однако деревня деревней, а в Питере в начале 90-х тоже нужно было что-то кушать, а также делать запасы на зиму. И здесь мы с батькой (но уже без брата) провернули парочку миссий, взяв с собой даже моего кореша Серёгу Косого, дабы унести побольше.

Первые две вылазки прошли без сучка и задоринки, и даже было как-то скучно, ведь руководил заданием мой отец — взрослый и опытный человек. Но, когда за дело решили взяться одни лишь мы — пацаны, то дела пошли гораздо веселей.

А было всё вот как.

В Невском районе Петербурга, за исторической территорией под названием Уткина Заводь57, были обширные сельскохозяйственные поля. Не знаю, как сейчас, но в 90-е там сажали овощи: капусту, морковь, свеклу и картошку. Больше всего было там картошки — аж несколько полей.

Время настало тогда трудное, голодное, и прошла весть, что Администрацией района (или даже города — не помню) разрешено, чтобы народ собирал с полей остатки овощей после основной уборки урожая.

Ну, то есть как: пришла пора уборки урожая, на полях работают трактора, грузовики и т. п. Сельхозтехника обычно убирает не очень чисто — за ней на поверхности всегда остаются овощи, и порой приличное количество. Вот эти остатки и разрешили собирать населению, если у кого есть в этом нужда.

Мы съездили в Заводь пару раз, и насобирали по приличному рюкзаку картофана. Я и отец тогда, помню, принесли домой килограмм… сто средненького размера клубней. Косой тоже домой притащил картохи порядком — его предки нарадоваться не могли.

Однако оставляли на тех полях «колхозники» кое-что и для себя.

Не знаю, как насчёт простых работяг, но их начальнички (чиновнички разных сортов) точно выделяли себе некоторые грядки, трогать которые во время сбора урожая строго воспрещалось. Естественно, воспрещалось подходить к ним и простому люду, которому власти разрешили собирать картофан по окончанию уборки. Для контроля за этим выделялись на поля сторожа — обычно это были частные охранники, объезжающие угодья на автомобилях, мотоциклах и прочих служебных драндулетах. Но, когда дело касалось грядок каких-нибудь сверхвысочайших персон (а были и такие!), то охранять их брались люди совершенно иного толка — более серьёзные!

И вот, после пары наших с батей и Косым вылазок в поле, пришло время браться за дело и нашей банде с улицы Ткачей. Все хотели кушать, всем нужна была халявная картошка. Как пел Владимир Семёнович Высоцкий: «Небось картошку все мы уважаем, когда с сольцой ее намять». Девчонок, впрочем, мы звать не стали — это было исключительно мужское дело.

Я, Серёга Косой, Вадик Лось, Дима Академик и Эдик Панк поздним вечером собрались в одном из местных дворов, чтобы посовещаться, и выбрать день поездки. Поскольку картохой мы с Серым уже запаслись, то в этот раз мы шли, в основном, как проводники, и как дополнительные руки, проще говоря, — за компанию. Договорились взять с собой по добротному рюкзаку, по паре хозяйственных перчаток и по детскому совочку, чтобы копать, если понадобится.

В день старта, а точнее, в ранее утро, мы все встретились на автобусной остановке возле «Кристалла»58. Все оделись, кто во что горазд, ведь, в конце-концов, не на парад собрались, а выйти в русское поле. Автобуса долго ждать не пришлось — повезло.

До конечной остановки в Уткиной Заводи мы тоже добрались быстро, хотя автобусы ещё тогда по этому маршруту ходили марки ЛиАЗ-677, или как их ещё в народе называли — «луноходы»59. Очень медленный автобус, этот «луноход», но зато зимой — божественно тёплый!

С Заводи до полей нужно было идти ещё примерно два с половиной километра по небольшим улочкам, мимо жилых домов и каких-то оранжерей. И, наконец, вот они — поля. Это примерно то место, где сегодня располагается большой Тепличный комплекс «Эврика».

Мы встали, огляделись, покурили.

— Ну, и где картошка? — спросил Лось, затягиваясь сигареткой.

Я и Косой распростёрли руки в стороны:

— Вот она! Здесь вся, родимая!

И мы с ним изящно в унисон затянули:

— Поооле, русское поооооооле!..

Поскольку основной урожай был уже убран, то перед нами раскинулась голая перепаханная земля, и лишь в некоторых местах виднелись полосы, покрытые густой зеленью — это как раз и были те самые неприкосновенные чиновничьи грядки.

Короче, ползали мы по полю минут двадцать или тридцать, и сокрушённо поняли, что картошки, лежащей сверху, уже ни хрена не осталось — всю почти собрали. Если и можно было что найти, то самую мелочь, долго, и которой хватит, дай бог, на один рюкзак.

Это и понятно, голодных же ртов в то время было много — вся страна занималась поисками халявы и, если находила, то налетала, словно саранча.

Тогда Лось собрал нас всех в кучу и деловито, будто на собрании, спросил:

— Товарищи учёные! На повестке дня решение возникшего на фоне форс-мажора вопроса. На поверхности поля обещанной нам картошки почти нет! Может быть, нужно уходить глубже? Или куда-нибудь в другую сторону? У кого какие есть мысли на этот счёт, пожалуйста, высказывайте, обсудим.

Первым руку поднял Косой, и озадаченно теребя подбородок, произнёс:

— Есть мнение, что уйдя вглубь, мы тоже не достигнем стоящих результатов. Определённо, надо уходить в сторону.

— Всецело разделяю с вами этот взгляд, Сергей Александрович, — согласился с ним Лось. — Но в какую сторону нам было бы лучше уходить?

— Могу предложить рассмотреть грядки колхозных верхушек! — заявил я. — Мне кажется, что в условиях опасности (а здесь существует явная угроза нашей голодной смерти в зимний период), в качестве исключения, можно позариться и на чужое добро! Кто согласен со мной, товарищи?

— В принципе, предложение Алексея Валерьевича имеет под собой весьма плодородную почву, — вставил свою реплику Академик, сплюнув себе под ноги. — Но необходимо оценить степень опасности, при хищении неприкосновенного имущества, то есть степень его неприкосновенности. По моим оценкам, это процентов 80—85.

— Ну, вы уж загнули, Дмитрий Юрьевич! — возразил ему Лось, почесав коленку. — Я думаю, процентов 65—70 — не больше. Всё же мы с вами имеем весьма полезное свойство — бегать, как ни как, и бегать быстро.

— Нет, нет, ну зачем же бегать? — несогласно замотал головой я. — К чему такие крайности? Сделаем всё без шума и пыли — эти лопухи ничего не заметят. Нас ведь, сколько человек, товарищи?

— Пятеро, — улыбнулся Лось. — И, кажется, я начинаю понимать, к чему клонит достопочтенный Алексей Валерьевич. Продолжайте, уважаемый Доцент.

— Спасибо, Вадим Викторович, — кивнул я и, по-еврейски высморкнувшись в грядку, продолжил развивать свою мысль. — Я вот к чему клоню, товарищи. Тактику мы выберем следующую. Будем топтаться около колхозных грядок с картошкой, но поодаль, спонтом мы все собираем картофель с поверхности. Двое из нас действительно будут собирать его сверху, но остальные трое, под прикрытием первых двоих, станут копать запрещённую картошку из грядок. И, прошу внимания: клубни копать, хорошо их отряхивать, и складывать в рюкзаки на самый низ. Ботву втыкать снова в землю, на прежнее место, и присыпать землёй, якобы картошка растёт дальше. После чего, те товарищи, что собирали уже подсохшую на воздухе картошку с поверхности, свой урожай передают первым трём, которые насыпают его в свои рюкзаки сверху. При возникновении опасности, где бы она нас не настигла, мы открываем рюкзаки, и демонстрируем сторожам собранный урожай, дескать, вот, картошечка у нас вся сухая — с поверхности собирали. Слой сухой картошки нужно насыпать потолще, чтобы, при необходимости, можно было ковырнуть поглубже. Таким образом, товарищи, мы с вами можем вернуться домой с изрядным количеством хорошей свежевыкопанной халявной картошки.

— Ах, какие у вас передовые идеи, товарищ Доцент, какие идеи! — зааплодировали все, кроме товарища Панка. Эдик недовольно скривил лицо, прокашлялся и сказал:

— Херня какая-то, пацаны! А не проще просто внаглую надрать у этих буржуев свежего картофана пять полных рюкзаков, и шиздовать домой? А, если кто прикапается, то просто разбить ему жбан!

По собравшимся прошёлся робкий шепоток. Сначала интеллигенция растерялась при виде такой невиданной дерзости, но вскоре уверенность вернулась в их тела, и Лось выдал:

— А, дорогой Эдуард Геннадьевич, скажите, есть ли у вас с собой, может, кастет, или нунчаки, а лучше и вовсе — пулемёт?

— Лось, у меня с собой всегда есть это! — рявкнул Панк, и вытащил из-за пояса огромных размеров охотничий тесак.

— О, отлично, товарищ Панк, отлично! — обрадовался Лось, и все вновь восторженно зааплодировали. — Что-ж, тогда поступим непосредственно так, как советует нам уважаемый Эдуард Геннадьевич! А, если что-то пойдёт не так, то у него ведь есть ЭТО!

После чего лицо Лося стало серьёзным, и он продолжил:

— Лажа это, Панк! Кого ты резать тут собрался? И зачем нам такой гемор? Доцент дело толкует. Накопаем потихой картошки в грядках, сверху сухой присыплем и всё — дело в шляпе!

В итоге мы так и поступили. Дойдя до ближайших зелёных грядок, что располагались в сотне метров от нас, и, осмотревшись по сторонам, я, Лось и Косой стремительно зарылись с головой в ботву, а Академик с Панком стали собирать мелкую картошку с поверхности поля.

Больше на полях никого не было, лишь где-то вдалеке, возле леса, виднелись какие-то люди, ползающие на карачках и стоящие внаклонку — такие же халявщики, как и мы, наверно. Впрочем, поля разделяла сеть грунтовых дорог, по которым изредка проезжали то легковые, то грузовые машины, поднимая после себя пыль, но нашего внимания они к себе не привлекали. А зря.

Мы с пацанами уже, примерно, с час проворачивали свою картофельную аферу, молотя загребущими руками-комбайнами неприкосновенные грядки главных хряков Питера и Ленобласти. И нам даже в голову не приходил вопрос, а почему кроме нас эти грядки никто больше не трогает? Мало того, народу вообще вокруг почти не было. А ведь, когда я с отцом и с Косым сюда неделю назад катался, — люди были, то там, то сям, выпрыгивали из укрытий, собирали плоды и быстро ныряли обратно, как будто их кто-то собирался поймать.

На улице стоял сентябрь, было тепло, хотя солнышко спряталось за серыми облаками. Порывами дул свежий ветерок, поднимая в воздух с полей мелкие частички почвы. Иногда по небу пролетали чайки, что-то громко крича на своём птичьем языке, и тогда создавалось впечатление, будто они смеются над нами, словно знают что-то такое, что неведомо нам пятерым.

Наши рюкзаки уже были почти полны, поэтому мы собирались с картофаном закругляться. Однако мы так увлеклись своим крамольным, но азартным занятием, что не заметили, как со стороны одной из дорог к нам подрулил «пазик»60, из которого вывалился отряд омоновцев, человек десять-двенадцать.

Мы поняли, что неподалеку кто-то есть, лишь, когда услышали резкий свист с их стороны.

Я поднял голову, гляжу — менты стоят, в комке, перчатках, берцах, с дубинками, а за ними их автобус с надписью ОМОН.

Мы все замерли.

— Товарищи, — тихо проговорил Лось, — меня терзают смутные сомнения, и, кажется, что мы попали в страшную переделку!

— Вы правы, Вадим Викторович, у меня тоже промелькнула такая мысль, — согласился с ним Академик.

— И вы знаете, друзья, — встрял в наш разговор Косой, — по моей спине начинает бегать какой-то неприятный холодок…

— А по ногам растекается странное тепло, — продолжил его мысль я. — Как вы думаете, с чего бы это?

— Сдаётся мне, что вы все обоссались! — подвёл итог Панк.

Омоновцы стояли и пристально смотрели на нас. Кто-то из них жевал жвачку, кто-то похлопывал дубинкой по ладони, некоторые смеялись, о чём-то друг с другом беседуя. Затем один из них выкрикнул в нашу сторону:

— Эй, вы, давайте шуруйте все сюда со своими рюкзаками! Я гляжу, сегодня у вас картофельный день?

Мы вышли из транса, и потихонечку начали шевелиться. Полностью покорившись судьбе, поскольку бежать здесь было глупо и бесполезно — до ближайшего леса метров пятьсот по чистому полю, — мы с закинутыми на плечо рюкзаками поплелись в сторону омоновцев. Я, на нервяке, закурил сигарету, моему примеру последовали и все остальные.

Выйдя на дорогу, мы остановились перед автобусом, не сговариваясь, синхронно, скинули рюкзаки с плеч, и поставили их перед собой в пыль.

— Тааак, картошку, значит, тырим? — начал один из омоновцев — лысый, с дубинкой в руках, который, наверно, был у них главный.

— Не тырим, а собираем с поверхности, — возмущённо подал голос я. — Мы слышали по телику, что Администрация это разрешила.

— А ты цигарку то отбрось, когда со старшими разговариваешь! — вякнул в мою сторону другой омоновец — здоровый такой, со сломанным носом. Этот был похож чем-то на бандита Килу из фильма «Бумер».

Я выкинул сигарету.

— Ну что, ребята, давайте посмотрим, что у вас в вашей поклаже, — продолжал главный. — Сдаётся нам, что вы надёргали чужой картошки, а этого, — и омоныч повернул своё рыло ко мне, — Администрация вам не разрешала!

Мы развязали свои рюкзаки и развернули края, чтобы картофан было хорошо видно. Сверху всё было чин чинарём — сухие и мелкие картофельные клубни, которые даже голодные собиратели не стали брать. Однако омоновцы явно что-то знали — они все стояли и противно нам улыбались.

— Да, реально, всякого дерьма насобирали! — понимающе закивал головой главный, и омоновцы весело засмеялись. Затем он подошёл к моему рюкзаку, поднял, и вывалил из него весь картофан на дорогу. Мелкие клубни сразу же предательски «разбежались» в разные стороны, а крупный свежий картофель предстал перед всеми нами во всей своей красе.

— Другие сумки даже и потрошить, я думаю, не стоит, — ухмыляясь, прорычал нам главный омоновец.

Потом, обращаясь снова лично ко мне, он скомандовал:

— Так, быстро собрал обратно хорошую картошку в рюкзак, и все сумки закинул в автобус! После чего идите все нахер отсюда, и больше чтобы мы вас тут не видели!

Несмотря на весело играющее очко, у меня заиграли подростковые амбиции, и я заартачился:

— Да не буду я ничего собирать и закидывать! Что я к вам, нанимался что ли?

— Вы права не имеете! — выпалил в поддержку меня Косой.

— Давайте уж всё как положено: сдал, принял, протокол… — предложил с умной рожей Лось.

Панк и Академик тут же поперхнулись.

У главного же омоныча глаза полезли сперва на лоб, затем обессилено скатились к носу, а морда скривилась так, что, казалось, его сейчас вытошнит.

— Чтоо!? Чтооооо!!!??? — завопил он на нас, а потом повернулся к своему отряду. — Так, братва, обыскать их всех на наличие оружия и наркоты! Сдал, принял, протокол, бл… Сейчас вам будет «протокол»!

У нас у всех в карманах не нашлось ничего, кроме совочков, сигарет, зажигалок и ключей от дома. Всё это мы вывалили на пыльную дорогу, и аккуратненько разложили цепочкой. Но у Панка, помимо перечисленного, омоныч из-за пояса вытянул здоровенный нож, и радовался этому так, словно выиграл джек-пот у одноруких бандитов.

— Семёныч, смотри! — восторгался он находкой, держа тесак в вытянутой руке, и махая им, словно Люк Скайуокер лазерным мечом. — Статеечка!

Главный бич взял у него тесачину, тоже покрутил в своей руке, поперекладывал из одной руки в другую.

— Нафига ты с собой носишь такую саблю? — спросил он у Эдика.

— Это мой перочинный ножик! — огрызнулся Панк.

— Перочинный ножик? Ну, карандашик подточить, да? Колбаски порезать?

— Да.

— Или пырнуть кого в подворотне по пьяной лавке?

— Семёныч, а может, в индейцев с ними поиграем? — вдруг предложил омошка, что обыскивал Панка.

Мы насторожились. Каких таких индейцев? Это как? Скальпировать нас тут всех будут что ли? Такое предложение омоновца нас, честно сказать, несколько улыбнуло.

— А-ха-ха! — заржал главный. И, затем, Панку, ехидно улыбнувшись, — А точно, проверим, насколько хорошо ты свой тесачок наточил!

Короче, всё, что происходило дальше, не лезет ни в какие ворота. Всяких ментовских беспределов мы уже насмотрелись, но они в основном сходились к одному — к мордобою. Здесь же (да, прямо тут — в поле, на дороге, не сходя с места!) было другое — омоновцы прикалывались и, судя по всему, уже не в первый раз.

Началось всё с Панка. К нему подошёл главный омоша с ножом, присел на корточки и… стал неистово кромсать холодным оружием панковские штаны. От бедра до самого низа, обе штанины, ровными узкими полосками так, что портки вскоре стали похожи на наряд индейцев племени «Могикан».

То же самое омоновцы, только уже всей толпой, проделали и со всеми нами, задействовав в этом уже и свои ножи, размерами и остротой ничуть не меньше панковского.

Мы почти не сопротивлялись, так как не видели в этом никакого смысла. Что мы, пятеро безоружных пацанов, могли противопоставить против дюжины здоровенных бойцов ОМОНа со спецсредствами?

Единственное, что мы не позволили этим гестаповцам сделать, так это ещё больше унизить нас.

— Ну-ка, — продолжал измываться над Панком главный, — сделай теперь вот так, — и омошич издал боевой клич индейцев.

Эдуард исподлобья глянул омоновцу в глаза и процедил злобно сквозь зубы:

— Да пошёл ты! У меня бедная семья, это мои единственные штаны были!

— А не хрен с полей овощи тырить! — отрезал главный. — Теперь сто раз подумаете!

По Панку было видно, что он был готов пустить скупую мужскую слезу, но не из-за обиды за штаны, а от отчаяния, что не в силах вот этим же самым тесаком провести омонычу по горлу, и снять с него скальп.

Похожие чувства испытывали все мы. Лишь некоторые из нас жили чуть получше Эдика, и имели дома запасные штаны, а для вылазки за картошкой напялили на себя самые паршивые из них.

Вдоволь наигравшись в индейцев, и как следует насмеявшись над результатами своего убогого «творчества», омоновцы сами собрали рассыпанную картошку в мой рюкзак, и вместе с другими рюкзаками, забросили его в свой автобус. После чего, по команде старшего, они запрыгнули в ПАЗик, и их автобус уехал, фунькнув нам на прощание вонючим выхлопным облаком.

Тесак Панку, кстати, гестаповцы тоже не вернули — он был нагло ими изъят.

Мы стояли на дороге, посреди поля и, словно облитые помоями, молча пялились им в след, пока автобус не исчез за ближайшим лесом. Лёгкие порывы ветерка теперь раздували наши индейские наряды во все стороны, окатывая ноги неприятной прохладой. Наши души одолевало смятение: нам было и смешно от произошедшего, и хотелось яростно орать! А ещё больше убивала мысль о том, как теперь в таких штанах ехать домой! В первую очередь уписается со смеху вся Уткина Заводь! Потом будут всю дорогу тихо хихикать водитель и пассажиры «лунохода». Затем мы поднимем настроение улице Ткачей и проспекту Обуховской Обороны, пока добираемся каждый до своего дома.

И, слава Богу, что в то время ещё не было гаджетов, а также социальных сетей — обителей морального разложения, благодаря которым мы с пацанами могли бы стать самыми настоящими звёздами. Вы только представьте себе нашу «великолепную пятерку»: лучшие индейцы бывшего Советского Союза по имени Всезнающая Башка, Косой Глаз, Быстроногий Лось, Мудрый Штепсель и Свирепый Ирокез!

Правда, минут через сорок, когда мы уже ехали в автобусе домой, нас одолевали совсем другие мысли. Нам реально стало интересно, чья же это была картошка, если её охранял целый взвод ОМОНа? Самого Собчака? А может быть его домового эльфа, носившего везде портфель хозяина? Или эти омоновские ушлёпки просто проезжали мимо, и им очень захотелось свежей картошечки?

Истина уже никогда не вскроется, но, по крайней мере, об этой истории теперь обязательно узнают любящие читать люди, поржут, и будут осторожны на картофельных полях.

Для нас же, «джентльменов удачи», всё закончилось ещё не так плохо, как могло бы. Оказаться мы могли не дома, а в милиции, со статьями за кражу государственного имущества. А за украденный мешок картошки, как известно, срок дают гораздо больший, чем за миллион долларов.

Сезон. «Дети подвалов». 10 эпизодов, 1 приложение. Глава 33

Что такое для нас тогдашних был подвал? Образно представить себе, конечно, можно, но вот прочувствовать это всем телом, душой, ощутить тот кайф, ту свободу, которой обладали подвальные тусовки, способен нынче уже далеко не каждый. Лишь тот, кто видел всё своими глазами, непосредственно принимал в этом участие, может сказать: «Да, это было незабываемо! Дико, грязно, порой зловонно, но кайфово!».

Наша «подземная» жизнь началась с того, что, как и все постСССРовские дети, оказавшись на свалке социалистической жизни, мы не знали куда податься, где проявить свои молодёжные амбиции и удовлетворить природные интересы. Подростковый возраст давал о себе знать, и наша компания стала искать убежище, где можно было бы спрятаться от жёсткой действительности, от суетливых и вечно скандалящих между собой родителей, поганых ментов и просто лишних глаз.

И, воспользовавшись примером наших более старших однодворников (какое слово интересное!), уже вовсю вивших подвальные и чердачные гнёзда, мы пошли по их стопам, благо брошенных без присмотра подвалов и чердаков оставалось в нашем районе ещё очень много. И, что самое главное, ни один из них не был закрыт на замок — в этом просто не было смысла. Какой нормальный человек, кроме, конечно, сантехников, электриков и других представителей коммунального хозяйства, полезет в эти тёмные, заросшие паутиной «клоаки»?

Только мы — неформалы, для которых зловоние и грязь — это не повод воротить нос, ведь панки грязи не боятся! Только мы, кто любит на всю катушку слушать музыку, от которой в шоке не только родители с соседями, но и бродячие животные! Только мы, у кого потребность покурить, выпить и потрахаться выше, чем инстинкт элементарного самосохранения!

И, если чердаки зачастую были заселены очень вонючими и постоянно воркующими голубями, то подвалы, по сравнению с ними, представляли собой просто наичистейшие, прям целомудренные и довольно тихие технические сооружения. Кроме того, они всегда были теплей, что в холодное время года представляло для нас наибольшую ценность.

Итак…

Наши первые блатхаты

Трубы

Точно помню, что подвал под негласным названием «Трубы», расположенный в доме номер 4 по ул. Ткачей, появился у нас первым. А в моей жизни он появился ещё раньше — в конце 80-х. Нет, живу я сам в другом месте, но в этом доме в 80-е располагался магазин, который вскоре превратился в приёмный пункт стеклотары. Заправлял этим пунктом один пьянчужка по имени Анатолий. Мой отец его очень хорошо знал. И когда моему бате накануне крушения СССР задумалось строить в Ленобласти дачу, то он обратился к Толе, чтобы тот выделил ему помещение для складирования строительного материала. Толя дал папе ключи именно от этого подвала — он располагался как раз под магазином и, видимо, был в его ведении.

И вот, батя какое-то время собирал по району стройматериал: доски, бруски и т.п., где чего стырит, и складывал всё это в подвале. Жизнь была тогда тяжелая, и купить что-то являлось большой проблемой. Однажды на территории «мыловарки» (ныне «Невская Косметика»61) отец нашел большое количество деревянных поддонов. Поддоны были старые, но качество досок, из чего они были сколочены, батю устраивало. Он договорился с кем-то там, что заберёт их все, т.к. они уже давно гнили под открытым небом, и, судя по всему, были больше никому не нужны. И три или четыре вечера напролёт отец и я, зимой, в мороз, разбивали эти поддоны на доски и возили на санках в тот подвал. Кстати, и гвозди от этих поддонов тоже были на высоте — крепкие, витые.

А потом, когда подвал забился под завязочку, отец пригласил на помощь моего старшего брата Юрия, работающего водителем на грузовике, и ночью (точно помню, что была глубокая ночь) мы грузили доски в фургон и везли на дачу.

Поэтому, из всей нашей панковской тусовки, я это подвальное помещение узнал вдоль и поперёк первым. И, когда Анатолий умер, а приёмный пункт опустел и оказался заброшенным, я привёл свою компанию именно туда. Был, наверно, конец 1992 года — тоже зима. Ну а какого чёрта ещё нас могло понести в подвал? Правильно, — тепло и уединение.

А подвальчик был реально тёплый, в нём шла магистраль отопления, состоящая из четырёх труб, тянущихся параллельно друг другу. Трубы где-то в 150 мм диаметром каждая, плюс толстая термоизоляция — очень тепло и удобно на них сидеть получалось. Сядем в ряд человек шесть-семь, как в курятнике, ножки свесим и сидим: кудахтаем, курим, пивко или водочку попиваем, музычку крутим — хорошо. А на улице мороз градусов двадцать пять. Главное, что в подвал дверь закрывалась!

Но бывало, что и нежеланные субъекты к нам на тусу заглядывали: дворники всякие, сотрудники жилищного управления и… менты.

Однажды, когда мы вдвоём с Серёгой Косым распивали на «трубах» очередную бутылочку водки, а точнее, только приступили, то дверка, как в фильмах ужасов, скрипнула, и к нам вошли двое… в форме:

— Тааак, распиваем? — спрашивают. — На выход оба! С бутылкой, с бутылкой, не надо её прятать! Давайте сюда, мы сами допьём…

Вот обидно-то было! Достать в то время пузырь водяры для нас был большой труд! Мусора отняли у нас с Косым водку и выпроводили обоих из подвала.

Через пару-тройку дней произошло почти то же самое, только нас было побольше. Потом ещё раз. И тогда мы поняли, что явка уже засвечена — её надо менять, иначе достанут.

Не знаю, то ли ума у нас не хватило поискать очередное место для тусы где-нибудь в другом доме, то ли лень была, но спустя некоторое время, мы нашли себе новый подвал… В этом же доме 4 по Ткачей, но чуть подальше, и вход с обратной стороны.

Люк

Если выйти из подвала «трубы», свернуть направо в арку, затем сразу налево вдоль дома, то через несколько метров можно достигнуть входа в подвал под наименованием «люк». Да, далеко ходить не надо, но, как нам показалось, здесь нас искать точно вряд ли будут.

Входить в новое место для тусы нужно было через небольшую люкообразную дверцу в самом низу здания, распахивающуюся снизу вверх. Неудобно, нужно было низко нагибаться, но именно это могло и отпугнуть нежелательных гостей. Ведь впадлу же лезть куда-то, когда неудобно. А мы… ну, ничего, приспособимся как-нибудь, привыкнем — ещё молодые.

Люк вёл прямо в большую комнату, где мы вскоре соорудили что-то наподобие длинных и широких нар вдоль стены: натаскали досок, матрасов, тряпок разных, вкрутили в патроны лампочки. Электричество, слава Богу, туда было уже проведено.

За стеной было ещё помещение, куда вёл небольшой проём, который располагался как раз напротив входного люка. То, второе помещение, было сырое — там текла труба, — поэтому тусовались мы лишь в этом первом, а за стенкой царил мрак и постоянно что-то булькало.

По иронии судьбы, в этом подвале мы протусовались неделю или полторы, а потом нас снова накрыли правоохранительные органы. А дело было так.

В отличие от «труб», в «люке» нас собиралось уже в несколько раз больше. И в один прекрасный вечер, когда наша толпа насчитывала семнадцать человек и одну собаку, мы устроили в подвале что-то вроде дискотеки. Как сейчас помню, на тусовке присутствовали шесть девчонок и одиннадцать парней. Пока там, на нарах и возле них была веселуха: громко играла музыка, шла игра в карты и домино, кто-то танцевал, я и Женёк Омоновец (мой бывший одноклассник) присели за бутылочкой. Жека никогда раньше не тусил по подвалам, но в этот раз он надыбал бутылку водки, и искал, с кем и где её раздавить. Зашёл ко мне домой, и мы отправились в подвал. Пили мы с ним эту водку прямо в стенном проёме, ведущим в тёмную комнату. Соорудили столик и стульчики из пластиковых ящиков из-под бутылок, разложили скромную закусь, принесённую мной из дома, и сидим. Остальной народ сегодня пить водку отказался — такое бывало, у них там своё — пивко, «планчик»62. Короче, зажигаем все не по-детски, громко, Рекс63 гавкает. И какая-то падла с первого этажа вызвала ментов…

Нет, всё, конечно, понятно, особенно сейчас, когда самому уже за сорок. Представьте: отдыхаешь дома, с любимой, при свечах, открыл шампусик, горячие поцелуйчики, клубничку ей нежно в пупочек… а под полом группа «Комбинация» на всю катушку выходит замуж за американца, Адриано Челентано поёт про море, а Юра Хой про вонючие носки!

Ну, короче, в подвале резко открывается люк на улицу, в котором появляется форменная рожа с пистолетом, и эта рожа, целясь из «макарова» в нас, дико орёт:

— Всем ни с места! Милиция! Мордами в пол, руки за голову! Буду стрелять!

Я в это время опрокидывал очередную рюмку водки, и она от испуга перепутала горло. Я поперхнулся, но остался сидеть на месте. Женя тоже замер, уставившись на меня. Для него это вообще шок! Чтоб когда-нибудь ещё в подвал? Да ни в жиззь!

Зато все остальные пятнадцать человек заметались по подвалу, словно застигнутые врасплох тараканы. Кто-то просвистел мимо нас с Женьком, сильно толкнув наш стол, и укрылся в темноте соседнего помещения. Увы, но в этом новом убежище спрятаться людям было особо некуда.

В это время в люк уже залезали менты со стволами, направленными на нас. Один из них сразу подошел ко мне и Жеке, и со словами: «Бухаем, значит?», взял бутылку водки и вылил её содержимое на пол.

Вот, сука!

— Так, гопота, вылезаем все наружу и строимся возле нашей машины, — скомандовал второй мусор. — Сколько вас тут?

— Вот, мы все в этой комнате. Больше никого, — послышался чей-то голос.

Я оглянулся и увидел, что в комнате осталось человек восемь, собака, плюс мы с Женей. Остальные шестеро видимо прятались во мраке. Пёс начал истошно гавкать на ментов — чует, где зло.

— Ну, это мы ещё проверим, — с подозрением выпалил внутренний орган. — Так, первый пошёл на выход!

Мы по одному стали вылезать из подвала. На улице в паре метрах от люка стояло два милицейских УАЗа и ещё трое ментов с «калашами».

Некоторое время мусора ещё ползали с фонариками по тёмной части нашего убежища, и выковыряли оттуда ещё шестерых. Всех нас выстроили в шеренгу по одному рядом с «мусоровозами», включая собаку. Хозяйкой пса была самая младшенькая из нас — Катюха Кляйн, и её вместе с собакой сотрудники правоохранительных органов отпустили домой. Остальных же шестнадцать человек стали заталкивать в один (!) «козелок». В задний обезьянник, рассчитанный всего на двоих арестантов, засунули шестерых: двое — на сидения друг напротив друга, ещё двое — первым двоим на колени, и ещё два — по центру стоя и согнувшись. Я оказался среди первых двоих — на сидении, и на меня взобрался Эдик с погонялом Панк. Не надо ржать — нам было не до смеха.

Ещё десять человек как-то разместились в салоне УАЗа: восемь — на заднем сидении (сидя на сидухах, лёжа на сидящих, лёжа на полу, сидя на них), а ещё двое — на первом пассажирском месте. Короче, влезли все. За рулём, естественно, мент-водила. Остальные мусора на втором УАЗе поехали дальше по району дежурить.

Ехать от дома номер 4 улицы Ткачей до ближайшего 10-го отделения милиции Санкт-Петербурга было минут пять от силы, но для нас, запрессованных в «козёл», словно кильки в банке — целая вечность! Вот бы шваркнуть по дороге водилу по кумполу и разбежаться, но… в салоне были в основном девчонки.

И когда мы приехали, и стали все выползать из машины, встречавшие нашу шоблу мусора ржали над нами на всю Перевозную набережную!

Всё закончилось благополучно. Нас допросили, прочитали нотации о вреде алкоголя, курения и подвалов в целом. Тех, кому уже исполнилось 16 лет, выпустили часа через три. Более младших из нас заставили сидеть до приезда родителей, чтобы передать лично им в руки.

Дольше всех задержался в мусарне Серёга Плюха — его кололи на предмет ночного ограбления какой-то котлетной возле Невского рынка. Допрос начался ещё при нас. Помню, мы ещё все ржали, когда Плюха не выдержал и крикнул:

— Да не брал я там ни какую курицу!

А менты так хитро прищурившись:

— Агааа! А мы про курицу ничего и не говорили! Курица, значит?

В общем, поскольку мама Плюхи работала в Администрации Фрунзенского района, то и его вскоре выпустили. Хотя, по ночам парень действительно иногда шустрил по магазинам, ларькам, кулинариям всяким, но об этом чуть позже.

А пока, кто после ментовки каких звездюлей дома от предков получил — не известно, ясно было одно — подвал опять нужно менять. СРОЧНО!

Ступеньки

Чуть больше времени — недели три — мы протусовались в следующем подвале. Вы не поверите, но он находился всё в том же доме, но, правда, уже подальше от двух предыдущих входов. Здание дома номер 4 по Ткачей достаточно длинное, и мы перебрались в самый его конец. Вход в подвал на этот раз был с той же стороны, что и вход в «трубы», и уже не через люк, а по ступенькам и, по-человечески, — через дверь. Мы так его и называли «ступеньки».

Правда, в том, что мы с него потом всё-таки ушли, милиция почти ни какой роли не сыграла. Если только косвенную.

Три недели мы тусили в новом, тёплом и достаточно светлом убежище. Именно там я умудрился впервые проверить себя на прочность: смогу я в одно лицо выпить литр водки или нет, закусывая одними лишь чипсами? Литр! Делов-то, хоспадя! И в тот же день, а точнее в глубокую ночь я проснулся в подвале совершенно один, после чего, ещё пьяный поплёлся домой. Но почти литр водки я осилил — на донышке в бутылке там лишь чуть-чуть осталось!

Убежище нам это предложил тот самый Сергей по прозвищу Плюха. Он же стал и причиной, по которой мы все отсюда вскоре съехали. Уже по погонялу было понятно, что пацан этот был не прочь и «косячка» дунуть, и «плюшечку» и… да, в общем, пускался он зачастую во многие тяжкие. В том числе, как я уже упоминал выше, Серёжа не гнушался и разными криминальными способами «заработка» на свои «кайфы», чтобы у него всегда было и что дунуть, и что выпить, и что закусить. Чаще всего он с подельниками, которых находил где-то на стороне, по ночам лазил в торговые и другие продуктовые точки, в результате чего постоянно шкерился от мусоров.

Однажды они даже залезли в аптеку. Ну, а чего вола-то тянуть, продукты воровать — потом их ещё загнать кому-то надо. А здесь сразу можно наковырять каких-нибудь колёс прикольных! Вот и наковыряли. Плюха потом чуть не сдох от них — отлёживался недели две.

И вот, в одно прекрасное утро, мы с парнями пришли в «ступеньки», а там, в дальнем углу, сложена целая куча коробок с чипсами, шоколадом, ящиков лимонада и прочего съестного. Халявная жрачка — это, конечно, очень хорошо, но откуда она взялась? Затем, видимо выспавшись после бурной ночи, в тусняк пришёл Плюха, и рассказал, что этой ночью они грабанули Невскую фабрику-кухню, и он решил сложить награбленное здесь. Это было первое, что пришло ему в голову ночью. И впредь он собирается так делать каждый раз.

В тот день мы с Сергеем очень сильно поругались, ведь таким образом он конкретно подставлял всю нашу команду. Зачем тогда звал нас сюда? А поскольку человеком он был наглым и упёртым, то наша команда решила оставить сие помещение Плюхе — пусть складирует тут своё награбленное сколько угодно, без нас.

На дворе же уже была весна, и потребность в подвальных тусовках у нас временно отпала сама собой, по крайней мере, — до осени. Времени теперь, чтобы найти себе новую блатхату у нас было предостаточно.

Восьмёрка

«Милости просим в Баню №8!» — такая надпись украшала стену нашей родной общественной бани, располагавшейся почти на углу проспекта Обуховской Обороны и улицы Ткачей. В эту баню, в своё время, ходили, наверно, все, живущие поблизости в коммунальных квартирах, и не имеющие собственных ванных комнат. Мылся в этой бане и я: сначала, когда был маленьким, я ходил туда с отцом, а потом, когда подрос, — один или с друзьями, например, с Серёгой Косым.

Однажды зимой, возвращаясь дворами из бани домой, мы с Косым угодили в целую свору бродячих собак. На улице было уже темно, и дворняги прицепились к нам на одной из детских площадок, недалеко от помойки. Перепугались, конечно, мы тогда очень сильно. Ведь, шутка ли — штук, наверно, пятнадцать-двадцать здоровых злых псов! Они нас с Сергеем окружили, стали лаять, рычать, пытаться за что-нибудь ухватить! Я и Косой прижались спинами к деревьям, и отбивались от монстров сумками со сменным бельём. Вокруг — ни одного человека! Хотя, казалось бы, на такой громкий гвалт мог бы кто-нибудь и выскочить, ведь кругом жилые дома. Но, все взрослые люди, чаще всего, — существа боязливые. Почти.

Так продолжалось минут примерно двадцать, но вскоре на помойке появился какой-то дядечка бомжеватого вида, и начал рыться в помойных бачках.

Мы с Серёгой его увидели, и, руководствуясь лишь стремлением спастись любой ценой, закричали ему:

— Дяденька, позовите, пожалуйста, собачек!

И услышали в ответ легкий свист — как обычно подзывают собак. Свистел этот бомж. Нам показалось, что все местные псы принадлежат ему, поскольку он позвал их сразу же, ни о чём не задумываясь. Но, увы, вся собачья стая, услышав зов, с лаем ринулась на мужика. Видно было, как он сначала от них побежал, пытаясь спрятаться за помойными бачками, но споткнулся там обо что-то, и упал. Собаки с яростью набросились на него.

Воспользовавшись случаем, мы с Серёгой дали оттуда стрекача, краем уха слыша, как кричал на помойке бедный дядька. Ужасно, вероятно, быть съеденным заживо!

Кто знает, может быть именно благодаря этой кровавой жертве, мы с Косым сейчас до сих пор и живы, а я пишу вам эти строки.

Но мы малость отвлеклись, поэтому вернёмся к заветной цифре «восемь», с которой в нашем микрорайончике была связана не только баня. «Восьмёркой» мы позже стали называть и свой очередной подвал, который лишь чудом обнаружили в одно прекрасное лето. Вот об этом я вам сейчас поподробней и расскажу.

В тёплое время 1993-го года наша компания, как всегда, была кто где: кто-то уехал в деревню, кто-то отдыхал в лагере, кто-то на даче, а кто-то и остался в городе. Меня, например, мои родители планировали отвезти в деревню в Тверскую область лишь в августе, так как у отца в августе был отпуск. А первые два летних месяца я прозябал в городе, выезжая на пригородную дачу раз в неделю, чтобы помочь предкам. И такой я был не один, Питер со мной коптили ещё некоторые мои друзья — Саня Крах и Вадик по прозвищу Лось, а также некоторые наши девчонки. Серёга Косой в любимой деревне под названием Дубровка летом отдыхал чаще, поэтому его отсутствие в городе в тёплое время года было нормой.

Кстати, Дубровка… Помните такое: «Хто заказывал такси на Дуброуку? Поехалы!»?

Так вот, как-то раз, в один из прохладных и дождливых летних дней, коих в Северной Столице раньше было предостаточно, я и Крах выползли поболтаться по району. Несмотря на непогоду, в нашем возрасте сидеть по домам с предками было не в жилу — хотелось хоть каких-то, но приключений. Мы зашли к Ирке с Надькой, потом к Олеське с Наташкой — у всех дела, все были заняты. И, болтаясь местными дворами, заглядывая в каждый ещё не обследованный нами подъезд, в одном из них, в доме №8 по улице Ткачей, мы заметили приоткрытую дверь в подвал.

Вход в подвальное помещение этого трёхэтажного здания был прямо в парадной: дверь в подъезд, шаг, и сразу налево — дверь в подвал. Это сейчас уже все дома закрыты металлическими дверьми с домофонами, а тогда этого ещё не было. Все двери были деревянными и, зачастую, ломаными. Так вот, дверь в этот подъезд была распахнута настежь, поскольку отвалилась одна петля, и вход в подвал был сразу виден.

Мы с Саней осмотрелись по сторонам — нет ли лишних глаз, и, не сговариваясь, нырнули в подвальную дверь, прикрыв её за собой.

Повседневными мелочами, которые я всегда брал с собой гулять в то время, были сигареты, зажигалка, перочинный ножик с встроенной отвёрткой и… парафиновая хозяйственная свечка. Да, на всякий случай, мало ли куда взбредёт в голову залезть. С фонариками в девяностые было туго, а точнее с деньгами, чтобы их себе купить. Дома как минимум один фонарик, конечно, был, но принадлежал он чаще всего отцу, и можно было схлопотать, если утащишь его с собой. Правда, можно было ещё достать плоскую батарейку с мини-лампочкой, но зачем, если со свечками дела обстояли проще? У моих предков, например, был громадный их запас, оставшийся от бабушки с дедушкой по наследству.

Итак, спуститься в сам подвал надо было по небольшой бетонной лесенке. Я зажег свечу, и мы стали осторожно спускаться вниз.

Сейчас мне вспоминается отечественный многосерийный фильм «Гостья из будущего», снятый по фантастическим произведениям Кира Булычёва про Алису Селезнёву. Помните сцену, где Коля Герасимов со своим другом Фимкой спускались в подвал заброшенного дома в поисках приключений? Вот так и мы с Крахом тоже. Только машину времени мы так и не нашли, к сожалению. Вот была бы потеха!

Когда ступеньки кончились, мы оказались на площадке с тремя дверьми: прямо, налево и направо. Дверь прямо была выломанной и стояла рядом с дверным проёмом. Сразу за дверью на полу лежала куча чего-то непонятного, и мне в сумраке почудилось, что она шевелится. Я поднёс свечу поближе — нет, не почудилось — там лежала кишащая куча тонких красных червей. Подобных личинок в таком количестве я видел только в зоомагазинах, в отделе для рыбалки. Краха чуть не вырвало.

— Пошли отсюда, Доц! — пробурчал Саня, зажимая рот рукой.

— Да ну, Саня, херня! — парировал я, не желая заканчивать только что начавшиеся исследования. — Не смотри туда просто.

И я развернул свечку в другую сторону. Налево вела обычная деревянная дверь, уже изрядно подгнившая за долгие годы. Мы не стали её трогать, во избежание того, что она упадёт с трухлявых петлей и наделает много шума. А направо, наоборот, мы увидели дверь массивную, стальную, с большими ржавыми заклёпками. Впрочем, вся дверь тоже была ржавой, но её толщина, примерно в сантиметр, говорила о её недюжинной прочности. Она была плотно прикрытой, и мы сперва решили, что дёргать замки — бесполезная трата времени и сил, так как всё уже давно не открывается. Однако любопытство взяло вверх, и я решил дёрнуть — удивительно, но дверь легко поддалась.

Из-за двери на нас обрушился чёрный мрак, и повеяло затхлостью. Хотя, честно признаться, запах в любом подвале стоял феерический, но к нему быстро привыкаешь. Я осторожно шагнул вперёд. Это был большой зал. Колышущийся свет свечи вылавливал из мрака мощные бетонные стены со следами былой сырости, а также толстые водопроводные и отопительные трубы вдоль них. Зал расширялся в левую сторону. Слева на стене располагался электрический щиток, к которому мы с Сашкой в первую очередь и направились — а вдруг. Я дернул рубильник вверх и отскочил в сторону, но, увы, — электричества не было.

Тогда мы пошли дальше вглубь подвала. Справа от входа, прямо на стене, красовался квадратный металлический люк. Он был приоткрыт. Заглянув в него, я и Саня увидели лишь совершенно пустое помещение, квадратов64 десять, похожее на тюремную камеру.

Дальше по коридору (будем называть его так), но уже слева, зиял дверной проём, ведущий в прямоугольную комнату площадью примерно в десять-двенадцать квадратных метров. Дверь в комнату отсутствовала, похоже, что всегда, так как на проёме даже не было следов от дверных петель и замка. В самой комнате, у противоположной от входа стены, стояла железная кровать-сетка, конечно, пустая, без матраса, но на ней была покрывалом накинута какая-то довольно грязная тряпка.

Выйдя из комнаты, и двигаясь по подвалу дальше, мы оказались в ещё одном просторном помещении — малый зал. Его стена по левую от нас сторону демонстрировала нам второй квадратный люк, тоже приоткрытый. Заглянув в него, мы увидели лишь длинный узкий туннель, ведущий непонятно куда. Стена напротив люка имела дверь, металлическую, наподобие той, через которую мы зашли в подвал. Эта дверь была плотно закрытой, и мы пока не стали её тревожить. Скорее всего, она вела на выход из подвала через другой подъезд дома.

Торцевая стена, которая, как потом выяснилось, делила дом пополам, тоже имела железную дверь, ведущую, судя по всему, во вторую половину катакомб. Однако дверь была наглухо заварена и, вероятно, давно. Мы туда однажды тоже попали, всего один раз, но это совсем другая история, к которой обязательно в этом сезоне вернёмся.

Всё наше помещение было бетонным бомбоубежищем, и им, наверно, пользовались по предназначению в годы Великой Отечественной войны. Но сколько лет кануло уже с того времени! И сколько всего интересного и, возможно, страшного видел этот подвал со времени постройки в 1927 году!

Нам с Саней этот «бункер» очень понравился и, мы были уверены, что он понравится и всем остальным ребятам, так как лучшего места для тусовки в холодное время года было не найти! И, возможно, нам просто повезло, что это помещение было ещё ни кем не занято.

Радость радостью, однако, работы предстояло непочатый край. Во-первых, необходимо было сделать освещение, а это — провода, патроны, лампочки, розетки и прочее. Во-вторых — уборка — надо было вымести из помещения всё, что здесь накопилось за последние несколько десятков лет. В-третьих — мебель, а точнее всё, что на неё похоже.

Да, кстати, забыл сказать. Понравилось нам это убежище ещё и тем, что входная дверь в него закрывалась изнутри на два мощнейших железных засова. По периметру двери когда-то были резиновые прокладки для герметизации, которые уже давно истлели, однако дверь всё равно закрывалась очень плотно. Открыть её снаружи без специальных инструментов, вроде автогена или «болгарки», было невозможно. Полагаю, что фанаты «Вселенной Метро» Д. Глуховского65 оценили бы такой бункер по достоинству.

И вот, вскоре мы принялись за оборудование нашей новой блатхаты. К этому делу мы подключили Вадика Лося, который взялся за дело с огромным энтузиазмом.

Восьмёрка. Обустройство

Свет

Итак, первым делом для нас был — свет.

Ну а как без света? Свет — это, как и движение, — жизнь! Свет — это, как и хлеб, — всему голова! А уже потом — девушки и всё остальное. Ведь, согласитесь, что мало какая девушка пойдёт с вами тусоваться в тёмный подвал, как бы тепло там не было.

Да, свечки — это романтика, но на ней одной далеко не уедешь. Кроме того, для полной романтики необходима музыка, а музыка — это, чаще всего, — электричество. На батарейки же, как я уже писал, денег не было.

Достать лампочки с патронами было не проблема. Мы с Крахом и Лосём посчитали, что нужно около десяти штук (пять действующих и пять запасных), а это значило — два-три подъезда за одну ночь. Ну, то есть, надо ночью надёргать патронов и лампочек в подъездах. Обычно они там так и висели: патрон и лампочка, без всяких плафонов. Да и плафон, если он был, — тоже ерунда, — снял или разбил.

Делалось это так: заходишь в подъезд, смотришь, чтобы никого не было (а по ночам обычно так и есть), забираешься на перила, хватаешь рукой за патрон с лампочкой, и вместе с ними прыгаешь вниз — всё, что нужно, остаётся у тебя в руке. Не беда, если провода оторвались криво — всё можно потом починить. Важно, чтобы рука была в перчатке, иначе можно обжечься или пораниться.

На следующей площадке точно так же. Потом на третьей… По нашей статистике, после третьей, либо начинала гавкать собака у кого-нибудь в квартире, либо кто-то зачем-то выползал на лестничную площадку — даже ночью. Так или иначе, нужно было сваливать.

С выключателями всё было ещё проще — они нам были просто-напросто не нужны. Вместо выключателей работали провода. Соединил два оголённых провода между собой — горит лампочка, отсоединил — погасла. Девчонки, правда, потом ворчали, что, дескать, страшно с этими проводами, может током ударить. Ну, ничего, — за свет в подвале платят все жильцы дома, поэтому можно вообще не выключать.

А вот с проводами было посложнее. Не будешь же в подъездах ночами всю электропроводку драть. Здесь нужно было где-то доставать метров дцать хорошего кабеля. А где?

Наутро я и Крах зашли к Лосю домой, рассказали, что нашли офигенный подвал, и спросили у него про провода.

Благодаря своей маме Татьяне Павловне, работавшей, как я уже упоминал, вахтёром на центральной проходной фабрики «Рабочий», Вадик имел массу знакомств на этом предприятии, в том числе и среди электриков — он мог достать кабель.

Как и предполагалось, достать метров пятнадцать-двадцать медного двужильного провода для Вадима не представляло особых трудностей, но пришлось часа два подождать.

Пока ждали, Вадя угостил нас жареными гренками с чесноком собственного приготовления. Было к столу и пиво.

Через некоторое время мы спустились на улицу, Лось ловко перемахнул через забор фабрики и, пятнадцать минут спустя, вернулся обратно, но уже с мотком хорошего кабеля на плече. Перебежав Обуховку, мы пошли по улице Ткачей к нашей новой «блатхате», где нам предстояло серьёзное дело.

Поскольку Вадик водил знакомства среди электриков, то и с фонариками у него никогда проблем не было. Поэтому мы: он — с мощным карманным фонарём, я и Крах — со свечками, спустились в убежище.

— Ни хрена себе, вы нашли катакомбы! — удивлялся Лось. — И от моего дома недалеко! Вот теперь хрен нас кто отсюда выгонит!

— Да, — согласился я. — А, как свет сделаем, так вообще дворец будет!

— Дворец молодёжи! — добавил Крах.

Мы рассмеялись.

Около трёх дней у нас ушло на то, чтобы смастерить в убежище новую электрическую сеть. В подвале уже была старая, но она представляла собой такое жалкое зрелище, что использовать её по назначению желания у нас не возникло. Всё-таки, время не только лечит, но и убивает.

Заморачиваться с всякими распределительными коробками и современными способами соединения контактов мы не стали. Зачем? Мы просто протянули кабель до основных мест в подвале, где будем перемещаться, прикрепив его к старой проводке проволокой. Затем оголили на проводе несколько участков, и присоединили к ним патроны для лампочек. Так же мы поставили в главной тусовочной комнате розетку-тройник — там мы собирались кипятить чайник, включать магнитофон и прочее. Изолентой, конечно же, мы пользовались — это было единственное, что мы делали для собственной безопасности.

Как я уже писал, выключателями мы пренебрегли. На входе в подвал мы соорудили и установили самопальный рубильник — единственный общий выключатель света во всей обитаемой части убежища. Так сказать: уходя, гасите свет!

Все эти манипуляции с электропроводкой мы проводили при свечах и фонариках, и самое важное у нас было ещё впереди. Ведь электросеть нужно было ещё откуда-то запитать.

Здание, к которому относился наш подвал, имело всего три подъезда. Вход в наше убежище находился в крайнем левом подъезде, а рядом со средней парадной, на улице, к дому был присобачен главный электрощит. Чтобы запитать нашу новоиспечённую сеть, нужно было провести кабель к этому щиту. Однако оказалось, что дверь, ведущая в подвал из среднего подъезда, была вся завалена снаружи слежавшимся за долгие годы мусором, и открыть её не представлялось возможным.

К счастью, открывать её нам и не пришлось — оказалось достаточно лишь небольшого отверстия, чтобы просунуть в него конец провода. Так мы и сделали. Найдя на стене, возле дверного косяка, старый кабель-канал, ведущий снаружи в подвал, мы выдрали из него сгнивший провод, и пропихнули туда свой. Оставалось лишь незаметно вытянуть его на улицу и подключить к щиту.

Щит — это было самое сложное!

Честно говоря, да, мы, советские пацаны, неплохо шарили в принципах электрической проводки (как и бытового электричества, в целом), но вот разобраться в напичканном разными клеммами и предохранителями щите (где 380 вольт, а где 220?) — опыта и инструментов у нас не хватало. В итоге, мы попытались запитаться методом тыка.

Сразу же подключать всю сеть целиком мы не решились, взялись испытать сначала одну лампочку, которую повесили в ближайшей комнате подвала. Лампу мощностью 200 ватт Лось специально притащил из дома на случай, если ошибёмся и ткнём в 380. Бабахнет, конечно, но хоть не сразу — успеем отбежать.

И вот, в один прекрасный день, когда наши ряды пополнились ещё парочкой приехавших из деревень парней, у «восьмёрки» собрались «лётчики-испытатели»: я, Крах, Лось, Дима Академик и Эдик Панк.

Кстати, в то время я много где таскал с собой подаренный мне отцом в детстве бюджетный советский фотоаппарат «Смена 8М», и в этот день я тоже захватил его с собой. И, когда я и Крах накинули на контакты щита кабель, из убежища послышались радостные вопли Лося, Академика и Панка:

— Ураааа! Гориииит! Да ещё как ярко!

Мы с Саней захлопнули электрощит, и быстро спустились в подвал. Перед нами предстала удивительная картина — принесённая Вадиком лампа горела настолько ярко, что можно было устраивать фотостудию. Лось так и сказал:

— Мужики, Доцент, давайте фоткаться!

Все выстроились вдоль стены, я навёл фотик:

— Внимание! Скажите все сыыыыр…

И тут кааак шендарахнет!!! Яркая вспышка, мощный хлопок, лампа вдребезги! В общем, вылетела такая птичка, что хрен поймаешь!

Все присели на корточки, закрыв лица руками.

Когда шок прошёл, я глянул на лампу, а точнее туда, где она недавно висела — лампочки не было, в патроне остался лишь цоколь, который был объят ярким пламенем. Не помню кто, но кто-то подпрыгнул к огню и задул его, после чего все на ощупь пошли к выходу.

Оказавшись на улице, мы узнали, что Лося зацепило осколком стекла — он стирал с уха кровь. Слава Богу, не сильно.

Я, Крах и Академик поспешили к электрощиту и отсоединили кабель. Судя по всему, мы запитались от напряжения в 380 вольт, и лампочка не выдержала, хотя, благодаря своей мощности, погорела несколько минут.

Посовещавшись, наша команда решила, что нужно звать специалиста. Вадик пообещал уговорить знакомого электрика с фабрики прийти к нам на помощь. Помощь пришла лишь дня через четыре, и тогда всё у нас заработало.

Когда с электрической сетью мы покончили, пришло время придумать «дверной звонок», ведь мы же планировали закрываться в подвале во время тусовок. Можно было, конечно, по-простому: пришёл человек на тусу, постучался в дверь — ему открыли. Однако, во-первых, стук по железной двери может создать лишний шум, а шума нам не надо. Во-вторых, мы часто слушаем музыку, и поэтому можно долго не услышать, что в дверь стучат. Обыкновенный звонок ставить — нужно его покупать. Откуда деньги? Но был другой вариант. Крах предложил смастерить «сигнальную лампу»: снаружи жмут кнопку — в нашей комнате моргает свет. Это заметят все, и никакого лишнего шума. Сказано — сделано.

Мебель

Мебель и околодомашняя обстановка — это всегда очень хорошо, но извечный вопрос: «Где это взять?» нас беспокоил тогда почти постоянно. Конечно, что-то ненужное из своего дома впоследствии смог в подвал принести каждый из нас.

Я, например, принёс и развесил плакаты: плакат, где была изображена большая жопа с ушами и надпись «Mass culture», а также плакат в виде американского доллара и надписью «One Billion Dollars» — это мы с Крахом однажды нашли на одном заброшенном складе на Обуховке. У меня дома таких валялось несколько штук. Ещё, я помню, принёс хлебницу.

Вадик Лось притащил какую-то посуду, в том числе стаканы и стопки — это было очень важно.

Когда мы пригласили девчонок: Наташку, Катьку, Олеську, Ирку, Надюху и Майку, то они позаботились о хозяйственной утвари: совок, веник, швабра, ведро, тряпки и т. п. Тем более что именно представителям женского пола мы все были обязаны уборкой в нашем новом убежище — они навели там идеальный порядок.

Академик, Панк, а также, пришедший ближе к осени в «восьмёрку» Серёга Косой, тоже приволокли своё — я уже точно не помню, что именно. Каждый из нас что-нибудь стащил из дома для нашей новой хаты, и это был обязательный, совершенно справедливый вклад для всех участвующих в тусовке!

Но самое главное — стол, скамейки, «кресло Краха» (это отдельная история, к которой мы ещё вернёмся) и прочее барахло мы с парнями пёрли в подвал однажды все вместе. А нашли мы это всё вот где.

Недалеко от моего дома, через двор, стоит ещё дом, одна из квартир которого располагается довольно нестандартно. Она единственная из всего дома находится в его пристройке. Раньше, когда я был маленьким, там жила какая-то немолодая женщина, считай, — бабушка. Возможно, одинокая. Я это знаю потому, что однажды, когда гулял, я к ней домой зашёл, и она угостила меня вкусным бутербродом. Увидев меня в окно, эта бабушка, скрепя поясницей, попросила меня помочь ей перетащить стол из одной комнаты в другую. Будучи октябрёнком, я был просто обязан помочь человеку, нуждающемуся в моей помощи. За помощь бабуля дала мне вкусняшку, и мы с ней немного поболтали.

Потом, когда уже окончил школу, я вдруг увидел, что её квартира сгорела дотла. Не знаю, что там произошло, осталась ли жива эта бабушка, были ли у неё родственники, но ещё год-полтора после пожара её сгоревшая квартира стояла нетронутой. Как уехали пожарные, так всё и осталось.

И в один прекрасный вечер «подвальной эпохи», когда наша бравая гоп-компания с погонялами: Доцент, Косой, Крах, Лось, Академик и Панк проходила мимо квартиры этой бабушки из моего детства, мы, в поисках чего полезного, решили в неё заглянуть. Как сейчас помню, была поздняя осень, и асфальт уже припорошило лёгким снежком. Запах в сгоревшей хате стоял характерный. Я ходил по комнатам и невольно, с грустью вспоминал тот день, когда помог бабуле тащить стол.

— Во, пацаны, этот стол мы со старушкой перетаскивали сюда, — сказал тогда я. — Он почти не сгорел, краешек только почернел. А там, гляньте, я сидел и трескал её бутерброд.

— Взял обожрал бабку! — рявкнул мне Лось. — Может, это её последний бутерброд был!

— А потом ещё убил и поджог! Доцент, ну-ка колись! Как всё дело было? — подвёл итог Крах.

— Ну вас, — отмахнулся я. — Я ностальгирую, а вы. Добрые воспоминания.

Короче, мы выбрали, что из мебели можно было забрать отсюда к нам в «восьмёрку». Я решил, что тот самый стол нам не помешает — мы его поставим посреди комнаты. Будет где бухать и в карты дуться. Мы тащили его с Академиком. Косой зацепил пару слегка подгоревших стульев, Лось с Панком — какую-то этажерку с множеством полок, вешалку для одежды и коврик.

Всё найденное мы поволокли в тот же вечер дворами до блатхаты.

И вот сейчас я вам поведаю небольшую историю про «кресло Краха», упомянутое мной выше. Кресло это мы тоже нашли там, в выгоревшей квартире. Вся обивка на кресле сгорела, оставался лишь мощный металлический остов, который чем-то и приглянулся Сане Краху.

— Теперь это мой трон! — сказал он. — Взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера! Буду подобен Всевышнему!

Это у Сани шутки такие были. Трон свой Краху пришлось тащить одному, хотя тот был весьма тяжёлым. Потом он где-то нашёл для него мягкую автомобильную сидушку и шикарное покрывало. Вкупе с Краховым повседневным облачением (на тот момент он носил фирменный, ярко-красный спортивный костюм и белые кроссовки), он смотрелся на троне, действительно, как король на именинах.

Однако не все из нас смирились с подобным «тщеславием» товарища. Пару раз к его супер-креслу кто-то подводил электрический ток… Не много — всего 220 вольт, но ведь обидно же! К счастью, электричество Саню не брало, ни в первый раз, ни во второй. Даже стелили под ноги мокрую тряпку. Крах плюхался в своё кресло, пафосно закуривал сигарету, делал большой глоток пива, и говорил:

— Чё, обоссался кто-то? Мокрая тряпка валяется…

«Доброжелатель» недоумённо смотрел на Саню, чесал репу и робко ему отвечал:

— Д-девки… п-полы… помыли.

И вот, вы, вероятно, подумали сейчас, что этим «доброжелателем» был я, раз знаю все подробности от лица исполнителя? Нет, у меня на такую подляну и ума бы не хватило — Саня же мой друг! «Доброжелатель» мне всё рассказал потом сам, и, пожалуй, оставим мы его имя лучше в тайне.

Посетили мы сгоревшую квартиру бабки и на следующий вечер. На улице было уже темно. На этот раз мы только втроём: я, Косой и Крах зашли в помещение. Я вытащил из кармана одолженный мне Лосём фонарик, и включил его, чтобы получше осмотреть комнаты. Прошёл через кухню в бабушкину спальню, и на кровати увидел… труп сгоревшей старухи, закутанный в кучу тряпок. Я замер на месте, шедшие за мной пацаны — тоже. Мы не знали что делать, и даже потеряли дар речи, так как увиденное повергло нас троих в шок.

Потом труп медленно повернулся к нам, и рявкнул сиплым голосом:

— Х… ли надо?

Мы сорвались с места и толкая друг друга ломанулись на выход. Пока бежали, пришло осознание, что это был вовсе не труп, а просто какой-то полупьяный бомж, решивший немного поспать в сгоревшем и совершенно бесхозном помещении — всяко, крыша над головой. Выскочили на улицу мы, уже хохоча во весь голос, а как следует проржавшись, решили больше в это место никогда не ползать.

Так, с миру по нитке, и была обставлена наша «восьмёрка» всем необходимым, и в подвале стало можно даже жить, хоть и не так уютно, как дома.

Да и не от хорошей ведь жизни и домашнего уюта мы, пацаны и девчонки, тогда бежали в подвалы. Жизнь в стране ухудшалась, как социально, так и морально, изо дня в день, и мы всеми силами создавали для себя свой комфорт, ценность которого была понятна только нам — детям улиц и подвалов. И атмосферу мы создавали в наших новых убежищах свою собственную, без взрослого контроля и лишних упрёков — атмосферу свободы и абсолютного панка.

Восьмёрка. Боксёры

Зима 1993—1994 гг.

Наша команда уже месяца полтора успешно тусовалась в тёплых недрах «восьмёрки», и её покой не нарушал почти ни кто… Ну, разве что, случайно забегающие по ночам в подвал кошки с крысами. Дверь сперва мы не закрывали, и животина как-то умудрялась к нам заскочить. Однако после двух-трёх кошачьих кучек на полу и погрызенного крысами батона, мы стали подпирать дверь снаружи, когда уходили.

Как всегда, днём, многие из нас продолжали постигать азы науки: кто-то добивал старшие школьные классы, кто-то уже получал специальность в путягах, но были и те, кто просто проёживался. Собирались на блатхате мы обычно уже ближе к вечеру: когда всей толпой — человек в пятнадцать, а когда и маленькими кучками. Придём, потусуемся часиков до десяти-одиннадцати вечера, пожмякаем девчонок, и разбегаемся по домам.

И вот, однажды, когда мы в очередной раз среднего размера кучкой сконцентрировались в бомбоубежище, к нам на вечеринку пожаловали соседи, что жили в квартире прямо над нами. Это была крайне весёлая встреча, хотя вначале мы немного приуныли.

Часов в восемь вечера в комнате два раза моргнула сигнальная лампочка. Мы насторожились, ведь наш пароль — три сигнала. Через минуту лампочка моргнула снова, но уже три раза. Вероятно, кто-то наш, просто запарился, или пьяный, подумали мы.

Наша команда в этот момент составляла девять человек: я — Доцент, Лось, Академик, Панк, Паша Терминатор, Ира, Надя, Олеська и Натаха. На столе у нас стояли две ещё горячих66 полторашки разбавленной «красной шапочки», а из магнитофона рубил «Сектор».

Помню, я как раз принёс на тусовку кассету с их новой песней. Мой старший брат Юрец дал мне на днях посмотреть видеокассету с новогодней «Программой 50/50», где он записал премьеру видеоклипа группы «Сектор Газа» на песню «Лирика» из их ещё не вышедшего альбома «Нажми на газ». Я переписал песню с видака на магнитофон, чтобы похвастать ребятам. Конечно, новая секторовская баллада зашла всем, и мы в этот день её гоняли взад-вперёд! Терминатор, вспоминаю, даже пытался подобрать к ней аккорды на гитаре. В общем, было весело и довольно громко.

Когда лампочка подала сигнал во второй раз, кто-то из нашей компании пошёл открывать входную дверь. Вдруг в нашу комнату вошли два незнакомых дятла.

По их лицам было видно, что люди не по-детски киряют, и уже довольно давно — рожи распухшие, губы наизнанку, в глазах — тупость. Один был постарше, лет этак… а впрочем, хрен знает — у «кирюх» уже не поймёшь. Одеты оба были сугубо по-домашнему: дырявые треники с отвисшими выгоревшими коленками и майки-тельняшки. У того, что выглядел постарше, к губе прилипла уже давно погасшая изжеванная беломорина.

— Привет, ребята! — начал старший осипшим голосом. — Тусуетесь?

Деловито осматриваясь по сторонам, он указал на одно из свободных мест — «кресло Краха»67, и спросил:

— Позволите присесть?

— Да, без проблем. Будьте, как дома, — буркнул ему Терминатор.

— А мы и так дома, — ощерил варежку младший. — А вот вы здесь — в гостях…

Однако старший остановил его словами:

— Подожди, Боря, не быкуй. Ребята, похоже, ничего, нормальные. И давно вы тут поселились?

— Да, мы не то чтобы поселились, — начал объяснять ему я. — Приходим иногда потусить, бухнуть, музон послушать.

— На улице похолодало, — вставил реплику Лось. — А вы кто?

Старший посмотрел на младшего, и оба дико заржали.

— Мы — боксёры!

Теперь уже дико заржали мы.

— А чего смешного? — обиделся младший. — Это Григорий Рукопляскин — трёхкратный чемпион города Мутный Материк по боксу…

Наша компания задыхалась со смеху, а он продолжал:

— … в прошлом, правда. Сейчас он оставил большой спорт из-за здоровья, и тренирует теперь меня.

«Чемпион» сидел молча, медленно кивал головой и сопел. Ну да, нос у него и вправду был сплюснутый и набекрень, как у боксёров, но у многократно битых алкоголиков так тоже часто бывает. Затем, видимо сообразив, что понты падавана не прокатывают, старший выплюнул:

— Да ладно, Боря, забей. Я смотрю, у них тут гитарист есть. Сыграшь чё-нибудь?

Паша Терминатор, хоть и был «терминатор», но душой обладал весьма скромной, особенно в присутствии «профессиональных боксёров», поэтому стушевался:

— Не, мужики, чёт не играется сегодня, — сказал он.

— Да? Ну а мне дашь сыграть? — попросил старший.

Паша протянул ему гитару.

— Там пятая струна только хреново крепится, аккуратней, — предупредил он.

— Да, пох…

Старший взял гитару и начал тихонько перебирать струны и похлопывать ладонью по корпусу. В предвкушении крутой песни, в катакомбах воцарилась тишина. Потом вдруг старший херакнул по струнам так, что пятая сразу лопнула, издав характерный звук. Однако «музыкант» не обращал на это никакого внимания, и продолжал «играть», а также орать:

— Границы ключ переломлен пополам, А наш батюшка Ленин совсем усоп…

При этом сию какофонию адских звуков совершенно нельзя было назвать музыкой, а про голос «певца» можно было сказать: «Профессор Лебединский отдыхает… на курортах Ямайки!»

Мы все переглянулись и снова заржали, как сумасшедшие.

«Боксёр Рукопляскин», а по совместительству ещё и «гитарист Балалайкин», с таким воодушевлением сипел Летова, что у меня на тот момент возникло навязчивое желание подключить «кресло Краха» к электричеству, и окатить «Балалайкина» ведром воды, абы ЭТО поутихло. Однако сдержался.

Дурдом продолжался ещё минут двадцать, но самое интересное нас ждало впереди. Прежде чем маэстро выдохся и отдал гитару Паше, на последнем аккорде он смачно… пукнул.

— Всё, — подытожил он. — Мы пошли. Водка стынет, Боря! Большая просьба к вам, ребята, — не шумите, а то мы ментов вызовем! Вы классные!

— Спасибо! И вы тоже, — сквозь смех ответил ему Терминатор.

Когда клоуны ушли, в подвале стало даже как-то грустно. Я сходил закрыл за ними дверь и вернулся назад. Паша начал перебирать струны своей пострадавшей гитары и тихонечко напевать:

— Музыкант до рассвета… трогал Борьку за это…

Затем кто-то снова включил магнитофон. Примерно ещё минут десять мы все сидели и приходили в себя. Девчонки скромно хихикали в кулачки. Вадик Лось закурил сигарету.

— Я думаю, это не тот случай, когда нужно опять сваливать, — сказал он. — Безобидные синяки. Боксёры с Мутного Материка68, аха-ха-ха! Надо же такое отмочить!

Мы согласились с Лосём, в конце-концов, достало уже бегать с места на место. А чтобы разные «пчёлы» и «мухи» не слетались на «мёд», мы все договорились впредь вести себя потише.

Восьмёрка. Каркуша

А началась эта история с того, что в один прекрасный вечер, я и Косой надыбали себе выпить и закусить. Честно признаться, с подобного начинались у нас с ним многие интересные истории.

На дворе стояла зима, поэтому местом для распития алкогольных напитков нами была выбрана наша родная «восьмёрка», являвшаяся для нас самым уютным и тёплым бомбоубежищем в округе.

Пить мы, помню, собирались «композицию» — это такое ароматизированное спиртовое средство для кондитерского применения, а по сему — пищевое. Продавалось средство в шкаликах по 0,25 литра, имело различный ассортимент в плане запахов: тропические фрукты, банан, ананас, манго, клубника и прочее. Мы с Серёгой предпочитали «тропические фрукты», так как у них был шикарный, экзотический аромат! По крепости «композиция» составляла градусов восемьдесят, поэтому разбавлялась водой пополам, и со шкалика выходила пол-литровая бутылка благовонного пойла. Мы же с Косым достали два таких шкалика.

Каждый из нас из дома притащил закуси: картофана в мундирах, солёных огурчиков и хлеба. А также набодяжили целую баклажку «Yupi» — был такой тогда растворимый лимонад — только добавь воды.

Собрали мы, значит, котомочки, пришли и расположились в подвале.

Странно, но больше никого из нашей тусовки в «восьмёрке» в этот вечер не было. Так, хоть и не часто, но у нас бывало — наша банда даже зимой была не всегда в сборе.

Сидели мы с Косым, пили, закусывали, курили, болтали час, другой… Песни Юры Хоя плавненько вытекали из магнитофона, и заливались в наши уже осоловевшие уши. Всё было так душевно, уютно…

И вдруг мне словно обухом топора по башке — НА! Даже не заметил, как с «композиции» дошёл до кондиции. Чувствую, мне уже не встать, язык перестал слушаться, глаза — видеть.

Для меня домашняя еда уже давно тогда отошла на второй план, так как с ней в нашей семье было туго, особенно зимой, — не хотелось слишком объедать предков. И, поскольку я питался мало, меня на голодный желудок так здорово и шваркнуло. Ко всему прочему, ещё и наш подвал отапливался более чем замечательно. Чугунных радиаторов, правда, по стенам не висело — лишь несколько толстых труб в большом зале, но во время отопительного сезона в «восьмёрке» всегда было очень жарко.

Косого так не развезло — он дома сытно покушал, поэтому вскоре ему стало со мной даже скучно. Серый подумал, и решил отвести меня домой, а затем пойти добухивать к Сане Краху, так как оставалось ещё много недопитой «композиции». Однако, доведя своего друга до выходной двери из подвала, Косой его внезапно… потерял. Я свалился в темноте на пол мёртвым грузом, и без посторонней помощи поднять и, уже тем более, тащить меня было совершенно невозможно.

Оставив всё, как есть, Косой побежал звать на помощь Краха. Понятное дело, что я ничего этого уже не помню, но мне потом всё поминутно разрисовали пацаны. Есть только какие-то отрывки воспоминаний: как меня под руки тащат вдоль дома, потом какая-то непонятная суматоха, после чего я уже просыпаюсь на нарах в КПЗ родного 10-го отделения милиции. Однако подробности этих приключений выглядят гораздо забавнее, поэтому…

Дело было так.

Косой, как я уже писал, побежал за Саней Крахом. Крах жил примерно в трёх кварталах от «восьмёрки», и на всё про всё у Косого ушло минут сорок-пятьдесят. Всё это время я сладко дрых возле двери в подвал, «отстреливался» перегаром от любопытных грызунов, дергал ручками, ножками и нежно похрюкивал. Если бы кто-то другой из нашей команды в это время пришёл в убежище, то запросто споткнулся бы об меня, потому что у двери было темно, как у негра подмышкой. Но никто, к счастью, не пришёл.

Явились только Серёга с Саней, схватили меня под руки и, громко ругаясь матом, попёрли на улицу. Крах совершенно справедливо разворчался, что, дескать, как бухать, так его звать не стали, а как тащить полудохлого Доцента, так — Саня, помоги! Косой пытался перед ним наивно оправдаться, мол, думали, что бухла на троих будет мало, однако, как показывало моё состояние, — бухла мало не было.

Ребята вытянули меня из подъезда на улицу, и вдоль дома потараканили во дворы. Они хотели через них срезать путь до моей хаты, и тем самым не светиться в людных местах.

Увы, не успели пацаны нырнуть в арку, как на углу дома нарисовался ментовской УАЗик, и прямиком направился в нашу сторону. Увидев мусоров, Саня вспомнил, что у него в потайном кармане куртки, как всегда, лежат нунчаки, за которые можно схлопотать срок. Чуть приотпустив меня, он резко вытянул оружие освободившейся рукой из-за пазухи, и швырнул под ближайшую припаркованную машину. В это время, вся моя туша оказалась в неограниченной власти тоже весьма поддатого Косого, который не выдержал такой непосильной ноши, и вместе со мной распластался на снегу. Споткнувшись о наши тела, с воплем: «Йоп твою маааать!» сверху на нас плюхнулся и Крах. До сего предательского казуса у ребят ещё теплилась, хоть слабенькая, но надежда, что менты проедут мимо, но теперь вариантов совсем не оставалось.

Поравнявшись с нашей кучей (а вставать на ноги быстро уже не было ни какого смысла), менты остановили свой «козелок», и вышли к нам, с «калашами» наперевес. При этом один другому сказал:

— Андрюха, посмотри под тачкой, этот красный (Крах был одет в свой любимый красный зимний костюм) что-то туда кинул!

Саня зажмурился — ему стало до боли обидно, но не столько от того, что менты заметили, как он кинул под машину нунчаки, а сколько из-за понимания, что из нас троих, только он один был совершенно трезвый, а геморроя словит теперь больше всех. Был бы бухой, думал Крах, так хотя бы поинтересней вышло бы приключение.

— Давайте поднимайтесь! Чего вы развалились? — скомандовал один из мусоров, подойдя к нам.

Мусор Андрюха в это время достал из-под припаркованной тачки Санино оружие.

— Здесь нунчаки, — сказал он, взвешивая их на руке. — Довольно увесистые, кило на два — из арматуры, похоже.

— Вот и отлично! — злорадствовал Неандрюха. — Срок уже есть!

Саня и Серёга к этому времени уже встали на ноги и отряхивались от снега. Я оставался лежать пластом, и чего-то там бубнил себе под нос.

— Ну, а этот чего, так и будет валяться? — спросил Андрюха.

— Он в хлам, — ответил ему Крах. — Мы его домой вели. Отпустите нас, мужики, всё нормально будет. Я совершенно трезвый, разведу обоих по домам и всё.

Менты заржали.

— Неее, так не пойдёт, братец. А как же холодное оружие?

— Какое холодное оружие? — включил дурака Саня.

— Нунчаки, вот эти…

— Нунчаки? Они не мои…

— Ааа, понятно! Идиотов из нас делаешь! Это ты зря! В отделении следователю сейчас будешь свои сказки рассказывать!

И мент, который Неандрюха, передёрнул затвор своего автомата.

— А ну, вы оба, быстро подняли своего жмурика, и в обезьянник! Андрюх, открой им дверь!

В общем, привезли нас всех троих в ментуру. Везли тоже не без приключений, поскольку, на несчастье ребят, я соизволил прийти в себя, ещё как следует не протрезвев. Обнаружив своё тело в крайне тесном «бардачке» мусоровоза, да ещё и в довольно скомканном виде, я стал возмущаться внезапно возникшей неволей, буйствовать, расшатывать на ходу машину и орать песни групп «Сектор Газа» и «Гражданская Оборона». Несмотря на активные протесты моих друзей, сотрудники правоохранительных органов были вынуждены применить ко мне спецсредство в виде газового баллончика, проявив при этом всю свою милицейскую мудрость. Менты просто-напросто открыли окошко в обезьянник, выпустили туда мощнейшую слезоточивую струю, и вновь его закрыли.

Ах, как были благодарны мне Саша и Серёжа, находившиеся вместе со мной в этой же «газовой камере»!

А поскольку ментовские «козелки» особой герметичностью не отличались, то едким газом надышались и Андрюха с Неандрюхой, которые половину пути тоже истошно кашляли, чихали, вытирали друг другу слёзы, сопли, и между собой ругались.

Окончательно же я очнулся лишь тогда, когда сильно замёрз. Я лежал на каких-то гнилых досках, которые впоследствии оказались нарами камеры предварительного заключения. Камера отапливалась плохо, и зимой тут было не сладко. Ещё лёжа лицом вниз, ничего не видя, я услышал сверху голос:

— О, гляди, зашевелился наконец-то!

И тут у меня с этим до боли знакомым голосом состоялся такой забавный диалог:

— Доц, бухнуть ещё хочешь?

— Нееее, — отвечаю, скривив рожу.

— А будешь?

— Да!

Я резко повернулся на спину, открыл глаза и увидел перед собой смеющиеся лица Сани Краха и Серёги Косого.

— А нету! — съехидничал Крах. — Мы в мусарне, Доцент! И ты знаешь, кто здесь с нами?

Господи, подумал я тогда, сжав голову руками, ну как же у меня раскалывается башка! Тошнит, мутит, сушит… Мы в мусарне? Почему? И почему здесь так воняет говном? Да ещё с нами тут кто-то есть…

— Кто? — спрашиваю.

— Каркуша!

— Какая ещё, нахрен, каркуша?

— А ты посмотри!

Я приподнялся на локтях, потом заставил себя сесть, окончательно продрал зенки, и увидел забившегося в углу парня, которого я знал по имени Денис с кличкой Каркуша.

Короче, ещё с тех времён, когда наша бравая «Троица мстителей» охотилась на школьных обидчиков, Каркуша оставался одним из тех немногих, кого мы так и не сумели отловить. Это был неуловимый шакалюга, постоянно прятавшийся за спинами своих более сильных покровителей, и часто гадивший нам исподтишка. Этакий Табаки из «Маугли» Редьярда Киплинга. Поймать и наказать его было, в своё время, нашей заветной мечтой!

И тут на тебе — в ментовской камере, ночью: я, Косой, Крах и… Каркуша! Больше никого! А чего говном-то так воняет, не пойму?

Я пригляделся к Денису: он был только в домашнем халате и в плюшевых тапочках, испачканных чем-то коричневым.

— Пацаны, я чего, ещё не проснулся что ли? — спросил я, растирая себе лицо.

— Проснулся, Доц, — ответил мне Косой. — Каркушу забрали прямо из дома, говорит, что по-пьяни соседу под дверь нагадил, да ещё дерьмом дверь измазал. Ну, тот ментов вызвал, не парился.

— А-ха-ха, Каркуша, ты в своём репертуаре, как всегда! — от души захохотал я.

— Ну, чего мы с ним будем делать? — злорадно осведомился у меня и Косого Крах.

Всего лишь одну минуту мы сидели и в упор смотрели на Каркушу, размышляя о его будущем. Но для него эта минута показалась целой вечностью! Денис вжался в самый дальний угол нар, и испуганно оглядывал нас, дрожа всем телом. Я сразу заподозрил, что, пока я спал, тут что-то произошло. Хотя, может быть, парень просто замёрз, как и я.

Кстати, Денис Каркуша был в то время очень похож на молодого Джона Коннора из фильма «Терминатор 2». Может, он и косил под него, после того, как посмотрел кинцо, ведь у них даже начальные буквы имён совпадали — ДК. Однако Коннор в фильме вовсе не был таким паскудным человеком, и не срал соседям под двери.

— Мужики, — вдруг заскулил Каркуша, — давайте забудем всё, что раньше между нами было! Ведь времени прошло много. Я сильно изменился.

— Так уж и изменился? — съязвил я. — А грехи свои старые как смывать будешь? Такие смываются только кровью!

И тут мы все трое — я, Крах и Косой, — совершенно не сговариваясь встали с нар на ноги. Просто встали и всё. Но Каркуша вдруг подскочил, словно ужаленный, и побежал к двери, в которую стал яростно барабанить руками и ногами.

— Откройте! — кричал при этом Денис. — Помогите! Меня убивают!

Мне эта картина сразу же напомнила сцену в тюрьме из отечественного фильма «Джентльмены удачи». Помните? Удивительно, но подобные совпадения преследовали меня тогда очень часто — видимо, есть какая-то связь между мной и этим фильмом.

Хотя, ни пасть Каркуше рвать, ни моргала выкалывать, я в тот раз совершенно не собирался. Мы с ребятами начали медленно подходить к нему, чтобы просто постебаться, но в это время, на защиту визжавшего поросёнком Каркуши сбежались менты.

— Чего орёшь? А ну, отойдите от него! — закричал один из прибежавших, подозрительно поглядывая на нас.

— Хулиганы зрения лишают, ааа-ха-ха! — ответил за поросёнка Косой, и мы все весело захохотали. Не смеялся лишь Каркуша. К перепачканным дерьмом тапкам, по ногам чувака медленно стекала прозрачная жидкость, жёлтой лужицей расползаясь по полу.

Чертыхнувшись, один из ментов открыл дверь нашей камеры и перевёл обоссавшегося Каркушу в соседнюю, предназначавшуюся для женского пола, но сейчас пустовавшую.

— Будьте вы людьми, в конце-концов! — рявкнул на нас мент, захлопнул обе камеры и удалился.

Чего так напугало Каркушу ещё до моего пробуждения, ни Косой, ни Крах мне объяснить так и не смогли. Сказали, что ничего особенного они с ним не делали, а только мирно беседовали и рассказывали разные истории, в том числе страшные. Скорее всего, парень пребывал в жёстком похмельном состоянии, и на тот момент был на измене, как это нередко случается с большого бодуна. Хотя, может быть, всему виной была и какая-нибудь наркота.

И, как только наступило утро, нас всех, кроме Каркуши, отпустили по домам, даже минуя обязательной в таких случаях беседы со следователем. Нунчаки же Краху, правда, так и не отдали.

Дениса с погонялом Каркуша мы больше никогда не встречали. Как он построил свою жизнь и где теперь живёт — не известно. Остаётся лишь надеяться, что судьба была к нему более благосклонна, чем к большинству из его тогдашней компании.

Вся рассказанная мной история весьма показательна, ведь, если сильно увлечься алкашкой, наркотой или каким-нибудь другим зельем, то можно попасть в разные ситуации, порой не очень хорошие, и даже трагичные. Поэтому, друзья, вовремя завязывайте с подобной гадостью! А ещё лучше — не развязывайте вовсе!

Ну а по этой главе у меня всё.

Идём дальше.

Восьмёрка. Война

Незваные гости

А вы знаете, друзья, в старину были города и даже целые государства, которые представляли собой не современные нагромождения железобетонных зданий и инфраструктуры, а окружённые глубоким рвом каменные замки-крепости, на чьих стенах днём и ночью торчали часовые с луками и арбалетами? В ту готическую эпоху королями таких замков и их свитами было модно совершать визиты друг к другу: мирные и не очень, с подарками и данью, с предложениями, а порой и угрозами. Кроме того, на крепости часто совершались и налёты с откровенно захватническими целями. Увы, но не у всех тогда была возможность обзавестись такими убежищами. И желание построить своё собственное «гнездо» было не у всех — гораздо проще и дешевле захватить уже готовое, убив или поработив хозяев, и объявив себя новым королём.

Так вот, к мирным и дружеским визитам мы в наших повествованиях ещё обязательно вернёмся, а сейчас поговорим о войне.

Не успели мы как следует обосноваться в нашей новой «крепости» под названием «восьмёрка», как к нам пожаловали… местные токсикоманы.

Что уж говорить, какова эпоха — таковы и захватчики. В их пропитанных парами клея, ацетона и бензина мозгах и мысли не было самостоятельно найти и оборудовать себе подвал! А вот идея припереться к нам, чтобы выгнать — появилась. И они припёрлись. Одним прекрасным вечером.

Кто им настучал про нашу тусовку — не ясно до сих пор. Но в железную, бронебойную дверь нашего убежища однажды громко постучали. Не сигналили лампой, как принято, а именно стучали, так как о кнопке «звонка» они и не догадывались. Долбили настойчиво, и на аккуратный вопрос: «Кто там?» беспардонно ответили: «Это Рома Иреев, открывайте!».

Рому мы все прекрасно знали — он учился в той же школе, где и все мы, в параллельном со мной классе. Кстати, в классе с символической буквой «г», чем-то напоминавшем «Слизарин»69, что, вероятно, очень негативно повлияло на будущую жизнь парня и его друзей.

Однако о том, что Иреев крепко подсел на клей, ни я, ни кто-то другой из нас не знали.

Мы открыли катакомбы и доверчиво впустили к себе Рому и его компанию, которая состояла из пяти человек. Как вскоре оказалось, — зря. Их довольно агрессивный разговор чуть ли не с порога дал нам понять, что впустили мы к себе вовсе не друзей, а врагов, которым нужно было оборудованное помещение для принятия своих клеевых, а может быть, и каких-нибудь других ванн. Дело чуть ли не дошло до драки, однако в тот раз мы дипломатически выпроводили злую кодлу со своей территории. Хотя, Роме и Ко, наверно, просто впадлу было тогда идти на более серьёзные шаги — горели трубы (или чего там горит у токсикоманов?). Уходя, злая шобла обещала нам в подвале всё изгадить в наше отсутствие.

Эту их угрозу мы восприняли всерьёз, поскольку подобные вещи в те времена повсеместно практиковались.

Первые две ночи я и Лось провели в убежище, но никто из врагов так и не появился. Начиная с третьей ночи, мы, решив, что токсы просто трепали языком, на ночь подвал стали оставлять, как и прежде, — без присмотра. Правда, подпирали входную дверь ломиком, которого впотьмах видно не было — как от кошек с крысами. Было бы замечательно вообще повесить замок, но на стальных «крепостных воротах» не было петель. Да и бесполезно, как нам казалось, — «слизеринцы» всё равно его сломают.

Некоторое время всё было спокойно — никто по ночам нашу «крепость» взять не пытался, до одного «прекрасного» дня, когда мы пришли в подвал и нашему ошарашенному взгляду предстал полный хаос. Всё было перевёрнуто вверх дном, много мебели поломано, электропроводка порвана, лампочки разбиты, на столе… хм… «подарок». Вот уж нагадили, так нагадили! Даже бумажки накидали.

Было очень неприятно, особенно нашим девчонкам, которые защебетали:

— Мляяяя, мы это убирать не будем!

Однако Лось всех нас успокоил:

— Девки, пацаны, не парьтесь, я знаю неподалёку один подвал — он будет нам временным пристанищем. Подвал — в доме номер 107 по Обуховке — прямо напротив моей общаги. Там есть удобная комнатка, куда можно временно переместить кое какую мебель и самих себя. Идёмте, покажу.

И мы в тот же день отправились на осмотр временного убежища.

А вообще, мысли у нас витали такие: перетаскать во «времянку» самое необходимое, оставив остальное в «восьмёрке». Пусть Рома и Ко думают, что они нас выгнали, что мы сдались без боя. А, когда они обустроятся, то прийти ночью, и перевернуть всё вверх тормашками уже им — око за око, зуб за зуб!

Сейчас вспоминаешь всё это, и думаешь: да, вот проблемы то были — детский сад! А потом такая дума в голову приходит: Сейчас лучше, что ли? То же самое, но уже на мировом уровне! Ах, вы у нас мост взорвали!? Завтра мы вам все электростанции разбомбим! Та же хрень, только жертв больше!

Вот и думаешь, а взрослеют ли люди?

«Погребок» и визит в «царство дури»

Назвали мы свою новую «времяночку» — «погребок». И название такое выбрали потому, что вход в подвал был с небольшой деревянной пристройкой и козырьком, как раньше у многих погребов в деревнях делали. Входная дверца — со стороны двора — тоже деревянная. Заходишь в эту дверцу, метра два — вниз, три — налево, а потом направо по ступенечкам прямо под дом — там начинается сам подвал.

Попадаешь сразу в просторное помещение с шипящими и булькающими трубами, одна из которых, справа в углу (канализационная), постоянно текла, и духан шёл неописуемый. Этот угол мы назвали «вонючий край». Но, если свернуть налево, то в торце помещения был дверной проём, за которым находилась небольшая комнатка квадратов на десять, и запах дотуда уже не сильно доносился. Вот эту комнатку Лось и предлагал нам занять. В темпе проскочить «вонючий край» нам, молодым, было не сложно, тем более мы знали, что всё это ненадолго.

С электричеством здесь тоже были трудности, однако Лось, как и в случае с «восьмёркой», все провода взял на себя. Нам с ребятами оставалось лишь снова надёргать в подъездах лампочек с патронами, и протянуть электросеть. На всё про всё ушло дня два-три, а по окончанию всех работ, все наши парни, а также некоторые девчонки, устроили в «погребке» праздник — раздавили на всю толпу два литра хорошей водки, запили пивом, чем и отметили новоселье.

Полторы недели спустя я и Лось остались в «погребке» допоздна — мы собирались посетить «восьмёрку», поскольку было замечено, что Рома и Ко там уже вполне удачно разместились.

Примерно в десять вечера мы с Вадиком подгребли к заветному подъезду и, включив фонарик, спустились в подвал. Железная дверь была изнутри не заперта, и мы в полной уверенности, что там сейчас никого нет, вошли. Резко пахнуло ацетоном. К нашему удивлению, вся токсикоманская туса была на притоне. Однако шобла Иреева никакой агрессии в нашу сторону не проявила — они все были упоротые в хлам. Эти господа даже не удосужились починить для себя в «восьмёрке» свет — торчали при свечах в большом зале, что налево от входа. Зато токсики натаскали в притон мягкой мебели, а точнее — удобных «кожаных» автокресел из грузовиков. Откуда? Это одному Богу известно, но диванчики эти нам с Лосём сразу приглянулись.

Итак, их снова было пятеро. Один валялся на полу в дальнем тёмном углу, а рядом с ним лежал целлофановый пакет с клеем. Четверо других разместились на установленных в один ряд автокреслах, и, откинув назад головы, пристально разглядывали пустую бетонную стену впереди себя. Сидели все тихо и неподвижно. Ни кто из них даже не шелохнулся, когда мы зашли в гости. Всё вокруг было заблёвано, валялись использованные шприцы и… презервативы. Стояла мёртвая тишина. В мерцающем свете трёх дотлевающих свечек эта картина показалась нам с Лосём очень жуткой.

Мне захотелось заглянуть сидящим в лица, а вдруг — беда. Уж слишком всё выглядело подозрительно. Я встал прямо перед ними, нашёл среди них Рому, и помахал у него перед глазами рукой. Неожиданно Ромины зенки медленно перекатились со стены на меня:

— Атайди, нах! — вяло отмахнулся от меня он, еле воротя языком. — Там рекламу пиз#атую показуют!

Я оглянулся на стену — ничего, кроме сидящего чёрного паука в углу. Мы с Лосём переглянулись. Всё ясно. Вадик показал мне рукой, что надо уходить, пока «друзья» в приходе. Ещё раз оглядев помещение на наличие чего-нибудь ценного, помимо кресел, мы выбрались на улицу.

— Охренеть, Доцент! — выдохнул Лось. — Вот это номер! Жаль, что ты сегодня фотик не взял! А-ха-ха, «…рекламу пиз#атую показуют»!

Мы засмеялись. Хотя, на самом деле, смешного во всём этом было очень мало. Но, в то тёмное время подобные картины встречались во многих подвалах и чердаках Питера. И не только Питера, я уверен. Молодые пацаны и девчонки буквально гнили заживо, гоняя по своим венам дешёвое химическое варево, и отравляя организм токсическими веществами.

— Доцент, сегодня они в каматозе, — начал Вадик, когда мы с ним шли обратно в «погребок». — В следующую ночь они точно сюда не придут — будут отлёживаться по домам, если сегодня не сдохнут…

— Да, надо будет диванчики прибрать! — продолжил его мысль я.

— Точно! Они — клёвые, мягкие. Завтра днём я петельки прикручу к нашей дверце в «погребке», и замочек хороший у меня дома есть, принесу. И хрен кто у нас что стибрит!

— Ну, всё тогда, значит, договорились. До завтрашнего вечера, — кивнул я.

Мы распрощались и разбежались.

Ограбление по-панковски

На следующий день я с утра съездил с родителями по жилищным делам, где проторчал часа четыре в длинной очереди. Потом они отпустили меня восвояси и, как обычно, подкинули немного деньжат на папиросы. Я потратил их в ларьке на шкалик «красной шапки» и жвачку.

К вечеру я заскочил к Сане Краху, и мы с ним пошли в «погребок». В подвале уже собралась толпа наших — пили пиво. Панк приволок целых два ящика «Балтики», сказал, что на «Невском рынке» дёрнул, где шабашил грузчиком. Лось накрыл стол жареным хлебом с чесноком, который принёс из дома. Хотели разбодяжить мою «шапочку», но Вадик разглядел в шкалике что-то плавающее.

— Это паук, Доцент! — вскрикнул он. — Я это пить не стану!

— Да ладно! — запричитал я. — Подумаешь, насекомое. Это же спирт! Всё проспиртовалось!

— Не буду я эту херню! — стоял на своём Лось. — Паук забрался туда, нажрался и проблевался, небось…

— Ладно, — махнул я рукой, и отставил «шапку» в сторону. — Пиво будем пить.

Завершился день на ура: глотали пенное, шутили, смеялись, слушали «Красную Плесень» и играли в карты. Я робко приставал к Ирке, за что и получил от неё пару… чмоков. Разошлись ребята часов в одиннадцать вечера.

Остались лишь мы с Вадиком. Ещё часик потрепались о жизни, я немного кемарнул, потом мы собрались и пошли в «восьмёрку».

На этот раз мы решили войти в катакомбы по-тихому — вдруг там кто-то всё-таки тусуется.

Дверь, как и вчера, открыта, но внутри темень — мерцания свечей не видно. Мы вошли в зал — пусто. Светя фонарём, всё кругом оглядели. Автокресла стояли, как и прежде, ровным рядком перед стенкой.

— Ну что, — прошептал я. — Четыре одиночных кресла, два дивана. За три ходки утащим. Погнали?

— Погнали, — кивнул Лось.

Мы схватили по одной сидухе, и пошли к выходу. Отнеся их в «погребок», мы вернулись ещё за двумя. Когда пришли в «восьмёрку» в третий раз, то в голову пришла мысль открыть в подвале водопроводные краны, и затопить этот притон на хрен. Пока вся вода стечёт (было два стока: в большом и малом залах), Рома и Ко уже найдут себе другую точку, а мы потом переползём в «восьмёрку» обратно.

Так и сделали. Вытащив диваны на улицу, я спустился и открыл вентиль. Вода мощным напором хлынула на пол. Я прикрыл стальную дверь, засунув в щель тряпку, чтобы было поплотнее, и вышел к Люсю. Дело было сделано: корсары убиты, сокровище похищено, корабль затоплен!

Я и Вадик полночи расставляли свежеприобретённую мебель в «погребке». Вот наши ребята на утро обрадуются! Затем Лось повесил на входную дверь замок, дал один из ключей мне, и мы разошлись по домам.

Не ясно как, но Рома всё-же заподозрил в погроме именно нас — вероятно, стуканул кто-то из своих, потому что однажды вечером, где-то через неделю после потопа, токсики заявились уже к нам в «погребок».

В нашей комнатке как раз в это время перегорела любимая дневная лампа Лося, и Вадик повесил обычный патрон с лампочкой накаливания над столом. Лось, я, Академик и Панк сидели и играли в карты. Из магнитофона звучала «Гражданская Оборона», и вся комната утопала в сигаретном дыме. Дверь в «погребок» закрывалась и изнутри, поэтому предусмотрительно мы заперлись.

Неожиданно раздался грохот в дверь — стучали ногами. Мы все притихли, выключили музон. Стук повторился, а затем вопль:

— Открывайте! Знаем, что вы там. Это Рома. Потрепаться надо.

— Сука, токсы припёрлись! — выдавил из себя я. — И какая сволочь этим хмырям на нас накапала?

— Что делаем? — прошептал Академик.

В торце комнаты был люк, ведущий в вентиляционный «грибок» на улице. Почти такой же, как и в «восьмёрке», и точно так же забитый мусором. Однако примерно трёхметровый кусок туннеля со стороны подвала забит не был, и представлял собой тёмный, холодный аппендикс, в который можно было что-нибудь спрятать. И внезапно было принято решение засунуть все украденные у токсов автокресла туда.

Лось пошел к двери:

— Сейчас, пацаны, открою. Ключ куда-то просрали. Одну минуту, — сымпровизировал он.

Мы в это время, увы, не без грохота, ныкали мебель в дырку. Но кресла не влезали! Лишь чудом нам, наконец, удалось впихнуть невпихуемое, и тогда мы смогли облегчённо вздохнуть! Академик сел на ящики из-под бутылок, тем самым загородив своей спиной люк. Я и Панк уселись обратно за стол, будто игра в «дурака» и не прекращалась. Вадик, зазвенев ключами, стал открывать замок на двери.

Рома и Ко уже теряли терпение:

— Ну чего за херня то? — орали они. — Мы побазарить просто! Открывайте!

Лось снял замок с ушек, и дверь открылась. Токсы целой гурьбой, теперь уже в шесть человек, зашли в нашу комнату. Иреев шёл впереди — он у них главный. Следом — Дима по кличке Босота70 — тоже авторитетный гопарь на районе. За ними — четверо вштыренных прихвостней.

— Чего шкеритесь? — начал язвительно Рома, оглядывая нас, сидящих за столом кто на чём.

— Никто не шкерится, — отвечал ему я. — Тебе же сказали, что ключ завалился за ящики. Вы по какому поводу?

— А мы без повода! — гаркнул Рома, и вся его кодла заржала. — Так, посмотреть пришли, как вы тут устроились. Чем тут громыхали?

— Да это Академик с ящика свалился, пока ключ доставал — нашелся Лось. — Ящик ломаный оказался.

— Со страху что ли? — загоготали Рома и Ко.

Мы продолжали спокойно играть, будто не услышали эту идиотскую шутку. Рома стал заглядывать в углы комнаты, а один из его шестёрок вышел в «вонючий край», и тоже начал там везде лазить — видимо высматривали свои кресла.

А ещё я обратил внимание, что Босота всё глаз с меня не сводил, зырил злобно, уничтожающе. Я ещё подумал, может он попутал меня с кем, и всматривается: он, не он.

— А чё, добро пожаловать к нам, мужики! — улыбнулся токсам Лось. — Может в картишки с нами?

— Да, не, — замотал головой Рома. — Вас тут и так много, карт на всех не хватит. Ну ладно, пацаны, тусуйтесь дальше.

— Увидимся ещё! — процедил Босота, глядя мне прямо в глаза. Мне даже как-то неловко стало. Чего этой падле надо?

Самый обдолбанный из них, в рваной кожаной куртке, выдавил во всю харю лыбу, и шарахнул рукой по лампочке над столом. Лампа с яркой вспышкой лопнула, и в комнате стало темно. Из «вонючего края» в комнату протискивалась тусклая полоска света, и на её фоне было видно, что этот крендель сильно раскроил себе стеклом ладонь. Он матерился, пытаясь в потёмках рассмотреть руку, потом зажал её второй рукой, и выскочил из подвала. Вся кодла последовала за ним.

Лось вынул из кармана пассатижи, зажёг фонарик, и молча стал ковыряться с патроном. Я сбегал, закрыл за токсами дверь на замок.

Когда Вадик вкрутил новую лампочку, и в комнате стало светло, то мы увидели, что весь стол залит кровью.

— Баран, блин! — пробубнил Лось. — Все карты испачкал, сука!

Потом Лось о чём-то задумался, похлопал себя по карманам и выпалил:

— На столе кассета моя лежала, здесь вот — Бутусов! Стырили, козлы!

Мы все выскочили на улицу, рванули сперва в одну сторону, потом в другую, но токсов, конечно же, и след простыл. Махнув рукой, мы вернулись в «погребок». Ничего, ещё сочтёмся!

Стрелка

Прошла неделя.

Однажды, когда я, Косой и Лось бродили по рынку Мустафы, что за метро Елизаровская71, ко мне подошла какая-то девчонка, возрастом — лет пятнадцать. Я её никогда раньше не видел, но судя по всему — местная. Она спросила меня:

— Ты, что ли, Доцент?

— Ну, да, — отвечаю.

— От Димы Босоты тебе привет! — сказала она, и сунула мне в руку аудиокассету с Бутусовым — ту самую, что токсы увели у нас в «погребке». — Дима тебе стрелку забивает, во дворе на площадке, напротив восьмой бани. Не придёшь, сказал, значит — чмошники вы. В воскресенье, в девять вечера. Какой толпой вы припрётесь — неважно, драться всё равно один на один будете. По финалу решится судьба подвала. Всё, пока.

И девчонка убежала, исчезла, затерялась в рыночной толпе. Я даже слова сказать не успел.

Блин, вот пападалово-то! Стрелка! Кассета, как «чёрная метка», прям! А почему я? И тут, словно прочитав мою мысль, реплику вставил Лось:

— Наверно, решили, что ты у нас главный. Доцент, надо идти! Если нам повезёт, то они навсегда отвалят.

Что-то сильно защемило у меня сзади, ниже поясницы, но… нельзя было падать лицом в грязь — Лось прав! Только…

— А если нам не повезёт? — поднял я на ребят глаза.

— Ну… надо попытаться хотя бы, — Лось пожал плечами.

— Ага… тики-так… то есть, хорошо, — кивнул я, пребывая в некоторой прострации. На дуэль меня никто в жизни ещё не вызывал. — В воскресенье, значит… А сегодня что?

— Сегодня пятница, — ответил Косой, дружески похлопав меня по плечу. — Есть ещё время настроиться. Не ссы, Доза, мы будем рядом!

Моё настроение ещё больше упало, когда буквально минут через пять после передачи мне «чёрной метки», какая-то женщина на рынке мне крикнула:

— Молодой человек, на вас насрали!

И показала мне на спину. Косой с Лосём посмотрели в указанном направлении, и подтвердили, что у меня по кожаной косухе со стороны спины стекал большой «привет» от какого-то сизого голубя.

Ну, всё, подумал я, приехали! К обновке это… Значит, меня переоденут… в чистое… в морге!

В тот день я сильно нажрался. Хотя, тогда я часто сильно нажирался, поэтому наша команда не увидела в этом ничего предосудительного. На самом же деле я был крайне взвинчен.

Суббота тоже прошла незаметно для меня, поскольку в голове моей витали мысли лишь о предстоящей стрелке, где нужно будет биться с Босотой. Даже бухло не лезло больше в горло, прямо как в сказке «Про Федота стрельца, удалого молодца»:

«…И икра не лезет в горло,

И компот не льется в рот!

А виновник — Генерал,

Интриган и аморал!

Энто он, коровья морда,

Честь царёву обмарал!».

Правда, скурил я в этот день очень много «Беломора».

Наступило роковое воскресенье. Нужно было как-то взять себя в руки и морально нас

троиться на неизбежное. Впереди целый день.

Да, однажды я занимался в секции по каратэ, всего несколько месяцев, но кое-что из блоков и ударов запомнил. Я очень надеялся, что все эти знания мне сегодня помогут, ну хоть как-то. Босоту я толком не знал, не знал о том, как он дерется, и будут ли подставы. Однако, судя по их компании, ждать от Димы можно было чего угодно, даже ножа.

Полдня, если не больше, я провёл дома, пересматривал имеющиеся видеокассеты. Перезырил фильмы «Кровавый спорт» с Ван Даммом и «Чудеса» с Джеки Чаном — они меня несколько воодушевили. На удивление предков, я даже с полчаса потренировался — вспомнил приёмы.

Вечерело. Я заставил себя встать и выйти на улицу. На вопросы родителей: «Что случилось?», отвечал: «Всё нормально, хотим с Крахом поспаринговаться сегодня немного».

Я зашёл к Косому домой, вместе с ним мы пошли к Лосю, где нас ждал и Эдик Панк — гроза нариков. У Лося я накатил граммов сто пятьдесят водки для храбрости и, спустя несколько минут, мы выдвинулись на место стрелы.

Дима Босота со своей шоблой, состоящей из трёх человек, уже были на месте. Они сидели на детской площадке и курили.

Мы не разговаривали, даже старались не смотреть друг на друга, как будто были совершенно незнакомы — видимо, подсознательно остерегались, что противник прочтёт в глазах страх. А он был, чего скрывать, причём, у обоих.

И вот, мы встали друг перед другом, Босота и я. Смотрим друг-другу в глаза. Не говорим ни слова. Я не знаю его, он не знает меня.

Его троица сподвижников выстроилась за ним в шеренгу, мои друзья — за мной.

— Никто лишний не лезет! Строго один на один! — поднял руку Босота, и тут же заявил, — Если побеждает Доцент — подвал остаётся вам. Если я — то ищите себе другую хату. Всё по-честноку.

И тут же Босота наносит мне опережающий удар с левой руки. Я уклонился. Ага, думаю, он левша. Я — правша. Поможет? И я сунул ему в рожу с правой. Оппонент тоже уклонился. Затем в ход пошли ноги: его правая, моя правая, его правая, моя правая — всё по ногам и торсу. Я ставлю блоки. Он один мой удар пропустил. Затем я пропускаю хороший с его руки в челюсть. В башке загудело, но со злости я ногой прописываю Босоте по печени. Босота схватился за бок. Хорошо попало! С другой ноги я снова бью его в левый бок — оппонент морщится, извивается, но остаётся на ногах. Секунды две, и Босота идёт в атаку: руками и ногами. Кое-что я отражаю, кое-что прилетает. Ладно, норм.

Так продолжается минут двадцать. Мы прыгаем друг перед другом, вылетают руки, ноги, у Босоты из носа хлещет кровь, у меня разбита нижняя губа. Толпа орёт и подначивает с обеих сторон, но, ни кто не влезает — закон!

С очередного моего удара ногой по ноге Босоты, его конечность неожиданно подкашивается, и он заваливается на землю возле куста, однако быстро вскакивает, и я вижу, что в его руках уже — метровый кусок ржавой водопроводной трубы диаметром в дюйм. Босота специально симулировал падение, так как заприметил недалеко от себя в кустах это оружие. Заприметил, вероятно, ещё до начала драки. Ах, ты, падла! Но не успел я сообразить, как враг со всей силы ткнул трубой мне в левую бочину.

Острая боль пронзила меня насквозь, аж потемнело в глазах! Я согнулся пополам.

В ту же секунду Лось, отпихнув меня, сцепился с Босотой, пытаясь отобрать у него трубу.

— Никому не лезть! Правило! — закричали дружки Босоты, и тоже ринулись в бой.

— Труба тоже не по правилам! — крикнул в ответ Вадик. — Вы чё, охренели?

На площадке был уже полный махач, в драку влезли все, и троица Босоты, и все мои кореша. Образовалась каша, из которой Панк вышвырнул одного из врагов и проорал:

— Все разошлись нахер! Что за хрень? Убью!

Следом выскочил Лось с трубой — отнял.

— Заканчивайте, э! — орал Вадик. — Доцент, уйди оттуда!

Мгновение, и все рассыпались в разные стороны. Босота и его шобла стояли напротив нас, все тяжело дышали. Я от дикой боли в боку вообще не мог произнести ни слова.

— Херня получается, мужики, — нарушил возникшую тишину Лось.

— Не по правилам игра пошла! — вставил Косой, который тоже в куче получил от кого-то по харе — на щеке красовалась алая ссадина. — А раз так, то Доцент победил!

Босота что-то невнятное буркнул своей группе поддержки и стал вытирать со своего лица кровь.

— Всё, — сказал он, держась за разбитый нос. — Дышать нечем. Надеюсь, мы ещё встретимся! Доцент, слышишь?

— Да, да, обязательно встретимся, — подал голос я. — И трубу не забудь захватить, а то вдруг рядом ничего не будет валяться!

Босота ничего не ответил на мой подкол, а лишь сплюнул в мою сторону. Затем он и его ребята развернулись и пошли прочь.

— Подвал наш, придурки! — крикнул им вслед Панк.

Но Босота, не поворачиваясь, лишь выставил в нашу сторону свой средний палец.

Мы подождали, пока враги исчезнут за ближайшим домом, после чего Косой задрал мою рубаху, на которой уже расплылось кровавое пятно. На боку зияла глубокая рана и сочилась кровь. Вокруг раны всё посинело.

— Пипец, Доза, наверно ребро сломано! — подытожил Серёга. — Надо бы тебе в травму, пусть промоют, а то труба ржавая.

Этот день для меня завершился в травмпункте, который, к счастью, располагался не так далеко. Меня туда проводил Косой. В травме мой бок отренгенили, поставили диагноз «перелом двух рёбер», промыли и залатали дырку. Спросили, кто меня так? На что я ответил:

— Да, ерунда, бежал от ментов и напоролся на арматурину, что в заборе торчала.

— Идиотские шуточки! — констатировала доктор, выписала мне мазь, таблетки и дала рекомендации… от ментов больше не бегать.

Серёга меня перебинтованного довёл до дома, где благополучно передал охавшей и ахавшей матушке.

Вот так и завершилась наша эпопея с битвой за «восьмёрку». Больше мы ни с Ромой Иреевым, ни с Димой Босотой нигде особо не пересекались. Конфликт был исчерпан, а подвал полностью отвоёван нами.

Восьмёрка. Дядя Рома

Месяц спустя после начала потопа, наша банда сочла возможным вернуться в катакомбы старой-доброй «восьмёрки». Вентиль, откуда в убежище хлестала вода, кто-то давно перекрыл, и половина подвала уже высохла. Во всяком случае, вход и наша комната для тусовки были доступны, а остальное — не столь важно.

В течение пары дней мы отремонтировали в блатхате электричество и перетаскали туда из «погребка» всю мебель, в том числе и автокресла токсов. Девчонки же наши — золотые ручки — по-хозяйски навели там порядок. Стали мы снова жить-поживать, да… соседям сверху досаждать.

И произошла с нами вскоре весьма увлекательная история, главный персонаж которой достоин отдельной книги.

Во время «войны» за катакомбы мы познакомились с товарищем по имени Стас Пушкин — он жил в одном доме с Серёгой Плюхой. И вот, Стас однажды привёл к нам в «восьмёрку» бомжа по имени Рома. Это уже был совсем другой Рома — не токсикоман Иреев, но личность тоже достаточно неординарная.

Приходим мы — я, Лось и Академик, значит, с утра на тусовку, а, на наше удивление, там уже тусуются: Стасик и Рома. Стас нам и говорит:

— Пацаны, познакомьтесь — это дядя Рома! Он три дня назад откинулся, а его комнату в коммуналке за это время продали. Жить негде. Ну, мы с ним встретились в забегаловке, потрещали, и я ему сказал, что временная жилплощадь у нас есть. Хотя бы до весны перекантоваться. Не возражаете?

— Утро в хату, ребята! — протянул нам всем татуированную руку Рома. — Не кипешуйте, я, в натуре, чешуёй не блещу, но и в тягость вам не буду. Нары ваши, без базара, но я вон там в конце галеры кости бы бросил. Вертухать буду и на тряпку упаду. Добро?

У меня папироса выпала изо рта. Ну, Стас нам и насоседил! Все молчали — шок.

— Привет! — поздоровался я с Ромой, а потом спросил у Стаса. — Что он сказал?

— Он говорит: «Доброе утро! Не волнуйтесь, мешать я вам тут особо не буду. Подвал ваш, без проблем, я лишь в конце коридора размещусь. Буду тут сторожить и уборку на себя возьму. Договорились?».

— Не договорились! — рявкнул Лось. — Не договорились! Стас, чего за херня? Так дела не делаются! У вас с Плюхой есть свой подвал, туда и веди!

Вадик имел в виду подвал «у Плюхи» — в доме, где они живут. Но Стас стал канючить:

— Мужики, ну… Рома вам мешать ведь не будет…

— Я криво не насажу, братва! — вставлял свои реплики блатной.

— …наоборот, он вам пригодится, много умеет…

— У меня деляги есть! Раз в неделю киряем на мою лопату! — голосил Рома.

— …полы будет подметать, мыть…

— Всё лаве на общак кидаю, если что…

После этой Роминой фразы в подвале возникла тишина. Слово «лаве» нравилось всем. Мы призадумались: «А вот это хорошо!». Призадумался и Рома: «Не трепанул ли лишнего?».

— Ээээ… — отчаянно вспоминал слова Лось.

— Киряем? — спросил Академик, почесав затылок.

— Лаве, говоришь? — спросил я, тоже кое-что почесав.

Молчал теперь только Стас, слова про уборку которого уже роли большой не играли.

— Я за базаром слежу, — решил продолжать свою мысль блатной. — Деляги по ночам делаю, лаве там хорошие выстреливают.

— Что за деляги?

— Почему по ночам?

— Ну, это уже моё дело, пацаны. Только не гоните волну, я вас не подставлю — я не падла.

Стас, видя, что нам это стало интересно, облегчённо выдохнул и присел в кресло.

— Я вижу, что договориться можно. Думал, что сейчас махач будет, очканул чуток, — сказал он, закуривая сигарету.

— Падайте, ребята, обсосём, — предложил Рома присесть и нам, как будто не он у нас, а мы у него в гостях.

Мы расселись по диванам и тоже закурили. Затем я достал из рукава баклажку разбавленного спирта и поставил на стол.

— За знакомство тогда надо шлёпнуть! Тут много, — сказал я и обвёл всех взглядом. — Только закуси всего на троих.

— Без базара. Я же сказал — на общак, — радостно потёр руки дядя Рома, встал и пошел в дальний угол подвала, где лежали его шмотки. Через минуту он оттуда принёс пять консервных банок рисовой каши с мясом, здоровенный нож и буханку хлеба. Лось вытащил из-за пазухи пакет с огурцами, помидорами, зелёным луком и спичечный коробок с солью.

Наше знакомство с дядей Ромой началось, которого, с лёгкого языка Академика, мы прозвали Блатной.

Таким вот незамысловатым образом мы сдали в аренду отсидевшему бомжу угол в подвале, который нам совершенно не принадлежал. В конце-концов, сторож нам тут был нужен, а то ходят всякие, громят всё.

Кроме того, дядя Рома обещал проследить за электричеством (менять лампочки, когда перегорят, подлатать криво сделанную проводку) и наладить водопровод, чтобы брать воду и даже… мыться. Да и вообще этот блатной крендель рисовал нам радужное будущее, если мы его не будем выгонять из «восьмёрки».

Так продолжалось до самой весны. Действительно, первое время дядя Рома нас обильно угощал тем, что зарабатывал на своих делягах. Вначале даже исправно вносил арендную плату, но потом всё сошло на одни лишь еженедельные попойки за его счёт. Говорил, что народ в стране нищает и стащить у него становится нечего.

Ах, да, я же так и не сказал вам, что Ромины деляги, как оказалось, — это ни что иное, как обыкновенные квартирные кражи. Ну, не только квартирные, конечно, дядя Рома тащил везде, где можно, и всё, что не приколочено. Хотя, даже и то, что приколочено, он тоже успешно тырил. И таскал всё в… «восьмёрку», что всем нам скоро перестало нравиться. Весь «малый зал» подвала вскоре был завален ворованным. Мало того, Рома не брезговал и помойками — на них, бывало, тоже много чего «хорошего» выбрасывали: металл, картон, бутылки… В общем, устроил нам Блатной в катакомбах самую настоящую свалку.

Когда мы попытались ему объяснить, что один наш приятель, Плюха, однажды делал в «ступеньках» примерно то же самое, и мы с ним из-за этого разосрались, дядя Рома активно возражал, говоря:

— Братцы-кролики, без кипеша! Плюха вам на общак скидывал? Нет. А здесь — общаковое всё. Берите, что приглянулось, и флаг в руки — идите, толкайте. Ништяковых вещей — тьма. Я и базара не допущу. Вот, к примеру, стоят четыре автомобильных аккумулятора «Varta». Почти нулёвые. Хватай один, и вперёд в автомастерскую! Там и на выпить, и на закусить хватит.

Кстати, за пару месяцев мы дядю Рому несколько перевоспитали. Ведь далеко не всегда было понятно, что он там по своей фене бакланит. Попросили его, как в фильме «Джентльмены удачи»:

— Рома, теперь возьми ручку, листок, сядь и напиши всё то же самое, но на нормальном, гражданском языке…

И у него стало получаться. Не сразу, не полностью, но прогресс пошёл. И нам понятней, и в обществе ему теперь проще будет.

А аккумуляторы — это, конечно, дело хорошее! Один мы взяли с Лосём и Академиком в этот же день. Притащили в автомастерскую на Обуховке, где у нас её благополучно приняли за приличное бабло. Ещё два мы стырили у Ромы позже с Серёгой Косым. А потом куда-то пропал и четвёртый. Во всех случаях навар был хороший. Рома Ромой, но у нас деляги свои!

В течение остатка зимы у нашего блатного «Шпака» регулярно стало что-то пропадать: три кожаные и одна джинсовая куртки, четверо джинсов, три серебряных портсигара, ваза хрустальная, двое золотых часов, два видеомагнитофона, одна магнитола двухдековая, медальон… Дядя Рома начинал нервничать:

— Братаны, какая-то хрень нездоровая пошла! — ворчал он. — Или кто-то крысятничает, или одно из двух!

Однако мы всё уверенно отрицали, дескать, пока тебя нету, Рома, кто угодно может в подвал зайти. Например, те же два «боксёра» сверху. А попробовав один раз, они потом захотят прийти ещё и ещё, ведь у тебя здесь целый кладезь.

И Рома сходил к «боксёрам». Подробностей он нам потом не рассказывал, но около двух недель после этого ходил со смачным фингалом под глазом, который забавно переливался разными цветами в подвальном освещении. Он сказал нам лишь одно:

— Это они, жопой чую!

После того, как дядя Рома «расколол» Рукопляскина и его падавана Борю, наша подвальная жизнь ещё больше усложнилась. Блатной начал ставить в катакомбах разные ловушки, дабы, наконец, поймать, ну или хотя бы покалечить вора.

— Я эту крысу поймаю, — злобно приговаривал он. — На вафлю посажу! Гудок продырявлю!

Нам он, конечно, о своих «капканах» рассказывал, но, как выяснилось, не обо всех.

Например, Рома совсем забыл (или забил) поведать нам о том, что подвёл к входной двери электричество на ночь.

Дело было уже ранней весной. По Неве пошла корюшка на нерест, а мы с Лосём и Косым очень любили эту рыбу ловить. И домой покушать, и на продажу, когда много получалось. А поскольку корюшку лучше всего ловить ночью, то уходили мы с вечера, а возвращались домой под утро.

Как-то раз, оборвав оба «телевизора», я и Косой глубокой ночью шли по направлению к дому, и по пути решили заскочить в «восьмёрку». Мы знали, что Рома каждую ночь — на своих делягах, и в подвале никого нет. Спустившись по ступенькам, я машинально схватился за ручку входной железной двери, а она кааак звезданёт меня током! Я ведь после рыбалки весь мокрый — проводимость отличная! Мы с Косым так и сяк — ни хрена. Да и дверь каким-то образом закрыта, а не придавлена ломиком.

Короче, в эту ночь мы в подвал так и не попали. Ругаясь плотным матерком, я и Серёга отправились по домам спать. А поутру, когда мы наехали на Рому, он заявил, что это просто прикол был такой — на зоне часто так делали. И что нам больше всего понравилось:

— Не хрен по ночам шастать!

Как мы ему не пытались объяснить, что подвал то, как бы, наш, а он — Рома — здесь погостить и на время, но Блатной совсем попутал рамсы.

— Пацаны, я подозреваю, что и вы тут тоже крысятничаете. Поэтому идите на хер!

Следующая неделя у нашей команды прошла в глубоком раздумье. Мы даже навестили нашего старого друга Серёгу Плюху, с которым были переругавшись в пух и прах. Пришли к нему в подвал, и решали, решали, решали… В конце-концов было решено устроить Роме тёмную.

Выбрали день, когда небольшой бандой подползём к «восьмёрке». Небольшой — это значит: я, Косой, Лось и Плюха. Барышни наши тоже обещали подойти, однако самое сложное предназначалось мужчинам. Договорились так: я и Серёга Косой спускаемся к Роме в подвал и базарим с ним, чтобы он уходил. Решили дать ему пару дней на сборы. Лось должен был тоже спуститься, но стоять у выхода, на случай, если блатной решит трусливо свинтить. Мы усаживаем дядю Рому за стол для переговоров. Косой — напротив. Я сажусь на диван сбоку так, чтобы мне было удобно залепить Роме в жбан, когда переговоры зайдут в тупик, или, если Косой заподозрит со стороны блатного какой-нибудь намёк на агрессию. Тут Серёга должен был мне подать сигнал — взмахнуть рукой. На улице будет ждать Плюха, он — добивала. Это, если уж совсем всё будет хреново, и Лось его позовёт на помощь.

На то, что дядя Рома после всего этого уйдёт из подвала мы, конечно, рассчитывали, но в первую очередь нашей целью было — надавать блатному по рогам за такое западло. А, если Рома останется в «восьмёрке», то мы её снова утопим, как и в случае с другим Ромой.

Дааа, что-то нам не везло с этими Ромами!

Итак, «судный день» наступил. Я, Косой и Лось где-то после полудня подошли к дверям в бомбоубежище. Для смелости мы предварительно накачались спиртным у Вадика дома.

Спустившись, мы «позвонили» Роме в дверь три раза. Приближались шаги. Дверь открылась, и Рома, ничего не подозревая, впустил нас внутрь. Я и Серёга зашли, а Лось спрятался за дверью. Мы прошли в комнату, поздоровались.

— Дядя Рома, — начал Косой. — У нас разговор к тебе есть. Давай присядем.

Блатной, казалось, ожидал, чего-то подобного. Ведь на двор пришла весна, и по договорённости он должен бы уже найти себе новое жильё. Однако уходить он совсем не собирался — Рому «восьмёрка» вполне устраивала, и своими ловушками этот падла регулярно намекал нам, панкам, чтобы сваливали именно мы, оставив его в покое.

Но это убежище стоило нам слишком больших приключений, чтобы так просто отдать его какому-то бомжу.

— Давай присядем, без базара, — спокойно сказал Рома.

Мы подождали, пока сядет блатной, после чего, по заранее оговоренному плану, расселись сами. Все закурили.

— Рома, на улице уже растаял снег, и солнышко пробуждает всю фауну на большую любовь, — продолжал Серёга, включив весь свой талант.

— И что? — не понял блатной.

— Ну как что? Птички, мышки, кошечки, собачки, всякие сикарашки хотят секса — весна! И мы тоже хотим! Но нам, сука, негде — в «восьмёрке» постоянно торчишь ты! И даже, когда тебя нет, мы не можем сюда попасть, потому что ты ставишь всякую хрень у нас на пути!

Мы все были в большом напряжении, и когда рука Косого чуть заметно дёрнулась, дернулся и я, но, слава Богу, не сильно — ни кто не заметил.

— Так и что, Косой? Меня на понты брать не надо! — включил наглость Рома. — Я передумал отсюда уходить. Вы, крысы, тащите у меня всё, что я на делягах зарабатываю…

— Кто крысы? Ты платить уже давно перестал, и проставляться! Ты чего нас за лохов то держишь, Рома? — в ответ включал Косой бандита.

Тон переговоров заметно повысился. Напряженность росла. Папироса в моих зубах уже давно потухла. Я вперил в Серёгину руку свой сверлящий взор и слушал базар. Вот-вот рванёт…

— Да это вы тут уже совсем попутали рамсы, блохи… — взвился Блатной, но…

Тут внезапно Косого за ухо предательски укусила подвальная блоха. Наверно, Рома их тут всех уже себе подчинил и научил важным командам. Серёга резко вскочил на ноги и поднял руку, чтобы почесать укус… Вскочил и Рома… И тут я не выдержал, и зарядил Блатному со всего маху кулаком в челюсть!

От неожиданности Рома рухнул на стол, где стоял электрическая плитка, кустарно подключенная к проводам на стене. Ножки стола подогнулись, хрустнули, и он развалился. Всё полетело на пол, увлекая за собой электропроводку. Провода заискрили, и свет в подвале погас.

В образовавшемся мраке прозвучало Ромино:

— Ах вы гниды!

И тут Косой ударил с левой руки на звук, но попал кулаком в деревянную скамейку и заорал. Мне показалось, что Блатной бьёт Серегу, и я начал молотить своими кирзачами туда, откуда раздавался Ромин голос. Теперь заорал уже Рома — похоже, я попал ему в лицо. Было слышно, как он пробовал встать, но споткнулся и снова куда-то упал. Загремели кастрюли, что-то ещё. Косой был беспредельно зол. Его рука безбожно болела, но собравшись силами, он нащупал под ногами скамейку, поднял её и швырнул в сторону Ромы. Одна её сторона попала по Блатному, а вторая — мне по больным рёбрам. Я подумал, что это Рома чем-то в нас швыряется, и, взревев от боли, пошел на него в атаку, круша всё кулаками и ногами.

Мои молотки попадали то по чему-то твёрдому, то по мягкому, и тогда кто-то начинал вскрикивать, охать и ахать. Всё происходящее сопровождалось отборным матом и прочими воплями.

Когда я выдохся, то понял, что нахожусь где-то в районе дверного проёма. Это подтвердилось, когда вдалеке я увидел фонарик Лося. Он подбежал ко мне, помог мне подняться на ноги и потащил на выход.

— Лось, там Косой ещё, он ещё там! — закричал я. Но Лось успокоил:

— Пошли, Доцент, Косого я уже выволок.

Мы вышли из «восьмёрки» на улицу. У меня сильно саднили рёбра слева, распухла губа, и болели костяшки на правой руке. Косой стоял возле подъезда и зажимал носовым платком левую руку, которую изрядно разбил — платок был весь в крови.

На скамейке во дворе дома сидели Сергей Плюха и девчонки: Ира, Надя, Олеся и Наташа — все с интересом смотрели в нашу сторону. Мы подошли к ним.

— Ну как? — спросил Плюха.

— Что как? — раскричался на Плюху Лось. — Чего ты тут прохлаждаешься? Мог бы и помочь, когда я Косова вытащил!

— Да я… — стал отмазываться Плюха. — Мог бы меня и позвать. Я-то откуда знаю. А где этот… дядя Рома?

— Хрен его знает, — ответил я. — Где-то там валяется, внизу. Мы его отоварили…

— Ага, я и смотрю… — усмехнулся Плюха, указывая на наши ранения.

— Да иди ты на хрен, Серый! — встрял Косой. — Мы там упали, свет везде погас, и лупить приходилось в потёмках, куда прилетит.

Дверь подвала скрипнула, и в ней показался Блатной. Мы все уставились на него. Рома еле держался на ногах. Его рожа вся была измазана кровью, одежда и одна рука тоже. Вторую руку он держал в кармане брюк, и было видно, что Рома что-то там прячет. Увидев нас, Блатной медленно, но верно пошел в нашу сторону.

Скамейка стояла почти посередине двора, и вся грязь вокруг превратилась в серый лёд, прямо как в песне Егора Летова. Подойти к нам по этому гололёду было сложно, особенно, когда еле стоишь. Но Рома шёл, и почему-то нацелился именно на меня.

Я взглянул на подозрительную руку в его кармане.

— Рома, руку из кармана вытащи! — скомандовал я.

Все оцепенели. Блатной молча шёл, и на мою просьбу не реагировал.

— Руку, говорю, из кармана вытащи, бля! — ещё раз крикнул я.

Никакой реакции. Когда расстояние между мной и им сократилось метров до трёх, я стал пятиться назад.

— Чего у тебя в кармане? Нож? С ножом на безоружного? На кулаках давай! — кричал я.

И тут сзади Ромы появился Плюха, и сделал ему подсечку. Рома поскользнулся, и упал на лёд лицом вниз. Обе руки он машинально выставил перед собой, и из его кармана выскочил небольшой столовый ножик. Рома немного приподнялся на руках и… Плюха, с криком: «Ах, ты пидор!» прописал ему мощнейший удар с ноги в лицо. Удар был такой сильный, что Рома перекувырнулся на спину, и с громким шлепком грохнулся на спину. Из носа и рта блатного хлынула кровь. Он со стоном повернулся на бок и стал отплёвываться.

— Уроды! — ругался он, — Убью! Всех убью!

— Сам не сдохни сначала! — крикнул ему Лось, — Пошёл на хер с подвала! Завтра придём — проверим.

И мы ушли. Проверять, покинул ли Блатной подвал на следующий день, мы не стали. Наша банда посетила «восьмёрку» лишь недели три спустя, да и то уже вместе с дядей Ромой.

Всё это время, по рассказам Стаса, Рома проходил в подвале курс самолечения и реабилитации после «атаки диких панков», как он это сам называл. Он горел желанием выловить всех нас по одному и сурово, по-понятиям, наказать. Однако когда мы встретили его однажды в одном из дворов, никакой агрессии он к нам не проявил, а наоборот, кажется, даже был рад нас снова увидеть. Вид у него, конечно, был не ахти: под обоими глазами мощнейшие синяки ещё не прошли, передних зубов нет, но разговаривал с нами он довольно бодро и… на гражданском языке.

Проживал Рома до сих пор в нашем бомбоубежище, но собирался на днях съезжать, так как заявились коммунальщики и потребовали свалить, иначе придут с ментами.

Мы спустились с Ромой в подвал, и от увиденного нам стало очень грустно — всё было завалено хламом, и стояла жуткая вонь.

Выйти из тюрьмы и оказаться без жилья — это, конечно, страшно, особенно в годы смуты и беспредела. В СССР такого бы никогда не случилось, социалистическое государство всегда было готово предоставить человеку жильё. Да, социальное — не собственность, но какая-никакая, а крыша над головой. Человек без определённого места жительства в СССР — это невероятно! Да и комнату Ромину бы ни кто не забрал в его отсутствие — не было таких подлых лазеек в законах.

После распада Советского Союза всё пошло по губительному капиталистическому пути. Стало слишком много свободы, к которой советский человек был совершенно не готов.

С дядей Ромой после этого мы больше не виделись, по крайней мере, в 90-х. Куда он перебрался из «восьмёрки» — неизвестно. Не видели мы больше и его приятеля Стаса.

После титров

В последний раз я встретил Рому в 2001 году на проспекте Елизарова — он выглядел очень плохо, шёл и собирал бутылки.

— Здарова, Лёха! — равнодушно брякнул он мне, несмотря на то, что не виделись мы с ним уже шесть лет.

— О, привет, дядя Рома! — улыбнулся ему я, и протянул руку, чтобы поздороваться. Но Рома показал мне свои ладони — они были все в каких-то язвах.

— Не обессудь, — пожал он плечами. — Хвораю.

— Как сам? — спрашиваю.

— Как видишь — не в жилу.

Я счёл неактуальным спрашивать мужика про его место жительства на то время, поскольку сам вид Ромы и его одежды прямо говорили о том, что он до сих пор — бомж, и обстоятельства его жизни явно ухудшились.

— Чем перебиваешься?

— Бутылками, картоном и медью в основном, — начал перечислять Рома, но потом осёкся. — Ой, да к чему базар?

— Ни к чему, так поинтересовался, — отвечаю, малость обидевшись. — Лан, дядя Рома, полетел я — с работы иду. В магаз ещё надо.

Рома угрюмо кивнул мне и махнул рукой. Мы стали расходиться, но вдруг он меня окликнул:

— Лёх!

— Да, Ром.

— У тебя не будет на пузырь? Но, сам понимаешь, — не отдам.

— Да, конечно…

Я вытащил из кармана несколько помятых банкнот, и протянул старому знакомому.

— Спасибо, братан! Извини, если что. В следующей жизни, даст Бог, сочтёмся, — буркнул мне Рома и медленно пошёл своей дорогой.

Я пошёл своей.

Вначале 2000-х я был ещё слишком молод, чтобы адекватно сопереживать другим людям — ветер гулял в моей голове. Однако эта встреча глубоко запала мне в душу. Я долго думал о ней, ставил себя на место дяди Ромы, и даже написал впоследствии стихотворение, которое называется «Невзгодов судьба». Но здесь я его приводить не буду — ищите в других моих книгах.

Дети подвалов. Соседи

С «восьмёркой» после дяди Ромы у нас было навсегда покончено. На Питер сошло тёплое лето — последнее лето… детства, после которого меня забрали служить в армию на два года. А после армии началась новая взрослая жизнь, и «дети подвалов» быть ими уже перестали навсегда.

Однако в предыдущих сериях я почти ни разу не обмолвился о наших «соседях» — о таких же, как и мы, «бандах», ютившихся в подвалах близлежащих улиц. Теперь же я хочу рассказать вам о них, и особенно о тех убежищах, куда наша панк-команда, иной раз, наведывалась в гости. Ведь в те злополучные годы от домашних скандалов и социального хаоса в подземельях прятались не только мы.

Это были пацаны и девчонки совершенно разных формаций: в одном подвале тусовались «алисоманы», в другом — «киноманы», в третьем — фанаты группы «Гражданская Оборона» и т. д. Было много тусовок и смешанного типа, как, например, у нас, где слушали всё подряд, от Летова и Хоя, до «Ace of Base» и MC Hammer.

И не только музыкой единой была сплотившись тогда молодёжь. Типы тусовок определялись в то время и по кайфовым предпочтениям. Были, например, компании токсикоманов, наркоманов, чифироманов, планоманов, поганкоманов, бухломанов или, попросту, — алкоголиков и пр. Наша команда относилась к алкоголикам, так как мы чаще бухали, нежели употребляли чего-то другое.

Однако нам были известны и знаменитые «Подвалы улицы Дыбенко», где простилось с жизнью огромное количество ребят, гоняя себе по венам кустарное наркотическое зелье.

В некоторых подвалах тусовались и любители компьютерных игр. Чего они, при этом, употребляли — я не знаю, но на виртуальное пространство они все были подсевши конкретно. Правда, и компьютеры с игровыми консолями раньше были не такие, как сейчас.

Вот, например, наш давний знакомый Сергей Плюха проживал в доме номер 131 по проспекту Обуховской Обороны. Помимо своих пагубных пристрастий, о которых я уже писал в начальной серии этого сезона, этот парень обладал и активным стремлением идти в ногу со временем. Поскольку его мать работала в администрации одного из районов Питера, то достать себе персональный компьютер у Плюхи проблем не было. Надыбав комп, Серый взял под свой контроль подвал в доме, где жил, и устроил там настоящий компьютерный клуб.

Хотя до компьютерного клуба Плюхино убежище всё же недотягивало — был просто чистый и светлый подвал с одним единственным компом древнего образца. Почти каждый день в нём собирались Плюха и несколько его друзей, которые по-очереди играли в компьютерные игры, слушали музыку, пили пиво и курили «плюшки».

Какое-то время наша команда часто захаживала к Сергею в гости — компьютер привлекал всех ребят. Мы брали с собой пиво, иногда водочку или «косячок», и шлёпали играть в «Супербратья Марио». Чаще всего всё проходило мирно, и даже весело, но бывало, что тучи и сгущались.

Я однажды у Плюхи в подвале так нафигарился, что не мог идти домой — со мной это, впрочем, случалось тогда нередко. Как раз во время этой пьянки я познакомился с пришедшим к нам в гости Стасиком Пушкиным. Жил Стас этажом ниже Плюхи, и он вовремя уволок меня к себе домой ночевать, поскольку в подвале назревала серьёзная пьяная драка, из которой, я, увы, победителем бы не вышел.

Но тогда это была лишь пьяная драка, без серьёзных ссор и обид. К сожалению, бывало, что ругались мы с Плюхой и всерьёз. Причины были совершенно разные, и в конце-концов всё закончилось полным разладом. После этого мы стали приходить к Сергею подвал исключительно с воинственной целью. Особенно на него были ополчившись я и Саня Крах.

И здесь, ребята, для вас ещё одна история из нашей жизни, по которой можно судить об интересах и ценностях молодёжи той нелёгкой эпохи.

Как-то раз, помню, мы с Крахом подвыпили, и решили пойти Плюху наказывать. Плюха тогда от нас шкерился, прятался везде, и нам поступила информация, что в этот вечер он будет у себя в подвале. Мы с Саней пришли, постучали. Долго нам не хотели открывать дверь, хотя мы убеждали, что пришли просто поговорить. И наконец, когда дверь открылась, и мы с Крахом стали на Сергея серьёзно так наезжать, а потом и вовсе проявили агрессию в виде рукоприкладства, Плюха послал гонца за своими старшими товарищами. Это были какие-то бывшие спецназовцы, а на то время — бандиты.

Спецназовцы мигом откликнулись, и пришли, когда мы у Плюхи в подвале уже всё крушили. Стычка между мной, Крахом и этими тремя бойцами длилась минут пятнадцать, не больше. Мы с Саней проиграли бой: я получил пробитую насквозь щёку, а Краху сломали нос. К счастью, на этом наши «тяжкие» ранения исчерпывались — спецназовцы были взрослыми людьми и понимали, что нас, подростков, калечить ни к чему, мы для них — детский сад.

Саня Крах первые часы после драки не мог нормально дышать, весь нос был забит запёкшейся кровью, лицо распухло, а ещё он ногу подвернул, и я его волок до самого дома. Сам я чувствовал себя лучше, только сильно вздулась щека и были разбиты в кровь костяшки пальцев на руках.

По пути домой я из ближайшего таксофона вызвал наряд милиции на Плюхин подвал: назвался Вовой, живущим в такой-то квартире, такого-то дома по Обуховке, сказал, что в подвале расцветает наркопритон под предводительством Сергея такого-то (назвал настоящую фамилию Плюхи). Подло поступил, конечно, но тогда я был очень зол, и верх взяли эмоции. У Плюхи после этого были большие проблемы с законом, но мать в очередной раз его отмазала.

В тот вечер я дотащил Краха до своего дома, где мы отмылись от крови. Мои предки были в шоке от наших харь! Дома я забрал свою заначку, и мы пошли домой к Сане, по пути зайдя в магазин, и купив водки. И, когда мы с Крахом у него дома уже влили в себя полпузыря, пришёл Серёга Косой. Войдя в Санину комнату, и увидев меня с распухшей щекой, он весело сказал:

— О, бухают уже! Доцент, дай конфетку!

Я стал возмущаться, дескать, негоже смеяться над больными людьми, но оказалось, что Косой действительно решил, что у меня за щекой конфета — так она распухла.

И вы бы слышали, с каким хрустом Саня Крах вправлял себе перед зеркалом сломанный нос! Это было что-то с чем-то!

Что касается Сергея Плюхи, то за время моей службы в армии он всё-таки успел загреметь в места не столь отдалённые, как говорят, за очередную кражу. В последний раз я видел его в 2000-м году — мы встретились с ним в метро. Сейчас уже достоверно известно, что в нулевых парень крепко сидел на тяжёлых наркотиках, и на этой почве… умер.

Ходили мы также в гости и к другим ребятам. В одном подвале, помню, по адресу: улица Ткачей, дом 18, когда мы туда пришли, был организован целый «салон красоты». Конечно же, подвал никак был для этого не оборудован, просто две девчонки там стригли других девчонок и мальчишек. Бесплатно. Они учились в путяге на парикмахеров, и тренировались на друзьях.

Только представьте: спускаешься в зловонное подземелье, а там — парикмахерская! С потолка свисают тусклые лампы накаливания, стоит коромыслом табачный дым, интимно звучит «Nirvana — Smells Like Teen Spirit», на пластиковых бутылочных ящиках сидят «клиенты» с грязными простынями на плечах, вокруг них порхают девушки-парикмахерши, а под ногами у них валяются бычки, пустые бутылки, и пищат подвальные крысы… Это ли не красота?

Ещё был подвал на улице Бабушкина, 26. Там тусовались ребята такие же, как мы — панки. Я уже не помню точно, из-за чего сыр-бор у нас с ними произошел, но намерения у всех были не дружелюбные. Когда мы к ним шли на переговоры, потом вели эти переговоры и, особенно, когда уходили от них, то с обеих сторон было сильное напряжение — мы каждую минуту ждали подляну, и что начнётся дикое месиво. Я ещё был, помню, с куском арматуры за пазухой. Но всё прошло без крови, слава Богу.

Был подвал ещё один рядом с моим домом — в «полтиннике» — это дом номер 50 по улице Ткачей. Тоже бомбоубежище. Там у ребят даже телевизор импортный, говорят, стоял. Правда, когда наши люди туда ходили, то потом рассказывали, что из кинескопа… лом торчал, и ребята на него свои косухи вешали, но это мелочи. Главное, что был телевизор!

И это только те подвалы, где был лично я, или мои друзья, но ведь далеко не со всеми ребятами, даже со своего двора, мне удавалось познакомиться в то время — были и другие тусовки: в соседних дворах, иных кварталах и микрорайонах. Остаётся лишь догадываться, сколько подвальных, а порой и чердачных, помещений было «заселено» молодёжью в «лихие 90-е».

А что происходит сейчас? Всё закрыто. Крепко-накрепко. После серии чеченских терактов в жилых многоквартирных домах на рубеже веков, когда именно подвалы зданий начинялись взрывчаткой, все подобные помещения стали усиленно проверяться и запираться на замки. На подъездах многоэтажек появились кодовые запоры и домофоны. А многие ТСЖ вообще кишат теперь камерами наблюдения и всевозможными датчиками. И всё это стало уже обыденным. Впрочем, и сама взрывчатка теперь тоже бьёт по домам не из-под низа, а прилетает по небу.

Да и у молодёжи появились сейчас совершенно другие увлечения, связанные с улицей лишь посредственно. Сегодня бОльшая часть пацанов и девчонок сидит дома за современными гаджетами, и им для «познания жизни», как они считают, вполне достаточно виртуального пространства. И самое плохое здесь то, что точно также считают и их родители, совершенно не понимая, что тем самым они участвуют не в достойном продолжении рода человеческого, а в выращивании овощей.

Не мне учить людей — я не мудрец, и даже не педагог, но с полной уверенностью могу сказать, что чем жёстче школа жизни, тем сильнее становится человек! Кто-то, конечно, не выдерживает и погибает, но на то и есть естественный отбор, чтобы мир состоял лишь из крепких и здоровых особей!

На этой лирике я, пожалуй, буду подводить к завершению свой подцикл «Дети подвалов». Можно было бы, конечно, написать и больше, найдя участников тусовок из других убежищ, и побеседовав с ними. Наверняка они могли бы рассказать массу своих поразительных историй. Однако я поставил себе цель написать лишь про нашу банду, что и выполнил, как мне кажется, в полной мере.

Осталась лишь самая малость…

Дети подвалов. Приколисты

Девяностые! Это было время непомерной серости и бесконечных депрессий, грусти и частой скорби, потоков грязи, крови и слёз. Но, несмотря на это, мы всё-же могли прикалываться! И мы прикалывались, как над беспечными гражданами собственной страны, так и друг над другом. Ведь нужно же было иногда добавлять каплю мёда в этот огромный чан с… дёгтем.

Приколы получались у нас разные, от невинных и безобидных, до жёстких и гадких, радующих одних лишь нас — циничных детей подвалов, или, попросту, — панков, гопников, пропитанных табаком, алкоголем и похабным образом жизни до самого мозга костей.

Впрочем, другого мозга тогда у нас ещё и не было.

И далеко не всегда наши приколы были связаны с подвалами, просто их время пришлось на тот же самый период.

Здесь я хочу описать вам несколько из них, которые, на мой взгляд, являются самыми безобидными, и которые сейчас будет трудно повторить, в силу некоторых технических и моральных перемен в обществе.

Конец света

Один из самых элементарных приколов, не требующих особой подготовки и большого воображения, назывался у нас «Конец света». Он представлял собой отключение света в многоквартирных домах поздними зимними вечерами, в субботу, когда многие жители вовсю наслаждались долгожданными выходными: готовили есть, смотрели фильмы, телешоу и слушали музыку.

Вадик Лось надыбал у знакомых электриков трёхгранный ключ, с помощью которого раньше можно было вскрыть почти любой уличный электрощит. Щит этот открывался, пассатижами из него выдёргивалось сразу несколько предохранителей, которые уносились с собой, потом щит закрывался, и мы убегали. Дом был полностью обесточен.

И, если среди жителей дома не было профессионального электрика, который сразу бы разобрался в чём дело, и заменил бы предохранители (при их наличии), то дом утопал во тьме порой до самого утра, а то и дольше. Ведь аварийную службу в то время приходилось ждать подолгу.

Я помню, как в одну зимнюю, морозную ночь, когда «полетела» местная подстанция и долго не было электричества, женщины — матери маленьких детей, — ложились на дорогу перед машинами аварийных служб, лишь бы в их доме свет дали в первую очередь!

Доброе утро, страна!

Было дело, когда мы глубокой ночью, с воскресенья на понедельник, баррикадировали двери в подъездах многоквартирных домов. Имя этой операции, а точнее операциям, — «Доброе утро, страна!».

Однажды возле одного дома на проспекте Обуховской Обороны сантехники набросали кучу чугунных отопительных радиаторов. Видимо, накануне там меняли систему отопления, и на выходные оставили батареи на улице. А мы толпою ночью шли, и прикол себе нашли — перетаскали и сложили все батареи прямо к парадной двери так, что дверь стало не открыть. Штук сорок радиаторов друг на друга!

Представьте такую картину, Доцент и Косой несут большущую батарею к двери, и считают:

— Тридцать шестая…

— Чего? Двадцать вторая! Филонишь, гад!

Утром в понедельник всем на работу, а тут такое западло!

В другой раз мы просто подкатили чей-то «Москвич» вплотную к дверям. Авто оказалось без сигналки, или она просто не сработала. Тоже ночью, тоже с воскресенья на понедельник. Двери в подъезд открывались наружу, поэтому выбраться из дома утром было людям очень проблематично.

Операция «Гринпис»

Иногда мы подбрасывали беспризорных кошек и собак в тачки. Это у нас называлось «Операция Гринпис». Делали это, конечно же, тоже по ночам. Зимой мы спасали братьев наших меньших от лютой смерти в трескучие морозы, а летом — животные просто обретали себе мягкий и уютный «дом» для ночлега.

По технологии, увиденной однажды в одном из фильмов с Джеки Чаном, мы опускали в машинах боковые стёкла, открывали двери, забрасывали в авто пойманных заранее животных, и закрывали всё обратно. Иной раз даже воду с дешёвой консервой оставляли на полу тачки. Редко когда срабатывала сигналка, поскольку сигнализации раньше были не такие чувствительные, как сейчас.

Утром приходил хозяин машины, а внутри — дикое, испуганное животное! И, кто знает, может быть, таким образом, какое-то животное обрело свою любящую семью.

Но, ни кто из нас тогда не задумывался о других возможных последствиях этих совершенно незаконных поступков, ведь вскрывать чужие автомобили — это преступление!

Бег с препятствиями

Ещё один прикол — это «Бег с препятствиями». Вы уже в предвкушении? Так вот, проделывали мы его обычно поздней осенью, заседая с пивком или с чем-нибудь покрепче, в подъездах. Как я уже писал, подъезды раньше на замки не закрывались, и доступ к каждому был свободен.

Мы выбирали сквозные подъезды в домах, где с одной стороны дома была улица, а с другой — двор. Обычно для своих проделок мы использовали окно между первым и вторым этажами. Предварительно мы брали с собой длинную прочную верёвку, метров двадцать-двадцать пять. Нужно, чтобы под окном, с обратной стороны дома, была дорожка, по которой ходили люди, а за ней — росли деревья. Впрочем, в среднестатистических дворах прошлого века таких мест было полно.

Мы привязывали верёвку к ближайшему дереву, росшему напротив окна. Забрасывали верёвку в окно и, чтобы было незаметно, прятали ту часть, что на улице, под опавшими листьями. Заходили в подъезд и сидели на подоконнике, пили пиво, курили, болтали, временами выглядывая в окно для выбора подходящей жертвы.

Лучше, если на улице уже было темно, но можно приколоться и при свете дня — тоже прокатывало.

Нам нравилось, когда в ловушку попадались подпитые мужики, особенно в компании. При их приближении к спрятанной в листьях верёвке, мы её резко натягивали, и… вся толпа валилась на асфальт, зацепившись ногами о внезапно возникшую растяжку. Если под ногами лужа, как это часто бывало в осеннюю пору, то нашей радости вообще не было предела!

Зачастую, правда, приходилось побегать, и очень быстро, поскольку не все наши «жертвы» были готовы простить дерзким панкам такое унижение.

Клоунада

Прикалывались мы иногда и без подлянок — просто, веселья ради. Один раз, помню, Вадик Лось был в потрясающем настроении, и всеми силами старался его поднять нам и окружающим людям. Он напялил на себя женскую одежду, туфли, намалевал помадой губы, подрумянил щёки, взлохматил что-то на башке и… мы пошли с ним гулять по оживлённым улицам Елизаровской. Вообразите себе: четыре пацана, три девчонки и ЭТО!

Было безумно весело, особенно, когда Лось пытался познакомиться с разными мужиками и подружиться с девками. Очень уморительно! Типа:

— Дядька, а давай с тобой познакомимся! А-ха-ха, а-ха-ха…

— Фу, уйди, противная!

Кто-то сейчас, наверно, скривит лицо, мол, тьфу, и тут эта гомосятина! Да никакой гомосятины, друзья! У нас в то время такого даже и в мыслях не было! Это были просто невинные приколы! Клоунада и только!

Факи

А ещё было прикольно, когда Вадик крутил факи ментам, за что его забирали в мусарню. Казалось бы, тут всё очевидно, но прикол был в другом. Однажды мы шли навеселе компанией по улице Крупской — пацаны и девки. Вадик приставал ко всем прохожим с глупыми, но безобидными вопросами, типа: «Как зовут черепашек-ниндзя?», или «Где можно купить глобус Украины?». Мы все весело хохотали над Лосём и озадаченными лицами людей.

А неподалёку у тротуара стояла припаркованная патрульная машина. Видимо, водитель этого «мусоровоза» был мужик творческий, так как стёкла боковые он все залепил тонировкой.

Лось решил, что в машине никого нет, и можно чуток повыпендриваться. Стал крутить мнимым ментам в авто факи и корчить рожи. И тут из патрульных «жигулей», как «из ларца», резко выпрыгнули… двое с автоматами.

Короче, Вадика забрали в милицию, и мы потом его оттуда целый вечер выковыривали.

Кипяток

И каждый из нас, наверно, вдоволь прикалывался у себя дома над своими домочадцами. Кто-то в педагогических целях, а кто-то просто так.

Эдик Панк, например, рассказывал, как он отучил злую соседку-грымзу свет в коридоре выключать.

Знаете, есть такие бешеные бабки, которые за копейку удавятся! Так вот, у Панка, когда он в коммуналке жил, была соседка по квартире — до ужаса сварливая и жадная старуха. Если на кухне, в коридоре или туалете, не дай бог, свет оставишь не выключенным, то устраивала страшный скандал, ведь за электричество в местах общего пользования приходилось платить всем соседям!

И однажды эта выдра нашему Панку так надоела, что он решил преподать ей урок. Поздно вечером поставил на кухне на плиту большую двадцатилитровую кастрюлю воды кипятиться. Была у его родителей такая в кладовке, они в ней капусту квасили. Кипятил Эдуард воду долго, чтобы вся кухня в пару утонула, и чтобы злая соседка это заметила.

Эдик жил с предками в самой дальней от кухни комнате, до которой нужно было шпарить по длинному и очень узкому коридору. И в этом коридоре даже в светлое время суток постоянно была темень, что уж говорить про вечер или ночь. Но в самом его центре висела лампочка, которую включали, когда нужно было попасть ключом в замки комнатных дверей. Потом, по правилам этой бабки, свет обязательно нужно было выключить, ради экономии.

Вскипятил, значит, Панк воду в кастрюле, и свет в коридоре включил. Сидит на кухне и ждёт, когда «старуха Изергиль» выскочит, чтобы хлопнуть по клавише и прочитать нерасторопному соседу нотацию.

И как только дверь соседки скрипнула, свет погас и послышался чумной топот по коридору, наш герой воткнул в уши наушники от плеера, врубил громко «Ça plane pour moi», схватил кастрюлю, и ветром метнулся в коридор навстречу бабке! Парящую кастрюлю впереди себя выставил и несётся, мелодию насвистывает, будто не видит впереди себя никого в темноте, и не слышит.

Соседка увидела эту картину, перепугалась, и давай щемиться: то вправо, то влево, охает, ахает, визжит, пока, наконец, не ввалилась в открывшуюся комнату другого соседа, где и спаслась от летящего ей навстречу кипятка.

Крику было, конечно, в этот вечер много. Предки ругались. Однако урок был усвоен, и свет в коридоре теперь выключался крайне редко.

Радио «Доцент.com»

А я, вот, своей соседке по коммунальной квартире не давал скучать, когда она осталась без телевизора. Благородный, казалось бы, поступок…

Короче, в одной комнате у нас дома жила соседка — бабушка божий одуванчик, которую звали Тамара Петровна. Её муж умер, когда я был ещё мелким, и, кроме племянницы, у неё никого из родственников больше не было. Не было и детей. Племянница же жила далеко, и приезжала к Петровне лишь раз в полгода, если не реже.

И как-то раз у Петровны сломался телевизор, и осталась бабулька лишь с одной радиоточкой, которая раньше вещала почти в каждой квартире.

А я как раз в те годы очень увлекался разными вещами, связанными с радио. Например, в нашей квартире я всюду провёл музыку. Я находил на помойках выброшенные теле-радиотовары, вынимал из них аудиодинамики, и развешивал в каждом углу коммуналки: на кухне, на балконе, в туалете, в прихожей… В нашей комнате вещал мой магнитофон, и от него по всей хате это вещание транслировалось.

Ну, как, не сразу везде, конечно, а выборочно. У меня были сделаны специальные тумблеры, как у звукорежиссёра: захотел в толчок — включил тумблер с надписью «толчок», — и там заиграло. Сидишь и слушаешь музон. Нужно покурить на балконе — включаю «балкон». Ну и так далее. Прикольно же! Получилось местное радио «Доцент.com», где «com» — это коммуналка.

И среди тумблеров со стандартными названиями мест общего пользования, у меня был ещё один, с надписью «Петровна»…

Когда у соседки сдох телик, а по городскому радио постоянно звучала какая-то тягомотина, то Петровна часто жаловалась моим родителям, что, дескать, по радио опять какая-то ерунда, и ей скучно.

Я решил бабуле помочь! Нашёл на коридорной стене провод, по которому Петровне в комнату шёл городской радиосигнал, и подключился к нему. Поставил двойной тумблер, который отключал радиотрансляцию, когда включалась трансляция из моей комнаты. И иногда я старушке делал праздник — включал ей что-нибудь из своего привычного на то время репертуара: «Гражданскую Оборону», «Сектор Газа», «Красную плесень» и других исполнителей, меня вдохновлявших.

Только Петровна об этом не знала, она думала, что это по городскому радио стали включать такие песни. Она ещё говорила моей матери:

— Галя, уже третью неделю по радио крутят какую-то похабщину! Вот жизнь пошла! Раньше за это бы посадили! И главное, потише никак не сделать — из розетки приходится радио выключать, когда чушь полная начинается.

— Странно, — удивлялась мама. — А во сколько?

— Всегда по-разному, то утром, то днём, то вечером, — отвечала ей старушка. — Особенно мне частушки нравятся! Так душевно поёт парень!

Я так ни разу и не признался Петровне в том, что транслировал ей в комнату свои любимые аудиокассеты.

P.S.: Я часто в детстве играл в «радио», в том числе и с Саней Крахом, изображая радиоведущих. И, знаете, эти игры претворились в жизнь в 2008 году, когда я создал «ГАЗРАДИО».

ГАЗРАДИО — мечты сбываются!

Менты

Мы и друг над другом, бывало, прикалывались не по-детски. Про то, как один из нас подключал электричество к железному «креслу Краха» я уже вам рассказывал. Чем не прикол? Благо, что током Саню Краха так ни разу и не ударило.

И вот, ради одной следующей истории я снова хочу вернуться в нашу родную «восьмёрку».

Однажды я, Косой и Саня Крах подходили к убежищу. Дело было вечером, и делать нам было нечего — опять собирались прибухнуть. Спустились по лесенке. Входная дверь была заперта изнутри — значит, кто-то там уже есть. Я прислушался — музыка играет, и голоса мужские гомонят. Ага, думаю, наверно Лось с кем-то тусит. Обычно мы звоним в «звонок», в подвале мигает лампочка, и нам открывают дверь. Но на этот раз настрой был иной, и Косой говорит:

— Мужики, а давайте над ними приколемся! Постучим в дверь и крикнем грубым голосом: «Открывай! Милиция!».

Что-ж, идея понравилась — было бы занятно посмотреть, что из этого получится. Саня нашёл на полу обрубок стальной трубы и громко стукнул два раза ею в дверь. Музыка сразу замолкла, голоса стихли. Саня долбанул трубой ещё три раза, и я, приложив ко рту ладони рупором, громогласно рявкнул:

— Открывай, гопота! Милиция!

Слышно было, как внутри заёрзали, зашубуршали, зашушукались. Потом послышался грохот — рядом с дверью упало что-то тяжёлое. Затем кто-то что-то разбил. Ругань. Потом снова сумасшедший грохот, будто по чему-то железному со всей дури кто-то шваркнул, и… наступила тишина.

Прошла минута, и у меня возникли некоторые подозрения.

— Таак, мужики, а ну-ка быстро на улицу — они, походу, сваливают! — сорвался я с места и стал подниматься по лестнице на выход.

— Как они могут оттуда свалить? Выходов-то больше нет! — почти хором возразили мне Косой и Крах, но тоже побежали за мной.

Выскочив на улицу, я увидел, что у самого дальнего подъезда стоят три наших парня: Лось, Академик и Панк, и злобно смотрят в нашу сторону. Ноги у всех были мокрые насквозь, словно они переходили что-то вброд.

Я уже писал, что дверь на выход из «восьмёрки» через второй подъезд была мёртво завалена слежавшимся мусором, и выйти через неё было невозможно. Однако в малом зале нашего убежища была железная дверь, ведущая во вторую половину катакомб. Но дверь была, как нам казалось, наглухо заварена, и никто из нас даже не пытался её никогда ломать… до сегодняшнего дня.

Оказалось, сварные швы уже настолько сожрала коррозия, что от сильного лосинного удара они лопнули. Ну, представьте себе — целый Лось со страху, с ноги — на! Всё вылетает на хрен!

Но и тут попадос — вторая половина подвала вся по колено в холодной, тухлой воде!

До лампочки! Где панки не пропадали, где не проходили, если нужно от ментов сваливать!

Три чувака прыгают в воду, и чуть ли не брасом фигачат к двери в третий подъезд. О том, что она могла быть закрыта, никто тогда не подумал. Ведь, если Лось ногой снёс заваренную железную дверь, то и другая — не помеха!

К счастью, дверь номер три оказалась лишь плотно прикрытой, но не запертой, и пацаны, все мокрые, выскочили на улицу.

Парни смотрели на меня молча, пока ко мне не подоспели Косой с Крахом. Видимо соображали — я это или не я? А если я, то почему?

— Ах вы, гады паршивые! — начал орать Вадим, увидев уже нас троих. — А я думаю, если менты, то где их машина?

— Ну, нахрен такое делать? Мы водку разбили из-за вас… прямо в дребезги! — вторил ему Панк.

— Тьфу на вас! — добавил Академик. — Тьфу на вас ещё раз!

Шутка наша с Косым и Крахом удалась, конечно, на славу. Уж, по крайней мере, теперь мы точно знали, что находится в тёмной и, как выяснилось, полноводной части подвала. А также то, что со страху можно разрушить любое, даже самое прочное, укрепление!

А разбитая бутылка? Что-ж, наша «троица мстителей» в этот момент как раз несла в «восьмёрку» ещё два литра водки, которую мы теперь уже вшестером успешно и прихлопнули.

Все эти и некоторые другие развлечения мы взахлёб практиковали на советских развалинах, не думая ни о чём, кроме собственного удовлетворения. И, если новый политический курс нам не давал ничего, то всё, что нам было нужно, мы находили самостоятельно, и попросту брали, без лишних церемоний, в обход всякого этикета и прочих моральных устоев.

Потому что это было наше всё!

Мы, дети СССР, волей воров и предателей превратившиеся в детей подвалов, никак не хотели принимать новый политический и жизненный курсы! Вместо этого мы приняли свой — курс абсолютной анархии, который старательно претворяли в жизнь.

Любовь подвальная

В репертуаре легендарной воронежской группы «Сектор Газа» есть две песни, которые называются «Любовь раскумаренная» и «Любовь загробная». Я решил отдать дань памяти этому коллективу моей молодости, и настоящую серию назвал — «Любовь подвальная». В конце концов, наличие лямурных отношений среди нас, полудиких детей подвалов, тоже имело место быть. Мало того, эти отношения в том нашем возрасте как раз и набирали свою основную силу, и было совершенно неважно, в каких условиях они строились. Ведь, как издревле известно, с милым и в… подвале — рай!

Постоянными членами нашей неформальной банды были далеко не все ребята, которые посещали наши «блатхаты». Всего нас насчитывалось человек двадцать, но, как я уже писал, кучковались мы зачастую бригадами поменьше.

Например, из девчонок чаще всего тусовались с нами: Наташка, её сестра Катюха Кляйн, две сестрички Ира и Надя, а также Олеська Поночка и, реже, — Майя.

Из пацанов: я — Лёха Доцент, Серёга Косой, Саня Крах, Вадик Лось, Дима Академик и Эдик Панк.

Остальные ребята — приходящие, иной раз довольно редко. Поэтому расскажу лишь о вышеперечисленных, и только дела тайны отнюдь не представляющие.

Сразу хочу предупредить, что весь этот текст следует воспринимать лишь как историческую данность, без обид и прочей горчинки.

Итак, начну с себя. Лично мне в то время нравилось несколько наших девчонок сразу и по-очереди: Наташка, Ирка и Катюха Кляйн. Свой… глаз я неоднократно ложил, в том числе, и на Майку. А также была ещё Марина — девчонка, которая потусовалась с нами лишь короткое время, но тоже оставила свой след у меня в душе.

Доцент и Катя

С Катюхой Кляйн у нас было коротко и ясно — после первого же обоюдного поцелуя в подъезде мы решили, что наше дело — труба. Что-то не срослось у нас тогда. Возможно, у меня просто не хватило так называемого опыта.

Я уже не помню, как мы оказались рядом друг с другом, и что к этому привело, но не было никаких предварительных тисканий в подвалах, или где бы то ни было ещё. Может быть, нам с ней хватило лишь нескольких игривых взглядов друг на друга, чтобы включился магнит светлых чувств. А, может быть, сыграл свою роль и обычный сиюминутный возрастной магнетизм. Но… наша с ней сверхновая вдруг вспыхнула, и тут же погасла, не оставив после себя даже и лёгкой туманности.

Катя — симпатичная шатеночка небольшого ростика. Она мне нравилась, но видимо не настолько, чтобы за неё бороться дальше, и я отступил.

Доцент и Майя

Майя — эта красивая девушка подарила мне однажды один единственный поцелуй, но я его запомнил надолго. Было это в «восьмёрке», под музыку модной в то время группы «Yaki-Da». Мы поспорили с Майкой на поцелуйчик (если выиграю я) и пендель (если выиграет она): я утверждал, что из магнитофона играет «Ace of Base», а она — что «Yaki-Da». После того, как наш спор разбили, она достала из своего кармана кассету с обложкой (об этом я как-то тогда не подумал), и… я проспорил. Однако вместо смачного пенделя она встала и поцеловала меня в губы!

Её алые пухленькие бантики и их нежное тепло долго потом оставались у меня в памяти!

Но ничего более серьёзного у нас с Майей так и не выросло. В конце-концов мы ещё больше отдалились, когда она завязала тесные отношения с парнем по прозвищу Биби72 — другом Серёги Плюхи и большим любителем автомобилей. Это именно Биби был тем самым посыльным за бандитами, от которых мы с Крахом отхватили нехилых свистюлей, когда пришли Плюху кошмарить. Увы, там тогда была и Майя.

Я слышал, Биби погиб в автокатастрофе в начале 2000-х.

Доцент и Марина

Маринка — рыжеволосая девчонка с канопушками. Стыдно признаться, но я совершенно не помню, как Маришка оказалась в нашей тусовке, ведь проживала она у метро Пролетарская, а это в двух станциях от Ельника — далеко от наших дворов. Скорее всего, она была подругой кого-нибудь из наших девчонок, и протусовалась с нами, наверно, одну лишь зиму, если не меньше.

Маришка была скромная деваха, симпатичная, но… рыженькая, а рыженьких я раньше не очень любил. Это уже сейчас я на них по-другому смотрю — рыжие бывают очень даже классные! С её же стороны были попытки завязать со мной отношения. Я помню, она попросила меня её проводить до дома поздно вечером. Я проводил Маринку, но когда прощались, она призналась, что хотела бы со мной дружить, а я, дурак, отнекался. И всё, больше я у нас не помню эту канопульку.

Доцент и Наташа

За Наташкой я начал ухлёстывать ещё во времена подвалов, а завершилась наша с ней ухлёст-эпопея уже в 2000-х. Правда, были длительные перерывы, и вообще, весьма странными были эти наши с ней шуры-муры по многим аспектам.

До армии у меня и Наташи имела место, если так можно выразиться, любовь безответная:

«Безуспешно её я всё время просил

Принять сердце моё. Нет моих больше сил!

Вечно я от неё слышал с грустью в ответ

Вместо тёплого ДА, лишь холодное НЕТ…»

Так я однажды написал в своей, посвящённой этим отношениям, песне под названием «Натали. Баллада о первой любви». Песню я эту сочинил во время службы в Вооружённых Силах России в 1997 году, и её впоследствии исполняли даже солдаты соседних воинских частей.

Что мне нравилось в этой девчонке? Больше всего — доброта, зелёные глаза и игриво вздёрнутый носик. Котёнок, не иначе! А потом… у неё были классные титьки! Хотя, может быть, это мне и нравилось в первую очередь — фиг разберёшь эти подростковые пристрастия. Однако я влюбился, и влюбился не на шутку!

В своё время я, как мне казалось, старательно подбивал к Наташке клинья: приходил к ней домой, оказывал всевозможные знаки внимания, подолгу ждал её возле дома, в её подъезде, но… моя страсть к выпивке и разгильдяйству, увы, оказалась сильнее. Долгие ожидания возлюбленной возле её дома часто заканчивались для меня тем, что я просыпался утром у неё во дворе, на скамейке, с огромного бодуна. Я вёл себя, как самый настоящий ханыга! Конечно же, Наташа всё это видела, и думала, думала, думала… И в итоге даже не пришла провожать меня, когда я уезжал в армию.

Однако на мои письма из армейки Натали мне отвечала, и даже прислала мне свою школьную фотографию, которую я всю службу хранил как зеницу ока. Я принял это как знак, и у меня появилась, пускай и маленькая, но надежда.

Писала мне и Ира, о которой речь пойдёт ниже, но почему-то к ней меня тянуло гораздо меньше — сердце подсказывало иное. Увы, по молодости мы часто делаем ошибки.

С демобилизацией меня ждало разочарование — Наташа уже гуляла с Саней Крахом. Мои родители знали, что я неравнодушен к этой девочке (я им говорил и писал), и о том, что она с Саней, они узнали первыми, ещё до моего дембеля. В день, когда я вернулся из армии, они за семейным столом мне и рассказали об этом. Мама и папа думали, что для меня это будет трагедия. Однако, к моему же собственному удивлению, я отреагировал на эту весть весьма спокойно. Наверно, самый факт демобилизации (а я ни разу не был дома за все два года службы!) оказался для меня настолько ярким событием, что затмил дурную новость.

Несмотря на это, в дальнейшем я стал неистово бороться за Наташу! Я откровенно воровал её у друга, и она не особенно-то сопротивлялась, хотя и возвращалась потом к нему обратно.

Помню, как на дискотеках, которые мы нередко посещали старой компанией, Крах по несколько раз заказывал специально для меня песню группы «Руки вверх» — «Студент», где вместо слова «студент» следовало понимать моё прозвище. На этой почве у нас с Саней возникла вражда, дошедшая в итоге даже до поножовщины. Закончилась эта война лишь тогда, когда Натали перешла под крыло любви совершенно другого пацана, который к нашей подвальной банде отношения не имел ни какого.

В общем, были у нас и потом ещё с ней приключения, но они уже с 90-ми никак не связаны, поэтому мы их опустим. Могу лишь сказать, что бедную девчонку мы с Крахом своими «состязаниями» изрядно замучили, и она выбрала себе того человека, с кем до сих пор вполне счастлива.

Ну, и слава Богу, как говорится!

Доцент и Ира

С Иришкой в эпоху подвалов мы неоднократно тискались и целовались на пружинной кровати в «восьмёрке», и в каком-то смысле это тисканье перетекло в будущее, но… с ней у нас тоже в итоге ничего кроме дружбы не вышло.

Хорошая девчонка, среднего ростика, с приятной фигуркой, замечательным чувством юмора и заразительным ангельским смехом! Я не редко приходил к ней в гости, чаще всего с Серёгой Косым, с которым позднее у Иры завязались более тёплые отношения.

Был один случай, который приятно тронул моё сердце. Однажды, когда наша банда была сильно переругавшись с Сергеем Плюхой (мы его везде вылавливали), а нашим временным пристанищем служил «погребок», изрядно подпитые я, Крах, Косой, а также наши трезвые сестрички Ира и Надя выходили из подвала. Был вечер декабря, на улице стемнело, лежал снег.

Я шел впереди, курил, и вдруг из дворов мне навстречу вышел Плюха. Он прямой наводкой, руки в карманы, шпарил на нашу компанию. То ли задумавшись он был, то ли со зрением хреново, но ходу не сбавлял, хотя не заметить нас не мог. И я, весь такой развесёлый, выскочил ему навстречу со словами:

— Кого я вижу! Хмырёнок! Попался, гадюка подколодная!

Тут Плюха уже, конечно, меня заметил, растерялся, по сторонам глазками зыркает — куда бы рвануть. А справа и слева в это время уже Косой и Крах его окружили. Бежать, короче, Плюхе было некуда, амба, и он заёрзал, словно загнанный в угол грызун.

— Ну, чё вы, парни? Всё нормально… — стал скулить он.

И неожиданно для всех, Плюха достаёт из кармана брюк газовый баллончик, и выпускает мощнейшую струю перца мне прямо в лицо! Девчонки испуганно вскрикнули. Я, понятное дело, попытался спрятать рожу, но было уже поздно.

— Пацаны, ловите Плюху! — кричу я своим друзьям. — Не дайте ему уйти!

Слышу, Крах и Косой побежали за нашим общим врагом. А сам я ничего не вижу: морду невыносимо жжёт, в глазах песок, дышать трудно…

Чувствую, кто-то (а это были Ира с Надей) мне лицо снегом пытается растереть, видимо, чтобы смыть перец. Но мне кто-то говорил, что мочить поражённую газом кожу нельзя — будет лишь хуже! И да, мне становилось всё хреновей и хреновей — жжение многократно усилилось!

— Нельзя! — завопил я. — Нельзя мочить! Не надо снег!

Тогда девочки начинают мне лицо тщательно вытирать какой-то тряпкой, чем, впрочем, оказался мой же собственный шарф. И они вдвоём, под руки, повели меня обратно в «погребок», чтобы я там, в тепле, мог отлежаться.

Целый час, если не больше, Ира и Надя сидели рядом и ухаживали за мной, пока мне, наконец, не стало легче. Они обтирали моё воспалённое лицо моим шарфом, испачканным перцовым составом, пока я не уговорил-таки их этого не делать. Девчонки это не со зла, а по растерянности. И, благодаря этим двум принцессам, я не остался валяться слепой на улице! А ведь им обеим нужно было бежать домой, так как был уже поздний вечер.

Я прекрасно помню, как Ира обмахивала мою рожу картонкой, как только я начинал жаловаться на возобновлявшееся жжение, а своим носовым синим платочком вытирала мне бесконечно текущие из глаз слёзы. Это была трогательная забота!

Пацаны же Плюху так и не поймали, говорят, он запрыгнул в трамвай в самый последний момент, и удрал в сторону своего дома.

Вот такая история всплыла в моей памяти о тех временах, и о девочке по имени Ира.

А ещё, Ирина — единственная, конечно, кроме моего отца, кто пришёл к военкомату провожать меня в армию! Поскольку я тогда крутил шашни с Наташей, то именно от Наташи я и ждал присутствия в отвальный день, однако поступок Иры заставил меня призадуматься.

Поэтому я и писал из армейки обеим этим девочкам — хотелось не потерять связь с двумя сразу. Но, увы, всё потом понеслось куда-то, сломя голову, совершенно необдуманно, повинуясь одним лишь инстинктам. Как говорится, за двумя зайцами погонишься — ни одну не поимеешь.

Впрочем…

Даже несмотря на то, что ни с Наташей, ни с Ирой, у меня ничего толкового в итоге не вышло, каждая из этих замечательных девчонок сыграла в моей жизни важную роль. Они обе чему-то научили меня, а я, в свою очередь, чему-то научил их — в жизни ведь ничего не происходит просто так.

То же самое я могу сказать и о других девчонках, с кем меня сводила судьба в 90-е, пусть даже и на один вечер в подъезде. Эпизод с Катюхой Кляйн, например, научил меня правильно целоваться.

А совсем недавно я узнал, что в меня была влюблена и Олеська Поночка! Ни фига себе! Я об этом и не догадывался! Что ни говори, но довольно приятно узнать о таком даже спустя почти тридцать лет!

Итак, о себе я рассказал, кажется, всё. Если кто ещё чего вспомнит — пишите, — я всегда на связи. Теперь возьмусь за других наших ребят, и расскажу всё так, как вижу со своей «доцентовой» колокольни.

Лось и Олеся

Но, насколько я помню, именно Вадик Лось в своё время рьяно ухаживал за Олеськой. Это была та ещё парочка! Обнимались, целовались, ругались, мирились — всё, как и положено по-настоящему влюблённым подросткам.

Однажды Лось даже устроил истерику, когда у них произошла очередная ссора в «восьмёрке». Он закрылся изнутри в комнате, похожей на тюремную камеру, и требовал, чтобы к нему привели его возлюбленную, а иначе он… повесится.

Конечно, Вадик был пьяный — мы в этот день бухали, и, видимо, он перебрал бодяги.

В подвале тогда ещё были я, Саня Крах, Эдик Панк, ну и Олеська, которая убежала, как только Вадик закрылся в комнате.

Я и Панк пытались вскрыть люк, что вёл в эту «тюрьму», а Крах выступал в качестве психолога-переговорщика. Правда, у Краха это как-то не очень профессионально получалось, хотя, может быть, и наоборот.

— Лось, это потрясающая идея — удавиться на трёхжильном проводе! — спокойно говорил Саня, сидя возле люка и дымя сигареткой. — Мне самому такое не раз приходило в голову, но, сука, все провода, что есть у меня дома, — двужильные!

— Саня, — перебил его я, тщётно пытаясь пропихнуть в щель люка железную трубу, — кажется, говорить в таких случаях нужно несколько другое!

— А что, Доза, где я не прав? — развёл руками Крах. — Все проблемы как рукой снимет! Ты — смелый человек, Лось! Всё правильно делаешь! Если этот мир не для тебя, то нахер такой мир!

— У меня провод уже на шее! — неистово орал из комнаты Лось. — И ноги подкашиваются! Быстро приведите мне Олеську! Аааа!

Я укоризненно взглянул на Саню. Тогда он наклонился ко мне и прошептал:

— Лёха, я же специально понты кидаю, мол, давай, давай, лишай себя жизни, освободись от говна! Тут нужно всё понимать абстрактно. Я читал по психологии, что когда человека в таких случаях жалеешь, то это только хуже. Надо делать наоборот.

— Ну, не знаю, Сань, не читал, — пожал я плечами. — По мне — херня какая-то! Давай лучше помоги нажать на трубу, я уже почти просунул!

— Поторопись, Лось, мы уже почти открыли! — выпалил в щель Крах, и вцепился вместе со мной в трубу.

Из комнаты послышался какой-то грохот, затем хрипы Лося:

— Я задыхаююююсь…

— Он уже задыхается! — вытаращил Панк на нас с Крахом глаза.

— Давай, навались! — процедил я через силу, кряхтя над крышкой люка.

Я, Крах и Панк с такой силой надавили на трубу-рычаг, что провода, которыми Лось изнутри смотал петли люка вместе, порвались, и крышка со скрипом открылась настежь. Эдик, поскольку был ростом самый из нас маленький, заскочил в комнату и метнулся к уже висевшему на проводе Лосю.

Вадик хрипел и пускал пузыри, размахивая руками. Его ноги, при этом, были в полусогнутом состоянии и безвольно свисали. Панк достал свой охотничий тесак, который всегда носил с собой, и полоснул им по туго натянутому под весом Лося проводу. Провод лопнул, и Вадик свалился на пол, ударившись при этом башкой о стену.

— Ой! — застонал Вадик, ухватившись рукой за ушибленное место на голове.

— 3,14здюк ты, Саня! — коротко и ясно рявкнул я на Краха, когда мы с ним следом за Эдиком влезли в комнату-тюрьму.

— Да он просто идиот! С ним, наверно, такое не прокатывает! — оправдывался Крах.

— Пипец, теперь шишка будет… — бубнил Лось, потирая голову.

Мы втроём недоумённо глянули на него. Нормально, лежит с петлёй на шее, и о шишке беспокоится!

Панк уже налил в стакан разбавленного спирта и протягивал его Лосю.

— На, Вадя, жахни — полегчает!

Лось присосался к стакану.

— Где она? — снова умирающим голосом за стонал Лось, после того, как допил спирт. — Где Олеська? Вы сказали ей, что мне плохо?

— Она ушла, — рявкнул Крах. — Сказала, что ей не нужен такой чел, который, чуть что, вешается!

— Вот, 3,14зда! — цокнул Вадик языком и сел. — Ладно, провода всё равно гнилые. Дайте закурить! Бухла ещё много?

— Ещё литр, где-то, — ответил ему я, хотя меня уже начинал разбирать смех. Впрочем, не меня одного. В следующую же минуту мы все вчетвером весело захохотали!

Вечер выдался ооочень весёлым!

Но в целом дела у Лося и Олеськи шли хорошо, хотя, как и всё в подростковом возрасте, — не долговечно.

Саня Крах

У Сани Краха лямурное поприще началось уже, когда я ушёл в армию. И началось оно, как вы уже знаете, с Наташки. Впрочем, Наташкой всё и закончилось. По крайней мере, насколько я знал своего друга, а друга этого, на то время, я знал довольно хорошо.

Судя по всему, Саня просто — однолюб. Когда не вышло с Наташей, он в этом плане совершенно замкнулся, и с головой окунулся в очень вредную работу. На других девушек времени у Краха уже не хватало. А, может быть, не хватало и желания. Ведь кто знает, насколько сильной у него была эта первая любовь!

Я не стану вдаваться в какие-либо подробности их с Наташей отношений, в подглавке «Доцент и Наташа» об этом сказано и так слишком много. Мы просто перейдём к другому немаловажному человеку…

Серёга Косой

Косой тоже нашёл себе любовь, пока меня не было. Когда я демобилизовался, у Сергея была девушка по имени Марина. Нет, она совершенно не из нашей серой компании, а из приличной семьи. Однако всё разрушилось с моим приходом…

Иногда меня посещали мысли, что моё появление всегда всё портило в жизни друзей, но сейчас я думаю, что это вовсе не так. Просто, так складывались обстоятельства, хотя и не без участия наших ошибок.

Долгое время Серж поддерживал более чем дружеские отношения с Ирой, к которой в подвальные годы тоже питал горячую симпатию. Он даже влился в семью этой девушки, став крестным папой сыну Надежды — родной сестры Иры. Но потом всё снова забуксовало, как «Ferrari» на проселочной дороге.

Мне кажется, что чувства подобного характера — это очень личное, и для стороннего наблюдателя — непонятное, а подростковый возраст только усугубляет всю эту абракадабру, которая бывает даже у многих взрослых людей.

Следующий…

Дима Академик

Дима, как и Лось, в своё время был влюблён в Олесю Поночку. Кстати, именно Академик и дал ей это прозвище, насмотревшись диснеевских «Утиных историй»73. О том, как эти два донжуана между собой за эту девочку соперничали, я думаю, лучше всего расскажут как-нибудь они сами, ведь дело это их сугубо личное. Насколько мне известно, больше Академик в то время не ухлёстывал ни за кем, а тащил статус страстного соискателя.

Что-ж, кто ищет, то всегда… нашёл.

Дальше…

Эдик Панк

Эдуард по прозвищу Панк — гроза всех нариков в микрорайоне, в конце-концов встретил девушку по имени Аня. Кажется, это было уже в конце 90-х. Вскоре у Эдика и Ани родились, если я не ошибаюсь, два мальчика. Долгое время их семья жила всё в той же коммуналке на Обуховской Обороне, где Панк «старухе Изергиль» кастрюлей с кипятком мозги вправил (читать серию «Приколисты»).

К сожалению, к началу 2000-х Эдуард начал много пить. Когда умерли его мама и отчим, он был уже в довольно хреновом состоянии. И тогда они с Аней решили съехать, и отправиться жить в Ленобласть, в Окуловку, откуда Аня родом.

В 2011-м году Эдик умер от пневмонии.

И наконец…

Надя

Надежда долгое время стремилась к серьёзным и настоящим отношениям, поэтому как могла себя берегла. В 90-е, в плане лямура, она держалась особнячком, что, наверняка, стоило ей огромных усилий, ведь девочка она красивая, и с добрейшим характером! И, когда пришло время, к ней наконец-таки явилась та самая настоящая любовь, ярко окутав жизнь счастьем! Но это было уже за пределами времени нашего повествования.

***

Вот, в принципе, и всё, что я могу рассказать о наших любовных приключениях в 90-е годы. Прошу прощения за словесный каламбур, но я рассказал про всех всё, ну, или почти всё, что знаю, и что мне разрешили рассказать.

Сегодня же у каждого из нашей команды жизнь сложилась по-разному, однако сводится всё к одному — мы уже взрослые, у нас есть семьи. Но, ни одно из прежних отношений, увы, не сохранилось до настоящего времени. Разве что, дружба — мы созваниваемся, переписываемся в соцсетях и мессенджерах, иногда встречаемся. Последнее, к сожалению, уже больше случайность, нежели правило.

И всё же, вспомнить былое мне до сих пор бывает приятно. Порой я с огромным наслаждением погружаюсь в свою молодость, в очередной раз проживаю все те события, а когда приходит время вернуться в реальность, отчаянно восклицаю:

— Ну, ёкарный бабай! Да ну на фиг!

Приложение. «Вырезанные сцены». 2 новеллы. Глава 44

Всегда есть вырезанные сцены, всегда и везде, будь то фильм, или роман. И кинорежиссёры, и писатели всегда монтируют свои детища в процессе их создания, когда по собственным соображениям, а когда и по требованию цензурирующих органов. Всегда есть что-то лишнее, даже если на создание таких эпизодов затрачены немалые ресурсы. Так или иначе, это процесс созидания, и от этого никуда не деться.

В нашем с вами случае такое тоже имеет место быть. Уже не говоря о словах, предложениях и абзацах, которые я в процессе работы над этим сезоном сначала написал, а потом хладнокровно ликвидировал, подобному были подвержены и целые рассказы. Создав их, я потом решил (или мне посоветовали), что обнародовать такое не нужно, поскольку есть у цивилизованных людей понятие, именуемое «этичность». В 90-е годы с этичностью, как и с цивилизованностью, были проблемы, а сегодня в этом плане, кажется, дела обстоят несколько иначе, и негоже затрагивать некоторые вещи связанные, например, с употреблением наркотиков.

Однако некоторые истории после их написания я решил не публиковать лишь потому, что они просто не вяжутся с хронологией основных событий, и могут запутать читателя. Из них я отобрал два, так как посчитал их, всё же, достойными обнародования.

Случай в ночи

Однажды мы отмечали Днюху Лося у него дома. Дело было в декабре, на улице уже было холодно и выпал снег. Его мама Татьяна Павловна накрыла нам великолепный стол, хотя в те времена сделать это было весьма непросто. Но самое главное было то, что в лосинном диване лежало много водки! Причём, не какого-то разбавленного дешёвого спирта, а именно хорошей водки, только названия не помню. Это Вадик где-то достал, ведь День рождения же! Почему в диване? А потому, что мы были ещё все несовершеннолетними, и мама о водке не знала. Догадывалась, наверняка, да, но не знала!

И вот, уже ближе к вечеру, когда я, как всегда, хорошенько набрался, и стал людям в тягость, Косой, Крах и Лось решили оттараканить меня в «восьмёрку», дабы я там до утра проспался, и не трепал нервы дома ещё и своим родителям.

Помню, как меня вели под руки по улице Ткачей, потом спускали по ступенечкам в подвал, как укладывали на кровать в комнате для тусовок, и зачем-то даже, уходя, погасили свет. Наверно, чтобы, если кто решит чужой заглянуть, то посмотрит — темень, и не станет соваться дальше. А то, не дай бог потревожить мой сладкий сон!

Сплю я, значит, сплю, и тут вдруг слышу — крики какие-то раздаются со стороны коридора! Истошные! Неужто пытают там кого-то? И голос как будто женский, но осипший уже от громких воплей!

Открываю глаза — темно. Вспоминаю, что ребята вырубили свет, когда уходили. Однако из коридора какое-то слабое свечение брезжит, словно свечка где-то далеко горит и мерцает. Жутко мне тут стало — ужас как! Аж мороз по коже пробежал! А крики эти уже перешли в стон — плохо там кому-то, видать, было.

Господи, думаю, кто же это там? Что случилось?

Сел я в кровати, ноги свесил, лицо ладонями растёр. Интересно, сколько времени? За полночь уже, наверно.

Встаю и крадучись иду на этот мерцающий свет: вот, до дверного проёма дошёл, вот, в коридор вышел, повернул налево — в малый зал… Гляжу, а там, на стене, — люк, который ведёт в тоннель к вентиляционному домику, приоткрыт немного, и свечение это прямо оттуда исходит.

И вдруг снова крик истошный возобновился из этого туннеля! Я аж вздрогнул — так это было неожиданно и страшно! Меня затрясло всего, ноги подкашиваются, я за стену уцепился, чтобы не упасть. По стеночке, по стеночке подхожу к люку поближе — хочу заглянуть в него. А от крышки люка, чувствую, жар, словно от печки! Аккуратненько руку рукавом обернул и приоткрыл крышку… И, о, Боже! Там — человек заживо горит! Оказывается, это и есть печка, как в крематории! И человек этот — женщина обнажённая. Одежда на ней уже вся полностью истлела, лишь кое-где обрывки догорают. Кожа женщины местами обуглилась, местами пузырится, она кричит, руками машет, ко мне их протягивает: помоги, мол, спаси! И глаза её умоляюще так на меня смотрят сквозь адское пламя!

Меня ужас неистовый пробрал, я резко захлопываю крышку, и бегом, сломя голову, туда, где выход из подвала. Бегу по памяти: прямо, направо, снова прямо… Упираюсь в железную дверь, но мне её никак не открыть! Толкаю плечом, другим — не получается. Закрылся я, что ли, изнутри, думаю? Зачем? Пытаюсь нащупать задвижку — не могу, как будто нет её.

Тогда я вспоминаю, что в кармане у меня спички должны быть. Сую руку в карман — точно! Слава Богу! Вытаскиваю коробок, зажигаю спичку и освещаю дверь в поисках задвижки… а её и, правда, — нету вовсе! Дверь — сплошная, или даже не дверь, а просто кусок ржавого металла в стене!

Тогда я ещё спичку зажигаю, и ищу рубильник, чтобы свет включить, но и рубильника нету! Везде осмотрел — ни следа! Как сквозь землю всё провалилось.

Да, что же это такое? Мерещится мне это всё, что ли? Я за голову схватился, по сторонам кручусь…

И в это самое время на меня накинулись какие-то тёмные сущности! Схватили с обеих сторон за руки, и потащили в сторону малого зала, обратно к люку. Я закричал:

— Отпустите, вы что! Отпустите, я вам говорю! Кто вы?

— Доза, ты чего орёшь? — отвечает мне одна сущность, что справа. — Это же я — Косой!

Я поворачиваю голову вправо, но вижу, что не Косой это, а демон страшный, рогатый!

— Не дёргайся ты, дурак! Сейчас уроню! — говорит мне теперь сущность слева. — Это я — Крах.

Поворачиваюсь влево — не Крах это — тоже демон! У обоих рога окровавленные, морды козлиные, ужасные, мохнатые! А вместо рук — копыта. И силища у обоих — неимоверная, никак мне от них не вырваться.

Притаскивают они меня к люку, открывают его, а там пламя — аж гудит, ревёт! И жар его мне лицо даже на расстоянии обжигает! Женщины в туннеле уже нету — сгорела, наверно, — только угольки остались. И невыносимая вонь ударяет мне в нос — вонь палёного мяса!

И тут у меня дыхание перехватывает от увиденного — возле печи Вадик Лось стоит, тоже рогатый, и рога у него светятся ярко-ярко, огнём! Роста он огромного! Чтобы под потолком поместиться, Лось аж на карачки встал, на меня люто зырит, и копытом по полу бьёт — искры выбивает! Я понимаю, что он у них тут главный. И чудище это, значит, гласит громогласно:

— Доцент, вот и твой черёд настал! Выбирай сейчас же: чай или водка? Что выберешь, то и пить всю оставшуюся жизнь будешь!

— Водка, конечно, водка! — кричу я дрожащим голосом.

А Лось и отвечает:

— Что-ж, это твой выбор! Слуги, кидайте его в пекло!

Только чудище скомандовало и копытом своим махнуло, как эти два демона, что у меня по бокам стояли, подняли меня над полом, и с силой швырнули прямо в огонь!

Боль сумасшедшая пронзила всё моё тело, а больше всего, почему-то, — ноги! Я весь вспыхнул, начал гореть, кожа моя покрылась волдырями и на руках, и на лице, шипит. Я ору, что есть силы, размахиваю всеми своими пылающими конечностями, а голос Лося мне:

— Доцент, да ты задрал уже брыкаться! Дай ноги уложу нормально!

И тут крышка люка с громким лязгом захлопывается…

Просыпаюсь я в неописуемом ужасе, с воплем: «Ааааа! Мамочки!». Открываю глаза, а вокруг снова темно и тихо. Ни какого огня, ни каких демонов вокруг меня нет. Я в подвале совершенно один.

Бог ты мой, неужели мне это всё приснилось! Какой кошмар!

Но тут я чувствую, что мои ноги в области икр что-то нестерпимо жжёт, и вскакиваю! Блин, что такое то? Машинально вытаскиваю спички из кармана, чиркаю одну и вижу — электрическая трамвайная печка прямо у меня под ногами, и она жутко горячая!

Отопительный сезон в этом году несколько припозднился, и мы приволокли в катакомбы самый дешёвый обогреватель, который смогли найти. Мои же друзья, Косой, Крах и Лось, когда меня притащили пьяного в «восьмёрку», чтобы я не замёрз, эту печку включили, но из-под меня её не убрали. Вот я во сне ноги на неё и забросил. Обжёг я их тогда здорово!

Но это всяко лучше, чем быть сожжённым заживо демонами в страшной печи крематория!

Я осмотрел свои ожоги и с досадой цокнул языком. Ничего, до свадьбы заживёт! Затем я всё в подвале выключил, вышел на улицу и, прихрамывая, поплёлся к себе домой залечивать раны и похмелье.

А водку я, на всякий случай, ещё месяца полтора после этой ночи не пил! Ну, мало ли…

Чечня

Эта история должна была войти в серию «Приколисты» сезона «Дети подвалов», и следовать за эпизодом «Менты», но… в самый последний момент перед публикацией, мы с моим редактором её отклонили. Как нам показалось, она не обладает достаточной индивидуальностью, и путает хронометраж. Однако я считаю, что история всё-таки достойна обнародования, и сегодня выпускаю её «вырезанной сценой». Пусть это будет коротенькое, но тоже приключение из 90-х — наше приключение.

Итак, Питер, зима…

Прошло совсем немного времени с предыдущего прикола с «ментами», как произошёл другой, подобного же характера. Одно потайное место в «восьмёрке» после этого случая мы с Серёгой Косым стали называть «чечня». А вот почему.

Надыбали мы как-то с ним себе портвешка пару по «0,7». Назывался он «Тарибана» или, как мы его все кликали, — «трибанана». Надыбали, и отправились пить его в «восьмёрку». Из родительских холодильников нахватали разной закуси, и ритмичными шажками за яркими чудесами!

Спустились в катакомбы.

А на улице в это время было уж шибко мерзостно: ветер, мокрый снег… в общем, бррр! Но мы ведь в «восьмёрке»! Вовсю шпарит отопительный сезон, и в подвале — Ташкент!

Изнутри закрылись, разложились, музычку тихонечко включили, сидим, пьём, беседуем.

Фигак, минут через двадцать во входную дверь стали неистово стучать! Стучали громко, но голосов не подавали. Мы прислушались. Ну, раз в «звонок» наш не сигналят, значит, — чужой. Да, да, из фильма Ридли Скотта. А потом — драконий вопль:

— Это милиция, давайте открывайте!

Мы с Косым переглянулись и, конечно, подумали, что это Лось с пацанами нас в ответку разыгрывают. Голос-то дверью приглушён, не понятно чей. А прошлый прикол с милицией ещё свежо сидел у всех в памяти!

Ну, хорошо, если реально пацаны, то откроем и вместе посмеёмся. А если менты, в натуре? Неее, открывать нельзя!

В дверь же продолжали долбить, и, похоже, уже прикладом. И вместе с тем, орать:

— Вы же сами себе проблем огребаете, уроды! Открывайте дверь! Мы всё равно зайдём!

Я и Косой выключили музыку, и как раз на словах Юры Хоя: «Ой, стучится! Кровопийца!» из песни «Колыбельная».

— Что делать будем, Доцент? — спрашивает меня Серёга шепотом.

— А хрен знает, — пожимаю плечами я. — Через третий подъезд, как Лось, уходить нельзя. Скорее всего, менты там везде нас ждут — они, ведь, не идиоты… наверно. Да и ноги мочить не хочется. Слушай, а пойдём глянем, может тот люк нам чего-нибудь даст!

И я указал Косому в сторону малого зала.

В малом зале нашего убежища в стене красовался один железный люк. Небольшой, где-то метр на метр, в метре от пола, и вёл он под землёй в вентиляционный «домик», что стоит на улице, метрах в пяти от основного здания. Мы никогда его особо не обследовали, было лишь ясно, что с улицы он давно завален мусором, как подвальная дверь во втором подъезде. Однако туннель, в него ведущий остался, в него можно было залезть и отсидеться там! И главное — люк изнутри тоннеля закрывался на железный засов, а со стороны подвала ручка была отломана. Короче, если в нём забаррикадироваться, то, разве что, выкурить нас получится — по-другому будет не достать.

Мы с Косым решили быстренько в этот туннель забраться. С собой взяли вино, стакан, сигареты, закуску и мафон, чтобы менты (если это, конечно, менты) не стырили.

Залезли, закрылись. В дверь подвала продолжали неистово стучать и кричать:

— Ну, вы не охренели часом, шпаньё? Открывайте, э!

— Сейчас взрывать будем!

— Говорит лейтенант милиции Ковальков…

— Взрывать он будет, ага! Наливай, Доза, — закуривая сигаретку и потирая руки, сказал мне Косой.

Я, ориентируясь по булькам, налил в стакан «трибананы». В туннеле было довольно темно, хотя со стороны вентиляционного домика исходило немного света — канал был захламлён не полностью, и оставалась дыра примерно с голову. Но из-за этой же дыры тут было и ужасно холодно — в неё с улицы задувал пронизывающий ветер, аж временами гул стоял!

— Пипец! — сказал я, поднимая воротник своей зимней косухи. — Как в Чечне, мля!

— Ты был в Чечне, Лёх? — усмехнулся Косой, закусывая порцайку.

— Нет, но… там, в окопах, сейчас, наверно, не лучше, — парировал я. — И менты, сука, как бородатые боевики, двери взрывают!

— Алё, охламоны, отойдите от двери, сейчас будет взрыв! — орали мусора откуда-то издалека.

— Ага, ядерный! Ааа-ха-ха! — заржал Косой.

Так мы просидели, наверно, с час. Ясен пень, никто ничего взрывать и не думал — не та ситуация. Просто менты брали на понты.

Мы изрядно замёрзли, но открывать люк и слушать, стучат ещё или не стучат, нам не хотелось. Мало ли «органы» уже внутри, а мы тут голову из люка высовываем: Здравствуйте, посравши!

Чтобы отогреть руки, я и Косой попытались разжечь маленький костерок из газеты, что завалялась у меня в кармане, но чуть не задохнулись от дыма — не вариант.

Прошло ещё полчаса. Звуки из недр подвала раздаваться давно перестали. Портвейн у нас уже закончился, терпение тоже, и мы решили рискнуть. Косой опустил задвижку, и люк с лёгким скрипом приоткрылся. Мы прислушались — тишина, ни кто не ходит, не стучит, не звенит цепями. Чужой своей челюстью не щёлкает! Слушали так, наверно, минут десять. Поняв, что никого нет, мы влезли обратно в подвал. Тепло сразу же окутало наши замёрзшие тельца, и приятными мурашками забегало по спинам. Тихонечко, на цыпочках, мы прошли к нашей комнате, потом к входной двери, и убедились, что ни кто так к нам и не вломился. По правде говоря, сделать это было достаточно сложно — задвижка мощная, но, при желании и возможностях МВД, — можно.

Что-ж, сидеть в «восьмёрке» мы в этот день больше не стали, да и не было особого смысла — бухло выпили, и ни кто из наших не пришёл. Теперь нам оставалось выбраться незамеченными на улицу. Так же осторожно, на цыпочках, мы вылезли из подвала. На улице никого не было, и уже стемнело. На свежевыпавшем мокром снегу, возле подъезда, чётко рисовались следы автомобильных шин, а также было много натоптано.

— Менты, похоже, были! — кивнул на следы я.

— Ага, вот это прикол! — согласился Серёга.

Я и Косой огляделись по сторонам, закурили, и, шатающейся походкой, побрели дальше, в поисках пьяных приключений и новых приколов.

Сезон. «Конец девяностых». 6 эпизодов. Глава 47

Если смотреть точную хронологию моей жизни, то сразу за сезоном «Дети подвалов» должно было следовать повествование о моей службе в рядах Вооружённых Сил Российской Федерации, куда я загремел в декабре 1995 года. Однако, когда я составил приблизительное оглавление своего романа об армии, то понял — это будет грандиозный проект, который сам будет состоять из нескольких сезонов. И тогда я решил не включать его в эту книгу, а сделать отдельно, а вслед за «подвалами» пустить сезон «Конец девяностых», который прямо продолжает эпопею «моих девяностых» в Питере.

Таким образом, литературный сериал «Мои Девяностые» разделился на две основные части: «Мои Девяностые. Питер» и «Мои Девяностые. Армейка», первую из которых мы сейчас с вами и проходим. И, я думаю, что этот двухлетний временной провал можно пока опустить, чтобы не нарушать целостность моих гражданских похождений.

Итак, дорогие друзья, вообразим себе, что утром 8 декабря 1995 года, когда я уже шёл в военкомат с вещами, вдруг упал в канаву, как персонаж фильма «Полёт навигатора», и вылез из неё уже в конце октября 1997 года.

Я встал, отряхнулся, забыл куда шёл, и отправился назад домой…

Привальная и первые заработки

Привальная

Сразу по возвращению из армейки взяться за ум мне не удалось. Да и вряд ли много кому это удавалось, ведь после двух лет, проведённых под бдительным взором Министерства Обороны, хочется наконец-то как следует расслабиться.

Я демобилизовался в конце октября 1997 года, и, ещё пока ехал, наметил себе не менее трёх месяцев отдыха. Правда, на что я собирался жить все эти месяцы, я до сих пор не могу понять, но возвращаться к «гоп-стопам» я точно не планировал.

К слову сказать, на некоторое время деньги у меня были — те, что мы с другими дембелями дёрнули в поезде у Безумного Макса74. Их тоже было не ахти как много, однако хватило на сабантуи в честь ДМБ и ещё на полмесяца скромной жизни.

В первый день я посидел за столом дома с родителями. Тогда они мне и объявили о том, что моя Наташка гуляет с Крахом. Я ещё подумал: раз она с Крахом, то моя ли эта Наташка? Однако подумать подумал, а повёл себя в итоге совершенно по-другому, о чём писал ранее.

На следующий день я отправился к своему другу Серёге Косому, который был сильно удивлён и безумно рад моему приезду, ведь о своём возвращении на гражданку я никому не сообщал, даже предкам!

Я помню, в первом же разговоре с ним он сказал мне:

— А мне буквально на днях показалось, что я видел тебя садящегося в трамвай. Вот, думаю, сволочь, ничего не сообщил, и даже не зашёл! И тогда я посетил твоих маму и папу. Дверь открыл батя, и говорит, что нет, дескать, ещё не приехал, но изо дня на день ждём.

В этот же день мы замутили у Косого дома отпадное пати в честь моей дембелюхи! Я позвонил (тогда ещё лишь по городскому телефону — сотовых не было) Сане Краху, который теперь жил возле Смольного на Тверской улице, и пригласил его. Звякнул Наташке, Ирке, Надюхе и… мои родители подсказали мне пригласить моего брата Юрца.

Через некоторое время собрались все. Братуня пришёл со своей девушкой Леной. У Косого к тому времени тоже появилась барышня по имени Марина, и она так же присутствовала на моей ДМБ-вечеринке. Накрыли офигенный стол, несмотря на то, что ситуация в стране к лучшему так и не изменилась. Гудели до позднего часа. Припоминаю, как я с Наташкой гонял за добавкой спиртного уже затемно.

Через денёк о моей демобилизации прознал ещё один мой одноклассник — Саша с погонялой Кукуня. Он позвонил мне домой и сказал:

— Лёха, как я рад, что ты уже дома! Слушай, а ты Лёшку Некрасина помнишь? Так вот, он тоже на этой неделе дембельнулся — заходил ко мне вчера. А давай завтра или послезавтра соберёмся у меня и хорошенько отметим эти два события!

Я схватился за и без того больную голову: ааа, опять пить!

— Конечно, я только «за»! И руками и ногами! — ответил я Кукуне.

Спустя ещё день мы собрались уже у Саши дома, на Крупской, но совершенной иной компашкой. На вечеринку, помимо меня, пришли мои одноклассники: Лёха Некрасин (он же Морячок — поймёте почему), Женька Омоновец, Серёга Поляк, ну и, конечно же, сам Кукуня. Его отец, мать, а также младшая сестра Маша были в это время в отъезде.

Квартира — наша, полянку мы накрыли тоже не хреновую, благо продуктовый магазин под названием «Захарка» был под боком.

У Кукуни стоял тогда видеомагнитофон. Он уже у многих в то время дома стоял, но видак Кукуни был наикрутейшим! Его батя, работавший раньше в ресторане одного из теплоходов, имел много хороших и полезных связей, связанных с заграницей. Дома у Саши всегда было полным-полно модных и необычных примочек, в том числе и технического плана. И видеомагнитофон у Кукуни был необычным — он крутил и видеокассеты VHS, и DVD, и всё это умещалось в одном корпусе. Очень редкая тогда штуковина производства Philips, если я не ошибаюсь.

Так вот, Лёха Морячок привёз две видеокассеты с видосами со своей службы на флоте. Видео было сделано очень грамотно, и мы все с большим интересом зырили, как под музыку группы «Любэ», кипит флотская жизнь, как корабль Морячка выходит в моря, швартуется в портах разных стран, и даже, как Морячок путешествует по Лондону.

Мы очень хорошо тогда посидели, и в тот самый день я крепко сдружился с Лёхой, хотя до сего момента мы почти не общались, проживая, кстати, совсем недалеко друг от друга.

Теперь мы с Морячком стали регулярно наведываться друг к другу в гости, часто вместе проводить время, вместе решать возникающие проблемы. И, честно признаться, после армии мой круг общения несколько поменялся. Саня Крах, Серёга Косой, Вадя Лось, Академик и многие другие из прошлой банды стали постепенно отходить на второй план. Началась жизнь другого пошива, хотя… часть тогдашних замашек всё-таки ещё у меня проявлялась время от времени.

Однажды Лёшка Морячок мне сказал, когда сидели за очередным пузырьком водочки:

— Слушай, мой отец сейчас работает начальником службы безопасности на складах фабрики-кухни «Невская», и на первое время пристроил меня к себе похалтурить. Пару раз я уже выходил, работал.

— Круто! — кивнул я, закинув в рот большую, вкусную чипсину.

— Суть в следующем, — продолжил тёска. — Там на сутки заступаешь, и на другое утро уже лаве в кармане. Ферштейн?75 Делать почти ни хрена не надо. Но мне одному скучно там сидеть. Если хочешь, давай вместе выходить, а бабло пополам. Дело в том, что там — склады: с алкашкой, с колбасными изделиями, со стройматериалами и прочей лабудой — можно и домой чего натаскать, и налево пустить, если аккуратно.

Я призадумался. С одной стороны, надо будет, конечно, теперь куда-то таскаться, что-то делать, ответственность какая-то ляжет. С другой, действительно, натырить можно домой продуктов, левак какой освоить, как Лёха говорит. Да, денежка на пивко, на сигареты, на жизнь… Можно, в принципе.

— Да, слушай, почему бы и нет, — согласился с Морячком я.

— Вот и чинно! — протянул мне руку Моряк. — Дай краба. Послезавтра к 8 утра подходи к фабрике — будем мутить мёд.

Первые заработки

Итак, наступил тот самый день, когда я должен был составить компанию Морячку на его новой работе. Впрочем, я мог бы в любой момент и уйти, если мне стало бы скучно, но…

Что хранилось на складах, которые сторожила служба безопасности бати Морячка? Много чего. Территория большая, помещений — тьма. В одной стороне — керамическая плитка, фанера, деревянные бруски, смеси, сантехника. В другой — ликёроводочные изделия, мясные продукты и прочее.

При таком большом ассортименте, нам двоим скучно не было бы в любом случае! Лёха тоже прекрасно понимал, что такой шанс упускать нельзя, и можно жить хорошо, если всё делать грамотно, не зарываться, и не подставлять отца.

Первые несколько смен мы лишь изучали с Морячком обстановку.

Камер видеонаблюдения в то время почти нигде не было. Вся безопасность складской территории нашей фабрики-кухни зависела от драной колючей проволоки вдоль забора, и трёх сторожей в смену. На территории располагалось всего три охранных поста: один главный, что на въезде, а также два — на складах ликёроводочных и мясных изделий.

Выходило, что выгодней всего нам было заступать на главный пост — его сторож отвечал также и за безопасность склада строительных товаров. Вскоре мы уже попробовали втюхать одному залётному снабженцу целые баллоны с углекислотой взамен пустых. Ночью. На одном из складов их насчитывалось сотни две, если не больше, так что пропажи углекислоты в двадцати из них ни кто бы и не заметил. Тем более, если пустые баллоны смешать с полными. Попробовали — получилось.

В эту же ночь другим людям мы продали двадцать погонных метров доски «пятидесятки». Люди, правда, были свои, но всё же.

В дальнейшем мы с Лёшкой стали действовать более уверенно и масштабно, даже среди бела дня, но уже с участием заведующего строительным складом Юрой Лебедько76. Фанера, кафель, краска, лак, ванны, унитазы, а также штукатурка и цемент с песком — к нам приезжали и увозили товар целыми машинами, а в учётных журналах всё мухлевалось по схеме заведующего. Деньги делились на троих.

Со складом ликёроводочных изделий был несколько другой коленкор. На этом складе дежурил старый НКВДэшник сталинской закалки Захарыч. Жадный до умопомрачения, он не позволил бы нам мутить здесь какие бы то ни было аферы. Он вообще молодёжь на дух не переносил, и считал их всех хитрозадыми, ищущими лишь, где и что у него украсть. Но один из его сменщиков, добрый пятидесятилетний дядечка, на днях уволился, и появилась возможность заступать на смену вместо него. Морячок специально попросил папу, чтобы тот не искал никого на его место, дескать, мы и сами с усами. Однако когда мы заступали на ликёроводочный, то старый «чекист» всегда умудрялся заступить на главный пост — как чувствовал. И снова у нас была подляна — он не пропускал левые машины.

Но мы с Морячком нашли выход. Одна стена ликёроводочного склада выходила прямо во дворы со стороны проспекта Обуховской Обороны. В тёмное время суток эти дворы были мрачные, и совершенно безлюдные. Сама же стена — высокая и кирпичная, но в одном её месте мы нашли заброшенное вентиляционное отверстие, заделанное стекловатой, и зашитое жестяными листами. Отверстию этому было уже много лет, и им давно никто не пользовался. Дыру мы внутри расчистили, жесть оторвали, но приделали её так, чтобы она прикрывала отверстие с обеих сторон, как и прежде. Однако это железо в любой момент можно было легко отодвинуть, зная как.

На Ельнике и на Невском рынке мы нашли людей, которым нужен был дешёвый алкоголь, и договорились с ними. В условленное время, ночью, эти люди подкатывали к дырке своё авто, мы передавали им через неё товар, и вуаля. Деньги за алкашку они нам отслюнявливали уже потом, при встрече.

Таким вот незатейливым образом пополнялась наша с Лёхой Морячком скромная дембельская казна, пока мы подрабатывали сторожами на складской территории фабрики-кухни «Невская».

В склады со съестным мы решили не лезть, почти, лишь иногда у нас не считалось за грех стащить оттуда что-нибудь пожрать на смену: колбасы, консервов, чипсов и попить… Нам вполне хватало того, что мы имели, а в погоне за бОльшим можно было и потерять бдительность.

Зарабатывали мы с Морячком так месяца три, пока Лёхин батя вдруг не уволился со складов. Только к этому мы уже были совершенно не причастны.

Клуб «Джиммис» и его негры

А между тем наши с Морячком приключения продолжались, и у меня есть ещё пара забавных историй, о которых я хочу рассказать вам более подробно.

Итак, Лёхин отец, а благодаря ему и сам Лёха, водили знакомства с неграми, что заправляли тогда ночным клубом «Джиммис». Клуб этот находился под самой крышей главного здания фабрики-кухни «Невская», и чтобы добраться до него, необходимо было подняться на самый верх по широкой мраморной лестнице.

Гостей из Африки было человека три или четыре — все молодые, высокие, но очень худощавые. Хоть убейте, я не помню, как звали их всех, но у одного, главного из них, имя было Годлумтакати. Произносить, ясное дело, это было тяжеловато, и мы с Морячком даже не стали имя никак сокращать, а прозвали негра просто Мамба. Мамбу любили все — этот чернокожий парень был хоть и страшным снаружи, но весьма добродушным и справедливым человеком внутри.

Как-то раз Лёха Морячок мне сказал:

— Доцент, на выходных мы с тобой на дискотеку сходим. Там негры под крышей заправляют — наши с батей знакомые. Скажу, что ты со мной, и тебя бесплатно пропустят.

В общем, меня, как и обещал Моряк, на дискач пропустили бесплатно, так как неграм уже успели объяснить, что я — Лёха Доцент и Лёха Морячок — протеже и сын начальника службы безопасности местных складов, и им, типа, всё можно.

— Ви кто?

— Лёха и Лёха!

— Прахадитэ, а то потом нам будэт плохо!

Так было и в дальнейшем. Впоследствии мы с Морячком даже приглашали на дискач других своих знакомых, например, Саню Краха, Сержа Косого, Шурика Кукуню, Жеку Омоновца, а также девчонок, но там уже как получалось: кого — бесплатно, а кому и платить за вход приходилось.

На входе, помню, всегда стоял один и тот же негр — тот самый Мамба. Он хоть и был здесь заправлялой, но не брезговал работой «не по статусу»: и вышибалой он батрачил, и полы помыть мог, и снег перед входом чистил…

Я же ему любил всегда всякую хрень по-пьяни зачёсывать, а он терпеливо слушал, улыбался и кивал головой. Душечка!

И вот однажды мы пошли с Морячком в очередной раз на дискотеку, и умудрились не только захватывающе провести время, но ещё и сорвать нехилый куш. А дело было так.

Примерно к полуночи, когда наши ноги уже стали ныть от ритмичных танцев, а лёгкие задыхаться от табачного дыма, я и Лёха решили выйти на улицу за порцией прохладного ночного воздуха.

Выйдя из клуба на мраморный лестничный марш, где помимо входа в заведение находился и кабинет его руководства, мы услышали, что за дверью с надписью «Администрация Джиммис» очень сильно шумят. Оттуда раздавались женские крики, мужская ругань (и русская и нет), звук падающих тел, бьющаяся посуда и прочий грохот, говорящий о происходившей там драке. Затем дверь с силой распахнулась, и из неё вывалились два негра, четыре здоровенных русских бугая и две молодые девчонки, судя по всему — проститутки. А, может быть, и нет, но вида вызывающего.

Бугаи, а это, вероятно, была какая-то братва, наезжали на чёрных, что-то у них требуя, девки же при этом мерзко визжали, мешая и тем и другим.

Я и Морячок быстро шмыгнули обратно в клуб, и притаились за дверью, так что участники разборки не успели нас заметить. В щель между дверью и косяком мы с интересом продолжали наблюдать за происходящим.

После непродолжительного нецензурного разговора, оба негра резко метнулись по ступенькам вниз, чего-то крича на своём африканском. Братва и бабы понеслись за ними. Слышно было, как они все выскочили из здания на улицу, а затем послышалось несколько хлопков — стреляли из пистолетов.

Спустя минуту мы с Лёхой тихонько вылезли из укрытия, чтобы продолжить свой маршрут в сортир, но в этот самый момент из распахнутой администраторской двери осторожно выглянул испуганный Мамба. Увидев нас, он прошептал с акцентом:

— Гдэ они?

Я и Морячок переглянулись. У Мамбы с подбородка капала кровь, видимо ему досталось.

— На улицу побежали, — сказали мы в унисон. — А что случилось?

— Пошлите, поможете! — замахал нам негр.

Мы с Лёхой огляделись вокруг и, убедившись, что посторонних глаз нет, быстро заскочили в кабинет вслед за чернокожим. Мамба захлопнул за нами дверь.

В помещении всё было перевёрнуто вверх дном, а мебель сдвинута со своих мест, словно здесь что-то искали, а потом дрались, или наоборот. Несколько стеклянных бокалов, две бутылки из-под коньяка, а также чашки и тарелки валялись на полу разбитыми. Вокруг были разбросаны фрукты: бананы, хурма, яблоки… На паркете виднелись кровавые разводы.

Мамба присел на корточки в дальнем углу кабинета, и небольшой монтировкой что-то стал ковырять в полу.

— Парны, я сейчас вам дам две сумка, — сказал он, — каждому по одной. Пока мафья не вернулса, берите их, и в танцзал. Спрячтэсь там. Потом патыхоньку надо вийти, и принести сумка на Сэдова… эээ… Алексей, ну, ты знаэшь Магарыта?

Последней фразой негр обратился к Лёхе Морячку.

— К Марго? — понял Морячок, поскольку уже на днях был на этом адресе — помогал затаскивать мебель.

— Да, Марго, Магарыте, — утвердительно закивал Мамба. — Только сматрыте, чтобы ныкто не видел! Астарожно! Если всо хорошо, то двер открою я. Если нет, то Магарыта — она вас отблагодарыт.

Пока Мамба говорил, он отковырял монтировкой небольшой фрагмент паркета на полу. Дальше негр стал уже орудовать голыми руками, поднимая и отбрасывая в сторону паркетные куски побольше, под которыми открывался весьма вместительный тайник с находящимися в нём двумя спортивными сумками. Сумки выглядели пузатыми. Мамба вытянул их обе на поверхность, одну толкнув по полу ко мне, другую — к Морячку.

— Так, всё, уходыте, — крикнул нам негр, — быстро!

Мы похватали сумки. Осторожно выглянув на лестничную площадку, я и Лёха Морячок метнулись в клуб, и растворились в сверкающей темноте и грохоте танцевального зала. Протискиваясь среди танцующих людей в поисках места, где можно пересидеть время, мы, наконец, заметили свободный столик. Закинув сумки под стол, я и Морячок уселись в кожаные кресла, раздумывая дальнейшие действия.

Разные мысли вихрем вертелись в наших головах. Как-то стремительно складывались обстоятельства. Мафия? Боже мой, с мафией я ещё ни разу не сталкивался!

Я стал прокручивать в башке прямо-таки голливудские сюжеты. Мне представлялось, как в толпу врываются гангстеры Джона Диллинджера или Аль Капоне, стреляют в потолок, валят людей на пол и начинают поиск своих украденных денег. Вдруг взгляды мафиози останавливаются на сумках под нашим столом… Далее следовали нечеловеческие пытки: иглы под ногтями, шипящие паяльники в задницах и прочее. Из-за прилива адреналина, фантазия моя разыгралась не на шутку.

То, что в сумках были деньги, я уже знал — моё любопытство не заставило себя долго ждать, и я приоткрыл застёжку-молнию. В открывшееся отверстие выглянула пачка американских долларов купюрами по сто баксов.

— Лёха, — позвал я Морячка, перегнувшись через стол, — В сумках — зелёные! Много зелёных!

— Я и подумал, что лаве, — согласился тёска. — Доцент, через полчаса ухожу я, а через час — ты. Встречаемся у второго подъезда «девятиэтажки».

— Ок. Слушай, а может это?..

Страсть наживы стала одолевать во мне не только страх перед мафией, но и разум в целом.

— Что?

— Дёрнем несколько пачек!

— Ты чё, дурак?

— А что? Может, они впопыхах где просчитались! Тут ведь такая муть-баламуть царит всегда: бандосы, бл@ди, мусора, наркодилеры, скорее всего — всякой твари по харе! На нас и не подумают!

— Не, Лёх, не надо! Я с Мамбой в хороших отношениях. Батю моего они знают. Не! Да я те отвечаю, или Мамба, или Марго нам нехило отвалят за услугу! Только надо всё нормально сделать.

— Да?

— Бля буду.

Я нехотя согласился. А всё-таки соблазн на меня сперва навалился грандиозный, с которым было крайне тяжело справиться. И правда, как в голливудском кино! Но я сумел усмирить свою алчность, и был за это неплохо в итоге вознаграждён.

Мы продолжали с Морячком сидеть и слушать музыку. «Линда», «Русский Размер», «Кар-Мэн», «Руки Вверх», а также «Dr. Alban», «Scooter», «Snap» и многие другие модные тогда зажигатели молодых сердец напрягали наши барабанные перепонки. Я сходил к барной стойке и заказал нам по пол-литра пива, чтобы стол не был пустым, и не вызывал подозрений.

Каждый раз мы сквозь толпу поглядывали на входной проём, откуда в любой момент могли показаться братки, но так никого в нашем поле зрения и не появилось.

Время уже было далеко за полночь, и, наконец, Морячок встал со своего места.

— Всё, я пошёл, — бросил он мне, перекинул свою сумку через плечо, и зашагал к выходу.

— Лёха, Доцент, — оглянувшись, крикнул мне тёска, — слышишь, через полчаса! И не хулигань!

Я смотрел ему вслед, и мою душу терзала такая невидимая брань, что шла кругом голова. Мысль о том, чтобы стащить из сумки пару-тройку пачек и закинуть их по пути к рандеву домой томила меня. Затем она сменилась благими думами, ведь, если сорвусь, то я могу подставить друга, и ввязаться в большие проблемы. И тогда эта мафья со стволами, придёт уже ко мне домой, и грохнет меня! А потом в мой дом ночью влезет страшный Мамба, применит ко мне магию Вуду, и я стану зомби, как в песне «Убили негра» группы «Запрещённые барабанщики». Зачем мне такой гемор? Ведь это только негры могут мёртвыми играть в баскетбол77. Нет, нельзя! Мне верят!

За этой борьбой с самим собой тридцать минут проскочили почти незаметно. Наконец я допил своё, уже почти выдохшееся пиво, и встал из-за стола. Диджей, помню, поставил тогда «Руки Вверх — Бандито», и толпа забилась в шкодном танце.

Я вытащил сумку из-под стола и, закинув лямку на плечо, стал протискиваться сквозь море дрыгающихся тел к выходу, внимательно следя за обстановкой вокруг, чтобы в любой момент втопить по-полной.

Выйдя на лестницу, я убедился, что на площадке с кабинетом администрации всё тихо, и нет никого подозрительного. Лишь тогда я уверенно засеменил вниз.

Когда за моей спиной захлопнулась массивная полустеклянная дверь главного входа в фабрику-кухню, я почувствовал себя более уверенно, поскольку вышел в привычный для меня мир родной Обуховки. Я закурил и расслабленно выпустил изо рта струю сизого дыма. На улице было всё тихо. Около дверей дышала свежим воздухом молодёжь. Они о чём-то между собой болтали, весело смеялись. О произошедшей час назад здесь перестрелке даже ничего и не напоминало. Что говорить, ведь это было уже обычное дело для «бандитского Петербурга».

Выйдя из фабрики, я свернул налево, и нырнул в тёмные дворы, где, пытаясь запутать следы, обошёл почти все родные пенаты, прежде чем вышел на улицу Седова. Слежки, как я убедился, за мной не было. Если бы не внутренний мандраж, играть в тайного агента-перевозчика было бы гораздо увлекательней. Однако я нервничал, и будь моя миссия связана с реальной шпионской деятельностью, наверно, я наделал бы кучу ошибок.

Опять дворами, вдоль Седова, я добрёл до пресловутой «девятиэтажки». Не у второго подъезда, как договаривались, а уже на углу дома меня ждал Морячок.

— Ты чего так долго, Лёх? — возмущённо начал тёска. — Я уже запереживал, не перехватили ли тебя! Или, может, дёрнул с сумкой.

— Нет, всё нормально, — успокоил Морячка я, — просто по дворам плутал.

Мы с Лёшкой зашли в нужный подъезд и поднялись на шестой этаж, где дверь нам открыла аппетитная чернокожая девушка по имени Маргарита.

Оказалось, что Мамбе пришлось срочно рвать когти за город, а в клуб была вызвана милиция. Но он позвонил Марго и сказал ей, что, если «два Алэксэя» всё сделают правильно, хорошо нас отблагодарить. Дескать, мы — хорошие ребята!

Негритянка забрала у меня сумку и быстро пересчитала пачки баксов. Всё было нормально. Тогда Марго протянула мне и Морячку по одной пачке. Затем она сходила в комнату, и принесла оттуда две бутылки болгарского бренди «Солнечный Берег» («Слънчев Бряг»), а также две упаковки батончиков «Bounty». Маргарита плохо говорила по-русски, поэтому без слов отдала всё это нам, и кивком головы указала нам на дверь. Мы с Лёхой взяли свой заработок, и вышли на лестничную клетку.

Таким вот неординарным образом, благодаря счастливому случаю, я и Морячок заработали себе почти на месяц жизни, да ещё и хорошо отметили это дело, устроив на следующий же день отменный сабантуй!

А негр Годлумтакати, точнее — Мамба, и его чернокожие соотечественники как-то всё-таки уладили этот вопрос с братвой, поскольку клуб «Джиммис» продолжал успешно существовать ещё несколько лет после описанного мной случая.

Шальные деньги, или Старый фашик

Есть ещё один интересный случай, произошедший со мной и Морячком, о котором я спешу вам здесь поведать.

Случилось это в воскресный день, рано утром, мы с Лёхой как раз заканчивали свою очередную смену на складах фабрики-кухни «Невская». Сторож, который должен был нас сменить, пришёл на пару часов раньше, чем положено. Он жил неподалёку, ночь у него выдалась бессонная, и он решил пойти на работу. Мы с Морячком сменились, и пошкандыбали по домам в твёрдой уверенности, что сейчас завалимся дрыхнуть как минимум до полудня.

По пути, правда, мы заскочили в клуб к Мамбе — Морячок хотел отдать ему какие-то бумаги, переданные отцом. Субботняя дискотека только недавно закончилась, и по мраморным ступенькам на выход струились ручейки вдоволь натанцевавшихся пацанов и девчонок.

Сделав дело, мы вышли из клуба на проспект Обуховской Обороны, по которому дошли до улицы Ткачей, где и свернули в сторону Бабушкина. Дворами мы решили не идти — погода была сырая, а там темно и грязно.

Мы шли, стараясь себя бодрить разными приколами. Хоть за ночь мы и накачались кофе с крепким чаем, однако усталость давала о себе знать. Вдруг Морячок мне говорит:

— Доцент, отлить хочу. Погоди, я сейчас.

И Лёха заскочил в ближайший из дворов. Я остался стоять на улице, мусоля во рту свою уже давно потухшую беломорину.

В тот день я оделся, как заправский ханыга, и моя матушка, добрая душа, мне в этом очень помогла, забросив накануне в стирку почти все мои приличные вещи. На смену мне пришлось надеть старые рваные джинсы, батькин пиджак, и кепарик, который я как-то отжал у Серёги Косого. На ногах — кеды, да ещё и башка лысая. Морячок мне тогда сказал, что я напоминаю Промокашку из фильма «Место встречи изменить нельзя». С беломориной в зубах — вообще улёт!

Вдруг гляжу, выползает из подворотни мусорской УАЗик, и прямиком ко мне. Ну, думаю, лишь бы тёзка сейчас из-за дома не вылез!

Стою, в общем, хрена ли мне, что с меня взять? Из остановившегося рядом со мной «козелка» вышли два дятла с автоматами наперевес:

— Откуда и куда идём? Документы!

— Документов с собой нет, — отвечаю я. — Иду домой с дискотеки, с Джиммиса.

Посмотрели на меня оба лютым взглядом.

— Вытаскивай, — говорят, — всё из карманов на капот! Лицом к машине, руки подними!

Я выгребаю содержимое карманов, а там, как всегда, два презерватива, пачка Беломора, спички, ключи от дома… Встал лицом к УАЗу, руками об него оперся. Один из ментов обыскал меня.

— Чистый, — сказал он своему коллеге, который в это время с интересом разглядывал мои ключи.

— Это ключи от дома, — говорю я ему, так, на всякий случай. — Здесь, на Ткачей живу, в доме номер 60.

— Ладно, — отвечает мусор, — давай проедем с нами до 10-го отделения. Если правду глаголешь, то через час уже будешь дома.

— А за что берёте то? — стал возмущаться я, поскольку перспектива сидеть до утра в КПЗ меня не устраивала. А «через час отпустим» — это ещё вилами по воде писано. — Я спать хочу, ребята! Всю ночь дрыгались!

— Спать? — засмеялся мент. — Неужели «кокс»78 не бодрит? Знаем мы Джиммис — там негры разной хернёй торгуют.

— Какой «кокс», вы чего?

— Давай, давай, забирай свои причиндалы с капота, и в обезьянник! — грубо подтолкнул меня к УАЗу мусорок. — В отделении всё выясним, в том числе и личность.

И меня принялись запихивать в тесный и вонючий зад «козелка». Прежде чем забраться в машину, я украдкой глянул в сторону двора, куда ушёл Морячок — из-за угла дома выглядывала его ошарашенная рожа.

Доставили на Перевозную набережную меня быстро, я не успел даже приуныть. Высадив моё тело у ментовки, патрульные завели его в дежурную часть, и отбыли восвояси.

Дежурным мусором сидела, помню, светловолосая немолодая женщина — старший лейтенант милиции, которая начала допрос: «Как звать? Где живёшь? Откуда и куда шёл? Кто подельник?» и т. п. Я снова повторил ей всё то же самое, что и патрульным ментам. Тётка как-то страстно меня разглядывала, и мило улыбалась. Я ещё подумал: ну, не извращенка ли?

В это время мне снова принялись потрошить карманы — мент-мужик выгребал из них всё содержимое на стол.

И тут случилась удивительная вещь — в дежурку с улицы зарулил… мой старый знакомый — лысый следак Воробьёв, который избивал меня в своём кабинете много лет назад (читайте сезон «Становление пацана», серию «Первая мусарня»)! Этот козёл остановился возле меня, вперил в моё лицо свои фашистские зенки, затем спросил у дежурной:

— Он?

— Да, — ответила она.

Тогда Воробьёв схватил меня за рукав и потащил наверх по лестнице на второй этаж, где, как оказалось, до сих пор находился его кабинет.

— Тааак, — начал он, усадив меня на стул, и сам располагаясь на своём рабочем месте. — Кумачёв Алексей?

Я кивнул.

— Моя фамилия Воробьёв, — продолжал он. — Я — следователь. Меня тут из-за тебя с постели подняли ни свет ни заря, оторвали, так сказать, от жгучей любовницы. Поэтому я в крайне хреновом настроении, и чем быстрее мы с тобой разберёмся, тем лучше для нас обоих.

Здесь я начал соображать, что майор меня даже не узнаёт. Вот, старый маразматик! Тогда я пацаном перед ним не струхнул, а сейчас и подавно не собираюсь!

— Это форменное безобразие! — сразу запротестовал я. — Хватают с утра, везут, допрашивают, а за что — не говорят!

Следак сощурил глаза.

— Ты что-то имеешь против моей формы? — спросил он.

— Безобразие форменное, говорю, — уточнил я, сделав ударение на первом слове.

Воробьёв уставился в принесённую им с собой бумагу, и начал с неё читать:

— Итак, Кумачёв, согласно данному протоколу, на улице Ткачей, в доме номер 4 этой ночью обокрали квартиру одного коммерсанта. Тебя, правда, патрульные заметили уже спустя три часа после совершения преступления, поэтому… у меня имеются насчёт тебя сомнения. Но нужно всё проверить.

Ментяра вдруг сузил глаза, и в упор посмотрел мне в лицо.

— И где-то я тебя, сука, видел… — задумчиво произнёс он.

У меня пробежали мурашки по спине.

— Да ну, какой коммерсант? — возмущённо развёл я руками, будто не заметив его последней фразы. — Я же говорю, с дискотеки иду. У меня там негр знакомый есть, заправляло ихний — Годл… Годлумтакати. Я перед уходом с ним общался — он подтвердит!

— Годлумтакати? Катя? — вышел из задумчивости следак.

— Мамба мы его зовём.

— Мы его Катя зовём, — отрезал майор. — Сейчас я ему позвоню.

— Только скажите, что Лёха и Лёха — сын начальника службы безопасности Некрасина и его друг, — поспешил напомнить следаку я.

Мент снял телефонную трубку и набрал номер. На том конце провода долго не отвечали, и я уже занервничал. Хотя, раннее утро — ничего удивительного. Потом, видимо, трубку сняли, мусор представился ответившему, задал относительно меня несколько вопросов, и с ехидной мордой положил трубку обратно на аппарат.

— Катя говорит, что не знает ни каких Кумачёвых и Некрасиных, — постучал пальцами по столу следак. — Да, и кто такой этот негр? Такой же коммерс, какого сегодня ночью ты кинул. К тому же приехал он из Африки, и, я уверен, что он торгует и наркотой, и палёной алкашкой в своём клубе за моё поживаешь! И мне будет проще, если я посажу сейчас именно тебя — искать больше никого не надо. А Катя всегда подтвердит то, что я от него захочу!

Моё лицо налилось кровью. Вот ведь, сука! Я вскочил со стула, как Груздев во время допроса Жегловым.

— Ну что за беспредел-то? — закричал я. — Так нельзя! Я ни кого не обворовывал! У меня свидетели есть!

— Сядь на место! — долбанув рукой по столу, заорал следак. — Пока вы, дебилы, вместо того, чтобы работать, ходите к неграм ногами дрыгать и мурло водкой заливать, такие как они будут к нам ездить и разводить тут свою… бодягу! У нас своих чёрных хватает! А тут негры ещё едут!

Затем он резко встал из-за стола и, бросив мне: «Жди здесь!», вышел из кабинета.

Поскольку кабинет Воробьёва был первым от лестницы, то я расслышал, как он поднимается выше этажом.

На какое-то время я остался у следака в логове совершенно один. Что-то щёлкнуло в моей башке, и я решил пошарить у него в столе. А вдруг нарою какой компромат! Раз эта свинья любит подляны, то и мне тоже нужен какой-нибудь козырь!

Я открыл верхний ящичек — бумаги, ниже — кусок заплесневевшего хлеба и снова бумаги, третий — мыло и верёвка (Зачем? На всякий случай?), самый нижний… а там — деньги! Пачек пятнадцать купюрами по десять косарей деревянных. Недолго думая, я хапнул из кучи четыре пачки, и засунул себе под рубаху. Протолкнул к спине, чтобы за пиджаком было не видно, и снова уселся на своё место.

Сижу, а сам думаю, лишь бы теперь эта тварь не вспомнил меня, а то допрос может затянуться, и вдруг баблом засвечу. Тогда мне точно не отвертеться. Промелькнула мысль закинуть деньги обратно, но послышались шаги по ступенькам, и в кабинет снова вошёл Воробьёв.

— Можешь быть свободен, — тихо проговорил мент, усаживаясь за стол. — Катя сказал, что знает вас — и тебя и друга твоего Некрасина. Кстати, а где твой друг?

— Дома уже, наверно.

— Наверно?

— Мы вместе с дискача шли. Он отлить отошёл, а меня патруль схапал на Ткачей.

— Повезло! — усмехнулся следак. — С двумя было бы забавней: одним другого давишь — столько интересного всплывает!

Ну, думаю, и паскуда же этот, майор Воробьёв! Столько времени прошло, а он ни на грамм не изменился — всё те же подлые методы! И работает ведь ещё эта нацистская гнида, не грохнули!

Следователь снова уставился на меня своим крысиным взглядом, гадко сузив глаза.

— Где же я тебя мог видеть? Мы с тобой здесь не беседовали как-то? — вновь задумался мент.

— Нет! — твёрдо ответил я. — Я в «десятке» в последний раз был, когда паспорт получал — четыре года назад.

Воробьёв небрежно махнул рукой, дав понять, чтобы я убирался.

Я вышел из кабинета следователя и быстро спустился в дежурную часть, чтобы забрать свои, изъятые у меня, вещи. Женщина старлей глянула на меня, и её лицо опять озарила вожделенная улыбка.

На местный телефон позвонили. Мент-мужик взял трубку, выслушал, после чего выложил на стол все мои карманные принадлежности. Я схватил их, расписался, и пулей вылетел из отделения милиции.

Вырулив от «десятки» на Обуховку, я услышал позади себя резкий окрик:

— Стой! Кумачёв, стоять! Стоять, я сказал!

В голову ударила шальная мысль: просёк, мудила тряпочный! Надо бежать!

И я втопил по-полной: через проспект, где чуть не попал под машину, потом во дворы, по дворам меж домов… А вслед за мной кто-то бежал и, почему-то, смеялся. Затем снова стали орать:

— Стоооой, куда ты так несёшься! Погоди, Доцеееент, это я — Лёха!

Услышав своё погоняло, я замедлил бег и, остановившись, оглянулся. Ну, ёлы-моталы, это же Морячок! Во, я рванул! Минут пять я не мог отдышаться, и в то же время меня начал пробирать истерический смех.

Лёха уже догнал меня и, видя, что я смеюсь, тоже захохотал.

— Ты чего, дорогой друг? — начал он. — Ты сбежал от них что ли?

— Неее, — замотал головой я сквозь ржач, — тут другая история. Сейчас расскажу.

Отдышавшись, я закурил, и стал весьма эмоционально рассказывать Лёхе всё, что со мной произошло. Пока я говорил, у Морячка всё шире и шире становились глаза, и, когда дошло дело до денег, и я приподнял пиджак, продемонстрировав Лёхе свой улов, он воскликнул:

— Ааа-ха-ха, ну ты и молодчик, Доцент! А не спохватятся? Не выйдут на тебя?

— Лёлик, скорее всего, это грязные деньги, вряд ли эта мразь будет поднимать шум из-за них, — успокоил его я, хотя сам задумался над его словами. — Накрайняк, спрячу свою долю где-нибудь — нету у меня ничего, не брал.

— Не понял, а там есть ещё чья-то доля? — удивился мой приятель.

— Твоя, Лёх! — хлопнул я Морячка по спине. — Ты ведь пришёл меня к отделению встречать, а значит — мы вместе были!

Мы снова от души посмеялись, и, действительно, было чему радоваться — так всё удачно получилось.

Через несколько минут мы с товарищем были уже у него в подъезде на улице Бабушкина, где я поделил с ним деньги пополам. Выкурив по сигаретке, мы разбежались: Лёха поднялся к себе на этаж, а я пошёл к своему дому. Нам необходимо было хорошенько выспаться после такого насыщенного утра.

Да, деньги я на всякий случай спрятал, и пролежали они там месяца полтора. Однако всё закончилось благополучно, и ни майор Воробьёв, ни другие мусора мне после этого даже не звонили.

Увы, но дружеские отношения у нас с Моряком рухнули спустя полгода. О причинах я здесь не стану распространяться, но одно могу сказать: деньги — это грязь, которая может разъесть любой, даже самый крепкий союз! И чем денег у тебя меньше, тем светлей твоя душа, твои чувства!

К сожалению, человечество пока не научилось обходиться без этих поганых бумажек, так что добро ещё долго будет продолжать от них страдать.

А по трилогии про Доцента и Морячка у меня всё.

Перелистываем дальше.

Поймай меня, если сможешь

Трамвайный парк

Наконец, я решил официально устроиться на работу.

В моей голове проскакивали мысли пойти служить в армию по контракту. Я даже беседовал по этому поводу со своим отцом, спрашивал совета, и он это одобрил.

Придя в военкомат с таким вопросом, я был сразу загружен огромным списком документов, какие надо было собрать, а также направлен в какую-то контору близ метро Нарвская, где была неплохая вакансия — таможенником. Съезди, говорят, посмотри, а потом нужные справки соберёшь. Минут сорок я там от метро ещё пешком шуровал, и это меня изрядно напрягло.

Когда я всё-же добрался до адреса, меня ждало ещё одно разочарование — отдел кадров меня забраковал. Кадровику (мужику в военной форме) не понравились мои наколки на кистях рук.

— Что это? Зачем это? Как ты будешь на таможне у иностранных граждан документы такими руками проверять? — брезгливо глядя на мои изрисованные клешни, запричитал он.

— Ой-ой-ой, да больно надо! Чао! — фыркнул я, и ушёл.

По дороге домой у меня пропало желание вообще соваться работать на Министерство Обороны. Настроение рухнуло, и я больше не пошёл в военкомат.

Поскольку пахать за копейки на грязном заводе я тогда тоже не очень-то хотел (промышленность в стране ещё не поднялась на ноги), то я решил попытать счастья в транспортной отрасли. Во-первых, я любил кататься. Во-вторых, мне говорили, что работа контролёром на автобусах, троллейбусах и трамваях — это интересно и прибыльно.

В конце девяностых контролёрами работали молодые крепкие парни, а-ля — бандиты, которые запросто могли надавать по шее и вышвырнуть из транспорта любого, даже самого крупного «зайца».

В городе действовала специальная служба, которая руководила работой контролёров. Эти парни все одевались одинаково брутально: летом — чёрный костюм типа военного обмундирования, с разными крутыми нашивками, берцы, бейсболка; зимой — то же самое, только ещё тёплая чёрная куртка, чёрные шапки-пидорки и полуперчатки. Выглядели ребята, как спецназ группы «Альфа», чёрной балаклавы лишь не хватало.

Короче, работали контролёры бригадами по трое-четверо на маршруте. Заходили, например, в троллейбус, проверяли у пассажиров билеты, у кондукторов накладные и, если кого поймали без билета, то — за руки за ноги и на улицу, где штрафовали без лишних свидетелей. Ментов они редко подключали, так как законность их методов тоже вызывала определённое сомнение.

И вот, их деятельность меня тогда заинтересовала. Однако и здесь я тоже столкнулся с неудачей. Когда я сунулся в их контору — меня не взяли, сказав, что штат уже полный, и влезть на такое вакантное место сейчас очень непросто. В отделе кадров, правда, дали рекомендацию втиснуться пока в трамвайный, троллейбусный или автобусный парки, кондуктором, хорошенько вникнуть в транспортную деятельность, а потом меня, дескать, могут приметить нужные люди.

Что там в эту деятельность вникать, и какие люди меня могут приметить, я сперва не понял, но рекомендации внял, и отправился в ближайший к моему дому трамвайный парк на разведку.

В двух станциях метро от меня, на Пролетарской, располагался «Трамвайный парк имени Володарского №7». Сколько раз я проезжал и, даже, проходил мимо него за всю свою жизнь, но о том, что когда-то буду в нём работать — никогда не думал. И, на тебе, — пришёл устраиваться!

Разведка далась без боя, и меня тут же трудоустроили кондуктором. В первый же день мне выдали удостоверение «кондюшки»79, по которому я мог бесплатно ездить почти на всех видах городского общественного транспорта.

Я ещё тогда заметил, что удостоверение это выполнено настолько банально, что его можно было запросто подделать. Заурядная печать на бумаге чуть повышенной плотности: обложка имела салатовый цвет с надписью «ГОРЭЛЕКТРОТРАНС. ТРАМВАЙ». На внутренней части документа — мои ФИО, подпись и штамп трамвайного парка. Всё. Ни фотографии, ни каких-то водяных и тому подобных знаков — ничего. При этом, как я вскоре узнал, в троллейбусных и автобусных парках было то же самое, только цвета обложки были иные: троллейбус — жёлтый, а автобус, кажется, — синий.

Честно говоря, спустя недели три работы я провёл один эксперимент со своей ксивой. Я заметил, что для проезда в транспорте по удостоверению, достаточно было показать кондуктору только его обложку, да и то — мельком. Что написано внутри документа никто никогда не проверял, даже брутальные контроллёры. Наверно, им и в голову не приходило, что кто-то будет подделывать такую шелупонь. Так что однажды я нарисовал обложку своей ксивы фломастерами, и ездил по ней месяца полтора-два, пока не уволился из трампарка. Я хотел даже нарисовать пару удостоверений для своих старых корешей — Косого и Краха, но они усомнились в надёжности мероприятия, и не согласились на это.

Проработал я в трамвайном парке три с небольшим месяца. Не интересно мне там стало. Коллектив, в основном, — одни старпёры, а старпёры не лезут ни в какие аферы. Боялись даже использованные билетики второй раз пассажирам продавать. Мне подумалось, что никто никогда меня тут не приметит — в этом «доме престарелых».

К тому же, как я узнал, за работу на трамвае положена вредность из-за повышенной вибрации, и она была у водителей. Но к кондукторам это почему-то не относится, словно мы не на трамваях ездили, а бегали рядом.

А тут ещё некоторые хорошие коллеги мне посоветовали перейти в троллейбусный парк, дескать, там коллектив гораздо моложе, и есть много способов подработать, даже нелегально. Подробности мне не рассказали, но я заинтересовался.

Троллейбусный парк

Итак, весной 1998 года я покинул трамвайный парк, и устроился в «Третий троллейбусный», который располагается тоже недалеко от моего дома, только в другом направлении. На вопрос симпатичной кареглазой кадровички: «Почему я ушёл с предыдущего места?», я ответил:

— В трамваях меня колбасит!

Такого утверждения было достаточно, чтобы, похихикав, она оформила меня на работу и выдала «жёлтенькое» удостоверение.

Далее я посетил кабинет своего будущего начальника участка по имени Павел Николаевич (чуть позже я его начал называть просто Пал Калыч или Калыч, что он, впрочем, и заслуживал). Этот шестидесятипятилетний тип проработал в троллейбусном парке уже лет двадцать-двадцать пять, прослужив до этого в милиции — следователем, за что, вспоминая свои ранние приключения, я его сразу же и возненавидел.

Ох, он-то мне всю плешь и проел, пока я работал на троллейбусе! Не фашист, конечно, но тоже матёрый волчара! Однако об этом будет ещё впереди.

А пока, мы с Калычем пожали друг другу руки, он позадавал мне с десяток несложных вопросиков, и мы распрощались, договорившись увидеться на предстоящих уроках.

Да, именно — уроках!

Казалось бы, принцип работы кондукторов заключается в элементарном — ходи по троллейбусу и продавай билеты. Но не всё так просто. Три дня я ползал в парк, где Пал Калыч проводил мне, и ещё шестерым таким же, как я, обучение: правил дорожного движения, первой медицинской помощи при несчастных случаях, а также действия в критических ситуациях, типа ДТП, стихийное бедствие, теракт и т. п. Кроме того, он проинструктировал нас относительно поддельных проездных документов и денег, чтобы знать и не оказаться облапошенными — это мне понравилось больше всего.

В последний день обучения мне предложили выбрать, когда я планирую приступить к работе, и, поскольку на дворе был четверг, то я выбрал — понедельник. Надо же ещё понежиться на свободе!

Моя смена начиналась в 4 утра. В 3:15 я уже находился на перекрёстке улиц Крупской и Седова, откуда меня забрала служебная развозка, которая доставила меня, и других сотрудников парка, на место работы.

В парковой диспетчерской к этому времени уже собралось человек пятнадцать-двадцать кондукторов и водителей, рейсы которых открывали рабочий день. Такие, самые ранние рейсы маршрутов, назывались «открывашками». По аналогии с этим, самые поздние рейсы, которые закрывали рабочий день, были — «закрывашки».

Честно говоря, я был приятно удивлён коллективом, больше чем на половину состоящим из молодых парней и девчонок. Причём, как среди кондукторов, так и среди водителей, а ведь молодёжь не будет тусоваться там, где денег не заработаешь.

В общем, пока всё шло так, как мне и говорили в трампарке.

Итак, я в помещении диспетчерской. Это — одноэтажное здание на выезде из парка, где имелось несколько комнат. Одна, самая большая комната, напоминала кассовый зал на вокзале. Там имелся ряд окошек, где сидели кассиры, и по утрам выдавали (а в конце смены — принимали) кондукторам и водителям путевые накладные и проездные билеты, разовые и многоразовые.

В кассы выстроились очереди и, когда подошла моя, то, ознакомившись с вытащенным мной из кармана новеньким удостоверением «кондюшки», строгая тётя кассир мне выдала накладную, четыре пачки билетов по 100 штук в каждой, а также проездные карточки на будущий месяц: трамвай — 2 шт., троллейбус — 2 шт. и трамвай-троллейбус — тоже 2 шт.

В накладной был написан номер моей машины (троллейбуса), на которой я поеду, фамилия и инициалы водителя, номер маршрута и… план в рублях, который я за сегодняшнюю смену должен заработать.

Я тогда ещё подумал, какой, нахрен, план? Ведь количество проданных билетов зависит от того, сколько пассажиров за сегодня сядет в троллейбус, и сколько среди них будет льготников! От меня то что? Или мне надо на улицах билетами торговать, если в план укладываться не буду?

Вскоре стало понятно, что план нашему начальству нужен лишь для того, чтобы его постоянно повышать, не давать нам его выполнить и, по этой причине, не выплачивать нам, кондукторам и водителям, премиальные.

Это была одна из причин, побудившая меня пуститься тут во все тяжкие.

Моя первая смена прошла без особых трудностей, так как принцип работы кондуктором мне был уже хорошо известен по трамвайному парку. Только в салоне троллейбуса было сложнее устоять на ногах — дороги кривые, — но я быстро адаптировался.

Рабочие графики у нас были разные: 4 через 2 — по 8 часов и 2 через 2 — по 12 часов. Кажется, была ещё пятидневка, но это не точно. Я выбрал первый — мне показалось, что так удобней.

Первый маршрут, куда меня поставили работать, был маршрут номер 14, который следовал от станции метро Площадь Александра Невского, по улицам Седова, Народной и проспекту Большевиков до кольца на проспекте Солидарности. Маршрут этот был весьма прибыльный в плане продажи билетов, поскольку вытекает из промышленного района в спальный, и наоборот.

Так получилось, что и шофёра мне дали новенького — он только что окончил школу водителей троллейбуса и, видимо, начальство решило сделать из нас бригадный подряд с самого нуля. С этим Калыч нам хорошо подсобил, о чём жалел потом, наверно, ужасно.

Звали водилу Кирилл — это был парень, лет на пять старше меня, уже семейный, и, понятно, что ему тоже нужны были деньги. Юморной чувак, начитанный, мне с ним было очень комфортно, и мы сработались.

Примерно недели через три нашей с Кирей совместной работы, в начале смены в парке ко мне подошла симпатичная, стройная брюнеточка (тоже кондуктор), и говорит:

— Привет! Меня Жанна зовут.

— Привет! — отвечаю. — Очень приятно. А меня — Лёша.

— Знаю, рассказали, — засмеялась Жанна. — Тебя приметили. Просили передать, что в течение сегодняшней смены к тебе на кольце Солидарности подойдут люди. Они тебе всё объяснят и покажут. Понял?

— Какие люди? — растерялся вдруг я, вероятно, ещё не выспавшись.

— Какие надо! Не тормозиии! — недовольно протянула Жанна.

И тут я начал соображать! Вот оно, началось! Как мне в контролёрской конторе и сказали: «тебя приметят»!

— А, понял, — отвечаю. — Хорошо.

— Ну, давай тогда, Лёшка, пока, — помахала мне девчонка рукой и, выбегая из диспетчерской, добавила, — Увидимся ещё!

Да, мы с Жанной потом увиделись, и ещё не раз — примерно через год с небольшим она стала моей первой законной супругой, правда, очень ненадолго.

На четвёртом или пятом рейсе, когда мы с Кириллом подгребли к кольцу на Солидарности, к нам в троллейбус зашли два простенько одетых мужичка. Один был похож на Джона Байерса, а другой на Ричарда Лэнгли из сериала «Одинокие стрелки»80. «Байерс» — с бородкой и небольшой дорожной сумкой через плечо, а «Лэнгли» — со светлыми длинными волосами, в очках и с книжкой под мышкой. Определив во мне «кондюшку», они подошли, представились Николаем и Аркадием, соответственно. Затем, Коля спросил:

— Алексей?

— Да, — отвечаю.

— Жанна подходила к вам, предупредила?

— Да.

— Есть возможность подзаработать левых денег… Если, конечно, есть желание?

— Да… т.е. желание есть, да, — поправился я, заметив, что мужиков стало одолевать сомнение.

— Отлично! — кивнули мне оба.

Николай снял с плеча сумку, открыл и достал из неё разложенные по целлофановым пакетам пачки билетов.

— Значит, смотри, тут «фантики»81, — начал Коля. — В этом пакете две пачки, здесь — три, а тут — четыре. В пачке, как обычно, по сто штук. Один билет — полрубля — вдвое дешевле. Выбирай любой комплект.

— И чего, как настоящие? — неуверенно спрашиваю я.

— Ну, иначе мы бы не заморачивались. Только есть один косяк — тиснения номера пока нет — только краска. Но мы сейчас над этим усиленно работаем, и, я думаю, через месяц уладим и это.

Я вытащил из пакета с двумя пачками одну из них, покрутил в руках, полистал — ничем от настоящих не отличаются, только тиснением.

— Беру пока две, — говорю, и полез в карман за деньгами.

На этот раз уже Аркадий вытащил из-за пазухи книжку Гарри Гаррисона82, открыл её, а там, в страничном блоке, была сделана специальная выемка, в которой лежала пачка проездных карточек. Аркаша аккуратненько разложил карточки на сидении троллейбуса, и поправил съехавшие на нос очки.

— Здесь проездные на три месяца вперёд, — сказал он. — Троллейбус, трамвай и два в одном. Только пару недель назад с голограммой определились — теперь не отличишь. Даже сложный рисунок — чёткий. Короче, тоже в полцены каждая. Возьми, попробуй.

Если сказать, что я был удивлён, значит, ничего не сказать! Я был поражён! Это было охрененно круто!

Но, увы, денег на карточки у меня не было — я нащупал в кармане единственную сотку. Тогда, недолго думая, я подошёл к сидевшему в кабине водителю Кириллу, и говорю:

— Киря, тут парни билеты с карточками предлагают. Билеты взял — две пачки. Карточки нам нужны?

Соображать нужно было быстро, и я подумал, что, хоть мы с Кирюхой и не обговаривали липу, но не идиот же он, чтобы отказываться от дополнительных денег. Его ответ меня порадовал, когда он сходу выпалил:

— Круто, Лёх! Конечно, цепляй!

— У меня денег больше нет, — ответил я, скромно пожав плечами.

— Да без проблем, у меня есть, — сказал Киря, и полез в кошелёк. — Бери штуки четыре — отобьём.

Вот, красава, думаю, повезло мне с водилой!

Я отобрал четыре карточки, заграбастал билеты и расплатился с мужиками. Они оставили мне свой телефон и откланялись, напоследок сказав:

— Если контролёры цапнут, то с ними тоже можно договориться — у них своя такса. Это мы тебе, как своим будущим постоянным клиентам говорим.

Я был безмерно возбуждён! Такие интересные аферы случались в моей жизни нечасто, последняя была в армейке, с бензином на складе ГСМ83, и об этом я обязательно расскажу в своей будущей книге.

Что-ж, теперь нужно было всё это аккуратненько реализовывать, и что-то внутри меня говорило — дело пойдёт хорошо.

Сейчас я хочу разъяснить читателю некоторые детали моих… (ну, конечно, наших, Кирилл, конечно, наших!) махинаций с разовыми проездными билетами. Тем самым я никого плохому не научу, так как, в настоящее время, уже и билетов таких нет, в принципе. Однако читателю станет всё гораздо понятней, и большинство вопросов отпадёт само собой.

Короче, в то время разовые проездные билеты выпускались не в катушках, как в советское время, или недавно, до транспортной реформы, а в пачках. В пачке, как я уже писал, — 100 билетов.

Номера билетов состояли из шестизначных чисел, например, 785300 — это первый билет в пачке. Следующий билет шёл с номером — 785301, и так далее.

Билеты печатались обычно синей краской, хотя, раз в год, по-моему, цвет менялся. На нём, причём только с одной стороны, изображалось: обрамление, узоры, пара троллейбусов и текст: «Троллейбус. Билет для проезда. Серия (такая-то). Санкт-Петербург. Цена 1 рубль». И почти в центре билета жирными чёрными цифрами — его номер. Каждая из цифр была вдавлена в бумагу, что образовывало эффект тиснения, легко определяемого на ощупь. Это, на тот момент, была единственная защита билетов от подделок. Производилось тиснение специальным ударным штампом — недешёвым оборудованием, имевшимся на монетных дворах.

А, когда билеты печатались в левых конторах, на обыкновенных принтерах, то воспроизвести тиснение было нечем, и проставлялось обычное чёрное шестизначное число.

Стоит также отметить, что на дворе стоял 1998 год — принтер — это сумасшедшая редкость в обнищавшей России!

Во время контроля на маршруте, контролёр, проверяя билеты у пассажиров, прощупывал эти номера пальцами и, если номер был без тиснения, то к кондуктору возникали вопросы. С «чёрными контриками» (будем называть те брутальные бригады контролёров в чёрной форме именно так), как мне сказали парни на Солидарности, ещё можно договориться, но, если нагрянет проверка из парка, то всё — увольнение по нехорошей статье.

Да, наши маршруты, бывало, проверяло и наше парковое начальство — знали, сволочи, что у нас вовсю идёт подработка липой. А кто виноват?

Но я нашёл способ их обмануть, причём — дважды.

С тиснением особых проблем не возникло. Если, например, найти время и немного покорпеть над этим дома, то можно за час-полтора справиться и с десятью пачками.

Берёшь обыкновенную крестовую отвёртку, желательно крупного размера. Ложишь пачку билетов на твёрдую поверхность. И прокатываешь рабочим концом отвёртки по этому билетному номеру от начала до конца, сильно на отвёртку надавливая. На первых четырёх-пяти билетах образовывается тиснение, почти ничем не отличающееся от оригинального.

Таким же образом идёшь дальше. Немного терпения, и твоя пачка липовых «фантиков» превращается в пачку настоящих билетов, которые никакой контролёр уже не распознает.

Но была ещё одна проблема — накладные.

Когда нам, кондукторам, в начале смены выдавали билеты с карточками в кассах, то в накладных нужно было записывать авторучкой номера всего выданного. Записывали мы сами, причём на глазах у кассира. И, при проверке на маршруте, контролёры сверяли эти номера в накладной с номерами билетных пачек, имеющихся в наличие у кондуктора.

Можно было, конечно, вписать туда же и номера «фантиков», но, при сдаче остатков в кассу, в конце смены, эта махинация кассиром была бы обнаружена.

Однако и здесь я придумал способ выйти из положения.

В канцелярских магазинах, и даже во многих киосках печати, появилась тогда новинка — ручка-шпион. С одного конца она пишет, как обыкновенная гелиевая ручка, а с другого — стирает, и стирает весьма чисто, без следов.

Вот мы с Кирюхой и прикупили однажды таких ручек, аж с запасом. Теперь я мог запросто записать в накладную что угодно, ездить торговать «фантиками» даже среди белого дня, не боясь никого, а ближе к завершению смены — всё стереть.

Смекалка, ловкость рук, и никакого мошенничества!

Что же касается липовых проездных карточек, то выполнены они были на высшем уровне. За всё время моей работы в троллейбусном парке, ни разу никто не заподозрил фальшь. Я даже сам потом начал путаться, где настоящая, а где — нет, благо карточки тоже имели номера — по ним и ориентировался.

И что самое интересное, парни Коля Байерс и Аркаша Лэнгли, вскоре стали приносить мне проездные аж на полгода вперёд! Стоит заметить, что каждый новый месяц карточка имела разный цвет печати, рисунок и голограмму — это была такая защита от подделок. Откуда парням было известно это на месяцы вперёд? Значит, они имели связи с монетным двором, либо сами там и работали… Я не знаю.

На первых парах своей кондукторской деятельности я ещё не успел обзавестись необходимыми хитростями для облапошивания проверки, однако уже познакомился с Николаем и Аркадием, и лихо торговал «фантиками», втюхивая их либо поздно вечером, либо рано утром, когда ни «контрики» ни парковая проверка не ползают.

И однажды к нам с Кирюхой, около одиннадцати вечера, в троллейбус зашла запоздалая «чёрная» бригада в три хари, видимо, по какой-то причине задержавшаяся на маршруте. Они втроём вошли сразу в три двери и стали проверять у редких пассажиров билеты. Обнаружив у них на руках «фанты», один из контролёров подошёл ко мне, и спросил:

— Ну, наши тарифы ты знаешь?

— Нет, — отвечаю, — впервые с вами столкнулся.

Честно признаться, я немного занервничал. Деньги у меня к концу смены, конечно, были, и я знал, что когда-нибудь нарвусь, но как-то неожиданно всё вышло, неприятно.

— А, ну тогда слушай, — говорит мне «контрик». — Разовый залёт — 50 рублей, абонемент на неделю — 200, на две — 300.

Вы только вдумайтесь — абонемент! До чего докатились! Мзда-абонемент! Далеко не во всех фильмах про мошенников такое встретишь!

— А на месяц? Это, как проездной? — нервно засмеялся я.

— А ты не ёрничай, — отвечает мне контролёр, заметив мой сарказм. — Мы только вышли на этот маршрут, и пара недель — это гарантия, что лишь наша бригада здесь будет работать. Дальше уже гарантировать не можем — могут перекинуть в другое место.

— То есть, заплатив вам 200 рублей, я могу спокойно продолжать целую неделю впаривать липу? — уточняю.

— В отношении нас — да, — резко ответил контролёр, и было видно, что он уже начинает испытывать нетерпение. — Но, если парковая проверка накроет — сам выкручивайся.

— А, ну, понятно, — говорю я. — Давайте, на недельку возьму.

«Контрика» сразу отпустило, как, впрочем, и меня. Я залез к себе во внутренний карман, и вытянув бумажки, отслюнявил мужику двушку.

Стоит заметить, что делалось это всё на доверие, ни каких чеков, квитанций или расписок по оплате никто ни кому, естественно, не предоставлял. И, если бы контролёры меня обманули, то я бы просто остался с носом. Однако в этом деле все работали сообща — сообща зарабатывали деньги на еду и одежду для своих семей, и кидать друг-друга было не принято.

В самом деле, пока я разрабатывал способы ухода от преследований и мзды, мне некоторое время приходилось платить «контрикам» дань, и тогда я чувствовал себя гораздо спокойней, хотя и приходилось осторожничать в отношении парковой проверки.

Но лишь только я придумал, как наносить тиснение и купил ручку-шпион — мне стало всё совершенно по-барабану!

Как и прежде, я получал в кассе настоящие билеты и карточки, но торговал ими лишь для того, чтобы не вызвать больших подозрений у начальства — что-то ведь надо сдавать в кассу. Большую часть времени я спускал липу, и имел хорошие на тот момент деньги. Конечно же, приходилось делиться и с Кириллом, с которым мы вскоре хорошо сдружились.

Стали друзьями мы также и с Жанной, которая начала однажды таскать мне пачки липовых билетов аж по несколько раз в месяц — бесплатно. Говорила, что её бывший работает там, где их штампуют, но в подробности не вдавалась. Свою щедрость в отношении меня она объясняла так:

— Государство загоняет нас в зависимость! Показывает, что мы жалкие тараканы, способные жить лишь на мизерные зарплаты и пособия! И мы обязаны показать системе, что и без её подачек можем существовать, жить, и жить, может быть, даже, — хорошо! А ты парень, я смотрю, смышлёный, хочу тебе помочь, чтобы ты влился в наши ряды.

Хотя, мне показалось, что я ей просто понравился, и она, таким образом, подбивала ко мне клинья. И ведь подбила же!

Все её «подарки» я впаривал в первую же очередь, и, естественно, был невероятно доволен собой, ведь у меня водились деньжата!

На 14-м маршруте мы с Кириллом пробыли не долго — недели две с половиной, после чего наш троллейбус перевели на маршрут под номером 16. Он следовал от Бульвара Красных Зорь, где было кольцо, по улицам Седова и Хрустальная, проспектам Обуховской Обороны, Невскому и Суворовскому до Ярославской улицы — это недалеко от Смольного84. Маршрут этот, в плане денег, был послабже, но и работать на нём мне было гораздо спокойней — салон битком набивался редко. С этого момента 16-й стал мне как родной. За исключением некоторых эпизодов, я до самого ухода из парка бороздил именно эти просторы Питера. Здесь же я втюхал ничего не подозревающим людям и львиную долю всей липы, что проходила через мои руки.

А какая им разница? Купили билет или карточку, и поехали. Безопасность их проезда (в плане контролёров) я брал на себя, ведь пассажиры то ни в чём не виноваты. Да и всё было шито-крыто! Хотя, липовые карточки потом у пассажиров как-то стали выявлять и изымать, но это было уже после моего ухода.

Через несколько месяцев, начальник моего участка, Пал Калыч, стал меня в мухлеже подозревать. Но пока он открыто об этом мне не говорил — мне это шептали на ушко коллеги, которым он доверял, и с которыми обсуждал такие вопросы.

У всех, даже у бывших, ментов везде имеются свои «глаза», «уши» и даже «руки» с «ногами», где бы они потом не работали — это у них в крови.

Однако я пользовался определённым уважением среди коллег, и в большинстве случаев потому, что иной раз закатывал на левые бабки пир в троллейбусе, в парке, сразу по окончанию смены, куда приглашал кондукторов и водителей, которых считал особо приближёнными к начальству. Об этом, в свою очередь, мне рассказывали другие коллеги, в том числе и моя будущая жена Жанна. Поэтому те «осведомители», которых Калыч просил за мной присматривать, меня наоборот предупреждали.

И они мне вскоре стали советовать немного умерить пыл по «фантикам», а то Пал Калыч уже жалуется, что я приношу в кассу слишком маленькую выручку.

Действительно, как только я подсел на липу, я тут же забил болт на выполнение плана ради премиальных — они мне стали попросту невыгодны. Мало того, я и за зарплатой стал не всегда приходить. Обычно в день получки у кассы собиралась огромная очередь, и мне казалось унизительным торчать в ней за такие гроши. Раз в пару-тройку месяцев — ну, ещё, куда ни шло.

Когда то же самое стало происходить и с моим водителем Кириллом, Калыч решил нас разделить. Кирилла оставили на прежнем маршруте номер 16, а меня перекинули на «штрафной» маршрут 22а, который крутился в районе метро Ладожская. Это был один из самых коротких и невыгодных маршрутов — пассажиров было крайне мало.

Зачем он так сделал, я не понимаю до сих пор, ведь и в этом случае мне ни что не мешало торговать «фантами». Коля и Аркадий выходят на меня, а не на моего водителя. Да они и по звонку могли подъехать на любое кольцо, а не только на Солидарности. Кроме того, я и сам мог съездить в свой выходной на встречу с ними.

Оказалось, да, Калыч был убеждён в том, что в парке принято — липой заведуют шофера. Но, в моём случае, вышли сразу на меня, а не на шофёра, и это тоже было с подачи моей будущей супруги.

На «штрафном», в компании пухлого старикашки за баранкой по прозвищу Винни Пух (уникальный экземпляр этот Винни Пух, я о нём ещё расскажу) мне стало чуть тяжелей зарабатывать. Однако я неплохо справлялся, даром, что с водилой теперь делиться было не надо.

А через пару-тройку дней явился и сам Пал Калыч, собственной персоной, в качестве парковой проверки!

Проверив пассажиров, перещупав все билетики, перенюхав карточки и протерев глазами до дыр мою накладную, начальник люто зыркнул на меня, и процедил сквозь зубы:

— Я тебя всё равно поймаю!

И вышел на ближайшей остановке.

Сейчас я вспоминаю это, и мне на память приходит отечественный фильм «Гений» с Александром Абдуловым в главной роли. Как дети, действительно.

Через неделю Калыч попытался поймать меня на маршруте ещё раз, и, в этот раз, у него это почти получилось. Начальник придрался к накладной, что, дескать, записанные номера трёх настоящих проездных карточек и двух других сильно различаются, что на деле бывает очень редко. Он даже хотел снять меня с маршрута и доставить в парк, где и вскрыть подлог, но… (какое счастливое совпадение!) на остановке в мой троллейбус зашли хорошо знакомые мне «чёрные контрики».

Калыч совершил ошибку, решив посоветоваться насчёт меня с ними. Он зачем-то показывал им накладную, сверивая карточки чуть ли не под лупой, но один из «контриков», с которым у меня были довольно хорошие (коммерческие) отношения, так как я платил ему бабло за «абонемент», стал доказывать Калычу, что карточки — настоящие, и несовпадения номеров — это вполне нормально. Поднялся даже шум в троллейбусе, и «контрики» вытянули моего начальника на улицу. Троллейбус тронулся дальше, и я с облегчением выдохнул.

Это был как раз тот случай, когда говорят: «Рука руку моет», и я, блин, в нём участвовал!

Воспользовавшись чудом подвернувшейся мне форы, я быстренько провернул махинации с накладной, и на пару недель залёг на дно, работая честно.

А потом, уж не знаю почему, троллейбусная ищейка Калыч Пал с сердечным приступом с больницу попал. Честно, я к этому не имею ни малейшего отношения, но на всякий случай прошу у него прощения!

Воспользовавшись этим, я в парке неистово расшумелся, мол, меня беспочвенно держат в «штрафном изоляторе» и, что я буду писать жалобу в прокуратуру на своё руководство. Развели, дескать, бардак на рабочих участках, торгуют липой, которую, может быть, сами и печатают. Столько времени не могут навести порядок, и тиранят ни в чём не повинных сотрудников, не давая им заработать план. И ведь реально, план я уже давно не делал! Какое безобразие!

В скором времени я был переведён обратно на свой 16-й маршрут, на свой же троллейбус к Кириллу.

И опять у нас пошло-поехало!

Пару тройку раз я подключал к делу своего друга Серёгу Косого, и тогда он торговал левыми билетиками и карточками с одного конца троллейбуса, а я с другого. Это было удобно во время час пика, когда народу — тьма, и по салону не протолкнуться. Мою часть выручки мы с Серым делили пополам.

Но такое сотрудничество было, как правило, ради удовольствия — я, Косой и Кирилл после смены побухивали вместе. В основном же я и Киря работали вдвоём.

Прошёл почти год с того времени, как я устроился сюда работать. Калыч всё пребывал на больняке, а его замещала какая-то женщина, которой было многое до лампочки. Без своего бдительного начальника я обнаглел настолько, что иногда попросту забивал на то, чтобы исправно записывать липовые билеты и карточки в накладную, и вскоре поплатился за это.

Пал Калыч неожиданно поправился, и вышел на работу. В первое же утро, причем, раннее — аж в 6 утра, в понедельник, он вышел на маршрут, и сразу же влез ко мне в троллейбус, уже битком набитый «фантиками».

Я даже не заметил этого жука в толпе, хотя Кирюха, подъезжая к остановке, его увидел, и пытался предупредить меня из кабины через микрофон:

— ВНИ-МА-НИЕ! ОПАСНОСТЬ! ОПАСНОСТЬ! ЛЁХА, ОПАСНОСТЬ!

Как робот Вертер из фильма «Гостья из будущего» он твердил эту мутотень, пока Калыч не забрался в салон. Дурачок, если бы он сказал, например: «ЛЁХА, ШУХЕР — КАЛЫЧ!», то я бы среагировал быстрее. А то, словно в кабине самолёта: «Опасность! Опасность! Критическая потеря высоты…». Я не придал этому значения, обилечивая липой вошедший и толкающийся народ — Киря частенько прикалывался.

Когда я почувствовал на себе пристальный взгляд кровожадного волка, я поднял свои глаза, и увидел прямо перед собой ухмыляющуюся рожу Калыча.

Я сразу понял, что «фантики» у пассажиров он уже проверил.

— Ну, что, Алексей, — начал он. — Давай посмотрим твою накладную.

Ничего уже не поделаешь, я вытащил из кармана бумажку и протянул начальнику. В накладной были вписаны лишь три пачки билетов и две карточки, которые я на скорую руку записал в парке. Липу я записывал всегда уже позже, на маршруте. Конечно же, номера из накладной совершенно не совпадали с номерами находящихся на руках пассажиров билетов.

Я попал. Впрочем, Калыч мне так и сказал:

— Я же говорил, что попадёшься! Снимаю тебя с маршрута. Отдай своему водителю накладную, а также НАСТОЯЩИЕ билеты и карточки — он их сдаст. А мы с тобой своим ходом поедем в парк.

Вот так и закончились мои приключения в «Троллейбусном парке №3».

В этот же день меня, как им казалось, «с позором» выгнали с работы. Мой начальник, посчитав, что имеет на это право как старший по возрасту, позволил себе меня в своём кабинете воспитывать, да ещё при женщинах:

— Алексей, мы можем уволить тебя по очень нехорошей статье — за недоверие, а это — волчий билетик на всю жизнь, я хочу тебе сказать! — говорил он, тряся передо мной моей трудовой книжкой. — Ты — мошенник! Ты участвуешь в самом настоящем бандформировании по производству и реализации поддельных документов! Ты…

— И чего, бля? — перебил его я, но Калыч гневно стукнул ладонью по столу, взвизгнув:

— Без «бля», пацан!

— И чего, без бля, пацан? — продолжал я. — Вы хотите, наверно, чтобы я тут перед вами сейчас на колени упал? Задницу вам целовал? Ах, вот оно что! Вы денег от меня хотите, чтобы дело замять, а потом постоянно держать меня на крючке! Хер вам, вот такой! — и я начал было расстёгивать свою ширинку.

— А ну, прекрати! — истерически закричал Пал Калыч, и схватился за сердце. Мне показалось, что его сейчас хватит очередной инфаркт. — Я охрану вызову! Что за поведение?

Вытаскивать свои причиндалы я, естественно, не собирался, ведь здесь были женщины. Это я так, кидал панковские понты. Да и охрана я не помню, чтобы у нас в парке была.

— Это я сейчас милицию вызову! — закричал в ответку я. — Вы как хотите обманываете своих сотрудников, за людей нас не считаете: завышаете каждый раз план, штрафуете нас по-чем зря — лезете, по сути, в наш карман, в карманы наших голодных близких, и после этого вы, сука, — святые? А меня поймал, так и денег ещё хочешь поиметь, падла? Пошёл в жопу!

На последнем изречении я со всей дури грохнул по столу кулаком, в ответ на его ладонью. Все вздрогнули.

Начальник несколько минут люто смотрел мне прямо в глаза, я смотрел в его, и эти смотрелки проходили в гробовой тишине. На лбу Калыча проступил пот.

— Ладно, я понял, — вдруг спокойно сказал Калыч, передавая мою трудовую книжку той самой красавице, что меня принимала на работу. — По 33-й его уволь, и пусть убирается прочь.

Начальник уселся за свой рабочий стол.

В следующие несколько минут следовали различные формальности, необходимые при увольнении сотрудников: приказ, ознакомлен, подпись, сдача удостоверения и т. п. Затем девушка кадровичка отдала мне мою трудовую книжку.

Я заглянул в неё — по статье. Но запись троллейбусного парка была только второй, после трамвайного, — моя трудовая была практически чистая. Поэтому я тут же, перед Калычем, разорвал её на несколько частей, и, как Иван Грозный Шпаку челобитную, швырнул обрывки начальнику прямо в рожу. После чего я вышел за дверь, громко ею хлопнув.

Теперь я был совершенно свободен! Конечно, на какое-то время, пока не кончатся деньги, а потом уже будет видно, что делать дальше.

В день своего увольнения я отправился к Косому, не забыв прикупить в магазине пузырь водки и закуси. Нужно было, во что бы то ни стало, залить стресс и отметить мою отставку.

А в ближайшие дни меня ждали ещё расчётные деньги: компенсация за отпуск и три оклада, которые я не забрал за три месяца.

Семисотка

«Семисотка» — так сокращенно назывался троллейбус, на котором мы с Кириллом мутили все аферы с липовыми билетами и карточками.

Уверен, что вам понравилось повествование об этом.

Тем не менее, наша машина интересна и сама по себе. Она даже заслуживает отдельного, пусть маленького, но рассказа. И я специально вывел его отдельной подглавкой, чтобы не ломать читателю кайф от предыдущей.

Итак, все парковые троллейбусы маркируются специальным четырёхзначным номером, например, «3700», первая цифра которого всегда означает номер парка (Третий троллейбусный парк), а дальше идёт порядковый номер самой машины. Но это не значит, что парк на сегодняшний день располагает троллейбусами в количестве 700 штук — они все бы не влезли на его территорию. Этот номер нужен больше для отчётности, и работает в основном, как регистрационный номер на автомобиле.

Так вот, некоторые номера троллейбусов в кругу данного парка со временем обрастают прямо-таки легендами, хорошими или плохими — зависит от того, кто на этих машинах работал.

К примеру, наша с Кириллом машина имела номер «3700» (или нежненько — «семисоточка»), и с ней связана одна романтическая история, а-ля «Ромео и Джульетта».

Нам с Кирей рассказали, что ещё до того как нас к ней прикрепили, на ней пару лет работала «сладкая парочка» Сергей и Катя и, дескать, это были самые влюбленные молодые люди во всём парке.

Они даже часто оставались ночевать на работе, прямо в кабине, поставив свою «семисотку» в парке на прикол. Сергей оборудовал кабину троллейбуса специальным ложем, которое складывалось, когда надо было утром садиться за руль. Правда, от этого ложа теперь остались только кронштейны — Сергей снял его, когда увольнялся. Однако многие другие украшения (шторы, наклейки, всякие висюльки: плюшевые игрушки, сердечки, амурчики и пр.) ещё долгое время напоминали нам об этих ребятах.

О «парочке» ходили разные слухи, их любили и пророчили им долгую, счастливую семейную жизнь… Даже Пал Калыч питал к этим своим подопечным некую «отцовскую» любовь.

Но, увы, судьба была к ним не благосклонна, и их отношениям пришёл неожиданный конец. Сергей и Катя разругались в пух и прах, и их раздору не помешало даже рождение общего ребёнка, которого Катя назвала Данилой.

Спустя некоторое время Серёжа погиб в автокатастрофе, не справившись с управлением своей «девятки».

А знаю я про эту историю так много ещё и потому, что Катюша иногда забегала к нам с Кирей в «семисотку» — ностальгировала по былому и, наверно, всё-же скучала по любимому. Мы общались, иногда даже выпивали вместе, пока она не уехала навсегда в Москву к родителям.

Наш троллейбус был знаменит ещё и особенной печкой в салоне. Не знаю, кто и когда её установил, но, помимо стандартных электрических обогревателей рядом с некоторыми сидениями для пассажиров, на задней площадке «семисотки», около двери, стояло квадратный шкафчик с радиатором. Размеры его были примерно: метр на метр и на метр. Включалась печка под «местом для кондуктора» (ведь, в первую очередь, кондуктор контролирует температуру в салоне) и, если она минут десять-пятнадцать поработает, то в троллейбусе случается настоящий «Ташкент», даже, когда на улице — тридцать градусов мороза.

Так что, в самую стужу и в самый мороз наш пассажир бы ни как не замёрз — у нас в салоне всегда было тепло и уютно.

Примечательность «семисотки» была обусловлена, помимо прочего, ещё и её раскраской. На момент нашей работы на ней, она носила на себе бросающуюся в глаза рекламу компании «Тиккурила»85. Примерно за пару дней до моего прихода в парк, троллейбус вернулся с покраски, где на него эту рекламу и наклеили.

Короче говоря, ни одна машина в нашем парке больше не обладала такой красотой, как «семисотка»! И ни один троллейбус, кроме нашего, так часто не снился Пал Калычу в ночных кошмарах!

Винни Пух

Выше я писал о том, как попал на «штрафной» троллейбусный маршрут под номером 22а. Помню, он следовал от станции метро Ладожская до какого-то кольца в том же районе, и был очень коротким — на полный круг следования уходило примерно полчаса. Назывался этот маршрут «штрафным» потому, что людей ездило на нём крайне мало, и выручка с билетов была мизерная. Да и вообще, не очень комфортно работать, когда у тебя маленький отрезок пути — как на каруселях: туда-сюда, туда-сюда — голова закружится.

Но, мне кажется, была и ещё одна причина, о которой знало начальство, когда отправляло провинившихся кондукторов на эту «каторгу». По крайней мере, одним из водителей, который этот маршрут облюбовал, и катался по нему уже лет десять, был предпенсионного возраста толстячок по прозвищу Винни Пух. Имени я его не запомнил, но погоняло в голове сохранилось до сих пор.

Винни имел уже громадный водительский стаж, и слыл в нашем троллейбусном парке авторитетом. А поскольку толстячку было достаточно и одного оклада (без процентов с билетиков), то он и не рвал с 22а ни куда когти — выучил маршрут наизусть, и наяривал по кругу целые годы!

Вот к Винни Пуху я и попал на машину, когда Пал Калыч нас с Кириллом решил чуток прижучить.

Как сейчас помню, у Винни Пуха очень пахли носки! Этот неописуемый аромат распространялся по всему салону, даже через закрытую в кабину дверь. Заглянуть же в неё было — полный кирдык. Особенно в холодное время года, когда толстячок включал под своим сидением печку.

Представьте себе: тёмная кабина, запотевшие стёкла и царящее там марево! Этот газ был смертелен для всех, но не для самого Винни Пуха, который при этом ещё и трескал бутерброды с печеньками!

Самое же занятное в этом водителе было другое. Он… читал книги в процессе вождения! Да, прямо на ходу! У него на торпеде даже специальная подставка под книжку была сконструирована с фонариком. Едет, левой рукой рулит, а правой странички переворачивает.

Вот это профессионализм! Или пофигизм?

За всё время работы с ним на машине, я был свидетелем того, как в салон наведывалась парковая проверка (у водителей там были свои проверки, кондукторов не касающиеся), и они — мужчина это был, или женщина — не важно, болтали меж собой на всякие темы во время езды, а Винни продолжал ещё и читать книгу!

Невероятное зрелище, конечно! С подобным я до сих пор больше не сталкивался. Да и Винни Пуха я больше, после того, нигде не встречал. Живой ли?

Не встречал я больше на маршруте и Кирюху.

Я слышал, что после моего ухода он перешёл работать в «Третий автобусный парк», дескать, там зарплата больше. Но мне кажется, что мусорок Пал Калыч его всё-таки из троллейбусного выжил, ведь у нас с Кирей был бригадный подряд!

Правду ведь говорят — бывших ментов не бывает!

Ну, вот и вся моя история работы в транспортной сфере. Забавно, правда?

***

После троллейбусного парка я устроился в дизайнерскую фирму по изготовлению изделий из стекла. Не стану название писать по некоторым причинам. Я притараканил туда работать и Саню Краха. Он учился на стеклодува, а я, в подвале, плавиковой кислотой изделия матировал. Ну, и мы там, естественно, тырили разные красивые фигурки, вазы, бокалы и т.п., чтобы потом продать за недёшево.

Как говорил нам директор, шефствовал над конторой — сам Владимир Вольфович Жириновский — его портрет висел там чуть ли не на каждом углу.

Увы, фирме это не помогло — мы всё равно у них много украли.

Потом я один работал в… Невской фабрике-прачечной. Не надо ржать — место золотое, если освоиться! Я был грузчиком-экспедитором, мы развозили по гостиницам и другим конторам чистое бельё, забирали грязное. Зарплата была не ахти, но мы с водилой имели бабки по другой, весьма интересной схеме… пока тоже не попались.

А там уже и 90-е закончились: ушёл Ельцин, на пост президента заступил молодой Владимир Владимирович — наш нынешний владыка.

И началась тогда совсем уже другая эпоха, а вместе с ней и другие приключения, о которых я, может быть, когда-нибудь тоже напишу.

Трезвяк

Я единственный раз в жизни побывал в вытрезвителе, и запомнился он мне на всю жизнь! Вряд ли когда-нибудь мне опять выпадет такой шанс, ведь подобных заведений больше в нашей стране, увы, не существует. Пока не существует.

Это произошло в холодное время года, уже в конце 90-х, в промежутке между моих работ в Троллейбусном парке и на стекольном производстве.

Когда меня турнули из троллейбусного, я ещё пару месяцев бездельничал, живя на расчётные деньги. Ну и, конечно же, я иногда участвовал во всевозможных попойках, устраиваемых теперь уже бывшими коллегами-«кондюшками». Одну из таких, в честь своего Дня рождения, организовала девчонка Юля, тоже работавшая кондуктором. Отмечать мы этот праздник начали в парке ночью, после её смены. Потом на развозке доехали до её дома на улице Седова, а, как только выспались, уже за полдень следующего дня, перебрались продолжать пати в кабак на Ивановской.

Спиртное, понятное дело, стало пагубно действовать на мой мозг, поскольку пил я его уже второй день. И, в какой-то момент, я вдруг начал в кабаке нехило бычить, когда за соседний стол уселась троица каких-то азербайджанцев.

Нет, не само их присутствие меня так напрягло, а их отношение к хорошенькой барменше:

— Эй, карасавыца, бистренько сварган нам поест и випит! И харашо всо сдэлай, а не то я плохо сдэлаю!

— Эй, — остро отреагировал на это я, передразнивая спустившегося с гор ишака, — дирку грязную завали, да! С женой своей так в азерляндии будешь базарить!

— Кто дирка? — мгновенно взвился кавказец, после чего началась драка, как в лучших салунах Дикого Запада.

День рождения Юлечки был малость подпорчен, в чём отчасти виноват и я, согласен. Но какого хрена?

В воздух полетели стулья, тарелки, стаканы и перья этих горных петухов. В махач влезло много русских посетителей кабака, которые, естественно, были на моей стороне. Однако откуда-то припёрлась и ещё стая азеров. Помню, на пол упала и разбилась красивая люстра, а одна из сволочей порвала мне кожаную косуху, которую моя мать сберегла ещё с моей подвальной эпохи.

Барменша-красавица этого кипеша, устроенного в её честь, не оценила, и вызвала милицию. И, слава Богу, потому что во время потасовки ко мне подошли добрые люди и предупредили, что горцы, которых порядком собралось на улице, решают, кто из них барану будет резать горло, и баран, дескать, — это я.

Но, не прошло и пятнадцати минут, как меня скрутили мусора, и поволокли на выход, где стоял их «козелок». Всё это произошло очень быстро, и подробностей я не успел запомнить. Но очухался я уже в заднем отсеке ментовского УАЗа, один, и меня везли по проспекту Обуховской Обороны в сторону 10-го отделения милиции.

Моя разбитая нижняя губа сильно саднила, болели костяшки на правой кисти, а из плеча косухи повержено вылезала внутренняя прокладка. Кроме того, куда-то подевался шнурок правой кроссовки, наверно, вылетел от сильного удара по чьей-то горной морде.

Что-ж, я «надеялся», что меня везут именно в «десятку», и представлял себе, как будут удивлены старые знакомые менты, особенно майор Воробьёв: «Где деньги, Кумачёв?». Однако, к моему изумлению, мы свернули направо несколько раньше — у Невского рынка, а это значит — в вытрезвитель. Это было, конечно, лучше, чем «мусарня», но тоже не ахти как здорово, и я снова начал барагозить.

— А куда это вы меня везёте, алё? — кричал я в окошко, ведущее в основной салон «козелка». — Там же трезвяк! Кто пьяный? Я пьяный?

Но это не помогло. Наоборот, меня, как драную кошку, вытряхнули из УАЗа, и грубо толкая дулом «АКСУ»86 в спину, впихнули в дверь вытрезвителя.

В вытрезвителе меня осмотрел доктор — чумная какая-то усатая бабка в белом халате, которая постоянно твердила: «Остыньте здесь, мальчики, остыньте!». Звучало это очень жутко, так как температура в помещении данной «обители проклятых» была не выше, чем в морге.

Мне было велено снять с себя почти всю одежду (оставили только трусы с вонючими носками) и пройти в большой зал, где рядами стояло много коек. Я бдительно следил, чтобы в опись внесли всё, что я отдал ментам на сохранение, в том числе деньги и документы.

Да, я был пьян, но драка в кабаке, и последующее путешествие в вытрезвитель, привели меня в сознание, и я до сих пор хорошо помню, что со мной произошло. Кроме того, хорошенько поразмыслив, я теперь уже особо не брыкался, надеясь, что трезвяк спрячет меня от гнева оскорбленных мной кавказцев, которые, скорее всего, были представителями какой-то банды.

Отдав свои шмотки местному мусорочку, я зашёл в зал с койками. Просканировав ситуацию, я понял, что всё вокруг спокойно, и свободных мест достаточно много. Из двадцати (если не больше) кроватей, заняты были только штук пять — на них мирно спали, похрюкивая, пять закутанных в одеяла дядечек. Стрёмного алкогольно-носочного смрада не наблюдалось. Хотя, это, может быть, из-за того, что я сам источал точно такой же запах.

Я выбрал себе койку подальше от всех пятерых, и поспешил в неё упасть, поскольку уже начинал изрядно замерзать — в этом помещении изо рта валил пар.

Нырнув в кровать, и укрывшись тонким казённым одеялом, я вырубился. Всё-таки сказывались на организме и второй день пьянства, и полученный стресс.

Сколько я проспал — хрен знает, но проснулся я от того, что сильно замёрз. Кроме того, у меня начинался дикий отходняк — меня всего колотило! В зале свет так и не выключался, а за окнами по-прежнему было темно.

Вдруг у меня за спиной послышался грубоватый мужской голос с горным акцентом:

— Холёдно, да?

— Да, есть малость, вытрезвитель же, — не поворачиваясь, ответил я, но насторожился.

И тут мне, как обухом топора по башке:

— Слющай, а давай краваты сдвынем и вместэ под два одэяло закутаэмся! Тэплее будэт!

Я резко поворачиваюсь, гляжу — лежит на кровати какой-то волосатый гамадрил, весь в одеяле, и только морда кавказская торчит. Зубы у него стучат, и на меня он похотливо зырит!

— Вай, пощёль на хер! — закричал на горца я, переходя на его акцент, чтобы понятней было. — Уйди, гамасэка!

Я вскочил с койки и побежал к двери на выход. Дверь оказалась заперта. Тогда я стал лупить по ней кулаками и орать:

— Откройте! Помогите! Домогаются!

— Эй, зачэм такое гаварышь? — завозмущался южный гость, не зная теперь, куда деться. — Я нэ домагалса! Шайтан!

Но меня вдруг охватила чудовищная паника.

— Сам шайтан! Этого не может быть! Господи, ещё и чурка!.. Уйди от меня, фу! Фу, я сказал! Даже не смотри в мою сторону! Спасите! Помогите! Соооос!!! — кричал я, как персонаж Андрея Миронова в «Бриллиантовой руке», когда он оказался на необитаемом острове.

Я оглянулся на зал. Из всех занятых коек торчали проснувшиеся головы с вылупившимися на меня испуганными глазами! Один только горец зарылся с головой в одеяло от стыда, делая вид, что спит.

— Что вы смотрите? — рявкнул на них я. — Здесь голубой! Я ухожу отсюда…

Дверь открылась, и в ней показался мент, забиравший у меня одежду.

— Чего шумим? — спросил он, протирая сонные глаза.

— Время скока? — истерическим голосом спросил я, и добавил. — Выпустите меня, срочно! Отдайте мне одежду!

— Я нэ галубой! — раздалось жалобно из-под одеяла.

— А вы что, типа уже всё? — спросил мент, подозрительно вглядываясь мне в глаза.

— Да, да, я всё! Я совершенно всё! Я трезв, трезв! Вот, смотрите, — и я попробовал пройти по прямой линии с разведенными в стороны руками.

Сотрудник вытрезвителя посмотрел на мои старания, затем на кавказца под одеялом, потом на других клиентов, с интересом и надежной пялившихся на нас.

— Полшестого утра сейчас, — сказал он, посмотрев на наручные часы. — Подождите до шести — оформлю бумаги и, выпустим.

После чего мент снова закрыл дверь.

Как только раздался щелчок дверного замка, с койки в дальнем углу встал здоровый мужик и, накинув на плечи одеяло, стал подходить ко мне.

— Хрена ли тут торчать, — пробормотал он, а, глянув в сторону койки с горцем, добавил. — С голубыми!

— Я нэ галубой! — снова, но уже уверенней, раздался из-под одеяла акцент. — Я заморз!

— Ага, рассказывай мне, — выпалил я. — Давай, говорит, вместе под двумя одеялами согреемся! Нормально?

— Не хорошо это, не хорошо… — бубнил мужик.

К двери уже подгребали и другие чуваки. Все уже хорошенько проспались, протрезвели, и больше находиться в этом холодильнике ни у кого желания не было. Особенно у меня.

Но мне снова немыслимо повезло! Эту историю можно было бы тоже отнести к сезону «Джентльмены удачи», если бы не отсутствие в моих действиях корыстных намерений. В этот раз я искал себе не заработка, а приключений на задницу, и я их чуть было не нашёл.

Из вытрезвителя меня «выгрузили», как и было обещано, в шесть утра. А вернее, «выгрузили» почти всех нас, кроме южного гомосека. Но, мне кажется, он сам не захотел выходить вместе с нами, опасаясь русского возмездия.

Мне вернули всё моё, согласно описи, барахло, а также вручили квитанцию по оплате услуг вытрезвителя, которую я так и не оплатил до сих пор.

В то утро я отправился домой отсыпаться, и в вытрезвители зарёкся больше не попадать — чревато се. Я же ведь мог быть и в более беспомощном состоянии!

А вот за разгромленный кабак и обиженную «чёрную банду» мне по сей день никак не икается — всё прошло без каких-либо последствий. Госпожа удача вновь посетила мою беспардонную рожу, за что я ей безмерно и благодарен!

Палата №6, или Как Крах сторожем работал

В декабре 1998 года Саня Крах устроился работать сторожем в Городскую (Палевскую) больницу №23, что на проспекте Елизарова, 32. Она к тому времени только открылась после длительного капитального ремонта. Сторожили учреждение три мужика по полтиннику лет каждый, у одного из которых внезапно начались серьёзные проблемы со здоровьем, и он уволился.

Я не помню, как Крах нашёл эту освободившуюся вакансию, но факт в том, что нашёл, и вот-вот собирался выйти на свои первые сутки. Работали там по одному человеку в смену, с графиком сутки через двое. Заступать Саня должен был в 9 утра, и в течение дня следить за порядком, помогать персоналу, если что попросят, затем отсидеть ночь в своей небольшой коморке с чёрно-белым телевизором, раз в два часа делая обход вокруг больницы, а наутро сдать пост другому сменяющему его сторожу.

Первая смена у Краха выпадала аккурат на воскресенье — день, как ему сказали, самый здесь спокойный, и, главное, не отягчённый наличием начальства.

А пока Саня чалился на работе, я и Серёга Косой в этот день решили хорошенько гульнуть — отметить годовщину моего ухода в армию. Я тогда только устроился работать кондуктором в троллейбусный парк, а Косой трудился на автомойке, однако выходные у нас с ним в этот день совпали, чем мы, недолго думая, и воспользовались.

Опрокинув у Серёги дома тыщу грамм водки, и закусив её сардельками с картофаном, мы с ним по бухой дудке не придумали ни чего умней, как пойти проведать нашего друга, благо место его новой работы находилось в пятнадцати минутах ходьбы от нас.

Было уже часов девять вечера, на улице крепчал мороз, и мы решили по дороге прикупить ещё пузырь сорокоградусной, чтобы подогреть ею Краха, а то, не дай Бог, он замёрзнет там в своей сторожевой коморке.

Саня встретил нас на ступеньках главного входа больницы, и встретил не шибко радушно, так как почувствовал, что наш приход не сулит ему ничего доброго. Одетый в камуфлированную форму (ему её здесь выдали сторожа), он вышел покурить и, увидев нас, закатил глаза и процедил сквозь зубы:

— Мляяяя!!! Ну чего вы припёрлись?

— Как, разве ты не соскучился по своим друзьям? — как будто удивился я.

— Ну и ладно тогда, — поддержал меня Косой. — Мы пошли пить вкусную водку вдвоём!

И мы с Серёгой нарочито развернулись, и пошли обратно.

— Эй, эй, — закричал во всё горло Крах, — своим друзьям я всегда безмерно рад! Только давайте ещё часик-полтора вы где-нибудь погуляете, а потом я вас проведу в комору, и мы посидим. Сейчас ещё персонала тут много бегает.

— Вот это уже совсем другой коленкор! — обрадовался я. — А то «чего припёрлись?», понимаешь.

— Да, Саня, другой базар! — поддакнул Серёга. — И не надо лохматить бабушку, мы же — бригада!

Я и Косой около часа с небольшим пошатались по округе, прикупив ещё и по паре бутылок пива «Балтики» на случай, если одного литра водки на троих будет мало. На закусь мы взяли по консервной банке гречневой каши с мясом и хлеба, а также рассчитывали на то, что Крах взял себе пожрать на сутки.

Наш друг пригласил нас с Серёгой к себе в гости лишь часов в одиннадцать вечера — почти ночью. Сторожевая коморка Сани Краха оказалась весьма уютным, освещённым одной, не слишком яркой, лампочкой местечком. Как заходишь в учреждение с главного входа, сразу направо в уголке имелась маленькая комнатка квадратов в шесть. В ней умудрились разместиться: небольшая кушеточка, два потрёпанных временем кресла, стол, тумбочка и шкаф. На столе, рядом с теликом, расположилась принесённая Крахом из дома магнитола.

Сашка попросил нас не шуметь, и курить выходить только на улицу, дескать, сторожа сменщики у него — некурящие, и курить в коморе строго запрещалось. Какой-то энтузиаст на стене комнатки даже сделал надпись белой краской: «ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ КУРЯТ! НАКАЗАНИЕ — СМЕРТЬ!». И первые часы нам соблюдать этот порядок вроде бы даже удавалось.

Часа в два ночи, когда вся водка и, нашедшийся в запасах сторожей, медицинский спирт были выпиты, я вспомнил, что Краху, как он говорил, нужно регулярно делать уличные обходы вокруг больницы.

Но Крах крепко уснул!

Оказалось, что он не спал почти всю ночь перед заступлением на смену — нервничал, и, под натиском крепкого алкоголя, силы Сани иссякли совсем. Но ведь мы же — бригада! Нужно выручать братуху! На обход пошли мы с Косым. Зацепив по бутылке пива, я и Серж вышли на мороз, оставив Саню сладко дрыхнуть на кушетке.

Территория обхода оказалась довольно обширной, дорога — скользкой, а ноги, после выпитого, уже совершенно не желали слушаться. Примерно через полкруга Серёга поскользнулся, и с криком «Япона мать!», неудачно упал, повредив себе ногу. Ни встать на ногу, ни тем более идти самостоятельно он дальше не мог даже под воздействием алкогольной анестезии. В силу своего нетрезвого состояния, мне одному друга тоже было не утащить, и я решил сходить за Крахом. Усадив Косого на какие-то валявшиеся на территории больницы доски, и сунув ему в руки свою бутылку пива, я пошёл за подкреплением.

Представьте себе, глубокая ночь, зима, мороз градусов двадцать, вокруг никого, и на тёмных задворках медицинского учреждения одиноко сидит пьяный, раненый в ногу чувак, и… орёт песни группы «Сектор Газа» — под градусом Серёга очень любил петь эти песни.

Дойдя до сторожевой коморки, я обнаружил, что Краха в ней уже нет. Решив, что он просто вышел в туалет, и скоро вернётся, я уселся в кресло и прикрыл глаза…

Проснулся я от громкого шума со стороны входного вестибюля больницы, будто там дерутся. Возня была несусветная: хлопали двери, раздавались глухие удары, крики, стон…

Я осмотрелся — Сани в коморке так и не было. С моего же кресла была видна лишь следующая картина: в главных дверях больницы торчали дёргающиеся ноги лежащего на полу человека, одетого в комуфлированные штаны, такие же, как у Краха, и было понятно, что кто-то его бьёт. Но самого бьющего видно не было.

Решив, что Саня попал в беду, я вскочил и ринулся ему на выручку, но уже на месте осёкся — на полу был не Крах, а какой-то левый мужик, уже почти без сознания, с разбитой рожей, и Саня его лупил ногами по-чём зря.

Увидев меня, Крах сказал, вытирая со лба пот:

— Лёха, помоги этого козла отсюда выкинуть!

— Кто это? — спрашиваю я ошарашено.

— Какой-то пьяный в жопу хрен, — отвечает Крах, беря мужика за ногу, — достал меня уже! Дай в палату номер шесть пройти, дай в палату номер шесть пройти… Я его на хер послал, а он драться полез! Давай вытащим его отсюда.

Я взял мужика за вторую ногу, и мы потащили его по лестнице на улицу.

До сих пор я не понимаю, как нам с Саней удалось не засветиться во время такого казуса! Хорошо, что дежурная медсестра в это время крепко спала в сестринской, и камеры видеонаблюдения были ещё не так распространены, особенно в бюджетных учреждениях. А вышел именно казус, поскольку из той самой шестой палаты, куда так рьяно рвался бедный мужик, вскоре прибежали ещё два чувака, так и не дождавшись посланного за спиртом на «точку»87 кореша. Оказалось, что эти пациенты бухали втроём в своей палате, и принесённой днём алкашки им не хватило. Пока Саня спал, мужик вышел за добавкой, а когда вернулся и попытался пройти, то был послан новеньким сторожем куда подальше. Невиданная ярость охватила чувака, ведь в палате его ждали собутыльники и продолжение банкета. Но он ещё не знал, с кем связался.

Когда эти два ухаря нам всё объяснили, то мы с Саней впали в ступор. Что же теперь делать? Пациент валяется на улице, в сугробе, и ему очень нехорошо!

Тогда его друзья нам посоветовали:

— Пацаны, нам тоже проблем не надо, поверьте! Нарушение больничного режима и т. п. А мы все работаем. Помогите его нам перетащить в палату, а мы там уже разберёмся.

Что-ж, идея хорошая, тем более что другой у нас не было. В общем, в палату номер шесть мы мужика доставили, и уложили на койку. Правда, дядька на морозе уже очнулся, и чувствовал себя гораздо лучше. Слава Богу, что Крах сломал ему только нос!

Разобравшись с мужиком, я вдруг вспомнил, что оставил на задворках больнички Косого! Ёкарный бабай, а ведь прошло уже часа два! Я рассказал об этом Краху, и мы понеслись спасать теперь уже нашего друга.

Серёга сидел на тех же досках, где я его и оставил. Как мне показалось издалека, сидел он, совершенно не двигаясь, что наводило на мрачную мысль. Однако, подойдя ближе, мы к своей безмерной радости обнаружили, что Косой ещё живой, хотя и очень замёрз. Замёрз даже остаток пива в одной из бутылок, что я ему оставил.

— Д-д-доктор, скажите, я ж-ж-жив, или н-н-на том с-свете? — первое, что произнёс Серёга, увидев нас с Крахом.

Его всего колотило, словно отбойным молотком, а конечности скрючились, как сушёные ветки. Ругаться он не мог.

— Отнес-с-сите меня в т-т-травму, — промямлил Косой, еле ворочая языком.

Я и Саня подняли Сержа под руки и поволокли в травмпункт, что находился при поликлинике, рядом с больницей — в этом плане нам очень повезло. Дотащили быстро, и без особых проблем. Крах покинул нас лишь у кабинета травматолога, отправившись обратно сторожить лечебницу.

Несмотря на глубокую ночь, к врачу выстроилась нехилая очередь — гололёд делал своё дело. Но у Косого, как только он оттаял, сильно разболелась нога, и он разорался там так, что его приняли без очереди, лишь бы затихли эти безбожные вопли. Ему моментально сделали рентген, и, к счастью, обнаружили только вывих, который тут же и вправили.

Всё складывалось замечательно! Какой-то пациент приехал в травму на своей машине и, как оказалось, проживал он с Косым в одном доме — они были соседи. Поэтому, после недолгих процедур, сосед забрал Серёгу с собой. Когда их авто укатило, я вновь отправился к Сане Краху помогать ему работать.

По возвращении в сторожевую комору я узнал от кореша, что пациенты шестой палаты нам приволокли презент — шкалик неразбавленного спирта, чтобы уж точно всё было шито и крыто. Естественно, я и Крах этот спирт выпили в самый кратчайший срок.

Короче говоря, в восемь часов утра нас обоих разбудил пришедший на смену сторож Гена. Точнее, пришёл он несколько раньше, но увидев, что творится в коморке, сбегал за главврачом, и они оба накрыли нас с поличным медным тазом.

Ну, ещё бы, ведь вся комната, в которой НИКОГДА НЕ КУРЯТ, была заполнена табачной гарью, что хоть святых выноси. Куда ни глянь, везде валялись хабарики, а также гречневая каша с мясом и пустые бутылки. Ко всему прочему, рядом с моим креслом кого-то смачно стошнило (не будем показывать пальцем), и стоял такой неописуемый аромат, что главврач не осмелился даже рта раскрыть, чтобы выразить все свои эмоции. Он просто указал на нас обоих дрожащим от гнева пальцем, и резко махнул рукой в сторону выхода, что означало: «Вон отсюда! Быстро!».

Так закончилась Санина рабочая смена в Палевской больнице.

Я плохо помню, как добрался до дома, но к концу наступившего дня мне позвонил Крах, которому, как и мне, было очень хреново. Саша долго, на повышенных тонах, благодарил меня за отлично проведённое время, не забыв уведомить в том, что ему опять нужно искать новую работу. По его словам, я и Косой — это именно те люди, которых он хотел бы лицезреть в домах из шести досок, в обуви белого цвета, но он нас всё равно любит и всей душой уважает!

Конечно,

ведь мы же —

бригада!

Конец эпохи

Что же было дальше? А дальше в моей жизни следовала ещё масса весёлых и грустных приключений, но… только эпоха «детей подвалов» к этому времени уже почти подошла к своему завершению. Впереди маячили «двухтысячные», или, если ещё точнее, то «нулевые», и ваш покорный слуга Доцент входил во взрослую, так сказать, осмысленную жизнь.

Да, честно! Правда, как и прежде, но только уже не в подвалах, а в квартирах, текли реки пива и водки, стоял коромыслом табачный дым, и громко играла музыка группы «Сектор Газа». Я, Косой, Крах, Лось, Панк, Академик, Терминатор… — мы все, и даже некоторые наши девчонки, ещё продолжали встречаться друг у друга в гостях, чтобы хорошенько выпить, закусить, и вместе послушать крутой музон. Увы, но свежих альбомов наш кумир Юра Хой больше так и не выпустил, уйдя в вечность вместе с растворяющейся во времени и нашей эпохой.

Потом умер мой папа, вслед за ним и моя соседка Тамара Петровна. Я нашёл себе нормальную работу, девушку, и у нас родился замечательный сын Дмитрий.

Затем всё снова поменялось, потом снова, и снова, пока, наконец, не наступил 2008 год, с которого началась эра «ГАЗРАДИО», о которой вы тоже можете прочитать в одной из моих книг.

И я даже не мог себе представить, что в мою голову когда-нибудь придёт мысль написать о «девяностых»! Я не думал, что это окажется так интересно! Во всяком случае, интересно мне самому.

Многое из того, о чём я рассказал в этой книге, сегодня уже не актуально. Многое категорически не стоит повторять, и даже пробовать. Тогда были другие времена, и они не могут похвастаться высокой моралью. Однако, как я уже убедился, изучая историю мира, в нашей жизни многое имеет свойство повторяться. Не дай Бог, конечно, но если такое произойдёт, то в моей книге можно найти ответы на многие вопросы, а также некоторые весьма ценные рекомендации.

А сейчас я объявляю огромнейшее спасибо своему читателю за потраченное на мои истории драгоценное время! Время, друзья, как выясняется с годами, дороже любых денег!

Что-ж, теперь я принимаюсь за следующую часть своих приключений в незабываемые «лихие» — за «армейку», и уверен, что она будет ещё смешней и увлекательней!

Дорогой читатель, скоро тебя ждут новые похождения Доцента, новые истории и новые персонажи… в кирзовых сапогах!

Судьбы

А этой серией я хотел бы выйти на финишную прямую. Наверно, многим из читателей будет интересна судьба главных персонажей моих рассказов: где они сейчас и чем занимаются…

Что-ж, о некоторых из них я вам поведаю, но исключительно то, что знаю сам.

Чем занимается самый главный персонаж Лёха Доцент (он же Доц, он же Доза), понять не сложно — он сочиняет стихи, прозу и издаёт свои книги. Женат вторым браком — супругу зовут Яна, и она является главным вдохновителем Доцента, нося символический псевдоним Искра.

Основная трудовая деятельность Доца на сегодня — это работа по сборке металлоконструкций на одном из оборонных заводов Санкт-Петербурга. Настоящий, блин, пролетарий!

Помимо своего литературного творчества, Алексей ещё увлекается и букинистикой — ищет, реставрирует, продаёт и коллекционирует книги. Проживает всё там же — на Ткачей, по своему старому адресу.

Серж Косой сейчас тоже живёт на Ткачей, где и раньше, хотя несколько лет прожил в своей деревне под Бологом. Работает на производственном предприятии, занимается в основном слесарным делом. А вообще, он мастер на все руки: и дом построит, и свет проведёт, и водопровод — всё это для сегодняшнего Косого — не проблема.

Насчёт же семейного положения, то это он пожелал оставить в секрете, сказал: «Пускай фантазируют!».

Так что, фантазируйте.

В отношении Сани Краха ситуация складывается сложней.

Долгое время Крах работал в разных конторах по профессии «пескоструйщик». Крайне вредная для лёгких профессия! Проживал он уже на новом месте. Когда в 1996 году умерла его мама, он поменял адрес с улицы Ткачей, на улицу Тверскую.

Уже не так часто, конечно, но я и Косой с ним встречались, и даже иной раз выпивали вместе. Однако начиная с 2015 года связь с Саней прервалась. Было известно лишь, что Саня сильно заболел — что-то профессиональное.

Впоследствии я занимался его поисками, даже подавал заявление в милицию, но дело закрыли и отправили в архив — «не удалось найти, или человек не желает выходить с вами на связь» — ответили мне. Родственников у Краха не осталось, поэтому, на данный момент, о судьбе его ничего не известно. Но я собираюсь продолжать поиски.

Вадя Лось в настоящее время проживает в деревне, в Рязанской области, где имеет собственное хозяйство и красавицу-жену — Пампушечку. Он осваивает фермерский быт и, как мне кажется, весьма успешно: курочки, утятки, поросятки…

На днях он мне сообщил, что уже стал дедушкой — Дед Лосяш!

С помощью современных средств связи мы общаемся с Лосём, и он с удовольствием интересуется о продвижении проекта.

Дима Академик тоже большую часть времени проживает в Новгородской области, куда уехал ещё в 2000-х. Иногда он приезжает по прежнему адресу, но лишь для того, чтобы навестить своего престарелого отца.

Академик имеет любимую семью, и работает по профессии, связанной с автомобилями. Общаемся.

Эдик Панк… Как я уже писал, он умер от пневмонии 2 декабря 2011 года. За несколько лет до своей смерти Эдуард со своей семьёй переехал жить в одно из сёл Новгородской области. Там же он и похоронен.

Я поддерживаю связь с родным братом Панка Вячеславом, а также с его сыном Денисом.

Катюха Мелкая — сестра Лося проживает в Ленобласти, замужем, растят сына. Дела у неё обстоят замечательно, за исключением передряг, которые имеются в жизни у всех.

Один-два раза в год, преимущественно летом, Катя ездит навещать своего брата к нему в деревню, и всегда берёт с собой маму Татьяну Павловну.

Паша Терминатор имеет крайне занятную жизнь, и только по ней одной, наверно, можно написать целую книгу. Я верю, что когда-нибудь он это сделает!

Сегодня Паша уже перестал быть киборгом, и обзавёлся семьёй. Его работа теперь связана с архитектурой — он строит лучший мир.

Шрам на лбу, кстати, его тоже уже не беспокоит.

Саша Кукуня долгое время работал… в одном из секс-шопов, где проявлял чудеса своей коммерческой составляющей. Не знаю, может быть, он там проявил и что-нибудь ещё, но впоследствии Саша кардинально сменил род своей деятельности, и принялся пересаживать деревья, разъезжая по городам России на какой-то супермашине.

Кукуня женился, и у него всё складывается замечательно. По крайней мере, он так говорит.

У Олеськи Поночки тоже всё хорошо — она вышла замуж, и проживает теперь с мужем в одном из домов «чёрного квадрата». У нашей «леди Винтер» есть уже вполне взрослая дочурка. В свободное от работы время Олеся шьёт и вкусно готовит, чем невероятно радует своего любимого спутника жизни.

Я нередко встречаю Понку на улице или в магазине, и мы охотно делимся друг с другом новостями.

Жизненные дорожки сестрёнок Иры и Нади сегодня уже не являются параллельными прямыми, как это было в наше подростковое время, теперь у каждой из них своя житуха. И, если Ирина всё ещё проживает по старому адресу на Обуховке, присматривая за своей мамой, то Надежда с двумя детьми и мужем переехала жить на Октябрьскую набережную, ближе к вантовому Обуховскому мосту.

У Иры тоже есть муж и взрослая дочь, и, несмотря на то, что им уже многое пришлось пережить, сейчас их жизнь складывается вполне ровно. Ведь, в конце концов, всё становится на свои места, когда отступают испытания.

Я стараюсь поддерживать дружеские отношения с обеими из них.

P.S.: К сожалению, не все из персонажей моей книги, хоть и живы по сей день, пожелали открыть для неё свои сегодняшние судьбы. И у этих людей имеются на то уважительные причины.

Честно говоря, далеко не для всех из нас воспоминания о 90-х являются чем-то приятным и весёлым, ведь каждый по-своему воспринимает эту эпоху. Кто-то верит, что получил тогда хороший жизненный урок, который сделал его сегодня сильным и целеустремлённым человеком. А кто-то не извлёк из того времени ничего для себя полезного.

Но одно я могу сказать точно: прошлое ни в коем случае нельзя менять или переписывать — оно учит будущее! Необходимо уметь читать историю, и находить в ней ответы на возникающие сегодня вопросы!

Предки

Отдельной серией, или, всё же, правильней будет сказать — главой, я хочу вспомнить здесь и своих родителей, которых по молодости мы все привыкли называть просто и безвкусно — предки.

Сейчас, минуя годы и даже десятилетия с того момента, как их не стало, снова перелистывая страницы своей бурной юности, я вдруг задумался: Боже мой, сколько же натерпелись мои мама и папа в то тяжёлое время! Какой стресс они испытали, когда изо всех сил пытались вытянуть нашу летящую в пропасть семью, да ещё и с постоянно тянущим их на дно нерадивым отпрыском! Их непосильные труды и моральные страдания должны были гарантировать им, что их сын потом о них хотя бы упомянет в своей книге.

И я неоднократно упоминал здесь обоих своих родителей, и добрым словом, и не очень. Однако, мало! Всё как-то по-касательной, мельком. Даже о своей соседке Тамаре Петровне и то больше рассказал. Спрашивается, почему?

А вот вам и ответ. Погружаясь в свои воспоминания, в тот самый мир, где жизненные ценности ограничивались лишь собственным эго и животными инстинктами, я стал ощущать себя в том же возрасте и с теми же мыслями. Я вошёл в роль эгоистичного, малолетнего неформала, для которого родители это — нудные, вечно читающие нотации старики, или, как мы ещё их нередко за глаза величали — родоки, шнурки и плесень. И я совсем забыл, что мне уже далеко за сорок, и я сам почти что плесень, и подобные клички от своего ребёнка, наверняка, получаю уже и я сам!

Что-ж, настало время исправить ошибку, несмотря на то, что любителям весёлых приключений это может показаться скучным.

Итак, мои мама и папа жили вместе с 1976 года, а через год у них уже родился я. Отца звали Валерий Александрович, а маму — Галина Фёдоровна.

С начала 80-х и по начало 90-х мои родители работали вместе на Пролетарском заводе города Ленинграда, откуда, с развалом СССР, были безжалостно сокращены.

Дальше у них началась кошмарная жизнь. Постсоветский хаос в стране и так не располагал к безоблачной жизни, а тут ещё и я закончил школу, и стал разгильдяем.

Мои мама с папой постепенно пристрастились к выпивке, как это ещё говорится у нас, — на фоне повальной безнадёги. Потом они начали ругаться между собой, расходиться, снова сходиться, опять ссориться, и пить, пить, пить… И я, вместо того, чтобы хоть как-то пытаться их помирить, поддержать, стал убегать из дома, ища личного умиротворения в компании друзей и подвалах.

Вскоре я тоже попробовал алкоголь, а также сигареты и наркотики. Попробовал, и проникся к ним симпатией. А мои родители видели всё это, и утопали в вине ещё глубже, понимая, что лучше они сделать уже не в силах.

Лежит ли полностью на них вина за то, что происходило в нашей семье? Оправдывают ли молодые ветреные годы моё безучастие и дезертирство? Теперь я считаю, что нет. Хотя у каждого на этот счёт может сложиться своё мнение.

В то время я тоже думал иначе. Точно также поступают и сейчас многие представители молодёжи. Это молодость, она вот такая, и ничего с ней не поделаешь, как, впрочем, и не изменишь свою историю. Но коль уже пришло понимание упущений, то и пришла пора извиниться за них.

Поэтому, у своих мамы и папы я хочу от всей души попросить прощения за то, что не было меня рядом с ними, когда им было плохо! За то, что я не сделал того для них, что мог бы, и сделал много того, чего делать не следовало! Кроме того, я не смог оправдать многие их надежды, потому что часто думал лишь о себе любимом.

Простите, отец и мать! Хочу уверить вас в том, что детство у меня было счастливым, благодаря именно вам обоим! И именно благодаря вам я сейчас такой, какой я есть!

Спасибо!

Ну, вот и всё.

До новых встреч!

С приветом, Лёха Доцент.

QR-код на сообщество "Мои Девяностые" в ВКонтакте

Спасибо за чтение

Вернуться к книге