Дети Дракона I

От рассказчицы

Книга, меняющая судьбу

Девиз

Привет, читатель!

Меня зовут Артапен. Что за странное имя, возможно, подумал ты? Это древнее имя народа алья, оно должно хранить того, кто его носит. По крайней мере, раньше в это верили. Его завещала мне бабушка – «непременно назовите её Артапен», наказала она моим родителям в качестве последней воли. Вот так я и получила своё странное имя. А какое у тебя имя и есть ли у него собственная история?

Мне так много нужно тебе рассказать, чтобы ты не запутался! О направлениях: але, маре и гарце. О том, как коварны и пагубны бывают влияния этих направлений, если сбиться с верной дороги. О том, что же тогда такое ал, ар и арц. О хранителях границ, восседающих в дворцах альмара, маргара и альгара, и почему все ходят то к этим дворцам, то от них, но никто в них никогда и не был. О сезонах, солнечных, лунных и полулунных месяцах. О сказках, легендах и мифах трёх направлений, и о тайнах, сокрытых в их тени. Даже о том, как измерять время, используя маленьких червячков анстаров и следя за язычками грибов. И ещё бесчисленное множество подробностей!

А потом, конечно же, рассказать о величественном Драконе, о Короле-путешественнике, в чьей огромной библиотеке я и пишу эту книгу на множестве языков мироздания сразу (и это занимает столько времени!). О замке построенном между мирами и о его обитателях. О моём знакомстве с сознаниями звёзд. О воительнице Лис. О малых войнах и о совершенно колоссальных. О политике и заговорах. О разных мирах сущего. О своих любимых сёстрах: гордой красавице Элизе и удивительной взбалмошной Дарре. Ну и о собственных скромных приключениях я тоже очень хочу тебе рассказать, мой читатель! И ничегошеньки нельзя упускать во всём этом!

Я посвящаю Книгу избранным, живущим в разных мирах, живущим в разных временах. Тем, кто слышит зов неведомого, тем, кто чувствует большее за каждой обыденной вещью. Тем, кто ценит красоту как порядка, так и разрушения. Тем, кто ищет себя и ощущает потребность в чём-то, чего и сам, возможно, не знает.

Рассказ о переплетении, взаимопроникновении и взаимовлиянии миров и потоков времени никогда не бывает простым. Не все понятия можно выразить в каждом из языков, на которых написана эта книга. Что-то мне пришлось упростить, что-то называть чуть другими именами. Что-то я оставлю на откуп твоей фантазии, про что-то я умолчу, что-то наверняка забуду сказать, и ты прости меня за это. Иногда я буду опираться на будущее, иногда на слишком далёкое прошлое, а иногда и вовсе, на то, что лишь было бы возможно, но что так же реально в мире, где слова оживают. Что-то очевидно в одном состоянии и совершенно невозможно в другом. И, наконец, у всех нас собственное восприятие и понимание каждого из слов, понятий, событий да и всего прочего.

Возможно, мне не хватит умения донести до тебя все те детали, из которых и складывается эта история. Но я буду стараться как можно сильнее приблизить тебя к пониманию. Ну, и последнее: не жди от меня ясности. Ясность слишком обманчива для подобного повествования. Я, пожалуй, всегда буду сомневаться в каждом написанном слове.

Твоя дорогая рассказчица, Артапен.

Миф 1. О рождении Дракона

«...Явилась однажды дева, полная мрачного вдохновения, к самой пасти пустоты, и смела просить её о даре. И явился дар ужасом грядущего, пеплом миров, сдачей невыгодной сделки. Таков был договор двух дев: родит дева старшая Древо, обильны будут ветви и листья его, и будет кровь на листьях тех в изобилии, и корни, и ствол его впитают в себя мириады душ. И убоится дева младшая дара, и пожалеет о просьбе своей, но сможет возвыситься. И то станет её платой себе за желания».

Аллирье аль Луэт, по прозвищу Пожиратель девиц. Маленькая книга Больших Ужасов. О рождении Дракона.

Вместо вступления. Мемуары

«Впервые я встретил её среди великих песков, и огромной удачей обратилась для меня эта встреча, ибо рок в тот день вёл меня к гибели. Верным слугой джиннов слыл я в моём народе, но не уберегло меня это от жестокого испытания Матери. Будучи в числе погонщиков каравана, отправился я на разведку, но страшная буря затмила солнце. Унесла она с собой многие дюны, другие же, играючи, разбросала вокруг. Два дня длился гнев Матери, повелевающей песчаным блеском, и лишь в ночи утих он. Потерял тогда я всякий след и направление, а конь мой издыхал уже от жажды. Надежда же всё ещё была со мной, ибо не сдаётся воин перед тяготой, как не сдаётся мужчина пред женщиной. Среди песков правдиво и то и другое, ибо великая Мать засухи тоже женщина.

Рассудив, что быстрее погибну без коня, чем от жажды, отдал я сбережённую в мехах воду животному. Так нёс меня вперёд скакун, а направление я проложил, как мог, по звёздам. Но и половины ночи не проехал я, ещё одно горе меня постигло. Огромная дикая кошка, из тех, что иногда заходят и так далеко в пустыню, бросилась на нас, свалила меня с коня, а того загрызла и утащила с собой, ибо кошки те сильны безмерно. Меня же спас случай – была она одна, а когда так охотятся, то берут лишь самую крупную ношу. Поклажа моя, а также и вся оставшаяся влага, которую сберёг я для себя, пропала с ними. Оттого остался я даже и без меча, и сделалось мне чрезвычайно горько, хоть и продолжил я свой путь, пока ночь ещё не кончилась.

Когда же ночь прошла, ни росинки не увидел я, а лишь обжигающее дыхание Матери стенающей под лучами светила, искажало оно видимое и вызывало виде́ния. И упал я, обессиленный, и готовился умереть там. Ибо хоть мужчина и не сдаётся женщине, но может всё же быть ею убит. Так и Мать Песка, убивала меня, хотя знала, что не склонюсь я перед ней даже теперь.

Но волею джиннов, случай свёл меня с указанной девой. Очнулся я от беспамятства, ибо кто-то расталкивал меня, а в рот мне заструилась спасительная влага. И жадно припал я к меху, собрав для этого всю, что осталась, силу, ибо велико было страдание моё и страх, что отнимут его спасители, и не дадут вдоволь напиться. И лишь напившись, узрел я того, кто был столь расточителен в месте, редко прощающем подобное. Сразу понял я, что то была женщина, хоть лица её и не видел, потому что укутано оно было, и повязка лежала на нём, и даже кожа вокруг глаз была вымазана тёртой песчаной раковиной, отчего сверкало. И лишь глаза её были доступны мне, и смотрели они глубоко в моё сердце. Без сомнения, полны они были страсти и силы, величия и скромности. Понял я, что предо мной женщина и влюбился сразу. И возжелал владеть ею, а если благороднее моего род её, то и служить ей был бы я не против.

И было с нею ещё семеро. Трое мужчин, три женщины, а также ребёнок. Так, показались они мне безрассудными, если не сказать безумными. Ибо тот, кто в песках проливает воду мимо своего рта, уже может считаться безумцем, тот же, кто приводит в пустыню ребёнка, должен либо свершать жертвоприношение, либо руководствоваться дурным советом, не имея собственного разумения. Понял я тогда, что легче всего джинны овладевают теми, кто слаб головою, потому и направили мне они этих чужаков. Чужаками же были почти все, ибо глаза у них были неверной формы, и лишь у одной из дев глаза были раскосы.

Семь дней и семь ночей вели они свой путь известным лишь им направлением, я же не решался задать прямой вопрос, куда они идут. Оттого что спасли они меня и не бросили, а взяли с собой, не следовало ещё, что не убьют они меня самым подлым образом, попробуй я выведать их тайны. А тайн у них было предостаточно, то увидел бы каждый, у кого есть глаза.

Поспешно решил я, что они безумцы, был у них и верный план, и строгая организация, а в сердцах предостаточно храбрости для исполнения замыслов. В проводниках у них была та самая женщина, что отличалась от них глазами, вела она их даже ночью, а значит, знатна была кровь её, ибо среди здешнего народа, только потомки вельмож ведут свой род от первой кошки. Я также был от той крови, отчего понимал, что будь она мужчиной, то нанялась бы в проводники, либо по огромной нужде, либо по важному делу. Как я, например, стал охранником каравана лишь оттого, что вёз тот караван семейное злато, отчего сам я и братья мои следили за ним неустанно. Но она была женщиной, оттого вообще не было у неё причин к такому делу. Однако великим даром к путям и дорогам обладала она, ибо, за всё путешествие не почувствовал я на себе силы ни одного из направлений, так тонко лавировала она среди них.

Главной же над ними также была женщина, что настораживало более прочего, ибо в рождении детей, да бабских заботах хороши они, но в руководстве и разуме уступят любому мужчине. Стояла над ними та самая дева, что напоила меня своею водою, отчего по некоторым обычаям уже могла считаться моей наложницей, или, быть может, даже женою, если бы мог отплатить я ей тем же и желал того сам. Но не было у меня той воды, что мог бы назвать я своей, да и к тем племенам, что поступали так, не вели меня линии родства. Оттого надеялся я, добравшись в какой-нибудь город, найти там людей отца своего, или людей брата его, коих всегда много было в любом городе, и просить у них помощи похитить сию деву, чтобы стала она наконец-то моей по законному праву.

Много было и другого, что выдавало их, но нет смысла перечислять всё, а потому упомяну лишь самое вопиющее. Трое мужчин, что были с ними, во всём слушались женщин, и ни разу за всё путешествие не проявили следов настоящей воли, отчего далее не могу называть я их мужчинами, а только мальчишками, ибо и трусами или рабами они не были. Что же до евнухов, то не могу я столь храбрых людей причислить к таковым. Лишь изредка перешёптывались чужаки, а если и говорили что-то так, что мог я их услышать, то были это слова мне неведомые. Ребёнок же, девочка, вела себя чересчур тихо, да смотрела на меня пуще любого взрослого. Теперь, когда скрывать правду нет никакого смысла, скажу, что ещё тогда подумал я о ней, как о великом демоне, проникшем в тело ребёнка, ибо иногда сжималось сердце в страхе от её взгляда. Все четыре женщины были поразительно красивы, и совершенно не стеснялись того, ибо скрывали лицо лишь по необходимости, а как зной спадал, снимали они и свои повязки. А к тому хочу добавить, что хоть все они и обмазывались жиром, содержащим истёртые раковины, которые во множестве встречаются в пустыне, одна из женщин не нуждалась в подобной защите, ибо и так кожа её была подобна жемчугу – сверкала и переливалась, не давая лучам светила обжечь себя. Воистину! Украшением всякого гарема стала бы она и любая её спутница, и счастлив был бы всякий мужчина, что овладел ими. Но как мне известно, того так и не случилось.

И день за днём всё более проникался я духом того необычайного отряда, и всё более понимал, что не джинны, а некая иная сила, впрочем, из числа великих и могущественных, направила их для моего спасения.

Столь красивы были девы, с которыми разделил я тяготы пути, что невольно уста мои слагали баллады и песни о ликах их. Ибо в ту пору более как поэт, а не политик был известен я, и никто ещё не знал, что стану я искусным дипломатом и великим правителем, потому как молод и горяч чрезмерно был я в ту пору. Было их, как я сказал ранее, четверо. Первая, что спасла меня и главенствовала над всеми, красоты была утончённой и редкой. И простой, и величественной казалась она, и чистой, и хитрой одновременно, словно противоположности слились в ней. Словно, видишь тот редкий случай, когда несочетаемое вдруг сочеталось, и рождалось от союза того нечто более совершенное, чем было по отдельности. Кожа её была необычайно бела, глаза зелены, с прожилками цвета песчаника, словно со стеблями сухого тростника. Телом была она хоть и худа, и даже миниатюрна, а грудью менее пышна, чем прочие её спутницы, вмиг она могла бы овладеть мыслями мужчины, коли захотела того.

Вторая, что проводником была, девой была смуглой, красота же её казалась подобной пустыни: грозной и опасной. Более прочих умела она держаться горделиво, хоть и не было в том спеси, которая присуща мелким князькам и их дочерям, оттого решил, что из царской семьи она. Что до глаз её, видящих в сумраке, то были они приятно раскосы и красивы, а цвета были карего. Пышностью груди превосходила она всех, а также была выше и крепче других сложена, однако, точёна была её фигура. Оттого походила она на женщину война, что редки у нас, но встречаются в других странах. Впрочем, казалась она нежной, и более целеустремлённой, чем воинственной.

Третьей обозначу я ту, чья кожа во всём была подобна пустынной раковине. Никогда не встречал я таких, как она, хоть и слышал, что люди крови древней встречаются ещё в других направлениях. Оттого нечего и удивляться, что глаза её были также необычайны. Подобны были они овеществлённой радуге, чьи цвета перепутались и бродили в поисках своего места, ибо глаза её были разноцветны, а к тому же ещё и менялись. Телом она была стройна, грудью не так пышна, как предыдущая, зато бёдрами превосходила прочих, легко было бы ей выносить и родить мне наследника. И хотел бы я взглянуть, что вышло из союза нашей крови!

Четвёртая же дева была дика, своенравна и воинственна. Смотрела она на меня хищнее прочих, и лишь ребёнку, что следовала с ними, уступала опасностью взгляда. Впрочем, непонятен до конца был тот взгляд, казалось, иногда, словно раздевает она меня взглядом, порой же, наоборот, словно вспарывает она мне мысленно брюхо. Оттого не шибко то я её рассмотрел. Помню лишь, что красива она была, как подруги её, красота её была страстна и рождала во мне похоть. Стройна была, как и прочие, а по пышности груди и ширине бёдер, отнёс бы я её, в обоих случаях, на второе место. Глаза же её, кажется, были мутно серыми.

Мальчики, что ехали с ними, были быстры, сильны, а также, красивы. Возрастом же мне они были ровесники, хоть и давно я уже считался мужчиной. задорого взяли бы их на невольничьем рынке, впрочем, часто бывает и так, что из гордецов выходят плохие рабы, оттого не стал бы себе оставлять я их, а скорее продал.

Что же до девочки, то уверен я, что в сумраке игралась она с тенями, и причастна была к тёмному колдовству. И не было в ней ничего от ребёнка, лишь от демона или ведьмы. Не оттого ли совсем не помню я лица её, а лишь только страх, укоренившийся пред ней в моём разуме.

Когда же добрались мы до Гарцзрауля, великого града по ту сторону пустынь, а я так и не был умерщвлён их руками, то стал просить у девы той, что спасла меня, разрешения следовать с ними и служить ей. Ибо так бы я смог отблагодарить её, быть с ней, а возможно, и завоевать однажды. Но было мне отказано, и даже запрещено преследовать их, и оттого, оскорбился я, потому как не дали мне шанса отплатить за бесценный дар спасения. И решил, что всё-таки осуществлю я один из замыслов, и найду людей отца своего, или людей брата его, и захвачу врасплох их караван, продам в рабство одних, и украшу гарем другими. И смогу тогда отплатить подобру тем, кто примет мою власть над собою.

Но не удался мой замысел, как и многим другим после меня, и чуть не стоил мне вновь обретённой жизни. Трижды встречались мы, и в первый раз спасла она меня, во второй, чуть не погубила, в третий, была мне женою, но и тогда не осознавал я ещё в полной мере, что то была дочь Пожирающего, мать Искушённого, тётя Светлейшего, владычица аля, дитя мара, сестра гарца, во всём Великая, Победительница».

***

«Во второй раз встретились мы снова в пустыне. Короткой и опасной для меня оказалась наша встреча. Как и решил, нашёл я людей отца своего, собрал из них отряд не менее тридцати всадников, и направился по свежим следам и слухам, что наводнили город с приходом чужаков.

Не задержались путники в Гарцзрауле, лишь пополнили запасы еды и воды, и продолжили свой путь, видимо, направляясь в глубины гарца. И вновь пошли они по пустыне, словно не опаснейшее это дело, а лишь вечерняя прогулка. Быстро нагнали бы мы их, и вскоре окружили, и получил бы я то, чего жаждал. Но заметили они нас ещё до того, как мы достигли их, и долго взирали на нас, пока не стало так близко, что можно было бы рассмотреть наши лица, а потом, вдруг, потеряли всякий интерес к нам и продолжили своё движение, словно не скачут за ними вооружённые люди.

Тут поднялся сильный ветер, и будто в центре бушующей бури оказались мы. Повсюду взвились вихри, и поднялся песок. Так потеряли мы след их, долго пытаясь сдержать обезумевших коней, и более того ждали, укрывшись одеяниями, и силясь пережить настигшую нас внезапно бурю. Когда же кончилась буря, направились мы в город, потеряв двенадцать лошадей, а с ними и несколько всадников. Ни с чем возвращались мы, ибо ясно стало, что великие силы защищают их, и, может быть, сама Мать покровительствовала им, оттого-то столь много в их отряде женщин, оттого-то главенствуют они в нём, и так легко вновь возвращаются в пустыню».

***

«В третий раз встретились мы в общественных банях, вдали от моей страны и от пустыни, в сердце мира – имперской столице. Бани те были необычны, ибо использовались лишь знатью, и были, в сути своей, дорогим борделем, потому как ходили туда за плотскими утехами, полны они были проституток, а разврат царил там на каждом шагу. Сам же я последовал в столь неблаговидное место за более молодыми приятелями из числа имперского двора. Некогда отец научил меня быть внимательным к чужим нравам и обычаям, и тщательно наблюдать и изучать даже самое неподобающее, коли принято оно в ином месте.

Так и очутился я в просторной бане, полной небольших бассейнов, в которых плескались нагие мужчины и женщины, юные и старые. Товарищи мои быстро нашли себе дело, приняв участие в оргии, но мне животное совокупление было отвратительно, оттого я отказался разделить с ними удовольствие, и последовал далее, ища тихого места.

Так случилось, что забрёл я вглубь, и увидел небольшую комнату с колоннами, потолка же над ней не было, а лишь свисающий цвет глицинии вместо него. От этого свет солнца проникал в неё, и наполнял её тёплыми оттенками. И был там бассейн, и лежала в нём дева, и более никого не было. Прекрасна она была, и казалась скромной и нежной, и так наивно играла она с водой, окружавшей её тело, так беззаботно радовало её это, что показалось мне, что не в борделе я более. Оттого смутился я своего нагого вида, и не решался зайти, потом же залюбовавшись зрелищем, забыл и об этом.

Но когда я всё же осмелился войти, ласково посмотрела она на меня, не прекращая играть с водой и движениями ступней добиваться, чтоб водоворотики двигались у пальцев её ног. Движения те завораживали более прежнего, и, казалось, околдован ими я был.

– Думала, вы не зайдёте, – сказала она мне, вместо приветствия, – но рада, что решились.

– Боялся я, что помешаю той искренности, с которой вы играли. И, вижу, напрасно.

Она лишь улыбалась, я же сел напротив неё, опершись на стенки того водоёма, ибо был он неглубок. И стал рассматривать её и размышлять, отчего черты лица её кажутся мне столь знакомыми. Тело же её было отмечено двумя большими шрамами. Верхний чуть ниже левого плеча, ближе к шее, был молочно бел, бледнее даже её, и без того светлой, кожи. Похож он был на звезду о трёх лучах, и угадывалась в нём стрела, поразившая её. Сказал бы я, что смертельна подобная рана, если бы не сидела она предо мной живая и полная чувств. Второй же шрам шёл красноватой линией под животом, был он не мал, но аккуратен. И следы эти сбивали память мою, ибо не мог я припомнить ни одну женщину, что знал, которой могла выпасть такая судьба.

– Узнали меня? – спросила она, всё также легко улыбаясь.

– Узнал, – подтвердил я, – да только не помню, где мог вас видеть.

– Мы встретились в пустыне, и семь дней делили вместе дорогу.

И тут же вспомнил я ту, что некогда спасла меня, и устыдился последующей истории и тех мыслей, что были со мной тогда. Но чувствовал я также, что уже не тот я человек. Что вышел из того – другой – более мудрый и благородный, и не было смысла теперь в моих чувствах.

– Теперь и это вспомнил.

– Вижу! – и рассмеялась она легко и живо.

– Надеюсь, не затаили вы на меня зла, ибо приятно в высшей степени мне ваше общество.

– Ну что вы! Сама пустыня хранила меня, и вы убедились в этом. А раз так, то как бы вы смогли обидеть меня, даже если и пытались?

– Рад я, что мудры вы, и прошлое не помеха будущему!

Она улыбалась, продолжая играть ногами, взвивая водоворотики у пальцев своих ног. Я же продолжал смотреть, ибо зрелище то было странным, словно какой-то магией творила она их, а не своими лёгкими движениями. А кроме того, взволновало меня то зрелище.

– Откуда у вас эти шрамы? – спросил я, ибо было это интересно моему разуму столь же горячо, как вид творимых ею игр моим чувствам.

– Что ж, верхний, – и она легонько коснулась рукою молочных линий звезды, – награда стрелы отца сестры моей. Казалось ему, что просто убить меня. Однако, удивила его я, и всех прочих, что пытались последовать его примеру. Нижний же, и она провела рукой внизу живота, след от женского бремени, так появился сын мой – как и всё прочее, сделал он это необычно.

– Кто же вы? Каково ваше имя и титул? Ведь не поверю я, если скажет кто, что вы лишь девка в борделе, ибо ещё тогда в пустыне прочитал я в вашем взгляде, что великой вы крови.

– Сейчас зовут меня маркизой Умара, впрочем, многие за глаза называют иначе.

Ведьма – вот как её назвали. Титул этот был на слуху, и много историй, одинаково гадких и мерзких ходило о ней. Но лишь теперь меня свела с ней судьба. Понял я, что клевета в тех слухах, ибо видел, кто предо мной. Я рассмеялся.

– Великая шутка судьбы! Столь много увидел я в вас и делах ваших, что знаю теперь, как много врагов у вас, сколь мелочны и низки они. Ибо вся столица ломится слухами о вас, а один хуже другого.

Привстала тогда на колени она, и подвинулась ко мне так, что ноги мои оказались меж её ног. И спросила она:

– Но что если есть в них и правда?

Тогда взглянул ещё раз я в её глаза, а лицо её теперь было серьёзно. И увидел я, что, как и прежде, сочетает она в себе противоположности. Всё так же чиста, хоть и встретились мы в борделе, всё так же невинна, хоть, без сомнения, руки её были в крови, всё так же нежна, хоть приходилось ей поступать и грубо. И разумом понимал я, что может быть и не всё, но часть слухов – правда, но душою чувствовал, что все они ложь. Ибо не способен разум понять то, что выходит за пределы разумения, она же сочетала в себе то, что открываться так просто не желало. И чувствовал я, что так же благородна она, как и при первой нашей встрече, и что я, несмотря на то, что много работы проделал над собой, и искоренил глупость, что в юности звал доблестью, всё же ниже её стою. И сказал я ей о своих чувствах.

И слились мы в единое целое. И хоть не подобает рассказывать о подобном, однако, многие о том и так знают, ибо не назовёшь тайною то, что происходит в комнате без дверей, и что всякий может увидеть, а также то, что многие слышали, ибо, предаваясь удовольствию, не хотела она себя сдерживать. Теперь же, когда развеяны всякие слухи, и превращены в факты, продолжу я рассказ о той, с кем посчастливилось быть мне знакомым.

Когда семенем своим оросил я её лоно, то по прошлой глупости, хотел сказать, что теперь жена она мне, и родит она мне сына, в чём теперь я уверен. Однако разум мой возобладал, и понял я, что слова те неуместны. Хоть и более всего хотелось иметь мне её женой своей, и чтобы родила она мне наследника. Ибо велик был бы тот, кто вышел из её лона. Она же спросила, лишь мельком взглянув на лицо моё:

– Вижу я, что тяжелы ваши мысли, расскажите, что потревожило вас в нашем слиянии?

Тогда поведал я ей о своих мыслях, на что получил такой ответ:

– Не смогу я родить вам наследника, потому что не могу более иметь детей. Врач, что сделал этот надрез, – и она коснулась живота своего, – предупредил меня об этом, и прав был тот врач. Что же до жены, то и ей не могу я считаться, потому как не назвать таинством брака то, что произошло между нами. Да и не быть вам счастливым со мной, то вижу я ясно.

Опечалился я от слов тех, и отстранился от неё, она же улыбнулась доброй улыбкой, и, присев напротив, спросила:

– Знаете ли вы, посланник, какой титул был у меня первым?

– Пожалуй, первый ваш титул Мать, – молвил я.

– Есть такой титул за мной, но был он не первым и не вторым, первым же был титул Избранной. – И я кивнул, ибо слышал я и об этом. – Но знаете ли вы, кто даровал мне этот титул?

– Великий Лазарус? – то было первое, что пришло мне в голову.

– Нет, посланник. Я даровала тот титул себе сама. Я взяла его, потому что чувствовала, что могу, потому что знала, что стану избранной, я сама определила, кто я есть. Остальные лишь приняли это. И в вас я чувствую схожее. Вы тот, кто может принять на себя избранность, тот, кто готов и сможет стать подобным мне. Подумайте над моими словами, потому что именно они могут сделать вас счастливым.

Так сказала она мне и оказалась во всём права. Ибо позже сверг я тирана, что узурпировал власть в моей стране, и так сам стал шахом. И процветает моя страна и поныне, а многие её обычаи смягчились. И когда пришли ко мне просители императора, чьей тётей она была, без сожаления отправлял я свою армию на великий бой, ибо знал, чем обязан.

Потом же речи наши перешли к политике, ибо чувствовал я себя должным отплатить ей, и предупредить о её положении. Рассказал я ей, что ни император, ни другие лорды её страны, не хотят мириться с её положением. Что есть угроза признать дарованный ей титул незаконным и отобрать его. Что множество врагов у неё, и нет у них чести. Но всё это знала она, и легко отвечала на каждое предостережение.

– Не так просто забрать титул обратно, посланник. И как бы ни ненавидели меня прочие лорды, не обрадует их, если лишит меня император титула. Потому что стану я неприятным прецедентом для них, и знают они, что рано или поздно и их титулы могут попасть под угрозу. Ведь многим даровал земли покойный император.

Всё так же легко улыбалась она, словно не затрагивали мы в беседе серьёзные вещи.

– И сам император сейчас уязвим. И каждый из моих врагов и его враг тоже, потому как каждый из них мечтает встать на его место или не пустить на него другого. Поэтому всё чаще вижу я посланников от того или иного лорда, или целой клики, а то и от самого императора, потому что каждый теперь хочет получить меня на свою сторону. Поверьте, давно забыты уже те дни, когда многие обвиняли меня в убийстве. Сейчас моя дружба стоит очень дорого.

– Но всё ещё грозит вам суд, ибо не забыта ваша дружба с убийцей. Именно с убийцей вас представляли ко двору, и все видят в вас пособника.

– Однажды уже представала я пред судом, и судили меня влиятельнейшие иерархи. Хотели они осудить меня и сжечь заживо. Но думаю, знаете вы и эту историю, оттого лишь добавлю, что мало кто осмелится теперь на подобное.

– Однако многие хотели бы вас убить, и многие на это решатся.

– Ну что ж, – коснулась она рукою шрама в виде звезды, и в жест тот много чувства было вложено. И продолжила она, – пусть попробуют. Не так это просто, как кажется. Даже когда нага я, даже когда расслаблена, даже когда сплю. Потому что умирала я уже и вернулась и отомстила за это. И знают о том многие.

Знал и я, но всегда считал слухами. Теперь же, видя след от раны, что была у неё когда-то, засомневался, а услышав слова её, поверил ей, и не осталось у меня сомнения.

– Мне жаль, что более мы не увидимся, – вдруг сказала она. А потом достала из волос своих небольшой ножик, и срезала прядь, и отдала мне.

Поблагодарил я, и взял прядь, и сохранил, хоть и не поверил тогда, что не увижу её более, потому как встречи искать с ней я был намерен. Но, кроме того, удивило меня оружие, что прятала она всё это время в своих волосах. Ибо непростая сталь была в нём. И спросил я её тогда, откуда у неё сей дивный нож, но сказала она просто, что то подарок дядюшки, и не придавала она ему значения более, чем памятного подарка.

Тогда рассказал я ей, что нож этот не так прост, как кажется. Потому как сделан он из чёрной руды, а добывают её лишь в але. И секреты обработки её хранят тёмные кузнецы и ни одному другому народу, кроме алья, недоступны они. Оттого-то и напала империя однажды на аль, и основала там свою единственную в тех местах провинцию, ибо ценится очень эта руда и орудия из неё, но не вышло чего-то стоящего потом из тех деяний, и так и остался секрет спрятанным во тьме. И нож, что подарили ей, вещь дорогая и многим недоступная, что тот, кто может себе такое позволить, без сомнения, человек великий и благородный, ибо много чудесных свойств у такого ножа.

И слушала меня дева внимательно, а улыбка покинула её уста. И спрашивала она потом про руду эту, и ещё раз просила пересказать всё, что знаю я. И рассказал я ей всё, и, надеюсь, ценными были те знания, потому как безмерно был я ей признателен.

И вот вскоре разошлись мы, и как она и предсказывала, более не видел я её, о чём глубоко сожалею. Развела нас судьба, и разными направлениями пошли мы, я на гарц, она на аль. Но крепки те воспоминания даже и сейчас, когда опыт свой и знания передаю я в своих мемуарах детям своим, ибо надлежит им знать многое и понимать многих, дабы стать людьми великими и прославленными».

Гаир Хасэт Иррим III, Мемуары

Глава 1. Пробуждение

Снаружи раздался пронзительный визг, а анстар спустя, переполненная людьми улица уже тонула в гуле голосов, ржании лошадей и лае бродячих собак. На тракте всегда шумно, но такой какофонии не случалось очень давно. Через распахнутую настежь дверь звуки бесцеремонно вторглись в общий зал. Заглушая разговоры и звон расставляемой к обеду посуды, они сбили напев Мальтиры и заполнили каждый уголок гостиницы. В другой день дверь наверняка была бы прикрыта, спасая от громыхающих на ухабах повозок, гомона торговцев и переклички караванщиков. Но повисшие над городом облака так и не разродились маслянистой влагой дождя, а орей, пряный ветер гарца, не спешил уносить с собой духоту знойного дня.

Шум потревожил всех: постояльцев, ждущих своего пиршества, Мальтиру, певшую хвальбу полям, на которых, впрочем, мы ничего не выращивали, и других моих сестёр, что, как и я, были заняты расстановкой посуды. Все мы обернулись к двери, вглядываясь и ища причину столь внезапно возникшего переполоха. Лица постояльцев были напряжены, глаза обеспокоенно бегали, некоторые из них схватились за столовые приборы, кто-то уже сжимал нож для мяса, другой прятал в руках вилку, один даже положил ладонь на эфес меча. Все они были нездешние, и каждый из них привык проявлять осторожность в своих странствиях. Сёстры же переглядывались, не понимая, что могло произойти. У нас всегда было спокойно, имперский гарнизон крепко стоит на страже порядка. Бывает, конечно, пьяная драка, или два торговца не поделят колею, но разве будет от этого столько шума? Бывает и так, что известный скальд едет с мара, рассыпая многословные напевы. Вот прошлой весной, когда приехал Илирди Шёпот Эха, весь город просто на ушах стоял, а поэту едва удавалась выгадать время для сна и отдыха. Может и правда скальд?

Я была ближе всех к двери, а потому, с подносом чистой посуды, не иначе как в качестве щита, я пошла к выходу, чтобы, наконец, узнать, что же породило столько гама. Когда я выглянула наружу, сердце моё бешено забилось, руки задрожали, а голова закружилась, и поднос с грохотом ударился об пол. Впрочем, гвалт улицы заглушил звон бьющейся посуды.

Словно вытесанные рукой мастера из огромных каменных блоков, обтянутые на потеху кожей, оживлённые по чьей-то злой воле – вдоль тракта шествовали нэги. Выше людей, страшнее их, двигались они скованно, большими шагами. Дрожь забила по телу, когда одно из этих существ повернулось в сторону нашей гостиницы. Я не могла пошевелиться, замерла, словно сама была вытесана из камня. Каждый их шаг отдавался неведомой болью, будто комкая промежутки между ударами сердца, каждое их нарочито замедленное движение, казалось, притупляло и замораживало что-то внутри. Двигались они медленно, вот только шли – быстро. Мгновение спустя, чудовище потеряло всякое любопытство к гостинице.

Прикрыв глаза и глубоко вздохнув, я смогла унять дрожь. Что же это за существа? Чуть учащённое, но размеренное дыхание, напомнило мне, что я не истукан, и вполне могу двигаться, и, перешагнув через поднос, расталкивая осколки башмачками, я вышла во двор.

Нэги уже остановились. Небольшая площадка, где обычно устраивали представления заезжие цирки и театральные труппы, ломилась от людей. Лица многих были искажены страхом и сильным беспокойством, но лишь дети убегали, плача и крича, взрослые же присоединялись к толпе – такова сила любопытства в небольшом провинциальном городе. Мне и самой хотелось подойти поближе, узнать, что же происходит. Было страшно – страшно интересно.

Со мной кто-то поравнялся, и когда я, наконец, оторвала взгляд от нэгов, то увидела сестёр и постояльцев. Они смотрели немигающим взором на странных существ и выглядели ошарашенными, губы их дрожали, словно силились что-то сказать. Наверное, я выглядела не лучше, когда только выглянула наружу. Похоже, теперь все забыли и о заботах, и о еде, а привычный порядок треснул от прикосновения к нему этих чуждых гигантов. Вот и хорошо, можно пока не накрывать столы, мне бы очень не хотелось пропустить всё веселье, занимаясь такой глупой работой.

Краем глаза я заметила, что ещё кто-то вышел из гостиницы, обернувшись, увидела отца. Он что-то кричал, кажется, о разбитой посуде. Когда же, наконец, посмотрел на толпу и нэгов, то умолк, и направился к нам.

– Далнэги, – слова отца тонули в сотнях других, – они не опасны.

«Не более, чем впавший в спячку медведь». Кажется, именно так отец сказал себе под нос.

Среди нэгов – так обобщённо называли всех разумных существ, которые не вели свою родословную от людей – многие представляли смертельную угрозу. Большинство из них жило на але, и наводило ужас на приграничные провинции. Но они встречались также и на гарце, и на маре, и чем глубже в направление ты уходил, тем больше рисковал встретить кого-то из них. И вопрос всегда состоял в том, насколько безопасны те нэги, которых тебе «посчастливилось» встретить. Во всяком случае, так рассказывал отец. А ему, наверное, его отец и так далее.

– Кто они такие? – прокричала я папе.

– Их считают мудрецами, хранителями ещё той, древней мудрости. Хоть они и не подданные императора, им разрешён проход почти во все города и деревни. Редкое право для нэгов, впрочем, есть и другие нэги, с кем заключён похожий договор. В любом случае, пользуются они своим правом, только если случилось что-то очень значимое.

– Так интересно!

– Знаете что, хватит здесь толпиться, давайте в дом! Мальтира! Собери сестёр, и накройте, наконец, нам обед!

Но я уже убежала, не дожидаясь, пока отец снова обратит на меня внимание. Я протолкнулась сквозь толпу поближе к этим существам. Далнэги, значит! Чего же они хотят?

Сначала ничего не происходило, зато я смогла лучше их рассмотреть. Выглядели они довольно жутко, как шутка природы, камни, обтянутые кожей! А кроме того, на спине у них были голубые светящиеся узоры. Вот бы мне такие! Утончённые линии на руки и ноги, глядишь, тогда не пришлось бы часами мыть посуду, такую-то красоту нужно беречь.

И вот когда, казалось, весь город собрался вокруг чужаков, а те аккуратно выстроились в подобие линии, их главный, наконец, заговорил. Слова его были подобны кипящей воде, вырывающейся из чайника, да приправленной изрядной долей грохота. Толпа вокруг них то́тчас же отпрянула назад, а затем благоговейно замерла. И я была среди той толпы.

Вряд ли кто-то понял, что говорил далнэг, чужд и непонятен был его язык, и далёк от наречья духов, которое использовали на маре. От звучного языка империи он отличался ещё больше. Кто-то из толпы прокричал им, что ничего не понял. Но и далнэги, видимо, не знали наш язык. Ещё пару раз, грозно проревев, словно взывая к чему-то, далнэг, видимо, понял тщетность своих попыток. Прочие существа окружили его и стали что-то говорить, причём, на каком-то более мягком и приятном диалекте, который, правда, был столь же непонятен, как и их громогласные призывы.

В толпе обсуждали друг с другом происходящее, кто-то пытался заговорить с далнэгами, что перестали участвовать в их обсуждении, я же вслушивалась в слова незнакомой речи, пытаясь хотя бы на крупицу приблизиться к пониманию, зачем же они пришли и что ищут среди людских поселений. Я была готова биться об заклад, что в каждой деревне, в каждом городе или форте, что встречали они на своём пути, было у них то же самое, что и здесь. Знали ли они сами, что ищут?

Чем больше слушала я их слова, тем более знакомыми они мне казались. Словно знала я эту речь, словно когда-то даже говорила на ней. Безумное утверждение! Странное, глубинное чувство, что что-то будто прорезалось в моей памяти… как сон? Быть может, снилось мне такое существо? И говорило оно со мной, а я ему даже и отвечала, и понимала тогда, во сне, что же всё это значит. А сейчас я помнила ровно одно слово: Г`Акор? Но его значение ускользало от меня.

Существа казались разочарованными. Видимо, не смогли они найти у нас то, что искали. Двое из них всё ещё пытались наладить контакт с теми из толпы, кто не боялся, и тоже пытался говорить с ними. Был там даже какой-то учёный муж, казалось, знал он много языков, да только кроме нужного. Он выглядел не менее разочарованным.

Ну что ж, я решила попытать удачу, а заодно и блеснуть знаниями единственного слова на их языке перед ученым. Почему бы и нет? Может быть, ищут они себе королеву, а я смогу, наконец, найти достойное место в этой жизни. Знаю, некоторые живут и хуже меня, но работать в гостинице, не предел мечтаний. Особенно когда мечтаний много, а каждый бард, скальд и менестрель на каждое твоё подбрасывает ещё пару.

Когда я пробилась к тем двум существам, что ещё пытались найти общий язык с людьми, к ним подошёл их главарь, и сказал что-то непонятное, но однозначно это было «Да не тратьте зря время!». Это просто читалось у него на лице, каким бы каменным оно ни было. Втроём они отвернулись от нас, и уже собирались двигаться дальше, со своими сородичами, когда я, наконец, улучила момент, и крикнула что есть сил «Г`Акор!».

Всё мигом поменялось. Эти трое, с какой-то безумной и ужасающей грацией обернулись ко мне, их огромные руки выцепили меня из толпы в воздух и тут же поставили на землю, чуть поодаль, возле отвесной каменной стены. Всё случилось так быстро, что я даже не успела испугаться. Они окружили меня, и их главный начал чертить на стене какой-то знак прямо своим окаменелым пальцем и что-то твердить мне, а я и слова не понимала. Что они от меня хотят? Я же просто…

И тут, словно нечто обняло меня сзади и заговорило. Это была прекрасная женщина, я чувствовала её необычайную и необычную красоту, чувствовала исходящий от неё свет, который, конечно, был чем-то иным, что было лишь подобным свету. Она была бестелесна и не была человеком. Не бывает столь совершённых, столь прекрасных людей, это было подобно яркому образу, ощущению, разлившемуся по всем моим чувствам. Она говорила на родном мне языке, и рассказывала историю о драконе, пробуждая подобия видений поверх моего восприятия. Те словно бы иллюстрировали мне историю того самого дракона, о котором шла речь. Спавший вдруг барьер непонимания удивил и обрадовал меня настолько, что поднявшаяся волна эмоций прервала череду образов, а я, прервав рассказ женщины, спросила её, откуда она знает наш язык. Лишь много позже я поняла, что это, наверное, был самый глупый вопрос в моей жизни. Но женщина не обратила внимания на мои слова, она сказала, что не это сейчас важно, и что я должна очень внимательно её слушать. И я слушала. Слова её были лишь просьбой, но обладали силой приказа.

Казалось, я знала, что делать. Словно память, связанная не с повседневными делами, а с чем-то совершенно иным, бережно хранила сокрытое, до поры, знание о действиях, которые словно негде и нечем совершать, но которые возможны. Отдавшись интуиции, я слушала рассказ пришелицы, и, словно проникала всё глубже и глубже в него. В образы, поглощавшие меня. Мир словно таял, истончаясь, а представление о реальности билось на осколки, которые, казалось, никогда уже не удастся собрать вместе. И вдруг после очередного её слова вокруг раздались крики ужаса, а огромный чёрный дракон начал разворачиваться из меня, словно он был сложенным когда-то куском пересушенного пергамента, и теперь расправлялся и превращался в живую кожу. Это было странное чувство, ощущать себя свёрнутым, сжатым, а затем разворачиваемым и оживляемым неведомой силой – всё это я чувствовала вместе с ним, как и многое другое.

Он не был в полной мере материален, он ощущался иллюзией, образом, духом, но первый же удар его крыльев поднял такую бурю, что повалил нескольких далнэгов – этих гигантов! Меня замутило. Дракон рванул в воздух, а я словно кукла на верёвочках взлетела вслед за ним. Видимо, я потеряла сознание от потрясения.

Когда я открыла глаза, мы были уже в другом месте – около отвесной скалы в полудне пешком от города. Дракон всё ещё разворачивался из меня. Казалось, он был сложен такое количество раз и столь скрупулёзно, что теперь потребуется немало времени, чтобы это произошло. Но я так и не услышала ни одного писка анстар в часах, висевших у меня на шее. И, хотя моё сердце бешено колотилось, прошло не больше тысячи ударов, прежде чем всё закончилось. Я висела на крыле дракона.

Дракон опустил крыло, и я почувствовала, как последняя его часть покинула меня. Теперь я лежала, не шевелясь, на песке и камнях, но понимала, что отлежаться не получится. Наконец, я набралась смелости, села и взглянула на него.

Не знаю, видела ли я его, или только чувствовала. Словно тьма размером с целую гору пронизывающе смотрит тебе в самое сердце. Смотрит жёстким, если не злым, взглядом. Должно быть, он был порождением алья.

Казалось, он заговорил, но это был не звук, это было настойчивое вторжение в мой скрытый внутренний мир, оберегаемый и лелеемый, запертый и недоступный для всех кого я знала. И там рождались ни слова, но понимание. Он не был порождением алья, он даже не был частью этого мира – что бы это ни значило. И он ясно дал понять, что мне от него не укрыться и не спрятаться. Сказал ждать, а затем улетел, не подняв и песчинки мощным взмахом своих крыльев. Словно призрак исчез из восприятия и всё. Я так и сидела разинув рот. Всё это и правда случилось?

Король 1. Знакомство с Демоном

Это был замок, выстроенный в пространстве пустоты – монумент древнего мастерства древней расы. Он был похож на лабиринт – множество комнат на множестве этажей, погруженных в тёмную, таинственную атмосферу иной реальности. Чем-то он напоминал мне шахматную доску. Его комнаты были выполнены из тёмного, гладко обработанного камня. Стены были толщиной не более ладони.

Путаясь в переплетениях зал, мы двигались наверх, в главные покои замка. То и дело встречались стражи, в прекрасной, со множеством деталей, одежде. Они производили впечатление пешек, неотъемлемого элемента любой шахматной партии. Прекрасные, в блестящих чёрных нарядах, невысокого роста.

Как и любые пешки, они не представляли большой опасности: были медлительны, двигались словно неживые, управляемые чужой волей, статуи. Не столь проворные – они не могли причинить нам вреда, мы легко уворачивались от ударов их пик и неслись дальше, вглубь коридоров замка.

Комнаты были похожи одна на другую, они сливались в памяти, путая, но это и помогало нам. Запутавшись в переплетениях одного этажа, можно было вдруг оказаться в переплетениях другого, который находился существенно выше – а значит ближе к нашей цели.

Сколько времени это длилось, сложно сказать. Разве есть время в подобном месте? Разве оно хоть сколь бы то ни было связано с обыденным его течением? Нет, это было подобно сну сознания, не было ни времени, ни ощущения себя, ни внимания, были лишь ощущение замка, притупленный азарт безумной гонки и намерение, ведущее нас дальше к нашей цели.

Мы почти добрались до вершины замка, когда стали попадаться более серьёзные противники. Ими оказались ловкие и быстрые стражи, гораздо выше предыдущих «пешек». Худощавые и ещё более прекрасные. Одеты они были в чёрные отделанные золотом одежды, их костюмы были столь же замысловаты: множество складок, кромок, различных непонятных декоративных элементов. Другие, кто шёл со мной, остались разбираться с ними, я же и ещё двое, отправились в покои Королевы.

Мы поднялись к ней на безупречно выполненных лифтах. Она ждала нас – величественная, выше всех своих слуг, более живая и властная. В чёрном платье, с отделанной белыми ромбами юбкой. Её сопровождали двое чёрных как смоль стража, почти с неё ростом, с длинными, столь же чёрными, как и они сами, копьями. Они не блестели подобно ранее встреченным нами стражам. Эти поглощали весь свет вокруг. Матовые, грозные.

Мы схлестнулись с ними. Друзья мои занялись стражами, их бой завораживал – множество ударов, сверкающая сталь, опасные узоры чёрных копий.

Мне же достался почётный и сложный поединок. Её удары были тяжёлыми, поглощающими волю и силы, но она не сразу разбила меня. Постепенно, с каждой атакой, она разрушала само моё естество. Я был подобен яйцу, чья скорлупа трескается, повинуясь неотвратимым ударам. Друзья уже лежали мёртвыми к тому моменту, а стражи стояли ровно, и совершенно не двигаясь, когда её острый меч пронзил меня.

Замок продолжал стоять, в этой полутьме, среди беспамятства и глухой тишины. Его взятие провалилось, чего, впрочем, всё и ждали. Но мы добились другой, гораздо более важной цели.

Воительница 1. Закат нового мира

Пыльная улица покрывалась сумраком вечера. Во тьме тонули очертания разрушенных зданий.

Их было пятеро, все альфа, совсем одичали в этой непрекращающейся войне. Со стороны заходящей звезды крался Автоматический Интеллект (АИ). Я ощущала и его, и альфа уже полчаса, все они вышли на охоту, альфа за тем, что можно стащить, АИ охотился вообще за всем живым.

Сначала их встреча была невероятна, АИ двигался дальним курсом, я улавливала его на краю восприятия: несколько часов пешком. Альфа, которых тогда еще было шестеро, шастали в другой стороне, в отдалении, возмущая эфир полубезумными всполохами гамма-поля. Встреча была невероятна, пока шестой альфа не подорвался на мине. Так их стало пятеро, а отголоски взрыва, далеко прокатившегося по полупустынной местности, привлекли незваного гостя. АИ тут же взял след, быстрый, проворный как зверь – через полчаса стало ясно, что альфа попали, и он выйдет прямо на них.

АИ несложно заметить, если знать, что искать, и если это не военный АИ. Этот был гражданский, их я больше всего не любила… когда началась война, у меня тоже был АИ. Он пытался убить меня, когда я принимала ванну…

Альфа были не готовы к молниеносной атаке машины, двоих она разорвала на месте, один успел ударить ее чем-то вроде самодельного топора, прежде чем и его постигла та же участь.

Я открыла глаза, снизила скорость восприятия вдвое, от моего тела скользнул всполох энергетического импульса, он был похож на плеть, и хлестко рубанул по системам АИ, секунду спустя все были мертвы – мощный взрыв развернулся огненным цветком в отдалении, привлекая новых охотников, отпугивая прочих жертв.

Пришло время возвращаться. Еще одна лаборатория, еще одно погружение и ничего, никаких ответов. С чего все началось? Откуда пришла эта война?

Дома было тепло, горел очаг с миниатюрной звездой – простой шар плазмы, приятно мерцающий сквозь защитный энергоэкран. Муж сидел на кресле и что-то читал, наверное опять работает над проблемой обучения.

– Как погуляла? – улыбнулся он, не поднимая взгляда от книги.

– Ничего не нашла, – сетовала я, – представляешь, в лаборатории было пусто, когда все случилось, они делали ремонт, или что-то вроде, никаких следов. Стольких трудов стоило туда попасть, и тут такое. Зато я убила АИ и пару альфа заодно, диких, конечно, – оправдываясь, – взрывом зацепило. А как твоя работа?

– Все еще слишком сложно. Пробую использовать книги, но это слишком медленно.

Муж работал над проблемой обучения. Уже давно знания научились писать сразу в человека или сознание другого существа, но сами по себе такие данные были… искусственными. Записать такие данные в десять разных детей и получится десять одинаковых унифицированных, однотипных реакций, мнений, ответов на вопросы.

Но раньше, после записи шел тренажер – специальная машина, имитирующая множество ситуаций выбора, каждый из которых противоречив, уникален. Запись не давала ответов что делать, и таким образом, загруженная модель обкатывалась, приспосабливалась под сознание, сложные задачи и становилась частью человека.

Без тренажера люди становились слугами модели. Том пытался решить эту проблему, проблему сложных выборов, пытался найти эффективное решение в условиях разрухи.

«Жаль никто не догадался спасать тренажеры – теперь сетовал он, – тогда всем казалось, что шлемы записи более важное устройство, и вот, у нас их сотни, и ни одного тренажера».

– Ничего, ты справишься, и, не побоюсь это сказать: спасешь мир!

Том заулыбался, и наконец оторвался от книги. Наши взгляд встретились, а в наших дельта-полях усилился ток.

– Что ты хочешь на ужин, любимый?

– Что-нибудь красивое, но только в этот раз съедобное, ладно? – он продолжал улыбаться.

– Ладно, – протянула я, и ушла к материализатору.

Готовила я плохо, как только Том с этим мирился? Дурацкая фиговина, материализатор, издевался над любой пси-моделью, которую я в него загружала. Стандартных программ у него не было, чудо, что он вообще работал – много техники сгорело в войну из-за слишком сильного излучения, а у этого только потерло программы. Сети больше не существовало, и его теперь вряд ли восстановишь.

Приходилось представлять, а это не просто. Представить точную альфа модель блюда, фактуру, вкус, цвета, питательность, состав – не удивительно, что нормальные люди пользовались программами. И это я молчу о том, что для здорового питания еще нужно представить бета- и гамма-поля. Том, еще, постоянно издевался, когда ему надоело есть наполовину безвкусную, аморфную кашу из основных питательных веществ, он стал просить «чего-нибудь красивого». В прошлый раз вышел торт в виде мраморной статуи богини, собственно это и был мрамор, покрытый кое-где цветочками крема, когда мы попробовали его разрезать – бились в истерическом хохоте от моего кулинарного мастерства. В результате поставили на камин – вышло красиво.

Глава 2. В плену

Когда дракон улетел, я грохнулась на землю совершенно без сил. Сердце все еще бешено колотилось, но ужас от его присутствия понемногу таял – кажется, я легко отделалась. Кто знает, чем питаются эти драконы? Я слишком тощая, и наверняка пришлась бы ему не по вкусу, но вдруг он все равно решил бы попробовать. С такой пастью и на один зубок попасть было бы фатально. Как он только умудрился из меня вылезти, он же размером с гору!

Чем меньше ужаса оставалось во мне, тем хуже мне становилось. Кажется, тело, преодолев сложную ситуацию, решило отомстить мне вдвойне за все, что произошло. Вот я смотрела на облака, и все было хорошо, а прошло мгновение, и облака начали сначала двоиться, потом троиться, а потом все так поплыло, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Я попыталась снова сесть, но руки настолько сильно тряслись, что опереться на них было невозможно. С ногами тоже все было непросто, я даже пошевелить ими не могла. Вернее, все что я смогла, это подтащить мои бедные усталые конечности к животу, и сжаться в комочек. Меня все еще тошнило, но спать хотелось сильнее – сил совершенно не было. А потому я провалилась в сон, и беспокойства тела оставили меня в покое.

Я помню, мне снилось много снов, но смысла в них было мало, какие-то непонятные, если не сказать бредовые мотивы, помню, что все они были пронизаны беспокойством. Затем явился холод – еще один герой моего сна, который затопил все мои чувства, и я стала подобна ледышке. Так, наверное, прошло сна три или четыре, а затем я вновь почувствовала тепло. Было так хорошо, но почему-то неудобно. А потом вообще в голове стало что-то бить, и сквозь сон я стала чувствовать, что моя голова сейчас словно расколется. Когда я еле разлепила глаза, теплый свет огня проник в них, ослепляя. Картинка, что проникла следом, была еще такой странной, пол был вверху, а всполохи огня бросались вниз. Так странно!

Когда же я немного пришла в себя, то поняла, что нет ничего странного в том, что я вижу, просто, похоже, я вишу кверху ногами. Руки мои были связаны друг с другом и оттянуты к полу под углом. В итоге, всем своим весом я болталась на левой ноге, обвязанной под коленкой и подвешенной к высокому потолку, правая же нога на еще одной веревке была отведена куда-то в сторону. В рот мне заботливо натолкали ткани, так, что я еле могла дышать, не то, что кричать. Ко всему прочему я обнаружила, что, похоже, осталась совершенно без одежды. Кровь приливала к голове, в висках били барабаны. Наконец, начал появляться страх. Сначала сознание было еще слишком сонным и усталым, чтобы понять, что к чему. Теперь же стало ясно – я опять попала в неприятности. Но кричать и вырываться, что оказалось одинаково бесполезно в моем положении, я начала, только когда увидела, кто меня связал.

Это был огромный, чуть ли не в два раза выше меня, нэг. Выглядел он ужасно, весь покрытый свалявшейся черной маслянистой шерстью, совершенно мерзкий. С одной огромной глазницей на искаженном, похожем на человеческое, лице, с двумя сросшимися глазами в ней. Из его пасти вверх и вниз торчали здоровые клыки – не оставалось сомнения, чем он может питаться. Мы находились в каком-то подобии хижины, увешенной вениками сушеных трав, освещаемой скудным очагом, находившимся посередине земляного пола – его-то я первым и увидела, когда очнулась. Он сидел у дальней стены, частично сокрытый сухоцветом и тенями. Смотрел на меня, не моргая. Воздух, гонимый огнем очага искажал его черты, от чего чудовище казалось еще страшнее.

Когда я начала вырываться и кричать, нэг неторопливо подошел, опустил свою огромную волосатую ступню прямо мне на подбородок, так, что когти, торчавшие из пальцев, впились в горло, а я подумала, что моя голова сейчас оторвется от такого нажима.

Он прохрипел:

– Человек быть тихий. Дух сказать помочь хороший человек. Громкий человек. Плохой человек. Съесть плохой человек. Не надо помогать.

Мои попытки вырваться закончились, как только я почувствовала его когти на своей шее. К тому же он почти передавил мне дыхание, от чего я не смогла бы издать и звука, даже если бы очень хотела. Стало безумно страшно, я ничего не могла поделать с тем, что происходит. У меня осталась лишь дрожь, бившая тело, и слезы, лившиеся из глаз. Меня начала поглощать безысходность.

Казалась, прошла вечность, прежде чем нэг убрал лапу. Я закашлялась, пытаясь отдышаться, поганая тряпка пыталась добить меня, мешая дышать. Он отошел в сторону, поднял небольшой котелок, поставил его на очаг. Влил в него какой-то жижи из меха, который нашел неподалеку. Вернулся ко мне.

Резким ударом лапы вогнал коготь глубоко мне в левое бедро, чуть выше колена, затем так же быстро выдернул его. Я взвыла от боли в свой кляп, скулила и плакала, чувствуя, как горячая кровь бежит по ноге к промежности, оттуда стекает к животу, затем по ребрам ниже к груди и руке. Нэг приставил деревянную чашу к моей подмышке, чтобы собрать струящуюся кровь.

– Хороший кровь. Украсить корни. Поить древо.

Я не хотела верить, что это все происходит со мной, пыталась зажмурить глаза, пыталась проснуться, пыталась убедить себя, что все это ненастоящее, но острая боль и ощущение стекающей по коже крови, не давали мне забыться. Особенно последнее. Осознание, что это моя кровь жаркой струйкой сбегает вниз, покидая тело, и полная беспомощность сводили с ума.

Когда чаша наполнилась, нэг, удовлетворившись, поднялся. Затолкал какой-то сгусток мне в рану, обложил чем-то, и перевязал. Остатки кровавого ручейка стекали по руке и капали на пол.

После этого он вернулся к котелку, влил мою кровь в него, и стал неторопливо помешивать. От всего того ужаса, что я испытывала, я начала проваливаться в забытье, чувствуя, что того гляди потеряю сознание. Нэг и это заметил, вырвав меня хлестким ударом непонятно откуда взявшегося в его руке хлыста, оставив горящий след от таза к груди. Я содрогнулась от удара всем телом, он же взревел:

– Смотри!

И я смотрела, смотрела, хоть глаза застилала пелена слез, стекавших по лбу и терявшихся в моих вьющихся волосах.

Закинув несколько сушеных трав, он снова помешивал свой отвар. Затем расцарапав себе ладонь, влил в него немного своей крови. И опять стал мешать. Затем протиснулся за меня, распахнул дверь на улицу, и вышел. Меня обдало леденящим холодом, волоски на всей спине вздыбились. Когда он вернулся, вновь обдав меня ледяным ветром с улицы, он словно принес с собой тьму. Та разливалась, укутывая меня со спины, подобно облаку, укутывающему вершину горы. Когда он протиснулся мимо меня так, что я снова его видела, я поняла, что это такое. Это был черный огонь, или огонь аля.

Раньше я только слышала о нем. Словно глубоко на маре есть целая тропа, ведущая к вершине одной из гор, путь на которой «освещает» черный огонь. Никто не знал, куда ведет тропа, а те немногие смельчаки, что решили попытать удачу и выяснить это, так и не вернулись. Я всегда думала, что это сказки.

Нэг воткнул горящую черным огнем головешку в очаг, и комната тут же утонула во тьме. Но это была странная тьма, я словно видела сквозь нее все, что происходит. Хотя цвета и стали лишь собственными подобиями, а мир вокруг плыл и постоянно менялся, все же, я быстро стала понимать, что к чему.

Чудовище вернулось ко мне, оно вынуло большой тесак для мяса из-за пояса, тесак явно был людской работы, и когда-то принадлежал такому же несчастному, как и я. Я решила, что мне конец, но когда он нанес удар, я только с болью ударилась об пол. Он перерубил разом обе веревки, что растягивали и удерживали мои ноги в столь неудобном положении. Мои руки все еще были связаны, а веревка от них шла к вбитому в пол колу. Нэг, отошел, явно не собираясь освобождать меня дальше, и сел с той стороны огня. Я отползла к стене, забившись между ящиками недалеко от выхода, прижав руки и ноги к груди, и, наконец, вынула кляп изо рта.

Он заговорил:

– Вкусный кровь, важный кровь. Нельзя есть. Хочется. Дух говорил помочь. Дух сказал непослушный человек вкусный человек.

Он перелил содержимое котла в большую миску, и протянул мне. Я сидела, боясь пошевелиться.

– Пить! Ты пить! Если ты не пить. Я тебя убить съесть. Пить все.

Я поняла его слова. Делая неимоверное усилие, чтобы не расплакаться снова, я вытянулась, и взяла своими связанными руками из его лапы злополучную миску.

Пока я пила это отвратное зелье, он продолжал кричать, чтобы я выпила все. И я пила. В какой-то момент, у меня кончились силы, посудина выпала из моих рук, и покатилась куда-то. Я уже не видела. Я упала. Моя спина изгибалась, словно натянутый лук, тело били конвульсии, руки и ноги судорожно дергались. Это была приятная боль, очищающая. И с каждой конвульсией боли становилось меньше, а удовольствия – больше. Я словно превращалась в огромный шар наслаждения, проваливаясь сквозь видения вглубь изнанки своего сознания. Я уже не чувствовала тела, я падала вниз, в океан копошащихся существ. Казалось, они сношаются друг с другом, преумножая каждый миг свое и без того ужасающее количество. Я нырнула в них, стала частью этого безумного океана, и это последнее, что мне запомнилось. Затем наступило забытье.

Очнулась я на заре. Посреди знакомого леса, недалеко от дома, в котором мы жили давно, еще с матерью. В мокрой от росы одежде. Казалось, это был какой-то ужасный сон, я очень надеялась на это. Но потом, я увидела свои запястья, со следами от веревки, и надежда растаяла.

Я вскочила, спустила штаны, и задрала рубаху, чтобы себя осмотреть. Бедро было перебинтовано и немного ныло, от пропитавшейся кровью ткани вверх шел запекшийся след. С левой стороны таза, рассекая живот к груди, шла красная полоса. Это точно был не сон. Я со страхом проверила себя, с облегчением обнаружила, что все еще не тронута. Значит все, что я испытывала, было лишь в видениях. Я отпустила рубаху, та опала, прикрывая наготу, натянула штаны обратно. Самое подходящее время себя пожалеть, разреветься, упасть на землю и плакать. Но я боялась. Я стала аккуратно осматривать местность вокруг. Что если это существо еще здесь? Что если оно за мной наблюдает? Путь сюда – не близкий. От того места, где меня оставил дракон я бы шла половину дня. Все, что со мной случилось потом, было уже ночью. Там было гораздо холоднее, значит, мы были глубже в направлении мара. Возможно, я проснулась почти сразу, как оно ушло. Возможно, оно вообще не уходило.

В прошлый раз, я попала к нему в лапы, когда без сил свалилась, вместо того, чтобы убираться подальше от того места. Я не могла совершить той же ошибки еще раз. Я побрела к бывшему дому, собирая всю свою волю, чтобы не свалиться без чувств.

Глава 3. Возвращение к корням

Лес был тихим, замершим, это настораживало и пугало. Я шла аккуратно, стараясь как можно меньше вставать на направление аля – мне и так хватало неприятностей. Самое неудобство, помимо пронзающего влажную одежду ветра, было в том, что кратчайший путь к хутору, где мы раньше жили всей семьей, а теперь – только брат с сестрой, да дядя – был как раз в направлении аля. Всего пять или шесть анстаров по прямой, и я была бы у своей цели. Но только дурак осмелится так идти, по крайней мере, если идет в одиночку. И вот я запутывала свой след так, чтобы компенсировать влияние направлений, и не дать силе аля затянуть меня в новые беды и подвергнуть очередной опасности. Кажется, мне это удалось – анстаров через восемь я услышала трели птиц, а еще через десять или двенадцать – смогла выйти к хутору.

Когда я увидела родные дома, то чуть не расплакалась от счастья! Наконец-то, кошмар заканчивался. Кажется, я слышала мерные удары молота о наковальню в кузне дяди Бейнома. Это воодушевило, придало мне сил и я побежала, хоть все еще и чувствовала себя безумно уставшей.

Во дворе кузницы я встретила дядю, увидев меня, зареванную, взмыленную, он ахнул от удивления.

– Артапен? Как ты здесь вообще оказалась!

Я просто бросилась ему на шею и начала реветь. Через анстар он отстранил меня, пытаясь понять, что произошло. Заметив следы от веревки на руках, он стал задавать еще больше вопросов, но я не могла говорить, ревела и обливалась слезами, все, что я могла, это всхлипывать и выть.

Дядя легко подхватил меня на руки – уверена, я весила меньше самого большого из его молотов – и я прижалась к нему, наконец почувствовав себя в полной безопасности. Только я совсем забыла, что дядя – человек действия. Он поднес меня к огромной бочке с водой, в которой закаливал сталь, и сбросил в нее, не поведя и бровью.

Я, конечно, не ожидала такого поворота и нахваталась ртом воды прежде, чем смогла вынырнуть. Надо отдать должное дяде, ледяная вода отрезвила меня мгновенно.

Откашлявшись, я посмотрела на него с укором, он же ухмыльнулся и спросил:

– Ну что, пришла в себя? Вылезай, и расскажи, что, аль побери, с тобой случилось!

Пока я выбиралась из бочки, устроила ему настоящий потоп – залила все вокруг нее и размесила землю в грязь. Из кузни вышел брат, присвистнул, посмотрел вопросительно на дядю, а потом просто стоял и ждал, что будет дальше.

Наконец, я предстала перед ними в полный рост, вся мокрая, дрожащая, с волосами облепившими лицо, по коленки в грязи и очень недовольная.

– У, сестренка, из тебя сейчас можно молнии высекать, – хохотнул брат, а я даже не успела разразиться какой-нибудь бранью на его слова, потому что по знаку дяди, тот удалился, и молот вновь зазвенел в кузне.

– Ну что, дева лужи, пойдем, потолкуем, – иронизировал дядя.

И я поплелась за ним к входу в дом. Мы вошли в переднюю, он усадил меня на колоду, а сам удалился в комнату. Вернулся со шкурой, которую протянул мне, затем сел напротив, на небольшой табурет и молчал, ожидая, когда я закутаюсь потеплее.

– Рассказывай.

И я рассказывала, все, что помнила, даже то, во что до сих пор не могла поверить. Выражение лица дяди изменялось, сначала была улыбка, потом недоверие, потом удивление, потом озабоченность, кажется, на глубокой озабоченности все и закончилось. Когда я завершила рассказ, слезы вновь текли по щекам, но я уже не ревела как маленькая.

Дядя никак особенно не прокомментировал мою историю, но было видно, что он глубоко задумался. Он попросил показать рану, чтобы проверить, требует ли та ухода. Я сконфузилась, потому что не любила носить панталоны и перевязи, мне это всегда казалось неудобным, особенно в жару, да и снимать вот так вот перед кем-то штаны в зрелом возрасте мне не доводилось. Я закуталась сильнее в шкуру, и стянула мокрую ткань до колена. Дядя тут же разрезал бинты поясным ножом, и стал аккуратно отделять прилипшие из-за крови тряпки. Ощущения были неприятные, каждый крохотный волосок, влипший в запекшуюся корку, отдавался болью. Когда бинт, наконец, был снят, раны мы не обнаружили. В месте, куда ночью мне вонзился коготь, было лишь маленькое пятнышко светлой кожи. Это было странно. Может быть, нэг не так уж и сильно меня ранил, просто я слишком нервничала и нарисовала себе самую ужасную картину. Впрочем, бинты были все в крови, да и даже самая маленькая царапинка не зажила бы так быстро. Все это не сходилось.

– Похоже, раны заживают на тебе как на лисге, – прокомментировал дядя Бейном.

Влезать обратно в мокрые ледяные штаны было очень неприятно. Видя, как я продрогла, дядя решил организовать для меня баню. Сначала я думала возразить, потому что валилась с ног и очень хотела уже плюхнуться в кровать, но я так продрогла, что запросто могла свалиться с жаром. Да и я вся была в грязи после инцидента с бочкой, смыть землю, прежде, чем залазить в кровать показалось мне хорошей идеей. Так что вскоре я смогла отогреться, как следует вымыться и немного успокоиться.

В предбаннике меня ждала одежда Гильли, еще одной моей сестры, самой старшей из нас, которая жила с дядей и занималась ювелирным искусством. Из одежды мне досталась простая блуза и непритязательная юбка, зато чистые и пахнущие весенними цветами. Я искренне отблагодарила её про себя, и была очень счастлива, что не придется снова натягивать на себя ледяную одежду.

Дядя настоял, чтобы я немного пожила у него. Гостевой домик, куда он селил богатых заказчиков, сейчас пустовал, и он разрешил мне там хозяйничать. Я была рада задержаться в родных с детства местах, особенно учитывая, как я боялась возвращаться в город. Кто знает, что меня теперь ждет после всего произошедшего.

Как только я добралась до кровати, то упала на нее камнем и тут же провалилась в сон. Наконец, пришло забытье, поставившее точку в моих злоключениях. Здесь, рядом с близкими мне людьми, я чувствовала себя в безопасности и могла наспаться вдоволь.

Но, как оказалось, мои злоключения не закончились. Я провалялась в бреду несколько дней и ночей, а после того, как очнулась, жар оставил меня только на пятое утро. Дядя даже обращался к городскому знахарю, чтобы тот сварил мне лечебное зелье.

Худо-бедно я шла на поправку, жизни моей уже ничего не угрожало, осталось перестать кашлять и исходиться, в буквальном смысле, соплями. Понемногу я стала вставать, и даже промыла и вычесала засалившиеся волосы. Когда дядя пришел поговорить со мной, я как раз заканчивала с гребнем.

– Ну что, малышка, как ты себя чувствуешь сегодня?

– Да я уже полностью здоров… – и тут я предательски закашлялась.

Дядя расхохотался.

– Ну да, ну да! – все еще смеялся он. – Я пришел поделиться новостями. Хотя все так странно, что я даже не знаю, с чего начать.

– Начни хоть с чего-нибудь, – подбодрила я его.

– Ну, хорошо, в общем, после твоей истории, я собирался заглянуть в Малтарэт и узнать, как там обстоят дела. А тут ты еще свалилась с жаром. Ну, думаю, двух зайгов одной стрелой поражу! И разведаю, и к знахарю заскочу. Пришел, я значит, туда. Спрашиваю, вроде, лихо какое у вас произошло. Нэги приходили. А мне никто ничего толком сказать не может. Сначала я решил, что может сор из избы выносить не хотят, но, ни один трактирщик, ни один бакалейщик, даже не напрягся от моего вопроса. Никто и капельки не занервничал, как если бы что-то скрывал. Ничего такого.

– Да не может быть, там же весь город собрался, разве что караульных с ворот и таможни не было!

– Я говорю как есть. Все, как ни в чём не бывало. Ну, тут я подумал, может ты приукрасила чего, пошел, значится, к брату. Захожу, спрашиваю, мол, что у вас тут приключилось, где Артапен. А мне и там никто сказать ничего не может. Как будто про тебя никто и не знает. Говорю Антару, где дочь твоя младшая, Артапен, а он только отмахивается и говорит, что ты мне червей на уши сыпешь, вон моя младшенькая, Зочка, ты видно, старый совсем из ума выжил, не было никакой Артапен. Хоть стой, хоть падай. Опросил я и всех твоих сестер: Мальтиру, Коньару, Силлис, Вигу и Зочку. Все одно, как будто тебя и не было.

Слушая его, я молчала, не зная, что сказать. Казалось, дядя шутит, и сейчас он скажет, что все это неправда, и как он здорово меня разыграл. Вот только, с каждым новым словом лицо его было все серьезней, и развеивать шутку он не спешил.

– Ну, значится, бросил я свои расспросы, понимая, что ничего этим не добьюсь, да и подумать надобно, что все это может значить, ну и пошел к знахарю. Прихожу к нему, объясняю, что де, племянница у меня в жару и бреду валяется, дай зелье какое, чтобы быстрее на ноги поставить. Ну и пока старец Гелер готовил мне зелье, я там разговорился с его единственным пациентом, который почивал прямо на входе на импровизированной лежанке, но я его своим визитом разбудил. Ну, так вот и выяснилось, что он все про дракона-то помнит и разумеет, и вопреки или благодаря тому, что сильно ударился головой, отброшенный неимоверным ветром, поднявшимся от взмаха крыльев, похоже остался единственным в целом городе, кто хоть что-то запомнил. Остальные же только головой трясут, когда он об этом заговаривает, и причитают, что видать сильно старик головой ударился, раз такую чушь мелет.

– Ну, вот такая история, – продолжил дядя, не дождавшись от меня реакции.

– Значит, все это был не сон… – еле смогла я из себя выдавить.

– Похоже на то, дорогая. Вот только как тебе теперь быть, даже не знаю. Живи у нас, сколько захочешь, конечно, ты наша семья, но что можно поделать с твоим отцом и сестрами, не представляю. Может, если они тебя увидят, хоть что-то вспомнят. Не могли же они свою родную кровь и все те годы, что вы жили вместе вот так разом забыть.

– Если честно, я даже не знаю, хочу ли я, чтобы меня вспоминали. Вот вспомнят они меня, а потом и весь тот ужас, который случился, когда появился дракон. Да и если они смогут вспомнить, вдруг и другие вспомнят. Что могут сделать со мной тогда? Засунуть в темницу? Отправить в ссылку? Или просто прибьют и бросят где-нибудь за городом.

– Не говори так, девочка, они все-таки, твоя семья, даже если они и вспомнят что-то такое, я уверен, они примут тебя и не дадут в обиду. Уверен, никто с тобой ничего такого не сделает, ты не нарушала каких-то там законов или правил, просто, оказалась не в том месте, не в то время.

– Может быть ты и прав, дядя, но мне все равно страшно от одной этой мысли.

– Ну, ты, стало быть, не спеши принимать какие-то решения. Отдохни, наберись сил, потом, может, сама захочешь приехать, посмотреть, как там отец и сестры.

Мы еще немного поговорили, а потом дядя ушел заниматься хозяйством. Я же, оставшись в комнате, снова легла и постаралась заснуть. За последние дни я поняла, что сон мой лучший друг и спаситель, он исцеляет, он успокаивает, он дарит забытье и позволяет переосмыслить то, что тревожит мысли.

Вскоре я уснула.

Воительница 2. Тихая поступь рока

Мне было шестнадцать, когда все началось. Тот день не был похож на другие, было слишком красиво и тихо. Солнце переливалось на рассвете множеством красок в безмятежных облаках, оно наполняло мир красотой и вселяло в душу – саму суть Дельты – нечто важное. Возможно, это была надежда.

Я должна была начать проходить цикл стандартных занятий для дельта, но что-то постоянно шло не так. Аппаратура сбоила, вырубалась, один шлем записи сгорел прямо на мне. После этого мне сказали, что я должна буду пройти обследование. Все это было непонятно.

Всегда со мной возникали какие-то проблемы. Сначала, когда пишут альфу и бету, со мной ничего не вышло. Все, что писали другим детям, по непонятным причинам во мне ломалось. Все знания, программы, алгоритмы искажались, портились, вызывали непонятные эффекты. Со мной работало столько корректоров, чтобы хоть как-то поправить мое поведение, что я, словно в каком-то доисторическом прошлом, всему училась с нуля. Пока другие наслаждались жизнью, за несколько часов изучая все необходимое, мне приходилось днями штудировать материалы, заниматься в лабораториях, учить бесполезные справочные данные. Я еле успевала пройти материал, который так легко ложился в пустые головы моих сверстников. С алгоритмами поведения был полный провал… Все такие социально адекватные, правильные, и только я не пойми кто. Вечно замкнутая, отрешенная, с парой друзей, которые сами, не пойми как, отклонились от нормы, раз начали общаться со мной. Вечная проблема с противоположным полом, какие-то натянутые отношения, вымученные вежливые улыбочки, и непонятный мне самой психологический барьер, разделяющий меня и «их»…

Все было так печально тогда. Гамму мне тоже не позволили писать. Сказали, что с моими проблемами она у меня и так прекрасно пишется, что я еще до курса набрала больше половины необходимых программ. Подозреваю, они просто не хотели рисковать. Гамма сложный уровень, учитывая, сколько сил они потратили на коррекцию нижних слоев моей личности, эпопея с гаммой могла плохо кончиться, а никто не собирался брать на себя ответственность за меня, эдакую ходячую непредсказуемость.

И вот, после долгих уговоров, споров, препирательств, долгого отстаивания своих прав, как дельты, мне, наконец, позволили писать программы для дельта в свою личность. Я так радовалась в день утверждения! Это был самый счастливый день в моей жизни. Конечно, я тогда еще и боялась (ведь меня так и не научили никогда не бояться). Я очень боялась, что и с дельтой у меня не выйдет, но все-таки, хоть немного, но я победила. Надежда лучше, чем мотивированный отказ и… непонятно какая жизнь после этого.

Устав после последней неудачной попытки записи, я отмокала в ванной. Это была небольшая замкнутая емкость из легкого сплава, способная удерживать системные поля высокой мощности. Внутри активная среда очищала мои тела, а мое альфа-тело словно парило, удерживаемое потоками, как если бы использовалось поле антигравитации. Это потрясающее изобретение, единственное из корректоров, которое нормально работало со мной. Что бы я без него делала, со всеми этими стрессами и расстройствами, о которых никто из тех, кто меня окружал, не мог понять даже самую малость. Все были слишком совершенными, думали, что знают, как это может быть, думали, что все понимают. Вот только, иметь встроенную модель состояния, и испытывать это самое… расстройство или разочарование, это слишком по-разному. Так что в поисках душевного понимания я приходила в эту студенческую ванную, и наслаждалась очищающими процедурами, дарящими спокойствие, уравновешенность, покой, безмятежность. Удивительно, но дышать в ней приходилось все тем же плотным и динамичным активным составом, и все же, это единственный подобный прибор, который не пугал меня в детстве до полусмерти. Может поэтому он и работал вместе со мной?

Я парила и думала о своем будущем. Об этом подозрительном обследовании, о том, что со мной происходит, почему же все так плохо получается с машинами. Пыталась проанализировать ощущения, проверить, здорова ли я, все ли во мне в порядке, но не смогла найти чего-то необычного.

Примерно в этот момент я и почувствовала в своем будущем ветку событий опасности, словно мой АИ хочет убить меня. Это был какой-то нерациональный, неприятный сигнал, который болью проходил через мою психику. Я чувствовала всю его порочность и неправильность, какую-то нечеловечность и странность. К сожалению, у меня не хватает умения, чтобы передать это многомерное ощущение в примитивном языке слов.

Все произошло очень быстро, я уже знала, что АИ в нескольких метрах от меня, что он прямо за этой темнотой системной камеры, по ту сторону металлического кожуха. Что его намерения, если можно так сказать о машине, предельно понятны, а мне угрожает страшная опасность. Обнаженная и потерянная я оказалась во власти злой машины. Казалось, я смотрела замедленный пси-материал, о том, что сейчас произойдет. Кажется, я безумно перепугалась, но мое внутреннее время так ускорилось, а все чувства столь сильно растянулись, что перестали что-либо означать. Я наблюдала, как на поверхности моей кожи образуется свечение, наполняя темноту системы, испаряя раствор, оно принимало форму дуги, стремительно пронзающей пространство. Потом ничего, пустота.

Король 2. Творение альвов

Это был древний замок, невероятное творение то ли альвов, то ли еще более древней и могущественной расы. Огромный, с множеством комнат, сотней этажей, сотворенный из цельного массива камня, воистину прекрасный, он был воздвигнут прямо в Пустоте, создав собой новое, неподвластное никаким прежним законом пространство. Он вобрал в себя все величие Мастеров своего времени.

Он пустовал уже давно, наверное, многие тысячи лет. За это время в нем зародилось сознание. Сначала начали оживать каменные статуи, медленно, одна за другой. Затем сами залы и комнаты замка, его коридоры и лестницы породили Демона. Он нашел себя в статуе Королевы, самой величественной и невероятной из статуй, у которой, помимо всего, была собственная таинственная история. Демон стал воплощением этого замка. Замок обрел в нем себя.

Поскольку замок этот был не простой, многие к этому событию отнеслись с серьезностью и вниманием. Стоит ли упоминать об отношении к этому месту... Замок восхищал, невероятная работа, достойная подражания. Но не только. Для многих он был местом рождения, той далекой манящей к себе родиной. Альвы относились к нему с негласной любовью и трепетом. Не столь сильными, конечно, но внимательными к нему были всегда.

Была еще одна вещь, связанная с демоном. Зародившись в самой пустоте комнат, во тьме и мраке оставленной роскоши, он стал проявлением энергий, к которым относились с большой осторожностью. И хотя он и не производил каких-либо тревожных действий, лишь являя собой туманную волю замка, самое его существование посчитали опасным.

Уничтожение демона поручили нашей королеве, а та назначила меня в группу, которая пойдет штурмовать замок. Первая попытка не требовала от нас убийства демона, сначала надо было все разведать. И, прежде всего, узнать, сможем ли мы вообще добраться до демона.

Стоит ли говорить, что это практически подразумевало смерть всего отряда. Но смерти мы не боялись. Это была лишь первая, в череде многих, попытка.

Глава 4. Утопая в воспоминаниях

Здесь все навевало множество воспоминаний. Я лежала, смотрела в потолок, и думала о своей жизни.

Родилась я на маре – так называли одно из трех истинных направлений света, исходивших из центра мира и деливших его на три равные части. В переводе с орниона – имперского языка – мар означало холод. Другие два направления были столь же недружелюбны к путникам, как и наше. Гарц означал жар, а аль – тьму. И только идя в противоположную от каждого из них сторону, к центру мира, где когда-то и была заложена столица Империи, можно было рассчитывать на легкую и благоприятную дорогу. У этих противоположных направления, которые выделяли скорее номинально, также были свои названия: ар, означающий тепло, арц – сияние, ал – свет.

Выделяли и три других направления, скорее для удобства, ведь формально они не существовали, и считались лишь порождениями истинных направлений. Например, наше направление мар исходило из столицы, и существовало только по эту сторону от нее. По эту же сторону существовало и обратное направление ар – к столице. С той стороны от центра не было ни мара, ни ара, но для удобства рисовали линию, как бы продолжавшую ар туда, и называли ее по первым слогам двух прочих сторон света, альгар, или гараль, кому как удобнее. Ходили легенды, что три побочных направления ведут к величественным и волшебным городам, потому говорили, например, идти к альмару, когда шли из столицы, или из альмара, когда шли к ней.

Хутор, где я прожила все детство, лежал в самых теплых границах мара, посреди леса, у самого подножия невысоких гор. В этих местах пользовались тремя направлениями: мар, аль и альмар. Наша семья не была из народа мари, но откуда точно она была, я не знала. Однажды, я украдкой подслушала разговор, по которому выходило, что мы происходили из алья, но звучало это не очень правдоподобно, всем было известно, что на але живут только нэги, одни страшнее других. Кто будет там селиться? К тому же все марцы, каких я только встречала, знали, что нельзя ходить на аль, и детей этому крепко учили.

На хуторе мы жили всей семьей, ближайшее поселение было анстарах в ста пешком. Антар, мой отец, был охотником, а его старший брат Бейном – кузнецом. Надо сказать, что семейная кузня носила собственное название, «Огненный меч», и славилась изделиями высочайшего качества. Несмотря на глухую местность, и не самое выгодное расположение, к дяде нередко лично приезжали богатые купцы и знатные господа с тем или иным заказом. Они не брезговали даже остановиться в гостевом доме, который дядя специально держал на такой случай.

Кузня была семейным предприятием, но наследовалась вместе со всеми секретами ремесла лишь старшими сыновьями, может быть оттого мой отец и подался в охотники. Впрочем, думаю, ему и самому больше нравились глухие чащи и вольные луга, в кузню его было бы не заманить даже предложением хороших денег. В детстве он часто брал меня с собой, учил тому, как жить в лесу, как охотиться. Как выживать и убивать. Кажется, тогда я и полюбила природу и свободу, предоставляемую ей.

У меня был брат и несколько сестер. Брат пошел в подмастерья к дяде, и помогал ему вести хозяйство, наряду со старшей сестрой – та училась ювелирному делу и тонкостям обработки камней. У дяди так и не сложилось завести семью, и он часто возился с нами в те дни, когда маялся отсутствием доброй работы, как он называл свои заказы. Думаю, он уже тогда знал, кому передаст кузню, когда соберется на покой.

Жили мы не бедно, отец зарабатывал продажей шкур и меха. Мать шила теплую одежду. Товар хорошо расходился в Малтарэте, ближайшем к нам городе. Даже в самые теплые месяцы года караваны, которые тянулись оттуда на мар, непременно скупали всю теплую одежду и запасы меха.

Я любила те места, мне было хорошо там. Большая часть моих детских лет, как говорят, «прошла в столице», что означало высшую степень благополучия, ведь в столице сила направлений была уравновешена, и там было легче всего жить. Летом я часто бегала на луг, это было очень красивое место. Золотистые колосья высокой травы, ароматы цветов и хвойного леса. Запах самой травы, и земли – особенно после дождя. После дождя там было еще чудеснее. Вдоль кромки леса деревья становились другими, они впитывали влагу и темнели, наполняясь цветом. Все вокруг преображалось, смывался налет сухой невзрачной пыли, мир озарялся красками. А сквозь дождь, часто проблескивала радуга. Там часто дождь был и солнце.

Я любила валяться в траве, смотреть на бесконечное небо. Лежать, впитывать заботливые, нежные лучи светила. Спать в тишине, среди ароматов хвои, каких-то полевых цветов, вдали от хутора и сельской работы. Здесь все было мне родное, здесь была вся я, разлитая по этому лучезарному, наполненному жизнью лугу. Любила песни здешних птиц, жужжание пчел и шмелей.

Сложно сказать, сколько лет мне было, когда умерла мать. Мы не считали ни лет, ни зим, но в тот год, когда это случилось, я еще не могла считаться девой. С ее смертью все изменилось. Отец не мог оправиться от горя, забросив промысел. Он целыми днями лежал в постели, глядя на бревна, из которых был сложен потолок нашей избы. А когда, наконец, выбрался из своего мрачного траура, внезапно женился.

Однажды он помогал дяде везти товары на ярмарку в Малтарэт, имперский город, в котором я к своему несчастью и повстречала далнэгов. А спустя несколько дней вернулся оттуда с женщиной, которую называл женой. Вскоре он взял у дяди взаймы денег, и купил Малтарэте постоялый двор. Продал наш старый дом сыну, считавшемуся тогда уже состоявшимся мужчиной, оставил старшую сестру в ученицах дяди, и мы переехали. Пыльное, шумное, и не всегда дружелюбное место стало нашим новым домом.

Дядя долго отговаривал отца от этого поступка. Несколько вечеров прошли у них в затяжных спорах, прежде чем Бейном согласился одолжить отцу денег. Дядя уповал на то, что когда семья переехала в эти края, то они специально ушли на ал от Малтарэта, чтобы уберечь себя и детей от той тьмы, что присуща каждому городу. От интриг и козней, от врагов и недругов, от несчастья и плохой судьбы.

– Если бы можно было так легко уйти от несчастья, - отвечал ему отец, - Алка была бы жива.

– Ты знаешь, что любой путь в аль ведет к дурному! – напирал дядя.

Но отец не слушал его. Когда-то он учил меня, как правильно передвигаться в лесу. Если стоит зной, говорил он, то пройди немного на мар, и тебе станет лучше. А если ищешь пушного зверя, то следуй несколько дней в том же направлении, и удача улыбнется тебе. Чтобы сокрыть себя от острого взгляда зверя, пройди шагов сто на аль, и тьма укроет тебя от него. Но будь внимательна, потому что и от твоих глаз попробует она сокрыть зверя. В самую суровую зиму, в самую жестокую вьюгу сможешь выжить, коли найдешь направление ар. Учил он и как правильно идти, если цель твоя находится на але. Что ни в коем случае нельзя идти напрямую, а, иногда, даже придется идти в противоположную сторону. Он сравнивал это с тем, как двигаются корабли, когда их путь лежит против ветра, но добавлял, что здесь еще приходится компенсировать дорогу прямым движением от тьмы. Эти принципы касались и других направлений, если просто так ломиться на мар, говорят, быстро превратишься в ледышку. Ну а если также необдуманно идти на гарц, можно и загореться. Впрочем, сколько я не пробовала ходить в разных направлениях, ничего особенного никогда не происходило. Единственный раз, когда выбрав прямую дорогу к дому на аль, я пожалела об этом, был день смерти матери. С тех пор я остерегалась ходить по прямой, а отец, наоборот, словно перестал верить в то, чему учил меня.

В городе все было по-другому. Вечная суета, люди снуют туда-сюда. Всем чего-то нужно, чего-то хочется. Эти люди просто не переставали хотеть. Я не понимала их, не принимала их мир. Я с самого детства была сама по себе, никогда ни с кем особо не дружила. Мне хватало старших сестер. Теперь же соседи стали думать, что я слабоумная, или что-то вроде. Нелюдимая, молчаливая. Всегда сама по себе. А уж если мне от кого-то что-то было нужно, то наоборот, слишком беспокойная, на их вкус, как безумный лягушонок. Но они не были ко мне злыми или жестокими. Многие были со мной радушны, радушнее, чем к другим детям. Может, из-за того, что считали ущербной, хотели как-то помочь, сгладить эту неполноценность. Не знаю. Но я была рада, что меня особо не трогают, не пристают со своими смутными, непонятными и глупыми мыслями и плутоватыми идеями. Все свободное время я проводила вдали от города, в тиши гор, или полусумраке леса, на лугу, или у озера. Я, порой, забиралась так далеко, как ни один ребенок, и даже не каждый взрослый в своей жизни – этому меня научил отец, еще тогда, когда был другим человеком.

Может быть, у меня с детства была страсть к путешествиям, не знаю. Вообще, я была достаточно спокойная, бесстрастная. Чаще всего я была погружена в себя, потому что вокруг не происходило ничего интересного. Меня завораживали собственные ощущения и мысли, собственное видение мира, восприятие звуков, запахов. Все, что происходило вокруг, вызывало во мне глубокие переживания. Цвет неба на закате, голоса птиц и жуков, запахи после дождя. Они могли заставить меня застыть, замереть в изумлении. Стоять и наслаждаться их красотой. Поэтому, я скорее была погруженной в себя и свои ощущения, а может ли такой человек быть страстным путешественником? Не знаю. Скорее, я просто уходила от той среды, где жила, от людей и их мира. Поэтому я так далеко забредала. Это не было моей целью и интересом. Я просто шла и что-нибудь обдумывала. Чувствовала все вокруг, и эти чувства, порой захватывали меня и вели куда-то, далеко, или не слишком. Вот так, наверное, и бывало.

Конечно, я не могла пропадать целыми днями. Все-таки, на постоялом дворе всегда множество работы. Но часто мне удавалось ускользнуть, да и когда меня не было, меня не надо было кормить, не надо было думать обо мне. Без самой старшей нас было шесть сестер, совсем юных, с небольшой разницей в возрасте. Одной больше одной меньше, мне кажется, нет особой разницы. По крайней мере, если нет большой работы.

Малтарэт был не таким уж обычным городом. Чтобы описать его, пожалуй, стоит начать с его расположения – ведь это главная причина и его благосостояния и его облика. Он находился на тракте, ведущем к богатым приисками мара, знаменитых своей рудой и каменьями, посреди высоких скал в единственном на много дней верхом, и самом верном, и удобном проходе сквозь Развилистые горы. Проход этот был уникален: широкий настолько, что в нем могли разъехаться две, даже самые крупные телеги, со столь гладкими и прямыми стенками, словно те были сделаны раскаленным ножом в масле. Здесь никогда не знали ни селей, ни лавин, ни тварей тьмы или диких горных кошек. Может быть, ученые мужи в столице даже знали о том, как возник этот странный прорез в скалах, но для местных это было предметом сказок и домыслов. Например, что огромный великан Йоргунз, когда проголодался, отрезал себе самый вкусный кусок гряды, который стал его ужином. Или, что однажды случилась огромная миграция жуков кисари, которые и прогрызли себе путь к более теплым провинциям.

В гладких стенах были выдолблены дома для местной знати, градоначальника и богатейших купцов. Когда-то безликие скалы теперь пестрели множеством окон, пешеходных лестниц и мостков, а где-то даже балконов. Первым, говорят, до такого способа постройки додумался какой-то ушлый купец, сто или двести лет назад – смотря как считать – и эту манеру тут же подхватили местные кланы, делившие добычу с пошлин за проезд друг с другом и с имперским сборщиком податей. Народ менее богатый и более простой жил, тем не менее, в крепких каменных домах, которые могли переходить от поколения к поколению столетиями. Строились горожане по обе стороны от прохода, в зависимости от того, чем рассчитывали зарабатывать на жизнь. Караваны из столицы в основном останавливались со стороны ара, здесь же находился и наш постоялый двор, а также торговцы оружием, пушниной и всякой мелочью, которая, хоть была и не дорога, но не производилась на маре. Со стороны мара находился рудный базар, куда свозили добычу горняков чуть ли не со всех приисков по ту сторону извилистых гор.

Время здесь считали как по солнцу, так и по лунам. Моя семья в основном придерживалась более точного лунного счета, принятого в империи, отмеряя полулунные месяцы – когда, младшая богиня, озаряющая небо своим ликом, возвращалась на небо – и лунные – когда обе сестры озаряли его вместе. На маре все еще принято было считать по солнцу, и из-за этого, конечно, всегда возникало много путаницы. По солнцу дни считали относительно сезона, и, в отличие от счета по луне, количество дней год от года могло отличаться. Выделяли два основных сезона – летний, когда на вершине священного пика воцарялся полугодовой день, и зимний – когда там царила ночь. Дополнительно выделяли еще два или три месяца в каждом из них, в зависимости от того, к какой земле принадлежал считавший. Первый месяц назывался небесным, когда, год от года, небо вспыхивало и пылало чуждым огню способом. Второй считали только те, кто жил у моря – месяц миграции китов. Ну и третий, считали по снегу. Он как-то по-особенному блестел на солнце в то время – я так и не поняла, как они это определяли. Наверное, это было видно только далеко на маре, а в наших краях и снега было меньше, и блестел он всегда одинаково. У лета было свое деление. Грибным месяцем звали время, когда из под снега, предчувствуя тепло, пробивались первые грибы, размер которых порой превышал рост человека. Хоть грибы росли только в самых теплых частях мара, этот месяц признавали все, потому как, там, где их не росло, все очень ждали повозок с нарубленными и заквашенными грибами с ара. По эту сторону извилистых гор такие большие грибы не росли, и я так их и не попробовала, все торговцы крутили пальцем у виска, когда я просила их привести хотя бы кусочек, и говорили что так близко к столице еды и так полно, чтобы еще ценное место в повозках тратить. Второй месяц называли водянистым, потому как либо дожди лили, либо таяло все. Ну и третий называли зубком. Потому как теплых дней было так мало, что хватало только «на один зубок». Но это глубоко на маре, у нас-то, бывало, такая жара стоит, что не знаешь куда деваться.

Если же речь шла не о годе, а лишь о дне, то он делился на девять частей, называемых стражей, а самой мелкой единицей, которую можно было сосчитать, кроме ударов сердца, был анстар. Так еще называли небольших червячков, которые своим громким писком очень точно отмеряют меру времени, примерно в сто сорок ударов сердца. Часами же служила колба из дорогого, но, зато, прозрачного стекла, которая затыкалась пуховой ватой и вешалась на шею. Внутри же было немного земли, мха, грибов и анстаров. У грибов, наверное, тоже было свое представление о времени, потому что они, день ото дня, независимо от месяца, если, конечно, их держать под одеждой и согревать своим телом, вели себя очень похоже, точно указывая стражу.

Я слышала, что в столице построили грандиозные водяные часы, которые, используя каким-то невероятным образом обычную маслянистую жидкость, умудрялись точно отмерять время. Но у нас здесь, в захолустье, все пользовались самодельными часами с анстарами. И сейчас я вам расскажу, как определить, какая сейчас стража.

Первая, она же утренняя стража, начиналась с анстарами, которые просыпались, и начинали пищать, а заканчивалась, когда раковины грибов начинали раскрываться. Вторая стража, не имевшая уже собственного обозначения, а только номер, шла следом за первой, и кончалась, когда из раковин поднимались язычки грибов. Затем следовала полуденная, третья стража, ее окончание знаменовалось тем, что стекло облепляли тысячи мелких спор, из-за которых грибов было почти не видно. После этого считали уже четвертую стражу. Пятая стража начиналась, когда споры грибов лопались, и опадали. Шестая стража начиналась, как только раковины грибов начинали закрываться. Закрывались они не до конца, и если присмотреться, язычки было еще видно. Когда язычки краснели, начиналась самая короткая, седьмая или кровавая стража. Кто-то считает, что ее так назвали, потому что язычки грибов краснели в это время, напоминая цвет крови. Но я слышала и другую версию, что одно время в столице в эту стражу происходило множество заказных убийств. Все они совершались похожим образом. Путника спрашивали, какая сейчас стража, а когда он тянулся к часам, и пытался высмотреть, покраснели уже язычки или нет, ему наносили удар кинжалом. С тех пор, говорят, неприлично спрашивать стражу между шестой и восьмой, а любой, у кого такое спросят, может сказать «вечерняя еще не наступила». Упомянутая вечерняя стража, наступала, когда запотевало стекло часов, а грибов становилось совершенно не видно. Ну и как только замолкали анстары, наступала последняя стража, она же девятая. И так каждый день.

Сквозь город проходил тракт, поэтому всегда были приезжие – проезжие. Это, несомненно, добавляло суеты. Шумели повозки, постоянно пахло навозом. Конским потом. Всю эту ораву надо было кормить, давать им ночлег. Этим большинство жителей и занималось. Держали постоялые дворы, готовили еду, давали кров. Что интересно, почти вся еда была также привезенной, и мы ничем другим не занимались, как готовили, да убирали. Теперь, мы не жили в большом достатке, и часто приходилось ходить и в лес, чуть ли не к самому хутору, за ягодами или грибами, и на речку или озеро, за рыбой и тамошними растениями. Но в целом мы жили лучше, чем, как я слышала, в других местах.

Поток приезжих был непостоянным, бывали периоды затишья, относительного спокойствия, когда можно было больше времени проводить наедине с собой, своими мыслями и чувствами. А бывали дни, когда нельзя было отлучиться ни на минуту. И тогда мне хотелось оказаться где-нибудь далеко, подальше от этого ужасного места, наполненного несвободой и вынужденными, неприятными моему сердцу заботами.

Так прошли последующие годы, между городом с его трактом, людьми и повозками, и лугом, лесом, природой и одиночеством. Я повзрослела и выросла, стала девой и уже годилась замуж. Можно сказать, стала взрослой, или, еще более странной, как, наверное, думали соседи. Хотя я и правда стала более странной, даже для самой себя. Порой мир просто рассыпался, словно он состоял из мельчайшей пыли, и вдруг, дул сильный ветер, и все это разлеталось, и тогда я проваливалась в неизвестность и пустоту. Правда, не такую, темную и страшную, как может быть, кому-то сразу представится. Нет. В наполненную светом и каким-то глубоким смыслом пустоту. Это было невероятно, это завораживало, было очень приятным, неописуемым. Вызывало восторг, и даже радость. Но я боялась такого состояния, оно всегда наступало так внезапно, странно, а главное, ничем не необъяснимо. Я не знала что это, что с этим делать, и чего от этого ждать. Я не могла ни с кем об этом поговорить. Я точно знала, что никто не поймет, даже и близко не проникнет в те слова, и переживания, которыми я хотела поделиться. И, самое главное, меня не покидало ощущение, словно я что-то каждый раз упускала, словно, я просыпалась и не помнила сна, а тот крутился где-то рядом, недалеко, но никак не мог быть пойман моими воспоминаниями. Именно так я постоянно себя чувствовала, думая про эти странные, непонятные мне путешествия в светящуюся пустоту. Я все время что-то упускала.

Шли годы, ничего особенного не происходило. Повозки сновали туда-сюда по тракту. Постоянная смена лиц, незнакомые и примелькавшиеся, все в кучу. Я меньше стала выходить из деревни, больше думать, а это можно делать и во время работы. Мне больше не требовалось куда-то идти, я просто погружалась в мир собственных переживаний, и все остальное переставало существовать. Ни стен вокруг, ни звуков.

Так я и жила, то досаждая какими-то глупостями окружающим, то замыкаясь в себе. И вся эта жизнь окончилась, стоило далнэгам прийти в город.

Глава 5. Потерянный дом

Через неделю, как прошел жар, я уже достаточно окрепла, и достаточно все обдумала, чтобы попробовать дойти до Малтарэта. Сестра одолжила мне плащ с капюшоном. И я отправилась в дорогу. Когда идешь по натоптанной тропинке или, того лучше, дороге, говорят, направления меньше на тебя влияют. Некоторые считают, что их специально так прокладывают, чтобы можно было не беспокоиться, а просто ехать. Другие приводили в пример города, где люди постоянно снуют туда и сюда, совершенно не задумываясь ни о маре, ни об але, ни о гарце, и считали, что такова особенность путей самих по себе, сложившись, они уже не подвластны направлению. Вот и я, когда вышла на тракт, ведущий в город, особо не думала, что иду на тот самый аль, которого все, да и я сама, так избегали.

Мимо меня ехали повозки торговцев, скакали всадники, шли перепачканные крестьяне с урожаем в котомках за спиной – у нас никто не возделывал землю, значит, они были из близлежащих сел, наверное несли все это на продажу. Один всадник, увидев меня, остановился и предложил подбросить к городу, но я отказалась – мне хотелось еще немного все обдумать, а дорога к этому располагала. Он ускакал разочарованный.

Ближе к воротам я накинула на голову капюшон, который хоть и немного, но скрывал мое лицо. В город я зашла без проблем, стражникам вообще было неинтересно, кто въезжает в город. Неторопливо двигавшись по главной улице, я искала знакомые лица. Среди приезжих было несколько горожан, но те не обращали на меня, ни малейшего внимания. Затем я зашла в соседский трактир, поздоровалась с хозяином, мастером Булэтором, он ответил на приветствие, спросил, чем может быть полезен, но и только. Я приспустила капюшон, спросила, сможет ли он налить мне немного воды. Тот хмыкнул, пробурчал, что у него только крепкое, а за водой я могу сходить к колодцу, и отвернулся, занявшись протиркой стаканов.

Раньше он всегда радовался моему приходу, своих детей у него не было, возможно, поэтому он так радушно встречал маленькую девчонку, пробиравшуюся к нему на кухню через окно. При первой нашей встрече он подумал, что я прокралась, чтобы украсть еду, но когда схватил меня, обнаружил, что я просто забилась под стол и читала книгу. После расспросов он узнал, что дома меня все время отправляют то туда, то сюда, и у меня и свободного анстара нет на чтение. Я поразила его сердце. Как он сказал тогда: сам он читать не умеет, но приветствует каждого, кто столь же усерден, как я. Так завязалась наша дружба. Я выросла, стала завидной невестой, но иногда все еще пробиралась к нему на кухню, чтобы посидеть в тишине и спокойствии, когда уже слишком темно чтобы идти за город – а на кухне в таверне всегда горит свет! Он все также относился ко мне, как к милой малышке. И вот, кажется, наша дружба была окончена. Он не узнал меня.

Еще немного постояв там, набравшись смелости, я, наконец, пошла к дому. У входа стояла Мальтира, и зазывала гостей зайти на теплый обед. Увидев меня она заулыбалась. У меня бешено забилось сердце, казалось, она меня узнала. Но та выдала:

– Красавица! Заходи к нам, у нас лучшие харчи в этом городе! А какие подушки и матрасы! Настоящий пух, никакой соломы! Все чистенькое и выглаженное! Не пожалеете!

Я улыбнулась ей в ответ, поблагодарила, и зашла в залу. Внутри все было по-прежнему. Ароматы еды, уют, создаваемый заботливыми руками сестер, деревянные столы, посетители, теплый мягкий свет из больших окон. Все как я и запомнила. Я с трудом осознавала, что теперь все изменится. Я села за один из свободных столов и сняла капюшон, оглядываясь. Никто на меня не смотрел, все занимались своими делами. Ко мне подошла Зочка, она была старше меня всего на год.

– Чем я могу вас порадовать, леди? – спросила она. – Если желаете, у нас есть очень вкусная похлебка из овощей, со свежей олениной. Принести?

Я смотрела ей в глаза, такие же зеленые, как и у меня, и у меня навернулись слезы.

– Что же вы, госпожа, не плачьте! – она приобняла меня, и добавила, – кто мог обидеть такую красавицу?

Я справилась с собой, вытерла слезы, улыбнулась ей, поблагодарила за добрые слова, и попросила принести их замечательной похлебки. Сестра убежала к большому чану, налила похлебки в суповую, вырезанную из дерева, тарелку, и тут же вернулась ко мне. Затем сервировала стол деревянной ложкой и большим ломтем хлеба, пожелала приятного аппетита, еще раз улыбнулась, и убежала обслуживать других гостей.

Похлебка была действительно вкусной – мачеха всегда хорошо готовила. В залу вошел отец, у меня вновь сильно забилось сердце, я не могла отвести от него взгляд. Но он даже не посмотрел в мою сторону, пройдя в кухню с молотком в руке. Должно быть, одна из досок опять прогнила от влажности, и он пошел ее менять.

Когда я уже доедала, ко мне подсел старичок – я узнала его, это был тот самый ученый, который пытался заговорить с далнэгами. Я насторожилась.

– А я вас вспомнил! В отличие, от всех прочих! – он улыбался, указывая на окружающих, и ждал реакции, но я молчала. – Не нужно меня опасаться, я всего лишь старик, который хочет поговорить! Все эти люди то и дело твердят, что я из ума выжил, но я уверен в том, что видел. А когда встретил вас здесь, и увидел то, как вы осторожно оглядываетесь… нет, это не я выжил из ума, а все они!

– Пожалуйста, не шумите, – попросила я его, понизив голос.

– Хорошо-хорошо, – он стал говорить тише, – но, уверяю вас, они ничего уже не вспомнят. Это древнее волшебство! Я читал о таком – тут уже ничего не поделать. Теперь, когда я встретил вас, все словно сложилось! Старые деньки дают о себе знать, сила возвращается.

– Все же я не хочу рисковать, – ответила я, меж тем обдумывая каждое его слово. А особенно те, что бередили душу: древнее, сила.

– Понимаю, и принимаю. Расскажите о себе? Я хотел бы знать все, мельчайшие подробности, чтобы разобраться, что же произошло с вами, с этим городом, да и со мной самим.

– Но я ничего и не знаю, – ответила я, – я жила здесь, работала в гостинице, вот и все, что могу сказать. Все произошло внезапно, и я сама долго не верила в это.

– Занятно-занятно. Знаете, я думаю, этот дракон был в вас запечатан. Но почему именно в вас, кто уж теперь узнает. Я вскоре отправлюсь в путь, в столицу, все откладывал поездку, надеясь, что вы появитесь, и не прогадал! Там у моего патрона хорошая библиотека, да и он в ладах с самим императором, глядишь, тот пустил бы меня в свои хранилища. Надеюсь, я смогу найти что-нибудь полезное. Кстати, не желаете ли поехать со мной? Здесь вас, должно быть, уже ничего не держит? Вместе ехать проще, да и вам, наверное, тоже интересно, что произошло?

Пока он говорил, я в тревоге оглядывалась, но никому не был интересен наш разговор. Его вопрос застал меня в расплох.

– Мне нужно подумать. Но вряд ли. Вы не правы, кое-что меня все еще держит здесь. Да и чем мне заниматься в столице?

– Ничем можете не заниматься, или читать, гулять по садам, открывать для себя что-то новое – столица, огромный город, там столько всего, что сразу так и не вспомнишь. Мой патрон, когда узнает вашу историю, совершенно точно возьмет вас на содержание. Он любит загадки не меньше меня.

– То есть вы просто хотите запереть меня, как ученые запирают каких-нибудь животных чтобы изучать?

– О, что вы! Нет! Вам будет предоставлена полная свобода! Пока вам самой будет не давать покоя эта загадка, пока вы захотите искать ответы, вы сможете быть гостей в доме моего господина. Как только решите, что достаточно, в любой момент сможете покинуть поместье.

И оказаться одной в столице. Нет, я была не готова к такому предложению. Звучало интересно, какой-то частью себя я хотела узнать, что же произошло. Но эта, маленькая любопытствующая частичка почти полностью была сокрыта другой огромной стороной, которая просто хотела все забыть.

– Думаю, я все-таки вынуждена отказаться от вашего предложения. Это не моя жизнь. Я не готова гнаться за призраком того ужаса, который со мной случился. Я не хочу такого для себя. И для вас не хочу, даже если вам кажется, что это интересно.

Он внимательно посмотрел на меня, затем добавил:

– Что ж, тогда сегодня я уеду. Но если окажитесь в столице, и захотите меня найти, то знайте, меня зовут Фодвик. Если будете меня искать, просто узнайте, где можно найти поместье мастера Филерина, и вам тут же укажут, куда идти. Там вы сможете найти меня или моего господина, если я вдруг буду в отъезде. Как я могу представить вас моему патрону?

Я колебалась, стоило ли говорить имя.

– Артапен.

– Неожиданно древнее и необычное имя. Что ж, Артапен, рад был с вами познакомиться! И, надеюсь, мы еще встретимся! Желаю вам счастья!

Он покинул меня, а я, не зная, что мне здесь еще делать, отправилась назад в дом к дяде. Дорога прошла без приключений. Мне опять было о чем подумать. Тревоги, казалось, должны были улечься, но я все еще не чувствовала спокойствия.

Все было так, как описывал дядя. Моя семья, мои любимые сестры просто не помнили меня. Все горожане, почти все, кого я знала. Теперь у меня есть только дядя, старшие брат и сестра. Я тосковала и думала, как теперь наладить жизнь, чем заниматься.

Глава 6. Прощай спокойствие

Настала зима. Я так и жила у дяди в его гостевом доме. Помогала родичам с хозяйством, готовила и убирала. Снова взялась за тренировки с луком. Затем и на охоту начала ходить. Первый раз забоялась одна идти, никак то чудище из головы не выходило. Подбила брата с собой.

Охотник из Горэна оказался тот еще. Он ни следов не видел, ни веточек сломанных не замечал. Еще и через лес пер, как стадо баранов – если на земле лежала какая-нибудь сухая ветка, он на нее обязательно наступал, а обходить кусты он вообще считал выше своего достоинства, зачем, если всегда можно напролом? Но мне понравилось быть с ним. Раньше я и не замечала, насколько родные мне на самом деле дороги.

В итоге вернулись мы ни с чем, а брат еще и с синяком под глазом. В один из наших силок все-таки попался зайг, да только когда братец вынул его из ловушки, и стал горделиво потрясать, держа за уши, тот ему копытцем в глаз и зарядил. Брат зайга так и выронил. Я бы его может и подстрелила, если бы так не смеялась. Обоим будет наука!

Дни шли размерено. От матери остались инструменты для выделывания шкур и пошива одежды, вот я и взялась за освоение нового ремесла. Что-то я помнила из детства, что-то мне дядя подсказывал. Так, первые успехи в охоте на пушного зверя переходили в первые успехи в изготовлении шкур и накидок.

Моими стараниями у дяди, брата и сестры появились новые меховые плащи. Когда ты живешь на маре, иметь такой дело чести. Их старые плащи сделала еще мать, от чего те давно поизносились, хоть еще и неплохо служили – я считала это признаком руки мастера.

Несколько раз мы разжигали огромный костер. Первый, в честь праздника, посвященного самой холодной в году ночи. Конечно, ночь эта была не холоднее предыдущей или последующей. Но, говорят, в глубине мара, у подножья священного пика, именно в это время, в непроглядной тьме полугодовой ночи, от холода трещат и лопаются деревья. Считалось, что если переживешь эту ночь, то уж вся оставшаяся зима покажется легкой. От чего старались разжечь огромный костер себе в помощь, и водить вокруг него хороводы всем кланом, поддерживая друг друга под руки.

Второй раз мы зажигали пламя в честь огненного бога Зарганорла, почитаемого среди местных. С этим праздником было связано много поверий, например, что если возложить меч на угли от священного костра, рана от него, нанесенная врагу, обязательно окажется смертельной.

Девам, еще не вышедшим замуж, полагалось сжигать в пламени какую-нибудь личную вещь – в знак своей верности божеству. Считалось, что Зарганорл брал на весь следующий год такую деву в свой небесный гарем, защищая перед невзгодами и даря крепкое здоровье. Если же деву звали замуж, то жениху полагалось сначала просить благословения у бога, проведя в бдении у костра целую ночь. Если огонь затухал, просителю отказывали. Если же дева так и не находила себе мужа, к ней относились с большим почтением, ведь сам бог огня приберег ее для себя. А все дети, зачатые без брака, считались детьми самого бога, хотя у отца на этот счет было свое мнение.

В этот же день мальчики становились юношами, и их, с некоторой оговоркой, уже считали взрослыми. В ритуале всегда использовали три дара Зарганорла: огненную воду, снег и пламя. Начиналось все с распития молодыми браги, затем они раздевались и шли купаться в снег. Как я слышала, после этого многие ощущали жжение и прилив «огня», что свидетельствовало о покровительстве бога. В конце же им требовалось добыть из пламени подарок, например, горящую палку.

Горэн тоже проходил этот обряд. Отец был против всех этих местных суеверий, как он выражался, но дядя настоял, мол, так местные начнут считать нас за своих. В итоге брат вытащил из огня целое полено и сильно обжег обе руки. Отец еще долго давал ему подзатыльники, проходя мимо. А дядя посмеивался и говорил, что ничего страшного, руки заживут, а брат всем показал, какой знатный подарок приготовил ему Зарганорл.

Прочие разы мы жгли костры либо чтобы отогнать духов в дурной день, либо просто, забавы ради.

Когда я нашила одежды на продажу, снова отправилась в Малтарэт. Тогда и узнала, что Мальтира сбежала, спутавшись с каким-то щеголем из столицы. А Силлис позвали замуж. Отец, наверное, был не шибко доволен. Мы и так небогато жили, если ему придется нанимать служку, денег станет еще меньше. А уж кто теперь будет так ловко зазывать к нему гостей, да петь песни? Может Зочка справится.

Одежду я продала без проблем, ее даже летом с охотой брали, не то, что в холод. Заработала немного монет, кошелечек приятно позвякивал, когда я шла обратно. Впрочем, шла я с тяжелым сердцем, переживая за сестру. Как она там, в столице?

Дядя, узнав о племяннице, сам ушел в Малтарэт, хотел предложить отцу отправиться на поиски. Но тот его, то ли отговорил, то ли еще чего сказал. Дядя вернулся рассерженный, и мы не решились выведывать, почему.

Вскоре все поулеглось, и обычный порядок дней восстановился. Ровно до того момента, пока однажды вдруг не вернулся Дракон. Я внезапно начала ощущать его всем своим существом – он приближался.

Он был настолько стремителен, что прошло лишь несколько мгновений, как он оказался рядом. Он сел прямо на дом, пронизывая его собой. Было так, словно что-то огромное и тяжелое вдруг рухнуло сверху, но это было лишь чувство, он не был материален, он лишь казался.

И в тот же миг, как он приземлился, весь огонь вокруг просто исчез. Он вобрал в себя всю энергию пламени лучин, камина и очага, на котором я готовила похлебку в этот момент. Поглотил их без остатка, и не было больше света в доме.

Я чувствовала, как его огромное тело пронизывает стены, как он расположился, как сидит. Я чувствовала его ровное дыхание, биение его огромного сердца. Я сильнее, намного сильнее, чем в первый раз, ощутила его характер, его самого, чувствовала ту невероятную разницу между нами.

Он пугал, ничего человеческого в нем не было. Даже на тех странных существ, Далнэгов, он был похож не более чем человек на жука. Он ощущался каким-то черным, черным изнутри, и это не было цветом, это сама суть его казалась такой, нереальной, поглощающей весь свет. Он был совершенно мне непонятен.

Я содрогалась перед ним, он был подобен тысячам тысяч подвижных черных ящериц, пронизывающих мое тело, разум и душу. Не было уголка, куда бы они не заползли, и некуда было спрятаться от тысяч их разумных глаз. Каждая частичка меня трепетала под их взором.

Его присутствие наполняло все вокруг матовой чернильной пылью, динамикой копошащейся черноты, полной невидимых, сокрытых мраком существ, но их эмоции, намерения и страшная жажда были еле слышимым фоном, столь тонким, что лишь где-то глубоко в сознании, за множеством потаенных дверей, они становился осознанием, полным ужаса. И тогда, из этой глубины поднималась волна и неслась, заполняя бессмысленным иррациональным страхом и беспокойством все твое естество.

Я словно слышала его голос внутри себя, чувствовала его намерения, видела невероятные картины. Так он общался со мной, он рассказывал, отвечал на непроизнесенные мною вопросы, показывал, говорил. Но в основном, он просто раскрывал передо мной неописуемое и пугающее полотно реальности, показывал, во множестве немыслимых измерений, какие-то вещи, суть которых передать очень сложно. Понять их еще сложнее. Он словно говорил все и сразу, в единый миг он раскрывал все что есть, и лишь спустя дни, недели, я понимала, хоть как-то, то, что тогда он мне показал.

И вот, совершенно сбив с толку, затопив сознание мириадами образов, он сорвался с места, и улетел, исчезая. Я упала на пол, содрогаясь, и ревела от ужаса. Спокойствие прошедших месяцев разлетелось подобно опавшей листве, поднятой сильным ветром. Не было больше безопасного места, не было больше спокойствия, остался лишь страх и неизвестность.

Король 3. Пробуждение Звезды

Последняя битва длилась мгновения и не вызывала восторга. Все, что можно было взять из этой ситуации, уже было взято. А планы и мысли были уже далеко в будущем – теперь там кипела работа, в новых целях и новых возможностях, которые стали доступны.

Здесь оставалось лишь избавиться от сломанной и ненужной игрушки, Демона. Я шел один, медленно приближаясь к тронному залу, тем самым покоям королевы, что мы столько раз штурмовали. Приоткрылась их дверь, и на периферии восприятия лишь замерцал образ Королевы, как сработала боевая подсистема замка, и мрамор древней статуи осыпался осколками выгоревшего песка на шахматный пол.

На фоне череды провальных штурмов, такая легкость последней битвы казалась противоестественной. Десятки раз мы гибли в этих покоях, воскресая в собственной форме уже дома. Это было утомительное исследование. Каждый раз нас изучали, после каждого боя, оценивая масштабы нанесенных нам увечий. Силу воздействий, побочные влияния. А затем шел скрупулезный процесс восстановления. Иногда месяцы мы лечили наши тела.

Тронному залу тоже досталось, черный камень гранита был испещрен глубокими трещинами, сколами, где-то зияли дыры. Огромный свод, украшенный миниатюрной потушенной при консервации звездой, держался лишь потому, что никогда и не опирался на эти стены. Только многомерная составляющая замка осталась нетронута. Нам запрещалось использовать по-настоящему мощное воздействие, мы шли туда защищаться, оставаясь в живых столько, сколько могли. От самой Королевы сущность замка не могла пострадать, она сама была замком.

Нам повезло, что она не подобрала все ключи, или не умела пользоваться всей его мощью. Самая первая наша встреча показала это. Тогда мы шли, готовые ко всему. Умереть навсегда. Потерять себя. Демон мог проглотить наше сознание, сделать частью себя, частью бездонной пустоты собственного ничто.

Я до сих пор помню, как это было – первые секунды нашего боя. Дверь лишь приоткрылась, как мощная волна излучения от ударившей хлыстом силовой линии атакующего каскада рванула нам на встречу. Щиты резко заполнялись, поглощая смертоносный урон, а множество мельчайших одушевленных заклятий работали над компенсацией и переплавкой вошедшего импульса. Щиты стали массивнее и сложнее, заклятия проявились светом, рассеивая излишнюю энергию. Вот она магия, явленная в плотный мир! Вспышки и замысловатые, лишенные смысла узоры яркого слепящего света – всего лишь выхлоп от настоящего, проходящего в других мерностях события. В комнате стало жарче на несколько градусов. Меня прошиб пот.

Полыхнула звезда. Азрин. Душа и разум замка. Казалось, это конец. Если демон смог взять под контроль звезду, это было больше, чем конец!

Полыхнула вспышка и с ней, кажется, напряглось само сущее. Целое мгновение каждый из нас, входящих в покои впервые, был на пороге миров, видя все свои жизни, и мгновение стало вечностью. Напряглись связи с Покровителями. Успели бы они вытащить хоть что-то оставшееся от нас, начнись взаимодействие со звездой?..

Но еще мгновение спустя стало понятно, что звезда все еще спит. А Демон далек от понимания всего, что есть в этом замке. Подсистемы защиты почти не работали, всего несколько атакующих каскадов было активировано. И те были бесполезны, лишь накачивая наши щиты. Демон тоже поняла это, перестав атаковать. Так мы сошлись в поединке.

Взаимодействие с Демоном шло по стольким мерностям и горизонтам реальности, что неизбежно где-то что-то проходило. Щиты не спасали, они вообще не работали, они не были столь многомерны, они не были в той логике взаимодействий, которые шли между нами. Все пошло не так, никто не ожидал такого. Теряя силы, я искал способы закрыться в тех плоскостях, о существовании которых узнавал, лишь пропуская там удары. Воспринимал ли я их все…

Удары ее меча я отражал с достоинством и быстротой, если бы вообще у такого бессмысленного, на фоне многомерной картины действия могло быть достоинство. Но с каждым ударом я что-то терял. С каждым ударом меня пронзала пустота. Самое страшное, это когда все меньше остается тебя, приходят мгла, тень, и лишь за ними, пустота. Я умер, пораженный ее клинком, потеряв, после очередного удара, возможность осознавать происходящее. Умер гораздо раньше, чем успел потерять все. И очнулся уже дома. Покрытый заклинаниями, словно древний артефакт цвергов. Плотность их зашкаливала.

Это была победа. Теперь все выстраивалось в рабочий поток, шоковая ситуация осталась в прошлом, с каждым разом становилось проще, и оставалось все меньше сюрпризов. Так прошел почти цикл.

Когда пришло разрешение на ее уничтожение, с ним пришли и ключи. Вопрос с демоном решался долго не только потому, что его тщательно изучали. Совет решил, что замку более не следует пустовать. Выбирали хозяина. Замок решили доверить мне.

Я изрядно потерял в этой работе. Звезда должна была помочь мне восстановить и усилить свое сознание значительно быстрее. Это была действительно огромная честь, и огромные возможности. Моя повелительница поручилась за меня, уже почти богиня, она имела колоссальную власть. И передавала она ее своим детям – своим творениям.

Предстояло величественное зрелище – пробуждение звезды. Собираясь с духом, я думал о том, как все-таки странно демон проявился в замке. Казалось, вот-вот я пойму замысловатые линии этого узора. Ожившие статуи, статуи, обретшие свой примитивный дух. Пустота замка, породившая детей. И прекрасная статуя, отлитая в горниле второй звезды, той, что замурована в подвалах замка, той, которой мне запретили касаться, ключи к которой все еще хранятся где-то в тайне. Горнило, в котором ковали страшнейшее оружие, столь мощное, что оно продавливало грани плотной реальности, вываливаясь из мира, создавая свои собственные миры где-то глубоко в недрах сущего.

Давно уже никто не балуется столь жуткими вещами. Дракон, пожалуй, один из немногих свидетелей того времени. Мир с тех пор сильно изменился. Никто не стремится больше уничтожать в таких масштабах. Поэтому все это уже позабыто, поэтому замурована и потушена вторая звезда. А страшные секреты прошлого сокрыты во тьме времени.

Вот и настал миг вступления в права.

Ключ один.

Все проваливается в многомерность. Даже если бы я хотел удержать внимание на плотной реальности, его бы вышибло оттуда.

Ключ два.

Всплеск Силы, первичная активация. Словно где-то рядом с вами разверзлась бездна, состоящая из энергии. Но я знаю, это лишь отголосок того, что еще предстоит.

Ключ три.

Зашкаливающим ураганом информационных потоков в сущем проявляется сознание звезды. Смыслы бьют по тронной зале, словно молнии в ужасающую грозу. Жалят мириадами жал.

Ключ четыре.

Выстраивание проекции – настоящую мощь звезды не выдержит ни один зал – здесь требуется лишь портал сверхсознания.

Ключ пять.

Экранирование наводки сверхсознания звезды, создание многоступенчатой защиты. Затишье перед бурей!

Ключ шесть.

Бушующий океан мощи обрушивается на созданные защитные системы, распределяемый на первичные комплексы жизнеобеспечения.

Ключ семь.

Активация всех систем замка. Выравнивание временных циклов, нормализация сети порталов, синхронизация отражений и наведенных реальностей.

Ключ восемь.

Последний всплеск силы. Он ощущается уже не столь сильным – слишком много потребителей на сотнях этажей этого колосса. Но мощь, влитая через портал звезды поражает!

Ключ девять.

Активация звезды. Включение управляющих каналов, подключение периферийных интерфейсов.

Ключ десять.

Фиксация реальности.

Нехотя, я вернулся из многомерности, осмотрелся, сел на трон.

Зал засиял. В стенах исчезали трещины и сколы, материализация происходила на глазах. Пространство выровнялось, золотистый свет стал мягким. Звезда сияла под сводом величественного потолка. Замок жил, жила Азрин, жила Душа, жил Разум. Жил теперь и я, став частью этой системы.

Пришло время править. Пришло время познать собственные пределы.

Воительница 3. Посреди хаоса

Очнулась я в полнейшем хаосе. Кажется, от взрыва АИ меня спасла ванна. Я лежала на мокрой траве в тени треснувшей системной камеры – ударной волной нас выбросило на улицу. Кругом валялись обугленные куски камня. Всюду полыхали яркие вспышки, гремели взрывы, слышались выстрелы и крики. Среди домов метались обезумевшие люди, они не знали, куда бежать, всюду царствовала смерть.

Волны излучателей крошили высотки техноконцерна в паре кварталов от нашей школы, ядро плазмы врезалось в дальний конец кампуса и выжгло огромную дыру в стене, развалив и поглотив крыло здания в гигантском огненном всполохе. Меня опалило взрывом, но я все еще не могла понять, что происходит нечто ужасное, что все это настоящее и мне снова угрожает опасность. Я как безумная смотрела на весь этот ужас, стоя на коленях, и думая, где-то за границами мыслей, какая же мягкая на ощупь земля, и как свежая влажная трава касается моих ног.

Но жар от горящего здания обжигал, и я, наконец, пришла в себя, в голове перестало звенеть, мысли прояснились, я вскочила и побежала. Трава была мокрая от росы, но что еще хуже – мокрая от крови, десятки людей на моем пути валялись мертвые, разодранные, обгорелые, пока я бежала к зданию школы.

Орбитальный удар пришелся куда-то на границу города, и я видела, как взрывная волна сносит дома вдали, вздымая облака пыли. Я не пробежала и половины расстояния. Меня сбило с ног, и я проехалась по траве. Больно было с обеих сторон, слева меня ударило воздухом, а правой стороной тела я влетела в землю. Повезло еще, что удар был так далеко. Я снова вскочила, и рванула со всей прытью, еле разбирая в поднявшейся пыли дорогу. Но был еще один удар, и еще. Второй раз, я знала, взрывная волна будет сильнее, не сдерживаемая более поваленными зданиями, она принесет с собой множество осколков, собранных по дороге. Я нырнула в траву и уткнулась в землю, закрыв голову руками. Меня больно ударило вбок, и немного протащило по земле. Я плохо соображала, пылищи стало еще больше. Все закутало дымом горящих строений. Я была дезориентирована, пытаясь подняться и бежать, но плохо понимала куда. Раздался третий удар, я бросилась ничком, и пережила еще одну волну, отозвавшуюся болью в руках и спине, по которым пришлась волна мелких осколков.

Взрывы и выстрелы немного поутихли, но эфир все еще тонул во всполохах боли, страдания, страха и безумия. Валяясь в траве, дезориентированная, кашляющая от дыма и пыли, я вдруг стала ясно чувствовать за всей этой картиной ужаса, заполняющей каналы восприятия, что-то еще. Словно поле боя предстало передо мной, во всей своей страшной красе, я знала, что и где происходит, чувствовала общие тенденции, причины происходящего. Это знание открылось мне на какое-то мгновение, но почти все из него я успела понять.

Оказалось, что орбитальный удар, это не часть безумия, а отчаянная попытка остановить нечто, вырвавшееся на свободу, нечто, что двигалось к городу волной множества ужасающих сознаний. Словно стая демонов пыталась захлестнуть и поглотить город, и только три орбитальных удара, ценой больших человеческих потерь, остановило эту стихию. Но я знала, что это не конец, и что надо бежать, бежать, как можно дальше. Бежать, или… сражаться.

Я, наконец, поняла, где школа. Снова вскочила на ноги и еле удержалась – стала кружиться голова. Побежала ко входу, если это можно было назвать бегом. Вся в синяках, царапинах и кровоподтеках, хромая на обе ноги – я все же приближалась к своей цели.

Вдруг снова с моего тела вспыхнул разряд, снес половину крыльца и деревянную дверь. Запахло жареным, а я вдруг осознала, что не успела даже понять, что моя линия времени опять чуть не наткнулась на смертельную опасность. Какой-то обезумевший альфа мог, вдруг напоровшись на меня, меня убить. Теперь от него мало что осталось. Я пыталась не обращать на это внимание, и спокойно пройти мимо: с трупами во дворе у меня получилось – но не смогла. Ноги подкосились, и я рухнула на пол, добавив еще два синяка на коленки. Меня вырвало, и я взвыла и зарыдала. Этот безумный день все силы из меня выбил!

Бегая по коридорам школы, я сохраняла тонкий баланс между осторожностью, желанием поскорее найти кого-нибудь знакомого и стремлением бежать из этого места, которое в любой момент может накрыть плазменное ядро. Я старалась сканировать здание на наличие живого, старалась следить за опасностью в будущем, но все так перемешалось, все так потонуло в происходящем вокруг ужасе, что я почти перестала что-либо различать. Я брела, не лучше какого-нибудь альфа, тыкаясь наобум в двери лабораторий. Мне было тяжело дышать, в здании выбило прозрачные панели, и едкий дым, вперемешку со строительной пылью, заполнял комнаты. Как назло, я не встретила ни лоскута ткани, чтобы сделать маску или одеться. Еще об острые осколки сильно поранила и без того израненные ступни.

Сначала я хотела исследовать здание кабинет за кабинетом, но поняла, что долго в таком дыму не продержусь. Я отчаянно старалась не кашлять, чтобы не шуметь лишний раз, и зажимала рот ладонью. Где-то на третьем этаже должна была находиться лаборатория с универсальными масками, возможно, там можно было раздобыть и одежду с обувью. Слабая надежда, учитывая, что одежду выращивают под каждого индивидуально, и максимум, на что можно рассчитывать, какой-нибудь специальный костюм.

Добравшись до места, я попыталась открыть дверь, но та была чем-то заблокирована. Я навалилась на нее из последних сил, и сдвинула достаточно, чтобы протиснуться. С другой стороны дверь была заставлена столами, и еще каким-то мусором, что показалось мне удивительным, это было не похоже на последствия взрыва. Дыма почти не было, лаборатория находилась с другой стороны, и взрывной волной не выбило прозрачные панели. Закрыв предусмотрительно дверь, я, наконец, смогла продышаться и откашляться и секунду после, вдруг почувствовала нечто, нечто доброе и приятное. Это был человек! Кто-то живой, кто-то замечательный, любимый мной, и любящий меня – на меня вдруг накатилась другая волна, среди всего этого ужаса. Казалось, я уже забыла, какого это, когда тебя любят.

– Лис, на тебе живого места нет! Что случилось с твоей одеждой? – это из-за валявшегося в дальнем углу поваленного стола вышел стройный парень, с кожей перламутрового отлива, глубокими фиолетовыми глазами и улыбкой тронувшей края его губ. Там, где не было одежды, его кожа блестела в свете окна, от чего он был похож на пришельца других миров.

– Том! Как я рада, помоги, я сейчас грохнусь. – Он подхватил меня, и потащил куда-то от двери, вглубь лаборатории. Я уже не держалась на ногах, и он уложил меня на пол. Было холодно, но уже все равно.

Он вернулся, одел мне маску и включил медицинский режим. Сам он тоже был в маске. Я, наконец, надышалась всласть, чистым и прохладным воздухом. От хлынувшего в кровь кислорода голова закружилась еще сильнее. Я затерялась где-то между мгновениями, пока Том не выдернул меня своими словами.

– Я снова забаррикадировал дверь, сейчас какое-то безумие творится, убивают на каждом шагу. Как ты добралась сюда? Не важно! Главное ты цела!

– Уже просканировал меня, значит, ничего серьезного?

– К счастью нет, но ты ужасно выглядишь, вся в крови, смотреть страшно.

– Кровь не вся моя, на улице и без этого крови хватает, и лучше правда не смотри на меня, знаешь же, что я не прошла все эти ваши замечательные программы социальной адекватности, и у меня проблемы с противоположным полом, – я отвернулась от его лица, пытаясь справиться с приступом жалости к себе.

– Кажется, маска уже действует, ты построила безумно сложное предложение, для голой беззащитной девушки валяющийся на краю сознания и истекающей кровью.

Я и правда уже чувствовала себя лучше, и, приложив чуть усилий, смогла сесть, опершись спиной о ближайший стол. Том как всегда шутил над моими проблемами, даже сейчас он не отказался от своей привычки.

– Что ты здесь делаешь?

– Как что, прячусь, ты же видела, что творится. Ну а ты?

– Я ванну принимала, потом меня взрывом выбросило вместе с ней сквозь стену. Я очнулась и сильно испугалась. Все, что я смогла придумать, это бежать сюда, тем более… в кампус угодило плазменное ядро. Я очень счастлива, что не одна теперь.

– Все хуже, чем я думал. Что предлагаешь делать?

– Надо убираться из города, я точно знаю, что тут все станет еще хуже. И скорее – я боюсь, в школу тоже может кто-то стрельнуть.

– На улице тоже кругом стреляют, и откуда ты знаешь, что будет хуже? Опять предчувствия?

– Я видела это, я видела все поле боя, весь город! С орбиты били не по людям, а по чему-то страшному! Что-то словно волной накатывало на город, какие-то существа, их были тысячи. Их отбросило ударами, представляешь, три удара, но они не все погибли. Я боюсь встречаться хоть с одной такой тварью, они очень страшные, нам надо бежать!

– Никогда не видел таких! Интересный образ ты передаешь, всегда ты у нас была особенной, и образы от тебя особенные.

– Найди мне что-нибудь, пожалуйста. Без обуви я далеко не уйду, и, если сможешь, одежду.

Том удалился, а я думала о том, что он даже в такой ситуации спокоен, и думает обо мне больше, чем о происходящем. Может быть, он не застал всех этих ужасов, которых я успела увидеть за какие-то минуты на улице. Может он не так остро чувствует чужую боль. Или, может быть, все дело в страхе, и тех программах, которые есть у него, но нет у меня.

Том вернулся с унигелем, он не нашел ничего похожего на одежду или обувь, но зато нашел ускоритель регенерации. С одной маской мои раны заживали бы пару дней.

– Давай сюда свои ступни, – сказал он, садясь у моих ног, я хотела отказаться, и сама все сделать, но он настоял на своем.

– Здорово ты разодралась, – комментировал он, пока втирал целебный гель мне в ступни, сначала одну, потом вторую - думаю, останется несколько шрамов, некоторые порезы глубокие. Но красоту твоих ног это не испортит.

Нашел о чем думать!

Закончив со ступнями, он перешел выше, с чуткостью целителя, осматривая мою кожу, пытаясь разобрать среди грязи и запекшейся крови повреждения. Обработал ноги, мелкие ранки на животе и груди, руках, обрабатывая правый бок, обнаружил, что сломано ребро – я чутко реагировала на боль от его прикосновений, помогая диагностике своими болезненными вздохами. Больше всего досталось спине, и он снова сказал, что могут остаться шрамы.

Весь сеанс лечения занял меньше пяти минут, и нам только раз пришлось в тревоге прижаться к полу, когда где-то недалеко прогремело подряд несколько взрывов, а здание заходило ходуном, кидая из стороны в сторону лабораторную утварь.

Я рассматривала свое нагое тело, блестящее золотом, переливающееся в лучах света. Унигель пузырился на нем, вычищая ранки, а под пузырьками уже появилась свежая кожа – более светлая. Телу становилось легче, слабость уходила. Боли и так почти не было, сначала я была в шоке, и не чувствовала ее из-за адреналина, потом меня анестезировала маска, а теперь все заживало на глазах. Том, тем временем, занимался состоянием других моих тел: беты, гаммы, дельты. Он накладывал на меня какие-то целительские заклинания.

– По поводу твоей одежды… – начал Том подозрительно медленно, – на «нижнем» есть комната нимфы.

Наши взгляды встретились. Комната нимфы в основном использовалась для обучения бета-уровню на третьем или четвертом круге обучения, там были специальные своего рода комбинезоны, миниатюрные машины, работающие с энергетикой. Их называли Накидка Нимфы. Они рождали желание, усиливали привлекательность того, кто их носит, повышали уровень гормонов, в том числе и отвечающих за удовольствие. Тонизировали, укрепляли, омолаживали и перестраивали тело, способствовали выработке или сами источали феромоны. Никто не сомневался в намерениях носящего такую накидку, для этого их часто и надевали.

Учитывая назначение накидки и происходящее вокруг, идея казалась крайне неподходящей. Учитывая мои специфические отношения с различными машинами, и то, что бета-слой в итоге мне никто не писал, она казалась еще более неразумной – я не подозревала, как это может на меня повлиять. Но накидки делали из прочного материала, несмотря на полупрозрачность, свитые из мельчайших нитей, они могли пережить тысячелетия, им не страшна была грубая эксплуатация, ткань оставалась гибкой, красивой и была очень прочной, наверняка она выдержала бы тот осколочный удар, под который я попала – а это синяки, вместо кровавых ран. И к ней прилагалась обувь, костюм был цельный и заканчивался своеобразными чешками.

– Я согласна.

– Я рад! Несмотря на всю нелепость, это очень разумное решение. – Он помог мне подняться, и мы, наконец, выдвинулись из лаборатории.

Глава 7. Не оставляя выбора

Оказалось, дракон оставил мне подарок. Я рыдала, сидя на полу, в полной темноте, и никак не могла успокоиться. Как вдруг услышала голос:

– И долго ты собираешься еще рыдать? – голос был незнакомый. – Тоже мне трагедия.

Я испугалась и завертела головой, оглядывая темноту. Из-за слез все расплывалось. Но, казалось, я была одна.

– Лучше бы похлебку доварила, пропадет же. И так тощая. Ты, правда, работала в таверне? Что ж тебя там не кормили?

Я не могла понять, где находится тот, кто со мной говорил, казалось, словно голос идет сразу отовсюду.

– Хотя бы реветь перестала. Уже хорошо.

– Кто ты? – я все еще вертела головой, пытаясь понять, что происходит.

– О, она и говорить умеет, а не только головой вертеть! – издевался голос. – Можешь называть меня Альгом. Не сообразила, да? Не шибко ты умная. Это тебе подарок от Дракона.

Было обидно слышать такое. Еще и не понятно от кого.

– Уж извини, дева. Не знал, что ты такая нежная, – казалось, он продолжает издеваться.

– Но… – я пыталась придумать, как лучше спросить, – где ты? Почему я тебя не вижу.

– Можешь считать, что я у тебя в голове. А не видишь, потому что слепая, как котенок. Но мы это исправим.

Я вообще не понимала, что он несет. Как он может быть у меня в голове. Что за глупости. Я посмотрела вверх, может он где-то там? Из-за этого услышала еще одну колкость в свой адрес.

По всему выходило, что я окончательно тронулась со всеми этими переживаниям.

– О, ты тронулась лет триста назад еще, заснула, и так и не проснулась. Все видишь глупый сон о том, как хорошо жить в деревне у дядюшки. Природа, белки гадят, красота!

Да что происходит?

– Ладно, ладно. Обдумай пока все. А я пойду, прогуляюсь. Что тут у вас нового, посмотрю, – и он замолк.

Я как сидела, так и сидела. Хлопала глазами. Думала, что вообще происходит. Ничего не шло в голову. Откуда взялся этот голос? Вернее, понятно, откуда, дракон что-то со мной сделал! И что теперь? Слушать?

В этот раз никто не стал комментировать мои мысли.

Меня это злило. Вся эта история. Весь этот дракон, с его ужасами, этот дурацкий голос. Почему все это со мной происходит? За что? Жила бы себе в этой дурацкой таверне, обслуживала этих дурацких гостей! Зачем я только мечтала о другой жизни? Домечталась! Дослушалась дурацких скальдов!

Я еще долго ругалась и ныла, и это помогло немного успокоиться. Я, наконец, поднялась с пола. Теперь меня беспокоило, как там дядя и брат с сестрой. Не хватало еще, чтобы и они меня забыли усилиями этого чудовища!

Брат с сестрой уже спали. Я не стала их будить. Пошла в кузню.

Там я и нашла дядю. Он сидел, созерцая языки черного пламени аля в горне. Все вокруг было странным, точь-в-точь как в ту злополучную ночь, когда меня похитил нэг. Все плыло и менялось, но я уже могла разобраться в этих пятнах, что к чему.

Дядя, казалось, глубоко задумался. Он даже не заметил, как я вошла. Я подтащила колоду к его стулу, и села рядом, глядя на пламя.

– Дядя, ты в порядке? – казалось, я выдернула его из мыслей, он посмотрел на меня. Глаза его словно светились подобным красному светом.

– Девочка моя. Не спасли мы тебя, не уберегли. Дурная судьба все же нашла. – Он ткнул пальцем в сторону горна. – Посмотри, вот он, огонь аля, лишнее на то подтверждение.

Я не понимала. Казалось, дядя совсем потерял самообладание. Наверное, его тоже очень напугал этот дракон. Я попыталась его успокоить.

– Это ничего. Все будет хорошо! Все обязательно наладится.

Он грустно улыбнулся, посмотрел на свои мозолистые руки. Сжал их в кулаки.

– Я слышал, что в трех днях пути от Малтарэта, дальше на мар, сквозь развилистые горы, есть обитель Раксган. Церковь сильна, она сможет защитить тебя от всего этого.

«Старик дело говорит,» – вдруг вмешался голос в голове. Я аж вздрогнула, я уже успела забыть, что это был не сон.

Дядя решил, что я так отреагировала на его слова, и стал объясняться:

– Я люблю тебя девочка, пойми, я бы хотел, чтобы ты осталась с нами. Но, боюсь, у тебя нет выхода! – Этот великан казался бессильным. Его мускулистые руки безвольно лежали на бедрах. Он весь сгорбился.

«У меня уже есть отличный план для тебя, по поводу той обители. Завтра и поедешь. Повезло, что ты у нас красивая, а то в церковь красоты без этого попасть непросто». Как же не вовремя! Как мне говорить с дядей, когда у меня в голове какой-то кавардак!

«Никуда я не поеду!» – настолько громко, насколько можно подумала я про себя.

«А вот и поедешь!» – и я вдруг встала, и сказала:

– Ты прав, дядя! Мне лучше немедленно начать собираться!

Дядя тоже встал, и обнял меня крепким объятием. А я не могла перестать думать о том, что только что произошло! Я себя совершенно не контролировала! Я слышала собственный голос, двигалась, словно я какая-то кукла! Я опять разревелась. Дядя тоже заплакал, только он плакал от расставания, а я из-за того, что мое тело мне не принадлежало. Ни о чем другом я уже не могла переживать.

Впрочем, Альг больше не позволял себе такого. Когда дядя выпустил меня из объятий и стал утирать слезы, я уже могла свободно двигаться. Как-то неловко теперь было говорить, что я никуда не собираюсь ехать. Тем более, если завтра окажется, что меня, все-таки, заставят.

«Прими свою судьбу, дева. Ты еще не имеешь власти, чтобы вершить ее самой». Я промолчала, вернее, мне так казалось. На самом деле я хотела его придушить. Хорошо, что он не стал комментировать и это.

Я ушла собирать вещи. Впрочем, их у меня было не много. Дядя купил мне немного одежды, когда был в городе, сестра отдала старые платья и подарила плащ. Еще я сшила себе меховую одежду: штаны, теплую обувку, плащ и небольшой кафтан.

Я была рада, что не сидела всю зиму без дела. Если обитель еще дальше на маре, то там, наверное, еще холоднее. А я, как оказалось, неплохо о себе позаботилась. Впрочем, одежда эта была слишком тяжелой, чтобы тащить ее с собой. И на себя одевать ее было поздно: зачиналась весна, снег уже почти растаял, а теплый ветер дул каждый день с новой силой.

Я нашла большую корзину с лямками для переноски на спине. В нее обычно собирали хворост, но я подумала, что смогу приспособить ее под путешествие. Во всяком случае, я часто видела, как крестьяне носят в таких товары на продажу.

В кузне зазвучал молот. Я удивилась, чего это дядя, на ночь глядя, решил ковать. Обычно он в это время спать ложится. Наверное, ему нужно было отвлечься от всего этого.

Я попробовала запихать в корзину кафтан, но оказалось, что туда влезет либо он, либо вся прочая моя одежда.

Немного поразмыслив, я решила, что лучше возьму с собой лук и инструменты. Все равно, холода теперь не скоро, ночью можно обойтись и одним меховым плащом – его я в любом случае собралась брать с собой, кто знает, может, придется спать прямо на земле. Надо будет, сделаю себе еще одежды. За три дня пути на мар, если по тракту, погода не должна сильно измениться. Во всяком случае, я на это надеялась.

Закончив приготовления, я начала готовиться ко сну: вычесала волосы, умылась, сходила по нужде. Очень надеялась, что голос не будет комментировать мои потребности. Впрочем, Альг молчал. Еще я надеялась, что он появился в моей голове не чтобы все время доставать.

Сон долго не шел, я переживала из-за грозящего мне путешествия. Я ни разу никуда не уезжала. Да, я убегала из дома, и иногда заходила очень далеко, но это не в счет. К темноте я всегда возвращалась. А теперь целых три дня пути. Тем более я не знала, что имел в виду дядя, три дня пешком или на лошади. Если на лошади, возможно, я зря не взяла с собой теплой одежды?

Завтра надо было еще не забыть положить с собой еды. Надеюсь, у дяди найдется сухое мясо или что-нибудь, что не испортится в первый же день. Кажется, с этой мыслью я, в итоге, и заснула.

Глава 8. Прощаясь с прошлым

Дядя разбудил меня еще до рассвета и пригласил к завтраку. Брат с сестрой уже встали. Дядя сказал им, что я сегодня уйду. Я гадала, обмолвился ли он о чем-то еще. Они могли решить, что я возвращаюсь к отцу. Я вообще не знала, говорил ли он что-нибудь о том, что со мной приключилось, и почему я осталась жить у них. Подозреваю, он придумал какую-нибудь байку, потому что ни брат, ни сестра, ни разу ничего у меня не спросили. Наверное, если бы они знали, что отец обо мне совершенно позабыл, то хотя бы выразили сочувствие. А раз молчали, должно быть думали, что мы с ним просто сильно повздорили.

Позавтракав, я начала собираться. Дядя нарезал мне солонины и надавал сухих лепешек. Сказал, что на этом можно прожить полулунный месяц, а если повезет то и лунный. Значило это, что дней на пятнадцать мне точно хватит. Я очень надеялась, что послушниц в церкви кормят, и мне не нужно везти с собой еды на год.

Брат с сестрой ушли в кузню, заниматься ремеслом. Я уже была почти готова, когда дядя Бейном отдал мне увесистый кошель и небольшой сверток, сказав, при этом, что в дороге это наверняка пригодится.

Я поблагодарила его, устроила кошель на поясе, и занялась свертком. В нем оказался небольшая палочка для удержания прически. Впрочем, у палочки посередине виднелся шов. Я потянула за оба конца в разные стороны, и, когда они разошлись, увидела черное многослойное лезвие. Это был ножичек с узким, заточенным с обеих сторон лезвием.

Дядя улыбался.

– Это на память! Да и в хозяйстве пригодится, главное не потеряй.

Я обняла его и еще раз поблагодарила. Когда все было готово, дядя позвал брата и сестру со мной проститься. Мы обнялись, пожелали друг другу хороших и теплых дней.

Дядя собирался проводить меня до Малтарэта, а там устроить на какой-нибудь караван, идущий на мар.

У Альга на это оказались собственные планы. Он рассказал мне, что сегодня не будет подходящих попутчиков, и если я не хочу топать на своих двоих, то лучше мне остановиться в гостинице родичей. «Заодно и попрощаешься» - сказал он. Еще он сказал, что подходящий караван будет завтра. С ним приедут циркачи – их будет не сложно убедить сделать небольшой крюк, наверняка у них есть что-нибудь из церковных пьес в репертуаре. Пока он рассказывал, мне даже показалось, что я вижу повозки, чувствую неспешное движение каравана по дороге, которая и приведет его к городу.

В Малтарэте я предложила дяде разделиться – так будет быстрее найти, что-нибудь подходящее. Пока дядя и правда спрашивал, кто едет на мар, я просто спряталась в одной из лавок, делая вид, что мне очень интересен выставленный товар.

Через некоторое время мы встретились, и обсудили, кому что удалось узнать. Дядя сказал, что нашел пару путешественников, которые согласились взять меня с собой верхом, если, как он выразился, «я не сильно тучная». Видимо, подразумевалось, что конь будет один на двоих.

Я рассказала дяде, что узнала про караван, который завтра прибудет, и что в нем ожидаются артисты, которые наверняка заедут и в обитель тоже. Я и сама не знала, почему верила, что так и будет. Это казалось таким очевидным, вот же быки и повозки. Дядя обрадовался этой вести, добавив, что не очень хотел отпускать меня с какими-то мужиками. Караван, дело другое.

Я сказала, что сниму комнату у отца. Дядя хотел тоже остаться, но я убедила его возвращаться. Спросила его, как он будет потом отцу и племянницам объяснять, когда его застукают с такой молоденькой девушкой, как я. Он смутился, сказал, что что-нибудь придумал бы. Но потом мы сошлись на том, что я и сама справлюсь один денек, тем более, что дальше-то мне предстоит вообще самостоятельная жизнь. В итоге, с грустью, мы все же распрощались.

Я отправилась в гостиницу, сняла там комнату и попросила развести камин и согреть ванну. В гостинице не нужно ждать несколько дней, прежде чем растопят баню. Тебе просто приносили большую деревянную бадью, затем наполняли ее разогретой водой, и можно купаться. Ухаживала за мной Вига. Она была красавица с румяными щеками и женственной фигурой. Я удивлялась, чего ее еще не звали замуж. Наверное, отец отваживал всех ухажеров. От того Мальтира и сбежала, ей то уже сколько зим было, а она все в девах ходит. Дождется па – все разбегутся.

Вига спросила, куда я держу путь. Я рассказала, что еду в обитель Раксган и хочу стать послушницей. Сестра почему-то залилась румянцем. Потом поделилась, что тоже хотела бы быть послушницей и служить церкви.

Ни разу от нее ничего подобного не слышала. Отец вообще не любил ни святых людей, ни церковные обряды, ни даже местные верования. На маре можно было не стесняться высказывать подобное мнение, часть кланов все еще поклонялась духам, другая богам, в культ Лазаруса верили, в основном, имперские поселенцы да купцы.

Я стала расспрашивать о ее вере, она рассказывала, как читала священные книги подруге – та сама не умела. Как здорово и правильно то, что в них пишут. Я попросила ее рассказать мне больше, сознавшись, что хоть и еду в обитель, почти ничего не знаю – родители решили, что в этот год не прокормят еще один рот. Я почти не соврала.

Мне было бы неплохо узнать, что меня ждет. Я знала о богах и духах – дядя всегда следил за тем, чтобы наше семейство хорошо вписалось в народ мари, а о вере знала в основном со слов окружающих.

Многие здесь считали, что церковники слишком важничают, и совершенно забыли, что в дикой местности их молебном сыт не будешь. Бывало очередной местный, крепко набравшись, поносил и святых и всю церковь разом, мол, попробовали бы сначала пожить поглубже на маре – вот тогда бы знали, как все устроено. Обычно такое бывало в очередной святой праздник, когда кто-то затевал устраивать проповедь в каком-нибудь кабаке.

Другие не понимали, зачем в отправлении обрядов еще кто-то: ежели тебе что крепко понадобилось, сделай богатую жертву, воззови к богу, и он обязательно прислушается, или найди место, где духи кормятся, и там их уважь. Вот и я не понимала, чем таким занимаются эти священнослужители, чего я сама не могу сделать.

Вига сидела на коленях возле бадьи, расчесывала мои волосы и рассказывала основы веры. По мнению церкви, все нужно было сверять с внутренним ощущением красоты. Красиво ли ты поступал с ближними, красивы ли твои мысли, красивы ли последствия твоих деяний и все такое прочее. В этом церковь определяла благость и гармонию – когда все приведено к красоте, жизнь тоже становится прекрасной. Не этого ли все и хотят?

В том, как это преподносила сестра, действительно, казалось, что красота не такое уж и плохое мерило собственных действий. Разве будешь поступать плохо с человеком, руководствуясь красотой? Вряд ли гадкие поступки можно считать красивыми. А вот благородный жест – другое дело. Это обнадеживало, все-таки, прекрасная жизнь звучит лучше чем, например, тяжкий труд. Может я только и буду что по садам гулять да цветами любоваться?

Впрочем, Вига не затронула многих вопросов, которые меня беспокоили, в основном расписывая как прекрасно то, что писал святой Лазарус. Вода уже начала стыть, вот и пришлось заканчивать омовение. Сестра укутала меня простыней, и стала понемногу вычерпывать воду из бадьи прямо в окно, ведущее во двор. Я села греться к камину.

Когда она закончила, я поблагодарила ее за беседу и дала монетку. Она снова засмущалась, даже поклонилась и убежала радостная, совсем забыв про бадью. Через пару анстаров Вига вернулась, постоянно извиняясь за то, что забыла ее убрать. Такая милая!

Я так странно себя чувствовала. Я была самой младшей, а сейчас, поговорив с сестрой, поняла, что та гораздо наивнее меня. Возможно, то, что со мной произошло, меня изменило. Словно, теперь я стала старше. Я не была уверена, что это хорошо. Впрочем, казалось, я начинала понимать мир лучше, видеть сквозь слова то, что люди на самом деле думают, видеть в происходящем чуть больше оттенков. Раньше я даже не задумывалась, о чем мечтают мои сестрички. Я сама много мечтала, но такая простая мысль, что и у них найдется что-то сокровенное, мне не приходила в голову.

Вига хотела стать послушницей. Мальтира, наверное, мечтала выйти замуж, раз сбежала с ухажером. Интересно, что на уме у других? Довольна ли Гильля учебе у дяди? Ведь она тоже до сих пор не замужем, а ей, наверное, уже зим тридцать минуло. Хотел ли Горэн быть кузнецом? Может быть, он мечтал не ковать мечи, а сражаться ими?

Эх, мне было так жаль, что прожив столько лет с ними рядом, я так плохо, оказывается, их знала. Я была самой младшей. Помимо отца и матери, и брат, и каждая из сестер успели со мной повозиться. Я воспринимала это как должное. Думала лишь о себе, о своих потребностях, даже не замечая чужие мечты. Теперь это ранило душу, особенно, учитывая, что дракон в одно мгновение стер наши узы родства. Стала бы я думать о таком, если бы всего этого не случилось, или так и осталась избалованным ребенком?

«Ты умнеешь, дева,» – словно пришла мне чья-то мысль. Я бы могла принять ее за свою, если бы не подобное обращение. Снова Альг? Впрочем, это не было похоже на тот навязчивый голос, который звенел у меня в голове. Может, так он думает? И, раз он слышит мои мысли, может быть, и я слышу его?

Когда волосы подсохли, и понемногу начинали виться, я спустилась в общий зал. Неплохо было бы пообедать. К тому же, я хотела поговорить с каждой из сестер. Надеюсь, удастся их выловить. Кто знает, увидимся ли мы еще? Кажется, если становишься послушницей, это, вроде бы, на всю жизнь. Разве бывают бывшие святые люди или бывшие матроны?

В зале я первой встретила Зочку, та подбежала ко мне и радостно затараторила:

– А я помню вас, леди! Вы еще тогда очень грустная были, а сейчас у вас все хорошо?

Знала бы ты, милая, как у меня дела! Впрочем, нет, я бы не хотела впутать в эту историю еще кого-то.

– Да, да, – я улыбнулась, – больше никаких слез, обещаю!

Она засмеялась:

– Вот и славно!

Зочка нашла мне уютное местечко у стены, недалеко от камина. Я заказала похлебку, немного квашеных овощей, и напиток из листьев снежной смородины. Пока сестра бегала за всем этим, я рассматривала посетителей.

Задумчивое настроение никак не хотело уходить. Умнею, говоришь? Может быть. Впрочем, была у меня и другая версия. Что это Альг умный, а я просто стала чувствовать его чуточку больше. И теперь, словно, на все, что происходит, я знаю и его мнение. Вот отсюда и взялись все эти мысли, я просто реагировала на то, как он относился к происходящему. Ему даже не нужно было что-то говорить.

Когда сестра все принесла, я спросила, не споет ли она мне песню. Девушка зарделась, впрочем, не отказала. Словно звон колокольчика разлился по зале, когда она медленно запела:

«Ветер свежий принеси,

Деве юной лепестки.

Подари надежду ей:

Будет снова летний день.

Ветер сдуй ее печаль:

Пусть умчится прямо в аль.

Снова брат ее придет,

Что метель переживет.

Ветер-ветер не оставь...

Ты последний у нее».

Кажется, я только обещала не плакать. Но этот тонкий голос выбил у меня слезу.

Зочка заулыбалась и подмигнула мне:

– Вы не переживайте! Ее брат обязательно вернется! И они будут счастливы!

Вот обманщица! Я-то знала, что эта песня из сказки о брате и сестре, которых прогнали из каравана, когда их мать умерла. И что оба они замерзли. Наверное, подумала, что я имперка, и не знаю их фольклор. А может просто хотела подбодрить. А может и сама хотела верить, что злую судьбу может отогнать ветер.

Я отблагодарила ее за песню и еду лишней монеткой. Сначала я хотела экономить, но увесистый кошель дяди изменил мое мнение, во всяком случае, по части благодарности сестрам. Все равно получалось, что это семейные деньги, вот пусть и будут в семье, а у кого конкретно, не так важно. Все равно, рано или поздно кошель опустеет, и придется как-то выкручиваться. Не думаю, что несколько лишних монеток сильно мне поможет.

Коньара и Силлис тоже были в зале, здесь же был и отец. Он выпивал, составляя сам себе компанию у камина. Рядом стояло свободное кресло, чем я и воспользовалась.

Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и спросил:

– Как вам удалось уговорить ее спеть? Она пела только… – он, казалось, сам не понимал, что хотел сказать. – Она редко поет.

Отец хотел сказать, что она пела только мне, но не смог этого вспомнить. Зочка и правда пела в основном, когда я просила ее об этом. Мальтира затмевала ее как красотой, так и умением, от чего сестра стеснялась вдруг запеть, потому что хочется, ей требовался повод. В отличие от выверенного голоса старшей сестры, ее был девчачьим, юным и свежим, иногда он срывался, словно она сейчас заплачет – Мальтира считала такое недопустимым, а мне нравилось. Важно было также и то, что старшая сестра не пела песни скальдов, отдавая предпочтения деревенским и светским песням о быте, а младшая, как и я, любила песню с сюжетом и историей, про приключения и героев.

– Мне показалось, она любит петь, просто немного стесняется этого. Может быть, вы просто не пробовали просить ее об этом?

Он задумался.

– Если так, то действительно, я как-то никогда не просил. Разве нужно о таком упрашивать? Я всегда считал, что песня должна идти из души, а по чужому желанию такое невозможно.

– Может быть, она просто стеснялась петь при другой вашей девушке, считая, что делает это хуже. А желания петь у нее хоть отбавляй. Вы ведь слышали, как искренне она это делала.

– А вы наблюдательны, юная госпожа. Я подумаю над вашими словами, возможно, у нас появился новый зазывала.

– А что случилось с той, другой, которая раньше была зазывалой?

Отец нахмурился.

– Спуталась с каким-то проходимцем. Даже слова не сказала. Взяла и сбежала. Бросила нас.

– Она ведь ваша дочь? – я старалась соответствовать роли незнакомки.

– Да, – он подумал и добавил, – во всяком случае, была ею.

– Вы думали, почему она сбежала?

Он вздохнул и откинулся на спинку кресла. Покрутил в руках уже опустевший к тому моменту рог, словно пытаясь увидеть ответ в отблесках металлической окантовки, затем ответил:

– Всю голову себе сломал. Кто его знает теперь.

– Может быть, ей хотелось замуж?

– Не обижайтесь, но вам то откуда знать, что было у нее на уме? Даже мне, как оказалось, это было неизвестно. А вы ее и видели-то, наверное, один раз.

– Я ведь тоже девушка. И знаю, как порой бывает одиноко. Знаю, и какие опасения возникают, когда каждая из зим отбирает свое. О! Не смотрите так, у меня есть старшая сестра, и я знаю, о чем говорю, хоть и не на своем примере.

Казалось, я задела больное.

– Может быть. Впрочем, мне пора заняться делами. Счастливого вам дня. – И он удалился куда-то в закрытую часть дома.

«Ты же не думала, что он поверит незнакомке?» – промелькнула внезапная мысль.

«Мог бы и поверить. Про Зочку же поверил».

«Собственные ошибки нелегко признавать,» – возникла еще одна мысль. С ней я была согласна. У меня вырисовывалась еще одна мысль, о том, что происходит с отцом, но мои размышления прервали.

Ко мне вдруг подсела Коньара:

– Он же вам не нагрубил, правда? – лицо девушки выглядело озабоченным.

– Нет, что вы! А почему вы так решили?

– Отец сам не свой последнее время, много пьет, ругается. Я уж испугалась, он и вам что-то такое сказал. У вас было такое лицо!

Я задумалась. Видимо, дела у него шли хуже, чем я предполагала.

– Позаботьтесь о нем как следует. Кажется, ему сейчас непросто.

Девушка кивнула, и уже хотела вставать, но я ее остановила:

– Постойте! – я еще не знала, что хочу сказать. Но не могла упустить представившийся случай. – Вы мечтаете о чем-нибудь?

Она нахмурилась.

– Если вы о принцах и том, как весь гарц ляжет к моим ногам, то нет. Я не как некоторые.

– Я о том, что у каждого есть что-то свое, сокровенное. Что-то, чего хочется всей душой.

– Мне достаточно и того, что все мои родные здоровы. Если это все, то мне нужно идти работать.

Я не нашлась, что еще сказать. Девушка ушла заниматься гостями. Я надеялась почувствовать с ней близость, подобно тому, как было, когда Вига расчесывала мои волосы и рассказывала о вере, или когда Зочка пела мне и улыбалась. Но сестра, словно, не пустила меня в душу – я была для нее всего лишь незнакомкой.

Что-то внутри не давало мне покоя. Словно Альг почувствовал в ее словах нечто еще, но я не могла разложить для себя это ощущение на что-то понятное. Как будто у меня была книга, написанная на чужом языке, я видела слова, и не могла их прочесть. И нечто заставляло меня читать эти слова снова и снова, а я каждый раз запиналась. И это было неприятно, словно саднило где-то в душе.

Надо было отвлечься. Я вернулась за свой стол, ища взглядом Силлис. Но той нигде не было. Может, моет посуду после обеда?

Чувствуя потребность все обдумать, я поднялась к себе в комнату. Впрочем, я напрасно выбрала своим местом кровать – меня сморил послеобеденный сон.

Воительница 4. Спасайся!

Я испытывала опасение, что накидка сломается, но она работала. Приятные волны тепла и легкости почти сразу заполнили два нижних тела: физическое, альфа, и энергетическое, бета. Костюм ласково облегал тело, мышцы расслаблялись, появилось ощущение приятной дрожи. Я успокаивалась, при этом, тело становилось все бодрее, появлялась энергия, силы. Почувствовала себя живой. Я начала физически светиться от переполняющей бета-тело энергии.

Том заворожено смотрел на меня, воспринимая загадочное свечение. Выглядела я, наверное, крайне нелепо. Нагая, в очень легкой и практически прозрачной накидке нимфы, которую вообще положено носить с одеждой. Вся грязная, в земле, траве, крови, пыли и гари. С нелепой золотой кожей, блестящей в свете множеством пятнышек – конечно, только там, где я умудрилась не перепачкаться. С длинными золотистыми волосами, струящимися по гладкому материалу. Еще и светилась!

Представив, что он сейчас видит, глядя на его выражение лица, я рассмеялась, не в силах сдержаться, даже из-за опасностей. Он тоже не выдержал и засмеялся, потом прокомментировал мой вид, упомянув, что машина, все-таки, работает немного не так, как должна – свечение в комплект не входило. И мы решили выбираться на улицу.

Все шло без происшествий, когда мы спустились в подвал, а потом поднялись на первый этаж – мы так никого и не повстречали. Я в тайне надеялась, что кто-то еще из студентов спрятался здесь, и присоединится к нам, хотя, скорее, мы встретили бы какого-нибудь безумца – с самого начала излучатели мозговой сети ретранслировали психотронный сигнал. Только начиная с дельты у людей было достаточно устойчивое сознание, чтобы противостоять такой наводке. Большинство альфа и бета сошли с ума, гамма изменились. Для дельты сигнал был слишком слабым.

Когда мы поравнялись с крыльцом, меня снова сильно замутило, и я чуть не упала от подступившего головокружения. Том подхватил меня, не знаю, как он успел, а главное, как заметил – ведь он шел первым – но благодаря нему я и удержалась на ногах.

Мы шли, пригнувшись, возле самых стен, осторожно и медленно, прислушиваясь к стрельбе и взрывам, шипению материала под военными лазерами, грохоту падавших зданий. Бои шли где-то недалеко, со всех сторон, то и дело, доносились какие-нибудь зловещие звуки, но на улице никого не было видно. Обычно многолюдный район опустел. Здания вокруг заволакивал дым, почти все они горели. Школа еще не занялась, это было самое низкое здание в округе, возможно, из-за этого оно еще не стало чьей-то целью. Кругом стоял ужас. Вся сеть и эфир был залиты криками боли, всполохами обезумевших сознаний, страхом, смертью.

Волна иррациональной паники вдруг накрыла меня, и я побежала. Том перехватил мою руку, но не смог ее удержать, так как я резко вырвалась. Я чувствовала его эмоции, он явно был не в восторге, но я ничего не могла поделать, я плохо соображала в этот момент, единственное, чего мне хотелось, это как можно дальше убежать от этого места. Он не закричал, хотя, наверное, еле сдержался, и просто побежал вслед за мной.

Секунд через пять я поняла, от чего бегу, сзади появился специфический шум мин-загонщиков. Ужасные автоматизированные сферы, пролезающие всюду, и взрывающиеся множеством осколков, как только в их поле попадет что-то живое и не идентифицированное специальным ключом. Невероятно, но как технология они развились из автономных уборщиков. Мерзкое оружие! Всегда его ненавидела, когда занималась в эмуляторе, а теперь возненавидела еще сильнее.

Мины быстро двигались и стремительно приближались, раздражающий скрежет разносился от их движения. Я стала бежать еще быстрее, так быстро, как только могла, но понимала, что это конец. Сердце бешено колотилось, дыхание начало сбиваться. Я пересекала все ту же лужайку, по которой уже бежала сегодня, только теперь я двигалась в сторону и от школы, и от кампуса.

Мы почти миновали открытое место, подбегая к одному из горящих корпусов техноконцерна. У меня начинались очередные проблемы: мягкая трава закончилась, а дорожное покрытие возле здания кругом было усеяно осколками. Я пыталась выбирать дорогу, но влетев в них, тут же упала и прочертила по покрытию, заработав новые синяки – но и только, накидка отлично спасала.

Я не могла больше бежать, влетев на жесткие камни практически в колготках без подошвы, я отбила себе все ступни, или даже что-то сломала. Прилив анастезии от маски придал мне сил, и подавил острый всполох боли, но ноги еле слушались.

Тут подбежал Том, взвалил меня на плече и понесся дальше. С его плеча я смотрела, как приближаются загонщики. Неотвратимо быстро они летели к нам, блестя тысячами металлических телец. Теперь я все понимала: мы не успеем – и этот безумный день, наконец, кончится. Вместе с моей неудавшейся жизнью. И только одно придавало мне сил, любовь, которую я ощущала от Тома. С тех пор, как мы подружились, я постоянно чувствовала ее, а потом начала испытывать сама.

Вдруг, мы словно врезались в стену. Том нес меня головой назад, и мои бедра первыми почувствовали сильный удар, прокатившийся по всему телу. Мы грохнулись, а воздух выбило из легких перепадом давления. Это был заградительный барьер, и нам повезло, что у Тома уже кончались силы, влети он в него еще быстрее, результат был бы плачевным.

Чем медленнее его проходишь, тем безопаснее – обычным шагом можно практически ничего не почувствовать. Впрочем, это я легко отделалась, меня просто словно бы хлестали всю ночь металлической цепью. Мой друг влетел в невидимую стену лицом, и ему было гораздо хуже.

Он был весь в крови, кажется, сломал себе нос. Его универсальная маска разлетелась от удара, и он не мог надеяться на анестезию. Мне же становилось легче. Мы еле поднялись, Том был дезориентирован, и я тащила его за руку. Так, подпирая друг друга, мы стали удаляться от барьера – сейчас об него начнут биться мины!

Я почувствовала, как заработали излучатели, как их излучение проходит сквозь мое тело, вызывая мельчайшие колебания, а сзади стали доноситься взрывы. Со стороны барьера все заполнилось яркими вспышками.

Это были безопасные для людей излучатели, только металлы поддавались сильному температурному воздействию, и искрили, как сумасшедшие, разогреваясь и сгорая. Хорошо, что мой костюм, хоть и машина, был сделан по другой технологии. Иначе я бы поджарилась. На Томе также не оказалось ничего металлического, да и откуда – из металла вещей не делали.

Первые мины долетели до заградителя, и начали жутким грохотом взрываться, намного сильнее, чем по ту сторону поля. Мы бросились на землю, и я затащила Тома за безжизненно валяющийся на земле а́вто.

Еще утром сеть автоматизированного беспилотного сообщения вовсю работала, позволяя преодолевать как огромные, так и скромные расстояния: удобно, быстро и с комфортом. А теперь вся сеть рухнула, тысячи а́вто хламом лежали на земле. Некоторые ужасно разбились, видимо, падали с большой высоты, во многих были мертвые люди. Это миниатюрное укрытие спасало нас от случайных осколков и ударных волн, пробивавшихся сквозь заграждение.

Я достала из кармана Тома унигель, и стала обрабатывать его израненное лицо. Затем сняла маску, и одела на него. Он стал дышать ровнее, явный признак анестезии, и лучше выглядел, впрочем, глаза так и не открыл.

Он спас мне жизнь, и я хотела как-нибудь его отблагодарить, но все, что смогла придумать сейчас, это легко поцеловать его в опухшие губы. Наш первый поцелуй получился не очень, мешалась маска. Само поле, генерируемое маской, не создавало физического барьера, но вторгшись в его границы, я почувствовала сильное и неприятное покалывание. Да и другу, с его ушибами, явно было не до поцелуев. О чем я только думала.

Я подозревала, что у него могло быть сотрясение. И до меня, наконец, дошло, почему он не открывает глаза – из-за природы барьера, он с той же силой ударился и глазами.

Внимательно его осмотрев, я поняла, что он успел их закрыть, и, наверняка, маска восстановит полученные внутренние повреждения. Немного успокоившись по поводу его зрения, глядя на друга, я начала понимать, что все стало еще хуже.

Теперь Том ничего не видит. Оба мы покалечились, еле двигаемся, а вокруг творится какая-то страшная бойня. Надежда, которая была где-то внутри меня с самого начала всего этого, снова таяла.

Правда, я вдруг вспомнила, что кто-то же поставил это заградительное поле и включил излучатели, чтобы уничтожить мины. Наверняка, остались еще выжившие, может быть, военные. Надо двигаться дальше, в центр поля, нельзя сейчас сдаваться.

Вскоре взрывы поутихли, а я начала испытывать боль. У меня ломило все тело, особенно ступни и ягодицы. Несмотря на то, что Тому стало лучше, я не могла снять с него маску, иначе его глаза могут не восстановиться. Моим ногам в этот день крупно не везло. Я выглянула из укрытия, и стало ясно, что волна ловцов полностью разбилась о поле. Новой угрозы я не видела.

Я потянула Тома за рукав, и мы поползли дальше на четвереньках, я ползла первая, а он ориентировался на слух и свое сверхчувственное восприятие.

Вокруг было практически ровное место, засеянное тысячами осколков и глыб различного размера. Еще утром здесь стояли жилые здания, настоящие высотные башни в сотни этажей, тянущиеся к самому небу и переходящие лифты, ведущие к орбитальным станциям, но теперь остались только низкие остовы, вся область теперь хорошо простреливалась.

Какой же ужас творился здесь часом ранее, если огромные небоскребы просто испарились – количество осколков вокруг не сходилось с тем, сколько их должно было бы тут быть, если бы хоть одно из подобных зданий упало. Мир рушился слишком быстро.

Мы ползли дальше, пробираясь сквозь лабиринты завалов, я подбадривала Тома, хотя сама уже начала плакать от боли. К сожалению, унигель лечил только повреждения целостности тканей, не такой уж он «уни» – универсальный – если подумать. Я боялась, что не выдержу боли, и Том, услышав это, снимет маску, чтобы мне помочь. А это, как бы он сам сказал в другое время – неразумно. Но он всегда сильно переживал из-за меня, хотя и не показывал этого. Все эти мало разумные мысли неплохо отвлекали меня от боли, и помогали ползти дальше.

Наконец, я увидела вдали что-то вроде военного кордона. Там стояла боевая техника, защитные станции. Да, это точно были военные. Мы поползли к ним, хотя, это было рискованно, не совсем понятно, что это за военные. Но по нам все еще никто не стрелял, хотя не заметить нас при входе в зону поля было сложно.

Вдали вдруг раздался еще один орбитальный удар, кажется, где-то в той стороне, что и утром. Все вокруг затряслось, как при землетрясении, я испугалась, не взрывной волны – мы были далеко, да и поле ее остановит. Я боялась того, что могло быть причиной этого удара. Если причина та же. Меня охватил ужас. Том, впервые, заговорил с того момента, как мы покинули школу:

– Что с тобой?

– Я боюсь! Снова орбитальный удар, в прошлый раз они били по каким-то существам. В этот, наверняка, все также!

– У тебя было похожее состояние, прежде чем ты рванула из школы.

Это настораживало. Мы стали стараться ползти быстрее, и преодолели уже половину расстояния до кордона, когда между нами и барьером вдруг упало что-то большое.

Это был здоровенный военный АИ, паукообразное существо – машина смерти. Яркая полоса ядовито-красного цвета с монету толщиной тут же коснулась меня – я успела осознать, что это военный лазер высокой мощности – меня ослепило, я почувствовала сильнейшую вспышку острой боли в груди, кажется, раздался мощный взрыв, и меня отбросило на Тома.

А потом настала пустота.

Король 4. Песнь, рожденная Пустотой

Говорят, звезды более многомерные создания, а значит, мир их значительно отличается от нашего.

Я же, и без того изначально созданный как нечто искусственное, мог не обладать всей полнотой и сложностью своих создателей. Но то, что я узнал о себе, то, что проявил во мне Демон, казалось загадкой.

Моя повелительница не только создала меня во всех тех же мерностях, в которых существовала сама, но и дописала еще в нескольких. Интересно, было ли ей самой это известно раньше? Для меня это точно стало сюрпризом.

Особенно, когда по этим мерностям прошелся Демон. Особенно, когда оказалось, что излечить меня целиком возможно, но нужно то, что способно действовать во всех «лишних» измерениях.

Кого из подобных существ заинтересует мое лечение?

Теперь у меня был только один путь – Азрин. Это было ближайшее нечто, с которым я мог взаимодействовать по всем пораженным плоскостям.

Говорят, звезды живут в иных реальностях. И это правда.

Сам замок был странным и необычным местом, но с тех пор как проснулась звезда… Все шло иначе, реальность стала нереальностью, все привычное исчезло. Все изменилось, и, в том числе – Я.

Когда-то давно, путешествуя по мирам, смещаясь с одной планеты на другую, под огромнейшей наводкой гения новой планеты, я чувствовал, как теряю себя. Вернее то, что обычно считал собою. От существа при таких взаимодействиях остается лишь ядро, все прочее так или иначе обусловлено планетой. Ее гением, ее сознанием. И когда ты меняешь планету, меняется и все остальное. Кроме той независимой части, которую и требуется себе вырастить, если ты действительно хочешь быть существом космоса. Иначе твой удел – преобразованные миры Кольца, утилитарно измененные планеты, лишенные истинной идентичности.

И вот теперь я находился в гении звезды, и весь замок пропал в нем. Я словно оказался в сказке о том, чего не бывает.

На смену пустоты, рожденной демоном, рожденным пустотой, приходили следы иной реальности, жалкие крохи, частички, лишь малая толика возможного, но я обретал нечто значимое в каждом из них. Это стало подобно опоре, сколько меня не меняй, останется то, что неподвластно, то, что будет всегда. Если повезет не попасть под раздачу от кого-то вроде звезды.

Десятый ключ пробуждения был, возможно, наиболее важным. Он позволил древним альвам возвращаться от реальности звезды, к той реальности, в которой они существовали, возвращаться в гений младшего мира, находясь столь близко к порталу сверхсознания.

Сам замок был поразительным творением, два связанных светила, как бы служащие своим хозяевам. Мир в нигде, который не съеден реальностями звезд, который вписан как часть в обе их реальности, и, в то же время, не принадлежит ни одной из них. Есть в нем что-то самобытное, есть даже возможность погасить обе звезды, а замок будет жить своей жизнью. Выйдет из взаимодействия с их реальностями, и лишь потухшие тела порталов останутся в нем.

Наверное, даже древним альвам не было подвластно такое могущество, должно быть, это творение самих Богов.

Спустя месяц постоянного пребывания в замке, постоянного прыгания между мирами, между реальностями, я стал стремительно изменяться. В моем сознании вырисовывались новые грани, я стал способен на большее, на более глубокий анализ, на более сложную логику. У меня как никогда обострилось восприятие, и, в особенности, к малейшим изменениям в структуре договора – в структуре окружающей меня реальности.

Узор складывался все сильнее, частицы, мельчайшие нити собирались в рисунок, рассмотреть который теперь я был в состоянии.

Демон. Ожившие статуи. Пустота. Пустота, родившая детей. Статуя королевы, созданная в жерле второй звезды. Вторая звезда. Все шло к ней.

Звали ее Алатин-Тал-Алатин-Амин. Немного сложно, по сравнению с Азрин. И имя ее значило «Пустота рождающая, пустота дарящая».

С какого-то момента я стал ощущать ее, эту особую пустоту, разлитую по замку. В какой-то момент она выделилась для меня из общего фона очень четко, и словно стала звать меня. Я стал ощущать вторую звезду. Она влекла меня, сквозь все эти коридоры, сквозь реальность, созданную самим замком, даже сквозь реальность Азрин!

Это казалось немыслимым, ведь вторая звезда спит. Ее реальность свернута, и, ее тем более не может быть в реальности Азрин, не в ее активном состоянии.

Но она звала меня, я чувствовал еле уловимый отголосок, который впрочем, оставлял глубокий след в моей душе. Порой мне казалось, словно она зовет меня, подобно матери.

В какой-то момент все пошло совсем не так, как я ожидал. Зашевелился Дракон. Это было зловещим знаком.

Будить его, тревожить, не смели долгие тысячелетия. Убийца Миров. Так его называли. В такие игры уже никто не играл. Он был одним из тех ужасающих творений ушедшей эпохи, которые, теперь хранились где-то на границах возможного, нередко, выпадая из него.

Демон, Звезда, Дракон. Что-то намечалось, и я не был уверен, что это мне понравится.

Но все-таки, интерес был сильнее опасности, и я стал искать пути к подвалам, к затопленным шахтам, заваленным проходам. В древнюю кузню, закрытую, разломанную, защищенную множеством замков, ключи к которым мне никто не соизволил вручить. Меня предостерегали спускаться туда, запретили пробовать искать ключи.

Но зачем мне теперь что-то искать, когда оно само нашло меня. Зачем мне ключ, когда сама звезда готова была распахнуть передо мной дверь. Я лишь шел, повинуясь зову, и, даже не углубившись достаточно в зловещие лабиринты подземелий, я оказался внутри реальности Алатин-Тал-Алатин-Амин.

Предусмотрительно, прежде чем спускаться, я вошел в пространство Азрин.

По замку прошло взаимодействие двух звезд, нарастающими волнами. Я не знал, стал ли я точкой их контакта, или это было обычным взаимодействием, как если бы вторая звезда тоже была активна.

Сначала все шло на границе восприятия, я только чувствовал, что стало происходить нечто значительное. Количество взаимодействий в мгновение возрастало, частота, на которой работало мое сознание, стремительно поднималась. Я резко выпал в многомерность, утратив контакт с телом. И тут началось!

Мое сознание словно вывернуло наизнанку двумя чуждыми мирами, которые теперь порождали нечто новое, еще более странное и сложное. Во многом меня спасало то, что я не мог зацепить все их взаимодействия, иначе бы меня, должно быть, размазало или разорвало количеством информации, которая была теперь практически материальна.

Реальность стала жесткой, все наполнилось чуждостью. Время летело столь стремительно, что я видел, как уносятся века… Но шло оно куда-то не туда, и века исчезали подобно миражу. Все стало странным, и вот, вдруг я понял, что вернулся в реальность замка. В реальность замка, которая ей не была. Я был всецело в реальности Алатин.

Замок являл собой жуткое зрелище, казалось, это точная его копия, но кругом была разлита ужасающая пустота. Теперь я знал, что не встречу ни одного завала, ни одной запертой двери. Здесь никто не посмел бы отгораживать Алатин от чего бы то ни было. Впрочем, и не смог бы.

На моем пути сияла звезда, я ощущал ее, сколько бы до нее не пришлось идти. Впрочем, зачем куда-то идти, я уже был с ней, а она звучала подобно тихой песни, словно мать поет колыбельную своему дитя.

Песнь нарастала, и в нее кто-то вплетал все новые и новые замысловатые изгибы. Мотив усложнялся, все сплеталось, реальность давно перестала казаться трехмерной.

И тут проснулся Он.

Мое сознание смыло, словно это была щепка в море, я стал терять себя, на мое место вставали, одна за другой, части Дракона. Подобные тысячам тысяч маленьких ящериц, зыркающих на меня своими страшными глазами.

Словно ударная волна прошла по договору – сути и законам этой реальности.

Дракон включился, Дракон проснулся, мощь заиграла, вырывая пространство, меняя правила, искривляя все, что было здесь. Все, что происходило вокруг, лилось уже иначе.

Но он не конфликтовал с Алатин, проявилось сродство. Дракон стал наливаться бесконечным океаном энергии, заполняясь каждой частицей своего бесконечного я. Он поглощал свечение и мощь Алатин, бесплотным ужасом расстилаясь в коридорах замка и его в подвалах.

Он был огромен, страшен, чернее ночи были его крылья, а глаза смотрели, словно во все стороны сущего и того, что лежит за ним. Я с трудом вернулся вниманием к своему телу, я был частью Дракона, его материальным носителем, всего лишь частицей в океане его безбрежного я, одной из субличностей, единственным человеческим элементом этой жестокой машины воинственного прошлого. Казалось, с его пробуждением огромная тень легла на Сущее.

Я почувствовал зов своей Королевы. Дракон тут же отреагировал и переместил нас сквозь физическую реальность, к ее ногам.

Мы материализовались в тронном зале, там, где она стояла, созерцая Азрин. Она наливалась силой этой звезды, общалась с ней.

Королева приказала Дракону подчиниться. Словно мускулы в могучем теле, в тонких телах Дракона налились пугающей мощью силовые линии, договор дрогнул, злобно полыхнула Азрин, а я почувствовал внутри Дракона непреодолимое и чудовищное желание тотального разрушения.

Но это длилось лишь мгновение. Создание узнало своего творца. А творец единственный знал, как сладить со своим творением. Удавалось такое не многим – пережить величайшее, что они смогли создать. Пережить нечто, превосходящее тебя самого.

Когда Дракон подчинился, она заговорила со мной, и рассказала, что в будущем началась колоссальная межзвездная война. Тысячи миров теперь будут охвачены огнем сражения, десятки тысяч подвергнутся угрозе. И мы нужны ей, как никогда. Пробуждение Дракона было зловещим предзнаменованием исхода этого кровопролития.

То, что раньше было под запретом, снова может вырваться в мир, и тогда даже богам станет не безразлично происходящее. Что может начаться после этого, даже представить сложно. Если маховик ужаса закрутится, его будет уже не остановить. Тысячи миров погибнут, огромная ветвь мирового древа может засохнуть.

Она вновь запечатала Дракона в моем сознании, и он стал казаться теперь лишь тенью, но, как и тень, всегда был где-то рядом.

Для него еще не пришло время. «Убийца миров», он мог крошить реальности, разрушать суть, связывающую миры в нечто цельное, разбивая их на мельчайшие, ускользающие друг от друга кусочки.

Еще не пришло время использовать столь грозное оружие. А когда придет, в этом может не оказаться смысла – это будет началом конца.

Королева помнила прошлую войну, когда несколько огромных потоков реальностей погибло в горниле разрушения. Сопоставимые с уничтожением нескольких галактик потери надолго запомнились всем. Никто не хотел более создавать столь страшное оружие.

Но вот, вновь настал критический момент. Вливаясь в миры, свежая кровь, не заставшая того ужаса, переставала верить в истории предков.

Развивались новые народы, в силу вступали новые расы, многие миры рождались, и, набирая власть, хотели ее все больше. Всем начало казаться, что они достойны большего, что они могут пойти вопреки всеобщему.

Так поступали Дакары и Гальды, Сельвы и Сниги. Объединившись в союз, они захотели диктовать Кольцу Миров свои условия. Они захотели навязать их грубой силой, но им не позволили. Ситуация раскалялась, стороны копили силы, и вот, мелькнувшая искра, зародила пламя – Союз двинулся на нас войной.

Альвы предвидят страшное, и хотят подготовить свой уход в другую ветвь Древа, в миры Эльдов. Эльды готовы принять их и помочь их путешествию, но даже вместе они могут не успеть все подготовить.

Никто теперь не может поручится за будущее. Теперь все военные силы собираются для того, чтобы сдержать войну, удерживая маховик ужаса столько, сколько это возможно.

Глава 9. Караван на мар

Сначала я проснулась посреди ночи. Я очень надеялась, что отец все еще оставлял кого-нибудь на случай запоздалых путешественников. Вдруг, теперь, когда нет меня и Мальтиры, он решил нарушить добрую традицию «Полуночного гостя», всегда встречающего путников радушием, теплой едой и свежей постелью. Кто знает, как теперь идут дела.

Я не представляла, чем себя занять, если все уже улеглись. У меня даже книги с собой не было. Опять предаваться раздумьям я не хотела. Хватило. Мне казалось, я теряю себя. Раньше я чувствовала, что легко могу порадоваться чему-нибудь, даже простому, а теперь, словно я отрешилась от всего, отгородилась от проблем так же, как и от того, что раньше вызывало воодушевление и улыбку. Слишком много для меня одной.

Я спустилась вниз. В зале горела лампадка, мерно тлели угли в очаге. Это вселяло надежду. Я прошла на кухню и обнаружила там спящую Коньару. Я не знала, как поступить, будить ли сестру, которая, наверняка, проработав весь день, теперь караулила еще и ночью.

Не став нарушать ее покой, я вернулась в залу. Села за один из столов. Облокотилась на руки.

Сейчас бы умыться. Голова шла кругом, я не любила засыпать вот так, посреди дня, потом всегда чувствовала себя разбитой. Может, сон вернется.

Сестра все-таки проснулась, и пошла проверить очаг: если приготовленную с вечера еду все время понемногу подогревать, то она будет гораздо вкуснее, чем, если разогревать ее, когда та вдруг потребуется. Это было одним из наших секретов. И если за ночь было слишком мало гостей, всегда можно было подать такую еду на завтрак, или съесть самим нашей большой семьей.

Да и зябко оставлять такую большую залу без огня на ночь, особенно зимой, потом не растопишь.

Сестра удивилась, когда увидела меня. После того, как подбросила поленьев, подошла и спросила:

– С вами все в порядке?

– Да, спасибо, заснула днем, а теперь меня немного мутит. – Кажется, впереди меня ожидали не самые лучшие дни для каждой девы.

– Знакомо, у меня с младшей сестрой всегда так. Я вам сейчас заварю сон-травы, она успокаивает тело.

– Спасибо.

Интересно, про кого из сестер она говорила? Не про меня ли?

Вскоре после чая мне вновь захотелось спать. Коньара все это время просидела со мной, рассказывая о том, какие блюда ей нравятся, какие она уже умеет готовить, а какие хотела бы научиться. Разговор о еде зашел случайно, но сестре так понравилось рассказывать об этом, что я не стала ее останавливать.

Ее мерный голос убаюкивал. Я, казалось, начала видеть сон о супе из морских раковин, хотя, как мне думалось, только моргнула.

Коньара, обнаружив, что я начала клевать носом, отправила меня в комнату.

***

Второй раз я проснулась уже под утро. Так мне казалось. Спустившись к завтраку, я обнаружила пустую залу. Но куда все подевались?

С улицы доносились крики и аплодисменты. Я вышла через главную дверь и обнаружила, что чуть ли не весь город собрался на площади, той самой, где когда-то стояли далнэги. Там устраивали представление.

На опущенной сцене большой цирковой телеги, украшенной пестрыми декорациями, стояли три трюкача. Один жонглировал мечами, второй выдыхал огонь, третий показывал неприличные жесты. Публика охала, ахала и смеялась. Солнце уже было в зените. Кажется, я проспала дольше, чем думала. Медленно подкралась мысль, что я могла так и караван проспать. Впрочем, кажется это тот самый цирк, который я и ждала. Вряд ли еще какой-то цирк окажется сегодня в городе.

На улице стояла чудесная погода. Зима окончательно отступила. Вокруг бежали ручейки воды, воздух был теплым, лучи солнца возвещали о переменах. Кусты недалеко от дома вовсю наливались почками. Рано в этом году, может быть, друиды особенно хорошо исполнили жертву богине жизни?

Пока шло представление, я гадала, как лучше попросить их взять меня с собой. Что мне им сказать? Обычно, путники просились в караван, и платили за право следовать с ним его главе. А мне нужно было попасть именно к циркачам. От этого что-то зависело. Альг рассчитывал на это.

Но такая просьба могла показаться странной, в лучшем случае, они могли подумать, что я не хочу платить полную стоимость проезда, а в худшем, что я что-то замышляю.

Казалось, Альг там где-то в глубине меня улыбается. Видимо, ему доставляло удовольствие мое смятение. Лучше бы помог! «Сама справишься». Если ничего не получится, я могла попробовать вернуться к дяде. Эта мысль грела, мне совершенно не хотелось куда-то уезжать, очередная перемена жизни меня пугала. Но я чувствовала, что от Альга мне не скрыться. Как скрыться от самой себя?

Пока шло представление, я успела сходить за своими вещами. За комнату уже было уплачено, так что меня ничего не держало. Разве что, я хотела поговорить с Силлис, но ее нигде не было. Наверное, смеется где-то в толпе вместе с остальными. Похоже не судьба нам попрощаться.

У меня понемногу созрел план. Я сняла кошель с пояса, и убрала глубже в корзину. Если я предложу циркачам деньги, они наверняка откажут. Так и из каравана вылететь можно, если кто узнает. Оставалось прикинуться, что платить мне вообще нечем, может быть, сжалятся и рискнут.

Представление вскоре закончилось: каравану следовало двинуться в путь, пока еще светло. Сцену стали собирать, толпа начала расходиться, мальчик с шапкой бегал среди людей, пытаясь выудить из них монетку за представление.

Я подошла к нему и спросила:

– Возьмете с собой путницу? Я держу путь в обитель Раксган, но у меня нет денег.

– Видите, сколько мне ваши денег надавали? – Я опустила взгляд в шапку, там едва лежало несколько монет. – Смотреть смотрели, смеяться смеялись, а как монетку дать, так кукиш. У нас ничего нет, и еды тоже нет. Мы вас не возьмем.

– Они не мои, я не местная. И у меня тоже почти ничего нет. Но я умею охотиться, – я тронула рукой лук, который был переброшен через плечо, – и собирать грибы и травы, к тому же, у меня есть с собой немного солонины. Еще я очень вкусно готовлю, владею кинжалом и такого доброго малого как ты в обиду не дам.

Мальчик хотел что-то возразить, но, казалось, у него не было на это сил.

– Идемте, – только и сказал он.

Среди циркачей он отыскал крепкого мужчину в пестрой одежде, попросил того жестом наклониться и что-то ему прошептал. Мужчина посмотрел на меня с недоверием:

– А нож то у тебя есть?

– Конечно! Чем бы я тогда траву и грибы срезала?

Мужчина поморщился

– Ладно, поедешь с нами. Охотиться времени не будет, если только вечером, на стоянке. Если удивишь и подстрелишь нам зайга или кролиса, то я их сам для тебя приготовлю. Солонину отдай Марэде, – он указал на женщину, складывающую декорации. – Она у нас распределяет еду. Ей же будешь помогать. Меня зовут Антро, кстати.

– Я Артапен.

Караван вскоре тронулся, Марэде моя помощь пока не требовалась, вот я и разговорилась с Антро.

Из разговора с циркачом стало ясно, что переживают они не лучшие времена. Катят свою телегу дальше на мар, к большому городу Ниростомару, там, говорят, скальды затеяли фестиваль поэзии. Если и там их выступления не удадутся, то все, на этом существование цирка, считай, кончится. Он был мрачен, печален, и казалось, более удрученного человека сложно было найти.

Мой невидимый друг, рассказал мне, что у него есть отличный план, как поправить положение циркачей, при этом решая сугубо наши собственные задачи. Он утверждал, что мне давно пора возвеличиться, хватит быть жалкой, пустой и бессмысленной. Пора начинать жить по настоящему, так, чтобы с каждым новым вздохом я чувствовала все большую силу и суть, наполняющую мою жизнь. В этот раз я на него даже не обиделась.

Еще он сказал, что завтра все изменится. Чтобы вечером я с нетерпением ложилась спать и думала о чем-нибудь хорошем. Он был очень загадочен и нагонял таинственности.

А тем временем мы уже ехали по перевалу, я взобралась на телегу, чтобы ничего не пропустить, это было что-то новое для меня, я вся трепетала, словно лист на ветру.

В детстве я много бегала по округе, но никогда не ходила на ту сторону перевала. Это была как неведомая граница, в сторону которой, словно, запрещено было ходить. Казалось, пойди туда, и все, назад дороги уже не будет, ты не сможешь вернуться к дому, и тебе останется только идти и идти вперед.

Я всегда сбегала в леса и поля, лежавшие у подножия гор, но никогда не осмеливалась пойти по тракту в ту сторону, куда теперь ехала.

На самом деле, это в детстве я себе такое напридумывала, потому что в конце перевала находилась таможня, а за ней начиналась еще одна провинция империи. Хочешь пройти дальше, уплати взнос, и то, что ты ребенок, никого не интересовало. Хочешь обратно, снова плати. Можно было и, правда, навсегда остаться по ту сторону границы. Насколько я знала, наш город был единственным, который начиналась в одной провинции империи, а оканчивался уже в совершенно другой.

Когда я была маленькая, еще не знала особенностей таможенной системы, регламентировавшей движение товара между провинциями, и что можно было просто попроситься к какому-нибудь торговцу на телегу, а он заплатит только за товар, коней или быков и каждого пешего из сопровождения. За пеших платили, чтобы бесконечный поток людей не сновал туда-сюда, доставляя лишние проблемы с досмотром.

Ровные, словно обтесанные искусным каменщиком стены необычного прохода, величественно возвышались надо мной. Множество оконец, балкончиков, мостков нарушали эту гладь, рябили, словно волны на озере в ветреную погоду.

Антро долго ругался со сборщиком пошлины, доказывая, что это цирковая телега, он везет только необходимый реквизит, и что у них нет никаких товаров на продажу. Служака не верил, упирая, что это телега как телега.

Где же он видел такие телеги? Эта, раскладываясь, превращалась в настоящую сцену. Она же была домом для всех его обитателей, с множеством потаенных кроватей, гамаков, выдвижных полочек. Словно муравейник на колесах. Да и в два раза выше любой другой телеги. Может поэтому, к ней и придрались в два раза сильнее.

В итоге, только глава каравана смог убедить его, что это и, правда, всего лишь цирковая телега. Сборщик явно был разочарован: учитывая размер телеги, он, вероятно, предвкушал неплохо разжиться на незадачливых путниках. Мы въехали в ту часть Малтарэта, где был рудный базар.

Вдруг начался дождь, мелкий, по-зимнему холодный и маслянистый. Жители выходили из своих домов и непременно подставляли какую-нибудь емкость под скаты крыш. Потом, смешав эту маслянистую влагу с серой, можно получить топливо для фонарей, а с обычным льняным маслом – выйдет согревающая растирка для мышц. Марэда тоже передала на крышу телеги пару ведер.

Такой дождь называли олифовым, иногда золотистым. Кто-то считал, что причина выпадения маслянистой влаги – значительные площади лесов хвойного эвкалиптиса, чья кора обильно выделяла эфирные масла. Кто-то валил все на аль, мол, черные облака, предвестники дурного и верный признак его дыхания – ветра гестиса. Впрочем, на Малтарэт тучи приносило и с ара, и с мара, и с альмара.

Черные тучи большими, но редкими кляксами ползущие по небу, так и не смогли укрыть солнце. Я наслаждалась удивительной игрой света и тени, свежим, дождем, наполнявшим все вокруг неуловимым ароматом, порывами игривого горного ветра.

Мне казалось, что нет чудеснее момента, чем переход одного сезона в другой. Сила изменения, волшебством разливаясь вокруг, преображала мир и дарила ощущение новизны. Это подстегивало воображение и чувства.

Все наполнилось цветом, мокрые темно-песчаные скалы становились коричневыми, земля насыщалась влагой, блистала отражениями луж и бликами солнца. Телеги и люди мокли, темнели, приобретая неведомую глубину.

Мы, наконец, выехали из города и направились вглубь мара. Пред нами раскинулась долина, лежащая ниже по склону. Я видела, что где-то все еще лежал снег, хотя эта ранняя весна, казалось, изничтожила его почти полностью.

Вдали виднелась река, она казалась крошечной полоской разрезающей лес. Леса же занимали все видимое пространство.

Чем глубже караван проникал в плоть новых земель, тем плотнее нас окружали огромные сосны, застилавшие собой большую часть неба. Также упоенные маслянистой влагой, они золотились в лучах звезды. Веяло совершенно невообразимым ароматом, воздух казался самым свежим, каким я только дышала, он отдавал чем-то незнакомым, какими-то травами, которые не росли по ту сторону гор. Мне казалось, словно все мое тело расцвело и наполнилось жизнью среди атмосферы, хранимой огромными ветвистыми великанами.

Сама себе я казалась крохотной, даже сидя наверху большой двухэтажной телеги. Я чувствовала себя лишь маленьким ребенком, вышедшим в мир.

Уже через стражу дорога стала хуже. Начались кочки, нас стало трясти из стороны в сторону. Но это была не самая тяжелая часть пути. Когда мы спустились ниже, каменистая дорога сменилась обычной земляной колеей.

Жижа из талой воды и земли покрывала дорогу маленькими болотцами, и то и дело телеги застревали. Караван теперь двигался очень медленно. Телеги стали связывать одну с другой, и наш длинный караван превратился в непрерывного, копошащегося в грязи змея.

Кругом стоял гомон: кричали погонщики, щелкали хлысты, громоподобное мычание десятков непокорных быков ревом разносилось по округе. Мы спешились, мужчины стали помогать толкать неповоротливые телеги. Суета, грязь, пот, еще больше грязи. И все это среди безмятежных деревьев, множество зим простоявших здесь в покое.

Лишь к концу дня мы преодолели самую дикую местность, и вышли на приличную дорогу.

Караван остановили. И люди, и быки сильно устали, никто даже и не помышлял о том, чтобы ехать хотя бы часть ночи. Погонщики, сменяя друг друга, иногда могли вести выносливых животных вперед несколько дней подряд без остановки, преодолевая за счет этого значительные расстояния. Во многом, поэтому торговцам было выгоднее присоединяться к каравану. Отдаваясь опыту и смекалке погонщиков, они могли, не опасаясь, спать всю ночь, пока ехали дальше. Для этого и телеги делали приспособленными ко сну, с какими-нибудь выдвижными полками. И запрягали быков, а не лошадей. А это к тому же, позволяло перевозить больше товара.

Стали устраиваться на ночлег. Я надеялась удивить Антро и подстрелить-таки какую-нибудь животину на ужин. Однако уставшие после толкания телеги циркачи разбрелись спать. Да и Альг сказал мне, чтобы я «не выделывалась» и тоже ложилась.

Мне отвели небольшую полку, выдвигавшуюся сбоку телеги, чтобы нормально спать, рекомендовалось привязать себя ремнями. Особенно, на случай, если караван будет ехать, пока спишь.

Теперь, когда я могла рассмотреть этот чудаковатый механизм, величественно расположившийся на обочине, играющий красками в лучах заходящего светила, меня брало восхищение. Телега могла превращаться в сцену, в ней были специальные рычаги, поднимавшие тенты, противовесы, управлявшие различными приспособлениями. Все было настолько продумано, ни один элемент не был лишним, имел свое назначение и был аккуратно вписан в нее рукой мастера. Настоящее произведение искусства. Мне была приятна мысль, провести ночь в ее объятьях.

Я легла на свое место, застегнула ремни и укуталась в меховой плащ. Спать мне, все-таки, пришлось на улице, пусть и не на земле. После этого невероятного дня, я, наконец, забылась спокойным сном.

Глава 10. Видения сна

Я бежала на голос, это был мальчик-циркач, он плыл, менялся среди серой пустоты, и не был похож на себя, впрочем, я была уверена, что это он. Мальчик звал меня за собой, убегая все дальше и дальше, роняя нотки тонкого детского голоса себе под ноги. Я бежала к нему, но он начал исчезать, словно растворяясь прямо в воздухе. И даже его голос растаял.

Я знала, что найду его в цирковой повозке. Кажется, он звал меня ужинать. Повозка предстала прямо передо мной, стоило лишь ее вспомнить. Она стояла среди огромных каменных стен, освещенная непонятным красным светом. Я пыталась забраться внутрь через огромную входную дверь с крыльцом, и, забыв ее даже открыть, оказалась внутри.

Кругом была чернильная ночь, она была разлита в пространстве, окутывая и пачкая предметы, впрочем, несмотря на темноту, я все прекрасно видела. Вдаль шел темный коридор, длинный, подобный каравану из телег и быков, освещенный неестественным светом звезд из множества окон. Из черноты коридора звал меня голос, который, словно пятно, свисал со стены совсем не в том месте, откуда я его слышала. Я шла вперед, а все вокруг плыло, меняясь в своих формах.

Словно из-за угла вышла огромная Тень. Все вдруг изменилось, просветлело, наполнилось яркими деталями. Мы оказались посреди дороги, окруженной двумя засеянными полями, а коридор с его тьмой исчез. Ярко-голубое небо, нереальное в своем цвете и переливах, дышало над нами, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз. Я вдруг поняла, что, кажется, сплю.

– Ну как тебе здесь? – спросила Тень. – Не правда ли, красиво?

– Я сплю? – удивилась я.

– Сейчас ты станешь святой. Хочешь быть святой?

– Разве я могу? – спросила я, совершенно забыв о вопросе, который только что меня беспокоил.

– Почему нет? – удивилась Тень. – Теперь ты святая.

Все преобразилось. Я стояла среди огромных каменных звезд, мой облик был полон благоговения, кротости и спокойствия. Я сияла подобно одной из тех звезд, что олицетворяли камни вокруг меня. Я почему-то видела и все вокруг и себя саму тоже.

– Я святая, – поверила я, теряя ясность мыслей и проваливаясь в сон.

Его голос вернул меня к осознанию происходящего:

– Мне тоже следует преобразиться. – Тень исчезла, и появилась Сила, тревожная и величественная в своем ощущении.

– Не забывай, сейчас ты святая, – сказала Сила.

И она велела мне следовать за ней. Я не знала, как мне идти за тем, чего я даже не вижу, но пейзаж сам стал меняться, и мы словно проникали в какое-то темное пространство, лишенное света и ясности.

И вот, мир сузился до маленькой темной комнатки, кельи, которая от моего присутствия стала наливаться светом, а стены ее раздвинулись и зашатались от соприкосновения с Силой. В комнате молился ребенок. Он открыл глаза, и взгляд его просиял. Теперь я понимала: он тоже спит.

И Сила заговорила с ним на непонятном мне языке. Слова словно резали пространство, создавая волны и рябь, осязаемую, пугающую и величественную. Ребенок слушал, кажется, понимая ее. Он взрослел, уже превратившись в мужчину, глаза его наполнялись слезами, и те, оформившись, стекали по его щекам и падали вниз, на пол, и текли дальше, к краю комнаты, а потом текли еще дальше, по стене к потолку, и уже там неведомым образом исчезали. Именно на них я и смотрела, словно завороженная, пока говорила Сила.

Я стояла и сияла, наполняя комнату светом, и Сила прикоснулась ко мне, а я засветилась еще сильнее. Стены комнаты, наконец, не выдержав, разлетелись. Они опадали пылью к земле, раскинувшейся где-то внизу. Мы же оказались на огромном облаке, среди живого закатного неба.

Необычайное восхищение разлилось по небу, выделяясь в обособленную, особенную сущность. И вот стало понятно, это Красота. Мужчина, обомлевший, рыдал и старился на глазах. Сила все еще говорила с ним, а затем от старика остался лишь замерший образ, который медленно терял цвета, очертания, становясь иллюзией, мороком. И вот он исчез.

– Проснулся, – констатировала Сила. – Впрочем, все прошло как нельзя лучше.

Я не знала, что сказать, завороженная красками неба, которые текли и менялись, словно были сделаны из цветных чернил. Они плыли, становясь разноцветными пятнами, унося мое сознание куда-то далеко, в свои волшебные пределы. Казалось, я снова теряю ясность.

Вдруг меня дернуло обратно, небо осыпалось, а облако внезапно исчезло, стало темно, и все вокруг напомнило мне внутренности той самой цирковой телеги, только непомерно гигантские, словно внутри она была настоящим дворцом. Впрочем, все, по-прежнему, было из сморщенного выщербленного старого дерева.

Впереди стоял мужчина, а рядом с ним огромная Тень. Тень что-то внушала Антро. Я подошла, пытаясь вслушаться в их разговор. Тень словно говорила тысячей голосов сразу:

– Отвезешь ее в то аббатство. Вас непременно впустят. Сыграйте что-нибудь из церковных пьес и вас наградят! Больше, чем вы того заслуживаете, и больше, чем вы в том нуждаетесь.

Мужчина кивал, казалось, он был ошарашен. Тень взглянула на меня пламенным взглядом от чего я резко, нехотя, проснулась. Напоследок она успела сказать: «Иди, буди его!» – имея в виду хозяина цирка.

Глава 11. Дело сделано

Я вскочила, вскарабкалась на самый верх телеги, и через приоткрытый люк аккуратно спустилась внутрь. Все еще спали. Внутри было тесно, и приходилось быть очень ловкой, чтобы не наступить на кого-нибудь, лежащего на полу, или случайно не задеть чей-то гамак. Антро спал в дальнем углу, под ворохом висящих на рее костюмов.

Я тихонько прокралась к нему, и, коснувшись руки, собиралась его потрясти. Но лишь я притронулась, как он проснулся и вскочил. Он схватил меня под плечи и с легкостью приподнял, вспотевший, словно за ним кто-то гнался, и ошеломленный, он не сразу понял, что происходит. Что это всего лишь я, а мы все еще в его повозке.

– Я отвезу тебя туда! Поступлю так, как следует!

«Вот видишь, дело сделано» – отдалось, словно дальний раскат грома, у меня в голове.

– Благодарю, – только и смогла сказать я.

Он, наконец, выпустил меня из рук, словно вдруг осознав, что делает. Затем извинился. Выглядел он очень смущенным.

Я стала пробираться обратно, и, наконец, выбравшись наружу, вдохнула полной грудью свежего ледяного воздуха. Вдали разгорался рассвет. Серые облака на темном небе начинали желтеть и наполняться светом. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь возгласами редких птиц.

«Ну что, рассказывай, что это был за грандиозный план» – обратилась я к Альгу.

И он рассказал. Я, конечно, кое-что слышала о церкви, да и Вига добавила мне знаний в копилку. Но я никогда не слышала о церкви того, что рассказал мне он.

Когда-то, быть может, около десяти столетий тому назад, жил человек силы, который, для каких-то своих целей, создал секту. Пока был жив создатель, сложно сказать, чем именно занимались в той секте. Когда же он покинул мир, учение о Красоте, как об отражении универсума, было открыто избранными. Спустя столетие оно так распространилось, что многие стали его исповедовать. Секта превратилась в Церковь – целую организацию. Множество богатейших и знатнейших людей того времени было очаровано явленным открытием. На их деньги и при их активном участии и стали строить церкви, аббатства, монастыри – места, где все лучшие деятели своего времени старались все организовать в соответствии с новой идеей. Красивейшие юноши и девушки отправлялись постигать учение в особых, искусственно поддерживаемых условиях, огороженные от всего грязного, мирского и обыденного, чтобы затем нести свет озарения дальше.

Время шло, и, набрав к тому моменту уже огромную долю власти, течение, неизбежно меняясь, перестало обладать отражением подлинной силой – та, казалось, давно уже покинула этот мир. Все, что осталось, с точки зрения Альга, стало напоминать увядающий прекрасный цветок. Оно уже не могло дать ничего нового, лишь забирая себе то, до чего может дотянуться.

Впрочем, власть церкви еще очень крепка по всей Империи, и дядя Бейном своим предложением натолкнул Альга на идею воспользоваться этим. Обладая знаниями о снах, Альг поймал прямо во сне главу ближайшего крупного аббатства, обители Раксган.

Он был уверен в успехе, и прикинувшись небезызвестной для того Красотой, решил показать меня ему в образе святой, наговорить с три короба о моей благости, о восстановлении церкви, и, тем самым, пропихнуть в их элитарное, властное и богатое общество, не как еще одну красивую послушницу, а как избранницу Силы. В общем, внушил тому, что я Избранная, в соответствии с каким-то там пророчеством.

Теперь мне даже не придется идти в это аббатство пешком, потому что сразу после настоятеля, он внушил Антро отвезти меня туда. Альг полагал, что тому, кто доставит столь ценную теперь меня ко двору главы аббатства, перепадет определенная плата. Что улучшит положение циркачей, которые любезно согласились нам помочь.

Все, что касалось части внушений, на его взгляд, удалось, осталось мне с достоинством сыграть спектакль о моем благочестии и избранности.

«Ты прекрасно подойдешь на роль избранницы, дева. У меня на тебя большие планы».

Такое отношение и льстило, и настораживало. Мне с одной стороны, казалось, словно я краду чье-то место, с другой, отношение Альга к этой истории подкупало ясностью, что я могу стать избранной, если сама того захочу. В любом случае, мысль стать кем-то большим, чем девочка из гостиницы, грела мое самолюбие. Даже вспомнилась та глупая идея, которую я подумала, представ перед далнэгами: вдруг они ищут себе королеву. Королевой я не стала, но избранницей, все же, смогла.

Впрочем, недолго я себя тешила. Отношение Альга было недвусмысленным, не стоит зарываться, я никто и ничто. «Людям всегда кажется, что они умны, сильны, удачливы и непременно уникальны. Но они ничто, по сравнению с Силой. Лишь прах под ногами».

Если бы мне кто-то сказал, что гулять по снам так утомительно, я бы ему не поверила. Но вот я, проспав всю ночь, и немного походив за Альгам, уже снова валилась без сил. Караван только пробуждался, и я решила урвать немного сна, пока была возможность.

Воительница 5. Залечивая раны

Я очнулась на кровати, а за руку меня держал Том. Он смотрел мне в глаза и улыбался. Смотрел! Я попробовала заговорить, и кое-как это стало получаться, хотя голос казался чужим и замученным.

– Я так рада, что с тобой все в порядке.

– Думаю, за это я должен поблагодарить тебя! Ты спасла мои глаза, отдав свою маску, хоть сама держалась на краю, еще чуть-чуть, и наверняка выключилась бы.

– Ты бы сделал для меня тоже самое, – оправдывалась я. – Сколько прошло времени? У тебя уже все зажило, значит не меньше недели?

– Нет, мы все еще там, откуда начали: вечер того же дня.

– Я уже трижды думала, что этот день для меня кончился, а с ним и все другие. А он все не уступает. Скажи, как тогда получилось, что глаза у тебя зажили так быстро?

– Это все военные, у них оказалась передвижная медицинская лаборатория, там меня и подлатали.

Почему-то после этих слов, я подумала, что если сама лежу здесь, а не в лаборатории, то, видимо, дело со мной безнадежное. Я озвучила эту мысль Тому:

– Со мной все так плохо? Раз я не в медлабе, значит… – вдруг Том рассмеялся, – что такое?

– Глупенькая! – он улыбался во всю! – Да на тебе уже ни царапинки, а ноги подлечили по старинке, портативником. Даже ребра, как оказалось, не сломаны, обошлось сильным ушибом. Медик просто рекомендовал дать тебе выспаться. Учитывая, что у тебя за отношения с машинами, других способов восстановления у тебя не осталось.

Кстати, я немного о тебе рассказал, так что они тоже не горели желанием лечить тебя в медлабе, угробишь еще аппаратуру. А еще ты теперь знаменитость и у тебя немало фанатов!

Том улыбался все шире и шире. Но меня это радовало. Хотя он и наговорил мне каких-то глупостей.

– Так, подожди, давай по порядку… – я все еще еле соображала. – Если все хорошо, то почему я так ужасно себя чувствую?

– Синяки и усталость никто не отменял, а анестезия уже прошла. Теперь телу нужен отдых и здоровый сон. Вспомни, сколько всего сегодня было!

– Ладно-ладно. А что с военными? Почему они не сошли с ума как другие гамма?

– Это оперативное подразделение, у них доступ к сети всегда защищен, в том числе и у бета. Те, которые на улице палили во все, что движется, были без защиты, халатность или что, спросить уже не у кого. Впрочем, вряд ли кто-то ожидал подобного. К слову, такое творится по всей планете… и никто не знает почему. Что случилось, кто на кого напал – кругом хаос. Сейчас все оставшиеся силы мобилизовали, чтобы хоть что-то попытаться спасти от прежнего мира, а вот гражданских почти не осталось... практически все разом обезумели, редкие дельта либо пропали без вести, либо уже эвакуированы.

– Сложно такое переварить, целый мир… все рухнуло. А что ближайшие планеты? Метрополия? Они прислали помощь?

– С тех пор, как все началось, нет связи. Если бы все было так просто, они бы, наверное, уже прибыли. Кто знает, что теперь творится в космосе. Вдруг, война...

Война. Это слово уже все успели забыть. Военные были анахронизмом. Лишь путем для развития гамма, никто всерьез не думал, что они действительно нужны цивилизации. Все эти автоматические военные системы, вышедшие из под контроля – всего лишь отголоски прошлого, стоявшие на страже покоя на всякий случай. Кто знал, что их столько осталось? А теперь еще и военные единственные выжившие из тех, кто ниже дельта... из почти двух миллиардов человек. Все это не укладывалось у меня в голове.

– Я не хочу сейчас об этом думать... Расскажи, лучше, что там про знаменитость и фанатов?

– А это забавная история, рассказываю со слов очевидцев. Когда мы прошли защитное поле, нас с тобой, конечно, заметили. И пока мы ползли к кордону, за нами наблюдали. Выдвинуться к нам они не могли, разведка донесла об опасной активности военных АИ в секторе, они ожидали атаки с минуты на минуту. Так и произошло, несколько машин смерти упали с неба, в основном, правда, с другого направления. Сверху защитный барьер был только над лагерем, и машинам ничто не мешало падать рядом. Такая массовая атака со всех направлений заняла все три излучателя. Подключились военные единицы, пехота, все, кто был свободен, так как была высокая опасность прорыва периметра.

С нашей стороны излучатель уже переместили, и когда упал АИ, военные не знали, как его остановить на таком расстоянии – на других направлениях их было больше, и все тяжелое уже было там. Поэтому, все, что они пока могли, это смотреть как нас убивают.

АИ тут же выбрал цель, и использовал мощный лазер, который, как мне сказали, легко бы прожог даже плотное бронирование. Есть даже пси-материал, который снял какой-то любитель, где хорошо видно как лазер в тебя бьет. Дальше история не очень понятная, вместо мгновенной смерти, лазер рассеивается, не доходя до тела, вызывая яркую вспышку и засвечивая материал в нашей области.

Видно только начало процесса, потом свет зашкаливает. Но откуда-то от нас, словно хлыстом, бьет силовая линия, причем на этом моменте пси-материала зрителю транслируются вперемешку ужас и благоговение, АИ выгорает и взрывается, а нас сносит взрывом.

После такого выступления, ребята снарядили ручное а́вто и, уже не медля, выехали к нам. Особенно их интересовал неидентифицированный вид оружия, способный уничтожить военный АИ. И что же они нашли? Парня, с разбитым лицом и почти совсем голую девушку в накидке нимфы, источающую сладострастный аромат, заливающую эфир притягательностью. Оба без сознания. И никакого оружия. Мягко говоря, они удивились.

Когда нас доставили в лагерь, с атакой уже было покончено, а новость, что кто-то выжил после лазера и разделался с АИ разлетелась по лагерю. И еще, почему-то, все уже считали, что это была ты, хотя, что с АИ разделалась ты, не запечатлено на пси-материале. Поскольку, многие сбежались посмотреть на такое чудо, а твоя накидка все еще работала, да и вид у тебя, как говорят, был полон милой беззащитности, оказалось, что без сознания ты вскружила голову практически всем в этом лагере. Понимаешь, здесь ведь в основном бета… Обслуживающий персонал, гамма совсем мало.

– Этого мне еще не хватало! – я закатила глаза. Слишком много всего, не хочу с этим разбираться! Сначала нужно выспаться. – Том, я немного посплю, ты не против?

– Конечно не против! Отдыхай! Я еще немного посижу с тобой, а потом тоже пойду отдыхать.

Эх, Том. Том, Том, Том. Ну почему ты такой идеальный? Впрочем, ладно, мне требовалось набираться сил, и думать обо всем, что произошло, совершенно не время.

И я нырнула в сон, нежась в мягкой ласке дельта-поля Тома.

Король 5. Последнее Рождение

Когда-то я был другим. Тысячи лет назад другой вошел в этот зал, и встретился со звездой – воплощенным светом величия. Множество жизней, дополняя одно другим, сплеталось вместе, рождая нечто, вне определенного, вне того, что возможно. Рождалось нечто более настоящее, дышащее и живущее во всем многообразии бескрайних вариантов и миров, в которых сетью раскинулось большее, чем я, или тот чужак, что зашел в ту же залу, где родился я. Нечто проявило себя. Его словно коснулась невидимая рука, оно завибрировало струной, пронзающей вечность, и одна неслышимая нота разлилась всюду. Волна, шедшая в нигде, коснулась пустоты, пустоты насыщенной и дарящей.

Многомерность подобна тысячам проживаемых сразу жизней, когда количество взаимодействий зашкаливает, а сознание выходит на предельные мощности обработки входящего сигнала. Бесконечные отражения нас, пронизывая Сущее, расползаются по нему подобно сети. Мириады точек ввода информации, во множестве времен, возможностей, миров, форм и того, что вообразимо – самой возможности воспринять – в бесконечном круговороте хаоса.

Доступное богам осознание себя цельным, существуя повсюду лишь как часть, роскошь для воплощенных. Когда включилась звезда, уровни мерности, в которые принудительно ушло пространство всего замка зашкаливало, время, само по себе, перестало быть чем-то, что может дать представление о происходящем, оно перестало существовать как простое понятие.

Может быть, за время моего отсутствия, в какой-то внешней реальности, прошло всего два удара сердца, но сознание мое прожило бесчисленное количество мгновений чужих жизней, считало множеством способом совершенно разное, верило в бесконечно разное, было как в упадке, так и в силе. Звезда писала в меня тысячи историй, тысячи жизней, заполняя до краев области моего Я, расширяя его, увеличивая, уплотняя, и, в то же время, делая легким, единым, разлитым в тысячи времен и мест, тел и личностей. Единым существом среди всех миров и времен.

Вместе с королевой мы готовились к войне, создавая самые мощные и сложные заклинания, которые запросто могли жить тысячелетиями. Заряженные энергией звезд, связанные с бесконечными силами вселенской Динамики, пропитанные первозданным Хаосом, эти конструкты создавались на предельно возможной абстракции реальностей, рождаясь выше смыслов, они нисходили в низшие миры колоссальными объемами функций, возможностей и Силы. Вселенская защита и Божественный гнев создавались поверх абсолюта, заключенного искрой творения во мне как таковом. Работа Мастера с ее любимыми инструментами и любимыми творениями.

Дракон прошел коррекцию. Алатин слишком сильно влияла на свое дитя. Дракон не мог остаться «Разрушителем миров», он должен был стать их защитником. Мудрость и величие Азрин плели в его сознании новые узоры, он менялся, разливаясь светлой песней в пространстве миров, заключенных в замке. Душа его запела тысячей голосов, тысячей зеркал отражалась от чешуи тьма. Он остался чернее черного, но суть его поменялась. Он стал отражением стремления к большему, и это стремление пересилило его желание тотального разрушения, желания истереть в прах меж своей чешуи все сущее. Он стал стремиться к мирам, как к еще более сложному, связанному и великому Творению. Большему, чем Кольцо, разлитому в невообразимом количестве слоев реальности. Многомерное и чудесное видение стало его целью, и он был готов его воплощать.

Теперь все было готово, и королева отправила нас к звезде Дальга, чьи миры первыми должны были пасть пред Союзом – они должны были стать жертвенником. Их хотели уничтожить, чтобы показать свою мощь, но именно это стало бы той искрой, от которой разгорится пламя Ужаса. Рано или поздно, совет Кольца вынудят принять решение об ответных акциях, миры начнут тонуть в криках их обитателей, погибая в когтях войны. И тогда в ход пойдут все более и более страшные орудия уничтожения. Дракон мог стать их частью, но моя повелительница смогла это предвидеть, и предупредила свой народ.

Истории. Рассказы солдат, записанные при свете Истины

«Теперь я остался одним из немногих, кто видел то, самое первое выступление, посвящённое ей. Случилось это в обители Раксган, давно уже лежащей в руинах. Прохладным вечером, в начале весны, ранней и чуждой для мара.

При свете факелов нас собрали в амфитеатре при главном здании. Никто не озаботился нам что-либо объяснить, по слухам же выходило, словно сам настоятель организовал для нас некое выступление.

Что ж, к моему восьмому году послушания в обители, подобное происходило впервые. И не только я удивился, казалось, по всей школе звучала звоном невысказанной загадка, усиленная чернотой наступавшей ночи и сотнями теней, рожденных отблесками факелов. А нескончаемый шёпот тысячи послушников, некоторые из которых ради этого были подняты из кроватей, гулом нарушал тишину.

Посередине амфитеатра стояла цирковая сцена, и вели к той сцене ступени. И поначалу, ничего не происходило. Лишь когда все уселись и понемногу затихал шум созданный учениками, громкий голос объявил начало представления.

На сцене зажгли факелы, тот же огонь, что освещал всем путь, когда ещё только усаживались, был затушен.

Крепко мне запомнилось действо среди прохладной ночи, освящаемое лишь всполохами пламени, так необычно оно было и столь чуждо среди всего, что случалось прежде этого. Кажется мне теперь, что были то первые отзвуки грядущего, поступь неминуемого, жертвой которого падут столь многие.

Но тогда был я молод и наивен, и радостью отдавалось в моей душе выступление, как и у многих других, о чем я судил по улыбкам. Сама постановка была комедией о великом Лазарусе, что спорил с богами о сущности Красоты. Так, говорят, и обрёл он точнейшее представление о предмете спора, ведь мог познать о том от самих созидателей. На сцене же для нас разворачивался один из домысленных образов, относительно того, как это могло быть, авторства знаменитого и поныне поэта и сказителя Гирофоллана Столичного.

Хоть и были мы на маре, в представлении Основатель спорил с имперскими богами, Аитом, богом Сути, и Гарлихшом, богом Лжи, ещё называемым богом Сокрытого. Гарлихш задавал Лазарусу вопросы, пытаясь запутать и отвратить взор познания от истины, Аит же выступал больше наблюдателем, словно оценивая не предмет спора, а самих спорящих.

В комедии, конечно, вопросы Бога были несуразно смешными, создавая у зрителей впечатление, что те уже знают ответ! Но Лазарус, отвечая, словно открывал своими словами дополнительные грани, даря осознание нового, чем автор и показывал его мудрость.

Я уже был достаточно взрослым, умел, и читать, и писать, и к тому моменту уже был знаком с этой пьесой. И жалел о том, потому что узнавай я ответы на давно мучившие вопросы, или, наоборот, получая совсем иной взгляд на то, что казалось мне давно понятным, вот так, ночью, при свете факелов, с театральной помпой, со всей этой торжественностью, истинно усвоил бы я суть послания гораздо быстрее и лучше.

Впрочем, совсем не помешало мне это небольшое разочарование наслаждаться прекрасной постановкой. Что уж сказать про детей, особенно тех, кто был уже достаточно смышлён, чтобы понимать, о чем речь. Многие из них сидели, разинув рты, прочие же, более юные, просто наслаждались шуткой и остроумностью ответов.

Комедия шла к кульминации, к главному вопросу бога Сокрытого, что же есть Красота. И ответствовал Лазарус:

«Красота есть Величие, облеченное в форму. Красота есть Суть, переложенная на слова души. Красота есть Ложь видимого пред незримым. Путь, для идущего, тупик для познавшего».

Таким ответом, казалось, боги удовлетворились. А как было то на самом деле вряд ли кому известно, помимо самого Основателя.

Но пьеса на том не окончилась, хоть был я уверен, что именно этими словами и завершалось произведение. Боги исчезли со сцены, и лишь два факела теперь освещали ее. Лазарус встал, казался он теперь сгорбленным стариком в жуткой маске. И зазвучал его голос древним предсказанием:

«Явится та, кого не ждёшь.

Явится десницей моей, средь мира сего.

Избранная, предвестница, соколица.

Легкая, словно саван,

Ласковая, словно огонь.

Привечай ее всюду,

Стопа ее от моей стопы,

Следы ее – мои следы.

Придёт она в мир, а с ней воля моя».

И тогда, под этот громогласный голос, разлившийся страшным эхом среди амфитеатра, впервые я увидел ее, ту, кто сокрушит этот мир, разобьёт на части и вновь сплотит.

Стоило появиться ей на сцене, как тут же погасли последние факелы. И лишь фонарь, что несла она в руке, разлившись светом синего пламени, горел теперь.

Она была в простом белом платье, расшитом многогранными хрустальными бусинами. Отчего сверкала подобно звездному небу, словно впитав в себя величие небожителей. Лицо ее было бело, словно соперничало с собственным ее одеянием, а кроме того невероятно красиво.

Впервые тогда почувствовал я укол любви в душе, словно стрела вонзилась мне прямо в сердце с этим синим свечением. Казалось, все тогда обомлели: кто от ее красоты, кто от резкой смены тёплого пламени на ледяной свет, кто от неожиданности – ведь многие знали, что не так должна кончаться комедия. Да и, воистину, зловеще звучало громогласное предсказание в холодной ночи мара.

Дева возвестила:

«Явилась я, Избранная, услышь зов мой».

Подошла к первому ряду, высоко подняла фонарь и осмотрела каждого, кто был возле нее.

«Явилась я, Избранная, услышь зов мой».

Повторила она у следующего ряда. И так шла она вверх, пока не достигла учительской ложи. Там, безошибочно выделив настоятеля, глубоко поклонилась ему, и из другой руки, ранее сокрытой в складках платья, явила цветок, горрик, первый весенний цветок мара, символ осуществившейся мечты.

Встал Настоятель и принял цветок из ее рук, казалось, он плакал. Все были в недоумении – что же произошло? Тогда он и огласил присутствующим, что был ему знак, которого тот не ждал, что дева сия явится к ним, что избранна она Силой, что должно принять ее как подобает. И возгласил он, что ныне послушница она, и долг каждого теперь быть хорошим хозяином пред нашей гостьей.

Так, безымянной весенней ночью, в глухом краю, впервые была представлена она свету, что ещё не раз сотрясется от ее деяний».

***

«Видел я, конечно, и многие другие представления, повествующие о делах ее.

Например, спектакль, посвящённый осаде и разрушению Гарцзрилона, что одно время любили смотреть в столице. Поставлен он было красочно, актеры сшили огромное чёрное полотно по силуэту напоминавшее летящего дракона, что в нужный момент развернулось, словно из актрисы, и, подхваченное помощниками, окутало миниатюрный город, выстроенный прямо на сцене, будто дракон укрыл его своими крыльями.

Много тогда слышал я восторгов, как из толпы, так и позже, когда чуть ли не каждый восхищался этой мастерски поставленной сценой. Но не видели эти люди того, что видел я собственными глазами, так, как вижу и вас теперь.

А видел я падение того славного града, потому что был я тогда одним из немногих ее самых приближенных соратников. Большинство считает, что явилась она к Гарцзрилону с войском, что долго держали они осаду, и лишь спустя время и великое сопротивление града ее воле, спустила она на него Дракона, не имея прочего выхода. И что во множестве тогда враги ее и прочие негодяи сгинули.

Но, к глубокому моему сожалению, не так все сложилось. Был у нас совсем маленький отряд, и подошли мы к городу со стороны великой пустыни. Знали мы, что множество заговорщиков скрывается в том городе, а помимо всего прочего, расквартирована в нем и вражеская армия. И резиденция ордена, что не раз покушался на ее жизнь, тоже укрыта где-то там. Но знали мы и то, что много в этом граде невинных жителей, стариков, женщин, детей и рабов.

Не было никакой осады, не было никакого сопротивления. В одно мгновение, словно из ниоткуда возник ужасающий чёрный образ, завис он над городом и взревел так, что задрожала сама земля. И ударил он крыльями, от чего высокие башни огромного города сломались, словно ветки сухого тростника, и впился Дракон в само тело его, укутав черными крыльями, словно в той пьесе. Да только если бы кто из зрителей видел это, то в страхе бежал бы, не оглядываясь, потому как тысячи тысяч воплей боли и ужаса разнеслись над пустыней, крепкие стены блекли и таяли, словно тает снег, сам песок почернел и пошёл неестественными волнами в стороны. И не было в том ни капли восторга, а лишь страдание и смерть.

Когда взлетел он и исчез, подобно мороку, увидел я, что лишь выжженная пустыня осталась от некогда великого града. Ужас обуял меня и всех в нашем отряде, даже Избранница с трудом держала себя. С тех пор не мог я более искренне служить ей, и вскоре ушел собственным направлением.

Как тогда призналась она нам, не было среди погибших ее врагов, лишь те, кто посмел бросить вызов самому Дракону. За что и поплатились они ужасной карой. Ибо не детские это уже игры, противостоять древней Силе, а лишь безумие. Что многие, кто потом выступал против нее, узнали на собственном горьком опыте, потому как не было свидетелей у упомянутой трагедии, кроме песков и нашего отряда, а оттого мало кто поверил в то, чего я остаток жизни боялся.

Вести же разнеслись благодаря знакомым поэтам ее близкой подруги, Дарры, что держала при столице шикарный бордель, и часто пускала туда служителей муз. Известно, к чьей выгоде были эти слухи, впрочем, несмотря на всю цветастость высказываний, были скорее преуменьшением случившегося, чем, как это часто бывает – преувеличением.

И каждую ночь с тех пор слышу я те жуткие крики. И нет мне поныне покоя, ибо глубоко укоренился во мне страх, что ворвался в душу с воплями тысяч гибнущих людей».

Гносс Сквернослов, «Рассказы солдат, записанные при свете Истины»

Глава 12. Ночное действо

Представление получилось просто прекрасно! Казалось, мне удалось произвести на всех такой эффект, что теперь ни у кого не осталось сомнения, что я действительно избранная. Ни у кого, кроме меня самой.

Когда Альг говорил, что внушение удалось, я почему-то представила себе каких-то театральных кукол в руках кукловода, который заставляет их исполнять движения. Как он однажды заставил меня встать и согласиться с дядей.

Но все оказалось гораздо неожиданнее. Антро словно безумец загорелся идеей постановки выступления для обители, и зажег этим огнем каждого из своей труппы. Наверное, я вообще ни разу не видела прежде настолько вдохновленных общим делом людей. Казалось, чего бы они ни захотели в этот момент, они бы всего добились. За основу решили взять известную в столице комедию о Лазарусе. Определяющую роль сыграло то, что верующая Марэда не только помнила ее наизусть, но и лично видела, как ее ставили.

Другие откровенно не понимали резкой перемены, но Антро так занял всех работой, что, казалось, это уже никого более не интересовало. Да и, кажется, им было в радость выйти, наконец, из того удрученного оцепенений, в котором они пребывали с тех пор, как дела их стали идти все хуже и хуже. Казалось, каждый из них надеялся, что у их главаря созрел верный план, и все теперь обязательно наладится.

Спустя два дня пути мы отделились от каравана, и последовали по дороге на ал в сторону обители. Ехали мы медленно. Ночная дорога была нам теперь недоступна, да и трижды в день Антро останавливал быков, чтобы устроить репетицию. Ну а пока мы ехали, все занимались костюмами и прочими приготовлениями.

Он даже для меня придумал роль! Впрочем, я была даже рада принять участие в постановке, которая непременно проходила шумно и весело. Это было куда лучше, чем маяться от безделья.

После того, как циркач узнал, что я избранная, ни о каком приготовлении еды для всей труппы и других заботах и речи не шло, он стал относиться ко мне как к какой-то знатной даме. Даже нашел мне место для сна внутри телеги, хотя, по правде сказать, запах после знойных дневных репетиций там стоял тот еще, и лучше б я спала на улице. Тем более он не отпускал меня на охоту. Мало ли чего со мной в лесу может приключиться.

Я его опасения не разделяла, да и хотела как-то отблагодарить их за помощь, так что при первой же возможности сбежала в лес и подстрелила к ужину трех зайгов и одну белку. Антро был очень недоволен, а на следующий же день вовлек меня в постановку, определив этим новую роль в представлении.

Хоть в цирковых постановках также нужно играть, чтобы развлечь зрителя, упор все же делается на ловкость и трюки. Теперь же все примерили на себя обязанности актеров. Правда, актеров нужно было только трое. Когда же Антро определился с составом, то уже не отставал, прогоняя пьесу снова и снова, пока не добивался от них правдоподобия. Мне кажется, с них за представление сходило не менее семи потов, от той натуги, с которой сначала все шло.

Отдельно Антро озаботился эффектами, которые можно произвести, используя цирковые приемы. Для обсуждения он привлек каждого, выслушивая самые разные идеи. Некоторые оказались довольно забавными. Например, циркач по имени Грон, предложил метать ножи в актера, игравшего Лазаруса, каждый раз, когда того будет спрашивать бог лжи, а актеру следовало уворачиваться. Но, в итоге, сошлись на том, что лучше всего просто устроить представление ближе к ночи, чтобы можно было использовать силу и эффект, производимые пламенем и тьмой. Это лучше всего подходило вырисовывавшемуся у нас представлению, да и тому мастерству, которым обладали наши актеры. Декламировать громко, четко и возвышено умел каждый из них, а вот мимика и жесты давались с трудом. В итоге, кто-то предложил надеть на них маски, на этом и решили.

Марэда подготовила мне платье. Это была простая белая накидка, на которую она нашила бусины из распущенного имперского ожерелья. И вот, когда мы еще два раза все отрепетировали в ночи, казалось, все было окончательно готово.

Примерно подсчитав, сколько осталось до обители, Антро постарался, чтобы наш приезд пришелся на самое начало вечера. Предварительно он отправил Ката, того самого мальчишку, с которым я заговорила на площади, в обитель бегом, чтобы тот договорился о представлении и передал настоятелю письмо.

Письмо я написала лично, правда под руководством Альга. Кажется, он не был уверен, что мальчика просто так кто-то послушает.

Все наши приготовления не прошли даром. Представление удавалось на славу! Из-за кулис я смотрела на первые ряды, хорошо освещенные факелами со сцены. Послушники, среди которых были даже дети, смотрели сценку с раскрытыми ртами. Все смеялись или улыбались каждой шутке бога лжи. А слова Лазаруса вызывали у них подлинное восхищение. И вот к такой разгоряченной толпе, с горящими глазами мне и предстояло вскоре выйти.

Конечно, я очень переживала! У меня руки тряслись, словно я сотню анстаров месила тесто. Как же я боялась ошибиться, забыть свои слова, споткнуться на ступеньках, ведущих со сцены, или как-то еще выдать себя.

Антро подошел ко мне, и спросил шепотом:

– Переживаешь?

– Еще как! Вся трясусь!

– На, выпей, должно немного помочь, – и он протянул мне мех.

– Что это? – прошептала я, удивленная его предложением.

– Настойка корня сонной травы, перемешенная с вином. Догадывался, как ты себя будешь чувствовать, вот и приготовил, – казалось, он оправдывался. – Я вот тоже глотнул немного, чтобы мандраж унять, больно уж сердцу неспокойно.

Я, не думая более, взяла мех и, как следует, к нему приложилась.

– Я же не свалюсь в сон от этого?

Он чуть не рассмеялся, закрыв рот ладонью.

– Думаю, ты вообще сегодня заснуть не сможешь! Будешь прокручивать все в голове вновь и вновь! По крайней мере, у меня так было в первый раз.

Он выглянул на сцену, и продолжил:

– Ну, ты готова? Почти твой выход. Фонарь не забудь! И шторки открой!

Он вытолкал меня на сцену, как только потухли факелы. Сначала я так оробела, что еле смогла сделать шаг, помогло то, что в свете своего фонаря, я почти не видела лиц. А в животе огнем разливалась выпитая мной настойка. Пути назад не было – теперь только вперед.

Я спустилась со сцены, шла к рядам, декламируя придуманную Антро фразу. Осматривала каждого, казалось, послушники пугались меня даже больше, чем я их. Шла вверх, к учительской ложе. Я не знала, как выглядит настоятель, и чуть не ошиблась. Вот уж что бы точно все испортило. Но Альг, успел спасти положение: «Дева, возьми правее, этот напыщенный мужик посередине, не тот, за кого себя выдает. Твой – третий от него».

Я преподнесла старцу цветок, это была моя собственная задумка. Мне показалось правильным что-нибудь подарить в знак нашей встречи. И лучше, чем ранний цветок мара, первый знак весенней красоты, мне ничего на ум не пришло. Да и что еще у меня было, кошель с монетами? Корзина с вещами? Вот уж вряд ли такой дар пришелся кстати в нашем представлении.

Старец плакал от нахлынувших чувств, прямо как в том сне. Затем объявил, что я Избранная, что теперь я буду послушницей, и что это большая честь принимать меня. Так я вступила в свои права, совершенно не сознавая, что на самом деле это значит. Казалось, все это игра, сродни той постановке, что вышла у нас с циркачами.

И Антро был прав, я так и не смогла уснуть в ту ночь.

Глава 13. Новая жизнь

Это место очаровывало, оно было полно́ красоты, какого-то ожидания волшебства и чуда. Я словно вернулась в детство, мои эмоции, как будто стали ярче, сильнее, и меня вновь всё завораживало, словно я впервые смотрю на мир, впервые вижу его таким чистым и первозданно красивым.

Красота! Она захватила меня с головой. Она была здесь повсюду, на что не взглянешь, нельзя было устоять от восхищения. Будь то фонтаны или прудики, полные небольших рыбок, во всю цветущие кусты, словно зима и не наступала, даже обычный белый камень здешних строений, то там, то здесь поросший за сотни лет мхом – всё было подчёркнуто совершенным, высшим достижением, ве́рхом творческой мысли и умения.

А какой здесь был огонь! По краям множества вымощенных тропинок, ведущих сквозь обширные сады обители, нередко стояли масляные фонари, которые специальный смотритель зажигал с наступлением сумерек. И вот, в этом тёплом свете пламени свершая свои игры, кружилось множество светлячков и мерцающих бабочек. Поистине фантастическое и завораживающее зрелище.

Здесь же в садах стояли совершенные статуи, вырезанные из сплошного куска белесого камня с золотистыми прожилками. На ощупь они были как из бархата – дорого́й ткани привозимой купцами с аля. Статуи, словно музы на страже этого необычайного места, хранили покой и особую атмосферу Искусства, которая наполняла всё вокруг.

Для меня, целую жизнь считавшей мар суровым и жестоким краем вечного хлада, и то, что наша семья живёт так близко к столице – великим благом – такое просто не укладывалось в голове. Почему здесь, в нескольких днях вглубь вековых лесов, такое лёгкое ощущение жизни, а она так свежа, чиста и неподдельно прекрасна.

Казалось, всё, что я знала о мире, почерпнутое из сказаний и редких книг, более не имело никакого смысла. Здесь всё текло иначе, было подчинено совершенно другим законам. Время также отказывалось быть тем привычным временем, которое мы считаем анстарами.

Идя из одного здания в другое, можно было затеряться на стражу или две, а иногда и на целую декаду дней, полные многообразных событий, счастливейших и интересных моментов, восторга, словно бы ты уже у дверей обители богов, а не в привычном мире.

А потом вдруг оказывалось, что прошло лишь несколько анстаров, за это время и свеча не успела бы догореть. И я просто стояла с открытым ртом, пытаясь понять, в каком лабиринте времени я заблудилась, в какой его водоворот меня затянуло. И не могла найти для себя ответов. Вот так тут случалось!

Жизнь сразу стала очень насыщенной, с множеством сюрпризов, приятного и радостного. Она наполнилась ожившим ласковым белым светом, отражавшимся в солнечный день от блестящего камня, который был в этом загадочном месте повсюду, заполняя душу непостижимым, словно на самом краю восприятия, ощущением прикосновения божественного к обыденному.

А какие здесь были люди! Наконец-то у меня снова появились близкие.

Они были прекрасны! Не столько телом, сколь душой и тем, что их интересовало, тем, как они думали, как вели себя и к чему стремились. Словно наполненные тем самым светом, интересные, любознательные и добродушные, общительные и открытые, их глаза горели любовью к жизни, а лица, исполненные величия понимания – восхищали.

Мне было легко открыться таким людям, делить с ними собственную радость и восхищение. Моя жизнь наполнилась беседами, ибо каждый хотел теперь познакомиться с Избранной, поделиться со мной частичкой собственного незримого света и собственным осознанием учения.

Окружённая ими, я совершенно перестала переживать, относительно моего статуса. То, что сначала казалось мне обманом и игрой, теперь наполнилось смыслом и словно принесло в жизнь каждого в обители толи́ку важного, великого, ввергло их души в динамику невообразимой божественной игры, вопреки вековому спокойствию и умиротворённости этого места.

Казалось, всё в обители изменилось с моим приходом, пробудилось от сна и обрело второе дыхание. Каждый из сверстников теперь прилагал ещё больше усилий как в обучении, так и в послушании, ухаживая за территорией, помогая младшим, да и просто наслаждаясь каждым мгновением собственной юности с многократно умноженной силой.

Здесь я действительно почувствовала себя избранной, почувствовала, что я именно там, где всегда и хотела быть. Не хочу я быть принцессой, я просто хочу жить и чувствовать, что жизнь моя не напрасна.

Меня поставили заниматься как с самыми маленькими, так и со сверстниками и даже учениками старше меня. С детства умея читать и писать, для меня это не представляло никакой сложности. В то время как многие попадали сюда из бедных семей, и далеко не каждый – в детстве. Оттого уроки грамотности были одними из основополагающих предметов. Дело ли это, знакомиться с великими текстами прошлого лишь по чьим-то пересказам? Каждому требовалось уметь разобраться в хитросплетении букв, рождающих слова, перерастающих в целые предложения, и так словно бесконечной рекой вливаясь в иногда поистине огромные и эпические поэмы.

Но в основном здесь преподавали нечто совсем другое, сначала мне казалось это что-то вроде философии, в том понимании слова, которое есть у простой девушки с окраин мара, и лишь позже я поняла, какой ценностью на самом деле обладали эти знания. Словно именно здесь меня научили жить.

Настоящая ценность – обладать жизнью. Но без умения жить, эта ценность теряется. Раньше я лишь существовала. Меня тащила за собой могучая река времени, била волнами, ударяла о камни. Тащила за собой, и я не знала куда, и словно упрямое дитя, сопротивлялась изо всех сил тем изменениям, что невольно со мной происходили.

Я словно спала, теряя счёт дням, не ценя бесчисленные стражи, хоть и каждое мгновение бесценно. Я была потеряна и разбита, я не знала, зачем мне всё это? Зачем мне жить? Все жили просто так – и я жила. Но где-то в глубине я не понимала, и не чувствовала, что жить надо. И уж тем более, не ощущала никакого смысла в собственной жизни. Лишь страх её лишиться – страх, которого я не понимала. И так я словно блуждала без цели, потерянная среди прочих таких же, как я сама, незнающих.

Когда тебя многое окружает, а бытность твоя полна повседневных забот, легко не заметить, как проходит сама жизнь. Всё это отвлекает от по-настоящему важного, притупляя чувства, пряча сомнения где-то в само́й глубине души. А ты словно и сам рад заблуждаться, боясь даже подумать об этом чувстве ускользающего смысла.

И вот, здесь, в обители, среди поистине иного мировосприятия, эти самые проблемы и сомнения, словно оголились, прозвучали криком, заданным, наконец, вопросом. И здесь же нашёлся ответ – в том учении, которое оставил миру великий Лазарус.

Я так была благодарна всем и каждому, послушникам, учителям, каждой травинке, что росла здесь, каждому камешку, что составлял узор этого невероятного места. Благодарна за всё то, что познала в тишине садов, в шумной столовой, в залах и скрипториях, в библиотеке.

Здесь же я впервые почувствовала собственное будущее. Словно вдруг спала завеса, отделяющая моё внимание от области возможного, что существует также, подобно любой мысли. Мысли столь же вещественной для того, кто живёт в мире множества одушевлённых понятий.

Казалось, я всегда воспринимала что-то подобное, иногда смутным беспокойством, иногда внезапной радостью, но, не понимая, ни природы происходящего со мной, ни причин, ни тем более что именно я воспринимаю.

И вот, вдруг, я осознала ту связь, которая существует между тем, что я ощущаю, и тем, что позже происходит со мной в действительности. Сначала я словно уже где-то там, в завтра или в следующем полулунном месяце, и там же со мной что-то происходит. Я чувствую ту динамику, и вкус событий, что присущи лишь происходящему. И потом не так важно, случится ли в точности то, что я пережила, ведь я уже была там, и оно уже произошло со мной, теперь больше смысла и красоты будет, если я найду для себя еще один путь, другой, неведомый, новый и неожиданный. Обрету ещё один бесценный момент собственной жизни, ещё одну крупицу, из которых и состоит моё естество.

Вот так, отча́сти утратив незыблемость последовательностей событий во времени, а следствий у причин, я училась жить по-новому.

Глава 14. Начало каникул

– Артапен! – обратился ко мне старик Рохим, настоятель аббатства, – или мне теперь звать тебя Избранной?

Я поморщилась. Стало понятно, почему меня вызвали.

– Значит, вы уже слышали о нашем разговоре с наставником Перодом. Я просто напомнила ему, с кем он говорит.

– Дорогая, здесь ты, прежде всего, послушница, а уже потом – Избранная. И вести себя нужно соответствующе.

– Мастер Рохим, вы ведь чуть ли не единственный, кто доподлинно знает, что всё обстоит как раз наоборот, зачем же вы так говорите? Вы просили меня вновь посещать занятия, и я вас послушалась. Вы просили не смущать своими вопросами учителей, и я перестала их задавать. Вы теперь просите, чтобы я перестала быть Избранной? Сами ведь понимаете, что так не получится. Всё изменяется, я лишь вестник, но даже со мной... моим скромным трудом, всё становится иначе. Вы, наверняка, слышали, что Лазара когда-то звали Принцем Изменений?

– Во-первых, не Лазара, а Великого Лазаруса, хотя бы при мне соблюдай приличия! Во-вторых, откуда ещё ты это узнала?! Я же запрещал для тебя вход в старую секцию, ох Гиримон, пройдоха, ну, получит у меня! – речь шла о нашем библиотекаре.

– И за что же он получит? За то, что единственный признаёт меня?

– Как ты всё изворачиваешь!

– Я бы с вами спорила, если бы вы не знали, но вы первый из всех, кто узнал! То, чему нас учат, и медяка не стоит! Великий Лазарус, – и я сделала особое ударение на таком варианте его имени, – сильно удивится этому обстоятельству! Что останется от ваших учителей, когда он явится? Кому будут нужны эти аббатства, эти послушники, если всё столь далеко ушло от первоначального замысла?

– Я слушаю тебя, и вот не могу согласиться! Кем бы ты ни была, но ты ещё очень мало понимаешь, девочка. Есть причины, почему существует закрытая секция библиотеки, есть причины, почему знание, сокрытое там не для ушей обычных учеников!

– Я, может быть, и девочка, но отнюдь не ребёнок! Предостерегаю вас, только потому, что считаю другом: не мне вы будете объяснять всё это! Потрудитесь найти что-то убедительнее!

Старик выглядел раздосадованным. Редко в наших беседах мы переходили на крик. Хотя, в последние дни – всё чаще.

– Поставь себя на их место. Их поучает послушница, конечно, они недовольны. Ты подрываешь доверие учеников к их мудрости!

– Я знаю, вы сейчас обидитесь на мои слова, но они собственными ответами подрывают доверие, собственным поведением.

– И каким же это поведением, позволь узнать?

– А таким! Завистью, злобой! Самым худшим и самым уродливым, и это в таком святом месте!

– А ты-то у нас не гневишься, да?

– А я и это делаю красиво, без зла, без мерзости!

– А они, кто идёт этим путём уже долгие годы, кто достиг учительской степени, по-твоему, делают это менее достойно?

– Именно так.

– Ты знаешь, в клевете тоже нет ничего красивого.

Ах, вот, значит, как!

– Мастер, вы ведь отобрали у меня Книгу Чистоты, – после того, как я показывала её на занятии, подтверждая, что ничего не нарушила, а слова мои чисты и правильны, и это крайне взбесило учителя, но я благоразумно не стала говорить подобное вслух. – Так давайте заглянем в неё, будет ли там клевета, отпечатается ли уродство на страницах.

Старик замолчал, только недовольно глядя на меня. Никто из них не мог понять, почему моя Книга Чистоты, этот артефакт, на страницах которого отражается любая, даже малейшая оплошность, оставалась совершенно чистой. Я и сама не знала, может быть, Альг приложил руку, но он ничего не сказал, он, вообще, давно пропал, отчего мне даже посоветоваться не с кем было.

Я продолжила напирать:

– В то же время, уверена, загляни мы в книгу Перода…

– Хватит! – прервал меня настоятель. – Можешь идти!

Я послушно встала, но прежде чем выйти, добавила:

– Не только учителям нелегко считаться с моей юностью, вам тоже это даётся очень нелегко. Не повторяйте их ошибок. Подумайте над моими словами. Вы не сможете сохранить старый миропорядок, никто не сможет. Подумайте о будущем, и о том, что ждёт того же Перода, если он не одумается. То, что происходит, не сойдёт вам с рук. Лазарусу не будут нужны ваши книги, он и так всё знает.

На этом я вышла, старик даже не стал поправлять меня, что Ларазус – Великий.

***

Первый летний день ознаменовал начало каникул. Впереди был целый полулунный месяц блаженства – прекрасный Гастарал, славящийся самой мягкой погодой и умеренными дождями, изображаемый в образе юноши с кубком нектара. Он гораздо более предсказуем, чем Вистин. За единственный лунный месяц весны, правда, самый длинный в году, в обители случилось три бури, дважды дул поистине сильный ветер, поломавший множество ветвей у садовых деревьев и один раз в сухую грозу молния ударила в высоченный клён, отчего чуть не случился большой пожар. Ещё и общежитие младших учеников постоянно подтопляло, так что другим ученикам пришлось делить с ними помещения.

Учителя неустанно повторяли, что это не только знак силы природы, красотой которой мы призваны восхищаться, но и знак нашего испытания пред ней, более могущественной, чем мы сами. Но к тому моменту между нами наметилось столько противоречий, что я не могла воспринимать их слова иначе как издёвку.

Когда я только приехала, у меня было столько надежд, столько мечтаний! Я словно с головой окунулась в эту жизнь, нырнула в нее, словно ныряла в пруд, стремясь доплыть до самого дна, которое тогда казалось недостижимым! Но дно, к сожалению, оказалось слишком близко, а пруд – неглубоким.

Теперь я знала, что нужно называть это место аббатством, а не обителью. Обитель – это простонародное слово, а мне, как служителю церкви, следует выражаться правильно. Я узнала, как правильно протирать столы от пыли. Как ухаживать за кустами роз. Я выучила множество церковных текстов, потому что нас заставляли это делать. Но понимала ли я в них хоть что-нибудь? Целый месяц прошёл в трудах и заботах, а я совершенно не приблизилась к сути учения. Я словно упёрлась в дно, и не могла нырнуть глубже. Учителя преподавали нам слова, но не делились их смыслом. Мы учили эти слова, не понимая, что же они значат. И никто не был способен ответить на мои вопросы. С тем же успехом я могла слушать свою сестру Вигу дома, она хотя бы рассказывала о красоте с вдохновением.

Я стояла на перепутье, не понимая, что происходит. Когда я только приехала, всё казалось таким живым, словно сама обитель, пробудившись от векового сна, приветствует меня. Я погрузилась в её чертоги самой душой, и очень остро чувствовала красоту и гармонию этого места. Но как только у меня начались занятия, получалось, что мои наставники не помогают этому раскрыться, а, наоборот – мешают. Словно их слова настолько далеки от всего того, чем насыщено это место, настолько пусты, настолько поверхностны, что настоящее святотатство произносить их в подобном месте. Но нет, стража за стражей они проводят свои нравоучительные лекции о том, чего, казалось, не понимают. А я не могла так жить, моей душе требовался тот подъём, та сила, которая рождалась от соприкосновения с чем-то непостижимым. Я обрела нечто важное, и боялась это потерять.

Я начала подозревать, что они просто мне ещё недостаточно доверяют, что, может быть, есть какая-то высшая последовательность, в которой обязательно нужно преподавать учение, чтобы лучше его понять. И я стала пропадать в библиотеке, ища ответы на свои вопросы в текстах священных книг.

И вот тогда моё обучение по-настоящему началось. Казалось, соедини в себе мироощущение обители, собственное внимание и священные тексты, как рождается то самое понимание и знание, словно о самой сути жизни.

И чем больше я понимала, тем больше у меня рождалось вопросов, с которыми я спешила к моим наставникам. Я словно кричала, вот, посмотрите, я хочу постичь, я стараюсь, я нашла что-то, чего не знала и хочу, наконец, поговорить с вами по-настоящему, настоящими словами, а не пустыми! Но в ответ, словно пепел слов, и никакого огня.

А после того как я начала ощущать от некоторых из них раздражение, зависть, злобу, столь неприятные, будто ножом режут душу, столь кощунственные в этих стенах чувства, я окончательно уверилась, что научить себя способна лишь сама. И нет мне помощи от тех, кто называет себя наставниками.

Я перестала ходить на занятия, основалась в библиотеке. Но продлилось это недолго, сам настоятель потребовал, чтобы я вновь посещала все занятия. Я не могла ему отказать, в сложившейся ситуации он был единственным, кто меня слушал, и кто охотно что-то со мной обсуждал, кто, казалось, понимал мои устремления, и защищал меня пред другими. Уверена, меня не раз бы высекли за мои вопросы, заданные не к месту, и не тому, кто может на них ответить.

И теперь каждая пустая фраза, произнесённая напыщенно из их уст, казалась для меня попранием смысла. Но я вынуждена была ходить на эти занятия, слушать всё это и искать для себя хоть толику полезного в том, что происходит. Может быть, я училась снисходительности.

Я, простая девушка, училась прощать церковных деятелей, в чьём ведении умы множества послушников. Раньше я бы ужаснулась от такой наглой мысли, но теперь всё больше чувствовала себя в своём праве.

Наверное, для кого-то мои переживания покажутся странными, прошёл всего-то месяц, а я, то говорю, что и чуть-чуть не приблизилась к сути учения, то, что стала понимать его лучше любого другого в обители. Что ж, мне и самой не до конца понятно, как такое возможно, и что же в действительности такое время. Для меня, воистину, за этот месяц прошли годы, а то, что со мной происходило, словно шло ни друг за другом, а рука об руку. Я будто попала в лабиринт отражений, полный драгоценных зеркал аля, в котором ты видишь множество всего, но что из этого настоящее, всё или ничего, тебе, возможно, и не суждено будет понять. И вот, я словно жила столькими разными способами, что и сама запуталась. Но всё это стало для меня настоящим. Когда ты что-то пережил, ты веришь этому, а когда ты что-то пережил десятью разными способами, во что верить? Я верила во всё, более не ища простого объяснения.

Ну и не стоит забывать, что весенний Вистин, длиною в целый сезон. Единственный месяц, который, в силу танца лун, длится семьдесят одну ночь. Кто-то даже говорит, что именно поэтому месяц столь богат на бури – две девицы никак не могут поделить небо.

К сожалению, время, что я отводила на чтение и раздумья, заканчивалось. Закрыв изрядно запылившийся фолиант, я поспешила на поиски подруги.

Глава 15. Кошки пустыни

С Эли́зой (я звала её на имперский лад, но правильно Элиза́) мы встретились у самой границы ухоженной территории вдали от тех тропинок, по которым обычно гуляют послушники. Теперь здесь начинался небольшой лесок, хотя столетие назад были ещё более величественные и прекрасные сады, чем и у главного здания аббатства. Тогда и послушников, и верующих с паломниками было в разы больше, многие помогали благоустройству обители, ухаживали за садами, жертвовали деньги, приносили в дар еду и вещи. С тех пор многое изменилось.

Я опаздывала: немного зачиталась в библиотеке – и теперь ожидала от подруги какого-нибудь нравоучения о том, как это вредно для юного женского тела сидеть, сгорбившись в этой моей пыльной библиотеке, наплевав на белый свет. Но Эли, кажется, совершенно не заботило моё опоздание, девушка развалилась в траве, ласкаемая лучами солнца. Её лицо было полно блаженства.

К слову, лежала она обнажённой. Всё потому, что нас заставляли носить белые одеяния, и их строжайше запрещалось пачкать, ведь они символизировали первозданную красоту, которую мы должны были собой являть. А любое пятно означало несовершенство. Мы должны были прилагать множество усилий, чтобы содержать эти платья белыми.

Видимо, расчёт был на то, что пока ты этим занимаешься, волей-неволей начнёшь думать, как с тем же рвением сохранить и собственную красоту. В то же время, стирка была ежедневной, и каждый день платье становилось чуть хуже. К концу года, оно уже совсем не казалось первозданным. Сколько ни старайся, а время всё равно берёт своё. Это, символизировало собой то, что физическая красота проходит, и сколько сил к ней ни прикладывай, она не вечна. Но прикладывать эти усилия нас всё равно заставляли.

Да и испачкать платье, особенно, в самом начале его службы – а новые выдавали только раз в год – было бы действительно неприятно. Ходить запачканной столько времени, когда все на тебя смотрят, все знают, что это значит, все думают об этом, а учителя ещё и постоянно попрекают – сомнительное удовольствие.

Несложно догадаться, как я к такому относилась. Как и всё наше обучение, казалось, это какая-то безыскусная метафора, давно утратившая суть. Чуть измени, и всё встанет на свои места. Но нет, мы будем делать это именно так – совершенно лишённым смысла. Мне казалось, словно кто-то когда-то немного перепутал понятия о красоте и чистоте, вложил этот исковерканный смысл в обряд, едва изменив его, и всё пошло прахом. А может быть, он ничего и не менял, достаточно было утратить понимание, и те же действия уже не имели мистической силы, лишь закаляли волю страдающих послушников. Теперь я всё чаще вспоминала слова Альга о том, что сегодняшняя церковь утратила тот отблеск силы, который у неё когда-то был. Мне казалось, словно здесь все перепутали, а как правильно я и сама не знала.

Когда Эли впервые встретилась с одним из немногих непреложных для неё ограничений, недолго думая, она просто стала пренебрегать одеждой. Поджарая дочь пустынь и младшая принцесса далёкой Лигии не привыкла себе ни в чём отказывать. Да и сложена она была всем на зависть, даже для места, переполненного красивыми девушками.

Я до колик смеялась, когда подруга рассказывала, как все вокруг шарахались от неё, и какой переполох поднялся, когда она голышом пошла на занятия. Потом её поймали матроны, но так и не смогли заставить надеть платье, вот и пришлось прямо так вести к настоятелю. Зато старик заменил свои обычно долгие нравоучения на краткое объяснение, что ходить без платья совершенно недопустимо. Подруга так и не поняла, почему все всполошились – у неё на родине умели восхищаться красотой тела, а здесь, в месте, прокламирующем красоту как высшее благо, почему-то такое считалось зазорным.

Лизи больше так не делала. Её считали скорее гостьей, чем послушницей. Даже поговаривали, что её определил сюда лично император. Из-за особого статуса, многие запреты на неё не распространялись. И хотя подруга моя была упряма и своенравна, когда церковники тоже становились непреклонны, то всё-таки соблюдала правила. Она как-то связывала это со своим статусом гостьи и считала, что должна быть хорошей гостьей. Я слышала, что на маре чтят традиции гостеприимства, но так как полжизни провела на постоялом дворе, у меня, конечно, сложилось своё к этому отношение, ближе к имперскому. Видимо, на гарце также чтят какие-то свои традиции, отчего и подруга моя становилась покладистой.

Впрочем, во многом другом она сама определяла, что считать хорошим, даже если окружающие были ей недовольны. Как и я, она не боялась задавать вопросы, которые приходили на ум, даже если они могли не понравиться учителю. Во многом из-за этого мы и подружились, кажется, пока я не появилась, кроме неё, никто более не пытался разобраться в том, чему нас учат. Все послушно заучивали то, что говорил наставник, некоторые даже считали, что это, само собой разумеется, из того факта, что это слова великого Лазаруса, и если он так писал, значит, так и есть.

Ещё нашей дружбе поспособствовало то, что меня поселили в комнату к Элизе. Видимо, думали, Избранная будет благотворно влиять на смутьянку. Как же они ошибались!

И вот когда, неделю назад, мы решили исследовать дебри и заросли заброшенных садов, идея снимать одежду пришла сама собой. Так можно и сохранить её в чистоте, и немножечко похулиганить.

Я тоже сбросила своё платье, помогла подруге подняться, и мы отправились вглубь древних садов. Было бы неплохо понежиться в траве, но сегодня у нас было серьёзное дело. Целую декаду мы исследовали эти места, и каждый день нам попадалось что-то новое.

Чего мы там только не встречали, брошенные замшелые скульптуры, полуразвалившиеся беседки и упавшие фонари. Обрушившиеся мостики, гигантские кусты цветов, там даже водились дикие рыже-чёрные лисги – мы пробовали их приручить, но всё тщетно, они и не подумали притронуться к еде, которую мы приносили.

Любимыми местами успели стать пруд с кувшинками и фонтан с обвалившейся скульптурой, до краёв заполненный кристальной водой – её можно было пить, она не цвела и оказалась очень вкусной, впрочем, слишком холодной.

Вчера же мы вышли к совершенно потрясающему месту: старинному зданию, почти полностью заросшему плющом и мхом. Но времени у нас уже оставалось мало, оттого пришлось отложить исследование новой территории на следующий день, который, вот, наконец, настал. А с ним и, очень кстати, каникулы.

Пока мы шли через заросший сад, я делилась с подругой тем, что прочитала сегодня утром.

– Знаешь, я покопалась в библиотеке, и немного узнала о нашей находке!

Элиза заинтересовалась, правда, начала с подтрунивания:

– Я запомню этот день, и буду рассказывать о нём своим детям, ведь сегодня от твоих книжек получилась хоть какая-то польза! Ну, и что же там написано?

Как же мне хотелось показать ей язык!

– Там написано, – передразнила я её, – что это очень старый корпус, а ещё, что примерно двести лет назад его запечатали всякими ужасными заклинаниями.

– И какими это, ужасными? – уточнила Эли.

– Ну, там про это ничего не сказано, зато несколько раз остерегли, кого бы то ни было туда входить.

– Но ты сможешь его открыть, да? Ты же Избранная!

– Я, конечно, Избранная, но не самоубийца, кто знает, что с ним сделали!

– А я думала, ты уже всё знаешь, из своих книжек.

– Лизи не начинай! – Я умоляюще посмотрела на подругу.

– А нечего было опаздывать!

– Так ты заметила? Я думал, если промолчала…

– Конечно, заметила! Думаешь, я, принцесса, в траву легла от хорошей жизни?

– Да у тебя такое лицо блаженное было! – я толкнула её в бок, отправив в заросли.

– Просто я умею радоваться, – успела крикнуть она, пока летела – любым испытаниям!

Закончила фразу она уже на земле, довольно развалившись в траве и смеясь.

– Ну-ка помоги принцессе подняться! – скомандовала она.

Я протянула ей руку, но Лизи обхватила мою ногу своими и повалила меня наземь, а затем забралась сверху.

– Что, Избранная! Не ожидала!

У Лизи сегодня точно игривое настроение!

– Ещё как ожидала! Это же ты, а не кто-то другой! – Я стала тыкать её в бока, а та извиваться от щекотки.

Потом она перехватила мои руки и вдавила в траву.

– Теперь не вырвешься!

– А я и не буду, сама отпустишь!

– Да? Это почему?

– А потому, дорогая, что нас ждёт замечательное приключение! И вот, оно там, за кустами, стоит только сделать пару шагов! А ты меня тут в траве держишь!

– Пф-ф-ф, у нас полно времени, каникулы же! Да я тебя тут могу держать и держать!

– Да тебе через анстар надоест!

– Это если я тебя сама щекотать не начну!

– И как же ты это сделаешь, если руки мои держишь?

– А вот так! – и подруга попыталась укусить меня за бок!

Я закричала, извиваясь, пытаясь уйти от укуса, но Лизи была непреклонна, она была гораздо сильнее, и ей все-таки удалось меня цапнуть. Правда, она получила коленкой по спине и ослабила хватку, а я смогла её сбросить. Так мы и лежали, пока не отсмеялись.

– Однажды я прочитала, что огромные и свирепые кошки пустынь, в детстве всё время играют друг с другом! – внезапно начала Эли. – И, знаешь, мы как те кошки! Свободные, полные сил и юности!

– Мне нравится твоё сравнение! Ой, погоди, ты что, читать умеешь? – Я рассмеялась, а подруга меня лягнула, впрочем, потом последовав моему примеру.

– Ну, я не утверждаю, что твои книжки уж совсем плохие, от них, конечно, становишься, как это, образованнее! Но ты целыми днями только и делала, что сидела в пыли и духоте! Нельзя же так! Вон, какая слабая, да я тебя одной левой в траву могу повалить!

– Это потому что ты воительница, а я – нет!

– Любая женщина – воительница – так я считаю! Как те кошки! Знаешь они какие крупные? Просто огромные – размером с лошадь!

Я перевернулась на спину и посмотрела, сквозь листву, на кристально чистое небо.

– Хорошо, если так. – Мне вспомнилось то, что и привело меня в обитель. Дракон. Альг. Смогу ли я когда-нибудь стать достаточно сильной, чтобы…

Лизи подползла ко мне, и положила голову на грудь, всматриваясь в моё лицо.

– Ну и что это за молчание?

– Задумалась, о своём…

– Поделись и станет легче!

– Дорогая моя, любимая Элиза! Как же я не хочу тебя в это впутывать! Кажется, скажу хоть слово, и всё! Пути назад уже не будет.

– А что, такая плохая дорога?

– Не знаю… Теперь я здесь, с тобой, мне хорошо и радостно. Но… я узнала, что такое настоящий ужас. И не хочу, не хочу таким делиться, не хочу, чтобы и ты узнала.

Она протянула руку и погладила меня по голове.

– Кошки сильные, ты – сильная, и я – сильная. Так что не переживай! – Она приподнялась. – Ну что, кажется, я готова идти исследовать этот забытый корпус!

– И правда, пойдём! – Я вытерла чуть навернувшиеся слёзы, и мы отправились навстречу неведомому!

Король 6. Кровь галактики

Дракон переместил нас сквозь реальности, и мы оказались в космосе, сжигаемые огнём Дальги. Законы изгибались вокруг нас, я не пожелал умирать в полном вакууме, и мир закривился, меняясь под моё намерение. Дракон же сам по себе был носителем мощного договора. Дальга гневно полыхнула огромным протуберанцем, но Дракон поглотил его.

Звёзды бывают разумны, подобные сверхсознанию конгломерата божеств, они творят на недоступном кому-либо уровне. Таковы, например, Алатин и Азрин. Бывают звезды-оболочки, подобные огромным вычислителям, их встраивают в системы уровня целой звёздной цивилизации. На войне мы не раз встречали такие. Бывают звёзды порталы, агрегаторы миров, они обрабатывают в себе множество ветвей различных реальностей. И это столпы всего известного нам мира. Бывают звезды функции, подобные яростной стихии, они способны действовать, но анализ и мышление им недоступны, они не накапливают информацию, лишь проводят Силу в соответствии с определённым Законом.

Дальга была функцией. Дракон уже направил на неё своё внимание, и изменял её. Температура поднялась, мы стали наполняться энергией Дальги, чувствуя приливы мощи. Дополнительные боевые конструкты и заклинания рождались на стыке взаимодействия сознаний Дракона и звезды. Он приспособил её к грядущему столкновению.

Ждать пришлось недолго, волна чуждости ударила по устоявшейся реальности. Сквозь дыру в пространстве и времени воссияла огромная голубая звезда – колоссальная многослойная машина, созданная по желанию Гальдов и подчинённая их воле. Когда-то она была всего лишь оболочкой. Но тысячелетиями в неё писали функции подчинения реальностей.

Портал в жерле Дальги раскрылся, заливая невиданным количеством Силы пространство. В одно мгновение основная мощь взаимодействий перешла на мерности недоступных уровней. Лишь Дракон был свидетелем этого, а до меня доходили смутные отголоски происходящего. Но я мог «видеть глазами» Дракона – оболочка функции не соперник.

Дракон сцепился со второй звездой, функцией – та внезапно и в доли мгновения разлилась разрушительной мощью возле нас. Всего лишь второй шаг вторжения – ещё одно нарушение пространства и времени. Он укутал её своими огромными крыльями, полностью поглощая все излучение.

Наконец, явилась третья звезда, а сквозь неё, словно сквозь огромную дыру, протянулся пространственный туннель от десятка планет. Реальность космоса была нарушена, конструкция из совмещённой «Оболочки» и планет рождала причудливую смесь законов, подобных физике глубин океана.

Из врат в пространство выныривала планетарная армада Гальдов. В то же время повсюду засияли вспышки, означавшие мгновенные перемещения – теперь, очевидно, такое массовое вторжение стало безопасным. Ткань местной реальности трещала по швам, раздираемая множеством прыжков, комплексом Врат, и противодействующими звёздами.

Настроившись на сети сознаний, я дешифровывал сигналы смятения – атака шла не так, как запланировано. Направив несколько мощных разрядов в эти сети, я сконцентрировал фокус воздействия на звезде, оттягивая внимание атакующих на себя. Ускоряя своё мышление в сотни раз, пытаясь выйти на скорость управляющего обработчика звезды, я начал проникновение в её главный центр. Уйдя туда полностью, я потерял из внимания все остальные сигналы, оставив комплексы защиты и нападения действовать самостоятельно.

Опыт взаимодействия со звёздами Замка помогал мне в моей работе, здесь всё казалось проще. Безумно навороченные конструкты, мощные силовые линии заклятий – если бы я не вращался ранее в одной из самых одарённых групп, возможно, я был бы восхищен, но там это был уровень ниже среднего. И, тем более, творениям даже самой мощной звёздной цивилизации далеко до сложности сверхсознания звёзд. Когда я подобрал коды общения, я кликнул Дракона, переключил управление на него, и отключился. Дракон использовал вычислительную мощь врат для прорыва в управляющие центры Гальдов, перепрограммируя АИ и внедряя множественные псионические программы подавления в разумы состыкованных в сети существ, он искал контроля над их цивилизацией.

Переведя внимание в физическую реальность, я увидел полыхающие на удалённом расстоянии груды искорёженного хлама – остатки боевых единиц Гальдов. Хлёсткими волнами света разряжались вдаль всполохи с моего энергетического тела, поражая боевые системы, уничтожая космические корабли уже сотнями – сила системой звезды текла сквозь меня мощным потоком – когда свет вспышек, наконец, достигал врага, он заливал уже выгоревшие остовы.

Звёздное вещество голубой оболочки начало поглощаться Дальгой, а множественные многоступенчатые комплексы в её сознании были полностью выжжены. Функция переключилась на основные Врата, вся мощь её легла на сознания вторгшихся планет.

Дракон уже поглотил звезду, впитав портал её Силы, и, казалось, бездействовал, охватывая вниманием множественные реальности будущего боя. Я переключился на созерцание взломанных информационных каналов – на помощь Гальдам, кажется, откликнулся весь Союз. Настоящая битва только начиналась. В сети проникала информация о происходившем, анализы, отчёты, материалы. Я стал преследовать сети передачи, сжигая нервные проводники подключённых к ним существ. По поступавшим отчётам Кольца, потери в живой силе Гальдов уже составляли около половины всех доступных им военных – результат воздействия на взломанные нейро-психические сети. А также, было потеряно три звезды и двенадцать планетарных секторов – их полностью выжгла Дальга, пустив силу сквозь врата. Но в Кольце также недоумевали, что же происходит.

В очередное мгновение Космос взял своё над наведённым договором – остатки вторгшихся планетарных сил разрывал вакуум, а невесомость снова разлилась повсюду. Стоявший в отдалении космический флот практически перестал существовать – необдуманно было концентрировать свою огневую мощь на мне, обладавшем молниеносной активной защитой на одно лишь намерение атаки. Силы самообороны сектора, бывшие бесполезны вне договора космоса, наконец, пришли в движение, завязывая локальные бои с оставшимися вражескими единицами.

Я почувствовал, как в активность пришёл Дракон, он смещался назад по времени, исчезая из проявленной реальности – кто-то из Союза начал изменять прошлое. Из пустоты стали проявляться «Исказители», ударные единицы флота альвов – огромные растянутые по одной из осей восьмиугольные звёзды, из постоянно меняющейся материи, подобной ожившему сверкающему металлу, в сердцевине каждой из которых горела настоящая мини-звезда.

Вновь открывавшиеся Врата Союза перехватывались «Исказителями» и заворачивались в безумную воронку из пространств и времён. По моим наблюдениям, некоторые атакующие миры были вырваны из общего потока времени приложенной к ним силой искривления.

Тысячами стали перемещаться большие и малые космические суда. Пространство засверкало вспышками, всё вокруг стали прорезать трассирующие лучи лазеров. Эфир залился разнополосным излучением, от сигналов воздействия и противодействия, до глушащего шума. С огромных колоссов звёздных флотов Союза отрывались миллионами автономные боевые единицы. Сети сознаний были обособлены и укреплены – что лучше соответствует военным операциям. На звезду началась какая-то проекция, блеклая сначала, всё более разгорающаяся мерцающая вспышка росла на фоне Дальги.

«Исказители» переключались в точечный режим, не обладая оружием, в понимании физическом, они разили по другим слоям сущего. Барьеры из времени не давали подобраться тысячам АИ, точечные вихри хаоса разрывали смысловые связи корабельных систем и вооружения, меняя их логику работы.

Союз отвечал залпами перекалённой плазмы, сфокусированными импульсами, разрушительным излучением. Всё вокруг горело каким-то чуждым анаэробным огнём. Вихри из закрученного пространства предохраняли бо́льшую часть флота альвов, но где-то давление было слишком разнонаправленным и многосторонним, и первые «Исказители» стали переходить в режим всесторонней защиты, разжигая миниатюрные звёзды, за счёт этого спасаясь от большей части воздействий. Срывавшиеся вместе с АИ полудемонические космические гончие, пробивались сквозь временны́е барьеры. Многие из них гибли в лучах малых звёзд, другие добирались до мерцающей обшивки, разрывая её цепкими когтями.

Столкновение длилось минуты, но колоссальное количество всего происходило на этом поле боя. Отслеживая, фиксируя каждое из них, анализируя, собирая данные, исследуя подходы, взламывая доступы, я подбирал ключ к победе в этом хаосе.

В дело, наконец, вмешалось Кольцо. Альвы сообщили о происходящем, как только силы разведки Кольца стали фиксировать их «Исказителей» в боевых единицах, участвовавших в столкновении. Теперь главные ударные силы готовились к развёртыванию. Основную угрозу сейчас представляла проекция сверхновой фокусируемая на центральной звезде из нескольких дальних секторов. Ими занялись объединённые силы Большого Кольца.

Тем временем бо́льшая часть «Исказителей» была вынуждена уйти в глубокую оборону, а поле боя напоминало феноменальное по количеству звёзд скопление, играющее гравитационными силами. Стали открываться врата из далёких миров Союза, те, что в первые же мгновения всестороннего вторжения не были ввергнуты в хаос. В основном это были врата, несущие с собой ударные Функции. Те, включаясь в общее взаимодействие, фокусировали силы на сияющих в своей защите кораблях альвов.

Рядом со мной материализовалась Королева. Она была разгневана, костяшки пальцев на руке, которой она сжимала опасный артефакт в виде жезла, белели. С ней явились прочие из той самой одарённой группы, привлечённой к исследованию демона. Портал за ними не закрылся и поддерживался активированным сверхсознанием Алатин-Тал-Алатин-Амин.

Пришло время атаки. Сквозь портал разливалась Пустота. Она поглощала звёзды, проглатывала, опустошала их, перекраивала, упрощала, разрушала, истончая их суть. Из пространства возле нашей группы возникали безумные вихри переплетённых молний, они устремлялись со скоростью света во все стороны поля боя плоскими кольцами. И всё, чего касались их множественные силовые линии, выгорало. Кто-то открывал порталы вблизи группировок противника, и из тех проявлялись нематериальные бестии, элементали и демоны. Кто-то напрямую влиял на договор, превращая космос в подобие преисподней. Всё больше чудовищ проявлялось вокруг вражеских кораблей, всё меньше разумного оставалось. В какой-то момент только самые крупные корабли противника смогли поддерживать для себя среду космоса, остальные тонули в чуждых законах, раздираемые потусторонними тварями. Космические гончие метались в отчаянии, преследуемые множеством своих дальних родичей.

На меня же пришёлся основной противодействующий удар всей этой армады. Энергия атаки была столь велика, что, рассеивая её, я воссиял подобно солнцу. За мгновение до основного удара группы королева отдала мне жезл, и теперь я мог наслаждаться зрелищем. Заполняя его энергией, я создавал многоступенчатую программу воздействия, пользуясь собранной информацией обо всех действующих силах на поле боя. Закладывал программу уничтожения для неприглядного жезла из металла – жезла аннигиляции. Подключившись к Алатин и добавив вычислительной мощи, я высвободил собранную энергию жезла. Множественные всполохи аномалий породили аннигиляцию огромного количества вещества и бо́льшая часть сил Союза канула в ничто. Круго́м пировали демоны, силы самообороны давно перестали существовать. Звёзды «Исказителей» вновь переходили в мини-режим, а те формировали боевой порядок.

Тем временем, Дракон возвращался из прошлого, неся с собой мощную волну Перемен. В инфосфере воцарился хаос, изменённое прошлое переписывало информацию в каналах, сознаниях, банках данных, портальных звёздах в реальном времени. Основным эффектом его возвращения здесь стал переход призрачной цивилизации Сельвов на сторону Большого Кольца. Сам конфликт позиционировался теперь иначе. Боевые силы Кольца вторгались на территорию мятежных цивилизаций, неся превентивный удар на основании разведки будущего основной ветви развития.

В считаные секунды пришли в действия боевые механизмы Кольца. Мириады АИ по сигналу вторжения двинулись из сотен миров, направляемые изощрёнными программами центральных Сверхзвезд Ядра – проявившегося с возвращением Дракона наследия более мощной ветви мирового древа. Из жерл звезд-функций вырывались создания иных вселенных, разрушительно впиваясь в разлитые по всему космосу линии дисгармоничных идей – напряжённых струн будущей агрессии – и временны́е вектора движения Гальдов, Снигов, Дакаров. Под их влиянием таяла и выгорала суть экспансивной политики прожитых тысячелетий.

Проявился сигнал Сердцевины Древа, мощной линией пронзающий миры, распространяя устойчивость Порядка сквозь прошлое, настоящее, будущее и возможное. Сигнал величия Творения. Сети кольца агрегировали пси-сети бывшего Союза – невозможного в изменённой ветви явления. Сознания включённых жителей перепрограммировались, коррекции подвергались коллективные разумы групп, подконтрольные программы, опорные гиперсознания.

Сверхмассивный Дух Кольца проявился, ведо́мый целью расширения, координируя бесконечность точечных воздействий, поглощений, ударов, проникновений, взломов, перезаписей, разрушений – и вскоре всё было кончено. Три цивилизации примкнули к мощи Кольца Миров. Не осталось известных структур во взятой вселенной, отделённых от единого Сверхорганизма. Война была окончена. Дракон сиял силой сигнала Средины. Распространяя вокруг себя мощь, подобной которой я ещё не видел. Творение, в завихрениях вероятностей которого рождаются мириады миров! Видение Дракона начинало реализовываться, большее обретало материальность на стыке родившихся изменений.

Воительница 6. Оживляя машины

Видимо, я проспала почти сутки – опять зачинался закат. Судя по состоянию моего тела, Том всё же сжалился и позволил надеть на меня медицинскую маску. Синяки уже заживали, боли не было. Я сидела, рассматривая, как на ногах кожа шла золотистыми полосами разных оттенков – такие оставлял «портативник», когда лечил. Выглядело необычно. Интересно, сколько будет проходить?

В лагере, я, наконец, смогла одеться. У них был гражданский модуль, в котором я вырастила себе одежду. Так-то лучше. Одежда не только защищает от условий внешней среды, но и заботится о клеточном питании и балансе, прокачивает низкочастотную энергетику, позволяя коже всегда быть на максимуме тонуса. Процедуру торможения я проходила в пятнадцать, как только стала совершеннолетней. Но торможение подразумевает, что ты большую часть времени находишься под воздействием полей одежды, и никто не знает, долго ли бессмертие продлится без постоянной поддержки специализированных машин. Мне стало интересно, постарела ли я хоть чуть-чуть, но пси-модель зеркала не показала каких-то изменений.

Когда я нашла друга, то узнала и последние новости. Пока я была в отключке, ему провели глубинное сканирование разума. Гамма – это всегда гамма. Хотели убедиться, что мы не какие-нибудь… я даже не знаю, что они там могли напридумывать.

Из сканирования военные узнали, что мы благонадёжны и до недавнего времени были учениками элитной школы при техноконцерне. А также подтвердились слова Тома о моих взаимоотношениях с машинами.

Сначала командование, решавшее, что с нами делать, было раздосадовано, узнав, что у них только один полноценный дельта. Но когда Том упомянул, что гамму я писала сама в эмуляторе, они обрадовались. Особенно когда узнали моё имя.

Я была кем-то вроде легенды в военных кругах. Дело в том, что статистика боёв с эмулятора постоянно грузилась в сеть, а редкий гамма проходил более двух-трех тренировок. Я же писала себе гамму несколько лет, отчего на меня накопилось приличное досье.

Это повлияло на решения верхушки, Тома определили консультантом при командовании, хотя будучи дельтой, он мог рассчитывать и на большее. Дельта могли брать на себя управление любыми общественными институтами, если место ещё не было занято. Но, учитывая какие искажения бывают у гамма и сложившуюся неустойчивую ситуацию, неразумно было бы отбирать власть. В мирные времена слово дельта – закон. Но сейчас, кто будет поддерживать этот самый закон?

Мне выдали бронированный костюм последнего образца с генераторами защитных полей и системными интерфейсами. У них недоставало устойчивых гамм, а тут такой подарок. И меня проводили к контейнерам, в которых хранились боевые машины. Некоторые из них они просто не могли активировать.

Машины должны были дать серьёзное преимущество над взбесившимися АИ, нападки которых заставили корпус занять глухую оборону. И я очень надеялась, что у них найдётся что-нибудь полезное.

В контейнерах я обнаружила десять скримеров – неприятных автоматических единиц с наполовину искусственным сознанием, для запуска которых требовались серьезные дельта-манипуляции. В каждой такой машине была некоторая заготовка сознания, созданная на мощных эпсилон-излучателях, но надо было активировать эту матрицу информационной моделью задачи, а также подцепить духа, который бы использовался для её просчёта.

Другими словами, их надо было одушевить, и, наличием духа они и отличались от полностью запрограммированных АИ. А жуткими они были из-за тактического оружия, применяемого ими для подавления психики. Отдалённо оно напоминало плач новорождённого и вселяло иррациональный ужас. Это было оружие для операций в тылу противника, оно не очень подходило для защиты периметра, хотя бы потому, что скример, перед уничтожением детонировал, стараясь причинить максимум повреждений окружению.

Да и в другой ситуации одушевлять десять скримеров я не осмелилась, на это ушли бы все мои силы, но делать было нечего. Надеюсь, постоянные тренировки по работе на симуляторе меня действительно закалили.

Я вдруг вспомнила, что накидка нимфы помогла мне справиться с физической усталостью и наполнила энергией два моих нижних тела, что сейчас было бы очень кстати. Так что, прежде чем заняться работой, ушла искать свой предыдущий наряд.

В лазарете моему желанию вернуть накидку удивились, и, кажется, кое-кто оказался очень смущён – правда, я не слишком хорошо разбираюсь в людях, возможно, это было что-то другое. Был бы Том рядом, он, наверное, мне сказал, в чём дело, но сама я не поняла.

Вернувшись к контейнерам, я стала переодеваться в накидку, ловя на себе заинтересованные взгляды дежуривших тут же военных. Это беспокоило меня в меньшей степени, чем то, что ожидало меня дальше, ведь мне предстояла сложная работа. Определённо более сложная, чем преодоление непонятно как полученных комплексов на тему повышенного внимания к собственной персоне.

Затем я улеглась на грунт, закрыла глаза и расслабилась. Мне понадобились глушилки звука, из-за того, что любой шум, например, очередной взрыв в городе, мог не только испортить всю работу, но и значительно сократить мою жизнь. Не то, чтобы после произошедшего, я считала, что долго проживу, скорее это было автоматичным действием, которое выдрессировали у нас в школе.

Когда я подключилась к пси-интерфейсам скримеров, то вывела их из контейнеров и расставила вокруг себя для удобства. Подключилась к инфо-каналам, пытаясь включиться в планетарные токи и усилить связь с сознанием планеты. Но не тут-то было! Я словно наткнулась на непроходимый барьер, и у меня никак не получалось сделать даже элементарные вещи. Казалось, что-то поломалось, и я не могла понять где, во мне, или…

Пришлось срочно что-то придумывать, искать другой источник Силы. Помимо планетарных каналов, самыми доступными были рунические, связанные с сознаниями лун-близнецов. Кажется, они всё ещё работали.

Я начала прокачивать сквозь себя огромные массы энергии, с каждым новым вдохом наращивая мощность. Когда я достигла пика, перевела своё внимание в машины, сначала во все сразу, производя первичную активацию матриц, затем последовательно, проходя их вниманием и включая.

Я отпечатывала в заготовках своё сознание, и то, как я представляла себе идеальную модель работы этих машин. Духов я ловила в окружающих слоях реальности. Учитывая число погибших, найти духа проблемы не составляло. С точки зрения дельта, нет особой разницы, будет существо эволюционировать как человек или как скример, и, тем более, нет понятия, что лучше.

Одного за другим я привязывала духов, вливала в получившуюся конструкцию океан энергии, и машины начинали оживать, включаться.

Проверяя системы, скримеры активировали боевые режимы на считаные мгновения, но и этого хватило, чтобы по лагерю прошли волны сумятицы. Десять активных скримеров – картина, которую нечасто доведётся увидеть. Впрочем, лучше, вообще, такое никогда не видеть.

После работы я стала чувствовать себя намного бодрее. Сила переполняла меня, и я опять начала светиться. В лёгком сумраке летней ночи, нарушенной техническим освещением лагеря, это было несложно заметить. Я ощущала на себе ещё больше взглядов – кажется, любопытство к моей персоне не смогли притупить даже расползавшиеся по лагерю жуткие боевые машины, которые, на мой взгляд, выглядели куда более диковинными, чем обычная люминесценция.

Ещё больше меня удивил разносящийся по лагерю смех, и явное ощущение приподнятого настроения вокруг, которое даже тестирование боевых систем не смогло пошатнуть. Странно, до моей работы, в лагере царила иная атмосфера: апатия, обречённость, печаль, горе и вынужденность. Хотела бы я знать, что произошло за время моего отсутствия, но мне ещё надо было повключать различную технику.

Были у них и совершенно уникальные экземпляры. Например, тяжёлые системы полуавтоматического вооружения. Эти оживлять надо было собой, то есть своим тета-уровнем. В случае с устойчивым дельта, сложности тета-слоя как раз хватало, чтобы включить одну-две такие системы. У меня в наличии было три. Это примерно соответствовало небольшой армии, вот я и хотела задействовать их все.

Я снова улеглась на грунт, и повторила начальные этапы моей предыдущей работы. После всех приготовлений я начала включаться в системы боевых комплексов подавления и связывать своё тета-тело с их системами. Когда я вернулась, то чувствовала себя очень размазано. Примерно ещё на три тела, помимо моего собственного. Хоть машины ощущались и не столь явно.

Не знаю, сколько времени ушло на это, но когда я открыла глаза и сняла глушилки, градус радости и веселья в лагере явно возрос. Куда-то делись дежурившие у контейнеров, а те, кого я видела, гуляли вовсю. Кто-то пел, кто-то танцевал, только редкие солдаты, вынужденные стоять на посту по периметру укрепления, выглядели более-менее прилично. Остальные веселились как в последний раз. Вокруг было много целующихся, возможно, мне показалось, но, кажется, я даже слышала в отдалении чьи-то томные вздохи.

Может быть, я выпала в какую-то другую ветку реальности, уйдя так глубоко в работу? Я видела инфо-модели о том, что иногда можно проснуться немного в другом мире. Вернее, каждый раз мы так просыпаемся, а затем перенастраиваемся через память и связи, но иногда можно сместиться совсем далеко. И хоть я вовсе и не спала, тут совершенно что-то было не так, и я не понимала, что могло произойти.

Со сложной техникой в целом было покончено, оставались более простые модели, для активации которых не требовалось специальной подготовки дельты. Стабильный гамма мог включить их с ходу. Потому я решила, что и сами справятся, и пора искать Тома, чтобы он объяснил мне, почему вокруг какая-то ярмарка, а не военный лагерь. И начала переодеваться обратно.

Глава 16. Приглашение войти

Нас ждало одно огромное разочарование! За три дня мы облазили всё что могли вокруг брошенного корпуса, но не нашли ничего интересного. Заросший трёхэтажный гигант выглядел неприступным, все входы опечатаны, ставни тоже, словно замок готовый к обороне.

Что поражало – он выглядел куда крепче и выше, чем здания основного ансамбля. А ещё стоял так одиноко, поодаль, чуть ли не у самой стены, огораживающей территорию. Здесь мы не нашли ни фонтанов, ни прудиков. Даже вездесущие скульптуры и фонари куда-то запропастились.

Складывалось противоречивое впечатление. С одной стороны, мы были разочарованы, ведь, кроме кустов и небольшой лужайки, ничего не нашли. С другой, отсутствие всяческих украшательств подстёгивало наш интерес – у нас появилось множество вопросов о назначении этого места. С третьей, по той же причине здесь было жутковато, слишком оно выбивалось из общего стремления следовать красоте, а ещё здесь было тихо, словно в имперском склепе. Казалось, даже птицы избегали сюда прилетать.

Нам было не по себе в этой мрачной тишине, но Элиза храбрилась и постоянно повторяла, что какой-то там дом не заставит её забыть о том, кто она. Подруга настаивала, чтобы теперь мы проводили время в траве обнаруженной лужайки, вместо куда более уютного прудика с кувшинками. Она утверждала, что здесь так глухо, что нас точно никто никогда не найдёт, я же возражала, что это здание выглядит слишком ухожено, да и место до жути неприятное.

Вот мы и валялись в траве. Разговор не клеился, хоть Эли и пыталась всё время шутить, было видно, что она напряжена. А я покорно ждала, когда моя подруга выполнит негласный договор с совестью, и её отступление не будет считаться позорным бегством, чтобы вернуться, наконец, к пруду и радостному настроению.

Как вдруг раздался какой-то жуткий лязг. Мы так испугались, что бросились в кусты, рискуя сильно исцарапаться, а там замерли – мне даже дышать было страшно. Если б нас поймали, да еще в таком виде, шуму было бы! Нам никак нельзя было попадаться. Да и вся эта пустота нагоняла жути.

Через несколько анстаров кромешной тишины мы немного успокоились, казалось, поблизости никого не было, но вылезти из кустов осмелились гораздо позже. Когда мы всё-таки оставили своё укрытие, то, набравшись храбрости, отправились искать источник испугавшего нас звука.

Оказалось, столько шума наделала изъеденная старостью решётка, вывалившаяся из какого-то лаза у самого основания здания. Элиза просунула голову внутрь и заметила, что по нему вполне можно попасть в корпус. Мы переглянулись.

Я стала вспоминать, что там читала недавно об этих заклятиях. Вроде бы защищали только двери и окна, а это было непохоже ни на то ни на другое. Да и печатей нигде не было видно.

– Ну что, рискнём? – торопила Элиза, видя, что я робею.

– Подожди, дай мне подумать… – я замялась, но потом придумала, что сказать, чтобы выиграть время, пока решаюсь. – Вот если бы ты закрывала корпус заклятиями, зачем ты это делала?

– Ну не знаю, – казалось, мой вопрос застал подругу врасплох. – Может, чтобы защитить что-то важное.

– Да, но вот я не могу понять, от кого? – этот вопрос заботил меня с тех самых пор, как я прочитала о заклятьях. – Из гильдии воров с церковью никто связываться не будет, себе дороже, простые разбойники тоже вряд ли заинтересуются старым церковным хламом, да и представляешь, как сложно было бы найти скупщика чего-то действительно ценного, что требует такой защиты. Простой бродяга даже стену аббатства не перелезет.

– И к чему же ты клонишь, моя учёная подруга? – заинтересовалась Эли.

– А к тому, что защищали его либо от нас, послушников, либо от старости. Сама посмотри, это здание здесь стоит сотни лет, а выглядит лучше, чем те, в которых мы живём! Может быть, это и было целью заклятия? А если защищали от учеников, думаешь, стали бы они создавать что-то действительно опасное?

– Так ты клонишь, что мы всё-таки туда полезем? – она заулыбалась.

Я мысленно искала Альга, чтобы узнать, можно ли нам внутрь или нет, но его нигде не было. Мои умозаключения были лишь попыткой успокоиться, но Эли, кажется, решила, что я вычитала что-то в своих книгах, и стала уверенней.

– Тогда я лезу, – предупредила она.

– Постой, давай я! Я меньше рискую.

Как же мне было страшно, но я не могла струсить перед подругой, которая считала храбрость одним из лучших качеств человека, да и мне действительно хотелось узнать, что же там такое спрятано. Может быть, это я и искала, задавая все свои вопросы учителям, проводя часы напролёт в библиотеке. Теперь я не могла отступить.

Эли пропустила меня к лазу. Я просунула туда голову, осмотрелась. Закрыла глаза и ещё раз мысленно позвала Альга. Хоть он и не ответил, мне показалось, что я почувствовала какой-то приятный отклик на мой вопрос о том, можно ли мне входить.

– Кажется, мне сюда можно! – передала я свою мысль Эли.

И, наконец, решилась.

Глава 17. Через тайный проход

Пока я лезла в эту тёмную дыру, пробитую в камне, множество мыслей и переживаний вертелось в голове.

Последнее время я вполне могла немного заглянуть в будущее. Иногда это происходило само, как некоторое предчувствие каких-то ярких переживаний, иногда я могла сделать это намеренно, как бы взглянуть сквозь завесу, поискать чувственный отклик и предположить, что же произойдёт.

Но вот теперь, когда мне действительно потребовалось узнать, что ждёт впереди, я ничего не могла сделать. Я чувствовала себя ни на что не способной деревянной колодой. Наверное, я слишком разнервничалась.

Я переживала, что может сработать заклятие хоть даже толком не знала, а что это такое. Народная молва передавала какие-то предания, о том, что кто-то когда-то умел заклинать погоду, или там зверей, но я считала такое сказками, пока не наткнулась на несколько книг в библиотеке. Стоит ли действительно чего-то бояться, или это фигура речи, означающая нечто другое. А если стоит, то срабатывает оно сразу, или спустя время?

Ещё, как назло, вспомнилась эта дурацкая книжка чистоты, которая теперь лежала у настоятеля. Раньше ничего из моих проделок туда не попадало, но я всегда относила это либо на счёт Альга, который эту книгу как-то заклял, либо на то, что, в общем-то, ничего плохого я и не делала, просто пыталась жить в соответствии с гармонией этого места. Но вот теперь, проникая в опечатанный древний корпус, я не была уверена, что это сойдёт мне с рук, если Альг всё-таки ничего с этой книгой не делал.

Если в ней отразится проступок, те учителя, которые успели сделаться моими противниками, непременно этим воспользуются. Был ли риск оправдан, или это взбалмошный поступок глупой девчонки…

Ещё и ползти было мерзко! Стенки шли так узко, что приходилось прижиматься телом к холодному и неприятно склизкому камню. Я боялась застрять. Лизи подталкивала меня под ноги, отчего я чертила грудью о щербатый камень. Вот уж сомнительное удовольствие, побывать в шкуре зайга, лезущего в нору! Но зайг хотя бы там как дома, а я не приспособлена к таким приключениям.

Наконец, мне удалось крепко ухватиться за края лаза, и подтянуться к остаткам прутьев. Предстояло самое сложное, протиснуться сквозь эти острые зубья, и не насадиться на них. Когда мне всё удалось, я уже была такая взмокшая, словно искупалась. Казалось, что лезла я очень долго, хотя, на самом деле, прошло, наверное, всего несколько мгновений – Элиза сильно помогла, предложив подтолкнуть со своей стороны.

Я поднялась, с облегчением вздохнула, и, наконец, смогла осмотреться. Было достаточно темно, но почти под самым потолком бил свет, видимо, из небольшого волокового оконца. Лучи падали на выпуклое металлическое зеркальце, отчего в комнате стоял полусумрак.

Я поняла, что попала в колодезную. Огромная ванна красовалась в одном её углу, а большой очаг – в другом. Посередине находился обложенный крупным камнем колодец, с уходящей в него цепью, свисавшей с потолка.

Раньше я только слышала, что такие комнаты устраивают в зажиточных имперских домах, но воочию видела впервые. Особенно поражала ванна, которая в темноте блистала бликами жёлтого металла, сорциума. Если не считать обычного купания в озере, а говорить о чём-то более цивилизованном, то на маре мылись, либо в бане, либо в деревянной бадье, как в нашей гостинице, либо в небольшой запруде, в которую кидали камни из костра. Мне кажется, даже у лордов Малтарэта не было ни одной ванны.

Раньше я и не задумывалась, зачем она нужна, если можно и в бадье помыться, но теперь, видя эту махину, в которую мы с Лизи вдвоём влезем, понимала, что это что-то серьёзное, сродни ритуальному действу. Даже наполнить такую громадину тёплой водой представлялось мне сложным.

Я хотела уже звать Элизи, но что-то вдруг защекотало ступни. Я посмотрела вниз, и вскрикнула, увидев, как что-то копошится на полу. Я успела отскочить к стене, прежде чем поняла, что это жучки кисари нашли себе комфортное место для жизни. Стараясь дышать глубже и успокоиться, я даже не сразу заметила, что подруга зовёт меня с тревогой в голосе. Ну, конечно, я же кричала!

– Всё в порядке! – ответила я обратно в дыру, которая, по-видимому, было водостоком, – меня жуки напугали! Если хочешь, залезай, только я теперь вся грязная. Но тут, вроде бы, можно отмыться.

– Хорошо, я лезу, подтяни!

Я помогла подруге взобраться, а та рассмеялась, увидев меня, мол, попа аж блестит, а спереди я вся чёрная от грязи. На её-то смуглой коже было не так заметно, как на моей молочно бледной! Как хорошо, что никто из матрон не увидит нас такими!

Перед тем как приводить себя в порядок, мы решили хотя бы немного осмотреться. Внутри оказалось не так темно, как я думала. В старых ставнях образовалось много щелей, через которые проникало достаточно света. Элиза, так вообще, прекрасно видела в темноте и называла это даром первой кошки, что бы то ни значило.

Кругом было множество пыли, паутины и жуков, но, в целом, сносно. Потом мы вернулись к колодцу, но на цепи не оказалось ведра. Ведро нашли в другой комнате, под столом с деревянной посудой. Кажется, это было что-то вроде кухни или судомойной.

Сначала я думала, что воду для ванны греют в очаге, но оказалось, под ней было собственное место для разведения огня. А что, очень удобно! Под бадьёй, вот, пламя не разведёшь.

Приспособив ведро к цепи, мы стали наполнять ванну, совсем не подумав о том, найдётся ли здесь огниво. Когда всё-таки её наполнили, устав, и как следует, вспотев, оказалось, что погреться в тёплой воде не удастся, вековые поленья целыми лежали в кладовой, но нигде не было чем их разжечь. А в ледяную воду лезть не было ни малейшего желания, так и простыть можно.

Эльзи предложила вычистить лаз сейчас, чтобы в следующий раз нам не пришлось опять так пачкаться, а уже потом искупаться в пруду. Так мы и решили, попутно, всё-таки, и себя немного обтерев.

Мне очень не хотелось покидать место, столь внезапно открывшееся нам двоим. К тому же здесь оказалось не так уж и зловеще. Но появлялся первый сумрак, а мы ещё были все грязные. Ночевать приходилось в женском крыле, и с этим было очень строго.

Мы сильно спешили и отмывались уже в сумерках, здорово рискуя, ведь можно было не заметить какой-нибудь грязи, особенно в волосах, и перепачкать потом всё платье. Я рисковала меньше – ведь у Элизы отличное ночное зрение.

Но обошлось. Мы успели к ужину, и, вскоре, уже полноценно отмывались на ночь в теплой водичке и стирали платья после знойного дня.

Когда же я добралась до кровати, из моей головы не выходили мысли о том месте, забытом, заброшенном корпусе. Меня словно что-то звало обратно, так хотелось ступить на камень древнего пола, побыть ещё чуть-чуть среди этой загадочной атмосферы. Было так захватывающе, что я с нетерпением ждала нового дня, чтобы предаться настоящему приключению – поиску древних сокровищ.

Глава 18. Роковая ошибка

Когда я проснулась, Элизы уже не было в кровати. Я быстренько оделась и побежала заниматься утренними процедурами, а из головы не выходило предстоящее приключение. Столько нужно было подготовить: взять с собой еды, масляный фонарь, не забыть огниво! Ещё было бы неплохо раздобыть ткани, чтобы можно было вытереться, если мы всё-таки примем ванну.

Пока я собрала всё необходимое, так и не встретила подругу. Пришлось спрашивать послушников, видел ли её кто-нибудь.

Оказалось, с утра она нарвалась на кого-то из наставников, и тому не понравилась праздность и довольство на лице нашей принцессы, вот он и отправил её сначала помогать в библиотеку, а потом присматривать за младшими послушниками. Теперь среди учеников расползались слухи об очередном конфликте, а я смогла быстро найти Элизу.

Эли сидела в окружении детей, играя с ними в куклы. Увидев меня, она отложила деревянную игрушку, поднялась и направилась ко мне.

– Артапен! – она обняла меня, поцеловала в щеку и продолжила, – нарвалась сегодня на Агулью, вот та меня и припахала.

Вид у Элизы был виноватый.

– И надолго это? – поинтересовалась я.

– До обеда точно, – подруга была раздосадована. – Ты же не пойдёшь туда без меня?

– Я и не думала, ведь мы обе сегодня были свободны от послушаний, но теперь не знаю, терпеть нет мочи!

– Неспокойно у меня на сердце, ох неспокойно! – она и правда выглядела взволнованной.

– Да ладно тебе! Что может случиться? Мы же вчера там были, тишина, пыль и паутина. Если бы было что-то плохое, уверена, мы уже столкнулись с этим.

Подруга только помотала головой на моё безрассудство:

– Ну, как знаешь, только будь осторожна!

– Конечно, я сама осторожность, – я улыбнулась. – Утащи нам что-нибудь с обеда, а то я нашла только немного сухарей с завтрака, который проспала...

– Обязательно!

– Не переживайте, Ваше Величество, я как раз всё подготовлю к вашему прибытию! – я рассмеялась, а Лизи ткнула меня в бок и показала язык.

– Ладно, иди, даю тебе моё королевское благословение.

Мы распрощались, и я со своей котомкой из простыни отправилась в сторону сада. Нужно было не попасться на глаза кому-то из наставников, их бы точно заинтересовало, что у меня с собой.

Мне повезло больше, чем подруге – я никого не встретила. Так что, благополучно добралась до места. Поскольку обещала Эли, что буду предельно осторожна, сначала тихонько осмотрела корпус из кустов.

Всё было по-прежнему, место казалось заброшенным и пустынным. Я пошла к водостоку, протиснула в него сначала свою ношу, потом полезла сама. Вчера мы поработали на славу, и теперь мне досаждал в основном холод, ну и ещё всё та же щербатость древнего камня, которая того гляди могла исцарапать. Кожа теперь не скользила на склизкой грязи, и двигаться приходилось куда осторожнее. Да и подруга теперь не помогала.

Небольшие проблемы опять возникли с остатками решётки, простыня зацепилась за один из прутьев, и у меня не сразу получилось просунуть руку, чтобы стащить её с прута так, чтобы не порвать совсем. Но вот, наконец, я оказалась внутри.

Меня обволакивала тишина. Вчера, рядом с подругой, это место казалось более приветливым. Не время робеть! Я развязала свой свёрток, достала оттуда огниво и фонарь. Залила масла из небольшой глиняной колбы, и попыталась разжечь огонь.

Очаг, конечно, зажигать проще, чем фонарь, но спустя несколько анстаров мне удалось совладать с искрами, и направить их куда надо. Всё вокруг наполнилось тёплым светом. Ванна заиграла золотистыми бликами, металлическое зеркало, казалось, радовалось новым лучам.

Вокруг всё было также пыльно, по полу в большом количестве бегали жучки, виднелись следы босых ног, оставленные нами вчера, а со стен свисала паутина. Я встала, отряхнулась, и начала исследовать здание.

Внутри оказалось приятнее, чем в колодезной. В лучах своей лампы я могла, наконец, оценить всё величие этого места. Залы, коридоры и кабинеты, несмотря на ту же пыль и паутину, были обставлены с роскошью, содержали в себе столько пронзающей древней красоты, столько умиротворения и света, который окружение словно впитывало из моего фонаря, что, казалось, я нахожусь в каком-то непостижимом месте, полном волшебства и чудес.

Мне стало очень спокойно и хорошо. Внутри меня всё выровнялось, примерно так же, как бывало, когда я, зачитываясь в библиотеке, находила что-то важное, а потом соединяла это, ощущение гармонии места и собственное внимание где-то внутри себя. Казалось, вокруг присутствует какая-то большая глубина, всё более детально, более красиво, словно наполнено большим смыслом, каждый изгиб камня, каждая дощечка пола являли собой часть сокрытого замысла.

Пока исследовала кабинеты, я встретила три библиотечных зала, полных книг: пыльных, но целых. Конечно, я тут же принялась их изучать – пока нет Элизы, которая будет стоять у меня над душой.

Какие-то из фолиантов я уже встречала и даже читала, но названия большинства мне ничего не говорили. Тем более что многие из книг были написаны на незнакомом мне языке. Я даже никогда не видела подобных знаков.

Некоторые содержали только иллюстрации, аккуратно и мастерски выполненные художником. Другие состояли сплошь из символов, больше похожих на простые фигуры вроде кругов и квадратов, чем на буквы.

Листы одной из книг, вообще, были без чернил, какие-то точечки и палочки, выдавленные с обеих сторон. И пергамент был очень странный, совершенно не похож на тот, что обычно встречался в книгах.

Но самое удивительное, что я нашла, было в небольшой нише закрытой решёткой. На решётке даже висел замок, но ключ валялся рядом, и судя по истлевшей веревке когда-то он висел тут же.

В этой нише меня привлекла странная книга, которая блестела, отражая свет моего фонаря, словно она была из металла. Странная, она ещё сильнее удивила меня своим содержимым. Внутри были словно застывшие картины чего-то, вроде бы людей, но каких-то других, слишком иных, красивых и обычных, странно одетых, странно причёсанных.

Меня вдруг замутило, затрясло, я чуть не грохнулась на пол, не понимая, что происходит. Я не боялась, удивлялась, да, но не более! И тут такое. Еле придя в себя, я не сразу смогла продолжить, руки дрожали, и я просто положила книгу на пол и легла возле неё, хоть пол и был весь в пыли.

Мне стало лучше, но то, что я видела, что-то словно болезненно дёргало во мне, как бы раздирая изнутри. Я плакала, сама не заметив, как это случилось. Слёзы стекали по щекам и капали на доски пола. Я рассматривала каждую из этих странных картин, трогая их, проводя по ним пальцами, но это, казалось, просто рисунок на бумаге, только слишком настоящий. Обязательно покажу Элизе! Несмотря на то что она была принцессой, уверена, она не видела ничего подобного!

Назначения прочих вещей в этой нише я не поняла, никогда не видела таких материалов, это было и не железо, и не дерево, и не кость, и не что-то ещё, что я знала. Какие-то из предметов были лёгкие, какие-то, наоборот, выглядели намного легче, чем ощущались в руке.

В самом дальнем углу валялся красивый браслет. Он состоял из цепочки и пары крыльев, лежащих друг на друге. Крылья были вырезаны из камня, который я ещё не видела, он красиво переливался, меняя свой цвет, когда смотришь на него с разных сторон. Цепочка была мне велика, да и я не хотела, чтобы кто-то увидел, что я его ношу, поэтому одела его на ногу, теперь он как раз подходил.

О том, чтобы оставить такую красоту здесь пылиться, не могло быть и речи! Мне это казалось преступным, вообще, всё это! Столько всего значимого, интересного, и запечатано уже сотни лет, а ведь нас постоянно учили, как важен интерес, как важно познание. Но, как всегда, только на словах!

После этих находок я ещё больше воодушевилась, исследуя теперь все закутки с удвоенной тщательностью. Но в основном я встречала пыль. И откуда только она бралась в этом, давно опечатанном месте?

Я стала чувствовать, как меня словно тянет куда-то, я сначала, даже не поняла куда. Я шла по длинному главному коридору, ведущему в общий зал, как вдруг заметила справа, возле стены, в одной из ниш, небольшой люк. Он был закрыт лёгкой кованой решёткой. А во мне проявлялась непреодолимая тяга узнать, что кроется за этим люком, что же там находится.

Я поставила фонарь рядом, и полезла по холодной железной лестнице, прочно вмонтированной в стену этого лаза. Внутри было очень темно. Я не знала, как мне быть дальше, фонарь остался стоять возле люка, но тяга так усилилась, что я уже не могла вернуться. Что-то словно влекло меня дальше. Мне стало страшно.

Я одна в этом здании, одна в этой темноте, и если со мной что-то случится, никто так и не узнает, куда я пропала. Эльзи может и найдёт меня, но как бы и она ни угодила в ту же ловушку. Нащупав пол, я отпустила лестницу и медленно пошла во тьму, ноги сами шагали, сначала неверно: шаг, второй шаг – потом я уже двигалась почти как обычно.

Почти. Меня влекло во тьму, в её ужас, в её неизвестность, но я ничего не могла поделать. Я была уже как в полу сне, словно моё сознание, моя воля потерялись в тумане, словно неведомая сила овладела мной, я даже перестала бояться, хотя, всё ещё какой-то частью себя понимала, что мне есть отчего исполниться ужасом.

Одна во тьме, я брела, потеряв всякую ориентацию в пространстве. Мои ноги делали шаг за шагом, пока, в какое-то мгновение, всем своим обнажённым телом я не почувствовала жуткий леденящий сквозняк, и тут же рухнула куда-то вниз, так резко, что даже не успела испугаться.

Моё сознание поглотила пустота.

Король 7. Просители

Я возвращался в свои владения – замок, затерянный посреди невозможного. Смещаясь сквозь грани миров, я вливался в сознание своего отражения, короля этого замка, меняя собственное сознание под новые функции.

В новой реальности замок был обитаемым, населённый множеством призраков, духов, существ, в том числе давно знакомых: альвов и людей. Коридоры более не пустовали, они были залиты светом, движением, жизнью. Стражники наги, разумные похожие на нас, змеи, скользили по множеству хитросплетений коридоров, неся в своих сильных руках трезубцы – дань символу их родины. Придворные бестии бродили по полным волшебных творений залам. Четверорукие слуги следили за тем, чтобы всё в замке располагало к приятному времяпрепровождению. Миры грёз соединялись и дополняли многообразие этого чарующего места.

Я вернулся в замок в самое непростое время. У ворот тронного зала стояла толпа разношёрстных или совсем бесшёрстных просителей. Жизнь в замке бурлила: полная своих сложностей, своих опасностей, она, тем не менее сулила много выгод.

Первыми сегодня меня решились доставать драконы, эти как раз были полностью бесшёрстные. От настоящих драконов у них осталось слишком мало – скорее это были альвоподобные ящерицы, способные плеваться огнём. Их представитель, Альдон Дерон, ящер темно-болотной чешуи с напыщенным видом уже следовал к трону. С него почему-то плотными клубами шёл пар. Вид у него был крайне недовольный.

– Ваше Светлейшество! Наше посольство требует немедленно уладить вопрос с нашими апартаментами! Это возмутительно! Вы же знаете наше отношение к воде! Как можно было допустить, чтобы нас расположили в русалочьем покое! Там сплошная вода, водопады и дождь! Какая мерзость! Это невыносимо, мои подопечные! Все они недовольны! Многие уже начали покашливать! Так и заболеть недолго! И, уж простите мою прямоту, там сплошные неодетые дамы! И если с голой грудью ещё как-то можно смириться, то с непокрытой чешуёй!!!

Я перевёл не вполне добрый взгляд на главного советника, нага, расположившегося на кольцах своего огромного то ли тела, то ли хвоста. Этого было достаточно, чтобы тот загорелся инициативой, и тут же обратился к просителю:

– И нессачем так кричать, увашшаемый, это всего лишшь, недорассумение. Я ссейчасс шше расспоряшшуссь, шштобы вам выделили самые горные покои, которых вы ссасслушшиваете. Обещшшаю, это не ссаймёт большше трёх циклов.

– Трёх циклов! Вы, должно быть, шутите! Ещё три цикла мокнуть в этой преисподней! Ваше Светлейшество! Вам, как ребёнку Дракона, должны быть понятны наши нужды!

– Тшшш, увашшаемый, не поминайте Его в таком месссте! Вы шше не хотите, шштобы он просснулсся?!

– Но мы…

– Достаточно, Дерон, мы услышали о нуждах вашего народа. Возвращайтесь в русалочьи покои, и будьте милы с этими дамами, они не больше вашего любят дурные манеры. Я уверен, мой советник приложит все усилия, чтобы вам подобрали другие покои.

– Но мы…

Главный советник, грозно шипя, вытянулся во всю свою длину, приподнявшись на несколько метров над Дероном. Выглядел он грозно и внушительно. Наги с годами становятся всё толще и длиннее. За это время у них обычно успевает испортиться характер. С девятисот летним нагом, каким, например, был советник, уже никто не пытается шутить – чувство юмора к тому моменту у них отсыхает за ненадобностью.

Дракоша притих, нервно сглотнул, откланялся и удалился.

– Никакого увашшения к царсственной оссобе!- недовольно заметил советник, сворачиваясь поудобнее возле трона.

– Кто там на очереди?

– Коты, Вашша Ссветлоссть.

– Коты? Я что теперь и котов принимаю? – я рассмеялся.

Советник непонимающе смотрел на меня. Его глаза никогда не моргали.

– Не понимаю Васс, Вашша Ссветлоссть. Коты такие шше альвы, как и мы вссе. Я крайне не рекомендую Вашшей Ссветлоссти шшутить об их происсхошшдении, это гроссит ссерьессными финанссовыми претяссаниями. Как Вашшей Ссветлоссти иссвесстно, ссовет Альвов присснал притяссания младшших народов, и теперь их права ссакреплены на уровне имперсского ссакона.

– Спасибо, Советник, мы будем иметь это в виду. Запускайте котов!

– Вашша Ссветлоссть… раздалось шипение Советника, но продолжения фразы не последовало.

В комнату уже входило три кота. Эти коты были тоже альвообразны, причём больше, чем я мог вообразить. Особенно в части женщин, представительница которых была одной из троих вошедших.

– Мьав, Ваша Милость! Нас постигло ужасное горе! – начал уже седеющий кот, которого герольды представили как Василизка Миуара. – Страшнейшее проклятье поразило наш народ. Мы просим вмешаться!

Я приподнял бровь. Советник тут же ответствовал:

– Речь об оборотничесстве, Вашша Ссветлоссть. Коты превращшаются в мышшей.

– Мьав! Это крайне возмутительно! Возмутительно! – вскричал молодой кот, стоявший по правую руку от Миуара, показывая когти. То был его наследник, Ганстантин. Он не имел благородной фамилии. И не умел себя вести.

– На колени, глупесс! Грясснокровка! – взвился вверх советник, расправляя кольца.

Ганстантин дёрнулся, хватаясь за шпагу, но был молниеносно пригвожден к полу трезубцем нага-стража. Безумно мяуча, вращая головой и царапая сталь, он пытался вырваться из холодных объятий орудия, но страж ещё сильнее прижал его к полу. По камням залы засочилась кровь.

Дочь Миуара, молодая Азрэль бросилась к трону и упала на колени:

– Молю! Ваша Светлость! Не убивайте его! Ваша Милость! Сохраните ему жизнь!

Азрэль была красива и грациозна. Совсем молодой вид, после столетий гнёта указом Императора приравненный к альвам, своим создателям. Это могло быть интересно. Я слышал много лестного о хитрости и проворстве котов.

– Хорошо! – я подался чуть вперёд, направляя свой взор прямо на девушку. Её глаза, разумеется, были опущены. – Взамен его жизни мы возьмём Вашу жизнь.

– Ваша Светлость, моя дочь…

– Ваша дочь уже высказалась, мы не думаем, что она отступит от своих слов. Так ведь?

Страж, как видно, прекрасно зная предпочтения своего господина, чуть сильнее надавил на трезубец. Ганстантин захрипел и с новой силой попытался вырваться.

– Так, Ваша Светлость – тихо подтвердила Азрэль.

– Кансселяр, запишшите, Ассрэль Миуарра теперь принадлешшит Его Величесству. Отпусстите пленника.

Ганстантин не без труда поднялся, зажимая своей лапой окровавленное плечо. Выглядел он помято и растрёпано. Задиристость явно выветрилась из его головы. Остаток аудиенции он молчал.

– Что касается дела, с которым вы пришли: мы займёмся им лично. Расскажите все подробности.

– Это началось в начале прошлой часовой весны. Когда растаял третий снег, если быть точным. По заказу министерства здоровья наши ловцы отправились в сточные районы, вылавливать крыс и мышей. Им в тот вечер встретилась удивительно огромная и агрессивная мышь, многие работники тогда пострадали, но её удалось убить.

– Сса её голову выписсали большшое восснаграшшдение, – добавил Советник.

– Да, но после многие из ловцов заболели. Никто не придал этому большого значения. Однако, уже в сезон вторых цветов была большая облава, и было убито множество мышей, когда же стали убирать трупы, среди убитых мышей мы обнаружили несколько мёртвых котов, со следами зубов. Кошачьих зубов. Их убили так, как убивают коты. Все решили, что это была какая-то ужасная ошибка. Так много котов убито, и никто не понимал, что случилось.

– Было большшое рассследование.

– Но виновных не нашли, сначала. Как оказалось, почти все убитые были из тех ловцов, которые убили неправдоподобно большую мышь. Позже, случай повторился, во время облавы погибли ещё два кота. И позже ещё один. Поговаривали о маньяке котоненавистнике. Но один ловец признался, что однажды, убив во время облавы несколько мышей, он решил ими перекусить. Обычно так не поступают, охота очень динамичная, и нет времени останавливаться. Но по его следу мыши кончились. Так вот, когда он уже хотел приступить к трапезе, вдруг одна из убитых мышей стала терять форму. От внезапности он подпрыгнул и ударился головой о сточную трубу. Из-за этого он потерял сознание. Его схватили, обнаружив рядом с убитым котом. Маньяк был пойман. Но уже при следующей облаве, случаи убийства повторились. Коты, которые должны были сидеть по своим домикам, вдруг оказывались мёртвыми в канализациях. Началось очередное крупное расследование. Всё вело к тому, что происходит нечто ужасное.

– Коты восспольссовалиссь усслугами прориссателей: ссфинссов и ссирен. Обе сстороны укассывали на проклятье.

– Это так. Мы собрали множество подтверждений, и даже выявили несколько оборотней. Исследование показало, что проклятье передаётся при укусе. Даже если кусает только кот. Это немыслимо! У нас гордый народ, мы не потерпим, чтобы мыши насмехались над нами! Сейчас все боятся, никто не смеет кусать мышей, никто не смеет жить, как живёт настоящий кот. Мы не можем из охотников превращаться в жертвы! Теперь многие носят с собой шпаги, видано ли это, кот со шпагой. Кот сам оружие! Теперь же все аккуратничают. Но это не помогает, были случаи ночных нападений в кошачьем квартале. Теперь нас травят в собственных домах! Ваша Светлость, если ничего не изменится, коты уйдут из замка!

Наг советник распрямился, подался поближе ко мне, и прошептал, очень тихо:

– Это экономичесски невыгодно. Коты приноссят хорошшие доходы.

– Если вы уйдёте из замка, то разнесёте эту заразу, это проклятье по всем свободным землям. Что тогда станет с котами? Запретите покидать замок своим подданным, если вы ещё этого не сделали. Наша стража также будет оповещена о кошачьем карантине.

– Коты не будут сидеть узниками, пока их уничтожают!

– Мы не будем удерживать вас силой, это ваше дело, думать о том, сколько оборотней уйдёт вместе с вами, если они ещё не додумались уйти и сеять заразу в других колониях.

– Ваша Светлость, Вы, как всегда, мудры. Я запрещу котам покидать замок.

– Советник, пусть сотворят заклятие барьера, учитывающее и котов, и мышей. Никто из них не должны воспользоваться ни одним порталом: ни пространственным, ни временным, ни вероятностным. Объявляется карантин.

– Исссполнят тут шее, мой Повелитель.

Воительница 7. Посреди войны

Тома я нашла возле командной палатки. Он разъяснил мне, что пока я работала на пределе своих возможностей, огромное количество энергии прокачивалось сквозь накидку нимфы, и она начала создавать очень сильный бета-фон в лагере. Поскольку, в основном здест были бета, на них это очень сильно повлияло, такая засветка мощным сигналом тут же отразилась на их восприятии, на их мыслях и желаниях. И вот, лагерь пришёл в движение, все веселились и реализовывали свои бета-программы.

Значит, те томные вздохи мне не послышались. Ну что ж, атмосфера веселья всё же лучше, чем повсеместная подавленность. Главное, чтобы АИ не совершили массированный удар именно сейчас. Впрочем, теперь нас охраняли скримеры. Они быстрее АИ и совершеннее их.

– Мы как раз совещались по поводу предстоящей вылазки в город, когда от тебя пошёл этот фон. Забавно было смотреть, как командующие нашей мини-армией выпадают из дискуссии, и с некоторым отупением пытаются понять, в чём дело.

– Странно, я думала, что командующие гамма.

– Это-то самое интересное. Они, конечно, гамма, но даже мне было сложно сконцентрироваться на цели. Это был непросто бета-фон, через него по лагерю разлилась настоящая Сила, цепляющая по всем частотам.

– Я… даже не знаю, что сказать. Опять я что-то натворила.

– Ты привлекла внимание, а внимание Силы много стоит. Я чувствую большую устойчивость ситуации, эти люди теперь со всем справятся. Им есть зачем жить, и они вспомнили, каково это. Им есть за что побороться.

– Я рада, Том, что всё так получилось. А тебе есть ради чего жить, ради чего бороться?

– Ты и мне об этом напомнила. О том, что ты уже давно являешься значительной частью моей жизни, и что, несмотря на всё, ты рядом, а всё остальное не так важно.

– Том… ты знаешь, я всегда избегала этого. Бета… Но именно теперь, кажется, я готова. Несмотря на прошлое, вопреки будущему, я готова попробовать. С тобой.

И мы тоже удалились от этой войны, как сотни других парочек, наслаждаясь друг другом, укрывшись от ужаса, и забыв обо всём. Ровно до подъёма и нашего первого серьёзного боя.

Глава 19. Дурные вести

Меня разбудила Элиза, первое, что я увидела, её напряжённое лицо в ярких лучах светила и глаза, такие глубокие, словно два лунных озера, и такие разные. Её глаза… Их цвет отличался один от другого, и иногда это было мило, иногда – жутко, иногда – завораживающе красиво. А сейчас, сейчас это было…

У меня почему-то сильно гудело в голове, а боль, боль пульсировала так, что я бы взвыла, но, кажется, я забыла как. Её губы шевелились, она что-то говорит? Почему я не слышу... Слышу?

– Ты меня слышишь? Слышишь?

– Да…

– О, ужас! Как же ты меня напугала!

Добрая моя принцесса дала мне напиться, и помогла сесть. Я оперлась о стену, и, кажется, начала понимать, где я. Мы были на широкой лестнице, а в глаза бил свет, проникавший сюда сквозь розу. По-видимому, это теперь единственное окно, не закрытое ставней, должно быть потому, что слишком уж оно большое.

Я не успела забраться так глубоко в это древнее строение и теперь залюбовалась открывшимся зрелищем. Впрочем, казалось, что что-то всё время мешает мне наслаждаться этим видом, игрой света с чуть подкрашенными стеклянными вставками.

Да, это была Элиза. Она постоянно что-то говорила, что-то спрашивала, но сконцентрировать свои мысли на этом было ещё сложнее, чем отдаться теперь красоте розы, когда меня постоянно расталкивали.

Но понемногу я стала её понимать. Сначала подруга попыталась добиться от меня каких-нибудь ответов, но рассказать, что со мной случилось, я не смогла: всё так перемешалось в голове, да и говорила я, почему-то, с трудом.

И вот она начала рассказывать, что произошло с ней, наверное, больше чтобы успокоиться, слушатель из меня был никудышный.

«Я сидела с детьми, когда всё случилось.

Сначала я вдруг ощутила кого-то, чьё-то словно присутствие... Дети… дети стали нервничать, самые маленькие стали реветь, за ними остальные, поднялся невообразимый гвалт, настоящие какофония, истерия, безумие!

И вдруг я почувствовала тебя, ты резко-резко появилась и исчезла, а когда я попыталась ощутить тебя вновь, то получалось, будто с тобой что-то не так. Словно что-то ужасное произошло.

Когда я очнулась от этого осознания, которое, длилось всего лишь мгновение, я вдруг услышала… абсолютную тишину. Все дети спали. Я испугалась, так же, как и другие послушницы. Никто не понимал, что произошло. Я сказала, что мне нужно бежать, что дети всё равно спят, и рванула сюда. Мне пришлось бросить платье прямо на поляне, и, я надеюсь, с ним ничего теперь не случится.

Когда я проникла в корпус, то не знала, где тебя искать, попробовала снова ощутить тебя, и пойти на эти ощущения. И тут вновь появилось чьё-то присутствие. Я так испугалась! Ещё все эти твои рассказы про заклятья! Присутствие пугало меня до дрожи, но я не могла тебя бросить!

Я шла вглубь, а «оно» словно шло за мной. И вот после очередного поворота я увидела, что дальний коридор освещён, я побежала туда, а там лампа, возле распахнутого люка. Внутри же непроглядная мгла. Даже я не смогла ничего увидеть!

Я уже была готова туда лезть, но «оно» словно предостерегало меня, я почувствовала, что мне нельзя спускаться, что это очень опасно. И я пошла дальше: дальше за этим ощущением присутствия, которое теперь словно двигалось сквозь пространство и вело меня.

Оказалось, был и другой путь, большая лестница вниз, и дальше, и ещё дальше. Целых три этажа глубоко под землю! Я никогда о таком даже не слышала, это же не пещера или катакомбы!

Я шла дальше, и вот мы приблизились к тьме. Я боялась сделать даже шаг, она была как живая, пугающая, как полог укрывавшая нечто.

Но тут, словно что-то другое стало её рассеивать, казалось, то, что напугало меня до дрожи, снова помогает мне. Оно что-то делало, и тьма таяла, я увидела двери, я смогла открыть их, а внутри лежала ты, посреди зала, в собственной крови! И стены были исписаны страшными знаками, один взгляд на них вызывал такую панику! А ты ведь знаешь какая я храбрая! Полная тьмы и ужаса эта зала словно была раздираема силами, я чувствовала, всей своей природой, что надо бежать оттуда, скорее бежать!

Я подхватила тебя, а «оно» осталось там. Несла тебя вверх, стараясь быть бережной, но у меня тряслось всё тело от страха. Я еле дотащила тебя! Это, должно быть, самое страшное, что со мной случалось! Ещё ты, беспомощная, раненая, с разбитой головой, непонятно как очутившаяся во всём этом кошмаре!»

И тут заговорил Альг, прямо внутри моей головы:

«Повезло тебе, что девочка непугливая. И что у тебя есть я. И что ты дочь Дракона. И что хозяин оказался к тебе благосклонен».

Элиза продолжила с нажимом:

«Что можешь сказать в своё оправдание? Выглядишь ты лучше, не прикидывайся!»

И Альг:

«Забрела в заклинательный покой, как умудрилась? Тебя что, оставить нельзя? Как ты, вообще, забралась, тут всё опечатано».

«Давай, выпей ещё воды, приходи в себя! Я так переживала!».

«Не думал, что умудришься нарваться на голема».

«Ну, скажи хоть что-нибудь снова? Я же переживаю!»

«Поймал тебя, как ребёнка, впрочем, ты и есть ребёнок. Хорошо не убилась, столько пролетела! Пришлось наложить на тебя заклинание, чтобы головушка не «того».

«Ты… ты тоже чувствуешь это? «Оно» опять тут…»

«Надеюсь, нашла ответы на свои вопросы? Или уже всё забыла?»

И тут словно в меня влилось целое озеро воспоминаний! Буйным потоком образы, слова, события разрезали память. Я вспомнила! То, что произошло между моим падением и моим спасением.

– Пожалуйста, подождите, – выдавила я из себя, – Я не могу слушать вас обоих!

Они, наконец, затихли.

– Элиза, это мой друг, его зовут Альг. Он… он говорит в моей голове, иногда постоянно, иногда исчезает. С тех пор как я тут, в обители, его и не было, а теперь я действительно чувствую его, словно он стоит рядом.

Альг, это Элиза, принцесса рассвета, дочь песков и первая красавица. Как ты видел, она очень храбра и любит меня.

Элиза вдруг остолбенела, скосив глаза. Да… Вот она, первая красавица.

– Он говорит в моей голове! – но почти сразу она успокоилась настолько насколько могла при данных обстоятельствах. Интересно, что ей говорит Альг. Альг?

– Я могу говорить в обе головы, если вам так проще. Ну так что, вспомнила?

– Да! Я видела Лазара! Или он мне снился? Очень правдоподобно снился. Он приветствовал меня, упомянул, что приятно удивлён вновь видеть ребёнка Дракона, ходящим по земле. Мы столько говорили, что теперь голова разболелась ещё сильнее!

– Дракона? – встряла Элиза, – Я знаю только одного Дракона… Ужас Тьмы, Пожиратель Миров… – она затряслась.

– Какие мы суеверные! Не переживай так, дева, вам повезло и Дракон здесь стал отражением не только безудержного разрушения. Он и спасал миры, впрочем, это не столь жутко, чтобы каждый впитал с молоком матери.

– Значит, это всё-таки он… – загорелая Элиза неправдоподобно побелела, и я испугалась за неё.

Я не знала, что сказать, чтобы её успокоить, ещё недавно я и сама исполнялась ужасом от одной мысли об этом существе. Но понемногу, словно то, что когда-то он раскрыл мне в те недолгие две наши встречи, стало проникать в моё сознание, и я начала что-то понимать.

– Эли, не бойся! Он… он не уничтожает миры, он хранит мир, и все миры, он создаёт из них нечто большее, нечто Великое. Я сама видела это… Я видела… мир… его… глазами…

Воцарилась тишина.

Альг первый нарушил её:

– Пробуждение Дракона всегда большое событие. В этот раз его разбудили Далнэги, сломав печать. Они мудрые существа, но додуматься до такого, как бы это сказать, весьма непросто. И до сего дня было непонятно почему. Я с дурными вестями, дева.

Ещё не всё до конца ясно, но вашему миру грозит уничтожение. Некие умельцы смогли раскрыть колоссальный портал в будущем, от взаимодействия миров родилась столь мощная ветвь времени, что теперь это действие уже не отменить, даже если убить всех участников обозначенного события. Сближение уже началось. Ваш единственный шанс – сражаться. Сражаться с ордами тех демонических существ, что к вам прорвутся. Их будут мириады, дева, даже если учесть, что у вас есть Дракон, пока он будет разбираться с их миром, вашему – не выжить.

Элиза слушала, её глаза наполнились слезами. Я почти ничего не понимала из его объяснений, кроме одного, то, что и моя подруга уловила. Всему придёт конец. Альг продолжил:

В любом случае, всё изменится. Ваш мир и так разваливается на направления, кто знает, что от него останется после этого. Вам необходимо готовить армию. Время, как ты, возможно, уже понимаешь, наука неточная. Поэтому сложно сказать, сколько у вас лет: пятьдесят, двадцать, десять или и того меньше. Чем скорее всё будет готово, тем лучше. Этим тебе и придётся заняться, Избранная.

Отныне можешь считать, что всё, что ты делаешь – делаешь именем Дракона. Ты должна собрать, подготовить, создать такую армию, которая сможет выдержать натиск огромного числа жутчайших тварей, которая сдержит их, пока не вернётся Дракон. Армию, подобную которой не видел ни ваш мир, ни его отражения.

Я перекинулся парой слов с хозяином этого места, он согласился, что тебе понадобится помощь. Теперь здесь всё твоё по праву, голем более тебя не обидит, он станет служить тебе. Я научу. Очень кстати и то, что здесь есть заклинательный покой, и ещё кое-какие важные инструменты.

Тебе предстоит многому научиться. Но главное, что ты должна помнить – ты всё ещё никто. И прежде всего, нам нужна армия. Пары избранных не хватит, чтобы остановить то, что грядёт, нужны тысячи тысяч. Ты уяснила?

– Да.

– Хорошо.

Вот так я и узнала о том, что нам предстоит. Одно радовало, голова уже не болела.

Глава 20. Послание Лазаруса

Альг оставил меня на попечение Элизы до того момента, пока я не оправлюсь от случившегося. Прежде чем уйти, он примерно описал, как я могу его позвать, когда почувствую себя лучше. Или опять попаду в неприятности. И вот мы остались с подругой наедине, и я столкнулась с её жёстким взглядом.

– Ты мне ничего не рассказала ни про Дракона, ни про Альга! А я думала, что мы близки.

– Прости, Эли, я так не хотела тебя во всё это впутывать, ты не представляешь, насколько мне было страшно самой, я не желала тебе такой же судьбы!

Элизи испытующе смотрела на меня.

– Да я не злюсь, я помню. Помню все твои недомолвки, всё твоё многозначительное молчание с момента нашей встречи. Впрочем, конечно, я злюсь! Говорила, не ходи одна! А ты? Это ты называешь осторожностью! У тебя лоб до сих пор кровит! – и она вдруг прильнула губами к моей ране.

Те окрасились в красный, она же, словно распробовав яство, заявила:

– Говорят, кровь избранных как огонь. Похоже, врут – и она засмеялась, а потом облизнула губы. – Ладно, пойдём, горе моё, надо устроить тебя на лежанке.

И моя драгоценная принцесса помогла мне выбраться из этого, как оказалось, чуть не ставшего роковым, места. Эли во всём меня поддерживала: я шла, опираясь на её плечо, она меня одевала, даже голову мне придерживала всё время.

Ещё неделю я провалялась в кровати, боль возвращалась лишь изредка, в основном кружилась голова, и из-за этого иногда подташнивало. Пришлось терять драгоценное время в кровати. Элизи не хотела идти обустраивать корпус без меня, и я её понимала.

Теперь она часто читала сидя на моей кровати, вместо того, чтобы наслаждаться свободой, которая ощущалась практически абсолютной в каникулы. Меня освободили от послушаний, когда обнаружили, что я больна, Эли же выпросила настоятеля во всём за мной ухаживать. И вот она нашла в библиотеке те книги, что и я прочитала: про старый корпус, про Лазара. Даже откопала какой-то фолиант про Дракона, зачитывая оттуда для меня самые зловещие описания. Как уж она убедила библиотекаря отдать ей книги с собой, ума не приложу! Непривычно было видеть подругу увлечённой чтением.

Ещё чаще мы с ней просто болтали, обсуждая то одно, то другое, иногда планировали, чем теперь займёмся в нашем заброшенном корпусе. Нам точно предстояла большая уборка! Ну и думали, как же собрать армию двум девчонкам.

Эли рассказала о доме, о том, что отец вряд ли просто так её послушает, да и у неё есть старшая сестра, которой в дальнейшем и перейдёт корона. Элиза хоть и принцесса, но больше на словах. Я так и, вообще, была обычным городским, если не сказать деревенским жителем. Я созналась подруге во всём, что со мной приключилось. Она посмеялась, узнав, как мы всех разыграли, правда, добавила, что если бы я не была Избранной, у меня не вышло бы так ловко всех обмануть. И для неё в собственных словах не было совершенно никакого противоречия.

У меня хватало времени и подумать над всем, что случилось, причём не один раз. Я вспомнила наш разговор с Лазаром. Он заметил, что я взяла его браслет, рассмеялся, сказал, что, в каком-то смысле, он и создавал его для меня, но сам об этом узнал только сейчас. Сказал, чтобы я снимала его, когда иду купаться, потому что вода может его испортить, а в целом, рекомендовал носить каждый день. Сказал, что делал его по образу какой-то накидки, но что он подразумевал, я не знала. Мне было интересно, что скажет Альг про этот браслет, но я не решалась вызывать его раньше времени.

Ещё Лазарус сказал, что именно из-за моего древнего имени Книга Судеб и не работает со мной как надо – как я поняла, так он назвал нашу Книгу Чистоты. Он сказал, что мать не зря так меня назвала, имя уже уберегло меня от многого – такова сила древнего наследия. Но если я захочу защитить ещё кого-то от книг, которые теперь, как он видел, обернулись орудием в руках несведущих, то мне следует обратиться к голему. И что мне не стоит его больше бояться, а произошедшее было досадной случайностью. Так что ещё до слов Альга я узнала, что голем меня больше не тронет, хоть и совсем забыла это. Впрочем, оба они не удосужились объяснить, что такое этот голем. Но я словно откуда-то знала, что это вроде сосредоточения управляющих команд всего здания, и он как дух, которые во множестве живут на маре, только другой. А нет, Лазар, и правда, объяснял мне это, я просто забыла.

Я твёрдо решила разобраться с этими книгами. Мне было кого защищать, Элиза, моя подруга, была не самого покладистого нрава, однажды, что-то вполне могло пойти не так, а я не хотела, чтобы её наказывали, боялась, что её могли изгнать.

О большем страшно было даже подумать, а ведь как я слышала, такое изредка, но случалось. Строгость в обители была абсолютна. В книгу Чистоты писалось многое, всё, что нарушало красоту и её гармонию. Обычно это были блёклые надписи, им мало придавали значения, порицали иногда на занятиях, объясняли, почему так нельзя и в чём нарушение, но не более.

Иногда же в книге могло возникнуть что-то действительно страшное. Что-то уродливое и мерзкое. Проступок, который не оставался незамеченным. Тогда могло произойти всё что угодно. Послушника могли высечь при всех, отчего вся его спина, вместе с белым одеянием становились изодранными хлыстом, и, будто бы он и без этого мало страдал, так и должен был проходить до выдачи новых одеяний.

Но это было не самое страшное. Могли сделать также, но изгнать из обители. Что происходило потом, больно и подумать. Провинившемуся не оставляли ничего, кроме его одежды. В любом месте будь то деревня или город знали, что такое означает. Человека могли убить, хотя, теперь верующих стало намного меньше, особенно на маре, и изгнанников просто сторонились.

Самое же ужасное, что могло случиться, это ритуальное жертвоприношение. При свидетельстве всех учеников и всех наставников, при присутствии настоятеля, провинившегося ученика убивали. Что становилось потом с его сутью? Говорят, нет ничего страшнее такого исхода. Слава богам, я не слышала ни об одном подобном случае в нашей обители, но всех крепко остерегали нарушать законы церковного распорядка.

Помимо всего прочего, Лазарус упомянул, что теперь я буду состоять у него на службе, и через меня будет проявляться его Сила. Раз назвалась Избранной, стану ей сполна. Он даже предостерёг меня, что я, какими бы странными поворотами судьбы ни шла, буду следовать его замыслу, хотя сама узнаю об этом лишь впоследствии.

И теперь я не знала чего и ждать, он не упомянул, чем я смогу ему помочь, он просто сказал, чтобы я жила, как свободный человек, а Сила сама найдёт себе дорогу. Посоветовал мне подучиться и помочь с этим другим, а не следовать идеям церкви, которая никогда и не обладала истинной сутью, и чудо, что вообще смогла зацепиться за крохи его учения, и в такое вырасти. Для этого всё есть в забытом корпусе, для этого есть голем, для этого есть разрешение Судьбы. А его Силы будет достаточно, чтобы я смогла всё сделать. А я десятый день валяюсь в постели.

Скомкано, спутано, но, кажется, я припомнила всё из нашего разговора. Теперь и Дракон, и Лазарус хотели, чтобы я исполняла их волю. И никто не озаботился дать мне чётких наставлений. «Готовь армию, живи свободной, нужна армия, тебе бы подучиться» – передразнивала я в своей голове, которая теперь шла кругом. Вот они, обладающие подлинной Силой, возложили всё на чужие и притом весьма хрупкие плечи. И выбора не оставили. Впрочем, если бы он был, смогла бы я жить дальше, зная, что знаю, и ничего не делать?

Но и это было не всё. Словно у меня мало забот и тревог, появилось ещё кое-что, что теперь серьёзно меня смущало. Во мне вдруг проснулось желание. Казалось, оно зародилось совсем недавно, но теперь так стремительно крепло, прорастая во всём моём теле, что это ужасно беспокоило.

Я и раньше, конечно, испытывала подобное, любуясь старшими учениками или замечтавшись о какой-нибудь балладе. Да и мама нам успела многое рассказать, всё-таки, семь девчонок в семье. Но раньше это было всегда так мимолётно, так тонко, словно легчайшее прикосновение, а теперь я порой и думать не могла ни о чём другом! Это было ужасно! Сначала Дракон и Альг пользовались мной, давая понять, что я никто, у меня нет ни собственного выбора, ни своего разумения, потом Лазарус потребовал повиновения, теперь ещё и тело моё совершенно не слушалось, предавая столь подлым образом.

Ко всему добавились всякие дурацкие фантазии, настолько сладкие, что я сдалась. Теперь я постоянно вспоминала ребят, с которыми училась, пробегала вниманием по каждому изгибу их тела. О, как они чудесны, как красивы! Так желанно стало теперь прикоснуться к ним, попробовать это, окунуться в их объятья, ощущения их тела, их силы!

Всё это было строжайше запрещено в обители. Вот за подобное как раз и изгоняли. Лазарус, конечно, сказал мне, что я могу не следовать пути церкви, а его Сила меня защитит, вот только не думаю, что он имел в виду то, о чём я теперь всё время мечтала.

Элизи, ничем не могла мне помочь, она и сама была неопытна в подобных делах. Я видела, как ребята засматриваются на нашу красавицу, но сама та была непреклонна, как и меня до всего случившегося, ее не очень интересовало что-то такое.

И только разговоры с подругой помогали отвлечься, да воспоминания о собственной неудавшейся судьбе.

Глава 21. Новая опасность

Этим утром я чувствовала себя лучше и твёрдо решила закончить с болезненностью. Проснувшись, я не обнаружила Элизу, так что оделась и отправилась на поиски. В просторных коридорах общежития меня, как обычно, приветствовали другие ученики. Одним из них был Корн, парень, что занимался с нами:

– Рад видеть тебя в добром здравии! Учителя чего только не наговорили о твоей болезни, но я знал, что ты выздоровеешь хотя бы только чтобы их позлить, – он улыбнулся.

– Приятно слышать, что они меня не забывали. Ты не знаешь, где мне искать Элизу?

– Пропустишь такое! Она уже успела повздорить с поварихой из-за чёрствого хлеба, который подали на завтрак, а потом «грозу» отправили к настоятелю. Теперь она полы метёт в дальнем крыле.

– И почему я не удивлена? Ну ладно, пойду усмирять этот шторм.

Я уже хотела идти дальше, как он вдруг взял меня за плечо:

– Подожди, Артапен, тебе стоит кое-что знать.

Когда я обернулась, то оказалась слишком близко к Корну, так что почувствовала его дыхание на своей коже. От него пахло одуванчиком и лесом. Он был выше, отчего теперь мне пришлось поднять голову. Я вопросительно смотрела ему в глаза, он смутился, отпустил мою руку, но не отошёл.

Наклонился к уху и зашептал:

– Некоторые учителя хотят, – тихо-тихо начал он, – собрать совет, и всё из-за твоей болезни, мол, избранные не болеют.

– Откуда знаешь? – приятная новость, ничего не скажешь!

– Сина подслушала их разговор, пока убиралась в учительских покоях.

Я не удержалась и закусила губу.

– Прости, что принёс такие вести, но лучше тебе знать. Тем более что уже все, кроме вас знают, это ведь Сина.

Должно быть, я выглядела слишком тревожно, отчего мрачность коснулась и его прекрасного лица. Я попыталась выдавить из себя улыбку.

– Благодарю за то, что предупредил! Лучше, конечно, знать о таком! Ты прав.

– Что будешь делать?

– О! мне нужно кое-что от тебя, Корн, – я легко обхватила его затылок кистью и подтянула к себе, чуть коснувшись губами уха. Теперь моя очередь кое-что прошептать, – Я устрою такое представление, что все крепко запомнят кто я. Передай это Сине, все должны узнать и ждать.

Он кивнул. И мы разошлись.

Проклятый одуванчик, я не могу сейчас об этом думать. Корн и так слишком часто захаживал в мои фантазии. Теперь даже беспокойство не помогало?

Я застала подругу за уборкой, она уже вытирала пыль.

– Ты что тут делаешь? – вместо приветствия возмутилась она, – почему не в постели?

– Хватит с меня постели! Пришло время оставить старую жизнь, Эли. Ты готова?

– Готова, а как же, ха-ха! – рассмеялась подруга, потрясая тряпкой, – пути назад не будет, ты ведь понимаешь?

– Его и так нет, вспомни слова Альга! Тем более, я кое-что узнала, – и я рассказала ей про Корна, опустив, впрочем, детали об одуванчике.

– Ну, дела, подруга. – Она бросила тряпку прямо на пол. – И что теперь? Мы не сможем вечно прятаться, сама знаешь где.

– Мы и не будем! Я кое-что придумала, главное, чтобы Альг помог.

– И что, он поможет?

– Раз Дракону кое-что нужно от меня, то и мне кое-что нужно от Дракона.

– Д-дракона? – Элиза занервничала от его упоминания.

– Альга. Мне хватит помощи Альга. Пошли!

– И куда же мы пойдём, моя великоумная подруга?

– На кухню, конечно, извинишься перед матушкой Нэнной, ты ведь с ней опять поцапалась? Попросим у неё еды.

– Не буду я извиняться! Она чёрствый хлеб подала!

– Каникулы не только у нас, да и сухари лучше хранятся. Потом если я приведу тебя извиниться, Нэн даст мне всё, что попрошу.

– Ну да, ты же у нас любимица кухарок и простого люда! Они в тебе души не чают.

– А ты любимица всех мальчишек! Вот только чего они в тебе не чают, лучше промолчу, – я рассмеялась, а Лизи насупилась.

– Ты иногда такая колючка! Как пустынный куст. Если за меня переживала, я могу и поголодать, – и это-то после скандала с хлебом!

– Нет уж! Теперь мы будем брать всё, что захотим. И я не собираюсь голодать. Пойдём, сделай мне это маленькое одолжение, а я тебе плечи разомну взамен.

Подруга выглядела так, словно я не оставляю ей выбора. В какой-то степени так и было. Она любила нагрузить себя так, что потом все тело от занятий болело. Но если я разминала ее уставшие мышцы, то ей быстро становилось легче. Я знала, что она не устоит.

– Только ради тебя. Колючка.

– Я это действительно ценю. – И мы отправились за едой.

На кухне Элиза извинилась перед Нэн, пусть и сделала это в собственной высокомерной манере. Но матушке хватило. Я отвела её в сторонку, лучше Элизе не слышать, что скажет кухарка, а то ещё взорвётся опять. Они не очень-то ладили и любое неосторожное слово вызывало конфликт.

– Святая красавица! – благодарила она меня, – Ты одна можешь с ней совладать! Воистину, Избранная!

– Матушка, я хочу за занятия засесть, столь многое предстоит сделать, вот мне и некогда будет ходить кушать. А Элизе больше не разрешают мне помогать. Может, дашь мне чего-нибудь с собой? Чтобы я не исхудала.

– Не пугай меня так! Куда уж тебе ещё, совсем тощая! Она точно приносила еду, которую я для тебя готовила? – и кухарка кивнула в сторону Эли.

– Конечно, матушка! Спасибо Вам, было невероятно вкусно! – Нэн испытующе посмотрела на меня, потом на Элизу.

– Ладно, сейчас я что-нибудь придумаю. Но только никому не вздумай болтать! Мне потом все нервы изведут эти чистоплюи.

– Что Вы! Мне ведь тоже попадёт!

Нэн собрала столько всего! Я радовалась, что просила еды только на себя, иначе нам бы понадобилась корзина. Мы обернули снедь в тряпицу, и я спрятала всё это под платье – от моей худобы есть хоть какая-то польза.

Ещё было бы неплохо прихватить тряпок: в старом корпусе столько пылищи, что с ней нужно что-то делать! Впрочем, и наши платья сгодятся – я твёрдо решила покончить со всей этой игрой в послушницы, правда, где найти другую одежду даже не представляла. А пока можно воспользоваться тряпицей, в которой была еда. Огниво мы оставили вместе с фонарём, потому выходило, что больше нам ничего не нужно.

– Кажется, всё – обратилась я к Эли. – Возьми меня за руку, чтобы было не так страшно.

Сделав то, что я попросила, она сказала.

– Перед выходом в пустыню полагается, как следует проститься с теми, кого любишь. Мне повезло – ты всегда рядом.

– Я рада, что ты со мной. Не знаю, как бы я всё это пережила без твоей поддержки.

– Кошки редко охотятся поодиночке. Так говаривал мой дед, когда мы с сестрой ссорились. Но с ней мы так и не сдружились. Теперь ты моя сестра, я так считаю.

Я посмотрела ей в глаза. Эта кареглазая красавица стала мне ближе, чем настоящие сёстры. О ней я заботилась, её слушала и действительно любила.

– Пойдём, сестра, нам предстоит, как следует встряхнуть этот мир.

И мы растворились в тени заросшего и заброшенного старого сада.

Король 8. Игрушка и проблемы, включенные в ее стоимость

Когда аудиенция закончилась, Азрэль тоже хотела выскользнуть из тронной залы, но не успела. Молниеносный советник обволок её кольцами, и, глядя прямо в глаза немигающим взором, спросил:

– Дева, кашшетсса, ссабыла, шшто большше не принадлешшит ссебе? – Азрэль только пикнула в ответ, и, освободившись от объятий нага, без желания вернулась к трону.

– Советник, кто ещё желает сегодня досаждать мне?

– Ооо… тсселая толпа проссителей, Вашша Ссветлоссть. Сследуюшшие на очереди Ешши из Тёмных Лессов. Они хотят добитьсса рассрешшения вновь торговать человечесским мяссом, оно исспольссуетсса в их ритуалах.

– Ещё одни! Тысячи лет ни о каких людях знать не знали, а теперь, всё, жизнь встала, ритуалы отправлять не могут! Кто ещё?

– Сс пусстынками опять переполох, Вашше Величесство, некий предприниматель, иссволил открыть ссверинетсс, и вссымать плату сс поссетителей, но от первой же пусстынки вссе ссвери рассбешшалиссь. Он проссит вссысскать шштраф сс них.

– Хорошо, Геор, я понял, на сегодня достаточно. Остальными займись сам в малой зале. А я займусь своим новым приобретением, и проблемами, которые включены в её стоимость.

– Вашша Ссветлоссть, я думаю, никто не подсскашшет лучшше о проклятье, чем единороги.

– Единороги! Ещё их не хватало. Ладно, совет услышан. И, Геор, тебе моя благодарность!

– Рад усслушшить Вашше Величесство! Надеюссь Вашша новая игрушшка досставит много удовольсствия Вашшей Ссветлоссти!

– Да-да, конечно. И ещё, эти «внучки драконов», что сегодня докучали. Надо с ними что-то сделать, пока к нам в придачу, не явились рассерженные русалки. И у меня есть идея, если ты сможешь достать мне высших драконов.

– Думаю, я сснаю, где исскать, Вашша Ссветлоссть.

– Тогда посели драконов в Горной Обители, и предложи сэру Дерону посмотреть те же покои в качестве альтернативы, так сказать, поближе к родне.

– Но их шше тогда ссъедят вссех, Вашша Ссветлость.

– Посмотрим, посмотрим... исполняй.

– Ессть.

Советник уполз, под внимательный и настороженный взгляд Азрэль. Я также отпустил стражу. Когда мы остались одни, я сказал:

– Можешь говорить, дева. Обращайся ко мне просто «милорд», если это не официальная аудиенция.

– Милорд, Ваш советник… он же пошутил? Ну, насчёт игрушки, и… насчёт…

– Плохо ты знаешь девятисот летних нагов, дева. Вот уж кто никогда не шутит.

– Но я… мне... как же так, я же кошка.

– А чего ты удивляешься? Посмотри на своё тело? Явилась нагая. Вас сделали слишком похожими на нас, дева. Ты знала, что генетически наши тела совместимы? У нас могут быть дети, хоть я и не могу себе такого представить. Пока что. Впрочем, я нередко слышу занимательные истории, как у вас рождаются котята, то с какими-то кисточками на ушах, то непонятного окраса, то без хвоста, а то и вовсе хвостом какого-нибудь несвойственного вида. Очень может быть, что процессы ассимиляции у вас уже начались. Все расы через это проходят, даже не столь похожие, как наши. По крайней мере, при плотном контакте.

– Это всё неправда, про детей, это грязные слухи, у нас верные матери!

– Ну-ну, а ты всех проверяла, и свечку лично держала?

– Я… не…

– А теперь объясни, почему вы явились сюда без одежды? Будь ты одета, Геор наверняка расценил бы всё иначе, и не определил тебя в раздел удовольствий. Уж поверь, теперь он проследит, чтобы ночью ты оказалась в нужной постели, – глаза Азрэль испуганно расширились. – Я вот слышал, у котов последний год новая мода, и они, наконец, стали носить одежду, как и все прочие цивилизованные виды. А тут, на официальном приёме, и такое разочарование: сразу три голых кота, крайне не цивилизованно.

Азрэль сглотнула.

– Коты стали носить одежду только из страха. Когда кот обращается… ну, в мышь, одежда с него спадает. Он становится слишком мал, чтобы её носить. Тогда, утром, если какого-то кота видят без одежды, его хватают. А к Вам мы пришли так, потому что того требует официальный протокол встреч с правящей особой. Мы не могли его нарушить, даже если при возвращении с аудиенции, на нас бы все смотрели, как на врагов народа и последних убийц. И знайте, я не стыжусь! Мы такие, такими нас создала природа! Нам не нужно оружие, чтобы убивать, и не нужна одежда, чтобы носить.

Я внимательно осмотрел её девичье тело. Окрас был под стать грозовым облакам. Пушок короткий, и, за исключением него, и, пожалуй, строения стоп, да ещё хвоста, телом она больше походила на деву альва. Только лицо было кошки. Я ещё не решил, насколько это мило.

– Ну да, стесняться тебе нечего, хоть ты и залилась румянцем от моего взгляда. Таким, что даже шёрстка его не скрывает. Да ещё после подобной бравады. А вот насчёт природы я бы поспорил. Слышала ли ты, чтобы расписанные тут тобой кошки – краснели? И давно ли ты смотрела на себя в зеркало? Нет, природа создала вас совсем не такими. Такими вас создали Альвы.

Азрэль потупилась в пол и замолчала.

– Мир удивительная вещь, дева, каждый день что-то новое получаешь. Раньше я только слышал о вашей расе, а теперь мне принадлежит целая их представительница.

Азрэль, кажется, пыталась заплакать, но что-то у неё это шло без вдохновения. Зато она с обидой сказала:

– Это такие, как Вы что-то каждый день получают. Я всю жизнь что-то теряла, чего-то лишалась, страдала и испытывала превратности судьбы. Я была совсем котёнком, когда мать разорвали лекточеты. У нас не было ни еды, ни дома, ни родины. А когда мы с друзьями играли в какой-то пустоши, то случайно разбудили безумного сфинкса. Он всех раскидал по разным мирам. А меня бросил в щель между ними. Когда отец стал сенатором, он использовал своё влияние, сфинксы же меня и нашли. Но я не была прежней... и отец не был. И когда я вернулась, уже бушевала эпидемия оборотничества.

Вы видите мир удивительным? Вам-то легко! Мне он видится злым, жестоким и отвратительным. Когда-то я росла на ваших книжках, всегда восхищалась Вашими путешествиям. Верила, что когда-нибудь встречу Вас, и восхищению не будет предела. Я напросилась с отцом на эту встречу, он не хотел меня брать. И правильно не хотел, это ведь моя жизнь, здесь не могло быть «удивительно». Мой кумир оказался злым, жестоким и заносчивым. В довершение я стала его рабыней, потеряла свободу, то, что коты так ценят! Что здесь удивительного?

– То, что настоящую свободу ты только начинаешь обретать, дева. Ты непохожа на прочих, и никогда уже не будешь похожа. Ты многое потеряла, но не видишь того, что приобрела. Ты оцениваешь свою жизнь с позиции, которая стала тебе близка, за годы воспоминаний о своих страданиях. Но мир потрясающе разнообразен, и я могу предложить тебе другой взгляд на него. Совершенно безумно захватывающий. Открыты ли твои глаза для этого, Азрэль?

– Что же я по Вашему приобрела?

– Нечто, что отличает тебя от прочих. И теперь ты сама расскажи мне об этом, ты знаешь, о чём я.

Азрэль переминалась с лапы на лапу.

– Я… вижу котов насквозь, милорд. Ой. Не буквально, конечно. Просто я знаю, что у них на уме. Вот, например, Ганстантин никого бы и пальцем не тронул. Он бы не причинил Вам вреда!

– Конечно, нет. В этих покоях причинить мне вред невероятно сложно. Во всём замке. Это почти невозможно. И хорошо, что он этого не хотел. Иначе бы он погиб.

– Стража могла и не успеть… коты тоже быстры.

– Допустим, я не о страже, и не о себе, а вот об этом – посмотри вверх – это Азрин, она бы вмиг убила твоего приятеля.

– Люстра?

– Люстра?! Это Азрин, Сердце и Разум замка!

– Похожа на люстру в покое Пяти Восходов.

– В покое Пяти Восходов всего лишь шарики плазмы, создающие эффект волн рассвета. Это же настоящая звезда! Звезда, обладающая сверхсознанием. Попробуй посмотри на неё, как на своих котов.

– Настоящая звезда? Ну, я не вижу разницы. И как она могла Вас защитить?

В залу очень кстати ворвался массивный демон. Он прошёл прямо сквозь стену, поскольку не был осязаем. Полыхнула Азрин, в мгновение поглотив непрошенного гостя. Со вспышкой настала тишина. Первой её нарушила Азрэль.

– Милорд, что произошло? И что это было за жуткое существо?

– О! Ты всё-таки что-то воспринимаешь? Не совсем бесполезное приобретение!

Азрэль насупилась, что на её кошачей мордочки выглядело весьма забавно.

– Это было обычное покушение. Запомни, в этом замке надо быть очень осторожным с желаниями. Они нередко исполняются незамедлительно.

– Покушение? Но, кому надо было на Вас покушаться?

– Это у нас такая старинная игра с демонами Литирсонтир. Они пытаются меня убить, а Азрин убивает их. Вижу, ты ничего не поняла, поясню. Для такого демона, это самый ближний путь домой. Когда кому-то из них надо покинуть пределы Замка, ему быстрее явиться сюда, и попытаться меня убить, чем искать подходящий портал, который ещё может привести не в то время. Поскольку, это забавно, и совершенно безвредно, я называю это игрой.

– Но… но его же уничтожило?! Как он так вернётся домой?

– Эти демоны представляют собой одно огромное сознание, сознание планеты Литирсонтир. Она может воссоздать каждого из них как по матрице, она же накапливает их опыт в себе, понимаешь? Опыт никуда не исчезает и не теряется. В дополнение к этому, когда Азрин выжигает демона, она оставляет своего рода клеймо собственным более сложным сознанием. Это взаимодействие структурирует планету и та тоже становится сложнее. Это способ эволюции, причем довольно оригинальный. Поэтому демоны предпочитают являться сюда, в этом больше смысла.

– Вы были правы, Ваш мир действительно удивителен.

– Возьму тебя с собой, если поеду к литирцам. Примечательная звёздная цивилизация, с совсем другим договором. Они, дети Космоса, цивилизация Игр. Тебе понравится.

Глаза Азрэль загорелись.

– Что, уже не так плохо в рабстве, как сначала казалось?

– Зависит от того, в чью постель меня определит мастер Советник.

– Я раскрываю тебе величие миров, рассказываю о звёздных цивилизациях и предоставляю огромнейшие возможности, а тебя волнует, воспользуются твоим телом сегодня ночью или нет? Взгляни на это с другой стороны, дева. Кто выиграет от такого взаимодействия, столетний котёнок без роду и племени, или Повелитель реальностей Замка, Старшая опора Королевства Дайаны, победитель тысячи войн и Дитя Дракона, существо, которое перестало пытаться оценить свой возраст, когда тот перевалил за шестнадцать тысяч лет?

– Вообще-то мне сто пятьдесят три…

– Сто тридцать три из которых ты провела между мирами и фактически не существовала. Тебя и совершеннолетней-то назвать сложно. Даже по меркам людей, чьи жизни скоротечны. Ну, так что, в чью пользу было бы такое взаимодействие?

– Меня, тем не менее, признали таковой, а Вы всё извращаете! И я просто хочу, чтобы подобное было по собственному желанию сторон, вне зависимости, насколько это могло бы быть им выгодно.

– С желаниями в этом замке как раз и стоит быть осторожным… я же тебе говорил… Попробуй переубедить советника, и тебе в любом случае понадобятся покои, где жить, так что сразу с этого и начни.

– Хорошо. А что вы делаете?

– Общаюсь со Звездой, сейчас обнаружилось нечто интересное, и внимания требуется… больше… Похоже, придётся таки идти к единорогам.

Азрин, к сожалению, ничего аномального в конфигурации пространств замка не выявила, везде ровный однородный и здоровый фон материализации. Была ещё Алатин, но спускаться к ней было не самым любимым моим занятием. Даже единороги казались приятнее грозивших хлопот с Алатин.

– А почему вы не любите единорогов? Я слышала они милые, и к девушкам хорошо относятся.

– Многие считают, что единороги похожи на лошадей, некий благородный их вид, но это не так. Скорее это такие барсуки со скверным характером, предпочитающие малолеток в своих кровавых ритуалах.

Если отсчитывать время по часовым покоям, то девяносто три лета назад случился крайне скверный инцидент. У тогдашнего короля людей пропала дочь. Ей не было и пятнадцати. Когда её тело, наконец, доставили отцу, тот обезумел на глазах, и так и не пришёл в себя. Эти однорожки так раскроили малышку, что смотреть страшно было, а я был на многих войнах. Их проклятый рог не только острый, на нём у самого окончания несколько режущих кромок. Ими они вдохновенно разделываю жертв в своих бесчисленных ритуалах. Утверждали, что она сама к ним пришла, что это была её воля. Как же!

Я лично атаковал их покои, чтобы забрать тело, и с превеликим удовольствием выжег многих их сородичей, защищавших его. Пришлось разнести половину зал, которые они занимают. Единороги опасные твари, но тогда они поддались вливаемой сквозь порталы звёзд Силе. Видела бы ты! Замок просто светился от творимого волшебства, столько мощи, что её излишки сгорали уже в физической реальности.

Неизвестно, нашли ли единороги за эти девяносто три лета, чем ответить, если конфликт интересов повторится. Но рог они на меня точат уж точно. Теперь понимаешь, почему я не горю желанием идти к ним?

– Какой ужас! – у Азрэль были искренние реакции, совершенно не фильтруемые сознанием, – Кстати, я сегодня весь день слышу, как вы защищаете людей, вы их как-то особенно цените?

– Нет, с чего бы. Однако, это разумный вид, хоть большинство обитателей замка, и считает, что это некая деликатесная еда. Охотятся на них, приносят в жертву, едят. Что противоречит установленным законам. Да и люди, по большей части, не могут за себя постоять. Не здесь, по крайней мере. Здесь слишком много существ с более древней и могущественной родословной, или хотя бы более полезных. Люди ещё не нашли своё место, и я не хотел бы, чтобы они вымерли до того, как это произойдёт. Знаешь ли, всегда интересно смотреть на творения одного мастера…

– Их тоже альвы создали?

– Нет, их создали те, кто создал Альвов. Не правда ли, забавно?

– А вас тоже кто-то создал? – я кивнул. – А кто?

– Кто знает? – пришло время загадочно улыбаться. – Если бы вселенная была линейна, можно было однозначно сказать, что одно – следствие другого. Но с таким количеством взаимосвязей и вариантов, с проникновением будущего в прошлое, а прошлого в будущее, можно совершенно запутаться.

– Ничего не понимаю, как такое, вообще, возможно?

– А как можно провалиться в щель между мирами?

– Надо обладать невероятным везением, – ещё бы чуть-чуть и Азрэль высунула язык, но успела опомниться. – А что забавно? Вы сказали, что это забавно, про людей.

– Забавно, что Альвы правят многими мирами, и создали множество новых видов, а люди всё ещё себя не проявили. И стоит ли надеяться…

– А я слышала, что Альвы как раз первые людей есть и стали!

– Альвам не нужны люди, чтобы питаться. Подойдёт и кошечка. Вот, например, у тебя вкус такой молоденькой нежной сладости, и с каждым кусочком хочется ещё и ещё – я засмеялся, а Азрель, кажется, не поняла, к чему это я, но это натолкнуло её на серьёзные размышления.

– Мы теперь будем целыми днями разговаривать? Что меня ждёт?

– Тебя ждёт интересная жизнь, и, надеюсь, достаточно долгая, чтобы понять, как это прекрасно. А в остальном я пока не решил, что с тобой делать. Напомню, ещё на восходе я и не планировал, что обзаведусь кошкой. А тут ты со своим заманчивым предложением…

Азрэль нахмурилась.

– Ладно, смотрю, ты уже заскучала, а мне как раз надо к единорогам. Так что подойди поближе, надо кое-что сделать.

Дева повиновалась, уточнив:

– Я думала Вы возьмёте меня посмотреть на единорогов…

– Что ты, с их любовью к молодой крови! Не хотелось бы подвергать тебя такой опасности. К тому же, кто знает, чем могут закончиться переговоры с ними. Может опять половину замка трясти будет.

– Я просто так спросила, после того, что Вы рассказали, мне совсем не хочется встречать хотя бы одного из них. Когда-либо.

– Правильно. Если увидишь Советника, попробуй убедить его в том, что у тебя другая роль, но какая, тебе придётся придумать самой, потому что я ещё не решил. Попроси у него для себя покои, пока я не разрешу, из дворцовой части тебя не выпустят, так что жить тебе придётся здесь. А также, подумай, что тебе понадобится для комфортной жизни, и спроси об этом у любого слуги. Аналогичным образом ты можешь раздобыть еду. И, оденься, наконец! И чтобы я не слышал больше про эту идиллическую картину котов, которых ты описываешь!

Если будешь достаточно красиво выглядеть к моему возвращению, я возьму тебя взглянуть на кое-что по-настоящему удивительное – то, что я обнаружил, пока общался с тобой и Азрин. Я подвесил к тебе несколько защитных функций замка, так что, ты теперь здесь в безопасности. И не дразни стражей, наги, как я уже говорил, не блещут чувством юмора. Всё, я ушёл, до встречи!

Я вышел из залы, не дожидаясь её ответа, и направился в покои единорогов.

Воительница 8. Утраченный мир

Я проснулась раньше подъёма, одна. Мир был всё так же прекрасен, рассвет озарял его, а в первых лучах я снова чувствовала отблески надежды. Как и позавчера, я смотрела на луны, и видела в них лица богинь близнецов, трёх сестёр, танцевавших в небе. Они словно смотрели в будущее, верили в него. Глядя на луны, я всегда ощущала взаимодействие, происходящее между ними. Обмен энергией, информационные потоки, рождающиеся и гаснущие порталы, всё это, как дельте, было мне доступно. Величие подобного зрелища всегда завораживало и вдохновляло. Я понимала, как мимолётны мои заботы, как незначительны мои проблемы пред вечным.

В день, когда всё началось, я тоже смотрела на них, и мир казался как никогда прекрасен. Отражённый близнецами свет, переплетённый один с другим, всегда приобретал какой-то особенный, тонкий вкус и оттенок. Он воодушевлял меня жить и делал чувствительной к какой-то особой красоте. Но потом что-то случилось, и всё перевернулось с ног на голову. Сегодня я уже стояла в военном лагере, окружённая запутавшимися и потерявшимися людьми.

Погибли столь многие. Я даже не знала, живы ли те, с кем я училась. Тому сказали, что большинство дельта успели эвакуировать. Но я не очень верила чему-то, когда не могла простроить в голове модель произошедшего. Всё началось так стремительно, так быстро, что эвакуация школы и кампуса совершенно не вписывалась в получавшуюся модель, да и нам с Томом пришлось спасаться самим. Разве что, под большинством они подразумевали правительство, а такими, как мы можно пренебречь.

Я не знала, что должен чувствовать человек, узнавший, что большинство населения его планеты погибло. Мне казалось, словно я ничего не чувствую, не появилось никакого эмоционального отклика на эту мысль. Была ли я сломанной и ущербной, какой меня, в основном считали, бессердечной, или просто всё ещё не могла поверить в происходящее, отчего и чувства мои оцепенели? Я откладывала мысли о произошедшем, боясь той волны паники, боли и сожаления, что должна была накрыть меня с головой и выбить из тонкого равновесия неустойчивой дельты. Но теперь, когда я, наконец, взглянула в лицо правде, я чувствовала себя безжалостной машиной, неспособной к элементарному сочувствию. Может быть, я даже не заметила, как потеряла часть себя?

Впрочем, у меня оставалось прошлое. Хорошо это, или плохо, но из-за того, что я не могла, как все прочие дети, пользоваться машинами, оказывающими влияние на сознание напрямую, мне приходилось всё постигать самой. Из-за этого, когда мне надо было писать гамму, я не загружала в себя знания, а методично, час за часом, день за днём, испытывала себя в эмуляторе.

Это только кажется, что в эмуляторе всё ненастоящее. Он подключается к нейроинтерфейсу, и если, скажем, эмулятор покажет, что вы устали, вы будете чувствовать себя хуже некуда. Если вас ранят, вы будете испытывать жуткую боль. А вас обязательно ранят, потому что, так должно быть. Так должно было быть со мной, которой приходилось достигать всего самой. Которой нужна была крепкая воля, чтобы стать достойной следующего, самого важного для каждого дельта шага.

Я всегда гадала, отчего я так взаимодействую с машинами. Какие-то со мной работали, какие-то ломались от одной попытки их задействовать. Я не понимала, по какому принципу мои тела отторгают их. Когда речь шла о воздействии на сознание, когда прикладываемая сила переходила некоторый предел, машины выгорали. А если не выгорали, то та модель, которую они писали, искажалась до неузнаваемости. Нейроинтерфейсы же работали, хотя они тоже в конечном итоге, влияли на сознание хоть и не напрямую, а через альфа-тело. Если речь шла о слоях ниже, то что-то горело, а что-то исправно работало. Ванна, которая чистила и выправляла все тела, со мной работала. А большая и очень дорогая мед-лаборатория, которую хотели использовать, когда я в детстве сломала руку, выгорела дочиста. В то же время, машины, призванные к воздействию вовне, почти все работали у меня эффективнее и лучше, чем в среднем по статистике.

Не я одна ломала голову над тем, что происходит. Я была своего рода проблемой моей школы. Когда я родилась, меня определили в одну из самых лучших школ планеты. Я подавала большие надежды, анализ духа, который выловили в дальних слоях и захватили в эту реальность, говорил о том, что я достигну многого. Каждый хотел заполучить меня к себе. Но надежды не оправдались. Почти сразу же начались проблемы, что-то всё время шло не так, всё время возникали новые и новые трудности. И вот я уже стала изгоем. Единственной и неповторимой, как и рассчитывали аналитики, но совсем не в том, в чём им казалось.

Благодаря всем проблемам, или вопреки им, я была лучше всех готова к тому, что произошло. Даже самые профессиональные военные не отыгрывают столько сражений в эмуляторе. Даже лучшие из лучших не умеют взаимодействовать со столькими единицами техники. Войн уже давно не ведётся, и всё это лишь формальности, никто не тратит на военную подготовку так много времени. Когда знания и умения легко загружаются в тебя за секунды, ты не тратишь годы на отработку в эмуляторе, да этого и не требуется, достаточно одного-двух прогонов по цепочке алгоритмов. Для меня же это был единственный эффективный способ продвижения, и с семи лет я почти ежедневно занималась прописью гаммы. К своим шестнадцати я обладала опытом тысяч битв. Я была ранена и убита множество раз. Ещё не зная, какого это, иметь друзей, я уже знала, какого их терять, ведь эмуляция была скрупулёзной. С того времени, каждый год, примерно триста из четырёхсот двадцати пяти дней я использовала эмулятор. В среднем я проводила в эмуляторе от двух часов в день.

Когда мне исполнилось пятнадцать, меня впервые пригласили на военную базу, и я попробовала использовать настоящие боевые машины. Командующий сильно рисковал, доверяя военную технику девчонке со столь необычной репутацией. Но в их среде обо мне ходило множество слухов. Данные моих тренировочных боёв выгружались в сеть, их количество и общий уровень результата уже несколько лет зашкаливал. Они просто не могли пройти мимо, и не посмотреть, кто же показывает такие результаты, да ещё в таком возрасте.

Тогда я и узнала, что настоящие машины работают куда быстрее эмулятора, и что эмулятор просто не способен сымитировать большую скорость реакции. Тогда я смогла показать результат вдвое выше. И это оказалось значительным достижением. Машины работали у меня лучше, чем у кого-то ещё, и молниеносно исполняли команды. Наверное, только какой-нибудь эпсилон или настоящий тета смогли бы превзойти мои результаты по скорости, если бы управляли подобной техникой.

Было ещё несколько поездок на разные военные базы, но потом всё внезапно закончилось. Академический интерес ко мне вдруг угас, и практического применения моим талантам тоже не нашлось. Да и мне вскоре всерьёз предстояло заняться прописью дельты, так что, эта часть моей жизни заканчивалась.

Меня никогда и не тянуло к боевым ситуациям, страдания и кровь не увлекали меня, и, несмотря на всю обострённость чувств, которую испытываешь во время сражения, по-настоящему меня интересовало другое.

Том. Он всегда был добр ко мне, никогда не сторонился, и всегда находил очень милым, когда я где-то, по его мнению, ошибалась. С ним я поверила в себя.

Другие дельта не понимали, чего он со мной возится. Альфа странная, бета какая-то кривая, гамма очень своеобразная, а дельта нестабильна. А когда моя «нестандартность» неизбежно начала писаться на него, вследствие наших взаимодействий, даже преподаватели предостерегали его и рекомендовали воздержаться от дружбы со мной. Но он почему-то их не послушал. Даже наоборот, стал общаться со мной ещё больше. И когда я его «кривила», подробно разбирал это в себе, а потом выдавал мне инструкции, как проблему можно исправить. Он сильно влиял на меня, но, в отличие от машин, его я не спалила.

Я была ему благодарна. Он смог то, чего не смогли другие. Даже те самые преподаватели, которые считали нашу дружбу вредной для него, позже стали с интересом следить за нами, ведь у него действительно получалось. Том даже взял себе в качестве научной работы меня. А я не понимала, что мне с ним делать. Я не знала, кто я для него, научная работа или друг. Или кто-то ещё. Я любила его, и чувствовала, что это взаимно, что это, по-настоящему.

А он всегда был очень лёгок со мной, не подавал и намёка, что ему хочется большего. Впрочем, тогда я была не готова. Я понимала, что если что-нибудь пойдёт не так, то для меня это может стать полным провалом. Том был самым близким мне человеком, и я не хотела его потерять. Я совсем не понимала, как мне действовать, поэтому я скорее бездействовала, а вся инициатива исходила от Тома. Очень мягкая инициатива.

И вот, спустя годы, когда я набрала определённую массу собственной личности, закалилась в боях, понемногу начала претендовать на стабильную дельту, у меня появилась надежда, что теперь у меня получится. Что я преодолею барьер, который стоит между мной и людьми, между мной и Томом, и смогу выйти из кокона собственной ограниченности. Надежда, что смогу быть с ним, а он ответит мне взаимностью. Что это всё непросто научная работа.

И вот, мы провели ночь вместе. А я до сих пор чувствовала его. Кожа покрывалась мурашками от воспоминаний о ласках. Тело горело блаженством, словно мы всё ещё этим занимаемся. Вся энергетика наполнилась динамикой, ожила, преисполнилась силой.

Никогда бы не подумала, что это произойдёт так, посреди войны – само это слово практически было забыто. Большинство военных технологий были изобретены почти три века назад. С тех пор общество двигалось в другую сторону, и достигло множества прочих высот в своём развитии. Военные технологии следовали за ним на автопилоте, как продуманные автоматические системы, сторожащие и охраняющие. Я столько всего знаю о них лишь потому, что у меня не было другого выбора. Мои сверстники и не знают, сколько орудий уничтожения когда-то было придумано людьми. Они понятия не имеют, чем занимаются военные, сколько баз ещё осталось, и что там сокрыто. Кому это было интересно последние три сотни лет?

Точно не Тому. Он всегда больше любил разбираться в том, как работает сознание, ему нравилось постигать, как происходит обучение. Чем машинное обучение отличается от реликтовых вариантов этого процесса. Ему даже повезло встретить, пожалуй, единственную, кто обучался по реликтовым схемам. Одну из немногих, у кого возникали проблемы. У кого за спиной маячил призрак нестандартности. Не той, хорошей нестандартности, которая позволяет создавать новое, а той, что лишь всё портит. Но я видела, как он радуется, когда во мне открывается новый простор для изучения. Это странно, конечно, но, видимо, и мне повезло, найти человека, который такое способен полюбить.

Мои размышления прервал сигнал к подъёму. Всё быстро пришло в движение, а я отправилась в командный центр, где, знала, меня уже ждёт Том.

Глава 22. Его глазами

Когда Элиза начала раздеваться, я не стала её останавливать. Тем более что у неё было на что посмотреть. Я залюбовалась её красотой. Кажется, моя небольшая проблема становится всё многограннее.

Когда Эли увидела, что я только стою да пялюсь, уточнила:

– Так мы идём или нет?

– Идём, идём, дева, – я улыбнулась. Эли сконфузилась и покраснела.

Расставаться с одеждой я не планировала. Ни одно глупое правило церкви более не заставит меня пресмыкаться. Ни одна напыщенная ложь глупцов более не осквернит мою жизнь. Ещё когда мы только шли к краю ухоженной территории, я позвала Альга, и вот он уже становился частью меня. Он усмехнулся подобной оценке – значит, ошиблась.

Словно обнимая, я чувствовала его, как никогда остро. Я уже и сама была отчасти Альгом. Смотрела на Элизу, будто впервые. Мы непросто дети, мы муравьи, но теперь я понимала почему. Крошечные, неспособные, несмышлёные, пустые. Маленькие черви, живущие в отбросах смыслов, питающиеся падалью низших иллюзий.

Более я не позволю угнетать свой разум, притеснять его, насиловать, заставляя признавать превосходство простецов. Не теперь, когда я испила от источника истинного понимания. Так мне казалось в тот момент.

Эли прикрывалась, словно стыдливая девчонка, смущаясь моего взгляда. Пусть!

– Идём, время настало.

И мы шли, молча, созерцая переполнявшую мир красоту, повсеместное дыхание жизни, каждая травинка и листик наполнялись светом и силой. Мой разум ожил, словно впервые я поняла, что по-настоящему значит думать. Стоило моему вниманию коснуться чего-то хотя бы на мгновение, как в меня прорывалось глубинное понимание его природы, взаимосвязи, тончайшие ускользающие детали заложенных смыслов.

Альг словно знал всё на свете, каждую деталь он мог препарировать, разложить на огромное число элементов, чтобы пройтись по каждому из них, объясняя, показывая, вкладывая в мою пустую голову крохи осмысленности. Но объяснять мне каждую мелочь не было смысла, он собирался дать мне сам инструмент, с помощью которого я смогла бы, со временем, самостоятельно постигать суть вещей.

Лёгким движением я сорвала печать с главного входа корпуса, потянула огромную дверь, с трудом поддавшуюся моим усилиям. Теперь я не боялась. Я знала, какие заклятия накладывали и зачем. Дело было вовсе не в защите от грабителей или учеников, это нас надо было защищать! Печати сдерживали голема. Он был здесь хозяином, в отсутствие подлинного Хозяина. С какого-то момента сил у церкви уже не оставалось, чтобы держать корпус открытым.

Такого не писали ни в одном фолианте, что я читала. Также как и того, что ещё до основания церкви здесь была резиденция культа. В этом самом здании, попавшем к нам словно из другой эпохи, и жил когда-то Лазарус.

Мы спускались в заклинательный покой. Элиза, я почти забыла о ней. Трясётся, помня, что ждёт нас там. Я бы успокоила её добрым словом, но ей требуется быть храброй на том пути, который теперь нам предназначен. Она должна стать сильнее, подняться над собственным страхом, сделать то, чего она так желала.

Заклинательный покой, средоточие силы. Здесь от мира, что я знала, не было и следа, символы на стенах заботливо стирали его, мазок за мазком, слово за словом, пока не осталось только одно. Пространство, подвластное единственному закону: воле заклинателя.

Но мы шли дальше, в крошечную комнату с двумя странными механизмами. Словно гробы, они стояли на возвышениях, испещрённые символами, трубками, деталями диковиной конструкции. Заклинательная машина. Так назвал её Альг.

Здесь же был череп существа, от одного взгляда на который, даже в столь плотном контакте с Альгом мне стало страшно. Голова Демона. Средоточие разума голема.

– Ложись, – скомандовала я Элизе, открывая один из гробов.

Словно сомнамбула, она повиновалась, бледная, испуганная. Так надо, принцесса.

Закрыв крышку, я последовала её примеру, улёгшись во вторую камеру машины. Меня окутала чернота, впрочем, мои глаза всё равно были закрыты, чтобы видеть вдвое, втрое больше, чем я вижу обычно. Я словно могла различить мельчайшие детали сознания Элизы. Знала, что стоит приложить лишь малейшее усилие, и я смогу провалиться глубоко в образы её памяти. Мне открывался полный контроль.

Альг начал свою работу, активируя какие-то вложенные механизмы, он словно дописывал Элизе новые части, то, чего у неё ещё не было, то, на что ушли бы столетия упорных трудов. Он создавал её с нуля.

Вскоре пришла моя очередь. Альг покинул меня, а затем я почувствовала, словно меня ослепляет яркий свет, словно кто-то спрессовывает само моё естество, пытаясь уместить в нём немыслимое количество всего.

Когда он закончил, нам будто пришлось всему учиться заново. Я была практически уверена, что забыла, как шевелить руками, ходить, говорить. Казалось, тело не успевало за мыслью, что всё чрезвычайно замедлилось. Словно уже два анстара, как я пожелала оттолкнуть крышку этой камеры, а рука всё ещё еле-еле тащится, на пути к ней.

Мы приходили в себя более трёх суток.

Глава 23. Ванна и камин

Как оказалось, уборка здорово помогает прийти в себя. Труд напомнил нам, что мы не бесплотные духи и у нас все ещё есть тела, и хорошо бы ими заняться. Например, помыться, расчесать волосы. И подкрепиться. Ещё стоило бы постирать постельное бельё. По крайней мере, ту его часть, которая не истлела за сотни лет. И поискать другую одежду.

Последние дни расплывались в памяти, словно их окутывал туман. Я даже была неуверена, сколько их прошло. Три, пять или, может, всего два. Я сильно удивилась, очнувшись в огромной пыльной кровати, вся перепачканная и голодная. Элиза спала рядом. Я еле её растолкала. Она оказалась удивлена не меньше моего. Можно сказать, она пришла в ужас. Дочь пустыни так полюбила воду, что купание было чуть ли не самым лакомым для неё развлечением. А мы явно не мылись несколько дней.

Я не сразу нашла тот свёрток, что дала мне матушка Нэн. Я вообще не помнила, что с ним произошло. Когда мы немного привели в порядок кухню, наконец, поели.

Потом нас ждала уборка. Наше новое пристанище было слишком большим и грязным, для двух не очень-то трудолюбивых дев. Поэтому помимо кухни мы занялись только своими покоями: той просторной комнатой с огромной кроватью, в которой обнаружили себя. Кровать была поистине значительная, в ней спокойно могло улечься четверо, на двоих же места было с лихвой.

В комодах и тумбах нашлось много интересного. Например, шелковые простыни. Я в жизни своей шелка не видела, его доставляли с аля, и в основном императорскому двору. В иной балладе какой-нибудь менестрель расписывал, как его герои живут в шелках. Но уж точно не в провинциальном городке.

Эли, конечно, была не так удивлена. Она рассказала, что у них с сестрой даже шелковые платья были в детстве. Впрочем, на шелках ей спать не довелось.

Ещё мы нашли ночные колпаки и рубахи, последние были явно мужские – они оказались слишком велики. Элиза была выше, и на ней они хотя бы не будут волочиться по полу. Но и она тонула в обилие ткани.

Всё это добро следовало хорошенько отстирать. Чем мы и занялись. Пока стирали, для нас уже грелась вода в огромной ванне. Наполнили мы её ещё в тот, первый наш раз. Пришло время узнать, какого это!

Нам нечем было вытереться, так что мы развели огонь в камине, что был тут же. Заодно и бельё просушится быстрее. Верёвки у нас не было, так что мы аккуратно разложили всё на полу, который предварительно пришлось хорошо оттереть, заодно и от жуков избавились.

Мне было жалко сжигать столетние поленья, ведь они старше меня, лежали здесь в спокойствии, пока мы не явились. Но я понимала, что это глупая сентиментальность того ребёнка, которым я была раньше. Что теперь предстоит мне сжечь на своём пути? А я о поленьях переживаю.

И вот, наконец, мы залезли в нашу горячую ванну. Эли причитала, что ещё бы мыла, и настоящее царское омовение получилось бы. Но драгоценного мыла у нас не было, как и листьев кириза, «кошачьего языка», которыми оттирают грязь простые люди – следовало получше подготовиться.

Это навело меня на размышления. Я откинула голову на бортик ванны, закрыла глаза и перебирала, чего ещё нам не хватает. Недурственно было бы обзавестись метлой. Ползать на коленях и собирать всю грязь тряпкой, а заодно и платьем, пусть я и относилась к нему теперь с презрением, всё-таки ой как неудобно. Еды надолго не хватит, скоро придётся выбираться из нашего укрытия. Впрочем, я и не планировала здесь прятаться – я собиралась заявить о себе. Ещё мы совершенно не подумали, чем будем чистить зубы. Отец готовил пасту из обожжённых и стёртых в порошок рогов и копыт подстреленных им животных, смешанных со смолой и мёдом. Можно было что-нибудь такое же придумать. Или немного подождать.

А может, стоит как следует изучить сундуки, тумбы да шкафы, они, должно быть, ломятся от сокровищ. Глядишь и найдётся всё, что нужно.

Эли мурлыкала себе под нос какую-то лигийскую песенку. И обе мы наслаждались тёплой водой. Было так хорошо расслабиться. Впрочем, может быть и лучше. Вместо жёсткого бортика, я улеглась на мягкие выпуклости подруги. Нагло посмотрев ей в глаза, я сказала:

– Теперь ты принадлежишь мне.

– Ещё чего, – усмехнулась она, – это ты моя!

Эли обняла меня, и так мы и лежали. Я чувствовала, как моя любовь к ней заполняет всё вокруг, словно свет, исходящий от пламени сердца. Родная моя, честная, добрая, искренняя. Стоило перевести на неё внимание, как я начинала чувствовать её, словно себя. Её настроение, эмоции, ощущения. Она тоже любила меня. Было так приятно купаться в этом чувстве, я словно оказалась в детстве, в объятьях матери, и все невзгоды тут же отпрянули.

Кажется, я заснула. Она ласково потрепала меня за щеку:

– Вода совсем остыла, пойдём к огню.

Огонь в камине уже ослаб. Мы выбрались, подбросили поленьев, и устроились на полу. Камень не успел остыть, и было не так уж и плохо.

– Нам ещё ванну вычерпывать, – сказала Элиза, видя, что я до сих пор клюю носом.

– И не напоминай.

– Мы дня два проспали, а тебе всё мало.

– Меня вода разморила, – я зевнула, – и, вообще, хватит упрекать, расчеши лучше мне волосы.

– Ага, это ты расчеши мне волосы, сразу как найдёшь гребень.

Точно, вот что ещё мы забыли.

– Надо тут всё облазить. Не мог же тот, кто здесь жил не пользоваться гребнем.

– Ну, знаешь, я такое про мужчин слышала, они могут месяцами не причёсываться.

– Да? – я задумалась, для меня-то в основном сёстры были примером. Интересно, отец причёсывался?

– Так что не удивлюсь, если мы ничего не найдём. Впрочем, если мужчина спит на шелковых простынях, то, должно быть, и за собой следить будет.

– Скорей бы обсохнуть, страсть как хочется узнать, что тут ещё есть.

Элиза хихикнула:

– Не ты ли только что засыпала?

– И ничего я не засыпала! Просто экономила силы перед важным делом.

– Знаешь, как у нас в Лигии наказывают таких вруш, как ты?

– И как же?

– За попу кусают, вот как! И раз уж ты как раз чистенькая… – Эли многозначительно улыбнулась.

– Даже не вздумай! – только и успела крикнуть, когда эта дикарка накинулась на меня! – Кто ещё вруша! – кричала я, отбиваясь, – не могут у вас так никого наказывать! Скажи ещё, у вас есть специальные палачи, которые этим занимаются!

Укуса, к сожалению, избежать не удалось.

– Если стану королевой, обязательно появятся.

– Я с тобой не разговариваю!

– Знаешь, как у нас в Лигии наказывают тех, кто дуется на царственную особу?

– Всё-всё, разговариваю, только успокойся!

– То-то же! – какое же довольное лицо было у этой безобразницы!

– Пользуешься тем, что я слабее!

– А ты в следующий раз со мной иди тренироваться.

– И кто тебя потом разминать будет?

– Ради того, чтобы увидеть, как моя книгожора напрягает свои хилые телеса, я готова пожертвовать собственным удобством.

– Может, когда-нибудь и увидишь, – я показала ей язык.

– Поскорей бы! А то ещё сморщишься и станешь некрасивой.

– Тебе, значит, не нравится то, что ты сейчас видишь? – я указала ладонью на своё тело.

– Ещё как нравится! И я не хочу, чтобы оно дряхлело в очередной пыльной библиотеке!

– У нас тут три комнаты, полные книг! Если не хочешь, чтобы я постоянно там торчала, так помоги!

– Может и помогу. Что мне с этого будет?

– Ах ты, торговка! Где только набралась?! Как же благородная помощь подруге! Сестре!

– Пф-ф-ф, я, может, и принцесса, но не дурочка, за просто так работать не стану. Назови цену!

– И чего же ты хочешь?

– Хочу, надо подумать: хочу чтобы ты каждый вечер меня разминала, и не только спину и плечи, ещё кисти и стопы; расчёсывала, убирала ночной горшок, стирала за меня, готовила нам еду, пыль протирала…

– Ты что же это? Заранее список составила, что ли? Сказала подумать надо, а сама затараторила, будто готовилась!

– Может я немного и думала…

– Сейчас тебя никакое королевское достоинство не спасёт! Никакая сила не поможет!

Я обрушилась на неё и стала щекотать. Элиза извивалась, пытаясь сбросить меня, но мне придала сил её неимоверная наглость!

– Да я пошутила, пошутила! Только отстань!

Обе мы валялись, пытаясь продышаться после случившегося.

– Нельзя же всё решать щекоткой, – пожаловалась Элиза.

– Да это единственный способ тебя унять!

– И ничего не единственный. Есть и получше.

– Да? И какой же ещё? Я вся внимание.

– Ну, можешь просто согласиться с моими требованиями.

– Значит, единственный.

– Зато будешь полезна.

– Единственный!

– Я, знаешь, как люблю, когда ты меня разминаешь?

– Единственный и неповторимый!

– Уверена, есть и другие!

– И когда-нибудь учёные их откроют.

– Ах так! – Лизи сверкнула глазами. – Всё! Я обиделась!

– А знаешь, как у нас на маре наказывают тех, кто обижается? – я показала зубы.

– Даже не думай! Не сме-е-ей!

– Сама научила!

Элиза подскочила и выбежала из колодезной.

– Да стой ты, я пошутила! – прокричала я ей вслед, давясь смехом.

Подруга осторожно выглянула из-за двери.

– Я уже обсохла, пойдём, поищем одежду, пока тебе ещё какая-нибудь шалость в голову не пришла.

Это мне-то!

– Хорошо, но давай сначала поленьев подбросим и вещи перевернём, а то они только с одной стороны хорошо просохнут.

Так мы и поступили.

Глава 24. Первые сокровища

Мы нашли непросто новые платья, мы нашли настоящее чудо! Более двух десятков мужских и женских одеяний непонятной эпохи. Из крепкой и яркой ткани, которая ещё и тянулась, отчего просто идеально садилась на фигуру, что мою, что Элизы. Фасон, конечно, и близко не походил ни на пышную дворцовую одежду, ни на городские или крестьянские платья. Так не одевались ни на маре, ни в столице, ни на гарце. Но в этих странных формах и причудливых деталях скрывалась какая-то собственная таинственная, утончённая красота. Я была просто в восторге!

После очередного сундука, наполненного хламом, мне пришла поистине гениальная идея, начать своё знакомство с големом с вопроса, может ли он найти нам одежду. И он смог! А потом всё, про что я только не спрашивала, оказывалось, где-нибудь, да лежало. Ну, разумеется, кроме еды. Зато, даже какой-то обмылок нашёлся, впрочем, мы не рискнули им воспользоваться, больно уж он ужасно выглядел.

Заодно я попросила голема изменить книгу чистоты Элизы так, чтобы с ней не возникло проблем. Я не знала, как правильно объяснить то, что я хочу, и как, вообще, сделать это без книги – Элиза забыла её в нашей комнате – но, оказалось, даже простых образов хватило, чтобы это загадочное существо меня поняло. И книга оказалась тоже не нужна, хватило и того, что рядом была сама подруга.

Взаимодействие с големом было странным, и не походило ни на что из того, с чем я уже сталкивалась. Как если читаешь книгу, но у тебя перед глазами, словно множество полупрозрачных листов сразу, которые ещё и разговаривают с тобой. А тебе нужно прилагать усилие, чтобы сконцентрироваться на чём-то одном, самом важном.

Я не стала говорить Элизе – а то она бы точно что-нибудь со мной сделала – но голем сам был похож на библиотеку. Стоило задать ему вопрос, как тут же появлялись необходимые страницы, и, приложив немного усилия, можно было попытаться как бы «прочесть» ответ.

Так, я узнала, что такое на самом деле наши Книга Чистоты. Как раз когда просила голема помочь Элизе, немного задумалась об этом, и тут как по волшебству, впрочем, это и было волшебство, что-то возникло перед моим восприятием.

Оказалось, этот артефакт использовали совсем не так, как это было принято в церкви. Он был вспомогательным, позволял вести учёт собственных грехов, чтобы успеть по ним расплатиться ещё при жизни. Но, что важно, его можно было привязать как к разным слоям иллюзий реальности, нового понятия, вошедшего в мой обиход после последнего взаимодействия с Альгом, которое я ещё не понимала, так и к каким-то искусственным понятиям. Чем и воспользовались в церкви, записывая «грехи» относительно собственных выдуманных правил.

Этого, впрочем, голем мне не сообщал, там была информация, только как оно может работать, но прибавив отношение, что Альга, что Лазаруса, воспоминание о которых остались во мне подобно следу от печати, да собственный опыт общения с церковью, получалось примерно так. И, во всяком случае, казалось вполне справедливым.

Теперь у меня руки постоянно чесались выяснить у голема ещё чего-нибудь. Но когда Элиза начала что-то подозревать, видя, как я пялюсь в пустоту, пришлось поумерить аппетиты. Не хотелось выслушивать очередные нравоучения. Узнай она, что я теперь могу даже в библиотеку не заглядывать, чтобы читать, устроила мне, наверное, что-нибудь особенное.

Мы также успели обсудить с подругой то, что с нами произошло. Когда я видела, как с ней работает Альг, то мне казалось, что он словно создавал её из ничего. Но спустя время, стало очевидно, что мы не сильно изменились. Элиза в целом была согласна с моей оценкой, что произошло что-то значительное. И что новое в нас действительно проявляется. Вот только оно почему-то мало на нас повлияло. Да и было непонятно, в чем именно изменения. Это мы и пытались теперь выяснить.

Я была чуть ближе к ответам, я помнила восприятие Альга, то, как информация словно лилась в его сознание отовсюду, стоит только сфокусировать внимание на чём-либо, и ты уже знаешь, что к чему. Я попробовала воспроизвести то, как это было, сама толком не понимая, что делаю. И у меня получилось! Только совершенно не так.

Если когда во мне был Альг, я воспринимала поток информации как реку, омывающую моё сознание, то сейчас, постаравшись усилить концентрацию собственного внимания на предмете, в меня тоже начало проникать знание, но как будто это редкие капли только начинающегося дождя, капают не пойми куда и совершенно несвязанно друг с другом.

Я попробовала объяснить это Эли, и попросила её постараться сделать что-то похожее. Хотя лицо у неё было, словно я прошу её прыгать на одной ноге, потому что мне так хочется, но она всё-таки удовлетворила мою просьбу, и у неё тоже получилось.

А потом я вспомнила, что когда лежала в ванне, по сути, действовала также только с Эли. И попробовала теперь сконцентрироваться на ней. О! Это конечно, ещё не ручеёк, но уже настоящий дождик. Словно ты ещё глубже начинаешь понимать человека, какой он на самом деле, а не каким хотел бы казаться.

Эли была совершенно в восторге, проделав подобное со мной. После этого она несколько анстаров без перерыва говорила, как любит меня. Может она закончила бы и раньше, но я, расчувствовавшись тоже признавалась ей в своей любви.

Весь оставшийся день мы баловались то открывшимися ощущениями, то поисками чего-нибудь нового по залам нашего дворца. И порядком измотались. Спать мы планировали вместе, хоть теперь мы и были здесь желанными гостями, оставаться одному в подобном месте было ещё слишком жутко.

К ночи оказалось, что Элиза не собирается надевать ночную рубаху, которую я для неё постирала. Видите ли, она ожидает, что я её сначала ушью. Мечтать невредно, пусть голышом спит, если хочет.

Уже лёжа в кровати, я вспомнила о церкви, и о том, как была послушницей, и вдруг начала ощущать что-то. Было не очень понятно, что я воспринимаю. Я попросила Эли сделать также, и на двоих, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, понемногу мы начали проникать в то, что чувствуем.

Казалось, обитель бурлила, словно там постоянно что-то происходит. Какое-то беспокойство. Может что случилось? А может, всё потому, что мы пропали, принцесса и избранная. Можно сказать, две наиболее важные ученицы.

Мы сошлись на том, что откладывать дальше наше возвращение не стоит. Кто знает, к чему может привести подобное положение вещей, если мы не объяснимся со всеми. Но теперь меня начало немного пугать предстоящее. На словах всё выглядело красиво, избранная, заявляющая о своих правах. И Лазарус утверждал, что его сила меня защитит. Но я всё равно паниковала, казалось, то, что происходит в обители и то, что только произойдёт – завтра – дёргает меня за душу, и не даёт успокоиться. Даже позвала Альга.

«Я немного выровнял ситуацию – сказал он мне, – завтра уже сама. Научись верить в себя. Пригодится». Поверишь тут, не он ли всё время напоминает, что я никто. Но, видимо, с его точки зрения, в этом не было никакого конфликта.

В конце концов я уснула, хоть и много позже, чем услышала тихий храп Элизы, к которому уже успела привыкнуть. И устремилась навстречу своей судьбе.

Глава 25. Глас Лазаруса

Встали мы гораздо раньше, чем обычно. Позавтракали тем, что оставалось. Я написала речь, с которой планировала выступить перед учениками. Прорепетировала её несколько раз перед Элизой. Когда перестала сбиваться и подруга удовлетворилась величественной интонацией, которую я непременно должна была, по её мнению, использовать, мы закончили.

Оставалось придумать, как не схлопотать от матрон тут же, как только окажемся в их поле зрения.

– Я придумала! – Эли от возбуждения даже вскочила. – Пусть ребята несут тебя на щите, а ты будешь словно великая воительница! Никто к тебе и не приблизится!

– Да где же нам щит взять? – удивлялась я её фантазии.

– Мне откуда знать! Спроси у голема, может у него тут и щит есть.

Но щита не оказалось.

– Тогда может доску какую-нибудь приспособить или поднос?

Всё это натолкнуло меня на схожие мысли:

– Как думаешь, кто-то один сможет удержать меня на плечах?

– Ну, я бы смогла! Ты вон какая худющая, небось, и весишь как пушинка.

– А кто-нибудь из мальчишек?

– Из этих-то задохликов? Это кто же, мне интересно. И вообще, зачем нам какие-то парни, я сама тебя понесу!

– Нет, мы не можем обе быть заняты, вдруг мне помощь понадобится, а ты подо мной, а не рядом.

Я попыталась вспомнить кто из ребят не задохлик:

– Ну, Гегил, например, он большой.

– Большой и изнеженный, нет, он точно не справится.

– А Замс? Он, вроде бы, атлетичный.

– И как ты собираешься его заставить? Он нас на дух не переносит!

– Не нас, а тебя! Это ты ему в суп какашки лисга подложила.

– Нечего было зазнаваться! И тебя он теперь тоже не любит, ты первая, между прочим, над ним смеялась.

– Да, ты права. Ну а Корн?

– Это тот, которому ты на занятиях глазки всё время строила?

– Ничего я не строила! И ты прекрасно знаешь кто это!

– Ну, он может и выдержит.

– Остаётся надеяться, что мы встретим его раньше, чем кого-то из матрон.

– Думаешь, эти бабы тебя с его плеча не стащат?

– А я буду каждого ученика звать с собой, скажу, что у меня важное для них, и что мне нужна их помощь. И у меня есть ты.

– Выбора-то у нас всё равно не особо. Еда уже почти кончилась.

Мы расчесались и сделали друг другу причёски, надели самые шикарные платья, из тех, что нашли вчера, и, чувствуя себя, как никогда, красивыми, наконец, покинули наше убежище.

Мы шли сквозь траву, через дикие сады, давно известными нам тропками. Готовые ко всему. Преисполненные уверенности и силы.

Солнце освещало наш путь, улыбаясь и лаская своими лучами. Нам стали встречаться первые ученики, кто подстригал цветочные кусты, кто собирал с тропинок листву, сорванную ветром, кто просто гулял, наслаждаясь свободой и красотой.

Каждый, завидев нас, бросал то, чем занимался и присоединялся к нашему шествию.

– Избранная призывает вас! – кричала я им, – каждый из вас нужен мне! Каждый из вас должен встать рядом со мной!

Нам попадались и те, кого мы могли назвать друзьями. Корн, слава красоте, оказался среди них. Эли попросила его усадить меня на плечо. Так я возвысилась над окружавшей меня толпой, и теперь лучше видела, что происходит. учеников уже собиралось немало.

Мы двигались к главному зданию школы.

Встречались нам и учителя, те, кто были скромнее просто шли со всеми не вмешиваясь. Но были здесь и самые ярые мои противники, два старейших преподавателя: Перод и Агулья.

Они было пытались взять толпу штурмом, добраться до меня, низвергнуть. Но их не пустили.

– Да как ты смеешь, недоросток! Возвышать себя над нами! – кричал Перод.

Но голос его тонул в сотне других, которые скандировали «Избранная».

Когда толпа подошла к главному зданию, к нам вышел настоятель. Не понимая, что происходит, он попросил всех успокоиться. Но толпа затихла далеко не сразу.

– Артапен! Что это значит? – спросил Рохим, когда голоса послушников смолкли.

– Слушайте все! – прокричала я так громко, как только могла, рассматривая каждого, кто меня окружал. – Я распечатала старый корпус в глубине брошенного сада, храм Лазаруса, где он некогда жил! Вам об этом не рассказывали, как и о многом другом! Но всё изменится!

Я говорила с самим основателем! Он явился ко мне, принеся ужасные вести! Я проболела целых десять дней, но не потому, что слаба телом! Так сильно встревожили и опечалили меня страшные видения!

Нашему миру грозит ужасная опасность! И только от нас теперь зависит, сможем ли мы что-то противопоставить этой напасти! Сможем ли собрать армии, достойные мощи врагов всего живого, чтобы сразиться с древним злом: демонами.

Грит, Дастрим, Исган, Дратон, Фасимит и ещё тысячью и тремя именами ужаса называют их. Полчища тварей тьмы, страшнее, чем аль, грянет в наш мир, – пока я говорила, старалась, подобно тому, как это всегда делал Альг, сопровождать свои слова эмоциями и образами.

– Теперь я объявляю военное положение! – продолжила я. – По праву Избранной и по праву Силы моего покровителя требую передать управление обителью в мои руки. Мы будем готовить тех, кто понесёт глас Лазара во все свободные земли, созывая людей к битве.

Храм Лазаруса отныне станет моей резиденцией. Там я проведу эту ночь, ожидая вашего решения. В полдень я вернусь, и да пребудет с вами мудрость подчиниться условиям моего повелителя! – последние слова я говорила, глядя в глаза настоятелю.

Когда я закончила, никто не кричал, не пытался возражать мне. Звучала лишь тишина.

Впрочем, кое-кто все же опомнился:

– Что вы слушаете эту соплячку! Она всегда была фантазеркой! Вот и сейчас...

– Агулья, довольно! – прервал ее настоятель, – дева уже высказалась. Прошу всех преподавателей пройти в учительский зал.

Нам здесь больше нечего было делать. Я потрепала Корна за волосы, и попросила его унести меня. Когда мы двинулись назад, толпа больше не следовала за нами, она расступилась и так и осталась стоять на месте.

***

Вечером к нам в дверь постучали. Это оказалась матушка Нэн, принёсшая корзину с едой, из которой очень аппетитно пахло:

– Матушка, что ты здесь делаешь? – удивлялась я. Эли тоже выглядела удивлённой, но ничего не сказала, видимо, памятуя, обо всех их склоках.

– Прости меня, Избранная! – она глубоко поклонилась, – прости! Я же тогда и не знала, что вы так пропадёте, совсем мало вам с собой еды дала! Она ж в первый день, небось, и кончилась! Вот, я вам ужин принесла! Только с плиты! И ещё всего, даже сдобу, чтобы вы у меня тут не оголодали!

Элиза, не очень-то довольная моей стряпнёй и сетовавшая, что последний кусок сыра мы уже доели, так обрадовалась, что бросилась обнимать Нэнну. Та даже глаза выпятила от удивления.

– Матушка! – взвыла Элиза, – спасибо тебе, матушка!

– Будет тебе, будет, девочка, – пыталась унять её кухарка.

– Нэнна, благодарю тебя! Не за что тебе извиняться, ты дала столько, сколько нам и было нужно! Правда, Эли?

– Да-да! – подруга, наконец, отпустила женщину.

– Матушка, но что вы здесь делаете? Вам же нужно ужин готовить! Чего доброго, ругать начнут!

– Ну детей-то я покормила, а с этими старыми пнями мы уже поругались, милая. Как ты высказалась, я им сразу и заявила, что никакой от меня стряпни не дождутся, пока не согласятся с тобой! Пусть посидят голодные, посмотрим, как заговорят!

– Матушка! Что же вы себя не бережёте! – Пришёл мой черёд обнимать её.

– Коли ты себя не бережёшь, так и я не буду!

Элиза присоединилась к нам, добавив, что тоже так считает.

– Ну, будет, идите в дом, а то еда остынет, а я побегу посмотрю, как там всё. Утром свидимся! Я вам вкусненького к завтраку принесу! Обещаю!

– Ох, матушка, спасибо!

– Спасибо тебе!

И Нэн ушла в ночь, махая рукой на прощание.

Король 9. Ох уж эти дерзкорогие

Замок был очень сложным творением. В комнатах, этажах, коридорах, лестницах и поворотах можно было легко заблудиться. Некоторые части уходили в пространство сна, некоторые, заканчивались порталами в другие миры. Где-то были комнаты, залы, где-то скромные альковы. Условно вверху – дворцовая часть, условно внизу – подвалы, мастерские, и главная кузня замка. Посередине было множество палат, комнат, там были магазинчики, городские районы, склады, места встреч и собраний, различные увеселения. Здесь же располагались множественные гильдии. Ближе к периферии находились особые, большие залы, имитировавшие те или иные природные условия. Обычно в них размещались целые виды. Были среди подобных зал и сделанные только для красоты или удовольствия, в них приходили наслаждаться или за чем-то особенным. Среди особенных залов выделялся часовой покой, в котором гротескно менялась погода, время суток и сезоны. Так и отмеряли время в этом странном и воистину удивительном месте.

Покои единорогов были на периферии. Неблизко и недалеко, где-то там, за множеством поворотов, изгибов, дверей и лестниц. За огромными золотыми вратами с узорами и рунами. Они отворялись сами, и мне не пришлось стучать и просить дозволения войти.

Как я и предполагал, единороги были не рады меня видеть.

– Мастер управитель, добро пожаловать! Давненько вы к нам не заглядывали, уже девяносто три года, стало быть. Что же привело Вас сюда? Опять пропала представительница какого-нибудь младшего вида? Или же вы соскучились по тем, кто не ползает перед вами? Я, разумеется, о нагах, разве не забавно?

– Нас привело сюда кое-какое проклятие. И, возможно, вам есть что рассказать о нём.

– Ах, это, какая мелочь! Должно быть, Вы о котах, ну да, проклятие, хотя, я бы назвал это хворью. Обычная хворь, ничего серьёзного.

– Мы рады, что вы уже в курсе. Так вот, нас по большей части интересует, как это проклятье снять.

– О, несложно, несложно, проще простого.

– Итак?

– Что? А, ну, разумеется, не бесплатно…

– Разумеется, никто и не сомневался. Так, какова цена?

– Мы бы хотели, что-нибудь ценное лично от Вас, мастер управитель.

– Это чего же, например?

– Ключи от Азрин, первенца, десять пинт Вашей крови. Кто знает?

– Открытых чеков мы не предоставляем, так что давайте ближе к делу.

– Мы слышали, что Вы завели домашнего питомца. Кошечку. Она нам подойдёт.

Как и в каждый прошлый раз при разговоре с единорогами мне стало невыносимо интересно, какова на вкус барсучатина, и насколько у них мягкое мясцо.

– Какое любопытное предложение, но, боюсь, то, что подключено к защитным системам Азрин окажется вам не по зубам, а это нечестная сделка. Есть другие пожелания?

– Мы вынуждены настаивать. Нам как раз требуется кто-то с её талантами.

У девушки один талант, попадать в неприятности. Зачем, интересно, он единорогам.

– У вас выпал такой шанс поторговаться, а вы просите какую-то девочку?

– У нас весьма скромные запросы, мастер управитель, но если Вы не можете их удовлетворить, то и мы Вам ничем не сможем помочь.

– Ну что ж, благо, вы не единственные, счастливо оставаться!

Воительница 9. Атака колонии

Я надела броню, которую мне выдали военные. По обе стороны от меня шло по машине БКП (Боевой Комплекс Подавления). Одна шла в резерве чуть позади. Это были те самые системы полуавтоматического огня, которые я вчера оживляла собой. Используя собственные возможности восприятия, а также системы БКП, я считывала две яркие точки скримеров далеко впереди. Их модули устрашения фактически были бесполезны в том психотронном шуме, что создавали ретрансляторы мозговой сети, так что я оставила включёнными только системы, непосредственно связанные с боем. Их алгоритмы успели прогреться с момента запуска, и теперь вышли на полную эффективность.

Как только я вышла из поля подавления лагеря, мне пришлось притупить чувства. Вокруг было очень неприятно, ещё хуже, чем раньше. Это мешало сканировать происходящее. Я стала дельтой, которая закрыла свой дельта-слой – немыслимо, ещё несколько дней назад – но теперь такова реальность. Пришлось полагаться на системы машин, связанных с тета-слоем. В поле восприятия мелькнул след АИ, и тут же исчез – его поразил скример. Видимо, АИ был гражданский, слишком быстро даже для скримера.

Моей главной целью была разведка исследовательского центра, занимающегося биопрограммированием. Как я поняла из брифинга, технология была основана на использовании мельчайших биологических компонент, которые могли доставлять участки ДНК и РНК непосредственно в каждую клетку организма. Это было одно из ноу-хау Кольца Миров, которое мы только осваивали.

Сейчас подобного достигали за счёт использования мощных альфа-излучателей, транслировавших значительную информационную наводку на весь организм. Но это дольше и по затратам энергии несопоставимо с самовоспроизводящимися компонентами. Например, когда я приостанавливала старение, мне пришлось проторчать в машине около трёх суток, и процедуру придется повторять каждые пять циклов. И да, прежде меня долго тестировали, чтобы, вообще, допустить к процедуре, машина уникальная и слишком необходимая, чтобы какая-то девчонка её спалила.

И теперь, когда цивилизация гибла, нам ещё не хватало, чтобы происходило бесконтрольное внедрение случайных наборов данных через крошечные самореплицирующиеся машины. Вот почему лаборатории этого центра были так важны.

Я шла медленно и осторожно. Двигаясь в сторону Школы, вновь проходила место, где аннигилировало высотные небоскрёбы с космическими лифтами. Где-то здесь на нас с Томом напал военный АИ. Я шла дальше. Скримеры уже значительно углубились в территорию города, периодически встречая что-нибудь. Двое неопознанных военных, без систем подавления психотронного воздействия, уничтожены скримерами при попытке атаки. Военный АИ. Снова Военный АИ. Тяжёлый военный АИ с генератором плазменных ядер. Их уничтожение сопровождалось мощной детонацией. Трое альфа – уничтожены при попытке атаки.

Я подходила к газону, на котором в тот день пережила три орбитальных удара. Кампус полностью выгорел и обрушился. Моя квартира была уничтожена. Школа ещё стояла, хотя явно тоже пережила пожар.

Я включила восприятие. Лавиной, множество сигналов обрушилось на меня. Я пыталась разобраться и вычленить что-нибудь полезное в пространстве здания.

– Охотник один, охотник два, пожалуйста, проверьте школу. Там есть небольшой дельта-фон. Возможно, кто-то из учеников ещё жив. Пересылаю вам пси-данные и данные с тепловизоров.

Здание лаборатории находилось всего в паре кварталов от школы. Я шла туда, пока не оказалась достаточно близко. Повинуясь моей воле, с БКП сорвалось несколько десятков дронов-разведчиков. Следовало хорошенько просканировать предполагаемые координаты лаборатории. Я, например, никогда не слышала, что у нас есть что-то подобное. В указанном районе находились только гражданские здания. Разве что, это был засекреченный центр. Наводило на мысли.

Данные были противоречивые, по указанным координатам действительно находилось здание: развлекательный центр, сейчас полностью уничтоженный. Но сканирование также показывало наличие некого подземного комплекса прямо под обломками. Мне это не нравилось. Протащить громоздкие БКП туда я бы не смогла. Самой лезть под землю мне тоже не хотелось.

Я уже планировала выдвигаться в сторону лаборатории, как вдруг мы потеряли скримера. Где-то справа появился засвет, и скример просто исчез, а я считала темпоральную ударную волну – прямо как у модели тех тварей, по которым били с орбиты. Вдали поднимался мощный гриб взрыва – именно там скример расстался со своей специфической жизнью.

– Дельта Лис, доложите о ситуации.

– Что-то уничтожило скример. Подозреваю, это те твари, про которые я рассказывала. Что-то похожее я считывала от них.

– Будьте осторожны.

– Кстати, я обнаружила подземную лабораторию. Как мне её обследовать? БКП туда не пролезет. Самой спускаться не вижу смысла, оборудование на себе я не вынесу.

– Проведите хотя бы разведку. Будет что спасать, выставите периметр.

– Хорошо.

Я двинулась дальше. БКП я держала по бокам. Перешла в режим повышенной готовности, активировала тета-слой, повысила связность. Сознание стало разгоняться. Скорость реакций выросла. Выйдя на некоторый собственный предел, я уверенно двинулась в сторону лаборатории.

В этом режиме для меня проходило в несколько раз больше времени, чем обычно. Больше взаимодействий – большая насыщенность линии времени. Я составляла карту неприятных ощущений. Сканировала город. Подключилась к уцелевшим городским подсетям, стала состыковывать информацию в модель ситуации. В районе уничтожения скримера что-то было не так. Какие-то странные временные аномалии. Там что-то двигалось. Что-то способное преодолевать темпоральный барьер.

В одно мгновение левый БКП расщепил остатки жилого комплекса в километре от нас. Правый БКП выжег полкилометра дороги, грунта, канализаций и туннелей на несколько метров в глубину. Сработали реакции моего тета-слоя на внезапную угрозу жизни. Я начала чувствовать, что на меня ведётся охота. В поле восприятия то и дело появлялись темпоральные аномалии. По каждой уже наносился удар из БКП. Атака была такой плотной, что всего через минуту территория в передней полусфере горела. Грунт был расщеплён на глубину от пяти до двадцати метров. Поверх остатков технических туннелей и канализации валились обломки зданий. Где-то били фонтанчики воды. В довершение картины практически всё было в огне.

Кажется, я, наконец, столкнулась с неопределённой органической формой жизни, и судя по выбранной тета-слоем мощности систем поражения, та была крайне опасна.

– Дельта Лис! Дельта Лис! Доложите!

– Столкнулась с неизвестным противником.

– Наблюдаем странную картину разрушений! Что у вас произошло?

– БКП всё выжгло в передней полусфере.

– Ого! Лаборатория пострадала?

Я была уже близка к входу в подземный комплекс, когда сработали военные системы. Но теперь из-за огня зрительного контакта не было. После дополнительного просчёта информационной модели ситуации всё стало ясно.

– Первые три этажа лаборатории разрушены. Сверху плотный огонь.

– Сможете потушить?

– Могу создать вакуумный взрыв, но взрывной волной наверняка снесёт ещё пару этажей. Нужны техники. Я пока обеспечу периметр.

– До связи, дельта Лис.

Я кликнула скример, и отправила резервный БКП ему на сближение. Он одним мощным прыжком перескочил через меня и приземлился куда-то вглубь полыхающего пожара. За эти машины можно было не беспокоиться, их резерв прочности астрономически высок. Две оставшиеся машины отправились патрулировать выделенные сознанием зоны слева и справа по периметру лаборатории, не заходя в зону разрушения.

– Дельта Лис, охотник 2. Обнаружили девушку в критическом состоянии. Тело восстановили, но у неё сбои в гамма-дельта-эпсилон слоях.

– Выдвигаюсь вам навстречу! Ждите!

– Дельта Лис, охотник 3. Занял высотную позицию.

– Охотник 3, вас поняла, передаю системам наведения БКП ваши коды, развлекайтесь.

– Дельта Лис, охотник 1, скорее! Смотреть страшно!

– Охотник 1, уже бегу!

Я бежала, словно ветер, почти как в тот день, когда моей жизни угрожала опасность. Но сейчас я была наготове, вооружена, сильна, и даже бронирована. Тогда я была потерявшейся студенткой, я забыла абсолютно всё, чему тренировалась, была сконфужена и изранена. Сегодня же я знала, что делаю.

Положение охотников хорошо отсвечивало в модели ситуации. Не было времени бежать к входу в здание, и я на скорости влетела в окно, подобно тому как нас учили перепрыгивать через двухметровый барьер. Вместо мягкой амортизирующей ткани, по ту сторону были осколки прозрачных панелей и крошка со стен и потолка, но бронированный костюм смягчил удар, и я не почувствовала даже намёка на боль. Вскочив, вновь побежала к цели. Буквально через двадцать секунд я влетела в одну из лабораторий.

Излучатели сети всё ещё гнали психотронный сигнал, и дельта Син попала под удар. Связка эпсилон-дельта была повреждена. Гамма травмирована. Что-то выбило её из дельта, ранило и сделало уязвимой к воздействию.

-Скорее! Отойдите!

Я подбежала ближе и вошла в её поле. Прикрыла собой, отсекая прочие сигналы. Замкнула тела на себя, впечатывая матрицы энергоканалов, восстанавливая токи энергий. Конвульсии стихли. Вдруг я вспомнила с десяток заклинаний, которые могли помочь. Включила каналы силы. Начала закачивать конструкты, встраивая их в тела Син. Выловила её эпсилон-тело, сдвинула в координаты альфа-тела и соединила их в единую систему. Рассеяла сбой в алгоритмической модели, вкачала энергии и та, наконец, открыла глаза.

– Мне плохо!

– Вижу! Тише, тише…

– Кто ты?

– Не узнаёшь? Это я, Лис…

– Лис... та странная девочка…

– Да, ты помнишь, это хорошо!

– Кто эти люди?

– Эти гамма со мной, они нашли тебя и спасли.

– От чего? Почему всё такое вокруг…

– Прикрой дельту, Син, сейчас не время что-то чувствовать.

– Легко тебе говорить, Лис, легко!

– Тише, Син, закрывайся, активируй эпсилон, так надо!

– Хорошо, – теперь в её голосе звучала сталь.

Она хотела встать, но ноги не держали, а на попытки охотников ей помочь, она ответила строгим отказом. В итоге она села. Син была младше меня на год, она только достигла совершеннолетия. У неё были волосы цвета океанической глади, а кожа в лёгких блестящих чешуйках, играла аквамарином. Её одежда была вся истрёпана. Обе штанины были глубоко распороты ножом – работа охотников, оказывавших ей первую помощь. На биоткани повсюду виднелись дырки от осколков, обрамленные кровью. Судя по огромной прорехе в потолке и окровавленным глыбам, валявшимся вокруг, на неё обрушилась половина перекрытия.

– Что происходит?

– Смотри сама, – и я включила её в просчёт модели ситуации.

– Это что, розыгрыш?

– В смысле?

– Где мы?!

– В школе.

– Это не может быть школой. Это вообще не похоже на город, какой-то бардак.

– Всё, что осталось.

– Хватит, это совершенно несмешно!

– Син, тебе и по голове, вижу, досталось? Посмотри вокруг, посмотри на себя, какие могут быть шутки?

Син осмотрелась и снова переключилась на модель. Она молчала. Потом что-то тихо стала шептать. Я всё прекрасно слышала.

– Кажется, тут был цветочный сад, а тут жили лисги, а тут лифты… распределение авто на поверхности совпадает с трассами движения… связи нет… кампус разрушен… ещё этот гнетущий сигнал…

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

– Ты не шутишь.

Я смолчала.

– Дельта Лис, охотник 3, заметил нечто.

– Охотник 3, дельта Лис, что там?

– На орбите, кажется, что-то взрывается. И ещё там что-то сверкает от солнца. Большое.

– База, база, как слышите?! Дельта Лис! Что в космосе?

– Дельта Лис, база, станция Демон передаёт, что в системе открылись врата, и какой-то крейсер выжигает станции одну за другой.

– Пусть уходят с траектории!

– Они уже. Нам что делать?

– Дельта Том, ты там?

– Да.

– Что скажешь?

– Уходите оттуда. Включите прикрытие, маскировку, всё что есть.

– Тебя поняла.

Глава 26. Дары судьбы

Утром к нам вновь пришла Нэн, чтобы порадовать вкуснейшим завтраком. В этот раз мы пустили её внутрь нашей резиденции, и, лишь переступив порог, она ужаснулась обилию пыли и грязи, вбив себе в голову, что обязательно должна привести это место в надлежащий вид.

Элиза, кажется, была счастлива, посчитав, что теперь не придётся заниматься этим нудным делом самой. Впрочем, нам было бы некогда убираться, и я планировала поручить это кому-нибудь, если обитель окажется в моих руках, чтобы заняться исполнением воли своих повелителей, как я её понимала. Теперь, когда я контролировала голема, я могла включать определённых гостей в список желаемых. Эли добавил еще Альг, так что первой для меня стала кухарка.

Мысль, что я могу стать настоятельницей казалась такой глупой и ненастоящей. Шансы были такими призрачными, но, кажется, Альг был уверен, что всё получится. Каждый раз, когда он покидал меня, я ещё какое-то время могла чувствовать мир как бы через него. Словно от него остаётся след, и, глядя в этот след, я чувствую отголоски его восприятия.

И вот он видел причины к такому исходу, хотя самой мне это казалось какой-то плохой комедией, исполняемой бездарными артистами. Впрочем, даже бездарным артистам порой удаётся обмануть и рассмешить публику. Взять хотя бы наше представление, благодаря которому я так эффектно заняла своё место.

Я всё утро старалась отделаться от мрачных мыслей, переубедить собственное неверие, совершенно справедливо предполагая, что сложно осуществить то, во что и сам не веришь. И матушка Нэн оказалась очень кстати, она и на анстар не утихала, отчего я могла отвлечься.

Когда она увидела кухню, то пищала от восторга, утверждая, что это просто шедевр мысли: всё идеально продумано – по крайней мере, куда лучше, чем на действующей кухне, хоть эта и не такая большая. Её также поразили размеры и величие самого этого места.

Пока мы завтракали, она рассказывала о положении в обители: совещание учителей, видимо, длилось до самой ночи, по крайней мере, их вчера более никто не видел; ученики забросили свои послушания и, сбившись в группки, весь остаток дня что-то обсуждали; и не только ученики, среди прислуги тоже всё бурлило сплетнями.

– Ох и задала ты всем жару! – дополнила Нэн свой рассказ, – сколько живу, а не видывала подобного! Вспомнить хотя бы, как ты к нам пожаловала! Я ведь тогда тоже смотрела, конечно, не с учительской ложи, но всё видала собственными глазами. А теперь это! Не будет нам, похоже, спокойной жизни боле, но я не жалуюсь, я готова! Надеюсь, и эти пни образумятся! Ходили слухи, будто они считают, что ты никакая не Избранная! Не диво ли это? То, что каждому простому человеку понятно без слов, что у каждого в сердце отдаётся светом красоты, этим заумникам растолковывать надобно! Не волнуйся! Вся обитель за тебя! – её слова очень подбадривали.

Когда время близилось к полудню, и мы вышли навстречу судьбе, я воочию убедилась в правоте кухарки. Нас уже ждали ученики, их было, наверное, больше сотни. Каждый из них пришёл нас поддержать. Только завидев, они приветствовали меня, крича «Избранная». Именно тогда я впервые поняла, что такое признание. Ни формальный статус, данный мне настоятелем, ни уважительное и опасливое отношение товарищей, ни некоторые привилегии, дарованные мне, не делали меня избранной. Именно вера этих людей в меня, устремлённая из сердец, позволила мне действительно почувствовать себя Избранной, вместе с ответственностью за каждого из них.

Все уже собрались в амфитеатре. Настоятель и несколько учителей стояли на орхестре, все остальные занимали трибуны. Был с настоятелем и кто-то незнакомый.

Когда я приблизилась – удивлению моему не было предела. То была дева, самая прекрасная из всех, что я когда-либо видела. Её кожа – редкий дар судьбы и признак древней крови – подобная перламутру, сияла на полуденном солнце, поражая воображение тех, кто её видел, и была прекраснее любого драгоценного металла. Прекраснее любой ткани и одежды – она могла ходить обнажённой, и только глупец сказал бы, что она не имеет на это право!

Волосы её были подобны миниатюрной грозе, особенно теперь, когда ветер растрепал их, и многие вились в стороны в его порывистых ласках. Они были всевозможных оттенков серого: от тёмных, грозовых, до светлых, практически белых, словно пасмурное небо.

Её глаза были самым удивительным, что я видела у людей и даже превосходили её необычную кожу: они переливались, меняя цвета, плавно, словно лениво, хорошо очерченными причудливой формы пятнами. Многообразием они были подобны радуге, а яркостью и контрастом – сравнимы с теми изображениями, что я видела в загадочной книге из библиотеки Лазаруса.

Взгляд у неё был светлый и лёгкий, но полный чего-то потаённого, словно она желала чего-то от тебя каждый миг, и ждала, терпеливо, зная, что получит своё. У неё был миниатюрный и слегка курносый нос, дерзкая линия пухленьких губ и острый подбородок. Её брови были иссиня-чёрными, а вот ресницы светло-серыми.

При взгляде на неё у меня начало бешено биться сердце, а поутихшее последние дни преследовавшее меня желание снова разгоралось, смущая меня – ведь я знала по её глазам, она всё это чувствует. В ответ дева загадочно улыбалась.

В руках она держала богато украшенную подушечку цвета крови, с возложенными на неё ключом из драгоценного металла, с огромным самоцветом, а также шедшей к ключу дорогой цепочкой.

Я понятия не имела, что всё это значит, и что намерен делать настоятель. Когда кого-то приносили в жертву, тоже собирались все ученики и все преподаватели. Впрочем, я не видела, чтобы кто-то теперь преграждал мне путь из амфитеатра, да и на подушке был всё же ключ, а не кинжал. Это немного обнадёживало, но мне всё равно было тяжело унять дрожь, хоть я и училась держать себя со времён моего первого выступления.

Настоятель попросил меня преклонить колени. Я подчинилась.

«Передаю тебе власть над этим Миром, – громогласно начал старик Рохим. – Вот ценное, что принадлежит мне: ключ от каждой двери, от каждого сердца, от каждого разума в этом месте – дарую его тебе.

Вот самое ценное, что не принадлежит мне: дочь моя, Душа Обители, Разум миров – следует за тобой в собственной Воле, теперь она твоя дочь.

Отныне ты хранитель сего места, его владыка и его судьба. Нарекаю тебя настоятелем. Коли душа твоя чиста, восстань и прими Власть».

С последними словами он надел на меня цепочку с ключом. И меня словно по голове ударили! Ключ подавлял, подобный тысячам тысяч голосов, обрушившихся на меня в одночасье. Казалось, мир померк, а я перестала что-либо воспринимать. Моё восприятие было переполнено бурей сигналов.

И тут во мне проявился Альг. «Хитро» – так он оценил подарок настоятеля. И, унимая шторм, вернул мне способность осознавать происходящее.

Казалось, всё с замиранием смотрели на меня. И я, наконец, поднялась.

– Я принимаю ваши дары. – Мне показалось, что Рохим облегчённо вздохнул.

Я смотрела вокруг, а мир словно плавился. Люди казались тенями, и только дева древней крови теперь преобразилась и стала ещё чудеснее. Я видела нечто значительное, существо, обладающее могуществом. Оно также изучало меня. Альг начал общаться с ним, казалось, они прекрасно друг друга понимают. Я же не понимала ровным счётом ничего.

Мгновением позже собственными мыслями в голове звучало знание: «Ну, всё, снимай ключ, а то головушку перетрудишь». По насмешливой интонации я поняла, что это мысль Альга.

С огромным трудом, словно во сне, я сняла с себя цепочку. Дева подошла ближе, и подставила подушечку. Я оставила ключ её заботам. И, наконец, смогла вздохнуть свободно.

– Моё послание будет кратким. В ближайшие дни каждому ученику, который может считаться взрослым, следует явиться к старому корпусу, дабы мы оценили достоинства вашего характера и смогли определиться с тем, кого первыми начнём обучать древним искусствам. Каждое утро я ожидаю видеть двадцать учеников у своих дверей. Порядок позволяю определять вам самим, рассчитывая на вашу мудрость и способность к организации. Первых из вас жду завтра же!

Тем же, кто останется, повелеваю, как и прежде, прилагать усилия к учёбе, послушанию и каждодневному взращиванию в себе силы Красоты. Вскоре каждому из нас она понадобится.

Наставник Рохим, прошу вас возглавить преподавательский состав и пересмотреть сложившуюся систему в пользу изучения текстов из закрытой части библиотеки.

На этом всё.

Я отпустила всех, и мы с Эли и нашим новым приобретением: во всем прекрасной девой отправились к себе. Звали её Дарра.

Глава 27. Дарра

К её взгляду было сложно привыкнуть. Своим вниманием она словно подсвечивала в тебе всё, шаг за шагом, не оставляя никакой тайны. Будто ты лист, направленный против света – весь прозрачен и доступен для изучения. Но с её стороны это казалось столь лёгким, подобным ласке, действием, что не находилось ни единого возражения.

Мы шли в молчании, Элиза лишь иногда красноречиво поглядывала на меня, но не более. Я и сама не понимала, что теперь будет.

Когда мы подошли к границе заброшенного сада, девушка вдруг сбросила своё белое одеяние. Поймав её кожу, лучи звезды заискрились так, что я невольно прищурилась. Мы с подругой застыли, ошеломлённые. Без одежды она была ещё прекраснее, словно одна из богинь близнецов.

– Я думаю, это вполне в вашем духе? – спросила она. – Всегда мечтала гулять голышом! Касаться ступнями травы, валяться во мхе, тереться о кору деревьев, подобно диким оленям! Вся прежняя жизнь кажется теперь заточением, так отчаянно мне не хватало свободы. Думаю, вы, как никто другой, понимаете меня в этом.

Элиза внезапно рассмеялась, и начала расстёгивать своё платье:

– Я вдруг вспомнила, какими мы были ещё совсем недавно! Пугливыми, робкими, наивным! Невинными детьми природы, дикими кошками пустынь! Или, скорее, нашего сада – она улыбалась.

– Обе вы правы! Не хочу терять свободу, не хочу быть заложницей своего статуса и роли! – и я тоже принялась стаскивать с себя одежду.

– Когда-то жизнь была более лёгкой, – начала Дарра, – когда-то не было запретов, рождённых противоречивыми верованиями людей, их страхами и капризами. Обнажённое тело почиталось, ведь это одно из самых величественных творений природы. Истинное совершенство в форме, подобное абсолюту.

Тела людей того времени были пропитаны совершенством. Посмотрите на меня, я лишь блёклый след былой красоты. И тогда всё очень легко относились к тому, чтобы быть свободными от одежды, и от ограничений – они были свободны в мыслях от всего того, с чем каждый теперь вынужден жить. Любой мог бы предаться желанию и, не останавливаясь на этом, двигаться дальше. Пока людское невежество не связало намертво удовольствия и грязь, порождённую всё тем же невежеством. И не начало бороться с обоими этими, столь разными, понятиями.

Теперь всему плотскому придают столько значимости, столько важности! Столько страха и жадности рождается в людских сердцах! Что любая свобода подобного рода привлекает излишне много внимания. Способы мышления, созданные в эпоху упадка, до сих пор живы в людях. Им уже многие тысячи лет, а они всё ещё довлеют над всеми нами. И всё это время я задыхаюсь, меня душит и давит то, что родилось из невежества.

Мирра сказала, что лишь тебе под силу уничтожить это, – она обращалась ко мне. – Ты создана для уничтожения, идеальна для подобного, и смогла бы избавить мир от грязи. Я буду служить тебе, пока не заслужу право просить о подобной услуге. Мирра также сказала, что с тобой в мою жизнь придёт удовольствие, а с тобой, – она перевела взгляд на Элизу – радость.

Её слова были столь неожиданны, что я растерялась и не знала, что ответить. Зато Элизу ничуть не смутило такое признание, и она тут же спросила:

– А кто такая Мирра?

Дева посмотрела на меня, кажется, считая, что отвечать должна я.

– Думаю, это Дарра, только словно где-то ещё, а ключ и есть ключ к этому – и я стала рассказывать о том, что происходило со мной, когда Рохим надел на меня цепочку.

Лишь я закончила, как Дарра предложила Эли самой попробовать и достала ключ из небольшого кожаного мешочка, который висел у неё на руке.

– Он несвязан с должностью хранителя напрямую, – пояснила она, – это артефакт, а не символ власти. Его может использовать любой. Разумеется, из тех, кто выдержит подобное.

Когда Эли надела ключ, то сначала чуть не упала, но я успела её подхватить, а вскоре, она только и смогла простонать, что с неё хватит. Дарра помогла ей освободиться от ключа. Выглядела подруга помято.

– Ого! – воскликнула она, продышавшись и успокоившись, – я многое поняла из сегодняшнего утра! Почему ты застыла столбом, когда надо было всего-то и встать и почему так странно смотрела на Дарру. Но как же это было тяжело! Словно я полдня в поле пахала! Впрочем, откуда мне знать, может быть, в поле значительно легче!

И мы рассмеялись. Дарра спрятала артефакт обратно в мешочек. Собрав одежду, мы, наконец, продолжали путь – но пошли не к корпусу. Решили сначала показать Дарре всю ту территорию, которую успели исследовать.

Наши угодья ей очень понравились! Она даже попробовала потереться о кору одного гигантского дуба, росшего здесь, наверное, более тысячи лет. Смеясь, она сказала, что это сомнительное удовольствие для её нежной кожи, но как она рада тому, что, наконец, может делать всё, что пожелает!

Она непринуждённо болтала обо всём на свете. Немного рассказала о себе и о том, как жила. Она была оракулом при церкви, и именно на её прорицаниях основывалось долгосрочное благополучие обители. Потом голосом в наших головах проявился Альг, а Дарра, ничуть не испугавшись и ни капельки не смутившись подобного, с радостью поддерживала и с ним беседу.

Постепенно мы перешли к обсуждению более серьёзных вещей: о предстоящей войне, об изменениях, требующихся школе, об окружающем мире и силах, способных сыграть свою роль в будущих событиях.

Красавица слушала нас со всем вниманием, а потом говорила, что думает по тому или иному поводу Мирра. Альг тоже вставлял свои ремарки, правда, он предпочитал, чтобы думали мы, считая, что именно с этим у нас главная проблема, которую первостепенно предстоит решить неустанными тренировками.

Мы загулялись до позднего вечера, Альг нас давно оставил, а мы, в какой-то момент, выйдя к пруду, распластались в траве. Выгнали нас темнота с наступающей грозой, да и очень уж нам хотелось показать Дарре нашу королевскую ванну!

Ванна без труда вместила нас троих, и мы с Элизой вдоволь налюбовались красотой нашей новой подруги играющей нежностью в мягком свете камина. Попутно решили, что она останется жить здесь. Не вызывало сомнений, что она согласится. Дарра уже решила помочь нам с отбором учеников, на которых стоит тратить усилия, да и возвращаться в место, которое было её узилищем, явно не желала.

Было уже совсем поздно, когда мы отправились спать. Впереди нас ждал непростой день: я ведь даже не знала, как нам стоит действовать, и чего мы хотим добиться. Приходилось опять надеяться, что Альг поможет. И меня такая собственная несамостоятельность уже начинала раздражать.

В итоге мы развалились на нашей поистине гигантской кровати, под стать той ванне, что принимали – и кто только жил раньше в подобных комнатах? Я как-то и не задумывалась. Обняли друг друга – я уже чувствовала Эли как себя, а теперь к нам добавилась Дарра, которую только предстояло узнать – и спокойно потонули в мире снов.

Глава 28. Зарождение ветра

Стоило мне стать настоятельницей, как события завертелись вокруг меня безумным хороводом, словно я ритуальный костёр в самую тёмную ночь зимы. На меня обрушилась настоящая лавина хозяйственных вопросов. Откуда взять денег на закупку еды, и чем кормить послушников; что делать с подтопляемым корпусом младших учеников, и нужно ли обновлять другие здания, а если да, то откуда взять для этого ресурсы; как увеличить число верующих и какие мероприятия следует запланировать на год в ближайших городах и сёлах.

От обилия проблем и вопросов мне начало казаться, что это все устроили учителя, недовольные случившимся изменениями: специально науськивают прислугу, чтобы та шла ко мне по самому незначительному делу. Впрочем, справедливости ради, стоит заметить, что я действительно не умела руководить, и даже близко не представляла, что это так сложно. Стоило быть предусмотрительнее, просчитать, спросить совета, но я, по уже сложившейся недоброй традиции, всё делала по наитию и случаю, совершенно не думая, что произойдёт дальше. Отчасти, у меня было оправдание. Когда чувствуешь, что в будущем всё уже получилось, тяжело заставить себя сделать больше, чем требуется, даже если сама не веришь в результат.

Пока я училась справляться со своими обязанностями, неоценимую помощь мне оказывала Дарра. Вот уж кто точно понимал, как всё должно быть в аббатстве! Она от и до знала подноготную жизнь этого места. У кого из сочувствующих окрестных лордов можно попросить денег, какие из собранных подношений следует продать, и как это сделать, чтобы никто не узнал. По случаю каких церковных праздников требуется устроить шествия, а какие отмечают ярмаркой и карнавалом. Где взять новую прислугу или найти людей для временной работы.

Я ещё очень мало знала Дарру, но теперь мне казалось, что та всю жизнь прожила в обители, посвятив себя без остатка благополучию этого места. И если бы не она, пришлось, наверное, умолять Рохима помочь со всеми этими вопросами, ведь теперь от моих действий зависело, лягут ли послушники спать сытыми.

Помимо Дарры мне очень помогла Нэнна, забрав на себя ту часть вопросов, которая касается готовки, уборки и стирки. И вот, спустя почти неделю, жизнь этого святого места вновь удалось наладить. За это время даже наш особняк успели привести в должный вид – спасибо матушке.

Наконец, у меня появилось время, чтобы заняться послушниками. В первый день ничего не получилось. Нас каждый анстар что-то отвлекало. Зато я нашла свой браслет, который Альг снял с меня прежде, чем впервые уложить в заклинательную машину – кажется, она могла его испортить. И теперь мы вновь объявили сбор, а на следующее утро у наших дверей оказалось двадцать учеников. Двадцать человек это действительно много, и мы не каждый день успевали отсмотреть столько.

Через несколько дней мы пришли к устойчивому процессу, позволявшему нам отсеять тех, кто не был готов к обучению. Сначала мы вели ученика сквозь заклинательный покой к небольшой комнате с машиной. Уже здесь можно было многое сказать о его храбрости, ведь даже Элиза была напугана, впервые вступив в эти стены. Если ученику удавалось удержать свой страх и пройти дальше, мы клали его внутрь машины. Я или Элиза ложились во вторую камеру, после чего поначалу я призывала Альга. Он учил нас работе, которая, казалась, непохожа ни на что из того, чем мы занимались.

Прежде всего, следовало удобно лечь, расслабиться и закрыть глаза. А вот потом начиналось! Машина словно позволяла воспринимать то, что происходит в соседней камере, причём в таких деталях, что, иногда, можно было даже прочесть чужие мысли. Многое можно было сказать и о самом человеке – что он из себя представляет.

Некоторые казались совершенно пустыми, словно, кроме тела, в нём ничего и нет, и вот, всё, чем занимается такой человек, связано со службой этому телу: он ел, спал, испражнялся – но больше его ничего и не заботило. Мне было сложно представить, как такое возможно, как можно жить, не мечтая, не думая, как можно существовать без поиска ответов на собственные вопросы. Мне казалось, что в обители я научилась именно Жить, вопреки всему, что со мной происходило. Но для таких людей жизнь была совсем другим понятием. Альг иногда называл их «первые» или как-то вроде «халфа» или «хальеф» – порой сложно было разобрать его мысли – и говорил, что для чего-то серьёзного они непригодны.

Были и «вторые» – у них ценности было на донышке. Альг называл их заготовками, они ещё не имели никакой формы, но основа уже была. С ними нужно было слишком долго возиться, оттого он их тоже забраковывал. А я училась, училась определять, различать и понимать его решения. И Элиза училась вместе со мной, подменяя меня, когда я уставала.

Мы в основном брали «третьих», но однажды нам попался «четвёртый». Он явился к нам, в числе прочих учеников обнажённым. Другие смотрели на него, словно на дикаря, но для нас с Эли это стало знаком, что он почувствовал закон места, то, что сами того не понимая, мы придали дикому саду. А кроме того, в отличие от прочих, чтобы одеться он получил в своё распоряжение костюм из хранилища голема. Звали его Вирегил.

Когда он шёл сквозь заклинательные покои, то и виду не подал, что ему страшно. И хотя в машине мы узнали подлинные его чувства, всё-таки он произвёл на нас впечатление. Впрочем, конечно, не на Альга, который считал, что ценности в нём всё ещё слишком мало, хотя нам с Эли казалось, что там её сверх всяких краёв. Но у моего невидимого друга были свои критерии оценки.

После машины, вне зависимости от нашего с Эли решения, с кандидатом разговаривала Дарра, она же и определяла его будущее место. Да, вот так, ни мнение настоятельницы, ни Альга, ни нашей принцессы Дара не учитывала. Наша новая подруга указывала нам на те тонкие взаимосвязи, которые мы не могли просчитать. Некоторые из отбракованных нами учеников в определённый момент должны были сыграть свою ключевую роль. Кто-то идеально подходил в качестве прислуги. Кого-то она видела как любовников и любовниц – желание вновь вернулось ко мне, и подруга прекрасно знала, что с этим делать.

Именно Дарра наполнила наш особняк жизнью, радостью и смехом.

Глава 29. Когда ветер усиливается

В этот день я ухаживала за Даррой. Её лунные дни проходили очень болезненно. Она вся горела, и я отирала её лоб полотенцем, смоченным в колодезной воде. Держала за руку, пока та сжимала мои пальцы, что было сил, содрогаясь от боли. Мне было её так жаль. Тяжело видеть столь красивое лицо преисполненным страдания, лицо, привычное к улыбке. Своим смехом Дарра всегда оглашала новый чудесный день, она радовалась, как не умел никто и никогда в моей жизни. Вопреки этим изматывающим, болезненным мукам, неизбежно приходившим каждый лунный месяц. Или, быть может, благодаря им, она так ценила лёгкость и радость, любила чувствовать себя беззаботно.

У Эли тоже уже шли её дни, а вот мои запаздывали. С тех пор как мы стали жить вместе в отдельно стоящем корпусе, нашем особняке, женские дни у нас начали совпадать, словно богиням близнецам было угодно породнить нас ещё больше. И теперь меня очень беспокоила та задержка, что наметилась у меня с моими подругами.

Переживала я не просто так. Всё началось с Дарры. Она не унималась, пока я не призналась ей во всех деталях о своих проблемах с желанием. И с тех пор у неё родился план, который та начала воплощать с настоящим рвением. Казалось, проще остановить повозку на скаку, чем её.

Она отбирала тех, кто, по её мнению, подходил в качестве любовников. Узнала я об этом не сразу. У Дарры, загадочного оракула, связанного с невероятным существом, было много способов не говорить всей правды. Иногда она настаивала на том, чтобы кто-то из послушников, который не подходил нам для обучения, всё-таки оставался жить здесь же. Для уборки, помощи на кухне или другого служения, кто знал в те, первые дни, что она имела в виду.

Однажды ночью она убедила меня наведаться с ней к двум из таких ребят. Она умела убеждать, зная, за какие струны дёргать, на что надавить, и я училась у неё. Меня убедить было проще простого, я и так места себе не находила. Сложнее было с теми, на кого падали наши хищные взоры.

Мужчины и женщины в обители жили раздельно. Любое проявление чувств между послушниками строго запрещалось. По установленным законам, за нарушение, зашедшее слишком далеко, могли высечь и изгнать, могли даже убить. Это останавливало каждого из нас.

И вот, теперь, надевая маски, мы, являлись обнажёнными, в покои оставленных в особняке послушников. Тех, кто возражал, мы спрашивали, как смеют они противиться нашей красоте, отрицать её. И это срабатывало, Дарра не могла ошибиться. Впрочем, почти никто не возражал. На нашей стороне была молодость, красота, желание. Да и нас сложно было не узнать. А противиться нашей воле, решился бы далеко не каждый.

Так, ночные часы пролетали в беззаботных играх и ласках. А с утра над нами отрывалась Элиза, заставляя заниматься с ней упражнениями для крепости здоровья. Она не участвовала в наших забавах, ища для себя единство души, а не тела, отчего предательски хорошо высыпалась и совершенно не считала наши похождения уважительной причиной для пропуска тренировок. Если бы её только не поддержал Альг, мы смогли нежиться в кроватях до полудня.

Но не сами наши похождения были причиной для моего беспокойства. Мать научила каждую из своих дочерей, как сдержать тело от бремени новой жизни. Шутка ли, семь девчонок в семье, если бы каждая из нас нагуляла себе ребёнка, жить было просто не на что. Оттого я знала, что если взять шерстяную ватку, макнуть её в лунное молоко, то такое нехитрое средство предохранит от нежелательных последствий. Чем мы и пользовались, попутно, научив этому и других девушек.

В тот день была ужасная буря. Ветер клонил деревья к земле, молнии сверкали одна за другой, а гром не утихал и на анстар. Теперь мы спали по своим комнатам. Огромной кровати, которой сначала пользовались, пусть и очень удобной, всё-таки каждая из нас, предпочла уединение и собственное пространство. И вот, я только с трудом уснула у себя и показалось мне, что вижу сон. В этом сне ко мне зашёл человек в маске, одетый в плащ, скрывающий его очертания. Он овладел моим телом, я же не могла даже пошевелиться. Он словно проник ко мне в душу, в мысли, в каждый уголок моего естества, и негде было спрятаться от него. Он обладал мной, и я отдалась этому вся без остатка, словно не было больше меня, не было больше мира вокруг, всё слилось в точку, в единственный момент, растянувшийся на столетия блаженства.

Забавно, утром я ничего даже не вспомнила, лишь спустя время, что-то случайно натолкнуло мои мысли на это. И я подобно кораблю, влетевшему на риф, вдруг вспомнила всё, каждую мелочь, каждое мгновение, каждое ощущение. Даже разбила глиняную тарелку – так сильно затряслись руки.

И с тех пор я ждала. Но лунные дни так и не наступали.

Мои размышления прервала Дарра, казалось, она еле говорит:

– Избранная… я столько тебя ждала… ждала, когда ты придёшь… освободишь меня… спасёшь… смешно… ведь сначала мне пришлось тебя спасать… убеждать настоятеля… спорить с учителями… я знала, что ты того стоишь… стоишь риска… риск был так велик... только ключ... заставил поверить... прости... ты смогла

Казалось, она бредит – она даже не разомкнула век и так ничего более не сказала. Я поцеловала её в щеку, поблагодарив за всё. Спи крепко, подруга, я рядом, я всегда буду с тобой.

Король 10. Внезапный сюрприз

– Как всё прошло, милорд?

Азрэль встретила меня в прекрасно сшитом бархатном наряде, не слишком пышном, не слишком скромном – то, что надо. И тёмно-синий ей очень шёл, она выглядела великолепно.

– Знаешь, дева, я надеюсь, что где-то всё-таки существуют те мифические единороги, благородные и похожие на лошадей. Потому что есть у меня подозрение, что этих я однажды полностью уничтожу.

– Неужели настолько плохо?

– Ну, подойди-ка поближе, надо кое-что опять сделать. Стой, не вертись.

Пришлось подключать её ко всем защитным системам Азрин, поскольку, своевольные единороги вполне могли умыкнуть чужое силой. Они как-то не всегда задумывались о последствиях, обычно являя собой венец эволюции. Это сделало их несколько предсказуемо неаккуратными.

– В общем, эти однорогие захотели тебя взамен за помощь.

– И вы отказали? Но почему? Моя жизнь ничего не стоит, я готова расстаться с ней, лишь бы коты избавились от этой напасти!

– Не говори глупостей. С каждой новой глупостью, что я от тебя слышу, твой коридор судьбы сужается: на роль советницы ты не подходишь, учёная из тебя никакая. Смотри, так и до постели недалёко, – я уже откровенно потешался над её страхами. – Так вот, во-первых, не тебе решать, если уже забыла, напомню, ты принадлежишь мне. Во-вторых, это было бы непросто расставание с жизнью, а запредельно мучительное и долгое расставание с оной. В-третьих, это ещё не значило бы, что проблема решена – никогда не доверяй единорогам, дева. В-четвёртых, они мне досадить хотят, а это слишком дорогое удовольствие, не заслужили. Ну, всё, у демонов Литирсонтир появился новый вариант путешествия домой, кошечка по имени Азрэль, надо будет им передать.

– Что вы сделали?

– Подключил остальные защитные подсистемы замка. Думаю, теперь единорогам ты окажешься не по зубам. А то, что они попробуют причинить тебе вред, я не сомневаюсь.

– Моя жизнь… – грустно заметила Азрэль.

– Ну что, ты готова к небольшой прогулке?

– Конечно! Разве не видите, как я старалась, это платье было не так-то легко достать, как вы описали. Вроде подойди к слуге, и всё появится волшебным образом. Как же! Эти мужланы ничего не смыслят в платьях, они отвели меня в комнату для прислуги и пытались всучить какие-то обноски, решили, что я не пойми кто! Пришлось топать к советнику, он-то уж точно разбирается в моде, и умеет угадывать желания! Замечательный мистер Наг.

– Хах, ну а что насчёт остального?

– Ну, я наплела ему всякого разного, очень много, на самом деле, такое вдохновение нашло! И он сразу поверил, и понял, что я тут вовсе у вас ни за какую не игрушку. А насчёт комнаты обещал что-нибудь подыскать к вечеру. Так что вот, я со всем справилась!

Какая наивная дева, надеюсь, она всё-таки на что-нибудь сгодится.

– Молодец, продолжай в том же духе! А сейчас, мы воспользуемся одной очень диковинной штукой: лифтом.

– Тоже мне диковинка, не держите меня за деревенщину! Я каталась на лифтах!

– Ого, и где же это?

– Ну, мы как-то были на одной звезде, вернее, её почему-то звали звезда, хотя это обычный и непримечательный мир. Там коты странствовали, когда искали себе дом. И вот среди одной из пустынь, стояла странная башня, совершенно заброшенная, и были в ней только лифты. Коты какое-то время встали там лагерем, чтобы её обыскать. Ну я и напросилась с отцом покататься.

– Хорошо, значит, за свои двадцать с хвостиком сознательных лет ты всё-таки успела что-то повидать. Похвально. А говорила, что жизнь у тебя только что-то отбирала.

– Ну, сто тридцать три года-то она у меня отобрала!

– Это как сказать, скорее, она тебе их сохранила. Ты же не состарилась – ну, в твоём случае, не повзрослела – ни на день. Неплохое такое сохранение. Вполне может быть, что для нашей встречи.

– Вы что, верите в судьбу?

– Нет, но вот в связи – да.

– Связи?

– Да. Когда существа взаимодействуют, может возникнуть связь, та или иная. Некоторые связи, правда, далеко не всегда, могут тянуться даже сквозь миры.

– Познавательно. Так что, у нас с вами связь?

– Посмотрим, не забивай себе этим голову.

– И чем же мне её тогда забивать?

– Да, надо будет придумать: кошачьи глупости пора перерасти, до моих глупостей ты ещё не дозрела. Может быть, посоветуешься с Геором, раз вы так хорошо теперь друг друга понимаете?

– Может и посоветуюсь.

Азрэль, кажется, ещё немного дулась на то, что стала моей собственностью. Что, впрочем, неудивительно для любого разумного существа, попавшего в такой переплёт. Тем временем мы уже ехали в лифте, прекрасном, чёрном, выточенном из цельного камня. На самом деле, конечно, материализованном в подобной форме. Когда-то давно, и почти в другой жизни, я поднимался на таком же лифте в покои королевы, Демона, завладевшего замком. Сколько времени и миров осталось позади.

Выйдя на одном из этажей, мы направились к небольшой аномалии. Это могло быть что угодно. Но выглядело интересно. Даже чересчур интересно и немного знакомо, но я не мог понять, что мне это напоминает своим фоном. Азрэль постоянно что-то спрашивала, уточняла. Её вопросы были то наводящими, то совсем общими и непонятно как относившимися к предыдущей и последующей дискуссии. Она перестала волноваться из-за ночи, посчитав, что с советником всё улажено. Да и в целом расслабилась. Кажется, я смог заинтересовать её новой жизнью, которая перед ней открывается. Хотел бы я знать, стоит ли она усилий, и станет ли она кем-то значительным, в моей жизни. Всё указывало на то, что риск оправдан.

Мы остановились у одной из дверей, ведущих в очередную комнату. Я даже не знал, большая она или маленькая. В замке было слишком много комнат, чтобы помнить их все, а модель, развёрнутая в моём сознании, в этом месте была засвечена тем странным фоном, который я обнаружил, ища сквозь Азрин нечто, что могло быть связано с проклятием.

Дверь отворилась. Перед нами лежала совсем скромная коморка, в былые времена она могла служить для швабр, а в последующие для каких-нибудь техногенных аппаратов вроде пылесоса или дрона-уборщика. Однако здесь стояла статуя, накрытая тканью, чтобы уберечь творение от пыли – вездесущего попутчика материализации.

Что ж, интересно, кто и зачем поставил сюда статую, ещё и со столь странным фоном. Когда я снял покрывало, меня ждало немалое удивление. Статуя Королевы – та самая статуя. Я даже мог невольно отпрянуть, однако, отсеял эту наводку, но всё же сильно ускорился. Я остро чувствовал нетерпение Азрэль позади меня. Чувствовал множество сознаний вокруг. Информационные каналы, гроздями висящие в пределах восприятия, портал, в этаже от нас и, конечно же, саму статую.

– Что там, что там?

– Здесь статуя, которой не должно быть. Когда-то она наделала немало шума, и была причиной многих проблем.

– Что в ней такого особенного? Статуя как статуя.

– О, в ней есть кое-что особенное. Она создана в жерле звезды Алатин-Тал-Алатин-Амин – второй звезды замка, так сказать, его теневой стороне. Я лично уничтожил эту статую много лет назад.

– Так вы уничтожите её снова?

– Нет… в этот раз у меня есть идея лучше.

Я вызвал слуг, и приказал отнести статую в подвалы, к главной кузне замка. Меня давно подмывало попробовать кое-что. Каждый раз я возвращался к этой мысли снова и снова, восстанавливаясь после долгой борьбы с демоном. Но тогда это было запретной темой. Теперь же… кто знает, каково оно теперь.

Всё дело было в том, что тогда ожили статуи. Камень превратился в некоторое подобие органики. В нём шли процессы, чувствовалась жизнь, появилась моторика. Во всяком случае, так казалось. И чем выше мы поднимались, тем более живые, подвижные и разумные статуи нам попадались. А во главе всех стояла королева, образец ловкости, хитрости, силы и разума.

Пришло время проверить теорию, которую я просчитывал, взаимодействуя с Азрин. Теорию, которая должна была позволить мне оживить камень. И не было лучше шанса проверить её, чем попавшаяся, казалось, совершенно случайно, статуя королевы.

Воительница 10. Крейсер

– У тебя связь работает, – Син констатировала, в свойственной ей манере.

– Общие частоты забиты. Но это кое-что особенное.

– И машины у тебя ничего.

– БКП. Скример.

– Я не могу включить сеть, чтобы посмотреть, – раздосадовано сказала Син, – там этот сигнал…

– Психотронное воздействие.

– Да откуда ты всё это знаешь? – Дельта-слой Син аж вскипел от всплеска и включился.

Времени не хватало, я перевела внимание с Син на машины. Включила режим незаметности. Переключила на защиту. Подводила к школе.

– Со мной что-то не так, – констатировала Син.

– Охотник 3, отходи к базе.

– Принято.

– Охотник 1, охотник 2, включайте маскировку. Син, ты сможешь идти?

– Она не сможет, ей надо в медлаб, сухожилие перебило. Унигель их не сращивает.

– Сможете её нести?

– Да, только девушка на плече – плохая маскировка.

– …со мной по-прежнему что-то не так.

– Син, соберись, нам надо двигаться.

– Я капризничаю! Что-то не так, я же не ребёнок! Что с моим сознанием?

– Не знаю, ты в плохом состоянии была. Травмы от гаммы до эпсилон.

– Как такое возможно?

– Син, соберись, сейчас гамма тебе поднимет, не вздумай капризничать!

– Что, вообще, происходит?

– Поднимайте её.

Один из охотников, кажется, первый, уже невидимый, легко поднял миниатюрную Син, и взвалил себе на плечо. От этого его маскировка начала сбоить и расходилась рябью всполохов из места, где талия девушки касалась его плеча.

– Ну да, теперь я какая-то кукла, – констатировала Син.

– Идём! – я упорно её игнорировала.

У моего костюма не было маскировки, так что я шла так. Один из охотников совершенно не считывался, и я не знала, далеко ли он. Второй немного рябил. Занимательно парила по коридорам Син, так сказать, спиной вперёд. У выхода уже ждала техника судя по царящим вокруг эффектам.

БКП формировали дуги невидимости, покрывая пласты пространства пеленой маскировки, образуя своеобразный зонтик. Врезаясь в здание школы, дуга импульсами выбивала стену из восприятия. Смотрелось сюрреалистично.

Мы двигались медленнее, чем хотелось. Высокие степени защиты БКП сильно снижали их мобильность. Зато координировать эти три машинных тела стало проще простого, как двигать пальцами на одной руке, даже не столько думаешь, сколько делаешь, никакой концентрации.

А вот скример я близко не подпускала, мне не нравилась их особенность взрываться при уничтожении. В нескольких симуляциях я провалилась из-за этого. Это было больно, и я запомнила.

– Как думаете, чей это крейсер на орбите? – раздался звук откуда-то справа, из абсолютной пустоты.

– Это корабль федерации, который прилетел нас спасти, – заверила Син. Кажется, с ней всё-таки что-то было не так и мне не удалось рассеять все сбои в поведенческой модели.

– Ага, и поэтому он начал уничтожать станции.

– Это всё программный сбой, обычная ошибка.

– Слишком много ошибок для нескольких дней.

– Я к чему, – опять голос из пустоты, – может какая-то космическая война?

– Надеюсь, что нет… это… страшно.

– Откуда ты знаешь, Лис, а? Всё это, – Син парила впереди, и теперь могла смотреть мне в глаза.

– Я же писала гамму, помнишь как? В эмуляторе, много лет.

– Лет?! – это уже был настоящий возглас из пустоты, в унисон с присвистом откуда-то рядом с парящей Син.

– А вы, дельта, очень целеустремлённые. Я всего три раза работал в эмуляторе. Мне не повезло, все три раза погиб. Это, надо сказать, крайне больно.

– Это правда больно, Лис?

– Это как по-настоящему, Син. Стойте, что-то не так!

Син зависла в воздухе.

– Что случилось?

Хороший вопрос. Что-то шло не так. В системе, в моделях, в восприятии. Микроизменения. Они о чём-то свидетельствовали, о чём-то грядущем. Что…

– Длт Лс… б..а.. к...

– Связь! Мы её потеряли.

– Это крейсер, я поняла! Излучение, снимайте броню! Немедленно! Всё! Всё металлическое!

Первый охотник быстро и не вполне вежливо спустил Син на землю, и появился, срывая с себя машину. Второй охотник появился недалеко впереди. Я сама бросилась раздеваться. Эти сплавы брони содержали металл, он хорошо и эффектно выгорал под излучением. Рада, что вырастила себе одежду, и не придётся повторять недавних подвигов. Вокруг уже всё взрывалось. То, к чему я успела присосаться своим сознанием, одно за другим исчезало, все интерфейсы сгорали, все машины, АИ. Город заполнила череда взрывов и вспышек. Скример взорвался, принеся с собой пылевую бурю. Со стороны лагеря тоже постоянно доносились взрывы. Одно радовало, психотронная защита больше не нужна. Ретрансляторы сети, которые образовывали наводку, тоже сгорели. Правда, это означало, что и сама сеть пропала вместе с ними, оставив нас без баз знаний, прямого доступа к любой информации, возможностей ментального контакта на огромном расстоянии.

– Чтоб этот крейсер! Он полпланеты спалит сейчас! – я очень разозлилась.

– БКП выдержат?!

– Нет, недолго! Это корабельный излучатель! Бежим отсюда, я сейчас дам залп по ним! Это им не понравится!

Второй охотник подхватил Син и рванул, я за ним, первый с нами. Опять это дурацкое место, разрушенные космические башни! Я уже пару раз здесь чуть не погибла, еще одного не будет! Темпорального барьера лагеря больше не было, постановщик сгорел.

Я быстро перевела БКП в режим атаки, отключив маскировку и сохраняя только поля противодействия излучению. Прятаться уже было поздно. Это дало мобильность, и комплексы сразу устремились вдаль от нас. Когда я посчитала, что расстояние достаточно, то сфокусировалась на цели. Пришлось остановиться. Зато я видела этого гада, блестящего с орбиты в лучах солнца. Выдав максимально сильное намерение через тета-слой, я сфокусировала атаку на мерцающей точке.

Но БКП оказались бесполезны, защитные поля ещё где-то на дальних подходах, погасили всё воздействие. А потом пришёл удар с орбиты.

Глава 30. Предвестие бури

Мои опасения подтвердились – я оказалась беременна. И эта новость совершенно меня сконфузила. Что мне было делать? Я сама даже не успела предпринять каких-то серьёзных шагов, чтобы легитимизировать собственное правление в глазах церкви и, что, возможно, даже важнее – народа. Народ гораздо ближе, до иерархов больше лунного месяца верхом, а народ здесь, в каждом окрестном селе.

Если бы меня принял народ, вкупе с отречением настоятеля в мою пользу и оракулом, возвещающим о моей избранности, у меня были бы хорошие шансы. Но я ещё не чувствовала себя в Силе, чтобы изображать святую. Святую, которая действительно что-то может, а не просто благостно выглядит. Требовалось уметь менять мир вокруг, чтобы люди в своей массе пошли за мной. Требовалась неопровержимая Сила, ведущая тех, кто верит, обращающая тех, кто сомневается, кричащая для тех, кто и слушать не хочет. Сила, бьющая в набат. Но я не успевала стать сильной.

Тот принцип, который позволил мне обзавестись сторонниками в обители еще не будучи настоятельницей – плохой помощник в более масштабных планах. Я подружилась почти с каждым из учеников, я задавала вопросы, которые втайне спрашивали у меня, как Избранной, посланной самим Великим Лазарусом. Я искала ответы, в конце концов, формируя собственное видение, открывая другие стороны, другие возможности для себя и окружающих. Итак я добралась практически до каждой души в этом месте. У многих со мной было что-то тайное, то, что знали только мы на двоих, наш сокровенный разговор о том, что человека действительно волновало. И через это я начала чувствовать свои связи с послушниками. И эти связи становились, словно точкой опоры, точкой воздействия, тем, что позволяет мне произвести в них изменения, позволяет действовать, словно через них. Это была хитрость, уловка, требовавшая времени, требовавшая затрат, возможная, среди тех, кто занят со мной общим духовным делом, но сложная, долгая и практически недопустимая в обыденности.

После того как Дарра проговорилась в бреду, мы с ней многое успели обсудить. Когда-то давно, словно в другой жизни, когда я только стала Избранной, Дарра убедила настоятеля не писать в метрополию, отложить этот вопрос, присмотреться ко мне. Она хотела дать мне время, потому что подозревала, что конклаву иерархов не нужна никакая избранная. Позже она же напомнила Рохиму, что, отказавшись от должности, он не имеет права более писать в совет, так же как и простой учитель не имел права тревожить конклав. Что теперь общение с метрополией моя прерогатива. Печать обители действительно находилась только в моём распоряжении.

Организовав испытание с ключом, исход которого никто точно не знал, она сделала так, что Рохиму было невыгодно куда-либо писать заранее, ведь в случае моего провала, он бы подорвал и собственную репутацию. Теперь даже если кто-то и напишет о том, что случилось, кто знает, сколько времени письмо без печати будет подниматься снизу иерархии и насколько серьёзно его воспримут. Хитрость Дарры дала нам немного времени.

И мы не сидели на месте бездействуя. Прощупывали почву, ища точки для приложения сил. Как только печать аббатства оказалась у нас в руках, мы отправили множество писем. Дарра писала тем оракулам, кого знала лично и в ком была уверена, намекая на явление Избранной, на предстоящие изменения и потрясения, спрашивая их мнения о грядущем. Она же помогла составить письма к знати, возвещая о приближении благих известий. По моей просьбе хранитель библиотеки Гиримон запросил всю имеющуюся информацию об известном пророчестве у других библиотекарей. За организацию раздачи хлеба и пожертвований тем, кто нуждался, теперь отвечала Нэнна, которая должна была следить, чтобы каждый дар сопровождался словами «Добрые знаки предвещают приход Основателя».

Мы распланировали нашу работу, чуть ли не на год вперёд, заботясь о том, как подготовить людей к грядущим изменениям, используя те немногие связи, которые были между нашим сообществом и окружающим миром. Заботясь, как сделать так, чтобы случайное известие о смене настоятеля стало не скандалом, а знаком, которого верующие уже давно ждали. За то время, что оставалось, мы должны были сначала научиться, чтобы затем набрать силу.

Но всё шло слишком медленно, возня с отбором, с учениками, обучение управлению машиной, обучение воздействиям, разбор библиотеки, изучение языка Голема – так мы назвали известный ныне только ему язык, на котором было написано большинство книг в нашей новой библиотеке. Мы росли, но знания и умения множились как бы вширь, а не вглубь. Я чувствовала, что ещё не обладаю достаточной значимостью, достаточной мощью, чтобы заявить о себе во всеуслышание.

Теперь ещё и Альг пропал. Я больше не могла призвать его в себя, словно место уже было занято. На мой призыв отвечала пустота – отвечала молчанием. Без его странной помощи (она редко была конкретной, зато всегда – воодушевляющей), мы были детьми, играющими со змеями, видя в них лишь красивые и яркие узоры, даже не подозревая о ядовитых зубах. У нас оставалась Мирра, но, как мне казалось, она, в отличие от Альга, не могла создавать будущее за пределами воспринимаемых возможностей. А нас он так и не научил делать что-то подобное – врываться безумием где-то между предопределяемым.

Беременность была совершенно некстати. Она угрожала нашим планам, подвергала всех нас опасности. Казалось, это какая-то глупая ошибка, случайность, которой не должно было произойти.

И вот я уже неделю ходила, мучаясь выбором. Десять тяжёлых дней, проведённых в раздумьях. В моём столе лежала настойка корня гидиса, смешанная с лунным молоком и олифовой водой. Гидис был ядовит, но молоко и олифа делали его дозу переносимым, пусть и неприятным происшествием для организма. И это происшествие могло освободить меня от моего бремени. Но я не могла решиться.

Даже теперь, когда флакон стоял прямо передо мной. Я боялась отнять жизнь, потому что не умею её возвращать. Боялась совершить действие, не зная будущего. Не было Альга, чтобы дать совет. А открыться подругам я ещё не решилась – не хотела, чтобы это стало и их выбором тоже, если выбор окажется несладким, как настойка гидиса.

Каждый день я говорила себе: «Завтра». И вот, кажется, завтра настало.

Глава 31. Ужасы тьмы

Я осознала себя в темноте, казалось, нет ничего, кроме моих мыслей и пятнышка синего света где-то вдалеке. Я поняла, что сплю и мне вдруг стало невыносим страшно. Слишком это было не похоже на сон. Темнота казалась всеобъемлющей, поглощающей, всё, что я могла с этим поделать – идти в сторону синего свечения.

Я даже не знала, как ходить. Иногда казалось, словно я топчусь на месте, неспособная сделать шаг. Но понемногу я всё-таки приближалась к своей цели. Синее пятно росло, пусть и слишком медленно.

Вокруг меня был сон, но я почему-то не могла проснуться. Раньше, изредка, у меня случались похожие сны, сны, когда я понимала, что сплю. Но это было очень хрупкое состояние. Стоило эмоциям вдруг взорваться радостью от осознания происходящего, как я тут же просыпалась. Или чуть моё внимание отвлекалось, как я тут же вновь проваливалась в безумные и неосмысленные сюжеты сна, совершенно забывая о той себе, которая жила по ту сторону этого пространства.

Сейчас всё казалось иначе, словно я не могу проснуться. Я боялась, я сотрясалась всем своим существом от ужаса. Эта тьма, казалось, была живой, страшной, пожирающей всё вокруг. Но я не просыпалась. Мои эмоции били волнами, а я всё спала.

Я стала бояться ещё больше, подозревая, что умерла. Неужели, я всё же выпила настойку гидиса и, неужели, я ошиблась с дозировкой. Что теперь со мной будет. В обители я узнала, что значит Жизнь, но никогда даже не задумывалась, что может считаться смертью.

Я, наконец, добралась до фонаря – источника света. Я уже видела такой фонарь, именно с ним я вышла в своём первом выступлении к моим первым зрителям. Казалось, этот холодный синий свет лился из того самого прошлого. Он утешал меня, рассеивал страхи, тот ужас, что почти испепелил всё хорошее, что было в моей душе.

Я взяла фонарь, пытаясь осмотреться. Казалось, вокруг не было ничего. Я даже не видела того, на чём стою. Словно я стояла посреди пустоты, ни на что не опираясь. Единственное, что я видела – собственное обноженное тело с округлившемся животом. И правда, я же была беременна. Была?

Я не знала, что мне ещё делать, а потому пошла дальше, совершенно не понимая, куда мне идти. Я шла и шла, и, казалось, прошла уже вечность среди этой темноты. В моей голове совершенно не было мыслей, словно чернота беспроглядной ночи поглотила всё, что меня занимало. Теперь я только и могла идти.

Наконец, где-то вдалеке забрезжил свет – в этот раз тёплый, словно от пламени. Я бежала к нему, но ноги не слушались, я чувствовала собственное бессилие, неспособность управлять своим телом. Меня вновь наполнил ужас, но в этот раз я постаралась с ним справиться.

Понемногу я начала успокаиваться, и, наконец, вновь смогла хотя бы идти. Казалось, я почти потеряла себя, почти утратила способность осознавать, что это сон. Я страшилась этого, ведь тогда я наверняка потеряюсь в этой пустоте. А если я действительно умерла, то, вероятно, потеряв себя здесь, я уже никогда не смогу найтись.

Вот, наконец, я оказалась возле огня. Это был камин главной залы нашего поместья. Горел он странно, словно пламя, обернувшись шаром, повисло ровно посередине пульсируя. В кресле возле камина сидел мужчина. Он был молод и прекрасен. Кожа его была подобна коже Дарры, разве что ещё совершенней. Он что-то читал.

Когда я приблизилась, он оторвался от чтения и посмотрел мне в глаза улыбаясь. Я почувствовала такое благостное спокойствие, такую словно расправляющую всё внутри волну, исходящую от него, что все пережитые ужасы бесследно исчезли.

Казалось, я впервые ощутила, что меня кто-то любит. Любит по-настоящему. От этого ужасающего осознания словно резало душу, рвало её на части. Нега, в которую погрузило меня ощущение исходящей от него любви, была ужасающе болезненной. Болезненной и невероятно желанной. По моим щекам заструились слёзы. Я не знала, кто я. Эти чувства словно сломали меня, разрушили все барьеры, которые отгораживали меня от чего-то, к чему я была не готова.

Не обладая больше силами сопротивляться этому пугающе сладкому наваждению, я упала на колени возле него и зарыдала. Он положил руку мне на голову и сказал:

– Вскоре мы вновь встретимся.

И его голос… голос, который словно изничтожал реальность этого места, голос, который казался таким знакомым и любимым, голос, который отзывался ужасающей болью. Его голос вырвал меня из этого сна, и я с ужасом открыла глаза, оказавшись у себя в постели.

Переход от сна к яви был таким резким, таким пугающим, словно я всего лишь моргнула, мгновение назад я видела Его, а теперь передо мной комната, освещаемая ещё не догоревшей лучиной.

Я кое-как села. Взглянув на стол, я увидела пустой пузырёк от настойки гидиса. Всего на мгновение, но я испытала настоящую панику, решив, что выпила её.

Но потом память вернулась. Вечером я почти решилась на это. Почти. Но потом решилась на свершено противоположное. Сделала свой выбор. И вылила эту настойку в окно. А потом пошла спать. И всего-то.

Боги, как же я испугалась! Как я испугалась того, что чуть сама же не сотворила.

Я вновь откинулась на кровать. Что это было? Кто это был? Почему, почему я всё это увидела? Я ничего не понимала. Но, казалось, словно я чувствую его присутствие. Словно где-то в моём сознании, где-то, словно под закрытыми веками, притаился тот самый мужчина.

А с ним пришла Сила. Настоящая, та, которую я искала, так, которую ждала. Сила, позволившая мне измениться.

(Произведение в процессе выкладки, продолжение обязательно появится. Следите за обновлениями!)