Детективное агентство "Анна и её духи". Восьмое дело.

Предсвадебная лихорадка

Штольман смотрел в зеркало, и поневоле вместо радостных мыслей в голову лезло что-то совершенно неподходящее к свадьбе. Возможно, это оттого, что это была не их с Аней свадьба, а сияющего с самого утра констебля Перре и рдеющей как маков цвет Элен. Ожидать такой реакции от уравновешенной и твердо стоящей на земле девушки было сложно. С самого раннего утра они с Аней отправились в дом Антуана, как и договорились накануне, что было весьма своевременно, потому что мадам Перре встала в пять утра и с тех пор пребывала в такой ажитации, что её сын уже с трудом держался, чтобы не лезть на стену. Анна немедленно взяла взволнованную женщину на себя и целый час выслушивала её восторги по поводу костюма жениха и платья невесты, которое ей по секрету показала будущая невестка, и опасения насчет погоды, хотя на небе не было и облачка. Эта дружеская беседа, во время которой Аня по большей части поддакивала и кивала, давая мадам Перре выговориться, позволила мужчинам сделать всё, что положено в таких случаях.

— Кюре ждет нас к одиннадцати! — тараторил Антуан, пытаясь удержать руки в одном положении. Получалось у него плохо. — Парни из отдела будут уже в церкви. Подружки Элен с фабрики — тоже. Потом будет небольшой прием у нас во дворе. Всё уже готово, соседи помогут.

Всё это Штольман слышал раз тридцать, поэтому только кивал, понимая, что молодому человеку нужно просто всё повторить еще раз, чтобы не потерять голову от волнения.

— Кольца! — вдруг закричал Перре, с безумным видом глядя на Якова и ожесточенно хлопая по своим карманам.

— У меня, — успокоил его Штольман. — Мы с мадам Штольман приедем в половину одиннадцатого, отправимся в церковь Святой Бригитты и будем там ждать Элен с родителями.

— Она уже будет в притворе, — с придыханием произнес Антуан, и у него на лице появилось выражение, которое Яков определил, как щенячье-блаженное. — Я её увижу только у алтаря.

Штольман подавил улыбку. Неужели и он был когда-то таким же наивным, мечтательным и молодым? И жизнь прекрасна и удивительна. И впереди только радость и счастье. Нет, настолько радужных мечтаний у него не было никогда. Он очень быстро научился смотреть на жизнь весьма прозаично. Профессия способствовала. А Антуан всё еще не очерствел душой. Хотя будь у юного Штольмана такая невеста, как Аня, он возможно так же смотрел бы на мир. Они встретились, когда он был уже не юн, но всё столь же глуп, как оказалось! Жаль, что он потерял столько времени! Почти шесть упущенных лет! Непростительно!

— А вы? — вдруг спросил Антуан, взглянув на Якова. — Вы тоже волновались, когда венчались с мадам Анной?

Штольман нашел в себе силы улыбнуться. Ох, дорого бы он заплатил, чтобы по-настоящему повести Аню под венец.

— Не то слово, — ответил он жениху. — Но всё будет в порядке.

И вот, стоя перед зеркалом, и пытаясь в сотый раз завязать чёртову бабочку, Яков старался не представлять, что бы он чувствовал, если бы атласная ткань была белой и собирался бы он на свое собственное венчание. Он вспомнил Анины горящие глаза, когда она смотрела на кружево, вуаль и тонкие веточки белых цветов, которые Элен сегодня вплетет в волосы, и узел вновь вышел кривым. Яков чертыхнулся. Кто тебя просил геройствовать, Штольман? Неужели ты по-другому не мог помочь Володе? Что, в тюремных казематах настолько отшибло разум, что ты перестал соображать и впал в маразм, увидев первое за много месяцев знакомое лицо? И теперь что? Аня должна платить? Не быть невестой, а потом женой. Глупо, это было очень глупо! Дверь отворилась, и в комнату вошла Аня. Яков смотрел на неё через отражение и только через пару десятков секунд осознал, что задержал дыхание. Она была прекрасна. Голубое платье с широким кружевом, высокая причёска с уже приколотой маленькой шляпкой, лёгкие локоны, обрамляющие нежное лицо. Красавица!

— Ты еще не готов, Яша! — воскликнула Анна. — А за нами уже приехали! Давай я помогу!

Она подошла ближе и в мгновение ока завязала бабочку, окутав Штольмана ароматом лимонной вербены. — Ну вот, всё готово! Пойдём?

— Пойдём, — сглотнул Яков, усмиряя всех своих демонов, неожиданно разом поднявших голову. Не время сейчас, не время. Сейчас пора радоваться.

Они спустились вниз и отправились в дом Антуана Перре второй раз за утро, чтобы забрать жениха и его мать и уехать наконец в церковь. День сулил быть суматошным, но очень приятным.

Пророчество

— Ну вот и всё! — сказала Анна, поправляя выбившуюся из-под венка из мелких атласных цветочков прядку. — Теперь все в полном порядке. Ты просто красавица.

— Правда? — переспросила Элен, расправила невидимую складку на лифе и снова повернулась к зеркалу. — Надеюсь. Сегодня я хочу быть именно такой.

Антуан уже маялся у алтаря, гости расселись на церковных скамьях, кюре, одетый в праздничную сутану, доброжелательно поглядывал на прихожан, мадам Ортене устроилась за органом, готовясь к проходу невесты, даже мать Элен уже села на своё место, оставив мужа дожидаться дочь у притвора. Внутри осталась невеста и Аня, которая никак не могла налюбоваться на пышную и румяную избранницу констебля Перре. Ей нравилось всё: сама подготовка к торжеству, наряд невесты, убранство церкви, всеобщее волнение и радость, неловкие жених и невеста, которые не могли дождаться момента, когда на их союз опустится божья благодать. Ей нечасто доводилось бывать на свадьбах, всего пару раз, и все они остались в её памяти. Что-то необыкновенное было в том, чтобы перед всем миром заявить о том, что два человека отныне вступают на общую дорогу. Сердце колотилось и пело от радости за то, что Элен и Антуан любят друг друга и будут отныне вместе.

Нет, нет, не подумайте, что ей было грустно оттого, что они с Яковом так и не поженились в церкви. Она давно решила для себя, что суть их любви не изменится, будет дана на то бумага от государства или нет, но все же она была женщиной, в которой жила маленькая девочка, мечтавшая в детстве о красивом платье, карете, цветах и прекрасном женихе. Но это лишь атрибуты. Брак они не спасают, если в нем нет любви, уважения и партнерства. Это просто красивая картинка, за которой ничего нет. Сама Анна предпочитала суть, а не оболочку. Любовь Штольмана с избытком укутывала её со всех сторон, не давая грустным мыслям и на миг поселиться внутри. Поэтому сегодня Аня искренне радовалась за молодых и поглядывала по сторонам сверкающими глазами. Всё было просто прекрасно.

В дверь постучали, и из-за неё донеслось приглушенное:

— Элен, дорогая, пятиминутная готовность. Сейчас уже начнут играть.

— Я иду, папа.

Аня в последний раз пожала ладонь Элен, вышла из притвора, кивнув отцу невесты, и поспешила по коридору, чтобы успеть занять своё место. Им с Яковом отвели первую скамейку рядом с родителями молодых. Это было очень почётно. Анна дошла до входа в основную часть церкви, но повернулась, чтобы рассмотреть витраж. Святая Бригитта. Покровительница Европы, чьи видения отличались необыкновенной точностью. Мать двенадцати детей, выбравшая в конечном итоге аскезу. Будучи домашней хозяйкой и многодетной матерью Бригитта заботилась о ближних, которые по разным причинам были исключены из общества — например, матерях незаконнорожденных детей. Основала собственный монашеский орден бригитток, который одобрил сам Папа Римский.

Аня прижала руки к животу, представляя, что однажды и ей будет дарована радость материнства. Покровительница незаконнорожденных детей и прорицательница. Когда у них с Яковом появятся дети, помощь небес им не помешает. Люди злы и не прощают промахов. Оставалось лишь уповать на божью милость. Знакомый холодок поднял волоски на затылке. Аня обернулась. Около входа в церковь появился зверского вида дух со странным узором на шее.

— Молись, молись, маленькая пташка, — проговорил призрак со странным акцентом. — Только молитвы тебя и спасут.

— Что? — испугалась вдруг Аня. Ей прямо сейчас захотелось, чтобы Штольман, который сейчас был в соседнем зале, как обычно почувствовал, что ей нужна помощь, и пришел бы сюда, одним мановением брови разогнав всех незваных усопших.

— Сейчас тебе нечего бояться, — хмыкнул призрак, но осмотрел Аню с ног до головы так, что ей немедленно захотелось умыться. — Но скоро тебе будет не до смеха. Помни, что всё, что здесь случится, произойдёт только из-за тебя! Ты будешь виновата, знай!

Он исчез, а Аня осталась в коридоре, прижимая руку к колотящемуся сердцу и хватая ртом воздух.

Благословение

Аня пришла в себя, только когда отец Элен деликатно кашлянул справа, напоминая Анне, что сейчас заиграет музыка для прохода невесты и не мешало бы оказаться на своем месте до этого момента. Аня неловко улыбнулась и проскользнула внутрь. Это было очень вовремя, потому что секунды две спустя старенькая мадам Ортене начала играть подходящую случаю мелодию и Анне пришлось добираться до своего сиденья по боковому нефу за устоями. Она как раз уселась рядом с хмурящимся Штольманом, который пристально рассматривал её, разумеется, отметив бледность кожи и общее нервозное состояние, когда орган зазвучал в полную силу и гости повернулись к выходу. В проходе появилась Элен под руку со своим отцом, и Аня немедленно забыла обо всех своих страхах. Церемония была более, чем скромная, но красота невесты затмевала сейчас отсутствие цветов или маленькое количество гостей. Девушка была прекрасна. Мадам Перре немедленно прослезилась, но Анина помощь в этот раз не понадобилась — плачущая мать Элен обняла будущую сватью, и они принялись переживать столь животрепещущий момент совместно.

Антуан недалеко от Штольмана забыл, как дышать. Яков вдруг почувствовал, что он рад. Рад без всяких условий и сомнений. Глядя на жениха и невесту, можно было испытывать только искреннюю радость. Нельзя остаться равнодушным, когда рядом кто-то так безусловно счастлив. Штольман посмотрел на Анну. Она глядела на происходящее с таким восторгом, что он сразу понял, что все его утренние опасения напрасны. Аня не думала об их с ней положении, она просто переживала всё вместе с молодоженами, искренне желая им самого лучшего. Внезапно Яков нахмурился. Что же её так расстроило недавно? Он был уверен, что она чего-то испугалась. Отец Элен передал дочь будущему мужу, Антуан что-то промямлил, и они оба перевернулись к кюре, который уже приготовился проводить церемонию. Яков держал в руках подушечку с кольцами, готовясь в нужный момент передать их Перре, и размышлял. Что могло испугать Аню в полупустой церкви, где все ожидали радостного события?

Он еще раз взглянул на Анну и подавил желание скрипнуть зубами. Ну конечно! Как же он не догадался! Гости с того света! Когда же еще нужно наносить неожиданный визит из мира мертвых, как не перед венчанием, когда его самого рядом нет! Ну что за беспардонные люди! Или они уже не люди? Насколько корректно называть призраков людьми? Они ведь ими остались? Или уже потеряли какую-то важную часть себя и к человеческим существам относиться не могут? Не зря же их зовут нежитью. Или всё-таки можно? Штольман так увлекся рассуждениями о потустороннем мире, что чуть не пропустил момент, когда ему нужно было подать Антуану кольца. Кюре уже спросил, есть ли у кого-то из присутствующих, что сказать против этого брака — никто не вызвался, разумеется, — и жених с невестой перешли к клятвам. Аня взяла Якова за руку, слушая, как Элен повторяет за священником древние слова, навсегда привязывающие её к Антуану. Год за годом тысячи молодых людей произносили их, превращая из простых строк в священные. Прекрасно!

Наконец кюре объявил Антуана и Элен мужем и женой. Церковь возликовала, запричитала, разразилась овациями. Орган заиграл с особенной торжественностью, священник благодушно взирал на прихожан, обнимающих новоиспеченных молодожёнов. Дьякон, который стоял поодаль, был не менее доволен. Отдав положенную сумму для нищих, как того требовала традиция, Антуан, Элен и гости переместились к выходу, где их уже ждали молодые люди с фабрики и из полиции, желая обсыпать новобрачных рисом, монетками и лепестками роз. Суматоха стояла невообразимая, но было заметно, что всё вокруг пенится от неконтролируемой радости, поэтому прохожие прощали сумасбродной толпе перед церковью шум и торжествующие возгласы. Минут через пятнадцать гости стали расходиться, чтобы через час приехать в дом к Перре и отпраздновать наконец торжество. Соседи, которые не пошли сегодня в церковь, уже готовили стол. Радость и горе здесь отмечали все вместе.

— Ох, я забыла в церкви сумочку! — воскликнула Элен, когда они с Антуаном уже садились в коляску.

— Я сейчас принесу! — сказала Анна и развернулась, чтобы вернуться обратно.

Штольман, который устраивал старшую мадам Перре в следующем фиакре, с ней не пошел. Атласный узелок нашелся в притворе, где Элен ожидала своего превращения из невесты в жену. Аня взяла ридикюль и, выйдя в коридор, столкнулась с кюре, который полчаса назад обвенчал молодоженов.

— Простите, святой отец, — улыбнулась Анна.

Мужчина отшатнулся от неё, будто от прокаженной, и на его лице появилось выражение крайнего омерзения.

— Прочь из Божьего храма! — прошипел он сквозь зубы. — Изыди!

— Что? — Аня настолько оторопела, что не могла и слова сказать. Она не ожидала, что улыбчивый и доброжелательный священник, который совсем недавно благословлял всех пришедших на церемонию, может разговаривать с таким озлоблением, почти ненавистью.

— Не обращайтесь к вызывающим мертвых и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь Бог ваш, — с испугавшей Анну торжественностью проговорил кюре и сделал шаг вперед. Аня отступила, чувствуя, что еще чуть-чуть и она завизжит и бросится бежать, как в детстве, когда она спешила к отцу, завидев собак, забежавших к ним в сад. — Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти; камнями должно побить их, кровь их на них.

Аня отступала и отступала под напором злобы и вытянутого вперед пальца, пока не наткнулась на деревянные двери, обитые коваными пластинами.

— Ибо так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: да не обольщают вас пророки ваши, которые среди вас, и гадатели ваши; и не слушайте снов ваших, которые вам снятся, — почти наклонившись к её лицу, говорил кюре. — Ложно пророчествуют они вам именем Моим; Я не посылал их, говорит Господь.

Последние слова он почти выплюнул в неё, и Анна не выдержала — сбежала туда, где нет страшных, отражающихся от каменных стен строк из Библии. Туда, где ей не будет страшно. Туда, где есть Штольман.

— Ворожеи не оставляй в живых! — прошептал кюре напоследок и захлопнул двери храма.

Подсознание

Аня так спешила, что не видела, куда бежит. Слова про осквернение храма и побивание камнями стучали в ушах, слёзы выступили на глазах, но хуже всего было ощущение того, что кюре был прав. Эта мысль, запрятанная далеко под кожу и вылезающая только в самые черные и страшные минуты, почти с самого первого дня, когда Анна действительно осознала, что говорит с мёртвыми, неотступно преследовала её. Как могло быть иначе? Она верила в Бога, ходила в церковь и читала Библию. Её дар — это грех! Ведь кюре не первый, кто так говорит! Не он один так считает! И в Затонске ей батюшка то же самое сказал. С тех пор прошло много времени, конечно. Столько с ней произошло, столько ночей она провела без сна, в мучительных раздумьях, стараясь найти в себе желание и силы жить дальше! Когда Штольман пропал, Аня всерьез думала, что она в этом виновата. Это её наказывают сверху за её дар. Заплатить в тот момент дороже она бы не могла. Ей долго пришлось убеждать себя, что всё это её домыслы. И у неё получилось. Тем более, что она больше не могла говорить с духами. Видно, всё было выплачено окончательно. Так ей казалось.

А сейчас она забыла. Забыла о том, что всё имеет свою цену. Слишком много счастья обрушилось на неё в их маленьком особняке на улице Ришард. Здесь всё изменилось. Она перестала ожидать удара в спину, сплетен, косых взглядов. Анна сегодня радовалась счастью Антуана и Элен и никак не могла ожидать, что здесь кто-то знает о её даре. Знает и ненавидит его и её саму. Она не сумела защититься. Именно поэтому ей было сейчас так больно.

Она не замечала ничего перед собой, поэтому с разбега влетела в объятия Штольмана, который отправил молодоженов и мадам Перре к ним домой и пошел искать Аню, которая уже должна была вернуться.

— Господи, Аня, что случилось? — воскликнул Яков, обхватывая её за плечи и пытаясь рассмотреть её лицо. Она дрожала, цеплялась за его запястья и головы не поднимала.

— Всё из-за меня, из-за меня, — повторяла она, и Штольман услышал, что она не просто напугана, она в ужасе, который мешает ей сейчас трезво мыслить. Она за него хваталась, почти делая ему больно и не понимая этого. Да что тут произошло?!

— Аня, — позвал он, стараясь не повышать голос и не пугать её еще сильнее. Он освободил руки, пригладил Анины растрепавшиеся волосы и поправил сползшую набок шляпку. Она наконец взглянула на него. Господи! Да что произошло? — Скажи мне, что случилось?

— Это не от Бога, не от Бога, понимаешь! — Анна снова схватила Якова за плечи и с отчаяньем посмотрела ему в глаза.

Он немедленно все понял. Он уже видел у неё такой взгляд. Отсутствующий, устремленный в себя, но при этом потрясенный, испуганный, сломленный. В Затонске это был отец Фёдор, здесь кюре или дьякон. Так же, как и много лет назад, внутри вскипела холодная ярость. Он поднял голову и принялся искать глазами чуткого и доброжелательного человека, который видел перед собой только каменные скрижали с догматами, не понимая человеческой души.

— Ну что ты такое говоришь, Анечка! — в этот раз он был гораздо мягче, чем тогда, шесть лет назад. Он понимал её лучше, не имел никаких причин сдерживаться, мог проявлять любовь сколь угодно полно без оглядки на что-либо. — Разве может то, что помогает людям обрести покой после смерти и восстановить справедливость, быть не от Бога? Не слушай никого! Это неправда. Судить может только Бог.

— На мне кровь! — замотала головой Анна. — Моя душа проклята! Меня нужно казнить!

Ну всё! Это была последняя капля. Внушить такое его Ане?!Холодная ярость перекипела в горячую. Сейчас он отправится в храм и поговорит с доблестным защитником христианских ценностей о том, что не нужно лезть туда, куда его не просят. И когда разговариваешь с чужой женой, стоит выбирать выражения! Штольман полагал, что это был кюре, потому что дьякон ушел провожать гостей к воротам храма. И вообще, откуда ему известно, что Аня видит духов? Сейчас, однако, ему было плевать на это. Он никому не позволит и слова про нее сказать! Тем более католическому священнику, который видит её в первый раз и ничего про неё не знает! Надо же! Высказать всё женщине с глазу на глаз! С ним бы он не был так резок, надо полагать! Трусливая душонка!

Он погладил Аню по голове, поцеловал в лоб, без слов говоря, что всё, что она слышала, неправда, и уже дернулся, чтобы пойти в церковь, но Анна наконец зарыдала, выплескивая страх и напряжение, бурлящие внутри, и уткнулась ему в грудь. В этот раз Штольман не совершил той же ошибки, которую сделал той зимой: он не стал отталкивать её, не оставил один на один с её страхами, не стал говорить банальщины. Он смирил себя, заставив всё свои порывы ждать до поры до времени, крепко обнял Анну и принялся утешать, поглаживая по спине и шепча что-то ласковое на ухо. Сейчас это было самое главное. Всё остальное подождёт!

Неудовлетворенность

Когда Аня перестала дрожать, Штольман всё же выведал у неё, что все-таки произошло на самом деле, и всё буйное остервенение, которое он всё это время сдерживал, вырвалось наружу и запросило действия. Яков даже пропустил мимо ушей рассказ о духе, который приходил ранее и тоже говорил о том, что именно Анна виновата в том, что здесь произойдёт. Покойные сейчас мало интересовали Штольмана. С ними он разберется потом. А вот с живыми нужно поговорить немедленно и желательно, продышавшись перед этим так, чтобы вышеуказанные личности не перешли в разряд покойников. Аня категорически отказалась идти в церковь. Она сейчас не сможет разговаривать с кюре, да что там разговаривать — смотреть на него. Её начинает потряхивать, когда она вспоминает, с какой ненавистью священник цитировал ей отрывки из Библии. Нет, сейчас она не готова!

— Тебе не придется с ним разговаривать, — уверил Аню Штольман. — Можешь вообще на него не смотреть! Я сам всё сделаю.

Анна встрепенулась, потому что услышала наконец, как зол Яков. Она немедленно поняла, чем грозит его визит к кюре, и принялась отговаривать его еще горячее.

— Неужели ты хочешь, чтобы он уверился в своей безнаказанности? — спросил Штольман, который в теорию несопротивления злу насилием верил с натяжкой, если не сказать — совсем не верил. Убеждения, характер и опыт этому не способствовали. Твёрдая рука и крепкое слово были, по его мнению, верней. — Он не прав, и я скажу ему об этом. Должен сказать.

Аня видела, что Яков уже принял решение и что он в любом случае пойдёт к кюре, так что лучше ей быть рядом и не допустить чего-нибудь страшного. К тому же Штольман нашел слова, которые сумели её успокоить и вернуть ей немного уверенности. Разумеется, всё вновь вспыхнет в ней вскоре, но сейчас произошедшее казалось ей дурным сном. Реальность, вместе с Яковом, который был всецело на её стороне, была гораздо предпочтительней.

В церкви кюре не оказалось, там оставались только мадам Ортене, которая собирала ноты, и уже вернувшийся дьякон, который был внуком старушки, о чем Анне поведала перед церемонией мать Элен. Они мило беседовали о чём-то, когда заметили, что к ним как Суворов впереди войска неумолимо движется сердитый Штольман, за которым едва поспевала уже окончательно пришедшая в себя и волнующаяся теперь уже по другой причине Аня. Дьякон растерянно заморгал, потому что подобного напора он не встречал с самого детства, когда его учитель выходил из себя из-за неправильно поставленного окончания у французского глагола и начинал пылко объяснять маленькому Дидье, как тот неправ. В младом возрасте всё обычно оканчивалось стоянием в углу и лишением сладкого, сейчас же мужчине казалось, что этим дело не обойдётся.

Штольману же пришлось столкнуться с разочарованием. Запуганный одним его видом дьяком пролепетал, что кюре уже ушел. В округе радостное событие: молодая жена Шарпенера разрешилась близнецами, вот священник и отправился благословить новорожденных. Яков, который уже едва сдерживался, попытался улыбнуться, чем окончательно испугал Дидье Бернара, и попрощался с органисткой и её внуком, думая про себя, что кюре обладает необыкновенно гибкой психикой — так переключаться между обличениями прорицательниц и благословением младенцев надо уметь! Аня же, признаться, была рада, потому что нового скандала она не хотела. Пожалуй, сегодня ей хватит приветов и с того света, и с этого. Тем более, что им еще на празднование к Антуану и Элен ехать. Зачем ей портить им настроение своими горестями? Пока рядом был Яков, страшно ей не было. Было сносно, уже спокойно, а временами — когда он начинал поглаживать её по запястью, даже не замечая этого, а, видимо, считывая автоматически подаваемые ей сигналы, — даже хорошо.

Решено было ехать к Перре. В конце концов новоиспеченные мужи и жена не виноваты в том, что тот, кто обвенчал их, обладает таким недружелюбным нравом. Всю дорогу Штольман посматривал на Аню, волнуясь за неё и так до конца и не погасив в душе огонек злости. Она была почти спокойна, но Яков прекрасно видел, что эта история глубоко проникла к ней в сердце. Нет, завтра он поговорит с кюре! Оставлять это так нельзя!

Ах эта свадьба, свадьба, свадьба...

Вы когда-нибудь бывали на французской свадьбе? Не на той, которую устраивают богатые и привилегированные слои общества, чьи приемы в честь рождения новой семьи схожи между собой, как две капли воды, по всей Европе, а на празднике среднего класса, когда гуляют чуть ли не всей улицей, устраивая танцы до самой ночи. Нет? Вот и Анне со Штольманом раньше не доводилось. Когда они доехали до дома семейства Перре, то неожиданно оказались посреди буйства красок, музыки, криков и смеха. К тому моменту, как Ане и Якову удалось добраться до своего места за столом, на них уже надели цветочные венки, вручили толстостенные глиняные стаканы с вином и пару раз крепко и от души обняли. Оставаться грустным в такой атмосфере не представлялось никакой возможности, и Яков с удовольствием смотрел, как румянец возвращается на Анины щеки, как блестят её глаза и как она искренне смеется. Ну что же, до вечера можно было не возвращаться к истории с кюре, так что нужно расслабиться и избавиться уже от надоедливого раздражения, которое пришло на место злости.

А посмотреть было на что! Некоторые моменты совпадали с тем, как праздновали свадьбу в России, но что-то очень отличалось. Например на веранде дома Перре на всеобщее обозрение было выставлено перевезенное вчера приданое невесты, чтобы не было сомнений, что Антуану досталась не бесприданница. Особое место в нем занимали прялка и веретено, богато украшенное лентами, — символы благополучия, изобилия и плодородия. Все вокруг то и дело начинали подшучивать над молодыми, намекая на сегодняшнюю ночь, и Элен к концу застолья не могла уже поднять глаз от передника. Если вы не знали, то во Франции именно передник и пояс, а вовсе не вуаль, являются символами чистоты и целомудрия. Снять их мог только муж. А вот туфельки невесты, как и в России, зачастую становились объектами различных шутливых действий. Украсть их или подвязку, надетую специально очень низко, незаметно проползя под столом, было в порядке вещей. Невеста не должна была и виду подавать, что кто-то пытается снять с неё обувь или кружевную ленту. После удачной вылазки молодец начинал с победным кличем носиться по улице и требовать выкуп. Обычно просили что-то из одеяния невесты. Элен по такому случаю заранее приколола к корсажу кружевной платочек, который к вечеру весь разошелся на лоскутки.

Анне только и оставалось качать головой и заливаться от смеха, глядя на учиняемые молодыми людьми безобразия. Даже Штольман пару раз не удержал улыбки при виде Антуана, который пытался отобрать похищенную подвязку своей молодой жены, которую группа констеблей из управления отдавать не торопились. К этому моменту все уже были изрядно навеселе и праздник перешел в завершающую фазу. Танцевать и петь здесь будут до утра, но молодожены примерно через час отправятся в дом, разумеется, под самые непристойные шутки, имеющие целью отпугнуть всех злых демонов, которые могут позавидовать плодородию молодой пары. Честно говоря, Антуан и Элен, которые всю свадьбу пили из одного кубка, по размеру больше похожего на ведро, и не могли толком даже прикоснуться друг к другу, уже сейчас были бы не против покинуть торжество, но традиции никто не отменял и им бы этого не позволили.

— Блины с медом мы уже ели, — пояснял Анне и Якову отец невесты, который устал танцевать и сел обратно за стол пропустить рюмашку. — Петух тоже был. Теперь остались пироги. Каждый получит по куску, в котором не только вкусная начинка, но и часть счастья молодых.

— Кусочек счастья? — удивленно переспросила Аня.

— Да, — кивнул головой мужчина. — Сегодня у моей дочери и её мужа столько счастья, что они отдают его часть своим гостям. Всем сегодня хватит.

И вот Анна шла по улице и периодически приподнимала узелок с двумя кусочками пирога, которые они с Яковом получили от молодых, чтобы рассмотреть их поближе.

— Зачем ты на них смотришь? — спросил идущий рядом с ней Штольман. Они решили пройтись пешком. Ночь была светлая, жара до сих пор не сменилась прохладой, а до их особняка идти было около получаса. Хотелось развеяться. Всё утреннее напряжение ушло, настроение у них обоих было самое благодушное.

— Теперь у нас есть два кусочка счастья, — улыбнулась Аня. — Представляешь?

— Удивительно! — хмыкнул Яков, который был счастлив почти полгода после переезда в Париж. Два куска счастливого пирога не добавили ему и грамма.

— Именно так! — согласилась Анна. — Удивительно! Счастье в таком виде мы еще не получали.

Она покрепче взяла Штольман под руку, и они пошли домой. День, несмотря ни на что, вышел очень хорошим.

Обещание

Аня напевала, вынимая шпильки из волос. Все страхи и горести сегодняшнего утра были забыты. Она решила, что выкинет всё из головы и больше никогда и ни за что к этому не вернется. Она просто растерялась и позволила своим внутренним змеям поднять головы и выплеснуть яд. Сейчас отрава, расползшаяся по венам, потеряла свою силу и жить стало легче. Возможно, виной всему кусочек пирога со счастьем, от которого она тайком откусила, пока они со Штольманом шли по дорожке к дому. Но Аня больше списывала свое состояние на то, что Мари сегодня поехала проведать брата, дома никого не было, и Яков, воспользовавшись ситуацией, целовал её всё время, покуда они поднимались наверх. Посмотрев на свое отражение, Аня неожиданно хихикнула. Щеки алели, губы припухли, глаза блестели. Она и сама сегодня всё равно что невеста. Мысль об этом не вызвала горечи. Они все давно решили, так что внутри были только спокойствие и уверенность. Есть ли разница в том, дал ли священник разрешение на их брак или нет. Перед Богом у неё нет и никогда не было другого возлюбленного и мужа. А у Штольмана была жена, которая записана в документы, но был ли их брак настоящим? Её всегда волновал этот вопрос: почему есть люди, которые живут вместе всю жизнь и не могут надышаться друг на друга, а есть браки, которые и года не держатся? Что объединяет людей? Вряд ли удостоверение от государства.

Анна окончательно разобралась с прической и снова улыбнулась сама себе. Нет, все это глупости! Не нужно было так реагировать. Яков в очередной раз оказался прав. Она не выбирала свой дар, она родилась такой. Так в чем ее вина? Она не извлекала выгоду из своих видений, не играла чувствами людей да и вообще, никто не знает своего приговора. Так Яков сказал ей когда-то, так же он повторил сегодня. Всё верно, раньше времени не стоит думать о таких вещах. Она в любом случае ничего изменить не сможет. Анна была в таком уравновешенном состоянии, что когда за её спиной снова появился мужчина с татуировкой, обдав её волной холода, она даже не испугалась. Почему-то она думала, что так и случится. Оставлять её в покое так просто мертвые бы не стали. Её ждал Штольман, поэтому она решила закончить с беседой поскорее.

— Зачем вы пришли? — спросила Аня. — Найти того, кто вас убил?

Призрак рассмеялся хрипло и низко.

— Нет, птичка, — развязно усмехнулся он. — Я прекрасно знаю, кто меня убил. Мой дружок и подельник завершил мой путь в подворотне на улице Сен-Доминик. Это было давно, семь лет назад. Этого мне не нужно.

— Так что же нужно? — раздраженно спросила Аня, которой совершенно не понравилось подобное обращение и вообще общая беспардонность пришедшего. У неё там Яков, который потерял шляпу, пока они поднимались по лестнице, и который должен был уже раздеться, а она тут разговаривает с призраком какого-то бандита с большой дороги, которого убил такой же головорез, как и он сам. Что за срочность?

— Хочу рассмотреть тебя хорошенько, — хмыкнул дух. — Ну и кашу ты заваришь, дорогуша. Вовек не расхлебаешь! Таких птичек, как ты, я еще не видел. Кутерьма выйдет знатная.

Аня растерянно заморгала. Это еще что за новости?

— Я заварю? — удивленно переспросила она. — Я ничего не собираюсь заваривать!

— Не собираешься, — согласно покивал дух, — но будешь центром водоворота. Настоящее цунами получится. Но ты не робей, птичка. Это будет только завтра.

Призрак исчез. Аня открыла рот. Ну почему, почему нельзя просто и ясно сказать, что конкретно нужно? Почему обязательно появляются водовороты, тайны, цунами и каша, которую она заварит? Это просто невыносимо! Тот бокал вина, который она выпила на свадьбе, забурлил внутри, и Аня с самым решительным видом распахнула дверь. Штольман, который действительно уже разделся и ждал Анну с нетерпением, поднял брови. Военных действий ничего не предвещало, так почему же она выглядит так, будто позади Москва, а впереди войско Наполеона?

— Вот скажи, — провокационно вытянула вперёд палец Анна. — Неужели я и в самом деле любительница заваривать кашу? А ещё поднимаю цунами и всё переворачиваю с ног на голову?

Четыре полных бокала вина внутри Штольмана велели ему немедленно ответить на вопрос, подтвердив всё опасения Ани. Уж кто-кто, а она умела нарушить спокойное течение жизни, просто появившись на пороге. Но четыре бокала вина не могли приглушить здравомыслие Штольмана. Нет, такого при любом раскладе говорить нельзя! Это совершенно недопустимо.

— Нет, ну что ты! — искренне ответил Яков, любя свою сумасбродную и порывистую женщину в этот момент особенно сильно.

— Ну вот, — удовлетворённо кивнула Аня и добавила загадочно: — Я так и знала, что он говорит неправду!

С этими словами она снова шагнула вперёд и поцеловала Якова так, что все вопросы отпали сами собой до следующего утра.

Пробуждение

Штольман проснулся оттого, что кто-то пытался пристроить ему на голову кошку. Кошка цеплялась за волосы острыми коготками и недовольно шипела. Надо же, какой характер у этого животного! Потом Яков вспомнил, что никаких котов в их особняке отродясь не водилось, окончательно проснулся и открыл глаза. Аня, которая успела накинуть нижнюю рубашку — вставать и одеваться по-человечески сил и желания не было — сидела на нём сверху и пыталась пристроить ему на макушку подаренный вчера венок. Её собственный украшал её спутанные волосы. Цветы уже засохли, поэтому шуршали и крошились, создавая иллюзию недовольно шипящей кошки.

— Доброе утро! — воодушевленно проговорила Аня, добившись наконец своего: украшение легло так, как она хотела.

— Доброе, — неуверенно ответил Яков, не понимая причин такой бодрости. Сам он был вовсе не так радостен — он скосил глаза в сторону — в семь тридцать утра.

— Ты очень красивый, ты знаешь! — сказала Анна, наклонив голову и рассматривая его сверху. Нравился он ей невероятно.

— Да? — заинтересовался Штольман, который с трудом мог себе представить, какой именно степени красоты может достичь мужчина за сорок после бессонной ночи и неумеренных винных возлияний. Аню, тем не менее, это, кажется, не смущало.

— Да, — подтвердила Анна. — Я уже полчаса тебя рассматриваю.

Штольман заинтересовался еще сильнее. Она проснулась полчаса назад, а он нет. Он даже не почувствовал, что стал объектом пристального изучения. Ну, тут всё было просто. Он не чувствовал опасности, только любовь и тепло, поэтому перестал просыпаться от любого подозрительного шороха. Это было совершенно непривычно, но тем не менее так и происходило в последнее время. У охотничьей собаки шерсть на затылке улеглась, добыча перестала маячить впереди, и можно было расслабиться.

— А это? — спросил Яков, попытавшись рассмотреть венок на голове. Его руки сами собой — вот честно, он такого не планировал — легли на Анины круглые коленки и принялись поглаживать шелковистую кожу.

— Ну-у-у, — протянула Анна, устраиваясь поудобнее и подставляя ноги под ласку. В последнее время она стала реагировать даже на самые легкие прикосновения. Хотелось прикрыть глаза и нежиться. — Я решила, что тебе не помешает дополнительный штрих, чтобы подчеркнуть твою красоту.

— А, так я всё-таки недостаточно красив сам по себе! — поднял бровь Яков. — Мне нужны дополнительные украшения.

Аня захихикала, а потом стянула с головы свой венок и тот, который украшал макушку Штольмана. Она не стала их бросать, а аккуратно положила на столик около кровати.

— Тебе ничего не нужно, — серьезно сказала она, рассматривая ставшие родными черты. За ночь на щеки легла тень щетины, глаза были еще немного сонными, и ей казалось, что не было ни одного дня, когда она так не просыпалась: рядом с ним, в его объятиях. Все, что было раньше, было сном, дурным и развеявшимся после пробуждения.

Штольман тоже потерял шутливый настрой. Он поднял руки, заправил за уши волнистые прядки, которые мешали ему рассмотреть её лицо, и погладил большими пальцами её скулы. Тёплое дыхание коснулось его ладони. Аня закрыла глаза, прижалась к его руке и сказала:

— Мне так этого не хватало! Все эти годы.

Яков погладил её ключицу кончиками пальцев и сглотнул.

— Не могу сказать, что я был добр к тебе, — заметил он хрипло, сожалея вновь о потерянном времени. Его уже не вернуть, но собственная глупость навсегда останется в памяти. — Или ласков.

— Тебе так кажется, — улыбнулась Аня, открывая глаза и смотря на него. Как большинство женщин, она умела видеть гораздо больше, чем мужчина хотел показать. — Мне хватило… той ночи.

Штольман не выдержал: сел, прижал её к себе и принялся целовать, заставляя задыхаться, запрокидывать голову, стараясь удержаться на краю, и обнимать его, не соображая до конца, что она делает. Он хотел показать, что она так же нужна ему, как тогда, той зимней ночью, что ничего не изменилось, что всё стало только острее, сильнее и крепче. Каждый вздох, стон, поцелуй жизненно необходим, почти так же, как вода и воздух. В каждом движении — любовь, в шёпоте на ухо — любовь, в разноцветных кругах перед глазами — любовь. Это часть жизни, часть любви, связывающая двух человек телами, как перед этим соединились и души. Иногда в такой любви гораздо больше искренности, чем в самых галантных ухаживаниях.

Анна и Яков спустились вниз к десяти. В холле они встретили Мари, которая как раз вернулась от брата. Девушка, увидев хозяев дома, принялась охать и причитать, рассказывая новости, которые услышала по дороге сюда. Сегодня утром в церкви Святой Бригитты был найден зверски убитым кюре Сен-Желе.

Разговоры под дубом

Жалостливая Аня, разумеется, немедленно принялась горевать и сокрушаться, что такой молодой мужчина — а священнику не было и тридцати — погиб такой страшной смертью. Все обиды были забыты, остались только женская жалость и просто горе любого здорового человека, который узнает о преждевременной смерти своего соплеменника. Штольман тоже не остался равнодушным. Насильственная смерть всегда казалось ему вызовом закону в целом и ему самому в частности, а уж если она совершалась таким зверским образом, то убийца представлялся ему человеком, преступившим некую черту, за которой он перестает быть человеческим существом, а становится нелюдем. Как бы кюре ни злил его самого, решить проблему длинного языка священнослужителя таким радикальным способом Якову в голову не приходило. А кто-то все закончил именно так. Характер кюре послужил тому причиной или что иное, Штольман еще не знал, но услышанное поражало.

Мари не смогла толком пояснить, что же именно случилось в церкви, потому что слухи достигли такого масштаба, что версии выдвигались совершенно чудовищные: от колесования до повешения над алтарем. В любом случае, на обычное убийство это похоже не было. Впечатлительную девушку Штольман поручил мадам Агнес, а сам он с Аней отправился в церковь Святой Бригитты, которая вчера была местом радости и обретения счастья, а сегодня превратилась в место скорби. За церковной оградой их встретил комиссар Эжени, который вчера тоже пировал на свадьбе, но в отличие от Якова просто вином не ограничился, отчего сегодня его голова трещала, а настроение не отличалось доброжелательностью. Тем не менее он не стал протестовать против присутствия Штольмана и Анны. Дело было невиданное, помощь ему не помешает, ведь нужно сказать, что при всей своей надоедливости и экстравагантности эта парочка сыщиков не даром ела свой хлеб и уже несколько раз показала себя первоклассными профессионалами.

— Её внутрь не пущу, — взглянув на бледную Аню, сквозь зубы буркнул полицейский, кивнув в сторону двух констеблей, которых немилосердно выворачивало наизнанку под розовые церковные кусты. — Это не похмелье, это от увиденного. Зрелище не для слабонервных!

— Настолько плохо? — уточнил Яков, который не хотел, чтобы Аня видела труп, но пока благоразумно молчал, предполагая самую яростную реакцию с её стороны. Вместе, значит, вместе, он помнил.

— Священника долго пытали, вырывая то тут, то там части плоти, а после уложили тело на алтарь и подожгли, — проговорил сквозь зубы комиссар и, достав из карману трубку, закурил, не желая уподобляться своим подчиненным и избавиться от завтрака на виду у всех. Таких преступлений на его веку еще не встречалось. Чтобы служителя церкви убили с такой жестокостью! Это дело невиданное! Да сейчас еще церковное руководство подключится! Ээээх! Комиссар чувствовал, что дело выйдет отвратительное!

Уговаривать Аню не пришлось. Она ойкнула, позеленела, прижала руку ко рту и сама была рада остаться на свежем воздухе. Штольман, втайне радуясь, что ему не пришлось на неё давить, усадил её на скамеечку под развесистым дубом, а сам пошел внутрь вместе с комиссаром. Аня же подышала немного, почувствовала, что тошнота прошла и принялась посматривать по сторонам, сокрушаясь об убитом. Она произнесла про себя соответствующую случаю молитву, подумав о том, что Бог разберется с тем, что она православная, а покойный — католик. Человеческая душа — есть душа, вне зависимости от того, в кого ты веришь.

— Удивляюсь я тебе, птичка, — раздалось над Аниным ухом, и она подпрыгнула от неожиданности. — Покойный церковник разве что крестом тебя не огрел, а ты по нему слезы льешь!

Аня отдышалась и посмотрела на призрака, который развалился на сиденье рядом с ней.

— Он ведь человек, — пожала плечами она. — Значит, заслуживает поминовения и упокоения.

— Челове-е-ек, — протянул дух. — Значит, по-твоему, каждый заслуживает жалости! Ты, птичка, любопытная девчушка. Я рад, что сюда нагрянул. Это будет интересно!

— А зачем вы здесь? — снова попыталась выяснить Анна.

— Чтобы наблюдать, — пояснил мужчина. — Здесь много любопытного. Знаешь, иногда на устах — мёд, а на сердце — лёд. Иногда наоборот. А порой всё прогнивает так, что ничего доброго не остается ни в словах, ни в душе. Я пойду, птичка. К тебе спешат.

Аня растерянно посмотрела на опустевшую скамейку, а потом подняла голову. К ней действительно почти бежала сухонькая и страшно встревоженная мадам Ортене

Органистка

Мадам Ортене было на вид лет девяносто, такой сморщенной и сухенькой она была, но Анна знала из рассказов Элен, что ей за шестьдесят и вся её семья так или иначе была связана с приходом. Сама она с самого раннего возраста помогала церкви, перейдя наконец на должность органистки, чем очень гордилась. Инструмент в церкви был небольшой, но старый, и играла на нём женщина виртуозно. Два раза в месяц, в воскресенье, она давала для прихожан концерты, и скамьи никогда не пустовали.

— Ох, милая, — взволнованно проговорила мадам Ортене. — Вы ведь жена того сыщика, который сейчас помогает полицейским? Вы были вчера в церкви на свадьбе.

— Да, — ответила Аня, с тревогой посматривая на старушку. Выглядела она так, будто сейчас потеряет сознание. Взяла ли она с собой хоть что-то, что может сейчас пригодиться? Утром они уезжали из дома в спешке, и сумочка могла оказаться пустой.

— Ох, дорогая, — органистка почти рухнула на скамейку рядом с Анной и принялась обмахиваться нотной партитурой, которая была страшна измята. — Какого же страха мы натерпелись сегодня утром!

— Это вы нашли тело? — сочувственно спросила Аня, понимая теперь, почему мадам Ортене едва держится на ногах. Полицейские, более привычные к таким вещам, и те чувствовали себя не лучшим образом, что уж говорить о пожилой органистке?

— Не приведи Господь! — замахала руками и перекрестилась женщина. — Внук мой! Мы условились с господином кюре встретиться в восемь в церкви. Завтра у нас тоже планировалась свадьба, нужно было еще раз все обсудить. Ах, бедная Ариадна! Где же теперь им с Адамом венчаться?! Господи!

Мадам Ортене снова перекрестилась и что-то забормотала себе под нос, Аня предполагала — молитву.

— Мы пришли, как и договорились. Я задержалась у розовых кустов — девочки повадились обрывать бутоны для своих игр, я хотела удостовериться, что нового урона не было нанесено. Мадлен Леру, это одна из постоянных членов нашего приходского совета, очень трепетно к этому относится. Розы, конечно, вновь оборвали, нужно строго выговорить виновницам. Так вот, не успела я всё осмотреть, как увидела, что из церкви с дикими криками выбежал Дидье. Это ужасно, ужасно, что произошло!

Аня вдруг подумала, что стала по-другому смотреть на людей. Всё-таки жизнь с Яковом влияла на неё. Еще месяцев восемь тому назад ей бы и в голову не пришло обратить на такое внимание, но сейчас она поневоле заметила несоответствие.

— Вы, кажется, не слишком впечатлены смертью кюре? — спросила Анна мадам Ортене. Очень уж деловито звучали её замечания. Розы, дети, комитет и предстоящее венчание волновали её гораздо больше сожженного на алтаре священника. Неужели это было столь мало выдающееся событие?

Мадам Ортене с удивлением взглянула на Аню.

— Я впечатлена, — неуверенно проговорила она. — Весьма впечатлена.

— Но вы больше заботитесь о церковных делах, чем о смерти человека, — заметила Анна. Надо же, если совместить методы Штольмана и её понимание людей, то получается интересное сочетание.

Старушка часто заморгала.

— Может быть. Возможно. Вы верно говорите, дорогая, — наконец почти удивленно ответила она. — Мы не были с кюре добрыми друзьями. Расходились во многих вопросах организации церкви. Он был… резким человеком. Да, резким. Но я просто органистка, куда мне лезть в дела помазанников господних!

— А ваш внук? — поинтересовалась Анна. — Он ведь дьякон. Он с кюре был в хороших отношениях?

— Мой внук? — вдруг с подозрением посмотрела на Аню мадам Ортене и резко встала с места. — Мой внук с господином кюре совпадал во всем! И вообще, спасибо за беседу, но мне пора идти. Там, верно, меня уже ищут!

Женщина попрощалась и так же бодро, как она поднималась сюда, поспешила обратно к церкви.

Похитительницы роз

«Любопытная старушка», — подумала Анна. Интересно, она так быстро прервала разговор, потому что не желала, чтобы Аня лезла своим носом в дела её внука, или дьякон и в самом деле в чём-то замешан? Анна вдруг улыбнулась. Нет, она положительно заразилась от Штольмана сыщицким недоверием! Теперь все казалось ей подозрительным и требующим прояснения. Интересно, а Яков изменился с тех пор, как они стали жить вместе? На некоторое время она отвлеклась, представляя Штольмана, который принял тонкую материю мироздания и пытается решать вопросы расследования при помощи сигналов с того света. А ведь так и вышло! Нет, серьезно! Невероятно! Она всё-таки тоже на него влияла! Хоть чуточку. Да нет, это не чуточку! Это прямо-таки гигантский скачок для материалиста Штольмана. Аня позволила себе пару минут упиваться приятным чувством чисто женского удовлетворения, стараясь не подавать виду, что минут пять, как слышит за своей спиной сопение и копошение. Она ждала, что тот, кто прячется за дубом, сам обозначит своё присутствие.

— Мадам! — наконец позвал тоненький голосок из-за скамейки. — Наш церковный жандарм уже ушел?

Церковный жандарм? Любопытно! Аня обернулась и увидела двух девочек лет восьми, которые прятались за стволом дерева. Она немедленно опознала в них похитительниц роз с церковной территории. Лукавые личики девчушечек не позволяли предполагать другого. Кроме того, они посматривали на бутоны с явным интересом.

— Вы о мадам Ортене? — поинтересовалась Анна, подняв бровь. — Не слишком-то вежливо так говорить, вы знаете?

— У нас на улице все так её зовут! — сказала та, что поменьше, и вышла из-за дерева, осмелев. Красивая женщина с добрыми глазами не вызывала у неё опасений. — Она всё всем запрещает!

— Да? — заинтересовалась Аня.

— Да, — подтвердила вторая девочка, вытаскивая листья, застрявшие в волосах. — Мы неправильно ходим, неправильно смотрим, неправильно дышим!

— Обидно, — протянула Анна. — Но обрывать цветы с церковных цветов не самый лучший поступок!

— Но у нас соревнование! — оживилась младшая, стараясь убедить понравившуюся ей даму. — Мы с девочками с улицы устраиваем цветочный бал. У нас у всех цветы — бальные платья. Чем красивее платье, тем выше шансы победить! А у Жозефины Ланье из крайнего дома целый сад! И у неё пионы! С махровыми краями! Где мы найдём пионы? Это ведь несправедливо! Вот и приходится брать здесь! Они ведь такие красивые! А Боженька не обидится на пару лепестков! Мы ведь не весь куст обрываем!

Действительно! Как жить на этом свете и верить в справедливость, если у кого-то махровые пионы из сада, а у кого-то ромашки с улицы? Аня улыбнулась. Девочки ей понравились.

— А наш церковный жандарм ничего не понимает! — обиженно проговорила старшая. — Обещала уши нам надрать. Хорошо еще, что господин кюре нам разрешал брать розы.

Кюре разрешал детям рвать цветы за церковной оградой? Ничего себе! Интересно, как это сочетается с характером покойного?

— Жаль, что он умер! — вздохнула младшая. — Он был смешным. Всегда подшучивал над нами и говорил, что мы как его сестры. Такие же затейницы, как и они!

— Я вечером попрошу у Боженьки, чтобы Он за ним присмотрел! — сказала старшая. — Жаль, что утром мы не знали, что тут злодей бродит! Мы бы позвали полицейского!

— Вы были тут с утра? — переспросила Аня. — Видели тут кого-то?

— Конечно с утра! — фыркнула девочка. — Наш жандарм позже не дал бы нам и шагу тут ступить. А видеть - никого не видели!

Аня нахмурилась. Она заметила, что младшая похитительница розовых лепестков явно хочет сказать что-то еще, но не решается.

— Мы пойдём, — сказала старшая. — За оградой есть куст, который совсем не видно. Мы там лепестков наберем.

Девочки попрощались и убежали. Аня с улыбкой смотрела им вслед. Забавные девчушки. Но нужно сказать Якову, что необходимо расспросить девочек подробнее. Им явно есть, что сказать. Вдруг майская жара сменилась ледяной прохладой. Анна вздохнула и обернулась. Ну конечно, без визита покойного кюре обойтись было нельзя.

Материальное и эфемерное

Штольман рассматривал место преступления, подавляя желание достать носовой платок и прижать его к лицу, беря пример с двух полицейских, которые работали около алтаря. Запах горелой плоти заполнил церковь, от него было не избавиться даже в самом отдаленном углу. Яков рассматривал экспозицию из деревянных статуй святых, центральное место в котором занимала Святая Бригитта, и размышлял. Он уже обошел центральный и боковые нефы и осмотрел алтарь, на котором лежал кюре. Штольман был привычен к виду трупов, и сожженные в попытке скрыть следы он тоже видел, но здесь огонь использовался явно не для этого.

— Его подожгли, когда он уже был мертв? — спросил Яков полицейского доктора, который все еще осматривал тело. — Или он умер через сожжение?

Грузный доктор, который чем-то напоминал Штольману Александра Францевича, тяжело вздохнул и, сняв очки, проговорил:

— Каждый раз, когда я оказываюсь в подобных местах, я поражаюсь тому, что только ни придумывают люди, чтобы убить себе подобных, но все же такое я встречаю в первый раз. Увы, несчастный кюре был жив, когда его облили лампадным маслом и подожгли.

— Вот этой свечой? — уточнил Яков, указывая, на валяющуюся неподалеку толстую свечу с зелеными узорами.

— Не могу знать, — пожал плечами доктор. — Одно могу сказать: я могу предположить, что покойный всё же не слишком мучился. К тому моменту, как его положили на алтарь, он потерял столько крови, что, судя по всему, был в бессознательном состоянии. Возможно, только возможно, его организм был настолько истерзан, что кюре практически не почувствовал боли, когда убийца приводил в исполнение последний этап своего злодеяния.

— Малое утешение, — заметил Штольман.

Доктор пожал плечами и вернулся к осмотру трупа. Яков пошел дальше исследовать церковь. Он уже знал, что пытали священника в ризнице. Всё там было залито кровью. Окровавленная одежда и щипцы для угля валялись на столе. От ризницы до алтаря вела дорожка из кровяных капель, что позволяло заподозрить, что убийцей был мужчина, потому что женщине не под силу было бы поднять здорового молодого мужчину и перенести в главное помещение церкви, ей пришлось бы его тащить, и следы были бы совершенно другими. Яков медленно обошёл весь центральный неф и теперь рассматривал статую Святой Бригитты. Комиссар Эжени подошел сзади, не понимая, что заставляет сыщика изучать эту часть церкви.

— Вы заметили, комиссар? — спросил Штольман.

— Что именно? — переспросил Этьен, обегая взглядом деревянные статуи.

— В церкви есть несколько вещей, которые изменились по сравнению со вчерашним днем.

Эжени поднял брови. Интересное дело! Этот въедливый детектив вчера еще по сторонам успевал смотреть, а не только в церемонии участвовать! Ну и что тут изменилось?

— В частности, — продолжил Яков, указывая на статую, — свеча, которую зажигают по праздником перед Святой Бригиттой. Она новая.

— И что? — непонимающе уставился на Штольмана комиссар.

— А то, что преступник убил кюре, поджег его с помощью свечи Святой Бригитты, выставив за алтарем крест этой святой, который хранился под стеклянным колпаком вон там, а после заменил свечу на новую, использовал зачем-то святую воду из чаши у входа, там её теперь почти нет, и переложил Библию из левого трансепта за алтарь.

Эжени открыл рот и пораженно посмотрел на Якова. Это что, он запомнил, где что лежало и в каком состоянии пребывало, проведя здесь час с небольшим и по большей части не давая жениху сойти с ума? Да что это за человек такой?

— Пойдёмте все еще раз осмотрим в ризнице, — предложил Штольман, который так и не добился никакого внятного ответа от комиссара. Тот кивнул и последовал за ним.

Пока Яков наблюдал физическое тело покойного священника, Анна лицезрела его духовный облик. Того, чего опасалась Аня, не произошло. Кюре не появился в том виде, в котором он окончил своим земные дни. Он был гораздо моложе, странно взъерошен и одет не в сутану, а в костюм, похожий на тот, в котором молодые парни работают в портах. Вид у него был недовольный, но задиристый.

— Ну что, добилась своего, вероломница? — прошипел кюре. — Лживица, лживица и отуманщица! Ты во всем виновата, только ты!

Аня вздохнула. Ну что же, ничего иного она и не ожидала! Священник явно не стал добрее к ней после смерти. Но поговорить с ним все равно придется! Нужно помочь Штольману в раследовании!

Как пчёлки

— Что же вы всё время на меня кричите? — поинтересовалась Анна, рассматривая кюре. — Вам не кажется, что это по меньшей мере невежливо?

— Миндальничать с порождением бесов? — фыркнул мужчина. — Вот еще!

— Послушайте! — вспылила наконец Аня. — Я вас сюда не звала, вы сами пришли! Я это слушать не намерена!

Она уже почти встала, чтобы уйти, но призрак сказал рядом уже не со злостью, а горько:

— Те, кто говорят, что видит духов, лгуны и лицемеры! У них нет жалости, нет сердца, только жажда наживы, только желание влезть в дом к благочестивым людям и извратить всё, что есть у них святого! Но они лгут! Лгут! Так не бывает! Это неправда!

— Но я ведь вижу вас, — заметила Анна, подняв бровь. — Вижу и разговариваю! А вы мертвы! Так что я не лгу!

Дух выглядел таким изумленным, что Ане даже стало его жалко. Он будто не понимал, что она на самом деле его слышит и говорит с ним, хотя он уже покойник.

— Кто вас убил? — решила спросить Аня, пока призрак не пришел в себя. Это тоже было от Штольмана — брать быка за рога и пользоваться моментом.

Дух встрепенулся, прищурился и на его лице снова появилось выражение омерзения.

— Ты меня убила, — прошипел он. — Ты и твой дар!

Кюре исчез, а Аня покачала головой, стараясь не поддаваться довольно жуткому ощущению, что покойный прав. Она не чувствовала за собой вины, но речь священника была слишком эмоциональной, наполненной ненавистью и злобой. Мурашки побежали по плечам, и Аня решила, что пора бы уже увидеть Якова. Он точно убедит её, что всё это — пыль и тлен и не стоит обращать на это внимание. К тому же, у неё за время ожидания накопилось несколько любопытных фактов, которыми ей хотелось поделиться. Анна встала, поправила платье и направилась к церкви. Она не будет заходить внутрь, потому что так просил Яков и потому что даже при мысли о том, как убили кюре, мерзкая кислая слюна подкатывала к горлу. Нет, не пойдёт она внутрь. Попросит какого-нибудь констебля позвать Штольмана.

Проходя мимо розовых кустов у ограды церкви, Аня вдруг насторожилась. Она видела, что несколько любопытных прохожих останавливались время от времени, чтобы попытаться заглянуть за решетку и выспросить у полицейских, охраняющих место преступления, что тут произошло. Получив ответ, люди ахали, качали головой и принимались обсуждать убийство с такими же любопытными на улице. Констебли у входа не позволяли собираться толпе, и прохожие недовольно расходились. За розовыми кустами Анна увидела мужчину лет сорока, который не пытался ничего узнать, ни с кем не говорил, а только напряженно и хмуро вглядывался в то, что делалось у церкви. Что же показалось Ане странным? Молчаливость и напряженность? Она нахмурилась, соображая, что же не так, а потом поняла. Незнакомец был одет в странные широкие штаны, желтые сапоги и страшно мятую рубашку с огромным отложным воротником, подпоясанную красным поясом. Точно так же был одет первый дух, который пришел к ней в церковь во время венчания Антуана и Элен.

Мужчина вдруг заметил, что и сам является предметом пристального изучения. Он смерил Аню взглядом, круто развернулся и через пару секунд скрылся из глаз. Очень любопытно! Что за нашествие потрепанных господ в мятых рубахах? Нужно срочно найти Штольмана. Анна развернулась и почти уткнулась в грудь Якова, который решил, что он отсутствует слишком долго, вышел посмотреть на Аню, не нашел её под дубом и немедленно встревожился. Он, впрочем, тут же успокоился, потому что увидел знакомое платье у розовых кустов.

— Как хорошо, что ты пришел! — воскликнула Анна и, пользуясь тем, что рядом никого не было, обняла его за талию. Сразу стало тепло и хорошо. Надо бы отстраниться, все-таки неприлично так стоять на всеобщем обозрении, но сил не было. Штольман поднял брови, шагнул за кусты, увлекая её за собой, и спросил, когда они оказались далеко от любопытных глаз:

— Я смотрю, ты с толком провела время без меня! У тебя все в порядке?

Аня вздохнула, улыбнулась и подняла голову:

— Я поговорила с покойным кюре, нашла местного поборника закона и порядка, приметила важного свидетеля и обнаружила крайне подозрительного типа, который явно связан с этим делом!

— Насыщенно, — оценил Яков.

— А ты? — спросила Анна, втайне гордясь, что она была полезной.

— Я нашел несоответствие в убранстве церкви, указал на несколько важных улик в ризнице и научился проводить обряды изгнания бесов и освящения помещения.

— Ничего себе! — восхитилась Аня. — Ты не сидел без дела!

— А то! — хмыкнул Штольман. — Тут такая история разворачивается! Прохлаждаться нам явно не придется!

В зарослях

Пока Анна и Штольман обменивались новостями за кустами роз, комиссар Эжени решил раз и навсегда, что приходить на работу с похмелья с гудящей головой он больше не будет. Толку от этого нет никакого. Приходится принимать помощь от надоедливого сыщика из России! Нет, ну как так? Ведь Штольман тоже вчера пил! Этьен прекрасно видел, что он поднял не один бокал. Так почему же он сам не увидел того же, что и Яков? Как же он его раздражал!

— Сюда едет епископ, — сказал позади комиссара сержант Аркаи.

Эжени захотел завыть. Церковное начальство было в тридцать раз хуже обычного. Но избежать разговора не получится, придется выслушивать лекцию о том, какое святотатство произошло в церкви и как важно найти убийцу! Будто без слов епископа полиция занималась бы делом спустя рукава! Один плюс — можно что-то узнать о покойном. Так что терпи, Этьен, терпи и слушай!

— По вашему приказанию члены приходского совета и секретарь прихода будут тут через полчаса. Кроме того, в доме священника начали проводить обыск.

— Хорошо, — кивнул комиссар, а потом вздохнул и добавил: — Заберите два молитвенника. Один в ризнице, другой в ниши у статуи Святой Бригитты. Они оба с намокшими страницами. Ими явно пользовались во время убийства кюре, потому что господин Штольман уверен, что тот, что в ризнице, использовался во время венчания Перре, а второй, у подножия статуи, был сухим.

Сержант поджал губы и недоверчиво уставился на своего начальника.

— Да, да, — раздраженно взмахнул рукой Этьен. — Господин Штольман необыкновенно внимателен и столь же прозорлив. Обратите внимание на страницы молитвенников. Предполагается, что написанное на них имеет значение. Кроме того, в третьей и пятой нишах предметы поменяли расположение со вчерашнего дня. Нужно все запротоколировать и сделать фотографии.

Аркаи крякнул, покачал головой и отправился выполнять распоряжение комиссара. Сам Эжени два раза глубоко вздохнул и велел себе готовиться к встрече с епископом. Дело это было непростое.

В этот момент Анна и Яков с неохотой разорвали объятия и принялись беседовать. Аня, правда, совершила совершенно необдуманный жест: стрельнув глазами по сторонам, она перевернула ладонь Штольмана и поцеловала её, немедленно, впрочем, опустив её вниз и приняв самый благообразный вид. Яков растерялся. В её жесте не было ничего, кроме выражения любви, но кровь быстрее побежала по венам. Интересно, он теперь до конца жизни будет так на неё реагировать? Он сам себя не узнавал.

— Ммммм… — сказал Штольман, прочистив горло и пожимая Анинну ладошку. — Так что же за таинственные посетители навестили тебя сегодня утром?

Аня наклонила голову, рассматривая его, а потом вдруг её лицо приобрело лукавое выражение, она потянула его за руку и устремилась вглубь церковного сада. Яков едва за ней поспевал.

— Куда мы идем? — поинтересовался он.

— Ш-ш-ш, — прошептала Аня, приложив палец к губам Штольмана и показывая на кусты роз у самой ограды.

Яков присмотрелся и заметил, что верхушки кустов и ярко-красные лепестки цветов раскачиваются, а внутри листвы кто-то копошится и хихикает.

— Это местные похитительницы роз, которым не дает разгуляться местная власть, которую представляет мадам Ортене, — пояснила Аня серьезно. — А у местных девочек своего рода соревнование: они делают бальные платья из цветов.

Штольман поднял брови.

— А у одной из девочек есть огромный сад, — сказала Анна. — С пионами!

— О-о-о-о! — понимающе протянул Яков. — Несправедливость!

— Вот и я о том же! — сверкнула глазами Аня. Он прекрасно понял, что она имела ввиду. — Девочки были тут с раннего утра. И мне кажется, что одна из них может нам сказать что-то полезное.

Вот оно как! Ну что же, значит, нужно девочек опросить. Яков посмотрел на розовый куст, который перестал трястись. Через минуту из него вылезли две взъерошенные девочки, фартуки которых были полны бутонами. Видимо, их слова о том, что берут они немного, не совсем соответствовали истине.

Святые и дьявол

— Это вот это вы называете «мало»? — поинтересовалась Аня строгим голосом. — А мне кажется, что это очень даже много.

Девочки хором ойкнули и с испугом уставились на так понравившуюся им незнакомку под дубом и высокого и, кажется, очень строгого господина с тростью. Обе, впрочем, быстро рассмотрели, что глядит на них Яков с любопытством и даже доброжелательностью, так что они осмелели и взбодрились. Немедленных карательных действий к ним применять не собирались, так что ничего страшного.

— Да, — вздохнула младшая. — Это и в самом деле много. Но в этот раз никак, ну никак нельзя было взять меньше! У Агаты есть цветочная королева!

— И у неё почти пятьдесят придворных в пышных платьях! — вторила ей старшая.

— И среди них даже армерии, — с нескрываемой завистью произнесла её подруга. — Как с таким богатством соревноваться, если у тебя одни флоксы и петунии растут? И тех два жалких кустика.

— Ну это же не повод, чтобы обрывать церковные цветы, — заметил Штольман. — Это ведь воровство, если хорошенько об этом задуматься!

— А вы что, полицейский? — с любопытством спросила младшая.

— Можно и так сказать, — ответил Яков.

— Да я знаю, что брать без спроса плохо, — пояснила девочка. — Но наш кюре нам разрешил брать столько роз, сколько нам нужно. Это только мадам Ортене на нас всех собак спускает!

— Мы бы не стали столько брать, если нам не разрешили! — поддакнула старшая.

— Как вас зовут? — спросил Штольман, так же, как и Аня, удивленный неожиданно открывшимися душевными качествами покойного кюре.

— Агата и Сабина, — ответила младшая. — Мы вот там живем!

— Агата, Сабина, вы знаете, что произошло в церкви?

— Да, — одновременно кивнули девочки. — Об этом все говорят. Нашего кюре кто-то убил.

— Прямо в церкви! — добавила Сабина.

Обе так же синхронно перекрестились. Штольман поднял брови. Надо же, так религиозны, но судя по всему, не испытывают печали из-за смерти священника.

— Вам не жаль его? — спросил Яков. — Это ведь страшно и жутко — так умереть!

— Нет, — покачала головой Агата. — Совершенно не страшно.

— Он сразу на небо полетел! — покивала Сабина. — Все это знают: те, кто умер за веру, сразу к Боженьке летят.

— А с чего вы взяли, что он умер за веру? — недоуменно спросила Анна.

— Так это всем понятно! — пожала плечами старшая. — У нас тут уже месяц божественные чудеса происходят! Все говорили, что они предвещали появления какого-то святого! Так и вышло! Наш кюре святой и есть!

— Что за чудеса? — спросил Штольман. Час от часу не легче! Если к визитам духов он уже более-менее привык, то к явлению святых он пока готов не был.

— Статуя Святой Бригитты плачет каждый день!

— Все это видели! Настоящими слезами!

— Они ладаном пахнут!

— А госпожа Марибель с соседней улицы прикоснулась к святым слезам и исцелилась.

— У неё все руки были в страшных язвах!

— Ужасных!

— Просто жуть!

— А один раз прикоснулась и всё — кожа чистая!

Девочки говорили взахлеб, перебивая друг друга и, видимо, снова переживая невероятное ощущение принадлежности к чуду.

— Настоящие чудеса! — хмыкнул Штольман. Вот так история! С каждым часом всё запутаннее и запутаннее.

— Настоящие! — снова хором воскликнули девочки, а потом младшая, которая уже почти лопалась от нетерпения, добавила, сверкая глазами:

— А я знаю, что наш кюре уже на небесах, потому что утром из церкви убежал дьявол! Да-да, самый настоящий! Только пятки сверкали! Я сама видела!

Популярное место

— Как это дьявол из церкви убежал? — удивилась Аня, рассматривая перепачканное личико Агаты. — Неужто настоящий?

— Самый, самый настоящий! — воскликнула девочка. Её щеки загорелись, потому что всё внимание взрослых было направлено на неё, а Сабина уставилась на неё, открыв рот. Хоть и старшая, а она не заметила ничего.

— Расскажешь? — поинтересовался Яков.

— Конечно! — с воодушевлением воскликнула Агата. — Мы, значит, пришли совсем-совсем рано, потому что мадам Ортене всегда приходит сюда чуть свет, и я встала у ворот, покуда Сабина рвала розы.

Яков хмыкнул про себя. Н-да, воровские задатки у девочек перед ними цветут пышным цветом. Одна стоит на шухере, другая идет на дело. Родителям не мешало бы обратить большее внимание на досуг своих детей. А то так и до беды недалеко!

— Стою я, значит, прямо около ворот. Тех, которые задние. Там вообще никто, кроме своих, церковных, не ходит. Еще темно было, и фонари горели, — щёки у Агаты совсем раскраснелись, глаза заблестели и даже косички торчали в стороны с особым старанием. — Так вот, стою я, стою, как вдруг слышу, что заскрипела дверь. Страшно так, будто сто лет её никто не открывал.

— Это дверь в церковь? Или ещё какая-нибудь? — поинтересовался Яков.

— Не знаю, — пожала плечами девочка, краем глаза видя, что Сабина уперла руки в бока и посматривает на неё с подозрением. — Я такой двери не знаю у нас. Сначала был страшный скрип. Я испугалась и спряталась за кустом. Некоторое время ничего не происходило, а потом на стене церкви появилась тень! Огромная, черная. На голове у неё были рога! Рога! Кто еще это мог быть, если не дьявол? Это он, он убил месье кюре! Убил и убежал, только тень по стенке и скользнула!

— А мне ты почему не сказала? — перебила её Сабина, разозлившись на подругу. Что еще за секреты? Да еще такие важные?

— Ты когда пришла, я хотела сказать, — немного виновато произнесла Агата, — но потом появилась мадам Ортене, был неудачный момент. А когда мы дошли до дома, меня мама забрала, а потом кюре убили. Столько всего произошло! Как-то не до того было!

— Мадам Ортене пришла одна? — переспросил Яков. А где же был её внук, который нашел труп?

— Да, — кивнула Сабина. — Осмотрела церковный двор, а потом пошла к церкви. Она так всегда делает — проверяет, не рвем ли мы цветы. Но мы спрятались.

— А дьякон? Его вы видели?

— Нет, — покачали головой девочки. — Его не было, когда мы выходили из ворот.

— А я зато слышала, как около церкви кто-то ходил! — воскликнула вдруг Сабина, которая срочно должна была реабилитироваться в глазах Анны и Якова. Не зря же она старше! А то что это — Агату в свидетели, а она что? — Когда собирала цветы вон на той стороне.

— Ты кого-то узнала?

— Их было много, точно сказать не могу, но я точно узнала один голос, — почувствовала, что заработала свою порцию славы, девочка. — Женский. Это мадам Леру. Из нашего приходского совета. Она занимается сиротами и больными.

— Что именно они говорили?

— Я не слышала! — пожала плечами Сабина, — а мадам Леру я узнала, потому что она воскликнула: «Бог покинул это место!» Все принялись спорить, а потом ушли. Голоса стихли.

Штольман хмыкнул. Дьявол, спешно убегающий из церкви через страшно скрипящую дверь, а теперь и Бог, который также покинул это место. Мадам Ортене, которая пришла без внука, и внук, который утверждает, что он нашел тело и пришел в церковь первым. И еще толпа людей, которые ранним утром по случайному совпадению проходят рядом с церковной территорией, где пытали и умертвили кюре.

— Популярное место, церковь Святой Бригитты, — заметил Яков, когда довольные оказанным им вниманием девочки убежали к себе. — Его посещают и святые, и бесы, и мертвые, и живые. И все в большом количестве и без особого порядка. А заканчивается всё убийством священника!

Аня не могла с ним не согласиться. Творилось здесь что-то совершенно невообразимое, но что именно было совершенно не ясно!

Список дел

— Кажется, это здесь, — проговорил Штольман, рассматривая общипанный с одной стороны розовый куст в самом дальнем углу церковного сада.

— Да, — согласилась Анна. — Значит, Сабина слышала разговоры именно в этом месте.

— Очень странно, — заметил Яков.

— Почему? — удивилась Аня, предвкушая какой-нибудь невероятно проницательный ответ, который заставит её восхищение расцвести еще более пышным цветом. Начав жить вместе со Штольманом под одной крышей, она получила почти круглосуточную возможность наблюдать за тем, как он ведет дела и строит свои умозаключения. И с каждым разом её интерес только возрастал. Всё-таки голова у него устроена совершенно необыкновенным образом!

— Потому что здесь нет сторонней дороги! — пояснил Штольман, который заметил загоревшиеся Анины глаза и велел немедленно поднявшим головы самодовольству и желанию позерствовать, чтобы их блеск стал еще ярче, умолкнуть. — С этой стороны только церковные постройки, чуть дальше жилище священника, а вокруг каменная стена. До ближайшего проулка довольно далеко, а Агата слышала голоса именно здесь, она сама сказала.

— А ведь насколько я знаю, ворота, ведущие на эту часть церковной территории, закрываются, — подняла брови Аня.

— Да, — согласился Яков. — Закрываются, и попасть сюда может только тот, у кого есть ключи.

— У церковного совета есть ключи от двора с домиком кюре и хозяйственными постройками?

— Не имею ни малейшего понятия! — покачал головой Яков, — но у нас появится прекрасная возможность это выяснить, ведь члены церковного совета едут сюда.

— А еще я знаю, что к покойному кюре приходили уборщица и кухарка, — заметила Аня. — Вчера я слышала, как мадам Ортене жаловалась какой-то женщине, что они совсем совесть потеряли и работают из рук вон плохо!

— Очень интересно! — хмыкнул Штольман.

— Очень! — согласилась Аня.

— Пойдём! — отставил в сторону локоть Яков, на который тут же оперлась Аня. — Я хочу перехватить дьякона, когда инспектор займется советом.

— Так, — кивнула Аня, ожидая продолжения. Она уже ориентировалась в его интонациях и сейчас понимала, что хоть предложение и звучит законченным, это далеко не конец.

— Еще нам нужно в библиотеку, — произнес Штольман, стараясь не слишком отвлекаться на поглаживания, которыми Анна награждала его запястье. Она делала это совершенно машинально, потому что привыкла к тому, что может до него дотронуться в любой момент и теперь щедро одаривала Якова ласками. — Или к букинисту. Хочу почитать про святую Бригитту, христианские символы, молитвы и обряды. Меня очень волнуют изменения, которые произошли в церкви за ночь. Когда я не понимаю смысла, я чувствую себя очень некомфортно!

— Мммм, — протянула Аня. — Есть у меня один знакомый букинист! Можно к нему съездить!

— Очень хорошо, — одобрил Яков.

— И чудеса, — вдруг добавила Анна. — Не забудь, что это не простая церковь. Это церковь, в которой плачет статуя Святой Бригитты и люди исцеляются её слезами.

— Да, я помню, — согласился Штольман. — Нужно поспрашивать о чудесах местных и сходить к той мадам, которая сумела вылечить свою кожу благодаря божественному вмешательству!

— Значит, наш день расписан до вечера? — вдруг поинтересовалась Аня, прищурившись.

— Полагаю, так и есть, — поднял бровь Яков. — А что, я что-то упустил?

— Конечно, — покачала головой Аня и поджала губы. — Что же вы, Яков Платонович, посаженным отцом сына под венец спровадили и думаете — всё? А как же положенный обычаями визит?

— Ох ты ж! — спохватился Штольман. — А я и забыл.

Он достал брегет. Так и есть. Они же условились, что встретятся в одиннадцать! Нужно ехать сейчас, иначе они не успеют. А он категорически не любил опаздывать!

Чудеса

Ехать к новоявленному супругу Штольману и Анне не пришлось. Когда они вышли из розовых кустов и обошли церковь слева, Антуан Перре обнаружился во дворе. Он взволнованно расспрашивал о чём-то полицейского у входа, а потом, заметив Якова и его спутницу, направился к ним.

— Господин Штольман, — проговорил констебль, поздоровавшись. Он категорически отверг предложение называть Якова по имени, раз уж он сыграл на его свадьбе такую роль: слишком велико было его уважение. — Что же это такое? Неужели в самом деле ночью убили кюре Сен-Желе?

— Так и есть, Перре, — ответил Штольман, который платил Антуану взаимностью и фамильярное обращение считал кощунством. Он и Коробейникова по имени не называл, исключительно по имени-отчеству либо по фамилии. Только совсем близкие люди могли похвастаться переходом на новую ступень общения. Например, Анечка. Или Поль, которого он знал с самого детства. — Убили, причем с особой жестокостью.

— Как же так?! — воскликнул молодой человек, который был глубоко верующим католиком с высокими моральными убеждениями и считал священство кем-то вроде ангелов на земле. — Ведь только вчера нас с Элен обвенчал! Я как узнал, сразу сюда поехал. Элен осталась с матушкой, та совсем распереживалась, как ей соседка сказала. И что же, господин Штольман? Есть какие-то версии?

— Пока все весьма туманно! — проговорил Яков. — Кое-какие наметки есть, но о чем-то определенном говорить рано.

— Я, разумеется, попрошусь в группу, — тут же сказал Антуан. — Мне дали отпуск на четыре дня, господин помощник префекта был столь добр, но я не смогу просто так прохлаждаться дома, зная, что человек, благословивший наш брак, убит. Элен поддержит мое решение, я уверен.

— Поступайте, как посчитаете нужным, — сказал Яков. — Вы сами знаете, что дополнительные руки и голова в нашем деле никогда не бывают лишними. Я думаю, комиссар Эжени будет рад помощи.

— Я попрошу у него позволения присоединиться к группе.

— Пойдемте внутрь, Перре, — сказал Штольман, направляясь к входу в церковь. — Я бы хотел лично переговорить с дьяконом. Скажите, вы знаете что-либо о том, что в этой церкви случаются проявления библейских чудес?

— Около нас совсем маленькая церковь, — пояснил Антуан, пропуская Анну вперед. — Мы ходим на воскресную мессу туда, но даже у нас знают о том, что церковь Святой Бригитты — необыкновенное место. Епископ подтвердил это.

— А вы ведь в это верите, — задумчиво произнес Штольман, смотря на воодушевленное лицо констебля.

— Разумеется, — подтвердил Перре. — Бог гораздо ближе к нам, чем думает большинство людей.

Штольман не стал с ним спорить, потому что его твердые материалистические основы давно были подорваны, и уж явно не ему решать и судить, как все в этом мире устроено. Он слишком мал и слишком неразумен для таких вершин. Яков и Антуан направились к ризнице, из которой как раз вышел бледный покачивающийся дьякон, а Аня осталась у входа. Запах горелой плоти уже не так бил в нос: тело уже унесли и там, где было возможно, открыли двери и окна, но Аня тут же почувствовала тошноту и вглубь не пошла. Тут можно было быстро выйти наружу, будь такая необходимость. Всякий раз, как Анна оказывалась на месте убийства, внутри будто смерзался ледяной комок, а на плечи наваливалась тяжесть и горечь. Она понимала Штольмана, для которого насильственное лишение жизни было своего рода вызовом и оскорблением. Кто-то взял на себя роль Бога и сам отмерял нить судьбы другого человека. Это ли не святотатство?

Анна подошла к статуе Святой Бригитты. Работа была старая, за деревом ухаживали, но краска уже выцвела и местами облупилась, из-за чего казалось, что в области сердца у святой покровительницы всей Европы зияет открытая рана. Ане вдруг стало страшно. Звуки вокруг исчезли, свет будто померк. Она не могла пошевелиться, не могла вздохнуть, не могла отвести взгляд. Статуя перед ней была живая. Церковь вокруг неё была живая: дышала, кипела, страдала, мучилась. Голубые глаза Святой Бригитты заблестели, сверкнули, и из них полились слёзы, пахнущие ладаном, перекрывшим запах паленой плоти.

Чудеса, происходившие в церкви, не были выдуманы. Они были реальны.

Запахи

— Я, честно говоря, устал, — произнес Дидье Бернар. — Я уже ответил на все вопросы полицейских, не знаю, что еще я могу добавить. Я едва держусь на ногах. Хочу пойти домой и увидеть жену. Я просто… потрясен.

Дьякон в самом деле выглядел неважно. Если задуматься, то это вовсе неудивительно, если принять во внимание, как именно начался его день. И желание уйти от толпы незнакомых людей в объятия родного человека Штольман тоже разделял, но ему нужно было задать несколько вопросов, тех, ответы на которые он не сможет найти в протоколах допроса.

— Я понимаю вас, господин Бернар, но позвольте все же уточнить несколько моментов, пока мы идем к выходу, — сказал Яков. — Я не займу у вас много времени.

— Ну что же, — вздохнул дьякон, поняв, что Штольман не отстанет. — Давайте поговорим.

Они вышли из придела, в котором проходил допрос, и первое, что почувствовал Яков, был запах ладана. Откуда? Он закрутил головой, стараясь понять, что происходит.

Около алтаря Перре упрашивал инспектора дать ему первое задание. Чуть дальше комиссар Эжени о чём-то громко спорил с двумя мужчинами и полной дамой, которая по громкости и напору превосходила всех троих. Это, видимо, наконец прибыл церковный совет. Прибыл и принес с собой хаос и претензии. Полицейские сновали туда-сюда. Фотограф делал снимки одной из ниш. Нигде не было ни малейшего признака того, что кто-то поджег ладан.

— Вы не чувствуете запах? — спросил Штольман дьякона, найдя глазами Аню и нахмурившись. Она стояла, неотрывно глядя на статую Святой Бригитты.

— О да, — с отвращением сказал Дидье. — Омерзительно. Никуда от него не деться. Он будто под кожу въелся.

Яков удивленно взглянул на мужчину. Он чувствовал запах сгоревшего тела и только? На самом деле все вокруг вели себя так, будто ничего необычного не происходило. Неужто только ему мерещится ладан?

— Скажите, когда вы вошли в церковь, вы заметили, что многие вещи стоят не на своих местах? — спросил Яков, направляясь к выходу. Неподвижная Аня очень его тревожила.

— Вещи не на местах? — удивленно переспросил дьякон. Он ждал совершенно других вопросов. — Не понимаю, о чем вы говорите. Я об этом совершенно не подумал. Я зашел. Сразу этот запах… А потом я увидел… Нет, не могу больше об этом говорить! Это ужасно, ужасно. Эти глаза… О Боже, Боже! Чудовищно!

— Вы вчера во сколько в последний раз видели кюре? — спросил Яков, все сильнее волнуясь из-за Ани. Она так и не сдвинулась с места.

— Около восьми. Я выходил из ризницы, а он как раз вернулся после визита к новорожденным.

— Ничего необычного не заметили?

— Нет, всё было, как обычно.

— Кто-то еще оставался здесь?

— Нет, Этьен Туржан, наш секретарь, ушел передо мной, церковь была пуста.

Штольман кивнул и вздохнул с облегчением, потому что, услышав, что они подходят, Аня встрепенулась и посмотрела на него. Облегчение, впрочем, вновь сменилось тревогой: она недавно плакала.

— Посмотрите! — воскликнула Анна, вытирая мокрые щеки и предвосхищая все вопросы Якова. — Она плачет!

Штольман взглянул на статую и увидел, что дерево на лице Святой Бригитты намокло, по нему будто текли два ручейка слез.

— Вы тоже стали свидетелем этого чуда! — с восхищением и благоговением произнес дьякон и сделал то, что заставило брови Якова взлететь вверх. Мужчина с торжественностью взял Анины руки в свои ладони и наклонился к ней, блестя глазами. — Она явилась вам!

Штольман был готов разговаривать о любых чудесах и явлениях святых, но не тогда, когда к Ане кто-то прикасается, пусть даже дьякон и глубоко женатый человек. Слишком близко к ней он стоит, слишком явно выражает восхищение, слишком сверкают его глаза. Это действовало ему на нервы. Так смотреть на неё имеет право только он сам. Всё, всё, хватит! Нужно срочно отвлечь его внимание.

— Скажите, можно ли где-то найти книги о Святой Бригитте и этой церкви? — стараясь звучать не слишком ворчливо, спросил Яков. Анина ладонь в руках дьякона раздражала его неимоверно.

— Да, — недовольно ответил Бернар, поражаясь черствости человека, который видит перед собой чудо и так на него реагирует. — У нас прекрасная библиотека. Там можно найти все, что вам нужно.

Он с трудом убрал свои руки, не желая прерывать ощущение причастности к волшебству, взглянул на Штольмана, прочитал всё, что тот думает о чудесах в общем и о сегодняшнем в частности, закашлялся и добавил: — Я вам всё покажу, как только нам позволит полиция.

Дьякон попрощался и ушёл. Аня взглянула на Штольмана и растерянно заморгала, не понимая, почему у него такое настроение. Она уже открыла рот, а потом испуганно уставилась на свои руки. Её жутко затошнило — её перчатки пропахли горелой плотью и плесенью.

Ни капли сострадания

— Что за… — Штольман проглотил ругательство, неподобающее церкви. Только что Анины руки пахли смертью и тленом, он ведь чувствовал, а теперь снова лишь лимонная вербена витает в воздухе. Аня так же потрясенно уставилась на свои ладони. Что тут происходит? Она растерянно подняла взгляд на Якова, но сказать ей ничего не удалось. Буквально за одну секунду Штольман и Анна оказались окруженными высоким, даже долговязым мужчиной с залысинами и полнотелой, решительной дамой. Это были Эжен Ратте, председатель церковного совета, который распределял бюджет, и Мадлен Леру, ответственная за присмотр за сиротами и помощь немощным. Робена Крепо, третьего члена церковного совета, комиссар Эжени уже забрал на допрос, инспектор был занят, а сержантов на таких важных свидетелей начальник отделения решил не пускать, вот они и атаковали двух человек, которые казались относительно не занятыми делом. Штольман даже машинально передвинулся ближе к Ане, так споро наскочили на них члены совета.

— Вы ведь господин Штольман, не так ли? — спросила мадам Леру, глядя почему-то на Аню, а не на Якова. Анне немедленно показалось, что смотрела она с завистью, хотя ничего не могло предвещать такого отношения. Но тем не менее неприязнь в отношении Ани была неприкрыта и очевидна.

— Да, это я, — согласился Штольман, который всё тоже заметил, решив, что пока ничего предпринимать не будет. Нужно посмотреть, во что это выльется. — А это моя жена Анна.

— Мы наслышаны, — сухо ответила Мадлен, изобразив приветственный кивок так, будто в спину ей упиралось дуло ружья. Яков вышел из себя. Это еще что за тон? Да сколько можно? Неужто в конце девятнадцатого века — не пятнадцатого, заметьте! — женщина не может быть доктором и заниматься расследованиями без того, чтобы вот такая напыщенная матрона не выразила своего к этому отношения?

— Комиссар Эжени сказал, что мы можем поговорить с вами, пока Робена опрашивают, — постарался сгладить неприятное впечатление Эжен Ратте, который напротив смотрел на Анну с нескрываемым восхищением, чем окончательно довел Штольмана до белого каления. Сговорились они сегодня, что ли?

— Можете, — снова не стал противоречить Яков, который никак не мог решить то ли защищать Аню от оценивающе поглядывающей на неё мадам Леру, то ли спасать от очередного восторженного почитателя за сегодняшний день. Злили они его оба, и выбор сделать было слишком трудно. — Скажите, что вы делали сегодня ранним утром около церкви?

Раздражение Якова достигло апогея и вырвалось наружу этим возможно несвоевременным, но весьма метким вопросом. Эффект от слов Штольмана был колоссальный. Леру и Ратте отшатнулись, настолько испугавшись, что цветом походить стали на белый саван.

— Что? — залепетал председатель приходского совета, моргая, как сова. — Почему? Откуда?

— Вас видели, — отрезал Яков, не давая ему передышки. — У нас есть свидетели! А вас, мадам Леру, слышали этим утром около церкви, никаких сомнений быть не может!

— Что?! — Мадлен взревела так, что сомнений в том, что её могли услышать и вовсе на другом конце Парижа, ни у кого не осталось! — Клевета! Бессовестная ложь!

— Ничуть, — так же неумолимо напирал Яков. — Свидетели надежные. Показания приложены к делу.

Аня старалась не улыбаться, глядя на него. Штольман разошелся и теперь так правильно дергал за ниточки, что противиться ему было бесполезно.

— А ну и пусть! — задрала нос мадам Леру, решив идти ва-банк. — Ну были мы тут, ну и что же? У нас скоро будет праздноваться Пятидесятница! Хлопот полон рот! Нужно было разобраться с запасами.

— Церковный совет? В полном составе? — уточнил Яков, подняв бровь. — Уважаемые люди в предрассветной тьме ползают по хозяйственным постройкам?

Мадам Леру покраснела, а потом задрал нос еще выше.

— Да, — поджала она губы. — Мы все контролируем сами. Иначе приходской бюджет разойдется в один день! Вы ведь не можете доказать обратное! Вы что-то хотите на это сказать?

— Нет, — покачал головой Яков, решив до поры до времени оставить этот вопрос. — Вы видели или слышали что-то необычное?

— Нет, ничего, — тут же неубедительно заверил Штольмана Ратте. — Всё было, как обычно. Мы не заходили в церковь, только за ограду выходили.

— Понимаю, — сказал Яков, который не ждал ничего другого. Пока нужно было сделать паузу. — Последний вопрос, если позволите. Скажите, в вашей церкви ведь происходят настоящие чудеса?

— Нет, — почти фыркнула Мадлен.

— Да, — одновременно с ней произнес Ратте и снова растерянно заморгал. — Мадлен, мы ведь уже обсуждали это!

Женщина повела плечом и отвернулась, говоря, что мнения своего она не переменит. Эжен неловко улыбнулся и принялся что-то говорить ей на ухо, увлекая Мадлен в сторону ризницы.

— Что же тут такое происходит? — воскликнула Аня, качая головой. Она совершенно ничего не понимала.

— Ты заметила? — спросил Яков, задумчиво глядя вслед их собеседникам.

— Что? — поинтересовалась Анна.

— Никто не говорит о кюре. Никак. Убийство — свершившийся факт, но никто даже слезинки не уронил. Неужели ни у кого нет ни капли сострадания к покойному священнику?

Место, где святые проливают кровь

— Аня, тут нам пока делать нечего! — сказал Штольман, рассматривая Анино усталое лицо. Слишком много переживаний за сегодняшнее утро, нужно дать ей передышку. Тут неподалеку есть уютное кафе, он отведет её туда пообедать. — Я сейчас переговорю с Перре, мы зайдем во внутренний двор и немного пройдёмся. Хочу зайти еще в один дом. Ну а потом выпьем по стакану лимонада. Твоего любимого, грушевого. Тут недалеко есть отличное место.

Аня кивнула. Да, нужно выйти улицу и избавиться наконец от этого удушающего запаха. И прохладный лимонад смыл бы мерзкий привкус во рту, который ничем было не перебить. Штольман пошел к боковому приделу, где Антуан о чем-то разговаривал с фотографом, и в тот же миг рядом с Аней материализовался тот самый дух, который встретился ей в день свадьбы.

— Ну и кашу же ты заварила, птичка! — хмыкнул он, осматриваясь по сторонам с видимым удовольствием.

— Я? — пораженно переспросила Аня. — Я заварила?

— Конечно, — подтвердил призрак. — Я ведь уже сказал тебе, что все, что здесь случится, произойдёт только из-за тебя!

— Что, и кюре убили из-за меня? — с ужасом произнесла Анна. Мужчина говорил с такой уверенностью, что ей стало страшно. Неужели и в самом деле она во всем виновата? Да что же такого она могла сделать? В чем её вина?

— Ну, положим, Клотье и сам был хорош, — заметил дух, посмотрев на Аню сверху вниз, рост у него был невероятный. — Я вообще удивлен, что за семь лет здесь он не кончил так раньше. Но именно ты запустила эту реакцию. Ты приехала сюда, поселилась по соседству и вселила смуту в сердца людей.

Аня почувствовала, что её тошнит. Так было всю её жизнь. Она жила с людьми, но никогда не была целиком с ними. На неё всегда смотрели косо, она так и не стала до конца своей. За ней следовало облако слухов, и ни за что на свете затончане не стали бы считать её обычной соседской барышней. Это всегда занозой сидело в её сердце, и Анна так надеялась, что, переехав в Париж, она наконец перестанет быть как бельмо на людском глазу и просто будет жить в гармонии с окружающим миром. А оказалось, что дело вовсе не в месте, а в ней самой.

— Ты в этом не виновата, птичка, — серьезно сказал призрак. — Просто ты попала в середину гниющего болота, где все провоняло с самой головы. Ты, как капля чистой воды, упавшая в чернила. Кто-то попытается сделать тебя такой же черной, а кто-то сделает все, чтобы забрать твою чистоту. Но просто так спокойно тебе жить не дадут.

Сердце у Анны снова заколотилось, а на глазах выступили слезы. Она не хотела, не хотела, чтобы все начиналось вновь! Это не должно было быть так!

— Не плачь, птичка, — наклонился к ней дух. — Моя жизнь не была светлой, а мои поступки честными, но я никогда не обижал таких маленьких птичек, как ты. Ты ничего не сможешь изменить.

— Зачем?.. Зачем вы здесь? — захлёбываясь слезами, проговорила Аня. Слава Богу она встала за колонну, и на неё никто не обращал внимания.

— Мне скучно, — пожал плечами призрак. — А тут у меня был должок. Я получил его, но уходить не хочу, ведь сейчас здесь будет еще веселее!

Мужчина криво усмехнулся и кивнул в сторону двери.

— Епископ уже здесь, — пояснил он. — И сейчас начнется самое интересное.

Аня шмыгнула носом и непонимающе посмотрела на призрака.

— Все вскроется рано или поздно, но епископ положит этому начало. Ты попадешь в эпицентр бури, все будет вертеться вокруг тебя. Это будет страшно, но выбора нет. Тебе придется через это пройти, но, возможно, все здесь поймут что-то в конце.

И вновь Анна не могла сдвинуться с места. Слова духа въелись ей под кожу и будто парализовали её.

— Страшно, птичка, не спорю, но что ты хочешь от места, где даже святые проливают кровь?

Призрак повел головой и исчез. Аня посмотрела туда, куда он указал. На месте трещины у сердца Святой Бригитты зияла сквозная рана, из которой лилась кровь.

Прислуга

Штольман нашел Аню снова неотрывно смотрящей на статую. Да что же это такое? Снова плакала. И совсем бледная.

— Посмотри! — встрепенулась Анна, заметив Якова.

Она указала на статую, но Святая Бригитта вновь представляла собой крашеное дерево и ничего больше. Как же так? Неужели никто больше этого не видел? Неужели ей все померещилось? Штольман прижал Аню к себе, с ужасом чувствуя, что она снова дрожит. Всё! Хватит! Срочно нужно покинуть это место! Он сам потом съездит, куда ему нужно. Яков достал платок, вытер мокрые Анины щёки, поправил её шляпку и потянул к выходу. Подальше от плачущих статуй, сожженных священников и недоброжелательных матрон! Его беспокоило, что она ничего не говорила и не отрывала взгляда от Святой Бригитты. Всё: на улицу, а потом домой! Дойдя до дверей, Яков притормозил. В церковь громогласно и весьма энергично вошел епископ, которого сопровождали несколько полицейских.

— Это полнейшее безобразие! — завершил епископ ранее начатую тираду так, что эхо отразилось от сводов церкви и достигло ушей всех присутствующих. Далее последовала новая порция, в которой было многое: неприкосновенность церкви, греховность прихожан, власть дьявола, посягнувшего на великой благости человека, который много лет провел в Африке и проповедовал Слово Божие, а после пас свою паству в этом приходе, а также пятно, которое легло на церковь, до которой снизошла сама Святая Бригитта. Штольман не стал дослушивать: дождался, пока процессия повернет к ризнице, и вывел наконец Аню наружу. Она выглядела, как маленькая синичка, в своем желтом платье. Она всегда вызывала у него желание защитить её, но очень редко Анне действительно это требовалось. Сейчас был один из таких случаев. Жаль, что они не дома. Здесь максимум, что он может сделать — греть её ладошку в своей руке. Что же опять ей явилось? В том, что причиной Аниного состояния были дела потусторонние, он не сомневался.

— Я всё тебе расскажу, — сказала Аня, пожав руку Якова. Она прямо чувствовала, как от Штольмана исходят волны напряжения, раздражения и беспокойства. Ей стало легче. Все эти эмоции будто закрыли её от того, что произошло раньше. Броня вокруг неё, если хотите. Вся его злость направлена не на неё, а на тех, кто причинил ей боль. Её он любил. Это она чувствовала тоже. — Только не здесь.

Яков кивнул. Да, здесь он и сам не хотел оставаться. Они дошли до задних ворот, откуда до кафе через проулок было рукой подать. Выйдя за ворота, они столкнулись с двумя рыдающими навзрыд девушками, которые обнимали друг друга и плакали от души.

— Наш дорогой кюре-е-е-е! — тянула одна.

— Да-а-а-а! — вторила другая.

Штольман изумленно поднял брови. Незнакомки были похожи как две капли воды: пышнотелы, светловолосы и голубоглазы. Они даже слезы утирали одинаковыми движениями.

— Что же нам теперь делать? — прорыдала одна и с горя обняла вторую.

— Кюре теперь нет! — еще крепче обняла подругу девушка. Обе зашли на новую волну плача.

— Ты, кажется, искал того, кто искренне переживал бы за покойного, — проговорила Аня, которая удивленно рассматривала колоритную парочку. — Вот, пожалуйста! Мы их нашли.

— Да, — хмыкнул Яков. — Их горе неподдельно!

Аня попыталась утешить девушек, и спустя пять минут причитаний и увещеваний им со Штольманом удалось добиться внятного ответа. Перед ними стояли Жаннин и Роза, кухарка и уборщица, которые обеспечивали скромный быт в доме священника. Яков, услышав, кем трудились девушки, только и смог, что поднять брови. Уборщица и повариха при церкви представлялись ему несколько иными. Такой вызывающе цветущей и откровенно полнокровной деревенской красы он не ожидал. Следующая фраза девушек и вовсе заставила изумление Штольмана достигнуть неведомых высот.

— Нам теперь идти некуда, — сказала Жаннин.

— Из домика нас точно выгонят! — добавила Роза. — Новый священник вряд ли будет так добр.

— Подождите, — замахала руками Аня. — Вы что же, и живете здесь? Прямо на территории церкви?

— Да, — кивнула горничная. — Мы ведь нездешние. Вот господин кюре и велел нам жить здесь. В пристройке к кладовым.

— Так гораздо удобнее. До дома быстро добежать можно, если мы понадобились бы господину кюре. А мы часто были ему нужны.

Аня растерянно посмотрела на Штольмана. Кажется, святость покойного Сен-Желе все же можно поставить под сомнение. Или она слишком дурно о нем думала?

В кафе

— Поразительно! — снова произнесла Аня, покачав головой. Штольман всё-таки довел её до кафе у пруда, усадил на плетеный стул и сделал поистине огромный заказ, что с ним случалось крайне редко. Но, глядя на Аню, он понимал, что без её любимого сладкого сегодня не обойтись. — Я… не знаю, как к этому отнестись! Я перестала что-либо понимать. Такого интенсивного расследования у нас никогда не было!

— Чтобы и святые, и дьявол, и духи, и церковники разом? — подлил в Анин стакан лимонада Яков. — Да, вспоминается только Кудияр, если подумать!

— Но меня тогда никто не обвинял в том, что я виновна во всем! — воскликнула Аня и расстроенно откинулась на спинку стула. — Даже кюре был убит по моей вине, так мне сказали!

Штольман нахмурился. Он уже выслушал эмоциональный и сбивчивый рассказ Анны, пока они шли сюда, и ничего из того, что он услышал, ему не понравилось. Он сделал единственный кажущийся ему правильным вывод: с Ани он глаз не спустит! И всем, кто захочет себе её чистоту, придется окунуться в чернила его души. Себя к добрым и светлым он не причислял.

— А девушки! — продолжила Аня, в волнении отламывая куски пирожного, но не поднося их ко рту. — Я просто поражена, если быть честной. Неужели никто из церковного совета не обратил на это внимания? Пусть прихожане не видят, что происходит на личной территории священника, но совет там бывает постоянно. И члены совета попустительски относятся к тому, что человек, который должен направлять тех, кто приходит в церковь, к добрым поступкам, так делает. Возможно, у католиков к этому иное отношение, но мне казалось, что их запреты еще сильнее, ведь у них кюре даже жениться не могут! Как же самые уважаемые люди прихода, которые распоряжаются финансами церкви и влияют на жизнь жителей округи, никак не отреагировали на эту ситуацию?

— Они не знали! — проговорил Яков и прикончил кофе одним глотком. Аня порозовела и стала чувствовать себя лучше. Он немного успокоился. Штольман не любил, когда она выглядела болезненно. Это напоминало ему о Полине и Крутине и о том, как Аня провела в больнице больше недели.

— Не знали? — удивилась Анна. — Как ты это понял?

— Когда я искал инспектора, — сказал Яков, улыбнувшись. Желание поражать и впечатлять снова разгорелось внутри. Как иначе, если Аня смотрит на него глазами, полными любопытством, — то услышал, как мадам Леру весьма и весьма раздраженно высказывала господину Ратте, что теперь совершенно непонятно, как быть с тем, что им нужно. Где это искать, нет ни малейшего понятия. Кюре никого внутрь не пускал. Так что вчера утром весь совет в полном составе был за оградой церковного подворья в первый раз. Вот и весь ответ на твой вопрос!

— А как же мадам Ортене ругала работу Жаннин и Розы, если внутрь никого не пускали? — озадаченно спросила Анна.

— На эту часть я ответить не могу! — покачал головой Яков. — Как и на то, почему не пошли слухи. Ты же знаешь, новость о том, что священник поселил у себя дома двух молодых девиц, разошлась бы по округе, как горячие пирожки. А все от мала до велика твердили нам о святости покойного кюре.

Аня допила лимонад и пожала плечами. Это им еще предстояло выяснить. Буквально тут же, будто по велению небес, до них донеслись слова весьма мрачного господина, который коротал свое время за стаканом пива со своим приятелем за соседним столом.

— Мари рыдает все утро, а я так скажу: кюре прибили к счастью, — произнес он со злостью.

— Да Бог с тобой, Матье! — испуганно ответил второй мужчина. — Разве можно так говорить?

— Можно, можно! — напористо воскликнул говоривший. — Сам ведь знаешь, как он все у нас устроил! За крещения такие деньги драл, что сказать страшно. С умирающих дань собирал, иначе не делал положенное перед смертью. И мою Мари запугал так, что она материнское кольцо продала и в откупную за дочь нашу, в прошлом году умершую, отнесла. И всё, всё ему сходило с рук! Ведь чудеса тут! Святая Бригитта с небес спускается! Ради такого можно на простых людей глаза закрыть!

Новая загадка

Штольман решил, что до дома они дойдут пешком. Погода стояла замечательная, дорога, хоть и была долгой, но утопала в зелени, а им с Аней явно был необходим свежий воздух. До сих пор в горле стоял мерзкий привкус пепла, и повсюду мерещился запах горелой плоти. Яков поднёс Анину ладошку к лицу. Лимонная вербена. Никакого намека на гниль или смерть. Странно всё, очень странно. Если отмести все возможности с воздействием на их психику или сознание (а он еще до конца их не отбросил), то оставался единственный вариант, который мог объяснить все, что они увидели сегодня в церкви. Все внутри него восставало против подобного объяснения, потому что это была та область, на которую он не мог повлиять, в которой ничего не понимал и которой, откровенно говоря, побаивался. И если к явлениям людей с того света он уже привык даже, то святые, снисходящие с небес, были совершенно неизведанным полем, ступать на которое было страшно, а уж уверовать в это тем более. Штольман решил, что пока не пересечет эту границу ни на миллиметр. Не сейчас. Он не готов к этому. Кроме того Яков усмотрел явные признаки того, что по крайней мере ранее со статуей проводили манипуляции, которые могли произвести на религиозного зрителя ошеломляющее впечатление. И если бы он сам не видел слёз, которые бесследно исчезли с лица Святой Бригитты, он продолжил бы верить, что это без сомнения мистификация.

— Ты ведь хотел зайти к той женщине, которая исцелилась от прикосновения к статуе! — проговорила Аня, покрепче обнимая Якова за локоть. Откровенно говоря ей не хотелось сейчас погружаться в расследование. Внутри было странное ощущение. Ей всё еще было страшно, но с двух сторон её защищало тепло. Причем почему-то одинаковое. Будто Штольман не фигурально, а натурально поселился у неё в сердце и оберегал её еще изнутри. — Пойдем сейчас?

— Нет, — покачал головой Штольман. — Хочу пройтись с тобой до дома. Это подождёт.

— Хорошо, — улыбнулась Аня. — К тому же я уверена, что ты уже договорился с комиссаром по поводу того, что вечером ты зайдешь в участок и почитаешь материалы дела.

— Так и есть, — хмыкнул Яков. — Вы уже хорошо изучили мои повадки, Анна Викторовна!

— Разумеется, Яков Платонович, — в тон ему ответила Анна. — Как же иначе, если мы живем под одной крышей?

Штольман почувствовал, что на лице у него сама собой возникает, ширится и, кажется, сияет улыбка. Да, они наконец-то живут под одной крышей и все у них хорошо. Вот так-то! Аня вдруг вскрикнула и остановилась.

— Яша! — взволнованно указала она вперед. — Вон тот человек, который сегодня наблюдал за церковью. Я тебе говорила! И он теперь не один.

Яков посмотрел туда, куда указала Аня, и тут же нахмурился. Только этого еще не хватало!

— Поль будет совсем этому не рад! — вздохнул он.

— При чем здесь Поль? — удивилась Анна.

— Он только-только заключил мирный договор с предыдущей волной, и вот на тебе! Что вообще они забыли в нашем районе?

— Да кто они такие? — с любопытством спросила Аня. Чтобы Поль Мартен, помощник префекта Парижа, заключал с кем-то договор? Удивительно!

Штольман снова вздохнул и принялся рассказывать. Трое мужчин неподалеку были представителями апашей. Пару лет назад в Париже гремело шоу Буффало Билла. Простые парни с криминальных улиц столицы так им впечатлились, что решили полностью сменить костюм и повадки. Называться они стали «апаши», то есть «апачи» на французский манер. Для них мода припасла жеваные колышущиеся на ветру рубахи с широким открытым воротом и яркие шарфы-повязки на горло. Кроме того, настоящему апашу, стремящемуся быть модным, просто необходима была крутая кепка и начищенные до зеркального блеска остроносые штиблеты. Почему-то считалось, что именно так выглядели настоящие американские индейцы. В какой-то момент они начали видеть себя эдакими городскими партизанами и гордыми первобытными воинами, которые борются с этим проклятым миром буржуа и поборниками пресной законопослушной жизни.

Они начали делать себе татуировки на лицах, нападать на полицейских и грабить прохожих средь бела дня. С каждым днем их становится все больше, их культура развивается. Они даже выдумали свой собственный язык, который был совершенно непонятен посторонним, переименовали собственные районы по образу Дикого Запада и начали придумывать друг другу клички на индейский манер. Их нынче гораздо больше, чем полицейских, поэтому префект готов на луну выть. Ситуация вышла из-под контроля, поэтому Поль исхитрился заключить что-то вроде пакта о ненападении, и теперь пытался нарастить собственные резервы, подумывал даже о привлечении армии. На юге, где находился особняк, в котором жили Яков и Аня, апашей пока было мало. Они предпочитали центр и север. Там было сытнее.

— И вот теперь они здесь! — закончил Яков. — Пришли посмотреть на церковь, в которой убили кюре Сен-Желе. Теперь нам и это предстоит понять! Будто до этого тайн было мало

Гости

— Яша? — спросила Аня откуда-то снизу.

— Ммммм? — ответил Штольман, прижимая её покрепче и чувствуя, как её волосы щекочут его подбородок. Ощущения стали ему уже знакомы и от этого особенно желанны. Его натуре не было свойственно подолгу задерживаться на одном месте, если это не было связано с изучением материалов по работе. Просто сидеть на диване и держать в объятиях Аню стало одним из его удовольствий. То ли годы брали своё, то ли и в самом деле раньше многое от него ускользало. А может, он наконец был в том самом месте, где и должен был быть, и всё пришло в равновесие. Теперь он мог сколько угодно размышлять о том, что происходит в церкви Святой Бригитты, чувствуя, как Аня гладит его запястье.

— Поль во сколько придет? — Анна чувствовала, что под боком Штольмана начинает засыпать под его дыхание, запах Кельнской воды и мерные поглаживания по спине.

— Через полчаса, — ответил Яков, открывая глаза. Он уже составил список всего того, что он хочет узнать у друга и еще больший список того, что ему нужно сделать в полицейском участке.

— Хорошо, — довольно засопела Аня и завозилась, устраиваясь поудобнее.

Штольман с удивлением поднял брови и посмотрел на неё. Выглядела она совершенно удовлетворенной жизнью.

— Хорошо? — переспросил Яков.

— Хорошо, — улыбнувшись, ответила Анна.

Брови взлетели еще выше.

— А как же «что же вы сидите, Яков Платонович? Поднимайтесь скорее!»? Неужто ты не уговариваешь меня немедленно ехать в участок, на кладбище, не знаю, в Парижские катакомбы?

— Нет, — решительно отмела подобные предложения Анна и покрепче взялась за локоть Якова. — Это все меня не слишком интересует. Надо сказать, если бы раньше я знала, что ты такой приятный на ощупь, я бы не стала бегать по склепам и конюшням, где меня могли в любой момент запереть или поджечь, а проводила бы все дни и вечера именно вот так!

Если бы прямо сейчас выяснилось, что он, Штольман — наследник османского престола, он был бы поражен меньше. Что? Что это за признания такие? Это что значит, он еще больший дурак, чем думал до этого? То есть полтора года он мог?.. То есть, конечно, не мог, но… Вот на самом деле все дни и вечера?

— Ты ёрзаешь, — недовольно проговорила Анна и открыла глаза. Увидев выражение его лица, она невольно улыбнулась. — Ну не говори, что это для тебя такая неожиданность!

— Откровенно говоря, да! — только и смог проговорить Яков.

— Не может быть! — Аня села прямо, улыбаясь во весь рот. — Прославленный сыщик Штольман не сумел вычислить по уши влюбленную девушку в двух шагах от себя. Нет, Яков Платонович, все же в делах сердечных вы ничего не смыслите!

Их увлекательную беседу прервала Мари, которая пришла сказать, что пришел господин Мартен. Штольман, подняв бровь и горячо сожалея о том, что им приходится расставаться, поднялся с дивана, не забыв пожать Анину ладошку, что заставило Мари покраснеть и отвести глаза.

— Ты спустишься поприветствовать Поля? — спросил Яков.

— Да, сейчас приведу себя в порядок и спущусь, — улыбнулась Аня, которой тоже хотелось, чтобы Яков вернулся на диван рядом с ней. Помощник префекта пришел раньше, чем ей хотелось бы.

Дверь захлопнулась. Аня подошла к зеркалу и взяла в руки щетку. Прическа требовала немедленного вмешательства. Так спускаться к гостям было нельзя. Она достала шпильки из пучка и несколько раз провела по кудрям щёткой. Сзади засквозило, потянуло холодом, и Анна поняла, что следует ждать визита с того света. Так и есть. В зеркале она увидела худенькую совсем молоденькую девушку.

— Не сердись на моего брата! — проговорила она. — Он не со зла. Он просто не любит таких, как ты!

Одержимость

— Кто ваш брат? — спросила Аня. От девушки не исходило негативной энергии, даже холода почти не ощущалось, поэтому Анне не было плохо и она смогла хорошо её рассмотреть. Тоненькая, юная, совсем невесомая, в старомодном платье с пышными рукавами. Волосы с рыжиной, длинноватый нос и ямочка на подбородке. Дух наклонил голову и улыбнулся. От глаз разбежались морщинки, и Аня вдруг поняла, кого незнакомка ей напоминает. — Покойный кюре?!

— Да, — кивнула девушка. — Это Аксель.

— Постойте! — повернулась к призраку Анна. — Почему Аксель? Его ведь звали Клод!

Она точно помнила это, потому что слышала, как комиссар зачитывал документы священника.

— В нашей семье всех детей назвали именами, начинающимися на «а», — покачало головой привидение. — Как маму. Нас было пятеро. Аксель был самым старшим. Он плохо воспринял то, что случилось с нашей семьей.

— Что произошло? — с сочувствием спросила Аня. Лицо о девушки было очень грустным.

— Нас было пятеро, — пояснила девушка. — Аксель, Альбер, Анриэт, Алин и я, Ада. У нас была очень религиозная семья. Месса в воскресенье, помощь в церкви, вся жизнь построена по библейским догматам. Это было хорошее время. А потом умерла мама.

Даже сейчас, когда к жизни на земле Ада не имела никакого отношения, в её голосе Аня услышала бесконечную печаль и неутихающую скорбь.

— Холера, — проговорил призрак. — Тогда половину нашей деревни выкосило. А у нас забрали только маму. Отец и мы, дети, остались живы, как ни странно. Отец… тяжело переживал мамину смерть. Именно тогда в нашей деревне появилась такая, как ты!

— Та, кто видит мертвых? — догадалась Аня.

— Нет, та, кто делала вид, что видит мертвых, — еще более печально улыбнулась Ада. — Ты — редкость, поэтому мне жаль, что Аксель так поступил с тобой. Но и ты пойми его! Он не злой, просто жизнь заставила его стать таким.

Аня ничего на это не ответила. Что толку поучать мертвых? Если уж смерть не научила тебя, что даже в сложных обстоятельствах можно делать тяжёлый, но верный выбор, то что может сделать она сама? Кроме того девушка пришла к ней из любви к брату, хотела защитить его. Любовь — материя тонкая. И кто она такая, чтобы судить о ней?

— Так что же случилось? — повторила свой недавний вопрос Анна.

— К нам пришла женщина, которая сказала, что умеет говорить с мертвыми, — ответила девушка. — И стала убеждать отца, что наша мать велела передать ему послание. Сначала отец не поверил, но она знала столько деталей, что поневоле мы стали задумываться о том, что она говорит правду.

Аня приблизительно понимала, что было дальше. История с Доницетти многому её научила. Её наивная восторженность сменилась пониманием того, что далеко не все люди на свете живут понятиями чести, чего, если уж быть откровенной, ей давно следовало достичь. Анна иногда думала, что избежала многих проблем в жизни за прошедшие шесть лет только потому, что она была заморожена до основания и её ничего не трогало и не волновало, иначе не избежать бы ей беды. Тем не менее, как выяснилось, её по-детски яркое восприятие действительности и ожидание чуда никуда не делись, а просто спали под толщей льда, вот поэтому Доницетти так впечатлил её в своё время. Человеком он, однако, оказался, отвратительным, поэтому сейчас было нетрудно предположить, что могла хотеть дама, приехавшая в место, где полдеревни умерло от холеры.

— Она не только с нами играла, — продолжила Ада, подтверждая слова Анны. — Многие тогда поддались её чарам. Отец на миг стал одержимым и не слушал никого из нас. Мы потеряли всё, совершенно всё. А когда пелена спала, было уже поздно. Не было ни дома, ни сбережений, ни какой-либо возможности встать на ноги.

— Что обещала та женщина? — спросила Аня, когда Ада замолчала.

— Вернуть маму, — печально улыбнулась девушка.

Анна не стала говорить о том, что это невозможно, что глупо верить в подобное, что взрослому мужчине с пятью детьми стоило быть разумней. Она кое-что понимала в той одержимости, которая обуяла отца покойного кюре. Она шесть лет назад отдала бы дом, землю, деньги и вообще что угодно, если бы ей сказали, что этим она вернет Штольмана. Одержимость потому так и называется, что держит человека в своих тисках до тех пор, пока этот человек не рассыплется на миллион осколков, либо пока тиски не ослабнут. Поэтому она просто промолчала.

Не тот, кто все думали

— Никого не осталось, — пояснила Ада. — Только Аксель. Вы не представляете себе, на какое дно опускается мужчина, который перестает быть просто человеком, а становится должником. У него нет ничего, даже самого себя. Никогда больше, до самого последнего своего дня на этой земле, он не принадлежит сам себе. Он сумма, ходячий счет, который с каждым днем должен уменьшаться. Парадокс в том, что находясь в приюте для должников, у человека нет никакой возможности свой долг вернуть. Он и его дети никогда не выберутся на волю. Это тюрьма. Но тюрьма не для преступников, хотя там разные люди нам встречались. Это казематы для дураков, которые не сумели вести взрослую жизнь и оказались без гроша в кармане.

— Что с вами произошло? — отчаянно жалея несчастную девушку, стоящую перед ней, спросила Аня. Господи! Попасть в долговой приют самому и обречь на это своих детей! Ужасно!

— Мы продержались там год, — печально улыбнулась девушка. — А потом в одну неделю умерли от эпидемии тифа. Все разом. Это несколько иронично, вы не думаете? Избежать смерти от холеры, а потом сгинуть от тифа.

— А Аксель? — Аня пыталась взять себя в руки. Заканчивался девятнадцатый век, а люди все еще живут в ужасающих условиях, буквально выживая на улицах. О каком гуманизме и просвещении, о коих пафосно вещали с трибун в её гимназии когда-то, может идти речь, если человек за долги помещался по сути за решетку и никогда больше не видел белого света? И не только сам расплачивался за собственную глупость, но и его дети вынуждены были платить за его грехи!

— Сбежал, — проговорила Ада, улыбнувшись наконец нормальной теплой улыбкой. — Как раз воспользовался эпидемией и смог сбежать. Его жизнь не была легкой, вы ведь понимаете! Но он поначалу пытался вести добропорядочную жизнь. У него не получилось. Не было у него больше никого, кто смог бы ему сказать, что есть в мире хоть какой-то намек на справедливость, что хорошие поступки ведут к доброй жизни. Всё было наоборот. Всё вокруг доказывало обратное.

Аня нахмурилась. Ей что-что не нравилось в словах девушки.

— Аксель дошел до самого дна, — покачало головой привидение. — И никогда, никогда больше с этого дна он не поднимется. До своего последнего дня. Он попытался сбежать от себя. Попытался сменить занятие, город и даже страну, но ничего не вышло. Он снова вернулся в Париж, к тому, с чего начал, предав память единственного человека, который пытался ему помочь в Африке.

Анна вдруг поняла. Вот что мучило её все это время.

— Постойте, Ада! — взмахнула она щёткой для волос, которую так и не не выпустила из руки. — Ваш брат, что же, не был священником?

Девушка опустила голову.

— Нет, не был, — проговорила она невнятно. — Клод Сен-Желе был единственным человеком, который пытался помочь Акселю. А мой брат… заигрался. Он слишком долго бросал вызов Богу, пытаясь доказать, что Его не существует. Я его не оправдываю, нет. Я здесь просто, чтобы ты поняла, почему он так поступил. Пусть хотя бы этот грех не отягчает его душу!

Ада еще раз печально улыбнулась и исчезла. Анна так и сидела, открыв рот, с зажатой в руке расческой. Покойный кюре не был священником. То есть и покойным кюре он не был. Нужно срочно рассказать обо всем Штольману! Анна подскочила с места, как в былые добрые времена, и Яков уже не удивлялся бы, как двадцать минут назад, куда делась её деятельная натура. У двери она обнаружила, что волосы она так и не убрала. Чертыхнувшись (сказывалось проживание со Штольманом под одной крышей) и тут же фыркнув на себя, Аня наскоро соорудила пучок, с силой воткнув в него несколько шпилек. Распахнув дверь, она бросилась в коридор, а потом на лестницу, где и столкнулась с несколько ошарашенным Яковом, который никак не мог предвидеть такого пыла от кажущейся еще недавно разморенной Ани. Огромные, сверкающие любопытством, задором и бесконечной жаждой приключений глаза оказались напротив его собственных, и Аня выпалила:

— Яша, тот человек, которого убили в церкви, никогда не был священником

Не его юрисдикция

— Не священник? — переспросил Штольман, чувствуя Анино дыхание. Она сверкнула глазами и, наклонившись вперед, поцеловала его в нос.

— Да, — кивнула Аня. — Его на самом деле зовут Аксель, и он совсем не священник.

— Я что-то подобное предполагал, — улыбнулся Яков. Не ситуации улыбнулся, а Аниному пламенному взгляду. Положение, откровенно говоря, было аховое.

— Что? Так ты уже все знаешь? — расстроилась Анна. — Вот всегда так! Я к тебе иду, чтобы тебе все рассказать, а ты уже все знаешь. Всё, и еще немного! Вот где справедливость?

Штольман против воли расхохотался. Всё, и еще немного! Ну что за женщина? Пришлось обнимать её за плечи и целовать уже по-настоящему.

— Ты слишком умный! — пожаловалась Аня, когда он её отпустил. — Это невозможно терпеть!

Яков был близок к тому, чтобы все бросить (Поля и пришедшего с ним Перре, грядущее ночное сидение в документах, новости от Ани, подтверждающие его догадки и вообще расследование целиком) и минут десять (пусть хоть так) не спускаться вниз. Нет, так не выйдет, ведь их все равно будут искать и никакого толка не выйдет. Только это его и останавливало.

— Пойдём вниз, — проговорил Яков, убирая руки с Аниных плеч. — Поль хочет послушать про того человека, которого ты видела. А еще нужно рассказать о том, кто приходил к тебе.

Аня вздохнула так, что Штольман понял, что мысли об оставшейся за их спиной спальне посещали не только его, и зашагала вниз по лестнице. Поль, как всегда лучезарный и весьма галантный, и Антуан, взволнованный и меряющий шагами гостиную, встретили её улыбками, которые впрочем почти сразу сменились хмурым выражением лиц, как только мужчины услышали, что покойный не был священником.

— Только что утихли еврейские погромы, только что удалось замять крайне неприятное дело в монастыре под Версалем, а тут новый скандал, — проговорил Мартен и устало опустился на диван. — Можно подумать, апашей и антиреспубликанцев, которые так и норовят развязать стрельбу, недостаточно! Когда же это уже кончится? Мне нужен хотя бы один спокойный год. Да что там год? Месяц! Тридцать дней покоя! Настоящая мечта!

— Погодите! — Антуан у окна был бледным, как привидение. — Погодите, погодите! Если человек, которого убили, не был настоящим кюре, то что же это? Мы с Элен не женаты перед лицом Господа? Получается, что мы живем во грехе?

Поль, который никогда не был религиозен, посмотрел на констебля с удивлением. Откровенно говоря, он даже не подумал сейчас об этом. Внутри шевельнулась глухая горечь. Он стал полицейским до мозга костей. Он не подумал о сотнях или даже тысячах людей, которые не упокоились согласно христианским традициям, не были обвенчаны, не получили крещения и духовной помощи. Он просто подумал о том, какие дополнительные проблемы городу это принесет. За годы службы Поль Мартен научился мастерски справляться с многочисленными неприятностями, могущими нарушить покой Парижа, но так же притупил в себе чувство жалости, которое в молодые годы просто разрывало его сердце при встрече с жертвами преступлений. Для работы это было прекрасно. Для его человечности — вряд ли.

— И все… люди за семь лет! — продолжал Антуан, которого настигла вся тяжесть сложившейся обстановки. Для него вера в Бога была основой жизни, мерилом справедливости, путь, которым он когда-то решил идти и сворачивать с которого не собирался. И Элен полагала так же. Для неё сложившееся положение станет трагедией. Это… крах. Они согрешили. Пусть и не зная того, но согрешили. А что станет с матушкой? Она так радовалась тому, что её сын женился! — Всё, что творилось в этой церкви, не имеет никакого отношения к таинствам! Семь лет! Это ведь катастрофа! Да отца нашей соседки отпевали в церкви Святой Бригитты. Что же теперь? Он не обрел покоя после смерти? Как быть со всеми этими людьми?

Штольман чувствовал себя примерно так же, как и Поль. Он видел, как Аня прижала руки ко рту, видел, как на её глазах выступили слёзы, как Перре качал головой, закусив губу, а на его лице появилось отчаяние. Сам Яков, который не так давно выел себе душу, размышляя о женитьбе, венчании и смысле брака, сейчас, конечно, не чувствовал того же, что Антуан, потому что дошел до некого хрупкого равновесия внутри себя ценой многих месяцев терзаний. Но он был старше, опытней и ему было гораздо меньше терять, чем его названному сыну. Нужно ведь было в первую очередь подумать о том, что теперь ждёт молодоженов. Нет, Штольман, так ты и останешься полицейской ищейкой до мозга костей. Права была Аня: дела сердечные — совсем не его юрисдикция

Смысл брака

— Всё-таки это чудовищная история, — проговорила Аня, теребя кисточки шали. Ей внезапно стало холодно, несмотря на жаркий день. Штольман, проводив Поля и Антуана, которого он пока не смог хоть как-нибудь утешить, принялся заново строить планы расследования. Нужно будет вечером вместе с Аней съездить к Перре. Поль, получив от Ани портрет посетившего её покойника, хмыкнул и отбыл в центральное управление. Помощник префекта попросил пока не поднимать шума. Ему нужно было посоветоваться с руководством светским и церковным, чтобы понять, как лучше поступить в данной ситуации, поэтому Перре пообещал ничего не говорить семье, особенно матери, в чьей способности держать язык за зубами он сомневался. Ему было очень тяжело. Пусть в мэрии имелась запись о том, что Элен жена ему, его гораздо больше волновало, как они выглядят перед лицом Господа. Радостное событие оказалось отравленным и вместо покоя и счастья внутри поселилась горечь. Антуан постарается не подать виду, что его что-то волнует, но Элен точно догадается, что что-то не так. Ох, как же ему быть? Обманывать свою любимую жену он не хотел, но и выхода другого он не видел. Нужно положиться на Божью волю, он рассудит. Сам он своей человеческой все равно ничего не решит.

— Да, — сел рядом с ней Штольман. — Даже если задуматься о Перре и Элен, то получается довольно гадкая история, а если подумать о том, что этот человек провел в церкви семь лет, то сколько людей пострадало, представить невозможно.

Аня прикусила губу и посмотрела на Якова. Она любила рассматривать его лицо. Когда он пропал, она нарисовала сотни его портретов, набросков, выхватывающих из её памяти ставшие родными черты, но ей все казалось, что что-то не так. Не хватало чего-то, чего-то важного, делающего портрет законченным, дышащим, живым. Возможно, не хватало самого Штольмана. Сейчас все её рисунки были полноценными, в них не было изъяна, потому что рисовала она их, глядя на человека, которого любила. Удивительно, как может измениться взгляд человека всего за полгода. Когда они приехали сюда, Анна часто замечала, что Яков смотрит на неё с сомнением, с затаенной болью и привычным ему самоедством. Решение жить без венчания — единственно возможное для них, если они не хотели разлучаться — далось ему нелегко. Он пытался сделать все, чтобы не дойти до подобного варианта. Пытался и потерпел неудачу.

Другого пути она не представляла. Хотя другие пути у них были, разумеется. Долг, общепринятые понятия чести, достоинства и приличий говорили им о том, что следовало закончить историю сразу по приезде Штольмана в Затонск. Он должен был ей все рассказать, а она — все выслушать и более никогда не выказывать ему своих чувств. Но это означало вырвать свое сердце из груди, перекрыть кислород, убить надежду и радость жизни. Никому они не вредили, решив жить вместе. Нина и Володя под присмотром, их Яков не оставит своим участием, родители Ани, пожалуй, еще и с облегчением вздохнут, потому что источник постоянных сплетен из города исчез и затончане поговорят, поговорят, да успокоятся. Виктор Иванович и Мария Тимофеевна увидели, что в доме дочери и Штольмана царят любовь и уважение, соседи их обожают, работа агентства складывается удачно и поощряется самим префектом, а Анна имеет возможность завершить образование и строить свою жизнь так, как считает правильным. Это позволило им уехать домой с ощущением покоя в сердце.

Штольман поначалу не мог себя простить, она видела это. Он, может, и не был слишком верующим, но понимал, что для Ани это важно. И для их детей это важно. И для его совести это важно. Зимой все было шатко и зыбко, эфемерно. Сейчас в глазах Якова она видела уверенность. Уверенность в том, что они выбрали правильно, что он никуда не уйдет и не даст ничему и никому разрушить то, что происходило между ними. Аня знала, что ради неё он может совершить невозможное, отдать жизнь, если понадобится. Он не говорил об этом, он каждый день это доказывал. Она сама была готова отдать всю себя ради того, чтобы он был счастлив. Это ли не истинный брак? Она не знала других мужчин, они не нужны ей были. В документах напротив имени Штольмана была указана Нина, как законная жена, но была ли она ей на самом деле? Что делает мужа и жену мужем и женой? Нерушимая связь сердец, душ и тел, любовь в истинном смысле этого слова, как основа жизни, умение ценить другого человека таким, каким его создал Бог, вот как ответила бы Анна на этот вопрос. Но чтобы эти слова звучали внутри неё, им с Яковом пришлось пройти долгий путь. Антуан и Элен лишь вступили на него и увидеть, что их брак сейчас не стал хуже, им было пока сложно.

— Всё в конце концов разрешится, я уверена, — сказала Аня и, наклонившись вперед, поцеловала Штольмана. Ей нужно было стать к нему еще ближе и избавиться от холода, который поселился внутри неё. А потом они снова возьмутся за дело.

Язык любви

— Нам нужно идти! — заметила Аня, но ладонь Штольмана из рук не выпустила. Тонкий пальчик обвел костяшки, скользнул по фалангам и коснулся каждого ногтя. Захотелось прижать его к себе и никуда и никогда вообще не отпускать, но они и так уже целый час провели наверху — пора было ехать к комиссару Эжени и выяснить, что полиции удалось узнать за день.

— Анна Викторовна, вы неисправимы, — вздохнул Яков, который хоть и понимал, что она права, но покидать постель и Аню рядом с ним категорически не хотел. — Вам бы только идти, бежать, лететь куда-нибудь!

Анна скосила взгляд, с удовольствием обозрела взъерошенного, слегка помятого и полностью расслабленного Штольмана и, прищурившись, продекламировала:

— Любовь, любовь — гласит преданье-

Союз души с душой родной-

Их съединенье, сочетанье,

И роковое их слиянье,

И… поединок роковой…

— Вот до чего дошло, — протянул Яков, поворачиваясь на бок и рассматривая порозовевшую Аню. — У нас, значит, то тишь да гладь и единенье, то поединок. Любопытно, очень любопытно.

— А разве не так? — усмехнулась Анна, тоже поворачиваясь к Штольману. — Наши поединки достойны того, чтобы быть увековеченными в какой-нибудь толстой книге. Но в споре, как известно, рождается истина. Сколько мы с вами, Яков Платонович, дел разрешили, покуда яростно сталкивались лоб в лоб и пытались друг к другу приноровиться!

— Немало, чего уж там, — широко улыбнулся Штольман, а потом убрал прядь с Аниного лба и, задумавшись на пару секунд, процитировал:

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Все, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир — и скорее наскучит.

— Вот оно как! — Аня села на постели. Волнистые волосы к великому сожалению Якова скрыли её целиком. Глаза у неё сверкали, так она была восхищена еще одним открывшимся ей секретом Якова. Он, оказывается, не чужд поэзии! Интересно, что там еще внутри, под застегнутыми под самый воротник сюртуком? Страшно любопытно это узнать! — Бестолковые, значит! Наскучит! Ну всё! Это, Яков Платонович, был низкий поступок с вашей стороны!

Аня взяла подушку и стукнула Якова по плечу. Тот ошарашенно уставился на неё и смотрел так целую секунду, а потом, когда новый удар пришелся ему прямо по лбу, перехватил инициативу и принялся защищаться. Внутри неожиданно образовался фонтанчик энергии и бурной радости. В последний раз бой подушками у него случился в школе, когда ему было лет тринадцать. Знатно их дортуару влетело в ту ночь. Они две недели драили всё крыло без перерыва.

Закончилось все ожидаемо: Аня оказалась прижатой к одеялу, а Штольман навис сверху. Анна хихикнула.

— Что? — спросил Яков, чувствуя себя не на сорок с лишним, а на семнадцать (не больше) лет.

— У тебя перья в волосах! — давясь от смеха, ответила Аня. — Поединок вышел знатный! Подушка проиграла.

Штольман попытался рассмотреть свою прическу, но ему это не удалось по причине того, что как только он менял положение тела, Аня начинала страшно извиваться, чтобы вывернуться из его рук и применить против него какой-нибудь запрещенный прием. Яков укоризненно посмотрел на неё, мгновенно отпрыгнул на середину комнаты, встал в позу греческого оратора (совершенно голый) и с выражением прочел, задрав бровь:

— Будь счастлива… Забудь о том, что было,

Не отравлю я счастья твоего,

Не вспомяну, как некогда любила,

Как некогда для сердца моего

Твое так безрассудно сердце жило.

Не вспомяну… что было, то прошло…

С этими словами Штольман гордо прошествовал в ванную комнату, жалея, что у него нету тоги (так было бы гораздо зрелищней, хотя Анна с этим бы не согласилась) и слыша, как Аня громко хохочет позади, упав навзничь на матрас.

В полиции

Визит в полицию оказался безрадостным. Штольман, который получил заряд бодрости и чувствовал себя мальчишкой, и Аня, которая излучала жизнелюбие после объятий любимого человека, обнаружили в участке взвинченного, бледного и успевшего за пару часов истерзать себя Антуана. Он съездил домой, но сбежал оттуда через полчаса, потому что не смог врать жене и матери, а терпеть их участливые вопросы был не в силах. Он ждал сигнала Поля Мартена, который как раз выяснял, что предпримет официальная власть. Сам он почитал ситуацию угнетающей. Не желая того, он сделал свою жену, верующую и относящуюся к браку с уважением, грешницей, да и сам он чувствовал какую-то странную муть, будто налипшую на него изнутри. Все стало неправильным. Даже если сейчас их вновь обвенчают по всем канонам, первое, самое трепетное и возвышенное ощущение смыто, раздавлено и запачкано случившимся. Как быть дальше, Перре не представлял.

Штольман, слушая комиссара и поглядывая на изведшегося Антуана, решил, что пусть это и не в его правилах, он должен вмешаться и поговорить с парнем, а то он Бог знает до чего дойдет и сам себе испоганит первые дни семейной жизни. Эжени же, размахивая руками и чуть ли плюясь от переполнявших его эмоций рассказывал, как сегодня завершилась работа в церкви. Когда Штольманы ушли, комиссару пришлось выслушать нудный, но весьма многозначительный рассказ епископа, который искренне надеялся, что дом Божий будет освобожден от присутствия полицейских в скором времени и он сможет провести здесь все необходимые обряды и начать подыскивать нового кандидата на должность кюре. Церковь Святой Бригитты не простая церковь. Куда людям податься, чтобы преклонить колени перед являющейся им святой, если не сюда? Нельзя отбирать у людей надежду. И всё в таком духе по кругу. Замолчал епископ только после того, как комиссар не выдержал и не заявил, что власть Бога на небесах он не отрицает, но преступников на земле ищут его полицейские, посему он останется в церкви столько, сколько будет нужно, пусть всю неделю кряду.

Как только церковный начальник успокоился и прекратил проповедовать, то сразу выяснилось несколько весьма любопытных фактов. Во-первых, полицейский эксперт доложил Эжени, что он обнаружил нечто странное — тело кюре, конечно, обгорело, но там, где кожа уцелела, можно было рассмотреть множество татуировок. Епископ выглядел озадаченным, но сказал, что Сен-Желе долгое время проповедовал в Африке, а в таких случаях многие священники делают рисунки на теле, чтобы заслужить доверие тех племен, к которым они попадают. Доктор, тем не менее, весьма в этом сомневался, потому как узоры на африканские никак не смахивали, тут скорее была видна рука господ из парижских подворотен, которые работали на преступные слои населения.

— Скажу я вам так, — раздраженно проговорил Этьен, с неудовольствием поглядывая на Аню, считая, что женщинам в его отделении делать нечего. Тем более таким красивым. Тем более занимающимся сыском. — Выяснится, что никакой это не кюре, вот я вам зуб даю! Видал я такие набивки, наши столичные фартовые их носят. Так что нечего им делать на коже благообразного священника-проповедника! И две этих красы деревенские! Вы ведь видели их! Да если бы я у себя дома таких завел, даже просто приходящими, меня бы жена со свету съела. А тут живут под боком у кюре, а он и в ус не дует, будто так и надо! Ох, выйдет скандал, выйдет!

Он утер потное лицо носовым платком и с сочувствием взглянул на Антуана. Он знал его дольше Поля, поэтому понимал, что тот должен чувствовать, предполагая, что венчание было ненастоящим. Сделать уже ничего было нельзя, поэтому оставалось только рыть носом землю и ждать приказа сверху. Сам комиссар решать такую проблему не имел права: слишком многих людей заденет.

— Я пойду позвоню, — проговорил Перре, не в силах выносить взгляд Эжени.

Комиссар кивнул, и Антуан вылетел из кабинета.

— Теперь про молитвенники, — проводил юношу взглядом Этьен. — Мы изучили страницы, которые были открыты, и получили консультацию епископа. Он вновь выглядел озадаченным, но виду постарался не подать. Он сказал, что кто-то пытался провести обряд очищения церкви от бесов и дьявольского влияния. Обряд древний, сейчас, как вы понимаете, мало использующийся, чай не Средневековье, поэтому мало кто с ним так досконально знаком, но проведено было все со знанием дела. И молитвенники не простые, им лет по триста.

Штольман поморщился. С каждым словом ему все больше и больше не нравилось это дело.

Много общего

— Я так же подумал, господин Штольман! — устало опустился на стул комиссар, отвечая на очередной вопрос Якова, и с удивлением воззрился на чашку кофе, которая оказалась перед ним. Покуда он разглагольствовал, Аня заметила, что Эжени явно не в хорошей форме, и решила, что нужно вмешаться. Она была близко знакома с неким упрямым господином, который мог весь день не есть и почти не пить, гоняясь за информацией или самим преступником. Если экстренно не влить в таких людей горячего чаю, они о нем и не вспомнят. Комиссар же, отвечая на вопросы Штольмана, выпустил Анну из вида и теперь был искренне поражен тем, что она принесла ему кофе, в две минуты очаровав всех констеблей в приемной. В его голове она была кем-то вроде одной из яростных суфражисток, учась на врача и работая в сыскном агентстве, поэтому заподозрить её в том, что она может вот так запросто проявить заботу, ему было сложно. Яков с трудом сохранил невозмутимый вид, глядя на лицо Этьена.

— Ммммм… Да. Спасибо, — растерянно произнес комиссар и с некоторой опаской взял в руки неизвестно откуда оказавшуюся в отделении тонкостенную чашку. — Я ведь то же самое подумал, когда про татуировки узнал. Но епископ показал мне все честь по чести. Документы подлинные, сомнений нет. Единственное, что кюре мне показался моложе, чем указано в метрике. По записям епископа ему сорок лет. Выглядел ведь он гораздо моложе.

— Возраст нынче ничего не значит, — проговорил Штольман, вспомнив о Полине и её метаморфозах. — Хотя я уверен, что человек, который сейчас лежит в прозекторской, вовсе не Клод Сен-Желе. Пусть документы у него и в полном порядке.

— Его на самом деле зовут Аксель, — пояснила Анна, улыбнувшись комиссару. Тот хотел уже взвиться на дыбы, не желая такого вмешательства с её стороны, но, встретившись с её взглядом, неожиданно ощутил внутри что-то странное, похожее на благодарность, чего раньше с ним не случалось. Нет, если задуматься, то все, что обычно говорили Яков и его жена, оказывалось правдой. Нужно использовать все, что идет в руки.

— Мы проверим, — вместо крика почти доброжелательно ответил комиссар, придя в ужас от своего тона. Штольман, которому тоже достался крепкий кофе, спрятал улыбку, отпивая глоток. Так быстро приручение полицейских Анной еще никогда не происходило. Фырчащий и рычащий Эжени мило разговаривал с его Аней, спрятав когти и посматривая на неё с удивлением. Зрелище воистину поразительное. Но пора было его спасать, иначе он сам впал бы в ступор от собственного поведения. Влияние Анны Викторовны имело подобный эффект.

— Господин Поль Мартен уже занимается этим вопросом, — сказал Штольман. Комиссар дико взглянул на него, забыв о том, что помощник префекта числился у Якова в друзьях. — Меня сейчас интересует совсем другое.

— Я дам вам доступ ко всем материалам дела, — махнул рукой Этьен и одним глотком допил кофе, который оказался очень вкусным.

— Я не об этом, — покачал головой Яков. — Хотя спасибо, конечно. Я хотел бы изучить вопрос обряда, который провели в церкви. Насколько он стар, насколько известен среди современных церковников. Хочу изучить историю церкви Святой Бригитты, хочу почитать о ней самой. Я, признаться, не слишком силен в богословии, но могу с уверенностью сказать, что смерть кюре, давайте так его пока называть, не простое зверство. Тут что-то большее.

— Я и сам мало что смыслю в церковной жизни, — согласился комиссар, все еще с ужасом, но уже каким-то размытым, чувствуя, что у него, оказывается, гораздо больше точек соприкосновения с надоедливым русским выскочкой, чем он думал. — Да, это хорошая мысль.

— А еще совершенно точно нужно заново допросить церковный совет, дьякона и его мать, — продолжил Штольман. — Вопросов накопилось очень много.

— Ну, тут пожалуйте в гости, так сказать, — хмыкнул Эжени. — Все они здесь. Все пятеро. Все кабинеты заняты. Мои ребята их допрашивают. Вы правы, господин Штольман. Вопросов хоть отбавляй.

Яков улыбнулся. Образ мысли и действия комиссара ему нравился.

Глава 33

Штольман и комиссар направились сначала к мадам Ортене, но в коридор влетел встревоженный Антуан, которому удалось связаться с Полем Мартеном. Он не мог сидеть на месте, не мог больше чувствовать на себе взгляды двух сержантов, которые слышали разговор с доктором. Он и сам уже не понимал, на самом ли деле на него смотрели или он это выдумал, но просто слушать разговоры он не мог, ему нужно было что-то делать. Все дела здесь были разобраны, поэтому Перре решил позвонить Полю в надежде, что что-то уже прояснилось. Так и вышло.

— Господин Штольман, господин помощник префекта просит ему перезвонить, — почти скороговоркой выговорил констебль. — У него есть новости о том человеке, портрет которого вы ему передали.

— Прекрасно! — щелкнул пальцами Яков и, извинившись перед вновь вышедшим из себя комиссаром, который только что узнал, что у русского выскочки есть неизвестные ему козыри в рукаве, отправился в кабинет, чтобы поговорить с другом.

Поль на той стороне провода звучал, как тибетская свирель: всеми оттенками эмоций одновременно. Видно, разговор с префектом и церковным руководством прошел не слишком гладко. Поэтому вначале разговора в голосе Мартена слышалось стальное дребезжание злости, потому как ему предстоял второй раунд. Пока решено было изучить степень трагедии, но рассчитывать на то, что все ограничится парой десятков человек, было нельзя. Слишком популярным местом стала церковь Святой Бригитты, слишком много людей выбирали её, чтобы приобщиться к чудесам. Предстояло найти самый деликатный выход из этой ситуации, но он пока даже не забрезжил на горизонте.

— Судя по записям, в церкви только за эту неделю обвенчали три пары молодоженов, включая нашего Перре, — теперь свирель запела пронзительно, слегка растягивая гласные, говоря о том, что помощник префекта в полной мере теперь осознал, что именно творится в душе его нового сотрудника, и жалеет его от всей души. — Что нынче делать, неизвестно. В кабинете министра идет такой бой, что я посчитал нужным выйти охладиться и заодно кое с кем поговорить. Вышло удачно.

Штольман внимательно выслушал друга. Поль связался с одним из комиссаров, который долгое время работал в тех районах, где кучковались апаши. Он узнал портрет, нарисованный Анной. Он знал этого человека, потому что потратил немало времени и сил, чтобы его изловить. Это был капитан Арзале или Меткий Глаз, согласно индейским традициям. Главарь одной из самых крупных группировок апашей, специализирующихся на грабежах. Наглый, не боящийся ничего и никого, устраивающий погромы буквально под носом у полиции. Долго его пытались поймать, но безуспешно.

— И что же? — спросил Яков.

— Полиции помогли, — пояснил Поль, в этот раз звуча глухо и медно — сказывались усталость и нервное напряжение. — Семь лет назад труп капитана Арзале нашли в подворотне у центрального рынка. Колотые раны в области почек.

— Не слишком ли часто встречаются в этом деле события семилетней данности? — задумчиво поинтересовался Штольман.

— Я подумал о том же, — хмыкнул помощник префекта. — Два моих филера среди апашей уже собирают информацию.

Яков положил трубку, попрощавшись с другом и думая о том, что ему срочно нужно задать несколько вопросов церковному совету и дьякону с его бабушкой. Ему нужно было сложить картинку до конца и подумать о том, что страшило его до ужаса. Он вышел в коридор, где обнаружил маявшегося под дверью Антуана. Разглядев его лицо, Штольман решил, что ему пора вмешаться. Личные советы не были его коньком, но после того, как юноша так сблизился с ним, он не мог просто промолчать. Кроме того, он полагал, что ему есть, что сказать.

— Антуан, послушай, — начал Яков, испытывая странный дискомфорт оттого, что говорил ему «ты». Привыкнуть к такому ему было сложно. — Ты сейчас столкнулся с тем, чего не ждал. Ты не мог даже предположить, что когда-либо окажешься в такой ситуации. Более того, по воле судьбы в эту ситуацию попал не только ты сам, но и женщина, которую ты любишь. Ты не виноват в том, что произошло, но выхода, как тебе кажется, нет. И ты стараешься сделать сразу две вещи: лихорадочно прокручиваешь в своей голове сотни вариантов того, что ты можешь предпринять и что ты мог сделать, чтобы подобного не произошло, и стараешься держаться подальше от своей жены, потому что тебе кажется, что она не должна ни о чем узнать, ведь ты сам сможешь все решить и исправить. Не делай этого.

— А что вы предлагаете? — серьезно спросил Антуан. Он был вначале ошарашен тем, что Штольман попал в точку и описывает все так, будто сам проживал это за него. Потом юноша услышал в голосе человека, которого безмерно уважал, что-то, что заставило его тщательнее присмотреться к Якову и слушать его молча.

— Верь своей жене, — просто ответил Штольман. Он сам наломал немало дров, прежде чем прийти к этой ошеломляющей в своей простоте истине. — Вы вместе когда-то решили идти по одной дороге. Не отказывай ей в возможности разделить с тобой этот путь. Женщины гораздо сильнее и храбрее, чем принято считать. Спроси свою Элен, что она по этому поводу думает. Ты, возможно, будешь удивлен. Кроме того, ты сам недавно клялся — и в печали, и в радости.

— Вы, верно, правы, — растерянно сказал Антуан. — Элен вовсе не слабая.

— Конечно, не слабая, — вдруг усмехнулся Яков. — Пока я разговаривал с господином Мартеном, я видел, как она с самым решительным видом направлялась сюда.

Антуан уставился на Штольмана так, будто в первый раз его видел, а потом, даже не попрощавшись, рванул с места в карьер. Яков хмыкнул еще раз, покачал головой и ушел на допрос, оставив молодежь разбираться с делами сердечными самостоятельно.

Разговоры

Анна с удивлением проводила взглядом Антуана, пролетевшего мимо нее к выходу, и посмотрела на Якова, который вышел в приемную.

— Пришла Элен, — пояснил он, отвечая на её невысказанный вопрос. — Пора им поговорить по-человечески. Хватит уже бегать друг от друга. Всё равно проблему придется решать, пусть уж сразу и вместе, а не после, когда будет слишком поздно.

Аня тут же догадалась, в каком ключе Штольман разговаривал с Антуаном. Это было хорошо. Заставить его по сути излить душу, пусть и так завуалированно, дорогого стоило. Это настоящий прогресс, если задуматься. Он потихоньку оттаивал. В её глазах, видно, было что-то такое, радостное и близкое, отчего Яков заговорил еще быстрее:

— Я посчитал нужным поговорить с ним. В таком возрасте легко наворотить дел, особенно под влиянием такого потрясения. Ему необходимо поговорить с женой.

Аня склонила голову к плечу, осмотрела его еще раз с ног до головы, едва не вогнав Штольмана в краску, широко улыбнулась и, шагнув вперед, поцеловала Якова в щеку.

— Это правильные мысли, Яша. Иди. Там уже комиссар тебя заждался. Мне кажется, он снова пришел в дурное расположение духа. Он сейчас тебя съест, а потом всех подозреваемых.

— Меня съест? — поразился Штольман. — Ну уж нет, этого мы ему не позволим.

Он прищурился, примерился тоже поцеловать Аню в ответ, но справа раздался шум шагов, и ему пришлось отказаться от своих намерений.

— Я буду в кабинете комиссара, — лучась довольством, сказала Анна. Она заметила его порыв и явное сожаление. — Он милостиво разрешил подождать вас там. Перед этим осмотрел стол, явно запоминая, что и где лежит, а потом покосился на сейф. Словом, меня он подозревает в самых страшных женских коварстве и изворотливости. Я практически новая Амелия Дайер. Или того хуже — Мэри Энн Коттон.

— Милейший человек! — пробормотал Штольман, оценивая тем не менее, Анину речь.

Нет, им явно следует выбирать иные темы для бесед на ночь, чем знаменитые женщины-убийцы, хотя Анну эти вопросы интересовали. Ум у неё пытливый, любознательный, все факты она запоминала с первого раза, и вот пожалуйста — выдает такие сравнения. Вряд ли еще какая-нибудь молодая женщина её лет могла похвастаться такими познаниями.

— Иди, — повторила Аня, не дав ему решить, к благу это или к худу. — Я буду в кабинете!

Штольман кивнул и направился на допрос, а Аня — во владения комиссара. В коридоре она остановилась и с интересом принялась наблюдать за размахивающим во все стороны руками Антуаном, который выписывал вокруг Элен круги и явно что-то пытался ей доказать. Его жена, однако, посматривала на него с удивлением, но была почти невозмутимой. Видно, она не так остро восприняла факт подложного венчания, как предполагал Перре.

— Вот и эти птенчики пострадали, — раздался уже знакомый Анне голос. Она повернула голову и обнаружила все того же верзилу в ярком шейном платке. — Но эти ничего, оправятся. У них здоровые корни. А есть те, чью лозу Аксель перерубил пополам. И ничем ему это не оправдать.

— Зачем он это сделал? — спросила Аня. Она совершенно перестала бояться этого духа. Он почему-то казался ей даже доброжелательным, хотя говорил ей временами страшные вещи.

— Ты его не поймешь, птичка, — хмыкнул призрак. — Ты не можешь себе представить, что происходит в голове человека, который потерял всё и увидел, что всё, чем он жил с самого детства, — ложь и зыбь. И мне его было не понять. Я другой. Я жизнь любил. А он ничего не любил, но очень злился. Злился на всех, кто был счастлив, кто умел ценить каждый день на этой земле, кто не считал нужным скрежетать зубами, а просто жил и дышал полной грудью.

— Вы его хорошо знали? — спросила Аня, посмотрев на мужчину.

— Да, — кивнул призрак. — Еще тогда, когда на корабле вместе ходили, я его приметил. Злой он был на весь божий свет. Потом здесь под крыло взял. Думал, что жизнь вольная его хоть чуть выправит. Да только хуже стало. То, что внутри искорежено, прямым не сделать.

— А?.. — хотела задать еще один вопрос Анна, но призрак улыбнулся и покачал головой.

— Слишком любопытная ты, птичка! Но кашу заварила больно интересную. До конца досмотрю!

С этими словами он исчез, а Аня закусила губу. Она хотела и не хотела одновременно понять, про какую кашу он говорит.

Прелесть

Аня не стала ждать, покуда Штольман и полицейские с дымящимися перьями в руках (позвонил Поль Мартен, на сей раз самому комиссару, и потребовал документы дела для доклада префекту и предложил усилить их команду полицейскими из центрального управления) доведут себя до истощения — а они только и делали, что глотали кофе чашку за чашкой и безостановочно курили — и взяла дело в свои руки. Она объединилась с Элен, которая отнеслась к происходящему с удивившим Антуана философским спокойствием и рассудила, что поменять они все равно ничего не в силах, что намерения их были чисты, посему вины за ними она не чувствует. Она сказала своему мужу одну фразу, которая заставила того крепко задуматься. Женщина спросила Антуана, неужто тот думает, что Бог настолько мелочен, чтобы как фарисей цепляться к внешнему, а не читать в сердцах. Они ведь никого не обманывали, не замышляли предательства, а то что случилось — не их грех. Они женаты, пусть обряд был проведен не настоящим кюре. Нужно дождаться, что решит церковное руководство, и сделать все по их указаниям, вот и всё.

Задумчивый Антуан три раза кряду поцеловал жену и ушел размышлять над тем, что она сказала, а Анна, которую к этому моменту уже покинул призрак, позвала Элен через окно и предложила организовать экстренную доставку еды в отделение. Она по опыту знала, что сейчас появится одна новая зацепка, потом другая, застопорится допрос, потребуется новый отчет, и работа может закончиться хорошо если часов в девять. В лучшем случае полицейские удовольствуются каким-нибудь бутербродом, если таковой будет в наличии, поэтому нужно брать все в свои руки. Элен подняла бровь, хмыкнула и принялась мотать премудрости жизни полицейской жены на ус. Анна передала женщине деньги, потому что знала, что Яков не одобрил бы её отлучение из кабинета, и новоявленная Перре направилась в ближайшее бистро, где работали быстроногие мальчишки, готовые исполнить поручение хозяина и доставить еду, куда угодно. Узнав, какой крупный заказ требуется выполнить, главный повар с удовольствием потер ладонью о ладонь и принялся наполнять кастрюли и горшки нежнейшим рагу, рисом, овощами, свежим хлебом и фруктами. День сулил неплохую выручку.

Аня же поспешила предупредить дежурного, что это именно она заказала еду для сотрудников отделения, а вовсе не неизвестный злоумышленник. Её в полиции уже хорошо знали, поэтому к тому моменту, когда Штольман и комиссар вышли в приемную, они обнаружили ликующих и от мала до велика почти влюбленных в Анну и Элен констеблей и сержантов, с нетерпением ожидающих возможности восполнить запасы энергии. Сегодня обедать им не довелось. Эжени, и без того обозленный на Якова за то, что тот не стал проводить допрос целиком, а задал каждому из подозреваемых по паре каких-то совершенно бредовых вопросов, которые, как ему казалось, вообще ничего не проясняли, немедленно вышел из себя и был готов открыть пасть и спалить всех кретинов в своем подчинении к чертовой матери. Аня, которая предвидела что-то подобное, оказалась рядом и сказала, что его поздний обед или ранний ужин, это уж он как пожелает назвать, ожидает его в его кабинете. Он столько трудился сегодня, может ведь он себе позволить десять минут перерыва.

Комиссар, который обнаружил огромные голубые глаза и нежную Анину улыбку в непосредственной от себя близости, моргнул, согласился, что нужно восполнить силы, и немедленно капитулировал в свой кабинет, оставив Штольмана прятать улыбку. Анины чары расползались по отделению, заполняли каждый неживой уголок и горячие сердца сотрудников, о которых заботились крайне редко, и прорастали благодарностью и привязанностью с каждым днем все сильней. Что Затонск, что Париж, все едино — против барышни Мироновой полиция была бессильна. Часть полицейских отправились в дальний кабинет, чтобы поесть, оставив в приемной двоих дежурных, которые глотали слюнки и ждали своей очереди. Яков сказал, что есть без Анны не будет, и вообще хотел кое-что с ней обсудить. У него есть парочка любопытных фактов для неё. Аня в долгу не осталась и также сказала, что ей тоже есть, о чем ему рассказать. Штольман хмыкнул и поднял бровь. Удивительная женщина. За полчаса, находясь в кабинете комиссара полиции, она способна организовать обед для всего отделения и к тому же узнать что-то новое. Какие еще сюрпризы его ожидают на их совместном пути?

— Подожди, пожалуйста, — попросил Яков, когда они свернули в коридор. — Я возьму у инспектора папку.

Он постучал в один из кабинетов, услышал ответ и вошел внутрь. Анна осталась снаружи и мило улыбалась крайне недовольным членам церковного совета, которых констебли провожали к выходу. Их тут продержали больше часа, и им это крайне не понравилось.

Дьякон шел последним. Увидев Анну, он широко заулыбался, приведя её в недоумение.

— Мадам Штольман, и вы здесь! — воскликнул он, смотря на неё чуть ли не с обожанием. Анна удивилась еще сильнее. Что тут вообще происходит? — Это просто прекрасно.

Если бы Аня не знала, что дьякон счастливо женат, она бы заподозрила, что он в неё влюбился, такая неприкрытая радость сверкала в его глазах.

— Благодарю, — растерянно проговорила Анна.

— Ваш муж упоминал, что желает узнать побольше о Святой Бригитте и нашей церкви! — продолжал лучиться счастьем мужчина. — Приходите завтра с утра в нашу библиотеку, я подберу несколько полезных книг.

Он поклонился Анне и почти в эйфории пошел дальше о коридору, оставив её в совершенном недоумении.

Предложение

— К вам гость, господин Штольман, — сказала Мари, когда Яков и Анна вошли в дом. — Я сказала, что вас нет, но он очень настаивал, и я проводила его в гостиную. Он уже полчаса вас ожидает.

Яков, который рассчитывал поужинать с Аней и засесть наконец за выстраивание временной прямой и нанизывание на неё всех известных на сегодняшний момент фактов, положил стопку папок на банкетку под вешалкой и повесил котелок на крючок, протянув горничной трость.

— Дородный господин с золотой печаткой и бородавкой на носу, — отрапортовала Мари, отвечая на его вопрос, и Штольман тут же узнал Эжена Ратте, главу приходского совета. Что ему тут нужно?

— Скажи ему, что мы будем через десять минут, — проговорил Яков, отметив, что девушка совершенно пообвыклась в особняке и перестала замирать, как статуя, всякий раз, как к ней обращаются напрямую. Глаз у неё меткий — вон как основные приметы гостя описала. Словом, Штольман был рад, что в доме у них всё благополучно и всем обитателям здесь хорошо.

Мари кивнула и нырнула в арку, чтобы предупредить гостя.

— Что ему нужно? — повторила мысли Якова Анна, когда они поднялись наверх, чтобы не оставлять материалы дела на всеобщем обозрении и сложить папки в кабинете.

— Сейчас узнаем, — заметил Штольман, жалея, что не может снять пиджак и галстук, которые надоели ему за день. — Вряд ли он столько ждал, чтобы просто засвидетельствовать свое почтение.

— Это точно, — согласилась Аня.

Они спустились вниз и обнаружили нервничающего господина Ратте в кресле у окна. Он подергивал ногой и барабанил пальцами по подлокотнику. Увидев Якова, мужчина с облегчением поднялся, а после помрачнел, увидев, что хозяин дома не один.

— Дело у меня деликатное, господин Штольман, — произнес Эжен, произнеся положенные приветствия. — Я бы хотел поговорить наедине.

— Моя жена — мой партнер и напарник, — ответил Яков. — У меня нет от нее секретов. Мы в любом случае обсудим все после нашего разговора, так что же тратить зря время?

— Ну что же, — протянул Ратте, поражаясь современным нравам, хотя сыщик был не намного младше его самого. Жена — соратник по работе, да еще такой работе! Куда катится мир? Скоро мужчинам придется сражаться за жалованье не только со своим полом, но еще и с женщинами! Отвратительно! — Тогда я начну, пожалуй.

Он посмотрел на Анну, не понимая, как такая ангельская внешность могла скрывать столь гнилое нутро. До такого мог додуматься только кто-то вроде покойного кюре. Нет, его голубые глаза не обманут! Он так просто на красивое личико не поддастся.

— Господин Штольман, — помолчав пару секунд, продолжил глава приходского совета, — насколько я понимаю по тем вопросам, которые вы задали мне, госпоже Леру и господину Крепо, вы уже понимаете, какие именно проблемы беспокоят наш приход.

— Пожалуй, да, — не стал противоречить Яков. — Общую картину я могу представить.

Мужчина не удержался от досадливого поджимания губ. Он не любил, когда кто-то оказывался прозорливей, чем он сам, поэтому Штольман, который в их приходе обитался всего второй день, но уже делал подобные высказывания и задавал окружающим весьма неудобные вопросы, выводил его из себя своей невозмутимостью, почти издевательским доброжелательным выражением лица и нежеланием все сложные вопросы решить один на один с ним без вмешательства своей благообразной жены.

— Я навёл справки, — преодолел момент душевной слабости Ратте. — Отзывы о вашей работе весьма недурны несмотря на то, что вы в Париже не так давно.

Якову пришлось считать про себя, чтобы то самое благожелательное выражение лица, так задевшее Эжена, осталось таковым. Мало того, что председатель церковного совета, можно сказать, глаз не сводил с его Ани, причем взгляд его был далек от дружественного, так теперь еще он об их агентстве отзывался со снисходительностью и ноткой снобизма коренного парижанина! Ну и что его сюда привело, в конце-то концов?! Пусть говорит и выматывается!

— Видите ли, господин Штольман, — сказал Эжен Ратте. — Дело в том, что покойный господин кюре хранил некие вещи, которые принадлежат церкви, для своего личного пользования. Этому были свои причины. Однако после смерти среди его вещей этих предметов не обнаружили. Мы бы хотели нанять вас, чтобы эти вещи были возвращены церкви и служили на благо людям.

Искра

— Это совершенно невероятно! — покачала головой Анна, протягивая Штольману чашку. Яков любовно посмотрел на крепкий черный чай, от которого поднимался плотный ароматный дымок, и улыбнулся Ане. Она уже изучила его вкусы, поэтому чай был идеален. И даже ужин от мадам Агнес мерк перед терпким вкусом шоколадно-коричневого настоя. Анна покупала заварку в какой-то индийской лавочке, где хозяином был настоящий индус, старый и сморщенный от прожитых лет. Отыскала этого торговца она по обыкновению случайно, оказавшись в том районе по врачебной надобности, и немедленно полюбила товары в его магазине всей душой. «Они настоящие, — утверждала она. — Его дети их привозят из той страны, где родился их отец. Они знают, какими они должны быть. В них есть душа. В этих чаинках есть жизнь и история. Это гораздо лучше, чем то, что привозят в Париж те, кто силой забрал блага Индии». Яков усмехнулся. В этих словах, поступках, сердито поджатых губах и искреннем возмущении была вся Аня. Даже в мелочах она ратовала за справедливость.

— Только мощей Святой Бригитты и её креста недоставало для полной коллекции! — воскликнула Анна и села за стол напротив Штольмана. — Мало ведь было плачущей статуи и чудес!

— Ты ведь понимаешь, что здесь не только это? — спросил Яков. — Три члена приходского совета в шесть утра пробираются на личную территорию местного кюре, чтобы в темноте искать по сараям коробочку с фалангой святой? Без света и хоть каких-то ориентиров? Я мало в это верю, при всей игре в честность, которую предложил нам господин Ратте час назад. Допускаю, что мощи и крест действительно существуют и, возможно, по какой-то причине они были сокрыты покойным… ммм… кюре, что уж теперь менять его должность. Но никто не будет прилагать столько усилий ради этих вещей, если только он не истово верующий человек, либо этот крест, скажем, не стоит баснословных денег. Есть что-то еще.

— Так зачем же этот Ратте приходил сюда? — недоуменно спросила Анна. — Да еще пытался тебя нанять?

— Прощупывал почву, — пояснил Штольман, сожалея, что чай кончился. — Я задал ему и остальным членам совета такие вопросы, которые заставили их занервничать. Вот они и решили закинуть удочки и выяснить, что же я на самом деле знаю.

— Но тебя сейчас интересует совсем другое? — хитро спросила Аня, видя, что на самом донышке его глаз переливается угольком какая-то идея, совсем не та, которую они сейчас обсуждают. Та, которая на самом деле имеет значение.

— Конечно, — согласился Яков, с удовольствием откидываясь на спинку стула. Интересно, что она видела, когда смотрела на него? Подметила ведь, не просто подметила, а увидела. — Конечно, совершенно другое.

— Ну так рассказывай скорее! — подпрыгнула на стуле Аня. Натурально так подпрыгнула. Как маленькая девочка лет пяти. Штольман хмыкнул. Такой энтузиазм снова заставил его дракона поднять голову и довольно жмуриться. На мгновение в голове промелькнул образ павлина с распушенным хвостом, но он его тут же отверг. Дракон был куда благороднее.

— Меня куда больше интересует, как они узнали, — стараясь не слишком улыбаться, произнес Яков.

— Что узнали? — Аня подалась вперед и оказалась совсем рядом с ним. Честно говоря, она давно это запланировала — оказаться поближе, но сейчас её на самом деле подтолкнуло к нему любопытство. Да, да, любопытство, а вовсе не отсутствие галстука и распахнутый ворот рубашки.

— Как они узнали, что именно в ту ночь, когда убили кюре, можно без опасения прийти в его дом и искать то, что им нужно? Почему пришли все трое разом? Убили сами? Кто-то предупредил? Знают убийцу? Вот, что важно.

— Важно, — согласилась Аня, чувствуя, что изнутри, с каждой секундой загораются и разбегаются от груди к кончикам пальцев искры восхищения, сменяющиеся совсем другим чувством. Пламенным и всеобъемлющим.

Штольман, подняв брови, увидел, что Анна переставила его чашку подальше, встала, решительно шагнула вперед и наклонилась к нему.

— Подвинься! — недовольно сказала она, дёрнув его за рукав.

Яков отодвинулся от стола вместе со стулом. Аня удовлетворенно улыбнулась, села к нему на колени и поцеловала, стараясь не слишком торопиться. Искорки внутри превратились в угли и грозили спалить все вокруг, если дать им волю. Сейчас, впрочем, именно этого ей и хотелось.

Огонь

Стул уехал в сторону, ножки заскрипели по полу. «Удивительно крепкая конструкция, — мелькнуло в голове Штольмана. — Хорошо, что мы заменили здесь мебель!» Мысль проскользнула и исчезла, потому что Аня поцеловала его за ухом, вывернувшись в его руках, и прошептала:

— Пойдём быстрее!

Горячая волна ударила прямо в висок, разбежалась мурашками, подгоняемыми Аниным мятным дыханием, по всему телу и застучала в венах, почти до боли натягивая кожу. Яков сжал ладони, ощущая тонкий батист сорочки на Аниных ягодицах. Когда он успел стянуть с неё юбки? Вспоминались только поцелуи, завитки волос под подрагивающими пальцами, скрип стула, который не привык к такому обращению. Он прижал Аню сильнее, скользнув одной рукой вверх по позвоночнику, поцеловал её под подбородком.

Анна застонала, крепче сжала его бедра ногами и запрокинула голову. Счастье огненным пламенем струилось в венах, раздувая искры до пламени. Ей казалось, что все вокруг вдруг загорелось, заполыхало, засияло, так жарко ей стало. Каждый раз, когда Штольман её касался, внутри немедленно занимался огонь. Она думала, что он никогда не затухал, горел только для него, ослабевал, когда его не было рядом, и снова вспыхивал, как только он возвращался к ней. Сейчас же пламя вышло за пределы её тела и перекинулось на обои, распаляя все вокруг. По другому объяснить происходящее она объяснить не могла. Яков снова провел ладонями по её бедрам, прижался губами к колотящейся жилке в основании ключицы. Упоение, почти экстаз залили её всю. Она снова откинула голову и застонала, прикрыв глаза от почти невозможной неги. Хорошо, что Штольман не видел выражения её лица. Хрипловатый, царапающий по самому сердцу стон и без того зажег разноцветные круги перед его глазами.

Яков шагнул назад, с размаху врезавшись в стол, который жалобно заскрипел, проехав по полу. Он тоже не был рассчитан на такие нагрузки. Аня, найдя наконец опору, радостно вздохнула и запустила обе руки за ворот распахнутой рубашки Штольмана. Было неудобно, и она потянула накрахмаленный хлопок, желая чувствовать Якова целиком.

— Пойдём скорее! — прошептала она наконец, когда так ничего и не сумела сделать с рубашкой, потому что Штольман ей мешал, целуя, куда мог дотянуться. Яков поднялся и шагнул уже к выходу, но Аня недовольно замотала головой.

— Не туда! Далеко! — лаконично сказала она и укусила его за мочку.

Правильно! Диван, который, ей-богу, ночью их видел гораздо чаще, чем купленная когда-то с большими препятствиями кровать, был гораздо ближе. Пока они до спальни дойдут, слишком много времени пройдёт. Всё к чертям сгорит! Они рухнули на потертую кожу, отчего подушки слетели на пол. Аня радостно выдохнула, вытянув руки над головой и обхватывая ногами бёдра Штольмана. Чувствовать его во всю длину было замечательно. Брюки последовали за подушками, а на рубашку можно было не отвлекаться — она им не мешала. Пламя вспыхнуло моментально. Полированное дерево дивана загорелось, воспламеняя шелковые обои, шторы, потолок. Красные отблески слепили взгляд, жар не давал вздохнуть, кожа пылала, покрываясь испариной. Буйство огня, буйство страсти и буйство крови полыхали сегодня в маленьком особнячке на улице Ришард. Огонь, который наконец ничего не сдерживало, горел в полную силу!

Ночные раздумья

Штольман перевернул страницу и покачал головой. Нет, кое-что любопытное тут почерпнуть можно, но ему нужна была конкретика. Что там говорила Аня? Дьякон приглашал её в церковную библиотеку? Вот завтра утром они туда и наведаются. Еще на утро у них запланирован визит к той даме, что смогла исцелиться от статуи. Ане нужно было заехать к доктору Стивенсу, потому что тот обещал ей передать новый выпуск какого-то немецкого медицинского журнала, который тут было не достать просто так. Дел намечалось много. Яков взглянул на Анну. Она спала, свесив руку до самого пола и подоткнув под себя плед. Идти в кровать она наотрез отказалась. «Ты ведь тут до самого утра будешь все по полочкам раскладывать! — сказала она. — Никуда не пойду, буду с тобой! Буду тебе помогать!» Сказала и через пару минут уже спала. Штольман покачал головой, накрыл её пледом и сел работать. Нет, ей-богу, она была права: нужно было озаботиться скорее покупкой нормального дивана, чем кровати. Тут они ночуют чаще, чем в спальне.

Он зажег лампу на столе, выключил верхний свет, исправил безобразие, которое они учинили, закипятил себе чаю на спиртовке (никакого сравнения с тем, что готовит Аня) и сел выстраивать шкалу времени. Он задал вопросы, которые хотел, и теперь понимал чуть больше. Итак, нужно начать с вчерашнего вечера, с самой свадьбы. Кюре уходит проведать новорожденных близнецов и молодую мать. В церкви остаются дьякон, его бабушка, секретарь прихода Этьен Туржан, который поздно ночью уехал в Конте по делам. Его уже вызвали телеграммой, и он ехал обратно, но Яков предполагал, что он тут ни при чем. Всё произошло уже после его отъезда. Итак, судя по отчёту доктора кюре убили около четырех-пяти утра. Девочки в свою очередь слышали голоса членов церковного совета около шести с небольшим, а «дьявола» видели в шесть тридцать, где-то так. Что же это означает — Ратте, Крепо и Леру к этому моменту уже знали, что путь свободен? Наудачу бы они не пошли. И если кто-то, кого юные похитительницы роз охарактеризовали, как вестника ада, выбежал из церкви в это время, то что же происходило внутри два с лишним часа?

Штольман нашел протоколы допроса домашних церковного совета. Мадам Леру была одинока, но у нее была компаньонка, которая утверждала, что всю ночь они провели вместе, потому что у нее был приступ почечной колики. Заснула она только под утро. Как раз подходящее время для выхода из дома. Члены семьи двух других членов прихода и их слуги твердили то же самое — все были дома. Однако факты были иными — все члены совета подтвердили, что были утром на церковном подворье. Все трое говорили о том, что в саму церковь они не заходили и в этом были непреклонны. Любопытны в этом отношении показания горничных. Они оказались девицами весьма мозговитыми, на житейский манер, как сказал комиссар. Услышав, что во дворе кто-то есть, девушки не стали подавать виду, что они в доме, а затаились, готовые в любой момент скрыться в подвале. Так просил их покойный кюре. Кстати сказать, обе в один голос пели, что ничего такого в их отношении думать не стоит, отношения между ними были братские, вот и все. Просто кюре не хотел лишней огласки.

Яков хмыкнул. Надо же, какой положительный парень! Либо действительно привязанность к сестрам в его душе была настолько сильна, что он стал переносить свою тоску по семье на окружающих людей, что впрочем подтверждалось отношением к Агате и Сабине, либо девицы отчаянно врали, стараясь спасти своё положение, что тоже вполне имело место быть. Так вот, девушки почти час просидели в своеобразной засаде и слышали некоторые весьма полезные вещи, пусть их было и немного. Нет, не мощи Святой Бригитты искали члены церковного совета, вовсе не их. Там было что-то, касающееся самих Ратте, Крепо и Леру. «Где же он мог их спрятать? Если мы не найдем их, утром полиция несомненно их отыщет, и тогда все пропало! Чёрт дернул подписать тогда это!» У покойного не кюре явно было, что предъявить своим собратьям по вере. Или подельникам, смотря как на это посмотреть. Так отчего же Бог покинул это место, по версии мадам Леру? Не оттого ли, что она сама вместе с кюре сделала все, чтобы статуи в церкви плакали, а вместо облегчения души прихожане получали облегчение карманов? Хорошо, что комиссар оставил в церкви дежурных: если ночью кто-то вновь попытается что-то там найти, можно будет взять их с поличным. Если нет, то завтра полиция прочешет всю территорию заново.

Штольман прикрыл Аню пледом, потому что она заворочалась и стряхнула его на пол, и вновь сел за чтение. Ему следовало разобраться в хитросплетениях католической веры и древних обрядах.

Сны

Аня снова пошевелилась, отбрасывая плед в сторону. Штольман нахмурился. Она беспокойно спала, только если её что-то тревожило. Неужели опять снится что-то дурное? Нет, никакого покоя нет от этих духов! Хотя бы в ночное время можно не терзать её? Нет, нужен, нужен обряд, который не даст неупокоенным душам ходу в их дом! Вспомнив, как он не так давно скакал по комнате с пучком горелой травы, стремясь отвязать от Анны присосавшуюся к ней энергетическую пиявку, и как сама Аня над ним смеялась, Яков поморщился. Нет, до чего он дошел? Мало того, что безоговорочно принял тот факт, что потусторонний мир существует, что он гораздо ближе, чем принято считать, так теперь он еще ищет инструменты, как этот мир упорядочить и призвать к ответу за то, что кажется ему неправильным и чрезмерным! Кто бы мог подумать, что он когда-то ввяжется в подобное? Штольман еще раз хмыкнул, посмотрев на виновницу своих поистине овидиевых метаморфоз, и вернулся к чтению. Он хотел дочитать книгу до конца.

Яков был недалек от истины, когда полагал, что Анне снится плохой сон. То есть, в полной мере дурным его назвать было нельзя, но подспудно в смене картинок и сюжетов ощущалось что-то пронзительное, не дающее успокоиться, заставляющее вглядываться в темноту в надежде разглядеть, что же в ней кроется. Сначала ей приснился кюре, которому было от силы лет двадцать. Он был одет, как моряк. Рядом с ним обнаружился бравый капитан, лицо которого еще не украшала татуировка. Мужчина раскатисто смеялся, юноша — мрачно сматывал канат. «Мир таков, какой он есть, — говорил капитан. — Не стоит ждать от него великого блага. Но и винить его не стоит. Это просто мир. Он не станет таким, каким ты хочешь. Правда, птичка?» Он обратился к Ане, которой тут же вспомнилось собственное бессилие, злость, смирение, а потом дикую радость пополам с болью, связанные со Штольманом. Да, ты не можешь изменить мир. Ты можешь просто жить. Иначе никак. Тебе выпали такие карты, какие раздали в самом начале, и поменять их ты не можешь. Остается только играть, надеясь на лучшее.

Аксель же скривился и яростно дернул за узел каната. Картинка размылась, перетекла в другую. Анне стало безумно жарко, волосы разметал горячий пустынный ветер с примесью песка. Перед ней умирал человек, священник. Исхудалый, закопченный африканским солнцем и явно измученный болезнью. Аксель, повзрослевший и такой же загорелый, почти со слезами смотрел на мужчину на лежанке перед костром. Вокруг не было ни души на многие километры. Помощи было ждать неоткуда.

— Не иди назад, Аксель, — проговорил мужчина, над которым смерть уже занесла свою косу. — Назад пути нет. Бог не для того тебя привел сюда, чтобы ты шел обратно.

— Нет его, — покачал головой юноша, мгновенно озлобившись. — Если бы он был, то ничего бы не случилось с моей семьей. И с тобой ничего не случилось бы.

— Не возвращайся туда, — снова повторил умирающий. — Вернешься, не будет пути обратно.

Картинка снова поплыла, и Аня увидела Акселя, сжимающего в руках вещи уже умершего священника. Он плакал, но сквозь слезы на лице вновь проступала злоба. Юноша яростно утерся и, нагнувшись за киркой, проговорил сквозь зубы:

— Нет, назад я не вернусь. Этот путь не для меня. У меня другие планы.

Дальше все вокруг закрутилось, и отрывки чужой жизни замелькали перед Анной, но она не могла ухватить их смысла. Только понимала, что все перед ней было ложью, ложью, пропитанной страхом, злостью и болью. Изредка мелькали светлые моменты, но они были так редки и так незаметны, что общая чёрная бездна поглощала их почти моментально. Ане было не по себе. Ей казалось, что она тонет в пустоте, что тьма поглощает и её. Она захотела проснуться, но не могла этого сделать. Внезапно, будто по мановению волшебной палочки, Анна оказалась на свету. Нет, не так. На Свету. Он был настолько яркий, что глазам стало больно.

— Не слушай его, — произнес женский голос. — Это не твоя вина. Это ложь. Ложь и чернота в человеческом сердце. Всё извратилось. Добро стало казаться злом, а зло торжествующе выпячивает себя на каждом углу. Твоя вина лишь в том, что ты такая же, как я. И это еще причинит тебе вред!

Горячее утро

Аня проснулась со странным ощущением. Тревога, очищение после грязи, в которую она окунулась, и предчувствие беды, которое, впрочем, не выходило на первый план, разом охватили её, заставив вынырнуть из сна. Открыв глаза, Анна обнаружила, что она лежит в комнате на диване, а Штольман читает неподалеку книгу, облокотившись на стол одной рукой и положив ноги на стул. Он посмотрел на неё, и, встретившись с ним взглядом, она почувствовала, что все её страхи испарились.

— Я разговаривала со Святой Бригиттой, — сказала Аня Якову.

Тот поднял брови. Что ни час, то свежие новости. Начинали они с малозначительных привидений, и вот подумайте — нынче у них в гостях святые.

— То есть она говорила, а я слушала, — поправила саму себя Анна. — Она сказала, что я не виновата в том, что случилось, но я похожа на неё, а это сулит неприятности!

Штольман поднял бровь еще выше. Что простые духи, что святые — все едино! Хоть бы раз они сказали, что их ждут райские кущи и приятные прогулки по набережной. Нет же — неприятности, опасности и всё такое прочее. У него в этот раз даже внутри ничего не шевельнулось. Ну неприятности, ну сулит, подумаешь! Они со всем справятся!

— Кюре Сен-Желе умер! — вдруг оживилась Аня уселась, скрестив ноги. Вид у неё был забавный и притягательный одновременно.

— Эта новость несколько подзапоздала, — заметил наконец Штольман, отложив книгу. — Вот если бы ты сказала об этом вчера, это была бы сенсация!

Анна против воли улыбнулась, хотя решила обидеться за его саркастический тон.

— Я имею в виду настоящего кюре! — поджала губы Аня. — Он был в Африке, посреди пустыни вместе с Акселем. Ему было очень плохо, он отговаривал Акселя от возвращения на старый путь. Потом он умер, а Аксель закопал его киркой в старой пещере.

— Как трагично, — пробормотал Штольман, который получил наконец полное представление о том, как Аксель стал кюре. Почему документы были в порядке. Почему никто не заподозрил ничего. Бумаги были подлинные, а долгие года миссионерства стерли из памяти личность настоящего священника. Анна упомянула, что семья у Акселя была очень религиозной, поэтому лжекюре прекрасно разбирался в том, что и как он должен делать.

— Не то слово, — согласилась Аня. — Мне стало его очень жалко.

— Акселя или кюре? — уточнил Штольман.

— Обоих, — немного подумав, ответила Анна. — Священника, потому что он умер, а Акселя — потому что он, хоть и остался жив, в душе был так зол, что ничего в реальном мире его не примиряло с самим собой. Очень мерзкое ощущение. Будто ты со всех сторон облеплен дегтем и нет возможности сделать хоть один вдох.

— Действительно неприятное ощущение, — проговорил Штольман. Она умела очень точно подобрать эпитеты. Образы, которые она сплетала, отражали истинную суть вещей.

— Да, — кивнула Аня и поднялась с дивана. — Боже мой! Уже почти пять! — воскликнула она, просмотрев на часы. — А ты еще не ложился!

— Нет, не ложился, — повинился Яков. — Читал очень интересную книгу.

— Да? — скептически посмотрела на обложку Анна. — И что же, это того стоило?

— Конечно, — кивнул Штольман. — Теперь я знаю, что за дьявол выбежал утром из церкви.

Аня изумленно на него уставилась. Вот как так? Она спала всего несколько часов, а он тут уже начертил целую схему (она прекрасно видела её на столе) и разгадал тайну того, кого видели девочки. Вот как он это делает?

— И кто же это? — воскликнула Анна, желая немедленно, прямо сейчас узнать, что же произошло в церкви.

— Ты знаешь, — изо всех сил стараясь не смеяться, проговорил Яков, — пожалуй, ты права. Уже поздно. Нужно идти спать. Я тебе утром расскажу.

С этими словами он проследовал к двери, испытывая непреодолимое желание засвистеть. Аня осталась стоять посреди комнаты с непередаваемым выражением лица.

— Утром? Утром! — неверяще переспросила она сама себя. — Нет, ну это уже совершенная наглость!

Сверкая глазами, Анна устремилась вслед за Яковом. Его ждало весьма горячее утро.

Новый день, новые вести

Проснулся Штольман, потому что сверху на него навалился слон и жарко дышал ему в ухо. Он открыл один глаз и обнаружил, что лежит на самом краю кровати, а Аня обнимает его со спины так, что он ни рукой, ни ногой двинуть не может. Обычно он сам делал именно так, а в этот раз он вдруг осознал, что тот, кого обнимают, оказывается не в слишком-то удобном положении. Яков попытался пошевелиться, но Анна тут же недовольно задышала и прижала его еще крепче. Какая сила однако бывает заключена в хрупком женском теле. Кто бы мог подумать?

— Нет! — пробормотала Аня, когда Штольман снова попытался пошевелиться.

— Что нет? — спросил Яков. — Я ведь ничего не сказал.

— Мы никуда не пойдем, — категорически отмела все возражения Анна, хотя он не произнес и слова. — И вставать не будем.

— А как же расследование? — развеселился Штольман. — Мы что же, не продолжим наше дело?

— Нет, — не раздумывая ни секунды, ответила Аня. — У меня категорически не расследовательское настроение.

— И что же, мне так и не поведать тебе о том, что я прочитал в той книге? — поинтересовался Штольман, который даже под страшными пытками — действительно страшными, он такого даже не ожидал — не сознался, что он понял вчера из прочитанного.

Аня помолчала, а потом шумно вздохнула, ткнула Якова под ребра, отчего тот охнул, и села на постели.

— Вот что, что ты за человек? — воскликнула Анна, разведя руками. — Ты всю ночь мучил мое любопытство так, что я даже спать не могла, чтобы сейчас, когда так хочется спать, снова меня раззадорить!

— Ну спать ты не могла не из-за любопытства, — заметил Штольман чуточку самодовольно, за что получил еще один тычок в бок, засмеялся и замахал руками. — Ну хорошо, хорошо, прости! Пойдём в ванную, я по дороге тебе все расскажу.

Недовольно жалуясь, что она хочет спать, что жизнь несправедлива и так жить нельзя, Анна потащилась в ванную вслед за Яковом, который только посмеивался и продолжал идти, держа её за руку. Покуда она принимала душ, Штольман брился, а потом, заняв её место и пустив её к зеркалу, рассказал наконец о том, что прочитал. Оказалось, что один из ритуалов изгнания бесов, тот самый, который был на одной из страниц молитвенников, найденных на месте убийства, требовал специального облачения, сейчас уже не использующегося. Одним из элементов одежды была высокая тиара с двумя зубцами. Если подумать о том, что девочки видели только тень под фонарем, то тиара как раз могла создать видимость рогов.

— По крайней мере это гораздо логичнее, чем предполагать настоящего дьявола, — сказал Штольман, вытираясь полотенцем.

— Пожалуй, — согласилась Анна.

Они оделись и спустились вниз позавтракать. Как только они сели за стол, раздался стук в дверь. Приехал Поль, у которого были срочные новости. Он жаждал их немедленно рассказать, но ему это не удалось. Его тут же усадили на стул и поставили перед ним тарелку, полную невероятных кулинарных чудес мадам Агнес. У него впрочем получилось продраться сквозь препоны соблазнительного омлета с грибами, ветчины, круассанов с шоколадом и крепкого кофе и начать свой рассказ. Во-первых, он почти не спал в эту ночь, потому что только ранним утром завершилось наконец совещание по поводу того, что будут делать с приходом покойного лжекюре. Документы уже изъяли из церкви. Люди, умеющие держать язык за зубами, изучат их и начнут помалу исправлять положение. Скандала избежать не удастся, но пока решили говорить прихожанам о том, что в обрядах были допущены некие досадные оплошности, которые требуют исправления. Действовать будут в разных семьях, на разных улицах и постепенно, чтобы слухи не расходились слишком быстро. Возможно, удастся сдержать эту волну.

— Надеяться особо не на что, — проговорил Поль, с наслаждением отпивая кофе, — но мы будем стараться сделать все, что в наших силах. По крайней мере это будет честно по отношению к людям. Но оставим же эту тему! Я принес гораздо более интересные вести. Я выяснил, почему здесь третий день пасутся апаши.

Переплетение времен и судеб

Штольман выслушал друга с интересом, подмечая, что Аня избавилась от своего апатичного настроения и вновь активно участвует в обсуждении. Поль, который прикончил всё, что положили ему на тарелку, ощутил себя бодрым и полным сил. Еда у мадам Агнес была волшебной — никто не мог выйти из-за стола в дурном расположении духа. А, может, это дружеская компания творила это волшебство. Или все вместе. Кто знает.

— Итак, мы выяснили, что к делу каким-то образом причастен капитан Арзале, убитый семь лет назад, — начал помощник префекта, подливая себе кофе. — За это стоит благодарить нашу дорогую Анну.

Мартен улыбнулся слегка покрасневшей Анне, а Штольман поднял брови. Надо же, полгода всего прошло, а его Аня уже превратилась в их дорогую Аню. Впрочем, удивляться тут было нечему. Французские мужчины, в отличие от него самого, были доброжелательны, открыты общению и весьма галантны. Они-то не стали отгораживаться от Анны трехметровыми стенами и выстраивать сложные лабиринты, имеющими целью запутать всякого, кто осмелится ступить под их стены. Они просто широко ей улыбнулись и открыли ей дверь в свои сердца. И она стала их дорогой Анной. Яков не мог сказать, что его это радует. Ну, то есть, то, что её здесь приняли, было очень хорошо, но то, что его драгоценная Анна Викторовна превратилась в их дорогую Анну… Нет, это ему совершенно не нравилось.

— Да, её помощь в любом деле неоценима, — тем не менее не стал идти против истины Штольман, рассматривая нежный профиль Анны. — Без неё все было бы иным.

Аня покраснела еще сильнее и посмотрела на Якова то ли с любовью, то ли со смущением, то ли с ужасом. Привыкнуть к его комплиментам, так просто высказанным, да еще в присутствии Поля, было практически невозможно. И еще это «иным». Совершенной с той же интонацией, что и много лет назад. Ужас! Щеки так и пылают! Она похожа на крестьянку на сенокосе, не иначе! И почему Яков так на неё действует! Всегда действовал! Она постоянно краснела рядом с ним. Что должен думать Поль?

— Я уже говорил, что мои агенты в рядах апашей помогли выяснить, что человека с портрета, звали капитан Арзале, — продолжил Поль, который думал, что жена его друга невероятно прекрасна и что тому весьма повезло. — На этом дело застопорилось, потому как направить кого-то из апашей в нужную сторону не легче, чем заставить собаку выполнять трюки за морковку. Очень своеобразные негодяи.

— Ты говорил, что у тебя всего в паре группировок люди, — заметил Штольман. — Так тяжело к ним внедриться?

— Да, — кивнул Мартен. — У этих людей вместо крови по жилам течет лихачество и безумие. Крайне тяжело идут на контакт. Кроме того, мои люди работают в центре и на севере, а капитан Арзале дислоцировался на востоке. Кстати, ты знаешь, что апаши решили, что они культурный феномен?

— Да? — удивился Яков.

— Да, — подтвердил Поль. — Они не просто преступники, они те, кто исправит этот город, погрязший в серости и обыкновенности. Они даже танец свой изобрели, представляете! И он распространяется, как лавина. Во всех кафе-шантанах и кабаре его танцуют.

— Прекрасно! — пробормотал Штольман. — Я дожил до того момента, когда преступники не людей убивают, а занимаются искусством.

— Поверь, они совмещают все с завидным успехом! — вздохнул его друг.

Он продолжил рассказ. Его людям удалось — с большим трудом — узнать, что капитан Арзале был убит своим собственным помощником, давним товарищем, практически правой рукой. Настоящего имени его не знали, но прозвище у него было Праведный Мясник, что весьма верно отражало его суть. Он был жесток, но в припадках раскаяния не мог найти себе место и доводил всех до белого каления своими метаниями.

— Праведный мясник. Как образно, — заметил Штольман. — Это очень подходит под описание одного недавно почившего господина.

— Именно так, — подтвердил Поль. — Описание тоже сходится. Так вот, капитан Арзале был убит своим помощником, который весьма долго отсутствовал. Он исчез из банды, капитан ему позволил. Года на три минимум. А после появился и убил своего покровителя. Этого бы не узнали, если бы не мальчишки. Они глаза и уши улицы. Они видели всё. Тем не менее Праведного мясника так и не смогли найти. Он как сквозь землю провалился. Но апаши не прощают подобного. Всё это время виновного искали. И вот, четыре дня назад нашли.

— Они отыскали нашего покойного кюре, выяснив, что он вовсе не кюре, а их бывший подельник! — сказал Штольман.

— Нет, — покачал головой Поль и улыбнулся. — Тут самое интересное: им позвонили и сообщили об этом.

В библиотеке

— Позвонили? Апашам нынче можно звонить? — поразился Штольман, который тем не менее думал, куда приложить новую информацию.

— Конечно, — усмехнулся Поль. — Это тебе не во времена нашей молодости. Это мы с тобой по подворотням гонялись за ворами и убийцами, а нынче у преступников все культурно. Резиденция имеется, телефон, провели. Синематограф завели, представляешь?

— Удобно, — оценил Яков. — Вывеска на резиденции что гласит: кабаре или бордель?

— Бери выше, — еще шире растянул губы в улыбке Мартен. — Клуб любителей поэзии.

— Да ты что? — покачал головой Штольман. — Там заседают те, к кому не придерешься? Чисты аки слеза и невинны, как новорожденные младенцы?

— Чище и невиннее, — развел руками помощник префекта. — Все обо всем знают, но именно туда можно идти, чтобы хоть что-то решить и добиться каких-то нормальных результатов. Не будь этого клуба, среди апашей наступила бы анархия и столица погрузилась бы в непрекращающуюся череду насилия. Полиция не удержала бы их самостоятельно.

— Это уж как водится, — проговорил Яков. — Поль, я полагаю, что мне нужно задать еще несколько вопросов фигурантам дела и можно будет делать предположения. Ты ведь понимаешь, что донес апашам тот, кто понимает, кто это такие, кто знал, что покойный кюре мог бы быть им интересен, кто элементарно знал, куда именно звонить. Есть у меня некое подозрение, но я хотел бы проверить кое-что. Ты можешь передать мне опись драгоценностей, украденных в том самом ювелирном магазине на Сите, с хозяином которого мы с тобой говорили месяц назад.

— Магазин господина Озени? — удивился Поль. Как они перескочили от звонка апашам и убийства кюре к крупной, но все же краже, далеко от этого района? — Конечно, я пришлю тебе. Там довольно внушительный список.

— Да, я бы хотел проверить свою память, — сказал Штольман. — Я, пожалуй, знаю, кто именно позвонил апашам, но хочу подтвердить свою догадку.

Аня и Поль уставились на него с одинаковым восхищением, только к Аниному еще примешивались гордость и любовь, а к восхищению Поля — изрядная доля удивления. Нет, к образу мыслей своего друга он никогда не привыкнет!

Помощник префекта уехал в центр, чтобы прислать Штольману опись краденого и выяснить, как проходит работа с приходскими записями, которыми уже занялись церковники. Аня и Яков отправились в церковную библиотеку, в которую их вчера пригласил дьякон. Она находилась недалеко от церкви Святой Бригитты, в старом здании, построенном в псевдо-готическом стиле. Говорили, что когда-то здесь был монастырь, но во времена Филиппа Красивого его сожгли дотла вместе с монахами. В библиотеке царил полумрак, посетителей не было, лишь пара служащих раскладывали книги по полками и что-то писали за столами у окон. Дьякон, который, казалось, ждал их, материализовался прямо перед Анной и Яковом и расплылся в такой улыбке, будто он был голодным уличным котом, которому налили плошку сметаны.

— Вы пришли! — выдохнул Дидье, глядя на Аню. Штольман видел, что его руки сложились лодочкой, и он в последнюю минуту совладал с собой и не протянул их к Аниной ладони. Ему это категорически, совершенно и бесповоротно не понравилось. Вчера такого проявления чувств он не наблюдал.

Выразить своё отношение к происходящему Штольман не успел, потому как Бернар повернулся к нему и, воодушевленно поздоровавшись, объяснил, что вчера предлагал мадам Штольман помощь в поиске нужной литературы, потому как область интересов Якова весьма специфическая.

— Жизнеописание Святой Бригитты можно найти в сборниках католических святых, но подробностей вы там не найдете, — оживленно жестикулируя, рассказывал дьякон, пригласив Якова и Анну вглубь залы. — Здесь можно найти очень любопытные книги, и о ней самой, и о нашей церкви. Наш приходской секретарь в этом деле большой специалист, но он сейчас на допросе в полиции, поэтому я попрошу мадам Сильви вам помочь, она тоже прекрасно в этом разбирается!

Яков кивнул, выражая благодарность, но был, тем не менее, очень недоволен. Дидье Бернар бросал на его Аню пламенные, восхищенные и сияющие взгляды. Штольман не понимал, что случилось. А не понимать чего-либо он очень не любил.

Две галереи

— Так, так, пожалуй, возьмите еще эту! — подслеповато щурясь, рассматривала название книги мадам Сильви через пенсне. — Это современные издания, адаптированные и перепечатанные, разумеется. Если вам понадобится оригинал, то вам придется заказать его и изучать здесь под моим бдительным присмотром!

Она строго взглянула на Штольмана, будто он уже покусился на святая святых и засунул древний фолиант под полу сюртука, и положила пятую книгу на стопку, которую он держал в руках. Яков серьезно кивнул. Дама была необыкновенно суровой и водила его по балкончику у полок, как генерал на плацу, и задавала вопросы с той же манерой, что герр Прауц, учитель истории в его школе. Не ответить ему было невозможно ни при каких условиях.

— Пойдемте вон туда, — чуть смягчившись, проговорила мадам Сильви. — Осталось еще две. И, пожалуй, этого будет достаточно!

— Мммм… — попытался возразить Яков, который все это время не спускал глаз с Анны и дьякона, который в галерее напротив рассказывал ей о библиотеке и её истории и активно жестикулировал, стараясь заглянуть ей в глаза. Штольман согласился-то на предложение Дидье только потому, что прекрасно видел его со своего балкончика.

— Это последние, — отрезала женщина. — Без них картина будет неполной.

Яков был вынужден подчиниться. В конце концов это только десяток шагов. Что может случиться?

В этот момент дьякон в самом деле расписывал Анне красоту розы ветров, которая когда-то украшала фасад старого здания.

— Сохранилось описание, — говорил он, — совсем краткое, но можно понять, насколько прекрасным был монастырь. Жаль, что те, кто делили власть, не смогли сохранить его для потомков.

— Да, — согласилась Аня, подойдя к резным перилам, опоясывающим галерею. Зал под ее ногами был широк, своды потолка украшены резными барельефами. Если это упрощенная копия прежнего здания, то оригинал и в самом деле был прекрасен. Яков на противоположном балкончике получил еще одну книгу, и даже отсюда они видела, что он одновременно опасается строгую даму в пенсне и посмеивается над ситуацией. Вдруг он посмотрел на неё, прищурился, а потом слегка подмигнул и пошел вглубь полок, следуя за мадам Сильви. Ей тут же стало холодно. Пока он был тут, странное ощущение холода в затылке не слишком её волновало. Теперь же в череп будто маленькое сверло ввинтилось.

— Представляете, сколько людей здесь побывало за эти века! — произнес позади неё дьякон. — Самых разных людей. Богатых и бедных, благородных и отверженных обществом. Они видели, как всё здесь было на заре времен.

— Я тоже часто представляю себе тех, кто ходил когда-то по тем же ступенькам, по которым я ступаю сейчас, — улыбнулась Анна. — Иногда дух захватывает, когда понимаешь, сколько всему вокруг лет.

— Вы ведь их видите, да? — спросил Дидье, и его голос совсем не понравился Ане. Она обернулась и увидела, что дьякон смотрит на неё со смесью надежды, восхищения и напряженности. — И можете их слышать!

— Что? — она не могла поверить своим ушам. Не было никаких сомнений в том, о чем он спрашивает. Откуда, откуда он знает? Здесь никто не знал о её даре, так что же происходит?

— Я знаю, — успокаивающе поднял руки дьякон, видя, что его слова привели её в ужас. — Я видел вас в церкви. До этого я слышал, но не верил. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но я надеялся, и это оказалось чудом. Вы ведь Её тоже слышали, правда?

По тому, как он сказал «её», Аня поняла, кого он имел в виду. Ей стало страшно. Её пугал его голос, взгляд, испарина на висках и над верхней губой.

— Я не знаю, о чём вы говорите, — произнесла Анна и шагнула вбок, чтобы обойти мужчину и найти поскорее Штольмана. Дьякон тоже сделал шаг в сторону.

— Не бойтесь, я не желаю вам зла! — сказал Дидье.

Анне так не казалось, поэтому она с облегчением увидела, как на левой галерее снова появился Яков, который тут же увидел, что у неё не все в порядке. Она это почувствовала. Вот теперь бояться было нечего.

Многое стало понятнее

Дьякон испарился с такой же ловкостью, как и материализовался перед Анной до этого. Только что Штольман видел его на противоположной галерее, потом отвлекся на огромные Анины глаза, в которых плескался страх, а когда он поднялся по лестнице на другую сторону, то Аня была уже одна.

— Куда он делся? — спросил Яков, который за пять минут, пока шагал по ступенькам успел нагреться до температуры кипения. Отсутствие объекта злости только подстегнуло и без того вспенившееся раздражение.

— Яша, он знает, — Анна бросилась ему навстречу и схватилась за его ладонь. — Я не знаю откуда, но он точно знает. Он совершенно ясно дал мне это понять!

— Знает о твоем даре? — Штольман прижал её к себе, невзирая на стопку книг подмышкой и неодобрительный взгляд мадам Сильви, недовольство которой ощущалось даже на этой стороне галереи. — Что он сказал тебе?

— Много всего, — зачастила Анна, прижимаясь к Якову, чувствуя горьковатую Кельнскую воду и глухой стук его сердца. Ей стало спокойно. — Он испугал меня. Он показался мне одержимым.

Штольман снова вышел из себя, но сделать с этим ничего не смог. Дьякон будто сквозь землю провалился. В церкви его тоже не оказалось, а Яков не поленился и доехал даже дотуда. Злость клокотала внутри, пенилась в венах и билась о стенки сосудов, не находя выхода. Аня с удивлением наблюдала, как Штольман, так ни разу не выпустив книги из рук, довел её до ближайшей телефонной станции и позвонил комиссару Эжени, попросив железно-стальным тоном собрать всех фигурантов дела, включая дьякона — его Яков выделил особо — в участке через два часа. К тому моменту он выяснит несколько новых фактов и будет готов задавать нужные вопросы. Комиссар сказал, что у него тоже есть новости, и он будет ждать Якова в своем кабинете к указанному времени.

— Едем к мадам Марибель! — постановил Штольман и поймал извозчика. Они заехали домой, где наконец расстались с книгами. Якову доставили выписку из дела об ограблении магазина на Сите. Он пробежал список глазами, довольно улыбнулся, прищелкнул пальцами и поехал опрашивать исцелившуюся мадам уже в гораздо лучшем расположении духа. Женщина с радостью приняла их в доме, как немного погодя понял Штольман вследствие того, что ей срочно нужен был кто-то, кто был бы готов выслушать её нескончаемые словоизлияния. Через десять минут у него застучало в висках, а через двадцать — заболел затылок. Аня, видя, что чирикание пожилой дамы никак не добавляет Якову хорошего настроения, взяла все на себя. Мадам Марибель в красках живописала свои многолетние страдания и чуть было не взялась показывать, где и что именно было покрыто страшной экземой, чуть было не доведя Якова до паники, но Анна и здесь перевела разговор в нужное русло.

— Вот вам крест, я видела всё своими глазами! — женщина перекрестилась, сверкая глазами. — Она пришла в храм! Статуя была живая! Живая! Я часто слышала, что Святая Бригитта посещает нашу церковь, и даже видела, как слезы катятся по Её щекам, но никогда, никогда до этого я не чувствовала ничего подобного! Я молилась, конечно. И верила, но никогда это не трогало меня так. В тот раз вся церковь будто была наполнена светом! Пахло цветами и благовониями. Она… позвала меня. Это было невероятно. Она попросила прикоснуться! Попросила — верь! Я… опустилась на колени и дотронулась. До самого краешка, только до подола. Я не могла больше. Не смела. В этот раз не смела. Ничего не произошло, только на душе стало легче. А утром… я встала, и все прошло. Ни боли, ни жжения, ни крови. Ничего. Это чудо, чудо я вам говорю!

Анна и Яков дослушали историю до конца, попрощались и вышли. Штольман задумчиво вышел на дорогу и поднял руку, подзывая фиакр, который проезжал по улице.

— Мы едем в участок? — спросила Аня.

— Да, — кивнул Яков. — Теперь многое стало понятнее. Страшнее, но понятнее. Нужно закончить хотя бы одну часть этого дела!

Исчезновение

Штольман ворвался в участок, как ураган. Он, пока ехал сюда, прокручивал в голове всё, что ему удалось узнать, и с каждой минутой сердился все сильнее. Кем же нужно быть, чтобы все это устроить? Если взять хоть того же Доницетти, то тут люди разумные с легкостью могли заподозрить обман и искусство иллюзии за его "невероятными" чудесами, а тут? Человек, приходящий в церковь, не ждет обмана, потому что и без того верит заранее. Он идет в дом Бога, ищет чего-то нужного ему для души: прощения, раскаяния, благости, ощущения мира и покоя, любви. Он не ждет подвоха, он доверяет своему священнику, а выходит вот что! Это не пастырь среди агнцев, это стая волков в овечьих шкурах посреди стада!

Яков не был религиозным, твердью под его ногами всегда выступали логика и законы материального мира. Он не был настолько самоуверен, чтобы полагать свою точку зрения единственно верной, и время от времени задумывался над тем, кто он, зачем и как пришел в этот мир и куда идет. Нет, нет! Это самообман, конечно! Желание уцепиться за знакомое и привычное! Он всегда подсознательно понимал, что все гораздо сложнее, гораздо глубже, чем можно было увидеть глазами! Знакомство с Аней перевернуло все с ног на голову, вытащило внутренние страхи на свет Божий и поколебало все давно выстроенные основы. Он долго сопротивлялся и пытался отвергнуть очевидное, отгородиться и не позволить ей все изменить! Тщетно! Правда всегда проложит себе путь! Он поверил, пусть в самый последний момент, но поверил ей целиком и окончательно! Жаль, что было уже поздно.

А потом, когда единственными его соседями стали воспоминания об Ане, молитвы и душераздирающе реальные, почти наяву осязаемые сны, как можно было остаться материалистом? Как можно было не увидеть, что мироздание соткано из нитей — разных, переплетенных, запутанных, уникальных, коротких и длинных, испачканных и кристально чистых — которые кто-то уложил на ткацкий станок именно так, чтобы на полотнище вышел нужный этому кому-то рисунок. Мойры и их ножницы, славянская богиня-мать, которая плетет свой узор с сотворения мира, Бог Отец, который создал свет и тьму, воду, небо, эту землю и самого человека за семь дней и знал все наперед, — полагайте, как хотите, но то, что все не случайно, это факт!

Словом, Штольман, обдумав все хорошенько, снова разозлился, и, войдя в кабинет комиссара Эжени, был готов вновь вернуться в амплуа следователя-легавого и без жалости сомкнуть свои челюсти на горле допрашиваемого. Аня благоразумно молчала, посматривая на Якова сбоку и думая о том, что кому-то сейчас придется туго.

— Взгляните на это, господин Штольман, — сказал Этьен и протянул ему документы. — Мои ребята раскопали это пару часов назад.

Яков прочитал записи и покачал головой. Лишнее подтверждение его мыслям. Теперь им будет, что сказать во время допроса. Прекрасно!

— Нужно собрать их в одной комнате! — сказал он комиссару, возвращая бумаги. — Они сейчас в разных кабинетах?

— Да. Так они больше нервничают. И не переговариваются друг с другом. Всегда полезно дать подозреваемому повариться в собственном соку. Очень прочищает мозги, знаете ли! — кивнул Эжени, а потом поморщился и добавил. — Только есть одна маленькая загвоздка. Дьякон исчез.

— Что? — одновременно спросили Анна и Яков. — Что значит, исчез?

— Его нет в церкви, его нет дома. Его бабушка, мадам Ортене, здесь, но она не видела его с самого утра. Жена утверждает то же самое. Двое моих парней дежурят у них в доме и около церкви, но он в самом деле, как сквозь землю провалился!

Штольман нахмурился. Почему он исчез? Затаился? Был похищен? Или того страшнее — убит, чтобы он не мог открыть рот? Не мог же он знать, что его доставят в участок на допрос. Что же — после библиотеки он на самом деле испарился? Это несколько поколебало стройные логические цепочки Якова, выстроенные до этого. Ладно, сейчас они посмотрят, что покажет допрос! Дальше видно будет!

— Ну что же, пойдемте к подозреваемым, господин комиссар, — произнес Яков. — Надеюсь, ваши люди смогут найти дьякона.

Эжени покивал, вышел в коридор и велел своему помощнику собрать всех задержанных ранее членов приходского совета и мадам Ортене в большом зале для допроса, который только назывался так, а на самом деле был вовсе невелик. Комиссар, Штольман и Анна отправились туда и заняли свои места в ожидании подозреваемых. Пора было провести допрос с учетом новых открывшихся фактов.

Отвертеться не получится

Первое, что сделали члены приходского совета, когда они зашли в кабинет, это стали громко возмущаться, упоминая полицейский произвол, незаконное задержание, смехотворные обвинения и прочее, и прочее. Комиссар Эжени и Штольман, привычные к подобным эскападам, молча слушали гневные речи, давая подозреваемым возможность выпустить пар и не показывая, что это их хоть как-то задевает. Яков с непроницаемым выражением лица наблюдал за мадам Ортене, которая единственная ничего не говорила и просто сидела на стуле, безучастно глядя в одну точку. Он не мог понять, что за настроение ей владеет, но она явно не обращала никакого внимания на то, что здесь происходило. Органистке очевидно было нехорошо, и Штольман даже подумал, что нужно попросить Аню оказать ей помощь, так она была бледна, но тут женщина будто проснулась, подняла голову и, поджав губы, уставилась на Анну, не отрывая от неё взгляда. Час от часу не легче! Что опять ей нужно от его Ани?

— Вы еще ответите за ваш произвол! — выкрикнул Ратте под конец, когда запал его иссяк. — Что это за манера — таскать порядочных людей по отделениям и задавать им столь отвратительные вопросы?

— Ну насчет порядочных людей — это нужно еще посмотреть! — заметил комиссар, который заранее обсудил со Штольманом, как они будут действовать, и теперь подхватил разговор, не давая присутствующим передышки.

— Что это за грязные инсинуации? — воскликнул Крепо. Мадам Леру единственная не стала кричать. Она насмешливо смотрела на происходящее, будто к ней это не имело никакого отношения.

— За то недолгое время, что мы погрузились в знакомство с обитателями церкви Святой Бригитты, — подхватил мысль комиссара Яков, — мы убедились, что почти все, что там происходит, есть ложь, лицемерие и обман. Нет ничего, что оказалось бы тем, чем было на самом деле.

— Что вы имеете в виду? — с некоторой опаской спросил Ратте. Ему не нравилось то, что двое сыщиков перед ним даже секундно не дрогнули перед их угрозами.

— Мы поговорили с многими людьми, которые были свидетелями чудес, происходящими в церкви, — пояснил Штольман. — И каждый раз, когда речь заходила об этом, я слышал практически одно и то же: все видели чудеса, все наблюдали слезы Святой Бригитты, почти на каждой проповеди покойный кюре призывал к покаянию и пожертвованию на благо церкви, которую посещает сама святая, убеждал приходить чаще. Вон, в деле целый ворох протоколов допроса членов прихода, все как под копирку. Даже епископ признал, что чудо божественного происхождения в церкви свершается.

— Ну так и что же? — непонимающе спросил Ратте.

— Дело в том, — проговорил Яков, — что статуя Святой Бригитты оснащена специальным устройством, которое выплескивает струйки жидкости из-под верхнего слоя дерева и лака, имитируя потоки слез.

— Это несомненный факт, — подтвердил комиссар. — Наши специалисты уже провели анализ и составили надлежащий отчет. Сейчас устройства внутри статуи нет, но следы его присутствия сохранились.

— Полагаю, что во время визита епископа чуда не случилось, — продолжил Штольман. — Вряд ли такого опытного человека можно было бы обмануть столь грубой работой. Человек, в ведомстве которого несколько приходов, не купился бы на такую фантасмагорию. Чуда не было, зато были несколько десятков свидетелей, в один голос восторженно говорившие о Святой Бригитте, и церковный совет, который пел дифирамбы кюре, его работе, доброй пастве и возросших доходах. Почему бы не оставить все, как есть, присматривая, разумеется, за развитием событий. Жалоб не поступало, а взносы от прихожан и в самом деле стали весьма значительными, поэтому епископ не стал вмешиваться.

— Какой пассаж! — проговорил Крепо, взглянув на Ратте и Леру и тут же отведя взгляд. Он понял, что переубедить полицию не удастся, они говорили весьма уверенно. — Это ведь чудовищная, кощунственная просто задумка! Неужели это все было организовано господином кюре? Отвратительно! Никогда, никогда бы не мог бы предположить, что все это афера!

— Что же, вы за такое долгое время ни на минуту не заподозрили, что статуя Святой Бригитты плачет не по велению Божьему, а по руководству рук человеческих? — поднял брови Штольман, усмехнувшись. — Ведь вы так плотно связаны с делами церкви, так много времени проводите там, так много денежных вливаний получаете из её кассы.

— Что? — взвился Ратте, побелев от гнева. — А это вы совершенные глупости говорите, господин Штольман! Никакой недостачи в кассе вы не найдете! Всё у нас честь по чести!

— Это конечно, — вступил комиссар. — Это вы все правильно говорите. В церковной кассе комар носа не подточит! Это вы хорошо подсуетились. Проверка не выявила нарушений.

— Вы уже и кассу проверили?! — изумился Крепо.

— А как же? — улыбнулся Эжени. — Мы ведь не просто так жалованье получаем! Так что первый слой ничего не дал, но сомнения нас глодали очень сильные. Копнули мы глубже, и дальше всё пошло гораздо интереснее! Не получится у вас, господа хорошие, сухими из воды выйти.

— Да что вы имеете в виду? — вышел из себя Ратте. — Вы ведь сами сказали, что у все документы у нас в порядке.

— Все, да не все, — ухмыльнулся комиссар. — Проверка вашего финансового положения выявила несколько весьма любопытных фактов. Вы сами, господа, чисты аки агнцы, о которых по воскресеньям вещают с кафедры, а вот члены ваших семей, оказывается, весьма успешные предприниматели. Возьмем к примеру мадам Крепо. К нашему удивлению, она оказалась владелицей свечного заводика в Льезансе, который год назад стал получать колоссальную прибыль после того, как чудо явления Святой Бригитты получило широкое распространение в нашем районе. Интересное совпадение, вам не кажется? К тому же, ранее госпожа Крепо не занималась делами, а была почтенной матерью семейства. Удивительно, не правда ли? Или, скажем, ваш старший сын, господин Ратте. Серебро- и золотолитейные производства, которые поставляют кресты, медальоны и прочее церковное добро в лавку при церкви. Очень успешные производства. Очень. И тоже, знаете ли, год назад все организовали. Совпадение? Я полагаю, вряд ли! Наш финансовый отдел уже работает над тем, чтобы все документы увязать честь по чести. И поверьте, они это сделают. Они все отыщут. Отвертеться не получится!

Очередное разоблачение

— Это… ничего не доказывает, — неуверенно проговорил Ратте, переглянувшись с остальными членами совета впервые без попыток скрыть своё волнение. В его глазах было очень странное выражение: то ли паники, то ли отупения. Крепо выглядел не лучше. Мадам Ортене, к облегчению Штольмана, который на мошенников давить-то давил, но на органистку, которая так от Ани взгляда и не отвела, поглядывал, стала смотреть на мужчин. Если бы Яков видел сегодня утром лицо дьякона во время беседы с Аней, то он узнал бы этот слегка фанатичный огонь в её глазах. Он был одной природы с тем, что сейчас инфернально подсвечивал радужку пожилой дамы.

— Отчего же? — развел руками комиссар, который наконец дождался того момента, когда вся спесь с обвиняемых слетела и можно было давить на нужные места, чтобы дело продвинулось дальше. — Это очень и очень весомый аргумент, который на суд произведет весьма значительное впечатление. Среди присяжных наверняка найдутся истинно верующие люди, да и кто же захочет власть церковную разозлить? Такие дела творятся! Такое оскорбление нанесено! Косвенные улики в один миг станут самыми что ни на есть прямыми.

Ратте сглотнул и сел наконец на место. Он вдруг понял, что легко выпутаться из того положения, в котором они оказались, им не будет. То, что ими воспринималось, как обычное практическое дело и возможность подзаработать, коль уж такая возможность сама шла им в руки, многим может показаться издевательством над верой, кощунством и даже вероотступничеством. А такие дела просто не заканчиваются. Шлейф от них тянется слишком далеко. Он уже хотел было сказать, что всё это было идеей покойного кюре, не подумав, что подобные высказывания могут привести к обвинению в убийстве Сен-Желе, как вдруг мадам Леру, всё так же не теряя насмешливого настроя, произнесла:

— Господин комиссар, господин Штольман, вы всё так подробно объяснили, что я даже несколько опешила! Никогда бы не подумала, что в нашей церкви такое творится! Члены совета замешаны в такой мистификации! Кошмар!

Ратте и Крепо разом взглянули на неё, видимо, не ожидая, что она поведет разговор в эту сторону. Разумеется, все члены совета были причастны к тому, что творится в церкви, ведь искали документы все трое. Мадам Леру же решила попытаться откреститься от происходящего, очень быстро сообразив, как ей можно это сделать.

— В моих финансовых документах вы не найдёте ничего, что могло бы меня очернить, — все еще не теряя присутствия духа, продолжала женщина. — Муж мой умер, детей нам Бог не дал, никаких подводных камней на моих счетах на имеется, так зачем же я здесь? Очевидно, что это дело не касается меня.

Штольман улыбнулся уголком рта. Ловко, ничего не скажешь! Наверняка Ратте и Крепо сейчас поражены до глубины души.

— Видите ли, мадам Леру, — сказал Яков. — Господин кюре не был господином кюре! Это был совершенно другой человек. Его звали Аксель, и он был в составе весьма известной преступной организации, члены которой называют себя апашами. Впрочем, я вам зря об этом говорю. Вы ведь и сами прекрасно о них осведомлены.

Слова Штольмана произвели неожиданный эффект. Мадам Ортене стащила с головы чепец и принялась истово креститься, бормоча себе под нос. На её глазах выступили слезы. Ратте и Крепо вытаращили глаза, чуть ли не задыхаясь. Яков безошибочно прочитал изумление, написанное на их лицах. Изумление не личностью покойного Акселя, а тем, что об этом стало известно так скоро. Но больше всего речь Штольмана затронула мадам Леру. Она побелела так, что под глазами явно проступили черные тени, а морщины у рта не смог скрыть слой пудры.

— Что… это еще за намеки? — заикаясь, спросила женщина. — Почему вы полагаете, что я прекрасно об этом знаю?

Штольман вдруг широко улыбнулся.

— Скажите, мадам Леру, дивный браслет у вас на руке создан чудным мастером Робером-Жозефом Огюстом? Гранаты огранки кабошон, штампованное золото, секретная застежка. Можете не отвечать, это он. Голова льва весьма приметна. В прошлый раз, когда мы встречались, ваше платье украшала брошь. Самуэль Арнд. Жемчуг, эмаль, цветное золото. Вы правильно бледнеете, мадам Леру. Правильно, потому как не так давно данные изделия были похищены из ювелирной лавки на острове Сите. Все улики и свидетели указывают на то, что это было сделано руками апашей. Как я уже упомянул: вещицы приметные, посему нести их в скупку смысла нет, сразу полиция на хвост сядет. Плавить такие дорогие вещи тоже не с руки, стоимость их велика именно из-за их происхождения. Вот вам они и достались, скорее всего, от вашего сердечного друга. Я не так давно занялся изучением французских в целом и парижских в частности жаргонов, знаете ли. В вашей речи проскальзывают незаметные для простого обывателя нотки, могущие дать мне возможность утверждать, что общество людей столичных подворотен вам знакомо не по наслышке. Апашей предупредили о том, что кюре на самом деле один из них, причем не просто бывший преступник, а тот человек, который семь лет назад убил одного из главарей апашей. Именно поэтому они тут обосновались в последние дни. Так вот, госпожа Леру, я полагаю, что именно вы предупредили ваших знакомых о том, что кюре — это вовсе не кюре! Других вариантов я не вижу! Ну! Говорите же! Вам сейчас выгоднее признаться!

Невиновные

— Ну так что, мадам Леру? — продолжал напирать Штольман, не давая женщине собраться с мыслями. Теперь нужно гнуть свою линию и не давать шанса прийти в себя. — Вы своему кавалеру весточку прислали, а он пришел и решил вашу проблему?

— Я… не… — залепетала мадам Леру, хватая ртом воздух.

— Или вы сами, господа хорошие? — повернулся Яков к Крепо и Ратте. — Узнали, благодаря вашей попечительнице над сиротами, что кюре вовсе не кюре, и решили, что нужно избавляться от посредника между божественными благами, трансформирующимися в земные. Весьма своевременное решение, учитывая документы, которыми вас держал на крючке покойный месье Аксель.

— Вы не отпирайтесь, не отпирайтесь! — в ту же дуду задул комиссар. — У нас есть два надежных свидетеля, которые совершенно точно показали, что утром вы искали некие бумаги, которые вас связывали с покойным кюре. И мы их найдём. Уже ищем, поверьте! Поэтому интересная картина вырисовывается, дамы и господа. Вы кюре убили, решили развязаться с человеком, который вас шантажировал, и потому устроили всю эту картину с сожжением для того, чтобы полицию по ложному следу направить! Всё очень логично, так мне представляется.

— Это она всё! Она! — завопил Крепо, вновь подскочив с места. Его лицо заливал пот, а руки тряслись. — Это она сказала, что кюре вовсе не кюре! Я ни сном, ни духом! Я просто обеспечивал детям будущее. Я ничего не знал про апашей и про то, что священник был подложный!

— А я вообще ни при чем! — вторил ему Ратте. Он подскочил к столу и едва не вцепился в руку комиссара. Тот слушал его с интересом, но ладонь убрал. — Я вообще ничего и не выгадывал от этого предприятия! Ну что такое пару крестов в год? Ну какая тут паства? Разве же они могут себе позволить что-то дороже дерева? Чёрт бы побрал тот день, когда мы подписали этот договор! Ведь заманил, змей велеречивый! Про прибыль пел, про то, что нужно людям дать повод верить сильнее, что это поднимет престиж церкви!

— Кто рад обманываться, того обмануть раз плюнуть, — пробормотал Штольман, хотя к данной ситуации это не слишком подходило. Снотворное для совести сработало на ура! А потом повысил голос: — Вы убили?

— Нет! — взвизгнул Ратте. — Не мы! Не мы!

— Тогда ваших рук дело?! — еще громче спросил Штольман, повернувшись к мадам Леру. — Ваши «друзья» отомстили бывшему подельнику?

— Нет, — замотала головой женщина. — Я… да, я… хорошо, хорошо. Я в самом деле позвонила… позвонила и сказала, что убийца Капитана нашелся.

— Как узнали? — перебил её Яков. Это давно его интересовало. Почему о личности Акселя стало известно только сейчас. Что изменилось?

— Бернар… сказал, — промямлила мадам Леру, на которую Штольман давил не только словесно, но и напирал физически, не давая расслабиться. — Татуировка у него приметная.

Дьякон увидел? Вот это любопытно!

— У них размолвка вышла, — продолжила мадам Леру, пытаясь отвести взгляд. У неё никак не получалось этого сделать. Глаза у Штольмана были прищурены, и женщине казалось, что ни одной эмоции нельзя было рассмотреть в этой ледяной пустыне. Её как будто заморозили, она даже двинуться не могла. — Дошло до потасовки, и Бернар порвал кюре… то есть не кюре рукав. А там татуировка. Он был обескуражен. И сказал мне. А я сразу поняла, кто это. Мы только недавно это обсуждали с Инди. Я позвонила! Это ведь был шанс! Шанс избавиться от кандалов! Да, кандалов! Он нас всех поработил. Привязал к этой церкви! Я позвонила. Его должны были… забрать около шести. Мы поэтому и пошли в это время. Никто бы уже нам не помешал! А оказалось, что его уже…

— Что уже? — спросил комиссар, вставая рядом с Яковом. — Что уже?

— Когда в церковь вошли, он был уже мертв! — разрыдалась в полную силу мадам Леру. — Он был мертв! Я не виновата! Не виновата в его смерти!

Глава 51

Штольман и комиссар еще минут двадцать бомбардировали членов церковного совета вопросами и получали многословные плаксивые ответы, которые специально посаженный для этих целей сержант едва успевал записывать. Он качал головой и поражался человеческой алчности, которая толкала людей на такие мерзкие дела. Нет, у них церковь маленькая, никому в голову не придет никакие статуи оживлять. Священник у них сутану уж который год не меняет, крыша периодически течет, а народу все равно каждое воскресенье до самых дверей набирается. А все почему? Потому что хорошо там. Потому что точно знаешь, что кюре огорчительно поцокает, сурово взглянет, но выслушает, чуть ли не по голове погладит, и на душе снова хорошо. Ну их, эти чудеса! Пусть их Бог творит! На страницах Библии. А в жизни земной пусть уж будет по его разумению! Вон до чего доходит, когда человек берет все в свои руки.

Наконец обвиняемых увели по разным кабинетам, где ими займутся другие полицейские. В комнате остались Штольман, Анна, комиссар, сержант, которому Эжени сделал сигнал задержаться, и мадам Ортене, которая все это время молилась. Глаз от колен она не поднимала. Яков, взглянув на Аню, и убедившись, что с ней все хорошо, перешел к последней части допроса.

— Мадам Ортене, — позвал он, желая покончить уже с этим. Женщина подняла голову, и Штольман увидел, что она уже не плакала. На её лице было выражение странное, но знакомое Якову. Подобное он видел у людей, которые пришли штурмом брать участок, когда горничную Клюева убили, примерно так же смотрели затончане, когда говорили об Ане и всех тех несчастьях, которые упали на город по её вине.

— Псы! — завопила она так неожиданно, что сержант в углу вздрогнул и пролил чернила на протокол. Это его привело в крайне удрученное расположение духа. Дважды делать одну и ту же работу он не любил.

— Блудницы вавилонские! Порождения ехидны! — продолжала разоряться старушка. Голос у неё был поставлен, как у священника со стажем, чтобы его с кафедры было слышно во всех уголках церкви. — Брыдлые божедурьи!

Комиссар только крякнул и подавил желание присвистнуть. Таких ругательств уж лет пятьдесят как никто не употребляет, а она ими сыплет, как из бездонной бочки. Вот это старушка! Аня тоже открыла рот. Она только сейчас поняла, почему девочки, которые собирали розы, называли эту женщину Цербером.

— Я в этой церкви со своего первого причастия! — чуть утихла мадам Ортене. — И никогда, никогда здесь не было так отвратительно и гадко, как с тех пор, как главенствовать в ней стал кюре Сен-Желе. Я думала сначала, что это моя гордость! Я думала, что это испытание! Я всегда видела в нем зло. Но я оказалась права! Он ни разу не поинтересовался историей этой церкви, он был равнодушным. Нет, бездушным! Вы можете себе представить? Он как ледышка, как вечная стена льда. Ничего не могло его тронуть.

Она помолчала, а потом посмотрела на Аню и всю последующую речь обращала уже ей, отчего Анна чувствовала себя не в своей тарелке.

— Я всю жизнь, — несколько несвязно проговорила органистка. — Я всю жизнь… В библиотеке, в совете, секретарем, теперь на органе. Это моя жизнь. Это жизнь тех, кто видит в вере и церкви пристанище, надежду, возможность стать лучше или сделать что-то хорошее для ближнего. А он на это вечный холод, мрак, обман. Враг человеческий, дьявол в обличье людском, великий обманщик. Когда Дидье пришел и сказал мне, что этот сатана вовсе не священник, все встало на свои места! Все стало понятно. Никаких чудес! Никаких слез Святой Бригитты, которые видели все в церкви, не было, никогда! Я видела, видела, что все не так! Великий обманщик обманул всех и смеялся, потирая руки! Это ты! Ты виновата! Ты толкнула его на это!

Последние слова мадам Ортене выкрикнула, подскочив с места и перегнувшись через стол к Ане. Штольман, конечно, успел среагировать и отодвинул Анну к себе за плечо, но момент вышел очень напряженный.

— В чём, в чём я виновата? — воскликнула Аня, которая так устала слышать эти слова за последние дни, что нервы у неё уже не выдерживали.

— В том, что Дидье убил его! — со злостью закричала мадам Ортене. — Если бы не ты, то он не стал бы этого делать!

Иначе было нельзя!

— Да что за бред вы несете?! — не выдержал Штольман. Он никогда бы не позволил себе так разговаривать с пожилой женщиной, но последняя её фраза просто вывела его из себя. Под сводами церкви Святой Бригитты процветали все виды порока, люди, которые должны были регулировать жизнь общины, делали всё, кроме того, что было их долгом, извратили саму суть религии, а виновата во всем его Аня? Это довело его почти до белого каления. Комиссар посмотрел на него сбоку, хмыкнул про себя и уселся поудобнее. Вмешиваться он не собирался, а вот посмотреть на то, как всегда невозмутимый сыщик защищает свою чрезмерно активную жену, было любопытно. К тому же в деле наметился реальный прогресс, вон и убийца уже нарисовался, сейчас про него всё на блюдечке с голубой каемочкой выложат, так что можно было расслабиться и наблюдать за происходящим с удовольствием.

— Не бред! — снова закричала мадам Ортене, которая, похоже, забыла, как разговаривать не на повышенных тонах. — Не бред! Она! Она виновата! Порождение сатаны! Такая же отвратительная обманщица, как и те, что тут только что выступали!

— А ну сядьте! — рявкнул Штольман так, что женщина в самом деле шагнула назад и приземлилась на стул, опешив, потому как не могла себе представить, чтобы такой благовоспитанный господин позволил бы себе так разговаривать с дамой. Это было неожиданно даже для сержанта, потому что тот снова дернулся и сел так прямо, будто проглотил кочергу. На всякий случай. Мало ли что.

— Это истинная правда! — поджала губы мадам Ортене. Говорила она уже без крика, но на Аню смотрела почти с ненавистью. — Только её вина в том, что случилось! Дидье бы не зашел так далеко, если бы не ты!

— Да что я вам такого сделала?! — воскликнула Анна, едва сдерживая слёзы. Это было невыносимо. Почти как в Затонске, когда со всех сторон жители города были готовы её осудить то за её дар, то за её положение.

— Приехала сюда, — скривилась мадам Ортене. — Дидье всегда верил, верил до самой глубины души, без сомнений, без колебаний. Вера и служба церкви были для него смыслом жизни! И когда Она стала приходить к нему, он не колебался ни секунду!

Сержант поднял голову и открыл рот. Комиссар вздохнул. Теперь все ясно, речь идет о семейке полоумных. Вопрос можно считать закрытым.

— Не так, как к остальным, он говорил об этом, — продолжила женщина, снова начиная поддаваться эмоциям. — Она не плакала, просто просила все исправить. Дидье говорил мне! Он ждал знака, знака, как нужно действовать! Знака, что ему не чудится! Знака, что он выбран! И дождался!

Она проговорила это, будто слова встали у неё поперек горла. На Аню она смотрела с презрением. Яков понял, какого знака дождался дьякон. Анна вцепилась в рукав Штольмана, потому что снова чувствовала, что история повторяется. Нет никакой разницы, куда они едут жить! Везде одно и то же! Нет им покоя из-за её дара! Нет, нет, все верно говорит эта женщина — она виновата, все из-за неё!

— Он и это сказал мне! — кивнула мадам Ортене. — Как всегда мне все говорил. Я не поверила, конечно! Какое же отношение к Святой Бригитте имеет женщина, которая с мужем по подворотням за преступниками гоняется, у которой руки в крови? Я читала про душегубов-художников! Кому же понравятся такие дела? А ты наоборот, с радостью туда ныряешь! Нет в тебе ничего святого!

Штольман опешил. Что? Дьякон считает его Аню воплощением Святой Бригитты? Или кем-то подобным? Вот почему он так с ней разговаривал! Возможно, именно Антуан Перре, готовясь к свадьбе и разговаривая со священником, и натолкнул его впервые на подобные мысли, а уж после, когда Бернар сам увидел или услышал, как Анна разговаривала с одним из духов, то полностью уверился в своих измышлениях.

— Кюре не поверил ему, разумеется! — снова заговорила мадам Ортене. — Стал кричать, что Святая Бригитта, существуй она на самом деле, и носа не показала бы в эту обитель людского порока! А жена твоя, мол, простая шарлатанка, только людей дурит! Вот тут-то мой Дидье и не выдержал. Как же можно так отвергать очевидное? Не это ли вот уже который год он рассказывает людям на воскресных проповедях? Что чудо рядом, вот, посмотрите!Дошло до драки, и тут выяснилось, что кюре-то вовсе не кюре, так у него тело разукрашено! Дидье пришел домой, рассказал мне все. Я не поверила сначала, а потом поняла, что все мои предчувствия были настоящими - это не моя гордость во мне говорило, а интуиция! Решили жаловаться епископу, Дидье пошел в церковь, в надежде найти опору и, возможно, получить от Святой Бригитты знак. Так и вышло. Мы все решили правильно. А потом в церковь вернулся кюре. Дидье не утерпел — сказал всё. А тот ему — мол, ничего у нас не выйдет, он сам первый епископу доложит, а тот его хорошо знает и ему поверит, что это мой Дидье тут ворует из кассы и вообще неправедный образ жизни ведет! И на жену вашу управу найдет и не позволит ей народ дурить! Вот Дидье и потерял голову! Он ведь получил подтверждение, что все делает правильно! А это порождение сатаны ведет такие речи!

Мадам Ортене помолчала, а потом покачала головой:

- Я пришла, потому что Дидье долго не было. И увидела... Я когда увидела кюре, то поняла, что церковь уже не спасти. Она вся утонула в скверне. Порок сочился из всех щелей, из каждого камушка. Там нечем было дышать! Нужно было что-то делать! Мы ведь слишком мягкие, люди современности, мы слишком любим порок и не помним уже, как раньше поступали с грешниками! Там был порядок! Там был страх Божий! Нужно было вернуть нашей церкви то, что она утеряла! И нам пришлось вернуться к заветам прошлого! Мы все исправили в соответствии с законом! Иначе было нельзя!

Она и её дар

— Подождите, — вмешался комиссар, делая знак сержанту, чтобы тот писал шибче. — Я последнюю часть хотел бы прояснить. Вы пошли в церковь ранним утром, потому что ваш внук, Дидье Бернар, долго не возвращался домой. Вы увидели, что ваш внук к этому моменту уже убил кюре, а после этого вместо того, чтобы вызвать полицию, решили провести… ммм… древний ритуал очищения в лучших традициях инквизиции?

— А что вы прикажете делать, если этот человек был настоящим антихристом? — выкрикнула женщина, и Аня с ужасом увидела, что ни одного малейшего признака колебания или раскаяния не промелькнуло в её глазах. Она была полностью уверена в том, что они поступили правильно. — Наша церковь стала обителью порока! Все, кто приходил сюда в поисках Бога, наткнулись на дьявола! Все родившиеся — нехристи, все венчавшиеся — прелюбодеи, все умершие — горящие в геенне огненной! Суд человеческий не помог бы! Мы хотели сделать все по закону! Хотели! Но ваша жена, с её видениями, сбила моего Дидье с толку! Не зайди о ней речь, он не стал бы так реагировать!

Тут уж Штольман не выдержал. Он честно пытался сдерживаться, потому что понимал, что они имеют дело с неадекватными людьми, у которых явно имеются проблемы с психикой. И комиссар очень вовремя вмешался и перебил уже готовую вырваться тираду. Покуда они с мадам Ортене беседовали, а он сам незаметно поглаживал Аню по спине, успокаивая, он немного остыл, но когда снова услышал о том, что эта милейшая женщина обвиняет Анну в том, что произошло, злость вспыхнула снова. Комиссар открыл уже рот, чтобы сказать примерно то же самое, что и Яков, но увидел сбоку лицо Штольмана и благоразумно задушил в себе все порывы. Он полагал, что лучше, чем начавший уже ему нравиться надоедливый сыщик, он не скажет, поэтому Эжени снова сел на стул и приготовился наблюдать.

— Вы слышите себя? — поинтересовался Штольман таким тоном, что сержант снова поднял голову и замер, как испуганный кролик. — Вы говорите, что моя жена виновата в том ваш слабовольный внук преступил тот закон, в который так верил! Что она виновна в том, что он вбил себе в голову мысли о божественном перевоплощение Святой Бригитты и убил человека, который не согласился с ним!

— Не было бы…

— Не было бы моей жены, было бы что-то иное! — отрезал Яков, не дав мадам Ортене и слова сказать. — Что там в Библии? В чужом глазу соринку видим, а в своем бревна не замечаем, так что ли? Нет иной причины, кроме своего собственного желания, решения или случайного порыва, который толкает человека на убийство! А это было убийство, как ни называй это карой или справедливостью! Моя жена здесь ни при чем!

— Но она!.. — снова попыталась вставить органистка, но Штольман не дал ей такой возможности.

— Не она! — повысил он голос. — Это никогда не она! Это человеческие подлость, зависть, злоба, неприятие, ограниченность, но никогда не она! Вы можете сейчас говорить что угодно, это прекрасно согласуется с вашим делирием из Средневековья, но вам не удастся примешать к этому мою жену!

Комиссар подавил желание одобрительно покачать головой. А, оказывается, все разговоры про холодных русских не соответствуют действительности! Кто бы мог ждать от этого немногословного господина таких пламенных речей! И какие познания в богословии!

— Кем вы возомнили себя?! — несло Штольмана дальше. — Новоявленными инквизиторами? Вы кто? Доминиканский орден? Domini cane? Псы Господни? Кто назначил вас на эту должность? Кто дал вам право думать, что вы лучше и чище других?

— Бог! — наконец выкрикнула мадам Ортене. — Бог так сказал! Мы живем по Его закону!

— О, только не приплетайте сюда Бога! — возмутился Штольман. — Неужели Бог велел вашему внуку начинать свару в церкви? Или Бог сказал вам, что нужно не просто убить человека, а мучить его, а потом сжечь? Это Закон Божий? Я не припомню, чтобы я читал в Библии что-то подобное!

Яков распалился до крайней степени. Только Анины пальцы, изо всех сил сжимающие его ладонь, держали его на плаву. Аня же, слушая его, вдруг обрела равновесие. Никто и никогда, даже отец, который почти всегда становился на её сторону и не давал её в обиду, не защищал её так. Никогда никто не шел за нее против толпы, против людей, фанатично уверенных в её одержимости, виновности, ненормальности. Мама старалась спрятаться и играть в обыденность, будто ничего и не было, папа мало понимал, до какой степени злобы дошли затончане, а дядя слишком часто бывал вне дома, чтобы быть ей такой защитой. Штольман… это другое. Он всегда был другим. И с ним она была другая. Она не должна была так реагировать на слова кюре, призрака и мадам Ортене. Если Яков так защищает её, то ей следует наконец оставить все страхи и неуверенность позади, еще в Затонске следовало, если уж быть честной, и перестать цепляться за прошлое.

Она и её дар неотделимы друг от друга. Она и её дар не вредят ни им с Яковом, ни людям вокруг. Она и её дар приносят пользу. И так будет всегда!

Все, кроме одного

Штольман вышел из участка, хлопнув дверью. Он никак не мог унять своей злости. Мадам Ортене после его слов на целую секунду признала его правоту. Он видел это в её глазах. Видел, что она в глубине души прекрасно понимает, кто причина тому, что произошло. Понимает и боится. Своего собственного воспитания, вины, последствий, краха всего, во что она верила. Длилось это всего секунду, но Яков отчетливо это видел. А потом на глаза мадам Ортене вновь опустились шоры, и она заново начала старую песню: они все сделали верно, их вины тут нет, если бы не Анна, то и убийства бы не случилось, а если уж случилось, то нужно было всё исправить и провести ритуал. Так проще. Если ты не позволяешь себе признавать правду, запираешь её в самом дальнем уголке сознания и изо всех сил стараешься про неё не думать, то заглушить голос совести получается. Она, конечно, будет давать о себе знать время от времени, но её можно обмануть, не дать высказываться, задушить на корню. И тогда однажды правда размывается, а ложь приобретает черты правды, и человек начинает думать, что всё именно так, как он придумал в своей голове, а вовсе не так, как было на самом деле.

Добиться от мадам Ортене чего-то еще они так и не смогли. Она явно зациклилась на том, что говорила, и вывести её на какой-то еще путь было невозможно. В конце концов её увели, чтобы спустя пару часов вернуться к допросу. Комиссар, радостно потирая руки, чуть ли не обнял Штольмана. Он, конечно, в своих ребятах не сомневался, но Яков так удачно и быстро пошел в атаку и — раз-два-три — выложил перед приходским советом нужные карты так, что они из совета превратились в хор и принялись в один голос исполнять арии и каноны, которые его ребята едва успевали записывать. Кроме того помощник префекта, явно при содействии того самого надоедливого сыщика, взял на себя все вопросы с церковным начальством, и хотя бы это сейчас не лежало на его плечах. А уж когда мадам Ортене художественной гладью вышила им имя убийцы, настроение Этьена подскочило просто до небес. Дело о зверском убийстве кюре закрыто, мошенничество в церкви раскрыто, документы готовятся, работу его отделения явно отметят наверху, так что комиссар имел все основания радоваться. Единственным, что омрачало его радужный настрой, был тот факт, что дьякон так и не был найден. Он будто сквозь землю провалился.

— Ну что же, господин Штольман! — хлопнул в ладоши Эжени, не теряя оптимизма. Благообразный дьякон со средневековыми представлениями о справедливости в голове — это вам не матерый уголовник, так легко на улицах Парижа ему не спрятаться, так что найти его лишь дело времени. — Лихо мы с вами все сделали! На моей памяти это первое столь серьезное дело, которое было раскрыто столь быстро! Я, честно признаться, не ожидал! И хочу вам сказать… спасибо! — последнее слово он сказал с некоторым нажимом на собственное горло, потому что он хоть и начал отчасти даже ценить общество новых обитателей его района, но признать их заслуги безоговорочно еще готов не был.

— Да, да, — рассеянно ответил Штольман, задумчиво потирая большим пальцем указательный. — И я вас благодарю за разрешение участвовать в расследовании в полной мере.

Комиссар, приятно удивленный тем, что Яков счел нужным признать за ним главенствующую роль в расследовании, попрощался со Штольманом и Анной, а потом посмотрел им вслед, со странным чувством наблюдая, как сыщик открывает перед женой дверь, придерживая её за локоть и что-то говоря ей вполголоса. Это было странно. Ему такие отношения между супругами были непонятны. Его жена всю жизнь была домохозяйкой, присматривая за домом и детьми и не суя нос в его дела. А уж таких нежностей даже по молодости между ними он не помнил, не говоря уж в таком зрелом возрасте, в котором сейчас был господин Штольман. Такие устои были правильными, как ему казалось. Анна и Яков везде появлялись вместе, делились идеями и мыслями на равных, а порой и горячо спорили, не теряя при этом доброго настроя друг к другу. И, к ужасу комиссара, он стал думать, что и это, возможно, правильно. Эжени нахмурился, насильно заставив себя быть суровым. Не хватало ему еще нахвататься подобных идей! Нет, нет, русская либеральная мысль слишком широка для французских улиц! И без того проблем хватает!

Комиссар развернулся и пошел в свой кабинет, решив по дороге вздуть какого-нибудь нерадивого констебля для профилактики. На всякий случай. Чтобы не слишком уж размякнуть!

Снова под венец

Анна с тревогой посматривала на Якова. Он глубоко задумался, почти не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Она знала это его состояние, поэтому ничего не говорила, не желая мешать течению его мысли. Штольман притянул её ближе, давая пройти лейтенанту, поднимающемуся по ступеням, и Аня улыбнулась. Ещё одно подтверждение её недавним размышлениям: даже погруженный в себя, он бессознательно заботился о ней. Как же она так долго цеплялась за все страхи, которые не давали ей дышать в полную силу? Неужели она оказалась настолько раненой, что не смогла полностью поверить в то, что теперь всё изменилось?! Сердце забилось сильнее. Анне захотелось сказать ему то, что она поняла только что, сказать, что ей нужно было понять это гораздо раньше. Штольман, ступив с последней ступеньки на землю, встрепенулся, посмотрел на Аню, увидел что-то в её глазах, замер, потому что совсем этого не ожидал, и…

И тут их окликнул Антуан, который спешил к управлению от ворот вместе с Элен. Штольман растерянно взглянул на них, потом на Аню, и досада мелькнула в его глазах, потому что не было еще ни разу, когда бы их не прерывали именно в тот момент, когда им необходимо было остаться вдвоем.

— Господин Штольман, госпожа Штольман! — Антуан был оживлен ни на шутку, и Яков улыбнулся. По сравнению с вчерашним унынием и даже отчаянием новоиспеченный муж излучал жизнерадостность. Это видеть было приятно. — К церкви Святой Бригитты приписали нового кюре!

— Да вы что?! — изумилась Аня. — Так скоро?!

Яков тем не менее удивлен не был. Церковное руководство приняло правильное решение. Именно сейчас, не дожидаясь гневной волны от местной общины, необходимо было поставить на место покойного лжесвященника человека, который смог бы потушить пожар, утешить, поддержать и направить всех тех, кто без сомнения почувствует себя обманутыми, опустошенными, преданными и потерянными в жизни. Штольман не сомневался, что новый кюре человек опытный, прошедший хорошую школу жизни, который сможет справиться с паникой среди своей паствы. Ему бы еще толковый церковный совет и нового дьякона, который не страдает маниакально-депрессивным психозом и не сжигает людей во имя очищения церкви от грешников, и все будет хорошо!

— Мы с ним познакомились уже! — добавила Элен. — Только что от него. Он нам очень понравился. Он обвенчает нас сегодня вечером. Ну, то есть проведет обряд по всем правилам. Нам господин помощник префекта сказал к нему обратиться сегодня же. Его ввели в курс дела, и он все сделает в лучшем виде.

— Вы уже не переживаете так сильно, как раньше, Антуан? — спросила Аня, которой нравилось то, что она видела. Она понимала, как сильно ситуация с незаконно проведенным венчанием, затронула их друзей.

— Я поговорил с женой, — пояснил Перре. — Она у меня необыкновенно мудрая женщина, вы и сами это знаете, — он посмотрел на зардевшуюся супругу и улыбнулся. — Я слишком зациклился на внешнем, забыв о сути. Сегодня вечером два эти фактора придут в равновесие, и, я думаю, что всё будет хорошо.

— Мы рады это слышать, — искренне сказал Штольман. — Иногда в самом деле забываешь о сути, поддаваясь общепринятому мнению. И очень хорошо, что вы поговорили и всё для себя выяснили.

Сказав это, Яков немедленно рассердился на себя, потому что почувствовал, что лезет не в свое дело и вообще слишком много говорит. Что он, как патриарх, взирает на молодое поколение и дает им советы, будто он умудрен опытом в семейных делах. Сам запутался в собственных решениях и поступках и наворотил дел, а теперь вещает тут, как если бы сам хоть что-то понимал.

— Да, — согласился Антуан. — Это очень хорошо! Спасибо вам большое, господин Штольман. Вы тогда направили меня в нужную сторону.

Аня посмотрела на Якова и увидела совершенно непривычную для неё картину — смущенного Штольмана. Вот это да! Со стороны, возможно, этого видно не было, но она-то прекрасно все замечала.

— Поэтому мы снова приглашаем вас на свадьбу! — воскликнула Элен. — Нам нужны свидетели.

Яков поднял брови. Такое с ним случалось впервые — присутствовать на свадьбе одних и тех же людей с разницей в три дня.

Признания

Извозчика нигде не было, поэтому Яков решил, что они спустятся по аллее до бульвара и поймают фиакр внизу, потому что движение там было оживленнее. Антуан и Элен ушли, получив подтверждение, что вечером в церкви они встретятся непременно, и Штольман с Анной наконец остались наедине, потому что узкий, заросший с двух сторон акациями переулок, оказался безлюдным в это время дня.

— Удивительное дело, — произнес Яков, размышляя над ситуацией четы Перре. — Жениться два раза с промежутком в три дня. Пожалуй, такого случая я припомнить не могу.

— Да уж, — улыбнулась Аня, которая была искренне рада, что Антуан больше не грыз себя зазря, ощущая угрызения совести там, где его вины не было. Еще больше она радовалась тому, что сделал это он явно не без участия Якова, а, значит, и он перестал так рьяно корить себя за то положение, в которое попали они сами. Видимо, это дело позволило им обоим прояснить для себя что-то важное, что даст им возможность жить дальше по-другому. — Удивительный случай.

— Я рад за них, если быть откровенным, — взглянул на Анну Штольман. — Они подходят друг другу. Я сожалел, когда выяснилось, что кюре не был настоящим. Аня, — тут он остановился, повернувшись к ней. — Я уже говорил тебе, что я думаю о том, в каком положении мы оказались. И говорил тебе, насколько виноватым я чувствую себя за это, но в погоне за чувством вины и странной, смешанной с горечью радости оттого, что мы вместе, я забыл, как и Антуан недавно, о том, что основа того, что связывает нас, кроется не во внешнем, а глубоко внутри. Боюсь, я не сумел верно выразить мои чувства, ты же знаешь, что словами мне передать их бывает сложно, но я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя, что нет и никогда не будет никого ближе и роднее тебя. Нет никого, кто мог бы хотя бы на пядь сравниться с тобой. Я давно не мерю свою жизнь ничьей мерой, кроме меры Бога, хотя из меня плохой христианин, а он видит, что брак с Ниной принадлежит только бумаге, которая была нужна, чтобы помочь Володе, а жизнь с тобой и любовь к тебе и есть настоящий брак, начало которому нужно отсчитывать с ночи моего взятия под стражу. Это никто и никогда не изменит. И единственное, чего я хочу, чтобы и официально ты имела тому подтверждение.

Аня ловила каждое слово. Они не нужны были ей, чтобы понять, что она любима, но слышать это, а не только чувствовать в каждом его поступке, было прекрасно. Сердце колотилось, на глаза наворачивались слезы, дышать стало тяжело. Она взялась за его руки, потому что голова кружилась. Он почти слово в слово проговорил то, о чём она недавно думала. Два человека идут по жизни рука об руку, любят друг друга, делят одну дорогу и не оставляют друг друга ни в горе, ни в радости. Это и есть брак. К сожалению, ни официальный документ, ни даже Божье благословение не становятся гарантом того, что двое станут настоящими супругами. Судить и мерить легко, а вот жить — не всегда. Кто знает, от чего можно зарекаться. Аня поняла, что ни от чего в принципе не стоит. Никогда не знаешь, куда выведет тебя следующий поворот и что за новое качество в самом себе он откроет.

— Яша, — произнесла Анна, обнимая его и пряча пылающее лицо на его плече. Нужно было немного прийти в себя, потому что она чувствовала, что просто расплачется, если продолжит смотреть в его глаза. Но слова рвались наружу и просто смолчать сил у неё не было. — Я так тебя люблю.

Сердце у Штольмана тоже заколотилось, потому что, произнеси она это хоть сто раз кряду, он никогда к этому не привыкнет. Не привыкнет к счастью и чувству того, что он находится именно там, где должен быть.

— Аня, я… — начал он, но она замотала головой, не давая ему продолжать и щекоча подбородок непослушными кудряшками.

— Подожди, подожди! — попросила она. — Иначе я потеряю мысль!

Она помолчала пару секунду, крепче обнимая его, а потом ринулась в бой.

— Яша, я тебя подвела! — подняла она голову, и Штольман увидел, что личико у неё расстроенное донельзя. — Я была так не права все это время! Много лет была не права! Ты меня прости, пожалуйста!

С этими словами она снова уткнулась ему в плечо и горестно всхлипнула. Штольман был ошарашен. Никогда, вот на самом деле ни разу в жизни эта женщина не сделала ничего так, как можно было бы ждать. Поразительно! Ну что она опять себе напридумывала?

Не бояться!

— Знаешь, когда-то я думала, что я особенная, — Аня так и говорила ему в плечо. Так было легче. — Когда маленькая в первые несколько раз увидела духов. Потом испугалась, потому что мама очень резко на это отреагировала, а затем и вовсе отвезла меня к врачу. После все затихло на определенный период. Я не могу тебе сказать, было ли это на самом деле, или я убедила сама себя, что все мне привиделось когда-то, но факт остается фактом: до тех пор, пока ты не приехал в Затонск, мой дар спал.

Штольман слушал так же внимательно, как и Аня его самого несколько минут назад. Это было очень важно. История с кюре и его словами о её даре очень на неё повлияла, как бы она ни пыталась показать обратное, поэтому ей необходимо было дать выговориться, а ему необходимо было услышать, к чему же она пришла под конец этой запутанной истории. Только так он мог понять, как он может ей помочь.

— Я тогда впервые за долгое время увидела призрак, — продолжала Аня. — Это был дух покойной Кулешовой. Я не могла поверить, если быть честной. Из детства сохранились смутные воспоминания о том, что что-то подобное уже было, но я не могла точно вспомнить, что именно происходило. И знаешь, я не боялась. Представляешь, мне не было страшно.

Она подняла голову, и Штольман стал вглядываться в её взволнованное личико, пытаясь понять, что же она хочет до него донести. Пока ему это совсем не удавалось.

— Ну то есть было, конечно, — исправилась Анна, — когда духи появлялись неожиданно или выглядели отвратительно. Но это было отвращение или короткий испуг. Но чтобы страшно, хоть сколько-нибудь страшно, пока я была рядом с тобой, мне не было. Покуда я была уверена, что я нужна, чтобы помогать тебе с расследованиями, мне не было страшно. Понимаешь?

Яков кивнул. Он, кажется, понимал, что она хотела ему сказать. Он поднял руки, поправил Анину прическу, а после положил ладони ей на плечи. Так было спокойнее, так он чувствовал, что она рядом и никуда не собирается исчезать.

— Страшно стало тогда, когда я перестала видеть смысл, — продолжила Аня. Он понимал её, она это видела. — Это стало происходить еще до того, как ты… пропал. Слишком многое произошло, и я уже не понимала, что я делаю и как. Вот тогда мне впервые стало страшно. Это жуткое ощущение внутри, когда страшишься сделать шаг, потому что со всех сторон враждебные лица, предатели и судьи. И ты тогда будто специально не понимал меня! Я знаю, знаю, что ты старался вытолкнуть меня за орбиту истории с папкой и Брауном, но как же это было тяжело!

Она выкрикнула это, почти встав на цыпочки, стараясь стать к нему еще ближе, стараясь убедить его в том, что она говорит. Бедная девочка! Даже сейчас, когда головой она все понимала, это ранило её! Но тогда он не мог поступить иначе! Тогда это казалось ему верным решением!

— Потом страх ушел! Той самой ночью. Тогда все поменялось раз и навсегда. Я думала, что никогда больше не буду бояться, так счастлива я была. И этого счастья хватило мне еще на два дня, покуда я искала, что же с тобой сталось. Я могла весь город перевернуть, поверь мне! Я чувствовала это! Не было стены, которую я не смогла бы разбить. Не было никого, кто смог бы меня остановить. А потом страх вернулся. Когда я поняла, что нет ни малейшей надежды вернуть тебя, что я никогда не смогу узнать, что с тобой случилось, что я не смогу помочь!

Штольман не мог больше этого слушать. Он прижал её к себе, стараясь успокоить любимую женщину, дрожащую в его объятиях, и пытаясь не слишком обращать внимание на боль в сердце и горькую тоску по тем временам, когда пять лет разлуки пропастью еще не пролегли между ними. Будь они вместе, все было бы по-другому!

— Я тебя подвела, ты знаешь! И саму себя! — проговорила Аня ему в грудь, немного успокоившись. Ей нужно было это сказать, чтобы это не причиняло им обоим такой боли. — Я позволила страху взять надо мной верх. Я позволила страху изменить себя. Я потеряла ту ночь, потеряла предыдущие полтора года, позволив им размыться, позволив страху и боли съесть все хорошее и превратить меня в подобие меня самой. Духи больше не приходили ко мне, они тоже испугались моей тоски. Они вернулись только тогда, когда вернулся и ты. Я тогда впервые подумала, что это может быть правдой. Твое возвращение. Робкая надежда, которую я, конечно, отвергла. Страх ведь был сильнее. Я долго была его рабой. Даже когда мы приехали сюда, это все еще была не я. Ты не поверишь, я смогла увидеть саму себя по-настоящему только сегодня. Без заслона на глазах, без угрызений совести, без боязни. И я больше не поддамся. Я не позволю страху затмить саму жизнь. Ты ведь видишь меня без помех и тумана. И любишь меня. Поэтому и я больше не буду смотреться в кривое зеркало. Я не буду бояться!

Посетитель

— Анечка, — позвал Штольман. Нужно было что-то сказать, но он просто не мог. Слова не шли, потому что он и сам знал, что может сделать с человеком страх, как он парализует волю, как превращает тебя в кого-то, кого ты и сам не знаешь. Он понимал её, поэтому держал сейчас, не желая отпускать, но понимая, что долго так не простоишь. Улица не была оживленной, но вдалеке уже показались прохожие, и Яков явно видел, как в доме слева зашевелились шторы. Вниманием их не оставляли даже в Париже. Анна подняла голову, и Штольман вздрогнул. На него смотрела молоденькая барышня Миронова, еще не затронутая историей с папкой и его исчезновением, которая горячо уговаривала его провести следственный эксперимент, чтобы вытащить своего дядюшку из-за решетки. Вот-вот сорвется с места и подарит ему поцелуй, выражая признательность за его согласие. Яков понял, что нужно сказать. Так ему когда-то говорил отец, если он просыпался ночью во время грозы. На юные создания это действовало благотворно.

— Ты все верно говоришь! — улыбнулся Штольман. — Нет нужды больше бояться! А если станет страшно, то бояться будем вместе! А в таком случае страх не имеет такой силы, уж можешь мне поверить!

Аня улыбнулась ему в ответ. Он прекрасно понял, что она имела в виду. И сказал именно то, что было нужно.

— Бояться вместе? На такое я согласна! — кивнула она, отступив наконец и поправив смявшееся платье. Внутри было удивительное ощущение. Будто только что она стряхнула с ног оковы. Мама говорила, что если ребенок долго не ходит, то мать или бабушка будто бы перерезает воображаемые путы между его ступнями, и очень скоро он делает свой первый шаг. Так и она сейчас разорвала все путы и была готова шагнуть вперед. Не одна, вместе с любимым человеком, с которым они сделают еще много полезного для людей. И дар её будет им только в помощь.

— Я столько беспокойства тебе приношу, — вдруг вырвалось у неё. Этого она точно не хотела говорить, поэтому и сама искренне удивилась. Видно, сегодня нужно было выложить все, что накопилось на сердце. Вот слова и выскакивали самовольно. — Не могу усидеть на месте! Тащу тебя, куда духи позовут. Вон хоть на кладбище посреди ночи.

— Тащи! — немедленно ответил Штольман. — Кладбище в твоей компании приобретает известные лоск и привлекательность. Я, знаешь ли, стал с нетерпением ждать, куда же нас выведет новое дело. Это, как открывать подарки на Рождество. Такое же волшебное ощущение: срывать обертку и не знать, что будет дальше. Кто знает, может, завтра тебе понадобится последовать за духом на верхушку Эйфелевой башни.

— Нет уж! — взмахнула рукой Аня и поёжилась. — Туда я больше не ногой! Пусть хоть сам Карл Великий приходит и просит о помощи!

Яков хмыкнул. В её слова мало верилось. Это она только сейчас так говорит. Они пошли вниз по аллее, держась за руки. Штольман и Анна ведь уже разговаривали об этом. Давным-давно, в другой жизни, когда закончилось дело Демиурга. Она тоже пыталась говорить о том, что она приносит ему беспокойство, а он ответил, что без неё его жизнь была бы иной. Пустой и неинтересной. Прошло шесть лет. Ничего не изменилось.

— Яша, так ты думаешь, что чудо со слезами Святой Бригитты — это обман? — спросила Аня, которая стала думать о том, как люди реагируют на то, что выходит за грань обыденности, и вспомнила о статуе. — Как же я тогда видела, как она плачет?

— Я так не думаю, — покачал головой Яков и вздохнул. — Это меня пугает отчасти, но я много раз прочел показания прихожан и заметил две тенденции. Большая часть повторяет слово в слово, что в воскресенье произносилась проповедь, все молились о чуде, а потом, если молитва была усердна, Святая Бригитта плакала. Но есть группа людей, всего несколько, которые говорили другое. То же самое, что мадам, которая исцелилась, прикоснувшись к статуе. Они утверждали, что на таких службах они не чувствовали ничего и тяготились этим, но однажды, когда меньше всего этого ожидали, они чувствовали запах ладана, слышали голос и видели совершенно другие слёзы, не такие, которые появлялись обычно. И видели это только они, а не вся церковь разом. Так же, как и ты сама в тот раз.

— Неужели ты думаешь, что все это реально? — с благоговением и робостью спросила Анна.

— Я не знаю, что думать, — развел руками Штольман. — Это не то, за что я могу поручиться. Я лишь могу утверждать, что не все в церкви было устроено человеческими руками. Здесь явно нечто большее.

Они замолчали, дошли до бульвара, поймали фиакр и поехали домой. Открыв калитку и пройдя по дорожке к особняку, Штольман резко остановился, потому что увидел, что в окне маячит испуганное лицо Мари. Заметив хозяев дома, она яростно замахала руками, показывая влево. Яков взглянул туда. На крыльце, скрытый побегами плюща, сидел дьякон.

Не святая

— Мы его ищем, а он, оказывается, у нас на крыльце сидит, — пробормотал Штольман, думая о том, что предпринять. Нужно было, конечно, идти в полицию, но Дидье Бернар уже увидел их и поднялся со ступенек со слегка потерянным и полубезумным видом. Поворачивать назад было поздно. Яков шагнул вперед, чтобы Аня оказалась за его спиной, успокаивающим жестом призвал Мари к порядку и дал ей специальный сигнал, который они использовали для вызова полиции. Горничная на секунду успокоилась было, а потом вытаращила глаза, и её будто ветром сдуло. Только занавеска закачалась. Яков поднял брови. Ну что же, его предосторожность не была лишней. В их доме способность тайно позвать представителей закона была умением первостепенной важности.

— Яша, — позвала Аня. Она хоть и чувствовала себя не в своей тарелке, но оставаться за спиной Якова она не собиралась. Она хотела было встать рядом, но, разумеется, Штольман её этого не позволил. Сдвинуть его с места было невозможно.

— Мы сейчас аккуратно пойдем вперед, — непререкаемым шепотом произнес Яков, держа Аню за руку. Дьякон спустился со ступенек и смотрел на хозяев дома с отчаянием и надеждой. Стоять на месте было нельзя. — Если он хотя бы дернется в твою сторону, я его пристрелю. Вот и все.

— Это такой у тебя план? — прошептала Анна, с тревогой посматривая на убийцу Акселя. Вид у него был безумный.

— Да, — кивнул Яков. — У тебя есть лучше?

Аня покачала головой.

— Тогда следуем моему, — сказал Штольман, превращаясь в глаза и уши, готовясь в любой момент дать отпор слетевшему с катушек дьякону. Он, конечно, должен справиться, да и Бернар не выглядел агрессивным, скорее отчаявшимся, но лучше бы полиция поторопилась и приехала как можно скорее.

Дьякон застыл на дорожке, глядя на Аню и не замечая Якова. Штольман остановился за два шага до мужчины — отличное расстояние для маневра — и Анну все так же оставил за собой.

— Я её больше не слышу, — чуть не плача, сказал дьякон Ане. — Она не приходит ко мне. Раньше всё было по-другому.

Штольман прищурился. Вот как. Значит, Дидье Бернар полагал, что разговаривал со Святой Бригиттой? Ни про кого иного он так благоговейно сказать «её» не мог. Яков, однако, запутался. Было ли это психическое отклонение, или же явление святой покровительницы их церкви и в самом деле происходило? Святая реально взывала о помощи, глядя на то, что творится в доме Божьем, или дьякон подвергся искушению прелестью и возомнил себя вершителем высшей справедливости? И не потому ли видения прекратились, что, обращаясь к единственному по настоящему религиозному человеку в её церкви, Святая Бригитта не подразумевала, что кюре нужно мучить, убивать, а после поджигать, и потому умолкла после преступления дьякона? Или же галлюцинации завершились, потому что больной достиг катарсиса после убийства и кризис на время был завершен? Штольман не мог ничего сказать определенно. Он и сам мало что понимал.

— Вы же она, верно? — с надеждой спросил дьякон. Ане стало его жаль. Он был взъерошен и помят, на его лице виднелись следы грязи, а виски и лоб были залиты потом. — Скажите, что я все сделал верно. Я ведь видел, видел, как вы говорили с умершими. Видел!

— Я действительно могу их видеть, — с жалостью проговорила Анна. Она ничем не могла помочь этому человеку. — Но я вовсе не святая. Совсем не святая.

Она говорила это так, что дьякон понял, что всё сказанное ею правда, что она искренне жалеет его, что ей нечего дать ему в утешение. Он вдруг увидел, что Штольман крайне напряжен, что он глядит на него с подозрением, а Анну не пропускает вперед. Ему стало страшно. До чего он дошел? До чего? Его боятся, ему не доверяют, его сторонятся. Когда все пошло не так? Когда все вышло из-под контроля? Когда он перестал воспринимать мир, как должно настоящему христианину, а стал вот таким человеком? Ответа себе он дать не мог.

— Всё пропало, — произнес дьякон с отчаянием. — Я совершил огромную ошибку. Я был неправ.

Он вдруг опустился на усыпанную гравием дорожку, заставив Штольмана дернуться, заслоняя собой Аню, и зарыдал навзрыд, закрывая лицо ладонями. Он больше не знал, как жить и что делать.

Мир и покой

Полиция с Мари подоспела как раз вовремя. Дьякон так и не перестал рыдать и причитать о том, что он виноват, ошибся и вообще был неправ. Комиссар обозрел представшую перед ним картину и почесал макушку, сдвинув шляпу на затылок. Да, так и есть, у Дидье Бернара явно не все дома. Но приступ истерии приступом истерии, с этим врачи разберутся, а ему нужно знать все точно. Слезы и бормотания к делу не пришьешь.

— Господин Бернар, ответьте мне на вопрос, — громко спросил Эжени. — Это вы убили человека, выдававшего себя за кюре Сен-Желе?

— Да, — ответил дьякон, не отнимая ладоней от лица. — Это сделал я. Он предал все, что только возможно, извратил и опорочил все христианские догматы, оскорбил каждого, кто когда-либо входил в нашу церковь. Я не смог… не смог. Я должен был просто доложить епископу, но что-то толкнуло меня на это. Я не могу даже сказать, что именно. Я сделал это, но это был не я. Не совсем я.

Комиссар вздохнул. Всё понятно, здесь явная невменяемость. Я, не я, сделал, но не совсем самостоятельно. Нужен врач и освидетельствование. Эжени дал сигнал своим ребятам уводить Дидье, пожал руку задумчивому Штольману, чуть было не поблагодарил расстроенную Анну (вот на последней минуте заставил себя проглотить все слова, которые уже грозились вырваться из его рта) и отправился к полицейскому экипажу. Следовало поскорее доложить наверх о задержании убийцы, его подельника и мошенников из церковного совета. Его отделение нынче будет в почете. Шутка ли, такое дело завершили! Да еще с такими минимальными жертвами! Нет, что ни говори, хорошо, что Штольманы сюда переехали! С таким подспорьем за спиной жить легче, это уж к бабке не ходи! Но говорить он им это не будет, это уж дудки! Мало ли какие еще новомодные веяния они принесут в их округу. Нельзя слишком обольщаться на их счет. Их омут, конечно, тихим не назовешь, но кто знает, что там за чудища водятся!

Мари, которая пробежала весь путь до участка, не сообразив, что можно взять фиакр, а потом подгоняла полицейских по дороге к особняку, не могла перестать говорить. Как же она перепугалась! Дьякон заявился сюда и стал проситься внутрь, чтобы поговорить с хозяйкой. Горничная не знала, что он убийца, конечно, но вид у него был крайне странный, да к тому же он так рвался в холл, что напугал её. Ей удалось отговориться, что Штольманов нет и когда они приедут, неизвестно.

— А он не уходит! — размахивала руками Мари. — Сел на ступеньку и сидит. Я раз выглянула, второй, а он как приклеился. Мне так страшно стало. Он сидит и глядит на окна наверху. И не уходит. Как же хорошо, что вы пришли! Откуда я знаю, что у него на уме! А вдруг он нас ограбить бы захотел.

Узнав, что дьякон оказался тем самым изувером, что сжёг кюре, Мари открыла рот и приготовилась было заголосить, но Штольман, который уже знал признаки надвигающейся катастрофы, пресек эти попытки и немедленно принялся хвалить девушку за храбрость и скорость. Горничная вопить передумала, зарделась и гордая собой и похвалой Якова отправилась в дом, чтобы в подробностях рассказать все мадам Агнес. Аня спрятала улыбку, глядя на лицо Штольмана, который испытывал настоящее облегчение из-за отсутствия крика. Всё-таки покой в доме был для него очень важен. Они вошли внутрь и поднялись наверх. Аня вдруг почувствовала страшную усталость и без сил опустилась на диван. Штольман стащил надоевший галстук и сел рядом.

— Сильно устала? — спросил он, видя, что Анна прикрыла глаза и положила голову на спинку.

— Даже не знаю, — ответила она и посмотрела на него. — Это даже не физическая усталость, я будто окунулась в темноту, откуда не найти выхода. Это тяжело.

Штольман пару секунд молчал, а потом поднял руку и приглашающе повел бровями. Аня улыбнулась и нырнула к нему под бок, радуясь теплу его объятий. Нет, она любила приключения, расследования и восстановление справедливости, но после того, как все заканчивалось, еще больше ей нравилось сидеть вот так рядом с Яковом, когда вокруг царили мир и покой. Это было равновесие, которого они добивались для окружающих, и которое ценили сами. Такие моменты наполняли душу умиротворением и придавали сил для следующего рывка. А они точно им еще понадобятся, ведь следующий решительный шаг был не за горами.

Спасибо!

— Ну что, птичка, теперь ты видишь, что ты ни в чем не виновата? — спросил дух капитана Арзале. — Такие маленькие птички, как ты, никогда не бывают виновны.

Анна удивленно взглянула на него. Сегодня он говорил совершенно не то, что раньше. Она подошла сюда, оставив Якова, нового кюре и ставших полностью законными молодоженов что-то обсуждать у первого ряда скамей, чтобы посмотреть на то, что именно изменилось в убранстве церкви за сегодняшний день. Анна дошла до ниши, где стояла статуя Святой Бригитты, когда знакомый холодок сказал ей, что её посетил гость с того света. Это оказался предводитель апашей, убитый самозваным кюре Акселем.

— Вы же всегда говорили другое! — воскликнула Аня. — Вы ведь говорили, что всё было из-за меня!

Капитан хмыкнул и поднял бровь, посмотрев на неё с иронией.

— Виновата ли сапфировая брошь в том, что вор захотел забрать её себе? — поинтересовался он. — Виноват ли поздний прохожий в том, что его захотели ограбить?

Аня посмотрела на призрака, удивившись тому, какие мудрые вещи он говорит. Она обычно зацикливалась на том, как её дар влияет на её жизнь, как на неё смотрят люди, какое беспокойство она могла доставить семье. Да вообще, откуда он, её дар, к добру или к худу он ей достался. И самое страшное — не он ли виной тому, что Яков тогда исчез. Ей и в голову не приходило искать причину вне своего дара.

— Не ты вложила в голову дьякона идею о своей избранности, — произнес капитан. — Не ты смотрела на саму себя и видела Святую Бригитту. Не ты заносила нож и не ты подносила спичку. Ты не виновата, маленькая птичка, поэтому не бери на себя чужие грехи!

— Почему вы говорите мне это? — с интересом спросила Анна. Его ведь действительно здесь больше ничего не держало. Аксель убит, все закончилось, так зачем же ему тут быть? Зачем стараться её утешить?

— Ты мне понравилась, маленькая птичка, — улыбнулся дух. — Я пришел сюда, чтобы увидеть то, как мой убийца будет наказан, и я добился своего. Конец Акселя был под стать его жизни. Мне даже не жаль его, хотя я хорошо к нему относился. Он заврался, зашел слишком далеко, ступил туда, куда не следовало. И получил то, что заслужил. Не я меряю этой мерой, я пришел лишь посмотреть. И увидел тебя. Ты очень любопытная девчушечка. Хотел посмотреть, как ты поступишь. Сожалею, что тебе достается, но рад, что ты поняла, что твоей вины в том, как на тебя смотрят люди, нет. Мне было очень интересно, как же разойдётся каша, которая заварилась вокруг тебя. Вы неплохо разобрались со всем с твоим сыщиком. Он мне тоже понравился.

Аня взглянула на Штольмана, который говорил с кюре, но посматривал на неё, чуть хмурясь. Он не понимал, почему она стоит под аркой и не двигается с места.

— Мне он тоже нравится, — ответила Анна. — Он очень хороший человек. Самый лучший.

— Вот и хорошо, маленькая птичка, — удовлетворенно кивнул Арзале. — Был рад с тобой познакомиться. Это было настоящее приключение, но мне уже пора. Все мои дела здесь закончены. Прощай.

Он исчез, а Аня обнаружила, что Яков и новый кюре идут к ней. Священника в церковь Святой Бригитты выбрали довольно молодого, ему было около сорока, он был высоким, поджарым и невероятно улыбчивым. Он много шутил и за десять минут смог очаровать Анну и почти понравиться Штольману. Яков понимал, почему сюда выбрали такого пастыря. Тоже молодого, деятельного, также с миссионерским прошлым. Сейчас именно такой был нужен в церкви, чтобы перекрыть образ покойного лжекюре.

— Вы убрали статую? — спросила Анна отца Мариота, посмотрев на пустую нишу.

— Да, — кивнул кюре. — Незачем смущать умы прихожан. Уже заказана новая. Цельная и честная, чтобы наверняка. Чудо вложим в руки Господа. Себе же оставим деяния земные.

— Вы совершенно правы, святой отец, — сказала Анна. — Здесь было слишком много сделано по воле человека, а не по словам Бога.

— Я наслышан о вашей роли во всей этой истории, — серьезно сказал кюре. — И хочу поблагодарить вас с мужем. Я уже сказал спасибо господину Штольману. Теперь говорю об этом вам.

— Мы просто помогали своим друзьям, — ответила Анна, глядя на Антуана и Элен, склонившихся друг к другу перед алтарем. — А потом всем, кого затронул обман. Мы рады, что все в конце концов как-то разрешилось. Теперь можно надеяться, что получится исправить то, что здесь было сотворено.

— Всё в руках Божьих, — кивнул священник. — Ну и мы не будем сидеть на месте.

Он распрощался с Анной и Яковом, которые дождались Антуана и Элен, которые наконец почувствовали, что все встало на свои места, и отправились в кафе на набережной, чтобы во второй, окончательный уже раз, отпраздновать свадьбу новоиспеченной четы Перре. Никто из них не слышал, как под сводами церкви Святой Бригитты раздалось и разнеслось по всем уголкам храма тихое «спасибо», ознаменовавшее конец прошлой эпохи и начало новой. Святым в этом месте плакать больше не придется.