Детективное бюро: Пепел и лёд

Глава 1. Крематорий

Илгарт не помнил солнца. Город стоял на северном болоте, вокруг мёртвого вулкана, и рос не вверх, а вширь и вниз, будто хотел утонуть как можно незаметнее. Нижний ярус давно затопило чёрной тёплой водой, в которой что-то двигалось — то ли рыбы, то ли то, что когда-то было рыбами. Люди жили наверху: в Жерле — бывшей кальдере, теперь трущобах, где стены стояли так близко, что соседи слышали чужой кашель; на Кромке — торговом поясе, где пахло копчёной рыбой и мокрым железом; в Гряде — верхнем городе, где дома были каменные, а улицы — мощёные, и где гильдии и управление следствия смотрели на всё остальное сверху вниз, во всех смыслах. И в Зольнике — квартале крематориев, мертвоварен и кладбищ, откуда не возвращались.

Над всем этим висело небо — свинцовое, низкое, давящее. Солнце в Илгарт заглядывало два раза в год, и то не целиком, а краем, будто стесняясь. Остальное время город жил в сумерках: серых, влажных, бесконечных. Фонари горели даже днём — не от огня, а от мёртвого света, который маги Гряды научились добывать из гниющего камня. Свет был тусклый, зеленоватый, и от него лица людей казались старше, чем они были. Женщины на Кромке подвязывали платки ниже бровей, чтобы соседи не видели теней под глазами. Мужчины в Жерле не брились — бороды скрывали ожоги от копоти, которая вечно висела в воздухе. Дети не бегали — в Илгарте бегали только от чего-то, и обычно слишком поздно.

А ещё в Илгарте шёл костяной дождь. Не всегда — но часто. Мелкие белые крупинки, похожие на рыбью чешую или костяную пыль, падали с неба и оседали на крышах, на мостовых, на лицах. Раньше считали это дурным знаком — в Жерле до сих пор вывешивали костяные амулеты над дверями, когда начинался дождь. На Кромке просто раскрывали зонты, сшитые из рыбьей кожи. В Гряде не раскрывали — считалось, что это дурной тон. Грейв не раскрывал, потому что ему было всё равно. Дождь шёл — он шёл. Дождь кончался — он кончался. Данные, а не приметы.

Магия в Илгарте была тяжёлой. Огонь давал мало тепла и много копоти. Вода замерзала за секунды, будто обижалась на мир. Земля гудела под ногами, как раненое животное, и фундаменты трескались от её гудения. А магия калечила тех, кто ею пользовался: каждый раз, когда маг применял силу, тело платило — ожогами, кровотечениями, мокротой, обморожениями. Маги Илгарта были живыми факелами, которые медленно сгорали изнутри. Никто не говорил об этом вслух. Но все знали. В Жерле матери предупреждали детей: «Не играй с искрами — сгоришь». В Гряде матери предупреждали детей: «Не играй с магами — они все рано или поздно сходят с ума». Обе версии были, в сущности, верны.

Грейв Ольх проснулся в четверть шестого, как всегда. Левая рука не разгибалась — срослась криво после перелома, который он получил семь лет назад, и с тех пор торчала под углом, будто локоть собирался в кулак, но передумал. Грейв привык. Он научился застёгивать пуговицы одной правой, бриться правой, писать правой. Левую использовал как упор — прижимал ею блокнот, фиксировал линейки, удерживал подозреваемых, когда те пытались сбегать.

Он оделся: тёмный плащ, плотный, с высоким воротником, под ним — серая куртка, чёрные брюки, тяжёлые сапоги на толстой подошве. Левую руку продевал в рукав особым движением — вверх, через голову, как змею, которая сворачивается. На полку у двери положил медальон — тяжёлый, с выщербленной эмалью. Потом подумал, взял его и сунул в карман плаща. Медальон отца. Он не носил его на шее — только в кармане, как напоминание. Отец тоже начинал с блокнота и линейки. Измерял всё: расстояние между искрами, время, за которое сгорает лист, угол падения тени. А потом начал измерять людей. И в какой-то момент решил, что может их перестраивать. Троих — перестроил, прежде чем его остановили. Грейв помнил, как стоял в углу комнаты и смотрел, как отца уводят. Ему было одиннадцать. Он помнил, что отец подмигнул ему на прощание. Грейв до сих пор не знал, что это значило — прощание или совет.

Он вышел на улицу. Костяной дождь не шёл, но в воздухе висела белая пыль, будто небо ещё не решило, начинать или нет. Фонари горели зелёным мёртвым светом. По Кромке ехал паромагический трамвай — скрипел, дымился и пах жжёным камнем. Грейв сел, достал блокнот, перечитал записи. Семь имён. Пропали из Жерла. Первый — Тилл Рудак, кузнец, сорок три года. Пропал два месяца назад. Жена сказала: ушёл на работу и не вернулся. Никаких следов, никаких свидетелей, ни магических отпечатков. Второй — Мира Кос, прачка, двадцать девять. Пропал месяц спустя. Соседка слышала, как дверь открылась и закрылась, но никого не видела. Третий — Бальт Зарн, инвалид, бывший шахтёр, шестьдесят один. Пропал через две недели после второго. Квартира была заперта изнутри. Четвёртый — Хальд Вурн, рыбак, тридцать пять. Пропал через неделю после третьего. Соседи видели, как он шёл к пристани с пустой сетью. Пятый — женщина без имени, немая, лет пятидесяти. Пропала пять дней спустя. Её знали только по лицу — сидела у фонаря на углу Длинной и Кривой. Шестой — Дар Ост, грузчик, двадцать четыре. Пропал неделю назад. Последний раз его видели на Кромке, после чего он свернул в переулок и не вышел. Седьмой — юноша без имени, лет шестнадцати, судя по описанию — уличный. Пропал три дня назад. Его никто не искал, кроме Грейва. Официально все семь дел закрыли: «недостаточно данных». Грейв продолжал вести их сам, без приказа, в свободное время. У него не было свободного времени, но он всё равно продолжал. Потому что семь пропавших из одного квартала за два месяца — это не случайность. Это закономерность. А закономерность — это данные. А данные — это то, что Грейв Ольх умел делать лучше всего.

Трамвай доехал до Кромки, и Грейв пересел на канатную дорогу, которая вела в Зольник. Кабинка была старая, ржавая, качалась на ветру, и сквозь щели в полу виднелась чёрная вода Нижнего яруса — далеко внизу, тёплая, медленная, с пузырями, которые лопались и выпускали тёмный пар. Грейв не смотрел вниз. Он смотрел в блокнот. Канатная дорога миновала Кромку, прошла над серой полосой пустошей и вошла в Зольник. Здесь всё было иначе: дома ниже, стены чернее, а воздух пах золой и чем-то сладковато-гнилым, что Грейв давно научился не замечать. Зольник — единственный квартал, где не жили. Здесь работали — с мёртвыми.

Управление следствия находилось в Гряде, но дела из Зольника передавали в отдельную канцелярию — маленькую, тесную, пахнущую формалином и старой бумагой. Грейв зашёл, взял назначение на день. Одно дело — крематорий. Пять тел, которые не горят. Он читал сопроводительный лист, поднимаясь по мокрой лестнице. Пять покойников, доставленных за последние две недели. Все — из Жерла. Все — с одинаковым странным признаком: изо рта течёт вода и замерзает. Печи гаснут при попытке кремации. Тела двигаются — пальцы складываются, головы поворачиваются. Грейв остановился на ступеньке и перечитал последнюю строку. «Тела двигаются». Не «кажется, что двигаются» и не «возможно, движение вызвано посмертными сокращениями». «Двигаются». Канцелярия не шла на оговорки, когда дело касалось мёртвых. Если написано «двигаются» — значит, двигаются. Он записал в блокнот: «Пять тел. Из Жерла. Двигаются. Вода изо рта. Печи гаснут. Совпадение с делом о пропавших — проверить».

Зольниковский крематорий был старейшим в городе — три печи, каменный зал, мраморные плиты для подготовки тел. Построен двести лет назад, когда Илгарт ещё верил, что мёртвых нужно сжигать, чтобы они не возвращались. Теперь крематорий работал на последнем дыхании: печи еле тянули, крыша текла, а персонал состоял из трёх стариков и одного молодого помощника следователя, которого прислали из Гряды, потому что больше некуда было девать. Грейв подошёл к крематорию пешком — от канатной дороги было двадцать минут быстрым шагом. Дорога шла через кладбище — ряды могильных камней, наклонённых, как пьяные, с именами, которые стирались от костяного дождя. Над кладбищем висел туман — густой, белый, пахнущий мокрой землёй. Грейв шёл сквозь него, не замедляя шага.

У дверей крематория его встретил помощник — Таль, двадцать два года, тощий, бледный, с фотопластинками в матерчатом чехле на плече. Он пришёл на полчаса раньше и уже успел побледнеть сильнее обычного.

— Господин Ольх, — сказал Таль шёпотом, будто здесь кто-то мог услышать. — Я попытался снять. Пластинки мутнеют, как только я их достаю. Будто кто-то дышит на них.

— Никого не пускай, — сказал Грейв. — Стоишь у двери. Если почувствуешь тепло — выходи.

— Какое тепло?

— Любое.

Грейв вошёл внутрь.

В главном зале было темно и влажно. Печи молчали — огромные, кирпичные, с закопчёнными жерлами, которые когда-то ревели огнём, а теперь выглядели как пустые рты. Стены пропитались сыростью, которой здесь не должно быть: крематорий должен быть сухим, жарким, пахнущим пеплом. Этот пах тиной. Пять тел лежали на мраморных плитах в ряд. Грейв остановился у первого и присел на корточки. Достал линейку. Мужчина, лет пятидесяти. Кожа серая, сухая, но не как у обычного мертвеца — скорее как пергамент, с которого содрали жизнь, но оставили форму. Рот приоткрыт. Из него тянулась тонкая струйка воды — медленно, как из сломанного крана. Вода замерзала на лету, превращаясь в хрупкую ледяную нить, которая висела в воздухе, как паутинка. Пальцы на руках слегка подрагивали — едва заметно, но подрагивали.

Грейв измерил: расстояние между плечами тел — сорок два сантиметра. Углы наклона голов — все одинаковые, семнадцать градусов. Направление взгляда — все пять смотрели вниз. Не просто вниз — к полу, сквозь пол, к затопленному Нижнему ярусу. К воде. Он записал всё. Перешёл ко второму. К третьему. К четвёртому. К пятому. Одинаковые. Не похожие — одинаковые. Будто их обрабатывали на конвейере. Грейв встал, обошёл ряд, посмотрел со стороны. Пять тел, уложенных с точностью до сантиметра, с одинаковыми углами и одинаковыми ледяными нитями изо ртов. Это не случайность и не ритуал — это технология. Кто-то делал это намеренно и аккуратно, как часовщик собирает механизм. Он записал: «Укладка — точная, повторяющаяся. Вероятна серийность. Сопоставить с пропавшими из Жерла».

Таль стоял у двери, прижимая фотопластинки к груди. Грейв не обращал на него внимания. Он достал из кармана маленький флакон с реактивом — мутная жидкость, которую использовали для выявления магических следов — и капнул на ледяную нить первого тела. Жидкость стала чёрной. Это значило: след магический. Но не огненный и не водный — что-то между. Что-то, чему Грейв не знал названия. Он капнул на вторую нить. Третью. Четвёртую. Пятую. Все — чёрные. Все — одинаковые. Грейв задумался. Семь пропавших. Пять тел. Логика говорила: либо среди тел есть кто-то из пропавших, либо пропавшие — отдельная серия, и тела в крематории — другая часть того же механизма. Он не мог проверить без опознания, а опознание требовало мага, который чувствует мёртвую воду. В управлении таких не было. Он подал запрос в гильдию три дня назад. Ответ пришёл утром: «Направлен маг-специалист. Прибудет в течение дня». Грейв не любил магов. Он не говорил этого вслух — это было бы непрофессионально. Но он не любил их с детства, с того дня, когда отца увезли. Магия — это сила, которая требует слишком многого и даёт слишком мало. Она сжигает тех, кто ею пользуется, и калечит тех, кто рядом. Он видел это достаточно. Он вернулся к первому телу и продолжал фиксировать детали. Температура кожи — низкая, ниже, чем должна быть у мертвеца. Цвет ногтей — белый, не синий. Это значило, что кровь не застоялась, а была заменена чем-то другим. Грейв не знал чем. Но он записал.

Дверь крематория распахнулась с таким звуком, будто кто-то пнул её ногой. Грейв обернулся. В проёме стоял незнакомец — молодой, выше Грейва на полголовы, в потрёпанном плаще, который когда-то был синим, а теперь стал цвета грязной лужи. Волосы мокрые от костяного дождя, на скуле — свежая царапина. На лице — ухмылка, которая была бы уместна на ярмарке, но не здесь, не в крематории, не среди пяти мёртвых тел. Незнакомец осмотрел зал одним быстрым взглядом — не разглядывая, а считая — и пошёл прямо к телам, не снимая плаща, не представившись, не спросив разрешения. Грейв поднялся с корточек и перекрыл путь.

— Кто вы и что здесь делаете? — спросил Грейв. Не вопрос. Констатация. Он уже знал, что это не случайный — слишком целенаправленно шёл. Но случайные в Зольник не заглядывали, тем более во время костяного дождя.

Незнакомец остановился. Посмотрел на Грейва сверху вниз, и это его, видимо, позабавило.

— О-о, — протянул он. — Значит, ты тут главный. С линейкой и блокнотом. Классика. А я-то думал, меня встретит хотя бы приветственный пирог.

— Я не повторяю, — сказал Грейв.

— Лир, — незнакомец полез в карман — не торопясь, будто рылся в карманах на ярмарке, и вытащил мятую бумажку с печатью. — Маг огня и воды. Гильдия прислала. Не по своей воле, если тебе станет легче. Мне сказали: «Иди в Зольник, там что-то с мёртвой водой, ты единственный, кто с этим работал». Я сказал: «А можно не я?» Мне сказали: «Нет». Вот я и здесь.

Грейв взял бумагу, развернул, прочитал. Печать настоящая, подпись магистра Серого Пояса. Допуск на работу с мёртвой водой. Он вернул бумагу и посмотрел на ладонь Лира — на ней были ожоги, старые и новые, и тёмные пятна, будто кожа местами была мёртвой. Грейв ничего не сказал. Он записал: «Прибыл маг-специалист. Имя — Лир. Допуск подтверждён. Время — 9:47».

— Не трогай тела, — сказал Грейв, убирая блокнот. — Не трогай улики. Не лези вперёд. Ты здесь — потому что нужен нос. Ничего больше.

Лир моргнул. Потом расплылся в улыбке — широкой, искренней, совершенно неуместной.

— Нос? Я всю жизнь мечтал, чтобы меня назвали носом. Мама бы гордилась. Она всегда говорила: «Лир, ты ни на что не годишься». А я вот — нос! При расследовании! В крематории! Под дождём из костей!

— Ты закончил? — спросил Грейв.

— А что, был ещё текст? Могу продолжить. У меня целый репертуар.

— Ты в крематории, — сказал Грейв. — Среди пяти мёртвых тел, которые двигаются. Если у тебя есть репертуар — оставь его за дверью.

Лир перестал улыбаться. Не резко — скорее удивлённо, будто музыка оборвалась на середине такта. Он посмотрел на ряд тел, и лицо его изменилось. Не стало серьёзным — стало внимательным. Грейв заметил это, но ничего не сказал.

— Давно? — тихо спросил Лир.

— Первый обнаружен четыре дня назад. Последний — сегодня утром.

— Четыре дня, — повторил Лир и прошёл вдоль ряда, не касаясь тел, но наклоняясь близко к каждому. Он дышал медленно, прислушиваясь к чему-то, чего Грейв не слышал и не мог услышать.

— Они все смотрят вниз, — сказал Лир. — Все пять. К Нижнему ярусу. К воде.

— Я это заметил, — ответил Грейв.

— Заметить — это одно. Понять, почему, — другое, — Лир остановился у последнего тела и присел, не спрашивая разрешения.

— Смотреть — да. Трогать — нет, — сказал Грейв.

— Я не трогаю, я слушаю, — ответил Лир, не оборачиваясь. Он поднёс ладонь ко рту покойника, не касаясь, и замер. На его лице проступило выражение, которого Грейв не ожидал увидеть у мага: отвращение. Не к мертвецу — к тому, что с ним сделали.

— Изо рта течёт вода, — сказал Лир. — Но это не его вода. Это чужая. Кто-то залил в него чужую стихию. Вынул огонь, если он был, и залил воду. Как в пустую бутылку.

— Ты уверен? — Грейв не поднял глаз от блокнота.

— Я чувствую, — Лир посмотрел на Грейва. — Я знаю, для тебя «чувствую» — это не аргумент. Но я не блокнотом работаю. Я работаю вот этим. — Он показал ладонь, на которой слабо мерцал огонёк — зелёный, неоновый, без тепла. Мёртвый огонь.

— Чувства не являются доказательствами, — сказал Грейв.

— А пять трупов, которые смотрят вниз и текут водой изо рта, — являются? — Лир чуть наклонил голову. — Потому что если нет, то я зря промок под твоим дождём.

— Это не мой дождь, — ответил Грейв.

— Ну, конечно, — Лир фыркнул, не сводя глаз с последнего тела. — Дождь ничей. Как и эти трупы. Как и вся эта дыра, куда меня сослали. Удобно, когда всё «ничьё». Тогда и отвечать не надо.

Грейв промолчал, щёлкнул замком блокнота и сделал пометку: «Маг демонстрирует эмоциональную нестабильность. Возможна предвзятость в трактовке следов».

Лир заметил движение пера и скривился.

— Ты сейчас что, меня описываешь? «Эмоциональная нестабильность»? Да я тут стою мокрый, в плаще, который уже пахнет болотом, и пытаюсь объяснить тебе, что эти тела — не просто трупы, а сосуды, а ты пишешь про «предвзятость»?

— Я фиксирую всё, — ровно ответил Грейв, не поднимая взгляда. — Включая то, что ты повышаешь голос. Это тоже след.

— След чего? Моего плохого настроения? — Лир резко развернулся, и плащ взметнулся, как рваное крыло. — След того, что я третий день не спал, потому что гильдия гонит меня из одного болота в другое, а теперь ещё и ты смотришь на меня, будто я сам эти трупы сюда притащил?

— Пока не доказано обратное, ты — участник ситуации, — спокойно произнёс Грейв. — А в ситуации с пятью движущимися телами любой участник — потенциальный источник угрозы.

Лир замер, потом медленно опустил плечи, будто сбрасывая напряжение, но в голосе осталась колючесть:

— Знаешь, как там тебя…, у тебя талант. За пять минут знакомства ты умудрился оскорбить меня, не сказав ни одного ругательного. Это надо уметь.

Грейв чуть приподнял бровь, но не стал поправлять сразу. Просто продолжил писать, будто имя не имело значения.

— Грейв Ольх, — наконец произнёс он, не отрываясь от страницы. — Следователь управления Гряды. Если тебе нужно имя для протокола — вот оно.

— Ага, — буркнул Лир, будто это ничего не меняло. — Грейв. Звучит… сухо. Как камень. Или как отчёт.

— Меня устраивает, — коротко ответил Грейв.

— Конечно, устраивает, — пробормотал Лир. — Ты же из тех, кому имя нужно только для подписи в конце документа.

— Имя нужно для идентификации, — поправил Грейв. — Как и должность, и допуск, и время прибытия. Без этого данные неполные.

— О, ну прости, что я не принёс с собой табличку с реквизитами, — язвительно протянул Лир. — В следующий раз, когда гильдия будет швырять меня в крематорий посреди костяного дождя, обязательно прихвачу.

— В следующий раз можешь прихватить ещё и данные по мёртвой воде, — невозмутимо сказал Грейв. — Это будет полезнее таблички.

Лир открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но вдруг остановился, склонив голову, будто прислушивался не к словам, а к чему-то глубже — к самому воздуху в зале.

— Ты вообще слышишь себя? — тихо спросил он, уже без насмешки. — Мы стоим среди пяти тел, которые синхронно двигаются, вода из их ртов становится чёрной, а ты рассуждаешь о реквизитах.

— Именно поэтому я о них и рассуждаю, — спокойно ответил Грейв. — Когда вокруг хаос, порядок — это единственная опора.

— Порядок… — Лир невесело усмехнулся. — Ты цепляешься за свои записи, как за спасательный круг. Только круг этот не спасёт, если эти «сосуды» решат наполниться чем-то похуже воды.

В этот момент пальцы третьего тела снова шевельнулись — медленно, точно, складываясь в тот самый жест: «я — вода, возьми меня». Лир дёрнулся, но удержался от резкого движения.

— Видишь? — прошептал он. — Они отзываются. Кто-то тянет их снизу. И если мы будем стоять тут и спорить, кто из нас профессиональнее, они могут начать вставать.

— Трупы не встают, — машинально ответил Грейв, но в этот раз в его голосе прозвучала не уверенность, а привычка — будто он повторял правило, который сам начинал подвергать сомнению.

— Встанут, — твёрдо сказал Лир. — Я видел такое. Не здесь. В другом месте, не в Илгарте. Сорок тел. И они встали. И пошли. И знаешь, что самое страшное? Они шли не хаотично. Они шли по маршруту. Как будто кто-то вёл их по карте.

Грейв замер, перо застыло над страницей. Потом он медленно записал: «Свидетельство мага: прецедент массового оживления тел. Локация — не Илгарт. Проверить архивы гильдий».

Лир хмыкнул:

— Вот. Теперь ты пишешь. А когда я говорил про воду — ты смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Я смотрел на тебя, как на источник информации с неизвестной степенью достоверности, — поправил Грейв. — Это разные вещи.

— Спасибо, что уточнил, — с горькой усмешкой произнёс Лир. — Теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Он шагнул к стене, подальше от ряда тел, и прислонился к холодному камню. На мгновение его лицо стало серьёзным, почти усталым — без привычной насмешки.

— Слушай, Грейв… — впервые он произнёс имя без иронии, будто оно наконец обрело вес. — Я не люблю это место. И я не люблю мёртвую воду. Она выжигает изнутри. Но я знаю, как она пахнет, как звучит, как отзывается. И то, что здесь происходит, — это не просто «странные трупы». Это начало чего-то большого. И если ты будешь продолжать смотреть на меня, как на помеху, мы оба окажемся в этом «большом» по уши.

Грейв закрыл блокнот и посмотрел на Лира прямо, без спешки, будто оценивал его заново — не как раздражающего собеседника, а как возможный ресурс.

— Если ты прав, — сказал он, — и это начало, то нам нужно зафиксировать максимум данных до того, как ситуация выйдет из-под контроля. Твои наблюдения — часть этих данных. Но я не буду принимать их на веру. Я буду проверять.

— То есть ты будешь записывать, а я — рассказывать, — подытожил Лир. — И надеяться, что пока ты пишешь, ничего не встанет и не пойдёт на нас.

— Именно так, — кивнул Грейв.

— Чудесно, — Лир снова усмехнулся, но на этот раз в улыбке было меньше яда и больше усталости. — Значит, я буду говорить, а ты — писать. И если вдруг эти красавцы решат встать, ты запишешь и это. «Тела встали. Время — 10:17. Свидетель — маг Лир, склонен к панике, но, возможно, прав».

— Не склонен к панике, — спокойно поправил Грейв. — Склонен к эмоциональной реакции. Это не одно и то же.

— О, спасибо, — Лир закатил глаза. — Теперь у меня даже паника с правильной этикеткой.

И тут все пять тел одновременно повернули головы — не к Грейву и не к Лиру, а вниз, к полу, сквозь пол, к затопленному ярусу. Ледяные нити изо ртов потемнели, стали почти чёрными, а капли, падающие на плиты, перестали замерзать — они пульсировали, как крошечные сердца.

Лир побледнел.

— Вот это, — тихо сказал он, — я тебе не советовал записывать. Это надо было сразу уходить.

— Уходить — значит потерять данные, — возразил Грейв, но его рука на мгновение дрогнула, прежде чем он снова открыл блокнот.

— Данные не помогут, если они встанут, — резко бросил Лир. — Ты не видишь? Они синхронизируются. Это не тела. Это механизмы. Кто-то заводит их, как часы.

— Тогда нам нужно понять, где завод, — холодно произнёс Грейв. — И кто крутит ключ.

Лир посмотрел на него, будто хотел сказать что-то резкое, но вместо этого выдохнул:

— Иногда мне кажется, что ты вообще ничего не боишься.

— Боюсь, — неожиданно признался Грейв, не отрывая взгляда от страниц. — Но страх не должен мешать фиксировать факты.

— Удобно, — пробормотал Лир. — Очень удобно.

Но спорить он больше не стал. Вместо этого он снова подошёл к ряду тел, держа ладони на расстоянии, и начал тихо шептать что-то на незнакомом языке — не заклинание, а скорее серию звуков, похожих на ритм воды, падающей в тёмную пустоту.

Грейв не спросил, что он делает. Он просто записал: «Маг Лир применяет неизвестный метод стабилизации. Реакция тел — отсутствует. Время — 10:23».