Детективный рассказ: Тайна танцующего призрака в красных пуантах

Глава 1

Кому интересно - Атмосферная полная озвучка рассказа на ютуб канале

Лондонский туман в тот ноябрьский вечер был не просто погодным явлением; он казался живым существом, желтоватым, липким зверем, который медленно пожирал город, улицу за улицей. Газовые фонари, обычно служившие маяками цивилизации, теперь напоминали лишь тусклые, болезненные пятна, едва способные пробиться сквозь плотную пелену смога. Влажность проникала под одежду, оседала на шерстяных пальто и пробирала до костей, заставляя прохожих втягивать головы в плечи и ускорять шаг.

Шерлок Холмс, однако, не спешил, эта жизнь была гораздо медленнее предыдущей, воспоминания о которой немного потускнели. Он шел по мостовой с размеренностью человека, для которого окружающий хаос является лишь набором данных, подлежащих анализу. Казалось эти привычные действия впились в саму его суть. В одной руке он сжимал бумажный сверток, промокший от сырости, в котором покоились скромные запасы провизии: полфунта сыра, буханка вчерашнего хлеба и немного табака — не самого лучшего сорта, увы. Его новая квартира на Монтегю-стрит, которую он снял всего три дня назад, была далека от идеала: сквозняки гуляли по комнатам так же свободно, как и уличные коты, а камин дымил нещадно. Но она была дешевой, а финансовое положение мистера Холмса в данный момент находилось в состоянии, которое банкиры деликатно называют «критическим».

Ему нужна была работа. Не просто занятие, чтобы убить время, коего у него было в избытке, а вызов, в прошлой жизни ему помогало то что он работал в полиции. Его разум, подобный точно настроенному механизму, страдал от простоя, угрожая заржаветь без достойной загадки. Он сканировал улицу привычным взглядом хищника: грязь на ботинке кэбмена (глина из Хэмпстеда), нервный тик у джентльмена, ожидающего у закрытой двери (карточные долги, судя по потертым манжетам и бегающему взгляду), запах дешевого джина, доносящийся из подворотни. Всё это было банально. И скучно.

Холмс свернул в переулок, решив сократить путь к своему новому жилищу. Этот маршрут пролегал мимо мрачного кирпичного здания, обнесенного высоким чугунным забором — приюта Святого Марка. Здание нависало над улицей, как угрюмый старик, его окна были темны, за исключением одного на первом этаже.

Внезапно тишину переулка, нарушаемую лишь отдаленным цокотом копыт, разрезал резкий, неприятный звук. Это был скрежет металла о камень, за которым последовал глухой удар и сдавленное проклятие.

Холмс замер. Его поза мгновенно изменилась: расслабленность исчезла, спина выпрямилась, ноздри хищно раздулись. Он бесшумно шагнул в тень, сливаясь с кирпичной стеной.

У задних ворот приюта, там, где обычно вывозили мусор, стояла повозка. Обычная ломовая телега, запряженная старой клячей, копыта которой были обмотаны тряпками, чтобы не цокали по брусчатке. Двое мужчин, коренастых и одетых в грязные рабочие куртки, возились с замком на воротах. Третий, стоявший на стреме, нервно оглядывался по сторонам, сжимая в руке увесистую дубинку.

— Быстрее, олух! — прошипел один из взломщиков. — Пока этот чертов воспитатель не вернулся.

— Замок заржавел, проклятье! — отозвался второй, налегая на лом.

Холмс прищурился. "Воскресители". Похитители трупов. Мерзкая, но прибыльная профессия в городе, где медицинские университеты платили немалые гинеи за свежий материал для анатомических образцов. Очевидно, слухи о недавней кончине кого-то в приюте достигли ушей этих стервятников.

Внезапно замок поддался с жалобным стоном. Ворота распахнулись. В этот же момент из темноты внутреннего двора раздался пронзительный детский крик:

— Воры! Они крадут декана! Помогите!

Это был мальчишеский голос, полный ужаса и звонкий, как разбитое стекло. Тень на втором этаже дернулась, окно распахнулось, и еще несколько детских голосов подхватили тревогу.

Грабители запаниковали. Тот, что был с дубинкой, рванулся внутрь двора, очевидно, намереваясь заткнуть крикуна.

Холмс понял, что время наблюдений закончилось. Он аккуратно положил сверток с продуктами на сухой участок тротуара и, перехватив поудобнее свою трость — тяжелую, из полированного эбенового дерева с набалдашником, налитым свинцом, — вышел из тени.

— Джентльмены, — его голос прозвучал холодно и четко, разрезая туман. — Я бы настоятельно рекомендовал вам воздержаться от насилия. Полиция уже, несомненно, услышала этот шум.

Громила с дубинкой резко развернулся. Увидев перед собой высокого, худощавого человека в длинном пальто, он лишь ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы.

— А ты кто такой, павлин? Проваливай, пока цел!

Он бросился на Холмса, замахнувшись дубинкой. Движение было сильным, но неуклюжим, типичным для уличного драчуна, полагающегося на грубую силу. Холмс не сдвинулся с места до последней доли секунды. Затем он сделал быстрый, почти танцевальный шаг влево. Дубинка со свистом рассекла воздух там, где мгновение назад была его голова. В то же время трость Холмса описала короткую дугу и с сухим треском ударила нападавшего по запястью.

Громила взвыл, выронив оружие. Следующий удар трости пришелся точно под коленную чашечку. Человек рухнул на мостовую, как мешок с картошкой.

Двое других, уже успевших выволочь из часовни приюта тяжелый гроб, застыли в нерешительности.

— Бросай его, Джо! Бежим! — крикнул один из них.

Они швырнули гроб на землю. Дерево жалобно заскрипело, крышка сдвинулась. Воры бросились к телеге, нахлестывая лошадь. Холмс не стал их преследовать. Его внимание привлек нарастающий топот тяжелых сапог и пронзительные свистки — констебли, привлеченные шумом, наконец-то приближались.

Через минуту двор приюта наполнился светом полицейских фонарей. Сироты, одетые в ночные рубашки, жались к стенам, с ужасом глядя на происходящее. Среди них выделялся высокий, крепкий мужчина с растрепанными волосами — Джейк, воспитатель. Он пытался загнать детей обратно в здание, его лицо было искажено гневом и страхом.

— Назад! Всем назад! Не смотрите! — кричал он, закрывая собой вид на гроб. — Это не для ваших глаз!

Но дети не уходили. Любопытство и страх удерживали их.

Полицейские окружили брошенный гроб. Старший констебль, тучный мужчина с багровым лицом, тяжело дышал. Рядом с ним стоял молодой, подтянутый офицер, в котором Холмс узнал своего нового соседа, живущего этажом ниже — мистера Майкла Ларсона. Холмс не раз наблюдал, как тот по утрам, тщательно начищая пуговицы мундира, репетировал перед зеркалом строгий взгляд.. Ларсон выглядел взволнованным; его глаза горели желанием проявить себя.

— Что здесь происходит? — рявкнул старший констебль. — Кто устроил этот балаган?

— Попытка похищения тела, сэр, — спокойно произнес Холмс, подходя ближе. Он слегка приподнял шляпу. — Добрый вечер, мистер Ларсон.

Молодой полицейский моргнул, узнав соседа.

— Мистер Холмс? Вы... вы задержали их?

— Лишь одного, к сожалению. Двое скрылись на телеге в сторону Уайтчепела. Лошадь хромает на левую переднюю ногу, а на правом колесе телеги отсутствует одна спица. Думаю, найти их не составит труда.

Старший констебль подозрительно покосился на Холмса, но затем перевел взгляд на гроб. Крышка была сдвинута, и из-под нее виднелась рука мертвеца.

— Проверьте тело, — приказал он. — Это декан приюта, мистер Томпсон? Он умер три дня назад.

Ларсон и еще один полицейский сдвинули тяжелую дубовую крышку. Толпа сирот ахнула.

В гробу лежал старик. Его лицо было восковым, спокойным, обрамленным седыми бакенбардами. Он был одет в строгий похоронный костюм. Но что-то было не так. Положение тела казалось неестественным, слишком высоким, словно под ним лежали подушки.

— Странно, — пробормотал Ларсон. — Гроб кажется слишком глубоким для одного человека.

Холмс, игнорируя протестующий взгляд старшего констебля, шагнул вперед. Его серые глаза сузились.

— Вы правы, мистер Ларсон. Обратите внимание на ткань пиджака покойного. Она натянута. Под ним что-то есть.

Ларсон, преодолевая брезгливость, попытался приподнять тело декана. Оно подалось с трудом, но как только он сдвинул его в сторону, открылась ужасающая картина.

Под телом старого декана лежал еще один мертвец.

Это был молодой мужчина, не старше двадцати пяти лет. Его одежда разительно отличалась от скромного одеяния декана: дорогой вельветовый сюртук, шелковый жилет, тонкая голландская рубашка. Даже в смерти он выглядел как представитель высшего общества, случайно оказавшийся в этой юдоли скорби.

— Боже правый! — выдохнул кто-то из толпы зевак, уже успевшей собраться у ворот. — Я знаю его! Это же младший сын лорда Эшби! Я видел его портрет в газетах!

Шепот пробежал по толпе. Сын лорда Эшби. В гробу нищего декана приюта. Ситуация мгновенно превратилась из банальной кражи трупа в скандал огромного масштаба.

Холмс, однако, не слушал шепот. Он был полностью поглощен телом молодого человека. Он присел на корточки, достав из кармана лупу.

— Мистер Ларсон, — тихо позвал он. — Позвольте мне взглянуть.

Ларсон, чувствуя авторитет в голосе соседа, кивнул и немного отодвинулся, давая Холмсу пространство. Старший констебль хотел было возразить, но масштаб открытия лишил его дара речи.

Холмс быстро осмотрел одежду убитого. Никаких следов борьбы на сюртуке. Пуговицы застегнуты. Но вот на груди, чуть левее центра, зияла аккуратная прореха, окруженная темным, почти черным пятном запекшейся крови.

— Удар кинжалом в сердце, — констатировал Ларсон, записывая в блокнот. — Очевидное убийство.

— Не спешите с выводами, мой друг, — пробормотал Холмс, почти касаясь носом раны. — Взгляните на края раны. Крови слишком мало для удара в живое, бьющееся сердце. Сердце работает как насос; если бы его пронзили при жизни, кровь залила бы всю рубашку и жилет. Здесь же мы видим лишь пассивное вытекание под действием гравитации.

— Что это значит? — нахмурился Ларсон.

— Это значит, что удар был нанесен уже после того, как сердце остановилось. Его сначала убили, а потом закололи. Удар нанесли, чтобы скрыть истинную причину смерти или инсценировать ограбление. Весьма... театрально. Убийца действовал из мести.

Холмс перевел взгляд выше, на лицо молодого аристократа. Оно было бледным, с синеватым оттенком у губ. Глаза были широко открыты, в них застыло выражение крайнего удивления, смешанного с ужасом. Рот был слегка приоткрыт.

Что-то блеснуло внутри ротовой полости, отражая свет полицейского фонаря.

Холмс достал из кармана пинцет — инструмент, с которым он тоже никогда не расставался — и осторожно ввел его между зубов мертвеца.

— Что вы делаете? — возмутился старший констебль, наконец обретя дар речи. — Это улика! Не трогайте!

— Именно потому, что это улика, я и должен ее извлечь, пока она не исчезла или не была уничтожена при транспортировке, — холодно парировал Холмс.

Он медленно вытянул руку. В пинцете был зажат маленький, свернутый в тугую трубку клочок бумаги. Бумага была влажной от слюны, но чернила, к счастью, не расплылись.

Ларсон посветил фонарем прямо на находку. Холмс аккуратно развернул записку.

На пожелтевшем клочке бумаги, вырванном, судя по неровному краю, из какой-то дешевой книги, было написано всего одно слово. Написано грубо, печатными буквами, углем или мягким карандашом:

«ГРЕХ»

Глава 2

«ГРЕХ»

Повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием лошади и всхлипываниями кого-то из детей.

— «Грех», — прочитал Ларсон через плечо детектива. — Что это значит? Это какая-то секта?

— Или приговор, — задумчиво произнес Холмс, убирая записку в специальный пакетик. — Это послание. Убийца не просто хотел избавиться от тела. Он хотел что-то сказать. Или кому-то напомнить.

Холмс вернулся к осмотру тела. Его взгляд скользил по шее убитого, по ключицам, скрытым под расстегнутым воротом рубашки. Он заметил легкое покраснение кожи, едва различимую сыпь, идущую от основания шеи вниз.

— Посмотрите на эти пятна, мистер Ларсон. Кожа раздражена. Это не ссадины от борьбы. Это химическая реакция.

Он поднес лупу к шее. Поры были расширены, в них виднелись микроскопические остатки какой-то субстанции, жирной и плотной.

— Крем? Мазь? — прошептал Холмс. — Весьма изобретательно.

— Вы думаете, его отравили? — Ларсон начинал понимать ход мыслей своего нового партнера.

— Несомненно. И способ отравления весьма... деликатный. Яд проник через кожу или был нанесен на слизистую. Это действовало не мгновенно, но неизбежно. Жертва слабела, теряла волю, задыхалась, пока сердце не остановилось. И только потом, чтобы наверняка скрыть следы токсина или пустить следствие по ложному следу — «пьяная драка», «ограбление», — в его бездыханную грудь вонзили нож.

Холмс снял перчатки (которые он надел так незаметно, что Ларсон даже не уловил этот момент) и повернулся к констеблю.

— Это хладнокровное, спланированное убийство. Убийца знал анатомию, имел доступ к редким ядам и обладал достаточным хладнокровием, чтобы поместить тело в гроб к другому покойнику.

— Зачем в гроб? — спросил Ларсон.

— Чтобы тело исчезло навсегда. Гробовщики должны были заколотить крышку и похоронить декана утром. Никто бы не стал проверять. Сын лорда исчез бы без следа, а его семья годами гадала бы, куда он пропал — сбежал с любовницей или уплыл в Америку. Если бы не те незадачливые воры, решившие украсть тело декана для анатомического театра, это преступление осталось бы идеальным.

В глазах Холмса зажегся тот самый холодный огонь, который появлялся только в моменты наивысшего интеллектуального напряжения. Скука исчезла. Туман, холод, голод — все это перестало существовать. Перед ним была тайна. Сложная, многослойная, жестокая тайна.

— Мистер Ларсон, полагаю, это дело будет немного сложнее, чем простая драка с похитителями тел. Вы упоминали, что хотите продвинуться по службе?

Молодой полицейский, все еще глядя на слово «ГРЕХ», сглотнул и кивнул.

— Да, мистер Холмс. Безусловно.

— В таком случае, я предлагаю вам свои услуги в качестве консультанта. Неофициально, разумеется. Слава достанется вам, а мне... — Холмс бросил взгляд на тело молодого аристократа, — мне достанется истина.

Ларсон посмотрел на своего начальника, который был занят тем, что отгонял зевак, затем снова на Холмса. Он знал, что его сосед — человек странный, замкнутый, но в его глазах светился такой острый интеллект, какого Ларсон не встречал ни у одного детектива Скотленд-Ярда.

— Я согласен, — шепнул он. — Что нам делать дальше?

Холмс спрятал записку в специальный пакетик для улик, который тут же вручил Ларсону.

— Для начала, нам нужно выяснить, как сын лорда Эшби оказался в гробу декана сиротского приюта. И почему кто-то счел необходимым проткнуть его сердце уже после смерти, оставив это послание. Но прежде… Обратите внимание на обувь убитого.

Констебль посмотрел на ноги трупа. На нем были изящные лакированные туфли, но подошва...

— Она чистая, — заметил Ларсон.

— Блестяще. На улице грязь и слякоть. Если бы его убили здесь, рядом с приютом, или если бы он шел сюда сам, его обувь была бы покрыта грязью. Но она стерильна. Это значит, что его привезли сюда. Или... принесли. И убили его в месте, где полы натерты воском или устланы коврами.

Холмс повернулся к толпе сирот. Джейк Остин, воспитатель, стоял перед ними как стена, как защитник, его большие руки были сжаты в кулаки. Он смотрел не на полицию, и не на тело. Он смотрел прямо на Холмса. В его взгляде читалась смесь страха и вызова. Такой взгляд встречается у всех сорот воспитанных в приюте. Ведь в этом времени их всех считали будущими преступниками.

— Мистер? — спросил Холмс.

— Джейк Остин,сэр — ответил воспитатель приюда.

— Я заметил что вы здесь одни, хотя прошло столько времени…

— Здесь больше никто не работает. А после смерти декана новый ещё не появились.

— И как давно вы здесь работаете? Знаете ли вы о неприятелях умершего декана? — спросил Холмс.

— Недолго, около двух месяцев. И декан был добрейшим человеком, у него вряд ли были враги. — ответил Джейк, отведя взгляд.

— А до вас тут кто нибудь работал? — продолжал задавать вопросы Холмс.

— Была София! — выкрикнул кто-то из детей.

— Но она уехала, оставив записку и деньги. — продолжил другой ребенок

— София? — переспросил Холмс.

— К сожалению я мало что знаю, она уже как год тут не работает. — неловко улыбнулся Джейк.

— Но она была очень доброй — сказала маленькая девочка.

— Ладно на этом все, вам всем пора спать! — Джейк пытался всех втолкнуть в двери приюта.

— Последний вопрос — продолжил Холмс — Куда уехала София и как она передала записку.

— Декан сказал что она вышла замуж, а записку с деньгами мы получили телеграммой. — вывернувшись из под руки Джейка, сказал самый старший мальчик.

— Благодарю за ответ. — сказал Холмс слегка наклонившись, — а теперь вам действительно пора спать.

Недовольные дети зашли в приют. А Холмс снова посмотрел на мертвеца. Синие губы, расширенные зрачки. Запах горького миндаля? Едва уловимый, почти перекрытый запахом сырой земли и дешевого лака гроба.

— Отравление, — прошептал Холмс едва слышно, только для себя. — Яд, кинжал, записка. Три элемента ритуала. Или мести.

Он поднял воротник пальто.

— Поторопитесь с докладом, констебль. Карета подана, даже если это всего лишь кэб. Игра началась, и ставки в ней — человеческие жизни.

Ларсон остался стоять над телом, сжимая в руке записку со словом «ГРЕХ». Впервые в жизни он чувствовал не страх перед начальством, а азарт охотника, напавшего на след крупного зверя. Он аккуратно спрятал записку в нагрудный карман, поправил мундир и вышел навстречу старшему инспектору, готовый играть свою роль в пьесе, режиссером которой вызвался быть этот странный мистер Холмс

Через час они уже сидели в кэбе, который с трудом пробирался сквозь лондонскую мглу в сторону престижного района, где располагалось поместье лорда Эшби. Колеса стучали по брусчатке, выбивая монотонный ритм, созвучный с биением сердца молодого полицейского.

Лондон за окном тонул в густом, как прокисшее молоко, тумане; газовые фонари, едва пробивавшиеся сквозь эту пелену, напоминали болезненные желтые глаза, следящие за экипажем.

Шерлок Холмс сидел, откинувшись на жесткую спинку сиденья, и, казалось, дремал. Его длинные, тонкие пальцы были сложены домиком у подбородка, а глаза прикрыты. Однако мистер Майкл Ларсон, молодой констебль, сидевший напротив, уже начинал понимать: спокойствие его нового знакомого было обманчивым. Это было спокойствие натянутой тетивы перед выстрелом.

— Вы уверены, мистер Холмс, что нам стоит беспокоить лорда Эшби в такой час? — Ларсон нервно теребил пуговицу на своем мундире. — Его сын… тело его сына было найдено всего несколько часов назад. В гробу другого человека. Это скандал, который может стоить мне карьеры.

Холмс резко открыл глаза. В полумраке кэба они блеснули холодным, аналитическим светом.

— Скандал, Ларсон, это наименьшая из наших проблем, — произнес он голосом, лишенным всякой сентиментальности. — Мы имеем дело с убийством, замаскированным под несчастный случай, и с осквернением могилы, замаскированным под кражу. Вспомните то, что мы видели. Цианид на губах, характерный запах горького миндаля, скрытый ароматом гниения. И удар кинжалом в сердце, нанесенный уже мертвому телу. Тот, кто это сделал, хотел быть уверенным наверняка. Или же это был ритуал. Записка «Грех» во рту покойного говорит о ненависти, Ларсон. О личной, глубокой, выстраданной ненависти.

Кэб резко дернулся и остановился. Кучер что-то крикнул лошади, и экипаж замер у высоких кованых ворот. Поместье лорда Эшби, величественное и мрачное здание из темного камня, нависало над улицей, словно спящий хищник. Окна были плотно зашторены, лишь в нескольких из них горел тусклый свет, свидетельствующий о том, что обитатели дома бодрствуют в своем горе. Или в своем страхе.

— Запомните, мистер Ларсон, — прошептал Холмс, когда они выходили на влажную мостовую, — мы здесь не для того, чтобы выражать соболезнования. Мы здесь, чтобы наблюдать за тем, что они пытаются скрыть за траурными вуалями.

Дворецкий, открывший им дверь, выглядел так, словно сам был сделан из старого пергамента и пыли. Его лицо не выражало ничего, кроме высокомерной усталости.

— Лорд и леди не принимают, — отрезал он, едва увидев форму Ларсона.

— Это касается их сына, Уильяма, — Холмс шагнул вперед, не давая закрыть дверь. Он не повысил голос, но в его тоне прозвучала такая властность, что старый слуга невольно отступил. — И того, что было найдено у него во рту. Если лорд Эшби желает, чтобы подробности стали достоянием утренних газет, мы уйдем.

Через минуту они уже стояли в просторной гостиной, обставленной с подавляющей роскошью. Тяжелые бархатные портьеры бордового цвета, казалось, впитали в себя запах воска, лилий и застарелого сигарного дыма. Огромные напольные часы в углу тикали медленно и тяжело: *так-так, так-так*.

Лорд Эшби вошел стремительно. Это был высокий, тучный мужчина с багровым лицом и густыми бакенбардами, которые сейчас казались всклокоченными. Следом за ним, словно тень, скользнула леди Эшби — бледная, хрупкая женщина в черном шелке, сжимающая в руках кружевной платок так сильно, что костяшки её пальцев побелели.

— Как вы смеете врываться в мой дом в ночь траура? — прогремел лорд, но Холмс заметил, как бегают его глаза. Он не смотрел на полицейского. Он смотрел на руки Холмса, словно ожидая увидеть там обвинительный акт.

— Мы расследуем обстоятельства смерти вашего сына, милорд, — начал Ларсон, стараясь придать голосу твердость, но под тяжелым взглядом хозяина дома он сбился.

Холмс перехватил инициативу. Он прошел к камину, разглядывая портрет молодого человека над ним — лицо было красивым, но порочным: чувственный рот, презрительный прищур глаз. Уильям Эшби.

— Ваш сын был убит, милорд, — бросил Холмс, не оборачиваясь. — Дважды. Сначала ядом, затем кинжалом. И найден он был не в своей постели, и даже не на улице, а в гробу декана сиротского приюта. Странное место для наследника такого состояния, не находите?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Леди Эшби издала сдавленный всхлип и прижала платок к губам.

— Уби... убит? — голос лорда дрогнул, потеряв свою громоподобность. — Но мы думали... он просто исчез три дня назад. Мы полагали, он снова загулял в одном из своих притонов...

— Снова? — Холмс резко развернулся, впиваясь взглядом в лицо лорда. — Значит, для него это было обычным делом? Исчезать? Вращаться в таких кругах?

— Уильям был... сложным юношей, — вмешалась леди Эшби. Её голос был тихим, похожим на шелест сухих листьев. — Он любил жизнь. Он был молод. Он совершал ошибки. Все в молодости такие.

Холмс подошел к ней ближе, нарушая все правила этикета. Его взгляд скользнул по её рукам. На указательном пальце правой руки он заметил свежую царапину, замазанную йодом, и крошечное пятнышко зеленой краски под ногтем.

— Ошибки, которые приводят к записке со словом «Грех» во рту, мадам, обычно совершаются не от любви к жизни, а от презрения к чужим жизням, — произнес Холмс холодно. — Скажите, когда вы видели его в последний раз живым?

— Три дня назад, за ужином, — быстро ответил лорд, опережая жену. — Он был в дурном настроении. Сказал, что у него есть дела в городе. Больше мы его не видели.

Холмс прищурился. Он уловил запах. Едва уловимый, но отчетливый запах камфоры и лаванды, исходящий от платья леди. Но под ним скрывался другой запах — запах гари. Слабый, въевшийся в ткань.

— У вас в доме что-то горело недавно, миледи? — спросил он неожиданно.

Леди Эшби вздрогнула, выронив платок. Лорд шагнул вперед, закрывая жену собой.

— Камин дымил вчера! К чему эти вопросы? Вы нашли моего сына мертвым, так ищите убийцу среди того сброда, с которым он якшался! Среди шлюх и воров!

— Мы ищем, — спокойно ответил Холмс. — Но иногда следы ведут не на улицу, а обратно в дом. Скажите, у вашего сына были враги среди слуг? Кого-то уволили в последнее время?

— Это абсурд! — лицо лорда налилось кровью. — Вон! Вон из моего дома! Если у вас нет ордера, я спущу собак!

Холмс слегка поклонился, не сводя глаз с переносицы лорда.

— Мы уходим. Но ложь, милорд, подобна гниющему трупу. Как бы глубоко вы её ни закопали, запах все равно просочится наружу. Идемте, мистер Ларсон.

Глава 3

Оказавшись в коридоре, Холмс не направился к выходу. Как только тяжелые двери гостиной захлопнулись, отсекая их от криков лорда, детектив схватил Ларсона за локоть и увлек его в боковой проход, ведущий в служебные помещения.

— Холмс, что вы делаете? — зашипел Ларсон. — Нас сейчас арестуют за незаконное проникновение!

— Лорд напуган, Ларсон. Он боится не смерти сына, он боится того, что всплывет вместе с ней. Нам нужно поговорить с теми, кто видит всё, но кого никто не замечает. С тенями этого дома.

Они спустились по узкой винтовой лестнице на кухню. Здесь царила совсем другая атмосфера. Огромный очаг пылал, пахло луком, жареным мясом и сыростью. Несколько служанок чистили серебро, а пожилая кухарка месила тесто. При появлении двух джентльменов, один из которых был в полицейской форме, движение замерло.

Холмс мгновенно преобразился. Его холодность исчезла, на лице появилась обезоруживающая, почти мальчишеская улыбка. Он снял шляпу.

— Прошу прощения за вторжение, дамы, — его голос стал мягким, доверительным. — Мы только что от хозяина. Ужасная трагедия, просто ужасная. Бедный мастер Уильям...

Кухарка, полная женщина с красными руками, тяжело вздохнула и перекрестилась.

— Да упокоит Господь его душу, хоть и грешная она была, прости Господи.

— Грешная? — Холмс подошел ближе, словно приглашая к секретному разговору. — Лорд сказал, что он был просто жизнелюбивым юношей.

Одна из молодых служанок, рыжеватая девица с веснушками, фыркнула, не сдержавшись.

— Жизнелюбивым! Скажете тоже, сэр. Дьявол он был, вот кто. Ни одной юбки не пропускал, а уж как напьется...

— Бетси, молчи! — шикнула на неё кухарка, испуганно косясь на лестницу. — Уволят ведь, как пить дать уволят! Как Паркофа!

Имя повисло в воздухе, словно тяжелая монета, упавшая на каменный пол. Глаза Холмса сузились на долю секунды. Вот оно.

— Паркофа? — переспросил он с вежливым любопытством. — Это тот славный малый, что служил лакеем? Кажется, лорд упоминал его... Сказал, что тот ушел по болезни.

— По болезни! — снова фыркнула Бетси, явно желая поделиться сплетней больше, чем сохранить работу. — Вышвырнули его полгода назад, как паршивого пса! И без рекомендаций! А всё потому, что любопытный был больно.

— Любопытство — не порок, — подбодрил её Холмс, незаметно жестом приказывая Ларсону достать блокнот, но так, чтобы это не выглядело угрожающе. — Что же такого он увидел?

Служанки переглянулись. В кухне стало тише, даже огонь в очаге, казалось, притих. Бетси подошла ближе, понизив голос до шепота.

— Задний двор, сэр. Там, где старый гостевой домик, у самой стены сада. Туда никому ходить не велено. Дверь всегда на замке, ключ только у молодого хозяина был, да у самого лорда. А Паркоф... он туда пошел, дров набрать хотел, или еще чего. И увидел.

— Что увидел? — спросил Ларсон, не выдержав напряжения.

— Дверь была приоткрыта, — прошептала Бетси, её глаза округлились. — А оттуда... пение. Нечеловеческое какое-то, тоскливое. Как будто ангел плачет. И туфельки.

— Туфельки? — переспросил Холмс, его голос стал тверже.

— Красные, сэр. Атласные, танцевальные. Паркоф божился, что видел, как в глубине комнаты, в темноте, танцевали в красных туфельках. Он нам рассказал. А потом его услышал молодой хозяин... Избил до полусмерти и выгнал в ту же ночь. С того времени он стал сам не свой. А ёще с той ночи еще некоторые из нас видели как кто-то поёт и танцует ночью. Мы думаем здесь завёлся призрак! Да и молодой господин сам не свой был с того времени.

Холмс замер. Пазл в его голове начал складываться с пугающей быстротой. Красные туфельки. Танцевальные. Запертый дом. Сын лорда, который вел двойную жизнь.

— Где сейчас этот мистер Паркоф? — спросил Холмс, и в его голосе больше не было притворной мягкости. Теперь это был голос охотника, напавшего на след.

Кухарка покачала головой:

— Пропал человек. Спился с горя. Говорят, видели его в доках, в "Синем Драконе". Это опиумная курильня, сэр. Гиблое место. Если он еще жив, то только там его и искать.

— "Синий Дракон", — повторил Холмс. — Благодарю вас. Вы оказали правосудию неоценимую услугу.

Он развернулся и стремительно направился к выходу через черный ход, Ларсон едва поспевал за ним.

— Холмс, вы думаете, там действительно были привидения? — запыхавшись, спросил молодой полицейский, когда они выскочили на холодный ночной воздух заднего двора.

Холмс остановился, оглядываясь на темный силуэт поместья. Вдалеке, за густыми деревьями сада, едва угадывались очертания небольшого строения — того самого гостевого домика. Оно было погружено во мрак, но Холмсу показалось, что он чувствует исходящую оттуда волну боли и отчаяния.

— Привидений не существует, Ларсон, — жестко ответил он, надевая шляпу. Существуют только люди, способные на чудовищные поступки, и жертвы, чьи крики никто не хочет слышать. "Поющий призрак" в красных туфельках — это не мистика. Это улика. И если Паркоф видел то, что я думаю... то сын лорда заслужил свою смерть в полной мере…

Он резко повернулся к воротам.

— Скорее, Ларсон! Мы должны найти Паркофа, пока опиум окончательно не стер его память. Или пока кто-то не помог ему замолчать навсегда. Лорд и леди знают, что мы были здесь. И они знают, что мы рано или поздно унаем про Паркофа. Гонка началась.

— Но опиумный притон... — Ларсон замешкался, проверяя дубинку на поясе. — Это в районе доков. Там опасно даже для патруля из пяти человек.

— Опасность — это цена истины, — бросил Холмс, уже открывая дверцу ожидавшего их кэба. — В "Синий Дракон"! И гони так, будто за нами гонится сам дьявол!

Кэб сорвался с места, колеса загрохотали по камням, унося сыщиков прочь от богатого особняка в самые темные, зловонные недра Лондона. Холмс смотрел в окно, и его лицо было мрачнее тучи. В его голове крутилась одна мысль. Если "призрак" был тем, кем он думал, то страдания этой души были безмерны.

А в кармане его пальто лежала записка: "Грех". Теперь это слово казалось не просто обвинением, а приговором, вынесенным не только убитому сыну, но и всему этому проклятому дому.

— Ларсон, — тихо сказал Холмс, не отрываясь от окна. — Готовьтесь. То, что мы услышим от Паркофа, вам не понравится. Эта ночь только начинается, и она будет длиннее, чем вы можете себе представить.

Лондонский туман в тот вечер сгустился настолько, что казался почти осязаемым — жирной, желтоватой субстанцией, которая липла к одежде и забивала легкие при каждом вдохе. Газовые фонари на улице Пэлл-Мэлл, где еще час назад Холмс и Ларсон беседовали с убитой горем четой аристократов, теперь казались далекими маяками в океане безвестности. Но путь их лежал прочь от фешенебельных особняков, туда, где город сбрасывал свою чопорную маску, обнажая гнилые зубы нищеты.

— Вы уверены, мистер Холмс, что нам стоит искать именно там? — голос молодого констебля Ларсона звучал приглушенно, словно он говорил через вату. Он то и дело поправлял воротник форменного кителя, явно чувствуя себя неуютно за пределами привычных патрульных маршрутов. — Уволенный слуга мог отправиться куда угодно. Может, к родственникам в Эссекс?

Шерлок Холмс, шагавший впереди с тростью, которая ритмично постукивала по мокрой брусчатке, даже не обернулся. Его долговязая фигура в длинном пальто напоминала хищную птицу, высматривающую добычу в мутной воде.

— Человек, которого вышвырнули за то, что он увидел нечто запретное, не бежит к родне, Ларсон. Он бежит от самого себя, — холодно заметил детектив. — Вы слышали, как дрожал голос экономки, когда она описывала мистера Паркофа? «Он стал сам не свой», сказала она. «Глаза бегали, руки тряслись». Это не страх того кого только уволили, мой друг. Это ужас свидетеля, отягощенный грузом тайны, которую невозможно носить в трезвом уме. Паркоф ищет забвения. А самое дешевое и надежное забвение в Лондоне продается в доках, там, где воздух пропитан не морской солью, а сладковатым дымом опиума.

Они свернули в лабиринт узких переулков Ист-Энда. Здесь архитектура менялась: гордые фасады уступали место покосившимся лачугам, нависающим над улицей, словно старики, готовые рухнуть в грязь. Запахи здесь тоже были иными — смесь гниющей рыбы, угольной гари и человеческих нечистот.

Холмс остановился у неприметной двери, выкрашенной в грязно-зеленый цвет, над которой едва заметно мерцал фонарь с треснувшим стеклом. Вывески не было, но специфический, приторно-сладкий аромат, просачивающийся сквозь щели, был красноречивее любых слов.

— «Приют Хромого Кита», — прочел Холмс невидимую надпись. — Одно из самых гнусных заведений в этом районе. Держите руку на дубинке, Ларсон, но ради бога, не доставайте свисток без моей команды. Мы здесь не как служители закона, а как тени и снимите свой пиджак он слишком примечательный.

Холмс толкнул дверь. Она подалась с тяжелым, протяжным скрипом, впуская их в полумрак.

Внутри царила тишина, нарушаемая лишь редким кашлем и тихим бормотанием. Помещение было длинным и низким, с потолком, закопченным годами курения. Вдоль стен располагались деревянные нары, на которых в беспорядочных позах лежали люди. В густом дыму их тела напоминали выброшенных на берег рыб. Кто-то спал, свернувшись калачиком, кто-то смотрел в пустоту стеклянными глазами, сжимая в руках длинную бамбуковую трубку.

В углу, за конторкой, сидел китаец с лицом, испещренным морщинами, словно печеное яблоко. Он поднял голову, но Холмс бросил ему на стол монету еще до того, как тот успел открыть рот.

— Паркоф. Бывший лакей. Высокий, сутулый, на левой щеке шрам от оспы. Он здесь?

Китаец медленно кивнул в сторону дальнего угла, где тени были гуще всего, и смахнул монету в ящик костлявой рукой.

— Он заплатил вперед. Он не хотел просыпаться, — проскрипел старик.

Холмс двинулся сквозь ряды курильщиков, переступая через чьи-то ноги. Ларсон следовал за ним, стараясь не дышать глубоко, чтобы дурманящий дым не затуманил его рассудок.

В самом темном углу, на грязном тюфяке, лежал человек. Его одежда, когда-то добротная ливрея, теперь превратилась в лохмотья, покрытые пятнами и прожженные пеплом. Лицо было серым, землистым, глаза полузакрыты. Это был тот самый мистер Паркоф.

Холмс присел рядом на корточки, не заботясь о чистоте своих брюк. Он резко схватил мужчину за плечо и встряхнул.

— Паркоф! — голос детектива прозвучал как удар хлыста. — Паркоф, очнитесь!

Человек на тюфяке замычал, пытаясь отмахнуться, как от назойливой мухи. Его губы шевелились, но звуки не складывались в слова.

— Он слишком глубоко ушёл в себя, — прошептал Ларсон, с жалостью и отвращением глядя на опустившегося слугу. — Мы ничего от него не добьемся.

— Мы добьемся правды, даже если придется вытащить ее из его кошмаров, — жестко ответил Холмс. Он достал из кармана фляжку, отвинтил крышку и плеснул немного содержимого прямо в лицо Паркофу. Запах нашатыря и крепкого бренди ударил в нос.

Паркоф дернулся, захрипел и широко открыл глаза. В них плескался панический ужас. Он попытался отползти, упираясь спиной в гнилые доски стены.

— Нет! Не надо! Я ничего не видел! Я молчал! — заскулил он, закрываясь руками. — Не отправляйте меня обратно! Я не хочу слышать песню!

Холмс перехватил его запястья, фиксируя их железной хваткой.

— Посмотрите на меня, Паркоф. Я не от лорда. Я не причиню вам вреда, если вы скажете правду. Что вы видели на заднем дворе? Кто пел песню?

Бывший слуга моргал, пытаясь сфокусировать взгляд на остром, как бритва, лице Холмса. Постепенно узнавание пробилось сквозь опиумный туман, но страх никуда не делся.

— Красные туфельки... — прошептал он, и слюна потекла из уголка его рта. — Она танцевала... даже когда музыки не было и пела...

— Чьи туфельки, Паркоф? — настойчиво спросил Холмс, наклоняясь ближе. — Кто их носил?

— София... — имя вырвалось с тяжелым выдохом, словно вместе с ним из Паркофа выходила душа. — Бедная, бедная пташка.

Ларсон достал блокнот, но в полумраке писать было невозможно. Он просто слушал, затаив дыхание.

— Рассказывайте, — приказал Холмс, понизив голос до гипнотического шепота. — Рассказывайте все. О сыне лорда. О доме в саду.

Паркоф затрясся мелкой дрожью. Опиум развязал ему язык, сняв барьеры осторожности, которые держали его в молчании полгода.

— Молодой господин... он был дьяволом, — начал Паркоф, глядя куда-то сквозь Холмса. — Все думали, он просто гуляка. Карты, вино, женщины. Но у него была тьма внутри. Черная, липкая тьма. Год назад он привел ее. Софию. Она была не такая, как те, из борделей. Чистая. Светлая.

— Откуда она взялась? — быстро вставил вопрос Холмс.

— Из приюта, сэр. Она работала там нянечкой или прачкой, не знаю... Он увидел ее на улице. И захотел. Как ребенок хочет игрушку. Только он не покупал игрушки, сэр. Он их ломал.

Холмс нахмурился. Картина начинала складываться, и она была чудовищной.

— Он запер ее?

— В старом садовом домике, в глубине парка. Там, где раньше хранили инвентарь. Он переделал его. Поставил решетки. Никто не знал. Когда год назад нам запретили пользоваться задним садом. Туда никого не пускали. Только я... я носил еду. Он приказал мне. Сказал, что убьет меня, если я проболтаюсь.

Паркоф всхлипнул, грязные слезы прочертили дорожки на его щеках.

— Я слышал, как она плакала по ночам. А потом... потом она начала петь. Детские, грустные песни. Чтобы не сойти с ума, наверное. Она носила эти красные туфельки, они были её любымые... Молодой господин заставлял ее танцевать для него. Он сидел в кресле, пил вино и смотрел. Часами.

Ларсон сжал кулаки так, что побелели костяшки. Даже в затхлом воздухе притона повеяло ледяным холодом человеческой жестокости.

— Что случилось потом? — голос Холмса стал жестче, но в нем не было осуждения, только требовательность хирурга, вскрывающего нарыв.

— Старый лорд узнал, — прошептал Паркоф. — Полгода спустя. Он заметил, что сын пропадает в саду по ночам. Он проследил. Я был там... Я стоял в кустах, боялся дышать.

Паркоф закрыл глаза, словно заново переживая ту ночь.

— Лорд ворвался в домик. Крики были страшные. Он кричал на сына, называл его позором рода. Не из-за того, что тот похитил девушку, нет... Из-за того, что тот мог вызвать скандал. Лорд не хотел спасать ее. Он хотел избавиться от проблемы.

— И что сделала София?

— Она увидела открытую дверь. Пока они ругались, она выскользнула. Она была слаба, сэр, очень слаба. Но страх придал ей сил. Она побежала к реке. Сад усадьбы выходит прямо к Темзе, там высокий берег...

Паркоф замолчал, его грудь ходила ходуном.

— Она прыгнула? — тихо спросил Ларсон.

— Я слышал всплеск, — кивнул слуга. — Тяжелый всплеск. И все. Тишина. Течение там быстрое, сэр. Лорд и молодой господин побежали к обрыву, смотрели вниз... Но было темно. Они ничего не увидели.

— Тело нашли? — уточнил Холмс.

— Нет. Искали три дня. Нанимали лодочников, платили за молчание. Но река забрала ее. Старый лорд сказал сыну: «Нет тела — нет преступления». А мне велели замолчать… Я и молчал пока два месяца назад не услышал её снова. Она вернулась как призрак!

— Что было дальше? — спросил Холмс.

— Я не выдержал и через несколько дней рассказал другим что видел призрака! И я был не единственным кто её видел. Меня выгнали на следующий день. Дали денег и сказали исчезнуть… Но я слышал ее, ту же самую песню... Я слышу, как она поет в этих красных туфельках. Каждую ночь.