Детективное агентство "Штольман и Селезнев". Становление

Волнительное утро

— Нет, это всё же слишком скоро! — разорялся Штольман, расхаживая по гостиной. Галстук был слишком неудобный, воротник — тугой, а мир вокруг — полностью вставший с ног на голову. — Война закончилась месяц назад, а они уже под венец бегут. Это… слишком скоро!

Анна вышла из гардеробной и приложила к декольте сначала одну брошь, а потом другую, выбирая ту, которая больше подойдёт к небесно-голубому муару. Давненько у неё не было повода надеть что-то подобное. Последние четыре года основной её одеждой была медицинская форма, а всего неделю назад они всей семьей сняли траур по Полю, погибшему в последнюю неделю перед победой.

— Яша, — повернулась она к мужу, прицепив серебряный полумесяц с сапфировой звёздочкой на ткань. — Четыре года в нашей жизни было не слишком много радостей. Да и то, что Павел смог выдавить из себя признание, а потом и предложение, это уже счастье! Давай хоть немного повеселимся! Мама с папой здесь, дядя с семьей! Лидочка снова с нами! Все наконец-то под одной крышей! Да еще по такому поводу! Не ворчи! Дай им и нам всем побыть счастливыми!

— Да я-то что! — пошел на попятный Яков. Он и сам тосковал по светлым денькам и хорошим новостям. А после смерти Поля, которая зияющей дыркой не зарастала в его сердце уже больше месяца и которая вряд ли когда-нибудь полностью зарастёт, обрадовало его только письмо о том, что дороги наконец открыты и все Мироновы скопом вместе с Лидочкой возвращаются в Париж. Поль погиб так нелепо и неожиданно, что Штольман до сих пор не мог осознать это до конца. Им не удалось попрощаться, и последним воспоминанием о друге стал их совместный завтрак перед тем, как помощник префекта и Гастон отправились на работу, где Поль и был убит. С потерей дорогого ему человека Яков потерял последнюю ниточку, связывающую его с детством. Больше не с кем ему было обменяться понимающим взглядом, таким, который дает многолетняя дружба с общими секретами и взаимным доверием, больше не к кому было прийти в дом на площади Вогез, где одиннадцатилетний Штольман вместе с Полем таскали булочки с изюмом из буфета и бегали босиком по двору, гоняя толстых воробьев. Яков чувствовал, что странным образом остался один, хотя это было, разумеется, не так. — Не ворчу я! Просто всё так изменилось, что я не успеваю. Порой мне кажется, как это ни пародоксально, что во время войны жить было легче.

Аня повернулась к Якову, посмотрела на его усталое и расстроенное лицо, подошла ближе и погладила по щеке.

— Тогда точно было понятно, что и как делать? — понимающе улыбнулась она.

Штольман улыбнулся в ответ. Она поняла его, как всегда, впрочем. Когда он точно знал, что следует делать, ему было просто жить день за днем, исполняя свой долг. Сейчас, когда война закончилась, когда Алекс заново учился обращаться с собственным телом, когда Анины родители и Пётр Иванович оказались вдруг неизвестными ему совсем пожилыми людьми, а Ирма — уставшей до изнеможения женщиной, когда вместо наивных шалунов Лидочка и Ванечка превратились во взрослых и очень серьезных молодых людей, он не понимал, что от него требуется. Это было для него совсем непривычно. Он не мог приложить себя к жизни, и это, пожалуй, даже пугало его. А тут еще Павел с Соней решили жениться! Да еще так скоропостижно. Прямо сегодня и женятся!

— Как тебе Лидочка? — вдруг лукаво поинтересовалась Анна, желая перевести мысли мужа на другие рельсы.

Штольман поморщился. Перемены в дочери изумили его. Узнать в рослой, худощавой, коротко стриженной (Господи, да его чуть удар не хватил!) девице одиннадцатилетнюю девочку, которую они силком усадили в поезд до Швейцарии было сложно. Она была поразительной, и Яков ей втайне гордился даже, но привыкнуть пока до конца не мог.

— Она купила себе мундштук! — серьезно кивнула Аня. Штольман в ужасе посмотрел на жену. — И портсигар с янтарной крошкой. Здорово успокаивает нервы, так она говорит. Планирует начать их использовать в ближайшее время.

Яков открыл рот. Что? Курить? Его Лидочка? С портсигаром и мундштуком? Да ни за что на свете! Он сейчас же отправится к ней и пресечет все возможные фортели, которые она планирует выкинуть!

Отец взрослой дочери

Перед Лидочкиной дверью Штольман помедлил, чувствуя странную робость. Он не видел дочь четыре года, и хотя они регулярно переписывались, всё было совсем не так, как раньше. Между одиннадцатилетней девочкой, которая вилась около него хвостиком, желая участвовать в каждом приключении, и независимой, стремительной, коротко стриженной пятнадцатилетней барышней с острым взглядом была пропасть. Первую Яков любил, прекрасно знал и умел находить с ней общий язык, вторую — всё так же любил, но немного побаивался. Она была ему незнакома. Решительно отбросив все сомнения и злясь на себя за незнакомую робость, Штольман постучал. Спустя секунду дверь распахнулась, и на пороге появилась Лидочка, которая, увидев отца, удивилась — видимо, ждала она не его.

— Да, папа? — спросила девушка, тоже чувствуя неловкость. Она всегда обожала отца, так было и сейчас, даже едва ли не больше, чем обычно, но четыре года стояли между ними, не давая ей свободно говорить или, скажем, кинуться к нему на шею, чего она очень хотела. Она подсознательно всё ещё была несколько обижена на него за то, что её отослали в Швейцарию с началом войны, хотя понимала и принимала причины этого. Её отрезали от основной части семьи, признав неспособной позаботиться о себе в полной мере.

Штольман хотел начать совсем с другого, потому что портсигар с янтарной крошкой своей шершавой крышкой протер дырку в его терпении, но вдруг увидел, что Лидочка, несмотря на парадное платье и общий довольно боевой настрой, была грустна.

— Ты чем-то расстроена? — спросил он, думая, что же могло случиться с его младшей дочерью в день свадьбы её любимой сестры.

Лидочка удивленно взглянула на отца, забыв о том, что так было всегда — когда она была не в духе, или болела, или просто была не в настроении, он замечал это одним из первых и приходил ей на помощь. Во взгляде Якова она вдруг увидела то же самое, что всю её жизнь было там для неё, и на сердце стало немного легче.

— Нет, всё хорошо, — сказала она, тем не менее, но взяла отца за руку и потянула в комнату, радуясь, как в детстве, теплу его ладони. — Я просто волнуюсь, вот и всё.

— Ты, и волнуешься? — легко улыбнувшись, сказал Штольман.

Девушка пожала плечами, отпустила отцовскую руку и села в кресло, стоящее у окна.

— Лидочка, позволь спросить, — проговорил Яков, который никак не мог подобрать нужный ритм беседы, — что ты собираешься делать дальше? Я имею в виду будущее в целом.

Лида вновь была удивлена. Она не ждала этого вопроса.

— Пойду на медицинские курсы вольным слушателем, — решительно ответила она. — Для официального зачисления я слишком мала летами, так говорят корифеи от современной медицины, но запретить мне просто приходить они не могут. Ты можешь себе представить, папа, что и без того малочисленных студенток на юридическом факультете Сорбонны периодически освистывают студенты-мужчины? Только лишь за то, что они решились сунуться в традиционно мужскую профессию! И это мы уже шагнули далеко в двадцатый век! Что же было в те времена, когда мама получала диплом?

— А ты не можешь пройти мимо подобной несправедливости! — понимающе проговорил Яков, решив не уточнять, чего стоило женщинам в его время получить необходимые для дальнейшей работы документы. Он узнавал в горячо защищающей права людей девушке свою Лидочку и гордился тем, что она выбрала свою стезю и готова идти к этой цели. Ему было немного грустно, что он помог ей в этом лишь опосредованно, посредством писем, но это была мимолетное огорчение.

— Нет конечно! — фыркнула Лида, сверкая глазами. — Я буду лучше всех на курсе, возьму самое сложное исследование и стану таким выдающимся врачом, что никто и рта не посмеет открыть, чтобы указать мне на мой пол. Я не суфражистка и не собираюсь ходить с плакатами, но буду поддерживать свою точку зрения делом. Кричать о том, что меня ущемляют, я не собираюсь! Я просто не дам себя ущемлять!

Штольман улыбнулся еще шире. А в этом Лида была похожа на мать.

— Это отличное решение, — сказал Яков искренне.

Лидия взглянула на отца и улыбнулась в ответ. Ей было важно его одобрение.

— Жаль только, что Эмиль застрял в своём противном Кале, — буркнула она вдруг, сама не зная, зачем это говорит. — И пробудет там еще два месяца. У него, видите ли, талант к механике. И на свадьбу Сони не попал!

Девушка независимо посмотрела в сторону, а Штольман поднял бровь. Вот, значит, в чём, а точнее — в ком, крылась причина расстройства его дочери.

Неожиданность

— Месье Роттенбо и Эмиль многое сделали для победы, — проговорил Штольман и сел напротив дочери. Взрослые, прозрачные, как первый лёд, глаза взглянули на него, и Яков понял, что ей очень хочется это услышать: что Эмиль — настоящий герой, что он не просто шебутной мальчишка с соседней улицы, а человек, которым можно гордиться. И особенно важно для Лидочки то, это говорит её отец. Ему она могла полностью доверять. Штольман по вопросам Лидии в переписке и по поведению самого Эмиля до тех пор, пока его с отцом не увезли в Кале, понял, что дружба между ними крепка и не прервется из-за разлуки. — В нём с самого начала была видна склонность к нестандартным решениям и технике. К счастью, он смог послужить своей стране и помочь французским инженерам в их деле.

Лида покраснела, потому что она была ненамного младше Эмиля и умела изобретать всякие интересные штуки ничуть не хуже его, а, может быть, даже и лучше, но её отправили в Швейцарию, где она, конечно, помогала доктору Милцу и дедушке с тётей Ирмой, но это не шло ни в какое сравнение с кораблями и новым спусковым механизмом для винтовок. Но слышать похвалу в адрес Эмиля от отца была необыкновенно приятно.

— Он начал курить, — недовольно сказала Лида. — Там на заводе и даже в бюро все курят! Он мне писал, что сигареты ему уже не нравятся, поэтому он подумывает насчёт трубки, там табак забористее.

Штольман немедленно захотел взять все добрые слова, сказанные о молодом месье Роттенбо, назад и высказаться о нем совершенно в другом ключе. Так вот откуда растут ноги у янтарного портсигара!

— Неприятная привычка! — заметил Яков, не выдавая обуявшее его возмущение. — Надеюсь, на медицинских курсах она не столь популярна, как в порту Кале?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Я пробовала папиросы в Лугано. Ничего особенного. Не пойму, почему все с ними носятся!

Штольман решил, что его решение сесть было очень своевременным. Его малышка Лидочка курила папиросы в Швейцарии!!! Куда смотрели Пётр Иванович и Ирма?! Ладно Пётр Иванович! Куда смотрела Мария Тимофеевна?!

— Так что курить я не буду, — пожала плечами Лидочка, — даже если на курсах все будут это делать.

Штольман с облегчением вздохнул. Так, значит, разговоры о портсигаре были для того, чтобы несколько фраппировать Аню своей взрослостью и независимостью! Это они могли пережить!

— Я рад, — искренне ответил Яков.

Лидочка посмотрела на него, а потом неожиданно вскочила с кресла и порывисто бросилась к отцу, обняв его за шею немного неловко, но от души.

— Я тебя люблю! — объявила девушка, крепко прижимаясь к его щеке. Облегчение от того, что они говорили, как в старые добрые времена, что отец не изменился, что он был таким же, как в её памяти, навалилось на неё разом, и просто так она сидеть больше не могла. Ей нужно было почувствовать, что и на ощупь он остался таким же. Так и есть: крепкие плечи, неизменная Кёльнская вода, запах кофе и чего-то родного, тянущегося из её детства.

Слёзы выступили на её глазах, и Лидочка забормотала:

— Я так скучала. Я все письма твои и мамины сохранила. Все за четыре года! Тот чемодан большой, который последним выгрузили, он весь забит письмами.

— И я скучал, — старался не поддаваться странному, щиплющему глаза чувству Штольман. Как же хорошо, что все теперь дома! Теперь он ничего не пропустит! Ни за что! А с этой Лидочкой он познакомится заново и будет знать её так же хорошо, как и четыре года назад. — Мы твои письма тоже сохранили. Чемодана у нас нет, зато два ящика в столе отданы под них, — попытался пошутить он.

— Хорошо! — рассудила Лидия и перестала обнимать отца, решив, что и так ведет себя вовсе не так, как положено взрослой даме в её возрасте.

Их разговор прервал стук в дверь. Это оказался несколько растерянный Гастон, за большой палец которого держалась четырехлетняя Катрин, которая после приезда не отходила от отца ни на шаг.

— Я, собственно, вот зачем пришёл, — сказал он, входя в комнату. — У нас тут катастрофа местного значения, но вселенского масштаба. Если вы сейчас не пойдёте к Соне, то свадьбы у нас не будет!

Нервы и приметы

Возле Сониной комнаты столпились семейства Штольманов, Мироновых и Потье в полном составе, поэтому коридор был до отказа заполнен парадно одетыми дамами всех возрастов и мужчинами в соответствующих случаю костюмах. Во главе честной компании стоял растерянный, бледный и почти доведенный до крайности Павел Селезнёв и не решался постучать в дверь, из-за которой доносились рыдания.

— Вот что бывает, когда всё делается не по-людски! — проговорила Мария Тимофеевна. И без того выбитый из колеи жених сжал кулаки. Штольман вздохнул. Нервы его тёщи, которые никогда не славились крепостью, были окончательно изношены войной, тревогой за всех и вся, бесконечными заботами и дававшем о себе знать возрастом. Только это извиняло её усугубившиеся менторский тон и склонность к излишнему трагизму.

— Что тут произошло? — спросил Яков, благодарно посмотрев на Виктора Ивановича, который прижал руку жены к локтю и принялся поглаживать её ладонь, успокаивая.

— Можно ведь было выехать из дома Гастона! Так ведь положено: из разных домов в церковь ехать! — продолжала Мария Тимофеевна, которая не сумела сдержаться.

В такой торжественный день она была взвинчена и раздражена более обыкновенного. Павел дико взглянул на Штольмана, и тот понял, что его будущий зять близок к панике.

— Что произошло? — твёрдо спросил Яков еще раз. Рыдания, доносившиеся из комнаты, его тревожили.

— Павел видел Софью в платье, — пояснила расстроенная Марта, беря на руки дочь. — Это очень, очень дурная примета! Теперь счастья им вовек не видать, это всем известно!

Штольман поднял брови. Что-то он не припомнил у Софьи тенденций к необоснованной вере в приметы, впадению в истерику и отсутствию логики. Видимо, напряжение сегодняшнего дня дало о себе знать. Кроме того так часто бывает, когда люди прекрасно держатся во время тяжёлых испытаний — а Софья все четыре года наравне с матерью работала в госпитале и не отказывалась ни от каких поручений — а когда наступает облегчение, не могут справиться с эмоциями. Вот Соня сегодня и сломалась.

— А всё потому, что не по-человечески всё! — в очередной раз оповестила родных Мария Тимофеевна. — Брак скорый, и двух дней не прошло после нашего приезда, никакой подготовки — что это за нонсенс: наряд из отдела готового платья? — вот всё и наперекосяк!

Пётр Иванович уже был готов высказать жене брата всё, что он думает о человеческих и нечеловеческих свадьбах, но Штольман громко спросил у Павла:

— Чего тебя понесло-то сюда?

Жених растерянно моргнул, а потом ответил, протягивая Якову коробочку:

— Соня забыла брошь. Ту самую. Я принёс.

Брошь подарила Софье пожилая дама, у которой сын погиб на фронте, в благодарность за её помощь, с пожеланиями счастья в будущем, которое несомненно должно быть светлым. Она жила на соседней улице, и Соня навещала её через день, принося еду и не давая погрузиться в отчаяние из-за одиночества. Старушка умерла полгода назад во время бомбёжки.

— Молодец, — оценил Штольман.

— Да я и не видел-то ничего! — воскликнул Павел. — Только кончик фаты из-за ширмы!

Рыдания в комнате стали громче. Штольман соображал, что делать дальше. Пока ничего на ум не шло. Вопрос неожиданно решила Лидочка. Она решительно отодвинула жениха и оглушительно постучала в дверь.

— Сонечка! — проговорила она громко. — Открой, пожалуйста, и выгляни к нам! У меня есть для тебя очень важная новость по поводу жениха и фаты! На самом деле очень важная. Не волнуйся, Павел тебя не увидит!

Девушка повернулась к жениху и так же решительно, как ранее стучала, задвинула его за дверь. В комнате рыдания стихли, послышались Анины увещевания, а спустя пару минут створка приоткрылась, и из-за неё показалась заплаканная Сонина мордашка.

Глава 5

Сонечка, исхудавшая за последний год так, что глаза стали занимать чуть ли не большую часть её лица, выглядела так отчаянно, что Штольман подавил в себе желание броситься её утешать. Сейчас это было бы не лучшим его решением. Характер его старшей дочери за время войны выковался не хуже стали в горниле, поэтому жалости к себе она не терпела, показывая, что она сама может со всем справиться.

— Что… что там такое важное? — всхлипнув, спросила Софья. Аня взволнованно маячила за её спиной с фатой, которую Соня в порыве отчаяния стащила с головы.

— Сонечка, — тут же подал голос из-за двери Павел, который не мог дольше терпеть. — Я в самом деле и не видел ничего! Только кончик фаты! Я тебе брошь принес! Ну что такое может приключиться из-за кусочка ткани?!

Сонино лицо скривилось, она снова готовилась рыдать. Штольман мысленно отругал будущего зятя за неумение обращаться со словами и плохое понимание женской психологии. Виктор Иванович подавил очередную тираду жены, а Лидочка, недовольно посмотрев на Павла, отчего тот снова замолчал, сказала:

— Мы с Ваней вчера разбирали книги в библиотеке. Теперь ведь можно вернуть всё обратно, раз госпиталя у нас больше не будет. Так вот, мы разбирали книги, и Ваня наткнулся на очень любопытную книгу! Помнишь, ту самую, в которой объясняются энергетические процессы в мире, связи с потусторонним и его влияние на наш мир? Мы её еще часто читали, когда у Алекса открылся дар. Помнишь?

Алекс, который не мог еще долго стоять, перенес вес на другую ногу и удивленно посмотрел на сестру. Хоть убей, никакой такой книги он не помнил. Да и до библиотеки руки пока ни у кого не дошли.

— Помню, — неуверенно проговорила Соня, хотя ничего определенного в её голове не сложилось в ответ на слова Лидочки.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнула Лида, которая за время швейцарского заточения прочитала тонны литературы по психологии. — Ты не поверишь, но Ваня мне вчера прочитал удивительный отрывок из этой книги, в котором как раз упоминаются свадьбы.

— Я?! — изумился Иван.

Лидочка так посмотрела на дядю, что тот немедленно понял, что нужно соглашаться и начать немедленно раздумывать над тем, что его племянница имеет конечной целью. Они понимали друг друга с полуслова, прожив бок о бок четыре года и имея сходные увлечения и интересы. Лида при желании могла свить из него веревку любого размера и назначения.

— Ах да, прочитал, — немедленно ответил самый младший из присутствующих здесь Мироновых.

— И что там было? — с некоторой надеждой спросила Соня.

— Там как раз был отрывок про женихов и свадебные наряды, — пояснила Лидочка. — О том, что раньше женихам специально давали посмотреть на один из предметов в убранстве невесты. Это очень хорошо отражается на дальнейшем благополучии семьи.

Соня подумала секунду, а потом встала ровнее.

— Неужели? — спросила она уже увереннее.

К древним книгам в их семье относились с пиететом и советами из них не пренебрегали.

— Да-да, — уверила сестру Лидия. — И сейчас Ваня пойдёт в библиотеку, принесет эту книгу и зачитает тебе этот отрывок!

— Я?! — снова поразился Иван.

Лидочка вновь взглянула на него, прищурившись, и сын Петра Ивановича тут же кивнул:

— Конечно принесу.

Юноша развернулся и безропотно отправился в библиотеку, не имея ни малейшего представления о том, как он сейчас будет искать неведомую книгу. В коридоре воцарилось тревожное молчание, которое, впрочем уже имело оттенок надежды.

— Что еще за книга? — ворчала Мария Тимофеевна, которая точно знала, что женихам ни к коем случае нельзя видеть невест до самой церемонии и к тому же ночевать с ними в одном доме в ночь перед венчанием.

Штольман держался изо всех сил, чтобы ничего не сказать.т Ваня вернулся спустя минут десять с огромным толстым фолиантом.

— «Устройство мироздания согласно законам кармическим и энергетическим», — зачитал он название громко. — Итак, где же это… Ага, вот оно! Кхм, кхм, — откашлялся он и продолжил выразительно: - Жениху не просто желательно, а необходимо взглянуть на какой-либо предмет наряда невесты. Это символизирует единение и крепость будущего союза. Этот предмет надобно хранить всю оставшуюся жизнь, ведь он может примирить супругов во время споров и даже вылечить их захворавших детей.

Ваня захлопнул книгу. Все замерли в ожидании реакции Сони.

— Так, значит, наоборот - всё хорошо? — переспросила невеста.

Весь коридор на все голоса (кроме Марии Тимофеевны, которая была недовольна отвержением народной мудрости) принялся убеждать девушку, что все в порядке, даже еще лучше, чем было. Соня повеселела, приняла брошь (из-за двери, чтобы больше ничего не нарушить) и скрылась в комнате, чтобы продолжить наряжаться. Свадьба состоится, можно было дальше заниматься приготовлениями. Все разошлись по своим делам. Штольман подошел к Ване и взял книгу, которую тот принес.

— Фома Аквинский? — хмыкнул Яков. — А как же «Устройство мироздания»?

— Импровизация, — пожал плечами Ваня. — Ты же слышал Лидочку. Надо было соответствовать.

— Прекрасно, — оценил Штольман, качая головой. - Импровизация удалась.

По хитрости и умению найти выход из любой ситуации мало кто мог сравниться с его младшей дочерью. Возможно, её решение стать врачом было несколько поспешным. Её бы в генералы какие-нибудь.

По-людски!

Когда дверь отделила её от шума коридора, Соня вдруг осознала, насколько нелепо она вела себя, поддавшись глупому суеверию. Неужели она так мало дорожит чувствами Павла, чтобы полагаться на приметы, а не на его слова или поступки? Это какое-то помешательство, не иначе! Бабушкины слова, сказанные ей с утра, еще звучали у неё в голове, но уже как-то глухо. Они перестали иметь силу. Нет, всё у них по-людски! Всё правильно и хорошо! И будет хорошо и дальше!

— Я совсем глупая? — виновато спросила Соня маму, стоящую возле неё с фатой в руках. Она стала совсем взрослой, но сейчас чувствовала, что готова, как в детстве, уткнуться в материнские колени и рассказать про своё горе-горюшко, желая утешения и ласки.

— Нет, — покачала головой Анна, улыбнувшись. — Это сказывается напряжение последних лет и последних дней. И бабушка добавила масло в огонь, что и говорить! Я еще поговорю с ней!

— Не нужно, — попросила Софья взволнованно, видя, что Анна настроена решительно. — Она тоже переживает. Сейчас ей как нельзя больше требуется, чтобы всё пришло в норму, чтобы все было согласно правилам. Четыре года беззакония выбили её из колеи.

Аня снова улыбнулась и, подойдя к дочери, прижала её к себе, поглаживая по спине. Их с Яковом девочка. Храброе, сострадательное и доброе сердце в худеньком теле. В последний год войны, когда нормы стали минимальными и простым жителям — не военным, не рабочим оборонной промышленности и не медикам — полагался не слишком калорийный паек, Соня отдавала часть своих продуктов соседям, которым повезло меньше, чем ей с медсестринским жалованьем. Анна и Штольман не отговаривали её, понимая, что это бесполезно в силу её характера и оттого, что сами делали так же. Они просили кухарку подкладывать в порцию Соню дополнительные кусочки масла или мяса, чтобы она не знала об этом, но под конец войны из-за агонального наступления немцев достать их стало практически невозможно. Вот Соня, и так не отличавшаяся полнотой, и стала чуть ли не в половину себя меньше, чему способствовала также почти круглосуточная работа в госпитале, который устроили на первом этаже их особняка. Временами Аня плакала, не понимая, как в их дочери вообще душа держится. Оказалось, однако, что тело слушает душу и стальная воля не позволяет ему поддаваться невзгодам.

— Вот так гораздо лучше, — сказала Анна, возвращая фату на положенное ей место.

Соня была ослепительно прекрасна. Неужели она выглядела так же, когда они с Яковом шли в церковь?

— Спасибо, — искренне ответила Софья, погладив материнскую ладонь на своём плече.

— Я должна спуститься вниз, — с сожалением проговорила Аня. — У мадам Агнес есть теперь помощница, но я должна узнать, удалось ли ей получить муку для пирога. Ты ведь знаешь, это целая эпопея нынче. Хорошо хоть дядюшке и Ирме удалось привезти вяленую баранину. У нас будет пир.

— Хорошо, не волнуйся, — кивнула Соня.

После церкви они вернутся домой и отметят рождение новой семьи в узком кругу. В кафе и ресторанах нынче нет ничего, кроме алкоголя и того же, что можно получить по норме. Даже булочек нельзя было купить, только хлеб установленного образца, такой дефицит продуктов наблюдался в столице.

— Лидочка, Марта и тётя Ирма сейчас придут к тебе, — добавила Аня. — У нас остался час с небольшим. Всё уже готово, но я проверю еще раз.

Соня смотрела в зеркало, как за матерью закрылась дверь. Она осталась одна. Задумчиво рассмотрев своё отражение, девушка решила, что выглядит достойно. Осталось дождаться, когда исчезнут следы слёз, и она вполне сойдет за невесту. Поднявшись со стула, Софья скинула халат, который прятал её платье от случайного пятна, и снова посмотрела на себя в зеркало, в этот раз в полный рост. Сейчас она показалась себе красивой. Ну и что, что платье куплено в отделе готовой одежды? Неужто от этого оно стало хуже? В настоящее время девушки перешли на короткие юбки, чему способствовало не только желание бросить вызов викторианским ценностям, но и банальная экономия ткани, но Софья пока не желала оголять ноги, поэтому тонкий фай достигал пола. Они смогли купить его чудом, истратив целых три корнетика на ткань: мамы, Таис и её собственные. Платье очень понравилось ей, и сейчас Соня казалась себе средневековой принцессой в высоком эннене с вуалью. Нет. Никаких сомнений! Всё у них будет хорошо!

Она взяла с туалетного столика брошь мадам Арнестье и приколола букетик перламутровых ландышей к корсажу. Теперь она готова ко всему!

Сестринские разговоры

В дверь постучали.

— Это я, Лида, — проговорила Сонина сестра из коридора. — Можно войти?

— Входи! — взволнованно проговорила Софья.

Лидочка решительно вошла в комнату и замерла, увидев сестру в свадебном платье. Она была прекрасна. Тоненькая, почти невесомая, укрытая фатой. Удивительно похожая на маму.

— Ты очень красивая! — прошептала Лидочка, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Такой ей запомнилась мама перед отъездом в Швейцарию.

— Спасибо! — искренне ответила Соня, которой нужно было это услышать. Сестры обнялись, чтобы не начать лить слезы. Их встреча после разлуки прошла удивительно легко, они будто и не расставались. Никакой неловкости не было и в помине.

— А мужчины уже уехали в церковь, — наябедничала Лида, садясь на банкетку у окна. — Бабушка немного успокоилась, но всё ещё говорит о том, что традиции на то и традиции, чтобы их соблюдать. В конце концов дедушка воздел руки к небу и сказал, что они уезжают, чтобы не дай Бог что-то еще не нарушить. Сразу стало спокойнее.

Соня улыбнулась. Теперь, когда безумное напряжение её покинуло, она могла воспринимать происходящее с юмором.

— Я соскучилась по этому, — призналась девушка. — По шуму всей семьи под одной крышей, хорошему шуму, не трагичному. Так что позволим бабушке возмущаться. Она ведь хочет добра, если подумать об этом.

— Хочет, — серьезно согласилась Лида. — В Швейцарии она руководила центром по помощи беженцам, заботилась обо всём вместе с тётей Ирмой, мало спала и переживала обо всех вас разом. Только она не совсем понимает, что в Париже всё не так, как в швейцарском замке. Она ознакомилась с меню нашего ужина и выразила недовольство, что горячее будет только одно.

— О, — растерянно проговорила Софья. Бабушка действительно не осознавала, что сейчас достать продукты, из которых можно приготовить праздничный обед, было практически нереально.

— Мама, конечно, ей всё объяснила, но она, кажется, ей не поверила, — пояснила Лидочка, а потом добавила, задумавшись: — Или не захотела поверить.

Соня помолчала тоже, а потом вздрогнула, когда часы в коридоре пробили одиннадцать.

— Нам выезжать через двадцать минут, — воскликнула она. — Надеюсь, мы не опоздаем!

— Всё готово! — уверила сестру Лидочка. — Экипаж уже готов. Мы украсили всё еще с утра. Да и ехать всего десять минут. Почему вы выбрали маленькую церковь, а не большой храм?

— Я не хочу рисковать, — пояснила Соня. — Только в октябре закончилась вторая волна испанки. Ты не представляешь, какой кошмар творился в городе. Я, честно говоря, не знаю, каким чудом никто из семьи не заболел! Действительно чудо, без преувеличения, потому как в наш госпиталь попадали люди прямо с улиц. Два дня от первых симптомов до смерти. Я тогда держалась, только глядя на маму. В ту церковь, где мы будем венчаться, ходит всего несколько человек, поэтому так всем будет спокойнее.

Лидочка в очередной раз подумала, что она была почти бесполезна во время войны, когда её семья столько пережила здесь. Обстрелы, бомбёжки, госпиталь, испанка. Что же она могла поставить на противоположную чашу весов, чтобы тоже быть достойной носить ту же фамилию, чтобы доказать самой себе, что она Человек?

— Надеюсь, что всё будет хорошо, — проговорила Лида.

— И я надеюсь, — кивнула Соня. — Грипп особенно свирепствовал среди молодых людей от двадцати до сорока. Если Алекс заразится, то для него это может быть очень опасно.

— Давай лучше поговорим о чём-нибудь приятном, — попросила Лидочка, поёжившись. Новости о ранении брата и его состоянии после она пережила с трудом. Она начинала понимать бабушку, которая не желала думать о том, что всё изменилось безоговорочно. — Расскажи мне лучше, как Павел сделал тебе предложение. В письме ты очень туманно об этом писала.

Соня вдруг густо покраснела. Она предпочла бы не рассказывать сестре о том дне.

Отчаяние

Тот день и вечер Софья никогда в своей жизни не забудет. Сейчас, хотя прошло уже три месяца, каждая секунда отпечаталась в её памяти. Редко какая девушка получает признание в любви и предложение руки и сердца в один и тот же день с разницей в два часа. Да еще какие признание и предложение! В тот день всё пошло наперекосяк, и Соня достигла своего предела. Еще чуть-чуть, и она сломалась бы: просто не смогла бы сделать ни шагу, честное слово. Отчаяние навалилось плотной удушливой завесой, через которую было не пробиться. Они с мамой и ещё двумя медсестричками из центральной больницы, которых прислали для помощи в их импровизированный госпиталь, спали в конце сентября часа по три в лучшем случае. К раненым солдатам и гражданским, пострадавшим от обстрелов, добавились нескончаемые потоки больных испанкой. Вторая волна оказалась гораздо злее и безжалостнее первой, поэтому людей некуда было класть, так много их было. Люди падали на улицах, их забирали с работы, из очередей за хлебом, с лестниц домов. Симптомы развивались почти моментально, и если утром ты выходил из дома с хорошим самочувствием, никто не мог гарантировать, что через два часа ты не будешь сгорать от страшного жара и мучиться от боли во всем теле. А самое страшное — больным ничем нельзя было помочь.

Для Сони это было невыносимо: вечером к ним привозят больного с лихорадкой, а на следующий день к обеду он уже захлёбывается собственной кровью, потому что легкие перестали быть легкими и превратились в склизкую кашу. Таких больных могло быть до десяти в день. Нестерпимая, мрачная, гнетущая и пугающая беспомощность убивала сам смысл работы медсестрой. Какой в ней прок, если она не может помочь? Анна хотела отстранить дочь на это время, волнуясь не только из-за возможности заразиться, но и за её душевное состояние. Соня упрямо стискивала зубы и вставала через три часа после того, как легла, следуя за матерью вниз, надевая халат, полоща горло солевым раствором, повязывая маску. Она почти не различала лиц в тот момент, механически делая свою работу, стараясь хоть чем-то быть полезной. Понимание того, что они скоро умрут, которое она читала в глазах больных, было невыносимым, но Софья как-то умудрялась не пугать их окончательно, улыбаясь и говоря что-то ласковое. Это была её единственная возможность что-то для них сделать. После того, как её смена заканчивалась, Соня выходила в коридор и садилась на первый попавшийся стул, глядя вперед и стараясь хоть как-то отрешиться от беспросветной скорби гриппозных палат.

В один из таких моментов её и застал Павел, который возвратился домой, чтобы передать, что Яков Платонович остается сегодня на ночь в полицейском управлении. Дело, которым они занимались полгода, дошло до логического конца. Сам Селезнев, который давно уже не был сотрудником посольства, потому как ни посольства в полном смысле этого слова, ни Российской империи более не существовало, стал внештатным сотрудником префектуры и собственно продолжил заниматься тем, к чему уже привык — был помощником Штольмана. Зайдя в дом, он обнаружил Соню, остекленевшими глазами глядевшую на витражи, обрамляющие дверь. Его сердце сжалось. Она была так хрупка, так истощена постоянным недосыпом, работой на износ и волнениями, что Селезнев не мог сейчас ответить себе на вопрос, как ей хватает сил ежедневно сталкиваться с человеческими страданиями и не сходить с ума. Он восхищался Анной и Софьей и каждую свободную от службы минуту тратил на то, чтобы хоть как-то облегчить их труд. Выходило плохо, потому как они с шефом, Полем Мартеном и Гастоном последние три месяца сами почти с ног сбились, вычисляя предателей, работающих на немцев и не видящих ничего дурного в том, чтобы за деньги передать врагу сведения о военных объектах. Их труд тоже был важен, это он понимал. Завтра изменников задержат, всю цепочку целиком — не отвертятся!

— Добрый вечер! — громко сказал Павел, желая привлечь внимание Сони, потому как на его приход она никак не отреагировала.

— Добрый, — неуверенно согласилась девушка, с трудом открывая рот. Даже говорить было сложно. — Папа и Гастон снова не придут ночевать?

— Да, — кивнул мужчина, снимая шляпу. — Яков Платонович попросил меня кое-что вам передать!

Павел улыбнулся и достал из-за пазухи свёрток.

— Шоколад, — пояснил он, разворачивая хрусткую обёртку. — Господину Мартену удалось раздобыть.

Он вдруг поперхнулся, приложил руку к груди и стал надсадно кашлять, не в силах остановиться. Соня в ужасе вскочила с места, забыв об усталости. Она столько раз за последнее время слышала эти лающие звуки, что сердце у неё сначала заиндевело, а потом понеслось вскачь.

Не может быть, чтобы Павел тоже подхватил эту гадость! Ведь не может быть?!

Лёд и пламя

— Это не испанка, — покачала головой Анна, устало опускаясь на стул. Она перепугалась не меньше, чем дочь, когда та прибежала к ней, крича о том, что Павел заразился, а сейчас облегчение лишило её последних сил. Сильные эмоции в это время были сродни пули — попадали в цель мгновенно и валили с ног. — Либо её легкая форма, что сейчас редкость, либо обычная простуда. Жар небольшой, а в лёгких хрипы, которые несвойственны сегодняшней напасти.

— Слава Богу! — проговорила Соня и рухнула на второй стул, который стоял не у постели больного, а чуть поодаль. Хотелось плакать, но пока в голове был полный сумбур. Единственная мысль, которая билась в голове, была о том, что катастрофы не случилось, что все еще можно поправить.

— Я же говорил, что это просто лёгкое недомогание! — пробормотал Павел, смущенный и медицинским осмотром, и оказанным ему вниманием. Он был нынче не похож на замороженного, не знающего теплого и душевного отношения юношу, который пришёл в этот дом шесть лет назад, но иногда, когда женщины Штольман проявляли свою пылкую натуру в полную меру, он чувствовал, что его лёд никогда не растает до конца и всегда будет вызывать подобную реакцию.

— Это неправильное отношение, — строго пожурила его Аня. — Ты много лет не получаешь достаточного питания, вы с Яковом и Гастоном постоянно на ногах, причем, в любую погоду. Я знаю всю эту кухню изнутри. Ты ел сегодня горячее? — спросила Анна, которая единственная в доме обращалась к Павлу на «ты». Это вызывало у него страшную неловкость и тайное желание, чтобы так и продолжалось.

— Нет, — признался Паша, зная, что лукавить бесполезно. — Только чай.

— Ну конечно, — фыркнула Анна, приходя в раздражение. — Я сейчас же позвоню Яше! Что это за безрассудное отношение? А тебе, Павел, прописаны постельный режим и лечение! Грипп коварен, он постоянно изменяется. Мы не знаем, что за фортель он мог выкинуть! Поэтому нужно присмотреть за тобой, чтобы быть точно уверенными, что всё будет хорошо.

— Я останусь тут! — тут же ответила Соня, которая не могла доверить Павла никому другому.

— Вот и славно! — кивнула Аня, прищурившись. — А я пойду сделаю телефонный звонок.

— Якову Платоновичу не поздоровится, — попытался пошутить Павел, чувствуя наконец, что он по-настоящему болен. Голова стала тяжёлой, затылок наливался болью, в глазах щипало, а новый приступ кашля был на подходе. Сдержать его, чтобы не пугать Соню, будет невозможно.

— Ему и дяде Полю, — проговорила Софья, пересаживаясь ближе и кладя руку на лоб Павлу. Рука была прохладная, снимающая боль, пахнущая антисептиками и порошками. Как ни странно - этот запах ему нравился. Павел прикрыл глаза, стараясь запомнить это ощущение. — Совсем не думают о том, чтобы себя поберечь! Сейчас тотальный дефицит витаминов, недостаток солнца и эпидемия гриппа в городе! Нельзя пренебрегать собственным здоровьем! — обеспокоенно добавила она, чувствуя, что жар усиливается. Сердце опять кольнуло. А если мама неправа? А вдруг это все же испанка? Нет, нет, у мамы большой опыт, и Соня бы увидела, если бы она слукавила, чтобы её не пугать.

— Это не всегда возможно, — сказал Селезнев, предполагая, что начинает бредить. Он всё еще чувствовал Сонину руку и не мог придумать ни одной причины, почему она еще её не убрала.

— Не хотите думать о себе, думайте о тех, кому вы дороги! — внезапно разозлилась Софья. Вопреки сердитому тону, её ладонь нежно скользнула по щеке мужчины, отчего жар, сковывающий его голову, переместился в область сердца. Бред, без сомнения!

— Родители много лет не выходят со мной на связь, да, если быть откровенным, это и к лучшему, — сказал вдруг Павел, не открывая глаз. — Катя с мужем переехали в Америку, у неё давно своя жизнь, и я этому рад, потому что она счастлива в браке. Моя страна перестала быть той страной, которой я служил, но я бы продолжил делать всё, что от меня требовалось, если бы мне дали такую возможность. Но такие, как я, России больше не нужны. Я бесполезен, если задуматься. Маленький винтик в бесконечно огромном механизме. Даже если я умру от этой лихорадки, ничего не изменится.

Он закончил и тут же почувствовал, что что-то не так. Молчание, которое последовало за его речью, было страшным — ледяным, чуть ли не кладбищенским, совершенно не свойственным их обычным разговорам. Он с трудом приподнял голову и встретился с полупрозрачными, зеленовато-серыми глазами Софьи, такими же, как у её отца. О, это был не лёд! Это было чистое пламя. Последний раз он видел этот огонь, когда Димитру ранил Алекса, и женщины семейства Штольман желали его мучительной смерти, строя планы мести. А теперь весь этот шторм обрушится на него самого!

Признание...

Сначала огонь опалил её изнутри, приводя её в неистовство из-за слов Павла. Как, как он может говорить что-то подобное? Как вообще это могло прийти ему в голову? Неужели он так слеп? Запала её ярости хватило на пару минут, а потом она стихла, оставив после себя бесконечную усталость и то самое отчаяние, которое въелось под кожу за многие месяцы. Это было на самом деле последней каплей. Павел был категорически неправ, говоря о себе так, но Софья могла понять, почему он это сказал. Она сама, как и вся её семья, порой чувствовали то же самое. Оторванность от прошлого мира, неуверенность в настоящем и будущем, усталость, волнение за близких вытягивали последние силы. Единственная разница между ней и Павлом была в том, что она изначально росла в атмосфере любви и доверия, поэтому даже в самый темный час знала, что её смерть причинит невероятное горе тем, кто её любит, поэтому как бы Соня ни была мала в масштабе мироздания, на этой грешной земле, в данной точке времени и пространства, она была необычайно важна. Павел такой уверенностью похвастаться не мог, семья не построила ему опоры, не дала ему ничем не стираемую веру в то, что он значим, важен и любим.

Это ощущение — понимание его глубинного одиночества, невозможность объяснить ему, что он ошибается, долго скрываемое к нему чувство — обрушилось на Соню одним махом и разбила вдребезги ежедневно выстраиваемую защиту. Глаза, в которые вглядывался Павел, погасли, наполнились слезами, и спустя секунду Софья разрыдалась так, что перепуганный Селезнёв подскочил на кровати, не обращая внимание на гудящую голову и мерзкую слабость в мышцах. Он не понимал, что произошло, причина слез для него была так же туманна, как и причина злости до этого.

— Софья Яковлевна! — воскликнул Павел, не зная, как утешить навзрыд плачущую девушку, которая закрыла лицо ладонями и, казалось, даже не слышит его. Больше всего ему хотелось обнять её, но сделать это он не решался. Слова его воздействия не возымели, плач не прекращался. В конце концов Селезнёв наплевал на все правила приличия (всегда можно списать на жар, даже перед самим собой) и притянул Соню к себе, невзирая на то, что сидеть на кровати мужчины, пусть и больного, для молодой девушки недопустимо.

Софья ошарашенно замерла. Кровь бросилась ей в лицо, и она почувствовала, что её щёки заалели. Павел не любил телесного контакта, это она уже поняла, поэтому то, что он сделал сейчас, для неё было почти подарком. До этого момента единственное, на что он мог решиться, было рукопожатием. Ощущение незнакомое, но такое желанное. От Павла пахло тёплой летней листвой: он предпочитал лавандово-травяной «Фужер Руаяль» в отличие от прямой и яркой «Кельнской воды», которой пользовался Штольман. Голова у неё закружилась. Что было тому причиной - усталость, слёзы, эмоциональное напряжение или близость любимого мужчины - сказать было сложно.

— Ну что такое, Софья Яковлевна? — спросил Павел, стараясь не шевелиться. Теперь ему казалось, что весь жар лихорадки не шел ни в какое сравние с тем, который сейчас разливался по телу, начиная от сердца. Он не двигался, опасаясь, что голова его, которую заволокло каким-то эйфорическим туманом, подвигнет его на какое-нибудь безумство и он обидит дорогую ему девушку. — Зачем же так плакать?!

Соня пошевелилась, отстранилась от него (внутри у Павло звякнуло сожаление, которое он немедленно подавил), и её лицо оказалось прямо напротив его. Селезнев сглотнул. Он видел иногда, как Анна Викторовна смотрит так на шефа, но никогда не мог и предположить, что кто-то посмотрит так и на него. Женский взгляд, проникающий в душу, заставляющий всё внутри расцветать и одновременно болезненно сжиматься, зовущий на подвиги, вечное служение и защиту. Нет, он точно бредит! Этого быть не может! Он, видно, совсем плох и лежит себе сейчас на постели с последний стадии испанки и умирает от лихорадки.

— Вы зачем, зачем такое говорите?! — произнесла самая удивительная девушка на свете, и её губы дрогнули. Руки Павла сжались на её плечах. — Как вы вообще могли подумать, что ничего ни для кого не изменится, если я вас люблю?

Слёзы вновь затуманили прозрачный аквамарин, а Павел растерянно смотрел в Сонины глаза, окончательно уверившись, что всё это галлюцинации. По-другому никак быть не может.

— Как вы можете меня любить, если это я вас люблю? — произнес он наконец, потому что даже в забытье не желал оставлять Сонино признание без ответа. Своё он вынашивал в себе уже два года, но высказать его не решался по многим причинам.

Соня изумленно посмотрела на него, не веря своим ушам, а Павел решил, что раз уж все вокруг не настоящее, то можно хотя бы во сне сделать то, чего ему давно хотелось. Он притянул Соню еще ближе и поцеловал.

И предложение

Павел проснулся посреди ночи, потому что жутко хотел пить. Голова уже не гудела, а пижама насквозь промокла: видимо, порошок, который дала ему Софья, чтобы унять жар, подействовал. Соня! Сон покинул Павла в мгновение ока, и он открыл глаза. Лунный свет заливал комнату и высвечивал фигурку девушки, которая заснула прямо на стуле, положив голову на руку. Вторая рука свешивалась вниз, и Павел тут же подумал, что при пробуждении ей будет больно — всё замлеет и каждое движение будет причинять дискомфорт. Мужчина сел, чувствуя, что голова почти не гудит: лечение было чудодейственным, не иначе. Павел хотел устроить Софью на диванчике у окна, но не решался дотронуться до неё. Серебристый свет делал нежные черты девушки неземными, стирая круги под глазами, утомленный вид и нездоровую худобу. Волшебница, так казалось Павлу. С самого начала она поразила его, но прошло много времени прежде, чем он позволил себе вот так рассматривать её, думая о ней иначе, чем о дочери шефа. Он и сам не заметил, как эти мысли перешли в мечты, а мечта — в крепкое, никакими запретами и силами не заглушаемое чувство, пугающее его поначалу, как и всё, связанное с женщинами. Потом любовь стала единственным источником света и надежды после предательства родителей, после начала войны, после революции в России и полностью перевернувшейся жизни.

Павел протянул руку, чтобы перенести Софью на диван, но вдруг замер и сел обратно на постель. Он вдруг явственно почувствовал тепло её тела, тонкий стан под ладонью, нежность кожи и мягкость губ. Это ощущение было настолько реальным, что он усомнился в том, что то, что произошло три часа назад, было сном или бредом. Его бросило в жар. Но это невозможно! Этого просто не может быть! Неужели всё случившееся - не плод его воображения, превратившего его самые потаенные и самые желанные мечты в ту картинку, которую он хотел получить? Неужели, всё это было правдой? Но тогда… тогда получается, что она его любит?! Как такое может быть? Но память сердца и память тела упорно утверждали, что это так. Он любим и любим уже давно! И лишь его упорное нежелание хоть как-то дать Софье понять, что он чувствует, мешало ей произнести эти слова. И не будь вчера его болезни и той речи, которую он произнес, она бы так и молчала, опасаясь нарушить его душевное равновесие, зная егов общем настороженное отношение к чувствам.

Надо же быть таким дураком! Столько времени потрачено зря! Ведь Анна Викторовна пыталась ему намекнуть, он теперь это понимает, но как же он был слеп! Что, в сущности, он знает о любви? Почему он решил, что Софья не может испытывать к нему ответное чувство? Что он не достоин этих чувств? Пламенная речь Сони звучала в его голове, сердце из-за её слов стучало, как сумасшедшее. Никто и никогда не переживал так за его жизнь, здоровье и вообще за него в целом. В первый раз он чувствовал, что он не бесполезен, что он может сделать что-то по-настоящему важное, может любить эту девушку и быть любимым в ответ. Это ранее незнакомое ощущение перевернуло всё в его душе. Сидя на кровати в залитой лунным светом комнате, Павел Селезнев чувствовал, что он становится в данный момент совершенно новым, гораздо лучшим человеком, чем он был до этого. Он чувствовал, что все изменилось, что никогда и ни за что уже не будет прежним, и этот новый Павел ещё доставит ему массу неудобств, всё поставит вверх тормашками, заставит его ужасаться и привыкать к себе заново, но он ни за что не пожалеет, что им стал. Теперь у него была совершенно определенная цель: чтобы Соня была счастлива, чтобы больше ни разу в жизни не плакала так из-за него, чтобы в мире хаоса и отчаяния, который ежедневно вертелся вокруг их дома, ей было хорошо. И ради этого он не станет больше терять ни одной секунды. Хватит!

Он улыбнулся, потому что понял, какую глупость сказал, рассуждая о винтиках и смерти. Надо же, каким романтическим одиноким идальго он может быть! Пора заканчивать с этой чушью! Он вновь поднялся и осторожно дотронулся до плеча Сони, чтобы поднять её на руки и отнести на диван. Она тут же проснулась, распахнула глаза, растерянно заморгала, привыкая к свету, и, увидев, Павла, взволнованно выпрямилась на стуле.

— Вам плохо? — спросила она, стряхивая сон и морщась от боли в плече.

— Нет, — покачал головой Павел. — Мне хорошо.

Софья удивленно посмотрела на него.

— Выходите за меня замуж, Софья Яковлевна, — попросил он. — Я вас люблю и не могу представить, что теперь всё вернется к старому порядку вещей. Всю оставшуюся жизнь я хочу провести с вами.

Соня некоторое время молча вглядывалась в его лицо. Павел даже подумал, что он всё же катастрофически ошибся и вечером у него действительно был бред, но потом девушка улыбнулась, отчего её глаза засияли мягким удивительным светом, и ответила:

— Я согласна! Это полностью совпадает с моими желаниями.

Всему свой черёд

Разумеется, к концу следующего дня Софья слегла с простудой. Взволнованная Анна, убедившись, что это тоже не испанка, качала головой.

— Как же ты умудрилась? Столько дней провела бок о бок с больными и, слава Богу, не заразилась, а тут обычная простуда и уложила тебя в постель!

Соня отчаянно краснела, что, к счастью, не было заметно из-за того, что у неё был жар, и думала про себя, что ничего удивительного тут нет. С больными в госпитале, будь то раненые солдаты или заразившиеся гриппом, она привычки целоваться от избытка чувств не имела. Павел был единственным. Целую неделю девушка провалялась в постели, приходя в себя и волнуясь за своего жениха. Жених. Слово, которое она только-только распробовала. Это было удивительно незнакомое, но при этом совершенно естественное ощущение — человек, который когда-то был посторонним, становится необыкновенно близким, а разделенное чувство завершает круг и наполняет жизнь счастьем.

Софью всегда страшило, что её ждёт безответная любовь. Пример её родителей показал ей, какими могут быть отношения между мужчиной и женщиной, и на меньшее она не была согласна. Полюбить человека недостойного она не смогла бы, это она знала точно. Ей нужен был человек, которого она смогла бы уважать, которым могла бы восхищаться. Но относиться так же, как мама относилась к отцу, к мужчине, о котором она ничего не знала? Нет, идея была дикой. Софья вдруг усмехнулась. Она и не заметила, как Павел стал для неё не просто папиным помощником. Сначала ведь так и было, она и не думала о нём в этом ключе. Хотя с самого начала он ей понравился, это правда. За кромкой льда, которая явственно оковывала его сердце, Соня увидела добрую натуру, благородство, твердость характера и, как ни странно, умение идти до конца. У него было схожее с ней чувство юмора. Софье нравилось беседовать с Павлом и замечать, что со временем он оттаял и стал ей доверять. Сквозь верхний слой инея показался пылкий, способный на самые глубокие чувства мужчина, которому была не чужда авантюрная жилка. Их совместные приключения заставляли кровь искриться маленькими фейерверками под кожей, а это о многом говорила. Мужчина, с которым легко молчать, легко говорить и легко бросаться в огонь и воду - как можно не влюбиться?

Павел неожиданно для самой Сони оказался человеком, подходящим ей во всём, но ждать от него ответного чувства она не могла. Слишком тяжело для него давался каждый шаг на пути к нормальной человеческой близости. Она явно видела его страх и неуверенность, которые окутывали его сердце, когда она была рядом. То, что светилось за ними, было прекрасно, но разбивать этот кокон сама Соня не стала, как бы ей не хотелось почувствовать наконец, что же такое так жарко пылает за морозной корочкой. Павел должен был сам решиться на этот шаг, иначе добра бы не вышло. Когда он сказал ей о своих чувствах, а после сделал предложение, Соня наконец увидела, какой удивительный, жаркий, золотистый шар прятался внутри господина Селезнёве всё это время. Увидела и чуть не расплавилась от этого жара. Это было для неё, из-за неё, и прекраснее этого Софья не видела ни разу. Как же хорошо, что лёд вокруг его сердца треснул и обнажил его настоящего! Ради этого стоило заболеть.

Сам Павел был на ногах уже через день после ночного признания и поражал всех обитателей особняка на улице Мишеля Саля неуёмной энергией. Помощнику Штольмана в принципе не была свойственна такая активность, а в последние два года он и вовсе погрузился в некоторую меланхолию. Перемены были разительные. На работе он сыпал идеями, был прилежнее обычного, беспричинно улыбался и готов был ехать куда угодно и за чем угодно, если это было нужно для дела. Нет, он и раньше это делал, но никогда еще перспектива отправиться на другой конец города под проливным дождём за маловероятной зацепкой не вызывала у него такого живого отклика. После службы он всегда успевал купить букетик цветов, чтобы занести в комнату Софьи. Штольман был удивлен.

— Что вы тут сделали с нашим Павлом Михайловичем? — поинтересовался он у жены. — За один день такая перемена. Я могу предположить только два варианта: либо это какая-та новая инфлюэнца, поражающая мозг, либо в этом замешана Соня.

Аня улыбалась и разводила руками. Она тоже предполагала второе, но их дочь и Павел молчали, поэтому торопить события она не хотела.

— Ой, гулять нам на их свадебке, помяни моё слово, — ухмылялся Поль, глядя на Селезнева. — Ни по какой другой причине у этого парня не может быть такой довольной физиономии.

Штольман был в общем-то солидарен с другом, не зная еще, что перед тем, как радоваться рождению новой семьи, они будут раздавлены горем на поминках помощника префекта уже через месяц после этого разговора. Поль, правда, успел отметить со всеми помолвку и балагурил весь вечер, думая о том, как малышка Сонечка выросла в прекрасную девушку, которой можно гордиться. Он так свободно чувствовал себя в доме друга, что иногда дети Штольмана казались ему отчасти его собственными детьми. Переживал за них он, во всяком случае, не меньше.

Жизнь шла своим чередом. За горем шла радость, и нельзя было отказываться от неё, особенно сейчас, когда война уже была окончена, но её ужасы еще долго будут преследовать людей. Вот и Соня, надев свадебное платье, ждала того самого момента, когда священник соединит её с Павлом и они сумеют дать отпор всем скорбям, которые могли их поджидать.

— Это, в сущности, очень долгая история, — проговорила она наконец, улыбнувшись сестре. — Я однажды расскажу её тебе, но только не сейчас. Не хочу сокращать её до пары банальных предложений.

— Хорошо, — кивнула Лидочка, поднимаясь с кресла.

Пора было ехать в церковь.

В церкви

— Аня, ты, по-моему, говорила, что этот день должен стать днём радости, — тихо сказал Штольман, наклоняясь к жене. — Так что же ты льёшь слёзы вот уже почти час?

Аня махнула рукой и в очередной раз приложила платочек к глазам. Если быть откровенной, она не совсем понимала, почему Яков так спокоен, ведь должно было бы быть совсем наоборот: предполагалось, что он будет сходить с ума, а она — его успокаивать. Вышло наоборот. Штольман смотрел на дочь и зятя с удовольствием, наблюдал за процессом с интересом и подбадривал расклеившуюся женскую половину семейства в лице Анны, Марты и Марии Тимофеевны. Такого равнодушия она от него не ожидала! Ведь он всегда был готов живьём съесть любого, кто к их девочкам подходил с определенными намерениями ближе, чем на десять метров! Что изменилось? Она внимательно посмотрела на него. Нет, и в самом деле искренне радуется, хотя еще недавно ворчал, что всё слишком быстро и непонятно.

Яков взглянул на жену и улыбнулся, прочитав её мысли.

— Не смотри на меня так, — шёпотом сказал он. — Я так же, как и ты не могу осознать, что вот эта прекрасная двадцатилетняя девушка рядом с Павлом — наша маленькая Сонечка, которую я учил играть в шахматы и с которой мы разгадывали задачки на логику по вечерам. И вряд ли я когда-то до конца с этим смирюсь. Но она счастлива, как счастлив и Павел, поэтому я буду радоваться за них сегодня и до конца моих дней! И помогать, чем могу. Это рождение новой жизни, и это правильно. Смертей, мне кажется, за эти годы уже достаточно. Сегодня праздник жизни, так будем же его праздновать!

Аня пару секунд рассматривала мужа, думая о том, что он опять её удивил. Чувства вновь захватили её, и ей захотелось плакать. Удивительный он человек. Она это с самого начала знала, и спустя много лет ничего не изменилось.

— Я тебя люблю! — шепнула она в ответ.

Глаза Штольмана совсем помягчели, он пожал ладошку жены, лежащую на его локте, и взглядом указал на Соню и Павла, внимательно, торжественно и немного испуганно слушающих священника.

Свидетелями были Лидочка и Ваня. Соня была очень привязана к сестре и еще в одном из писем просила её исполнить эту роль. Лида с радостью согласилась. Сейчас она слушала наставления батюшки с не меньшим вниманием, чем сами жених и невеста. Ей казалось, что она тоже причастна к будущему счастью молодых, и теперь она молилась за них про себя со всей искренностью пятнадцатилетней барышни, верящей в любовь и без всяких сомнений уверенной в том, что она на свете бывает, да ещё какая! Алекс хотел бы быть свидетелем на венчании, но его физическое состояние не позволяло ему держать венец над головой Павла целый час, он и стоял-то сейчас только из-за упрямства, не желая сдаваться на волю слабосильного тела, поэтому Иван, непривычно парадно разряженный и очень серьезный, стоял позади жениха и изо всех сил старался исполнять свою роль. Гастон с Катрин на руках, тихонько утешал жену, вспоминая их собственную свадьбу и радуясь тому, что все они снова вместе.

Мария Тимофеевна, окончательно умилившись красоте жениха и невесты, радостно плакала, чувствуя, что все на самом деле правильно и хорошо. Надо же, первая внучка замужем! Ах, как хорошо! Когда-то она так переживала за Аннушку, а вот уже и Сонечка создаёт семью! Нет, как же жаль, что Липа сейчас не здесь! Никакой возможности выехать сейчас из России у неё нет! Единственное, что приносило Марии Тимофеевне спокойствие в данной ситуации, это то, что сын её сестры сумел приспособиться к новой власти и теперь его семью не тронут. Витя плевался, когда об этом слышал, но по крайней мере можно было не ждать самого страшного. Пётр Иванович и Ирма растроганно смотрели на Соню и Павла, а также на их собственного сына и думали о том, что время слишком быстро бежит, к сожалению. Только что они были маленькими детьми, а уже совсем взрослые люди. Они скучали по шалостям, изобретениям и невинным мордашкам. Испорченные вещи можно заменить, а вот того ощущения больше не вернуть. Новая жизнь диктовала новые правила, требовала степенности и рассудительности. Таис искренне радовалась за своих друзей и переживала за Алекса. Ей хотелось взять его под руку, но она знала, что это вызовет у него раздражение. Он никому не позволял себя жалеть.

Павел и Софья поцеловали распятие, священник произнес завершающую молитву, и новоиспеченные муж и жена обернулись к родным, чтобы принимать поздравления. Венчание закончилось. Родилась новая семья. Можно было возвращаться домой и праздновать.

Вечер

Соня рассматривала фату, которую она повесила на зеркало в номере отличной гостиницы в центре, которая, как ни странно, не пострадала во время обстрелов. Мама была права, когда говорила, что сегодняшнюю ночь им нужно провести вне дома. С таким количеством родственников чувствовать себя спокойно они бы не смогли. Мария Тимофеевна, которая осталась весьма довольна обедом, хотя вначале возмущалась малым количеством блюд, под конец вновь разнервничалась, потому как за столом поднялся вопрос женского труда. К её возмущению, всё молодое поколение оказалось единодушно в этом вопросе: её внучки, Марта и Таис работали или собирались начать это делать в ближайшее время, причем полагали, что работа должна быть именно призванием, полноценным способом реализовать себя и зарабатывать деньги, а не приятным дополнением к замужеству или хобби. Анина мама, забыв, видимо, о том, что она сама когда-то доказывала что-то подобное, вновь принялась ворчать, говоря о том, что новое время ей совсем не нравится, что всё поменялось и это не правильно. Иногда Соне казалось, что она не знает бабушку совсем. За четыре года она изменилась разительно.

Сонин взгляд скользнул на тонкое серебряное колечко на безымянном пальце. Доказательство того, что она замужем. За мужем, так должно было быть в старину. Изначально у этого слова было благородное значение. Когда мужчина брал на себя все сложности жизни, обеспечивал семью, защищал своих родных, своим примером делал их лучше. На деле зачастую всё превращалось в обратную сторону медали: бесправная женщина, которую задвигали за мужа и не давали никаких прав, и мужчина, уверенный в своей вседозволенности и оттого жестокий и беспринципный. Павел никогда не обидит её, она в этом уверена, но будет ли у неё такая же свобода, как и в отчем доме? Всё внутри неё говорило о том, что так и будет, но маленький червячок сомнения всё же остался. Павел — не папа, он был довольно тяжеловесен в том, что касалось нового. Поначалу её идеи и вовсе казались ему дикими, он восставал против их приключений, хотя всегда в них участвовал. Она была уверена, что Яков так не возмущался, когда мама при их знакомстве желала участвовать в расследованиях! У её родителей вышел отличный тандем во всех аспектах жизни, в том числе и в её сыскной части. Отец не стал бы препятствовать маминому равноправному в ней участию! А ей самой еще только предстояло узнать, как им с Павлом теперь будет житься, потому что папин помощник, добрый друг и даже жених — это одно, а муж — совсем другое.

Дверь тихонько отворилась, и объект Сониных мыслей вошел в номер. Увидев жену, Павел немного помедлил, вновь пораженный её красотой и робеющий из-за этого, а потом улыбнулся и взмахнул рукой.

— Я договорился о дополнительной вязанке дров и завтраке, — бодро сказал он, стараясь избавиться от волнения. — Камин прогорает быстро, а ночи сейчас холодные. Пришлось отдать за дрова небольшое состояние, но оно того стоило. Не хочу, чтобы ты мерзла.

Простые вроде бы слова наполнили сердце Софьи теплом. Во всем, что он делал, она чувствовала заботу о себе. Нет, её опасения беспочвенны! Они сумеют построить жизнь так, что всё у них будет хорошо! Так же, как и у папы с мамой.

— Паша! — воскликнула девушка и вскочила с кресла, не зная, как выразить переполнявшие её чувства.

Мужчина поймал её в объятия. Он уже перестал замирать каждый раз, как она до него дотрагивалась, а напротив — стал ждать её прикосновений. Вот и сейчас под сердцем сладко заныло, когда его ладони коснулись тонкой талии и он услышал такое непривычное для его ушей, но такое правильное в её устах имя. Никто и никогда не называл его так, даже сестра. Правила их дома не предполагали подобной фамильярности, тем радостнее было слышать подобное обращение сейчас.

Соня рассматривала его, стараясь найти в его лице что-то новое, что-то, что она не замечала раньше. Но нет, всё было по-старому. Высокий лоб, светло-серые глаза, прямой нос, полупрозрачная россыпь веснушек. Но что-то всё-таки неуловимо изменилось. Софья присмотрелась внимательнее и увидела наконец то, что составляло разницу. Взгляд Павла стал иным, он смотрел на неё по-другому. Без сомнения, без страха, так, будто лёд, когда-то их разделяющий, окончательно растаял. Так и было — тонкая морозная корка вокруг его сердца была почти незаметна.

— Я тебя люблю, — прошептала Соня и встала на цыпочки, чтобы поцеловать мужа.

В дверь постучали.

Ночь

Павел подбросил пару поленьев в камин, потому что мороз разыгрался ни на шутку. Номер постепенно выстывал. Коридорный, который принес чай и дрова, улыбнулся, довольный дополнительной выручкой, и поспешил ретироваться, не желая мешать молодоженам. Невеста была ослепительно хороша, и парень думал, что её мужу повезло. Пристроив соответствующую табличку на дверь номера, коридорный направился на свой пост, присвистывая и мысленно пересчитывая выручку за день. Сумма выходила приличная. Соня, потерявшая всю смелость после вторжения, прикусила губу, глядя на Павла, снявшего пиджак и ворошившего угли в камине. Ей хотелось дотронуться до него, хотелось, чтобы между ними не стояло ничего, хотелось… да она сама толком не знала, что ей хотелось. Но сидеть так больше она не могла. Взглянув на дорожный саквояж, стоящий у кровати, Соня с облегчением вздохнула. И снова спасибо маме. Она точно знала, что им понадобится.

— Расстегнешь мне платье? — попросила девушка, достав из сумки домашний наряд. Свадебное платье сковывало движения и было из слишком тонкого материала, она начала мерзнуть. Хотелось завернуться в теплую фланель и выпить с Павлом горячего чая.

— Конечно, — ответил Павел, стараясь не выдать волнения. Он обернулся и увидел, что Софья повернулась к нему спиной, подставляя маленькие жемчужные пуговички, идущие от ворота до конца лифа. Ладони повлажнели, и голова затуманилась. Он подошел ближе и дотронулся до первой перламутровой бусинки. Сирень, сладковатая, но ненавязчивая, так и не выветрившаяся за день до конца, заставила сердце биться еще сильнее, хотя мужчине казалось, что это невозможно. Этот запах преследовал его четыре последних года, временами лишая сна. Весенний сад после дождя. Пышность зелени и цветов, победа природы над снегом и холодом. Торжество самой жизни. Всё, с чем ассоциировалась Соня. Жизнерадостность, красота, ум, честь и добро. Свет в самой непроницаемой тьме. Надежда в разгар отчаяния.

Первая пуговица покинула петлю, и Софья сжала домашнее платье, которое держала в руках. Это было странно. Она была полностью одета, но чувствовала себя так, будто была голой. Она не видела Павла за своей спиной, но могла сказать, как он на неё смотрит, как дышит, как стучит его сердце. Ей уже не было холодно, напротив — щёки горели румянцем, и жар расходился до самых кончиков пальцев прямо от солнечного сплетения. Со второй пуговицей было покончено, и Соня вздрогнула. Почему ей казалось, что пуговицы по всей спине — это хорошая идея? Это ведь мучение — ждать, когда все они будут расстегнуты. Третья, четвертая, пятая… Пальцы Павла слегка подрагивали, и от каждого прикосновения к коже, Софья трепетала тоже. Единая душа в едином теле, так говорили в церкви. Раньше ей было этого не понять. Сейчас своё собственное тело было ей мало. Неправильное объяснение, но выразить до конца словами, то что она сейчас чувствовала, Соня не могла. Правы были их предки, говоря, что выходя замуж, девушка умирает, но рождается женщина. Она сейчас перестанет быть той, кем была все двадцать лет и станет кем-то другим, навсегда слитой в одно целое с любимым человеком, узнает его целиком, как и он познает саму её суть. Страшно, но очень хочется стать частью круговорота мироздания.

Павел же старался контролировать дыхание, потому что ни делай он этого, окончательно потеряет возможность стоять на ногах и соображать. С каждой новой пуговицей обнажалось всё больше белоснежного кружева нижней сорочки. Корсет Соня не надела, потому что и без того была тонкой, как тростинка, а недостаток нормального питания в последнее время и тяжелая работа сказались бы на её здоровье, затягивай она себя ежедневно. Тонкая белая ткань упала на пол. Павел не мог двинуться с места и не мог вымолвить ни слова. Она была прекрасна, и она была его. Эта мысль что-то сдвинула у него в голове. Его женщина, его жена. Целиком и полностью, перед Богом, перед людьми, в его голове и сердце. Принадлежность много значила для него. Не имея всю свою жизнь никого, кто был бы близок к нему, он подсознательно стремился обрести такого человека. Свою вторую половину, человека, которому он сам был бы верен, с кем делил бы мысли, чувства, жизнь. Отдавать себя и принимать другого, любить без остатка, как бы страшно ни было.

Лёд страха и неуверенности, который, как Павлу раньше казалось, уже перестал его мучить, ощутимо треснул внутри, с оглушительным звуком, так ему чудилось, и под ним обнаружился такой пожар, что ничто больше никогда не смогло бы встать между ним и Соней. Всё сгорит в этом пламени. Павел положил руки на плечи жены и притянул её к себе, погружаясь в сиреневое облако духов и тепло её тела. Софья, настроенная на него, была почти сбита с ног жаром, вырвавшимся из-под контроля. Смешавшись с её собственной горячкой, он стал таким невыносимо обжигающим, что она запрокинула голову на плечо мужа и застонала. Выносить такое в одиночку невозможно, люди не предназначены для того, чтобы пылать так сами по себе. Такое можно только делить на двоих. Она повернулась, встретилась глазами с Павлом, не смогла сделать вздох из-за того, что в нем увидела, и, не зная, что еще сделать, поцеловала мужа. Искры ощутимо прыснули во все стороны, но стало немного легче.

Гасла, дотлевая, прошлая жизнь, умирали мужчина и девушка, прошедшие путь, чтобы соединить две дороги в одну. Рождались муж и жена. Это было правильно.

Утро

Соня проснулась первой, потому что с одной стороны ей было очень жарко, а с другой — нестерпимо холодно. За ночь комната выстыла так, что высунуть даже кончик носа из-под одеяла казалось кощунственной идеей. А, вот в чём дело! Ступни оказались без защиты и заледенели. Она пошевелилась и спрятала ноги в тепло постельного кокона, грея их о ноги Павла, который поморщился, но не проснулся. Софья хихикнула, рассматривая мимолетную гримасу на его лице. Она подложила руки под щёку и стала наблюдать за мужем. Удивительное дело, за одну ночь она перестала испытывать какое-либо смущение в его присутствии. Всё, что произошло вчера, было удивительно, прекрасно и связало её с ним крепче любых уз. Он… ей нравился. Нет, это чувство не имело отношение к любви, которая была превыше всего и пенилась внутри не хуже самого дорогого шампанского. Ей было приятно на него смотреть, приятно видеть искорки, загорающиеся в его глазах, когда он улыбался, приятно держать его руку и чувствовать пульс. Это был комфорт. Да, это то слово, которое было в основе этой приязни. Человек, с которым было хорошо каждый день, с которым можно было молчать, болтать, смеяться или плакать. Она уже знала, что даже этим ощущением похвастаться мог далеко не каждый. Она начала понимать маму, которая говорила ей о том же. Ей посчастливилось встретить папу. Без него всё было бы совершенно по-другому.

— У тебя ноги ледяные, — хрипло проговорил Павел, морщась. Открывать глаза не хотелось. — Ты как так умудрилась замерзнуть? Мы же специально тебя одели перед тем, как заснуть.

Соня вдруг покраснела. Никогда раньше ей не приходило в голову думать, как именно Паша будет выглядеть с утра. Ей не было возможности узнать, что голос у него будет низкий и шершавый, щетина отрастет за ночь, а волосы будут торчать во все стороны и завиваться на кончиках. Куда как отлично от безупречно выбритого помощника её отца в отутюженном костюме! Он всё-таки открыл глаза, щурясь и стараясь стряхнуть сон. Он был безоружный, близкий и… её. И вновь Соне вспомнились слова матери. Такой папа, домашний, как называла его мама, был только для неё. Никто не знал его таким, только она. Вот и Павел оказался непреодолимо притягателен в своем утреннем образе. Соне захотелось немедленно поцеловать его, и погладить, и прижаться ближе.

Вместо этого она сверкнула глазами, скинула одеяло, бросая вызов декабрьскому отелю, и сев на пятки, взъерошила и без того растрепанные волосы мужа. Павел растерянно смотрел на неё, не понимая её настроения, но остро сожалея, что не чувствует её рядом.

— Люблю тебя, — провозгласила Соня и подалась вперед, скрывая их лица покровом волнистых волос, которые отныне станут наваждением и фетишем её мужа. Поцеловав Павла от души, она соскочила с постели, не давая мужу вернуть поцелуй так, как ему хотелось, и чуть не вскрикнула, когда ноги коснулись ледяного пола.

— Куда ты? — воскликнул Павел, который не мог выбраться из эмоциональной карусели, в которой его завертели Сонины слова и губы. Пока побеждала эйфория. — Босиком по холодному полу!

— Я быстро! — сверкнула глазами Софья, вдевая ноги в тёплые тапочки. — Затопи пока камин! И надо бы поторопиться с завтраком, я голодна, как волк!

С этими словами она скрылась в ванной комнате, широко улыбаясь, чуть ли не пританцовывая. Первое утро семейной жизни оказалось прекрасным, а сколько открытий ей еще предстоит! Павел покачал головой, тоже улыбаясь против воли. Что за женщина! Удивительная, прекрасная, сладчайшая и драгоценная. Он позволил себе пару минут не вставать с постели, чувствуя её аромат на соседней подушке, вспоминая её тепло и нежность, а потом всё же поднялся и зажег камин, истратив последние поленья. Накинул халат, открыл дверь и велел коридорному нести завтрак. Когда Соня вышла из ванной, посвежевшая, одетая в домашнее платье поверх ночной сорочки, на столе уже исходил жаром кофейник, золотились поджаренной корочкой тосты и матово блестело масло. Это вид окончательно привел её в доброе расположение духа и она села за стол весьма и весьма довольная.

Если это та самая пресловутая семейная жизнь, то она её не пугала.

Планы на будущее

Позавтракав, Павел и Соня решили, что пора возвращаться домой. У них был свободен целый день впереди, но они оба согласились, что вдвоем они теперь будут постоянно, а вот родные уезжают завтра вечером, поэтому стоит провести время с ними. Пётр Иванович был счастлив, что он наконец может встретиться лицом к лицу с представителями Герлен. У него накопилось идей на два новых аромата, которые он хотел поскорее начать выпускать. Он привез пробные вытяжки с собой, чтобы, так сказать, показать товар лицом, и сегодня будет встречаться с французскими партнерами. Завтра вечером он с семьей уедет обратно в Швейцарию, потому что дела там не терпели отлагательств. Слишком многое требовало их с Ирмой личного присутствия. К тому же Ване следовало сдать до Рождества все положенные семестровые экзамены, ведь его отпустили до начала рождественских каникул только с этим условием. Анна, Яков и Лидочка тоже уедут завтра вечером. Анины родители четыре года не были в Бордо и теперь страшились возвращаться в поместье, им следовало оказать всяческую поддержку, чем старшие Штольманы с младшей дочерью и собирались заняться. Алекс по состоянию здоровья не мог с ними поехать, поэтому оставался дома, чему втайне очень радовалась Таис. Молодожёнов тоже не брали в поездку, потому что им следовало обустроиться в их новом качестве и подумать над тем, как они будут жить дальше.

— Яков Платонович, — проговорил Павел, входя в кабинет к тестю, когда все положенные радостные возгласы и каверзные шуточки по их возвращении стихли и Анна с Лидочкой утащили Соню на второй этаж. Марию Тимофеевну взяла на себя Ирма, потому как понимала, что присутствуй там Анина мама, задушевного общения не выйдет. — Я бы хотел с вами поговорить.

— Проходи, — радушно ответил Штольман, указывая на кресло перед своим столом. Он видел сверкающие и радостные глаза дочери и сам вспомнил, как они с Аней только-только приехали в Париж, считай что в роли молодоженов. Всё было внове, но приносило только радость, потому как они были вдвоем и любили друг друга. Воспоминания нахлынули на него, и он вдруг подумал, что после того, как они разберутся с виноградником в Бордо, нужно взять Аню и денька на три рвануть куда-нибудь недалеко от Подансака только вдвоем. Отдохнуть от тягот и просто сделать передышку. Свежий воздух, природа и спокойствие ей не повредят.

— Яков Платонович, — снова начал Павел. — Мы с вами говорили о том, что нам необходимо определять наше с Соней будущее. То подобие посольства, которое пытается делать добрую мину при плохой игре, не имеет реальной власти и я склоняюсь к тому, что вряд ли когда-то что-то изменит. Новая власть сейчас не показывает заинтересованности в налаживании связей с заграницей, о чём, я с вами согласен, они вскоре пожалеют, поэтому я, в сущности, остаюсь без каких-либо перспектив в службе на государственном поприще. Мы с Соней думали над тем, что нам делать дальше, и решили, что тоже откроем своё агентство. Она жаждет заниматься сыском, а я не вижу причин ей мешать. За безопасность её я буду нести ответственность, а в умении логически мыслить, делать выводы и решать загадки с ней мало кто может сравниться.

— Я предвидел подобный шаг, — помолчав, проговорил Яков. Он с самого Сониного детства слышал о том, что его дочь обязательно станет сыщиком сама, и будет помогать людям, и будет ловить преступников, и будет самые сложные случаи брать, и так далее, и тому подобное, поэтому за двадцать лет сумел примирить себя с подобным развитием событий. — Это разумное решение, как мне кажется.

— Вы так думаете? — обрадовался Селезнев. Он втайне ждал негативной реакции, если честно, памятуя о том, как Штольман выходил из себя, когда Софья слишком усердствовала в делах агентства.

— Да, именно так я и думаю, — кивнул Яков. — Вы уже работали вместе над расследованиями, ваш тандем сложился и сложился, кажется, неплохо, поэтому стоит это использовать на благо людям и вам самим. Только не давай Соне выходить за берега. Ты же знаешь, что она может влезть в такое мероприятие, что расхлебывать ситуацию вам придется долго.

— Разумеется, — ответил Павел, думая о том, что остановить его жену, если она что-то наметила своей целью, может только паровоз, и то не факт. В этой области им придется туго. Тут, похоже, придется расставлять точки над "i". — Мы пока думали об этом лишь в теории, а теперь, пока у нас есть время, мы начнем планировать всё более конкретно. Мои сбережения позволяют сделать некоторую паузу.

— Вот и хорошо, — одобрил и это Штольман. Сонино благосостояние, которое до недавнего времени было его заботой, сейчас поддерживалось весьма крупной суммой, которая лежала на счету в банке. Такие же вклады имел каждый их с Аней ребенок. В случае чего у них будет уверенный старт.

— Я тогда найду Соню и скажу ей, что всё в порядке, — сказал Павел и встал с кресла.

У двери он помедлил и, повернувшись к Якову, спросил:

— Яков Платонович, это ведь вы сделали так, что после предательства родителей, часть денег, полагающихся мне, было возвращено на мои счета? Никто бы не стал финансово поддерживать сына сбежавшего дипломата.

Штольман поднял бровь. Этого вопроса спустя столько лет он не ожидал.

— У меня нет такого влияния, — ответил он, думая о том, что его зять замечает гораздо больше, чем говорит. — Кто бы послушал человека с довольно запятнанной репутацией?

Павел некоторое время внимательно смотрел на него, а потом кивнул.

— Я понял, — сказал он и вышел из кабинета.

Первое дело

День отъезда Штольманов и Мироновых вышел шебутным, суетным и волнительным. Первыми уехали Пётр Иванович с семьей. Пришла телеграмма, что в Лугано доставили первую партию солдат на реабилитацию, местные благотворительные организации не справляются и срочно нужен ресурс фамильного замка Ирмы с окрестными постройками. Решено было обменять билеты на обеденный поезд и выезжать немедленно. Жена Петра Ивановича нервничала: за столько лет вместе она привыкла к тому, что родные мужа были рядом, а теперь они возвращаются к себе одни и дом может показаться пустым. Дела, конечно, завертят их в своём круговороте, но место в сердце, занятое близкими, будет пустовать. Пётр Иванович, который полностью разделял опасения жены, старался, тем не менее, выдержать тон легковесный и жизнерадостный. Сделка с «Герлен» удалась, контракт подписан, ароматы были одобрены и будут запущены в работу уже со следующей недели. Людям была нужна был положительная встряска, они устали от военных будней, поэтому новые духи пришлись ко двору.

Лидочка долго обнимала Ваню в холле, не желая расставаться с верным товарищем. Они столько вместе пережили, такого хорошего друга у неё больше нет. Никто не понимал её так, как он, и никто не был готов поддержать любую её безумную затею.

— Не забывай про кристаллы, — прошептала она наконец, прежде, чем разнять объятия. — Когда они достигнут нужного размера, напиши мне. Можно будет брать пробу и идти дальше.

— Конечно, — согласился Ваня, серьезно кивая. — И про Кусаку тебе напишу! И про бункер.

— Давай, — тяжело вздохнула Лида, расстающаяся не только с родными людьми, но и с кусочком детства и безрассудными приключениями, которых в Париже и Подансаке ей больше не видать. Приручить лесного хорька или охотиться на контрабандистов ей вряд ли удастся с той же легкостью, барышня уже как-никак.

Провожать Мироновых не поехали, потому как выяснилось, что для отъезда в Бордо не готово почти ничего. Все носились по дому, собирая вещи, которые, как оказалось, понадобятся там обязательно.

— Роже писал, что им удалось даже наполовину заполнить погреба, — говорила Мария Тимофеевна, нервно теребя ручку ридикюля. Она почему-то плохо переживала мирное время. Ей было проще в предыдущие четыре года, когда она точно знала, что ей следовало делать и как. Сейчас, когда всё поменялось, ей чудилась какая-то опасность, которая поджидает их за углом. Слишком уж все было хорошо, а это было подозрительно. — В доме, в правом крыле, прохудилась крыша и обрушилась терраса! И конюшни пришли в упадок. Зато домики для рабочих в хорошем состоянии, как и хозяйственные постройки! Но виноград прошлой зимой вымерз наполовину, не хватило людей, чтобы позаботиться обо всей территории! Ах, сколько же нам предстоит сделать! Я даже не знаю, как мы управимся!

— Не волнуйтесь, Мария Тимофеевна, — успокаивающе сказал Штольман. — Мы со всем разберемся! Не тревожьтесь раньше времени!

— Ну, если вы так говорите, Яков Платонович, — с надеждой глядя на него, отвечала Анина мама. Анна с благодарностью глядела на мужа. Марии Тимофеевне требовалась сейчас постоянная поддержка и твердая рука, без них она бы совсем расклеилась.

Наконец, настало время отъезда. Гастон, Марта, маленькая Катрин, Павел, Соня, Алекс и даже Таис вышли в холл проводить родных. Багаж уже увезли, но Ане казалось, что они что-то забыли всё же, поэтому она хмурилась и пыталась вспомнить, что же она могла упустить.

— Мы присмотрим здесь за всем, — успокоил её Павел. — Если что-то срочное понадобится, мы вышлем это в Подансак.

— Очень хорошо, — улыбнулась Аня, а потом от души поцеловала зятя, вызвав у него жаркой волной затопившее его смущение. Пока так легко принимать объятия он мог только от своей жены.

— Ну всё, пора, — провозгласил Штольман, сверившись с брегетом.

Он открыл дверь и поднял брови. На пороге, задыхающаяся и заплаканная, стояла Сонина подруга, Нина Чеботарева, и явно собиралась нажать на звонок.

— Яков Платонович! — воскликнула она отчаянно. — Соня! — увидела она подругу. — Помогите мне, пожалуйста! Андрей пропал!

Штольман, который никак не мог что-либо сейчас сделать, повернулся к старшей дочери и её мужу и сказал:

— Ну вот вам, дорогие мои, и первое дело!

Суть дела

Соня протянула чашку горячего чая Нине и села на диванчик рядом с мужем. Чувствовать его тепло рядом сейчас было особенно важно. Она странным образом… соскучилась по нему. Всего два дня, а ей уже недостает простого общения. Ей хочется именно близости, той самой, которая возможна только между мужем и женой. Но не только это стало причиной того, что ей нужна была поддержка Павла. Дело в том, что они с Ниной на самом деле когда-то были подругами. Не близкими, нет, просто хорошими знакомыми, так лучше сказать, которые связаны общими интересами. В школу при посольстве Нина не ходила, отец у неё был из купеческой гильдии, а вот курсы живописи при школе она посещала, где и познакомилась с Софьей. Всё шло довольно неплохо до тех пор, пока два года назад жених Нины, Сергей Родионов, не погиб на улицах Парижа во время стычки полиции и бунтующих против очередных вводимых ограничений жителей и без того проблемных районов. С тех пор Софья видела внутри Нины только горе, злость и перекрывающую всё зависть, которая была настолько сильной, что Соне было не по себе в присутствии девушки. Она свела контакты на нет, даже о свадьбе не стала сообщать Нине, опасаясь эмоциональной реакции, ведь в отличии от Нины, её любимый человек был жив.

— Так у тебя теперь своё агентство? — спросила Нина, принимая чай с благодарностью. Она замерзла, пока шла до дома подруги. — Яков Платонович правду сказал?

— У нас, — поправила Соня, стараясь не выходить из себя. Надо же, усомниться в честности отца! Её принимали в их доме, помогая в особенно сложные моменты, а тут такие высказывания! Лишь то, что это было сказано неосознанно, просто как следствие склада характера Нины, не позволило Софье высказаться грубее. — У меня и у Павла. Мы открываем отдельный офис.

Нина моргнула, оглядела молодожёнов, заметила кольца, не смогла до конца держаться и проговорила, слегка поджав губы:

— Поздравляю!

— Спасибо! — кивнул Павел, который знал Нину, как подругу жены, но никогда не присматривался к её нраву, потому как дружба между ними была неглубокая. Тем не менее он помнил, как однажды Яков Платонович сказал, что взгляд у мадемуазель Чеботаревой не отличается добротой, что никак не вязалось с юной барышней, увлеченной живописью. Сейчас, когда он прямо-таки чувствовал напряжение Сони и слышал неискренность в поздравлениях девушки, он решил, что с его стороны было большим упущением не обращать внимание на окружение жены.

— Расскажи, пожалуйста, что произошло с Андреем? — попросила Софья, желая перейти наконец к делу.

— Ох, — воскликнула Нина, будто вспомнив, зачем она пришла в дом к Штольманам. Внутри неё тревога снова возобладала над всем, затушив даже удушливо-болотную зависть, которая пузырилась в девушке до этого. — Он пропал!

Андрей Чеботарев был старшим братом Нины. Они вместе с матерью держали небольшую гостиницу не в самом бедном квартала Парижа, и до недавнего времени мужчина продолжал дело отца, пытаясь наладить торговые связи с французами. Война, а потом и революция перевернули все с ног на голову и перечеркнули любые возможности. Отец Нины и Андрея был убит, его деньги изъяты, и теперь у Чеботаревых был единственный источник денег — их гостиница. Они справлялись, дело приносило неплохой доход, но трудились все трое не покладая рук.

— Он вчера уехал получать муку на следующий месяц! — пояснила Нина, в отчаянии прикусив губу. — Всё как обычно, мы получаем продукты в пригородном складе по дотации от руководства города, потому что мы дислоцировали солдат, когда в том была нужда, бесплатно. Андрей должен был вернуться вчера вечером, но мы с мамой не забили тревогу, потому как иногда он оставался там на ночь, когда очередь была слишком большой и погрузиться быстро не получалось. Но и утром он не вернулся, записки от него не было. Я поехала на склад сама. Андрей не просто не вернулся домой, он и на складе не появлялся. Его вообще никто не видел.

Внутреннее видение

— Мама с ума сходит, — проговорила Нина расстроенно. — Я её успокоила только тем, что обращусь к Якову Платоновичу. Все знают репутацию его агентства.

Соня вновь не стала исправлять подругу. Объяснять сейчас, что это такое же агенство её матери, как и отца, было неправильно. Она вдруг усмехнулась про себя. Что бы сказала сейчас Лидочка, услышь она этот разговор? Она бы молчать не стала.

— Мы, разумеется, поможем, — успокоила Нину Софья. — Мы с Павлом участвовали во всех расследованиях агентства в последние несколько лет, поэтому опыта у нас много, не волнуйся. Нам нужно поехать к вам в гостиницу, чтобы с самого начала проследить путь твоего брата, поговорить с Агриппиной Фёдоровной и вашими работниками.

— Хорошо, — с облегчением ответила Нина. Она не знала, как расценивать то, что её брата будет искать не прославленный сыщик Штольман, а его дочь с мужем, но сейчас она готова была ухватиться за любую соломинку. Она любила брата и не хотела потерять и его.

— Я переоденусь, и поедем, — сказала Соня, поднимаясь. Паша встал вместе с ней. — Подождешь нас десять минут?

— Конечно, — кивнула Нина.

Селезневы поднялись к себе. Сонино платье не подходило для расследования, поэтому нужно было его переменить. Павел машинально расстегнул верхние крючки, думая о чём-то, и Софья почувствовала вдруг жгучее разочарование. Каждый раз до этого эта нехитрая процедура вызывала у её мужа трепет и зажигала в ней маленький огонек, пляшущий на до конца никогда не утихающих углях (это поражало её в себе самой, ведь она не могла представить, что она так может относиться к мужчине). И что же, теперь он не будет так на неё смотреть? Обидно.

— Нина не кажется слишком доброжелательным человеком, — проговорил вдруг Паша.

Соня, расстёгивающая пуговицы на манжетах, с удивлением посмотрела на него. Это, что же, она тут стоит, а он про Нину думает? Незнакомое ей ранее чувство легкой ревности, укололо сердце.

— Она несчастная, — ответила Софья, отгоняя от себя неуместные переживания. Она долго размышляла над тем, как именно расценивать то, что она видела в Нине, и пришла к выводу, что всё дело в том, что её знакомая никак не могла найти свою пристать. Всё в жизни барышни Чеботаревой было зыбким, а оттого чувствовала она себя неуверенно, поневоле обращая внимание на окружающих больше, чем на себя. И сравнение было всегда не в её пользу. — Внутри у неё слишком много неуверенности, злости и зависти. Таким клубком у неё внутри это бродит.

Павел вынырнул из своих мыслей и спросил у жены:

— А что ты видишь внутри меня?

Он был поражен когда-то даром Анны Викторовны и всех их с Яковом Платоновичем детей. К тому моменту, когда Павел познакомился с особенностями дома Штольманов, он уже стал частью дружной команды его обитателей и привык к чудесам, которые видел, поэтому отреагировал довольно спокойно, хотя осознать всё до конца ему было очень сложно. Тем не менее он никогда не спрашивал у Сони, как именно она видит его, и теперь с некоторым страхом ждал её ответа. К своим внутренним качествам он относился скептически.

Соня улыбнулась. Она видела неуверенность, поднявшую голову внутри него.

— Я вижу честность, — ответила она, подходя ближе, и упирая пальчик чуть повыше сердца. — Верность, приверженность традициям, благородство, смелость, заботу, ответственность, сострадание, прощение, доброту, — Софья сделала паузу, глядя, какое непередаваемое впечатление появилось на лице её мужа, а потом добавила: — И любовь.

— Вот так ты меня видишь? — изумленно переспросил Павел. Внутри рождалось очень странное чувство, которое до сих пор было ему незнакомо. Сначала пришел страх, потому как невозможно соответствовать тому образу, который нарисовала его жена. Он ни в какой мере не мог быть тем человеком, который ей представлялся. А затем его затопили… нет, не гордость и не самолюбие, это не то. То чувство, когда с тебя снимают оковы, и они звякают, падая на пол. Человек, который полагал себя замкнутым, трусоватым, нерешительным и не стоящим привязанности, никогда бы не смог бы совершить что-то великое, превозмогающее обыденность. Сейчас Павел чувствовал, что это ему по плечу. Он вспомнил, как Гастон ему сказал однажды про женщин, которые выращивают своим мужчинам крылья. Так они и было: он прямо ощущал, как они пробиваются сзади.

— Именно так, — улыбнулась Соня и, встав на цыпочки, поцеловала мужа. Разноцветный калейдоскоп внутри него зажег искорки внутри неё самой. Это нужно было разделить на двоих.

Находка

Дело не требовало отлагательств, поэтому Павел свой пыл умерил, ошарашенно вглядываясь внутрь себя и не понимая, как он с этим новым пылом вообще уживается. Он не ожидал, что так быстро шагнет на обратную сторону и вместо корки льда вокруг сердца обнаружит там не угасающий костер. Жить в огне после ледяного безмолвия было непривычно, но в глубине души мужчина понимал, что к старому он вернуться уже не сможет. Он старался не смотреть на жену, покуда они ехали в гостиницу Чеботаревых, но взгляд невольно раз за разом возвращался к ней. Его недосягаемая мечта, которую он много лет подряд не решался сделать реальностью, его жена, которая любит его и видит в нем того, что даже ему самому никогда не пришло бы в голову искать в себе. Понятие счастья было раньше ему незнакомо в полной мере, он не мог вспомнить даже легкого отголоска того чувства, которое сейчас полыхало в душе. Семья Штольманов впервые дала ему понимание того, как именно могут относиться друг к другу любящие люди, а Соня… Соня была чудом, по-другому он не мог думать.

Софья, которая чувствовала взгляд мужа, старалась отрешиться от того, что он рождал в ней, и расспрашивала Нину о том, кто сейчас проживает в гостинице. К тому моменту, как они добрались до нужной улицы, Сонины щёки горели румянцем, а Чеботарева отвечала сухо и несколько раздраженно, потому что не могла не заметить отношения Павла к подруге. Селезневы узнали, что гостиница долгое время держалась только на владельцах, они не брали никого. Денег было мало, а потом и вовсе там стали расквартировать военных, что давало преимущество в плане повышенного пайка, дополнительных дров и даже угля пару раз, что было почти чудом, ведь все шахты были под властью немцев и достать хорошее топливо было практически невозможно. Тем не менее гостиница позволяла лишь выживать, ни о какой прибыли речь не шла. Ситуация изменилась с началом осени. Появились реальные постояльцы и их было много, ведь многие возвращались в столицу и обнаруживали свое жилье в ужасающем состоянии. Пока суд да дело, нужно было где-то жить, а гостиница Чеботаревых располагалась в хорошем месте и стоила вменяемых денег, поэтому отель не пустовал и чтобы обслуживать постояльцев семи номеров мать Нины наняла повара, двух горничных и дворника. Они работали у Чеботаревых и сейчас.

— Люди надежные, работают хорошо, — закончила Нина разговор, когда экипаж остановился. — Ну оно и правильно, ведь мест рабочих не хватает, поэтому можно потерять работу очень быстро и на твое место встанет очередь таких же, как ты. Поэтому у нас всё строго, не забалуешь.

Павел расплатился и помог спуститься Нине и жене, и они все вместе отправились внутрь гостиницы, которая представляла собой недавно покрашенное здание, зажатое между двумя многоэтажками и ярко выделяющееся на их фоне. Подъезд был также отремонтирован, ставни на окнах были новыми. Удачным было также то, что все хозяйственные постройки были надёжно спрятаны на заднем дворе, который был совсем не так пригляден, как фасад. Селезневых встретила Агриппина Фёдоровна, мать Нины, обычно железобетонно спокойная и радушная женщина с полноватым и немного глуповатым лицом. Сейчас она куталась в шаль, поминутно выглядывала в окно и порывалась заплакать.

— Ах, что же это делается?! — причитала женщина. — Да как же так? Андрюша мой, что же с тобой стало?!

— Агриппина Фёдоровна, вы так не волнуйтесь, — попыталась успокоить её Соня. — Насколько я понимаю, ваш сын уехал за провизией без денег, только с корнетиками от города. Грабить его незачем, ведь на складе никому, кроме него муку не выдадут: так не положено, и его там знают. До склада он не доехал, поэтому ограбить его ради самих продуктов тоже не могли. Поэтому давайте пока не рассматривать страшные варианты, а сосредоточимся на простых. Скажите, у него есть… женщина?

Соне тяжело пока было формулировать подобного рода вопросы. Невеста, любовница, как лучше спрашивать? Нужно срочно работать над стеснением.

Нина и её мать уставились на Софью так, будто она спросила, не было ли у Андрея трёх голов, одна из которых дышала огнем. То ли такое развитие событие событий им не приходило на ум, то ли этот вариант был крайне маловероятен.

— Нет, — неуверенно проговорила Агриппина Фёдоровна, — нет у него никаких женщин. Какие женщины, когда мы тут… работаем.

Павел удивленно хмыкнул про себя. Насколько он мог судить, работа и женщины могли вполне себе существовать параллельно, поэтому высказывание старшей Чеботаревой показалось ему странным.

Продолжить расспрос, тем не менее, Селезневым не удалось. На заднем дворе послышался оглушительный визг, который долетел даже до холла гостиной. Кричала Клементин Бушар, одна из горничных. В подвале одного из сараев она обнаружила обезображенный труп Андрея Чеботарева, рот которого был заполнен монетами, двумя обручальными кольцами и старинным брегетом.

Спуск

— Н-да, господа хорошие, — покачал головой Гастон, который прибыл на вызов, потому что это был его район. — Я воистину начинаю думать, что яблочко от яблони недалеко падает! Первое дело и сразу такое! А начиналось ведь всё с банального исчезновения! Я могу поставить на кон свою новенькую куртку, которую Марта привезла из Лугано, что вы в процессе расследования наткнетесь на международную сеть преступников, или секту, или, не знаю, коварных призраков, мстящих живым за поруганную при жизни честь.

Смешного в ситуации было мало, но Гастон, который нынче командовал уже полноценной сыскной группой, не мог отказать себе в удовольствии подшутить над младшей сестрой. Нет, ну в самом деле — первое дело и уже такой труп! Павел укоризненно посмотрел на мужчину, но тот махнул рукой: всё, всё, больше не буду. Мать Нины и Андрея лежала в гостиной без чувств, сама Нина пыталась ей помочь, но делала только хуже, потому как не могла прекратить плакать. Горничную, нашедшую тело, трясло, она пока не могла и слова вымолвить. Постояльцы отеля в количестве трех человек ошарашенно ждали своей очереди быть опрошенными. Еще одна горничная и лакей растерянно смотрели по сторонам, не зная, за что хвататься.

— Я хочу осмотреть труп! — сказала Соня, которая терпеливо ждала, покуда полиция сделает свое дело. Первенство закона она не оспаривала, но понимала, что у неё не будет возможности составить собственное впечатление, когда тело заберут, а все вокруг затопчут. Гастон посерьезнел. Он знал, что глаз у Софьи ничуть не хуже, чем у Штольмана и дать ей все осмотреть — идея хорошая, но одно дело просто место преступление, а другое дело изрезанное голое тело.

— Может быть, не стоит, — аккуратно предложил он. — Там картина довольно страшная.

Соня повернулась, и оба мужчины проглотили все слова, которые могли бы сказать. Лицо у неё было суровое, сосредоточенное и сверх сдержанное, отчего чем-то пугающее.

— Нам в госпиталь привозили разных больных, — отчеканила Софья. — С ожогами всей поверхности тела, когда каждое движение — мука, вызывающая крик. Со струпьями кожи, сползающими с мышц. С отравлениями и язвами. С раздробленными костями и загнивающими ранами. Здесь просто мертвое тело. Это не страшно. Страшно, когда живой человек будто мертвый. И ничем ему не помочь.

Она отвернулась, а Гастон вздохнул, переглянувшись с Павлом. Слова были излишни.

— Я проведу вас, — сказал он. — Там всё равно уже закончили. Все улики зафиксированы, но тело еще не увезли. Труповозка запаздывает.

Соня, которая успела только мельком увидеть сарай, в котором нашли Андрея, чувствовала себя странно. Каждый шаг по направлению к этому месту давался ей с трудом. На лодыжки будто кандалы надели. Заходить внутрь не хотелось. Софье чудилось, что стены здания пропитаны кровью, и она стекает на землю, окрашивая все в красный. Что за дикие ощущения? Неужели она так трусит? Или это что-то другое?

— С тобой все в порядке? — спросил Павел, который видел, что что-то не так.

Соня упрямо мотнула головой и пошла вперед. Не будет она поддаваться своему страху. Или не страху, не важно. Не будет, и всё!

В сарае, где находилось тело, хранили продукты. Мешки, коробки и бочки были полны провизии. Павел вдруг нахмурился. Это совершенно точно мука, и её весьма много. Тут вяленое мясо. Масло! И даже уголь! Ничего себе гостиница средней руки! Это за размещение солдат дают такую награду? Щедро, ничего не скажешь! Вниз, в погреб, вели шершавые ступени. Освещение было сделано только в самом низу, поэтому где-то далеко светилось желтоватое пятно, идти до которого было весьма неудобно. Павел поддержал жену за локоть, потому что она споткнулась.

— Подожди, — нахмурилась она, крепко держась за его предплечье. Оступиться в темноте было страшно, сердце противно колотилось в горле. — Тут что-то есть.

— Где? — не понял Паша. — На ступеньке?

— Да, — ответила Соня, сосредоточенно водя мыском туфли по щербатым выемкам в камне. — Вот здесь! — проговорила она, нащупав что-то круглое.

— Стой, — сказал Павел и опустился на корточки.

Приподняв ступню жены, он подобрал, как им удалось рассмотреть внизу, круглый резной металлический кружок с обрывком цепочки.

Глава 23

— Паша, — проговорила Софья, не решаясь пройти дальше, — происходит что-то не то.

Павел, который за время совместной работы привык доверять вот таким всплескам интуиции жены, спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Соня, старательно не смотрящая на тело Андрея, обвела взглядом крашеные стены и шкафы слева. Что-то вдруг царапнуло её мысли, но она не смогла сосредоточиться. Её будто сковало изнутри, заморозило с головы до пяток. Даже дышать стало тяжело. В чём дело, она не понимала.

— Я не знаю, — с трудом проговорила Софья. — Это место… Оно наводит на меня ужас. И труп… тоже.

Павел с удивлением посмотрел на жену и спрятал то, что они нашли на лестнице, в нагрудный карман. Это не было обычным страхом, он прекрасно помнил, как Соня без брезгливости, ужаса или отвращения ухаживала за теми, от кого осталось лишь подобие человека. Испугать её изувеченной плотью было нельзя.

Он осмотрелся повнимательнее. Погреб, как погреб. Помещение большое, припасы на полках. Ничего необычного. Тонкой душевной организацией он не обладал, поэтому помочь Соне сейчас не мог, отчего чувствовал горячее сожаление. Он пожал её ладошку, и она благодарно улыбнулась. Тепло его руки сняло морок. Всё вернулось над свои места.

— Давай работать, — сказала Софья. — Я знаю, что Гастон с ребятами сделает всё, как надо, но Нина просила о помощи нас. Мы сделаем всё от нас зависящее.

Павел кивнул. Даже в тусклом свете единственной лампочки было видно, что Соня бледна, но настроена решительно. Значит, они будут вести расследование параллельно с полицией, вот и всё. Он вдруг подумал, что их сыскная деятельность очень перекликается с агентством шефа и Анны Викторовны. Им со стороны представителей закона помогал Поль, а им с Соней — Гастон.

— Тело привязано к стулу, — сказал Паша, доставая блокнот с карандашом и начиная записывать. — Веревки обычные, ничем не примечательные. Обрезаны ровно и аккуратно.

— Он не сопротивлялся? — удивилась Соня, рассматривая чёткий срез. Слишком ровный, если задуматься, ни одной лишней ниточки. — Посмотри!

— Да, — согласился Селезнев. — Чересчур идеально.

— Подготовлено заранее?

— Скорее всего. Но пока не будем полагаться на первичный осмотр.

— Согласна. На голове чёткий удар от тяжёлого предмета. Он не стал причиной смерти, но однозначно лишил его сознания.

— Согласен. На полу у ступенек следы крови. И следы волочения.

— Крупный мужчина?

— Либо группа лиц. Покойный был человеком грузным.

Они работали, не тратя времени на бесполезные слова, понимая друг друга с полунамека. Им не нужно было даже смотреть друг на друга, они делали выводы и дополняли предложения, заранее зная, что имеет в виду собеседник. Им было легко.

— На теле многочисленные порезы и ожоги, весьма болезненные. Судя по потекам крови, истязания продолжались до самой смерти Андрея.

— Время смерти?

— Не позднее сегодняшнего утра.

— Значит ли, что всё это время, он был тут?

— Неизвестно, нужно дождаться результатов вскрытия и отчета патологоанатома, тогда можно будет судить.

— Что стало последней каплей? Причина смерти?

— Доктор сказал — удушение. Монеты перекрыли воздух. Жуткая смерть.

— Почему такой набор? Монеты, кольца и брегет?

— Пока никаких идей, но явно видно, что это символы чего-то. Узнаем, что за символы, поймём мотив преступления.

Селезневы провели в подвале еще минут десять, тщательно протоколируя всё, что они видели и проговаривали. Наконец с этим было покончено.

— Последний штрих, — произнес Павел, убирая блокнот. — Мы всё учли?

Софья внимательно осмотрелась, смутно думая, что что-то упускает. Это мешало ей сосредоточиться. Её взгляд упал на стул, и она нахмурилась.

— Стул, — сказала она, поворачиваясь к мужу.

— Стул? — переспросил Павел, глядя вперед.

— Откуда он здесь? — взмахнула рукой Софья. — Это подвал, здесь нет надобности сидеть. Потолок низенький, до полок прекрасно можно достать. Больше ни одного предмета мебели я здесь не видела. Зачем он здесь?

Павел поднял брови. Этот вопрос не пришел ему в голову.

— Ты хочешь сказать, что убийца принес с собой стул? — пытаясь переварить услышанное, задал он вопрос.

— Именно так! — оживилась Соня. — Нужно понять, что это за стул и откуда он. Это даст нам понимание того, кто именно может быть причастен к убийству.

Полный состав

Стул не признал никто.

— Отродясь у нас такого не было, — тараторила вторая горничная, не та, которая нашла труп. Отвечала она бойко и посматривала по сторонам, желая запомнить побольше. Никогда ни с кем из её знакомых такого не случалось, нужно всё хорошенько рассмотреть, чтобы потом пересказать. Да еще парочку страшных деталей прибавить. Для интересности. — Я тут раньше работала, до войны ещё и в первый год. А потом — сами знаете, вот и пришлось к папеньке возвращаться и белье каждый день стирать! Как только появилась возможность, я сразу сюда. Домой больше ни ногой, там каждый день за три. Так вот, я тут работала. Таких стульев у нас нет. Тут все хорошие, перетянутые, даже в кухне новенькие. А этот обшарпанный весь, таких нет.

— Точно так, мадам, — подтвердил пожилой дворник, кивая. — Везде мебель хорошая.

— Интересно, — хмыкнул Гастон. — Человек несет громоздкий предмет мебели посреди бела дня в сарай, и никого это не смутило? Или еще лучше — пробирается среди ночи аки тать со стулом наперевес? Пошлю ребят опросить соседние дома. Пока ничего не понятно.

— Дашь рассмотреть монеты, кольца и брегет? — спросила Соня.

Гастон махнул рукой, подзывая констебля, и тот протянул Софье три свертка. Они с Павлом принялись изучать содержимое, а полный мужчина, который стоял на крыльце, недовольно поинтересовался:

— Скоро нас пустят обратно в номера? Декабрь на дворе, вообще-то, а мы третий час на улице торчим.

— Как только закончится осмотр, мы сразу же вам сообщим, — любезно ответил Гастон.

Это был один из трех постояльцев отеля, самый неприятный из всех, Ашиль Марсо, представившийся журналистом из Руана.

— Успокойтесь, господин Марсо, — примирительно проговорила потрясающе красивая дама лет двадцати пяти. Это была Диана Дюмушель из Марселя, приехавшая добиваться восстановлением утерянных за время войны документов. — Господа полицейские делают свою работу. Не нужно им мешать.

Журналист фыркнул, а чахлый юноша в очках, нервно крутивший пуговицу на засаленном пиджаке, сказал:

— Как только мне позволят вернуться в номер, я немедленно перееду в другую гостиницу. Жить тут я не стану.

— А вот этого, господин Мартино, я вам позволить не могу, — покачал головой Гастон. — Пока идет следствие, вы не имеете право покидать город и желательно, чтобы вы все оставались именно здесь. Для удобства, так сказать, процесса.

— Это возмутительно! — воскликнул Марсо. — Я заселился только вчера вечером! Какое отношение я могу иметь к этому убийству!

— А мне нужно готовиться к экзаменам! — вторил ему Леон Мартино, студент из Безансона, который приехал попытать счастья в Сорбонне. Ему позволили попробовать сдать экзамены посреди года, потому как на академической стезе он проявил себя прекрасно. Такого ученика было жаль терять.

— Не стоит возмущаться, — так же невозмутимо проговорила Диана, улыбаясь. — Закон есть закон. Покидать территорию отеля мы можем?

— Разумеется, — кивнул Гастон.

— Вот и прекрасно! — решила женщина, вызвав раздражение среди муского пола своей безмятежностью.

Софья закончила зарисовывать брегет и кольца и отдала улики Гастону.

— Мы можем рассчитывать?.. — спросила она у него.

— Да, — деловито ответил Потье. — Копию дела пришлю вечером, когда ребята оформят все бумаги. Ваша помощь будет не лишней. К тому же я не хочу, чтобы первое ваше дело сразу встретило сопротивление со стороны властей. Сам знаю, как это несладко.

— Спасибо, — искренне сказала Соня.

Гастон кивнул и отправился поторапливать своих ребят.

— Мы идем к Нине? — спросил Павел.

— Попробуем поговорить, — вздохнула Софья. — А потом у нас будет разговор с еще одним очень важным свидетелем.

Паша вопросительно посмотрел на жену, а она кивнула в сторону кухни. В проеме задней двери стоял чумазый сопливый мальчишка с охапкой дров. Такие восторглазые пареньки, работающие обычно на всю улицу, знали все про всех и подмечали то, что взрослому человеку и в голову не придет.

Дыра в стене

Павел и Соня подошли вначале к сопливому мальчику, потому что мать Нины наконец пришла в себя стараниями полицейского врача, и Гастон начал допрос старшей и младшей Чеботаревых. Селезневым там пока делать было нечего.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил Павел, доставая монетку из кармана.

— Чегой-то малыш? — оскорбился мальчик, но глаз от монетки не отвел. — Мне уже шесть!

— Прошу прощения, — тут же извинился Павел. -Так как тебя зовут?

— Жильбер, — шмыгнул носом маленький трудяга и поудобнее перехватил дрова.

— Ты можешь ответить на несколько вопросов? — спросил Паша. — Ты внакладе не останешься.

— Кто же в своем уме откажется? — пожал плечами Жильбер. — Только флики меня спрашивали уже. И батю. Мы вчера не работали тут, на соседнюю улицу дрова возили. Мой папашка их развозит, а я по домам разношу, укладываю, куда скажут.

— А мы, может, спросим, что они не спрашивали, — сказала Соня.

— Ну пошли, — снова пожал плечами мальчик и повторил: — Кто ж откажется?

Жильбер деловито направился к поленнице у ворот, сосредоточенно сопя. Лишняя монетка им не помешает. На развозе дров от муниципалитета много не заработаешь.

— Что ты думаешь про убитого? — спросила вдруг Соня.

— Про хозяина гостиницы-то? — вскинул брови мальчик. — Мужик, как мужик. Своего не упустит, за лишнюю монетку удавится. Ничего не боится.

— А чего он должен бояться? — тут же ухватилась за его слова Соня.

— Так призраков же! — пояснил Жильбер, скидывая дрова под навес.

Павел поднял брови. Ну вот, Гастон точно накаркал! Не могло ведь им достаться обычное дело! Мало изрезанного трупа, теперь еще и призраки нарисовались.

— Что за призраки? — аккуратно поинтересовалась Софья. Ох, сейчас бы маму сюда! Она бы быстро с духами разобралась!

— Так призраки гостиницы! — сказал мальчишка и принялся сбивать варежками снег с куртки. — Место это старое, сами видите, тут чего только не было за многое время! Вот тут теперь призраки и обитают! Старик Луи, что просил милостыню под мостом на конце квартала, даже заливал, что люди, которые здесь живут, никогда не возвращаются обратно! Все над ним смеялись, потому что он пьёт, не просыхая, а он решил доказать, что духи его на тот свет утащат, если он во дворе переночует!

— И что? — затаив дыхание, спросила Софья.

— И ничего, — деловито сплюнул Жильбер. — Пробрался он сюда однажды и ночь тут провел. Утром цел-целёхонек вернулся обратно и больше про призраков и чертей не заикался. Но все всё равно знают, что место это странное, хоть и непонятно почему.

— Нам бы с этим Луи переговорить, — попросил Павел, кидая мальчику монетку и доставая следующую.

— Не получится, — покачал головой Жильбер, ловко хватая денежку на лету и пряча её в варежку. — Старика Луи убили прошлой зимой. Тюкнули по голове и забрали всю выручку.

— Понятно, — проговорил Павел задумчиво.

— Скажи, а ты сам замечал здесь что-то необычное? — спросила Соня мальчика.

Тот крепко задумался, а потом покачал головой.

— Нет, ничего такого не видел. Да и нужно сказать, что самое интересное место тут не гостиница эта, а через две улицы! Дыра в стене.

— Дыра в стене? — изумилась Софья. Что такого интересного в дыре в стене?!

— Это бар, — пояснил Павел, который по части злачных мест города был всё же более крупный специалист, чем его супруга. Четыре года гонки за всякой швалью обязывали. — Прибежище криминального контингента, противников политического строя и дезертиров, которых там привечают с распростертыми объятьями.

— Вот оно что, — проговорила Соня, хмурясь.

— Там кого только не наглядишься, — покивал Жильбер. — Такие люди интересные, диву даешься. С самой Индии даже приехавшие. Да, и байки всякие травят, хоть весь день стой и слушай. И ругаются-я-я! Э-э-э-эх, я так не могу! — с завистью проговорил мальчик.

— Почему же полиция не вмешается? — спросила Софья.

— Так дыра в стене же, — пояснил снова Жильбер, недовольный непонятливостью красивой мадам. — Чуть что — нырь в катакомбы и всё: ищи-свищи! Никто тебя никогда не сыщет, никакая полиция! Все знают, катакомбы наши - что еще один город под Парижем. Туда лучше не лезть. Ничего хорошего там тебя не ждет!

Благодарность

— Нет, ребята, — тяжело вздохнул Гастон. — Дело это гиблое. «Дыра в стене» — место легендарное, если можно так выразиться. Буквально через три метра после самой дыры ход разветвляется на пять рукавов, а дальше каждый из них еще на пять! И потом то же самое. Добавьте к этому сырость, полуразрушенные стены, отсутствие света, провалы в земле, странные звуки и легенды про призраков и чудовищ. Поймать кого-то там нереально. Поэтому ни разу во время облавы мы никого не взяли. И взятки с хозяина гладки. Что ему предъявить? Вот то-то и оно!

— А здесь? — спросила Соня. — В этом подвале не может быть выхода к катакомбам?

— Проверили, — кивнул Гастон. — Всё чисто. Стены сплошные, полки не двигаются. Так что эту версию, несмотря на её оригинальность, продвигать дальше я пока не буду. Но, — тут он хитро улыбнулся, — стульчик с теми, что в «Дыре», мы сличим! И своим парням я дам работку, пусть послушают, что люди говорят.

Софья улыбнулась, а Гастон кивнул ей, пожал руку Павлу и отправился разговаривать с Жильбером. Востроглазые парнишки, которые предпочитали честный заработок, ему очень нравились. У него было для мальчика весьма интересное предложение. Гораздо интереснее, чем развоз дров от муниципалитета.

Соня переглянулась с Павлом. Нужно поговорить с Ниной и, если получится, с её матерью, а потом ехать домой. Тут пока они лишние. Им бы все переварить, как говорил Штольман, разложить по полочкам, почитать дело позже, а потом с уже готовым планом идти дальше. Тогда и польза от них будет.

— Ну наконец-то! — воскликнул журналист, когда полицейские показались на крыльце и разрешили всем вернуться к себе в номера. Он рванул с места, желая, видимо, убедиться, что его записи остались нетронутыми. Студент последовал его примеру, но нерешительно и с сомнением на лице. Видимо, перспектива готовиться к экзаменам в месте, где нашли труп, его не слишком прельщала.

— А еще говорят, что нетерпение свойственно женскому полу, — невозмутимо проговорила Диана Дюмушель, слегка оглушая согласные в начале слов. Она снисходительно смотрела вслед мужчинам и сама торопиться не собиралась. Это было ниже её достоинства.

Она развернулась и медленно вошла внутрь. Селезневы тоже зашли в холл и прошли в большую гостиную, где на диванчике лежала старшая Чеботарева. Сразу стало понятно, что допросить её не получится. Говорить она была не в состоянии. Доктор сделал ей укол сильного успокоительного, опасаясь за её душевное состояние. Рядом с матерью сидела Нина. Она уже не плакала, смотрела в одну точку, не двигаясь.

— Нина, — аккуратно проговорила Соня, искренне жалея подругу, у которой внутри был чёрный шар скорби. — Мы можем что-то сделать для вас сейчас?

Девушка встрепенулась, и к черноте вокруг сердца добавились бардовые нити гнева.

— Что? Что вы можете сделать? — воскликнула Чеботарева. — Андрей мёртв! Его не вернуть! Что вы можете сделать?! Вы совершенно бесполезны!

Софья была готова к такому развитию событий. Она знала, что у некоторых людей единственной реакцией на горе первоначально будут именно злость и желание обвинять всех вокруг в этом горе.

Она спокойно отнеслась к тираде Нины, но никак не могла ожидать того, что Павел внезапно встанет на дыбы. Она прямо почувствовала волну его возмущения.

- Нина Арсентьевна, — сурово произнес Селезнев, стараясь не слишком выходить из себя, — моя жена не виновата в том, что произошло с вашим братом. Более того, она с готовностью согласилась вам помочь. И, вероятнее всего, и дальше будет работать совместно с полицией, чтобы быстрее добраться до истины. Она не заслуживает такого отношения. Мы глубоко сочувствуем вашему горю, но я требую, чтобы вы перестали так разговаривать с Софьей и взяли себя в руки.

Нина от изумления открыла рот, не ожидая такого отпора. Соня выглядела примерно так же, но благодарность внутри перевешивала удивление. Это было ценно — получить поддержку, когда её вроде бы не ожидаешь.

Развитие событий

Поднимаясь по ступеням особняка, Селезнёвы столкнулись с Таис, которая выбежала из дома, не видя ничего перед собой.

— Что случилось? — встревоженно спросила Софья, впрочем, зная, ответ.

Таис только махнула рукой и, закусив губу, чуть не плача направилась к своему дому. Соня переглянулась с Павлом, увидела в его глазах понимание и поспешила внутрь. На втором этаже обнаружился взвинченный и явно страдающий Алекс, который старательно делал вид, что ничего такого не случилось.

— Таис не останется на ужин? — поинтересовалась Соня, подходя ближе и желая утешить брата. Она знала, что ничего хорошего из этого не выйдет, поэтому играла в его игру, тем не менее, не оставляя волнующую её тему.

— Нет, — резко ответил Алекс. Резче, чем хотел, поэтому тут же мысленно обругал себя и посмотрел на сестру примирительно. Она улыбнулась в ответ. — Не будет, — продолжил он. — Не нужно ей тут… так часто.

Соня поджала губы. Ну что это такое? Нет, упрямство у Алекса воистину отцовское. Если он решил, что спасать себя не даст, жалеть не позволит и портить жизнь девушке не собирается, то ничего его с этого пути не сдвинет. А то, что плевать Таис хотела на все трудности, что она его любит больше всех на свете, он отвергал, чем мучил её, самого себя и родных, которые все прекрасно видели, но сделать ничего не могли. Решить что-то могли только Алекс и Таис. Никто другой.

— И я, пожалуй, пойду! — крайне недовольный собой, ответил брат Софьи. — Я не голоден. Лучше сделаю мамин комплекс еще раз. Не помешает.

Он ушел, сердито стуча тростью. Отчего-то в моменты душевного неспокойствия нога ныла особенно и идти было мучительно. Алекс злился из-за этого еще сильнее и истязал плоть, подчиняя её духу с удвоенной силой.

— Нелегко им, — проговорил Павел, садясь рядом с женой. Камилла, которая внизу приняла у них одежду, принесла им чаю согреться, потому что камин не давал достаточно тепла. На улице разыгралась метель. Стало совсем холодно, и Соня вдруг не на шутку встревожилась. Таис одна в доме, слуг у неё не было, ведь по большей части она жила у них во время войны, а на улице такая непогода. Тут три дома всего, но все же! Её брат явно старался обидеть девушку посильнее. Чтобы и дорогу в их дом она забыла. По крайней мере, пока родители с Лидочкой не вернутся.

— Алекс мог бы быть к ней помягче! — недовольно проговорила Софья, сердясь на брата за грубость. — Садись, я налью нам чаю. Ужин тоже попросим сюда, нечего тратить дрова еще и на столовую!

Павел принял горячую чашку, с удовольствием разглядывая жену. Она была сердитая, взволнованная и очень красивая. Мороз разрумянил её щёки, а ветер растрепал прическу, сделав её домашней и еще более родной. На сердце стало тепло.

— Почему ты так смотришь? — смущенно спросила Соня. Ей жутко нравились такие взгляды, но преодолеть внутреннее стеснение ей пока было сложно. Однако она хотела, чтобы он и дальше так глядел на неё.

— Ты красивая, — просто ответил Павел. — Мне нравится смотреть на тебя.

Он как раз наоборот — полностью избавился от каких-либо ингибиторов и четвертый день подряд ощущал себя невероятно свободным и счастливым человеком. Соня прикусила губу, отставила чашку и взглянула на мужа, сверкая глазами. Она знала, что она красивая, отец и братья часто говорили ей об этом, но когда об этом упоминал Паша… все сомнения улетали прочь. Софья подняла руку и провела по щеке мужа. Ей нравилась его щетина, которая неизменно темнила его щёки к вечеру. Её так и тянуло его потрогать. Павел тоже поставил чашку, даже не осознавая, достал ли он до стола. Она была так близко, что он мог видеть, как сверкают капельки растаявших от тепла снежинок на её ресницах.

В дверь постучали. Селезневы отшатнулись друг от друга. Камилла вошла в комнату и сказала, что их ждёт констебль от Гастона.

— Это, наверно, дело принесли! — решила Соня, остро сожалея, что у них с Павлом медовый месяц не где-нибудь в том же Марселе, а здесь, в Париже, в разгар расследования.

Спустившись вниз, Селезневы встретились с полицейским. Он не принес копию дела. Он пришёл с ужасающей новостью. Пропали мать и дочь Чеботаревы. Пропали неожиданно и на данный момент бесследно.

Без следа

— Да как такое может быть, что никто не видел, как исчезли две женщины?! — воскликнула Софья. Она переживала за Нину и её мать, виня себя за нерасторопность и невнимательность. Будь она чуть быстрее, чуть умнее, чуть догадливей, всё могло бы быть совершенно по-другому. Соня в первый раз в жизни полностью поняла отца, который порой корил себя за что-то подобное. Ни разу до этого она не была полностью ответственной за расследование, лишь помогая родителям. Теперь же она столкнулась не только с азартом и логическими измышлениями, а с последствиями принятых решений. Чувство неприятное и царапающее изнутри острым крючком.

— А вот так, — устало проговорил Гастон. Его смена давно кончилась, и он должен был быть уже дома: целовать сладкие пальчики дочери и обнимать любимую жену. Работа полицейского никогда не позволяла расслабиться до конца. Домой он попадет не скоро. — Мы вернулись в управление, а уже через час нас вызвали обратно. В этот раз вторая горничная забила тревогу. В гостиницу пришли новые постояльцы, но их никто не встретил. Девушка поднялась наверх. Комнаты Чеботаревых пусты. Нигде в доме и во дворе их нет.

— Так, может быть, они ушли куда-то? Ну вдруг Агриппине Фёдоровне стало совсем дурно, и Нина увела её дышать воздухом?

Версия Сони не выдерживала никакой критики, ведь на улице бушевала метель, но ей хотелось, чтобы самый страшный вариант они сегодня не рассматривали.

— Нет, — покачал головой Гастон. — Верхняя одежда на месте. Никто из слуг не видел, чтобы они выходили на улицу.

— А постояльцы?

— Здесь особая история. Марсо ушел в редакцию сразу после завершения следственных мероприятий и до сих пор не вернулся. Мартино ушел в бар неподалеку и провел там вечер за бокалом пива, споря с местными завсегдатаями. Отлучался только, прошу прощения за откровенность, по нужде. Мадемуазель Дюмушель приняла снотворное и всё это время спала в номере.

— И слуги ничего не заметили? — переспросил Павел. — Не могут же два человека бесследно исчезнуть среди бела дня из заполненной людьми гостиницы!

— Сам в недоумении, — кратко ответил Гастон. — Сандрина, одна из горничных, занималась ужином, дворник разбирал дрова, которые привезли днём, и он не видел никого во дворе. А Клементин, та, которая нашла труп Чеботарева, ушла в лавку. Её отправили за сушеными овощами. Ей нужно было отвлечься от горестных мыслей, так сказали. Она не находила себе места и всё валилось у неё из рук.

— Ах, я должна, должна была это предвидеть! — воскликнула Соня.

— Сонечка, — тут же вступил Павел, не осознавая, что назвал жену ласковым именем, — ну как ты могла предположить, что всё будет именно так?

— Именно такое развитие событий, конечно, сложно было бы предположить, но тем не менее я видела, что что-то не так. После того, как мы спросили у Нины про стул, внутри неё все заледенело страхом. Она испугалась, понимаете. И страх этот был не мимолетный, а настоящий, глубокий, почти ужас. Нужно было не слушать её, а продолжать задавать вопросы. Всё могло бы быть по-другому.

— Испугалась стула? — задумчиво спросил Гастон. — Однако. Стул, как стул. Такие делает фабрика под Парижем, продают во все магазины, за него не зацепиться. Обшарпанный, старый, стоял явно в каком-нибудь подвале, потому как ножки снизу все подгнили. Что в нем может быть такого ужасного?

— Странная история, — покачал головой Павел. — Нужно еще раз внимательно все изучить. Мы останемся здесь? Посмотрим всё сами, людей еще раз поспрашиваем?

— Да, — кивнул Гастон. — Здесь будет дежурить констебль на случай непредвиденного развития событий. Мои ребята чешут окрестности, мелкие ищут сведения. Ещё нужно найти Марсо, потому как в редакции его нет. Работа идет, но ваша помощь будет нелишней. Да, вот еще!

Он расстегнул пуговицы куртки, которую подарила ему Марта, и достал из-за пазухи папку с копией дела.

— Спасибо большое, — поблагодарила Соня брата.

Гастон отправился обратно в управление составлять отчёт, а Селезневы вошли в холл. Им предстояла кропотливая работа.

С поличным

Первыми Селезневы увидели горничных. Обе девушки, обнявшись, сидели у конторки и крепко держались друг за друга. Увидев Соню и Павла, Сандрина узнала в них тех, кто помогал полиции, встрепенулась и тут же начала тараторить:

— Да что же это такое делается?! Мы боимся теперь тут ночевать! А нам полиция не дает никуда уезжать! Страх-то какой!

— Если нужно для того, чтобы злодея того найти, что здесь убивает, я останусь, — твердо сказала Клементина. Её подруга воззрилась на неё с изумлением. — Я в жизни не забуду, как месье в подвале нашла. Сердце внутри перевернулось, такой страх был.

Соня внимательно слушала девушку. Внутри у неё была пустота. Страха не было, была пустыня. Такое бывает в человеке, когда он испытал сильное потрясение, а потом его организм щадит его и не позволяет испытывать сильные эмоции. Это защитный механизм, но грозит это тем, что однажды все вернется обратно и такой волной, что пережить её будет непросто. У Сандрины же внутри были страх и любопытство. И еще неизвестно, чего больше.

— Вот не зря говорят, что место это гиблое, — вновь завела разговор Сандрина. — Точно! Призраки их на тот свет забрали! Нет, нет, нужно другое место искать!

— Вы же работали здесь до войны, — сказал Павел. — Что-то подобное происходило в гостинице?

— Да Господь с вами! — замахала руками горничная. — Да разве ж я б тут осталась! Это во время войны началось! А потому что зачем духам блудить, коль время хорошее? Правильно, незачем. А как ад на земле пришел, так они и вышли. И стали за собой всех тащить.

Клементина явно вздрогнула, обняла себя за плечи и поежилась. Внутри у неё была скорбь. Воспоминания о войне у всех еще были свежи.

— Меня как раз через две недели после первого обстрела и уволили. Тогда хозяева разместили первую группу военных. Я пришла за окончательным расчётом, а парнишка, который тут милостыню просит на углу, мне тут же рассказал, что духи проснулись, так говорят.

Павел и Софья переглянулись. Любопытно. Надо бы в самом деле поспрашивать местную уличную братию. Гастон уже разослал своих подопечных по кварталу, поэтому скоро они получат весьма интересную информацию.

— Как вы думаете, а мадам и мадемуазель найдут? — спросила Клементина.

— Ищут, — не стал никого обнадеживать Паша. — Могу только сказать, что ищут их одни из лучших полицейских в городе.

Девушка кивнула и обняла себя еще крепче. Её начало потряхивать. Организм переварил то, что она сегодня пережила, и реакция могла быть непредсказуемой.

— Вы уверены, что Чеботаревы не выходили из дома? — спросила Соня.

— Как полицейские ушли, мы с Жеромом перенесли мадам в её комнату, это самая дальняя на первом этаже. Хозяева на первом этаже живут, так решили. Чтобы ближе к гостям быть, так сказать. Так вот, принесли мы мадам, та совсем плоха была, а мадемуазель с ней осталась. Как иначе, а вдруг что?

Соня посмотрела на мужа.

— Нужно осмотреть комнату.

— Да, и вообще весь первый этаж.

На крыльце внезапно послышался шум. Дверь распахнулась, и в холл вошёл констебль, который за шиворот втащил в гостиницу журналиста Марсо.

— Я буду жаловаться! — вопил мужчина, упираясь изо всех сил. — Это полицейский произвол!

— Ты это моему начальнику будешь объяснять! — отвечал констебль. — И про это, и про то, почему по заднему двору в темноте ползал! Так что сиди, не рыпайся!

Полицейский, которого оставил Гастон, обходил территорию и услышал подозрительный шум на заднем дворе. В сарае, в котором был обнаружен труп Андрея, констебль нашел Марсо с фотоаппаратом наперевес. Теперь Гастона вновь вызвали сюда, а журналист ожидал его в приемной, пристёгнутый наручниками к стулу.

Важный вопрос

— Послушайте, Марсо, — проговорил Гастон, борясь с желанием потереть глаза. Было почти десять вечера, на ногах он был около тридцати часов, — я, конечно, верю в волшебство и чудеса, но поверить в то, что вы решили просто сделать сенсационные снимки места преступления, я не могу.

— Да отчего же, господин комендант?! — воскликнул взвинченный Ашиль. Он уже не возмущался, а пытался выйти сухим из воды. Его волна гнева разбилась о невозмутимость Гастона. — Я в самом деле пришел сделать фотографии! Вот же мой фотоаппарат.

Гастон вздохнул.

— А вот ваша сумка, где лежат продукты из сарая Чеботаревых. А вот ваш блокнот, где написано: «Третья пропажа. Новый труп?» А еще редакция, которую вы указали, как место вашей работы, ни сном ни духом о таком ценном специалисте, как Ашиль Марсо, не слыхивала. Возникает вопрос, дорогой господин журналист, где же вы были всё время после нашего отъезда из гостиницы, почему вы вообще здесь обитаете, если живете в другом городе и с редакцией не сотрудничаете? Я повторюсь: в чудеса я верю, а вот в розовых пони, невинных и сладких — не слишком. Поэтому давайте уже сразу начистоту. А то я очень хочу домой, и, если вы не слишком жаждете говорить, то давайте разъедемся каждый по своим делам: я — домой, а вы — в тюрьму.

Марсо жевал губы, размышлял о чём-то, но упорно молчал.

— Мы пойдем осмотрим комнаты Чеботарёвых, — сказала Софья. Было уже совсем поздно и терять время не хотелось.

— Идите, — кивнул Гастон, разглядывая молчащего журналиста. Упрямства у него хватало, поэтому переиграть себя в такие игры он не даст. А если человеку хочется молчать, то лучшее для этого место — камера его отделения.

Софья шагнула за порог гостиной, и немедленно удушливая волна зловония, не обычного, земного, а могильного, окружила её со всех сторон, не давая дышать. Она споткнулась и упала бы, но Павел поймал её за руку и прижал к себе, не понимая, что происходит. Соня уткнулась ему в шею, переживая приступ то ли паники, то ли ужаса, сковавшего тело. Только тепло мужа, его запах и размеренное дыхание помогли ей справиться с тем, что происходит.

— Что не так? — тихо спросил Паша, поглаживая жену по спине и наслаждаясь тем, что она так близко. Он хотел домой, провести вместе остаток вечера, лечь в одну постель и чувствовать её рядом. Да и ей не мешало бы отдохнуть. День выдался сумасшедший.

— Тут будто могила, — прошептала Соня. Отрывать лицо от плеча мужа ей не хотелось, коридор за её спиной вытягивал из неё жизненные силы.

— Ты чувствуешь то же, что и в подвале? — спросил Павел, хмурясь.

— Да, — кивнула Софья. — И не понимаю почему.

— Мы пойдём туда? Или ты предпочтёшь сделать это завтра?

Соня возмущенно подняла голову.

— Нет уж! — поджала она губы. — Никаких завтра! Нельзя прятать голову в песок, когда страшно! Это неправильно! И потом, ты же со мной! Ты ведь поможешь мне победить всё то, что может нас там поджидать?!

Павел поднял бровь, став похожим на Штольмана. Его жена не поддавалась страху и не позволяла себе проявлять слабость. Он обожал её за это пусть и мужское свойство. Но как бы смела она ни была, оставлять её один на один со своими страхами он не собирался.

— Конечно помогу, — ответил он. — Никаких сомнений.

Софья вдруг повела бровями, расправила плечи, слегка улыбнулась, как-то особенно посмотрела на Пашу и спросила так, как умеют спрашивать только жёны своих мужей, не важно, только что приобретенных или давно проверенных:

— А если там будет адово полчище духов, которые захотят утащить нас в Преисподнюю?

Павел моргнул. Она что, флиртует с ним? Это… удивительно. И волнующе. И обольстительно. И… нельзя так делать в таком неподходящем месте. Так нечестно.

— Тогда придется с ними сражаться, — смог-таки выдать связный ответ Селезнев.

Софья пару секунд рассматривала его, потом кивнула, будто получила ответ на какой-то сверхважный вопрос, и окончательно стряхнула с себя наваждение.

— Тогда идем! — решительно сказала она. — Что бы там ни было, встретимся с этим лицом к лицу!

Камертон

Стены коридора промерзли насквозь. С потолка и из-под плинтусов сочилась кровь, свет стал тусклым и беспрерывно мерцал. Ноги в меховых сапожках заледенели и не хотели отрываться от крашеных досок пола. Соня сглотнула. Ей было страшно идти вперед.

— Первая комната Андрея, насколько я понимаю, — проговорил Павел рядом, и стало немного легче. — Сначала идём туда?

Софья кивнула. Паша нажал на ручку, и они вошли внутрь. На первый взгляд ничего необычного. Комната, как комната. Кровать, шкаф, стол и стулья. Несколько спартанская обстановка, если задуматься. Всё же гостиница у Чеботаревых приносила какой-никакой доход, а здесь всё аскетично и обезличено, нет ничего, что делало бы помещение уютным. Ни фото, не портретов, ни милых сердцу мелочей.

— Он будто и не жил здесь, — задумчиво проговорил Павел. — Может быть, твой вопрос про женщину имел под собой основания. Где-то в другом месте он устроил себе гнездышко. Невозможно ежедневно проводить в комнате часть своей жизни и не оставить тут следов. Ни открытой книги, ни пиджака на спинке стула, ничего.

— Что изъяла полиция? — спросила Софья, морщась. Отвратительный, выворачивающий наизнанку запах затхлой гнили исходил от обоев. Это была крайне неуютная комната, хотелось скорее уйти отсюда.

Павел открыл данную Гастоном папку и прочитал протокол.

— Изъяли письма из верхнего ящика стола и всё.

— Тогда склонна с тобой согласиться. Здесь Андрей ночевал, но не жил в полном смысле этого слова. Здесь нет частички его самого.

Соню подташнивало. Омерзение проникало под кожу. Хотелось помыться.

— Сейчас здесь делать нечего, — покачал головой Паша. — Света недостаточно, вернемся завтра. Возможно, к тому времени мы уже будем что-то знать, когда изучим дело и наши записи.

Софья прикусила губу.

— Я волнуюсь за Нину и Агриппину Фёдоровну. Я знаю, что с ними беда.

Павел вздохнул. Он знал этот взгляд. Спать сегодня, возможно, им не придется.

— Нужно осмотреть комнату Нины, — встряхнула головой Соня. Запах серы стал невыносимым. Нужно было выйти в коридор. По крайней мере там просто холодно. Вдруг она замерла. Совсем близко скрипнула дверь. Павел насторожился. Здесь никого сейчас не могло быть. Софья покачнулась, Паша бросился к ней и успел удержать её от падения.

— Тьма, — прошептала его жена. — Тьма и могильный холод. Всё вокруг ими пропахло. Это невыносимо. Пойдём наружу.

Они вышли в коридор, а Павел, прижимая к себе дрожащую Соня, вдруг понял, почему порой Штольман выходил из себя, когда потустороннее, непонятное и потенциально опасное вмешивалось в нормальное течение жизни и набрасывалось на Анну Викторовну, доставляя ей дискомфорт. Когда мужчина ничего не может сделать с тем, что посягает на его женщину, это вызывает в нём злость и непреодолимое желание найти возможность это исправить. Но почему вдруг Соня стала так реагировать на происходящее? Раньше с ней такого не было.

— Я не понимаю, почему вдруг всё так изменилось, — вторила его мыслям Софья. — Никогда до этого момента так ярко я не чувствовала пространство. Только людей и по-другому. Сейчас я будто проснулась, да, это правильное слово. Я проснулась, и всё разом навалилось на меня, стало ярче и красивей, но при этом больнее и острее. Я, как камертон, Паша. Мне кажется, что всё вокруг посылает мне волны и отражается от меня. И я чувствую, что этому дому невыносимо.

— Невыносимо? — переспросил Павел, сердце которого вновь забилось сильнее. В этот раз от жалости и благоговейного священного ужаса перед тем, что такое невесомое и хрупкое создание может осязать невидимые нити, пронизывающие мироздание, осязать и осознавать, что именно они несут в себе, и не сломаться от величия этого знания. Он был готов рухнуть на колени и молиться, потому как для его сознания это была бы непосильная ноша. А его любимая женщина принимала себя и мир такими, какие они есть, и не отвергала того, что ей предназначено. Удивительная, прекрасная, невероятная Сонечка, которую он будет беречь всю оставшуюся жизнь. Но как же страшно, как страшно не справиться!

— Невыносимо, — повторила Соня. — Он истекает кровавыми слезами и молит о помощи. Он не может так больше. Посмотри, — вдруг указала она на дверь в конце коридора. — Когда мы заходили в комнату Андрея, она была закрыта.

Павел обернулся. Действительно, в комнате Нины горела тусклая лампочка, свет от которой жёлтой полоской ложился на пол.

— Мне не нравится это, — покачал головой Павел. Как кто-то мог включить свет здесь, не проходя мимо комнаты Андрея?

— И мне, — согласилась Софья, дрожа. — Кладбище, вот что это. Там кладбище!

Паша взглянул на неё, сжал челюсти и шагнул вперед. Ожидание порой страшнее, чем то, чего ждешь. В этот раз, увы, эта народная мудрость не подтвердилась. Створка двери скрипнула, и перед Селезневыми предстала ужасающая картина. На кровати перед ними лежала мертвая мать Нины в окровавленном платье. Глаз у неё не было.

Медальон

Павел открыл дверь, пропуская Соню внутрь. Она едва держалась на ногах, он видел это, хотя виду она не подавала. Было уже за полночь. Ему с трудом удалось уговорить жену поехать домой, потому что смысла оставаться в гостинице сейчас не было. Тело старшей Чеботаревой увезли, комнату закрыли, в гостинице остались дежурить сержант и констебль. Даже Гастон сдался и поехал к себе. Утром он продолжит забег, но сейчас ему срочно требовались объятия Марты и вид розовой щёчки Катрин на подушке. Два изувеченных трупа и похищенная Нина (а то, что она похищена или, возможно, тоже уже мертва, сомнений не вызывало) — было слишком даже для бывалого полицейского. Только мир и покой семейного очага, который наконец-то собрал вокруг себя всех родных и любимых Потье, мог привести его в равновесие. Гастон велел запереть хранящего безмолвие Марсо в каталажку, поставил караул у гостиницы и уехал.

— Ты сейчас не сможешь ничем помочь Нине, — уговаривал Павел жену. — От нас с тобой не будет никакого толка, если мы свалимся от усталости. Нам нужно пару часов сна и внимательное изучение деталей. Ты сама знаешь, что это будет гораздо полезнее.

Софья нехотя кивнула.

— Ей больно, — произнесла она, и её губы дрогнули. Она в самом деле держалась только на силе воли. Вихрь эмоций высосал из неё всю энергию, но камертон продолжал звучать, и деться от него было некуда. — И страшно. Очень страшно. Это я чувствую.

Павел отчаянно жалел её, желал помочь пропавшей девушке, но логика в нем пересиливала душевные порывы. Останься они здесь — будут бесполезны.

— Поедем домой, — повторил он. — Я обещаю, что мы встанем с первыми лучами солнца и начнем сызнова.

Соня колебалась, но в конце концов кивнула.

— Здесь, как в могиле, — проговорила она. — Это только в этом коридоре. И на заднем дворе, около того сарая, где нашли Андрея. Я не знаю, почему это так, но этот дом будто тянет из меня тепло. Скоро его не останется. Да, ты прав, поедем домой. Здесь я больше не могу.

Так они и поступили. Войдя в дом, они заметили, что в малой гостиной на первом этаже горит свет. Селезневы удивились, ведь со слугами была договоренность, что их они не будут встречать, ведь график у всех в доме был ненормированный. Неужто Алекс не спит? Но почему он не наверху? В гостиной обнаружилась Таис, которая читала какую-то книгу на диванчике у лампы.

— За мной пришел Алекс, — пояснила она, улыбаясь. Настроение у неё явно улучшилось. — Сказал, что непогода разыгралась ни на шутку, дров у меня мало, это он знает, и одной быть совсем не годится. Велел идти сюда. Но все договоренности между нами в силе: никакой помощи, задушевных бесед и вообще привязанности.

— Вот оно как! — понимающе протянула Соня, оглядывая тёплый плед на коленях девушки, поднос с чаем и поджаренный на каминной решетке хлеб с маслом.

— Именно, — лучисто улыбаясь, согласилась Таис. — Мы всего лишь проговорили три с половиной часа, выпили два чайника чая и обсудили последние изменения в городе. А в остальном — никаких бесед и привязанности.

— Вот и прекрасно, — хмыкнул Павел, радуясь хоть каким-то добрым новостям за сегодня. Он прекрасно понимал то, что движет Алексом, но, женившись на женщине, которую любил, знал теперь, что то, что не под силу человеку одинокому, возможно для двоих. По его разумению, Алекс только отодвигал неизбежное. Ему нужна была Таис, а ей нужен был он. А с ногой, рукой и всем остальным, они разберутся в процессе. Стоит только начать.

Павел сунул руку в карман и наткнулся на что-то металлическое. Это был тот резной кружок с обрывком цепочки, который они нашли на ступенях, ведущих в подвал.

— Я забыл отдать его Гастону! — воскликнул он с досадой, рассматривая украшение.

— Что это? — заинтересовалась Таис.

— Мы не знаем точно, — пояснила Соня, чувствуя, что мороз, который мучил её весь день, отступает наконец. Тепло родного дома развеяло морок. — Но это может быть важной уликой в нашем деле.

— Позвольте взглянуть?

— Конечно.

Павел протянул Таис их находку. Девушка внимательно осмотрела резной металл и сказала:

— Я знаю, что это. Это часть украшения, которое надевают нормандские женщины, когда выходят замуж. Обычно оно состоит из трёх таких медальонов, соединенных цепочками. Знак подчинения и покорности в браке. Я знакома с этими украшениями, однажды их принесли заложить в мою лавку. Я не ростовщик, но в тот раз я заплатила. Мать и ребенок явно нуждались в деньгах. Сказала, что продавать не буду. Полгода назад его выкупили обратно. Этот медальон из серебра, хорошая ковка, непростые камни. Принадлежит явно не бедному человеку.

С этими словами она вернула украшение Павлу. Соня посмотрела на мужа. Нормандия? В гостинице не было никого, кто приехал бы из Нормандии.

Вдвоем

— А это абсолютно точная информация? Марсо точно не из Нормандии? — спросил Павел, вешая пиджак в шкаф.

— Ошибки нет, — покачала головой Соня, которая так устала, что у неё не было сил даже встать с кресла. — Гастон проверил. В Руане не служит журналист с таким именем. Ни в одном издательстве. И документы у него поддельные, так он сказал. В последний раз подобного рода подделки приходили с юга. Такие делают там. Можно предположить, что и Ашиль Марсо, если его на самом деле зовут так, из южных провинций.

— Я не верю в такие совпадения, — покачал головой Паша.

— Я тоже, — согласилась Соня. Даже говорить было тяжело, приходилось прилагать усилия. — Но, как говорит папа, раз в сто лет и они случаются.

Павел покачал головой и стал расстёгивать рубашку. Поддельные документы, неясные цели, молчание. Руан и медальон нормандских женщин. Слишком много сведений и слишком мало толка. Ничего не понятно! А время-то идет.

Соня смотрела на мужа, думая о том, что сегодняшний день она смогла выдержать только оттого, что он был рядом. Ей вспомнились слова отца, что во время войны людям отчасти бывает легче, потому что точно понятно, кто плохой, а кто хороший. Вот враги, вот свои. Когда война заканчивается, всё меняет оттенки с контрастных черно-белых на размытые серые и снова приходится гадать, кому можно доверять, а кого стоит опасаться. Люди теряются и перестают уверенно стоять на ногах. Сейчас с ней случилось именно это. Она впервые оказалась далеко от родителей, в круговерти серьезного расследования, за которое несли ответственность они с Павлом, с новым, не настроенным внутренним видением и с подругой, семья которой была подчистую изничтожена. И камертон фонил, неверно дребезжа, говоря о том, что что-то неладно было в гостинице, что-то неладно было с душами её владельцев. Соня не хотела думать о том, что смешливая Нина с вечно перепачканным красками фартуком могла оказаться не такой, как она о ней думала. Но как бы то ни было, она не заслуживала такой страшной смерти, какой закончили свои земные дни её брат и мать.

— Всё стало серым, — произнесла Софья вслух. — Не знаешь, кому верить, а кому — нет.

Павел внимательно посмотрел на неё. Ему не нравилось то, как она выглядела. Срочно в кровать! Сил в ней было — на последний рывок.

— Ты знаешь, кому можно верить, Паша? — спросила Соня мужа и стала вглядываться в его лицо, ища уверенности, которой ей сейчас недоставало.

— Знаю, — кивнул Павел серьезно. — Тебе.

Соня сглотнула. Ей было так нехорошо, что она забыла об этом. Забыла о том, кто всегда прикрывал её спину, кто ни разу в жизни её не подвел (речь сейчас не шла о семье, которая была щитом от всего, речь шла о том, кто не был с Соней одной крови), кто был оплотом спокойствия и мира, что бы ни творилось вокруг. Да, Павел прав. Ему она верила и верила безоговорочно. Впервые с тех пор, как она вышла замуж, она испугалась. Такая вера легко могла стать источником великих страданий. Можно обмануть, можно предать, да, это так, но самое страшное — можно потерять! У Сони даже голова закружилась, а ведь она лишь соприкоснулась с осознанием того, что пережила мама, когда несколько лет подряд не знала ничего о судьбе отца. Как она сумела сохранить рассудок и веру?

— Страшно, правда? — вторил её мыслям Павел. — Я не знаю, как бы я жил, не будь у меня тебя.

Соня почти заплакала от того, что видела вокруг его сердца.

— Паша! — воскликнула она, подскочив с кресла и обхватывая мужа за шею.

Селезнёв поймал её, улыбнулся, уткнулся в выемку над ключицей, втянул тонкий аромат Сониной кожи и прикрыл глаза. Держать её вот так было блаженством.

— Я так тебя люблю, — шептала Софья лихорадочно. — Я так рада, что мы с тобой встретились.

Павел не умел видеть людей насквозь, это не было ему дано, но то, что он слышал сейчас в голосе жены, то, как она его гладила, то, как стучало её сердце, наполняло его счастьем. Его жена. Вера. Единение. Любовь. Мечта, ставшая явью.

— И я тебя люблю, — ответил он. — Я не знал, что на самом деле ждёт меня, когда я переступал порог этого дома, но тебя я точно не мог предугадать.

Соня подняла голову. Когда лед внутри Павла растаял, говорить ему стало гораздо легче. Скоро может статься так, что всё то прекрасное, что переливалось перед её глазами, будет облечено в слова. Ей нравилось то, как изменился он, и то, как изменилась она сама. Паша провел ладонью по её волосам, спрятал прядку за ухо и, затаив дыхание, коснулся персиковой кожи щеки. Он не мог еще привыкнуть к тому, как она был красива. Возможно, никогда не привыкнет. Павел склонился к жене и коснулся губами её губ. Угли вспыхнули вновь.

Могильный холод бежал, не выдержав даже самой первой искры любви.

Размышления и сны

Соня не спала. Она слушала дом и улыбалась. Она настраивала своё новое видение, подкручивая струны, пробуя натяжение, перебирая пальцами и вслушиваясь в полученный звук. Удивительно. Их дом любил её. И вообще всех, кто тут жил. Он впитал детский смех, тепло семейных вечеров, радость дружеских встреч и сделал так, что всем, кто приходил под его крышу, было хорошо и уютно. И теперь Софья поневоле улыбалась, чувствуя, что ей здесь рады, что она всегда будет тут желанна, даже просто самим особняком, не говоря уже о родителях. Но чувствовала она не только это. Ниточка, которая связывала её с домом стала тоньше. Он будто говорил ей: «Тебя здесь всегда будут любить, но тебя ждут другие стены. В которых будут бегать уже ваши дети, куда будут приходить ваши друзья и родные. Иди и будь счастлива!». Да, так и будет. Они с Пашей однажды создадут свой дом, в котором тоже будет много счастья, так же, как и в особняке на улице Мишеля Саля. Это было правильно.

Соня внезапно нахмурилась. Что же так испортило гостиницу Чеботаревых? Ведь это тоже был их дом, не только место работы. Неужто те, кто в нем останавливались, так повлияли на него? Нет, нет, такая энергия оседает на стены, но вымывается со временем, счищается теми, кто живет в доме постоянно. Так неужели кто-то в доме был настолько испорчен, что отель насквозь пропитался его злобными мыслями? Верить в это не хотелось. А, может быть, это война так повлияла на дом, ведь столько солдат жили в стенах гостиницы. Нет, это не так. В их доме был госпиталь, где ежедневно страдали и порой умирали люди, но здесь и намека не было на то, что она чувствовала в отеле. Вдруг Соне в голову пришла интересная мысль. Ей нужно завтра обязательно поговорить с домом Нины. Прислушавшись к себе, она почувствовала, что сможет завтра увидеть что-то новое. Ей стало легче слышать то, что скрывалось от ней ранее. Почему так? Софья повернула голову и принялась рассматривать лицо Павла, спокойно спящего рядом с ней. Мама говорила, что её дар всегда усиливался, если отец был с ней. И однажды, когда они расстались надолго, пропал вовсе. Так, может, быть и её внутреннее видение проснулось только тогда, когда она в полной мере соединилась с любимым человеком? Что еще за перемены ждут её в будущем?

Неожиданно для Сони дневная апатия и сомнения внутри неё сменились неким азартом, предчувствием близких чудес и приключений. Это ждет их с Павлом в будущем, в этом нет сомнений! Настоящее дело тяжким грузом давило на неё, тревога за Нину не отпускала её, хотя ей чудилось, что они успеют помочь ей. Расследования бывают разные, поэтому последующая работа сулила интересности. Софья вдруг почувствовала, что она сама, та, которой она была до войны, возвращается. Слой за слоем, как шелуха, спадали с неё серость, усталость, горе и переживания, и под ними обнаруживалась всё та же жажда жизни, желание докопаться до истины и странное ощущение свободы. Павел пошевелился, повернул голову, и Сонино лицо оказалось с ним совсем близко. Соня придвинулась и прижалась к мужу. Тот вздохнул и обнял её, не просыпаясь. Софья улыбнулась. Удивительно быстро они привыкли спать в одной постели. Теперь, пожалуй, все будет наоборот — ей будет неудобно спать в одиночестве, если вдруг возникнет такая необходимость.

Незаметно она провалилась в сон, разомлев от тепла Павла под боком, от тихого пения дома и от ощущения покоя. К сожалению, царство Морфея встретило её без радушия. Сны ей снились хаотические, порождающие беспокойство и желание проснуться. Началось все с топота полчищ солдат, которые маршировали бесконечными шеренгами мимо Сони. Какие-то из них оставались в строю, другие падали на землю, хватаясь за горло или сердце. Соне стало жутко, потому что строй казался бесконечным, а топот сапог стал звоном отдаваться в её голове. Могильный холод вернулся и не давал ей и шагу ступить. Солдаты все не заканчивались. Некоторые из них покидали шеренгу и пытались бежать, но это им не удавалось. Один из солдат, худой и несчастный, подошёл к Софье, протянул к ней окровавленные руки и прошептал:

— Я не трус, не трус. Я не собирался бежать. Это ошибка. Меня ждут дома. Все ждут. Я не побегу. Лерье никогда не бежали, не побегут и в этот раз.

Сны и улики

Потом солдаты наконец закончились. Соня оказалась в полной темноте. Перед ней слабо затеплился огонек, и она увидела, что ей нужно выбирать, куда идти. Каменные своды давили на неё, пахло сыростью, плесенью и смертью. Ходы разветвлялись на тысячи коридоров, сплетались в узлы и пугали её. В каких-то проходах пол был затоплен кровью, в каких-то — завален золотом. У одной такой горы монет Софья увидела мужчину, который смотрел на часы. Соня узнала брегет, который достали изо рта Андрея. Мужчина захлопнул крышку и повернулся. Софья отпрянула назад. Перед ней стоял полуистлевший Сергей Родионов, покойный жених Нины, и отвратительно улыбался.

— И ты тут, — усмехнулся он. — Тебя тоже затащило сюда. А всегда была такая чистенькая! Подойти к тебе нельзя было, за версту холодом несло. Благородство, ха! Какое уж благородство, если все рушится. Тут либо пан, либо пропал!

— Что… тут? — спросила Соня, чувствуя, что губы не слушаются её. Все было в липком противном желе предательства, жадности и душевной мерзости.

— Тут моя могила, — погрустнел Сергей. — Мой земной конец.

— Тебя же убили не здесь, — нахмурилась Соня.

— Но это привело меня туда. Но я не знал, чем все кончится. Я взялся за самый кончик, и даже он утянул меня под землю.

Софья совершенно ничего не понимала. Какое отношение имеет гибель в городских беспорядках к тому, что происходит сейчас?

— А тебе придется несладко, — ухмыльнулся Сергей, подкидывая брегет на ладони. — Чистеньким и благообразным в нашем мире жить тяжко.

— А?..

— Делай, как задумала, — не дал ей и слова сказать покойник. — Только потом сама решишь, рада будешь тому, что увидела, или нет. Не пожалей!

Последнюю фразу он прошипел почти, и она ударилась о низкие своды коридоров и разлетелась по всей пещере и колоколом зазвучала в голове Софьи. Она схватилась за виски от невыносимой боли и проснулась с криком. Её тут же поймал в объятия Павел, который уже встал и решил посмотреть дело, дав жене немного поспать. Видимо, зря. Немного успокоившись, Соня рассказала мужу о том, что она видела во сне. Паша выслушал её внимательно, не выпуская её пальчики из своей руки.

— Теперь у нас есть еще одна фамилия, за которую нам можно зацепиться, — произнес он.

— Да, — согласилась Софья. — Я думаю, что именно к этому юноше имеют отношения брегет и кольца. Я видела ободок золота на его пальце.

— Возможно, — кивнул Паша и, поднявшись, достал блокнот, в котором Софья вчера делала зарисовки. — Инициалы есть только на кольце. Э.Л и М.Д. 18.04.1915. Свадьба?

— Или помолвка, — ответила Соня, рассматривая эскиз гравировки. — Тут есть буква «л». Если предположить, что наша догадка верна, то это первая буква от фамилии Лерье.

— Брегет тоже с надписью, — отметил Павел, — но тут всё иносказательно. Пока нам в нём мало толку.

Соня перевернула страницу.

— «Аполлону от Артемиды. Не забывай родной Олимп», — прочитала она. — Нина брегета не признала. Это не Андрея.

— Но они явно имеют ключевое значение.

— Однозначно, — кивнула Соня. — Сколько времени?

— Половина седьмого, — бросил взгляд на комод Паша. — Завтрак сейчас подадут нам в кабинет. Алекс и Таис еще не встали.

— Нет времени завтракать! — помотала головой Софья, подскакивая на постели. — У нас есть час, чтобы перечитать дело, а потом мы поедем в гостиницу и устроим допрос!

— Допрос? — удивился Павел. — Кого будем допрашивать?

— Мы не опросили самого важного свидетеля! — сверкнула глазами Соня. — Мы будем допрашивать дом!

Она спрыгнула на пол, поцеловала ошарашенного мужа в щёку и унеслась в ванную комнату приводить себя в порядок. Паша пришел в себя, покачал головой и, пряча улыбку, отправился в кабинет заниматься завтраком. Софья вновь обретала черты, которые были свойственны ей еще до начала войны. Ему теперь казалось, что их ждут весьма веселые деньки. И его это радовало.

Табак и окорок

Завтрак пришлось отложить. Зазвонил телефон. Соня подняла трубку.

— Сонечка, дорогая, у вас всё в порядке? — спросила встревоженная Анна на том конце провода.

Это было так привычно и так тепло, что Софья чуть не заплакала. Она соскучилась по родителям. И соскучилась очень сильно.

— Да, мама, — ответила она, проглотив комок в горле. — А почему ты спрашиваешь?

— Мне снился ужасный сон, — ответила Аня. — Я потому и позвонила так рано. Не могу успокоиться.

— Что ты видела?

— Всё слишком темно и бессвязно, — с досадой ответила Аня. — Знаю только одно: вам угрожает опасность! Не знаю, с какой стороны, но я точно знаю, что вам поможет избежать беды. Табак и окорок.

— Что?! — изумилась Соня. Павел поднял брови. Он не слышал, о чём идет речь, но видел, как взволнована его жена.

— Ах, я не знаю! — воскликнула Анна, и её дочь даже за много километров увидела, как она раздраженно всплеснула руками. — Всю жизнь желаю, чтобы сны и просьбы духов были яснее, но так всегда! Догадывайся, как хочешь!

В трубке раздался шорох, отдаленный шёпот, а потом снова голос Ани.

— Папа говорит, что он ничего не понимает, но требует, чтобы вы озаботились своей безопасностью!

— Что — положить в карман папиросы и свиную ногу? — развеселилась вдруг Соня, хотя ничего смешного на самом деле не было. Брови Павла взлетели еще выше. Что там вообще происходит?

— Папа не знает, но требует принять меры предосторожности. И вообще, я не знаю, можно ли сейчас в Париже найти хорошую свинину, но постарайтесь не слишком рисковать собой понапрасну! А то мы тут переживаем и уже готовы ехать обратно, потому как сердце не на месте!

— Не надо обратно! — тут же ответила Соня. — Мы постараемся найти окорок!

Паша не донес чашку до рта. Как он жалел, что не слышит, о чём идет речь! Софья поговорила с матерью еще пару минут. Анна рассказала, что поместье пришло в упадок, требуется ремонт самого дома, построек и погребов. Виноградник сократился наполовину, но здоровая лоза есть, поэтому все будет хорошо. Но, тем не менее, вопрос урожая стоит остро. Поля заминированы по большей части. Если военные сумеют решить этот вопрос до начала весны, то можно будет обрабатывать землю, если нет — то никто не будет рисковать понапрасну. А это значит — проблемы с продовольствием по всей стране. Но в целом, всё не так плохо, как могло бы быть. Мария Тимофеевна пришла в себя и принялась за дело с утроенной силой. Рабочие и окрестный люд оживились, включились в работу, в общем всё кипит и возвращается в норму. Виктор Иванович и Штольман разбираются с документами, регистрацией доходов и, кажется, влезли в какое-то расследование, которое Яков собирается вести, если полиции сейчас не до этого.

— Я, в общем, помогаю больше бабушке, — сказала Анна, — но если Яков Платонович ринется в бюрократический бой, я пойду с ним.

Вновь послышался шорох и возмущенные возгласы, а потом Анна вернулась к разговору, весьма довольная собой.

— В общем, всё хорошо, — сказала она. — Кстати, Лидочка передавала привет. Она нынче устроила импровизированный врачебный пункт в одном из сараев и оказывать помощь людям и животным. Любое живое существо имеет право на помощь и всё такое прочее. Ну, ты сама знаешь! Так, я вынуждена идти! Папа должен со мной поговорить и очень серьезно, как я понимаю! Прощай! И поцелуй от меня Павла!

— Разумеется! — улыбнулась Соня и положила трубку. — Я скучаю по ним, — сказала она мужу.

— Я тоже! — кивнул он. — Зачем нам свинина?

— Мама говорит, что нам грозит беда. И только табак и окорок могут нас спасти! — воодушевленно ответила Соня и откусила от тоста с маслом.

Паша нахмурился.

— Какое-то корыстное спасение, — заметил он. — Будто на подпольном рынке торгуешься. И вообще — где мы найдём окорок? Нынче в Париже можно найти только костлявую голяшку.

— Не имею ни малейшего представления! — пожала плечами Соня. — Но могу точно сказать, что скучный день нам не грозит!

Павел вздохнул и отпил чай. Тут ему возразить было нечего.

Она там!

— Так, давай упорядочим то, что кажется нам непонятным, — проговорила Софья, садясь в фиакр. Большинство автомобилей было отдано на нужды армии, все городские такси в том числе. Отцовская машина тоже служила делу победы. Её обещали вернуть в скором времени, а пока лошади и экипажи вновь наполнили улицы. Изредка можно было увидеть проезжающую мотобригаду полицейских, патрулирующих город.

— Давай, — согласился Павел и стряхнул с пальто жены налипший снег. Она подумала пару секунд, а потом поцеловала его в уголок рта и довольно посмотрела на него. — Это за что? — поинтересовался он удивленно. К тому, что можно проявлять чувства не только за стенами дома, ему идти было еще долго.

— Мама велела тебя поцеловать! — ответила Соня, отмечая с удовлетворением, как румянец наползает на щеки Павла. Надо срочно еще что-нибудь такое же выдумать! — А я забыла.

— Вот как, — пробормотал Селезнев, старательно смотря в сторону. В нем теперь боролись два Павла. Один хотел провалиться сквозь землю, а второй — вернуть поцелуй втройне. Побеждал пока первый, но второй был слишком этим недоволен. Кто возьмет верх в ближайшем будущем - неизвестно.

— Давай вернемся к делу, — бессердечно прервала его колебания коварная Соня. — Самое первое, что нужно проверить — кухню. Что написано в показаниях дворника? Андрей четыре дня назад велел перенести в кухню муку, сушеные яблоки и приправы.

— Так, — согласился Павел, входя в рабочий режим.

— А что мы читаем в показаниях Клементин Бушар? Она отправилась в сарай за мукой. За три дня мешок муки был использован подчистую? Зачем тогда она отправилась в сарай?

— И зачем вообще спустилась вниз? — добавил Паша. — Внизу муки нет, мешки с ней в самом сарае!

— Хороший вопрос, — кивнула Соня. — И это первое, что я хочу проверить. А второе — стул! Он не дает мне покоя. И тут может быть только два варианта. Первый — все лгут, что не видели, как кто-то несет его. Второй — есть какой-то ход, который ведет в сарай.

— Подвал проверили, — ответил Павел. — Ребятам Гастона я верю.

— Я тоже, — вздохнула Соня. — Тогда придется прорабатывать вариант с ложью.

— Лгут все, так полагает Яков Платонович. Так или иначе, в той или иной мере, но все. И в большинстве случаев он оказывался прав. Мне не нравится ни один из постояльцев. Они все подозрительны.

— Даже красивая мисс Дюмушель?

— Даже красивая мисс Дюмушель. Красота для женщины — оружие. Изящная дама в богатом платье для противоположного пола самый маловероятный подозреваемый.

Соня с интересом взглянула на мужа. Вот как он, оказывается, думает.

— А мне не нравится ни один из слуг, — заявила она. — У них внутри совсем не то, что они хотят показать.

— Вот оно как! Тогда круг подозреваемых пока никак не сузить!

— Вероятно. Но дом даст нам подсказку!

— Ты в самом деле решила вызвать его на допрос?

— Да! У него слишком много секретов! Пора раскрыть хоть один из них!

В гостинице стояла мертвая тишина. Постояльцы разошлись по делам, констебль о чём-то расспрашивал дворника и горничную. Второй констебль пропустил их к комнате, где нашли мать Нины. Они решили, что начнут с неё, раз уж все участники дела были заняты. Соня снова почувствовала, что ей тяжело идти. Даже воздух казался ледяным, дышать было почти невозможно. Но Софья точно знала, что им нужно туда, ведь именно в тот номер звал её дом. Она знала, что сегодня найдет разгадку. Разгадку чего именно, она не понимала, но знала, что сегодня все решится. «Она там! Там!» — слышалось Софье.

— Где-то тут Нина! — проговорила Софья, останавливаясь перед дверью.

— Что, в комнате? — удивился Павел. Тут ему представился новый труп на кровати, и он поёжился.

— Нет, — покачала головой Соня. — Да, — поморщилась она. — Не понимаю. Но нам нужно идти туда. Возможно, нам удастся её спасти!

— Ну раз надо, тогда идем! — сказал Павел и открыл дверь.

Если кого-то можно было спасти, значит, нужно попытаться это сделать.

Дом говорит

Павел положил руки на плечи жены. Он однажды видел, как Яков Платонович обнимает Анну Викторовну, когда к ней приходили духи. Это облегчало спазм, который возникал иногда в таких случаях, так он сказал. Глядя на Соню, он понимал, что с ней происходит что-то подобное. Он ничем не мог улучшить её состояние, это злило его. Софья благодарно посмотрела на него. Когда она чувствовала его тепло, ей становилось легче. Комната была пуста, но от этого не была менее страшной.

— Я не могу отделаться от ощущения, что это кладбище, — прошептала Соня, не решаясь переступить через порог. А если Нина все же мертва, и это из-за этого ей так плохо? Все предыдущие разы она так реагировала на смерть.

— Может, всё же оставим это полиции? — предложил Павел.

— Нет, нет! — замотала головой Софья. — Дом зовет меня. Ему нужна моя помощь.

Преодолев страх, она шагнула за порог и тут же зажмурилась от оглушивших её стонов.

-Подожди, подожди, я не понимаю, — попросила она, стараясь не захлебнуться от того, что ей хотят сказать. — Помедленнее!

Она зажала уши, пытаясь пробраться сквозь поток слов. На её плечо легла ладонь Павла, как якорь, который позволил ей не пойти ко дну.Так было всегда. Он не давал ей тонуть. Без него ей было бы тяжко. Постепенно темп замедлился, и Соня смогла различить тонкую, натянутую, дребезжащую нить, которая шла от неё к левой стене. Она подошла ближе, приложила ладони к выцветшим обоям и почувствовала, как нить расщепляется на две, ведущие вниз и вверх.

— Там пустота! — проговорила Соня.

— За стеной?

— Да. Там не страшно, но темно. Тсссс. Подожди. Я не слышу.

Она прижалась ухом к стене и прислушалась. Павел затаил дыхание. Это было невероятно.

«Не здесь. Не здесь. Ниже. Прямо здесь, но ниже», — слышалось из-за обоев.

— Ниже, — повторила Соня. — Нам нужно ниже.

— В этой части дома нет подвала, — сказал Павел. — Есть небольшой погреб на кухне, но в нем помещается только один человек и то с трудом.

— Нет, — покачала головой Соня, вслушиваясь в слова дома. — Здесь, но ниже.

— Здесь, — Паша посмотрел по сторонам. Ничего не приходило ему в голову. Но он верил в то, что говорила жена, поэтому пожал плечами и опустился на пол, хотя знал, что вчера полицейские здесь каждый миллиметр проверили. Соня последовала его примеру.

«Правильно», — прошептал дом. «Смотри!»

Софья внимательно осматривала пол и вдруг наткнулась на то, что показалось ей странным.

— Паша, посмотри! — сказала она, указывая на ножки кровати.

Её трясло, мозаика на полу будто покрылась коркой льда. Она чувствовала, что они близки к разгадке.

— Ножки привинчены к полу, — удивился Павел, рассмотрев наконец то, что она хотела ему показать. — Зачем это нужно?

— Не знаю, — стуча зубами, ответила Соня. — На ум приходит только «Пёстрая лента» Конан-Дойля, но вряд ли здесь этот случай. Какие-то глупости лезут в голову.

— Тебе плохо? — спросил Павел, которые решил, что сейчас силой уведет её отсюда. Не нужны им такие подсказки, за которые она будет платить своим здоровьем.

— Просто холодно. Не волнуйся, пожалуйста. Это ничего страшного. Мы на верном пути. Нужно посмотреть там.

— У кровати?

— Дом говорит — там.

Соня подползла к постели, на которой нашли мать Нины и, превозмогая страх и холод, дотронулась до ножки. Нет, не тут, еще дальше.

— Вон там, — указала она на дальний угол.

— Что там? — спросил Павел, наклоняясь над ней, потому что она перекрыла ему обзор.

— Пока не знаю, — сказала она, чувствуя, что у неё заиндевели даже губы.

Она протиснулась вперед, протянула руку и пощупала стену за кроватью. Было страшно неудобно, но дом подсказывал ей, что она все делает правильно. Одна из панелей вдруг со скрипом подалась под её рукой, кровать вместе с ней и Павлом ухнула вниз, она даже пискнуть не успела. Пол и потолок поменялись местами, на секунду она успела заметить прямоугольник света вверху, а потом его заслонило что-то темное, раздался скрежещущий звук, и они с Павлом остались одни в кромешной темноте.

Коридор

Первое, что почувствовала Соня, была острая боль в локте, на который она упала. Спустя пару секунд боль переместилась в ноющую коленку и плечо. За болью последовал страх, но не за себя, а за Павла, потому что её вес, после того, как кровать перевернулась, по большей части пришелся на него.

— Паша! Паша!

Тьма была кромешная, и она могла только наощупь определить, что с ним. Страх подло колол под ложечкой и холодил руки.

— Ай, — отозвался Павел через секунду и поднял руку, чтобы дотронуться до затылка. Пальцы нащупали что-то мокрое и неровное. Было больно. Тут он вспомнил, что произошло, и немедленно спросил:

— Ты в порядке?

— Да, да, со мной всё хорошо! — с облегчением ответила Соня. — А ты?

— Голова разбита, мне кажется, но не критично, — прислушавшись к себе, ответил Селезнев. — Я успел сгруппироваться.

Соня тут же наощупь попыталась выяснить, насколько всё серьезно. Шишка и ссадина. Действительно не критично. Судя по правильности речи, сотрясения нет.

— Нужно обработать, — сказала Софья. — Кровь сочится.

— У тебя есть чем?

— Да. Мамина привычка. Всегда всё с собой. Мало ли кому может потребоваться помощь.

— Прекрасная привычка. Давай обработаем. Я посвечу.

— У тебя есть чем? — удивилась Софья.

— Да, я прихватил с собой зажигалку. Думал, что пригодится, раз уж мы с тобой собираемся обследовать сарай. Освещение там оставляет желать лучшего.

Вспыхнул фитилёк, и Соня принялась обеззараживать ссадину у Павла на затылке, думая о том, что они еще легко отделались. Пролетели они метра три, так ей казалось, поэтому все могло быть гораздо серьезнее. Теперь, когда выяснилось, что всё живы и относительно здоровы, можно было анализировать и оценивать их положение. И было оно, надо сказать, так себе.

— Надо выбираться, — сказала Софья, закрывая сумку. Кровь остановилась, всё было в порядке. Они попадали в самые разные ситуации во время их совместных расследований, они были сейчас вместе, поэтому паники она не испытывала. Они найдут выход, так что же зря паниковать?

— Тем же путем не получится, — постарался не пугать её Павел, который уже оценил гладкость стен, высоту потолка и отсутствие света, что говорило о плотном прилегания панелей друг к другу. Обратно в спальню Нининой матери им не попасть. — Нужно искать другую дорогу.

Соня всё это время сознательно не позволяла себе обращать внимание на то, что шептал ей дом. Она не хотела даже смотреть в ту сторону, откуда веяло смрадом, холодом и ужасом. Узкий коридор справа пугал её до тошноты. Они не пойдут туда! Там смерть! Павел видел, что ей страшно. Он погасил зажигалку, а потом прижал жену к себе. Сейчас свет только мешал, делая тьму еще чернее, а страхи — сильнее.

— Сонечка, — сказал он, наклонившись к её уху, делясь теплом, заставляя сосредоточиться на его голосе. Она замерла в его объятиях, крепко держась за него. — Тут нет ступенек или лестницы на стенах, подняться тут мы не сумеем. Можно, конечно, поискать рычаг или кнопку, но на первый взгляд я не заметил механизма, который отсюда управлял бы всей этой конструкцией. Нас вряд ли услышат, если мы будем кричать, а к тому же, у констебля будет сейчас пересменка. Нельзя с уверенностью сказать, что он не забудет передать, что мы вообще пошли в это крыло. Хватятся нас только к вечеру. Всё говорит о том, что из этой комнаты выходили другим путём. Его нужно найти, вот и всё.

— Давай всё же постучим, — попросила Соня. Коридор пока пугал её больше, чем перспектива сидеть здесь до вечера.

Павел согласился. Они стучали по стенам и кричали во весь голос, но никто не отозвался на их зов. Также Селезневы проверили каждый уголок комнаты: стены были пусты, выбраться отсюда можно было только через коридор. Если вообще можно было. Об этом Павел старался не думать и уверил жену, что можно. Иначе логики в наличие этой комнаты вообще было мало, так говорила ему дедукция. Он сейчас старался не заострять внимание на том, зачем и кому вообще такая конструкция могла понадобиться в небольшой гостинице. Главное, выбраться отсюда, а дальше уже можно было продолжать расследование. Софья сглотнула. Они стояли перед коридором, который был воистину обителью смерти. Ей не хотелось и кончиком сапога ступать на её землю, но выхода другого не было. Она знала, что это место изменит что-то в ней, изменит бесповоротно.

Тем не менее, делать было нечего. Нужно было идти вперёд.

Первый секрет

— Ну пойдем, — проговорила Соня, взяв себя в руки. Оставаться тут было нельзя. Холод, настоящий, не исходящий от дома, начал донимать Селезневых, нужно было двигаться.

— Я иду первым, — Павел взял жену за руку, готовую нырнуть в темноту коридора.

— Но я ведь чувствую, куда нужно идти, — возразила Соня.

— Будешь мной руководить, — ответил Павел. — Там Бог знает что может быть! Да элементарно ногу можно сломать, не говоря уже о всяких… потусторонних сущностях.

— Так, значит, тебе можно ногу ломать, а мне нет? — возмутилась вдруг Соня. Она даже про холод и страх забыла. — Так что же, моя нога лучше твоей? Так нечестно! Я пойду первой!

— Нет, — покачал головой Павел и больше ничего не стал говорить.

И тут Соню посетило странное, весьма досадное чувство, что вот такое «нет» она будет часто слышать в течение их совместной с Пашей жизни. Это «нет» она не сможет никакими методами отметить: ни уговорами, ни возмущением, ни даже лаской — ничем. Обычно её муж соглашался с ней во всем и не ставил никаких условий или ограничений, но сейчас она понимала, что это его решение окончательно и бесповоротно. С одной стороны ей хотелось встать на дыбы и отстаивать своё право на риск, с другой она была ему благодарна за то, что он взял на себя то, что страшило её до дрожи в коленях.

— Хорошо, — ответила Соня, решив, что сейчас не время и не место выяснять такие вопросы. — Только не торопись, пожалуйста. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Разумеется, — ответил Павел. Он и не собирался рисковать. Случись что с ним, Соня останется в темноте одна, без помощи и поддержки. Не будет он торопиться.

Он шагнул вперёд. Пламя зажигалки моргнуло и заплясало, грозясь потухнуть. Надолго её не хватит. Нужно экономить.

— Стул, — проговорила Софья за его спиной.

— Что? — удивился Паша. Неужели она всё ещё думает о стуле из подвала? Сейчас?

— Вон там! — указала Соня вперёд. — Стул и лампа.

Павел отвёл зажигалку, свет которой перекрывал ему обзор и не давал видеть дальше метра перед собой, и в самом деле обнаружил, что у стены стоит стул, а на нем — керосинка.

— Такой же, как в том сарае, — сказала Соня, наклоняясь вперёд. — Да, совсем такой же. Вот откуда его принесли.

— Значит, есть проход к погребу. Просто его не нашли, — произнес Павел. Он радовался, потому что теперь вопрос освещения был решен. Зажигалки бы им было недостаточно, а с лампой они могут продержаться достаточно долго. Он снял стеклянный купол и зажёг фитиль. Селезневы сразу почувствовали себя увереннее. Перед ними оказался длинный и узкий коридор, который, тем не менее, не был бесконечным, как казалось раньше. Впереди была ещё одна комната.

К сожалению, это не сделало их положение лучше. От комнаты отходило пять ответвлений, и куда нужно идти, было совершенно непонятно. Соня вдруг покачнулась и схватилась за руку мужа. Он прижал ее к себе, поднял лампу к её лицу и увидел, что она не просто бледная, а похожа на призрака. Губы синие, под глазами черные круги, дыхание тяжёлое.

— Что там? — спросил Павел, увидев, что она смотрит на самый левый из рукавов.

— Дом зовёт меня сюда, — ответила Соня едва слышно. — Это исцелит его.

— Там нет выхода? — спросил Паша. Сейчас он не хотел исцелять дом. Ему нужно было вывести жену отсюда, а всё остальное может и подождать. Человек важнее здания, и ждать так долго не может.

— Там Ад! — ответила Софья, и её затрясло. Так плохо ей не было никогда. Ей казалось, что всё вокруг пропиталось страданиями и кровью. Не было воздуха, не было и крупицы жизни, не за что было зацепиться, чтобы перестать слышать десятки стонов и криков, доносящихся из того коридора.

— Тогда туда мы не пойдем, — ответил Павел, прижимая жену крепче. Она, казалось, не могла отвести оттуда взгляд. Это пугало его, потому что он не мог ничего сделать. Выглядела она так, что не знай он о том, как именно устроена семья Якова Платоновича, счёл бы её помешанной.

— Я должна, — прошептала она, взглянув на мужа. Он вздохнул с облегчением. В её взгляде были только страх и боль. Сумасшествия там не было. — Это то, зачем меня сюда позвали.

Павел пару секунд смотрел на неё, а потом кивнул. Крепко держа Соню, он вытянул руку с лампой вперед и пошел по левому коридору. В середине пути в нос ударил знакомый до омерзения, въевшийся за время войны под кожу запах.

Пахло разложением, могилой и смертью.

Комната в темноте

Тел было много. Так много, что в комнате они не помещались. В коридоре, который шел дальше, тоже виднелись останки. Некоторые уже истлели до костей, некоторые еще хранили следы плоти. Холод сохранял ткани, поэтому двое мужчин, которые лежали у входа, выглядели почти нетронутыми. Только запах, сладковатый, омерзительный, застревающий на зубах, говорил о том, что они мертвы. Все убитые, а они были без сомнения убиты, были раздеты.

— Боже мой! — потрясенно прошептал Павел, стараясь дышать не слишком глубоко. Будь он чуть менее привычен к такого рода вещам, свалился бы в обморок. Он видел, как с молоденькими полицейскими такое случалось. Если бы он на работе в посольстве не попал к Якову Платоновичу, а был бы обычным канцелярским писакой, то сейчас ему было бы совсем невмоготу.

— Это они меня звали, — проговорила Соня, тяжело дыша. Она не упала только потому, что держалась за мужа. Эта была единственная ниточка, которая связывала её с реальностью, и только она поддерживала её на плаву. Ей казалось, что у неё в глазах всё двоилось, будто она видела две комнаты разом. — Все они. Паша, что же это? Почему они здесь? Откуда столько?!

Последнюю фразу она произнесла, задыхаясь. Её душили слёзы и плотная ледяная корка, наросшая вокруг сердца. Она старалась не пускать в себя то, что пыталось пробиться, но получалось у неё плохо. Слишком много людей было вокруг.

Они всё же пробились к ней, разрушив тонкий щит, которым она пыталась прикрыться. Невозможно защититься о такого количества душ, стремящихся донести свою волю до кого-то.

— Паша, — прошептала Соня. — Держи меня!

Павел успел подхватить её на руки, прежде чем она упала на пол. Сначала он подумал, что она упала в обморок, но увидел её подёргивающиеся веки, и понял, что Софья просто не выдержала последствий своего дара. Его вдруг взяла такая злость, что он даже зубами заскрипел. Он не мог взять на себя её тяготы, не мог помочь ей в этом, и от бездействия злился ещё сильнее. Это неправильно! Павел прижал жену к себе, поглаживая по спине и шепча что-то утешительное на ухо. Ничего другого он сделать не мог.

А Соня видела, как люди вокруг неё облекаются в плоть, потом в военную форму, поднимаются с земли и смотрят на неё, не отрывая взгляда.

— Это безрассудство — идти на верную смерть, — сказал один из мужчин. — Наш полк отправят в самое пекло. Нет никакого смысла там умирать. Все равно мы все погибнем.

— А у меня жена должна родить! — пояснял второй. — Она там одна, родных у меня нет, у неё тоже. Если я погибну, кто позаботится о ней?

— Я не хочу умирать, не хочу! Это чудовищно! Я не пойду туда!

— Мне страшно. От меня всё равно не будет никакого толка!

— Это безумие — отправлять нас туда! Нас убьют! Убьют, а они все равно не остановятся! Так зачем же умирать?!

— Не поеду!

— Я не поеду туда! Ни за что!

Их было слишком много, все они говорили разом. Соне захотелось зажать уши руками. Все в этой комнате не хотели идти на войну, все они были дезертирами, это было очевидно. Все они желали оказаться подальше от фронта, а закончили свои дни здесь, под гостиницей Чеботаревых. Каждый из них пытался объяснить ей, почему они выбрали этот путь, но слушать их больше она не могла — виски пульсировали так, что голова, казалось, разорвется.

— Я не хотел сюда идти, — раздался очередной голос, и Софья открыла глаза. Перед ней стоял уже знакомый ей неловкий Лерье. — Я собирался защищать мою страну. Мне было страшно, но я не отступил, я исполнил свой долг. Здесь я по ошибке. Я лишь собирался помочь товарищу. А оказался тут.

Он легко улыбнулся и показал на свою руку. Пальцы на ней были переломаны.

— Они забрали мое кольцо. Мы не успели пожениться. Началась война. Я думал, что вернусь и мы поженимся. А они забрали всё, даже его.

Он замолчал, а те, кто еще не высказался, вновь принялись говорить. Соня не могла сосредоточиться, голова просто раскалывалась. Внезапно всё стихло. Перед ней появилась очень красивая женщина, отдаленно похожая на маминого отца. Она повела рукой, и вокруг тоненькими огоньками проявились струны. Они загорелись разноцветными всполохами и погасли.

— Слушай, — сказала женщина. — Слушай и тяни!

С этими словами она исчезла, а Софья очнулась, резко втянув в себя воздух. Она теперь знала, что ей нужно делать.

Новая грань

— Паша, — заговорила Софья, как только ей удалось толком сделать вдох. — У меня очень много новостей.

Павел, который был искренне рад, что она пришла в себя и который не успел и рта открыть, изумленно уставился на неё. Она была в своем трансе (как еще по-другому назвать это явно беспокойное внутренне состояние при внешней умиротворенности, он не знал) минут пять примерно. Откуда же новости, да которых к тому же много?

— Во-первых, не волнуйся, со мной всё в порядке, — начала Соня, погладив мужа по щеке. На его лице было написано все, что он думает по поводу того, что с ней творится, а также тревога, злость и некоторое облегчение. Она сама не могла объяснить многое толком, поэтому помочь ему не представлялось возможным. Только дать ему понять, что с ней всё не так плохо, как могло показаться на первый взгляд. — Во-вторых, я видела людей, которые лежат в этих комнатах. Это были дезертиры, которые желали избежать отправки на фронт. Все они приходили в гостиницу, а в конечном итоге оказались в подземелье, потеряв деньги, остатки достоинства и жизнь.

Павел огляделся еще раз, пытаясь переварить то, что услышал. Сколько же людей решили легко отделаться, решив, что их жизнь стоит больше, чем их товарищей по оружию? Неужели действительно их было настолько много? Он подумал вдруг об Алексе. Что бы сказал он, увидев эту картину? «Сожалел бы», — сказал его внутренний голос. Сонин брат был снисходителен к чужим слабостям и беспощаден к собственным. Да и кто бы, видя гору трупов перед собой, злорадствовал, думая о том, что они получили по заслугам? Сам Павел страдал, размышляя о том, как закончились жизни молодых мужчин, которые могли бы стать опорой и будущим своей страны. Он презирал их поступок, потому как он был бесчестен, но горевал о людях, его совершивших.

— А в-третьих, помнишь дедушка Петя рассказывал, что у нас в роду всегда были люди, которые видели чуть больше, чем остальные? — продолжала Софья, стараясь не смотреть на скелеты и тела позади неё. Они всё ещё звали её, вытягивая тепло, а сейчас помочь им она не могла, поэтому нужно было сконцентрироваться на чем-то другом.

— Помню, — ответил Павел. — Он говорил, что и сам чувствует в себе что-то подобное, но его дар так и не смог развиться в что-то полновесное, вот он и вынужден довольствоваться только развитой интуицией. А вот твоей матери даровано много больше.

— Вот-вот, — подтвердила Соня. — Я сейчас видела кого-то из родных, думаю, что мать дедушки Вити и дедушки Пети. У нас есть её портрет в молодости, а женщина, которая пришла ко мне, похожа на даму с картины. Она показала мне то, как использовать то, что я уже несколько дней пытаюсь нащупать.

— Что именно? — Павел не хотел, чтобы она подвергала себя новому испытанию. Не слишком ли много потрясений для одного дня?

— Всё вокруг пронизано нитями, — проговорила Софья, осматривая стену и потолок, и было понятно, что видит она не просто паутину и закопченную краску. — Они связывают нас друг с другом, прошлое с настоящим и будущим, события и места. Каждая нить, как свитые друг с другом песчинки времени, составляющие наш поток жизни.

— И что же? — благоговейно спросил Паша, следя за её взглядом. Как же она должна видеть этот мир, такой обыденный для него и ему подобных? Неужто и впрямь ей видятся сплетенные нити, которые связывают всё и вся? Вновь на него обрушилось величие Божьего мира, недоступного пониманию простого смертного. А его жене даровано свыше узреть чуть больше. Это ли не чудо?

— Если я найду нужную нить, — пояснила Софья, — я смогу потянуть за неё и увидеть, что же случилось с кем-то в этой комнате.

— Ты сумеешь увидеть прошлое? — изумленно спросил Павел. — Ты можешь говорить с домом, так, получается, ты видишь не только пространство, но и время.

— Так сказала женщина, которая приходила ко мне, — пожала плечами Софья. Она пока не осознавала то, что пытался сейчас принять её муж. Перед ней стояла задача, которую нужно решить, вот она и будет использовать все доступные ресурсы. А то, что ресурсы находятся в области сверхъестественного, её волновало мало. — Пока не попробую, не узнаю, но уже некоторое время мне всё вокруг видится по-иному. Возможно, это именно то, что прабабушка имела в виду. Слушай и тяни. Слушай и тяни!

— Ты будешь искать нужную нить? — спросил Павел, вглядываясь в лицо жены. Она была всё та же, такая же, какую он поцеловал утром за завтраком, но как же многое скрывалось внутри неё! Удивительно! То, что ему позволили прикоснуться к чуду, любить эту женщину и быть любимым ей, было благословением небес, не иначе.

— Да, — кивнула Софья. — Я буду. Иначе мы никогда не узнаем, что же здесь произошло.

— Тогда давай! — произнес Павел и встал у жены за спиной. Он не знал, что именно она будет делать, но был готов помочь ей всем, чем было в его силах.

Соня поджала губы, вздохнула и вытянула руку вперед. Ей предстояло совершить невозможное и сделать то, чего раньше она не совершала никогда. И Софья искренне надеялась, что у неё получится!

Второй секрет

Соня знала, что сегодня ей дали возможность увидеть, на что она способна. Это просто демонстрация, если можно так выразиться. Любой дар требует отдачи энергии, умения с ним управляться. Сколько времени может ей потребоваться, чтобы научиться видеть и тянуть за нужные нити, она не знала. Когда Софья пыталась услышать то, что говорит ей дом, она тратила очень много сил. Что будет, когда она потянет за нить времени, она не знала, но выбора не было. Соня сосредоточилась, закрыла глаза и прислушалась. Сначала ничего не происходило, она даже подумала, что ничего не выйдет, а потом зазвучала первая, едва слышная нота. Спустя пару секунд комната наполнилась музыкой, будто арфа звучала. Софья открыла глаза и задержала дыхание. Всё вокруг было разукрашено разноцветной пряжей. Нити переплетались, соединялись в узлы, вязали кружево. Некоторые обрывались и безжизненно свисали вниз, некоторые пульсировали энергией. От одних веяло жутью, до других так и тянуло дотронуться.

Сердце Сони трепетало от восторга и ужаса. Мама умела видеть мертвых, Лидочка умела видеть человеческое тело и его изъяны, а ей самой даровано свыше видеть время и пространство. Это… слишком большая ответственность. Она не просила об этом, никогда даже помыслить не могла, что такое возможно. Она не сумеет справиться! Но никто в их семье не привык пасовать перед трудностями, никто не поддавался страху, никто не бросал ничего на полпути. Не будет и она. Она не выбирала этот дар, но не она решает, кто и что должен в этом мире делать. Не она принимает решения. Она может либо принять дар, либо всю жизнь бороться с ним. Но мама как-то сказала ей, что не будь у неё этого дара, она не смогла бы помочь тем, кто в ней нуждался. Многие люди остались бы без упокоения. Так, выходит, и она сможет использовать свой дар на благо людям. Нет, нет, нельзя бояться, нужно учиться слушать и слышать. Иначе никак!

Но какая из нитей ей нужна? Невозможно определить, слишком много их вокруг. «Слушай! Слушай и тяни!» Надо слушать. Софья сосредоточилась еще сильнее. Виски запульсировали, в затылок будто гвоздь забили, даже глаза стало жечь. За каждый такой поиск она будет платить болью, малая плата, если задуматься. Нити зазвучали громче, а потом утихли все, кроме одной, солирующей в этом хоре.

— Есть, — произнесла Соня с облегчением. Она чувствовала, что еще пару секунд и у неё из носа пошла бы кровь.

— Соня, — сказал Павел за её спиной. — Сделай паузу. Тебя трясет.

— Нет, — покачала головой Софья. — Я потеряю её. Подержи меня, пожалуйста!

Селезнев поставил лампу на пол и обхватил жену за талию, принимая на себя её вес, хотя бы физически облегчая её состояние. Соня с благодарностью оперлась на него и закрыла глаза, поймав нить и потянув за неё. Голова закружилась, картинки замелькали перед глазами, сменяя друг друга, и Софья оказалась в коридоре гостиницы.

— Вот сюда, пожалуйста, — проговорила Нина, глядя ей в глаза. Все виделось немного размытым, и Соня ощущала себя не собой. — У меня есть чудесный чай, не тот, который мы гостям предлагаем, сами понимаете.

Она широко улыбалась, глядя на Соню, и та вдруг поняла, что Нина видит её, как одного из солдат. Выражение на лице девушки было таким непривычным, что Софья отшатнулась. Так смотрят женщины, которые преуспели в науке соблазнения мужчин, которые точно знали, что им предложить. Это была не та Нина, которую Соня когда-то знала. Ничего в ней не напоминало девочку, которая когда-то смеялась, стирая краску со щеки, или с удовольствием ела пирожные, запивая их чаем, в кофейне рядом с художественной школой. Этого человека Соня не знала.

— Да, да, сюда, — снова проговорила Нина, открывая дверь в комнату. Где-то в начале коридора мелькнула её мать, поправляя шаль. Она взглянула на дочь и исчезла в фойе.

Картинка пошла рябью, и в следующую минуту Соня увидела себя на той самой кровати, которая стала причиной их с Павлом падения в подземелье. Нина стояла неподалеку, развязывая пояс платья.

— Замечательно, — сказала она, наклоняясь над Софьей. Секунду спустя нужная кнопка была нажата мыском туфли, и Соня вновь летела в темноту. Только в этот раз комната внизу оказалась не пустой. Над Софьей стоял Андрей Чеботарев с топором в руке.

— Я ведь сказал, что платы недостаточно, — проговорил он с ожесточением и сделал замах.

На этом моменте картинка исчезла, и Соня вновь оказалась в комнате рядом с Павлом. Нить оборвалась, как, видимо, оборвалась и жизнь человека, глазами которого Соня видела прошлое. Дар был милосерден и не дал Софье прочувствовать последние секунды перед его смертью.

Это было слабым утешением, но всё же.

Табак

— Это они, Паша, это они, — шептала Соня, спрятав лицо на плече мужа. Сейчас комната, полная тел, не страшила её так, как то, что она увидела, пройдя по нити в прошлое. Здесь все было просто и понятно, здесь царила смерть и скорбь, а то, что случилось там, было страшным двоедушием и фарисейством. Семья Чеботаревых прятала под фасадом своего отеля конвейер по избавлению решившихся на дезертирство солдат от их ценностей и жизни.

— Это все они, понимаешь, — продолжала Софья. — Нина заманивала мужчин к себе в комнату, а потом отправляла сюда. Андрей встречал их здесь и убивал, не давая в себя прийти, а мать их знала всё, знала и одобряла!

Павел поглаживал её по спине, отгораживая от навалившегося на неё потрясения.

— Я полагал нечто подобное, — проговорил он тихо. — Не думал только, что все зашло настолько далеко.

Софья потрясенно подняла голову. Павел смотрел на неё сочувственно, но сам удивленным не выглядел.

— Посуди сама, комната Нины, как комната её брата почти не обжита. Невозможно случайно нажать на панель, приводящую кровать в действие, следовательно, те, кто её использовал, знал, куда нужно давить. Хозяева гостиницы не могли быть в неведении. Кроме того, то, как были убиты Чеботаревы, говорит о том, что им явно за что-то мстили. Теперь, когда ты рассказала о том, что видела, можно предположить, что Андрея мучили за то, что он сам когда-то мучил своих жертв, а его мать лишили глаз, потому что она видела, что творится в гостинице, но ничего не сделала, чтобы остановить это.

Софья тяжело дышала. Она не могла уложить в голове то, что он говорил. Она понимала, что люди бывают двуличными, но настолько большой разницы между внешним и внутренним она не ожидала.

— Когда произошла та история в посольстве, — проговорил Паша и убрал растрепанные прядки со лба жены. — Ну помнишь, с Всеволодом, ты сказала мне тогда, что люди покрыты той оболочкой, которую они хотят явить миру, и она совсем не обязательно отражает то, кем они являются на самом деле. Теперь тебе нелегко убедить себя в том же, потому что это коснулось людей, которых ты хорошо знала? Поверь мне, я понимаю тебя, как никто другой. Это тяжело принять и пережить.

Соня еще пару секунд глядела в глаза мужу, а потом снова уткнулась в его плечо, крепко обнимая. Он прав, она всеми руками и ногами отталкивала от себя мысль о том, что Нина и её семья могли быть причастны к убийствам людей в этой комнате, хотя тоже прекрасно понимала, что по-другому быть не может. Она трусила. И поддавалась этому страху. А это ни к чему хорошему не приводит. Лампа мигнула, и Софья выпрямилась.

— Нужно идти, — сказала она, усилием воли подавляя все мысли и эмоции. Время играло не на их стороне. — Керосин в лампе еще есть, но его не так много.

— Пойдём, — согласился Павел и поднял лампу.

Они вернулись в коридор, от которого отходили пять рукавов, и столкнулись с очередной проблемой. Куда нужно было идти, они не имели никакого понятия.

— Я ничего не слышу! — воскликнула Соня, начиная паниковать. Она не чувствовала внутри ничего, ни малейшей искорки, ни всполоха силы. Неужели она исчерпала всё до дна? Неужели ниточка в прошлое заставила её потратить всё целиком? — Как же нам теперь выбраться?

— Подожди, подожди! — взял её за руку Павел. — Не теряй голову! Давай сначала применим обычные средства, раз уж сверхъестественные не действуют.

— Что ты имеешь в виду?

— Глаза и уши, — улыбнулся Паша. — А если уж они не сработают, начнем сходить с ума и паниковать.

Соня против воли улыбнулась в ответ. Да уж, лезть на стену от волнения рядом с её мужем непросто.

— Давай, — согласилась она.

Некоторое время они потратили на то, чтобы изучить каждый из ходов. Два из них были пусты, а в трёх других в самом начале стояли ящики и тюки, перегораживающие дорогу. Павел задел один из полотняных мешочков, лежащих наверху, он упал и содержимое просыпалось на пол.

— Это табак, — проговорила вдруг Соня, сев на корточки и поднеся нарезанные сушеные листья к носу. — Это табак, Паша! Помнишь, что сказала мама! Нас спасет табак и окорок! Мы нашли табак! Нам нужен этот ход!

— Прекрасно! — разделил её радость Павел. Ему придется расчистить путь, но по крайней мере у них есть представление о том, что делать дальше. — Значит, идем туда!

Окорок

— Давай-ка, — сказал Павел, поглядывая на жену. Они молча шли по коридору. — Думай!

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросила Соня.

— От тебя прямо-таки волны беспокойства исходят. Так что, давай — трансформируй её в умственную деятельность. Это тебя всегда приводит в тонус.

— Я же не виновата, что коридор все не кончается, — пробормотала Софья, которая и в самом деле страшно переживала, что прочитать больше ничего не получается.

— Не виновата, — согласился Паша. — Тебе нужно отвлечься. Заодно и систематизируем то, что мы знаем.

— Ты прав, — кивнула Соня. — Ммммм… Начнем с этого хода.

— Прекрасно!

— Очевидно, что ящик в его начале сдвигали, но сдвигали совсем чуть-чуть, только для того, чтобы протиснуться внутрь.

— Да, мне пришлось потрудиться, чтобы расчистить нам проход. Ящики оказались тяжелыми.

— Следовательно, Андрея убили не в той комнате. В начале прохода есть следы волочения, то есть, я могу сказать, что этим ходом не так давно пользовались, но такой рослый и крупный мужчина, как он не поместился бы в ту щель между ящиками. Следовательно, его убили не здесь.

— Да, это логично. Но я полагаю, что его пытали все же в одном из подземных ходов. Крови под стулом было слишком мало, и нигде поблизости мы её не обнаружили.

— Ты прав. Это дает нам возможность сузить круг подозреваемых.

— Каким образом?

— Посуди сам, тот, кто все это сделал, знает о подземном ходе, знает о том, куда ведут эти ходы. Значит, это не могут быть постояльцы. Откуда им знать такие подробности? Соответственно, нужно сосредоточиться на тех, кто в гостинице постоянно. Нужно обратить внимание на слуг.

— Тут опять возникает противоречие.

— Какое?

— Дворник не протиснется в щель в коридоре, а горничные слишком худосочные для того, чтобы иметь возможность тащить Андрея из коридора в подвал. Ты же видела их, совсем девчонки.

— И вновь ты прав, — протянула Соня, задумавшись. Павел скосил взгляд и улыбнулся. Она больше не нервничала, увлекшись расследованием. Через несколько минут, однако, они вновь вернулись к неопределенности.

— Да что же это такое?! — в сердцах воскликнула Софья, качая головой.

Коридор перед ними вновь разделялся на пять рукавов.

— И снова надо делать выбор, — заметил Павел.

— И вновь нужны глаза и уши, — вздохнула Соня. — Мне нечего пока предложить.

— Здесь вновь следы, — показал Паша на пол. — Остальные тоже не кажутся заброшенными, но здесь они совсем свежие.

— Идем туда, — решила Соня.

Спустя несколько десятков шагов Селезневы наткнулись на небольшую комнату, заполненную деньгами.

— Господи! — пораженно воскликнула Софья. — Это как сокровищница какого-нибудь султана!

— Здесь огромная сумма, — хмыкнул Павел, оглядев сундуки и шкатулки. — Но самое главное не это. Монеты такие же, как у Андрея во рту. Посмотри, налет точно такой же.

— Ты прав. Их взяли отсюда. Но сейчас в этом мало толку.

— Почему?

— Там тупик, — пояснила Соня. — Этот ход никуда не ведет. Мы выбрали не тот ход.

— Пойдём обратно, — пожал плечами Паша. Его мало что могло смутить. Керосина в лампе было достаточно, они двигались, поэтому холод их не донимал, поэтому смысла паниковать он не видел.

Они вернулись в основной коридор и снова стали размышлять о том, куда им идти. Соня снова попыталась что-то услышать, но ничего не вышло.

— Так ничего не получится, — вздохнула она.

— Не думаю, — ответил Павел, напряженно вглядываясь в темноту крайнего коридора.

— Ты что-то увидел? — обрадовалась Соня.

— Нет, — усмехнулся Паша. — Унюхал.

— Что?! — удивилась Софья.

— Пахнет копченым окороком. Почти неразличимо, но все же я его чую.

— Окорок? Табак и окорок? Дай и мне понюхать!

Софья подошла к мужу и принялась нюхать воздух в крайнем туннеле. Павел изо всех сил старался не улыбаться. Выглядела она весьма забавно.

— Так и есть! — воскликнула Соня. — Пахнет копченым! Нам нужно сюда!

Селезневы пошли по крайнему рукаву и спустя минут двадцать вышли в комнату, где они обнаружили связанную Нину, которая лежала на полу без сознания.

Паутина и пыль

Привести Нину в сознание не удалось.

— У неё голова разбита, — проговорила Софья, осмотрев девушку. — Кровь запеклась, но шишка внушительная. Не стоит сейчас её тревожить. Травмы такого рода - коварная штука.

Павел кивнул и оставил Нину, подложив ей под голову шапку и накрыв своим пальто.

— Почему нам нужно было сюда? — спросила Соня, оглядываясь по сторонам. — Здесь выхода я не вижу! Только чтобы найти Нину?

— Здесь должен быть выход, — уверил её Павел. — Пока мы шли, ход постепенно поднимался вверх. И запах продуктов здесь гораздо сильнее, значит, мы рядом с кладовой или сараем.

— Думаешь, рядом с тем, где Андрея и убили? И Нина здесь, потому что её тоже готовят… к такому же?

— Вероятно! — не стал пальцем в небо тыкать Павел. — В любом случае, здесь должен быть выход наружу. Его нужно только найти.

Селезневы принялись исследовать стены комнаты, и их настойчивость была вознаграждена: внизу обнаружилась педаль. Когда Павел нажал на неё, стенка скрипнула и с жутким скрежетом выдвинулась вперед. В комнату хлынул свет, и Соня с Павлом зажмурились. Тут же оказалось, что воздух в подземелье был спертым и затхлым, а Селезневы с ног до головы измазаны в паутине и пыли.

— Слава Богу, Паша! — прошептала Софья, которая на самом деле волновалась гораздо больше, чем показывала. — Слава Богу!

— Да, — искренне согласился с ней Павел. — Мы выбрались, всё хорошо. Теперь скорее идём искать полицейских. И о Нине нужно позаботиться!

— Ты был прав, — заметила Соня. Её глаза привыкли к свету, и она увидела, что ход в стене в самом деле вел в сарай, где убили Андрея. — Секретный выход нужно было искать не в подвале, а здесь.

Они хотели уже было выйти наружу, когда Павел схватил жену за руку.

— Слышишь? — шепотом спросил он.

Соня растерянно заморгала, а потом прислушалась.

— Шаги! — прошептала она, поняв, откуда идёт звук.

— В подземном ходе кто-то есть! — кивнул Павел.

— Это убийца! Больше некому! Он сейчас выйдет сюда!

Соня затаила дыхание. Сердце неровно отбивала ритм, слух обострился, ладони вспотели. Неужели они сейчас в самом деле увидят преступника? Вдруг шаги стихли.

— Свет! — досадливо воскликнул Павел. — Он видит свет! Он сейчас уйдет!

Так и случилось: человек в туннеле развернулся и побежал обратно.

— Скорее! — крикнула Соня и ринулась за ним.

Паша чертыхнулся, подхватил лампу и поспешил за женой. Через минуту стало понятно, что они не догонят убийцу. Коридор был пуст, шагов слышно не было, а преступник без сомнения знал ходы гораздо лучше Селезневых и мог отсиживать в любом проходе.

— Скорее в дом! — крикнула Соня, и они помчались в обратную сторону, выбежали из сарая, всполошив стоящего во дворе констебля.

— Там Нина Чеботарёва! — крикнул ему Павел на бегу. — Она ранена, но жива! Ей нужно оказать помощь.

Ошарашенный полицейский поспешил внутрь, а Селезневы ворвались в гостиницу и натолкнулись на Гастона, который стоял у входа. У него глаза на лоб полезли, когда он увидел сестру и её мужа в паутине и грязи, но они ему и слова не дали сказать.

— Кто сейчас в гостинице? — выкрикнула Софья.

— Все, кроме журналиста, — ответил Гастон, хмурясь. Он не понимал, что конкретно происходит, но знал, что так просто Софья не будет задавать такие вопросы.

— Нужно немедленно собрать всех в гостиной! — сказала Соня. — Просто немедленно.

— Хорошо! — кивнул Гастон и велел своим ребятам привести всех сюда.

Когда постояльцы отеля и слуги оказались в холле, Соня чуть ли ногой не топнула от досады. Каждый из присутствующих был в разной степени измазан паутиной и пылью. Наваждение какое-то, не иначе!

Свидетель

Гастон, услышав о том, что произошло с Софьей и Павлом, сначала удивился, а потом разозлился, немного успокоившись только тогда, когда понял, что Селезневы отделались легким испугом и их жизни ничего не угрожает. Следующим потрясением стало то, что именно его сестра с мужем обнаружили в подземелье. Гастон за время своей жизни на улице, а потом на службе насмотрелся всякого, но десятки трупов, сброшенных в подвал и оставленных гнить без упокоения, и его потрясли до глубины души. Он не мог себе представить, каким цинизмом должен обладать человек, чтобы сотворить такое. Чеботаревы умели прекрасно мимикрировать, и никто в здравом уме не смог бы заподозрить, что под видом пожилой суетной женщины, делового мужчины, имеющего льготы от государства, и молоденькой девушки скрываются серийные убийцы, которые много лет уничтожали людей, отбирая у них всё, включая одежду, и бросая, как использованный материал, даже не удосуживаясь их похоронить.

Гастон доложил помощнику префекта, который пришел на место Поля и хоть и не был на такой короткой ноге с комендантом, но Потье доверял, вызвал две дополнительных бригады, и полицейские начали зачистку ходов, опись найденных там товаров и разбор комнат с телами. Процесс этот грозил затянуться очень надолго, потому что каждый скелет нужно было сфотографировать, измерить и записать его отличительные особенности, чтобы хоть как-то можно было покойных идентифицировать. Это было крайне маловероятно, но Гастон собирался поднимать военные документы и искать какие-то связи с теми, кого расквартировывали когда-то в гостинице Чеботаревых. Надежды было мало, но попытаться стоило. Нину транспортировали в больницу и приставили к ней охрану. В себя она так и не пришла, но когда очнется, ей предстоит пройти долгий путь, который окончится совсем не радужно.

— Теперь давайте займёмся любезными домочадцами, — проговорил кипящий холодной яростью, всегда помогающей ему работать, Гастон, который закончил организационные дела и теперь был готов опрашивать постояльцев и слуг. Они уже час мариновались в гостиной под присмотром констебля. — Они, я полагаю, уже готовы.

— Подожди, пожалуйста, — попросила Соня, которая напилась вместе с мужем горячего чая и уже относительно пришла в себя. Её чутьё не вернулось, что еще беспокоило её, но уже не так сильно, как раньше. Все же восприятие мира в замкнутом пространстве и в свете солнца отличаются разительно. — Что в итоге с Марсо? Чем он объяснил то, что он сделал.

— Ах да, — щёлкнул пальцами Гастон. — Теперь в его словах гораздо больше смысла. Я раньше думал, что он пытается юлить.

— Что он сказал? — нетерпеливо переспросила Софья.

Ашиль Марсо действительно был журналистом, только не из Руана, как он сказал, а из небольшого городка неподалеку от Парижа. Он был сотрудником довольной бойкой газетенки, редактор которой стремился к славе. Он среди своих сотрудников поощрял хваткость и погоню за горячими фактами. А если уж им случалось наткнуться на сенсацию, то премия их ждала астрономическая. Вот и в этом случае Марсо отправили сюда, потому что то, что он разрабатывал сулило славу даже не городскую, а всефранцузскую. Нужно было хватать быка за рога.

— Есть в их городе заведение для психически нездоровых людей, — рассказывал Гастон. — В последние годы туда стало поступать множество солдат. К Марсо обратилась знакомая сестра милосердия, которая работает в этом заведении и которая часто подкидывала ему сюжеты для его статей. Один из больных разительно отличался от остальных военных и вел себя не совсем так, как предполагалось от человека в его состоянии. Его травма не была связана не с контузией на поле боя или в общем с ужасами войны. Он день за днем твердил о месте, где людей убивают за то, что они хотели вернуться домой. Никакие деньги не помогают. Рассказывал он в подробностях, каждый день искал собеседников, чтобы описывать, как именно он должен был уехать домой, и как его убивали. У него на самом деле серьезная травма головы, череп раскроен мама не горюй! Марсо был как раз в поиске новой сенсации, вот и схватился за рассказ пострадавшего. Провел расследование и вот — оказался здесь.

— Ты хочешь сказать, что кто-то сумел выбраться из этой мясорубки? — спросил Павел удивленно.

— Именно так, — кивнул Гастон. — Судя по тому, что больной находится в психиатрической клинике пятый год, то произошло это с ним в самом начале войны. Полагаю, для Чеботаревых это было пробой пера. Механизм еще не был отлажен, вот и вышел прокол. Этот человек остался жив, но потерял рассудок. Я даже не знаю, какая участь предпочтительней.

Соня и Павел переглянулись. Они тоже не знали, что лучше.

Внимательность

— Да что же это такое?! — воскликнула Диана Дюмушель, когда Гастон и Селезневы вошли в гостиную. — Это совершенно бесчеловечное отношение к людям! Когда нас отпустят в конце концов? Я не могу здесь больше оставаться!

Соня подняла брови. Вот это перемены. Куда делась спокойная и рассудительная женщина, которая недавно уговаривала остальных постояльцев спокойнее относиться к работе полиции? Сейчас она нервно постукивала носком туфли по полу, машинально поддевая ногтем оплетку на подлокотнике дивана. Клементин, одна из горничных, посмотрела на её состояние и принялась перебирать бутылки в буфете у окна. Найдя кальвадос, она налила рюмку и протянула её Диане. Та с благодарностью посмотрела на неё и залпом проглотила алкоголь, даже не поморщившись.

— Вот это славно! — обрадовался Мартино, который ходил из угла в угол. — Нам сейчас и в самом деле не помешает выпить.

Вторая горничная подошла к буфету и спросила:

— Что вы будете пить?

— Бренди, — осмотрев бутылки, ответил студент.

Девушка налила рюмку и ему. Дворнику и себе с Клементин она налила самого дешевого вина.

— Мы здесь не в бирюльки играем, — сказал Гастон. — Поэтому вам придется делать то, что необходимо в интересах следствия и затратить на это столько времени, сколько потребуется.

— Я больше не желаю здесь оставаться! — взвизгнула Диана. — Что ни день, то ужасы. То трупы, то исчезновения. Что дальше будет?

— Да, — вторил ей Мартино. — Меня тоже дрожь берет, как начинаю думать о том, что тут творится. Не могу тут ночевать.

— Да и нам бы... — пробормотал дворник неуверенно. — Что нам теперь тут?

— Мы решим этот вопрос, — коротко ответил Гастон. — А пока вы сейчас подробно расскажете, как и когда вы выпачкали свою одежду.

— Да что там рассказывать? — фыркнул дворник. — Разбирал я старую поленницу. Давно её хозяйка просила в божеский вид привести, да все руки не доходили. А тут… Хоть чем-то занять себя. Вот и угваздался.

— Вас кто-то видел?

— У поленницы-то? Да вот, Санду наша. Аккурат по двору шла.

— А вы как испачкались? — тут же спросил горничную Гастон.

— Да как, как? Вот так же! Привезли из прачечной белье. Они же не знают ничего, не с нашей улицы! Никакого понимания. Пришлось принимать!

— И что же, чистым бельем испачкались?

— Да нет же, со старого дворового въезда принимала, ваши же нормальный перекрыли. Вот и влезла туда, где не убирались сто лет. Да меня наш дворник видел, а я его! Я оттуда шла, вот вам крест.

— Так и было, — закивал старик.

— Мы проверим там все, — сказал Гастон. — На предмет выхода в подземелья.

— Какие еще подземелья? — удивилась Сандрина. — У нас подземелья? Откуда у нас?

— Неважно, — отрезал комендант. — Вы? — обратился он к Мартино.

— Где я испачкался? — переспросил студент. — Я лежал на кровати, услышал в коридоре шум, вышел и вижу, как мадемуазель Дюмушель сундук в коридоре пытается двигать. Я ей и помог. Покуда двигали, испачкались. Он старый.

— Зачем двигали сундук?

— Да потому что вы бездействуете! — воскликнула Диана, поджимая губы. — Полиция никогда ничего не делает! Всё медленно, очень медленно. Только и сделали, что констеблей своих везде поставили. А результат где?

— Ваше возмущение мне понятно, — мило улыбнулся девушке Гастон. — Только оно никак не дает ответа на мой вопрос о сундуке.

— Да всё просто, — пожала плечами Диана. — Я видела, как дочь хозяйки гостиницы долго что-то искала то ли в сундуке, то ли около него перед тем, как пропасть. Думала, что, может быть, найду что-то важное для её обнаружения!

Гастон поднял бровь, молча смотря на девушку, которая не отводила от него взгляд. Все сказанное следовало проверить, верить кому-то на слово он не собирался.

— Ты? — спросил он наконец, обращаясь к Клементин.

— Да я в кухне была, — развела руками горничная. — А испачкалась в погребе. Лазила за сахаром.

— Сейчас можете быть свободны, — сказал Гастон, закрывая записную книжку. — Вопрос вашего размещения будет решен в течение нескольких часов.

Все разошлись, а Соня, которая все это время внимательно наблюдала за тем, кто как себя вёл во время допроса, повернулась к брату и мужу и сказала:

— Я знаю, чью биографию нужно будет тщательно проверить. Не знаю, можно ли считать то, что я заметила, уликой, но это всё же ниточка. Всё не так, как кажется.

Обмен мнениями

— Бог ты мой! Что с вами произошло?! — изумленно спросил Алекс, когда Селезневы вошли в гостиную.

Вид у Сони и Павла, надо сказать, не располагал к распитию чая, который разливала Таис. Она, судя по всему, так и не ушла домой, и всё ещё активно не общалась с Алексом путём совместно проводимого времени и обсуждения текущих событий. План по нейтралитету явно удался, что уж говорить. Девушка тоже открыла рот от удивления, когда перепачканные и взъерошенные Селезневы вошли в комнату.

— Проще сказать, чего с нами сегодня не произошло, — махнул рукой Павел и сел в кресло.

— Вот как, — хмыкнул Алекс, пристраивая ногу так, чтобы не хотелось её отпилить целиком. Получалось так себе, видно, погода в ближайшее время испортится окончательно. — Так всё же?

— Тайные ходы, катакомбы, массовые убийства под личиной благопристойности, преступная сеть наживающихся на войне негодяев под прикрытием кого-то из верхов, судя по всему, — резюмировала Соня, садясь рядом с братом.

— Ничего себе, — чуть ли не присвистнул Алекс. — Порой я жалею, что выбрал стезю юриспруденции, а не стал сыщиком. Жизнь у детективов не в пример насыщенней.

Таис позади него фыркнула и состроила скептическую мордашку. После того, как первая часть реабилитации была завершена и младший Штольман перестал зацикливаться только на физической составляющей своего существования, он рьяно взялся за образование и экстерном закончил курс по адвокатуре, сдав все экзамены почти блестяще. Он уже начал брать клиентов, пока больше по знакомству, потому как адвокат-одиночка без связей за спиной был сомнительной ставкой в суде, но потихоньку все стало налаживаться и дела попадались интересные. В прошлый раз, однако, Алексу достался клиент, который подал иск против своей соседки, которая по доброте душевной подбирала уличных кошек и давала им приют. Таких питомцев у неё нынче было за семьдесят, что в условиях недостатка пространства неблагоприятно сказывалось на добросердечности отношений с соседями и общей атмосфере дома. Что было, когда Алекс попытался выйти на мировое соглашение, и как именно его встретила разномастная животная братия, было отдельным разговором, и сколько по времени заняло потом исцеление от горячего кошачьего приема, история умалчивает, но утверждение о том, что сыскная жизнь насыщенней адвокатской, казалось Таис неоднозначным.

Когда Павел и Соня закончили свой рассказ, улыбаться уже не хотелось никому.

— Господи, неужели это все ради денег? — воскликнула Таис, пытаясь осознать, как люди могут совершать такое много лет подряд и не испытывать угрызений совести. — Сколько их же нужно человеку, чтобы наконец успокоиться?

— Алчность, как и любая другая страсть, иссушивает людей, — проговорил Павел, глядя на жену. Его беспокоило то, что она вновь погрузилась в себя. Для неё история истинного устройства души Чеботаревых не была окончена. — Если мысль перешла в реальный грех, грех — в привычку, а привычка — в страсть, то избавиться от неё просто так невозможно. Ведь когда-то у кого-то из них возникла идея, что возможно обогатиться подобным образом, но вместо того, чтобы гнать её от себя всеми силами, они стали воплощать идею в жизнь. И это привело к катастрофе. Во всех смыслах этого слова.

— Её гильотинируют, — сказал Алекс. — Публично и с большой оглаской. И за меньшее устраивают городские казни, а уж такое дело представят со всей помпой.

— Её участь незавидна, — согласилась Соня, которая рассматривала свои руки. Алекс и Павел переглянулись. Им обоим не нравился её настрой. — Только не одна Нина в этом виновата, поэтому нужно приложить все силы, чтобы наказание понесла не только она. Чеботаревы владеют гостиницей довольно давно, но убийства начались только с началом войны. Следовательно, кто-то надоумил их использовать ход, кто-то стал направлять к ним солдат, желающих дезертировать и более того — делать так, чтобы этих солдат потом не искали.

— Кто-то из военного ведомства? — прищурился Алекс. Он увлекся разговором, и нога его почти не беспокоила.

— Без сомнения. Но нужно заглянуть и с другой стороны. Есть те, кто точно знает, куда ведут ходы от гостиницы и вообще в районе. Есть те, кто хранит в этих катакомбах деньги и дефицитные товары и явно имеет выгоду.

— Мы думаем, и Гастон с нами согласен, — добавил Павел, — что «Дыра в стене» тесно связана с гостиницей, и люди, которые устроили там притон, непосредственно взаимодействовали с Чеботаревыми.

— И мне кажется, что и жених Нины погиб не случайно, — совсем тихо произнесла Софья. — Что делать человеку его положения в том районе, где возникло восстание? В газетах за неделю было известно о том, что там назревает. Пресса предупреждала всех держаться подальше от той улицы. А Сергей отправился туда и оказался в центре событий. Боюсь, если судить по моему сну, что Нина непосредственное виновата в том, что с ним случилось. Всё смешалось в один большой клубок. И то, что произошло с Андреем, Агриппиной Фёдоровной и самой Ниной лишь одна из его ниточек. Распутать всё до конца будет очень непросто.

Две вещи

— Соня, ты не собираешься ложиться? — спросил Павел, выходя из ванной. Софья сидела перед зеркалом, бездумно проводя щеткой по волосам. Она крепко задумалась и не замечала, что расчесывается уже минут двадцать.

— Пока нет, — покачала головой Соня, откладывая щётку. — Я тут размышляла, ты знаешь.

— Это я заметил, — улыбнулся Павел. Его жена не улыбнулась в ответ.

— Я поняла за сегодняшний день две вещи, — сказала она, поворачиваясь к мужу. — Во-первых, я сначала так близко к сердцу приняла то, какой путь выбрала Нина. Это ошибка почти всех людей: видеть мир через свою узкую призму, ждать от других людей тех же реакций и суждений, которые свойственны тебе. Я не смогла вовремя отделить себя от неё и оттого внутри меня будто ошпарило, понимаешь? Будто я это все делала, а не она. Будто я виновата в том, что все те люди умерли.

— Понимаю, — серьезно ответил Паша. — Это чувство мне знакомо.

— Папа всегда говорил мне, что нужно отделять себя от подозреваемых и даже свидетелей, потому что велик шанс именно такого развития событий. До этого момента со мной такого не случалось, видимо, потому что раньше все дела, которые мы расследовали, не задевали меня так сильно. Нина... Она была все же человеком, которого я впустила в свою жизнь. Это сделало все другим.

— И что ты думаешь теперь? — спросил Паша, разглядывая пушистые ресницы жены и волосы на висках, завивающиеся тугими колечками. Она была очень красивая, он к этому не привыкнет никогда, всю жизнь будет на неё смотреть. Ему было только жаль, что выглядела она усталой. Ей нужно было отдохнуть.

— А теперь я думаю, что с этого момента я стала сильнее, — ответил Соня. Смотрела она решительно. Павел вдруг улыбнулся. Нет, за неё не нужно было волноваться. Вовсе не собирается она впадать в меланхолию, напротив — этот опыт она использует себе на пользу и выйдет победителем из сложившейся ситуации. Она была боец и никогда не опускала руки. — Я не ответственна за поступки других людей, какими бы отвратительными они ни были! Я буду сочувствовать, буду искать справедливости, буду делать свою работу, но не буду смешивать вещи, которые нельзя смешивать. Вот и всё.

— Очень мудрое решение, — Павел не удержался и провел ладонью по волосам жены. Шёлк. Банальное сравнение, но так это и ощущалось. — А второе? Ты говорила, что поняла сегодня две вещи.

Соня помолчала, тоже рассматривая мужа. Ресницы светлые, глаза серые с голубым окаймлением, взгляд глубокий, понимающий. Внутри любовь. Она теперь научилась её различать. Так он смотрел только на неё.

— А второе… Знаешь, Паша, когда мы попали в тот подвал, я подумала, что с нами будет, если мы никогда оттуда не выберемся. Мне было страшно, минуты две.

— Всего две минуты? — удивился Павел.

— Да, те две минуты, пока я не понимала, цел ты или нет. Когда я поняла, что не все так страшно, я перестала бояться. Поняла, что если с тобой всё благополучно, то мы выберемся. Мы с тобой в разные ситуации попадали и всякий раз справлялись. И в этот раз справились.

— Да, по-другому быть не могло, — согласился Павел. — Как не справиться? Подумаешь, катакомбы. Оставлять тебя там мерзнуть в темноте я не собирался, поэтому так и или иначе нашел бы выход.

— Вот об этом я и говорю: с тобой мне ничего не страшно. Мама мне говорила всегда: идти на подвиги, зная, что за её спиной стоит злющий, вооруженный и очень опасный папа, было гораздо проще, чем просто так — на чистом энтузиазме. И я теперь чувствую то же самое: где бы мы ни оказались, куда бы ни угодили, я буду знать, что ты рядом, и поэтому всё будет хорошо.

— Будет, — пообещал Паша и поцеловал её.

Терпеть больше не было сил. Даже боль в затылке, который к ночи разболелся нещадно, не могла перебить желание к ней прикоснуться, снова почувствовать мягкость её кожи, сладость дыхания, обжигающие ладошки на плечах. Он раз за разом перебирал пряди её волос, вдыхал аромат сирени, прижимался губами к трепещущей жилке под ушком. В том, что он чувствовал, было совершенство. Завершенность. Правильность. Любить и быть любимым. Дарить и принимать в ответ. Гореть, но не сгорать. Забыть про лёд и дышать наконец полной грудью.

И знать, что есть человек, рядом с которым тебе ничего не страшно, ради которого ты можешь совершить невозможное, ради которого не жалко ничего, даже жизни.

Это ведь и есть истинный смысл брака, разве не так?

Ночные приключения

— Паша! — кто-то безжалостно затормошил Селезнева за плечо. Он поморщился: спина ныла после вчерашних приключений, да и спать хотелось зверски, ведь уснул Павел только около часа назад. — Ну Паша же!

— Что? — проскрипел Павел, силой заставляя себя двигать губами. Организм сопротивлялся любым действиям всеми силами.

— Паша, — нетерпеливо позвала Соня у него над ухом. — Паша, вставай давай! Спать некогда! Нужно срочно действовать!

Голос у неё был энергичный и взбудораженный, поэтому Павел тут же встревожился и открыл глаза. Софья сидела рядом с ним на кровати и испытующе смотрела на него. Глаза у неё сверкали, сонливости не было и в помине, и было видно, что она готова прямо сейчас сорваться с места и унестись навстречу великим свершениям, каким именно — неизвестно, но великим — совершенно точно. Взгляд этот Селезнев прекрасно знал.

— Что случилось? — хрипло спросил Павел и принялся прочищать горло. Тело противилось пробуждению.

— Нам нужно срочно будить Гастона, а потом немедленно ехать в больницу, где содержат Нину. Мне приснился сон. Снова приходил Лерье. Просил поспешить и удержать его близких от последнего шага. Нине грозит опасность.

— Значит, ты была права! — окончательно проснулся Селезнев.

— Вероятно, — пожала плечами Софья. Виду она не подавала, но было видно, что ей приятно, что её догадка попала в цель. — После Лерье мне приснилась пожилая пара, которая умоляла помочь её дочери. Стать чудовищем легко, какая бы благая цель не лежала в основе её поступков, так они сказали. И я совершенно согласна с этим. Если принять во внимание смерти Андрея Чеботарева и его матери, то я не уверена, что процесс превращения в чудовище уже не завершен. Короче, вставай! Мы идем будить Гастона!

— Он будет счастлив! — пробормотал Павел, глядя, как жена вихрем слетает с кровати и скрывается в ванной. Паша откинулся на подушку, протер руками лицо и, нехотя поднявшись, принялся одеваться. Гастон, который вернулся домой еще позже, чем они тоже нуждался в отдыхе, но делать нечего — нужно будить и спешить на помощь Нине Чеботаревой.

Собрались они в рекордные сроки и спустя десять минут стояли у дверей особняка Потье, благо располагался он через дорогу.

— Жаль его будить, — проговорила Соня, нажимая на кнопку звонка. — У него последняя неделя выдалась совсем нелегкой.

— Я подумал о том же, — сказал Павел, думая о том, что после часа сна Гастону будет тяжело включиться в работу, недосып у него был, пожалуй, хроническим.

К их изумлению, дверь открыл сам хозяин, и вид у него был самый что ни на есть бодрый и в некоторой степени… придурковатый.

— Привет, — осторожно произнесла Соня, разглядывая безуминку в глазах брата.

— Привет, — радостно ответил он, широко улыбаясь.

— Нам нужно срочно ехать в больницу к Нине, — сказала Софья. — Ей грозит опасность и выезжать надо немедленно.

— Прекрасно, — воодушевленно согласился Гастон. — Возьмем мою машину. Её вернули из ремонта. Домчим в два счёта.

Он снял с вешалки шляпу и вышел на крыльцо

— У тебя всё хорошо? — спросил Павел, которого тоже волновало странное состояние Гастона.

— У меня? Превосходно! — воскликнул Гастон, подходя к воротам. Он развернулся и развел руками, сияя, словно новая медаль генерала на параде. — Я должен вам рассказать! Иначе я лопну от радости. Я сам только сегодня узнал, да и вообще мог бы и не узнать, если бы вовремя не пришел и не испугался из-за Марты… Это, в общем, не имеет отношения к делу. Короче говоря, Марта беременна. Мы снова станем родителями!

Соня радостно взвизгнула и принялась обнимать брата. Павел за её спиной порывался Гастона поздравить, но из-за активно выражаемого его женой счастья, у него это никак не получалось. Софья и в самом деле была в не себя от восторга. Надо же! Ведь чуть больше месяца прошло после возвращения Марты, а они с Гастоном уже ребенка ждут! Как же хорошо! Как же хорошо, что наконец у них появились такие новости, а не вести о смерти и горе! Как же радостно было это слышать!

Дорога в больницу заняла минут пятнадцать. По ночному городу, да еще на автомобиле, да после таких известий, доехали очень быстро. В больнице на первый взгляд тоже было спокойно. Дежурный не спал, стоял возле дверей и вытянулся в струнку, когда Гастон подошел к нему.

— Никого постороннего не было, — доложил он. — Изменений в состоянии нет.

В палате за его спиной что-то звякнуло.

— Кто-то сейчас там есть? — насторожился Гастон.

— Есть, — ответил констебль. — Сестра медицинская. Пришла снять показатели и дать лекарства.

— В два ночи? — воскликнул Гастон и бросился внутрь.

У кровати Нины обнаружилась Клементин Бушар, одна из горничных из гостиницы Чеботаревых, с ножом в руках. Её намерения были очевидны.

Правда

Клементин ничего не говорила, не отвечала на вопросы и вообще, казалось, не слышала, что к ней обращаются. Она только беззвучно плакала и качала головой.

— Отказываясь говорить, ты лишь усложнишь нам процедуру следствия, — сказал Гастон. Они переместились в кабинет заведующего отделением, который ему предоставили после того, как мадемуазель Бушар была задержана. — Все равно твоя вина будет доказана, поэтому не стоит молчать из упрямства.

— Это не упрямство, — покачала головой Софья, которая рассматривала болотно-коричневый узел у солнечного сплетения девушки. — Это сожаление.

— Ты сожалеешь о содеянном? — поднял бровь Гастон. Не похоже, что горничная раскаивалась. Скорее наоборот — почти с презрением смотрела на него.

— Нет, — ответила за Клементин Соня. — Она сожалеет, что не смогла довести дело до конца.

Горничная подняла на Софью зеленоватые глаза и в первый раз осмысленно посмотрела на неё.

— Где Диана Дюмушель? — спросила Соня и увидела, как страх серой вспышкой перекрывает внутри девушки все остальные эмоции. — Мы знаем, что она действует вместе с вами заодно.

— Это неправда, — заговорила наконец Клементин. — Я одна все сделала.

— Вы врете, — сказала Софья. Она видела девушку насквозь. — Вы знакомы давно, это очевидно. Сначала я подозревала только вас. Из всех тех, кто находился в гостинице, ваша история была самой неправдоподобной.

— Что? Почему это? — искренне удивилась Клементин.

— Ваши руки в отличие от вас говорят правду. Из документов, которые приложены к делу, следует, что вы опытная горничная и работаете не первый год, а руки ваши говорят о том, что к физическому труду вы непривычны. Возможно, вы слегка слукавили, чтобы получить место, ведь война многих лишила прежнего положения, но рекомендательное письмо, которое вы предоставили, говорит о том, что вы действительно долгое время служили в большом доме. Его написала для вас мадемуазель Дюмушель?

— Да с чего вы вообще взяли, что она имеет ко мне какое-то отношение? — воскликнула Клементин, не став комментировать слова Сони.

— Вчера, когда господин комендант, — указала Софья на Гастона, — начал допрос, вы предложили госпоже Дюмушель кальвадос. Напиток весьма специфический, нормандский, да еще крепкий, не слишком популярный у женщин. Вы же, не спрашивая о предпочтениях госпожи Дюмушель, безошибочно определили, что она будет пить, и она действительно кальвадос выпила. Следовательно, вы давно знакомы, чего не могло бы быть, если бы то, что вы обе указали полиции, было правдой. Мадемуазель Дюмушель заселилась в гостиницу буквально за день до убийства Андрея Чеботарева, вы бы не смогли так близко узнать её предпочтения, ведь, насколько я помню всем спиртным в отеле заведовала Агриппина Фёдоровна и обслуживала постояльцев она сама. Кроме того, подвал на кухне является просто подвалом, а вот за той стенкой, у которой стоит сундук, обнаружилась потайная панель, поэтому вы не могли оказаться в подземном ходе в то время, как мы там были, а вот мадемуазель Дюмушель — могла. Поэтому господин комендант прав: вы можете молчать, вы можете говорить, итог будет один — полиция все равно узнает правду. Запрос на раскрытие ваших настоящих имен уже сделан, дело только за временем. Вы можете помочь следствию и ускорить процесс. Какую фамилию стоит искать? Лерье?

— Откуда вы… знаете? — беззвучно прошептала Клементин. Её щёки почти мгновенно потеряли краски. Внутри у неё было изумление и опустошение. Гастон и Павел помалкивали. На их глазах Софья превратилась в женскую версию своего отца и без малейших колебаний, без признаком недосыпа и усталости, шаг за шагом привела подозреваемую к тому моменту, когда она уже не могла отпираться. В Сониной голове выстроилась та иерархия фактов, связанная в единую линию, которая позволит ей довести дело до логического конца и добиться справедливости. Это свойство было у неё и от отца, и от матери, но сейчас она выбрала отцовский метод.

— Так что же? — спросила Софья. Клементин была переполнена сомнениями, болью и горечью. Соне было жаль её.

— Я все расскажу! — проговорила она. — Всё. Только её не трогайте! Она не заслужила этого! Поверьте! Она не должна пострадать!

Самое начало

— Я не знаю, удастся ли мне выразить всё словами, — покачала головой Клементин. Она расправила плечи и стала увереннее и даже выше. Она приняла решение и будто скинула с себя груз. Теперь уж ничего не исправишь, а ей было нужно рассказать о том, что привело её в Париж полгода назад. Нужно, чтобы все дошло до логического конца, иначе и смысла во всем этом не было. — Слишком много… слишком много всего произошло.

— А вы давайте по порядку, — попросил Гастон, открывая свой блокнот. Он хотел вернуться домой поскорее и разделить с женой радостную новость, но к работе он относился со всей серьезностью, поэтому даже если рассказ Клементин затянется до утра, он останется тут и выслушает её. Зная о том, что творилось в гостинице, он полагал, что история выйдет совсем не веселая. — С самого начала.

— С начала, — усмехнулась Клементин. — Ну что же, с начала, так с начала. Зовут меня Клементин Лерье. Родилась я в городе Онфлёр, в Нормандии.

— А фамилия Бушар?

— Это фамилия матери, я взяла её, чтобы никто не нашел связи с Лерье, хотя я сомневаюсь, что кто-то из Чеботаревых помнил это имя. Ни Андрей, ни его мать перед смертью так и не смогли вспомнить человека, ради кого я здесь. Я думаю, что они не слишком-то и интересовались, кого именно они отправляли на тот свет, слишком много их было.

— Так ради кого вы здесь? — спросил Павел, который сочувствовал девушке, хотя понимал, что она совершила страшное преступление. Выражение её лица напоминало ему своё собственное, когда он думал о том, как поступили его родители. Вроде как времени прошло много, но заноза в сердце никуда не делась и вокруг неё всё саднит и колется, когда об этом вспоминаешь.

— Ради Эрнеста Лерье. Эрни. Моего брата, — пояснила Клементин, и на её лице появилась едва заметная, но светлая улыбка, которая, впрочем, тут же погасла. — Он младше меня всего на год. Был.

— Он тоже хотел вернуться домой? — спросил Гастон.

— Никогда! — горячо воскликнула Клементин. Она почти подскочила с места, а внутри у неё жарко полыхнули возмущение и желание защитить. — Он первым в добровольцы записался! Первым! И его взяли, хотя со зрением у него проблемы были, и родители отговаривали! Он говорил, что не может оставаться в стороне, когда страна в опасности. Так что он никогда бы не стал бы бежать! Никогда!

Соня вспомнила Алекса, вспомнила, как он говорил о том же, вспомнила, каким он вернулся. Он сказал, что даже зная, что все так закончится, все равно сделал бы то же самое. По-другому он не мог.

— Тогда как же он тут оказался? — поинтересовался Гастон.

— Из-за Зайчика, — снова улыбнулась Клементин.

— Простите? — замер с карандашом в руках комендант.

— Из-за Анри Лаперо, — пояснила девушка. — Он был совсем щупленький, и зубы у него передние вперед торчали, как у зайца. Вот мы его Зайчиком и звали. Он жил в соседнем доме. Мать его одна воспитывала. Он не от мира сего был, совсем. Он… не смог бы… Не смог бы там, на фронте. Не смог бы, поэтому он все бы сделал, чтобы вернуться.

— Откуда вы об этом знаете?

— Год назад я получила письмо, — проговорила Клементин. — Я могла бы и вовсе его не обнаружить, потому что не жила дома. Не могла. Там больше не было ничего и никого, кого я любила, я не могла больше там находиться. Каждый шаг эхом отдавался. Три этажа безмолвия. Три этажа безумия.

— А родители?

— Отец тоже ушел на фронт. Когда стало известно, что Эрни пропал без вести. Он хотел… Да я не знаю, чего он хотел. Быть ближе к сыну. Понять, что с ним случилось. Уйти подальше от нашей общей скорби. В общем, он тоже погиб. В бою, не так, как Эрни. Мама после этого и месяца не прожила.

— Мне очень жаль, — искренне произнесла Софья. Боль внутри Клементин заполоняла её всю. У неё не было ни начала, ни конца.

— Да, — кивнула Клементин. — Да. Я не смогла бы вернуться туда, но позвонил наш управляющий и сказал, что нужно подписать кое-какие документы, ждать уже было нельзя. Я… поехала. И нашла письмо. От брата, представляете. Два года оно до меня шло, я не знаю почему. Я чуть с ума не сошла. А когда прочитала, то, наверное, все же сошла, я так думаю. Эрни описал всё. Что Зайчика вместе с их взводом расквартировали в гостинице Чеботаревых, что он скоро вернется домой, потому что есть такой человек, который поможет ему это сделать. Зайчик с Эрни был близок очень, обо всем ему рассказывал, потому что знал, что его могут обмануть легко. Людям он верил слишком. Они часто этим пользовались.

— Насколько подробное письмо? — прищурился Гастон.

— Очень подробное, — ответила Клементин и улыбнулась.

В этот раз в её улыбке не было ничего светлого. Только ожесточение, злость и жажда мести

Справедливость

— Эрни написал отцу, потому что не слишком верил в то, что у Зайчика получится вернуться домой, — говорила Клементин. Она уцепилась за свою злость и теперь лелеяла её внутри, потому что в данный момент она была сильнее боли. — Он писал, что посмотрит, чем всё это кончится. Не может быть, чтобы человек, который занимает такую должность, самолично лишал армию солдат и наживался на этом. Эрни не терпел вот такого отношения к Родине, но ради Зайчика смолчал на время. В письме больше ничего не было. А потом… всё. Мы получили извещение. Что Эрни пропал без вести. А потом... вы сами знаете.

— В письме указаны какие-нибудь имена и фамилии? — спросил Гастон, которому сейчас было важнее ухватиться за ниточку, которая могла привести его к тому, кто стоял в самом верху этой пирамиды. О том, кто убил Чеботаревых, он имел уже общее представление.

— Есть, — снова усмехнулась Клементин. — От владельцев гостиницы, у которых расквартировывают солдат, до того самого… гада… который всё это придумал.

— Письмо при вас? — от этого ответа зависело многое.

— Да, — кивнула девушка.

— Мадемуазель Лерье, — серьезно сказал Гастон, закрывая блокнот и придвигаясь к Клементин. — Мне нужно получить это письмо. Я сумею рано или поздно связать воедино то, что полиция найдет в военном ведомстве, среди останков несчастных в подвале, в словах свидетелей, но это может занять время. А время может дать возможность тому человеку, который предал свою страну, который виновен в гибели всех тех людей, кости которых были найдены в подвале, избавиться от улик. Он должен понести наказание. Помогите восстановить справедливость! Дайте мне то, чем я могу оперировать!

— Вы хотите… вы хотите его наказать? — потрясенно спросила Клементин. Изумление её было настолько велико, что белой пеной закрыло изнутри все предыдущие эмоции. Она вдруг подскочила со стула и заплакала, не замечая этого. Лицо у неё странно подергивалось. — Мы же пытались, мы же полгода пытались! Мы обошли все инстанции, но везде нам говорили, что это не доказательство! Что никто в здравом уме не будет таким заниматься, что это наговор дезертира и вообще нужно молчать в тряпочку, чтобы Эрни... чтобы память Эрни не опозорить! Никто не стал нам помогать! Никто… никто не смог… ответить за Эрни… и за маму с папой, и за… и за Зайчика даже! Нам… пришлось! Нам!

Она наконец зарыдала в полный голос, снова рухнув на стул, некрасиво размазывая слезы по щекам. Соня отшатнулась. То, что сейчас бушевало внутри Клементин, сшибло её с ног. Бедная, бедная девушка! Она взвалила на себя небосвод, но она не Атлант, и нести этот груз оказалось ей не под силу.

— Вот, — сказала вдруг Клементин и, расстегнув верхние пуговки лифа, отчего Павел смущенно отвел взгляд, а Гастон даже не моргнул — полицейскому миндальничать ни к чему, мало ли у неё нож там к примеру? — вытащила из-под корсета сложенный в несколько раз лист бумаги. — Возьмите! Пусть хоть теперь они заплатят! С ними мы ничего сделать не смогли бы!

— Благодарю! — искренне воскликнул Гастон, взял письмо и немедленно ретировался в кабинет главврача, чтобы безотлагательно звонить помощнику префекта и начинать настраивать пианино — концерт предстоял громкий и длинный.

— Как вы устроились в Париже? — спросила Софья, когда её брат вышел. Нужно было отвлечь Клементин и разогнать серую тоску, точившую её изнутри.

— У Зайчика брат тут, — пояснила девушка. — Троюродный. Его в семье не слишком любят, потому что не пошел по стопам родных, а занялся торговлей и, судя по слухам, не слишком честной. Для нас это было просто подарком судьбы.

— Он знает о том, как всё устроено в «Дыре в стене»? — поинтересовалась Соня, сложив два и два. При всём уважении — невозможно так быстро разобраться в том, что, где и как устроено в катакомбах, если ты в первый раз с ними сталкиваешься.

Клементин покачала головой.

— Нет, он не настолько глубоко во всём увяз. И ничего не знал о том, что случилось с Зайчиком. Но он нашел того, кто стал нам помогать. С этого момента всё стало проще.

— Как Диана Дюмушель связана с вами? - спросила Соня, потому что это "нам" слишком било по ушам.

Клементин перевела на неё взгляд.

— Не трогайте её, пожалуйста, — попросила девушка. — У меня никого не осталось. У неё есть мать. Мне нечего терять, а вот она должна вернуться домой. Иначе справедливости не выйдет.

Соня вздохнула. Понятие справедливости у всех разное, и каждый стремится её достичь своим способом.

Глава 55

— Вы же видели… их, — проговорила Клементин. — Видели те… комнаты. Видели, что сделали с ними со всеми. Как это можно было оставить просто так?! Даже одного человека! А здесь… Мы не смогли… его найти. Там невозможно… опознать кого-то. Мы не смогли. Мы не нашли Эрни.

— Диана Дюмушель имеет отношение к вашему брату? — спросила Соня, вслушиваясь в интонации Клементин. — Она здесь тоже из-за него?

— Да, — обреченно кивнула девушка. Она поняла, что выдала себя своим «мы», поэтому отпираться смысла не было. Да и устала она, навалилось какое-то безразличие. — Но делала всё я, поэтому не трогайте её.

— Это неправда, — покачала головой Софья. — Один человек не смог бы убить Чеботаревых таким образом, каким они были убиты. Вы действовали вместе. Через тот ход, который вел к сараю, пройти мужчине было невозможно, поэтому действовала женщина. Тем не менее, женщина не могла бы справиться с Андреем Чеботаревым, поэтому в одиночку вы действовать не могли.

— Опоила я его, — устало проговорила Клементин. — Мы уже были готовы, поэтому перед отъездом… этого… я ему дала чаю, а потом, когда он вышел во двор, сказала, что в сарае с провизией кто-то есть. Он дошёл, там ему плохо стало, а я его по голове еще для верности ударила. За стенку его затащили. Это легко было, потому что это дверь просто, никаких ступенек нет.

— А почему потом оставили внизу? — спросил Павел. — Зачем вообще сделали так, что его обнаружили? Оставили бы его в катакомбах, и могли бы успеть уехать из города.

— Не-е-ет, — протянула девушка, ожесточенно кривя лицо. — Чтобы все прошло гладко? Чтобы фамилия эта мерзкая, Чеботаревы, осталась чистенькой? Ведь город и дальше собирался давать им привилегии, продуктами снабжать, хотя у них всё и так забито едой и деньгами. Нет уж! Все должны были видеть, что они представляют из себя на самом деле. И видели бы вы, как хозяйка и её дочь перепугались! О, какое же это было удовольствие — видеть, как им страшно.

— А Агриппина Фёдоровна?

— Самая мерзкая, — на лице Клементин появилось отвращение. — Улыбалась тем, кто жил в их гостинице, наливала им чай, разговаривала о пустяках, а на самом деле знала, что эти люди не доживут до утра. Молчаливо одобряла своих детей, ни разу не сказала хоть что-то против. Видела, видела всё, что происходит тут, и была с этим согласна. Её и Нину я тоже усыпила, просто принесла чаю. А потом отправила туда, куда они сами отправляли солдат.

— Вы не могли вернуть тело Агриппины Фёдоровны в комнату, — сказал Павел. — Это сделала мадемуазель Дюмушель?

— Там всё просто, — не ответила на вопрос Клементин. — Нину мы… я хотела оставить напоследок, а её мать… заплатила уже. С третьего этажа есть лестница потайная, вот и все.

— Вы были внизу в тот момент, когда тело вернули в комнату, — повторил Павел. — Это была мадемуазель Дюмушель?

— Почему монеты, брегет и кольцо? — спросила вдруг Соня. — Монеты я могу понять, а остальное?

— Брегет отцовский, — криво улыбнулась Клементин. — Он хотел оставить его Эрни, но… не случилось. Я хотела оставить на этом ублюдке хоть что-то, что заставило бы его вспомнить моего брата, что-то, что заставило бы его признать его существование.

— Кольцо служило той же цели? Это ведь не вы оставили? Брегет — это от вас, от вашей семьи. А кольцо от неё? Диана Дюмушель — жена вашего брата?

Клементин почти заплакала вновь, но в последний момент взяла в себя в руки.

— Невеста, — ответила она. — Не успели они пожениться. Они обручились уже в Париже, когда наших ребят отправили в столицу перед распределением. Мы специально приехали сюда, а Эрни давали специальное разрешение. Он и своё кольцо оставил невесте. Боялся потерять или испортить. Только фотографию взял. Ту, которую сделали во время помолвки. А кольцо осталось у Дианы. Вы ведь видели, что кольца у… них тоже забрали? И у Эрни забрали бы. Надеюсь, когда оно оказалось в горле у этого ублюдка, ему наконец стало довольно золота. Надеюсь, он наконец наелся.

Всё, что могли

— Я смогла три этих года пережить только потому, что Диана и её мать взяли меня в свой дом, — сказала Клементин. — У неё была мадам Малена, её мать, а у меня не осталась никого. Втроем было страшно и больно, но это можно было терпеть. Не отбирайте Диану у матери, этого нельзя делать. Не ищите её, прошу вас.

— Мадемуазель Дюмушель задержана, — сказал Гастон, заходя в кабинет. Вид у него был воодушевленным, видимо, разговор прошел так, как он ожидал. — Я подумал, что и сегодня вы вряд ли действовали бы в одиночку, ведь вам необходимо было однозначно закончить все ваши дела с Ниной Чеботаревой, а это слишком важно, чтобы вы делали это одна. Поэтому мои ребята прошерстили больницу и обнаружили мадемуазель Дюмушель у второго входа.

— Нет, нет, — Клементин снова заплакала обреченно и отчаянно.

— Мадемуазель Лерье, — проговорил Гастон. Ему было жаль девушку, но лишь отчасти. Преступление есть преступление, какие бы причины к нему не привели. — Вы вместе с мадемуазель Дюмушель организовали и совершили два кровавых убийства. Вы не просто отправили на тот свет Андрея и Агриппину Чеботаревых, вы пытали их перед смертью. Я не говорю сейчас о моральном облике самих покойных, это отдельная история. Я говорю о том, что совершили вы. И за это вам придется нести ответственность.

Клементин рыдала уже всерьез. Она понимала, что Гастон прав. Они думали об этом с Дианой, но изнутри их раздирала мысль о том, Эрни мёрт, что никто не хочет и пальцем пошевелить, чтобы восстановить справедливость. Они дошли до такой черты, когда не задумываешься о собственном будущем. Но нет-нет сквозь завесу боли и жестокости, которая плотно опутала девушек, пробивалась мысль о том, что все это неправильно, что ничего этим не вернуть, но после вновь накатывала злость, и все сомнения отступали. Нет у них другого выбора, нет! Возможность расплаты за месть была далека да и не слишком их волновала. А если быть откровенной, то и сейчас Клементин горевала не о своей жизни, потому что нет у неё ничего, за что она могла бы ухватиться, а о Диане и её матери, которая потеряет дочь и остаток отпущенного Богом времени проведет в одиночестве.

— Мадемуазель Лерье, — вздохнул Гастон. — Вы с мадемуазель Дюмушель дадите подробные показания, под подпись расскажете всё, что вам стало известно о гостинице Чеботаревых, о подземных ходах и выходе в катакомбы, а также о том, как именно «Дыра в стене» связана с отелем. Это не освободит вас от ответственности, но помощь следствию смягчит суд и гильотины вы избежите, я так думаю. Кроме того, многолетние зверства, которые совершались под крышей отеля Чеботаревых, тоже будут учтены следствием и судом.

Гастон помолчал, разглядывая заплаканное лицо девушки, а потом продолжил уже по-человечески, мягко и сожалением:

— Нина Чеботарева ответит за то, что совершила её семья. Я давно работаю в полиции и, как бы странно это не звучало из уст взрослого мужчины, верю в справедливость. И мы добьемся того, чтобы она и все те, кто это задумал, понесли ответственность. Моё начальство уверило меня в том, что это будет сделано. Злые сейчас все. Война — это не шутка, всех затронула, а тут такое. Сожрут всех виновных с потрохами, даже косточек не останется. Так что, если вас это немного утешит, смерть вашего брата не останется безнаказанной.

Клементин всхлипнула. Ей казалось, что сердце сейчас разорвется, так оно рвалось из груди. Ей не принесла облегчения смерть Андрея и Агриппины Фёдоровны, она думала, что станет легче, когда Нина тоже умрет, но оказалось, что простые слова унимают боль гораздо эффективнее. Когда её услышали, когда стало понятно, что Эрни не будет еще одним безликим неизвестным в ряду умерших в катакомбах, что не только Чеботаревы будут наказаны за его смерть, с души будто свалился огромный булыжник, который все это время не давал ей дышать.

— Мадемуазель Лерье, — тихо произнесла Соня. Она едва стояла на ногах. Эмоции в душе Клементин истощили её, заглушить их не получалось, и они бесконечным потоком размывали Сонину защиту, не давая вздохнуть. — Я тоже могу немного облегчить вашу боль. Я знаю, как найти вашего брата среди погибших в подземелье. Его можно будет опознать и захоронить, как положено. Это не слишком большое утешение, но все же.

Клементин снова расплакалась, а Павел, Соня и Гастон молча смотрели на неё. Сказать им больше было нечего. Они сделали для Клементин и Дианы, всё, что могли.

Время пришло

Всё пошло совсем не так, как предполагалось. Указанный в письме Эрнеста генерал армейского корпуса не имел отношения к делу, это было доказано однозначно. К счастью, военный министр не стал мелочиться и велел задержать не только самого вероятного виновного, но и его ближайшее окружение. Дело грозилось выйти громким и мерзким, поэтому миндальничать никто не собирался. Если уж сечь головы, то сечь масштабно и показательно, чтоб никому больше неповадно было. Да, если уж быть откровенным, Гастон не погрешил против истины: после войны все злые были и за подобные фортели миловать и прикрывать никого не собирались. Так вот, сам генерал армейского корпуса оказался невиновным, хотя и ему вменили взыскание за неудовлетворительный надзор за подчиненными. Настоящим виновником, как выяснилось, был помощник генерала, который создал преступную группу среди служащих разных структур военного ведомства, что позволяло им много лет подряд выходить сухими из воды.

Все они по кругу прикрывали друг другу спины, получая действительно внушительные суммы от дезертиров, их ценности и форму, избавляясь при этом от свидетелей и, как они говорили, от паршивых овец в стаде армии, ведь толку от таких вояк на поле боя не было бы. За три года существования преступной схемы было совершены убийства двухсот тридцати мужчин, останки которых извлекли из пяти комнат в катакомбах под отелем. Идентифицировать пока смогли лишь двадцать семь человек, и, как быть с остальными, пока было непонятно. Даже полученные списки не облегчили положения. Опознание по скелетам было практически невозможно. Большую помощь следствию оказал выданный Клементин Лерье Огюст Молляр, с которым полиция заключила сделку. Он сдал тех посетителей «Дыры в стене», кто был связан с гостиницей, а кроме того провел полицейских по ходам, ведущим из отеля. В первый раз за много лет облава на криминальных личностей из «Дыры в стене» увенчалась успехом. Префект вместе с остальными представителями закона был рад до безумия. Прижучить наконец тех, кто возомнил себя королями улиц, дорогого стоило, столько лет на это положено. А то, что один из преступников избежит наказания, — ну и Бог и с ним! В конце концов не убийца какой-нибудь, так, ворьё. Зато каких фруктов взяли!

Гастон всю неделю после был воодушевлен, но временами на него накатывали печаль и злость. Как могли существовать рядом с ним и его ребятами, которые все эти годы защищали закон и пытались искоренить несправедливость, люди, способные выискивать выгоду из горя даже не конкретного человека, а всех жителей страны разом? Он не мог этого понять, хотя опыт его говорил, что человек в принципе способен на все. Гастон злился, потому что не мог этого изменить, как не мог и облегчить участь родных тех мужчин, которые закончили свои дни в подвале гостиницы Чеботаревых. Он пытался представить, что должны чувствовать люди, которым говорили, что их сын или брат не просто умер, как им сообщили несколько лет назад, а был зверски убит при попытке дезертировать с военной службы. Успокаивало его лишь то, что полиции при помощи Селезневых, которые внесли огромный вклад в расследование, удалось найти тех, кто нес за это ответственность. Дома Гастона ждали Марта и Катрин, а они могли примирить его даже с самыми темными уголками человеческой души. Без них всё было бы не так. Четыре года без них он пережил с трудом и сейчас вдыхал семейное счастье полной грудью.

Три дня после ареста Клементин и Дианы, Гастон пришел в особняк Штольманов и мрачно сказал:

— Нина очнулась.

— Что говорит? — спросил Павел.

— Лучше бы молчала, — чуть не сплюнул Гастон. — Шваль из «Дыры в стене», ей-богу, кажется порядочней.

Соне удалось добиться встречи с бывшей подругой. Увидев Софью, девушка отвернулась, но Соне не нужно было видеть её лицо, чтобы понимать, какие чувства её обуревают. Сейчас Нина её почти ненавидела.

— Зачем? — только и спросила Софья. Она в самом деле не могла понять, что могло толкнуть Чеботаревых на зверства. — Нина, зачем?

Сначала девушка молчала, а потом сказала, всё так же глядя в стену и почти выплевывая слова:

— Легко тебе говорить! Ты же у нас чистенькая вся. Отец твой жив, денежки все давно из России забрал. Сидишь на всем готовом, тебе и голову ломать не нужно, откуда деньги на следующий день взять. Муж, опять-таки, с финансами. А нам что делать? Все деньги остались там, тут одна гостиница и дыры, какие закрывать нужно. И Сергей остался ни с чем, как жениться нам после этого?

— Но ведь у вас была гостиница, — заметила Соня, проигнорировав обвинения в отношении своей семьи. Объяснить Нине свою точку зрения она бы не смогла, поэтому не стала ничего говорить. — Она ведь приносит неплохой доход.

— Да что ты понимаешь? — со злостью выкрикнула Нина. — Доход! Какой? Как раньше, когда всё, что хочешь, можно было купить? Нет, сиди, высчитывай каждую копейку. И продукты все под опись. Что это за жизнь? С хлеба на воду перебиваться? А так всё было: и платья, и мясо, и деньги. И не я это начала, понятно. Это брату сами чиновники предложили! Так что нечего валить с больной головы на здоровую! Нечего!

Она снова отвернулась, и Соня увидела, как она пытается задушить волну сомнений и угрызений совести, непрошенно поднявшихся из глубины сердца.

— А Сергей? — помолчав, спросила Софья.

— А Сергей не знал ничего, — сказала Нина тихо. Это были первые слова, произнесенные без крика и ненависти. Она в самом деле испытывала сожаление. — Я его попросила отнести кое-что тем, кто сбывал цацки, которые у… них были. Он не знал. Просто выполнил мою просьбу.

Она снова замолчала. Внутри неё была настоящая скорбь, её девушка подавить не могла.

— Понятно, — проговорила Соня, поднимаясь со стула. Больше ей нечего было делать в палате Нины. Её присутствие было тягостным для девушки на больничной койке. Дойдя до двери, Соня повернулась и всё же произнесла:

— Мне жаль.

Нина дернула головой, но не повернулась. Софья тихонько притворила створку и ушла, оставив девушку в одиночестве. Скоро ее разрешат перевести в тюрьму, дальше… Соня не хотела думать о том, что будет дальше. Возможно, она подумает об этом потом.

Войдя домой и поднявшись в гостиную, Соня увидела Алекса, вокруг которого хлопотала Таис, примеряя шарф, который она вязала для него. Алекс не носил шарфов, но возражать не решался. В конце концов надо же когда-то начинать утепляться с приходом зимы.

— Мама передавала тебе привет, — сказал он, склоняясь вперёд, чтобы Таис было удобнее пристраивать вязание. — Она сказала, что Лидочка бросила курить, к большому облегчению папы.

— Она всё же начала? — удивилась Соня.

— Два раза выкурила сигарету, и ей жутко не понравилось. Что такого все в этом находят, она не понимает. Папа мужественно не вмешивался, а потом выменял у нее портсигар на новый чемоданчик для медицинских инструментов. Потрсигар он выкинул. Прямо в овраг, который сразу за виноградником. Теперь он спокоен и доволен жизнью.

— Прекрасно, — решила Софья. Павел был с ней солидарен. Курение он не одобрял.

Все сели пить чай.

— Вы уже думали, как будет называться ваше агентство? — спросила Таис. — Всё-таки первое дело вы закончили, а названия так и нет.

Соня растерянно взглянула на мужа.

— Да мы как-то и не думали ещё, — проговорила она.

— Не думали, — согласился Павел. — Но, по-моему, самое время подумать.

Соня улыбнулась. Да, время пришло. Пора было взглянуть в будущее.