Дети не должны умирать

Глава 1

«Не чувствуй себя одиноким, вся Вселенная внутри тебя».

Руми.

Меня зовут Карим, сегодня мне исполнилось 9 лет. Я никогда не ходил в школу, не ездил на велосипеде и не сидел за компьютером, но в отличии от многих детей нашего мира, я безошибочно могу определить вид, мощность и дальность оружия, из которого в нас стреляют почти каждый день. Вместо того, чтобы учиться читать и писать я узнал многое о войне, или почти всё. Я знаю, как называются разные виды пуль. Могу отличить трассирующий снаряд от обычного, а резиновую пулю от свинцовой. Хотя мне не так уж и много лет, я знаю то, чего не знают многие взрослые. И я не помню, когда всё это началось. Мне кажется так было всегда.

Мою родную деревню сожгли террористы. Мою семью убили, как и многих моих друзей и их семьи. Страх преследует наш народ уже много лет. Мы не знаем, что будет завтра, и наступит ли оно. Я не хочу об этом думать, я смотрю на солнце и улыбаюсь. Потому что пришло лето.

— Карим! Иди-ка сюда мальчишка, — услышал я сухой старческий голос и прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, повернулся к старику.

Джераб, один из немногих выживших стариков нашего района, приютил меня у себя после смерти матери. Возвращаясь с ручья, с тяжелым кувшином воды, Джераб увидел меня, спящего на земле возле её остывшего тела. Доброе сердце старика сжалось от сострадания, и он забрал меня с собой. Под его небольшим, построенным из белого камня домом, когда-то предусмотрительно был вырыт подвал, в котором мы и жили. Дядя Джераб, я и маленькая девочка Кифа, оставшаяся, как и я сиротой.

— Карим, принеси мне воды, кувшин у порога, — старик разделывал птицу и все его руки были в крови. Еды у нас было мало и несколько раз в день, когда заканчивалась очередная волна обстрела, мы ходили по окрестностям и выискивали заблудших домашних птиц, лисиц и зайцев. Нам не всегда везло, и мы часто голодали. Животные чуяли опасность и уходили целыми стаями подальше от людей. Как мужчины, мы с дядей Джерабом кормили в первую очередь Кифу, и прятали припасённую еду, чтобы девочка не голодала.

— Дядя Джераб, я не голоден, сегодня есть не хочу, — я смотрел как вода красными струйками стекает с старческих рук прямо в песок, делая его темным.

— Чего это ты выдумал мальчишка? — Джераб хмуро посмотрел на меня из-под густых седых бровей, нависающих над глазами.

— Понемногу всем хватит, никто не должен быть голодным, неизвестно, когда Аллах подарит нам пищу. Ты думаешь, я не вижу, что ты совсем не ешь? Одни рёбра остались. А если что-то случится и придётся убегать, как ты Кифу понесёшь? Или может она тебя нести будет?

Я не мог забыть взгляд маленькой Кифы, когда мы, сидя в подвале, ели те крохи, что смогли добыть, до сих пор вижу её маленькие трясущиеся руки, когда она объедала кость маленькой птицы, которую мы ловили втроём ни один час во дворе разрушенного дома по нашей улице. Она заплакала, когда еда кончилась и спросила: когда мы снова будем кушать? Её родители были убиты террористами на глазах девочки, Кифу придавило стеной, поэтому никто её не увидел, что и спасло ей жизнь. Пролежала она так пока её не нашёл Джераб, худую и бледную с пустыми глазами блюдцами. Джераб рассказал, что она очень долго не разговаривала, всё время смотря в одну точку перед собой, не могла отойти от пережитого шока.

Отдав кусок старого полотенца старику, я сел рядом на камень и уставился в небо. Оно словно жило само по себе, как будто вбирало в себя все соки с земли и наполнялось всеми возможными красками. Чем суше земля, тем ярче небо.

Интересно, а как люди живут там, где нет войны? Ведь есть же места, где не стреляют. Я мало что знал о мире, в школу я так и не попал. Люди говорили, что в соседнем городе дети ходили в школу даже во время налётов. Вокруг была смерть, но это не останавливало людей, они пытались жить той же жизнью что и прежде. У нас бы так не вышло. В деревне была одна школа, и её разбомбили одной из первых. А я так мечтал учиться, быть обычным ребёнком. Думать о всяких глупостях.

— Кариим! — Из кустов выбежала маленькая Кифа и подбежав ко мне, уселась у моих ног.

— Карим посмотри, я нашла палочку, посмотри на неё, на что она похожа?

Я взглянул на толстую короткую палку в грязных руках девочки,

— Она… ну.. на палку, я не знаю, дай посмотреть. — Слегка обожженный кусок толстой ветки был опален даже как-то красиво — узорами, как будто огонь хотел разрисовать дерево, не сжигая его дотла.

— Красивая палка, — с этими словами я вернул ее обратно и улыбаясь, посмотрел в горящие глаза девочки.

— Она похожа на коробочку с музыкой, вот — девочка нажала пальчиком на маленький сучок, подскочила и начала танцевать.

— Я видела по телевизору, есть такие коробочки, на них нажимаешь и включается музыка, а еще она светится, когда поёт.

— Колонка, музыкальная колонка, — заключил я, и с улыбкой посмотрел на Кифу. Сзади раздался хриплый голос Джераба, он пел какую-то весёлую песню и хлопал в ладоши. Старик обожал девочку и очень часто ей пел. В нашем убежище было отведено отдельное место под «музыкальные инструменты» Кифы. Благо палок и камней в округе хватало. Никто из нас не смеялся над этим странным увлечением малышки. Мы понимали, что ей нужно развиваться, но дать ей то, что было необходимо, мы не могли.

Я не удержался и подскочил следом за Кифой, Джераб пел всё громче, и мы с ней кружились вокруг старика, вытянув руки и притопывая. Песок поднялся вверх и подхватываемый ветром и нашими плясками, окрасил воздух в золотистый свет. Кифа смеялась и казалось, что всё вокруг смеётся, даже солнце и песок. На секунду я забыл где нахожусь, забыл страх и слышал только этот смех, который забрался в мои легкие и поселился там как у себя дома. Но счастье длилось недолго. Наш смех разорвал резкий и громкий свист.

— В подвал быстро! — старик резко схватил Кифу на руки и побежал к спасительному укрытию, я бежал следом, не замечая как наступил на острый камень, порезав ногу.

Ворвавшись в полутёмный подвал, мы забились в угол. Снаряд разорвался где-то рядом, в подвал влетело ядовитое полыхающее облако дыма с кусками камней и песка. Где-то послышалась стрельба. Я забрал у старика малышку и прижал её к себе, в такие моменты она теряла дар речи и становилась похожей на едва дышащую куклу. Страх сковывал её, что говорить об этом, меня самого, уже взрослого мальчика, как будто парализовало внутри и я моментами забывал, как дышать.

— Всё хорошо, не бойтесь, — каждый раз Джераб говорил эти слова и улыбался нам, как будто пытался внушить, что это просто нам кажется, ничего этого нет, это просто кошмар, просто сон и мы сейчас проснёмся. Он не переставал шептать всякие глупости, лишь бы нас отвлечь от того, что происходило снаружи.

Руки старика тряслись, и отряхивали бороду от мелких камешков. Я посмотрел на него и подумал, сколько же ему лет? Я ни разу у него об этом не спрашивал. Но он был очень стар, я порой удивлялся откуда столько шустрости в движениях и силы в руках.

— Дядя Джераб, а сколько тебе лет? — спросил я, когда звуки стали тише и вопросительно уставился на деда.

— Семьдесят восемь лет мне уже сынок, старый совсем да? — с улыбкой, виднеющейся сквозь седую бороду, прошептал дед.

— Это очень много, — сказал я и задумался. — Как же у тебя хватает сил? Ты и воду таскаешь через огромное поле, и за птицами бегаешь.

— Хочешь сказать, что мне пора на покой? — Джераб тихо засмеялся и подмигнул мне, — вот когда передам вас хорошим людям в безопасное место, тогда и буду отдыхать. А сейчас мне нельзя, рано. Как вы без меня, малые совсем. Пропадёте ведь.

Джераб сказал последние слова без улыбки и посмотрел куда-то сквозь нас.

— Дядя Джераб, у тебя ведь тоже никого нет, ты один, как я и Кифа

Старик несколько минут молчал.

— Карим, ты никогда не должен думать, что ты одинок, — он указал пальцем на мою грудь, — весь мир в тебе, и ты еще не понял, как много там всего помещается, — дед с улыбкой привалился к стене и закрыл глаза.

— Никогда не поздно начать всё заново. Никогда не поздно создать свой собственный мир.

Глава 2

Я проснулся когда на улице было уже совсем темно. Керосиновая лампа мягко освещала наше укрытие, но совсем не согревала. Кифа тихо посапывала в ворохе старой одежды, которая служила ей постелью. Я прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Ненавижу просыпаться по ночам, лежать и прислушиваться к звукам вокруг, всё кажется таким жутким. Надо как-то заснуть..

Я снова, как и каждую ночь, стал вспоминать маму, её тёплые руки и родные глаза. Мне до сих пор кажется, что она гладит меня своей мягкой рукой по щеке, как будто она здесь, рядом со мной. В глазах защипало, было темно, все спали, и я мог дать волю своим слезам. Но не стал, дал себе слово, что плакать не буду больше, никогда не буду. Когда позволяешь себе слёзы, будто открываешь своими руками свою же грудную клетку и туда заходит ветер и холод, и ты начинаешь чувствовать себя слабым и беспомощным. Я не хочу быть слабым. Слабые очень быстро умирают. Закусив губу, я прислонился щекой к холодному камню и закрыл глаза. Спустя несколько минут я услышал шевеление и сдавленный хрип. Резко соскочив с места, я рванулся к углу где спал дядя Джераб. Схватив керосиновую лампу, я приблизил её к бледному лицу старика.

— Дядя Джераб, что с тобой? — Лампа осветила морщинистое лицо с синеватыми пересохшими губами.

— Дышать тяжело, — сынок дай мне воды, — я рванул к ведру с водой и быстро набрав её, поднёс железную кружку к губам старика и дал ему сделать несколько глотков.

— Дядя Джераб я боюсь, что мне сделать скажи? — трясущимися руками я погладил холодный лоб деда и со страхом вгляделся в его глаза.

— Чем ты мне поможешь мой мальчик, — ты ведь так мал, видно совсем немного осталось у меня времени.

— Джераб, я знаю, у тебя оставались таблетки, где они? Помнишь мы их находили в разбитом доме Махмеда, куда ты их положил?

— Я их отдал

— Кому? Они же тебе нужны, у тебя же сердце совсем больное.

— Хатифе, она в конце улицы живёт, у неё муж без ног остался и дитя, ей нужнее. Старик закашлялся и откинул голову на холодную стену.

— Я же помню там была целая пачка, ах ты добрая душа, не думаешь о себе никогда о себе не думаешь. Я вот что сделаю, я сбегаю сейчас к ним, попрошу хотя бы две таблетки, они у них еще должны быть.

— Не надо Карим, темно, ночь, я не могу тебя отпустить. Вечером я слышал, что боевики снова пришли в наш район. В любом доме может сидеть снайпер. Ты разве забыл, что случилось с твоим другом, когда он шел за хлебом? Как же его звали… не помню.

— Низам, его звали Низам… — тихо сказал я, — я не хотел об этом вспоминать, мой друг был очень хорошим, мы дружили с малых лет, у них была такая же бедная семья, как и у нас. Наши мечты и интересы были настолько похожи, что мы сразу стали лучшими друзьями. Мы оба мечтали стать футболистами, поэтому в свободное от помощи семье и работы время, мы играли в футбол. Сначала это был старый мяч, перемотанный верёвкой, а потом, когда он полностью порвался, мы скатали с сухой соломы шар, похожий размерами на футбольный мяч и обмотали старой клеёнкой и резинками. Не было ничего лучше этих вечеров в закате солнца, когда бомбардировки прекращались и мы выходили на улицу играть в футбол. Солнце палило, ветер трепал наши грязные волосы, а мы были самыми счастливыми детьми на свете.

В конце августа Низама не стало, он пошел за хлебом в маленький магазинчик на окраине. Было тихо, боевиков давно не было видно, поэтому родители отпустили сына за продуктами. Нашли его спустя час недалеко от дома с прострелянной головой. В соседнем двухэтажном доме, который когда-то был детским садом, сидел снайпер. С тех пор я больше не играл в футбол, но наш мяч я по-прежнему хранил у себя.

— Дядя Джераб, ты же понимаешь, что мы без тебя не сможем. Я не смогу. Я не хочу остаться снова один… — я стоял с лампой в руках, переминаясь с ноги на ногу, и умоляюще смотрел на него.

Старик глухо закашлял и закрыл глаза. Очевидно, что ему не хватало сил говорить.

— Я скоро вернусь, ты только подожди, слышишь? — с этими словами я подбежал к своему мешку с вещами и начал быстро рыться в нём, выискивая старый фонарик. Мне подарил его Джераб, и я почти им не пользовался, хранил для особого случая. Вот он и наступил. В темноте я точно не найду нужный мне дом.

Выйдя в прохладную ночь, я замер у дома и начал прислушиваться. Ничего, где-то тихо ухает птица, значит людей быть не должно. Пригнувшись, тихими перебежками, от стены к стене, от камня к камню, я передвигался в нужном направлении. Воздух был холодным и звенящим, проходил в лёгкие будто сотня маленьких кинжалов.

Вдруг сбоку в паре метров от себя я услышал шуршание камней. Резко уйдя в сторону, я спрятался за старым полусгоревшим деревом и затаил дыхание. Не знаю сколько я просидел, но ни один звук больше не раздавался в тишине ночи.

Нельзя больше сидеть, Джерабу нужны эти таблетки. Глубоко вздохнув, я тихо побежал вперёд. По моим расчётам скоро я увижу дом тёти Хатифе.

Морозный воздух холодил мои щеки, и я вспомнил о том, как мама растирала мне их тёплыми ладонями, когда я замерзал. На секунду прижав ладони к лицу, я побежал дальше.

— А ну стоять, — в тишине раздался хриплый голос, и не успев сделать ни шагу, я почувствовал сильный удар по голове. Смутный силуэт человека с закрытым лицом и чёрными глазами, поблескивающими в темноте, было последним, что я увидел перед тем как провалился в темноту.

Очнулся я от солнца, которое било прямо в лицо. Голова так сильно болела, что я с трудом дышал. Боясь пошевелится, я аккуратно приоткрыл глаза и посмотрел вокруг. Лежал я на грязном полу дома, усыпанного песком и патронами, в углу валялся ворох каких-то вещей. Угол в комнате был с большой дырой, видимо сюда попали с миномёта. У окна стоял высокий мужчина, одетый в военную одежду цвета хаки, увешанный лентами патронов, на боку висели две гранаты и большой нож, в руках автомат. Руки, перевязаны черными бинтами, лицо закрыто маской с прорезями для глаз. В углу, прислонённой к стене стояла винтовка и лежал миномёт.

— Это боевики, — подумал я, почувствовав, как от страха похолодел затылок. Я не успел принести лекарство дяде Джерабу, а вдруг он умер, и маленькая Кифа осталась одна? Паника и ужас накрыли меня волной и дёрнувшись, я судорожно вздохнул.

— А, проснулся щенок. Вставай. — Боевик подошёл ко мне и пнул меня грязным ботинком в живот.

Несмотря на боль в голове я очень быстро встал и прижался к стене. Я не знал, чего ждать от террориста, но знал, что ничего хорошего не будет.

— Давай рассказывай откуда и куда шёл, всё говори. Сколько вас тут, где вы прячете свои трусливые рожи? Всё рассказывай!

Я молча смотрел ему в глаза и пытался увидеть там хоть что-то человеческое. Но ничего кроме злости там не было, я знал, что все они звери. Знал, что они делают с людьми. С женщинами, стариками, детьми. Возможно, именно он убил моего друга, или кто-то из его банды.

— Я один, — тихо просипел я и наклонил голову вниз. Пристально смотреть в глаза боевику было плохой идеей.

— Что ты сказал?! Громче щенок!

— Я здесь один дяденька, моих родителей убили, а я спрятался. Вон за тем домом, там дом с синей крышей, я там живу, — я ткнул пальцем в окно, не глядя, и сжался от страха.

Я не зря боялся, боевик резко поднял вверх кулак и ударил меня в нос, кровь хлынула мне на одежду как из ведра, в глазах все побелело, и я еле устоял на ногах.

— Я ещё раз спрашиваю собака, если не скажешь кто здесь есть кроме тебя, я вырву твои руки, — мужчина огромной пятернёй схватил меня за футболку и приподнял вверх так, что мои ноги болтались над полом.

— Никого, клянусь дяденька никого, — я начал плакать и ничего не мог с этим поделать. Горячие слёзы стекали по щекам и смешивались с кровью, всё заволокло пеленой, и я начал задыхаться.

— Рахим! — в комнату вошёл еще один боевик, огромный, с седой бородой и винтовкой наперевес.

— Что брат? — Мой мучитель отпустил меня, и повернулся ко мне спиной, а я, воспользовавшись моментом отполз и забился в угол.

— Того пацана с окраины убило гранатой. Не рассчитал мелкий, учил, учил его, а он сдох от своей глупости. Что с них толку, пока научишь, с ума съедешь, только еду тратили на него. Был бы постарше. Вон у Абдулы три пацана толковых, сами выходят на поиски, вчера один бабку прирезал, притащил людей, добро её показал.

— Не всем быть львятами Халифата. Вокруг одни щенки поганые, вот смотри еще один, думаю что с ним делать. Говорит, что не видел никого, врёт или нет, понять не могу.

— Что думать, прикончи его да и всё. У нас еды до следующей вылазки осталось немного, не хочу ещё и его кормить. Хотя сколько-то дней он протянет, можно и попользоваться пока ноги таскает.

Сидя в углу и вытирая капающую кровь из разбитого носа, я вслушивался в каждое слово и страх всё больше и больше съедал меня изнутри. От волнения руки начали неметь. Я понимал о чём они говорят. Все знают о том, что на протяжении всей войны террористы создавали детские лагеря, в которых воспитывали детей Халифата, их ещё называли львятами. Чем больше захваченных территорий, тем больше лагерей. Чем больше лагерей, тем больше пленных детей, которых учили служить и убивать. Дядя Джехад рассказал мне всё, что он знал о террористах. Детей или крали, или покупали у бедных семей. Пока ребёнок служил Халифату, его семье платили небольшие деньги, на которые они выживали. В лагерях были в основном мальчики, девочек было немного и им была уготована участь шахидок.

В воспитательных лагерях дети жили в полной изоляции от мира. Их учителями были полевые командиры, внушавшие, что неверных надо убивать, насиловать и взрывать. Многих обучали навыкам террористов-смертников. Всем объясняли, что надо положить всю жизнь на борьбу с западным миром. Террористы шли к своей цели любыми способами, дети для них были всего лишь еще одним рычагом.

Закрыв глаза, я начал молиться. Я не хотел убивать и не хотел, чтобы убили меня, а третьего варианта просто не было. Я знал, что в любом случае будет один конец: я навряд-ли доживу до своего совершеннолетия.

Боевики отошли в дальний угол и о чём-то тихо переговаривались. Слышен был только скрип их ботинок и изредка раздающийся смех.

— Пацан вставай, пойдёшь с нами, — тот которого звали Рахим, схватил меня за руку и повёл на выход из комнаты. Второй боевик взял с собой еще один автомат и винтовку. Здание было трёхэтажным, и мы спускались по разрушенной лестнице друг за другом.

— Рыпнешься щенок и я выстрелю, и как ты понимаешь, я не промахнусь, — грозно рыкнул боевик за моей спиной.

Мне было нестерпимо жарко и очень хотелось пить, но я боялся даже попросить воды, да и не дали бы они мне её. Футболка на мне была полностью промокшей от пота и крови, казалось, что она прилипла к коже намертво.

— Живей, живей, еле плетёшься, — боевик каждую секунду подталкивал меня в плечо.

— Рахим, мы видели пару человек, мне по рации передали, в двух кварталах видели деда и пацана с ним.

— Значит идём им навстречу, да щенок? Заодно мы покажем тебе как стать настоящим мужчиной, может тебе понравится? Сколько тебе лет?

— Девять, я облизал пересохшие губы и огляделся. Солнце палило нещадно, во рту не было ни капли слюны, и я пытался выдавить её языком.

Следующие несколько минут мы бежали, пригнувшись к земле. Вскоре за углом показались стены аптеки. Я не поверил своим глазам, некогда красивое белое здание с голубой черепицей сейчас представляло из себя руины. В зияющих дырах стен виднелась лестница по которой можно было взобраться на уцелевшую крышу, что мы и сделали.

Взобравшись наверх, Рахим толкнул меня в угол, а сам встал у стены и выглянул в зияющую дыру на месте окна. На крыше было ещё жарче, я не замечал раньше чтобы солнце так палило. Голова кружилась и сильно тошнило, кровь с носа наконец перестала течь и засохла на лице чёрной коркой. Мысли как будто исчезли из головы, я не мог ни о чём думать, только о приближении смерти.

— Пацан, ну ка иди сюда, — один из боевиков схватил меня за шкирку и подтащил к проёму в стене.

— Смотри туда, — сказал он, указав пальцем в сторону дома напротив нас. Я увидел высокое здание с со стенами оранжевого цвета и двумя маленькими окнами. Внизу была ярко-синяя железная дверь. Раньше это был овощной склад. Вся стена была исписана арабскими ругательствами и проклятиями. Возле двери чьей-то рукой цветным мелом было нарисовано большое сердце, а внутри него по центру, написано слово «Мама».

— Наш Отец подарил тебе шанс начать свою никчемную жизнь с самого начала. Ты же хочешь жить?

— Д-д-да… — мой ответ был еле слышен сквозь всхлипы, которые вырывались из моей груди.

— У тебя будет этот шанс, посмотри вокруг, эту прекрасную землю нужно очистить от неверных, снующих по ней туда и сюда. Вот тогда наступит мир, которого вы так ждёте. Ты же этого хочешь?

— Д-да- заикаясь ответил я.

Рахим забрал автомат у второго боевика и дал его мне в руки

— Смотри, знаешь что это?

— Да, это автомат, у меня такой игрушечный был, я непонимающе посмотрел на мужчину.

— Вооот, — террористы громко заржали и переглянулись.

— А теперь у тебя будет настоящий. Посмотри какой он красивый, тяжёлый, мощный, возьми его в руки.

— Попробуй прицелиться, — тут же раздался голос сзади.

В наступившей тишине я поднял автомат и приложил его к груди

— А ты умеешь его держать так как надо, у тебя талант, — боевик мерзко улыбался и смотрел на меня.

— Малец, у тебя будет сейчас шанс сдать экзамен и сразу же получить диплом. Смотри на улицу, воон туда, — Рахим показал направо.

Слегка выглянув на улицу, я увидел дедушку. Старый, слегка сгорбившийся человек в лохмотьях, в одной руке нёс тряпичную сумку, а другой держал за руку босого мальчика лет пяти.

— Прицеливайся, — раздался голос рядом со мной.

— Что? Нет, я не буду, я не смогу, у меня рука болит, — от ужаса у меня еле ворочался язык.

— Ты хочешь жить пацан? Неужели ты не понял, что просто так мы тебя держать здесь не будем, нам это ни к чему. Прицеливайся. В кого хочешь, я даю тебе выбор, — Рахим улыбнулся, и я увидел оскал животного, а не улыбку человека.

Я не знал, что мне делать, я захлёбывался слезами, моё худое тело трясло как лист на ветру, времени думать не было, меня убьют прямо сейчас и здесь.

— Тебе сказали прицелиться, они скоро уйдут, мы не должны их отпустить, — боевик сжал зубы и неотрывно смотрел на меня.

— Я держал автомат и плакал, слёзы падали на руки, они стали совершенно мокрые и автомат выскальзывал из рук и ходил ходуном.

— Забери у него оружие, сейчас поскользнётся на собственных соплях и прострелит нам ноги.

Боевик выхватил у меня автомат, зажал мою голову рукой и повернул лицо в сторону улицы.

— Смотри и учись, — с этими словами, Рахим поднял в руки винтовку, прицелился и выстрелил.

Я зажмурил глаза и закрыл уши.

— Смотри! — мужчина сжал мне пальцами шею и повернул голову.

На улице раздался душераздирающий крик, я закрывал глаза, но мне их открывали, пытался вырваться, но не мог. На улице, прислонившись к той самой стене с огромным нарисованным сердцем, сидел старик и завывал от горя, всё что было в его сумке вывалилось на пыльную дорогу, а на его руках лежал мальчик, одежда которого была залита кровью. Я столько раз слышал подобные нечеловеческие крики. Как же я не хотел это слышать. Каждый раз сотни птиц от страха взмывали в небо и улетали, как и сейчас. Я посмотрел на небо и увидел много чёрных точек удаляющихся к горизонту.

— Ну вот, обузу мы убрали, а теперь пойдём возьмем деда и поговорим с ним. А с тобой пацан мы будем решать потом. Плохой из тебя ученик.

Меня схватили за локоть и потащили на выход из здания. Вдруг раздался очень громкий гул. Это истребители, я каждую неделю слышу как они пролетают. Когда я был совсем маленьким, они мне казались игрушечными, и я мечтал с ними поиграть. Только потом я понял, что они настоящие, и летят они для того чтобы скинуть на землю бомбы.

— Прячемся, прячемся! — закричал Рахим и побежал в сторону соседнего дома, я знал, что спустя несколько секунд скинут ракеты, но мне было всё равно, я рыдал и не видел вокруг себя ничего кроме столбов пыли. Подбегая к складу, я почувствовал, что меня никто не держит, и забежал в здание прячась за кучей коробок. Раздалась стрельба, взрывы, крики. Я молился чтобы их убили, никогда еще я не желал кому-то смерти так как сейчас.

Не знаю сколько времени я просидел, забившись в перевернутую на полу коробку. Я отчаянно молился, чтобы за мной не вернулись. Мне кажется я никогда в жизни не читал столько молитв сразу. На миг утихнув, я услышал шаги, тяжёлая поступь отдавала в ушах болью, хотя человек старался идти тихо и незаметно. Я сжался в комок, стараясь перестать дышать. Снова наступила тишина, я не слышал, как ОН уходил, значит опасность ещё есть. Хотелось выглянуть, но нельзя. Так и сидел спрятав голову между трясущихся ног, и надеясь на чудо…

Глава 3

«Не грусти. Все, что ты теряешь, возвращается в другой форме»

Руми

Вдруг кто-то толкнул короб, в котором я прятался. Остальные коробки, лежавшие кучей сверху, развалились в стороны.

— Эй, ты слышишь? Вылазь.

Я зажмурился, боясь пошевелится.

— Вылазь, не бойся, — голос был мужской с сильным акцентом, это не мог быть террорист, этот человек плохо говорил на нашем языке. Или всё же мог?

Я осторожно выбрался и зажмурившись от света посмотрел на солдата.

Это был высокий молодой мужчина, по форме не понять, я не умел их различать, то-ли француз, то-ли русский.

— Парень ты весь в крови, ты как? Всё нормально? — я с трудом его понимал, но всё же понимал.

— Всё нормально, всё хорошо, — меня по-прежнему трясло крупной дрожью.

— Мы убрали всех кто тут был, боевиков сейчас здесь нет, слышишь? У тебя кровь из ушей. Ты здесь один? — солдат встал передо мной на колени и начал меня осматривать, на боку у него была прицеплена аптечка, он снял сумку, открыл её, достал какие-то бутылочки, бинты и начал обрабатывать мои раны.

— Нос разбит, я сейчас нажму вот тут сверху, а ты потерпи, хорошо? — я тряхнул головой и из моих глаз полились слёзы. Почувствовав себя в безопасности, я расслабился и на меня накатила волна усталости и жалости к самому себе и тому мальчику, которого убили на моих глазах. Всхлипы становились всё больше, и я уже не мог их остановить. Как будто кран открыли.

— Малыш, все прошло, успокойся, тебе ничего не угрожает. Я миротворец, я не причиню тебе зла. Иди сюда.

Солдат сел на перевёрнутую полку от стеллажа и притянул меня к себе. Почувствовав руки у себя на голове, я разрыдался еще больше

— Тихо, тихо, — солдат гладил мои грязные волосы и успокаивал меня как мог.

— Ты сильный, взрослый мужчина, успокойся, всё обошлось. Давай мы тебя подлечим. Я пощупаю твой нос, а ты потерпи, хорошо?

Проводя осторожно пальцами по моему носу, на определенной точке он остановился и быстро нажал на него, раздался щелчок и слёзы брызнули из глаз от сильной боли.

— Всё, уже всё, тихо малыш. Я вправил тебе нос, вырастишь все девчонки твои будут. Ты посмотри какой красивый у тебя нос. Не нос, а загляденье. Вот мне бы такой.

Я улыбнулся сквозь слёзы, вытирая сопли грязным рукавом.

— Так, давай теперь обработаем твои мелкие ранки. Ты один здесь? — снова повторил свой вопрос солдат.

— Да, — чуть было не сказал я, но сам себя остановил, — нет, у меня есть семья, но они дальше, не здесь.

— А почему ты не с ними? Почему ты ходишь один в такое время? Ты же знаешь, что это опасно.

— Мне нужны были лекарства, таблетки для дедушки, ему стало плохо.

— Что ему было нужно?

— Таблетки от сердца. У него больное сердце, он совсем старый.

— Ясно, — за разговором солдат обработал все мои раны и дал мне воды со своей фляжки. Какая же она была вкусная, как из колодца.

— Пойдём со мной, — солдат взял меня за руку и повёл к выходу, — как твоё имя?

— Карим — увереннее ответил я, этот человек нравился мне всё больше и больше, он был похож святого человека, и улыбался так по-доброму, почти как моя мама. Я старался не отставать от него, протянув свою руку, я осторожно засунул её в раскрытую ладонь солдата, я опасался, что он отдёрнет её, но он наоборот сжал её очень крепко. От этого на душе стало тепло, как будто тёплого молока попил. Мне было по-прежнему страшно, но теперь меня защитят, я почти был в этом уверен.

Выйдя на улицу, мы быстрым шагом направились в проулок, который вёл в южную окраину города, солдат держал руку на автомате и внимательно оглядывался по сторонам. Вокруг наступила тишина. Я всё время пытался посмотреть назад, мне хотелось понять, жив ли дедушка, который держал мёртвого внука на руках. Позади стоял столб пыли, смешанный с песком, пахло гарью и ещё чем-то сладким и приторным. Ничего нельзя было разглядеть, только глаза защипало от напряжения.

— Дядя, там был дедушка, я показал пальцем нам за спину, — они убили его внука прямо на моих глазах.

— Там никого не осталось в живых, — тихо ответил солдат, не сбавляя шага и также крепко держа меня за руку.

— Куда мы идём дядя? — я всё время задирал голову, чтобы рассмотреть его глаза, но в тени козырька от кепки мало что можно было рассмотреть. Волевой подбородок с ямочкой и белые зубы, вот и всё что я увидел.

— Я тебя покормлю, дам лекарств, тебе ничего не угрожает, не бойся.

Почему-то я верил этому большому человеку в военной форме. Его уверенность и спокойствие передалось мне, и заполнило мою грудь до отказа.

Солнце начинало клониться к закату. Шли мы, беспорядочно виляя по улочкам, и наконец вышли к зданию у которого стояли два бронетранспортёра, возле которых толпились военные в такой же форме, как и мой человек. Я ведь даже не спросил у него имени, да мне и не хотелось, про себя я назвал его Святым.

— Смотрите-ка, кого я вам привёл, — сказал он, подойдя вплотную к военным.

Солдаты обернулись и подошли к нам. Я быстро посчитал их, восемь человек. Все вооружены и все в форме с одинаковыми, незнакомыми мне нашивками.

— Привет парень! — один из них протянул мне руку, и я крепко её пожал.

— Сильная рука, как у настоящего мужчины, — он потрепал меня по голове свободной рукой, одетой в толстую перчатку и вопросительно посмотрел на Святого.

— Одного нашёл? Родителей нет?

— Один был да, удивительно, что живой остался после налёта птичек. Ранен был, я его немного обработал. Говорит, что кроме него здесь ещё дед с ребёнком. Надо его покормить ребят и лекарств дать. У нас три спальника были лишние, куда ты их положил?

— Сейчас найдем, — коротко сказал солдат и не задавая лишних вопросов, ушёл к машине за поиском вещей.

— Таак, Карим садись сюда, — Святой указал на ящик, в котором видимо были патроны, я послушно сел и стал наблюдать за этими людьми. Не чувствовалось ни страха, ни паники, но я постоянно думал о дяде Джерабе и Кифе.

— Дяденька мне нужно идти, — дернул я за рукав Святого, — там дедушка один и Кифа, а я не знаю, что с ними.

— Сейчас я тебя покормлю и пойдём, — на стоявший рядом такой же ящик, Святой постелил тряпку и поставил термос с чаем, две банки каши с мясом, печенье и большое яблоко.

— Давай уплетай малыш

Мне не нужно было повторять два раза, при виде еды меня затрясло, и я накинулся на провизию чуть ли не съев её вместе с банками. Каша была очень вкусной, хотелось оставить её во рту и не проглатывать никогда. Всю жизнь бы так и ходил.

— Не торопись, подавишься, — засмеялся солдат.

Во время еды я постоянно осматривался, улица была пуста и никого здесь кроме нас не было, или были, но прятались в подвалах. Жара почти спала, наступал вечер и появился прохладный ветерок.

Святой сел рядом со мной на соседний ящик, достал из мятой пачки сигарету, закурил и выдохнув дым, тяжело вздохнул. Несколько раз затянувшись, снял кепку с головы, потрепал себя по русым волосам и посмотрел на меня.

— Расскажи мне про себя, что произошло с твоими родителями?

Отпив большой глоток чая, я повернулся к нему.

— Моих родителей убили. Отца уже давно. Он ходил за водой к колодцу, рядом разорвалась граната. Наш дом много раз обстреливали, мы с мамой несколько месяцев прятались и почти не выходили на улицу. Было очень страшно. Еды не было, мы часто голодали, так как боялись выйти из дома. Воды тоже не было. Потом мама сказала, что надо идти за едой, больше нельзя было ждать, я тогда постоянно спал от голода, не мог долго сидеть. Однажды мы с мамой вышли на улицу, она принесла мне хлеба от соседа напротив и сказала, что пойдёт за водой. Я ее ждал долго, потом вышел её искать. Я боялся ждать, это страшно. Когда я увидел маму на улице, начался обстрел, и маму убили.

Последние слова я говорил с комом в горле, и сжимал кулаки, чтобы не разреветься. Было стыдно плакать перед солдатами, несколько человек подошли к нам во время моего рассказа и молча слушали, тихо переговариваясь между собой.

— Потом меня нашёл дядя Джераб, он спас меня и привёл к себе, с нами еще одна девочка Кифа, она тоже осталась без родителей.

Святой всё время курил и смотрел куда-то вдаль, не поворачиваясь ко мне, как будто понимал, что любое его лишнее движение или слово прорвёт стену, которую я выстроил в своей душе. Я был очень благодарен ему за это. Мне показалось, что он понимал меня без лишних слов.

— Карим, я бы очень хотел тебя забрать с собой, но не могу, — солдат тяжело вздохнул и опустил глаза на землю, пиная носком пыльного ботинка какой-то камешек.

— Я понимаю, что здесь тебе не место. Боевиков в округе как крыс. Они лезут и лезут из всех щелей. Нам нужно уезжать, и там куда мы едем ещё опаснее чем здесь. Я себе не прощу если по моей вине погибнет ребёнок… И так слишком много… — солдат не стал продолжать и выдохнул, снова отвернувшись.

Я молча смотрел на Святого и видел, как его хмурое лицо закрыли руки, перевязанные бинтами. На бинтах виднелись следы моей крови, когда он вправлял мне нос, она хлынула прямо ему на руки.

— Я не могу ничего обещать, сам понимаешь где мы и что происходит. Но я даю тебе слово мужчины, если я останусь жив, на обратном пути я приеду и заберу тебя отсюда. И деда твоего и девочку.

Святой улыбнулся и посмотрел на меня, в его голубых глазах плясали солнечные зайчики, а вокруг глаз собрались мелкие морщинки.

Я смотрел на него так жадно, будто пытался запомнить каждую чёрточку его прекрасного, мужественного лица.

— Карим, скажи мне у тебя есть мечта?

Я задумался и посмотрел на небо, на нём начали появляться первые звёзды. Святой меня не торопил, он просто сидел и молча ждал, докуривая очередную сигарету. Кажется, ему также доставляло удовольствие просто сидеть рядом со мной и молчать.

— Раньше я мечтал стать футболистом. Я очень люблю играть в футбол. У нас был телевизор и я смотрел все матчи, не пропустил ни одного.

Мужчина улыбнулся.

— Значит нужно обязательно заниматься, у меня есть хороший мяч, тебе бы понравился. Ты знаешь, многие мечты сбываются.

— Сейчас наверно я мечтаю о другом, — я запнулся на секунду и продолжил, — я почти не помню время, когда не было войны. Мне кажется, что она была всегда. И я часто представляю, как живут там, где не стреляют и не убивают. Как по утрам дети едят вкусные завтраки, как по телевизору показывают, блинчики там вкусные, яичница. Представляю большую тёплую постель, с большой мягкой подушкой и одеялом. Я не помню, когда последний раз я спал в кровати. И еще я думаю о том, что где-то у детей есть родители. Я не мечтаю о чужих мамах и папах, нет, я представляю, что у меня всё это есть, а рядом мои мама и папа, — говоря всё это, я почувствовал, что мои щёки совсем мокрые, я не плакал, просто вода сама по себе текла из моих глаз.

— Не всем мечтам суждено сбыться, — тихо пробормотал я.

В наступившей тишине я почувствовал, как большая мужская рука обняла меня и прижала к себе

— Проклятая война, — прошептал мне куда-то в макушку солдат. Мы так и сидели, обнявшись и смотрели на угасающее небо, я боялся пошевелиться и разорвать эту тёплую нить, связавшую нас за какое-то мгновение.

Раздались шаги и рядом с нами солдаты поставили два мешка.

— Пора выдвигаться, ждать больше нельзя.

— Давай малыш, запрыгивай на машину, — Святой подсадил меня на бронетранспортёр, положив рядом со мной мешки. Сейчас покажешь где вы живёте, мы тебя подкинем. Подтянувшись на руках, солдат сел рядом со мной, а между ног поставил автомат. Медленно петляя по улицам, мы поехали по направлению к нашему с дядей Джерабом убежищу. Это было такое хорошее чувство, мне казалось, что я такой же, как и эти солдаты, пришёл спасать этот мир. Я ни на минуту не сомневался, что они пришли сюда спасать нас. С высоты машины всё казалось совсем другим, ни капли не страшным.

— Вот здесь! — крикнул я Святому, — мы приехали.

Солдат ловко спрыгнул с машины и аккуратно снял меня с неё. Следом сняв два мешка, он взял меня за руку и повёл к дому.

— В мешках три спальника, чтобы вам было на чём спать. Несколько коробок с сухпайком и лекарства. Я положил две аптечки. Лекарства от сердца для твоего деда там тоже есть, — всё это Святой говорил мне, пока мы шли к нашему дому.

Откинув доски, я заглянул в подвал, в свете лампы и просочившегося солнца, я увидел Джераба и Кифу, затаившихся в углу. С счастливой улыбкой я зашел внутрь.

Увидев изумленное и такое родное лицо старика я сказал:

— Дядя Джераб, я принёс лекарства!

Глава 4

После радостных объятий и слёз, Джераб с трепетом поблагодарил солдата за моё спасение, по его сморщенным щекам беспрерывно текли слёзы счастья, стекая прямо в седую бороду. Святой улыбался и тряс руку старика в ответ.

Наконец солдат повернулся к выходу и сказал, что ему пора уезжать.

— Давай лапку Карим, — Святой с улыбкой сжал мою руку и нежно потрепал меня по волосам.

— Без острой надобности на улицу не выходите, ты сам знаешь, что в любой момент могут быть налёты. Береги себя, — солдат с горечью посмотрел мне в глаза. Быстро запрыгнув на машину, он помахал мне рукой, и бронетранспортер двинулся вперед.

— Я буду тебя ждать!!!! — крикнул я, смотря в добрые глаза солдата, — в ответ я увидел кивок и широкую улыбку. В облаке пыли машина скрылась за поворотом, а я стоял и смотрел ей вслед пока не зашло солнце.

В эту ночь я заснул с улыбкой. После сытого ужина и подробных расспросов Джераба, завернувшись в тёплый спальник, я провалился в глубокий сон.

Утро наступило неожиданно, я очнулся от глубокого сна и почувствовал как дядя Джераб трясёт меня за плечо.

— Что случилось дядя Джераб? — я увидел беспокойство в глазах старика, — боевики? Они снова здесь да?

— Нет Карим, у Кифы высокая температура, нужно принести воды. Быстрее ступай к колодцу, а я пока за ней посмотрю.

Я резко поднялся и подошел к девочке, она лежала в спальнике с закрытыми глазами, мокрые кудри облепили лоб, на котором блестели капельки пота. Сквозь потрескавшиеся губы раздавались тихие стоны.

— Я сейчас быстро, где кувшин? — протирая сонные глаза я схватил кувшин и вылетел на улицу. До ближайшего колодца я бежал настолько быстро, насколько позволяли ноги. После пережитого опыта, я думал, что красться и медленно идти глупо, нужно быть быстрым и тогда уменьшатся шансы. что в меня кто-то попадёт.

Быстро набрав воду, я с такой же скоростью вернулся в убежище.

— Вот так девочка, сейчас станет лучше, — старик намочил обрезок ткани прохладной водой и начал обтирать тело Кифы. На её бледном лице были видны лихорадочные пятна от жара.

— Очень хорошо, что солдаты дали нам лекарства, я ей дал таблетку от температуры, скоро станет легче.

Я сел рядом с постелью Кифы и взял её маленькую горячую руку в свою. Её худенькое лицо было спокойным, а густые ресницы подрагивали во сне.

— Дядя Джераб

— Да Карим

— Как ты нашёл Кифу?

Закончив все процедуры, старик прислонился к стене и сел на свой спальник. Поглаживая бороду, он задумчиво посмотрел на меня.

— Я в тот день курицу зарубил, во дворе ощипывал её от перьев, разжёг костёр, хотел сварить наваристый бульон. Было тихо, только на окраине слышал артиллерию, отдалённо так. Даже внимания на это не обращал. Потом начали стрелять с миномётов, еле успел забежать в подвал, через полчаса где-то бомбардировщики пролетели, через три дома что-то взорвалось, грохот такой стоял, уши аж заложило.

Я не хотел выходить, резко всё стихло, как будто ничего не было. Посидел, подождал, потом вышел. Думаю, осталось ли хоть что-то от моей птицы, есть так сильно хотелось, не ел несколько дней. Бедняжка валялась под кучей песка, вся обгоревшая, можно было не варить, а сразу так есть. Походил, прибрал во дворе, а на душе как-то не спокойно, места себе найти не мог. Ну и решил я пойти посмотреть место взрыва. Сам знаешь, между налётами есть промежутки, когда тихо, дождался я и пошёл. А перед этим закопал эту несчастную курицу обратно в песок, так и не поел, от волнения кусок в горло не лез. Как дошёл, увидел: разворотило два дома, спаси Аллах, кто бы выжил там, да никто, всё в дыму, ничего не видать. А я всё равно туда полез, как будто тащило меня что-то.

В доме я и услышал всхлипы. Помню же, что там девчушка жила, у неё отец Мехмед, обувщик. Я и ринулся что есть духу, как старые кости не поджарил, не знаю. А там завалы одни, в углу кто-то пищит, кусок стены обвалился и придавило девочку, а родители рядом лежали. Не буду говорить ничего, там только по частям всё было разбросано вокруг. Я её долго вытаскивал, сил то уже нет, сам понимаешь, какие у старика силы. Но вытащил слава Аллаху. Рукав оторвал, завязал глаза ей, не надо было такое ребёнку видеть. Она была оглушена, кровь из ушей, и палец на ноге сломан, а больше и ничего не было. Бог уберёг, не иначе. Забрал себе, выходил, выкормил, привык как к своей родной. Так она и жила со мной полгода, пока я тебя не нашёл. — Старик поднялся и снова начал протирать девочку.

— Спадает температура, хорошо…

Цвет лица у Кифы и правда стал лучше, нахмуренный лоб разгладился и дыхание стало ровным.

— Мамочка, мамочка, — услышал я тихий шепот, малышка бредила и звала свою маму. Разговаривать она стала совсем недавно, дядя Джераб говорил, что почти полгода она молчала. Ничего удивительного, на её глазах погибли родители, и порой казалось, что она не понимает где находится и почему.

Но были времена, когда она становилась обычной маленькой девочкой. Начинала задавать вопросы обо всём и сразу. Я удивлялся терпению дяди Джераба, даже когда ему было плохо, и он лежал лицом к стене, тяжело дыша, через силу рассказывал обо всём, что волновало малышку. Она очень любила музыку, всё что ни находила во дворе складывала в уголок и давала своим щепкам и камням названия музыкальных инструментов, которые ей подсказывал старик. Джераб был для нас единственным проводником в мир, о котором мы ничего не знали.

Одним тёплым летним вечером, сидя на холме возле дома, мы с Кифой смотрели на закат и весело болтали о всяких мелочах. Она рассказывала, что у неё была кошка, белая с зелёными глазами. Она любила поить её тёплым молоком и гладить, кошечка всегда спала вместе с ней. Когда произошёл очередной налёт на наш район, кошка убежала. А ещё у Кифы была любимая кукла Мерьям. Ей подарила ее мама на день рождения, это была первая и единственная кукла в жизни девочки, оттого и была очень дорога её сердцу.

— У неё такие красивые волосы, как водопад, длинные и белые. Ты когда-нибудь видел у девочек белые волосы, Карим?

— Нет Кифа, не видел, — я сидел, оперев голову на руки и наблюдал за девочкой.

— Я бы тебе показала свою куклу, но её наверно уже нет. Карим смотри я сегодня нашла флейту, — девочка достала из кармана своего платья тонкую палочку, на которой угольком были нарисованы дырочки.

— Хочешь я сыграю? — она обхватила маленькими пальчиками палку и начала изображать как будто дует в неё.

— Когда я вырасту, я буду музыкантом. Буду писать музыку. Я всё время представляю её в голове.

— Кого? — спросил я

— Музыку, — пояснила девочка, — какую я буду писать музыку. Но мне почему-то слышится грустная музыка, я всегда пытаюсь представить весёлую, а она выходит грустная. Вот закончится война и я сочиню весёлую музыку, — ты же будешь слушать её?

— Конечно, ни одной твоей музыки не пропущу, — засмеялся я и слегка толкнул Кифу, — А ну догоняй! — С этими словами я вскочил и побежал к дому.

Второй день у Кифы держалась температура, только мы вздыхали с облегчением, как спустя некоторое время ей становилось хуже. Дядя Джераб почти не отходил от неё, как только ему нужно было отдохнуть, я сменял его и делал девочке компрессы. Иногда старик уходил собирать травы, чтобы заварить ей травяной отвар. Из лекарств от простуды были только жаропонижающие, и этого совсем не хватало.

Этой ночью я проснулся от испуганного крика Джераба.

— Карим бегом за водой, ей стало хуже!

Не успев обуться, я как ошпаренный, схватил кувшин и прямо босиком побежал к колодцу.

Вернувшись обратно я увидел Джераба на коленях перед постелью Кифы, он молился. Лицо его, опущенное к полу было покрыто тенью и я не мог его разглядеть.

— Дядя Джераб я принёс воды, — старик никак не отреагировал на мои слова. Не пошевелился, как будто меня и не было. Его сухие старческие губы продолжали шептать молитву над телом девочки, не останавливаясь ни на мгновение.

Я взял полотенце, намочил его в прохладной воде и положил на лоб Кифе, кажется она по-прежнему спала. Я приподнял полотенце и потрогал её лоб, он был холодным.

— Дядя Джераб у неё спала температура, — старик молчал. Вдруг резко, как из открытого крана, из груди старика вырвались рыдания, он отклонился от постели девочки и упал на пол.

— Дядя Джераб… — я потрясенно стоял и не знал что делать.

— Она умерла, — сквозь рыдания я еле разобрал эту фразу и перестал дышать.

Резко кинувшись к девочке, я начал её трясти.

— Кифа проснись, проснись, дедушка думает, что ты умерла, — я тряс и тряс худенькие плечи пока старик не оттащил меня от неё.

Забившись в холодный угол, я спрятал лицо в коленях. Слёзы текли ручьём из моих глаз, и капали на песчаный пол. Перед глазами стояла маленькая девочка, которая играла на палке изображая из неё флейту. Её карие глаза светились счастьем и задором. Я даже слышал музыку, она становилась всё громче и громче, заполняя мою душу невыносимой болью. Эта музыка не была грустной, она была радостной и звонкой, от чего собралась в груди большим пузырём и лопнула, вырывая всё что в ней было, наружу.

Старик подполз ко мне и крепко обнял, чтобы успокоить мой крик, последний раз я так кричал, когда умерла мама. Очень долго мы просидели на земле рядом плечом к плечу в полной тишине.

Когда луна была в центре небосвода, мы пошли хоронить маленькую Кифу. В нескольких метрах от дома было нераспаханное поле, заросшее сухой травой. Дядя Джераб положил маленькое тело на землю и начал копать яму. Я тихо стоял рядом и смотрел на землю. Мне было трудно взять лопату в руки и помочь старику, руки отказывались это делать.

Неожиданно для самого себя, я резко сорвавшись на бег, закричал:

— Я сейчас Дядя Джераб, сейчас приду!

— Куда ты бежишь? Карим стой, темно совсем, — но я будто не слышал старика.

Захватив из подвала свой фонарик, я что есть духу побежал к разрушенному дому Кифы, я понимал, что нет толку искать что-то ночью в руинах разваленного дома, но меня это не останавливало ни на секунду. Сейчас это было самым важным в мире для меня. Внутри было сыро и темно, часть стены раскололась и большими камнями раскатилась по полу, кучи стёкол, посуды, поломанной мебели, каких-то тряпок. Я с яростью переворачивал всё что мог поднять, заглядывал под каждый камень и доску, и чем меньше оставалось шансов найти то, что мне нужно, тем яростнее я расшвыривал всё вокруг. Фонарик светил слабее, и по мигающему свету я понял, что он скоро сядет.

Под разбитой оконной рамой я увидел обгоревшую тумбочку, кое-как вытащил её, и открыв, увидел внутри детские вещи, и то, за чем я сюда пришёл: красивую куклу с длинными белыми волосами.

Что есть духу я побежал обратно, словно боясь опоздать.

— Старик уже выкопал небольшую яму и положил тело девочки, завёрнутое в ткань на самое дно.

Когда я подошёл, он молился над могилой, подняв свои старческие руки вверх. По его длинной бороде текли горячие слёзы.

Подойдя ближе, я спрыгнул в яму к девочке. Достав из кармана куклу, я разгладил её волосы рукой, в свете луны они отливали серебром и были правда очень красивые. Наклонившись я аккуратно вложил куклу в руки девочки и накрыл её покрывалом.

— Это чтобы тебе не было грустно Кифа. Ты обязательно встретишь на небе своих родителей, и у тебя обязательно должна быть с собой твоя любимая кукла, чтобы тебе было с чем играть.

Рядом с девочкой лежала палочка, похожая на флейту, бережно положенная дядей Джерабом.

В полной тишине мы закапали могилу и положили сверху камень.

Подняв глаза, я увидел, как начал заниматься рассвет. Пришёл новый день. Несмотря ни на что, жизнь продолжалась..

Глава 5

«Родина там, где чувствуешь себя свободно.»

Абу ль Фарадж ибн Гарун

С каждым днём я разговаривал всё меньше и меньше. Мне не хотелось говорить, мне не хотелось ничего. Казалось, что смысла нет ни в чём, даже в словах. Какой толк в жизни, когда каждый день вокруг умирают люди. А тебе только и остаётся ждать, когда же смерть придёт и за тобой.

Дядю Джераба очень сильно подкосила смерть маленькой Кифы, он как будто состарился еще лет на 20, сгорбился, и борода стала совсем белая, как седое облако. Голос его стал тише, иногда казалось он вовсе шептал.

Еда заканчивалась, и я начал думать о том, что нам нужно уходить, идти в ближайший город и искать там работу. В Сирии детский труд был повсюду. Дети работали, чтобы содержать свои семьи. У многих убили отцов, и матери оставались с маленькими детьми, пока старшие сыновья зарабатывали на кусок хлеба.

До ближайшего города Алеппо было около полутора часов ходьбы. Я нашел мешки, которые остались после солдат и начал складывать туда вещи.

— Сынок, — присядь со мной рядом, — раздался голос Джераба.

— Да дедушка, — я сел в ногах старика и положил голову ему на колени.

— Карим, мальчик мой, я не хочу, чтобы ты думал, что я бросаю тебя. Ты мне как сын, я очень к тебе привязался, как и к малышке Кифе, но я не смогу пойти с тобой. Я буду обузой, а не поддержкой для тебя. Ты сам это знаешь.

Я поднял голову и посмотрел на старика, в глубине глаз которого волнами плескалась печаль и тоска.

— Я слишком стар, мне осталось не так много, как ты думаешь. Я даже не уверен, что смог бы преодолеть столь долгий путь. Для тебя я буду лишь помехой. Ты и так настрадался, тебе нужно уходить в город, к людям. Там ты сможешь найти тех, кто тебе поможет. Добрых людей хватает даже в такое тяжкое время. Еды здесь почти не осталось, да и людей тоже. Боевики рано или поздно придут и укрепят здесь свои позиции и ни оставят никого в живых. Ты не должен ждать этого ради меня. Я старый больной старик, своё пожил, а ты должен жить дальше. Ты должен бороться за свою жизнь. Аллах даёт её не просто так. Помнишь тех солдат, что тебе помогли? Кроме них есть еще добрые люди, они обязательно тебе встретятся. А я буду молиться за тебя, — сухая тонкая рука, слегка подрагивая, нежно гладила меня по волосам.

Не знаю сколько я так просидел, склонив голову на колени старику, сколько слёз выплакал. Сколько молитв прочитал. Так и уснул рядом с его постелью, боясь отходить от него хоть на шаг.

На следующее утро, собрав свои вещи, коробку консервов, воду, и упаковав всё в мешок, я перевязал свои порванные резиновые тапочки жгутом, который был в аптечке. Дядя Джераб, как и всегда по утрам, сидел на лавочке у дома. Утро было солнечным и тихим. Уткнувшись в худую грудь старика я сказал:

— Я буду скучать дедушка. Я постараюсь за тобой вернуться.

— И я буду скучать мой мальчик, все молитвы будут только о тебе. Не жалей ни о чём. Ты должен дойти до города и найти помощь. Ты должен обрести новую семью и стать счастливым, — прохладные губы старика коснулись моего лба.

Я вскинул мешок на плечи и вышел на пыльную дорогу. Оглянувшись я посмотрел на дом, на холмик с камнем в поле, на тонкую фигуру старика на лавочке. Я не знал вернусь ли я сюда когда-нибудь, но помнить об этом месте я буду вечно. Сжав руки в кулаки, я быстрым шагом пошёл прочь.

Шёл я пару дней, часов у меня не было, и время я определял как обычно: восход, полдень, вечер, закат, ночь. Днём на улице стояла изнурительная жара, а вечером наступала долгожданная прохлада. Ночевал я под деревьями, среди кустарников. Вырывал кусты, накрывал ветвями заранее вырытую яму, укладывал в неё спальный мешок и получалось что-то вроде маленького шатра. Меня не было видно, а это главное. Дикие звери в отличии от людей по ночам не спали.

С собой у меня был нож и фонарь, я не боялся людей, боевиков, сейчас я молился только лишь о том, чтобы шакалы и гиены не разорвали меня, или думал о скорпионах, которых в округе тоже хватало. Когда я лежал в кромешной темноте и смотрел на небо, мне становилось очень грустно, очень тяжело, а в голове был только один вопрос: что будет дальше? Кому я буду нужен, что меня ждёт? В тревогах и тяжелых мыслях я засыпал почти под самое утро, когда на горизонте появлялись первые проблески зари.

Ранним утром я проснулся от дикого грохота, на низкой высоте прямо над моей головой пролетели три истребителя. Я вжал голову в плечи и закрыл её руками, эта привычная для меня поза уже много лет. Главное прижаться к земле и закрыть голову руками. Спустя некоторое время всё стихло, встав с мешка, я отряхнул песок со своей одежды, достал пачку печенья и воду. Внимательно посмотрев по сторонам, ничего настораживающего не увидел, стало совершенно тихо. Оглянувшись я приметил круглый большой камень и быстро забравшись на него начал есть. Небо было ярко-голубым, чистым, без единого облачка, а это означало, что день будет жарким.

Я очень часто думал о своей семье, вспоминал что было до того, как война разрушила наш дом и нашу жизнь. Таких воспоминаний было очень мало, потому что всё, что я помнил — это война. Она нас не спросила, просто пришла и смела всё на своём пути. Как будто она Бог всему, как будто ей решать кому жить, а кому умирать. Я старался отгонять эти мысли, как только они прокрадывались в мою голову. Но они возвращались снова и снова, бередя мою душу.

После завтрака, я сложил всё обратно в мешок и выдвинулся дальше. Стёртые ноги местами кровоточили. Резиновые тапочки почти полностью развалились, и как я их не перевязывал, всё было бесполезно. Отдых не убирал эту боль. Шаркая почти босыми ногами по пыльной дороге, я смотрел вокруг. Сухая степь с низкими кустами, длинные жёсткие плети травы, ползущие по полям как змеи, и молочно-голубое небо со слепящим солнцем. Это моя родная земля, моя родина. Я здесь родился, но почему я чувствовал себя здесь чужим? Я помню, однажды после очередного обстрела, моя мама сидела со мной на коленях и говорила с отцом о том, что нужно уезжать, уезжать как можно дальше. Говорила о лагерях беженцев, таких же людях как мы, лишившихся дома и крова. У них был хоть какой-то шанс перебраться на другую сторону. Туда где людей не убивают.

— Это наша земля, говорил отец, бросить свою родную землю это значит убить свою душу, отказаться от своих корней, своей крови.

— Родная земля? Нас убивают за эту землю. Нас сдирают как пластырь с кровоточащей раны, ты чувствуешь себя свободным на родной земле? Твой сын ходит свободно без страха быть убитым каждую минуту?

Отец молчал, а мама плакала. Я запомнил эти слова, как будто слышал их вчера. И сейчас я думал, моя ли это земля, если я прячусь от смерти каждый прожитый день. Должен ли я здесь быть?

В глубоких раздумьях, я не заметил, как подошёл к городу.

С холма город был виден как на ладони, и я внезапно почувствовал радость, не знаю от чего, но у меня появились новые силы и оставшийся путь я почти бежал, волоча за собой больную ногу. Начинало смеркаться, укрыться я решил в первом попавшемся доме. Это была большая многоэтажка, но дом был разрушен почти до основания. Серый безликий бетон, на месте окон зияли тёмные дыры, как открытые пасти чудовищ. Из проёмов свисала поломанная мебель, обгоревшие кресла, поломанные шкафы, повсюду висели тряпки и торчали обломки стёкол. Насыпи песка и щебня у стен по всему периметру дома, делали его похожим на катакомбы. После долгих поисков укрытия, я наконец нашёл убежище в комнате на нижнем этаже, стены были почти без дыр и чувствовал я себя здесь, более-менее безопасно. Спрятавшись в углу подальше от дверей, я забрался в спальник и притих. В душе трепыхался страх и что-то непонятное мне, я не знал, что приготовит для меня новый день и от этого мой сон был тревожным и прерывистым.

Глава 6

Проснулся я от шума, который раздавался с улицы. Боясь высовываться, я задержал дыхание и прислушался, пот прохладными липкими каплями скатывался со лба и попадал мне прямо в рот, и я почувствовал как потрескавшиеся губы стало саднить от соли.

— Махмуд, чего ты там встал? Кидай мне его, давай! — Это был детский голос, голос мальчика.

Я осторожно вылез из укрытия и выглянул на улицу. Среди большой кучи мусора и поломанной мебели я увидел двоих мальчишек чуть старше меня, они пинали друг другу старый помятый мяч и смеялись.

— Привет! — я вышел из дома и осторожно прихрамывая, подошел к ним. Нога очень сильно болела и немного опухла.

Мальчишки резко замолчали, незаметно подкрались друг к другу и приняли оборонительную позу, с любопытством на меня поглядывая. Они выглядели ничуть не лучше, чем я: худые, в старой поношенной и не очень чистой одежде. На одном мальчике была надета футболка по размеру в несколько раз больше его самого. Он утонул в ней как в платье. На ногах у них, как и у меня старые резиновые шлёпанцы, но в отличии от моих они были целые.

— Ты откуда тут? Я тебя раньше не видел, — тот что постарше сплюнул на землю и исподлобья посмотрел на меня. На его грязном лице поблескивали чёрные пытливые глаза с густыми ресницами.

— Я пришел ночью с деревни, она в двух днях ходьбы от вашего города — я показал пальцем в направлении моей деревни, — моих всех убили, и я пришел сюда, один.

Мои слова ничуть не удивили мальчиков, и они тут же расслабились.

— Ясно, в футбол умеешь играть?

— Да, — почему-то глупо улыбнулся я

— Ну тогда будешь на воротах стоять, нам как раз вратаря не хватает

Маленькая девчушка в коротком платьице и со спутанными короткими волосами стояла в стороне и молча смотрела на меня.

— А где у вас ворота? — спросил я, оглядывая округу.

— Вот видишь эту кучу, сюда поставим бутылку, а вот сюда я положу камень, вот теперь готово, чем не ворота? — с этими словами мальчик подвел меня к горке мусора и побежал за мечом.

Следующие полчаса мы играли в футбол, я так увлёкся, что даже забыл о своей больной ноге и о том, что город чужой и я здесь никого не знаю. Впервые за много дней я смеялся.

— Надо домой идти, мать потеряла нас наверно, мне еще на работу надо. Ты где живешь?

Мальчишки уставились на меня.

— Я нигде, у меня нет дома. А заночевал я прямо здесь, боялся по темноте место искать.

— Ну тогда пойдём с нами. Меня Махмуд зовут, а это мой младший брат Имран. А это наша сестра Яра. Не обращай внимания, она не разговаривает.

Девочка за всё время, что мы играли действительно не проронила ни слова

— Два года назад разорвало фугас рядом с нами, её ранило и оглушило, еле выжила. С тех пор не говорит, — Махмуд говорил отрывисто и постоянно сплёвывал на землю, как будто он взрослый мужчина, а не ребёнок. И это было совсем не удивительно, если нет отца, мальчик становится защитником своей семьи.

Пока мы шли, я с открытым ртом осматривал район. Вокруг одни руины, каждый следующий дом похож на предыдущий. Мы шли, огибая вырытые рвы, мусор, под ногами валялись разбитые стёкла. Из мешков были сооружены укрытия через каждые несколько метров. В воздухе витал запах пыли, гари и песка. Солнце будто не проникало в жилые кварталы города. Вокруг передвигались люди в грязной одежде, громко никто не говорил, как будто люди боялись не услышать приближение очередного обстрела. Только тот, в чей жизни есть война, умеет различать все оттенки тишины.

— Боевики всё превратили в руины, — раздался голос Махмуда, — они закладывали фугасы, видишь вырытые ямы возле домов, — он показал пальцем на огороженные палками небольшие траншеи по краям улицы.

— Соседний с нами район называют муравейником, террористы прорыли тоннели под нижними этажами домов, и когда войска их обстреливают, они уходят в подполье. Там очень много укрепрайонов. Солдаты иногда к нам заходят, привозят еду, воду, одежду, но потом сразу уходят.

Увидев стены у разрушенного дома, мимо которого мы проходили, я остановился.

Вся стена была изрисована черно-белыми красками и исписана арабскими знаками.

— Дома Халифата, — пояснил мальчик, — они часто встречаются, раньше неверные прятались здесь. Всё что вырыто вокруг, рыли наши люди. Если они отказывались, их били палками, некоторых до смерти. Много детей пропало после этого, говорят их увезли в лагеря смерти. Слышал о таком?

— Да, слышал, — я не хотел больше ничего говорить, мне стало плохо и в глазах резко потемнело.

— У тебя кровь идёт, из ноги, посмотри, — Имран присел на корточки возле меня и потрогал мою ногу.

— Ничего, потерпи, мы почти дошли, мама тебе поможет, — мальчик похлопал меня по плечу и улыбнулся.

Махмуд с Имраном шли впереди меня, держа за руку свою сестру. Она всё время держала во рту грязный палец и с любопытством на меня поглядывала.

— Немного осталось, — мы здесь недавно, весной бежали с западного района города. Раньше у нас был очень красивый дом. Родители одиннадцать лет копили на новое жильё и наконец купили. Но после того как мы туда заехали, в городе начали бомбить. От дома ничего не осталось. Мама как только вспоминает об этом, так сразу плачет.

Наконец мы пришли. Я огляделся вокруг: это была комната, почти не разрушенная в трёхэтажном доме, без окон, двери заменили сбитыми между собой досками. На полу лежало несколько матрасов, в углу стояла маленькая чугунная печь с плитой, труба была сделана из скрученного листа железа и выведена в маленькое окошко. У стены стоял маленький детский пластиковый стол, на нём я увидел металлическую банку с огрызками цветных карандашей.

— Мальчики, пора есть и идти на работу, где вас опять носило?

В комнату зашла женщина. Она была одета в чёрную одежду до пят, голова покрыта цветным платком из которого выбивались седые пряди волос. Лицо женщины было в шрамах и мелких морщинах. Быстрым взглядом она окинула своих детей с головы до ног и наконец её взгляд остановился на мне.

— Ты откуда мальчик? Я тебе раньше не видела.

— Здравствуйте, я Карим, пришел с пригорода. Он почти полностью разрушен. Мою семью убили. У меня никого не осталось, кушать больше нечего, и я пришёл сюда.

— Бедное дитя, — женщина горестно вздохнув, наклонила голову. Когда же кончится эта проклятая война? — качая головой из стороны в сторону, запричитала она. Снова повернувшись ко мне, женщина окинула меня внимательным взглядом.

— Ты что-то с собой принёс? У тебя есть хоть какие-то вещи? Я вижу за спиной у тебя мешок.

— Да, здесь спальный мешок, моя одежда, та что уцелела, и немного еды, — я скинул мешок с плеч и поставил его рядом с собой.

— Хорошо Карим, можешь остаться у нас, место свободное есть. Кинешь свой мешок у той стены. Садись я обработаю твою ногу, с неё течет, а ты как будто не чувствуешь, нельзя так, очень много людей умирает от всякой заразы, надо промыть рану, пока не подхватил чего.

Присев на стул, который поставила передо мной женщина, я спросил:

— Как вас зовут?

— Адиля, — женщина намочила кусок ткани водой и начала промывать рану на моей ноге. Затем она достала лоскут белой ткани, порвала его на тонкие полоски и перевязала мою ногу. Удовлетворенная своей работой, она подошла к столу.

— Сейчас будем садиться есть. Что Аллах послал нам сегодня, то и съедим. Имран зови Яру, мойте руки, сейчас я накрою.

Несмотря на то, что здесь все ко мне были добры и приняли меня как своего, я чувствовал себя чужим, в горле появился ком и в глазах защипало. Наверно потому что я понял, что никогда не смогу быть со своей семьей. Мы не будем вот так собираться за столом и говорить о всяких глупостях. Вокруг меня всегда будут чужие люди.

В центре комнаты женщина поставила большое жестяное ведро и сверху накрыла потёртой круглой доской, напоминающей колесо, и застелила ее тканью. С печки она принесла обгоревшую маленькую кастрюльку и начала разливать в пластиковые миски суп. В желудке всё скрутило от запаха еды, и я еле сдерживался, чтобы не накинуться на свою тарелку. После молитвы нам наконец разрешили есть, черпая ложкой суп, я увидел, что это была белая вода с зеленью, крошками хлеба и горсткой риса, больше ничего там не было.

— У меня есть две коробки солдатского пайка, — вспомнил я и кинулся к своему мешку, выудив оттуда еду я положил её перед женщиной. Глаза у детей загорелись, даже маленькая Яра открыла ротик и заинтересованно смотрела на то, как я распаковываю консервы.

— Держи, я протянул ей печенье, — девочка, обхватив его своими маленькими пальчиками, смотрела на печенье как на какую-то диковинку, даже есть не спешила, разглядывала и осторожно обнюхивала.

— Дай Бог тебе счастья Карим, но так нельзя, еды нет совсем. Мы едим по чуть-чуть, никогда не знаешь сколько времени придётся голодать. Я отправляю детей к старой пекарне, она уже давно не работает, они собирают там крошки хлеба, а потом мы добавляем их в суп. Спасибо Аллаху и на этом. Всё дети, ешьте.

После этих слов стало тихо и было слышно только стучание ложек и тихие покашливания.

Когда стемнело, я забрался в свой мешок и долго лежал в темноте с открытыми глазами

— Ты тоже не спишь, — в тишине я услышал тихий шёпот Махмеда.

— Нет не сплю

— Я сам долго засыпаю. Всякие мысли не дают уснуть. Бывает из-за шума не сплю. Мы привыкли к войне, последнее время мы даже не просыпаемся, если над районом кружат вертолёты. Всё равно если мы должны умереть, мы умрём и спрятаться не успеем.

— Махмед, — прошептал я в тишине комнаты

— Да?

— А ты ходил когда-нибудь в школу?

— Да ходил, мне четырнадцать лет, а в школу я перестал ходить в двенадцать. Раньше мы занимались в самой школе. Но зимой, когда я лежал дома с температурой, на школу сбросили бомбу. Погибло много людей, моя любимая учительница погибла. И многие из моего класса. Это было очень страшно. Потом, через какое-то время сделали занятия в обычном доме, учителей осталось всего двое, но они собирали детей на занятия. Там не было классов, кто приходил, тех и учили. Мы сидели прямо на полу, поджав под себя ноги, вместо доски учитель писал на стене углём. Мне всегда нравилось ходить на занятия. Я как будто был не здесь. Понимаешь? — Махмед повернулся и посмотрел на меня, в темноте его глаза отражали угольки в печке и казались маленькими жёлтыми свечками.

— А я никогда не ходил в школу. Мама учила меня дома, читать и писать. Нашу школу разрушили одной из первых. Как бы много я хотел отдать чтобы учиться… — тяжело вздохнув, я подложил руку под голову.

— А я не хочу учиться больше, — Махмед привстал, опёршись на локоть. Я буду работать, без денег не проживёшь. Я часто вижу, как мама не ест, она всегда кладёт себе в миску очень мало или говорит, что уже поела, но я-то знаю, что это не так. Я понимаю, что она заботится о нас. Но я хочу, чтобы она хорошо ела, — на миг Махмед замолчал, а потом спросил меня:

— Завтра я иду на работу, пойдёшь со мной?

— Да, конечно, — ответил я, — что ты там делаешь?

— Я таскаю мешки с песком, набираю песок и ношу, это для укрытий. В нашем районе много людей без рук и ног, много стариков и маленьких детей. Каждая пара рук на счету. Тебе точно найдётся работа. Давай спать, — Махмед откинулся на подушку и очень быстро захрапел.

Еще долго я не мог уснуть, и под треск угля в печке думал о дяде Джерабе. Как он там? Я так не хотел его оставлять, и мне теперь кажется, что часть моего маленького сердца осталась рядом со стариком, который за недолгое время стал для меня самым близким и родным человеком.

Глава 7

Рано утром мы с Махмедом собрались на работу. Порывшись у себя в вещах, мальчик нашёл старую, жёлтую кепку и протянул её мне.

— В полдень на улице будет очень жарко, если будешь с непокрытой головой, упадёшь в обморок.

Тётя Адиля нашла мне обувь, походила по соседям и принесла мне старенькие, но целые кеды. Мои порванные тапочки она с возмущением забрала у меня и выбросила.

Уже с раннего утра солнце нещадно палило. По дороге можно было идти, прижимаясь к высоким зданиям и держаться в тени хоть какое-то время. Люди так и передвигались. Я уже давно не видел такого количества людей сразу и с любопытством разглядывал каждого, кто проходил мимо. Старики с котомками, женщины в хиджабах и маленькие дети в грязной одежде. На их лицах была молчаливая покорность, и только дети улыбались, переговариваясь между собой, а те что поменьше наматывали круги вокруг родителей с громким визгом.

В мою голову пришла мысль, что я сам еще совсем ребёнок, но смотрел на детей как взрослый, свысока. По пути отмечал вокруг себя каждую деталь, запоминал все закоулки, каждый камень, каждую ямку. Всё время искал глазами предполагаемые укрытия. Мне нужно было понимать где я нахожусь и куда бежать в случае обстрелов или налёта боевиков.

— Мы находимся в восточной части города, — рассказывал Махмед, показывая по сторонам что где находится, — соседний район оккупирован боевиками. Они сидят там как муравьи, правительство пытается выдавить этих шакалов, из-за этого очень часто слышны артобстрелы и самолёты. Выйти мы отсюда не можем, весь участок перехода из нашего района в другой заминирован. Махмед указал пальцем за мою спину.

— Воон там, видишь, — между двумя домами вдалеке я увидел огромную насыпь из камней и песка, а на самом верху, дома были скреплены между собой большими железными листами, напоминающими ворота. Это смотрелось странно и как-то жутко.

— Подходить туда нельзя, можно наступить на мину, — Махмед пожал плечами и пошёл дальше.

— Сколько времени вы так живёте? — спросил я.

— Несколько месяцев, военные до нас добраться пока не могут, но иногда нам скидывают гуманитарную помощь. Последний раз вертолёт сбили вон над тем домом, он упал и похоронил под собой целую семью. Когда всё потухло, мы разобрали его, сделали несколько укрытий, подлатали пару домов, чтобы дождь и ветер не попадал сквозь дыры внутрь. Здесь целых стен почти нигде не осталось. Если до холодов ничего не поменяется, нам придётся туго.

— Махмед, а зачем ты работаешь. У вас есть магазины? Есть где купить еду и одежду?

— Нет. Магазинов нет уже давно. Наша еда это гуманитарка, и то, что найдём сами. Животных в городе, сам понимаешь нет. Старшие иногда собирают отряды, вооружаются чем могут и делают вылазки по соседним деревням. Но и там, ты и сам знаешь, уже почти не осталось живности, — Махмед с серьёзным видом перекатывал на зубах длинную травинку и исподлобья на меня поглядывал.

— Тогда зачем тебе нужна работа?

Мальчик улыбнулся и пнул камень, попавший под ноги.

— Мы же не будем сидеть здесь всю жизнь. Я буду работать и откладывать деньги. Я верю, что террористов убьют и мы выйдем. И знаешь, что тогда будет?

— Что? — я посмотрел в смеющиеся глаза Махмеда

— Я куплю себе ве-ло-си-пед.

Махмед засмеялся и пихнул меня плечом.

— Почти пришли, пошевеливайся!

Мой новый друг был прав, крепкие здоровые руки и ноги здесь ценились на вес золота. На открытой площадке под палящим солнцем уже сейчас работали два десятка человек, и большинство из них были подростки. В одной части улицы работали девочки, они были примерно моего возраста. Наблюдая за ними несколько минут, я понял, что они ломали и разбирали мебель, которая не подлежала восстановлению, готовили из неё дрова для отопления убежищ и складывали всё это в небольшой сарай неподалеку. Даже отсюда я увидел огрубевшие девчачьи руки, в синяках и ссадинах. Чуть впереди несколько мужчин и довольно крепких детей таскали песок и набивали им мешки. В тени у забора сидели мальчишки в рваных шортах и смеялись над мальчиком, который изображал из себя трусливого боевика, которого поймали солдаты и он просил пощады стоя на коленях. Было шумно, жарко и очень солнечно.

— Бери вон те мешки, я сейчас лопаты принесу.

Махмед зашёл в открытое здание, похожее на склад, взял инструменты, и мы принялись за работу.

Спустя пару часов я понял, как же он был прав, жара наступила изнуряющая и иссушающая нутро. Моя кепка нагрелась как медный котелок под солнцем, представляю, что бы было с моей головой. Хуже всего было то, что работали мы на открытой площади, и бегать в тень не было никакой возможности и времени.

Вытирая пот со лба, краем глаза я наблюдал за девочками. Одна была в длинном халате, как будто с плеча взрослой женщины. Её худенькое тело утопало в одежде, рукава халата были оторваны, тонкие смуглые руки были покрыты мелкими синяками. Густая коса выглядела серой от грязи и пыли. Несмотря на это, девочка была очень красивой. Поймав мой взгляд, она слегка улыбнулась и подмигнула мне.

Спустя несколько часов, когда солнце начало клониться к горизонту и напоминало красный раскалённый шар, мы сложили весь инвентарь и подошли к мужчине, который всё это время сидел в кресле под навесом и наблюдал за нами. Именно он был главным и платил людям за работу. Почти старик, довольно крепкого телосложения, седой, в старой майке и растянутых штанах, но без обеих ног. По бокам от кресла стояли костыли.

— Держи Махмед, — дед протянул несколько монет и положил мальчику в ладонь

— И друг твой хорошо поработал. Как тебя зовут сынок?

— Карим

— Держи Карим, ты заслужил. Надеюсь завтра ты тоже придёшь. Таких работников как вы здесь мало.

— Спасибо, — мне было неудобно смотреть в упор на человека без ног, и я сделал вид, что за его спиной меня что-то очень заинтересовало.

— Пойдём, — Махмед дёрнул меня за руку, и мы тем же путём, что и утром вернулись в наше убежище.

Дни тянулись один за другим, каждый день мы ходили с моим новым другом на работу. Я привык к серости и пыли вокруг. Все лица вокруг стали привычными и многие старики, и женщины здоровались со мной на улице, как будто знали меня уже очень давно. Мои ладони огрубели и совсем уже не походили на детские руки. Но это ничуть меня не угнетало. Работа отвлекала и дни проходили легче и веселее. Не то что ночи.

Каждую ночь мне снилась мама, она гладила меня по голове и пела мне песню. По утрам я вставал всё тяжелее, как будто не хотел просыпаться. В груди была дыра размером с целый мир. Я не знал насколько мир большой, но сейчас он казался мне огромным и пустым.

Перед сном мы очень любили разговаривать с Махмедом. Часами, пока сон не сковывал наши глаза, мы рассказывали друг другу всё что знали, видели и слышали. Как-то Махмед спросил меня, о чём я мечтаю.

Слушая его восторженные рассказы о чудо велосипеде и большой горе жареного на углях мяса, я сам спрашивал себя хочу ли я того же что он? Конечно я бы этого хотел, но стоило ли называть это мечтой?

— Раньше я хотел стать футболистом, у меня вся комната была завешана плакатами разных футбольных клубов. Сейчас мне кажется это ненужным, далёким, как будто этого не было и нет, — замолчав, я задумался и закрыл глаза.

Нет, мне не нужна была вкусная еда, и даже новый футбольный мяч меня не манил. Я хотел, чтобы не было войны. Чтобы поля были зелёными, воздух чистым. Чтобы солнце было вокруг, чтобы все дороги были открыты и можно было идти куда захочешь.

— Я тоже устал от войны Карим, — раздался голос Махмеда, — когда-нибудь она кончится. Аллах нам поможет, только надо потерпеть.

Следующий день был похож на предыдущие. Вечером вернувшись с работы, мы сели ужинать. На столе были жареные каштаны. Рядом с малышкой Ярой поставили алюминиевую крышку, на которой лежала горсть винограда и печенье, а по центру стояла маленькая свечка, которую подожгла тетя Адиля.

— С днем рождения доченька! — женщина обняла девочку со слезами на глазах и поцеловала её волосы.

— Сегодня тебе исполнилось пять лет. Ты уже очень взрослая.

Яра улыбалась во весь свой беззубый рот и была очень счастлива. Она задула свечку и принялась уплетать виноград.

— Поля с виноградниками далеко, но мне сегодня удалось купить немного, — женщина улыбнулась, вытерла руки об фартук и села за стол. Даст Бог эта проклятая война кончится, шакалы уйдут с нашей земли, вот тогда заживём, — она ободряюще подмигнула нам и велела приступать к ужину.

На следующее утро, по дороге на работу Махмед сказал, что у него есть очень важный разговор для меня. День выдался пасмурным, кое-где громыхал гром.

— Я всё тебе расскажу, подожди до вечера, не хочу, чтобы кто-то нас услышал.

Мне было любопытно, но я терпеливо ждал и не приставал к другу с расспросами.

Получив небольшую оплату за работу, мы наконец поспешили домой.

— Ты же слышал, я говорил о том, что по ту сторону есть виноградники? Часть из них начинается за нашим районом, на выходе из города. Я слышал, что виноград можно продать по хорошей цене. И себе наберем. Любишь виноград?

— Люблю, только ел я его один раз в жизни, у нас в деревне огонь выжег всё в округе, почти ничего не осталось

— Сейчас поедим, скажем матери, что пойдём гулять, в футбол поиграем. А сами быстро сбегаем. Это не очень далеко, до ночи успеем. Ты же пойдёшь?

Я на минуту задумался,

— Ты уверен, что это безопасно, боевики же совсем рядом?

До нас периодически доносились звуки обстрелов, то приближаясь, то отдаляясь, но страх в моей душе всё равно не исчезал.

Махмед наклонил голову и сплюнул себе под ноги

— Ничего не будет, не бойся, я знаю эту землю, я же здесь вырос. Мы сделаем всё по-быстрому ты и не заметишь.

Наспех поужинав, прихватив с собой пару мешков и старый футбольный мяч, мы выбежали из дома. Яра приболела, и лежала с температурой уже второй день, поэтому мама не отходила от неё и даже не заметила, когда мы ушли.

Глава 8

«Ни одна душа не понесет чужого бремени.»

Коран 6: 164.

Пока мы быстрым шагом шли к полям с виноградниками, я смотрел вокруг себя и чувствовал тепло поднимающееся в груди и расцветающее там всеми цветами радуги. «Нет ничего прекраснее чем родная земля». — Эти слова моя мама говорила очень часто. «В сердце навсегда останется часть, покрытая травой, там льют дожди и светит солнце, там дуют ветра и приносят запахи родного дома. Этот клочок земли всегда будет в твоём сердце, куда бы ты не пошёл, где бы ты не был. От этого не уйти, даже если твои ноги унесли тебя к звёздам.»

Я смотрел на солнце и жмурился от удовольствия, так тихо и спокойно… если бы всегда так было…

— Еще немного и мы придем, смотри туда, — Махмед показал пальцем на зелёный холм, возвышающийся перед нами. Я увидел на нем ряды кустов с виноградом, только выглядели они при приближении немного высохшими.

— Солнце скоро сядет, — Махмед достал из-за пояса мешки и начал быстро их разворачивать, протягивая один мне.

— Собираем аккуратно, чтобы не подавить, ммм вкусный, а сочный какой.

Мальчик повернулся ко мне с набитым ртом, выглядел он смешно, по его подбородку крупными красными дорожками бежал виноградный сок.

Я засучил рукава и начал аккуратно снимать гроздья, один за другим. Когда наши мешки были наполнены на треть, солнце начало склоняться к горизонту. Время пролетело незаметно.

— Как быстро темнеет, давай еще десяток вот с этого ряда и будем уходить. Я взял с собой фонарик, не заблудимся. Как раз вчера у Аира выменял новые батарейки, знал же, что пригодится.

Махмед пыхтел и было видно, что он уже устал, но желание побольше набить мешки придавало ему сил.

Вдруг откуда-то с низины холма раздалось урчание мотора и громкие голоса.

— Тихо, пригнись, — громко зашептал Махмед.

Его глаза тревожно блестели в темноте. За секунду я почувствовал, как липкий холодный пот побежал со лба прямо в глаза. Я вытер ладонью лицо и замер, стараясь не дышать, в темноте поглядывая на Махмеда.

Уже ближе раздался звук мотора, затем хлопнули дверью машины и следом послышался хруст веток под ногами. Темноту разрезал длинный луч света от фонарей машины.

— Бежим, — зашептал Махмед и схватив свой мешок, ползком начал двигаться вдоль кустов винограда. Всё произошло настолько быстро, что я не успел среагировать и встать с земли. За спиной послышались мужские крики.

— Стоять! Стоять я сказал, иначе выстрелю, — сразу же после этих слов раздалась автоматная очередь. Я в страхе зажал уши руками и сжался в комок.

Наступила тишина, спустя несколько секунд я почувствовал на лице свет от фонаря. Бежать уже не было смысла.

— Кто это у нас здесь спрятался? Виноград воруем? А ты знаешь, что чужое брать нельзя, мама не учила? Из темноты вылетел приклад от оружия и опустился мне на голову.

Очнулся я с дикой болью в голове, оглядевшись, понял, что лежу в машине на полу со связанными руками, а вокруг меня сидят несколько мужчин с оружием. Неверные, как называл их дядя Джехад. Люди, проповедующие свою истину, выворачивающие Коран наизнанку и выдающие свою исковерканную веру в черно-белом цвете. Он много чего рассказывал мне о войне, и будучи совсем маленьким, я не понимал почему всё происходит так, а не иначе. Наши «спасители», так они себя называют, строят своё государство. Строят на крови и костях, строят не только своими, но и чужими руками. Сейчас лежа с закрытыми глазами на полу движущейся машины, я вспоминал все ужасы, которые рассказывал мне дядя Джехад о «Дуаля». В молодости дядя Джехад был художником. Даже сейчас в старости у него были изящные пальцы творца, которые всю жизнь держали в руках кисть и писали чудесные картины. Молодой художник бежал из Пальмиры, после того как боевики убили его жену. Он рассказывал о зверствах, которые происходили на его глазах. Рассказывал о боевых лагерях, набитых детьми до отказа. После смерти жены он перестал рисовать.

— Я просто разучился, не знаю, как так вышло. Наверно Аллах так решил. Это очень странно, как разучиться есть или пить. Однажды ты проснёшься и поймёшь, что твои руки больше не хотят рисовать этот мир. Я не могу взять в руки кисть. Мне больше нечего рисовать. Смерть я рисовать не буду.

Почему сейчас я вспомнил слова дяди Джехада, я не знал. Мне было настолько страшно, что я хотел думать о ком-то, кто согревал меня внутри, несмотря на то, что рядом его не было. Его голос постоянно слышался в моём сознании и не угасал.

Прошло немало времени прежде чем я почувствовал, что машина остановилась.

Снаружи откинули брезент и кузов машины залило светом и пылью, выбившейся из-под колёс.

— Мы привезли одного щеночка, виноградом хотел полакомиться.

Вокруг раскатистым эхом раздался грубый мужской смех.

— Хватит спать парень, приехали, — меня подхватили за шкирку чьи-то сильные руки и вытащили из машины.

Я сощурился от яркого солнца и огляделся вокруг себя. Десятки палаток с белой ткани отсвечивали блики солнца, огромная территория, огороженная высоким забором с железной сетки. По дорожкам между палаток ходили боевики с оружием наперевес, у многих были закрыты лица. Я с удивлением увидел несколько десятков детей, сидящих в траве. Подогнув под себя ноги, они слушали мужчину в черной повязке, который что-то им рассказывал, сидя на возвышении перед ними.

— Иди за мной, сейчас с тобой побеседует один уважаемый человек. И от него очень сильно зависит твоя дальнейшая жизнь. Как и от тебя самого, — услышал я голос боевика, стоящего рядом со мной.

— Скажи мне, как тебя зовут? — бородатый мужчина со шрамом на левой щеке обхватил мою шею рукой обтянутой серой перчаткой.

— Карим, — я сказал еле слышно, но боевик услышал меня и толкнул к подошедшему человеку в длинном одеянии черного цвета.

— Отведи Карима к Абдулле, и смотри за ним пока в оба глаза.

Подошедший мужчина взял меня за руку и повёл за собой куда-то вглубь огромной территории.

Я шёл рядом с ним и всё время ускорял шаг, так как шаги мужчины были широкие и быстрые. В то же время, краем глаза я разглядывал всё вокруг себя и пытался понять, что это за место и почему здесь так много детей. Я смотрел на них и видел, что они не были напуганы, многие смеялись и о чем-то переговаривались. Дети были разных возрастов, самый маленький, который попался мне на глаза был на вид лет четырёх, остальные старше. Были и подростки, и совсем взрослые парни. Почти на всех была одинаковая форма чёрного цвета. На головах были повязаны черные повязки или шапки с белыми надписями на арабском.

Меня провели к двухэтажному зданию неподалеку от раскинутых палаток. В помещении я увидел черные стены с надписями Халифат.

За столом в углу одной из комнат сидел боевик в форме и задумчиво смотрел в ноутбук.

Затолкнув меня в помещение, мой конвоир произнёс, встав по стойке смирно:

— Поймали пацана неподалеку от восточного района Алеппо, собирал виноград еще с одним таким же, но его не нашли, успел убежать, темно уже было. А этот сбежать не пытался, лежал на земле. Так и взяли.

— Умный парень, — мужчина улыбнулся и посмотрел на меня.

— Садись вот на этот стул, — он указал мне на стул ближайший к нему.

— Откуда ты? Не бойся, тебя никто не тронет.

Боевик смотрел на меня дружелюбно, но я не верил ему, эта улыбка не внушала мне доверия, он был опасен, как и все здесь. Я знал кто они и был готов умереть в любую секунду. Не знаю, было ли мне страшно. Впервые я осознал, что значит обреченность.

— Я из Алеппо.

— Зачем так далеко ушёл из города? Ты ничего не боишься? Смелый парень, да? — Мужчина отклонился к стене и закинул ноги на стол. В отличии от других боевиков, его обувь блестела от чистоты.

— Я всего лишь хотел собрать виноград, нам нечего есть. Мы голодаем…

— А всё почему, знаешь? Потому что вы не хотите быть верны Аллаху, вы не понимаете на чьей стороне Бог. А как называют тех кто не на стороне всевышнего? Н-е-в-е-р-н-ы-е.

Последнее слово боевик проговорил медленно и растягивая, словно смакуя.

— Нет это не так, я не неверный, — начал второпях говорить я.

— Родители, где они?

— Родителей нет, они умерли.

— Ваше правительство конечно же закидало ваш район бомбами и убили твоих маму и папу? — произнёс он с усмешкой.

Я молчал, мне было страшно сказать что-то, что не понравится этому человеку. А если он расстреляет меня за одно неверное слово?

— Как тебя зовут?

— Карим

— Послушай меня Карим, — с этими словами мужчина встал и медленно начал ходить по комнате. Он был очень большой и высокий, просто огромный. Я не понимал, почему вдруг потолки стали такие низкие. Руки он сложил за спиной, они были покрыты чёрной порослью волос и бугрились от мышц и шрамов. Руки настоящего убийцы, — подумал я.

— Как ты видишь свое будущее? Тебе же наверняка надоело голодать и ходить в обносках, жить в разрушенных кварталах. Ты же мечтаешь о чём-то? У каждого мальчишки есть желания. Чего бы ты хотел?

— Стать футболистом, — сказал я самое безобидное что пришло на ум

— Хорошая мечта, — боевик засмеялся и потрепал меня по голове.

— В тех условиях, в которых ты находился, такие мечты исполниться не могут. Никак. Вот что я скажу, ты мне кажешься хорошим малым. Худоват конечно, но довольно крепкий. Сколько тебе лет?

— Уже 10

— Взрослый, большой мальчик. Если правильно выберешь свой путь станешь мужчиной. И не просто мужчиной, а львом. С этими словами боевик сел напротив меня и пристально посмотрел мне в глаза.

— Мне нравится, что ты не отворачиваешься. Не прячешься, не ведёшь себя как трусливый шакал. У тебя есть шанс всё исправить, исправить ошибку своего правительства, и сделать свою землю свободной. Здесь тебе в этом помогут. Ты станешь одним из нас. Ты станешь частью нового для тебя государства. Когда тебя вели ко мне ты наверняка видел детей, они когда-то были такими же слабыми, голодными и покинутыми. Здесь они обрели свою новую семью. Здесь они счастливы и здесь они полезны. Скажи мне, ты хочешь начать всё сначала. Хочешь стать настоящим мужчиной?

Я понимал, что человек, который сидел напротив меня не беспокоился обо мне и тот выбор который он мне дал, был просто видимым. Есть всего два ответа на его вопрос. И один из них прекратит мою жизнь прямо здесь и сейчас. Но что со мной будет, когда я скажу да? Во рту ужасно пересохло и мне стало трудно глотать.

— Можно попить? — я робко посмотрел на боевика.

— Воды? Конечно, — мужчина встал, достал из шкафа у двери бутылку воды и протянул её мне. Взяв бутылку в руки, я долго возился с пробкой и не мог её открыть, боевик выхватил бутылку, отвинтил крышку и вернул обратно мне в руки.

Жадно выпив воду до самого дна, я снова взглянул на боевика.

— Я жду твоего ответа Карим, — в голосе человека слышались нетерпение и скука.

— Да, я хочу начать всё сначала.

— Вот и отлично. Мужчина резко встал, вышел за порог и прокричал что-то людям с оружием, стоявшим неподалеку от здания.

— Тебя отведут сейчас в лагерь, найдут тебе место, всё покажут, и ты присоединишься к остальным. Бог велик, он всё видит, и примет в рай тех, кто пошёл по верному пути, не сомневайся в этом. С этими словами мужчина положил свою тяжёлую ладонь на моё плечо и подтолкнул к выходу.

Наклонив голову, на негнущихся ногах я вышел из комнаты. Ко мне подошел один из боевиков и повёл меня к лагерю. После выпитой воды мне стало гораздо лучше, и мой желудок своим урчанием и тошнотой, подкатывающей к горлу, напомнил о том, что я не ел уже почти сутки. Всё пространство лагеря слепило от белизны. Узкие дорожки из белого камня, светлый песок и белые палатки, выстроившиеся напротив друг друга. В глазах было одно сплошное белое пятно.

— Проходи сюда, — мужчина подтолкнул меня к одной из палаток, попавшихся по пути, — только разуйся.

Сняв с ног пыльные кеды, я прошёл в палатку, она была совершенно пуста, у стен я насчитал 10 спальных мест, тюки, видимо с вещами. Два больших стола.

— Здесь будешь спать, — он ткнул пальцем на кровать возле выхода, сейчас тебе принесут еды, потом пойдешь на занятия. Как звать?

— Карим, — просипел я и сел на свое спальное место.

На некоторое время я остался один. Потерев лицо грязными руками я с облегчением подумал, что Махмеду удалось бежать от боевиков. Я уже думал его убили, я настолько привык к смерти вокруг, что чьё-то спасение казалось настоящим чудом. Эта мысль совсем немного, но подняла мне настроение.

Через некоторое время мне принесли еду и одежду. Я был удивлен, увидев на столе сладкую газировку и шоколад, кроме этого поставили полную тарелку каши с мясом. Проглотив всё за секунду, я совсем не почувствовал себя сытым, не помню, когда последний раз ел настолько вкусную еду. Сняв с себя грязную одежду, я одел костюм чёрного цвета, очень похожий на форму боевиков, которые в огромном количестве ходили по территории. На душе было неспокойно и сильно тошнило от волнения.

— Оделся? — в палатку заглянул боевик, принёсший мне еду, пошли со мной, — резко сказал он.

Я спешно вышел и последовал вслед за ним, вскоре я увидел большую площадку, на которой, скрестив ноги, сидели как минимум три десятка детей в такой же одежде как и на мне.

— Садись и слушай, — отдал приказ боевик и отвернулся от меня, оглядывая взглядом, окруживших нас детей.

Вытянув шею, я увидел напротив нас мужчину с Кораном в руках, он зачитывал его и объяснял, что на самом деле преподносила нам эта святая книга, немного послушав, я понял, что учитель, говорил о том, что неверные, то есть наше правительство и наши семьи неправильно истолковывали истину пророка Мухаммеда.

Я боялся пошевелится и смотреть на детей, которые сидели длинными рядами на земле. Вокруг нас стояли несколько человек с автоматами и внимательно за нами наблюдали. Просидев на песке не меньше двух часов, я почувствовал, как затекли мои ноги, и когда нам велели встать, я чуть не упал, поднимаясь на ноги.

После приказа учителя следовать за ним, мы длинным хвостом пошли по направлению к площадке, где стоял разнообразный спортивный инвентарь.

— Сейчас будет тренировка по стрельбе, — раздался голос сбоку от меня, — здесь учат обращаться с оружием, — пояснил мальчик, стоявший чуть позади от меня. Я посмотрел на его лицо и увидел, что он был доволен и улыбался. Возрастом даже меньше чем я, может семь-восемь лет. Кудрявые чёрные волосы торчали в разные стороны, из-за чего он напоминал маленького ежа. Худое тело было крепким и поджарым.

— Меня зовут Илим, — а тебя как?

— Карим

— Ты новенький? Тебя купили?

— Нет, что значит купили?

— Сюда попадают по-разному, здесь есть дети наших солдат, есть те, кто бежал со своими семьями с других окраин, а есть те, кого купили. Многие с бедных и голодающих семей, где родители для того чтобы спасти младших детей, отдают старших в лагерь, чтобы они учились. И им платят за это, на то и живут. Так как ты сюда попал? — мальчик был очень любопытный и не мог устоять на месте, взмахивая руками при каждом слове.

— Я виноград собирал, и меня поймали…

— Ааа… ясно. Всё, тише, иначе накажут

С этими словами мальчик подошёл к одной из очередей к мишеням, что были расставлены по всему периметру поля.

— Когда подошла моя очередь, от страха мой язык прилип к нёбу, ладони вспотели и затряслись.

— Ты держал в руках оружие раньше? — спросил меня боевик, у которого всё лицо было в шрамах. Что меня поразило, так это то, что он был европейской внешности, со светлыми волосами и голубыми глазами. Я слышал о том, что к террористам присоединялись люди со всего мира и из других стран. Но я никогда не видел их вживую.

Речь тренера по стрельбе была с сильным акцентом, но всё же я его понимал.

— Нет, никогда

— Значит начнём с самого лёгкого, это пистолет, его заряжают, смотри как. После этого он показал мне как разрядить и зарядить оружие, затем показывал, как наводить прицел и как стрелять.

— Теперь пробуй выстрелить вон в ту мишень, он указал пальцем за свою спину.

— Я взял в руки оружие и прицелился, мне было всё равно, попаду я или нет, нужно было сделать то, что мне приказали.

После того как я нажал на курок, меня как будто отнесло ударной волной назад, и я пошатнулся, выронив пистолет.

— Вокруг раздался дикий хохот, это смеялись дети, которые с любопытством разглядывали меня как какого-то диковинного зверя.

Я отдышался и отошёл в сторону. Илим, с которым я недавно познакомился, стоял неподалёку и стрелял в мишень без остановки, пока не выпустил всю обойму. Видимо он уже давно здесь, настолько легко и непринужденно он это делал. Окинув взглядом детей, которые стояли в очереди и с нетерпением шушукались, я увидел у них на лицах радость и восторг. Они были счастливы. Казалось, что их никто здесь не держал насильно. Я почувствовал себя чужим и одиноким, мне не было ни радостно, ни весело. Я всё время думал о том, что будет дальше и сколько я здесь продержусь. И это отличало меня от тех детей, которых я сейчас видел перед собой. Они считали себя борцами за веру, за ту веру о которой здесь рассказывали. Они верили в Исламское государство.

Глава 9

«Почему ты остаешься в тюрьме, когда дверь так широко открыта?»

Руми.

На обеде Илим рассказал мне чем дети занимались целыми днями в лагере. По двенадцать часов в день уроки и тренировки. Подъём в четыре утра. Монотеизм, исламское право, заучивание и правильное пояснение Корана и историй жизни пророка Мухаммеда, стрельба, борьба, плавание. Всё это и многое другое преподавали каждый день. Но конечно здесь не было ни музыки, ни рисования.

— Илим, сколько ты уже живёшь здесь? — спросил я мальчика во время обеда и небольшого перерыва между уроками.

— В августе будет четыре месяца, ещё два и меня отправят в другой лагерь. Здесь начальная подготовка. Больше полугода не держат никого. Потом будет совсем другая жизнь, я очень хочу отсюда уехать, я уже готов, — глаза мальчика заблестели, когда он произнёс эти слова.

— Ты хочешь убивать людей? — тихо спросил я.

Кусок в горло не лез, еда казалась безвкусной, и я просто сидел, уставившись в свою миску. Но дети вокруг меня уплетали обед за обе щёки и оживленно переговаривались.

— Я хочу, чтобы наша страна была свободной. А для этого нужно сделать её чистой, люди должны понять, что идут не по пути пророка. Только здесь я это понял. Я понял, почему мы так плохо жили. Мы сами в этом виноваты, и мы сами можем это исправить, — немного помолчав, Илим наклонился к моему уху и прошептал:

— У меня сестра здесь. Женщин не берут в отряды. В основном они здесь готовят еду и убирают, еще сдают кровь для раненых бойцов, ухаживают за ними, да спаси их Аллах. Многие изучают сестринское дело.

Илим продолжал оживлённо болтать, но я перестал его слушать. Интересно дядя Джехат всё там же? Знал бы он где я нахожусь, сошёл бы с ума. Много историй он мне рассказывал о львятах Халифата. Так называемом поколении львов, защитников религии и родной земли. Его племянника забрали в такой же лагерь. Через полгода его убили. Здесь выжить можно было только убивая, иначе убьют тебя. Хотя в основном дети были пушечным мясом, отвлечением врагов от самих боевиков Халифата. Кто бы мог подумать, что истории об этом, казавшиеся сказкой и чем-то нереальным раньше, однажды станут частью моей жизни.

После обеда нас отвели в тренировочный зал, где мы учились драться. Вышел я оттуда спустя пару часов весь мокрый от пота и с разбитой губой. Пока мы шли к своим палаткам я внимательно рассматривал территорию. Всё вокруг обнесено высоким забором с сеткой и колючей проволокой наверху. По периметру ходили вооруженные боевики. Плывущие по небу облака, отражались в их солнечных очках.

Ночь наступила быстро, я настолько вымотался, что уснул сразу, как только закрыл глаза.

Каждый следующий день был таким же тяжёлым как и предыдущий. Мы вставали рано утром, ели, и шли длинной колонной в мечеть. После молитв начинались занятия.

Мечеть была старая, красные ворота были покрыты рваными рубцами от стрелкового боя, купол мечети блестел и переливался на солнце как новая монета. Полы в мечети устланы коврами, пропитанными песком и обсыпавшейся штукатуркой со стен. При каждом шаге маленькие белые облачка поднимались из ворса прямо в воздух и щекотали в носу. Кроме нескольких полок со старыми книгами и большого стола из красного дерева в мечети не было ничего. Во время молитв учитель рассказывал нам про дорогу в рай и ад. Если мы не хотим молиться наш путь будет длинным и страшным. Сегодня нам раздали учебники, которые мы должны были вызубрить от корки до корки.

Возвращаясь в палатку, я думал о том, как мечтал ходить в школу. Можно ли считать, что моя мечта частично сбылась? Я же учусь, и даже учебники у меня есть. Только в этих учебниках было написано совсем не то, что я хотел изучать. Но кто меня спрашивал?

Так прошёл месяц. Я уже более уверенно справлялся с оружием. Зубрил, то что велели зубрить. И постоянно молчал. Разговаривал только с Илимом. Мальчик был совсем не такой как я, он верил в то, что всё что с нами происходит поможет нам закончить войну и стать героями. Я ничего не отвечал. Не говорил о том, что у меня совсем другие мысли на этот счёт. Просто смотрел на одухотворённое лицо мальчика и думал о своём. Так тянулся один день за другим. И я даже не мог представить, что вскоре Илим изменит своё мнение. Но случилось то, что должно было случиться.

***

Утро было хмурым и прохладным, собирался дождь. Во время завтрака к нам зашел боевик, приставленный к нашей группе, и резким голосом сказал выйти на улицу и построиться. Не успев одеться, мы поспешили выполнить приказ. Следуя за ним, дети переговаривались между собой и не могли понять зачем нас позвали. Этот день начался не так как обычно и от этого волнение слышалось в каждом детском голосе. Подойдя к тренировочной площадке, мы увидели двоих боевиков и мужчину, который разговаривал со мной, когда меня привезли в лагерь. Видимо он здесь был главный. После того дня я встретил его впервые. Подойдя ближе, мы увидели, что рядом с ними стоял человек на коленях с чёрным мешком на голове. Приглядевшись я понял, что это девушка, с неба начал лить дождь крупными каплями, платье девочки промокло и облепило худенькое, дрожащее тело. Подул резкий и холодный ветер, моё тело покрылось мурашками, а сердце застучало сильнее от предчувствия чего-то плохого.

— Слушайте все! — громкий голос перекрыл голоса детей и заставил их замолчать. Вы не впервые здесь! Каждый новый день мы учим вас и объясняем вам истины, о которых не знают и не хотят знать только неверные. За что и будут наказаны! Те, кто не будут идти по пути пророка, попадут в ад! — с этими словами боевик толкнул носком ботинка плечо девочки, от чего она упала вперёд. Барахтаясь в грязи, она пыталась встать.

— Вы спросите, что она сделала? Я скажу! Она сделала переливание крови не той группы, которая была нужна нашему воину. Он умер в муках, и сейчас он в раю, как благословенный мученик. Но она, — мужчина ткнул пальцем в голову девочки, — попадёт в Ад!

Прокричав эти слова, боевик сорвал мешок с головы девушки.

— Сзади я услышал потрясённые вздох и увидел краем глаза резкое движение сбоку.

Илим обошёл меня и потрясённо смотрел вперёд.

— Сестра… — по его щекам вперемешку с дождём полились слёзы, увидев потрясение, сменяющееся решительностью, я крепко схватил мальчика за руку и прошептал:

— Не двигайся, ты ей не поможешь, тебя убьют.

Илим пытался вырвать свою руку, но я держал крепко, что есть сил.

— Сейчас вам представилась прекрасная возможность увидеть, как мы должны поступать с неверными, как мы должны поступать с теми, кто мешает планам самого Аллаха.

Мужчина протянул руку за спину и достал большой нож. Лезвие ножа сверкало сквозь стену дождя как яркий кристалл.

Рука Илима ослабла, и я услышал, как его тело задрожало, а из груди начали вырываться булькающие прерывистые звуки.

Дождь усиливался. Всё вокруг превратилось в серую безликую стену воды. Но несмотря на то, что лило как из ведра, то место где сидела девушка было видно очень хорошо. Как будто дождь обходил стороной ее хрупкое тело. Лиц боевиков совсем не было видно. Она подняла голову и посмотрела на нас, выискивая глазами в толпе своего брата. Наконец её взгляд остановился справа от меня, и она улыбнулась. Я ещё крепче сжал руку мальчика, который заходился в рыданиях и подвывал как маленький волчонок.

Боевик стоявший за спиной девушки взял рукой её подбородок и притянул голову к себе. Девушка подняла глаза вверх, и как будто наслаждалась дождём, который омывал её лицо. Одно резкое движение и лезвие ножа прошлось по горлу девушки, вмиг окрасив её мокрое платье в красно-розовый цвет. Мужчина с брезгливостью оттолкнул в сторону тело девочки и прокричал:

— Аллах Акбар! Все вокруг поддержали его такими же криками и подняли оружие вверх и начали им трясти.

Я услышал жуткий нечеловеческий крик Илима, он упал коленями прямо в лужу и начал водить руками по земле, вырывая клочки травы и песка, как будто пытался что-то отрыть. Поднимая руки, он начал сильно тереть себе лицо, от чего оно стало грязным и неузнаваемым.

Дети вокруг стояли в молчании. Многие разворачивались и уходили обратно в лагерь. Я молча стоял и смотрел сверху вниз на ползающего по земле мальчика. Резко упав на колени рядом с ним, я крепко схватил его и прижал к себе, что было сил. Илим ничего не понимал, не видел вокруг себя, по мне мазнул бессмысленный пустой взгляд. Он вырывался, но я держал. Крепко держал, вцепился в него насколько хватало моих сил. Не знаю сколько это продолжалось. Прошло много времени, и он наконец затих. Мы были насквозь мокрыми и продрогшими. Меня потряхивало от холода, зубы стучали друг о друга, не переставая. Поле превратилось в сырую намокшую губку с грязными лужами, и мы утопали в ней по пояс.

Я оглянулся, пространство вокруг было совершенно пустым. Все ушли, тело девочки незаметно унесли, а кровь смыло дождём. Как будто ничего и не было.

— Пойдем, заболеешь, — сказал я, поднял мальчика и поддерживая, повёл его в нашу палатку.

После этого дня Илим почти не разговаривал. Я настолько привык к тому, что этот мальчик болтал без умолку и его не особо волновало, слушаю я его или нет. Теперь он молчал даже когда я пытался с ним поговорить. Только ночью, просыпаясь от всхлипов, я видел, как его мокрая голова металась по подушке, а из рта раздавалось мычание и стоны, и так каждую ночь.

Спустя десять дней, на тренировке по борьбе, Илим подошёл ко мне и сказал: — Я хочу бежать отсюда. Ты пойдёшь со мной?

Я поражённо уставился на него. В серых глазах мальчика сверкала тихая ненависть, но она была настолько яростной, что выплёскивалась через край, как огромные волны на берег океана при шторме.

— Я же знаю, что ты хочешь уйти отсюда, я это понял ещё давно, — Илим смотрел мне в глаза не отрываясь.

— Да, я хочу убежать отсюда, но как? Ты же видишь сколько здесь боевиков. Они патрулируют лагерь круглыми сутками. У них куча оружия, всё вокруг в проволоке. Мы не сможем отсюда убежать. И до ворот дойти не успеем, как нас убьют.

— Я живу здесь гораздо дольше чем ты. Я знаю всю территорию наизусть. Раньше отсюда тоже пытались бежать. Мы не первые и не последние.

— И что? У них получилось? — сжав зубы я ждал ответ, который и так прекрасно знал.

— Нет, их убили

Сглотнул ком в горле я вопросительно посмотрел на Илима. Знаю не понаслышке, что значит сходить с ума от горя, но идти прямиком на смерть, зная что тебя убьют…

— Ты думаешь, я рехнулся, да? — мальчик первый раз улыбнулся, только это был не смех, а скорее оскал. Илим был похож на маленького волчонка.

— Мы не будем повторять их ошибку. Но в любом случае, мы выйдем отсюда смертниками, — что значили эти слова я понял не сразу.

Следующие два дня, как только появлялось свободное время от занятий и тренировок, мы отходили от остальных детей, присаживались на землю и говорили.

План у Илима был, мальчик не просто ушёл в себя и замкнулся после смерти сестры, он вынашивал идею побега и мести за её смерть.

Я понимал, что, то что мы хотим сделать очень рискованно и скорее всего приведёт к нашей смерти, но надежда была. Маленькая как искра, но была. И она начала зарождать в моей юной душе пламя, которое разгоралось с каждым днём всё больше и больше. Этого было достаточно. И выбор свой я в конце концов сделал.

После очередного марша во славу Халифата, мы подошли к смотрящему за нами боевику и попросили поговорить со старшим учителем. Тем самым мужчиной, который проводил со мной беседу в первый день в лагере. И да, именно он перерезал горло сестре Илима.

После часового ожидания у двери главного боевика нас запустили внутрь.

— Войдя в комнату, Илим наклонил голову поднял палец вверх и прокричал приветствие.

На разрешение сесть, он повернулся к мужчине и сказал

— Я бы хотел очистить от крови руки моей сестры, — я поразился силе и выдержке друга. Взгляд мальчика был твёрдым и решительным.

Боевик молча приподнял бровь и посмотрел на нас.

— Продолжай

— Та неверная, которую вы казнили, была моей сестрой. Я предан Аллаху, предан Халифату, меня мучает её поступок, я не могу спать спокойно. Я бы хотел исправить эту ошибку и попросить прощения за неё, — мальчик опустил голову изображая полное повиновение.

На минуту в комнате повисло молчание.

— Какой храбрый поступок! Поступок достойный льва, а не львёнка, — мужчина встал, и заведя руки за спину, подошёл к нам.

— Ты готов пожертвовать собой ради чистого пути и нашей победы? Назад дороги не будет. Ты же это понимаешь?

Боевик перевёл задумчивый взгляд на меня, как будто что-то вспоминая.

— А ты? Ты же не так давно здесь, зачем пришёл ты?

— Илим мой друг, я бы хотел разделить с ним эту ношу. Я хочу помочь. Я готов помочь, — также как и Илим я открыто посмотрел в глаза мужчине.

— Здесь, в этом месте и в это время, ваша задача готовиться к тому что для вас выберет Аллах, у каждого своя цель и своя ноша. И нужно быть достойным этой цели. До неё нужно дорасти. И только я здесь решаю, когда и как, вы выполните своё предназначение.

В глазах мужчины мелькнула сталь, а губы под густыми усами сжались в прямую жёсткую линию.

— Идите занимайтесь. Я подумаю над вашими словами.

Мы встали со стульев и зашагали к выходу. Но выходя я почувствовал тяжёлый взгляд на своей спине и обернулся, боевик смотрел нам вслед довольно улыбаясь.

Глава 10

Все последующие дни мы усиленно тренировались и ждали, когда же за нами придут. Илим по-прежнему мало разговаривал, но в его глазах появилась уверенность от того что цель, к которой он шёл становится ближе. Теперь это не просто фантазия, это реальность, которая вскоре накроет нас с головой. Отступать слишком поздно.

Во время тренировок по стрельбе я наблюдал за Илимом и понимал, что этот мальчик давно уже повзрослел, ему, как и мне следовало играть в футбол и кататься на велосипеде, а не разряжать огнестрельное оружие и не бить других пацанов во время жёстких тренировок. Слабым здесь было не место. За непослушание или ошибки, провинившегося уводили, потом он появлялся, избитый, в крови и многочисленных ушибах. А некоторые и вовсе пропадали. Каждый понимал, что, если не будет жестоким сам, не протянет здесь и недели.

Одним ранним утром, когда солнце еще пряталось за горизонтом, а луна светила с неба и заливала лагерь белым светом, за Илимом пришли.

Я привстал на своём лежаке и наблюдал за сборами мальчика. На его худом смуглом лице не было ни капли удивления. Движения были спокойны и быстры. Одевшись, он замер на секунду и подошёл ко мне.

— Карим, я ухожу. Мы наверно больше не увидимся. Когда за тобой придут, не бойся, делай всё как договаривались, — он протянул мне прохладную руку, пожав её, я заглянул ему в глаза. Так много всего скреблось и саднило в моём сердце, но не находило выхода в словах. Как будто глухие стены кругом.

— Всё будет хорошо, — это всё что я смог промолвить, смотря на удаляющуюся спину друга, ровную и прямую. И только я знал какую ношу несли эти хрупкие детские плечи. И почему-то в эту секунду, мне стало неимоверно тяжело самому, как будто грудь придавило камнем размером с город.

Илима я больше не видел. Через пару дней, подметая дорожку, я подслушал разговоры боевиков у ворот. Они говорили о мальчике, который подорвал себя в машине с боевиками, не доехав до мечети, где он должен был совершить самоподрыв и уничтожить сотни мирных людей, пришедших молиться. Грязные ругательства вырывались из рта боевика, он проклинал мальчика и плевался через каждое слово.

Наклонив голову, я спешно отошёл от них и сел в ряд с остальными детьми на занятии по шариату. Я не слышал ничего, в ушах был звон, как в тот день когда убили маму. Меня тогда контузило и оглушило, из ушей потекла кровь. И сейчас я слышу тот же звон, от которого голова хочет разорваться. Дрожь начала бить всё тело мелким током, и я запустил пальцы в землю, пытаясь схватиться хоть за что-то. Не замечая ничего, до боли в ногтях ковырял сухую как камень грязь и пытался сдержать всхлипы. Мы строили планы как сбежать отсюда. И единственный способ выйти за ворота — это выйти живым, чтобы потом умереть. И не просто умереть, а унести с собой как можно больше чужих жизней. Многих детей отправляли взрывать себя в заранее выбранные места, где были солдаты правительства или мирное население. На уроках нам говорили: погибнув за собственную веру, мусульманин свидетельствует о силе Аллаха. И именно этим мусульманам уготована дорога в рай. Их не хоронят с почестями и традициями, ибо Аллах уже протянул свои руки мученику. На стенах в здании на территории лагеря, где проходили занятия по шариату были нарисованы цветные картины. Зелёные луга, цветы, дома с улыбающимися детьми в окнах. Но это не мир, который мы так хотим, это представление рая, для тех, кто принес себя в жертву ради великой цели очищения. Убей себя, забери с собой побольше жертв и твоя награда будет вечной, среди цветов, зелени, милых щенят и счастливой любящей тебя семьи.

В план Илима входило выйти отсюда смертником, и находясь среди солдат или обычных людей попросить помощи.

Только сейчас я понял, что он сказал мне только то, что я мог принять и согласиться на это. Слишком хорошо он меня узнал. И это был план моего спасения, а не его. С самого дня смерти сестры, мальчик вынашивал в своем детском сердце месть за её мучения. И он отомстил, ценой своей жизни.

Каждый последующий день был невыносимым. Однажды отказавшись избить маленького мальчика на занятиях по борьбе, я получил тридцать ударов палками. После этого ходил в туалет с кровью, отбили почки и может быть что-то ещё. Здесь не прощали слабость. Но я не мог, смотря в испуганные глаза четырёхлетнего мальчика, бить его ногами в живот и выламывать руки. Из меня пытались сделать зверя, но я им не был.

На одном из вечерних занятий нам раздали по кукле и по большому острому ножу. Боевики учили нас как правильно резать горло. Я с ужасом смотрел с каким остервенелым удовольствием, высунув языки, многие дети отрезали и отрывали головы кукол, и с победным кличем трясли кукольные головы над собой. Это никак не укладывалось в голове, и моя душа сопротивлялась изо всех сил, смотря на то что ей было противно. Ничего не поделаешь, придётся резать, что я и сделал, сжав нож в руках.

Всё чаще перед сном я думал о своих родных. Закрывал глаза и искал дорогу домой, там, где была мама, где дядя Джехад рассказывал легенды, а маленькая Кифа играла на воображаемом пианино. Я придумывал слова, которые говорил им, и придумывал их ответы. Часами я мог вести эти воображаемые диалоги с любимыми людьми и порой не спал вовсе. Хотелось плакать, выть, в тишине я грыз край тонкого покрывала и пытался сдержать плач, рвущийся из груди.

Спустя несколько недель меня наконец позвали к главному учителю.

Я ждал этого каждую минуту и ничего не почувствовал, когда это наконец произошло. Я был готов ко всему. Тоска и безысходность настолько съедала меня изнутри, что тело и разум стали безразличны ко всему.

— Садись, — мужчина посмотрел на меня из-под черных, как смоль бровей.

— Я помню твоё желание помочь нашему правому делу. А также я помню, что сделал твой друг. Ты уже слышал об этом? — боевик оскалился и посмотрел на меня

— Да я слышал

— Как ты думаешь, что его ждёт там? Он указал пальцем вверх, — не знаешь? А я тебе скажу, он будет гореть как шакал вечно, ни одна земля его не примет. Ты знал о его планах?

— Нет, я ничего не знал, клянусь. Убили его сестру и наверно… наверно поэтому он так поступил. Но он ни слова не говорил мне об этом. Я клянусь.

Мужчина подошёл ко мне и схватив за волосы придвинул ближе к своему лицу.

— Вот и у тебя теперь будет шанс исправить ошибку твоего друга. Ты сделаешь то, что должен был сделать он, но по своей глупости не сделал. — Оттолкнув меня обратно на стул, боевик подошёл к окну и спокойным голосом продолжил:

— Тебя привезут к выезду из города, высадят неподалеку от блокпоста. Дальше ты сам. На тебя оденут подходящую одежду. Ты должен будешь подойти к солдатам и рассказать о том, что потерялся, родителей твоих убили. Ты скажешь им, что болен и тебе плохо, будешь давить на жалость, и давить так, чтобы тебя пожалели. Военные должны будут отвести тебя в здание рядом с блокпостом. Там должно быть много солдат, не так давно к ним отправили подкрепление с границы. Твоя задача оказаться среди них. На твоём теле будет пояс, всё что тебе нужно — это нажать на кнопку. Но перед этим ты должен успеть сказать им, кто тебя послал, они должны услышать моё имя перед смертью.

— Ты готов к этому? — снова подойдя ко мне вплотную, мужчина надавил мне на затылок двумя пальцами, так что у меня искры посыпались из глаз.

— Да, я готов, во славу Аллаха, я всё сделаю как вы сказали. Это честь для меня.

Мужчина еще какое-то время вглядывался в моё лицо, затем опустил и вернулся на место. Он был удовлетворён моим ответом.

— Иди, мои люди помогут тебе собраться и дадут инструкции. Карим, тебя ждёт дорога в рай, помни об этом. Не каждый мальчик достоин этой награды.

Последовав за своим проводником, я физически чувствовал в голове слова главного учителя, они проникли в моё сердце и гуляли по венам холодной рекой, замораживая всё нутро.

Ну что ж.. дороги назад нет. Я должен быть сильным, ничего, справлюсь. Если что-то пойдёт не так, я поступлю также, как Илим. Терять мне уже нечего.

Глава 11

«Рана — это место, где свет проникает в вас».

Руми

Двое человек одели на меня пояс из плотной ткани, в специальных карманах была напичкана взрывчатка и баночки с зарядами. Лента из цветных проводков обвивала мой тощий живот. Боевики, стоявшие рядом со мной, начали молиться и кричать Аллах Акбар, потряхивая в воздухе своими ружьями. Они по-дружески хлопали меня по плечу и подбадривали, как будто мы были лучшими друзьями.

Вскоре мы сели в машину с накинутым сверху брезентом. Со мной были двое боевиков, вооруженных до зубов. Руки мне сказали положить на колени, чтобы они были всю дорогу на виду. Настроение у террористов было хорошее, они рассказывали друг другу неприличные для детских ушей шутки и хохотали. Ни один не обращал внимание на моё хмурое лицо.

В моей голове одна пустота, все мысли вылетели разом, как только на меня одели пояс шахида. Сверху на мне была длинная туника песочного цвета, больше меня на пару размеров. Она скрывала всё, что было под одеждой и делала меня крупнее и выше.

По дороге мы несколько раз останавливались, один человек выходил и разговаривал с кем-то, второй сидел рядом со мной. Им отдали приказ ни на секунду не оставлять меня одного. Посадить в машину больше боевиков они не решились после произошедшего с Илимом. Брезент каждый раз задёргивался, и я не успевал разглядеть где мы находимся.

Живот свело судорогой от тревоги и волнения, пальцы вспотели, мне было очень трудно держать руки на коленях. Хотелось куда-то их засунуть, спрятать. Согнуться, сжаться, забиться в угол. Но я не мог этого сделать.

Очередная остановка, я уже не пытаюсь выглянуть сквозь приоткрытую ткань на улицу, лучи солнца пробиваются сквозь щель, и расходятся в воздухе светящимися чешуйками.

— Приехали, — раздался голос снаружи.

Меня вывели, и я осмотрелся вокруг. Одна степь с маленькими кустиками и петляющая дорога, потрескавшаяся от солнца. Вдалеке виднеются холмы с сухими стволами деревьев. Ни одной живой души вокруг, даже птицы не летают.

— Сейчас ты идешь прямо по дороге, через пятьсот метров будет блокпост. Дальше ты знаешь, что делать. Идти здесь некуда. Если они раскроют тебя, сразу убьют. Если сбежишь и не сделаешь, то зачем пришел, мы найдём и убьём тебя. Сделай правильный выбор пацан. А мы будем рассказывать всем о твоём подвиге, будем молиться за тебя, никто этого не забудет, не переживай.

Под улюлюканье и ободряющие похлопывания по плечу, я пошел вперед. Солнце слепило глаза и всё вокруг сливалось в одно белое пятно. Пояс был очень тяжелый и всё время клонил вперёд. Интересно, сколько на мне килограммов? Хватит взорвать целый квартал, не то что блокпост.

Очень быстро я захотел пить, во рту всё пересохло, язык прилип к нёбу. Почему-то я вспомнил как первый раз ходил с отцом за водой к колодцу на окраине нашей деревни. Был такой же жаркий день. Мы брели, не торопясь с большими кувшинами в руках. Подойдя к колодцу, мы встретили старую женщину, которая взяв в руки грязное ведро, набирала воду. Подойдя следом за ней, я набрал воды в кувшин и повернулся к отцу.

— Отец, скажи мне, почему вода чистая? Посмотри какое грязное ведро у женщины, она промыла его в колодце, а вода всё равно чистая, взгляни, — я наклонил кувшин и показал отцу прозрачную колодезную воду.

— Вода в колодце из сердца земли сынок. Поэтому она чистая как слеза ребенка. Также и наши сердца внутри они чисты, сколько бы грязи туда не попадало, самых глубин она не коснётся. Даже у самого плохого человека внутри сердца кристальный родник. Предания говорят, что именно оттуда зарождается душа, — с этими словами отец наклонился и стал набирать свой кувшин.

Мы набрали воду, и не торопясь, пошли домой. Как же я любил эти дни, когда мы были наедине и я мог спросить его о чём угодно, ничего не боясь и не смущаясь. Я был очень похож на отца, такие же темные миндалевидные глаза и кудрявые жёсткие волосы, даже походка была точь-в-точь, а может быть я просто пытался ходить как он? Во всём я хотел быть похожим на отца и копировал его при каждом удобном случае. Спустя несколько дней моего папу нашли в этом самом колодце. Рядом разорвалась граната, и он окровавленный и раненый упал прямо в воду. Люди достали тело, когда всё стихло и мы его похоронили, недалеко от дома.

Спустя пару дней люди снова начали ходить к колодцу за водой. Как и я. И в моём кувшине по-прежнему была кристально-чистая вода.

Углубившись в воспоминания, я наконец дошёл до блокпоста. Впереди я увидел несколько зданий выстроенных в ряд и группу вооруженных солдат. Повернувшись ко мне, они жестами попросили остановиться, но я продолжал идти, правда предусмотрительно поднял руки над головой.

Подойдя ближе, я замедлил шаг и остановился.

Двое человек подошли ко ближе и направив дуло автомата на мое лицо, спросили

— Назови себя, кто ты, и какова цель твоего прихода, гражданским здесь быть запрещено.

— Меня зовут Карим, на мою семью напали, моих родителей убили и я потерялся, не могу найти дорогу домой, дайте пожалуйста попить… мне плохо.

Один из солдат подошёл ко мне, и сказал идти за ним.

Следуя за военным, я поднял глаза и рассматривая большое здание, возле которого стояли солдаты. Один из них подошёл ко мне и протянул бутылку с водой.

— Можно я зайду под крышу, голову напекло, мне плохо, — обратился я к солдатам и сморщился от головной боли. В висках стучало так, что я сам себя с трудом слышал.

— Заходи, у тебя в руках ничего нет, покажи.

— Нет у меня нет ничего.

Я пошел вслед за солдатами и зашел в здание. Меня встретила прохлада, на потолке шумел кондиционер.

— Рассказывай, как ты здесь оказался, — спросил один из солдат, хмуро поглядывая на меня.

— А можно мне поговорить со старшим? У меня есть важная информация. Мне нужно передать кое-что.

Солдаты переглянулись и посмотрели на меня.

— Хорошо, жди здесь, — повернувшись один из военных прошёл в соседнюю комнату и прикрыл за собой дверь.

Я присел на стул у входа и наклонил голову, меня мутило и трясло от долгого нахождения на палящем солнце. Когда в глазах наконец-то немного прояснилось и радужные круги исчезли, в комнату зашёл мужчина в форме, его погоны отличались от других солдат. На висках блестела седина.

— Здравствуй, — на ломаном арабском сказал он мне

— О чём ты со мной хотел поговорить?

Тяжело вздохнув, я встал со стула и задрал одежду.

В ту же секунду раздались звуки затворов, и все солдаты направили на меня оружие

— Чего ты хочешь? И кто тебя сюда отправил? Голос командующего изменился, в нём проскальзывали нотки стали

— Я не причиню вам вреда. Меня взяли в плен террористы, держали в лагере и тренировали, чтобы я вступил в их ряды и убивал людей. Это они одели этот пояс, чтобы я всё здесь взорвал. Я оглядел всех кто был в комнате тяжёлым взглядом.

— Я не один из них, я обычный мальчик. И я хочу жить. Я не хочу убивать. Помогите мне, — я поднял руки и замолчал. Руки дрожали и ходили ходуном, но я не опускал их и умоляюще смотрел на людей, окруживших меня.

— Пожалуйста поверьте мне, я не знал, как выбраться оттуда, другого пути у меня не было. Я никому не желаю зла.

Сквозь тишину я слышал только шум кондиционера и шевеление попугая в клетке, который висел под потолком в углу комнаты.

— Парень, не опускай руки и не шевелись, — сказал один из солдат который стоял ближе всех ко мне.

Как много мыслей и эмоций промелькнуло в моей голове за эту минуту. Чувство решительности сменилось страхом, болью и надеждой, которая постепенно таяла. Целый шквал эмоций, за каких- то несколько секунд. Я почувствовал, как капля пота проскользнула со лба и упала на пол. Отчаянно молясь, я выдохнул закрыл глаза.

Не знаю сколько секунд прошло, быстрым и ловким движением с меня аккуратно сняли пояс и вынесли его из комнаты. Почувствовав дикое головокружение, я потерял сознание…

***

Сквозь белую пелену на глазах пробивались незнакомые звуки и неумолкающее чириканье птицы. Приоткрыв глаза, я разглядел белый потолок и пластиковый плафон светильника прямо надо мной.

— Очнулся наконец, привстань и попей воды, — услышал я мягкий женский голос.

Рядом с кушеткой, на которую меня положили, после того как я потерял сознание, сидела женщина в форме с красной повязкой на плече.

— Не бойся малыш, я врач. Как ты себя чувствуешь?

— Меня не убьют? — тут же спросил я, отпив прохладной воды из её рук. В этот момент меня тревожило только это.

— Конечно нет. Ты не в чём не виноват. Ты правильно поступил. И тебе повезло, что всё сложилось именно так. Я слышала, как ты молился, твой бог не оставил тебя.

— Это хорошо, я рад, — привстав с постели, я спустил ноги вниз и ощутил холодную плитку на полу. Обуви моей не было.

— Сейчас я принесу тебе обувь, а затем мы пройдём к полковнику, и ты ему всё расскажешь. Ничего не бойся, ни один человек здесь не причинит тебе вред. Ты слышишь меня Карим? Посиди минуту, я сейчас вернусь, — бросив на меня ласковый взгляд, женщина торопливо вышла из комнаты.

— Болтая ногами, я посмотрел в окно напротив меня, обнесенное кованой решёткой. Солнце клонилось к закату и окрашивало небо в огненный цвет.

— Держи сандалии, твои порвались, я нашла тебе другую обувь, благо нога у тебя почти как у наших парней, а тебе всего-то лет десять да? Скорее одевай и следуй за мной. А потом мы тебя покормим. Ты наверняка и не помнишь, когда ел последний раз, одна кожа да кости, — женщина сложила руки и выжидающе на меня посмотрела.

Я чувствовал себя неловко от этой внезапно окутавшей меня доброты и заботы. Говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Я бы так никогда не сказал. Привыкаешь к плохому, да так что увидев что-то хорошее, ждёшь, что через секунду всё снова станет хуже некуда.

Женщина завела меня в соседний с этой комнатой кабинет. У стола, на котором была расстелена карта, стояли трое солдат.

— Карим, выглядишь гораздо лучше, я за тебя рад. Садись на диван, сейчас мы с тобой поговорим, — Полковник жестом показал одному из солдат выйти, второй же сел на стул поодаль от него.

— Скрывать не буду, ты нас конечно удивил. Тебе повезло что никто не понял раньше, что у тебя было под одеждой. Тебя могли сразу убить… Но обошлось, как видишь. Теперь я хочу услышать от тебя всё, что с тобой произошло с самого начала. Откуда ты и как ты попал в лагерь террористов.

Военный разговаривал со мной спокойно и ласково, от этого в груди что-то сжалось в горячий комок и на мои глаза навернулись предательские слёзы. Глубоко вдохнув несколько раз, я наконец взял себя в руки и начал рассказывать.

Не один час я просидел в кабинете военного, рассказывая всё до мельчайших подробностей. Начиная с моей жизни в деревне и заканчивая проклятым лагерем. Всё это время полковник задавал мне уточняющие вопросы и делал пометки у себя в записной книжке. Солдат сидевший рядом ободряюще мне улыбался и кивал головой. Закончив рассказ, я заметил, что в окне потемнело, а значит наступила ночь.

— Очень жаль, что ты не знаешь местоположение лагеря. Но это и понятно, они всегда либо закрывают головы тем, кого вывозят или ввозят в лагерь, либо закрывают машину полностью. Ничего нового, — военный тяжело вздохнул и устало потёр глаза.

— Ну что ж Карим, сейчас тебе найдут место, где ты поешь и выспишься. Завтра будем думать, как с тобой быть.

Увидев мой испуганный взгляд, полковник поднял ладонь и твёрдо сказал, — не бойся, мы найдём для тебя безопасное место. А пока отдыхай, хватит с тебя приключений.

В кабинет зашла женщина врач и забрала меня с собой. Вскоре меня накормили, отвели помыться в небольшой душ, этажом выше и дали чистую одежду. Едва моя голова коснулась подушки, я провалился в крепкий сон. Первый раз я заснул со спокойным сердцем…

— Доброе утро, — услышал сквозь сон голос женщины врача. Её звали Нита. Разлепив глаза, я потянулся и привстал с кровати.

— Давай умываться и завтракать. Полковник отдал приказ увезти тебя в приют на границе. Это волонтёрский приют. Там какое-то время находятся дети сироты и дети у которых родители без вести пропали, — Нита села рядом со мной, сложив руки в замок.

— Несколько месяцев уйдёт на то, чтобы сделать тебе документы. Затем тебя переправят за границу. Будет несколько этапов. Какое-то время ты будешь жить в специальном пансионате, там работают хорошие врачи, психологи. Когда-нибудь у тебя обязательно появится новая семья. Я слышала, что многим детям помогли обрести новый дом. Я знаю, что ничего хорошего за свою небольшую жизнь ты не видел. Но поверь мне, в мире очень много людей, которых беспокоят судьбы брошенных в военное время детей. Всё будет хорошо.

Опустив голову, я молчал. Конечно же я верил этой доброй женщине, но чувство одиночества снова стало поглощать моё маленькое сердце. Меня снова отправят неизвестно куда, и я не знаю буду ли я там кому-то нужен.

Словно прочитав мои мысли, Нита подошла ко мне и присела передо мной. Взяв меня за подбородок, и повернув моё лицо к себе, она вгляделась в мои грустные глаза. Словно крыльями бабочки, легким и нежным движением она коснулась моей щеки.

— Карим, нужно верить, что всё будет хорошо. Иначе никак. Надежда помогает жить. Ты прошёл такой опасный и длинный путь и вот ты здесь: руки, ноги на месте. Только вот волосы не мешало бы подстричь, недалеко и до косичек, — она заразительно засмеялась, и я улыбнулся в ответ.

— Так, поднимайся и пойдём завтракать. Прочь грустные мысли.

Следующие два дня я в основном отдыхал. Машина, которая должна была перевезти меня в лагерь, уже была в пути, как сказал мне полковник. А я уже начал привыкать к этим людям. Солдаты болтали со мной о всяких глупостях, постоянно тайком угощали меня конфетами, которыми я набил полные карманы своих брюк. Трепали меня за ухом как нерадивого щенка. И мне было грустно оставлять их, хотя я понимал, что детям здесь не место. И ничего с этим не поделаешь.

На утро следующего дня, распрощавшись с солдатами и крепко обняв Ниту, я забрался в кузов машины, забитой до отказа военными с оружием наперевес, и отправился в очередной путь.

Погода стояла иссушающе жаркая, несмотря на то, что приближалась осень. В машине было душно, но военные сказали, что открывать её небезопасно. Мне вручили бутылку воды и тряпку, посоветовав намочить её и протирать лицо. Трясясь по ухабам и камням, слушая тихие разговоры солдат, незаметно для себя я провалился в глубокий сон. Ехали мы долго и я, время от времени, выныривая из сна проваливался обратно. Через какое-то время я почувствовал, как что-то резко выдернуло меня из оков сна и всё что я успел понять, это то, что наша машина переворачивается.

— ААА!!! — закричал я от дикого страха, не понимая, что происходит.

Сидевший сбоку от меня солдат, схватил меня за шкирку и прижал к себе, обхватив руками и ногами. Машину трясло и крутило вокруг своей оси так сильно, что окружающие меня предметы и люди слились в одно серое пятно.

Всё происходило настолько быстро, что я не мог понять жив я, или уже умер. Брезент с машины слетел и кольца каркаса прогнуло от удара о землю. Рядом слышались выстрелы и взрывы.

— Уведи пацана, быстро! — услышал я чей-то крик за своей спиной. В глазах потемнело, кто-то схватил меня за рукав и начал утаскивать с дороги. Меня шатало из стороны в сторону, и я не мог крепко встать на ноги. Я увидел двоих человек, придавленных машиной. Вокруг много крови и криков, всё смешалось ничего не разобрать.

Пока я бежал следом за военным, путаясь в собственных ногах, за спиной раздавались раскаты взрывов от гранат.

Это засада, — мелькнуло в моей голове. А если это те самые боевики? Это они за мной пришли, как и обещали. Но додумать я не успел. Рядом с нами раздался взрыв от осколочной гранаты. Глаза накрыла красная пелена.

***

— Что ты делаешь? Я не так сказал держать, угробишь его, отойди..

Я слышал голоса. Они были вокруг меня и окружали мое тело, танцуя в воздухе и переливались разными цветами. Никогда не думал, что у звуков могут быть цвета и оттенки. Сейчас я слышу знакомый голос, но не могу понять чей он. Мягкий мужской тембр, окутанный золотистой мерцающей воронкой. Как лучик солнца. Может быть я умер, и я в том самом раю о котором так много рассказывают?

— Слишком много крови потерял, мы не довезём его, — послышалось откуда-то издалека.

— Следи за дорогой, я его не брошу, ты же об этом думаешь?

— Отвезём его в больничку, там пацана подлатают, — золотой луч начал рассеиваться, и я потерял сознание.

— Мальчик, ты слышишь? Очнись посмотри на меня, — в глаза мне упрямо светил назойливый луч света, я пытался отвернуться и снова впасть в забытье, но фонарик светил и светил, проникая мне в голову и вспыхивая там яркой болью.

— Вот так, молодец, открывай глаза, — мужской голос стал тише и ласковее.

С трудом раскрыв слипшиеся ресницы, я попробовал посмотреть перед собой. Впереди маячил неясный силуэт мужчины в белом халате. Сфокусировав взгляд, я понял, что нахожусь в больнице.

Со мной явно было что-то не так. Чего-то не хватало. Резко почувствовав панику, я начал задыхаться. Моя грудь начала ходить ходуном от всхлипов и частого сердцебиения. Врач сорвался с места и начал набирать шприц каким-то раствором.

— Тихо, тихо, успокойся, — я почувствовал укол в руку, — сейчас всё пройдет, станет хорошо, спокойно. Закрывай глазки, дыши глубже, ровно, тихо. Сердце стучит медленнее, всё хорошо.

На миг я прикрыл глаза, а потом вспомнив что-то испуганно посмотрел на врача.

Где мои руки? Вот они, на месте. Я поднял перед собой перебинтованные кисти рук и стал их осматривать. Согнул пальцы, они болели, но я спокойно мог ими пошевелить. Облегчённо вздохнув, я на миг замер. Подняв свои руки, я приблизил их к лицу и начал его ощупывать. Половина лица была замотана бинтами, на правом глазу была наложена повязка.

— Мальчик, тебя привезли еле живого. Аллах тебя уберёг, мало кто выживает с такими ранами. Осколок от гранаты попал тебе в голову. Как видишь, нам удалось тебя спасти, но правый глаз ты потерял.

Сквозь туман в глазах, я наконец разглядел врача. Это был пожилой мужчина с короткой седой бородой и в маленьких круглых очках. Врач устало улыбался и поглаживал меня по ноге.

— Отдохни, я вколол тебе успокоительное. И кстати, Карим, к тебе посетители. Рано конечно запускать к тебе людей, но я думаю на минутку можно. А то он меня с ума сведёт своими расспросами. Только обещай, что не будешь волноваться, — мужчина подмигнул мне и вышел из палаты.

— Откуда он знает моё имя, — мелькнуло в моей голове.

Окинув палату изучающим взглядом, я увидел, что она была совершенно белая. Белые стены, белая раковина в углу, белый стул у моей постели. И белая деревянная дверь. Спустя пару секунд дверь открылась и в комнату зашёл высокий светловолосый мужчина в военной форме. Сняв кепку, он сел на стул напротив меня.

— Ну привет малыш, давно не виделись.

Глава 12

«Из камней, упавших с души,

получится хорошая дорога к счастью»

Руми

Вы хоть раз испытывали такое чувство счастья, что хочется кричать и прыгать до неба? Я нет, а сейчас я смотрел на этого человека и чувствовал будто из меня вырывается целый фонтан радости и слёз. Это бы он. Мой святой человек. Тот, кто обещал меня найти, и вот он здесь, сидит напротив меня, на его лице широкая и какая-то по-мальчишески глупая улыбка до ушей. Я услышал свой вопль как будто из далека, я пищал, кричал и плакал, пытаясь слезть с кровати и обнять солдата.

— Тише, тише, Карим, ты чего? Успокойся малыш, тебе нельзя вставать. Врач будет ругать, ложись, ложись, а я сяду рядышком, — дрожащими руками солдат прижал меня к своей крепкой груди и погладил по спине. Внезапная вспышка радости забрала у меня последние силы. Устало откинувшись на подушку, я крепко сжал руку Святого и в молчании вглядывался в его лицо. Каждая чёрточка казалась родной и близкой моему сердцу. Нам не требовались слова, в полной тишине мы смотрели друг на друга и улыбались.

— Ну что ж, кому-то пора отдыхать, — раздался обеспокоенный голос врача. Войдя в палату, он повернулся к солдату и начал объяснять:

— Ему нельзя так волноваться, поднимется давление, а это сейчас недопустимо. С улыбкой мужчина начал мягко выталкивать Святого из палаты.

— Поспи малыш, — я буду здесь неподалёку, проснёшься, я к тебе сразу зайду, — второпях промолвил солдат, одевая на ходу кепку.

Выпроводив посетителя, врач, подошёл ко мне, померил давление и поставил капельницу.

— Это успокоительное Карим, тебе следует отдохнуть. Как проснёшься мы тебя покормим. Теперь то я уверен, ты быстро пойдёшь на поправку, — прикрыв шторы и поставив поближе ко мне воду, мужчина тихо вышел из палаты.

Оставшись один, я почувствовал сильную усталость, как будто пробежал несколько километров. Спасительный сон не заставил себя долго ждать и с улыбкой на лице я вновь крепко уснул.

С каждым днём мне становилось всё лучше и лучше. Может потому что я был ещё совсем молод и мои силы восстанавливались быстрее чем у взрослого человека. А может быть потому что я был не один. Со мной был ОН. Теперь у нас было много времени, чтобы говорить. Обо всём и ни о чём. Наконец я узнал как его зовут, имя у него было такое же красивое, как и он сам: Руслан. Солдат был в отпуске, и вместо того чтобы уехать на родину, он остался со мной.

Как много волнительных эмоций я увидел в его глазах, когда он рассказывал мне о моём спасении. Как я и думал, на нашу машину приготовили засаду террористы. Убили почти всех военных, кто был со мной в машине. Выжил я потому что, солдат, который пытался спрятать меня, в момент детонации гранаты накрыл меня, уже потерявшего сознание, своим телом. Там меня и нашёл мой святой человек. Совершенно случайно мимо проходили несколько машин с миротворцами, они и добили боевиков, но спасти раненых солдат уже не удалось. Руслан обошёл каждого лично и проверил, есть ли среди них живые. Он то меня и нашёл, накрытым телом военного.

— У тебя на лице была каша, страшно вспоминать. Но ты дышал, еле слышно, но дышал. Мы тебя погрузили в машину и быстро повезли в госпиталь. По пути я пытался оказать тебе первую помощь, было понятно, что дело совсем плохо, и ты мог не дотянуть до больницы. Промыв твоё лицо водой, я не поверил своим глазам. Мальчишка с деревни, которая в сотне километров отсюда. Здесь со мной, это не иначе как судьба. А я ведь приезжал в твою деревню. Неделю назад. А там дома твоего нет, разнесло ракетой в мелкие камни. И деда я твоего не нашёл и девочку. Мне кажется там уже никого не осталось. Скоро будет чистое поле. Прости меня, я обещал, а оно вот как вышло. Я думал ты погиб, так себя винил, спать совсем перестал. Думал, что пришёл слишком поздно.

Руслан с грустью посмотрел на меня.

— А знаешь, как я тебя называл? Ты же не сказал мне своё имя, — спросил я улыбнувшись.

— Как?

— Святой, — с гордостью произнёс я

— Да какой же я святой, — засмеялся мужчина, — святых на войне не бывает. У каждого из нас руки по локоть в крови. Святые где-то там, но точно не здесь, — Руслан указал пальцем вверх.

— Нет, ты святой, я знаю о чём я говорю, — твёрдо сказал я.

Мужчина на минуту задумался и серьёзно посмотрел на меня.

— Карим, тебя скоро выпишут. А у меня заканчивается отпуск, и мне снова придётся уехать и выполнять свою работу дальше. Сейчас я не могу от этого отказаться.

После этих слов как будто солнце потухло, уголки моего рта опустились вниз, и я замолчал.

Заметив смену моего настроения, Руслан вздохнул и покачал головой.

— Я не собираюсь тебя бросать. У меня есть знакомые в консульстве, я попрошу, чтобы твои документы восстановили как можно быстрее. Пока тебе придётся пожить в приюте, максимум полгода-год. Это в самом тяжёлом случае. Я буду приезжать, буду отправлять тебе письма. Я обещаю.

— А что потом? А если тебя убьют? А если что-то случится, и мы снова потеряемся? — со страхом спросил я.

— Я не оставлю тебя. Раз обещал, значит так и будет. Как будут готовы документы, я заберу тебя к себе домой, на родину. У меня там мать, она уже давно у меня внуков просит. Вот и будешь ей внуком. А мне сыном. Как ты думаешь, сгожусь я тебе в отцы? — мужчина хитро улыбнулся.

Первый раз в жизни я по-настоящему онемел. Как выброшенная на берег рыба, я хватал воздух открытым ртом и не мог вымолвить ни слова, как будто разучился говорить. О-т-е-ц: мягкие округлые буквы перекатывались на языке и были сладкими как сахар.

Соскочив с постели, я подбежал к Руслану и крепко его обнял, вцепился так, что и сотня человек не оторвали бы меня от него.

Мой святой человек понял меня без слов. Я теперь знал, что можно слышать друг друга, не издав и звука.

— А как называется твоя страна Руслан?

— Россия

— Там же много медведей? Как вы там живёте?

— Прекрасно живём. К тому же, как по мне, пусть лучше медведи и волки чем обезумевшие террористы. Ты как считаешь? — мужчина похлопал меня по спине и взъерошил волосы.

— Пусть там живут хоть одни медведи, лишь бы ты был рядом! — засмеялся я и начал прыгать по палате, забыв обо всех своих ранах, и душевных, и физических.

Спустя два года

Сегодня у меня день рождения. Мне исполнилось двенадцать лет. Бабушка испекла большой торт и купила много воздушных шариков. Оказалось, я очень люблю сладкое. Как же я раньше без него жил?

Папа Руслан был на работе, но к вечеру он обещал устроить мне сюрприз. После моего переезда, он перевёлся работать в Россию и стал пограничником. С первого дня он не отходил от меня ни на шаг. Очень долго мы оформляли документы на усыновление. И теперь по закону я его сын. Самый настоящий!!

Последний год я много учился, изучал русский язык и много чего еще. Так как в школу я никогда не ходил, мне приходилось навёрстывать всё, что было упущено, и делал я это с огромной радостью.

Сирия осталась где-то далеко, и теперь была лишь в моих воспоминаниях и ночных кошмарах. А снились они мне довольно часто. В моих снах не было дома, я постоянно куда-то бежал и прятался. Взрывы, автоматные очереди, крики, сухая потрескавшаяся земля моей родной страны ещё долго будут ходить за мной по пятам. Страх и боль потерь не так легко вырвать из груди.

Со первого дня моего приезда в Россию, я посещаю специальный реабилитационный центр психологической помощи для детей, побывавших на войне. Только там я встречаю такие же серьёзные и недетские лица маленьких детей и подростков, прошедших через страх и разлуку с родными.

В очередной раз я зашёл в главный зал центра и сел на своё привычное место у окна. Дети разных национальностей и возрастов сидели на своих местах и ждали, когда начнётся занятие. В отличие от обычных дней в школе, здесь никто не бегал и не шумел. Дети были молчаливы и серьёзны, на хрупких плечах каждого лежал груз из прошлого, которое мы все хотели забыть.

Постучав ручкой по столу, и привлекая к себе внимание, молодой мужчина приятной наружности поздоровался с нами. С интересом расспросил каждого ребёнка о том, как у него обстоят дела в школе и в семье. Внимательно выслушав всех по очереди, психолог продолжил:

— А теперь начнём с привычного вам уже тренинга. Краткий рассказ о себе и о своих целях и мечтах в жизни. Карим, прошу внимания, начнём с тебя.

Прокашлявшись, я приступил к рассказу.

— Здравствуйте. Меня зовут Карим, сегодня мне исполнилось двенадцать лет. Раньше я не ходил в школу, не ездил на велосипеде и не сидел за компьютером. Я родился и вырос в Сирии, там, где уже давно идёт война. Она унесла жизни всей моей семьи и моих друзей. Я помню жестокость, голод, страх и одиночество. Мне трудно забыть это. Но я пытаюсь… С недавних пор я мечтаю стать детским врачом.

— Почему именно детским врачом, Карим? — заинтересовано спросил меня психолог, слегка припустив круглые очки на нос.

— Потому что… дети не должны умирать. Это моя мечта.

Конец

Война в Сирии унесла сотни тысяч людей. В ходе конфликта число погибших детей возросло до 26 000

Более 6000 детей были завербованы в солдаты Халифата Огромное количество детей с психическими нарушениями и травмами находится на территории страны

90 процентов всех несовершеннолетних в Сирии нуждаются в гуманитарной поддержке