Детективное агентство "Штольман и Селезнев". Путешествие.

Незнакомка

— Я не полезу в источник у всех на глазах, — горячо ответил Павел Соне, сверкая глазами. — Посмотри, сколько здесь людей! Это безрассудно и неприлично в конце концов!

Софья подняла бровь и осмотрелась, стараясь не слишком выходить из роли. Всё же выводить собственного мужа из равновесия ей очень нравилось. Вон как возмущается! А еще уверял её, что из себя он выходит очень редко. Народу в самом деле было очень много. Видно, люди решили наконец освободиться от плохих воспоминаний и выехать на отдых, не думая о войне и её последствиях. Павел и Соня купили билеты в Экс-ле-Бен по настоянию родных. Им нужно было провести время только вдвоем в каком-нибудь живописном месте, празднуя начало совместной жизни, и отрешиться от истории семейства Чеботаревых, которая сильно затронула Софью. В холле гостиницы, в котором Селезневы ожидали своей очереди на заселение, Соня заприметила еще две пары молодоженов, которые ворковали у кадки с пальмами, и неожиданно расслабилась. Она проведет две чудесные недели со своим любимым мужем в прекрасном месте в горах, где круглый год действовали горячие источники. Чего еще можно желать?

— Почему бы и нет? — ответила Соня, хитро посматривая на мужа. — Я уже представляю тебя в новом купальном костюме и шапочке для плавания. Что за чудная будет картина!

— Я потеряю тот чемодан, в котором лежат эти чудные предметы гардероба, — пробормотал Паша с ужасом. Купального костюма в замкнутом пространстве зимнего источника он мог и не пережить.

— Я тебе этого не позволю, — пряча улыбку, ответила Соня. Выражение лица Павла так и подталкивало её на дальнейшие высказывания. — Плохая из меня вышла бы жена, если бы я так бездумно позволила распоряжаться нашим имуществом.

Павел скептически посмотрел на Соню, а потом усмехнулся. Она была очень хорошенькая, и было видно, что шутит над ним она от веселого настроения, избытка чувств и вообще живости натуры. Любил он её до дрожи в сердце.

— Ну и ладно, — с удовольствием согласился Павел. — Пусть будет костюм и купания. В конце концов здесь я пробуду всего две недели, а потом уеду навсегда, и никто и никогда не напомнит мне о моем позоре.

— Кроме меня! — ангельским голоском проговорила Соня, невинно поглядывая на мужа.

— Ну конечно, — не менее елейно ответил Павел жене.

Они не выдержали и рассмеялись, вызвав неодобрение пожилой дамы на банкетке у зеркала, которая в очередной раз получила подтверждение своим выводам о падении нравов и общем обнищании морали. Соня взглядом призвала мужа к порядку и принялась осматриваться. Ей понравился холл гостиницы, отделанный светлым мрамором с золотыми прожилками, множество зеркал и растений. Вдруг горло будто обручем сковало, и по спине поползли мурашки. В комнате находился кто-то, кто затягивал Сонины мысли в глубокий омут. Женщина осторожно обернулась и увидела мужчину в длинном черном пальто. Внешне он был погружен в себя и безразличен к окружающим. Внутри… То, что было у него внутри, Соня никогда не встречала раньше. Выжженная земля, пустота, абсолютный ноль. Жутко. Даже захотелось повести плечами, стряхивая странное ощущение.

— Что-то не так? — спросил Павел, пытаясь понять, куда смотрит его жена.

Соня не успела ответить, потому что рядом с ними раздался восторженный, тоненький и крайне удивленный голосок.

— Пашенька! — воскликнула удивительно красивая девушка в белой шубке, восхищенно глядя на Павла. — Это в самом деле ты?

Незнакомка сияла, сверкала и переливалась всеми оттенками белого и, кажется, не слишком обращала внимание на Софью. К собственному неудовольствию последней, девушка ей совсем не понравилась. А когда она увидела сначала побледневшее, а потом занявшееся румянцем лицо мужа, Соня поняла, что, возможно, корить себя за неприязнь не следует. Так до этого момента ни на одну женщину Павел не смотрел.

Всё в порядке

Павел старался взять под контроль эмоции, которые непрошенно обрушились на него разом и заставляли его стоять столбом. Ангелина. Ангел, девушка-колокольчик, неземная красавица с безупречной репутацией и прекрасным образованием. С семи до восемнадцати лет Павел рос с убеждением, что они с ней поженятся, потому что его родители были дружны с родителями Ангелины и сговорились об объединении фамилий и капиталов почти сразу после рождения будущей невесты. А потом… потом их пути разошлись. Он и тогда был уверен, что это к лучшему, а теперь и подавно не собирался менять своё мнение. Не расстались бы они тогда с Ангелиной, никогда бы он не попал к Штольманам и не встретил Соню. Сейчас он не мог двинуться с места, потому что давно считал, что отдал Кесарю кесарево, в смысле прошлое прошлому, а оказалось, что нет — вот она, его прошлая жизнь, во всей красе. И где? В Альпах, во время медового месяца! Павлу захотелось завыть в голос. Ну вот зачем Провидение устроило всё таким образом.

— Рад тебя видеть, Ангелина, — проговорил наконец Павел. Молчать далее становилось неприлично. Да и Соня выпрямилась рядом с ним так, будто всю жизнь занималась балетом и осанку вырабатывала лет с двух. — Не ожидал тебя здесь увидеть!

— Ты так повзрослел, Паша, — девушка продолжала гипнотизировать Селезнева зеленовато-ореховыми глазами . — Я даже не узнала тебя сразу.

— Позволь тебе представить мою жену, Софью Яковлевну, — сказал Павел. — Мы здесь в свадебном путешествии.

— Так ты женился! — все так же восторженно проговорила Ангелина. Софья задалась вопросом, есть ли еще какие-нибудь эмоции в её диапазоне. Пока изнутри она на самом деле сверкала восхищением. — Я очень рада!

Девушка впервые осознанно взглянула на Соню. Смотрела она вполне себе доброжелательно, с большим любопытством, но придирчиво. Софья вдруг почувствовала себя, как на смотринах. Интересно, устроила ли она неизвестную ей пока Ангелину в качестве жены Павла?

— А это моя… подруга детства, — почти без запинок произнес Павел, но Соня, конечно, заметила эту миллисекундную паузу. И она ей очень и очень не понравилась. — Ангелина Андреевна Михеева.

— Булатова, — тут же исправила его девушка. Соня была рада, что она отвела от неё взгляд. Чувствовалось, что что-то в ней старую… подругу мужа не устроило. — Я уже пять лет Булатова.

— Ты вышла замуж за Петра? — спросил Павел. Сердце царапнула мерзкая противная боль, которую от не ожидал почувствовать. Вот ведь! А он думал, что всё давно отболело.

— Да! — легко улыбнулась Ангелина и завертела головой. — Он здесь где-то! Разбирается с лыжами и трассой. Да ты его еще увидишь! Мы только два дня назад приехали. Я, пожалуй, пойду сейчас, а то Петя меня потерял наверное. Но вечером нужно обязательно встретиться! Обязательно!

— Разумеется, — автоматически ответил Павел. Он не хотел видеться с Петром, совсем не хотел. Да он вообще не хотел видеть никого, кроме Сони. Они сюда потому и приехали, чтобы побыть вдвоем.

— Была рада с вами познакомиться, — просияла Ангелина, ослепив Соню улыбкой.

— И мне было очень приятно, — вежливо ответила Софья, не понимая, что происходит с мужем. Внутри у него радости не было. Он будто снова стал наращивать вокруг сердца ледяной щит. И это ей не нравилось. Ангелина упорхнула прочь, оставив за собой аромат зимних духов и недосказанность, повисшую в воздухе.

— С тобой всё в порядке, Паша? — спросила Соня, глядя на мужа. Интересно, он видит, как смотрит вслед этой женщине? Что же она сделала, чтобы так глубоко пролезть под его броню?

— Да, не волнуйся, — пробормотал Павел, погладив ладошку жены, лежащую на его локте. — Со мной давно уже всё в порядке. Пойдем, наша очередь подошла.

Он шагнул вперед, доставая документы, а Соня покачала головой, следуя за ним. Она совсем не была уверена в том, что все в порядке.

В душе и в сердце

Павел смотрел на озеро Бурже, поблескивающее ледяными осколками далеко внизу. Номер у них с Соней был одним из самых лучших, он ведь решил, что в свадебном путешествии они не станут экономить. Снежная круговерть взмыла перед стеклом маленьким вихрем и опустилась на откос. Павлу показалось, что льдистая корка вновь начинает сковывать изнутри его грудную клетку. Он будто не взрослый мужчина, который счастливо женился, обрел семью, верных друзей и жизненный путь, а едва оперившийся юноша, который не в силах превозмочь себя и унять дурацкую слабость сердца. А ему думалось, что он изменился, вырос, достаточно закалил себя. Стоило ему столкнуться с частью своего прошлого, как все вернулось на круги своя. И это Павел еще не встретился с Петром. Что ж, пожалуй полезно порой вот так со всего размаха утыкаться носом в собственное несовершенство. Меньше будет иллюзий!

— Паша, — позвала Соня, выходя из спальни. Номер у них был двухкомнатный. Она некоторое время наблюдала за мужем, пытаясь понять, что же у него на душе. Внутри странным образом бушевали, стараясь сожрать друг друга стыд, злость на самого себя и что-то светлое, что расшифровать ей пока не удавалось. А покрывала всё это безумие ледяная пелена, которую Софья знала давным-давно. Плохой знак. Невозможно удержать внутри бешеный бег эмоций (а Соня теперь прекрасно знала, что её мужу далеко до флегматичного склада характера, он был скорее холерик, которому удавалось много лет мимикрировать, хотя сам он об этом не подозревал), просто прикрыв его внешним безразличием. Вредно очень. А если уж так случилось, что человек знает, каково это — жить без панциря вокруг сердца, то не получится во второй раз броню надеть целиком. Значит, доспехам ударов не выдержать, как им положено. Что ж теперь будет-то?

Павел встрепенулся, вышел из задумчивого состояния и улыбнулся, увидев жену, сменившую дорожное платье на более удобное. Она показалась ему такой родной и домашней с простой прической и в знакомом наряде, что сердце передумало обрастать инеем и забилось чаще.

— Все же есть что-то хорошее в том, что мы пережили суровые времена, — развела руками Соня, решив, что сейчас не время для серьезных разговоров, раз уж и без того Павел сегодня находит мало причин для радости.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Селезнев, думая, не слишком ли он по-неандертальски поступит, если сейчас Соню поцелует от души, как ему хотелось.

— Ткани не хватало, так мы стали экономить на подоле, — пояснила Софья, указывая на свои ноги, которые на добрые сантиметров двадцать не были прикрыты платьем. — Теперь юбка, слава Богу, не волочится по земле и не сковывает движения. К тому же я сама теперь могу переменить платье, раз уж пуговицы теперь спереди, а корсетам дамы дали бой!

— Да, в корсетах на заводе в две смены не поработаешь, — согласился Паша, рассматривая полупрозрачные зеленовато-серые глаза жены, непокорный завиток на виске, который невозможно было усмирить никакими силами, и румянец на щеках. Она была удивительно красива, и ему всё еще казалось, что он всё выдумал: любовь, свадьбу и путешествие.

— Вот-вот, — покивала Соня, радуясь тому, что она видит в груди мужа. — Так что в этом отношении я вижу одни плюсы.

— Вы предпочитаете искать положительное даже в дурном, Софья Яковлевна? — улыбнулся Паша.

— Да, — серьезно кивнула Софья. — Иначе всё вокруг потеряет краски, а ты сам перестанешь находить в этой серости свой путь.

Селезнев тоже посерьезнел, понимая, что говорит она сейчас не только о себе. Удивительно, как ей удается заглянуть ему в голову.

— Давай поужинаем в номере? — попросил вдруг Павел. Он знал, что проявляет слабость, но сил встречаться с Булатовыми у него не было.

— Давай, — просто согласилась Соня. Проверять своего мужа на прочность она не собиралась. Не в её привычке было дергать за ниточки, играя на людских эмоциях.

Паша опять улыбнулся. Она была в его голове, в его сердце, в его душе. Не было на свете никого, кто мог бы сравниться с его Соней. Такую чистоту и благородства не сыщешь просто так. Он всё-таки не сдержался и поцеловал жену. Она радостно вздохнула и вернула поцелуй.

Всё было хорошо.

Встреча в ресторане

— Я сам не знаю, почему это делаю, — проговорил вполголоса Павел, когда они с Соней всё же спустились в ресторан. В комнате ему показалось хорошей идеей бросить вызов собственным страхам (не иначе как поцелуй Софьи позвал его на подвиги), теперь же все снова вернулось на круги своя. — Лучше наверное было бы все же поужинать наверху.

Соня взглянула на мужа и решила идти ва-банк.

— Если что, можешь всё перевести на меня, — деловито сказала она.

Паша недоуменно посмотрел на неё.

— Ну, скажешь, если будет надо, что у меня голова болит и вообще я слабой конституции и чуть что желаю прилечь.

Взгляд Селезнева стал еще удивленнее. Человек, который мог отработать ежедневные многочасовые смены в госпитале и почти всегда находить доброе слово для своих пациентов, никак не мог быть слабосильным или полубольным.

— Никто ведь не знает обо мне, — заговорщически произнесла Соня, прочитав вопрос в глазах мужа. — Я могу, если хочешь, как-нибудь удачно упасть в обморок, чтобы никто не сомневался в твоих словах. И ты унесешь меня наверх, а все будут смотреть нам вслед. А что, это идея! Здесь ведь мы впервые, поэтому это будет весьма запоминающимся событием! Разве не здорово придумано?

Павел представил, как Соня, хитро поблескивая глазами (прямо как сейчас), вдруг падает в обморок ему на руки прямо посреди зала и все вокруг начинают суетиться, охать и искать нюхательные соли, и ему вдруг стало смешно. Она могла бы это устроить, без сомнения. И он бы даже подыграл ей, как делал ни раз во время их приключений, но использовать это вот так? Нет уж, увольте.

— Не стоит, — улыбнулся Паша. — Мы оставим эту чудесную идею на какой-нибудь другой случай! А пока пойдём ужинать. Буклет обещал нам блюда от шеф-повара, поэтому жаль будет, если ты их не попробуешь из-за вынужденной потери сознания.

— Конечно, нам будет жаль! — воскликнула Соня, радуясь, что тревога её мужа улеглась. — Таких разносолов, как на картинках, в Париже днем с огнем не сыскать.

— Ты мечтаешь об утиной ножке? — поинтересовался Павел.

— Ты жестокий человек, — вынесла вердикт Софья. — Немедленно идем в зал.

Паша улыбнулся и, прижав к локтю ладошку жены, направился к сияющей огнями арке, ведущей в ресторан. Навстречу им вышел высокий, нескладный мужчина, одетый в чёрное. Соня видела его днём в фойе, когда они заселялись в номер. В руках у него была трость, а на пальце сверкала печатка с крупным камнем. Взгляд у незнакомца был тяжёлым, но каким-то безразличным. Он прошёл так близко к Соне, что не изловчись Павел, мужчина без сомнения толкнул бы её.

— Постойте! — воскликнул Селезнев, который потерял всё благодушие и вспыхнул от гнева. Незнакомец не остановился и даже головы не повернул в сторону молодоженов. — Неужели вы не видите, куда идете? Извинитесь перед моей женой!

Соня успокаивающе взяла мужа за руку. Метрдотель, который мгновенно вырос из-под земли, почтительно поклонился и проговорил, убедившись, что покой его заведения не будет нарушен.

— Это Фридер Фальк, — пояснил он вполголоса. — Философ, богослов, ученый. Проводит в нашем отеле осень и зиму, пытаясь найти успокоение и вдохновение. Прошу вас не держать на него зла. Он мало обращает внимание на то, что происходит вокруг него, поэтому может показаться человеком грубым и нелюдимым, что в общем-то недалеко от истины, но делает он все не со зла, поверьте мне.

— То, что он погружён в научные изыскания, не дает ему повод причинять беспокойство другим людям, — все еще кипел Павел.

— Он ведь не задел меня! — миролюбиво проговорила Соня. — Ничего страшного.

— Чтобы ваш вечер не был испорчен, мы предложим вам лучший столик из возможных, — сказал метрдотель. — И наш фирменный коктейль за счёт заведения.

Соня одобрительно повела бровями, и Павел согласился. Портить ужин из-за невежи в самом деле не годилось. Они последовали за распорядителем, который вел их в дальний альков у камина. На середине зала Селезнев сбился с шага, хотя был готов к тому, что это произойдёт.

— Паша! — воскликнул мужской голос за его спиной. — А я не верил, что ты в самом деле тут! Какая встреча!

Павел и Соня обернулись. За столиком у раскидистой пальмы сидели уже знакомая Софье Ангелина и лощёный брюнет с тонкими усиками. Вероятно, это и был Пётр Булатов.

Мнения

Атмосфера за столом была странной. Ангелина сияла, сверкала и излучала всяческую благожелательность. Она вновь была в белом. Платье в пол, меховая горжетка, искрящиеся украшения и бьющий через край, застилающий всё восторг. Соня некоторое время изучала Булатову, размышляя над тем, возможно ли человеку так долго быть в подобном состоянии просто так. Но нет, никаких признаков дополнительной стимуляции Софья не увидела, женщина и в самом деле безмерно радовалась происходящему. Соня, посматривая в меню и изучая Ангелину, не замечала, что сама является объектом пристального исследования. Пётр, разливая вино, глядел на жену бывшего друга и на самого Павла, не понимая пока, как дальше строить разговор, который увял на первых положенных приличиями приветствиях.

— Ты что-нибудь выбрала? — спросил Паша у жены, прекрасно видя взгляды Петра и стараясь не выходить из себя.

— Здесь изумительный ризотто с зеленым яблоком и копченой форелью, — сказал Булатов. — Дамы предпочитают заказывать его из-за легкости.

— Благодарю за совет! — ответила Соня, откладывая меню. — Только в данный момент легкость — это не то, что я ищу. Я буду утиную ножку конфи, странголапрети, штрудель из местного лосося и Пуццоне ди Моена, — сказала она, обращаясь к мужу. Павел легко улыбнулся. Аппетит, утерянный за время войны, вернулся к Соне и радовал его. Худоба его жены перестала быть пугающей, а то, что в горных регионах с питанием было гораздо лучше, чем в столице, должно окончательно исправить ситуацию.

— Ох, Петенька, — рассмеялась Ангелина, сверкая глазами. — Как же хорошо, что мы встретили Павла и Софью! Я уже отвыкла от подобной непосредственности!

— Что вы имеете в виду? — поинтересовалась Соня.

— Дело в том, — наклонилась вперед Булатова, говоря заговорщически, подсмеиваясь над собой, — что я заказала как раз ризотто. Именно потому, что дамы здесь привыкли брать именно его и оттого, что оно не вредит фигуре.

Она заливисто рассмеялась, заставляя всех за столом улыбнуться. Ангелина была человеком, по отношению к которому невозможно было остаться равнодушным.

— В Париже у нас не было возможности наслаждаться деликатесами, — пояснила Софья, и Ангелина немедленно перестала смеяться. Говорила Соня с легкой улыбкой, но всем сразу становилось понятно, что шутить здесь особо не о чем. — И сейчас там все еще большие перебои с поставками продуктов. Поэтому тут меня преследует большой соблазн перепробовать всё меню и, пожалуй, растолстеть.

— Было бы неплохо, — заметил Павел, который расслабился, увидев, что беседа за столом протекает в мирном русле. Обострять он ничего не будет. Пусть всё идет, как идет.

Соня улыбнулась. Стремление Паши накормить её при любом удобном случае становилось его идеей фикс. Подошёл официант, и пока Селезнев делал заказ, Ангелина рассматривала его и его жену со странным щемящим чувством. Между Павлом и Соней была гармония, явная, очень заметная. Почему-то это отзывалось в Булатовой чувством сожаления.

— Война никого не пощадила, — покачал головой Пётр. Лицо у него стало суровое и жесткое. — Но то, что она сделала с нашей Родиной, не снилось ни одной стране Европы!

Все четверо погрузились в молчание, думая о том, что сейчас творится с Российской империей. Кровь, братоубийственная война, смута и весьма туманные перспективы. Невозможность помочь, вот что терзало Павла, Штольманов и Мироновых. Их малая толика ничего не значит для бездонной бочки того, что требовалось.

— Я увез Ангелину, как только понял, к чему всё идет, — проговорил Пётр. — И сделал правильный выбор. Ей не пришлось переживать лишения и нужду.

— А Дмитрий Фёдорович и Ирина Борисовна? — тут же спросил Павел, который питал к родителям Булатова тёплые чувства.

— Предпочли остаться в России, — сжал зубы Пётр. — Сумели выехать в последний момент к родным на Сицилию. Сейчас они там. Ты ведь знаешь отца, ему бы только шашкой махать против мнимых и реальных врагов.

— Понятно, — ответил Селезнев, радуясь, что Булатовым удалось избежать репрессий новой власти. Комментарий Булатова он оставил без ответа.

— Твой отец поступил гораздо прозорливей, — произнес Пётр. Соня вскинула на него взгляд, зная, что сейчас будет. — Он сохранил не только жизнь, но и состояние, предвидев, что в конечном итоге будет с Россией.

— Мой отец, — проговорил Павел сквозь зубы, — предал свою страну, перейдя на сторону врага и дорого продав ему пару-тройку государственных секретов, которые возможно послужили той самой соломинкой, которая сломала хребет некогда великой империи. Я не считаю его поступок прозорливым. И полагаю, что это подлость и вероломность.

Булатов поднял брови, а Ангелина растерянно смотрела на Павла. Она совершенно не понимала, что он такое говорит.

Мир и спокойствие

— Ты всё так же веришь в прописные истины, — сказал Булатов, покачав головой. Он полагал, что в их возрасте уже нельзя так слепо следовать идеалам юности. Это скорее глупо, чем благородно. — Чёрное и белое, мораль и бесчестие. Мне кажется, что сейчас не те времена, чтобы исполнять заветы рыцарского кодекса.

— А когда наступят правильные времена? — спросил Павел. Всё было точно так же, как много лет назад, но всё же кардинально по-другому. Каждый раз, когда они с Петром раньше вступали в подобные дискуссии, Селезнев, хоть и оставался верен своим убеждениям, испытывал приступы неуверенности, ведь большинство тех, кто его окружал, склонялись скорее к тому же выводу, что и Булатов. В особенности его родители. Сейчас же, когда Павел много лет прожил бок о бок с Яковом Платоновичем и его семьей, он был совершенно уверен в том, что говорил. Времена и обстоятельства ничего не значат. Только ты сам определяешь, в какой мере ты меняешь свои взгляды или какие поступки ты совершаешь. Не нужно винить окружающих. Ты сам в ответе за то, что делаешь. Только ты сам!

— Они прошли и остались в Средневековье, — пожал плечами Пётр. Павел изменился. И изменился кардинально, чего нельзя было заподозрить в человеке его склада характера. — Наступил двадцатый век. Нужно жить по его правилам.

— Ах, ну какие глупости! — воскликнула Ангелина, которая не переносила склок и натянутых отношений. Раньше Павел всегда уступал Петру, не давая конфликту развиться. Сейчас всё было по-другому. — Главное, что мы все живы и здоровы! Ну какая разница, кто и когда уехал из России?!

Павел взглянул на Булатову, увидел мольбу в её глазах, кивнул и замолчал. Спорить с Петром было делом гиблым. Ничего ему не докажешь, а настроение у всех будет испорчено. Официант принес заказ, и разговор вновь вернулся к еде, а потом перетек к развлечениям.

— Тут играют в покер, — рассказывал Булатов, отдавая должное прекрасному вину и жаркому из баранины. Он не был стеснен в выборе блюд, потому как дамой, стремящейся сохранить стройность, не был, а, значит, с удовольствием знакомился с изысками местного меню. Ангелина по зернышку клевала своё ризотто. Соня блаженствовала. Никто, кроме тех, кто побывал в такой же ситуации, не мог бы её понять. Изобилие после аскезы, букет вкусов и ароматов после многолетней однотипной еды. Пожалуй, так она и в самом деле растолстеет! — Ты раньше не играл, я помню, но, может быть, ты захочешь присоединиться ко мне в один из вечеров.

— А мы бы с Софьей Яковлевной поужинали вместе! — радостно захлопала в ладоши Ангелина, вновь сияя незамутненной радостью. — Соглашайтесь! Это будет замечательно!

Соня взглянула на Павла и улыбнулась.

— Я, пожалуй, приму твоё приглашения, — сказал Селезнев, усмехнувшись — Это будет забавно, я полагаю.

Пётр поднял брови. Счесть покер забавным? Интересно почему?

— Жаль, что здесь нет Лидочки, — тепло проговорила Софья. — Покерные столы поставили бы под чехлы на следующий день после её приезда.

— Лидочка? — переспросила Ангелина, наблюдая за искренним чувством привязанности в глазах Сони.

— Моя младшая сестра, — пояснила Софья. — Она виртуозно обращается с картами.

— Нужно завтра зайти на почту, — напомнил Павел. — Мы собирались отправить открытку.

Соня кивнула, а после улыбнулась Ангелине, принимая оставшееся без внимания приглашение на чисто женский ужин. Отказать было бы невежливо. Одним небольшим вечером из десятидневного свадебного путешествия можно пожертвовать. Булатова вновь вспыхнула восторгом и принялась говорить, как она будет счастлива.

— О, как я люблю такие посиделки! — в ажитации говорила она. — Здесь ведь прекрасный ресторанчик. Атмосфера чудесная, спокойно и душевно! А по пятницам бывает ужин от шефа! Можно как раз всё устроить в этот день!

В этот самый момент, опровергая слова Ангелины о мире и покое, какая-то дама в красном платье резко вскочила с места, опрокинув стул, и с воплем «Подлец!» выбежала из ресторана в слезах, оставив своего спутника под взглядами окружающих.

— Это Сильвен Гамаш, — пояснил Булатов, доливая последнее вино в свой бокал. — Актриса, певица, поэтесса и крайне нервная особа. Мы здесь три дня, а уже дважды имеем честь лицезреть подобные сцены.

Спутник мадемуазель Гамаш поднялся из-за стола, бросил на скатерть деньги и вышел в коридор. Соня подняла брови. Внутри у него полыхала алая ярость, грозя спалить её носителя.

Страсти

— Ты в самом деле пойдёшь играть? — с любопытством спросила Соня, поглядывая на мужа, пока они поднимались в свой номер. Лифты были заняты, и Селезневы решили не ждать, а пойти пешком.

— Ну я ведь должен проверить теорию Якова Платоновича, — усмехнулся Павел, который чувствовал странное удовлетворение. Вечер прошел относительно спокойно, чего он никак не мог ожидать, поэтому можно было расслабиться и вновь получать удовольствием от свадебного путешествия. — Он создал новый метод отсчета карт и распознавания невольных откликов тела на удачную и неудачную карту. Должен же я проверить эту теорию, чтобы иметь реальные статистические данные, от которых можно отталкиваться.

— Это настоящий научный эксперимент, как я погляжу, — улыбнулась Соня. — Только слово «статистика» наводит на меня тоску, хотя я не умаляю её важности.

— Мне придется сначала проиграть, а потом выиграть внушительную сумму, — проговорил Павел, — чтобы точно считать реакции всех за столом.

— Ух, как я жалею, что не могу пойти с тобой! — чуть ли не подпрыгнула от нетерпения Соня, когда пресловутая "статистика" вылилась в такое интересное дело. — Чувствую, что атмосфера будет весьма напряженной.

— У тебя будет ужин от шеф-повара, — напомнил Павел. — И лучшие деликатесы Альпийского региона. Думаю, это стоит нескольких адреналиновых, как их называет Лидочка, моментов игры в покер.

— Пожалуй, — согласилась Соня, подумав. — Сегодня всё было очень вкусным.

Павел улыбнулся. Хорошо, что они вняли уговорам родных и поехали сюда. Софья наберется сил и здоровья, пока они отдыхают.

— А ты не боишься, что я узнаю какие-нибудь страшные секреты из твоего прошлого? — вдруг спросила Соня полушутя. Чета Булатовых все же беспокоила её.

Павел посерьезнел.

— Секретов нет, — покачал он головой. — Но я бы не хотел, чтобы это прошлое стало объектом обсуждения. Ангелина… не всегда думает о том, как её слова отразятся на собеседнике.

— Она тебя обидела когда-то? — задумчиво спросила Соня.

— Нет, — покачал головой Павел. — Она лишь подтвердила то, что было и без того ясным, как божий день.

Больше он ничего не сказал, и Соня не стала давить. Она знала, что он рано или поздно расскажет ей всё, что сочтет нужным, как рассказал когда-то о родителях, сестре, детстве и взрослении.

— За то, что я пропущу твою виртуозную игру в покер, ты мне должен два купания в горячем источнике в новом купальном костюме! — сказала Софья. Давить она не будет, а вот торговаться, шутить и подбивать мужа на всяческие авантюры — этого ей никто не запрещал.

— Я уже забронировал нам купальню на завтра, — невозмутимо ответил Павел, не сбавляя шаг. Соня от неожиданности остановилась.

— Ты не шутишь? — переспросила она.

Павел помотал головой.

— Ты так всё расписывала, что я не мог устоять!

— Потрясающе! — воскликнула Соня, на мгновение став похожей на Ангелину: энтузиазм просто зашкаливал. — С нетерпением жду завтрашнего дня.

Когда довольные Селезневы поднялись на последнюю лестничную площадку, они услышали горькие рыдания, которые даже не пытались скрыть. Коридор был безмолвен, как и лестница, собственно говоря, поэтому слышно было очень хорошо.

— У кого-то явные проблемы, — заметила Соня, думая стоит ли вмешаться.

— Перестань плакать, — проговорил женский голос из-за плохо прикрытой двери. — Ты ведь знаешь, что это бесполезно. Только хуже будет!

— Она опять вычтет всё из моей зарплаты! — прорыдал второй голос, и стало понятно, что говорят две горничные. — У меня ничего не останется! Как мне жить? Мне даже отцу отослать нечего в этом месяце!

— Не реви! — строго ответила вторая девушка. Было слышно, что она расстроена, но сделать ничего не может. — Так совсем работы лишишься!

— Она права, мадемуазель Метивье! — раздался сухой, строгий, надменный голос. — Если вы не прекратите вашу истерику и не займетесь вашими непосредственными обязанностями я вычту из вашего жалования не только стоимость разбитой вазы, но и день простоя. Идите немедленно на второй этаж, там два номера требуют вашего внимания. А вы, Обен, перестаньте нянькаться с ней, как с родной сестрой. А то я оштрафую и вас.

Женщина удалилась, грузно ступая и слегка шаркая. Послышался скрип тележки горничных, а потом громкий шёпот:

— Бессердечная стерва!

- Ненавижу её! - согласилась вторая горничная.

Девушки удалились, а Соня посмотрела на мужа.

Страсти в отеле кипели нешуточные.

Без сна

Павел не мог уснуть. Соня, утомленная дорогой и насыщенным вечером, спала рядом с ним, а ему никак не удавалось сомкнуть глаз. Он повернул голову и посмотрел на жену. На ночь она заплетала косу, потому что волосы нещадно путались, если оставить их распущенными. Эта коса не давала ему покоя с самого первого дня. Это была попытка призвать к порядку то, что не может по определению поддаваться контролю. Непослушные завитки выбивались из прически, отказывались лежать под шпильками, пружинками обрамляли Сонино лицо, в общем вели себя под стать хозяйке. Бесполезно ограничивать её правилами, пытаться обезличить и подвести под общий знаменатель общественных норм. Она будет смеяться тогда, когда захочет, горевать и сердиться, пылко говорить или молчать, если ей покажется это уместным. Она была удивительная, его Соня. Он любил её так, как не мог от себя ожидать. Она была сокровищем. Он будет беречь её до конца жизни.

Сон не шёл к нему. Павел поднялся и подошёл к окну. Несмотря на то, что давно перевалило за полночь, курорт не спал. Огоньки лампочных гирлянд горели около большого катка и на лестнице, ведущей к купальням. В нескольких окнах, в которых, как он знал, жили служащие отеля, горел свет и мелькали тени.

Соня шумно вздохнула и заворочалась в постели. Паша прикрыл окно шторой, чтобы свет не беспокоил её. «Она обидела тебя?» — прозвучал голос жены в его голове. Селезнев вздохнул, думая, что Соня видит его насквозь и может докопаться до сути его глубинных переживаний даже во сне. Как правильно описать его отношения с Булатовыми? Обиды не было. Это другое слово. Разочарование, так можно сказать, наверное. И то это не будет точным определением. Саднящее чувство внутри. Чувство одиночества, потери, боли и отчасти апатии и безразличия в конечном итоге. Как тут одним словом всё опишешь? Нет, всё гораздо глубже, и сейчас он не будет копаться в этом.

Краем глаза Павел уловил движение на широкой террасе второго этажа. На заснеженную плитку упала длинная тень, и к перилам вышел крепко сбитый мужчина в меховой шапке. Он нетерпеливо расхаживал взад и вперед, посматривая по сторонам. Через пару минут к нему присоединился тот самый господин, который чуть не сбил Соню на входе в ресторан. Фридер Фальк, так кажется. Мужчины встали друг напротив друга и принялись разговаривать. Слышно ничего не было, но было понятно, что беседа протекает совсем не в дружеском ключе. Дошло до того, что незнакомый Селезневу мужчина пару раз толкнул Фалька, почти оттеснив его к перилам. Тот не остался в долгу и ухитрился в конечном итоге дать отпор, изваляв нападавшего в снегу. Павел раздумывал, не вмешаться ли ему прямо сейчас, покуда дело не дошло до беды, но снег, видимо, охладил буйные головы и оппоненты разошлись, взаимно недовольные друг другом. Селезнев хмыкнул про себя. А он-то рассчитывал на спокойное свадебное путешествие. А тут старые знакомые и бесконечно кипящие вокруг страсти, причем на всех уровнях. Оставалось надеяться на купальни и каток, на котором Соня могла провести весь день, если её не остановить.

Павел вернулся в кровать, забрался под одеяло и немедленно оказался атакован собственной женой, которая коварно перекатилась ему под бок и обняла руками и ногами.

— Ты не спишь? — поинтересовался Селезнев, понимая, что это звучит довольно глупо.

— Нет, — ответила Соня, не открывая глаз. — Мне снился ты. В плавательном костюме, купальной шапочке и почему-то в кружевной манишке.

Паша поднял брови. Вот это картина.

— Зачем мне манишка в купальне? — хмыкнул он, развеселившись. Осталось только галстук нацепить и парадные запонки.

— Вот и я не понимаю, — улыбнулась Соня. — Потому и проснулась. Нужно же разобраться.

— И что? — подозрительно спросил Павел, не понимая, к чему она клонит.

— А вот что! — воскликнула Соня, как-то очень ловко подпрыгнула и очутилась на муже сверху. — Снимай пижаму!

— Зачем это?! — изумился Селезнев, который не знал, чему он удивлен более: Сониному предложению, её быстрому переходу от сна к бодрствованию или тому, какие акробатические этюды умеет проделывать его жена.

— Нужно узнать, есть ли под ней манишка! — пояснила Софья.

— Я не сплю в манишке! — возмутился Павел.

— Я должна в этом убедиться! — поджала губы Соня. — Сны мне так просто не снятся. Так что снимай!

Павел некоторое время смотрел на жену, а потом вздохнул и потянулся к пуговицам. Если Соня задумала что-то, противиться ей было бесполезно.

Утро

В дверь деликатно постучали. Павел встрепенулся и поднял голову, приоткрыв один глаз. Второй вследствие поисковых работ по обнаружению манишки открываться отказывался. Сколько времени? Сфокусировав взгляд, мужчина увидел, что уже половина девятого утра. От осознания того, что он не проснулся, как обычно, в семь, весь сон окончательно слетел с Павла. Стук повторился. Селезнев откинул одеяло и тут же выяснил, что на нем нет не только искомой манишки, а вообще ничего. Это было…беспрецедентно! Накинув халат (так долго не открывать дверь всё же невежливо), Паша поспешил к входу в номер, попутно пытаясь понять, куда делась его супруга, которой в кровати не наблюдалось. Селезнев открыл дверь. В коридоре, старательно улыбаясь, стоял сотрудник отеля.

— Месье Селезнев, — проговорил он, печально склоняя голову, — мы приносим вам свои величайшие извинения, но посетить утром наш источник не представляется возможным.

— Да? — переспросил Павел, который все ещё думал о пустой постели. — Отчего же?

— Произошел некий инцидент, который не позволяет пока принимать в купальнях посетителей, — уклончиво ответил служащий отеля, выбрав нейтральную фразу, могущую означать всё, что угодно.

— Очень жаль, — искренне ответил Селезнев, которого сейчас искушали внутренние демоны, подбивая его надеть-таки манишку на купальный костюм.

— Мы предлагаем вам вместо этого отправиться на лыжную трассу, — тут же ответил служащий. — Отель дарит вам час бесплатного пользования любым оборудованием и сопровождение инструктора, если вам это необходимо. А посетить купальню вы сможете, как только это станет возможным.

— Благодарю, — кивнул Павел. — Мы воспользуемся вашим предложением.

— Великолепно, — просиял клерк и исчез почти по мановению волшебной палочки, прекрасно осознавая, что постояльцам необходимо сейчас уединение.

Селезнев вернулся в номер, думая, где ему искать жену. В этот момент дверь в ванную приоткрылась, и Сонина голова показалась в образовавшейся щёлке.

— Мы не идем в купальню? — поинтересовалась владелица вышеупомянутой головы.

Селезнев молча покачал головой, думая о том, что его жена невероятно красива. Даже так, когда её видно только по шею. Глаза у неё сверкали, на щеках горел румянец, волосы на висках топорщились с необыкновенной пружинистостью.

— Жаль, — вздохнула Соня.

— Почему? — спросил Павел. — Утро у нас не пропадет. Вместо этого мы идем кататься на лыжах.

— Потому что мой костюм к лыжам не подходит! — пояснила Софья и вздохнула с типично женским сожалением.

Она вышла наконец в комнату, и Селезнев открыл рот, рассматривая пошитый по последней моде купальный костюм с учетом новых, призывающих дать женщине свободу тенденций (спасибо Лидочке, которая привезла его сестре из Швейцарии). Да, лыжи здесь были совершенно неуместны, это точно.

На завтрак Селезневы безбожно опоздали. Зал ресторана был полупустой, что в общем-то молодожёнов не слишком смутило. Их посадили за столик у окна, откуда открывался прекрасный вид на горы.

— Как ты думаешь, если я закажу на завтрак огромную баранью лопатку, на меня будут косо смотреть? — поинтересовалась Соня, изучая меню. Она так проголодалась, что и всего барашка съела бы в один присест, так ей казалось.

— Я рассматриваю тот же вариант, — усмехнулся Павел, — но все же закажу классический завтрак. Я еще не настолько потерял нравственные ориентиры, чтобы заказывать жаркое с утра. Хотя я должен сказать, что ты плохо на меня влияешь.

— Прекрасно! — с энтузиазмом воскликнула Соня. — Мама велела мне влиять на тебя так плохо, как я только смогу!

Селезнев опустил меню, пытаясь понять, шутит она или говорит правду. Фраза действительно была в духе Анны Викторовны.

Так и не придя к какому-то выводу, Павел продиктовал заказ подошедшему официанту, тот все записал и ушел, вернувшись через пару секунд. Селезневу передали записку. Очень удивившись, Паша развернул лист бумаги и начал читать, с каждой строчкой изумляясь всё больше. Писала Ангелина. Она просила встретиться с ней на втором этаже в зимнем саду перед обедом, чтобы ни Пётр, ни Соня об этом не узнали.

Лыжная станция

— Конечно иди, — повторила Соня, когда они с мужем вышли из отеля. Шёл мелкий ненавязчивый снежок, холода не чувствовалось совсем. Отличная погода для катания на лыжах. — Мы ведь не знаем, зачем Ангелине понадобилось с тобой встретиться. Вдруг это очень важно!

— Мне не нравится, что она попросила о встрече наедине! — покачал головой Павел, поддерживая жену на скользкой ступеньке. Лестница к трассам была длинной и не совсем удобной. — Это неправильно.

У него были совершенно точные понятия, что может и что не может делать женатый человек, поэтому сейчас его вновь терзали сомнения. Во-первых, он понимал, что не может оставить просьбу Ангелины без внимания. Письмо было составлено в такой манере, что отказать любому мужчине (если он полагал себя мужчиной, конечно) было бы невозможно, а уж мужчине, которому автор записки была когда-то небезразлична, тем более. Но, во-вторых, годы работы с Яковом Платоновичем сделали своё дело. Павел понимал, что сама ситуация весьма двусмысленна, а мизансцена поставлена так, чтобы между ним и женой пробежала кошка. Ведь не могла же Ангелина не понимать, что переданная на глазах Сони записка однозначно вызвала бы вопросы, и если бы он повел себя так, как просила Булатова, то проблем в браке ему было бы не избежать. Будь Соня истеричной, ревнивой и склонной к драматизации, они бы так спокойно не шли сейчас к лыжным трассам, а ссорились бы в номере. Вопрос: зачем же было так нарочито заявлять о своей просьбе? Ответ: пока ничего не понять, слишком мало данных, но всё очень подозрительно.

— Ну, я уже все знаю, — деловито ответила Соня. — Так что совесть твоя может быть чиста. Можем, конечно, рассказать обо всем ещё господину Булатову, но тогда мы сами ничего не поймём.

Павел посмотрела на жену, чувствуя себя донельзя странно.

— Ты что же, вот ничуточки не ревнуешь? — вдруг спросил он. Учился он быстро. Подначивать свою дражайшую половину могла не только Софья. Ему тоже это нравилось.

— Нет, — отвергла Софья подобное предположение, останавливаясь на небольшой обзорной площадке на полпути к спускам. — Я, конечно, обладаю очень хорошим воображением, но представить себе, что вы предаетесь любовной страсти в зарослях рододендрона под влиянием ностальгических воспоминаний, не могу. Ты слишком хорошо для этого воспитан.

Павел от изумления открыл рот. Что за дикие предположения? Рододендроны и публичное выражение страсти! Это…

Селезнев вдруг пришел в еще большее ошеломление. Мысль о том, что он может, ну допустим, целоваться с Соней где-нибудь под раскидистым папоротником, не вызвала внутреннего сопротивления. Более того, его немедленно потянуло проверить, насколько это вообще возможно устроить. Что он за человек такой? Когда он успел дойти до такого?

— К тому же, — вдруг хитро взглянула на мужа Соня, — ты любишь только меня, поэтому беспокоиться я не буду.

Она была сама невинность. Глаза сверкали, щеки горели румянцем, припорошённая снегом шапочка была лихо заломлена набок.

— Люблю, — безропотно согласился Павел и улыбнулся.

— Ну вот видишь, — ещё ярче засияла Софья, весьма и весьма довольная услышанным и тем, что её муж выговорил это, даже не задумавшись. — К тому же, — добавила она, широко улыбаясь, — долгое время работы над распутыванием преступлений дало мне множество вариантов того, как можно незаметно убить и избавиться от трупа. Или двух.

Мило улыбнувшись еще раз, Соня продолжила спускаться по лестнице, оставив мужа гадать, какая доля шутки была в её словах и была ли она вообще. Через пару секунд он догнал её, решив, что тему эту пока развивать дальше не будет. От греха. Добравшись до лыжной станции, Селезневы решили, что возможность покататься на лыжах ничуть не хуже посещения купальни. Вокруг было много интересного.

— Хорошо, что нам предлагают инструктора, — заметила Соня. — Это Алекс может хоть с обрыва скатиться… — тут она сделала паузу и исправилась, уже печальнее: — Мог скатиться. Я так ловко на лыжах не стою.

— Действительно хорошо, — согласился Павел. — Так нам будет гораздо спокойнее.

Они отправились внутрь станции, поговорили с управляющим, и спустя минут десять к ним вышел инструктор. На скуле у него был синяк, и Павел, присмотревшись, узнал, того самого мужчину, с которым вчера ночью дрался Фридер Фальк.

Спуск

Инструктора звали Бенуа Фрадетт. Он был человеком лет сорока, веселым, брызжущим шутками и излучающим улыбки почти без остановки.

— Начнём мы с самой дальней трассы, — говорил мужчина, подбирая для Селезневых ботинки и лыжи. — Это самый безопасный маршрут, на него допускаются даже дети, поэтому я думаю, вам будет комфортно, мадам Селезнева. Если всё пройдёт хорошо, то можно будет перейти на более сложные спуски. Если вам кажется, что это скучный план, месье Селезнев, то я займусь вашей женой, а вы можете выбрать трассу себе по душе.

— Нет, благодарю, — покачал головой Павел. — Мы будем кататься вместе.

— Чудесно! — улыбался Фрадетт. — Всегда отрадно видеть единение между супругами. Ну что же, надевайте лыжи, и я буду вас ждать у подъёмника.

Соня села на скамейку и принялась зашнуровывать тяжёлые ботинки. Когда за Бенуа закрылась дверь, она с любопытством посмотрела на мужа.

— Это ты про него говорил, да? — шепотом спросила Софья, сверкая глазами. — Это он дрался с тем философом?

— Как ты догадалась? — спросил Павел, который успел рассказать жене о ночном происшествии, но тем, что узнал инструктора, еще не поделился.

— Шапка у него весьма приметная, — пояснила Софья. — Ни у кого такого фасона здесь я больше не видела. Кроме того, у него синяк с явным следом от печатки, которая украшала палец господина Фалька. Два плюс два равно четыре, вот и всё.

— Вот и всё, — пробормотал Паша, чувствуя, что он в кабинете Якова Платоновича восторгается его внимательностью и умению делать выводы. А многие до сих пор отвергают генетику. — Да, это он.

— Любопытно, — хмыкнула Соня, почти полностью повторяя интонацию своего отца.

Павел не сдержал улыбки.

— Вот мне интересно, — сказал он, завязывая узел и топая, чтобы ботинки сели, как надо, — тебе интересен инструктор по лыжам, который развязывает драку, но совершенно безразлично закрытие купален вследствие какого-то происшествия. На тебя совсем не похоже!

— Там всё понятно, — махнула рукой Соня, морщась. Ботинки для неё были тяжеловаты и на ноге сидели не очень хорошо. — Шум в отеле не подняли, полиция или еще кто-то из представителей власти не приехали, значит, дело не выходит за рамки такого, с которым не справился бы дельный управляющий. Так что ничего интересного там нет. А вот драка в ночи — это весьма любопытно. Пойдём наружу!

— Пойдём, — покачал головой Павел. Он-то недоумевал, почему его жена не проявляет обычного любопытства в отношении закрытия купален, а она, оказывается, уже провела полноценный анализ и сочла дело не стоящим лишних волнений. Голова у неё работала, как хорошо отлаженный вычислительный механизм.

Бенуа Фрадетт встретил их широкой улыбкой и неиссякаемым потоком энтузиазма. Они доехали до подъёмника (Софья делала это с большой опаской, потому что поняла, что прошло слишком много времени с её последнего катания и стоит на лыжах она весьма неуверенно), поднялись на верхнюю площадку трассы и приготовились к спуску. Народу на трассе было предостаточно, и Соня чувствовала себя неловко, боясь, что не сможет лавировать между людьми.

На удивление всё прошло довольно хорошо, и Селезневым удалось без потерь добраться до середины спуска, получив удовольствие от зимнего солнышка, морозного воздуха и ощущения свободы.

— Теперь уходим влево, — сказал Бенуа Фрадетт, довольный успехами своих клиентов. Они ему понравились, что редко с ним бывало. — Там спуск идет как раз к подъёмникам. Доедем, и можно снова подниматься.

Соня кивнула, поправила сбившийся шарф, который ей мешал, если быть честной, и ступила было на начало трассы, когда проезжавший мимо лыжник пронесся мимо неё так близко, что она от неожиданности отшатнулась. Её нога уехала в сторону, и Соня, стараясь удержать равновесие, сделала несколько неловких торопливых шагов и поехала вниз не по предполагаемой трассе, а по заваленному снегом неразъезженному склону, ведущему к поросли раскидистых ёлок у подножия.

Соня от неожиданности взвизгнула, но присутствия духа не потеряла. Сгруппировавшись, она выровнялась и принялась соображать, как ей остаться целой. Павел, а спустя секунду и Бенуа рванули за ней, понимая, что торможение выйдет жестким. Так и получилось. Соня, видя, что елки всё ближе, резко завернула в сторону (так показывал ей когда-то Алекс). Это не дало ей врезаться в деревья, но заставило свалиться в снег и проехать несколько метров на животе и правом бедре, пока она окончательно не остановилась. К Сониному удивлению, она даже не ушиблась.

— Боже, Соня! — воскликнул Павел, притормаживая рядом и бросаясь к жене, чтобы убедиться, что она цела.

— Со мной всё хорошо! — успокоила Софья мужа, показывая, что она действительно ничего не повредила. Он обнял её, не в силах унять бешеное сердцебиение.

— Боже мой! — раздался сдавленный и испуганный голос лыжного инструктора.

Павел поднял голову, а после проследил за взглядом потрясенного Фрадетта.

В нескольких метрах от них, засыпанная снегом и несомненно мертвая, лежала Сильвен Гамаш, которая еще вчера ссорилась со своим спутником в ресторане отеля.

Прибытие полиции

Всё попытались сделать как можно незаметнее, но, разумеется, через полчаса окружающие знали о том, что именно случилось на первом спуске, а еще спустя час — и вся гостиница. Соню и Павла проводили на лыжную станцию и попросили не уходить оттуда до приезда полиции. Она не заставила себя долго ждать, правда, прибыла не слишком большим составом. Селезневы видели, как одного мужчину отправили вниз (видимо, осматривать место, где обнаружили тело), второго — опрашивать свидетелей, а третий — тот, который всеми командовал, — направился к лыжной станции после короткого разговора с Фрадеттом, который поспешил проводить первого полицейского к спуску. Когда глава следственной группы вошёл в помещение, Соня не поверила своим глазам.

— Жослен! — воскликнула она, поднимаясь с места. Павел, присмотревшись, тоже узнал вошедшего. — Неужели это вы?!

— Мадемуазель Штольман! — пораженно проговорил Жослен Оде (а это был именно он). — Месье Селезнев. Боже мой! Как же я рад вас видеть!

— Я теперь мадам Селезнева, — улыбаясь, сказала Софья, глядя, как мужчины обмениваются рукопожатиями.

— О, какая радостная новость! — в самом деле обрадовался старший дежурный офицер второго класса (это выяснится несколько позже, но должность старый знакомый Селезневых имел именно такую). — Я полагал, что рано или поздно это должно было случиться, поэтому весьма и весьма рад, что все так и вышло. Примите мои поздравления!

С Жосленом Оде Софья, а затем и Павел, пусть и весьма опосредованно, познакомились в Париже, в их особняке-госпитале, куда Жослен попал волей случая. Его командировали в столицу на прохождение срочных артиллерийских курсов, чтобы после них отправить на фронт. На второй день после приезда его ранило при бомбардировке города и несколько месяцев после этого он пролежал в доме Штольманов, восстанавливая здоровья. Характер у Жослена был веселым, он знал неисчислимое количество баек, которые и рассказывал каждый день, поднимая всем настроение. Он избавлял Софью и иногда Анну Викторовну от чрезмерно назойливых воздыхателей, помогая женщинам в последние недели перед выпиской, когда его состояние уже это позволяло. Словом, с Соней они были добрыми товарищами.

— Здесь мы проводим наш медовый месяц, — пояснила Софья, и Жослен тут же посерьезнел.

— Очень жаль, что вы столкнулись с таким прискорбным событием, — сказал он. — Это ведь вы наткнулись на тело.

— Да, — кивнула Соня. — Я потеряла равновесие и сошла с трассы. Внизу мы обнаружили мертвую мадемуазель Гамаш.

— Мне жаль, — покачал головой Оде. — Она была известной актрисой, и её манера читать поэзию была по-настоящему выдающейся. К сожалению, её пристрастие к алкоголю также не вызывает сомнений, поэтому в том, что она в конечном итоге замерзла, не сумев добраться до здания, нет ничего удивительного.

— Вы думаете, что это несчастный случай? — удивилась Соня, бросив быстрый взгляд на мужа.

— Разумеется, — кивнул Жослен. — Нам сообщили, что следов насилия на первый взгляд нет и одета жертва весьма легко для зимнего времени, что запросто могло привести к быстрому переохлаждению и потере координации, так что подозревать умышленное убийство пока нет оснований. Но это будет решать начальство, когда сможет дать свои указания.

Оказалось, что комиссар и оба инспектора с большей частью офицерского состава отправились на перевал, потому что там обнаружился след прогерманской группировки, которая готовила какую-то каверзу местным властям. Задействовали не только армейских, но и полицейских представителей. Жослен, который числился старшим дежурным офицером второго класса, остался на страже порядка, поэтому и приехал в гостиницу с помощниками, когда поступил вызов.

— Я ведь после выписки был не годен для военной службы, — пояснил он. — Пришлось возвращаться в родной город. Нехватка мужского населения и разгул преступности определили мою дальнейшую судьбу. Я на хорошем счету в управлении, и мне очень нравится моя работа. Если смерть Сильвен Гамаш имеет преступную подоплеку, разумеется, мы откроем дело по всем правилам и найдем виновного.

— Это прекрасно, — кивнула Софья, а потом рассказала Жослену о том, что произошло вчера на их глазах в ресторане отеля.

Оде велел своему помощнику немедленно найти спутника покойной и привести его в номер управляющего, который отдали во временное пользование полиции. Спустя полчаса выяснилось, что на теле Сильвен Гамаш имеется несколько колотых ран, а её номер пуст. Никаких следов её спутника в отеле не обнаружилось.

На поиски информации

— Почему они так быстро уехали? — не находила места Соня, глядя, как полиция садится в экипаж и отъезжает от отеля. Тело мадемуазель Гамаш увезли ранее. — Неужели достаточно такого поверхностного опроса?

— У них недостаток людей, — заметил Павел. — Тяжело охватить сразу такой пласт работы. Кроме того, необходимо подать в розыск пропавшего Антонена Делиля, так, кажется, зовут спутника покойной.

— Вас с папой было всего двое! — упрямо покачала головой Соня. — И папа с мамой работают парой, и мы с тобой тоже, но что-то я не припомню, чтобы мы когда-то так быстро оканчивали первичный допрос. Это ведь самое важное время! Столько нюансов можно распознать!

— Ты хочешь заняться этим делом? — с подозрением спросил Паша.

— Хочу, — кивнула Софья, вызвав у мужа некоторую оторопь (но не слишком сильную, ведь он прекрасно знал ответ на свой вопрос и задавал его скорее для проформы), а потом тяжело вздохнула: — Но не могу. По крайней мере пока!

— Почему? — непонимающе спросил Селезнев.

— Потому что сейчас будет обед, перед которым ты встречаешься с Ангелиной в зимнем саду! — воскликнула Соня. — Так что скорее переодевайся, не пойдёшь же ты в лыжном костюме!

— Ах да! — спохватился Павел, который, честно сказать, и забыл уже про встречу с Булатовой. Он отправился к шкафу, чтобы переодеться перед обедом. Соня последовала его примеру.

— А я схожу в купальни! — сказала она, надевая положенное приличиями дневное платье.

— Ты всё-таки заинтересовалась тем, что там произошло? — поднял бровь Павел, застегивая запонки?

— В контексте найденного трупа всё может оказаться полезным, — заметила Софья, поправляя воротничок.

— Не хочу я, чтобы ты шла туда одна, — нахмурился Селезнев. — Кто знает, что там может произойти!

Софья подняла бровь. Они с мужем попадали в гораздо более насыщенные событиями переделки. А тут после заключения брака прошло чуть меньше месяца, а уже до купален дойти просто так нельзя!

— Я не могу пойти с тобой на встречу в саду, — развела руками женщина, — поэтому придется мне прогуляться до источников, не сидеть же мне в номере всё это время! Вряд ли меня утащит под воду какой-нибудь заблудший водяной.

Павел замер, размышляя над подобной перспективой. Будь он сейчас юнцом, которого только-только приписали к Штольману, было бы безумием даже задумываться над её словами, а сейчас он вполне себе осознавал реальность подобного события. Но нет, водяной — это уж слишком. Да и не видит их Соня. Так что ничего страшного не будет! Пусть идет.

Селезневы спустились на первый этаж на лифте и собрались уже расходиться в разные стороны, когда заметили, как в дальнем углу коридора, у двери, ведущей к служебным помещениям, горничная, одетая в форму отеля, нервно перебирает в руках ленту передника, посматривая по сторонам. Через секунду дверь распахнулась и еще одна девушка появилась в коридоре.

— Это чертовщина какая-то, — проговорила она взволнованно. — Её нигде нет!

— Этого не может быть! — подпрыгнула первая девушка. — Не могли же черти и в самом деле её съесть!

— С её характером — немудрено! — почти хихикнула вторая, но было видно, что веселье это напускное. — Нужно сказать месье Дусе. Иначе всем нам несдобровать!

Девушки нырнули за дверь, а Соня и Павел переглянулись. Они узнали горничных по голосам. Это были те самые, который разговаривали на лестничной клетке, когда Селезневы шли по лестнице вчера.

— Кто-то еще пропал? — прищурилась Соня.

— Не знаю, — покачал головой Павел. — Слишком много событий для второго дня свадебного путешествия.

— Нужны ещё! — добавила Соня, не теряя энтузиазма. — Расходимся и встречаемся в номере через час!

— Хорошо! — хмыкнул Паша, думая, что прозвучало это очень по-шпионски.

Софья, видно, тоже так подумала, потому что лукаво улыбнулась, погладила запястье мужа, покуда никто не видит, и направилась к выходу из отеля, сверкая глазами.

Селезнев покачал головой и, повернувшись, шагнул в коридор, ведущий в зимний сад.

События и в самом деле только начинали разворачиваться.

В разные стороны

Соня бездумно шла по расчищенным от снега деревянным ступенькам, ведущим к купальням. Чувствовала она себя странно и была вовсе не так спокойна, как пыталась показать Павлу. Интересно, что чувствовала мама, когда случалось что-то подобное? А оно случалось, Софья это точно помнила. Соня была похожа на мать больше, чем могло показаться на первый взгляд. Все привыкли видеть в ней уравновешенную и рассудительную особу, но эмоции в Софье били порой таким ключом, что ей самой казалось, что совладать с ними она не сможет. Женщина вдруг затормозила, с удивлением подумав о том, что могла бы и в самом деле, предположим, учинить громогласный скандал с обрыванием того самого пресловутого рододендрона, вздумай её муж превратить романтическую ностальгию в материальное воплощение. Картина (а Соня сейчас в порыве ярости мысленно швыряла листья, ветки и даже комья земли в незадачливых любовников) вышла одновременно возмутительная и забавная. Соня рассмеялась, покачала головой, поражаясь собственной горячности, и продолжила свой путь, не заметив, что является объектом пристального внимания. Пётр Булатов, шедший неподалеку, наблюдал за Софьей, не понимая, что стало причиной её веселья.

Соня тем временем крепко задумалась, став серьезной. Что же произошло когда-то между её мужем и четой Булатовых? Ей очень хотелось узнать. Это было не праздное любопытство. Она прекрасно успела изучить Павла за годы знакомства. Ему нужно было проговаривать то, что было крепко заперто под слоем льда и многолетнего безмолвия. Сокрытое внутри, оно потихоньку гнило под гнетом прочной эмоциональной заглушки и отравляло его изнутри. Разговор, он как кровопускание. Выпусти дурную кровь, и станет легче. На смену ей придет новая, чистая. Так и здесь — скажи вслух, что тебя пугает или мучает — и избавься от власти страха и боли. Могла ли лучистая и восторженная Ангелина намеренно причинить боль Павлу? Непохоже. Соня не видела внутри неё коварства или жесткости. Могла ли она надавить на болевую точку, не думая, какие именно терзания это породит? Запросто. Возможно, она и сейчас не понимала, что когда-то произошло. А вот её муж был совсем непрост. Пока Соне не удалось до конца понять, что Пётр Булатов за человек, но вызывал он у неё больше отторжение, чем приятные чувства.

— Добрый день, Софья Яковлевна, — раздался рядом с женщиной голос Петра, и Соня чуть было не подпрыгнула от неожиданности.

— Добрый день, — кивнула она, взяв себя в руки.

— Позвольте узнать, не нужна ли вам помощь. Подходит время обеда, а вы уходите из отеля, да еще в одиночестве. У вас что-то случилось?

Вопрос показался Соне двусмысленным, да и что-то странно серое на пару мгновений окутало Булатова изнутри, но она давно научилась выходить из таких ситуаций.

— Я иду к горячим источникам, — пояснила Софья, не ответив, в сущности, на поставленный вопрос. — Хочу лично переговорить с местным персоналом. А Павел в отеле. Ночью убили Сильвен Гамаш, вы, вероятно, знаете об этом.

— Мы слышали, — кивнул Пётр, посматривая на Соню несколько удивленно. — Ангелине стало дурно от таких новостей, она в номере приходит в себя и отдыхает. А я вот иду на почту. Нужно срочно отправить письмо.

— Почта далеко отсюда? — спросила Софья. — Нам тоже нужно вечером послать весточку родным.

— Вот сюда, по тропинке вниз. Пятнадцать минут пешком.

— Благодарю.

— А Павел, что же, всерьез собирается вмешаться в расследование? — спросил вдруг Пётр, когда они дошли до развилки. У него было очень странное выражение лица.

— Нет, — пожала плечами Соня, которая вдруг пожалела, что вчера разговор зашел о том, чем они планируют зарабатывать себе на жизнь. — Это простое любопытство, не более. Но мы оказываем консультации представителям закона, если они в них нуждаются. А теперь прошу прощения, мне нужно идти.

Софья поспешила вниз к источникам, не желая продолжать странно тяготивший её разговор, а Пётр некоторое время смотрел ей вслед, не зная, что и думать. Он совсем не так представлял себе женщину, с которой свяжет свою жизнь Павел Селезнев. Пока ему мало верилось в то, что она на самом деле такая, какой хочет казаться, но уже не первый раз ему чудился внутри этой женщины стальной стержень, который был надежно спрятан под потрясающе красивыми глазами, нежным лицом и ничего не значащей улыбкой, которая предназначалась ему и Ангелине. Мужу она улыбалась совсем не так. Неужто и в самом деле питает к нему чувства? Очень странно. Да еще это детективное агентство. Какой нонсенс! Марать себя о пройдох, каторжников и головорезов! Это что ли занятие для благородного человека? Из работников посольства в уличные ищейки! Нет, это только Дон Кихот Селезнев мог придумать. Рыцарь печального образа! Ну что же, ему, впрочем, это только на руку. Пусть себе геройствует!

Булатов развернулся и ушёл по направлению к почте. Ему нужно было увериться, что его план будет исполнен.

Термы

Купальни оказались строением старинным, но свежеотремонтированным, а судя по обширному каталогу, который девушки за конторкой демонстрировали пожилой даме, которую обслуживали перед Соней, комплекс процедур в термах постоянно обновлялся. Предлагали даже новомодную электротерапию.

— Доброго дня, мадам! — почти хором пропели сотрудники купален, когда подошла очередь Сони. Они с одного взгляда определили её положение по кольцу, потому что перчатки Софья сняла. — Рады видеть вас в наших термах.

— Первые термы с серной водой здесь появились еще во времена Римской империи! — широко улыбаясь, начала заученный рассказ первая девушка.

— Экс в названии города в переводе с латинского так и означает — «вода», — продолжила вторая без перерыва.

— В 1783 году у нас построили первый термальный центр. К нам приезжали Гюго, Дюма, Бальзак, Мопассан, Рахманинов. Почти каждое лето здесь отдыхали королева Виктория и императрица Сиси.

— Мы заботимся о наших гостях двести с лишним лет! У нас вы найдёте всё, что вам нужно и даже больше!

— Мы всегда к вашим услугам! — завершила требуемую начальством речь сотрудница за стойкой, и обе девушки вопросительно посмотрели на Соню.

Она несколько опешила, потому что не ожидала такого слаженного рассказа, выпаленного одним махом без пауз и запинок.

— Императрица Сисси, — покачала головой Софья, удивляясь. — Вот это да! Видимо, у вас прекрасный курорт.

— Ни одной жалобы за всё время работы! — закивали девушки.

— Ни одной? — по-настоящему восхитилась Соня. Вот это обслуживание! Чтобы двести с лишним лет ни один капризный клиент не написал жалобы! Это надо просто наизнанку вывернуться!

Вновь последовали согласные кивки.

— Видите ли, — пояснила Софья, решив, что будет действовать через это обстоятельство, понимая, что вышколенный персонал так просто информацию разглашать не станет, — мы с мужем должны были сегодня с утра прийти к вам на комплекс процедур, но по каким-то причинам всё отменилось. Я бы хотела записаться на завтрашнее утро, но должна сказать, что мой муж очень суровый и серьезный человек и он крайне недоволен тем, что наши планы так грубо нарушили. Он просто негодовал, что нас заранее нельзя было предупредить о ремонтных работах, ведь именно из-за них, как мы слышали, и отменили процедуры. Мой муж очень близок к тому, чтобы написать руководству курорта о том, что произошло.

— Жалоба?! — в священном ужасе отпрянула одна из девушек. Мысль о том, что двести с лишним лет безупречной службы могут прерваться в один миг, была невыносима.

— Какой ужас! — вторила подруге вторая. И это в тот день, когда они на работе!

— Мадам, поверьте нам, мы бы ни за что не закрыли купальни, если бы не чрезвычайные обстоятельства!

— У нас не было ремонта! Мы никогда не делаем ремонта в рождественскую пору, это несомненно помешало бы постояльцам!

Девушки говорили так убедительно, так умоляюще смотрели на Соню, что будь у неё настоящие намерения подать жалобу, она бы немедленно их поменяла.

— Если я передам моему супругу, что именно произошло вчера, он, я думаю, передумает писать вашему начальству, — доверительно сказала Софья. — Тем более, вы говорите, что это не вина терм.

— Ох да! — подпрыгнула сотрудница повыше, готовая немедленно убеждать посетительницу в кристальной репутации купален. — Разумеется, разумеется!

Оказалось, что причина закрытия источников всё же затрагивала доброе имя курорта. Вчера утром к главному администратору бесчинствующей фурией прилетела ныне покойная Сильвен Гамаш, в ярости восклицая, что вчера забыла здесь своё кольцо. Сапфиры и бриллианты, очень дорогое, подарок от влиятельного поклонника. Она точно уверена, что оно именно здесь, потому что последний раз она видела его в шкатулке перед процедурами, а в комнате сейчас его нет. Кольца никто из уборщиц или другого персонала не находил, как выяснилось. Скандал вышел страшный, потому что актриса уверяла, что его украли, раз уж нигде его нет. Купальни закрыли и буквально с лупой исследовали каждый дюйм, пока не пришёл Антонен Делиль и не сказал, что пропажа нашлась под тумбочкой у кровати. Сильвен Гамаш была очень рада, но удалилась из купален, так и не извинившись перед сотрудниками.

— Это были чрезвычайные обстоятельства! — пояснила одна из девушек.

— И это вторая такая забывчивая дама в отеле! Она, правда, не про купальни думала, но за неделю это вторая такая история! — покивала головой вторая.

— Сначала обвиняют нас, а потом выясняется, что ничего не пропало!

— Поэтому передайте вашему супругу, что мы не могли предотвратить закрытие терм. Мы крайне сожалеем, но мы ничего не могли сделать!

Соня заверила девушек, что всё будет хорошо, заказала процедуры на следующее утро и поспешила в гостиницу. Ей было, о чём рассказать Павлу.

Зимний сад

Зимний сад в отеле напоминал джунгли. Видимо, владелец увлекался ботаникой, потому что коллекция была богата экзотическими растениями самых разных видов. Павел, который ощутимо волновался, вспомнил вдруг про рододендроны и страсть под их ветвями и чуть не рассмеялся. На героя-любовника он был совсем не похож, а уж на любовника самого похабного плана (обманывать свою жену с чужой женщиной) тем паче. Перед глазами встало лицо Сони, напоминающей ему о том, что она прекрасно знает, как избавляться от трупов, и Селезнев снова улыбнулся, сворачивая на боковую тропинку в заросли папоротников. Когда через пару минут он вышел на маленькую площадку, окруженную пальмами, Ангелина, которая уже некоторое время ждала его там, с удивлением увидела, что Павел её не замечает, погруженный в себя. Выражение лица у него было странное, отрешенное и довольное.

— Пашенька! — позвала она, и Селезнев посмотрел на неё, возвращаясь в окружающую действительность. Он улыбнулся Ангелине, но эта улыбка отличалась от той, которая еще пару секунд назад была на его лице.

— Ангелина! — Павел взял протянутые к нему руки, слегка сжав тонкие пальчики. Ладони вздрогнули, и глаза женщины вдруг наполнились слезами, и она отпрянула, старательно улыбаясь и не давая слезам пролиться. Селезнев сглотнул. Он тяжело переносил женские страдания, а в том, что Ангелина именно страдала, сомнений не было.

— Паша, мне нужна твоя помощь! — проговорила Булатова, не давая ему возможности сказать что-то еще. — Прошу тебя, помоги мне!

— Я помогу, конечно, — не раздумывая ни секунды ответил Павел, — но почему ты просишь меня, а не Петра?

Ангелина вздохнула, прикусила губу и отвернулась, стараясь преодолеть вторую волну слёз. Паша растерянно смотрел на неё.

— Пете нельзя об этом знать! — сказала наконец Ангелина. — Нельзя! Прошу тебя, не говори ему!

Павел молчал, и Булатова вдруг подумала, что ничего не получится. У неё уже было это двойственное ощущение, что Селезнев ничуть не изменился за эти годы, но при этом был совершенно другим человеком. Ей даже показалось, что он ей сейчас откажет.

— Что произошло? — спросил Павел, продолжением беседы давая молчаливое согласие на то, что принимает её правила игры.

— Ирина Борисовна, — с облегчением выговорила Ангелина, понимая, что всё, возможно, можно будет исправить.

— Ирина Борисовна? — удивился Павел, не понимая, при чем тут мать Петра.

— Ирина Борисовна приняла меня не слишком радушно, — пояснила Булатова. — Я не могу сказать почему. Я старалась, чтобы всё было благополучно, но чувствовала, что я нежеланна. Но Ирина Борисовна человек безупречного воспитания. Она выполняла всё, что полагается свекрови. Она подарила мне несколько прекрасных ювелирных комплектов и старинное кольцо с бриллиантами, которое принадлежало ещё её прабабушке.

Павел внимательно слушал, всё еще не понимая, что именно хочет сказать Ангелина.

— Когда мы уехали, — продолжала Булатова, — Пётя оставил службу, дом, и его родители были не слишком довольны этим. Они… они больше не общаются с Петей, понимаешь?

— Понимаю, — Павел действительно понимал. Пётр занимал должность вице-директора во втором департаменте министерства юстиции, именно туда он когда-то стремился попасть. Он был одним их тех винтиков, который мог хотя бы попытаться удержать шаткую конструкцию государственной власти, которая скрипела, качалась, но все же до определенного момента не разваливалась. Если бы он остался, как знать, возможно, всё было бы по-другому, поэтому Павел мог понять Дмитрия Фёдоровича, который всей душой радел за свою страну и предпочел до самого конца делать хоть что-то, а не искать лучшей жизни, избегая ответственности. Это не детская шалость, которую можно было бы легко простить.

— У меня от Ирины Борисовны осталось только кольцо сейчас, — пояснила Ангелина, которая не могла понять, что на уме у Павла. — То самое, старинное. Это единственная связь с прошлым. У нас нет больше ничего из тех времен, понимаешь?

Селезнев снова кивнул.

— Оно пропало, — с мукой произнесла Ангелина. — Я второй день не могу его найти. Я уверена, что клала его в свою шкатулку для драгоценностей, когда вернулась с ужина, а утром его уже не было. Я не знаю, что и думать, но я ни за что не могу сказать Пете, что единственное, что связывает его с родителями, пропало. Ты вчера говорил, что у тебя сыскное агентство. Прошу тебя, помоги мне найти кольцо.

Теперь всё встало на свои места. В данном случае Павел готов был хранить молчание, ничего зазорного в этом он не видел. Однако, был момент, который он хотел прояснить.

— У нас, — поправил он Ангелину. — Агентство у нас с женой. И мы, конечно, возьмемся тебе помочь.

Философия

Соня спешила в отель, раздумывая, успел ли Павел переговорить с Ангелиной. Внутри бурлило любопытство и, что уж скрывать, ревность. В самом зачатке, но всё же ревность. Притормозив у телеграфной пристройки, Софья вздохнула. Жаль, что связь со столицей еще не налажена. Где-то, говорили, сильно повреждены кабели и ждать восстановления междугородней связи нужно было чуть ли не до лета. Ах, как бы ей сейчас хотелось позвонить маме! Она бы нашла нужные слова, чтобы её успокоить. Тут Соня скептически хмыкнула. Ну или подсказала бы еще несколько способов, чтобы спрятать тело. Снова вздохнув, женщина пошла к гостинице. Она скучала по семье. Ей не хватало ласковой заботы матери, ироничного спокойствия отца, подтруниваний Алекса, язвительности Лидочки, рассудительности Таис, жизнерадостности Гастона и эмоциональности Марты. Она была счастлива с мужем, но их семья не заканчивалась двумя людьми. Хорошо, что они уехали не навсегда. Она размышляла о том, как мама решилась когда-то отправиться с отцом в Париж, не зная, как сложится их жизнь там, уехала далеко от дома, оставив своих родных за тридевять земель. Смелая, смелая мама! А каково сейчас всем тем, кто потерял своих родных и свои дома после революции? Или после войны? Каково это жить, не имея корней, болтаясь, как корабль с оборванным якорем, в океане жизни, не зная, куда тебя прибьёт? Соня поёжилась и вознесла короткую и жаркую молитву Богу, благодаря Его за то, что все её близкие живы, благополучны и не потеряны.

Софья так увлеклась, что не заметила Фридера Фалька, выходящего из отеля. Он что-то бормотал себе под нос и был так же погружен в мысли, как и Соня. На крыльце они не сумели разойтись, и мужчина вновь задел её плечом. Софья вскрикнула, чуть не потеряв равновесие, но устояла на ногах. Швейцар у двери испуганно поспешил к ней, но виновник происшествия подхватил её под локоть, не давая упасть.

— Entschuldigung! — проговорил он несколько смущённо, осознав, что произошло.

— Ничего страшного, — неуверенно проговорила Соня, потирая локоть. Хватка у Фридера Фалька была сильной.

— Вы ведь та дама, которую я вчера так же задел! — воскликнул вдруг одетый в чёрное постоялец, вглядываясь в Сонино лицо. — Ваш муж еще кричал мне вслед.

— Да, это я, — удивленно согласилась Соня. — Отчего же вы не остановились и не извинились хотя бы?

— Готов сделать это сейчас в двойном размере! — покаянно поклонился Фальк. Соня впервые за время беседы заметила в нем проблеск интереса. До этого момента ни единой эмоции внутри у него не возникало. Чёрная пустыня. Выжженная земля.

— Видите ли, я философ! — пояснил Фридер. — Я часто прокручиваю в голове множество мыслей, которые хочу упорядочить и дойти до чего-то сверхнового в толковании истин. Когда ко мне приходит озарение, я должен немедленно записать самую удачную формулировку, а таковая чаще всего бывает первой, последующие будут вовсе не благозвучны. Я спешил к себе в номер, чтобы это сделать, и был неучтив с вами. Это не извиняет меня, я знаю, что порой ставлю познание мира выше человеческого естества, но всё же я искренне сожалею, что вчера доставил вам неприятности.

Это было неправдой: внутри не было ничего, ни единого чувства.

— Ваши извинения приняты, — кивнула Соня. Что еще она могла сказать? — Какую же мысль вы вчера торопились перенести на бумагу, если не секрет?

Фальк стал необыкновенно серьезен.

— Я размышлял о Боге, — проговорил он. — Ницше сказал: «Кто не находит больше в Боге великого как такового, тот вообще не находит его уже нигде — он должен либо отрицать его, либо созидать». Люди перестали созидать Бога, вы заметили? Они творят всё, что им заблагорассудится, и не верят, что их постигнет кара, на этом свете или на том. Gott ist tot! Бог воистину мёртв! Вот именно поэтому человек должен искать божественную сущность. В себе и в окружающем мире. Иначе всё теряет смысл! Познавать Бога через мир! Вот в чём суть!

Фридер Фальк снова сбился с чёткой мысли, забормотал что-то невнятное и пошел дальше по тропинке, даже не попрощавшись с Соней. Она задумчиво смотрела ему вслед. Этого человека не трогало ничего. Сплошная чёрная пустошь. Безмолвие и мрак. Софья покачала головой, стряхивая мурашки, бегающие по плечам, и вошла в отель.

Ей нужно было срочно поговорить с мужем.

Обед и ревность

— Нам нужно туда попасть! — пояснила Софья, нетерпеливо меняя дневное платье на тёплый костюм для катания на коньках. Этикет порой бывает весьма утомителен: приходится переодеваться по десять раз на дню. Хорошо хоть послевоенное время внесло свои коррективы и на многое стали смотреть проще. — Осмотрим всё внимательно!

— Там все перегорожено полицией, — заметил Павел, застегивая кожаную куртку. — И весьма подозрительно будет, если мы станем среди бела дня исследовать место, где нашли труп.

Соня недовольно поморщилась.

— Тогда пойдём туда ночью! — постановила она.

— Ночью? — скептически поднял бровь Павел. — На закрытую лыжную трассу, где сам чёрт ногу сломит?

— У тебя есть фонарик, — беспечно пожала плечиком Соня и широко улыбнулась. — Нам надо туда попасть! Поэтому мы туда пойдём!

Она забросила коньки на плечо и направилась к двери. Селезнев покачал головой и пошел за ней. А он-то думал, что рассказы Якова Платоновича о ночных путешествиях на кладбище — это преувеличение! Ну что же, видимо, пришел и его черед.

С тех пор, как Софья и Павел встретились после того, как добывали свою часть информации, прошло пару часов. Селезневы успели пообедать, отдавая должное альпийской кухне. Пирог «Холера» с картофелем, луком пореем и яблоком, канедерли с бульоном с портвейном и запечённый абрикосовый крем оказались необыкновенно вкусными. Павел даже испытывал некоторые угрызения совести оттого, что он питается с большим изыском и получает от еды удовольствие, а люди в столице всё ещё не могут добыть достаточно хлеба. Единственным, что удерживало его от окончательного самоедства, было осознание, что Соня на таком рационе поправится и наберется здоровья быстрее, чем дома. За обедом (они пришли в ресторан довольно поздно, поэтому были практически одни в зале) они обсудили то, что смогли узнать. Софья внимательно выслушала мужа и задумалась, ковыряя вилкой зажаристый мясной шарик. Вот, значит, как. Значит, не две женщины не смогли найти свои украшения, а три, ведь, если верить словам Ангелины, то огласке придавать этот случай она не стала бы. А, может, их еще больше?

— А ты уверен, что она была искренней? — спросила наконец Соня.

— Да, — подумав пару секунд, ответил Павел. — У Ангелины дрожали руки и сильно стучал пульс, когда она рассказывала обо всём. Это очень её волнует, в этом сомнений нет. Думаю, она говорила правду.

— Ты держал её за руки? — прищурившись, спросила Софья, которая, как любая женщина, вычленила из слов мужа то, что ей казалось самым важным, и зациклилась на этом, не обращая внимания на остальное. Мысль о рододендроне и комьях грязной земли внезапно перестала казаться дикой или смешной.

Павел, как любой мужчина, немедленно понял, что любой ответ сейчас будет неверным, поэтому счёл за благо сказать правду. Другого варианта у него всё равно не было, ведь в зеленовато-льдистых глазах его жены, так похожих на глаза его шефа, замаячили ночные закапывания трупов в близлежащих ельниках, меткие выстрелы с близкого расстояния и что-то еще похуже.

— Да, — кивнул Павел, собравшись с духом. — Нужно было её успокоить.

Соня воткнула десертную вилку в абрикосовый крем и процедила, с трудом взяв себя в руки:

— Хорошо.

Хорошо больше смахивало на «как ты посмел?» или даже на «ты за это поплатишься!», но Павел решил больше судьбу не испытывать и промолчал, проживая сейчас весьма странное чувство удовлетворения. Некоторое время они сидели молча, и Селезнев вдруг понял, что ревность жены ему приятна. Он точно знал, что ревность не делает человеку чести, а ревность без причины может в принципе стать поводом для оскорбления, но сейчас все постулаты морали оказались повергнуты зажигающимися искорками самолюбия под грудиной. Она его ревнует, да! Не он её, как обычно, а она его! Вот так-то!

В номер Селезневы возвращались также в молчании, но Соня в конце концов не выдержала и рассказала о том, что узнала. Пришла очередь Павла задуматься о том, что же происходит. Получалось весьма любопытная картина. По дороге на каток (а именно туда потянула мужа Софья, чтобы получить следующую порцию информации) они обсудят всё ещё раз, чтобы убедиться, что они пришли к одному и тому же выводу.

Пока всё было слишком запутано.

Пропажи

— Итак, давай рассуждать, — говорила Соня, спускаясь на первый этаж и держа мужа под руку. Коньки приятно тяжелили плечо, и несмотря ни на что женщина предвкушала хороший заезд по озеру. Она сто лет не каталось на коньках, и теперь нетерпение съедало её, как в детстве. Павел посматривал на неё с интересом, и с каждым взглядом его душевный подъём, основанный на «Она меня ревнует, а не я её!», таял прямо на глазах. С интересом, одобрением и восхищением смотрел на Соню не только он, а множество мужчин, встретившихся им в холле. Энергичная дама с ярким румянцем, в спортивной одежде и с коньками наперевес, кою из себя представляла его Соня, привлекала к себе противоположный пол просто своим существованием. Сама она, тем не менее, ни на кого внимания не обращала, увлеченная расследованием. Это ревность Павла смягчало, но до конца однако не смиряло.

— Давай, — согласился Паша. Он на что угодно бы сейчас согласился, чтобы перестать думать о количестве представителей мужского пола, заселившихся в этот отель.

— Завтра мы с тобой идем в купальни! — сказала Соня.

— В которых меня нынче считают деспотом самого страшного толка, — не преминул попенять жене Павел, вспомнив, как та добыла нужные им сведения. — Теперь я вынужден играть роль сурового нелюдима. Буду смотреть на них в упор и молчать.

Софья прыснула со смеха, представив эту картину, но вины своей признавать не стала. Надо играть сатрапа ради добычи сведений — придется играть!

— Так вот! — продолжила Соня, и Павел поднял бровь, отмечая всё, что она оставила между строк. — В термах вчера разразился скандал, потому что было утеряно кольцо покойной Сильвен Гамаш, которое в конечном итоге было найдено — или не найдено, ведь тут мы ничего не знаем, — Антоненом Делилем. Два дня назад пропало кольцо Ангелины Булатовой. Пока оно не найдено, и мы не можем внятно об этом судить. Так?

— Так, — согласился Павел.

— На этой неделе был еще один похожий случай, — продолжила Софья. — Девушки в термах знают о нем, а Ангелина не говорила о пропаже никому, кроме тебя, ведь в противном случае поднялась бы шумиха, а ей этого не нужно!

— Была еще одна потерпевшая? — удивился Павел.

— Да! — кивнула Соня и резко свернула у выхода, увлекая мужа под лестницу, к коридору, который вел в помещения для персонала. Дойдя до конца, она смело толкнула дверь и прошла внутрь. За дверью обнаружился еще один коридор, пустынный и полутёмный. Софью это не смутило, и она продолжила движение.

— Месье? Мадам? — раздался удивленный голос в конце коридора. В неясном свете можно было рассмотреть худенькую фигурку горничной. — Я могу вам чем-то помочь?

— Да, — решительно сказала Софья. — Мой муж крайне недоволен! Просто доведен до белого каления!

Павел и виду не подал, но внутренне хмыкнул. Опять? Что же за роль у него в этот раз — тирана и самодура? Но надо соответствовать! Он сурово сдвинул брови и принялся смотреть на горничную, не отрываясь. Бедняжка сникла, испуганно заморгав.

— Что случилось? — пропищала она, не зная, куда деваться от возмущенного господина.

— Комнаты третьего этажа в правом крыле убирают Метивье и Обен? — поинтересовалась Софья суровым тоном. Она запомнила фамилии служанок, которые встретились им на лестнице, и приблизительно догадывалась, какая часть отеля отдана им для уборки, судя по расположению их подсобки.

— Да, мадам! — ответила горничная, не понимая пока, что произошло.

— Нам нужно немедленно с ними поговорить! — отчеканила Соня. — У мужа пропали дорогие запонки с янтарем. Они совершенно точно пропали из номера, потому что мы ушли, оставив их в шкатулке перед зеркалом, а теперь их нет! Позовите горничных Метивье и Обен для разговора!

— Не могу, мадам, — прошелестела девушка, и глаза её налились слезами.

— Тогда зовите вашу распорядительницу! — воскликнула Соня, решив не выходить из образа недовольных постояльцев до конца. — Мы так этого не оставим.

На этих словах девушка зарыдала, уткнувшись в передник. Селезневы опешили. Такого эффекта они не стремились добиться, и не такими уж злобными они казались, чтобы так слезы лить!

— Я не могу позвать Алису и мадам Фаладро, — проикала горничная, сумев взять себя в руки наконец. — Они обе пропали!

Полное включение

— Надо позвонить Жослену Оде! — решила Софья, когда они с мужем вышли обратно в холл. Селезнев задумчиво хмыкнул. Полицию нужно обязательно поставить в известность. Пропажа драгоценностей - это одно, а вот пропажа людей- дело совсем другое.

— Пойдём звонить, — согласился он, и они поспешили к администратору.

Селезневы провели в крыле служащих полчаса и выяснили очень много интересных подробностей. Во-первых, одна из тех горничных, которые Соня и Паша слышали на лестнице, не пропала. Это была Лилиана Обен. Её позвали к Селезневым, и она смогла кое-что прояснить. Они с Алисой Метивье работали парой и очень страдали от придирок чрезвычайно строгой распорядительницы Лор Фалардо. Она буквально прохода им не давала и штрафовала за каждый проступок.

— Я-то еще ничего, — говорила Лилиана, взволнованно сжимая и разжимая пальцы. — А Алису она со света сживала просто. Два месяца у неё столько штрафов было, что едва хватало на жизнь! А у неё, между прочим, родители недееспособные! Как им с такими-то грошами жить?

— Почему же мадам Фалардо так ожесточилась к Алисе два месяца назад? — поинтересовался Павел.

— Никаких секретов! — фыркнула Лилиана. Лицо у неё стало презрительным. — Муж её два месяца назад сделал ручкой и уехал из города с молоденькой девкой. Так она одно лицо с Алисой. Рыжая, с фигурой и волосы вьются. Вот наша грымза…простите… мадам Фалардо на Алиску и взъелась. Житья ей не давала. И мне за компанию доставалось.

— Как они пропали? — спросила Софья.

— Сначала мадам Фалардо, — снова принялась выкручивать себе пальцы Обен. — Девочки пришли на вечернее собрание перед ночной сменой, а её нет. Мы подождали, подождали и разошлись. Ноги-то не железные, да и номера сами себе не уберут. Решили, что мадам Фалардо вызвали к начальству. Такое случалось пару раз, поэтому никто не поднял тревогу. Нам еще и лучше, никто не распекает лишний раз. Только потом подозрения появились, когда никто из смены не был проверен и не получил указаний. Тогда и стало понятно, что что-то неладно. А Алиса пропала ночью. У нас была глажка по графику, а её вызвали на подмогу на третий этаж, там кто-то разбил стеклянную перегородку. Она так и не вернулась ко мне. В комнате не появилась, даже до третьего этажа не дошла.

— Понятно, — проговорила Соня задумчиво. — Спасибо большое!

Она пошла к выходу, потирая завязки от коньков большим пальцем. Павел кивнул девушкам и отправился за ней.

— А как же запонки?! — воскликнула Лилиана, на которую обвинениями в воровстве нагнала страха товарка, прибежавшая её искать.

— Всё хорошо! — крикнул Павел и закрыл дверь. Девушки переглянулись и пожали плечами. Странные какие-то! Кто этих богатых разберет: то за пятнышко на туфлях голову снимут, то не обращают внимание на дорогие запонки!

В участке трубку долго не снимали, а потом ответил сам Жослен Оде. Он внимательно выслушал Павла и сказал, что подъедет к вечеру, тем более, что ему нужно будет допросить повторно несколько человек в связи с новыми фактами дела.

— Отчего так нескоро? — удивился Павел, отметив, впрочем, что у полиции есть какие-то новые сведения.

— В городе еще одно убийство! — пояснил старший дежурный офицер, тяжело вздохнув. — Участки пусты. Не хватает рук. На перевале дело обострилось, вроде бы одна из деревень пострадала серьезно. Вызвали гвардию на подмогу и обещали прислать нам поддержку, но пока работаем так, как есть, пришлось вызвать даже ночную смену с отсыпного. Поэтому только к вечеру смогу приехать.

— Понятно, — сказал Павел и положил трубку.

— Ну что там? — спросила Соня.

Паша рассказал всё жене, и она забарабанила по лакированному столику, на котором стоял телефон.

— Надо самим браться за дело, — покачала она головой. — Иначе никаких следов не останется! А главное — люди пропали! Нужно работать быстрее!

Павел улыбнулся. Другого он не ожидал.

— Начнем с трассы! — бодро сказала Софья, а потом склонила голову к плечу и, прищурившись, посмотрела на мужа. — Готовься быть суровым, непримиримым и напористым.

Она поспешила на улицу, а Павел вздохнул. Что ж за день-то такой? Одна суровость и непримиримость! Ну ладно, запонки уже пережили, посмотрим теперь, что придумала его жена!

На катке

— И где мне нужно быть суровым и непримиримым? — поинтересовался Павел, вдыхая морозный воздух и чувствуя себя неприлично счастливым. Соня впереди его (а она всегда его обгоняла на коньках) сделала разворот на ходу и повела бровями, показывая, что её муж слишком нетерпелив, не думает наперед и вообще должен ей помогать, а не предъявлять претензии. Человек посторонний ничего такого по легкому движению бровей бы не понял, но для Павла всё было совершенно очевидно. Он залюбовался женой, оттолкнулся сильнее и обхватил Соню за талию. Она улыбнулась и, сделав пируэт, заставила Пашу сделать круг вместе с ней. Скорость они набрали приличную, и окружающие посматривали на Селезневых либо с укоризной (это степенные господа и дамы, которые вышли на лед лениво прогуливаться и наслаждаться пейзажем), либо с восхищением (это молодые люди, которые радовались скорости, зимней погоде и мирному небу над головой). Павел лихо улыбнулся и, раскрутив Соню, заскользил вперед, поддерживая её спину.

Она была очень красивая. Мороз не решался кусать её за щёки, только зажег на них алый румянец. Волосы припорошил снег, снежинки не таяли, ледяными кристалликами украшая пряди. Её глаза смеялись, и Павел лихорадочно набирал полные легкие горного воздуха не только потому, что бежал на коньках по льду. Интересно, перестанет он когда-нибудь так на неё реагировать? С самого первого дня, шесть с лишним лет назад, он не мог нормально дышать, когда на неё смотрел. Прошло много времени, а эффект всё тот же. Так ведь не должно быть.

Добравшись до края катка, Селезневы остановились, и Соня, облокотившись на деревянный бортик, принялась стряхивать снег с плеч мужа.

— Вот ты думаешь, что мы тут просто катаемся, правильно? — спросила она, с удовольствием разглядывая Павла. Парижская бледность ушла с его лица, и выглядел он здоровым и свежим.

— Когда ты так спрашиваешь, разумеется нет, — ответил Селезнев.

— Вот именно! — подняла палец вверх Софья. — Во-первых, если ты заметил, то спуск к месту обнаружения тела охраняется служащим отеля. У полиции нет сейчас лишних людей, поэтому они обязали гостиницу сохранить место преступления нетронутым. Это очень хорошо!

Павел поднял бровь. Он, если честно, не обратил внимание на спуск. К необыкновенной внимательности и проницательности жены он тоже вряд ли привыкнет.

— Во-вторых, — продолжила Соня, — господина инструктора здесь не было всё утро! И только сейчас он объявился. Нам нужно срочно на него надавить!

— Почему? — спросил Павел, который нашел взглядом Бенуа Фрадетта у лыжной станции.

— Потому что нам очень нужно знать две вещи: почему он дрался с Фридером Фальком на террасе второго этажа и почему, когда мы обнаружили Сильвен Гамаш, интонация у него была не просто, как у человека, потрясенного смертью постояльца.

— Тебе тоже показалось, что что-то не так?

— Да, — кивнула Соня, — не только голос сказал мне об этом. Внутри у него был не только страх, но и злость, чего никак нельзя было ожидать в той ситуации.

Павел помолчал, раздумывая над услышанным, а потом спросил:

— И в каком из двух озвученных тобой вариантов мне нужно быть суровым и непримиримым?

Соня задумалась.

— В обоих, — постановила она. — Но начнём с Фрадетта. Купи мне крендель!

Павел удивленно посмотрел на неё. А это еще зачем?

— Мы будем давить на инструктора кренделем? — уточнил он.

— Нет, — покачала головой Соня, и глаза у неё стали огромные и немного виноватые. — Уже третий человек проходит мимо меня с кренделем в руках, и пахнут они просто умопомрачительно! Мне срочно нужен такой крендель и крепкий кофе с пенкой.

Павел почувствовал, как против воли на его лице расплывается широкая улыбка. Соня и крендель. Картина, греющая его душу.

— К тому же, Фрадетт еще заканчивает консультацию у того мужчины в синей куртке. Я как раз съем крендель, и мы пойдем к нему.

Павел всё еще улыбнулся.

— Пойдём купим тебе крендель! — постановил он. — И пойдём давить на инструктора. И будем суровыми и непримиримыми до самого конца.

Соня радостно потерла ладонь о ладонь и поехала к скамейке, чтобы снять коньки.

Крендель и допрос — что может быть лучше?

В подсобке

Бенуа Фрадетт был взят в оборот быстро и настолько прочно, что он даже не мог сказать, когда они перешли от приятной беседы с прекрасной мадам Селезневой, которая улыбкой зажигала звезды, к реальному допросу, где ему оставалось только отвечать на вопросы, стараясь собрать мысли воедино. Этому весьма способствовало выражение лица месье Селезнева, который вначале просто был непроницаем и подозрителен (надо же отрабатывать запрос дражайшей супруги), а после и вовсе стал почти сердитым (то, как инструктор расплывался в ответной улыбке Соне, настроения Павлу не добавило).

— Вы были знакомы с покойной Сильвен Гамаш? — спрашивала Софья припертого к стенке (в буквальном смысле) Фрадетта. Они были в подсобке лыжной станции, куда Бенуа сдуру пригласил Селезневых.

— Нет, с чего вы взяли? — восклицал инструктор.

— Вы врете! — провозгласила Соня, глядя ему в солнечное сплетение. Мужчина даже скосил глаза, чтобы проверить, что именно там позволяет мадам Селезневой интерпретировать его слова с такой точностью. Павел поднял бровь, без слов побуждая Фрадетта говорить правду.

— То есть, знал, конечно, — пошел на попятный Бенуа — но, как постоялицу, которой я оказывал услуги.

Вновь всепроникающий взгляд, от которого инструктор поёжился.

— Вы врете! — вновь постановила Соня.

Павел наклонился вперед и соврал, глядя мужчине прямо в глаза:

— Вы помните, что нас делегировали местные полицейские власти. Поэтому перестаньте лгать, Фрадетт, и давайте уже перейдем к делу.

Легенду они взяли себе именно такую. Проверять долго, а при должном напоре плоды она дает большие.

— Я в самом деле не знал её, как человека, — развел руками Бенуа. — Действительно, только мельком видел.

Соня присмотрелась повнимательнее.

— Это так, — сказала она, — но это не всё. Что вас связывало с Сильвен Гамаш?

Фрадетт уставился на неё в изумлении. Павел прекрасно его понимал. Когда Соня начинала вытворять что-то подобное, он обычно выглядел не лучше.

— Да с чего?.. Как?.. Я не связан с ней! Не связан!

Возмущение его было неподдельным, но всё равно под ним пряталось что-то еще.

— А Фридер Фальк? — резко сменила тему Софья. Внутри инструктора пышно расцвел страх и что-то вроде гадливости.

— А что Фридер Фальк? — спросил Фрадетт.

— Почему вы дрались с ним ночью? — прищурилась Соня.

Ноги Фрадетта подкосились, и он с шумом опустился на скамью, хватая ртом воздух.

— Откуда вы знаете? — прошептал он пораженно.

— Знаем, — сурово ответил Павел.

— Почему вы дрались? — повторила Соня, не собираясь терять темп допроса.

— Это личное, — проговорил Бенуа наконец, потому что видел, что от него не отстанут. Разговор стал для него крайне неприятным. — Я не хотел бы об этом говорить.

— Хорошо, так что же с Сильвен Гамаш? — вернулась на старые рельсы Соня.

— Да что с ней? — воскликнул раздраженный Фрадетт. — Ничего! Просто певичка, мнящая из себя великую звезду! Мне нет до неё дела! И не было! Думаю, не веди она такой образ жизни, с ней всё было бы всё хорошо! И вообще, оставьте меня в покое. Если у полиции есть ко мне вопросы, то пусть меня официально вызывают в отделение!

Мужчина решительно встал и, протиснувшись к выходу, выскользнул из подсобки. Павел щёлкнул пальцами.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил он жену.

— Меня заинтересовало построение его фраз, — ответила она. — Ты заметил, как он сказал «Я не связан с ней! Не связан!»? Он выделил «я», пытаясь показать, что он не имеет отношения к покойной. Но можно точно сказать, что есть кто-то, кто связан с ней, и Фрадетт знает об этом.

На почте

— Ну что, теперь идем давить на того, кто охраняет спуск? — спросил Павел.

— Нет, — покачала головой Софья и схватила мужа за руку. — Мы идем за Фрадеттом.

— Что? — завертел головой Селезнев и, проследив за тем, куда смотрит Соня, поднял брови. Инструктор, явно нервничая и спеша, быстро удалялся от лыжной станции и совсем не по направлению к отелю.

— Идем за ним! — велела Соня и, подумав пару секунд, приткнула свои коньки, а потом и коньки мужа под лавку в подсобке. Павел пожал плечами, и они последовали за Фрадеттом.

Он не замечал ничего вокруг, шел быстро, с каждым шагом набирая скорость. Он миновал два склона, а потом свернул направо, оторвавшись от преследователей. Селезневы, оказавшись на том же повороте пару минут спустя, с удивлением обнаружили там расчищенную дорогу, ведущую к домам у заледеневшего озера. Бенуа явно шел туда. Павел и Софья продолжили слежку, впрочем, замедлившись пару раз, пропуская поднимающихся на гору отдыхающих. Фрадетт дошел до первых домов и зашел в один из них.

— Почта? — удивилась Софья, когда они с мужем добрались до начала улицы.

— Как раз отправим открытке семье, — сказал Павел, - раз уж так вышло.

— Прекрасно! — обрадовалась Соня

Павел открыл дверь, и они нос к носу столкнулись с Бенуа Фрадеттом. Он отпрянул, побледнел, потом покраснел и, сжав кулаки, воскликнул яростно:

— Нет, это переходит всякие границы! Вы меня преследуете? Это произвол!

Люди на улице стали оборачиваться в их сторону.

— Нет, ну что вы! — широко улыбнулась Софья, сглаживая впечатление. — Мы пришли на почту, чтобы отправить родным открытки.

— О! — уже потише сказал инструктор. Соня выглядела совершенно невинной, глядя на него огромными зеленоватыми глазами, а её муж не дрогнул ни единой мышцей лица. Так не ведут себя люди, которые волнуются и лгут. — В таком случае — прошу прощения!

Фрадетт шагнул вперед, освобождая проход, и поклонился, прощаясь. Соня лучезарно улыбнулась прохожим, которые всё ещё смотрели на них, и вошла в здание почты.

Народу там было полным полно, но окошко служащего пустовало: все просматривали журналы, изучали каталоги или выбирали открытки.

— Идём туда, — прошептал Павел, который придумал план, как им узнать, зачем Фрадетт заходил на почту. — Улыбайся!

Соня подняла брови и пошла за ним к стойке. У кого-то сегодня роль суровая, а кого-то улыбательная — ну что же, всё поровну!

— Добрый день, — благожелательно поздоровался Павел. — Произошла некоторая путаница, как мне кажется.

— Что случилось? — поинтересовался напрягшийся сотрудник почтового отделения.

— Месье Фрадетт, наш хороший знакомый, говорит о том, что ему неправильно выдали сдачу! Вы верно слышали, как он возмущался сейчас!

— Да, — кивнул мужчина, который и в самом деле слышал шум с улицы, но подробностей не разобрал. — Но, помилуйте, что там может быть неправильного? Да и где он сам в таком случае?

— Пересчитывает деньги! — мило улыбнувшись, сказала Соня. — Он не хочет быть голословным, потому что мелочи у него и в самом деле было много. А мы решили уточнить у вас, не могло ли в самом деле случиться, что вы ошиблись.

— Да как тут ошибиться-то? — возмутился служащий. — Две телеграммы, семь слов в каждой. Одна в Инсбрук, другая в Гренобль, фиксированная ставка. Сдача всего две монеты! Нет, никакой ошибки!

— Благодарю вас, — улыбнулась Соня. — О, посмотрите, месье Фрадетт, видимо, и сам во все разобрался, раз уходит!

Сквозь окно было видно, что инструктор почти дошел до конца улицы.

— Вот и правильно! — кивнул недовольный мужчина, впрочем, благосклонно принимающий улыбки красивой дамы. — Всё было верно!

— Спасибо вам за понимание! — сказал Павел. — Мы бы хотели еще купить несколько открыток с видами города и отправить их в Париж.

— Разумеется, — окончательно смягчился служащий. — Стойка с открытками у окна.

Селезневы устроились в уголке на скамейке, перебирая открытки и думая о том, чем им может помочь то, что они узнали.

Эпидемия

После того, как все открытки были отправлены, Селезневы покинули почту и направились обратно к лыжной станции. Нужно было забрать коньки и всё же попытаться подобраться к месту обнаружения тела.

— Он ведь был не только зол, но и напуган, — задумчиво проговорила Софья, когда они дошли до ступенек, ведущих наверх. — Почему имя Фридера Фалька вызвало у него такую реакцию?

— Нужно, наверное, расспросить о нём, — проговорил Павел. — У нас пока недостаточно сведений, чтобы делать какие-то выводы.

Неожиданно, будто отвечая на запрос Селезневых, на верхнем плато появилась долговязая фигура с тростью. Мужчина явно спешил, мерно отстукивая ритм по деревянным ступеням. Он по обыкновению не смотрел по сторонам, но и под ноги не глядел тоже. Фальк пытался рассмотреть что-то вдалеке, щурясь на зимнее солнце.

Поравнявшись с Селезневыми, он будто вынырнул из забытья и осмысленно взглянул по сторонам. Заметив Софью, он просветлел лицом и поздоровался с ней и Павлом, в этот раз принеся извинение уже ему за тот случай перед рестораном. Паша был удивлен. Надо же, кто бы мог подумать, что Фридер Фальк способен на человеческое общение и не лишен обаяния?!

— Как ваши философские идеи? — спросила Соня. — Посетило ли вас озарение еще раз?

— Да, я написал около десяти страниц с нашей последней встречи! — кивнул мужчина. — Лукреций сказал: «К злодеяньям великим побуждает религия смертных». Мне же хотелось вывести из его сентенции более твердый постулат. Нет в человеке зерна зла, которое посажено в него религией. Не наличие или отсутствие Бога подталкивает человека к злодеяниям, да и злодеяниями их назвать можно лишь по тому, что это описано в какой-либо религии. Для христиан убийство — смертный грех, а для язычников — бесчестье, если ты откажешься от кровной мести. Поэтому не Бог виной нашим грехам.

Фальк вдруг крепко задумался, стал заговариваться, повторяя одно и то же слово несколько раз, а потом взволнованно стал смотреть вниз, на улицу, на которой стояла почта, и дальше, где за укутанной белым покровом рощей виднелись ровные рядки домов пригорода. Глаза у него были бессмысленные. Он снова забормотал что-то себе под нос, и пошел дальше вниз, даже не попрощавшись с Селезневыми.

— Весьма странный господин, — заметил Павел, подняв брови. — И идеи его совершенно бредовые, как мне кажется. Я не заметил никакого логического вывода, следующего из его речи.

— Да, — кивнула Соня. — В прошлый раз он говорил по-другому. Ты прав, нам срочно нужно узнать про него побольше. Но, честно признаться, мне и самой от него не по себе. Я не скажу, что я боюсь, но каждый раз, как я смотрю в его сердце, хочется поскорее уйти. Там всё мертво, ни одной даже маленькой эмоции нет. Ни радости, ни злости, ничего человеческого.

Павел посмотрел вслед Фальку. Автоматон без чувств — как это расценивать? И что ждать от такого человека?

Селезневы поднялись на лыжную станцию и обнаружили там Жослена Оде, который опрашивал готовую расплакаться девушку, выдававшую коньки. Увидев Софью и Павла, полицейский обрадовался. Отойдя в сторону, он ещё раз внимательно выслушал всё, что удалось узнать о пропаже драгоценностей.

— Не первый случай, говорите? — озабоченно проговорил старший дежурный офицер. — Ах, как же жаль, что нас осталось всего трое на наш участок. Подмога прибудет только завтра с утра, да и их, скорее всего, перебросят на перевал! Это, впрочем, пока не требует тщательной отработки, потому что у нас есть веские основания подозревать в убийстве Бенуа Фрадетта!

— Да вы что? — изумилась Соня. — Что заставляет вас так думать?

— Наш доктор сделал вскрытие. Покойная была убита острым предметом, напоминающим четырехгранный клинок. Скорее всего это острие лыжной палки либо альпенштока. У месье Фрадетта есть то, и другое, это доподлинно известно полиции, — Жослен скосил взгляд в сторону пошедшей красными пятнами девушки.

— Лыжное и горное снаряжение есть тут почти у каждого, — осторожно заметил Павел. — Это вряд ли может быть достаточно серьезным поводом для обвинения.

— Конечно нет! Однако ночной портье рассказал нам о том, что вчера вечером месье Фрадетт поссорился с покойной мадемуазель Гамаш. Они долго говорили у дверей её номера. Слышно не было, но по жестикуляции было понятно, что мадемуазель Гамаш не нравится то, что она слышит. Фрадетт даже схватил её за плечо, и эксперт подтверждает это — синяки там имеются и довольно серьезные. Кончилось все тем, что мадемуазель Гамаш вырвалась и ушла, весьма и весьма сердитая! После этого её нашли мертвой. Тут явно дело нечисто! Мне нужно срочно допросить месье Фрадетта!

— Он был на почте не так давно. Мы встретили его там!

— Прекрасно! — воодушевленно воскликнул Оде. — Немедленно нужно его найти!

Сержант был направлен на поиски лыжного инструктора, но найти его на улице внизу или в отеле не удалось. На трассу он тоже не вернулся, как не видели его и в термах. Стало понятно, что Бенуа Фрадетт пропал. Эпидемия исчезновений продолжилась.

Планы меняются

— Он у нас работает всего один сезон! — пожала плечами девушка, которая выдавала коньки. Полиция уехала, и Селезневы решили попытать счастья самостоятельно. Мариан, так звали сотрудницу лыжной станции, легко пошла на контакт. По сравнению с напористостью представителей закона вежливость Павла и Сони была весьма приятной. — Я же уже сказала, что здесь его плохо знают. Месье Фрадетт говорлив, весел и добродушен, но ничего не рассказывает о себе. Знаете, как это бывает: человек сыплет шутками, всегда в прекрасном настроении, но никогда не переходит на тот уровень, который позволяет сказать, что ты с ним на короткой ноге.

Соня внимательно слушала Мариан. Девушка была умной и понимала людскую натуру, несмотря на молодые годы.

— И что же, за этот год Бенуа Фрадетт ни с кем не свёл близкого знакомства? — поинтересовался Павел.

— Нет, — развела руками Мариан. — Он живет отдельно, в деревне у подножья, а не в здании отеля, как большинство из нас. Приходит на работу вовремя, уходит тоже без опозданий, никаких нареканий у руководства к нему не было. Всегда улыбается, всем дарит хорошее настроение. Только знаете, мы с девочками решили, что у него в жизни случилась какая-то драма!

— Отчего вы пришли к такому выводу?

— Месье Фрадетт очень трепетно относится к дамам с маленькими детьми и юным мадемуазель, — пояснила девушка. — Всегда нас опекал с моей сменщицей, следил, чтобы никто из посетителей нас не обижал и не ставил в неловкое положение. Прямо-таки как отец родной, ей-богу! Всегда с предупредительностью, с заботой, но когда он думал, что никто не замечает, в его глазах появлялась беспредельная тоска, особенно когда он смотрел на женщин с детьми. Вот мы и решили, что в прошлом с ним произошла какая-то печальная история, возможно, неразделенная любовь или еще что-то.

— Благодарю, — сказала Соня, размышляя над услышанным. — Вы не можете нам дать адрес месье Фрадетта? Мы бы хотели посетить его дом, возможно, он уже вернулся, покуда полиция его разыскивала.

Девушка колебалась пару секунд, а потом все же назвала улицу и дом. Она не слишком верила в то, что инструктор виновен в смерти красивой мадам из отеля, а адрес можно при желании узнать и у администратора, так что вреда особого не будет.

Получив нужную информацию, Соня немедленно потянула мужа на улицу.

— Полиция уехала к себе в управление, — быстро говорила она, от нетерпения приплясывая на месте. — Уехали все трое, я точно это видела. Дом сейчас свободен, надо воспользоваться ситуацией.

— А место обнаружения трупа?

— Подождет! — решила Софья. — В конце концов мы туда сможем наведаться ночью!

Павел хмыкнул. Ну да, конечно, что еще делать молодоженам в свадебном путешествии по ночам - только исследовать места обнаружением мертвых женщин! Великолепная перспектива! Хотя, надо сказать, ему это нравилось.

У катка Селезневы столкнулись с Булатовыми. Пётр курил папиросу, поглядывая на катающихся, а Ангелина рассматривала огоньки отеля в отдалении. Вид у неё по обыкновению был мечтательный. Увидев Павла, она расцвела еще сильнее, вызвав прилив раздражения у Сони, которая полагала, что сумела всё это преодолеть. Надо же, какая у неё, оказывается, ревнивая натура! Кто бы мог от неё такого ожидать?!

— Паша, мне прислали записку, — проговорил Булатов, с любопытством посматривая на явно торопящуюся куда-то пару. — Сегодня вечером планируется большая партия. Возможно, ты хочешь присоединиться?

— Да, с удовольствием, — пожал плечами Селезнев, чувствуя, как тонкие пальчики жены, терзают его локоть, понуждая спешить. В таком состоянии Соня была готова пройти по зимнему времени три мили, чтобы найти остатки старой сигареты в заснеженном лесу, если возникнет такая надобность. Стоило спешить, покуда её энтузиазм не перекинулся на какой-нибудь другой объект. — Пришли мне записку, где мы встречаемся и во сколько.

— Тогда мы не станем дожидаться пятницы, — воодушевленно проговорила Ангелина, улыбаясь Соне. — Устроим ужин без мужчин сегодня! Кухня здесь хороша и без специальных предложений от шеф-повара.

— Прекрасная идея! — отзеркалила энтузиазм Булатовой Софья. — Мы договоримся о деталях немного позже, если вы не против. Сейчас мы крайне спешим.

— Встретимся через пару часов в холле, — уже почти на бегу предложил Павел. Ничто не могло встать на пути Софья Селезневой, в девичестве Штольман, если ей нужно было добыть интересующие её сведения. Сопротивляться ей было всё равно что пытаться удержаться на ногах при сильном приливе — бесполезно!

— Хорошо! — сказал вдогонку Пётр.

У него было очень странное ощущение, что он не понимает чего-то очень глобального, что могло помешать его планам. И это ему не нравилось.

В доме инструктора

Дом Бенуа Фрадетта притулился в конце улицы, ведущей к почте. Он был неказист, стар и страдал искривлением позвоночника — косился на один бок. Большим его недостатком было то, что он стоял так, что с двух сторон обзор на него открывался прекрасный — так просто попасть внутрь не получится.

— Ну знаешь, одно дело забираться в чужие дома в статусе незамужней барышни, которая помогает отцу в его сыскной деятельности, а совсем другой — замужней дамой! — скептически проговорил Павел, осматривая внушительные кованые ворота, ведущие к заднему дворику, и подозрительно посматривающих на них прохожих. — Как-то несолидно!

— Какое отношение возраст или статус имеет к проникновению в жилище? — подняла брови Соня и, дождавшись, когда на пару минут улица опустела, шагнула вперед и оказалась у входа на задний двор, скрытого широким деревянным козырьком. — Папе между прочим уже ого-го, — заметила она, вытаскивая шпильку из низкого пучка на затылке, — а он легко заберется куда угодно, если это надо для дела!

Софья уверенно засунула шпильку в тяжёлый навесной замок и стала ожесточенно, но умело вертеть ей в замочной скважине, прислушиваясь. Павлу вдруг показалось, что она сейчас высунет кончик языка, так её увлекло это дело.

— А мама, — продолжила Соня, улыбнувшись, когда раздался щелчок, — вовсе не думает о том, чтобы в такие моменты остаться дома. А она, между прочим, не просто замужняя дама! А мать многочисленного семейства!

Она сняла замок и осторожно приоткрыла створку ворот. Двор был пуст, ни людей, ни собак, которых опасалась Софья, не наблюдалось.

— И потом, — проговорила женщина, снова поворачиваясь к мужу, — я тоже не собираюсь прекращать заниматься чем-то подобным, даже когда у нас появятся дети!

В Павла ударила молния. Она затрещала и заискрилась в небесах, набрала силу и шандарахнула его от души, оставив пульсирующую тишинку в ушах и полнейший хаос в мыслях. До этого момента — вот вам крест! — ему и в голову не приходило, что у них с Соней могут появиться дети. Это открытие было для него подобно ушату холодной воды.

— Какие дети? — слабым голосом спросил Павел, чувствуя тем не менее, что слабость полностью перекрывается некой надеждой и несколько самодовольной радостью, сквозящими изо всей щелей.

— Наши дети! — пояснила Софья, с удовольствием осматривая оглушенного мужа. Она услышала, как совсем рядом скрипит снег. Кто-то шел сюда и мог их увидеть. Потянув мужа за собой, она проскользнула во двор. — Кстати сказать, я собираюсь родить не меньше троих!

С этими словами она сверкнула глазами и, слегка задрав носик, довольная произведенным на супруга эффектом, прошествовала к задней двери дома. Павел, который в одночасье не только осознал, что может стать отцом, но и отцом внезапно многодетным, на ватных ногах последовал за ней. Сейчас его раздирали бешеные эмоции, к которым он не был привычен. Сердце колотилось как безумное, а в голове вихрем роились мысли. Самые разные: от эйфорических — что он безумно счастлив, до весьма прозаических — как кормить скоропостижно образовавшееся семейство.

Дом Фрадетта и внутри был неказист. Личных вещей там почти не было, было понятно, что комнаты были сданы с мебелью и новый владелец не привнес ничего своего в интерьер.

— Смотри, — сказала Софья, когда они дошли до спальни.

У кровати стояла одна-единственная фотография. На ней был изображен сам инструктор в молодом возрасте. Рядом с ним сидела красивая женщина с девочкой на руках.

— Жена? — спросил Павел. Девочка была очень похожа на Бенуа.

— Не думаю, — покачала головой Софья. — Такую композицию обычно не выбирают для семейных пар. Да и посмотри, как похожи между собой Фрадетт и женщина на снимке. Это явно семейное сходство.

Павел кивнул. Они продолжили поиски. Через некоторое время они увенчались успехом. В шкафу под стопкой белья Селезневы обнаружили записную книгу лыжного инструктора, исписанную почти до корки. Это была удача.

Выбор

— Это всё жутко интересно! — проговорила Софья невнятно, стоя посреди комнаты в одной сорочке, пытаясь одновременно читать записную книгу Фрадетта и выбрать наряд для ужина с Ангелиной. Волосы у неё растрепались и тоже требовали немедленного внимания. Наконец она сдалась и отложила записи. Нельзя было быть невежливой и на встречу, а подготовиться следовало тщательно.

— Какое из них? — спросила Соня, сдувая кудряшки, лезущие в глаза. Она держала на вытянутых руках два платья и вопросительно глядела на мужа. Павел, который всё это время не говорил не слова, а просто ошеломленно (не забываем про стихийно возникшую многодетность и нежелание Сони оставлять сыскную деятельность даже в статусе матери) пялился на собственную полуодетую жену, ничего не ответил. Он сейчас всеми фибрами души жалел о том, что согласился на дурацкую игру в карты, о том, что они ведут расследование, и вообще о том, что их свадебное путешествие состоит не в том, что они заперлись в комнате на десять дней в компании друг друга, а что им приходится еще и куда-то выходить.

Соня, увидев лицо мужа и его отрешенно-восторженно-жадный взгляд, немедленно подумала о том же, но при этом еще и страшно обрадовалась (всё же она была нормальной женщиной, а не только любительницей расследований, поэтому тот факт, что она любима и желанна, грел ей сердце). Её тут же потянуло выкинуть что-нибудь этакое, чтобы этот взгляд подольше оставался у её мужа и никакие ледяные корки, нарастающие на сердце им были не страшны. Взглянув внутрь Павла, Соня немедленно зарделась (всё же она вышла замуж не так давно) и решила тут же, что десять минут ничего не изменят. Однако она вспомнила, что собралась быть сегодня неотразимой, и с досадой снова взмахнула платьями.

— Что, прости? — спросил наконец Павел, который понял, что его о чём-то спрашивают.

— Какое из двух? — повторила Софья, подняв платья повыше. — Вот это, цвета гвоздики, подчеркивает мою фигуру и отлично сидит, но оно перешито из старого маминого, поэтому вот тут, на подоле, есть изъян. Совсем незаметный для постороннего взгляда, но я-то о нем знаю. А это, перламутровое, привезла бабушка из Швейцарии. Оно новое, но мне не нравится, как оно открывает лодыжки. Длина невразумительная, ни туда, ни сюда.

Павел, который полагал, что его жена прекрасна, как нимфа из древнегреческих мифов, в любом наряде (и без них, разумеется), не понял, что именно ему следует сделать, но по лицу Сони догадывался, что его ответ ей очень важен, поэтому усилием воли перевел взгляд на одежду и стал всматриваться в платья.

— Надевай вот это, — сказал он наконец, указывая на то, которое Соня окрестила гвоздичным (что Павел, разумеется, воспринимал, как просто розовое). — Лидочка ведь привезла тебе эту новомодную шляпку из бисера, которая должна сюда подойти. Это, мне кажется, будет очень красиво.

Соня, которая забыла о том, что она и в самом деле взяла с собой подарок сестры, подпрыгнула от радости. А ведь в самом деле, это будет отличное сочетание. Надо только придумать, что сделать с волосами: остричь волосы, как Лидия, Соня и подумать не могла, а на высокую прическу шляпка не сядет.

— Спасибо! — порывисто проговорила Софья, бросила платья на диван, а сама подскочила к мужу, уселась к нему на колени и от души поцеловала. Павел не успел ответить, только обнял её за талию и притянул ближе. Голова кружилась от аромата Сониных духов, её близости и того, что он читал в её сияющих глазах. — Как ты вспомнил про мою шляпку?

— Я видел, что она тебе понравилась, — пожал плечами Павел. Голова кружилась уже серьезно, и будущая партия в карты начала его тяготить. Какие, к чёрту, карты в медовый месяц? — И знал, что ты положила её с собой, потому что Лидочку ты давно не видела и её подарок тебе дорог.

Соня перестала улыбаться. Её муж не сказал ничего необычного, но всё, что она прочитала между строк, было сродни шекспировскому сонету, который читал своей возлюбленной какой-нибудь романтик давно ушедших дней. Если есть любовь в стихах и песнях, то есть любовь и в том, чтобы подмечать вот такие мелочи, важные для любимого человека.

— Люблю тебя, — сказала Соня и снова поцеловала мужа. Сердце её было полно любви, она плескалась через край, её нельзя было удержать, ей нужно было делиться. Щедрая натура Сони не умела таить всё для себя. Любить вполсилы она не умела. Комната в отеле Экс-ле-Бена на двадцать минут стала квинтэссенцией любви. Этого хватило обоим молодоженам, чтобы пережить грядущий вечер.

Семерик

Компания, которая собралась в зале, Павлу совершенно не понравилась. Нет, он не претендовал на славу великого сыщика и не обладал даром своей жены видеть всякого насквозь, но многолетняя работа бок о бок с Яковом Платоновичем заточила его интуицию так же, как точилка делает острым карандаш. Ему не нравилась благопристойная комната с барной стойкой, не нравилось то, что они спустились в деревню и оставили Соню и Ангелину одних, не нравилось что-то, что он не мог пока разобрать. А, может, это все его нервы? В конце концов он снова один на один с Булатовым и это, возможно, сказывается на его восприятии. Люди в помещении были все состоятельные, вальяжные, неторопливые, только один нервный юноша в углу комнаты наблюдал за игрой, отпивая из своего бокала и периодически вытирая выступающий на лбу пот. «Студент, — пояснил Пётр, когда они поздоровались со всеми и подошли к бару, чтобы взять себе что-нибудь выпить и присмотреться к игре. Павел не собирался садиться за стол наобум, ему важно было получить представление о том, что происходит. — Проигрался в пух и прах пару дней назад, но не может побороть азарт и ходит сюда просто, чтобы посмотреть».

Играли в тресет, именуемый в России семериком. Игра сложная, давно уступившая первенство покеру, поэтому выбор показался Павлу странным. Но он умел играть и в неё тоже, теория Якова Платоновича ложилась и на эти комбинации, поэтому можно было смело её применять. Статистика, которую он привезет Штольману, будет ему весьма полезна. Наконец за одним столом закончилась партия, кто-то досадливо бросил карты на сукно, кто-то довольно принялся считать деньги.

— Булатов! — воскликнул один из выигравших, мужчина за тридцать с длинными баками. — Идите к нам, Мерсье больше не желает играть, а вот мы с Эдвардом с удовольствием сыграем еще партию.

— Нет уж, — зло пробормотал пресловутый Мерсье, направляясь к бару. — Проигрываю третий круг подряд, пожалуй, хватит на сегодня.

— Кто с вами пришёл? — спросил Петра довольный брюнет, перетасовывая колоду.

— Павел Селезнев, — проговорил Булатов, садясь рядом с банкометом. — Мой старый друг. Это Герт Бауман, а это Эдвард Смит.

Все за столом перезнакомились и были готовы играть.

— Я сыграю против тебя вместе с Бауманом, — сказал Пётр, вынуждая Павла образовывать союз со Смитом. Селезнев был не особенно удивлен. Ни разу в жизни Булатов не упустил возможности сделать что-то наперекор ему. Ну что ж, ему все равно с кем высчитывать пуани. Началась игра, первыми ходить выпало Павлу и Эдварду. Следовало сосредоточить внимание на тройках, но высчитывать все возможные комбинации.

— Вы здесь по делам? — спросил Смит Павла по-французски, но с явным английским акцентом.

— Нет, — покачал головой Селезнев, наблюдая за тем, какие карты открыли их противники и какие остались у его партнера. Пока все шло к тому, что ему придется использовать стратегию Штольмана под номером три. — У нас с женой свадебное путешествие.

— Поздравляю! — воскликнул Бауман. Смит присоединился к поздравлению.

— Благодарю! — сказал Павел, думая о том, что бабку они собрали и есть даже прекрасный задел на трену. — А вы здесь тоже на отдыхе? Или вы счастливые обитатели Экса-ле-Бена?

— Я имею честь каждый день круглогодично наблюдать великолепный вид на озеро, — иронично проговорил Герт. — А Эдвард наш гость, дорогой и почетный.

— Прохожу реабилитацию, — пояснил Смит, показывая на колено и прилагающуюся к нему трость.

— Мне очень жаль, — искренне сказал Павел, забирая нужную ему двойку треф. Он знал, как тяжело дается Алексу возвращение к человеческой жизни.

— Не стоит, — покачал головой Эдвард, с удовольствием обозревая их с Селезневым набор карт. — Я привык, как бы странно это не звучало.

Павел ничего не сказал и стал ждать последнего этапа третьей стратегии Якова Платоновича. Он жалел, что здесь нет Сони, чтобы подтвердить или опровергнуть его подозрения. Он давно не слышал столько лжи.

Ужин в ресторане

Столик Соне и Ангелине достался прекрасный, у панорамного окна, из которого открывался вид на залитые огнями лестницы, подъемник и горы. Девушки изучали меню. Соне хотелось попробовать еще чего-нибудь, что характеризует Альпы, а Ангелина по большей части посматривала на свою спутницу из-под полуопущенных ресниц. То, что предлагают в ресторане, она и так знала, поэтому нужды выбирать у неё не было.

— Я, пожалуй, возьму тыквенные клецки с белыми грибами и тартифлет, — решила Соня, откладывая меню.

— Не могу не восхититься вашим аппетитом, Софья Яковлевна, — улыбнулась Ангелина. Бдительный официант, который увидел, что дамы сделали свой выбор, немедленно подскочил к ним, готовый принять заказ. Соня повторила то, что выбрала, Булатова заказала рататуй, а пить они решили горячее вино с пряностями.

— А я не могу не отметить, что у вас он отсутствует, — сказала Софья, думая о том, что старая знакомая Павла очень напряжена и нервничает. Об этом говорило не только её внутреннее состояние, но и беспокойные движения рук, которые женщина старалась унять, но у неё это плохо получалось. Это очень диссонировало с её веселым выражением лица и попыткой поддерживать обычный легкий стиль общения. — Вы ведь и в прошлый раз заказали рататуй, но не съели и половины.

Ангелина удивленно взглянула на неё. Надо же, она обратила внимание на то, что и как она ела. И запомнила это. Неужто Павел и в самом деле говорил, не лукавя? Софья Селезнева была равноправным партнером в их сыскном агентстве?

— Я привыкла есть мало, — пояснила Ангелина, подумав немного. Она вдруг осознала, что много лет на самом деле не задумывалась над тем, что она ест. На завтрак полагались французские тосты, масло, джем, чай, шоколад или кофе. Два дня в неделю утром ели al'anglaise: яйца, ветчину, сыр. По средам обычно была каша. Обеды, ужины и чай тоже были прописаны заранее. В ресторанах заказы обычно делал муж. А когда она сама что-то выбирала?

— Я знаю, что вас миновали тяготы военного времени и вы не испытывали дефицита в продуктах, — проговорила Соня, — но зимой необходимо питаться чем-то большим, чем просто овощи. Не обижайтесь на мой совет, это мамины слова. Она всегда пытается накормить всех, как положено, даже когда возможности совсем не позволяли.

Ангелина вопреки своему нервному состоянию улыбнулась. Софья так тепло говорила о матери, что женщина почувствовала тоску по родителям. А, может быть, в самом деле написать им? Вдруг это что-то изменит?

— Возможно, — пожала плечами Булатова, — но я никак не могу себя заставить.

Принесли их заказ, и до Ангелины вдруг донесся божественный аромат тыквенных клецок в грибном сливочном соусе. Ей вдруг так захотелось попробовать кусочек, что рот моментально наполнился слюной, а рататуй, без сомнения яркий и приправленный всеми положенными травами, показался пресным и безвкусным.

— Грибы несомненно местные! — сказала Соня, видя, что творится с Ангелиной. — Вкус у них, должно быть, отменный.

— Можно мне порцию того же? — сдалась Ангелина. Официант поклонился и исчез на кухне. Рататуй, став всего лишь первым блюдом, вернул себе былую славу, и Булатова взяла вилку, чтобы начать ужин.

Соня не понимала, что вызывает лихорадочный румянец на щеках Ангелины, что заставляет вибрирующий комок нервозности крутиться под её солнечным сплетением. Вроде бы у них должен был быть дружеский девичий ужин, что же идет не так?

— Мы постараемся найти ваше кольцо, — сказала Софья, увидев, что Ангелина машинально провела пальцем по тому месту, где должен был быть перстень. Возможно, это беспокоит её.

Булатова растерянно посмотрела на неё. Всё-таки правда, и Паша уже рассказал ей обо всем! А если и в самом деле найдут? Да нет, не смогут, это ведь нельзя сделать так быстро. Нет, нужно сделать так, чтобы его искали подольше! Для этого все предпринято!

— Спасибо! — мило улыбнулась Ангелина и отпила вина.

Нужно было искать другую тему для разговора. Кольцо и его поиски ей сейчас никак не были нужны.

Ложь

Первый ряд Павел и Эдвард выиграли вчистую. Англичанин радостно потирал руки, подсчитывая прибыль. Он играл весь вечер, и удача к нему благоволила всё это время, поэтому уйдет он сегодня с полными карманами. Второй круг начался не столь успешно для Селезнева, но он усмотрел в отсутствии нужных карт закономерность и применил первую стратегию Якова Платоновича, что позволило к середине партии выровнять ситуацию, а к концу вновь выиграть. Смит ликовал, а Булатов становился всё мрачнее. Он прекрасно знал, что Павел карты не жалует, поэтому не мог ожидать от него какого-либо мастерства. К тому же семерик был не слишком популярен нынче, поэтому успех его старого товарища был для него неожиданностью. Третий раунд скоро должен был кончиться, и вновь Павел привел всё к их с Эдвардом пользе. Пётр был мрачен, а его партнер качал головой.

— Вам сам чёрт малюет, Селезнев, — в конце концов сказал Бауман, откладывая карты. Он, впрочем, был доброжелателен. Весь вечер они на пару со Смитом обыгрывали всех, кто садился к ним за стол, поэтому три партии не сделали ему особой погоды. — И здесь вы вышли на трену, хотя у вас явно был проигрышный набор.

Павел пожал плечами, стараясь не слишком довольно улыбаться. Ему малевал не черт, а Яков Платонович Штольман, который не умел довольствоваться малым и вывел аж тринадцать типов стратегий в зависимости от начального набора карт и дальнейшего развития событий. Чтобы проиграть в таких условиях, нужно было либо вообще не уметь считать, либо быть полным олухом, который не способен сосредотачиваться на деле. Селезнев считать умел и концентрировался с легкостью. И у него теперь была собрана первая статистика, подтверждающая, что три стратегии из тринадцати работают превосходно.

— Еще партейку? — спросил Смит, который оценил преимущества игры со своим партнером и жаждал продолжить победную сессию.

— Пожалуй, нет, — покачал головой Селезнев, пряча деньги в портмоне. — Я не любитель тратить столько времени на карты. Уже больше часа прошло, как мы сели за стол, пора сделать перерыв, как минимум, но если честно, я бы предпочел вернуться в гостиницу. Не хотел бы оставлять жену в одиночестве надолго. Ты вернешься со мной, Петя?

— Нет, — буркнул Булатов, направляясь к бару. Он был недоволен проигрышем. — У меня есть еще дела здесь.

— Удивительно, как вы легко отказываетесь от благосклонности Фортуны, — проговорил Бауман, собирая карты. Никто больше не пожелал присоединиться к игре. Только студент с надеждой смотрел на стол, понимая, что ничего ему не светит. — Не все приятели месье Булатова обладают такой завидной выдержкой.

— У тебя здесь есть еще знакомые? — удивился Павел, обращаясь к Петру.

— Месье Делиль, антрепренер, весьма азартный молодой человек, как мы успели убедиться — сказал Герт, пряча колоду в карман.

Селезнев внешне этого не показал, но он был ошарашен. Что же это, Пётр водил знакомство с пропавшим любовником покойной актрисы? Вот так дела!

— Приятель — это громко сказано, — ответил Булатов, поджимая губы. Он, похоже, сердился. — Видел, что он скучает, поэтому предложил ему сыграть, так же, как тебе, Паша, вот и всё.

— Понятно, — пробормотал Павел, тоже подходя к бару и заказывая рюмку коньяка. Он не стал ничего говорить и даже взглядом не показал, какие мысли сейчас забурлили в его голове. Он видел, как внимательно Пётр смотрит на него.

— Он, говорят, убил свою спутницу и скрылся в неизвестном направлении, — пояснил Булатов Бауману и Смиту. — Полиция разыскивает его.

— Вот это пассаж! — покачал головой англичанин, то ли с порицанием, то ли с восхищением. Он протянул руку за тростью и поднялся со стула, чтобы дойти до бара. Тут Павел не смог не поморщиться, так топорно всё вышло.

— Я с вашего позволения откланяюсь, — сказал он, ставя пустую рюмку на стойку. — Я бы не хотел, чтобы моя жена оставалась надолго одна.

— Мы вас прекрасно понимаем, Селезнев, — криво усмехнулся Бауман, получая свою порцию горячительного. — В медовый месяц компания супруги куда предпочтительнее карточного стола.

Павел кивнул, не став ничего отвечать, и, попрощавшись, вышел из таверны. К концу вечера интуиция его вовсе не умолкла, а напротив заголосила в полную силу. Что же здесь в конце концов происходит?

Правда

После того, как Ангелина съела клёцки, её настроение заметно улучшилось. Анна Викторовна, которая всегда говорила, что голодный человек — сердитый человек, была права. Вовремя подложенная на тарелку булочка может спасти вечер, так полагала Сонина мать и весьма часто предотвращала детское голодное восстание в срок поданным дополнительным полдником. Особенно ярким примером действенности этой идеологии был Гастон. Без вкусной еды он грустнел, мрачнел и начинал ворчать. Без мадам Агнес расти ему было бы ни в пример печальнее. Улыбаясь своим мыслям, Софья раздумывала, не заказать ли ей еще и десерт, но пришла к выводу, что для Ангелины это будет слишком сильным соблазном, поэтому решила ограничиться разбавленным пряным вином, доведенным до кипения с апельсиновой цедрой и сушеными ягодами. Для зимнего вечера это было очень кстати.

— Почему вы решили стать сыщиком? — спросила вдруг Ангелина. Она в самом деле разомлела от непривычно обильной пищи и горячего вина, и всё вокруг перестало ей казаться враждебным. — Мне кажется, что эта профессия не подходит для женщин. По крайней мере я не могу себе представить, что кто-то из знакомых мне женщин мог бы решиться на подобное.

Соня улыбнулась. Она столько раз слышала подобные речи, что уже перестала обращать на них внимание. Лидочка сейчас взвилась бы и с места в карьер принялась горячо отстаивать права женщин на любые профессии и занятия. Сама она таким пылким нравом не обладала, поэтому старалась свести всё к мирной беседе.

— У моих родителей сыскное агентство, — пояснила Софья. За весь вечер они с Булатовой обговорили множество тем, но не коснулись ни одной сколь-нибудь серьезной. Это был ужин вежливости, если можно так сказать. Воспитанная в понимании правил внимания к окружающим, Софья не тяготилась подобными мероприятиями, но не разделяла восторга Ангелины по поводу этой встречи, как не понимала, почему сегодня женщина была так напряжена. Пожалуй, еще полчаса и уже прилично будет завершить ужин. — Они много лет расследуют самые разные преступления вместе. Я часто помогала им, поэтому не могу себе представить, что еще могло бы стать моей жизненной стезей.

Ангелина повела бровями и отпила еще вина. Она решительно не понимала эту женщину.

— Если вы выросли в семье, где такой уклад был в порядке вещей, то ваш выбор становится очевидным. Но Павел! Не может быть, чтобы его это подлинно привлекало! Он совсем не такой человек! Как жаль, что все так случилось! Работа в посольстве была бы гораздо предпочтительнее!

Соня замерла. Во-первых, её крайне задело, что Ангелина высказывала мнение о характере её мужа в столь ультимативной форме. Она прекрасно понимала, что госпожа Булатова сыграла не решительную, но значительную роль в нарастании той ледяной корки, которая много лет не давала Павлу нормально существовать. Ангелина нанесла ему обиду, пусть он и не признавал это. А обиду своему мужу Соня так просто простить не могла. Не могла именно на глубинном уровне: у неё сердце сжималось, когда она об этом думала. А, во-вторых, откуда Булатова знала о том, что Павел работал когда-то в посольстве? В разговоре за совместным обедом эта информация не звучала, да и вряд ли её муж и Ангелина успели обсудить это в зимнем саду, коль уж говорили они об утраченном кольце. Так откуда же?

— Я бы не хотела обсуждать Павла с кем бы то ни было, — сухо сказала Софья, стараясь, чтобы голос все же не звучал откровенно неприязненно. Пока ничего не понятно, поэтому не стоило расставлять все точки над «и», — но я всё же возражу вам сейчас. Для работы детективом он очень подходит. Он ясно мыслит, умеет говорить с людьми и слушать их. Он очень внимателен к деталям и умеет делать правильные выводы. У него доброе сердце, и он ратует за справедливость. Он отважен, силен и умеет рисковать, когда того требует дело. В нашем агентстве в частности и в деле борьбы с преступностью Павел незаменим.

Ангелина жадно слушала Соню. Лицо у неё было суровым, но Булатова видела, что говорит она искренне и верит в свои слова. Селезнев в её глазах был именно таким, и Ангелина опять испытала то же самое чувство, что и в день их встречи в этом отеле: сердце защемило от непонятной тоски.

— Вы будто о другом человеке говорите, — проговорила Булатова, пытаясь переложить на того Павла, которого она помнила, образ, созданный его женой.

— Нет, — покачала головой Соня. — Я говорю именно о нём. И это истинная правда.

Тень войны

Соня, попрощавшись с Ангелиной, отправилась в номер, пылая от негодования, некоторой доли ревности и досады из-за того, что она не понимала, что происходит. Ей срочно нужно было поговорить с мужем, но он еще не вернулся, так сказал служащий за конторкой. Ожидая Павла, она решила еще раз поговорить с горничными. В их первый разговор они с мужем так и не выяснили до конца то, что хотели, в отношении пропадающих украшений, а Софья к тому же хотела найти источник сведений о Фридере Фальке, не спрашивать же наобум у метрдотеля, скажем? Вновь всполошившаяся девушка в крыле для прислуги сказала, что Лилиана Обен сейчас работает на этаже, и Соня, поднявшись наверх, обнаружила горничную в дальнем краю коридора. Она протирала развесистое тропическое растение, занимавшее весь левый угол.

— Мы ваших запонок не находили, — было первым, что сказала Лилиана. Видимо, лицо у Сони было не слишком доброжелательным.

— Не волнуйтесь, — успокаивающие сказала Софья, стараясь унять внутреннее душевное неспокойствие. Разговаривать с потенциальным свидетелем в таком состоянии было неправильным. Нужно располагать к себе людей. — Мы уже отыскали запонки, они оказались не в том месте, где мы предполагали!

— Надо же! — искренне поразилась девушка. — И снова всё нашлось! Просто удивительное дело!

— Были еще похожие случаи? — тут же ухватилась за удачу Соня, даже искать повод для расспросов не пришлось.

— Да! — покивала Лилиана, и её личико сморщилось: она была готова заплакать. — Сначала та несчастная мадам, которую нашли мертвой. Так она убивалась из-за своего кольца, всех на уши поставила! А оно оказалось в номере! А и слава Богу! Лучше гость, который скандалит из-за пустяка, чем пропавшая вещь! Проблем не оберешься!

— А кто еще говорил о пропавших драгоценностях?

— Так наш философ! Месье Фальк.

— Месье Фальк? — изумленно переспросила Соня. — Вы уверены?

— Да, мадам, — кивнула Лилиана. — Я сама лично весь номер перевернула и во все возможные места, где он мог её оставить, заглянула! Мы с девочками его очень любим. Ой, то есть я хотела сказать, что хорошо к нему относимся. Он ведь несчастный очень, так его жалко! Мы тут все разом за ним присматриваем!

Соня с интересом следила за искренней участливостью, которая светилась в глазах девушки.

— Он у нас живет каждую зиму почти по полгода вот уже восемь лет. В первые три года он приезжал к нам по приглашению мэра. Давал лекции, устраивал читательские вечера, со всего света люди приезжали на него посмотреть. А потом это вошло у него в привычку.

— О чем его книги, вы не знаете?

— Куда мне! — замахала руками Лилиана. — Я как-то подслушала, когда у нас тут собрание это было, так ни одного слова не поняла!

— Понятно, — сказала Соня. Философия - наука нелегкая. — А можно где-нибудь здесь достать труды месье Фалька?

— Конечно! У нас в библиотеке целый стеллаж выделен! Там всё-всё есть, с самой первой книжечки! Как же, такая знаменитость и только у нас отдыхает!

— А отчего же вы думаете, что он несчастен? — спросила Соня, которой нравилась Лилиана. Внутри у неё было сострадание, готовность помочь и тонкий налет печали, который делал бесцветными все яркие нити вокруг сердца девушки.

— Это очень печальная история, — помрачнела горничная, и серый цвет окончательно поглотил всё внутри. — Незадолго до войны месье Фальк женился. У них с супругой родился ребенок, и в первый же год и мадам Фальк, и их дитя погибли. Вы не представляете, что творилось с месье Фальком! Он приехал в ту зиму, когда случилась эта трагедия. Не отдыхать, просто уехать из дома, чтобы раз за разом не прокручивать в голове то, что случилось. Тут он мог хотя бы работать! Это он так сказал мне однажды! Мне так его жаль! И девочки так же думают!.. Я иной раз думаю, как хорошо, что до нас не дошли немцы! Пусть я трусиха и слабачка, но слава Богу, что мы не видели здесь, как страшна война по-настоящему. Тут у нас только лечатся те, кто это видел, а мне и того довольно — по ночам спать иной раз не могу, шепчу молитвы! Я не знаю, что бы я делала, если бы сюда пришли враги! Бог уберег!

Соня, которая смотрела на тонкокостную хрупкую Лилиану и видела Лидочку, которую отправили подальше от ужасов бомбежек, голода и плоти, беззащитной перед всем — от бактерии до пули.

— Уберег, — согласилась Софья, улыбаясь Лилиане.

Она думала о том, что и сама порой отчаянно трусила, особенно поначалу, но у неё хватило запаса мужества и характера не поддаться своему страху, не отступить, не сломаться. Всё могло быть иначе, потому что предугадать, из какого металла тебя выковали, заранее нельзя. Только когда тяжёлый молот прижмет тебя к наковальне и начнет придавать тебе форму! Всё спокойно теперь, и Соня многое поняла про саму себя, своих родных и своего мужа, но ведь закончиться это могло совсем по-другому! Поэтому скажем Богу спасибо за то, что они сейчас живы, здоровы и даже не потеряли способность радоваться!

Кто знает, какой окажется следующая глава? Она еще даже не начата. Сейчас же важно, что та, в которой все страдали, завершена.

Привет из дома

Соня вернулась в номер, и спустя пару минут дверь распахнулась и на пороге появился Павел. Он был задумчив и, кажется, сердит, но немедленно улыбнулся, как только увидел жену.

— Смотри, что у меня есть! — сказал он, показывая Соне два конверта.

— Письма пришли?! — воскликнула Софья, подскакивая с места.

— Да, только что, — Павел тоже был рад получить весточку от родных. — От Анны Викторовны и от Лидочки.

— Давай же скорее читать!

Все новости, которыми должны были обменяться супруги, отошли на второй план, ожидая своей очереди. Соня раскрыла письмо от матери. Анна Викторовна писала о том, что все дома идет своим чередом. Гастон и Марта возобновили свою благотворительную деятельность в полном масштабе. Семейство Потье прилагало огромные усилия, чтобы решить проблему с беспризорниками, которые после войны заполонили улицы. Обычные приюты не справлялись, поэтому нужно было системно подойти к этому вопросу. Приходилось нелегко, но процесс пошел и скоро ожидались первые позитивные результаты.

Упражнения, которые ежедневно делал Алекс, принесли свои плоды. Мышцы стали поддаваться терапии, и можно было надеяться, что в скором времени наступит облегчение. Дошло даже до того, что он перестал мучить Таис, и они теперь проводят большое количество времени вместе, что весьма радовало Анну Викторовну. Единственное, что выбивалось из общего спокойного течения жизни, была Лидочка. Соня качала головой и улыбалась, читая о том, что творилось дома. Она соскучилась по родным. И как люди надолго покидают тех, кто им дорог?

— Бедный папа! — засмеялась Софья, дочитав до конца.

— Что произошло? — спросил Павел, который считал своим домом особняк Штольманов, раз уж так вышло, что до этого нигде он не чувствовал себя настолько к месту.

— Лидочка решила бросить вызов закостенелым слушателям курсов и купила то платье, которое мы с тобой видели в ателье на углу. Ну то, силуэт которого скопировали с итальянских!

— Что, то самое? — сел ровнее Павел, представив, что должен был думать по поводу новой моды Яков Платонович. — Которое с сеточкой?

— Оно, — со смехом покивала Соня. — Мама пишет, что папа потерял дар речи и третий день пытается найти аргументы, чтобы платье это изъять и, возможно, сжечь. Все его увещевания натыкаются на железобетонную уверенность Лидочки в том, что женщин не должны порицать за внешний вид или оценивать за него и, и если она не хочет носить рюши, то заставить её нельзя.

— Н-да-а-а, — протянул Павел, невольно улыбаясь. Он представил себе, что творится сейчас под крышей особняка на улице Мишеля Саля, и покачал головой. Приезд младшей дочери должен с лихвой компенсировать замужество старшей. Яков Платонович чах, когда ему не с кем был спорить, доходить до истины в процессе взаимной аргументации и сталкиваться характерами.

Соня открыла второе письмо и стала читать короткое, но очень емкое послание от сестры. Лида писала, что возмущена тем, что её отказываются зачислять на врачебные курсы из-за возраста и, кажется, пола. Она мириться с этим не собиралась и решила, что пойдет другим путем и устроится в больницу набираться практики. Работы, даже самой грязной, она не боится, а опыт получит колоссальный. Она вообще решила быть непримиримой и никогда и ни за что не сдаваться, поэтому будет всячески избавляться от образа милой барышни на выданье с косой и бантиками. Вопрос прически был решен уже давно, а вот с гардеробом выходило пока не очень, поэтому Лидочка и купила то платье, чтобы её так воспринимать не смели. И она вообще не понимает, почему папа так на него реагирует! Очень удобное платье, между прочим. Удобное и практичное, нигде ничего не цепляется. Лидочка просила Соню составить свое мнение (фото она приложила, специально ходила к Альфеду в студию ради этого) и написать его в ответном письме.

Вытащив из конверта фотокарточку, Софья покатилась со смеху. Ох, никакие доводы не заставят папу перестать стремиться избавиться от этого наряда.

— Что там? — заражаясь хорошим настроением жены, спросил Паша.

Соня протянула фото мужу, и тот, посмотрев на неё, тоже не смог удержаться и расхохотался. С фотопортрета на них смотрела гордая Лидочка с вздёрнутым подбородком, слегка поджатыми губами и бесконечным вызовом в глазах. На ней было надето красивое платье с рукавами-сеточкой. Оно прикрывало колени, но заканчивалось всего сантиметров на пятнадцать ниже них. Далее следовали прекрасные длинные ноги в плотных чулках и туфли на высоких каблуках.

Нет, боевые действия в парижском особняке Штольманов закончатся весьма и весьма нескоро!

Благодарность

— Оба врут, это надо же! — покачал головой Павел.

— Я не понимаю причины. И не понимаю, откуда Булатовым известны подробности нашей жизни. Если честно, то, видимо, те вещи, которые папа вкладывал нам в голову, наконец сделали меня настоящим детективом. Или параноиком.

— Параноиком? — поднял бровь Павел.

— Мне теперь кажется, что они сюда специально приехали! За нами!

Соня посмотрела на мужа с надеждой. Она ждала опровержения. Павел замер на несколько минут, с ужасом размышляя над словами жены, но в конце концов расслабился и покачал головой.

— Нет, я не думаю, что это так. Это говорит паранойя, без сомнения. Во-первых, мы и сами не знали, что поедем именно сюда. Во-вторых, по словам Петра я сделал вывод, что они с Ангелиной здесь дольше, чем стараются показать, так что вряд ли это запланированная ради нас поездка. У Пети здесь круг приятелей, которые нельзя завести просто так за короткий срок. И они мне не нравятся. Англичанин, который якобы проходит здесь реабилитацию, например. Если бы я так долго не видел, как Алекс обходится с тростью, я бы, наверное, не обратил на это внимание, но он использует не ту руку для того, чтобы он мог снимать нагрузку с той ноги, которая ранена. Проигравшийся студент, с которым Петя стал говорить явно на повышенных тонах, как только я вышел на улицу. Что у него с ним за счёты? И самое главное — Делиль.

Селезневы сопоставили факты, которые узнали. Выходило так. Делиль, который исчез после убийства Сильвен Гамаш, по меньшей мере тесно общался с Петром Булатовым. У Сильвен Гамаш и Ангелины пропали кольца, но нашлось пока только одно. Оба мужчины играли в карты в местном клубе. Заканчивалось ли на этом их общение, сказать было нельзя. С другой стороны стало понятно, почему Фридер Фальк так замкнут. В его прошлом была трагедия, выжегшая его душу. Однако суть конфликта философа и лыжного инструктора до сих пор не прояснилась.

— В общем, опять много фактов, но толку мало! Нужно внимательно изучить дневник Фрадетта! — сказал Павел и решил, что пора подкинуть дров в камин. За много лет дефицита любого топлива они привыкли к постоянному холоду, поэтому возможность не экономить грела даже сильнее самого огня. Зима в Альпах была далека от влажной парижской, и лишнее тепло не помешает.

— Да! Давно пора! — согласилась Соня с энтузиазмом. — Только сначала поужинай!

— Нет! — поморщился Селезнев, снимая пиджак и беря из шкафа домашнюю куртку. — Я не хочу идти вниз. Я хочу наконец побыть с тобой.

— Так и не нужно! — улыбнулась Софья. В дверь постучали, и она поспешила открыть её.

— Это всё для меня? — изумленно спросил Павел, когда служащий ресторана оказался в коридоре со своей тележкой.

— Не только! — проговорила Соня, довольно усаживаясь в кресло. В руках у неё была плошка с рассыпчатым творожным сыром, ягодами и мёдом. Мысль о десерте не покидала её с момента ужина с Ангелиной. — Я ведь знала, что ты не будешь там есть и придешь голодным, так что это тебе. Всё теплое и очень вкусное.

— Спасибо! — искренне сказал Павел. Он был голоден, но одна мысль о том, чтобы идти вниз и еще полтора часа тратить на еду, была невыносима. Он привык за много лет к заботе женщин Штольман, но эта была персональная забота, целенаправленная, если можно так сказать. Он нагнулся, чтобы поцеловать Соню, но она подняла бровь и уклонилась.

— Я помню, чем закончилась предыдущая твоя благодарность, — сказала она и отправила в рот ложку десерта. — Поэтому сначала ты поешь, а потом будешь меня благодарить! Иначе всё остынет и будет невкусным.

Это прозвучало весьма двусмысленно, но притом совершенно однозначно. Павел заставил себя сесть и начать есть. Кто бы мог подумать, что слово «благодарность» может иметь такой подтекст? И кто бы мог подумать, что это будет так его тревожить?

— И, кстати сказать, я тоже тебе очень благодарна! — сказала Соня, посматривая на мужа с прищуром. Павел был рядом, десерт был восхитителен, дрова в камине потрескивали — она была счастлива.

— За что? — удивился Павел.

— Просто так! — просияла Софья и прикончила творожно-ягодную смесь.

Селезнев сглотнул. Слово «благодарность» засияло новыми красками.

Ночное бдение

— Тебе надо быть добрее к людям! — говорила женщина в Сонином сне. Это была та незнакомка, фотографию которой они нашли в доме у Фрадетта. — Даже суд говорит о том, что человек невиновен, покуда не доказано обратное.

Неясная сёрная тень что-то экспрессивно ответила на её слова, размахивая руками. Женщина не рассердилась, а лишь покачала головой, признавая, что сделать ей ничего не удастся: каждый останется при своём. Потом она посмотрела на Соню и проговорила, глядя ей прямо в глаза: «Я и сейчас уверена в этом. Я ошиблась, это правда, но я все равно говорю, что добрая натура человека преобладает над злой. Нельзя винить никого в том, что случилось. Это просто случилось, вот и всё!»

Женщина стала выцветать, расплываться, и Соня оказалась вдруг в полной темноте. Ей было холодно и страшно, потому что отовсюду веяло холодом и она не могла сориентироваться. Откуда-то доносились голоса.

— Ты снова?! Снова?!

— Что ты об этом можешь знать? Ты всё забыл! Будто и не было ничего!

— Лучше я забуду, чем снова и снова переживать этот кошмар!

— Ни головы, ни сердца!

— Нет, я обычный человек! Так случилось! Я не могу этого изменить! Я не Господь Бог!

— Не изменить! Да, это так! Я тоже человек, и я не могу ничего изменить! Но говорить, что есть кто-то выше нас, кто способен решать наши судьбы — пфффф, какая нелепость!

— Она верила в это!

— И это сгубило её! Хватит, это пустое! Это ничего не изменит!

Голоса стихали, отражались от пустых стен, заставляли Соню морщиться. Слишком много горя, слишком много злости, слишком много сопротивления. Такие эмоция не приводят ни к чему хорошему. Так и сгореть недолго!

За спиной Сони сгусток тьмы отделился от серной стены и стал формироваться в высокую фигуру. У Софьи волосы на затылке зашевелились, а по позвоночнику побежали мурашки.

— Его не-е-е-ет! — прошептал некто почти ей на ухо, и она задержала дыхание от страха. — И я это докажу!

Тень мгновенно стала высокой и заполонила собой и без того черную комнату. Соня во сне закрыла глаза, зажала уши руками и проснулась с колотящимся сердцем.

— Всё в порядке? — спросил встревоженный Павел, который, как оказалось, не спал, а что-то писал в ежедневнике, устроившись в кресле около тусклого торшера.

— Да, — кивнула Софья, стараясь дышать спокойнее. — Кошмар приснился. Не волнуйся, — махнула она рукой, видя, что муж собирается вставать и идти её утешать. — Что ты делаешь?

— Занимаюсь систематизацией фактов, — пояснил Селезнев, показывая на бумаги вокруг. — Уснуть я не смог, поэтому решил заняться полезным делом!

— Что это за бумаги? — тут же спросила Софья. Про то, что она услышала во сне, она подумает позже, а сейчас они займутся реальными фактами. Бросив взгляд на часы, женщина поднялась, накинула пеньюар и подошла к мужу. Было три часа ночи.

— Вот здесь записи о том, кто из слуг убирал комнаты Сильвен Гамаш и Булатовых. Расписание и отчеты. Вот тут выписка из книги регистрации постояльцев. А здесь список тех, кого видели в компании покойной, Фалька, Фрадетта и Булатовых.

— Откуда? — изумленно спросила Соня. Это было настоящее сокровище для их сыскного мероприятия.

— Я подкупил двух администраторов, — усмехнулся Павел, с удовольствием глядя на лицо жены. Обычно он сам так смотрел на неё, когда она делала какое-нибудь необыкновенное умозаключение из минимума улик. — На всякий случай. Чтобы иметь действительно достоверные сведения. Мелкого и пронырливого, который присматривает за холлом, и того импозантного, который стоит за стойкой. У него глаза человека, которому требуется дополнительный заработок. Я не прогадал. Хоть я отдал внушительную сумму, но не жалею. Кое-что любопытное уже можно проследить.

— Моя благодарность тебе не знает границ! — от всей души проговорила Соня. Всё-таки в области добычи информации Павел был незаменим. Про прямой подкуп она и не подумала. Она наклонилась и поцеловала мужа, стараясь показать, как он ей дорог. Некоторое время в комнате было тихо, а потом Софья со вздохом отстранилась. Благодарность благодарностью, а никуда не денешься от сыскной работы.

— У нас еще дневник Фрадетта! — напомнила она мужу. — Я берусь за него, а ты заканчивать сводить записи.

— Хорошо, — пожал плечами Павел, стряхивая с себя вновь накатившую на него сердечную негу. Работать бок о бок с женой он очень любил, поэтому часть ночи можно провести и так!

Снова

Анализ собранных фактов дал Селезневым пищу для размышления. Во-первых, их подозрения о том, что Булатовы находятся в гостинице дольше, чем говорят, подтвердились. Три недели с лишним они уже здесь, что, в общем-то, не было запрещено законом, но были непонятны причины говорить Павлу другое. Во-вторых, покойная актриса, как ни странно, была человеком необщительным. Она проводила время в своем номере с пропавшим Антоненом Делилем, каждый день бывала в термах и ужинала в ресторане в компании своего спутника. Поэтому непонятно, почему её понесло на ночь глядя в выходном платье на горнолыжный спуск. Ну, а в-третьих, весьма любопытен тот факт, что комнаты Сильвен Гамаш, Фридера Фалька и Булатовых, у которых обнаружилась пропажа украшений, убирала как раз исчезнувшая горничная. Возникал вопрос: связано ли её исчезновение с «кражей» и почему вместе с ней пропала её распорядительница?

— Нам надо поехать сегодня в полицию, — решила Софья, пока они с Павлом спускались к термам. — Я хочу обсудить с Жосленом, куда они сумели продвинуться.

— А что ты думаешь о дневнике Фрадетта? — спросил Паша. Им удалось поспать лишь пару часов, потому что чтение записей лыжного инструктора их увлекло.

— Не знаю, — хмыкнула Соня. — Понять бы, что им двигало. Ведь про Экс-ле-Бен нет ни одной записи!

Записная книжка представляла собой не только рукописный текст. Мужчина собирал вырезки из газет разной степени давности, делал зарисовки и ставил знаки вопроса на полях. Это было что-то вроде расследования.

— Он собирал заметки о пропажах молодых женщин, — сказал Павел. — Разные города, разные годы, совершенно разные случаи. Несколько были найдены мертвыми спустя некоторое время. Здесь тоже пропадают люди, но не только женщины. Думаешь, всё это взаимосвязано?

Соня некоторое время молчала и заговорила только тогда, когда они вышли на дорожку, ведущую к купальням.

— Да, — сказала она уверенно. — Мы не знаем, почему пропали люди, но мы знаем, что две девушки не нашлись до сих пор, а Сильвен Гамаш убита. Это похоже на то, что мы видели в записях. К тому же, помнишь, на одном из рисунков был кинжал? Там еще знак вопроса как раз стоит. А Жослен сказал, что убитую несколько раз пырнули оружием с тонким лезвием. Возможно, Фрадетт видел этот кинжал где-то.

— Думаешь, он поплатился за то, что разузнал? А вовсе не сбежал из-за обвинений полиции?

— Думаю, да. Но это лишь моя интуиция. Доказательств всё равно нет.

— Если это говорит твоя интуиция, то на деле можно ставить печать «Подтверждено на 100%», — усмехнулся Павел, а потом остановился и повернулся к жене. — Давай пока сделаем передышку! Хотя бы на пару часов. У нас с тобой медовый месяц или нет в конце концов?

— Медовый, — согласилась Соня, улыбаясь.

— Так давай проведем хотя бы это утро просто как молодожены на отдыхе. Давай наслаждаться горячими водами, пить травяной настой и не думать ни о чем.

— Давай! — продолжала быть покладистой женой Софья. Какой именно женой она будет, она еще не знала, но пока предпосылок к смене ролевой модели не видела.

— Тем более я заказал нам самую дальнюю купальню! Там никто нас не потревожит!

— Вот и замечательно! — улыбнулась женщина, взяла мужа под руку и невинно проговорила: — Только не забывай, что тебе нужно быть очень сердитым, чтобы я сумела прояснить пару противоречий у девушек на входе.

Селезнев изумленно поднял бровь, посмотрел на ангельское личико жены, рассмеялся и покачал головой. Нет, Софья неисправима. Ну что ж, он подыграет. А потом будет уединение, красота его Сони и возможность наслаждаться теплом и покоем. Роль он сыграл отлично, Соня быстро выяснила, всё, что ей было нужно. Оказалось, что сплетни не чужды и безупречной репутации термам. То, что казалось Софье камнем преткновения (тот факт, что ей сказали, что пропало украшение у еще одной дамы, а вовсе не трость у мужчины), стало незначительной деталью.

— Только зря растратили твою суровость, — бурчала она, переодеваясь в длинный пушистый халат. — Вдруг она тебе еще понадобится, а ты её сейчас в горячей ванне растеряешь!

Опасениям Сони сбыться было не суждено. Буквально через пару минут в коридоре раздался дикий вопль: в купальне, предназначенной Селезневым, были найдены тела Алисы Метивье и Лор Фалардо. Они были без сомнения убиты — вода в бассейне покраснела от крови.

Для отвода глаз

На Жослена Оде было страшно смотреть. За два дня он превратился в бледное подобие самого себя. Под глазами залегли тени, над губой то и дело выступала испарина. Он почти не спал, ел на бегу, а ситуация никак не налаживалась, скорее усугублялась.

— Я не знаю, что я могу предпринять, — качал он головой, разговаривая с Селезневыми. Он вытирал пот со лба и выглядел так, будто ему вот-вот станет дурно. — Я думал, что могу воспользоваться помощью товарищей из других районов, но у них дела не лучше. В самом центре вчера горели торговые ряды, много пострадавших. А северное отделение разбирается с пьяной поножовщиной. Мне не прислали никого в подмогу. Военные части вчера прибыли в город, но даже не остались на расквартировку. Их сразу направили к основной части наших отрядов в горах. На все мои запросы начальство отвечают, что сейчас нет ресурсов, чтобы хоть как-то оказать мне помощь. Расследование убийства можно отложить, а вот возможность прорыва вооружённой многочисленной банды на территорию города и близлежащих деревень должна быть купирована незамедлительно.

Соня и Павел переглянулись. Они уже обсуждали этой ночью то, что происходит в городе, и сейчас еще более уверились в своих подозрениях. За время войны Яков Платонович и его помощник тесно столкнулись с заговорами и диверсиями, которые они выявляли, предотвращали и расследовали совместно с полицией Парижа. Соня была в курсе большинства дел. По деталям, которые Селезневы узнали в последние несколько дней, можно было предположить, что Экс-ле-Бен ожидают проблемы гораздо большие, чем просто вооруженное восстание в горах. Города в Альпах не коснулись те тяготы военного времени, с которыми столкнулись столица и другие населенные пункты, попавшие под пяту врага. Здесь не было необходимости каждый день не терять бдительности, ожидая удара исподтишка, хитрого замысла противника или предателя под личиной друга, потому и не было у Жослена Оде общего понимания картины происходящего. А вот Павел и Соня, наученные горьким опытом, видели чуть больше.

— А вы не думаете, что это способ оставить город без защиты? — осторожно спросил Селезнев.

— Что вы имеете в виду? — недоуменно проговорил полицейский.

— Посудите сами: убийство в нашем отеле, убийство в другом районе, вы говорили об этом в прошлый раз, горящие торговые ряды, пьяные драки, вновь убийство, на сей раз двойное, и всего несколько полицейских на город, которые не справляются с текущей нагрузкой. Раньше случалось столько происшествий в одно время? Я читал, что Экс-ле-Бен тихий туристический город.

— Так и есть, — медленно кивнул Жослен. Соображал он туго из-за недосыпа, но понимание пришло и к нему. — Никогда так много преступлений не совершалось у нас даже в один сезон, не говоря уж про несколько дней. Так что же, вы думаете, что это неспроста?

— Полагаю, да. Все говорит о том, что вас сейчас стараются довести до такой степени занятости и утомленности, что вы физически не сможете обратить внимание на то, что, возможно, сейчас творится в городе.

— Необходимо немедленно довести это до сведения руководства! — встрепенулся Оде. Мысль о том, что его родной город может оказаться на грани катастрофы, придала ему сил. Нужно было действовать и действовать незамедлительно!

В холле появился не менее измотанный доктор и, устало посмотрев на рыдающих в уголке девушек, вздохнул и сказал, застегивая чемоданчик:

— Убиты сегодня рано утром. Колющим предметом с тонким лезвием. Предполагаю, что тем же, которым была убита Сильвен Гамаш, но точнее скажу после вскрытия. На покойных следы связывания, на голове одной из них гематома от удара тупым предметом. Их явно держали где-то до того, как привести сюда. Мы с Мишелем сейчас займемся упаковкой и транспортировкой, а потом он вернется к опросу свидетелей.

— Да, — кивнул Жослен, натягивая перчатки. Мыслями он уже был у телефонного аппарата и звонил начальству. — У меня появилось срочное дело, я незамедлительно еду обратно в отделение.

— Я могу почитать дело? — вдруг спросила Соня. Полицейский и доктор посмотрели на неё с удивлением. — Вам нужна помощь, а я могу увидеть что-то, что могло от вас ускользнуть.

— Хорошо, — пожал плечами Оде. Он знал о том, как необыкновенно устроена голова прекрасной мадам Селезневой, столкнулся с этим во время лечения в парижском госпитале. Сейчас им нельзя было отказываться ни от какого содействия. — После обеда приезжайте к нам, я дам вам почитать дело.

— Благодарю, — сказала Соня.

Никто из них ещё не знал, что сегодня всё пойдет совершенно не так, как они запланировали. И сделать что-то в отношении расследования будет невозможно.

Калейдоскоп

Жослен уехал, доктор и сержант погрузили тело на подводу (автомобили всё ещё использовали для нужд армии, да и в Экс-ле-Бене их было всего три на город) и полицейский вернулся к опросу свидетелей.

— Девушки говорят, что в семь утра купальня была пуста, — сказала Софья, покрепче обнимая мужа за локоть. — Они все приготовили и ушли, потому что до десяти её никто не бронировал и они занимались другими делами. Три часа. Никто ничего не слышал и не видел. Почему? Неужели можно не издавать ни звука, пока в тебя втыкают нож?

— Наркотики? Были без сознания?

— Не знаю, нужно будет почитать отчет о вскрытии! Да и вообще прочитать дело! Мне все время кажется, что мы ходим по краю истины, но никак не можем дойти до сути. Хочу понять, что узнала полиция, чтобы составить полную картину.

Павел взглянул на сердитую жену и улыбнулся. Она была восхитительна, когда выходила из себя. Одно удовольствие смотреть.

— Хочешь позавтракать? — спросил он, решив, что нужно её отвлечь.

— Нет уж, — повела плечами Соня и вновь покрепче обняла Павла. — Сейчас есть я не могу. Давай лучше сделаем большой круг и поднимемся в отель по другой лестнице.

— Пойдём, — согласился Павел. Прогулка с любимой женой по узким заснеженным улочкам — чем не часть типичного медового месяца? Как раз то, чего им очень не хватало.

Они спустились в город и около получаса бродили по торговому району. Им удалось немного развеяться и даже купить подарки для родных.

— Ты уверена, что Яков Платонович оценит коровий колокольчик? — поинтересовался Павел, скептически разглядывая внушительный по размеру сувенир.

— Конечно, — уверенно сказала Соня. — Он ведь сказал привезти ему что-то, что понравится мне самой.

— Тебе нравится огромный колокол размером с человеческую голову? — изумился Павел.

— Конечно. Он будет прекрасно смотреться у папиной двери в кабинете, - невозмутимо ответила женщина, поглаживая желтый металлический бок колокольчика.

Селезнев спрятал улыбку. Видимо, его жена решила объединиться с Лидочкой и устроить Штольману эмоциональную встряску. То-то они с сестрой шептались о чём-то перед их отъездом.

— Паша! — воскликнула вдруг Соня, и Селезнев вернулся в реальность, перестав вспоминать их парижский особняк. Софья смотрела вперед, вглядываясь в дальний край улицы, стараясь рассмотреть сквозь вихрящийся снег стоящих там людей.

— Что не так? — спросил Павел.

— Это ведь Делиль! — дернула его за рукав жена. — Я не могу точно рассмотреть, но я узнала его по посадке головы. Он задирает правое плечо, будто у него мышца потянута.

Изумленный Павел постарался рассмотреть, кто стоит в конце улицы. Снег мешал, но мужчине удалось рассмотреть две фигуры, которые говорили, склонившись друг к другу.

Один из говоривших и в самом деле напоминал спутника убитой Сильвен Гамаш, а вот второй…

— Это тот студент, которого я видел в баре, где мы играли в карты! — сказал Павел. — Тот нервный, который проигрался. Что они делают тут вместе?

— Давай!.. — начала Соня, но закончить свою мысль ей не удалось. Говорившие развернулись друг от друга и за секунду скрылись за домами.

— Надо сказать об этом полиции!

— Обязательно!

Софья завертела головой и довольно улыбнулась, увидев завсегдатая улиц, которых можно встретить в любом городе мира. Сопливый, немного испачканный мальчуган выжидающе смотрел на красиво одетую даму. Соня поманила его пальцем, наскоро написала записку, вложила монетку в покрасневшую от холода ладошку и велела передать листок полиции. По возвращении парнишку будет ждать горячий чай и выпечка в кофейне, которую оплатят Селезневы. Довольный мальчик убежал, а Софья с Павлом, оплатив булочку и напиток в кафе, поднялись к отелю.

— Вы только посмотрите на это! — восхищенно воскликнул Павел, когда они подошли к входу. Глаза у него загорелись, и Соня внезапно поняла, что мужчины всегда остаются мальчишками, сколько бы лет им ни было. У отеля сверкал и переливался свежей полировкой четырехместный универсал Pierce-Arrow, выпущенный два года назад. Соня прекрасно знала, что это за машина, потому что Штольман, Алекс, Гастон и Павел чуть ли не две недели подряд каждый вечер обговаривали достоинства новой модели. Теперь Софья могла сходу сказать, что двигатель у автомобиля шестицилиндровый с повышенным объемом, а шасси стоит на 134-дюймовой колесной базе, что было на 7,5 дюйма длиннее, чем у Packard Twin Six.

— Откуда она здесь? — спросила Соня задумчиво.

— К нам приехал помощник губернатора, — сказал швейцар у двери. — Сегодня планируется какой-то важный ужин. Ресторан будет закрыт, поэтому, возможно, стоит заранее выбрать, где вы будете ужинать, мадам.

— Благодарю, — сказала Софья, чувствуя, как внутри начинает сворачиваться тугой узел тревоги. Он будет зудеть весь день и не даст ей покоя.

— Думаешь, это неспроста? — спросил Павел, когда они поднялись на этаж.

— Уверена, — коротко ответила Соня.

Когда они повернули к своему номеру, стало понятно, что день будет совсем непростым. У их дверей стояла, нервно стискивая руки, рыдающая Ангелина.

Слишком сложно

— Я не знаю, что мне делать, — продолжала всхлипывать Ангелина, уже сидя за столом в номере Селезневых. Соня, глядя на неё, искренне поражалась. Когда плакала она сама, то нос у неё распухал, щёки покрывались неровными пятнами, а глаза почти мгновенно становились щёлочками. Булатова умудрялась рыдать так, что становилась еще красивее. Глаза казались огромными, лазоревыми, слёзы бриллиантиками свисали с кончиков ресниц, а потом аккуратно исчезали в кружевном платочке. Удивительно, но выглядела Ангелина еще женственней и беззащитней, чем обычно. — Я так боюсь!

Соня видела, что она говорит правду. Женщину перед ней душили сомнения и страх. Впервые в ней не было безмятежности. Раньше ни одна эмоция не перекрывала спокойствия и яркого перелива восторга и эйфории. Что же случилось сейчас?

— Успокойся и расскажи всё по порядку, — попросил Павел, вторя мыслям жены. Софья автоматически бросила на него взгляд. Она этого не хотела. В такие моменты она сердилась на свой дар. Ну вот зачем ей знать, что её муж чувствует к другой женщине? Это казалось кощунственным влезать вот так под чужую кожу, знать почти до мельчайших подробностей, что и как проживает человек рядом с тобой.

Софья в такие моменты чувствовала себя предательницей, но она не могла отключить свой дар, он просто у неё был. Павел сопереживал Ангелине. Сопереживал, хотел помочь и не доверял. Это было удивительно, если задуматься. Доверие для Павло было чувством ценным. Соня испытывала чувство вины, что она подглядывала, но всё же мелкий, но зубастый червячок ревности благодушно утих.

— Дело в Пете, — начала Ангелина, комкая платочек. Она делала это отчаянно, но складки на ткани не появлялись. И как ей это удается? Неужто есть люди, которые рождаются идеальными? Вот у неё, у Сони, даже волосы во все стороны торчат, если с ними ничего не делать, такое ей недоступно. — Я… я… ведь даже не знаю, правильно ли я поступаю, но я чувствую, что все не так. Так не должно было быть, он говорил совсем другое!

— Так! Давай-ка успокоимся! — попросил Павел, садясь рядом с Ангелиной и пожимая её ладонь. Сонин кусачий червячок оказался парнем с хилыми нервами и немедленно принялся грызть её со страшной силой. Чтобы унять его и не оказаться женщиной с пошлыми мещанскими установками, Софья поднялась из-за стола и наливая Ангелине стакан воды. — Расскажи всё по порядку!

— Благодарю, — произнесла Ангелина, улыбаясь и принимая от Сони стакан. На мгновение годами выработанная привычка быть лучезарной затмила волнение, но потом всё вернулось на круги своя.

— Так что же с вами случилось? — спросила Софья. Пора уже было переходить к делу.

Ангелина поставила воду на стол. Губы у неё скривились (даже здесь идеал — они были похожи на сердечки нежно-розового цвета), и она вновь заплакала, опустив голову.

— Прости меня, Пашенька! — пролепетала женщина. Сонин червячок мгновенно вырос до размера хорошей кобры и стал с шипение распушать капюшон. Пашенька! Нет, ну вы только посмотрите! — Я тебе соврала!

— В чём? — удивился Павел. Одержимый желанием помочь Булатовой, он не видел ни Сониной реакции, ни двусмысленности положения.

— Моё кольцо не пропадало! — виновато проговорила Ангелина.

Павел поднял брови. Он ничего не понимал.

— Зачем же ты сказала, что его украли, если оно у тебя? — поинтересовался он у Булатовой.

— Оно не у меня, если говорить начистоту. Оно у Пети. Он забрал его еще на прошлой неделе.

— Вы намеренно ввели нас в заблуждение? — сухо спросила Софья, старательно не давая своей кобре плеваться ядом. — Для чего? Чтобы скрыть истинную причину пропажи вещей в отеле?

— Да! — сказала Ангелина, но тут же исправилась, досадливо тряхнув головой (безупречные локоны взметнулись на висках и тут же вернулись обратно в идеально уложенную прическу. Как? Ну как у неё это получается?!). — Нет! Не поэтому! Меня попросил Петя. Ах, это все слишком сложно! Я совершенно не понимаю, что мне делать!

Софья вздохнула, глядя на промокающую глаза Ангелину. До сути проблемы им придется идти дюймовыми шажками, не иначе.

Иллюзии

— Как же вы… могли? — выдавил из себя Павел.

Обычные слова застревали в горле. Ничто сейчас не могло выразить то, что странной горькой пеной вскипало внутри, царапало и душило почти до невозможности сделать вдох. У него не укладывалось в голове то, что он услышал. Софья с тревогой смотрела на мужа. Буря, которая сейчас клокотала у него в груди, грозила либо вырваться наружу (что было маловероятным, потому как Павел не выплескивал своё недовольство на женщин), либо что-то бесповоротно повредить внутри. Она и сама была потрясена, но Булатовы не были людьми из её детства и юности, она не росла с ними на одной улице и не была близко знакома с их родителями. Павел нелегко сходился с людьми, со скрипом приоткрывал своё сердце, но если уж срастался душой с кем-то, то почти намертво. Ох, как же Софье поступить, чтобы буря прошла без последствий? Мама часто говорила ей, что всё то, что человеком используется редко, ржавеет за ненадобностью, а когда в этом приходит нужда, начинает работать с большим трудом, иногда через боль и слезы. А ну как вся эта волна по сердцу ударит? Нет, так дело не пойдёт! Вот так отдохнули и поправили здоровье, ничего не скажешь!

— Я ничего об этом не знала! — воскликнула Ангелина. Она вскочила с места и в умоляющем жесте сложила руки на груди. До этого момента она предполагала, что произойдет что-то плохое, но сейчас по реакции Селезневых она поняла, насколько всё отвратительно. Отчего-то раньше Булатова не слишком задумывалась об этом в таком ключе. — Я… я не имею к этому отношения, поверь мне, Пашенька! Я ведь сразу пришла… как поняла…

Соня, кобра внутри которой присмирела на время рассказа о Петре, зашипела с новой силой, и в этот раз женщина решила её не сдерживать.

— Сядьте! — сурово сказала она, копируя тон мамы, которым она усмиряла самых упрямых пациентов. Ангелина, потерявшаяся в собственных переживаниях, вздрогнула и села на стул. Павел, неверяще качая головой, пошел к буфету, чтобы налить себе воды. Ему нужно было проделать несколько привычных будничных действий, чтобы физическое победило эмоциональное. Трезвая голова ему сейчас ой как была нужна.

— Откуда вы узнали, что Паша работал в посольстве? — спросила Софья. Она должна бы была испытывать сейчас злость или презрение, и они тусклым зудящим фоном окрашивали её чувства, но по большей части на сердце у неё была жалость. Она ведь видела, что происходило у Ангелины внутри, видела, что та не обманывала и не лукавила. Иногда прозрение наступает поздно, а иногда и вовсе не наступает. Порой иллюзии, застилающие плотной пеленой реальную жизнь, длятся до самой смерти и человек отходит в мир иной в счастливом неведении. Так могло случиться и с Ангелиной, не видела же она ничего с тех пор, как они с мужем уехали из России. Домашняя девочка, которая не сталкивалась с тяготами жизни, восторженная от природы и не умеющая или не желающая видеть несовершенства мира, заставляющая себя воспринимать всё, как повод для улыбки. Мир вокруг был прекрасен, что бы ни случилось. А тут — кровь, смерть, разрушение, причем не абстрактные, которых они касались в разговорах о войне, скажем, а самые что ни на есть настоящие, могущие произойти в ближайшее время и затронуть людей, к которым Ангелина успела искренне (а Ангелина всё всегда делала искренне) прикипеть душой. Горничная, которая всегда улыбалась Булатовой в коридоре, официант, который уже знал, что красивая мадам предпочитает хорошее итальянское белое вино с кусочком льда, пара из соседнего номера, у которых чудный песик Арчи. Разве можно так? Равзе такое бывает в той жизни, которой жила Ангелина? Нет, такого быть не могло, но неожиданно оказалось, что возможно всё.

Соня сама росла в любви и заботе и, столкнувшись с последствиями войны, долгое время не могла привыкнуть к тому, что люди могут творить с людьми из жестокости, глупости и даже высокого чувства справедливости. Это было крайне тяжело, но рядом с ней были родители, родные и друзья, которые подставили плечо, не дали впасть в отчаяние, научили находить точку опоры и жить дальше, спасая ближнего и саму себя. У Ангелины такого не было. У неё был бесконечный побег. От дурного, неприятного и негативного. Прозрение может быть очень болезненным. Особенно когда ты один.

— Когда мы встретили вас в отеле, Петя стал нервничать, — пояснила Ангелина. — Я не понимала почему, ведь я так обрадовалась, когда увидела Пашу. Петя сказал, что Паша может помешать тому делу, ради которого он сюда приехал, ведь репутация его и его начальника в посольстве слишком хорошо известна, чтобы рисковать! Я этого не поняла, потому что и понятия не имела, что ты работал в Париже. Мы ведь жили в пригороде некоторое время, а потом уехали. Петенька пошел на почту и отправил несколько телеграмм, а, получив ответ, велел мне попросить тебя о помощи! Чтобы ты был занят расследованием и не стал ему помехой! Я ведь не знала ничего, Паша! Не знала! Я думала, что помогаю мужу справиться с финансовыми трудностями! Ну какой вред от карт или ставок?! Ты веришь мне? — умоляюще спросила Ангелина.

Павел верил. Но проку от этого было мало.

Что делать?

— Ну что же, резюмируем, — сказал Павел, который по давно выработавшейся привычке усмирил свои эмоции очень быстро, решив, что разобраться в себе он успеет позже. Сейчас нужно было действовать. Софья, которая прекрасно видела копошащийся узел под стальной оболочкой воли и самоконтроля, только вздохнула: нужно было срочно решать что-то с этой скрытностью. Так и до сердечного приступа недалеко. — Ситуация такая: мы в городе, который насчитывает человек десять полицейских на все районы. Полицейские эти разрываются между большим количеством лавиной хлынувших на город преступлений. Основная часть сил всех вооруженных сил, включая военных, находятся сейчас от Экс-ле-Бена далеко, отражая нападение группы государственных преступников, которые стремятся посеять хаос, а в долгосрочной перспективе вынудить официальные власти выполнить их требования, которых мы сейчас не знаем.

Павел замолчал и взглянул на женщин. Софья внимательно его слушала, и он по глазам видел, как мысли крутятся у неё в голове с огромной скоростью, ведь сейчас придется что-то решать и решать очень быстро. Ситуация была патовая, как ни посмотри. Остается только жалеть, что рядом не было Якова Платоновича или Гастона со связями в нужных структурах. Ангелина смотрела на него умоляюще, не слишком, кажется, вникая в то, что он говорит.

— Пока внимание полиции направлено на купирование возникающих проблем, — продолжил Павел, — группа диверсантов, в состав которой входит Пётр Булатов, а также большая часть той компании, которую я лицезрел во время игры в карты, осуществляет другую часть операции по захвату города, готовя плацдарм для шантажа или возможности торговаться с властями. Я вижу это так, потому что помощника губернатора убивать просто так не будут, в этом нет смысла. А вот если захватить его и выставить требования, тут вырисовывается совсем другая картина.

— И тут нет смысла, — покачала головой Софья, постукивая карандашом, который она вертела в руках, по скатерти. — Что такое помощник губернатора? Если разобраться, то толку что в его смерти, что в его захвате, нет.

— Что же ты думаешь?

— Думаю, что преступления в городе были ширмой. А это ширма побольше.

— Есть и третья сторона? — удивился Павел, следуя за идеей Сони, но, поразмыслив, понял, что его жена права. В груди окончательно все заледенело. Если большая часть предателей подняла восстание в горах, а маленькая (он очень надеялся, что в город вводить большое количество агентов остерегутся, все же не горная деревня) устраивает террор в отеле для привлечения крупных властей региона (то-то поднимется переполох, когда узнают, кого удерживают в заложниках!), то можно предположить, что существует еще и третья, а, может, и четвертая, и пятая группы, которые могут одновременно ударить с разных сторон. Эта часть страны не была готова к такому. Это что же, опять война? В этот раз гражданская? Сколько людей вновь окажутся под ударом! Боже, Петя, как ты дошел до этого?

Соня кивнула, увидев, что муж понял её намерения.

— Когда всё должно произойти? — спросила она Ангелину.

— Я не знаю, откуда я могу это знать? — чуть не плача ответила та. — Петя сказал, что я должна сидеть в номере и носа оттуда не высовывать, даже ставни запереть! Двери никому не открывать, ждать, пока он вернется. Я стала плакать, потому что он был зол и говорил ужасные вещи, но он велел не волноваться. Ничего дурного он не замышляет. Люди, которые здесь сегодня будут — дурные. Не думают о будущем и стране. Петя сказал, что, впрочем, это не наша забота. Мы ночью уедем, потому что у нас появится много денег.

Софья подняла брови. Много денег? Это еще откуда?

— Ангелина, да неужели же ты слушала это и даже не попыталась возразить хоть что-то? — воскликнул вдруг Павел, потеряв невозмутимость. — Твой муж говорит тебе, что он собирается устроить массовую бойню, а можешь мне поверить, ни во что другое это не выльется, потому что ничего в таких ситуациях благородного нет. Это всегда кровь, боль и безумие! Заденет всех: и виновных, и нет. Я два раза был свидетелем того, как политиков подрывали в кафе во время нашей работы в Париже. Преступников ловили тут же, но это мало помогало тем людям, которые погибли из-за брошенной в окно бомбы вместе с тем, в кого целились. Тридцать человек за один раз, просто по щелчку пальцев.

— А что я могла сделать? — снова начала плакать Ангелина. Она не хотела ничего слушать про кровь, страдания и бомбы. Это к ней не имело никакого отношения. Она никого никогда не обижала, никому не наносила вреда! Почему всё так произошло? Ведь все это время все было хорошо! Зачем же Петя всё это затеял?

— Нужно сообщить полиции! — сказала Соня, чувствуя что время на исходе. Узел под грудью затягивался всё сильнее.

— Да, — кивнул Павел. — Немедленно. Пойдёмте вниз!

План

Ангелину Селезневы решили с собой не брать. Она была слишком напряжена, совершенно раздавлена и то и дело принималась тихо плакать. Это могло привлечь ненужное внимание. Кто знает, кто из пособников диверсионной группы находился в отеле? Булатова осталась одна с неохотой. Ей порой казалось, что то, что происходит, ей снится, но серьезные лица Селезневых говорили ей, что она не спит. На душе становилось всё горше, и, хотя женщина не понимала до конца, как же всё так вышло, в голове вертелось то, что она виновата. Это было давно забытое чувство, далеко из детства, но, как и тогда, у неё появилось желание исправить то, что она натворила, сделать так, чтобы на неё не смотрели с укором, чтобы мир снова стал прежним, чтобы не было причин расстраиваться и грустить. Это было бы так славно, но что-то глубоко внутри говорило, что так больше не будет никогда.

Павел и Соня спустились вниз и воспользовались телефоном в холле. Управление, в котором служил Жослен, не отвечало. Не ответили еще в двух отделениях, номер которых Селезневы нашли в телефонной книге.

— Что-то уже происходит, — сказала Софья. Узел внутри скрутился почти до боли. Вот-вот где-то рванет, а они ничего не могут сделать. — Только я не знаю где.

— Можно попробовать найти что-нибудь в номере Ангелины и Петра, — предложил Павел. Это был хоть какой-то реальный шанс за что-то зацепиться. По крайней мере реальнее, чем вслепую искать Жослена или еще какого-нибудь полицейского в городе.

— Нет, — прошептала вдруг Соня и согнулась, обхватив одной рукой живот, а другой — ладонь мужа. — Поздно!

Нити вокруг сердца стянулись почти до боли, а потом порвались почти со слышимым треском. Почти в этот же миг пол вздрогнул, раздался звук отдаленного взрыва, выстрелы и женские крики. Всё было очень знакомо. Слишком знакомо.

Телефонная кабинка была в отдалении от входа, почти под второй лестницей, поэтому Селезневым удалось приоткрыть дверь и сквозь щёлочку увидеть, как двое мужчин с оружием в руках стреляют в потолок и сгоняют тех, кто оказался в холле, в сторону ресторанной арки, откуда шёл густой дым. Еще несколько стали подниматься по основной лестнице, еще один встал около лифта.

— Сколько их? — прошептала Софья, стараясь пересчитать тех, кого она увидит.

— Я насчитал пятерых, — ответил Павел. — Еще кто-то в ресторане, кто-то на улице и…

Он замолчал, обхватывая жену за талию и прижимая к себе. Пол снова вздрогнул, и мутное стекло в кабинке задребезжало, поддаваясь напору воздуха.

— Кто-то с другой стороны, — закончила за мужа Софья. Павел отпустил её, убедившись, что стеклянная вставка не рассыплется и не обдаст Соню веером осколков.

— Нужно выбираться, — проговорила она.

Холл опустел, только в отдалении, на улице, у самых перил стоял мужчина с винтовкой.

— Их не может быть много! — прошептала Соня. — Тут еще станция рядом, термы тоже. Неужто они в самом деле думают, что могут изолировать стольких людей?

Снова раздался взрыв, в этот раз далеко, глухо, а сразу за ним еще один, совсем в другой стороне.

— Мало людей, но много динамита, вот ответ!

— Полиция не приедет, так я понимаю?

— Не знаю, но в любом случае таким составом им не удастся ничего сделать!

Софья сняла трубку, думая попытать удачу.

— Нет связи, — прикусила она губу, вешая трубку на крючок.

— Знаю, — вдруг сказал Павел, который лихорадочно пытался придумать выход. Его осенило, когда он посмотрел на телефонный справочник. — Знаю, что нужно делать. Я читал об этом в газете месяц назад, еще удивлялся, что сейчас у людей к этому такой интерес. В соседнем Грезине второй месяц проживает группа охотников, которые будут охотиться на серн до конца февраля. Их около пятидесяти, они тут на своего рода профессиональных соревнованиях, у них куча оружия и они совершенно точно умеют им пользоваться. Если доберемся до Грезина, а он очень близко, то у нас будет шанс привлечь их на свою сторону и предупредить полицию.

— Отличный план! — кивнула Соня после секундного раздумья. — Если сейчас свернем в крыло для горничных, дальше можно будет попробовать прорваться к чёрному ходу. Холл свободен, всех отсюда согнали в ресторан.

— Подожди, — сказал Павел, сжав кулаки. — Нужно забрать Ангелину.

Соня помедлила, а потом кивнула, хотя понимала весь риск того, что он предлагал.

— Ты тоже не слишком веришь в то, что закрытая дверь будет гарантом безопасности? И среди всей этой братии каждый будет помнить о том, какой именно номер нельзя трогать?

— Да, — коротко ответил Павел. — Я отведу тебя в безопасное место и вернусь за ней.

— Нет, — сжала кулаки Соня. — Я пойду с тобой.

Армия

Второй этаж встретил Селезневых неласково. Три мужских тела с пулевыми отверстиями в груди в разных позах лежали на ступенях и перилах лестницы. Один из них перекрывал дверь, ведущую в коридор, в котором находилась дверь в номер Булатовых.

— Это преступники, — прошептал Павел, оттесняя жену к стене (кто-то же стрелял в мятежников) и наклоняясь к трупу. — Лица замотаны, около одного из них карабин. Пустой.

— Несомненно, — согласилась Соня. Они только что проделали сложный путь наверх. Крыло для горничных было свободно вначале, а потом, когда они с Павлом добрались до чёрной лестницы, у входа раздались шум и голоса. Пришлось использовать шахту лифта для белья, чтобы добраться до второго этажа. Слава Богу, что она не испытывала недостатка в физических упражнениях и выносливости ей было не занимать. Среднестатистическая дама в платье и на каблуках такого не перенесла бы. Волей-неволей задумаешься о том наряде, который приобрела Лидочка. Он движений точно не сковывал!

Адреналин гнал кровь по венам всё быстрей и стучал в висках, и Соня подумала, что она так и не отвыкла от того, что каждый день может стать последним. Её не страшило то, что происходило, по крайней мере за себя она не боялась. Это была почти привычная чрезвычайная ситуация и нужно было срочно действовать, что они и делали. Страшное свойство, если задуматься, но так уж вышло за четыре года. Она подумает об этом позже. Сейчас нужно двигаться дальше.

— Стой, кто идет? — раздалось из-за двери на этаж, которая приоткрылась. Из щелки показалось дуло.

— Павел и Софья Селезневы, — четко ответил Павел, поднимаясь во весь рост и заслоняя на всякий случай жену. — Постояльцы отеля, наш номер на третьем этаже.

— Проходите! — ответили из-за двери спустя пару секунд размышлений.

Селезневы проскользнули внутрь и столкнулись лицом к лицу с десятком суровых вооруженных мужчин, которые выстроились в оборонительной позиции по всей длине коридора. Еще пару человек осматривали территорию под окнами.

— Военные? — спросил Павел.

— Десятый армейский корпус пятой армии, — бодро отрапортовал усатый мужчина, который впустил их в коридор. — Бригадир восьмого драгунского полка, Марсель Берсо.

— Павел Селезнев, — протянул руку Павел и вкратце обрисовал ситуацию внизу. Мужчины загудели.

— Мы здесь с семьями, — пояснил Берсо, скосив глаза на одну из дверей в коридоре, видно, его родные были там. — Я не позволю кучке вооруженных ублюдков им навредить. Довольно уже этой стране страданий.

— Оружие есть?

— Да, — кивнул Марсель. — У каждого по револьверу. Есть две Лебели. Мы хоть и на восстановлении, но не питаем иллюзий. Кто же после окончания войны сразу складывает оружие? Чай не кисейные барышни, знаем, как эти сволочи действуют! — пояснил он на вопросительный взгляд Павла. — Простите, мадам.

Соня махнула рукой.

— В подвале есть Гочкис, — заметил один из военных. — Один из администраторов проболтался. Вроде как ради безопасности его завели, да так и стоит без дела.

— А патроны?

— Имеются, — усмехнулся мужчина.

— Нужно прорываться вниз, — вытерев пот со лба, сказал Павел. Если занять выгодную позицию, то с пулеметом и прочим оружием, они смогут хоть что-то противопоставить налетчикам. Просто сидеть и ждать нереально. Оставить людей внизу без шанса хоть на какую-то помощь — невозможно. Сам убежит, а они погибнут? Нет, так он не мог поступить. Он посмотрел на Соню. Она глядела на него так, что было ясно, что никуда она его не отпустит, а остаться тут откажется, в этом не было сомнения. Вывод — удалить из отеля и дать такое задание, чтобы не вздумала возвращаться до поры. Она будет в безопасности, даст знать властям и приведет помощь. Это то, что нужно!

— Нужно, чтобы ты кое-что сделала, — сжав губы, проговорил Павел. — Это очень важно!

Разлука

Ангелину, которая в слезах бросилась на шею Павлу, как только открыла ему дверь, пришлось взять с собой. Оставаться в номере она не могла, ей было страшно одной. Она только мотала головой и раз за разом повторяла: «Нет, нет, я не могу!». Она не была офицерской женой или даже женой простого военного, многомесячные, а то и многолетние периоды ожидания, смирения и терпения были ей незнакомы. Оставь Павел её на этаже с другими женщинами, кто знает, что могло произойти. Соня, которая и так была на взводе, сказала, что возьмет Булатову с собой. Павел выдохнул. За пределами отеля было всё же безопасней, так ему виделось. Они с военными решили разделиться на две группы: часть останется здесь, займет стратегическую позицию и любой ценой не допустит противника к женщинам и детям, которых поместили в самую дальнюю комнату, а часть спустится вниз, чтобы обследовать территорию и обыскать подвал. С пулеметом и запасом патронов расклад выглядел бы совсем иным. Но никто не мог гарантировать, что их безумная затея будет успешной. Поэтому то, что Соня и Ангелина будут вне досягаемости, весьма Павла радовало. К тому же необходимо предупредить власти, необходимо привести помощь и не дать этой заразе распространиться дальше. Это было правильно, и Соня, которая сначала воспротивилась всеми силами своей души предложению мужа, в конце концов смирила свои чувства и согласилась с ним. Она хотела остаться рядом с Павлом, но долг был превыше любого её устремления. Она могла спасти очень много людей, и она сделает всё, что от неё зависит, чтобы так и вышло. Поэтому нужно собрать всё в кулак и спешить изо всех сил. Узел внутри вновь наливался силой, но не был таким болезненным, как в первый раз — у них есть шанс и нужно им воспользоваться.

— Есть ли возможность добраться до конюшни? — спросил Павел, стараясь не думать о тех опасностях, которые могли встретиться на пути его жены. Всё лучше, чем прямое вооруженное столкновение с толпой головорезов без чести и совести. Да, это правильное решение! Правильное!

— От конюшен ничего не осталось, — покачал головой один из солдат, которого звали Луи. — Взрыв сравнял её с землей.

Селезнев поморщился. Нет лошадей, нет возможности быстро передвигаться. Смысл всей операции терялся.

— Поедем на Пирс-Эрроу! — сказал вдруг Соня. Все мужчины разом посмотрели на неё. — Её отогнали на заднюю площадку. Если она цела, то можно взять её.

— Это отличная идея, — сказал Павел, давая понять остальным, незнакомым с его женой людям, что она действительно способна сделать то, о чем говорит. Солдаты хмыкнули и пожали плечами. Пусть эта красивая дама сделает это, если сможет. Чего в жизни не бывает!

Разработали план. Двое идут с Селезневыми и Ангелиной к террасе, которая была на обратной стороне здания, и, проанализировав ситуацию, принимают решение, что делать дальше. К реализации плана приступили немедленно. Софья, которая была вынуждена надеть верхнюю одежду и теплую обувь Ангелины (в свой номер им было не пробраться), шла рядом с Булатовой, стараясь не думать о том, что через совсем короткое время оставит мужа здесь, а сама поедет за подмогой. Сердце качало кровь неровными захлебывающимися глотками, но Соня не позволяла страху взять верх. Она может не делать того, что должна? Да. Согласится ли она пойти на поводу у эмоций и оставить всё, как есть? Нет. Что её страх и боль против десятков жизней? Так же и Паша. Он не может уехать, потому что каждые руки на счету, каждая пуля и каждая мысль. Софья видела, что ему страшно за неё, что его сердце так же стучит с каждым шагом все быстрее, еще и поэтому не давая своим эмоциям воли. Она не будет дополнительной обузой. Она часть их команды, они вместе делят все трудности пополам, так они решили когда-то, и она сделает то, что от неё требуется.

— Там двое, — сказал Патрис, который шёл впереди, когда они вышли к террасе. На их пути никто не встретился, второй этаж будто вымер. — Один на балконе, стоит к нам спиной, обозревает окрестности, второй внизу, во дворе. Однако хорошая новость есть — автомобиль стоит нетронутым.

Машина в самом деле блестела на солнце. На ней не было ни царапинки. Видно, с этой стороны повстанцы все уже зачистили и оставили двоих для поддержания спокойствия. Здесь неоткуда было ждать удара, поэтому охраны было мало. Впрочем, это нужно еще было проверить.

— Сейчас, — прошептал второй сопровождающий и проскользнул вдоль стены коридора к окну. Практически бесшумно он отворил дверь и в две секунды, зажав стоявшему на террасе мужчине рот, свернул ему шею. Соня, которая поняла, что сейчас произойдёт, отвлекла Ангелину, не давая ей сообразить, что именно делает привычный к вылазкам солдат. Ей самой было страшно и жутко, и она понимала, почему отец всегда говорил, что война — не место для женщин. Больше всего её пугало, что внутри Клода не было ненависти или желания отомстить. Это был враг и его нужно было устранить, всё просто. Вот что война делает с людьми.

— Того, кто внизу, нужно отвлечь, — сказал Патрис, деловито забирая винтовку, револьвер и нож с лежащего на промерзших камнях тела. Ангелина с ужасом смотрела на него, не желая понимать, что это происходит с ней. Прочь, прочь отсюда! Это невозможно!

— Мы этим займёмся! — кивнул Клод. — А вы, как только увидите, что тот внизу уходит и никто больше не придет, спускайтесь вот здесь.

Солдаты ушли, а Соня с отчаянием, которое все же просочилось наружу, повернулась к мужу. Разлука была близка и неизбежна.

Рубикон

Последние несколько метров дались Соне сложнее, чем весь предыдущий путь. Как и предполагалось, Клод и Патрис отвлекли внимание того из повстанцев, который охранял маленький внутренний двор, и он ушел проверить, что за шум он слышит. Софья подумала, что этот закончит так же, как и предыдущий, а запас оружия группы противоборствующих пополнится еще одной винтовкой. Выждав положенное время и убедившись, что эта сторона здания не представляет интереса для преступников, Павел решил, что нужно спускаться. Сейчас двор пуст, но это лишь временно. Нужно было лезть по решетке для плюща, идущей от балкона до земли.

— Я не смогу, — покачала головой Ангелина.

— Сможешь, — отрезала Софья. Впереди может быть всё, что угодно, поэтому пора было встретиться со своими слабостями и дать им решительный бой. Некогда сейчас себя жалеть. Ангелина посмотрела на Соню, но возражать не решилась. Как бы страшно ей ни было, она понимала, что ничего все равно не изменится, поэтому плачь, не плачь — все едино. Либо она научится жить в этом новом, незнакомом, страшном для неё мире, либо он поглотит её и всё закончится.

У Ангелины тряслись коленки, но она полезла. Пользы это, правда, не принесло, потому что через пару десятков сантиметров её нога соскользнула, и весь оставшийся путь Павлу пришлось почти тащить её на себе. Оказавшись на земле, он придвинул Ангелину к стене здания и помог Соне преодолеть последние полтора метра. Он тоже старательно отодвигал от себя мысль о том, что через несколько минут они расстанутся, поэтому искал любой предлог, чтобы занять себя делом. Павел осмотрел двор, окна, через которые их могли заметить, и даже стену с воротами вдалеке. Никого не было, можно было идти.

— Не отступаем от стены, — проговорил он. — Стараемся не попасться никому на глаза. На проход до машины у нас не более пяти минут.

Он достал из кармана свой «уэбли», и Соня сглотнула. До этого момента можно было тщательно отбрасывать мысль, что когда они с Ангелиной уедут, Павел отправится в самое пекло и не будет отсиживаться за спинами других. Софья шагнула вперед, но в последний момент передумала и просто крепко сжала запястье мужа. Он обернулся, ободряюще улыбнулся, пожал её ладошку и пошел вперед. Соня сжала руку в кулак и встала за Ангелиной — замыкать цепочку.

Ангелина смотрела на землю, припорошенную снегом. Почему-то этот вроде бы незначительный жест оставил в её сердце странное ощущение, что перед ней ни больше, ни меньше разыгралась сцена из Шекспира. Выражение лица Софьи, перед тем, как она отняла свою ладонь, и до того, как очередная горсть снега скрыла её от Булатовой, было таким… таким… Ангелина никогда не видела такого отчаяния и такой любви ни в одном человеке. Секунду спустя белый покров всё смыл и Софья вновь стала спокойной и сосредоточенной, но то, что Ангелина увидела, потрясло её до глубины души. Это было ей незнакомо. В таком накале, в такой глубине. Никто в её окружении никогда не давал заподозрить в себе такие чувства. Или она плохо смотрела?

— Ну всё, теперь последний этап, — проговорил Павел, когда они дошли до конца здания. Никто не встретился им по дороге, никто не увидел их из окон, всё было чисто.

— Выедете через конюшню, — сказал Селезнев, поворачиваясь к жене. — Там руины, видишь, и стены нет, не нужно будет открывать ворота и привлекать внимание. Гони сейчас, что есть мочи. Не едьте коротким путем, хотя по берегу удобнее, там явно будут повстанческие посты. Они ждут гостей. Едьте через город, по возможности не по основным дорогам. Две девушки, которые стремятся уехать подальше от взрывов, не должны вызвать слишком больших подозрений, я надеюсь.

Соня кивнула. Она и так знала, что нужно делать, но Павлу нужно было высказаться, а ей еще пару минут послушать его голос. Секунда — это много или мало? Она никогда не пренебрегала значимостью времени, но сейчас оно было дороже золота. Из выбитого окна галереи вдруг донеслись звяканье и хруст стекольных осколков на полу. Кто-то шел по коридору первого этажа. Ангелина замерла испуганным кроликом, не дыша. Так страшно ей не было никогда в жизни.

— Быстрее, — шепотом бросил Павел, крепче сжимая «уэбли». Английский револьвер имел мощную силу выстрела и стал ему верным другом за годы войны. Иной раз и ружья не надо, если с тобой «уэбли». — Я займусь этим.

Соня не выдержала. Шагнула к мужу, взяла его за отвороты пальто, которым с ним поделился один из солдат, и поцеловала так горячо, как ни делала ни разу до этого. Почти до крови, так, чтобы на секунду этот поцелуй перекрыл всё, что творилось вокруг. Как печать - скрепить договор о том, что это не в последний раз.

— Береги себя, — шепнула она Павлу, отступив так же стремительно, как она шагнула вперед.

Он выдохнул, сжал челюсть и кивнул. Софья развернулась, схватила Ангелину за запястье и потянула её за собой. О том, что Павел скрылся в оконном проеме и что его там ждет, она старалась не думать. У неё было своё дело, которое она должна сделать.

Спешка

Перед автомобилем женщины остановились. Ангелина, задыхаясь от бега, холодного воздуха и адреналина, смотрела на машину с сомнением.

— Вы действительно умеете его водить? — спросила она, прикусив губу. Она видела, как Софья бросила тревожный взгляд на отель, а потом решительно перевела его на дверь Пирса-Эрроу.

— Меня учил отец, — сказала она и повернула ручку. Замков предусмотрено не было, видимо, предполагалось, что владелец автомобиля был в состоянии позаботиться о его сохранности, раз у него было достаточно средств, чтобы его приобрести. Дверь легко щёлкнула и отворилась. — Забирайтесь! — сказала Соня, кивнув на соседнее сиденье. Ангелина не заставила себя долго ждать и через минуту сидела на месте пассажира, с любопытством поглядывая на свою спутницу. Удивительное дело! Петр любил автомобили и с удовольствием совершал быстрые поездки, но ни разу не подпустил её к рулю. Вспомнив про мужа, Булатова помрачнела. Зачем он все это устроил? Зачем он стал частью того, что принесло горе стольким людям? Ради чего всё это? И где он сам? Жив ли?

— Нажать на кнопку, — проговорила Соня, выводя Ангелину из задумчивости. Она озвучивала каждый этап, как когда-то с папой, чтобы все вышло правильно, чтобы ничего не забыть! Ох, как же ей не хватало сейчас отца! Он бы что-нибудь придумал! Он бы всех спас! Он бы… Нет, не надо, чтобы он был тут. Не надо, чтобы хоть кто-то из их родных был здесь! В городе снова горе, и взрывы, и смерть! Хватит этого! Они справятся сами! Мотор заурчал, и Софья с облегчением улыбнулась. Боже, благослови Чарльза Кеттеринга, который придумал электрически стартер! У них не хватило бы сил завести машину рукояткой, да к тому же это лишний шум. — Повернуть рычаг. Теперь вот этот. А сейчас педаль! — проговорила Соня, крепко держась за руль и смотря вперед. На месте конюшни в самом деле тлели обломки стен и крыши, но можно было найти место, чтобы проехать.

— Она едет! — восхищенно воскликнула Ангелина, вцепившись в ледяное сиденье руками. В оконные щели немедленно стал задувать ветер.

— Да! — сказала Соня, радуясь ничуть не меньше. Одно дело знать теорию, другое — делать всё на практике после большого перерыва.

Проезжая мимо развалин конюшни, Соня уже подумала, что они перевернутся или застрянут, так их трясло, но обошлось. Миновав сложный участок, Софья нажала на газ, и они понеслись по улицам. Соня старалась ехать быстро, но дороги были покрыты снегом, поэтому приходилось проявлять осторожность. Важно было добраться до Грезина и привести подмогу, поэтому попадать в переделки им нельзя. В отдалении слышалась стрельба, по дороге им встречались разбитые стекла лавок и даже следы крови на снегу, но никого из повстанцев видно не было. Соня благодарила Бога про себя и молилась, чтобы все прошло благополучно.

— Мы ведь успеем, да? — с надеждой спросила Ангелина. Ей было холодно, неудобно и страшно, но она так хотела, чтобы все вернулось на круги своя! Больше всего на свете.

— Постараемся, — уклончиво ответила Соня. Она следовала совету отца. Не говори гоп, покуда не перепрыгнешь. Не делай выводов до окончания операции. Это может дорого тебе стоить.

— А… А Паша? — прикусила губу Булатова.

— Он справится, — резко ответила Софья, крепче сжимая руль. — Он не даст так просто себя убить. Как и остальных. Он сделает всё, что возможно, чтобы избежать потерь.

Ангелина смотрела на суровое лицо своей спутницы. Помимо очевидного страха за мужа, в её голосе слышалась уверенность. Она верила в то, что говорила. Удивительно.

— Я никогда не думала о нём так, — вдруг сказала Булатова, опустив взгляд на колени. — Я ведь обидела его тогда, теперь я понимаю. Я не предполагала…

Женщина замолчала, а Соня только крепче сжала челюсти. Откровенность сейчас была лишней. Но лучше так, лучше сожаление, понимание и прозрение, чем бесконечная пелена того, чего на самом деле не существует.

— Я не лучшая партия, чтобы об этом слушать, — дернула головой Соня. Ангелина растерянно посмотрела на неё. — Возможно, вам стоит сказать ему об этом!

— Да, — медленно кивнула Ангелина, а потом закричала, зажмурившись и схватившись за сиденье обеими руками, потому что Соня резко нажала на тормоз, отчего машину повело в сторону и он чуть не врезались в стену дома.

Посреди дороги лежал человек без верхней одежды. Он тяжело дышал, закрыв глаза. Грудь у него была в крови.

Куда свернуть?

— Пойдем, — сказала Соня, когда сердце перестало колотить в грудь, как безумное. Она не обратила внимание, что перешла на «ты». Экстремальные ситуации стирают грани между людьми. Не будешь же ты в самом деле говорить «вы» человеку, с которым ты делишь окоп? Вот и здесь было так же. — Нужно оказать помощь.

Ангелина, которая, кажется, наконец потеряла способность пугаться, кивнула и вылезла из автомобиля. Ноги подгибались, конечно, но она заставляла себя идти. Софья быстро осмотрелась, не нашла видимых противников и поспешила к лежащему на дороге мужчине. Ангелина семенила за ней, скользя по мостовой. Обувь у неё не была предназначена для спуска по крутым улицам. Соне тоже было неудобно, но она старалась не обращать на это внимание. Сегодня у неё всё с чужого плеча, но жаловаться не следовало — тепло, а это самое главное.

Дойдя до пострадавшего, Софья опустилась и на всякий случай нащупала в сумочке придававший ей уверенность ствол её беретты. Не то чтобы она собиралась его использовать, но было спокойнее думать, что они не совсем беззубы.

— Месье, — позвала Соня, видя, что мужчина даже не открыл глаз, хотя шли они вовсе не бесшумно.

Мужчина открыл глаза, затуманенные болью. Соня знала этот взгляд. Еще не беспамятство, но уже близко.

— Они там, — зашептал раненый, покуда Соня осматривала его грудь, сердито морщась. Она не любила, когда у людей отбирали жизнь раньше положенного срока, и выходила из себя, не имея возможности это предотвратить. Рваная рана слева, ребра целы, легкие не пробиты, кровопотеря значительная. На голове след от удара чем-то тяжелым, скорее всего отмахнулись прикладом. Кожные покровы холодные. Потерял много крови, да и на улице мороз. — Увели Маню и детей. Пытался помешать… Не смог…

Мужчина не смог закончить, с трудом дыша. Софья поднялась, открыла сумочку, достала оттуда ножницы и без тени сомнения откромсала значительный кусок своего подола. Ангелина, которая почти не могла смотреть на кровь, растерянно заморгала.

— Ты давишь, я вяжу, — коротко сказала Софья, складывая одну из частей ткани несколько раз. — Давай! — поторопила она, видя, что Булатова колеблется. Ангелина вдруг поняла, что вот он — тот шанс, который даст ей что-то исправить. Она не могла ничего изменить, но могла попытаться помочь хотя бы этому несчастному человеку, которого ей было жалко, ран которого она боялась и который так несправедливо пострадал. Она молча опустилась на колени и принялась нажимать на рану так, как сказала Соня.

— Не надо… — прошептал пострадавший, вновь открывая глаза. — Уже поздно...

— Я тут решаю, когда поздно, — отрезала Соня, завязывая самодельные бинты так, чтобы остановить кровь и хоть немного восстановить давление. Она прекрасно умела жалеть пациентов, когда требовалось, или же ругать, если они впадали в такое состояние. — Терпите!

Мужчина сглотнул. Он понимал, что лежит тут давно, что милые девушки, одна из которых заливалась слезами, глядя на него (Ангелина и сама не осознавал этого, только жалела несчастного изо всех сил), ничего не добьются, только попадут в руки тех, кто не так давно прошел по этой улице, круша все вокруг. Его смерть уже занесла над ним косу, а их можно спасти.

— Они отбивались от военных, — собрал последние силы раненый. — Слышите, там пальба. Я видел, как наши поднимались в эту часть города от озера. Они сейчас вон там, в двух кварталах. Езжайте туда. Там безопаснее…

Он растерял последние силы и затих. Соня, которая закончила перевязку, пощупала его пульс и недовольно покачала головой, размышляла над тем, что сказал её пациент. Военные. Откуда? Разве они могли быть в городе? Не ловушка ли это? Принимать решение нужно было быстро в любом случае. Стрельба на верхней части улицы становилась всё яростней. До Грезина далеко, а тут такая удача. С другой стороны, как бы не попасть из огня да в полымя. Нет, человеческая жизнь, которая висит на волоске, важнее.

Соня поднялась с колен и стащила с себя белую шубку Ангелины, оставаясь в шерстяном платье. Адреналин зашкаливал, поэтому она почти не чувствовала холода.

— Помоги мне, — сказала Софья, кладя меховое манто на снег рядом с пострадавшим. — Нам надо дотащить его до машины, без этого нам его не поднять.

Ангелина прикусила губу, но бросилась помогать. Дело отвлекало её от страшных мыслей. Справившись с задачей, женщины в растерянности замерли перед автомобилем. Как поднять здорового мужчину в салон? Но, видно, он крепко держался за жизнь, потому что пришел в себя и, как мог, посодействовал перемещению в машину. Там, впрочем, он тут же потерял сознание. Видимо, это был его последний рывок.

— Накрой его и держи, — велела Соня, протягивая Ангелине шубу. — Хоть немного тепла сохраним.

Женщина вновь кивнула и уселась на заднее сиденье, заботливо придерживая голову раненного. Софья вернулась за руль и нажала на стартер.

Дорога была короткой, но совсем непредсказуемой. Что за поворотом, не скажет никто.

Нежданно-негаданно

Павел промокнул сочившуюся из мочки уха кровь и неожиданно усмехнулся. Он вспомнил, как Яков Платонович обычно скорбел, когда ему случалось пострадать в какой-нибудь переделке. Скорбел он не из-за ущерба здоровью или порчи имущества, а из-за того, что ему скажет Анна Викторовна, когда узнает об очередном происшествии. Для Селезнева это всегда было удивительно. Ведь только что его шеф хладнокровно пристрелил главаря шайки, заболтал остальных её членов, покуда не подъехала подмога и вывел из-под удара местных жителей, не моргнув глазом, а сокрушается, что ему достанется от любимой жены. И вот теперь он сам, пожалуй, гораздо лучше понимает своего тестя. Ох и рассердится же Соня, когда увидит, что его задели! Сам Павел считал, что он легко отделался. Его противник был вооружен ножом, и во время схватки задел Павла по уху, метя в шею. К счастью, Селезнев среагировал быстро и всё закончилось благополучно. Его товарищи тоже даром времени не теряли и проход в подвальное помещение был уже расчищен. Теперь у их импровизированного движения сопротивления на вооружении был значительный запас оружия, несколько гранат и пулемет. Оборону они могли держать долго. Теперь нужно было продержаться до тех пор, покуда Соня и Ангелина не приведут помощь и не дать бандитам прорваться наверх в том числе.

Отбросив от себя все мысли о том, что с его женой и Ангелиной могло что-то случиться, Павел подошел к Марселю, который выстраивал диспозицию. Они сколь угодно долго могли обороняться здесь, но наличие у врага взрывчатки меняло все кардинально.

— Нужно использовать коридор для рассредоточения противника, — говорил военный, указывая на дальнюю дверь. - Тогда даже если они решат нас подорвать, до основной дислокации им не достать. И мы сможем наблюдать за лестницей. Они согнали большинство постояльцев в ресторан. На этажах их почти нет, и скоро, я думаю, они начнут понимать, что среди них нет тех, кто ушел в наше крыло. Ждать гостей нам придется в любом случае, поэтому чем скорее мы выйдем на позиции, тем лучше.

— Нам бы узнать, что там в ресторане творится, — сказал Павел, проверяя винтовку.

— У вас есть план? — прищурился Марсель.

— Нет, — покачал головой Селезнев, снова промокнув мочку. Обычно раны в этом месте сильно кровят и долго не закрываются. Это начинало его раздражать. — Думал о диверсии, но народу много, могут пострадать невиновные.

— Диверсии? — поднял брови военный.

— В брошюре писали о паровом отоплении, — пояснил Павел. — Котел можно было бы использовать для взрыва.

Военные переглянулись. Будь их больше, эта идея могла бы иметь продолжение.

— Кроме того, мне непонятно, что вообще им нужно, — продолжал Селезнев, который отняв руку от уха и убедившись, что кровь больше не проступает на коже, удовлетворенно кивнул. — Что несет в себе этот бунт? В самом деле бросить вызов властям? Но это ведь заведомо проигрышная ситуация! Сейчас они взяли город нахрапом, да и взяли ли? К этому не были готовы, но спустя несколько часов все изменится! Никто в столице в здравом уме не пойдет ни на какие уступки преступникам. Да даже на переговоры, я думаю! Страна пережила столько потерь, а тут такое! Нет, это будет просто кровавое месиво, но бунт будет подавлен! Тут что-то изначально не так! И я не понимаю что!

Солдаты опять переглянулись. Для них ситуация виделась с другого ракурса, и они стали смотреть на Селезнева с гораздо большим уважением. Он явно умел не только пользоваться оружием, но и думать головой.

— Подглядеть бы не мешало, — согласился Марсель. — Тут ждали какую-то важную шишку. Интересно, он тоже уже в ресторане или ему удалось избежать этого?

— Надо идти, — кивнул Павел. — Я пойду через кладовые. Меня там не будет видно, а обзор будет хороший. Нет, — покачал он головой, когда Марсель поднял было руку, чтобы подозвать кого-то из своих людей ему в помощь. — Один человек будет менее заметен. Я буду иметь больше возможностей не попасть в ловушку.

Бригадир восьмого драгунского полка недовольно нахмурился, но был вынужден признать правоту Павла. Идти одному было действительно более разумно, чем группой, пусть и малочисленной.

Павел прошел через коридор, на котором военные уже выставили укрепления и заняли нужные позиции, и потом проскользнул в узкий проход, ведущий к кладовым. Они запирались снаружи, но он сумеет выбраться через окно. Селезнев дошел до помещения, заставленного коробками, корзинками и ящиками, стараясь ничего не задеть и не производить шум. Он осторожно выглянул в закопченное оконце, не показываясь в проеме. Павел не знал, что он рассчитывал там увидеть (хотя надеялся на пустой двор), но уж никак не думал, что прямо перед ним, озираясь по сторонам и спеша к виднеющимся вдали развалинам конюшни, окажется Пётр Булатов.

Выстрел

У Павла было пару секунд, чтобы принять решение. Пётр стремительно удалялся от кладовых. Ладно, была — не была! Поддев оконную раму ножом, Селезнев открыл окно и, тщательно осмотревшись, с трудом протиснулся в узкий проём. Чисто, нет никого! Да и вряд ли бы Булатов рискнул так открыто идти по двору, если бы не был уверен, что за ним могут идти. Он всё так же спешил, стремясь поскорее дойти до стены.

— Петя! — вполголоса окликнул Петра Павел. Не слишком громко, но достаточно, чтобы Булатов замер, втянув голову в плечи, а после быстро развернулся, прищурившись. Павел даже издалека видел, как лихорадочно соображает его бывший товарищ. То, что теперь они вряд ли могут называться друзьями, было понятно.

— Паша, — ответил Булатов и быстро пошел к Селезневу. Что он задумал, Павлу было непонятно, но на всякий случай он приготовится к схватке. Надо же, до чего дошло! Оказалось, что пока его опасения были напрасны: Пётр дошёл до козырька здания и замер метрах в трёх от Павла. Так его нельзя было увидеть сверху, а он сам наблюдал за углом здания.

— Спешишь куда-то? — спросил Селезнев. В нём сейчас зарождалась та самая холодная ярость, которую он знал за собой и которой боялся. Любые сильные эмоции его пугали, а те, которые было сложно держать под контролем, и подавно. Он ведь видел, что Булатов хочет сбежать, видел, что он пытается получить выгоду, даже зная, что из-за его действий пострадают другие. Он сделал так много лет назад, пусть в гораздо меньшем масштабе, но смысл был тот же. Пётр брал, что хотел, не беря во внимание, что его поступки причинят боль людям. Сотворил такое и собирается бежать? Как и тогда? Нет, воистину, люди не меняются! Только в этот раз у Павла было, что сказать ему.

— Да, — кивнул Булатов, поведя плечами и прижав локоть к телу плотнее. — У меня есть дела. Это срочно.

Павел и бровью не повел, но велел себе приготовиться еще тщательнее. Что там у него под пальто? Револьвер? Или еще что-то?

— А как же Ангелина? — спросил Селезнев, стараясь не упустить ни малейшей детали. Он чувствовал, что ситуация накаляется. Злость, тем не менее, никуда не делась.

— Она в безопасности, — пожал плечами Пётр, и Павел осознал, что в мужчине перед ним ничего даже не дрогнуло при упоминании о жене. Ни грамма сожаления, ни секунды колебания.

— Это не так, — не смог промолчать Селезнев. Неужто он не понимает? Люди вокруг были чужие Петру, их страдания могли его и не трогать, но ведь Ангелина жила с ним много лет!

— Её не тронут, — покачал головой Булатов, а потом вздохнул. — Она — обуза. Теперь я не могу брать её с собой.

Он с досадой бросил взгляд на часы под крышей отеля и скривил губы.

— У меня нет времени с тобой болтать! — сказал Пётр и протянул было руку к карману, а потом замер. Устраивать здесь сейчас стрельбу было опрометчиво. Это будет слишком громко и привлечет лишнее внимание. Чёрт возьми! Ну что принесло этого поборника нравственности сюда?! Ведь всё шло хорошо!

— Зачем вы это устроили? — спросил Павел, нахохлившись в шинели с чужого плеча. Головного убора у него не было, и ветер задувал за воротник. Он не мог не спросить, он на самом деле не понимал. — Во что вы верите? Чего вы хотите этим добиться?

— Что хотят эти безумцы, мне всё равно, — действительно равнодушно сказал Булатов. Глаза у него были холодные и безразличные. Павел вдруг подумал, что ничего не знает о человеке, который стоит перед ним. Более того, ему показалось, что и Ангелина не подозревает, какой он на самом деле. — Их идеи зиждутся на том, что Германия — это великая держава, которая принесет всем порядок, поэтому нужно вернуть её сюда и заставить Францию тоже стать великой. Бред в общем и целом.

Селезнев поднял брови.

— Так зачем же ты здесь? — спросил он, готовясь. У него оставалось не более минуты, он это явно видел.

— Ну, раз уж это наш с тобой последний разговор, — усмехнулся Пётр, доставая-таки из кармана револьвер, — я так и быть, скажу тебе. Вот, ради этой папки.

Он засунул свободную руку за пазуху и действительно достал оттуда пухлую кожаную папку. Дуло револьвера Булатова дрогнуло на секунду, а после нацелилось прямо в живот Павла. «Ну вот и всё», — подумал Павел и нажал на курок своего «уэбли», который он держал всё это время в кармане шинели.

Раздался выстрел, и Булатов упал на землю.

Спасение

Ангелина крепко держала мужчину за плечи и не давала голове болтаться, когда автомобиль сильно трясло. Ей почему-то перестало быть страшно. Ей поручили заботиться о том, кто в этом сейчас нуждается, и она старалась сделать всё как можно лучше. А еще она думала о Соне, которая сидела впереди неё. Ветер свистел в оконных и дверных щелях, холод был такой, что Булатова перестала чувствовать ноги. Что должно твориться сейчас с Софьей, которая отдала верхнюю одежду раненому, Ангелине было страшно представить. Булатову качнуло вперед, и она поспешила покрепче перехватить плечи пострадавшего, чтобы он не свалился с сиденья. Машина остановилась.

— Ждите здесь, — велела Соня, стараясь, чтобы зубы не слишком стучали. После того, как адреналин спал, холод стал донимать её со страшной силой. Она боялась, что не сможет держать руль, так закоченели пальцы.

— Куда ты? — спросила Ангелина, которой снова стало страшно. Если она останется одна, то страх проглотит её целиком, и она вновь перестанет понимать, что надо делать.

— Если он говорил правду, — ответила Софья, кивнув в сторону раненого, — то наши военные вон там, через несколько домов. А если нет, то мы попадем в весьма неприятную ситуацию, если въедем туда на машине. Нужно проверить.

Она снова прижала руку плотнее к телу. Приятная тяжесть револьвера придала ей уверенности.

— Возьми мою шубу! — воскликнула вдруг Ангелина, которая искусала губы почти до крови.

— Нет, — улыбнулась Соня. В отличие от неё самой на Булатовой было слишком легкое платье, чтобы можно было рисковать оставлять её без верхней одежды. Через десять минут она без сомнения превратится в сосульку, а к вечеру сляжет с пневмонией. — Знаешь, какое первое правило корсара? Утром рано поднимайся и водицы не пугайся! Раз ныряешь прямо в море, то и знать не будешь горя!

Ангелина растерянно заморгала, а Соня, удержав непрошено поспешившие на волю слёзы, улыбнулась через силу и пояснила:

— Так в детстве говорил мой брат, когда мы играли в пиратов. Каждое утро мы обливались холодной водой, чтобы доказать, что мы настоящие морские волки и не боимся грозного океана. В общем, это неважно. Я сумею обойтись без пальто, вот это я к чему.

Не дав Ангелине ничего ответить, Софья выбралась наружу и прикусила губу. Н-да, это вам не ванная комната в парижском особняке. Это зима в горах, которая не будет к тебе благосклонна, если ты не позаботился о том, чтобы защититься от холода. Ладно, будем надеяться, что это продлится недолго. Соня выдохнула, сурово сжала зубы и пошла вверх по улице, держась ближе к домам. Видимо, Бог решил, что испытывать её больше сегодня не стоит, потому что минут через пять из-за впередистоящего магазина появились трое мужчин, в одном из которых Соня узнала Жослена Оде. От облегчения у неё закружилась голова.

— Жослен! — воскликнула она, впрочем, не слишком громко, боясь, что может привлечь ещё кого-нибудь. Мужчины на секунду притормозили, а потом бросились к ней.

— Софья, Боже мой! — с ужасом проговорил полицейский, глядя на неё. Обрезанный подол, платье, заляпанное кровью, и самое главное — остуствие верхней одежды. Губы у неё посинели, на щеках не было ни капли румянца — все тепло ушло внутрь обогревать жизненно важные органы. — Что с вами случилось?

— У нас там раненый! — сказала Соня, от радости не замечая, что плачет. — А отель захвачен.

— Что? — поразился Жослен, не теряя, впрочем времени. Он снял своё пальто, надел на Софью, застегнул все пуговицы и велел двум своим спутникам поспешить вниз, чтобы помочь раненому.

Софья рассказал всё, что произошло с тех пор, как раздались первые взрывы, а Жослен внимательно её выслушал. К ним присоединились еще несколько человек в военной форме. Мимо Сони проехала машина, в которой они приехали сюда, и она краем глаза увидела, как рыдает от облегчения Ангелина, вцепившись в рукав полицейского, сидящего рядом с ней. Через несколько домов слышалась стрельба.

— А вы? — спросила Соня, слегка успокоившись. Её еще трясло, но она чувствовала, как тепло потихоньку возвращается обратно. — Откуда у вас люди?

— Я сразу же доложил начальству, — пояснил Жослен. — Они передали выше, и руководство развернуло одну из колонн, идущую на перевал. Как оказалось очень вовремя. С этой частью повстанцев мы уже почти покончили, но что делать с остальными, мы понятия не имеем. Их немного, но они рассредоточены по городу.

— Грезин! — тут же сказала Соня. — Мы ехали в Грезин за подмогой. Там группа охотников на серн, которая может оказать помощь. И там связь! Телефоны молчат, по крайней мере в отеле.

Один из военных немедленно дал сигнал, и через десять минут в Грезин отправились за подмогой. Это был верный шаг.

— Нужно ехать в отель! — сказала Соня, умоляюще складывая руки. — Павел и группа военных, которые там на отдыхе, сейчас оказывают сопротивление повстанцам, но их тоже мало. Нужно спешить! Тем более там сейчас помощник губернатора! Неизвестно, что сделали с ним.

— Какой помощник губернатора? — переспросил Жослен. — Этого не может быть! Помощник губернатора вместе с самим губернатором сейчас в горах. Я точно это знаю, потому что три дня назад нам пришлось отдавать двух полицейских, чтобы сопровождать их до подъёма. Возвращаться раньше того, как все решится с повстанцами и с пострадавшими от восстания, они не собирались. Нас бы точно предупредили.

— Тогда кто же приехал в отель? — спросила Соня. — И почему этого человека схватили?

Настоящие проблемы

Пётр Булатов очнулся оттого, что кто-то рядом монотонно бубнил. Голова раскалывалась, правую ногу он не чувствовал. С трудом открыв глаза, он обнаружил, что находится к каком-то из коридоров отеля, на первом этаже, судя по всему. Булатов был привязан к стулу, а бедро опоясывала какая-то тряпка, залитая кровью. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы вспомнить, что случилось. Нога внезапно перестала ощущаться, как чужеродная вспухшая колода, и шибанула пульсирующей болью так, что Пётр немедленно взмок и едва сдержался, чтобы не подать виду, что он очнулся. Селезнев. Выстрелил, гад! Надо же, хватило духа, да еще так незаметно, прямо через шинель. Зубы ему заговаривал, тянул время. Если бы не он… Булатов вдруг похолодел! Папка! Где она? Если он не принесет её, то… впрочем, положение и так незавидное. Уже не скрываясь, Пётр вскинул было голову, но его затошнило от боли. Нога пульсировала так, что в глазах двоилось. Ни разу в жизни в него не попадала пуля, поэтому он не мог и представить, насколько это больно. Сфокусировавшись, он увидел ненавистного ему Павла, который перебирал с каким-то усатым мужиком листы в его папке.

— Не может же человек в здравом уме устроить такое ради списка участников реконструкции провинциальных городков и сметы на закупку песчаника и металла! — качал головой Марсель. — А здесь больше ничего нет.

— Шифр, без сомнения, — кивнул Павел. Выглядел он потрепанным и грязным, со злорадством подумал бы Пётр, если бы ему не хотелось сейчас выть в голос. — Надо только понять какой и сделать расшифровку.

— Сядьте, Павел, — проговорил Марсель, который видел, что стоять Селезневу было нелегко, он еще глубоко процарапал плечо, покуда лез через окно во второй раз. Когда он появился из бокового коридорчика, взмыленный, сосредоточенный, с раненым на спине, солдаты были удивлены. В подсобные помещения послали часового, пострадавшего приняли на руки, покрепче перевязали рану и, узнав, что он преступник, а не невинная жертва, усадили на стул, обездвижев. Все были настороже, потому что несомненно нужно было ждать гостей. Выстрел во дворе был слишком громкий. Повстанцы однозначно придут посмотреть, что там случилось. Могут и до этой галереи дойти.

— Нет, я не могу, — покачал головой Селезнев, который жалел, что ему пришлось выстрелить и спасать свою жизнь. Это лишило их преимущества. Они раскроют свои позиции и им придется принимать бой, а это совсем не тот расклад, который их устроил бы. Теперь придется играть с теми картами на руках, которые выпали по воле случая, как говорил Яков Платонович. А если нет козырей, придется выкручиваться.

— Неужто этот субчик и в самом деле подстрекал этих безумцев на бунт, чтобы провернуть что-то такое? — снова усмехнулся Марсель. — Что же он, как этот, как его? Из сыщика этого? А, Мориарти, что ли?

— Это вряд ли, — покачал головой Павел. — Если бы он был в роли зачинщика всего этого, то вряд ли оказался бы в гуще событий, скорее сидел бы где-нибудь поодаль и наблюдал, находясь в безопасности. Так что, нет, скорее исполнитель воли Мориарти, коль уж нам угодно говорить образами.

Пётр вскипел, несмотря на то, что боль донимала его со зверской силой. Что может понимать этот вечный праведник? Никогда не сделал ничего вопреки, никогда не вставал ни у кого на пути, всегда принимал всё, как должное. Тьфу, и ему еще говорить о том, кто из них исполнитель?! Ох, как же он его выводил из себя.

— Что в папке, Петя? — спросил внезапно Павел, и Булатов с удивлением понял, что тот понял, что он в сознании. — Ради чего всё это?

— Я не такой дурак, чтобы тебе об этом сказать, — ответил Пётр, с удивлением обнаружив, что слова вырываются из горла хрипло и сдавленно.

— Посмотри, что творится! — проговорил Селезнев. — Люди умирают, город в панике, власти несомненно введут сюда войска. Неужели это того стоило?

Он не думал, что это сработает, но еще надеялся достучаться до того Пети Булатова, которого он знал в детстве. Тогда он тоже не считался с тем, кого мог задеть, но по крайней мере совесть у него хоть какая-то была.

— Тихо! — вдруг сказал военный, который стоял в конце коридора и наблюдал за двором. — Всем вниз. Кто-то идет. Их довольно много.

Все немедленно замолкли и приготовились. Павел засел у окна, чтобы его не было видно, но он мог наблюдать за улицей. Солдаты рассредоточились по коридору и заняли наблюдательные позиции. Один из мужчин зажал рот Булатову и прижался к стене. Пётр, однако, решил, что это его шанс. Как только трое повстанцев с винтовками в руках появились во дворе, он укусил своего охранника за ладонь и заорал, что есть мочи, стараясь показаться в оконном проеме:

— Я здесь! Здесь! Помогите!

Мужчины во дворе непонимающе уставились на окна коридора, и это дало Павлу и его товарищам пару секунд форы. Солдаты начали стрелять. Одного из нападающих убило сразу, а вот двое других сумели сориентироваться и спрятались за постройками.

Павел чертыхнулся. Вот теперь начались настоящие проблемы. Теперь времени у них не осталось. Сейчас здесь будет половина отряда повстанцев, и небо всем покажется с овчинку.

Разговоры в подвале

Павел, задыхаясь, рывком втащил Петра в подвал.

— Давайте гранаты, — прохрипел он, стараясь не вдыхать переполненный пылью и разлетевшийся от выстрелов побелкой со стен воздух.

Те, кто оставались все это время вне галереи, молча кивнули, и, открыв дверь, отправились на подмогу тем, кто пережил первую волну наступления повстанцев и теперь готовился ко второй. Никто из них не знал, сколько людей могли бросить преступники на нейтрализацию их отряда без ослабления основной части, которая держала заложников в ресторане. В любом случае нужно было готовиться. После первого раунда среди французских военных был один труп и трое раненных. Если учесть, что нападающие были полностью уничтожены, потери в общем-то незначительные, но Павел не представлял, как Марсель будет объяснять это жене и детям погибшего, которые наверху ждали возвращение мужа и отца. Пока об этом Селезнев старался не думать. Он был в роли того, кто приносит страшную весть, был и тем, кто переживал потерю. Незавидное положение в обоих случаях. Павел старался поменьше смотреть на Булатова, боясь окончательно выйти из себя, ведь именно он спровоцировал перестрелку. Вымещать злость на раненом было последним делом, кем бы он ни был, вот и приходилось держать себя в руках. Пётр был бледен, бедро у него снова закровило, а лицо выражало плохо скрываемое отчаяние.

— Что же ты? — проговорил Булатов, пытаясь поднять голову. У него это не получилось, и он бессильно опустил её на пол. Хорохориться, когда и глаза держать открытыми не получалось, было сложно, но молчать он не мог. Петра что-то подзуживало изнутри: ему хотелось доказать, что Селезнев ничего не значит и ничего не стоит. Хотелось, чтобы он потерял своё спокойствие, чтобы сделал какую-то гадость, чтобы можно было уравнять его с собой. — Снова играешь в рыцаря? Зачем ты убрал меня с линии огня? Пытаешься быть благородным?

— Нет, — покачал головой Павел, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Пока было относительно тихо, значит, вторая часть битвы еще не началась. — Я не обладаю таким благородством, какое ты пытаешься мне приписать. Просто я делаю то, что должен в этой ситуации.

— Что? Спасаешь старого друга? — усмехнулся Булатов. Глаза он не открывал. Ему казалось, что он погружается в какое-то липкое беспамятство.

— Нет, — снова сказал Павел, не смотря на Петра. — Сейчас есть два варианта. Либо мы все здесь погибнем, поэтому то, что я сохраняю тебе жизнь, не будет иметь никакого смысла. Либо мы выйдем победителями, и я передам тебя полиции, а еще лучше военному ведомству. Там из тебя вытянут всю правду об этой папке, её содержимом и том человеке или организации, на которого ты работаешь. Нельзя оставлять безнаказанным то, что повлекло за собой смуту, массовую гибель людей и возвращение военных действий в том государстве, которое только что пережило войну. Нужны решительные действия.

Селезнев замолчал, продолжая вслушиваться в происходящее за дверью. Отсутствие каких-либо действий начало его нервировать. Слишком спокойно, непонятно, когда и откуда ждать удара.

— Так ты решил перейти на сторону людей со страстями в крови, — сказал Булатов и открыл глаза. Он не знал, что хуже: попасть к человеку, который ждет папку, без её наличия или отправиться в тюрьму, где все знают, что он причастен к тому, что происходит в городе. Внезапно даже раненая нога перестала его беспокоить. Он ведь не был подготовлен к чему-то подобному, в отличие от многих из тех, с кем он познакомился в последние несколько лет. Он просто плыл по течению, желая найти лучшую долю, вот и всё. Это была не его война, и умирать за любую из сторон он никогда не намеревался. — Говоришь громкие слова, а выходит, что мне все равно, что в петлю лезть. Решил отомстить, значит?

Павел повернулся к Петру. В этот раз он должен был посмотреть ему в глаза.

— Я не Бог, чтобы судить тебя. Мне незачем мстить, всё осталось далеко в прошлом, да и дело это неблагодарное, но оставлять безнаказанным то, что вы натворили, нельзя. Это необходимо пресечь. Виновные должны быть осуждены, а тех, кто замышляет зло против мира и покоя, необходимо найти и обезвредить. Поэтому не стоит вкладывать в мои поступки того, чего там нет. Я просто выполняю ту работу, которую делал много лет подряд.

— Как у тебя всё просто. Преступление и наказание. Нет, донкихотство в тебе никогда не изжить, — равнодушно заметил Пётр и закрыл глаза. Он не мог смотреть на Селезнева. Сил не было.

— Нет, это совсем не просто, — покачал головой Павел. — Но уже много лет я полагаюсь на постулаты совести, если угодно, и они ни разу не подвели меня. Я делаю, что могу, немного, если задуматься, но это то, что в моих силах. И если я могу хоть что-то изменить, я сделаю это. Так живут те, кто мне дорог, и так я полагаю правильным.

Булатов ничего не ответил. Он лежал молча и не открывал глаз. Павел подумал о том, что нужно плотнее перевязать его рану, потому что повязка ослабла. Додумать свою мысль он не успел. На улице что-то глухо бахнуло и послышались звуки выстрелов. Селезнев машинально встал на ноги. Тело звало его продолжить бой.

Всё началось заново!

Вместе снова

Павел, нахмурив брови, слушал то, что происходит в коридоре. Явно раздавалась стрельба, глухо рокотали то ли выстрелы бронебойных орудий, то ли взрывы, но ко всему этому примешивались оживленные выкрики солдат. Что там творится? Почему ему явно чудится радость в их речах?

— Лежи здесь, — велел Павел Петру. Тот выглядел препаршиво, но Селезнев не мог ему доверять, он мог и притворяться. — Выхода отсюда в любом случае больше нет, поэтому только силы потратишь.

Булатов промолчал. Он вообще решил не говорить больше ни слова. Павел не стал дольше ждать: открыл дверь прошел по узкому перешейку до галереи и столкнулся с перемазанным побелкой и засыпанным каменной крошкой Марселем.

— Она сделала это! — воскликнул он, схватив Селезнева за плечи. На его лице светилась широкая улыбка, странно выделяющаяся на фоне серо-черного лица. Павел мельком подумал, что неужто и он сам так выглядит.

— Кто и что сделала? — спросил он, хмурясь. Все вокруг еще сидели на боевых позициях, но было видно, что они едва сдерживаются, чтобы не вскочить с места и не закричать от радости. Павел вдруг удивленно прислушался. Во дворе стрельбы слышно не было, она звучала в отдалении у площадки за отелем и со стороны ресторана.

— Да твоя мадам! — засмеялся Марсель, перейдя на «ты». Он похлопал Павла по плечам и отступил на шаг. — Я не знаю, как они так быстро добрались до Грезина и обратно, но только что здесь было человек двадцать людей с оружием. Они очень быстро разобрались с теми, кто шел к нам, и разделились на две части. Похоже, теперь дело пойдёт веселее. Мы, конечно, тут немного задержимся, но, по-моему, пора идти дальше. Дождаться бы того, кто дал бы нам указания.

Павел слушал Марселя, и его сердце бешено стучало в груди. Он до этого момента старательно не думал о том, что могло произойти с Соней, поэтому сейчас, когда он осознал, что она сумела сделать всё так, как было задумано, и вернуться невредимой (он не знал об этом, но чувствовал, что так оно и было), стало понятно, что всё это время он держал себя в страшном нервном напряжении, которое теперь в один миг его оставило. Захотелось сесть на землю и некоторое время просто дышать, не двигаясь.

— Вы только посмотрите! — воскликнул один из военных, и Павел немедленно понял, что он говорит о Соне. Это мужское восхищение пополам с удивлением он ни с чем не перепутает. Он ринулся к окну, желая немедленно убедиться, что Соня жива, цела и невредима, вызвав у наблюдавшего за ним Марселя смешок. Ох, как же ему хотелось так же броситься наверх и избавиться от страха за жену и детей! Ничего, ничего, уже скоро! Впрочем, его радость тут же увяла. Ему придется говорить с Элизой и сказать ей, что Жермен убит. Что за поганая жизнь? Пройти войну, чтобы погибнуть от рук ублюдков из своего же народа, когда думал, что все уже позади! Сволочи, настоящие сволочи!

Павел же выглянул на улицу через разбитое окно и едва подавил нервный смешок. Софья как полководец перед боем стояла на груде развороченных ворот и что-то доказывала Жослену Оде, который пытался её удержать. Шляпки на ней не было, зато было тяжелое мужское пальто не по размеру и рукавицы. Она не выглядела пострадавшей, скорее наоборот — чересчур бодрой и решительной, будто ничего и не произошло. Павел прекрасно понимал, о чем именно она спорит с полицейским.

Соня, окончательно высказав свою позицию, шагнула было вперед, но Оде вновь ей не позволил, уберегая от возможных опасностей. Софья взмахнула рукой, пытаясь объяснить, что все активные действия переместились на другую сторону здания, а ей необходимо найти мужа, и встретилась глазами с Павлом. Она запнулась, хватая ртом воздух, а Жослен завертел головой, пытаясь понять, что происходит. Проследив за направлением её взгляда, полицейский замер, а потом покачал головой. Он понял, что все его возражения пропадут втуне. Так и вышло: Софья слетела с горы искореженного металла и обломанных досок в мгновение ока и преодолела двор за несколько секунд. Ждать больше сил у неё не было. Павел, который прекрасно понимал, что из окон за ними могут наблюдать недоброжелатели, перескочил через подоконник и оказался на улице, думая о том, что, случись что, он успеет Соню закрыть. Слава Богу всё обошлось. Никто не притаился во тьме, желая выстрелить в Селезневых. Софья долетела до мужа и повисла у него на шее, прижимаясь к нему, как можно сильнее. Ничто сейчас не могло бы заставить её разомкнуть руки.

После

— Вот тогда я и забрал папку и доставил Петра Булатова к нам в… лагерь, — запнулся в конце Павел, не зная, как точно назвать подвал и галерею, где они держали оборону. Прошло больше полутора часов с тех пор, как Соня появилась во дворе, ведя за собой не слишком многочисленное, но очень решительно настроенное войско. Мятежники в отеле были подавлены, по большей части уничтожены подчистую, потому что сопротивлялись они ожесточенно и отчаянно. Нескольких удалось взять в плен, что поможет в будущем добыть необходимую информацию о зачинщиках и руководителях восстания. Сделав основную работу, военные отправились на подмогу тем подразделениям, которые боролись с преступниками в других частях города. Кроме того поступили сведения, что охотники из Грезина присоединились к армии и уже прибыли в Экс-ле-Бен. Мятеж скоро должен был захлебнуться. Отель - потрясенный, ополоумевший, рыдающий и содрогающийся - постепенно приходил в себя. Сотрудники принялись наводить порядок, убирая осколки, расставляя мебель и закрывая зияющие проемы окон фанерой. Горничные сновали туда и сюда, поднося пострадавшим капли, бинты и нашатырь. Доктора и медсестры, которые работали в отеле, трудились не покладая рук. Все старательно отводили взгляд от накрытых белыми скатертями тел, с которыми пока не знали, что делать. Сейчас здесь властвовали шок и оцепенение. Время горя и скорби придет позже.

— Вы проявили невероятную храбрость, — искренне сказал представитель военного ведомства, который возглавлял атаку на отель. Он крепко пожал руки Павлу и всем военным, которые сумели противостоять повстанцам, отвлекая их внимание от той группы людей, которую держали в ресторане. Солдаты были рады, что все закончилось, но были печальны, потому что вдова их погибшего товарища, узнав о том, что её муж погиб, впала в совершенно безумное состояние и так до сих пор и не пришла в себя. Остальные женщины старались дать ей поддержку, но пока ничего сделать было нельзя. Марсель и его соратники выслушали все положенные слова от руководства и поспешили к своим семьям. Они должны были быть там. Павел, который всё это время не выпускал ладошку Сони из своей руки, прекрасно их понимал. Он не хотел сейчас продолжать всю эту историю с папкой, Петей, его предательством и явно шпионской деятельностью. Он хотел остаться наедине с женой и обнять её, осознавая, что они выжили, выстояли и снова вместе. От крепко сжимающих его ладонь пальчиков вверх по его руке устремлялись электрические разряды, которые ударяли в висок и, кажется, приподнимали волосы на затылке. Павлу казалось странным, что никто этого не замечал.

— Петру Булатову будет оказана помощь, а после мы займемся тем, чтобы узнать, кто стоит за этим безобразием, — проговорил представитель военного ведомства. — Папку отдадут на расшифровку. Жаль лишь, что человек, которого здесь принимали за губернатора, мертв. Из него мы ничего вытащить не сможем.

— В баре, что на Почтовой улице, собиралась компания, которая однозначно имеет отношение ко всей этой истории. Среди них вы найдете местного студента, которого взяли в оборот из-за долгов. Антонен Делиль, тот самый, которого полиция подозревает в убийстве. Мы с женой видели его как раз перед началом всего этого безобразия. Еще парочку подозрительных англичан, которые придумали себе неплохую легенду, но не слишком старались её исполнить, уж не знаю, по какой причине.

— Благодарю вас, — медленно протянул военный, думая о том, что Селезнев и его жена оказались весьма любопытными людьми. Такие наблюдательность, хладнокровие и решимость — и пропадают зря! Их бы к ним! Вот это был бы толк! Он не знал, что что и Соня, и Павел сейчас думали как раз об обратном: только бы никогда не связываться с большой политикой, шпионскими играми и войной! Нет, частное сыскное агентство — вот это для них!

— Что ждет Ангелину Булатову? — спросил Павел.

— Вы же понимаете, что мы не можем отпустить её просто так! Мы должны её допросить, понять, какую именно роль она сыграла во всем происходящем. Она может быть весьма ценной свидетельницей, даже не имея отношения к деятельности её мужа. А уж если имея! Не волнуйтесь, — тут же успокаивающе поднял руку мужчина, видя, что Селезнев готов вступиться за Ангелину. — У нас сейчас нет никаких причин, чтобы считать мадам Булатову преступницей, поэтому через день или два она будет отпущена. Вреда ей не причинят.

Не дав Павлу возразить, военный откланялся, как, впрочем, и Жослен Оде, торопящийся в управление. Павел и Соня вышли в разгромленный холл и, переглянувшись, стали подниматься по лестнице (лифт не работал, в него попала одна из гранат) в свой номер. Сил держаться на ногах у них не было. Оставалось надеяться, что их этаж остался невредимым и у них еще было, где приклонить голову.

Избавление

Арка, ведущая в их коридор, щерилась осыпавшейся лепниной и висящей на одной петле дверью, однако сквозь образовавшуюся щель было видно, что внутри всё невредимо.

— Надо же, — проговорила Соня, так и не отпустившая ладонь мужа. — Досюда они не добрались.

Ей вдруг захотелось плакать. Так бывало с ней, когда напряжение переставало терзать её и можно было расслабиться. Эмоции требовали выхода, и сейчас мысль о том, что их номер цел и всё там осталось таким же, каким было утром, почти заставила её разрыдаться. Её опередили. Кто-то горько плакал в большом общем холле, откуда можно было выйти на террасу. Переглянувшись, Селезневы поспешили на звук. Третий этаж был безлюдным и безмолвным, поэтому здесь рыдания звучали диссонансом. Выйдя к балкону, Соня и Павел увидели ту самую горничную, которая рассказывала им о пропавших товарках. Девушка от души плакала, утирая лицо передником. Горе её было искренне, а слёзы тоже служили избавлением от всех страхов, которых она сегодня натерпелась.

— Что случилось? — спросила Соня.

— Ой, мадам, — всхлипывала горничная, не в силах вздохнуть от душивших её слез. — Что же это делается-то такое? Что этим извергам надо было? Сами ведь ничегошеньки не сделали хорошего для людей, только вон что сотворили! Всё, нету теперь у нас философа! Убили они его, изуверы!

Соня шагнула вперед и обнаружила приготовленные простыни на банкетке и три лежащих на полу тела, одним из которых оказался Фридер Фальк. Философ лежал на животе, рядом с ним валялась его трость.

— Застрелен в спину, — проговорил Павел. Он не знал убитого так, как рыдающая горничная, поэтому испытывал лишь отдаленное сожаление о потерянной жизни и насилии, которое в очередной раз разрушило привычное мирное существование людей и все равно взяло своё, несмотря на то, что преступники были пойманы.

Девушка зарыдала еще сильнее, представив, как умирал Фальк. Жизнь его и так была несладкой, а тут еще такая смерть.

— Вон пистолет, — сказала Соня, указывая на оружие, зажатое в руке одного из покойных. — Это явно один из мятежников. Второй тоже.

— Мерзавцы! — сквозь слезы проговорила горничная. Она взяла-таки простыни и, собравшись с духом, принялась накрывать тела. — Такого человека загубили, проклятущие!

Соня и Павел переглянулись. Они были солидарны со служащей в том плане, что погибшего философа очень жаль, но что произошло в холле? Почему Фридер Фальк встречался здесь с двумя повстанцами? Кто убил этих повстанцев, ведь два других тела были изрезаны и исколоты каким-то холодным оружием? Что вообще здесь произошло?

— Что же это? — продолжала причитать горничная, но первое горе было выплакано, поэтому это было уже скорее по инерции. — Вот же горе какое!

Селезневы оставили горничную управляться с убитыми, а сами направились в номер. В головах у них роились самые разные мысли, но в правильные цепочки не складывались. Слишком много всего сегодня произошло, слишком они устали. Возможно, завтра утром всё вернется на круги своя, но сегодня им нужно было отдохнуть. Когда захлопнулась дверь, Соня встала у порога, радуясь, что в номере все осталось целым. Она так и не отняла руки. Чувствую тяжелую ладонь мужа, она была спокойна, зная, что с ним всё в порядке. Ни за что она бы не разомкнула этого рукопожатия. Соня и сама не могла бы сказать, почему ей было так важно держать Павла за руку. Она и раньше волновалась за близких людей, но никогда это не проникало в сердце ледяной иглой, не давая спокойно вздохнуть.

— Ну вот и всё, — проговорил вдруг Павел, а потом повернулся к Софье и приподнял её над землей, крепко прижимая к себе. Соня задохнулась и схватилась за его плечи. Внутри Павла полыхало, искрило и рдело угольным жаром маленькое палящее солнце, которое сияло так, что Софья не могла открыть глаз, так оно её слепило. Никогда раньше такого между ними не было.

Видимо, так бывает у людей, которые вдребезги разбивают ледяную корку на своем сердце и никогда больше не дадут ей вернуться обратно.

Ночные размышления

Павел не мог спать. Он провалился в глухую чёрную яму без снов часа на полтора, а после открыл глаза и больше не смог снова заснуть. Соня даже не пошевелилась, когда он повернулся к ней. Вчерашний день измотал её. Павел подумал о том, как отличается то, какой видится его жена окружающим, и какая она на самом деле. Кто бы заподозрил миниатюрную молодую женщину с прозрачными лазоревыми глазами и кудряшками на висках в том, что она способна вести машину через осажденный город, нестандартно и хладнокровно мыслить и искать выход из чрезвычайных ситуаций, а при необходимости и использовать револьвер? Впрочем, в Соне всегда был заметен стержень. Те, кто начинали с ней общаться, спустя весьма короткое время чётко понимали, что вокруг неё есть невидимая, но тем не менее совершенно явная граница, за которую она никому не даст зайти. Иные посетители, которые приходили в особняк на улице Мишеля Саля, будучи весьма несдержанными на язык, благоразумно не открывали лишний раз рот, понимая подсознательно, что Соня не позволит при ней проявлять свою натуру. Выразительно смотреть и молчать она умела очень хорошо. А если уж она начинала говорить, то тогда невежам хотелось сквозь землю провалиться. Что за непреклонная девица, вы подумайте! Сложно было мужчинам с Софьей Селезневой, в девичестве Штольман. Павла это несказанно радовало!

Он осторожно выбрался из-под одеяла и решил развести огонь в камине. Ночью стало холодно, да к тому же в общем холле было выбито стекло и ветер устраивал сквозняки в коридоре. Смотря на вспыхивающие огоньки пламени, Селезнев думал о том, что он стал другим человеком. Он не знал, когда это произошло, и ему еще придется узнать этого нового Павла Селезнева, но ему нравилось то, что он чувствовал. Павел уселся в кресло и принялся рассматривать лицо жены, освещенное светом камина. Она была прекрасна. Целиком и полностью. Как в точности писал апостол Павел? «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его». Да, именно так. До сегодняшней ночи он не мог в полной мере осознать, что стоит за этими словами. Как же много граней у любви! И как мы ошибаемся, когда думаем, что уже познали это чувство! Он не так давно думал о том же, но снова совершил гигантский скачок вперед! За пару дней. В начале их медового месяца он был уверен, что теперь-то уж ему открыты все тайны семейной жизни!

Стать одной плотью, одним телом. Это, кажется, у них получилось. Как еще можно объяснить, что с каждым вздохом, с каждым движением, с каждым прикосновением ему хотелось, чтобы Софья оказалась внутри него, под его кожей, у его сердца, чтобы он никогда больше не испытывал страха за неё, чтобы он знал, что она благополучна и невредима. Вплавиться в неё самому, соединиться в одно, никогда больше не разлучаться. Как так вышло, что спустя всего несколько недель брака даже короткая разлука стала для него так невыносима? Судя по тому, как обнимала его Соня, она чувствовала то же самое. Безумие какое-то! Кто же так спаивает людей воедино?

— Никогда больше! — прошептала Софья, проводя кончиками пальцев по мокрым от пота волосам мужа. Столько всего была в её взгляде, что Павел предпочел закрыть глаза и снова целовать ставшую красной нежную кожу над ключицей. Неужели всё то, что в её глазах, для него? Неужели такое бывает?

Павел рассматривал Соню, размышляя о природе любви и смысле брака, а сама Софья в этот момент видела сон. К ней снова пришла та самая женщина, которая была на фотографии в доме Фрадетта. Она была взволнована, кусала губы и то и дело принималась нервно ходить из стороны в сторону.

— Поспеши же! — молила она Софью, но та не понимала, что незнакомка хочет от неё.

— Куда? — спрашивала она раз за разом, но толку не было: женщина лишь складывала руки в молитвенном жесте и смотрела на Соню с отчаянием.

— Я не могу помочь тебе! — прокричала Софья, которая уже измучилась. Она не могла проснуться, потому что заснула слишком глубоко, но и выносить горе женщины она могла уже с трудом. — Я не понимаю! Покажи мне!

Незнакомка наконец прекратила своё бесконечное хождение из стороны в сторону и встала прямо перед Софьей.

— Смотри! — сказала она и вытянула вперед руки, обхватывая Сонину голову.

Перед Софьей возникла картинка бесконечных стеллажей с темно-зелеными бутылками, люк и Бенуа Фрадетта, который не подавал признаков жизни, лёжа на каменном полу.

— Времени нет! — воскликнула женщина, и Соня наконец проснулась, тяжело выныривая из кошмара.

— Скорее! — сказала она вскочившему с кресла мужу, как только перевела дыхание. — Я знаю, где Бенуа Фрадетт! Нужно срочно его спасти!

Озарение

— Неужели вино хранится только здесь? — воскликнула Соня, когда метрдотель, который был поднят по просьбе Селезневых (шеф-повар жил в городе, а не в отеле), показал ей обширное, но не имеющее никакого отношения к тому, что она видела во сне, помещение, заставленное стеллажами с вином. Павел, конечно, всё внимательно осмотрел, но ничего подозрительного, напоминающего потайные ходы, не обнаружил. — Здесь слишком много бутылок и пространства. Должно быть ещё одно: меньше, заставленное вещами, с более скромными запасами вина.

Мужчина посмотрел на Соню с удивлением. Откуда эта мадам знает о том, что есть второе помещение?

— Есть, мадам, — кивнул метрдотель. — Оно не здесь, в отдельном строении, во дворе. Там хранятся самые редкие вина. Мы на зиму переносим основные запасы вина ближе к кухне и в это время года этим помещением не пользуемся.

— Прекрасно! — оживлённо воскликнула Соня. — Нам срочно нужно спешить туда!

Метрдотель замялся, а потом нехотя произнес:

— Это будет неприятно.

— Почему? — поинтресовалась Софья, недоумевая, что такого неприятного может быть в подсобных помещениях для хранения вина. Крысы, что ли? Так её ими не напугать.

— Там разместили их! — прошептал мужчина, хотя никого, кроме Селезневых рядом с ним не было.

— Кого их? — ещё более изумилась Соня.

— Погибших, мадам, — решился наконец говорить напрямую метрдотель. — Тела убитых сегодня хранят там. У полиции не было возможности забрать их. За преступниками приедут завтра, а тела постояльцев не помещаются на том леднике, который в отеле предназначен для умерших.

— Это не имеет никакого значения! — нахмурилась Софья. Трупами её напугать было нельзя. Она могла только сожалеть о погибших. Покойники её не пугали. — Я ведь вам сказала, что это дело жизни и смерти.

— Как угодно, мадам! — поклонился метрдотель и повел Селезневых через развороченный повстанцами и военными двор.

— Здесь люк, — сказал Павел, как только понял, что постройка слишком мала, чтобы вместить хоть что-то, кроме ящиков с припасами, и осмотрелся вокруг.

— Как раз там и находится наше вино, — пояснил спутник Селезневых. — Там поддерживается специальная температура.

— Оставайся здесь, — сказал Павел, оценив лестницу. — Я все внимательно осмотрю, ты же знаешь!

Соня не горела желанием лезть в темноту. Обычно это её не пугало, но сегодня ей было не по себе.

— Хорошо! — кивнула она и спустя пару секунд мужчины исчезли под землёй. Света внизу не было, что-то случилось с проводами, а в верхнем помещении ламп было достаточно, что Софью радовало. Всё же остаться в импровизированной покойницкой совершенно одной было жутковато. Решив побороть свою слабость, Софья решительно осмотрелась. С одного из трупов съехала простыня, и Соня узнала в нём того самого мужчину, который лежал рядом с Фальком в холле второго этажа.

Что-то привлекло её внимание, и озадаченная Соня подошла ближе. Глаз ещё вечером зацепился за какую-то деталь, но был слишком измучен, чтобы соображать, а сегодня он был готов работать. Раны. Соня внимательно склонилась над телом. Да, это оно. Они были точно такие же, как на несчастных горничных, и такие же, как описывал доктор, когда говорил о трупе покойной актрисы. Ромбовидные, с полукружьем синяка вокруг. Соня порылась в памяти. На втором покойном повстанце были идентичные отметины. Женщина прикусила губу, восстанавливая в мыслях положение тел Фалька и мятежников, их конечности, план здания, цепляя одну ниточку за другой. Галерея, холл, номер философа, револьвер, пуля в спине. Соня вдруг вздрогнула. Она поняла, кто убивал женщин в отеле и кто убил Фалька!

Убийца

Полиция прибыла только через два часа. Жослен Оде выглядел так, будто по нему проехался конный экипаж, хорошенько потоптавшись по лицу. Он не спал третьи сутки. Буквально полчаса назад было покончено с последней частью мятежников, которые засели на вокзале, и ему было совсем не с руки ехать в отель, чтобы разбираться с вновь обретенным Фрадеттом. Не труп же нашли, а живого, хоть и он и не приходит в себя! Можно было бы и подождать хотя бы часов до десяти! Полицейский приехал в гостиницу только из великого уважения к Селезневым, а точнее — к Софье, которая когда-то вместе с матерью выхаживала его после ранения. Войдя в небольшую приемную администратора, где расположились Софья и Павел, Жослен Оде обнаружил, что Соня увлеченно читает исписанные чернилами листы, а Селезнев разговаривает с доктором, который обслуживал постояльцев отеля.

— Месье Фрадетт потерял много крови и сейчас находится в крайне тяжелом состоянии, — проговорил врач, как только Павел закончил историю о том, как и где был обнаружен лыжный инструктор. — Когда он придет в себя и придет ли вообще, я вам сказать не могу. Его сейчас поместили в маленьком номере на первом этаже около моей комнаты. Я буду присматривать за ним и дам вам знать, как только что-то изменится.

Доктор откланялся, а Соня наконец отложила в сторону последний лист и поднялась из-за стола.

— Теперь я точно уверена в своих подозрениях! — победно воскликнула она, а потом замерла, увидев, в каком состоянии находится Оде.

— Принесите крепкого чаю с лимоном и сахаром, — сказала она ночному администратору, который всё это время находился в комнате. — И какую-нибудь сладкую булочку. Старший дежурный офицер едва держится на ногах.

— Операция в горах завершена, — проговорил Жослен, садясь на стул. Он действительно держался только на… да чёрт знает, на чём он держался! На честном слове, не иначе. — Армейские останутся там, чтобы убедиться в том, что всё сделано правильно, а полиция к вечеру будет в городе. Мы наконец сможем навести порядок и вернуться к расследованию.

— Ну, в основном оно завершено, — проговорила Соня, садясь напротив полицейского. Павел улыбнулся про себя, заметив знакомый блеск в её глазах, появляющийся всякий раз, когда они удачно заканчивали дело.

— В каком это смысле? — ошеломленно спросил Оде. Он, конечно, плохо соображал, но не могла же она в самом деле говорить о том, что нашла того, кто убивал девушек в отеле? У неё был всего-то один вечер и часть ночи, чтобы это сделать!

— Я знаю, кто убил Сильвен Гамаш, горничных и повстанцев на втором этаже, — практически слово в слово повторила Софья мысли полицейского.

— И кто же? — помолчав некоторое время, переваривая услышанное, спросил Жослен. Повстанцы-то тут причем?

— Фридер Фальк! — сказала Соня, подняв палец вверх.

— Как Фридер Фальк? — изумился Оде. Он настолько привык к тому, что философ стал неотъемлемой частью города, что даже мысль о том, что он мог быть причастным к массовым убийствам, казалась ему кощунственной. Павел, который уже пережил Сонино первичное озарение, лихорадочное доказательство своих идей, обыск в номере Фалька и изъятие его записей, слушал спокойно.

— Именно он, — кивнула Соня. — А теперь смотрите, чтобы сразу было понятно. Более подробно можно обсудить и позже. Сейчас самое важное.

Софья открыла записную книжку Бенуа Фрадетта и показала один из рисунков полицейскому.

— Видите?

— Вижу, — не стал отрицать Оде.

— Форма клинка весьма характерная, согласитесь.

— Так и есть.

— Такого рода оружие использовали во время убийств девушек в разных городах Франции. Заметки об этом вы найдете в записной книге месье Фрадетта. Он проводил своё расследование, и материалов у него предостаточно. Теперь посмотрите вот сюда. Узнаете?

— Да, такие следы обнаружены на телах горничных и на теле мадемуазель Гамаш.

— И на телах тех повстанцев, которые были найдены на втором этаже около тела Фалька. Я видела их пару часов назад, когда мы исследовали погреб.

— Так что же вы хотите сказать? — медленно спросил Оде.

— То, что Фальк вступил в схватку с повстанцами, идущими в его крыло, победил их, позаботился о своём оружии и повернулся, чтобы идти дальше, когда один из преступников, который был еще жив, выстрелил в него. Этим и объясняется ранение в спину. Фальк не ожидал его, а у убийцы хватило сил только на этот выстрел, потом он умер.

Соня повернулась, взяла в руки трость Фридера Фалька, что-то нажала и повернула набалдашник. Раздался щелчок, и в её руке оказалось тонкое лезвие с ромбовидным основанием, испачканное кровью.

— Вот орудие убийства Сильвен Гамаш и горничных. Вот то оружие, следы которого можно будет найти и в материалах дел о найденных мертвых девушках из заметок в дневнике Бенуа Фрадетта, если вы сделаете соответствующий запрос. Фридер Фальк был убийцей, в этом нет никаких сомнений. И его записи это подтверждают.

На круги своя

Два следующих дня полиция работала и день, и ночь. На помощь представителям закона были брошены все силы, которые наконец в должном объеме прибыли в город. Разбирались завалы, расчищались улицы, выявлялись пострадавшие и им оказывалась помощь, в городской морг свозились тела. Граждан успокаивали, патрулировали улицы, наводили и поддерживали порядок. Жизнь постепенно входила в свою колею. Жослен Оде посетил Селезневых, которые восстанавливали силы, вечером второго дня. У него было множество новостей для них.

— Булатова забрали в столицу, — сказал полицейский. Павел кивнул. Он так и думал, что на милость местных властей Петра оставлять не будут. Из него было можно вытянуть много интересной информации. — Мне не сказали многого, но всё же кое-что мне удалось узнать. Во-первых, опознали труп того человека, который представился помощником губернатора. Разумеется, он не имеет никакого отношения к официальной власти.

— Кто же это? — с интересом спросила Соня. Первые потрясения улеглись, поэтому любопытство заняло положенное ему место в устройстве её нрава.

— Один из руководителей таможенного ведомства, который обеспечивал работу пропускного пункта на границе со Швейцарией у нас в горах.

— О! — воскликнула Софья. Вот это интересно!

— Материалы папки, разумеется, останутся для нас загадкой, но можно предположить, что человек, который имел непосредственный контроль над пограничным пунктом, обладал весьма любопытной информацией, — заметил Павел. - Особенно если задуматься, что приехал в отель он инкогнито и для неясных сейчас целей.

— Да, — кивнул Оде. — Однако я не могу прийти в себя, думая, что все мы были слепы, а те, кто ворвался в город, стали жертвами хитроумной политической игры.

— Что вы имеете в виду?

— Булатов проговорился, так я понял. Люди, которые подняли восстание здесь и в горах, были убеждены, что этим они сумеют взять под контроль город и диктовать свои условия властям, думая, что в отель в самом деле приедет губернатор и другие важные шишки. А всё затевалось исключительно ради папки. Как мы могли прозевать то, что под нашим носом против нас самих воспитывали такую орду враждебно настроенных людей?! Как мы могли не увидеть этого?!

Селезневы молчали. Что на такое ответить? Чудовищный по своему коварству план. Чужими руками выполнить задание, попутно расшатав и без того неустойчивую позицию ослабленной войной страны, став причиной гибели многих людей. Нет, храни нас Бог от большой политики!

— Кого-то поймали? — спросил Павел мрачно.

— Студента, которого вы упомянули, — ответил Жослен, понимая, что ничего хорошего он сказать не может. — Антонен Делиль тоже арестован, хотя он и пытался ускользнуть из города. Еще нескольких жителей, которых часто видели за игрой в карты. Те, кого вы назвали Гертом Бауманом и Эдвардом Смитом, так и не были найдены.

— Понятно, — процедил Селезнев. Вполне закономерно. Пешки повержены, офицеры спасены. На душе стало погано. По многим причинам. — Что будет с Ангелиной Булатовой?

Они с Соней привозили ей смену одежды, еду и теплую обувь, но увидеться им не дали, это Павла нервировало.

— Завтра уже отпустят. Она больше ничем не сможет быть полезной.

Павел кивнул. Нужно будет подумать, что можно сделать, чтобы ей помочь. Для Ангелины будет полнейшей катастрофой оказаться на обломках прошлой жизни без поддержки. Она никогда не была одна, никогда не решала ничего сама. Она не сумеет выплыть самостоятельно.

— Я хочу поблагодарить вас, — произнес Оде, и Павел с удивлением посмотрел на него, выныривая из своих мыслей.

— За что? — спросила Соня.

— Меня представят к награде и дадут очередное звание досрочно, — радостно сказал полицейский. Хотя его и терзала совесть временами, он не мог реагировать на новости по-другому. — За то, что мы не только сумели вовремя отреагировать на неожиданную угрозу безопасности, предупредить власти и противостоять повстанцам до прибытия помощи, но и раскрыли жестокое убийство на фоне всего происходящего. Я пытался донести до начальства, что вы сделали львиную долю всей работы, но они не захотели ничего слушать, и вот… я получаю повышение!

— Мы очень рады! — улыбнулась Софья. Она в самом деле была довольна. Ей нравился Жослен Оде, он заслуживал продвижения по службе. Он сумеет многое сделать для города. — Поздравляем вас!

— Это было бы невозможно без вас, — упрямо мотнул головой полицейский. — Вы предвидели нападение, вы помогали с расследованием, вы подумали о подмоге и вы нашли убийцу. Без вас всё было бы по-иному! Поэтому я не знаю даже, чем смогу отплатить за вашу помощь!

— Вы нашли доказательства виновности Фалька? — спросил Павел. Он всегда чувствовал себя неловко, когда его начинали нахваливать, поэтому постарался перевести тему.

— Да, — вздохнул Оде. — Утром пришли ответы на запросы. Всё подтвердилось. Теперь осталось только, чтобы Фрадетт пришел в себя и дал свои показания.

Соня покачала головой. Она за эти два дня прочитала множество философских трудов Фридера Фалька и его жены, поэтому сейчас могла лишь сожалеть о том, что с нами делают жизненные испытания.

Пережить их достойно может далеко не каждый!

Ожидание доказательств

Бенуа Фрадетт придёт в себя только под конец путешествия Селезневых, а пока полиция собирала материалы дела и ждала, покуда главный свидетель даст показания и подтвердит то, на что указывали факты. Пока картина вырисовывалась следующая: Фрадетт и Фальк были связаны семейным родством через сестру Бенуа, Лору. Она была женой Фридера Фалька и весьма неординарной женщиной. Как оказалось, почти каждый член семьи Фрадетт прославился в какой-либо из наук. Лора не была исключением. Она обладала скромным нравом и множеством добродетелей, была истовой католичкой и с юности начала писать работы по богословию, продолжив изучение религиозных книг и трактатов и после замужества, уже под новой фамилией.

— Если вы почитаете ранние работы Фридера Фалька, — рассказывала Соня, раскладывая перед начальником Жослена Оде книги, взятые в местной библиотеке, — то вы увидите, что их с женой мировоззрения были весьма схожи. Фальк также видел в христианстве и его идеях верх человечности, справедливости и почти идеальное мироустройство, однако, начиная с этого издания всё меняется. Если раньше Фальк писал о том, что человек, идущий путем христианина, делает мир лучше, то теперь в его работах появляются идеи о том, что что бы индивид ни делал, мироустройство останется прежним. Твори великие дела, будь святым в миру, режь людей направо и налево, не скажи ни слова правды за всю жизнь — все едино! Бог не откликнется и не вмешается. Его нет, так выходит. А если есть, то что же нужно сделать, чтобы он явил себя?

Жослен открыл первую страницу указанной Соней книгу и прочел дату издания.

— Тот год, когда Фридер Фальк потерял жену и дочь, — произнес он.

— Именно так! — кивнула Соня. — Тексты Фалька меняются, становятся всё более и более мрачными, фанатичными и зацикленными на идее вызова божественной сути, преодоление человеческой натуры и выход за пределы общественной морали. Я столько прочитала его трудов за эти дни, что я ими переполнена до краев. Очень тяжёло продираться сквозь этот теологический хаос. Однако, это дало плоды. Посмотрите на первую запись в дневнике Фрадетта из той части, где он собирал заметки о пропавших и найденных мертвыми девушках. Первый раз это произошло в том же городе, где жили Фальк и Фрадетт. Впоследствии Фальк не убивал там, зато можно проследить, куда именно ездил наш подозреваемый за эти годы. И заметки из книги Фрадетта совпадут с его передвижениями, я в этом уверена. Даже Экс-ле-Бен здесь упомянут. Пять лет назад, как раз во время пребывания Фалька в отеле. Я сверилась с архивными книгами записи постояльцев.

— Ну это все косвенные улики, — хмыкнул начальник управления полиции. — Мы ждем подтверждения из тех мест, которые упомянуты в записной книге Фрадетта, вот это будет самым верным доказательством. Оружие и его отметины — это то, с чем можно идти в суд. Оружие ведь именное, подарок какого-то знатного человека. Дело-то, однако, выйдет громким. Сколько нераскрытых дел завершим! Вот это будет благодать, я вам скажу!

— Вот вам еще одна косвенная улика, — завершила их визит в полицию Софья еще одним своим наблюдением. Её уже тошнило от философских измышлений, и ей казалось, что еще года два она не возьмет в руки книгу подобной направленности. — Каждый раз пропадали не просто случайные жертвы, Фальк долго присматривался и выбирал. Жертвы всякий раз связаны и диаметрально противоположны.

Оде нахмурился, не понимая, что она имела в виду.

— Горничная и её начальница, — пояснила Соня. — Молчаливая и исполнительная девушка и женщина, которая её изводит. Так же, как и в книгах Фалька. Кого ни убей — хорошего или плохого — наказания не последует. Бог мертв или его никогда не было, такова его теория.

— А Сильвен Гамаш?

— Явно из представителей темной стороны. Истерики на людях, сожительство с мужчиной без брака, пренебрежительное отношение к персоналу. Кто шел бы с ней в паре, надо выяснить. Или кто-то уже убит, а мы об этом не знаем. Нужно еще понять, почему в этот раз Фальк убил так явно, что послужило толчком. Возможно, Фрадетт каким-то образом этому способствовал. Мой муж видел, как они дрались с Фальком накануне гибели мадемуазель Гамаш. Зная о том, что написано в записной книге Фрадетта, можно предположить, что он следил за зятем и, возможно, попытался предостеречь его от очередного преступления. Этого, тем не менее, мы не узнаем до тех пор, пока Фрадетт без сознания.

— Мы благодарим вас за вашу неоценимую помощь, — официально проговорил начальник управления, прощаясь с Селезневыми. Жослен Оде смотрел на них гораздо теплее, понимая, какой вклад на самом деле они внесли в это дело. Он думал о том, как им отплатить и пока не мог ничего придумать. Но время у него еще было.

Двадцать шесть писем

Селезневы медленно брели по заснеженной улице, направляясь к отелю. Им даже не верилось, что совсем недавно город подвергся нападению мятежников и разорению. Все последствия были устранены в рекордные сроки. Видимо, никому из горожан не хотелось думать больше о войне, горе и бедствиях, поэтому любое напоминание об этом было будто бельмо на глазу. Говорить не хотелось, хотелось мира и покоя, поэтому Соня и Павел шли молча, держась за руки. У них впереди было еще четыре дня, и они не могли поверить, что оставшееся время пройдёт без потрясений. Два предыдущих дня, тем не менее, были спокойными, поэтому можно было хоть и с опаской, но надеяться на лучшее.

— У него ведь в душе было выжженное поле, — сказала вдруг Софья, которая размышляла о том, как Фальк дошел до того, что не видел в окружающем его мире ничего хорошего. — Это очень страшно, Паша. Ничто его не трогало, ничто не пробуждало в нем ни одной доброй мысли. Он был мертв для мира, а мир был мертв для него. Как жить, если у тебя внутри пустыня?

Павел, который когда-то был уверен, что именно у него в душе бескрайние просторы пустоты, пожал ладошку жены. Он не мог знать и страшился даже думать об этом, что чувствует человек, который потерял жену и дочь, которых очень любил, но понимал, что иные раны сердца похлеще ножа или пули калечат людей. Это, однако, не оправдывало Фалька. Многие теряли близких, у многих внутри было все мертво, но не каждый из этих людей начинал резать женщин направо и налево, желая вызвать Бога на поединок. Поэтому как ни сожалел Павел о горе философа, найти смягчающие обстоятельства его поступкам он не мог. Он мог только поглаживать затянутую в шерстную перчатку руку жены и думать о том, что все закончилось. По крайней мере в этом отрезке времени и пространства. Сколько еще впереди сложных дел, трудных решений и потрясений. Надо восстанавливать силы и наслаждаться покоем, пока есть такая возможность. Хоть четыре дня, но отдыха.

Поднявшись к гостинице, Селезневы застыли от изумления. У входа стояла потрясающе красивая сияющая Ангелина, которая смотрела, как её вещи укладывают в экипаж. Увидев Павла и Соню, она широко улыбнулась и помахала рукой.

— Тебя отпустили? — спросил Павел, который не знал, что еще сказать. Он не ожидал увидеть Ангелину собранной и даже деловитой. Это совершенно не укладывалось в тот образ, который он привык ассоциировать с этой женщиной. Впрочем, Селезнев был лучшим доказательством того, что чужие преставления о нас самих не значат ничего.

— Да, сегодня, — улыбаясь, ответила Ангелина, почти с любовью рассматривая Павла и Соню. Сегодняшняя её улыбка отличалась от той, которую Селезневы видели еще несколько дней назад. Внутри неё нынче плескалось гораздо больше, чем обычный восторг.

— Что же ты решила делать? — спросил Павел, неожиданно успокоившись. Ему вдруг показалось, что и с Ангелиной теперь всё будет благополучно. Он не знал почему, но что-то нашептывало ему об этом.

— Я еду к родителям, — ответила Ангелина, взмахнув рукой и указывая на свои чемоданы. — Мама написала мне еще две недели назад, сказала, что отец уже не сердится на меня так сильно. До лета они пробудут на Корфу, а после и сами не знают. Возможно, окончательно обоснуются там. Я… я и сама не знаю почему, но отчего-то я не чувствую ни капли печали из-за того, что случилось у нас… с Петей. Я ведь должна горевать, так? А на сердце только… облегчение. Я, верно, совсем дурной человек, раз так спокойна?

— Что вы думаете делать дальше? — спросила Софья, не отвечая на полуриторический вопрос женщины. Она прекрасно видела, почему Ангелина не чувствует тоски или отчаяния. Вместо пелены забвения — серебряный эллипс целеустремленности вокруг сердца, вместо якоря, приковывающего её к одному человеку — переливчатое полотнище свободы. Редкой женщине, если она уж совсем не испорчена, нравятся предатели и преступники. А той любви, которая толкает людей на безумства, внутри Ангелины не было.

— Мама взяла к себе детей, — с готовностью ответила Булатова. — Тех, кто остался сиротами после войны. Столько, сколько позволило ей её здоровье. Я хочу помочь. Я сумею о них позаботиться, так мне кажется. Я еще этого не знаю наверняка, но хочу попробовать.

— Это прекрасная идея, — улыбнулся Павел. Забота о другом человеке отвлекает от собственных терзаний, если таковые появятся. Бескорыстное служение ближнему лечит сердце и душу. В общем, можно было сказать, что будущее сулило Ангелине другую жизнь. Какой она будет, сказать было сложно, но уже сейчас перспективы внушали оптимизм.

— Папа прочитал заметку о вашей свадьбе, — сказала Ангелина, смотря Павлу в глаза. Ей нужно было сделать то, что она задумала. — Только это заставило его смягчиться. То, что ты нашел своё счастье.

Селезнев растерянно глядел на неё. Яков Платонович и Анна Викторовна и в самом деле придерживались самых строгих правил насчет существующих обычаев (видимо, компенсируя организацию собственной свадьбы, которая бросила вызов любым принятым нормам) и подали заметку в газету о помолвке, а после и о свадьбе дочери и Павла Селезнева несмотря на то, что время было послевоенное и в общем-то этим можно было пренебречь.

— Он был так сердит на меня, — опустила взгляд Ангелина. — Он говорил мне о том, что я поступила бесчестно и бессердечно. Опозорила семью. Оскорбила соседей. Я не думала тогда об этом так, как сейчас. И твои родители убедили меня, что они не держат зла на меня.

Павел сглотнул. Его родители не увидели в случившемся ничего того, что выходило бы за рамки их ожиданий. Еще одна вещь, которую их сын сделал неправильно. Да и он сам в то время увидел в поступке Ангелины лишь закономерность.

— Я не должна была разрывать помолвку, — выпалила Булатова, зажмурившись. Соня едва сдержалась, чтобы не ахнуть. Боже мой, и это она называла словом "обидеть"? — Я не могу найти себе оправданий. Я просто была слепа.

— Ничего страшного, — ответил Павел после секундной паузы. Он вдруг осознал, что действительно не чувствует больше занозы, которая долгое время сидела внутри. Ангелина выбрала Петра, который вернулся после учебы домой и сделал всё, чтобы вскружить ей голову. Харизма, перспективы, внешность - как тут не поддаться на его чары? Всё было предопределено. — Это дела давно минувших дней. Но если тебе будет легче, то я не таю против тебя злобы.

— Великодушен, как всегда, — улыбнулась Ангелина, и на её глазах выступили слезы. Она сожалела из-за того, что никогда не узнает, как чувствует себя жена Павла Селезнева, но сейчас уже поздно было об этом говорить. Она обняла Павла, а потом порывисто заключила в объятия Соню.

— Спасибо, — прошептала она, благодаря её разом за помощь, пример, сопереживание и даже заботу о Павле. За такой короткий период знакомства Софья сумела затронуть в ней ту её сторону, которая долгое время спала. Теперь, возможно, всё пойдёт по-другому.

— Удачи вам, — прошептала Софья в ответ. Она в самом деле желала Ангелине добра, хотя не простила ей Павла. И вряд ли когда-нибудь простит.

Булатова наскоро утерла слёзы, вновь широко улыбнулась и уселась в экипаж, который был уже заполнен её вещами. Спустя несколько минут он увёз её на вокзал. Селезневы остались у входа в гостиницу.

— Паша, — начала Софья, которой сложно было сейчас молчать.

Павел покачал головой, крепко прижал её к себе, не обращая внимания на швейцара у дверей.

— Это всё давно ушло, — проговорил он. — Я не хочу больше об этом думать, а тебе скажу так: если бы мы с Ангелиной поженились, то я бы никогда не встретил тебя, не узнал, что это значит — любить в полную силу и быть любимым в ответ, не познакомился бы с твоей семьей, не стал бы самим собой. Не жизнь — суррогат. Всё случилось к лучшему, раве не так? Видимо, Господь лучше знает, что нам нужно, когда устраивает нам испытания.

Софья подумала пару секунд, а потом кивнула. Да, это верно. Не будет она ничего говорить. Её муж был прав. Они будут просто смотреть на танцующие снежинки и огоньки лыжных трасс внизу. Это было лучше всего.

— Паша, — сказала всё же Софья через несколько минут. — Мы же не будем писать родным о том, как именно прошел нас отпуск? И потом им не скажем? Зачем их лишний раз волновать?

— Конечно, не будем, — согласился Павел. — Хорошо, что местная пресса не дойдёт до столицы, да и закончилось всё быстро. Полагаю, что всё должно обойтись.

Они не знали, что на почте, которая эти дни работала с перебоями, уже скопилось двадцать шесть писем от их родных. Селезневы недооценили журналистов и Гастона, который прочитал пришедшие сводки и пришел в ужас, представляя, что там творится с Соней и Павлом. Единственное, что удержало многочисленных Штольманов от организации спасательной операции, были сводки следующего дня, где было указано, что мятеж подавлен, и письмо от Селезневых, которое пришло к вечеру.

Так вот, Селезневы смотрели на снег, дышали горным воздухом и еще не знали, что завтра с утра им придется разбирать гору документации и писать пространные ответы в Париж, Подансак и даже швейцарский Лугано.

Покой в жизни молодоженов был понятием зыбким и недолговечным.