Дети Морфея

Армани Коллин

27.09.199Xг., 12:36 PM

Фабрика игрушек «Тедди’с Хоум»

Я, Армани Коллин, уроженец жарких итальянских полей, лучший знаток пасты во всем этом городе и расхититель женских сердец в отставке (одно из них, лучшее и ценнейшее, как раз и отправило меня на пенсию), официально заявляю, что ненавижу детей. С секунды на секунду меня ошпарит кипяток неодобрительных криков, поэтому оправдаюсь заранее — я не обижал ребенка, не было там никакого ребенка, кого-то этот чертик в человеческой коже, жуткая помесь перевертыша с гоблином и сможет одурачить, но уж точно не меня! Короче, до взрыва атомной бомбы три… два… один… Sancta Maria, mater Iesu Me, quaeso, custodi et serva[1]…

— Это безответственно! Недопустимо! Абсурдно! Возмутительно!

Кожа на горле, сухая, морщинистая, прыгала вверх-вниз, ее дергал острый, как копье римского легионера, кадык. Я почти видел, как в этом жерле кипящего вулкана колебались, скрипели, трещали, будто ржавые струны, старческие связки, но звук будь здоров, многие молодые позавидуют. На каждом таком словесном взрыве я все сильнее вжимался в кресло — он стрелял слюнной дробью, прямо-таки ополаскивал меня, спасибо, но я предпочитаю душ, а звуковая волна контузила еще на втором слове, в ушах звенели воскресные колокола.

— Даже сейчас, Армани Коллин, ты абсолютно не слышишь меня! Чем вынуждаешь подняться и низвергнуть еще более звучную ярость в твой адрес…

Человек слова, он и правда резко встал, колени хрустнули на манер выстрелов винтовки, и впился ладонями в стол, аж кожа сморщилась над костяшками. Мне искренне жаль его кабинет — картины наклонились от удара, настольная лампа моргнула, а сам стол вздрогнул, закачался, я буквально видел на нем пятна от пальцев, то ли вмятины, то ли раскаленные следы, на том самом месте, куда он ударял почти каждый день.

— Вот это новости! Я узрел частицу разума в этих пустых глазах. Разума, но не раскаяния! Ты ничуть не каешься ни о сегодняшнем безумно-неприличном происшествии, ни о сотне других в твоей коллекции…

Сначала я всерьез испугался, он так энергично размахивал жилистыми руками в приступе гневного монолога, что почти доставал до меня, а между нами было полтора метра. На миг я почувствовал себя боксером на ринге, каким-то ничтожным, слабым, неизвестно каким чудом (несчастьем) попавшим на ринг. И вот он справил нужду легких, как я это называю, воздуха там осталось только на жизненно-важные вещи. Передышка была короткой, он рухнул в начальственное кресло с высокой спинкой, мокрые ладони щупали такой же лоб, а краснощекое лицо пылало в лучах солнца.

— Боги! Сегодня, вне всяких сомнений, ты сумел превзойти самого себя… Нашей компании грозит в лучшем случае лишение клиента, но, учитывая статус той, кого ты унизил, мне придется послать не одно извинительное письмо и заплатить за неразглашение этого конфуза. Ты понял, что натворил?!

На самом деле, я понимал лучше всех, потому как сам все и спланировал. Лестно слышать, хотя не согласен, что это было гениально, на скорую руку все-таки, но я бы повторил еще с десяток раз для профилактики.

Лет шестьдесят назад родители назвали этого человека Бенедиктом Саввой, то бишь скучно, блекло, невыразительно, я такое не выношу, вот и придумал для него (а парни подхватили) прозвище Мудрый Филин. Сравнение идеальное, с этим никто не спорил, возникло оно примерно через десять секунд от знакомства, а прижилось к концу первого рабочего дня. Дело в том, что он некрупный телом, но, когда начинает махать ручищами, расширяется втрое, прямо как птица. Звание не врет, он действительно мудро начальствует над нами, и в его арсенале есть клюв, которым он не жалеет сил стучать о наши головы, на моей макушке характерная вмятина уже. И в конце концов, широкое окно кабинета на втором этаже позволяет ему суровым взглядом окидывать весь рабочий цех, будто с высокой ветки дерева, и издавать недовольное ууканье, если что-то идет не так. Не хватало плакатов, мол, Мудрый Филин следит за тобой[2], чтоб каждая мышь знала!

Как и любой отвратнейший день, этот начинался вполне себе сносно, даже хорошо, я бы сказал. Свежий утрешний воздух на пару с солнцем заливали всю фабрику, прямо-таки заражали редким желанием поработать на славу. Конвейер двигался резво, будто получил тройную порцию машинного масла на завтрак, не скрипел, не ломался, как это бывает, мы привычно подшучивали насчет усиков Луи, потели мозгами над новыми идеями для игрушек, пулялись декоративными пуговицами — в общем, направляли все творческие порывы на создание плюшевых гадов, идиллия в чистом виде.

Как только часы пробили заветный полдень, мы все повыключали и потопали в комнату отдыха — перекурить, перекусить и развалиться на диване, каждому свое или все по очереди. Чуть-чуть оставалось до блаженного убежища, но мы клюнули на наживку, синхронно обернулись, чем подписали себе приговор. Тормознутая извилина сильно поздно догадалась, что быть беде, стук каблуков и без того необычная редкость в рабочем цеху, а тут еще какой-то нелепый, не в ритм, причем дважды по тринадцать раз! Я проклял глаза за их наличие, хоть веки скотчем заклеивай, но все равно уже не развидеть, как пухлые свиные ножки дрожат в туфлях с каблуком, спотыкаются о каждую неровность бетонного пола. Шествовало создание лет эдак десяти ужасно карикатурно, приподнятый подбородок, слегка расставленные ручки, как на показе моды. И вот с таким видом королевской знати этот недометр роста встал перед нами, толпой грязных здоровых парней, и презрительно скривил ротик.

Чистейшая правда, мол, дети — цветы жизни, платье, слепяще-розовое, девчачье такое, с несуразным кое-где красным горошком, пародировало Раффлезию Арнольди, круглое тело в центре и ручки-ножки на манер лепестков, сразу видно, вкуса у нее нет от слова совсем. Зато духов вылила на себя целую тонну, известная попытка скрыть душевную вонь[3] — астматик Руди закашлялся, а остальные просто задержали дыхание (стратегия не из лучших) и обзавидовались Луи, чьи усики кое-как прикрывали ноздри. В общем, на лицо ужасная, внутри еще хуже, тут к гадалке не ходи, по характеру это мерзкий ядовитый кактус, а по своей сути — сорняк.

То ли мамаша, то ли нянька плелась сзади, как если бы ее тянули на привязи, сразу понятно, кто кого вел, выгуливала пустой взгляд по рабочему цеху.

— Нам нужно… — начала она перед нами, но продолжить не успела.

— Лучшую игрушку! — тявкнула девочка от возмущения и злостно взглянула на нее. Все-таки нянька, потому как бледное от всяких пудр лицо съежилось в страхе, будто ее сейчас уволят, а от матери прилетела бы оплеуха сразу же. — Чего встали? Оглохли, что ли? Сделайте мне лучшего медвежонка, самого мягкого и милого, и… Удивите меня!

Я чуть не прыснул от наглости этого цирка, прямо в нахмуренные плевки бровей, курносость и губы с какой-то блестящей дрянью. Ничего не мешало нам послать их в понятном направлении, но Луи, образец вежливости до мозга костей, вышел вперед и наклонился к девочке. Я решил попридержать смех, скопить как следует, чтобы обрушить этому цветочку вслед.

— И вам, мисс, несказанно повезло. На складе перед вами окажутся сотни самых красивых медведей.

— Нет уж! — взорвалась эта писклявая бомба и топнула ногой, я посочувствовал каблучку, как-то он искривился. — Вы делаете дешевку для магазинов. А я хочу особенную, чтоб ни у кого такой не было. Я сама скажу, как надо!

— Прошу простить, но у нас перерыв и конвейер не работает…

Мы с парнями шутим, когда говорим про усики Луи — вернее, когда-то это были две тонкие, сродни накладным, полоски, но они метили в настоящие усы и вымахали в пышный куст, который уморительно двигался в такт губе. В наших сердцах они навсегда останутся малюсенькими усиками, святыней коллектива. И вот короткие пальцы размером с пять сдобных булок шмыгнули к его лицу и схватили пучок. Я бы тоже не успел отпрыгнуть от неожиданности, у меня челюсть отвисла и побежала по полу, такую наглость я не мог и представить, а это надо постараться. Наш французский горе-альтруист заойкал, растерянно схватился за губу.

— Так пусть заработает. Включай, идиот усатый!

Ток, ярость гормонов или вселенское наставление — шут его знает, как обозвать то, что выстрелило во мне, пронзило все тело от пяток до третьего глаза[4], я сорвался с места так сильно, что парни вздрогнули, а девочка отпустила бедного Луи.

— Пойдем, сделаем тебе игрушку, — сказал я с такой доброй рожей, что дьявол позавидует и попросит сделать слепок. Чуть не стошнило, когда схватил эту потную ладошку, цени, Луи, на какие жертвы иду! — Так, парни, за дело! Мы же хотим удавить… в смысле, удивить клиента?

Ровно через пять минут машины гудели и пустая конвейерная лента пошла своим бесконечным ходом — понятное дело, никто не собирался работать, но после пары подмигиваний все разбежались по местам для видимости и якобы стали ждать моих команд. Такая слаженность бывает только против общего врага.

У конвейера было как бы два этажа, начиналась эта длинная змеюка внизу, где по программе вырезались, набивались и сшивались материалы, за этим надо глаз да глаз, потом, будто на американской горке, игрушка резко подавалась наверх — здесь мы проверяли швы и в духе процесса зарождения жизни наращивали на скелет мясо, всякие бантики, пуговки, сердечки, я имею в виду. Короче, больше работа головой и чувством прекрасного, чтоб все красиво было, но попробуй радовать современных сопляков чем-нибудь необычным каждую неделю. Куча лесенок с разных сторон вели к широким мостикам второго этажа, по одной такой мы поднимались с противным стуком каблуков по металлу, я не выдержал в конце и просто поднял этого молочного поросенка. Мысленное спасибо няньке за отрешенность, да и вряд ли она смогла бы возразить, раз дитятко само захотело!

— Ой! Куда ты меня завел? Тут высоко…

Я молча тянул ее, пока мы не встали в центре одного мостика, в очень правильном месте.

— Ты же сама хотела управлять процессом, отсюда лучше видно. Теперь говори, какую игрушку хочешь.

— Я уже сказала: самую лучшую!

— Это как вообще понимать? Хорошо… Что будет внутри игрушки?

— Как что? Мягкое что-то…

— Парни, у нас где-то завалялся кусок старой ваты? Он еще намок, когда крыша протекала. Его несите!

— Ты что, дурачина, совсем уже?! Какую еще вату?

Не знаю статистику, но многие дети топают ногами от злости, а у этой целые копытца — эх, и во второй раз каблучок героически вынес удар, сразу видно качество фирмы! Ничего, я так просто не сдамся.

— Мягче не придумаешь, сама увидишь! Теперь выбери ткань.

— Плюш! Плюш хочу. У моей подружки…

— Все слышали? — перебил я громко. — Луи, будь добр, пойди на склад за ворсом для ковров! Можно и обрезки пустить в ход.

На этот раз она пытала каблучок яростнее и дольше, как если бы давила кучу тараканов, а еще моя фляга с водой на поясе случайно открылась и кое-где случайно разлилась по мостику, скользкому, металлическому, я напомню. Остался последний штрих, гнилая вишенка на этом тошнотворном торте.

— У медвежонка не будет лапы, зато три глаза — один на лбу. Странное решение, но желание клиента превыше всего! Работаем, парни!

Сначала девочка застыла, тупо посмотрела на меня, я даже испугался, что ничего не выйдет, но вдруг оглушила диким поросячьим визгом и задергала всем, что вообще дергалось. Я испугался во второй раз — мостик закачался волной от этого припадка, как бы не рухнул вместе со мной, на такие жертвы я не согласен. Наконец-то она наступила на лужицу воды и по всем законам физики мой каблучный товарищ по несчастью не выдержал, заскользил и совсем обломался. Она развалилась на платформе пухлой морской звездой, одно щупальце свисает под перилами, а неловкие движения тянут за собой все остальное. И вот этот бочонок с дегтем висит на краю, а я притворился, мол, растерялся, забыл, как двигаться, и потянул руку очень лениво, медленно, аккурат перед падением — ай рохля, не успел, какая жалость!

Ладно, я ж не садист какой-то — во-первых, тут высота метра три, в детстве с деревьев похуже падали, и ничего, живые, хотя такие, небось, деревьев вживую и не видели, все детство в мусорное ведро, а во-вторых, под нами широкий контейнер со свежеиспеченными за сегодня медведями, все продумано. Розовое пятно приземлилось в море плюша и синтепона — да это ж детская мечта, за такое душу отдают с потрохами! С каждым барахтанием игрушки засасывали пухлое тело, как зыбучие пески, эдакая месть за неуважение к своим создателям.

— Выбирай любую, найди там лучшую! Вон слева от тебя красивая, нет-нет, ты перевернулась на живот — теперь справа!

Перерыв у нас сегодня вышел неполноценный, зато насмеялись на целую неделю вперед, очень злорадно, даже слишком. Нянька очнулась, подбежала и помогла девочке выбраться — та хромала на бескаблучную туфлю, озиралась на нас, вся заплаканная от стыда, красная, как банка томатной пасты. Обе кричали что-то неразборчивое, пока ретировались к выходу, и там, как назло, напоролись на Мудрого Филина, оплевали его желчью и угрозами с ног до головы. Луи успел пылко обнять меня и пустить пару слез благодарности на комбинезон — не стоит, мерзавка заслужила этого!

Я вспоминаю свою хитрость уже в который раз, местами видится несовершенство, глупость, но еще бы, это ж чистой воды импровизация была.

— Бенедикт Савва, ничего же серьезного не случилось. Все живы-здоровы, кто-то повеселился, кто-то, очень сомневаюсь, но может, выучил урок…

— Ничего серьезного? Ничего серьезного, говоришь?! Ты мог покалечить ее! Хуже…

Тут он совсем рассвирепел, кипящий чайник во плоти, но резко замолк, как если бы конфорку выключили и приподняли крышку. С добрую минуту Мудрый Филин мудро пепелил взглядом окно, на лице наглядное пособие техники успокоения, вроде медленно дышать, сосчитать до десяти, в таком духе.

— Единственный, кто сегодня вынес урок — это я. Мне осточертело изо дня в день отчитывать тебя за каждую оплошность, как дитя малое! И все не хватает духу вышвырнуть тебя куда подальше и перестать добавлять успокоительные в чай.

— Потому что я на самом деле хороший и придумываю лучшие дизайны игрушек?

— Потому что я жалостливый дурак! Хорошо, поступим вот как… — Он пошуршал стопкой бумаг под рукой, переписал что-то оттуда на огрызок листа и кинул на край стола. — Здесь написан адрес будущего клиента. Будущего — поскольку в ближайшее время он должен им стать, иначе можешь сейчас же прощаться с коллегами. Тебе нужно продать ему игрушку нашей фирмы, любым способом, каким только сможешь. Даю тебе три дня! Включая сегодняшний.

— Это что за нововведения… Бенедикт Савва, я хорошо работаю с творческими идеями, а не с людьми. Как вы уже поняли… Я не продавец, я вообще не знаю…

— Детям. Нужны. Игрушки! — сказал он раздельно каждое слово. — Даже такой, как эта избалованная жизнью девочка, а может, и в особенности такой, как она… Ты и сам знаешь, что в городе ежедневно пропадают дети — как никогда ранее, им всем нужна частица света и надежды в эти пасмурные времена!

— Да у нее этих игрушек больше, чем подушек — это как предлагать сытому черствый хлеб! Ей нужна килотонна хорошего воспитания и разве что вкус к одежде.

— К твоему несчастью, Армани Коллин, это не сегодняшняя девочка. Человек, чей адрес ты держишь в руке… не покупал нашу продукцию прежде, и нужно, чтобы подобный порядок вещей в скором времени нарушился. Для меня это крайне важно… Довольно разговоров — у тебя не столь много времени, чтобы бездумно сорить им. Подойди к этому делу со всей ответственностью, какая в тебе может быть, и не надейся, что я смилостивлюсь! Все, у меня нет более времени на тебя.

[1] «Святая Мария, матерь Божья, прошу, спаси и сохрани…» (пер. с итал). Начало католической молитвы. — Прим. авт.

[2] Армани изменяет фразу «Большой Брат следит за тобой» из романа Дж. Оруэлла «1984». — Прим. автора.

[3] Особенность упомянутой выше Раффлезии Арнольди в том, что она имеет запах гниющего мяса, из-за чего ее еще называют трупной лилией. — Прим. автора.

[4] Здесь имеется в виду эпифиз, или шишковидная железа человека. В некоторых верованиях его называют «третьим глазом» и причисляют эзотерические возможности, в медицине можно провести сравнение с тем, что эпифиз, подобно глазу, действительно реагирует на световые волны, отчего зависит повышенное выделение мелатонина в ночные часы. — Прим. авт.

Питер Фирдан

27.09.199Xг., 01:17 PM

Ворота Центральной школы города

Одни писатели-фантасты предполагали, что наш мир поработят неземные цивилизации, другие грезили о высокоразвитом искусственном интеллекте, однако реальность оказалось в высшей степени прозаична: это мог сделать любой желающий при наличии порядочной суммы в кошельке. Достаточно создать нечто совершенно бесполезное, показать всему миру посредством обильной рекламы и убедить людей в значимости этой вещи. Самым простым на внушение рычагом подобной хитрости были дети; управляешь умами детей — управляешь будущим, а быть может, и их родителями, то есть настоящим.

Игрушки «Тедди’с Хоум» захватили мир. Они вклинились в каждую сферу жизни, и невозможно было провести день без напоминания об этой проклятой компании. Каждую неделю о них писали в новостной газете, словно на целый город и тем более мир не существовало более значимых происшествий. С периодичностью в полчаса по телевизору повторялась отвратительная песенка, словно созданная, чтобы въедаться в память, уступая лишь рекламе вредной подростковой еды. В последние несколько лет они перебираются из газет и телеэкранов на билборды, этикетки напитков, детскую одежду и даже школьные ранцы, выполненные в форме медведей. Что хуже, дети берут игрушки в школу, отвлекаясь от учебы; и плюшевая лихорадка поражала даже подростков, кому в этом возрасте должны быть интересны уж точно не мягкие игрушки, более того — некоторых инфантильных родителей. И как это часто бывает, зло носит маску добродетели: частые пожертвования приютам, детским больницам и школам, — очередной глоток популярности, поскольку эти учреждения нуждаются не в развлечениях, а в деньгах. Казалось, все вырученные средства компания вкладывала в еще большую рекламу, точно в нездоровом желании, чтобы у каждого в мире — от Северного-Ледовитого океана до берегов Антарктиды — был их товар.

Сегодня четверг, а значит, моя очередь забирать Виктима из школы. Я подошел несколько раньше положенного и смог воочию убедиться в испорченности нынешних детей — разодетые в яркие пестрые одежды, не годящиеся для школы, они выбежали из дверей нестройным потоком, оглушительно смеялись, задирали друг друга, восклицая ругательства, и, разумеется, у большинства виднелись игрушки и ранцы в форме злосчастных медведей. Один из немногих, мой сын был одет в спокойные тона и двигался прилежным образом, выделяясь, подобно чистому пятну на пораженной коже. И как же я огорчился, услышав от него весьма несуразный вопрос:

— Папа, ты когда-нибудь верил в монстров?

К счастью, школа осталась позади и мы шли по малолюдной улице, где никого не было по близости, иначе невесть что могли подумать вначале о нем, а затем и обо мне.

— В детстве, полагаю, многие дети склонны воображать всякое в темноте.

— То есть да. А почему перестал?

— Разумеется, я повзрослел и убедился: никаких монстров не существует, будь то вампиры, оборотни, мертвецы, призраки, инопланетяне — или что там еще может придумать воспаленный разум!

— Но когда-то и о бактериях ничего не знали, пока не смогли увидеть их.

— Правильно, и пока люди не смогли доподлинно обнаружить монстров, они будут считаться вымышленными. И к чему такие вопросы?

— Нам сегодня говорили за… исчезновения детей. Это тоже странно. Полиция не может поймать преступника — нет, не так: вообще никаких следов! Так вот. Его никто не видел и не слышал, но все уверены, что он есть.

Я невольно сбавил скорость от странности услышанного и сказал:

— Виктим, что ты такое говоришь! Как его может не быть?

— Я и говорю, может, это что-то, что мы пока не можем увидеть…

— Ты меньше слушай россказни своих товарищей, взятые из комиксов и фильмов ужасов, и запоминай то, что тебе говорят взрослые: это однозначно человек, и остерегаться нужно не воображаемых чудовищ под кроватью, а реальных людей — следить за подозрительными мужчинами, не общаться и никогда не идти вместе с ними! Я надеюсь, вам все подробно объяснили и ты это понял.

— Да. Но зачем кому-то похищать детей?

— Этот человек, я более чем уверен, болен, и нам, здоровым людям, его не понять.

— А как тогда он это делает?

— Довольно, Виктим, я не вижу смысла продолжать этот разговор! Мне казалось, ты достаточно взрослый, чтобы даже предполагать подобные небылицы.

Долгое время мы мерно шагали в тишине. Виктим держал лямки ранца, словно тот мог в любой миг упасть, и по обыкновению смотрел на асфальт перед собой или куда-то в сторону. Меня же одолевали бесформенные мысли от предвкушения отдыха по возвращении домой. Вдруг я заметил, что через дорогу идет в обществе сына наш сосед по улице; они вели оживленную беседу и звонко, на грани некультурного, смеялись. Нужно сказать, Стенли был своеобразным человеком, который мог играть в фантастические настольные игры, смотрел фильмы про людей-мутантов и ничего не имел против комиксов, этих пустых картинок, созданных для умственно отсталых детей! Оттого ничего удивительного, что он обсуждал фильм, нелепо имитируя момент перестрелки, чем не возвышал сына до взрослой беседы, а принижал себя к уровню ребенка. Вздор: дети должны общаться со сверстниками! О чем мне говорить с Виктимом — о трудностях работы, курсе валют или недовольстве по поводу наших властей?

В городе еще велись работы по обновлению дорог, оттого некоторые из них были перекрыты. Вскоре пришлось свернуть на одну из центральных улиц, которая тотчас же встретила нас гулом транспорта и видом фирменного магазина «Тедди’с Хоум» на другой стороне. Мало было зрительного несчастья, оттуда, к тому же, слышался голос — мужчина, одетый в бирюзовый с белым горошком костюм, с деланным весельем зазывал детей всевозможных возрастов, держа в руках толстую стопку листов. К нему то и дело подходили мальчики и девочки, после чего он смотрел на страницу и, по-видимому, проводил викторину. Самым эрудированным в честь грядущего Дня детей полагалась игрушка… Я подумывал сделать крюк или даже подождать автобус, лишь бы не приближаться к этому месту.

Благо, Виктим молчал, хотя было видно, куда устремлен полный жажды взгляд. И едва мы прошли с десяток шагов, он начал робко:

— У меня скоро день рождения…

— Этот факт я знаю. Ты хочешь сказать, что выбрал что-то определенное?

Он еще более напрягся, ссутулился, краснея с каждым мигом.

— Да… Плюшевую игрушку.

Разве можно винить его — в детстве трудно еще понять, что в этом мире важно, а что пустое, особенно когда напоминание об этой вещи пестрит из-за каждого угла. Моим родительским долгом было оградить его от этого.

— Это плохой подарок. Выбери что-нибудь другое, полезное, то, что тебе действительно нужно. Может, книгу или новый ранец? Только умоляю, не в форме медведя!

— Мне нужна игрушка.

— Позволь спросить зачем?

— Я… не могу сказать. Просто нужно. Очень!

— А почему не заводную машинку или не детский строительный набор тогда уж? Виктим, тебе скоро одиннадцать! То, что тебе действительно нужно — это упорно учиться, получать хорошие оценки, иным словом, развиваться, а не впадать в детство, засыпая с плюшевым питомником в обнимку.

— Но они у всех есть! — вскрикнул Виктим дрожащим голосом.

— И это не значит, что так и должно быть.

— У Оливера один такой дома, — продолжал он, явно не понимая меня. Это было уже не остановить. — И еще маленький медвежонок на ключах. А он самый умный в классе! А у Тревиса вообще вся комната завалена разными Тедди. Сегодня он принес в школу больщущего, говорящего, и возле него все мальчишки и девчонки крутились. У одного меня никогда не было медвежат!

— И кем они вырастут, твои Оливер и Тревис? Один мягкотелый слюнтяй, идущий на поводу у своей матери, а другой богатенький сынок, который может скупить всю эту фабрику ради хвастовства перед одноклассниками. Хочешь быть такими же, как они? Ты этого хочешь?

— Я хочу… игрушку.

В один момент Виктим показался таким печальным, бледным, безжизненным, точно я отказывал ему в ужине и сне. Однако я и не думал сдаваться: сначала это будет игрушка, позже новый телефон, приставка, модные кроссовки — нет, праздность и расточительность нужно пресекать в зачатке, пока они не извратили юную душу! И я знаю, что когда-нибудь он поблагодарит меня за это.

— Я сказал, нет.

— Тогда мне ничего не надо!

— Отлично! Вот и останешься в этом году без подарка. Будет тебе уроком, пока не поумнеешь!

Всего мгновение его лицо дрожало и он ступал громче обычного от негодования, после чего резко повернулся и устремился назад со словами:

— Хорошо, я сам выиграю ее!

Я ожидал подобной дерзости от многих детей, видя, как некоторые слезами и криком выпрашивают желаемое, но уж точно не от своего, как я считал, воспитанного сына — вот на что способны эти дьявольские игрушки! Более того, он безрассудно рванулся через дорогу, и как же повезло, что рядом с нами был пешеходный переход, по приближении к которому машины притормаживали, даже несмотря на пылающий красный свет. И мне пришлось уподобиться ему в неудачной попытке схватить рюкзак, однако после трудного рабочего дня, когда у меня гудели колени, я был не в состоянии его догнать.

Как только Виктим подбежал к пресловутому магазину, он что-то сказал мужчине в странном костюме и тот с белоснежной улыбкой кивнул. В ином случае я бы схватил его за руку и увел, пусть даже силой, но вдруг меня осенило: вопросы в подобных викторинах подбирали наисложнейшие, чтобы ребенок не справился, но страстно захотел игрушку, которую можно приобрести в нескольких метрах от них. Я не считал своего сына гением, поэтому не переживал — напротив, воодушевление сменится гневом по случаю провала, и он лишь возненавидит этих медведей! Оттого я подошел к ним со спокойным видом, сложив руки на груди и наблюдая, как Виктим в страхе чуть ли не вцепился в мужчину и умолял его быстрее начинать.

В первом задании нужно было назвать столицу Аргентины, с чем Виктим справился уверенно — результат Фелиции, которая предложила повесить карту мира на стену в его комнате. Однако уже второй вопрос был из астрономии: сколько планет в наше Солнечной системе, — что, признаться, с трудом мог сказать даже я. Каково же было мое удивление, когда он пересчитал их все, загнув девять пальцев, и это число оказалось верным! Оставался последний шанс на проигрыш, и я молился, чтобы это был раздел математики, с которой у него трудности в школе. Наконец, раздалось требование назвать первого президента нашей страны, что тотчас же озадачило его. И как некоторые ликуют победам своих детей, я едва ли не подпрыгнул от радости, смутив всех вокруг, когда раздался неправильный ответ.

— Ты держался очень достойно, парень, — сказал мужчина в костюме, подмигнув. — Увы, последнее мимо, но… не расстраивайся: даже за простую смелость участия мы дарим утешительный приз — брелок!

Казалось, Виктим был рад и этому, так крепко он вцепился в медведя размером с его ладонь, что мне пришлось потрудиться, чтобы вырвать его.

— Не нужно нам никаких утешительных призов! И вообще ничего от вас не нужно!

Я схватил Виктима за руку и потащил в сторону дома, а жалкую игрушку-брелок бросил в ближайшую урну. Вначале он пытался вырваться, готовый даже полезть в уличные отходы — о какой стыд я испытал от взглядов прохожих на эту нелестную сцену! — но после великого упорства следовало великое бессилие: он вдруг перестал дергаться и пошел покорно с опущенной головой. Весь оставшийся путь мне пришлось объяснять ему, как скверно он себя повел, побежав через дорогу, о том, что он мог учинить аварию, погубить не только себя, но и меня. Не думаю, что он слышал и тем более в полной мере понимал мои слова — верно, все его мысли были заняты той упущенной игрушкой, точно одним видом своим они вызывали зависимость!

Дома Виктим устремился наверх в свою комнату, а я бегло поприветствовал Фелицию, занимавшуюся готовкой на кухне. По обыкновению, после рабочего дня я рухнул на диван в гостиной и накрыл лицо газетой в попытке вздремнуть час-другой до начала ужина.

Ах если бы это были все происшествия за сегодня… Едва я заснул и начал видеть какой-то славный сон, меня разбудил дверной звонок, который никогда не предвещал ничего благоприятного, а ныне сокрушался беспрерывно и невыносимо звучно. В прихожей стоял полумрак, но привыкшие ко сну глаза различали окружение ясно. И все же раненный остатками сна и звоном в голове, я пробежал прихожую, как слон в посудной лавке: проскрипел каждой половицей, обрушивая на них весь свой вес, ударился ногой о комод, повалив все, что на нем стояло, выругался и закашлялся от летающей в воздухе пыли. В тот момент главной моей задачей было добраться до ручки двери.

На миг все затихло, и мне подумалось, что кошмар наяву кончился. Я медленно приблизился, чтобы посмотреть в глазок, как вдруг дверь задрожала с такой силой, точно в нее впивались сотни молотков. Когда я в гневе резко толкнул дверь, умертвив очередной звон, некто отпрянул на первую ступень крыльца. Я направился к нему, чтобы расправиться еще непридуманным способом, но тотчас же поморщился от солнечного света и был вынужден отступить в темноту прихожей. Тем временем неизвестный воспользовался моей временной слабостью и вновь оказался на пороге.

— Здравствуйте, вы мистер Фирдан?

— Да, — прорычал я, с каждой секундой начиная жалеть, что ношу это имя. — Кто вы и что вам нужно?

В первые секунды я прикрывал глаза ладонью, защищаясь от предзакатного света. Те несколько слов выдавали молодой возраст и намеренное занижение голоса, чтобы казаться представительнее. Наконец мне удалось рассмотреть незнакомца: затертые дешевые кроссовки, купленные на распродаже, доживали свой век; черные штаны выглядели новее, но были запятнаны пылью на краях; помятая клетчатая рубашка небрежно выправлена из-за пояса. Дополняли неряшливый образ растрепанные темные волосы, которые не смогла полностью скрыть фирменная нелепая кепка.

— Я работаю на фабрике мягких игрушек. Наверное, у вас есть ребенок, в смысле маленький, я могу предложить вам несколько вариа…

— Нет.

После сильного хлопка дом дрогнул, как во время землетрясения, осыпав мне на голову горсть побелки. Каково же было мое удивление, когда в следующий миг звон прогремел вновь, превратив меня в дикое разъяренное животное и заставив вновь с силой врезаться плечом в дверь.

— Я же сказал, что нам не нужны ваши игрушки! И если ты, щенок, еще раз нажмешь эту кнопку и вообще приблизишься к моему дому, клянусь, я вызову полицию!

Он округлил темные глаза и придержал кепку, словно я создал мощную звуковую волну, от которой она могла слететь. Когда я потянул дверь на себя, этот мерзавец начал что-то лепетать и держать ее с другой стороны — какое невиданное нахальство!

Накричать на него было бесконечно приятным занятием, но и в какой-то мере глупым. С быстротой жеребенка Виктим спустился с лестницы, простучал пятками по половицам прихожей и уже пробегал у меня под рукой. В замешательстве я ослабил хватку, отчего дверь распахнулась, точно от взрыва, а мой сын выбежал на крыльцо. Вначале этот рекламный агент скривился, словно его рот был набит лимонами, но спустя мгновение просиял и даже коварно усмехнулся. Я и не заметил, как ловко он, искусный фокусник продаж, потянул руки к рюкзаку за спиной и достал двух медведей.

— Папа! Это что, доставка игрушек?!

— Можно и так сказать… Смотри, какие новинки у меня, с пылу с жару, буквально — вот папа Тед в стиле Шерлока Холмса, охотничья шляпа, пальто и трость, все как надо, а это мама Бетти из серии «Планеты», горяч… в смысле огненная, как сама богиня красоты (или чего там еще) Венера, поэтому рыжая с пятнышками окраска! Держи, потискай!

— Вау, какие мягкие…

— А то! Это же плюш, самый настоящий, мягче еще ничего не придумали. Плюш всем детям нравится, да вообще всем, я бы сказал.

— Папа, вот почему ты не хотел дарить на день рождения и брать тот брелок? Ты уже заказал и сразу две! Две же?

В тот час, когда мое вмешательство было особенно необходимо, я оторопел, глядя на беспредел невиданного размаха. Длинный паук пустил прочную нить, что крепко зацепилась за моего сына, и теперь он раскачивался в сети, как муха, еще не знающая, что ей предстоит. Признаюсь, сегодняшний день лишил меня сил и мне хотелось отдать весь кошелек, лишь бы никто более меня не тревожил ни с чем, как и делают большинство родителей. Однако я понимал, что это неправильно, потому глубоко вдохнул, набравшись сил для нового противостояния, и сказал:

— Виктим, ради всего святого, зайди в дом и не разговаривай с этим человеком! Кажется, ты должен помогать маме накрывать на стол.

— Но, папа…

— Не пререкайся! Живо на кухню!

В следующие мгновения случилось странное — повсюду показались черно-белые мушки, похожие на телевизионные помехи, но более реалистичные, словно зависшие в воздухе. Подобное бывает, когда резко поднимаешься после долгих часов сидения, и в болезненном приступе, хотя я чувствовал себя прекрасно. Удивительно, что и этот рекламный агент озадаченно озирался, словно тоже наблюдал их. К моему великому счастью, Виктим не стал испытывать меня новыми порциями волнения и криков, пусть и выглядел в высшей степени драматично: он смотрел пронзительно и жалобно, едва ли не со слезами, а руки безвольно повисли вдоль туловища. И в таком виде он зашел домой и скрылся в проеме кухни, где Фелиция стала спрашивать его о случившемся.

— И не стыдно тебе морочить ребенку голову своей ерундой? — сказал я, когда странный феномен мгновенно исчез. — Видишь, как он расстроился из-за тебя.

— Чего-чего? Я просто показал…

— Уж показал, так показал! Доволен — а теперь проваливай! Вместе со своим дрянным хламом.

— Ваш сын, мистер Фирдан, хочет игрушку, он всем видом намекнул на это, смотрел на них, будто никогда в жизни не видел мягких игрушек.

— И это так: ни мягких, ни твердых и никаких других — не было, нет и не будет! По крайней мере, пока я отвечаю за его воспитание и нахожусь в здравом уме…

— Да это преступление! — крикнул он. — Вам должно быть стыдно жалеть пары бумажек на сына!

— Что ты, сопляк, можешь знать о моих деньгах, о моем сыне и о том, как воспитывать детей? Я не стану баловать его подобной чушью ни от твоей фирмы, ни от чьей-либо другой! А преступление будет, если ты наконец не уйдешь отсюда.

Блаженством было не слышать его стремительной речи даже те секунды, пока он хмурил густые брови, покрасневший и вспотевший от напряжения.

— Мистер Фирдан… Я не знаю, откуда у вас такое отношение к игрушкам, но скажу честно, мне нужно продать что-то, а не то меня уволят. Давайте поможем друг другу — вы наладите отношения с сыном, даже без вникания у вас явно не все гладко, а я не пойду просить милостыню. Все же в плюсе!

— Во-первых, у нас все нормально и советую не лезть в чужие дела, а во-вторых, меня не волнует, что у тебя происходит в жизни — это твои и только твои проблемы, и решать их тебе самому!

На этот раз дверь закрылась медленно, без происшествий и со спокойным звуком; вначале я остался, прислушиваясь к окружению, и услышал глубокий вздох, а затем и шаги по ступеням крыльца и каменной плитке дорожки. Я выстоял лишь одну битву в этой тяжелой войне, и как же горько, когда в обезумевшем мире проявление разума уже считается чем-то ненормальным, постыдным!

Я задержался напротив комода в прихожей. Рамка с нашей общей фотографией упала плашмя и разбилась так, что трещина на стекле перекрещивала всех нас. Одни беды от этих игрушек…

Алек Рей

27.09.199Xг., 03:44 PM

Неподалеку от дома семейства Фирданов

Город охватила чума. Невидимый убийца не щадил мальчиков, девочек, сильных, слабых, богатых, бедных — он забирал всех детей и подростков, кого мог. Возрастной диапазон: 4-19 лет, чаще 6-14. Первое отличие: болезнь не убивает мгновенно. Многие похищения произошли ночью, прямо из кроватей. Иногда дети спали с родителями. Можно ограничить передвижение населения комендантским часом, патрулировать улицы, но нельзя приставить охрану к каждому ребенку. Второе: болезнь распознается. Я не встречал преступника, который не оставляет улик: ни отпечатков пальцев, ни следов, волос, частиц ткани. Что-то должно быть — это закон! Но правила не работают. У нас нет ничего. Часто детские комнаты находились на втором этаже и выше в многоквартирных домах. Окна и замки всегда заперты. В некоторые ночи исчезает по 2-3 ребенка, в разных точках города. И третье: от болезни можно защититься, привиться. Сейчас ни у кого нет гарантий безопасности, и кто угодно может стать следующим. С каждым днем похищения увеличиваются, а мы не нашли никого, даже тел.

Ежегодно в мире пропадает около 8 000 000 детей. Сюда входят добровольно ушедшие из дома подростки, потерявшиеся дети, впоследствии найденные. В стране количество пропавших составляет 0,1%, в городе — 0,67%, то есть 300 человек за 9 месяцев. Большинство вернулось домой, но местонахождение 56 детей установить не удалось. Число за сентябрь составляет 26, столько же, сколько за остальные месяцы по всей стране. Параллельные маньяки? Нет, почерк один, отсутствующий. Кто-то бы засветился. Связь со сбежавшим пациентом психиатрической клиники? Тоже примерно месяц назад. Но это началось до него и, возможно, он давно мертв… Больше подозреваемых все равно нет.

Полиция бессильна. Остается лично опрашивать детей в надежде на зацепку.

Каждый фонарный столб вдоль улицы завешан объявлениями о пропаже. На уровне среднего роста человека их крепилось по 8-10 штук. Новые еще белоснежные, цветные, если позволяли средства; на пожелтевшие и потрепанные от дождей, со стертыми за месяцы лицами жутко смотреть. Миниатюрные кладбища через каждые 30 метров по всему городу. Надгробия повторяли друг друга: изображение веселого невинного лица ребенка и чудовищная эпитафия из поведения, одежды и особых примет. Я помнил каждое. В конце концов, я подписывал приказ на развешивание всех объявлений.

Я закрыл глаза на 2 секунды, вдохнул свежий воздух: будет дождь. Шелест листов, прибитых на гвозди. Старое объявление держалось на одном уголке, скоро сорвется ветром. Я направился к этому фонарному столбу, пошарил в карманах. Давно ношу с собой гвоздь, который брал для сравнения фирмы на месте преступления. Не выложил. Выпрямив объявление, я приложил гвоздь и ударил основанием ладони по шляпке. Затем снова и снова, пока стержень не вонзился в дерево наполовину. Боль и тепло. Малое наказание за то, что не спас их, ни одного. Не выполнил долг полицейского.

Двухэтажный дом семейства Фирданов. Низкий деревянный забор в коричневом цвете с заостренными кольями; дверца приоткрыта, качается на ветру. Почтовый ящик около входа, дорожка из серой плитки тянется к крыльцу. Передний двор узкий, но ухоженный: газон стрижен, местами клумбы с цветами. Домашних животных на территории нет. Как преступник выбирает цель? Некоторые купили собак, огородили дом колючей проволокой, и безрезультатно. Здесь никакой защиты.

Капли стали падать на плечи пальто, пришлось ускорить шаг и подняться под навес на крыльце. Я трижды постучал в дверь основанием кулака. Мне открыли через 4 секунды. Совпадение? Нет, кто-то только что приходил: голос раздался раньше, чем меня увидели.

— Я же сказал, что вызову полицию, если еще раз…

— Не нужно зря тратить силы. Детектив Алек Рей.

— Хм… Мы нарушили закон?

— Надеюсь, нет. Мистер Фирдан, мне нужно поговорить с вами и вашим сыном. Разрешите?

— Да-да, проходите. Конечно, проходите!

Досье на Питера Фирдана: мужчина 37 лет, шатен, цвет глаз — карий, вес 98 кг; характер возбудимый, неустойчивый; вредных привычек не имеет. Состоит в браке с Фелицией Фирдан, есть ребенок 11 лет, Виктим… (Необычное имя. Жертва, которая не стала жертвой. Надеюсь, ирония спасет ему жизнь). Работает в детском кафе, свой бизнес; может быть удобно для похитителя. Привычка подозревать всех.

Я осмотрел главу семейства, пока заходил в дом и оставлял пальто на вешалке. Небрежная щетина. Работа в маске, костюме? Холоден с супругой? Корочки в углах глаз. Угрюмое выражение лица и начальная фраза. Недавно спал, насильно разбужен? С напряжением переступает с ноги на ногу. Усталость из-за работы?

Прихожая в строгом стиле: напольная вешалка, комод, зеркало, приглушенные обои. Ничего лишнего, ничего яркого. Беспорядок только на комоде; стекло в рамке с семейной фотографией разбито. Случайность или приступ гнева? Недавно? Если кто-то приходил, драка? Вряд ли ограничилась бы одним комодом. Спрошу. Снимок, судя по возрасту ребенка, сделан 4-5 лет назад. Не обновлялся. Разлад в семье? Интересно. Учитывая возраст, в котором семья завела сына, должно быть наоборот.

Кухня слева по коридору. Из открытого прохода чувствуются жар и запахи: грибы, томаты, сладкое тесто, лимоны. Миссис Фирдан показывает сыну, как пользоваться миксером. Спокойно и мягко, учитывая, что он разбрызгивает крем по столу и одежде. Это смешит ее. Я прошел в гостиную напротив. Питер Фирдан в спешке опустил окно, за которым шумел дождь.

— Подождите минуту, мистер Рей, я позову сына.

Я сел на диван, жесткие пружины скрипнули. Подушки разбросаны, на одной из них вмятина от головы. Книжный шкаф в углу скорее как декорация. Мебель давно не обновлялась, но атмосфера уютная. Местами украшения в виде статуэток, ваз с декоративными цветами. Ни пыли, ни паутины, ковер чистый. Газеты и конфетница на столе находятся ровно по краю, пульт перекошен. Питер смотрел телевизор после рабочего дня? Или миссис Фирдан — до его прихода? Кнопки 1 и 5 затерты сильнее других… 51 — федеральный канал, где рассказывают о похищениях, аналитики ведут дискуссии. Переживает за ситуацию в городе: он или она?

— Фелиция! — назвалась миссис Фирдан, когда последней зашла в гостиную. — Очень приятно познакомиться, детектив! Я тут вам принесла… Ой!

Она держала широкий поднос в руках, споткнулась о приподнятый край ковра и запрыгала на одной ноге. Ряды кексов дрожали в такт. Мистер Фирдан не шелохнулся; его сын дернулся в сторону матери. Ей удалось удержать равновесие и поставить поднос на журнальный стол рядом со мной.

— Извините, чуть не уронила. Я могу быть неуклюжей — то сама ударюсь, то разобью что-нибудь, то оно само сломается и без моей помощи. Я принесла вам кексики, будете первым, кто попробует.

Фелиция Фирдан выглядит молодо, хотя я не знаю точный возраст. Морщины на лбу, под нижними веками. Щурится из-за плохого зрения? Часто плачет? Оттенок волос: ванильный блонд, искусственный. Подобран со вкусом. Фигура стройная — часть генетика, часть фитнес? Муж ни разу не взглянул на нее за минуту. Занимается внешностью ради него или ради себя? На пальцах порезы, на правом колене синяк. Думаю, участия мужа в этом нет.

— Прошу простить, но у меня аллергия на орехи.

— Что-что? Ой, точно! Тут арахис… Но как вы узнали?! Они же внутри кексов.

— Вкусный характерный запах. И у вас под ногтями забились толченые ядра.

— Ой, даже неловко как-то… Может, домой возьмете парочку? У вас же есть дети?

— Фелиция! — прикрикнул мистер Фирдан. — Мы собрались обсудить важное дело, а не заниматься поеданием выпечки.

— Все-все, ухожу… Оставайтесь, мужчины, наедине и обсуждайте, сколько душе угодно. Тем более, кажется, у меня там на кухне что-то пригорает!

Она вышла из комнаты, и я пригласил обоих Фирданов на диван рядом со мной. Старший опирался на комод под телевизором, отказался под предлогом хорошего обзора, младший посмотрел на отца и после одобрительного кивка сел.

— Сначала я хочу спросить, кто к вам приходил.

— Ох, откуда вы… Да это рекламный агент, чтоб им пусто было. Вы явились немногим позже него…

— Он докучал вам или вашему сыну?

— Докучал ли, спрашиваете? Еще как! Этот паршивец вцепился в дверь и молил меня купить проклятые игрушки их фирмы. С большим трудом мне удалось прогнать его!

— Что-нибудь подозрительное было?

— Кроме этого необычного упорства, я ничего особенного не заметил. Однако настоятельно рекомендую обратить внимание на эту компанию, раз у них столь бестактные, хамовитые сотрудники!

Боковым зрением я наблюдал за сыном мистера Фирдана. Он стеснялся меня, сел далеко, на другом конце дивана. Влажные глаза и веки, слипшиеся длинные ресницы. Плакал? Проблемы со сверстниками? С родителями? Худой, тонкие руки и ноги. Плохо питается? Судя по отцу, не сказать. Не занимается спортом? Стресс? После слов отца он стал еще грустнее и отрешенно рассматривал узор на ковре. Расстроен тем, что не купили игрушку?

— Как тебя зовут, мальчик?

— Меня? Ви… Ви…

— Виктим, отвечай быстро и четко, когда тебе спрашивает представитель закона!

— Спокойно, мистер Фирдан, — резко сказал я, и он опешил, неодобрительно скрестив руки на груди. — Он знает свое имя. — Я повернулся к нему, осматривая тело. Короткая домашняя одежда, заношенная, но чистая, открывала вид на многие участки. Ни синяков, ни ссадин нет. — Итак, Виктим, верно?

— Да…

— Меня зовут Алек. Это имя означает защитник. И я хочу защитить тебя и твоих друзей. Вам говорили в школе о происходящем в нашем городе?

— Да, сегодня.

— Хорошо. У тебя есть шанс стать помощником детектива. Как ты думаешь, кто может похищать детей?

Он задумался, посмотрел вверх. Взгляд на отца на секунду. Лучше бы остаться наедине, но я не имею права требовать это.

— Оливер в классе говорит, что это опасная банда, и у них сообщники по всему городу. Потом Май добавляет, что всех детей режут на кусочки и продают органы. Они так пугают девочек, в основном, но Вера не верит… она рассказывает, что детей похищают призраки.

— Я просто поражаюсь, — вступил мистер Фирдан, — нынешним детям! Кровавые мерзости и фантазии о призраках… Вот к чему приводят эти игрушки, приставки и фильмы ужасов!

— Это ты говоришь за других, Виктим. А твои мысли на этот счет?

— Я не знаю…

— Ты видел подозрительных людей на улицах? Или может, кто-то в школе ведет себя странно или говорит о чем-то необычном. Кроме призраков.

Глава семейства снова прервал нас:

— Да что с него взять! Если бы он видел похитителя, точно сообщил бы. Он же не совсем уже…

— Питер Фирдан! Прошу не мешать мне или покинуть комнату.

— Подозрительных людей я не видел, мистер Алек, — начал сразу Виктим, как будто чтобы отвлечь меня от раздражения. — Но… Из другого класса пропал мальчик. До этого он рассказывал… странные вещи.

— Что именно?

— Плохие сны. Перед тем как пропал, ему часто снилось что-то плохое. И многим снится. Вере тоже иногда, вот почему она о призраках говорит. И мне… — Он отвел взгляд, покраснел. — Иногда просыпаешься ночью. Ничего не помнишь, но страшно, сердце бьется. Сон не запоминаешь, но как будто кто-то гнался за тобой. И тогда начинает что-то казаться… Дверца шкафа приоткрывается со скрипом или что-то шуршит под кроватью… А еще за окном я что-то видел один раз. Я не знаю что…

— Детектив Рей! Мне казалось, вы пришли обсудить серьезное дело, а не слушать про кошмары моего сына. В таком возрасте это, конечно, не совсем нормально, но… в такое время все напуганы. Я начинаю понимать нынешнее поколение, которое спит с мягкими игрушками до совершеннолетия, поскольку упивается россказнями о монстрах и после того мучается от кошмаров. Шкаф, видите ли! Летом мы не закрывали окна на ночь — вот и сквозняк гулял по дому, а скрипит дверца давно… Все нет времени посмотреть! За окно мне вообще стыдно слышать, Виктим! Его комната на втором этаже — единственное, что он видеть за ним, так это ветви деревьев. Но воображением мой сын не обделен, конечно… Это беда многих детей!

— Решетки на окнах есть?

— Естественно! На каждом окне первого этажа! К тому же, я сплю чутко и уж точно услышу шорохи, если воры нагрянут.

— Виктим ходит в школу и обратно один?

— Да, он уже взрослый для сопровождения. Разумеется, я понимаю неспокойствие в городе, но не думаю, что он пойдет за незнакомцем, который предложит конфеты или мороженое. Школа находится не так далеко от нас — он уходит, когда на улице светло, возвращается днем, когда улицы полным людьми.

— Нет, папа, меня уже проводит мистер Джеферссон, — сказал Виктим и добавил для меня: — Это наши соседи через дом. Их сын на год младше меня и такой зануда, но ходит с ним в школу. Еще бы — он учитель. Так что не волнуйтесь, мистер детектив.

— Рад это слышать, Виктим. Я даю тебе важное задание: слушать сверстников и наблюдать за окружающими. А вас, мистер Фирдан, прошу следить за сыном, быть рядом с ним при любой возможности.

И снова я ушел ни с чем: многие дети видят кошмары и что-то в окнах. Я бы мог поверить, но второй этаж… Только зря теряю время! Власти города пытаются замять это дело, чтоб не пошло выше. У нас был месяц, но он почти закончился и скоро этим займутся федералы. Интересно посмотреть на их лица.

Кто-то вообще сможет раскрыть это дело? Да: я. Любой ценой.

Для меня как детектива полиции важна каждая жизнь. Но я должен предупредить новые похищения не только ради городских детей. Для меня как родителя важно не потерять одного единственного. Я поймаю преступника, чтобы обезопасить жизнь самого дорогого для меня ребенка: своего.

Я прекращу этот кошмар.

Армани Коллин

27.09.199Xг., 03:45 PM

Сразу же после посещения семейства Фирданов

Я примерно понял, как работает распределение удачи, можно сказать, раскусил всю эту мифическую конторку. Каждый день в мире появляется энное число мелких орущих человекоподобных существ, я имею в виду, детей, и на них есть запас удачи, а делит его какой-то неизвестный — не важно, то всемогущий разум, теория вероятности или сама мадам Фортуна под контролем Юстиции[1]. Двадцать четыре года назад, первого апреля все пошло наперекосяк, тут сама дата намекает, мол, обождите с родами денек-другой, потерпите. Я даже уверен, что у этой странной силы был выходной, вместо нее вышел какой-то стажер, полный болван, который рассыпал все как попало, первым решил побольше, вот только начал с конца алфавитов. А — всегда первая, если что. В общем, мне там уже осталась щепотка этой пыльцы на дне мешка, чтоб на меня кирпичи каждый день не падали, и на том спасибо!

Нет, жаловаться глупо, иначе вся книга жалоб была бы уже исписана от первой до последней страницы вместе с полями и обложкой, но жизнь заставляет удивляться снова и снова. Каждый раз наивно надеюсь, что вот он, пик неловких ситуаций, выше уже не прыгнуть, но бесконечность не предел и дальше всегда больше.

Я уходил от этого Фирдана ни с чем, разве что с полными карманами провала и тележкой унылого настроения, а у неба, как назло, видок похуже моего будет. Только же солнце светило в духе последних более-менее теплых деньков, и тут на тебе, удар в спину без предупреждения, в лучших традициях месье Брута[2] — точнее, и в спину, и по голове, и в кроссовки, прямо-таки муссонский ливень какой-то начался! Естественно, я бежал, как под кипятком, очень скоро запрыгал лягушкой между луж, через несколько за раз — не хватало еще намочить игрушки, от воды плюш всклочится, набивка отсыреет, а то и электроника заглохнет. Такого Мудрый Филин уж точно не простит, клюнет в черепушку с такой самоотдачей, что проломит насмерть.

Одноэтажные домики уже были далеко за плечами, сменились высотными, в два, три и даже четыре раза выше, самый низ занимал какой-нибудь магазинчик. Улица вгрызалась в бок проспекта, я вместе с ней, а там и на автобус потратиться можно, раз такое творится — ага, куда там, на остановке куча людей, жмутся друг к другу под навесом, как воробьи на ветке. Я надеялся, что на соседней улице больше повезет — дважды куда там, здесь чинили дорогу, дождь буквально размыл все планы, и рабочие суетились на манер муравьев, чтоб хоть как-то уже доделать и укрыть свои труды. Лотерея от дьявола какая-то, а мне некогда билеты тянуть, я чувствовал, как нитка за ниткой промокает, прямо-таки потолстел на пару килограммов, а значит, и рюкзак долго не протянет. Надо забиться в любую щель, последней крысой сбежать с тонущего корабля, срочно!

Все искали спасения, типичный набор в виде криков, толканий, суеты по делу и без, только ускоренный в десятки раз — не иначе как репетиция второго Всемирного потопа, никто не хотел утонуть в местных лужах. Самоизбранный Ной, первый в веренице нашего стада, смекнул спрятаться в одном из магазинчиков и рванулся искать такой. Беда в том, что многие уже закрылись, пустые, они будто теребили куском мяса перед голодным носом, но наш поводырь наткнулся на оазис, и все потянулись за ним, как железки к магниту. Я переживал за игрушки, как мать за младенца, все мысли о них, а включи я голову пораньше, сразу бы понял щекотливость момента. Знакомые вывески прямо-таки кричали об этом, мало где встретишь детскую одежду, детское питание и дошкольные обучающие курсы подряд, даже улица по понятной причине называлась Детской. И наше убежище — тоже важное слагаемое в этом малоприятном уравнении, но как вершина тупости я и глазом не повел в сторону витрины, тогда бы точно не решился зайти, даже под предлогом смерти плюшевых медведей, даже своей собственной.

Магазинчик заглатывал нас своей узкой пастью по одному, дверь ходила туда-сюда, и мерзкая висюлька над входом раздражающе тилинькала — как раз на этом этапе я все понял, будто в холодную воду сиганул, этот звук ни с чем не спутать. А рыпаться-то и некуда, ни назад, ни вперед, я зажат со всех сторон, а моя голова торчит над мокрыми залысинами, как подзорная труба подводной лодки, просто чудесно! Я вообще часто горбился, неосознанно как-то, не люблю смотреть на людей сверху-вниз, а тогда нарочно присел, скрючился на манер индийских йогов, спина тут же возмутилась хрустом, растяжка ни к черту. Мы столпились у входа, мало кто смотрел внутрь — игрушки прохожим были до лампочки, а вот романтично уставиться на дождь, особенно когда он за окном, это за милую душу. Кому-кому, а мне не нужно было осматриваться, я хорошо знал и обстановку места, и тем более дирижера этого детского рая.

У витрины красовался, а скорее, отпугивал покупателей, столик с детскими рисунками, все в рамочках, будто шедевры Боттичелли, но на деле мазня жуткая, как если бы ручку расписывали. Это с недавнего конкурса, Мудрый Филин любит устраивать что-нибудь благотворительное, вроде помощи сиротам, неизлечимо больным и, казалось, вообще всем-всем, до кого дотянется его альтруистичное крыло. Суть конкурса требовала отобрать десятку лучших, а госпожа этого места решила не обижать самых мелких, кому просто по возрасту не дано пока. Выше этого убожества сияет витрина, на которой карикатурная голова медведя и название — родные «Тедди’с Хоум», фирменный магазинчик. Помню, как помогал рисовать это, до первых кривых мазков, дальше просто банку с краской держал, но исправить не вышло, так и осталось одно ухо с подтеком-сережкой.

Слева тянулся закуток с кассой, скромная обитель первой леди заведения, рядом с ним пока никто не мельтешил, и можно было во всей красе рассмотреть детали. На полках вверху свесили толстые ляжки особо крупные медведи, эдакие самцы-гиганты для самых оборзевших, кого не удивишь обычными игрушками. Вокруг самой кассы куча интересной мелочи, то бишь баночки с предсказаниями, леденцами на сдачу, пара стеклянных фигурок и керамическая статуэтка совы — хранительница этого очага с ума сходит по пернатым, и я весь город обшарил, пока не нашел идеальную. Рамка повернута фотографией к стене, но я-то знаю, что за две головы улыбаются на тамошнем снимке, самом удачном, остальные неудачные и смешные, а тем и ценные, у меня в рюкзаке. В общем, много всего наставлено, но это не мешает, наоборот, вроде как уют создает, фэншуй в чистом виде, чему виной чувство прекрасного.

Справа выстроились в ряд стеллажи, которых и не видно за тонной плюша — игрушки облепили их со всех сторон, как разросшаяся плесень на стене. Королева этого замка построила свое мягкотелое войско умело, по цветам, а то другие лепят как попало, разноцветное месиво получается, аж в глазах рябит. Здесь же все цивильно и аккуратно, вот медведи коричневого цвета, по соседству серые, бежевые, рыжие и так по списку, самых разных оттенков. Не только на вкус и цвет — дело в том, что цены мечутся от вполне себе приличных до совсем таких неприличных, ползарплаты моей, а разница разве что в дизайне. Шутка юмора такая, бедняки, возрадуйтесь, а вам, особо одаренным детишкам, задание вытряхнуть побольше купюр из кармана родителей, и можете бахвалиться там в школах сколько влезет! В общем, игрушки для всех, и пусть никто не уйдет обиженным.[3]

Из прохода между стеллажами как раз вышла довольная дамочка с плюшевым задом в подмышке, а следом моя Оля, бальзам для глаз. Не устану повторять, как я обожаю ее и все связанное с ней, без задних мыслей дам в морду тому, кто назовет ее несовершенной — если у кого-то проблемы со зрением, магазин очков через дорогу, ничем не могу помочь! Я чуть вытянул шею из толпы, жутко хотел увидеть ее впервые за пару дней, и аж испугался, вся красота потускнела, причем буквально, будто свет неудачно лег, но как бы не так! Можно свалить все на плохой шампунь, мол, это только волосы цвета крем-брюле, такие же вкусно-пахнущие, не блестят, но тут и кожа сероватая, сухая, даже шелушится, а в мешки под глазами хоть муку на зиму складывай. Меня не проведешь, я умею смотреть сквозь эти косметики в самую суть.

Что-что, а глаза и голос ни в жизни не скроешь, особенно от любимого человека и если ты не актер уровня Аль Пачино[4]. Вот нет того огонька, вечного живого блеска, а без него глаза еще серее, будто покрытые мутной болотной пленкой. И обычно это я тарахчу без умолку, признаю, но сейчас каждый звук вылетал в раза три быстрее, как если бы она спешила закончить фразу и вернуться в мысленный омут печали. В лучшие времена она много смеялась и говорила звонким, но глубоким, где-то даже музыкальным, с нежными переливами голоском, не человек, а ходячая гамма до-мажор — кстати, пением она могла очаровывать не хуже каких-нибудь мифических бестий, я помню наши уютные вечера с гитарой, соседи тоже! Ей удалось убедить разве что клиентку, но если знаешь человека, то давно вывел себе представление о нем, эдакую формулу, по которой все работает.

А походка — это вообще ни в какие ворота! От грациозности ни следа, выветрилась, как вино, а я мог часами наблюдать, как она порхает между стеллажами, каждое движение от широких бедер до кончиков пальцев легкое, плавное, спокойное, в ритме самой Вселенной. И вот она за несколько секунд дошла до кассы, щелкнула кнопкой аппарата, вытянула ящичек и отсчитала сдачу — все быстро, нестройно, беспокойно, плечи сведены, а руки прижаты, будто воздух давил на нее со всех сторон. Еще я видел эти страшные расчесы в виде красных пятен и багровых полос, сама не замечала, как ногти, пусть и недлинные, тянулись к коже. Я ругал ее за такое — нервы не нервы, а привычка все-таки гадская, в прямом смысле вредная, а я никому не позволю вредить моей Оле, даже самой Оле.

Первое правило партизана — не терять голову от девушек, а то есть шанс потерять ее в прямом смысле, потому как не успел я опомниться, а она уже тараном шла на меня. Я думал все, пора хоронить маскировку, а то потом хуже будет, но каким-то чудом Оля ушла в сторону, чтоб посмотреть на потоки рек за стеклом. Очень уж она любила это дело и в дождь могла часами меланхолично стоять у окна, сразу видно тонкую натуру. Я решил не испытывать удачу на прочность, расталкивал всех, шептал что-то бессвязное, а лицо такое, будто живот скрутило и каждая секунда может стать фатальной для всех нас. Действие по всем законам физики оказывало противодействие, то бишь толчки в ребра, отдавленные ноги и недовольные цоки, но это пустяки, главное, отпочковаться и рвануться по первому проходу, а там налево и в дальний угол магазинчика. Не знаю, заметила ли она мою трусливую спину, сердце почуяло или мокрые кроссовки чвякали на всю округу, но за мной застучали шаги, громкие, уверенные, как в ужастике, я знатно пропотелся от страха и уже готовился к плахе.

Первый раз в жизни ребенок сделал что-то хорошее для меня, загородил Оле путь и закидал ее кучей вопросов — фух, а то был бы пойман с поличным, будто на мне маячок размером с Австралию висел! Мы стояли по разные стороны стеллажа, по сути, в метре друг от друга, и как хорошо, что между игрушками не было дыр. Ситуация все равно неприятная, дальше в проходе две мамочки бессовестно оборвали путь к отступлению, еще и единственный, додумались же впереться с колясками в магазин. Протискиваться между ними, заглядывать за угол и бежать сломя голову — все это привлечет внимание, а то и сдаст с потрохами, вместо того я усердно делал вид, мол, выбираю плюшевого медведя, прямо-таки рассматриваю каждый шовчик. Отставить панику — Оля выслушивала пожелания девчонки с мамочкой, предлагала варианты, колясочные болтали о своем материнско-бытовом, за ними еще и громко смеялись дети, заглушали все и вся, а я в засаде, тихий, как мышь, до меня никому нет дела.

Я удивляюсь, как Оля терпит это, у писклявой девчонки на редкость вредный характер, даже по меркам детей — размер, мол, не тот, цвет тоже, такой медведь яркий, а этот блеклый, один плохо пах, другой слишком твердый, и в таком духе. Мой мозг сразу встал в защитную стойку, в смысле отключился от этого фонового шума, и внутреннее радио настроилось на мамашинскую волну, поначалу там тоже чушь о подгузниках играла, но вдруг наклюнулось что-то интересненькое.

— И как там твой сейчас?

— Да как-как — ужасно спит, поганец! Прибегает к нам в спальню посреди ночи. А позавчера кричал от страха, всех соседей разбудил! Мы так испугались, думали, маньяк этот в дом пробрался. Джек чуть ли не с кочергой наготове в комнату забежал… А Дэнни, знаешь что? Начал мямлить про ветки за окном, будто бы они заползали внутрь, а под кроватью слышал шуршание (тут, может, и правда: крысы в подвале развелись). И это после того, как мы и так разрешили ему не гасить ночную лампу. Я ему задала тогда, ох задала! Он думает, это шуточки такие и мы будем это терпеть? Ничего-ничего, ремень отлично лечит всю эту детскую глупость — как миленький спит уже две ночи подряд. И без света — нечего палить электричество! А если не поможет и все это продолжится, то уж и не знаю, поведу его к врачу, что ли. Должен же кто-то заниматься такими вот странностями.

— Ты бы помягче с ним: это у них по всему миру эпидемия. А все из-за глупых фильмов, сначала чудовищ и крови насмотрятся, а потом заснуть не могут — я считаю, это вообще нужно запретить снимать! А сейчас еще такое происходит в городе, что никаких жутких фильмов не захочется и в помине… Фрэнк тоже ругал моего за чрезмерное воображение, долго беседовал, пытался успокоить, убедить, но все без толку. Так вот я придумала кое-что, я ж тебя за этим и позвала… Купила я, значит, своему плюшевую игрушку, вот смотри, точно такого же медведя, самого простого, на пробу, так сказать. Сейчас дети с ума сходят по ним, вот я и сказала, что он защитит его от всех монстров. И что ты думаешь — как рукой сняло! Конечно, спать с игрушкой для тринадцати лет — это стыдно, но лучше, чем с родителями, а потом и сам поймет, что взрослый уже и перестанет. А твоему десять, вообще в самый раз.

— Думаешь, поможет? У нас сейчас нет лишних денег на безделушки…

— Дорогая Клара, я тебе когда-нибудь что-нибудь плохое советовала? Нет. Вот и не сомневайся во мне, пожалуйста. Еще спасибо скажешь за такую дешевую наводку, а то на психолога потратишься в десять раз больше и не факт, что с пользой.

Да-да, именно так, наши игрушки лечат детей от ночных кошмаров, писания в кровать, заиканий и простудных болячек, прямо-таки от всего и сразу. Шутки шутками, а я всерьез уставился на плюшевую изгородь, взгляд скакал от одних пластиковых глаз-бусинок к другим — папа Тед, ты что, охраняешь сны от чудовищ, или ты, мама Бетти, волшебная медведица?

И все равно что-то непонятное… Я имею в виду, Мудрый Филин так трясся, когда я проучил… Богатую Выскочку (много чести, но буду звать ее так), а потом наказал продать игрушку этому Фирдану, аж убеждал в важности назначенной миссии. На секунду в голове зажужжал рой подозрений, он откуда-то знал имя и адрес, что уже намекает на странные наклонности, так еще и что у его сына нет игрушек. На фоне сплетен про городского маньяка и кучи объявлений о пропажах можно представить, будто один создает спрос на игрушки, а другой — предложение, неплохая бизнес-схема, все в плюсе. Может, так Мудрый Филин помечает своих жертв, а по ночам выходит на охоту, хищная птица же… Какая же отборная бредятина плавает мысленном супе иногда, высший сорт!

По ту сторону Берлинской стены девчонка уже обсмотрела, облапала, не удивлюсь, если обнюхала и облизала всех медведей, будто настоящая медведиха в поисках родной кровиночки. Предложение Оли перейти в отдел, где я прятался, молниеносно стерло все веселые мысли, счет пошел на секунды — думай, башка, ужин получишь! Ой, да к черту все это, никак не надышусь перед смертью… Я двинул кулаком по первому Тедди, не рассчитал силу от злости, тот толкнул задом весь ряд, и последний вывалился прямо на них с той стороны. Затихло, как в морге после апокалипсиса… Но вместо недовольства вырвался комок радостных звуков, я подумал, мне уже предсмертные галлюцинации мерещатся — привереда поверила в знак свыше (буквально), мол, игрушка выбрала ее, сама попала к ней в руки (в теории тоже буквально), а это уже якобы значит, что они станут лучшими друзьями. Во дела происходят, золотой билет на свалке — живем, однако!

Девчонка понеслась вприпрыжку к кассе, за ней спохватилась и мамочка, которой уже не терпелось поставить галочку в списке родительских долгов и забыть о нем на ближайший месяц. Не успел я выдохнуть как следует, сразу же вдохнул обратно, еще сильнее — шорох туфелек Оли огибает стеллаж, сейчас зазвучит за углом, и мне крышка! И никогда бы не подумал, что порадуюсь возмущению клиентов, мол, продайте скорее, мы и так кучу времени потратили, только это и спасло меня тогда. Конечно, я не надеялся, что на этом все закончится, Оля всегда доводит дела до конца, а любопытство множило шанс на пару миллионов. По первой возможности она рванулась к последнему проходу, даже зашла в него, видимо, громоздкие коляски настораживали, за такими и табун лошадей можно укрыть — вот только я уже был у витрины и несся на всех парах к выходу, меня легко можно было принять за вора.

Дождь сбавлял обороты, и толпа потихоньку рассасывалась, все спешили по домам, а я просто хотел вырваться из этого медвежьего капкана. Эйфория накатила лавиной, я лыбился, как полный идиот, в животе щекотало от страха и победы, так и бежал до конца улицы, чтоб наверняка, только спустя пару кварталов остановился и отдышался. А потом еще больше расхохотался, не сдерживался, как завсегдатай желтого дома, даже лучше, как главный его экспонат! Прости, родная, но нам еще нельзя видеться, так будет лучше для всех…

[1] Фортуна и Юстиция — древнеримские богини удачи и правосудия, соответственно. В шутливой форме Армани имеет в виду, что распределение удачи, возможно, происходит не одной лишь случайностью, но и справедливостью. — Прим. автора.

[2] Марк Юний Брут — древнеримский политический деятель, известен своим предательством Гая Юлия Цезаря.

[3] Армани отсылает на фразу братьев Стругацких «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным» из книги «Пикник на обочине». — Прим. автора.

[4]Аль пачино — американский актер театра и кино итальянского происхождения.

Питер Фирдан

27.09.199Xг., 05:52 PM

Дом семейства Фирданов

Как же прекрасно, что все раздражители в лицах рекламных агентов и детективов ушли и я с чистой совестью и надеждой на спокойствие мог поесть!

Сегодня Фелиция потрудилась на славу. Когда пришел детектив, ни одно блюдо не было в степени готовности, однако по его проводу я восхищенно глядел на ряд яств на столе. Кухню наполнял насыщенным ароматом грибной суп, возбуждающий тело от кончика носа до желудка, он был настолько наваристым, что насытил бы крепкого солдата; на второе занимала центр стола паста с томатной заправкой, которая блестела на свету и всем своим видом вызывала предвкушение пикантной остринки на языке, отчего приходилось давиться слюной; десертом служил мой любимый лимонный пирог с румяным до бурого цвета коржом и желтоватым белковым кремом сверху и кексы, к которым я не питал особого интереса. Что, что, а по части готовки у меня к Фелиции не было никаких претензий — делала она это в высшей степени отменно!

Я занял привычное место и безмолвно наблюдал, как Фелиция тщательно оттирает пятна на плите, затем скользит тряпкой по примыкающему гарнитуру, кухонной утвари и, наконец, по чайнику. Закончив с этим делом, она едва выдалась за дверной проем и крикнула:

— Виктим, спускайся, милый! Ужин готов!

Вот это мне в ней не нравилось… Каждый, кто видел мою жену впервые, наверное, считал ее тихоней в соответствие с миниатюрностью и аккуратным внешним видом, но повышать голос она умела, порой справлялась с этим до удивления прекрасно. И разумеется, я не выносил громких звуков, особенно после недавнего нашествия звонков!

Фелиция уселась рядом со мной, сняла очки с толстыми линзами и принялась тереть их краем кофты. В любое свободное время она поддавалась этой привычке, обнажая крохотные без увеличения линзами глаза; подобные моменты, поскольку она почти не расставалась с очками, мне удавалось заставать столь редко, что я буквально не узнавал ее. В ответ на это я невольно начал гладить щеку, царапающую ладонь щетиной.

Мы проводили время в тишине, так что слышно было, как начинает потрескивать вода в чайнике на плите. Ничего не происходило.

— Питер, пойди посмотри, как он там. Что-то я совсем не заметила его шагов, а обычно топочет так, что отсюда слышно. Может, не услышал меня…

— Если не спешит ужинать, значит уроки делает, смотрит какую-то детскую дребедень по телевизору или не голоден. Каждый ест, когда он того хочет. Например, я невыносимо хочу сейчас, так что ждать его не собираюсь!

— Питер, без Виктима мы не начнем! Семья должна есть вместе, хотя бы ужинать, когда мы все дома. Ладно, позову еще раз.

— Хорошо-хорошо, схожу. Только не кричи, молю тебя!

Только я поднялся и даже набрал скорости, чтобы побыстрее добраться к нему и объяснить, что, когда тебя зовут, нужно приходить, как раздались те самые стуки его пяток. Он и правда не старался ходить бесшумно, отчего его приход походил на глухие взрывы бомб вдалеке. Невообразимо огромное количество раздражающих звуков за сегодняшний день доведет меня до сумасшествия!

Медленными шагами Виктим появился на кухне и с видом пленника, идущего на виселицу, занял место между нами сбоку. Наконец-то можно начинать!

— Где ты пропадаешь? Мы ждем тебя! — раздраженно сказал я.

— Папа имеет в виду, что обычно ты прибегаешь сразу же, как только тебя позвали, а в этот раз слегка задержался.

— Я был в ванной.

— Не нужно подробностей, — вновь встрял я. — Мы же за столом, в преддверие трапезы в конце концов.

— В ванной, — бесстрастно повторила Фелиция, осмотрев Виктима, точно охранник на выходе из гастронома. — Все хорошо, милый? Ты выглядишь…

— Мыл руки и умывался. Перед едой нужно, как в школе говорят.

— Радостно слышать, что сейчас детей хоть чему-то полезному учат.

Пока этот бесполезный диалог звучал, я успел оснастить себя всем необходимым: наполнил миску супом, наслаждаясь видом долек шампиньонов, плавающих на поверхности; под миской вытащил плоскую тарелку для пасты и испачкал каждый ярко-белый участок соусом, который обожал ввиду остроты. С десертом пришлось повременить, поскольку места подле меня уже не осталось.

— Что ж, мальчики мои, всем приятного аппетита!

Я выдал одобрительный кивок, Виктим промычал нечто нечленораздельное, и мы приступили к трапезе. В ту минуту, когда остальные еще насыпали блюда, я вычерпывал суп на дне миски, не в силах остановить глоток за глотком, и боролся с желанием вылизать посуду. Что же такого добавляет Фелиция, от чего весь мой разум сходит с ума? Или сказалась усталость не только от работы, но и от эмоционального раздражения?

— Ох, суп получился хорошим, даже лучшим за всю мою кулинарную жизнь, я бы сказала! Не считаете так? Где тогда моя почетная медаль за первое место?.. — Она сделала паузу, явно ожидая похвалы, однако мой рот был полон еды, а Виктим словно и не слушал ее. — Ладушки, лучшая похвала — это видеть, что вам и правда нравится моя стряпня.

Насколько Фелиция была хороша в готовке, настолько плоха в умении молчать. И это правда: в тишине мне довелось разделаться лишь с супом. Ела она всегда до ужасного медленно, точно отужинала недавно и сейчас сидела с нами ради приличия — неспешно опускала ложку в бульон, захватывала несколько капель и подносила к узким губам, после чего обязательно что-то говорила либо вздыхала, томно ожидая вопрос в ее сторону. Виктим меланхолично клевал одну пасту, едва наматывая ее на вилку и нехотя посылая в рот, что я считаю неуважением к пище.

— У меня был прекрасный день! Он, конечно, прошел обыденно, без чудесных открытий, но и без происшествий, что само по себе чудесно. Знаете, такие дни должны быть хотя бы для того, чтобы другие казались захватывающими. Я сегодня пылесосила, мыла полы, прибралась в ванной на первом этаже, загрузила стиральную машину, а то что-то много вещей набралось, хотя только середина недели, и приготовила ужин — разве не замечательно? Мне прекрасно, что я вас радую. Я же вас радую?

Вот о чем я и говорил: молчание во время трапезы ей не знакомо. Более того, она рассказывала совершенно ненужные и неинтересные для меня вещи, например, свои домашние обязанности, какие и так были понятны. Поэтому я отвечал чаще всего односложно и выжидал мимолетные моменты, когда она тянулась к супу, поглощая с удвоенной скоростью уже пасту.

— Ах да! Еще приходили подруги. Вы знаете их — Ванесса и Жоржет, чуть отдохнула с ними, посплетничали о всяком. У Ванессы прическа теперь короткая, в стиле новой моды, пышная такая, как бутон розы. Но это все мелочи! Жоржет вот… она вообще же пухленькая, но рассказала нам… В общем в их семье через много месяцев будет пополнение. Ах, дети — это же так прекрасно! И вместе с тем так трудно… Трудно видеть, как они плохо питаются, да, Виктим? Почему ты почти не притронулся к еде? Ты не голоден? Заболел?

— Я ем, просто медленно.

— Или невкусно? Хотя папа ест с удовольствием…

— Фелиция! Отстань ты от него — пусть ест так, как ему удобно.

Вместе с моим терпением закипала и вода в чайнике, о чем вскоре оповестил яростный свист — боже правый! — который, впрочем, моя жена своевременно прервала. Она отложила тарелки в мойку и поставила передо мной чашку чая, как и полагается: две ложки крупнолистового и одна сахара, — и блюдце с ложечкой для лимонного пирога. Сладкий десерт мгновенно очутился перед моим уже не столь пылким к еде настроем. Я позволил ему побыть в целости, пока тянулся за свежей газетой на тумбе.

После моего упрека Фелиция, возможно затаив мелкую обиду, продолжила есть суп молчаливо. К счастью, я поел и мог полностью отвлечься на городские и мировые новости, сплетни, интриги, объявления о работе и колонку анекдотов. Порция Виктима уменьшилась, похоже, всего на пару граммов.

— О, точно! Хотела же сказать, дорогой, о домашних поломках. Я обнаружила, что розетка в гостиной искрится — чуть пылесос не сгорел, ей-богу! Починишь на выходных?

— Да, сделаю.

— Еще на пульте пару кнопок не нажимаются, в том числе и кнопка включения-выключения. Тоже нужно будет починить.

— Угу.

— А собака наша заболела, нужно лекарств в аптеке купить…

Я медленно опустил бумажную ширму, так что уголок коснулся крема на пироге, и направил в ее сторону многозначительный взгляд. Виктим выронил вилку из рук от удивления. Собаки у нас никогда не было.

— Слушаешь меня, значит, это хорошо. А то совсем непонятно, машинально ты отвечаешь или нет. Спрятался за своей газетой…

— Уж не перенапряглась ты сегодня за домашними делами? Как это понимать? Я всегда слушаю то, что ты говоришь.

— Но никогда не отвечаешь… полноценно! Ладушки… Просто лучше посмотри это все завтра, чтобы в субботу на рынке я купила нужные детали, если вдруг понадобятся.

— Разумеется.

На несколько мгновений, за которые Фелиция помыла свою тарелку и налила себе чаю, взяв кекс, я действительно увлекся газетой. Мое внимание привлекла статья о пропаже детей, подробно дублирующая слова детектива Рея. Я прочитал ее между строк: «Городской маньяк, личность которого до сих пор не установлена, продолжает похищать детей… Власти и полиция бессильны… Каждую неделю департамент полиции получает заявления о пропаже нескольких детей… Количество объявлений по поводу поиска пропавших достигло сотни… Просим по возможности не оставлять детей без присмотра и соблюдать комендатский час и не покидать дома после 8 вечера!.. Если подобная ситуация будет ухудшаться, властям придется ввести меры по самоизоляции детей… Будут ли этой осенью работать школы и детские сады, узнали наши корреспонденты».

— Кстати, как прошел день на работе? Что-нибудь интересное случилось?

— Нет, не случилось. Хотя… если можно назвать интересным то, что ребенок оттоптал мне ногу и разлил молочный коктейль по столу, а на меня пожаловались, что я беру оплату, будучи в том же детском костюме, то да, случилось…

— Жуть какая! Старайся не обращать на такое внимание. Конечно, работать с детьми трудно, невыносимо трудно, но вот общаться с их родителями… практически невозможно без последствий на нервную систему. Дорогой, ты просто герой, раз справляешься!

— Кто сказал, что я справляюсь? Справляться, в моем понимании твоего слова — это не желать взять паршивца за ворот, спустить штаны и преподать урок ремнем. Физически да, но душевно… нет, не справляюсь.

Я вновь принялся за чтение газеты; расспрос про работу натолкнул на мысль просмотреть колонку вакансий, хотя, конечно же, я никогда бы не расстался со своей нынешней работой. Пусть работа в моем кафе — это унижающее дух дело, поскольку приходится ходить в костюме маскота фирмы, странной белки, и подобно этой белке бегать с места на место, фотографируясь с детьми, разнося напитки, принимая оплату, — но кафе действительно мое. Я заведующий и единственный работник, ведь таким образом вся и без того небогатая прибыль поступает лишь мне. Конечно, официально владельцем кафе является отец Фелиции, мой тесть, окончательно подписавший бумаги, когда я женился на его дочери, но управляю всем именно я.

— Виктим, милый, как школа? Тебя там никто не обижает?

— Теодор Браско меня обижает.

— Учитель… математики, кажется?

— Да, он говорит, я совсем ничего не понимаю и что я «безнадежно бестолковый». Мне не нравится.

— Что значит «нравится-не-нравится»? Если так говорит учитель, то это правда, ты не силен в математике и должен научиться.

— Питер! — закричала Фелиция, звучно опустив чашку на стол. — Нашего сына оскорбляют, а ты… Это не педагогично и не этично! Виктим, он и правда так сказал?

— Я… не помню… Я хочу учиться понимать задачи и уравнения, но он ничего не говорит, как он это делает. А сам я не умею.

— И соответственно ставит тебе плохие оценки?

Тягостное молчание и нервное ерзание на стуле оказались красноречивее слов. Фелиция гневно посмотрела на меня, нахмурив густые брови, и мне пришлось вновь скрыться в мире новостей, поскольку я невольно приспустил газету в ходе их диалога.

— Есть еще такие предметы, по которым нехорошие учителя или которые просто тебе не даются? Мы с папой постараемся помочь. Уж я-то поговорю с этим Теодором Браско!

— Да что ты устраиваешь ему допрос? Это его учеба, и он сам должен справиться с этим.

— Это называется забота, Питер, забота! У нашего, подчеркиваю, нашего сына есть проблемы, и мы должны ему помочь.

— Остальное все хорошо, мам, правда — даже по литературе… Почти.

Однако моя жена напоминала заводной механизм: если ключ провернули несколько раз, результат неизбежен. Так, в пылу возмущения она приподнялась, уперевшись в края стола, и смотрела на свое отражение в остатках чая. Брови ее бешено тряслись, словно делали резкие приседания, глаза скакали с точки в точку, и ноздри расширялись вдвое. Пожалуй, никогда я не видел ее в таком гневе. Вдруг она подняла голову, вцепившись в меня взглядом, и я почувствовал, как раскалился мой лоб.

— О нет, Виктим, не в оценках дело! И даже не в Теодоре Браско, что б его! Питер Фирдан, твоего сына учитель совершенно нагло назвал бестолковым, а ты прячешься за чертовой газетой, будто это тебя не касается! Если бы он сказал, что хулиганы бьют его во время перерывов, ты бы тоже молчал или выдал свое «значит они правы», «должен научиться»?

— Не сравнивай полностью оправданное мнение учителя и ужасные действия каких-то сорванцов. Это разные вещи.

— Ох! Разные вещи… Дело не в разности вещей, а в том, что ты и пальцем не шевелишь, чтобы хоть как-то позаботиться о нем, успокоить, дать каплю воспитания.

— Хочешь сказать, я не забочусь о нем? Я зарабатываю деньги, а это дает ему чистую постель, сытную еду и учебу в школе в том числе! Я полностью обеспечиваю ему нормальную жизнь…

— Да? Почему же ты не обеспечил его хотя бы одной игрушкой? Ребенку уже одиннадцать лет, а у него никогда не было ничего подобного.

— Не начинай, Фелиция, ему это не было нужно. Это все детские прихоти!

— О, теперь ты берешься за воспитание! Решаешь, что для него лучше, а что нет.

Вилка стукнулась о тарелку: или выпала из рук, или Виктим нарочно бросил ее, чтобы прервать наш спор. Он промычал нечто похожее на «я не голоден, пойду к себе», и со скрипом отодвинувшись от стола, метнулся в сторону выхода. Вскоре раздался неприемлемый хлопок дверью, после чего мы продолжили молчать. Тогда Фелиция резко отодвинула от себя посуду, разлив несколько капель чая на скатерть, и тоже удалилась наверх. Я остался один на кухне, утопая в испорченном настроении и нежелании продолжать газету и даже доесть лимонный пирог.

Игрушки… Как же все надоели со своими безделицами. Не упустил ли я момент, когда медведи этих проклятых «Тедди’с хоум» стали высшей надобностью и центром мироздания? Бред, да и только!

Алек Рей

27.09.199Xг., 05:14 PM

Главный вход в офис полиции

Труднее всего видеть родителей похищенных детей. Я умел читать эмоции, язык тела, незаметные детали — это базовые вещи в раскрытии лжи. Новый навык за последний месяц: узнавать дату происшествия по глазам. Особенно у женщин, чаще приходят они; мужчины горды, ищут до последнего вздоха надежды. Одинаково у всех. Белки красные от лопнувших сосудов, темные отеки под нижними веками. Во взгляде надежда на спасение, на мой успех. Так бывает в первые 2 дня. После нервная система истощается, требует хотя бы часовых снов, глаза высыхают и меркнут. Это на 5-е сутки. Через неделю исчезают все эмоции — и горестные, и радостные. Надежда умирает. Остается бесконечное равнодушие к миру.

Офис полиции. Здание из красного кирпича выглядит тусклым, серым, под тон настроению работников и посетителей. Ветер треплет флаг под навесом, будто желая сорвать в наказание за бессилие. На пике здания наш знак полиции — три золотых звезды, где каждая отражает слово девиза, высеченного на камне ниже: «Защищаем, спасаем, предупреждаем». Ложь. Сейчас мы только предупреждаем всех о серьезном положении и надеемся на благоразумие граждан.

Впереди меня стоит женщина. Не знаю, как долго она смотрела на двухэтажное здание. С ненавистью или надеждой? Каблуки застучали по каменным ступеням. Сначала быстро, будто за ней гнались, на 5-6-й стали затихать, но она нашла силы с громким стуком подняться наверх. Нерешительность была у многих, ведь полиция — это последняя инстанция. Можно обзванивать знакомых, искать самому, уверять себя, если подросток, что он просто сбежал из дома. Прийти сюда значило признаться себе в первую очередь, что все плохо. Она остановилась. Шелест бумаги на ветру, дрожь легкой куртки. Плач. Нет сомнений, зачем она пришла, просто беспокойный разум пытался отвлечься на стенд с новостями и предупреждениями. Что еще остается?

Я наклонил поля шляпы, завернулся в пальто. Шаг осторожный, но лужа на 9-й ступени выдает меня, туфля звонко разбрызгала ее.

— Детектив Рей! О детектив, постойте! Возьмите, молю вас, возьмите этот листок. Мой Итан, он пропал… Мы искали… Ничего не… Бедный Итан!..

Эмоции вытеснили слова. Силуэт женщины уменьшился вдвое: она ссутулилась и уткнулась носом в рукав куртки. Нашла силы поднять голову. Взгляд пронзительный, как у тонущего перед дырявой лодкой. Ноги подкашиваются, дрожат в попытке не упасть.

Мы молчали. Ветер казался оглушительным, воздух — плотным, тяжелым.

— Мы найдем его, — солгал я. Забрал листок самодельного объявления и вошел внутрь.

В вестибюле отделения полиции многолюдно. Каждый стол одинаковый: опечаленные родители и задумчивый серьезный полицейский. Одни рассказывают новую историю (или спрашивают о результатах поисков), другой слушает и печатает текст объявления. И как я желал им ограбления, угона машины, потери документов… Все это можно вернуть. Детей — нет.

Имена всегда были выборочной информацией. Я помню все детали, что могут относиться к расследованию (мимика, движения, одежда), но не имя, хотя с этого все начинается. Поэтому смешно: за пятнадцать лет службы я не запомнил имя ни одного подчиненного. Ни тех, что были раньше, ни тех, что сейчас. Но одно имя пришлось запомнить… Стажеры под моим руководством толпились в углу помещения, будучи на подхвате в мое отсутствие. Вместо 5-ти лиц я насчитал 4, беспечно болтающих в такой трудный час. Я выискивал по всему вестибюлю того, кого не хватало.

Я старался пройти незамеченным, но меня приветствовали. И полицейские, и еще более горячо гражданские. Так не радовались редким прибытиям шефа полиции и капитана участка. Потому что я руководил расследованием, а не бумагами и подписями. И полицейским приходилось сдерживать людей, чтобы меня не окружили с вопросами. Глупо думать, что обращение ко мне напрямую повлияет на ход расследования. Наверное, у меня был слишком уставший вид — никто не пытался подойти ко мне.

На подходе к кабинету меня окружили подчиненные, тот же неполный состав.

— Здравствуйте, мистер Рей!

— Добрый вечер! Мы собрали для вас досье всех новых жертв.

— Может, принести кофе с пончиком из кафетерия?

— Моя кошка…

Идиоты. Причем по двум причинам. Они думали, я не услышу скрип дверных петель среди их галдежа? Надеялись на успех циркового номера? По одной улыбке на всех 4-х лицах становился понятным их план. Признаю, долю победы они ухватили —несмотря на мой рост, закрыли вид на кабинет. Когда я окинул взглядом вестибюль, тень уже хлопнула дверью уборной. Пятый подчиненный был на удивление ловким и бесшумным. Но не для меня.

Я игнорировал пустые приветствия и вошел в кабинет. Меня встретил десяток деталей разной степени скрытости. Даже не нужно было предполагать, задавать себе вопросы. По правде говоря, я знал истину, как только Пятый не попал в поле зрения. Осталось достроить ситуацию в подробностях.

На краю моего стола сидела Алисия. Лицо красное, раскаленного цвета, щеки горят. Взгляд дерзкий, прямо в глаза, но быстро отводит, изучает паркет. Ресницы и веки подкрашены, моргает чаще обычного. Блеск для губ местами стерся. Рыжие волосы растрепаны с одной стороны; не нужно иметь идеальный ум, чтобы понять, чья ладонь прикасалась к ним. Пальцы нервно стучат по столу. Она никогда не сидела на столе. Кресло повернуто к окну, изначально они были там. И чертов одеколон, которым пропахла вся комната.

— Привет, пап.

— Слезь со стола! Это неуважительно, как минимум, к полиции.

— Извините, мистер Детектив. Забыла, что вы такой ранимый.

Я не хотел слушать язвительные фразы и ложь. Я знал ответ. Но подсознательно надеялся на шанс в 0,001%. Увы, логика не обманывала меня. Теперь в углу вестибюля стояло пять парней. Безвкусный одеколон струей тянулся от моей комнаты к уборной и затем к подчиненным.

Плевать я хотел на правила приличия, прямолинейно грозно шагал в его сторону. Люди оборачивались от порывов воздуха, работники отвлекались от печатания. Услышать стук туфель легко, когда они похожи на выстрелы. Пятый был смелым, глухим или тупым. Храбростью не отличился еще, а медицинский осмотр показывал хороший слух. Он упорно не замечал меня, во всю хвастался, как его пронесло. Сейчас действительно пронесет… Я уже подбирался к этому идиоту и нервно чесал ладони. Подчиненные били тревогу ударами по руке, стремительно разбегались. Мы остались одни. Тигр и зебра. Привычное беспечное выражение лица сменилось на страх, руки тряслись, язык пытался что-то солгать. На обкусанных губах я видел остатки блеска моей дочери!

Судьба спасла его. Явилась в виде одного из сотрудников полиции.

— Мистер Рей! Это срочно! Вас вызывает Роуч Андерсон по неотложному делу. Я думаю, мы поймали его…

Его.

Молодая девушка, недавно закончившая академию, поступила глупо. Прилюдно сказать всем то, что нужно было бы держать в тайне. Сначала все застыли, пытаясь осознать и поверить в ее слова, а потом офицерам пришлось сдерживать гражданских, которые рванулись узнать детали. Все хотели взглянуть в лицо ужасному человеку. Легендарному в каком-то смысле. Мир запомнит его как величайшего детоубийцу в истории страны или даже мира.

Если бы не заявление такого масштаба, на одно дело сегодня стало бы больше. И убийцей оказался бы я. Вместо этого я ткнул объявление о пропаже Итана Картера Пятому в грудь и пошел на долгожданную встречу. Полицейской пришлось закрыть за мной дверь, ведущую на нулевой этаж.

В левом крыле находился капитан полиции Роуч Андерсон. Он нервно ходил вдоль широкого стекла комнаты для допросов, шептал что-то размышляя вслух. Я посмотрел в конец коридора. Возле ряда подсобных помещений качалась открытая настежь дверь. Правильно, что воспользовались запасным входом. Иначе на убийцу накинулись бы. Смог бы я оттащить матерей, у которых он отобрал смысл жизни? Стал бы мешать?

Роуч Андерсон смотрел в пол. Я подошел к нему вплотную, и он встрепенулся, поднял подбородок. Волосы длиной до скул качнулись в такт. Взгляд взволнованный, неуверенный, как будто он много лет скупал лотерейные билеты и наконец-то удача ответила. Наверное, так и есть. Я не видел его 5 дней. Он изменился: фиолетовые отеки под глазами, кожа серая, шелушится от нервов, волосы еще быстрее седеют, зарос щетиной. Шеф давит на него, как на непосредственного подчиненного? За 5 дней постарел на 5 лет. В 40 будет выглядеть на 60.

Ногти обкусаны до предела допустимого. Привычка родом из юности, помню. Не мне его винить — каждый справляется как может: ногти, губы, волосы, ресницы, хуже — алкоголь, сигареты…

— Алек… Сегодня знаменательный день! Нам несказанно повезло, понимаешь? Мы сделали это. За стеной сидит он. Он!

Я намеренно не хотел смотреть пока что.

— Откуда уверенность? Вы могли арестовать невиновного.

— Алек, послушай… Ты все поймешь, взглянув на него единожды. Единожды! Секунды твоего всеоценивающего взгляда хватит, чтобы понять: это дьявол. Люди разное предполагали, ты знаешь — донорство органов, рабовладельчество, правительственный заговор, да хоть инопланетян, — но истина проста до смешного и смешна в своей простоте… Только безумец мог так действовать: без мотивов, без логики, улик и характерного почерка, — потому-то мы и не могли обнаружить его. Мы мыслили, как нормальные люди, и глубоко в душе надеялись, что преступник тоже нормальный в своем роде, что у него есть самая извращенная, но цель поступков.

Дым рассеивался благодаря вентиляции в коридоре; от него разило табаком — за час выкурил около 5-и сигарет. Трясущейся рукой вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку. Осталось 2 сигареты: одну взял себе, зажал в губах, последнюю предложил мне. Я смотрел на черную бумагу фильтра. В патроне соотношение пули к гильзе примерно 1:3, а табачной части к фильтру — 3:1. Вещь, в которой смертельного вещества больше оболочки, убивает медленнее. Парадокс.

— Не курю, ты знаешь это со времен академии.

— Да-да, — отмахнулся он. Его раздражал мой здоровый образ жизни, а меня — его вредная привычка. Не хочется остаться без друга на 10 лет раньше. — И все же я настоятельно рекомендую. Было бы это прописано в полномочиях капитана, я бы приказал выкурить весь блок и положить горстку кубинского табака под губу. Перед встречей с дьяволом нужно быть готовым к смерти.

— При каких обстоятельствах его схватили?

— Интересный случай, Алек, достойный странности этого… существа — назвать его человеком я не могу. Мы поймали его в поместье на окраине города. Глава семейства с супругой уехали в город за покупками, а поместье оставили на служанку и садовника. Соответственно на их ответственности был мальчик восьми лет. Он развлекался на качелях в саду, когда увидел кого-то за воротами. Конечно, он думал, что ничего не случится, раз ворота заперты, а стены у них каменные, метра в три высотой. Этого дьявола не сдержали металлические ворота, Алек! Он просто разогнул прутья — это он-то! Вскоре поймешь… Садовник схватил мальчика и забежал в дом. Служанка, девочка лет семнадцати или около того, примерно как твоя Алисия, едва узнав обо всем, заперлась вместе с ними в одной из комнат и позвонила в полицию. Благо, машина патрулировала в паре километров от поместья. По их словам, от его ударов дубовая дверь дрожала, как тонкий лист металла… Наши парни не сразу скрутили его: он выпрыгнул в окно и побежал по лесу на четвереньках… Даже когда они нагнали его, он давал отпор, словно… не чувствуя боли… или удивляясь ей, как чему-то новому в жизни. Он ударил нашего с такой силой, что, будучи в бронежилете, тот скорчился и, по-моему, получил травму брюшной полости. С трудом усмирили электрошокерами и надели наручники. Затем ребята вернулись в поместье и долго успокаивали служанку, чтобы она открыла дверь. А это существо сразу же отправили в наш офис, к тебе.

— Я рад такому уважению. Посмотрим на твоего Люцифера во плоти.

— Меня жутко раздражает твой сарказм и скепсис, Алек! Прислушивайся к моим словам хотя бы изредка. В академии никогда не слушал — и всегда это выходило тебе боком! Камера записывает, и мы будем наблюдать за вами… если что, жми на кнопку под столом.

Я потянулся к ручке двери. Роуч остановил меня, сунул под мышку папку с досье и сказал:

— Алек… Будь осторожней.

В комнате допроса стоял странный запах. Я словно приближался к выгребной яме с мочой и экскрементами. Пойманный человек давно не принимал душ. И справлял нужды под себя? Ужас. Внешность Мэда Кэптива знал весь город, потому что его фото показывают каждый день в новостях. Я не знаю, где он прятался все это время, но он изменился. Одет в старые выброшенные вещи, черная кофта на нем женского типа с декольте. Маскировка? Без парика и соответствующего низа только выделяется. Или больничная одежда порвалась за месяц? Впалые щеки, руки истончали, в вырезе на груди контурируются ребра. Исхудал в сравнении с тем, что было: коренастый мужчина, набравший вес на препаратах. Голодал целый месяц? Ногти длинные, забиты грязью; ладони тоже в земле. Укрытие? Копал что-то?

Связанный наручниками за спиной, он положил щеку на стол и водил языком по поверхности. Узкими и широкими кругами, линиями слева направо и вверх-вниз на краю стола. Не прервался, будто бы не замечая меня. Когда нас разделяло 2,5 метра, резко вскинул голову. Крылья носа активно расширялись и сужались. На лице — немота, глаза закрыты; через 3 секунды губы разъехались в подобие улыбки.

Я видел зрелища хуже.

Я отодвинул стул, намеренно царапая ножками бетонный пол. Расстегнул пальто и положил папку с досье на стол. Конечно, я читал его уже, но нужно пройтись четко по фактам: доступен ли он адекватному контакту вообще.

— Мэд Кэптив, 42 года; место рождения — Х., проживаете по адресу Ххх.; с 1983 г. состоите в браке с Розой Иствуд, ныне Кэптив; детей нет. Все верно?

Стол был интереснее меня. Он не ответил, но застыл, как поставленный на паузу фильм. Выпрямился, стал серьезным: открыл глаза, изучал, будто он здесь детектив. Какой-то контакт есть. Я ответил тем же.

Кажется, 4 раза за службу я сталкивался с шизофрениками. У них есть интересная особенность: неопределенность в глазах. Трудно сказать, о чем они думают, куда направлен взгляд, на говорящего или внутрь себя. Из-за этого они непредсказуемы, опасны. Мэд Кэптив водил взглядом по мне, все так же нюхал. Вечная ухмылка начала раздражать.

Вопрос: шизофреник или психопат? Заставили голоса в голове или осознанные действия?

— Тот крупный за стеной пахнет плохо, на вкус будет горько. Ты тоже, но пахнешь сладко. Это она? Да, она…

Я не нашел его слова чем-то разумным и важным и углубился в досье. Крупным шрифтом выделена фраза: «29.08 в 10:12 PM самовольно покинул психиатрическую больницу «Медисин Лайф». Местонахождение не установлено, находится в розыске». Я помню и детали побега: он вырвался из палаты, свернув санитару шею, поднялся на лифте с нулевого на первый этаж и скрылся в окрестностях больницы, затем за ее пределами. Если он не смог ответить о себе, понимает ли это? Может, на последние события будет податливее.

— Мэд, последние четыре года вы проходили стационарное лечение в больнице «Медисин Лайф».

— Я.

— Вы покинули его один? С вами был кто-нибудь еще?

— Я один здесь.

— У вас есть друзья, родственники, к которым вы направились потом. Мы должны сообщить им. Родители? Или супруга, брат, сестра?

— Брат. Да, братья есть. Много…

— Вы с ними встретились после ухода из больницы?

— Нет. Я ушел от них. До боль… бо… больницы. Но я вернусь к ним и выпущу их. Всех выпущу.

— Они сейчас не свободны? Где они, Мэд?

— Там. — Он указал пальцем вверх. — Они всегда со мной, они всегда наблюдают. Ждут.

Вся эта игра только для того, чтобы оценить степень болезни. В досье написано, что родители умерли за 5 лет до болезни. Братьев и сестер нет. Наверное, он имеет в виду пациентов, санитаров, докторов или голоса — этим будут заниматься психиатры и психологи. Зато есть супруга, которая и заставила начать лечение после смерти его матери… Все намного хуже, чем могло быть. Твоя многозначительная ухмылка тоже продукт болезни?

Вряд ли ты вернешься к братьям, Мэд Кэптив. Тебя ждет первая полоса газет и 3 исхода: палата со строгим режимом, пожизненный срок в одиночной камере или смертная казнь — по решению суда.

Пора задавать важные вопросы.

— Супруга знает о том, что вы покинули больницу?

— Су… пру… га… Он не знать слова, его мозг плохо работает. Тяжело…

Бесполезно. Проще позвонить Розе Иствуд, сообщить о поимке и расспросить ее. Около 2-х лет назад она расторгла брак по причине недееспособности мужа. Не думаю, что она приняла бы его домой и покрывала все это время.

Тогда где он скрывался? От него воняет всеми видами человеческих выделений. Одежда грязная, порванная. В лесу, оврагах, брошенных домах, подвалах? Почему справлял нужду под себя. Недержание или часть шизофрении? Речь подходит диагнозу. Людей различает, хотя явные проблемы с сознанием, восприятием мира, памятью и ориентировкой в личности. Глупо надеяться на ценную информацию от него на этом этапе. Нужно переходить к главному.

Роль доброго полицейского мне надоела.

— К черту! — сказал я, бросив папку на стол. Мэд Кэптив не напрягся; он медленно провел глазами от стола ко мне, даже больше растянул извращенную улыбку. — Я задаю вопрос, ты отвечаешь. Все понял? — Не дожидаясь ответа, начал. — Тебя поймали в поместье на окраине города? Что ты там делал?

— Я хотел забрать его. Я могу, да… Руками. А ты и такие же, как ты, помешали… но мы все равно заберем его.

— Очнись, ублюдок! Ты никогда не увидишь ни единого ребенка. Ты в отделении полиции, если еще не понял. Слышишь? В твоих интересах сознаться добровольно и выдать себя идиотом на суде. Может, вернешься в свою комнату с мягкими стенами. Говори, мать твою, как ты похищал детей, куда ты их похищал и зачем ты их похищал!

— Зачем? Это еда, мы всех съели.

Я вскочил, уперся ладонями в стол. Смотрел на него диким, звериным взглядом, потому что готов был разорвать. Это шутка? Он насмехается надо мной? Вот почему он раздражает меня: он говорит бред с такой уверенностью, что можно поверить. Или я отрицаю жестокую правду? Нет, не может быть… 50 детей! 26 в течение месяца! Он должен был жрать по ребенку в день. Сообщники? Других психбольных нет, а кто в своем уме будет работать с ним? Употреблял определенные органы: сердце, печень, почки, мозги?.. Возможно.

И все равно не верится, что это гениальный маньяк, который умело не оставлял следов, уклонялся от полиции целый месяц, если не год с начала похищений… Просто исхудавшее обгаженное животное! Никакой не дьявол, Роуч!

— Мэд Кэптив, сознаетесь ли вы в том, что в течение этого года похитили и убили около 50 лиц несовершеннолетнего возраста, чтобы впоследствии съесть их?

— Этот мозг с трудом понимает числа… 50? Это раз, два, три… десясь… трицять… Ха-ха! 50! Ха-ха-ха! Это было всегда. Мы всегда забирали их. Очень много ваших детей, такого числа он не знает.

— Ответь прямо. Сознаешься ли…

— Не надо о других — думай о себе! О да… Я чувствую сладкий запах, он заставляет дрожать. Похож на твой, сладкий, молодой… За дверью! Они тоже смотрят, но она смотрит, как ты, пытается видеть, но не понимает. Сладкий запах! Люди чувствуют носом, языком. Так хорошо… Не о других — думай о ней. Детектив… Мы придем за ней, мы будем лакомиться ей. Я — в первую очередь. Я знаю, кого легко забрать. Ее легко. И знаешь, что смешно? Ты сам приведешь ее к нам! Вы, люди, всегда это делаете. Вы наши кормильцы! Ха-ха-ха! Я доберусь… Не думай о других — думай о своей дочери, детектив…

У всех есть порог. Через него переступаешь редко, но вернуться в привычный мир трудно. Это случилось с ним после смерти родителей. Это случилось со мной сейчас. Я набросился на него. Схватил за кофту и бил по лицу много раз. Столько, сколько детей он погубил и сказал мерзких слов об Алисии. Я не закончил, меня остановили Роуч и его подручные.

Это существо осознавало свои действия — я увидел это в глазах!

Удары вызывали у него удивление. Он смеялся, когда его щека посинела, кожа над бровью треснула, а из сломанного носа полилась кровь. Боль веселила его.

— Не смей угрожать моей дочери, сукин ты сын!

Крепкие парни Роуча держали меня за плечи. Мэд Кэптив хотел продолжить наш физический разговор, привстал, положил руки на спинку стула и начал поднимать их вверх. Суставы трещали, спина выгибалась. Выражения боли и радости смешались в безумную вещь. Полицейские кинулись к нему, когда он поднял руки на уровень шеи. Еще немного, и вывернул бы их через голову.

— Беги, детектив! Сам впустишь… Жди нас! — кричал он, переходя на рычание. С каждым словом полицейским было все труднее его удерживать.

— Троих в комнату допроса! Возьмите электрошокеры! — скомандовал Роуч по рации и вывел меня в коридор.

За стеклом стояла Алисия. Она непрерывно смотрела на Мэда Кэптива, который извивался в специальном двойном захвате. «Она смотрит, как ты». Какого черта она здесь делает? Не важно… Как этот ублюдок узнал о ней? По запаху? Я наклонился, принюхался. Ничего.

«Мы всегда забирали их».

«Я доберусь».

«Мы придем за ней, мы будем лакомиться ей».

«Не думай о других — думай о своей дочери».

Слова детоубийцы… детопожирателя мелькали в мыслях, и я не мог успокоиться.

Мне стало страшно. Роуч, Мэд Кэптив, полицейские, звуки дубинок перестали существовать. Я смотрел на испуганное задумчивое лицо Алисии.

С юношества Роуч Андерсон был крупнее меня. Он дал мне пощечину широкой ладонью, с силой встряхнул.

— Алек! К тебе в кабинет! Немедленно!

Детектив полиции не должен терять контроль. Спокойствие — источник логики.

Я вернулся за порог.

Мир быстрый и медленный, громкий и тихий одновременно. Я не заметил, как мы прошли по коридору, поднялись по ступеням, мимо людей в холле. Понял это, когда откинул голову на спинку кресла. Вентилятор на потолке привел меня в чувство.

Роуч заглядывал в каждый шкаф, как вор, который слышал сирены полиции.

— Черт бы тебя побрал, Алек! Где ты прячешь алкоголь? Виски, абсент, водка? Хоть что-нибудь!

— Я не…

— А я не для тебя!

Он придвинул стул к столу и сел напротив. Стучал ногтями. Долго.

Я оглядел комнату. Алисия осталась где-то снаружи.

— Алек… Я, как никто другой, понимаю тебя, понимаю, через что мы прошли за последний месяц, но это не повод… Это непрофессионально! Допрос записывался на камеру. Естественно, ради твоей репутации под конец допроса закончилось место на карте памяти. И все же так нельзя, понимаешь?

— Непрофессионально избивать людей. Это грязное животное.

— Пока это существо выглядит, как человек, закон обязует относиться к нему соответствующе. Каков бы он ни был! Нам еще предстоит контактировать с ним, так что в следующий раз обойдись без ненужных мер.

— Целый месяц я пытался поймать его, видел во снах, как нахожу преступника… Теперь кошмар закончился, но я не чувствую радости.

— Ничего еще не закончилось. У нас по-прежнему нет свидетелей, нет улик. Признаться, у нас нет никого и ничего, кроме этого Мэда Кэптива…

— Он признался. Запись есть. Он прямым текстом сказал, что… делал с детьми.

— Да… конечно… но он же сумасшедший. Нельзя верить ему на слово.

— Роуч! После его побега из психбольницы начались похищения в сентябре. Я думаю, многие прошлые тоже его рук дело. Мы поймали его за попыткой нападения на ребенка. И он сам подтвердил это. У него руки в земле — скорее всего, он закапывал трупы после поедания. Сколько тебе еще улик нужно?

— И все же странно… Как он похищал их? Запугивал, а потом уговаривал уйти из дома? Возможно. Пусть несколько детей могли так поступить, но не все 50 же! Были и подростки 16-19 лет. Я не знаю… Трудно сказать, где он скрывался все это время. Если бы мы могли найти его жилище, детскую одежду, кости, в конце концов…

Минуту мы сидели молча, обдумывая все аргументы. Нет точных доказательств его каннибализма, но он рассказал про убийства так, будто о рагу из свинины на ужин. Найти улики и составить подробности — дело времени. Еще будет экспертиза: анализ испражнений, биологических жидкостей, грязи под ногтями, психиатрический осмотр, тесты… Профайлеры и психологи оценят видеозапись. Не один допрос ждет его… Это затянется надолго.

— Ты знаешь ответ, Роуч. Знаешь, что я прав. Поэтому молчишь.

— Почему ты до сих пор детектив? Мы с тобой одногодками учились в академии. С твоими способностями, поистине выдающимися — логика, память, интеллект, нюх, дедукция, — ты бы мог пять раз стать сержантом и дважды капитаном. Но ты довольствуешься званием детектива 3 степени и каждый раз проваливаешь тест на повышение квалификации, хотя разбираешься в этом лучше экзаменаторов. Почему?

— Я хочу заниматься расследованием дел, а не подписывать бумаги, разъезжать по конференциям и давать интервью. И капитан у нас уже есть. — Я постарался улыбнуться. Он сменил тему, чтобы подумать. — Если признаешь мой опыт, то подпиши закрытие этого дела. Зачем мучить людей, которые и так переживали весь месяц?

— Не знаю, Алек, не знаю… Ошибка обойдется нам даже не увольнением, а угрозой жизни наших детей… — Он долго чесал щеку, оставив красные полосы. — Ладно, я согласен. До выяснения всех подробностей Мэд Кэптив будет находиться под строгим наблюдением в одиночной камере заключения. После уже суд вынесет ему приговор.

— Я слышу галдеж прессы под окнами. Успокой их, а за одно весь наш город, наш капитан! Теперь мы можем спать спокойно.

Армани Коллин

27.09.199Xг., 07:06 PM

Вход на фабрику игрушек «Тедди’с Хоум»

Надеюсь, я не потеряю этот дневник, а то кто-то узнает, что система охраны на фабрике работает, мягко говоря, не очень, и обчистит нас — я удивлен, как до сих пор никто этого не сделал! Уже вторую ночь подряд я без особых трудностей пользуюсь шансом ночевать на диванчике в раздевалке, он холодный, но хотя бы мягкий, лучше скамейки в местном парке, грех не воспользоваться. Понятное дело, меня не принимали с красной дорожкой, у входа на территорию было два фонаря для приличия, и подлые гады светили, я уверен, ярче всех остальных в городе, мне назло! Но в такое время вокруг уличная пустота и тишина, я наплевал на знак «СТОП», прошмыгнул под шлагбаумом, обогнул пятна рыжего света и двинулся по пустой стоянке к каким-то ящикам и грузовым машинам. Спецагент Армани в деле, не иначе, сегодня даже весь в мокрой грязной одежде, с рюкзаком на плечах и надеждой на лучшее в сердце, не хватало ампулки во рту, если все-таки застукают.

Передо мной обзорный пункт врага, в смысле коморка охранника, я заходил с тыла, скользил бесшумной тенью по типу японских ниндзя, всего пару раз шаркнул кроссовками, но вроде бы пронесло. Оттуда вытекала какая-то музыка — смесь песнопений буддийских монахов с барабанами и какой-то дребезжащей штукой, мантра эдакая, такое любого вора отпугнет, а он еще и мычал в такт мелодии. Я воткнул глаз в замочную скважину, уж больно интересно посмотреть на тамошнюю медитацию, надеюсь, без крови и жертвоприношений — вообще подло, знаю, да и одному случаю известно, что я мог там увидеть. На самом деле, ничего криминального, охранник сидел в своем кресле спиной ко мне и колупался в какой-то электронике, на столе бардак из всяких винтиков, микросхем и бумажек, чисто стариковское коротание жизни. Слева настенная вешалка с его замызганной курткой, справа дубинка на случай настоящей атаки и лопата, не хочу думать, зачем она ему.

Вдох-выдох — и за дело, девочки, мальчики! Я упал на живот и пополз на локтях, как настоящий солдат по земле, пожелал любимой рубашке не превратиться в дуршлаг. Во мне очнулись знания предков, мол, правую ногу поджать, оттолкнуться, перетянуть тело, выглянуть из травы — у каждого человека же в роду кто-нибудь пожимал гнилую руку войны, не пятьдесят лет назад, так в миллионном году до нашей эры предок-неандерталец крался к вражескому племени, причем так же неумело. Ведро адреналина бурлило в крови, стучало молоточками по вискам, будто из мозга отбивную делали, но пока все шло путем, я уже обогнул правую сторону коморки и прикладывал все мнимое мастерство под окошком охранника. На манер какой-нибудь пернатой дичи я таился в зарослях камышей и рогоза, знал об охотнике и его породистой дряни на побегушках, но свято верил в свою скрытность, в свое утиное бессмертие. И так всегда, смерть не шлет писем, не прочищает горло, не стучится, перед тем как поцеловаться, а просто стреляет. Причем выстрелил не охранник — те словесные пули звучали женским голоском, знакомым до ноющей боли в сердце, до онемения всех мышц и совести.

«Лжец ты! И трус!»

Не знаю, какая дурацкая сила вдохнула в меня жизнь, все тело судорогой свело, прямо-таки разряд в двести двадцать, а то и во все тысячу вольт. Я подскочил, казалось, метра на два, получил сотрясение тела и тупо уставился в окошко охранника, мол, я быть не местный, как мне мочь пройти в туалет-комнату. Так и замер, как корова на оживленной трассе, мог разве что притвориться мертвым или слабоумным, а лучше и то и другое. И вот в глазах потемнело, будто душа полетела на званый ужин к богам, весь мир превратился в карусель, а мой зад решительно тяготел к асфальту. Как будто мало мне боли и унижения, в глаза брызнул проклятый луч фонарика, едкий, как лимонный сок — да, давайте сюда еще прожекторы, звуки собак, полицейских мигалок, понятно же, что дело провалено с треском льда над Марианской впадиной!

— Армани, это вы? — сказал охранник. Звук «рэ» прорычал на манер тракторного мотора, а интонация напоминала не то клич перед жертвенным харакири, не то оповещение, мол, катана уже спешит располовинить тебя, пожалуйста, не двигайся, чтоб ровненько было.

Свет-то он сразу же погасил, но ослепил меня будь здоров, всю сетчатку выжег своим приборчиком, аж голова заболела. В таком состоянии я точно не мог бежать, еще припомнил про его дубинку (и лопату!) и просто ждал неизбежности бытия, даже руки вытянул, но наручники все не щелкали на запястьях.

Наконец-то зеленые пятна перед глазами улетучились, и в тусклом свете фонаря над входом я увидел математически квадратное лицо с привычными полосками — глаз левый, глаз правый и рот, будто карандашом черканули. Какой-то дундук-старожил фабрики прозвал его Китайцем, то бишь без крупицы воображения, прямо-таки антифантазия, я бы сказал. Да, было в нем что-то азиатское, но уж точно не китайское, с такой же вероятностью он мог быть и тайцем, и чукчей, да хоть коренным индейцем. И чтоб без стереотипов и наглых межнациональных оскорблений — Три Полоски, просто и со вкусом.

Дело в том, что у него был самый узкий в мире разрез глаз, без подсказки и не поймешь, смотрит он тебе прямо в душу, подозревает в чем-то или спит, да и губы вытянуты в ровную ехидную полоску, ни пятна зубов, если они вообще были. И куча морщин разной степени выпуклости, прямо-таки американские горки для микробов — Луи думал, что старик чем-то болен, мол, его лицо чмокнула (авторское выражение) болячка. Три Полоски каждый день проверял нас из своей коморки, сидел неподвижно, лицо немое, беззвучное, толку как от манекена, так и тянуло когда-нибудь показать огурец вместо пропуска. А еще никто не видел, чтобы он выходил из своего убежища, словно по-вампирски прятался весь день. Самое смешное, фабрика охранялась только им одним и не была обмотана колючей проволокой и утыкана сигнализацией, но никогда в его бесконечную смену не случалось неприятностей.

— Простите, мистер Коллин, — начал он спокойно, ого, какая вежливость, у меня аж в голове заскрипело от непонятности ситуации, наоборот же должно быть, но я принял извинения, мне не сложно, — что отвлекаю от очередного проникновения на фабрику. Я бы не задерживал вас, однако мне необходимо поделиться одной дивной новостью. — И замолчал, как музыкальный автомат без монетки, интриган старый. И что вообще за шуточки, где крики, вопросы, да хоть вполне логичное предложение пойти на все четыре стороны. — Представляете, когда в последний раз меня посещал юный прелестно-пахнущий бутон… да что же это со мной… возможно, ромашки — точно, именно ромашки! — называемый многими совершенно безвкусным словом девушка?

— Представляю… В одна тысяча семьсот тридцатом? Неужели раньше?

— Дерзите, молодой человек, ах дерзите! Между прочим, сей цветочек интересовался именно вами и вовсе не в положительном ключе. Она пришла часом ранее, одна, бесконечно взволнованная и печальная, как сама природа в минуты ее визита. Простите, но я не утаил от нее, что вчера вы ночевали на фабрике, поскольку не мог позволить себе привести ее в еще более испуганный и расстроенный вид. Конечно же, мой чуткий взор видел вас, и это знание, возможно, спасло бедняжку от нервной болезни.

— Погодите, что-то не складывается… Если видели меня вчера, почему не остановили?

— А нужно было?

— Так это ваша работа, если вы вдруг не знали.

— Ничего подобного. Моя работа — защищать честь этой фабрики от преступников, бездомных животных и погодных явлений. Вы, мистер Коллин, не подходите ни под один из пунктов. К тому же, если вы пришли сюда путником на ночлег, значит у вас некие трудности в жизни, а отказать страждущему в помощи — вот наивысшее преступление для человеческого духа.

— Ваша занимательная философия и правда выручила меня. Слава философам всех стран! Так… я слышал голос той девушки… пардон — ромашки, на вашем языке.

— Ах это… Диктофон собственного производства, не побоюсь греха самовосхваления. Согласитесь, что звучание вышло крайне прекрасным, натурально передающее каждую ноту в голосе, а у вашей ромашки их оказалось на редкость предостаточно!

— Да уж, реалистично… — сказал я, а на деле возненавидел эту штуку, от которой чуть не словил сердечный приступ.

И тут у него в руке появилась пластиковая коробочка, на вид готовая рассыпаться в пыль, ряд толстых кнопок сбоку и малюсенькая кассета сзади, в духе времен его молодости, но динамик и правда отменный — ясно, чем старик занимается в свободное ночное время, талант, что еще сказать. Не удивлюсь, если в его кармане найдется робот-маячок слежения, в коморке висит пистолет с плазменными патронами, а сама будка настроена под машину времени и вообще внутри больше, чем снаружи.[1]

— После моих слов ее грусть переменилась гневом, и, сложив руки на груди, она принялась ожидать вас. Вновь сомкнулись темные тучи, угрожающе блеснула молния… Всякие предложения отправиться домой она решительно отвергала, и лишь согласилась пройти в мое скромное обиталище. Добрые пятнадцать минут мне потребовалось, чтобы облагоразумить ее оставить вам послание в записи и под защитой моего зонта успеть на последний автобус. Мне неудобно об этом говорить, но, как увидите ее, напомните вернуть зонт.

— Напомню. А можно взять диктофон, послушать в… более уединенном месте?

— Как пожелаете… Впрочем меня можете не смущаться, ведь я и видел, и слышал весь процесс записи.

Спасибо за разрешение, конечно, но я все-таки посмущаюсь — на самом деле, теперь вдвойне неловко смотреть ему в глаза и без всякого диктофона. В общем, он вручил мне свое чудо техники, а я задумался, хочу ли услышать все остальное, там явно мало приятного.

— Так… я пошел?

— Если ночью обрушится новый дождь и крыша даст слабину, позовите меня, пожалуйста.

До чего же странный старик, обращается со мной лучше отца родного, эдакий заботливый дедушка, не хватило еще печенья с теплым молоком в кровать и разве что поцелуя на ночь, но как-нибудь обойдусь! А мы, по сути, вообще не знакомы, видимся не больше двух раз на дню, то бишь начало и конец смены, не болтаем на перерыве, как с парнями по цеху, даже не шлем друг другу открытки на день рождения. Хотя я к нему всегда вежливо относился, насколько позволяют манеры — может, он просто отвечает добром на добро, редко, но и такое бывает в жизни.

Помню только, как его котенок, тогда еще мелкий комок шерсти, прыткий, как ошпаренный заяц, выбрался из коморки и драпанул в приоткрытую дверь фабрики. Три Полоски, небось, сладко похрапывал в полдень, а эта рыжая зверюга десяти сантиметров от полу незаметно шлялась между лентами конвейера. И то ли у него чесался зад на приключения, то ли просто неудачно прыгнул и сам не понял, как поехал в жерло убийственных механизмов. Хорошо, я был рядом, а то одна мягкая игрушка внутри другой оставила бы кому-нибудь в магазине детскую травму. В общем, это был первый случай (второй сейчас), когда Три Полоски покинул пост и проявил свой яростный крик матерого самурая на пенсии.

И поэтому он оставлял дверь на фабрику открытой и впустил меня, а сегодня даже пожелал спокойной ночи под конец — так-так, а тапочки в этом отеле случайно не выдают?

Первым делом я прошмыгнул в душ и долго стоял под напором воды, чуть жабры не отрастил — я выглядел ужасно, пах еще хуже, и какое райское блаженство выключить мозг и смыть с себя всю гадость паршивого дня! На лавке в душевой валялся один журнальчик из серии тех, что должны прятаться, как минимум, под диваном. Луи, гаденыш, разбрасывает такие вещи по фабрике, у Мудрого Филина давление за двести подскочит от давно забытых образов, но, признаться, знает французик толк в… чтении — сюжет слабоват, но персонажи красивые, в смысле, хорошо напечатаны, тьфу ты, прописаны, я хотел сказать. Я позаимствовал ненадолго под горячую воду, глянцевые толстые страницы и не такое стерпят, будто для душа и созданы, прости, Оля, ситуация безвыходная.

С моего ухода в раздевалке ничего не поменялось, шкафчики для личного барахла и одежды все так же стояли в ряд, как солдаты в шеренге. Их никогда не закрывали на ключ — во время работы мы на своих местах, да и кому вообще нужны чужие затертые штаны и сменная обувь. Я развесил мокрые пожитки на дверцах, плюхнулся на диван, второе чудо здешней берлоги, и минут десять трясся в одних трусах, пока не согрелся. Потом лениво подтянул рюкзак и достал оттуда медведей, ощупал их (фух, не намокли!) и посадил на спинку дивана, прямо как мама в детстве.

— И не нужно на меня так смотреть! Я вообще не виноват, что этот Фирдан оказался тем еще черствым сухарем, на полном серьезе вбил себе в башку, что вы кусаетесь, прямо как в дешевом ужастике каком-нибудь. Мистер Фирдан… Хм, на кого же он похож? Пусть будет слон — он не шибко толстый, но далеко не в форме, хотя ростом не вышел, прямо как Бенедикт Савва, зато нос у него и правда громадный, а кожа серая, сальная и волосатая. Вот только сомневаюсь, что за этой кислой, как полугодовалые оливки, рожей есть хоть капля мудрости[2], ходячий замученный кризис среднего возраста — пристрелите нас, если мы с Олей когда-нибудь будем такими же.

Я сильно тряс ногой от раздражения, и один медведь решил покинуть спектакль раньше положенного, упал на ляжку и отскочил на пол. Пришлось поставить на место — понимаю, мне тоже не хотелось бы все это слушать, но а кому сейчас легко!

— Вот нельзя было просто заткнуться и купить! Еще и этот сын его… Как будто впервые показал игрушку африканскому ребенку, у которого до этого из развлечений были камни, дерево и солома. Что-то мне подсказывает, у него и таких нет. Вроде это я не люблю детей, но для такого надо совсем извергом быть, даже жаль мальчика. Баловать не хочет, видите ли — я считаю, это все-таки жадность, мерзкая убийственная штука, смертный грех как бы. Вот же… Жадный Слон — гениально, так и буду звать его, пока не изменю мнения, то бишь всегда!

Злость согрела кровь на пару градусов, но стало неловко от идиотских мыслей, мол, сейчас на фабрику ворвется Мудрый Филин собственной персоной, ручку забыл, ключи или еще чего, увидит свет и непременно заглянет в раздевалку. Полуголый бездомный парень удивит его даже больше славного журнальчика в душевой… Так, а ну, брысь из головы, навязчивая чушь, есть темы поважнее на подумать! Например, как бы он мудро не уволил меня завтра или через пару дней, по-любому же не спроста послал в такую заведомо безвыходную ситуацию, чтоб без шансов. Итак, что мы имеем? Жадный Слон жаден, тверд в своей тупости и туп в своей твердости — опять теребить звонок нет смысла, проще подкинуть ему игрушку и самому заплатить, но я на мели. Или попросить помощи у… Черт!

Я метнулся к штанам на дверце первого шкафчика, диктофон выпирал в заднем кармане, вернулся на нагретое место и долго крутил его в руках, с виду хищник, который играется с добычей, а на деле просто боялся. Была не была — поклацал пару кнопок, молился, чтобы не удалить сообщение, но вдруг замигала красная точка и в динамике закричало:

«Лжец ты! И трус! Армани Коллин, ты просто невыносим! Как тебе хватило наглости сбежать из дома, ничего не сказав, игнорировать мои звонки и ночевать на своей проклятой фабрике? Я волновалась, я не знала, кому звонить и у кого спросить за тебя… Да я всю ночь прорыдала без сна из-за такого придурка, как ты! Сегодня мне показалось, что я видела тебя в магазине, — уже с ума схожу! Мне хочется верить, что так и есть, а не в то, что это действительно был ты. Я уже ни черта не понимаю! Что происходит, ты можешь мне объяснить?! Ладно, вдох-выдох… Прошу, если у тебя осталась хоть капля совести, теплоты и любви ко мне, позвони, как только услышишь это. Я буду ждать».

— Эй там, на диванных трибунах, почему завоняло игрушечным осуждением? Думаете, мне приятно слышать родной голосок беспокойным, надрывным, чуть ли не истеричным? И да, здесь и правда моя вина, я уже вторую ночь не появляюсь дома… У нас дома. Почему? А не ваше это медвежье-плюшевое дело! У вас все куда проще — папа Тед и мама Бетти буквально созданы друг для друга, никаких тебе ссор, скандалов, и внезапных «А ты бы хотел малыша?» и глупых отшучиваний, вроде «Да, конечно, завтра позвоню знакомому аисту, забронирую местечко для нас». Потомство вообще делается без вашего участия и никак не мешает вам жить… Лучше скажите, что теперь делать. Набрать ей? Не думаю, что она будет рада — да, знаю, она прямо так и сказала, позвонить, но я пока не могу ответить на вопрос, который заварил всю эту кашу.

От скребков кошек на душе я достал из рюкзака телефон, бездумно открыл список контактов и пролистал до шутливых трех букв[3] — Оля; не Олечка, не дорогая, любимая, зайка-кися-курочка или как еще нелепо обзывают своих любимых в отношениях. Просто Оля, моя Оля. Засмотрел ее имя до дыр, раз за разом пробегал взглядом, а палец трусливо дрожал над кнопкой вызова. Я правда хотел услышать ее, вернуться и поговорить, но слова испортят вообще все, а пока что испорчено только девяносто девять процентов. Какой бред в жизни творится, сижу в раздевалке пустой фабрики, в одних трусах, и болтаю с мягкими игрушками — диагноз, не иначе!

Звуки за окном застали меня врасплох, и я замер, как суслик в дикой природе, уши концентрировали каждый звук. Прямо за стеной кто-то крался, причем еще хуже меня, шаркал обувью на каждый шаг — и тут два варианта, либо неопытный мелкий воришка, либо матерый бандит, который попросту не утруждает себя скрытностью. Я бы и не паниковал раньше времени, но Три Полоски как-то возмущенно вскрикнул, и вот опять тишина, еще гуще, прямо-таки космический вакуум, а шорохи где-то внутри… Все очевидно, одинокого дряхлого старика вырубили одним ударом, а теперь летят мотыльками на свет в раздевалку. Теперь уже точно можно паниковать!

Бешеным тараканом я пробежал к шкафчикам, почти запрыгнул в штаны и напялил кое-как рубашку — если застрелят, всяко лучше, чем в одних трусах быть. Я, конечно, встал в боевую стойку, но быстро понял, что кулаки пули не отражают, да и медведями особо не подерешься, обшарил раздевалку — что-то никто из парней не носил с собой кастеты, биты или боксерские перчатки, странные они какие-то. Хотя бы у Луи на полке лежал карманный фонарик, светил убого, немощно, как престарелый светлячок, но попытаться ослепить кого-нибудь можно… Просто отлично — никогда ничего не происходило, но я тут уже второй день, пора бы и ворам нарисоваться! Я что, магнит на неприятности — кому вообще придет в голову грабить фабрику игрушек, разве что внутри них спрятаны инопланетные камни, которые перемещают в другие миры, а если нет, то я и не знаю…

В дешевых фильмах-ужастиках пугают одинаково, как бы по одному сценарию, будто кто-то придумал эту чушь, и за ним все стали повторять. Случается странность, лампочки мигают морзянкой или за окном шастают оборотни на пару с вампирами, а герой, обычно полный имбецил, утоляет тупую жажду вопросов, мол, а что, а где, а почему. Что — монстр; где — рядом, ты же слышал звуки; почему — вопрос философский, но суть ясна, оно хочет тебя сожрать. Выход прост, если ты не на космическом корабле, в смысле линяй как можно дальше оттуда. Нет же, он тащится в самое логово зверя, едкая зеленая слюна уже капает с потолка, а ему все не терпится увидеть жуткую морду. И только потом можно сверкать пятками под аккомпанемент своего визга, времени на это часто уже в обрез.

И раз я знал все это, тогда какого черта повторял сюжет дешевого ужастика? Ответ в тридцать девятом и сороковом словах прошлого абзаца.

На фабрике прямо-таки разлили ведро темноты, дохлый луч фонарика даже под ноги светил неумело, я прошел душевую больше по памяти. Зато ничто не мешало его уличному собрату плюнуть каплей света внутрь, то бишь дверь открыта настежь, еще и каморка Трех Полосок пустая — да он крышу зашел проверить, просто очень тихо, на темную, не вижу ничего странного! А хотя вижу, от порога тянулись куски грязи, какие-то разводы и следы, то ли мои, то ли старика, другие варианты запрещены. Кого я обманываю, тут и дураку понятно, дождь переполнил сточные трубы, из них выплыло что-то скользкое и гадостное, оно решило насладиться тартаром из человечины — сначала старой, а самое вкусное под конец, я тоже так делаю. Бежать-то все равно некуда, остается превратиться в неандертальца, который с дубиной (фонарем-карликом) гордо, даже если и недолго, защищает свое жилище и право на завтрашний день.

Бродить по рабочему цеху было, мягко говоря, неуютно, я вспомнил всех монстров с экранов и страниц книг, еще парочку выдумал, чтоб не расслабляться. Ощущение, как если бы шел в скафандре по дну океана, приборчик пытался показать мне тамошних глубоководных животин, но темнота темная и темнота подсвеченная — одна соль. Короче, я выключил фонарь и подождал с минуту, зрение потихоньку привыкало.

Я протопал к кладовке, где спокойно себе простаивали ведра, швабры и тряпки времен Второй Мировой на пару с бутылками моющего повышенной едкости, никаких щупалец и слизи. И тут мне на плечо падает чья-то рука, а может, клешня или бензопила, в ту миллисекунду плевать было, я круто развернулся, как на карусели, по велению древних инстинктов отпрыгнул оголтелой кошкой внутрь. Сильно приложился затылком к полке, на секунду увидел карту созвездий и схватился за больное место, другую руку выставил перед собой, полностью растерянный — эх, монстр, сейчас ты получишь самый легкий обед в своей скользкой жизни.

— Это я, мистер Коллин, — сказал монстр. Погодите, монстры не знают моего имени, да и других тоже, они же тупые, и уж точно не будут вежливо здороваться с едой.

Три Полоски явно решил, что успокоил меня этим, повернулся спиной и с умно-подозрительным видом стал рассматривать черное полотно цеха, а я тем временем пародировал приступ астмы.

— Вы не видели его?

Кого, черт бы побрал этого его, Его? Мудрого Филина, Элвиса Пресли или спасителя Христа? Пока что никого из них, но еще одно такое подкрадывание сзади, и я пообщаюсь с Гиппократом, Колумбом, Кеннеди, Хичкоком и кучей других интересных личностей на том свете.

Сзади что-то сдвинуло картонную коробку, свалило на пол домино из бутылок с моющим и быстро зачавкало по полу. Я чуть не запищал на манер полицейской сирены, страх перед насильственным прыжком в кислотный желудок — это ничуть не стыдно, я считаю. На удивление все обошлось мирно, существо проскочило мимо нас и засеменило, казалось, десятком ног, куда вели его сотни глаз. Наш самурай не только не вздрогнул, но и расправил грудь, недовольно рыкнул, как лев, и вперед за антилопой. Шел, правда, неспешно, уверенно, как неумолимый киборг-убийца, непонятно, кто кого еще пугал, и ведь монстр это чувствовал, волновался, сбивался с пути, вот напоролся на конвейерную ленту, а потом вообще запутался в проводах. Огромная стариковская лапища уже тут как тут, схватила его за воротник и потащила на вытянутых руках прочь.

На улицу Три Полоски вышел гордым и довольным, будто поймал редкого зародыша — вот он, посмотрите, детеныш рептилоида, сын Ихтиандра, марсианский ребенок. Свет испортил все ожидания, зародыш оказался человеческим, причем лет одиннадцати от роду, со смутно знакомым лицом, которое я видел пару часов назад в доме Жадного Слона.

— Неожиданный случай, — сказал он, когда ослабил хватку, разгладил воротник. Парень стоял с дерзко-испуганным видом, терял отличный шанс на побег. — Все прошлые разы приходили подростки командой из нескольких человек, полные возрастной уверенности и хамства, чаще до наступления темноты и стремительно удалялись, после того как я их отпускал.

— Красть игрушки? — сказал я.

— Не знаю, что подвигает юных людей на подобный поступок — скука, глупость или безысходность, — но уже дважды в этом месяце на нашу бетонную крепость совершались варварские набеги. Мой возраст может навевать мысли о том, что я не увижу, не услышу и не остановлю их, однако, как показывает опыт, внешность крайне обманчивое явление.

Говорил Три Полоски совершенно спокойно, казалось, мальчишке пора писать завещание пары конфет друзьям, а то с минуты на минуту у него будет на одно ненужное отверстие больше. Но пока что старик только направлял свои полоски лица на виновника — непонятно, проклинал, улыбался или вспоминал, где оставил катану (и лопату).

— Я не вор! — сказал парень возмущенно и поправил лямки рюкзака за спиной.

— Ваши действия противоречат поступкам, молодой человек. Ты крался, выждал удачное время, когда я открою дверь фабрики для проветривания, и промчался внутрь, точно кошка, укравшая со стола щедрый кусок рыбы.

— Потому что вы побежали за мной! И выглядели очень жутким…

— С этим не поспоришь, — вставил я свою копейку.

Три Полоски выстрелил невидимыми глазами мне прямо в лоб — шут его знает, что это значило, но явно ничего хорошего, как бы меня не насадили на шампур за компанию. Я вспомнил, что вообще-то языку место за зубами, а я тут еще и на птичьих правах обитаю, и на всякий случай отошел на полшага.

— Мне нужно было к нему. — Кривой палец паренька обвинительно торчал в мою сторону. — Он сказал, что продает игрушки и работает на фабрике. Я еле нашел адрес в старых газетах… Я понимал, что уже поздно, но хотел спросить, вдруг еще можно купить. А вы выскочили из этой будки, и я испугался…

— Это правда, мистер Коллин? Вы знакомы?

— К сожалению, да. Это его отцу я пытался продать игрушку сегодня… И какого сыра ты здесь забыл?

— Купить игрушку, я же сказал.

— До завтра вот никак не подождет?

— Нет, — буркнул он раздраженно, будто я сказал какую-то глупость.

— Бесплатно ты только приглашение в обратную сторону получишь! Твой отец хоть согласился купить и дал деньги?

— Нет, но я и сам могу.

Дерзости этой малявке не занимать — что он сам может, разве что в туалет сходить, бесит жутко, приперся тут под ночь, без родителей, еще и дразнится заветной отсрочкой увольнения.

— Мы в затруднительном положении, мистер Коллин.

— Разве? По-моему, план простой, этот паренек разворачивается на сто восемьдесят и топает отсюда прямиком домой, желательно никуда не сворачивает, а родителям вешает лапшу, мол, проводил кучу девчонок по домам, каждая в разной части города. Надеюсь, все понимают, что творится в городе? Нам с вами влепят пожизненные, если узнают, что он тут ошивался в такое время.

— Неужто вы, понимая серьезность похищений, тем не менее советуете отправить его одного домой? Нет, подобного я допустить не могу. Равно как и оставить фабрику без своего надзора.

— Я его не поведу! Там полиция во всю разъезжает, а я тут с чужим ребенком, и вообще уже запрещено бродить по улицам… Точно, сбегаю за телефоном, скажем офицерам самое удивительное, то бишь правду, и они отвезут его к родителям, а те вставят ему по первое число. На том и распрощаемся!

— Боюсь, мистер Коллин, в вашем положении полицейские — это не лучшее, с чем бы вы захотели столкнуться, ведь они могут осмотреть всю фабрику. А поскольку случай — и я как невольный его участник — выглядит весьма подозрительно, полагаю, их машина еще несколько дней будет проезжать рядом с фабрикой, учтите это.

Старик прав, мне дорога в холодную камеру на ближайшую ночь, пока Оля не заберет. Вот же засранец мелкий — это наглый шах в нашей странной партии!

— Тогда сам звони родителям!

— Ха-ха… — заржал он, я завис от неожиданности. — Ой, простите, я правда забыл телефон дома. Нужно было быстро собираться, вот и…

— Дай угадаю, наизусть номер ты не знаешь.

— Угу.

Мне хотелось ударить его. Детская глупость может стоить нам кучи проблем, а ему весело, насмехается он.

— Что за напасть…

— Не напасть, а интереснейший случай, мистер Коллин. Посудите сами… У этого мальчика получилось незаметно сбежать из дома, найти вас, что довольно-таки непросто, учитывая, что он ничего о вас не знал — случайность на случайности; и все сложилось так, что ни одним из способов мы не можем отправить его домой. Мне кажется, сама судьба велит вам знакомство.

— Что-то мне все меньше нравится эта ваша философия.

— Что ж… — заключил Три Полоски голосом судьи. — Тогда я приношу искренние извинения за свои поспешные суждения и действия и прошу пройти внутрь, молодой человек.

Мат — и шахматный, и словесный.

Примерно через пятнадцать секунд, девять из которых мы шли в раздевалку, я пожалел, что согласился, и уже думал сдаться полиции или просто связать это существо. Он побежал к шкафчикам, будто видел их только в кино и на картинках, откопал невесть где еще один журнальчик из того же раздела, что и в душевой — пришлось мигом конфисковать на ближайшие года три хотя бы. Шило в заднице потянулось к игрушкам и небрежно плюхнулось на диван, тот качнулся добротной такой волной, но выдержал, а то я начал сочинять тысячу и одну отговорку для Мудрого Филина. И вот паренек занялся медведями, закрутил их, чуть ли не затискал до смерти, но самое главное, вел себя тихо и спокойно — воздушная тревога, у нас тут сюрреализм в чистом виде происходит! Какой же ты садист, Жадный Слон, раз довел сына до такого, в наше время дети писаются от счастья только с приставок.

В правом конце нашего пятизвездочного отеля находился буфет — громкое название для столика и кучки дряхлой кухонной утвари, но нужно быть оптимистом. Электрический чайник окружали три пачки лапши быстрого приготовления, а рядом доживала век газовая плита времен отцов динозавров. Был еще холодильник-нахлебник, который жрал энергии намного больше, чем морозил, но как полка для еды сойдет. Я клацнул кнопку чайника, открыл пачку лапши для себя, вторую — тоже себе, только понял, что не ел полдня, могу и мамонта за два укуса проглотить. Так уж и быть, третью отдам мелкому, надо же соблюдать какое-никакое гостеприимство, да и дольше тишина будет, хотя набитый рот детям не такая уж и помеха. Кипяток отправился по двум порциям — одна для него, а свои я высыпал в один пластиковый контейнер. Всю эту манну небесную поставил на столик с двумя стульями, за них вечно борьба идет, а сейчас прямо-таки ужин в ресторане, правда без салфеток.

— Эй, как там тебя… Ви-и… ктор? Иди есть!

— Я Виктим! Вик-тим.

— Слабая команда? Что за дурацк… — Я прикусил язык, вслух такое не говорят же. Нужно срочно обозвать его как-нибудь, можно даже рассказать, мелкие вроде любят панибратство. Вот только я был голодный, мозг наполовину отмер, а последняя крошка думала только о золотистых ниточках лапши в тарелке, поэтому гениальности не случилось. — Нет, так не пойдет! Я буду звать тебя ДеВи, сокращенно от дерзкий Виктор.

— Да я Виктим, сколько повторять! А почему это я дерзкий? И мне не нравится имя Дэйв.

— Не Дэйв, а ДеВи, ты чем слушаешь? Короче, хватит чесать языком, ешь давай!

За пару минут болтовни лапша превратилась во что-то аппетитное, и запах специй с химическими добавками приятно бил в нос — чудо питательной инженерии, не иначе! Я набросился на еду без правил и ограничений, как измученный пустыней бедуин на чашку воды, забыл, что чавкать и хлюпать не особо прилично.

— Это не вредно?

— Разве что в культурном плане — на родине меня бы за такое распяли, но сделаем скидку на то, что я одичал вдали от дома. Это дешевая яичная лапша, и ее не надо готовить. Если недостатки и есть, то их с лихвой перевешивают удобства.

— Я читал, что там много каких-то штук, от которых живот будет болеть.

— Как видишь, я живой, а если некоторые перестанут портить аппетит замечаниями, то буду еще и счастливый.

Неожиданно мне захотелось рассмотреть его, а то все украдкой, побыстрее отводил раздраженный взгляд. Он взял все хорошее от внешности отца, то бишь совсем немного, больше, подозреваю, в мать пошел. Вообще и не скажешь, что это сын Жадного Слона — может, и слоненок, но не с серой кожей, а очень даже с розовой, прямо-таки Дамбо, вряд ли летает, но такой же лопоухий. В целом, миловидный, девчонки будут в восторге через пару лет, улыбка с ямочками, глаза блестящие, но наивные до жути — ничего из этого я не видел пару часов назад, в смысле рядом с отцом.

— Что за синий прямоугольник на упаковке, ты знаешь?

— Это значит, что пластик экологически чистый и безвредный.

— А есть грязный и вредный?

— Да, тот, который сотни лет разлагается в земле.

— А этот сколько?

— Не знаю. Ясно, что поменьше.

— А как он попадает в землю?

— Люди мусорят, если ты не знал.

— Я не мусорю.

— Молодец, далеко пойдешь…

— Я думал, пластик должны сжигать на свалках.

— Должны. И кстати, это тоже не особо полезно для атмосферы.

— А как тогда полезно?

— Так, слишком много вопросов, а я что-то забыл подготовиться к лекции о защите природы. И вообще, когда я ем, я глух и нем — знакомо такое?

После этого ДеВи резко притих, как если бы я задел какую-то ржавую струну души — судя по его папаше, сомневаюсь, что у них за столом теплая семейная атмосфера и каждый рассказывает, как прошел день. Вот он и уставился на свое отражение в бульоне, лениво колупался в лапшичных кудрях, будто ловец жемчуга в водорослях. Только хотел сказать, мол, золотой ребенок, видали и намного хуже, а он издевается, то трещит без умолку, то молчит, как памятник с кладбища, в такой гробовой тишине и дышать неловко, не то что есть.

— Ты вообще не попробовал, — сказал я. Сам быстро накинулся на порцию, желудок и правда разбух на половине тарелки и заболел, вот и старость наступает на пятки…

— Мы ужинали недавно. После этого я и ушел.

— Ты попробуй, а то потом будешь болтать, мол, сбежал из дома, а тот злой дядька на фабрике тебя голодом морил. Шучу, если что, обо мне ни слова.

Наконец-то он всосал немного лапши, которую намотал на пластиковую вилку, хоть и забрызгал все вокруг бульоном все вокруг. Сначала жевал с удивленным выражением, текстура и правда непривычная, а потом показал зубы, будто в кресле у стоматолога, и засиял, как лампочка под напряжением.

— Хм… А на вкус лучше, чем выглядит.

— То-то же! Ты правда никогда не пробовал такую лапшу?

— Нет, мама готовит вкуснее. Не похоже на пасту. Очень странно, но неплохо… А ложка для бульона есть?

— Может, тебе еще салфетку и зубочистку за такую цену? Смотри и наматывай на ус, шаг первый, берешь контейнер, шаг второй, приставляешь к губам, шаг третий, наклоняешь и пьешь. Все просто, справятся даже младенцы.

Крохотная порция что-то слишком быстро переместилась в его желудок, вроде как сытый. Ничего, от полного брюха клонит в сон, а значит, меньше мороки с ним будет, все продумано.

— Спасибо, злой дядька… — Он выпучил карие яблоки на меня, от такого внимания горло с трудом пропускало лапшичный бульон. — Мое имя ты знаешь, хоть неправильно говоришь, а свое так и не сказал.

— Зачем тебе?

— Чтоб… называть тебя. А то злой дядька как-то по-детски звучит. Да и не похож ты на дядьку. У нас такие старшеклассники в школе, а дядьки — это как детектив Рей. Я хотел сказать…

— Слушай, из-за того, что ты в прямом смысле ворвался в мою жизнь не делает нас друзьями. Присмотришь себе игрушку, раз так хочешь, и завтра распрощаемся на хорошей ноте.

Главное отличие детей от взрослых, что они не умеют как следует прятать эмоции, жизнь еще не научила этому полезному навыку. Вот и лицо ДеВи сморщилось, как столетнее яблоко на жаре, я представил, как он уже распланировал оформление странички в своем дневнике, что-то вроде «сегодня я нашел нового друга», и отвел мне пару разворотов в фотоальбоме.

— Я тебе не нравлюсь? — серьезно спросил он.

— В равной степени, как и все дети.

— Но я не ребенок!

— А кто ты? Взросленок?

— Подросток. Мне одиннадцать, а скоро будет двенадцать. Это ранний подростковый период, между прочим… Так почему ты не любишь детей?

И еще одно гадкое свойство мелюзги — им нужно знать все-все на свете, даже то, что не их ума дело, а если это секрет или кто-то не хочет рассказывать, будут канючить до посинения, знаем, проходили!

— Хорошо, расскажу, если обещаешь отстать. Я долго работал в приюте, присматривал за спиногрызами разной степени зрелости…

— То есть когда-то ты любил детей?

— Слушаешь ты явно не ушами, а выводы у тебя из кустов, я такого и близко не говорил. Меня туда отправил папаша, деваться было некуда. «Тебе уже четырнадцать, Армани, в твои годы я горбатился на двух работах и помогал отцу в поле, чтоб какие-то деньги в семью принести, а ты все развлекаешься!», — спародировал я карикатурным низким голосом.

— О! — вскрикнул ДеВи и поднял указательный палец, будто придумал новый закон притяжения. — Так тебя зовут Армани… Ар-ма-ни. Я такого имени не слышал, какое забавное.

— На свое посмотри!

— А что с ним?

— Проехали… Короче, папаша сказал, мол, я засранец, учеба у меня не ахти как идет, а в свободное время штаны дома протираю или выглядываю юбки девчонок по соседству. А ему, видите ли, нечем кормить моих младших сестер, будто это я виноват, что они с мамой явно не слышали о… Ладно, не важно. В общем, он совсем достал меня, я согласился и сильно пожалел об этом, очень сильно, чтоб ты знал. В душе не чаю, какой черт меня дернул идти именно в приют — наверное, там всегда нужны были руки, и я быстро понял почему. Тому принеси, этому подай, третьего помой, за другим убери, а тех отцепи друг от друга — и это две минуты рабочего дня длиной в десять бесконечных часов. Конечно, пара старух и повариха помогали, но больше проклинали меня за скорость и туполобость. Платили там гроши, а премией были нервный тик и куча синяков (мелкие умеют драться и щипаться, и ничего ты им за это не сделаешь). Правда один бесценный жизненный урок я вынес оттуда, выдолбил его на граалях памяти, что дети — это громкие, болтливые, шилозадные, охочие на внимание, писающие, какающие, достающие вопросами плачущие существа. Никаких плюсов я не заметил, хоть ты тресни. И не надо мне тут вешать лапшу про стакан воды в старости — после такого шансы дожить до старости резко падают в пропасть!

Наболтал я, конечно, знатно — ох и повезло ему с моей слабостью, в смысле если я начинаю говорить, то заткнуть меня можно кляпом или едой, а сам останавливаюсь в лучшем случае через час. На удивление, обошлось без града вопросов, бракованный ребенок какой-то мне попался, просто выслушал и больно задумчиво молчал, спасибо за бесплатный сеанс у психолога, чего уж там.

— Короче, сказку на ночь ты получил — вали спать! Честная половина дивана вся твоя, можешь даже с медведями в обнимку.

Какой-то наивной частью мозга я понадеялся, что так легко отделаюсь, ДеВи даже пошел к дивану, но вместо храпа загудела молния рюкзака и зашелестела бумага. Он уселся на диван с тетрадью и ручкой, плюшевое зверье чуть завалилось на бок, будто незаметно подглядывало в школьные каракули. Грецкий орех в башке смекнул, мол, раз делает уроки, значит завтра ему в школу и он уйдет отсюда с первыми лучами солнца, это меня ободрило. Но мне стало жутко интересно, что там можно думать с таким профессорским видом, брови нахмурены, невесть откуда на носу выросли круглые очки, от них глаза мультяшно-большие, зубы издеваются над колпачком ручки — не иначе как корень из отрицательного числа пытается извлечь. Я бросил контейнеры из-под лапши в мусорку, подкрался к дивану и выхватил тетрадь из расслабленных рук, развалился рядом.

— Математика, — сказал он, будто я походил на слепого без шрифта Брайля. — Я не понимаю, как это решать. И зачем, если в конце учебника есть ответ.

— Логика и мышление с неба не упадут. Для этого нужно научиться решать такие простые вещи.

— Простые? Это простые?! Страшно представить, что будет сложнее…

— Будет, поверь … Что ж, тебе повезло, математику я вроде как знаю, тем более такую легкотню из младшей школы.

— Средней вообще-то! Подожди… ты поможешь мне? — Он скорчил такую удивленную рожу, как если бы возня с домашкой не входила в огроменный список родительских забот и обязанностей.

— Нет, если хочешь испытать личное удовольствие от полуторачасового напряжения извилин, так и скажи.

— Нет!

Ох, погорячился я, сначала бы самому вспомнить — я не знаю, как и почему у меня получалась математика, но что-то в ней есть такое эдакое, но тут же надо по правилам, то бишь по-дурацки, никакого хаоса и романтики. Сложно было в первую очередь мне, попотеть, чтобы вложить элементарные вещи в сырую детскую головешку. За час-другой мы прошлись по всем стадиям принятия неизбежного, то бишь икс — это не буква алфавита, а неизвестное число, его-то и нужно найти, нет, он не может быть равен игрику (и это тоже не буква!), а про смену знаков при переносе я вообще молчу. Пришлось начать издалека, примерно за километр и по маленькому шажку, объяснил условие, суть решения таких задач и уравнений и даже сочинить что-то свое, чуть дальше по программе, чтоб жизнь медом не казалась. С пятого раза ДеВи решил задачу, слава Пифагору, который переворачивался в гробу, как мясо на вертеле, я сам уже думал, что без вина не вынесу эту пытку попугаем.

— Ух я покажу завтра этому Теодору Браско, что ничего я не бестолковый ученик! Можешь и дальше помогать мне с математикой?

— Держи ладонь шире! Мои драгоценные услуги тебе не по карману, — сказал я и толкнул его в плечо, мол, шутка, я не соглашусь ни за какие деньги. — Жадн… кхм… Твой отец не помогает тебе?

— Нет, мы почти не видимся. Днем он работает, а я в школе, потом я за уроками, а он спит, смотрит телевизор или возится в сарае. Мы вместе только за ужином и все равно он читает дурацкие газеты и молчит. Перед сном заходит на пару секунд убедиться, в кровати я или нет. И то я знаю, что его мама уговорила, а мне кажется, сам он вообще не разговаривал бы со мной. Вот увидишь, Армани, он даже не заметит моей пропажи!

Мне стало жалко его, я правда хотел ляпнуть что-нибудь ободрительное, но язык лежал пластом, а в мыслях перекати-поле. Отчасти я понимал все это, мой отец тоже не душка и вряд ли у нас когда-то была неделя без выяснения отношений — как странно, что дети так не похожи на родителей, дурной нрав, значит, свой он мне засунул в ДНК, а взгляды на жизнь зажал, мог бы пахать себе поле и сахарок похвалы сверху получать. Я поэтому и уехал подальше от списка недовольств и советов в мой адрес, аж в другую страну, чтоб наверняка. И хорошо, он не знает, что меня давно выгнали из академии, а еще я живу в квартире девушки, и хоть не концы с концами сводим, но весьма скромно — это будет прямым разрешением высказать, что я бездарь, лентяй и ничего не добился в жизни! Хоть бы раз поддержал и принял что-нибудь в моей жизни… И кто мне объяснит, зачем заводить детей и диктовать им, как жить, или вообще плевать на них с высокой колокольни? Сопляки и так не сахар, а родитель из меня никакой, разве что стать одним из таких отцов — это худшее, что можно придумать в жизни. И вот что мне ответить Оле?

— Кстати, что у него за пунктик на игрушки?

— Не знаю… Просто он никогда не покупал мне их. Конструкторы и пазлы были, но не мягкие игрушки…

— Может, в детстве за ним страшная ожившая кукла с ножом гонялась?

— Я бы очень хотел, — продолжал ДеВи. — Ты не поверишь, но с игрушками… спится спокойнее, без кошмарных снов и… других странностей тоже. У всех, у кого они есть, ночи проходят спокойно.

Почему уже трижды за день я слышу прямо или намеками, что плюшевое зверье с какой-то стати играет роль ловцов снов. Два раза можно принять за совпадение, но если что-то случается чаще обычного, у такого все шансы оказаться правдой. А чертовщина самая что ни на есть странная творится — сначала маньяк этот, ни подозреваемых, ни улик, зато дети испаряются прямо из кроватей, как по волшебству, а теперь какой-то бред с игрушками. Вот хоть ты тресни, а волей-неволей чувствуется связь, надо как-нибудь залезть в гнездо Мудрого Филина и прошерстить на предмет странного — чисто на всякий случай, доверяй, но проверяй!

— Ты поэтому пришел вроде, медведя купить?

— Да, точно… Можно я выберу какого-нибудь сейчас?

Скорее всего, лапша была с запрещенным секретным ингредиентом, а может, меня укусила радиоактивная муха, по-другому не могу объяснить свое воодушевление. Дело в том, что игрушки за неделю уже упаковали в коробки, осталось завтра загрузить утром и в путь по магазинам, а включать повсюду свет и конвейер, успокаивать Три Полоски, мол, это не вечеринка и полиция не приглашена, не хотелось от слова совсем. И никогда не подумал бы, что стану делать это ради ребенка, которого знаю от силы пару часов, но он и правда паренек неплохой, раздражает чуть меньше, чем мог бы, и мне даже захотелось порадовать его. Что происходит, надо температуру померять и прививку мне срочно!

Спустя четвертину часа я открыл дверь раздевалки, будто настоящий швейцар, не хватало красной дорожки и хлопушек с конфетти. ДеВи смотрел на конвейер, как пещерный человек на зажигалку, а для лучшего вида пришлось потащить его на мостик, где не так давно потерпела грехопадение Богатая Выскочка, я не врал, что здесь создание игрушек как на ладони.

— Эта железная анаконда, — начал я голосом ведущего программы «В мире игрушечных животных», — клепает сотню мягких игрушек в день. И сейчас мы увидим, как же плодится любимое всеми нами плюшевое зверье. — Я тыкнул в кнопку на пульте управления и указал пальцем на тканеприемник. — Вон та змеиная пасть — это начало начал, куда я загрузил плюш для очередного Тедди. Наш механический удав глотает квадрат ткани, и черная лента утаскивает его в первую часть конвейера. Тут выбирается папа Тед, мама Бетти или медвежата, а машина грамотно вырезает форму, чтоб минимум обрезков. Видишь, получился силуэт медведя, потом автоматические клешни высыпают в центр набивку, допустим, синтепон, и все это сшивают, но роботам нужна страховка, приходится просматривать швы, убирать лишние нитки и так далее. А теперь последний и самый любимый этап, после которого это не просто игрушка, а произведение интеллектуальной мысли на творческое искусство! Как видишь, лента заносит медведя на второй этаж, где мы цепляем украшения — стандартные глазки в виде бусин, одежда там всякая вроде рубашек, платьев и бантиков, или что-то совершенно новое, в стиле какого-нибудь персонажа фильмов или книг. Главное придумать, а там уже загружаем макет в умную электронику и она клепает копии. И в самом конце наш питон… выдает, скажем так, готовый продукт.

Мелкие кулачки крепко обхватывали перила платформы, чуть дрожали от волнения. ДеВи забыл, как моргать, от восторга, глаза сверкали каким-то волшебным блеском, будто бы в первый раз увидел отца в наряде Санты и еще не сомневался в существовании мифического старика. Одним словом, радости полные штаны, и я вместе с ним улыбался, хотя через минуту тишины начал бояться — вдруг еще потеряет дар речи буквально, мне же потом отвечать и объясняться за него. Что нужно ребенку для счастья? Кому-то и сотни таких игрушек не хватит, а этому всего одну (и хорошего папашу в придачу).

— Конечно, это я тебе вкратце рассказал и до жути радужно — на самом деле каждый пункт делится на несколько, там есть куча функций, ответвления для особых заказов а-ля больших медведей, да и лента часто ломается, нужно чинить, смазывать. В общем, работа не пыльная, но мозги кипят иногда, тяжелые, будто в пять килограммов.

Не было желания проводить ту же долгую игру, что и с Богатой Выскочкой, я оккупировал пульт управления и с минуту настраивал программу на свой вкус. Механизм заработал в поте шестеренок, пыхтел на нас от возмущения, мол, это свинское нарушение прав железяк на отдых. На втором этаже я подбежал с зачатком медведя к нашему столу, нацепил детали и одежду, какие были под рукой, и отпустил в последнее звено перед рождением. Мы застучали кроссовками вниз по лестнице, когда аппарат справился, тяжело вздохнул и заглох, обоим не терпелось увидеть конечный результат. Как по мне, вышло достойно, цвет приятный пепельный такой, из одежды шляпа, пиджак, галстук-бабочка и трость, в меру ярко, в меру спокойно. ДеВи сразу же схватил игрушку в пустом контейнере, обнял, помял все приличные и неприличные медвежьи места, а сияющие глаза размером с покрышки и улыбка от уха до уха вполне красноречиво оценили мой труд.

— Это чудесно… — прошептал он, на большее не хватило.

— А то! У многих есть игрушки, но мало кто видел магию их изготовления. И это завораживает даже на стотысячный раз. Только вот не хвастайся никому — помни, ни тебя, ни меня здесь не было, это обман зрения, слуха и всего остального!

— Я могила, Армани! Да и кому — у меня нет друзей почти что. Только одна девочка из параллельного класса… И она тоже без игрушек. У нее нет родителей, а злая тетка почти что бедная. Вот и хотел… для нее.

Я напряг лицо и живот, чтоб не расхохотаться — дело в том, что он покраснел, потупил взгляд в пол, как неумелый актер кино, еще и водил носком по бетонному полу, переминался с ноги на ногу, пока сердце отстукивало вальс. Ах, соплячья влюбленность — что может быть смешнее и умилительнее в своей наивности! Делаю ставку, мол, чуть позже девчонка влюбится в какого-нибудь засранца с родословной получше и забудет о нем, но через пару лет появится вторая, третья и так далее, мужские журнальчики будут брать у ДеВи ловеласное интервью, а эту первую любовь он и позабудет, как звали.

— Деньги-то хоть есть? Бесплатно я тебе ничего не дам, даже не рассчитывай!

Он затопотал в сторону раздевалки, как стадо слонов, и мигом примчался обратно, будто я уже устраивал аукцион, кому бы втюхать этого медведя. В детском бумажнике оказалось весьма неплохая сумма для малолетки, ДеВи достал и пересчитал купюры, сунул мне все, хотя я даже цену не назвал — какая деловая колбаса этот метр в кепке!

— Надеюсь, хватит…

— Откуда у тебя столько?

— Папа дает на школьные обеды. Я сэкономил немного с прошлого месяца, а это на следующий.

Ого, то есть он сбежал из дома, нашел эту фабрику, вынудил меня склепать игрушку и планирует целый месяц голодать ради какой-то там подружки — тупо и благородно, как раз в духе любови-моркови. Ох Жадный Слон, твой сын идет на такое ради кого-то — я, конечно, не одобряю самопожертвования, но в роддоме явно ошибочка вышла, смотри и учись хотя бы этому! В другой раз я бы закрыл глаза на нехватку пары купюр, тем более зарплата не за горами, но так нельзя, сначала игрушка, вторая, третья, потом букет цветов и кольцо с бриллиантом, а в первую очередь нужно о себе думать. Это мне можно сидеть на нищенской диете и пичкать себя лапшой, а в детстве каждый кусок мяса важен. Вырастет еще низкорослым задохликом или получит какую-нибудь язву желудка из-за этого, а меня потом будет мучить язва совести.

— Эй, Армани… Ау-у! Ты красивого сделал. Виолетте должен понравиться цвет. Наверное…

— Девчонки не повод плохо питаться! — сказал я резче, чем хотелось, он аж встрепенулся. — В смысле нельзя каждый месяц не есть. Сначала ей, потом себе захочешь, еще кому-то — в итоге умрешь с голоду, зато с игрушкой в руках… Я хочу сказать, что у тебя есть отец, и это он должен купить тебе (или дать деньги на подарок).

— Но он никогда в жизни мне не купит! И ей тоже… Прошу тебя: это очень важно. Продай! Или я все равно завтра куплю в магазине.

— У тебя не хватит на красивую подарочную.

— Ей бы любую… — ДеВи чуть ли не плакал, будто без плюша в домашней аптечке она может умереть. — Ты не понимаешь!.. А если монстр заберет ее? Так все и происходит. Сначала разные ужасы, а потом… Это правда! Она говорила… ей уже что-то странное мерещится…Я… я…

Сегодня я вообще сам не свой какой-то — дело в том, что хуже сопляков только заплаканные сопляки, вот и пришлось обнять его по своей воле, но только чтобы не разнылся окончательно. Он чуть ли не бредить про каких-то монстров начал, я мог еще поверить, что счастье от игрушек приглушает кошмары, но чтоб маньяк был инопланетно-мистическим, да ни в жизни! И все-таки даю слабину, это мило, что на фоне похищений дети боятся друг за друга не меньше, чем родители за них, а в случае с Жадным Слоном — даже больше.

— Добро, он твой, — сказал я спокойно и отлип от него.

— Спасибо, спасибо! Вот, возьми…

Он попытался всунуть мне деньги, смятые в кулаке, но я отмахнулся и ткнул плюшевого медведя ему в грудь.

— Ни слова, пока я не передумал… Лучше устрой своей девчонке настоящее свидание в кафе и заточите там огромную пиццу в мою честь — за те дни недобора калорий. И в следующем месяце обедай как надо, а не занимайся ерундой.

Прочитать мысли в этой головешке я не смог, но он засветился ярче всех лампочек на фабрике и так крепко сжал меня, что лапша чуть не полезла обратно, позвоночник хрустнул во всех местах за десятилетний пропуск зарядки. Вообще я подумал, что можно было бы и ему сделать такую же за бесплатно, пара игрушек для фабрики не проблема, а Мудрому Филину сказать, мол, дело сделано. Хотя он четко выразился — «продать» плюс «Жадному Слону», а не «подарить» плюс «его сыну». Какое-то время дьявол на плече уговаривал сделать это и понадеяться, что папаша не выбросит игрушку, а то и меня уволят, и мелкому ничего не достанется, но я сдержался — рано с козырей идти, пока колода полная!

После этого ДеВи еще тысячу раз поблагодарил меня, буквально на каждом шаге к кровати, но выдохся и успокоился — теперь можно и на боковую. Сначала я хотел пожертвовать ему весь диван на правах гостя, а себе постелить что-нибудь на полу, но он сказал, мол, я дурак, простужусь. Врезать бы ему за обзывательства, но он дело говорил, что-то я совсем уже того, спать в стиле буддийских монахов не входило в мои планы. В общем, он примостился рядом, я укрыл нас пледом из чьего-то шкафчика и через какое-то время всей этой неловкости зачем-то шепнул спокойной ночи, но он уже сопел в обе ноздри. Видела бы меня сейчас Оля, долго стояла бы в недоумении или звонко рассмеялась бы, как это было в наши лучшие времена.

[1] Вполне вероятно, что Армани отсылает к сериалу «Доктор Кто» и пространственно-временной будке-машине, которая больше внутри, чем снаружи. — Прим. авт.

[2] Во многих странах и культурах слон олицетворяет мудрость, силу и благоразумие. Так, например, в индуизме бога Ганешу часто изображают в виде человека с головой слона.

[3] В отличие от традиционной транслитерации имени Оля как «Olya» Армани использует «Ola», что созвучно с итальянским междометием «Эй!», однако все же смягчая звук на конце. — Прим. авт.

Питер Фирдан

27.09.199Xг., 06:51 PM

Чердак дома семейства Фирданов

Пожалуй, как и любое явление на свете, ссоры имеют как отрицательные, так и положительные стороны. Разумеется, нет ничего приятного в том, чтобы чувствовать гиблое дыхание гневной атмосферы, представлять, как Фелиция и Виктим сидят в своих комнатах, тая обиду, отчего мои уши раскалились, подобно металлу. К тому же, я совершенно не считал себя виноватым, более того, истинно правым, на кого обозлились неведомо за что — за правду, здравый смысл! И все же была в этой бочке дегтя и своя капля меда: тишина и спокойствие, когда я оставался в одиночестве, желанном и блаженном, и законным образом можно было не отговариваться от совместного просмотра фильма или проверки домашних заданий. За это, быть может, я даже любил ссоры.

Наступали сумерки, и свежий прохладный ветер гонял дорожную пыль, трепал кроны деревьев вдоль улицы. После плотного ужина я люблю найти себе дело вне дома и заняться им до глубокого вечера, когда можно будет уже отправляться спать. Однако трава на газоне не достигла зрелости, нужной для стрижки, да и для работы косилкой уже поздно, почтовый ящик держался крепко, а дорожка к дому сияла, словно начищенная мылом. Моим спасением стала бочка для сжигания разного рода отходов с сухими ветвями яблонь и почившей сорной травой, что притесняла цветы на клумбе Фелиции. Недавний ливень обильно намочил все это, и клочки бумаги никак не могли создать полноценный костер. С целью найти средство для розжига, химическую дрянь, которая, однако, была незаменима в подобных ситуациях, я отправился на чердак.

Подниматься на второй этаж не было никакого желания, но вот я оказался между двух огней — двух комнат, нашей с Фелицией и Виктима, к счастью, запертых. Поверх моей головы на стене располагалась складная дубовая лестница, а в потолке — двойная дверца, ручки которой от пыли стали серыми. Мы посещали чердак редко по разным причинам: в тамошние горы хлама меня ничто не манило, а Фелиция вспоминала о нем только во времена генеральных уборок, остерегаясь лишний раз подниматься — она бесконечно боялась пауков, взвизгивала и впадала в панический страх при виде даже мелкого представителя их вида. Проложив себе ступенчатый путь, я распахнул чердачные ворота и с некоторыми усилиями пролез через проем.

Каждый клочок комнаты, если можно эту свалку таковой называть, был покрыт пылью высотой в несколько сантиметров и тотчас же мою глотку начало драть, как не всякого курильщика с многолетним стажем. Целые клубы пыли витали вокруг, подсвеченные одинокой лампой на тонком проводе, а следы тапочек оставались на дощатом полу, как на снегу. По всему проходу тянулись сети паутины, которые приходилось разрушать выставленной вперед рукой. Нужно будет сказать Фелиции, чтобы и не думала убираться здесь, потому как смысла в этом никакого и лучше как-нибудь заколотить дверцу.

Сколько же здесь бесполезной рухляди! Газовая плита, покрытая ржавчиной, когда-то чинно служила моей матери, а позже и мне, пока отец Фелиции не подарил на свадьбу электрическую. Соседство ей составлял холодильник, который морозил хуже, чем этот же чердак зимой, и где половина контейнеров не выдвигались. Вдали на старом комоде лежал набор инструментов — неудачный подарок Фелиции на одну из годовщин, поскольку по незнанию она купила совершенно не те, что нужны. Повсюду были разбросаны кухонные вещи: ручная мясорубка, давно замененная автоматической, миксеры, чайный сервиз — наверное, их оставила Фелиция, поскольку они лежали на полу у самого входа, будто кто-то бросил их, чтобы поскорее убежать. Пылесос, с которым я провел все детство, как нынешние нахальные дети проводят с игрушками, навевал воспоминания, а вот древняя стиральная машина раздражала, потому что еще в лучшие годы распадалась на детали от каждого взгляда. Казалось, продав это, можно было купить билеты если не в кругосветное путешествие, то хотя бы в театр.

Моль здесь летала преспокойно, никого не страшась, но мне стало не по себе, когда боковым зрением я различил особь, большую обычных во множество раз. Гигантское насекомое залетело в платяной шкаф, и я невольно двинулся к древесной башне, в щель которой залетело это чудо природы. Я распахнул дверцы шкафа и увидел, что оно оказалось воробьем. По непонятной причине он, самец, искавший пропитание снаружи, залетел на полку выше, в то время как этажом ниже дрожали от вечерней прохлады и голода его птичья пассия и отпрыск. В тонкой лапе воробья извивался червь, покрытый кусками земли, и все же тот не спешил отдавать добычу семье, но и сам не ел, будто нечто мешало ему, наконец, осчастливить семью. Я не стал тревожить бедных созданий, особенно пока птичьи крики не мешают нам спать.

Сколько же паутины я нацепил на себя, пока не нашел средство для розжига в самом конце чердака, на письменном столике. Рядом стояли стопки коробок, похожие на макет древнего города, и вдруг у меня бешено заколотилось сердце… Сильным движением я снес постройку и вцепился в нижнюю коробку, отчего та перевернулась и вывавлила свое содержимое. В страхе я попятился и упал на пол, не чувствуя боли — все мое внимание приковал на себе плюшевый медведь, который распластался на полу мордой вниз с вытянутой лапой, словно полз в мою сторону.

Откуда в моем доме мягкая игрушка? Это невозможно!

Клянусь, я старался проморгать эту галлюцинацию, дважды, трижды, однако с каждой секундой это все более походило на реальность. Мне сделалось дурно, будто этот проклятый медведь был заговоренной на меня куклой для мстительных ритуалов. Первой мыслью я подумал, что рекламный агент пробрался в наш дом и оставил свою гадость здесь, правда, вскоре рассудок взял верх, предоставив минуту поразмыслить над невозможностью подобного.

Страх стремительно отступил, и я перевернул игрушку кончиками пальцев, словно она была пропитана индейскими ядами. Выглядел бурый медведь на редкость отвратительно, в тысячи раз ужаснее своих братьев из рекламы, будучи с комканной и затвердевшей от зимнего холода тканью, тяжелым и зловонным от влаги запахом и весь покрытый паутиной. Нет, это явно не дело рук рекламного агента — такие игрушки были в далеком прошлом. В моем детстве: двадцать пять лет назад!

Я настолько давно не вспоминал об этой вещи, что мне требовалось время, и связанные с ней воспоминания отнюдь не радостные. Это было ни что иное, как подарок отца. Двадцать пять лет назад я был зол на игрушку, ввиду эмоциональных всплесков юности, а сейчас же испытывал к ней спокойную, ледяную ненависть. И гнев к косолапой гадости произрастал не лишь из-за ее глупости и бесполезности, но и благодаря человеку, который не постыдился поглумиться надо мной дважды: он не только неожиданно покинул семью, даже не попрощавшись со мной, но и оставил это, как свое последнее слово. Слово предателя и труса.

Почему это до сих пор не оказалось на центральной свалке или не превратилось в кучу пепла? Полагаю, медведю повезло быть заброшенным сюда в тот же самый день и волею судьбы покоиться здесь до настоящего момента. Ничего, пора это исправить!

С игрушкой в одной руке и средством для розжига в другой я распрощался с чердаком. Лишь на последних ступенях ощутилось чье-то присутствие позади.

— Дорогой, все в порядке?

— Разумеется! А почему все должно быть не в порядке?

Конечно, Фелиция была миниатюрной женщиной, к тому же, не идеально видящей даже в очках, но я все же приложил титанические усилия, чтобы спуститься и заслонить медведя так, чтобы она не заметила. Менее всего на свете я желал заводить пустые разговоры по поводу моей находки и несчастливого прошлого. И как славно, что ее наполненный беспокойством взгляд был устремлен мне прямо в глаза.

— Просто я услышала какие-то звуки на чердаке, как будто что-то упало. Решила, что тебе нужна помощь.

— Я просто искал, чем распалить листья, — сказал я и протянул доказательство.

Она, поправив очки, сложила руки на груди и сказала:

— Да уж… Это ты хорошо придумал! Я сегодня столько сорняков вырвала… — На миг мне показалось, что начинается новый словесный поток, который удержит меня в неудобном положении ближайшие десять минут, однако обошлось. От усталости ли или крупиц обиды, она развернулась в направление нашей спальни, оборвав предложение на середине. — Не забудь после этого принять душ. В кровать пропахший дымом лезть не смей! — Она нарочито улыбнулась, словно даже не для меня, а для себя. — И перед тем, как придешь ко мне, проверь, как там Виктим.

— Угу.

Несмотря на задержку, вскоре задний двор озарился ярким пламенем. Я стоял напротив, словно бездомный, гревшийся у костра, но радовал я не мерзлые руки, а душу. Низ занимали листья, на них была свалена груда ветвей, а плюшевый медведь довольствовался вершиной, точно ведьма времен инквизиции, с улыбкой ожидавшая укусов огня на ступнях — благодаря чуду химической промышленности все это полыхало одномоментно. Огненные языки стремительно разбегались по шерстяному телу, обнажая основу ткани; на концах лап выступила влажная набивка, которая горела скверно и сильно дымилась; по всему телу стали появляться отверстия с обугленными краями, а глаза-пуговицы отвалились, канув на дно бочки… И вот последняя рукотворная память о ненавистном человеке предавалась огню, то есть забвению — жаль, что не существует столь же простого способа стереть воспоминания в душе!

Пламя притягивало взгляд, и я неотрывно наблюдал за его трапезой, упоенный полной победой. Вдруг мой глаз вычленил нечто странное внутри медвежьего брюха, давшего широкие пробоины в нескольких местах. Кажется, мне почудился клочок бумаги, хотя с той же вероятностью это могла оказаться бирка производителя. В надежде на материальную ценность я решить повременить с казнью. В тот момент все тело показалось мне медленным, будто костер заколдовал меня, поскольку я убийственно лениво потянулся за лапой игрушки и даже не сразу почувствовал боль от касания огня; однако секундой позже застонал и одернул руку, а вместе с ней игрушку, которая упала на землю и от удара вконец растрепалась.

Помимо механической сердцевины — полагаю, динамик и место для батареек к нему, — внутри покоился конверт из толстой глянцевой бумаги, нисколько не начавший уничтожаться, но пожелтевшей за долгие годы. Любопытство одержало верх, и вместо того чтобы бросить конверт с остатками игрушки в огонь, я принялся раскрывать его дрожащими от боли и волнения пальцами. К моему удивлению, — я уже позабыл абсурдность моего отца! — меня ожидали не чек на приличную хотя бы по тем временам сумму, не наше последнее совместное фото, которое он почему-то забрал, и даже не трехстраничное письмо с извинениями, а лишь скромное послание на крохотном обрывке листа, будто написанное в спехе:

«Дорогой Питер! Я сделал этого Тедди специально для тебя. Очень надеюсь, что он будет охранять твой сон. Храни его рядом с сердцем до конца своей юности, а лучше — до конца юности твоих детей и внуков; если же им игрушка покажется старой, обнови ее по современной моде. Помни, «Тедди'с Хоум» — это счастье».

Каков же мерзавец! Двадцать пять лет от него не было вестей, и единственное, что я получаю — это бахвальство своим подарком и очередную рекламу проклятой компании.

Интересно лишь одно: почему он написал «сделал»? Неужто…

В спехе я забросил конверт и остатки медведя на окончательное съедение огню и рванулся в дом, стуча пятками, полагаю, как и мой сын. Я нашел все новостные газеты за последний и разместился на диване в гостиной с двумя тяжеловесными стопками бумаги по бокам. По обыкновению, замученный извечными упоминаниями, я пропускал все колонки о злосчастных игрушках, однако теперь искал именно их, вчитывался в каждую строчку, словно в них или между ними могли скрываться тайны бытия. Пришлось потратить немало времени, чтобы найти упоминания сотрудников, но то, что мне попалось, надолго лишило меня возможности говорить и двигаться. В одной статье, почти что прошлогодней давности, целая страницы газеты — какова мания величия! — была посвящена новому главе компании.

Неизвестно, сколько времени прошло, пока я неподвижно глядел на фотографию, а мой мозг старался поверить в происходящее. Мне хватило сил медленно, словно в полудреме, убрать газеты, пройти на второй этаж, машинально заглянув к Виктиму, который уже спал в кровати с погашенным светом, принять душ и пожелать спокойной ночи Фелиции. Однако мои мысли были всецело заняты другим, и заснуть мне довелось намного позже обычного.

Меня могло обмануть непомерно старое, обросшее морщинами лицо, сбить с толку серебристые волосы, но не глаза — те самые, которые я любил безмерно, как и каждый ребенок, и ныне с такой же силой ненавидел. Без сомнений, это был мой отец, а подпись под фотографией подтверждала имя: Бенедикт Савва.

Алек Рей

27.09.199Xг., 06:10 PM

Парковка позади офиса полиции

Всегда было интересно, что чувствовали великие полководцы после побед. Юлий Цезарь. Что он испытывал после завоевания Галлии? Упоение? Величие? Тревогу по предстоящим войнам? Михаил Кутузов. Он радовался удачному исходу Бородинской битвы или горевал о каждом погибшем солдате? Их лица снились ему в ночных кошмарах? Александр Великий из Македонии. Захватил половину мира в молодом возрасте. Его терзало ощущение неспокойствия, ответственности, словно все хотели разрушить его дело? А ведь для этого нужна была всего лишь искра.

В каком-то смысле я тоже был полководцем. Я понимаю их. Каждого.

Главный вход окружила пресса. Через 2 часа в новостях Роуч Андерсон успокоит город свежим интервью. Писк сигнализации на парковке — отключена. Мы покинули офис полиции через запасный выход, забрались в машину и выдохнули. Алисия погрязла в мыслях не меньше меня, повернула голову к боковому стеклу. Задумчивый взгляд в отражении. Молчит, глубоко дышит. Боится из-за увиденного? Не верит в окончание этого кошмара?

— Зачем нужно было подходить к комнате допроса?

Она вышла из раздумий через 2 секунды. Взгляд направлен в лобовое стекло, на неоновую вывеску магазина вдали по улице. Губы расходятся и сходятся, дрожат, но голос не слышится.

— Хотела… посмотреть на убийцу.

— Это не экспонат в музее, чтобы на него смотреть. Для чего?

— Уж точно не для собственного любопытства. Мне нужно было взглянуть в лицо этому человеку.

— Довольна? — сказал я раздраженно. Картина не для детей, а она еще ребенок, хоть и постоянно отрицает этот факт.

— Очень. Отличная сценка «Добрый и злой полицейский» получилась, пап. Ты был хорош в обеих ролях.

Она опять отвернулась, скрестила руки на груди. Невольно потерла плечи, как от холода. Вечер действительно прохладный, в отличие от теплого, даже жаркого утра.

— Надень кофту.

— Нет, не нужно.

— Ты дрожишь. На улице температура +13С, а ты в футболке. — Я потянулся к задним сидениям за рюкзаком. Поверх него лежала тонкая кофта. — Надевай. И ремень безопасности не забудь пристегнуть.

Алисия унаследовала от меня рост. То немногое; остальные черты от Марины. Макушка почти касалась потолка машины, а руки задевали все вокруг при надевании кофты.

— Ремень-то зачем? Нам проехать десять минут! Кто в здравом уме будет останавливать детектива полиции?

— Можно не спорить, пожалуйста. Ремни в машине придуманы не для красоты.

Я вставил ключ, и мотор загудел. Мы выехали с парковки на одну из главных улиц.

Отдаляться было неспокойно: я, как хищник, не хотел оставлять добычу в чужих лапах. От сохранности этой добычи зависят жизни многих детей.

— Школа. Ты учишься в школе…

— Ага, уже десять лет как, одиннадцатый начался.

Типичный подросток. Сарказм, колкости и невежество, но считает себя взрослым и знающим человеком.

Я не верил в переходный период до недавнего времени. У меня он прошел легко, никто не жаловался на мой характер. Роуч предупреждал, что это случится рано или поздно. У его сына — в 13-14 лет, моя дочь тянула до 16. Теперь в каждом разговоре о детях он улыбается и смеется над моими жалобами и раздражением.

— В школе настолько скучно, что нечего рассказать?

— Как проницательно, мистер Детектив. Ты очень правильно описал учебу.

Общение с дочерью похоже на езду по встречной полосе. На тебя вечно несутся автомобили на полной скорости, и ты не знаешь, чего ждать: велосипед, легковой или грузовик. Колкости разной степени тяжести. Одна из таких — «мистер Детектив», вершина остроумия, как она считает. Называет меня так, когда, по ее мнению, я чего-то не понимаю или не знаю.

— Хорошо. Буду спрашивать я.

— Серьезно хочешь начать? Будут разногласия, как обычно.

— Хоть что-нибудь узнаю о своей немой дочери. Оценки, например.

— Почти все отлично.

— Почти?

— Не цепляйся к словам! Да, кое-что портит радужную картину. Хотя все, кроме литературы, у меня на отлично. Я просто не понимаю этот бред про… как оно… художественные средства. Допустим, у героя есть клетка с черным вороном, но в разборах нужно писать: «черный ворон символизирует смерть, и тем самым автор хотел сказать, что главный герой заточил смерть в клетку, то есть обрел бессмертие». Я, конечно, утрирую, но иногда примерно так и есть. Это же просто птица!

— Литература помогает понимать психологию людей.

— Я даже не буду спрашивать, шутка это или нет…

— Нужно взять дополнительные занятия. Я поговорю с учителем.

— Это будет уморительная сцена. Если к нему подойдет сам Алек Рей, городская знаменитость, он согласится на пересадку своего мозга. Спасибо, не стоит.

— Это нужно для колледжа.

— Туда, куда я хочу, литература будет последней надобностью.

— Еще полгода назад ты не знала…

— Жизнь меняется, папа. Я уже определилась… Хочу поступить в полицейскую академию. Знаю…

— Нет! Что угодно, но не это. Эта работа требует физической подготовки, изнурительной учебы…

— И что? Я хочу стать детективом, как ты, — нет, идти выше! В полиции нужно не только мышцами работать, но и головой — вы же должны это знать, мистер Детектив.

— И ты выбрала №2 из списка «Самые опасные профессии». А фамилия усложнит учебу. В общем, я категорически не поддерживаю это. Подумай над другим.

Смеркалось. Я сделал крюк, чтобы купить продукты для ужина в супермаркете. Алисия осталась в машине, раздраженная и нахмурившая брови. Наш разговор о выборе профессии не отпускал нас обоих.

Почему полиция? Конечно, я рад ее желанию служить на благо городу, но… детектив? (Рыбу взял!). С хорошими оценками она может получить любую профессию. Адвокат, например. Будет возможность применить резвые мозги и язык. (Вино взял!) В меня 6 раз тяжело ранили, дважды задевало осколками гранаты. Я крепкий человек, медики успели спасти, а вот она… (Лимоны взял!) Я не выдержу, если она погибнет в перестрелке или бандит перережет ей горло в переулке. (Овощи взял!) Это из-за меня: дети часто хотят быть похожими на родителей. А я даже повод для гордости. (Специи взял!) Нет. Я не позволю ей работать в полиции. Не такой жизни я хочу для нее.

Все, покупки закончены.

Фонари освещают проспект оранжевым, деревья вдоль тротуаров проносятся на скорости. Вывески магазинов выключены, многие уже закрылись; бары доживают последний час до комендантского запрета. Задние фары машин похожи на зловещие глаза в темноте за стеклом. Неудачный поворот на короткий путь к дому. Случилась авария, застопорившая движение. Вереница автомобилей продвигалась в среднем 2 метра за 2 минуты. Слышались частые сигнальные гудки, крики, но закрытое окно приглушало звуки.

Салон медленно нагревается, передняя панель подрагивает от мотора. Вид ночного города в окне гипнотизирует нас, и мы оба поддаемся неспешному потоку мыслей. Я очень удивился, когда Алисия заговорила первой:

— Поможешь с одним делом? Это касается Агаты Холл.

— Я слышал. Во-первых, меня это не касается как детектива, во-вторых, она нарушила закон, превысила скорость в состоянии опьянения. Это серьезно. Получит штраф, как полагается. Не нравится мне, что она злоупотребляет спиртным в первый месяц 18-ти лет.

— А мне не нравится, что Роуч смолит, как паровоз и от тебя потом тоже воняет… Мистер Детектив, в преступлениях нужно выяснить все детали, чтобы понять мотив, — вы же должны знать об этом! Да, мы с Агатой пришли на вечеринку… Да, она с трудом отказывается от очередного коктейля… Но она бы и не садилась за руль в тот вечер, если бы ее отцу не стало плохо. Она планировала вернуться утром — вот и не сдерживала себя.

— Это не отменяет тех фактов, что она пила алкоголь, а потом трижды проехала на красный цвет светофора. Это замечательно, что она не просто развлечься решила… Но закон есть закон! Она могла сбить кого-нибудь. Я думаю, месяц без прав — это не трагедия.

Алисия недовольно выдохнула, но спорить не стала. Опять тишина.

Я высунул голову в окно, вгляделся в полумрак. Дорожные службы занимались проблемой: один полицейский регулировал движение, второй ограждал территорию лентой. Остальных вместе с местом происшествия закрывал высокий грузовик.

Телефон Алисии завибрировал в кармане. Она читала текст сообщения 47 секунд. Блеск в глазах, легкая улыбка, ямочки на щеках. Волосы засветились огненно-рыжим — мы встали прямо под фонарем. Пальцы застучали по кнопкам, набирая ответ. Кто отправитель? Вариантов немного. Я знал правильный, но предпочел не верить.

— Как поживает Энди Шип? Помню, он нравился тебе. Кажется, неплохой парень. Не знаю его характер и жизненные ценности, но в полиции на него нет дел и у него отличные задатки для карьеры…

— Пап! Ты серьезно? Во-первых, это я нравлюсь Энди, во-вторых, он мне просто друг, и в-третьих, ты что, правда наводил на него справки?

— Да. Я хочу знать, с кем общается моя дочь и кого любит тоже.

— Того, кого любит твоя дочь, папа, ты сегодня чуть не испепелил взглядом.

— Не начинай…

— Почему ты так его ненавидишь?

— Потому что он беспечный ленивый идиот!

— Ты его не знаешь.

— О нет, я знаю его получше тебя. Поэтому и запрещаю видеться с ним. Кстати, разница в 4 года существенна в вашей ситуации. Очень скоро ему захочется завести семью. А тебе 17 лет будет только через 2 месяца — у тебя еще школа, потом высшее образование. Он поиграется тобой, быстро поймет, что ты слишком юна для него, и найдет другую.

— Какого ты все-таки низкого мнения о нем… Ты не прав: он прекрасный человек!

— Я не заметил за ним хороших качеств. Это с тобой он герой романтических комедий, но давай узнаешь правду, которую он вряд ли тебе рассказывает. Он каждый день делает глупости. Предложил пропустить в очереди полную женщину, приняв за беременную. Раз! Недавно полностью неправильно напечатал имя и фамилию подозреваемого в отчете. Мы потратили час, чтобы разобраться. Два! Я попросил составить досье на человека. Он не додумался, что в него нужно было приложить данные всех посещений государственных учреждений. Три! Еще что-нибудь вспомнить?

— Да не притворяется он мачо передо мной. Я все это знаю. Просто… он плохо спал в последние дни. Не ты один переживаешь за детей.

— Это только слово беспечный. Ленивый: вечно болтает и смеется с коллегами. Идиот: он мне просто не нравится.

Алисия застонала, размахивая руками, и злостно посмотрела на меня. Я ответил спокойным суровым родительским взглядом.

Сзади посигналила машина, чтобы мы продвинулись.

— Да и плевать мне, нравится он тебе или нет, и сколько ошибок сделал на работе! Мог бы спросить хоть раз, чего я хочу, а не ты! Можно я сама решу, кого мне — подчеркиваю, мне! — любить и с кем общаться? А ты же лезешь в каждую часть моей жизни. Запрещаешь питаться «гадостью». Покупаешь одежду, не спрашивая меня — кстати, спасибо, кофта неудобная и цвет мне не нравится! Решаешь за меня походы к репетиторам и куда мне поступать. Но личная жизнь — это перебор, потому что она личная!

— Я хочу лучшего для своей дочери.

— Не поверишь, я тоже. И никто не примет решения лучше, чем я сама. А ты все время меня опекаешь. Может, хватит уже? Мне не пять, не десять и даже не пятнадцать лет. Мы с Лови любим друг друга. Да, может, мы расстанемся — впрочем, как и каждая третья пара в мире! — но это будет мой выбор и мое разочарование. Я прошу тебя: постарайся принять наши отношения как факт.

В боковом окне показался эпицентр происшествия. Дорожная авария задела разделительную полосу, на которой между двумя проезжими частями гуляли люди. Машин скорой помощи не видно. Значит, обошлось сломанным забором, вмятиной на газоне и двумя поваленными деревьями. Черный грузовик лежал на боку. Оранжевая легковая машина отделалась разбитым капотом.

— Не знаю, — сказал я, скрипя зубами. Пробка осталась позади.

Мы ехали молча оставшиеся 3 минуты. Я загнал машину в гараж и пошел на кухню с продуктами. Последний раз ел утром. Наверное… Алисия поднялась наверх, сказала, что хочет принять душ.

Это был трудный месяц для меня. Половина ночей бессонные, половина с кошмарами, когда просыпаешься посреди ночи. Я гнался за преступником, но никогда не успевал увидеть его лицо. Я выдерживал взгляды надежды, иногда ненависти — так и не решил, что хуже. Каждый день утопал в собственной беспомощности… Теперь все в прошлом: никого больше не похитят. Мы должны отпраздновать завершение мучений. И детских, и моих.

Треска в духовке накрыта листами фольги с двух сторон. Сверху рыбы прованские травы, дольки лимона и слой сметаны с луком. Соки и жир впитывались в подушку риса со спаржей. Главное следовать рецепту: 180 градусов по Цельсию на 60 минут. Я проверил через это время: глаза белые, выступают наружу, а кожа, хвостовой плавник и жаберные крышки подрумянились. Проткнул спинку поварской иглой. Входит легко, филе нежное, еще сильно влажное. Вывод: подержать 5 минут, пока испарятся лишние соки и наберется плотность. Универсального рецепта не существует.

Соус без изысков: 300 мл сливок, мука для загущения, дробленый кедровый орех, 5-7 капель лимонного сока, свежемолотый черный перец и укроп.

Духовка резко зазвенела, свет внутри погас. Ужин готов.

Я расставил тарелки, насыпал порции, достал столовые приборы и 2 винных бокала. Бутылка белого вина идеально охладилась за час. Всадить штопор, вращать до половины и потянуть… В комнату вошла Алисия, переодетая в пижаму. Шепот, взгляд внутрь себя. Размышляет? Водит пальцем в ритм, я расслышал возвышенные слова. Стихотворение на завтрашний урок? Пробка вылетела громко, и победоносный выстрел вырвал ее из мыслей.

— Как вкусно пахнет… Ого! Ты и на праздники не покупаешь вина. И тем более не предлагаешь мне. — Она заняла место и потерла ладони, предвкушая вкусный ужин. — Помочь наклонить?

Бутылка застыла в косом положении над ее бокалом.

— Я думаю. Не хочу поить тебя алкоголем перед завтрашней школой.

— Что случится от одного бокала?

— Рифмы забудешь наутро.

Недоумевающий взгляд, рассмеялась через 2 секунды.

— Вы очень часто опираетесь на свою дедукцию, мистер Детектив. Иногда — как, например, сейчас — нужно было сначала опросить подозреваемого. Учтите это для будущих расследований. И нет, я бормотала не школьное стихотворение…

Алисия отвела взгляд, слегка улыбаясь, и начала наматывать влажный локон на указательный палец. Частая привычка, но сейчас выглядит по-другому. Я не хотел портить настроение мыслями о том, кто написал ей стихотворение.

— Не думаю, что полбокала навредят. Нужно соблюсти традицию тоста, чтобы почтить этот знаменательный день.

Я поднялся, выпрямился, держа поднятый бокал высоко. Вино заплескалось по стенкам, капля потекла по наружной стороне стекла. Упала на белую скатерть в конце пути: слеза радости уцелевших или слеза горя тех, кто не вернется? Алисия поступила так же.

— Что празднуем?

— Победу! Ни одна победа не бывает абсолютной… Пессимист подумает о случившихся жертвах, оптимист — о предотвращенных. Я как реалист понимаю, что полиция делала все возможное. И мы заслужили право радоваться тому, что все закончилось. За меня! За тебя, Алисия! И за остальных детей!

Бокалы направились друг к другу. Мой продвинулся до половины стола; рука Алисии резко замерла, будто ее сдержала невидимая цепь. Дрожит на весу, вино колыхается, как волны во время шторма. Она поставила бокал на стол, присела.

Я продолжил стоять.

— Папа… Я думала над этим по дороге домой. А это победа? В смысле… все точно закончилось?

Низкий мужской голос слышится из дома Дроговичей. Громкий, сердитый, слова крепкой брани звучат чаще обычного. Сука породы питбуль подхватывает настроение, лает.

— Я уверяю тебя, да.

— Уверяешь… Дело очень странное, а вы даже не провели никаких исследований.

— Мы уже обсудили это с Роучем.

— Что обсудили? У вас есть что-то для обсуждения? Я понимаю, что он признался, но… похитить столько детей, будучи больным! Ты не думал, как ему это удалось?

Комната Владиславы находилась со стороны кухни на втором этаже. Мы слышали девичий высокий крик за окном. Стук дверью. Тихие судорожные всхлипывания.

— Мы еще выясним это. Я думаю, он выманивал детей запугиванием.

— Ты правда в это веришь? Пропадали как дети лет четырех-шести, так и довольно взрослые. Если маленьких можно как-то заманить или запугать, то парни и девушки моего возраста уж точно не поведутся на это. В последнее время все следят за детьми. У многих комнаты на втором этаже, решетки на окнах, собаки на цепях, каменные высокие ограждения… Я просто не понимаю, как Мэд мог бесшумно проникнуть на территорию дома, а потом забраться на второй этаж. Да и любой ребенок начал бы визжать на весь дом, увидев его силуэт в окне.

Знакомый взгляд: надежда и недоверие. Алисия раскраснелась, часто дышала, грудь вздымалась вверх-вниз, и пальцы нервно стучали по столу, терли ножку бокала, с силой сжимая его. Раньше она не показывала такого волнения из-за похищений. Что-то личное случилось?

— Ты ошибаешься насчет детей и подростков. Ему не нужно было приходить за ними, если они сами уходили. У подростков больше бесстрашия за свою жизнь и лучше понимание угроз для близких. Они не обратятся в полицию, если им скажут, что их родителей и друзей убьют, а дом подожгут. С детьми труднее: он либо обещал дать им то, что они сильно хотели, либо показать что-то необычное. Мэд Кэптив мог находить их днем, рассказывать и приглашать ночью в определенное место, а потом…

— Даже так, — перебила Алисия, — дети должны были незаметно выбраться из дома, что весьма сложно. Опять же: запертые двери, домашние питомцы… Все в городе на взводе, любая мать проснулась бы от скрипа двери.

— Ты преувеличиваешь за родителей. Несмотря на столько пропаж, многие не воспринимают ситуацию серьезно. Не понимают, пока не коснется… Я сегодня был у одной семьи, где дом абсолютно не защищен, а отец не проводит сына в школу. Еще их мальчик видел силуэт за окном. Возможно, воображение. А может, Мэд Кэптив искал себе новую жертву… Я думаю, многие видели его на улице, за окнами, но боялись рассказать. Или родители не верили. Не знаю, как он поднимался на уровень второго этажа, но это похоже на правду. Насчет бесшумности… Собак легко усыпить на ночь. Истощенные родители могли крепко спать…

— Папа! Это случилось бы у двух-трех семей, но не у каждой… Кто-то должен был рассказать о нем, хоть один, хоть что-нибудь. Ты ищешь оправдания, придумываешь теории, потому что нет никаких улик и никто ничего не видел. Согласись, все очень странно…

Я хотел сесть, поесть и расслабиться. Но продолжал стоять, не сомневаясь в своей правоте.

— Алисия, я работаю в полиции 17 лет. Не хочу выставлять авторитет как аргумент, но… Я знаю: Мэд Кэптив виновен в похищениях детей. Это не предчувствие, а выработанный опыт. По-другому быть не может. А ты не только сомневаешься в моем решении, но и сама играешь в детектива. Не изучая психологию (жертв и убийц), не посещая места преступлений — даже школу не закончив, не говоря о полицейской академии. Мистические сюжеты книг делают из каждого великих сыщиков, да?

— Прости, пап. Я не говорю, что ты ошибаешься. Просто… пытаюсь сказать, что все так необычно и запутано. Но да, ты лучший детектив в городе — с этим трудно спорить! — и ты раскроешь это дело до конца… Я проголодалась. Давай есть!

Я удивился, что смог убедить Алисию. Мы стукнулись бокалами и под звон стекла притронулись к еде, разговаривая о повседневных мелочах. Но мы словно обменялись чувствами: я передал уверенность, а она часть беспокойства. Впрочем, это быстро выветрилось, как и вино. Я был уверен, что мои догадки правдивы и этой ночью никто не пострадает. Я принял душ после ужина и в первый раз за месяц мог спать спокойно.

Армани Коллин

28.09.199Xг., 07:14 AM

Фабрика игрушек «Тедди’с Хоум»

Когда-нибудь обязательно узнаю вес этих вот кусочков кожи над глазами, век, я имею в виду. Вроде мелкие, легкие, как невесомые покрывала поднимаешь и опускаешь их целый день без проблем, зато утром они тяжелее любой части тела, мешка с цементом и дюжины слонов вместе взятых. В животном мире меня бы сожрали на рассвете, а я бы и не смог возразить — мой организм заводится долго и с пятой попытки, как старый трактор. Утром базовые функции зрения и движений отключены, но за слух вообще обидно, природа дала его по очень важной причине. Вот и сейчас я не обращал внимания на голоса за пределами фабрики, скрип наружной двери, шаги — все это где-то на задворках сна, суета и мелочи жизни.

А зря!

Дверь распахнулась так, будто сюда ворвался спецотряд полиции, громко и без предупреждения — теперь-то веки прыгнули на лоб, как резко поднятые шторки. Я быстро накрыл лицо рукой, иначе от света оно сморщилось бы навсегда, но все равно почувствовал сужение зрачка и многих других отверстий в теле, горло еле пропихивало воздух. Что ж, я повдыхал запах свободы двадцать четыре с лишним года, пора привыкать к тюремной вони и сырости — мама ДеВи заметила пропажу сына, вызвала полицию, а их ищейки размером с лошадей вынюхали нас по следам. Я попытался слиться с диваном на манер хамелеона и на всякий случай притвориться дохлым, как опоссум, не даром же умнейшие твари во вселенной. Странно, я тут долго думаю все это, дрожу от страха, а меня до сих пор не уперли мордой в пол и не наставили пистолеты, даже не кричали — какой вежливый закон у нас, однако! И больно подозрительно их волновали наши шкафчики, а не я.

— Умеешь ты удивлять, Армани… Сейчас же только 7:15!

Зачем-то Луи приходил раньше всех, прямо-таки гордился этим, а мои заведомо выигрышные появления в раздевалке будили в нем дух соперничества. Я понимаю, что у всех свои тараканы, но какой толк напялить комбинезон на полчаса раньше и все равно дожидаться начала смены. А еще этот французик не смущался переодеваться прямо у нас на глазах, вот уже в одних трусах стоит, а через секунду хвастается своим стилетом — хорошо хоть, ДеВи под пледом, а то увидит такое спросонья и останется заикой на всю жизнь. Вместе с ним был Руди, мордастый жилистый тип, будто срисованный с картины питекантропа, причем автопортрет. Я знаю, что жутко бесил его — просто некоторые сильно отличаются, чтобы поладить, а мы примерно на сто пятнадцать процентов. Он не обращал внимания на ритуал голозадости, а тупо уставился на внутренности шкафчика, как если бы крысы сожрали весь его припасенный мешок с зерном вместе с одеждой и бумажником, зверски зыркнул в нашу сторону и пошел туда же.

— Это мой плед, — процедил он и встал перед нами, будто раздумывал, просто смахнуть ее или отобрать, а потом еще проучить тумаком для верности. Теперь уже не трудно догадаться, что он смертельно не любил, когда берут его вещи, причем смертельно — для других.

— Руди-Руди, мой подслеповатый товарищ… — Луи тоже оказался рядом, уже в сменных трусах, и на том спасибо! — Ты не видишь главного: того, что — а точнее, кто! — под ней.

Громкий восторженный голос заставил ДеВи зашевелиться под пледом, тот вытянул голову, протер глаза и испуганно дернулся от вида незнакомцев — напомню, один из них был все еще без штанов, а другой пускал испепеляющие лучи из глаз.

— Это мой племянник, — сказал я громко и четко, чтобы он оценил ситуацию и не сболтнул лишнего.

— Ты взял мой плед, — не унимался Руди. — Зачем?

— Было жутко холодно, вот я и решил укрыть его. Этот великолепный плед стал нашим спасением — о спасибо тебе, мил человек!

— Не надо брать. Свой носи.

— Да-да, прости нас. Когда-нибудь верну с процентами, то бишь подарю новый, с зайчиками.

Руди было плевать на вымышленное родство с ДеВи и тем более на мои шуточки — он бесцеремонно стащил плед, до тошноты аккуратно сложил его и положил на верхнюю полочку, не иначе как прощальный подарок любимой бабки! Но одеваться не спешил, стоял с тупым видом, а ржавые шестеренки в голове неожиданно двигались, я прямо-таки видел ниточку мыслительного процесса в глазах, очень мелких в сравнении с остальной рожей.

— Вы спали под ним.

— Есть грех на душе. Этот мелкий так сладостно захрапел на диване, что меня тоже в сон потянуло.

— В мусорке коробки из-под еды.

— Давай сразу всю хронологию выложу, чтоб без лишних вопросов. Смотри и записывай, нас подвезли ни свет ни заря, дома мы и проснуться толком не успели, поэтому поели уже здесь, а потом племяшку в сон потянуло и пришли вы, конец. Могу еще рассказать, что снилось, если уж очень интересно, сэр Пуаро. Или ты всерьез подозреваешь, что я тот самый маньяк?

И тут Луи встрял в нашу игру отговорок и пересказал последние новости, мол, не несите ерунды, вчера сам капитан полиции объявил, что похитителя детей поймали. Это тот псих, что сбежал из лечебницы месяц назад — помню такое, я даже старался всюду провожать Олю, а то мало ли что ему вздумалось бы на пьянящем воздухе свободы, и как видно, не зря переживал. Наверное, смешно со стороны выглядело, как у всех округлились глаза и отвисли челюсти, особенно каменно-квадратная нашего австралопитека. Луи удивился, что мы живем в танке, то бишь новости не смотрим; Руди, небось, досадовал, что душегубом оказался не я, ошибочка в динозавровом мозгу вышла; я застонал, ведь мог вчера отфутболить ДеВи домой, а тот как-то непонятно усомнился в этой новости.

— Все равно твой племянник не похож на итальянца.

Ох, если меня и посадят, то не за похищение мелкого, а за убийство коллеги!

— По-твоему, Руди, — заступился вдруг Луи, — сестра Армани не достойна выйти замуж за местного мужчину или даже усыновить ребенка?

Никто не глумился над ним за иностранность, но эта тема задевала его при любом упоминании, прямо-таки зудела укусом комара — может, он был каким-нибудь борцом за права и мир во всем мире, в душе так точно. Луи ощетинился, даже шерсть на груди вздыбилась, и пошла-поехала очередь французского лая, забавная вежливая злость — не удивлюсь, если и в мордобое он спрашивает имя-фамилию и извиняется перед ударом. В общем, спасибо за невольную руку помощи, долг насчет Богатой Выскочки анулирован.

Я толкнул ДеВи, и под шумок мы выскользнули в открытую дверь, а там до выхода и остановки недалеко — нужно посадить его на какой-нибудь автобус и сказать водителю, чтоб гнал на всех парах!

Парни скопом подходили к коморке Три Полоски, с улицы слышалась их громкая болтовня и смех, а длинные тени проползали в зазор между дверью и полом. Я не видел теперь смысла прятать лжеплемянничка, но он сам потянул меня назад, да с таким напором, что я поддался этой беспричинной панике. Сразу за лестницей к гнезду Мудрого Филина находился склад, мы забежали туда, будто скрывались от погони — да что с ним такое, если это понос от лапши, то здесь и близко не туалет. По традиции сюда ссылали всех неугодных в прямом смысле медведей, брак с конвейера, хотя при мне такого ни разу не случалось, да и выглядели они вполне себе прилично. Десятки игрушек хищно уставились на нас с настенных полок, а низ был заставлен коробками для отправки в магазины — не лучшее место для пряток, потому что очень скоро сюда придут грузчики.

— Я пока не поеду, Армани, — говорит он мне.

— Совсем спятил, что ли?

— На первый урок все равно уже не успеваю, а учительницу предупрежу.

И достает телефон как ни в чем не бывало — вот гаденыш мелкий, доверяй потом таким! Нужно было обыскать его вчера, позвонить Жадному Слону и рассказать все как на духу, выслушать тонну гадостей, мол, я запудрил ему мозги игрушками и вот он увязался за мной, но отправить на все четыре стороны. Та еще головная боль, зато без переживаний за полицию.

— Армани, твой друг сказал… Ты веришь в это?

— В маньяка-психа, ты имеешь в виду? Звучит вполне правдоподобно, тем более по новостям же передали, — сказал я, но все-таки задумался. Это как всю жизнь знать простую истину, а потом у тебя спрашивают об этом в лоб — и все, луна может быть куском сыра, Земля на самом деле плоская, а я уже не уверен, существую ли вообще. — У тебя есть подозреваемые получше?

— Я хочу рассказать тебе кое-что, только обещай поверить.

Такие фразы обычно приводят к обратному — теперь я бы не поверил, даже скажи он, что лимоны плавают, а лаймы тонут в воде, то бишь известный факт. Еще и стоял спиной ко мне, будто исповедовался, и я совсем не видел, что там нарисовано на его лице, серьезность или издевательская улыбка.

— Папе и детективу Рею я сказал, что мне снятся страшные сны.

— А это не так?

— Не совсем. Ночью происходит что-то намного хуже… Выключаешь свет и правда засыпаешь, но ничего не снится. А потом внезапно просыпаешься: весь в поту, сердце стучит, и от страха по рукам ползают мурашки, а волосы встают дыбом. Только это не от кошмара — ты чувствуешь, что оно уже близко…

— Оно?

— Никто не знает, что это такое… Я щипал себя, кусал, и помню каждую секунду и ночь — во снах так реалистично не бывает. Видишь движения за окном, слышишь скрипы и шорохи в шкафу и под кроватью, как будто там кто-то есть. И приходится прятаться под одеялом и надеяться, что тебя не заберут.

— Чт… ты о чем вообще? Так, если это какие-то шуточки…

— Армани! — Он аж повернулся от возмущения, лицо бледное, как у вампира, и чуть ли не плачет от тяжести разбалтывания такого секрета. — Я не придумываю, и такое не только у меня — одна девочка в школе помогает нам во всем разобраться, она первой по нашим рассказам поняла, что у всех почти одинаково… Иногда это под кроватью, а бывает, что за окном что-то стучит: тук! тук! тук! А потом шорох, как будто когтями по стене проводят. Все взрослые говорят, это ветки деревьев, но оно появляется и у тех, кто живет на высоких этажах! У некоторых в шкафу звуки, а потом дверца скрипит и медленно открывается, как от сквозняка. Оттуда что-то высовывается, что-то похожее на… черный шарф или рукав куртки. Даже если у тебя нет черной одежды.

— Чертовщина какая-то, такую только в дешевых ужастиках снимать!

— Да, Армани, это очень, очень страшно. Такое может месяц быть, а потом… ребята просто исчезают. Но мы случайно заметили: когда одному мальчику родители подарили мягкую игрушку, это сразу прекратилось.

— Но сегодня же было спокойно или я проспал все самое интересное?

— Так я с Тедди засыпал, ты что, не видел? Да и с тобой не страшно.

Да что ж такое — впервые в жизни подарил ребенку игрушку, и то боком вышло, теперь не проверить эти сказки! Я попытался пошутить об этом, но обстановка не разрядилась ни на йоту.

— Так вот я не знаю, кого там поймала полиция. Может, тот человек и правда плохой, но всего он не мог сделать. Что-то жуткое охотится на нас, что-то другое…

Я разрывался — с одной стороны, в монстров под кроватями мало верилось, но с другой, я же столько фильмов посмотрел, где сначала тоже никто не верит, а потом их съедают за такого рода атеизм. Да и в глазах у ДеВи читался натуральный страх, прямо-таки дикий ужас, он всерьез переживал за себя и свою подружку, от такого все мысли о розыгрыше или выдумках рассеялись. Может, это древнее проклятие, предки натворили бед, а нам теперь расхлебывать веками, или что-то инопланетное, мы все-таки не одни во вселенной, хотя о таком точно галдели бы какие-нибудь шизики.

— Армани, — начал вдруг ДеВи, — а как ты узнал, где мы живем и что мне нужна игрушка?

— Начальник сказал… Предвижу вопросы — да, это жуть как странно!

— Так давай у него спросим. Он должен что-то знать, раз создает игрушки.

Вот же вредная особенность мелких, то чуть ли не дрожал минуту назад, то уже воодушевился разоблачить Мудрого Филина не пойми в чем. И как он себе это представляет — доброе утречко вам, ай погодка сегодня хорошая, славно поработаем, кстати, а почему игрушки работают как противоядие от чудовищ, так, что ли?! Нет, такое нельзя болтать кому попало, а кому попало странному так тем более. Да и попробуй это завуалировать, поэтому можно разве что заглянуть в закрома его кабинета в надежде на какой-нибудь намек. И кажется, я знаю, куда деть всю эту детскую энергию, то бишь просто направить ее в нужное русло.

— В школу ты не потащишься, а разгадать тайны игрушек не терпится, значит?

— Да! — сказал он с охотой, аж заулыбался. Как дело доходит до шалостей, детей хлебом не корми, дай что-нибудь сломать, разбить, разлить и в таком духе, но сейчас самое время!

— Хочешь помочь — тогда отвлеки нашего начальника любым безопасным для всех способом и желательно надолго. А я тем временем проберусь к нему в кабинет и поищу что-то связанное с монстрами.

— Хм… Я что-нибудь придумаю!

Есть у Мудрого Филина привычка начинать новый день с кофе в своем кресле — наша школа, вот почему выглядит вдвое моложе возраста и без видимых болячек, записывайте, кому надо! Правда, он варил себе двойной, а то и тройной эспрессо, прямо-таки ядреное пойло не для слабонервных, от одного запаха можно было пуститься в пляс. Я сделал вид, что проверяю части конвейера, ведь лучшая засада у всех на виду, ДеВи наплел учителю что-то про автобус, просып и пробку, прикинул план и молча рванулся во входную дверь. Операция «Подпали филину крылья» начинается с минуты на минуту, а если он не при чем, то просим прощения, погорячились, с кем ни бывает!

Сначала было тихо, я уже подумал, что Три Полоски все испортил нам, но тут что-то грохнулось снаружи, разбилось с весьма понятным звуком беды, тут без начальства не обойтись. Зря не верил в мелкого, сработало как по маслу — я прямо-таки слышал, как Мудрый Филин поперхнулся от внезапного грохота и более чем резво для своего возраста ринулся в эпицентр заварушки. Не знаю величину проблемы, но будь то хоть метеорит, вряд ли он станет разгребать ее, поорет на кого-нибудь для профилактики и вернется. Короче, времени от силы минут пять, руки в ноги и бегом!

Входная дверь хлопнула стартовым пистолетом, и я стрелой пролетел весь рабочий цех вместе со ступеньками на второй этаж, буквально с ноги ворвался в сдержанные, скучные тона скромного дупла. Первым делом обшарил стол с кипой всякой всячины вроде бумаг и канцелярского барахла, дерзко и опасно переворошил там весь порядок, но компромат требует жертв. Если он вообще есть — документы, статистика продаж и расходы меня не впечатлили, тогда я заглянул в ящики, но и там из интересного разве что пачка крекеров и банка шоколадной пасты, каждый успокаивает нервы как может. А вот последний оказался заперт на ключ — это уже заявочка на что-то важное и ценное, еще и замочная скважина блестела в сравнение со всем остальным.

Я пересмотрел кучу детективных фильмов, примерно знал укромные места и ураганом прошелся по всем таким. Коврик около входа и под диваном там же — ничего! Под цветочным горшком на окне, за батареей — мимо! В книгах на полках, в шкафах за рабочим столом и сбоку от окна — пусто! В комоде, плинтусах, на длинных лампах — нет, нет, и еще раз нет! То ли мы с Мудрым Филином одинаковое кино смотрим, то ли он превзошел сценаристов и просто носит ключ с собой. Одно радует только, там явно не окровавленный топор…

Дверь распахнулась без звука шагов по ступенькам, еще и с жутким скрипом, как если бы гвоздем по ржавчине провели. Я обомлел, сердце сжалось до размера оливки и чуть кольнуло, спасибо, что не остановилось — фух, выдох, за очень-таки сомнительными вещами меня застал не их владелец, а всего лишь ДеВи. Он зашаркал кроссовками по паркету, футболка мокрая в подмышках, на лбу сияют ручьи пота, но рожа довольная, как у артиста во время оваций зала, прямо-таки задыхается от радости.

— Я сделал… как ты… просил! Меня не… заметили…

— Надеюсь, натворил что-то серьезное?

— А то! — гордо выдохнул он и выпрямился, как солдат для вручения медали. — Я пробрался в машину грузчиков и опрокинул пару коробок. Теперь все ссорятся, потому что одна разлетелась. Игрушки запачкались, и они не знают, что делать.

— Молодец, — сказал я. А потом дошло, что похвалил ребенка за пакость, но я и не претендую за звание родителя года в общем-то. — Так, выручай, где-то здесь спрятан ключ — давай проштудируй все незамыленным взглядом…

От безысходности я осматривал рамку картины и каждый сантиметр стены, подумывал одолжить у кого-нибудь металлоискатель.

— Вот какой-то.

Шея хрустнула и стрельнула током из-за резкого поворота. ДеВи, будто чтобы подчеркнуть мою тупость, медленно взял ключ со стола и выставил его перед моим вытянутым в удивленную трубочку лицом. Я попытался выдохнуть все раздражение, получилось громче гудка парохода — он не переворачивал все верх дном, а потом обратно, не заглядывал в каждую щель комнаты, даже и десяти секунд не потратил на поиски.

— Где он лежал?

— На черной штуковине для ручек и карандашей. А ты не видел?

— Видел, конечно, — просто решил сделать генеральную уборку, а для этого сначала генерально намусорить!

Вот кто оставляет ключ на самом видном месте, в такое и не подумаешь заглянуть — в следующий раз пусть висит в ключнице на стене вместе с кодом от сейфа и банковской карты, чего уж мелочиться! Я покраснел от провала такого масштаба, вряд ли кто-нибудь во вселенной чувствовал больший позор, а этого гаденыша на смех прорвало, аж за живот схватился, как бы пупок там не надорвал! Чтоб ему не так весело было, я небрежно забрал ключ у ДеВи и в отместку приказал сторожить дверь.

Почему-то я надеялся найти какой-нибудь блокнот с именами всех детей и пометками «убит, не убит (нужное подчеркнуть)», а лучше признание в чем-то гадском, список маньячных дел на худой конец, но никак не гору писем — молю, хоть бы не переписка с престарелой возлюбленной! Я знал почерк Мудрого Филина, корявый, будто и правда птичья лапа старалась, поэтому сразу понял, что сверху лежал начатый ворох извинений для Богатой Выскочки — ох как мне хотелось скомкать его и выбросить в окно, мол, затерялось где-то, испарилось, не судьба. Ниже лежало письмо от директора школы, он уж больно беспокоился, что игрушки есть не у всех детей и не просил, а почти что требовал устроить благотворительную акцию. На самом деле, там на каждой бумажке было за что зацепиться, но мы и так уже кучу времени потратили, поэтому я просматривал все по диагонали.

Гневно-ответное письмо без обратного адреса уже намекало на темные делишки, а суть мне вообще не понравилась — Мудрый Филин запоздал с сообщением о чем-то кому-то почти на месяц, и теперь есть хороший такой шанс, что вмешается полиция, а потому сюда кого-то пришлют, чтобы все уладить. Самого раздражает куча местоимений, но там не только без имен, но даже ни намека на конкретику. А слово кошмар мозолило глаз, по-любому же секретный код, еще и в конце говорилось, что его нужно поймать. А что случилось месяц назад — правильно, сбежал этот псих, и в город приедет кто — конечно же, парочка бандитов, помочь ему отделаться от полиции! И плевать бы на эти мафиозные разборки, но при чем тут дети, монстры-маньяки и игрушки, которые якобы помогают первым от второго. В общем, тут два варианта, либо это банда, которая провозит что-то незаконное внутри медведей, а их приятель просто спятил и теперь портит всю малину, либо то же самое, но они все за одно похищают сопляков, а в игрушках жучки-маячки.

Я думаю, на дне этого ящика Пандоры еще столько всего нашлось бы, что руки почернеют, но сигнализация зашипела:

— Армани, кто-то идет! — ДеВи вгрызся в меня испуганным взглядом, будто я был знатоком щекочущих ситуаций.

— В шкаф. Быстро!

Хорошо, что идея пришла в голову раньше, чем та успела ее обдумать, а то началось бы, мол, там куча вещей, а вдруг не поместимся — я считаю, иногда нужно отключать мозг и давать волю древним инстинктам. Я почти перепрыгнул через край стола, как в боевиках, и заскочил в шкаф даже быстрее мелкого, растолкал все пальто и куртки, чтобы мы точно поместились. Вот же гадство — изнутри ручек не делают, поэтому как я ни старался, а осталась малюсенькая, но очень неуютная щелочка. Еще и попался нам не шкаф, а пылесос какой-то, я видел кучу пылинок в узкой полоске света, не задохнемся, так закашляемся. Я-то владел искусством беззвучного чиха, а вот ДеВи вряд ли, потому как он все больше всасывал воздух, и что-то мне подсказывало, случится не тихий пуньк, а целый пушечный выстрел. Пришлось быстро закрыть ему нос двумя пальцами и молиться, хоть бы не рвануло.

Приемом саспенса Мудрый Филин владел неплохо, ставлю уверенную четверку — тихо, тихо, тихо, и тут как ворвется в комнату на манер разъяренного быка во время энсьерро[1], громко пыхтит, и пар прямо-таки валит изо всех мест. У стола он нашел какую-то бумагу, поставил там пару закорючек и хорошо, если бы на этом все закончилось, но ему вздумалось застучать туфлями в нашу сторону. И совсем не до шуток стало, когда горошинки на старомодном галстуке показались в щелке, а карие глаза, казалось, заглянули прямо в скукоженную душу — все, это уже конкретная finita la comedia[2], можно выходить с поднятыми руками.

Я серьезно подумывал отпустить ДеВи и дать ему уже наконец прочихаться — если помирать, так с пальбой и музыкой! Но что-то Мудрый Филин не спешил нападать на двух беззащитных мышей, просто закинул ладонь на шкаф и шарил по верхушке, при этом подпрыгивал и кряхтел из-за низкого роста. Мне уже хотелось выйти помочь ему, вежливость никто не отменял даже в паршивой ситуации, но он все-таки схватил какую-то громоздкую печать и обрушил ее на лист бумаги. Наконец-то дверь хлопнула, стены вздрогнули, картина плюхнулась на диван, а мелкий мог чихнуть.

Пронесло так пронесло, я думал такое только в фильмах бывает!

Мы выбрались из пыльного плена, жадно глотали воздух и улыбались друг другу, как напарники после удачного ограбления банка с перестрелками, полицией и прочей атрибутикой. И вдруг у меня мозг помутнился от кислородного коктейля после голодовки — дело в том, что я кучу раз видел эти толстые мазки картины, но и не догадывался, кто это, пока вот случайно не взглянул на дату и подпись. На холсте красовался скорее совенок, нежели филин, да и я заставал его чаще в бешенстве, а здесь он был по-настоящему счастливым, как если бы спас целую страну и очень гордился этим. И вот как даже предполагать предположение, что эти добрые глаза на самом деле накладные, а наставнические руки, которые всему учили меня, могут творить что-то похуже подзатыльников?

Да я бы и тогда не поверил во всю эту чушь, не схвати я случайно одну бумажку из ящика, сам не замечал ее в руке все это время. Я разгладил комок и вчитался, хотя там цифр больше, чем слов — ох лучше бы это была пошлятина какая-нибудь, да хоть давно подписанное мое увольнение, но никак не месячный отчет о похищениях детей по всему миру! Это уже пахло так, что отмыться только в химчистке. И что вообще за соревнование, кто больше детей напохищает, в стиле полоумных сект, а то начальник-сектант — горе на производстве! В общем, точно ясно одно, а именно, Мудрый Филин как-то связан с этим психом, но я, пожалуй, задержусь на стадии отрицания денек-другой для приличия. Можно и прямо спросить с компроматом перед лицом, но я теперь сомневался, положительный он или отрицательный персонаж во всей этой истории, и как бы не получить пулю в лоб тогда уж.

— Что там, Армани? — сказал ДеВи, когда увидел белое, как мука высшего сорта, лицо.

— Не повезло нам, о монстрах ни слова…

И не соврал же, а то, что у меня начальничек с приветом — это уже моя забота, да и разбрасываться обвинениями рано еще! Мелкий явно расстроился, что тот не оказался главой сообщества монстров, а может, просто задумался, где теперь такого искать — плевать, надо линять, пока грозная птица не прилетела обратно в гнездо.

В раздевалку мы вернулись без происшествий и подозрительных взглядов, хотя Луи заметил, мол, я притопал первым, а одеваюсь последним. Я быстро напялил комбинезон, вытолкал ДеВи в школу, напомнил не забыть рюкзак, а то так и пошел бы налегке. Перед уходом он пригласил меня в школьный кружок монстроискателей, выслушать все новости и идеи, за одно познакомиться с их главной девчонкой-монстроведкой. Заманчивое предложение, если будет выбор между этим и пялиться в стену весь день, но пока что у меня есть занятия поинтереснее на досуг. В общем, утро вышло адреналиновым и смена началась бодро, вот только после тех писем творчество как-то не шло — мысли витали в облаках совсем уж не радужные, а я то и дело подозрительно косился на Мудрого Филина.

[1] Энсьерро — старинный испанский обычай, суть которого заключается в том, чтобы убегать от боевых быков по специально оборудованным улицам.

[2] Комедия окончена (пер. с итал). — Прим. авт.

Питер Фирдан

28. 09.199Xг., 09:28 AM

Кафе «Молочные радости»

В одной из газет (того сорта, где печатают дешевенькие статьи) некий психолог рассказывал о «феномене навязчивого знания». Суть его заключается в том, что, когда мы узнаем о чем-то, быть может, даже ложном, это находит подтверждение в обыденной жизни. К примеру, иной раз человек, услышав, что женщины улыбаются чаще мужчин, действительно станет повсюду замечать именно улыбающихся женщин, а не мужчин. И пусть к психологии я относился крайне скептично, нечто подобное случилось со мной сегодняшним утром.

За все время работы в кафе я еще не наблюдал столь уникальной картины, а именно огромного числа посетителей, занявших каждый столик — возможно, ввиду грядущего Дня детей. В большинстве случаев с чадами проводили время матеря, пока у их мужей выдавались более важные дела, чем пустая трата будня. Однако после того, как впервые за двадцать пять лет я вспомнил о своем отце, мироздание в одно мгновение перевернулось с ног на голову. Моему удивлению не было предела, когда все — подчеркиваю все! — мягкие диваны были заняты мужчинами с сыновьями самых разных возрастов вплоть до позднего подросткового. Неудивительно, сложись у прохожих впечатление, что кафе принимает исключительно мужчин, а девушкам и женщинам вход сюда воспрещен. В своей фантасмагоричности это походило на горькое издевательство со стороны судьбы.

На долгое время я застыл, парализованный абсурдом происходящего, и безмерно радовался столь ненавистному костюму белки — он скрывал все краски и тона онемевшего лица. Округлая рыжая голова изнутри была устлана мелкой сеткой, которая прятала мой вид и вместе с тем позволяла видеть окружение. Не передать, в какой транс в какое беспамятство мне довелось впасть, когда каждый столик поместился в одном из десятков квадратов этой сетки, и мой рассеянный взор улавливал все изображения одновременно. Воздух переполняли звуки (и даже нечто похожее на запахи) детства: та самая легкая, пустая, но теплая и ценная болтовня об оценках, книгах, фильмах, планах на летний отпуск и ближайшее будущее, обещаниях научить домашним делам, какие должен уметь каждый мужчина и, разумеется, об отношениях с противоположным полом — как мужчины с мужчиной…

Несмотря на прохладу утра, меня окатила волна нездорового жара. Вместе с тем во мне закипало чувство, какому трудно дать четкое название, чувство, совмещающее страх, отчаяние, гнев и зависть. Я был единственным человеком, находящимся в кафе без отца.

К моему великому счастью, бурный поток заказов нахлынул подобно струе холодного душа, смыв все глупые мысли и переживания. Следующие несколько часов прошли в обыденной суете: заказы, приготовление, столик, и все это повторялось мучительной петлей час за часом, день изо дня, из года в год. Разумеется, в одиночку я чисто физически подолгу справлялся со всем этим, а порой путал столики или забывал приложить трубочки. Лишь к полудню я, задыхаясь от перебежек в душном костюме, наконец обрушился на стул позади барной стойки и на пару минут скрыл себя от чужих глаз. Беличья голова вместе с моей опустилась на столешницу, а мысли заструились, сменяясь одна другой в считанные секунды, как вспышки искр.

Погрузившись в грезы, я представлял себя на месте этих юнцов, многие из которых не осознавали своего счастья, принимая все это как данное. Я же просто мечтал провести день, какой мы проводили с отцом в детстве, обнять его — того человека, а не тем, кем он стал в один злосчастный миг памяти… «Так-так, что на этот раз будешь? Снова клубничное?», точно так бы сказал он. «Нет, надоело. Можно мне крем-брюле?», странным образом отвечал я. В то время я обожал клубничный вкус, считая, что клубника и молоко созданы друг для друга, как звезды для небосвода. Теперь же на дух не перевариваю любое мороженое.

Вдруг на барную стойку упали тяжелые руки, зашелестев страницами меню, застучали пальцами. «Так, а кто… у кого бы… Есть тут кто живой?». Я вскочил со стула и звучно задел теменем всю конструкцию моей древесной крепости. Клиенты попятились в страхе и от стука и, к тому же, оттого, что в их сторону смотрела замершая, выпрыгнувшая, как черт из табакерки, белка со скошенной набок головой. Пару мгновений я недоумевал, как мог спутать мысли с реальностью, но затем быстро поправил голову и поприветствовал их.

— Нам, пожалуйста одно крем-брюле мороженое и два молочных коктейля — ванильный и шоколадный. Хоть разик попробую, что за напитки такие. Так-так, — он открыл кошелек и задумчиво осмотрел купюры, — а с сотни сдача будет?

Так вот в чем причина моего замешательства: голос в страшной степени походил на голос моего отца в те его молодые годы, хотя, быть может, это память нахально сглаживает отличия. Что удивительно, ни внешности мужчины, ни мальчика лет пяти-шести, что стоял рядом и смотрел на меня несколько испуганными глазами, я ничуть не запомнил. Мое внимание заострилось на двух других, казалось бы, маловажных вещах: портмоне в одной руке мужчины и широкой дорожной сумке в другой. В раскрытом портмоне, точно дьявольски подмигнув, блеснула пропускная карта, на которой, кроме имени и должности, виднелся знакомый знак… А когда они рассчитались и направились к столику, я жадно осмотрел и ту широкую сумку, а вернее, ее содержимое — однотонную синюю униформу и цветастую кепку «Тедди’с Хоум». И тогда детали этой скромной мозаики сложились в одну общую, более ужасающую картину. Вчерашний вечер и этот новый день даже человека, который не верил во влияния на его жизнь извне — каким, к слову, считал себя и я — подтолкнули бы заметить череду странностей. Накануне я обнаружил игрушку отца, а утром в кафе жизнь наглядно показывает мне о возможностях упущенных и позже… предоставляет свежие? Неужто судьба отчетливо велит нам встретиться? Что ж, Бенедикт Савва, я не упущу этого шанса хотя бы для того, чтобы взглянуть на удивленное и, надеюсь, покалеченное малиновым стыдом лицо.

Пока я управлялся с аппаратом, взбивающим молоко, пока наполнял вафельные рожки шариками мороженого, мысли мои витали в далеких глубинах разума. Скроенный наскоро план не отличался хитростью и тем более безопасностью, но в тот сумбурный момент это было лучшее, что я мог предпринять. Я медленно продвигался с подносом между ныне пустующими столиками и нервно кусал губы в своей дурной привычке детства. К этому часу кафе заметно поредело, и все же слева от мужчины с мальчиком сидела (впервые за день) рыжеволосая девушка с молодым человеком, мимолетный любопытный взгляд которой вполне мог уличить меня в незаконности действий.

— Ваш заказ, — начал я намеренно тихо и с дьявольской лаской в голосе, — мороженое и коктейли. И поспешу осчастливить: сегодня вы наш пятидесятый по счету гость, и вам положен свежий вишневый морс за счет заведения.

Основные стаканы и чаши я переставил с подноса, разумеется, в высшей степени аккуратно, а обещанный презент резко наклонил, будто у меня вдруг свело руку в страшной судороге. Когда липкий напиток побежал широким пятном по столу, я тотчас же принялся осыпать их извинениями, весьма скромными, чтобы казус не привлек лишнего внимания, и все клялся принести взамен пару кексов. В то же время я еще раз окинул взглядом зал, убедившись, что меня скрывает колонна по центру, а влюбленная парочка за соседним столиком не замечала никого и ничего вокруг. Как же было стыдно обманывать столь приятных людей, которые вместо негодования, напротив, причем как отец, так и сын, бросились промокать стол салфетками.

Безнадзорная сумка осталась на ближней половине дивана, маня видом заветного портмоне. Несколько мгновений я все же решался на свое безнравственное дело и наконец прижался к столу, упорно предлагая помощь, а сам, как ловкий мошенник — во всяком случае мне так казалось — осмелился запустить руку внутрь. Между тем эти добрые люди вытирали дальние уголки стола и даже приподняли вазочку с декоративными цветами, тщательно промокая под ней, как не справился бы, пожалуй, и я сам.

Во мне кипел поток страха, заставляющий сердце биться не слабее отбойного молотка! Отнюдь непросто было раскрыть портмоне одной рукой, затем двумя-тремя пальцами вытянуть пропуск из прозрачного отсека и бросить вещицу обратно в сумку…

— Это, кажется, мое, — сказал вдруг мужчина холодным тоном, как судья, выписавший смертный приговор отъявленному злодею. Он выхватил портмоне, пересчитал купюры и удивленно вскинул бровью, увидев пропуск в моей застывшей руке — мне почти удалось провернуть свой план.

Воистину смехотворно! Я был пойман, как мелкий карманник, юнец-беспризорник, пытавшийся украсть горсть конфет в магазине. И в которой раз за день я поблагодарил костюм за то, что он скрывал всю уродливую глупость моего лица в тот момент.

— Это… Хм. Интересный случай…

— Я… я…

— Успокойтесь, бога ради… и прошу, садитесь с нами! Я постараюсь забыть об этом, если вы расскажете правду.

Мои колени немощно согнулись под силой волнения, и я рухнул на диван, позабыв, как двигаться и уж тем более говорить. Мальчик, без сомнений, записал костюм белки в список ночных кошмаров и прижался к стене почти вплотную, а мгновением позже перебрался под столом на сторону отца.

— Не сочтите за грубость, но ваш костюм выглядит нелепо, уж извините, и явно мешает вам — такая жара на улице, а в нем должно быть и вовсе удушливо. Снимите уже наконец эту маску.

В тот момент я действительно задыхался от стыда и не мог не повиноваться просьбе мужчины, будучи во власти его будущего решения. Лица обоих несколько даже смешным образом изменились, когда я медленно снял с себя рыжую голову, положив ее на диван. Большинство посетителей, должно быть, полагали, что подобная работа под стать молодому приветливому мужчине, а потому мало кто ожидал увидеть зрелое, покрытое щетиной лицо, ныне багровое, как томат, сморщенное и едва ли не слезливое.

— Вот удивили, так удивили, мистер…

— Фирдан. Питер Фирдан — теперь вы знаете мое имя, и ничто не мешает вам обратиться в полицию.

— Так-так, давайте не будем добавлять офицерам работы: у них и без того хватает забот. Только вчера вот поймали какого-то мужчину, да только что-то не верится мне в его причастность, но сейчас не об этом… Зачем вы это затеяли?

Мой мозг, сплющенный от давления, работал до презрительного скверно, и я не смог вымолвить ни слова.

— Не ради денег ведь, правда? — продолжил он, сделав глоток молочного коктейля.

— Пропуск… Мне нужен был лишь пропуск в «Тедди’с Хоум». Чтобы встретиться с вашим начальником…

— Неужто вы по поводу вчерашнего случая? Вы отец той девочки? Да уж, мне рассказали мельком про это безрассудство…

— Не знаю, о чем вы говорите. Это личная причина, оттого мне и нужно было в тайне. Он… мой отец. Говорю прямо, чтоб вы не мучили меня сотней вопросов.

— Бенедикт Савва? Постойте, вы же назвались…

— Да, я знаю, кто я! И знаю, кто он. Он — предатель, причастность к роду которого вызывает у меня тошноту.

— Ох… серьезный случай.

— Так вы это называете?! Серьезный случай? Это ужаснейший из всех случаев, напрочь испортивший всю мою жизнь! Уж не до смеха, знаете ли! Случай… Сначала отцы любят сыновей, гуляют с ними, осыпая любовью, заботой, тоннами сладостей и напитков, а после ни с того ни с сего — случай, видите ли! — бросают семьи. Заклинаю вас, мистер, чьего имени я так и не узнал в ответ, не станьте таким же горе-отцом для вашего сына.

Когда я возбуждался, мне трудно было сдержать себя от повышенных тонов, и почти все посетители кафе косили на нас взволнованные взгляды. И видимо, я вконец рассвирепел, если мальчик дрожал с закрытыми глазами, вцепившись в руку отца. Однако на лице мужчины виднелось суровое спокойствие, а в синеве глаз — штиль вместо бушующего моря, какое могло быть ответом на мои раздражения.

— Уверяю вас, ни одно обстоятельство в мире не заставит меня бросить семью.

— Что ж, это радостно слышать, а теперь… прошу простить, но я на работе, и надеюсь на понимание во всех смыслах сегодняшней встречи. Впрочем, если вы решите обратиться в полицию, я не стану противиться и заплачу штраф.

— Постойте, — сказал он в высшей степени мягко, но напрочь обездвижил меня. — Я так и не представился, вот вам мое полное имя печатными буквами.

Мужчина вел себя в высшей степени странно: обращался со мной уважительно, не разгневался за попытку кражи, не желал сообщить в полицию, хотя имел на это полное право, а в следующий миг и вовсе протянул руку помощи в виде пропуска. Звали его Рональд Рид, и пусть этот дневник (а значит и я сам) навсегда запечатлеет имя, которое блестело на глянцевой карточке в свете потолочных ламп, будто покрытое золотом. Пока я читал сведения о нем и рассматривал фотографию, в мою повисшую ладонь втиснулась жесткая ручка сумки, где аккуратно лежал синего цвета комбинезон.

— Я только попрошу вас принести мою форму и оставить ее возле шкафчиков в раздевалке, куда я приду около половины пятого.

Некоторое время я продолжал стоять в безмолвном удивлении.

— Но зачем вы это делаете?

— Я все еще слабо понимаю вашу историю, мистер Фирдан, но вижу, что вы очень нуждаетесь в этом. Я всегда говорю Виктору, моему пасынку, представлять чужую боль, как если бы она была на своей коже. Так намного проще ощутить чужое горе. Предложи мне кто-нибудь встретиться с отцом, я бы все на свете отдал за этот шанс и цеплялся бы за любую возможность. Вот только теперь это не под силу никому. У вас же еще есть время, и кто знает, сколько у вас его осталось…

Подле барной стойки, точно стервятник, кружил нервный клиент, вызывая меня каждые пятнадцать секунд, и нервно выстукивал ногтями ритм своего раздражения.

— Мотивы наших встреч с отцами в корне разнятся.

— Думаю, вы ошибаетесь…

— И как бы то ни было, я обязан отблагодарить вас чем-то гораздо большим, нежели словами. Быть может, деньгами?

— Рассказом о вашей прошедшей встрече. Больше всего на свете я люблю истории. А передать кусок бумаги из рук в руки — многого не стоит… Бенедикт Савва обычно находится в кабинете после дневной смены, то есть примерно с трех до пяти часов после полудня.

Наверное, именно тогда я поверил в рок судьбы, иначе просто невозможно объяснить, почему само окружение вторило этой встрече.

Я вновь облачился в костюм и обслужил заждавшегося у барной стойки клиента, а вскоре принес Рональду Риду и его пасынку лучшие свои кексы с шоколадной начинкой. Перед тем как уйти, они подошли на миг ко мне, пожелав удачи, и тот славный мальчик Виктор (какое странное созвучие имен!) улыбнулся напоследок. Когда последний человек покинул заведение, я наскоро всюду прибрал и там, где сидели мои помощники в семейных делах, обнаружил плюшевого медведя размером с половину моей ладони. Мне так и не удалось узнать, было ли это намеренным поступком или случайностью, и во мне боролись два чувства: благодарность и отвращение.

Наконец я зашвырнул плюшевую мерзость в ящик к остальным утерянным игрушкам и был всецело готов ко встрече с Бенедиктом Саввой, отцом в первую очередь этой проклятой фабрики игрушек и только потом уже — моим.

Алек Рей

28.09.199Xг., 05:40 AM

Дом детектива полиции Алека Рея

Человек не воин, не борец, не полководец, пока не потерпит неудачу. В победе нет ничего уникального. Она может случиться в первый раз, может на 20-ый, а может не случиться. Она не мотивирует, наоборот, расслабляет. Поражение — это своеобразная проверка на профессиональную пригодность. Только тот, кому хватило силы духа подняться после падения, считается полководцем. Ведь если ты смирился, ты потерял это звание.

Сегодня я прошел посвящение в полководцы.

Кошмары не исчезли.

5:40 утра, рассвет. Звонок в дверь. За ним череда стуков. После сытного ужина и вечернего спокойствия сон был крепким. Обычно я вскакивал от каждого шороха за окном, но теперь через 9 секунд. Пагубная трата времени в трудных ситуациях. Гость в это время — одна из таких.

Глаза не открылись полностью, но в узкую щель различали комнату предельно четко. Концентрируясь на этом поле зрения, удалось спуститься на первый этаж по ступеням. Коридор и прихожая вытянись в бесконечность, двери я не видел. Звонок стих. Стук продолжался. Сильный в своей слабости, он предупреждал о беде. Вместе с ним слышались женские стоны, всхлипывания. Писк в ушах заглушал все остальное, я слов не разбирал. Продвигался в полутьме. Походка была шаткой, как по песку, я проваливался в глубокие насыпи.

У бесконечности есть финал. Дверь появилась неожиданно, пришлось резко затормозить, чтобы не удариться носом. Обычно я долго бежал, пока не спотыкался; тогда я падал и просыпался.

Щеколда отъехала в сторону, замочная скважина дважды лязгнула. Казалось, это случилось без моего участия. Я не помнил своих действий. Бледная точка вдалеке быстро приближалась, увеличиваясь в размере. Женский кулачок метил в дверь, но прошел через пустой проем. Из-за разницы в росте был близко к моему кадыку. Рефлексы сработали без сознания: перехват, толчок в сторону, движение телом в обратную.

Кошмар в кошмаре — коробка в коробке.

Влажные глаза распахнулись, выпустив слезу. Первые лучи солнца превращали их в алмазы с центром из аквамарина. Самое красивое и ценное, что у меня было. Я жадно проник в них, как никогда раньше. Светлые волосы представились рыжими, медного цвета. Остальное было в тумане на периферии зрения.

Во снах я виделся с Мариной очень часто. Это был единственный удачный способ. Фотографии — это тусклое, мертвое, образ в голове — яркое, живое. Каждую встречу я отпускал с трудом. Через боль, но мы снова были вместе. Это мука, это счастье и несчастье одновременно.

Я слышал зов, жалобный волчий вой. Но даже тогда смысл терялся.

Движение навстречу, к ней в объятия. Подвох обнаружился на полпути. Марина представлялась мне четко: каждая веснушка, родинка, шрам и волосок. Веснушек не было, отличительного элемента. Это образумило меня, я вцепился ногтями в дверной проем.

— Алек, молю тебя, помоги! Нашу Владу… ее нет…

Не сон. Кошмар оказался реальностью.

Не кофе, не новые энергетические напитки, не холодный душ, а стресс — вот что лучше всего активирует организм. Искажения реальности исчезли: четкое зрение, идеальный слух, ясность мыслей. Весь спектр движений вернулся ко мне. Я круто развернулся, прикрыв дверь, и устремился в кладовую комнату. Стационарный телефон на стене мог сорваться под натиском моей ладони, труба из пластмассы могла треснуть. С такой быстротой я еще не набирал номер полицейского участка.

— Пап, что… что случилось?

Гудки, чертовы гудки! Звучало, как похоронный бой колокола. Никто не отвечал. Это говорило о беде. Дежурный всегда сидел на посту, он принимал ночные звонки по всему центральному району. Наивная часть меня надеялась на безответственность. Отлучился поесть? В туалет? Почему не добежал к телефону даже через минуту? Я знал причину: у нее было имя.

Важна была каждая секунда. Оправдал себя: погоня за маньяком, сражение с ним и расследование улик в футболке и семейных трусах помешает делу. Трубка упала, закачалась на весу, подобно маятнику. На первых ступенях еще слышался гул гудков, один протяжный на 4 моих шага. Алисия стояла наверху лестницы, испуганная, но еще сонная, с растрепанными волосами и в ночном белье. Прижалась к стене, пропустив меня, словно я был несущимся локомотивом, услышала грозное:

— Следи за телефоном! Узнаешь у них обстановку. Запрись, не вздумай выходить. Услышишь что-нибудь — кричи в окно!

Преступники, ранения, начальство были простым, понятным, а вот эмоции… В тяжелые моменты я поддавался им, как Роуч сдавался пачке сигарет. В сущности, одно и то же. Зависимость, покорность, притупляющая разум, соответственно, мешающая делу.

Паника передалась Алисии. Ночная рубашка подрагивала от частого сердцебиения. Глаза распахнулись, выйдя из дремотного состояния, зрачки расширились. Пусть боится! Страх направлен на спасение. А спасаться было от кого. От того, кто проник в соседний дом, причем неслучайно. Это предупреждение.

За порогом дома близился рассвет, фонари еще горели. Трудно найти укромное пятно тени. Дорога вверх по улице, выход на центральную. Все статично, тишина. Внизу по улице городская кошка перебегала дорогу к мусорным контейнерам. Зрение дает далеко не пресловутые 80% информации, а зачастую только половину. Закрыл глаза, прислушался. На смежных улицах собачий лай. Нечастый, при опасности был бы оглушительным. Человеческих звуков нет. Наконец повернулся лицом к ветру и вдохнул. На это полагаюсь слабо, но характерная вонь вспомнилась бы. Ничего.

Соседний дом в целом повторял черты нашего. Двухэтажный, заостренный на крыше для чердака, с деревянной оградой, гаражом. Одно отличие: у нас был только задний двор. У семейства Дроговичей перед входом рос газон, местами виднелись приземистые туи. Боковым зрением молодые деревья напоминали детей, силуэты всех, кто был похищен. Они пришли посмотреть и принять в свои ряды новичка.

Калитка приоткрыта для меня, скрипит на ветру. Музыка тоски и безнадежности. Мои туфли простучали по каменной плитке быстрым ритмом, наперекор ленивым дверным петлям. В гостиной горел свет, и сквозь орнамент тюли различался женский силуэт на диване. Руки сложены на лице, плечи подрагивают. Изредка кулак ударяет обивку.

Слова брани с боковой стороны дома привлекли меня. Я зашел за угол. Мой сосед сидел на корточках под окном второго этажа. Карманный фонарь освещал землю вокруг, единожды белый луч устремился на стену и оконную раму. Казалось, Алекса Дрогович направлял на изучение следов все внимание. Меня услышал, когда я приблизился вплотную и нарочно издал шорох с помощью пальто.

— Кто здесь?! А, это ты, Алек… Ох, зря Эмилия подняла тебя, не для детектива это работа. А для отца!

Он выпрямился, поравнялся со мной в груди. Внешность, поведение, слова — все в нем озадачило меня. Лицо красное, в особенности лоб. Разозлен? Бил себя? Пышные брови нависают над глазницами, сходятся на переносице. Явное раздражение. Глаза усталые, малоподвижные, белки очень красные. Не ложился спать ночью или заснул под утро? Из-за мыслей или действий? Небольшие отеки под глазами. Широкий нос багровый, опухший. Плакал? Крылья носа трепыхаются, дыхание поверхностное, частое. Губы плотно прижаты друг к другу, углы тянутся вниз. Запах алкоголя изо рта уже кислый, нечеткий. Пил вечером? В малых количествах, чтобы успокоить нервы? Вечерняя ссора? Возможно: вчера за ужином слышались крики.

Все указывает скорее на гнев, чем на переживание или волнение.

Эмилия преждевременно подняла панику? Владислава осознанно покинула дом? Не думаю. Она бы не волновала родителей в такое трудное время. Она как подросток безрассудна, вспыльчива, но не настолько. Плюс в полиции случилась беда. Без осмотра улик сказать невозможно.

— Подростковый бунт, черт его бы побрал! Уж тебе-то это должно быть знакомо. Вырастили дочерей на свою голову, называется, а?

Собачий лай оборвал меня на полуслове. Из глубины двора сверкнули желто-зеленым глаза. Крупная сука породы питбуль метнулась к нам, поравнялась с хозяином. Обычное приветствие всех гостей, не привыкла за 10 лет. Холка вздыблена, как заостренная скала. Пасть обнажает ряд зубов. Капли вязкой слюны вылетают при каждой подаче голоса.

Громкие звуки всегда раздражали главу семейства. Сейчас вдвойне. Алекса глухо осадил питомца ударом ладони по крестцу. Лай резко оборвался, сменился скулением. Он протащил суку за ошейник к вольеру на заднем дворе. Засов металлической дверцы лязгнул. Порода потребовала залаять снова. Тогда по широкой челюсти пронеслась хлесткая пощечина.

— Гавкаешь, псина?! Теперь-то глотку драть вздумала, когда не нужно?! Чего ж ты молчала, шелудивая, когда она уходила! Жрешь за четверых, а толку от тебя…

Я рассчитывал обнаружить следы на заднем дворе. Теперь найти их, средние девичьи, между гигантскими будет трудно. В полиции есть выражение: меньше копов (на месте преступления) — больше шанс (удачно раскрыть дело).

Алекса вернулся и продолжил раздраженно:

— В общем, Алек, не трать свое время. Пленка-то все записала. Я ж тебе не говорил вроде? Купил камеру еще недели две назад, вон поставил на забор. Все сняла, все! Как раз во время шумов наверху помехи какие-то — подправила запись, чертовка, она ж там разбирается в этом. В общем никаких маньяков, ты не беспокойся. На тебе, давай, дом. Ты лучше пойди в комнату ее, ты ж, небось, сразу видишь все укромные места. Где-нибудь будет дневник ее, такие нынче в моде, а там она по-любому написала, куда пошла. Скорее всего, к пареньку своему… Найду — задам и ей, и ему трепку, и не посмотрю на то, что им уже по восемнадцать! А я тут пока… Попробую хоть какие-нибудь следы найти.

Долгий выдох, набрать свежего воздуха для успокоения духа. Мы замолчали. На обоих лицах мелькало раздражение. Белый луч фонаря, как нож, был направлен мне в грудь, растекался кругом по кофте и краям пальто.

— Алекса, будь рядом с Эмилией. Я во всем разберусь, — сказал я, легко приобняв его, и усилием направил к наружной части дома. Четыре медленных шага вместе с ним.

— Еще чего! — Он, дернув плечами, сбросил мои руки. — Я ее отец, а не ты. Не забывай это! Я найду свою дочь. Либо сам, либо с твоей помощью — и никак иначе!

— Пожалуйста, уйди. Ты уже допустил ее пропажу, теперь мешаешь мне найти.

— Это я мешаю? Ах да! Как же это я забыл… Я мешаю тебе быть папашей номер один в мире. Она всегда любила тебя больше, трындела тебе секреты, а когда воспитывать — всех собак на меня спускаешь. Добрый полицейский нашелся тут! А может… она у тебя спряталась, а ты ее сейчас прикрываешь? Уж больно ты какой-то спокойный!

Работа детектива вынуждает скрывать чувства или вообще убивает их. Логика и расчет вместо эмоций. Я не согласен: слепая логика ведет к цинизму, равнодушию; слепые эмоции — к глупости, рассеянности.

Владислава была дорога мне. Именно поэтому я схватил Алексу за рукав кофты, воротник и с силой потянул за собой, как он тянул питбуля. Горячая иностранная кровь вскипела. Свободная левая рука направилась мне в челюсть. Череда движений: отпустить кофту, захватить предплечье, перехватить другой рукой, завернуть за спину, прижать к стене, упереться весом тела. Смотрит вдоль стены, косится на меня. Пытается высвободиться, но только больше трется щекой.

— Ублюдок! Хочешь сам вернуть ее! Герой чертов! Чтоб она думала, что ты сам все сделал. Чтоб еще больше тебя любила, а на меня плевала. Я жалею, Алек, жалею, что поселился рядом и давал нянчить ее тебе и твоей девке приютовской…

Пространство меркло. Внутренний демон пускал туман в глаза, заставляя забыть все вокруг. Все, кроме ярости. Сдерживаться было трудно, все силы тратились на это. Хруст костяшек. Напряжение в теле. Комната допроса: кровь, усмешка, гнев, безумие. Я вспомнил, я прекратил. Застыл без движений, ослабив захват. Стоял, как робот без энергии. Алекса повернулся. Хотел кричать и мстить, но пустой взгляд испугал его. Я не видел, но понимал.

Никто не имеет права грубо отзываться о Марине.

Удар о стену и крики в утренней тишине не остались без внимания. Из-за угла выбежали двое. Замерли, увидев сцену неясного происхождения. Я чувствовал их присутствие, запахи. Ладони с силой давили в стену с двух сторон от Алексы; это мешало ему сбежать. Тонкие пальцы коснулись моего предплечья. Боковым зрением я различил медный цвет волос. Нажим был слабый, но руки быстро ослабели и повисли вдоль тела, а сам я отошел на 2 шага назад.

Образ, который Алекса оскорбил, только что спас ему жизнь.

— Чертова семейка детективов, — шепнул хозяин дома и сплюнул на землю возле моей туфли. Эмилия поспешно увела его домой, поглаживая по шее.

Хлопок двери вывел меня из ступора.

Алисия стояла передо мной почти вплотную, неподвижно. Внешний вид старался убедить в спокойствии, хладнокровии. Выпрямилась. Плечи расправлены. Макушка достает моего подбородка. Ни печали, ни злости на лице не было.

Язык тела, в отличие от мимики, подчиняется неохотно. Взгляд беспокойный. Переходит от ближней точки виденья к дальней, от реальности к мысли. Одна ладонь накрывает другую, собирает кожу в складку, щипает. Незаметная привычка отвлекает от чувств, снимает напряжение. Дышит быстро, сбивчиво. Пар изо рта выходит неравными порциями. Все тело мелко дрожит. И плечи, и руки, и ноги — казалось, еще секунда, и она согнется, упадет на колени.

— Что ты тут делаешь? — сказал я раздраженно.

— Мэд Кэптив…

— Да, я догадываюсь…

— Нет! — звонко перебила она. — Он не сбежал. Дежурный отходил… в уборную. Даже смешно как-то. Я не стала говорить, что… похищение случилось рядом с нами. Все-таки это… кто-то другой, папа.

С такой же абсурдностью можно было сказать, что вода сухая. Неудачная шутка. Алисия не проявляла признаков смеха, лжи. Наоборот: хорошая весть далась ей труднее плохой. Мне тоже.

Если не Мэд Кэптив, то кто… «Братья»-сообщники? Другой маньяк, действующий независимо? Или сыграл роль феномен «подражания»? Найдутся ли последователи детоубийцы, готовые подражать этому ужасу?

Все перевернулось. Запуталось. Окончательно.

— Пришла сообщить об этом.

— Сообщила. Теперь быстро иди домой.

— Нет, я останусь с тобой, я помогу тебе.

— Смотреть личные дела, улики и даже преступников за стеклом — это одно. Но сейчас мы на месте происшествия. Здесь, возможно, орудовал маньяк, и неизвестно, где он сейчас. Это моя работа, Алисия. Опасная работа.

— Напомню, мистер Детектив, Мэд Кэптив за решеткой.

— В мире есть 6 миллиардов потенциальных преступников. Один их них, скорее всего, был здесь. Игры закончились, Алисия, понимаешь? Как тебе это объяснить?

— Никак не надо! Я все понимаю. Сначала это было из любопытства, потом да, игрой в детектива, а сейчас… Это уже личное! Мы с Владой дружим с детства, и я не буду сидеть сложа руки. К тому же, мистер Детектив, нужно учитывать круг знакомых… жертвы. Мои слова о помощи — это не пустой звук; я знаю Владу, знаю места, где она может прятать нужные для дела вещи. Я останусь здесь и наконец впервые осмотрю место похищения.

— Зачем?

— Чтобы доказать в первую очередь тебе, что… все очень странно. Я не отступлю.

Упрямство передалось ей от матери: Марина, если загоралась идеей, ни доводы, ни мольбы, ни физические преграды не могли ее остановить.

— Хорошо. Вот тебе предполагаемое место улик. Осматривай, если считаешь себя детективом из романов. Стена, земля, плитка и прилегающий к ней газон. Хочешь помогать — пожалуйста!.. Кричи и беги, если увидишь, услышишь или почувствуешь подозрительное.

Проблеск улыбки среди печали. Алисия на секунду позабыла о хладнокровии, зато мышцы вспомнили. Все тело продрогло разом. Без контроля зубы громко стукнули. Ладони стали быстро тереть плечи. Хватило ума выйти на улицу в футболке. Я снял пальто, грубо от раздражения накинул ей на плечи. Возражать не стала, настолько замерзла.

Я оставил Алисию. Это дело в точности повторяет предыдущие, значит улики она не испортит. Их просто нет. Поверхностного взгляда хватило, чтобы это заметить. Но камера наблюдения, которую упомянул Алекса, должна полностью прояснить дело.

Боковая сторона ограды. Пластмассовая коробка выделяется, как человеческая голова на пике. Расположение делает ее недоступной: только члены семейства Дроговичей и их соседи могли помешать записи. Объектив отблескивает в утреннем свете. Устройство лишено экрана. Из кнопок только пуск, она же стоп. Индикатор мигает красным, говоря о приостановке работы. Провода отходили от задней части камеры и тянулись вдоль забора к заднему двору.

Электроника привела меня к сараю. Рядом с ним был вольер питбуля; сука, как страж, предупредительно загавкала. Быстро сопоставила мой запах и полученную пощечину и утихла. Внутри провод проходил по полу между вилами, молотами, газонокосилкой, пока не возвысился на стол. Упирался в боковую часть монитора.

Трансляция прекратилась. Кнопка меню. Выбор функции «просмотреть запись». Объектив камеры захватывал боковую часть дома, окно Владиславы и передний двор. На видео вверху отображалось время часового пояса поминутно, внизу — время записи с точностью до секунд. Длительность: 630 минут 17 секунд. В итоге камера работала с 19: 12 до 05:42 непрерывно.

Незаменимая вещь для расследования, хотя принижает достоинства детектива. Острый ум не нужен, когда есть прямая подсказка. Я готов променять всю славу сыщика, только бы она показала внешность и действия маньяка.

Начал проигрывание записи. Пышная борода Алексы растянулась на весь экран. Губы были напряжены, пока он устанавливал камеру на заборе. Качество картинки хорошее, видны были отдельные волоски. В ускоренном режиме все двигалось с комической быстротой, как в немом кино. Алекса ушел в дом, включил на веранде свет. Вышел курить в кресле, пить любимую ракью. В комнате Владиславы включался и выключался общий свет, позже тускло горела настольная лампа.

Глубокой ночью картинка однообразная. Ветер слабо колыхал туи. Сука патрулировала территорию, метила ее всеми видами выделений. Лаяла на уличную кошку, пробежавшую по забору за полночь. Глава семейства проверил передний двор, успокоил питомца.

Промотал больше 10 часов, вплоть до примерного времени происшествия. Ничего странного не заметил. Вернул обычный режим за 8 минут до того, как Эмилия пришла к нам. Я всматривался в каждую часть экрана: дверца калитки, передний двор, кусты, окно.

Момент похищения настал… На записи появились редкие помехи, через 2 секунды исчезли. Показалось, что в окне мелькнули слабые вспышки. Странность заняла всего 15 секунд.

Больше ничего. Владислава исчезла…

Рама не открывалась. Входная дверь тоже. Через забор никто не пролезал. Сука спокойно лежала на коврике веранды.

Через 8 секунд Алекса открыл окно, бегло осматривая территорию дома. Первее него на улицу выбежала Эмилия; трижды споткнулась на каменной плитке. Глава семейства вышел вслед за ней, но взглянул на камеру и направился в сарай. Запись остановилась. Видимо, он просмотрел ее и от бессилия пошел под окно Владиславы. Там я его встретил.

Я снова просмотрел последние минуты. Подойти к камере незаметно невозможно. Приостановить запись и вырезать фрагмент тоже. Время часовое и время записи целостны. Владислава просто исчезла из своей комнаты…

Запись выключилась. Я долго смотрел на черный экран. Я думал.

Вру. Я не знал, о чем думать.

Может ли быть преступление не только без улик, но и без преступника? Нет… Нет-нет… Бред, полный бред!..

Отрешенность. Я не помнил, как покинул сарай. Мозг работал в другом направлении. Глаза получали мало информации, но заметили, что на место происшествия пришел еще детектив. Затертое пальто. Стянутый на затылке пучок волос. Сосредоточенно осматривает местность. Открытый глаз смотрит в лупу, опустившуюся почти на землю. Аккуратно переступает следы на земле. Это было смешно. Неловко, как в фильмах.

Только через секунду я осознал, что это Алисия. Как же она была похожа на детектива. В частности, на меня. Стаж, уважение и Роуч Андерсон позволяли мне носить неофициальное пальто. Но не только внешностью, поведением тоже. Многие вещи, действия она узнала от меня и использовала их правильно. Разговаривала вслух по привычке. Казалось, что отдает приказы подчиненным офицерам.

Гордость и страх одновременно.

Обернулась, посмотрела на меня. Беспомощный виноватый взгляд. Я так же смотрел в глаза родителям похищенных.

— Я… ничего не нашла. От слова совсем.

— Знаю. Видел запись с камеры наблюдения.

— Камера! Точно, как я могла забыть… Ты знал! Мне можно было не тратить силы.

— Сама просилась расследовать.

Это выглядело, как поучительный поступок с моей стороны, как шутка. Но никто не улыбнулся: я был в состоянии между мыслями и реальностью; Алисия только больше нахмурилась. Ирония заключалась в том, что мы горевали об отсутствии преступника, а не о его наличии.

— Видишь, папа, этот случай такой же, как и другие. Похищение и никаких улик. Однако это не Мэд Кэптив, поскольку он сейчас в тюрьме и — по лицу вижу — камера никого не обличила. Так что он оказался безумцем, чей ум принял на себя новости о похищении детей.

— Может быть. Идем в дом.

Узкая веранда. Собачья подстилка справа в конце, столик и кресло слева. На столике было не убрано. Пепельница необычно забита свежими окурками. Журнал о воспитании подростков шелестел на ветру, его придерживал стакан для виски. Оконная рама над спинкой кресла была опущена, окно закрыто шторкой изнутри. Но мой слух различал обрывки спора о том, как нужно было воспитывать Владиславу. Эмилия героически сдерживала натиск сурового нрава Алексы, но дрожащий голос выдавал слабину.

Каждый переживал горе по-своему: через гнев и через слезы.

Переступить порог дома оказалось трудно. Владислава обычно встречала нас, проводила меня в гостиную, Алисию в свою комнату. Без ее приглашения, искренней улыбки я чувствовал себя вором.

Прихожая ощущалась безжизненной, незнакомой. Я осматривал обои, мебель, картины, статуэтки, как в первый раз. Свет горел повсюду, словно Владислава была мотыльком, способным вернуться. Ружья на стене не было. Подарок деда Алексы, закоренелого охотника. Коллекционный раритет, рабочий. Любящий внук протирал его каждый день.

Видимо, камера потребовала не только наличные и скопленные деньги…

Второй этаж, проход к комнате Владиславы. Дверь приоткрыта, свет проникает в узкую щель. Вырванная дверная ручка на полу. Заперлась на ночь? Не хотела видеть отца? Алекса заметил это уже в момент похищения и выломал замок. Царапина на обоях сбоку от прохода. С силой толкнул дверь, когда выбегал? Удар о стену, действие инерции вернули ее к дверному проему.

Я нажал выключатель, как только вошел, и зажмурился. Мне нужна была долгая работа глаз, а от яркого света они устают быстрее. За время привыкания к темноте изучил запахи. Легкий запах пота, табака и спирта. Естественно для Владиславы и Алексы. Открыл глаза. Утреннее солнце выходило из-за горизонта, создавая полумрак в комнате. Идеально.

Окно напротив входа открыто. Створки трепыхаются, ледяной ветер проникает сквозь кофту. Это сделал Алекса. Закрыл, осмотрев раму на предмет царапин, грязи, одежды. С наружной стороны на шляпке гвоздя зацепился кусок шерсти. Кашемир, темно-зеленый цвет. Свитер Алексы.

Письменный стол заставлен вещами. Владислава увлекалась фотографией с детства. За 6 лет она заполнила до конца 3 фотоальбома. Из них 2 лежали стопкой слева, а хронологически новый был раскрыт на краю стола. 14 пустых ячеек в начале. Бумага местами сморщилась от капель жидкости. Слезы? Ножницы лежали сверху. Рядом целлофановый пакет со старой пленкой и разрезанными частями фотографий. В дальнем углу стола лежал коробок спичек. Просматривала работы и захотела сжечь неудачные? Нет, 14 неудачных работ подряд не бывает. Творческий кризис?

Выше стола на полке стояли в ряд 3 фотоаппарата: старинный пленочный, компактный цифровой и цифровой зеркальный. Эволюция их приобретения. В конце ряда пустое место и просветление в тонком слое пыли. Одного не хватало. Объективы направлены на пакет с обрезками фотобумаги, словно Владислава заставила их смотреть на уничтожение совместных трудов.

Ящик стола закрыт не до конца. Осталась узкая щель в сантиметр. Внутри два пригласительных письма от вузов. Факультет фотографии и юридический факультет. Второе полностью помятое. Скомкали в шар, потом выпрямили? В нем информация о зачислении в университет, стоимости годового обучения, списке учебников. Первое занятие пройдет в понедельник следующей недели. Алекса подал документы без решения Владиславы? Предмет ссоры?

Кровать скошена на 15-20 градусов. Промежуток между стеной и спинкой у изголовья заметен. Владислава бы поправила перед сном. Задел Алекса? Или это произошло в момент исчезновения? Одеяло лежит складками, откинуто резким движением, верхний край и угол направлены в сторону окна. Вскочила от испуга? Увидела что-то в окне? Нет. В комнате, перед собой? Двинулась вправо. Простыня сдвинулась в эту сторону. Упала с кровати на пол? Крем для лица и духи разбросаны возле тумбы; кружка устояла, расплескав воду. Пыталась взять что-то с тумбы? Среди вещей на полу маленькая фотография. Кровать, окно. Ракурс снизу. Коврик около тумбы и комода смят, сдвинут в сторону. Пятилась к стене? Дальше еще фотография. Отличается только наклоном. Зачем сделала несколько подряд? Спешила? Боялась, что не успеет?

У стены на полу записная книга. Раскрыта в конце, карандаш лежал в углублении переплета. Последняя запись: «негатив». Почерк малоразборчивый. Писала быстро? Рука дрожала от страха? Слово подчеркнуто двумя линиями. Нижняя обрывается на середине. Прервал похититель? Я открыл первую страницу и прочитал запись. Это оказался личный дневник Владиславы.

Алисия знала принцип работы. Не мешать. Молчала, держалась рядом, повторяя мой ход. Смотрела разрезанные фотографии, читала письма только после моего изучения. Самостоятельно проверила платяной шкаф, теперь светила фонарем под кроватью. Я поручил ей узнать записи Владиславы за последние 14 дней. Личные мысли, если читать, то наиболее близким людям.

Фотоаппарат моментального действия лежал левее. Последняя фотография осталась в разъеме. Я собрал все 3, сравнил их, положил в карман брюк. Устройство оснащено вспышкой, снимки получились различимыми. Но повторяли одну и ту же картину.

Что же Владислава пыталась запечатлеть?

Долго смотрел на стену, представлял сцену похищения. Зеркало висело над комодом справа. Единственный немой свидетель. Профиль маньяка отразился в нем, но извлечь изображение невозможно. Кто этот чертов человек? Спрашивал я себя, желая разбить зеркало. Оно показывало только меня.

Голова заболела. Затошнило. От беспомощности. От непонятности. От этого кошмара.

Снаружи ничего. Внутри беспорядок. Преступника нет. Похищение случилось.

Это против логики. Против здравого смысла.

Что происходит?

Я не понимал.

Алисия сидела за столом, отложив фотоальбомы в сторону. Повседневные записи пролистывала быстро, на интересных останавливалась. Свет настольной лампы слабо достигал меня. Я осмотрел постельное белье, коврик и пол, где было оставлено последнее послание. Лупа и пинцет работали совместно, выискивая волосы и клочки одежды. Волосы: 5 длинных головных на подушке, 2 коротких голенных на одеяле, 3 средних закрученных лобковых на простыне. Подойдут для сравнения. Чужеродных, даже от Алексы, на полу не оказалось. Твердые крошки, на вкус хлебные. Мелкие куски ногтей.

Я уже не удивлялся отрицательному результату.

— Что-нибудь есть в дневнике?

Алисия медлила с ответом. Я подошел, заглянул через левое плечо. Она смотрела на последнюю запись.

— Негатив, — повторила шепотом. — Папа, даже после всего ты правда думаешь, что это сделал… человек?

— Да. Не животное — это точно.

— Если прошлые факты можно было оспорить, то запись с камеры наблюдения четко показала тебе. Никто не вторгался к Дроговичам, равно как и никто не покидал дом…

— Хочешь сказать, Владислава все еще скрывается в доме?

— Нет. Нечто похитило ее в самом доме… Какое еще доказательство нужно, чтобы ты поверил, что здесь орудует кто-то или, лучше сказать, что-то неизвестное нам?

— Алисия, это не сюжет книги. Это жизнь, и в ней бывают сложные вещи. Но не смешивай, пожалуйста, вымысел с реальностью. Это оскорбляет меня и как человека логики и науки, и как детектива.

Она выпрямилась во весь рост от возмущения.

— Лучше бы тебя, папа, оскорбляло отрицание очевидного!

— Не малолетней необразованной девушке учить меня ходу расследования.

— Просто послушай меня, поверь мне…

— Нет, это ты опусти максимализм и услышь от меня горькую правду жизни. За 17 лет работы я с точностью могу сказать одну вещь: преступник всегда человек. Я видел разное. Очевидные убийства. Замаскированные под убийства животными, под несчастные случаи природы, техники. Самоубийства, как истинные, так и поддельные. Преступник всегда человек! Так было, есть и будет. Прими простую истину, если мнишь себя детективом.

— Вот поэтому ты и не можешь раскрыть это дело… Из-за узколобости!

Алисия метила в больное место; хуже всего, она знала об этом.

Три коротких шага разделяло нас. Я резко подался вперед, вскинул ладонь вверх и в сторону. Она не шевельнулась, не моргнула. Смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Темное существо мелькнуло в ее глазах, и я обернулся на секунду, посмотрел на комнату. Понял: этим монстром было мое отражение. Рука опустилась и безвольно повисла.

Мое овладение собой только усилило ее горечь. Казалось, она хотела удар, чтобы заглушить другую боль.

Избыток чувств. Согнулась, зарываясь лицом в пальто, и заплакала. Дышала часто, сбивчиво, как при удушье. Все тело дрожало, не только спина и плечи. Я приобнял ее, приложил подбородок к макушке, и Алисия обхватила грудь и крепко стиснула меня.

— Влада… Мы еще позавчера виделись… говорили о проблемах, о парнях, о школе, смеялись, а теперь… Папа, если я тоже бесследно исчезну, обещай подумать над моими словами.

— Не говори глупостей. Я тебя не потеряю.

— Пообещай! — крикнула она.

— Обещаю.

Через минуту Алисия отстранилась. Сказала, что нельзя заставлять Дроговичей ждать.

Перед уходом я поправил кровать и коврик, поднял вещи с пола. Оставлять беспорядок в комнате не было нужды. Алисия поставила 4-ый фотоаппарат на полку и выключила лампу. Когда мы были уже в коридоре, она метнулась к столу, задержалась там. Вернулась ко мне. Из кармана на джинсах виднелся край маленькой фотографии.

Тишина на первом этаже. Дроговичи перешли из кухни в гостиную и молчали, словно здесь запрещался даже шепот. Сидели на диване порознь, почти что на разных концах. Алекса ссутулился и оперся локтями о расставленные колени. Правая нога дергается в ритм волнения, и все тело дрожит от этого. Стук и трение о пол оглушают. Рассматривает узор на ковре. Ладонь переминает волоски на подбородке, ломает их. Эмилия застыла. Взгляд, движения, эмоции; казалось, сердцебиение и дыхание также замерли. Словно позирует художнику. Черты внешности и лица правда были нарисованными, даже идеальными в чем-то. Они всегда пленили меня, напоминали, за исключением цвета волос, Марину. Я вздрагивал при ней и стыдливо всматривался, как в призрак. Алекса замечал это и первое время после ухода Марины считал, что я желаю Эмилию.

Я перешагнул дверной проем, ковер приглушил мой шаг. Пришлось прочистить горло. Оба оживились. Эмилия медленно повернула голову. Быстро прочитала результат в моих глазах, и измученный взгляд полностью потух. Алекса встрепенулся и вскочил с дивана, выпрямился во весь рост.

— Вот и ты наконец-то! — сказал он гневно. Помнил еще ссору на улице. — Чего так долго делал там? Уже куча времени прошло, а мог бы сразу пойти осмотреть дом. Ладно… Убедился-таки, что она сбежала?

— Нет, Алекса, это не побег. Это похищение.

— Да быть такого не может! Повторюсь: это она из-за университета бунтует. Вчера письмо пришло — так она скомкала его и на стол бросила, нахалка! Подал документы, оплатил учебу на год вперед, купил все учебники — что еще нужно? Учись не хочу, называется. Я пашу, чтоб моя дочь получила хорошую работу, а она… А она дура мелкая! Заладила со своими фотоаппаратами, чтоб им пусто было! Этих фотографов вон, как рыб в море — и все бедняки. Но ничего, пойдет, пойдет, как миленькая. Еще спасибо скажет лет эдак через десять. Хоть бы дожить с этими ее выходками… В общем сейчас же съезжу к ее пареньку домой и обоих поймаю за руку. Расследовать тут нечего, Алек, иди-ка ты домой!

— Не сомневайся в словах детектива. Если не веришь мне, пересмотри запись с камеры наблюдения.

— Да черт бы побрал эту технику! Подделала она все, как пить дать!

— Исключено. Здесь это сделать невозможно.

— Но… Хм! Вы же сами вчера радостно трубили во всю, что поймали психа этого, чтоб ему… отрезали… язык, самое меньшее. Чушь несешь какую-то, Алек! Нора бы гавкала на чужого, как бешеная, но ведь молчала же. Вот на Владу и не стала. Да и вор украл бы карту памяти, а может, и саму камеру в придачу. Чего это я тебе простые вещи растолковываю.

— Я был бы рад поверить в это, Алекса, но случилось похищение. Я осматривал почти все места преступлений, я видел это много раз. Скорее всего… у Мэда Кэптива есть сообщники и они используют искусные методы маскировки.

— Как так… Нет, нет-нет-нет… То есть она… и правда?..

— Я уверен. Мне жаль, Алекса…

— Уверен он! Ты только в этом и уверен. В том, что все хреново! Полиция чертова! Не можете поймать кучку психов уже целый месяц. Ждете, пока всех детей вырежут, ублюдки! Патрулируете улицы каждую ночь? Упорно ищете маньяка? Все это хрень собачья! Где ваш хваленый девиз? Как же там… Защищаете? Спасаете? В жопе — вот где ваш девиз! Вы только и умеете, что вешать листочки на столбах и плакаться в новостях, как все хреново! И знаешь что, Алек, знаешь… Скольких детей ты упустил и не нашел? Детектив, называется. Но даже не это главное! Виновен ты, потому что не выполняешь свой долг… Ты виновен! А забрали дочь у меня!

Я мельком осмотрел гостиную. Продумал варианты действий на случай, если придется усмирять его пыл. Алисия и Эмилия помешают делу, большая вероятность зацепить их в драке. Осторожно нужно быть возле телевизора и комода с вазами сзади меня.

Алекса активно размахивал руками по ходу речи и сокращал расстояние между нами. Мое внешнее спокойствие раздражало его. Он остановил взгляд, полный гнева и зависти, на Алисии, словно винил ее во всех грехах. Я представлял, какие слова он скажет.

— Мою Владу забрали! Твоя же дочь жива и здорова… Будь ты проклят, Алек Рей! Будь проклята твоя немая рожа!.. Как же я жалею, что псих не ошибся домом… И я молю Господа, чтоб это когда-нибудь случилось. Чтоб ты понял, чего стоит другим твоя беспомощность!

Он намеревался ударить меня. Стоял напротив края дивана, и Эмилия попыталась остановить его порыв. Слабые пальцы ухватились за широкую руку, но были сброшены резким взмахом. Хрустнул костяшками, расправил плечи. Рванулся ко мне. В этот раз я ожидал вспышки гнева. Пока он говорил, я усмирял внутренних демонов. Чтобы не совершить ненужного. Мы уже готовы были встретиться. Я приготовился заломить кисть в запястье и сделать подсечку.

Боковым зрением заметил, что Алисия шевельнулась. Подумал, что она уйдет с места столкновения. Преждевременно обрадовался. Секунда — и она встала передо мной, лицом к Алексе. Я не мог видеть пронзительного выражения глаз, но глава семейства остолбенел. Нога предельно громко обрушилась на ковер, подняв в воздух клуб пыли.

Примерно 4 секунды ничего не происходило. Слышался только шум дыханий.

— Мистер Дрогович, я обещаю, что всеми силами, своими и чужими, найду и верну вам ее.

Уверен, она злилась не меньше меня. Семейные ссоры Дроговичей всегда печалили ее, а последняя случилась перед страшным событием. Инстинктивно или нет, оправданно или нет, но она винила его в этом. Все же сохраняла спокойствие. Это поразило меня. 3 минуты назад она плакала, казалась хрупкой, обессиленной, ищущей утешения. Теперь уверенный холодный голос парализовал Алексу, как выстрел.

— Ты? Обещаешь мне? Да кем ты себя, черт возьми, возомнила? Если уж сотня полицейских во главе с твоим папашей беспомощны, как слепые щенки, то ты, соплячка, — как безногая антилопа.

Схватила меня за руку, не оборачиваясь. Остановила. За оскорбление моей дочери я хотел ударить его. Если бы не она, сделал бы это уже дважды.

— Я использую все возможности и средства.

— Средства, средства… — повторил Алекса отрешено. Перевел взгляд на меня. — Может, дело в деньгах, Алек? Чертовы бюрократы мало платят вам, а? Прикажи всем своим псам в погонах обыскать каждую улицу, каждый дом в городе. Пошли как можно больше людей. Пока еще не поздно… Я заплачу, клянусь, я всех вас засыплю деньгами. Пятьсот тысяч тебе лично! Только бы увидеть ее еще раз… Мою Владу…

— Алекса, ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Если бы деньги решили эту проблему, я бы давно продал все, что есть… Мы будем искать Владиславу. Равно как и всех других.

Отказ сломил его. Лицо сморщилось, словно от жгучей боли, и ладони закрыли гримасу. Я видел, как затряслись ноги в коленях. Силы покидали тело. Алекса попятился, стараясь удержать себя. Эмилия обхватила его руку и подтянула к себе на диван. Упал громко и безвольно, как тяжелый камень. Плач. Громкие стоны, крики. Отчаяние. Нежная рука телесно напомнила о дочери. Горечь утраты охватила разум. Слезы и слюна протекают сквозь пальцы. Тело содрогается в жутких конвульсиях. «Нет, нет, нет», были слова человека, потерявшего все. Он повторял сокращенное имя дочери. Раз за разом, быстро. Казалось, ради этого и совершал новый тяжелый вдох. Звуки сливались в нечто неразборчивое.

Смерть разума выглядела страшнее смерти тела.

Мысли формировались в ужасные образы, оттесняли реальность. Вместо Алексы был я, вместо Эмилии — Марина, вместо Владиславы… Я не видел, только слышал. Наощупь нашел горячую ладонь Алисии, обхватил ее и устремился к выходу. Скрип двери. Хлопок. Стук каблуков по плитке. Частое дыхание. Приглушенные стоны Алексы.

— Поедешь со мной в участок.

— Спасибо, мне на весь день хватило работы детектива.

— Безопасность важнее.

— У меня школа. Это еще важнее…

— Пропустишь, ничего не случится.

— Папа… может, хватит меня тянуть… Что с тобой? Ты весь дрожишь…

Мы шли быстро, почти бежали. Я не выпускал ее руку. Я хотел чувствовать, что она рядом. Сжимал крепко, словно ее могли забрать у меня в любую секунду.

— Хорошо. Утро оказалось действительно трудным… Оставайся дома. Я позвоню, пусть пришлют полицейских для охраны дома. И не вздумай никуда выходить!

На протяжение месяца я отдалял страх. Я уверял себя, что похищения не выйдут за пределы моей работы. Не коснутся моей семьи. Я убеждал себя, что делал все для защиты Алисии. Отвозил ее в школу. Тайно отправлял офицеров, следящих за ней по дороге в офис полиции. Проверял ее комнату трижды за ночь. Просыпался от любого шороха за окном. Я надеялся, что лично меня это никогда не тронет. Но Владислава пропала…

Всего на дом ниже по улице! Все, что испытал Алекса, могло случиться со мной. Невозможно даже представить это горе, а испытать… Алисия — это самое важное, что есть в моей жизни. Ее потеря равносильна смерти. Я не допущу этого.

Фонари по нашей улице меркли, пока мы шли, а потом потухли.

Армани Коллин

28.09.199Xг., 12:07 PM

Неподалеку от Центральной школы города

Хочешь не хочешь, а в какой-то момент каждому приходится собрать крупицы мужества в ладошку, войти в пещеру и столкнуться лоб в лоб с мифическим зверем — это изменит тебя либо убьет, тут уж одно из двух. Мало того, что по статистике трусы живут дольше, так еще и ни в одной книжке не сказано, что за животина такая, а то я сразу бы прикинул шансы и повернул назад. Я просил Вселенную, чтобы это было что-то из учебника биологии, то бишь самое что ни на есть обычное. Засунуть голову в улей и вылизать мед вместе с каждой мохнатой пчелой? Проще простого! Переночевать в гадюшнике с клубком шипящих шлангов в обнимку? Да без проблем! Чего уж там, попасть в клетку к голодным львам и подружиться с их матерым вожаком — сущий пустяк, мелочь и вообще недостойно сравнения. Все они кусают сильно и без зазрений совести, но по делу, вроде голода (важная штука, не спорю), отстаивания прекрасной самочки (тоже понимаю) или защиты (за такое вообще не судят). А меня ждал питомник пострашнее — кусалось тамошнее зверье не так часто, зато выпивало литры крови и плевалось кислотой по самую душу, так что мозг разжижался до костей. Да-да, я имею в виду школу, рассадник инфекций и самых страшных животных на планете, а то и во всей в галактике в целом.

Настроение у Мудрого Филина с самого утра не задалось (мы с ДеВи даже знаем почему), он разбрасывался наказаниями направо и налево — и вот кому же еще идти раздавать игрушки, как не провинившемуся Армани на грани увольнения! Подло, очень подло, я же не успел ничего нового натворить и с Жадным Слоном не закончил, а два дела сразу — это свинство, переработка и вообще идите к Цезарю. Я брыкался и отнекивался, как мог, мол, у нашей мисс Вежливости Луи навык общительности получше моего будет, а Руди так вообще милейший в мире доисторический человек, детям полезно знать предков. Ага, размечтался — он даже не слушал меня и окатил таким суровым взглядом, что как бы новое пререкание не увеличило статистику смертей в городе на одного итальянца.

Короче, ситуация патовая, хоть заглядывай в местный театр на предмет актеров, но за добрую улыбку почему-то никто не работает. Вот и пришлось ползти раненой улиткой в пустыне, ноги каменные и по тяжести, и по виду, плохо сгибались и все норовили свернуть в ближайшую кофейню, парк или аэропорт за билетами домой. Со стороны я походил на смертника, который добровольно несет шею на свидание с гильотиной — хорошо, никто не спрашивал, все ли в порядке, не надо ли скорую вызвать, хотя успокоительные и не помешали бы. На входе меня остановила престарелая дамочка грознее всей полиции вместе взятой, а я притворился немым, молился, чтоб выгнала отсюда за молчанку, это уже приличное оправдание было бы. Не повезло — она посмотрела на сумки с медведями и фирменную кепку, смекнула, кто я, зачем я и откуда, и указательно махнула рукой, даже кабинет подсказала, да за что мне все это!

Начало радовало, я даже подумал, что сейчас всех отпускают пораньше, чтоб уж точно никто по темноте не шастал — левое крыло первого этажа пародировало загробный мир, тишина и покой, но за дверьми все-таки слышался галдеж разной степени дерзости. Коридор длинный, хоть олимпиаду проводи, но до жути узкий, а рядом с сопляками хотелось бы личное пространство шириной с километр. Я плелся в самый конец со скоростью три шага в минуту, проклинал сумки, которые трещали и шелестели, как бенгальские огни перед рупором. И вот проход сразу на пятый круг ада, то бишь к злым, унывающим и ленивым, я то тянул руку к двери, то убирал и бормотал гадости вперемешку со словами поддержки. Ты сможешь, Армани, план простой, зайти, разбросать игрушки и быстрее на выход, от этого еще никто не умирал (хотя точно не уверен!)

Стук каблуков с той стороны встряхнул мозг лучше холодного душа, а то и вовсе катапультировал его к более адекватному хозяину. В душе не чаю, зачем я со всей силы дернул дверь и полетел внутрь, как в зад ужаленный, еще и учительница за ней как раз выходила в проем, что-то болтала в сторону класса. Задачка не из легких — объекты А и Д движутся навстречу с бешеной скоростью; нужно рассчитать степень будущего позора, а времени на ответ нет, удачи! Дверь впечаталась в стену со звуком выстрела, чтоб на нас уставились даже с задних парт, могла бы еще и треснуть пополам для эффектности. Зато грохот остановил все вокруг — и время, и сердце, но самое главное, нас, причем в сантиметрах друг от друга, лоб в лоб, глаза в глаза, рот в… короче, не так я представлял себе выражение лицом к лицу! И тут до нее доходит, что буквально перед носом возник какой-то проходимец, но уж больно эмоционально — она карикатурно вскрикнула птичьим голоском и попятилась, как от заразного во время вспышки чумы.

Я почему-то сразу понял, что девушки на каблуках не приспособлены ходить задом-наперед от слова совсем, и рано или поздно ноги заплетутся. Даже не знаю, лучше бы упала или нет — мой внутренний горе-самец решил спасти даму в беде, а вместе с ней белую блузку и черно-юбочный зад от грязного поцелуя с полом. В кровь прыснул такой коктейль гормонов, что лошадей травить можно, но для меня это привычный напиток на каждый день — вот я и бросил все сумки, кинулся к ней и чуть ли не упор лежа принял, но подхватить успел. Картина маслом, я еле держу ее воздушную спину на полусогнутой ноге, а она вцепилась ястребом мне в плечи, и оба томно дышим под конец нашего секундного танго. Только вместо оваций класс взорвался таким смехом, писком и стуками по партам, что я почувствовал себя в цирке со слонами, гиенами и стаей лисиц. В итоге, на вид я полный идиот, а по ощущениям и того полнее, процентов на сто двадцать — хороша сцена, ничего не скажешь, достойна дешевых романтических комедий!

Когда я аккуратно поставил учительницу, она еще быстрее, чем вспомнить о равновесии, чуть ли не вытолкнула меня в коридор вместе с сумками и захлопнула дверь. И вот вся благодарность за спасение — да не за что, обращайтесь, всегда рад помочь!

— Ты, ты!.. Что ты устроил?! Кто ты вообще такой и почему ходишь тут, людей пугаешь?

Не буду врать, я уставился на ее неброскую красоту, это заложено в коде мужских мозгов, но еще и потому, что там все по золотой середине было. Волосы аля каштан растрепаны, один локон карикатурно свисает на миловидное лицо с пухлыми щечками, бордовыми, как бокалы с красным полусладким, прекрасный пример внешности без тонны косметики, губ до бровей и бровей до губ на пару с ресницами-граблями. Фигурка тоже не идеальная, но там, где надо, хватает, где не надо, поменьше, талия и грудь на месте, ноги очень даже человеческой длины, а кому надо больше, пусть ищет в журнальчиках Луи. Одежда застиранная, в школьно-приглушенных тонах, но опрятная и подобрана со знанием дела, а фиалочный парфюм с мускусом так вообще задурманил мою пустую голову — в общем, вещи и запах выдадут добрую часть секретов человека, быстрый тест на совместимость, и я уверен, мы подружимся, если доживу!

— Я… это самое… «Хоуми’c Тедд», твороблагительность.

Осел, какой же я осел! Сначала она по-детски сжимала кулачки от злости, будто хотела врезать мне, но воспитание не позволяло, и самые тупые в мире слова удивили ее, смягчили, такими можно обезоруживать бандитов во время драк. Хотелось провалиться куда-нибудь от стыда, она еще как назло пялилась на меня, но не глаза искала, а эмблему на кепке, быстро поняла, что к чему, неглупая же.

— Ох, почему ты так поздно пришел?

— Извините уж — личного водителя в другой куртке забыл, пришлось на своих двоих ползти!

— Просто… те дети, кому нужны игрушки, ушли… Нет, дело твое, конечно, но ты только зря потратишь время. Наверное, лучше тебе прийти в понедельник.

И мы замолчали — мда уж, ситуация бьет все рекорды тупости, тут и добавить даже нечего. Разве что пару ласковых на почтовый адрес судьбы, которая подмешивает мне в колоду даже не шестерки, а мятые фантики — кто бы сомневался, что из всех классов более-менее спокойный ушел, а мне остался самый ужасный! Меня мало волновало, спасает кого плюшевое зверье или нет и кому там не помешает еще один игрушечный оберег, но Мудрый Филин уволит меня, а потом убьет, нет, сначала убьет, а потом уволит!

— Значит, и на следующей неделе приду. Добрых дел много не бывает, — процедил я сквозь зубы, постарался улыбнуться.

— Я могу раздать их сама, чтоб ты дважды не ходил.

— Правда?! Я согласен! Чего бы это мне ни стоило. Кстати — чего именно?

— Добрых дел много не бывает… — сказала она и улыбнулась, аж посветлело на душе. С зарплаты обязательно пришлю ей огроменный торт во весь рост!

В общем, после такого я бы зацеловал ей руки, отреверансил и смылся на незаслуженный отдых, если бы за углом не послышалась какая-то возня. И плевать на соплячьи разборки, но учительница двинулась в гущу событий, а мне в ухо стрельнул голос ДеВи, поэтому я рванулся за ней — не оставаться же в стороне, когда наших бьют! Мне еще со спины не понравился белобрысый утырок за углом, на две головы выше и на годик-другой старше ДеВи, а в их возрасте разница приличная. Дело в том, что у него были жирные волосы, потная длиннющая шея и запашок такой, будто он всерьез считал, что настоящий аромат мужчины — это пот и сигареты, зато рубашка солидная, из каких-нибудь дорогущих бутиков и, небось, на заказ. Вишенкой на торте был мой медведь на вытянутой руке над головой и то, что ДеВи прыгал в попытках вернуть его, уже дошел до толчков. Сначала все были заняты своим, один издевательством, другой борьбой, а тощая девчонка у стены беспомощно смотрела на все это, наконец увидела нас и крикнула:

— Мисс Элиза, они…

— Я все прекрасно вижу, — перебила та и пошла на сближение. — Отдай ей игрушку!

Никогда бы не подумал, что в ней найдется такой грозный вид и суровый тон, я сам пригнулся, будто сейчас всем по шапке прилетит за счет заведения. А этот тип и глазом не моргнул — обвил рукой шею ДеВи и состроил до жути смазливую рожу, мол, да вы все не так поняли, это игры такие и вообще мы закадычные друзья, эдакий невинный потный ангелочек. Меня чуть не стошнило, когда он рассмотрел нас и быстро снял добрую улыбочку, а взамен раскрыл поганый рот:

— А то что?

Я уж подумал, у меня совсем крыша поехала, но у малявки и правда язык повернулся сказать такое учителю в лицо. Слова прямо-таки пригвоздили меня к полу, а от всевластного тона и взгляда, как на крыс у мусорных баков, так вообще тошнило. Элиза уже пылала от злости, но почему-то удрученно тупила взгляд в пол, будто это его школа, а звать его Бенджамин, и что-то мне подсказывает, этот засранец не в первый раз позволяет себе такое с ней.

— А то пойдем к директору. Мне кажется, драка с учеником младше тебя и кража игрушки тебе с рук не сойдет.

— Еще чего… Никуда я не пойду, а вы, мисс Бронкс, не имеете права и пальцем меня тронуть. Или вам напомнить, что вы работаете здесь только потому, что нет замены?

Видимо, этот рот, кроме гадостей, умел говорить правду, потому как Элиза действительно не спешила вести его к директору и даже не схватила за ухо, чтоб доходило лучше. Она, может, и не может, зато проходимец с улицы еще как — вот я и вцепился в его запястье и подтащил к нам, а тот и не сопротивлялся от неожиданности.

— Эй, сопля из задницы, хватит строить из себя царя. Пока не отдашь медведя и не извинишься перед всеми, никуда ты отсюда не пойдешь, понял?

— Пусти, ты… кто ты вообще такой! Деревенская училка нашла себе такого же нищеброда? Два сапога — пара! — Он поднял глаза к потолку, будто раздумывал над чем-то, ровно на театральную секунду. — Я же правильно употребил это выражение, мисс Бронкс?

Бедная Элиза и так была на грани нервного срыва, а эта пуля унижения пробила плотину самообладания, там уже собирались слезы. Я смотрел на мелкого уродца сверху-вниз, из меня прямо-таки вытекала злоба, кровь кипела, хоть чай заваривай, и все случилось само собой. Хлесткий хлопок пощечины превратил всех в восковые статуи с отвисшими челюстями, получи и распишись, что называется. Слизняк пискнул, замолк и схватился за бордовую щеку, которая пульсировала, как если бы из нее хлестала кровь, и такие глаза состроил, будто и не представлял, что за поведение может получить праведного ремня. Забавно, что Элиза двинулась вперед, присела перед паршивцем, который только что поливал ее грязью, и дотошно-заботливо стала осматривать горячее пятно — учительско-материнский инстинкт в деле!

— Ты в порядке? — сказала она.

— Уберите руки от меня! Я все расскажу отцу, и вам обоим влетит…

И после словесного плевка Слизняк рванулся по коридору с полными штанами поражения, про несчастного медведя и не вспомнил — скатертью дорожка, хотя нет, желаю пересчитать все кочки и свернуть шею на лестнице! Вроде справедливость торжествовала, но что-то никто этому не радовался. ДеВи молча стоял по-над стеночкой, очнулся, чтобы поднять игрушку и отдать возлюбленной, а Элиза вообще так и осталась на корточках, закрыла лицо ладонями-лодочкой и потихоньку начинала трястись. Моя беспечная выходка и стала той последней каплей, но подумал я об этом, естественно, позднее, чем надо бы, и мог разве что утешительно коснуться плеча.

— Идиот… Какой же ты… идиот! — крикнула она, будто я ограбил ее, а не спас, а потом и вовсе вскочила со слезами на глазах, чуть головой в челюсть не зарядила. — Что ты натворил?!

— А что, надо было и дальше позволять ему творить такое?

— Его отец — один из крупнейших спонсоров школы… Теперь подумай, нужно ли директору уменьшение финансирования, к тому же, из-за какой-то молодой беднячки. Что теперь будет со мной… А я скажу: сегодня же вечером меня уволят! Я только устроилась сюда. И знаешь, как трудно было пробиться без опыта, понимаешь ты или нет?!

Вроде учитель она, а знаток соплячьей натуры здесь я — понятное дело, никому он не нажалуется, в его возрасте это уже очень стыдно.

— Это я его треснул — пусть звонят в «Тедди’с Хоум», я все выскажу его папаше, аж уши завянут.

— Я несу полную ответственность за них и за все происшествия, а не ты… Кто тебя просил бить его!

— Здравый смысл! Дашь слабину один раз, а во второй еще хуже будет, и так по накатанной.

— Нет, теперь он еще сильнее будет меня ненавидеть, вспоминая этот случай. Ох, о чем это я… Не думаю, что проведу еще хотя бы один день в этой школе. Грустно будет прощаться с детьми, с которыми мы подружились… — И тут она неожиданно усмехнулась, это уже нервное. — Я очень надеюсь, что для меня найдется место в магазине игрушек.

Школьный звонок затрещал прямо над головой, орал во всю глотку нещадным звоном отбойника по церковному колоколу, но хоть перебил неловкое молчание. Элиза протерла глаза и молча пошла в класс, что тут еще сказать.

— Прости, я не хотел все испортить, — выдавил я из горла напоследок, больше ничего не смог.

— Я верю… Уходи, пожалуйста. Просто, уходи.

На удивление изнутри не послышалось смеха, чмоков и романтических напевов — дети вырвались в коридор, как бегуны на линии старта, но гудели в обратную сторону, спешили навстречу пятничным гулькам. Я подошел к ДеВи с его подружкой, волосы у того были разлохмачены, как гнездо однолапой птицы, а лицо краснючее, как будто еще от драки не отошел, стоял и перебирал сто тридцать шесть способов мести обидчику. Наверное, мысли и правда этим забиты были, потому как он не шибко-то удивился мне, хотя я скорее очутился бы на отвратной мыльной опере в театре, чем здесь.

— Что ты тут делаешь, Армани? — сказал он как-то неприветливо то ли от раздражения, то ли просто не хотел меня видеть.

— Меня заставили раздавать игрушки, но все обошлось и я уже свободен на все четыре стороны.

— Тогда можешь пойти с нами в…

Девчонка толкнула его локтем и шикнула, но ДеВи шепнул, мол, я свой, со мной можно сплетничать обо всем на свете.

— Приятно познакомиться, кстати! Меня зовут Виолетта, — сказала та тихим жалобным голоском и протянула ладонь на пожатие.

В приюте я видел кучу худощавых щепок, несмотря на приличную кормежку — у них ведь все не как у людей, сколько не корми, все нипочем, но вид этой девчонки пугал почище всяких фильмов-ужастиков. И не уродина же, наоборот, миленькая рожица, даже слишком, но черты до неприличного острые, как если бы ее обделяли в завтраках раз эдак сто тысяч. Кожа серая, тонкая, как лист вощеной бумаги, аж вены просвечивают, боюсь представить, сколько костей и суставов торчит под престарелой школьной формой, латанной-перелатанной, такие давно не носят. Ноги спичечные, еще и кривые, того глядишь сломаются на сильном ветру — Тонконожка, значит, грешно, конечно, но не на пустом месте же. И вообще пусть спасибо скажет, что не Заморыш или Гном, а то она малявка даже по своим малявочным меркам.

Во мне проснулся старший братец, вроде, а достойна ли она нашего красавца-героя — может, я и принял ДеВи, но этой нужно будет еще заслужить доверие и штампик «не гадость» на лбу. Вдруг это снаружи она жалкий вежливый цветочек, стоит тут, переминается с ноги на ногу и заправляет прядь волос за ухо, а в омуте души черти вечеринки устраивают. Ладно, плевать мне с высокой колокольни, кого там выбрала соплячья душа себе в соплячью пару.

Я потряс хилую ручонку из вежливости, и Тонконожка добавила:

— Так ты пойдешь в наш клуб? Убедишься, что мы не шутим и не врем.

— Да верю я вам. Неохотно, не на сто процентов, но даже один — это уже большое достижение.

Надо серьезно взвесить, стоит ли непонятная овчинка выделки — дело в том, что усталость навалилась на плечи, как упитанный друг ради покатушек верхом, но это может пролить каплю света на делишки Мудрого Филина, да и страшилки о монстрах заменят порцию книг и кино. Вот только есть нюанс в виде кучи детей, может, и не самых отвратных, но вряд ли уж милых и пушистых, а скорее напуганных и сопливых — ох, я еще тысячу раз пожалею, но дам им шанс, посмотрим, что из этого выйдет!

Мы потопали на второй этаж в штаб-квартиру или что там у них, но это оказался не какой-нибудь класс, не актовый зал и даже не туалет, то бишь все приличные места закончились. Тонконожка явно не умела молчать рядом с кем-то, пытала ДеВи вопросами о школьной бытовухе, но тот отвечал без энтузиазма и еле выдавливал какое-то подобие улыбки. Тем временем приветливый вид школы резко обрывался, мы шагали уже по старой лестнице запасного выхода в подвал, если не в самый ад — на нижних ступеньках у художника засохли все цвета, кроме черного. Сопляки нырнули в темноту и долго от них не было ни звука, я остался на последнем светлом островке и уже начал переживать, но тут с умирающим стоном заскрипели петли, а лампочка показала местный пейзаж. На самом деле, лучше не стало — вид ржавой двери, как у бункера времен Второй мировой, за ней пыльно-паутинные стены закутка с кучей метелок, граблей и газонокосилкой, а вглубь тянулся узкий коридор, будто созданный для съемок фильмов ужасов. И почему-то я не сомневался, что нам надо в самый пыльный, сырой и темный конец этого подвала.

— Из всех мест для обсуждения жути вы выбрали наижутчайшее в мире?

— Это точно, — поддакнула Тонконожка и засмеялась. — Зато учителя не помешают.

Она выставила ухо в проем, прислушалась и выдала экспертное мнение, мол, мы пришли первыми. И та рванулась искать главную монстроведку школы, а нам с мелким не оставалось ничего, кроме как двинуться по этому коридору.

Я приготовился выслушивать балласт гадких мыслей, о которых не треплются рядом с девчонками, но ДеВи держал все в себе, аж пыхтел от тяжести. Со мной явно что-то не то творится — казалось, радуйся тишине, но это молчание тягучее, едкое и горькое на вкус, да и не нравилось мне смотреть на хмурый комок лица и ломанные движения, будто он пинал воображаемые камни на каждом шагу. В итоге просто пошел вперед, даже не взглянул в мою сторону, а я и не собирался пытать его, сам расскажет, как созреет.

Мелкие плевки наверху светили не ярче звезд в тумане, но проход хотя бы не ветвился на сотню других, как лабиринт, и очень скоро бетонная кишка вывела нас в огромное помещение со всяким барахлом. Я разглядел очертания старых парт, кривых, сломанных или изрисованных похабщиной, таких же шкафов с комками пыли на провисших полках и кучу самых разных железяк. Центр этой свалки кое-как расчищен, и тут расставлены по кругу диван со стульями без спинок, а повсюду натыканы свечи в духе мистических ритуалов, но без пентаграмм на полу, и на том спасибо. С теплым светом этот кружок анонимных монстроголиков даже можно назвать уютным — все же в детстве мечтали об укромном месте, куда взрослым вход заказан. ДеВи зажег пару-тройку фитилей и плюхнулся на диван, как если бы отпахал трое суток подряд, выбил изрядное облако пыли, закашлялся и стукнул кулаком виноватую обивку.

— Армани, я злюсь! — сообщил он, когда я подошел. И опять замолчал, как будто мне нужно было переварить эту информацию.

— Не поверишь, но со зрением у меня все в порядке, да и с мозгами получше, чем на первый взгляд.

Я нависал над ним, давил морально, чтобы выдавить хоть что-нибудь, но он положил голову на спинку дивана и закрыл глаза, того глядишь и захрапит. С терпением у меня все плохо, но я пристроился рядом и героически в стиле буддийских монахов выждал, пока его язык устанет валяться без дела. Не прошло и десяти реинкарнаций колеса Сансары, как он перестал дышать в духе паровоза и прошептал с хрипотцой, как усталый путник у костра:

— Тебя когда-нибудь травили в школе?

— Шутишь, что ли, без этого никуда! Это как часть жизни и один из первых учителей. Однокласснички у меня были не сахар, мягко говоря, для некоторых подножка как «привет», толчок как «спасибо», подзатыльник как «не за что», а плевок просто так, забавы ради. Тут главное показать, что ты бешеный псих и с тобой лучше не связываться, а то так и не отстанут никогда. Вот и приходилось частенько пускать в ход кулаки, признаю, но по-другому какой-нибудь огрызок карандаша или собственный стул не отстоять.

— А научишь меня?

— Отец не показывал тебе хоть какие-то приемы? — спросил я, хотя прекрасно представлял ответ.

— Нет… Он, наверное, скажет, что драться нельзя.

— Хотел бы поспорить, но в этом есть доля правды… И это легко поправимо, а вот трусость нет. Я видел, как ты храбро полез на того гаденыша, который старше и больше тебя, и, по-моему, мы здорово проучили его.

— Это ты проучил… Ты! А должен был я! — Он повернул голову, щеки вздутые, красные, как томаты на грядке, кулаки так и чешутся кому-нибудь врезать, а на глазах слезы. — Я слабак, Армани, и драться я не умею…

— Вот-вот, поэтому сбавь обороты. У тебя шанс заработать фингал выше, чем поставить его, а какой тогда в этом смысл.

Я понимаю, что не проходил курсы поддержки сопляков, но ДеВи аж подскочил от возмущения, крикнул, мол, спасибо, утешил, так утешил, и карикатурно повернулся спиной ко мне.

— Так, ты не истери тут, а слушай и наматывай на свой пока еще метафорический ус. Итак, краткий экскурс в общении с уродцами… Первое, на обзывательства даже внимания не обращай, рук не хватит всех на место ставить, да и мест во всем мире тоже. Два исключения из этого правила — это когда распускают язык на друга или твою подружку, тут уже можно и вступиться, по настроению. Второе, лучшая драка — та, которой не было, поэтому-то у человека от тела отходят два длинных костыля, ногами называются, и ничего стыдного в этом нет, кто бы там что ни говорил. Но если уж убежать не получается, то остается пустить в ход верхние костыли, руками называются. И тут либо методом проб и ошибок на практике, либо сначала в теории, на секции по борьбе, я имею в виду. Запишись, осваивай потихоньку, и через пару лет будешь разбрасывать всех направо и налево.

— Мне нужно сейчас, а не когда-то там! Если бы ты не пришел… я бы не отобрал игрушку, и Виолетта могла бы…

Ему повезло, что дверь в подвал хлопнула и все раздражение ушло на второй план, а то я бы высказал за неблагодарность — я тут кучу решений проблемы выдаю, а ему все не нравятся. Мы навострили уши в ожидании мелюзги, но никто к нам не шагал и не вякнул что-нибудь для приличия, мол, это не директор и не какой другой школьный монстр, да и на сквозняк не похоже, больно тихо и аккуратно. Стало неспокойно, как курице перед землетрясением, и я помчался в коридор со скоростью олимпийского чемпиона, будто пол за мной обваливался в пропасть. ДеВи подхватил идею, но уверенно глотал пыль позади.

Я впечатался в дверь на полном ходу, чуть плечо себе не сломал, еще и мелкий уперся мне в зад — по всем законам физики та должна была распахнуться настежь, но застыла, как на клей посаженная. Если это и монстр, то явно полтергейст с телекинезом, потому как ни толчки ладонями, ни жалобные скребки ногтями не убедили этот кусок металла поддаться.

— Это что еще за дела!

— Такие вот дела, — квакнул знакомый писклявый голос, такой трудно забыть даже при всем моем желании.

Чтоб мне провалиться, вот кого-кого, а Богатую Выскочку я ожидал услышать здесь меньше всего! Я заколотил в дверь под короткие очереди смеха с той стороны, и какие только гадости не кричал на родном языке, обидные, ужасно неприличные, но она заслужила.

— Это за то, что я чуть не убилась на фабрике. Еще и друга моего ударил, дебил!

— Так, если ты сейчас же откроешь, я даже обещаю представить, что мне все это приснилось.

— Ага, мечтай! Будешь сидеть тут, пока не извинишься.

— Да я лучше съем свои кроссовки!

— Ха-ха-ха! Да-да, тебе так и придется, потому что уборщики найдут тебя через пару дней.

Черт, а это уже не смешно — такие, как она, и правда могут закрыть нас и никому не сказать, причем даже если я поклонюсь в ее пухлые копытца и расцелую каждую пылинку на туфельках! Трижды я с готовностью набирал воздух, аж рубашка трещала на пуговицах, но не смог выдавить из себя ни звука. Можно, конечно, застучать граблями, пошуметь газонокосилкой, закричать уж на худой конец, но это спугнет ее и соберет сюда полшколы в придачу, а я такое просто так не оставлю.

— А знаешь, мне и правда жаль… Мало того, что ты не вынесла урок, так еще и мне выговор сделали. Надо было сразу послать вас с нянькой и даже руки не марать о такую гадость!

И вдруг замок щелкнул, а дверь отъехала на миллиметр, я не думал, что Богатая Выскочка так быстро сдастся, но дареному коню ни в какие места не смотрят. Вообще я погорячился со словами, мол, все прощу и забуду, и уже предвкушал, как поотрываю ей уши, вылетел в проем, пока аттракцион щедрости не захлопнулся перед самым носом. Силуэт с блестящими адскими глазами и свиноподобным всем остальным стоял напротив, отвлекал на себя внимание. В тот долгий, убийственный миг я не успел осознать, что сверху еле слышно гряцнуло ведро, а над дверью сияла рожа Слизняка, — это я уже собирал по кусочкам памяти тот момент, когда поднял голову, а между тем на меня надвигалась волна ледяной воды!

Ведро.

Ледяной.

ВОДЫ!!!

Клянусь, я разучился думать что-то, кроме этих слов. И дышать, и стучать сердцем — думал, что помру здесь от шока, холода и стыда, а мой скелет никто даже не найдет!

Понятное дело, я запищал почище всех девчонок в школьном хоре, а мой фальцет полопал бы все бокалы в радиусе континента, не заткни я рот кулаком. Надо было кинуться вперед и раскидать уродцев, пока те беззаботно ухахатывались, но тело затряслось в такой дикой конвульсии, что я мог только отпрыгнуть внутрь и сжаться в комок, чуть ли не на корточки сесть. Легкие, еле уловимые движения от гаденышей казались арктическим ветром, а когда дверь захлопнулась с бешеной силой, я думал, кожа потрескается. И вот ключ провернулся дважды в замке, а эти ушлепки застучали по ступенькам — все, поезд уехал, отлично, просто замечательно, хотя сейчас это далеко не главная проблема в списке!

Я нелепо рванулся по коридору, глаза лезли из орбит от холода, мурашки выросли в гигантских жуков, но хоть немного согрелся, поэтому еще пару раз бегал туда-сюда. Рубашка и штаны с чавканьем прилипали и отлипали от ляжек, я то кричал, как бешеная больная ворона, то смеялся до задыхания, ДеВи растерянно смотрел на все это, будто у меня шарики за ролики заехали, рассудок не поспевал за мной — и черт возьми, я и правда за себя не отвечал! Но это не выход вечно круги тут наматывать, так можно и болячку подхватить, а то и вообще замерзнуть насмерть — мой призрак подаст на нее в суд и будет кошмарить до конца жизни!

Я прошерстил местный хлам, и, наверное, ни одна дворняга не радовалась так куску мяса, как я полудохлому обогревателю и розетке в углу, особенно когда четыре полоски раскалились до ярко-оранжевого и повалил жар, прямо-таки манна небесная!

Первым делом я стянул с себя одежду, которая уже стала второй кожей, долго думал насчет трусов, но от такой холодины там ничего не видно даже при всем желании. Сначала пододвинул к приборчику самое важное, то бишь голову и зад, чуть не завыл от блаженства, а потом уже прогрел руки, трусы с носками, выкрутил и развесил на партах и стульях все остальное. Я так и уставился на наше подобие костра с мыслями, как я докатился до такой жизни, стою в полутемном подвале, полуголый, закрытый какими-то уродами, и это если не думать про Олю и Мудрого Филина, а то вообще разрыдаться можно. Добро пожаловать на дно взрослой жизни, что называется — и вот только не надо, Вселенная, я прекрасно знаю, что может быть и хуже!

ДеВи тулился сбоку, толкался за место под солнцем, в смысле обогревателем, хотя на него там пару капель попало.

— Ты сначала делаешь, а потом думаешь, Армани, — бросает он ни с того ни с сего, да еще с таким раздражением, что меня взорвало получше, чем от спички у бензоколонки.

— Чего-чего?!

— Того! Зачем ты его ударил? Никому от этого лучше не стало… Мисс Элизу теперь уволят, нас с Виолеттой будут сильнее задирать, а тебе уже досталось.

Так, мне плевать, что за внезапный всплеск гормонов и кто из нас двоих спятил — я не собираюсь выслушивать нотации от мелюзги, которая еще жизни не видала! И он бы изрядно пополнил запас ласковых слов, но уже целых пять минут у меня не было приключений, непорядок — вот, пожалуйста, опять хлопок дверью, но с кучей голосов в придачу, причем парочка звучала ближе остальных. Я вскочил, как ошпаренный, и просмотрел все щели, которые можно забиться — мало того, что мне не хотелось ни видеть, ни слышать кого-либо из мелких, а выставлять себя посмешищем в одних трусах так тем более! За вещи я не беспокоился, еще одна куча тряпья отлично вписывалась в здешнюю свалку, а вот притвориться статуей аж на добрый час мне не хотелось, и я не нашел ничего лучше, чем шкаф, что-то мне везет на это дело в последнее время. Внутри висело пару пыльных костюмов, какими даже моль побрезговала, и я занял местные апартаменты, резко закрыл дверцы, чтоб без щелей на этот раз. Вообще-то ситуация очень даже в мою пользу, то бишь меня не видят и я их тоже, зато услышу самые интересные сплетни о монстрах, красота же!

На слух сюда вбежало около пятнадцати разных голов, и это только самые говорливые и писклявые. Кто-то удивился, а чего это ДеВи включил обогреватель, на что тот отмямлил какую-то чушь, и все расселись по местам на манер дьявольского культа. Их главарь, самая старшая ведьма из последних классов, спросила, будет ли кто-нибудь еще, а потом они еще долго молчали, как если бы читали про себя молитвы на мертвом языке. Мое дыхание отскакивало эхом прямо в уши, казалось, я пыхчу громче трактора.

— Сегодня мы будем недолго, — начала девушка как-то грустно, совсем не в духе сборища охотников за привидениями. Голос слышался ближе других, небось, заняла козырное место в центре дивана. — Мне трудно это говорить, но Владу похитили. Несмотря на то, что ей было почти восемнадцать и ночи у нее проходили спокойнее, чем у многих других. Это еще раз говорит о том, что мы ничего не знаем об этом… существе. И даже когда оно появилось перед ней, Влада пыталась помочь нам, сделав фотографию… На снимке ничего особенного не видно, но единственное слово осталось от нее на обороте, единственная зацепка: «Негатив». Я долго думала, что это значит.[1] Сначала, что все наши догадки о монстре ошибочны, потом — поскольку она увлекалась фотографией, — что снимок нужно обработать на компьютере, но я слишком зациклилась на нем. У нее, возможно, было несколько секунд, чтобы дать подсказку на бумаге, и она емко выразила смысл в одном слове. Негатив — это что-то неприятное, будь то события, люди, но главное, эмоции, которые они оставляют. Все, что пугает, печалит, злит нас… В ночь перед исчезновением она была расстроена как никогда в жизни, и вот… результат.

После таких заявлений на этого Ван Хельсинга от мира детей посыпалась буря вопросов, мол, взрослые постоянно унылые и злые ходят, но с ними все в порядке, да и как тут не грустить, когда сами пропажи нагоняют тлен и ужас; один умник предложил поймать монстра на живца, я аж представил эту карикатуру. Шутки шутками, а ситуация и правда не из легких, у каждой мелюзги же найдутся проблемы в семье, школе, с друзьями — вон ДеВи целый джекпот в этой дурацкой лотерее выиграл, но жив-здоров! В общем, теория — это, конечно, здорово, но на практике черти что происходит, иначе можно было бы успокоительными всех накормить и дело с концом.

— Пусть каждый обдумает это, и завтра обсудим, — прервала девушка тонну возмущений, чуть ли не срывалась на плач. — Простите, ребята, но я не могу проводить собрание… Поэтому, если у вас нет никаких срочных изменений и новостей, давайте закончим на сегодня.

Мда, то есть я вытерпел столько боли, унижений и детских морд, чтобы ни черта так и не узнать про Мудрого Филина, зато сопляков у нас, оказывается, надо холить, лелеять и в попку целовать!

Все молча повскакивали и вроде бы кинулись обнимать ее, потому как одно время просто дышали и всхлипывали в кучке, а потом только потопали на выход. На всякий случай, я выждал, чтобы тишина стала кристалльно-мертвой, и молился, хоть бы не заперли дверь. Телом я был еще в шкафу, а мыслями уже состроил план на остаток дня, вроде того, чтобы на ходу запрыгнуть в одежду и бежать подальше отсюда, аж до самой фабрики, перекусить там любимой лапшой и, может, даже заглянуть к Оле с выводом, что сопляки мне даром не сдались, уж извините. Помиримся, а там и вечер, теплая постель и… Что-то замечтался, пока тянулся к дверце шкафа — реальность перечеркнула все пункты и оказалась больнее, со всей силы ударила промеж ног.

— Кто ты такой и что здесь делаешь? — послышался голос их главной, еще и суровый, как у полицейской.

Я вжался в заднюю стенку шкафа, но пройти в волшебную страну, не получилось. Хотя чего это я боюсь какую-то там школьницу — меня потянуло съязвить что-нибудь колкое, и не отказывать же себе любимому в удовольствии:

— Мимо проходил, заблудился вот.

— Я не шучу. Или ты выходишь и объясняешься, или я закрываю подвал на ключ и зову охрану.

Не знаю, как математике, а искусству шантажа в этой школе учат неплохо, вот я и вышел с поднятыми руками, получил светом по лицу, но после фонарика Три Полоски у меня иммунитет, даже не сморщился. Зато монстроведка нахмурилась, застреляла глазами-монетами по волосатой груди, животу и ляжкам, и конопатые щеки покрасились в тон рыжим волосам, которые еще и дрожали то ли от страха, то ли от возмущения, как живая прическа Горгоны. И сразу попятилась метра на полтора с арматурой в другой руке, будто я мог полезть к ней в любой момент — обидно, между прочим, я думал, у меня добродушное лицо, да и в паспорте не значится имя Тед[2], кого я там в своей жизни обидел, пару мух и комаров разве что. Ладно, со стороны это выглядело, мягко говоря, не очень, какой-то красавец-мужчинка с улицы прячется в подвале школы в одних трусах и кроссовках, еще и следит за сопляками из шкафа. Не принять меня за морального урода было трудно, признаю.

Так вот что значит гореть от стыда, щеки аж пекли и покалывали огнем — надеюсь, она больше ни слова не скажет и нас обоих стукнет потеря памяти, как от бурного вечера пятницы.

— Какого… черта ты без одежды?

— Меня облили дети. Поверишь?

— Возможно, — сказала она, будто с самого начала знала об этом и просто издевалась надо мной. — У входа в подвал лужа воды, а в углу сохнут вещи, которые подходят тебе по размеру. Многое непонятно, но в общих чертах похоже на правду.

А у нее в родственниках явно был кто-то с фамилией Марпл[3] — я бы еще не отказался, чтобы она сняла отпечатки Слизняка с ведра и посадила его в колонию для малолетних на всю жизнь!

— Тогда, может, ты хотя бы отвернешься, а не будешь глазеть?

— Я не уверена, что ты ничего не выкинешь. Но милое белье, кстати…

— Так, тебе еще рано смотреть, куда не просят!

— У меня парень есть, если что.

— Не волнуйся, у меня тоже… в смысле, девушка! И это не брачный птичий танец, просто дай убраться отсюда и больше никогда не увидишь меня.

— Как только расскажешь все, что произошло. И для начала — имя.

— Армани. Не буду врать, что очень приятно, но все же.

Надо подать это в книгу рекордов Гиннесса как самое нелепое знакомство в мире, хоть где-то буду первым. Она как-то там назвалась, то ли Алисой, то ли Анжелой, но я не запомнил и на скорую руку придумал имечко Огневласка — зачем стараться, если вижу ее в первый и последний раз. Я побежал одеваться, прямо-таки чувствовал луч фонаря на заднице, быстро натянул еще влажные рубашку и штаны, но ничего, на горячем от стыда теле мигом досохнут — на фоне Луи я выглядел смущенной неженкой, но уж простите, что не привык светить дарами природы на первом свидании! От прилива жары я аж выключил обогреватель, а то еще школе выпишут длиннющий чек за электроэнергию, и вот мы развалились на диване, но первое время подозрительно молчали друг на друга. Наконец-то я решил, с чего начать рассказ про всю эту катавасию, и выложил сегодняшний день как на духу, получилось эмоционально, с кучей жестов и точных пародийных сцен. Рыжая заметно подобрела ко мне, убедилась, что я далек от маньячных дел, как Арктика от Антарктиды, а в конце даже открыто хихикала, что я засчитываю как победу, если вспомнить ее настроение. И про пощечину с ведром воды не забыл, хоть и самому стыдно, но без этого никак, вся моя жизнь — одна длинная череда нелепостей.

— Спасибо тебе, Армани, — сказала она под занавес моего монолога. — Я бы не смогла купить столько игрушек со своих карманных. Постараюсь раздать завтра на репетиции, чтобы никого больше… не забрали. — И засмотрелась на огонек свечки на полу рядом с нами.

Я бы не ворошил эти тлеющие угли тоски, но случайный ветер мыслей и так сделал это. И тут уже наоборот надо раздуть и спалить все дотла, то бишь выплакаться сейчас, чтобы ночью не нахлынуло на радость всем монстрам.

— Ты хорошо знала девушку, которую похитили?

Она потерла руки, как если бы тут внезапно стало минус тридцать, это душевный холод просачивался наружу.

— Да… Лучшая подруга детства, живем по соседству… точнее жили — черт возьми, как же трудно привыкнуть! Хотела бы я обещать себе и детям, что найду ее вместе со всеми остальными, но… с каждой секундой сама все меньше верю в это.

— Главное, что полиция поймала этого психа, а там потянут за ниточку, и весь узел размотается в два счета!

— Нет. Мой отец — детектив, и он ничего не может сделать! Они поймали человека, но это… существо могу найти только я. И если… это монстр… В общем, я не думаю, что она жива…

— Давай оставим гадание профессионалам. Время покажет, — сказал я во имя поддержки, да и в чертовщину до сих пор не особо-то верилось.

Зря я прогуливал курсы утешения, потому как эта капельная доза оптимизма ничуть не заразила Огневласку. Она сложилась в три погибели, уткнулась лицом в колени, а по спине пошло землетрясение в двенадцать баллов — не нужно терять друзей, чтобы понимать всю паршивость момента. От душераздирающих всхлипов и стонов над ухом вообще не по себе стало, аж живот закрутило, как если бы камней наелся, но самое странное, что повсюду летали какие-то то ли мушки, то ли пятна, будто кабель в мозг отходил и тот выдавал помехи в картинке. Я даже закрыл глаза, чтобы не стошнило от помутнения взгляда, но это мелочи — как бы монстр не нашел нас раньше, чем хотелось бы, сама же только что вела лекцию о вреде уныния, хотя тут оправдание приличное такое. Надо срочно что-то делать, по-хорошему, сюда бы какого-нибудь мелкого, но на безсоплячье и мое плечо сойдет, я мог разве что придвинуться и кое-как приобнять ее, слова тут бесполезны.

Долго нам не дали просидеть так — не знаю, как ее шея, а мою облепили мурашки и встроили туда датчик слежения, каждый волос встал в полный рост и прямо-таки стрелочкой указывал на что-то за спиной. Никаких тебе теней, жутких звуков, вроде рыка, шорохов и стрекотания, даже без запаха мертвечины с землей. И это еще хуже, когда до обморока страшно, а ты даже не догоняешь почему. В голове как раз маячила табличка со словами ДеВи, мол, он предвидел монстра на подходе, и такую панику на вкус я еще не пробовал, это что-то из мира высокой кухни. Мозгом-то я понимал, что движение — жизнь, сейчас буквальней некуда, но сердце подпрыгивало до подбородка, коленки немощно трусились, а все, что выше и ниже, отнялось к чертовой бабушке! В общем, замер с чувством, что по всем законам природы погоня начнется, когда травоядное поскачет галопом, а то так не интересно будет есть.

Один я бы точно просидел тут до старости, но хромосома самца-защитника в генах требовала крутануть колесо удачи и спасти хотя бы беспомощную в квадрате Огневласку. Я резко вскочил и потянул ее в начало коридора — хотя бы так, а там видно будет. Ее плач быстро сменился вопросом, какая муха меня клюнула, да и я сам вглядывался в очертания местной свалки в потугах понять, чего это я в самом деле!

Куча хлама в центре начала раздвигаться, будто там что-то просыпалось от столетнего сна, дверца тумбы заскрипела, парта завалилась на бок, а парочка труб с нее покатились в разные стороны. Чуть не крикнул, мол, ага, так и знал, но сразу же захотелось оказаться неправым, поэтому стоял в шоке и до последнего верил в чудо. И тут увесистый старый диван полетел вверх тормашками, как картонный, и с грохотом расплющил малюсенькие свечки на полу. После таких спецэффектов ни я, ценитель ужастиков (на экране!), ни рыжеволосая гроза монстров не горели желанием остаться и разглядеть эту махину как следует — там вряд ли есть чем любоваться, а слонячьи шаги-бомбы сойдут за веское доказательство, и теперь главное спастись от него.

Я молился, чтобы коридор вышел этому танку не по размеру, и он действительно поперся за нами как-то неловко, еле протискивался и скрежетал когтями по стенам. Спасибо за мотивацию мерзкими звуками, но нас не нужно было подгонять — мы и без того сверкали пятками хоть и медленнее, чем хотелось бы, не со скоростью света все-таки. На этот раз я впечатался в дверь нарочно, на плече точно синяк будет, если, конечно, успеет образоваться, и как только последний рыжий локон вылетел из проема, захлопнул ее и навалился с силой самого дохлого из борцов сумо. Мне не понравилась мысль, что отлечу примерно так же, как диван, поэтому я прокричал Огневласке придать двери первозданный, закрытый вид. Пока она рылась по карманам, я подумал забавную мысль — выходит, если бы не Богатая Выскочка и Слизняк, то мелкие не пришли бы с ключом и защищались бы мы силой матерных слов и чертой мела с солью, как удивительна эта жизнь! А так Огневласка упорно, хоть и безуспешно метила в замочную скважину — мало того, что здесь темно, как у черта в подмышках, вдобавок мы дрожали и потели от накала ситуации, я аж вскрикнул, когда ключ звякнул на полу.

Не хочу нагнетать, но поезд переедет нас с минуты на минуты, а пока попутно разбивает макушкой все лампочки на потолке — можно обойтись без клише из дешевых фильмов, где кровь и кишки разлетаются фонтаном?!

Фух, не прошло и трех инфарктов, как замок наконец-то провернулся, лучшей музыки мои уши еще не слыхали…

И как известно, сделал дело — отойди от него на пару шагов или лучше закопай, а то вдруг рванет случайно, но замок даже выдержал, когда монстр уперся в дверь, и нас всего лишь осыпало штукатуркой. Как известно номер два, первый успешный раз не обещает второй и тем более третий, да и нельзя оставлять в подвале школы такой экспонат инопланетного искусства — оно ж всю школу разворошит, потом на город перейдет, а там и до планеты с галактикой недалеко!

— Игрушку сюда! — сказал я с видом хирурга медсестре, но сейчас плюшевое зверье и правда было на вес золота и наших жизней.

— У меня нет, — закончила Огневласка, и все остались, с чем и были, то бишь с пустыми руками, которыми вряд ли можно завалить монстра.

За дверью бухнуло еще пару раз и подозрительно притихло. Вроде никто не сомневался, что уродец и не подумает лишаться обеда, а просто отошел для разгона, но мы решили проверить теорию на практике и стояли за новой порцией ужаса. Крещендо из барабанной дроби расшевелило инстинкт самосохранения, Огневласка развернулась к ступенькам, а меня дернуло дернуть нас вбок — с виду решение слабоумного, но дверь вылетела аж до лестницы, нас размазало бы по полу в стиле экспрессионизма. А так хоть мы забились в угол и жались друг к другу на каждый стук чудовищных лап, то бишь отсрочили смерть на полминутки, самое то для мысленного аривидерчи с родными и близкими!

Лампочка за бывшей дверью пожалела наши глаза и оставила этот ужас на совесть фантазии, вот только уши не заткнуть так же просто и действенно. Огневласка дрожала и зарывалась лицом мне в грудь, это у человека от страусов, да и она, может, и главная монстроведка школы, но все-таки девушка, а официально еще и подросток. Мне же ничьей груди напоследок не досталось, поэтому от такой беспомощности мозг даже вспомнил про ключи от квартиры Оли в кармане — латунь вряд ли работает по типу серебра, а вот брелок с медведем можно принять за малюсенький такой оберег. Ага, размечтался я, это же как пытаться проткнуть бегемота зубочисткой — понятное дело, что можно требовать от куска плюша размером с мизинец, но я выставил его, как распятье, а страшила даже не шелохнулся, рык на выдохе больше напоминал усмешку. Что ж, пора смириться, что меня сожрут целиком или по частям в подвале школы в обнимку с девчонкой, которую я едва знаю — и чего это я жалуюсь, мечтал же о небанальной смерти, правда скорее утонуть в деньгах или захлебнуться счастьем!

И вот так живем еще секунду, рожа в рожу, глаза в глаза, если они вообще у него есть, а я мысленно поливаю грязью сопляков, даже тут они умудрились соврать насчет чудодейственной силы игрушек. Я героически открыл глаза, но ни черта не увидел в темноте цвета дегтя, зато прямо-таки почувствовал порыв ветра от взмаха лапы шириной с грузовик, очевидно, что заточенной на шашлык из людей. Ничего не оставалось, кроме как запульнуть в него ключами от безысходности — все равно они мне не понадобятся на том свете, так что на, подавись хотя бы для приличия!

Наши сердца отбивали четыреста ударов на двоих и чуть не взорвались, когда завибрировал телефон Огневласки — все в мире сегодня пыталось вызвать у меня инфаркт, инсульт, заикание и нервную чесотку разом, можно хотя бы не издеваться и сожрать уже наконец, а?! Все-таки монстр нам культурный попался, ждал, пока та ответит, мол, невежливо как-то звонки игнорировать, я чуть не засмеялся от ситуации и щекотки в ляжку. То ли нас очень аккуратно так проглотили, что мы ничего не почувствовали, то ли жизнь и так уже десятый круг ада и ниже не грохнуться — ни один из ответов не устраивал, и мы долгое время не шевелились, чтоб не узнать правдивый. Огневласка быстро достала фонарик и посветила на красоты местного натюрморта, на котором мы были в роли яблок, в смысле съестного.

Дверь на полу, ошметки бетона и штукатурки везде, ключи как вишенка на торте. Ни клочка монстра, он просто изуродовал подвал и свинтил по-тихому, чтоб выставить нас полоумными!

Я чувствовал, что заново родился.

— По-моему, вам лучше найти другое место для сборов, — выдал в шутку, а у самого уже глаз дергался.

— Да…

Мало нам этого счастья, так еще и по ступенькам кто-то спускался сюда, но после такого грохота это должна быть вся армия страны, не меньше. И хоть бы вахтерша на пару с директором, можно было бы выдать им жалобу, что двери у них на соплях держатся, а звучало и то хуже, я уже научился определять топот паршивца, будто он хотел предупредить о себе весь мир. В общем, не прошло и встречи с монстром (а нет, прошло!), как ДеВи собрался рассказать, что знает меня и никакой я не маньяк — спасибо, и без сопливых разобрались, даже успели получить совместный второй день рождения. Огневласка выключила фонарь на всякий случай, а этот самый случай поперся, как обычно, по темноте, но быстро споткнулся о дверь и аж вскрикнул, когда рыжая окликнула его из темноты — хоть кого-то сегодня мы испугали, а то все нас да нас! Она объяснила, мол, в эту сторону не ходить ближайшие пару жизней, а лучше перекрыть проход желтой лентой и оббить свинцом от радиации, но в общих чертах, потому как меньше знаешь — крепче спишь. И дольше дышишь.

— У тебя-то самой есть игрушки? — сказал я, когда ей снова позвонили.

— Да, были на чердаке, кажется…

Я повозмущался, что за сопляков она, значит, беспокоится, а о себе не думает, отцепил медвежонка с ключей и молча всунул ей в ладонь. Огневласка улыбнулась, пролепетала что-то вроде большущего спасибо и смылась по ступенькам с телефоном в ухе.

— Армани, ты… — промямлил вдруг ДеВи в тишине, но дальше ничего не придумал. Я изо всех сил делал вид, что его здесь нет.

С нашей последней встречи настроение из отвратного превратилось просто в тоскливое, когда вокруг такое творится. Не то чтобы я и до подвала готов был горы свернуть, но сейчас все эти дети, монстры, игрушки уже в печенках сидели — больше всего хотелось лечь на диван и забыть этот день как страшный сон.

— Осел, баран, клоун? Выбирай! — подсказал я.

— Нет, просто я…

— Сопляк до мозга костей, которого я в жизни больше не хочу видеть?

— Да я был зол! Я… не то… хотел сказать! Почему ты не понимаешь?

— Все я отлично понимаю и подписываюсь под каждым словом. Знаешь, меня бесит даже не это, а то, что я накормил тебя лапшой, показал конвейер, даже вступился сегодня и как раз из-за тебя пошел сюда, то бишь искренне пытался быть эдаким хорошим старшим братцем. Но вместо спасибо-пожалуйста плевок в душу — уж прости за помощь, можешь и дальше терпеть издевательства, мне в общем-то глубоко плевать! И сами разбирайтесь с вашей чертовщиной, раз я такой недальновидный, а у меня и без тебя забот навалом, — высказал я все до последней капли, аж полегчало на пару килограммов. — Игрушку завтра возьмешь, если нужно.

Век живи — век учись, вот я и окончательно убедился, что внешность обманчива и эта капля меда в бочке с дегтем вкуснее коктейль не делает. Что Слизняк с Богатой Выскочкой, что ДеВи — все они гады мелкие, первые поливают грязью буквально, а вторые словесно, и непонятно, что хуже. Огневласка не в счет, она почти взрослая и между нами не так уж и много лет разницы. Прошу, пусть мне кто-нибудь выбьет зуб, если я еще раз свяжусь с сопляками — никогда и ни за что!

В общем, ДеВи остался внизу, хоть бы сквозь землю провалился, а я пошел по ступенькам, коридорам, и через пару минут вдыхал запах свободы и не видел ни одной малявки в радиусе вытянутой руки.

[1] Negative может означать, как просто отрицание, фильтр обработки фотографий, так и, собственно, негатив. — Прим. авт.

[2] Имеется в виду серийный убийца Тед Банди. — Прим. авт.

[3] Персонаж детективов Агаты Кристи. — Прим. авт.

Питер Фирдан

28.09.199Xг., 04:11 PM

На пути к фабрике игрушек «Тедди’с Хоум»

В мутном запотевшем окне автобуса виднелись очертания фабрики игрушек. Она расположилась у края города, где дома и витрины магазинов редели, позволяя рассмотреть ее издали. При более благоприятной погоде здание выглядело бы малозаметным бетонным коробом, каких сотни в городе, но сейчас, когда тучи прильнули одна к одной и влага моего дыхания смешалась с пылью на стекле, оно походило на мрачную старинную крепость. Образ щедро дополнялся каменной оболочкой с осыпающейся всюду краской, дряхлым навесом над входом и ржавой съежившейся сеткой ограждения — все это пришло в негодность за три десятка лет, что на заре нового века равняется трем сотням. Хватало и мимолетного взгляда, чтобы понять, в какие части фабрики вкладывались средства: яркая протяжная вывеска названия со знаком медвежьей головы и новейший асфальт цвета воронова крыла. Чтобы заявлять о себе случайным прохожим и с удобством принимать машины для развоза товара. Привлечь и продать — вот и весь девиз «Тедди’с Хоум».

Я обошел полосатый шлагбаум и замер посреди просторной автомобильной стоянки. Здание вдруг показалось мне таким величественным, точно я вновь обернулся пятилетним мальчиком, когда все вокруг было необъятным, незнакомым и оттого даже несколько жутким. Уже спустя десяток шагов силы покинули меня, словно черное пятно асфальта высасывало их, и к посту охранника я добрался пошатываясь и тяжело дыша, покрытый весь липкой холодной испариной. Видимо, сказывалось волнение от предстоящей встречи с ненавистным мне человеком и самого факта незаконной, хотя и безобидной лжи.

В крохотное окошко будки, размером немногим более телефонной, я неуверенно протянул пропуск Рональда Рида. И пусть между мной и той мелкой фотографией сходство было лишь половое, охранник опустил квадратное морщинистое лицо и умопомрачительно долго рассматривал ламинированный картон. Щеки у меня разбухли от волнения, став крупнее и ярче букв на вершине здания, а мой палач все щурился не то от глубочайшего подозрения, не то от подслеповатых глаз и природно-узкого их разреза. Мне уже думалось прекратить этот фарс и чинно сдаться судьбе, но он, словно почувствовав отступление, тотчас же вернул карточку, кивнул и приветственно — или же крайне хитро?.. — улыбнулся. Не могу и представить, чем руководствовался этот охранник, но я был рад остаться непойманным и со скованными, точно механическими, движениями поспешил пройти внутрь.

Обиталище отца встретило меня тишиной и прохладой конца рабочего дня, когда помещение пустовало, а заглохший конвейер уже остывал. Я встал перед механической установкой, которую нынешние дети приняли бы за чудовище из историй ужасов — о, это бесформенное нечто лежало на полу зигзагами, полукольцами и занимало почти все вокруг своим уродливым силуэтом. И пусть оно не шевелилось, легкое дуновение сквозняка можно было принять за дремотное дыхание, а приглушенное эхо шагов в капкане бетонных стен — за биение сердца (или сердец). Редкий бледный свет все же проникал сюда сквозь окна, порой превращаясь в теплый оранжевый и обнажая в воздухе частицы пыли, но вскоре мерк — вместе с тем чередовалось и мое отношение к этому месту. Этот мифический змей крайне удачно отражал сущность своего хозяина: он также создавал плюшевые непотребства для детей, а сам скрывался в недрах фабрики. Скольких детей он (отец или механизм?) снабдил своими игрушками, не общаясь и даже не видясь ни с кем из них? Скольким родителям дал губительный леденец, который вначале принесет их детям счастье, а в будущем так же станет грустной памятью… Я сдерживался, чтобы не плюнуть в знак презрения, и лишь потому, что Рональду Риду пришлось бы это убирать.

В комнате переодевания и отдыха еще ощущалась мятная свежесть мужских шампуней, дезодорантов и одеколонов — удивительно, что глава фабрики не скупился на душ. Металлические ящики для личных вещей не были заперты, словно из высшего доверия друг к другу, и на дверце одного из них изнутри был приклеен кусок желтой бумаги с надписью: «Рональд Рид». Мое внимание, однако, привлекло имя прошлого владельца ящика, начерченное маркером и ныне полустертое. Почему же мой глаз упорно различал переходы букв одну в другую и складывал их в имя моего нерадивого папаши? Зачем же ты, подонок, променял любящую семью на какую-то жалкую фабрику? Деньги, престиж, карьерный рост — все это было маловероятно здесь, хотя, похоже, так и случилось. Пожалуй, лишь за ответом на этот вопрос я и пришел сюда… Я положил сумку Рональда Рида в его ящик, но все же решил оснаститься костюмом, шапочкой и защитной маской — скорее ради прикрытия, поскольку я не собирался начищать это место даже в помощь моему новому знакомому!

И вдруг за стеной послышались слабые, словно намеренно скрываемые шаги, шорохи, перешептывания и приглушенный смех. Эти в тот час несвойственные фабрике звуки подвигли меня выскользнуть на кончиках пальцев наружу и затаиться в полумрачных изгибах конвейера. Мне удалось различить зачинщиков беспорядка, троих мальчиков, проникших на фабрику явно непристойным способом и с недобрыми намерениями. Последним пунктом механизма был крупный отсек, где хранились изготовленные за день игрушки. Один мальчик там, стоявший на плечах товарища, в то время как третий и самый хилый из них посматривал на входную дверь, уже запустил руки внутрь в попытке схватить пару плюшевых медведей. Трудно было скрыть злорадную усмешку, ведь я желал, чтобы нарушители лишили моего отца нескольких увесистых купюр.

В узкую щель между лентами, шестернями и перекладинами я видел лишь тонкие мальчишеские ноги, обернутые тряпичными штанами, и мне первому довелось узнать о том, что некто за их спинами беззвучно спускался с лестницы. Черные туфли застыли на последней ступени, точно в издевательском жесте, а их владелец безмолвно наблюдал за действиями воришек. И вот раздался не звук удивления, не гневный возглас и не зов охранника, а резкий стук трости о бетонный пол, пронесшийся всюду грозным раскатом грома. Я представил выражения детских лиц, полагаю, весьма достоверно, поскольку стороживший их затею мгновенно сорвался с места, а тот, кто подсаживал товарища, наскоро скинул рваные ботинки с плеч и устремился следом к запасному выходу. За миг до предательства последний хулиган все же сумел ухватить игрушку, но беспомощно повис костлявой ладонью на краю этого чана, дергая ногами, точно под ним простиралась бездонная пропасть.

Бенедикт Савва — внутреннее чувство (… родства, к сожалению) подсказывало, что это был он, хотя я видел лишь старые затертые брюки и тупоконечные туфли — подобрался к мальчику и, прислонив трость к стене, снял его и бережно поставил на пол.

— И в третий раз — ты…

За двадцать пять лет его связки потеряли былую эластику и подвижность, что отражалось в свойственной старикам хриплости, и противнейшем скрипе в сочетании с высоковатым тембром. Как же отвратительно было слышать новый, вдвойне чужой для меня голос, но вместе с тем я с некоторым интересом и разладом в душе желал продолжения. И оно не заставило себя ждать: смирившись с поражением, мальчик бросил игрушку и устремился к выходу. Мой отец сделал поразительно ловкий для пожилого человека выпад, и трость, несколько закругленная на конце, с броском ядовитой змеи вгрызлась в сухощавое плечо.

— Стой же! Стой, кому говорят! И откуда в вас столько подвижности…

— Пусти! Пусти! — повторял мальчик, стараясь выбраться, но трость безжалостно тянула его назад, пока старческие пальцы не схватили тоненькое предплечье.

— Будь добр, подними Тедди.

— Нет! — крикнул тот, словно именно теперь прикосновение к игрушке расценилось бы как тяжкое преступление. Под тяжестью немого взгляда он все же наклонился и вскоре протянул плюшевого медведя, как бы умоляя забыть обо всем случившемся: — Я домой, домой…

Бенедикт Савва придвинул игрушку обратно к груди мальчика и, сделав слабый толчок в конце, сказал:

— Возьми его. Я прекрасно понимаю, что у тебя нет такого, и честным образом тебе не удастся его получить. Что касается твоих товарищей, которых я называю так лишь из нежелания подбирать более грубое слово, — никакие они не товарищи, раз столь легко бросили тебя на растерзание, страшному старику, — пусть приходят в другой раз: сейчас они не получат ни единой нитки. Надеюсь также и на твое благоразумие, и это значит, что тебе будет достаточно одной игрушки и ты не отважишься более на подобный скверный поступок. А теперь ступай!

Он ласково потрепал сальные волосы и даже приобнял мальчика, отчего я проникся какой-то неясной тоской. И неудивительно, что тот недоумевал поболее моего, сраженный длинной речью и безумными действиями (поощрением воровства!), из-за чего, признаться, я готов был усомниться в здравии ума Бенедикта Саввы. Однако мальчик отсек ненужную задумчивость и бегло направился к выходу, часто оглядываясь, точно его странный судья мог передумать и рвануться вдогонку.

Тем временем мой отец поднялся по лестнице, с которой явился, и, едва приоткрыв дверь, тотчас же захлопнул ее, запер на ключ и вновь спустился. Вслед за этим со стороны запасного выхода послышались звучные удары ботинок, и внутрь ворвались тот же мальчик, испуганно пятившись, а за ним двое гораздо старше, ничуть не заботившиеся о скрытности. Чтобы их рассмотреть, я прошел по краю конвейера и, обнаружив углубление в механических складках, уперся в самую дальнюю точку этого кармана. В широкой полосе между покоящимися лентами был прекрасный вид на все помещение, за исключением места, где стоял мой отец, скрытый отсеком с игрушками. Мой взгляд так крепко вцепился в панораму событий, похожую на удивительно широкий экран телевизора, что я едва не столкнулся с кем-то, кто так же таился в этой полутьме.

Волна рыжих волос, точно занавес, пронеслась по часовой стрелке, открыв яркие, как прожекторы, глаза с чистым амброво-янтарным блеском, но и легким налетом испуга. Незнакомка окинула меня скорым взглядом и вмиг совладала со страхом, а я, в свою очередь, отметил ее черты лица, неумолимо расцветающие к пику своей красоты. Мне также показалось, что она знала меня или, во всяком случае, узнала, но, что страннее, ее натуральные локоны казались знакомыми и мне. Неужто сегодня все разом (и в большинстве своем дети и подростки) устроили покушение на эту точно что проклятую фабрику?!

Девушка приставила указательный палец на середину искусно очерченных губ, в глубокую ямку под острым приподнятым носом, и мое волнение прошло гораздо быстрее положенного.

— Гони бабки, папаша! — кричал юноша еще не полностью огрубевшим голосом, что придавало происходящему комичности. — Че уставился, ты глухонемой или как? Так мы сейчас исправим это.

К сожалению, я мог лишь предполагать по слуху и логике окружения все изменения лица и тела Бенедикта Саввы. Мне виделась лишь уверенная, непоколебимая стойка, особенная в сравнении с огрубевшими и онервевшими движениями подростков. Каждая секунда невозмутимого вида моего отца внутренне уничтожала их — несмотря на биты, черные маски и общий силуэт тела, который говорил, что оно выросло непропорционально размерам совести, это были все еще дети. Дети, которые возомнили себя взрослыми, способными отважиться на подобное злодеяние, и тем ироничнее выглядело окружение в виде фабрики игрушек.

За время этой немой сцены моя спутница набрала номер полиции, куда в иной раз я бы непременно и сам позвонил, если бы не то обстоятельство, что мы с ней проникли на фабрику так же тайно и незаконно. Я раздумывал (материальное благополучие отца или мой собственный план) ровно до того момента, пока не началось соединение, и тогда я резко нажал кнопку сброса, покачав головой. Ничто в целом мире не должно было нарушить нашу злосчастную встречу!.. К тому же, мне упорно верилось, что далее слов дело не двинется, а когда в дверном проеме показался охранник, развеялись и все переживания. Несмотря на почтеннейший возраст, он резво промчался в сторону происшествия и замер лишь потому, что мой отец преградил путь тростью.

— Не стоит! — добавил он отрывисто, и в голосе его звучало такое необычайное волнение, словно охранник мог зверски растерзать юношей в одно мгновение. Он зашелестел внутренним карманом пиджака и достал оттуда, полагаю, портмоне, которое демонстративно раскрыл: — Возможно, вы не учли, молодые люди, но здесь игрушки создают, а не продают… как правило… И если вас удовлетворит эта горстка купюр, забирайте их и убирайтесь прочь!

— Ты нам лапшу-то на уши не вешай! — сказал ближний грабитель, однако уже не столь дерзко при виде охранника. — Хотя, папаша, ты сам нам идею подкинул! Этих медведей же можно неплохо так толкануть по дешевке!

— Прошу, — ответил Бенедикт Савва незамедлительно, — вот все игрушки сегодняшнего дня! И побыстрее, пожалуйста, — у меня еще масса дел, и я не имею желания находиться в вашей пренеприятнейшей компании весь день!

Подростки остолбенели от подобных слов так же, как и мальчик минутами ранее, но гораздо живее приняли это странное разрешение и направились к отсеку с игрушками. Бенедикт Савва и охранник отступили, проложив им безопасный путь, и те достали из карманов заготовленные черные пакеты, нашли дверцу внизу емкости и стали доверху наполнять их плюшевыми медведями. В то время как один из них справлялся с этим, его сообщник всякие пару секунд поглядывал на своих надзирателей, точно мой отец держал на цепи крупного пса, готовый ослабить хватку в любой момент. С четырьмя мешками игрушек (по количеству плечей) они вот-вот начали отступать и вдруг замерли: взгляд самого ничтожного грабителя задержался на чем-то скрытом от меня конвейером. В пылу волнительной сцены я и забыл, что мальчик, так же легко получивший плюшевого медведя, вбежал внутрь, спрятавшись за спиной моего отца, и сейчас длинный тонкий палец указывал в его сторону. Негодяй высказал пожелание захватить перед уходом и эту, последнюю в видимости, игрушку.

— Какова наглость! Уму непостижимо! Это пересекает все мыслимые и немыслимые границы — отобрать игрушку у ребенка! Вы уже получили свое, а теперь убирайтесь отсюда, пошли вон! Вон, я сказал! — И с этими словами он выдался вперед, видимо, вскинув трость над головой и грозно тряся ею в воздухе.

Оба подростка немедленно пожалели о своей алчности и обратились в бегство. Бенедикт Савва стукнул тростью, словно в победном выстреле, и после этого тишина в помещении могла сравниться разве что с библиотечной; лишь спустя время мальчик также засеменил к выходу, отрывисто стуча ботиночками.

— Можно поинтересоваться, — сказал охранник, едва рваная курточка исчезла в проеме, — почему вы позволили им так бесчинно уйти?

— Неужто вам желалось вступать в телесную конфронтацию с детьми?

— Нет — трижды нет! И уверяю вас, я бы никогда не осмелился покалечить их. Но стоит учитывать, что они держали в руках оружие, которое могли применить весьма необдуманным образом, в том числе и в вашу сторону, не будь вы таким… неожиданным. К тому же, не для того ли я служу вам, чтобы защищать нашу фабрику и бороться с подобного рода невежеством духовно, а, если потребуется, и физически. Сейчас же мне довелось наблюдать, возможно, пик невежества — во всяком случае, на всей диаграмме моей долгой жизни.

— Пусть так, но все украденные игрушки так или иначе найдут своих детей. Более того, я надеюсь, что они продадут их в половину стоимости детям из неблагополучных районов города, что полностью удовлетворяет нашим намерениям.

— Прекрасно понимаю, но столь частая благотворительность нисколько не возобновляет огромной траты средств.

— Это уже не столь важно. В скором времени мы в любом случае прекратим создавать игрушки…

Мне живо представилось, как после этих слов оба перестали дышать на время молчания, а глазные щели охранника расширились больше, чем при любом другом известии в его жизни. Лицо моего отца в то же время сделалось каменно-серым, неподвижным и печальным, точно он рассказал об утрате родного сына. Не скрою, что мне и самому стало интересно, по какой причине этот человек решил покончить с делом всей своей жизни, которому он посвятил больше времени, чем семье.

— Умеете же вы вводить людей в пограничное между ступором и шоком состояние.

— Простите мне подобную театральность… Я не объявил этого, потому что еще не принял окончательного решения, но оно кажется мне единственно верным. Придется продать фабрику, а все вырученные средства потратить на создание наибольшего количества игрушек в краткий срок. Предположим, в пару дней. Не могу я более видеть заголовки газет, печальные лица родителей и вполне ясное бессилие полиции — стоит действовать, причем как можно скорее! Мне думается, в праздник число пропаж снизится до минимальной отметки, чему мы с вами поспособствуем, а после придется отправить игрушки… всем детям города и страны.

— Однако! — ахнул охранник. — Но разве это поможет против него…

— Разумеется нет, но львиная доля жертв произошла не от рук Мэда Кэптива. Сейчас сами новости о нем и новые пропажи, подобно жуткой, ужасающей спирали судьбы, производят на свет все больше и больше похищений. И мы раздадим все, что сможем, и всем, кому только сможем. Разумеется, обеспечить каждого из сотен тысяч мы не в силах, но мы должны сделать все возможное, чтобы никто более не пострадал. Даже ценой нашей фабрики. Пускай лишь в городе, или — в стране…

— Но… Фабрика — это все, что у них есть, она… она не может перестать существовать. Конечно-конечно! безусловно! — мы защитим огромное множество нынешних детей, но как быть тем, кому только суждено стать будущими поколениями?

— Если мы продолжим бездействовать, этих новых поколений и не предвидится! Так что… верою и надеждой остается рассчитывать на благоразумие нынешних детей, которые сохранят игрушки для своих чад. Надеждой, одной нашей извечной госпожой надеждой…

Их разговор с крайне сомнительным содержанием велся, однако, серьезным, важным тоном детей, которые в ходе забавы взяли на себя роли подпольных детективов, если не хуже: разговором двух сумасшедших. Не в силах слушать подобные бредни, я то и дело переводил взгляд на девушку по соседству в надежде найти утешение в ее глазах — какое-нибудь невербальное послание, что не я один считаю это вздором. До чего же неожиданно было наблюдать, как она пристально слушала каждое слово и все крепче сдавливала металлическую перекладину, как случается у некоторых людей во время напряженной сцены в кино. Неужто эта взрослая девушка — годом позже уже будучи лишенная звания ребенка — верит хотя бы единому их слову?

Перед уходом охранник сделал небольшой поклон, и Бенедикт Савва все же явил нам свой вид (пиджачная спина и серебристые волосы на затылке), сместившись к некой двери и вскоре скрывшись за ней. Я обогнул конвейер по краю, но движения казались мне медленными, как во сне, хотя я с немалой ловкостью преодолел всю внутренность помещения и проход к лестнице, ведущей в кабинет на втором этаже. И вот передо мной была дверь подсобного помещения, а секунда, волнительный миг, помноженный на длительность мыслей, отделяла меня от встречи с отцом. Моему удивлению не было конца и края, когда внутри не обнаружилось ни одной души — ни живой, ни мертвой; хотя, без сомнений, полуминутой ранее мой отец скрылся в этой комнате, у которой — важное замечание! — не было иного прохода, кроме того, в котором я застыл в ошеломлении. Вместо того каждый клочок стеллажей вдоль стен занимало огромное плюшевое войско: по большей части в один-два ряда, но так, что на полках они полностью закрывали собой стены и нужно было глядеть в пол, чтобы не видеть этой пестрой картины. На высоте лихорадочной мысли, что это и впрямь сон, мне даже почудилось, как игрушечные медведи повернули шеи в мою сторону. Голова кружилась, точно я был сражен нервной болезнью. Жар окатил тело сверху-вниз, как поток горячей воды, затем холодной. Бред, галлюцинация, умопомрачение…

В тот миг я беспамятно вцепился в бока дверного проема, давил на них, словно в попытке расширить, и едва не вскрикнул от ужаса, когда нечто коснулось моей руки. К счастью, это было не ожившее плюшевое чудовище — продолжение галлюцинации, — а всего лишь моя незнакомая спутница. Своим инертным телом я занял весь проем, и ей пришлось изогнуться по-кошачьи, чтобы втиснуться внутрь. В момент прямого взгляда и ясного освещения, пока девушка кружилась по комнате мне удалось отметить ее высокий рост, складную изящную фигуру, нос с горбинкой каких-то восточно-европейских кровей, — но что важнее: огненные локоны, словно заметавшимся пожаром пылающие во всей комнате (выдаю желанное за действительное!) горели начищенной медью ярче ламп на потолке. Именно их заметный цвет прояснил в сознании образ девушки из кафе за соседствующим Рональду Риду столиком.

— Итак, мистер Фирдан, это все очень странно. Вы раньше не замечали за вашим отцом способность проходить сквозь стены?

— Значит, вы тоже это видели…

— Да, где-то здесь должен быть проход, — сказала она, принявшись осматривать полки стеллажей. — Мистер Фирдан, почему вы решили выдать свою личность за чужую?

— Если у вас, мисс, настолько отменно развиты зрение, слух и любопытство, что вы не постыдились подслушать в кафе разговор, не предназначавшийся для ваших ушей, вы должны представлять ответ на свой вопрос. И я бы попросил вас для начала представиться.

Она смущенно, как бы нехотя назвалась и, клянусь, лучше бы оставила имя в тайне. Я так не желал, чтобы она вызвала полицию, а ведь та, быть может, все это время уже знала о моих действиях, о каждом моем шаге, и теперь меня ждет наказание. И это будет крайне справедливо: одно призрачное появление отца в моей жизни заставило так низко пасть… Что подумают о Виктиме, если узнают, что его родитель переступил закон?

— Вы… дочь детектива Рея?

— Ага. Если что, мой отец не знает о вашем поступке, да и не узнает, не волнуйтесь. Конечно, если вы все-таки не совершите сегодня что-нибудь уж очень незаконное. За этим я, кстати, и решила проследить.

— Я не грабитель, попрошу вас!

— А я вам не судья, но не могу не спросить… зачем так усложнять встречу с отцом? Мне безумно не терпится утолить любопытство, как вы правильно сказали.

— При всем уважении, мисс Рей, неудивительно, что вам трудно понять человека, который не виделся с отцом двадцать пять лет кряду. Со своим, полагаю, вы общаетесь ежедневно, получая от него все родительские блага: средства, заботу, любовь и беспокойство за ваш успех.

— О да!.. — сказала она с некоторой долей иронии. — И все-таки, мистер Фирдан, ложь не лучший способ для примирения.

— Бога ради — я пришел сюда не за тем, чтобы возобновлять общение! С этим человеком у нас нет и не может быть уже семейных отношений, а моя душа лишь требует посмотреть ему в глаза, заставив устыдиться своего поступка, и отыскать в них искру раскаяния.

На ее лице проглядывалась печальная улыбка человека, который зрел глубоко в корень проблемы, несмотря на свой юный возраст. Просто поразительно, как иной раз, общаясь с человеком на закате жизни, презрительно чувствуешь разум неполных десяти лет, а от девушки-подростка исходит неописуемая мудрость и зрелость — верно, сказывается твердая рука воспитания Алека Рея.

— Может, войдете? — сказала она, обнаружив концы моих туфель ровно линии дверного проема.

— Если мой отец прибегает к столь нелепым и поистине детским мерам, чтобы скрыться, я не намерен унижаться до его уровня. И уверяю вас, он — негодяй и подлец, но не настолько хитер, чтобы возводить тайную комнату на своей фабрике. Признаться, я уже сомневаюсь, что он вошел именно сюда, а не поднялся по лестнице.

— Тогда пойдите на второй этаж и убедитесь.

— Я уже сказал вам: я ухожу — с вами или без вас.

Будучи раздраженным, я резко обернулся, готовый покинуть фабрику и забыть об этом человеке навсегда, но мисс Рей крикнула с таким пронзительным напором в голосе, с такой резкостью и остротой тона, что я невольно оторопел:

— Мистер Фирдан!.. У меня тоже есть глаза, и они видели то же самое — не могут двое ошибаться одинаково. И вам это нужно гораздо больше, чем мне, так что хватит простаивать, искать глупые оправдания и давайте помогайте в поисках. Вы лучше меня должны понимать Бенедикта Савву — возможно, где-то есть рычаг или кнопка, или что-то еще… И будет быстрее, если мы разделим стеллажи: вам левая половина, мне правая…

Я хотел было возмутиться подобной речью в свой адрес, но невольно окинул взглядом все вокруг, избегая ее пронзительных глаз с нависшими тучами бровей. На мгновение мне подумалось, что медведь, найденный вчера на чердаке, ожил и вернулся в отчий дом, иначе трудно было объяснить его схожесть с тем темно-коричневым пятном в случайной точке комнаты. Мигом позже, когда я завороженно смотрел в то место и медленно шагал к этому исчадью ада, я заметил и различия: мягкий плюш, насыщенный яркий цвет и упрощенный вид (в моем детстве даже такие мелочи, как игрушки, делались на совесть), — но в сущности, он выглядел если не копией, то явной реконструкцией с учетом нынешней моды.

Мисс Рей увидела мое ошеломление, проследила направление взгляда и, все сообразив, сказала:

— Возьмите его.

«Еще чего!», хотел возразить я, но пересохшие сросшиеся губы, пускай и оторвались друг от друга, не обронили ни звука, а рука, управляемая неясным внутренним бесом, потянулась к игрушке. Ад ликовал под бетонным покрытием, предвосхищая мое скорое прибытие (я ощущал его вибрации ступнями) — если я прикоснусь к этой вещи. И клянусь, демон одержал верх: я сделал это, за что тотчас же поплатился видом прохода в известное всем грешникам место.

— Вы только посмотрите! — воскликнула мисс Рей с немыслимым для меня воодушевлением. — Кодовый замок! И точно напротив этого мишки… Как вы узнали?

— Нет, я не… я…

— Ну же, помогите отодвинуть стеллаж.

Вместе мы расчистили вид на длинный фрагмент стены, невольно рассыпав игрушки с полок: она перешагнула их из вежливости, а я — из отвращения, желая раздавить, как вредоносных тараканов. Нам довелось рассмотреть кнопочную панель того же цвета, что и стены вокруг, с шероховатыми, едва заметными цифрами, будто начерченными или даже нацарапанными тонким стержнем на бледной краске. При всем желании и знании того, что там была встроена дверь, трудно было разглядеть полосу зазора, равно как и вообще обнаружить тонкие линии на стене, за спиной именно этого медведя.

— Признаю, что не учел того факта, что мой отец получил расстройство ума в относительно раннем возрасте. И предположим, это действительно дверь, ведущая в тайную комнату, но без пароля мы все равно не войдем туда.

— Минуту терпения! Я не умею думать так же быстро, как папа. Но это пока…

— Сдается мне, думать здесь попросту не над чем — необходимо знать код.

— Ага! — сказала она мощным высоким всплеском голоса, рассматривая кнопки. — Панель старая, примерно пятидесятилетней давности, и пользовались ею столько же, из-за чего некоторые цифры подстерлись. У человека на кончиках пальцев скапливается пот, в котором есть соли и кислоты. При долгом воздействии любое покрытие со временем разъедается. Самая стертая — тройка, ее уже не видно, а значит, она нажималась первой, когда палец был наиболее… влажным. Дальше сложнее, но если я правильно понимаю… «3105». Вам это число о чем-нибудь говорит?

Разумеется, я не мог не различить в этом наборе цифр дату моего рождения, однако, сам не понимая причины, отрицательно покачал головой. После краткого выдоха мисс Рей решилась набрать этот код, долго удерживая палец над последней пятеркой. В центре помещения раздался щелчок механизма, и плотно прилегающие створки люка в полу приоткрылись. Моя новая знакомая обернулась с видом гордости на лице, словно ожидая похвалы, какой и вышло мое молчание в дуэте с распахнутым настежь ртом. Я удивился, откуда ей все это известно, но она лишь добавила, что, к нашей удаче, код состоит из разных цифр, иначе, будь он, к примеру, «0404» или (математически наихудший вариант) «0010», мы бы вряд ли справились, особенно если здесь имеется система оповещения… Интересно уж, генетическое ли это или Алек Рей намеренно передал ей часть своих знаний?

— Мистер Фирдан, почему вы ненавидите игрушки? — сказала она и, не дав мне оправиться от неожиданности, продолжила: — У вас к ним не просто ненависть, а настоящее отвращение, паника, страх — вы стараетесь не приближаться к ним и даже не касаться, а при любом упоминании этого слова нервно перебираете пальцами правой руки, что вы сделали и сейчас. Я думаю, кое-что вы не рассказали сегодня в кафе, а именно это и должна быть причина.

— При всем уважении, мисс Рей, прошу не лезть в мою личную жизнь!

— При всем уважении, мистер Фирдан, — сказала она леденящим душу тоном, от какого краски комнаты вмиг потускнели, — я хочу знать, почему у Виктима нет игрушки.

— Откуда вам известно имя моего сына?

— В центре только одна школа, мистер Фирдан, да и сейчас волей-неволей все друг друга знают. И все-таки почему…

— Потому что это непотребство, абсолютно ненужная вещь, отвлекающая детей от таких истинно важных дел, как, во-первых, учеба, во-вторых, помощь родителям, и в-третьих, общение со сверстниками.

— Возможно, себя вы и обманете этим, а меня — нет… Папа часто говорит, что у всех человеческих поступков есть причина и следствие. Поделитесь же вашей проблемой! Может… я смогу помочь.

— Я ничего не намерен вам рассказывать, доказывать и тем более просить помощи! Отойдите с пути и дайте, мне уже наконец, пройти!

Мисс Рей посторонилась, а я энергично, но бесшумно раскрыл дверцы люка и встал на первую ступень в зудящем желании быстрее покончить с этим. Расстегнув ворот рубашки, чтоб пустить больше крови к голове, я спускался все ниже, и, несмотря на жемчужные бусы ламп над головой, дважды моя нога соскакивала с сыпучих, словно древнеегипетских выступов. Шумное дыхание посвистывало невдалеке, и скрипели ножки стола в дуэте с наконечником авторучки… Я замер на ровной площадке, от которой исходил последний десяток ступеней, и с неизвестным мне самому мотивом оглянулся на свою спутницу. Уже в тот миг ее грустная, удивительно мудрая улыбка блестела мазутным отражением минутного будущего.

После резвого спуска я звучно ступил на порог подвального помещения и за то краткое мгновение сумел рассмотреть одежду моего отца: старые туфли, затертые брюки, пиджак, приобнявший спинку стула, и рубашку, рукава которой были подвернуты до локтей. Этот человек сидел за столом, единственным предметом мебели в сырой подвальной комнате; обнажив жилистые мускулистые руки, он направлял все внимание на тонкую работу пальцев с крохотным инструментом в руке — что-то клеил, прикручивал, паял… и вдруг повернул голову на стук подошвы.

— Рональд?! — изумился он, и толстые квадратные очки еще сильнее сползли к самому кончику носа. — Ради всего святого, как ты сюда попал?!

Я прекрасно понимал, что с детства моя внешность полностью изменилась, однако на душе и в груди стало так гадко и тяжело, что я положил руку на сердце, точно в вежливом приветствии. Что мне еще оставалось, кроме как обескураженно глядеть на борозды морщин, впалые сухие глаза и посеребренную шевелюру, удивительную более всего остального — моя же плешь неумолимо расползалась по темени! В целом, по виду он истощал бодрость, живость духа и неплохо сохранился для своего шестого десятка лет, быть может, даже тренировался и ухаживал за собой, как это делают истинные нарциссы. И отчего мне представлялось, что я встречу жуткую мумию (моего прошлого), чей бальзамический раствор (лишь благодаря памяти) не позволяет телу превратиться в прах… О нет, этот мерзавец процветал и физически, и ментально — жаль лишь, что не духовно! Всего двадцать минут назад он пускал ласковые слова незнакомому ребенку, точно самый благостный родитель в мире, а меня, родного сына, встретил криками и гримасой ненависти. Я вмиг ощутил себя маленьким мальчиком и задрожал под натиском этих карих копий, со всем зверством проклиная науку генетику!

— Папа, — прохрипел я возмущенным, высоким голосом, едва сдерживая несвойственные мне слезы. Быть может, и настолько тихо, что неразличимо за той во всех смыслах пропастью между нами.

— Тебе не следует здесь находиться — прочь! Прочь, я сказал!

Позабыв обо всем на свете, я устремился вверх по ступеням, поднимая клубы пыли ботиночной яростью, и вырвался наружу с таким выражением лица, что напугал мисс Рей. В гневе мне с трудом удавалось сдерживать безрассудство: я пнул кучу игрушек, которые валялись на полу, и те разлетелись картечью, а по выходе из комнаты с грохотом обрушил следом за собой один из стеллажей. В раздевалке я со всей доступной мне в тот миг аккуратностью сбросил рабочий фартук Рональда Рида и скорым образом покинул фабрику, словно само это место было отравлено и причиняло вред более всех ядов и паралитических газов. Изумленная девушка кинулась за мной по дороге к автобусной остановке, пока я кое-как плевался обрывками фраз из возмущенного, сжатого горла.

— Вернитесь, постойте! — кричала она, видимо услышав в межстенном эхе весь наш недолгий разговор. — Вы не поняли друг друга! Это недоразумение…

— Для меня больше не существует этого человека, мисс Рей, и точка! — взревел я, когда волею судьбы автобус остановился напротив нас. Я вбежал в салон в приятном одиночестве, бесконечно желая провести час наедине с собой, скомкать паутину мыслей и выбросить этот гадкий ком в ведро забвения!

Алек Рей

28.09.199Xг., 07:55 PM

Главный вход в офис полиции

Мало кто сомневается, что публичные наказания позором остались в Средневековье. Ведь в цивилизованном XXI веке нет ни позорных столбов, ни самого акта их исполнения. Но правда ли, что люди отказались от удовольствия выместить горе на другом человеке? Именно горе. Счастливый человек не будет этого делать. Правда ли общество не совершает таких действий? Не забрасывает политиков камнями? Не смеется над бедно одетыми одноклассниками в школе, коллегами на работе? Если детоубийцу найдут раньше полиции, граждане нашего города будут настаивать в лучшем случае на смертной казни. В худшем — электрический стул на виду у всего города. Хуже всего, что это может коснуться невиновного. Увы, наказания позором исключены только официально, на бумаге. Столбы исчезли, шествия не проводятся, но суть морального унижения осталась.

Этим утром я участвовал в похожем мероприятии. Участвовал в роли виновника.

Двигатель автомобиля заглох. Стало предельно тихо. Беззвучность сдавливала череп с боков, и висках стучало, чувствовались ритмичные уколы головной боли, заставляющие стискивать зубы. Тишина медленно убивала: гул механики, свист транспортного движения за стеклом и сосредоточение на езде заглушали собственные мысли. Теперь я остался с ними наедине.

Ладонь в кожаной перчатке все еще сжимала руль, создавая скрип от напряжения, указательный палец ритмично стучал по пластмассе. Я непрерывно смотрел в одну точку, куда-то между двумя кирпичами стены, возле которой остановился. Чтобы не видеть в боковом окне здание полиции. Постепенно в центре темнело, но периферическим зрением различалось живое черное пятно с редкими темно-синими вставками. Рябило, перетекало из стороны в сторону, но оставалось в пределах своего места, как вода в покачивающейся кружке. Я знал, что это было. Привычный маршрут на работу открыл вид, и я мгновенно понял горькую суть, хотя быстро перевел взгляд на дорогу. Просто не мог смотреть.

Может, и повезло. Иначе неприятность застала бы врасплох, без времени на подготовку. Скорее морально.

Страшное количество людей окружало главный вход. Толпа была в ярости, некоторые даже стучали в запертые двери, но большинство боялось возможных последствий. Основой темной массы были родители, занявшие почти все ступени и медленно сгущавшиеся около входа. Тонким слоем по всему периметру их окружали журналисты с фотоаппаратами, видеокамерами и микрофонами.

Цвета, казалось, высосало серое небо, нависшее тучами над зданием. Словно небеса готовились обрушиться на нас карой. Все были в черном, знаменуя траур. Ни одной яркой куртки, даже на женщинах. Создавалось впечатление, что я приехал на похороны здания полиции. Похороны надежды на нее в сердцах граждан.

Ровно через 4 долгие минуты после моего звонка центральные двери приоткрылись. Два офицера аккуратно пробуривали себе путь, словесно успокаивая граждан. Но обхватили пальцами основания дубинок на поясе: отчаявшиеся отцы и матери способны на многое. Черное пятно сильно загудело, вибрации передавались через стекло на расстоянии. Первому и Второму удалось без происшествий пройти очаг повышенной опасности, и они почти побежали в сторону парковки. Эти двое всегда старались угодить мне ради должности, ведь стажировка пяти подчиненных закончится переходом каждого на кардинально отличающиеся должности, а какие именно — прямо зависит от меня. Не зря Первый был №1, а Пятый имел плачевное последнее место в порядке. Для роли наставника я обычно кричал на них и напоминал, что они еще более или менее идиоты, но сейчас я был рад им. Сам я бы не справился.

Меня буквально подхватили в подмышках, вытащив из машины. Словно мои ноги парализовало, немного так и было. Вели за плечи, под локоть и двух сторон, как и нужно полиции вести преступника, но без наручников и заведенных на спину рук. Но на самом деле они выполняли прямую функцию телохранителей, теперь точно переведя дубинки в готовность. Мы пошли навстречу толпе.

Плотные ряды родителей невольно отодвинули журналистов ближе к запасному входу. Я слышал, как вытягивались с треском объективы видеокамер. Пытались снять лицо виновника в лучшем качестве, но оно было опущено вниз. Глаза пустовали от печали, щеки горели от стыда. Сначала смотрел на асфальт тоже черного цвета, точно поверхность была глянцевой и отражала силуэты людей, потом на ступени. Изредка приподнимал подбородок для оценки оставшегося времени мучений. Уши агонизировали. Звуки оглушали, сливались в единый шум, создавая ощущение ваты. Вопросы журналистов. Крики отцов. Стоны матерей. Чем дольше это не приносило результата, тем громче и злее становилось.

Насчитал 9 ступеней. Сравнимо с дантовскими 9-ью кругами ада. Тогда дорога от машины к ним была Чистилищем. Оно приносило боль душевную. Первые ступени — уже физическую чувствительную, на слух и зрение. На середине долгого поднятия Первому и Второму приходилось уже сдерживать толпу собой. Одни плевали мне под ноги, по 3-4 плевка на каждой ступени. Или это слезы? Другие пытались прорваться сквозь товарищей и начать действовать телесно, ухватить край пальто. Приходилось использовать полицейские дубинки.

Двери снова щелкнули, распахнулись. На последнем круге, на 9-ой ступени, по закону мифа, встал сам Люцифер. Главный мучитель. С красной кожей и безумными, горящими огнем Преисподней глазами. Я потерял все силы и почти упал на колени перед ним, как грешник в мольбе за лучшую участь. Роуч Андерсон одной рукой схватил меня и за воротник свитера, и за края пальто, и резким движением подтянул к себе, поставил на ноги. Швы затрещали в плечах. Вместе с моими подчиненными мы зашли внутрь здания. Разгневанные граждане сделали попытку прорваться, но двери оперативно закрылись на ключ.

Кулак не отпустил меня даже внутри помещения, и офицеры, оторвавшись от дел, наблюдали за моим унижением. Красное от гнева и стыда лицо. Пальцы растягивают, почти протыкают насквозь одежду. Неловкие движения рук по сторонам, чтобы удержать равновесие. Сбивчивый шаг: я выпрямил ноги и вжал пятки в пол, но подошва предательски проскользила. Будто паршивую собаку тащили за ошейник на порку ремнем. И все это на виду нескольких граждан, полицейских нижестоящих должностей и даже прямых подчиненных. Это раздражало. Адреналин брал верх над слабостью, и я уже собирался сбросить руку, а из-за раздражения еще и грубо оттолкнуть моего друга. Повезло, что мы пересекли холл первого этажа по прямой на дикой скорости и я не успел ничего сделать.

Капитан полиции распахнул дверь моего кабинета и забросил меня внутрь, как гранату с вырванной чекой. Вошел сам, громко хлопнув дверью. Это казалось взрывом или попыткой маскировать его. Я остался в центре комнаты; он, шатаясь из стороны в сторону, направился к рабочему столу. Туфли стучали по полу, приземляясь плашмя от мышечного напряжения. Тело безжизненно приземлилось, упало в мое кресло без контроля, автоматически придавив сидение весом. Голова опустилась на стол.

Тишина длилась ровно 2 минуты 14 секунд, я невольно посчитал.

Резко оторвал лоб, как от пробуждения, и выпрямился. Рука полезла в передний карман брюк, во второй и, наконец, в задний. На столе оказалось две скомканных пачки сигарет и одна ровная. Ловкие движения: подносит пачку ко рту, ударяет пальцем по дну, обхватывает губами последнюю сигарету, мнет пустую упаковку. Выкурил три пачки сигарет? В одной пачке его фирмы 14 сигарет. Итого 42 штуки за 15 часов?

В нагрудном кармане напротив сердца хранилась зажигалка. Квадратная, с блестящей гравировкой на металле и откидной крышкой-головкой. Он остановил на ней взгляд, покрутив на слабом свету, трижды открыл и закрыл крышку. Я знал, чей это был подарок.

Трение кремня, едва различимый треск грубых листьев табака при затяжке. Он знал, что в здании полиции запрещалось курить, под эту нужду было выделено место на заднем дворе. Обычно не пренебрегал этим правилом. Он знал, что я не переносил запах дыма, тем более в моем кабинете, за моим столом и в моем кресле. Но сейчас его тревожили мысли сильнее, чем свои или мое благополучие. Поэтому я молчал.

Комната стала серой: серое небо в окне, полумрак, сигаретный дым, затемненное лицо.

— Роуч…

— Замолчи, Алек! — сказал он без гнева. Только угрожающий холод в голосе. Я решил дать ему время.

Новички инстинктивно начинают осмотр человека с общей внешности, деталей одежды, движений. И только потом дополняют догадки чертами лица, эмоциями. Я всегда начинал с глаз. Опыт позволял сразу определять в них многое, после чего часто остальные детали не требовались либо отнимали меньше времени. Но сейчас было трудно заглянуть в них, как воину, стоявшему перед Горгоной. Я точно знал, что в них будет ответ и он превратит меня в камень.

Форма помятая, со вчерашними складками. Не успел выгладить с вечера? Мышцы предплечья напряжены, вздулись холмистым рельефом, как у античных скульптур, сигарета подрагивает на весу. Глубокие затяжки. Легкие раздуваются до предела. Надрывный кашель, и снова напряжение диафрагмы, причиняющее боль. Пуговица на немалом животе едва удерживает края полицейской рубашки.

Роуч был повернут в сторону окна, позволяя видеть только правую половину лица. Он напоминал труп: серая кожа шелушится, синие мешки под глазами свисают почти до кончика носа, щеки впадают на затяжке, образуя глубокие ямки. Плохой сон? Почему? Он должен был думать, что убийца пойман. Личные переживания? Проблемы членов семьи? Выше края нижней челюсти приклеен длинный пластырь, на дальнем конце утолщен из-за комка ваты. Неудачное бритье? Взгляд рассеянный, неподвижный. Глаз будто запал внутрь черепа, сбоку видна только сухая роговица. Белок красный, справа капилляры лопнули серьезно, все пространство до радужки было залито кровью. Сильнейший стресс в жизни? Слезы, не свойственные устойчивому типу нервной деятельности? Все слишком очевидно.

Телодвижения минимальные. Рука проходит цикл от стола к губам и снова падает на стол. Пепел размазывается по столу, полу и полицейской форме. Третьим вдохом он выкурил сигарету и вдавил окурок в пустую упаковку. Черные крошки паленого табака упали на деревянную поверхность. Запах душил, проникал через ноздри до самого мозга, побуждая открыть окно или включить потолочный вентилятор. Я не мог пошевельнуться.

— Кончай осматривать меня, Алек! — Глаза вскочили, чтобы встретиться с моими. Сквозь пленку влаги в полумраке они светились желтым, как у ночного хищника. Треть секунды были пустые, зрачки расширенные, как черные тоннели метрополитена; печальные мысли охватывали разум, уничтожали осознанность. Треть секунды передо мной сидел безжизненный манекен. Человек появился спустя две трети. — Почему же вчера твоя хваленая дедукция, чертов ты Шерлок Холмс, дала сбой?!

— Я мыслил в силу возможностей. Все указывало на причастность Мэда Кэптива…

— Алек! Ничего на это не указывало! Не было ни одной улики! Ноль. Кроме слов… сумасшедшего человека. Господи, почему ошибки осознаются только после их совершения! Насколько же это даже звучит по-идиотски.

— Я…

— Молчи, молчи, говорю! Оправданиями уже никому не поможешь, а, раз твой гениальный мозг отвергает простую истину, я скажу тебе ее: ты жаждал раскрыть это дело, покончить с ним и обвинил во всех грехах первого попавшегося человека — да, странного, жуткого, но, как оказалось, несчастного в своем недуге душевно больного! Тебе нужно было это сделать, чтобы прекратить этот кошмар! Для собственного успокоения. Но ничего не кончилось, ничего… Нет, я не берусь утверждать, что Мэд Кэптив нисколько не причастен к этим событиям, хотя на сегодняшний день, даже после экспертизы, у нас нет ни одного вещественного доказательства, равно как и свидетелей. Однако я говорил тебе, говорил, что нельзя пока закрывать дело, что он либо пустословил по вине больного мозга, либо у него есть сообщники. Ты же — настаивал на своем! Ты уговорил, равно сказать, вынудил меня подписаться над собственной — хорошо, над нашей общей! — глупостью.

— Роуч, мы вместе с тобой располагали одной и той же информацией. Я сказал тебе все, как думал, все, что мы видели и слышали. Все, как оно было. Мои аргументы убедили тебя, иначе ты бы никогда не согласился закрыть дело, значит на какую-то часть ты думал, как я. Поэтому не говори, что я заставил тебя.

— Именно так! Я доверился тебе, твоему уму или опыту, или чутью, называй это как хочешь, и вот что случилось… И знаешь, что самое ужасное? Нет, не то, что мы, возможно, указали на невиновного человека в этом деле человека, не закрытие дела, нет… Самое ужасное — это мое интервью. Конечно, журналисты просто так не отстали бы, но можно было отказаться его давать — мы полиция все-таки! Да, весть о поимке преступника разлетелась бы молниеносно и к концу вечера каждый человек в городе прознал бы об этом, но на уровне слухов. Я же — говорил без предположений, а ясным утверждением… Как я мог такое допустить, как мог с гордостью на лице сообщить о том, что бояться нечего, еще и на всех каналах города, всем гражданам… Нужно было задуматься об ошибке, ведь истинный детоубийца или его сообщники действовали бы еще активнее, узнав о потере бдительности граждан. Так и произошло! Знаешь, сколько детей исчезло на прошедшую ночь, знаешь?.. Видел всех этих родителей возле входа? Десять! По меньшей мере в три раза больше, чем когда-либо. И среди них…

— Роуч… Я соболезную твоей утрате…

— Не смей говорить так, Алек! Ты знаешь значение этого слова. Соболезновать — чувствовать ту же боль. О нет, ты лжешь, ты бросаешься заученной фразой, как нас и учили в академии. Но ты не знаешь… Не знаешь, что значит прийти домой, обнаружить сына в страшном настроении, обессиленным, немым от горя, весь вечер во время ужина подбираться к нему в душевном плане, чтобы после на крыльце он наконец сам рассказал о том, что его… подругу, в смысле девушку, с которой он был, наверное, в первых в своей жизни любовных отношениях, с которой они были знакомы с пеленок, похитил маньяк. Не знаешь, что значит пытаться найти хоть одно слово, которое бы утешило его, уничтожить стыд от того, что ты как представитель полиции не смог спасти даже близкого человека твоего самого близкого человека, и по итогу молчать, потому что ничто в мире не может быть утешением такому событию. Не знаешь, что значит, пожелать сыну спокойной ночи, не зная, что это… последний раз. А утром зайти к нему в комнату и… Нет, он точно не сбежал из дома, как ты можешь предположить, и, признаю, эмоциональный повод был. Мелисса знает каждую его кофту, каждый носок, каждый рюкзак — все на месте.

Резкий поворот головы влево, к окну, затем обратно. Как искусный актер, чтобы подсмотреть реплику после длительного монолога. Не знаю, что он ожидал увидеть в облаках, но пронзил их взглядом, будто проникал сквозь, в космическое пространство.

— Это наказание, — продолжил он, — кара Господня за мои поспешные, необдуманные действия. Я не хотел мириться с этим, не хотел чувствовать боль… Все произошло быстро, за минуту: я взял пистолет, надел глушитель и закрылся в ванной. Я был не в себе, хуже Мэда Кэптива! Лучшие самоубийцы — это медики и полицейские, только мы знаем, как это сделать с точностью. К тому же, мы с тобой не раз видели неудачные примеры. Дуло направил в глазницу, через тонкие кости выстрел пробил вы мозг в продольном направлении. Не было никаких сомнений, только желание быстрее покончить с этим. В последний момент рука действительно дрогнула, краткий импульс по мышцам заставил ее сильно изогнуться. Пуля пролетела по щеке, но почти не зацепила, оставив только кровавый след и ожог как напоминание. Если это не Всевышний ясно дал понять, что мне стоит жить ради блага остальных, еще не похищенных детей, то у меня нет вариантов.

Укол в сердце: нелегко было слышать, что твой лучший друг едва ли не погиб от собственной руки. Я действительно не представлял, что за потрясение коснулось его. Какова боль этой утраты, если такой крепкий рассудком человек, как Роуч Андерсон, что задокументировано медработниками, совершил попытку самоубийства? К счастью, неудачную. Из-за подсознательного импульса из головного мозга? Холода, заставившего мышцы сократиться? Или даже Бога? Не важно. Я всей душой благодарил Эту причину.

47 секунд мы молча смотрели друг на друга, не зная, что сказать и сделать. Я — от бессилия голоса, он — в смущении искренним разговором. Начал ощупывать форму, будто в манжете рукава или воротнике полицейской рубашки была вшита сигарета. Трудно было сдерживать нервное напряжение без успокоительного, и он прошептал пару грубых слов без конкретного адресата. Впервые я не осуждал его вредную привычку; впервые я задумался: может, вчера она спасла ему жизнь?

— После всего ты хочешь сказать, что можешь мне соболезновать? Люди за дверью главного входа, все те семьи, лишившиеся детей, — возможно. Но точно не ты. И я, конечно, рад этому, потому что не приведи Господь тебе соболезновать мне!

— Я найду их! Верну всех… кого еще можно спасти!

— Именно так мы говорим себе уже месяц, однако результат не просто нулевой, а даже отрицательный. Впрочем… это уже не наша обязанность. Наш участок — тебя и меня конкретно — отстранили от этого дела.

— Не может быть!

— Алек, не притворяйся идиотом! У тебя слабо получается. Это самый ожидаемый исход после нашего провала. Может… а может, это и к лучшему. Раз мы не можем спасти даже собственных детей и бездействуем уже месяц, пусть «верхушка» найдет кого-то компетентнее. Сомневаюсь, что кто-нибудь справится лучше тебя, если даже ты даешь слабину, ох, сомневаюсь… Я уже во многом сомневаюсь. Точнее, я ни в чем не уверен. Не уверен даже, что завтра не пропадут все дети разом… Мне нужно отдохнуть от всего, Алек, так что возьмись за дела попроще — все равно в этом деле расследовать нечего, потому что у нас нет ни одной зацепки. Ничего. Я постараюсь что-нибудь узнавать, сообщать тебе, но… позаботься о своем самом дорогом человеке, об Алисии.

Пустые пачки сигарет и окурок полетели в мусорное ведро сбоку от стола. Ладонь смахнула их, оставив длинный пепельный след. Роуч поднялся с опорой о стол, едва ли не наклоняя его на себя, и побрел в сторону выхода медленным шагом, будто на разговор он потратил весь запас сил и теперь мог безжизненно завалиться на бок. Не оставил прощального взгляда, просто закрыл дверь, тихо и спокойно.

Я снова остался наедине с мыслями. Сначала известие о похищении Владиславы. Теперь сын Роуча. Оба в одно утро. Не бывает таких совпадений: судьба намекает мне, что подобное ждет и меня. Они — предупреждение. Каким-то образом Мэд Кэптив исполняет сказанное про мою дочь, он подбирается к ней издалека. Я чувствую, что еще одна ошибка будет фатальной для меня. Поэтому нельзя отступать… Отстранили от дела? Плевать! Найдут нового детектива? Мне даже интересно, кто так же упорно оттачивал навыки на протяжение 15 лет. Органы чувств, рефлексы, мышление, психологию? Если я ничего не понимаю, не могу найти никаких доказательств, никто не сможет. Отсутствие улик? Одна все же есть: Мэд Кэптив. И его нужно использовать как соломинку под водой.

— Позвольте войти, мистер Рей!.. Мистер Рей?

Только после этих слов осознал, что раздалось три отрывистых стука в дверь. Петли заскрипели, и узкая полоса света загорелась оранжевым в дверном проеме Голос Первого дополнился внешностью, он обнаружил меня не в лучшем виде, одиноко стоящим в центре темной комнаты. Пока остальные проходили вслед за ним, я с закрытыми глазами нажал на выключатель за дверью. Подождал 4 секунды, привыкая к красной пелене, и наконец окинул взглядом подчиненных. Получилось, что мы поменялись местами: теперь они стояли посередине комнаты, а с краю.

— Будут ли для нас особые распоряжения, мистер Рей? — сказал Первый. Обычно он всегда первым говорил и задавал вопросы.

— Особые? Мы с обычными еще не разобрались. Они, кстати, ворвутся в открытые двери через 2 минуты, в 08:00, в количестве 17-20 человек. Офицерам в холле явно нужно будет помощь. Ваши задачи: собрать данные, составить протоколы, напечатать объявления, сдать и первое, и копию второго в архив. Все поняли?

Кивнули с разной степенью разочарованности на лице. Ничего: пусть сначала разберутся в работе полицейского участка, научатся общению с людьми, а потом уже берутся в помощь на серьезные дела. Все через это проходят. Правда, двух из них ждет другое задание. Во-первых, нужно обеспечить защиту Алисии. Похищения никогда не случались днем, но я уже не хочу рисковать. Логичнее было бы поручить это Первому, лучшему, но он развит умом. Говорить с клиентами — это его стезя. А вот у Второго с этим хуже и его крепкие мышцы пригодятся больше в случае нападения. И во-вторых, Пятый совершает слишком много ошибок, бестактности, медлительности. Не нужна мне стопка жалоб на столе от разозленных родителей.

Встал напротив Второго, указал на него пальцем:

— Кроме тебя. Ты заступаешь на пост охраны по этому адресу. До момента, пока я не приду и не отпущу тебя. Все ясно? — Я написал на бумаге улицу и номер своего дома, отдал квадратный листок. Мельком взглянул на Пятого. — А ты… В архив. Перепроверка, сортировка, внесение в компьютерную базу данных.

— Опять, что ли?

— Выполнять немедленно! Всех касается!

Подчиненные ушли в той же последовательности, строем друг за другом. Толпа родителей загудела в холле, пришлось закрыть дверь на засов. Я снова остался один. Мерзкий запах дыма еще витал по комнате, но открывать окно не хотелось: стало холодно. Достал теплый свитер из шкафа, сменил имеющийся и все равно дрожал, как лихорадящий. Серый полумрак возбуждал поток мыслей. Взгляд, устремившийся прямо на темную стену, рассеивался, на периферии темнело, и легко было забыть, где я находился. За несколько минут я прожил последний месяц, вспоминая каждый трудный день и каждую бессонную ночь. Что же я упускаю? Что-то неожиданное и в то же время очевидное.

Поборол фрустрацию, оформил отчет о том, что я осмотрел дом Дроговичей как место происшествия, добавил печальные новости в дело Владиславы, напечатал на старом компьютере объявление. Никому бы не позволил это сделать за меня. Это хоть какой-то способ извинения перед ней, но скорее пытки за то, что не смог защитить.

Усталость почувствовалась больше, чем за месяц в сумме. Ноги подкосились, будто провели в стоячем положении сутки, и тело упало на диван. Веки опустились с силой, даже с щелчком. Попытки бороться со сном не удались; не хотел, потому что знал, с кем встречусь, и стыдился вымышленного взгляда. Марина любила Владиславу. Привязалась к ней, присматривая в детстве. При поступлении в школу на посвящении радовалась за девочку не меньше матери. В этот раз было по-другому. Полночь. Ковер в комнате Алисии. На нем лежат два тусклых, безжизненных моих аквамарина. Волосы, как рыжая ткань, растрепаны на нити, прикрывают край одного камня, дрожат на сквозняке из открытого окна. Вокруг зеленый ворс окрасился в темный коричневый цвет.

Еще во сне потянулся рукой, проецируя движения в реальности. Резко очнулся и продолжил выпад вперед, но из-за немоты в мышцах конечностей громко упал на пол. Может, вскрикнул в момент пробуждения, потому что в дверь постучали, дернули ручку. Я молчал, распластался на твердой поверхности, будто комната взлетала на высокой скорости. Я думал, кто мне снился: Марина или Алисия. Событие прошлого или возможного будущего?

Посмотрел на часы — 10:40. Родители должны были покинуть здание полиции. Относительная тишина подтверждала предположение: редкие шаги, стук клавиш, переговоры офицеров, приглушенный смех. Значит, на нулевой этаж можно было пройти без проблем. Пора навестить чудовище, запертое в лабиринте коридоров.

Запер кабинет на ключ и быстрым шагом направился в противоположную холлу сторону, вглубь первого этажа. Для начала нужно было зайти в архив: сдать личное дело Владиславы, листок с объявлением и взять дела похищенных детей, проанализировать их с имеющейся информацией. Я шел по коридору, в конце которого был архив. Сзади скрипнула дверь гардероба. Даже не органами чувств, а неким подсознанием предугадал увиденное.

Пятый увидел меня и замер на 3 секунды, как заяц при виде волка. Щеки и нос красные, как на холоде, но в целом лицо бледное от моего вида. Выходил на улицу? Дыхание частое, прерывистое. Спешил вернуться на место до того, как я обнаружу? На туфлях несколько пятен от грязных луж, хотя подошва не оставила следов, протерта хорошо. Отходил от здания полиции?

— Вам что-то нужно в архиве, мистер Рей? Я выходил на улицу перекурить. Готов целиком и полностью выполнять новые приказы.

Три предложения родили у меня больше мыслей, чем вся история о похищениях детей. Утрирую, конечно, но в этом недоразумении и правда было много улик. Пятый показался мне слишком бодрым и веселым. Особенно для человека, которому я в наказание за проступки поручил самую монотонную, нудную работу. Я подошел ближе, на расстояние 3-х шагов. Хотелось бы мне думать, что пропитанный табаком Роуч адаптировал рецепторы к этому запаху. Я не чувствовал ни малейшей вони дыма: ни от активного, ни от пассивного курения. Насколько я знал, вдобавок, он не курит. Сказал о себе в единственном числе. Грязь на туфлях. Зачем соврал мне? Вместо этого легкий молочный запах изо рта…

Вдруг осознал, что трачу ресурсы мозга на вычисление истинного способа его безделья. Последнее занятие, которому стоит сейчас уделять время. И тем более на то, чтобы проверять, был ли он вообще на своем рабочем месте. Впрочем, перебирать документы в архиве и спускать их в подвал мне тоже не хочется. Пусть поможет хоть этим.

— Последние 30 дел жертв похищений спустить в сектор А камер заключения. Отдать это дело, его приносить не нужно. Быстро! Жду через пять минут.

— Есть!

Невыносимо раздражает его вид. Приподнятое настроение, беспечный тон, ни тени траура на лице. Еще и пропадал неизвестно где. Во время, когда наш участок потерпел жуткий провал, когда исчезли десять детей и когда существует масса работы. За такое легкомыслие в дальнейшем он может рассчитывать только на стены архива. К счастью, оттуда пока что не поступало жалоб на него.

Лестница, ведущая в подвал, отличалась холодными тонами. Стальные перила ледяные наощупь, обжигающие холодом. На них видны крошки от булки или пончика, похожие на снег. Покрытие отражало окружение: белые круги ламп, черный, символично траурный свитер, серо-синюю кожу ладони. Воздух и на ступенях, и в подземном помещении царапал горло пылью и прохладой, хотя дверь запасного выхода была заперта, а вентиляция работала. Комната допроса пустовала. содержала воспоминания вчерашнего дня. Сегодня тоже будет допрос. Уже без Роуча.

Коридор отдавал ветвь направо, вглубь нулевого этажа. Конец расширялся в виде квадратного помещения, в котором за столом сидел постовой офицер. Разгадывал кроссворд или рисовал на газете. При виде меня смутился, вскочил и отдал честь.

Заключенные располагались в 3-ех секторах: А, В, С. Мэд Кэптив однозначно был в первом, для самых отъявленных преступников. В нем тюремные камеры окружали с обеих сторон, создавая ощущение замкнутости, хотя в проходе могли идти на одной линии 3 человека. Внешне имелось 2 вида камер: толстые черные прутья либо замкнутые металлические стены. Конечно, в этом секторе большинство последнего варианта. Зависело от самих заключенных. Единственное развлечение у этих существ — передать другому часть себя, зачастую жидкую. Слюна, пот, моча, фекалии, сперма. Обменивались друг с другом, но хуже, когда бросались в офицеров или посетителей. Поэтому многие видели пространство за пределами своих клеток лишь через узкое окно, которое тоже могло быть закрыто.

Мы с Роучем редко спускались сюда после поимки преступников. Но каждый помнил нас, меня в особенности. Главного, как они думают, виновника их ужасной жизни, не понимая, что тот всегда рядом. В зеркале. Между прутьев засверкали желтые хищные белки глаз и желто-коричневые зубы. Кулаки обхватили металл и крепко сжали, будто пытаясь раздвинуть. Интересно, даже полностью лишенные обзора заключенные заскребли ногтями. Услышали стук каблуков? Помнили меня по запаху? Знали о приходе внутренним чувством? Кричали мне вслед, били всеми частями тела по металлу. На такое я никогда не обращал внимания, а сейчас мысли были заняты другим. Одним из них.

Коридор незначительно опускался по глубине. Мэд Кэптив находился в конце, на 11-13 сантиметров ниже других, приближаясь к аду, что в извращенном роде возвышало его над остальными. Лучший из худших. Единственный обманувший меня. Камера заключения с ним располагалась слева. Справа место пустовало, будто никто не мог сравниться с ним в грехах. У стены стоял голый письменный стол и пару стульев.

Первые 4 минуты мне казалось, я наблюдаю за вольером животного. Двуногого и нелепо одетого в человеческую одежду. Вечером после экспертизы его больничное тряпье и нижнее белье забрали на исследование, выдав привычную оранжевую форму. Это было чуждо ему. Он, будто намеренно, опорочил грязью, утренней жидкой кашей, а также растянул в области ворота, пытаясь снять. Часто дергал плечами из-за стеснения. Волосы лишились сальной пленки и отслоенных пластин эпидермиса, кожа посветлела на тон. Я был рад не морщиться от вони, которая плотным облаком запахов окружала его вчера. Чувствовал даже тонкий мыльный запах. Внешне теперь выглядел даже лучше остальных. Чего нельзя было сказать о действиях.

Язык — уникальный орган чувств. Можно потерять счастье в зрении, слухе, обонянии, если пейзаж, звук, запах будет монотонным. Вкусовые рецепторы всегда неутолимо посылают импульсы удовольствия, пока что-нибудь касается сосочков языка. Мэд Кэптив жаждал любых вкусовых ощущений. Непрерывно, каждую секунду, по возможности. Вытянутый заостренный язык скоблил прутья решетки с особым упорством, сантиметр за сантиметром. Было видно, как на фиолетовой поверхности остается серый след грязи, исчезающей в глотке. Когда даже эти рецепторы снижали восприятие, переходил на другой объект: обсасывал пальцы, лизал руку, спускался на пол, доходя до отверстия туалета.

— О, детектив… — прорычал он, не отрываясь от действия.

Все-таки одним вкусом не ограничивался. Глаза жадно смотрели на меня 5 секунд, пока мой вид не наскучил. Тюремный сектор уже не возбуждал его чувствительной мании, а меня он видел вчера. Звуки интересовали его больше: стук каблуков, трение ножки стула о бетонный пол, шорохи моей одежды, дыхание, тяжелые вздохи. Во время каждого нового впечатления закрывал глаза, концентрируясь на нем, получая все мыслимое удовольствие. Скалился, несмотря на непрерывность работы языка. Иногда кусал металл, при этом звонко щелкал зубами, причмокивал, кряхтел. Как пес, которому дали мясную кость.

Среднестатистический человек обращает внимание только на более-менее концентрированные запахи. От меня ничем не пахло. Возможно, салоном автомобиля и потом от волнения. Очень слабо. Это существо прекратило занятие, глубоко вдохнуло, увеличив грудь вдвое; либо оно могло чувствовать запахи тонко, как и я, либо воображало что-то свое, непостижимое никому. Длилось это 3 секунды, после чего показалась кривая безумная ухмылка.

Я много чего повидал в полицейской практике, но это затмевало все.

Слух и обоняние оказались хорошими для сумасшедшего, но не удивительными. Я предсказал приход Пятого по звукам быстрее. Он обратил обратил внимание на шуршание сумки с личными делами, думное дыхание и грузные шаги через 6 секунд. Последнее, кстати, действовало на нервы: ставил подошву плашмя и с силой, будто давил насекомых, хотя напоминал высокий тонкий столб. Даже я при весе в 1,5 раза больше не смог бы повторить. Наш подозреваемый отошел к ближнему краю решетки, испытывая экстаз от каждого шага-выстрела.

Интересно: природа забрала у него ясность мыслей, подарив полноту ощущений.

Пятый не обошелся без того, чтобы испортить что-нибудь. Мне неизвестно, как в его голове могла возникнуть мысль обрушить тяжелую сумку на стол. На самый край. Столешница выскочила из пазов, упала на пол одной стороной, сбоку откололся кусок. Поспешил вернуть на место, приговаривая, по меньшей мере, 13 неловких извинений.

Я успел схватить лямки сумки до того, как она упала, и аккуратно поставил на стул. Просмотрел папки: яркая белизна резала глаз, ни одна не выделялась голубым цветом.

— Где дело на Мэда Кэптива?

— Вы не говорили…

— Это не очевидно? — перебил я раздраженно. — Значит, еще раз в архив!

Заключение экспертизы вкладывают в личное дело. Мне нужно обязательно ознакомиться с ним. Даже если я не сказал, можно было сопоставить два факта. Его просчет, поэтому придется побегать в наказание. А вот бесчестным с моей стороны было послать его в архив, потому что папка лежала с вероятностью 95% в кабинете Роуча. У меня не было мыслей издеваться, тратить его время. Но хотелось изучить улики спокойно, в относительном одиночестве.

Костлявые пальцы показались между прутьями решетки, как умноженное на 5 жало скорпиона. Потянулись к близстоящему Пятому, который и сам почувствовал приближение беды, успел обернуться. Я толкнул его плечом, но клешня сомкнулась быстрее и резко потянула темно-зеленую полицейскую рубашку. Пятый едва ли не стукнулся головой о решетку, выставив руки в последний момент. Ситуация выглядела серьезной, и я достал пистолет, снял с предохранителя. Мэд Кэптив несколько раз провел острым носом по грудной клетке до уровня пупка, не слышав моих предупреждений. В следующий момент испуганный парень отпрянул от него, как от страшного монстра, побежал на всех парах к выдоху. Под смех других заключенных.

Взгляд превратился в хитрый, всезнающий, будто он пророчил ужасное будущее Пятому, но не спешил говорить. Но я видел: мысль в неожиданно ясных глазах была направлена на того, кто в них отражался. Запах его успокоил, перенасытил некой информацией, которая заняла весь слабый мозг. Язык некоторое время висел на нижней губе, потом исчез во рту. Мэд Кэптив осел на нары и застыл с опустевшими глазами, повисшими руками, но дьявольской усмешкой, будто растянутой нитями.

Безжизненный оскал. Жуткий, но таким меня не испугаешь.

Разложил папки на дальней половине стола, 5 стопок по 6 штук. Заметил, что последней было дело Владиславы Дрогович. Я сказал не приносить его прямым текстом. Даже здесь предоставил повод злиться на него. Пришлось отложить в сторону. Не суть: 29 похищений должны сказать не меньше. Нужно проверить еще раз, все до одного. Каждую крупицу информации, каждое слово.

18 минут изучал внешние и внутренние данные похищенных детей. Выделил важные характеристики, пытаясь найти моду выборки. Что-нибудь, что позволит понять ход мыслей и следующие нападения…

Пол. Мальчики и девочки. Разница несущественна, примерно 46% к 54%.

Возраст. От 5 до 19 лет. Причем нет лидирующей цифры. Младший школьный возраст встречался несколько чаще подросткового.

Масса. Важный критерий, учитывая возможность канибализма. Логичнее похищать спортивных детей ради мышечной ткани или же самых упитанных. Нет таких в данных 30-ти делах. Среди всех помню одного юного спортсмена и минимум 4-х толстых девочек. В целом, наоборот, дети средней или ниже среднего массы. Около 10-ти даже в истощении по болезни.

Семьи. Личные дела не отражают критерий благополучия семьи, то есть отношений между ее членами. Это и неважно. Владиславу можно еще заподозрить в побеге. У Роуча с сыном были отличные отношения, трудно представить лучше.

Местоположение. Страдает и центр города, и периферия. И богатые, и бедные. Последние заметно чаще. Хотя сегодняшняя ночь отняла детей из семейств Дроговичей и Андерсонов, которые живут в центральных, состоятельных районах. Интересно то, что 5 дней назад в одну ночь сообщили о похищении 2-х детей из противоположных частей города. Разница в телефонных звонках около 10-ти минут. Нельзя пройти даже бегом за такое короткое время, а транспорт исключен, учитывая ночь и полицейские патрули. Это явное доказательство того, что за убийствами стоит целая команда. Почему я заметил это слишком поздно?..

Внешность, национальность, знак зодиака, денежный статус, интеллектуальные и творческие таланты, заболевания, сексуальная ориентация, половые контакты у подростков… Проверил все. Ни один критерий не объединяет абсолютно всех жертв.

Это все так же кажется беспорядочными действиями безумца. Или гения в своем роде.

Мысли полностью заполонили внимание, и я заметил Пятого уже стоящим сбоку от меня. Вжался в решетку противоположной Мэду Кэптиву камеры заключения. Волосы трясутся на предплечье приподняты. Руки дрожат, вместе с ними, как веер, папка. Бросил ее на стол, будто оттолкнул от себя. Неловко пытается скрыть страх: переминался с ноги на ногу 2 секунды, глянул на боковую часть стола, проверяя крепление столешницы, затем внутрь пустой тюремной камеры, снова себе на ноги.

— Детектив! Эй-эй! Ночью другой ел. Вкусно пахло. Тоже хочу, принеси.

— Не наелся еще за месяц?

— А? А! Ваши… Дети — там; я — здесь. Плохо, ой как плохо без вкуса. Я сделаю все ради вкуса. Расскажу тебе. Ты смотришь, думаешь, но не понимаешь. Я расскажу все.

Чувство справедливости запрещало дать ему, предполагаемому детоубийце, что-нибудь, кроме нескольких ударов в живот. Не просто потратить еду из столовой, а подарить момент радости тому, кто совершил столько ужасных вещей.

— О какой еде ты говоришь?

— Дежурил Роман, — сказал Пятый. — Он питается одним сахаром. Как обычно, купил себе кофе с пончиком… Стойте, вы хотите его накормить? Накормить… это?

— Мы теряем что-то? Может, кофе и глюкоза приведут его больной мозг в чувство и он действительно раскроет все тайны. Я надеюсь на это. Иначе лично залезу ему рукой в глотку, чтоб он выблевал съеденное. Слышал, Мэд Кэптив? Позвоню в столовую, чтоб принесли…

— Не нужно! Там перерыв… Я пойду.

— Перерыв начнется, минимум, через 38 минут.

— Технический…

— Как хочешь. Вот монеты. Черный 100 мл и кекс с ванилью — для него будет дар свыше. Чтобы через…

— Вас понял, бегу!

Необычно: согласился без пререканий, без недовольства, наоборот, с желанием. Ложь про столовую. Барабанная дробь каблуками туфель; снизил темп на выходе из сектора А. Не хочет находиться в одном помещении с Мэдом Кэптивом? Поведение сумасшедшего нагнало на него страх? Видела бы Алисия сейчас своего хваленого возлюбленного… Что ж, так даже лучше: дополнительное время спокойно изучить отчет.

Заключение экспертной комиссии. 5 страниц сложных терминов и медицинских обоснований. В конце общие фразы доступными словами. Не может быть… Анализы крови, мочи, кала свидетельствуют о длительном голодании. Предположительно, с момента побега из лечебницы. Ввиду дела, подчеркнуто наличие полного белкового голодания. В кале остатки растительной малосъедобной пищи (дикая трава, листья деревьев, мелкие ветки), твердые частицы почвы и песка, элементы пластика и полиэтилена. Отмечена высокая степень нервно-мышечного возбуждения в купе с индивидуальной силой мышечных волокон. Подтверждены шизофрения, маниакально-депрессивный синдром и легкая форма деменции. Также замечена повышенная сонливость. Обширные кожно-аллергические реакции на туловище и нижних конечностях — частицы эпидермиса и язвенный струп взяты для дальнейшего исследования. Соскоб из-под ногтей не показал наличие крови или частиц чужой кожи, плоти. На нижнем белье обильные остатки каловых масс (недержание или несоблюдение принципов нормальной дефекации), следы спермы отсутствуют.

Воздух пропитался прогорклым кофейным запахом. Пятый поставил еду на пол перед решеткой. Осторожно, как у клетки с тигром. Мэд Кэптив упал на колени с хрустом, просунул приподнятый нос между прутьями и первым учуял пар напитка. Кинулся на картонный стаканчик и опрокинул содержимое в широко раскрытую глотку. Облизал по кругу стенки, сжал в удовольствии и засунул в рот наполовину, пожевал и выплюнул на пол. Коричневая вязкая слюна свисает с обода. С пончиком расправлялся дольше: около 7 секунд. Хотя быстро затолкал в рот вместе с частью целлофана, проглотить смог не сразу. Глазурь касалась языка, неба, и ноги дрожали, подкашивались от блаженства.

Девиация пищевого поведения (аллотриофагия, анорексия) вследствие тяжелых расстройств психики? После утверждений о канибализме и пожирания нормальной еды? Посмотрел в отчеты из психлечебницы: масса при поступлении 96 кг. Сейчас 70. Кто же ты такой, Мэд Кэптив, несчастный сумасшедший или талантливый актер?

Бесконтрольно дернул рукой от раздражения. Личное дело Владиславы упало на пол, раскрывшись в полете. Фотография вырвалась из-под скрепок и пролетела к ногам заключенного. Лицевой стороной вниз. И хорошо: трудно смотреть в глаза даже безжизненному образу.

Чувство вины поглощает. Я не исполнял ни один из пунктов девиза полиции. Не защищал, не спасал и даже не предупреждал. Справедливо, что меня отстранили. Если сейчас не смогу добыть из него любую мелкую улику, смирюсь с поражением. И пошлю все силы на защиту главного моего ребенка.

Фотография на расстоянии вытянутой руки. Поднял ее и смотрел непрерывно, будто гипнотизировал. Зрачки сужались и расширялись. Закрыл глаза и медленно провел влажным языком по карточке, оставляя след на запечатленном лице Владиславы. И после засунул себе в рот, прожевал и огромным комом проглотил.

— Новый улов, из последних, свежатина… Долго пытались забрать ее, а выдержка очень влияет на вкус. Восемнадцать лет по-вашему! Вкусная, очень вкусная!

Безумные действия вместе с безумными словами рождали страшные визуальные образы. Вызывали отвращение вплоть до тошноты. Скребли на сердце.

— Вы, люди, сохранили зрение в этих бумажках, слух в черных шкатулках и ящиках, а запахи в воде. И это не все. Сколько у вас… пять основных органов чувств? Да, а еще десятки эмоций и сотни неповторимых ощущений. Но вы не цените это… Почему? Потому что привыкли? Да, точно… При рождении вы трогаете все, до чего можете дотянуться, берете в рот любую вещь и упиваетесь собственным звонким криком… Через пару лет это надоедает. Понимаю: стены, они мертвые, скучные. Но люди вечно меняющиеся — лицо, голос, запах. К такому трудно привыкнуть. Тогда почему ты не наслаждаешься своим братом в форме, братьями в клетках?.. А еще вкус. Вы не научились чувствовать его всегда. Твой брат вчера уплетал то же, что и я, с таким же удовольствием, как и я. Это вы цените, за это, думаю, сражаетесь и убиваете. В этом мы похожи. Жизнь и правда стоит того. Как вы сдерживаете себя, чтобы не хотеть испытывать каждую секунду? Без ощущений ваше тело ноет, особенно язык. Человеческая еда и правда вкусная. Не нужно было есть кашу вчера. Невыносимо, невыносимо! Теперь постоянно хочется ощущений.

— Ты получил их сейчас сполна. Теперь говори все, что знаешь! Всю правду.

— Да, можно. Черная жидкость хорошая, от нее голова думает легче, вспоминает больше слов… Я уже сказал тебе многое, детектив.

— Значит, придется повторить. Посмотрим, как кофе прояснил твой мозг, потому что вчера я слышал только бред.

— Ты не веришь мне. Хочешь другой правды? Это уже не будет правдой.

Неприметный стук каблуков вдалеке. Не отвлекающий, но что-то в нем вызвало нужду отстраниться от бессвязного монолога Мэда Кэптива. Подсознание не подвело: половина звуков выше и громче остальных. Длина, площадь рабочей поверхности и вес владельца заметно разнились. Шпилька женских туфель? Не больше 5 см.

Плотное облако запаха пронеслось по сектору А. От входной двери к концу, где прервало наш разговор. И в этой же последовательности эмоционально возбуждались заключенные, начиная дергать прутья решеток, стучать по ним и выкрикивать нецензурные выражения. Женские духи сводили их с ума, активировали животные инстинкты. Насыщенный розовый аромат.

Пришлось прекратить допрос и двинуться в сторону входа. Пятый не сразу понял причину, подтверждая это повтором одного и того же вопроса. Через 4 секунды, когда мы приближались к середине расстояния от эпицентра запаха, он замолк. Я тоже, потому что концентрат все сильнее раздражал слизистую носа, заставляя дышать ртом.

Два мужских голоса и один женский спорили за дверью. Раздраженные, смущенные бессилием перед противоположным полом, который в случае упрямства придется увести силой. Печальный, немного низкий, скрытый за маской высокого и возмущенного, из-за чего срывающегося на хриплый.

— Неужто вы тоже подозреваете, что я замешана в каком-либо преступлении?!

— Нет, миссис…

— Мисс! Мисс Иствуд, попрошу!.. И, если нет, я требую отвести меня к мужу! Я имею право увидеться с ним!

— Повторяю, это исключено! — говорил постовой офицер. — Правила есть правила, и я должен их соблюдать. Без письменного разрешения капитана полиции Роуча Андерсона я не могу вас пустить.

— Вы издеваетесь? Мне сказали, что он отлучился на неопределенное время. Весь день прикажете ждать, чтобы попасть на десять минут за эту дверь… К черту вас! Я хотя бы уверюсь, что он еще живой и невредимый.

Шпильки выстрелили быстрой очередью около 7-и раз. Офицеры удивленно вскрикнули. Тот, что с первого этажа, сделал пару шагов в сторону нарушительницы, а постовой успел только проскрипеть ножками стула о пол. Я уперся в дверь плечом, обхватил металлическую ручку и аккуратно толкнул ее. По очереди в дверном проеме показались участники спора. Каждый замер, испугавшись моего появления.

Роза Иствуд уже протягивала ладонь к дверной ручке в момент открытия двери, одернула, как при касании к горячему. Глаза округлились в страхе. Сухие, тусклые, с сетью лопнувших капилляров. Нижние веки переходят внизу в отечность сине-серого цвета. Много плакала? Не спала ночь накануне? Круглое лицо мгновенно лишилось гнева и возмущения. Тонкий слой косметики сглаживал важные особенности: щеки пылали под искусственной бледностью. Их выдали багровые от эмоций уши и кожа на шее. Смущенно отвела взгляд во время моего затянувшегося безмолвного осмотра. Еще больше покраснела. Стыдится сложившейся ситуации? Да, поэтому надела все черное: пальто, платье, шляпу. Чтобы выглядеть родителем, обращающимся в полицию с сообщением о пропаже, а не с целью посещения бывшего мужа, одного из самых ужасных преступников современности. Шляпа полностью закрывает короткие волосы, на узких полях и ободке ушных раковин видны короткие обрезки. Утром посетила парикмахерскую? На шее темный след от цепочки. На пальце нет кольца. Сняла украшения, подаренные нынешним любовником. Ради душевного спокойствия бывшего мужа? Грудь и плечи крепкого сложения быстро опускаются и поднимаются. Левая ладонь лежит на проекции сердца, сбоку обильный след от чернил. Левша? Писала письмо, чтобы не звонить по телефону? Визит в тайне от любовника? Глубоко в душе привязана к Мэду Кэптиву, верит в его невиновность?

— Мистер Рей, просим прощения…

Офицеры подхватили Розу Иствуд в плечах и локтях, силой пытаясь развернуть остолбеневшее тело. Она направила все силы на осмотр и не сопротивлялась. Взгляд метался вверх и вниз, на мое лицо и на грудь, единожды на Пятого.

— Алек Рей! — крикнула на полуобороте, сбросив крепкие руки. Выдалась в мою сторону и указала пальцем. — Это вы, вы оклеветали моего мужа, неоправданно заточили его в эти сырые стены, так еще и не пускаете меня к нему! Я не уйду отсюда, пока не удостоверюсь, что он в… относительном порядке. Хотя бы физическом!

— Послушайте, мисс Иствуд, — сказал офицер с первого этажа. — Вашего мужа подозревают…

— Плевать мне, в чем вы его подозревали, потому что все ваши догадки оказались пустыми! Вот… Посмотрите, что пишут в газетах!

Роза Иствуд достала из сумочки сложенную вдвое газету и бросила ее на стол, придавив ладонью. Кивнула в сторону черно-белого прямоугольника, чтобы мы ознакомились с содержанием. 4 полицейских окружили стол со всех сторон. Она отошла, оказавшись за нашими спинами.

Печать утренняя. Запах свежий, едкий. Искать нужную статью не пришлось: она начиналась на первой странице и всего занимала 3,5. Искусный заголовок, балансирующий на грани оскорбления. Две фотографии: Роуч во время вчерашнего интервью слева и мой сегодняшний приход в офис справа. Два лица: горделивое и удрученное. До и после. Не сомневаюсь, что содержание возбудит негативное отношение к полиции в мыслях каждого прочитавшего. Журналисты со знанием дела увековечили нашу ошибку. Если бы так же умело писали про наши достижения…

— Пусть проходит, — сказал я постовому офицеру. На лице возникло нежелание подчиняться, но в отсутствие Роуча я становился непосредственным начальником. — Под мою ответственность. Я напишу разрешение на свое имя.

Слабая вспышка улыбки на лице женщины. Секундная радость достижения цели, исчезнувшая за постоянным выражением грусти и нервного напряжения. Засеменила к металлической двери и стала усердно тянуть ее, будто я мог изменить своим словам. Пятый услужливо открыл проход, пропустив гостью. Вошел вслед за ней. Я оставил на квадратном листе бумаги 3 предложения, подпись и покинул постовую комнату последним.

Роза Иствуд, может, вместе с Пятым, наглядно поняла, почему посетить сектор А труднее других. Особенно женскому полу. Около 130 хищных глаз уставились на объективную красоту посетительницы. Наслаждались ею в мыслях, обнажали, извращали образ. Заключенные в ближних камерах жадно ликовали от восторга. Дальше угол обзора значительно уменьшался, и центральные становились в угол клеток. Последние были лишены визуального образа, на коленях пытались просунуть голову между прутьев решетки. Примерно так кобели реагируют на сучек во время течки. У этих существ было кое-что еще: разум. Более или менее.

Почему-то я был уверен, что Мэд Кэптив не шелохнулся, сидя на нарах. Опять две крайности: это говорило либо о полном отсутствии разума, либо о его совершенстве.

20 секунд, пока я не занял место по правую сторону, они стояли. Как актеры на сцене. Забывшие тексты, движения и танцевальный номер. Роза Иствуд инстинктивно схватилась за руку Пятого. Парень тоже испугался, поэтому не решился идти без меня. Защитив женщину с боков, мы двинулись по коридору.

Звучали похабные слова, призывы к сексуальным действиям, извращенные комплименты внешности. Это было обыденно. Без этого заключенные выглядели бы странно. И мужчины, и женщины после месяцев, годов заключения жаждали любых ласок, кроме собственных. Пятый всерьез испугался, когда они стали тянуть к Розе грязные смердящие руки. Обнажил полицейскую дубинку и тряс ею, будто прогонял мух со своей еды. Я просто напоминал им: прутья решетки могут смениться монолитной стеной. Смешно, что слова действовали, а удары нет. Нужно знать их глубинные страхи.

— Не бойтесь, эти животные не причинят вам вреда.

Сравнение мне нравилось, даже очень. Я и сам часто называл их так. Вот только одно дело думать, а другое разговаривать с клиентами. Если первое умение у Пятого страдало, то последнее отсутствовало. Ни один контакт с людьми, обратившимися в полицию, не кончился без листка жалобы на моем столе. Сейчас тоже. Во-первых, он нарушил профессиональную этику. Во-вторых, обратился собирательно, а ведь мы шли к дорогому для этой женщины человеку. В-третьих, не учел ее эмоциональное состояние. Я грозно посмотрел. Намекнул взглядом, что лучше ему молчать. Чем чаще, тем лучше.

— Выбирайте выражения, пожалуйста! Среди этих, как вы говорите, «животных» находится мой невиновный муж. Кто знает, может, здесь еще есть невиновные, а, мистер Рей?

Гнев подчинил остальные чувства, и она перестала дрожать. Изредка мотала головой направо и налево, реагируя на каждого заключенного. В своей идиотской манере Пятый все-таки отвлек ее.

— Мисс Иствуд, мы не лишаем свободы беспричинно. На это был веский повод.

— Какой же, позвольте узнать? То, что начало похищений и его побег из клиники совпали датами?

— Этот факт только дополнение. Мэд Кэптив был пойман на месте преступления, намереваясь похитить ребенка. Оказывал сопротивление при задержке. На допросе добровольно признался в содеянных похищениях. Сегодня он упомянул то, что не мог знать никто, кроме похитителя и того, кто расследовал новую пропажу, то есть меня.

— Не может быть! А если и может… Как, как человек, слабый и телом, и духом, без денежных средств и вообще без еды, одежды, способен на такие изощренные планы, которые никто не может понять…

— Поэтому, несмотря на новости, ваш муж все еще под подозрением. У него есть сообщники. Насильно или нет, осознанно или нет, но он связан с этим делом. К тому же, он напал на санитара во время побега из психиатрической клиники. Мужчина вскоре скончался. Как минимум, с этим мы как полиция можем работать.

— Что вы такое говорите?!

— Это не упоминалось в газетах?

— Нет. Клянусь, нет!

— Значит, главный врач решил скрыть это от общественности. Репутация.

— Господи… Как я жалею, что отдала его на лечение в эту больницу! Одному Богу известно, что они с ним сделали. Он не был таким, он никогда не впадал в слепую ярость и тем более безумие. Единственными странностями, о которых он говорил, были голоса, точнее, неразборчивый шепот в голове и жуткие головные боли. Но ничего подобного не было, слышите? Я требую обратить внимание на руководство этой больницы, на их работу!

— Болезни имеют свойство прогрессировать. Именно так они могут сказать, и мы вряд ли сможем доказать обратное.

— В любом случае, даже если сказанное вами и правда, это не сравнится с тем, что теперь весь город считает моего мужа убийцей сотни детей. В это я точно не верю, никогда не поверю! Похищения случились и прошедшей ночью. А вы… Вы должны были окончательно разобраться во всем, прежде чем объявлять это на весь город. На всю страну! А может, и на весь мир!..

Я ничего не мог сказать. Это ошибка совершена, и ее нельзя исправить.

— Новости, знаете ли, быстро разлетаются, — продолжила Роза Иствуд. — Репортеры поджидали меня возле дома, а потом весь вечер караулили, просовывали свои камеры чуть ли не в каждую щель окна. Утром я с трудом успела проскользнуть мимо них! Даже в газете про меня написали, что я «отказалась вести какой-либо разговор». Будто я обязана оправдываться! Выставили меня едва ли не соучастницей, пособницей! Насколько это приятно — писать объяснительные письма родителям, надеясь, что хотя бы их журналистская рука минует, менять прическу и одежду ради того, чтобы тебя не узнали, — как считаете?

— Вы в праве просить офицера для сопровождения и защиты. Это все, что я могу сейчас для вас сделать.

— Нет, вы можете перестать прятаться в своем офисе, признать ошибку и сказать об этом на камеру.

— Сейчас увидите, поймете, о чем я говорил и почему не отказываюсь от своих подозрений. Хотите, чтобы я признал вину. Тогда заставьте своего мужа рассказать нам все!

Роза Иствуд замерла, не дойдя до последней камеры заключения, выпрямилась. Глубокий вдох, еще больше расширивший плечи и грудь. Выдох. Колени судорожно тряслись, подгибались. Шаги медленные, неравномерные, не по прямой линии, как при головокружении.

Встала напротив решетки, за которой находился ее муж. На одной линии со мной. Глаза заметались по беспорядочным траекториям. Не моргала, не чувствовала рези. Слезы не давали роговице иссохнуть, увлажняя ее все обильнее по мере осознания зрелища. Лицо выглядело безэмоциональным: тоска, страх, удивление смешались так, что подавили друг друга. Она будто осматривала неизвестное опасное животное в клетке, пытаясь подступиться к нему скорее ментально. Дышала поверхностно и редко. Со спины почти не было видно.

Мэд Кэптив совершал противоположные действия. Сидел на нарах с закрытыми глазами. Без движений, кроме частых дыхательных. Крылья носа трепыхались. Звучало, как одышка пса после изнурительного бега.

6 секунд в помещении было относительно тихо. Даже заключенные прекратили разговоры. Шпильки почти не звучали, настолько аккуратно приближалась Роза Иствуд. Положила ладонь на металлические прутья. Вздрогнула от холода, но только крепче обхватила их. Я напрягся, вспоминая случай с Пятым, положил ладонь на полицейскую дубинку. Пятый, хоть и боялся, тоже был наготове.

Напряжение в воздухе. Давление со всех сторон: и физическое, и ментальное. Веки заключенного распахнулись. Глаза округлились, и зрачок сузился на свету. Женщина испуганно сделала глоток воздуха и отстранилась от решетки. Заключенный встал, выпрямился, полностью показав изменения в телосложении.

— Мэд! Господи Мэд, что же с тобой сделали?! Ты сам на себя не похож: одна кожа на костях.

— Кто это? Зачем ты ее привел, полицейский?

— Боже! Ты меня не узнаешь, Мэд? Это же я, Роза, твоя… жена. Проклятые врачи — садисты, а не врачи! — они издевались над тобой? Они что-то кололи тебе? Резали голову? Ты не можешь не помнить меня, не можешь забыть…

— Он помнит, да, помнит… Жена. Мне нужно с ней соединиться? Вы, люди, любите это делать, я видел это в лесу. Давай, я хочу любых ощущений!

Снял штаны и нижнее белье одним движением. Плотно сомкнул ягодицы и выставил пах вперед. Довольная улыбка, но эрекция отсутствует. Признаки эксгибиционизма при импотенции?

— Мэд Кэптив, оденьтесь. Быстро! — крикнул я. Его безумие раздражало. Печально было видеть, насколько такая выходка ранила бедную женщину. Она резко зажмурилась, будто не могла видеть обнаженного бывшего мужа, приложила ладонь к губам. Из глаз впервые выпали слезы, скатившиеся по круглым щекам. Убеждалась, что теперь это другой человек, и неизвестно что он мог совершить. Как я и говорил.

— Что не так? Я не понимаю…

— Мэдди, родной… Если ты хоть что-нибудь помнишь, если понимаешь мои слова, скажи им, что ты не виновен в похищениях детей. Я обещаю, тебя оправдают, выпустят из этой тюрьмы, никто тебя больше и пальцем не тронет и ты не вернешься в эту проклятую больницу. Я добьюсь этого, я обещаю…

Конечно, Роза Иствуд заблуждалась насчет своих возможностей. По сути, лгала. Неосознанно, под влиянием горя. Это нечестно, но я не мешал, ожидая исхода ее слов.

— Ты тоже! Почему люди хотят слышать неправду?

— Нет-нет-нет, — говорила она теперь располагающим мягким тоном, как с ребенком, — нам нужна только правда. Ты же не делал этого, ведь так?

— Еще чего! Я забрал многих. Мы не считаем цифры, как вы, но я не хуже остальных. Даже лучше: я помогаю им.

— Ты помнишь имена, может, лица тех, кто тебя вынудил это сделать? Хоть кого-нибудь… Ох зачем, зачем они так поступают?

— Еда. Вы еда. Всех ваших мы съели!

— Вы же понимаете, что он лжет, — обратилась Роза Иствуд ко мне. — Посмотрите на него! Он истощал на двадцать килограммов.

— Мы питаемся не как вы.

Интересная фраза, учитывая голодание в анализах крови и кала. Отдельные части тела? Волосы и ногти? Нет. Их следы точно обнаружились бы. Органы? Мозг?

— Мне не очень хорошо тут, — продолжал Мэд Кэптив. — Забавно. Но другие там объедаются. И моих себе забирают. Ничего… Да, я придумаю, как вернуться…

Роза Иствуд зарыдала от горя. Не сразу. Волна приближалась к берегу постепенно, набирала высоту, чтобы обрушиться всей силой. Закрыла лицо ладонями в попытке скрыть его изменения. Я четко представлял высшее страдание, скрывавшееся за длинными пальцами. Мышцы на бровях сократились, сойдясь на переносице, полоса волосков съехала до уровня глаза. Пухлые щеки поднялись буграми с неровными ямками. Ссутулилась, спина тряслась в такт всхлипываниям. Дрожь в обессиленных ногах. И вот они согнулись, сложились под прямым углом. Женщина повалилась на бок, беспомощно поджав колени к животу. Уперлась лбом в предплечье и била кулаком по грязному полу. Скребла ногтями бетонное покрытие. Пятый подбежал к ней, помогал подняться, и это было тем немногим, что он сделал правильно.

— Это не он! Не мой муж!.. Я не знаю, кто это, но точно не он. Его извратили! Убили! Это больше не мой муж…

Крик. Хриплые стоны. Скрипучий шепот. Дыхание сбивалось, прерывая слова и фразы на середине. Горло болело, но продолжало рождать страшные звуки. С помощью Пятого приподнялась, но снова потеряла устойчивость. Упала на колени перед бывшим мужем. Обессилевшие руки оторвались от лица. Слезы, слизь из носа, слюна…

Необычно видеть выражение ужаса на лицах бандитов. Многие без сожалений душили, резали, насиловали своих жертв. Сейчас прижались к решеткам камер. Стучали по прутьям, просили прекратить пытку. Убитые ими девушки и молодые женщины кричали, молили с мыслями об утрате своих жизней. Эта горевала за другого человека.

Сострадание задевало окружающих. Всех, у кого в глубине души еще осталась часть человеческого. Им не заразился только один. Увы, жизнь калечит каждого по-своему.

Крошки камней и засохшей еды впивались в нежную кожу коленей. Роза Иствуд не чувствовала боли. Не поднималась. Устремила взгляд на своего мужа. Шепот. Тонкие губы шевелились, повторяя заученный текст. Ладони сжали друг друга с боков. Последняя отчаянная попытка исправить, повлиять на неподвластное никому: молитва. Она будто поклонялась каменному изваянию, потому что Мэд Кэптив был неподвижен. Даже пустой безжалостный взгляд покоился.

Через 5 секунд правое плечо подскочило вверх и вперед, потянув остальную часть конечности. Голова завалилась на бок и плавно возвратилась в вертикальное положение. Снова затишье. Не дышал. Повезло заметить: зрачки расширились на полсекунды, как вспышка, радужка исчезла в тот момент.

— Роза. Люб-лю…

Губы изогнулись 4 раза, сходясь к центру в круг и растягиваясь вширь. Неловко, как будто после онемения. Зубы крепко стиснуты, поскрипывали при трении. Потому звук получился неясным, натужным, измученным. Но тон голоса неожиданно мягкий, тревожный. Слова имели такой сюрреалистичный смысл, что их можно было принять за слуховую галлюцинацию.

Гулкий удар подошвы о пол. Тишина. Еще один. И так 4 раза. Выбрасывал вперед половину туловища, а потом выжидал 1-2 секунды. Будто на это время полностью терял силы и копил их. Мэд Кэптив смотрел на супругу непрерывно. Встал вплотную к решетке. В глазах не просто осознанность, а тоска, жалость. Слезы! Дрожащая рука медленно проскользнула между прутьев. Ладонь направлена вверх, пальцы прижаты друг к другу, большой противопоставлен остальным. Намерение помочь подняться? Что за странная метаморфоза?

Утопающий цепляется за любую соломинку. Даже пропитанную ядом. Ведь надежда на спасение не покидает человека до момента смерти. Роза Иствуд пересилила оцепенение. Шумно вздохнула. Задышала часто, будто слова и жест мужа вывели ее из коматозного состояния. Глаза слезились теперь из-за другой эмоции. Она напоминала щенка, которого хозяин игнорировал в качестве наказания. А сейчас протянул теплую руку. Женщина ответила тем же. Я сделал шаг, чтоб остановить необдуманное действие. Ждал этого от Пятого, потому что он был ближе, но он тоже удивленно наблюдал за событием.

Мэд Кэптив одернул руку. Всего на 3-4 сантиметра назад. Сжал кисть в кулак так, что костяшки хрустнули по очереди, и убрал его внутрь камеры заключения. Скосил голову на бок и вонзился зубами в прут решетки. Мы все зажмурились от страшного, раздражающего слух звона. После моргания лицо заключенного вернуло привычный для меня вид: дерзкий беспечный взгляд, оскал, слюна текла по металлу, из горла слышался слабый хриплый рык.

Краткая вспышка сознания в его безумии прошла.

— Поверила? — засмеялся он, прервав облизывание поверхности. — Он тебя не слышит, он не придет. Я лучше, я сильнее. Ты права: он мертв!

Удара не случилось. Я был уверен: Роза Иствуд без раздумий согласилась бы, если бы он ознаменовал излечение разума ее мужа. Реальность причинила боль сильнее физической. Прикрыла рот ладонью, выпустив жалобный стон, и вырвалась из хватки Пятого. Побежала по коридору. Одна туфля спала со ступни, осталась возле нас. Из-за этого женщина падала, разбивая колени до крови. Скинула вторую. Босые ступни отпечатывали грязь, все выделения обитавших здесь животных.

Осознание пришло в виде укола головной боли в области виска: Мэд Кэптив мертв. Человек, который знал его другим, подтвердил это. Чем же я занимаюсь? Пытаюсь вести осмысленный разговор с остатком человека, с физической оболочкой, бесполезной без психической части. Такой же результат будет от допроса домашних питомцев похищенных детей.

Сегодняшний день пронесся в памяти отрывками, быстро сменяющимися по кругу. Калейдоскоп с тяжелыми картинами. Дом семейства Дроговичей. Главный вход в офис полиции. Разговор в моем кабинете. Сектор А камер заключения. Алекса, Роуч, Роза Иствуд… Затошнило. Скольких ты, Мэд Кэптив, или твои проклятые сообщники лишили смысла жизни?

Вспомнился недавний сон. Алисия… Он говорил вчера, что заберет ее, а сегодня пропала Владислава. Слишком близко. Как физически, так и духовно. А я трачу время зря.

Я не позволю лишить смысла жизни и меня. Если требуется, я использую жестокий, но действенный способ узнать правду…

Мокрый след тянулся по коридору к двери выхода. Капли притягивали пыль на полу, становясь густой серой массой. Роза Иствуд плакала без контроля, часто моргала, не видя пространства перед собой. Ладонь упиралась в глазницы по очереди, смахивала слезы с набухших щек. На середине пути в 3-й раз упала, подернув ногу. Не чувствовала боли, каждый раз вставала и продолжала продвижение. Пятый нагнал ее, перекинул руку через шею, на свои надплечья, в качестве живой опоры. Попытка поднять на руки. Неудачная. Взмахи руками, толчок, случайный удар по щеке… Это бывает, когда не предупреждаешь о своих действиях. Будет знать.

Шляпка гвоздя выступала из порожка в дверном проеме. Оказался забит не до конца. Подошвой туфель не ощущалось. Зацепилась большим пальцем. С размаху. Вид крови под ногтевой пластиной заставил побледнеть. Место, богатое нервными окончаниями. На следующем шаге согнула ногу от боли, потеряла равновесие. Глухой стук о пол. Ни звука. Пятый засуетился от волнения. Тряс ее за плечи, звал высоким голосом. Постовой офицер вызвал врача по рации и согласился помочь пронести ее в медпункт на первом этаже.

15 минут у меня есть.

В голове щелкнуло, и я сорвался с места.

Сектор А единственный имеет возможность безопасной перевозки преступников. Ржавая металлическая каталка подпирала угол стены. Два положения: вертикальное и горизонтальное. 6 ремней с креплениями по бокам: на лоб, на плечевой, локтевой, тазобедренный, коленный и голеностопный суставы. Предыдущий заключенный решил оставить след перед смертной казнью: коричневое пятно от испражнения. Отмыли плохо, запах остался, хотя выветрился.

Второй компонент плана — ключи от решеток. Постовой не носил связку на поясе из-за вечного шума. Широкое кольцо с 5-ю дюжинами ключей лежало сверху на прямоугольном электрошокере. Взял и то и другое.

Мэд Кэптив скоблил металл, дойдя до нижней трети прута. Поднял голову, когда заметил мои туфли, колеса каталки, вопросительно посмотрел в глаза. Я спрятал черный прибор в рукаве свитера наполовину. Человек теперь не было. В клетке сидело безумное животное-убийца. Отнесся к нему соответствующе: рука скользнула к его шее, контакты уперлись в кожу, щелчок кнопки. Синяя дуга трещала раздражающе громко, привлекала ненужное внимание других заключенных. Вышло быстро, и он не успел ничего предпринять. Затрясся в конвульсии и повалился на пол. Я без труда положил истощенное тело на каталку, затянул каждый ремень на максимальную тугость и поставил вертикально.

Колеса скрипели на каждом обороте, проезжали по каменным крошкам. В креплениях хрустнуло после активного преодоления порожка, но все четыре остались на месте. Прекратили истошную музыку возле малозаметной двери в стене, сбоку от стола. За ней ступенчатый спуск в подвал. Я раскрыл старую дверь, почти слетевшую с петель от резкого действия, перевел каталку в горизонтальное положение и толкнул. Хотя закрыл дверь, грохотало отчетливо, чувствовались все вибрации от ударов. Финальный стук о стену в конце. Заднее колесо отвалилось.

Ничего, звукоизоляция на нулевом этаже хорошая. В подвале тоже. Никто не услышит.

Шаги в коридоре. Пятый забежал в комнату один, тяжело дыша, потом в сектор А. Я закрывал тугую дверь, все медленнее по мере очередного усиления звуков шагов, пока не осталась узкая щель. Ржавые петли скрипнули так, что оглушили меня. Именно когда мой подчиненный стоял в предбаннике. Два испуганных карих глаза устремились на меня, в руках туфли Розы Иствуд. Значит, видел пустую камеру заключения. Дальше я перестал скрываться и быстрым шагом спустился по ступеням.

Освещения в подвале не было. Сначала я ориентировался наощупь, потом снял с пояса полицейский фонарь. Вел каталку по прямой, вдоль водопроводной трубы. Крысиный писк, шорохи когтистых лап. Запах сырости в смеси с пылью, крысиной шерстью и пометом раздражали слизистую носа. Пятый раскрыл себя спустя минуту: видимо, относил обувь владелице по поручению. Мое имя послышалось позади 9 раз.

Один из многочисленных тупиков канализации — то, что нужно. Далеко от входа. Глубоко под землей. Относительно безлюдно.

— Что вы делаете?..

Увиденная картина поразила Пятого, и он замер, не веря в реальность. Округлил глазные щели, часто моргал. Нервный глоток слюны, от которого подпрыгнул кадык. Луч фонаря дрожал, виляя по сторонам. Я не хотел тратить на него силы: если пришел сюда, пусть наблюдает. Стоны послышались после сотрясения, а сейчас остатки сознания полностью вернулись в больной мозг. Ощущение от разряда соответствующие. Каталка стояла в вертикальном положении. Белое пятно света расплывалось по багровому лицу, сморщенному в попытке защититься. Отражалось слабо, и мой вид был затемненным, суровым. Уподобленным настоящему дьяволу.

— Попробуем начать наш разговор заново…

— Срань, эта штука! Вчера тоже ударила больно. Тошнит. Ощущение, как будто попал в центр урагана. Ох… Это плохо, да? Еда выйдет, а я не хочу…

Переключил на 2-ую мощность электрошокера. Разряд в руку. Сильная пощечина. Каталка дернулась на месте. Я схватил пальцами щетинистую щеку и сжал, повернув к себе. Приблизился лицом настолько близко, что наши носы разделяло расстояние в 5 сантиметров.

— Заткнись! И слушай меня! Я буду задавать вопросы, а ты — отвечать. За каждый свой бред получишь удар током. Мощность будет повышаться. Лучше собери мысли в кучу и выцеди из них настоящие, иначе за тебя это сделает боль. Все понял? Итак, как ты узнал о похищении Владиславы Дрогович сегодняшним утром?

— Братья сказали.

3-ья мощность. Все еще слабоощутимо для него. Это не пробудит разум. Почему мне кажется, что на этом вопросе мы дойдем до 6-ой, от которой он снова потеряет сознание? Всего было 8. Последняя не использовалась из-за своего вреда.

— Ты что, полицейский! Я же тебе сказал. Я бы и так сказал, без этого тока.

— Невозможно! Ты находишься под стражей закона. Эксперты осмотрели тебя и не заметили следов переговорных устройств. Тебя также никто не посещал передо мной. Делаю вывод: бред! Хорошо, не суть… Полные имена всех твоих «братьев»? Быстро, по очереди!

— У нас нет имен. Имена нужны вам, чтоб звать друг друга. Нам это не…

Надоело медлить: 5-ая мощность. Выдержка в 3 секунды, пусть прочувствует должным образом. Старые ремни натягивались от напряжения, потому что каждой сокращенной мышцей тела Мэд Кэптив хотел вырваться. Увеличился вдвое по ширине. Сил, несмотря на жалкий вид, было много. Конвульсировал по инерции полсекунды. Некоторые мышцы продолжали невольно подергиваться.

— А-а! Почему… Почему ты не слушаешь, полицейский?! Ты не понимаешь меня, не понимаешь нас. Поэтому проигрываешь.

— Говори. Я слушаю.

— Я демон, мы все демоны…

Электрошокер снова затрещал, выпустив синюю искру. Та же мощность. Не стал включать 6-ую: неизвестно, сколько будет восстанавливать сознание. Время на исходе!

— Нас много, — продолжал он сквозь стиснутые зубы. Хруст и скрип шеи на повороте. Белки измученных болью глаз налились кровью, пронзали меня ненавистью. — Сотни, тысячи — мы сами всех не знаем. Но братья далеко отсюда, в другом… мире. А тут — только я. В слабом, больном теле… Ограничен, как же он ограничен… Говорить сложно, а без слов нельзя. Это серьезная ваша слабость, люди… Ты спрашивал, как я узнал об одной и ваших? Мы всегда общаемся, всегда знаем о делах друг друга, всегда вместе. Как одно целое. Они всегда тут, полицейский. В моих мыслях. Еще светло у вас, поэтому сейчас они — там, ждут. С главным. Ох… Вы назвали бы его отцом? Создателем? Богом? Ха-ха! Чушь! Для вас мы все тогда боги. Любой, кто сильнее вас. А мы сильнее. А он еще больше, лучше нас всех. Большой, великий, всемогущий. Он получает самых вкусных из вас. Мы доедаем, что останется. Мы все обжираемся, как никогда за все время. Вас много, легко ловить. Мы не охотимся, это вы нас приводите к своим. Вы открываете проход. Мы просто берем. Вы еда. Всего лишь дичь! Ха-ха! Да, легкая добыча. Кто следующий? Сотни ваших по всему миру. Забавно: никто этого не понимает. Вы умные, люди, но в этом — слепые, упрямые. Я столько тебе всего рассказал, а ты до сих пор ничего не понял.

Это невыносимо слушать. Безумие заразительно, и у меня самого начала болеть голова. Нажал на кнопку с цифрой 8 на приборе. У него два варианта: излечение или смерть.

— Мистер Рей, не делайте этого! — крикнул Пятый, услышав щелчок. Сделал шаг вперед. Не знал дальнейших действий. — Он говорит правду.

— Какое место в бредовом потоке слов — правда?

— Вы же видели, как он изменился тогда! На секунду это был… настоящий он.

Мэд Кэптив сдерживал смех, трясся в жуткой неясной эмоции, напоминающей радость. Взревел наконец:

— Рей?! Рей! Ха-ха-ха! Ты из Реев? Ха-ха! Она твоя. И тоже Рей. Я сразу почувствовал ее! Вы, Реи, смердите. Но не ты.

— Что ты несешь, больной ублюдок!

— Наши думают, что все Реи мертвы. Даже главный так считает. Твои родители всегда мешали нам. Так долго, как ты можешь представить свою линию. Выходцы из ваших кланов. Известные и у вас, и у нас. Убили много наших, спасли еще больше ваших. А ты… Ха-ха-ха! Ничего не знаешь! Это смешно. Нет! Это просто нелепо.

— Мои родители умерли после моего рождения. Мы почти одного возраста. Ты не мог встретиться с ними.

— Мы их убили. Не я, нет. Мы не знали, что они успели создать тебя… Они смогли сохранить свою линию, но самое смешное, что ты сам убьешь ее окончательно. Рей, который ничего не знает… Паршивая овца. Ха-ха! Ты приведешь нас к ней, к последней из Реев. Мы съедим ее. А потом убьем и тебя…

Его уверенность заразила меня. Вчера он говорил то же самое, но это воспринялось пустой угрозой. Прошедшая ночь четко дала понять, что после его поимки ничего не изменилось. Хуже: похищен близкий мне человек. Будто скрыться от них невозможно. Теперь слова не вызывали ярости, а просто пугали. Поверил, что утром я могу не увидеть Алисию. Не думал о последствиях, эмоциональный инстинкт включился во мне: защитить дочь любым методом. Я презирал Мэда Кэптива, маньяка, или олицетворения его команды, и хотел, чтобы одним из них стало меньше. Особенно если допрос безрезультатен.

Самое опасное место для удара электрошокером — это шея. Спазм мышц гортани вызовет скорое удушье. Крепко сжал пластмассовый корпус. Чувствовался рукоятью ножа. Мэд Кэптив заходился в смехе, и это только усиливало желание прекратить его. Он даже не заметил, как моя рука метнулась в сторону кадыка. 6 сантиметров оставалось, примерно полсекунды до финала…

Рывок позади, 2 звучных шага — и вот Пятый удерживает мою руку, напрягшись всем телом. Я машинально нажал на кнопку. Электрическая дуга затрещала возле его носа. Испугался, повис на руке, как перекладине, сильно сместив вниз. Удар пришелся ниже шеи. По креплениям ремней. Мы потеряли равновесие и навалились на каталку. Конструкция, шаткая без 4-ого колеса, повалилась на бок и проскользила 1 метр по полу. Ужасающий скрип.

Плечевой и локтевой ремни визуально ослабли, потеряв натяжение. Лицо самого опасного заключенного сектора А было скрыто, но я чувствовал уродливую дьявольскую усмешку, адресованную нашей ошибке. Физическое противостояние сменилось шоком, и мы замерли. Секунды промедления оказалось достаточно. Освободил руки, сорвал ремень со лба, подтянул ноги. Мэд Кэптив полностью освободился.

Пятый выставил пистолет. Я специально встал на линию огня, чтобы он не решился на такое громкое действие. Есть шанс остановить бесшумным способом. Для этого рванулся к нему, чтобы нанести уже вынужденный удар током. Не бывает у сумасшедших такой реакции. Я целился в любую часть тела, ближе всего живот. Он схватил запястье и умело выгнул до хруста: и лучевой, и локтевой нервы зашлись болезненными импульсами. Пальцы невольно разжались, выронив электрошокер. Толкнул меня в стену на развороте. Бросил, схватив за руку и ворот свитера, как предмет, хотя разница в весе была ощутима.

Повезло вспомнить про его поведение в психиатрической клинике. Так же он убил санитара. Сгруппировался, прижал шею к грудине, иначе размозжил бы себе череп. Голова по инерции вернулась в более вертикальное положение. Я ударился затылком. Потемнело в глазах на 3-4 секунды. Бессильно распластался на полу, потерял сознание на это время.

Помню подсознанием высокий испуганный голос, предупреждающий о серьезных намерениях, щелчок предохранителя, глухой звук и вскрик. Выстрела не было. Не решился: страх, темнота, отсутствие времени.

Я открыл глаза. 2 узких пучка света тянулись через все помещение, параллельно полу, перекрещивались в конце. Фонарь Пятого лежал рядом с ним, освещая последствия столкновения. Лицо, скорченное от боли. Поза эмбриона, руки давили на живот. Частое судорожное дыхание. Я с трудом дотянулся до пояса, где крепилась карманная рация. Предложение из 3-х страшных слов прозвучало по общему каналу офиса полиции. Повторил дважды. Судя по всему, удар пришелся ниже солнечного сплетения, иначе сердце остановилось бы от такой силы. Он вырвал желудочным соком. Сразу полегчало: подскочил и побежал на высокой скорости к выходу. Я вслед за ним.

Постовой был у противоположной стены. Обогнул стол, встал на выходе? Лежал лицом вниз, в неловкой позе. Голова неестественно скошена. Синяк в виде длинной полосы на шее. Слева ниже, чем справа. Получил удар ребрами ладоней с двух сторон? Сломалась шея? Повреждение спинного мозга? Здесь опасно мгновенным параличом и остановкой работы диафрагмы. Пульс и дыхание отсутствуют. Пытался остановить его, а электрошокер исчез из ящика стола… Черт!

Следующие 5 минут проходили в суете. Часть офицеров спустились в предбанник. Другие сразу отправились на поиски, пока был шанс. Примерно 10%. Потом первые большей частью присоединились к ним, а двое прошли к камерам заключения. Врач и оставшийся офицер осматривали мертвое тело, обсуждали причину смерти.

Мои подчиненные окружили нас с Пятым. Я обомлел, когда Второй подал пузырь со льдом. Реальность давала сбои? Сильно приложился?

— Почему ты здесь? Ты должен быть у меня дома…

— Как же… Вы же передумали.

— Я говорил тебе это?

— Нет… Лави сказал… что вы… сказали… Лави, а что ты тогда здесь делаешь?

Идиоты! Нужно было уволить обоих в ту же секунду. Но я сконцентрировал гнев на Пятом. Подошел к нему. Он съежился, как перед смертью. Бледный не только из-за травмы. Хотелось ударить его в то же место, где осталась обширный багровый след. И гораздо сильнее Мэда Кэптива. Хлесткая пощечина вместо этого. Звук похож на хлопок в ладони. Упал на пол, опершись на одну руку. Другую приложил к половине лица. Офицеры обернулись, но не придали этому значения. У них были дела важнее.

— Нарушил мой приказ! Подставил товарища! Помешал мне сейчас!.. Сегодня ты переборщил с тупостью. Решил увидеться с ней лишний раз? В кафе ходили, наверное, да? А что потом? Где она сейчас, ты можешь сказать? И самое главное: нет никаких мыслей, куда он направился? К ней! Понимаешь, какой опасности ты подверг свою, как ты ей щебечешь, любимую девушку. Именно поэтому я не хочу, чтобы вы были вместе. Потому что ты осел легкомысленный! Если с ней что-нибудь случится… Если!.. Никаких «если»: ты уволен в любом случае. Чтоб больше я тебя ни в этом здании, ни рядом с ней не видел.

Полуправда мощнее истины. Офицеры услышали то, что наблюдали: нам повезло остаться с легкими ушибами, постовому нет. Не было причин сомневаться, лишние вопросы отбросили. Сказал им, что отлучусь и не вернусь сегодня. Перед уходом сделал вид, что осматриваю стол. Незаметно протер носовым платком связку ключей. Электрошокер вернулся на место после похожей манипуляции. Листок на столе переместился потоком воздуха в центр. Факт того, что я и Роза Иствуд посещали беглеца за 30 минут до происшествия. Скомкал и засунул глубоко в карман штанов.

Армани Коллин

28.09.199Xг., 03:31 PM

Парк в Центральной части города

Мне кажется обещания созданы, чтобы их нарушать, особенно красивые фразы в категорической форме, вроде «Я больше никогда не…», — это всегда лапша на уши, да и только, от такого сразу надо бежать! Кому я только чего ни обещал в жизни, так-с, посмотрим в мысленном блокноте, который уже к двадцати был весь разукрашен чернилами, пухлый от кучи вклеенных листочков, и с трудом влезал в карман памяти. Допустим, вот парочка из этого списка-миллионника:

1) Купить отцу бутылочку вина какой-то там сущей давности, не иначе как родом из Древней Греции (не выполнено);

2) Порадовать мамулю дипломом не похоронного цвета, а хотя бы синим и с какой-нибудь грамоткой, мол, ваш сын — гений, можете гордиться им (провалено с треском);

3) Не ругаться с Олей из-за чего-то крупнее выбора занавесок в спальню и быть рядом, в радости, грусти — до конца жизни… (даже не хочу обсуждать)

Одна из записей-старожилов десятилетней давности, то бишь никогда не связываться с сопляками, и та перечеркнута сегодня, а под ней уже красуется такая же слово в слово, но с тремя восклицательными знаками. Так это даже не другим, а себе любимому, и будет здорово, если продержусь хотя бы денек-другой, хотя куда там.

Я вышел из школы злой, как тысяча собак, да и выглядел не лучше, весь нахохленный, лицо набухшее кровью, кулаки сжаты, а плечи расставлены на километр, и хотелось кого-нибудь укусить. Повезло же соплякам, что разбежались по домам, а то пнул бы или случайно наступил на ногу раз двадцать, совсем слепой, что поделать! Пришлось вымещать на себе — вроде как наука говорит, что старый добрый бег, наш самый древний вид спорта, растворяет гнев, уныние, скуку, а вдобавок наращивает мышцы и улучшает потенцию, прямо-таки панацея в чистом виде. И тут как раз одним махом двух зайцев, я имею в виду, и выплеснуть кучу энергии, и вырвать сорняк негатива с корнем, вот и ломанулся от самых школьных ворот навстречу горизонту.

И плевать, что хватило меня всего на пару минут, я бежал таким галопом, что прохожие пугались и озадаченно гадали, мол, от какого такого конца света я пытаюсь смыться. Сам не заметил, как поднимал пыль уже в местном парке, и то ли эндорфины в кровь стукнули, то ли аллейки и правда были жгуче-красиво залиты солнцем, а свежий ветерок в лицо упорно выдувал всю жизненно-проблемную муть из головы. В общем, я грохнулся на скамейку, отдышался и отсмотрелся — конечно, всю злость как рукой сняло, но глотка высушилась до состояния финика, ноги горели и гудели, а вдобавок к этому от меня теперь воняло. Правда, приятная слабость в мышцах мне нравилась, самое то, чтобы расслабить шею, закрыть глаза и размечтаться о хорошем.

Солнечный пляж Сицилии, соленый воздух и жар раскаленного песка, а перед глазами только Оля и море, первая в купальнике с тропическими фруктами, а второе в ослепительном платье из бликов. Шум волн и перекрики чаек успокаивают, а где-то далеко слышится нежный голос тонконогой подружки ДеВи… СТОП-кран! Во-первых, ни черта не нежный, а взволнованный, а во-вторых, это тут еще откуда? Мой мозг — мои правила и картинки, но дело в том, что кошмар был не внутри, а снаружи, во плоти… сопливой, мелкой и писклявой.

— Армани! Мистер Армани…

Слишком поздно заметил это, а притвориться мертвым с улыбкой на всю рожу выйдет неубедительно, да и стать им по желанию тоже, что за напасть. На словах легко, мол, буддийские монахи могут не обращать внимания на жужжащих насекомых под ухом, но эта назойливая муха подлетала все ближе и чуть ли не на нос уселась, по крайней мере, раздражающе дышала напротив него, а нервы у меня не железные и даже не резиновые. Я сверкнул убийственным взглядом и оскалился разбуженным в феврале медведем, да и сам видок у меня, как у забитой курицы, ощипанной, грязной и вонючей. И до нее явно не дошло, что ей могут голову откусить, она не развернулась и не потопала в обратном направлении, а со всем бесстрашием Геракла заговорила со мной:

— Пожалуйста, можешь помочь найти Виктима?

— Нет. А теперь проваливай отсюда, — буркнул я так хрипло, раздраженно и противно, как вообще умел.

— Н-но…

Вот вроде на родной язык не переходил, то бишь вполне прозрачно и понятно звучало, но Тонконожка не унималась.

— Никакие «но» не прокатят! Он умирает?

— Что? Нет…

— Уже в желудке у монстра?

— Да нет же, просто…

— Тогда удачи, буду держать кулачки, а не отцепишься — кулачки превратятся в пару подзатыльников.

Она прикусила язык, проковыляла к скамейке и сбросила рюкзачный панцирь, который скорее походил на мешок из-под картошки. Я даже не останавливал долгое нудное рытье в каждом кармане — интересно, что ценного откопает у себя соплячка, и если не алмазы, так хоть бы бутерброд размером со слона, но там все куда плачевнее, просто лимонные леденцы и наполовину пустая бутылка с водой. Зря на съестное понадеялся, в животе сразу же заскребло от непитательной пустоты, и я достал бумажник, но купюры там волшебным образом не появились, а той горстки мелочи хватило бы на целое спасибо от нищего. И повезло ей, что пить тоже хотелось жутко, а то давно бы уже пинками под зад прогнал, она еще и нагло надавила на эту слабость.

— Я плохо город знаю. Давай я дам тебе что-нибудь, а взамен ты проведешь меня в магазин игрушек.

— За воду, может, и подумаю подумать насчет этого.

Без калорий, как показывает невольная практика, я могу протянуть хоть весь день на чистом энтузиазме, а вот за глоток воды сейчас готов был почку продать, ни о чем больше не мог думать — в общем, выхватил бутылку, как только она протянула мне ее на миллиметр, и высосал все до последней капли, как голодный бесстыдный клещ. Засохшие извилины расправились, и я забормотал:

— Что ж, слушай и запоминай, отсюда на автобусе ты доедешь до…

— Нет, — перебила Тонконожка мою словесную щедрость, — мне нужно, чтобы с нами был взрослый! Ты обещал провести…

— Во-первых, я сказал, что подумаю, и вроде бы нигде свою подпись не ставил, а во-вторых, за такую трату времени парой глотков воды ты точно не откупишься. — Я прикинул, чего бы такого ей ляпнуть, чтобы точно отстала; с этим паршивцем не хотелось видеться даже за кусок золота, тут дело принципа. — Вот притащишь мне какой-нибудь чизбургер, да пожирнее, тогда подобрею и соглашусь на многое.

— Но у меня нет денег, — объяснила она, будто я и сам не догадывался об этом.

— А это уже не мои проблемы! Такие варианты предлагает суровая взрослая жизнь — придется расшибиться в лепешку, если хочешь что-то получить.

Какая же гадость упорная, она оставила рюкзак и с серьезной миной поперлась к фургончику уличной еды на перекрестке. Я стал ждать представление, аж любопытно, что та придумает ради возлюбленного, за которым, видимо, уже охотится целая орава монстров, иначе и не представляю, почему мое участие ей срочно необходимо. Ростом она и не доставала до окошка, пистолета для ограбления не нашлось, а все люди вокруг вымерли — вот и пришлось ей идти ва-банк, плести ниточки лапши про меня, мол, я, такой противный старший братец, зажабился на обед для этой худющей деточки, небось, еще и отличницы, гордости школы и вообще лауреата Нобелевской премии. Парень в фартуке презренно нахмурился и чуть ли не в слезы ударился, заставляют тут бедного ребеночка из кожи вон лезть, а для жалостливого нокаута Тонконожка выдернула заколку из волос и предложила в обмен на еду, если так не захочет. Хорошо хоть, что он не согласился, а то на свободе кучеряшки смотрелись бы совсем дико, сдался на доброе дело в карму, но получил урок подлой детской сути — конечно, она не стала сразу же уплетать блюдо за обе щеки, будто с голодного края приехала, а пискнула благодарность и потащилась ко мне.

Этот город точно лишит меня итальянского гражданства, потому как это был один из самых паршивых чизбургеров в моей жизни — булки не первой свежести, котлета высушена в подошву и далека от родства с мраморной говядиной, а соус настолько бесхитростный, что хотелось пойти и показать мастер-класс, за такое у нас в академии отчисляли с потрохами! И все равно не было ничего вкуснее этой манны фастфудной в ту голодную минуту, а разве что единственный плюсик в виде размера, будто повар хотел накормить малявку до конца жизни, отменял все претензии. Назло ей, я даже не думал ставить рекорды по скорости, а чавкал так медленно, как мог, чтоб по количеству зубов, выжать из комка еды все соки и не уронить ни одной крошки на радость птицам. Только когда вытер салфетками каждый палец и губы, вспомнил, что Тонконожка все еще тут и надо выполнять уговор, который якобы дороже денег.

Я и правда думал, что наемся и будет плевать на все, но свое я получил, а ни с какими паршивцами встречаться так и не захотелось, вдобавок на сон разморило.

— Пойдем скорее, а то уже скоро темнеть начнет.

— А знаешь что… нет уж, спасибо!

— Что… Ах ты врун! — совсем запищала она от злости и раскраснелась.

— Это моральная компенсация за то, что возился с вами днем и вынес второе крещение.

— Ах так!..

Тонконожка вдруг посмотрела мне за спину и сказала, мол, пожалуется тем полицейским, что я ее преследую, хотя все, черт возьми, как раз наоборот. Да я и сам уже хотел сдаться в руки закона, пусть везут меня хоть в Алькатрас, только отцепите эту пиявку молокососную и выбросите куда-нибудь в Мертвое море. Моя тупость оказалась безгранична — мало того, что повелся на такой детский трюк, так еще и выставил торчащий карман всем на совесть, и понятное дело, сзади никто не стоял с дубинками. Одним движением, как вор-пройдоха с тридцатилетним стажем, эта невинная хитрая мерзость вытянула кошелек и затарахтела автоматной очередью шагов подальше от меня. Я не сразу понял, что вообще произошло, и пару секунд пепелил ей спину, пока не прочувствовал пустоту в кармане, такая дерзость мне и не снилась.

На самом деле, не только продавец фастфуда здесь наивный дурак, а мне тоже еще учиться и учиться — это с виду Тонконожка была слабым дохлым созданием, а ноги-спички выдавали скорость гепарда на пенсии, звучит не очень, но для нее почти что комплимент. Мы срезали путь по аллеям, через клумбы роз, скамейки, беседки, будто в сцене боевика, не хватало только толкания людей и всего вокруг, чтобы меня замедлить. По бокам зрения все размыто, как на скорости в триста шестьдесят, я видел только гадкую цель, но не догонял от слова совсем — набитое брюхо тяготило к земле, у нее отличная фора получилась, да и сама, небось, наловчилась убегать от хулиганов. Хоть кричи, мол, люди добрые, ловите бандитку, но те и так все видели, оказались злыми и плевали на правосудие. И что-то сомневаюсь, что это было похоже на спешку к автобусу на остановке — паршивка то и дело опасливо оборачивалась, как если бы за ней гналась стая львов, а мое лицо натурально подходило под это описание, даже клыки от злости торчали и слюна пенилась.

Водитель уже собирался отчаливать, но паршивка махала рукой, стучала в стекло и чуть ли не якорем вцепилась в двери — да едь ты уже быстрее, чтоб тебя! Я мчался на красное пятно автобуса, как здоровенный бык на тряпочку, предвкушал, как дам оплеуху, а то и вообще в полицию поведу, аж руки чесались проучить эту наглость вселенского масштаба. Моя тень накрывала соплячку с ног до головы и под конец погасила всю надежду на морде, но тут проклятая створка смялась и мы почти одновременно затащились внутрь. Так и стояли у входа первое время, ситуация и правда непонятная, можно даже сказать, отвратительная, а веселая музыка из динамика прямо-таки издевалась надо мной.

Мужской бас за рулем не попал в тональность, еще и грозно потребовал купить билет или выметаться — мне стало до того лениво что-то выдумывать, да и вообще говорить, что я откопал в кармане смятый тысячу раз проездной и молча ткнул водителю.

Ершик усов над верхней губой недовольно подскочил и под ним раздались звуки:

— Это за одного. Девочка с вами? Эй, девочка, ты с ним?

Тонконожка закричала на весь автобус, как сирена, я тоже, но у нас получились самые противоположные в мире слова, то бишь да и нет. На нас смотрели, как на полоумных, уже не только водитель, но и старушки в первых рядах, мол, странно, подозрительно, сюда бы вызвать вагон полиции и лучше вместе с психиатром на всякий случай. А старушек же вообще опасаться надо, они сплетничают обо всем, что видят, а в последнее время все на взводе, обвинят меня во всех грехах человеческих и даже не заметят. Что ж, пришлось сыграть в этом спектакле.

— Ты же сама хотела заплатить, — выдавил я из себя всю каплю нарочитого актерского мастерства. — Да, Коралина?

— Ой, дядя Армани, я все в буфете потратила — там было тако-о-ое вкусное пирожное с кремом. Простите меня, пожа-а-алуйста! — заскулила Тонконожка жалобным голоском, посмотрите все, какой невинный ангелочек, а сама еле сдерживается от хихиканья. На меня тут же полилась тонна неодобрения в воздухе.

Людей в автобусе по пальцам рук пересчитать можно, но слезливые женщины мигом проглотили порцию вранья — вот сами бы и заплатили, раз я такой жадный родственничек (и смех и грех, кстати, — мы похожи, как курица и динозавр). Представление затянулось, готово было сорваться в любой момент, поэтому ничего не оставалось, кроме как вырвать кошелек у нее из рук, наскрести последнюю мелочь на проезд и оторвать ее от сердца, а в перспективе и от желудка. Ничего, когда-нибудь мы выйдем из автобуса, и я потребую все обратно — они с ДеВи и так сегодня отняли у меня кучу времени и в сто раз больше нервов, а еще и жертвовать ужином я не собирался. Сопливая худющая змея размечталась проползти на царское место у окна, но я пролез первым, слишком много чести и радости после всех уколов в спину.

Я сразу же проверил каждый карман кошелька, а то мало ли что в довесок она могла украсть и какую свинью мне подложить. Правда, из ценного там только наши с Олей счастливые лица на фото — у нас даже нажатие на кнопку не обойдется без приключений, я держал камеру задом-наперед на вытянутой руке, пытался навести, а та, как назло, выскользнула из рук, аж подпрыгнула. Вот и получилось, что ракурс кривой, небо и жгуче-зеленая смазанная листва занимают полснимка, а моя прокаженная рожа карикатурно вытянута, зато Оля и глазом не моргнула, улыбалась по-модельски красиво. Я вообще не любил это занятие, соглашался после тонны уговоров и кривлялся изо всех сил, чтоб не так скучно было, но этот образец сомнительного искусства так ей понравился, что даже распечатала. В конце концов, я смирился и храню фото, как икону, закрываю себя большим пальцем и оставляю только ее, божественную в любом моменте.

— Девушка твоя? Красивая, — сказала Тонконожка, целую минуту молчком держалась и теперь язык чесался от бездействия. Еще и прижалась ко мне, аж горячо стало от такого нарушения личного пространства, почти носом уперлась в снимок, слепая, небось, ко всему прочему.

— Не твое дело.

— Хватим уже злиться. Ты вынудил меня…

— Да-да, я всегда виноват во всех грехах человечества. Вы, сопляки, только и умете, что на других все сваливать.

— Ты должен был помочь нам!

— С какой это такой интересной стати, а?! — чуть не закричал я на весь автобус от возмущения.

— Да потому что… он о тебе все утро говорил, какой ты хороший и как рад, что познакомился с тобой.

Невзаимность всегда тяжело принять, понимаю, но такое случается, ничем не могу помочь — лавочка закрыта!

— Ты лучше скажи, какого черта с ним случилось, что нужно было срывать мои еще не придуманные планы на вечер?

— Так значит теперь тебе уже интересно? — Она сложила руки на груди и даже чуть отвернулась с хитрой мордой.

— Мда, вывод явно из машины[1]… Просто хочу убедиться, что это мелочный пустяк, как я и думал. Да и твое трещание будет всяко лучше скрипучих старух впереди.

Девчонка резко обернулась и пододвинулась ко мне уже безо всяких обид, прямо-таки готовая крепко сесть на уши.

— Вот и хорошо. Тогда начну с предыстории.

— Боже милостивый…

Черт, у меня как-то вылетело из головы, что ее не нужно уговаривать на болтовню, а я по сути сейчас это и сделал, за что получил щедрую двойную порцию. Если коротко, то недавно Тонконожка сшила для них с паршивцем зайчиков из тряпок, набитых соломой (жуть какая), и все бы ничего, но они как-то шлялись в парке, стояли на мостике над прудом, и растяпа выронила поделку, то бишь буквально утопила шанс на спокойные ночи. Ее это мало волновало, свою не жалко да и наделала бы новых при желании, а вот ДеВи распереживался, защитничек, жертвенно предлагал своего, но девчонка не взяла, подарок все-таки. Собственно, вчера он именно поэтому и притопал на фабрику. Не знаю, зачем я это все слушал, потому как плевать мне на их подарки друг другу — важнее то, что сегодня после кружка монстроведов за углом школы их поджидала известная мерзкая шайка. На этот раз глупого и ужасного Армани рядом не было, и мой медведь пропал в неизвестном направлении, а Тонконожка снова без оберега.

— Почему вы не взяли из тех игрушек, которые я принес?

— Элиза оставила их в своем кабинете и уже ушла. Нас вряд ли бы пустили туда.

— Так наплели бы, что забыли у нее какую-нибудь тетрадку или миллион долларов, вам не в новинку сочинять.

— Он не захотел, сказал, что ему нужно наверняка и скоро вернется. Дурачина!.. Но это не самое страшное, и я пошла за тобой не из-за этого. Он только ушел, а Алисия написала всем по телефону, чтоб быстро шли домой и ни в коем случае не гуляли одни. А что случилось, не сказала, но что-то серьезное — она никогда такое не писала. Если в городе опасно, с тобой нам будет нечего бояться. Кстати, ты же знаешь, где находится магазин?

Я знал, отлично знал, тем более в этой части города их даже не два для капли надежды, а целый один, и уж лучше на кладбище ночью при красной луне, от которой воет и рычит все живое и неживое в округе. Ко встрече с тамошним самым дорогим для меня человеком я был готов на ноль из десяти тысяч процентов — знаю, что прошло уже два дня, но я не нашел ни времени, ни смелости, ни грамма мозгов набросать речь и разложить все зерна-слова в дырявом мешке под названием голова. Даю слово (еще одно обещание), что сегодня точно свяжусь с Олей — если не в живую, так хоть по телефону, и не позволю снова захватить пульт управления тараканам в мозгу!

В окне между домами разного калибра мелькал апельсиновый закат, а это значит, что очень скоро я буду шляться с полузнакомой девчонкой в запретный час, не лучшее развлечение, я так скажу. Слава тишине, что хотя бы Тонконожка затихла после долгого рассказа — видимо, переживание за этого засранца разрядило батарейки во всех местах разом, она даже откинулась на спинку сидения и задремала. Автобус плелся медленно, как если бы мотор сдыхал прямо на ходу, огибал центр по квадрату, как раз к углу неподалеку от магазина Оли — повезло же наугад выбрать нужный маршрут, тут сама Вселенная намекает, а в следующий раз просто столкнет лбами, причем вовсе не в переносном смысле. Я задумался обо всем понемножку, и это оказалось вредно, чуть не проехали остановку, а мелкая еще и вскочила от резкого толчка в бок, прогорланила на весь автобус не иначе как известие о ядерной войне.

На улице было прохладно после душного автобуса и уже гораздо темнее, чем врало окно, но фонари с лихвой компенсировали это, щедро заливали все вокруг, как в новогоднюю ночь — понятное дело, времена такие нынче. И опять же все в мире относительно, темнота вообще-то заклятый враг человека еще со времен саблезубых тигров, но сейчас я бы не отказался от такой маскировки, а то мы как на ладони были, причем и для монстров, и для парней в погонах. Оказалось, законы не галочки ради штампуются — в городе ни души, как после апокалипсиса, а как быть, если кому-то приспичит в магазин за полуночным тортом, жуть какая! Даже Тонконожка ни слова не обронила за пять минут и старалась поспевать за мной, а когда в переулке что-то зашуршало и звякнуло, пулей вырвалась вперед и вцепилась мне в штаны. Это какая-то бродячая мохнатая тварь смахнула крышку мусорного бака в поисках объедков, вот и все. Я надеюсь…

— Деньги когда собираешься вернуть? — сказал я полушепотом, чтоб разбавить вакуум, а сам оглядывался по сторонам.

— Какой же ты жадина…

— Прошу любить и жаловать!

— Нет у меня денег, слышишь? Нет. Вообще.

— Ага, и родители, конечно же, не дают тебе на проезд, обеды и прочие развлекательства.

— Они умерли, — выдала соплячка так легко и просто, что от неожиданности звучало шуткой, хотя к черту такие хохмы. Хм, а ДеВи и правда упоминал что-то такое про тетку.

— Подожди, это все грустно, прости, но… а как ты собралась добираться домой? У меня уже точно ничего не осталось, как бы я ни хотел, а не хочу я сильно.

Тонконожка прозрела, забегала глазами и глупо выставила кривые зубки напоказ.

— Ой, я как-то не подумала… Можно с тобой на фабрику?

— Это вам не гостиница! Там и одного нахлебника, я имею в виду себя, достаточно.

— Тогда переночую у Виктима, если родители разрешат. Я думаю, что нравлюсь миссис Фирдан и она не будет против, а вот его папа… — И характеристику Жадному Слону каждому придется додумать самому по степени культуры, потому как она тут же запищала: — Ой, смотри! Виктим, вон там!

Я проследил за направлением костлявого пальца, прищурился, аж все лицо сморщил, но зрение не подводило — никого там не было! Вот кто так неумело меняет тему, я уже хотел научить, как правильно, но она и правда рванулась по улице впереди планеты всей. Ох уж эти дети, ни тебе забот, ни головных болей, ни даже спинных, а энергии хоть на ядерный реактор хватит, а мне уже не шестнадцать и набегался я сегодня на месяц вперед!

Тонконожка заглянула в переулок раньше меня, но я как сердцем чуял найти ДеВи примерно в третьем по счету. Гаденыш стоял к нам спиной, дышал, как табун лошадей после скачек, и, будто вентилятор, вертел головой во все стороны, кроме зада, очень даже целый и невредимый — к счастью или к сожалению, я так и не определился. И тут я уже хотел оставить сопливых, мол, нашли друг друга эти отпрыски Ромео и Джульетты, а теперь пусть сами разбираются, но задумался, а чего это он тут бегает, трясется, как в минус тридцать и кого там высматривает. Мне сразу что-то не понравилось в переулке напротив нашего, была там такая неприятная тень, в которой могла прятаться любая нежить, и именно туда уставился ДеВи.

Писклявый рупор с двумя косичками уже набрал воздуха для мощного оклика, но я вовремя заткнул ее пробкой ладони и нырнул вместе с ней за мусорные баки. И без ледяной стены за спиной волосы дыбом повставали, как-то подсознательно я понял, что лучше вообще не дышать, авось пронесет. Поэтому замер и держал соплячкин рот в узде, а та не стеснялась слюнявить ладонь — в другой ситуации скривился бы от гадости, но не до этого было.

В фильмах ужастиках все по-другому, потому что мало кто проживал нападение потусторонних тварей, вот и снимают всякую чушь. ДеВи не кричал, как девчонка, и первое время даже не двигался, то ли искал в себе талант гипнотизера, то ли сам попал под влияние какой-нибудь дряни, а нужно было рвать когти. Второе отличие в чудовище — оно не пряталось на стене или потолке в ожидании жертвы, а нагло и бесстыдно выползло на свет с чавканьем, хлюпаньем, хихиканьем, рычанием, причем всем сразу. Путевку в чужой желудок паршивец все-таки не хотел, очнулся и помчался на всех парах по переулку — мало того, что нас не заметил, это нужно еще постараться, так и притащил что-то уродливое за собой, просто молодец, герой! И вряд ли монстр будет таким же слепым, хотя шут его знает, сколько у него там глаз, один, два или пару десятков, каждому на вкус и цвет, но я лучше останусь в догадках.

Я опрокинул мусорный бак, прямо-таки оттолкнулся от него, чем придал нам скорости и в который раз всех спас — дело в том, что из контейнера вывалилась куча пакетов на весь переулок, и это нечто споткнулось о них, развалилось и барахталось, как каракатица. Сначала я не трогал мелких, тем более Тонконожка у нас мастер по бегу, но страх превратил меня в олимпийского чемпиона, я забыл про усталость, боли в мышцах и прочее нытье на жизнь, все это заглушал старый-добрый инстинкт самосохранения. Левой-правой (черт возьми, оно гонится за нами), левой-правой (только не смотреть, его видок мне ничем не поможет, а то и убьет всю надежду), левой, мать его, правой, и хватит уже думать о всякой ерунде! В общем, я тянул тонкую ручонку за собой, все боялся оторвать, и мы повторяли все петли за ДеВи — не то чтобы я доверял ему выбор безопасного пути, но от шока голова была забита совсем другим. Когда его уже можно было схватить за шиворот, он обернулся и скорчил такую смешную рожу, как если бы увидел что-то пострашнее всех монстров, то бишь меня, и только сильнее стал перебирать ногами. На такой ноте мы далеко не уехали бы, вот и пришлось взять их в подмышки, как собачонок — девчонка легкая, почти невесомая, а вот с паршивцем вышло труднее, тот весил заметно приличнее подружки, еще и брыкался, как если бы я ему тумаков собирался надавать, вот же… слов нет, в смысле приличных, других-то навалом.

Чуть не засмеялся от ситуации — где вообще эту полицию носит, когда она так нужна, хоть полюбовалась бы на акробатический номер, я выдался вперед и думал только про ноги, больше всего похож был на страуса с крыльями-сопляками по бокам. Все казалось, что слюнявая зубастая пасть с запашком гнили, уже готовится к прыжку, а щупальца тянутся к лодыжкам, и эта мысль придавала сил лучше всяких энергетиков. Я бежал переулками без разбору, чтобы запутать его (а для этого и себя тоже), оторваться нам, а не моему сердцу, которое уже предательски кололо в надежде на отдых. И подсознание опять сыграло со мной если не злую, так точно не приятную шутку — корочки глаз заметили свет в ближайшем магазинчике, прямо-таки маяк в нынешней ситуации, и подошвы заскрипели на резком повороте, аж задымились. Кто-то из малявок подцепил длиннющую ручку двери, а я ногой дооткрыл, прямо как цельный многоклеточный организм сработали.

Можно выдохнуть, мол, победа, справились, выжили и даже не потеряли ни одной ноги на троих!

И тут я услышал знакомые противные колокольчики над входом, карикатурно расслабил руки от удивления, и балласт из сопляков грохнулся на пол со звуком мешков с картошкой.

Первым делом в глаз попал мой любимый зад, который я узнаю из тысячи, он был чуть выше кассового столика, идеальный по всем законам математики, как два золотых сечения. Оля соблюдала писанные, но мало кем читанные правила магазинчика, и всегда носила брюки под белую блузу, что отлично подчеркивало все выпуклости. Я уставился на не самое романтичное место моей мадонны по паре причин — во-первых, просто любил задницы, это же искусство, а природа лучший скульптор, тем более на любимого человека заглядываться вообще ежедневная обязанность, а во-вторых, только это и было видно. Она приставила лестницу между кассой и стеной и беспардонно вертела ягодками, пока копошилась на верхних полках, а все, что выше, закрывал огромный, как тарелка НЛО, плафон лампы. Видимо, переучет товара или что-то вроде, да и перед кем тут стесняться, в такое время шляются разве что полоумные парни, неадекватные дети и что-то уродливое у них на хвосте.

На самом деле, все было куда быстрее и уже через секунду я увидел родное лицо с чертами северных широт, даже выхватил себе улыбку — это надо же натянуть ее для такого позднего клиента в конце рабочего дня, другая бы крикнула гнусаво, мол, закрыто, не видно, что ли! И как же я скучал по всему этому, почему-то всерьез подумал, что она это для меня, но очень быстро уголки губ подбежали друг к другу, ямочки на щеках разгладились, а взгляд поплыл к берегам злости. Оля моргала, как если бы оценивала мою призрачность, то бишь что никакой я не фрукт воображения. Конечно же, из миллиона здешних магазинчиков угораздило работать до сих пор именно этому, именно в ее смену и когда я в таком дурацком виде.

— Оль, все потом, здесь опасно, — затарахтел я, — нужно выключить свет и срочно закрыться, а потом уйдем по-тихому. И есть что-нибудь железное и тяжелое, вроде ломика, так, на всякий случай?

Беспокойные детские рожи, страшные в своей натуральности, подскочили и сразу же прилипли лбами к витрине, чтобы высмотреть ту мерзость, которая будет тут с минуты на минуту. Это не убедило, но заметно смягчило Олю, а то без разговора вышвырнула бы меня отсюда с криком на всю округу, мол, налетайте, монстры, кушать подано — это я шучу, конечно, хотя и не уверен, ее аккуратная густая бровка дергалась в моменты раздражения, а сейчас прямо-таки танцевала.

Ох, не время, солнце мое светловолосое, для перепалок — давай сначала выживем, а потом уже ты меня убьешь!

— Тебя кто-то преследует? Вас точнее… Армани, кто эти дети? — засыпала она вопросами, но я не знал, как упаковать столько слов в короткий ответ, поэтому просто молчал. — Не важно… я лучше вызову полицию.

Оля запорхала к трубке хвостатого телефона, уже набрала бледной рукой пару цифр, и этот писк вывел меня из ступора, пришлось закричать:

— Стой! Оно… я хотел сказать, он, конечно же, он, страшный мо… мужланище уже ушел, небось. Просто рожа у него подозрительная и недобрая, но мне вообще мало кто нравится, зря только вызов сделаем. Хотя запереться не будет лишним, причем как можно скорее!

— Вам нужно рассказать, кого вы видели. Даже примерное описание и место может чем-то помочь.

Полиция и правда решала проблемы от самого монстра до развоза сопляков по домам, да и я могу выставить себя героем (так и есть вообще-то), но сказать мне им натурально нечего. Улица непойми-какая-мне-было-страшно-вот-и-не-запомнил, приметы точно такие же, ах да, еще в подвале школы на меня напал какой-то потусторонний бегемот — парни спишут это на помутнение сознания, а по-простому, совсем тю-тю, вот вам талончик в желтый дом, только не ешьте его, пожалуйста! И если это чудище из школы, то мы вроде как в самом безопасном месте города после нашей фабрики.

— Нам вряд ли поверят, — мягко сказал я. — Там что-то очень… нестандартное.

— Нестандартное?

— Очень.

— Армани Коллин! — проголосила Оля от возмущения, и на этот раз меня контузило не от любви. Ох не нравилось мне слышать свое полное имя, это сразу черный флаг и объявление войны, а тут и акцент на рычащую «р» пробивался. В общем, она облаяла меня на родном языке и вернулась на общепонятный: — Ты совсем страх потерял так издеваться надо мной?! Я понимаю, что тебе все равно, насколько сильно я переживаю за тебя и как долго не могу уснуть по ночам, но теперь тебе хватило наглости посреди вечера ворваться в магазин с детьми в подмышках и вместо объяснений, извинений — или хотя бы приветствия! — заговаривать меня каким-то бредом! Если все это шутка или способ помириться, будто ничего не было, знай: ты ботинок бесчувственный.

Сзади сработала сопливая сигнализация, суета, шорохи, вздохи и топот на месте — я обернулся, чтобы передохнуть от напора Оли и самому глянуть в стекло витрины, за ней пока еще чисто. Мелкие хотели разбежаться кто куда, один к полкам с игрушками, другая к кассе, вот и стукнулись лбами, как в глупой сценке, но наш альфа-самец ДеВи взял ситуацию, точнее свою подружку, в руку, и героически потащил к стеллажу аккурат за нами.

— Оля, ты доверяешь мне?

— После всего? Я… я не знаю. Ты уже предал меня.

— Не неси ерунды!

— Ах ерунда, значит… То есть все, что случилось между нами — это для тебя ерунда, Армани, а игры, которые ты тут устраиваешь, в порядке вещей.

— Я не вру, вообще никогда не врал тебе.

— Конечно, нет. Ты просто сбегаешь, чтобы врать не пришлось, да? Знаешь что… телефон на столе, набирай сам знаешь какой номер, если ситуация действительно серьезная. А меня не отвлекай, пожалуйста!

Вот хоть хватай ее и тащи в укрытие на манер соплячной пары, я так и хотел сделать, но висюлька над входом пригвоздила нас обоих своим поганым дребезгом. За спиной творилось что-то непонятное — острый носик моей принцессы, как флюгер, указывал на то, что в дверях, глаза округлились, но не от страха, а больше от удивления, я смотрел на свое отражение в серых колодцах и на любимую родинку у края подбородка, всегда успокаивало. Страшнее всего, что Оля не поздоровалась, а это могло быть в двух случаях, то бишь если там пустота или что-то совсем нечеловеческое.

Я обернулся, уже задушил каплю надежды на лучшее, но на первый взгляд то, что стояло на входе, выглядело более-менее мужчиной, никаких тебе щупалец, клыков и когтей, хотя и не без странностей. Зеленый свитер висел лохмотьями на этом скелете, весь дырявый, будто его изрядно так посмаковала моль, но это еще ничего, а вот винно-бордовая юбка (не шотландский килт и даже не современная), ниже колен, будто родом из начала века, вызывала вопросы — что ж, у всех свои наклонности, и хоть бы это была самая жуткая. Ага, куда там — этот образец сумасшедшей живописи потащил волосатые лодыжки к витрине, жадно вдыхал воздух, будто хотел весь высосать отсюда, и прижался щекой к месту, куда минуту назад прилипли ДеВи с Тонконожкой. И это были цветочки, потому как дальше он забормотал зацикленной пластинкой что-то неразборчивое, но подозрительно похожее на «дети, дети… еда, дети», хихикал, хрюкал и даже облизал стекло, а от блаженства глаза разошлись в разные стороны. У меня мурашки побежали по всему, чему можно было, да и Олю это зрелище убедило лучше всех слов, вдобавок парализовало, я слышал удары молотка и шумное дыхание.

Короче, пора уносить ноги, пока они еще целые и без укусов, причем не свои, а стройные любимые, даже если те будут пятиться, брыкаться и ни в какую не хотеть оставлять магазин. Я выдохнул, расправил плечи и уже приготовился к побегу, но вдруг вспомнил, что нас тут вообще-то четверо и всех я точно не вытащу ни на руках, ни цепочкой. Что ж, будет соплякам урок, как вечерами шляться, правда, посмертный, и вообще пусть спасибо скажут, что не сдаю их с потрохами монстру, а то во всех других случаях есть жирный шанс накормить его не только двумя молодыми ягнятами, но и добавкой из лебедушки и барана. Казалось, тут и выбирать нечего, я еще не совсем спятил, чтоб рисковать Олей ради каких-то детей, но она же сама потом заклюет меня, мол, поступил, как последняя сволочь — а только такие и выживают, родная!

Волосы качнулись резкой волной, стукнули мне по носу, это Оля очнулась первой из нас и двинулась к телефону на кассе — дело-то мудрое, но полиция будет здесь в лучшем случае через пять минут и застанет нас на полу уже в разобранном виде. Страшила не оценил потенциальных гостей на вечеринке и поперся к нам гораздо быстрее живого мертвеца, широченную улыбку, будто губы за уголки тянули, прикрыл, а ниточки слюны так и тянулись с подбородка, то и дело марали пол. Что мне было делать, да вообще-то много чего, но я попытал удачу в самом простом способе, а именно запульнул плюшевого медведя с полки тому в рожу, чем черт не шутит! Мда, я позорюсь каждый день, но в глазах любимой чуть реже, а сейчас и выглядел клоуном, и натурально был им — монстр не исчез, не замер, как вампир от вида распятия, и даже не скривился для приличия. План Б — срочная эвакуация в подсобку, я крикнул это таким командующим тоном, что Оля бросила трубку и рванулась туда. Сопляки еще сидели за углом стеллажа, обнялись и тряслись, как перед смертью, и чуть в штаны не напрудили, когда я резко схватил их за руки и толкнул вслед за ней.

Время и без того предательски отвернулось от нас, а этот уродец еще и согнулся, встал на руки, как бесхвостая ящерица, и побежал на нас. Боялись все, но я чуть ли не пинками подгонял этих молочных улиток и постоянно представлял, что оно вот-вот прыгнет на меня и прокусит не то шею, не то задницу — чего уж стесняться, не каждый день за мной гонятся страшилы-людоеды в юбках на четырех ногах! Мы поставили мировой рекорд по скорости, я сам не ожидал, что сдвину здешнюю дверь, которую делали не иначе как в хранилище банка, но по ошибке поставили сюда. Сначала чудище уперлось башкой на полном ходу, потом забило ощутимее, я щелкнул замок на всякий случай, но крошечный мозг и не догадался тянуть на себя, а вместе с проемом не выбьет, каким бы бешено-сильным ни был. Я прижался спиной и съехал на пол без сил — шах и мат, человеческий лимит для этой подсобки и так превышен, а монстров тут вообще не должно быть, все вопросы к технике безопасности!

Тишина сжимала виски, как орехокол, последние крошки храбрости там подавила, и каждая секунда растягивалась, как жвачка, мол, будет ли продолжение банкета или всем уже хватило, на том и попрощаемся. Видимо, второе — вот и славно, хоть мы и замурованы, в прямом смысле забиты в угол, зато никакого buon appetite, mostroв мою смену!

И тут же сопляки начали лаять друг на друга, как последние собаки перед землетрясением, мол, ты дурак, самая такая, и в таком духе, а Тонконожка даже не чуралась пускать в ход малюсенькие ладошки. Я хотел им языки повырывать, чтобы не дразнили уши монстра за дверью, но поддался забавности этой сценки скандала, так ему, так! ДеВи возмутился, зачем та приперлась, когда он просил ждать возле школы, а та упрекнула его за то, что не читает сообщения, надо было топать домой и за одну ночь ничего бы не случилось. А паршивец такой в духе рыцаря — лучше он подстрахуется, чем потом всю жизнь будет винить себя, но Тонконожка резонно заметила, что само волнение за него рискованно, а тот добил, что может сказать то же самое!.. Ой, да они стоят друг друга — приговор обоим, суд окончен, всех по решеткам!

— Ви, прости меня. Я хотел как лучше, но…

— В следующий раз не убегай сломя голову, а поговори со мной. Хотя бы объяснись, а я скажу, что для меня лучше.

В моей жизни почему-то дикая смесь жанров, и сменяются они непонятно как — только что был ужастик, а вот получайте любовную мелодраму с отборнейшими соплями. Эта парочка выпустила пар, а теперь стояли, лыбились друг другу и краснели, как последние идиоты. Знаем мы эти шуры-муры, для них пока все просто, люби и не знай горя, что называется, а потом начнется взросление, с которым по акции идет работа, совместная жизнь, все это ведет к женитьбе, а там и… Бр-р, они еще и обжиматься стали, крепко и долго, будто ДеВи улетал в космос, тут я уже не выдержал и отвернулся.

— Видишь, даже дети понимают простые вещи, — сказала Оля мне, но смотрела куда-то в серость пола.

Как назло, именно когда мне нужно было сказать хоть что-нибудь и желательно не дурацкое, язык пересох от вагона стресса, и я мог разве что молча хлопать губами, как подыхающий на берегу анчоус. Она ждала от меня каких-нибудь признаков жизни, но вечно стоять рядом не собиралась — я все еще тонул, шел тупым камнем на дно, а ее ярко-белая спина медленно уплывала на другой конец подсобки. Тонкая блуза явно не согревала, а здесь еще и зябко, как в холодильнике, Оля дрожала, растирала плечи, такие самообъятия уменьшали ее вдвое, но мне и предложить-то нечего. И вот между нами целая пропасть, хотя, по сути, что там того помещения — она прошла к дальней стене и села на коробку среди таких же башен картонной крепости, спиной ко мне.

Я поводил подбородком, как эхолокатор, но рассматривать тут особо нечего, коробки на коробках, по две-три друг на друге или на стеллажах по-над стеной. Готов поспорить, ни одно начальство не сунется проверять, что творится в подсобке, и все равно Оля держала тут какой-никакой порядок, все выстроено рядами, аккуратно и удобно. И все это, конечно, прекрасно, но глаз так и не нашел вариантов побега, хотя бы люк в полу или на потолке, я уже молчу про дверь, а в тутошнюю вентиляцию размером с пару моих ладоней пролезет, если как следует вдохнет, одна Тонконожка. В общем, строители не подумали, что здесь будут прятаться от монстров, а это ж самое банальное, такое в первую очередь на ум должно приходить. Еще и сотовый ни черта не ловит здесь — на полицию можно не надеяться, отлично, просто замечательно!

Один выход, он же вход, он же верная смерть в желудке неведомой твари.

Мелкие отлипли друг от друга, спасибо, что без причмокиваний и облизываний, и я расслышал заговорщицкий шепот, который попахивал чем-то серьезным, мне сразу не понравилось. И вот складно и грациозно в духе вальса Тонконожка подплыла к Оле, вмиг заболтала ее, как не смог бы ни один мошенник, а ДеВи плюхнулся рядом со мной, спина подпирает дверь, ноги согнуты в коленях, руки там же, не иначе как меня пародирует, гад. Это даже хорошо, пусть Оля поймет, кто такие дети не на картинках и не в магазине, хотя что-то я до сих пор не видел раздражения, убийственного взгляда и желания удушить, наоборот, они мило трындели, как давние подружки. Мы же с паршивцем сидели с видом завсегдатаев бара по пятницам, не хватало для манерности спектакля стаканов с виски, блюза на фоне и болтовни о жизни. Я старался показать, будто и не замечаю его, да и на самом деле смотрел на любимый светло-русый хвост, который пританцовывал в такт движениям.

— Это подружка твоя? — сказал он, удавил блаженную тишину.

— Подружки в детском садике остались, а это моя девушка.

— Ясно. А что у вас с ней? Вы поругались?

— Не твое дело.

— Конечно, не мое — твое же… Я хочу помочь.

Я посмотрел на него со всей иронией мира в глазах и сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Помочь? Чем ты можешь мне помочь?

— Не знаю.

— То-то же, помощничек.

— А как вы познакомились? — не унимался паршивец. — Расскажи, Армани, мне очень интересно.

— Если ты думаешь, мол, я спас тебя и это равно прощению, то ты очень ошибаешься. И я не советую выводить меня еще больше, а то выставлю за дверь прямо на тарелочку монстру.

Я сложил руки на груди, уселся поудобнее и молчал, мог так хоть целую вечность и быстро забыл о его существовании. Тонконогий паразит вцепился в жертву намертво — начиналось все с болтовни за игрушки, а теперь Оля сама активно размахивает руками, живые, настоящие эмоции, и вот сидят нога к ноге на этих коробках, чуть ли не в обнимочку. Еще бы услышать, о чем они там воркуют, но ДеВи снова зажужжал:

— Сколько еще раз мне извиниться?

— Где-то с миллиард и еще парочку на всякий случай. Можешь начинать прямо сейчас.

И он с самой серьезной миной забубнел прямо у меня над ухом, стрелял этим бедным словом, как из пулемета, и пальцы загибал — побойся своих желаний, как говорится, можно мне любую другую пытку из всего средневекового списка. Я держался долго, но ему бы шпионов на чистую воду выводить, мало кто такое выдержит и не сойдет с ума.

— Замолчи ты уже, достал! Точно на подзатыльник нарываешься.

— Но ты сам…

— Уговор такой, я рассказываю тебе все свои проблемы, а ты отстаешь от меня на сегодня, равно как и навсегда вообще.

Простой кивок, а надо было взять письменное согласие, он повернулся ко мне в позе по-турецки, уставился так завороженно, как на костер, и с такой грустной рожей, будто узнал, что я смертельно болен, честное слово. Не буду врать, мне самому жутко захотелось насесть на чьи-нибудь уши и поныть о проблемах, это я от мелких уже заразился, ей-богу!

— Мы познакомились, когда меня выгнали из университета. Я там поругался с одним ублю… я имею в виду, неприятной личностью, этот краснощекий боров в преподавателях жутко не любил девушек, мол, лучшие повара всегда были есть и будут мужчины, запишите, детки, а им место готовить дома да детишек у очага растить… Вот я один раз не выдержал и плюнул ему в лицо — к сожалению, только фигурально, всю правду высказал на лекции. Не знаю, что стало с девчонкой, на которую он это выливал, но в меня этот клещ потом вцепился с особым рвением, он и без того не жаловал иностранцев, а идущих против него давил, как тараканов. На первом же экзамене после этого ему единственному, видите ли, мое блюдо показалось помоями, и даже на третьей попытке не изменил мнения.

ДеВи прыснул, но быстро заткнул рот ладонью и проглотил смех.

— Что смешного?

— Прости, я думал, тебя за двойки выгнали, а ты вон какой добряк оказывается. Значит, только выглядишь злым.

— Это кто тут злой… Давно пинка под зад не получал за длинный язык? — сказал я, хотя и не собирался тратить время на исполнение угроз. — В общем, обидно, мне оставалось всего год доучиться, и, понятное дело, меня не взяли ни в один приличный ресторан, а в единственной итальянской кафешке с лихвой хватало своих рук. Тогда-то и подумал идти за билетами на самолет и звонить отцу, как тут вдруг на веранде этой же кафешки увидел желтое пятно платья — нет, я не приставал к каждой встречной, просто неделю просидел в кампусе, пока ждал документы, и совсем одичал без общения. Я еще до выхода глянул на пиццу через витрину, сразу понял, странная какая-то, тоже с желтыми пятнами то тут, то там, а это… ананасы!

— А что в этом такого?

— Она тоже так сказала и состроила те же глаза и брови, а я просто не мог стерпеть это, сел напротив (хорошо, она одна была, а то совсем странно получилось бы), и высказал все недовольства. Уму непостижимо, ладно я, но они совсем традиции и культуру позабыли — и это еще Италия, называется, я долго не мог смириться с пеперони и оливками, но ананасы…

— Но это же вкусно.

— Треска и креветки — это тоже вкусно, но не на пицце! Хотя не удивлюсь, если через десяток-другой лет и такое придумают… Но каким-то чудом Оле удалось уговорить меня попробовать — она очень настырно предлагала, чуть ли не в рот засовывала, мол, я идиот такой и не знаю, о чем говорю. Я умею признавать вину, это было не так отвратительно, в каком-то роде даже интересно, но это не пицца. В возмущении я еще потом всю дорогу рассказывал историю, детство и о том, как правильно готовить, все хитрости-ловкости, целый курс лекций по пиццеведению. И под конец она бросает мне что-то вроде, раз я такой знаток пиццы, должен показать ей, как надо. На шутку отвечают тем же, вот я и сказал, что без проблем, с нее только плита и ингредиенты. Она сама назначила дату, время, назвала адрес и дала номер телефона — шуточка затянулась, и все тянулась, пока на ее столе не дымилась лучшая пицца в городе. Весь вечер болтали за Италию, куда она всегда мечтала поехать, за мои кулинарные умения и универ, я случайно ляпнул про свое положение. Время пролетело быстро, и надо было уже уходить, а на пороге она знаешь что говорит мне?

— Быть ее парнем, — сразу же выпалил ДеВи.

— Почти, почти! Говорит, что ей не помешал бы дома такой кулинар…

— Хм… Зачем?

— Темный лес ты! Но я тоже сначала не понял — это просто похвала, шутка такая, признание в любви, или все сразу? Оказалось, это она из доброты предложила пожить у нее, пока не найду работу, без намеков и подтекстов, хотя черта с два девушки парням такое предлагают. Не сразу, конечно, она меня пустила, еще неделю мы просто гуляли и болтали — небось, хотела убедиться, что я не маньяк какой-нибудь, а я ж как открытая книга, все на лице напечатано. Так мы и стали жить, я готовил, помогал в магазинчике и все пытался себя куда-нибудь пристроить, и это именно она наплела начальнику фабрики, мол, я красавец, творческая личность и просто душка, который еще принесет кучу прибыли. Недолго мы держались по разным полюсам квартирки, нас притягивало во всех смыслах — не нужны тебе все подробности, просто скажу, что, в конце концов, мы с чистой совестью могли называть себя парой.

И я уже хотел рассказать, что все шло очень даже гладко, так бы и все сто лет, и про то, как Оля застала меня врасплох три дня назад, смотрела так серьезно, что пришлось взять денек-другой на подумать, взвесить все за и против детей, хотя никаких за, собственно, и в помине не было. А ДеВи нагло влез в паузу, взятую на одышку, и выкинул кое-что поинтереснее:

— Армани, если тебе дорога мисс Оля, иди и поговори с ней прямо сейчас. Мы в ловушке, отсюда нет выхода, а монстр вряд ли отстанет от нас. Другого шанса может и не быть, понимаешь?

У меня челюсть отвисла до пола, я и правда подумал, что не хочу перед смертью жалеть, что в последние минуты мы сидели в десяти метрах друг от друга с ворохом обид за пазухами. Я аж взглянул на него, не появилось ли там бороды и морщин, но нет, сопляк сопляком — так и запишем, своих проблем по горло, зато в советах другим прямо-таки мудрец. Зато рассмотрел здоровенный фингал у него на левом глазу, нетрудно догадаться, чьего авторства и даже какой давности.

Он заметил, что я заметил, и сконфузился, почти отвернулся.

— Ты был прав, Армани… Я пойду учиться драться!

— Куда?

— Не знаю.

На том вся его мудрость и закончилась, придется подлить каплю своей, хотя там самому мало. Я поднялся со старческим кряхтением и скрипом коленок, и ДеВи повторил за мной, аж воодушевился, что я к Оле иду, но как же карикатурно удивился двум моим ладошкам перед собой.

— Долго еще стоять будешь? — сказал я и чуть согнулся, чтобы по росту подходить.

— Что?

— Бей давай, говорю. Посмотрим на твой удар.

— Не буду я с тобой драться.

— Да? — сказал я и стукнул его пальцами по лбу. — Тогда сам получать будешь. И не надейся, что я от тебя отстану. Бум! — И стукнул еще сильнее для профилактики.

Больше его уговаривать не пришлось — ДеВи недовольно вскрикнул, сморщил лицо до степени хмурой жабы, но хотя бы пустил в ход кулачки. Я пародировал Слизняка, подначивал всякими гадостями, мол, слабак, дохляк, кто так вообще бьет, может, да подружка твоя и то сильнее, и это разогрело дохлую обстановку, как масло на сковороде. На самом деле, не так плохо, как я думал, точность и скорость чутка хромают, но это наверстывается практикой, а вот что он быстро забывается и просто машет руками от злости, это проблема. В общем, мы убили целых трех зайцев этим спаррингом, то бишь мелкий выпустил пар, а я увидел все недочеты и попытался выровнять их, то бишь показал, как стоять, бить и двигаться, чтоб в будущем без виноградных глаз. Не бог весть что, но для начала сойдет!

И меня накрыла гордость, когда он впитал все это и как по волшебству поднялся с уровня минус один до нуля — прогресс есть прогресс, надо открывать школу уличных боев Армани Коллина. В конце я решил показать ему прием, от которого даже самые суровые амбалы скорчиваются на полу в два счета, но для начала проверить его на нем, чтоб понимал всю мощь и использовал в крайних случаях. Я без предупреждения, чтоб не зазнавался, на очередном ударе нырнул вбок, зашел чуть ли не сзади, но зад его мне до лампочки, а вот пересчитать пальцами все ребра, будто струны гитары, это за милую душу. Ох и рыготал он, хрюкал, квакал, как бы не описался тут, но пока просто шмякнулся на пол и брыкался диким мустангом — по-моему, вышло опаснее, чем в настоящей драке, хотя бы локтем в челюсть мне зарядил! Я даже представил лицо монстра, а то мы тут как бы в ловушке, горевать и бояться должны, а вместо этого гогочем во все легкие.

Паршивец отполз к двери, скалился во все тридцать два и дико следил за мной на случай, если мне вдруг не хватило. Затихло, как в кунсткамере, я повернул голову и заметил, что Тонконожка и Оля смотрят на нас и, видимо, уже давно, причем первая с рукой на животе, а вторая с непониманием и какой-то странной, но хотя бы искренней улыбкой. ДеВи шикнул понятным намеком, мол, самое время идти на абордаж моей любимой, пока нота хорошая и есть шанс уладить все без рукоприкладств. Не знаю, сколько раз я проклял его, но это здорово замедлило страх, хотя напротив Оли полная грудь решимости все равно сдулась, как резиновый шарик. Я умолял глазами сказать мне хоть что-нибудь, мол, чего это я приперся, явился не запылился через три дня, герой, или даже послать к черту, но чтоб я схватил эту искру разговора и распалил сырые палки.

— Оля… — выдавил я любимое сочетание букв и замолчал на целую минуту, был шанс, что так годы пройдут и плесенью покроемся. — Нам нужно поговорить.

— Нужно! Очень нужно, но сейчас не время и не место. И если хочешь, чтобы это действительно случилось, найди способ выбраться отсюда.

Дрожащие ноги сами потащили меня к двери, тут и думать нечего, хотя мозг и сопротивлялся кучей способов из разряда фантастики — открыть дверь и спрятаться в коробках игрушек, пока оно не уйдет, или постучать в потолок всем известное тук-тук-тук, тук, тук, тук, тук-тук-тук. [2]Короче, столько всякого бреда перебрал, уже согласен был на полицию, но бетонные стены отлично глушили сигнал и на значке связи упорно красовался уродливый крест.

— Армани, что ты задумал? — сказала Оля, но сама все поняла, вскочила с коробок и быстро оказалась между мной и дверью. Радует, конечно, что волнуется, это значит, еще не все потеряно, но вид у нее даже слишком испуганный, будто я приставил пистолет к виску — а может, и правда русская рулетка, непонятно, что выкинет этот полоумный.

— Пытаюсь спасти вас.

— Не таким способом.

— Да не переживай ты — я смертью храбрых помирать тут не собираюсь, просто отвлеку его, как смогу.

— Как?

— Собой… А если не получится, закидаю игрушками до смерти, но это крайний случай, мой козырь, так сказать.

— За такие шутки тебя надо…

Стук в дверь с той стороны прервал нас и вдобавок оглушил, я так и не узнал вид своей казни, но волновало меня совсем другое — психованный ударил явно не кулаком на этот раз, больно звонко, точечно и как-то… рубяще! В глазах Оли сияла та же мысль о пожарном топорике со стены, аж густые ресницы вздыбились от страха и удивления — дело в том, что сама дверь переживет и с десяток-другой ударов, а вот за ржавые петли никто не ручался, зато теперь уже точно нет смысла сидеть в этой консервной банке. Опять удар, а за ним еще целая порция, и по-моему, дверь немного подкосилась, чтоб меня — да ждать вообще нельзя!

— Оля, ты возьмешь детей и встанешь с ними прямо за дверью. Я открою, приманю его на себя, а вы бегом на выход и там пуститесь наутек, не теряйте ни секунды.

— Я с тобой. С двумя ему будет труднее справиться.

— Поймайте такси, — продолжал я, будто не слышал ее, хотя и правда пропустил мимо ушей такую чушь, — я не поверю, что местные водилы сидят нынче на голодном пайке. Где-то кто-то должен быть, тут уже без удачи никак. Да-да, я слышу — мелких одних явно не пустят, нужен взрослый.

— Но…

— А я следом за вами.

В общем, наплел я ей кучу всего, и обычно это во вред, но тут язык неожиданно подсобил, сделал из меня самоуверенного горе-рыцаря без доспехов, оружия, зато с принцессой и мелюзгой на шее. Мы поставили башенку из коробок сбоку от входа, чтобы этот чудик не увидел их краем глаза, и очень скоро все стояли по местам — Тонконожка, потом ДеВи и за ними моя Оля, да будет шоу, что называется!

На деле же я схватил ледяную ручку двери, положил палец на щеколду замка и нагло врал себе под раскаты топора, мол, все спасутся и никого не съедят. Себя-то я убедил без проблем, а вот тело не обманешь — сердце устроило дикий вальс напоследок, и ноги немели, хоть прыгай на манер боксера перед выходом на ринг. Я отошел, будто бы еще раз проверить, хороша ли засада, но просто тянул время, и вообще всякое может случиться, а потому имею право распустить долгий взгляд на свою мадонну. Оля держит ладони на плечах паршивца, будто на пульте управления, и что-то шепчет себе под нос, пока задумчивые глаза блестят на свету, как не умеет ни одна звезда. Именно это и придало сил, я тихо повернул колесико замка и даже улыбнулся, хотя самому не понравилось — в фильмах после такого прыгают в огонь или бросаются в толпу монстров с пулеметом и обычно не возвращаются.

Короче, поехали — будь, что будет, и пусть весь мир катится к черту вверх тормашками!

Я отфутболил дверь как раз на очередной удар и нехило так толкнул монстра, что тот аж грохнулся на пол, а топор выскочил из рук и куда-то закатился. Это на редкость удачно вышло, а то все могло быть в разы плачевнее, но это чудо в юбке долго лежать не собиралось, сразу подскочило и потащилось внутрь. Я дал заднюю и нарочно махал руками, чтоб он точно за мной увязался, но грецкий орех в башке понял, что нас стало подозрительно на три порции меньше, а сзади еще беспардонно зашаркали соплячьи кроссовки (потише вот никак нельзя было!) Конечно, этот псих потянулся к ломтикам вкусностей и Оле, которая почему-то еще и стояла в проеме — от страха я схватил его за шкирку свитера и дернул так, что чуть ли не в конец подсобки отбросил.

Наконец-то все, кому нужно, смылись, а тут уже как получится выиграть время.

И вот стоим мы, худые спички, один на один, но на меня ему плевать, даже взгляд метит в дверной проем на звук входных висюлек. Я не придумал ничего лучше, кроме как нагло повторять, то бишь этот чудик идет вправо, и я туда же, он берет левее, так я уже тут как тут, птичьи танцы какие-то, жаль, что без музыки. На вид он дохлый, но стал размахивать клешнями будь здоров, еще и быстрый, зараза — воздух свистел над ухом, как реактивный самолет, от первых пяти кулаков я кое-как увернулся, а следующий пропустил. Раз пишу это, значит живой, там ровно по краю зуба прилетело, аж кусочек откололся, но хоть голову не снес с такой силищей! Я завыл от боли, пересчитал звездочки в глазах и на эмоциях треснул его в ответ, но зуб за зуб не получилось, только раззадорил. Этот псих прыгнул на меня, как дикая кошка, повалил на пол и хотел бежать дальше, даже не подумал попутно шею свернуть, будто я совсем ничтожество какое-то, обидно, знаете ли!

Через мой труп, уродец — я вцепился в ботинок и зарядил кулаком туда, где у мужчин хранится самое ценное, каюсь, но лучше нечестно, чем он догонит Олю и моя честность будет всем до лампочки. Ух ты, я все-таки добился инопланетного внимания, да так что тот решил расписаться у меня на лице и совсем озверел, дубасил по полу уже без разбору — вот что голодовка с людьми делает, а с монстрами так и подавно! Я извивался ужаленной змеей и все думал, мол, люди на этажах оглохли на пару с полицией или как, мы тут такую шумиху подняли, а сейчас вообще все дрожало от толчков (мимо, мазила!), как при землетрясении. В конце концов, он поднял меня и забросил на другой конец ринга, прямо в кучу коробок — тут уже ничего не попишешь, я очнулся, когда дырявый свитер мелькнул в проеме, да и черт с ним, этой минуты славы должно было хватить.

Конечно, я все равно выбежал из магазинчика и покрутился вокруг себя — голова кружилась, как после графина вина, а мир напоминал бесплатную карусель, но не заметить эту гадость на четырех лапах было трудно. Я не сомневался, что тот чует дорожку запаха паршивцев, и нелепо ломанулся за ним, как бы тут самому еще не упасть на четвереньки. Очень скоро на горизонте замаячило желтое пятно, причем выхлопная труба плевалась газами, а в салоне уже было на три головы оживленнее, я даже видел сопливые лица на задних сидениях и слышал шум и гам в адрес толстому идиоту за рулем. И всегда забываю, что нельзя радоваться раньше времени — им попался дундук мирового масштаба, я понимаю, что времена неспокойные, а тут девушка запрыгивает в такси с детьми и чем-то еще более неприятным на хвосте, но, будь добр, вдави педаль в пол, а все вопросы будут потом как-нибудь, не наоборот!

Больше всех переживал я, потому как видел эту сцену не хуже, чем в кино, но не мог ничем помочь — монстр прыгнул на крышу, засадил кулаком в нее и пробил насквозь, а когда все разом запищали, усатая водительская морда высунулась из окна и тогда-то уже соизволила тронуться. Псих не успел доделать вентиляцию в такси, перевернулся кувырком от резкого старта, но сразу же поскакал вдогонку с более-менее человеческой скоростью — мечтай, уродец, сегодня ты будешь глотать разве что выхлопные газы!

Не знаю, на каком этапе он там сдался и потерял их из виду, но я не стал ждать возвращения блудного монстра, а то еще решит, мол, на худой конец и Армани сгодится. Я рванулся к магазинчику и на скорую руку оценил труды нашей потасовки — мда уж, все верх дном, этот псих постарался перевернуть и кассовый столик, и пару стеллажей, пока искал топор, страшно представить, как Оля будет это все убирать. Пришлось прикрыть подсобку и клацнуть главный выключатель, который прятался за старючим черным зонтом на вешалке, я сразу понял, что это добро Три Полоски и захватил его с собой, там же висела кожаная курточка — надеюсь, такси подвезет Олю прямо к подъезду, а то заболеет еще. Вишенкой на торте я опустил рольставни до упора, чтоб с виду незаметно было, а моя ответственная принцесса будет здесь первым рейсом, там солнце не успеет встать, не то что воры.

Сам не помню, как дошел на фабрику, ноги принесли меня на автопилоте — сначала все было в мысленном тумане, я чуть ли не засыпал на ходу и без разборок сдался бы хоть монстрам, хоть полиции, а потом буквально полило, как из корыта. Я ни черта не видел и не слышал за стеной дождя, держал трясущейся рукой зонт и шел скорее по памяти, даже не оборачивался, пусть меня едят и вяжут, причем в любом порядке. Я уперся в шлагбаум уже в полусне, что-то вякнул Три Полоски, отдал ему зонт и первым же делом плюхнулся на диван, готовый заснуть крепче покойника — у тех есть шанс проснуться от какой-нибудь чертовщины вокруг, а меня уже ничто не смогло бы поднять. И тут завибрировал телефон под ляжкой, я застонал на всю раздевалку, но все-таки нашел силы вытащить его из кармана.

Семь пропущенных и чуть поменьше того сообщений — меня оживило, как разряд током!

«Ты в порядке?» Непрочитанное — раз.

«Ох, Армани Коллин, Земля сойдет с орбиты, если ты когда-нибудь поднимешь трубку вовремя!» Непрочитанное — два.

«Виолетта осталась переночевать у Виктима. Ему, кстати, пришлось заплатить за нас всех, потому что мой кошелек остался в магазине. Пожалуйста, если встретишь его, скажи, что я все верну. Я тоже дома, и в порядке, насколько это возможно после сегодняшнего… Напиши мне как можно скорее или, клянусь, я приеду на эту проклятую фабрику и задушу тебя». Непрочитанное — три.

«Армани, не заставляй меня волноваться!» Непрочитанное — четыре, минутной давности.

«Я живой, ни один монстр по пути не встретился. Сам только пришел».

«Это радует. Насчет завтра… В «Базилике» (и не спорь!) в 6 вечера, и к черту все запреты, я буду ждать тебя за нашим столиком. Надеюсь, ты придешь, потому что нам действительно нужно о многом поговорить».

«Я приду, обещаю. Спокойной ночи, amo».

[1] Вероятнее всего, Армани обыгрывает фразу «deus ex machina», используя значение неожиданной, нелогичной развязки чего-либо. — Прим. авт.

[2]Так звучит сигнал SOS азбукой Морзе: три точки, три тире, три точки. — Прим. авт.

Питер Фирдан

28.09.199Xг., 06:40 PM

Спальная комната Питера и Фелиции Фирданов

Порой в человеческом мозге, уникальном продукте эволюции, действительно проявляются удивительные способности. И я говорю не о чтении мыслей, телекинезе и ясновидении — в этот вечер мне довелось испытать одно из чудес разума, какое случается у каждого при чтении и просмотре фильма. Мир разделился надвое, и я пребывал как бы в двух местах одновременно: телом — в автобусе или за кухонным столом, в глубине сарая, на кровати с Фелицией, но душой утопал в болотистой пучине мыслей. Застрявшей пластинкой в голове проносились картины минувшего дня: фабрика, игрушки, малолетние грабители, тайный подвал, лицо (это лицо), столь ненавистное и, к великому счастью, благодаря генетической шутке природы ничуть не схожее со мной. Все это сохранилось фрагментами, бесконечно мелькающими один за другим кадрами. Я не мог избавиться от наваждения, которое, к слову, не доставляло ни печали, ни гнева — мне, в сущности, был безразличен этот подлый, низменный, бесчестный человек, лишенный чувств любви, преданности и достоинства! Однако цель моя все-таки осталась неудовлетворенной, и оттого я вновь беспомощно раздумывал о причине этого ужасного поступка двадцатипятилетней давности.

Что побудило любящего мужа и отца, примерного семьянина, неожиданно покинуть семью и пойти работать на едва открывшуюся фабрику, которая не обещала ни славы, ни богатства, ни беспечного будущего… Остается одно: любимое дело. Жажда создавать игрушки оказалась сильнее семьи, ставшей обузой, лишней тратой времени, и он предпочел фабрику нам. Звучит правдоподобно…

— Пите-е-ер, ау-у-у!..

Я вынырнул из пучины в реальность, где Фелиция мягко, но настойчиво трясла мое плечо, и закричал в раздражении:

— Фелиция, да что происходит?!

— Ой! — испугалась она и оттянула руку. — Со мной-то — ничего, а вот с тобой… Подумать только: ты спал с открытыми глазами! Может, мне досмотреть фильм внизу, а ты полноценно поспишь?

К вечеру у меня не было никаких сил бороться с предложением совместного просмотра фильма, и я с мужественным безразличием принял его. Во мне теплилась надежда отвлечь мозг хитросплетениями сюжета, но кто ведь знал, что Фелиция выберет наискучнейший даже в своем роде сюжет. Я, конечно, могу понять, почему она смотрела на экран с волнением и трепетом, словно внимая нечто высокое, желанное — ей было наслаждением представить себя в роли вольной, выкрашенной и одетой героини, принимающей от жизни дары в виде стройного богатого мужа и красивых, как на подбор, детей. Мне же, напротив, претило наблюдать идеализированный образ отца, и, когда мы разместились у спинки кровати, мысли накинулись на меня, подобно волчьей стае в лесу. Ее новое предложение звучало заманчиво, однако мне не хотелось оставаться в тишине и одиночестве: избыток мыслей и без того пульсировал в висках, а в отсутствие раздражителей грозил расколоть голову пополам.

— Я не спал.

— Да я целую минуту толкала тебя!

— Задумался над… фильмом.

— Не смеши, Питер, — мне кажется, ты его вообще не смотришь. Это грустно, что ты не наслаждаешься досугом (а ведь мы могли бы выбрать другой…), но еще печальнее, что не открываешь мне свои переживания. На работе что-то случилось?

— Нет, все нормально. Лучше ответь, почему Виктим до сих пор не дома?

— Он предупредил, что задержится на репетиции школьной постановки. Я его заберу по окончании, но ты прав: что-то уже слишком поздно для репетиций в такое-то неспокойное время. Нужно будет позвонить ему… У тебя точно ничего не болит?

— Я прекрасно себя чувствую, Фелиция! По крайней мере, так было до момента этого расспроса, если не сказать с минуты на минуту — допроса.

— Это кто кого еще пытает и мучает!.. Я молчала, когда ты поужинал, впервые в жизни ничего не сказав о моей стряпне — ни хорошего, ни плохого. Я также молчала, когда ты задумчиво пошел работать на задний двор, а потом без возражений согласился посмотреть со мной фильм. Питер, я, может, и выгляжу простачкой, дурнушкой и в самом деле слепая, но могу видеть многое — не совсем уж и глупая у тебя жена, чтоб ты знал! Что-то явно произошло, и я хочу, чтобы ты поделился этим со мной.

— Не имею понятия, что для тебя здесь может быть интересного, но будь по-твоему: сегодня я встретил своего отца…

— Что?! Так он жив! — воскликнула Фелиция. — Прости, но, когда я приглашала гостей на свадьбу, ты сказал, что у тебя нет отца — вот я и подумала, что он скончался, и тебе неприятно об этом вспоминать. Подожди… И это, по-твоему, не интересно?! Питер!.. Не пойми неправильно: я не хочу лезть к тебе в душу и доставать оттуда глубоко личное, но мы столько лет вместе, а все равно храним какие-то секреты друг от друга.

— Этот человек потерял право быть познакомленным с тобой даже заочно, и без надобности говорить о нем я не желаю! Но раз так, я, конечно же, расскажу тебе — это нисколько не тайна: мой отец покинул семью, когда мне едва исполнилось десять лет…

На этот раз я сделал умышленную паузу, чтобы позволить Фелиции осознать услышанное, но каково же было мое удивление, когда ни один мускул ее лица не дрогнул.

— Это я знаю, — пояснила она. — Расскажи, что было именно сегодня.

— И откуда тебе это известно?

— Мне рассказал один мальчик.

— О чем ты, Фелиция?! Какой еще мальчик?

— Ты сам, дорогой…

После этого она вспорхнула с кровати и засеменила на кончиках пальцев к туалетному столику. Не довелось мне и дважды моргнуть, как она достала старую тетрадь из миниатюрного косметического ящичка, куда я по ясным причинам никогда не заглядывал, и замерла в центре комнаты между кроватью и телевизором. Аккуратно прижав ночную сорочку к бедрам, она разместилась на коврике и настойчиво похлопала ладонью рядом с собой, словно те записи можно было читать лишь подобным образом. Сидеть со скрещенными ногами оказалось мучительно для моих черствых коленей и спины, но всякие ощущения отдалились на задворки сознания, едва моя жена перевернула тетрадь нужной стороной и несколько придвинула ее ко мне.

О нет, это была не просто тетрадь, а личный дневник… мой личный дневник тридцатилетней давности!.. В образовавшейся тишине грохот сердца напоминал удары африканских барабанов, зловещую, под стать напряжению момента, мелодию. И раз за разом на каждый такт этого дьявольского ритма в голове проносилось одно единственное слово: откуда?

С одной стороны, меня одолевало любопытство, но также я боялся прочесть забытые моменты детства, а вернее, новых мыслей, какие могли последовать за этим. Я знал, что мой страх иррационален, смехотворен и не достоин мужчины, но выглядел жалко, убого, трусливо, тщетно стараясь скрыть его. С красным, оскаленным по-собачьи видом я схватил тетрадь и небрежно бросил ее на колено — быть может, для ощущения превосходства если не ментального, то хотя бы физического. Местами на кожаной обложке виднелись выцветшие бежевые пятна и полосы — видимо, следы капель, лужиц и ручейков влаги. Это сохранило бумагу от размокания, но ничто в мире не способно спасти от убийственной силы времени: она пожелтела, набухла и сморщилась, став бугристо-шероховатой, равно как и мои воспоминания об отце. И все же мне не удавалось раскрыть дневник: ладонь приближалась на считанные сантиметры и даже касалась теплой шагреневой глади, но мигом возвращалась обратно, обожженная.

— Давай откроем его вместе, — сказала Фелиция, улыбнувшись, и прижала мою ладонь к обложке. Корешок захрустел, как старый, закостенелый позвоночник, когда мы раскрыли дневник, и несколько страниц вырвались из переплетных нитей и клея.

Множество лет назад дети еще вели записи, в которых запечатлевали события своих дней, мысли и тайны, недостойные чужих ушей. Нынешняя молодежь обходится одной лишь неграмотной речью, ведь попросту не имеет собственных мыслей, которые не грех было бы передать бумаге… Признаться, мне и самому не всегда хватало ответственности: в первые дни я вдумчиво расписывал каждый момент, воодушевляясь возможностью детально вспомнить его по прошествии лет, но спустя неделю-другую писал все реже, пока не забывал вовсе, что повторялось множество раз. Однако этот дневник — исключение; в него я собрал все прошлые обрывки, начиная с ранней школы, и сумел вести записи дольше всего. По меньшей мере, до момента работы, которая лишила меня времени, сил, да и светлых событий тоже, после чего вся жизнь постепенно приходила к тому, что я имею в данный момент.

В воздух прыснул запах книжной пыли, еще более переносивший в далекое безмятежное детство. Как я и полагал, внутри хранились самые разные мысли: прочитанные книги о морских приключениях, восторг от костюма пирата, подаренного на день рождения (какие же глупости нас волнуют в детстве: сейчас я терпеть не могу пиратов и не верю, что мог увлечься подобным!), тоска о школьных оценках не лучшего образца, первая влюбленность в девочку-соседку по парте, встречи в кафе с лучшими друзьями, о которых я ничего не слышал после школы, мечты стать моряком, литератором и, наконец, астрофизиком… Наивная, детская улыбка мелькнула на моем лице и все более разгоралась. Фелиция тоже заразилась этим настроением и с нежным безмолвием взяла мою руку, разделив столь интимный момент.

И вот счастье на лице вдруг померкло, огонек души погас… Набравший силу сквозняк приоткрыл окно и с шелестом пронесся по комнате, потрепав дряхлые страницы дневника — древняя зловещая сила памяти! Закатное солнце вмиг скрылось за горизонтом, забрав с собой последний рыжий луч, и комнату накрыл серый сумрак, а вместе с тем холод, тоска и тишина. До этого события записей были исключительно приятными, и я умышленно пропускал их, но ближе к концу меня настигли те самые — последние — дни, проведенные с отцом.

Благодаря заботливой руке Фелиции вспыхнул уютный верхний свет, не попадая в тон настроению последних строк. Более всего я ценю то, что она задержалась у окна, несколько минут кряду глядя на городские огни, после чего задернула шторы и вернулась. К тому времени я уже пролистал написанное, жадно выхватывая самые важные моменты.

«16.07.196X. … поехали на пляж. Мы играли в мячик на воде, я отбивал изо всех сил, а папа быстро-быстро, как рыба, плыл за ним… ели вкуснейшее клубничное мороженое… 25.07.196Х. … лучший день рождения! Папа украсил гостиную в морском стиле, а сам в костюме пирата устроил целую игру, в которой я должен был найти сокровища (ими оказался целый ящик конфет)… В конце мы качались на диване, будто на корабле с сокровищами, а папа пел пиратские песни… 05.08.196Х. Я горжусь папой! Он у меня лучший!.. 13.08.196Х. … какой-то хмурый в последнее время, много думает о чем-то и сидит в «кабинете» допоздна… 14.08.196Х. Сказал, что на него «свалилась одна забота» — наверное, готовит подарок маме… 16.08.196Х. … предложили ему поехать в зоопарк на выходных, но он отказался… 19.08.196Х. … Он ничего не подарил маме на день рождения… 21.08.196Х. … бросил работу, но все равно целый день сидит в своем подвале… 22.08.196Х … с мамой пытались подсмотреть, что он там такое важное делает, а он разозлился и прогнал нас! И даже дверь запер… 23.08.196Х … Сегодня папа сам не свой, еле заставили его проглотить пару ложек овсянки. Еще и мама приболела… 24.08.196Х. Маме хуже, она и на завтрак не спустилась. Я ухаживал за ней весь день, пока папы не было дома. Мог бы и помочь! По-моему, мама важнее всего… 26.08.196Х. … Наконец-то рассказал, что нашел новую работу, но не сказал — какую… 28.08.196Х. Я лежу в кровати и молюсь, чтоб они не кричали так сильно друг на друга… 29.08.196Х. … снилось что-то страшное ночью, и я проснулся от стука… в окно! Наверное, ветки дуба… Было так страшно, я потом не мог успокоиться, и казалось, что в темном углу что-то шевелится, а еще… тень на полу, длинная, тонкая, и руки острые, как сабли… Папа? Не знаю: за дверью никто не стоял… Я укрылся с головой и повторял, что монстров не бывает… 29.08.196Х. … Его весь день не было и даже вечером… 30.08.196Х. … Мама совсем без сил, но хоть жар сошел… Может, он поехал куда-то далеко за лекарством?.. 31.08.196Х. … сказала мне, что папа не придет. Я так и не понял. Он теперь и ночью работает, что ли? 01.09.196Х. … мама плакала в спальне… на кровати лежал плюшевый мишка и письмо… Она рассказала… 02.09.196Х. Я просто не верю! Не верю, не верю… 03.09.196Х. … Как он мог!.. уйти навсегда?! 04.09.196Х. Ну и отлично! Тогда я тоже не хочу его больше видеть!!! 06.09.196Х. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!»

И сласть и соль дневниковых записей: вспомнить моменты, какие хотелось бы непременно забыть, и, к тому же, прочувствовать их с не меньшей силой, чем если бы они произошли на днях!

Последняя запись датирована почти двумя годами позже, когда я, видимо, случайно обнаружил этот дневник — тем ненавистным днем я забросил его наряду с плюшевым медведем в самый дальний угол чердака (синоним: памяти). Не вижу смысла цитировать ее, поскольку в ней с изрядной долей сухости и серости пересказывается новый уклад жизни, какой я прекрасно помню. Пусть мы с матерью справлялись, она не смогла полностью оправиться от болезни, которая вскоре и сгубила ее, а тогда еще и тратила те немногие силы, чтобы прокормить нас. Разумеется, с возрастом я не в силах был видеть ее страдания и брался за любую работу, какую могли поручить мне по годам: в основном, мыл полы и посуду в кафе, стриг газоны, разносил почту. Из-за этого я едва успевал в перерывах открывать школьные книги и писал экзамены до ужаса скверно… О я помню тот стыд перед директором, когда остро стоял вопрос о моем исключении! Не без помощи учителей, вошедших в наше с матерью положение, мне удалось закончить школу, но как бы я ни старался, поступить в колледж и получить образование у меня не вышло. Унизительная участь для мужчины! Участь, к которой вынудил меня отец… нет, этих слов он недостоин… тот человек, что жил с нами, притворяясь любящим папой.

Жалкий трус и предатель! Ни одного появления за все это время, ни материальной помощи, ни даже письма — подлец, о подлец! Тогда же я твердо решил забыть его, уверенный, что забыть — значит уничтожить навсегда.

— Откуда у тебя это, Фелиция? — прошептал я низким, грубым от волнения, тоски и долгого молчания голосом.

— Случайно нашла, когда летом убиралась на чердаке. Мишка выглядел совсем плохо, а дневник я решила сохранить в доме. Прости, что прочитала, не удержалась: ты не рассказывал мне о детстве, а тут такая возможность… Я все хотела сказать, но не могла найти подходящий момент… Так, а что случилось сегодня? — сказала она и, когда я изложил события дня с кратким выводом (пусть я был в костюме уборщика и он не имел представления о том, как я менялся по мере взросления, не узнать собственного сына по лицу и голосу — это преступление!), и добавила: — Питер! Ох, на какие только глупости и ухищрения не пойдут люди, чтобы не разговаривать друг с другом. — Она засмеялась, приложив ладонь ко рту в попытке скрыть веселье в столь нерадостный для меня момент. — Прости, но… костюм уборщика? От тебя я такого не ожидала и никогда не поверила бы…

— Не мог же я просто так вторгнуться к нему в кабинет.

— Мог. И должен был… Вам катастрофически нужно встретиться и поговорить, как отец с сыном, не прячась за масками начальника фабрики и уборщика.

— Мне это не требуется — поступки говорят за него более, чем он сам. В любом случае я теперь не желаю иметь с ним никаких контактов, и его снова не существует в моей жизни.

— Не бывает так, чтобы человек внезапно и резко, буквально за одну-две недели, исчез из чьей-то жизни. Что-то мне подсказывает, что все не так просто, Питер… Главное не позволяй эмоциям брать верх над разумом!

Один лишь факт того, что Фелиция оправдывала моего дрянного отца, то есть усомнилась в безнравственности его действий, вызывал во мне массу гнева. Все сторонние звуки слышались отдаленно, словно на расстоянии многих миль, зато собственные — превосходно: писк в раскаленных ушах, толчки и шорохи крови. И как славно, что наше тягостное молчание прервал вдруг краткий, как бы робкий, звон в дверь, которым я воспользовался, чтобы перевести дух. В глазах тотчас же потемнело, когда я вскочил, вытянувшись в полный рост, точно в лучшие годы юности. Невзирая на это, я прошел дверной проем, хотя и дважды едва не упал на лестнице, а остаток пути преодолел виляющей походкой, как погибающее, больное животное.

Разумеется, я успел предположить личность гостя: некто из домов по соседству, детектив Рей или, что вероятнее всего, мать Фелиции, которая испытывала величайшее удовольствие, нарушая неожиданным появлением покой этого дома. В тот миг шаткого душевного равновесия я готов был накричать и на родственников своей жены, и на капитана полиции, мэра города с толпой вооруженных грабителей разом, но ничто из этого не оказалось правдой… В двух шагах от порога на коврике с (неподобающим случаю) приветствием, укрывая голову от дождя, переминался с ноги на ногу никто иной, как Бенедикт Савва, мой отец собственной персоной. Это выглядело столь удивительно, в чем-то даже смехотворно и в высшей степени нереалистично, что я всерьез задумался о некой шутке, розыгрыше, а вернее, издевательстве над моими чувствами и горем. Признаться, мне охотнее верилось в оптическую иллюзию, робота, неотличимого внешностью от людей — казалось просто невозможным, чтобы этот человек стоял здесь, напротив меня и смущенно улыбался, избегая встречи взглядов.

— Кто пришел, дорогой? — послышался звонкий голос Фелиции из нашей спальни.

— Ошиблись домом! — крикнул я через плечо, а после взглянул на изъеденное старостью лицо, в мутноватые слепые глаза и сказал низким ледяным тоном: — Убирайся.

— И все же здравствуй, Питер…

Быть может, Фелиция насторожилась, различив неприкрытый гнев в моих словах, или же я потратил подозрительное количество времени у двери — ее быстрые шаги по ступеням раздались незамедлительно, словно она тонко чувствовала происходящее и боялась, что я прогоню гостя. С оповещением о наступающем ливне, который тотчас же застучал по оконной раме, она отклонилась вправо и напрягла глаза, чтобы рассмотреть затемненный силуэт за порогом. И пока я тянулся к зонту на верхней полке шкафа, нащупывая самый старый и, кажется, сломанный, Фелиция проскользнула мимо меня и настойчиво протянула этого человека за руку внутрь. Я не успел впиться ладонью в дверной проем в намеренном жесте, означавшем лишь одно: проход закрыт, — и с безупречным бесстыдством мой отец уже следовал в направлении гостиной.

— Прошу вас, переждите дождь у нас! Может, вам сделать чаю?

— Не смею отказываться от столь гостеприимного предложения. Только, если вас не затруднит, — кофе.

— Как! Кофе на ночь?

— О, этот напиток — мой верный спутник в любое время суток уже долгие-предолгие годы. Благодарю вас, миссис…

— Фирдан…

— Фирдан, — повторил он и направил на меня взгляд, который я выстоял с гордостью. Трудно сказать, что скрывалось в задумчивой пелене его глаз (тоска, возмущение или холодное равнодушие), но точно не удивление. — Вы не представляете, насколько мне приятно убедиться, что моего сына окружает спутница жизни, прекрасная не только внешне, но и внутренне.

Каков подлец! Явно понимая, что я пребываю на грани ярости небывалой силы, готовый насильно вытолкать его за порог дома, он использовал непобедимую по силе карту.

— Питер!.. — возмутилась Фелиция таким высоким сопрано, что мои барабанные перепонки одним лишь чудом выдержали это. — Простите его, пожалуйста, и скорее проходите в кресло. Мы как раз включаем камин по вечерам, ведь так, Питер?! Это отлично, просто замечательно, что вы пришли!.. Вам кофе с молоком?

— Никакого чая, кофе или чего бы там ни было еще! Этот человек принципиально не получит в нашем доме ни крошки!

— Это же твой отец, Питер! Нельзя так…

— Не стоит, миссис Фирдан, — сказал этот самый «мой отец», — мне и правда стоило вначале объясниться… Я пришел, во-первых, чтобы извиниться за сегодняшний казус. Ты подобрался ко мне крайне неожиданно и в… интимном, можно сказать, очень тайном месте, где я нисколько не ожидал увидеть ни чью душу, а тем более тебя. К тому же, удивление наряду с некоторой злостью затмили мои глаза и я не различил, что это был ты, Питер… Как славно, что Рональд Рид не умеет держать тайны: его искреннее лицо и природная открытость вместе с моими подозрениями обличили правду, от которой мне стало глубоко стыдно…

— Что ж, если это все: извинения приняты! И прошу оставить нас в покое.

— Нет, кроме того и в главной мере за тем я пришел, чтобы поговорить с тобой. Не беспокойся, я не отниму у тебя весь вечер, а после краткой беседы обещаю незамедлительно удалиться.

— Питер… — не унималась и Фелиция.

— Ладно! — взревел я, пораженный неравенством сил, и прошел в гостиную. Впрочем, временное отступление позволило мне целую минуту не видеть этого отвратительного человека.

На первом этаже сделалось заметно холоднее и, пусть разгоряченным телом я не ощущал температуры, обогреть дом нужно было отнюдь не ради гостя, а потому, что подолгу раскрытые двери впустили влажную погоду вечера. Я вырвал несколько пустых страниц дневника, который обнаружил сжатым в руке, и растопил вчерашние угли. О как завораживала разрушающая сила огня: листы бумаги, а позже и поленья вмиг рыжели, золотились, ожидая свою судьбу: почернение, треск, превращение в угли и, в конце концов, в золу. В один момент я даже схватил дневник с плоской поверхности камина и едва не отправил его весь в разбушевавшийся огонь. Каждой частью души и тела я жаждал, чтобы эта вещь канула в Лету… Благо, в тон ярчайшей молнии, озарившей на миг каждый угол комнаты, в разуме проблеснула и верная мысль: ведь ставший прахом плюшевый медведь не принес облегчения, и это также будет пустой тратой сил — можно сжечь вещи отца, игрушки его фабрики, записи о нем и сам дом, доставшийся как бы в наследство, но зерно навсегда останется во мне… воспоминания! Этого не уничтожить, не выжечь, не вырезать. И вслед за вспышкой молнии, словно в подтверждение жестокой, но правдивой мысли, небо взорвалось настолько звучно, что Фелиция на кухне, по-видимому, вздрогнула, разлив напиток мимо кружки.

Тем временем Фелиция услужливо сняла с плеч Бенедикта Саввы пиджак времен моей молодости и выдала тапочки, то есть обращалась с ним подобно достопочтенному гостю. И сколько же сил мне потребовалось, чтобы сдержать чувство тошноты от вида того, как его вещь на крючке соприкасается с моей курткой. Он неторопливо расхаживал по коридору, словно на экскурсии в музее древностей, и надолго задержался у проема кухни под предлогом уточнения, что молоко и сахар в кофе класть не нужно. Полагаю, интерьер кухни особенно заворожил этого человека, ведь она изменилась более всех остальных комнат в доме.

— Садись ты уже! — крикнул я отрывисто, указав пальцем место. — В то кресло!

Необъяснимая волна усталости хлынула по всему телу с небывалой мощью, и я занял кресло на порядочном расстоянии напротив моего отца. Я боролся с отвращением от мысли, что у нас с ним есть какая-либо связь, будь то зрительная, ментальная или физическая, но более всего — материальная: многое в доме изначально принадлежало ему, пусть теперь от прошлого остались разве что стены и этот диван с креслами, на которых мы представляли себя пиратами. Меня вернул в реальный мир запах старости, какой ему не затмить ни мылом, ни одеколоном, усиленный, видимо, волнением и, я надеюсь, высшим стыдом.

Вскоре в комнату воодушевленно впорхнула и Фелиция, поставив блюдце с кофе на широкий подлокотник кресла. Костлявые руки тотчас же схватили кружку, словно желая скорейшего тепла.

— Ух, с камином так уютно! Вот, как вы и просили — самый крепкий американо, который я делала в своей жизни… простите, вы не представились…

— Бенедикт Савва, если угодно.

— Савва? Как странно…

— Ох… всего лишь укоренившийся псевдоним, — решил солгать он и гадко улыбнулся. — Великодушно благодарю, миссис Фирдан.

— Не за что, не за что… Так хорошо, что вы пришли. На самом деле, вы очень вовремя, потому что мы с Питером как раз вспоминали и обсуждали…

— Фелиция!

— Все-все, не мешаю, ухожу, оставлю вас наедине. Я буду на втором этаже, чтоб не смущать вас. Если понадоблюсь, зовите.

И к счастью, она удалилась без лишних слов, оставив после себя, однако, нерадостную, давящую тишину, прерываемую лишь тихим треском углей в камине.

В те последующие минуты мой отец безмолвно наблюдал за красотой пламени, не в силах отвести взгляд и подолгу не моргая. Он сидел неподвижно, словно приросший к креслу, и только горячая кружка в руках мелко и часто подрагивала. Тремор усиливался при малейшем движении, отчего ему приходилось вначале обхватывать край кружки губами и, сжимая их трубочкой, с неприятным звуком делать глоток. Интересным образом огонь играл с тенью, открывая в этом контрасте тайное, что не виднелось при искусственном свете: шрамы. Десятки белесоватых рубцов испещряли фаланги пальцев, переходили на ладони и даже обнаруживались на лице, полускрытые косметическими средствами, и, в конце концов… (я долгое время не верил глазам) … на правой руке недоставало мизинца, отсеченного до основания. Думая, что это обман уже немолодого зрения, я пригляделся: три ногтя выступало из-за правого края кружки, а большой палец огибал с другой стороны…

Что же могло случиться за эти годы? Бенедикт Савва, жизнь действительно отомстила тебе самыми разными способами!

— Напоминаю, — сказал я неожиданно громко в тишине гостиной, — ты не в кафетерии и уж тем более не на званом визите.

— Я хочу, поистине хочу пролить свет на события минувших дней, поведав тебе ту или иную часть истины, но… признаться, я все не могу определиться, с чего начать и как правильнее преподнести это.

— Ах не можешь определиться!.. Не волнуйся: у меня накопилось такое множество вопросов, что я без труда помогу начать рассказ. Например с того, почему ты нас бросил?

— О нет, Питер, это глобальный и вместе с тем труднейший вопрос… на который я, право, не знаю, что тебе ответить.

— Правду — пусть она прозвучит хотя бы единожды от тебя, какой бы горькой ни была!

— Ты не поймешь, Питер, — ответил он, растянув сухие сморщенные губы в подобие печальной улыбки мученика.

— Не волнуйся, папа, я вырос неглупым человеком, способным если не все, то многое понять. Или выкладывай уже, что ты там хотел, или убирайся отсюда, черт бы тебя побрал!

Одной рукой он поднес кофе и сделал явно обжигающий, точно спиртное, глоток, а другой погладил ворсистый подлокотник кресла, после чего взглянул на диван.

— Помнишь истории про пиратов, которыми ты любил зачитываться в детстве? О да, Джим Хокинс, Джон Флинт, Билли Бонс, Генри Морган…

— Не смей переводить тему!

— Во всех этих историях, — продолжал он, невзирая на мой возглас, — тихую и преспокойную жизнь главного героя, будь он простой деревенский мальчишка или принц, королевский рыцарь, любящий отец… нарушает зов помощи, зов к странствию. В сущности, ровно то же произошло и со мной.

— Хочешь сказать, тебя, тридцатилетнего семьянина, вдруг одолела жажда приключений? И какого рода, позволь узнать, были эти приключения: ты отправился в кругосветное путешествие или что еще могло неожиданно затмить разум взрослого мужчины?

— Нет-нет, Питер. Увы, большую часть жизни… я пробыл не в морях, не на суше и не в любом другом уголке нашего земного шара. Однажды случилось событие, после какого моя жизнь не смогла уже стать прежней. Мне открылась тайна, которую многие предпочли бы не знать, ведь Вселенная воистину бесконечна и таит в себе бесчисленное количество чудес — чудес как прекрасных, так и опасных. Судьба выбрала меня в одном нелегком деле, понимаешь, Питер? Я не смог отказаться и был вынужден уйти. Иначе причинил бы много боли не только себе, но и вам с матерью.

Впервые я подумал, что причиной его непозволительного поступка могло быть душевное заболевание. Это объясняет и необычайно быстрое отрешение от семьи, и окружавшие его разум фантазии, пока он работал в поте лица и нездоровой жажды, сошедший с ума, на фабрике, где лишь игрушки были для него отдушиной и связью с реальным миром. На какую-то долю секунды мне даже стало жаль его: одинокий старик, брошенный всеми и плавающий в океане собственных грез на заре прожитой жизни… И все же это не смягчало приговор — ничто не могло смягчить моих обид!

— Не имеет значения, что это, — сказал я (себе уж или ему; не знаю). — Для тебя это оказалось важнее нас с матерью, важнее семьи… И не смей прятаться за обстоятельствами: о нет, ты не просто ушел — за все эти годы мы не получили от тебя ни письма, ни звонка, ни даже напоминания о твоем существовании. Ты полностью вычеркнул себя из нашей жизни, не побеспокоившись о том, как нам будет тяжело без тебя, по меньшей мере, материально. Знаешь ли ты, что мне пришлось пойти на унизительные работы в ущерб образованию? Из-за чего я так и не получил достойной профессии и до конца лет вынужден париться в нелепом костюме, прыгая, пританцовывая и всячески принижая свое достоинство! Из-за тебя, мерзавец!..

— Я сожалею об этом…

— Мне не нужно от тебя ничего, но в высшей степени мне не нужна твоя жалость… Лучше расскажи, папочка, каково было не видеть, как растет и меняется твой сын? Каково знать, что твоя занемогшая жена выходит в свет в обносках? И даже не присутствовать на ее похоронах, о подлый ты мерзавец! Равно как и на свадьбе сына; как и не держать на руках внука, и каково, наконец, оставить такие раны, от которых буду страдать всю жизнь не только я, но и он — этого я тебе никогда не прощу… И после всего ты имеешь наглость заявляться в мой дом и заговаривать меня какими-то детскими небылицами!

С момента начала моей длинной фразы и до самого ее окончания этот человек трясся всем телом настолько сильно, что это напоминало судорожный приступ. Кофе заходился волнами, переливался через края кружки при их столкновении, обжигая пальцы и стекая на чистую рубашку. Удивительно, что в таком беспамятстве он все же поставил кружку на подлокотник, чтобы не пролить ее всю, и тотчас же прикрыл ладонью вмиг покрасневшие, воспаленные глаза. Дорожки слез блестели на щеках в свете камина: они сливались в крупные капли на подбородке и падали, оставаясь солеными пятнами на одежде и обивке кресла. Пусть и складывалось впечатление, что глубоко в душе он все осознал и ныне мучился, этот беспомощный женский плач лишь усиливал мою ярость, как капля свежей крови приводит в бешенство хищное животное.

— Иногда приходится выбирать: свое счастье или счастье других, — прошептал мой отец, рассеянно глядя на меня и едва различая силуэт из-за слез.

— О, теперь я вижу, что ты выбрал…

— Нет, сын, ты не так…

— Не смей называть меня своим сыном! Будь ты хоть трижды сумасшедший, это не изменит всего, что ты сделал с моей жизнью… и того, что для меня ты теперь чужой ненавистный человек… Довольно! Двадцать пять лет назад ты сам ушел отсюда, а теперь я прогоняю тебя. Немедленно выметайся из этого дома!

Я вскочил с хрустом позвоночника и толкнул журнальный столик ногой на пути к нему. Казалось, он даже не заметил всего этого, беспомощно обмякнув в недрах кресла, слабый, низенький старик, — но стоило мне потянуть его галстук, как вдруг стал размахивать руками и смахнул кофе с подлокотника. В тот миг я ничуть не страшился свернуть ему шею, ухватившись еще за воротник, и настойчиво вел за собой, пока тот цеплялся за спинку дивана, дверной проем гостиной и, наконец, входную дверь. Мне удалось свободной рукой распахнуть ее, а другой толкнуть неожиданно мускулистую спину в темноту вечера. Не иначе как волею чуда мой отец успешно миновал дверной порожек и несколько ступенек крыльца, но дольше этого старческие ноги не выдержали, и он завалился на бок.

Темный силуэт (фонарь почему-то не горел возле нашего дома) шевелился на каменной плитке дорожки и тихо постанывал от боли. Вдруг небо озарилось троекратной молнией, которая на целую секунду подсветила все вокруг, и я увидел это жалкое существо в грязи и пыли, мокнущее от ливня, как самый паршивый пес в наказании. Мои чувства отразил лучше меня гром небывалой мощи, в тон гневу, презрению, обиде, — каждый звук природы был вердиктом на мольбу этих водянистых, залитых слезами глаз.

— Прощайте, Бенедикт Савва! — сказал я и бросил ему скомканный пиджак, чтоб последняя часть его духа покинула дом. Дверь за ним — по вине сквозняка и моей жесткой руки — хлопнула с такой мощью, что звук разнесся выстрелом по всему дому. Что ж, в высшей степени символично: я окончательно умертвил этого человека в своей жизни.

Тотчас же со стороны лестницы послышался ожидаемый грохот и, спрыгивая с нескольких ступеней подряд, в коридор явилась Фелиция. Первое время мы стояли с ней оцепенело: мне приходилось тратить все усилия, чтобы отдышаться, побороть ярость и придать искаженному лицу более приемлемый вид, а она, представляя пропущенную сцену, испуганно смотрела в мои глаза.

— Питер, что ты наделал!.. Он же твой…

— Не лезь не в свое дело, Фелиция! Вот именно, что он мой отец… был таковым… и мы сами в состоянии разобраться в наших отношениях!..

Минувший день — его ураган событий и буря гнева — дочиста опустошил все мое существо, превратив в пустую, подобно вырванной обложке книги, оболочку человека. Одно лишь мимолетное воспоминание о случившемся подкашивало ноги, словно имело настоящий вес. Я направился на второй этаж, но позади вновь проскрипела дверь, за которой, к счастью, оказался Виктим с какой-то девочкой. Мое разгоряченное, словно каленое железо, лицо и красные выпученные глаза заставили их попятиться, хотя вид гостьи был воплощением невинности и добродушия, и окатившая разум пелена мгновенно растворилась. Фелиция бросилась к ним, бранясь, что те без предупреждения сами пришли (вернее, приехали на такси, как они быстро оправдались) домой, а Виктим спросил у нас обоих разрешение переночевать этой девочке.

Несмотря на изнеможение, несколько часов кряду я не мог заснуть и, завернувшись в одеяльный кокон, вслушивался в звуки на первом этаже. Дважды я скидывал одеяло в решительном желании спуститься к ним, познакомиться с девочкой, то есть узнать сына поближе, в конце концов, — попытаться не стать тем, кем стал мой отец. Но именно этого сближения я и боялся: если это передается на генетическом уровне, пусть так ему будет легче возненавидеть меня когда-нибудь. И дважды я возвращался в постель, остро чувствуя, что всем хорошо и без меня, а мое присутствие не требовалась и даже было неуместным. Мне оставалось лишь представлять себя с ними во время ужина на кухне и забав перед сном.

Ближе к полуночи я почувствовал сквозь дрему, как Фелиция вошла в спальню, заняла свою часть кровати и прижалась к моей спине, нежно положив руку на плечо. Рядом с ней вмиг стало спокойно, и мы уснули вместе спустя несколько минут.

Алек Рей

28.09.199Xг., 05:26 PM

Спальная комната Алека Рея

Вспомнился случай, произошедший 1,5 года назад. Пятничный вечер в баре. Мы с Роучем разговариваем о бытовых проблемах. Я не разделял яд в стакане, но бросить его в одиночестве было бы своего рода преступлением в нашей дружбе. Он выпивал за каждое грубое слово сына его адрес. Их было слишком много. Трудно сказать, у кого пубертатный период проходит тяжелее: у детей или у их родителей. Он долго молчал, перемещая монету между пальцами, взгляд казался пространным. И вот выдал фразу: «Любовь и злость — две стороны монеты. И та, что упала лицевой стороной, полностью скрывает обратную». Не знаю точного источника, да и сам Роуч вряд ли помнит это, но в моей памяти слова остались навсегда.

Я сидел на кровати в спальне, подбрасывал монету большим пальцем и ловил ее ладонью. Условно я назначил злость на аверс, а любовь на реверс. Алисии нет в гостиной. Аверс! Ее нет на кухне. Аверс! И в своей комнате тоже. Аверс! Но на кровати лежала записка, в которой она просит меня не волноваться за нее. Реверс! Срочное дело в школе? Важнее собственной безопасности? И моей просьбы оставаться дома. Аверс! Может, я неправильно делаю движение? Отправил сообщение на телефон, она ответила: «Это самый унылый день в моей жизни. О спасибо тебе, папочка! Жду тебя, если успею, даже ужин приготовлю». Ложь. Аверс! Но она в порядке. Реверс! Самое малое осталось: дорога домой по ночному городу, по которому бродит маньяк. Аверс!

Результат: 6 аверсов и 2 реверса. Я действительно злился на нее.

Я и мои подчиненные подъехали к высокой кирпичной ограде в 16:00. Сцена с Пятым способствовала тому, что никто не возмутился, даже не вздохнул при объявлении ночного дежурства вне очереди. Все боялись увольнения или, что хуже, моего гнева. Я приказал разделиться по всей длине улицы, высматривать Алисию и сообщать по рации о любом движении, звуке или запахе. 5 дозорных, включая меня, лучше одного.

Ранний подъем, похищение Владиславы, побег Мэда Кэптива… День уничтожил остатки и физических, и душевных сил. Могу только представлять, каково Роучу. Не хотелось, чтобы он справлялся со всем в одиночку, особенно после потери сына, но с моим уходом шанс остаться непричастным к катастрофе повышался. Обмануть остальных не трудно, но капитан полиции отличается умом. А еще он мой друг и знает меня больше, чем кто-либо другой. Я верю, что он героически выстоит это и не лишится рассудка.

Прости, друг, но у меня свой ребенок, которому еще можно помочь. Мне нужно защитить дочь. Любой ценой.

Я замер в дверном проеме, прислушался. Вакуум, мертвая тишина. Окна открыты на проветривание, свежий воздух вытеснял все запахи. Не слышно ни искусственных, ни живых звуков. Только тихий шелест гардин и настенного календаря наверху.

Конечно, я знал, что дом пустовал с утра. И все-таки надежда питается отчаянием до последнего: проверил все комнаты, вплоть до кладовой, душевой и уборной. Вдруг Пятый предупредил ее и она успела приехать за несколько минут до нас. Это лотерея: 6 дверей, за каждой ждешь удачу. Трясешься, когда открываешь ручку, в зубах тянет от волнения. Но каждый раз — отрицательный результат.

Что делать? Поехать за ней? Школа скоро закроется. Может случиться так, что она вернется домой во время моего отсутствия. Оставить подчиненных? Нет, я не могу положиться на них, даже если они окружат ее с 4-х сторон. Отследить телефон Пятого из офиса полиции? Долго. Зато действенно. Этот идиот, скорее всего, встретился с ней после увольнения. Ничего, последний раз, пусть попрощается…

Черт! Начинает темнеть. Я был уверен, что она уже в пути, чтобы вернуться до 17:00. Потому что я обычно приезжаю в 18:00. Но он тоже бродит по городу! Полиция сосредоточилась в центре, но эффективно ли? Что, если он выследит ее? И заберет, чтобы отомстить. А потом…

Телефон завибрировал, загудел сбоку от меня. Наверное, я не сразу почувствовал передачу колебаний от покрывала кровати, не сразу отличил их от собственной дрожи. Звук тоже: давление крови повысилось на 10-15 делений, и пульсация в висках заглушала посторонние звуки. Рука рефлекторно вытянулась в ту сторону, как кобра во время броска. И так же резко, с хрустом вдавив кнопку ответа, прижал телефон к уху.

— Где ты? Все в порядке?.. Алло!

— Здравствуй, Алек. Это Эмилия. Ты… У тебя есть несколько свободных минут?

Голос Эмилии Дрогович был вторым по красоте и мелодичности после Марины. Сколько раз я слышал его на протяжении 15 лет? Радостным, тоскливым, гневным после ссор. Алекса сравнивал его с игрой на фортепиано. Высокие звонкие ноты счастливых эмоций контрастировали со сравнительно низким печальным тоном. Переход с третьей октавы на первую. Сейчас динамик выдавал сорванный, хриплый, приглушенный звук. Местами он пропадал, оставляя малоразличимый скрипящий шепот. Настолько изменен горем, что я бы не узнал его.

— Вы нашли что-то?

— Нет. — Она замолчала на 13 секунд. Небольшое эхо усиливало всхлипывания, тяжелое сбивчивое дыхание. Нервный стук ногтей по керамике. Судя по всему, она находилась в ванной. — Просто… Алекса… он очень тяжело это переносит. В смысле мне тоже невыносимо горько, но… Я знаю, у тебя есть дела, а если и нет, то это время ты бы хотел потратить на отдых от… всего этого. Но я прошу: приди к нему не как детектив полиции, а как друг. Он и правда нуждается в тебе, нуждается в хороших новостях.

— Их нет. Я не смогу его утешить.

— Я понимаю. Еще никого из пропавших детей не нашли… Но скажи ему, что у полиции есть зацепка, хоть что-нибудь, пусть позже это и окажется ложным следом. Скажи, что еще рано сдаваться…

— Это будет ложью. Пустая надежда.

— Да, именно она сейчас спасет его, иначе он погубит себя. Пожалуйста…

Мощный всхлип, прорвавшийся сквозь усилия скрыть плач неприятно исказился связью. И звонок прервался.

Стоит ли оставлять дом пустым даже на 15 минут? Что, если он проникнет сюда? Может, он всегда так делал? Просто выжидал подходящий момент. Когда собака была занята чем-то в противоположной части двора. Когда ребенок был в школе, а родители отправились за покупками. Прятался в шкафах, в кладовых, на чердаках? Это не важно! Нет проблем с похищением детей, если ты уже у них в доме, в комнате, под кроватью…

Я уже ничего не знаю. Я боюсь. Один неверный шаг будет стоить всего.

Но я не могу бросить Алексу: он мой друг…

Побег Мэда Кэптива ухудшил мое ментальное состояние. Если представить шкалу из 10 пунктов, то отметка «2» опустилась на середину между «1» и «0». Он угрожал Алисии дважды, будучи в затруднительном положении. Теперь он на свободе, ничего не мешает ему отомстить. Я знал, что это случится. Вопрос в том, когда и как именно. Он как ядовитый паук: хуже всего, если исчез с поля зрения.

Я приказал подчиненным доложить обстановку по рации. Ничего необычного не случилось, что, впрочем, не гарантия. Обошел дом по периметру, проверил ограду, поискал следы. Все чисто.

Чувства обострились до предела, и я реагировал на живое и неживое. Мусорные баки, деревья, кусты, соседские дворы и крыши — взгляд цеплялся за все. Секунда потребовалась, чтобы понять: силуэты вдали — мои подчиненные, патрулирующие улицу. Черная кошка на заборе казалась человеческой головой. Листья шелестели на ветру и шуршали, сухие, на асфальте. Я пытался выцедить скрытые звуки. Бродячие кошки сильно мешали делу: они пытались отобрать еду у собак, те прогоняли их лаем. Каждый раз ложная тревога. Многие семьи садились ужинать. Десятки запахов наполняли собой пространство, отвлекали. Почему именно сейчас? Нюх был главным источником информации в ситуации со смердящим Мэдом Кэптивом.

Оранжевые фары в конце улицы казались глазами зверя в темноте. Его глазами. Я остановил автомобиль, опросил парня за рулем: наличие прав на машину, причина, направление, а также замечал ли он что-нибудь подозрительное по дороге. Согласен, это походило на допрос. Он испугался, что я подозреваю его. Он прав: я подозревал всех. Чтобы унять тревогу, я осмотрел задние сидения и багажник. Это, как я обещал, не заняло больше 20 секунд. Нужно было убедиться, что это не сообщник Мэда Кэптива и что его самого не было внутри.

Я тщательно осматривал каменную дорожку Дроговичей. Любые очертания следов, грязь, неестественные предметы. Глаза болели от быстрого перемещения. Хруст — и я резко вскинул голову, посмотрев в сторону веранды. Силуэт в кресле не двигался, будто маскировался с окружением. Я помчался к крыльцу мыслями: это он, он!

Запах спирта — вот что я почувствовал еще на расстоянии. Опустевший стакан, сжатый в ладони, на подлокотнике. Отпечатки губ видны на краях. Бутылка сербской ракии, сливовицы, 40% об., стояла на столе. Крышка надета неплотно — с одной стороны, алкоголь испарялся на воздухе, с другой, это значило, что ему не позволят. Журнал о воспитании детей, разорванный, скомканный, наполнял урну.

Алекса казался живым только внешне. Внутренне — кукла, манекен, оболочка. Кожа бледная, с желтым оттенком, подобно восковой фигуре. Пустой, отрешенный взгляд. Только мелкие движения зрачков, подергивание век и редкое моргание напоминали о наличии жизни. Тлеющий кусок угля в душе.

— О, Алек! — сказал он громко, обратив наконец на меня внимание. Голос вялый, спокойный, без эмоций. Из-за действия алкоголя местами даже бодрый, веселый. — Проходи, садись! Угощаю. Чего уж там теперь беречь. Давай расслабимся, посидим. А это нам поможет…

Другая ладонь приоткрылась — две таблетки в ложбине. И резким движением он послал их в рот, запил ракией. Не наркотики: пластиковый цилиндр бугрился в правом кармане. Седативные? Транквилизаторы? Антидепрессанты?

— Алекса, ты мешаешь таблетки и алкоголь. Самоубиться хочешь?

— Очень, Алек… Очень хочу, черт тебя дери! Но не могу — ха-ха! Видимо, тот еще слабак… Ты серьезно думаешь, меня волнует, что случится? Что я боюсь этого? Что мне вообще до чего-нибудь теперь есть дело?

— Побереги здоровье: мы нашли зацепку касательно Владиславы.

— Да? — Рука вертикально, локоть давил кресло. Подбородок лег на сжатый кулак. Недоверчивый пьяный взгляд. — Что ж, валяй, рассказывай! Я слушаю тебя.

— Это улика личного характера. Я как детектив полиции пока что не имею права раскрыть детали. Но по ней мы сможем…

— Алек, Алек… Ты отлично различаешь ложь у самых отъявленных мерзавцев. Но сам врать ты не умеешь. — Кулак зашевелился, потянулся в задний карман штанов. Оттуда достал нечто, похожее на брелок автомобильной сигнализации: электронное табло и две кнопки внизу. — Смотри, какой приборчик. Вот, зеленая точечка. На фоне дома, в северо-западной части, на втором этаже. Комната Владиславы, если ты вдруг забыл. Ее паренек подарил браслет, который она не снимала никогда, даже перед сном. Я встроил в него жучок. Дорогущая хреновина — малюсенькая, а работает в радиусе 200 км. У вас в полиции, небось, о таких и не слышали. Куда там вам… Как видишь, радар нагло говорит, что она находится прямо в спальне, около своей кровати. Чудеса, да?

— Может, она сняла браслет или жучок отцепился во время похищения?

— Я знаю, что ты умный, Алек. Не признать это просто глупо… Но не думай, что все вокруг тебя болваны! Я проверил комнату, каждый сантиметр, даже паркет вскрыл.

— Как такое возможно?

— А мне почем знать? Это ты у нас великий детектив… Чертовщина — другого ответа не знаю.

— Алекса, я даю тебе слово: мы найдем ее. Я продам душу дьяволу, но приведу ее к тебе. Живой!

— Думаешь, есть что продавать? Тебя заботит только твоя жизнь. Знаешь, я уверен, что, не будь у тебя дочери, тебе было бы плевать на всех других детей. Ты бы давно сдался и перестал искать убийцу. Тебя волнует безопасность только своей дочери.

— Ты бредишь, Алекса!

— Неужели? А четырех солдатиков с собой ты просто так взял? Мог и сам с этим справиться. А они топтали бы четыре другие улицы. Тридцать детей или около того, смотря какой квартал… Да и какая, к черту, разница. Все равно не поможет, ничто не поможет… Короче, не нужны мне твои утешения. Когда прочувствуешь на собственной шкуре, поймешь: эту боль не заглушить.

— И ты решил пьянствовать? Вместо того, чтобы попытаться что-нибудь сделать.

— Ты пришел ко мне домой и указываешь мне, что делать?

— Нет. Пытаюсь воззвать к совести: у тебя есть Эмилия. Она нуждается в поддержке не меньше тебя — так дай ее, справьтесь с этим вместе. Как семья.

— Без тебя разберусь, отец года. Шел бы ты отсюда, подобру-поздорову. Иди и приложи все силы, чтобы потом меньше винить себя. Спокойной ночи. Хотя сомневаюсь.

Указательный палец звонко ударил по крышке бутылки, она отлетела, покатилась по крыльцу. Губы присосались к горлышку, кадык подпрыгнул дважды, лицо сморщилось от пекущей горечи. Алекса поднялся, задержав последнюю порцию во рту — будто подсознательное причинение боли. Ушел в дом, при этом — нелепый танец и пьяная жестикуляция.

Я погрузился в мысли, обдумывая сказанное им. Скрип входной двери, печальный, режущий слух голос вернул меня в реальность:

— Я подслушала вас с кухни. Не обижайся, Алек, ты же знаешь, он… не в себе. Это все алкоголь. Глубоко в душе, под маской черствости, он ценит твой приход. И я ценю еще больше: спасибо тебе. Ты многое сделал для нашей семьи, а я могу разве что молиться за вас. Кое в чем Алекса все же прав: иди и приложи все силы… Будь рядом, не отходи от нее ни на шаг. Помни, что главная защита Алисии — это ты.

— Спасибо, Эмилия.

Она крепко обняла меня. Настолько сильно нуждалась в ком-то. Я ценил ее как друга, но чувствовал мысль предательства: она похожа на Марину, даже объятьями… Я вынес это с трудом, но не смог отстраниться. Не одной ей нужно было утешение. Всем нам.

Тяжелое хриплое дыхание послышалось сзади, на расстоянии 4-х шагов. Я вырвался из объятий Эмилии, неловко повернулся. Промелькнуло в мыслях: ноги, использовать их! Удар в коленную чашечку, в корпус… Я различил внешность Второго в последний момент. Это серьезно: он стучит каблуком и вечно насвистывает. А я не заметил, почти напал… И шум двигателя, шорох колес такси тоже — Алисия приехала, он сообщил.

Нельзя отвлекаться, быть бдительным — главная задача на сегодняшнюю ночь.

Подчиненные столпились у входа, я встал с ними. Колебался, куда их отправить… Распределить по окраинам города? Или кого-то домой? Первый, кажется, дежурит уже в третий раз на неделе… Нет, мне нужны были все средства в этой борьбе. В итоге ночной пост: четыре стены дома — четыре офицера. Я внутри прямоугольника.

Первый этаж чист, осмотрел каждый угол, шкафы, кладовую — он мог пробраться, пока меня не было. Наверху — также без изменений, задвижка на дверце чердака нетронута, под моей кроватью пусто. Шорохи ткани, скрип дверцы шкафа в комнате Алисии. Переодевалась. Слишком долго, но выждал пару минут.

Я боялся входить: не знал, как отреагирую. Накричать или обнять, злиться ее глупости или радоваться невредимости? Или внешне первое, внутренне второе?

Она сделала вид, что не заметила стука, моего появления. Продолжала перебирать вещи в платяном шкафу, закрыв лицо створкой дверцы.

— Не хочешь мне ничего сказать?

— Нет, не очень.

Хлопок — закрыла шкаф. Голубые глаза оценивающе изучали меня: 50% страха и 50% раздражения. Во мне — столько же радости и гнева, это сбивало с мыслей. Нужно было выбрать сторону монеты.

— Ты ослушалась меня, Алисия! Ты понимаешь степень опасности? А я объясню: его сообщники плюс он сам, сбежавший сегодня.

Искусственное удивление: мгновенная реакция, тон необычно повышен, глаза слишком выпучены. Значит, Пятый уже рассказал ей.

— Я не взял тебя с собой, потому что надеялся на твое благоразумие. А ты…

— Ох прости, пап, — перебила она, — что я живой человек и не хочу сидеть в доме весь день! К тому же, я знаю, что делаю, и могу постоять за себя… Хватит уже относиться ко мне, как к дуре!

— Я люблю тебя, Алисия, и не хочу потерять.

— Все хорошо, папа, вот я перед тобой, живая и здоровая — ничего не случилось. Что не так?

— Один раз — чудо. Второй может стать смертельным. Хочу, чтобы ты уяснила это.

— Я была в школе. Полной людей! И приехала на такси. Сразу к дому!.. Мне очень нужно было.

— Школьный день длится до 14:45. Но ты осталась еще на 3-4 часа. Причина?

— Дополнительная активная деятельность, можно сказать…

— Конкретнее.

— Ты не поймешь.

— Да, одного я вообще не пойму. Встреча с этим бездарем — тоже дело вселенской важности?

— Откуда ты…

— Думаешь, он защитит тебя? Или что Мэд Кэптив не сможет прийти в школу и начать убивать всех подряд, пока не найдет тебя?

— У вас, мистер Детектив, что-то фантазия разыгралась. Он вас не кусал?

— Прекрати свои шутки! Это не смешно.

— Да, папа, это не смешно, а страшно! Твоя опека переходит все границы. Нельзя запереть меня, как принцессу в башне, и поставить своих рыцарей-подчиненных на страже.

— Придется! Потому что ты еще беспечный подросток, не понимающий ужаса ситуации… Как и этот идиот! Додумался: ходить по городу, сидеть в кафе, когда похищение случилось на нашей улице!

— Это я его попросила!

— Не сомневался: вы стоите друг друга. Вот поэтому я хочу, чтобы ты нашла человека, который будет заботиться о тебе, а не поддерживать глупые выходки… Но не об этом речь! Это уже не важно. С одним разобрались, тебя тоже приструним!

— Что ты имеешь в виду? Только не говори, что…

— Уволен.

Теперь настоящее удивление: молчание, пристальный неподвижный взгляд, верхнее веко приподнято менее, чем на 1 см, подергивается. Конечно, об этом герой-любовник постыдился рассказать. А я мечтал сделать это очень давно.

Дефекты зрения появились на 2 секунды, исчезли. Как помехи сломанного телевизора. Плоские и объемные одновременно — словно не в глазу, а в пространстве комнаты. Наверное, давление сильно поднялось из-за череды эмоций.

Пятна и полосы исчезли, когда Алисия заговорила:

— Как непрофессионально! Собственная неприязнь не имеет отношения к работе. Интересно, что Роуч на это скажет?

— Ваша утренняя выходка не обрадует его. Я мог выгнать его, минимум, 3 раза. Наконец-то можно поставить точку в этом вопросе. Надеюсь, в ваших отношениях — тоже.

— Ошибка в расчетах, мистер Детектив! Если вы думаете, что увольнение разрушит наши отношения, спешу огорчить вас. Лави — это лучшее, что было в моей жизни. И только мысль о нем спасает меня сейчас. В то время как вы, мистер Детектив, делаете только хуже. Иронично, не правда ли?

Неожиданный хороший настрой. Не верит моей решительности или придумала план?

Алисия подошла ко мне и остановилась в ожидании, коснулась моего плеча, попробовала сдвинуть.

— Можно пройти?

— Куда?

— На кухню. Или скажешь, что я наказана и ужин мне не полагается? Я с утра не ела, хочу сказать.

— Я приготовлю и принесу сюда.

— Еду в комнату… Хорошо, раковину и унитаз мне тоже подождать здесь?

— Я подумаю.

— Что, ты серьезно? Папа, отойди!

Попытка протиснуться в узкую щель. Я обхватил ее плечи руками, развернул и повел к кровати.

— Никуда не выходить из комнаты! Только в туалет — под присмотром! Я буду рядом, ночью тоже. Под моим пристальным наблюдением, во-первых, у него не будет шанса забрать тебя, во-вторых, ты сама не сбежишь.

— Какой побег, о чем ты говоришь? Сейчас вечер, я уставшая, в домашней одежде. Мэд Кэптив свел тебя с ума! Ты говоришь бред, полный бред!

Резкий поворот, рывок в сторону дверного проема. Успел схватить за запястье. Она вырывалась, как дикий зверь из клетки, извивалась, выкручивая кисть, затем пальцы. Стоны, шипение от боли… Помехи мелькали в такт с разной периодичностью.

— Пусти меня! Я и правда лучше к Лави уйду, чем буду терпеть твое безумие.

Ладонь вспотела, и это позволило ей вырваться. Догнал перед лестницей, пришлось толкнуть, навалиться, завести руки за спину. Плечевые и локтевые суставы страшно щелкнули, я видел лицо, искаженное болью. Нужно было приподнять, поставить на ноги. Для этого пришлось потянуть, в том же положении рук. Я пытался поддерживать за плечи, я не мог по-другому!

Краткий высокий звук — больнее выстрела в сердце. Я зажмурился.

— Ненавижу! Ненавижу тебя…

Я тоже. Она била меня ногами в голени, давила ступни, пыталась укусить, оскорбляла — малая месть за боль. Но я был готов на все, чтобы сохранить ей жизнь. Ничего больше не имело значения.

Дверной проем — она переступила его, и я ослабил хватку, легко толкнул. Ожидал, что повернется и накинется — движениями и словами. Ни звука, ни движения. Просто застыла на месте, спиной ко мне. Руки повисли по бокам туловища, будто сломанные… Может!.. Медленно начали подниматься вверх, к лицу. Там остановились. Ровная осанка искривилась, выдалась вперед. Дрожь в слабеющих ногах — и падение. Я будто сам почувствовал боль в коленях.

Алисия не плакала с шестилетнего возраста. При мне, по крайней мере. Возможно, хотела казаться сильнее, взрослее, а может, и правда стоически терпела все: ушибы, раны, падения, уколы, ссоры с друзьями и со мной. Не только физическое, но и эмоциональное. Поэтому страшно было видеть содрогания всего тела, слышать отчаянный крик, сильные всхлипы. Я уже не обращал внимания на помехи — чем бы они ни были вызваны. Теперь они сливались, были частью окружения. Только бы не увидеть лицо, я не вынесу этого!

Захлопнул дверь, и все отдалилось. Даже режущие душу звуки прекратились мгновенно. Ладонь дрожала, сжимая дверную ручку. Нужно войти, узнать, почему перестала плакать? Нет, за 6-7 минут ничего не случится… И я отдышусь после этого.

Я закрыл комнату на ключ, приказал Первому смотреть на окно Алисии, во всех смыслах не моргать. Звонок ее телефона — последнее, что я услышал. Пятый? Сейчас все равно…

Адреналин циркулировал по крови в страшных дозах. Пространство размытое, одни силуэты и линии, как в окне несущейся на 220 км/ч машине. Я спешил: ступени, коридор, кухня. Включить чайник, открыть дверцу шкафа, достать две коробки с китайской лапшой (нет времени на полноценную еду). Список действий вместо мыслей.

Разум будто разделился, две половины. Один я не мог избавиться от того, что сделал, другой ругал электрический прибор за медлительность. Один дрожал: я никогда не причинял ей боли. Почти никогда… Хотелось сломать руки, пальцы, хоть что-нибудь. Нужна была боль. Случайно ли я обжегся кипятком? Чайник выплеснул или я разлил на себя? Точно не знаю, но вылилось много. Это вернуло к реальности: ко второму я. Он залил коробки, ждал приготовления лапши. На упаковке написано 5 минут. Считал по секундам. Без часов — я не уступал в точности. Прошло только 4:38. Черт с ним! Нельзя оставлять ее одну.

Я оставил коробки на полу перед комнатой. Сначала открыл дверь, думал, даже надеялся, что она нападет из-за угла, будет отбиваться. Хуже. Она лежала на кровати, рядом раскрытая книга и мобильный телефон. Ни следа слез, боли, грусти на лице. Ни гнева, ни отчаяния в глазах. И не улыбка, хотя близко. На 30% похоже, но эмоция другая. Радостная охваченность мыслью? Я видел такое в полиции, когда находишь улику, способную раскрыть все дело. А теперь широкая, невольная улыбка. Кажется, она сама не осознавала ее, мысли были где-то далеко.

Что случилось за эти 6 минут 12 секунд?

Задумчивость исчезла, мой приход сбил концентрацию. Алисия читала книгу, игнорируя меня, сидящего на стуле, еду на тумбе. Точнее, делала вид: глаза двигались 3-4 строки и застывали. О чем она думает? Обо мне? О «лучшем, что было в ее жизни»? Обидные слова для отца. Все-таки она еще импульсивна, неопытна, наивна…

Иногда телефон пищал, оповещая о пришедшем сообщении. Она мгновенно хваталась за него, пальцы ловко нажимали на кнопки. Пятый — 100%! Но этот разговор на потом, сейчас абсолютно не хотелось вспоминать его.

Голос в тишине казался громким, чуждым, нежеланным. Я просил прощения за случившееся, настаивал на еде, на которую она даже не взглянула. Быстро замолкал. Переместилась за письменный стол, кажется, рисовала на бумаге черной ручкой. Броские штрихи — плавные изогнутые линии — точки — снова штрихи, частые, на одном месте. Что там? Она не ответила на просьбу показать, делала вид, что меня не существует здесь.

Ничего, лучше она будет обиженной, чем пропавшей без вести…

Она взволнованно осмотрела тумбы, комод, заглянула под кровать и снова легла, уже под одеяло. Настроение заметно убавилось.

— Можно пленнице последнее желание?

— Не говори так, Алисия! Что нужно?

— Плюшевые игрушки. Не важно, какие и сколько, но лучше все. Они на чердаке.

— Зачем? Это очередная твоя шутка?

— С ними будет… спокойнее.

— Искать очень долго, я не могу оставить тебя без присмотра. Меня недостаточно для чувства безопасности?

— Бесполезно… В таком случае спокойной ночи. И если оно все-таки заберет меня, знай: это будет только твоя вина.

Слова, просто слова. Слепая холодная ненависть говорит за нее.

Время выстроилось спиралью. Я сидел на стуле неподвижно, как в трансе. Взгляд только на Алисию: щелчок выключателя лампы, скрип кровати, повернулась на бок. Глаза окончательно привыкли к темноте, и я видел ее очертания в кровати. События ускорялись — сужение витков спирали. Ее дыхание стало глубоким, ритмичным, она меняла положение на спину, на другой бок. Прошло 1,5 часа, а по ощущениям 3 минуты.

Силуэт возле кровати. Голубая ночная рубашка, идеальные изгибы тела, напев колыбельной мелодии, родной запах… Два аквамариновых камня-глаза посмотрели на меня — тепло на затылке. Исчезла. Видение длилось 0,7 секунды, не дольше.

Проклятый день мелькал воспоминаниями. Снова и снова, и снова…

Выезд на точку наркоторговли. Окружили здание, заняли позиции, начали штурм. Шестилетняя Алисия, сбежав из моего кабинета, спряталась в одной из полицейских машин. Крик, испуганное лицо, семенящие шаги в мою сторону. Я обернулся, забыв о перестрелке, смотрел только на нее, будто мой пристальный взгляд служил щитом.

Парень с ножом, замахнулся на меня. Я инстинктивно выставил руки в защиту.

Роуч… Интересно, он раздумывал, кому именно помочь: мне в затруднительном положении или Алисии, легкой мишени на поле боя? Жизнью обязан ему за то, что он рванулся к ней, закрыл ее и увел. После стало легче: уворот, удар в кадык, сбить с ног…

Дома игра: злой полицейский и добрый. Я и Марина. Она встала на ее защиту, хотя сама понимала ситуацию. Я пытался говорить, по ее методам, но упрямая Алисия не слушала меня, оправдывалась. Крики переросли в пощечину. Я замер: красная щека, ладонь прижимает ее, слезы, в глазах — ненависть.

Перед сном я хотел извиниться, стоял возле ее комнаты, подбирая слова. Услышал Марину внутри и не осмелился войти. Просто наблюдал в замочную скважину. Помню разговор, каждое выражение голоса:

— Алисия, ты понимаешь, почему папа разозлился?

— Да, но… Я хотела посмотреть, как он работает. А потом помочь… А он! Он меня не любит!

— Не говори такого. Просто он сильно переживал за себя. Если бы тебя ранили, он бы не вынес этого… На самом деле он любит тебя больше всех на свете.

— Это неправда. Нет, нет, нет… Не верю.

Сон брал верх. Она возмущалась вяло, тихо, полузакрыв глаза.

Я заметил тень слишком поздно. Марина обернулась, только она знает, кто это был. Секунда — и толстое острие ножа… Насквозь. Весь мир перестал существовать, мое тело не подчинялось. А она — ни звука; если бы только закричала, это вернуло бы меня в реальность. Подошла к кровати, почти что упала рядом и сказала тихо, я напряг все чувства, чтобы услышать:

— После меня, конечно же…

Поцелуй в лоб из последних сил. Гладила Алисию по голове, пока локоть отчаянно давил в край кровати, удерживая все тело. И мелодия, этот напев. Сюрреализм — я не знал, что вижу. Почему, почему она поет, когда должна звать на помощь? Почему я бессилен? Звуки стихали, как ее силы. Конец мелодии.

Минута, 60 секунд. Столько я медлил. Иногда это мало, иногда бесконечно долго. После этого я стал считать время.

Сиреневый цвет на голубой рубашке. Когда я открыл дверь, она уже клонилась к полу, в кровавую лужу. Никого, кроме нас, в комнате не было. Я перекинул ее руку через плечо, приподнял, зажал рану на животе. Она прошептала на ухо: «Не шуми», последние слова. Мы вышли в коридор, она приостановилась, чтобы закрыть дверь.

Последнее желание: чтобы девочка не увидела смерть матери. У нас получилось.

Я вскочил, выставил руку, наивно пытаясь схватить образ. Коснуться того тепла еще раз. В глазах темнело, голова закружилась, и пришлось опереться о шкаф. Никого. Алисия спит. Сон?

Срочно в туалет. Помочиться или вырвать ужин, а может, все вместе. Решил не закрывать дверь на ключ, чтобы без шума. Минута, не больше. 60 секунд… Нет, ничего не случится!

Головная боль, тошнота и слабость давили на мозг. Я оказался в своей комнате, не осознавая действий — видимо, подсознательное, потому что я остановился возле особого места. Шкаф, 2 нижние полки заняты Мариной: фотографии, памятные вещи, подарки — все, что осталось. Рамка с фотографией крупного плана в центре всего. Как главная икона. Я разговаривал с ней каждый день. Привычка сказалась в эту ночь.

— Марина… Мне тяжело без тебя. Я пытаюсь быть хорошим родителем. За нас двоих. Но я не могу!.. Она такая же упрямая, своевольная, импульсивная, как ты. Знаешь, я не верил в генетику до ее рождения… Но если так рассуждать, в ней больше твоего. У вас с детства была особая связь, ты знала, как ее воспитывать. Одного слова, взгляда, правильного жеста хватало, а я… Сегодня я опустился до того, что причинил ей боль. Прямо как тогда. Я же обещал никогда не поднимать на нее руку… Почему ты, а не я? Ты бы воспитала нашу дочь лучше… Но я защищу ее, я обещаю.

А вот общее у нас с Алисией — это то, что мы не плачем. Простая психологическая попытка казаться сильнее. Но сегодня день-исключение. Для всех.

Резко смахнул слезы, выпрямился. Мне почувствовалась тяжесть на плечах. Будто чьи-то руки. Наверное, снова начал засыпать, закрыв глаза. А ведь еще вся ночь впереди… Нет, что-то не так. Шестое чувство, хорошо развитое у диких животных, наводило тревогу. Чужак на моей территории. Я обострил чувства до предельного. Шепот, разговор снаружи дома; шорохи, крадущиеся шаги внутри. Кто-то уже в доме?!

Носки заглушили шаги, иначе разбудил бы ее, спящую. Поза эмбриона, колени почти достают подбородка. Окно закрыто, ни звука, ни лишнего запаха… Значит, первый этаж!

— Мистер Рей, — зазвучало по рации, — докладываю: к вам идет…

Пятый! Бледное лицо: испуг, увеличившийся в 2 раза при виде меня. Смотрел на ступеньку ниже, переминал пальцы. Подушечки жирные, видно в свете лампы. И вокруг сухих губ тоже блестит. Даже запах остался: мясное; его перебивал экстракт мяты из геля для душа, волосы чистые. Заехал домой, переоделся, принял душ и начал ужин. Алисия пожаловалась? Дышит часто, глубоко, все время сглатывает — горло пересохло. Спешка? Или боится меня?

Я стоял в конце лестницы, он у подножья. Взгляды: презрение и страх. Как птица и червь.

— Зачем ты пришел? Я же четко сказал: ты уволен. Это не обсуждается.

Вниз на 2 ступени. Пятый вздрогнул, но не отступил. Набрался решимости: сжал пальцы в кулак, хрустнув половиной костяшек, и вдохнул.

— Мистер Рей, мне нужно забрать Алисию.

Это звучало настолько дерзко и нелепо, что даже смешило.

— Это она позвала тебя?

Шаг вниз, еще один.

— Она наоборот отговаривала меня. Захотела проверить одну вещь… Нашлась экспериментаторша! Но я не могу просто сидеть и ждать, пока ее заберут.

— Никто пальцем ее не тронет. Особенно если ты перестанешь тратить мое время.

— Вы не понимаете, вы делаете ей только хуже!

Положил руку на перила. Минус 3 ступени. Гладкая холодная поверхность дерева успокаивала.

— Во-первых, не кричи, она уже заснула, а во-вторых, ты знаешь мой ответ. Не мешай мне защищать ее!

— Со мной ей будет лучше.

— Лучше не значит безопаснее.

— В этой ситуации — именно так!.. От этих… существ не защититься физически. Ее переживания, страхи, все негативные эмоции только приведут к ним. Поверьте мне! Я это знаю, я не просто так пошел в полицию… В детстве они забрали моего младшего брата. У меня на глазах. Я не хочу такого же для Алисии.

Я спускался медленно, шаг за шагом. Ближе с каждой его фразой. Лицо краснело, жестикуляция возрастала, скорость речи становилась быстрее. Его уверенность гасла. Психологический прием: спокойствие и молчание в споре страшнее всего. Наконец он закончил, когда я остановился на предпоследней ступени.

— Ясно, от кого она наслушалась этих бредовых историй.

— Это правда!.. Вы думаете, что все знаете, но в мире есть сложные, необъяснимые логикой вещи. Мистер Рей, вы отличный детектив, каждый офицер полиции мечтает работать с вами, но эта самоуверенность, эта гордыня и не дает вам раскрыть дело. Она вредит всем. Но сейчас — ей!

— Почему ты еще здесь?

— Я не уйду без нее.

Мы стоим вплотную друг к другу. Стук сердца похож на колеса поезда. Горячее дыхание достигало моей кожи на шее.

— Уйдешь. Даю 3 секунды, чтобы ты развернулся и пошел отсюда. Раз! Два!

— Простите, мистер Рей…

Кулак целился в челюсть по касательной. Я блокировал без усилий. На периферии зрения различил знакомый прибор: электрошокер в правой руке. Соглашусь: я недооценил Пятого, не думал, что ему хватит смелости и ума для этого. Пришлось отступить, иначе поражение. Прыжок — на край ступени, ступня соскользнула, и я, потеряв равновесие, приземлился на зад. Плохая маневренность — шанс для нападения. Неумелая попытка попасть в голень. Как результат, прямой удар в живот. Он потерял равновесие, скорчился от боли на полу — двойной эффект после драки с Мэдом Кэптивом. В этом время передал по рации, чтобы все оставались на постах, несмотря ни на что.

Теперь мы оба на ровной поверхности. Захватить руку? Ударить головой о перила? И подножка… Он не замахнулся, сбил тактику. Вместо этого — извернулся, зайдя сбоку, толкнул меня плечом. Я ухватился за край куртки, но он, будто предвидя это, ловко сбросил ее. Бег по ступеням, успел до середины лестницы. А там мой бросок — подтянулся за балясину, оттолкнулся при помощи перил. И вот рука схватилась за лодыжку, потянув его вниз. Глухой звук удара: лоб и угол ступени. Я потащил на себя, сам же быстро поднялся. Он скатился по лестнице боком, перевернулся ко мне лицом. Кровь на переносице — возможно, будет шрам. Это отвлекло: снова левая рука скрылась в кармане, снова электрошокер, подобранный с пола. Расстояние 20 см…

Вакуум в голове. Боковое зрение, слух, обоняние — все отсутствовало. Вместо всего 3 вещи: синяя искра, рука Пятого, моя лодыжка.

Пространство разделилось на кадры. Смена ног: правая назад, левая прижимает предплечье. Локоть упирается в центр ступени. Продолжение руки свободно свисает с края. Кисть с электрошокером извивается, как змея, пытаясь вырваться, коснуться меня. Мне надоело тратить время: он понял это, замер. Без обуви, удар получится слабым. Открытого перелома не будет; или закрытый, или трещина. Поднять колено и обрушить на руку. Достаточно, чтобы вывести его из дееспособности.

Голос Алисии слышался отдаленно, со второго этажа. Что она кричала? Наверное, просила прекратить. Слишком поздно: как выпущенная пуля — ничто не могло меня остановить, даже я сам. Хрустнуло незаметно. Может, из-за толщи плоти, а может, из-за перекрытия криком: сначала ее, потом его. Отчаянный, надрывный, хриплый, болезненный — сотня характеристик… Дуэт: непонятно, какая кому принадлежит. Пятый закрыл рот здоровой рукой, укусил кулак. Свернулся, поджав руку, из-за чего скатился ниже меня. Боль, порция за порцией.

Родные глаза — я боялся посмотреть в них. Но это было необходимо: убедиться, что она жива, что все еще рядом. Два зеркала морского цвета. Я видел только их, как в бинокль, там — искривленный я. Темное пятно на периферии. Больно, но я смотрел, держал связь. Как тогда… Если отведу, может случиться непоправимое. Другое пятно. С противоположного края. Почувствовал, ощутил: Он! Пятно увеличивалось, то есть приближалось. Тело не подчинялось, как в ту ночь. Смена направления, размера. Догадался: теперь на меня. Я не могу так же бездействовать, не могу потерять и ее…

Выставил руки перед собой в последний момент. Удар выбил воздух из груди. Без защиты сломал бы 2-3 ребра. Меня отбросило через всю лестницу, впечатало в пол у подножья. Успел сгруппироваться, удачнее, чем в прошлый раз. И больнее.

Силуэт скрылся за углом коридора. Высокий, мускулистый, одетый в темное. Пока я поднимался, слух дал еще частицу информации. Два вида шагов: тихие частые — Алисия; тяжелые, звучные редкие — Мэд Кэптив? Или его сообщник… Нет, не время думать! Нужно действовать!

Я двумя прыжками, отталкиваясь от перил, преодолел лестницу. Перепрыгнул Пятого, корчившегося от боли. Слышал хруст досок, скрип болтов. Чердак! Дверь уже была открыта, складная лестница разложена… Сломанные ступени висели на остатках металла. Они должны выдерживать вес больше 200 кг. Даже если прыгнуть… Как такое возможно? Не время… Найти опору, оттолкнуться, ухватиться за край прохода!

Мышцы свело, кисти гудели от удара. Но дальше взбираться не имело смысла…

Алисия лихорадочно рыскала на полу у дальней стены чердака. Луна освещала только ее, как прожектор на сцене. Главное страшное действие. Изредка отвлекалась на то, что приближалось к ней сбоку. Страх, волнение, но и… сосредоточенность во взгляде. Будто она изучала убийцу, пыталась выхватить, запомнить каждую деталь.

Широкая бесформенная спина, накрытая черной тканью, — все, что я видел. Шаг-взрыв, второй — все ближе к ней! Сверху сыпалась пыль. Неизвестный раскидывал ящики, стеллажи, технику, мебель, словно игрушечные, невесомые. Черная рука потянулась к ней…

Я кричал, подтягивался сквозь боль. Не позволю! Я успею…

Касание! Алисия закрыла глаза. Я тоже зажмурился, вкладывая все силы. Открыл глаза: никого. Тишина.

Ослабевшие руки потеряли стимул держаться. И я упал.